© Смирнов М.И., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Алёшка, сидевший на крылечке, потёр красные воспалённые глаза и поёжился, поправляя старую куртку. Казалось, солнце пригревает, а потянет ветерок и сразу знобит. Что ни говори – осень на дворе. Он вздохнул. Вот уж который день не спит. Вроде закроет глаза, а сон не идёт. Всё бабу Шуру вспоминает. К ней привязался, когда родители померли. Баба Шура забрала его к себе. Одна жила. Дед Василий давно пропал. Вышел на двор и исчез. Долго искали, но не нашли. Разное говорили в деревне, будто он с нечистой силой водится, но чаще дурачком называли, но баба Шура никого не велела слушать. Говорила, что дед Василий хорошим мужиком был. Пусть у него мозги набекрень и со своей чудинкой, но все люди такие же, как дед и ничем не лучше, а может и похуже, но скрывают это. И обещала, когда Алёшка вырастет, рассказать про него. Алёшка остался жить с баб Шурой. В школе слабенько учился. Бог ума не дал, как соседи говорили. Учителя махнули рукой, что толку тратить на него время, если ветер в голове гуляет. В одно ухо влетает, а из другого со свистом выскакивает. Сидит на уроках и ворон в небе считает. А бывало по осени, когда птицы собирались в стаи, Алёшка выскакивал из класса и начинал кружить по двору, словно взлететь пытался. Девчонки смеялись и дураком обзывали, а мальчишки нередко лупили его, а он ни на кого не обижался. Он смотрел на всех и улыбался – широко и радостно. Учителя головой качали, мол, бабка Шурка, ты намучаешься с внуком-то. А когда тебя не будет, совсем пропадёт паренёк. И советовали, чтобы сдала его в детдом или в специальный интернат, где такие же живут, как он, а то и похуже. Убогие – одним словом. А баба Шура хмурилась, и начинала грозить всеми земными и небесными карами за то, что живого человека хотят на погибель отправить, и говорила, что костьми ляжет, но не отдаст родного внучка. Пусть мозги набекрень, как у деда Василия, но он же человек – это главное! Как же можно взять и своими руками родную кровиночку в интернат отдать? И грозила скрюченным пальцем…

Баба Шура повезла внука в райцентр, врачам показала. Может, таблетки или микстуру выпишут, чтобы умишка прибавилось. Всего лишь капельку, а больше и не нужно. Жалко внучка, к жизни неприспособлен. Врачи руками развели. Если своего ума нет, чужого не добавишь. Хворобу в башке нашли. Какое-то наследство передалось, как баба Шура всем говорила, а потом смеялась, что богатым будет внук-то, и справки показывала, а что там понаписали врачи, чёрт ногу сломает. Махнёт рукой баба Шура и меленько засмеётся, прикрывая беззубый рот уголком косынки. А потом пристроила Алёшку в мастерские. Пусть полы подметает да всякие железяки таскает, чем сиднем сидеть дома. Глядишь, копеечку заработает. Какая-никакая, а помощь. Там Алёшке понравилось. Особенно когда разрешали в кабине посидеть. Вот уж радовался! И Алёшка стал в мастерской пропадать с утра до вечера. Особенно когда посевная или уборочная, когда каждая пара рук на вес золота, даже руки убогонького. Вернётся домой, усядется за стол, а сам носом клюёт. Не успеет улечься, уже засопел. И почти всегда один и тот же сон, будто баба Шура стоит возле калитки и ладошкой машет ему, словно подзывает, чтобы поторопился, а сама улыбается и вся светлая-светлая. Родители не снились. Ни разу. Потому что не помнил их. Так, какие-то образы мелькали и всё. И деда Василия не видел, только на фотографии. А баба Шура всегда во сне приходила. Наверное, успевал соскучиться за день. А она жалела его, всё расстраивалась, как он будет жить с птичьими мозгами, если ни к чему не приспособлен. Всё дожидалась, что старшая дочка приедет. Надеялась, что Алёшку к себе заберёт. И не дождалась. Померла. Тихо ушла, незаметно…

Осень на дворе. Пусть солнце не такое яркое и тёплое, а всё же согревает, но ветер прохладный. В теньке сидишь, как задует, аж сразу начинает знобить. Осень, ничего не поделаешь… Вон дедка Ефим выбрался из дома, не стал на крыльце сидеть, а на лавочку подался, где солнца побольше. На улицу вышел, чтобы с баб Шурой попрощаться, в последний путь проводить, а потом на лавочке старые кости погреть, покуда солнышко тёплое. Сидит в зимнем пальто с потёртым и облезшим воротником, в шапке, очки на кончик крупного носа сползли, а он не поправляет. Видать, пригрелся и уснул, притулившись к забору. Сидит старик, посыпохивает…

Алёшка вздохнул и, приложив ладонь к глазам, всмотрелся в даль. Там желтел густой лес, а опушка покрылась пятнами: где-то зелёные мелькают, в других местах пожухлая трава, а там чернью отдаёт. Издалека донёсся птичий гомон. Алёшка задрал голову, взглянул вверх и не удержался. Вскочил и завертелся на одном месте, размахивая руками, словно крыльями, а сам засвистел, будто с птицами разговаривал и так тоскливо, так больно, словно жаловался, что баб Шура померла, что один остался… Птицы закружились над головой, загомонили, точно за собой звали, а потом скрылись за лесом. Следом за ними потянулась огромная стая. Вон полнеба закрыли. Гомонят и гомонят… В осенние дни Алёшка места себе не находил. Закружат птицы над головой, и тут же словно душу в кулак сжимают. Непонятная тревога охватывала, тоскливо становилось на душе, как-то неуютно, но в то же время был необъяснимый восторг, и ему хотелось разбежаться, вытянуться в струнку, взмахнуть руками, закричать громко и протяжно, взлететь над деревней и помчаться вслед за птицами…

– Алёшка, ну-ка, прекрати! – крикнула баба Шура и нахмурилась, когда впервые заметила, что он, раскинув руки, мечется на краю высокого обрыва, а над головой кружилась стая птиц. – Отойди от края. Упадёшь. Костей не соберёшь. Уйди, пока не отлупила! Весь в деда уродился. Таким же был – мозги набекрень. Узнала про это, да поздно. Замуж выдали, а потом сказали, будто у моего Васьки с головой не в порядке. Вся деревня потешалась, когда он в птицу превращался, – И опять закричала, намахнувшись тряпкой: – Ну-ка, хватит кружиться, живо по заднице надаю. Кыш, кыш отсюда! Ишь, разлетались! Мало, один пропал, так ещё и внука за собой тащите. Летите отсюда, летите, – и тут же повернулась к Алёшке: – Твой дед Василий начинал чудить, когда осень наступала и птицы в стаи собирались. Он следом за ними рвался. Говорил, что душа мается, места не может найти. Встанет посередь улицы, задерёт бошку и смотрит в небо, где птицы кружат, а сам квохчет, вскрикивает, словно с ними разговаривает. И птицы ниже опускались, тоже криком исходили. Столько было, что белый свет застилали. А твой дед Василий раскинет руки в стороны и начинает кружиться и хлопает себя по бокам, хлопает, словно крыльями, а потом взмахнёт руками, тоненько вскрикнет, словно прощается с ними, и птицы выше поднимались, ещё кружочек делали над двором и улетали. А дед усядется посередь дороги и с тоской глядит вслед. И так до следующей стаи. И так, пока последние птицы не улетят… А потом дед Василий пропал. Вышел на двор. Всё на крылечке курил и прислушивался, как птицы летели. Я выглянула – он кружится по улице, руками машет. Позвала, а он не слышит, на небо смотрит, и отовсюду птицы кричали, словно за собой звали. И так мне тоскливо стало на душе, аж в груди защемило. Вышла на двор, гляжу, на крылечке папироски лежат, спички, а деда Василия нет. Думала, может, к кому-нить подался. Всё ждала, что вернётся, ан нет, так и пропал, и до сей поры не могут найти. Может, птицы забрали с собой, а может, рассудок потерял и теперь лежит в какой-нить больнице с решётками и даже имени своего не помнит. Никто не знает, где он, и я – тоже…

И баба Шура посмотрела на тёмное небо…

Алёшка поднялся. Потоптался на крылечке и с неохотой зашлёпал в избу. Сегодня снесли на мазарки[1] бабу Шуру. Она лежала, как принято, три дня в избе, и каждый раз, когда свечи догорали, кто-то из старушек, что сидели возле гробика, неслышно поднимались и меняли свечи, зажигая новые, и опять присаживались на лавку, горестно покачивая головой. Это дядька Кондратий смастерил гробик. Небольшой. Лёгонький, как сама бабка Шура. Алёшка хотел помочь ему, но дядька Кондратий прогнал. Велел возле двора сидеть и никуда не уходить. Соседки приходили, обмыли, переодели в смертную одёжку, какую Алёшка вытащил из старого сундука – это давным-давно бабка Шура показала и велела, ежели она представится, отдать соседям, а они разберутся, что к чему. Так и получилось…

Бабка Шура тихо, неприметно прожила свою жизнь. И ушла так же тихо. Правда, последние дни твердила, как же Алёшка останется один. Он же не знает эту жизнь, не приспособлен к ней, потому что у него своя жизнь, более понятная для него, где чужим не место. Ему легче с птицами разговаривать и, как казалось, они понимали его, чем быть с людьми, которые его прогоняли и смеялись над ним – убогоньким. А если баба Шура помрёт, тогда Алёшка может пропасть без неё, как когда-то исчез дед Василий. Вон уже птицы кружат над двором – его высматривают, как бы с собой не забрали. И тыкала пальцем в потолок. Расстраивалась. И в последний день, ближе к вечеру, всё возле Алёшки ходила и печалилась, что один останется на белом свете, и норовила дотронуться до него, по плечу или голове погладить, а он отдёргивался и хмурился. Не нравилось, словно маленького гладит, а он же большой. За окном темно было, когда они собрались спать. Бабка Шура долго сидела на кровати, глядела на него, что-то шептала, а может, молилась, а потом перекрестила его, спящего, и задёрнула занавеску.

Алёшка проснулся утром, в доме тишина, лишь ходики отсчитывали секунды и запоздалая муха сонно колотилась в окне, а потом притихла. Он поднялся. Вышел на улицу, постоял на крыльце. Не слышно бабки Шуры, зато птицы кружились над двором. На него пикировали и опять взмывали, а на их месте другие появлялись и снова взлетали, а сами криком исходили, словно что-то рассказывали. Алёшка встрепенулся, опять появился какой-то непонятный восторг. Хотелось спуститься во двор, взмахнуть руками, словно крыльями, закричать протяжно и… И следом навалилась тоска, словно к земле придавила, аж дышать тяжело стало. Он оглянулся. Куры бросились к нему, думали, корм насыплет, а он нахмурился, опять взглянул на небо, махнул рукой птицам, чтобы прочь летели, и скрылся в избе. Зашёл в горницу. Отдёрнул занавеску, где стояла кровать бабы Шуры, и уселся на табуретку, что рядом стояла. Казалось, баба Шура спит. Морщинистые руки на груди сложены, а лицо какое-то светлое и спокойное, а по щеке муха ползала, а она лежала и не прогоняла её. Алёшка посидел возле кровати, несколько раз окликнул бабу Шуру, потом дотронулся до руки и отдёрнул. Холодная она – рука-то…

– Баб, вставай, баб, – забубнил Алёшка и снова дотронулся. – Почему лежишь, а? Дай хлеба…

Но баба Шура не шевелилась.

Алёшка опять завздыхал, закрутил лохматой башкой, не зная, что делать, поддёрнул одеяло, прикрывая бабу Шуру, опасливо прикоснулся к руке и опять отдёрнул, потом поднялся и поплёлся к соседке, к тётке Зине, которая частенько его подкармливала, то яблочко совала, то пряник.

– Это… Тёть… – Он сунулся в дверь, и затоптался возле порога. – Это… Бабака не встаёт. Я кушать хочу.

И замолчал.

– Как не встаёт? Давно утро, а она… Да неужели померла. – Она заметалась по избе. – Я ж вчера с ней говорила. Она всё за тебя тревожилась, да старшую дочку ругала, что не приезжает, а потом взяла молочка, сказала, что кашку потомит в печи, и ушла. Как же так, а?

И, прижимая руки ко рту, опять качнула головой.

– Она лежит, – пожимая плечами, повторил Алёшка. – Я проснулся. Подошёл, а она лежит. Холодная. Одеялку поправил. Бабака замёрзла.

Сказал и зябко передёрнул плечами.

– Ой, божечка, беда пришла, – запричитала тётка Зина, рот платком прикрыла и закачала головой, а потом вздрогнула от окрика и засуетилась, повернулась к мужу, который сидел за столом. – Петь, а, Петька, накорми паренька. Чать маковой росинки во рту не было. Налей вчерашних щец. Вкусные – страсть! – Она причмокнула, закачала головой, потом подтолкнула Алёшку к столу, а сама подалась к дверям. – Петька, обойди мужиков. Пусть могилку копают. Проследи за ними. Я в правление сбегаю, начальству сообщу, потом бабок покличу и за монашкой зайду. А ты, Алёшка, когда покушаешь, посиди на лавке. Не входи в избу-то, не путайся под ногами – не мужицкое дело покойницей заниматься. Сами управимся, а тебя покличем, когда понадобишься.

Сказала и умчалась, хлопнув дверью.

Алёшка изредка подходил к двери, стоял на веранде, прислушиваясь к тихим голосам, но войти не решался. Тётка Зина ругать начнёт, ежели заметит. Заскрипела дверь. Вышел дядька Кондратий. Сунул в карман складной метр. Постоял задумавшись. Потом коряво написал цифры на клочке бумаги, посмотрел на Алёшку, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и, надвинув фуражку на глаза, заторопился со двора. Алёшка подался следом за ним и вернулся, когда его прогнали. Постоял возле двора, посмотрел, как дядька Кондратий захромал, подтягивая ногу с протезом, и размахивал руками, когда оступался. Взглянул на занавешенные окна, а потом уселся на лавку возле забора. И стал ждать, когда его позовут. Он сидел, поглядывая по сторонам, смотрел на старух, которые заходили в избу, а некоторые так и норовили погладить по голове, как делала баба Шура, но Алёшка отдёргивал голову и хмурился. Не любил, когда его гладили как маленького. Старухи уходили, а он продолжал сидеть. Услышав гомон птичьей стаи, Алёшка поднимал голову и с тоской посматривал на птиц, которые проносились над головой. Поднимался и, размахивая руками, начинал кружиться на траве, криками подзывая птиц, и рассказал им, что произошло, а они метались над головой, за собой звали. И Алёшке хотелось разбежаться, взмахнуть руками и полететь вслед за птицами. Он бы полетел, да нельзя, как же бабу Шуру оставит одну-одинёшеньку. Алёшка встрепенулся и опять посмотрел на птиц. Баба Шура говорила, что птицы – это души людские. Его ругала, что с ними разговаривает, прочь гнала, а сама вслед ушла. Видать, правду говорила бабака, что души людские – это птицы…

– Врёшь ты, бабака, – отмахнулся Алёшка, когда она опять взялась ругать его, что кружился на краю высокого обрыва, – что птицы – это души. Птички маленькие, а люди вон какие большие. Обманываешь…

Сказал и тут же получил подзатыльник.

– Нельзя так говорить, ежели не знаешь. – Баба Шура погрозила пальцем. – Ишь, умник-полоумник выискался! Мне ещё отец твоего деда Василия говорил, что души переселяются в птиц. Ага… Вот каким был человек в жизни, его душа в такую же птицу перебирается. И не спорь со мной, Алёшка, потому что умишка в тебе, кот наплакал! Вот, к примеру, взять плохого человека. Как ты думаешь, в какую птицу попадёт его душа, а? – И бабка, подбоченись, взглянула на Алёшку, который сидел и молчал. – Правильно думаешь – в плохую птицу. Если человек обманывал в жизни, воровал и на других вину перекладывал за дела содеянные, его душа окажется у кукушки или в сороку-воровку переселится. Что смеёшься-то, злыдень! – И она опять намахнулась. – У чёрного человека, душегуба какого, душа попадёт в ворону-падальщицу и будет до скончания веков дохлятиной всякой питаться. Ага… А ежели светлый человек был или, не дай бог, ребёночек помер, а у них-то души всегда чистые, значит тому дорога к светлой птице.

– Ага… – недоверчиво протянул Алёшка. – А куда дядька Еремей попадёт, который всё стучит и стучит большим молотком, аж страшно становится, когда к нему заглянешь. Как же он в птицу залезет? – Он засмеялся, плечики затряслись, а потом затих, задумавшись, и опять сказал: – А наша деревня тоже в птичек заберётся, а куда всякие артисты переселятся, которых по телеку показывают, а?

И Алёшка опять засмеялся, прыгал с пятого на десятое, задавая вопросы.

– Ишь, разговорился! То слово из него не вытянешь, а тут не остановишь. Куда… – Бабка Шура задумалась, а потом кивнула: – Дык это же… У души дядьки Еремея одна дорога – это птица, которая дятлом зовётся. Ну, ты видел этих дятлов, когда в лес ходили. Вот и Еремей привык по наковальне стучать, а помрёт, душа к дятлу отправится и опять-таки начнёт своим делом заниматься, как при жизни. Деревня, говоришь… Мы же привыкли работать, каждый день землице-матушке в пояс кланяемся. Вот и получается, что переберёмся в грачей. Ты видел грача. Такие важные весною ходят по полям. Тоже кланяются, корм добывают. Наши душеньки к ним отправятся, и опять начнём поклоны отбивать, как при жизни было. Что касаемо артистов… – Бабка Шура поджала губы, нахмурила и без того морщинистый лоб, потом сказала: – Одни в соловьёв перебираются, другие в дроздов, в общем, кто куда, а самые знаменитые и голосистые – эти в жаворонков. Ага… Ты, Алёшка, не гляди, что жаворонок – птичка-невеличка, зато её вон как с небес слыхать. Звенит голосочек-то! И людям радость несёт, и к Боженьке поближе. Поэтому и говорю, что у каждого человека своя птица, и у тебя – тоже. Ага…

И утвердительно ткнула пальцем в потолок.

– Баб, а где твоя птичка? – Алёшка долго молчал, видать, старался понять, о чём говорила бабака, потом спросил: – А где она?

И задумчиво поглядел на сухонькую бабу Шуру.

– Моя-то? – усмехнулась баба Шура и поправила платок. – Я стану курочкой Рябой. Яички буду для тебя нести. Ты ж из избы не выйдешь, пока парочку не скушаешь, а с улицы возвернёшься, с пяток можешь умять за один присест, а то и поболее и глазом не моргнёшь. Наши курочки не успевают нестись для тебя. Хочу или не хочу, а придётся в несушку превращаться, чтобы ты с голодухи не помер.

И тоненько засмеялась.

Вслед за ней рассмеялся Алёшка, представляя баб Шуру несушкой…

Сегодня снесли бабу Шуру на мазарки. Остался лишь небольшой холмик и неуклюжий крест, да ещё веночек и маленькие букетики ярких осенних цветов. Видать, в школьном саду сорвали. Соседки пришли проводить в последний путь бабку Шуру. Поплакали возле могилки, когда её опускали, а Алёшка стоял, смотрел на неё, а потом задирал голову, чтобы взглянуть на стаи птиц, и ему хотелось взмахнуть руками, взлететь и помчаться вслед за ними. С кладбища все отправились в дом бабы Шуры. Тётка Зина с бабками щи сварила и лапшу, кто-то кутью приготовил, а баба Вера кашу принесла. Откуда-то пироги на столе появились. Всё сделали соседи, чтобы проводить бабу Шуру и помянуть её. Недолго сидели за столом. Мужики стопки подняли. Выпили. Алёшка сидел в уголочке. Сгорбился. Глядел, как поминали, как едва слышно разговаривали. Потом стали расходиться. Две соседки остались. Всё убрали, помыли и тоже ушли.

– Алёшка. – Дверь распахнулась и появилась тётка Зина. – Слышь, никуда не уходи. Дома сиди или во двор выйди. Я все дела переделаю, а потом за тобой приду. Пока у нас побудешь. Может, твоя тётка приедет. Телеграмму отбили. Ну а не появится, тогда в интернате станешь жить. У себя не могу оставить. Извиняй!

Она развела руками, поправила платок и ушла.

Алёшка остался один…

Он долго сидел и смотрел в щелку между ставнями, а потом не выдержал, вышел на улицу. Сегодня тепло. Алёшка вздохнул. Взглянул на солнце и прислушался. Яркий день и тишина на улице. Казалось, всё притихло в природе. Лишь берёзки золотом горят, а трава уж пожухла, прижалась к земле, прислонилась – зиму дожидается. Откуда-то донёсся запах дыма. Видать, старую ботву сжигают на огородах. Туманом стелется дымка, скрывая округу. Тишина… Нет, издалека донеслись крики птиц и сразу же душу сжало в кулак, тоска накатила, а вместе с ней непонятный восторг и, едва птицы показались в вышине, опять потянуло за ними и снова захотелось разбежаться, раскинуть руки, взлететь и помчаться вслед за птицами…

Алёшка встрепенулся. Оглянулся на дом. Показалось, баба Шура позвала. Взглянул и тут же поник. А потом закутался в куртку и притих. Солнце яркое, дымка плывёт по огородам, всё призрачно до синевы, а здесь холодно. И птицы покоя не дают. Кружат и кружат над головой. Видать, за собой зовут. А может, среди них и душа бабы Шуры. Алёшка задрал голову, стараясь рассмотреть птиц. Вот одна пошла вниз и закружилась над двором, словно присесть хотела, а потом жалобно вскрикнула и помчалась вслед за стаей…

Поднявшись, Алёшка осмотрелся. Дед Ефим, что напротив живёт, так и сидел возле двора. Видать, пригрелся. Хорошо ему. Задремал… Алёшка зашёл домой. Тишина в доме. Все звуки с улицы приглушены закрытыми ставнями. Тик-так, тик-так – качается маятник на старых часах, что висели в горнице. Алёшке, как казалось, часы всегда здесь висели. Старые. Циферблат уж давно облез да потемнел и цифр на нём не видно, а маятник продолжает качаться, отсчитывая секунды жизни: тик-так, тик-так, тик… Алёшке нравилось смотреть на маятник. Усядется возле стола, смотрит на него, прислушивается к звукам, и сам качается как маятник. И так сидел до тех пор, пока баба Шура не прогоняла его. А сегодня бабу Шуру закопали, а часы всё тикают и тикают, отсчитывая секунды. И сколько они ещё будут работать – никто не знает и Алёшка – тоже…

Он стоял в дверях горницы, но не проходил. В горнице темно. Лишь редкие лучики солнца пробивались через закрытые ставни. Густой запах воска, тлена, каких-то трав и тянет лекарством. Зеркало завешено, на телевизоре накидка, окна закрыты. Пусто в доме. Лишь на стенах несколько фотографий в рамках и всё. Да ещё кошка промелькнула, припав к полу, и исчезла на кухоньке, скрывшись на печке. Под полом заскреблась мышь и тут же пробежала кошка. Неслышно скользнула по горнице и опять скрылась. Алёшка медленно подошёл к фотографиям. Баба Шура говорила, что это отец и мать, а Алёшка не помнил родителей. Так, что-то мелькало в голове и тут же исчезало. Он взглянул на фотографию. Отец хмуро и напряженно смотрел перед собой, а мать, наоборот, улыбалась. А сегодня бабу Шуру закопали. Нет, её душа с птицами улетела…

Алёшка вышел из горницы. Потоптался на маленькой кухоньке и присел в уголок, где всегда сидел, и прислонился к обшарпанной стене. Опять мелькнула кошка. Муркнула, а потом притихла. Видать, тоже чует, что одни остались. Он скрипнул табуреткой. Взглянул на окно, закрытое ставнями. Сквозь узкую щель пробиваются последние лучи солнца…

Тихо в доме. Изредка осенняя муха зажужжит, забьётся и притихнет. С улицы донеслось мычание коров – это стадо под окнами прошло, а вскоре затихло вдалеке, лишь редкий раз в проулках блеяли овечки, отбившись от стада. Взлаивали собаки лениво, так, словно напоминали, что службу свою несут, хозяйское добро стерегут. Протарахтел мотоцикл. Видать, кто-то поехал кататься. Молодёжь собиралась в берёзовой рощице, что стояла на взгорке над рекой. Там собирались. Сидели до первых петухов, ребята показывали свою удаль, гоняя на мотоциклах, а те, кто постарше, парами расходились вдоль речки, находили укромные места и сидели до рассвета…

Он долго сидел на крыльце, дожидаясь, когда тётка Зина придёт. Потом прислушался. Со стороны обрыва донёсся птичий гомон. Алёшка затоптался. Тоскливо стало на душе, и в то же время появился непонятный восторг. И Алёшка не удержался. Неуклюже побежал по меже между огородами. Он бежал, размахивая руками, словно крыльями. В сумерках казалось, будто летит. Алёшка выскочил на обрыв и закружился, раскинув руки. Защёлкал, засвистел, птиц подзывая, потом взглянул ввысь, а небо над ним: яркое, тёмно-синее и бездонное. Опять восторг и захотелось взлететь. Он вытянулся в струнку, взмахнул руками и с обрыва шагнул в небо. Шагнул и закричал: громко, восторженно и замахал руками, словно крыльями, и полетел. Он летел над деревней, над лесами и полями, над реками и озёрами и отовсюду к нему присоединялись такие же люди-птицы, чьи души в птиц превратились, и они стали подниматься всё выше и выше в синь небесную, навстречу солнцу, и вокруг него был яркий и тёплый свет…

А над деревней опустилась ночь…

– Мы не рабы, рабы не мы, – громко продекламировал Шурка Антонов, размахивая рукой, и посмотрел на девчат, а потом стал спускаться с крыльца деревенского клуба. – Брак, девчонки, – это добровольное рабство, как сказала знаменитая артистка. Забыл – какая, но очень умная баба… А я не собираюсь в семейное рабство. Это вы, паучихи, сети расставляете и ждёте, когда мужики попадутся, чтобы их захомутать. Дурак попадёт, а умный, как я, к примеру, выскользнет. Вот вам, не дождётесь, чтобы я в ваши сети угодил! – и показал кукиш.

– Тю, напугал! У нас помоложе есть женихи, а ты уже старик, – наперебой заговорили девчонки на крыльце. – Вон, к бабке Лопырёвой шагай. Одна живёт. Глядишь, приголубит…

И закатились, взглянув на Шурку.

– Сами вы – старухи, – огрызнулся Шурка, закурил и зашагал по тропинке в сторону дома. – Ишь, бабка Лопыриха… Смейтесь, смейтесь, а на мой век девчат хватит. Ага…

Шурка Антонов не хотел, чтобы его захомутали. Не нагулялся, видите ли, чтобы жениться, а соседи в глаза тыкали, что пора своих детей заиметь, а он до сей поры за девочками молоденькими ухлёстывает. Его ровесники давно уж переженились и кучу детишек настрогали. А некоторые успели разбежаться и снова женились, потому что все нормальные люди создают семьи, а он, кобелина этакая, всё не может нагуляться. Мать взялась уму-разуму учить. Отец помалкивал. Сам таким был в молодости, как Шурка. Мать проходу не давала и отца попрекала, что его дурная кровь в сыне играет. Яблоко от яблони недалеко падает. И, не на шутку разойдясь, хваталась за тряпку или полотенце и тогда обоим бабникам доставалось. И Шурка не вытерпел. С матерью разругался в тартарары, уволился с работы, собрал сумку и помчался на остановку. В город укатил.

Город закружил. По улице не пройти, глаза разбегаются, не знаешь, какая девчонка лучше. И с той хочется познакомиться, и с этой, а вон та ещё красивее, а вон у той всё есть и такое, что сразу же хотелось прижаться, а там какая, ох, ты-ы… В общем, модели мира отдыхают. И Шурка пустился во все тяжкие. С работы вернётся, в душ сбегает, в чистое переоденется, одеколончиком сбрызнется, а как же без него, ведь на запах все девки слетаются, как мухи на… Тьфу ты, как пчёлки на цветок. Наодеколонится и помчался девчат с ума сводить, как говорил. В городе много мест, где можно с девчонками культурно отдохнуть и провести свободное время. И отдыхал, и проводил, и все деньги на девчат спускал, какие зарабатывал. Ребята, с кем жил в общаге, переженились, квартиры получили, а он всё женихался, всё по девочкам бегал. А за тридцать перевалило, он призадумался. А не надеть ли хомут на шею, так сказать. Ну, как сказать, надеть… Он бы ещё побегал, да нужда заставила. Девчонки стали отмахиваться. Зачем нужен старик, когда вокруг них вон сколько молодых парней крутится. И принялись отшивать его, старика тридцатилетнего…

Вот и получается, что Шурку нужда заставила жениться. Всем говорил, но особенно себя убеждал, будто надоело по общагам мотаться да всухомятку питаться, а тут подвернулась деваха. Ну, как деваха… Почти ровесница. Наверное, мужика подходящего не нашла, если до сих пор замуж не выскочила, или они мимо проскакивали. Раньше бы сам мимо неё прошёл и не заметил. Ничего особенного в ней. Маленькая, щупленькая, ни рожи ни кожи, как он посмеивался на перекурах, зато с отдельной квартирой. Это не общага, где не успеешь чихнуть, а тебе орут, чтобы заткнулся. Но главное, что никуда бегать не придётся, своя баба под боком. Лежи на кровати да поплёвывай в потолок, а она будет ублажать. Эх, красотища!

Всё быстро закрутилось. Почти не гуляли и про любовь не говорили. Не задевали эту тему, а может, считали, что уже поздно им про любовь разговоры разговаривать – возраст не тот и желания не было, а может, думали, что они – эти чувства, лишние в жизни. Два-три раза в кино сходили, потом в кафе сидели, чаёк пили, или кофе брали с булочками, поговорят ни о чём, и Шурка идёт провожать. В основном он говорил. В деревне-то болтуном прозвали. Наверное, про него было сказано, что боженька язык семерым нёс, а одному достался. Так и получилось. А Шурка говорил, что язык дан для того, чтобы им молоть. И молол. Всякую ерунду городил. И так увлечённо врал, да ещё с серьёзным видом, что все верили. А бывало, сам начинал верить в то, что придумывал. А уж придумывать был горазд…

Шурка ни разу не был в деревне, как оттуда смотался. Форс держит, отец говорил, а мать, бывало подхватится, в сумки натолкает всяко-разных продуктов и тащится в город. Жалко его, всё же сыночек. А возвращалась, всем жаловалась, как Шурка плохо живёт. Голодует. С хлеба на воду перебивается. Исхудал, кожа да кости остались. И личико-то всего с ладошку, говорила она и вытягивала свою ладонь, будто показывала, а потом показывала, каким Шурка раньше был, и раздвигала руки в стороны, словно хотела обнять необъятное. И опять начинает жаловаться, мол, как же Шурка рожу наест, если в общаге живёт. Там сколько оглоедов обитает – ужас! Не успеет на кухне поставить картошку или супчик, уже кастрюльку своровали. Не успеет чайник вскипятить, тоже спёрли. В столовую не набегаешься – это ж сколько денег нужно, чтобы прокормиться. Столько добрые люди не зарабатывают. Горестно покачивала головой и снова ругала общагу. Куда же милиция смотрит. Вор на воре сидит и вором погоняет – это она про общежитие говорила. А когда узнала, что сын собрался жениться – не поверила, а следом обрадовалась. Помчалась по деревне новость рассказывать. А потом в город отправилась, сына проведать и на будущую сноху посмотреть. Ну и что, что некрасивая, так с лица не воду пить, всё повторяла сыну. Главное, что баба рядышком будет, которая есть-пить приготовит, но самое главное – это квартира, а не твоя общага, где ни днём ни ночью покоя нет. И тыкала пальцем.

Свадьбу решили скромно сыграть. Валентина в первый же день знакомства с будущей свекровью заявила ей, что нечего деньгами сорить. Нечего добро на навоз переводить, всех не накормишь и не напоишь, а то слишком много желающих на дармовщинку набирается, сказала она, взглянув на длинный список гостей, который привезла мать из деревни, а Шурка добавил в него своих друзей. И одним махом вычеркнула почти всех, оставив одних родителей и свидетелей и всё на этом.

– Правильно говоришь, дочка, правильно, – повздыхав, закивала Шуркина мать. – На всех не угодишь и никого не удивишь. Хотя в деревне принято гулять, ну, если нельзя, значит, так тому и быть, – и повернулась к сыну: – А ты, Шурка, слушай, что жена говорит. Плохого не посоветует. О как!

И ткнула корявым пальцем вверх.

– Так это… – неопределённо взмахнул рукой Шурка. – А как же эти?

Наверное, на остальных гостей намекал.

– Обойдутся, – сказала как отрезала Валентина и меленько порвала список гостей. – Потом к ним съездим. Сами навестим. Может быть, когда-нибудь…

Свадьбу сделали у Валентины. Она наотрез отказалась гулять в кафе или ресторане. Пустая трата денег и воровство продуктов, следом поддакнула тёща. А тёща знала всё или почти всё, потому что работала не то бухгалтером, не то экономистом, а сейчас собиралась уходить на заслуженный отдых. Сейчас же, сразу после свадьбы…

– Твоя правда, сваха, – закивала головой Шуркина мать. – Нечего транжирить деньги. Молодым ещё пригодятся. Только жить начинают.

И погладила Шурку по заметной лысине.

– Вы бы помогали молодым, – сказала тёща. – Всё же в деревне живёте. Продукты свои, не покупные. К примеру, сальце или мясцо, сметанка с маслицем, гусятинка с курятинкой, здесь мешок-другой картошки да ещё каких-нибудь фрукто-ягод-овощей, и они будут сыты, и денежки целы.

– Конечно поможем, – закивала Шуркина мать. – Всё ж своя кровинка. Как же без помощи-то? Нельзя!

– Вот и ладушки, – сразу заворковала сваха. – Я бы помогла, да нечем. На производстве работала. На мне такая ответственность была, и сказать страшно…

Замолчала, многозначительно поджала губы, округлила глаза и закачала головой.

Свадьба прошла тихо и неприметно. Посидели за столом, выпили. Отец успел до свадьбы назюзюкаться, пока до города добирались, а за столом приложился к рюмашке и на душе совсем захорошело. На частушки потянуло. Какая ж свадьба да без матерных частушек?! Вскочил, притопнул ногой, матерно заголосил, но тут же рухнул на стул и замолчал, когда жена пнула его по ноге и рванула за пиджак, сажая на место, а потом ещё сунула локтем под столом.

– Неудобно же перед новой роднёй, охламон! Они вон какие умные да интеллигентные, а у нас восьмилетка на двоих и ничего более. Глянь, они про театры и выставки разговаривают, а ты лезешь со своими похабными частушками, бесстыдник! Мы как были деревней, так для них и останемся, а они-то – ого-го! – зашептала жена, косясь в сторону свахи. – Взять нашу сваху, к примеру, она же была ответственной экономисткой на важном производстве! Господи, слова-то, какие…

И неопределённо покрутила рукой в воздухе.

После свадьбы гости стали разъезжаться. Мать целовала сноху, доченькой называла, к себе зазывала, но Валентина отмахивалась. И времени нету, и далеко добираться. Лучше вы к нам. На том и разъехались.

– Слышь, Валька, а тёща не собирается уезжать? – спустя неделю, сказал Шурка, укладываясь спать. – Все умотали, а она, как в своей квартире хозяйничает. По всему дивану расползлась в зале, даже телевизор не посмотришь. А сунешься, рычит, что загораживаю, или ей места мало на диване. А мне что, на полу сидеть прикажете? В холодильник загляну, она блажит на всю квартиру, будто у неё последний кусок отнял.

– Ты мою мамку не тронь, – сказала щупленькая Валька и погрозила пальчиком. – Она будет жить с нами. Я так решила и… мамка. Пенсию оформила по вредности. Что одной-то прозябать в другом городе. Посидели с ней, подумали и решили, что останется с нами. Не так скучно мамке будет, да и мне помощь в доме, всё же замуж вышла, всё ж мужик в семье появился. Забот полон рот.

И поджала тонкие губы.

Шурка чуть с кровати не грохнулся, когда новость услышал. Ну, ничего себе подарочек на свадьбу! Тёща за эти дни как собака надоела, везде свой нос совала, словно сторожевой пёс, того и гляди свечку в руки возьмёт и ночью встанет возле кровати, а что будет, если вместе начнут жить. Обиделся Шурка. Отвернулся от жены, засопел, уткнувшись лбом в холодную стенку. Но Валька согрела его. Долго успокаивала, пока он не оттаял.

И началась семейная жизнь. Шурке ультиматум выдвинули. Заработанные деньги просто обязан отдавать жене, потому что жена – это три в одном: кассир, бухгалтер и экономист. Все до копеечки будет отдавать. Шурка было заикнулся про карманные расходы, а ему кукиш показали. Никаких карманных денег! Строгий учёт деньгам. Копейка рубль бережёт, сказала тёща, а жена выгребла из кармана всю оставшуюся мелочь.

– А это… – он поводил руками и привычно соврал, чтобы хоть немного выпросить на карманные расходы. – Вальк, на работе сказали, что нужно деньги сдать на помощь африканским странам. Голодают они, пухнут. Дай, а?

И застыл с протянутой рукой.

– Там вечное лето, – сказала Валентина. – Они три урожая в год собирают. А ещё у них бананы растут на деревьях и булочки, и ещё что-то… которые мы покупаем в африканских странах за огромные деньги. Обойдутся! Это они нам должны помогать, а мы им – вот! И тебе – вот!

И показала два кукиша.

Шурка завздыхал. Нет, не о такой жизни он мечтал. Он думал, раз женился, значит, жена обязана ублажать его, как в фильмах показывают. Всё-таки мужик – это глава семейства, и его слово – закон, и никак иначе. А получается, что теперь будет жить намного хуже, чем в родной общаге? Вот тебе и женился…

И началась строжайшая экономия. Шурка забыл, что такое посидеть в кафе или заскочить в забегаловку и пропустить пару кружек пива, а мысли про девчат вообще из головы выбросил. Даже пить стал меньше. Можно сказать, почти бросил. Нет, не то что совсем бросил, а местами. На свои деньги бросил – это точно, но если отправлялись в гости и там наливали, он не отказывался. Наоборот, навёрстывал упущенное за время семейной жизни. В общем, при каждом удобном случае, которые выпадали не так часто, но всё же выпадали, он напивался в зюзю. А напивался, начинал кочевряжиться перед женой и тёщей, пока его не загоняли спать, а наутро плешь проедали, вспоминая вчерашнее, и от себя приплетали, что было и чего не было. Да лучше бы отлупили, чем вдвоём над душой стоять, вздыхал Шурка. И так до следующих гостей. К себе не звали, а к другим ходили, и там Шурка отводил душу, а наутро ждала головомойка. Ворчал, сопел и кряхтел, когда получал эту головомойку, но всякий раз, когда приходил на работу, хвастался, какая у него жена хорошая.

– А что вы, мужики, своих баб хаете? – пренебрежительно махал рукой Шурка. – Всё не так, всё не эдак. А для чего женились, если грязью обливаете? Сами же таких выбирали, – и тут же стучал по впалой груди. – А вот моя Валька – такую бабу нужно поискать. Да-а… Сразу скажу, что днём с огнём не найдёте. Ага… С работы вернусь, она возле меня крутится. Пока раздеваюсь и умываюсь, на стол соберёт. Глядишь, рюмашку-другую нальёт для аппетиту, меня накормит-напоит, а потом приласкает, – и жмурился. – Не жена, а золото! Ни разу не пожалел, что женился. А вы только умеете, что своих баб дерьмом мазать. Ага… – и повторил: – А моя Валька – золото! И тёща такая же. Да-а-а…

Вздохнёт задумчиво, причмокнет и качает головой, а может, и сам начинал верить в свою болтовню, а возможно, мечтал, чтобы его бабы, как называл жену и тёщу, были такими, какими себе представлял в своих мечтаниях.

Правда, мать, когда бывала в гостях и, возвращаясь в деревню, качала головой, что сыночек весь исхудал, потому что днюет и ночует на работе. А как не исхудать, ежели круглые сутки работает. Семью нужно содержать.

Да, семью содержать – это тяжело, а когда ещё вместе с тёщей живёшь – это вдвойне или втройне… нет, многократно тяжелее, потому что у неё запросов больше, чем у родной жены. И никуда не денешься, нужно выполнять, потому что она – мама – этим всё сказано. Тёща заставила его на другую работу перейти. Видите ли, мало зарабатывает, а мужик просто обязан содержать жену и её любимую мамочку, потому что они неразрывно связаны – мама и дочка. Шурка попыхтел, повозмущался, но устроился станочником. В отделе кадров сказали, что будет неплохие деньги зарабатывать, а ещё в цеху или цехе… он уж не помнил, лесом пахнет, словно в тайге на свежем воздухе работаешь. Ага, пахнет… С первого дня Шурка стал пластаться на работе, тягая неподъёмные доски на станки. Цех преогромный! И станков тьма-тьмущая. Куда ни глянь, везде станки стоят и возле них люди, как муравьи бегают. В одни ворота доски завозят в цех, а на другом конце уже готовые изделия на машины укладывают и отправляют по всей стране и всему огромному миру. И шум такой был, аж уши закладывало. Шурка наорётся за день возле станков, домой придет… нет, почти приползёт, а разговаривать силушки нет. Не успеет поужинать, глядишь, приткнулся в уголке и уже сопит, слюни на воротник пускает. Умаялся. Уснул. А утром опять на работу. И снова весь день доски тягает. Вымотался. Кожа да кости остались. Штаны на ходу слетали. Зато тёща раздобрела. Широкая стала, многоскладочная… И жена поправилась. Казалось, даже чуточку подросла, да и вообще… Правда, тёща и жена лучше не стали от этой хорошей жизни, а наоборот. Чем лучше зажили, тем больше появилось запросов. И то нужно купить, и это, а ещё в магазины заглянуть, какую-нибудь одежду подобрать, а то старая почему-то не налезает. И принимались обсуждать, в каком магазине и что продают, какая блузка к глазам подойдёт, а кофточка к волосам или маникюру, сумочки к носовым платкам подбирали, а потом решали, к кому бы на выходные в гости съездить и обновками похвастаться, а к кому в отпуск податься – это уже дальние планы составлялись. Правда, при этом Шурку забывали. Как был в старых штанах и ботинках, так до сих пор в них и ходил. А что было из новой одежды, так некуда её носить. Весь в работе, весь в заботах. Семью содержать – это слишком тяжело. Ага…

Шурка вздыхал, поглядывая на них. Уж не раз в мыслях жалел, что женился. Да лучше бы один жил или, в крайнем случае, в деревню умотал. А потом задумывался. А разве одному лучше, размышлял Шурка. Опять в общагу возвращаться, откуда едва вырвался, его не тянуло. Может, годы не те, чтобы там жить. Общежитие – общее житие, можно сказать, где всё, что успел нажить непосильным трудом, – это становится общим. А ему хотелось спокойной жизни. Чтобы вернуться домой, прилечь на диване или на кровати, взять газетку и почитать на сон грядущий, или какую-нибудь передачу посмотреть, а рядышком баба, да такая, чтобы ух, прям как даже, а ещё ребятишки бегают… Шурка вздохнул. Опять жениться? Нет уж, одного раза хватило! А в деревню вернуться, кому он нужен там? Снова в клубе штаны протирать, который чаще закрыт, чем работает, а в свободное время в бутылку заглядывать. Так и спиться недолго. Правду сказать, давненько не был в деревне. Думал, вот женится, и начнут туда ездить. Ага, начали… Вальке как всегда некогда и не на кого мать оставить. То у неё простуда, то необъятный живот болит, как бы не аппендикс (лучше бы жрала поменьше, зараза), то радикулит проклятый замучил (правильно, в колобка превратилась, никакие ноги не удержат), то бессонница (днём нужно поменьше дрыхнуть), то ещё какая-нибудь болячка появится… В общем, самая больная тёща в городе, в стране, в мире и его окрестностях. А одного Шурку не отпускали в деревню. Из доверия вышел…

– Знаю тебя, – сразу заводилась Валентина, едва он заикался про деревню. – Не успеешь из дома выйти, начнёшь башкой крутить во все стороны. Ни одну юбку мимо себя не пропустишь. А до деревни доберёшься, так ещё неизвестно, дойдёшь до родного дома или напьёшься со своими дружками, а потом по бабам побежишь. Там же ни одной путной девки не осталось, а про мужиков и говорить не хочется. Алкаш на алкаше и алкашом погоняет, а ты ещё и бабник к тому же. Вот и скажи мне, дорогой, под каким кустом или в каком сарае тебя искать, если поедешь в деревню, а?

И уперев руки в располневшие бока, с прищуром взглядывала на Шурку.

– Так это… – Он пожал плечами. – Мимо дома не пройду. Какие бабы, о чём ты болтаешь? – Он возмутился. – С работы прихожу, едва ноги волоку. Здесь бы с тобой справиться, а ты про других баб говоришь. Тебе не угодишь!

И отвернулся, оскорблённый.

– Чёрного кобеля не отмоешь добела. На других шалав всегда сила найдётся, – повысила голос Валентина, а тёща поддакнула на диване. – Вспомни, как после свадьбы съездили. Ну, когда я застукала тебя с девкой в сарае. Помнишь? С той самой поры не отпускаю в деревню, потому что ты вышел из доверия. Целиком и полностью! Дома сиди. Никакой деревни тебе не видать. Свинья везде грязь найдёт.

Наверное, это касалось как девок, так и дружков по пьянке.

– Так это… – Он развёл руками и взъерошил всклокоченные волосы. – Так это… Я ж говорил, что она приходила за картошкой…

– В сарай и за картошкой? – Валентина упёрла руки в бока. – Откуда она взялась в сарае-то – эта картошка, да ещё в тёмном уголочке, если погреб на другом конце двора находится? Бабник, как есть – бабник и алкаш в том числе!

И она ткнула пальцем.

– Правду говоришь, дочка, правду, – раздался тёщин голос. – Все мужики – сволочи. Всех нужно держать на коротком поводке. Бабники, да ещё какие!

Шурка промолчал, но всё же решил, что при удобном случае, он отправится в деревню. Домой тянуло…

А вскоре такой случай представился. В выходной, едва рассвело, тёща подхватилась. Они собрались навестить тётушку в соседнем городе. Тётушка была старенькая, но богатая, и наследники не давали покоя ей. Проведывали, заботясь о её здоровье. Привозили гостинчики, которые сами же и съедали за чашкой чая, а к чаю было всё, что привезли, и даже больше, что ещё смогли найти в тётушкином холодильнике. И каждый наследник изображал из себя самого больного, самого бедного из всех живущих людей, пытаясь разжалобить тётку, чтобы она отписала на него долю – это самое малое, а лучше, если всё отдаст, а они обязуются до последнего её дня носить тётушку на руках. А как не носить, рассуждали они, если у неё и ковры, и хрусталь, и всякие сервизы, а про картины и всякий там антиквариат говорить нечего – любой музей позавидует, а уж сколько денег да золота с брильянтами у неё – про это говорилось шёпотом и всегда с оглядкой. После каждой поездки к этой богатой тётушке, жена с тёщей отставали от Шурика недели на две-три, потому что всё это время они вспоминали и мечтали о том, что сделают, если им достанется наследство. Мечты были грандиозные. Покупка кооперативной квартиры – это всего лишь маленькая часть мечтаний, а там следуют машины, дачи и домик на самом берегу моря и ещё что-то, и ещё… А потом, когда уставали мечтать, они возвращались в реальный мир и снова брались за Шурика. Нет, не то чтобы измывались над бедняжкой, а просто учили уму-разуму. Свой-то муж у тёщи давно сбежал, потом ещё было несколько так называемых мужей, но и они недолго продержались. Кто-то со скандалом уходил, оставляя всё нажитое добро, а некоторые потихонечку уходили, по-английски, так сказать. Утром уйдёт на работу и исчезает, лишь записку приносят от него, мол, дорогая, так больше не могу жить, я ухожу, и меня не ищи, а все вещи можешь оставить себе. Много было мужей, а сколько – тёща не помнила. А после свадьбы доченьки, она взялась устраивать её личную жизнь, потому что у неё был преогромный опыт с мужьями, и она знала, что им нужно, а что не нужно, но всегда при этом добавляла, что этих сволочей, мужиков, необходимо держать в ежовых рукавицах, а ежели дашь слабину, они стараются выскользнуть на свободу и тогда… И тогда тёща с доченькой взялись за Шурика, чтобы он не вырвался на волю.

Едва за ними закрывалась дверь, когда они уезжали к любимой тётушке, Шурик бежал к окну. Стоял, скрывшись за портьерой, наблюдая, как жена и тёща торопились на вокзал. Дожидался, когда они скроются за углом, и принимался наводить ревизию в квартире, доставая спрятанные заначки. Мчался в ближайший магазин и покупал бутылку, а то и две водки или вина – это зависело от объёма заначки, да ещё хорошенькую закуску прихватывал. Ну, балычок там, сервелатик и прочие деликатесы. Возвращался и устраивал праздник для души, зная, что тёща и жена появятся лишь на следующий день к вечеру.

Так и в этот раз получилось. Шурка вытянул худую шею, затаил дыхание и прислонился ухом к двери, прислушиваясь к нежному тёщиному воркованию и неторопливым шагам на лестнице, на цыпочках подбежал к окну, посматривая из-за занавески, как тёща, словно колобок, катилась по тротуару, а следом семенила его жена. Вот они свернули за угол и исчезли. Всё, укатили! Шурка издал громкий протяжный возглас, но тут же опять выглянул, а вдруг они услышали или что-нибудь забыли и сейчас вернутся, но на улице было тихо. Приплясывая, Шурка подождал несколько минут и кинулся в ванную. Там, под потолком, в вентиляционной трубе лежала его заначка в консервной банке. Жена не догадывалась, что Шурка давно готовился к празднику души. По копеечке, по полтинничку, по рублику откладывал и довольно-таки хорошую стопочку скопил, а мелочи – это без счёта, как казалось. И сейчас… Он зажмурился, предвкушая, что сейчас будет.

Первым делом он собрался в магазин. Оделся. Взглянул в зеркало и не узнал себя. Был худоба, а теперь вообще тень осталась. Кожа да кости. Постоял, поморщился, почёсывая небритую щеку. Да уж, покажись в деревне и никто не узнает. Лет пять не был, а может, и поболее того. Шурка наморщил лоб, вспоминая, когда была свадьба, и удивлённо пожал плечами. А ведь он забыл, когда женились. И тут же вздёрнул клочкастые брови. А что тут удивительного, если счёт дням потерял из-за этой проклятущей работы. Не успеет глаза продрать, торопится на работу. Весь день доски тягает, аж в глазах темно становится, а домой вернётся, чуть ли не с ложкой засыпал за столом. Прислонится к стенке и уже засопел. А в выходные бегал на шабашки. Кому-нибудь крышу подлатать, другим перегородку поставить, а третьему окна заменить. Какая-никакая, а копеечка в дом, как жена говорила. Ладно, немного прятал в заначку, а если не успевал, жена быстро находила и тогда у неё не допросишься. Что в руки жены попало, то пропало. Закрутился с этой работой и, правда, забыл, когда женился.

Шурка вздохнул. Взглянув ещё раз в зеркало, он тихонечко вышел на площадку, прислушиваясь к голосам. Лишь бы соседи не заметили, а то быстро жене доложат, что он куда-то уходил. Столько наплетут, что не разгребёшь. Всех соседей предупредила, чтобы за ним присматривали. Шурка постоял, прислушиваясь, потом стал спускаться. Выглянул из подъезда. И быстрее за угол скользнул. А там до магазина рукой подать.

И вернулся так же. Покурил, посматривая на пустой двор. Прошмыгнул в подъезд и взлетел на свой этаж. Щёлкнул замок, и Шурка прислонился к стене. Хоть в шпионы подавайся. Никто не заметил, что он сбегал в магазин и вернулся, держа в руках свёртки и кулёчки, а из карманов торчали горлышки бутылок. Всё, душой и телом к празднику готов!

Шурка разделся. Включил музыку. Пугачиха голосила. Хорошо поёт, зараза, и сама неплоха с виду. Вот такую бы жену, завздыхал Шурка и полез в шкафчик. Поставил тарелки на стол. Рядышком хрустальную рюмку. Водку заранее сунул в морозилку. Уважал охлаждённую. Потирая руки, тоненько нарезал колбаску, возле неё улёгся веером сыр в дырках. Он любил красиво покушать, как про себя думал. Фальшиво засвистел, доставая из холодильника банку с огурцами. Один накромсал кругляшами, а второй распустил на четвертинки, а в серединке краснеют помидоры. Рядышком чёрный хлеб. Селёдка в селёдочнице с лучком и маслицем. Какая ж водка да без селёдочки?! А запах… Шурка покачал головой. Оглядел стол. Нахмурился. Может, картошечку сварить в мундирах или очищенную, а потом махнул рукой – и так сойдёт. Не выдержал. Душа заждалась праздника. Плеснул водочки. Поднял запотевшую хрустальную рюмку. Звучно сглотнул. И торопливо опрокинул. Соскучился. Отломил корочку черняшки. Занюхал. Передёрнул худыми плечами. И блаженно прикрыл глаза. Но тут же опять налил в рюмку и уже неторопливо, поглядев на неё на свет, выпил. И опять застыл, закрыв глаза. Выдохнул. Господи, хорошо-то как! И принялся уничтожать всё, что было на столе. Нет, он не торопился, потому что у него впереди было почти два дня свободы, а это – целая вечность. Чуточку плеснёт в рюмку. Выпьет. Подцепит вилкой огурчик или селёдочку и смакует, причмокивает, а сам жмурится, покачивая головой. Вкуснотища-то какая!

Закурил. Дома не разрешали курить. В подъезд выгоняли или на балкон, а когда жены и тёщи не было дома, тогда курил, где хотел, потому что – хозяин. И сейчас закурил. Прошёлся по квартире. Постоял возле фотографии тёщи, покачиваясь с пятки на носок. И не удержался. Смачно плюнул и тут же оглянулся, словно его поймали на месте преступления и рукавом протёр рамку со стеклом. Да ну её – эту дурочку! Развизжится, если увидит следы, и не остановишь. И снова не удержался. Сначала язык показал, а потом сделал кукиш и ткнул под нос тёщи.

– На-ка, выкуси! – сказал он язвительно и снова ткнул. – Вот тебе, вот… Чем пахнет, а? И тебе – вот. – Он сунул кукиш в соседнюю фотографию, на которой была жена. – Ишь, спелись! Думали, что справились со мной?! Не дождётесь! – Он пьяненько погрозил пальцем. – Я не тот человек, чтобы надо мной всякие там изгалялись. Я, как тот вулкан, когда раскалённая лава наберётся до краёв, начинается извержение. И тогда берегитесь. Ох, отыграюсь! В пух и прах разнесу всех и тебя – тоже.

И ткнул пальцем прямо в глаз тёще.

Шурка смелел на глазах. Бывало, когда выпивал, он становился смелым и грозил всеми земными и небесными карами. И тогда сам себе казался грозным и неприступным. Он выпячивал худую грудь, поигрывал мышцами на тонких руках и рычал, рычал… И ему казалось, что его боятся все, в том числе тёща с женой. И Шурка гордо оглядывался по сторонам, словно хотел показать всему миру, какой он смелый. Но никого не было. Он был один в пустой квартире.

Выпил ещё рюмку. Закурил. Постоял возле окна. Деревня вспомнилась. Сразу на душе стало тоскливо. Давно не был. Что-то мать не приезжает. А батя вообще ни разу не был после свадьбы. И он разок съездил и всё на этом. Валька перестала его пускать, когда с соседкой заловила в сарае. Его не пускает, а сама тем более не ездит. Шурка пригорюнился. Сколько лет уж не был. Наверное, его давно позабыли, да и сам уж некоторых не помнит. А раньше-то как хорошо было, когда в деревне жил. Река рядышком. Рыбы немеряно, а грибов и ягод столько, хоть косой коси. Каждый год с отцом заготавливали, а потом мать готовила соления-варение. Столько делала, на весь год хватало и ещё оставалось. А трава, какая густая – страсть. И запах, аж голова кругом идёт. Они с батей, с косами на плечах отправлялись на сенокос. Мать не успевала за ними. А вечером возле костра сидели. Запах картошки, свежескошенной травы и влажной земли, а как соловьи заливались… И Шурка, забывшись, попытался выдавить из себя соловьиную трель. Не получилось. И он поник, плечики опустились, завздыхал. В деревню бы…

– В деревню бы… – пробормотал Шурка, а потом встрепенулся. – А почему бы не съездить? Тёща и жена завтра вернутся. Ближе к ночи появятся. У меня же уйма времени!

Он представил, как приедет в деревню. С форсом пройдётся по ней. Пусть посмотрят на него. Позавидуют, как в городе устроился. Будут говорить за спиной, что в люди выбился, что живёт не чета им. А что, и правда, что живёт получше некоторых. И квартира есть, и работа, и деньги неплохие зарабатывает. Пусть тяжело, пусть устаёт, но всё же работает – это главное. И сейчас, если приедет в деревню, не станет по друзьям бегать. Может быть, не станет… А придёт домой, распахнёт дверь и крикнет с порога: «Ну, здравствуйте, родители! Я приехал». Мать, конечно, заплачет, а потом начнёт обниматься. А батя будет хмуриться и ус покручивать, а потом ткнёт руку, как бы здоровается, и всё это молчком. Форс держит, а по лицу видно, радуется. Посидят за столом, как принято с дороги. Какие-никакие дела поделают. В деревне всегда найдётся работа. А вечерком в баню пойдут. Попарятся с батей. До одури будут хлестаться веничком! Так, чтобы уши в трубочку сворачивались, а потом выскочат голышом и бегом до речки и с обрыва – бултых! Только брызги во все стороны разлетятся. И снова в парилку. И опять возьмутся за веники. И так несколько заходов, а потом, едва живые, будут отдыхиваться на крыльце. За столом посидят. Повечеряют. Конечно же бутылку поставят. А как же! Сын приехал. Опрокинут по рюмашке-две за встречу. И весь вечер будут пить чай с печеньками и конфетками, да ещё с вареньем. Мамка-то мастерица варить его. А потом выйдут на крыльцо, и долго будут сидеть. Отец засмолит свои папироски. Мать нахмурится и начнёт рукой разгонять дым. Заворчит, чтобы меньше курили, а то можно топор вешать. Может, соседи зайдут. Тогда начнётся долгий и неспешный разговор. Вроде бы ни о чём разговор, а в то же время обо всём. О жизни – тоже. Шурка не станет языком молоть, как всегда бывало, а будет сидеть и слушать всех, изредка отвечать на вопросы, ещё реже сам говорить. А больше слушать, смотреть и радоваться, что приехал домой, повидал мать и отца, а теперь сидит с ними и на душе радость, и не станет вспоминать, что на следующий день нужно возвращаться в город, потому что два дня вроде бы мало, но в то же время – это целая вечность…

И Шурка забегал по квартире. Сначала убрал со стола. Не то что боялся, а так, на всякий случай. Потом стал искать одежду, в какой не стыдно показаться в деревне. Всё же давненько не был. Пусть люди подумают, что он хорошо… нет, даже лучше всех живёт. Ага, точно – лучше всех! И принялся копаться в шкафах, вытаскивая, примеряя и снова убирая свою одежду. Хотя у него и одежды было – кот наплакал. А куда ходить-то? Поэтому не покупали. Экономили. На работе дневал и ночевал, по шабашкам мотался. А редкие дни, когда их звали в гости, жена старалась одна сходить. Иначе Шурка бы напился в стельку. Не хотела позориться, как она говорила, и уходила одна. Ну и пусть! Шурка махнул рукой. Всю одежду переворошил. Ничего сногсшибательного не обнаружил.

Джинсы, рубаха, куртка. Хотя, он оглянулся… и достал пёстрый галстук. Потом взял с полки шляпу. Это жена купила. Сказала, так представительнее смотрится, чем в простой кепке. Ага, ещё солнцезащитные очки. Хорошая вещь, удобная. Прикрыл ими глаза, и никто не заметит, куда смотришь, да и вид посерьёзнее будет. Какой-то таинственный, что ли, этот вид, да ещё лицо серьёзное сделать, улыбку убрать. Нечего щериться. Чем солиднее вид, тем больше уважения. Ага…

И вот он уже на вокзал торопится. В джинсах, в рубашке с пёстрым галстуком, в шляпе и тёмных очках, в руке сумка, в ней гостинцы. Пока дома искал одежду, наткнулся на стопочку денег. Это Валька накопила. Видать, что-то решила купить. Наверное, для себя или тёщи, а ему, как обычно, – шиш с маслом. Нет, даже без масла. Просто – огромный кукиш во всю рожу. Не заслужил, как сказала бы тёща. И Шурка, подвыпив, осмелел. Располовинил стопочку, потому что имел полное право, как он считал, и поехал в деревню. В магазине понабрал всякой всячины – это для мамки и для соседей, чтобы пыль в глаза пустить. Ну а для себя и бати – три бутылки дорогой водки и блок сигарет с фильтром – это для форсу, как сказал бы отец. Он привык курить папироски. Да и Шурка смолил «Приму», дёшево, но сердито, а «Интер» взял, чтобы перед дружками похвастаться. Что ни говори, а жизнь в городе в любом случае лучше покажется, чем в деревне, где приходится горбатиться с утра и до ночи. Да, в городе жить лучше, и зарплата повыше, а уж всякие магазины да развлечения – это без счёта. На любой вкус, цвет и кошелёк…

И вот, едва автобус остановился и распахнул дверки, Шурка вышел. Автобус заскрипел рессорами и, громыхая расхлябанными дверками, двинулся в соседнюю деревню. Шурка посмотрел вслед. Потом взглянул на пологие холмы, сплошь заросшие лесом, а там речка петляет между ними, вон ветлы виднеются и черёмуховые заросли, и огороды спускаются к реке, а вон дома видны, и крыши у всех разные, возле каждого двора палисадники. И отовсюду запах земли и скошенной повядшей травы… Шурка прерывисто вздохнул. Господи, как хорошо на душе-то! Господи, как тут вольно дышится! Наверное, это и есть настоящая свобода. Свобода от всего, что человека окружает в жизни, а прежде всего, свобода от самого себя, потому что только ты сам себя загоняешь в непроходимое вонючее болото, откуда, как казалось, никогда не выбраться…

Шурка завздыхал. На душе чувствовалась радость. Вот он, прикатил! Душа радуется, аж поёт. И хотелось раскинуть руки и громко закричать, чтобы все услышали: «Вот я, приехал, люди!» Но Шурка не закричал. Ему нужно было форс держать. Потоптался, осматриваясь по сторонам. Потом надвинул шляпу на глаза, поправил тёмные очки, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него улыбку, сделал серьёзную и неприступную мину, поправил узкий пёстрый галстук, курточку повесил через руку, а в другую руку взял сумку и неспешно зашагал по улице.

Он неторопливо шагал по улице. Изредка останавливался, если кто-то по дороге встречался. Нет, не разговаривал. Он доставал пачку сигарет, прикуривал, важно кивал головой, изредка приподнимал шляпу, как бы здороваясь, и шёл дальше, попыхивая сигареткой, а люди смотрели ему вслед и не могли признать, кто же это был в тёмных очках да ещё такой важный из себя и в галстуке. Не иначе с району прикатил. Какой-нибудь лектор, а может, и начальство прибыло, кто его разберёт. Вон как важно вышагивает, словно аршин проглотил! И тыкали вслед пальцами, и шептались за спиной.

А Шурка шагал, с гордостью выпячивая впалую грудь. Он словно спиной чуял, что ему вслед смотрят и обсуждают. Наверное, гадают, кто такой серьёзный прикатил, да ещё в шляпе. Наверное, правду говорят, что всё дело в шляпе. По ней встречают, а провожают…

– Здравствуй, дед Макарий. – Шурка не удержался, чуть приостановился и приподнял шляпу, здороваясь со стариком, который сидел возле двора. – Как поживаете, дедушка?

Старик прищурился. Приложил ладонь к глазам, всматриваясь, а потом покачал головой.

– Не признал, – развёл руками старик. – Извиняй! Чать по делам приехали, да? Так никого же нет в конторе. Выходной, говорят, а бригадир уехал в поле. И контора-то в другой стороне.

И ткнул пальцем, показывая.

– Это ж я, Шурка, – сказал довольный Шурка и снял очки, а потом снова надвинул на нос и повторил: – Шурка Антонов… Сын дядь Пети и тётки Марьи Антонихи.

– И правда, Шурка, – закачал головой старик. – Глянь, какой важный стал. Не иначе начальником заделался! В галстуке да в шляпе. Ни за что бы ни признал, если бы не окликнул. Глянь, что город с человеком делает! В люди вышел. А мы, как жили в навозе, так и помрём в нём же.

И махнул рукой.

Едва Шурка стал подходить к магазину, как распахнулась дверь и на улицу вышел мужичок, одетый в замасленные штаны с пузырями на коленях, такая же куртка, из-под которой была видна серая когда-то, а сейчас непонятно какого цвета рубаха с грязным воротником. Он вышел. Закурил, укрываясь от ветерка. Шагнул было на тропинку, а потом остановился и с недоумением долго всматривался в приближающего Шурку.

– Антоха, ты, что ли? – так в деревне прозывали Шурку. – Гляжу, гляжу, вроде наш, а в то же время чужой, как показалось. – И опять сказал: – Ты что ль, Саня?

– Здоров был, Киря, – тоже, как в далёком детстве, назвал Шурка своего дружка. – Я приехал. Давненько не был. Красота-то какая!

И обвёл рукой окоём.

– Фу ты, ну ты! – Кирилл покачал головой. – Прям начальник, да и только! – повторил за стариком. – Глянь, что город с людьми делает! Стал каким-то таким…

И неопределённо покрутил в воздухе рукой.

– А ты как был грязнулей, так и остался, – ткнул пальцем Шурка. – Наверное, ни разу не снимал, как на работе выдали. Всё та же, как мне кажется. Хоть бы постирал, а то скоро переломится от грязи.

И хохотнул, но тут же стёр улыбку с лица и сделал серьёзную мину.

– Что болтаешь – грязнуля?! Баба каждую неделю стирает, – похлопал по спецовке Кирилл. – У меня такая работа. Это у вас в городе каждый год, а бывает, почти каждый месяц дают спецовки, а у нас выпросишь одну, вот и носишь, пока не истлеет. Хоть на работу одевай, хоть на празднике красуйся. И не допросишься у бригадира. А что кладовщик? Нет распоряжений, нет спецовки и всё на этом. – И тут же сказал: – Ты надолго приехал? Домой идёшь?

– Может, и домой, – так неопределённо сказал Шурка. – Давно не был. Решил проведать, пока свободное время появилось.

– Так это… – Кирилл распахнул куртку, и за поясом сверкнула бутылка дешёвого вина. – Одному не хочется, может, раздавим пузырёк, а? Встречу отметим, так сказать…

И звонко щёлкнул по кадыку.

Шурка задумался. Выпить-то можно, а что потом будут говорить в деревне. Скажут, Шурка Антонов прикатил, сам из себя важный и нет чтобы домой пойти, он с дружком бормотухи нализался. Каким был охламоном, таким же и остался. А с другой стороны, если посмотреть, нельзя отказываться, потому что люди неправильно поймут. Пригласили, а он отвернулся. Сразу скажут, что не уважает. А не уважает потому, что в городе живёт. Отсюда следует, что уехал в город и зазнался. И такого наговорят, такого припишут, хоть стой, хоть падай.

– Ну-у, выпить-то можно, – как бы нехотя протянул Шурка и оглянулся. – А где расположимся? Не посередь улицы разливать же…

– Так это… – Кирилл завертел головой и махнул. – Айда к Петьке Нечаеву. У него баба в город уехала. Сам до райцентра добросил. У него посидим. Раздавим пузырёк. И закусь есть. У меня всё предусмотрено.

Хохотнул и, покопавшись в кармане, вытащил помятый плавленый сырок и несколько карамелек в замусоленных фантиках.

Добравшись, Кирилл распахнул калитку, они зашли во двор, и он, стукнув в окно, уселся на крыльце и закурил, попыхивая дешёвой сигареткой.

Донеслись шаги. Заскрипела дверь, и, пригибаясь, выглянул взлохмаченный мужик в семейных трусах и в линялой майке. Зевнул, почёсывая волосатую грудь, и забасил.

– Что надо? – Он посмотрел на Кирилла. – Думал, сосну минуток несколько, а тут тебя принесло. – И опять сказал: – Что надо?

– Так это… – Кирилл запнулся, потом звонко щёлкнул по кадыку и тут же указал на Шурку, который продолжал стоять возле крыльца. – Глянь, Петька, кто приехал к нам. Столкнись на улице, не узнаешь. Ишь, как вырядился, гусь лапчатый. Прям чистое начальство и только!

И хохотнул, наблюдая, как Петька Нечаев хотел было зевнуть, раскрыл рот и застыл, с недоумением всматриваясь в Шурку, а потом расплылся в широкой улыбке, показывая неполный ряд выщербленных прокуренных зубов.

– Язви его в душу, – забасил он и ткнул толстым пальцем в Шурку. – Язви его… Антоха-картоха приехал! И правда, не признаешь. Очки надвинул, шляпу напялил – чисто начальник. Каким же ветром занесло тебя, Санька?

И, подтянув сползающие трусы, зашлёпал босыми ногами по скрипучему крыльцу.

– Ну, здоров был, – сказал Петька Нечаев, протягивая широченную мозолистую ладонь. – Здоров, чертяка!

Шурка поздоровался. Ни улыбки, ни радости. Маска, вместо лица.

– Ну, неси стаканы, – потирая руки, заторопился Кирилл и принялся выковыривать пробку. – От затолкали, сволочи, даже не вытащишь.

– Подожди, – неторопливо сказал Шурка, вжикнул замком на сумке и вытащил оттуда бутылку водки. – Я вино не употребляю, как женился. Супруга запрещает. Говорит, мол, нечего всякую дрянь пить. И хорошую покупает. Заботливая, – и показал бутылку. – «Посольскую» за встречу выпьем. Мне не жалко.

И небрежно поставил бутылку на крыльцо.

– Ох ты! – восхищённо протянул Петька Нечаев, взял бутылку и покрутил в руках, рассматривая. – А у нас такая не появлялась. Ну и как она, язви её в душу?

И звучно щёлкнул по горлу.

– У каждого свой вкус, – как-то уклончиво сказал Шурка. – Одни любят одеколон пить, другие дешёвое вино, – он не удержался и кивнул в сторону Кирилла. – Ну а я предпочитаю «Посольскую». Мягкая она, чистая.

И всё это было сказано без улыбки, без всяких эмоций на каменном лице. Шурка считал, что каменное выражение лица – это первый признак серьёзности и ума.

– И часто предпочитаешь? – с ехидцей поинтересовался Кирилл. – Или купил, чтобы в деревне пофорсить? Ты же трепач! Такого нагородишь, семерым не расхлебать.

И хохотнул.

– Ну, как часто… – Шурка играл свою роль серьёзного человека. – В моей семье принято, чтобы каждое утро и в обед по стопочке, ну а вечером можно позволить две-три на сон грядущий. В выходной, к примеру, могу бутылочку уговорить под хорошую закуску. Ну, там икорка, буженинка, сервелатик, грибочки, селёдочка с лучком да под картошечку. Ух, за уши не оттащишь! Ага…

Сказал и, чуть склонившись, опять застыл, словно изваяние.

– Так никаких денег не хватит, чтобы столько выпивать, язви тебя в душу, – запнувшись, сказал Петька, долго шевелил губами, видать, подсчитывал, и снова покрутил бутылку. – Наверное, дорогущая, зараза?

– Не дороже денег, – так, с лёгкой небрежностью, сказал Шурка. – Я достаточно зарабатываю, чтобы позволить себе такую водку. Коньяк не уважаю. И виски пробовал. Чем-то на нашу самогонку смахивает, правда, послабже будет. А вот «Посольскую» уважаю.

Качнул головой, поправил тёмные очки и снова застыл.

– А мать, как съездит в город, всё по деревне жалуется, что плохо живёшь, – сказал Кирилл и сглотнул, когда Петька принялся разливать водку. – Худой, аж просвечиваешь. И правда, дохлятина! Не кормят тебя, что ли? – И тут же сказал: – А кем работаешь, если такие деньжищи тратишь на водку, а?

– Ладно, мужики, давайте-ка опрокинем по стопочке, – влез в разговор Петька Нечаев и, не дожидаясь, быстро опрокинул стопку и передёрнулся. – Фу, гадость! Как её татары пьют?!

И тут же засмеялся.

Шурка медленно выпил. Почмокал губами, ни один мускул не дрогнул и даже не поморщился. Никаких эмоций. Словно маска на лице. Стопку на крыльцо и опять застыл.

Взяв рюмку, Кирилл на мгновение застыл, потом двумя пальцами зажал крупный рыхлый нос, торопливо опрокинул стопку, кадык ходуном заходил, проталкивая водку внутрь, зажмурился и снова застыл, словно прислушивался, а что же внутри делается, а потом облегчённо вздохнул.

– Фу-у, привилась, кажись, – выдохнул он и, схватив кусочек плавленого сырка, стал жевать. – Вчера перебрал. Утром голову от подушки не мог поднять. Чугунная! Ага… Баба ругается, а мне и без неё тошно. Послал её. Далеко! Собралась и ушла. Наверное, у соседей сидит, на меня жалуется. Ну сиди-сиди… Всё равно мимо дома не пройдёшь.

Сказал он снисходительно и опять потянулся к стопке.

– Послал… Это она ушла, чтобы твою пьяную рожу не видеть. Я ж смотрел, как ты на бровях полз, – басисто хохотнул Петька. – Окликнул тебя, а ты словно не слышишь. Видать, на автопилоте был, язви тебя в душу.

Опять хохотнул, звякнул полными стопками и кивнул.

Выпили.

Шурка достал пачку сигарет с фильтром. Закурил. И протянул пачку.

– Угощайтесь, – с каменным лицом сказал он и ткнул пальцем в очки, поправляя. – Лёгонькие. А запашистые – страсть!

Кирилл отмахнулся. Свои достал и задымил. А Петька Нечаев кое-как вытащил корявыми пальцами сигарету, прикурил, затянулся и зашёлся в долгом кашле, а потом сплюнул, затушил об ладонь окурок и выбросил на улицу.

– Как такую дрянь люди курят – не понимаю, – продолжая кашлять, натужно сказал он. – Настоящая вата! Лучше самосад курить, чем всякие импортные. Ерунда!

Сказал, поморщился и махнул рукой.

– Ну, Антоха, хвались, как в городе живёшь, – сказал заметно оживший Кирилл. – Как баба, как сам? Вообще, рассказывай, а то твоя мамка ничего путного не говорит. Только и делает, что жалуется. Наверное, все бабы такие, – и тут же повернулся к Нечаеву: – Петька, плесни ещё грамульку. Кажись, привилась.

Шурка помолчал. Форс держал. Выпил полстопки и поставил на крыльцо. Закурил. Сквозь тёмные очки с прищуром посмотрел на дружков.

– Хорошо живу, можно сказать. – Он выпустил тонкую струйку дыма. – Работа ответственная. Если меня не будет, всё производство встанет, а за ним другие заводы, потому что у нас всё взаимосвязано. Да, представьте себе…

И свысока взглянул на них, мол, видите, какой я ценный работник.

– Ох ты, – протянул Петька Нечаев и поддёрнул широкие трусы. – А кем работаешь?

– Специалистом по древесине, – важно сказал Шурка и ткнул пальцем в очки, поправляя. – Да, можно сказать, что почти самым главным специалистом. Если я заболею, не дай бог, вся линия встанет, а за ней и производство. Делайте выводы. Это не коровам хвосты крутить или на тракторе ездить. Жена… А что жена? Как у Христа за пазухой живёт. Не успевает деньги в кубышку складывать. Вот собираемся новую мебелишку брать, и машина не за горами, а осенью, как в нашей семье принято, поедем на море. Бархатный сезон начинается. Всякие овощи там, фрукты… Немного отдохнём.

Шурку понесло. Он любил приукрасить, а сейчас не то что приукрасить, а нагло и бессовестно врал. Много и уверенно. И так правдоподобно, что сам стал верить своему вранью.

– Да, отдохнём, а потом, полные сил, снова возьмёмся за работу, – покачиваясь с пятки на носок, говорил Шурка. – Тёщу к себе забрал. Пожалел. Одна в другом городе прозябала. Сейчас с нами живёт. Не нарадуется. Я не обижаю её. И она той же монетой платит. Ага… Не успею с работы зайти, тёща мчится в ванную и воды набирает, чтобы я сполоснулся. Чистый полотенчик повесит, халат прогладит, чтобы тёплый был. А жена бежит на кухню. Пока моюсь, на стол собирает. Халат наброшу. Зайду на кухню, а они ждут меня. Не успею за стол сесть, одна ложку с вилкой подаёт, а другая рюмочку пододвигает. Выкушай, кормилец, стопочку для аппетиту! Ну, я немного покочевряжусь. Поковыряю вилкой в тарелке и отодвину. Говорю, мол, пересолила, в рот не возьмёшь. Жена, ах, и в обмороки падает, а тёща вокруг мечется, дует на неё, нашатырку в морду суёт, в чувство приводит. А я рассмеюсь и говорю, что пошутил. Они обе, ах ты насмешник этакий! И хохочут, и заливаются, и пальчиками грозят…

Шурка врал самозабвенно. Закрыв глаза, он говорил без остановки, а перед ним вставала картина этой жизни. Этой, про которую сочинял, а не настоящей. И ему не хотелось возвращаться в реальную жизнь, где намного хуже, чем в мечтаниях. И он продолжал врать. А друзья сидели и внимательно слушали его.

– Ты глянь, как стал жить, язви его в душу, – удивлённо покачивая головой, сказал Петька Нечаев. – Никогда бы не подумал, что так в жизни устроишься. И квартира есть, и денег куры не клюют, по курортам разъезжает, и тёща золотая, а уж про жену и говорить нечего. Всем бы таких баб. Вот бы зажили мужики, а то всю жизнюшку мучаются, бедняги!

И прикрыл глаза, причмокнул, представляя эту жизнь.

– Трепло, как есть – трепло, – неожиданно сказал Кирилл и отмахнулся. – Слышь, Петька, что веришь ему? Он был трепачом, им же и остался. Ты сидишь и уши развесил, а Шурка лапшу на них вешает. Болтун!

Громко сказал и ткнул пальцем в Шурку.

Шурка оскорбленно промолчал. Он держал форс.

– Да ну-у… – протянул Петька Нечаев. – Он же на полном серьёзе говорит. Глянь на него. Значит, правду говорит, язви его в душу. А ты – трепло, трепло… Просто завидуешь, что человек хорошо живёт. У самого-то баба какая. Как огня боишься её, а туда же…

И поморщился, не объясняя, куда же. Закурил. Попыхал, поглядывая на смурого Кирилла и неподвижно стоявшего с каменным выражением на лице Шурку. И мотнул головой, словно застоявшийся жеребец. Пригладил взъерошенные лохмы. Громко зевнул, почёсывая волосатую грудь и схватив бутылку, поровну разлил остатки водки.

– Ну, мужики, чтобы нам так жилось, – вздохнув, сказал он, выпил, посмотрел на хмурого Кирилла и добавил: – А может, и правда брешет, язви его в душу!

И покосился на Шурку.

Шурка продолжал молчать, будто не его касалось.

А Кирилл повеселел, когда на его сторону как бы встал Петька Нечаев, который тоже засомневался.

– Вот и я говорю, что трепло и всё на этом, – махнув рукой, сказал Кирилл, а потом достал бутылку. – Что, раздавим пузырёк, мужики?

Он сказал примирительно.

– Да ну… – поморщился Петька Нечаев. – После вина башка заболит. Спрячь. У меня самогоночка есть. Чистая как слеза. Я утром к бабке Наумихе бегал. Купил бутылку. Как чуял, что вы заглянете. Сейчас…

И, поддёрнув трусы, скрылся на веранде.

– Будешь? – Кирилл показал на бутылку.

Шурка покосился и мотнул головой, отказываясь.

– Ну, как хотите, была бы честь предложена, – развёл руки в стороны Кирилл, а потом приткнул бутылку за пояс. – Мне больше достанется.

И хохотнул, довольный.

Вышел Петька Нечаев. В руке держал бутылку. В другой была пара огурцов и кусок чёрствого хлеба.

– Извиняйте, язви вас в душу, не в городе живём, – сказал он и положил закуску на голые доски. – Чем богаты, тем и рады.

И потянулся за стопками.

Шурка стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на деревню. Душа радовалась при виде домов и палисадничков, а там видны поля. Одни уже золотом покрываются, а другие ещё в зелени стоят. А там речка кружит между пологими холмами. Её легко проследить. По берегу ветлы растут да черёмушник стеной. Хорошо видно! А вдоль речки стадо бредёт. Наверное, на водопой пригнали. Вон кучкуются. Напьются и будут отдыхать, пока пастух не поднимет. Загавкала собака и куда-то промчалась мимо двора. Следом заголосил петух. Громко, протяжно и тут же завторили другие, стараясь друг дружку перещеголять. Господи, хорошо-то как!

Шурка вздрогнул, когда ему ткнули в бок и стали совать стопку с самогонкой.

– Не буду, – сквозь зубы процедил Шурка. – Не уважаю самогонку.

Да, он мог бы достать ещё бутылку и ещё одну, а что же отцу-то принесёт. Чем его угостит, когда из бани вернутся? Нет, не жалко было. Он не мог пустым домой прийти. Всё же в гости приехал. Всё же из города прикатил. А в городе, что ни говори, другая жизнь. Куда намного лучше деревенской, да и денег побольше получает, чем они – родители. И вообще, у него жизнь удалась. Пусть смотрят и завидуют. Господи, как же он соскучился по деревне. По деревне и по отцу с матерью.

– Я пошёл домой, – сказал он и поправил шляпу, ткнул пальцем в тёмные очки и шагнул к калитке. – Давно не был. Мои, наверное, заждались. И работа накопилась, пока меня не было. Нужно помочь.

– Ну, если не хочешь выпить… – протянул Петька Нечаев и почесал волосатую грудь. – Мы одни уговорим пузырёк, да, Киря? – И тут же опять к Шурке: – Твой батя крышу латает. Прохудилась. А ты, Антоха, когда обратно собираешься?

– Завтра уеду, – чуть приостановившись, сказал Шурка. – Работа ждёт. Мне нельзя подводить людей. Иначе всё производство встанет. Незаменимый человек, так сказать. Как-никак, считаюсь самым главным специалистом по древесине.

Сказал и направился по тропинке.

– Трепло, – вслед буркнул Кирилл и подставил стопку. – Наливай, а то выдохнется.

– А мне кажется, что не врёт, – засомневавшись, забасил Петька Нечаев. – Глянь, какой серьёзный. Даже ни разу не улыбнулся. И в шляпе, и с галстуком. Как пить дать – начальник, язви его в душу. В люди вышел. Ну, Киря, вздрогнем…

Он опрокинул стопку и весь съёжился, замотал головой и поморщился. Ох, крепка!

А Шурка неторопливо шёл по деревне. Он смотрел по сторонам, приподнимал шляпу, здороваясь с соседями. Одни узнавали его, а другие не признавали и сидели, всё гадали, кто же это приехал. А он степенно шагал, и в душе была радость. Глядел по сторонам и радовался каждому дому, каждому встречному человеку, и даже чёрной лохматой собаке, которая мимо него пробежала и не гавкнула. За своего приняла, а может, и признала. Хоть Шурка живёт в городе, где, как казалось, жизнь лучше, а всё-таки в душе остался деревенским. Он шагал и старался не думать, что завтра вернётся в город и опять начнётся эта проклятущая жизнь, от которой он сбежал. Сбежал всего лишь на два дня, но и этого было достаточно, чтобы в его душе появилась искренняя и большая радость, потому что Шурка приехал не в гости, он вернулся домой, где всегда его ждут. Всего два свободных дня, вроде бы так мало, но в то же время – это целая вечность.

Глухая ночь. Город спит. Пустынные осенние улицы. Уж который день летит мелкая морось, скрывая редкие тусклые фонари в туманной дымке. И свет этих фонарей не достигал земли. Словно светящиеся шары повисли в воздухе. Слышны редкие шаги по ночным улицам. Одни торопятся, словно чего-то опасаются, а другие ничего не боятся и шагают вразвалочку, как хозяева ночных улиц. Новая жизнь и новые порядки. Одним в радость, а другим…

Геннадий Мурашов стоял в дверях подъезда. Поежился. Холодно. Запахнул куртку. Натянул кепку на глаза. Руки в карманы и скукожился, пытаясь спрятаться в поднятом воротнике. Порыв холодного ветра и тут же зазнобило. За порогом промозглость. Сейчас бы дома сидеть с кружкой горячего чая или лежать под теплым одеялом, включить транзистор, пусть потихонечку бормочет, и слушать, как шипит осенняя морось за окном, а вместо этого, он стоит в подъезде, словно щенок бездомный, который забился в угол и потихонечку поскуливает, не решаясь выйти на улицу.

Геннадий засиделся в гостях. Честно сказать, не хотелось уходить, и тянул время. Не было желания возвращаться по мерзкой погоде в холодную холостяцкую квартиру, где и поговорить-то не с кем, разве что какой сосед забежит на минутку и все на этом.

Геннадий пришел в гости к старому знакомому. На кухне устроились, чтобы не мешать супруге смотреть сериал. Высокий и нескладный Геннадий заглянул в зал, поздоровался с ней, прошел на кухню, сунулся в угол и уселся на табуретку возле стола. Вытянул худые ноги в промокших носках. Серый свитер в затяжках и катышках, все равно под курткой не видно, воротник растянулся, из-под него зеленая рубашка виднеется. Худая тонкая шея и крупный кадык. Вытянутое худое лицо. Недельная щетина. Унылый крючковатый нос навис над тонкими губами. Хмурый недовольный взгляд из-под густых бровей. Давно нестриженая и немытая шевелюра на голове. И немного оттопыренные уши. Прядки волос свисают на воротник. В мосластых руках зажата шахматная фигура. Он смотрел на шахматную доску и думал. Делал ход и потирал руки, а потом тянулся к бокалу с чаем. Глоток-другой и снова взгляд на шахматную доску. Хорошо было в гостях. И не хотелось уходить. С давним знакомым, Николаем Носковым, играли в шахматы и разговаривали за жизнь. Вроде все уж было переговорено за долгие годы знакомства, но темы всегда находились. И сейчас прошлое вспоминали. Геннадий рассказывал, как жил в деревне, как с пацанами шкодничал. И не заметил, как время пролетело. Радовался, хоть наговорился вдоволь. Но в то же время, как представит, что тащиться через весь город, да еще в ночное время, и сразу настроение портилось. Но храбрился. Мол, доберусь. Раньше через весь город ходил по кварталам и ничего не боялся и сейчас добегу. Да кому я нужен? В такую непогодь хулиганье дома сидит. И что с меня взять, кроме анализов, да и те с глистами? Ну и все в таком же духе…

– Ну, смотри, – позевывая и почесывая живот, закартавил невысокий Николай Носков в линялой майке неопределенного цвета и растянутых трико, которые то и дело поддергивал. – А то бы еще партеечку сыграли, потом спать завалился на раскладушке на кухне. Конечно, это не родной диван, но все же лучше, чем шагать по ночному городу. Бр-р!

И передернул плечами.

– Правда, Ген, оставайся, – сказала супруга Николая, поправляя фланелевый теплый халат, и, прикрывая рот ладошкой, украдкой зевнула. – Что в такую мерзкую погоду идти – не понимаю… Переночевал бы, утром позавтракал и пошел бы домой. А так…

Она пожала плечами.

– Спасибо, друзья мои, но пойду, – запахнул куртку Геннадий и взялся за дверную ручку. – Если решил, значит, так тому и быть.

И вышел на лестничную площадку и затопал по лестнице.

А теперь стоял в подъезде и не решался выйти на улицу, прислушиваясь к шороху осенней мороси и ночным звукам, и жалел, что не остался с ночевьем. Не осеннего дождя боялся, а ночного города…

Осень на дворе. Тьма в окнах и за окнами. Новая жизнь приучила к этому. Экономия должна быть экономной. За окном редкие тусклые фонари горят – этого вполне хватит, чтобы ложку мимо рта не пронести, кто захочет ночью поесть. Смешно сказать – ночью жрать. Здесь у многих головы болят, как прожить на нынешние зарплаты, которые месяцами задерживают. В магазинах глаза разбегаются от всевозможного товара. Кажется, всё бы купил, но взглянешь на ценники и дурно становится. Это же кто такие зарплаты получает, чтобы в наших магазинах отовариваться…

Геннадий Мурашов вздохнул. Пешком шагать в такую мерзопакостную погоду на окраину города – это геройский поступок. Он не герой и жизнь одна, и одежда старенькая, и сам уж не такой прыткий, чтобы отмахаться от хулиганов или сбежать, и осенняя промозглая погода, и… И этих «и» было очень много. Но в то же время подмывало, что нужно шагать домой. В гостях хорошо, а дома спится лучше, хотя его никто не ждет. Эх, жизнь жизня – горечь полынная!..

Геннадий вспомнил бывшую супругу, как она обрадовалась перестройке. Одним горе, а для других – радость. Валька при советской власти не хотела работать на эту самую власть. Он уж сколько раз винил себя, что не нужно было ей потакать, а стукнуть кулаком по столу и отправить ее на фабрику, если так хочется заниматься шитьем. А он пожалел ее – маленькую и худенькую, как она будет пахать на этой фабрике. Думал, после замужества пройдет эта дурь. А спохватился, уже поздно было. Она слушать не хотела его. Устроилась сторожем в небольшую конторку. Главное, что запись в трудовой книжке была, а сама шмотки на заказ шила, а по выходным уезжала в соседний город и торговала на рынке. А бывало, к ним приходил неприметный мужичок, который забирал готовый товар и тут же выкладывал денежки за него. И Валька, едва закрывалась дверь за мужиком, раскладывала деньги на столе и принималась хвастаться, что не он, а она в доме мужик и главный добытчик. Это она кормит его и содержит – тоже. И шмотки на нем куплены на ее деньги, и спасибо сказал бы, что терпит его, а не выгоняет, как другие сделали, и… И этих «и» было несчитано. И все в ее пользу…

– А как же моя зарплата? – возмущался Геннадий. – Между прочим, у меня шестой разряд слесаря и руки золотые, как говорят, и моя зарплата одна из самых высоких на заводе, а доплаты за рацпредложения, а дежурства в выходные – это не считаешь? Раньше хвасталась подругам, что я много зарабатываю, а теперь оказывается, что я нахлебник. Знаешь, Валька, не нравится, тогда ищи другого, а попрекать меня не нужно.

– Твоих копеек не хватит даже мне на пудры и помады, – пренебрежительно отмахивалась Валька. – Раз в полгода дадут копейки, чтобы с голоду не подохли, и живи как хочешь. А жрать просишь каждый день. Даже три раза в день, да еще повкуснее. И куришь через каждые пять минут. Не напасешься! А сам не думаешь, на какие шиши тебя кормлю, пою и одеваю. Молчал бы уж – добытчик! Тоже мне – мужик!..

Разлаются. Валька подхватит баулы с товаром и опять куда-то уезжала. И так до следующего раза…

– Ты, Генка, открыл бы кооператив, как некоторые делают, да зарабатывал деньги, – опять завелась супруга. – Мне надоело слушать россказни, что деньги не дают, что задержали. Я что, должна разорваться? Ты каждый день за стол садишься и не спрашиваешь, откуда взяла. Мне осточертела такая жизнь. Это твои проблемы, что вам деньги не выплачивают. Думай. Иначе…

И Валентина неопределенно покрутила в воздухе рукой.

– Ты куском хлеба попрекаешь? – взвился Геннадий. – Я плевал с колокольни на эти деньги. Все словно с ума посходили. Одно на уме – деньги! А мне плевать на новую жизнь и на вас – тоже. У тебя вместо мозгов счетная машинка стоит, сколько можно содрать с клиента. А других мозгов, которые думают о семейной жизни, – нет, не было и не будет. Знаешь, Валька, порой думаю, зря женился на тебе. Столько хороших девок вокруг было, а угораздило в тебя влюбиться – маленькую и плюгавенькую. Мимо пройдешь и не заметишь. И что хорошего в тебе нашел – не понимаю… Хотел семью и детишек, а получил швейную фабрику. С утра и до ночи машинка тарахтит, и вся квартира в склад готовой и неготовой продукции превратилась. Вот тебе и любовь, и дружная семья, и куча ребятишек…

Он вздохнул.

– И я думала, что выйду замуж. И у нас будет все, что душе угодно. Как сыр в масле станем кататься, как ты обещал, но все осталось на словах. Ни денег, ни масла с сыром – ничего! Зато у тебя есть брат – дурачок, из-за которого даже детей заводить опасно. Ладно, буду думать своей счетной машинкой, которая вместо мозгов у меня, как ты говоришь, как мне дальше жить, – сказала Валька. – А ты сиди у разбитого корыта и мечтай о семейной жизни…

Встречи и презентации, ужины в ресторане и на природе, но без него, поездки с товаром и без товара и тоже без него. Один знакомый подвез, другой, а это старый друг, с кем тыщу лет не виделись. И снова друг, и опять друг… Геннадий давно стал подозревать неладное, но ругаться не хотелось. Ведь он же и сам не без греха. Жена в поездку и он за порог. Но всегда возвращался. Думал, обойдется и она вернется. Все же семья, что ни говори, хоть и не было детей. Но в один прекрасный денек она подала на развод и на раздел квартиры и имущества. Прожили двадцать лет, а оглянись и вспомнить нечего, кроме тряпок и нужных людей…

Геннадий Мурашов еще раз прислушался к осенней мороси, оторвался от стены и затрусил вдоль подъездов, стараясь не выходить на освещенные места. Матюгнулся, когда в темноте наступил в лужу. Ладно, не зачерпнул. Постоял на углу дома. Прислушался. Издалека донесся шум машины, а на проспекте заверещали сирены, но вскоре стихли. Видать, для острастки включили. Мол, мы стоим на посту. Геннадий затрусил в тени домов, не обращая на лужи.

Он добрался до больничного городка. По тротуару, который был в тени, зашагал в сторону улицы Нефтяников (в округе никакой нефти, а улицу назвали), затем свернул возле Дворца культуры (какая уж культура в наше время, когда быстрее услышишь матерные слова в свой адрес, чем ласковые, а еще могли по роже врезать…). Свернул на Гагарина и зашлепал в сторону городской окраины…

«Занесло, где Макар телят не пас!» – матюгнулся Геннадий Мурашов. Они разменивали квартиру, кстати, которую он получал на предприятии, как и гараж. Квартира была шикарная. Улучшенная планировка, две лоджии, престижный район, да еще новенькая – такой проект впервые строился в городе. И ему дали квартиру в этом доме. Как в лотерею выиграл, радовался он. Уже тогда за нее предлагали бешеные деньги. А сейчас цена на нее взлетела до небес. И эту квартиру пришлось разменивать. Как Валька сказала, мы вместе жили, значит, – это нажитое имущество, а будешь сопротивляться, я найду способы, как вообще оставить тебя нищим. И предложила ему перебраться на окраину города в обычную хрущевку, которую приобрела якобы для него с видом на водоем и лесной массив, а потом оказалось, купила квартиру за копейки у какого-то алкаша, в которой ни разу не делался ремонт, и Геннадия спровадила.

– Эй, мужик, ну-ка, стоять! – послышалось из темноты, когда Геннадий уже дошел до дома и радовался, что благополучно добрался, а тут аж сердце провалилось в штаны или еще пониже. – Слышь, чё, не понял, чё говорят? Тормози, пока тормозилки не сломали!

И навстречу ему от стены отделилась фигура в спортивном костюме и заматюкалась, когда нога в кроссовке попала в лужу. Приостановился. Дрыгнул ногой, как собаки стряхивают, опять ругнулся и, набычась, направился к нему.

У Геннадия ноги ослабли, когда увидел бандитского качка, как называли всех, кто коротко стригся и носил спортивные костюмы. «Все, сейчас будут метелить», – промелькнуло в голове.

– Слышь, чё здесь ходишь? – зачёкал качок, а за ним мелькнул еще один. – Чё те надо? Ты к кому пришел в наш район? Ты кого знаешь? Кто за тебя может слово замолвить?

«Вдвоем отметелят, что мало не покажется», – промелькнуло в голове.

– Я живу тут, – неожиданно фальцетом сказал Геннадий. – В последнем подъезде.

– Правда, свой мужик, – осветил зажигалкой и разочарованно сказал качок. – А чё шляешься по ночам? Наверное, к телкам ходил. Слышь, у вас, старперов, столетние телки? И скока за час башляете? Прикольно с бабками-то?

И захохотал во весь двор, и было ему наплевать, что ночь на дворе и люди отдыхают.

Геннадий несмело улыбнулся.

– Слышь, Кузя, ну и чё, что свой, – от стены отклеился второй. – Давай ему тырды ввалим для этой самой… как его… А, вспомнил… Для профилакции! Пару разочков пнем по ребрам, хоть согреемся. Холодрыга – жуть! Говорил же, надо было пива понабрать. Сейчас бы сосали его потихонечку, а ты – от пива будешь криво… И чё теперь? На трезвяк стоять – себя не уважать.

Он передернул плечами.

– Не тебе меня учить, чё я должен делать. У себя будешь правила устанавливать, – оттолкнул качок дружка. – А тут я решаю вопросы, кому и чё выписать – по роже настучать или ливер отбить. Слышь, мужик, дай закурить.

Геннадий мало курил, но всегда таскал с собой сигареты на всякий случай. Вот и сейчас такой случай представился. Он похлопал по карманам, вытащил помятую пачку «Примы» и протянул.

– На, закуривай, – обрадовался он, что попал на своего и его не станут «метелить». – Забирай.

– Ты чё, мужик? За кого меня держишь? Последнюю даже менты не забирают, – буркнул качок, вытащив помятую сигарету. – Держи. И вали отсюда, пока я добрый.

И уже не обращая внимания на Мурашова, опять скрылся в тени.

Геннадий обрадовался, что обошлось без мордобития, и, шлепая по лужам, заторопился в темный подъезд. На душе была радость, что не тронули, но в то же время стало обидно, что вот такая молодежь, вместо того чтобы получать знания в школе, заниматься спортом и уважать старших, многие выбрали другую дорогу и уверенно по ней идут, не думая о последствиях. Обидно, что раньше молодежь все же уважала взрослых, а сейчас ни во что не ставят. Мир опрокинулся и разделился надвое, у одних жизнь пошла наперекосяк, а у других в гору. Он поднялся на второй этаж, звякнул ключом, открывая дверь, и лишь после того, как оказался дома, он вздохнул – добрался. Мой дом – моя крепость!

– Сволочи, – рыкнул он. – Сволочи и гады! Всех вас нужно расстрелять. Вот прямо так ставить к стенке и стрелять, пока ни одного бандита не останется. Повыбирались из щелей, тараканы проклятущие. Гадские сволочуги!

Он содрал мокрую куртку. Раскинул на вешалке, чтобы просушилась. Туда же забросил кепку. Скинул растоптанные ботинки. Ноги насквозь промокли. Пошевелил пальцами. Сунул ботинки на холодную батарею. Как бы успокаивал себя, что просохнут. Прошел в зал. На стул бросил свитер, штаны. Рядом носки на пол. Натянул трико и плюхнулся на продавленный диван. Правда, в гостях хорошо, а родной диван лучше!

Он сидел на диване. Свет не включал. Чуть сбоку горел фонарь за плачущим окном, по которому стекали струйки дождя, но этого было достаточно. Геннадий поднялся. Прошел на кухню. Поставил чайник. Ночь на дворе, а он собрался чай гонять. Замерз, словно цуцик, пока добрался. Вся одежда насквозь мокрая. Хоть чаем кишки прополоскать, чтобы согрелись. Правда, не с чем в последнее время. С работы уволили, а новую не найти. Приходилось случайными заработками перебиваться. Не разгуляешься.

Конечно, можно было за продуктами – картошка, соленья, а повезет, так и мяса кусочек, съездить в деревню, куда уж с десяток лет, а то и поболее носа не показывал. В деревне жил отец и больной брат, но из-за брата не хотелось появляться. С малых лет не заладились отношения с ним. Дурачок он – этим всё сказано. Геннадий школу закончил и смотался в город. Пока жил в деревне хочешь или нет, но приходилось присматривать за братишкой, который по пятам за ним ходил. Сопли и слюни ему вытирать, но особенно бесил его преданный собачий взгляд. Уставится и глаз не оторвет, а у самого слюна на подбородке. Пока маленький был, как-то незаметно было, текут и текут, как у всех малышей, но чем взрослее становился, тем заметнее стало. Постоянно приоткрытый рот, в уголке слюна собирается и ползет по подбородку. Фу, противно! Друзья смеялись над Генкой. Мол, если брат дурачок, значит и ты без мозгов. И все в таком духе. Ваш Ванька дурак, а ты – полудурок. И хохочут! Геннадий дрался с ними. А они все равно смеялись. Геннадий братишку избегал, лишь бы за ним не увязался на улицу, иначе покоя не будет от друзей. А тот, словно привязанный, куда Геннадий, туда и Ванька приходил. Улыбается ему, радуется старшему брату. А Геннадий злился на него. Лупил исподтишка и обижался, если родители узнавали об этом, и ему доставалось по первое число. Отец сразу хватался за ремень или вожжи и лупцевал до крови. А мать плакала, мол, Ванечка – это же твой родной братик. Он и так Богом обижен, а ты еще бьешь его. Ванечку жалеть нужно. Сам подумай, как он останется в жизни один, если нас не будет? Он же пропадет. И плакала. А Геннадий злился и убегал…

И уехал в город после восьмилетки. Радовался, что вырвался на свободу. И молчал в училище, если расспрашивали про семью, всех называл, а про Ваньку, что больной, ни словечка не говорил. Деревни хватило, где дружки обзывали его полудурком из-за братишки. И поэтому отмалчивался, если о нем спрашивали.

Домой приходилось ездить, пока учился. Хоть на полном довольствии, как говорили в училище, а денежки никому не помешали. И катался в деревню. Правда, приходилось помогать. Приедет, а Ванька стоит рядом, улыбается и радуется, что он приехал, и гладит его по плечу, а сам что-то пытается рассказать, да не получается. А Геннадий отдергивался. Неприятно смотреть на приоткрытый рот и слюну, что собиралась в уголке, а потом медленно сползала по подбородку.

И своей будущей жене не рассказывал про Ваньку. И все было хорошо, пока с Валькой не приехал в деревню, чтобы познакомить с родителями. Валентина руками и ногами замахала, когда увидела Ваньку. На дух не нужна такая родня. Ты хочешь, чтобы наши дети родились умственно отсталыми? Забудь, Геночка! Детей у нас не будет. И вообще, к твоей родне ездить не буду. И все, как отрезала!

Геннадий расстраивался, что у них не было детей. Все же наследники, но супруга была против. Не дай бог, чтобы такой же Ванька появился в семье. Сам же не захочешь воспитывать. У них гены плохие, если дурачок родился. А значит, и у них может появиться, как врачи объяснили. Не хочу, и все тут! Геннадий первые годы расстраивался, а потом привык. Может, и к лучшему, что детей не было.

Геннадий налил в бокал чай. Заварка старая. Так, чуточку подкрасила и все на этом. Сунулся было в сахарницу, но вспомнил, сахар закончился. И конфеток нет. Хотя есть одна, он нашарил в шкафу. Обертка прилипла, что не отдерешь. А сладкого хотелось. Он долго скрябал по конфетке, сдирая обертку. А потом психанул. И так сойдет. Отгрыз половинку и зачмокал, катая ее во рту. Вкуснотища какая!

Конечно, можно было бы съездить в деревню, в которой уж давненько не был. Глядишь, продуктами бы разжился. Но был в обиде на отца. Матери уж давно не было. Прислали телеграмму, что она болеет и просит, чтобы он приехал. А Геннадий махнул рукой. Мать всю жизнь болела. То одно мозжит, то другое болит, то там свербит… И все лечилась травками да настоями. И сейчас Геннадий думал, похандрит старуха и опять будет бегать. А она возьми да помри. Не поверил, когда телеграмму прочитал. Едва успел на похороны. Уж ко двору вынесли, когда он появился. Сунул пакеты с продуктами старухам, сам остался. С мужиками покурил. С отцом поговорил. Правда, отец молчал. Всё на мать смотрел да Ваньку прижимал к себе. А тот уж взрослый несмышленыш не понимал, что произошло. Здоровый мужик, а ум словно у ребенка. Улыбка глуповатая на широком, словно блин, лице, слюна на подбородке, а взгляд мутный и все старается его удержать на Геннадии. Обрадовался брату. А Геннадий делал вид, что не видит его. Потоптался возле гробика. Мать маленькая. Она и так была небольшой, а тут словно усохла. Личико с кулачок. Морщинки разгладились. Лишь возле глаз две виднеются. Того и гляди заплачет. Губы впавшие, нос восковый заострился. И платок по самые брови. Руки тонкие на груди и иконка в них. Казалось, плакать должен Геннадий. Головой биться и каяться, что забыл деревню и родителей – тоже. А он стоял, и было чувство, будто на чужие похороны попал, а не мать провожал в последний путь…

И после похорон, когда все сидели за столом и поминали, он выпил одну, затем другую рюмку, слушал, что говорили соседи, а за душу не брало, словно о чужом человеке шла речь. Он закрутил головой. Взял стакан. Налил. Выпил. Потом поднялся и вышел на крыльцо. Долго стоял и курил. Выходили мужики. Здоровались с ним, а он многих не помнил. Отец появился на крыльце. Закурил. А сам нет-нет, украдкой вытрет глаза, словно соринка попала. И взгляд в землю. Потом ушел. Ни слова не сказал сыну. Геннадий пожал плечами. Он не знал, о чем говорить. Да и нужны ли будут его слова – соболезную, сочувствую, ты держись…

Уже после поминок, когда все разошлись, они остались втроем в доме. Отец сидел возле кровати матери. Взглянет на нее, проведет рукой по подушке, словно погладит, и молчит. Ванька шмыгал носом. Посмотрит на Геннадия и улыбается, а у самого слюна на подбородке. Радуется, брат приехал. Он всему радовался в жизни. В этой жизни, в которой был. И не понимал, почему люди плачут. И готов был жалеть всех и делиться своей радостью с каждым, да не всякий подпускал его…

Геннадий не мог объяснить, почему его не тронула смерть матери. Наверное, рано оторвался от семьи и редко бывал в последние годы. Честно сказать, желания не было. Ладно, помочь по хозяйству. Но мать постоянно напоминала ему, с кем останется Ванька, если с ними что-нибудь случится. И это раздражало…

Он не остался на девять дней. Сослался на занятость. Работы много. План неподъемный, а выполнять придется. И уехал. Уехал, даже не поговорив с отцом, который до утра просидел возле кровати. Даже не поддержал его. Да о чем говорить, просто не посидел рядышком и не сказал, мол, ты держись, отец, все наладится. А уж про Ваньку и говорить нечего. Даже не взглянул, когда захлопнул калитку, а Иван навалился на забор, махал рукой и долго смотрел ему вслед. И не дождался, когда брат оглянется…

Геннадий давно оторвался от деревни, хотя родители хотели, чтобы он после учебы вернулся в родной дом. Многие его дружки возвращались. Поживут два-три года, хлебнут эту яркую городскую жизнь с ее разноцветными витринами, барами и ресторанами, с почти доступными девчонками, как им казалось, все испробуют на вкус, а потом манатки в сумку и уезжают в родную деревню, которая находится за тридевять земель. Вернется и нарадоваться не может. А Геннадий не мог понять этого. Ну чему радоваться – непролазной грязи или горам навоза, который скопился и его нужно вывозить, а может, сенокосу, на котором пластаешься, ни днем ни ночью покоя нет, а потом его еще нужно в омет сложить, да не в один, зимы долгие, а животины пожрать горазды. Ну в чем радость-то? Геннадий не понимал, а может, просто хотелось легкой и сладкой жизни…

Геннадий не отказывался, когда из деревни привозили картошку и всякие овощи на зиму. В основном отец приезжал на колхозной машине. Разгрузят. Зайдут в дом, но батя старался не задерживаться, а Геннадий не удерживал. Редкий раз перекусят, чай попьют и батя заторопится в обратную дорогу. Там же мать одна осталась и Ванечка. За ним присмотр нужен. И уезжал… А бывало, Геннадий сам договаривался с машиной и по осени ездил за картошкой. А морозы ударяли, уже привозил гусей да уток, курей да половину свинки. Зима долгая, всё уйдет. И тоже никогда не задерживался. Занят. Это только кажется, что в городе жизнь легкая, а на деле наоборот. С утра и до ночи приходится пахать, как пчелке, чтобы нормально жилось. И подавался к выходу, но говорил, звоните, если что, я приеду…

Геннадий мотнул головой. Взглянул на темное окно. Прислушался. На улице моросит. Осенние дожди долгие. Как зарядят и не остановятся. Отопление еще не скоро дадут. Он передернул плечами. Зябко! Отхлебнул из бокала. Чай остыл, а разогревать не хотелось. Что-то деревня вспомнилась. К чему бы это, а? Он нахмурился. После похорон матери, всего лишь один раз съездил и все на этом. Времени не было, да и желания – тоже. Отец молчком будет сидеть, а Ванька – этот убогий, глаз с него не сведет и будет лыбиться, а на подбородке слюна. Тьфу, аж чай расхотелось пить!

Геннадий чертыхнулся. Потом напрягся и сделал стойку, когда за окном раздался истошный крик. Наверное, он не один, кто прилип к окну, пытаясь в осенней ночной тьме рассмотреть, что происходит. Окраина города – это особый район, где по одну сторону дороги стоят жилые дома, а по другую тянутся старые выработки, больше смахивающие на болота, где летом вовсю квакают лягушки, не давая уснуть, а зимой покрываются льдом, но шагни и провалишься. Опасное место! А за выработками тянулся густой лес, где легко можно заблудиться. И тонули на выработках, и терялись в лесу…

Да уж, город – это не деревня. В деревне, наверное, до сих пор в социализме живут и в ус не дуют. Плевали они на перестройку, на эти бизнесы и стрелки. У них своя жизнь. А Ваньке вообще наплевать, что вокруг него происходит. У него свой мир. И взгляд на этот мир тоже свой. Наверное, для него всё в розовом цвете, если с малых лет ходит и всем улыбается, а Геннадия увидит, ни на шаг не отстанет, словно хвостик за ним будет таскаться…

Геннадий чертыхнулся. Опять деревня и снова Ванька перед ним. К чему бы это, а? Он закрутил головой. Зевнул. Потянулся. И завалился спать. Что караулить возле окна, если и так было понятно, что делается на улице. Телевизор включишь – то же самое. Криминальные разборки, воровство, грабеж и прочие похожие дела, будто вся страна разделилась на два лагеря – одни грабят и убивают, других грабят и убивают. А где же оно – светлое будущее?

Геннадий закрутился на продавленном диване.

– Уйди от меня, – забормотал он и отмахнулся. – Ванька, отстань, говорю! Что пристал как банный лист? Пшел отсюда!

Дрыгнул ногой и проснулся от грохота табуретки, по которой попал ногой. Чертыхнулся, с недоумением осматривая комнату, а в глазах все еще был братишка, который обнимал его, в глазах радость, что брат приехал, а слюни текли по подбородку. И Геннадий невольно дернул плечом, словно хотел скинуть его руку. И непроизвольно смахнул. Плечо сухое, а чувство, будто Ванька рядом с ним стоит.

Чертыхнулся. Но в то же время закрутились мысли, что делает батя. После смерти матери они почти не общались. Геннадий перестал ездить в деревню. Однажды по осени передал через знакомого, чтобы картошку привезли и мясцо, если есть, но отец промолчал. Геннадий снова напомнил, и опять молчок. И он обиделся. Психанул, что все внимание Ваньке, а ему ничего, хотя батя наверняка знает, как сейчас тяжело живется в городе. Наверное, решил, смотался от нас, значит, сам пробивайся в жизни…

Когда Геннадий переехал на окраину, несколько дней бродил по пустой квартире, где на кухне стоял стол и старенький холодильник, в зале продавленный диван и маленький телевизор, а в спальне еще один диван и два стула на всю квартиру. Сравнил, что у них было, а что досталось ему. И впервые пожалел, что перебрался в город. Родители не раз говорили, что горечью полынной аукнется городская жизнь, а он смеялся. Разве сладкая жизнь может превратиться в горькую? Оказалось, может…

Отцу не стал жаловаться, что разошелся с женой. И что говорить, если перестал ездить в деревню. Может, знакомые передавали отцу, что они разбежались, – Геннадий не знал, потому что сам не ездил, а новый адрес забыл сообщить отцу. Может, приезжал к нему, но там новые жильцы, которые не знали его адреса, а сноху не станет искать. Батя сразу говорил, что не нужно жениться. Не создана девка для семейной жизни. А Геннадий уперся. Люблю и все тут! Аукнется любовь-то, буркнул отец. Как в воду смотрел. На пятый десяток перевалило, а у него ни семьи, ни детей, ничего. Эх, жизня, горечь полынная!..

Геннадий поднялся. Взглянул на окно. На улице моросил дождь. Было слышно, как стучит по железке. Вздохнул. Поежился. Не любил осень. Зябко. Зашел на кухню. Громыхнул чайником. Заглянул в холодильник, хотя знал, там мышь повесилась. В ведре под раковиной немного картошки. На полу пара банок с огурцами – это соседка Нинка угостила. Хорошая баба. Через стенку живет. Она иной раз забегала в гости, когда ее благоверный уезжал в рейс. Дальнобойщик. Чем дальше умотает, тем больше заработок. Вот и катается по стране, редкий раз появляясь домой. И ему хорошо, никто плешь не проедает. Вроде женат, а в то же время жену видит реже, чем проституток на обочине дороги. И Нинке хорошо. И муж есть, и к соседу можно заглянуть на огонек, чтобы на его тощей груди поплакаться, как ей плохо и одиноко живется в наше суровое время, а если бы нашелся такой человек, кто согрел бы ее душу и тело, она бы вся отдалась без остатка и показала бы, на что способна. Вот уж Геннадию повезло с соседкой! Разве настоящий мужик может отказать, когда женщина хочет? Да ни в жисть!

В шкафчике две упаковки с рожками и одна с горохом. Немного осталось риса. Заварка в мешочке. Это он ходил на оптовую базу, что была неподалеку. Хотел на работу устроиться, да места не было. Зато повстречал знакомого. На заводе работали вместе. У них цех первым попал под сокращение. Вот и попал с должности мастера в грузчики. И этому был рад до без ума. И сейчас столкнулись, долго вспоминали прошлую жизнь – почти сказочную, как казалось, а под конец разговора, когда знакомого позвали фуру разгружать, он втихаря вынес полный пакет с развесным чаем – гостинчик. И сказал, чтобы заглядывал почаще. Может, еще что-нибудь обломится. И заторопился, на ходу надевая рукавицы.

Да, раньше бы этот чай даже не стал заваривать, даже нюхать не стал, а сейчас идет за высший сорт. Вскипятит чайник. Нальет в кружку, щепотку заварки туда и не больше и сидит, смотрит, как чаинки опускаются на дно и вода начинает окрашиваться в светло-коричневый цвет. И запах, от которого раньше бы стошнило, а сейчас словно индийский со слоном заварил. Эх, жизня, горечь полынная, когда же ты повернешься ко мне светлой стороной?..

А в деревне мать любила чай со слоном. И опять чертыхнулся. Невольно вспоминается деревня, родители, а вместе с ними Ванька. Любые мысли приводят к нему. О чем бы ни подумал, смотришь, снова Ванька перед глазами… Мать где-то доставала чай со слоном. Нарвет листья смородины, вишни, немного мяты и чуточку заварки. И такой запах, аж голова кругом идет. Пьешь, и напиться не можешь. А Ванька смотрит на тебя и улыбается – радуется старшему брату и все норовит погладить по плечу, а у самого слюна по подбородку. Тьфу, ты! Геннадий чертыхнулся. Не захочешь, а начнешь ругаться, вспоминая братишку. Вроде понимал, что больной он, что нужно жалеть и помогать, но себя пересилить не получалось…

Он отхлебывал жиденький чай, посматривая в окно. Унылый осенний вид на заросшую выработку, покрытую островками и водной растительностью. Геннадий, наверное, правильно сделал, что отцу не рассказал о разводе с Валькой и что переехал в другой район. Батя не хотел, чтобы сын женился на ней. Махнул рукой. Тебе мучиться, сынок. Это твоя жизнь, а какой она будет – неизвестно, но хорошей – это вряд ли…

Правда твоя, батя. Как в воду смотрел. Ремнем нужно было лупцевать, на цепь сажать, да поздно было. Геннадий уже в то время жил своим умом. Вот и нажил головную боль. Почти полжизни прожил, можно сказать, на пятый десяток перевалило, а за душой ничего. Вот так щастье нашел – врагу не пожелаешь. Эх, жизня!..

Ну а послушал бы отца с матерью, и что? Ну, женился бы на какой-нибудь другой девке или деревенскую взял, как многие делали. И что тогда? Неужто жил бы лучше? Ага, как же! Еще неизвестно, какой бы эта жена оказалась. Может, еще хуже, чем Валька. Валька лаской взяла, когда гуляли. По киношкам бегали, по кафешкам. Проводит, а она с бабкой жила. Постоят в подъезде, пообнимаются. Она чмокнет его, выскользнет и убежит. Растравит, хоть на стену лезь. А потом к себе позвала. Бабка к подружкам уехала. И остался с ночевкой. А утром, как честный человек, он просто обязан был жениться на ней. Но уже тогда Валька заявила, что ни дня не будет жить с его родителями. Что нужна своя квартира, потому что она будет заниматься шитьем, а для этого нужно… и долго перечисляла, что требовалось. Все сделал для нее, а в итоге оказался у разбитого корыта. А что было бы, женись на другой. Может, еще хлеще попалась. Так бы в оборот взяла, что не пикнул бы, без штанов бы оставила. А на деревенской жениться и там жить, чтобы грязь месить и в навозе копаться? А тут еще Ванька под боком, который каждый день к ним приходил. Ему ничто не докажешь – дурачок. И неизвестно, как бы жена его приняла. Валька же сразу заявила, чтобы глаза ее не видели Ваньку. И другая бы тоже так сделала, а родители ему бы плешь проедали. И получается, что попал бы промеж двух огней. Да на хрена мне это нужно! И Геннадий с психу толкнул кружку с чаем…

Геннадий считал, что ничем не обязан братишке. Да, вроде понимает, что Ванька не виноват, что родился больным. Ведь у других тоже есть такие же дети и родители находят способ или выход, как с ними поступить, а его родичи наотрез отказывались, чтобы Ваньку отдать в интернат, когда им предлагали, а Геннадия вообще ремнем отлупил отец, когда он заикнулся об этом. Пока молодым был, обижался на родителей. А когда стал взрослым, эта обида переросла в неприязнь и равнодушие, что ли…

Геннадий ездил в деревню. Общался с матерью или с отцом, а Ваньку старался не замечать, что тот радуется его приезду и старается прислониться к нему или дотронуться, но Геннадий исподтишка отворачивался, словно его не видел. Не замечал его блуждающий взгляд, слюну на подбородке и постоянную словно приклеенную радостную улыбку, будто он радовался всему на свете, и своим обидчикам – тоже. Он сидел, куда-то постоянно смотрел поверх голов и улыбался, словно что-то видел за спинами людей, чего не мог заметить обычный человек. У Ваньки был свой мир, который для других был недоступен…

И снова Ванька перед глазами, когда ребятишки прибегали к ним и звали его на улицу. Не Генку звали, а убогого, хотя Ванька уже в то время был куда старше деревенских ребят. А они играли с ним и бегали по полю, гоняя мяч, а Ванька торопился за ними, пинал мяч и промахивался, а ему кричали: «Эх, мазила!». И он смеялся. Булькающе, захлебываясь, смеялся над этим, а вместе с ним хохотали ребятишки, и Ванька снова пытался пнуть мячик. А дома всякий раз прислушивался, когда за окном раздавались голоса детей. И тут же начинал улыбаться и что-то лопотал непонятное, тыкал пальцем в окно, по подбородку слюна, а в глазах была радость…

За окном рассвело. Бабье лето, а не видно. Небо в обложных облаках. Сеет и сеет морось. Редкий раз проглянет солнце, но тут же прячется. И опять застучало по стеклу. Погода плачет, что-то всплыло в голове. А кто сказал – не помнил. Правда, плачет. Струйки стекают по мутному нечищеному стеклу, словно слюна по Ванькиному подбородку. Тьфу ты, чертыхнулся Геннадий. Сразу настроение испортилось. Он зябко передернул плечами. Какое уж тут бабье лето, повсюду грязь непролазная и ночи чернее черного… Он невольно посмотрел в окно, вспоминая, как ночью добирался до дома. Нормальные люди по ночам не гуляют. Это время для всяких там жуликов и бандитов. Повезло, что на знакомого нарвался возле дома, а то бы могли не только отлупить, но и все забрать у него. Хотя и забирать нечего, но чувствуешь себя мерзопакостно, когда чужие руки начинают неторопливо, по-хозяйски шарить в твоих карманах, как в своих собственных. Раньше жены искали заначки, а теперь всякие отморозки шарятся. Мерзко стало на душе, словно в рожу плюнули. Эх, жизнь-жизня, глаза бы не смотрели!..

Геннадий наскоро собрался. Морось за окном. Куртку взял, а она еще не просохла после ночи. Старую сдернул. И такая пойдет. Ноги ткнул в стоптанные туфли. Сейчас решил пройтись по магазинам, поспрошать какую-нибудь работу.

Геннадий спустился по лестнице. Постоял возле оторванной двери. Выработку затянуло пеленой тумана и мелкого дождя. Казалось, сейчас со стороны туманных выработок донесется долгий страшный вой собаки, и словно к Конан Дойлю попадешь про собаку Баскервиллей. Геннадий невольно передернул плечами. Нужно было идти. Уж сколько времени ищет работу, и не получается. Городок с ладошку и найти работу сложно. Уволился, а теперь пожалел. Сколько времени ищет новую работу, и бесполезно. А вернуться в деревню не позволяла гордость, что ли, и желания не было, честно сказать…

И сейчас стоял в подъезде и не знал, куда направиться. В который уж раз обошел город вдоль и поперек, надеясь устроиться на работу. Но работы не было. Никакой. Правда, толпы за забором стоят и каждый пытается доказать, что он умнее остальных, а что касается работы – это он на все руки мастер. Ну и что, что работал грузчиком? Я могу слесарить или сварщику баллоны таскать, а еще знаю разные языки. Когда работал грузчиком, все надписи на ящиках и контейнерах прочитал. Даже без словаря знал, где и что находится. О, какой я умный! Вы знаете, сколько я всякого груза перетаскал за свою жизнь грузчика? О, вы не поверите! Меня работой не напугать. Я могу и мастером быть. Нет, начальником не потяну. Там много писанины, а я пишу с ошибками, зато читаю на всех языках… Но вы не подходите нам. И выпроваживали. А следом следующий начинал соловьем заливаться, что без него предприятие точно остановится, если не возьмете на работу. Кем? Хоть кем, я на любую работу согласен и даже по выходным. Оставьте свои координаты. Мы сообщим, если нам подойдете. И следом уже опять следующий в окошечко заглядывает. А вы знаете, как я умею? И так изо дня в день, неделями, месяцами и уже годами…

Геннадий долго бродил по городу. Заходил в магазины. Грелся. Заодно спрашивал, есть ли какая-нибудь работа? Ну, хоть копеечная. Можно и бартером. Но бесполезно. И Геннадий шагал дальше…

Геннадий чертыхнулся. Опять про Ваньку вспомнил. Ему рассказывали, когда матери не стало, Ванька к отцу привязался. Словно хвостик за ним повсюду ходил. Куда батя, туда и он. Чуть ли не в уборную провожал. Ругай не ругай – бесполезно. Смотрит и улыбается и старается коснуться тебя или прижаться, а у самого слюни текут. Тьфу ты, не удержался Геннадий. Здесь и так тошно, а тут еще Ванька в бошку лезет. Тьфу ты!

– Геша, что плюешься? – возле него раздался голос. – Идет, глаза в землю и никого не замечает. Здоров был, босота!

Весь в фирме перед ним стоял мужик, темные очки на лбу, короткая стрижка, на пальцах два золотых болта, на бычьей шее почти такая же золотая цепь, а в руке барсетка, которую старательно прижимал к себе.

– О, какие люди и с охраной. – Геннадий увидел старого знакомого, с кем когда-то работал на заводе, а потом тот в бизнес подался. Процветает. Джип стоит, а подле него два амбала в темных очках наблюдают за ними, того и гляди за пушки схватятся. – Здорово, Петруха! А ты какими судьбами да еще в этих краях? Здесь, окромя нищеты, никто не живет. Вижу, крутая машина да еще два мордоворота стоят. Того и гляди кинутся. А ночью они возле кровати вас с женой охраняют, пока вы шуры-муры, или все же за дверью стоят?

Он кивнул на них и засмеялся.

– Кинутся, если «Фас!» скажу. Они послушные. Любого порвут. И еще, Гендос… Я уже давно не Петруха, – нахмурился знакомый. – Это ты, как был Гешей по жизни, им же и останешься, а меня кличут Петром Василичем. Чуешь разницу, босота? Что бродишь? Ищешь, что своровать? Не беспокойся, все, что можно было и нельзя, уже без тебя сперли.

– Гляди, как высоко поднялся, – мотнул головой Геннадий. – Туалетной бумагой торговал и разбавленным стиральным порошком, а сейчас взлетел до небес. Умеют же некоторые… – Он завздыхал. – А я работу ищу. С заводы выперли и не посмотрели на мои заслуги. Сам знаешь, сколько для них сделал. Ничего не помогло. В один день выкинули и тут же забыли. Обидно, Петрух… Петр Василич. С той поры случайными заработками с копейки на копейку перебиваюсь.

– А что в бизнес не пошел? – вздернул брови знакомый – а рожа сытая и холеная. – Сейчас столько возможности, только лентяй в бизнес не идет. Слышал, твоя жена неплохо делами заправляет. Одни попытались сломать ее и не получилось. Крутой характер у нее! Ей бы мужиком родиться, вообще бы город под себя подмяла. И ты бы занялся делами, а она бы помогла подняться. Сам знаешь, я тоже на пустом месте начинал, а сейчас целая сеть магазинов подо мной, да ткацкую фабрику по дешевке прикупил. Почти задарма взял. За одним челом должок числился. Вот в счет долга отдал. И ты бы попытался…

– Не по мне этот бизнес, – завздыхал Геннадий. – Пробовал. Мешочки политиленовые продали. Две машины. Тазики и детские горшки загнали. Белизну толкнули. Но все это копейки, как ты знаешь. А тут один предложил целый состав топлива продать. Даже показал его на путях. Говорит, копеечку накрутим, а в конце такие миллионы получатся, что будем лежать на личных островах, а местные аборигенки будут нам кокосы с пальм доставать, а по вечерам на берегу океана пляски устраивать. Ну и сунулся… Так залез, чуть голышом не остался и даже без головы. Такую неустойку повесили, хоть в петлю головой. Ладно, жена помогла. На всякий случай переписал квартиру на нее, чтобы другим не досталась. Отстали от меня. Кстати, я с женой разошелся. У нее свои дела, а я не пришей кобыле хвост. Как жена сказала, балласт в жизни. Наверное, правда. Кстати, у тебя, Петр Василич, есть работа? Я на любую согласен. Могу сторожем пойти в твой магазин. Жрать нечего. За квартиру не плачу. Скоро жена выкинет меня. Есть, Петр Василич?

Он взглянул на знакомого и замолчал.

– Разбежались… А Валька ничего с виду и деловая, – так, словно не слыша, сказал знакомый. – Расцвела, как в бизнес ушла. Прямо вся такая из себя, аж мужики оглядываются. Заеду к ней. Есть одно дельце. Не знаю, куда фабрику приспособить, какую задарма забрал. Может, сговоримся. Что говоришь? Работа нужна? Ну, брателло, в наше время работа – это роскошь. Сейчас люди бухают по-черному. Все пьют, а ты бутылки за ними собирай. За день можно вагон и маленькую тележку собрать. Говорят, один миллионером стал. Глядишь, и ты будешь. Ладно, мне пора. Забегай, если что… – Он зашагал к машине, потом оглянулся: – Считай, повезло тебе с составом горючего. А мог бы без башки остаться. Бизнес не для тебя – это точно. Бутылки собирай, как другие делают. На вот, помогу по старой дружбе…

Он покопался в карманах, вытащил из кожаного кошелька тугую пачку долларов, покрутил ее и обратно сунул, зато достал несколько мелких российских купюр и немного мелочи. Сунул в руку Геннадию и уже не оглядываясь уселся в машину, охрана возле него, и они умчались…

Геннадий с недоумением посмотрел на ладонь, где лежало немного денег, мотнул головой – как он мог подумать такое, я же не нищий. Размахнулся и хотел было бросить вслед знакомому деньги, но так и застыл с поднятой рукой, покрутил головой, никто не заметил, как ему сунули деньги, словно нищему на паперти, и спрятал в карман.

– Словно в морду плюнул, – буркнул Геннадий. – Опустился ниже некуда. Ладно, утрусь…

Потоптался, думая, куда направиться, и пошел в сторону хлебного магазина.

Мимо промчались пацаны. Один приостановился, с земли поднял окурок, осмотрел, прикурил, несколько быстрых затяжек и бросил. Закашлялся. Поддернул помятые штаны и зашлепал вслед за дружками, которые столпились возле торговых палаток посреди площади и что-то рассматривали, а потом кинулись врассыпную.

– Сволочи, отдайте! – вслед за ними кинулся продавец, но в этот момент еще двое подскочили к товару, что-то схватили и помчались прочь. – Ах вы гаденыши! Да чтобы вы сдохли, сволочуги! Да чтобы у вас…

Геннадий купил булку хлеба. Прошелся по магазину. Притормозил возле колбасного отдела. Всякая колбаса! Раньше о такой не слышали, а сейчас бери – не хочу. Так и манит, чтобы ее купили, но будь при деньгах, Геннадий бы еще подумал, брать или нет. Нынешняя самая лучшая колбаса куда хуже советской самой дешевой. Зато сейчас много всего. Полки ломятся, и глаза разбегаются от ярких этикеток. И на лоб вылезают при виде ценников…

– Растуды твою в качель, – ругнулся Геннадий, подошел к выходу и остановился, зябко поводя плечами. Опять морось полетела. Вот тебе и бабье лето. Глядя на мерзкую слякотную погоду, скажешь, что это недержание столетней старухи, а не краса бабьего лета.

Он поднял воротник. Хлеб в пакет. Руки в карманы куртки. Кепка на глаза и взгляд в землю. Пошлепал домой. Геннадий задрал голову. Кар-р! Над ним кружились вороны. И шлепок на лицо. Геннадий махнул ладонью и не удержался. Заматерился на всю улицу.

– Господи, даже здесь ты наказал меня! – рявкнул он. – Ну что я сделал плохого, если даже вороны обосрали меня?

Боженька молчал. Зато вороны продолжали кружиться над головой. И прохожие, услышав, как ругался Геннадий, заметив, он вытирал лицо, опасливо заторопились мимо, посматривая вверх, как бы тоже не получить вороний подарок…

– Генка, здоров был! – от ларька с пивом отделился худой испитый мужик в потрепанных штанах и пиджачке, несмотря на холодную морось. – Слышь, друг, не в службу, а дружбу, займи на пару кружек. Шланги горят, спасу нет. Сдохну ведь…

И словно преданная собачонка посмотрел на него.

– Ты с дуба рухнул, сосед? – не останавливаясь, сказал Геннадий. – Ты еще с советских времен должен мне и до сих пор отдаешь. Нет у меня. Отвали!

– Ну дай, Геша, – заканючил мужик. – Когда я сидел в кабинете, всем давал и тебе – тоже, а выгнали и никому не нужен. Сволочи!

Геннадий прошел мимо него. И правда, сидел в кабинете, подписывал бумаги, а потом попался на воровстве. На копейку спер, но выгнали сразу. И даже уголовное дело завели. Жена тут же разошлась с ним, квартиру оттяпала – не пропадать же добру, если конфискуют. И умотала из города, а ему задрипанную однушку на окраине оставила. Пусть отбирают – не жалко. И растворилась на бескрайних просторах нашей родины. А соседа таскали-таскали, припаяли условный срок и отпустили. Обрадовался сосед, что не посадили. Загулял от радости. И до сих пор остановиться не может…

Опять мысли о деревне. Геннадий завздыхал. Если бы в деревню ездил, все равно было бы полегче, тем более сейчас. Мешок картошки всегда бы привез. Соленья-варенье, овощи, а под зиму кусок мяса и сало шмат, а что ему еще нужно – ничего, но гордость, сволочь такая, покоя не давала. И обида осталась, что Ванька при матери был на первом месте, а теперь вообще стал главным. Но ведь он тоже сын и брат! Он тоже родная кровь. Но про него забыли или думали, что он и сам может всего добиться в жизни. И Геннадию было обидно. Многого не прошу, а всего лишь капельку родительского внимания, но его не было. Уж сколько лет прошло с той поры, как перестал ездить, а все равно было неприятно…

Он помнил, когда в городе уже вовсю стали перестраиваться, он в это время ездил в деревню. С неохотой ехал, через не хочу, и глаза бы не смотрели на деревенскую жизнь, представляя, что сейчас там творится с новыми веяниями. Наверное, потомки кулаков головы подняли, откопали припрятанные обрезы и принялись отбирать у народа отобранное кулацкое добро. Ведь должны были вернуться к старому. У кого что было, то и можно вернуть и распоряжаться этим, потому что ты прямой наследник и хозяин всего, что было у твоих предков. А Геннадий приехал в деревню и глазам не поверил. Как жили, так и живут, словно эта новая жизнь мимо них проскочила и забыла заглянуть в деревню. На работу ходят, хлеб сеют и убирают, сено заготавливают и все делают, чем обычно занимались. И ни одного крикуна на трибуне, ни одного потомка бывших кулаков или подобных им. Мир разделился на две половины. В одной стремятся к непонятной свободе и яркой жизни, а другая живет по-старому.

– Батя, а что вы не перестраиваетесь? – сказал Геннадий, когда они после бани уселись отдышаться на крылечке. – Ты же говорил, будто нашего деда в ссылку угнали, что землями владел – мама не горюй, и мельница была, и рыбозавод, и маслобойка, и еще много всякого добра… Ты же богатей! Что не пользуешься своим добром?

– Бренчать языками все горазды. По телевизору с утра и до вечера одна молотьба языками идет и никакого толку. Стоят и рассуждают, в какую сторону нужно двигаться, а самих не заставишь работать, – буркнул отец. – А на земле-матушке нужно работать от зари и до зари. Богат тот, кто душу в землю вкладывает, а не тот, кто горазд языками бренчать. А мы разучились ценить землю. И в деревне болтунов хватает, которые готовы хоть сегодня нарезать землю, а что с ней будут делать и сами не знают. Главное – хапнуть, а там трава не расти. Эх, люди-людишки!..

Он махнул рукой и замолчал.

И Геннадий молчал. Может, батя и прав, что люди перестали ценить землю. И за примером далеко не нужно ходить. Он же сбежал из деревни, потому что не хотел ковыряться в земле, а захотелось яркой и сладкой жизни. Да, что ни говори, а жизнь была яркой. И свобода была. А сейчас остался у разбитого корыта и что делать – не знал. Эх, жизня – горечь полынная!..

Мимо промчалась машина. Окатила его из лужи. Специально прижалась к тротуару и газанула. Дыхание перехватило, словно под холодный душ попал. И матюги на всю улицу и кулаком помахал, когда машина скрылась за поворотом.

– Вот и меня так, когда в магазин отправился, – проскрипел старичок и заторопился, пытаясь пристроиться рядышком с ним. – Никакой совести не осталось. Раньше попробуй старикам слово сказать, можно было по шее получить, а сейчас старичье стало лишним. Меня окатили водой и ржут, сволочи. А ведь у каждого есть родители. А если их окатят? Об этом не думают. Эх, скотские времена – горечь полынная…

Сказал и отстал, что-то продолжая ворчать под нос.

А что Геннадию ответить? Каждый на себе испытал эту жизнь, да не каждому по вкусу пришлась. И обратно не вернешь. Поздно.

Геннадий добрался до дома. Во дворе никого не видно. Над старой выработкой кружат вороны. Всполошились. Разорались. Видать, что-то напугало птиц. И они умчались.

Геннадий зашел в подъезд. Остановился. Постоял возле сломанной двери. Прислушался. Откуда-то доносились голоса. У кого-то был включен телевизор. Пахнуло жареной картошкой. У него заурчало в животе. Громко сглотнул. Хотелось есть. С утра маковой росинки не было, если не считать, что по дороге исподтишка, чтобы не заметили прохожие, он отщипывал кусочки от горбушки и потихонечку жевал. Вот и вся еда за весь день. И опять громко уркнуло от запаха картошки.

Геннадий затопал по ступеням. Матюгнулся, вытряхнув из почтового ящика всякие газетенки, как лечить, что лечить, как после уринотерапии начинается вторая молодость, а уж после курса приема собственного кала вообще можно стать бессмертным. Гадалки, целители, ясновидящие, экстрасенсы помогут избавиться от всех болезней, а от денег – это в первую очередь. Он чертыхнулся. Бросил газетенки на подоконник. Зашел в квартиру и громыхнул дверью. Содрал влажную куртку. Набросил на дверь. Пусть сохнет. Кепку на вешалку. Мокрые ботинки скинул и зябко повел плечами. Прошлепал в зал и плюхнулся на диван. Устал…

Не успел отдышаться, заторопился на кухню. Вспомнил запах картошки, и кишка кишке принялась протоколы сочинять. Сунулся в ведро. Есть картошка, но мало. А масла нет. Никакого. Завздыхал. А жрать-то хочется. Несколько небольших картошек помыл. Чистить не стал. В мундирах решил сварганить. Экономнее. Тем более есть огурцы, какие соседка приносила. Сейчас сварится картошка. На половинки ее, да с огурчиком, а еще лук четвертинками и с сольцой – у, какая вкуснятина!

И заторопился. Все приготовил. Картошку не стал доваривать. И с сыринкой пойдет. Так даже вкуснее и полезнее. Уселся за стол. Причмокнул, оглядывая его. В бокале чай горячий. В тарелке картошка нарезанная, рядом кругляши огурцов. Запах лука свербит нос. Ломти хлеба. И полная солонка соли. У, шикарно! И принялся хватать все подряд и есть, есть и есть…

Уже после ужина, прихватив бокал с чаем, он включил телевизор и уселся на диван, слушая новости. И не допил чай, когда в дверь торопливо застучали.

– Кого принесла нелегкая? – буркнул он, хотя по стуку узнал соседку Нинку, но сегодня у него никакого желания не было утешать ее на своей тощей груди. – Почти ночь на дворе, а она приперлась.

Он буркнул. Поставил бокал на стол и зашлепал к двери.

– Что ломишься? – хмуро сказал он, увидев перед собой низенькую полноватую рыжую соседку в ярком цветастом халате. – Я уж спасть собрался. Устал нынче. Никакой силы не осталось. Хоть самого, а тут ты примчалась…

И нарочито протяжно зевнул.

– Где шлялся весь день? – не обращая внимания на его будто бы сонное лицо, сказала соседка, оттолкнула его, прошла в зал и остановилась, уперев руки в бока. – Я уж весь кулак отдолбила о твою дверь. Думала, или его сломаю, или дверь высажу. Нечем заняться, что по городу носишься?

И вздернула тонкие бровки.

– Тебя мужик кормит, а мне приходится самому зарабатывать. Что пришла, спрашиваю? – буркнул Геннадий и снова зевнул – разморило в тепле. – Работу искал, а ты – мотался. Весь город объездил, во всех конторах был, и нигде не берут. Своих некуда девать, как говорят. Может, правда, бутылки собирать, как один знакомый посоветовал? Говорит, даже миллионером можно стать. Врет, наверное…

– Да погодь с бутылками, – отмахнулась Нинка и достала из кармана сложенный листок. – Телеграмму принесли, а тебя Митькой звали. Ты, Ген, извини, но я прочитала ее. На, смотри…

Нинка сунула ему развернутую телеграмму.

«Отцом плохо. Срочно приезжай. Тетя Фая».

Геннадий нахмурился. Что с батей случилось, если велят срочно приехать? Заболел, что ли… Склько лет ни слуху ни духу, а тут и адрес нашли, и телеграмму отбили. Если бы помер, так бы и написали, а то – плохо. И что это значит? Примчусь туда, а он жив-здоров, как уже бывало. Полежит, оклемается и снова занимается делами. А тебя сорвали с места. Правда, сейчас не с чего срывать. Работы нет, семьи нет, ничего – нет, а есть всего лишь головная боль.

– Что молчишь, Генка? – ткнула в бок соседка. – Ехать нужно, а ты застыл аки столб и ни словечка не проронил. Что там могло случиться, а?

И уставилась на него круглыми совиными глазами.

– Откуда я знаю? – пожал худыми плечами Геннадий. – Может, опять спина покоя не дает. Всю жизнь мучается с ней. Сорвал в молодости, с той поры болит. Не знаю, Нин… Нужны деньги на поездку, а где мне взять? Они бы тоже думали бошками, присылая такие телеграммы. Приезжай и все тут! Даже не знаю, как быть…

Он снова пожал плечами.

– А ты давно в деревне был? – не унималась Нинка. – Вроде постоянно дома. Я бы заметила. Особенно, когда мой благоверный в отъезде.

Повела плечиком и словно невзначай прижалась к Геннадию, а потом засмеялась.

– Как сказать, когда был… – задумался Геннадий и пожал плечами. – Даже не вспомню, Нин. Давно. Мать схоронили в восьмидесятых. Потом еще разок съездил, когда новая жизнь началась, и все на этом. С той поры глаз не казал. И с батей началась напряженка, а тут еще моя Валька на развод подала, когда занялась бизнесом. Квартиру разделили. Я переехал, а адрес забыл сказать. Откуда они взяли адрес?

Он замолчал. Нахмурился. Взгляд в землю и молчок.

– Через паспортный стол или адресное бюро, а может, какой-нибудь знакомый сказал, где живешь, – сказала Нинка. – Городок маленький. Все друг друга знают. Что будешь делать, Ген? Я бы поехала на твоем месте. И отца бы проведала, и посмотрела бы, как в деревне живется…

Соседка неопределенно покрутила в воздухе рукой.

Геннадий долго молчал. Думал. Деревню вспоминал и отца с младшим братом. Хотел было подсчитать, сколько лет не был в деревне, и не получилось. Забыл. Забыл точную дату, когда мать снесли на мазарки. Даже приблизительно получалось. А за этот срок много воды утекло. И что будет ждать его в деревне – он не знал…

– Знаешь, Нинка, я, наверное, поеду, – задумавшись, сказал Геннадий. – Поеду, если найду деньги.

Он закрутил головой, осматривая пустую квартиру, словно решал, что бы продать.

– А много нужно? – заторопилась Нинка. – У меня есть немного. Могу дать. Потом вернешь, если сможешь. И мазь для спины дам. Хорошая, импортная! Разок намажешь, словно заново родился. Отвезешь отцу. Ехать тебе нужно, Ген. А может, у своей бывшей спросишь? Как ее… Валька, что ли?.. Ты вернешься оттуда?

– Честно сказать, не знаю, что произошло там, – помолчав, сказал Геннадий. – Адрес оставлю. Ключи от квартиры есть у тебя. Хорошая ты, баба, Нинка! Жаль, мужик есть…

– Ты к бывшей сходи, – опять сказала соседка. – Глядишь, поможет…

Геннадий вскинулся. А правда, если у Вальки спросить? Все же была женой. И не один год вместе прожили. Ей все досталось, когда разбежались. Может, сейчас поможет, все же бизнесменша. Правда, что, нужно к ней сходить.

– Уже темно, – сказал Геннадий и взглянул на окно, за которым сгущались вечерние сумерки. – А бежать почти до центра. Она живет там. Наверное, схожу. Больше ни у кого не найти.

– Правильно, Геночка, – закивала головой Нинка. – А вернешься, стукни мне. Я заначку принесу. Тебе нужнее.

И соседка ушла.

Геннадий заторопился. Нечего время терять. Пока туда доберется. Пока с бывшей поговорит. Хорошо, если даст деньги. А нет, хоть пешкой шагай. С отцом что-то случилось, а ехать не на что. Он поднялся с дивана и заторопился в прихожку…

Домой вернулся, когда на улице было темно. Всю дорогу радовался, что Валька не стала ругаться. Полезла в шкаф и положила перед ним тонкую пачечку крупных банкнот.

– Этого хватит на лечение или похороны, – сказала она и помахала документом. – Не забывай, квартира на мне. Живи, сколько проживешь. А сейчас уходи. Некогда мне.

И выставила его. Но Геннадий успел заметить в прихожей мужские ботинки. Новенькие и дорогие, видать. Наверное, новый мужик. И как-то равнодушно мелькнуло. Не задело его, что Валька завела себе мужика. А может, он и раньше был, только Геннадий не знал. Ничего не скажешь – это жизнь. Хоть она и бизнесменша, как говорится, в то же время она – женщина. Ведь и он же не безгрешен. Вон, по-соседски Нинка забегает и не один раз, пока ее мужик в рейсе. И другие бывали, и ничего. Ну и пусть живет. Геннадий махнул рукой. Главное, что дала деньги. Он радовался, но в то же время опасался, пока доберется до дома, его остановят местные пацаны. А они не станут расспрашивать, для чего деньги. Заберут и еще по шее настучат. И поэтому он торопился, непроизвольно оглядываясь на каждый шум или окрик…

Уже на следующий день, ранним утром Геннадий трясся в рейсовом автобусе с сумкой, где лежали гостинцы – пара банок импортного компота с экзотическими фруктами, кулек с конфетами, парочка пачек печенья, чудодейственная мазь для спины и сверток с пирожками – это Нинка успела приготовить ему в дорогу. Хорошая баба. Жаль, другому досталась. Эх, жизня!..

В автобусе мало пассажиров. Может, посреди рабочей недели отправился в дорогу, а может, просто люди стали реже ездить. И сейчас на первых сиденьях расположились две старухи с корзинами и сумками. Из деревень одно везут, из города другое. Так и курсируют, пока здоровье позволяет. Уселись, клушки, обняли корзины, словно сопрут в закрытом автобусе, и громко рассказывают, как сторговались, что купили. И было видно, довольны. Ну и ладно. Всем нужно жить, а старухам тем более, ведь на пенсию не разбежишься. Рядом с ними поодиночке сидят две женщины. Одна дремлет. Укуталась в плащ, нос уткнула в воротник и дремлет. А другая как повернулась к окну и взгляд не оторвет. Может, соскучилась по здешним местам, а может, не хочет ни с кем общаться. Перед Геннадием мужик расположился. Запах перегара доносится. Снял фуражку. Лысина вполголовы. Как раз фуражкой закрывал, а сейчас скинул, лицо загорелое, а лысина аж с синевой. Смешно. На последних сиденьях молодежь устроилась. Вроде учеба идет, а они в деревню едут. Может, помощь колхозу, как раньше было? Хотя, какие сегодня колхозы, если все рассыпалось в пух и плах. Геннадий не стал голову ломать, куда они едут. Отвернулся к окну, сумка на коленях, прислонился к стеклу, кепку на глаза, куртку поплотнее запахнул и задремал…

– Сынок, помоги, – донесся голос отца. – Вот доски привез. С Ванечкой загрузили, а ты уж по дому помоги. Одна надёжа на тебя. Лесник дал. Говорит, бери и все. В хозяйстве пригодится. Я беру доски, а они легонькие, словно пушинка. Сразу видно, долго вылеживались. Потрогал, а они теплые. И сосновый запах, который люблю. И мать радуется, что доски припасены Пусть немного досточек, но для меня хватит. Очень уж хороши! Кум Наум сказал, что непременно в дело пустит. А ты знаешь, какой он мастер. Сынок, слышь меня?..

Геннадий вскинулся. Замотал головой. С недоумением осмотрелся. Бабки продолжали бесконечные дорожные разговоры. Два мужика скооперировались и исподтишка потягивают бормотуху из бутылки. И молодежь в конце автобуса хохочет. А у него отец перед глазами и до сих пор в ушах его голос…

Он мотнул головой. Взгляд за окно. Подъезжаем. Взглянул на старенькие часы. Правда, вроде только задремал, а уже деревня виднеется. Он прислонился к окну. Лес в разноцветье, а опушка пожухлая – коричневой отдает. Птицы кружат над лесом. В стаи собираются. Скоро отправятся в долгую дорогу. И плачут с небес, прощаются.

Автобус заскрипел рессорами и остановился. Геннадий подхватил сумку, спустился по ступеням и отошел. Вслед за ним вышла женщина, что тоже дремала всю дорогу, а может, не хотела ни с кем общаться. Она медленно осмотрелась, словно не узнала здешние места. Нахмурилась.

– Скажите, а куда делась деревня Ивановка? – сказала она и неопределенно обвела рукой окоем. – Она тут стояла, а сейчас…

И снова взгляд по сторонам.

– Была такая Ивановка, да исчезла, – буркнул Геннадий. – Одно лишь кладбище осталось от нее. Вон виднеется в березовом колке! Это всё, что осталось от деревни.

И Геннадий махнул в сторону пологого холма, на котором виднелась березовая рощица.

– Не успела, – не сказала, а выдохнула женщина и взгляд не отрывает от березового колка. – Всю жизнь откладывала на «потом», а оказалось, что поздно спохватилась.

– У нас всегда так. Думаем, что выберем время и наведаемся, а оказывается, что поздно собралися. Время ушло. Вот и я приехал и не знаю, что меня ждет… А к кому вы приехали? – не удержался, сказал Геннадий. – Вы здешняя?

– Всё времени не было, чтобы родителей проведать, а теперь… – Она снова оглянулась и, не обращая внимания на Геннадия, напрямую направилась к березовому колку.

– Вот и я много лет собирался к отцу. Думал, еще успею. А сейчас стою и не знаю, что думать, – сказал вслед Геннадий и повторил. – Не знаю…

– Слишком поздно вспоминаем о них, а потом плачем… – донеслось издалека.

То ли женщина ответила, то ли ветер шепнул…

Геннадий шагал по обочине, с любопытством посматривал по сторонам. Сколько лет не был в деревне. Изменилась. А что – не мог понять, а потом дошло, что не слышит работу тракторов и машины редкий раз проезжают по деревне. Одна притормозила. Шофер выглянул, пристально посмотрел на него, но не стал останавливаться, а газанул и умчался, громыхая разболтанными бортами.

Кинулась собачонка под ноги. Залилась лаем, того и гляди цапнет, но отскочила, когда донесся чей-то окрик, закрутила лохматой башкой, решая, куда податься, а потом потрусила вдоль домов по своим собачьим делам.

На улице никого не видно, если не считать деда, который сидел на лавке возле дома в теплом зимнем пальто и шапке, надвинутой на глаза, и дремал, пригревшись на солнце. Мимо прошмыгнула кошка. Серая и полосатая, она почти сливалась с землей и гравием. Притаилась, заметив стайку воробьев, но те – хитрецы, почуяли ее и фыркнули в разные стороны. Поймай-ка нас! Кошка разочарованно пошла к сеновалу. Там мыши, которые днем и ночью покоя не дают – шуршат и шуршат…

Геннадий не утерпел и остановился возле большого киоска, которого раньше не было. Магазин, а рядом этот киоск, возле которого толпились в основном мужики. Геннадий зашел в магазин. Остановился в дверях, оглядывая полки, на которых почти ничего не было. И раньше не разгуляешься, но хоть что-то было. Хлеб, к примеру, сахар и соль, спички и курево. Да много всего было, если перечислять. Даже спиртное было, но на время посевной и уборочной его не продавали. Запрет был. А сейчас взглянул на полки и мотнул головой, даже малой части не осталось из прошлой жизни. Продавщица с любопытством взглянула на него. Видать, новенькая. Хотела было что-то спросить, да поленилась. Навалилась на руку и прикрыла глаза. Можно и подремать, все равно никто не заходить…

– А почему полки пустые? – Геннадий обвел рукой магазин. – Зайди в любой магазин и глаза разбегаются. А тут…

Он пожал плечами.

– Это не ко мне, а к начальству, – протяжно зевнула продавщица и с любопытством взглянула на него. – А вы проверяющий, что ли?

– Нет, бывший проживающий, а теперь приехал в гости, – сказал Геннадий. – Помню, даже в старые времена здесь был товар, а сейчас хоть шаром покати…

– Если не с проверкой, тогда нечего и спрашивать, – буркнула продавщица, напрочь утрачивая интерес к нему. – Вон, идите в киоск и покупайте. Это жинка нашего директора держит. А нас скоро закроют, как сказали. Выручки никакой. Одни убытки. Зато его жинка развернулась, сволочуга!

И принялась лаяться, рассказывая все торговые сплетни.

Геннадий не стал слушать и вышел. Правда, процветают, взглянул на киоск, возле которого толпится народ. Одни хлеб покупают, другие за мелочевкой пришли, а мужики торопятся похмелиться – шланги горят. Огонь полыхает изо рта, того и гляди всё вокруг вспыхнет. Геннадий сунулся к киоску. Спиртным залейся. Любое и на любой вкус и круглосуточно! Он непроизвольно оглянулся на сельсовет, возле которого сиротливо бродила корова и все на этом. А сейчас еще уборочная не завершилась. И раньше запрещено было продавать спиртное в магазине. За это по головке бы не погладили. А сейчас пей – не хочу и вывеска на киоске «Райский уголок. Работаем круглосуточно». «Цивилизация, мать вашу так! В городе не просыхают, и здесь спаивают», – матюгнулся Геннадий. Хотел было что-нибудь купить, но раздумал и направился в сторону дома.

– Генка, ты, что ли? – окликнули и он увидел крепкую женщину в телогрейке и платке, которая навалилась на забор и смотрела на него. – Это же я, Марья Ястребова. В школе учились. Ты годом старше был. А тебя не узнать. Что, твоя зазноба не кормит тебя? Был лисапед, а сейчас вообще одни ободья остались. А что задержался? Зазноба не отпускала? Ладно, с батей успеешь попрощаться. Чать уж скоро выносить будут…

– Как – попрощаться? – перебил Геннадий, так и не признав женщину. Слишком долго его не было в деревне. – Кого вынесут? Что с ним случилось?

– Тю, будто не знаешь! Помер Егор Матвеич, помер, – поджав губы, сказала она. – Не застал его. Седни хоронить будут. Ко мне Анька Зуенкова прибежала и новость сказала. Я даже заплакала. Жалко Егора Матвеича. До последней секундочки не сдавался. Все надеялся, что выкарабкается. Ан нет, забрала его смертушка. И как теперь будет Ванюшка, светлая душа, даже не знаю. Убивается по родному отцу. Ни на шаг не отходит. А ты… Отец ждал, ты приедешь. А ты…

Она замолчала и махнула рукой.

– Как – помер? – замотал головой Геннадий, а в душе что-то сжалось, аж дыхание перехватило. – Мне же только вчера принесли телеграмму, что болеет. Я достал деньги. Примчался, а тут…

И замолчал, растерянно посматривая по сторонам.

– Дык, говорят, адрес не могли найти – это же сколько времени ушло, чтобы тебя в городе разыскать, что иголку в стоге сена, – махнула рукой тетка. – Оказывается, ты переехал на другую фатеру, а адрес не сообщил. Может, боялся. Времена, сам знаешь, какие. На улицу выйдешь и не знаешь, вернешься или нет. Я зазря шагу со двора не делаю. Как начинает темнеть, все двери на засов и никому не открою. А у вас в городе одни бандиты по улицам шляются. Телевизир включишь, а там страсть господня, что творится. Что говоришь, Генка? А, спасибо нашему участковому. Запрос сделал через милицию, что ли, так и разыскали тебя. А то батя письма писал, телеграммы отбивал, сам сколько раз ездил, покуда в силе был, а тебя и след простыл. Выбыл в неизвестном направлении. Он уж хотел было на поиски подавать, да отсоветовали. Сказали, если бы что случилось с ним, давно бы уж сообщили. А молчат, значит, живой. Но твой батя все равно всех знакомых просил, ежли повстречают тебя, пусть скажут, что ждет он. И не дождался…

Сложила руки под высокой грудью и замолчала, поджав тонкие губы.

– Манька, дай соточку на опохмелку! – раздался хриплый простуженный голос, и к забору подошел небольшой мужичок в галошах на кривых, словно у кавалериста, ногах, драной фуфайке, из-под которой выглядывала худая грудь с выпирающими ребрами. – Дай сотку, говорю. Потом верну или отработаю. Ты меня знаешь…

– Отстань, шалопутный, – отмахнулась женщина. – А что это тебя твоя ненаглядная чуть ли не голышом выставила? Не удовлетворяшь, что ли? Ну да, такую статуй обработать, племенной жеребец нужен, а ты – хиляк. Рожденный пить, в кровати спит.

И захохотала.

– Кто спит, а? Да я, если на то пошло, любую бабу ухайдакаю, – выпятил тощую грудь мужичок. – И не смотри, что тощий. Ты, Манька, не пудри мозги. Дай сотку, говорю, а то в следующий раз комбикорм не притащу.

И они принялись лаяться на всю улицу.

Геннадий растерянно потоптался возле них, потом махнул рукой и заторопился к дому. Там уже толпились возле забора. Кто-то заходил во двор, другие кучковались возле скамейки и все говорили и говорили…

Геннадий шагал, а к ногам будто гири привязаны. Жил и в голову не брал, что отец может умереть. Казалось, он будет жить вечно. Всегда хмурый, постоянно в работе, два-три слова скажет и все на этом. Лишь с Ванькой улыбался и разговаривал. Сказки ему рассказывал, а тот слушал разинув рот, и слюна стекала по подбородку. А бывало, брал Ваньку с собой и они шли в магазин. И Ванька, уж взрослый мужик, а улыбался словно ребенок, которому пообещали конфетку. И правда, возвращались, а Ванька хвастался всем, мол, смотрите, папка конфетки купил, и крутил в руке, а с лица не сходила улыбка и опять слюна на подбородке…

– Неужели Генка приехал? – раздались голоса. – Здоров был, Егорыч! Как делишки, Генка? Видишь, горе какое, Генка! А что не приезжал? Денег не было или желания? А не поздновато ли надумал с отцом проститься?

Вопросы посыпались со всех сторон. Одни протягивали руку и здоровались, кто-то похлопывал по плечу, а некоторые отворачивались, будто не замечали его.

Геннадий потоптался возле соседей, отвечая на вопросы, потом распахнул калитку. Прошел по заросшему двору. Осень пришла, а дрова еще не заготавливали. Остатки поленниц вдоль заборов, где выше, а там от земли едва поднимаются, теряясь в траве. А раньше, бывало, поленницы над заборами поднимались. Отец поверх рубероид положит, чтобы дождем не мочило. Огромные стоят, длинные. Дождь польет, и с рубероида, словно серебряные струйки, сбегают на землю, а если случайный луч солнца заденет – золото течет. А сейчас нечему сбегать, нечему сверкать… Двор захламлен. И повсюду сорняк вымахал. Репейник чуть ли не в рост стоит, да и крапива не меньше. Видать, отец заболел, и смотреть за двором некому стало. А Ванька… А что Ванька? Что с убогого возьмешь? Он живет в своем мире – этот взрослый ребенок…

Геннадий поднялся на крыльцо. И остановился. Почему-то страшно стало сделать этот шаг, после которого вся прошлая жизнь исчезнет, где были живы родители, где было все по-другому. Исчезнет, а что останется взамен? Геннадий пожал плечами. Он не знал, что будет дальше и как нужно жить…

Он стоял и осматривал двор. Несколько кур бродили по нему, копаясь в мусоре. Белый петух захлопал крыльями, хотел было заорать, и не получилось. Прохрипел и все на этом. Открытый сарай. Коровы уж давно не было. И козы не видно. Пару овечек держали, но сейчас тишина. Запустение пришло в дом. Матери не стало, а отцу тяжело было справляться с хозяйством, когда еще одна забота – Ванька, который постоянно требовал внимания. И отец выбрал Ваньку, забросив хозяйство. А Геннадий… Да что Геннадий? Он укатил в город за сладкой жизнью, а сейчас превратилась в полынь-траву, от которой горечь непроходящая и больше ничего. Пока была жива мать, он ездил и помогал. Матери не стало, он рукой махнул на деревню. И если бы не телеграмма, еще неизвестно, когда бы собрался и приехал сюда. А сейчас отца не стало. Не к кому будет ездить. А Ванька… А что Ванька? Он же не сможет жить один. Он неприспособлен к этой жизни. У Ваньки свой мир, в котором он находится. И куда его? Геннадий пожал плечами. Он не знал…

– Гена приехал, – заскрипела дверь на веранде, и на крыльцо вышла худая тетка Анисья в черном платье до пят, черном платке по брови, в руках молитвенник и носовой платок. – А что не заходишь? Боишься? Не боись, Генка. Отец словно живой лежит и улыбается, будто радуется, что отмучился и с мамкой встретился. А у самого лоб хмурый. Видать, так и думает, как же Ванечка один останется. Очень уж жалел Ванечку и расстраивался, что случись, как он жить будет. В интернат, наверное, придется отдавать. Ты же не захочешь этот хомут на шею вешать. А Ванечка… Сейчас сам увидишь, когда зайдешь…

Не договорила тетка Анисья. Заплакала. Махнула рукой и спустилась с крыльца.

Геннадий вздохнул. Оглянулся, словно искал поддержку от соседей, но все были заняты. Они стояли возле дома, а кто сидел на лавочке, и говорили и говорили, не обращая на него внимания.

Он снова закрутил головой. Тяжело было, но Геннадий толкнул дверь и зашел в дом. В задней избе, где стояла печь, суетились соседки. На столе места свободного не было. Тарелки и чашки, чугунки и ложки, стаканы и стопки… Он остановился в дверях. Пахло едой и уже отсюда тянуло запахом тлена, от которого некуда было деться. А еще из передней избы доносился заунывный голос – «А-а-а – а… А-а-а – а!», словно кто-то укладывал младенца. И это было непонятно и как-то не по себе, аж на сердце стало нехорошо…

– Старший сын приехал. Слава богу, поспел, – донесся старушечий голос. – А отец расстраивался. Приехал, как чуял. Столько лет не было, а тут… Геночка, с приездом! Горе какое! Вот видишь, как получается. Ехал в гости, а пришел к холодным ногам. И то, едва успел…

Не договорила. Всхлипнула.

– Генка и в гости? – со стороны язвительный голос. – Снег летом ляжет, если Генка приехал. Вырос не пришей кобыле хвост. Люди о семье думают, а ему все трын-трава. Видать, жизнь сладкая.

– Ошибаетесь, – не глядя сказал Геннадий. – Горечь полынная – эта жизнь, аж скулы сводит…

– А что так? – опять язвительный голос. – Пока жилось сладко, не вспоминал про родителей, а горечь почуял, примчался? Ты еще поплачь. Глядишь, кто-нить слезки вытрет…

– Не слушай никого, Геночка. Злые языки страшнее змеиного яда. А ты, Лопыриха, придержала бы язычок. Грех это! Не забывай, где находишься, – и тут же подтолкнули Геннадия в спину. – Проходи, Ген, в избу-то. Не стой на пороге. Это и твой дом, между прочим. Иди, с батькой и братом поздоровкайся. Они каждый день ждали тебя, а дождался один…

Геннадий снял кепку. Сумку сунул какой-то бабке, даже в лицо не глянул – знакомая или нет. Остановился возле двери в переднюю избу. И шагнул в полутьму. Остановился. Душно. В нос шибанул запах воска и тлена. Тяжелый запах. Давил его, будто заставлял на колени встать. Но Геннадий мотнул головой, словно скидывая наваждение. Глаза не сразу привыкли к полутьме. Окна были закрыты ставнями, тусклое зеркало завешено простыней. На старом, едва работающем телевизоре, тоже тряпка. Посреди на табуретках стоял простой гроб, обитый красным материалом (гляди ты, заранее приготовили), вдоль него на лавках сидели старухи. Какая-то бабка в черных одеяниях читала в изголовье. В полусумраке можно было рассмотреть исхудавшего отца, нос заострился, бороденка клинышком, кадык выпирает на худой морщинистой шее. Сам в костюме. Это еще мать при жизни приготовила смертную одежду. Геннадий смеялся над ними, а не рановато ли собрались, а мать отвечала, чтобы вы опосля не мучились, когда придет наш последний час. И, правда, все было приготовлено в последний путь. Все тихо сидели, едва слышно перешептывались. Бабка читала. А спиной к нему, обнимая гроб в ногах, раскачивался его братишка, Ванька, и, не обращая внимания на соседей, заунывно тянул, словно младенца укладывал – «А-а-а – а… А-а-а – а!»…

– Горе-то, какое, Геночка! – за спиной раздался шепот. – Отец помер. Одни остались на белом свете. Ладно, ты пристроен. А как же наш Ванечка будет жить? Он же хороший, только умишка кот наплакал. Отец скока раз просил фершалку, чтобы помогла ему, хоть таблетки дала или микстуры, а она говорит, здесь таблетки не помогут, если своего ума нет, чужой в его голову не вложишь. А Ванечка безотказный. На помощь позовешь, он впереди отца торопится. И будет помогать, пока не остановишь. А похвалишь, он радуется, что угодил. Как он станет жить без отца-то? Кому нужен такой – убогонький? Вы же родные братья, ведь он пропадет же в интернате, если его определишь туда…

Геннадий зыркнул исподлобья, но промолчал. Не знал, что сказать.

Он шагнул в полутьму. Кто-то из старух увидел его, поднялась с места и поманила.

– Присаживайся, Геночка, – зашелестел голос. – Горе-то какое, Егор помер. Осиротели вы с Ванечкой. Присаживайся. Посиди. Поговори с родным папкой. Он услышит тебя. Столько лет не был. Наверное, есть о чем поговорить с ним. Егор ждал тебя. Выйдут с Ванечкой ко двору и смотрят на дорогу. И вот дождался. Поговори с ним, потом не получится…

И легонько подтолкнула к скамейке.

Геннадий подошел к братишке. Остановился за спиной. Неловко провел по стриженой голове, потом положил руку на плечо взрослого братишки, но Ванька не обращал внимания. «Оглянись, – это же я приехал!» – хотелось крикнуть Геннадию. И не смог…

Он потоптался и присел на краешек лавки. Взглянул на отца. От дверей не было заметно, а сейчас в глаза бросилось, как отец постарел. Сильно. Крепким был, жилистым, а сейчас старик лежал перед ним. Кадык торчит. Щеки плохо выбриты. Так и хотелось протянуть руку и дотронуться. Узкие впавшие губы словно улыбались. Отмучился, будто хотел сказать, но морщинистый лоб в то же время говорил, а с кем же Ванечка останется? Пропадет же, сынок! И Геннадий непроизвольно взглянул на Ваньку. Даже не Ванька, а Иван. Это был далеко не мальчишка или парень с постоянно блуждающим взглядом, вечной улыбкой на лице, словно он каждому встречному-поперечному был рад и неиссякаемой струйкой слюны на подбородке, каким запомнил его Геннадий. Сейчас сидел настоящий мужик, выпуклый узкий лоб, короткая стрижка и даже в полутьме была видна седина, старенькая клетчатая рубашка, наглухо застегнутый ворот, несмотря на то что в доме духота, и помятые брюки. Он был чем-то похож на отца. Наверное, такими же густыми бровями и мосластыми крупными руками, а может, еще чем-либо, сейчас Геннадий не мог понять, да и желания не было. Иван взглянул на старшего брата и не улыбнулся, как обычно – и это было непривычно. Иван посмотрел, словно не узнал брата. Так, безразличный взгляд и все. И снова опустил голову. Иван обнимал край гроба, редкий раз гладил рукой ноги отца, сам раскачивался и заунывно тянул, словно младенца убаюкивал – «А-а-а – а… А-а-а – а!». И так больно, так тоскливо, что Геннадий замотал головой, торопливо расстегнул куртку и принялся растирать грудь – сердце заболело, с перебоями заработало, того и гляди остановится. А Ванька продолжал убаюкивать…

– Уснул твой папка, Ванечка, уснул. – Старушонка погладила его по голове. – Никто его не разбудит. Вечным сном спит. Вечным…

Что-то еще прошептала и вышла из передней избы.

– На-ка, выпей, – перед ним стопка и запахло корвалолом. – Выпей, легче станет. Заметила, как в лице изменился. Что, не ожидал увидеть такое? Уехал и забыл, как многие об этом думают? Ан нет, дорога все равно приведет к родному дому, хочешь этого или нет. Еще ни один мимо него не прошел, и ты – тоже…

Геннадий хотел было огрызнуться, но промолчал. Выпил лекарство. Передернулся. Склонил голову, сгорбился и снова взгляд на отца.

В избу входили и выходили соседи. Подходили, что-то тихо говорили Геннадию, трепали его за плечо, мол, держись, гладили по стриженой голове Ваньку, который не обращал внимания ни на кого, а только раскачивался, редкий раз смотрел на отца, а взгляд не блуждающий, как обычно, а пристальный, словно он понимал, что пришла беда, и хотел что-то сказать или спросить, а в глазах боль – тягучая и тоскливая, аж душу сжимало, а он не видел никого, кроме отца, сидел, раскачивался и заунывно тянул, словно убаюкивал – «А-а-а – а… А-а-а – а!»…

– Может, покушаешь, Ген? – кто-то прошептал за спиной. – С дороги ведь. Чать проголодался. Пока на мазарки снесем, все попрощаются, покуда вернемся, лишь опосля за стол сядем…

Геннадий покачал головой.

– Вот у Ванечки уж который день маковой росинки во рту не было, – опять послышался шепот. – Так и сидит возле отца, так и баюкает. Господи, что же с ним будет? Никого из родни не осталось. Пропадет же наш Ванечка, пропадет…

Тихий всхлип и тишина.

Геннадий оглянулся. Рядом никого не было. Кто говорил с ним – непонятно.

Опять взгляд на отца. Впавшие щеки. Темные глазницы. Узкий нос с горбинкой. Рубашка на нем была в мелкую клеточку, почему-то бросилось в глаза, а костюм коричневый. Руки поверх. Мосластые руки, крупные. Даже сейчас были видны мозоли, словно кирза. Даже после смерти руки не отмылись. А в них иконка и свечка. Отец всегда хмурился. Наверное, поэтому даже после смерти на лбу морщины не разгладились. И улыбался редко. Улыбался, когда с Ванькой баловался, а тот заливался, словно маленький ребенок. А сейчас баловаться некому стало. Геннадий хотел было подняться и подойти к Ваньке, но не стал. Иван все равно сейчас его не заметит. Он так и сидел, редкий взгляд на отца и непрерывно – «А-а-а – а… А-а-а – а!»…

Геннадий исподтишка осмотрелся. Все было, как в прежние времена. Ничего не прибавилось. Да и что может появиться нового, если жили на копейки. В городе еще можно копейку-другую скалымить, а в деревне нужно надеяться только лишь на себя и свое хозяйство. Он смотрел и не понимал, как отец один справлялся со всеми делами по хозяйству. Иван – это большой ребенок, за которым нужен глаз да глаз. И получилось, что на отца свалилось все, а он не помогал, потому что он обиделся на родителей из-за Ваньки. И эту обиду пронес через многие годы. А сейчас он смотрел на отца, оглядывался по сторонам, задерживал взгляд на Иване и не знал, что ему делать…

На стене фотографии в темных рамках. Он уж не помнил, кто на этих снимках. Родственники и родители, кто же еще. Но его не было – это точно. И Ваньки не было. А там завешенное окно, засохший цветок на подоконнике, и рядом кровать – это еще от матери сохранилась. Наверное, батя спал на ней. Геннадий не забыл, как отец сидел после похорон матери возле кровати, о чем-то думал и поглаживал подушку. Видать, мать вспоминал. Они с матерью хорошо жили. Не ругались. И времени не было ругаться. И работа, и хозяйство, и Ванька, за которым нужен был присмотр. И сам сколько проблем создавал родителям. То в школе жалуются на него, то соседи, то замечали, что Ваньку обижает. И попадало ему по-первое число, как говорила мать. А ему было обидно. Ваньку жалели, а его лупили. И долгие годы сторонился Ивана. Казалось с малых лет, от него все беды. Во всем Ванька виноват и в его непутевой жизни – тоже…

Годы прошли. Но обиды не исчезли, а спрятались куда-то глубоко в душе, и иной раз напоминали о себе, и тогда Геннадий жалел себя, а вину перекладывал на других. И с той поры у него появилась привычка жить для себя и ни для кого более. Так и есть, кроме себя никого не замечал, а может, не хотел видеть. Пока был молодым, не думал о завтрашнем дне, женился, тут уж жена за него думала и решала, а он принимал это как должное. Зачем бошку ломать, когда тебе разжуют и в рот положат, а будешь глотать – сам решай. Этим он и занимался, пока с женой не разбежались. Вот тут и выяснилось, а к жизни он не приспособлен. Нет, он жил, как другие, делал все, что нужно, но думать приходилось самому, что было непривычно. А сейчас не стало отца. И тоже нужно было думать не только о сегодняшнем, но и завтрашнем дне. А получится ли – он не знал…

Геннадий потихонечку поднялся. Бабка, что сидела напротив, взглянула вопрошающе. Он достал сигареты. И потихонечку вышел. Иван даже не взглянул на него. В задней избе суетились соседки. Готовятся к поминкам. Пахло щами с кислой капустой, тут же запахи пирогов и еще чего-то, но больше всего пахло тленом. Он давил, не давая вздохнуть. Казалось, все было пропитано им. Геннадий сдернул куртку с большого гвоздя, который заменял вешалку, и вышел, притворив дверь.

Он стоял на крыльце и курил. Смотрел на деревню. Вроде все то же, но что-то в ней изменилось. Может, постарела за эти годы или он повзрослел и смотрел на жизнь другим взглядом. А может, и сюда добралась эта перестройка и начнет привычную жизнь переворачивать с ног на голову. Но в то же время мысли в который уж раз возвращались к отцу и Ваньке. Ведь когда он приезжал на похороны матери, у отца даже не спрашивал, как он станет жить, и батя ни словом не обмолвился, потому что у него была всего лишь одна забота – младший сын, если его не станет, как будет Ванька жить, ведь он же вообще не приспособлен к этой жизни. У него был свой мир, в который никого не пускал. Геннадий помнил, как Ванька мог остановиться в любом месте и уставиться поверх голов или за спины людей и что-то там рассматривал. Тыкал пальцем, пытался сказать и улыбался, а в блуждающем взгляде была радость. Видать, он жил в куда более светлом мире, который другие не видели и не понимали…

– Здоров был, Генка, – заскрипели ступени, щуплый кум Наум ткнул жесткую ладонь – поздоровался. – Успел-таки приехать? А почему долго? Телеграмму отбили еще когда, мог бы пораньше приехать…

Он насупился. Снял затасканную фуражку. Блеснул лысиной. Достал из кармана цветной лоскут, видать, заменял ему носовой платок, вытер лоб и опять фуражку на голову и козырек на глаза.

– Здрасьте, дядька Наум, – сказал Геннадий. – Мне вчера вечером отдали телеграмму. Утренним автобусом поехал в деревню.

– Видать, в дороге затерялась телеграмма, – вздохнул кум Наум. – Нынче времена такие, что не знаешь, что завтрева будет. Ну, как живешь, Генка? Чать миллионщиком стал? Говорят, в городе через одного миллионщики живут.

Он хохотнул было, оглянулся и закрыл щербатый рот. Бабки быстро отлают. Нашел время для веселья. Похороны, а он развеселился…

– Я уж был миллионером, когда мильёны платили, а сейчас даже на булку хлеба нет, – вздохнул Геннадий и нахмурился. – Как уволили с работы, с той поры с копейки на копейку перебиваюсь. Устраивался к одному ухарю. Бригадой дом строили. Все лето пропахал, а он всех послал и ни копейки не уплатил. А кому жаловаться? Таких, как мы, толпы на улице. Если на заводах зарплату задерживают, а другие ее по полгода и более не видят, что говорить о частниках? Кукиш покажут и выкинут на улицу. Знают, что жаловаться не пойдут. Всем плевать, сдохнешь ты или нет. Эх, жизнь – горечь полынная!..

Геннадий достал сигарету, закурил и запыхал, посматривая вдаль.

– Правду говоришь, никому не нужны, – сдвинул на затылок фуражку кум Наум. – Я сколько ходил к председателю, просил бревна на доски распустить, а он завтраками кормит, а сам с гостями мотается по охотам и рыбалкам, да еще гостинцы с собой дает. А раньше бы за это с должности слетел и в кутузку бы закрыли, а сейчас им все можно. Ладно, заранее твой батька доски на гроб приготовил. Сколько лет хранились у меня. И матери вашей сделал домовину, и батьке смастерил. Легонький получился гроб, теплый, а хвоей пахнет – страсть!..

– Я знаю, что ты сделал гроб, – перебил Геннадий, затянулся, поплевал на окурок и бросил в ведро с водой. – Отцу понравился. Он любил тепло. И мать радуется…

– Что говоришь-то, Генка? – сказал кум Наум и оглянулся по сторонам. – Откуда ты мог знать, если батька помер?

– Батя привиделся, когда ехал сюда, – буркнул Геннадий. – Он сказал про доски и хвойный запах. И мать видел. Она рядышком с ним стояла. Радовалась.

– Ну и дела… – мотнул головой кум Наум. – Кому сказать, брехуном обзовут… – Он помолчал, потом взглянул: – Слышь, а что будет с Ванюшкой? Он же хороший, хоть ума кот наплакал. Покладистый. И помогает, если попросишь. Как ему жить, ведь умишка маловато? Ведь пропадет же в интернате. Он к свободе привыкший, а там, словно в клетку, пропадет. С тоски помрет…

– Везде можно пропасть и в городе – тоже, – нахмурился Геннадий. – Куда его в город забирать? Я сижу без работы. И он еще появится. Так-то жрать нечего, а с ним вообще сдохнем с голодухи. Я с утра и до вечера работу ищу, чтобы копейку-другую заработать. А кто за ним станет присматривать? На улицу выйдет, там такие ухари живут, что вмиг хату обнесут, а его без башки оставят. И не посмотрят, что дурачок. Остатки мозгов вышибут…

– Не дурак он, а убогонький, – с какой-то обидой сказал кум Наум. – Он же родной брат, а ты его – дураком. Эх, Генка, что с тобой говорить – все равно не поймешь! Как жил для себя, так и…

Он не договорил, махнул рукой и скрылся в избе.

– Да, жил для себя, а чего нажил? – вскинулся вслед Геннадий. – Ничего! Ничего, кроме головной боли. У меня даже запасных штанов не осталось, а ты еще попрекаешь, дядька Наум. Вот тебе и сладкая жизнь…

И отвернулся.

Геннадий не стал заходить в дом. Стоял на крыльце. Мимо ходили соседи. Одни останавливались и расспрашивали, почему он не приезжал. При жизни родителей забыл. И совестили его, носом тыкали. Не просто носом, а мордой возили и старались побольнее, чтобы до самых печенок проняла эта боль. Геннадий молчал. А что говорить, он и сам понимал, что вина его большая, но время ушло и уже не вернуть, чтобы исправить. И молчал. А другие мирно говорили. В основном про отца рассказывали и жалели Ваньку, который ни разу не вышел из избы, а сидел и раскачивался, а сам – «А-а-а – а… А-а-а – а!». Даже на крыльце был слышен его голос – протяжный, тоскливый и больной…

Опять посыпалась нудная морось. Небо низкое. Вроде день на дворе, а словно вечер наступил. Но соседи не уходили. Так и толпились возле двора. А некоторые заходили в избу. Немного побудут и снова во двор.

И плач поднялся, когда вынесли отца. Сыпал мелкий дождь, а у отца лицо светлое стало, и даже показалось, морщинки разгладились, а вот на лбу так и остались – глубокие и частые. И по этим морщинкам стекали дождевые капли, и порой казалось, отец плакал. Это природа плакала, а вместе с нею плакали соседи. А когда отца повезли на телеге, Ванька сидел в ногах и продолжал убаюкивать отца. И было непонятно, плачет он или нет, по лицу стекали капли. Стриженая голова мокрая, и никак не хотел надевать фуражку. Мотал головой, скидывая ее, когда кто-нибудь из соседей пытался ее надеть. Ведь простудится. А он ни в какую. Сидел, смотрел на отца, порой поглаживал его по ногам и снова взгляд на него, почему он лежит, почему не встает и куда его везут, он же дома всегда был, а тут… и обводил всех взглядом, а в глазах тягучая боль.

И на кладбище, когда заколотили гроб, Ванька не отпускал его, мешая мужикам, и все оглядывался на Геннадия, словно хотел сказать, ну что ты стоишь, там же отец! Но Геннадий стоял, опустив голову, и старался не встречаться с ним взглядом.

– Что стоишь как истукан? Отведи его в сторону! – Кто-то больно ткнул в спину. – Подойди к Ванюшке. Видишь, убивается он. Схоронят отца, и пропадет Ванечка. Нет у него защиты в этой жизни. Пропадет…

И опять тычок в спину.

Но Геннадий стоял и смотрел, как деревенские мужики споро работали лопатами. Вот уже холмик появился. Воткнули крест. Видать, тоже кум Наум сделал. Немного корявый, но крепкий. А у матери небольшой памятник. Теперь они вместе лежат. Откуда-то появился веночек. Небольшие букетики осенних цветов. Соседи стояли, перешептывались. Смотрели на Ваньку, исподтишка взгляды на Геннадия, который попрощался с отцом, отошел в сторону и застыл. Кепка в руках. Голова мокрая. А он внимания не обращает. Стоит, опустив голову, и молчит. Взглянет мельком на Ивана, посмотрит на деревню, что протянулась вдоль речки, окинет взглядом густые леса в осеннем разноцветье и снова взгляд в землю.

Мелкая морось не прекращалась, и соседи потихонечку потянулись с мазарок.

– Тетка Анисья, возьми деньги. – Геннадий остановил ее. – Потратились на похороны. Может, кому должны. Раздайте…

– Себе оставь, – не сказала, а выдохнула тетка Анисья и оттолкнула руку. – Еще пригодятся, когда Ванечку будешь оформлять в интернат. Эх ты, брат! Кровинка родная, называется!..

Снова толкнула и зашагала по тропинке.

Геннадий поморщился, словно взяли и ткнули мордой, и так больно, аж в груди заныло. Он потоптался, не зная, что делать с деньгами, потом сунул в карман.

– Ванечка, айда домой, а то простудишься. – Некоторые останавливались возле Ивана и пытались увести его с собой, но Иван продолжал сидеть возле холмика и только мычал, с недоумением оглядываясь на соседей – куда уходите, здесь же отец остался, но соседи продолжали его уговаривать. – Ванечка, твой папка на небесах, – и они тыкали пальцами в низкие облака. – Они с мамкой сидят там и смотрят за тобой. А ты не слушаешься нас. Они будут недовольны. Айда, Ванечка, а то простынешь, кто тебя лечить станет? Папки-то нет…

Забывшись, сказала одна из старушек и всхлипнула, а потом зажала рот рукой, когда Ванька оглянулся на нее.

Все меньше оставалось соседей на кладбище. Одни еще стояли возле отцовской могилки, а другие разбрелись по тропкам, чтобы заодно проведать своих, кто тут покоится. Здесь хорошо. Березки шумят над головой. Ветер дунет, и золото с ветвей опадает. Вскоре всю землю закроет. А там и зима не за горами. Завьюжит, занесет снегом, что не пролезешь. И будешь весны дожидаться, чтобы снова сюда прийти…

– Ген, что стоишь? – заскрипел голос бабки Акулины. – Почти все ушли. Ванечку жалко. Убивается, малец! Один остался. Ты в городе, а он…

Не договорила, махнула рукой и украдкой вытерла мокрые глаза.

– Вы идите, а мы еще посидим и придем, – сказал Геннадий. – Побудем тут и вернемся.

И взглянул вслед соседке, которая едва шагала по осенней слякотной дороге.

Геннадий оглянулся. Почти никого не осталось. А кто был, они не обращали внимания на них. Геннадий потоптался возле оградки, где лежали отец и мать. И присел рядом с братишкой на узкую скамеечку. И опять взгляд на могилки. После смерти матери он всего лишь раз был в деревне, а сюда не зашел. Было видно, за ее могилкой ухаживали. Наверное, отец с Ванькой приходил, а больше некому. И холмик ровненький, и венок лежит, даже небольшой, но поставлен памятник. А ему не сказали. Он нахмурился. А как скажут, если адреса не знали. Ладно, сейчас смогли разыскать, а то бы приехал в деревню, а тут никого не осталось. И как-то нехорошо стало на душе, когда об этом подумал. Мать хоронили, в последний день приехал и сейчас опять в последний момент успел. Жизнь прошла, а времени на родителей не нашлось. А уж на Ваньку – тем более. Видел, как братишка убивался по отцу, а сам стоял и в душе пустота. Почему? А сейчас, когда вырос холмик и Ваньку не могли оторвать от него, он смотрел на всех и соседи отводили глаза. И Геннадий отвел глаза. Не смог выдержать Ванькин взгляд. Словно в душу хотел заглянуть, внутри всё сжалось и стало так больно, аж выть захотелось. И сейчас бы завыл – громко, протяжно и больно, да головой о камень, о холмик, да так, чтобы кровь во все стороны брызнула… но не получится – поздно спохватился…

Геннадий долго сидел возле оградки рядом с братишкой. Думал. Посмотрит на могилки. Покосится на Ваньку. И взгляд в землю. Опять посмотрит, потом на деревню, что виднелась отсюда. И опять взгляд в землю и думает. А спроси его, о чем думы твои, Генка… Геннадий Егорыч? Он бы пожал плечами. Не знаю… Вроде ни о чем, а в то же время он думал о жизни. Вспоминал прошлое и думал о будущем. Мысли о детстве, где были живы родители и Ванька, который ни на шаг от него не отставал. Повсюду таскался за ним, словно хвостик, а он злился и гнал его прочь. И опять мысли о жизни. Одно всплывет, другое и третье, и он понимал, почти полжизни прожито, а что у него за спиной? Да ничего! Вообще ничего не осталось. Была семья… Нет, не жена и городская жизнь, а настоящая семья, где были живы родители и был Ванька. Где был суровый отец, который мог и ремня дать, если Ваньку обижал, где мать старалась примирить их, а он не хотел этого, потому что ему казалось, что все внимание достается Ваньке, а он не нужен в семье. И уехал после школы. Решил счастье найти. А какое оно – это счастье? Кто знает? Кто может сказать и показать его? Он думал, что счастлив стал, когда в город перебрался. Яркие огни, новые друзья, девчонки, кафешки и свидания. Свадьба и семейная жизнь, которая не принесла ничего, кроме головной боли. Годы пролетели, а на душе осталась лишь горечь полынная и ничего более…

А где же тогда счастье, за которым он уехал? Где оно – кто скажет? И почему он злился всегда, когда вспоминал деревню, родителей и брата Ваньку, а сейчас сидит возле могилок и оторваться не может. Он уж сколько раз порывался встать и не получалось. Доставал сигареты, закуривал и опять мысли о деревне, отце с матерью и Ваньке, а соседи его Ванечкой зовут. И радуются ему, и каждый норовит мимо пройти и погладить его или просто ласковое слово сказать. Вот это и есть счастье – деревня, из которой сбежал, соседи, про которых он забыл, а они помнили его и радовались, что он приехал, мазарки, на которых лежат родители, и Ванька – убогий братишка, который радуется каждому встречному и всем улыбается, но живет в своем мире?

Все давно ушли. А Геннадий с братишкой сидели на скамеечке и молчали. Редкий раз друг на друга посмотрят и снова молчат. О чем думал Ванька – непонятно, да и думал ли… Уставился в одну точку и не шелохнется. Протянет руку, погладит холмик, посмотрит на Геннадия, а в глазах боль тягучая и непроходящая, и снова гладит холмик. Геннадий помнил, так делал отец, когда умерла мать. Сидел возле кровати и гладил подушку. И Ванька повторяет…

Они долго просидели возле холмиков. Потом Геннадий склонился. Провел ладонью по холмикам, словно прощался, а может, разговаривал с родителями. Потом поднялся. Дотронулся до плеча. Ванька вскинул голову.

– Айда, Ванёк, домой, – сказал он. – Поздно уже. Соседи заждались…

Иван замычал и оглянулся на холмик. Ну как же так, отец здесь, а мы… и полыхнула боль в глазах.

Геннадий мотнул головой и невольно передернул плечами, заметив его взгляд – горечь полынная на душе, от которой никогда не избавиться…

– Пошли, Ванюшка, – повторил Геннадий и ткнул пальцем вверх. – Сейчас папка с мамкой смотрят на нас с небес и радуются, что мы будем вместе. А завтра снова придем сюда. Посидим с ними и поговорим. Обо всем будем разговаривать. А потом делами займемся. Мне станешь помогать, или я буду учиться – не знаю… Работы много, успевай только поворачиваться. Ничего, Ванюшка, будем жить!

Ванька нахмурился, повернулся и посмотрел на него, словно в душу заглянул, аж сжалось внутри и опять полынной горечью охватило. Иван шевелил губами, словно что-то хотел сказать, и не получалось. Он задрал голову, долго всматривался в небеса. А потом заулыбался, словно что-то увидел в вышине. Открыто и радостно улыбнулся, как раньше бывало. И поднялся.

И они пошли. Такие разные, но в то же время самые близкие люди – братья…

Аким Базанин уселся на кровати, мотнул головой и вполголоса зачертыхался. Опять одолели сны. Почти каждую ночь мать снится. И сегодня, казалось, едва закрыл глаза, как рядышком послышался её голос. И звала так жалобно, протяжно: «Акимушка, сыночек…» Звала, словно что-то произошло. Всё чаще и чаще в последнее время одолевают тревожные сны, будто какая беда случилась…

Аким поднялся. Зашлёпал по полу. Взял со стола сигареты и спички, распахнул окно, закурил и уселся на стул, прислушиваясь к ночному городу.

– Что не спится тебе, полуночник? – заворчала жена и, приподнявшись, взглянула на него. – Надымил, хоть топор вешай. Сколько можно говорить, чтобы дома не курил. Все вещи провоняли, по улице не пройдёшь, люди нос воротят…

– Спи, – буркнул Аким и опять потянулся за сигаретами. – Снова какая-то дурнина приснилась, аж вскинулся на кровати. Слышь, Верка, я, наверное, в деревню съезжу.

– Ага, больше делать нечего, как по деревням разъезжать, – повысила голос жена, отвернулась от него к стенке и укуталась в толстое одеяло. – Ты же пообещал, что путёвку в санаторий возьмёшь. Я уже платье сшила. Где в нём стану щеголять, а? За него же деньги плочены.

И замолчала, укрывшись с головой.

– Плочены, заплочены… – буркнул Аким, передразнивая жену, и запыхал едучим дымом. – Каждый год в санаториях да на курортах бываешь, а я сколько лет до деревни не могу добраться. Получается, что до моря ближе, чем до родного дома.

И задумался, поглядывая в ночную тьму. И правда, сколько лет собирается съездить, а всё времени не найдёт. То на работе аврал за авралом и тогда приходилось не работать, а пахать без выходных и домой появлялся лишь для того, чтобы немного поесть, но лучше поспать, если удавалось это сделать. Вырвется на пару часиков домой. Едва в дверь зайдёт, а с работы уже названивают, снова его вызывают и так, пока авралы не закончатся. А там конец месяца или квартала, полугодие, а следом годовые отчеты. А ещё нужно жену в санаторий или на курорт свозить, или взять отгулы и с ней в столицу съездить. Не часто, а всего раз-два в месяц, когда бзик на жену нападает. Благо, что столица неподалёку, всего лишь ночь протрястись и гуляй – не хочу. Правда, не для того, чтобы по музеям или выставкам ходить, а ехала, чтобы по магазинам пошляться, и он нужен был, как носильщик и не более того. Домой возвращались груженные всякой всячиной, еле-еле баулы затаскивали в квартиру, зато без копейки денег, но жена оставалась довольна поездкой, и тогда ему приходилось договариваться, чтобы включили дежурства, или просил работу на выходные, чтобы немного подзаработать денег. Зато дом полная чаша. И жена рада каждой безделушке, чуть ли не воркует над ними. Дети одеты и обуты, да ещё младшенькой помочь нужно, а старшие уж свои семьи имеют, но всякий раз приходится помогать деньжатами, потому что они не научились укладываться в свои зарплаты. И так всякий раз, каждый год…

Аким частенько своё детство вспоминал. Всё пытался детишкам рассказать, как ему в деревне жилось, а они почему-то не слышали и не понимали его, а может, не хотели понять, о чём говорил. А что непонятного, если рассказывал, как они коров пасли или овечек, про картошку, как сажали и копали, про тыквенную кашу с пенками, вкус которой до сих пор помнит, а ребятишки носы воротили, едва услышав про неё. Говорил про сенокос, когда уезжали в предутренних сумерках, а возвращались в ночной тьме. Сено возили ночами, потому что днём машину не давали в колхозе, и родители радовались, если в ночь приезжала, и тогда отец никому спуску не давал. Всю семью заставлял работать. А как не работать, если скотинку держали. Вот и приходилось пластаться, а они не понимали, почему отец рвётся в эту самую деревню, где, как казалось ребятам, жилы вытягивали из людей, заставляя пахать с утра и до ночи. Оттуда нужно бежать сломя голову и не оглядываться, а отца тянет в деревню – это было странно и непонятно…

Аким часто вспоминал родителей. Отца давно снесли на мазарки. Сердце лопнуло, как мать говорила. Надорвался на работе. С матерью лишь младший остался, а пятеро остальных в город подались. Поразбросало по стране, как ветер уносит листья с деревьев. Разлетелись в разные стороны и, где ветер стих, там и пустили корешки. Семьями обзавелись, детишки народились, а вот в родительский дом приехать – это не каждый смог, а кто вырывался, можно по пальцам пересчитать приезды и красным цветом пометить дни в календаре, как великие праздники. А отец ни про кого не забывал. Всё посылки отправлял или через знакомых передавал, а бывало, деньги присылал. Копеечка к копеечке складывал и отправлял тому, кому они нужнее, как он думал. И никто не отказался от гостинцев и денег. Все брали и считали – это небольшая родительская помощь и не более того, а то, что они обязаны помогать родителям, почему-то забывалось. Так и получалось, что отец жилы рвал на работе и по хозяйству, лишь бы помочь детям, а они принимали как должное. И умер отец в работе. Стог метал. Зацепил сено, рванул, хотел было поднять, и осел. Привалился к стогу, хотел что-то сказать матери, потянулся к ней и захрипел. Умер.

Уж сколько лет пролетело, как отца не стало, когда Аким последний раз приезжал на похороны, побыл до девяти дней, отвели поминки, а потом укатил в город, и с той поры не нашлось времени, чтобы проведать мать и в родительском доме побывать, где детство прошло, где были друзья, и первая любовь была, из-за которой ночами не спалось, и где… Да мало ли, сколько всего было за столь короткий срок его жизни, пока в город не перебрался. А там жизнь ключом, всё торопишься, куда-то мчишься, чего-то хочется добиться, а про деревню вспомнить-то некогда, но бывало, накатывала тоска, аж выть хотелось. Бросить бы эту городскую жизнь к едрене фене и укатить в родную деревню, где его заждались. И тогда он ходил туча тучей, не то что дети, даже жена опасалась к нему подходить. Глянет из-под бровей, рыкнет, аж мурашки пробегали от его голоса, схватит свои сигареты и смолит одну за другой, пока тоска не отступала. Всё мать жалел. Как же она, бедняжка, одна справляется с хозяйством? Младший-то при ней, да из него помощник никакущий, как Акиму казалось. Молодой ещё, зелёный. Всё нагуляться не может. С армии вернулся, заехал к Акиму. Посидели, ни о чём поговорили. День-два побыл в гостях, а потом домой засобирался. Не по душе город пришёлся. «Суета, да и только», – сказал он. Аким накупил гостинцев, сунул немного денег, и Шурка уехал в деревню, радуясь, что домой возвращается. Потом ещё раза два приезжал в город, но старался одним днём побывать. Всегда говорил, что воздуха ему не хватает, простору, так сказать. Оставлял гостинцы, полчасика посидит на диване, всё ёрзал по нему, и свои огромные ручищи не знал, куда деть, то под мышки сунет, то в карманы, а потом поднимется и к дверям подаётся. Говорил, что колхозная машина ждёт. И уходил. Аким оставался, а на душе была какая-то недосказанность, неудобство, что ли… Мать слёзное письмо прислала, что братишка стал по девкам шляться. Того и гляди, какая-нибудь в подоле принесёт. А ему хоть бы хны. Посмеивается… И мать просила, чтобы он приехал, образумил младшенького, на путь истинный наставил, ведь собьётся с пути, а поругать некому… И каждый раз, получая письма, Аким начинал собираться в деревню. Говорил, что возьмёт очередной отпуск и закатится к ней. Уму-разуму младшего научит и матери поможет. Но проходило немного времени и Аким уже не в отпуск собирался, а хотя бы на недельку съездить, чтобы мать повидать, с ней поговорить да отцовскую могилку проведать. А потом и вовсе откладывал поездку. Отпуск наступал, надо было с женой ехать в санаторий или снова брать отгулы и тащиться в столицу и опять с полными баулами возвращаться, а потом в неурочное время выходить на работу, лишь бы копеечку заработать, зато дом полная чаша, жена довольна и дети одеты-обуты…

И опять дурной тревожный сон, младшего братишку увидел, будто сидит на лавке возле дома, а от дома одно название осталось. Весь покосился, пустыми глазницами в небо уставился, ставни висят, под ветром хлопают, того и гляди оторвутся. Забор повалился, лишь редкие столбы торчат, но и те едва держатся. Двор зарос сорной травой. Недуром прёт она, всё заполонила. Смотрел Аким на родной дом, и внутри боль. Никого не осталось. Дом заброшен, а возле двора на бревне сидел распьянющий братишка в рванине, потом поднялся и побрёл в сторону погоста, а сам рукой машет, словно зовёт за собой, но почему-то голос матери послышался: «Акимушка, сыночек, иди ко мне…» И жалобно так, протяжно и едва слышно, а голос болезненный, словно на смертном одре лежит и к себе зовёт. Наверное, в последний раз свидеться хочет, а может, за собой позвала. Поэтому сны дурные одолели…

Вскинулся Аким. Уселся на кровати. Замотал головой, стараясь разогнать сон, а он липкий, словно паутина цепляется, и отпускать не хочет. Проснулся, а сон перед глазами стоит, никак из него не вырвется. Сидел на кровати, а казалось, будто в деревне находится и перед глазами чёрная собака, которая мимо него пробегала и укусить норовила, а он вроде бы штакетиной отгонял. Собака кидается, а братишка смеётся. Аким смотрит на него, а у того ни одного зуба во рту нет, какие-то осколыши торчат, а лицо землистое, опухшее, и снова мать позвала: «Акимушка, иди сюда…»

– Ну что тебе не спится-то, полуночник? – привычно заворчала жена. – Только и делаешь, что шляешься по квартире и куришь одну за другой. Не продыхнуть от дыма. Сам не спишь и мне не даёшь. А я с утра к парикмахеру записалась. Как пойду с опухшими глазами…

– На ощупь потащишься! – не сказал, а рыкнул Аким и крепко ударил кулачищем по столу. – На ощупь и не промахнёшься, потому что каждую неделю там бываешь, всё прихорашиваешься, всё молодишься, а пора бы о душе подумать. – И повторил: – Всё, собираюсь в деревню. Ещё одна ночь коту под хвост!

И снова грохнул кулаком, аж соседи снизу затопали. Видать, разбудил…

– Что ты рвёшься в эту деревню? – взвилась жена. – Пора забыть про неё. Живёшь в городе, вот и живи, как все нормальные люди. Мало ли кто и где родился и вырос. Я тоже, к примеру, в деревне родилась, но я же не езжу туда!

И она ткнула пальцем в темноте.

– А нужно бы съездить, – опять рыкнул Аким. – От твоей деревни только кладбище осталось, где вся твоя родня лежит вместе с родителями, а ты ни разу не появилась, не проведала…

– Найдутся, кто съездит и могилки приберёт, – перебила жена. – Живых не осталось, а мёртвым мы не нужны. Лежат и нечего их тревожить. Ай, надоел со своей деревней, хуже горькой редьки. Поступай как знаешь!

Недовольно сказала она, махнула рукой и отвернулась, не желая разговаривать.

– Если мёртвые не нужны живым, значит, это живые умерли, потому что самое ценное потеряли – душу, – сказал Аким и нахмурился, потому что сказал не жене, а, скорее всего, самому себе. – Видать, и я душу теряю…

И задымил: густо, быстро – зло.

А через неделю выпросил несколько отгулов, которые пообещал отработать, когда вернётся, взял билет и стал собираться. Жена отмахнулась от поездки. Отказалась. Категорически! Сказала, что ей нечего делать в этой дыре, и сама засобиралась в столицу. Хотела проведать дальних родственников, которые всю жизнь прожили там и её звали, а она, дура такая, за деревенского вышла замуж, а могла бы припеваючи жить и в ус не дуть, как она сказала, хлопнула дверью и укатила. Жизнь на закат, а она всё деревней попрекает, всё не за того вышла. Так выходила бы… Аким пожал плечами, а может, и к лучшему, что жена не поехала с ним. Зудела бы и зудела с утра и до вечера, всем бы плешь проедала. Сама спокойно не живёт и другим покоя не даёт…

Всего полтора дня на поезде, а потом два часа на автобусе или попутке до деревни, кажется, не так далеко, а он столько времени не приезжал. Аким взглядом проводил автобус, на котором добрался из райцентра, потом подхватил сумку с гостинцами и неторопливо зашагал по обочине, останавливаясь и пропуская машины, которые изредка проезжали мимо него. Взглянул на деревню. Изменилась. Постарела, что ли… Дома приземистые. Потемнели от времени, словно выцвели под солнцем да ветрами, разбежались трещины по брёвнам, будто морщины на лицах стариков – чёрные и глубокие и окна поблёкли, нет солнечных зайчиков, что ослепляли в далёком детстве. Потускнели эти окна-глаза, в землю смотрят, а некоторые в небо уставились. Возле клуба, что стоял между двумя деревнями, пусто. Непривычная тишина. А раньше бывало, Аким помнил, возле клуба всегда толкался народ. Если не взрослые, так ребята с девчонками. В любое время толклись, если не в кружок ходили, тогда в библиотеку прибегали, а то и просто собирались, чтобы посидеть на крыльце, поболтать, поиграть да от души посмеяться. Вечерами кино показывали, даже артисты приезжали, а уж всякие лекции – это постоянно. А там школа, которую едва видно среди высоченных тополей. Вон как они разрослись! Если не знаешь, мимо школы проскочишь и не заметишь. А сад, какой – позавидовать можно. Аким помнил, как каждый год они работали в саду. Вдоль забора смородина росла. Листочков надерёшь – и в чай. Ух, вкусно! И весь сад был засажен яблонями да грушами. Аким с одноклассниками землю перекапывали, сухие ветви обрезали, известью красили стволы, и тогда яблоньки с грушами нарядными становились, праздничными, а уж весной, когда всё цветёт, воздух густой, пахучий, словно облаком школу окутывал…

Аким вздохнул. Остановился, а потом зашёл в магазин, что стоял посреди деревни. Возле входа прислоненный велосипед. Видимо, какой-нибудь мальчишка примчался. Наверное, у мамки выпросил мелочь на конфеты, вот и прилетел. А рядом стоит мотоцикл. Грязный. Лишь руль блестит, а остальное всё в ошмётках грязи, словно не по улице ехал, а через непроходимые болота пробирался.

Зашёл. И правда, мальчишка возле витрины крутится, что-то рассматривает, мужик в грязной одежде, видать, он прикатил на мотоцикле, две старушки о чём-то с продавцом разговаривали да ещё один мужичок на подоконнике сидел и мелочь пересчитывал. Аким вздохнул. Воздух густой в магазине, настоянный на всевозможных запахах. Тут и хлебом пахнет, и колбасой копчёной, что редкость для деревни, а для их семьи – тем более, потому что слишком дорогая, а мать, как помнил Аким, всегда говорила, что такая колбаса – одно баловство и только. К хлебному запаху примешалась селёдка. Аким сглотнул и непроизвольно взглянул на витрину. Пусто. Селёдку не видно. Наверное, разобрали, а бочку, как обычно, на задний двор укатили, а в магазине лишь запах остался. Конфеты на витрине. Небольшой выбор, рядом пряники и разноцветный мармелад. Мармелад слипся в комок. Залежался, да и тепло в магазине. В дальнем конце макароны с вермишелью и рис, соль виднеется. Какие-то банки на витрине. Консервы пирамидой высятся…

– О, неужто наш Аким Базанин прикатил? – в стороне раздался хрипловатый голос и он, оглянувшись, увидел небритого мужика в пузырястых штанах и в майке, а на голове засаленная фуражка, который сидел на подоконнике. – Как надумал? Тебя уж давно в деревне потеряли, – и тут же соскочил и, прихрамывая, подошёл к Акиму. – Слышь, Базанин, добавь, а? Вчера с соседом перебрал, аж гудит в башке. Сунулся было к нему с утра, а там его баба за ухват схватилась. Дура! Слышь, Аким, чуток добавь, на бутылку не хватает, а Валька, зараза такая, – он кивнул на продавщицу, – в долг не даёт.

И протянул руку.

– Не надоело пить-то, Роман? – едва узнал в мужике своего одноклассника. – Сгоришь по пьянке.

– Ну и что? – беспечно махнул рукой Роман. – Некому горевать. Один я, совсем один. Вот и заливаю горе.

Он хохотнул и снова протянул ладонь.

– Не балуй его, – ворчливо сказала продавщица. – Опять напьётся и начнёт по деревне куролесить. Никакого покоя от него. Ночь-полночь, а он рюмки по деревне собирает. И вразумить некому, – и махнула тряпкой. – Все вещи пропил. Диван и табуретка стоит и всё на этом.

– Не ври, Валька, у меня ещё два стакана есть и полный угол пустых бутылок, – сказал Роман и снова ткнул вперёд грязную руку. – Добавь на опохмелку. Ведь сдохну…

– Иди отсюда, алкаш! – снова рявкнула продавщица. – Пожалуюсь участковому. Пусть приструнит…

Аким купил конфеты, хотя в сумке уже лежали. Взял несколько булок хлеба. Хлеб всегда пригодится. Мать сама пекла хлеб: вкусный был, душистый – страсть! Зайдёшь во двор, хлебным духом пахнет. Отрежешь горбушку, откусишь и… И Аким не удержался, звучно сглотнул, вспомнив материнский хлеб. Сунул в сумку с десяток спичечных коробков – сгодятся в хозяйстве, расплатился и заторопился на улицу.

Он неторопливо шагал по улице, с любопытством поглядывая по сторонам. Да, многое изменилось, пока его не было. И правда, постарела деревня, вроде как пониже стала росточком-то, а некоторые дома заколочены. Может, уехали, в город подались, а возможно, и того… на погост снесли. И Аким невольно взглянул вдаль, где в тени берёзового колка находилось кладбище. Гляди ж ты, как разрослось! Вздохнул. Нахмурился. А потом снова зашагал. И заторопился, на душе полегчало, когда заметил родной дом, а не развалюху, что во сне привиделась. А вон и крыша мелькнула за сиренём, что заполонил весь палисадник. Толкнул калитку. Заскрипела, взвизгнула она, и следом кинулась под ноги собачонка: рыжая, юркая и звонкая и загавкала, заверещала, и заметалась возле него, раздумывая, то ли укусить, то ли поластиться. И поджав хвост, шмыгнула в небольшую конуру, что стояла в тени забора, когда донёсся грозный окрик.

Аким Базанин прислонился к калитке. Сердце взбрыкнуло, неровно забилось, аж дыхание спёрло, когда он взглянул на дом. Наконец-то, добрался. И стоял так, пока не донеслись неторопливые шаги. На крыльце появился крепкий парень. Зевая, он потянулся, взглянув на Акима, и поперхнулся, а потом бросился к нему, по-медвежьи облапил и заколотил по спине крепкими ладонями.

– Братуха приехал, брательник! – протяжно закричал он и, повернувшись к дому, опять крикнул: – Мамка, наш Акимка прикатил. В галстуке. Весь важный – страсть! Встречай гостей!

И снова принялся обниматься.

Громыхнула дверь. Мать, как была босиком, так и бросилась к нему. Повисла на нём. Заохала мать, заплакала, обнимая сына. Аким глядел на неё, улыбался, а в душе сумрак был, когда увидел постаревшую за эти годы мать. Была-то невысокой, а сейчас вообще, словно к земле её потянуло: маленькая, худенькая и – седая…

Так и зашли в дом, обнявшись. Мать вцепилась, словно он уйдёт, и не отпускала, пока Аким на табуретку не уселся. И лишь после этого захлопотала, поминутно поглядывая на сына, а сама нет-нет и всплакнёт. А раньше слёзы за ней не водились. Бывало, появится слезинка и исчезнет, а может, ладошкой смахивала, чтобы никто не увидел. А сейчас, вон она как – дорожки на морщинистых щеках. Господи, а морщин-то сколько стало! Аким мотнул головой. Постарела мать, а он не заметил. И виноватить нужно себя и только себя и никого более. Сам не ездил. Всё причины искал, всё на «потом» откладывал. А сейчас сидел за столом и на сердце боль: жгучая, сильная и тягучая. Боль, от которой никуда не денешься. Она всегда и везде будет с тобой, пока жива память…

– Слава богу, приехал, – сказала мать и кивнула на окно. – И радость в дом пришла. Глянь, как солнышко заиграло, будто на Пасху, словно праздник светлый пришёл. А может и настал, потому что сынок домой приехал. Я уж заждалась, каждую минуточку в окошко поглядываю, на каждый скрип двери поворачиваюсь. Жду, когда ты приедешь. И дождалась…

И опять намокли дорожки на морщинистых щеках.

– Мамка, прекрати, – нахмурившись, буркнул младший сын, Сашка, и повернулся к брату: – Вот так всегда, как начнёт вспоминать всех, так слёзы в три ручья. Плаксой стала. Бывало, сидит, а потом глянешь, она ревёт. Почему, говорю, плачешь-то, а она плечами пожимает – сами текут. Так и живём…

Аким сидел, доставал гостинцы, раскладывая на столе, вполуха слушал братишку, а всё больше за матерью наблюдал и невольно, исподтишка покачивал головой, удивляясь, как же она изменилась с тех пор, как не стало отца. Исхудала, кожа да кости остались, и одежонка-то старенькая, вон латки на кофте, выцветший платок, из-под которого выбились седые волосы, лицо в морщинах, а руки тёмные, с въевшийся грязью, на руке свежий шрам, аж по сердцу словно резанули. Боль ноющая, тягучая… Аким мотнул головой и посмотрел на братишку. И правда, мать писала, что вымахал. Когда в город приезжал, парень как парень, ничего особенного, а сейчас перед ним богатырь сидит. Про таких говорят, косая сажень в плечах. Ручищи-то какие, ручищи! Вырос братишка, может, возмужал, а он не заметил. Всё занят был, чтобы с братом посидеть и поговорить, когда он приезжал. Так, пустые разговоры, как будто тяготился братом, а он уезжал и на душе легче становилось. А почему так – он не знал… И времени не было, чтобы домой съездить. А сейчас сидел, смотрел на старенькую мать, на повзрослевшего, возмужавшего брата, и такое чувство было, словно взяли и вычеркнули из его жизни все годы, сколько не был в деревне. Одним взмахом – раз и исчезли годы. Ушли они, а куда, да бог знает. Наверное, мимо эти годы прошли, на пустяки потрачены. Оглянешься в прошлое, и ничего не видишь, кроме работы, кроме санатория или курорта в отпуске и бесконечных поездок по столичным магазинам. Все потраченные годы поменял на тряпки, обувь и всевозможные безделушки для дома, а что сделал для матери и родного дома. – Аким задумался, и глубокая морщина пробежала по покатому лбу. Ничего не сделал, даже на письма не отвечал, потому что считал, что письма – это пустая трата времени. Изредка на праздники открытку отправлял и всё на этом.

Аким закряхтел, замотал головой. Братишка, сидевший напротив, усмехнулся, словно чувствовал, почему он нахмурился. Видать, понял, но не стал от дум отвлекать. Пусть сам разберётся как в жизни, так и со своей душой…

– Ну, сынок, рассказывай, как живёшь, – сказала мать, когда они стали пить чай. – Чем занимаетесь. Вообще, за жизнь расскажи…

– Что говорить-то? – пожал плечами Аким. – Всё хорошо. Нормально живём. Грех жаловаться, – и тут же перевёл разговор, кивнув на братишку: – Шурка, ты не обижай мать! Гляди, уши-то надеру и не посмотрю, что вымахал.

– За своими ушами следи, – буркнул братишка и шумно отхлебнул чай. – Вас нужно в первую очередь драть и ремня давать, что в деревню нос не кажете. Умотали и живёте, в ус не дуете. Скоро забудете, как друг дружку зовут, а про деревню и говорить нечего, вообще позабыли дорогу. Эх, да что говорить-то!

И махнул рукой.

– Ты, Сашенька, не повышай голос на старшего брата, – сдвинув бровки, заворчала мать. – Мал ещё старшим указывать. Вот будет своя семья, тогда узнаешь, почём фунт лиха. Будешь с утра и до ночи крутиться, лишь бы в семье всё было, лишь бы голодными не сидели. А сейчас, пока живёшь с мамкой, не перечь старшим! – Она погрозила пальцем и повернулась к сыну: – Слышь, Акимка, повлияй на него. Я уж весь язык обколотила, а он только смеётся.

– Ну, мам, – забубнил Сашка. – Хватит, а?

– И ничего не хватит, – опять погрозила мать. – Меня не слушает. Совсем от рук отбился.

– Взрослым себя почуял, да? – Аким посмотрел на мать, потом перевёл взгляд на братишку: – Не расстраивай мать! Что натворил?

– Что-что… Когда по девкам бегал, – стала жаловаться мать, – боялась за него, что мужики из окрестных деревень соберутся, да рёбра пересчитают. Ладно, постращали его и отстали. Я уж втайне думала, хоть бы одна родила, чтобы он образумился. Так нет, Шурка стал захаживать к Ленке Новиковой, вдове, а у неё дитё малое. И чем дальше, тем чаще стал пропадать у них. Что ему, незамужних девок не хватает, если схлестнулся с вдовой да ещё с ребятёнком, а? Того и гляди в дом приведёт…

И посмотрела на старшего сына – защиту искала.

– Вдова – не гулящая девка, – исподлобья взглянув, взъерепенился Сашка. – А Ленка – девка хорошая. Вообще уйду, если начнёшь запрещать. Одна станешь жить, тогда узнаешь! Ага…

– Вот, Акимка, видишь. – Мать ткнула пальцем в младшего сына. – Видишь, как разговаривает. Слово поперёк не скажи, сразу в кошки-дыбошки!

Аким взглянул на мать. Потом посмотрел на братишку.

– Даже не знаю, что сказать-то, – помолчав, Аким развёл руками. – Если девка нравится, пусть живут. Не запрещай. Сашка – парень взрослый, пора своим умом думать. А что ребёнок? Дети – это не помеха. Своих народят и не различишь, где свои, а где чужие – все станут родными.

– Правду говоришь, брательник. – Братишка кивнул на мать: – Настюха прибежит, гляжу, а мать нарадоваться не может. Усядутся вдвоём и шепчутся. Видать секретами делятся. Всё наговориться не могут. Обнимаются. А уходит, мать исподтишка гостинчик норовит сунуть, чтобы я не заметил. А я всё замечаю, всё! А сейчас ворчит…

– Как не ворчать-то? – Мать помолчала, вздёрнула плечиками. – Я ж хорошего своим детям желаю. Чтобы не позорили себя перед деревней, а ежели сошлись, так жили, душа в душу, как мы с отцом…

Сказала и закачалась, вспоминая его, и опять на щеках мокрые дорожки.

Аким сидел за столом. Смотрел на мать и братишку. Думал и радовался, что сны не сбываются, какие замучили его. Не успевал уснуть, а уже перед глазами мать и брат, словно что-то случилось с ними. Хотя… да, наверное, случилось. Вон скоро братишка жену приведёт в дом. Это же хорошо. Мать, конечно, она должна, даже обязана поворчать, на то она и мать – стержень в семье, который удерживает всех. И не дай бог, если стержень сломается, тогда вся семья распадётся и каждый станет жить для себя…

– Что задумался, братуха? – Сашка толкнул локтем. – Всё будет хорошо. А мать поворчит и перестанет. На то она и мать.

Сказал, словно мысли Акима прочитал.

– Знаешь, Шурка, ехал сюда и думал, чтобы тебя в город забрать. – Аким пошкрябал подбородок. – Думал, что молодым делать в деревне? Успеешь в навозе поковыряться. Лучше бы помотался по свету. На работу устроился. Глядишь, квартиру получишь, и зажили бы в своё удовольствие. Пока молодые, надо ездить, а постарше станешь, так начнёшь задумываться, а нужно ли тебе с места срываться или нет? Чем старше становишься, тем тяжелее решиться, тем более бросать насиженные места, словно от себя, от души отрываешь. Год – кусочек, год – кусок, год – кусище. А сейчас поглядел на вас, послушал и даже не знаю, что и сказать-то…

И развёл руками.

Младший братишка задумался. Усмехнулся. Привстал с табуретки и раздёрнул занавески на окне.

– Взгляни туда. – Он ткнул пальцем, показывая на далёкие горы, на блестевшую под солнцем речку, на луга, что были на другой стороне, и на берёзовые колки, что взбегали по склонам. – Они не снятся ночами? Думаю, что снятся, потому что в городе этого не увидишь. А про деревню вспоминаешь? – Он опять ткнул пальцем. – Я не хочу в город уезжать, где всё чужое и незнакомое, а здесь – это моё. – Он обвёл рукой, показывая. – Куда ни глянь, я везде побывал, каждую тропку знаю, каждый родничок на берегу речки. Как говорят, где родился, там и пригодился. – А потом засмеялся, заметив, как Аким смотрел в окно. – Вижу, брательник, снится деревня! – И тут же нахмурился. – А в город… Был в вашем городе. Красиво, но скучно. Походил по улицам, поглазел. Народищу много и ни одного знакомого. А на кого мамку оставлю? Как же она одна будет жить в деревне? Нельзя! Тем более что своё хозяйство. Без присмотра не оставишь, а мамка не справится одна-то. Нельзя уезжать! – И повторил: – А тебе снится деревня, по глазам вижу. Вон, как заблестели!

Сказал он и засмеялся.

Аким сидел и не знал, что ответить братишке. И правда, снится деревня, ох как снится! Порой, бывало, спишь, а сам запах свежего хлеба чуешь. Руку протянешь и пытаешься взять кусочек. Проснёшься, во рту вкус хлеба, а на душе разочарование. А бывало так, что идёшь по улице и откуда-то потянуло дымком, словно баню топят. Не удержишься, повернёшься, и пытаешься разглядеть, где же она – баня деревенская да ещё посреди города. Частенько мать окликала. Тоже, услышишь и вздрогнешь. Неожиданно как-то, и сразу поворачиваешься, хотя прекрасно знаешь, что она в деревне. Да, во снах частенько бываешь и в деревне, и в тех местах, что сердцу милы были, где, как казалось, частичку души своей оставил. Наверное, так и есть…

– Ладно, мам, не ругай Шурку, – вздохнув, сказал Аким и растёр ладонями лицо. – Пусть живёт. Пусть жену приводит в дом, и живут. И тебе полегче станет, и внучка уже бегает – это самая главная помощница. Сама же радуешься, когда она прибегает. Значит, судьба такая. – А потом взглянул на них: – Полдня сижу, разговоры разговариваем, а никто ещё не рассказал, как сами-то живёте.

– Да как… – Мать пожала плечиками. – Хорошо живём. Не жалуемся. И птицу держим, и коровка есть. Одно время хотела продать её, а Шурка запретил. Сена наготовил, аж на две зимы хватит. И зерно заработал. Хозяйственный! Всё у нас хорошо, сынок, а что ворчу, так уж старею, поэтому всякие мысли в голову лезут. И тебя жду. Каждый день жду. Утром поднимусь и в окошко поглядываю, на каждый окрик оглядываюсь. Вечером ложусь и кажется, что сейчас ты в дверь постучишь. Лежу и жду, когда зайдёшь…

И опять хлюпнула носом, снова мокрые дорожки на морщинистых щеках.

– А что нового в деревне? – отвлекая мать, сказал Аким. – От остановки шёл, всё головой вертел. Давно не был. Соскучился.

– Да, давненько не приезжал. – Мать незаметно провела ладошкой по щекам, вытирая слёзы. – Видать, сильно занятый, ежли добраться не можешь. А что деревня… Живёт помаленьку. Одни на свет появляются, а других на мазарки относят. А некоторые до сей поры коптят небо. Ну и пусть живут, сколько свыше дадено. У каждого свой срок. А ещё Пошехонины стали погорельцами. В прошлом году полыхнуло. Никого дома не было. Одни головёшки остались. Ладно, сами живы. Председатель обещал помочь. Лес выделил. Новую избу поставят. Нашего Шурку позвали на помощь. Что ещё нового? – Она пожала плечиками. – Прошлый год картоха уродилась – страсть! По верхам погреб заложили и ещё осталась. Продали. Шурке костюм справили, а мне отрез взяли, – и засмущалась, мелко махнула рукой. – Да куда мне его? Стара уж стала, чтобы в обновах щеголять, а Сашенька ворчит. Говорит, раз купили, значит, платье сошьёшь. Ага, пошью платье и стану в нём корову доить, – опять махнула рукой, и рассыпался смех. – А некоторые в город перебрались. Надоело одним жить, вот и поехали к детям. А вот нужны ли они там – никто не знает. Помыкаются, помыкаются и вернутся, как бабка Каманиха. С осени уехала, думала, в городе мёдом намазано. Всю зиму просидела в четырёх стенах, улицы не видела. Говорит, в окошко с пятого этажа, как из скворечника, смотрела на людей. Весь день одна, а вечером дочка с зятем вернутся, каждый своими делами занят. Даже поговорить не с кем. Сунулась было к соседям, а дверь оставила открытой, так дочка вечером дала нагоняй. В общем, Каманиха дотерпела до весны, а там запросилась домой. Ладно, избу не продала. Вернулась, и нарадоваться не может, а уж наговориться – тем более. И сказала, что дальше околицы шагу не ступит. Хватит, нагостилась!

Сказала мать и меленько засмеялась.

– А, забыл про Петруху Лопырёва рассказать, – шлёпнув по лбу, хохотнул Сашка. – Знаешь его. Ну, который на молоковозке работал. О, учудил! Вся деревня покатывалась. Что-что… Жена родила у него. Петруха обрадовался – страсть! У них же один сын был. И снова сына родила. Ну и того… Петруха загулял на радостях. Со свояком съездили в райцентр, поорали под окном, чуть было в участок не угодили. Ладно, пожалели их, не стали забирать. Радость для мужика – сын родился! В общем, они вернулись, а свояк говорит ему, что нужно пацанёнка записать, а то как-то без имени ни туда и ни сюда. И потащились в контору, дураки пьяные. Свояк говорит, мол, как назовёшь сына? А Петруха не раздумывая: «Витькой запиши». «Как Витькой? У тебя же старший сын – Витька!» «Ну и что? – хохотнул Петруха. – Одного позову, а двое прибегут. Хорошо же!» Он пошутил, а свояк взял и записал и печать поставил. Когда протрезвели, уже поздно было исправлять. Вся деревня знала и уже Петрухиной жене передали. Она вернулась и первым делом взяла кочергу и об спину сломала. Петруха целый месяц в бане ночевал, домой не пускала. А потом привыкла. И правда, мимо их двора идёшь, возьмёшь и нарочно крикнешь: «Витька!» Глядь, сразу оба бегут, – и Сашка засмеялся, а потом нахмурился. – Ты помнишь Володьку Мелентьева? Ну, у которых дом на краю деревни стоит?

– Рыжий, что ли? – Аким сказал и кивнул на окно: – Вон там жил, где тополь торчит, да? Конечно помню! Друг детства. Вместе же на улицу бегали, а подросли, по вечерам возле клуба с девчонками дружили. Разве такое забудешь? – Он засмеялся, а потом сказал: – А разве он не уехал из деревни? Мне казалось, что в городе живёт.

– Некуда Мелентьеву ехать, – сказал Сашка. – Ты уехал в город, а его мать не отпустила. Всё боялась за него. И отбоялась, а теперь…

И Сашка махнул рукой.

– О, тогда схожу к нему, – перебивая братишку, сказал Аким. – Тыщу лет не виделись. Посидим, поговорим. Детство вспомним, как баловались, как…

– Ага, сходишь… на кладбище, – запнувшись, перебил Сашка. – Там поговоришь с ним.

И мотнул головой, взъерошивая волосы.

Мать, сидевшая напротив, опять всплакнула.

– Как так? – с недоумением взглянул Аким. – Что произошло?

– Улетел с Чёртового моста, – сказал Сашка. – Разбился. Сам знаешь, какой это мост…

Да, Аким помнил Чёртов мост. Так назвали не мост, а отрезок дороги, который проходил по склону горы. В сухую-то погоду по нему ехать страшно, того и гляди мотнёт машину или мотоцикл и улетишь почти по отвесному склону вниз, где протекала речка. А в дождливую погоду вообще опасались ездить. Машины, подъезжая к этому месту, высаживали пассажиров, а сами прижимались к склону и еле ползли с открытой дверцей, чтобы успеть выскочить, если что-то случится. Все погибали, кто срывался…

– А что его понесло по мосту? – сказал Аким. – Есть же объездные дороги.

– Мать сказала, чтобы он съездил к дядьке Никону, что в соседней Лосевке живёт, – стала рассказывать мать. – Он помчался, а на дворе уже темно было. Видать, поленился в окружную проехать, а сунулся напрямки. Разогнался, как сказали, и только выскочил на мост, мотоцикл потащило к обрыву, и он не удержался. Как вцепился в него, так и улетел вниз. Мать убивается. Себя винит, что сын погиб. Не дай бог пройти через такое! Мужа похоронила, когда ребятишки маленькие были. Первый сын в армии погиб. Следом средний помер. Под лёд провалился. Выкарабкался, но заболел. Огнём полыхал. Не спасли. Умер. Все думали, что она умом тронется. Ничего, потихонечку оклемалась, но с той поры всё над младшеньким сынком тряслась, над Володенькой, и тоже не уберегла. Говорит, могла днём отправить его, а сказала вечером, когда стемнело, поэтому разбился. Одна осталась на белом свете. Всех схоронила. А теперь каждый день ходит на мазарки и разговаривает с сыновьями. Извелась. Одна тень от неё осталась. Придёт и всё прощения просит…

Страшно, когда дети уходят раньше родителей. И как родителям доживать свой век с таким грузом на сердце – это никто не знает, знают лишь те, кто потерял детей, кто до последнего дня своего корил себя и ждал часа последнего, чтобы скинуть этот непосильный груз и встретиться с ними.

– Ладно, мам, перестань, – сказал Сашка, поднялся, вышел из-за стола и потянулся. – Баню топить?

– Натопи, сынок, натопи, – закивала головой мать. – Акимушка попарится. Давно не был в баньке, отвык, наверное. В городе не помоешься. Одно баловство – ваше корыто.

Махнула рукой и мелко засмеялась.

– Помочь с баней, Шурка? – следом поднялся Аким.

– Нет, сам управлюсь, – отмахнулся Сашка и направился к выходу. – Отдыхай, брательник.

И, хлопнув дверью, вышел.

– Ладно, тогда прогуляюсь, – сказал Аким, направляясь к двери. – На деревню посмотрю. Может, знакомых повстречаю. Посижу, поговорю с ними. Давно уж никого не видел.

– Иди, сынок, иди, – махнула рукой мать. – Посмотри, как мы живём. А вернёшься, в баньку сходите, городскую шелуху смоешь с себя. А потом повечеряем, на крылечке посидим и поговорим. Всё ж в родной дом вернулся. – И опять сказала: – Иди…

Аким вышел на крыльцо. Закурил, поглядывая на братишку, как тот неторопливо спустился по меже к речке, где стояла банька, и скрылся в ней. Потом вышел. Наверное, заметил, что Аким стоял на крыльце, помахал ему рукой и заторопился с вёдрами к речке, чтобы натаскать воды в баню…

Аким мотнул головой. Тишина… Нет, не тишина. Деревня живёт, но здесь как бы своё время. В основном оно замедленное и тягучее, а поэтому жизнь спокойная и неторопливая. На улице загоготали гуси. Аким взглянул. Следом медленно шла по тропке девчонка в выцветшем платьишке и с прутом в руках. Взглянула на солнце и не удержалась, чихнула, а потом звонко рассмеялась. Зашмыгала носом, приложила ладошку к глазам и посмотрела на Акима, а потом закивала головой – поздоровалась. В деревне принято здороваться, как со своими, так и с незнакомыми людьми. А в городе такого не увидишь… Мимо протрусила собака, опустив голову к земле. Остановилась возле столбика и задрала лапу, а потом отправилась дальше по своим собачьим делам. Поверху по дороге протарахтел мотоцикл и замолк вдалеке. Загорланил петух, следом отозвались ещё несколько, и опять наступила тишина. А вскоре скрипнула калитка. На улице показалась бабка Кузьмиха: маленькая, сгорбленная старушонка в тёмных одеждах и в безрукавке, сделанной из телогрейки. Чуть ли не пополам согнувшись, опираясь на клюку, она оглядела улицу и зашоркала в сторону магазина, а потом остановилась возле соседнего двора и помахала рукой, подзывая соседку. И долго стояла, о чём-то с ней разговаривая, затем поправила платок и побрела по тропке. Аким мотнул головой, наблюдая за улицей. И, правда, здесь другая жизнь: неторопливая, размеренная и настоящая, не то что в городе, где вечная суета, где по сторонам взглянуть некогда, где всегда торопишься и мчишься, стараясь перегнать время, чтобы за всем успеть. А оглянешься в конце жизни – и ничего. Пустота и ничего более. Вся жизнь потрачена на спешку. А здесь живи и радуйся жизни, а вокруг тебя такая красота, аж дух захватывает. Но главное – никуда не нужно бежать сломя голову. Просто живи, а спешка – это лишнее в жизни, потому что, как бы ты ни торопился, а дальше мазарок не отнесут. Все встретимся там. У каждого человека свой срок в жизни, но остановка одна и та же – кладбище. Мимо никого не пронесут, у каждого будет свой холмик земли.

Аким опять мотнул головой. Посмотрел на братишку, который возле бани колол дрова и складывал в небольшую поленницу в предбаннике. Махнул рукой, куры опрометью бросились с крыльца и тут же принялись искать корм среди травы. Заскрипела калитка, и Аким вышел на улицу. Он шёл по улице, поглядывая по сторонам. Иногда приостанавливался и смотрел на какой-нибудь дом или место, где был с ребятами в далёком детстве, и тогда его лицо светлело, словно он возвращался в своё прошлое. Память не умирает в человеке – она дремлет и достаточно увидеть что-то до боли знакомое: будь то излучина реки или футбольное поле, где играли с ребятами, цветущая сирень или яблоневый цвет, даже непритязательный одуванчик возле дороги, и тогда память просыпается и уже не отпускает человека, а всё больше и больше напоминает ему о прошлом, о детстве и юности, о друзьях и первой любви, да обо всём напоминает, что было там, в том далёком прошлом, но чего очень не хватает здесь – в нашем настоящем…

Аким Базанин вздохнул. Да, память заставляет вспоминать прошлое. Некоторых уж давно на мазарки снесли. Молодыми ушли, жизни не повидав, а другие живут. И многие разъехались, с кем в детстве были не разлей вода. А сейчас редко созваниваешься, ещё реже списываешься, тем более – видишься. Всё осталось в прошлом, но это прошлое такое тёплое, такое желанное, что в самую тяжёлую минуту вспоминаешь о нём и каждое мгновение, проведённое там, словно силу придает и возвращает тебя к жизни здесь…

Он неторопливо шагал по улице. Господи, как же тут хорошо! Каждая мелочь напоминает о прошлом, заставляя улыбнуться, но может затронуть так, что на глазах появится слезинка. Не слёзы боли, а слёзы о прошлой жизни, сожалея, что время ушло, а ты не заметил его за всякими ненужными пустяками, гонясь за призрачным счастьем. А настоящее счастье вот оно, рядышком, протяни руку и дотронешься до него. Было бы желание…

Аким курил, поглядывая на холмистые склоны, что были видны за речкой. Туда бегали с ребятами зимой, чтобы покататься на лыжах. Как сейчас помнил, несёшься по склону, а ветер слёзы выбивает, и ничего не видишь, лишь слышно, как лыжи стучат по насту. Страшно на душе, но в то же время был такой восторг, что хотелось набрать побольше воздуха и закричать: громко, протяжно и радостно. И восторженно орали, и неслись по склону, и падали, но снова поднимались и опять мчались вниз. И кричали…

А там, где узкий мостик, всегда овечек пасли. Пока прохладно, овечки паслись, а наступала жара, они забивались в кусты, в тенёчек и до вечера лежали. Приходила мать. Обед приносила и сидела рядышком, дожидалась, когда юные пастухи пообедают, а потом наказы давала, когда вести и как вести, чтобы овцы не разбежались. Ничего, справлялись, хоть и мальчишками были… И рыбу с мальчишками ловили, картоху пекли, а ещё за горохом бегали на колхозное поле, едва появлялись стручки. Ух, какие же сладкие – эти стручки! А потом бежали в школьный сад, и пока никто не видит, полные пазухи набивали кислющими яблоками. Грызли, пока оскомина не появлялась на зубах, а потом раздавали всем желающим. Аким поморщился и тягуче сплюнул, вспомнив яблоки из детства. Эх, память ты память…

А здесь когда-то жила Валька Матросова. Аким приостановился и прислонился к огромному кряжистому дубу. Раньше был большим, а сейчас вообще стал неохватным. Раньше под ним лавочка стояла, и они с Валькой просиживали до петухов. Обо всём говорили. Планы строили на будущее. Почему-то оба были уверены, что вырастут, поступят в техникум или институт, а потом поженятся. И всю жизнь будут вместе, ни на минутку не расстанутся. Чистые мечты далёкой юности, словно весенние наряды жизни – яркие, волнующие и светлые. Аким стоял, прислонившись к дереву. Сколько лет прошло, уж старость на подходе, а гляди ж ты, ничего не забыл, каждую мелочь помнит. Да уж, хотели через всю жизнь пройти, а не получилось. Наверное, потому, что это – жизнь. Он укатил в город, а через год уехала Валя. К родственникам отправилась и там осталась. Понравилось. И город хороший, и люди такие же. Первое время переписывались. В любви клялись, друг без друга жить не могли. Обещали, что после учёбы будут вместе и тогда уже не расстанутся. И правда, чистые и светлые мечты… В армии отслужил, вернулся и узнал, что Валя вышла замуж. Что-то в душе ворохнулось, но обиды не было. Может, повзрослел, а может, жизнь заставила смотреть на всё другими глазами… И всегда с теплом вспоминал её. С теплом и легкой грустинкой… Детство и юность, какие же они славные – эти времена!

Аким Базанин не заметил, как добрался до кладбища. Он постоял возле берёзок, поглядывая по сторонам. Господи, как же они выросли! И берёзы выросли, раскинули ветви, едва слышно шелестят над головой, и кладбище стало большим. Вон уже повсюду холмики видны. Аким постоял, а потом приоткрыл воротца и шагнул внутрь. Тихо на кладбище. Люди рождаются, чтобы сюда попасть. Одни не торопятся, а кто-то мчится через жизнь. И не успевает рассмотреть, почувствовать вкус этой жизни, не успевает оглянуться, а последнее пристанище перед тобой. Осталось перешагнуть порог и всё. Маленький шажок, едва заметное движение и все заботы останутся позади. И все находят покой на погосте, у каждого свой путь, который заканчивается в этом месте. Раньше или позже, но – здесь…

На душе грусть. Аким оглянулся, а потом зашагал по заросшей тропке, всматриваясь в лица на фотографиях и в надписи на памятниках. Одни могилки ухоженные, а другие заброшенные. Видать, некому ухаживать. Может, они где-нибудь тоже нашли последнее пристанище, а может, поразъехались, как Аким и его братья, и до сей поры не могут найти время, чтобы проведать родителей, или вообще забыли дорогу в родной дом. Больно и обидно стало на душе. Аким мотнул головой. Господи, сколько же молодых похоронено! Жизни не видели, вкуса не почуяли, а уже лежат. И лишь здесь, всматриваясь в молодые и старые лица на фотографиях, начинаешь понимать, что жизнь слишком хрупка, оступись, и нет её – этой жизни, и поэтому она – ценна.

Он разыскал могилу отца. Давно не был, с той поры, как на похороны приезжал и всё. Присел на скамеечку, что была вкопана рядом с оградкой. Ухоженная могила. Ровный бугорок земли, оградка и памятник покрашены в голубой цвет – это Сашка постарался, как он понял, а вот цветы посажены – мать позаботилась. С фотографии смотрел отец. Устало смотрел, как в жизни. Сколько Аким помнил себя, отец всегда работал. И хозяйство большое, и семья не маленькая и везде нужно поспеть. И отец пластался, лишь бы всё успеть сделать в жизни. Наверное, он выполнил и перевыполнил план, все силы и всю душу вложил в работу и в свою семью, и поэтому так рано ушёл из жизни. Сколько лет прошло с тех пор, как его отнесли на мазарки, а Аким не смог найти времени, чтобы приехать в деревню, чтобы проведать отца. Всё казалось, что успеет, всё на «потом» оставлял. И если бы не дурные сны, ещё неизвестно, когда бы приехал. Да и приехал бы – он не знал…

Долго сидел Аким на лавочке. О чём-то думал, много курил. Смотрел на отца, вспоминал его и братьев, думал о матери и своей семье. Потом поднялся, постоял возле оградки и направился к выходу. Казалось бы будний день, но там и сям мелькали платки, а из того угла донёсся скрежет лопат и были видны несколько мужиков. Наверное, ещё один нашёл здесь последнее пристанище. Вырастет холмик, поставят крестик, а на табличке короткая чёрточка, разделяющая дату жизни и дату смерти, вот эта чёрточка и есть человеческая жизнь…

Прикрыв воротца, Аким приостановился возле берёзок, поглядывая сверху на деревню, а потом зашагал по тропинке. Отовсюду пение птиц, стрекотали кузнечики, ветром донесло песню. Видать, концерт передают. Из-за поворота показались два велосипедиста. Это мальчишки неслись на речку, а следом бежали друзья и свернули с дороги, напрямки помчались, лишь бы первыми добежать до реки. Заорал петух: громко, протяжно, а вслед ему завторили другие и началась перекличка по деревне. Аким неторопливо шагал вдоль домов, изредка останавливался и опять смотрел на знакомые места, а на душе было легко и радостно. Вокруг кипела жизнь. Ребятишки играли на улице, а там девчонки разложили фантики и устроили магазин под сиренём, возле домов там и сям сидят старики – греются на солнце да разговаривают. Промчалась машина, поднимая клубы пыли, и Аким не удержался, громко чихнул и засмеялся, а потом невольно оглянулся на берёзовый колок, где находилось кладбище. В деревне вечерняя суета, а там тишина, словно время застыло. Так оно и есть, у каждого, кто там находится, было своё время в жизни, а теперь оно застыло…

Аким Базанин шагал по дороге. Здоровался с соседями, иногда останавливался и разговаривал, а потом снова пускался в путь. Аким спешил домой, где его слишком долго ждали. И сегодня они весь вечер будут сидеть за столом, пить чай с карамельками, зайдут соседи на огонёк и начнутся долгие беседы. Будут говорить обо всём, но в то же время, как показалось бы со стороны, ни о чём – обыкновенные разговоры о жизни и далёком прошлом. А прошлое такое тёплое и желанное, и когда вспоминаешь о нём, тогда каждое мгновение, проведённое там, словно силу придаёт и возвращает к жизни здесь – в настоящем…

Он торопился домой и в своё далёкое прошлое, чтобы наконец-то вернуться в настоящую жизнь.

Вороны кружились над двором. Невысокая худенькая Зинаида в тёмном платье, кофте с подвернутыми рукавами, поверх безрукавка, на голове линялая косынка, погрозила кулаком, нахмурилась, взглянув на множество птиц, которые метались над деревней, что-то забормотала под нос, громыхнула тазом и принялась быстро развешивать белье на веревке, натянутой посреди двора. Расправила последнюю наволочку, резко стряхнула, словно из ружья выстрелила, и вороны бросились прочь от звука, а потом снова закружились над ней. Зинаида взглянула на ворон, сдернула с забора две-три тряпки и направилась в избу. И тут же присела, прикрывая голову руками. Вскрикнула. Ворона, едва не вцепившись в косынку, громко закартавила, всполошенно замахала крыльями и пронеслась над головой. Следом за ней затрещала крыльями другая, атакуя Зинаиду. Отмахиваясь тряпками, она взбежала на крыльцо, теряя галоши, и торопливо юркнула на веранду. Лохматая небольшая собака взвизгнула, когда вороны набросились на нее, тоненько и протяжно завыла и осеклась, испугавшись хозяйку, когда она выскочила с сапогом на крыльцо и, размахнувшись, бросила в нее. Собака поджала хвост, быстро шмыгнула в старую конуру, спряталась в глубине и снова протяжно и тоскливо завыла.

– Опять вороньи стаи над деревней кружат. Не к добру появились. Не иначе беду на крыльях принесут. – Зинаида мелко перекрестилась. – Господи, помоги! Отведи беду от нашего дома!

Она поставила таз на табуретку, бросила тряпки на лавку, где стоял большой бидон. Рядом с ним примостилась пестрая кошка. Зинаида хлопнула дверью, зашла в избу, продолжая охать и причитать, заглянула в горницу и тут же принялась ругаться.

В полутемной горнице её муж, Матвей, распахнул створки шкафа, стоявшего в углу, опустился на колени и принялся с полок вываливать тряпьё, разгребал его, чертыхался и отбрасывал в сторону, и снова скрывался в шкафу, опустошая полки. Потом поднялся. Стащил со шкафа два огромных узла, развязал и снова стал перетряхивать вещи, что-то выискивая.

– Ну, ты глянь на него, – всплеснула руками Зинаида и закачала головой, взглянув на вещи, валяющиеся на полу. – Не успела на двор выйти, чтобы белье развесить, а он соскочил и устроил настоящий погром в избе. Ты же спал, зараза этакая. Храпел, аж стены дрожали. Зачем поднялся? Вон какая непогодь на улице. В такую погоду только спать и спать, а ты соскочил. Теперь будешь всю ночь из угла в угол ходить. Сам не спишь и мне покоя не дашь. Что ищешь в шкафу? Мало выпил за обедом? Решил поискать, пока я отлучилась. Я же наливала тебе. Хватит. И не ройся в вещах, всё равно не найдешь. Как на духу говорю. Не шарься. Я весь запас по соседям разнесла. Не ищи, повторяю, там ничего нет! И хватит вещи разбрасывать. Иначе в следующий раз тебя заставлю стирать.

И нахмурилась, встала перед ним, руки в боки.

– Отстань со своими бутылками! – не поднимая головы, рявкнул Матвей, продолжая копаться. – Если захочу, всегда найду выпивку. – И тут же взглянул на жену: – Слышь, Зинка, куда запрятала новые тапки, ну те, что наша Валька привозила для меня? Помню, где-то видел, всё перерыл, а они запропастились. Куда убрала?

Он снова посмотрел на жену.

– А тебе-то зачем? – удивлённо спросила Зинаида. – Ты же заявил, что в избе привык босиком ходить, а по улице в тапках не ходят. И махнул рукой, что тапочки – это баловство и не более того. Я и того… – И подозрительно так: – А для чего ищешь? В окошко видела, что ты с Игнатом Гороховым стоял на улице. Всё наговориться не могли. Разойдутся в разные стороны и снова сходятся, опять начинают языками трепать, как бабы базарные. Ему пообещал? Не иначе, на бутылку сменяешь. Ты бы лучше с ним договорился, чтобы солому привезти да в лес съездить. Говорят, зима суровой будет, а у нас дров в этом году – кот наплакал. Хороший мужик в дом тащит, а ты из дома. Гляди у меня… Сразу кочерёжкой прогуляюсь по хребтине, а потом все руки поотшибаю, что нажитое добро разбазариваешь. Не тобой положено, не тебе брать. Гляди, дважды не стану повторять. Ты меня знаешь…

И грозно сдвинув бровки, она погрозила пальцем.

– Ты, Зинка, не придумывай, – буркнул Матвей, вытащил ещё одну охапку тряпья и стал расшвыривать. – Пока ты постирушками занималась и белье развешивала на дворе, мне батя приснился. Аж сердце затрепыхалось и воздуха не стало хватать, когда его увидел. Он стоит и смотрит на меня, аж мурашки по мне забегали, а потом велел принести ему другую обувку. Говорит, что ботинки жмут. Все ноги посбивал. Велел, чтобы я принёс посвободнее да помягче обувку, если такая есть. Я стал отнекиваться, мол, где взять её – эту обувь, сам в кирзачах хожу, а потом вспомнил, что мне тапки подарили. Удобные, мягкие. Дай, думаю, отнесу. Всё равно без дела валяются. Тапочки – это обувь не для деревни. В тапках только по городу форсить или в домовину класть – милое дело, а по деревенской улице ходить, так никаких денег не напасешься на них.

Зинаида ойкнула, прижала руки ко рту и невольно оглянулась на окошко, где в воздухе продолжали кружиться вороны, а некоторые помчались в сторону дальнего леса, где находилось Духово болото, над которым было черным-черно от вороньих стай…

– Отца видел и даже говорил с ним? – запнулась Зинаида. – Уж сколько лет прошло, как на мазарки снесли, он ни разочка во сне не приходил, а нынче приснился. И другую обувь попросил. Аж на душе заскребло, как ты сказал…

И, взглянув на икону, торопливо перекрестилась.

– Да, велел другую обувь принести. Я сразу говорил вам, когда он помер, что для него маленькие ботинки приготовили, у него ножища-то здоровенная была, а вы заупрямились. Не выбрасывать же, за них деньги плочены… – передразнил Матвей. – Еле ноги в ботинки всунули, когда в смертную одёжку одевали, а теперь напомнил о себе. Вот так стоял передо мной и смотрел, а сам хмурился, брови сдвинул, потом сказал про обувь и к себе позвал. Мол, приходи, Матюха, я жду тебя. Глянь, Зинка, вот так меня звал, – и Матвей медленно помахал рукой.

– Ой, божечка, беда пришла, – зашептала Зинаида и взглянула на мужа. – И ты согласился? Надо было сказать, чтобы не звал к себе, что ты еще не все дела переделал. А когда освободишься и настанет твое время, сам придешь. А то, вон, как у Леньки Малуева получилось. Тоже батя приснился. К себе позвал. Ленька пообещал, что придет. И что ты думаешь, через неделю на машине разбился. Встретился с отцом. А еще говорят…

– Хватит придумывать, – перебил Матвей и пожал плечами. – Это же отец. Сама знаешь, его слово – закон для всех. – И тут же нахмурился. – Ты, Зинка, не трепли языком, а лучше делом займись. Куда упрятала тапки, что дочка привезла? Вытаскивай. Я бате отнесу, пока на улице не стемнело. Он ждет…

– А зачем ему сказал, что тапки есть? Мог бы соврать, чтобы к нему не ходить. Сказал бы, что заболел, ну, чтобы не тащиться на Духово болото, а ты… – Она сокрушённо закачала головой. – Что говоришь? А, тапки… Так это… – Зинаида дёрнула головой, запнувшись, и неопределённо махнула рукой. – Там они… Там тапки лежат.

– Вот поднимись и иди за ними, – заворчал Матвей и ткнул пальцем в половицу. – Живо принесла! Сидит, языком молотит. Батя ждать не любит. Сама знаешь. Да и мне нужно поторопиться, чтобы темной ночью не возвращаться.

Жена недовольно забубнила, когда Матвей поднялся, и, не глядя под ноги, наступая на разбросанные вещи, направился к столу. Зинаида поглядела на него, а потом опустилась на лавку возле окна и мелко перекрестилась.

– Слышь, Матюша, может, почудилось, что к себе зовет? – прикрывая рот ладошкой, сказала Зинаида, раскачиваясь на лавке. – Мало ли что приснится, тем более стопочку-другую опрокинул. На душе захорошело. Заспал, вот и померещилось… Пока ты храпел, я на двор выходила. Едва с крыльца спустилась, как на меня вороны налетели, чуть было не заклевали, пока белье развешивала, а потом наша собака завыла, зараза такая. Тоненько так, с подвыванием, аж на душе нехорошо стало. Сапогом в неё кинула. Промахнулась. В соседский огород улетел. Потом схожу, заберу. Я сердцем почуяла, что беда крадется, когда вороны налетели. Уж молитвы читала, Боженьку просила, чтобы напасть от дома отвел, – прыгая с пятого на десятое, она поправила выбившуюся прядку волос из-под косынки, застегнула, а потом снова расстегнула верхнюю пуговку на кофте, а сама сидела, разглаживая руками невидимые складки на юбке, и всё горестно покачивала головой. – Глянь, столько лет твой батя не снился. Помер-то, когда молодыми были, а сейчас у самих дочка взрослая, того и гляди внуком одарит. И вот тебе батя огорошил – приснился, да ещё к себе позвал. Слышь, Матюш, а каким его видел – молодой батя или изменился? Да неужто? – Она всплеснула руками. – Ох, не к добру это! И, правда, никуда не денешься – это батя и его нужно слушать, даже если он помер. Зря не приснится. Матюша, ты в Духово болото не суйся. Сгинешь. Не зря же народ говорит, что туда нельзя заходить, тёмную силу можешь разбудить и тогда всё – вмиг пропадёшь. Вон, вспомни, сколько людей исчезло. Слух был, что они хотели на остров перебраться и ни один оттуда не вышел. Сгинули. А охотники пропадали, а бабы, что за ягодой ходили и исчезли. Это Духово болото забрало. Я, когда беременная была, тоже ходила туда, на камне узелок оставила. Хотела, чтобы роды легкими были. И, правда, легко дочку родила. Глазом моргнуть не успела, как разродилась. И я не болела, и дочка здоровенькой росла. Люди же зря не станут говорить про Духово болото. Значит, в нем сила огромная заключена. И если ты пришел с добром к нему, он добром ответит, а если с плохими мыслями появишься, значит, злые силы разбудишь. Но Матвей, не забывай, в болото не заступай, иначе беду за собой приведешь. – Она замолчала, о чем-то задумавшись, а потом продолжила: – Ты по тропке доберешься до него, осмотрись и увидишь большой камень, что в землю врос. Сразу его узнаешь. Прям как наш стол, а может, и поболее. С краешку на него положи коробку с подношениями и уходи не оглядываясь. Иначе беду за собой приведёшь. Матюша, я кроме тапок, носки шерстяные положу, ну и по мелочи, пачку-другую папиросок, спички, конфеток да печенья. Ну так, на всякий случай. Как принято у людей… Ох, на душе тревожно, аж каждая поджилочка трясётся…

Сказала, а у самой плечики задрожали, и Зинаида незаметно смахнула слезу, нахмурилась и посмотрела на мужа. Неслышно поднялась, метнулась к комоду, покопалась в нём, достала шерстяные носки, новые, к зиме связала. Положила на стол, и заторопилась на веранду. Вернулась, держа в руках обувную коробку. Открыла, поглядела на синие тапочки и вздохнула – жалко всё же, а потом сунула туда носки, сигареты, горсточку конфет, несколько печенюшек, про спички не забыла – тоже сунула, потом закрыла коробку и бечёвкой крест-накрест перетянула её, чтобы по дороге не растерял.

– Всё, Матвей, приготовила, – опять закачала головой Зинаида. – Ты уж поосторожнее. Не вздумай в болото сунуться. Сгинешь. С краешку, с краешку оставь… Погоди-ка, на дорожку опрокинь стопочку. Как зачем? Ну так, на всякий случай. Мало ли…

И завздыхала. Вышла на веранду. Было слышно, чем-то гремела, потом вернулась, держа в руках запылённую бутылку, налила стопку и протянула:

– Выпей, Матюш, всё не так страшно будет. Ну а ежели хочешь, можешь и вторую налить. Всё веселее на душе станет…

Сказала и завздыхала, исподтишка поглядывая в сторону темного леса.

Матвей взглянул на неё исподлобья. Опрокинул стопку. Отмахнулся от закуски. Мотнул головой, закряхтел и утёрся рукавом. Потом взял коробку, зачем-то потряс её и прислушался, хмыкнул, пожимая плечами – впервые приходится идти к Духову болоту с подношениями. Сдёрнул с гвоздя засаленную фуражку. Натянул сапоги, притопнул. В такую непогодь сапоги – милое дело. Опять взглянул на Зинаиду, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и вышел во двор.

Едва захлопнулась дверь, Зинаида сунула бутылку в угол, сдернула с вешалки кацавейку и выскочила следом, но заметив мужа возле калитки, запнулась на крыльце, не ожидая его увидеть, потопталась, раздумывая, а потом вернулась в дом и метнулась к окну, раздвинула занавески и приникла к грязному стеклу, наблюдая за Матвеем, а сама что-то нашёптывала…

Тучи над деревней: низкие, тёмные, мрачные. Разбитая извилистая дорога вся в рытвинах. По краю разлохматился репейник, чуть ли не в рост человека, и татарник ощетинился колючками, не дай бог дотронешься, потом замучаешься вытаскивать. Промелькнула кошка, припадая к мокрой земле, и исчезла в зарослях. Над домом тревожно картавят вороны, то взмывают, то снова садятся на дерево, что стояло возле двора, или начинали кружить над домом. Замерла деревня. Никого не видно. Глухие заборы, калитки на запорах, плотно закрыты ворота. Изредка собака завоет и тут же умолкает. Себя боится. На душе тоскливо. Тучи давят, к земле прижимают. Ветрено, сыро, зябко – неспокойно.

Опять завздыхала Зинаида.

– Чует моё сердце, не к добру приснился батя, – продолжая поглядывать в мутное окошко, забормотала Зинаида. – А я голову изломала, с чего это Матюшка в последние дни захандрил. Виду не подает, а все дела забросил. Даже от рюмки отказывался. То возле двора стоит. Каждого останавливал, кто мимо проходил, и подолгу разговаривал, словно наговориться хотел, а сам по сторонам поглядывал, не идет ли кто? А домой вернется и сразу на кровать. Лежит и в окошко посматривает, словно кого-то ждал. А тут на тебе – батя во сне заявился. Мало того, что обувь попросил, так еще к себе зовет. Вот откуда нужно ждать беду. Не зря вороны кружат над избой, да ещё Жучка завыла, сволота этакая. И опять над Духовым болотом от вороньих стай черным-черно стало. Когда они собираются там, всегда жди несчастье. Ох, божечка мой! Как же эту напасть отвести от избы-то?

Зинаида вскочила с лавки, взглянула на образа, мелко перекрестилась, шепча под нос, прошмыгнула в заднюю избу и принялась хлопать дверками стола, а потом снова вернулась, склонилась возле этажерки и стала перебирать книжки, потом схватила молитвенник, открыла его, долго шелестела потрепанными страницами и начала читать, то и дело осеняя себя крестом.

Матвей потуже запахнул фуфайку. Промозглый ветер, осенний. Потёр ладонью уши. Вроде до морозов ещё далековато, а уши стали замерзать. К чему, а? Поправил коробку под мышкой. Закурил. Посмотрел на далёкий тёмный лес, который едва виднелся в мелкой мороси. Оглянулся по сторонам. Никого. Матвей опять потёр уши. Задумавшись, мотнул головой, вспоминая Духово болото. Наверное, когда его снесут на мазарки, другие так и будут ходить к Духову болоту, и будут носить свёрточки да коробки. Так было принято. Давно принято. Не одно поколение ходило и будет ходить к нему с подношениями. Конечно, можно было посмеяться над этими предрассудками, а вот нужно ли это делать – он не знал. Лучше придерживаться обычаев, как принято здесь, а то натворишь делов, что не разгребешь. Матвей взглянул на деревню. Дорога матово поблёскивала от холодной мороси. Везде серые лужи, того и гляди ненароком ступишь в какую-нибудь. Тяжёлые облака. Там, вдалеке, тёмные тучи словно цепляются краями за крыши домов да изгороди. Всё потонуло в серой дымке. Зябко, тоскливо. Матвей передёрнул плечами. В палисадниках сиротливо стоят сирень да бузина, а в некоторых яблоньки-дички виднеются да пяток берёз разбросаны по деревне – кроны в сорочьих гнёздах. Тёмные глухие заборы, почти возле каждого двора стоят скамейки. Летом хорошо сидеть возле двора. А сейчас они намокли, доски набухли от дождя, казалось, ткни пальцем и появится вода. Повсюду зелень на черных поверхностях. И по низу заборов зелень виднеется – это мох ползёт. Не успеешь оглянуться, всё мхом затянет: камни, деревья, заборы и избы – всю округу. Неподалёку протяжно завыла собака и тут же смолкла от сердитого окрика. Следом вторая собака откликнулась. Жалобно завыла, тоскливо. А там ещё одна отозвалась, и сразу на душе заскребло… Матвей чертыхнулся. Не ко времени собаки завыли, не к добру…

Матвей чертыхнулся. Казалось, всего полжизни прожито, а в приметы верит, словно древняя старуха. Он нахмурился, сдвинул фуражку на глаза и пошёл по обочине, по увядшей траве, всё не так скользко, как на дороге, и в лужу не попадёшь. А как тут не поверишь в эти самые приметы, если вся округа в них верит с давних времен. Правду Зинаида говорила, что люди пропадали. Охотники или бабы за ягодами пойдут, забредут к Духову болоту и не возвращаются. Искали, а как же, но ни одного не нашли. Исчезли. А были такие, кто пытался на остров перебраться, чтобы сокровища поискать, – это уж точно верная смерть. Не зря темные силы берегут разбойничье добро. Никому не дается в руки. Да и найдут ли – это никому неведомо…

Местные жители давно заприметили, если над дальним лесом начинали кружить вороньи стаи – это к беде. И в такое время старались не ходить к Духову болоту, чтобы беду не накликать. И сегодня вороньи стаи кружатся, а ему нужно попасть к Духову болоту, потому что отцу пообещал, что придет. Такие дела в долгий ящик не откладывают. Все, кто видит предков во сне, сразу собирают узелки и торопятся к Духову болоту, чтобы подношение оставить. И ему пришлось пойти. Авось пронесет и ничего худого в дом не притащит за собой. Матвей верил в приметы. Он шагал по тропинке и вспоминал, как по весне Колька Малинин вышел ко двору, соседям стал сон рассказывать, будто грязную воду увидел и себя в какой-то канаве или яме – он не разобрал. Говорили ему, чтобы узелок собрал и к болоту отнёс, а Колька Малинин отмахнулся – не верю, а может, пожадничал. Ну и что, а то, что к вечеру в соседнюю деревню потащился через речку и ухнул в промоину, только одна шапка осталась на снегу. Вот тебе и грязная вода, вот тебе и канава с ямой… Две бабы из соседнего села забрели на болото, собирая ягоды, и исчезли. А сколько за долгие годы пропало охотников – этих не счесть. И всё равно идут, надеясь, что с ними ничего не случится, но не все возвращаются… А батя покойный рассказывал, как решил срезать путь, когда возвращался из соседнего села, до которого всего было десять километров. Отец отправился через лес, чтобы быстрее до дома добраться. И заблудился. Казалось, до дома рукой подать, а он потерялся в лесу. Куда ни сунется, везде бурелом и лес стеной стоит. Хотел обратно вернуться и снова оказался в непроходимой чаще. Целую неделю без еды и воды блукал по лесу. Думал, под деревом помрёт. Лежал, ни рукой, ни ногой не мог шевельнуть, а в мыслях сказал, если выберется, сразу гостинчик для Духова болота отнесёт. И тотчас почуял, будто сила прибавилась. Поднялся, разлепил глаза, искусанные мошкой, огляделся и видит, а места-то знакомые. И пошёл по лесу, пошёл, словно кто дорогу указывал… К вечеру выбрался. Домой вернулся, а дома-то уж и не чаяли его в живых увидеть. Кожа да кости остались. Мать сразу же узелок собрала, и он, не отдохнув, направился к болоту. Так и спасся… А Танька Егоркина, когда на сносях была, пошла к болоту, а узелок позабыла и её… Матвей чертыхнулся. О, чего только не передумаешь, пока до Духова болота доберёшься…

Уж никто не помнил, с каких пор люди стали ходить к Духову болоту. Нет, не в само болото, а к каменному столу, что на краю стоял. Всегда было так, если лето выдавалось сухим и начинали полыхать пожары или скотинка начинала гибнуть непонятно от чего, а то градом весь урожай перемесит, и не дай бог, если люди начинали болеть и умирать в селениях, тогда сразу по деревням слушок проползал, что кто-то тёмную силу разбудил, что в том болоте таилась, а она за это мстит людям, что её потревожили. Говорили, будто силы огромные в этом болоте таятся, как добрые, так и злые. Всё зависит от человека, с чем туда придёт…

К Духову болоту ходили со всеми бедами и радостями. Особенно если рождались ребятишки, и тогда шли к болоту, чтобы попросить у духов здоровья для детей, когда свадьбы играли и молодые торопились туда, чтобы положить узелок на хорошую жизнь. Люди шли к Духову болоту. Относили гостинчик. Останавливались на краю болота, но вглубь не совались – боялись, а вот гостинчики складывали на большой камень, что возле болота лежал, и говорили, с чем пришли, что они хотят. Постоят, а потом не оглядываясь возвращались в деревню. И подношения исчезали. Значит, болото приняло дары. А бывало, узелки оставались нетронутыми и тогда лесные птицы с воронами растаскивали дары. Но в то же время у людей, чьи узелки растеребили вороны, почему-то происходили несчастия. Значит, гостинчик не приняло болото и отдало воронью, а почему такое случалось, никто не знал.

Матвей с малых лет знал, что к Духову болоту опасно ходить. На своей шкуре испытал, когда с мальчишками сбегал туда, чтобы разыскать исчезнувшие сокровища. Родители говорили, будто в стародавние времена на острове, что был среди болота, в небольшой избушке жил отшельник, а может, бродяга – кто его знает, а потом туда добрались лихие люди. Расправились с отшельником, распяли его на огромном камне, что лежал возле болота, железные клинья в руки и ноги вбили, так и оставили помирать, а сами расположились в его избушке. Грабежами занимались и убийствами. Много невинных душ погубили и утопили в болоте, чтобы никто не нашел. Забирали добро и уходили тайными тропками на остров. Долго за ними гонялись, а потом всё же выследили. Дождались, когда они из болота вышли, дорогу перекрыли, чтобы никто из разбойников не ускользнул, и тут же всех положили. Всех убили! Говорят, и схоронили там же, в трясину сбросили убитых разбойников, а сверху еще огромный камень опустили. А когда сунулись на остров, чтобы забрать награбленное добро, никаких сокровищ не обнаружили. И куда они делись, до сих пор неизвестно…

А вскоре началась война с французами. Старики говорили, что здесь сильные бои шли. Много деревень сгорело. А как не сгорят, ежли по три раза в день власть менялась. Люди в землянках ютились. Много полегло в тех страшных боях: и русских солдат, и мирное население, и французов, и еще много всяких солдат, кому пришлось сражаться на той войне. Однажды русские загнали в ловушку французский отряд. Некуда было скрыться. Со всех сторон обложили, и тогда французский генерал велел отряду пробиваться через болото. Нашли проводника среди местных. Он повел через болото. Долго кружил. Вроде давно должны были перебраться на другую сторону, а оказались на острове, с которого был заметен край болота, откуда они начали свой путь. Рассвирепели французы. Поняли, что попали в ловушку. Изрубили проводника, а сами напрямую бросились к берегу. Не смогли добраться. Часть утонула в трясине, а другим повезло. Они вернулись на остров, где когда-то скрывались разбойники. Правда, неизвестно, кому больше повезло – убитым и утонувшим в трясине, или спасшимся на этом острове. Они не смогли выбраться на твердую землю и стали обороняться. Понимали, что живыми отсюда не выберутся. Лучше погибнуть в бою, чем в трясине или голодной смертью. И сражались. Русские отряды не могли взять их. Не подступишься к болоту – с трёх сторон лес в воде стоит, а шагнешь – трясина, где сгинуть легче легкого. А одна сторона болота была чистая. Остров среди болота виднеется, а не подступишься. Трясина кругом, низкие сосенки растут, и французы не подпускали. Едва русские появятся на краю болота, вражеский отряд открывал огонь. И тогда русские протащили пушки, установили в кустах и принялись стрелять. Не смогли уничтожить французский отряд, зато перепахали всё болото, уничтожая тайные тропки с островка. Знали, что французы попали в ловушку, из которой не было выхода. Многие жители говорили, что оттуда долго доносились людские голоса. И разговаривали, и вроде просили, чтобы отпустили их, и песни пели и ругались, а уцелевшие лошади начинали ржать. И так тоскливо, так больно, аж дух захватывало. А потом все тише и реже стали раздаваться голоса. И в один из дней вообще наступила тишина. Русские нашли проводника, который согласился провести на остров. Добрались. Весь островок обыскали, под каждый куст заглянули, а отряд словно испарился. Везде воронки, обрывки сбруи или одежды, два или три стоптанных сапога валялось, а вот людей и лошадей на острове не было. И следов не было, ни человечьих, ни лошадиных. Исчезли. Все до единого! Куда пропали с острова, никто не знает. А среди тех, кто с проводником побывал на островке, словно мор прошел. Многие умерли, а те, кто остался, тоже не жильцы были. А вскоре что-то непонятное и необъяснимое стало твориться. Кто мимо болота проходил, все слышали со стороны острова долгие стоны, невнятные разговоры, а иногда песня долетала или доносилось ржание лошадей, а бывало, по именам окликали прохожих: тихо так, словно рядышком стояли и просили, чтобы помогли им, потому что устали они, измучились. Видать, души исчезнувших покоя не могут найти. Странные дела творились, непонятные…

Говорят, что запретный плод всегда сладок. Матвей при случае всегда рассказывал, как в детстве с ребятами хотели добраться до Духова болота, чтобы разыскать лазейку на остров, где, по рассказам стариков, должны храниться несметные сокровища разбойников, потому что, когда этих разбойников нашли и убили, никакого золота и драгоценностей на острове не было обнаружено. А куда же они делись, если разбойники всегда находились там? Вот в том-то и дело, что награбленное добро тоже должно было спрятано там. И ребята, наслушавшись рассказов, любым путем стремились попасть на этот остров, чтобы найти спрятанные сокровища. И каждый думал, никому они в руки не дались, а они найдут. И тогда… И они начинали мечтать, что сделали бы, если сокровища попали в руки. И каждый мечтал о кругосветном путешествии, и каждому хотелось побывать там, а еще вон там, и тут тоже посмотрю и жить будем как у Христа за пазухой. Видать, всё же боженька оберегал ребят. Сколько раз ребятня из окрестных деревень пыталась добраться до болота. Хоть привязывай, так и норовили убежать. Пошушукаются, потом соберутся, прихватят фонари и тропкой подаются в сторону далекого леса. Но самое странное, что ни разу не смогли попасть на остров, даже добраться не успевали. Родителям словно на ухо шептали, что пацаны подались к Духову болоту. По дороге перехватывали ребят. И Матвея ловил отец и ему доставалось на орехи. Всех беспощадно лупили. Крапивой, прутьями, ремнём, а бывало, кнутом хлестали. Но всё равно, пройдёт немного времени и опять какие-нибудь ребята собирались и подавались в сторону болота, потому что всем хотелось найти исчезнувшие сокровища, а чем это может обернуться – никто не задумывался. А потом, кто порывался на Духовом болоте побывать и на остров дорогу найти, все начинали по ночам метаться, кричать во сне и всё рвались куда-то бежать. И так было до тех пор, пока родители не относили узелочки на край болота, чтобы задобрить неведомые силы. И родители Матвея тоже ходили к Духову болоту, чтобы оставить на камне подношение…

Долго Зинаида выглядывала в окошко или набрасывала кацавейку и выходила за калитку. Смотрела, не идёт ли Матвей. Извелась, вспоминая сон. Не зря батя приснился. Да ещё за собой зовёт. А если к себе зовет, значит, жди беду. Зинаида не выдержала. Поднялась на взгорок, оттуда лучше видать тропку, что к темному лесу вела, и стояла на вершинке, приложив ладошку к глазам. Всматривалась в осеннюю морось. А морось затянула округу. Всё дымкой покрыла. Вот почудилось, кто-то вдалеке мелькнул. Зинаида застыла, всматриваясь в даль. Нет, показалось… А вон снова чёрное замелькало. Тьфу ты! Стаю ворон от человека не смогла отличить. Зинаида чертыхнулась. Развернулась и чуть было не уселась на пожухлую траву. Ноги подогнулись, когда увидела своего Матвея на скамейке возле дома. Всего лишь одна тропинка в сторону далекого леса вьется, а ведь он мимо взгорка не проходил, на котором она стояла. А сейчас сидит на лавке. Непонятно…

Зинаида мелко перекрестилась и заторопилась к дому.

Опустив голову, на скамейке сидел Матвей. Фуражки не было. Он сидел, о чём-то думал, не обращая внимания на мелкую морось, на промокшую тяжелую фуфайку, на изгвазданные сапоги с ошмётками грязи, на штаны, где выше колена был вырвал клок материи, и руки, все в царапинах и ссадинах. Взглянул на жену, когда его окликнула, и опять опустил голову.

– Я все глазоньки проглядела, вся насквозь промокла, тебя ожидаючи, повернулась, а ты сидишь, прохлаждаешься и даже не позвал, – всплёскивая руками, зачастила Зинаида. – Как ты мимо меня проскочил, а?

Матвей пожал плечами. Вздохнул. Было заметно, что он устал.

– Я помахал тебе, несколько раз окликнул, а ты стояла на взгорке, приложила ладонь и смотрела вдаль, а меня словно не заметила, – сказал Матвей и грязной ладонью вытер лицо. – В сторону Духово болота смотрела. Опять позвал и пошёл к дому. Думал, за мной подашься, а ты, оказывается, там осталась. Как не слышала, что я кричал? Я же рядышком потоптался, кликнул тебя, сказал, чтобы домой шла, нечего под дождем стоять, и сам пошел не оглядываясь. Думал, следом идешь, а ты… Ослепла, что ли, ежли говоришь, что не видела меня…

Зинаида незаметно перекрестилась и взглянула на взгорок.

– Ей-богу, не слыхала! – Она снова перекрестилась. – Вся тропка до самого леса как на ладони, мышь не проскочит, а ты говоришь, будто мимо прошёл. Не бреши!

И махнула рукой.

– Что мне брехать-то? – Матвей посмотрел на неё и ткнул в сторону леса. – А откуда же я взялся, если от Духова болота в деревню всего одна тропинка ведёт, а? Я же не попрусь по раскисшим полям. Сразу бы увяз…

Зинаида опять оглянулась. Задумалась, глядя на раскисшую дорогу, на чёрные осенние поля и голый лес, что стоял вдалеке.

– Значит, нечистая водит, – решила она и закачала головой, прикрыв рот ладошкой. – Божечка мой, беда пришла, не иначе. – И тут же: – А что расселся? Морось который день сыплет, а ты шляешься с голой головой. А где твоя фуражка? Ты же в ней ушёл…

Матвей потрогал голову. Оглянулся, посмотрел на лавку. Пожал плечами.

– Не знаю, мать, – сказал он, потом долгим взглядом смотрел на чёрную полоску далекого леса, где было Духово болото, и кивнул: – Наверное, потерял. Там…

– Вот и покупай тебе вещи, а ты теряешь их. Такая хорошая фуражка была, сносу нет, – недовольно заворчала Зинаида. – А что хмурый?

– Устал я, мать. – Он растёр лицо ладонями. – Пока туда добрался, всю свою жизнь перебрал, обо всём думал. Иду по тропинке и, чем ближе к Духову болоту, тем меньше силы у меня остается, словно её вытягивают, словно с каждым шагом моя жизнь укорачивается. Шаг – дня как не бывало, шаг – еще на один день ближе к смерти, опять шагнул и показалось, что порог жизни совсем рядышком находится. Сейчас переступлю и всё… Видать, от жизни устал, хотя и пожил-то всего ничего. Наверное, мой срок подошёл. У каждого человека свой порог жизни. Пора в дорогу собираться. Наверное, сон в руку. Не зря же батя приснился и собаки воют по деревне, а я сказал, когда его увидел: «Ты, батя, подожди, сейчас принесу тапки. Переобуешься». А он ответил: «Ладно, Матвейка, буду ждать тебя. Знаю, скоро придёшь». Сны не обманывают – они пророчат. Значит, настала пора отправляться в последний путь. Правда, еще не нажился на этом свете, много задуманного, но мало сделанного, но, видимо, пришло моё время с нашими встретиться…

– Что говоришь, Матюшка! – всплеснула руками Зинаида и не удержалась, шлёпнула его по голове. – Ишь, бестолковый, нажился… Что каркаешь-то? Батя ждёт… Вот сходил, отнёс тапки с носками и всё, он успокоится. У всех же так бывает, кто умерших родственников во сне видел. Отнесут узелочек с подношениями к Духову болоту, потом дома помянут и сразу плохое исчезает, а если с добром туда пришёл, хорошее сбудется. Устал, говоришь… – Она поправила платок. – Как не устать, если бьёмся всю жизнюшку, ни денёчка спокойно не прожили. Не успеешь глаза открыть, уж пора делами заниматься, а вечером к подушке клонишься, глаза ещё не закрылись, а уже засыпаешь. Конечно устанешь! И я умоталась. Что говорить, тоже еле ноги таскаю. Всё надоело в жизни, всё. Сколько тебе говорю, что пора к дочке перебираться. В городе жизнь другая. Лёгкая! Катались бы как сыр в масле. Ни забот, ни хлопот. Не нужно в огороде ковыряться, не надо корма заготавливать и скотину держать. Живи на всём готовом и радуйся. А здесь… Эх, глаза бы не глядели…

Она махнула рукой и поджала тонкие губы.

– Мы никому не нужны в городе, – поморщившись, отмахнулся Матвей. – В нашем возрасте работу искать – это бесполезно. Там телятницы не требуются. В лучшем случае могут взять дворником, потому что у тебя никакого образования нет, да и возраст неподходящий, чтобы учиться и в кабинетах просиживать. А на улице сама знаешь, как зимой работать. Без рук и ног останешься, пока всё уберешь. Родной двор чистишь, вся спина мокрая, а там гектары дворов. Никакой силы не хватит, чтобы за порядком присматривать. Ну, я еще могу устроиться трактористом или в слесаря пойти. Но всё равно денег не хватит. В городе жизнь хорошая, но дорогая, мать вашу так! Вон, посмотри, дочка с утра и до ночи горбатится на работе, а зять, Петька, один раз в жизни выпил, и до сей поры похмеляется. На всех обиду затаил, что его тонкую натуру никто не понимает. А что понимать, если он алкаш конченый? Вроде молодой, жить бы да жить, а он кроме рюмки ничего не хочет видеть. А дочка живет с ним, потому что жалеет. Говорит, он пропадет без нее. Сколько говорили ей, а она своё твердит. А ты хочешь, чтобы к ним поехали. Свалимся на дочкину шею. Хватит, уже один охламон сидит и ноги свесил. И мы следом прикатим. Нет, мать, я говорю – устал жить. Понимаешь – жить! Наверное, смертушка по пятам ходит и не может дождаться, чтобы меня забрать. – Он задумался, а потом встрепенулся, взглянул на жену. – А ты знаешь, мать, я на том острове побывал, откуда голоса доносятся. Да вот…

Он закивал головой и снова взгляд в землю.

– Да ты что. – Зинаида зажала рот ладошками. – Брешешь, Матюшка! Оттуда ещё никто живым не вернулся. Что тебя черти понесли на этот остров? Я же говорила, положи коробку на камень, где отшельника распяли, и уходи не оглядываясь, иначе беда вслед за тобой придёт. А ты на остров подался… Ой, Матюшка, ты же тёмные силы разбудил. Господи, спаси и сохрани! – она стала мелко креститься, что-то бормоча под нос. – Просила тебя: оставь на камне, оставь, а ты…

И всхлипнула.

– Ладно, успеешь поплакать, когда время придёт, – заворчал Матвей и поднялся с лавки. – Устал я, мать. Туда добрался. Вышел на край болота. Гляжу, на камне ничего нет. Может, птицы и звери растащили, а может, Духово болото приняло подношения, как говорят. Отдышался. Походил по берегу. Ну и того… В общем, побывал там. Пойду, мать, прилягу. Залихоманило меня. Никакой силушки не осталось, словно в древнего старика превратился. Едва до дома добрался. Опасался, если остановлюсь, значит упаду, потому что ноги не держали. А если б свалился, как же ты нашла бы меня? Вот и пришлось ноги переставлять, лишь бы добрести. Устал я…

Матвей постоял, потоптался. Нахмурившись, исподлобья взглянул в сторону далекого леса, над которым кружились вороньи стаи, мотнул головой, скрипнул калиткой и оскальзываясь направился к крыльцу.

Он долго стоял на крыльце. Курил, о чём-то думал. Поворачивался к Зинаиде, которая стояла под навесом и укладывала щепу в кучку – это для растопки. Смотрел на неё, а потом отводил взгляд и снова доставал мятую пачку папирос и закуривал. Зябко повёл плечами. Что ни говори, а скоро заморозки. А сейчас холодно, сыро, зябко. Прошёл в избу. Скинул промокшую фуфайку. Зачерпнул воды из ведра, что стояло на скамье. Выпил. Наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку, прошёл в горницу. Долго стоял перед иконой. Хмурился, на неё глядел. Что-то шептал. Потом присел на лавку возле окна. Подпёр ладонью подбородок и уставился в окно, за которым уже повечерело.

– На душе тревожно, – задумчиво сказал он. – Сижу, всю жизнь перебираю. Даже странно… Никогда не задумывался, а сейчас всю свою жизнь по полочкам раскладываю. К чему бы, а? Знаешь, мать, – он взглянул на жену, – давно хотел спросить и забывал… У меня есть смертная одежка или ты еще не готовила? Ты время не тяни, приготовь и в шкаф положи. Так, на всякий случай. Пусть лежит. Хлеба не просит, а время придет…

Сказал и замолчал.

– Что тебе понадобится? – отозвалась Зинаида из кухоньки, а потом заглянула в горницу. – Куда торопишься? Заметила, сам не свой вернулся. Меня не проведёшь. Я ж тебя насквозь вижу. Ага… Ишь ты, помирать собрался. Всего до половины жизни дотянул, а туда же – помру, помру… Да на тебе пахать можно, в плечах косая сажень, а ты дурью маешься. Всякую ерунду говоришь. Рано еще. Живи, пока живется…

И встала в дверях, уперев руки в бока.

– Как, куда тороплюсь? – Матвей удивлённо взглянул на жену. – Я же сказал, что помру. Вот придет моё время, помру и всё на этом. У каждого человека свой порог жизни, через который он должен переступить…

И так спокойно сказал, так смиренно, что Зинаида громко и протяжно икнула и закачала головой, а потом принялась креститься.

– Матюш… Матюша, опомнись, – заторопилась она. – Чего ты удумал? Отведи беду от себя, не пускай её в избу. Пусть возвращается туда, откуда пришла. Не поддавайся. Если сломаешься, смертушка быстро тебя заберет. Отгоняй её, отгоняй!

– Знаешь, мать, сколько живу на свете, всё хотелось побывать на том острове, где слышны людские голоса, – задумчиво сказал Матвей. – Если там жил отшельник, потом прятались разбойники, и всё награбленное добро исчезло, французский отряд попал в ловушку на этом же самом острове и тоже исчез, что ни одного следочка не осталось. А куда всё подевалось? Я же с ребятами в детстве сколько раз пытался добраться туда и не получалось. Отец так лупцевал, что на заднице одни сплошные шрамы, а я всё равно хотел пробраться на остров. И сейчас моя мечта сбылась. Мне захотелось там побывать, чтобы своими глазами на всё посмотреть. Послушать голоса, плач, лошадиное ржание, а если повезет, найти сокровища, про которые с малых лет слышал, но самое главное – это почему люди боятся Духово болото. Вот и решил, хоть одним глазком, но посмотрю, что за огромная сила там спрятана, от которой все бегут сломя голову. И я пошёл…

Зинаида застыла возле двери и с тревогой стала ждать, что скажет муж. Знала, его не нужно торопить. Сам расскажет. А если начнёшь подгонять, умолкнет и всё, потом не допросишься.

– Я вышел за деревню, потом свернул на тропку, чтобы побыстрее добраться. Иду, а ноги, как чужие. Остановлюсь, отдышусь и снова шагаю. И чем ближе подходил, тем тяжелее было шагать, словно всю силушку из меня забирали, будто с каждым шагом я всё старше и старше становлюсь. В лес зашел. За кусты, за деревья цепляюсь, а сам под ноги смотрю, чтобы тропку не потерять. Добрался. Стою между чахлых низких сосен, а внутри меня страх ползёт. Душа в кулак сжимается. Огляделся. Положил коробку на камень, где отшельника распяли. Постоял. Потом всё же решился и стал осматриваться по сторонам. А следом как будто меня подтолкнули к болоту. Один шажок, второй, третий, под ногами всё качается, того и гляди провалюсь, а сам прислушиваюсь. Тишина… Такая тишина, аж в ушах звенит. Ни голосов, ни песен, ни лошадиного ржания – ничего! Вокруг топи, низкие сосны, осока виднеется, рогоз, а мне словно тропку указывали, по которой должен пройти. Ведь ни разу не оступился, будто по твердой дороге шагал. Выбрался на остров и сам удивляюсь, как я живым добрался, если тут столько народу пропало, как рассказывают. Немного передохнул, а потом весь остров обошел. Под каждый куст заглянул. Ничего не нашёл, ни единого следочка, что стояла изба, в которой жил отшельник, прятались разбойники со своими сокровищами и укрывался французский отряд. Понимаешь, должны были остаться следы! Хоть что-то, но должно остаться. А там ничего нет. Пустой остров, словно никто и никогда на нем не был. Если взглянуть, таких островков по всему болоту много разбросано. И я понял, что никакой силы в Духовом болоте не таится. Всё это придумали люди. Понимаешь, мать? Нет того Духово болота, про которое многие годы шепотом говорили, куда люди со всей округи шли с узелками, чтобы от всяких бед избавиться или, наоборот, радостью поделиться. Ничего нет! И получается, что вся вера в Духово болото, где кроются тёмные и светлые силы, – пустая болтовня и не более того.

– Да ты что говоришь, Матюшка, как только язык повернулся такое сказать? – зашептала Зинаида и невольно взглянула на тёмное окно. – Так нельзя. В Духовом болоте силы преогромные таятся. Не дай бог, если разбудишь! А ты потревожил, беду за собой привёл…

– Ерунда, – пренебрежительно отмахнулся Матвей. – Пустой островок, каких много в наших болотах можно найти и ни одного следочка. Вот так-то, мать! Все верили в Духово болото и его несметные сокровища, которые охраняют огромные неведомые силы. Даже я верил, и сейчас побывал там, а у самого мыслишка появилась, а вдруг да найду спрятанное добро. Но всё оказалось пустой болтовней и не более того. – Он запнулся, а потом усмехнулся: – Забыл сказать… Я перебрался на берег. Оглянулся, над болотом огоньки появились. Вот так, на уровне руки светились, словно дорогу указывали. Я еще посмеялся над страхами. Говорят, если встретил огоньки – это к смерти, а я живым вернулся с острова. Правда, устал. Очень сильно устал, словно всю силушку из меня вытянули. Постоял возле камня, немного отдохнул, посмотрел на нашу коробку, которая там лежала, забрал и обратно принес. Там, возле печки, положил. Убери на место. Самим пригодится. Нечего понапрасну вещами разбрасываться. Пряжи не напасёшься, ежли каждый раз туда относить. А тапочки мне впору будут. Мягонькие, как погляжу, и лёгонькие, словно пушинка. Вот уж ногам-то радость! Ладно, мать, я прилягу. Устал что-то…

Сказал и принялся стаскивать с себя рубаху.

А следующим вечером Матвея не стало. Весь день во дворе возился. Видно было, о чем-то думал. Невпопад отвечал на вопросы, а то и вовсе молчал, словно не слышал. Поднимется на крыльцо, а сам нет-нет всё посматривал в сторону Духова болота. Постоит и снова берется за работу. Темнеть стало, когда в избу вернулся. Повечеряли. Он набросил фуфайку на плечи и вышел на улицу, чтобы покурить. Присел на лавку возле двора. Закурил, привалился к забору и всё. Умер.

А прохожие, случайно забредшие в тот вечер к Духову болоту, услышали, как из глубины болота, где находился остров, опять стали доноситься лошадиное ржание, невнятные голоса, протяжные песни и тихий плач. И так тоскливо, так больно, аж дух захватывало…

Бабка Липа, прозванная в деревне Камбалой из-за единственного глаза, ждала сына. Много лет ждала, поглядывая на дорогу, когда вернётся, скучала по нему, но в то же время как огня боялась его. А сегодня утром почтальонша, Анька Дружкина, подъезжая к старому дому, затренькала звонком, спрыгнула с велосипеда и прислонила к забору. Распахнув калитку, зашла во двор, заметила бабку Липу на крылечке и торопливо направилась к ней.

– Баба Липка, утречко добренькое! – закричала она и выхватила замусоленное письмо из большущей сумки, что висела через плечо. – Наконец-то ты дождалась. Твой сынок письмо прислал. Сколько лет ни слуху, ни духу, а тут на тебе – объявился. Валька Ерёмина подоткнула конверт под журналы, а мне забыла сказать, и целую неделю письмо провалялось на почте. Сейчас сунулась, увидела его, спохватилась и быстрее к тебе помчалась. Ну-ка, баб, пляши, а то обратно отнесу…

И засмеялась, держа письмо над головой.

У бабки Липы ноги подкосились, когда услышала про сына. Сердце захолонуло. Как стояла на крыльце, кормила цыпляток, так и уселась на ступеньку, с грохотом уронив старенькую кастрюльку, в которой лежал корм.

– Нюрка, сволота эдакая, да чтоб у тебя глаза повылазили, – запричитала старуха, – чтобы у тебя язык одеревенел! Что ты машешь конвертом, аки флагом на параде? Эть, ну непутёвая девка! Носится как угорелая, людей пугает.

И не удержалась, выхватила конверт и тут же сникла, усевшись на крыльце. Почтальонша постояла возле неё, несколько раз окликнула, но старуха сидела, словно не слышала, и Анька Дружкина, поправляя тяжёлую сумку, махнула рукой и заторопилась к калитке. Бабка Липа продолжала сидеть на крылечке, опасаясь открыть конверт. Много лет ждала, когда сын домой вернётся или хотя бы небольшую весточку пришлёт. Ночами не спала, дожидаясь, что вот-вот сынок стукнет в окошко и зайдёт, но в то же время боялась. Опасалась, что опять беда придёт в дом. Сердце подсказывало, что добром не кончится его возвращение. Так было раньше, так будет и сейчас…

Бабка Липа, в ту пору ещё молодая, на отшибе жила. Неприглядная изба, доставшаяся ей от родителей, сараюшка во дворе и банька на берегу речки – это всё, что успели нажить родители. В ту зиму по деревне словно мор прошёл. Многие слегли с хворью. Огнём горели, ничего не помогало. Фельдшерица с ног сбилась, мотаясь по деревне. День-ночь, прибегали за ней, она подхватывала сумку и торопилась к больным. Можно сказать, Липке повезло, всё же молодой организм, покрепче оказался, чем у родителей. Вроде чуточку полегчало, но ещё плашмя лежала, силушки не было подняться – руки-ноги дрожали, а вот отца и мамку сожгла хвороба. Отец ночью помер, а мамка всего на полдня пережила его. И они лежали, пока соседка, бабка Сима, к вечеру не зашла, которая за ними ухаживала. Кликнула мужиков. Липку к себе забрала, а родителей схоронили. Сколотили домовины. На розвальнях отвезли на кладбище и всё – лишь холмики остались да колышки, на которых имена и даты были написаны.

Немного оклемавшись после болезни, Липка, не слушая бабу Симу, собралась и отправилась на мазарки, родителей проведать. А снегу в тот год намело по самые крыши. Некоторым приходилось двери откапывать, чтобы на улицу выйти. Метельная зима была, снежная. Липка выскользнула из избы и подалась на кладбище. Не захотела по дороге идти, далековато показалось, свернула и напрямки побрела через лес, чтобы быстрее добраться. Не дошла. Устала. Ладно, недалеко в лес забрела. Умаялась пробираться по глубокому снегу, а тут ещё метель началась. Липка привалилась к дереву и притихла, собралась чуточку отдохнуть и не заметила, как стала засыпать. Лишь к вечеру разыскали её. Домой привезли. Опять Липка в жару заметалась. Долго проболела. Словно свечечка стала. Огарышек небольшой, а не девка на выданье. До весны прожила у старухи. Помогала по хозяйству. Да и какое хозяйство у старухи – пяток кур и старая коза и всё на этом. А весной, когда сугробы осели и капель зазвенела под солнцем, засобиралась домой, в свою избу. Негоже оставлять дом без присмотра.

Вернулась в родной дом, глянула и руки опустились. Одна крыша виднеется. Весь двор позамело, даже забора не видно, а от баньки лишь труба чернеет и всё на этом, а вокруг белым-бело. Соседи помогали. Снег убрали, избу протопили – выстыла за зиму-то, и продуктами поделились. Так Липка стала жить одна в родительском доме. Вечером возвращалась домой, нужно заниматься хозяйством. Скотинку не держала. Мужских рук не хватало в доме. Так, несколько кур, гусак с гусыней и кошка – мурлыка, вот и вся живность. А ещё огород был, будь он неладен, но если не держать его, тогда с голоду подохнешь. Вот и приходилось на нём пластаться вечерами. Смеркалось, когда Липка возвращалась в избу, не успевала прислониться к подушке, уже засыпала.

Ближе к осени к Липке стал свататься шофер из райцентра. Ушлый парень, как про него в деревне говорили. Прошёл огни и воды. Вроде ещё молодой, а тропку в тюрьму успел проторить. Глянулась ему Липка. Принялся дурить девке голову. А она и так была пугливой, замкнутой, а когда узнала, что он в тюрьме побывал, руки-ноги ослабели, слово лишнее боялась сказать. Он приезжал вечерами, а Липка страшилась его, супостата, но в то же время ждала, когда он появится. Весёлый был, зараза! Улыбнётся, сверкнёт золотой фиксой, а потом возьмёт гитару или гармошку и давай играть, ноги сами в пляс пускались, а песни пел, можно было заслушаться. Липка даже не знала, чем взял её этот Алёшка: бесшабашностью, весельем или песнями задушевными. Но однажды, когда на улице вовсю припустил нудный осенний дождик, не отпустила Алёшку, у себя оставила. А он обрадовался, скинул пиджак, набросил старую куртку, натаскал дровишек, огонь развёл в печке и загремел чугунками, словно всю жизнь тут прожил. Вскоре к ней переехал. И стали они жить. Сын родился. Радоваться бы, но бабье счастье недолгое. Не успела вволю налюбиться, как забрали Алёшку. Ночью, во время уборочной, с дружками загрузил бочки с соляркой на машину и в соседнем районе продали. Посадили за хищение. Алёшке больше всех дали, судимый был. Пять лет припаяли. Это ещё по-божески, как ей объяснили, а то бы мог на полную катушку получить, потому что у государства своровал.

Вроде бы пять лет – это небольшой срок. Не успеешь оглянуться, а уже годы пролетели, но Липке они показались вечностью. Каждый день годом казался. Сынок Юрка, пока был грудным, ночами не спал. Капризничал. Липка сунет ему титьку, он чвалдыкает, чвалдыкает, а потом начинает реветь – титька-то пустая. А откуда у Липки молоко, если сама как тростинка стала, да ещё на работе выматывалась, без сил возвращалась, а тут с Алёшкой беда произошла – посадили, и осталась одна с мальцом на руках. Одна тень осталась от неё. Ладно, немного полегчало, когда Юрка, сынок, стал подрастать. Днём, пока была на работе, бабка Сима с мальчишкой сидела. А вечером возвращалась и его брала с собой повсюду. Шустрым был, ни секундочки на месте не сидел. И не усидел…

Липка натаскала воды в баню, благо, речка рядышком, только с обрыва спустись и вот она – течет-журчит, затопила баню, бельишко скопилось, хотела сама с сыночком помыться да постирушками заняться, а Юрка рядышком крутился, всё возле порога со щепками играл, а потом притих. Липка позвала его, он не отзывается. Вышла на улицу, опять покликала, он не отвечает. Кинулась искать. Все кусты обшарила, нигде его не было. А на четвёртый день нашли сына. Под коряги затянуло, когда с обрыва упал в речку. Почернела Липка. В голос выла, всё могилку обнимала. Не знала, как мужу сообщить. Боялась, что вернётся и пришибёт. Но верно говорят, что беда одна не ходит. Сообщили, мужа придавило на лесоповале. Там и похоронили. Другая бы баба заголосила, а Липка, наоборот, замолчала. То по лесу бродила, то возле речки сидела. Все уж думали, умом рехнулась баба. Взгляд был безумный, всё смотрела на других, а сама словно что-то хотела спросить, но постоит-постоит, развернётся и молчком уходит. И опять бабка Сима спасла её. Как чуяла, что беда близко. Стемнело, у старухи на душе неспокойно стало. Своего старика подняла и к Липке во двор подались. Распахнули сараюшку, а в этот момент Липка лавочку из-под ног вытолкнула и задёргалась, закачалась в петле. Охнула бабка Сима. Кинулась к ней. Подхватила. Вовремя успели. Вытащили из петли. В чувство привели, а вернуть к жизни не получилось. К той жизни, какой все люди живут. Внутри всё сгорело, пеплом покрылось…

И потянулись дни, недели и месяцы, похожие друг на друга: серые, нет, даже тёмно-серые, однообразные и тоскливые, как сама жизнь. Первое время к ней бабка Сима приходила ночевать. Караулила, как бы чего с собой не сотворила. Ночами вполглаза спала. Чуть шорох, она открывает глаза и прислушивается. Ага, лежит Липка, дышит, значит, живая. А бывало, обе поднимались и до утра просиживали за столом. Липка молчала. Сложит руки на коленях, опустит голову и молчит, а бабка Сима рассказывает. Обо всём говорила. Жизнь пересказывала: долгую, чаще несправедливую, но единственную и потому – ценную. Жизнь, которая дана свыше. И бывало, что до утра глаз не смыкали. Одна говорит, а другая слушает, а может, и не слушала, просто о своём думала. Кто знает, что у Липки на уме было. Но бабка Сима настырничала. Не уходила. Всё сидела, всё ночевала в её избе. И так незаметно, словно невзначай, старалась вытянуть Липку в эту жизнь. Вроде бы получилось перетащить, но страшно было на Липку взглянуть. Из молодой бабы превратилась в седую морщинистую старуху. Старуха, которая жила одним прошлым…

Часто Липка ходила на кладбище. В любую погоду. Бывало, придёт, возле матери с отцом посидит, но чаще рядом с могилкой сыночка была. Обо всём разговаривала с ним, что невысказано было за эти годы. Там она расцветала. Становилась прежней, любящей мамкой и разговаривала с сыном как с живым, и смеялась, и гостинчики приносила. Сунет конфетку-другую или пряник, а в следующий раз придёт, увидит, что ничего нет, и она радуется, значит, угодила, значит, сынок забрал гостинчик. И опять выудит из кармана карамельку или печеньку и положит возле крестика. И так было всегда… А домой возвращалась, встанет возле единственной фотографии мужа, где он сидит возле стола и улыбается, и такое чувство было, словно сейчас заговорит. И подолгу стояла возле фотки. Уж деревня давно уснула, а она насмотреться не может, в мыслях с ним разговаривает. И тоже рассказывала: про сыночка, работу, про жизнь серую и неприглядную, про… Да обо всём говорила с ним, словно с живым общалась. И так изо дня в день, всегда…

Прошло несколько лет, как Липка почти в одночасье потеряла сына и мужа. Бабу Симу со стариком позапрошлый год снесли на мазарки. Все близкие нашли там приют. Липка ещё сильнее замкнулась. Единственная отрада, когда ходила к сынульке и разговаривала с ним. Замуж не вышла. Да и какой нормальный мужик женится на такой, что ни рожи ни кожи – доска доской, да ещё молчаливая, словно онемела. Ей говорят, она седой головой мотнёт и молчком уходит. Странная какая-то…

По весне, когда зацвела сирень, в деревне прошёл слух, будто из тюрьмы сбежал престрашенный убивец. Душегуб на свободу вырвался. Много лагерей было в округе, редко, но случались побеги, а если такое происходило, в деревнях начинали шептаться, оглядываясь по сторонам, всякие истории придумывали, одна страшнее другой. Так и в этот раз понапридумывали, будто беглый убивец всей охране глотки порвал, колючую проволоку руками разодрал и смотался, даже ни одного следа не оставил. Не иначе в оборотня превратился. Милиция с ног сбилась, но его не нашли. Даже участковый приезжал. По дворам ходил и фотографию показывал, а на ней престрашенная рожа. Глянешь, аж мурашки по телу бегают. Участковый всех предупреждал, ежли встретится чужак, чтобы сразу сообщали. И тут же зашептались в деревне, что за такого душегуба не иначе преогромную премию выпишут. Участковый сказал, будто беглец в местных лесах прячется. Старухи перестали ребятишек выпускать со двора, мужики в дорогу ружья брали, а бабы, если нужно было в лес пойти, толпой ходили, ни на шаг в сторону и всегда с сопровождающими. Лишь Липка везде бывала одна. В лес ли сходить, в район ли съездить или на летнем пастбище остаться с ночевьём – она не отказывалась. На свою жизнь рукой махнула…

В субботний день, истопив баньку, Липка решила помыться да заняться постирушками. Разнагишалась в предбаннике, скользнула в парилку, уселась на полок – хорошо! Сидела, изредка поддавала парку, а потом сползла на пол и, пододвинув большой таз, принялась мыться. Не услышала, как приоткрылась дверь и в парилку проскользнул высокий худой человек с тёмным лицом и в драной одежде. Не успела вскрикнуть Липка, как он закрыл ей рот огромной ладонью, другой начал тискать за маленькую грудь, а потом повалил на пол. Сначала Липка стала вырываться из цепких лап, а потом сникла и, наоборот, навстречу подалась. Забыла за долгие годы, что такое любиться. И – невольно согрешила… Очнулась Липка глухой ночью. Незнакомца не было, лишь на лавке лежал самодельный портсигар. Может, забыл, а может, специально оставил на память. Липка набросила на себя платьишко, добралась до избы, упала на кровать и тоненько заплакала. Вскочила, кинулась было к выходу, чтобы сообщить, что убивец объявился, а потом остановилась, уселась на табуретку и опять заплакала. Как же она скажет, что убийца снасильничал её. Позорище-то какое! Пальцами начнут тыкать в деревне, вслед плевать, что с душегубом связалась – на чужой роток не накинешь платок, всякое придумают. А вдруг ещё скажут, почему не вырвалась и не закричала, тогда бы помощь пришла, а она промолчала, значит, покрывала его, да ещё, стыдно сказать, сама потянулась к нему. Такого понапридумывают, что до последних дней своих не разгребёшь, не отмоешься. Потом доказывай, что невиновна… А через два дня, так же ночью, Макар Селянин вилами заколол беглого душегуба, когда тот пытался своровать курицу в сарае. Одним ударом пригвоздил его к стене и так оставил, пока милиция не приехала.

Липка видела, как милиция приехала, краем уха услышала, что душегуба порешили. Обрадовалась, что насильника закололи, теперь никто не узнает о её позоре. Радовалась, пока не почуяла, что понесла от беглого убийцы. Сначала не поверила, а потом во весь голос взвыла. Нужно же было на старости лет такому случиться. Она уж себя из баб-то давно вычеркнула, никому не нужная была, все мужики мимо проходили, словно не замечая, что она – баба, что она ещё не такая старая, как казалось, но все не замечали этого, а вот беглый позарился, набросился на неё. Дорвался до Липкиного тела, за все проведённые годы в тюрьме измахратил так, что она забрюхатела. Весь срок проходила, перетягивая живот, лишь бы в деревне ничего не заподозрили. И тяжести наравне со всеми таскала, и копала, и внаклонку работала, думала, выйдет дитё, но, видать, ребёночек крепко держался за жизнь. А потом, когда Липка почуяла, что вот-вот родит, сказала, что в город поедет, к дальним родственникам, а сама уложила в сумку собранные чистые вещички, оставшиеся от первенца, от Юрочки, чистого тряпья набрала и ушла в лесную чащу, подальше от людского жилья, где уже заранее приготовила шалаш. Вовремя от людей скрылась. Ночью завыла, словно волчица, когда схватки начались. До утра лесные птицы всполошено метались от этого воя, а утром, едва солнце тронуло верхушки деревьев, Липка родила мальчишку… Два дня отлёживалась в шалаше, а потом в деревню подалась. Всем говорила, что подкидыш, будто на станции подложили, а она не смогла его сдать в приёмник – рука не поднялась, и захотела себе оставить его. В правлении пошли навстречу. Все помнили, сколько она переживала в жизни, светлых дней не было, всё чёрные и чёрные… Подождали для проформы, может, мать-гулёна опомнится и будет искать мальца, но не дождались, собрали документы и записали ребенка на неё, на её фамилию. Володенькой назвали, в честь Липкиного отца. Наконец-то в её жизни появился лучик. Лучик света, ради которого и нужно жить…

Но подрастая, Володенька – этот лучик света, стал превращаться в неукротимый огонь, который с каждым днём всё сильнее разгорался. Видать, в нём бродила и искала выход дурная кровь того самого насильника и убийцы. Словно наизнанку выворачивали мальца. И чем старше делался сынок, тем больше становился неуправляемым. Школу не дотянул. С треском выгнали за поведение. Хотели в какую-то специальную школу отправить, но Липку пожалели, так-то, бедняжка, ничего хорошего в жизни не видела, а теперь ещё с приёмышем мучается. Помогли, пристроили паренька в училище. Недолго проучился, сбежал. Месяц шлялся незнамо где, не появляясь домой, а потом пришёл, небрежно бросил на стол пригоршню мятых рублей да трёшек и пьяно заухмылялся, видите ли, кормилец в доме появился. Уселся за стол, поставил бутылку и потребовал стакан… А ночью приехали за ним. На тычках подняли с кровати, скрутили и с собой увезли. Оказалось, что в соседнем селе магазин взломали. Ограбили-то Володькины дружки, а ему сунули немного мелочишки да напоили, но почему-то арестовали одного Вовку, а остальные остались на свободе, потому что всё на него свалили, во всех грехах обвинили. Выездной суд был. Не стали жалеть Володьку, как ни просила за него Липка. Посадили паренька, чтобы другим неповадно было…

– Слышь, Камбала, я уж голос надорвала, пока докричалась, – возле калитки, облокотившись на штакетины, стояла соседка, бабка Маруся. – Почтальоншу видала, говорит, ты письмо получила от своего непутёвого, да?

– А тебе-то какое дело? – поправляя платок, буркнула бабка Липа. – Пришла, чтобы приезд отметить, или молиться на него будешь?

– Не приведи Господи, – торопливо перекрестилась старуха. – Тьфу-тьфу-тьфу! Врагу не пожелаю такого сына. Вот уж пригрела найдёныша. Настоящий вражина, изверг!

– Это моя кровинушка, – стукнула сухоньким кулачком по впалой груди бабка Липа. – Мой сынок…

– Да какая кровинушка, – отмахнулась бабка Маруся. – Подобрала незнамо кого и где и уже – сыночек, – сказала она ехидно и ткнула пальцем. – Злыдень, как есть – злыдень! Попомни, Липка, заплачешь, когда он вернётся. Слезами умоешься…

– Марш отселева! – загрозила кулачком бабка Липа. – За своими детями гляди, а моего в покое оставь. Ишь, какие правильные выискались!

– Я-то сейчас уйду, Камбала, а ты потом не зареви, если злыдень вернётся и второй глаз вышибет, – поджимая тонкие губы, сказала старуха, развернулась и пошла по тропке. – Они такие – эти тюремщики! Глядишь, новое прозвище получишь. У нас в деревне не заржавеет, сама знаешь…

Бабка Липа завздыхала. Многие в деревне норовят носом ткнуть, вспоминая сына, Володеньку. Она невольно дотронулась до пустой глазницы и тут же прикрыла её прядью волос. Видать, правда, Вовка по стопам отца-душегуба пошёл. Дурная кровь пересилила. Вот и получилось, что яблоко от яблони… А ведь она вкладывала в душу сына только хорошее, как казалось, а Володенька всё мимо ушей пропускал. И докатился… Первый раз вернулся из тюрьмы, весь в рисунках, аж синий и злющий – страсть! Ходил по деревне, свысока на всех смотрел, бывало, руки распускал, да всякими словами бросался. Слушаешь, вроде по-русски разговаривает, а не поймёшь. Всё порывался бывших дружков отлупить, а Липка не отпускала. Боялась, что Вовку опять в тюрьму упрячут. Вон, какие кулачищи! Натворит делов, потом не расхлебаешь. Вроде бы уговорила, чтобы позабыл про старых друзей и начал новую жизнь. Володька стал в клубе пропадать. Ночью пьянющий возвращался, матюги направо и налево разбрасывал. С месяц-полтора дома побыл, а потом с командированными разодрался из-за местной шалавы, ножик выхватил. Пырнул двух парней, да грузовик поджёг, на котором они приехали. Милицию вызвали. Они примчались, сыночка скрутили. Новый срок заработал. Несколько лет Липка ездила к сыну, передачи возила. Ладно, недалеко моталась, всего километров за триста. Каждую копеечку откладывала, потом набивала продуктами сумку, побольше солёного сала, чуточку колбасы, карамельки и печеньки да ещё побольше лука и чеснока, дешёвых сигарет и спички, а потом на автобусе, на поезде и снова на автобусе добиралась до лагеря, где сынок сидел. Зимой или летом, в жару или холод она тащилась туда, чтобы поговорить с ним, посовестить его, может, бросит хулиганить да за ум возьмётся. Но бесполезно…

Володенька отсидел срок, вернулся, немного отоспался, а потом за старое взялся. Видать, воровал, деньги всегда водились у него. Липка начнёт совестить его, он зыркнет глазищами, завалится на кровать и молчит. Днём отъедался и отсыпался, а вечером куда-то уходил. Вернётся ночь-полночь, усядется на кухне, поставит бутылку, стакан опрокинет и свои тюремные песни поёт. Ладно, дом на отшибе стоял, никому не мешал своим криком. А бывало, Липку поднимал и рассказывал про лагерную жизнь, сколько ему пришлось перевидать народу за эти годы, пока сидел. Удивлялся, говорил, будто вся страна через тюрьмы проходит, столько народищу в них сидит. Рассказывал, как там живут и выживают, лишь бы в скотину, в тварь бессловесную не превратиться. А она сидела и слушала, частенько плакала и старалась не перечить ему, зная его тяжёлый характер. Сама не заметила, как стала его бояться.

Смеркалось, в дверь стукнули, и в избе появился сутулый высокий парень. Посмотрел исподлобья на Вовку, кивнул. Потом взглянул на Липку. А взгляд тяжёлый, какой-то нехороший, дурной, того и гляди кинется. Липка отвела глаза, не выдержала и тут же на душе как-то неспокойно стало.

– Дружок приехал, – сказал сын, вскочив с табуретки, и кивнул головой: – Проходи, Лёха. Мать, посиди на кухне и не мешай нам.

Не здороваясь и не снимая обувь, парень прошёл в горницу. Следом за ним Володька сунулся и плотно прикрыл дверь. Липка осталась за столом, прислушиваясь, как они разговаривали, шептались, а иногда на крик переходили, кулаками по столу стучали. Всё про какие-то долги вспоминали. Затем притихли. Липка подошла к двери, прислушалась. Тишина. Вот бутылка звякнула. Ага, выпивают. Лишь бы не разодрались. Вовка-то дурной, махнёт кулачищем и поминай как звали. До ночи сынок с другом просидели в горнице, а потом ушли. Оба. Утром, когда в избу ввалилась милиция, Липка узнала, что в соседнем районе ограбили кассира, который вёз деньги в колхоз, отняли всю зарплату, а кассира и сопровождающих покалечили. Один из сопровождающих рассказал, как выглядели грабители. В милиции Вовку заподозрили, недавно освободился и по приметам подходил, и тут же помчались к нему. Думали, застанут, по горячим следам поймают, но Володьки не оказалось дома. Обыск сделали. Всё перевернули. Видать, деньги искали. А какие деньги, если Вовка не приходил? Видать, для отчета всё перевернули. Работа такая, никуда не денешься. После обеда укатили, а Липка до вечера наводила порядок в доме, раскладывая по местам разбросанные вещи. Ночью пришёл сын. В окошко стукнул. Липка дверь открыла. Володька крадучись зашёл, с оглядкой, прислушиваясь к каждому шороху. Сразу сунулся на кухоньку, отрезал ломоть хлеба. Видать, кушать хотел. Липка кинулась к нему, хотела про обыск рассказать и не успела. Распахнулась дверь, и ввалились милиционеры.

– Сдала меня, – закричал Вовка и, как держал в руке нож, так и полоснул по лицу матери. – Сдохни, паскуда!

Володька попытался выскочить, размахивая и пугая ножом, одному ударил кулачищем, другого огрел по голове, третьего так пнул, что тот пополам сложился, а тут на Вовку со всех сторон навалились, кто-то вскрикнул, видать, ножиком зацепил, прижали к полу, связали и быстро выволокли на улицу, где уже ждала машина. Володьку затолкали внутрь, рядом уселись несколько человек, и машина, громко просигналив, помчалась по ночной деревенской улице.

Липка охнула, схватившись за выбитый глаз, когда Вовка ударил, и сползла на грязный затоптанный пол. Не видела, как скрутили сыночка. Сознание потеряла. Очнулась в больничной палате. Щеку заштопали, а глаз не спасли. Вытек. Долго пролежала в больнице, а потом выпросилась и вернулась в пустую избу. Вскоре, как Липка вернулась, был суд и Володьку опять отправили в тюрьму. Слишком много статей на себя повесил, большой срок намотал, как шепнул охранник, и Вовку отправили в другую область, а туда не наездишься – далеко и начётисто по её деньгам.

И опять потянулись бесконечные дни, недели и месяцы, складываясь в годы, похожие друг на друга, однообразные, тяжёлые и тоскливые, как сама жизнь. Вся её жизнь превратилась в одну чёрную нескончаемую полосу. Липка каждый день ждала весточку от сына, но писем не было. Видать, Володька решил, мать виновата, что не предупредила про милицию, которая дожидалась его. Она виновата, что его посадили. И от его молчания становилось страшно на душе. Липка знала, как сын бывает скор на расправу. Понимала, Вовка не станет разбираться и не простит, хотя она не виновата, а вот зло, какое в его душе скопилось за годы, проведённые в лагере, – это зло во много раз возрастёт, и что произойдёт, когда Вовка вернётся, она даже боялась подумать. Ждала сына, скучала по нему, всё же родная кровинушка, но в то же время страшилась его, что вернётся и… И вдруг, как гром с ясного неба, сообщили, что сын, едва освободившись, на вокзале напился и разодрался. Кого-то пнул, аж внутри полопалось – едва спасли, и другого в тяжёлом состоянии в больницу увезли. Что-то с головой сделалось. Видать, кулачищем врезал по голове. До дома не добрался, снова за решётку угодил. Угнали Володьку, где Макар телят не пас. И Липка заплакала: тоненько, протяжно и обидно. Себя жалела, что осталась одна, что ей не повезло в жизни, но ещё больше жалела сына, Володеньку, потому что вся жизнь у него с малых лет пошла наперекосяк и, чем закончится – никто не знает, даже он сам. И снова потянулись дни и месяцы: монотонные, невесёлые и бесцветные…

Бабка Липа сидела на крылечке и всё пыталась подсчитать, сколько же лет Володька не был дома, и не получалось у неё. Запуталась в годах. Как подростком угодил в колонию, с той поры почти не бывал дома. Освободится, месяц-другой погуляет и снова в лагеря. Последний раз, когда вернулся, они сидели за столом и по душам говорили. Она хотела, чтобы сынок за ум взялся и жить начал, как люди живут. А Вовка сказал, что ему нечего делать на свободе. Здесь ни родных, ни знакомых, а вот в лагерях другое дело, здесь его знают, там друзья и знакомые, там ему лучше, чем на свободе, которую он даже не знает, толком не успел рассмотреть за свою жизнь, потому что за колючей проволокой провёл намного больше времени, чем на этой чужой свободе. А вот на зоне ему легче жить. Там накормят, напоят, кино покажут, даже бабы приезжают по переписке, как он похвастался, а ещё охраняют, чтобы ничего с тобой не случилось. И засмеялся, мол, ещё неизвестно, где лучше жить: на вашей воле или в нашей тюрьме…

А потом, когда Вовка выбил матери глаз, думая, что она его продала, он взбеленился и пообещал расквитаться. С той поры ещё больше стала бояться Липка своего непутёвого сына, что он вернётся и… Письма писала, в которых оправдывалась, что ни единого словечка не говорила милиционерам и даже не знала, что стерегут его, а сын отмалчивался, ни одной весточки не прислал. Видать, злобу затаил, а ведь злость с каждым годом нарастает, словно в снежный ком превращается – это очень страшно. А когда почтальонша принесла письмо, враз руки-ноги ослабели. Сынок возвращается. Не иначе, чтобы с ней рассчитаться, не простил родную мать. Расквитается за то, чего не было…

Бабка Липа завздыхала: жалобно, тоненько, тягуче. Опять покрутила в руках потрёпанный конверт. О, сколько марок наклеили! Сразу видать, издалека добиралось. Такое же письмо, сплошь в марках, получила соседка из проулка, Алка Раминская. Ей аж из самой Америки прислали. Она бегала по деревне и хвалилась, что огромное наследство досталось. Подхватилась, всё распродала, кудри навела в райцентре, начепурилась, вырядилась в нарядное платье и умызнула за море-океан, и с той поры ни слуху ни духу. Может, сидит во дворце и наследство пересчитывает, а может, прибили за длинный язык. Растрезвонила всем встречным и поперечным, и помчалась за наследством, а башкой не подумала, что мы здесь-то никому не нужны, а там – тем более. Ну, если удалось добраться до этой Америки… Дура баба, ничего не скажешь… Бабка Липа потрогала пустую глазницу и опять посмотрела на конверт. Да вот, ей тоже наследство прислали. Как заявится сыночек, так наследством поделится, что потом придётся остаток жизни впотьмах ходить. Володька – он такой! Здоровенный бугай, высоченный и кулачищи с чугунок, не менее, звезданёт разочек по маклашке и поминай как звали…

– Ой, беда-беда-беда, – забормотала бабка Липа, оглядываясь по сторонам. – Взаправду голову оторвёт и слушать не станет, что я невиноватая, что его заарестовали. Уж сколько лет камень на душе и не скинешь его, заразу эдакую.

– Слышь, Камбала, что сидишь? – постучав клюкой по забору, заглянула во двор старуха Абрашкина. – Солнце в зените, а ты сидишь и не шелохнёшься. Уснула аль помёрла?

– Какая холера принесла тебя, Файка? – недовольно буркнула бабка Липа. – Что ходишь по чужим дворам, всё высматриваешь? Не видишь, я делами занимаюсь…

– Это… Да вот, что хочу сказать… – Она запнулась, задумавшись о чём-то, потом утёрла ладошкой впавший рот и принялась поправлять тёмный платок. – Это… Может, самогоночки налить, а? Чистая аки слеза младенца и крепкая – страсть! Сама б пила, да людям надо. Я быстро притащу. Всё же сынок приезжает. Отметили бы приезд…

– Пошла отсюда, – опять буркнула бабка Липа. – Всё зло через самогонку да вино. Не успели письмо принести, уж вся деревня знает.

– Сама знаешь, как у нас: ещё не успела чихнуть, а на другом конце деревни «будь здрав» говорят. Это, слышь, Камбала… – не отставала старуха Абрашкина. – А что пишет сынок? Чать, уж взрослый мужик, да? Сколько ему годочков-то?

– Не читала, что написал, – прикрыла глазницу бабка Липа. – Сижу, задумалась. Сколько лет ему… – И удивлённо так: – А знаешь, Файка, не помню, напрочь забыла. Наверное, совсем взрослый стал. Я ведь старухой стала. В последний раз, когда его забрали, уж лет пятнадцать-шестнадцать минуло с того дня, а может, и поболее – не помню, а ещё до этого сколько раз отсидел. Вот и считай…

Подняв голову вверх, старуха Абрашкина наморщила и без того морщинистый лоб. Шевелила тонкими губами, загибала и без того скрюченные пальцы, взглядывала на Липку и опять задирала голову, словно что-то пыталась в небе рассмотреть, а потом вздохнула и развела руками.

– Считала, пересчитывала, – сказала она. – Совсем запуталась. Правда твоя, долго не был. Наверное, полжизни в тюрьмах провёл, – и тут же махнула рукой. – Куда там – полжизни! Поболее, чем полжизни. Пацаном в тюрьму попал, как сейчас помню. Дружки подсобили, безвинного обвинили. Сами-то, сволочи, живут припеваючи, на машинах разъезжают, а его в тюрьме гноят. Вот и дружи с такими… Слышь, Камбала, что хотела сказать… Все говорят, что в лагерях плохо кормят, а твой Вовка возвращался, будто на курортах побывал. С каждым разом всё здоровше и здоровше становился. Правильно, как тут рожу не нажрёшь, ежели ты полнёхоньки сумки ему возила. Сама недоедала, как тростиночка стала, насквозь просвечиваешь, а он в три горла жрал да пил…

– У тебя ни крошки не брала, своё возила, – покосилась на неё бабка Липа. – Ишь, куском хлеба попрекаешь. Не зарекайся от сумы и тюрьмы. Доторгуешься самогонкой-то, на старости лет отправят лес валить. Много лагерей вокруг, места всем хватит, а тебе – тем более.

– Тьфу на тебя! Накаркаешь, Камбала… Да разве я упрекаю? Ведь жалко тебя, дурёху. – Старуха Абрашкина махнула рукой, поджимая губы. – Одни живут, как сыр в масле катаются, ни забот ни хлопот, а у тебя вся жизнюшка через пень-колоду, как с мальства не задалась, так до сей поры маешься. Вот говорят, наша жизня делится на белые и чёрные полосы – это мне дочка рассказывала, а она умная – страсть, так вот, у тебя, Камбала, одна сплошная чернота и ни одного просвета в жизни. Ни единого! Родители померли, жизнь не задалась: сын потонул, мужика придавило, сама в петлю полезла, а потом ещё этот найдёныш появился и тоже стал кровушку пить. Вон и глаз выбил, и всю жизнь на него прогорбатилась, а вернётся и начнёт тебя на кулаках носить. Он рожу наедал, как на курортах, а ты, Камбала, под ветром качалась. Жалко ведь…

– А ты не жалей, – взъерепенилась бабка Липа. – Много вас таких, жалельщиков. Одной рукой по головке гладите, а второй норовите в болото столкнуть. Вот как насмотрелась на вас! – и она провела ребром ладошки по горлу. – Иди, Файка, иди отсюда, не до тебя сейчас…

И опять затеребила потрёпанный конверт.

Старуха Абрашкина постояла возле забора, посмотрела на неё и, махнув рукой, что-то пробормотала, укоризненно покачивая головой, отогнала клюкой собаку и тихонечко побрела в сторону магазина.

Душа не лежала открывать конверт. Бабка Липка поднялась, сходила в избу, положила письмо на стол, на самое видное место, чтобы не забыть и прочитать, когда духу наберётся, а сейчас боязливо было, что-то неспокойно. Потопталась возле стола, поглядела на письмо, повздыхала и вышла во двор. Посмотрела на закатное солнце, на густое облако пыли, что поднималось над дорогой – это стадо возвращается. Взяла лопату, прислоненную к забору, и пошла на огород подкопать куреня два-три картошки. Что-то молоденькой захотелось. Вчера огурчики помалосолила с листочками всякими да с укропчиком. Вкусные – страсть! И бабка Липа, почмокав от удовольствия, заторопилась, подкапывая клубни…

Вернувшись, она сварила картошку и поставила чугунок на стол. Крупно нарезала пару огурцов, положила несколько стрелок лука, отхватила ломоть хлеба и поставила кружку с чаем, а рядом развернула и положила карамельку. Раздвинула занавески, выглянула на улицу. Сумерки за окном. Пора ужинать…

Обжигаясь, выхватила картошку, подула на неё, остужая, придвинула блюдце с постным маслом и солью, ткнула в него, чуточку откусила и зачмокала, закачала головой – у-у-у, как вкусно! Почвалдыкала кругляш огурца, опять ткнула картошку в маслице и едва с табуретки не повалилась, когда позади неё скрипнула дверь и в полусумраке раздался тягучий хриплый голос.

– Пустишь, мать? – что-то громыхнуло, и заскрипела табуретка, стоявшая возле входа. – Я вернулся…

У бабки Липы картошка шлёпнулась в блюдце с маслом – золотинки рассыпались по столу. Она вздрогнула и протяжно икнула. Торопливо повернулась и увидела не сына перед собой, не здоровенного и плечистого мужика, каким прежде был, а всего лишь его тень. Перед ней сидел сгорбленный старик, ёжик коротких седых волос, ввалившиеся щёки, жёлтая морщинистая кожа, словно просвечивала, лишь взгляд остался прежний: тяжёлый, колючий и недоверчивый, а рядом с табуреткой лежал тощий вытертый рюкзачок.

– Володенька, наконец-то ты вернулся, а я все глазоньки проглядела, все жданки съела, каждую минуточку ждала и на тебе – просмотрела, – не сказала, а выдохнула бабка Липа, рванулась к нему и остановилась, опасаясь прикоснуться. – Что случилось с тобой, сынок?

– Подыхаю, мать, – помолчав, сказал он и прислонился к стенке. – Немного осталось. Скоро помру.

Бабка Липа как стояла, так и опустилась возле печки.

– Да не болтай всякую ерунду – подыхаешь. – Она мотнула головой, взглянула на него, запнулась и опять сказала: – Что с тобой, сынок? – Бабка Липа неуверенно подошла, потопталась, а потом решилась и обняла его, прижалась, чувствуя худое тело, провела по седому ёжику волос, всхлипнула, опять прижалась, а потом встрепенулась: – Ничего, Вовка, ничего, главное, что вернулся, а здесь я вылечу тебя, поставлю на ноги. Ой, что же я, старая, держу тебя возле порога? Скидывай одёжку, умывайся, да за стол садись. Я молоденькую картошечку сварила. Вкусная – страсть!

Сын невольно сглотнул. Острый кадык ходуном заходил. Видать, голодный. Володька медленно поднялся, скинул куртку, подошёл к столу, грязными руками схватил картошку, жадно откусил и зашёлся в долгом кашле. Потом присел на табуретку, положил раздавленную картошку на стол, отряхнул ладони и сгорбился, вытирая влажный лоб. Долго сидел, молчал. И бабка Липка тоже молчала. Жизнь приучила не говорить лишнего. Посматривала на сына и покачивала головой. Были ручищи, а сейчас плети висят, вся силушка ушла, был здоровенный мужик – одна тень осталась. Неслышно поднялась. Налила чай, чуточку забелила молоком и незаметно придвинула к нему.

– Попей, Володь, полегчает, – сказала она и опять села напротив него. – Тёпленький, на целебных травках настаивала. Сама собирала…

Володька сделал несколько мелких глоточков, застыл, словно прислушивался к себе, и опять зашёлся в долгом кашле.

– Мать, мне бы помыться, – прикрывая рот грязной тряпкой, сказал он. – Есть тёплая вода?

– Есть, сынок, конечно есть. – Бабка Липа вскочила и заторопилась к выходу. – Днём баньку протопила, сама сполоснулась и бельишко простирнула. Вода осталась. Ты чуточку подожди, я сейчас новую мочалку положу, печатку мыла да чистую утирку. Пока моешься, гляну, что из твоих вещичек сохранилось. Потом принесу, в предбаннике оставлю.

Сказала, хлопнула дверью и пустилась по тропке к небольшой баньке, стоявшей на берегу речки.

Володька поднялся. Постоял, осматривая кухоньку. Прошёл в горницу и прислонился к косяку. Родной дом, а чувство, словно в гости пришёл. Здесь родился и сюда вернулся, чтобы умереть. А сколько ему осталось – никто не знает. Врач неопределённо покрутил рукой в воздухе и буркнул, что недолго осталось и всё на этом. А сколько – это недолго, кто его знает. Может, день-два, а может, неделю или месяца два-три. На большее он не рассчитывает. И для чего он поехал сюда – тоже не мог объяснить. Взял и поехал, хотя какая разница, в какой земле лежать. Закопают и забудут. Казалось бы, ничто его не связывает с родным домом. Родственников нет, одна лишь мать. Мать… Володька пожал плечами. Он не знал, как относиться к родной матери, потому что всю жизнь провёл за решёткой. На воле-то был: раз, два и обчёлся. Не успевал выйти, не успевал свободу почуять, как снова забирали, и опять в лагеря. Там было привычнее, чем здесь, на воле, где всё чужое и незнакомое. Вышел и не знал, куда податься. Потом до дома решил добираться. Почти весь день просидел на вокзале. Даже не на самом вокзале, а нашёл скамейку, стоявшую в кустах, там и сидел. Силы не было. Полежать бы, да разве можно. Сразу заберут, а когда справку увидят, не отвяжешься от милиции. Закроют до выяснения, а здесь каждый день на вес золота. Так и сидел, пока какой-то мужик не появился. Видать, заскочил нужду справить. Долго смотрел на Володьку. Подошёл. Спросил, чем помочь. Медленно, нехотя, но Володька рассказал, что хочет домой добраться. Мужик помог. В одном вагоне ехали. Если бы не помощь, вряд ли Володька добрался. Подох бы по дороге. На своей станции вышел. Казалось, рукой подать до деревни. Но это – «рукой подать», до сумерек растянулось. Вечерело, когда на попутке доехал. По улице не пошёл, огородами подался, чтобы глаза людям не мозолить. Еле ноги передвигал. Вымотался за дорогу. Сделает несколько шагов и стоит, отдышаться не может. Откашляется, и снова немного пройдёт, и опять ноги подгибаются. Хотелось упасть в траву и больше не подниматься. Так и сдохнуть на этом месте… Да уж, укатали сивку крутые горки. И Володька вздохнул: мелко, больно, обречённо…

А бабка Липка распахнула дверь в баньку. Потрогала котел – тёплая вода, даже горячеватая. Положила на лавку мочалку, мыло, сполоснула большой таз, быстро протёрла щелястые полы и не удержалась, присела на лавку. Завздыхала, вспоминая сына. Вся жизнь под откос. Ничего не видел, кроме лагерей, а месяцы, какие был на свободе, можно по пальцам пересчитать. Многие клянут его, а она жалеет. Все же своя кровинушка, родная. Она же выносила его, нянькалась, ночами не спала, когда болел, а потом, когда в школу пошёл, как она радовалась – вырос сыночек, ещё чуток и кормильцем станет. Ага, стал… душегубом, но это не его вина, как Липка считала, а вина тех, кто не захотел разбираться, а взял и повесил на него чужие грехи и посадил. И Володенька озлобился. На людей озлобился, на мать, на саму жизнь разозлился и пустил её – эту жизнь, под откос, а сейчас вернулся, чтобы помереть… Бабка Липка охнула, прикрыла рот ладошкой и едва слышно застонала. Сынок умирает, родная кровинушка, а она ничем не может ему помочь. Вытерла слёзы кончиком платка, поднялась и заторопилась к дому, к сыну…

Володька стоял, прислонившись к дверному косяку, и, задыхаясь, заходился в долгом изнурительном кашле. Рывком вытащил тряпку, сплюнул в неё, вытер рот и, едва вздохнув, опять зашёлся кашлем и, не удержавшись, присел возле двери. Бабка Липа, распахнув дверь, увидела, как сын сидел, уткнувшись головой в колени, и задыхался. Бросилась к Володьке, потом налила воды, приподняла ему голову, немного влила – он опять зашёлся в кашле и стал хлопать по карманам, пытаясь что-то вытащить. Бабка Липа запустила руку в карман, нащупала пузырёк, достала, вытряхнула две-три таблетки, сын торопливо выхватил, сунул под язык и через несколько минут притих. Видать, полегчало…

– Володенька, сынок, – покачивая головой, бабка Липа глядела на сына. – Как же ты в баню-то пойдёшь? Ведь на ногах не стоишь. Свалишься ещё…

Сын завозился на полу, пробуя подняться. Медленно, держась за дверной косяк, выпрямился и сразу же прислонился – голова закружилась.

– Не свалюсь, мать, – сказал он и опять вытер губы. – Сюда доехал, а до бани ползком доберусь.

И пошатываясь пошёл к выходу.

Бабка Липа бросилась к старому комоду. Долго перебирала вещи, всякое тряпьё, которое много лет хранилось в ящиках, вытащила рубаху, штаны и трусы, покачала головой. Раньше одёжка была впритык, даже по швам расходилась, а сейчас, как на колу повиснет, но аккуратно сложила стопочкой и заторопилась в баньку, отдать сыну. Приостановилась возле двери. Прислушалась. Было тихо. Заскрипела дверью. Заглянула внутрь. Грязные вещи сына висели на гвозде. Под лавкой валялись стоптанные туфли. Шагнув, бабка Липа положила чистые вещи на лавку, опять прислушалась, хотела было заглянуть, но испугалась, что сын заругается, притворила дверь и вернулась в избу.

Бабка Липа подняла выцветший потрёпанный рюкзачок. Положила на табуретку. Хотела посмотреть, что в нём, но, увидев крепкий узел, раздумала. Если сынок заметит, плохо будет. Не дай бог попасть под горячую руку. Бабка Липа привычно потрогала пустую глазницу. Нет уж, пусть мешок лежит.

Она закружилась по кухоньке и горнице. Постелила на старый диван чистую простыню, положила ватное одеяло и взбила подушку. Рядом с диваном поставила табуретку. Так, на всякий случай, что-нибудь положить или поставить. Поспешила на кухню. Подогрела чайник, свеженькую заварку приготовила. Знала, сын любит крепкий чай. Принесла кусочек пожелтевшего сала – это Валька Летайкина приносила по осени. Так и лежало с тех пор. Пару огурцов порезала. Хлеб накромсала на ломти, пяток яиц сварила. Пучок лука надрала в огородике, там же в бочке пополоскала и, вернувшись, положила на стол. Постояла, осматривая, подхватила и поставила чугунок с картохой, маслице в блюдце, немного помялась, задумавшись, и, решившись, махнула рукой и достала из потайного места бутылку самогонки. Так, на всякий случай держала. Гляди же ты, пригодилась, бутылка-то…

Бабка Липа присела на табуретку, сложила руки на коленях и принялась ждать сына. Поправила седую прядь волос. Взглянула на фартук – не грязный ли, посмотрела в оконце, на улице смерклось. Мимо избы, виляя на велосипеде по разбитой дороге, проехал Афонька Пестряков. Видать, на ток собрался, сторожить. Хорошую работу нашёл, не бей лежачего. Сам себя шире – оглоблей не перешибёшь, а всю жизнюшку жалуется, что хворый, полегче работу подавай, а сам в три горла жрёт и водку пьёт. Болезный, называется…

Дверь тихо скрипнула. Бабка Липа вздрогнула. Оглянулась. Думала, сынок вернулся, но в дверях стояла бабка Маруся, соседка, и медленно осматривала кухоньку.

– Слышь, Камбала, сейчас Гапониха забегала, говорит, будто в твоей баньке мужика видела. – Старуха мотнула головой. – Вовка вернулся, да? А я на лавочке весь вечер просидела и прозевала его… Чать, по задам огородов прошёл, да?

– Ну что вам неймётся? – Бабка Липа всплеснула руками. – Да, Володенька приехал. В баньке моется…

– А что рассказывает? – с любопытством перебила бабка Маруся. – Надолго вернулся или опять в тюрьму собирается? – и махнула рукой.

– Отстань. – Бабка Липа тяжело вздохнула, сгорбилась и, казалось бы, стала ещё меньше росточком. – Помирает Вовка, доходит…

– Как помирает? – удивлённо воскликнула старуха и отмахнулась. – Не бреши, Камбала! Об его морду можно кирпичи бить, а ты – помирает… Ничего, чуток отлежится и опять за старое возьмётся. Не впервой! Всё, теперь двери и окна нужно закрывать. Душегуб вернулся…

– Марш отселева! – взъерепенилась бабка Липа и, поднявшись, подтолкнула соседку к двери. – Ишь, нашли душегуба! Сами его сделали таким, сами. Иди, пока грех на душу не взяла.

Вытолкнула старуху и захлопнула дверь.

Бабка Липа взглянула на ходики. Опять посмотрела на тёмное окошко. Не удержалась. Надвинула старые галоши, вышла на крыльцо. Постояла, прислушиваясь. Тишина. Лишь вдалеке раздавались голоса. Наверное, молодёжь собралась. Щёлкнула выключателем. Тускло загорелась лампочка над входом, едва освещая двор, чёрные тени протянулись по траве. Бабка Липа осторожно спустилась по скрипучим ступеням. Приложив ладошку, всмотрелась во тьму, а потом, придерживаясь за забор, направилась к баньке.

Где-то загавкала собака. Следом ещё одна отозвалась. Гулко рявкнул соседский кобель. Маруська говорила, что этот кобель стоит огромных денег. Дочка из города привезла. Не собака, а настоящий телёнок вымахал. Маруська хвалится, что хорошего сторожа завели. Любого порвёт, кто во двор сунется. Бабка Липа пожала плечиками. Странно, зачем нужен такой громила, если в избе шаром покати. Кто воровать-то полезет, ежли одна кровать да старый стол и пара чугунков, вот и всё добро. Видать, дочка взяла для себя, сейчас же модно в городских домах держать всякую тварь, вот она взяла, а потом спохватилась, что такого телёнка не прокормишь, поэтому и сплавила в деревню. Пущай мамку охраняет. Бабка Липа захмыкала, а потом заохала и прикрыла рот ладошкой – негоже веселиться, если в доме больной, и прислушалась к глухому, затяжному кашлю. Бабка Липа кинулась навстречу, когда дверь открылась и на пороге появился сын с наброшенным на плечи полотенцем.

– Искупался, сынок? – сказала она и кивнула. – Ты грязные вещички-то оставь в предбаннике. Я потом простирну, – и заторопилась. – А я на стол собрала. Пошли в избу, повечеряем…

– Зайди в дом, – медлительно сказал сын, придерживая сползающее трико. – Я немного отдышусь и приду.

Бабка Липа поднялась на крыльцо. Остановилась. Опять всмотрелась во тьму. Забрехали собаки по деревне. Мукнула корова в соседнем дворе. Заполошно загорланил петух, спросонья видимо. Тонко пахнуло пылью и тут же обдало свежестью. Потянул ветерок. Зашумели кусты. На крыше громыхнул край оторванного листа. Бабка взглянула вверх. «Надо соседа позвать, чтобы починил», – мелькнуло в голове. Поёжилась от прохладного порыва ветра, распахнула дверь и заторопилась к плите, чтобы подогреть чайник.

Чуть погодя в избу зашёл Володька и присел возле стола.

– Сынок, бери картошечку, сало, а вот огурчики замалосолила. Вкусные – страсть! – Бабка Липа причмокнула и стала придвигать к нему тарелки и блюдца. – Кушай, чать соскучился по домашней стряпне, с дороги проголодался, пока до дому добирался. – А потом помедлила и достала бутылку. – Володь, давай-ка по рюмашке опрокинем за возвращение, а? Ух, крепкая зараза! – и она передёрнула плечами.

– Не хочу, – тряхнул головой сын. – Ничего не хочу. Чай попью и хватит.

Володька придвинул стакан. Хотел было взять карамельку, но снова забил кашель. Сплюнув в тряпку, он отодвинул конфеты и сделал небольшой глоточек. Проглотил, кадык ходуном заходил. Опять глоточек. Ещё один и снова долгий удушающий кашель. Володька наклонился, потом прислонился в углу к стене и опять стал шарить по карманам. Бабка Липа подскочила, нащупала пузырёк, вытряхнула таблетку и, придерживая сына за голову, ткнула под язык лекарство. Чуть погодя кашель ослабел. Володька вытер тряпкой влажный лоб, молчком поднялся, держась за стену, ушёл в горницу и заскрипел продавленным диваном. Бабка Липа растерянно потопталась на кухне, оглядывая нетронутый стол, потом схватила стакан с тёпленьким чаем, зашла следом и поставила стакан на табуретку, а сама пристроилась за столом, посматривая на сына.

– Володь, я чай принесла. – Она кивнула. – Попьёшь, если захочешь.

Сын лежал на диване, укутавшись в ватное одеяло.

– Ладно, – сказал он и покосился на табуретку. – Пусть стоит.

– Ничего, оклемаешься, сынок, – сказала бабка Липа. – Дома стены лечат. Отлежишься, отоспишься, а я к Варьке-знахарке заскочу, травку всякую возьму, и к Аньке Додонихе загляну, мясца попрошу. Вчера свинку закололи. Она не отказывает, ежли прошу. Котлеток наделаю, как в городе, пельмешки с мясом и картохой, как в детстве любил. Глядишь, полегчает, сынок…

Сын лежал. Изредка глядел на мать и молчал. Подолгу заходился кашлем. Вытаскивал из-под подушки тряпку, утирался и снова затихал. Потом снова смотрел на мать, казалось, что-то хочет сказать, вон и губы шевельнулись, ещё чуточку и… но Володька закрывал глаза или опять начинался кашель, и тогда бабка Липа присаживалась, поднимала голову и поила чаем, а если он принимался искать возле себя, хватала пузырёк и поила лекарством. Он успокаивался, вроде бы дремал, а бабка Липа тихонечко, вполголоса рассказывала, как она жила эти годы, как каждый день, каждую минутку ждала его, как посматривала на дорогу и поджидала почтальоншу, чтобы узнать про письмецо…

– Мать, – неожиданно сказал Володька. – Ты прости меня.

– За что, сынок? – Она вздрогнула от его голоса. – Фу, напугал, чертяка…

– За всё, – помедлив, сказал он. – Устал я, мать. Видать, пришла пора покаяться за всё, что в жизни натворил, а не умею. Просто – прости…

– Понимаешь, Володь, всякое в жизни случается: и хорошее, и плохое, – задумавшись, сказала бабка Липа. – Нет такого человека, который жил бы только хорошо. У каждого есть грехи. У кого-то больше накопилось, у других поменьше. Одни скрывают грехи, а у других на виду они, вот и получается, что одни как бы правы, а другие виноваты, но всем придётся отвечать за свои поступки, когда там спросят, – и она ткнула скрюченным пальцем вверх. – Никто не уйдёт безнаказанным. Это наша жизнь, сынок… А простить… Я давно всем и всё простила, и на тебя не обижаюсь. Ты же моя кровинушка. Я родила тебя и до последнего своего часа буду отвечать за тебя. И перед Богом отвечу, а он обязательно спросит…

И бабка Липа замолчала, ссутулившись. Она сидела возле стола и о чём-то думала…

Сын тоже молчал. Лежал, укутавшись в одеяло. Изредка приоткрывал глаза. Осматривал всё вокруг, задерживал взгляд на матери, сразу глубокие морщины появлялись возле переносицы, а потом разглаживались и опять закрывал глаза и молчал…

На следующий день, ближе к вечеру, когда прошло стадо по дороге, калитка распахнулась, и на крыльцо взбежал участковый. Громко стукнув в дверь, наклонился, чтобы не удариться лбом, прошёл в избу и остановился возле порога, взглянув на бабку Липу, а потом удивлённо посмотрел на Вовку и не удержался, мотнул головой и сбил фуражку на затылок.

– Здравствуй, баб Лип, – сказал он, а сам продолжал глядеть на Вовку. – Что зашёл-то… Володька вернулся, а почему ко мне не зашёл? Хотя, как посмотрю… – Он махнул рукой.

– А, Славка, здравствуй. – Бабка Липа вытерла руки полотенчиком и громыхнула кастрюлей на плите. – Сынок не успел вернуться, а ты уже примчался. Сам видишь, в кого Вовка превратился.

– У меня служба такая, чтобы за порядком следить, – буркнул участковый. – Да уж, болезнь никого не красит. Здорово, Вовка!

Володька кивнул головой, продолжая кутаться в одеяло.

– Славк, он придёт, но попозже, – бабка Липа потянулась за стаканом, чтобы напоить сына. – Чуточку оклемается и придёт. Вот его документы.

И положила на стол помятые бумажки.

– Ладно, – ещё раз взглянув на Вовку, сказал участковый и просмотрел документы. – Всё в порядке. Пусть отлёживается. Время будет, сам заскочу. Если что-нибудь нужно, говорите. Помогу…

– Лекарства нужны, – неожиданно сказал Володька. – А без них подохну.

– Напиши, что тебе нужно, а ты, баб Лип, завтра занеси, – сказал участковый. – В райцентр съезжу, покажу. Если будут, сразу привезу. Заскочу в больницу, врача вызову. Пусть посмотрит тебя, и рецепты выпишет, а я уж получу лекарства и занесу, чтобы вам не мотаться в такую даль. Ну ладно, я пошёл. Мне ещё в Семендяевку нужно съездить. Опять Женька Силин свою бабу отлупил. Вроде мужик нормальный, а выпьет – дурак дураком… Ладно, пойду. Выздоравливай, Вовка, – и он вышел, аккуратно прикрыв дверь.

– Хороший мужик, отзывчивый, – сказала бабка Липа и испуганно взглянула на сына, но тот сидел, словно не слышал. – Никогда не отказывает, всегда помогает людям, хоть и милиционер, – осмелев, сказала она и поставила чашку на стол. – Сейчас покормлю тебя, сынок…

Володька, с тех пор как вернулся домой, никуда не ходил, ни с кем не общался, а всё своё время просиживал на крылечке. Выйдет утром, укутается в одеялку и сидит. Смотрел по сторонам, кивком здоровался с соседями, редко разговаривал – уставал быстро. Солнце пригреет, он закроет глаза, привалится к перилам и дремлет. Видать, в лагерях намёрзся. А в избу вернётся, встанет перед фотографиями и рассматривает, а раньше такого не бывало, или перед иконой стоит, глядит на неё, у самого губы шевелятся, может, молился, а может, просто с Богом разговаривал, но после этого отойдёт, сядет на диван или стул, а взгляд какой-то другой становился, светлый, что ли…

Бабка Липа дела переделает, выйдет на крыльцо и, если Володька там сидел, рядышком присядет и молчит. Так, словно невзначай, прикоснётся к сыну или погладит по плечу и думает о чём-то, то нахмурится, то улыбнётся, а потом взглянет на него, словно спросить собирается, но не решается и снова плечики опустила и сгорбилась. Сплошная чёрная полоса. Ну почему же так не повезло в жизни, бабка Липа сидела, покачивая головой. Родители померли, вышла замуж, сынок утонул, следом мужа придавило, даже не знает, где его могилка. А потом от беглого понесла. Даже имени его не знает. Убили… Не задумываясь, вилами закололи, а он всё же человек, а не лютый зверь. А потом, когда ребёночек под сердцем зашевелился, она испугалась, но в то же время обрадовалась. Неужели на старости лет Бог смилостивился над ней и дал ей ребятёночка. Родила… Ночами не спала, недоедала, недосыпала. Радовалась, когда Володенька сделал первые шаги, заплакала, когда «мама» сказал. Вот он – лучик света в жизни. Но полыхнул огнём – лучик-то сбился с пути и покатился по наклонной, и всё быстрее и быстрее… Первый раз, когда его забрали, она бегала по начальству, пыталась доказать, что Вовка не виноват, что сынок не грабил магазин – это его дружки, но Липку не стали слушать. Не захотели разбираться, не подумали, что пареньку жизнь сломают, а взяли и посадили. Видать, привыкли сажать. Видать, души зачерствели… И Володенька озлобился на людей. Она не винила его, потому что понимала, что ему пришлось сидеть за чужие грехи. И Вовка покатился, не думая, что зло, какое он приносил людям, многократно к нему вернётся. И вернулось… Лежит сынок и помирает. Бабка Липка погладила его по плечу и вздохнула: тяжко и больно. И опять: думы, думы, бесконечные думы… Вон, Вовка говорил, будто в стране столько лагерей понастроили, что со счета собьёшься, и столько в них сидит народу, что можно целый город заселить. И погибают и помирают в лагерях так много, что вообще не пересчитать, а сколько ещё могилок безымянных разбросано по всей стране – никто не знает, как Володенька рассказывал, и, если бы взять и поставить огромные кресты над каждой могилкой, вся страна крестами покроется. Это очень страшно…

Чуть больше месяца прошло, как Володька вернулся. Всё на крыльце сидел, на солнце грелся, а однажды утром хотел было подняться, но едва смог головой шевельнуть. Ушла силушка. Лежал, едва слышно дышал, в груди булькало, клокотало. Закашляется и начинает задыхаться. Бабка Липа бросится к соседнему забору, палкой постучит – сигнал подавала, звала соседку, Леночку Самойлову, она прибегала, делала укол, и бабка опять оставалась с сыном. Сидела рядышком, что-нибудь рассказывала, а сама всё смотрела на него, словно старалась каждую чёрточку, каждую морщинку запомнить. И Володька, в минуты, когда ему бывало полегче, тоже смотрел на мать, а у самого взгляд чистый, и вовсе не злой, как бывало раньше, и морщинки стали исчезать. Вон сколько на лице было, а сейчас исчезли. Бабка Липа и Володька смотрели друг на друга и молчали. Что можно сказать в такой момент – они не знали. Бабка Липа на кухоньку зайдёт или на двор выйдёт, в уголочек забьётся и еле слышно плачет, что ничем не может сыну помочь, а потом вытрет слёзы и возвращается, опять присаживается возле Володьки и взгляда от него не отводит. В последние дни Володька ничего не кушал, даже водичку не просил. Бабка Липа пробовала с ложки поить, но вода вытекала, тогда брала ватку, мочила ему губы и всё на этом. А ночью Вовка, видать, бредил. Разговаривал, кого-то отцом называл, а под утро стал мать звать. Бабка Липа рядышком присела, за руку взяла. Окликала его, тормошила, а он не слышал, её продолжал звать…

Светало, Володька вскинулся. Открыл глаза, посмотрел на мать и показал, что хочет покурить. Как вернулся домой, ни разу не курил, а тут попросил. Видать, вспомнил, как раньше дымил. Бабка Липа вытащила давно припасённую пачку, прикурила сигарету, протянула ему. Володька глубоко затянулся и выдохнул. Потом ещё раз затянулся и внезапно вздрогнул, хотел выдохнуть, а не получилось. Опять вдох. Потом ещё один, но уже короткий, словно внутри оборвался, а следующий ещё короче получился, и ещё… Сигарета медленно выпала из руки – искорки рассыпались по полу. Бабка Липка торопливо затоптала окурок, чтобы огонь не полыхнул. Володька долгим взглядом смотрел на мать, словно пытался что-то сказать, вдруг дёрнулся, потянулся, забулькало внутри, заклокотало, опять хотел вздохнуть и не получилось. Рука вздрогнула, схватившись за бабку Липу. Володька сильно потянулся и стал тихо выдыхать, медленно закрывая глаза. Вот и всё, уходит сын…

– Володенька, сыночек, да что же это такое, – вскрикнула баба Липа, склонилась над ним, долго старалась услышать дыхание, а потом провела ладошкой по седым волосам и закрытым глазам. – Как же так, даже не поговорили по душам, как вернулся… Всё молчком и молчком. И помер, ни слова не сказал, только за руку схватился. Вот и получилось, сынок, что свои первые и последние шаги ты сделал, держась за мою руку, и ушёл, а меня оставил одну на этом свете, – сказала бабка Липа, погладила и отпустила руку сына и, раскачиваясь, тихонечко, едва слышно заплакала. – Господи, ну, почему же так, за какие грехи наказываешь меня? Эх ты, жизнь беспросветная…

– Баба Липа, – с улицы донёсся голос, потом быстрые шаги, распахнулась дверь, и в избу ввалился участковый, протягивая свёрток. – Вовка, привет! Я лекарства для тебя достал. Еле уговорил, чтобы дали. Лечись на здоровье! Хозяева, что молчите?

Прошёл в горницу, мотнул башкой и нахмурился. Стащил фуражку с головы, постоял, неуклюже положил свёрток на стол, потоптался, хотел что-то сказать, но промолчал, закряхтел и медленно вышел.

Володьку похоронили ярким и тёплым летним днём. Он любил в такую погоду сидеть на крыльце и греться. Сидеть, смотреть на деревенскую улицу, слушать, как поют птицы на дереве, что росло рядом с домом, да здороваться с соседями, которые изредка проходили мимо двора. Его похоронили рядом с родителями бабки Липы и её первым сыном, Юркой. Холмик земли, небольшой крест и табличка на нём, а рядом положены простенькие цветы. Все здесь нашли приют, все собрались вместе…

Бабка Липа, как положено, отвела все поминки. Потом несколько дней не выходила, всё на крыльце сидела, о чём-то думала, а вслед за тем соседи заметили, что она до вечера просидела на скамеечке на кладбище, разговаривая с родителями и сыновьями, а на следующий день в предрассветных сумерках деревня проснулась от яркого зарева. Старый дом бабки Липы, стоявший на отшибе, словно спичка полыхал. Пока мужики с лопатами и баграми добежали, уже крыша занялась, а вскоре обвалилась. Кинулись к нему, пытались потушить, но бесполезно. Одни головешки остались. И бабка Липа пропала. Сгорела, как многие думали, а другие говорили, что она не выдержала эту жизнь беспросветную, собрала узелок с вещичками и уехала, а куда – да бог знает…

С той поры никто не видел бабку Липу и не слышал про неё, но каждый год на могилках родителей и её сыновей появляются простенькие полевые цветочки. Может, какая-нибудь сердобольная старушка мимо проходит и положит, а может, и…

Дорога запетляла между холмами, проскочила кустарник и вздыбилась, взлетая на крутой берег. Там, вверху, деревня. Небольшая. Это раньше она была огромная. Улицы, словно паутина, расползались, пересекая друг друга. Дома, где хотели, там и ставили хозяева. Где-то кучкой, чуть ли не вплотную друг к другу, а в другом конце разбросаны, до соседа не докричишься. В общем, хмельная деревня и название подходящее – Пьяновка.

Отдуваясь, Алексей поднялся в гору и, не выдержав, присел на большой валун, отполированный за многие годы такими же путниками, как он сам. Лёшка достал бутылку газировки. Открыл. Пена рванулась наружу, обливая руки и колени. Чертыхнувшись, сделал глоток. Поморщился. Слишком сладкая вода. Отмахнулся от мухи, которая назойливо лезла в бутылку, почуяв сладкое. Закупорил и опять в рюкзак. Закурил. Посмотрел на деревню. Когда-то была огромная, а сейчас всего ничего. Мало осталось местных жителей, зато много понаехало дачников. Выкупают дома, загораживаются высоченными заборами, нанимают рабочих и грохочут, выстраивая огромные многоэтажные особняки. Зимой ещё можно терпеть этих дачников, но наступает весна и с утра до вечера по деревне орёт музыка. Некоторые отдыхающие вытаскивают столы во дворы и шумно начинают отмечать начало дачного сезона и побег из осточертевшего города. Другие, почуяв непреодолимую тягу к земле, видать, зов предков, ползают на карачках, грядки готовят, восторженно воркуют над цветочками, а когда солнце в зените, начинают тенёк искать, чтобы передохнуть от трудов праведных. А другие, самые бесстыжие, так и фланируют по улицам в плавках да купальниках – ниточка там, ниточка здесь и с зонтами в руках – солнечные ванны принимают, заходят в сельмаг и устраивают дефиле вдоль прилавка, своим видом вгоняя в краску местных жителей, которые начинают матюгаться и грозят собак спустить с цепи, встречая голопупых в магазине или на узких деревенских улочках. Ну совсем обнаглели, срамники!

Похоронив мамаку, отца уж давно отнесли на мазарки, Лёшка долго не раздумывал, быстренько продал свой просторный дом с большущим садом и огородом, с тёплым сараем да с банькой по-белому, забрал свои манатки и смотался в город, где купил тесную угловую комнатушку в старом крупнопанельном доме – улье, по-другому никак его не назовёшь, где круглосуточно ходили, бегали, кричали, жужжали за стенами пчёлы-соседи. Купил квартиру, но так и не привык к культурно-шальной городской жизни, где все несутся сломя голову, куда-то торопятся, толкаясь и ругаясь, а наступает вечер, мчатся в магазины и с полными авоськами опять бегут по улицам, улочкам и переулкам, исчезают в подъездах и начинается жужжание. В общем, суета, да и только. Поэтому в любое свободное время он собирался и отправлялся в родную Пьяновку. На могилки ходил – родичей проведывал, да забегал к соседу, к старику, с кем любил посидеть возле речки, неспешно покуривая крепчайше-едучий самосад, аж дыхание перехватывало, послушать, как переговариваются речные перекаты в ночной тиши, поглядеть на звёздные россыпи да переброситься парой слов, ну, если не лень будет, конечно.

Лёшке нравился старик, интересный – этот Дон Кихот, как его прозвал, когда в школьной библиотеке взял книгу о знаменитом идальго, а там были рисунки, словно его соседа нарисовали. А Дульсинеей стала жена старика, баб Дуся, по-нашенски. Старик: высокий и нескладный, под два метра, не менее, с бородёнкой – клинышком, длинные усы торчали в разные стороны на худом лице, не вниз свисали, а именно в стороны, густые бровищи над глазами и смотрит устрашающе, в коротковатых штанах зимой и летом, в рубахе до пупа расстёгнутой, где видны были выступающие рёбра и чёрная нить с образком на впалой груди. Но главное – это характер. Вдрызг мог разругаться с местным начальством, а бывало и с приезжими, постоянно лез в драку, чтобы встать на защиту угнетённых деревенских жителей, так Лёшка всегда смеялся над ним. Старик никого и ничего не боялся, но в то же время всех уважал, любил и любого готов был защищать. Всегда хмурый, взгляд презлющий, а чуть копнёшь, поймёшь душу его, и сразу хочется защитить старика. Безобидный он – этот Дон Кихот. Только с виду грозный и устрашающе пыхтит, а внутри мягкий и добрый. Хороший старик, правда, если найдёшь с ним общий язык.

Дон Кихот радовался, когда Лёшка приезжал. Радовался, но виду не подавал. Наоборот, хмурился. Взглянет из-под кустистых бровей, покрутит длинный ус, потом медленно, с расстановкой буркнет: «Аль-Ёшка прикатил», а сам вытянет полный кисет и протягивает – угощает и снова повторяет – уже мягко, по-доброму: «Аль-Ёшка». Почему так называл – Алексей не знал, но ему нравилось.

Он взглянул на солнце. Высоко стоит. Жарко. Алёшка заторопился. Подхватил сумку с гостинцами и пустился напрямки к далёкому дому, который выделялся своей ярко-красной пожарной крышей. Издалека видна, как и развивающийся красный флаг на коньке крыши. Не промахнёшься, ну, если в пьяных улочках не заблудишься. Хоть Аль-Ёшка и вырос здесь, но не стал рисковать, чтобы по улицам добираться, а, подхватив сумку, помчался по тропкам, одному ему известным. Остановится, осмотрится и опять скрывается в кустах или переулках. И вот добрался. Распахнул калитку, смотрит, Дульсинея цыпляток кормит: «Цыпа, цыпа, цыпа», а Дон Кихот сидит на крылечке, прислонился к перильцам и пыхает своим самосадом. Всё, как всегда, всё, как обычно.

– Аль-Ёшка прикатил, – взглянув из-под бровей, буркнул старый идальго и, выудив из глубокого кармана полный кисет, протянул. – На, закуривай.

Сказал, словно и не расставались.

– Проходи, Алёшка. – Баба Дуся вытряхнула остатки корма, поправила бельё на верёвке и стала подниматься по ступеням. – Подвинься, старый. Выставил свои ходули – ни пройти ни проехать. В кровь расшибёшься, ежли зацепишься, – привычно заворчала Дульсинея и скинула глубокие галоши. – Ишь, надымили, куряки, хоть топор вешай. Ну-ка, хватит рассиживаться. Марш в избу, чай будем пить. Самовар вздула.

И тоже, будто Алёшка на пять минут выходил и вернулся.

После неторопливого просмотра гостинцев, всплёскивая руками, оханья и аханья, с виду недовольного ворчания, а на деле – обрадовались, что не забывает стариков. Наглядевшись, принялись торжественно раскладывать на полках шкафчика и в столе: мешочки, кулёчки, коробочки и баночки. Потом уселись просто попить чаёк: свежие огурчики, с десяток яиц на тарелке, краснели помидорки, желтела картошка и зеленел пучок лука ещё в каплях воды, а рядышком высилась горка нарезанного хлеба: пахучего, вкусного, домашнего. Алёшка принюхался и вздохнул. В городских магазинах не найти такой хлеб – это хлеб из далёкого прошлого, из детства, где и сухарь сладок, и простая карамелька была шоколадной.

А потом, когда вволю надулись чаю, не слушая ворчания Дульсинеи, старый идальго натолкал в кисет самосаду, прихватил газетку, проверил спички в кармане, и они пустились к речке. Отправились на речную косу, где разросся густой ивняк. Где было старое кострище да два больших валуна, на которых они посиживали, когда Алёшка приезжал в Пьяновку, где у него никого не осталось, кроме старого идальго с его Дульсинеей, бабой Дусей, да родителей на кладбище.

И они уходили на берег, сидели на плоских больших валунах. Разводили костёр и вовсю пыхали крепким едучим самосадом. Алёшка похвастался, достал и угостил идальго импортными сигаретками в яркой разноцветной пачке, которые специально купил для старика, но тот покрутил в руках, кое-как вытянул одну корявыми пальцами, прикурил, натужно закашлялся и, поморщившись, небрежно бросил в костёр.

– Одно баловство, и не более, – насупив густые брови, буркнул Дон Кихот и стал сворачивать толстущую цигарку. – Городские сигаретки для городских вертихвосток. Вот, на-кось, Аль-Ёшка, нашенский табачок покури, – и опять протянул кисет.

Алёшка закурил. Вкусно, запашисто, аж дух захватывает – хорошо!

– Глянь-ка, это ты плывёшь, – затянувшись, буркнул Кихот, и клочки дыма повисли на длинных усах, и кивнул на сухой лист, что медленно кружился на воде. – А вот и я вслед за тобой показался, – и ткнул в тёмную щепку, что мчалась по течению, то исчезая, то показываясь на поверхности.

– А куда плывём? – покосившись, сказал Алёшка.

Старик помолчал. Потом опять ткнул.

– Туда плывём. Жизнь – это река. – И клочья дыма запутались в ветвях кустарника. – А всё, что на поверхности, – это люди: молодые и старые, хорошие и плохие, но люди. И куда человека занесёт, с кем он встретится в пути или исчезнет, словно его никогда не было, – это никому неведомо, а знает лишь она – река жизни.

Так, по-философски, объяснил Кихот. И замолчал, продолжая рассматривать реку. Наверное, что-то искал в жизни, что проносилась перед глазами, или вспоминал прошлое.

Всё может быть. Алёшка не стал спорить. Они приходят сюда, чтобы посидеть, подумать и заглянуть в свои души, а если повезёт, увидеть и почувствовать реку жизни – это главное, а остальное – пустяки, на которые стараешься внимания не обращать, да и время жаль истратить.

Забумкало – это на противоположной стороне взревела музыка в машине. Молодёжь, извиваясь, похватала стаканы с выпивкой. Не чокаясь, выпили, опять налили и снова выпили, и продолжили извиваться под музыку. Жарко. Девки разнагишались. Совсем. Наплевали на всех и вся, и устроили стриптиз на берегу реки. Парни гоготали, наблюдая за ними, как они елозили по машине, стонали, готовы на всё, лишь бы удовлетворить свою похоть. Один не выдержал. Схватил девку и в кусты потащил. Вскоре вернулся, поправляя узкие модные плавки. Следом появилась деваха, ладошкой вытерла губы, опрокинула стакан и опять стала извиваться. Парни загоготали.

Откуда-то донёсся долгий мат. Наверное, деревенские заметили стриптиз на берегу. Девок словно подстегнули этими матюгами. Они стали ещё быстрее и сильнее извиваться. А парни ещё громче загоготали и потянулись к стаканам. Второй не выдержал, подхватил ту же девчуху, и они торопливо скрылись в кустах. Прошло несколько минут. Голая девка вышла на полянку. Потянулась, тряхнула уже обвисшей, далеко не девичьей грудью, качнула бёдрами, не поморщившись, неторопливо выпила, а потом прижалась к дверце и заелозила по ней – кошка мартовская.

Попыхивая, Дон Кихот внимательно смотрел на них. Думал. Оглянувшись, подобрал камень и бросил в воду.

– Это они, – сказал старик.

– Правда? – Алексей искоса взглянул на идальго.

– Сердце – вещун, – затянулся старый идальго, и дым повис на ветвях. – Жизнь не любит таких.

– Понял, – сказал Алёшка, взял кисет и заглянул внутрь. – Много ещё. Мало выкурили.

– День долог для одних, – задумчиво сказал старик, – но короток для других.

Придерживая большим и указательным пальцами толстую цигарку, попыхивая клубами едучего дыма, Лёшка не курил. Так, пыхал вовсю, чтобы ощутить горьковатый привкус, чтобы запах почуять – обожал дедовский самосад! А потом, обжигаясь, выбрасывал окурок в костёр и снова тянулся к кисету.

Так было принято у них. Давно. Они собирались и уходили к реке. Курили самосад. Смотрели на костёр, на речку и думали. Изредка перебрасывались словами, а если вели разговоры, то так, ни о чём. Да и зачем говорить, если с полувзгляда понимали друг друга. Им было хорошо возле реки, в одиночестве. Нет, это не было одиночеством. Вокруг был мир: огромный, необъятный, красивый, но со своими законами, которые все должны исполнять. И они придерживались этих законов. Сидели, любовались округой. Смотрели по сторонам и заглядывали внутрь души, стараясь разобраться и понять себя и других. И думали. У Дон Кихота это лучше получалось. Он дольше живёт на свете. Много повидал.

Темнело. «Бум, бум, бах!» – ревела музыка, и доносились пьяные крики. Парни швыряли бутылки в реку – реку жизни. Так, словно свои годы выбрасывали. «Бух, бух, бух!» Десять, двадцать, пятьдесят лет утонуло, или стёрто – никто не знает – знает река жизни. Матюгаясь, полуголых девок затолкали в машину. Следом забрались сами. Рывками, надрываясь, машина стала выбираться на дорогу. Опять забумкало, потом наступила тишина.

Стемнело. Старик поднялся. Вытащил из кустов припрятанную старую банку и набрал воды в речке. Принялся заливать костёр. Пламя фыркнуло, взметнулось и зашипело, разбрасывая сотни искр. И в чёрном небе полыхнул звёздный пожар. Замелькали звёзды на воде, захороводили на бормочущих перекатах и помчались вдаль по ночной реке.

– Айда, – буркнул старый идальго. – Нам тоже пора. Дуся заждалась.

Дульсинея сидела на крыльце.

Едва они приблизились, баба Дуся махнула рукой.

– Парни с девками разбились на машине. – Она качнула головой. – Пьяные вусмерть. Там, с Чертового моста улетели в пропасть. Никого не спасли. Машина всмятку и они тоже.

– Я говорил, такие долго не живут. – Старый идальго стал медленно подниматься по ступеням. – Дураки, – сказал он и со злостью, громко, несколько раз повторил, ударяя кулаком по перилам, словно вбивал слова: – Дураки, дураки, дураки!

– Какие не живут? – взглянула Дульсинея.

– Такие, как они, – буркнул дед и взглянул на Аль-Ёшку.

Они поняли друг друга.

Пьяная молодёжь стёрла свои годы в реке жизни.

Прикрыв окно – похолодало и задёрнув занавески, баба Дуся собрала на стол. Потом долго сидели и пили чай. Пили неторопливо, вприкуску, шумно отхлёбывая, и молчали. Каждый думал о своём, но в то же время думали о жизни. Хрустели карамельками, размачивали каменное печенье, прислушивались к голосам за окном. Вон взревела машина и рванула с места. Видать, кто-то ещё решил стереть свои годы в реке жизни.

Алёшка поднялся и направился на веранду, где всегда ночевал, когда приезжал к старикам, но Дульсинея показала комнатку, где он переночует. Впервые пустили туда. А сейчас разрешили – почему? Маленькая комнатушка: щелястый стол возле окна, тетрадка и карандаш валяется на столе, в углу старая прогнутая кровать с двумя плоскими подушками, а возле изголовья была табуретка, чтобы стакан воды поставить или книжку на ночь почитать. И всё. Это вся обстановка. Нет, ещё на стенке висели два листка с детскими рисунками и поблёкшая фотография парня. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в его чертах, словно с ним встречался, а где – этого не мог вспомнить. Алёшка долго ворочался. Думал. В ночи раздался протяжный кошачий ор. Разодрались, территорию не поделили, а может, кошку. Чертыхнувшись, Алёшка уселся на кровати. Не спалось. Походил по комнате, шлёпая босыми ногами. Постоял возле фотографии. Потом набросил рубаху на плечи и вышел на крыльцо.

Поглаживая бородку – клинышком, Дон Кихот сидел на скамейке, вытянув длинные ноги, и попыхивал едучим самосадом. Покашливал, что-то бормотал, кому-то грозил скрюченным пальцем и опять мелькал огонёк цигарки: зло, протяжно, искристо.

Шлёпая по голым ляжкам, отгоняя комаров, Алёшка присел рядом.

– На, покури. – Старый идальго вытащил кисет, газетку и спички и положил на скамью. – Штаны бы надел. Увидят, сраму не оберёшься.

– Темно ведь, – сказал Алёшка, но постарался прикрыть рубахой ноги. – И никого не видно.

– Ну и что, – не поворачивая головы, буркнул дед. – А вдруг подойдут, а ты, нате вам – голышом. Стыдобище-то какое!

– Ну и что, – теперь Алёшка сказал. – Дачникам можно, а мне нельзя, да?

– Нельзя, ты здешний, – пыхнув едким дымом, аж искры полетели в разные стороны, сказал старик. – А дачники – срамники. Им можно, тебе – нельзя.

– Хорошо, но сначала покурю, – сказал Алексей.

Курили долго. Комаров стало меньше. Может, от едкого дыма, может, ветерком отогнало. Старик принёс кружку с водой. Выдули. И снова потянулись к кисету. Сворачивали цигарки и дымили, чадили, пока в горле не стало першить.

– Что за фотка на стене? – наконец, спросил Алексей. – Лицо знакомое, а не могу понять, где виделись.

– Ты не видел его, – помолчав, сказал идальго. – Не мог видеть.

– А кто это? – кивнул Алёшка.

– Это Коленька, наш сынок, – задумавшись, медленно буркнул Дон Кихот, дёрнул себя за бородёнку и вдруг торопливо заговорил: – Понимаешь, Аль-Ёшка, вот сегодня увидел парней с девками, узнал, что разбились, улетели с этого Чёртового моста, и вот тут загорелось. – Он постучал по впалой, тощей груди. – Так заболело, хоть волком вой, хоть об стену головой, лишь бы унять эту боль, но не получится. Она всегда и навсегда останется с нами. Мы переехали сюда, чтобы рядышком с ним быть. Здесь погиб наш сынок. – Старик замолчал и зло нахмурился. – Мне рассказывали, что они выпили после работы. Его, как самого безотказного, посадили за руль, а сами в кузов забрались. Они-то выпрыгнули, когда машина пошла юзом в пропасть. Все выскочили! А наш не успел. Он, герой, машину спасал. Так и ушёл вместе с ней на самое дно. Взорвалась машина. Пока мужики спустились, пока добрались, всё горной рекой смыло, лишь одни железяки валялись. Ничего не осталось. Ни кусочка! Даже похоронить нечего было. Словно его вообще не существовало. Просто взял и исчез. Всё! Вот и получается, что одним стаканом перечеркнул реку жизни. Одним! И где он покоится, где нашёл последнее пристанище, куда его унесло за эти годы – неизвестно. Знает лишь она – река жизни, но мне не говорит, хотя каждый раз прошу, когда сижу на берегу, – и Дон Кихот замолчал, подёргивая длинные усы и запыхал: долго, густо и ожесточённо.

Алёшка тоже молчал. Потом поднялся. Ушёл в комнатку. Завалился на продавленную кровать и долго лежал, вспоминая Дон Кихота, думал, почему так получилось, что его сын, Колька, перечеркнул реку жизни, он же мог спастись. Думал про него, про его короткую жизнь, о рассказе идальго… Да обо всём думал, а потом заснул. Крепко уснул. Но утром, когда они позавтракают и переделают кучу дел по хозяйству, что скопилась, пока его не было, вновь пойдут с Дон Кихотом на речку, оставив Дульсинею дома. Долго, до ночи будут сидеть на берегу, попыхивая едучим самосадом. Вести разговоры ни о чём. Но больше будут молчать и думать о жизни, и смотреть за звёздами, что хороводят на тёмной поверхности реки, а потом несутся куда-то вдаль, чтобы исчезнуть с рассветом. И опять постараются заглянуть в свои души, а если повезёт – в души человеческие, и вновь повидают реку жизни.

Дед Василий сидел на крыльце, поглядывая в сторону реки. Сидел, а на душе было тоскливо. Схоронил свою Анфиску и затосковал, да так, что места не мог найти. Днём колготился во дворе или на огороде копался, лишь бы в дом не заходить, а бывало, выходил на улицу, присаживался на лавку возле двора и весь день сидел, курил свои папироски. Думал. Да обо всём думал, но чаще про жену свою, про Анфису, с которой прожил долгую жизнь, но в то же время слишком короткую, как ему казалось. Сидел и перебирал жизнь, словно листочки переворачивал и по стопочкам укладывал. Своих-то листков маловато было, а вот Анфисина стопочка росла. А как не расти, ежли вставал с думками про неё, а ложился спать, снова все мысли про Анфису, как в последнюю ночь разговаривал с ней, а она позвала к себе или за собой, а он не понял её, и Анфиса ушла…

Дед Василий завздыхал, вспоминая жену. Всю жизнюшку вместе были. Никогда не разлучались. Всегда была рядышком с ним. Как говорится, в горе и в радости. Сейчас большое горе, что её рядышком нет. Все думки про Анфиску свою, как женились, детишек родили, как радовались каждой мелочи, как… Господи, зачем же ты разлучил нас? Он взглянул на тёмные облака, нависшие над деревней, и вздохнул. Тоскливо на душе, и больно. Дед Василий приложил ладонь к глазам и посмотрел вдаль. Узкие и длинные лоскуты огородов. Между ними межа, заросшая травой, а по ней тропка спускается до речного обрыва и там, на краю обрыва, стоит скамейка. Отсюда, со двора, её хорошо видно. Дед Василий, будучи молодым, когда поставили дом и отделились от родителей, жену послушал и вкопал эту скамейку на краю обрыва, больно уж хорошо тут было. С весны и до ледостава, вечерами, когда выпадала свободная минутка, они спускались по меже, садились на скамейку и любовались широкой рекой, по которой сновали туда-сюда юркие катера и медлительно двигались широкие баржи. На другой стороне до самого горизонта тянулся густой лес. Почти вплотную подходил к реке, и бывало, что изредка оттуда появлялось семейство лосей. Неторопливо спускались по пологому берегу. Вожак оставался в стороне, чутко прислушиваясь к звукам, а его семейство: самки да детёныши припадали к воде. Напьются, а потом долго стоят возле реки, не шевелятся. Замерли. Может, отдыхали, а может, тоже прислушивались к речной жизни, потом медленно разворачивались и опять скрывались в густом лесу. А когда солнце садилось над лесом, по реке пробегали длинные золотистые полосы. Казалось, в этот момент всё затихало в природе. Птицы переставали гомонить, даже катера исчезали, и река успокаивалась, превращаясь в зеркало, а по нему пробегали дорожки, которые с каждой минутой всё темнее и темнее становились. И вот исчез последний луч. Тишина. Анфиса дотронется до плеча, приложит палец к губам, чтобы не нарушал эту тишину, и опять застынет, и деду Василию всегда казалось, что вот она рядом с ним сидит, а в то же время Анфиса была где-то далеко. А вскоре над головами разгоралось небо. Небо чистое, тёмное и глубокое, а по нему звёзды рассыпались и перемигивались. Анфиса прижмётся к нему и молчит. И хорошо было сидеть на лавке. Просто сидеть и слушать ночь…

Склон обрыва давно уж зарос кустарником да деревьями. А по реке всё так же сновали юркие катера и медленно поднимались баржи. И вечерами к реке выходили лоси. Казалось, ничего не изменилось. Всё, как прежде, всё, как обычно, только жизнь прошла. Промелькнула и не заметил её – жизнь эту. Дед Василий спустился по меже. На небольшой полянке, увидев его, телёнок, крепко привязанный к колышку, понёсся по кругу, смешно взбрыкивая ногами. Залилась лаем юркая чёрная собачонка, кинулась было к телёнку, но остановилась от грозного окрика и, поджав пушистый хвост, подбежала и уселась рядом с лавкой, поглядывая на старика.

– Ну чего ты разгавкалась, Чернышка? – сказал дед Василий, с укоризной взглянув на собаку. – Телёнок обрадовался, а ты пугаешь его. Нельзя так, нельзя…

И погрозил шишкастым пальцем.

Погрозил, потом уселся на широкую скамейку, прислонился к берёзе, вытащил из кармана курево, достал спички и задымил, о чём-то думая, и поглядывал по сторонам.

Собака легла возле ноги старика, положила голову на лапы и притихла, изредка поднимая башку, когда старик натужно кашлял или снова закуривал.

Казалось, недавно дом поставили, перебрались в него, а гляди ж ты, уж жизнь пролетела. Дед Василий покачал головой. Казалось, ещё вчера с Анфиской переселились в новую избу. Радовалась она, когда в дом зашла. Хозяйкой зашла, не снохой. Хотя, что уж душой кривить, Анфиса хорошо жила с его родителями. Особенно матушке понравилась. От работы не бегала, как некоторые, всё исполняла, что ни попроси, за ребятишками присматривала и за Василием ухаживала, словно за дитём малым, а уж свёкор её любил – души в ней не чаял. Как куда уедет, так оттуда какой-никакой гостинчик привозил. А она радовалась. И Василий радовался, что в ладу жили, что жена почитала его родителей, а иначе нельзя. Так принято.

Едва перебрались в новый дом, Анфиса в первый же день пошла на речку, а когда вернулась, попросила, чтобы он поставил скамейку на обрыве, над рекой. Сказала, такой простор открывается, аж дух захватывает и душа радуется. И Василий поставил. Крепкую скамейку сделал. Вкопал под берёзкой, чтобы солнце не палило. И в первый же вечер они пошли туда. Почти до утра просидели. Всё смотрели на реку, на широкую гладь воды, на которой отражались звёздные россыпи, слушали, как в ночи переговаривались рыбаки на берегу, которые расположились на отдых возле костров. Кто сидел, а другие лежали и лениво беседовали. Где-то звякнул котелок, а может, кружка. Тишина. А потом снова тихий говор. Ночь тёмная, а по небу яркие россыпи и звёзды перемигиваются, словно дразнятся. И Анфиса сидела, прижалась к плечу и не шелохнулась. Василий уж думал, что задремала, но она вздрогнула от ночной прохлады, зябко повела плечами и поднялась, домой позвала. И они направились к дому. А над головой бледнели звёзды. Начинался рассвет…

И всякий раз, когда переделывали все дела по хозяйству, они уходили на свой крутояр, как Анфиса его называла. И детишек брали с собой. Они набегаются вволю по берегу, а потом притулятся к ним и дремлют, а бывало, что засыпали, и тогда Василий уносил на руках домой, укладывал спать, а потом возвращался к жене и опять они просиживали почти до рассвета. Многие в деревне посмеивались над этим, над Анфискиной блажью, как говорили. Дурью мается – эта городская пигалица, как её называли, а Васька потакает, а потом перестали обращать внимание. Здесь бы в своей семье разобраться, а чужая семья – потёмки…

Дед Василий закурил и опять вздохнул, вспоминая жену. Что ни говори, а хорошо прожили жизнь. Всякое бывало. И ругачки были, и скандалы, правда, до рукоприкладства никогда не доходило. Дед Василий сызмальства помнил, что отец никогда мать не трогал, и дед не махал кулаками. У них было принято, что бить бабу – это последнее дело. Так и Василия воспитали. Другие мужики частенько гоняли своих благоверных. По поводу били и без повода, чтобы боялась, как они говорили. А Анфиса не знала, что такое мужнин кулак. Да, ругались. Да, бывало, в пух и прах разлаивались, а как же без этого, но никто и никуда из избы не уходил. Разругаются, а спать ложились вместе. Отвернутся друг от дружки, сопят, пыхтят, а утром глаза откроют, в обнимку лежат. Куда злость подевалась. Взглянут друг на дружку, посмеются и снова берутся за дела. А работы в деревне всегда много было. Трудись не покладая рук, а дела ещё останутся. И в колхозе работа была, день-ночь крутишься, чтобы успеть, особенно когда посевная или уборочная, а ещё нужно за своим хозяйством приглядывать: свинки, овечки, куры да гуси, за ними нужен присмотр. И дети подрастали. Ух, озорники были! Дед Василий хмыкнул, вспоминая ребятишек. Собака тут же подняла голову, услышав его голос, но снова легла и задремала. Старший сын как-то посерьёзнее был. Всё книжками увлекался да всякими учебниками. Всё сидел, днями и ночами читал. А вырос – в инженеры пошёл. На заводе работает. Серьезный – страсть! А вот средний да младшенький – эти озорники. Погодки. Бывало, усядутся где-нибудь в уголочке и уговариваются, а сами так и стреляют глазами, так и смотрят за ними. А потом выскользнут из избы, и жди, чего-нибудь обязательно натворят. Ладно, сами баловались, так ещё соседских мальчишек за собой утягивали. А вечером вернутся и стоят, с ноги на ногу переминаются или на печку залезут и притихнут. Ага, значит, что-нибудь натворили. Василий-то с Анфисой не лупцевали ребят, а вот соседским доставалось. Потом соседи жаловались Василию, чтобы приструнил своих озорников. Василий хмурился, грозился, что накажет, но всё на словах оставалось. У них не принято было детей лупить. Так и росли озорниками. И ничего, тоже в люди вышли. Средний сын, Колька, уехал железную дорогу строить и там остался. Далеко забрался! А младшенький в соседнем районе живёт. И у всех семьи, и жёны неплохие, и детишек нарожали. Редко, но бывало, вместе приезжали в деревню, тогда пыль столбом! Ладно, невестки справлялись с ребятишками, а то бы умотали старика – эти озорники, внучата. Ох, шустрые! А Анфиса всегда смотрела на них и посмеивалась…

И дед Василий опять вздохнул, полез за куревом.

Собака поднялась. Потянулась, зевая, и заскулила.

– Ну чего ты, Чернышка? – Старик наклонился, потрепал по холке. – Надоело лежать? Ну иди побегай. Погоняй мышей.

Собака взлаяла и помчалась через кусты, куда-то по берегу, лишь изредка доносился звонкий лай, а иногда злобное рычание.

Дед Василий посмотрел на реку. Взглянул на далёкий лес. Конца и края не видно. Словно море зелёное колышется. И река, какой была, такой же осталась. Может, катеров да лодок стало побольше и всё на этом. И вечерами рыбаки собираются на берегах. Там и сям мелькают огоньки костров. Ветром доносит ленивые уставшие разговоры. Дымком пахнёт и слышится звяканье котелка. А над головой всё то же бездонное иссиня-чёрное небо и хороводы сверкающих звёзд. Всё, как раньше, когда с Анфисой были молодыми, всё осталось прежним, лишь он состарился, да Анфисы больше нет с ним. Померла…

Что ни говори, а с Анфисой прожили хорошую жизнь. Никто не верил, что городская худенькая пигалица приживётся в деревне. Все посмеивались, повстречав Василия в форме, когда с армии вернулся, а рядом была невысокая девчушка. Думали, враз от ворот поворот сделают родители, что без разрешения привёз невесту. Они добрались до дома, зашли, Василий поклонился родителям, а потом показал на девчушку и сказал, что это его жена. Мать как стояла, так и уселась на лавку возле окна и расплакалась. А отец, тот лишь нахмурился. Суровый мужик был! Пальцем погрозил, брови сдвинул, зыркнул исподлобья на невысокую, худенькую, словно подросток, Анфису и вышел на улицу, лишь дверь с треском захлопнулась. А они стояли возле порога и не знали, что им делать. Ладно, мать поднялась, кинулась к ним, обняла, вроде засмеялась, а у самой глаза на мокром месте. Вечером гости собрались. Долго сидели за столом, разговоры вели, а сами на них косились, оценивающе смотрели на худенькую девчушку, на Анфису, и с недоумением пожимали плечами, как это городская пигалица решилась в деревню приехать, где взрослые-то не выдерживают всю эту тяжесть, а уж куда ей-то – тростиночке. И отец весь вечер сидел хмурился, на Василия не смотрел. Осерчал, что с ним не посоветовался, привёл городскую неумеху в дом. За полночь было, когда гости разошлись. Василий вышел на крыльцо. Закурил. Сидел, поглядывая на спящую деревню, и радовался, что вернулся домой. Скрипнули доски. Рядом присел отец. Закурил. Долго молчал, искоса поглядывая на него, потом буркнул:

– Что собираешься делать? – и кивнул, словно на Анфису показал.

– Жить, – коротко сказал Василий, затушил окурок, поднялся и повторил: – Жить, как вы живёте, как другие, а может и получше всех…

И зашёл в избу, притворив дверь.

Отец лишь качнул головой, оставшись на крыльце.

Так они стали жить. Чуть свет поднималась Анфиса. Помогала матери доить корову, потом выгоняла в стадо, убиралась по хозяйству, кормила мужиков, как мать говорила, а после этого вместе с ней уходила на работу. Анфиса не жаловалась. Не умела. Василий видел, как тяжело было ей. Иногда слышал, как всхлипывала, затаившись от всех: от боли, от усталости и тяжёлой жизни, но стоило появиться кому-нибудь, как у неё просыхали глаза, и Анфиса опять хлопотала по хозяйству.

Родители не могли нарадоваться на неё. Гляди ж ты, вон как со всеми делами справляется, аж позавидовать можно. Отец всё гостинцы привозил. По нраву пришлась невестка, а уж мать как радовалась, словно у неё дочка появилась. Наверное, так и было… Родной дочкой стала. Анфиса не была балованной. Рано без родителей осталась, всё познала: и голод, и холод, и нужду. И сама потянулась к матери, прислонилась, будто родная кровинушка. Прикроют дверь в горницу, а сами шушукаются на кухоньке, всё секретами делятся, а сунься туда, вмиг выставят. Так и жили, а потом дом поставили и уже своим хозяйством зажили. Но всё равно, то родители к ним приходили, особенно когда детишки стали подрастать, то они к матери с отцом приходили и сорванцов приводили. Вот уж был тарарам в избе! Бабка не знала чем угощать, хотя и жили-то неподалеку друг от друга, но всё же – это гости, а как же! И дед радовался, а ещё больше веселились сорванцы, что воля появилась, и такое устраивали, дым коромыслом, а деда заездят, тот, бедняга, выберется на крыльцо и отдышаться не может, а ребятишки на нём висят, всё играть зовут. И дед уходил с ними играть. Что старый, что малый. А Анфиса не ругала ребят, всё смотрела на них и улыбалась…

Дед Василий завздыхал, вспоминая, как они жили. Детишек на ноги поставили и в жизнь выпустили. Сначала старший сын, Алёшенька, уехал учиться. Инженером стал. На завод устроился. Поздно женился. Еле заставили. Всё отмахивался, говорил, что на работе женат. А Василий настоял. Вроде неплохая девка досталась. Умная, а главное, что родителей уважает. Если уважает, значит, и сына будет любить. А как же иначе-то? Потом средний, Колька, ушёл в армию, а оттуда отправился на стройку, железную дорогу прокладывать. И остался там. Свою половинку встретил, и решили обживать новые места, а к ним обещали в гости приезжать. А следом младший в жизнь отправился. Правда, не захотел далеко от родителей уезжать. Нельзя, потому что младший. Он в последний путь должен проводить родителей. Так принято… И сынок остался неподалеку, в соседнем районе живёт. Часто навещает. И жена у него хорошая и работящая. Глядишь на них и себя вспоминаешь…

Давно уж разъехались ребята. Младшенький-то частенько навещает, а вот Коленька да старший – эти редко бывали. А Василий с Анфисой не обижались. Чего обижаться, ежли Коленька на другом конце света находится, а старший с работы не вылезает, днюет и ночует там. И они остались одни. День проколготятся по хозяйству, лишь бы руки да голову занять, а вечерами уходили на крутояр, на свою скамейку. Спустятся по меже, усядутся, бабка Анфиса о чём-то своём думает, а бывало, носки да варежки для внуков вязала, а он сидел, поглядывая по сторонам, курил и тоже думал. О чём? Да обо всём: про ребятишек думал, про внуков, а тут ещё нужно картошку выкопать, а там забор повалился, надо бы подправить, и на кладбище сходить, родителей проведать и оградку подправить, а младшего попросить, чтобы краску привёз, нужно памятники покрасить. Не сидел бездумно. Мысли кружились в голове. Всё сидел и перебирал, что сейчас сделать, что на «потом» оставить, а ещё надо дрова заготовить, да пальтишко бы Анфисе купить, совсем поистрепалось старое-то…

Анфиса быстро сгорела. Дед Василий не замечал, что она разболелась, а может, она скрывала, не хотела расстраивать. Всё так же улыбалась ему, иногда хмурилась, младшенький приедет с семьей, она встречает, всё готовит. Правда, уставала быстро, а дед Василий как-то не обращал на это внимания. Анфиса накапает капель, выпьет, посидит и снова хлопочет. И в последний день суетилась. Всё из шкафа повытаскивала, перебрала и уложила. Везде порядок навела. Кастрюлю щей наварила, сказала, надолго хватит. А потом, как обычно, они отправились на обрыв. Она долго сидела. Всё на речку смотрела, на далёкий лес, а вечером семейство лосей вышло, давненько не появлялись, а тут вышли и долго стояли на берегу, отдыхали, а может, слушали реку и шум катеров, что сновали туда-сюда, а потом ушли. Солнце мелькнуло, последние лучи пробежали, потемнели вскоре и исчезли. Небо глубокое стало, чистое, а по нему звёзды захороводили. И рыбаки на ночёвку стали устраиваться. Яркими огоньками костры вспыхнули. Ворохнулась птица в кустах и притихла. Ночь. И они тихонечко поднялись и пошли домой. Спать легли, Анфиса про ребятишек вспоминала в темноте, говорила, что нужно сделать, потом притихла, долго молчала и неожиданно позвала за собой, сказала, что там хорошо и светло, аж душа радуется, а он отказался, мол, где ты свет увидела, коли глухая ночь на дворе, пора спать. Она опять позвала, потом ещё раз – пошли со мной, и сказала, ну ладно, ежли не хочешь, тогда оставайся, а я пойду, там ждут меня, и замолчала. И дед Василий притих. Думал, она уснула. Утром поднялся, а Анфиса лежит. Подошёл, она не шевелится. Лицо спокойное, морщинки разгладились и руки на груди сложены, а подле неё, на табуретке одежда стопочкой сложена. Видать, чуяла, что уйдёт. Чуяла, ему сказала, даже за собой позвала, а он так и не понял. И ушла Анфиса: тихо, спокойно…

Затосковал дед Василий. Она же звала, говорила, чтобы с ней ушёл, а он отказался. Одну оставил её, Анфиску свою. А говорил, что всегда будут вместе: и здесь, и там… Отмахнулся от ребят, не захотел к ним уезжать, когда они позвали. Как же можно уехать, а на кого могилку-то оставишь? Нельзя, не по-людски получается. И он остался. Не думал не гадал, что Анфиса первой уйдёт. Всё казалось, что переживёт его, в последний путь проводит, а она ушла, и поэтому на душе тяжело было. Словно какая-то недосказанность осталась. Звала его, а он не понял…

Не сиделось в доме, всё казалось, сейчас распахнётся дверь и она зайдёт. Не выдерживал дед Василий и уходил на улицу, или к реке спускался и там до ночи просиживал. Вернётся домой, уляжется на кровать, и закрутились мысли в голове. Вроде начнёт дремать, а потом вскинется, глаза откроет – она рядышком сидит. Почти каждую ночь приходила Анфиса. Усядется возле него и молчит. Глядит и молчит. А сама вся светлая, в доме темень, а её видно. Посидит рядом, головой покачает и уходит. Дед Василий вскинется на кровати, словно хочет вернуть её, а потом плечи поникнут, сгорбится и молчит, о чём-то думает. И так до утра…

А случалось, на крыльцо выходил. Набросит фуфайку на плечи, усядется на крыльцо, рядом притулится собака Чернышка и поскуливает, словно чует, что хозяйки-то нет с ними, а потом умолкнет и лежит подле него всю ночь. Бывало, дед Василий с вечера соберётся, кликнет собаку и уходит с ней по меже на речной обрыв. Усядется на скамейку, прислонится к берёзе, а она разрослась за долгую жизнь, поразвесила косы над головой, и они шелестят-шепчутся, словно о чём-то рассказывают. Сидит дед Василий, курит, на реку посматривает. Вот уж последний луч погас, небо тёмным стало и глубоким, бездонным каким-то, там и сям звёзды замелькали. Иногда катер тарахтел, но чаще стояла тишина, нарушаемая лишь рыбаками, которые устраивались на ночлег. Задумается дед Василий, а потом невольно взглянет на скамейку, всё казалось, что Анфиса рядом сидит. А может, и приходила на своё место, кто знает… Собака вскинется, заюлит хвостом, к земле припадает, словно ластится, а потом уляжется неподалёку и поглядывает на скамью, словно за стариками наблюдает, как прежде бывало…

Вечером, когда провели сороковины и соседи разошлись, в избе остались сыновья с жёнами, а дед Василий всё сидел за столом, всё на них поглядывал, словно что-то сказать хотел, но махнул рукой и вышел. Увязалась собака, заметив, что он стал спускаться по меже к речке. И помчалась впереди него. Обрадовалась. Взлаивала, когда он замедлял шаги, словно подгоняла, а потом снова останавливалась и его дожидалась, и опять несётся к реке. Дед Василий привалился к толстой берёзе и закурил, поглядывая на далёкий лес, и молчал. Наверное, жену вспоминал, кто знает… Долго сидел, а потом поднялся. Взглянул на небо, где вовсю полыхали звёзды. Показалось, новая звёздочка появилась: чистая, яркая, зовущая. Дед Василий долго смотрел на неё, а потом сказал:

– Отпускаю тебя, Анфиса. Но придёт время, я снова буду рядышком с тобой, как всегда говорил, что вместе: и здесь, и там… Знаю, ты будешь ждать.

Сказал, позвал собаку и медленно направился к дому, потом повернулся, взглянул в сторону погоста и поклонился: низко, уважительно – до самой земли.

Земной поклон за прожитую жизнь…

Старый Хибак заелозил на скрипучей табуретке и не удержался, шлёпнул ладонью по столу, чертыхнулся, закурил и запыхал: торопливо, зло и снова прилип к экрану. Опять политики спорят, доказывая друг другу, кто больше принесёт пользы народу.

– О, Алевтина, глянь, точно соловьи заливаются, – заворчал дед Иван и ткнул пальцем в телевизор. – В грудь кулаками стучат, обещают, что сразу коммунизм наступит, если на самый верх поднимутся. Ишь, распелись, лишь бы выбрали. Всё для народа, а в итоге – шиш без масла. Я бы всех разогнал! Вот вам…

Плюнул и показал большой кукиш.

– Ну чего ты плюёшься, Вань? – всплеснула руками невысокая худенькая старуха, в большой юбке, в тёплой кофте, хотя дома было жарко натоплено, и в косынке, из-под которой выбилась прядь волос. – Сколько можно говорить, чтобы не смотрел эти передачи. Уже весь язык обколотила, а ты – политика, политика… От твоей политики, что смотришь, в нашем кармане не прибавится – это точно и простому народу один вред и ничего более. Выключи телевизор, кому сказала! Нечего понапрасну электричество жечь. Вон в прошлом месяце столько нагорело, прям ужас! С утра и до вечера в телевизоре треплются, будто заняться нечем. Лучше бы твои политики оплату поменьше сделали за свет, а не языками мололи. Болтун на болтуне и болтуном погоняет!

И махнула рукой.

– Ну как же не смотреть, если они врут на весь мир, что помогают людям, – запыхтел старик, а потом ткнул пальцем в жену: – Это тебе не в деревенском клубе лекции читать, как раньше бывало, а по телевизору выступают. Вон, как разоряются! Ага… Ты, Алевтина, ни черта не понимаешь в делах государственной важности! Ага… А политики понахватались красивых слов и ну давай направо и налево разбрасываются, по головам лезут, друг дружку отталкивают, лишь бы самому этой властью стать, а народ-то верит, надеется на них. Понимаешь, старая? А они придут к власти и всё, вместо того чтобы пользу приносить, начинают вредительством заниматься. Уже всю страну разворовали. Не народ, а они растащили. На словах одно говорят, а на деле другое происходит. Ага… Я смотрю на них и думаю, а если бы изобрели какой-нибудь аппарат, ну как рентген, к примеру, что в больнице был, чтобы насквозь просвечивал. И всех политиков через него пропускали и смотрели, что в их душах делается. Если чистая душа, прошу любить и жаловать, а чёрная душонка попала, взашей такого политика, чтобы близко на порог не пускали. Вот тогда бы страна расцвела. Ага… А сейчас вон возьми нашего соседа, Петьку Ермошина. Ведь был подсобником в гараже, на подхвате держали, потому что на большее ума не хватало, а сейчас глянь, в кого превратился. Фу ты, ну ты, лапти гнуты! И всё благодаря своей бабе, Антонине. Языкастая баба! Любого уболтает. Вспомни, как она на каждом собрании правду-матку резала и в грудь стучала, что знает дорогу в светлое будущее. И ведь поверили Тоньке! Своя же, деревенская. На район выдвинули, на область, а потом пошло-поехало. Она взобралась на самую верхушку и живёт припеваючи, мужик рожу шире плеч наел, стал каким-то начальником – это Тонька его пристроила, а у самого в голове сквозняк гуляет. Ну и стали наживаться: квартира в столице, дача здоровее нашего клуба, земли понахватали, будто хлеб собираются выращивать, а сыновья-оболтусы, что двойки получали в нашей школе, теперь за границами доучиваются. А старший, как говорили, вообще там остался и не хочет возвращаться. Сам Петька Ермошин делами заворачивает. Нет, не сам… Другие за него заворачивают, а он в кресле сидит, деньги считает и в стопочки складывает. Но главное в чём, а? Да в том, что Тонька живёт припеваючи и плюёт на всех с высокой колокольни, кто её выбирал. Наобещала простому народу с три короба, и сама смылась в светлое будущее, а мы как были нищими, так и остались. Вот такая наша политика. Поэтому говорю, аппарат бы придумать…

– Вот и я говорю, что ты болтун, – не удержалась, перебила старая Хибачка. – Только и умеешь языком молоть да златые горы обещать. Прям как твои политики. Ну ничем от них не отличаешься! Лучше бы полы у свинки перестелил. Всё подняла, зараза! Ещё чуток и лаз прокопает из сарайки. Да крыльцо бы наладил, а то скоро все ноги переломаем. Я когда ещё говорила, чтобы занялся делом, а ты усом не ведёшь. Всё в телевизоре торчишь, а зима уж на носу.

Дед Иван нахмурился и запыхтел. Взъерошил реденькие волосёнки, сдвинул густые брови и искоса взглянул на жену. Молчком достал папироску, прошлёпал и присел возле печки, закурил, о чём-то думая, потом бросил окурок в печь, вернулся в горницу и снова пристроился возле телевизора.

– Я за страну переживаю, а ты лезешь со своими полами, – не поворачиваясь, буркнул старик. – Ничего с ними не случится. Все разговоры на полы да крыльцо переводишь, заведёшь себя, накрутишь, а потом начинаешь за сердце хвататься и лекарства глотать. Вот ты, Алевтина, кричишь на меня, что торчу в телевизоре, а за собой не замечаешь, как деревенским бабам советы даёшь, как им жить и что делать. Толпами к тебе ходят, покоя не дают или сама к ним мотаешься: одного ругаешь, другому помогаешь, третьих миришь, а за четвёртых хлопочешь. Не для себя, а для чужих стараешься. Нет, чтобы в дом, а ты из дома. Ага… А я, политически подкованный, так сказать. Всё подмечаю, всё в тетрадочку записываю, а потом в один прекрасный момент вытащу и тогда уж гляди, никому не поздоровится, кто страну разбазарил. Всех приструню, всех прищучу! Ага…

И погрозил скрюченным шишкастым пальцем.

– Ну-ка, подкованный, признавайся, в какую-такую тетрадку записываешь? – уперев руки в бока, подозрительно взглянула Хибачка. – Уж не в синенькую ли, что в комоде лежала, а? Не ври мне, а то быстро твои подковы отлетят!

Сказала и нахмурилась.

– Ну да, в неё, а что? – запнулся старик. – Валялась без дела…

– Ох ты, вредитель! Он записывает, всех прищучит… – не удержалась, подскочила Хибачка и влепила затрещину старику. – Я ж её потеряла. Всю избу обыскала, всё перевернула, она, как сквозь землю провалилась. Я в этой тетради все расходы записываю. Всё до копеечки вношу, – и опять намахнулась. – Ну-ка, говори, где тетрадь? Я ж без неё как без рук…

И увидев тетрадь с выдранными листами, запричитала, а потом схватилась за сердце и принялась торопливо отсчитывать капли.

– Уйди с глаз моих, зараза, – поморщившись, сказала она. – Я ж без этой тетрадки ни шагу со двора не делаю. В ней все доходы и расходы. Каждая копеечка на учёте, а ты взял и уничтожил. Как же я теперь буду, а? Ни в сельпо сходить, ни за свет уплатить, ни дрова купить, ни… Точно, ты – настоящий политик и никто более. Один вред от тебя. Марш отселева, пока не отходила!

Она махнула рукой, охнула и опять схватилась за сердце.

– Ты, бабка, понапрасну не заводись. С пенсии куплю толстенную тетрадку и будешь в неё всё подряд записывать, – ткнув пальцем, сказал старый Хибак. – Глянь на себя. Слово против не скажи, сразу за сердце хватаешься. Уж сколько лет сердцем мучаешься, а в больницу не загонишь. Да разве можно из-за всякой ерунды заводиться? Ну забрал, ну повыдирал листки, зачем так убиваться? С каждым бывает… Новую купим. Глянь, аж белая стала! И всё из-за ерунды. Каждый божий день накручиваешь себя, а потом хлещешь лекарство стаканами. Ты, Алевтина, прекращай дурить, а быстро в больницу отвезу. Пускай лечат. Ага… Что хватаешься за таблетки? Лучше бы по полосочке налила, и то больше пользы для организма, чем от твоих лекарств. Я уж давно об этом толкую. Ага…

– Уйди с глаз моих, злыдень! – заголосила старуха и погрозила кулачком. – Дождёшься, выброшу телевизор. Всю кровушку из меня высосал, политик чёртов! Один вред и никакой пользы. Вот помру, тогда с утра и до вечера со своими политиками обнимайся. – И повторила: – Глаза продерёшь, усядешься перед телевизором и обнимайся, а сейчас уйди с глаз, не доводи до греха, пока кочергу в руки не взяла. Иначе враз по хребтине получишь. Ты меня знаешь…

– А ты… А ты… – Дед Хибак долго не мог подобрать слова, хмурился, глядел на жену, а потом махнул рукой: – Ты, бабка-ворожейка! Только и делаешь, как со старухами шепчешься, советчица-антисоветчица, да чаи с ними гоняешь. Добро на дерьмо переводите. Не родная изба, а клуб сплетниц. Спокойно полежать не даёте. Ишь, налетели сороки! Ишь, ещё обзывается, а сама-то…

Старый Хибак обиделся на жену. Сильно. Злыднем назвала, да ещё политиком… Хотя почти каждый день обзывает, но всё равно обидно. О, язва уродилась! Не язык, а помело. Он поднялся. Выключил телевизор. Молчком прошёл мимо жены, словно не замечая, забрался на печку, отвернулся к стенке и притих. Так было всегда, как разругаются в пух и прах, а это почти каждый день бывало, дед Иван взбирался на печку и всё – его не тронь – обиделся.

Он лежал, а сам прислушивался, что делает бабка. А бабка Алевтина посидела, поворчала на него, опять звякнул пузырёк с лекарством, видать сильно прихватило. Только что выпила лекарство и снова собралась. Прихварывать стала в последнее время. Сильно, но виду не подаёт, а он всё замечает. Скажет, а жена отмахивается. И сейчас вот, выпила капли и ушла в горницу. Прилегла на кровать, а чуточку полегчало, опять поднялась, неугомонная. Не может без дела сидеть. Взяла узелок с шерстью, веретено и загремела лавкой, пристраиваясь, и принялась сучить нитки. Осень. Пора носки вязать. Зимы долгие, морозные…

Они всегда ругались, когда дед Иван смотрел передачи про политиков. Пристрастился. Старый Хибак горячился, что нужно половину законов отменить, потому что вредные для народа, а над другой половиной ещё бы подумал, что делать. А вот жена не любила политику. Ничего слушать не хотела. Всегда спорили и ругались. Разругаются в пух и прах, чуть ли не кулаками друг перед другом машут. Бабка Алевтина начинает лекарства глотать – сердце слабенькое, Хибак плюнет – бабу не переспоришь, молчком сунется на печку, забьётся в угол и всё, его не тревожить, он спит. И сегодня сцепились, да ещё про эту тетрадку дёрнуло сказать. Ну видел, что она записывала туда всякие цифирьки, а ума не было спросить, что там. Зато умудрился все исписанные листы повыдирать, а потом в бане пожог, когда баню затопил. Кто знал, что тетрадку нельзя брать. Она же не говорила. Ну лежит тетрадка и лежит. Он подумал, если валяется, значит, не нужна, тем более старая, вся потрёпанная. И того… Забрал для собственных нужд. А оно вон как обернулось. Даже за сердечные капли и таблетки схватилась. Совсем расклеилась бабка. И правда, надо бы её в район свозить, врачам показать. Дед Хибак лежал, вспоминал, как ругались, а потом засопел. Уснул.

Ночью поднялся. В горнице свет горит. Бабка частенько ночами сидит, чем-нить занимается. Видать, свои нитки сучит. Старый Хибак не стал заглядывать. А то сунешься, опять разворчится, а потом не успокоишь. Постоял возле печки, повздыхал, ткнул ноги в разбитые ботинки, поёживаясь, сходил в уборную, покурил на крыльце, посматривая на тёмное небо. Вздрогнул от холода, зябко повёл плечами. Вернулся в избу. Сбросил фуфайку и торопливо шмыгнул на печку. Тепло. Хорошо. Укрылся одеялом, чтобы не слышать, как бабка начнёт утром греметь чугунками, полежал немного и опять засопел.

Казалось, вроде спит, а сон недолгий, стариковский. Очнётся, прислушается – тишина. Видать, рановато. Опять закроет глаза, полежит и снова начинает дремать. Вздрогнет, словно кольнули его, прислушается и снова лежит, посыпохивает. И так до утра…

Осень за окном. Рассветы поздние. Старый Хибак поелозил на тонком матрасе, громко зевнул и тут же чихнул несколько раз, зашмыгал носом и прислушался. Тишина в избе. Видать, бабка сильно обиделась. И такое бывало. Он досадливо чертыхнулся, вспоминая вчерашний вечер. Опять разругались в пух и прах из-за этих политиков. Ведь и правда, была бы польза от них, а так один вред и ничего более. Вот с бабкой поругался, а жизнь-то легче не станет от этих политиков. Сидят на верхах, словами разбрасываются да обещаниями, а старики взглянут на свои пенсии и плакать хочется. Ни прожить и не подохнуть. Ладно, дочери да сынок изредка помогают. Если бы не они, хоть на подножный корм садись вместе со своей скотинкой. Хотя, какая скотина? Одни куры да свинья. Была ещё овечка, но потерялась, когда пасли, а может, украли – кто знает. Дети обещали помочь, хотя сами с копейки на копейку перебиваются. Поразъехались в разные стороны. Работы в деревне не найти, вот и пришлось на сторону податься. Эх, жизня… Старый Хибак завздыхал. Опять вспомнил, как с бабкой ругался. Зря сделал. Политики далеко, а бабка одна и рядышком. Столько лет тихо-мирно прожили, а стали ругаться, когда в эту политику полез. Да и как полез… Передачи смотрел и слушал, а потом рассуждал, что бы он делал на их месте, вот вся политика. Правильно бабка сказала – болтун. Так и есть – балабол. Ладно, придётся крыльцо подправить да в сарайке полы перестелить, чтобы бабка не ворчала. А то и правда, вдруг свинья выберется. Потом бегай за ней по всей деревне. А если к соседям сунется и там перекопает, тогда не рассчитаешься. А за деревню умчится, вообще пропадёт. Много машин мотаются по здешним дорогам. Не ровен час, поймают свинку и того…

Старый Хибак закрутился на тонком матрасе. Бока заболели и в хате похолодало. Закряхтел, сполз с печки. Громко зевнул. Громыхнул крышкой на ведре. Ковшиком зачерпнул воду. Выпил – кадык ходуном заходил.

– Бабка, просыпайся. – Хибак повысил голос. – Солнце в зените, а ты дрыхнешь. Опять до утра засиделась.

Сходил на двор. Поёжившись, вернулся. Зябко. Прислушался. Тишина. Скинув пиджачок, он прошлёпал в горницу. Тяжёлый запах лекарств. Наверное, принимала. Вон, даже пузырёк уронила. Старая Хибачка сидела возле окна, привалившись к стене, и молчала. Видать, задремала…

– Эй, бабка, поднимайся, – опять сказал дед Иван. – Птицу покорми, а то петух недуром орёт. Давай чаёк пошвыркаем, да я пойду в сарайку, доски приготовлю на полы. Слышь, хватит сидеть. Делом займись. Никуда твоя пряжа не денется. Успеешь до зимы насучить.

Подошёл, тронул за плечо, и бабка повалилась, ткнулась лбом в стол.

– Алевтина, брось шутковать, – нахмурился дед Иван. – Вчера вволюшку наигралась, аж за лекарства схватилась, и я всю ночь прокрутился на печке, аж мозоли на рёбрах заработал. Вставай…

И снова дотронулся. Нахмурился. Наклонился, глянул на лицо старухи и охнул. Ноги ослабли, подогнулись. Рядом с женой присел. Повернулся к ней и не знает, что делать. По лицу проведёт рукой, пряжу в сторону сдвинет и опять дотрагивается, тормошит бабку. В окно выглянул. Рассвело. Поднялся и заметался по избе, хватая и бросая вещи. Остановился, нахмурился, а потом, оглядываясь на бабку, сгорбился и медленно направился к выходу…

Старую Алевтину хоронили в простеньком небольшом гробу. Василь Кузьмич сработал, даже материалом оббил. Много не взял, всё же соседи. Так, всего бутылку, которую распили тут же, в его сарае, где он выстругивал домовину. А деревенские старухи остальные дела сделали. Всё позавесили, обмыли Алевтину, обрядили, монашку позвали и три дня колготились в доме, всё туда-сюда шмыгали, перешёптывались. А с утра затарахтела телега, остановилась возле двора. Мужики вынесли лёгонький гробик, поставили во дворе. Некоторые подходили, прощались, а остальные потянулись за телегой, когда на неё погрузили домовину. Дед Иван шёл вслед за телегой. Рядом были дети. Успели, в последний день приехали. Всего понавезли, знают, что в деревне продукты не купишь, да и всякая мелочовка потребуется на поминках. В избу зашли, бросили сумки возле порога, а сами в горницу подались. Всю ночь рядышком с матерью просидели, глаз не сомкнули. Сынок шёл нахмурившись, а дочери всхлипывали, вытирали мокрые глаза – все слёзы ночью выплакали. Старый Хибак никогда не думал, что переживёт жену. Говорил всем, если помрёт, путь бабка к дочерям уедет или они сюда вернутся, чтобы помогать матери, чтобы одной не остаться в старости. А вышло наоборот. Вот бабку везут на мазарки, а он следом идёт, в последнюю дорогу провожает. И поэтому растерялся. Он не понимал, как ему жить без бабки-то, как жить одному…

– Иван, попрощайся, – кто-то из соседей ткнул в спину. – Не стой столбом…

Старый Хибак вздрогнул. Оглянулся. Не заметил, как до кладбища дошли. Под ногами дорога, а перед глазами телега с гробиком. Он оглянулся. Все стояли возле гробика, перешёптывались, кто-то сокрушённо покачивал головой, а другие улыбались, прикрывая рты ладонями, видать, новостями делились. Дед Иван подошёл. Постоял возле гробика. Посмотрел на бабку, вон уже нос заострился и глаза впали, и куда-то морщины подевались – личико жёлтое, словно восковое. Дотронулся до руки – холодная. И губ почти не видно. Так, серая полосочка на жёлто-прозрачном лице и всё. Придерживаясь за гроб, неуклюже наклонился. Ткнулся холодными губами куда-то в холодную щеку и сразу за спиной заголосили дочери, а следом за ними соседки. Тяжело было на душе. Больно. Аж горит внутри. И снова ткнули его в спину – дай другим попрощаться. Дед Хибак отошёл в сторону. Присел тут же на краешек чьей-то оградки, закурил, а сам всё смотрел на гробик, на краешек лица, что виднелось, и не мог понять, почему так получилось, как теперь жить без бабки, жить одному…

Поминали тихо. Дед Хибак, сгорбившись, сидел на краешке скамьи, изредка брал стопку, когда совали ему в руку, выпивал и опять глаза в пол, а мысли… Мыслей не было. Была пустота, как в голове, так и в душе.

Соседи тянулись друг за дружкой. Одни уходили, шептались с дочками, которые совали им в руки платки да всякую мелочовку, а на их место приходили другие, брали блины и тянулись, чтобы ткнуть в жидкий мёд, крестились и тянулись к тарелкам и чеплашкам. И всё время шёпотом, словно опасались потревожить покой старой Хибачки.

К вечеру все разошлись, дочери убрали посуду, присели возле стола и тихо разговаривали, поглядывая на отца. Сын, Алексей, несколько раз подходил, тормошил батю, звал на улицу покурить, но старик смотрел на него и не видел, не слышал, о чём он говорит, а может, и не хотел слышать. Он сидел в избе, а его душа была с женой…

Прошло девять дней. После поминок дети засобирались. У каждого своя семья, своя работа и забот полон рот. Каждый день, пока были в деревне, они уговаривали старого Хибака перебраться к ним, к любому, к кому захочет, но старик отказывался.

– Ну куда мне ехать-то, ребятки? – говорил он. – Здесь ваша мамка лежит, мои родители, её родители, бабки с дедами, а вы зовёте за тридевять земель. Кто за ними станет ухаживать да присматривать? Да кому я нужен там, а? У вас семьи и каждый лишний человек в доме – это обуза.

– Батя, что говоришь – обуза, – возмутился было сын. – Живи в своё удовольствие…

– Нет, сынок, куда я от своих-то уеду, – отмахнулся старик. – Здесь родился, тут и схороните. Не уговаривайте. Не поеду!

И хлопал ладонью по столу, словно поставил точку.

На следующий день дети уехали. Перед этим весь вечер просидели за столом. Всё вспоминали детство, мать, школу и каждый старался рассказать что-то своё, отличное от других, но в то же время такое тёплое, такое близкое для каждого. Старый Хибак сидел и слушал, не перебивал ребят. Кто его знает, когда они ещё приедут и увидят ли его в живых, или приедут к холодным ногам – он не знал, поэтому молчал, глядел на них и старался запомнить такими, какие они сидели за столом, вроде бы взрослые, но в то же время ещё дети, оттуда – из прошлого. И Хибак запоминал, каждое слово, каждую чёрточку, а то и морщинку, что уже прорезались у детей. До утра засиделись. Всё не могли наговориться. Рассвело, когда они попили чай, уложили сумки и вышли за калитку. Старый Хибак хотел проводить до остановки, но они не велели. Сами шли по дороге и всё оглядывались. Всё смотрели на отца и на родной дом, словно тоже хотели запомнить, потому что не знали, когда в деревню вернутся, да и возвратятся ли…

Старый Хибак остался один. Днём ещё по хозяйству возился, а наступал вечер и не знал, куда себя деть. Телевизор не включал. Как завесили его, так и стоит на тумбочке. Иной раз радио ткнёт, покрутит, найдёт какую-нибудь передачу про политику, сидит, вроде слушает, а спроси, о чём говорят, не может повторить. Сам в избе, а мыслями возле жены. Выйдет ко двору, постоит, а сходить некуда. Знакомых много в деревне, а близких не осталось. Некоторые уехали к детям, а других давно снесли на погост. Бывая на кладбище, старый Хибак частенько ходил по нему и рассматривал поблёкшие выцветшие фотографии или едва заметные надписи. Побродит по тропинкам, а потом к жене отправляется. Присядет возле креста, курит одну за другой и новости рассказывает, но чаще вспоминал. Жизнь прошедшую вспоминал. Говорил, словно жена рядышком сидела и слушала его. А может, и слушала, кто её знает…

– Алевтина, я наладил полы у свинки, – сгорбившись, покуривая, сказал дед Иван. – Забылся, вернулся в избу и кричу с порога, чтобы ты принимала работу. Да вот… Крикнул, а в доме тишина. Потоптался возле порога и вышел. До самого вечера по двору толкался, а сам нет-нет и взгляну на окна, не загорится ли свет. Ты бы, Алька, какой-нить сигнал подала мне, а то молчишь да молчишь. Бывало, ночью глаза открою, а сам всю жизнюшку перебираю: и хорошее вспоминаю, и плохое, и смешное, да мало ли за всю жизнь насмотрелись. Всё у нас было. Иной раз вспомню и засмеюсь, а потом оглядываюсь по сторонам, словно сейчас скажешь, что хаханьки развёл, старый дурак. А я и, правда, дурак. Жили – не замечал, а ушла и пусто стало. Сам здесь, а душа с тобой. Почему так, а?

Но Алевтина молчала.

Молчал и старый Хибак. Сидел, покуривая, а потом поднимался и возвращался домой в холодную и пустую избу. Не стало хозяйки и дом умирает…

На сороковины собрались соседи. Дед Иван достал припасы. Ещё с вечера приготовил. Старухи пришли. Кто-то остался в избе готовить, а другие разобрали продукты и унесли по своим домам и тащили уже готовое, чтобы старик не мучился. Дети не приехали – далеко. Письма прислали. Всё уговаривали, чтобы перебрался к ним, а старый Хибак не стал отвечать детям, потому что раньше сказал, что никуда не поедет. Нельзя живым забывать мёртвых…

Соседи усаживались за стол. Поминали. Не торопились. Одни выходили, другие занимали места и тянулись к блинам. Поднимали рюмки, разнокалиберные стопки. Выпивали и опять тянулись к тарелкам. Потом поднимались, уступали место другим. И так, пока все соседи не помянули старую Хибачку.

Помянули, а не расходились. Мужики покуривали на крыльце, а остальные примостились на стульях, табуретках да лавках и тихо разговаривали. Вспоминали старую Хибачку. Вспоминали всякие случаи – разговаривали за жизнь.

– Что ни говорите, а наша Алевтина хорошей бабой была, – поджимая тонкие губы, сказала тётка Мария. – С любой бедой приди к ней ночь-полночь, и она всегда поможет, всегда посоветует. Никому не отказывала. Поэтому и сгорела, что всем помогала – сердечко-то не выдержало.

– Правильно, а что же ты хочешь, – разгорячившись, заторопился невысокий, сгорбленный старик, сидевший на лавке, опираясь на клюку. – Нет, чтобы её пожалеть, ночь на дворе, вы тащились к ней, а она никому не отказывала. Ага… Даже моя бабка бегала к ней…

– Это моя вина, что Алевтина померла, – сгорбившись, едва слышно сказал дед Хибак. – Замучил своей политикой, а она ругалась, что смотрю всякую дрянь. Поэтому сердце не выдержало. Давно жаловалась, а я всё рукой махал, думал, пройдёт, а сейчас бы рад время повернуть, да поздно. – И повторил: – Моя вина…

– Да что говоришь, дед Иван? Это не твоя вина. Глянь, в каждом дворе политики живут, и никто ещё от этого не помер. Как сойдутся вечерами, дым коромыслом, чуть ли не кулаками машут, всё о политике спорят. Со двора выгонишь, они возле другого собираются, а ты болтаешь – виноват… У неё сердце большое было, душа безотказная, к ней приходили с бедами и за советами, вся деревня у неё побывала, и она всем помогала, поэтому сгорела, сердечко не выдержало, – наперебой стали говорить соседи. – Никому не отказывала. Знала, как с людьми разговаривать, что им нужно. Эх, вот её бы в председатели. Ох, как бы люди зажили! А ещё лучше, если бы Алевтина сразу подалась на самый верх. Глядишь, зажил бы простой народ. Жаль, не дожила. Ага… Дед Иван, как думаешь, а?

И все посмотрели на старика, который сидел возле окна и слушал, что говорили про его жену.

– Что? – задумавшись, он взглянул исподлобья на соседей. – Что говорите?

– Ладно, видим, не до нас, да и засиделись, – заговорили старухи. – Ты уж, Иван, шибко не убивайся. Это жизнь. Все будем там. Да… Живи, пока живётся. Придёт время, и встретишься со своей бабкой. Да вот… Она хорошая. Тяжело будет, но терпи. Зови, если нужда приспичит. Поможем, не откажем…

И все потихонечку стали расходиться. Последние старухи, кто задержался, убрали со стола, перемыли посуду, постояли, поглядывая на Хибака, который сидел возле окна, о чём-то думая, и не стали его тревожить. Молчком ушли.

Старый Хибак остался один. Один в избе и один в жизни. А что дети… У них своя жизнь, свои заботы, у них всё впереди, а у него всё осталось в прошлом, а в будущем ничего – одиночество.

Дед Иван умотался за день. Ночь наступила. Он посидел возле окна, а потом прикорнул на диване. Ночной сон недолог. Вроде крепко уснул, но тут же открыл глаза и будто не ложился. Дед Хибак очнулся от звука шагов. Думал, померещилось, но прислушался – кто-то медленно ходил по избе. Видать, дверь не запер и зашли к нему. Оттуда донеслись шаги, потом рядом с ним, а следом возле кровати, где всегда спала его жена, Алевтина. Чуть погодя звякнули пузырьки на комоде. И снова раздались шаги…

– Эй, кого черти принесли, а? – приподнявшись, крикнул дед Хибак. – Ну-ка, покажись!

Тишина. Шаги стихли.

Дед Иван прислушался. Вроде бы тихо, но в то же время кто-то был в избе – старик чувствовал это, но страха не было, а на душе непонятное ожидание и какая-то тоска – тягучая, словно что-то должно произойти. Он закрутил головой, стараясь уловить шаги, что-то знакомое в них показалось. Очень знакомое…

– Алевтина, неужто ты здесь? – неожиданно для себя сказал старик. – Отзовись. Я же чувствую, ты рядышком стоишь. Чую…

Дед Хибак сказал и прислушался.

Тишина такая, что было слышно, как под полом заскребли мыши. Потом тихий долгий вздох, а может, показалось ему, но опять раздались едва слышимые шаги, лёгкие, словно едва ступали по половицам, так всегда ходила его бабка. Колыхнулось пламя лампадки, хотя сквозняка не было, скрипнула половица, здесь протяжно, а в том углу будто наткнулись на табуретку, и тут же всё стихло, словно испугавшись. А вскоре опять донеслись шаги.

– Алевтина, подай знак, – не удержался, сказал дед Хибак и сел на краю дивана, прислушиваясь. – Сердце говорит, ты пришла.

И снова тишина, и опять протяжный вздох, а потом медленные шаги.

– Чую, ты в избе, – тихо сказал старик, сгорбился, плечики поднялись, хотел было закурить, потянулся к папироскам, но махнул рукой и остался сидеть на краешке дивана, лишь одеялом прикрыл ноги – по полу тянуло сквозняком и стал рассказывать: – Ребята приезжали. Думаю, ты знаешь. Страсть как повзрослели. К себе звали, а я отказался. Куда от вас уеду? Нельзя так! – помолчал, потом снова сказал: – Полы наладил, как ты велела. Загородку подправил. И на мазарках рядышком место приготовил. Дочкам сказал, чтобы возле тебя положили. Будем рядышком лежать, как при жизни бывало. Ага… Если дотяну до весны, банькой займусь. Тепло выдувает. Дров не напасёшься, – и встрепенулся, поднял голову, посмотрел в ночную тьму. – Ты знаешь, Алевтина, я же новую тетрадку завёл. Ага… Прям, как ты раньше. И туда вписываю все расходы. Правда, доходов маловато. Я не привык хозяйство вести. Это ты была мастерица, всё успевала в жизни, а я так себе, политик, одним словом, как ты называла меня. Политиком и остался. В одно ухо влетает, из другого вылетает, а в голове пустота, вот и вся моя политика. А передачи не слушаю. Не хочу. Ты правильно говорила, там одни болтуны собрались. Так и есть… Сегодня соседки приходили. Долго сидели. Всё тебя нахваливали, а я сидел и знаешь, так тепло стало на душе, так легко, словно ты рядышком была. Казалось, протяни руку и дотронусь до тебя. А может, ты была, Алевтина? Что молчишь… Скажи что-нибудь. Сороковины… Я душой чую, ты пришла попрощаться. Столько времени рядышком была, а знак подала в последний день. Как же я стану жить, а? Как же так, Алевтина? Знаешь, устал я. Не умею без тебя жить, да и нужно ли…

Едва слышно скрипнула половица, вздох, опять скрип…

Дед Хибак вслушался, охнул и тут же вскинулся, словно что-то подсказало ему, что его Алевтина уходит. Сейчас уйдёт… Ещё немного и… Он поднялся, прислушался – тишина. Нет, опять тихий вздох. Ощущение, как будто к нему прикоснулись, словно чем-то задели по лицу, провели по плечам, по сгорбленной спине и всё. Всё стало исчезать: тихо, незаметно – навсегда…

– Алька, подожди, – заторопился он. – Задержись на минуточку. Я же не всё рассказал. У меня столько всего… – Он стал осматриваться в ночной мгле и прислушиваться, не раздадутся ли шаги, и вздохнул: тяжело, больно. – Алевтина, прости меня. За всё, что было, что… – Дед Хибак прислушался, потоптался возле дивана, потом подошёл к окошку и прижался к стеклу, пытаясь что-то рассмотреть в ночной тьме. – Алевтина, не бросай меня. Как без тебя жить… Не молчи, подай какой-нибудь знак, что будешь рядышком со мной, что не оставишь одного. Подай, чтобы я знал…

Тишина в избе. Колыхнулось пламя лампадки и медленно стало гаснуть. Алевтина ушла…

А вдали, в ночной мгле, вдруг едва заметно мелькнул тусклый огонёк. Может, это лампадка в каком-нибудь доме, или деду Ивану почудилось во тьме, а может, и…

Городок засыпал. По освещённым улицам торопились редкие прохожие, скрывались в тёмных дворах и хлопали двери в подъездах. Все спешат домой. Ночь над городом. Проезжали машины. Ехали неспешно, словно опасались потревожить тех, кто, умаявшись за долгий день, готовился ко сну. Некоторые засыпали, едва коснувшись подушки, другие прикорнули, и при любом шорохе открывали глаза, чтобы взглянуть на часы. А иным не спалось, они прислушивались к звукам за окном, и думали, перебирали жизнь по дням и событиям. Так и Иван Фалугин лежал и вспоминал, всё раскладывая по стопочкам, а они росли, в прожитые годы превращаясь…

Вечерами в тихий дворик, заросший черёмухой, приходил парень. Дожидаясь Таньку Самсонову, свистел соловьём, с местными птахами развлекался, их передразнивал и с ними разговаривал. Вот разнесётся трель и тишина – это он ждёт, чтобы какой-нибудь соловей откликнулся. Свистнет и снова притихнет, а потом как завернёт, как защёлкает, даже не верится, что это не птаха малая, а Танькин хахаль вытворяет. И соловьи не выдерживали, вторили ему, и несли свои песни над городскими улицами, над всей округой. Потом, когда Танька выходила, они до рассвета просиживали на скамейке под окнами Ивана Фалугина. И всегда, услышав за окнами знакомую соловьиную трель, старик Фалугин почему-то радовался в душе, но в то же время виду не подавал, а, наоборот, хмуро сводил брови к переносице и начинал бормотать.

– Вот сейчас подниму Танькиных родителей, и пусть всю ночь слушают, а этому хахалю, Серёжке, накостыляю по загривку, ежели повстречается. Ишь, соловей нашёлся! Ладно, хоть не разбойничает, – Иван Фалугин бубнил, грозно хмуря седые брови.

Выговорится, выпустит пар, а потом сидит на кровати, прислушиваясь к тихим голосам под окном, к приглушённому смеху, к торопливому шёпоту, к недолгой тишине, и опять раздавались голоса. Иван вздыхал, скрипел старыми рассохшимися половицами, пересаживался на табуретку возле окна и курил папироски.

Иван Фалугин курил и думал. Цветные пятна, словно кусочки мозаики, мелькали перед глазами, когда крутишь игрушку – калейдоскоп. Некоторые пятнышки исчезали: мутные, непонятные и пустяковые, а другие начинали складываться в картинку. Казалось бы, крутились мысли ни о чём, но в то же время он думал о жизни, о завтрашнем дне и вспоминал прошлое, словно возвращался на круги своя. Иван поднялся, звякнув графином, налил воды и выпил, потом подошёл к окну. Громыхнуло. Прокатилось по небу. Сверкнула молния, но где-то вдалеке. Зашумели деревья. Порывом ветра пригнуло кусты. Опять заскрежетало: медленно, протяжно, словно камни ворочают. И тут же тьму располосовала молния. Ослепила. Следом ещё одна чиркнула по небу и снова в небе рокотнуло. Вовсю заливались соловьи, а потом, испугавшись, смолкли. Ветром донесло густой горьковатый запах черёмухи, что разрослась под окнами, где на лавке сидела Танька с ухажером. Прохладой потянуло в ночи. Свежий ветерок пробежал по кустам. Опять заскрежетало. Танька взвизгнула, когда вспышка ослепила её. Затормошила Сергея, и они припустили к подъезду, а на землю упали первые тяжёлые капли дождя и, приближаясь, зашумел ливень. Иван вздохнул, опять перед глазами замелькали картинки, но другой ночи. Почему-то она всё чаще стала напоминать о себе. Вспомнилась душная и беспросветная долгая ночь, с обложными тяжёлыми облаками, нависшими над округой, но без дождя, и с таким же плотным запахом черёмухи над рекой и округой, как сейчас за окном. Ночь из далёкого прошлого…

Светало, когда отец поднял его. На рыбалку собирались. Рыба косяками шла, и батя хотел на всю зиму заготовить. Так было принято в деревне. День год кормит, как у них говорили. Младший братишка, Петруха, тоже увязался. Очень уж хотелось ему соловьёв подразнить. Вроде бы ещё маленький, но так научился свистеть, что любую птицу в округе мог передразнить. Бывало, усядется на крыльцо и ну давай приманивать пернатых. Пташки со всей окрестности слетались на его свист. Петька словно понимал язык птичий. С ними переговаривается, а сам смеётся, заливается. И Петька увязался за ними. Отец взял его, а потом до последнего дня корил себя. Весь день помогали. Младший, Петруха, во все стороны головой вертел и, услышав пение птиц, бросал работу (маленький ещё, бестолковый) и начинал посвистывать. А они отзывались, всё ближе и ближе на кусты садились и выводили такие трели, что отец не выдержал и, когда Петька в очередной раз остановился, бросив загонять рыбу, отправил его на берег, чтобы под ногами не путался. Петька выбрался на берег, развалился на траве, недолго посвистел-подразнил, а потом притих – уснул.

Духотища. Весь день натягивало тяжёлые облака, словно гроза приближалась. Где-то громыхало, но вдалеке, над рекой нависли тёмные тучи, а дождя не было. Разметался на берегу братишка, разоспался. Кое-как добудились, когда смерклось. Отец ушицу сварганил. Похлебали. И прилегли возле костерка. Иван сразу засопел, а батя ещё налаживал снасти, потом прилёг на траву и не заметил, как уснул, а Петька остался возле костра. Всё сидел, соловьёв передразнивал. А ночью отец вскинулся. Показалось, кто-то закричал. Смотрит, младшего нигде не видно. Бросился вдоль берега. Зовёт сына. Петька не отзывается. Долго метался батя, освещая кусты, нависшие над рекой, тёмную воду, но Петьки не было. Сердцем почуял, что пришла беда. И тогда отец закричал: сильно, протяжно и больно. Ивану велел мужиков на помощь звать, а сам опять стал метаться вдоль реки и разыскивать сына.

Иван помчался, а отовсюду неслись соловьиные трели, словно птицы старались перепеть друг друга или что-то рассказать хотели… Мгла вокруг, хоть глаз выколи. Вытянутой руки не видно. И он бежал, задыхаясь, по земле, над землей и внутри ночи, чувствуя терпко-сладковатый запах трав и горьковатый запах черёмухи, которой в округе было немерено, и, когда она цвела, над деревней нависали черёмуховые облака. Этот запах он запомнил на всю жизнь, а ещё соловьиные трели, которые сопровождали его, дорогу указывали.

Он падал и поднимался, бежал и задыхался, переходил на шаг, но опять срывался и мчался, пока не добрался до деревни. Глухая ночь. В редких домах виднелся тусклый свет или огоньки лампадок. Иван перевалился через забор, вскарабкался на завалинку и заколотил в окно, поднимая соседей. Бросился к другому двору, и там забарабанил, потом к третьему, четвёртому… И так, пока не поднял мужиков и не разбудил мать. Он кричал во все горло, а потом помчался обратно, показывая дорогу. И опять закричал: тоненько, протяжно и больно.

Всю ночь мужики с баграми и бреднями мотались по реке, бороздили омутки и заводи. А нашли Петьку неподалеку. Буквально в двух шагах от стоянки. Под вывороченное бревно-топляк затянуло, где запутался в корнях, зацепившись рубашонкой. Достали его, на берег вынесли и положили возле костра на траву. Подбежал Иван, увидел отца, который сидел на бревне и не двигался, смотрел куда-то в чёрную ночь и беззвучно плакал, а глаза были сухие. И рядом с ним на охапке повядшей травы лежал братишка: бледный, тёмный чубчик прилип ко лбу, с синюшными губами, и какой-то вытянутый, словно успел подрасти за это время, пока Иван бегал в деревню. Следом в ночи разнёсся долгий протяжный крик – это мать заголосила, увидев младшенького, и, схватив на руки, запричитала ещё громче.

И были тихие похороны. Несколько стариков и старух, кто-то ещё заходил… Тёмные одежды, скорбные лица, разговоры ни о чём. Запах ладана и воска. Бабка-читалка с потрёпанной книгой возле небольшого игрушечного гробика, который сколотил одноногий сосед, дядька Арсений, а в гробике лежал Петька: чистенький, в новенькой рубашке в мелкую клеточку (почему-то запомнилось), руки на груди, а на лбу какая-то полоска. Мать с отцом замерли на табуретках. Старшая сестра забилась в угол и молчала, ни слезинки не проронила. Иван не помнил, как прошли похороны, безликие соседи крестились и проходили в избу, чтобы помянуть братишку, но всегда перед глазами Ивана Фалугина вставали лица отца и матери: осунувшиеся, почерневшие и угасшие.

Мать не смогла смириться со смертью младшенького и разболелась. Сильно. Так расхворалась, что отец бросил работу и хозяйство, и они перебрались в соседний городок, где народу больше, где побольше забот, как ни странно, и на общем фоне городской и торопливой жизни, как-то незаметно начинает исчезать печаль на сердце и на душе становится немного полегче, нежели там, в деревне, где каждый куст, каждая игрушка или вещичка напоминала о брате и сыне. Но прошло несколько лет, Ивана, после техникума, призвали в армию, а родители опять вернулись в деревню. Не дело, когда живые забывают мертвых.

Отслужив в армии, Иван Фалугин не захотел возвращаться в город, где пришлось бы скитаться по общежитиям и столовкам – суета, да и только, а вернулся в деревню, к родителям. Неделю отсыпался и отъедался на домашних харчах, нигде не появляясь, потом устроился механиком в гараж и, как с цепи сорвался, закуролесил, загулял, изредка появляясь дома, чтобы переодеться или отоспаться. Высокий был, статный, косая сажень в плечах. Девки заглядывались на него. И он не обходил вниманием. Не кружил головы девчатам, ничего не обещал, а они не спрашивали, его ночами привечали. Когда вволюшку накобелился, отец сказал, что надо жениться, и ткнул в сторону соседки, Маруськи Дёмушкиной, что будут её сватать. Раз батя велел, значит, так тому и быть. Слово отца – закон для семьи. Хорошая девка, хозяйственная. Всё в руках горело. Батя не ошибся, на неё указывая. Иван ни разу не пожалел, что послушался его и женился. А любовь… Иван как-то не задумывался. Да и не говорили про неё, как ему казалось. Столько лет с той поры пролетело. Разве сейчас вспомнишь. Иван Фалугин вздохнул. Покосился на жену. У Марии не было родителей. Её отца давно уж снесли на мазарки, а мать уехала за длинным рублем, устроилась где-то на краю земли и не вернулась. Исчезла. Подавали в розыск, но затерялись следы. Сгинула мать, словно её и не было на белом свете. Бабка Люба воспитывала, на ноги ставила Маруську. Хозяйственная девка выросла, даже красивая, как болтали в деревне. Месяц-другой погулял с Марусей, в кино водил, на танцы в клуб, а осенью, когда убрали урожай, расписались в сельсовете. Вот и вся любовь. Правда, что-то такое появилось у него в душе, чего не мог объяснить себе, а сердце, словно в кулак сжимало, когда она рядышком присаживалась. Иван неуклюже погладит по плечу, прижмёт к себе и молчит. А вечерами, после работы, он отмахивался от мужиков, которые направлялись в пивнушку или в магазин за бутылкой, и торопился домой, где жена ждала. Детишек нарожали. Закрутилось колесо жизни: дом, работа, в выходные к матери с отцом, чтобы помочь по хозяйству. А если вырывались в город, брали с собой ребятишек, театров не было, но в музее бывали или в кино ходили, а ещё любили цирк, где вволю смеялись над клоунами, а затем в парке или в кафе ели мороженое. Много. Всей семьёй. Потом возвращались в деревню и снова начиналась жизнь по кругу: дом, работа, родители… Пролетели годы, уж порог близко, а он не помнил, когда в последний раз с Марией разговаривали про эту самую любовь. Да и нужно ли? Просто жили, как должны жить люди, ребятишек на ноги поставили, выучили, женили и замуж выдали, у каждого своя семья, а они остались вдвоём век доживать. Оглянешься, а позади долгая жизнь без конца и края, и всегда были вместе, и никогда не расставались. Горести и радости – всё пополам. Странные мысли в голову лезут, непонятные… Иван Фалугин вздохнул и покосился на спящую жену.

– Слышь, Марусь, проснись-ка, что хочу сказать, – сказал он и дотронулся до плеча. – Ладно, не ворчи… Вот сижу и нашу жизнь вспоминаю, как гуляли с тобой. Не забыла? Мы же никогда не любились, даже не говорили на эту тему. А ты – раз, и вышла замуж за меня. Почему? Может, понравились друг другу и всё, или боялась в девках засидеться? Поэтому согласилась, когда сваты пришли. Парней-то маловато было. Все же в города подались, пижонами заделались. Вот сижу и не знаю, как бы объяснить… – Он пожал плечами. – Слов не хватает. Не умею говорить за эту любовь, да и нужно ли… – Иван опять пожал плечами и взглянул на жену. – Ведь слова – это ветер в поле, а надо, чтобы вот здесь сжало, так заколотилось сердце, чтобы ни дня, ни минуточки друг без друга – это главное в жизни, а не пустая болтовня. Мне кажется, что так должны жить люди. Мы не гуляли, не любились, три раза в клуб сходили, возле речки посидели и всё на этом, потом взяли и женились, но в то же время, если посмотреть, целую жизнь с тобой прожили. Может, раньше время другое было, а, Марусь? Не знаю… Сижу, годы раскладываю по полочкам, словно странички перелистываю, а в башку всякие мысли лезут. Почему, а?

– О, с ума сошёл, старый! – всплеснула руками жена. – Глухая ночь на дворе, а ты нашёл время разговоры разговаривать. Годы на закате, порог перед глазами, а ты вспомнил про шашни, – сказала и опять заворочалась на кровати, поудобнее устраиваясь. – Никому покоя не даёшь. Дня ему мало. Спи сказала… – и протяжно зевнула.

– Ну погоди, Марусь, – не унимался Иван Фалугин. – Вспоминаю, как на берегу речки сидели, пока не рассветало. Тебя доведу до калитки, потом на работу бегу. Даже не забыл, как гребешок подарил, такой вот с дырочками, сам тёмненький, а сверху светлая полосочка была – это я в сельпо покупал. Помнишь? Даже странно, почему такая мелочь выплыла. Видать, вся наша жизнь состоит из мелочей. Сватать приходили. Твоя бабка Люба сидела и плакала. Свадьба была, и родня гуляла. А я первый раз поцеловал тебя, когда «горько» закричали, ты же не подпускала до свадьбы, а любились ли… – и, сгорбившись, задумался.

Жена лежала, молчала и не знала, что ответить ему. И то правда, годы пролетели, она не заметила. Вроде как вчера ещё были молодыми, а гляди ты, уже дети выросли и разъехались, уже внуков привозят, они носятся по дому – дым коромыслом. А они с дедом сидят и радуются, поглядывая на них. Возможно, что-то ещё этакое есть в жизни – самое главное, чтобы вот так, не разлучаясь, до старости быть вместе, как они прожили. Всё может быть…

– О, дурной, – не удержалась она, привычно заворчала. – Ночь глухая, а тебе в бошку лезут всякие мысли. Выбрось и спи!

– Не получается спать-то. – Иван Фалугин достал папироску и задымил. – Сижу, годы перебираю, уже порог близко, а вспоминается детство, наше прошлое. Может, и правда, всё возвращается на круги своя, а, Мария? Родились, жизнь прожили, детей вырастили, а потом, когда порог перед глазами, хоть в думках своих, опять оказываешься в детстве и в доме, где вырос и откуда в жизнь ушёл. Вот и получается, что листочки жизни перекладываю. Одни в сторону отбрасываю, а другие в стопочку складываю, а стопка растёт, всё больше и больше становится. К чему это, Марусь? Твою бабку Любу помню. Хорошая старуха была. Тебя на ноги поставила, а после нашей свадьбы легла отдохнуть, в комнату зашли, а она не дышит. Легко ушла, значит, добрая душа была. Вот братишка перед глазами. Казалось бы, столько лет прошло, должно исчезнуть, стереться из памяти, словно и не было его, но каждую мелочь помню из той ночи, когда он утонул. И как бежал в деревню, и как соловьи заливались, когда мчался по кустам, и этот горький черёмуховый запах. Прямо, как сейчас за окном. Так же пахло: густо, тяжело, удушливо. Вон чуешь, Маруся? Там, на скамейке, Танька с ухажёром шепчутся, влюбляются, видать, дело к свадьбе, а у меня в душе ворохнулось и тянет, и сосёт, не отпуская… Они второе лето любятся, а может и третье – уже не помню, надышаться не могут друг на друга, осенью свадьбу сыграют, как Серёжка сказал, и нас, и всех соседей обещал позвать, а у нас-то и времени не было на эту самую любовь, но мы всю жизнь прожили, всегда вместе и никогда не разлучались. Я раньше не задумывался об этом, а сейчас лезут мысли и лезут, и никуда не денешься от них. Даже не по себе становится. К чему это, а, Марусь? Устал я, правда…

– Как же без любви-то, Ванюш? – пожала плечами Мария и поправила бретельку. – Ведь баба раньше срока увядает без любви. Натура такая, чтобы её всю и навсегда, до дня последнего, и чтобы она – вся, без остатка, тогда и дети родятся, и семья крепкой будет. Вон какие у нас ребятишки – загляденье! Сам же говоришь, что мы всю жизнюшку вместе… Значит, я любила и ты – тоже!

– Всё может быть, – неопределённо буркнул Иван Фалугин. – Ладно, Маша, я посижу, а ты ещё поспи. Ночь на дворе.

Вскоре жена засопела. Тенью промелькнула кошка. Запрыгнула на кровать. Потёрлась об руку Ивана, потом устроилась в ногах и замурлыкала: громко, протяжно, уютно.

А Иван Фалугин сидел на кровати, поджимая ноги, – ночной прохладой тянуло от окна. Он сидел и продолжал раскладывать мысли по стопочкам. Тусклые убрал в дальние уголки, а яркие, которые всё чаще и чаще всплывали в памяти, раскладывал по дням, по событиям и держал на самом виду, чтобы не забыть о них и достать, когда понадобятся. Он сидел, размышлял и всё не мог понять, почему в последнее время стал часто о братишке и родителях вспоминать. Зачем напоминает о себе цветущая черёмуха, запах её: горький и густой, как в ту далёкую ночь, когда Петька утонул, словно вчера это было. Почему, а? Скорее всего, Танькин хахаль виноват в этом. Когда Иван услышал, как Серёжка передразнивает соловьёв, ему показалось, будто братишка засвистел, подманивая птиц. И старик Фалугин, когда разносились трели, опять в прошлое возвращался, в ту далёкую ночь, когда Петька сидел на берегу, а соловьи так и заливались, так и щёлкали, словно встрече радовались, а может, разговаривали с Петькой, предупреждали его, а он не прислушался к советам мелких птах и утонул в быстрой речке. И почему он полез ночью в воду, для чего – уже никто не узнает…

Мария-то засыпала, едва коснувшись головой о подушку, а он ворочался, крутился, а потом поднимался, открывал окно, брал папиросы и курил, прислушиваясь к ночному городу. Долетел соловьиный свист, потом тишина, снова разнеслась трель и щелчки, а вслед завторили другие соловьи, так только братишка умел подманивать. Гляди ты, и Танькин хахаль научился! Иван вздыхал, и на душе становилось полегче. Умеет, шельмец, трели выводить! Прям, как Петька в далёком детстве, словно сидишь на крыльце и наблюдаешь за ним. А Танькин хахаль шёл и вовсю насвистывал, не догадываясь, что теребит душу старику Фалугину. Иван сначала прислушивался к свисту, потом к жаркому шёпоту на скамейке под его окном, и снова вспоминал жизнь. И думал, укладывая мозаику воспоминаний…

Снова пятна закружились. Что-то отсеивалось, исчезало, а другие события всплывали ярко и подробно. Вот в памяти мелькнуло, как учился в техникуме. Группу отправили осенью на картошку. А ему не хотелось ехать в такую даль (не нагулялся летом), и он развернулся, сказал, что в своём колхозе отработает, и смотался домой, надеясь, что целый месяц отдохнёт, а потом справку привезёт и всё. А батя… Ох, суровый мужик! Когда узнал, ремень выдернул из штанов, как ухватил за шею, на колено завалил и всыпал по первое число. Потом велел матери, чтобы накормила, взял сумку, молчком до остановки дошёл, в автобус посадил и обратно отправил. И ничего не хотел слушать! Так и пришлось, когда вернулся, узнать адрес и опять помчаться на вокзал, чтобы свою группу догнать. Зимой приехал на каникулы, а отец ни разу не напомнил про этот случай. Будто и не было ничего. Одного раза хватило, приучил, что за чужими спинами нельзя прятаться…

Почему-то всплыло, как всей бригадой ездили на речку, когда практику проходил на заводе. В последний момент появилась цеховая фифочка, нормировщица. Всегда ярко накрашенная, с длиннющими кровавыми ногтями, с морковными губищами, вся напомаженная, наштукатуренная. Всегда восторженная, в ладошки хлопала – радовалась. Странная какая-то. Прям дурочка… И эта фифочка, как её все называли, захотела на пчёлок посмотреть, кто мёд в баночках приносит, как она сказала, и помчалась к ульям, которые стояли вдоль опушки. Не успели предупредить, может, не захотели… «Ой, мальчики, а что это за полосатенькие мушки?» – и сцапала пчёл, ползающих по крышке улья, словно никогда не видела. А следом на фифу набросился весь пчелиный рой. И такой визг, такая ругань разнеслись по реке, что рыба выскакивала из воды, а мужики восхищённо языками зацокали, услышав матерщину. И фифочка, ломая каблуки, как была в нарядном платье, так и сиганула в воду, но было поздно. Потом долго на больничном сидела, морду разнесло шире зеркала. Тьфу ты, бестолочь…

Иван Фалугин чертыхнулся, почёсывая впалую грудь. Странно, почему эта фифочка вспомнилась. Да ну её, дуру этакую… И сгорбился, задумавшись…

И опять закрутилась мозаика, но уже из детства, где с мальчишками, не предупреждая родителей, убегали на речку. На берегу бросали удочки и с разбегу, прямо в одёжке, влетали в воду, а она была тёплая-претёплая, словно молоко парное. Весь день ловили рыбу на перекатах и в заводях. Картоху пекли, какую исподтишка прихватывали с собой, и рыбу съедали, какую налавливали, а вечером возвращались чумазые, грязные и опасливо расходились по домам, вдруг отцы устроят взбучку, что весь день промотались и ничего по хозяйству не сделали, что велено было. Мать всегда ругалась, если Иван убегал на речку. Они боялись, что тоже утонет. И если Иван задерживался и возвращался затемно, мать в сердцах хваталась за отцовский ремень и лупцевала, а потом прижимала его к себе и тихо-тихо плакала, а он стоял и тоже шмыгал носом…

Иван Фалугин поёжился, набросил рубаху на плечи. Опять братишка перед глазами. А старшая сестра никогда не говорила про него. Отмалчивалась. Может, оставаясь одна, думала про Петруху, а на людях не показывала. Избегала разговоры. Потому что нельзя. Потому что начальница. Всегда в чёрном костюме и с чёрной папкой под мышкой, строгая, всегда хмурая и брови сошлись на переносице, словно думу думает, а глаза прячет за очками. Попробуй разгляди, что за ними делается. У неё голова другими делами занята, а не братом Петькой – это же давно было. Столько лет прошло. Стёрлось из памяти. Здесь бы родителей не забыть, а уж… Иван Фалугин встрепенулся, оглянулся на жену, потом посмотрел на улицу, где сидела Танька с хахалем, и снова закружились мысли, бесконечные думки. Вспомнил мать с отцом и Петьку, и тут же о себе с женой подумал. Вон, к примеру, взять братишку. Родители до последнего дня говорили о нём, а мать почти каждый день на могилку ходила, его проведывала, благо мазарки неподалеку, на взгорок поднялся, берёзовый колок, а там оградки виднеются. Рукой подать от дома. И умерла там же, присела на лавочку, прислонилась к берёзке и всё. Кинулись искать, а мать сидит возле оградки, лицо чистое, аж светится. Наверное, с Петькой встретилась. Там и похоронили.

Иван не забыл братишку, сестра, правда, отмалчивается, а некоторые родственники переспрашивают, кто такой – этот Петруха, словно никогда не слышали про него. Странно люди устроены, при жизни не хотят знать, а после смерти тем более. Вот интересно, когда время настанет и его отнесут на мазарки, будут навещать или нет. Ну, Маруська, наверное, придёт. Она уж точно придёт – это факт. Что ни говори, а всё-таки хорошо прожили жизнь. Детей нарожали и выучили, а когда они оперились, в жизнь отпустили. Вон Маруся ни разу кулака не видела. Всегда перед соседками хвасталась. Правда, были скандалы, но так, по мелочи. Да, выпивал. Иной раз на бровях приползал, а Маша не ругалась. Быстренько одежду стащит, на кровать завалит борова эдакого и утыркает спать. Правда, утром мораль читала. А как же без этого? Но понапрасну не ругалась, как другие бабы, не была злопамятной, а носом ткнёт и всё. Стыдно, правда, очень стыдно было, но терпел, сам же виноват. Ага, ребятишки не забудут, наверное… Приедут на праздник, на родительский день, сходят на могилки, в порядок приведут, цветочки посадят и веночки положат, если с собой захватят, а потом помянут. Он же ездит к своим родителям. И они проведают, а может, и поплачут. Надо сказать, чтобы место возле бати приготовили, чтобы рядышком лежали и…

– Эть, ёлки-колотушки, всякая дрянь в бошку лезет! – чертыхнулся Иван Фалугин и поплотнее запахнул рубаху. – Чего только не передумаешь за ночь! – и, забыв, что на дворе глухая ночь, нетерпеливо ткнул жену в бок. – Слышь, Маруська, я что хотел сказать…

– Ну, что опять придумал? – буркнула Мария и заёрзала, укрываясь одеялом. – Что колобродишь всю ночь? Спать не даёшь…

– Вот ты в последнее время частенько про порог жизни болтаешь, – сказал Иван и пошкрябал щетинистую щеку. – И ты понимаешь, я стал задумываться об этом. И так, и эдак размышляю ночами, когда не сплю, и мне почему-то кажется, что человек заранее готовится, чтобы уйти в мир иной. Себя настраивает, других подготавливает, чтобы не внезапно получилось, а когда настанет его время, ему знак подадут с небес, что ждут его, родненького, тогда он помоется, в чистое переоденется, со всеми быстренько распрощается, чтобы никого не задерживать, не рвать понапрасну душу, в домовину уляжется, рученьки сложит на груди, а потом раз, закрыл глаза и всё, прошу выносить домовину – мазарки дожидаются. А ты, Мария, как думаешь?

– О, дурень старый! – спросонья разворчалась жена. – Живи, скока свыше дадено, и радуйся. Туда всегда успеем попасть. Ишь, знак ему… Я те подам! Долго будешь ходить и отсвечивать.

– А вот мне сдаётся, что мой порог уже не за горами, – задумчиво протянул Иван Фалугин и потопал голыми пятками по холодному полу. – Вот и ноги стали замерзать. Странно… А на дворе лето. К чему это, Марусь?

– О, дурак, – опять буркнула Мария. – Днем выдрыхнешься, а ночью не спишь и мне не даёшь. Отстань! Скоро светать начнёт, – и, зевнув, перекрестилась. – Спи, а то на улицу выгоню! Будешь с нашими влюблёнными рассвет дожидаться. Хе-х!

Иван поднялся. Заскрипев половицами, прошёл на кухню. Сделал несколько глотков из графина. Постоял возле окна. Там, на скамейке, сидела Танька с ухажёром. Сидели, словно одни на белом свете. Мир сузился до размеров скамьи, а остальное для них не существовало. Иван распахнул окно. Сразу пахнуло влажной травой, терпко – сырой землёй и густо потянуло горьковатым запахом черёмухи. Опять сердце сжало, словно вновь бежал домой тёмной ночью по высокой траве и через этот плотный запах. Братишки не стало, а черёмуха каждый год цветёт. И его отнесут на мазарки, а она так и будет накрывать белым облаком дома. И опять на эту скамейку, что под окном стоит, усядется какой-нибудь соловушка и станет дожидаться свою подругу, свою будущую жену, а другой старик начнёт на них ворчать. Получается, что всё возвращается на круги своя.

Осторожно прикрыв окно, чтобы не потревожить парня и девчонку, Иван Фалугин опять выпил воды из графина. Вернулся в комнату. Постоял возле кровати. Посмотрел на жену. Она лежала, сопела, изредка вздрагивала, видать, что-то приснилось, а потом отвернулась к стене и притихла. Кошка потянулась, зевнула и, покрутившись, опять улеглась в ногах и замуркала. Иван прилёг на краешек. Укрылся одеялом, а сон так и не шёл. Лежал, пялил глаза в темноту. Прислушивался к неторопливому разговору за окном. Потом раздался быстрый шёпот. Тихий смешок. И донеслись шаги. Медленные. И прозвучал свист, а потом щелчки. Громкие. Соловей завёл песню, а её подхватили другие птахи и разнеслись трели, его сопровождая. И он пошёл по сонному городу.

Иван Фалугин не спал. Лежал, думал и вспоминал. Взглянул на окно. Светало. Он шевельнулся. Поднялся. Уселся на кровати и зевнул. Пора собираться. Надо съездить в деревню. Давно не были. Проведать родителей и братишку. А к вечеру надо вернуться. Обязательно. А когда настанет ночь, он снова будет лежать, и ждать соловья, его замысловатые трели, и станет прислушиваться к тихому разговору под окном. И опять поднимется, чтобы закурить, и будет думать, раскладывая бесконечные мысли, дни и события по стопочкам, словно листочки, и вновь перед глазами закрутится калейдоскоп прошлого.

О чём будет думать? Да вроде бы ни о чём, казалось бы, но в то же время о завтрашнем дне и прожитой жизни. И получается, что обо всём… Значит, всё возвращается на круги своя.

Старый Макар завозился на кровати. Открыл глаза. Тяжело вздохнул. Опять не спится. В избе темно. Он покосился на окошко. Там, за ним, чуть светлела полоска. Опять завздыхал. Сны какие-то мимолётные. И почему-то бабка Марья в них: молодая, красивая и стоит, смотрит, ни слова не скажет. С укором смотрит. А почему? Сколько спрашивал, она молчит, а потом повернётся и уходит. Видать, зажился на этом свете. Давно уже пора за порог, а всё колготится. Видно, много грехов накопилось за долгую жизнь, поэтому боженька не забирает. Здесь оставил, чтобы помучился…

– Эх, ты бы сказал, в чём я провинился, – посмотрев на потолок, забормотал дед Макар. – Все уж давно там, а я небо копчу. Пора бы с моими встретиться, а ты не пускаешь.

– Спи, а то я скажу, в чём твоя вина, и быстро отправлю в дорогу дальнюю, – донеслось из другой комнаты. – Сам не спит и нам не даёт.

Дед Макар присел на кровати. Опустил худые ноги. От пола потянуло холодом. Вздохнул. Пожалел сына, когда он приехал весь побитый, виноватый. Полжизни прожил, промотался, а не увидел её – эту жизнь, и ребятишек не родил, и дом не поставил. Перекати-поле в жизни. Пожалел на свою голову. Принял сына. Первые дни всё делал, что попросишь, ни в чём не отказывал. Чуточку оживел, в город смотался и оттуда бабу за собой приволок. И снохой не назовёшь, так – приживалка. Такая же, как сам. Отъелись, отоспались, а теперь никакого житья от них не стало. Впору, хоть выгоняй. Да разве выставишь за дверь – всё же сын, родная кровинушка. Вот и приходится терпеть…

Дед Макар сидел на кровати. Ноги озябли, а печка тёплая. Он потрогал кирпичи. Тёплые. А из щелей в полу сквозит. Крысы источили, и полы старые. Потянулся, схватился за край ватного одеяла, укрыл ноги. Сколько говорил сыну, чтобы полы перебрал, а он отмахивается. Видите ли, некогда ему. А что некогда, если толком-то не работает. Ни в одной бригаде не задерживается. Отовсюду выгоняют. В глаза выговаривают, что лодырь. Может, оно и так – лодырь. С малых лет работы чурался, всё бегал от неё как чёрт от ладана. Всю жизнюшку пробегал, всю страну исколесил вдоль и поперёк, себя искал или от работы бегал – непонятно, а потом прикатил, ни копья за душой, ни порток запасных. Да ещё бабу с собой приволок. Поспать, пожрать и выпить не дура, а работать – боже упаси! Здоровье слабое, а у самой рожа блестит, как начищенный самовар, и поперёк себя шире. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар взглянул на тёмное окно. Запотело. Видать, под утро похолодало. Что поделаешь, весна – она капризная, как своенравная девка. Днём жаром пышет, а ночью в ледышку превращаешься. Старый Макар поелозил по кровати. Хорошая кровать, добротная. Отец на свадьбу подарил. Так и не признался, где её достал. Кованая, вся узорчатая и в завитушках. Красивая, а какая крепкая – страсть! Всю жизнюшку простояла и ничего с ней не случилось. Сначала бабка спала, а потом, когда её не стало, сынок глаз положил, хотел вместе со своей зазнобой спать, а дед Макар не разрешил. Негоже, чтобы на ней спала чужая баба, хоть она и сыновья. Вот не будет его, снесут на мазарки, тогда хоть забирайте, хоть продавайте или выкидывайте – ваше право, а сейчас, пока живой, дед Макар решил сам на ней спать.

Всякие мысли в бошку лезут. Старый Макар прислушался. Казалось, в доме тишина, а в то же время размеренно тикают ходики, а вот шумнуло, наверное, дом проседает – старый, что уж говорить, а может, на улице шум раздался. Кто его разберёт в глухой ночи. Тёмные ночи, тягучие, как само время. А разве время тягучее? Наверное, для каждого человека по-своему тянется. А здесь не успеешь оглянуться, не успеешь глаза открыть, смотришь, уже день на дворе, а там и ночь наступила и опять думки и думки одолевают. Чего только не передумаешь тёмными ночами. Это молодые поспать любят, а старики уже вполглаза дремлют. Не успеешь глаза закрыть, а кажется, будто выспался. И начинают мысли в башке крутиться. И чем больше думаешь, тем больше их становится – мыслей-то, как ком снежный нарастают. И от них на душе тяжелее становится, словно каждая думка грузом на душу ложится. И не сдвинешь их никак, они к земле давят. Видать, время подходит. Эх, жизня, жизня…

Дед Макар взглянул в тёмное окно. Там за окном огород. Уж давно пора картоху посадить да всякую мелочовку, а у них ещё невспаханная земля. Соседям стыдно в глаза смотреть. По улице идёшь, на огородах бабьи платки виднеются, да мужики землю копают, грядки делают, а у них всё позаросло сорняками. Зелёным ковром стелется берёзка. Всё заполонила, всё заплела. Потом замучаешься косы выдирать. Сыну говорил, а он всё рукой машет, всё морщится, а его баба вообще фыркнет, в избу зайдёт и быстрее на диван валится. Устала, бедненькая. Устала за столом ложкой махать, как веслом на речке.

А начнёшь сына стыдить, он набычится, исподлобья посмотрит и начинает сваливать на другого брата, на Петруху. Он, сволота этакий, совсем про деревню забыл. Забыл, что здесь отец живёт и брат старший. Мог бы приехать да помочь. А как приедет, ежли за сотни вёрст от родного дома обитает. Ездил, когда поближе жил, а сейчас перебрался за тридевять земель, не то что приехать, порой дозвониться не может. А старший, Валерка, пользуется этим. Каждый раз носом тычет, всякий раз на братишку сваливает, а сам лентяйничает. Хоть бы башкой подумал, что зимой жрать станут. Вот и получается, что не на кого надеяться. Мужик в доме, а помощи никакой. Эх, жизня, жизня…

– Эх, сынок, сынок, – почёсывая заросшую щеку, пробормотал дед Макар. – Думали с бабкой, что на старости лет подмогой станешь, а ты…

И махнул рукой.

И опять думки за думками… Когда бабка Марья была жива, младшенький сынок хоть редко, но всё же приезжал. Бывало, прикатит с женой и ребятишками, а бабка-то нарадоваться не может. И баба у него хорошая. Заботливая – страсть! И за ребятишками ухаживает, и за Петькой как за дитём смотрит. Чуть ли не с ложечки кормила. И уважение было к родителям. А как же! Всё помочь норовила, как возле печи, так и на огороде. И не гляди, что городская. Всё умела делать, никакой работой не гнушалась, а что не понимала, так спрашивала. За всё бралась. Всё в руках горело. А вот у старшего, у Валерки, бабы не держались. Всё какие-то шалопутные попадались. Одна гуляла, другая в рюмочку заглядывала, а третья – лентяйка, как сам. Наверное, каждый человек по себе вторую половинку ищет или судьба так распределяет. Хорошему человеку – хорошую бабу, ну а плохому – что останется…

А бабка Марья спала и видела, что младшенький с женой приехал. Всё ждала его. Телеграмму принесут, что они едут. Вот уж радости у бабки! И наварит, и напечёт, а потом всё в окошко поглядывает, всё ко двору выходит и на дорогу смотрит. Ждёт. А появятся, не знает, куда посадить сыночка с женой. За стол усядутся, она полный стол приготовит, сама примостится на краешек табуретки, подопрёт ладошкой щеку и глядит на них, насмотреться не может, и слушает, а сама сидит, улыбается… А вечером, когда все улягутся, она с Петькиной женой, Катюшкой, усядутся на кухоньке, дуют чай из самовара с карамельками да сушками, а сами шепчутся, не могут наговориться, всё друг дружке секреты рассказывали. Одна душу изливает, а вторая слушает, советует, словно мамка родная…

Дед Макар завздыхал, вспоминая свою бабку. Что ни говори, а хорошая баба ему досталась. Всякое в жизни случалось. Иногда казалось, бабка слишком перегибала палку, особенно если лишку выпивал и начинал куражиться. Пьяному ничего не говорила. Стащит одёжку, толкнёт на кровать и спи давай. А вот утром зудела. Нет, не кричала, как другие бабы, а спокойно говорила, но так, что готов был из дому сбежать – совестно становилось… Нет, даже не то что стыдно, а вот здесь начинало свербеть, в груди болеть и так сильно, так мучительно, что он только кряхтел… Дед Макар кашлянул, потирая грудь. Правда, снесли на мазарки старуху, и словно кусок по живому отрезали.

– Батя, что тебе неймётся? – недовольно заворчал старший сын, когда дед Макар сунулся на кухоньку, чтобы воды попить, и случайно звякнул кружкой. – Шляется, шляется всю ночь по дому как ненормальный. Ни себе, ни людям покоя нет. Поспать не даёшь.

И зевнул: громко, протяжно, потягиваясь.

А чуть погодя, снова захрапел.

Дед Макар опять взглянул в окошко. Так, едва заметный рассвет. Ещё темно, но внутри этой темноты стали просматриваться едва заметные дома, кусты над дорогой, а там сарай чернеет. Эх, глазами бы всё переделал, а руки и ноги чужими стали. Давеча вышел во двор, хотел навоз вывезти, взялся за вилы, разок-другой подцепил, охнул и ноги подкосились. Едва с земли поднялся. Так стрельнуло в спину и куда-то ещё, аж дух занялся и в глазах потемнело. Сына покликал, чтобы помог до избы добраться. Валерка вышел, глаза дерёт. Видать, опять к подушке прислонился. Стал ему говорить, что произошло, а сын матюгнулся, махнул рукой, опять обозвал полоумным и хлопнул дверью. Видать, снова спать отправился. Так и пришлось самому чуть ли не на карачках до крыльца добираться. Эх, жизня-жизня…

Руки болят. Боль, как казалось, по рукам стекала в опухшие шишкастые пальцы и в самых кончиках собиралась, аж зудело в них, видать, выход искала. Дед Макар присел на табуретку возле окна. Рядом с окошком тумбочка, а на ней лежали очки и пожелтевшая газета. Сколько уж времени лежит, а читаешь, как новую. А в тумбочке стопка писем – это бабка собирала. Бывало, вытащит письма и начинает перечитывать. Медленно читала, по слогам. Остановится, взглянет поверх очков на деда Макара, слушает ли, и опять читает. Видать, тоску унимала… Сколько лет прошло, уж давно младший сынок перестал письма слать, а у деда Макара рука не поднималась выбросить их. Жалко, всё же память о сыне, а возьмёшь в руки, сразу свою бабку Марью вспоминаешь, как сидела, перебирала, читала… Здесь в тумбочке всё их с бабкой богатство. Несколько значков, грамоты за хорошую работу, фотографии сыновей, внука и внучки, три снимка с бабкой – это фотограф снимал для районной газеты. Там она строгая, брови к переносице и смотрит сурово, словно сказать хочет, а не задержался ли ты, Макарушка, на белом свете, а не пора ли ко мне перебираться, я жду тебя, дожидаюсь, а ты до сей поры небо коптишь…

Всякие мысли в бошку лезут. Жизнь-то долгая была. Всего насмотрелись в ней – в этой жизни: и хорошего, и плохого, и весёлого, и слезливого… А теперь все эти мысли наружу вылезают. Вроде спать уляжешься, глаза закрыл и кажется, что всё – уснул, ан нет, словно шилом ткнули – это какая-нибудь думка появилась. Глаза откроешь и начинаешь её со всех сторон рассматривать да в башке мысли шевелить. Вроде бы думка ушла, опять глаза закрыл и не успеешь понять, спал или нет, как снова шилом ткнули. И опять лежишь, таращишься в ночную тьму, а сам перебираешь мысли, раскладываешь по полкам. И так до утра…

Вон, Валерка храпит, аж стены трясутся. И баба его, Анька, от него не отстаёт. Спят-посыпохивают, и никаких забот. Странно живут – одним днём. Не думают, что с ними завтра будет. День прошёл ну и… Дед Макар нахмурился. Может, сейчас дети такие – безголовые? А как же Петька… Он же ухватистый – страсть! Всё на лету схватывает. И жинка его – такая же. А Валерка не думает. И баба его – лодырь. Вот тебе и родные братья, а такие разные. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар прислушался. Заскрипела кровать. Валерка закряхтел. Поднялся. Зашлёпал по скрипучим половицам. На двор сходил. Вернулся. Громыхнул крышкой на ведре. Звякнула кружка. Звучно попил воды. Опять закряхтел. Вернулся в комнату. Завалился на кровать. Недовольно забубнила его баба. А потом притихла. А вскоре и Валерка захрапел: густо, протяжно, переливчато.

Вот жизнь прожил, а наступает ночь, и начинают в башке всякие мысли крутиться. Никакого покоя от них. Всё Валерку уговаривал, чтобы на кладбище сходить, ни разочка не был, как в деревню вернулся, а он, как обычно, отмахивался. Успеем проведать, уже никто не спортится, как он говорил. И дед Макар не удержался. Пока они дрыхли, собрался, взял батожок и направился за деревню. Там, среди берёзок, кладбище было. Сколько лет ему – не помнил. Казалось, всегда тут стояло. Зашёл. Заблудился среди могилок. В одну сторону ткнулся, в другую, всё не туда попадал. Потом стал по тропкам ходить, на кресты и памятники смотреть. Памятники стоят, а на фотографии уже не разберёшь, кто находится. Повыцветали они под солнцем да морозом, ветрами выдуло и дождями намочило и осталось от человека лишь пустая рамочка. Ладно, если надписи сохранились, а ежели исчезли, тогда почитай, что и человек исчез, и имя его позабудется. Сравняются могилки с землей и всё, и никто уже не вспомнит, что здесь лежал человек, что жил на свете. Как бабка Марья говорила: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься…»

Ходил дед Макар по кладбищу. Многих знакомых повстречал. Многие уж давно здесь лежат, вон какие могилки запущенные, а здесь недавние, даже фотокарточки красивые – это Танька Малуева, а там Иван Тихонин, гляди ж ты, уже многих снесли на мазарки, а он всё живёт, всё небо коптит, а когда его Боженька заберёт к себе – не может сказать. Наверное, много грехов накопилось за долгую жизнь, а может, не всё переделал, что было задумано – кто знает… Поэтому не забирают туда, а бабка-то ждёт. В коротких мимолетных снах приходит и манит за собой, к себе зовёт, он бы давно ушёл к ней, но, видать, грехи не пускают…

Дед Макар устал от жизни. Понимал, что сыну в тягость. Не нужен ему. Всё бубнит, всем недоволен. А начни сыну указывать, сразу в кошки-дыбошки. Не нравилось, когда носом тычут. А как же сына не тыкать, если ничего не хочет по дому делать. Живёт, словно квартирант со своей бабой. Утром поднимутся, сразу за стол и метут всё подряд, что ни поставь. А она же – баба! Она же – хозяйка и не дело, когда старик за плиту встаёт или возле печки крутится. А они нажрутся и уходят по делам, как говорят. Вечером пришли, как были в грязной одёжке, так и бухнулись за стол, и даже руки не помыли. И скорее за куски хватаются, словно у них отнимут. Опять нажрутся и быстрее на диван. Всё, их не трогать. А если сунешься, начнёшь говорить, что нужно сделать по дому, что во дворе или огороде, так кроме рыков да матюгов ничего не услышишь. Квартиранты в жизни. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар чертыхнулся и тут же оглянулся на дверь. Из комнаты раздавался громкий храп. Опять посмотрел на окно. Казалось, долго просидел перед окошком, а за ним рассвет словно застыл. Скорее бы засветлело. Развидняется, тогда можно выбраться на улицу и посидеть возле двора. Устал за ночь в избе. Не спится. Мысли лезут и лезут в бошку, и одна хлеще другой. Устаёшь от них – этих бесконечных думок…

– Скорее бы к одному концу, – пробормотал дед Макар. – Устал жить. Наверное, все люди на том свете отдыхают. А как же иначе? Конечно отдыхают! Не успеют народиться, а боженька всякие препятствия ставит, и с каждым разом всё труднее и труднее. А если не осилишь, в канаву скатишься и затолкают тебя, затопчут такие же, кто в этой канаве оказался. А другие идут по дорожкам, несут свой груз, что боженька на спину положил. Кряхтят, но вперёд идут. Чуют, если остановятся, враз в канаве очутятся, потому что другим нужно давать дорожку. Вот так и плюхаются всю жизнюшку, через все препятствия перебираются. И поэтому устают от жизни. И чем больше груза, тем тяжелее к порогу идти. А доберёшься, хочется побыстрее сбросить груз, что на тебя с рождения взвалили, перешагнуть через порог и уйти туда, где тебя ждут-дожидаются, а там уж отдохнёшь от этой тяжёлой жизни.

Дед Макар взглянул в тёмный угол, где едва заметно мерцала лампадка. Невольно перекрестился, натолкнувшись взглядом на лик святого. И завздыхал. Он уж давно готов уйти к своей бабке. Давно приготовился. Даже одёжка смертная в узелочке лежит. Как шкафчик откроешь, она на самом виду. Дед Макар не боялся её – смерти, давно готов порог перешагнуть. Все там будем. Вот сказали бы ему или знак подали, что прямо сейчас ложись на лавку и всё, тебя заберут. И он бы улёгся не раздумывая. Там бабка ждёт, а здесь никому не нужен…

Дед Макар качнул головой. Нужен, когда деньги есть… Вон вчера, едва получил пенсию, Валерка сунулся и стал выпрашивать деньги. Видите ли, своей бабе шубу захотел взять, пообещал ей, говорит. Это ж сколько зверей нужно убить, чтобы для такой бабищи шубу сшить. Уйму! И дед Макар отказал сыну. Вот шлёндает по деревне в фуфайке, и пусть шлёндает. А тот сразу взъерепенился. Стал говорить, что они его поят-кормят, всё по хозяйству делают, а от него никакой отдачи, никакой помощи. Ага, отдай пенсию, а вечером на бровях вернутся. Им деньги на выпивку нужны, а не на шубы. Не успеют получить копейки на работе, сразу в сельмаг бегут, набирают бутылок и гуляют всю ночь или у дружков остаются, а утром, опухшие, расползаются по домам. А потом, когда закончатся деньги, деда Макара начинают трясти. Многие в деревне пьют, даже бабы, да не каждый похмеляется…

Завздыхал дед Макар. Покачал головой. Нахмурился, взглянув в сторону комнаты, откуда доносился храп. Потом опять глянул в окно. Зачернел сарай. Вот уж изгородь видна. А вдалеке промелькнул луч света. Видать, машина проехала. Эх, сынок, сынок… Опять закрутились думки деда Макара. Уж полжизни прожил сынок, а всё какой-то неприспособленный. Всё легкие пути ищет в жизни. Каждый год, как он перебрался в деревню, приходится с ним ругаться, чтобы хозяйством занимался. Земля стоит. Пора картоху сажать, грядки делать, а он не шевелится. Ладно, прошлый год сосед помогал. Правда, уплатить пришлось, а куда же денешься. Огород вспахал, да ещё со своей бабой пришёл, сажать помогли, а Валерка на крыльце сидел, всё командовал, чтобы получше пахал и рядки поровнее делал, будто из своего кармана платил. Эх, жизня, жизня…

Слишком часто Валерка стал заглядывать в рюмку. Схлестнулся с соседом. Такой же алкашонок. Вот и пьянствуют. И его баба, Анька, с ними сидит, тоже рюмки опрокидывает. Странные времена пошли… Раньше, если лишнего пьёшь, по собраниям затаскают, а если не исправляешься, отправят лечиться, а некоторых даже в тюрьму сажали. А сейчас, если взглянуть, всем наплевать на народ. Пусть пьют, пусть травятся и подыхают, меньше заботы и никого лечить не нужно. Кто захочет жить, тот не станет пить, а кто будет в рюмки заглядывать, тот подохнет. А с другой стороны, если посмотреть, как тут не запьёшь, если в деревнях никакой работы нет. Вот многие и слетают с катушек. С горя, от безысходности. А другие делают всё, чтобы людей споить и в могилу свести. В магазин зайдёшь, и глаза разбегаются. Все полки заставлены сверху донизу. Пей – не хочу. И люди пьют. Многие. А если денег маловато, в аптеке настойки продаются. Всякие. Торгуют дрянью, от которой люди умирают. И получается, что человек за свои деньги смерть для себя покупает. Такого нигде не увидишь – только у нас. Эх, беда, беда…

Дед Макар завздыхал. Вон Иван, что напротив живёт. Страсть, какой работящий был! Всё в руках горело. Ох, мастеровитый! А потом работы не стало. Он помыкался, помыкался, и в город ездил, думал, устроится, но и там работы не нашёл. Хотел ещё куда-то поехать, да не получилось. Баба заболела. Не мог одну оставить. А денег нет, чтобы её лечить! С горя стал прикладываться к рюмке. Сразу собутыльники нашлись – такого добра возле каждого магазина хватает. Только помани, а желающие всегда найдутся. Жену похоронил и вообще с катушек слетел. Всё из дома пропил. Голые стены остались. А дочка стала по клубам ездить. Такого на себя понавздевает, что титьки наружу торчат, того и гляди вывалятся. От отцовских рук отбилась, а к другим прибилась, или прибрали – кто её знает, и мотается по рукам от одного к другому – мужиков ублажает. А кто виноват, что сосед спился и дочка по рукам пошла? Жизнь сделала такими и люди, кто к краю подталкивал. Эх, жизня, жизня…

Весна, а у него конь не валялся, как бабка Марья говорила. Дед Макар выглянул в окошко. Глаза бы не смотрели на огород. Запыхтел старик. Многие картоху посадили, всякую мелочовку на грядках, а они до сей поры телятся. Сынок со своей бабой, Анькой, выспаться и вволю нажраться не могут, когда трезвые, а про пьяных и говорить не хочется… А ему одному не совладать с огородом. Раньше-то полегче было, когда бабка была жива. Всё успевали вдвоём. И на время не смотрели. День год кормит. А бабку снёс на мазарки и всё, хоть сам ложись и помирай. Вся силушка ушла, когда бабки не стало, а к себе боженька не забирает. Вот и приходится мучиться на этом свете…

Дед Макар поднялся. Прислушался к громкому храпу. Вздрогнул, когда заорал петух. Чертыхнулся. Вышел. Зябко повёл плечами. На веранде набросил на плечи потрёпанную фуфайку. Ткнул ноги в галоши и спустился по ступенькам. Собака, заметив его, гавкнула и тут же осеклась, спряталась в конуру, когда старик погрозил шишкастым пальцем. Скрипнув калиткой, вышел и уселся на скамейке возле двора, поглядывая по сторонам.

– Здоров, Макар, – донёсся голос. – Что вышел-то? Всё равно скотинку не держите.

– Здоров будь, Климка. – Старик махнул рукой соседу. – А что, нельзя со двора выходить? Хочу на тебя посмотреть. Давно не видел.

Не удержался, съязвил дед Макар.

– А, ну гляди, гляди, – закивал головой сосед, – только дырку не просверли своим взглядом. Хе-х!

И кашляя, засмеялся.

– Язва ты, Клим, – буркнул дед Макар. – Как с тобой бабка уживается. Другая бы давно кочергой да по хребтине, а твоя…

– А моя такая же, как я, – тоже язва, да ещё какая, – захекал, затрясся старый Клим. – Поэтому и терпит. – И тут же: – Слышь, Макар, а что картоху не сажаете?

Дед Макар чертыхнулся.

– Что-что… – заворчал он. – Валерка говорит, нечего сажать, силы тратить, когда можно в магазине купить. Он силушку не хочет тратить, а деньги готов направо и налево пускать, которых у него и нету. А как же, Климка, без огорода-то? Беда! На магазин надейся, а сам не плошай. Правильно говорили, как потопаешь, так и полопаешь.

– Твоя правда, Макар, как потопаешь, так и будешь зимой кушать, – закивал головой старый Клим. – И что надумал?

Дед Макар взглянул на небо. Чистое, ни единого облачка. Над речкой поднимался туман и надвигался на огород старика, всё больше и больше скрывая землю в белесой мгле, словно хотел скрыть заросшую сорняками землю. Дед Макар горестно покачал головой. Разве так можно, чтобы землю неухоженной оставить. Такого же никогда не было. Чем больше за землицей ухаживаешь, тем больше она отдаёт. А надеяться, что Валерка в магазинах понакупает, – это бабка надвое сказала. Сегодня есть в магазинах, а завтра не будет, и что тогда? С голоду помирать или на власти надеяться, что завезут или помогут? Ага, завезут… Власть план выполняет на водке и алкашах. Чем больше пьют, тем больше денег. В этой жизни надежда одна – на себя и всё на этом. Человек живёт, пока занят работой. Да, так и есть. А если посмотреть на землю, она, как и человек. Каждый год за ней ухаживают, пашут, сажают, боронуют, рыхлят, сорняки полют. Осенью соберут урожай. Перекопают, чтобы она по весне стала мягкой. А весна приходит, и не узнаёшь землицу-то. И твердая, словно за ней не ухаживали, и сорняки недуром лезут. Значит, земля просит, чтобы за ней поухаживали. И снова приходится пахать, бороновать, полоть, чтобы осенью собрать урожай. И так каждый год. И получается, что человек как пуповиной связан с землей. Пока он работает на земле, он будет жить, потому что земля силу даёт…

– Что молчишь, Макар? – отвлёк от думок голос соседа. – Кричу ему, кричу, а он в небо уставился и что-то там рассматривает. Не иначе, свою Марью высматриваешь. Хе-х!

И тоненько засмеялся.

– Глянь, Климка, какое чистое небо, – завздыхал дед Макар. – Погода хорошая будет. Сажать пора, чтобы земля не застаивалась, чтобы своего хозяина знала. Нет, это земля – хозяйка, а мы – детишки её. И мы не должны забывать свою мамку-кормилицу.

Дед Макар поднялся. Зашёл в сарай, потом появился, держа в руке лопату, и, отмахнувшись от сына, который вышел на крыльцо, позёвывая, старик открыл калитку, по тропке добрался до огорода. Постоял, осматриваясь, а потом всадил лопату и стал выворачивать пласты земли.

– А ты, Валерка, можешь покупать в магазине… – приговаривая, он копал. – И ещё раз в магазине, и все запасы делай там, а я уж своё стану выращивать, покуда ноги держат.

И копал, изредка поглядывая на чистое небо.

Знал, что бабка Марья с небес на него смотрит и радуется…

– На пригорке притормози, – сказал Иван Носков. – Дальше пешком доберусь.

– Далеко же ещё, – буркнул небритый шофёр в замусоленной спецовке, но нажал на тормоз, и машина остановилась. – Я бы на повороте высадил, всё ближе шагать.

– Нет, спасибо, – отмахнулся Иван и выбрался из кабины. – Давно не был в этих краях. Сюда дольше добирался, а пройти пешком час-два – это уже мелочи.

– Ну, как знаешь, а то бы я… – Шофёр нажал на газ, и машина, громыхая расхлябанными бортами, потащилась по разбитой дороге.

Иван махнул рукой вслед и с любопытством осмотрелся. Давно не был в этих краях, очень давно. Как увезли его в далёком детстве, с той поры не появлялся. Свободного времени не нашлось, чтобы проведать родные места, где родился, в школу пошёл, но не успел доучиться. Мать увезла его в город, и началась городская жизнь. Большая школа, как ему показалась. Много новых друзей. Огромный город, где можно часами бродить по улицам, а если зайти в музей, вообще о времени забывается, и на фоне всего этого нового как-то незаметно стала теряться далёкая деревня, а вместе с ней и детство, проведённое там, и всё, что было в его прошлом. После школы была служба в армии. А вернулся, недолго гулял. Женился. Детишки родились. В общем, всё как обычно. Повседневные заботы-хлопоты, за которыми всё исчезает, и прошлое – тоже. Хорошо, если сам не пропадёшь. Правда, Иван себя не потерял. Многого в жизни добился – это заслуга супруги. Она заставила его учиться, сама с детьми нянькалась, когда он вечерами корпел над заданиями. Со всех сторон оградила, лишь бы он выучился. Иван одолел институт, на другую работу перешёл. Хорошая работа. А со временем пришли почёт и уважение. Дети радовали. На ноги поставили. Два сына по его стопам пошли. После института, устроились на завод. Хорошие мастера, как про них говорили. Иван радовался. Дочка вышла замуж и живёт припеваючи. Уже внук бегает. Шустрый! И получается, что жизнь удалась, но промелькнула, и не успел заметить. Оглянись, хорошая жизнь была. А стоило ему заглянуть подальше, в само детство и юность, которые прошли в деревне, и оказалось, многое стал забывать. Проходит время, и всё стирается из памяти. И стёрлось бы, оставив лишь небольшой след в документах, где он родился, если бы деревня не стала напоминать о себе и обо всём, что с ней связано…

С недавних пор деревня стала сниться. Редкий раз вспоминал про неё, а ещё реже, что родился там. Друзей деревенских вообще не помнил. Так, какие-то смазанные расплывчатые лица, неразборчивые голоса, имена стандартные: Ванька, Колька, Галька, Петька, а кто из них – кто, он не помнил. Общая картина детства и не более того. Сидел, что-то в памяти перебирал, когда деревня стала сниться, и оказалось, даже бабушку Нину стал забывать. Она была невысокая, всегда в тёплом платке, одежда балахонистая, а лицо стёрлось из памяти. Что-то мелькало в голове, а воедино собрать образ не получалось. Зато деда Николая не забыл. Колоритный старик. Взглянешь, словно из сказки или старины явился. Высокий, широкоплечий, длинные волосы, седая борода в пояс, рубаха расстёгнута, на груди вьётся шнурок с простым крестиком, штаны в сапоги заправлены и голос, словно труба иерихонская. Его так и называли в деревне – Трубач. На одном конце деревни рявкнет, а на другом слышно было. В деревне деда уважали и к советам прислушивались. Попусту не говорил, а если что-либо посоветовал, всё сбывалось. Серьёзный старик был, дотошный. Со всеми общий язык находил, а с родной дочерью не справился. Разругались в пух и прах. Как говорят, нашла коса на камень. Он вгорячах упрекнул, что одного байстрюка в подоле принесла и снова принялась хвостом юлить, того и гляди второго притащит, когда сказали, будто видели её с командированным шофёром, как они в кабине миловались. Не стал разбираться. Упрекнул дочь, а потом до конца дней своих корил себя, что не удержался, а дочка взбеленилась. Сказала, что без них проживёт и уедет в город свою жизнь налаживать. Дед промолчал, а бабка заплакала, что внука хотят увезти, но не стала вмешиваться. Старик и дочка с характерами, как бы самой под горячую руку не попасть. И осталась в стороне. Мать подхватила Ивана и укатила в город. Потом ещё несколько раз приезжала в деревню. Документы забирала, вещи, но не задерживалась. Старалась одним днём побывать. И, сухо распрощавшись с родителями, возвращалась в город. Ни разу к себе в гости не позвала. Принялась личную жизнь устраивать, если это можно было так назвать. То один мужик появится, то другой, а там пятый и десятый, но для Ивана все были на одно лицо. Он хмурился, но с матерью не спорил. Жалел её, что ей в жизни не везёт и поэтому мужики в доме не задерживаются. Некоторые пытались воспитывать его, даже прикрикивали и кулаком по столу стучали, а мать не заступалась за него, и тогда Иван уходил из дома. До ночи шлялся по улицам или сидел у друзей, а возвращался, мать снова начинала жаловаться на неустроенную жизнь, что без мужского крепкого плеча тяжело слабой и беззащитной женщине, и Иван прощал её. Жалел. Может, правда, матери не повезло в жизни – он не знал, да и не вникал особенно. Ему казалось, что взрослая жизнь, если посмотреть на жизнь матери, – это враньё и кулаки на первом месте, где грызутся как собаки, где главенствует сила, а всё остальное – это мелочи. И поэтому он опасался взрослую жизнь, но в то же время хотел, чтобы она побыстрее наступила и тогда он станет жить по-другому, не как мать, а у него будет своя жизнь, куда никого не пустит, и свою семью не даст в обиду…

После смерти деда и бабушки, а они ушли друг за другом, мать с Иваном съездили в деревню. Побывали на кладбище. Мать плакала на могилках, прощения у них просила, у родителей своих. Сильно убивалась, но старалась виду не показать. Потом поднялась. Глаза сухие и какие-то острые, всё смотрела на могилки, вроде что-то сказать хотела, но не решилась. Не захотела жить в деревне, постояльцев пустила, чтобы за домом присматривали, а сами в город вернулись. Иван не задумывался, почему мать перестала в деревню ездить. Всё мимо него прошло. Не задело его. А может, молодым был и бестолковым и не захотел разбираться, почему взрослые ругаются, а пошёл своей дорогой в жизни. И прошлое выбросил из головы. Думал, что навсегда, но оказалось, прошлое возвращается. И не только напоминает, но и тянет к себе, словно они были крепкой нитью связаны и с каждым днём сильнее и сильнее…

Иван не удержался. Захотелось взглянуть на деревню, где он родился. Всё же малая родина, как говорится. Малая родина, можно сказать – это всего лишь маленькая частичка, то местечко, где родился человек, но оказалось, что в эту частичку столько вложено неведомой силы, что смогла напомнить о себе через многие и многие годы. Иван не удержался. Собравшись, он отправился туда. Захотелось взглянуть, что с деревней стало. Кто в ней живёт, да и живут ли вообще. А может, остались одни лишь могилки, да и те сравнялись с землей, потому что ездить некому, а у него времени не было. И сможет ли найти могилы деда и бабушки – он не знал. Так получилось, жизнь прожил, а только сейчас выкроил время, чтобы побывать в родной деревне…

Он постоял, осматриваясь. Давно не был. Всё вокруг изменилось. Дорога, по которой раньше грузовики сновали туда-сюда, почти заросла травой. Видно, в эту сторону редко ездят. А раньше, как помнил, сюда автобусы ездили. И можно было из райцентра добраться. А сегодня приехал. Сунулся было на автовокзал, а кассирша удивлённо взглянула – нет такой деревни в районе. Как нет, если я родился там? Иван возмутился, а потом поник и вышел на улицу. Видать, и правда, исчезла деревня, и люди стали забывать, что она была, что в ней жили люди. Он поднялся в гору, туда, где был перекрёсток, и долго стоял в ожидании попутки, а когда машина затормозила, он обрадовался, но в то же время на душе появилась грусть. Он едет в своё прошлое, в свою деревню, от которой и названия-то не осталось, кроме маленькой пометки в паспорте, где родился…

Он продолжал стоять на обочине и осматривался. Кажется, и там была деревня. Да-да, точно была! Правда, название забыл. Он взглянул на далёкий лесок. Деревня стояла на опушке, огородами спускаясь к реке, а теперь ничего: ни домов, ни огородов, ни людей – тем более. Исчезла деревня. А что его ждёт в родной деревне, он не знал. Зачем туда поехал, не мог себе объяснить. Наверное, хотел со своей душой разобраться, почему его тянет в давно забытую деревню, а заодно взглянуть, если от неё что-то осталось, или на место, где она была. Посмотреть и подумать. Посидеть и вспомнить деревню, людей, кто жил в ней, своего деда и бабушку, да вообще о жизни подумать. Поэтому приехал…

Иван долго смотрел по сторонам, прислушиваясь. А потом неторопливо направился по заросшей колее в сторону тёмного ельника. За ним виднелись зелёные кроны берёз. Там, в той стороне, была его деревня, или то, что от неё осталось. Он шагал по разбитой колее, а потом решил срезать путь, потому что дорога вела в окружную и пришлось бы часа три топать до деревни. Иван свернул с дороги и направился через берёзовый лес. Светло в нём, просторно. Вроде густой лес, а взглянешь, и в глазах светло становится. Солнечный луч пробьётся через кроны, и вспыхнули берёзки, засияли. Пронёсся ветер над головой. Зашумели кроны. Загалдели птицы на ветвях и тут же умолкли. Иван задрал голову. Так и есть. Коршун кружит над ним. Поэтому птицы напугались. Притихли. Ждут, когда коршун улетит. Но он продолжал медленно кружиться над лесом, высматривая добычу. Он стал хозяином округи.

Выбравшись на опушку леса, Иван остановился. Присел на поваленное дерево. Закурил. Почему-то сердце сжалось, когда увидел среди деревьев и кустов редкие заброшенные избы. Всё же надеялся, что не умерла деревня. Верил, хоть кто-нибудь, но живёт в ней. Но было видно по старым избам, деревня умирает. Там и сям среди кустов и деревьев выглядывали крыши. Некоторые провалились и наружу торчали стропила, словно рёбра неведомого чудовища, а кое-где виднелись печные трубы. Иван прищурился, всматриваясь в даль. А там, кажется, был деревенский клуб, если память не изменяет, а теперь пустырь. С этого места, где сидел Иван, виднелась река, её легко различить по кустам, которые разрослись по извилистым берегам. Вон они тянутся! Раньше бегали купаться с ребятами, а теперь некому… Он прислушался, словно хотел услышать крики ребят, мычание коров и звонкие голоса петухов, такие привычные деревенские звуки, которых, как оказывается, так не хватало в его суматошной городской жизни. Но вокруг было запустение, необжитость и стояла тишина, лишь изредка ветер проносился по кронам деревьев. Осмотрелся. Крапива и репейник повсюду вымахали. Хозяевами стали. Всю округу заполонили. Умирает деревня.

Поглядывая под ноги, Иван стал спускаться с пригорка к деревне, от которой осталось всего с десятка полтора дворов, а может, и поменее. Приостановился возле разрушенного крайнего дома. С недоумением осмотрелся, вспоминая, какой была деревня, и нахмурился, увидев, что от неё осталось. Постоянно оглядываясь, он медленно направился к дальнему дому, что виднелся среди деревьв. Кажется, там они жили… Едва заметная колея, а раньше через деревню проходила дорога. Повсюду трава и сорняки. Они чувствуют себя вольготно. Их время пришло. Всё больше и больше захватывают территорию. И не успеешь оглянуться, вымахает вездесущая крапива, заполонит округу, скрывая в непролазных зарослях трубы печные да брёвна гнилые, и лишь она будет напоминать случайным людям, что здесь была деревня, потому что крапива растёт лишь в тех местах, где живёт или проживал человек…

Иван остановился возле прогнивших поваленных ворот. Вроде ничего не изменилось во дворе. Постояльцы много лет прожили, но всё осталось по-прежнему. Потом ещё какие-то были постояльцы. Но и они не переломились. Спасибо, что за домом присматривали, а то бы давно развалился. За последние годы деревня полностью опустела. Люди ушли, кто в город перебрался, а кто на погосте лежит, и дома стали умирать. Умрёт последняя изба, и деревня исчезнет. Хорошо если останется в памяти людской, но может и так случиться, что некому будет вспоминать…

Двор в запустении. Забора давно нет, лишь кое-где столбы видны. Штакетника не видно. Может, сгнил за годы одиночества, а может, последние жители на дрова пустили. Зимы долгие, суровые. Сарай накренился. Нашёлся добрый человек, слегами подпёр, а то бы давно рухнул. Дом ещё стоит, а крыша прохудилась. Правду дед говорил, будто дом простоит лет двести, а может, и поболее того. Другие в развалины превратились, а его – стоит. Пусть не такой, как раньше был, но всё же. Он стал приземистым и каким-то маленьким, словно игрушечный, а раньше, как Ивану казалось, дом был огромным и высоченным. В том далёком детстве Иван умудрился забраться на конёк крыши. Собирался с неё сигануть. С мальчишками поспорил, что не испугается. Залез, глянул, и поджилки затряслись. Снизу смотришь, кажется, ерунда, а сверху глянул и страшно стало. Так и лежал на крыше, распластавшись, как лягушка, пока дед не появился. Бабушка Нина за ним бегала. Испугалась, когда Ивана увидела. Крикнула, чтобы крепче держался, а сама припустилась за дедом. Он пришёл. Походил возле дома, поворчал что-то под нос, взглянул на Ивана, который лежал раскорячившись, и расхохотался. Громко, на всю деревню! Иван растерялся, услышав смех. Он думал, что дедушка Коля начнёт ругаться, а тот стоял посреди двора, хлопал ручищами по коленям и во всё горло хохотал. К нему и бабушка присоединилась. Тоненько смеялась, всё слезы утирала. Иван смотрел на них, смотрел и тоже залился, а до этого даже боялся шевельнуться. Дед подошёл к дому, покосился на мальчишек, которые прятались в кустах, и крикнул Ивану, мол, ничего не бойся, покажи своим дружкам, какой ты храбрый, не посрами деда, и велел прыгать. И что удивительно, Иван поднялся, балансируя, постоял на краю крыши, оглянулся на ребят, которые были на другой стороне улицы, и смело шагнул вниз. Сердце зашлось, когда полетел, но в последний момент старик подставил руки и поймал его. Дед Николай нахмурился, глаза скрылись за густыми бровями, хотел было наказать, даже руку отвёл, чтобы шлёпнуть посильнее, но, заметив испуганный взгляд, закряхтел, отпустил его на землю, погрозил пальцем, хотел было что-то сказать, но укоризненно покачал головой, махнул рукой и ушёл в избу. Спустя годы, случайно вспомнив этот случай, Иван понял, что старик испугался, что он разобьётся, и стал отвлекать и смеяться, лишь бы он не сорвался. Дед испугался, но виду не подал, а бабка, когда он спрыгнул, сидела на крыльце и тоненько плакала…

Иван взглянул на конёк крыши. Сейчас дом казался небольшим, не то что раньше. А может, он в землю врастает. Да, скорее всего так… Завалинка была высокая, даже деду приходилось опираться, чтобы на неё сесть, а сейчас окна почти вровень с землёй. Ещё немного и они скроются. Ставни распахнуты. Одна створка среди травы виднеется. Кое-где не хватает стёкол. Может, вытащили, а может, выбили. Теперь стоит дом и пустыми глазницами упирается в небо. Взглянул на дверь. Замок. Неужели, как съехали последние постояльцы, в доме никто не был. Почему же… Они же с матерью приезжали! Правда, Иван не заходил в дом, по двору шлялся и на крыльце дожидался, когда мать выйдет, да ещё ворчал, что она задержалась. Мать стояла, а глаза заплаканные. Наверное, с домом прощалась. Окликнула его, вышли на улицу, она оглянулась на дом, долго смотрела на него, может, хотела вернуться, а может, запоминала, и потом направилась в сторону дороги. И с той поры они ни разу не были в деревне.

Он стоял посреди двора и крутил головой, осматривая деревню. Кое-где, среди зарослей и деревьев видны дома. Некоторые смотрелись получше, посохраннее, так сказать, а другие не выдержали одиночества. Просели крыши, там торчат стропила, а здесь стоит дом с выбитыми стёклами и двери нараспашку. Наверное, чужаки бывают. Может, хотят себя найти, но не получается, вот они и идут от одной деревни к другой, от города к городу и так всю жизнь. Может, искатели заглядывали. Много развелось этих искателей. Да что тут найдёшь? Что лежало, всё мышами погрызено и в труху превратилось. А они приезжают, выбивают двери, заходят в дома и начинают в них хозяйничать. Всё перетряхнут, повытаскивают, что можно увезти и продать. Пусть бы ходили, лишь бы не пакостили, лишь бы костры не жгли. Не успеешь оглянуться, и нет её, деревни-то. Сгорела, одни головёшки остались. И так деревенские пожары полыхают повсюду. Уходят люди, а следом исчезают деревни. Пройдёт немного времени и сотрётся из памяти людской, что здесь была деревня и жили люди. Да, были селения, а теперь пустыри повсюду… И даже странно видеть на дедовском доме замок, наверное, стороной обходили его, словно опасались зайти. Вдруг рассердится старик и…

Иван подошёл к дому. Раскинул руки и крепко прижался к нему, словно обнять хотел. Долго стоял не шелохнувшись. Пылью пахнуло, плесенью и запустением. Ветра на улице не было, но вдруг скрипнули ставни, словно поздоровались. И вдруг Иван заговорил: быстро, бессвязно и непонятно. Со стороны можно подумать, что пьяный бормочет, уткнувшись головой в стену, а Иван стоял и торопливо говорил, словно хотел выговориться за долгие годы отсутствия. А потом замолчал. Постоял. Снова оглянулся. Потом присел на едва живом крылечке, закурил и стал затягиваться: быстро, густо и тоскливо…

Иван долго сидел, о чём-то думая, потом поднялся. Обошёл дом. Заглянул в мутные грязные окна. На улице светло, а там, словно вечерние сумерки. Он прищурился, пытаясь разобрать, что находится в доме, но ничего не видно. Добравшись до крыльца, осторожно поднялся по прогнившим ступеням. Медленно подошёл к двери, подёргал висевший замок, хотел было уйти, но тут вспомнил, почему-то всплыло в памяти, куда дед Николай или бабушка убирали ключ, если надолго уходили из дома. Так было принято в деревне. Оставляли ключ, не опасаясь, что кто-нибудь залезет в дом. Иван торопливо сунул руку в узкую щель над дверью и вскоре среди всякого мусора нащупал ключ. Показалось, будто для него оставили, словно знали, что он появится. Обрадовался. Покрутил в руках заржавленный ключ, рассматривая, а потом ткнул его в замочную скважину и принялся вертеть во все стороны, пытаясь открыть. Долго простоял возле двери. Уж было отчаялся, сколько лет прошло, когда замок в последний раз открывали, но тут, словно кто-то помог, и он почуял, как ключ со скрежетом медленно провернулся, и дужка едва сдвинулась с места. Иван принялся дёргать дужку замка. Потом спустился. Взял камень, несколько раз ударил по замку, и проржавевшая дужка выскочила наружу. Иван скинул щеколду, толкнул рассохшуюся дверь, визгливо заскрипела она, открываясь, и Иван шагнул в серо-тёмный сумрак веранды…

Даже сейчас веранда казалась огромной. Дед под свой рост делал её, как и двери в родном доме. Говорил, что не собирается каждый раз лоб расшибать о притолоку. И прорубил, хоть бегом бегай. Иван мотнул головой, поражаясь. Гляди ж ты, память вытаскивает наружу то, что давно забыто-перезабыто, как ему казалось. А сейчас вспомнил. Удивлённо покачивая головой, Иван остановился на веранде. Возле двери была вешалка. Несколько здоровенных гвоздей вбито в стену, а над ними полка – это Иван сделал на уроках труда. Гляди ж ты, сохранилась! Какая-то тряпка свешивается с неё. На одном гвозде висит чья-то кацавейка, внизу сморщенные опорки и почему-то стоял стакан, а рядом валялась шапка, покрытая толстым слоем пыли и вся в паутине. Иван поднял её, стряхнул, и закружилось облако пыли в тонких лучах света, а потом повесил на свободный гвоздь. В дальнем углу кучей навалено разное тряпьё, обрывки верёвок висят с потолка. Там бабушка Нина бельё сушила, если на улице были дожди. Возле окна большой стол и две скамьи вдоль стен. Летом, когда на улице было тепло, всегда кушали на веранде, и когда гости приезжали, всех за этот стол усаживали. Гляди ж ты, тоже сохранился!

Иван шагнул и ногой зацепил какую-то коробку, которая лежала возле ножки стола. Что-то выпало и прокатилось по грязному щелястому полу. Иван наклонился, поднял старое шило. Это шило деда Николая. Он был мастером на все руки. Со всей деревни приносили старую обувь, чтобы подлатал или подшил, а ближе к зиме приходили с валенками. И тогда дед Николай доставал суровые нитки, натирал их варом, но чаще вытаскивал большой кусок гудрона и натирал, а потом брался за шило и долгими вечерами просиживал в уголке, склонившись над дырявой обувью. А Иван, дождавшись, когда старик отвернётся или отвлечётся, пытался чуточку откусить от гудрона и, если удавалось, он бежал на улицу, хвастался перед друзьями и сплёвывал через щербинку, гордо посматривая на ребят.

Иван вздохнул. Да, хорошие были времена. И правда, были, а он забыл, но теперь, когда приехал в деревню, память то и дело возвращает в далёкое прошлое, когда ещё были живы дед с бабушкой и они с матерью жили в этом доме, где он родился, где прошло его детство…

– Ванюша, внучек, кушать пора, – сказала бабушка Нина и загремела чугунком. – Чать проголодался…

– Захочет – поест, а насильно не заставляй, – недовольно сказала мать. – Недавно обедали, а ты снова его пичкаешь. Пусть уроки учит!

– Ну, что вы разгалделись, как сороки? – забасил дед, распахнув дверь. – На улице слышно. А ты, Катька, попридержи язык. Как с матерью разговариваешь? Ей слово, а она два в ответ. Гляди у меня, живо всыплю по первое число. Ишь, взрослой себя почуяла! Ванька, живо за стол, а потом мне поможешь. Скворечни будем делать. Соседи попросили…

Иван невольно оглянулся. Почудилось, что голос деда рядышком прозвучал и так явственно, аж не по себе стало. Они частенько занимались скворечниками. У деда Николая в сарае был закуток, где стоял верстак, а на стене висели всякие инструменты, но Ивану нравилась лучковая пила. Название-то какое вкусное – лук, лучок! И он не мог понять, почему так назвали эту пилу, а дед посмеивался, говорил, что не от лука, который на огороде растёт, а от другого лука, где тетиву натягивают, и на этой пиле закручивают верёвку, чтобы полотно натянулось и стало жёстким и твёрдым, тогда и пилить легче. А ему всё равно казалось, что название произошло от огородного лука. Гляди ж ты, опять память вывернула давно забытые воспоминания. Дед приучал его к работе. Всегда, когда нужно было что-нибудь сделать, старик брал внука с собой. Иван, гордо посматривая по сторонам, неспешно шагал за ним. Мол, глядите, я ж у деда Николая самый главный помощник! Наверное, так и было. И скворечники делали, и забор латали, и по крыше лазили, заплаты ставили, как дед говорил, чтобы она не протекала, даже полы помогал перестилать. Пусть на подхвате был, но помогал же, а не бездельничал. И он гордился этим…

А бабушка возилась на кухоньке, на огороде копалась на грядках да стирала бельё в бане. Дела всегда были. В деревне не посидишь, тем более что бабушка не любила попусту время тратить. Всегда чем-нибудь занималась. Иван вспомнил про стиральную доску. Когда бабушка стирала, он прибегал в баню и уговаривал, чтобы разрешила с доски прокатиться, как с горки, но она не давала. Ворчала, что сломает. И всё гнала его оттуда, чтобы под ногами не путался. Это он помнил, как ни странно, а вот её лицо позабыл. Общие черты и всё на этом… А деда не забыл. Скорее всего, потому что чаще с ним был, чем дома сидел. Ивану интересно было с дедом. Он много рассказывал. Про жизнь говорил, про своих родителей, как раньше жили, чем занимались. А вот про войну не любил вспоминать. Сколько раз Иван просил рассказать, дед нахмурится и молчок. Ни слова не выдавишь. Лишь со слов бабушки знал да на ордена и медали смотрел, когда деда дома не было. А ещё запомнил, как дед доски строгал. Посадит его в уголок на старый чурбак, чтобы не мешался, сам доску положит на верстак и начинает стругать, только и слышно: вжик, вжик, вжик и из-под фуганка, закручиваясь в кольца, ползла стружка. Дед весь в стружке, даже борода была облеплена. Иван поднимет колечко, а от него смолой пахнет…

Казалось бы, память всё больше и больше открывает то, что он давно позабыл. И сейчас, по прошествии многих лет, начинает вспоминаться далёкое детство, о котором уж думать забыл, потому что вспоминать времени не было. У него было обычное детство, как у других ребят. Может, в чём-то похуже, а в другом немного лучше. Единственный внук, которого держали в строгости, но в то же время, старались исподтишка побаловать. То бабушка что-нибудь сунет, то дед с работы вернётся и тоже что-нибудь в карман положит и всё будто невзначай, словно так и должно быть. А когда в город перебрались, тяжеловато пришлось. Правда, к школе быстро привык, как и к новым друзьям. Это не деревня, где друг друга знают. А в городе столько людей, столько всего интересного вокруг, аж глаза разбегались. И в секции ходил, и в кружки записывался, где только не был, с кем только не встречался, а вот домой не торопился. Опять там очередной ухажёр или муж, как мать называла, снова приходилось слушать перебранку, а бывало до криков доходило. И если очередной муж бросал мать, она умирала. Возвращалась с работы и прямиком отправлялась на диван, весь вечер всхлипывала и слёзы вытирала. И тогда наступали голодные дни. Да ещё мать начинала придираться по пустякам. Наверное, зло срывала, что из-за него не может устроить личную жизнь. Обузой считала. Не говорила, но это было видно. Когда его забрали в армию, Иван облегчённо вздохнул, словно груз сбросил с души. И служилось легко. Даже на дембель не хотел уходить. Уж подумывал, чтобы в армии остаться, но пришло письмо, где мать сообщала, что она собирается замуж и хочет уехать на родину мужа. Ивану пришлось возвращаться домой. Дома была мать и её очередной муж. Мать расписались с мужиком. Расписались, а через неделю уехали, оставив Ивана в пустой квартире. Больше мать не приезжала и к себе не звала. Ссылалась на занятость, на семью и новые заботы. Редкие письма или открытки, ещё реже звонки. Говорила, что хорошо живёт, да голос нерадостный был. И с каждым годом всё реже и реже стала весточки присылать, а когда узнала, что Иван женился, что уже детишки бегают, что она стала бабушкой – это матери не понравилось. Резко ответила, что ещё молода, чтобы бабкой становиться. Наверное, обиделась. А вскоре вообще перестала писать. Сколько он писем отправил, сколько звонил, всё бесполезно. Если пришлёт открытку раз в год на праздник – это был праздник, а звонок, как красный день календаря. У неё была своя жизнь, в которой Ивану и его семье не нашлось места…

Вздохнув, Иван распахнул дверь и зашёл в избу. Справа печь. Ободранная, один угол развалился. Заслонка на полу, рядом чугунок стоит, а в углу банка под толстым слоем пыли и в паутине. Крышка подпола сгнила, да и сам подпол обвалился. Застывшие ходики на стене. Он помнит эти часы. Дед заводил их, а ему запрещал подходить, потому что боялся, что сломает. А Ивану так и хотелось подёргать за гирьки. Иногда, если не видели, он чуточку подтягивал одну гирьку или раскачивал, а сам прислушивался, не слышит ли дед. В горнице пусто. В углу железная кровать стоит. Даже странно, почему её не утащили. Может, тяжёлая, а может, никому не приглянулась. Рядом с изголовьем табуретка, а вторая посреди горницы. Пустая этажерка в простенке, а над ней картинка из журнала. Щелястый стол возле ободранной стены, на нём блюдце и ещё какая-то посудина. Всё грязное, в углу тенёта висят, полы вообще чернущие, а он помнил, как бабушка с косырем ползала по нему и скоблила добела, а потом ополоснёт водой и запах стоит свежий, смоляной. Сколько раз хотели покрасить полы, чтобы не мучиться, она отказывалась. Всегда говорила, что в доме должен быть чистый дух, и от полов – тоже…

Долго Иван пробыл в доме. Сидел, смотрел по сторонам и вспоминал далёкое детство, а потом вышел на улицу. Прошёлся по двору. Дверь в сарай не рискнул открывать. Слишком он накренился. Казалось, тронь его и он рассыплется. Постоял возле полуразвалившейся бани. Всё заросло чертополохом и крапивой. Где огород тянутся к речке, там сплошь трава, сорняки да островками кусты разрослись. Пройдёт немного времени и всё исчезнет. Развалится последняя изба, и деревня исчезнет, оставшись лишь в памяти людской. А вскоре вообще никто не вспомнит, что здесь была деревня, что тут жизнь кипела, а сейчас умерла…

– Э, мужик, что шляешься по чужому двору? – раздался грубый окрик, и Иван вздрогнул от неожиданности. – Высматриваешь, чем поживиться? Марш отсюда, пока салазки в другую сторону не завернул! Ишь, шляются, никакого покоя от них нет. Того и гляди подпалят деревню.

Иван повернулся. Возле поваленных ворот стоял крепкий мужик, а неподалёку виднелась старенькая машина. И шума-то не было, что машина подъехала, а может, Иван просто задумался и не заметил, когда появился незнакомец.

– Я по своему двору хожу, – не обращая внимания на грубый окрик, сказал Иван и направился к крыльцу, а потом ткнул пальцем в дом: – Я здесь раньше жил. Вот решил проведать. Родина, как-никак…

– Не помню, чтобы такие жили. – Мужик задумчиво посмотрел на него. – Я в этой деревне вырос, но тебя не помню. Здесь Кулибины обитали, потом Костровы – тётка Валя и дядька Устин, кто-то ещё был в постояльцах, когда я в армию ушёл, а потом дом забросили. Нет, не помню тебя…

Он снова взглянул и покачал головой.

– А ещё Антоновы проживали, – вдруг заторопился Иван. – Дед Николай и бабушка Нина ставили этот дом… – Он запнулся, а потом снова заторопился: – Дедушка Коля с бородой был. Здоровенная бородища, а голос, как труба…

– А, Трубач, что ли? – вскинул густые брови мужик и махнул рукой. – Знал его, знал… Да его каждая собака в округе знала, а вот тебя не помню… – снова сказал он и пожал плечами.

– Мы в город переехали, – неожиданно поник Иван, подошёл к крыльцу и уселся рядом с сумкой. – Здесь родился и в школе учился, а потом в город перебрались. А сейчас решил приехать, на свою родину посмотреть…

– Слишком долго добирался до своей родины, – не удержался, съязвил мужик, достал сигареты и запыхал. – Видать, времени не находилось, чтобы родного деда проведать, пока живой был, а потом и на могилке побывать. Они заняты! – с сарказмом сказал мужик.

– Не нужно меня упрекать, – нахмурившись, возмутился Иван. – Меня несмышлёнышем увезли. Новые места, новые люди. И вся жизнь по-другому пошла. А в городе жизнь суетная да быстрая. Вот и закрутился. Новые друзья появились, учёба, потом армия и женитьба. Детишки родились. На ноги ставили. Не успел оглянуться, а жизнь-то уже позади. Промелькнула она, эта жизнь, и не заметил её, не почувствовал. А вот сюда приехал, и словно память стала оживать. Что давным-давно позабыл, сейчас начинает всплывать. Что удивительно, помню до мелочей, оказывается.

Он сидел и говорил обо всём, что наболело. Душу облегчал перед чужим человеком. Рассказывал то, о чём бы никогда близким не стал говорить, а этому чужаку доверился. И мужик примолк. Рядышком присел на крыльце и внимательно слушал его, словно тоже в далёкое прошлое возвращался, а может, и правда, там побывал.

– Я слышал про вашу семью, – неожиданно сказал он. – Всякое болтали, уж не помню. Мы в деревню перебрались, когда вас уже не было. У отца здесь брат и тётка жили. Вот к ним и подались. Ребята говорили про тебя, если не ошибаюсь. Это ж ты с крыши сиганул, да? – Он взглянул на Ивана, а тот кивнул головой и снова взгляд в пол. – Ну, правильно – ты! Пацаны думали, что разобьёшься, а ты шагнул, как со ступеньки. Не испугался. Молодец! А я бы так не смог – кишка тонка. И скворечни деда Николая помню. У нас парочка висела. Да у многих в деревне были его скворечни. И ни один пустым не простоял. Всегда птицы заселялись, а кто свои вешал, у тех пустовали. Не иначе, дед Николай что-нибудь нашёптывал, когда мастерил. Слова заветные знал. Хороший старик был… – А потом добавил: – А меня Кириллом зовут.

И неожиданно замолчал, о чём-то задумавшись.

– А меня Иваном кличут. Вот и познакомились через много лет, хотя росли в одной деревне. Давай выпьем, Кирилл, – предложил Иван, торопливо полез в сумку и достал бутылку водки. – Давай выпьем за наших стариков.

И достал стакан.

Выпили. Закурили. И снова о чём-то задумались.

– Давай ещё по одной выпьем, – чуть погодя сказал Иван и потянулся к стакану. – Светлая память нашим старикам. Жаль, поздно прозрение приходит. Поздно начинаешь понимать, что в жизни теряешь.

Выпили. И опять задымили.

– А я там жил. – Кирилл ткнул в сторону реки. – Наш дом в проулке стоит. Вон, где большие берёзы виднеются! Там жили. Здесь выучился. Отсюда в армию забрали. А вернулся, решил в город податься. Несколько лет пожили, а потом поближе к дому перебрались. В соседний район переехали. И каждый выходной, каждый отпуск проводили в нашей деревне. И жена отсюда. Кононова Наталья. Может, помнишь, Иван? Светленькая такая, всё с косичками бегала. Не помнишь, говоришь… И, правда, давно это было. Наверное, стёрлось из памяти.

– Я хочу на кладбище сходить, – не отвечая на вопрос, сказал Иван. – Думал, проведаю дом, посижу, а потом на могилки отправлюсь. Может, разыщу, где дед с бабушкой лежат. Всего лишь раз был. Найти бы… Хотел могилки прибрать, вон и цветы супруга засунула, посидеть рядышком со стариками, и поговорить с ними. В жизни не удалось это сделать, хоть там бы поговорили…

– А нет ваших могилок-то, – неожиданно сказал Кирилл и развёл руками. – Рекой унесло. Сколько раз обращались за помощью – и бесполезно. Берег давно подмывало. А когда часть старых могилок обрушилась, мы снова за помощью обратились, чтобы берега укрепили. И опять тишина. Пообещали, а не сделали. И каждый год понемногу уходило в реку. А в прошлом году, когда сильное половодье было, почти половина кладбища рухнула в воду. Сунулись спасать, да поздно. Течением унесло. И где теперь покоятся останки, никто не ведает, только река знает. Сохранились только поздние могилки, кого последними на погост снесли. Наверное, их ждёт та же участь…

И он стал рассказывать про деревню. Про жителей, называя по именам и фамилиям, а кого по прозвищам, а Иван даже не слышал про них, а может, позабыл… Кирилл рассказывал о той жизни, про которую он не знал. Долго говорил. Изредка останавливался, чтобы закурить, а потом снова рассказывал. А Иван сидел рядышком, слушал его, сам был далёк от рассказов. У него в памяти осталась та жизнь, какую он своими глазами видел, а новую жизнь, о которой не знал, он не хотел принимать. Словно взяли и разделили пополам время – это его часть, а дальше чужое. Там, в его частичке, была деревня, в которой он жил и учился, а что было после него – это уже другое время и чужая жизнь. Деревенская, но другая, где для него всегда бы нашлось место, а он не смог воспользоваться…

– Вот мне и приходится каждый раз приезжать в деревню, – сказал Кирилл, поплевал на окурок и бросил под ноги. – Никого уж не осталось. А понимаешь, тянет в деревню. Словно пуповиной сросся. Места себе не нахожу. Выпадет свободное время, и я тороплюсь сюда. Бывало, жену возьму или детей, но чаще один приезжаю. На кладбище заверну, посижу чуток, а потом приеду к дому, похожу по двору, на крылечке посижу, вот как сейчас с тобой. Сам с собой поговорю, а может, с домом разговариваю – бог его знает… Всё расскажу, что на душе лежит, в дом зайду, чуток постою, печку поглажу, по стенкам рукой проведу, словно здороваюсь, и тут же с ними прощаюсь, а потом выйду и домой отправляюсь, а на душе легко становится, словно тяжёлый груз сбросил. Так и мотаюсь, присматриваю за домом, лишь бы подольше простоял. Вот и получается, что каждый человек пуповиной связан с родным домом. Где бы ни был, а всё равно вернётся, вот как ты сейчас. А исчезнет деревня, и человек остаётся один-одинёшенек на белом свете. Пуповина рвётся, что ли…

И снова замолчал, поглядывая в сторону своего дома.

Иван тоже молчал, думая над его словами. А может, и правда, человек пуповиной связан с родным домом. Он жизнь прожил, редкий раз вспоминая о доме, где родился, а пришло время и он вспомнил. Да так потянуло, хоть волком вой, хоть головой об стену бейся. И поэтому он примчался, чтобы на деревню взглянуть, на дом родной, чтобы посидеть и с ним поговорить. Да, так и есть… Приехал, аж сердце трепыхнулось. Обнял дом, прижался к нему, и показалось, что он тёплый, словно живой. А может, и правда живой, кто знает…

– Ну ладно, Иван, будь здоров, – поднялся Кирилл. – Мне пора уезжать. Я недалеко живу, в соседнем районе. Сейчас заскочу к себе. Душа изболелась. Ну а ты приезжай сюда, всё же родной дом. Повидаешься, поговоришь с ним, и на душе полегчает. А ежели снова с тобой встретимся, посидим, за жизнь поговорим, наших стариков повспоминаем и помянем, царствие им небесное. Приезжай…

И ушёл. Взревел мотор, и машина, осторожно объезжая ямины, медленно направилась в проулок.

Иван долго сидел на крыльце. Часто курил, но бутылка осталась нетронутой. Пить не хотелось. Он смотрел на деревню. Нет, на то, что от неё осталось. Сидел на крыльце и вспоминал. Детство своё вспоминал. Деда и бабушку, а когда лето наступало, к ним приезжали гости. Тётка Дарья с мужем и оравой ребятишек, которые словно саранча сметали со стола всё, что приготовили, а потом мчались на речку, а тётка выскакивала и кричала вслед, если утонете, домой не приходите. Иван приставал, как можно прийти, если утонул? И никому покоя не давал, просил, чтобы объяснили – как. А дед сидел с бабушкой и посмеивался над ним. А потом бабушка звала тётку Дарью за собой. Следом мать торопилась. И они отправлялись полоть грядки или картошку окучивать. А тёткин муж, Иван уж забыл, как звали его, брал топор и колун, уходил к бане и начинал колоть дрова. Только слышно было, как он ухал, да поленья в стороны разлетались. За день огромную поленницу готовил. Здоровый мужик был! А потом баню топил, и они с дедом Николаем парились. Иван с ними не ходил. Жарко, аж уши в трубочку сворачивались, как посмеивался дед. А они парились. Долго бывали в бане. Выйдут, опрокинут на себя по ведру холодной воды и снова в парилку, а бабушка опять полные вёдра ставит. Знала их привычки. А потом, когда все возвращались из бани, до полуночи просиживали за столом. Бабушка доставала бутылку. Дед неторопливо разливал по рюмкам. Выпивали. Снова наливал. И опять выпивали. Потом долго пили чай и разговаривали. О чём говорили? Да обо всём и о жизни – тоже. А Иван засыпал за столом. Прислонится к деду, слушает разговоры взрослых, а бывало, что они песни пели, и не замечал, как засыпал…

Иван невольно оглянулся, когда ему показалось, что возле бани раздался стук топора и уханье. Оглянулся, и снова показалось, что на картофельном поле замелькали косынки, а вдалеке раздавались голоса двоюродных братьев и сестёр. И казалось, сейчас дед махнёт рукой и громко крикнет, чтобы все возвращались домой. Иван словно вернулся в далёкое прошлое и снова увидел всех: деда и бабушку, тётку и семью, даже собаку Альму увидел, словно она сидит возле крыльца и ждёт, когда ей вынесут косточку. Со всеми повстречался, и на душе легко стало, словно тяжёлый груз скинул.

А теперь ни деда с бабушкой, даже могилок не осталось после них. Давно уж матери нет, как и тётки Дарьи с мужем, их дети поразъехались по всей стране, и столкнись с ними на улице, мимо пройдёшь и не узнаешь. Оторвались они от родного дома, оборвали пуповину и разлетелись по всему свету, а вот вернутся ли в родной дом, никто не знает, и они – тоже…

Иван вздохнул и устало растёр ладонями лицо. На душе была лёгкая грусть, но в то же время – радость. Радость от того, что побывал в деревне, побывал в родном доме, с которым так и остался связан пуповиной, и повидался со всеми, кто был в его далёком прошлом.

Солнце на закат повернуло, когда он поднялся. Снова подошёл к дому. Раскинул руки, словно хотел обнять его. Прислонился. Крепко прижался и вдохнул глубоко, а запах был родным и близким. А потом повернулся и направился по едва заметной колее в сторону дороги, но тут же невольно оглянулся, когда позади раздался голос:

– Ванюшка, поди-ка сюда. Скворечни будем делать. Ты же у меня самый главный помощник. Поди сюда, внучок…

И снова показалось, что услышал голос деда.

И он медленно пошёл. Пошёл в сторону проезжей дороги. Иван шагал по заросшей колее, а на душе его была радость, словно на самом деле побывал в гостях. Иван чувствовал, что теперь будет частенько приезжать в родной дом, потому что неразрывно связан с ним крепкой нитью. И поэтому на душе было светло.

Повечерело. Уже сентябрь на дворе, но все еще солнечно и дни стоят вовсе не осенние – пасмурные и промозглые, а тихие и теплые, словно август раздумал покидать эти места и сейчас радует людей спокойными безветренными днями, теплым солнцем и ярким разноцветьем, которое бывает только осенней порою. Но стоит присмотреться к людям, и тут замечаешь, они готовятся к зимним холодам. Осень яркая, но торопливая. Промелькнет, и не заметишь, а за нею зима придет – долгая и студеная…

Начало осени. Лето пронеслось в заботах-хлопотах, когда нужно было торопиться с хозяйством, бежать впереди себя и везде поспеть, потому что день год кормит. Люди с утра и до ночи пропадали на работе, потом возвращались домой и снова брались за работу, но уже для себя старались. Сено заготавливали, и травяной дух нависал над деревней – медом пахло, разноцветьем, то грибы и ягоды нужно собрать и в дело пустить. И тянулись ребятня и взрослые с корзинами. И снова малиново-земляничный дух окружал деревню, да в каждом дворе грибы сушили и рыбу вялили. Да еще дрова нужно заготавливать. Много дров понадобится. Зимы долгие и суровые. И отовсюду были слышны взвизгивания пилы двуручной, если не было бензиновой, и тюканье топора да мужицкое уханье, когда колуном раскалывали огромные чурбаки, только поленья в разные стороны разлетались, а тут уж их дожидались главные помощники – ребятишки и наперегонки тащили к поленницам, потому что им пообещали пряников купить, да и сами ребятишки хоть и мелкие, но понимали, что зимы-то долгие да студеные, а хочется в теплой избе на печке полеживать, когда за окном вьюга кружит или морозы трещат, и дедкины сказки послушать, чем под одеялом дрожжи продавать. И трудились от мала до велика…

Ну а сейчас, когда основные работы сделаны и переделаны, варенье-соленья заготовлены впрок и душа поет, сколько всего успели переделать за столь короткое лето, а которое всегда бывает коротким как для взрослых, так и для детей. И сейчас любая работа становится в радость. Понимаешь, не нужно торопиться… Вернешься домой, а потом можно подаваться на огород. Там работа всегда сыщется, но не такая скорая. И будет тихая радость от того, что едва слышно опадает золотой лист, вон вся земля в золоте, а на веранде банки с помидорами краснеют – на всю зиму хватит, терпко пахнет землей, на которой желтеет тыква, а вокруг осеннее яркое, но грустное разноцветье, а ты сидишь и занимаешься какой-нибудь работой, а она всегда найдет тебя. Копошишься потихонечку и уже не нужно себя торопить и обгонять, лишь бы побольше сделать. А просто занимаешься делами, как бы подводишь итоги этой работы, а сам ведешь неторопливые разговоры. С кем? Да понятно – с кем. Тут полно таких же любителей неспешной подытоживающей работы. Оглянись и увидишь, там и сям копошатся на грядках и огородах. Вот с ними и ведешь неторопливые беседы. О чем, спросишь? Да все о том же, о жизни поговоришь, конечно, а о чем еще можно толковать. О ней, родимой, а еще о землице-матушке и наступающей зиме. Вот и тянутся беседы…

А некоторые привалились к забору и подремохивают. Солнце не жаркое, но теплое и не ослепляет, а ласкает, словно убаюкивает. Погожие сентябрьские дни тем и хороши, что все переделано, а что осталось, можно не торопясь доделать, потому что появилось свободное время, которого давно уж не было, и теперь можно заняться своими делами. И не нужно мчаться, а занимайся основательно. Чтобы от работы получать удовольствие, а как же, а не торопливость, лишь бы день закончился, и пора бы домой уйти. Что ни говори, а работа для себя – она всегда в удовольствие…

Возле двора сидела баба Таня. В теплом зеленом пальто с облезлым воротником. Никто уж не помнит, сколько лет носила его. Вспомнишь бабу Таню, а перед глазами сначала встает ее задрипанное пальто, а потом уж она сама – морщинистое личико с кулачок, взгляд в землю, коричневый теплый платок по глаза, на ногах обрезанные валенки, и сама на батожок опирается. Горбится. К земле тянет. Весна начиналась, чуток землю продует, зять досточки бросит под ноги, чтобы ноги не замочила, и она торопится на улицу. И радуется. По товаркам соскучилась, как говорила. Приподнимет голову, а на тонких впавших губах улыбка. Радуется, что зиму пережила и весну дождалась. А пришла весна, значит, с нею и новая жизнь начинается. И кивает баба Таня всем прохожим, здоровается, а лицо аж светится – весна, а с нею и новая жизнь начинается…

Утро наступало, и она торопилась на улицу. И до поздней осени просиживает возле двора. Там еще остались подружки. По пальцам на одной руке можно пересчитать подруженек, но радуется она. И сидят возле двора. Баба Таня никуда не ходила – ноги не такие быстрые стали, не то что что в молодости были. А подруженьки приходят. То одна, то другая подойдут и начинаются разговоры. Вроде жизнь прожили. Все темы обговорены, а все равно есть о чем поговорить. А потом вспоминаешь эти самые разговоры и понимаешь, а говорили-то о жизни. Про будущее не разговаривали. Чаще вспоминали. А вспомнить было что. Вот и засиживались, пока старшая дочка не выходила и не загоняла домой – девчонки, а не рановато заневестились, как она шутила. А бабульки рады – девчонками назвали…

Бабу Таню к земле клонит. Взглядом упирается в нее, а все же изворачивается, чтобы в небо взглянуть. Говорила, зовут они. «Да, кто зовет-то?» – «Они. – И тыкала пальцем в небо. – Маменька с папенькой заждались, а там еще и Коленька с Петенькой, и Дарьюшка с Верочкой, и столько родни, что их куда больше на небесах, чем на земле». А осень наступала, и баба Таня вообще не отрывала взгляда от сини небесной. Говорила, что в солнечную погоду распахивается бездонная синева, словно врата открываются. Идите туда, люди, все шагайте, ежели время пришло. Никто на твоем пути не встанет. Никто не сможет удержать на земле-матушке. Может, многие и пошли бы, да у каждого свой срок в этом мире. И раньше не уйдешь, и ни на мгновение не задержишься. А баба Таня верила и всем говорила, что уйдет на небеса в погожий осенний денек. С утра переделает все дела, достанет заветный узелок, а сама выйдет ко двору, усядется на лавку и будет смотреть в синь небесную, когда ей знак подадут. И солнце вовсю будет светить, словно дорогу указывать, когда откроются пред ней небесные врата, потому что ее уже давно там ждут. И она подымется и пойдет…

– Баб Тань, что там увидела? – хохотнула босоногая Петровна, громыхая пустым ведром – на ручей направилась, что протекал позади огородов. – Что узрила, баб Тань? Свово Кольку высматриваешь, аль место подыскиваешь? Дядь Коля еще тот был ходок, как в деревне говорили! Он, наверное, молодуху себе сыскал и посмеивается, а ты всякий раз поминаешь его. И место не ищи на небесах. Там знают, кого и куда определить. Ты не торопися, все тама будем.

И хохотнула, и затряслась. Зазвякало пустое ведро в руках.

– У, охальница! – вздрогнула баба Таня. – Тока пригрелась на солнышке, а тут тебя принесло. Ты уж точно на небеса не попадешь. Будешь своим языком раскаленную сковороду лизать. У тебя не голос, а труба иерихонская. Тока и знаешь, что людей пугать. Вот погоди, Петровна, тебе точно уготовано место на самом краю, а вокруг тебя ни одного человека не будет, чтобы поменьше языком болтала. Дождешься, боженька тебя накажет, будешь сковороду лизать и корчиться. – И тут же покосилась: – Куды стопы направляешь?

– На ручей схожу, там вода слаще, – заулыбалась щербатым ртом Петровна. – Хлеб поставлю. А на этой воде хлеб высоким получается и вкусным – страсть! Я все дела переделала по хозяйству. Картоха на славу уродилася. Три дня убирали. С кулак величиной. Умотались – страсть! Теперь до нового урожая хватит, и сеструхе подмогну, и сыну-оболтусу в город отправлю, да еще останется на продажу. В этом годе опять будут ездить по дворам, менять арбузы на картошку? Возьму! Я уж несколько мешков в сараюшке держу. Жду, когда покупатели приедут. А буду капусту квасить и арбузы положу. Ох, хороша закусь да под рюмашку! – Она причмокнула и оглянулась на огород. – И остальные соседи дела переделали. Вёдро-то какое стояло – благодать! Как по заказу. Теперь зимой голова не будет болеть, что на стол поставить. Все есть и даже лишку припасла на всякий случай.

– Твоя правда, Петровна, – закивала головой бабка Таня. – Я и то дочке помогала. Ни один год так не урождалось, а нынче душа радуется глядя на запасы. Всё сделали, всё успели. А теперь мне пора и отправляться в последнюю дорогу. Видать, боженька хотел, чтобы я порадовалась напоследки. Глянь какие погоды стоят. Манят небеса, мой Коленька к себе зовет. Кажну ноченьку вижу. Присядет возле меня, а сам светлый, аж светится, и зовет. Говорит, заждался. Потянусь к нему, глаза открою, а его нет. И болит душа, и ноет…

И опять взгляд в небесную синь, словно его, Коленьку, хотела рассмотреть.

И правда, такая синева бывает лишь по ранней весне, когда небо очищается от зимних облаков, и тогда еще говорят, что новые облака рождаются, когда видят в синеве тонкие белые перышки, и сейчас то же самое. Синь над головой, что не окинуть глазом, и ни одного облачка, словно к зиме готовятся и где-нибудь за горизонтом в облачные стаи собираются, а может, новые зарождаются – студеные и снежные, которые зиму за собой приведут. Все может быть…

Петровна давно уже ушла за сладкой водой из ручья, погромыхивая пустым ведром, а баба Таня всё сидела на скамейке возле двора. Оперлась на клюку. Взгляд в землю. Порой подымет голову, посмотрит на прохожего или в синь небесную, заулыбается, а взгляд светлый и покойный, а потом снова опускает голову и думает. О чем? Да о чем еще можно думать? Конечно, о ней – о жизни, что прошла, и осталось всего ничего, но туда баба Таня не заглядывает. И так знает, что ее ждет…

Скрипнула калитка, и на улице появился крепкий старик – борода чуть ли не в пояс, длинные седые волосы и посредине пробор, рубаха до пупа расстегнута, на крепкой груди вьется черный шнурок с простеньким крестиком. Сам в пузырястых подвернутых по щиколотку штанах и босиком. А на руках держал внука в светлой рубашонке и тоже расстегнутой до пупа – в деда. Малец еще. Годика три и не более. Обнял деда за шею и гордо посматривает сверху на всех, а сам рукой придерживает ниточку и в ладошке зажал крестик, словно опасался потерять его, и все крепче прижимал к груди.

– В церкву ездил, дед Артемий? – зашепелявила Агния Носова, когда старик уселся на лавку подле двора и посадил внука на колено. – Чтой-то не видать было.

– Да, с Федором Марьиным сговорился. Малый-то устал бы, ежли на автобусе. Пока его дождешься, служба закончится. А Федор довез нас до храма. Утреннюю службу отстояли, – забасил дед Артемий. – Хорошо там, благостно! Вышли оттуда и душа радуется, словно груз невидимый с себя сбросил. Легко стало, радостно…

– Правду говоришь, дед Артемий, – снова зашепелявила беззубая соседка. – Мой начнет кулаки распускать, так я скоренько в церкву подаюсь. Напрямки быстро. Мосток проскочила, а там берегом реки до самой церкви бегу. Знаю, там не тронет. Он хоть какой распьянющий, но никогда не сунется туда. Одно спасение для меня – церква!

Взглянула в сторону соседнего села, что неподалеку виднелось, и протяжно вздохнула.

– Каждый ищет свое спасение в храме, – насупился дед Артемий. – Душу нужно спасать, тогда и бита не будешь. А то вы два сапога пара. Вместе в рюмку заглядываете, а потом мутузит тебя. Да когда же вы…

И не договорил. Надоело. Уж сколько раз на эту тему было говорено и бесполезно. Совести хватало до следующей рюмки, а потом трава не расти…

– Что, Артемий, внука приучаешь к церкви? – хохотнул тощий старик, больше похожий на скелет, обтянутый кожей, чем на человека. – И как Ванька выдержал столько – не понимаю… Чать устал, малец… – Старик протянул сухую ладонь и неловко погладил по светлым волосенкам.

Ванька испуганно глянул, покрепче прижал ладошкой крестик и неуверенно заулыбался.

– Где уж устал? – Старик прижал к себе Ваньку. – Он словно сто лет туда ходит. Служба идет, а он что-то нашептывает. На иконы уставится и взгляд не оторвет, словно что-то спрашивает у них, а может рассказывает. Оттуда пошли, а он все оглядывается, словно уходить не собирается. И дома такая же история. Носится как угорелый и вдруг останавливается перед иконами. Головенку задерет и смотрит на лики святых. Зови не зови, он не слышит. И будет стоять до тех пор, пока не отдернешь. Может, слышит их – святых-то. Наверное, о жизни праведной рассказывают. А у детей души светлые и чистые, что вложишь, то и прорастет. Я уж бабке сказал, если и дальше так дело пойдет, отдадим в воскресную школу, а там пущай в семинарию поступает, когда его время подойдет. Мой же прадед был церковнослужителем. Сгинул в лагерях в смутные времена. Многие тогда не избежали этой участи, и мой – тоже. Видать, Ванька в него пошел. И хорошо! Светлая душа у мальчонки. Подталкивать не станем, и отталкивать не будем. Сам решит, кому служить.

– Правду говоришь, Артемий, – закивал головой сосед. – У каждого своя дорога в жизни. И на какую ступит – это одному Богу известно. Вон, взять Носовых. – Он кивнул на Агнию Носову, которая стояла неподалеку и изливала кому-то душу, видать, жаловалась на свою тяжелую жисть. – Была же хорошей девкой, и он неплохой мужик. А в рюмку заглянули и до сих пор пытаются донышко увидеть, словно не знают, что рюмки бездонные.

Солнце клонилось к закату. Зацепилось за опушку леса и никак не хочет уходить. Знает солнце, что каждый прожитый день зиму притягивает. А люди тепла хотят. Вот и уцепилось оно за верхушки деревьев, лишь бы на мгновение задержаться над округой, лишь бы на секундочку подольше людей своим теплом согреть…

Дед Артемий взглянул вдаль. Возле речки раздаются голоса ребят. Давно уж начало августа минуло, когда на дне озер и рек спряталась вся нечисть, которая боится гнева пророка. Пророка боится, а людей может утащить на дно, если они полезут купаться в эту пору. Уж осень наступила и не время купаться. Вода холодная словно родниковая, но все же на берегу шумят. Это ребятишки рыбачат. Наверное, вернулись со школы и ну к речке. После летних каникул и сразу за парты – это кто же такое выдержит. Вот и умчались к реке и пока весь пар не выпустят, не вернутся. Дед Артемий прислушался. Не поймешь – рыбу ловят или балуются. Весь день шумят, но к вечеру все же с рыбой вернутся. Пусть не такая крупная, но хватает на жареху, а уж вкусная – страсть! С лучком, яичко разбить, да еще молочком залить… У, за уши не оттащишь!

Дед Артемий не удержался, причмокнул и гулко сглотнул. Свое детство вспомнилось, когда каждой крошке были рады, а весна наступала, и ребятня вслед за парой худых коровенок ползала по молоденькой траве, выискивая, что можно съесть. Рыба выручала – это правда. С десяток поймаешь и домой бежишь. Мамка с батей дожидаются. Отец после войны болел сильно. Все больше на крыльце просиживал, чем делами занимался. Да и куда заниматься, если кожа да кости остались. Вот и приходилось по грибы-ягоды бегать, травку всякую заготавливать, что мать наказывала, да еще рыба выручала. Так и жили…

Хорошо на улице, благостно! Вечер тихий и ласковый. Словно не осень на дворе, а еще лето. Пусть не в разгаре, но все же лето, правда, все больше разноцветья на деревьях, а под ними вообще ковры расстилаются. И трава жухнет. Нет уж той зелени, от которой глаз радуется, а больше проплешин на виду да желтизны пораскинулось по пологим всхолмьям. Но все равно душа радуется, когда смотришь на притихшую вечернюю деревню. Солнце зацепилось за опушку леса и никак не хочет опускаться. Все старается хоть минуткой лишней обогреть, а люди еще не раз его добром вспомнят…

Там и сям ко дворам стали выходить соседи. Скоро коровы пойдут, а с ними овечки. И каждую нужно встретить, домой позвать. И животины любят ласковые слова. И у каждой хозяйки припасено какое-нибудь лакомство для любимицы. А пока стадо не вернулось, сидят и перекликаются. А вечером хорошо слыхать…

– На-кась, Ванечка. – Ко двору вышла полная высокая Нинка Лопырева и остановилась перед ними, держа в руках эмалированную чашку. – Скусные – страсть! Вот тебе с черемухой, а эти с земляничкой и яблочками. И ты, дед Артемий, угощайся. Я чуток с картошкой сделала и жареным луком, как ты любишь, а тут с ливером. Это Егор Замесин приносил. Осталось чуток. Решила пирожков настряпать. Угощайтесь!

Она поставила чашку на скамью, сама сложила руки под высокой грудью.

Ванечка, внук, увидел ее, обрадовался. Руки потянул к ней, сам что-то лопочет и ладошку открыл, крестик показывает. Видать, рассказывал, что с дедом в храме были.

– Ты мой хороший! – прижала к себе мальца Нинка. – Понравилось в храме? Там хорошо, душа отдыхает. Вот съезжу в райцентр, куплю материальччик и сошью рубашонку. Нарядным будешь!

И опять обняла, а в глазах радость и грусть.

Красивая девка. В самом соку, как говорится. Вроде замужем, но и не вдова. Уж сколько лет мается, места себе не найдет. Ей бы детей рожать, а муж исчез после свадьбы. Свадьбу отыграли. На следующий день поехал в город, чтобы вещи привезти, и с той поры его не видели. Отсюда уехал, а в городе не объявился. Исчез человек и все тут.

– Ты не балуй Ваньку! И так завалила гостинцами. Ишь, как прилип к тебе. Своей считает, – сказал дед Артемий, потом сунул пирожок внуку. – Как жизнь, Нинка? Все медсестришь? Зайди к нам. Что-то моя бабка расхворалась. Глянь… А что не сделают в деревне медпункт? Все лучше. И тебе не нужно мотаться в соседнюю деревню, и нашим в радость, что своя фельшерица есть. А то весь день на работе, потом по своим бегаешь.

– Уж сколько говорили на совещаниях, дед Артемий, и бесполезно, – махнула рукой Нинка Лопырева. – Языками почешут, галочки поставят в документах и все на этом – работа сделана, средств не хватает, как обычно. Но вы не расстраивайтесь, при первой же возможности обязательно откроем фельдшерский пункт и даже шариками украсим и духовой оркестр будет играть.

– У них так, – вздохнул старик, собрал крошки от пирожка и кинул в рот. – Аккуратнее кушай, Ванька, а то тетка Нина тебе больше не даст. Наше начальство самих бы за сто верст отправить с поносом в медпункт, тогда бы посмотрели, каков будет результат.

– Ну ты, дед Артемий, сказанул! – расхохоталась Нинка. – Результат будет плачевным – не только штаны, но и все кусты уделают.

И еще пуще расхохоталась.

И дед Артемий не удержался. Очень уж заразительно она смеялась, Нинка Лопырева. Раз хмыкнул, другой и тоже затрясся в смехе. И, глядя на них, не понимая, что так развеселило деда, тоненько залился внук Иван. Кусочек пирожка вывалился изо рта на брюки деда.

И они уже втроем хохотали на всю улицу.

– Ну, а как на личном фронте, так сказать? – покосился дед Артемий. – Не объявлялся этот аферист?

– Бумага казенная приходила, – вздохнула Нинка Лопырева. – Угораздило же повстречать такого ухаря. У него таких, как я, по всей стране в каждом городе по несколько штук. Аферист, одним словом. Опозорилась на всю деревню и все тут.

И взгляд в землю. Замолчала.

Ванька залепетал. Задергал за рукав и прижался к ней – жалеет.

– Это он опозорился, что сбежал, а ты радуйся, – забасил дед Артемий. – Хуже было бы, если остался. Всю кровушку выпил бы за долгую жизнь, а так… Так и нечего горевать. Повстречаешь своего единственного.

Дед Артемий осторожно опустил внука за землю, и тот, зажав в руке пирожок, неуклюже зашагал во двор, где баба Настя загремела подойником.

– Где его взять – единственного? – протяжно вздохнула Нинка. – Хорошего не найти, а ухаря на порог не пущу. Лучше одной век куковать, чем как Носовы живут. Каждый день праздники отмечают, потом горе заливают. Нет уж, не хочу…

В проулке взревел мотоцикл. Несколько раз газанул, потом медленно выкатился «Иж» с коляской, из которой торчал пук удилишек.

– На рыбалку, Семен? – сказал дед Артемий, когда мотоцикл остановился возле него. – Что на ночь глядя?

– Ай, пока Дарья коровой занимается, я мелочишку подергаю, – гнусаво сказал сосед в замызганной одежде и вытер кривой нос, чуть ли не лежавший на щеке – это в детстве сломал, так и носит всю жизнь. – О, Нинка, тоже пирожков настряпала? И моя Дарья уж второй день печет. Вся деревня сошла с ума. У кого ни спроси, все пирожки да пироги стряпают. А калина пойдет, так на всю деревню дух будет стоять. Ох, люблю пирожки с калиной! – Он причмокнул и зажмурился, потом взглянул на Нинку Лопыреву и не удержался, взял пирожок из чашки. – С чем пекла? И у нас с картохой да луком, а еще с капустой и яйцами. Надоели! Сома изловлю, скажу, чтобы пирог с сомятиной сделала. Жирный и вкусный – страсть! Ешь его, а жир с пальцев стекает. У, вкусно как! – Он оглянулся на речку. – Вот сейчас наловлю пескаришек и ушицу сварганю. От души похлебаю!

Он газанул и потихонечку направился в сторону речки, то и дело останавливаясь возле дворов, где сидели соседи, ожидая стадо.

Промчалась стайка ребятишек. Пусть носятся, пока дожди не начались. А зальет, уж не до гуляний бдет, и уроки нужно учить. Школа только началась, а до каникул еще…

Хорошо на улице. Осень на дворе, а все равно тепло. Солнце наполовину скрылось за дальним лесом. Тени косые, длинные. Недуром заорал петух и умолк. Следом залилась собачонка, выскочила на улицу, кинулась вслед машине, потом остановилась, осмотрелась по сторонам, как бы показывая, что справно службу несет, и куда-то затрусила по своим собачьим делам.

– Как Витька поживает? – неожиданно сказала Нинка, взглянула на деда Артемия и взгляд в землю. – Чать в начальники выбился? В город не собирается переезжать? Все же полегче жизнь, чем в деревне. Глядишь и…

И не договорила. Покосилась на старика и замолчала.

– В общежитии живет, – буркнул дед Артемий. – На работу и с работы – вот и вся жизнь. Он в город подался, что там деньжат побольше, а ему Ваньку нужно на ноги ставить. А в выходные старается к Ваньке приехать. Скучает по нему. Один же воспитывает. Ну, мы еще помогаем. Вчера звонил. Привет передавал тебе. Спрашивал, как живешь. А я ответил, Нинка лучше всех живет. Посмотришь на нее, и душа радуется. А он говорит, хорошая девка. Жаль, поздно разглядел. У вас судьбы одинаковы. Твой аферист сбежал, а у Витьки жена с полюбовников уехала и дитя не нужно было. Как укатила, так и не слышали о ней. Бог ей судья! Сами Ванечку на ноги поставим, сами в жизнь выпустим. – Он помолчал, потом снова повторил: – А Витька каждый раз спрашивает про тебя, когда звонит…

И не договорил. Задумался.

Нинка Лопырева вскинулась, когда о нем услышала. Заулыбалась. Нет, даже засветилась, но в вечерних сумерках особо не разглядишь, но деда Артемия не проведешь – жизнь прожил. Покосился на нее, хотел было что-то сказать, но промолчал.

– А что же не женится? Город – не деревня. Там невест пруд пруди. Глядишь, пришлась бы какая-нибудь по душе, – покосилась Нинка. – Ванюшка еще маленький. Не заметил бы, как мамкой стал называть. Вот и сложилась бы семья…

Вдалеке замычали коровы. Защелкал кнут. Облако пыли нависло над околицей. Стадо возвращалось…

– А ты выйдешь за нашего Витьку? – неожиданно сказал дед Артемий. – Девка ты справная и хозяйственная. Ничего худого за тобой не замечали. Вы бы с Витькой парой какой стали – загляденье!

– Старый, что расселся? – заскрипела калитка, и баба Настя вышла ко двору, вытирая руки об фартук. – Что-то нынче коров долго не гонят. Погоды-то какие славные стоят! И не скажешь, что осень на дворе. Лето да и только, – и тут, словно только что увидела Нинку Лопыреву. – Здравствуй, Нин! Как поживаешь? Тоже свою Зорьку ждешь, аль с моим Артемием шашни закрутила? Сидят, воркуют…

И меленько засмеялась. Морщинки разбежались по лицу.

– Ай, скажешь тоже – шашни! – отмахнулась Нинка. – Корову подоить нужно, да постирушки устроила. Угощайся пирожками, баб Настя. Вкусные – страсть!

– Да я уж попробовала, – сказала баба Настя. – Ванечка угостил. Мне сует, а сам тычет за калитку и улыбается. Я сразу смекнула, что ты дала.

– Ты зубы-то не заговаривай своими пирожками, Нинка, – мотнул седой гривой дед Артемий. – Сватаю я ее, сватаю… Хочу, чтобы за нашего Витьку вышла замуж. Глядишь, и…

И не договорил.

– Дурень старый, волос долог, да ум короток! Да разве так сватают? – всплеснула руками бабка Настя. – Привык сразу в лоб, а полюбовные дела нужно обходительно решать. Вот вернется Витька, соберемся и нагрянем сватать. А потом и свадебку сыграем. Осень – время свадеб. А мы что хуже других, что ли? Такую свадьбу закатим, район ахнет. Да что там – район, вся область ахнет. Ты, Нинка, насчет платья не беспокойся. У меня и платье подвенечное сохранилось еще от бабки Евдохи. Простирну. Отбелю. Лучше нынешних будет. В нем свадьбу сыграем…

– Да что вы говорите? – вскинулась Нинка и вскочила. Заметалась, не зная, куда податься. Стадо приближалось, все громче доносилось щелканье кнута. – А у меня спрашивали, хочу я замуж или нет? Мне одного раза хватило по горло. До сей поры соседям в глаза не могу смотреть – стыдно. Какая свадьба? Я ни сном ни идухом, а тут меня уже замуж отдают. Что вы надо мной насмехаетесь, что ли? Да разве так можно? Я же все-таки человек, а вы… Эх…

Нинка всплеснула руками.

– И никто не смеется, а на полном серьезе с тобой говорим, – забасил дед Артемий. – Ходят с Витькой, друг на дружку посматривают, приветы передают, а шагнуть навстречу опасаются. Обожглись на молоке, а дуют на воду. Давно уж за вами наблюдаем. Все подмечаем. Вот мы с бабкой и решили вас поженить, ежли у самих духа не хватает.

– А что, Нин? – взглянула баба Настя. – Ты девка сурьезная и хозяйственная. И Витьки рукастый. А что с вами произошло, так не вы же в этом виноваты. Рано себя хороните. Живите, детишек рожайте. А если Ванечка лишним окажется, так мы его сами…

– Да разве ребенок может быть лишним? – вскинулась Нинка Лопырева. – Я же Ванечку с пеленок нянькала. Каждую родинку на нем знаю. Дети в радость даются, а вы – лишний… – И вскочила, сдернула платок с головы, мотнула гривой, скрывая покрасневшее лицо, и заторопилась по улице, где медленно шло стадо, и протяжно закричала: – Зорька! Зорька! Айда домой, моя хорошая!

Пестрая корова услышала ее голос, замычала в ответ, мол, вот она я. Отделилась от стада и неторопливо зашагала к соседнему двору. Пара овечек, путаясь под ногами, кинулась вслед.

– Вот и сговорились, как мне кажется, – сказал дед Артемий. – О, девка боевая! Витька вернется, обязательно сватать пойдем. Пора своим домом жить, а не по общагам шляться и щастье искать…

– Да разве сговорились? – всплеснула руками баба Настя. – Напугал девку зазря. Сиганула от нас, будто наскипидаренная. За версту будет обходить наш двор. Это ты понапридумывал, черт знает что, а теперь отдувайся. Ладно, если бы они гуляли, сами сговорились, тогда и…

– И мы не гуляли, а жизнь прожили, детей народили и на ноги поставили, – перебил дед Артемий. – Витька – последышек. Его жальче, чем других. И Нинка такая, что любая хозяйка позавидует. Ведь видим, по одной тропке идут и тянутся друг к дружке, а шагнуть боятся, потому что обожглись.

– Мало ли что мы видим, – заворчала баба Настя. – А вдруг заартачатся? Я не про сына говорю, а про Нинку. Она – девка видная. Ей за прынца нужно выходить, а не за нашего…

И не договорила. Махнула рукой и завздыхала.

– Никшни, бабка, – поднялся дед Артемий, приложил руку и посмотрел на заходящее солнце и синь небесную и бездонную, что раскинулась над головой. – Я знаю, что говорю. Эх, поглянь, какие погоды стоят! Сами небеса велят свадьбу играть. Готовь наряды, Настасьюшка. Гулять будем! Нутром чую…

Он еще раз взглянул в синь бездонную, потом посмотрел на соседний двор, откуда доносился голос Нинки Лопыревой, и неторопливо зашагал домой.

А над деревней догорал закат…

Павел Иванович поставил сумку и присел на стул. Это привычка из далекого детства, когда с родителями ездил в райцентр за сорок верст от родного дома. Редко случались поездки, и поэтому к ним готовились основательно. Родители за несколько дней до поездки начинали объяснять сыновьям, что нужно сделать по хозяйству. Строго-настрого запрещали разводить огонь, велели глаз не спускать с младших, потому что они – эти пострелята, не успеешь глазом моргнуть, как что-нибудь натворят или в речке утонут. И если утонут, пусть не возвращаются домой. Ну а ежели они не успеют вернуться до стада, тогда тетка Марья прибежит, встретит корову Звездочку, вы поможете загнать овечек, а потом она покормит вас. И опять повторяли, чтобы никуда со двора не отлучались, иначе получат нагоняй. Хмурились, взглянув на них, и грозили пальцами. И перед отъездом они задумчиво осматривались по сторонам, всё ли сказали сорванцам, присаживались на лавку, и Павел рядом пристраивался. Повздыхав, словно уезжали надолго и, потоптавшись возле двери, перешагивали порог и направлялись к дороге…

Так и сейчас было. Павел завздыхал, потоптался и присел, осматривая холостяцкую квартиру. Окинул взглядом окна, все ли закрыты, невольно вытянул шею, пытаясь заглянуть в кухню, повернул ли кран на газовой трубе и прислушался, не шумит ли вода. Поднялся. Опять вздохнул, словно уезжал на долгое время, хотя намеревался вернуться дня через три-четыре – это крайний срок, а в лучшем случае, хотел управиться за день-другой. Поднял сумку, вышел, закрыл замок на два оборота и стал спускаться по лестнице.

Он решил съездить в родную деревню, где не был лет двадцать, а может, и поболее того. Приезжал, чтобы с родителями попрощаться. Они на старости лет надумали к младшему сыну перебраться. Давно велись разговоры, но как-то отрывками, а может, Павел не прислушивался, мимо ушей пропускал, мол, Васенька к себе зовет, он живет кум королю сват министру, не то что мы в деревне. Работы нет, магазин закрылся, за спичками тащись в такую даль, а если захвораешь, быстрее помрешь, чем врача дождешься. Умные люди давно укатили из деревни и живут припеваючи. Вот и мы уедем. Хоть на старости лет по-человечески заживем, как сыр в масле будем кататься. Павел думал, что они просто мечтают, как мечтают все люди, чтобы бросить все дела и уехать на край света и зажить как в сказке. Ан нет, не мечтали – эти разговоры правдой оказались. Всё-таки решили к младшенькому податься. И дом большой, всем места хватит, и живет, что позавидовать можно, а его жена – это настоящий ангел и… И много было этих доводов, что лучше уехать туда, чем до последнего дня своего жить в родной деревне. Что с нами случись, и похоронить некому. Все же разъехались и носа не кажете. А мы уж у Васеньки свой век скоротаем. Давно к себе зовет. Сказали, словно точку поставили, и стали собираться в дорогу. Что можно продали, что-то раздали, но всю обстановку в доме оставили. Так, на всякий случай… Они уехали, а теперь в деревне никого из близких родных не осталось, чтобы вот так приехать и остаться у них на день-другой. И поэтому Павел перестал ездить в деревню. Не к кому, да и незачем…

Всё меньше и меньше оставалось жителей в деревне. Много таких деревень по стране, как его Петровка, которые обнищали и захирели, из которых молодежь уезжала учиться и навсегда оставалась в городе, а за ними родители потянулись, потому что в городах жизнь полегче казалась. И все эти деревни и села похожи друг на дружку. А кто остался в них, тому ехать некуда и незачем, потому что годы не те, чтобы менять уклад жизни. Но главное – ехать не к кому. Вот и остались в деревне, чтобы свой век докуковать. Но пока еще теплится жизнь в этих деревнях, не угасает…

Павел вздохнул, вспоминая деревню. Многие из ребят, кто уезжал учиться или после службы в армии, не возвращались в родные деревни. Одни оставались там, где проходили службу, а другие оседали в городах, где учились. Женились, выходили замуж, создавая семьи, а в деревню ездили, чтобы родителям помочь, да и то не всегда, а лишь в свободное время, которого, как обычно, катастрофически не хватало, потому что у всех были семьи, а у многих уже бегали ребятишки. И получалось, а может, так и должно быть в этом мире, что на первом месте была своя семья, а родители и родной дом, где они родились, откуда выпорхнули в новую жизнь, – это уже на заднем плане. Да, скорее всего, так и есть.

Младший братишка, Васька, решил остаться, где служил. Жизнь понравилась на берегах великой реки, про которую песни слагали, а он, редкий раз приезжая в деревню, хвастался фотографиями своего домика на окраине старинного городка, чуть ли не на берегу реки. Спокойная размеренная жизнь, никакой суеты и люди приветливые. Живи и радуйся.

Васька остался в тех краях. Женился. Ребятишки пошли. Работа хорошая. Своё хозяйство. Огурчики и помидорчики, яблочки и слива, а малинки и всякой ягоды столько, что не успеваешь варенье варить да настойки делать. А рыба такая водится, что рук не хватит, чтобы её показать, и раздвигал длинные ручищи в стороны. Родителей уговаривал, чтобы к нему перебрались. Дом просторный. Места всем хватит. Садик и огородик есть. Всякой живности полно. Неподалеку лес, где ягод и грибов полным-полно. Говорил родителям, хватит, наработались. Пора и отдохнуть. С внучатами нянькайтесь, уму-разуму учите. Не в няньки зову, а чтобы отдохнули на старости лет. Ничего не заставлю делать. Живите как на курорте. Можете гулять, а если хотите в тишине посидеть, вон стоит лавочка на обрыве. Я специально поставил её. Сидишь, смотришь, и такой простор открывается, аж дух захватывает. Мы с женой всегда там отдыхаем. А что жена? Моя благоверная самая что ни на есть наилучшая, которая будет родителей любить и почитать. И получилось, что из всех детей, а в семье было пятеро сыновей, родители выбрали младшенького. Последышек всегда роднее, чем другие дети. Можно было в деревне докуковать свой век, но колхоз развалился, работы не было, даже в магазин приходилось тащиться в соседнее село, летом еще ладно, а вот зимою не находишься, и на одном хозяйстве не протянешь. И местные жители стали потихонечку уезжать из деревни. Одни продавали свои дома и считали, что им повезло, что нашелся дурачок, который избу взял, а другим приходилось бросать. Некоторые уезжали не задумываясь, потому что надеялись на завтрашнюю светлую жизнь, а иным горько было расставаться с родными местами, но никуда не денешься, нужно устраивать свою жизнь. Перебирались в райцентр, в соседний совхоз, где еще была работа, но многие подавались в города, где, как казалось, жизнь другая, более легкая, ничегонеделающая, да и денег куда больше платят, чем в деревне получали. И уезжали, бросая годами нажитое добро, но главное – отрывались от своих корней, забывая родные места.

И родители Павла уехали, а дом оставили сыновьям. Сказали, двери дома для всех открыты. Живите, сколько душе угодно. Ну а кто вздумает вернуться, тому и дом достанется. Правда, дом – это громко сказано. Изба. Пусть не старая, но уже далеко не новая. Там прошло детство, там они в школе учились. А потом, как многие из деревни… Да что говорить, как вся молодежь, Павел, а следом за ним и братья перебрались в город. И началась жизнь как у многих. Павел отучился в училище и по направлению поступил в техникум, а после защиты диплома по распределению попал на завод. Потом была армия. И, демобилизовавшись, он поехал не в деревню, где ждали родители, а вернулся в город и снова пришел на свой завод. Жизнь вошла в свое русло, словно он всю жизнь в городе прожил, и незаметно стала стираться деревня из памяти. У него не было тяги к родному дому, как в кино показывают или в книгах пишут. Не было этой самой тоски по родному дому, так будет поточнее сказано. Может потому, что уехал рано и сразу вписался в городскую жизнь, которая стала для него куда ближе, чем деревенская. Новые друзья, учеба, а студенческие годы – это самое веселое и прекрасное время, а следом армия и завод сделали своё дело, и Павел чаще думал про город, чем вспоминал деревню и родителей. Почему же, он не забывал родителей, изредка ездил в деревню. Женился. Родился сын. Павел стал брать сынка с собой, чтобы свежим воздухом подышал, молочка парного попил, фрукты-ягоды покушал. Жена отмахивалась от деревни. Всегда занята, всегда времени не было. И оставалась дома. Павел не знал, что сыграло, его поездки в деревню, а может, еще что-нибудь, но однажды жена собрала вещи и ушла. Свою первую любовь встретила. Снова искра пробежала между ними, да такая, что пламенем полыхнула. Она бросила мужа и сына и укатила с этой первой любовью на край света. И пропала. Ни одной весточки от нее не получил. Ни разу не поинтересовалась сыном. Видать, первая любовь затмила собою всё, даже чувство материнской любви. По-черному запил Павел. Не то что с горя, от обиды запил. Всё для жены делал, чуть ли не на руках носил, не пьянствовал и не буянил, как другие, а она подхватилась и умчалась со своим ухажером. Смотреть-то не на что, от горшка два вершка, ни рожи ни кожи, как про него говорили, а она с ним… Почему? Вот и пойми женскую душу.

Отец пытался поговорить с сыном, когда он запил, а потом махнул рукой. Сказал, что шелуха сама отпадет и Пашка вернется к нормальной жизни. И правда, пить бросил, но глубоко внутри обида осталась. Возненавидел всех баб. Но пришлось спрятать её – эту обиду, когда на маленького сына посмотрел. Ну и ладно, пусть укатила, а сын-то с ним остался, решил Павел. Нужно было его воспитывать, на ноги ставить. Это бабе полегче, а мужику – ох как тяжело воспитывать ребенка! Особенно первые годы, но потом втянулся. Были женщины, а как без них-то? Он не монах, чтобы до конца дней поститься. Были. Всякие. И сами приходили, и он ходил в гости. А некоторые хотели замуж выйти за него. Ну и что, что с ребенком, зато мужик серьезный и тем более с квартирой – чем не жених. Они хотели, а Павел руками-ногами отмахивался от этой женитьбы. Достаточно одного раза. Вдоволь нажился! Еще не хватало, чтобы следующая баба со своей первой любовью встретилась или новую завела и тоже смоталась. И отмахивался от невест, как от мух назойливых.

Павел спозаранку приехал на вокзал. Сразу в кассу сунулся, пока народу маловато было. Взял билет. Вышел на улицу и присел возле киоска на лавку. Киоск еще закрыт. За стеклом пусто. Две-три газеты виднеются, стоит тарелка на виду и всё на этом. Здесь обычно пирожки и бутерброды продают, да еще бутылки с газированной водой. Всё ж автовокзал, люди в дорогу отправляются. Может, кто-нибудь захочет пирожок съесть или стаканчик водички выпить, да еще с собой прихватить в дорогу дальнюю. И берут. Всегда очередь бывает. А сейчас никого. Но едва откроется киоск, едва появится товар на прилавках, сразу начнется бойкая торговля. Напротив еще один киоск. Газетный. Свежая пресса. Правда, свежей не пахнет. Некоторые газеты пожелтели, а на других видны пятна, но всё равно продают. И люди берут, лишь бы скоротать время до отъезда…

Донесся невнятный голос из громкоговорителя. Пассажиры заволновались, а некоторые поднялись, подхватили поклажу и заторопились к автобусу, стоявшему в конце перрона. Павел проводил взглядом пассажиров. Поерзал на неудобной скамейке. Нахмурился. Поднял сумку. Расстегнул и заглянул внутрь. Слава богу, не забыл сунуть сверток с бутербродами. Испугался, что на столе оставил. Испортятся, пока будет в отъезде. И собрался как-то быстро в поездку. Долго раздумывал, ехать или нет, а тут с вечера подхватился, приготовил сумку и утром отправился в дорогу.

Всё началось после снов, которые стали одолевать в последнее время, когда его отправили на пенсию. Покоя не стало от них. Пока работал, он отвлекался: сутолока, постоянно с людьми, день пролетит и не замечал, а возвращаясь домой, на душе становилось тоскливо и ждал ночь, чтобы побыстрее завалиться спать. Ухайдакается за день, не успеет к подушке прислониться, уже цветные пятна закрутились перед глазами. Вроде что-то снится, а утром поднимется и ничего не помнит. А потом он затосковал, когда сына в армию забрали. Ждал, что сын вернется из армии и всё веселее будет, а сынок, охламон этакий, долго скрывал, что не собирается возвращаться в родной дом. Письма присылал, что остался на сверхсрочную службу, а сам демобилизовался и остался там жить. На работу устроился. Встретил девчонку. Недолго гулял. Женился. Свадьбу не играли. Просто расписались и всё на этом. Пока в общаге поживут. К весне обещают комнату на хозяев выделить. Павел аж подпрыгнул, когда письмо прочитал. Обманул, засранец! Отца родного не послушал и женился! Ах, ты, так, так и еще разэтак! Гром и молнии метал, как говорят. Ругался не из-за того, что сын в родной дом не вернется, а обманул его и женился, что рано хомут одел, но в душе-то другого опасался. Боялся, что сын пойдет по его стопам. Он никогда не рассказывал сыну, где его мать. Не хотел травмировать неокрепшую душу ребенка, а потом, когда сын вырос, сам не стал спрашивать. Может, догадался, а может, кого-нибудь правду рассказал.

Павел боялся, что сын не успеет нажиться, как жена вильнет хвостом, как и его мать, смоется с каким-нибудь ухажером и станет твердить, что только его одного любила и ждала всю свою жизнь и дождалась, поэтому умотала. Павел не хотел, чтобы сын наступил на те же грабли. Написал ему, чтобы приехал с женой. Посмотреть и понять намеревался, что за девка вскружила голову сыну. Вскоре они приехали. Девка как девка. Ничего примечательного. Маленькая, худенькая да еще конопатая в придачу. На улице встретишь и мимо пройдешь. Замухрышка, одним словом. Павел бы прошел, а сын налюбоваться не может. Видать, что-то в ней было, чего Павел не увидел или не успел заметить, потому что недолго они пробыли в гостях. Сноха лаской брала – папа, папулечка, а для вас гостинчики привезли, а вот рубашечку купили, примерьте, а он хмурился, ворчал и близко не подпускал. Всё на сына обижался, что обманул его и женился, но придет время, будет локти кусать. Вскоре они уехали, но обещали, что станут навещать, но возвращаться в родной город и дом сын не захотел. Сказал, что там ему лучше живется. И дом есть, и семья появилась. А потом шепнул отцу, мол, пора бы и тебе жениться, ты ж еще не старый. Хохотнул, глядя на обескураженного отца, и уехал.

Павел остался в одиночестве. Частенько вспоминал слова сына о женитьбе. Ему не хотелось приводить новую жену в родной дом. Привык к одиночеству. И казалось, что женщина в доме – это лишнее. Сам в силах, чтобы за порядком следить да поесть приготовить, а чтобы каждый день перед глазами маячила чужая женщина и не дай бог начнет командовать – этого он уже не выдержит. Ладно, пришла в гости, посидели, выпили, шуры-муры, а утром ушла, и он забыл про нее. И так до следующего раза. Правда, чаще сам старался ходить. К себе редкий раз приглашал в прибранную, но холостяцкую квартиру. И перед соседями неудобно. Еще что-нибудь подумают… Так и жил затворником. Сын три раза приезжал. Уже дедом его сделали. Павел радовался, чего греха таить, но в глубине души боялся, что спугнет эту радость и сын пойдет по его стопам. Очень боялся! Пусть живут, пусть! Ничего не стану говорить, ничего не буду советовать. Пусть они живут – это главное! А сам оставался один. Сын пытался говорить на эту тему, а Павел обрывал. Не лезь не в свое дело. Батя, как же ты старость один встретишь? Не пугай, встречу. Батя, нужно же, чтобы кто-нибудь рядом был, чтобы стакан воды подал. А я сразу помру, чтобы никого не мучить. Отстань, сын! Нет той бабы, которая вошла бы в мой дом. Видать, еще не родилась. И Павел отмахивался.

А старость не за горами оказалась. Не успел оглянуться, на пенсию отправили. Вроде бы работай да работай еще, в душе молодым чувствовал себя, но время подошло, и сказали, мол, пора, дорогой Павел Иванович, место освобождать для новой смены, а самому на заслуженный отдых отправляться. С почетом и уважением проводили. Грамоту вручили, подарки преподнесли. И велели не забывать родной коллектив, куда он безусым пацаном пришел, а уходит вон каким матёрым волчищем, да еще с огромным багажом знаний и опыта, который нужно передавать молодежи. Обязательно передавай, но в личное время, которого теперь будет, хоть отбавляй. И правда, Павел никогда не думал, что у человека может быть столько свободного времени. И всё это время тратишь на еду, сон, прогулки по городу, ну конечно же в домино играешь, как делают многие пенсионеры. Теперь не нужно торопиться на завод, куда ни свет ни заря поднимался и тащился в любую погоду. Всё, теперь можно лежать и поплевывать в потолок. Даже зарплату, как он назвал пенсию, будут домой приносить. Месяц провалялся на диване, а тебе еще за это деньги платят. Ничего не делая, получаешь зарплату. Не жизнь, а малина! Но вскоре это самое бездейство стало угнетать Павла. Привык, что всю свою сознательную жизнь работал не покладая рук, что нужен был, пусть не всем, но многим – этакий винтик в большом механизме, а тут взяли и отправили на пенсию. Первые дни отдыхал, можно сказать. Отсыпался. До обеда в кровати валялся, газеты почитывал или телевизор смотрел. Отъедался. По улицам шлялся, на других смотрел и себя показывал. В каждый магазин заходил и подолгу возле витрин стоял, рассматривая товары. На каждой скамейке штаны просиживал, а потом всё осточертело и до такой степени, хоть глаза завяжи и бежи. Но бежать некуда было. В родном доме никто не ждал, кроме одиночества…

Автобус гремел разболтанными дверками. В салоне пахло бензином. Было прохладно. Пассажиров мало. Но Павел знал, что по дороге автобус начнет притормаживать возле каждой деревни и в салоне станет тесно. Многие ехали с сумками и узлами. Дорога дальняя и, чтобы скоротать время, начинаются долгие дорожные разговоры ни о чем, а если прислушаться, в основном говорили о жизни. У каждого находились истории, которыми они делились с соседями. И поэтому долгая дорога казалась всегда короткой. За разговорами не замечали, что проехали часть пути, еще немного и половина останется позади, а если полпути проехали, значит совсем чуточку осталось – рукой подать, так сказать. Сделали очередную небольшую остановку рядом с кустами, где за покосившимся заборчиком виднелись кирпичные уборные. На этом пятачке можно выйти и немного отдохнуть и перекурить, ну а кого приспичит – мужики налево, женщины направо, и вскоре снова все торопились занять свои места и снова автобус отправляется в дорогу.

И опять Павел вернулся к своим снам. Одолели в последнее время. Никогда не тянуло его в деревню, уж думать-то забыл про неё, а гляди ж ты, снится и снится она. Даже странно это. Раньше были сны, но какие-то расплывчатые, незапоминающиеся. Мелькнут, а поднимешься и не можешь вспомнить. Так, всякая ерунда снилась… А теперь измучился. Почти всю жизнь в городе прожил, можно сказать. Ну, родился в деревне, и первые годы провел там, а потом умотал в город и выбросил из головы эту деревню и деревенскую жизнь, потому что у него началась своя жизнь – городская, в которой места не оказалось для прошлого. Не зря же говорят, что человек ищет где лучше… К примеру, взять родителей. Они тоже родились в деревне и до самой старости прожили там, но пришло время, они бросили дом и хозяйство и подались к сыну. Значит, не держала их деревня. Родители обратно не вернулись. И ведь сколько лет прожили в чужом городке, ни разу не приехали в деревню. А ещё говорят – корни, малая родина, тоска по родному дому… И все тычут, родина там, где родился, где прошли твои лучшие годы детства, руки-ноги трясутся, когда в родной дом приезжаешь, слезами умываешься, глядя на разваленную печь, на покосившуюся дверь и продавленную кровать, на которой когда-то спал. А что же вы раньше не приезжали на свою малую родину, по которой тоска-кручина заела? Что помешало? Счастье в жизни искали, а когда нашли, там и остались, потому что жалко было расставаться с этим счастьем? А почему в родной дом не вернулись, если самые лучшие годы были там? Говорят же, где родился, там и пригодился. Нужно было приехать и пахать с утра и до вечера, ковать ключи счастья, чтобы деревни расцветали, чтобы люди рвались туда жить, а не в города сматывались. Но вы остались в других местах, где лучше живется, и издалека плачете по родине. Хорошо устроились! Так где же она – эта родина? Там, где лучше живется, или где человек родился? Кто знает, где она… И Павел вздохнул, вспоминая деревню…

Павел привык к городской жизни. Но сейчас деревня стала приходить во сне, и его словно магнитом притягивало к этой малой родине, где прожил-то всего ничего. Днем отвлекался за повседневными заботами-хлопотами, а вот ночами хоть глаза не закрывай. Не успеет уснуть, а деревня перед глазами. Картинки из детства появлялись. Уж забыл ребят, а во сне всех по именам вспоминал. На речку бегали. Там дерево было склоненное над водой. С него ныряли. С весны и до осени купались. Играли на берегу. Ребятни много было в деревне. Вечерами домой не загнать. И всё это стало приходить во снах. А бывало, утром проснется, а в голове еще сон плавает. Понимал, что на кровати лежит, даже рукой за одеяло хватался, но в то же время казалось, что находится в деревне и сейчас донесутся голоса друзей и они куда-нибудь помчатся. И всё это было таким явственным, что протяни руку, и ты окажешься в прошлом. Это пугало его, но в то же время притягивало. Хотелось помчаться на вокзал, взять билет и отправиться в деревню, где его ждут родители и братья. А потом сердце словно в кулак сжимало, а родителей-то давно уж нет, и братья разлетелись в разные стороны, и никто из них не вернулся в опустевший родной дом, все забыли о нем, как забыл и Павел. Дом, от которого одни развалины остались…

Да, так и есть – самые настоящие развалины. Даже не руины, а головешки. Это средний брат постарался. Выпивать стал. А где пьянка, там никакой жизни не будет, семейной тем более. Всё было: работа, семья, жена и дети. Живи и радуйся! А он стал в рюмку заглядывать. Человек чем старше, тем мудрее становится, можно сказать, а он покатился по наклонной. Давно дети выросли. Уже своими семьями живут. Живи и радуйся, а он запил и с каждым днем всё чаще и чаще стал в рюмку заглядывать. Жена с детьми пыталась ему помочь, а его не остановить было. Стал руки распускать. Пьяный вернется и начинал над женой изгаляться. Терпела. С синяками ходила. От детей скрывала. И на сына кидался с кулаками, а пределом стало, когда дочку ударил. И жена не выдержала. Разошлись. Ему досталась комнатушка на хозяев. За ум бы взяться, а он наплевал на всех. На весь свет обиделся. С работы выгнали. Запил не просыхая. И допился. Остался без квартиры. А кому он нужен? Дети на порог не пустили. К жене пошел, она от ворот поворот показала. Натерпелась. Выгнала. Он стал кочевать от брата к брату. Вспомнил, что братья есть. У одного пожил. В душу нагадил. У другого побыл, и тоже со скандалом его выпроводили. А Павел не стал дожидаться. Сгрёб его в охапку и в деревню увез. Немного навел порядок в родительском доме и оставил жить там. Все вздохнули с облегчением. Думали, пристроили брата. Ан нет, радость была недолгой. Уснул с папироской. Пьяный был. Так полыхнуло, даже соседний дом сгорел. Ладно, в нем никто не жил. А он, сволочь этакий, успел выскочить. В чем был, в том и смотался. А куда – никто не знает. Видели, что он на попутку садился. Потом говорили, будто в соседнем районе милостыню собирал. Возле магазина сидел с протянутой рукой, а потом исчез. И всё. Ни слуху ни духу от него. Сколько искали, но бесполезно. Может, где-нибудь пристроился и живет, а может, давно на свете нет…

Одолели сны, в которых Павел возвращался в далекое прошлое, о котором уж давно забыл, а оно с каждым разом всё настойчивее стало о себе напоминать. То одно промелькнет в снах, то другое. Дом увидит или двор до мельчайших подробностей. Даже собаку Альму вспомнил, которая с отцом скотину пасла. Умная была собака, послушная. Лишний раз не гавкнет, во двор пустит, а обратно не выпустит. Бывало, усядется возле чужака и с места не даст сдвинуться, пока кто-нибудь из своих не появится. Умная была. И детей любила. Бывало, младший братишка, Васька, верхом на ней ездил, в пасть руку совал, чтобы за язык поймать, а Альма только хвостом виляла и всё норовила в лицо лизнуть, а братишка заливался…

Да, многое приходило в сновидениях. Словно опять в детство возвращался, и снова начиналась жизнь по второму кругу. И ведь, зараза, всплывает такое, о чем уж давно забыл, а тут приснится. Утром башкой трясешь, что же ты, память человечья, со мной делаешь? Притаилась на долгие годы, а сейчас напоминаешь о себе и преподносишь такие сюрпризы, аж диву даешься, откуда они взялись-то. Проснулась и покоя не даёшь. Тревожишь и тревожишь душу…

Павел взглянул в окно. Почти полдень, а они еще не добрались. Дорога в колдобинах. Лето дождливое. Машины всю дорогу поразбивали. Автобус ехал медленно. Если встанет по дороге, потом не доберешься. Попутки то и дело шныряют, но не останавливаются. Пролетят мимо, обдадут потоком воды из лужи, и пока приходишь в себя после грязного душа, их уже след простыл. Автобус неторопливо объезжал рытвины, притормаживал, а потом медленно набирал скорость, чтобы снова перед возникшей ямой притормозить. И так всю дорогу. Он запахнул куртку, прислонился к окну и закрыл глаза.

– Павлик, Пашка, поднимайся, пора домой, – едва слышно раздался над ухом голос отца. – Скоро солнце встанет, а ты дрыхнешь.

И хрипловатый смешок донесся.

Павел вскинулся и вздрогнул. Оглянулся и нахмурился. Видать, задремал в автобусе. Гляди ж ты, даже здесь приснилось, как ходили с отцом на рыбалку. Бывало, с вечера отец брался за дела. Павел помогал ему. Изо всех сил старался. По пятам за отцом ходил. Всё делать приходилось. И навоз убирали, на старом корыте за сарай вывозили и в кучу укладывали. Забор подправляли, и песок возили, глину из оврага привозили. Нужно баньку подмазать да печка местами облетела, тоже мазануть нужно, а еще…

Они отправлялись на рыбалку, когда солнце скрывалось за горой. Брали узелок с едой – это на всякий случай, бутылку молока, Павел прихватывал пук удилишек, через плечо вешал брезентовый подсумок с крючками, леской и всякой мелочевкой, без которой не обойтись на рыбалке, набрасывали на плечи старые фуфайки, чтобы ночью не замерзнуть, и неторопливо спускались по меже между огородами к речке. И Павел неторопливо шагал рядом с отцом, с гордостью поглядывая по сторонам. А как же! Он же с батей на рыбалку отправился! Редкий мальчишка мог похвастаться этим. Весь вечер готовились, а еще всю ночь будут сидеть. И сидели. На берегу отец разводил костер. Костер на рыбалке – это первое дело, как он говорил. Дрова всегда под рукой были. Разведет. Рогульки воткнет. Котелок повесит. А как без ухи на рыбалке? Нельзя! Пока было светло, налавливали мелочевки: плотвичек, окунишек да верховок. Отец чистил рыбу, чуточку картошки, лук и прочую мелочь. Он не торопился. Словно специально время тянут, а Павлу было невтерпеж. Подгонял батю. Главное – это не количество пойманной рыбы, а ожидание возле костра. Отец садился на камень, доставал сигареты, исподтишка посмеиваясь над ерзающим сыном. Закуривал. И, выждав долгую паузу, начинал о чем-нибудь рассказывать, а Павел пристраивался возле костра, обхватывал руками колени и застывал, слушая отцовские рассказы. А бывало, не дожидался ухи и не замечал, как засыпал на берегу. Утром, едва начинало светать, отец поднимал его, ставил перед ним кружку с пахучим чаем, совал в руки лепешку, испеченную матерью, а потом, дождавшись, когда он съест, протягивал кукан с пойманной рыбой, какую успевал наловить, пока Павел спал, сам подхватывал котелок с ухой, и они возвращались домой…

И вот такая ничего не значащая мелочь стала донимать его ночами. Ну что такого в этой рыбалке? Не счесть, сколько раз ездил с друзьями по рыбалкам за долгую жизнь. Везде побывал. На реках ловил, на озерах, даже на море рыбачил. Казалось бы, привык, а простая удочка с пробковым поплавком из детства покоя не дает. Он уж думать забыл про нее, а она приходит во сне и бередит душу своими воспоминаниями. И на душе становилось как-то неспокойно, что ли… Утром глаза откроет, а сам еще в снах находится, и опять всплывают картинки далекого прошлого, и снова начинала болеть душа…

А однажды отец, возвращаясь с рыбалки, остановился в кустах и приложил палец к губам, мол, молчи и слушай. Павел остановился. Завертел головой. Сначала не понял, что слушать-то, а потом отовсюду стали доноситься соловьиные трели. Да так громко, столько много, аж казалось, уши заложило. А отец поманил за собой и кивнул, мол смотри на траву. Первые лучи легли на траву, и она засверкала всеми цветами радуги. И Павел стоял, опасаясь шагнуть вперед. Казалось, сделай шаг, и вся прелесть утреннего рассвета пропадет. Но отец снова подтолкнул и кивнул, пора домой. И они зашагали по узкой тропке, стараясь не задевать траву, на которой лежали драгоценные росные россыпи…

Да, сны постоянно возвращали его в прошлое. Туда, где были родители и дом, где его ждали. Да, ждали, а он уехал и голову не ломал, как там деревня поживает. Не прирос к ней душой, чужой казалась, когда приезжал на выходные или в отпуск, и всё торопился обратно в город, который стал для него куда ближе, чем родная деревня. И уезжал. Автобус не успеет отъехать от остановки, а он уже мыслями в городе. По нему скучал больше, чем по деревне и родителям. А почему – не знал, а может, не задумывался над этим, потому что большая часть жизнь прошла в городе. А сейчас на склоне лет деревня напомнила о себе. Ночами возвращала туда, где родился и вырос, но душой не прикипел. Взял и выбросил её из сердца. Но почему она на склоне лет покоя не дает, Павел не понимал…

Автобус притормозил. Громыхнули дверцы. Кто-то прошел по салону. Взревел мотор, и автобус дернулся раз-другой. Павел, задумавшись, взглянул в окно, с недоумением посмотрел на старую облезшую остановку, потом встрепенулся. Вскочил. Подхватил сумку и заторопился к выходу.

– Эй-эй, подождите! – невольно вскрикнул он, когда шофёр нажал на газ. – Задумался, чуть было мимо деревни не проехал.

– А мы всю жизнь мимо проскакиваем, – кто-то сказал в автобусе. – Не думаем о тех, кого оставляем позади себя, а мчимся вперед, лишь потом понимаем, когда теряем.

Странно, слова, сказанные не к месту, казались правдой. Спешим вперед и не задумываемся, что остается позади. А остановись на мгновение, оглянись, и там увидишь самое главное – душу свою, которую растратил по пустякам в погоне за призрачным счастьем, а что будет ждать впереди – этого никто не знает. Не знал и Павел…

Он остался стоять на обочине. Взглянул вслед автобусу, который взобрался на небольшой холм, кому-то посигналил и исчез, направившись по маршруту. Загавкала собака, невесть откуда выскользнувшая. Бросилась под ноги Павлу, но тут же отскочила, едва он намахнулся на нее, и снова гавкнула, а потом неторопливо затрусила по обочине. Выполнила свою работу и теперь можно спокойно бежать по своим собачьим делам.

Павел смотрел по сторонам. Казалось бы, радоваться нужно, наконец-то, приехал в родную деревню, в которой столько лет не был, а на душе камень появился. Он еще в автобусе появился. Едва отъехали от города, и стало тоскливо, на душе тяжесть появилась. Чем ближе подъезжали к деревне, тем тяжелее груз становился. А сколько в деревню рвался. Наконец-то приехал, а зачем и для чего – он не понимал. Не нужно было ворошить прошлое, потому что никогда не знаешь, какие сюрпризы тебя ожидают. А прошлое в сновидениях к нему пришло и растревожило душу, затеребило. И Павел не удержался и помчался сюда, чтобы посмотреть на деревню и постараться заглянуть в свою душу и понять, почему она рвется сюда. Да, родная деревня. Здесь родился и вырос, но это было так давно, что Павел забыл про нее. Забыл обо всем, что связывало его с деревней, потому что для него куда ближе был город с его бесконечной суетой, чем сонная тишина деревенских улиц. Да и какие улочки, если от деревни осталось всего ничего, а людей и того меньше. И если бы не сновидения, в которых малая родина напоминала о себе, Павел бы, скорее всего, вообще про неё забыл.

Деревня расположена на пологих холмах. Улицы сбегали по склонам и вновь взбирались на следующие. Огороды спускались к реке, упираясь в обрывистый берег, заросший кустарником. И возле каждого огорода были тропки к воде. Интересно, а если пройти берегом, можно попасть на место, где рыбачили с отцом? Павел пожал плечами. Слишком долго его не было.

Павел топтался, озираясь. Не знал, куда направиться. Взглянул на солнце. Долго добирались. Уж давно на вторую половину дня перевалило. Не успеет оглянуться, как вечер настанет. У кого бы на ночлег остановиться? Павел опять стал озираться. Тишина. Редкий раз донесется шум машины или трактора, послышался собачий лай и следом мукнула корова. Опять вдали протарахтел мотоцикл. Павел посмотрел на редкие дома, разбросанные по склонам холмов. Раньше плотно стояли, а сейчас словно стариковские зубы – два покосились, один шатается, и три пенька-фундамента видны – это и есть сегодняшние, забытые богом и людьми, деревни.

Павел вздохнул. Подхватил сумку и неторопливо направился по обочине в сторону ближайших домов. Шагал, с любопытством посматривая по сторонам. Изменилась она. Сильно! А если вспомнить детство, вообще не узнать деревню. Это она раньше была деревней, а сейчас превратилась в деревушку. Деревушка-старушка, лучше так назвать. И жители, наверное, такие же. Старики да старухи остались, а те, кто помоложе, по городам разъехались. Одним захотелось легкой жизни, а другие от трудностей бежали. И он уехал. Жалеет? Не задумывался… Павел пожал плечами. Некогда было думать. В молодости казалось, словно на свободу вырвался. После деревни и редких поездок в райцентр, он оказался в огромном городе с его красивыми освещенными улицами, на которых день и ночь кипела жизнь, а впереди была учеба и новые лица, новые друзья и подруги, кинотеатры, дворцы культуры, а в городских парках открытые танцплощадки, куда ходили с новыми друзьями. В городе столько всего удивительного, красивого и необычного, чего никогда не встретишь в деревнях, что хотелось остановиться посреди улицы или площади, раскинуть руки, словно хочешь обнять весь город, всех людей, живущих там, и во весь голос закричать от восторга и любви к нему. И Павел кричал, если была такая возможность. И с каждым криком он всё больше влюблялся в город, но в то же время он всё больше отдалялся от родной деревни. Город был на первом месте, а вот малая родина так сказать… Ей как-то места не нашлось в его душе. И он старался не вспоминать про нее, тем более не говорить, где родился, когда у него спрашивали. Стеснялся, что ли…

Не успел оглянуться, а жизнь пролетела. Всё куда-то торопился, всё что-то нужно было, везде хотелось успеть. Промелькнула жизнь и оказалось, что один в ней остался. У сына своя семья, а он остался на склоне лет один в четырех стенах. Ради чего жил на этом свете? Наверное, ради своей работы, где готов был дневать и ночевать, но приходилось бежать домой, где его ждал сын, которого воспитывал один, а сейчас… Он пожал плечами. Сейчас некуда торопиться. На пенсию вышел. С утра и до вечера четыре стены и окно перед глазами, а за ним больничный двор. Выйдет на улицу. С такими же пенсионерами поиграет в домино, сходит в магазин за продуктами, вернется и снова сидит в четырех стенах и весь вечер таращится в телевизор. Вот и получается, что всю жизнь бежал сломя голову, чтобы в конце пути оказаться в четырех стенах.

Павел чертыхнулся, думая про жизнь. Вот уж радость великая, что сидит дома и никуда носа не кажет. Ездить некуда. Братьев много, а всё общение к письмам и открыткам сводится. Привет, брат! Привет! Как дела? Всё нормально. А у тебя? Тоже пойдет. Вот и ладушки. Вот и вся переписка. На пенсию вышел, и друзья незаметно стали исчезать. Вот и получилось, что в конце жизни остался один и не знает, чем заняться. День прошел, он радуется. А ночью закроет глаза и снова деревня напоминает о себе. Поднимется и курит одну за другой. И так до утра мается со своим одиночеством и снами. А соседи живут. Слышно, как переругиваются между собой или что-нибудь рассказывают, а там ребенок плачет, откуда-то смех донесся. Даже за столом веселее ложкой работать, ежли кто-то рядышком сидит, а он один-одинешенек… Сын не вернется домой. Семья, дети, хорошая работа. Пусть живет. Павел вздохнул. Может, у него жизнь по-другому сложится.

Павел приостановился и закурил. И правда, как-то не заметил, что жизнь пролетела. Вон газеты читаешь и удивляешься, старики ведут активный образ жизни. А задумаешься, в чем заключается эта активность? В том, что раз в месяц встречаются у кого-нибудь дома или в каком-нибудь клубе и пьют чай, пока из ушей не польется. Это образ жизни? Ну в школу сходят, беседу проведут, а школьники зевают от скуки. И опять-таки возьми… Беседу проводят – это своё прошлое вспоминают, когда в них нуждались, а потом взяли и отправили на пенсию. Поэтому тоска заедает, что никому не нужны и оттого готовы на всё, лишь бы с кем-нибудь поговорить, кого-нибудь увидеть, а дома в четырех стенах сам с собой начнешь разговаривать или от тоски помрешь. И всё-таки активный образ жизни – это не чаепитие и пустые воспоминания, а что-то другое…

Павел ругнулся. Стоит задуматься, как всякие мысли в башку лезут, никакого покоя от них нет. Ну ходят старики чай пить, ну и пусть ходят, а ему-то какое дело. У них своя жизнь, у него своя. Ну не получается привыкнуть к этому бездейству. Никак не получается! Человек, как деталька в огромном механизме. Пока работает, он – эта деталька, всем нужен, а подойдет время, его отправляют на пенсию, потому что он – эта деталька, износился. И человек, привыкший к труду, попадает в бездействие и не может найти себя, чем заняться. Столько времени свободного появляется, что человек теряется. И Павел растерялся, когда на пенсию отправили. А еще сны одолели. Вообще никакого покоя от них. Не успеет глаза закрыть, вроде еще не уснул и даже не задремал, а перед глазами, словно мозаика закружилась, так и мелькают картинки из прошлого, так и тревожат душу. Плюнешь, поднимешься и куришь до утра, раскладывая эти сны по полочкам.

Павел остановился. Некуда торопиться. Вот она – деревня, и он здесь же. Павел закурил. Отошел на обочину, заросшую травой. Поставил сумку. Рядом присел. Курил, посматривая по сторонам. Иногда хмурился, но чаще задумчиво смотрел на деревню. Вернее сказать, на то, что осталось от некогда большой деревни. Здесь дом. Там дом. А тут печная труба видна, а вон там крыша провалилась и только стропила заметны среди кустов. А здесь вообще несколько домов, как корова языком слизнула. Правда, деревня стала похожа на стариковские зубы. Если ночью пройти по деревне, можно заблудиться. Кусты и деревья заполонили округу. Раньше березки возле домов росли. Хорошо было, а сейчас повсюду разрослись. Березовая роща, а не деревня. Так, кое-где крыши домов виднеются и всё на этом.

Павел хотел было достать бутерброд, но раздумал. Вытащил бутылку с водой. Отпил. Поднялся. Потоптался, не зная, куда податься, а потом махнул рукой и напрямую направился к ближайшему дому.

– Эй, есть кто живой! – крикнул Павел и заглянул во двор, где в пыли копошились две-три курицы, и снова повторил: – Эй, кто-нибудь…

Но стояла тишина.

Потоптавшись, Павел растерянно оглянулся, не зная, куда податься. Он уже не раз пожалел, что решил съездить в деревню. Чем ближе деревня, тем меньше хотелось видеть её. В такую даль тащился, а для чего и сам не знал. Видите ли, ностальгия замучила, пожелал на малую родину взглянуть. Вот и посмотрел. В душе пустота, ни одна поджилочка не дрогнула, когда вышел на остановке. Деревня как вымерла. Это раньше можно было в любой дом зайти и тебя никто не выгонит, а наоборот, накормят-напоят и спать уложат. А теперь на порог не пустят. Мало того, собак спустят, если сунешься без спроса. Наверное, жизнь такая наступила – собачья… И зачем только приехал? Павел мотнул головой. Чертыхнулся. Оглянулся. Подошел к лавке, что была возле забора, и присел. Поставил сумку рядышком. Закурил. И опять ругнулся на себя. Ишь ты, расчувствовался, сны стал видеть про малую родину, о которой уж думать забыл, а тут детство стало сниться, и у него душа растаяла. Потянуло на родину. На нее посмотреть и в душу заглянуть, чтобы понять, почему его тянет сюда. Приехал, а внутри пусто. Нет, не пусто, а тяжелый груз стал давить, что зря прикатил. Какая к чертовой матери родина, ежли здесь и корней-то не осталось! Братья разъехались в разные стороны и носа не кажут в деревню. Вот тебе и малая родина, называется! Родители свой век доживали у младшего сына за тридевять земель и там же лежат в сырой земле. Есть родственники, но такие дальние, что родниться не желают. Седьмая вода на киселе. Вот и получается, что была семья да вся вышла. Даже на кладбище не сходишь. Нет родных могилок-то. Все родственники по бескрайним просторам страны разбросаны. Там лежат, тут покоятся, еще в том краю похоронены и еще где-то… А где, он не помнил. Знал по письмам и всё на этом. А в родной деревне никого. Ни единой души… Это что ж получается? Павел нахмурился. Выходит, один на белом свете остался? Да ну-у… Он невольно махнул рукой. Есть братья. Пусть в разных городах живут, но всё же есть. И сын живет на Волге-матушке! У него семья. Дети растут. Два сорванца. А он сидит тут и расстраивается, что один как перст остался на всём белом свете. Ан нет! Вон еще сколько родни, если всех пересчитать, а то, что не общаются… Наверное, жизнь такая стала – необщительная. Каждый своей семьей живет. Мой дом – моя крепость, в которую никого не пустят. И правильно сделают, что не пустят. Советчиков много, а семья одна…

Павел зачертыхался. О, до чего договорился, сразу и не разберешь! Опять сунулся за сигаретой. И задымил густо, быстро – зло. Зря приехал. Да бог с ней – этой малой родиной! Пусть бы снилась. Хоть какие-никакие сны повидал бы, чем спать вполглаза. Привык мало спать. Жизнь долгая, а сны короткие. Не успеешь голову на подушку приклонить, вроде еще не уснул, а уже глаза открываешь и таращишься во тьме на светящееся табло часов. Как бы ни проспать. Ладно, на работу не проспать, но сейчас некуда торопиться. Один как перст. Валяйся круглосуточно на кровати, и никто тебе слова не скажет. Хоть залежись, хоть на голове стой, а всё равно никому не нужен. Можно, конечно, в гости съездить. Ну, недельку-другую пожить у братьев или сына, а потом всё равно придется возвращаться. У каждого свои семьи и в них свои законы. Везде свои порядки. Если приехал в гости, будь гостем и никем более, а то быстро от ворот поворот получишь. Он тоже бы в своем доме никому не позволил командовать, даже своему сыну. Никому, потому что он хозяин в доме, а они гости и должны остаться гостями. И вообще, чем меньше гость задерживается в доме, чем реже встречаешься, тем он дороже, а если чуть задержался или почаще стал приезжать, уже начинает надоедать. Это жизнь, и никуда от нее не денешься.

– Тьфу ты! – Павел сплюнул и растер плевок. – Вот лезет в бошку всякая ерунда и ворочаешь её с места на место. Аж мозги опухли! Тоже мне, гость нашелся. И, правда, незваный гость на малой родине. Хе-х!

Мотнул головой и сгорбился, пригорюнившись. Недолго просидел, поднялся. Покрутил головой, вспоминая, а потом направился в сторону дальнего холма, на котором виднелся березовый колок, решив по дороге завернуть к родному дому.

Он шагал, поглядывая под ноги. Вздрагивал, когда кидалась под ноги чья-нибудь собачонка, лаяла на него, а потом, повиливая хвостом, трусила следом за ним и отставала, скрывшись в каком-нибудь проулке или на заросшем пустыре. Редкий гогот гусей, чаще было слышно квохтанье кур или протяжные голоса петухов, а вот людские голоса не слышно. Изредка откуда-то издалека донесется голос, а прислушаешься – показалось. Может, ветер балует в покинутых домах, поскрипывая ставнями или посвистывая в пустых оконных проемах, – кто знает. Деревня словно вымерла. Тишина. А раньше только и раздавались голоса да шум тракторов или машин. А уж на праздник тем более деревня гуляла. У них любили отмечать праздники. Пусть не всей деревней, а небольшими компаниями собирались на берегу речки, если было тепло и начиналось гуляние. Особенно Первомай и День Победы отмечали. Ух, на всю Ивановскую гуляли. С песнями, с плясками! А бывало, мужики перепьют, до кулаков дело доходило. Но тут же мирились, и глядишь, уже вместе сидят, стопки поднимают. А вечером, когда уставали, над рекою разносились песни. Разные пели: грустные и веселые, старинные и современные. На улице темно и в темноте разносились песни, и казалось, словно вся деревня запела. Вышла на берег реки и запела. И слаженно так, душевно. А сейчас… А сейчас тишина, как будто деревня вымерла. А может и правда, что вымерла…

Над головой ровный шум берез. Вроде сумрак, но в то же время свет призрачный, зеленоватый. Повсюду оградки, холмики. Где-то кресты видны, а в других местах памятники, а у некоторых вообще ничего не осталось. Лишь холмик напоминает, что здесь чья-то могилка, но пройдет немного времени, и холмик сравняется с землей, и тогда никто не узнает, что в этом месте покоится человек.

Павел приостановился, осматриваясь. Он долго сидел возле своего дома, от которого одни головешки остались. Курил, вспоминая детство, братьев и родителей, и ждал, что душа заноет, появится эта тяга к родному дому, к своей малой родине, как говорят. И не дождался… Не было её – этой тяги, как не было и самой тоски по родине. Как же так? Во сне приходит, а наяву нет. Говорят и пишут много, а на деле всё наоборот получается. Павел вздохнул, еще раз взглянул на заросший двор, где в человеческий рост разрослись сорняки, а потом направился к березовому колку, где было деревенское кладбище. Вроде некого проведывать, все родные могилки поразбросаны по необъятной стране, а он всё равно пришел. Сам не знал, почему потянуло сюда. Тишина и покой, а может, думы одолели, и захотелось уединения. Не простого уединения где-нибудь в темном уголке городского парка, а мимо движется людской поток, а вот такого, как на этом кладбище, где никто не помешает, где не услышишь громкие голоса, здесь даже птицы вполголоса поют, словно опасаются нарушить тишину. Да, можно было бы на городское кладбище съездить, но там суета. Ох какая суета! Кажется, последние минуты перед расставанием и не нужно торопиться, а надо как бы задержать эти мгновения, растянуть их перед прощанием, но получается наоборот. Не успеют привезти, торопятся побыстрее отпеть. Молитвы читают, как из пулемета строчат. Еще свечки не погасли, уже подхватывают домовину и чуть ли не бегом мчатся к могиле. Второпях попрощались, торопливо засыпали, крест воткнули с оградкой, и не успеешь оглянуться, как процессия направилась к выходу – поминать надо. И так каждый день. И так несколько раз в день…

Он, осторожно ступая по высокой траве, обошел кладбище. Вроде деревня небольшая, а холмиков-то сколько! Павел бродил по кладбищу, вчитывался в едва различимые фамилии на табличках, всматривался в поблекшие фотографии и хмурился. Никого не узнавал. Вроде все свои – деревенские, а гляди ж ты, даже на лицо не мог вспомнить. Как же так, а? Родная деревня, а он не чувствовал влечения к дому. Что-то расплывчатое и бесформенное ворочалось в душе, наверное – это было понятие малой родины. Павел уж который раз пожалел, что поддался мимолетной слабости и поехал в деревню. Зачем, если в душе ничего не осталось, да и было ли оно – это чувство, он не знал…

Павел сидел на траве в тени берез. Смотрел на могилки, слушал приглушенное пение птиц и думал. Думал обо всем. Всю жизнь словно по полочкам раскладывал. Это сюда, а это туда и вон то тоже на полочку. А эти бы выбросить, чтобы память не засоряли, да не получается. Ну и ладно, суну в самый дальний уголок памяти, пусть там валяется. Потом вскидывался и с вершины холма глядел на деревню, прислушиваясь к звукам. Редкий раз ветром доносило тарахтенье трактора – это, видать, на дальних полях работают, слышен шум машин – дорога вдоль деревни проходит, но еще реже был лай собак или мычание коровы, а про человеческую речь и говорить нечего. Вроде донесется голос, а посмотрит на деревню и не поймет, где разговаривают. Пустынные улицы. В двух-трех местах куры копошатся в пыли, завизжал поросенок и умолк, а вот людей не видно.

Павел долго всматривался в густые заросли, что заполонили берега речки, и пытался угадать место, где рыбачили. Опять смотрел на деревню, на густой кустарник и березки, на место, где раньше был родной дом и от него начинал мысленно проводить дорожку, как они с отцом отправлялись с ночевьем. Потом поднялся и направился к реке.

Он не пошел по деревенской улице. Не хотел, чтобы его видели. Хотя кто увидит-то? За годы, что его не было в деревне, сама деревня изменилась до неузнаваемости, а жители тем более. Убедился, когда по кладбищу ходил. Он не смог вспомнить никого, рассматривая фотографии! Нет, почему же… Он не забыл соседей, некоторых из друзей. Помнил не только имена и фамилии, даже прозвища, как у ребят, так и у взрослых. В деревне же как? Прозвище получить легче легкого, а вот отмыться от него уже не получится. Один раз назовут, и будешь всю жизнь носить. Мало того, что сам, так еще и детей станут называть этим прозвищем.

Павел спускался вдоль деревни, рассматривая её. Виднеются дома, окна которых крест-накрест заколочены, заросшие сорняками огороды. Заборы повалены. Кое-где торчат столбы. А там мелькнул покосившийся сарай. И там выглядывает. Он невольно повернулся. Взглянул на кладбище, потом на брошенные дома и показалось, что прямо из деревни начинается этот погост, медленно переходя из умерших домов в кресты. И нет этой четкой границы между живыми и мертвыми. Стерлась она…

Приостановившись, Павел закурил, продолжая смотреть на деревню. С пригорка она была видна как на ладони. Вроде заброшенная деревня и жителей не видно, а приглядишься и замечаешь, что мелькнул дымок из трубы, а там видна картофельная ботва. Её сразу различишь среди бурьяна. Яркая и сочная зелень. Ровные рядки тянутся от верха огородов и спускаются к речке. Заметны небольшие участки, огороженные слегами. Там всегда сажали капусту, как помнил Павел. Она – эта капуста, воду любит. И чтобы недалеко было таскать, всегда сажали подле воды. Спустился по тропке, зачерпнул из речки и торопишься на огород. Сажали-то помногу! Нужно везде полить, да хорошенько, тогда кочаны вырастут крепкими и упругими. Картошку уж давно собрали, а она еще виднеется на огородах. Пройдут первые заморозки, тогда за нее возьмутся.

Павел мотнул головой. Сколько лет прошло, думал, что давно забыл, а взглянул, и сразу вспомнилось, как капусту поливали. В городе ничего не сажаешь. У кого были дачи или старики в деревнях, они ездили туда, а другие на рынке покупали. Так проще. И мучиться не нужно. Не нужно трястись над каждой морковкой или кустом картошки. Выбрал получше, уплатил денежки и тащи домой. А дома хоть засаливай, хоть суши, хоть суп вари. Павлу предлагали участок под дачу, а он отказался. Зачем, если работать некому. Сын уехал, а одному много ль нужно?! Всего ничего! И это всего ничего вполне можно на рынке взять, а не горбатиться на даче. И поэтому отказался…

По едва заметной тропке Павел спустился к неширокой реке. Речка, так вернее будет сказано. В одних местах воробью по колено, но есть глубокие места, где дна не достанешь. И ширина разная. В одних местах сужается и тогда зажатая берегами речка шумит, стараясь вырваться на просторы. А вырвавшись, разливается, постепенно теряя свой бег, а потом снова попадает на узкий участок и опять мчится по перекатам, чтобы снова затихнуть на просторах.

Павел остановился на берегу. Господи, как же она изменилась! Раньше, когда приезжал к родителям, в голову не приходило, чтобы позвать отца и снова, как в детстве бывало, сходить с ночевьем на речку. Редко приезжал в деревню. В основном, когда просили. Помогал по хозяйству. Вечером с отцом шли в баню, а потом подолгу сидели на крыльце. Чаще молчали. Просто сидели, курили и каждый о чем-то думал. А если спросить, о чем думаешь, любой из них ответил бы, да обо всем и о жизни – тоже. А вот с ночевьем не ходили. У него не было желания. Детство давно ушло, когда с радостью бежал рыбачить. А потом приезжал по принуждению. Если бы не родители, ни за какие коврижки бы не появился в деревне. Братья далеко жили, а ему хочешь или не хочешь приходилось ехать, если родители просили помочь. И тогда отец к его приезду побольше работы выискивал, потому что неизвестно, когда Павел в следующий раз сможет появиться. И работали, потом в бане попарятся, и весь вечер сидят на крыльце. Ни рук, ни ног не чувствовали. Какая уж тут рыбалка может быть, если сидишь и разговаривать не хочется, до такой степени устаешь. А тащиться к реке и потом всю ночь просидеть возле костра – уже не тянуло. Разговоры возле костра заменили беседами на крыльце. Отец не звал на рыбалку. Видать, понимал, что Павел оторвался от дома. Приезжает, и на этом спасибо. А другие-то как укатили и с концами. Носа не кажут, открытками да письмами отделываются. Это жизнь и никуда от нее не денешься…

И сейчас Павел стоял и осматривался. Зачем сюда потащился, он не понимал. Что оставил на берегу? Сны, какие по ночам приходили, или детство, когда с отцом мотались на рыбалку? И то и другое мимолетное, как и всё в этой жизни. Детство прошло и остается где-то далеко от тебя или в тебе, и заглядываешь в него, когда иной раз на душе бывает тоскливо. Начинаешь копаться в своей душе, выискивая лекарство от хандры. Наткнулся на детство и ковыряешься в нем, думая, что принесет успокоение. Ан нет! Не приносит. Наоборот, еще горше становится от этих воспоминаний, и тогда клянешь себя, что вспомнил про него. Может, для кого-то детство и воспоминания о прошлом – отдушина, а для Павла это оказалось тяжелым грузом. Приехал в деревню, чтобы найти душевный покой и понять, что же это такое – малая родина. И не получилось…

Он ходил по берегу, оглядывался на деревню, а потом опять пытался разыскать место, куда ходили с ночевьем. Река изменилась за долгие годы. Половодьями подмывало берега, и они рушились. Появлялись новые островки и острова, виднелись отмели и мыски, а где был пустынный берег, там всё позаросло кустарником. Природа не стоит на месте. Она жила и будет жить, а вот человек – это пылинка. Появился в этом мире, мелькнул и исчез, а на его месте новая пылинка оказалась. Появилась, чтобы тоже сгинуть. Вот и получается, что человек рождается в природе, чтобы исчезнуть…

Павел чертыхнулся. Взбредет же в голову ерунда! Да, одинокий человек сам с собой начинает разговаривать, а уж думать – это, пожалуйста – с утра и до вечера и без перерыва на обед. Хочешь или нет, а мысли будут крутиться в голове. А если не думать, с ума сойдешь. Человек без мыслей – это не человек, а этот, как его, ну как же… Павел мотнул головой, опять чертыхнулся, потом подошел к поваленному дереву, уселся, достал из сумки бутерброды и стал медленно жевать, поглядывая на быструю воду. Мелькнула стайка пескариков. Застыли и тут же бросились врассыпную от полосатого разбойника, который вышел на охоту. Павел взглядом проводил их. И снова вздохнул.

Н-да… Приехал в деревню, называется. Какого лешего припёрся сюда? Сны, сны… Ишь, одолели! Покоя не стало! А вот приехал и полегчало, что ли? Да черта с два! Еще тяжелее стало…

Павел опять ругнулся. Стряхнул крошки. Газету смял и сунул под бревно, на котором сидел. Авось какой-нибудь рыбак наткнется. Пригодится для костра. Взглянул на вечернее солнце. Уж над горизонтом нависло. Скоро начнет темнеть. А он сидит на берегу и нюни распустил. Если ночлег не найдет, тогда возле речки придется ночевать. Автобус-то завтра с утра будет. Здесь они раз в день ходят. Раньше чаще ходили, а люди стали уезжать, деревни опустели, и автобусы стали реже пускать. А в некоторых деревнях вообще не появляются. Возить некого. И если не успеешь на единственный автобус, можешь пешком топать. А до города, как до Китая вприсядку.

Э-хе-хе! Павел закрутил головой. Приложил руку к глазам и прищурился, рассматривая дворы. Возле домов, где картошка зеленеет на огородах или копенки сена стоят, в них живут, а брошенные дворы бурьяном позаросли – заборов не видать. Постоял, почесывая небритую щеку, а потом стал подниматься по заросшей меже.

– Хозяева, – ткнувшись в закрытую калитку, крикнул он, заглядывая во двор. – Эй, есть кто живой? Повымирали все, что ли…

Постоял, прислушиваясь, но стояла тишина. Из конуры выглянула собака. Вылезла, потянулась и зевнула. Потом нерешительно тявкнула, заюлила хвостом и снова скрылась в конуре. Павел стоял, пытаясь заглянуть в окно, а потом опять протяжно крикнул.

– Ну что разорался как резаный? – позади него раздался скрипучий медленный голос. – Что высматриваешь, мил человек? Не гляди, уж всё порастащили – это ворьё проклятущее. Так и шастают, так и норовят что-нить стибрить. А тебе что надо? – опять спросил он.

Павел вздрогнул и оглянулся, не понимая, откуда он взялся – этот маленький старичок-боровичок в штанах, заправленных в носки, сам в галошах. Несмотря на теплый вечер, на нем фуфайка, из-под которой виднеется синяя клетчатая рубаха, а на голове кепка.

– Что тебе нужно, мил человек? – опять сказал старичок-боровичок и взялся за калитку. – Высматриваешь, что плохо лежит? Собаку спущу, вмиг на кусочки разорвет. У, какая она злющая! Ага…

И встал, подбоченившись.

– Хозяина звал, – буркнул Павел, с удивлением рассматривая незнакомого старика. – Мне бы переночевать. До утра перекантоваться, а с автобусом уеду.

Старичок задумчиво осмотрел его. Приподнял кепку и почесал лысину. Пошкрябал щеку, а потом махнул рукой.

– Ну ладно, проходи, гостем будешь, – сказал он и толкнул калитку. – Вижу, на вора не похож. Ну заходи! Не боись, собака не укусит. Завел скотинку, думал, охранницей будет. Ага, только и делает, что жрет и дрыхнет все дни напролет, а ночами брешет. Цыц, Чернявка! На место, говорю!

Он прикрикнул на черную вертлявую собаку, грозно нахмурился, а сам склонился и ласково потрепал её по загривку. Было видно, что любит свою скотинку. Погладил её и засеменил к крыльцу.

Павел двинулся вслед. Наклонившись, он прошел под навесом, на веранде скинул обувь и чуть ли не заохал от удовольствия, пошевелив пальцами. Весь день в тесной обуви. Устали ноги. Мельком огляделся. В полумраке вешалка на стене. Даже не вешалка, а три здоровенных гвоздя вбиты в стену, а над ними полка, с которой свешивалась тряпка и виднелась потертая шапка. Лавка вдоль окна. На ней два ведра и скомканная марля. В дальнем конце приоткрытая дверь, за которой видна занавеска и не заправленная старая кровать. Павел не стал рассматривать, что было на веранде, а заторопился за старичком. Прошел в заднюю избу, где раскорячилась большая печь, а напротив возле окна стоял стол, подле него шкаф-пенал и в углу притулились кочерга с ухватом. Пахло едой, хлебом и табаком.

– Ну, проходи в горницу, мил человек, – старик откинул занавеску. – Вот приходится закрывать, чтобы мухи не налетели. Прям ужас, сколько в этом лете развелось их! Того и гляди, сожрут. Откуда взялись, не понимаю.

И закачал головой.

Оставив сумку возле порога, Павел прошел в горницу. С голубого крашеного потолка свисала лампа под желтым выцветшим абажуром. В углу икона, а под ней стол, на котором виднелась стопка газет, две-три книги, старый радиоприемник, а под стол задвинуты табуретки. Около двери продавленный диван, в другом углу платяной шкаф, а за печкой-голландкой за занавеской кровать…

– Что застыл столбом? – подтолкнул в спину старичок-боровичок. – Вон, присаживайся на диван. В ногах правды нет. Сейчас радио включу. Всё веселее будет. Как зовут тебя, мил человек? С чем пожаловал в наши края?

Он повернулся к постояльцу, продолжая крутить настройки.

– Пал Ваныч, – присел на край дивана Павел. – А ваше имя?

– Иваныч значит, – закивал лысой головой старичок. – А я Федор Матвеич Грибов, но все в деревне называют Матвеичем или Боровиком, но я не серчаю. Привык.

Он весело захекал. По лицу пробежали мелкие морщинки.

Павел тоже хмыкнул. И правда, старик был похож на гриб. Такой же низенький, плотный и круглый, с короткими ручками и ножками. Казалось, надень на него широкополую шляпу и не отличишь от гриба. Боровик, как есть – боровик! И опять захмыкал.

– А что тебя занесло в наши края? – с любопытством посмотрел Матвеич. – Мы к вниманию не привыкшие. В основном тут старичьё живёт, а молодых по пальцам пересчитаешь, но и они тока ночевать появляются. Работы нет, так мотаются в райцентр или в соседнюю Козулиху. Затемно уезжают и в темноте возвращаются. – И опять сказал: – Так что ж тебя занесло к нам, аль какая нужда приключилась, а?

– Я родом отсюда, – пожал плечами Павел, нахмурившись, посмотрел на Матвеича. – Сам в город подался после школы и до сих пор там живу, а родители отсюда родом. К ним ездил, пока они к младшему не перебрались. А тебя не знаю…

И снова пожал плечами.

– Так это… – старичок-боровичок напнулся. – Не я один сюда перебрался. Если разобраться, я тоже местный. Меня на свете не было, родители в город переехали. Я уже в городе родился. А старший брат с сестрой тутошние. Может, слышал Варавиных? Здесь много родственников было. Полдеревни и все – Варавины – это наша родня. Потом родители вздумали в другой город переехать. А следом еще переезд. И кочевали из города в город. Они строителями были. Наверное, поэтому разъезжали по стране. Родители частенько вспоминали деревню. Усядутся вечером, достанут с десяток-другой фотографий, стопочку писем от родни и начинаются воспоминания, а у самих глаза на мокром месте. Скучали по деревне, но возвращаться не хотели. Отец говорил, мы заводы строим и фабрики, а хлеб сеют другие. Каждый должен заниматься своим делом. Они не вернулись в деревню. И старшие брат с сестрой не захотели сюда ехать. А меня так и подмывало в деревне побывать, да времени не было, пока работал. Но получилось, что на старости лет остался один-одинешенек. Так вышло… – Он повторил и запнулся, нахмурившись. Было видно, что не хотел на эту тему разговаривать. – Затосковал в четырех стенах. Не с кем слово перемолвить. Весь день дома сидишь, как в клетке. Разбирал старье и увидел фотографии. От родителей остались. Весь вечер просидел, рассматривая. А потом задумался, а не съездить ли мне туда, не посмотреть ли мне на деревню, о которой родители вспоминали, а возвращаться не захотели. Раз приехал сюда, другой раз и третий… Всё присматривался, по деревне ходил, с соседями разговаривал, а заодно приценялся. Потом сторговал избу и перебрался. Да вот… А что в городе делать? Бетон, кирпич и стекло, и народищу, что не протолкнешься. И так всю жизнь. А тут тебе и речка, и огородик с садиком под боком, и соловьи поют-заливаются, а глянешь по сторонам – простор-то какой, аж дух занимается, и люди не чета городским. А в городе четыре стены. В окно выглянешь или с балкона посмотришь, а везде стены и стены, и ни одного просвета. Выйдешь на улицу. Народищу много, а поздороваться не с кем. Вроде вместе живем, а все чужие. Идут мимо, словно впервые тебя видят. А здесь благодать! Да-а… – Он обвел рукой окоём. – К одному соседу загляну, к другому… Там помогу, здесь подтащу, а этому подскажу, а тому дрова привезем или копешку сена притартаем. Ко мне прибегают и тоже помогают, если есть надобность. Так и живем, друг дружке помогая… Всю жизнь в городе прожил, а когда сюда перебрался, мысли одолевали, что не выдержу, не приживусь, обратно умотаю. Думал, тосковать начну в глуши-то. Ага, как же! Живу, словно тыщу лет здесь прожил, и про город не вспоминаю. Жалею, что раньше сюда не перебрался. Зря время в городе терял. Да провались они в тартарары – эти каменные лабиринты! – И взмахнул коротенькой рукой, а потом сказал: – Слышь, Иваныч, а тебя каким ветром занесло? Тоже решил осесть на старости лет? Могу подсказать, у кого избу сторговать. Вон, наш Назар Климентьев вздумал в город перебираться. Дурак! Ох, какой дурень! Хоть бы башкой подумал, кому он нужен там. Ну и что, что дочка живет. Так у нее есть муж и куча ребятишек. Здесь кум королю, хочу лежу, хочу гопака спляшу, а там с утра и до ночи колготня в тесной квартире и суета – ни посидеть, ни полежать, а на улицу выйдешь, башкой крути во все стороны, лишь бы под машину не попасть. А он собрался… Дурак! – в сердцах сказал старик и махнул рукой.

Павел посмотрел на него, а сам задумался над словами Боровика. Как же так, Матвеич родился и всю жизнь в городе прожил, деревню в глаза не видел и деревенскую жизнь изнутри не знает, а приехал и остался, да еще радуется. А чему радоваться – этой непролазной грязи или деревенские просторы понравились? И опять пожал плечами.

– Да я… – Павел запнулся и снова пожал плечами. – Даже не знаю, как сказать-то… Молодым был, радовался, что в город перебрался. Казалось, словно в другой мир попал. Думал, так и должно быть. И особо над этим не задумывался. Некогда было. Всю жизнь проработал на заводе, а на пенсию вышел, покоя не стало. Не поверишь, Матвеич, сны замучили. Деревня снится. Всю душу вымотала. Вот и приехал сюда, чтобы с душой разобраться, чтобы понять, что это такое – малая родина, почему её не только видеть, но и слышать ничего не хочу про деревню, а она ночами во сне приходит и ноет душа и ноет… Проснусь, сам на диване, а мыслями в деревне. И не получается эти мысли в одну кучу собрать. За одну ухвачусь, а другие разбегаются. И приходится всю ночь за ними гоняться. Пока в городе был, сюда тянуло, на малую родину, так сказать, а пока добрался, сто раз успел пожалеть, зачем я тащился в такую даль. Чем ближе подъезжал, тем тяжелее на душе становилось. Всяко рассуждал и пришел к выводу, что нет её – этой малой родины. Нету и быть не может, потому что всё это враньё чистой воды и ничего более! Одного, другого, третьего в автобусе спросил, откуда родом. Отвечают, что в деревне родились, а сами в городе живут. Вот едем, соскучились. А что же вы не хотите вернуться? А зачем? Нам и в городе неплохо живется. Как же так, Матвеич? Ладно, у меня никого в деревне не осталось. Забрел на кладбище, фамилии знаю, а по фотографиям никого не узнаю, а родственников вообще нет, потому что наша родня по всей стране разбросана. Получается, вроде бы родом отсюда, а корней не имею. Всё сидел и ждал, что во мне взыграет тоска по родине. Всё башкой крутил, как попугай, осматривая окрестности. Думал, ну вот, погляжу на речку или вон тот дубок, а может, на березовую рощу, и тогда в душе ворохнется, и почую её – родину свою, заколотится сердце, затрепещет! Ан нет, внутри меня тишина. Ни один нерв не дрогнул, когда смотрел на деревню, смотрел на свой родной дом, от которого одни головешки остались, на нашу речку, где с друзьями купались, на березки… Да на всё глядел, ни одну мелочь из вида не упустил! И ничего не дрогнуло внутри. Абсолютно! Почему? Может, родители виноваты, что не привили эту самую любовь к родному дому, или у меня душа зачерствела, а? Что молчишь-то, Матвеич? Скажи…

И взглянул на старика. А потом принялся торопливо, иногда сбиваясь и подолгу задумываясь, рассказывать про свою жизнь. Матвеич сидел, внимательно слушал и не перебивал. Изредка кивал головой, тоже иногда задумывался. Может, свою жизнь вспоминал, а может, её сравнивал. Кто знает…

– Ну ладно, потом договорим, – неожиданно перебил Матвеич, хлопнул ладошками по коленям и поднялся. – Айда ужинать, Пал Ваныч. Деликатесы не держу, но супом накормлю. Солнце давно за лесом скрылось, а мы языками молотим, как бабы базарные.

И выкатился на коротких ножках из горницы.

Следом направился Павел.

Уже после ужина, они опять вышли на крыльцо и уселись на ступеньки. В деревне принято, что крыльцо – это место для работы и общения. Для всех дел, если уж на то пошло. Что в доме сидеть впотьмах и духоте, когда можно ту же картошку почистить на крыльце или взять вязание и сиди, вяжи, а если соседи заглянут, обо всем можно поговорить. И получается, что крыльцо – это клуб при каждом доме.

И сейчас Матвеич прихватил бутылку, две стопки, тарелку с закуской и поспешил на крыльцо.

– Ну, Иваныч, опрокинем по стопочке. – Он поставил стопку и придвинул тарелку. – Ну, дай бог не последнюю и последнюю не дай бог! – медленно выпил, отломил корочку, понюхал и кивнул: – Пей, а то остынет! – и мелко засмеялся.

Павел взял рюмку. Подержал в руке. Нахмурился. А потом выпил. Сморщился, передернувшись, но от закуски отказался. Достал сигареты и задымил.

– Как приехал, всё на деревню гляжу, что-то жителей не видно, – сказал Павел и ткнул сигаретой. – Умирает она, умирает! Ты не знаешь, Матвеич, а я помню, как раньше жизнь кипела в деревне. Ключом била, можно сказать, а сейчас на ладан дышит. Десять-двадцать лет пролетят и можно крест на месте деревни ставить. И таких крестов по стране разбросано, что не сосчитать! Не вижу, чтобы сюда возвращались. В основном отсюда бегут. Где же эта самая тоска по родине или любовь к родному дому, Матвеич, если все убегают, а обратно на аркане не затянешь? Получается, что малая родина – это пустые слова и не более того.

Сказал и запыхал сигаретой.

Матвеич сидел, сложив коротенькие ручки на коленях. Смотрел на деревню. В сумерках поблескивала лысина. Где-то гавкнула собака. А там звякнуло ведро, и протяжно заскрипела калитка. По дороге, что вилась по холмам, замелькал неяркий свет. Кто-то проехал мимо деревни, и вскоре шум затих вдалеке. Опять звякнуло ведро. Донеслись голоса, приглушенный смех, затарахтел мотоцикл, и мимо них, виляя по дороге, неторопливо проехал мотоцикл, направляясь к реке.

– Не помрет деревня, – продолжая сидеть со сложенными руками, сказал Матвеич. – Как пить дать не помрет! Одни уезжают, а другие приезжают. Пусть позже, но возвращаются, а есть такие, кто городскую жизнь сменял на деревенскую глушь. Причин много. К каждому в душу не заглянешь. Я не знал деревню, а приехал и не жалуюсь. Наоборот, радуюсь, словно в родной дом вернулся, потому что душой почуял, что здесь моё место! Ну а родина… Каждый понимает и воспринимает это по-своему. Да, по-своему! Я прожил всю жизнь в городах. У-у-у, сколько перевидал, а перебрался сюда. Здесь родители жили, дед с бабкой, а еще куча родни была. Одни уехали, а другие остались. Я вот вернулся. Наверное, кровь предков позвала. Может, еще кто-нибудь появится. Моя родина – здесь, а твоя – это сам решай…

И старичок-боровичок пожал плечиками.

– Я родился в этой деревне, – сказал Павел и обвел рукой окоём. – И мои родители отсюда. Кажется, здесь должна быть моя родина, ан нет. Нет, понимаешь?! Долго думал, всяко размышлял, что кровь предков, что родные могилки, но ошибся. Нет у меня этого чувства, нет! Объясни почему? А, не знаешь! Вот и я не могу понять. А может, правда, душа зачерствела. Не знаю… Сны замучили про деревню. То детство увижу, то отца, то пацанов, с кем играл, с кем всю округу облазили и везде побывали. И целовался тут же. – Павел ткнул скрюченным пальцем. – Вон там гуляли с девчонками. А уехал и словно никогда в деревне не жил. И не только я один, но и другие, кто в город укатил. Уехали, а обратно не возвращаются. Почему, скажи, Матвеич? Почему никто не хочет вернуться в родные места, а сами на каждом углу языками молотят про малую родину, как любят её, как жить без неё не могут. Кого обманывают, скажи, Матвеич? Все стараются себя обмануть, что помнят о своей родине, а на деле… – Он вздохнул, а потом стукнул по груди кулаком: – Честно признаюсь, для меня город куда ближе, чем деревня. В командировках бывал, а душа рвалась не в деревню, где отец с матерью жили, а в свой город, в свою холостяцкую квартиру, где мебелишки-то всего ничего, но где каждая мелочь знакома, где каждую половичку по скрипу узнаю. И пусть за окном стены, стены и стены, как ты говоришь, но они для меня роднее, чем колхозные поля, чем этот простор, – и Павел обвел рукой, показывая в темных вечерних сумерках. – И сегодня с утра поехал сюда, а в автобусе заскучал. Суток не прошло, а я места не нахожу. Обратно в город тянет. Как же так, Матвеич? Я ж должен про деревню думать – родина моя, а получается наоборот. Ну нет у меня этого чувства родства к деревне, нету! – опять Павел постучал по груди. – Для меня малая родина – это город, в котором почти всю жизнь прожил. Я ж говорю, что больше скучаю по нему, где каждый камушек знаком, чем по дому, где родился. Так объясни, что же это такое – родина для человека? Ты не жил в деревне, а приехал сюда. Бросил свой город, где родился – это же твоя малая родина. Бросил её, чтобы уехать в деревню, да еще говоришь, что нужно было раньше смотаться. А как же она – твоя малая родина, а? – Он посмотрел на Матвеича. – У тебя не свербит в душе? Я родился здесь, в школу тут ходил, с девчатами гулял и, казалось, самое доброе, самое теплое, что есть в человеке, находится тоже здесь, – он обвел рукой окоём, – но возвращаться не собираюсь. Как же так, мы родились в разных местах – ты приехал сюда, потому что кровь предков позвала тебя, а у меня этого нет, и получается, что чувства малой родины у каждого разные, но итог один и тот же – оба бросили родной дом, где родились и выросли. Почему? Не знаешь… Вот и я не знаю, но хочу разобраться с душой. Видать, время настало, чтобы свою жизнь по полочкам разложить…

И снова закурил. Задумался, всматриваясь в темные вечерние сумерки.

Матвеич помалкивал. Сидел, неторопливо посматривая по сторонам, и молчал.

– Взять моих братьев. – Он снова повернулся к Матвеичу. – Все поразъехались. Страна огромная! И каждый нашел для себя лучшее местечко, и там остался. Некоторые из братьев два-три раза приезжали в отпуск, но всегда раньше сматывались. Недельку поживут и тыщу причин найдут, лишь бы уехать, а другие вообще ни разу носа не показали. Где же у них малая родина? Где то самое место, тот уголочек земли, где они были счастливы? Все только и говорят, что родной дом, любовь к малой родине, а на самом-то деле её не существует. А если и есть, то там, где человеку хорошо. Да, наверное, так и есть! Молодые уезжают, появляется семья, свой дом, и этот дом они считают самым дорогим местом на земле. А теперь возьми взрослых… Как же быть с родителями, а? Когда работы не стало в деревне, жители бросали дома и уезжали кто куда. И мои родители подались к младшему сыну, хотя здесь родились и выросли. Да что говорить, вся жизнь тут прошла, а на старости лет подхватились и умотали. Почему? В таком возрасте решили легкую жизнь найти? В этом возрасте с места тяжело сдвинуть, а они за тридевять земель уехали. И не пожалели, понимаешь? Наоборот, в письмах расхваливали, как хорошо живется. А разобраться, так переехали из одной деревни в другую. Ну что там хорошего может быть? Поменяли шило на мыло, но родители довольны. Значит, по душе пришлась другая жизнь. И братья не собираются возвращаться. Мой сын укатил из дома и пишет, что не вернется, что ему там больше нравится, чем в родном городе. Да что далеко ходить. Я снова повторюсь. К примеру, взять тебя, Матвеич. Сам в городе родился – это твоя родина, а твои родители отсюда родом. Они всю жизнь по городам разъезжали, а обратно не вернулись, а ты сюда прикатил и говоришь, что здесь твое место. А как же малая родина, про которую говорят – город, улица, дом и квартира, где прошли твои лучшие годы, где та девчонка из далекого детства, ради которой ты готов был на безумные поступки? О, сидишь и плечами пожимаешь! Не знаешь, что мне ответить… А в других странах, я слышал, там вообще родители выставляют своих детей за дверь, когда в школах отучатся, чтобы сами дорогу в жизни пробивали. И они уезжают. Тоже по странам мотаются, счастье ищут. Где находят это самое счастье, там и остаются. И про свой родной дом не вспоминают. Получается, что малой родины не существует. Бабкины сказки и не более того, но тогда объясни, почему во сне приходит эта деревня, где я родился, но про которую слышать не хочу? Молчишь… Вот и я не знаю…

Сказал, нахмурился и махнул рукой.

Матвеич сидел на крыльце, сложив руки на коленях. Смотрел на деревню, прислушивался к ночным звукам, а на дворе уже ночь наступила, а они продолжали разговаривать. Матвеич сидел, всматривался в ночную тьму, а ночью звуки сильнее доносились. Опять забрехала собака. Скрипнула дверь. Донесся кашель. Кому-то не спится. Тоже вышел на крыльцо, чтобы покурить, а может, просто усядется на ступеньку и начнет о чем-либо думать. О чем? Да обо всем и о жизни – тоже. Вот, как Матвеич с Павлом. Сидят в ночи и разговаривают за жизнь. Но почему-то больше Павел говорил, а Матвеич слушал, вздергивал кустистые брови, смотрел во тьму, словно хотел что-то рассмотреть, и думал. О чем? Наверное, о жизни и малой родине…

А утром, едва рассвело, Павел засобирался в дорогу. Даже не стал завтракать, попрощался с Матвеичем и заторопился на остановку. Он шагал по деревне, больше смотрел под ноги, чем по сторонам. Хотел было свернуть в проулок и подойти к родному дому, но раздумал. Вчера было сунулся, понахватал репьев, как собака блох. Всё ждал, что в нем пробудится чувство к своей малой родине. Проснется любовь к дому, где он родился, но не дождался. Чертыхаясь, обобрал с одежды репьи и подался на кладбище, надеясь, что возле могилок душу защемит. Долго бродил между могилками, а потом присел возле березок. Он прислушивался к шепоту листвы, пению мелких птах и взглядом выискивал любую мелочь, лишь бы внутри отозвалось, но душа молчала. А потом почти до утра просидел с Матвеичем. Обо всем говорил, всё пытался разобраться в себе и понять, почему все любят родину издалека, а никто не хочет возвращаться в родные места. Много было этих «почему», на которые он не смог найти ответа…

И сейчас шагал в сторону остановки и радовался, что наконец-то вернется домой, в свою квартиру, окна которой выходили на пустынный двор больничного городка. Поставит чайник. Нальет чай в кружку. Возьмет кусок хлеба с маслом. Выйдет на балкон, где стояла табуретка, будет пить чай, а может, начнет перекликаться с одним из соседей, который тоже сидел на балконе, так, простые разговоры ни о чем, а еще станет наблюдать за редкими больными, которые гуляли по больничному двору, а потом сам отправится на улицу. Прогуляется по городу, наблюдая за городской суетой. Прокатится на трамвае или троллейбусе. По дороге заглянет в магазин. Купит продукты, и весь вечер проведет на кухне. Приготовит незатейливый ужин и будет смотреть футбол или какой-нибудь фильм по телевизору. Ночью донесутся сирены «Скорой помощи», которые привозили больных, а еще ему будут сниться сны про деревню и родителей. Он увидит друзей и братьев, что-то в душе защемит и снова потянет в деревню, где он впервые поцеловал девчонку и пообещал вернуться после учебы, но обманул. Пропал на долгие годы, а сейчас появился, чтобы пусть не вернуться в прошлое, а хотя бы постараться вспомнить, что было хорошего там, и вспомнить её – эту невзрачную девчонку из далекого детства. И опять начнут бередить душу эти сновидения. И по утрам он будет еще там – в сновидениях, где была другая жизнь, где его ждали… И однажды не выдержит. Соберет сумку и помчится в деревню. Снова постоит возле своего дома, заглянет на кладбище. Станет бродить между могилками, вслушиваясь в тишину и прислушиваясь к душе, а потом до утра просидит с Матвеичем на крыльце, пытаясь заглянуть в свою душу, чтобы понять её. И не разобравшись, заторопится в суетный город, по которому соскучился, и будет радоваться, что вернулся, а ночью вскинется на кровати, мотнет головой, пытаясь стряхнуть остатки сна, потом усядется возле окна, будет курить одну за другой сигареты и ворчать: «Что же ты, память человечья, со мной делаешь? Долгие годы молчала, а сейчас на склоне лет проснулась и покоя не даешь. Каждую ночь тревожишь и тревожишь мою душу этими снами из прошлого, словно хочешь, чтобы я снова туда вернулся. А зачем, не говоришь…»

Мирон вздыхал, поглядывая на добротный дом, на крепкий сарай и баньку, стоявшую в конце огорода, на бережку неширокой, но довольно-таки глубокой речушки по названию Песчанка. Глядел на двор, на заборчик, разделяющий дворик и сад, где росли яблоньки с грушками, малинка и смородинка, а в дальнем конце грядки виднеются и картошка кустится. Всё своё, не нужно в магазины бегать или на рынки. Спустился с крылечка, сделал несколько шагов и вот они – огурчики-помидорчики, вот они – ягодки сладкие да душистые. И всё это придётся продавать, а где докукует свой век – ещё неизвестно…

Сыновья давно разговоры заводили, что пора дом продавать. Приедут в посёлок и начинают спорить, кулаками стучать по столу, кому и сколько достанется. Лёнька утверждал, что ему, как самому старшему, обязаны отдать половину дома, а вторую половину пусть делят Павел и Дмитрий. Средний да младший сразу в кошки-дыбошки, как это – старшему аж половину, а им на двоих всего ничего достанется. И ни один из них не сказал, а с кем отец-то останется, где и как будет жить. И так было всегда, когда они приезжали. Мирон терпел, а потом не выдерживал и ударял кулачищем по столу.

– Не продам, не дождётесь! – грозил кулачищем Мирон. – Ишь, чего удумали! Помру, тогда, хоть по брёвнышку разнесите мою хату, а покуда жив, не дождётесь.

Он не хотел продавать дом, где жили его родители, где вырос и сейчас живёт.

– Батя, зачем тебе нужны такие хоромы? – обвёл рукой окоём старший, Лёнька. – Один живёшь. И не забывай, ты обязан помочь нам, сыновьям. Ты обещал, когда придёт нужда, дом продашь. А у нас каждый день нужда. Помни об этом…

– Это вам нужно помнить про меня. Приезжаете, когда что-нибудь нужно, а так глаз не кажете. Сынки, я же для вас дом ставил, – начинал увещевать Мирон. – Думал, помру, вам останется. Будете приезжать, отдыхать. И внукам раздолье. Здесь же родник целебный, люди за сотни вёрст добираются, чтобы из него испить, а вы – продавать…

– Поэтому и нужно продать, что земля дорогая, – сказал старший сын. – Знаешь, сколько денег заработаем – уйму! Сразу все проблемы решим. Что ты вцепился в этот дом? Не все ли равно, где жить, в поселке или в городе. Продавай и нам поможешь. Сам должен понять, что сейчас другие времена и нам нужно больше, чем вам раньше.

– Времена одинаковые, да люди разные, – сказал Мирон и взбеленился: – Сынки, совесть поимейте. Налетели… Всю жизнь на вас и для вас работал, сколько добра делал для вас, а вам всё мало. Чем больше отдаёшь, тем больше вам хочется. Не продам! Вот сдохну, тогда делайте, что хотите. – И не сдержался, опять повторил: – Ишь, налетели… Кыш отсюда! Ворота в той стороне…

Выгонял сыновей, но проходила неделя-другая, опять они заявлялись, и снова начинались долгие и нудные разговоры, чтобы продавал дом…

Здесь, в этом посёлке, вырос Мирон, а после школы перебрался в город, благо, что посёлок недалеко находился, всего-то километров за пятьдесят. После училища, едва устроился на работу, его забрали в армию, а вернувшись, снова пошёл работать. Женился. Детишки пошли. Квартиру дали. Хорошая квартира, трёшка была. Едва наступали выходные, он собирался и уезжал в посёлок, чтобы помочь родителям. Жена, Сонечка, не ездила. Не любила в земле ковыряться, как она говорила. Не хотела ковыряться, от этого руки портятся. А что с городской возьмёшь. Она в городе родилась, тут выросла. И для неё городская жизнь была ближе и понятнее, чем деревенская, как она называла. А Мирон, наоборот, сколько лет прожил в городе, а всё тянуло обратно. Деревня ночами снилась, как с отцом на рыбалку ходил, как сено косили, а мать пироги пекла и даже вкус чувствовал этих пирогов, когда просыпался… И дождавшись выходных, Мирон забирал ребятишек и отправлялся в посёлок, а жена оставалась в городе, своими делами занималась. В посёлке всегда дела найдутся. Забор покосился, надо бы подправить, клеть сломалась, тоже пора подремонтировать, а осенью картошку выкопать да в погреб опустить. И так постоянно… Ребятишки, пока были маленькие, ездили, а стали подрастать, уже не уговоришь. Вечно заняты, куда-то торопятся, кого-то в гости ждут или сами собираются. И получилось так, что с каждым годом они всё реже и реже стали приезжать в посёлок, а большую часть времени проводили в городе, а потом вообще перестали – некогда. После смерти родителей, Мирон перебрался в посёлок. Негоже дом оставлять пустым. Дом, как человек, если не ухаживаешь, он умирает. Жена сама предложила, чтобы он переехал в посёлок. Боялась, что в дом залезут, добро разворуют. Там же жулик на жулике живёт, а Мирон должен стеречь, потому что это деньги и большие. Он переехал. Утром в город на работу ездил, а вечерами возвращался и занимался хозяйством: сад, грядки, огород, а ещё живность всякая была: куры, гуси, утки. И за всем нужно уследить, все дела переделать. Жена, Сонечка, редкий раз появлялась в посёлке. Зайдёт, бывало, и сразу же начинает морщиться. Всё ей не так, всё не по-людски, она говорила. Даже горячей воды нет, не говоря об остальных удобствах. Наверное, про туалет намекала. И всё время, пока была в посёлке, разговоры сводились к деньгам, что нормальные мужики не в деревнях сидят (хотя сама настояла, чтобы он переехал в посёлок), а на заработки мотаются, северные края осваивают, золото с алмазами добывают, чтобы своих жён обеспечивать, а не держать в чёрном теле. Мирон косился на неё, потом смотрел на свои заскорузлые ладони. Ага, чёрное тело… Вся в золоте сидит, в ушах серьги с камнями. И с каждым днём запросы жены росли и росли. Она постоянно брюзжала, что надо деньги зарабатывать любым способом, хоть воруй, но обеспечивай жену…

Однажды, отпросившись на работе, Мирон заехал пораньше в городскую квартиру и увидел жену с другим мужиком в постели. Ни слова не сказал, развернулся и уехал. На следующий день Сонечка примчалась, пыталась объяснить, что он не так всё понял. А как ещё можно понять, если голый мужик лежит с женой в постели? Не совещание же проводили… Семья, трое детей, а она с чужим мужиком. Что не хватало – он не понимал. Развелись. Тихо разошлись, чтобы не травмировать нежные души детишек, как сказала жена, и оставила ребятишек с собой, всё же город и здесь же учатся… Он согласился. Пусть ребята живут в городе, он будет помогать, чтобы выучились, на ноги встали. Забрал пару рубашек, новый костюм и перебрался в родительский дом…

Мирон принялся перестраивать старый обветшалый дом, оставшийся от родителей. Не торопился. Он строил для сыновей, чтобы потом, когда его не станет, они будут приезжать сюда и привозить внуков. Добротный дом с двумя просторными светлыми комнатами, с кухней, а потом пристроил просторную веранду на две стороны дома, где была ещё как бы комната с двумя кроватями, с окном почти на всю длину, за которым виднелась речка, берёзовая роща и луга, хоть картины пиши. И повсюду на веранде вязанки духмяных трав. Летом спать – одно удовольствие. А вдоль веранды поставил высокое крыльцо с навесом, чтобы вечерами можно было сидеть на нём и разговаривать, а то и просто молчать, поглядывая на небо. Да ещё новый погреб сделал. Глубокий, просторный! По стенам полки, весь разгорожен. Тут тебе свёколка, здесь картошка, а там морковочка, а вдоль стен банки с соленьями-вареньями. Все поселковские бабы завидовали, как он хозяйство ведёт, а жене не нравилось, не нравилось и детям. Сколько пытался приучить к земле, но бесполезно. Отмахивались да смеялись над ним. Зато приезжали сюда, чтобы в баньке попариться, в речке искупаться и позагорать на бережку, пока отец в земле возится, а потом просидеть за столом – это они любили, а вот работать не заставишь. Женились. Детей нарожали. Уже внуки подрастали, в школе учились. А вскоре померла жена. От простуды. С подругами ездила на природу, на земле полежала и всё. За неделю сгорела. Не удалось спасти. И после похорон Мирон вернулся в посёлок. В городе его ничего не держало.

Бывало, сыновья приезжали, но долго не рассиживались. Доставали соленья-варенье, что Мирон готовил, и всё чаще и чаще заводили разговор о продаже дома, да редкий раз звали к себе жить. Звали, а сами, как Мирон заметил, опасались, лишь бы не согласился. Потом придётся до конца дней ухаживать за ним, а у них планы другие, и не каждая жена согласится, чтобы в квартире жил старик. А Мирону было смешно, когда его называли стариком и про возраст говорили… А какой возраст, ежли недавно на пенсию вышел. В самом расцвете сил, но для детей он казался глубоким стариком, который сидит в своём доме и глаз не кажет, а если выходит на двор, только по нужде и не более того. А сами не замечали, что на столе огурчики да помидорчики солёненькие, а вот здесь свеженькие овощи, а в вазочке варенье смородиновое, да в чеплахе свеженькая, только с куста, лежит, и ухоженные грядки в огородике, и картоха на славу уродилась. Это они не замечали, наверное, думали, что так и должно быть на столе, а вот откуда берётся, сколько труда вкладывается в это, как-то не задавались вопросом. Но гостинцы любили. Все! Ни от чего не отказывались, всё забирали, что Мирон предлагал – это же родительская помощь. Наверное, думали, что так и должно быть…

Мирон завздыхал. Не только у детей, даже у внуков не было тяги к земле. Не то чтобы поработать, немного помочь, даже в посёлок не хотят приезжать, как женились и детей народили. Бывали… Да, бывали в посёлке. Мирон радовался, когда внуки и внучка приехали. Показал свою гордость – сад и огородик, а они ходили и смеялись. В саду побродили между деревьями да кустарниками, сорвали яблоки, а они ещё недозрелые, кислющие. Сморщились. Недовольно заворчали, что не мог спелыми угостить, бросили яблоки тут же и стали плевать на землю. На землю, которая людей кормит. И дед Мирон не выдержал. Рявкнул на них. Внучку по заднице шлёпнул, а внуков ухватил за уши, так и привёл в дом. Думал, сыновья поругают ребятишек, а они на него накинулись. Всяко называли и обзывали. А потом подхватились, по машинам расселись и укатили в свой город, только пыль столбом над дорогой поднималась.

С той поры дети всё чаще заводили разговоры, чтобы дом продал и в город перебрался. А куда в город, если квартиру, какая осталась после смерти матери, они быстро продали и едва не разодрались, когда деньги делили. Каждому казалось, что его обделили. Старший сын, Лёнька, к себе позвал. Говорил, что нужно продать дом, половину он заберёт, потому что отца к себе возьмёт, угол ему выделит, а младшие братья пусть вторую половину забирают. Даже повёз отца к себе, решил квартирой похвастаться. Большая хата, просторная. Была пятикомнатная, но стены разломали и сделали трёшку. Ему кровать выделили в комнате с внуками. Посидел на кровати. Посмотрел, что ребятишки бегают, на него внимания не обращают, словно не человек, а мебель перед ними. У сына времени не находится, чтобы с отцом поговорить. Ходит, хмурится. А его жена, Валентина, словно лимон проглотила. И всё морщится, мимо проходит, а сама нос ладошкой прикрывает. За стол позвали. Мирон присел на краешек стула и не знает, что ему делать. Валентина положила на тарелку салат – с ложку, не более. Он потыкал вилкой, поковырял и отодвинул. Похлебал жиденький супчик, где и мясом-то не пахнет. Хотел кусочек хлеба взять, да постеснялся. Жиденький чай отхлебнул и тоже отставил, ни вкуса, ни запаха – водичка подкрашенная. Два дня терпел, а потом собрался и опять в посёлок вернулся. Первым делом, когда вернулся, наварил картохи в мундирах. Достал банку огурцов. Зелёного лука надрал с грядки. Две-три головки чеснока положил. Соль крупная серая. Хлеб наполосовал. Сало с прослойкой с палец толщиной отрезал. Стопочку самогонки опрокинул. Наелся до отвала. Две кружки крепкого чая с душицей и мятой да смородиновыми листочками выпил. Вышел на крыльцо, подряд выкурил две папироски, осмотрел просторный двор и огород, взглянул на ровные грядки, на собаку, которая обрадовалась ему, когда он вернулся, прищурившись, взглянул на яркое солнце – такого в городе не увидишь и зарёкся, что никогда в город не поедет жить. Никогда!

– Мирон, здорово, – заскрипела калитка, во двор зашёл невысокий мужик в галошах, пузырястых латаных штанах и в рубахе с дыркой на локте и направился к крыльцу, где сидел Мирон. – На вот, молочко принёс. А вечером моя баба творожок принесёт. Свежий. Говорят, собираешься уезжать, да?

И облокотился на перила, поглядывая на соседа.

– Я бы никуда не уехал, – задумавшись, сказал Мирон, – но чую, скоро меня выдавят, выживут из дома.

– Я не пойму, а зачем они хотят продавать дом? – пожимая плечами, сказал мужик и обвёл рукой, показывая. – Красота какая – живи да радуйся. Всё есть, что душе угодно.

– Как сказать… – Мирон глянул на соседа. – Понимаешь, Вань, сыновьям деньги нужны. Один квартиру расширяет, хотя уже и так пятикомнатная, второй машину хочет брать для жены, она, видите ли, не желает на работу на автобусе добираться, а младший надумал дорогой ремонт сделать и мебель поменять. Поэтому донимают меня, чтобы продал эти хоромы.

И кивнул на свой дом.

– Ну, я бы не сказал, что они на одну зарплату живут. У всех машины, квартиры, а им всё мало. А они подумали, куда тебя девать, где ты станешь жить? – опять пожал плечами мужик и окинул взглядом добротный дом. – Не жалко продавать?

– Жалко конечно, – завздыхал Мирон. – Здесь родительский дом. Я здесь родился и вырос. Думал, поставлю новый дом, детям останется, потом внуки станут приезжать. Но оказалось, им нужны только деньги и ничего более. Лёнька звал к себе. Побывал в гостях и уехал. Не выдержал. Не хозяином, даже не гостем чувствую себя, а нахлебником. Ни поговорить, ни выйти. В комнате, как в клетке, сидел. У внуков своя жизнь, у сына тоже своя, а я получается – не пришей кобыле хвост. Никому не нужен. Зачем такая жизнь – не понимаю.

– Не продавай! – возмутился мужик и хлопнул ладонью по перилам. – Пусть сами зарабатывают. Ты же знаешь, что многие хотят перебраться в наш посёлок. Вон повсюду, на каждом заборе, на каждом столбе объявления висят, что купят дом, даже в придачу свои квартиры предлагают. А ты решил продавать. Дураком будешь, настоящим дураком!

– Понимаешь, я обещал, Вань, – сказал Мирон, поплевал на окурок, затушил и положил в банку с водой, чтобы не полыхнул пожар. – Давно пообещал, если будет нужда, продам дом, но помогу ребятам. А они ухватились за мои слова и теперь покоя не дают. Как приезжают, так всю плешь проедают. Донимают меня. Так всю жизнь помогаю. Думал, женятся, будут своими семьями жить. Ага, ещё больше стали просить. Я не отказываю. Вон картоха, соленья, пусть берут, сколько смогут скушать, ан нет, ещё деньги подавай. Вообще житья не стало. Жалею, когда с Сонечкой разошлись, мне нужно было забрать ребят и самому воспитывать, а я оставил, и жена воспитала так, как она хотела. Это моя вина. Рад бы исправить, да поздно. Теперь расплачиваюсь за свои ошибки…

– Что будешь делать? – не отставал сосед.

– Наверное, продам, – сказал Мирон. – Другого выхода не вижу. Надоело слушать: ты должен, ты обязан, ты обещал… Никакого терпения не осталось. Продам, деньги выложу на стол, пусть делят, как хотят, а сам барахлишко соберу и куда-нибудь подамся. А куда самому отправиться, даже не знаю. Ума не приложу…

И замолчал, задумчиво поглядывая вдаль.

– Это… – Сосед запнулся, а потом махнул рукой. – Слушай, Мирон, а если в Ивантеевке домик купить, всего полтора-два километра отсюда, а остальные деньги своим оглоедам отдашь? Там частенько продают. В Ивантеевке дома не хуже наших и люди хорошие живут. К примеру, мои кум с кумой. Главное – рукой подать. В любое время можно туда-сюда смотаться, хоть пешком, хоть на велосипеде. А напрямки, так вообще близко будет. Через мост перебрался и вот тебе – деревня. Будем перекликаться с огородов, ну а рюмашку опрокинуть, только помани, всегда прибегу или речку переплыву.

И хохотнул.

– О, напомнил, у меня есть первачок, – сказал Мирон и поднялся. – Могу угостить. Заходи, Вань…

– Нет, лучше на крыльцо вынеси, – отмахнулся сосед. – Что в избе сидеть, в потёмках? По рюмашке опрокинем, да я пойду. Делами займусь.

Мирон вынес бутылку, две стопки, чашку с помидорами и ломоть хлеба со стрелками зелёного лука. Разлил самогонку и протянул.

– Держи, Вань, – сказал он, нюхнул и передёрнул плечами. – Вонючая, зараза, но крепкая – страсть!

И медленно выпил.

Глядя на него, неторопливо выпил сосед. Охнул, вытирая слёзы. Замотал головой. Потом отщипнул кусочек хлеба и шумно втянул воздух.

– Ух, правда твоя, крепка, зараза! – сказал он и невольно передёрнул плечами. – Прям, как спирт, а может, и покрепче будет. Сразу по башке ударила, аж ноги ослабли. Умеешь же делать, Мирон! Говорят, в магазинах продают виски – это американская самогонка, но с твоей не сравнить. Я пробовал. Зять привозил. На двоих бутылку выпили и бошки дурные, а твою опрокинул, как елеем по сердцу смазали. Ну ладно, Мирон, я пойду. А ты подумай про Ивантеевку. Лучше места не найдёшь. Ты знаешь многих, и тебя знают. Подумай…

Сосед вышел на улицу, закурил, оглядываясь по сторонам, посторонился, когда мимо промчался мальчишка на велосипеде, а потом заторопился по тропке к своему дому.

Мирон налил ещё стопку, подержал в руке, поморщился, а потом одним глотком выпил, отломил крошку хлеба, шумно вдохнул, взял стрелку лука и захрустел, оглядывая просторный двор. Потом взглянул за речку. Там, вдалеке, виднеются дома. Это Ивантеевка, про которую Иван говорил. Вроде бы деревня под боком, рукой подать, а все хотят сюда, в посёлок, переехать, потому что в посёлке целебный источник. Пройди по улице немного, с горки спустись и вот он – бьёт из-под земли. Каждый день приезжают к нему люди. Некоторые останавливаются в поселковской гостинице, другие договариваются с жителями и стараются поближе к источнику заселиться, а некоторые устраивают палаточные лагеря возле речки и там живут неделями, а кто всё лето проводит в посёлке. Все хотят быть здоровыми. Специалисты говорили, кто источник проверял, будто многие болезни лечит. Мирон пожал плечами. Кто его знает, может, и правда. Бывало, сам ходил за водой. Ведро принесёт и пьёт. Полжизни за плечами, а в больницах не бывал. Много долгожителей в посёлке. Старики до ста лет доживают и хоть бы хны, да ещё рюмку-другую не отказываются выпить. А бабке Евдокии, если верить метрикам, уже давно за сотню перевалило, а она в огороде копается да носки вяжет всей огромной семье. Видать, правда, источник целебный…

– Здорово, батя, – во дворе появился сын, Лёнька, бросил сумку на крыльце, а сам принялся измерять участок земли, где стоял дом и был разбит садик. – Приехал, хочу участок измерить.

– Сынок, ты бы зашёл в дом, – не выдержал Мирон. – Не успел появиться, не успел минутку со мной посидеть, а уже подсчёты ведёшь. Не по-людски, сынок…

– Некогда, – сказал сын, что-то записывая в блокнот, а потом опять измерял, снова записывал и подхватился, помчался к калитке. – Я на днях заскочу.

И уехал.

А через несколько дней прикатил, да не один, а с каким-то хмурым, сутулым человеком. Вдвоём ходили по двору, сын показывал, объясняя, а тот всё кивал шишкастой головой, может, соглашался, может, думал, кто его знает, потом взглянул на Мирона, ещё сильнее нахмурился, что-то буркнул Лёньке и направился к машине.

– Батя, мы поехали, – зачастил сын, и побежал вслед за мужиком. – Я приеду.

И снова умчался.

А к вечеру опять прикатил. Распахнул калитку. Зашёл. Осмотрел двор и неторопливо направился к крыльцу, на котором сидел Мирон и чистил пяток картошек для супчика.

– Ну, батя, доставай рюмки, – закричал Лёнька, подошёл и облокотился на перила. – Не грех сбрызнуть.

– Что собрался обмывать? – покосившись на сына, буркнул Мирон. – Слишком весёлый…

– Всё, с покупателем договорился. – Он потёр ладони и прихлопнул. – Он забирает твой дом. И даже задаток отдал. Вот, глянь! Правда, попросил, чтобы ты побыстрее дом освободил. Ты уж подумай, ладно? – И опять развеселился, показывая: – Глянь, отец, сколько денег – это всего лишь задаток.

И Лёнька потряс перед лицом пачкой денег.

– Задаток? – вскинул густые брови Мирон. – А почему без меня решил?

– Мы же давно всё обговорили, – заторопился Лёнька, достал пачку дорогих сигарет и задымил. – Можешь ко мне переезжать. Правда, я твою долю тоже отсчитаю. Продадим, половину заберу. Я же говорил, что хочу новую квартиру брать. Не боись, батя, для тебя угол всегда найдётся. Будешь жить как у Христа за пазухой. Хватит в навозе ковыряться. Хоть на старости лет как человек поживёшь.

– Задаток говоришь… – Мирон искоса взглянул на сына и медленно положил нож на ступеньку. – Угол, говоришь, выделишь… Вон отсюда! – закричал он и ткнул пальцем. – Вон, чтобы тебя не видел! Ишь, никак не дождётесь, чтобы дом продать. А никто не думал, как я буду жить. У вас одни деньги на уме. Вот что, сынок, моё последнее слово… Я покупаю другой дом, а остальные деньги можешь забрать себе, отдать дяде чужому или разделить на всех – это как твоя совесть позволит.

– Так у меня же планы были на твою долю, – возмутился было Ленька. – Мы же хотели…

– Планы на мою долю? – перебивая сына, поднялся Мирон. – А планов на меня не было? Вон отсюда! Вы ничего не хотите видеть, кроме денег. Эх, сынки, сынки! Упустил вас…

И, махнув рукой, он опять опустился на ступеньку, закурил и замолчал, хмуро поглядывая куда-то вдаль.

Лёнька потоптался, несколько раз заговаривал с отцом, но Мирон не отвечал. Тогда сын повернулся, недовольно заворчал, громко хлопнул калиткой и уехал.

Гавкнула собака, выглянув из будки, и снова спряталась. Жарко.

Мирон сидел, курил, а потом поднялся, прикрыл за собой калитку и, остановившись возле соседнего дома, постучал по забору.

– Слышь, Иван, выйди-ка, – крикнул он. – Что спросить хочу…

Заскрипела калитка. На улице показался сосед. Рукавом вытер вспотевший лоб и присел на скамейку.

– Что звал, Мирон? – сказал он и полез в карман. – Что случилось?

– Это… – Мирон задумался, а потом, словно решившись, кивнул. – Вань, а ты не знаешь, кто-нибудь в Ивантеевке продаёт дом?

– Всё-таки надумал? – сказал Иван и закурил. – Видел, сын приезжал. Опять поругались?

– Ай! – Мирон махнул рукой и поморщился. – Выживают из дома. Скоро приедут, за ноги за ворота выволокут, а дом продадут. Видать, не терпится. В глазах деньги светятся. Эх-хе-хе, жизня, мать вашу разэтак!

И тяжело вздохнул, сокрушённо качая головой.

– Ничего, в жизни было и похуже, – сказал сосед, поплевал на окурок и бросил под ноги. – Говоришь, кто продаёт? – Он задумался, а потом звонко шлёпнул по лбу. – О, я же забыл! Ты знаешь Шурку Заварзину?

Мирон пожал плечами.

– Может, знаю, – сказал он. – Не помню…

– Как же – не помнишь? – Сосед взглянул на него. – Шурка Сенькина, а по мужику – Заварзина. Она в проулке возле магазина живёт. А раньше у нас на почте работала. Потом, как с мужиком разошлась, перебралась в Ивантеевку и осталась. Да ты подкатывал к ней, когда один остался. Помнишь?

– Подкатывал? – нахмурился Мирон, вспоминая, а потом махнул рукой. – Скажешь тоже, Вань, подкатывал… Шурку помню. Хорошая баба, хозяйственная. Слышал, что развелась. Правда, думал, что опять замуж вышла. Видная она. Многие на неё заглядывались. И у меня, грешным делом, была такая мысля… Хотел, чтобы в доме хозяйкой стала, несколько раз поговорил с ней, но в последний момент пугался. Видать, отвык от баб за эти годы…

– А вот зря, что не решился поговорить. Глядишь, жизнь бы наладилась, – сказал сосед. – Ох, баба хорошая! Вот она решила свой дом продать, как я слышал. Сходи к ней. Поговори…

– А почему продаёт? – Морщинки пробежали по лбу Мирона. – Собралась уезжать?

– Как тебе сказать, Мирон… – пожимая плечами, сказал Иван. – Слухи были, будто дочь в какую-то историю вляпалась, а теперь нужны деньги, чтобы ей помочь, другие говорили, что дочка хочет дом брать, а этот заставляет продать, третьи ещё что-то придумали… Всякое болтают… Дочка укатила за тридевять земель. Сюда ни разу не появлялась. Моя баба говорит, доченька переговоры заказывает, на тяжёлую жизнь жалуется, и деньги трясёт с матери, как липку обдирает, а мать последние копейки ей отправляет. Вон, как твои оглоеды. И Шуркина дочь такая же… Да ты сходи, за спрос не даст в нос.

– Ладно, поговорю с ней, – сказал Мирон и поднялся. – Вечером схожу.

И направился по тропинке домой.

А вечером, когда по дороге прошло стадо, Мирон собрался и отправился в Ивантеевку. По тропке прошёл до мостика. Перебрался на другую сторону. Потом до магазина, свернул в проулок, приостановился, чтобы не ошибиться, посмотрел на дома, распахнул калитку и увидел Шуру, которая возилась в ухоженном садике.

– Не прогонишь, хозяйка? – Мирон прикрыл калитку и остановился. – Здравствуй, Шура!

– Кыш отсюда, зараза! – донёсся чуть хрипловатый голос и, развернувшись, Шура ещё громче крикнула. – Куда лезешь, а? Кыш!

Мирон поперхнулся. Закашлялся. Не ожидал, что так встретят. Повернулся, чтобы уйти, и взялся за калитку.

– Кто там пришёл? – опять донёсся голос. – Проходите. Я курицу гоняла. Залезла, все грядки раскопала. Проходите, проходите…

Мирон покачал головой. Прошёлся по двору, осматривая. Дом небольшой, хороший. Фундамент высокий, сам рейкой обшит, на окнах ставни. Крыльцо высокое. А там веранда. Правда, небольшая. Но главное, что он успел заметить, садик и огород ухоженные. И двор не захламлён. Значит, хорошая хозяйка…

– А, Мирон, – вытирая руки, появилась Шурка, где-то одного возраста с Мироном, а может, чуток помладше, в рабочем халате, в косынке, прядь волос выбилась, и она всё рукой поправляла, с глаз убирала. – Что случилось? Давненько тебя не видала, хоть и рядышком живём. Как поживаешь? Не ждала, что зайдёшь…

Сказала, сама улыбается, а взгляд серьёзный, вон, даже брови нахмурены.

– Слух прошёл, – Мирон увидел нахмуренный взгляд и запнулся. – Это… Говорят, будто дом решила продать?

– А тебе-то зачем? – усмехнулась Шурка, продолжая держать тряпку в руках. – У тебя же вон какие хоромы – любой позавидует. Решил второй взять, да?

– Как сказать, Шура, – задумчиво протянул Мирон. – Мне нужно продать свой дом. Поэтому ищу новую хату. Пусть небольшой домик, но чтобы мне понравилось. Остальное сам сделаю.

– А зачем? – опять сказала Шурка. – Что в посёлке не живётся? У вас же куркуль на куркуле…

– Сыновьям нужно помочь, – нахмурившись, буркнул Мирон. – Пообещал, а теперь наседают на меня. Вот и продаю. В город не хочу, хоть старший сын зовёт к себе, но там не хозяином буду, а нахлебником. Поэтому хочу остаться. Вот и спрашиваю про дом.

– Понятно, – протянула Шурка, присела на крыльцо и похлопала по ступеньке. – Иди сюда, Мирон. Посидим, поговорим…

Крыльцо было и останется местом, где отдыхают, где разговаривают или решают важные дела, а то просто сидят и слушают тишину, ночь или раннее утро. Каждый выбирает своё место на крылечке…

Мирон присел на краешек. Закурил. Исподлобья посматривал по сторонам, всё хозяйством интересовался.

– Шура, а почему дом решила продать? – сказал Мирон и кивнул. – Уезжать собралась?

– Тоже хочу помочь, – запнувшись, сказала Шурка. – Вот и приходится продавать…

– Понятно, – кивнул Мирон и ещё раз оглядел дом. – Ну, что сказать… Дом понравился. Небольшой, но вполне хороший. Сколько просишь за него, Шура?

– А я думала, что пошутил, – усмехнулась Шура. – Решила, в гости ко мне пришёл, а ты вздумал дом покупать.

– Да какие шутки, – нахмурился Мирон. – Если бы не нужда, не стал бы свой дом продавать, а так… – Он помолчал, потом сказал: – Уже покупатель приезжал. Сын сторговался. Через две-три недели меня попросят – это хорошо сказано, а в худшем случае, за ворота выставят.

Шура сидела. О чём-то думала. Потом повернулась к нему и назвала цену.

– Ох ты, – закряхтел Мирон, почёсывая затылок, потом снова посмотрел на дом и махнул рукой. – Ладно, договорились! Правда, меня торопят. Когда будешь съезжать, Шур?

– Как скажешь, сразу освобожу, – закивала головой Шура. – В любой день переезжай.

Мирон закурил. В который раз взглянул на дом. Казалось бы, нужно радоваться, что удалось сторговать добротный домик, но почему-то радости не чувствовалось. На душе была горечь…

За несколько дней утрясли дела с продажей. Сын привозил покупателей. Походили по двору. Посмотрели. На Мирона даже не взглянули, словно его и не было. С сыном говорили. С сыном дела решали. И сын ходил, словно не отцовский дом, словно не свой дом, а чужой продавал. Спокойно, даже весело, вон как глаза заблестели, когда стали документы подписывать, а деньги увидел, вообще расцвёл. А отец… А что отец? Он своё пожил на свете, пора о душе подумать да детям обязан помочь. Дети – это главное…

Последние жёлтые дни осени. Мирон добрался до Ивантеевки. Присел на скамейку. Зажмурился, взглянув на солнце. Последние дни, а потом зарядят нудные обложные дожди и будут лить, пока морозы не ударят. А сейчас…

– Мирон, что случилось? – раздался голос Шуры, заскрипела калитка, и она присела рядом с ним на скамейку. – Что не заходишь?

– Глянь, как на улице хорошо. – Он кивнул и опять зажмурился. – А скоро задует, зальёт, а потом морозы начнутся, завьюжит и всё – зима пришла. Эх…

Он вздохнул.

– Да, хорошо. – Она кивнула головой. – Я тоже люблю осень. – Шура покосилась на него, а Мирон сидел, прислонившись к забору, и жмурился. – Ну, говори, что пришёл…

– Это, Шур… – запнувшись, сказал он. – На днях буду переезжать. Наши мужики обещали помочь. В общем, перебираюсь…

– Переезжай, Мирон, – пожимая плечами, сказала Шура и, как-то съёжилась, словно росточком стала меньше. – Если меня не будет, ключи над дверью лежат. Откроешь и заселяйся. Я свои вещи почти все на веранду вынесла.

Мирон закурил. Сидел. Поглядывал на Шуру, молчал. Дымил: сильно, густо, сердито. На лбу морщины. Искоса взглянет и опять дымит.

А Шура сидела, опустив голову, и тоже молчала. На скамейку неслышно запрыгнула пёстрая кошка. Потёрлась об руку Шуры, замуркала громко, протяжно, ласково. Шура погладила кошку. Прижала к себе. Кошка ещё пуще замурчала. Обрадовалась, что хозяйка внимание обратила на неё. А Шура ещё сильнее сгорбилась, о чём-то задумалась.

– Слышь, Шур, а ты куда поедешь? – покосившись на неё, сказал Мирон. – Люди болтают, что дочь без копейки тебя оставила…

– А ты не слушай, что болтают, – неожиданно вспылила Шура. – Сказал, что переедешь, вот и перебирайся! Какая разница, куда поеду? Найду, где жить. Страна большая.

– Шур, не ругайся, – нахмурился Мирон и неожиданно сказал: – Знаешь, не нужно уезжать. Оставайся…

– Как оставайся? – опять покосилась Шура. – Что болтаешь-то?

– Тебе некуда ехать и не нужно, – задумчиво сказал Мирон, взглянув на дом. – Я всяко думал… Ты хочешь остаток жизни мотаться по углам и съёмным квартирам? Знаешь, Шур, можно сказать, у нас схожие судьбы. Не жалей, что произошло. Лучше думай о будущей жизни. Нас нигде не ждут. Никому не нужны. Ни детям – никому. Ничего не случится, если станем жить в одном доме. Не раздерёмся. А вот друг другу поможем – это точно. У нас годы такие, что нельзя без помощи, без поддержки…

– Как я могу остаться в чужом доме? – пожимая плечами, сказала Шура. – Ты хозяин, а я уже чужая.

– Оставайся и живи, – опять сказал Мирон. – И мне веселее будет. Вся жизнь прошла через пень-колоду. У тебя она была не сахар, и у меня не слаще. Вот и будем вдвоём пробиваться по жизни.

– Мирон, ты – мужик, а я же баба, – вскинулась было Шура и махнула рукой. – Сам подумай, что станут болтать по деревне.

– Мне говоришь, чтобы я болтовню не слушал. – Мирон засмеялся, искоса взглянув на неё. – А сама… Вот и ты никого не слушай. Оставайся и живи!

Мирон давно, ещё при первой встрече, заметил, что Шуре ох как не хочется уезжать из родного дома, где каждая вещь, каждый кустик для неё был знаком, каждую мелочь могла найти впотьмах. Всё для неё было родным, а теперь придётся бросать и уезжать… Даже не уезжать, она вообще осталась без ничего, даже своего угла нет. Всё отдала дочке, а дочь забрала и даже не поинтересовалась, где станет жить мать. Вот и получается, что у Мирона и Шуры одинаковые судьбы, когда для детей деньги стали дороже, чем родители. Это страшно…

– Шура, в общем, так. – Мирон поднялся, нахмурившись, взглянул на неё и кивнул: – В общем, нам места хватит. Не раздерёмся. Без куска хлеба тоже не останемся. Вон, какое хозяйство! Справимся вдвоём. Ладно, я пошёл. Мне нужно вещи собрать. А ты жди, на днях приеду.

Мирон поднялся, постоял, посматривая на яркое осеннее солнце, а потом пошёл по узкой тропке, поглядывая по сторонам.

Прошло два-три дня, Мирон отправил вещи в Ивантеевку. Долго ходил по дому. Всё не мог расстаться. Возле одного окна постоит, посмотрит, возле другого остановится и опять выглянет. Родной дом, а в то же время уже стал чужим. Не думал, что придётся покидать родные стены, а всё-таки вынудили, чуть ли не взашей вытолкали. А всё ради чего? Да ради чёртовых денег, которые для сыновей были нужнее, чем родной дом, чем родной отец. А теперь он не нужен. Даже не приехали помочь, когда свои вещи в новый дом перевозил. Правильно! Обуза для любого из сыновей. И он чувствовал себя чужим, ненужным. У них своя жизнь, где для него места не нашлось. Приготовить забыли место-то. А зачем? Он будет мешать. И теперь ему нужно думать, как дальше жить…

Он вышел на улицу. Посидел на крыльце. Посмотрел на сад, где каждое дерево знал в лицо, а они знали его. И когда он заходил, казалось, листья сильнее начинали шуршать на ветру, будто ждали его, словно разговаривали, а теперь…

Мирон вздохнул. Поймал пробегающую мимо кошку. Прижал к себе. Отцепил собаку. Она заскулила, заметалась по двору, а потом снова заскулила: тоненько, протяжно, жалобно. Мирон постоял, посматривая по сторонам, посмотрел на тяжёлые тучи, что затянули всё небо, вышел на улицу, оглянулся, словно хотел вернуться, а потом махнул рукой, позвал собаку и тихонечко пошёл в сторону Ивантеевки.

Собака, поджимая хвост, бежала рядом с ним. Кошка пригрелась под курткой, тихо замуркала. Наверное, радовалась, что хозяин не забыл про неё. Дождь всё сильнее расходился. Посыпала мелкая водяная морось. Скользко. Мирон выбрался на обочину и по траве заторопился к дому. Во дворе оглянулся и, не заметив собачьей будки, завёл собаку на крыльцо под навес, оставил возле двери на половичке, а сам зашёл, отпустил кошку, и она, припадая к полу, проскользнула в избу и исчезла.

Мирон снял обувь. Прошёл в горницу. Шура сидела за столом, положив руки на колени, и молчала, поглядывая на него, смотрела на плачущее окно и опять на него. Мирон подошёл. Присел на табуретку напротив неё. Сидел и тоже молчал, не зная, как себя вести, что говорить. Казалось бы, его дом, а чувствовал себя чужим, и дом-то был чужим, неродным. А для Шуры этот дом навсегда останется милым и самым любимым, где она знала каждую мелочь, каждую трещинку, каждое деревце и кустик в саду. Для неё дом родной, да она не хозяйка в нём…

Осенний обложной дождь сипел, сеял, скрывая округу в туманной дымке. Хмурилось небо. Тучи тяжёлые, низкие, дождь мелкий и нудный. Дождь будет сеять изо дня в день, заставляя людей прятаться в домах, опустеют улицы. Лишь изредка вдалеке прошумит машина и всё на этом. Но всё же когда-нибудь выглянет солнце, и золотом вспыхнут осенние листья: густо, солнечно, красиво. И опять вернутся прозрачные, тихие осенние дни, а в дом, может быть, рано или поздно, но всё-таки придёт запоздалое осеннее счастье.

Осеннее счастье: не такое яркое, но солнечное и поэтому – тёплое…

Дед Алёшка, по прозвищу Гунявый, а его прозвали так, когда ещё в молодости вернулся лысым после срочной службы, сидел на скамейке напротив магазина, покуривая папироску, и скучал, ожидая, когда откроется винно-водочный отдел.

– Э-хе-хе, – вздохнул дедка Алёшка, прищурившись, взглянул на солнце и зевнул. – Скукота! Хоть бы музыку завели в магазине, всё веселее будет.

Вдруг он прищурился, взглянул на магазин и толкнул соседа. Оба ждали, когда начнут продавать спиртное. Приложив ладонь к глазам, Алёшка Гунявый долго смотрел вдаль и опять ткнул соседа.

– Глянь, Фимка, – кивнув, сказал он. – Уже тянутся сюда, заразы, словно мёдом тут намазали…

– Кто? – вытягивая морщинистую шею, сказал старик, несмотря на тёплую погоду, одетый в меховую безрукавку, из-под которой была видна серая рубаха, а на голове замызганная фуражка. – Кто тянется-то?

– Да эти самые… – Дед Алёшка ткнул корявым пальцем, поплевал на окурок и бережно положил в жестяную баночку – на прозапас. – Алконавты, как говорит мой племяш. – И тут же ткнул старика: – Слышь, Фимка, ты знаешь, почему водку продают с одиннадцати часов?

– Закон такой, – пожимая плечами, сказал старик Ефим. – С коих времён придумали, и не упомнишь. Наверное, мы ещё на свет не появились, а закон уже был. Говорят, царь Горох выдумал. Значит, так нужно было, а что?

– Э, не угадал, – пошкрябав небритую щеку, сказал дед Алёшка и, зная, что старик Ефим подслеповатый, опять кивнул. – Вон, видишь, милиционер сидит в тенёчке? Ну, там, за кустиками…

– Ну, вроде сидит, сослепу-то не вижу, – прищурившись, старик Ефим долго всматривался в кусты. – А что милиционеру делать-то? Работа такая – прохлаждаться.

– Мне один умный человек сказал по большому секрету, что этот закон специально придумали. – Покрутив головой, Алёшка Гунявый склонился к соседу и приглушённо зашептал: – Кто первым приходит к магазину? Вот, правильно мыслишь, алконавты, у которых шланги горят! А милиционер сидит и с одного взгляда определяет, кто пьянь подзаборная, а кто хороший человек, и всех алконавтов на бумажечке записывает: Васька Корявый, Петька Лисичкин, второй Петька, Андрейка сын Семёнихин, Алевтина с рыжей Танькой Малуевой… И тут замечает, что чужак в магазин нырнул, а оттуда с пузырьком вышел. Ага, значит, новый алкаш в райцентре появился. Надо его на карандаш взять. И кричит ему: «Стой там – иди сюда!» И начинает мурыжить, кто да откуда, зачем и почему, местный или залётный и морали читает, пока алконавт не взмолится, а потом его на карандаш берёт. Ага… И в списочек – раз, миленького! А в конце месяца бумаги относит начальству. Там милицейские бухгалтеры сидят и подсчитывают, сколько алкашей было в прошлом месяце, а скока в этом стало. Если меньше алконавтов пришло – премию выписывают милиционеру за хорошую работу, а больше появилось – это плохо. Значит, ему придётся в выходные работать. Будет по домам ходить, всех алкашей вылавливать, потом загонит в красный уголок при управлении и начнёт лекции от пьянства читать. Понял? Я однажды сунулся в управу, гляжу, а там тьма-тьмущая этих алкашей: и молодые, и старые, и мужики, и бабы, даже девки есть. Страсть – сколько напихали в зал! Ага…

Старик Ефим долго сидел, наморщив и без того морщинистый лоб, и думал над Алёшкиными словами. Голова плохо соображала после вчерашнего. Перебрали с соседом, бычка обмывая. И так прикидывал, и этак. И на магазин взглянет, откуда нет-нет да выныривали алконавты и быстрее бежали за угол, чтобы опохмелиться. Старик сидел, загибал пальцы, что-то подсчитывая, а потом хекнул и погрозил пальцем.

– Э, врёшь, Алёшка, – сказал старый Ефим и засмеялся. – Ты, как с мальства помню, всегда брехуном был. Ага, премия… А если милиционер не всех запишет, а оставит на прозапас, тогда как, а? Эдак можно каждый месяц получать премии. Хе-х! Меня на мякине не проведёшь!

Алёшка Гунявый опять почесал щеку, посматривая по сторонам, а потом ткнул пальцем.

– Вон, глянь, Фома Неверующий, – показал он. – Видишь, на лавке второй милиционер сидит? Как – ну и что? Вот он, по званию старше, поэтому караулит первого милиционера, чтобы всех записывал, а не обманывал. А вон там, если туда посмотришь, ещё один за кустиками прохаживается. Этот глядит за вторым, чтобы он работал, а не гонял лодыря, и за первым наблюдает, который алкашей вылавливает возле магазина и в списочек заносит. Это борьба с пьянством идёт. Даже в газетах писали. Не видел, говоришь? Газеты нужно читать, а не в уборную с ними ходить. Ага… Вот так наша власть искореняет обманщиков и алконавтов. В общем, как бы доверяй, но в то же время – проверяй. Поэтому в нашей стране не принято обманывать. Нет, почему же, иногда можно обманывать, если польза будет человеку и стране, а так просто взять и обмануть – ни-ни, даже не вздумай. Иначе в списочек попадёшь. А в милиции тем более не врут. Я точно знаю. У моей троюродной бабки, которая в соседнем райцентре живёт, внучатый племяш по дедовской линии был милиционером. Видел его. Важный из себя, а какой здоровенный – страсть! А серьёзный – прям ужас! Его на все гулянки приглашают, чтобы драк не было. Ага… Чуть что не так, сразу за шкирку и в участок тащит. Вот этот племяш никогда не врёт, потому что – милиционер! – Дед Алёшка сказал, и важно ткнул пальцем вверх. – Когда был в гостях у бабки, племяш научил меня, как нужно ходить в магазин. Так, на ушко шепнул, по-родственному значит… Но я не стану тебе секрет выдавать, потому что это военная тайна, так сказать. – И встрепенулся, ткнул пальцем: – Гляди, все алконавты разошлись, а теперь я пойду в магазин, покручусь, а когда увижу по приметам, которые известны мне одному, что меня никто из милиционеров не караулит, куплю беленькую и спокойненько пойду домой, не страшась, что меня внесут в списочек алконавтов. Ладно, Фимка, ты сиди, кумекай, как водку взять и на карандаш не попасть, а я в магазин пошёл. Моё время пришло…

И поднявшись, Алёшка Гунявый надвинул кепку на глаза, позыркал по сторонам, приложив ладонь к козырьку, потом сунул руки в карманы замызганного пиджачка, вжал голову в плечи и сгорбился, словно хотел стать поменьше росточком, и торопливо засеменил в магазин.

Дед Ефим сидел, продолжая о чём-то думать, бормотал под нос и загибал пальцы – видать что-то подсчитывал, а потом не удержался и пустился следом за соседом.

Алёшка Гунявый зашёл в магазин.

– Здорово, девоньки! – Он приподнял фуражку – блеснула лысина. – Прям с каждым днём всё краше и краше становитесь. Эх, был бы помоложе, показал бы кузькину мать. Ни одну бы не пропустил, а может, сразу бы на всех женился. Ага…

– Здорово, дедка Алёшка, – отозвалась продавщица и поправила на высокой груди халат. – И я девчонкам говорю, был бы Гунявый помоложе, не раздумывая, выскочила бы замуж. За ним, как за каменной стеной – ничего не увидишь. Ага…

И рассмеялась.

– Какие твои годы, – отмахнулся дед Алёшка. – До пенсии далеко, как до Китая вприсядку. Успеешь, выйдешь. А может, я подумаю да сватов зашлю. Глядишь, ребятёночка состряпаем на старости лет. Ага…

Дедка Гунявый с важным видом прошёлся вдоль прилавков, рассматривая, что лежит на витринах, потом подошёл и ткнул пальцем.

– Поди сюда, Валюшка, – сказал он. – Мне бутылку беленькой, кило рожков или макарон – без разницы, дешёвенькие консервы – три, нет, лучше пяток штук, «Приму» штук двадцать, – наморщил лоб, вспоминая, а потом снова стал перечислять мелочовку, какая нужна была.

– Дед Алёшка, пенсию получил? – выкладывая на прилавок товар, сказала продавщица. – Много покупаешь.

– А ты разве не слышала? Я же отказался от неё. Даже в газетах написали, в пример другим ставили, что Алёшка Гунявый отказался от пенсии. Могу показать эту газетку. Ага… Мне наследство прислали. У меня родственник, что по отцовской родне, седьмая вода на киселе, он в самой Америке жил. Ага… Помер, царствие небесное. Наследников искали по всему миру, в каждую избу заглядывали и никого, кроме меня, не нашли. Вот и прислали. А я теперь трачу направо и налево. Покупаю всё, что душа пожелает. Ага, я же богатым стал. Вот думаю, жениться да наследника состряпать. Бабу путёвую ищу, да разве такие есть в наше время. Э-хе-хе, – почёсывая небритую щеку, завздыхал Алёшка Гунявый. – Слышь, Валюшка, все алконавты разошлись или ещё тянутся? – сказал и покосился на деда Фимку, который стоял неподалёку от них и делал вид, будто рассматривает товар, а сам старался поближе придвинуться и всё прислушивался к разговору. – Милиция всех на карандаш взяла или некоторые успели умызнуть? – подмигнул продавщице и взглядом показал на деда Ефима.

Продавщица посмотрела на него, покосилась на дедку Фимку и, опустив голову, хмыкнула, зная, как Алёшка Гунявый любит приврать.

– Вчера алкашей мало было, а сегодня ох как много попали в списочек. – Она сокрушённо покачала головой. – Сказали, кого заметят пьяным или с бутылкой, сразу в машину засунут и отправят на лечение в ЛТП. Даже домой не отпустят, а сразу же под белы рученьки и за решётку. И будут до той поры держать в казённом доме, пока полностью не излечат. И даже родных на свидание не пустят. Да, так и сказали. А ещё предупредили, если не стану сообщать, кто водку покупает, меня с работы уволят. Вот теперь стою и думаю, что делать. Наверное, придётся списочек составлять, а то работу потеряю…

И покосилась на деда Ефима.

Дед Фимка поперхнулся. Зашёлся долгим кашлем. Отошёл подальше от прилавка, где водку продавали. Так, на всякий случай… Затравленно оглянулся на дверь, нет ли там милиции, потом посмотрел на стройные ряды бутылок, звучно сглотнул, расстегнул пиджак, откинул полы, чтобы видно было пояс штанов и пустые карманы, ссутулившись, вышел и побрёл через дорогу, и закрутил башкой, стараясь рассмотреть, где спрятались милиционеры.

– Ну, Валька, ну ты горазда брехать, – удивлённо покачал головой Алёшка Гунявый. – Даже меня переплюнула. Тебе на соревнования брехунов нужно ездить. Сразу станешь победительницей и медаль получишь. Ага… Глянь, Фимка идёт, а сам чуть ли карманы не выворачивает.

– Ну, тебя переплюнуть трудно. Кто тебя переврёт, тот три дня не проживёт, – расхохоталась Валентина. – Послушалась тебя, пошутила, и осталась без покупателя. Теперь будет в другом магазине отовариваться. А ещё по всему райцентру разнесёт, что продавцы в список заносят всех, кто водку покупает, а потом в милицию сообщают. Ох, дедка Алёшка, что мы натворили! Самих в список занесут…

И опять расхохоталась.

– Ну, ежли без покупателя осталась, тогда куплю его долю, – задумавшись, сказал дед Алёшка, вытащил деньги, пересчитал и махнул рукой. – Вот ещё пять бутылочек. Думаю, пригодятся…

– Многовато берёшь, дедка Гунявый, – звякнули бутылки на прилавке. – Не иначе, жениться собрался…

– Водки много не бывает. А что касается женитьбы… Это молодые пусть женятся, а мой женильный инструмент давно затупился, – заворчал Алёшка Гунявый. – Вот, если бы пораньше – да, а сейчас… Эх, жизня… Вальк, сколько с меня? На, держи…

Он рассовал бутылки по карманам, продукты затолкал в сетку и вышел из магазина.

Постоял возле двери. Поглядел по сторонам. Деда Фимки не видать. Закурил. Попыхал, затушил и сунул окурок в баночку – запас. Опираясь на клюку, неторопливо добрался до проулка и, едва завернул, как из-за кустов, что росли вдоль забора, выглянул дед Фимка, оглянулся и махнул рукой, подзывая.

– Слышь, Алёшка, а ты случаем не врёшь? – сказал он и неопределённо покрутил рукой. – Ну, того…

– Чего? – с недоумением взглянул Гунявый.

– Ну, это… – Старик подмигнул и звонко щёлкнул по горлу. – Всех на карандаш и в тюрьму, кого поймают с бутылкой. Вот сколько времени простоял в кустах, пока тебя поджидал, а ведь ни одного милиционера не заметил. А куда они подевались, а? Опять набрехал, что за бутылки посадят, да? А я поверил, старый дурень…

И мелко затрясся, хохотнул.

– В нашей стране не обманывают, – ткнув пальцем вверх, сказал дедка Алёшка. – Сам знаешь, что водка – это зло. Вся беда через неё. И Валька, продавщица, говорила про списочки. Она врать не будет. Вот и думай. Ага… Вот возьми моего охламона, Ваньку, так через эту самую водку с бабой разбежался, а сам незнамо где скитается. А вот ещё у моей троюродной бабки Маньки, что по материной родне, у которой мужик на флоте служил… Так вот, у его двоюродного сводного брата, Архипа, что от второго мужика родился, баба выпила рюмку и упала с крыльца. И всё…

Дед Гунявый замолчал. Закурил и запыхал, скрывшись в сизом облаке.

– Что – всё? – подёргивая маленькой головой, сказал дед Ефим и на всякий случай посмотрел по сторонам, как бы милиция не подобралась. – Ну, что молчишь-то?

– Всё, значит – всё, – покосился дед Алёшка. – Как навернулась с крыльца, а внизу было приготовлено корытце для свинюшек. Вот она туда головой и воткнулась. И того…

– Что – того? – наморщив лоб, пытаясь сообразить, сказал старый Ефим. – Померла или утопла?

– Типун тебе на язык – померла! – рявкнул дед Гунявый. – Она ещё сто двадцать пять лет проживёт, а ты – того… Свинюшкиной едой закусила. Вот что! Потом говорила, что вкусно было.

– Тьфу, на тебя! Эть, ну, пустозвон! – взвился дед Ефим. – Вот как был пустобрёхом, так им и остался. Говоришь, на карандаш берут, в кутузку закроют, а сам-то во все карманы рассовал. Вон, аж штаны не держатся, того и гляди сползут. Не потеряй, трепач!

– Потому и рассовал, чтобы милиция не увидела, – опять ткнул пальцем вверх дед Гунявый. – Они посмотрят, у меня в авоське макароны, да соль с сигаретами лежат. Поглядят и мимо пройдут, и никто из них не догадается в карманы заглянуть. У меня на виду продукты и всё на этом. Сейчас приду домой. Налью стопочку да опрокину. Эх, хорошо-то как! – Дед Алёшка, зажмурившись, причмокнул, а потом сказал: – А остальные бутылки уберу. Это для дела купил. А ты, Фимка, как вижу, с похмелюги болеешь?

– Ох, болею, Алёшка, прямо помираю! – вздохнув, сказал дед Ефим. – Вчера с Ванькой Артюхиным бычка обмывали. Ну и перебрали чуточку… Утром сунулся к нему, он башку от подушки не может оторвать. Вот и поплёлся к магазину. Думал, скинемся на троих и выпьем. Ладно, ты предупредил, а то бы в списочек попал. Что спрашиваешь? Хочешь похмелить, да?

Дед Ефим взглянул на соседа, а у самого нижняя губа дрогнула и медленно отвисла.

– Ну, как сказать… – Алёшка Гунявый задумчиво посмотрел на него. – Могу стопочку налить, а остальное для дела…

И замолчал…

Дед Ефим звучно сглотнул. Большой острый кадык ходуном заходил.

– А для какого дела? – запнувшись, сказал он. – Может, я помогу? Сделаю всё, что душа пожелает. Ты же знаешь, я на все руки мастак. А ты, Алёшка, мне пузырёк поставишь, а?

И тоже замолчал, с надеждой поглядывая на соседа.

Они шли по заросшей улице. Изредка останавливались. Со знакомыми разговаривали и снова неторопливо шагали. Правда, неторопливо шагал Гунявый, а вот дед Ефим то вперёд забегал, то плёлся позади и всё подгонял соседа. Добравшись до дома, дед Алёшка толкнул калитку. Зашёл во двор. Собака загавкала, заюлила хвостом. Обрадовалась. Нарочито прикрикнув, он нахмурил брови, погрозил ей пальцем и направился к крыльцу. Собака ещё пуще загавкала, заскулила и кинулась на соседа, на деда Ефима, хотя знала его, но служба – есть служба.

– Молодца, Альма, молодца, – скупо похвалил Алёшка Гунявый. – Хорошо служишь. Косточку получишь. Вкусная – страсть! Сам бы грыз, да зубов не осталось. – И повернулся: – Что стоишь, Фимка? Проходи в избу.

– А ты когда забор-то наладишь? – ткнув пальцем в сломанные штакетины, сказал дед Ефим и стал подниматься по ступеням. – Куры разбегутся или, наоборот, чужие забредут и всё на огороде перевернут – перекопают. Дурная же птица, что скажешь.

– Знаю, что надо наладить забор, но одному несподручно, – сказал Алёшка Гунявый и прислонился к перилам. – Заходи, а я дух переведу. Устал.

Немного отдохнув, всё же магазин далековато от дома, дед Алёшка поднялся по ступеням. Сбросил растоптанные ботинки возле порога. Зашёл. Вздохнул облегчённо. Наконец-то добрался. Продукты сунул в шкафчик. Сигареты вынес на веранду, там попрохладнее, как раз табак хранить. Вернулся. Дед Ефим топтался возле стола.

– Садись, не путайся под ногами, – подтолкнул дед Алёшка соседа. – Сейчас по стопочке опрокинем. Подожди…

Он вытащил бутылки из карманов. Спрятал в шкафчик, чтобы на виду не маячили. Мало ли кто зайдёт. Одну бутылку поставил на стол. Старый Ефим громко сглотнул. Алёшка Гунявый ухмыльнулся. Следом поставил две стопки. Выудил солёный огурец из банки. Крупно нарезал чёрствый хлеб. Вышел на веранду. Загромыхал крышками. Вернулся. На тарелке с пяток бурых помидор. Придвинул большую солонку. Уселся напротив соседа. Налил в стопки. Ефим опять громко сглотнул.

– Ну, Фимка, давай, опрокинем по стопочке, а то вижу, у тебя душа горит, – и выпил, закряхтел, заморщился, вздрогнул и стал занюхивать корочкой хлеба. – Что ни говори, а казённая водка – это дрянь! Лучше свою ставить. Чистая, аки слеза младенца и польза для организма, а в этой сплошная химия, – и скрюченным пальцем постучал по бутылке. – Вот сделаю змеевик и буду свою ставить. Так и быть, потом угощу…

Дед Ефим взял стопку. Рука подрагивала. Понюхал. Передёрнулся. Фу, какая дрянь! Но пить придётся. Клин клином вышибают. Медленно выпил. Весь скукожился, сгорбился, головёнка набок и застыл, прислушиваясь к себе.

– Уф, кажется, привилась, – не сказал, а выдохнул старый Ефим и опять передёрнул плечами. – Правду говоришь – дрянь, но без неё не проживёшь. Ага… Любое дело начинается с бутылки и пузырьком заканчивается, а то и одним не обойдёшься. Ага… Вот как мы вчера обмыли бычка. Хороший бычок, справный. Ну и того… Где одна рюмочка, там вторая и третья… И так, пока не упали. Ладно, мою бабку покликали, меня уволокла домой, а то бы всю ночь под забором проспал. Ага…

И вздохнул, вспоминая вчерашний день.

– Вот и я говорю, что без бутылки не разберёшься. – Дед Алёшка ткнул пальцем вверх, опять налил по стопкам и пододвинул. – Держи, Фимка. Выпей и хватит, а то лишку будет на старые дрожжи. Потом твоя бабка Нинка живьём сожрёт и косточек не оставит.

– Твоя правда, – закивал дед Ефим. – У меня бабка – ух, пламень! Если разойдётся, ничем не потушишь. Иногда сам боюсь, – потом замолчал, нахмурился, поглядывая на бутылку, и кивнул: – А я думал, мы прикончим её…

– Ишь, разбежался – прикончим, – сказал Алёшка Гунявый и бутылку сунул под стол, подальше с глаз. – Вон, уже глазки заблестели. Хватит, опохмелился.

Старый Ефим нахмурился и недовольно забубнил под нос. Выпил вторую стопку. Опять скукожился, сгорбился и головёнка набок – прислушивался, что внутри делается. И заулыбался. На душе похорошело, полегчало. Опять обвёл взглядом пустой стол. Вздохнул. Посмотрел на Алёшку Гунявого. Нахмурился, а потом шлёпнул по лбу.

– О, мозги зашевелились, – сказал старый Ефим. – Слышь, Гунявый, про какое дело ты говорил, а? Может, помогу, а ты за это пузырёк выделишь. Говоришь, что всех на карандаш берут, а сам вон сколько накупил.

Дед Алёшка сидел, думал. Поглядывал в окно на старый забор, в котором больше дыр было, чем штакетника. Переводил взгляд на провисшие воротца. А ведь ещё и в баньке полы нужно перестелить… Голова кругом идёт, столько работы, а руки одни. Уж сколько лет без бабы, и сыновья далеко. Так далеко, что одно-два письма придут за целый год и всё на этом, а уж чтобы приехали – даже не мечтай. Вот и приходится выкручиваться, лишь бы дела сделать. Алёшка Гунявый почесал небритый подбородок. Посмотрел на соседа. Хороший мужик, но заводной. Стопку опрокинет, как шлея под хвост попала. Не успокоится, пока не упадёт. А когда трезвый, всё в руках горит. И плотницкие дела знает… Одни руки – это плохо… И работает быстро… А в баньке холодно… Вот бы помощничка… А может… Алёшка Гунявый встрепенулся и поглядел на соседа, который сидел, вздыхая, и крутил пустую стопку.

– Дело, говоришь… – задумчиво сказал дед Алёшка. – Есть дело…

Старый Ефим подался вперёд, весь в слух превратился.

– Какое дело? – не удержался, перебил Алёшку. – А пузырёк будет?

– Будет пузырёк, но после того, как всю работу переделаем, – покачивая головой, сказал Алёшка Гунявый. – Тебе нельзя раньше давать. Иначе пойдёшь по дворам рюмки собирать.

– А что делать? – опять перебил старый Ефим. – Я хоть сейчас возьмусь. Наверное, забор подправить, да?

– Ну, не только забор… – опять помедлил дед Алёшка. – В баньке полы перестелить. Зима на носу. Протопишь, а оттуда потягивает. Не успеешь помыться, банька остыла. Дров не напасёшься…

– Да это – раз плюнуть! – пренебрежительно махнул рукой старый Ефим. – Не успеешь до магазина дойти, а я уже сделаю. Хе-х, тоже мне, работа!

Засмеялся, а потом умолк, искоса поглядывая на соседа. Зря, видать, сказал, что работа лёгкая. Гунявого не проведёшь! Враз за слова ухватится, потом не отвертишься.

– Ну, если с умом подойти… – задумавшись, опять заговорил старый Ефим. – Разобрать, посмотреть, что там случилось, чего не хватает, что нужно сделать… В общем, можно управиться, если помощник будет. А ты ещё забор хочешь подправить. Значит, работа прибавится. Время нужно и опять-таки в материал упирается. У меня, к примеру, есть запасец, но хотел оставить себе, может что-нить начну мастерить…

И замолчал, искоса поглядывая на соседа.

«Ох, хитёр! – закачал головой Алёшка Гунявый. – Старого Ефима не проведёшь. На этих делах собаку съел. Даром не станет работать. Знает цену своим рукам. Работу сделает, и денег не хватит, чтобы с ним рассчитаться». Завздыхал Алёшка Гунявый. Посмотрел в окно. Забор валится. А банька вообще прохудилась. Если сейчас не сделать, зимой в проруби придётся купаться. А он ох как любил попариться! Одному-то несподручно всю работу переделать, а вдвоём быстрее, тем более что Ефим – мастер на все руки и материал у него есть. На совесть делает, а не абы как. Опять вздохнул. Посмотрел на соседа. И Ефим сидел, искоса поглядывая на него.

– Ладно, Фимка, говори, сколько сдерёшь с меня, – опять завздыхал Алёшка Гунявый. – Ты уж не загибай цены. Всё ж соседи, почти родня…

Дед Ефим сидел, подёргивая себя за бородёнку. Размышлял. По-всякому. Посмотрит на Алёшку и задумывается: «Гунявый – хитрый. Его на мякине не проведёшь. Наверное, уже раскусил, что хочу цену задрать. А в то же время хороший сосед, хоть и врун, да ещё какой. Никогда не поймёшь, где врёт, а когда правду говорит. Но всё же хороший человек. Последним куском поделится. Вот и сегодня стопочку налил. А ведь было, хоть под забор ложись и помирай. Так было. Да… И в магазине предупредил, что милиционеры на карандаш берут, а то бы попал к ним, и отправили бы на лечение, а я же не алкаш последний, чтобы меня за решётку прятать. Другой бы промолчал, а он сказал. И ещё к себе позвал, опохмелил. Другой бы пожадничал, а Алёшка налил, да ещё обещал за работу уплатить». Ефим задумался, всё сильнее подёргивая бороду. Как ни крути, а Алёшка Гунявый – хороший человек. Значит, нужно соглашаться. Но…

– Ладно, твоя взяла, – махнул рукой старый Ефим. – Забор сделаю, баньку подлатаю, но с условием…

– С каким? – перебивая, сказал Алёшка Гунявый.

– Будешь мне помогать, – сказал Ефим. – Одному несподручно. Отдашь мне за материал. Всё же на свои кровные приобретал. А за работу сделаем так. – Он помолчал, поглядывая, как напрягся Гунявый, потом сказал: – В общем, за каждый день работы с тебя бутылка. Ага… И не спорь! Божеская цена. Моей бабке отдашь, а то всё выпью и деньги промотаю. Ну, ещё по стопочке, когда закусь-перекусь, пока работаем. И последнее… – Он посмотрел в окно, вздохнул и нерешительно сказал: – В общем, Алёшка, ты же умеешь покупать бутылки, чтобы милиционеры не заметили? Меня сразу на карандаш возьмут, а я же не алкаш, ты это знаешь. Ну, выпью маленько и всё на этом, а лечиться не хочу, да и годы уже не те, чтобы за решёткой сидеть. Так вот… Если мне будешь брать, когда попрошу, тогда я согласен помочь тебе, а если откажешь, значит, сам делай свою баню.

– Да я для тебя в любое время бутылку достану, – вскочил было Алёшка Гунявый, а потом опять уселся. – Со всеми милиционерами страны договорюсь, чтобы тебя в списочек не вносили. Ну, может быть… Но, два условия… Бутылки и деньги отдам твоей бабке – это первое условие. А самое главное условие, чтобы никогда и никому не рассказывал про милиционеров, которые алконавтов караулят и про нашу продавщицу, которой велели списочек составлять, кто водку покупает. Если скажешь, её с работы выгонят. Сам должен понимать, что подведёшь человека, а у неё семья. Молчи, Фимка!

– Согласен, – хлопнул ладонью по столу старый Ефим и поднялся. – Никому не расскажу. Вот те крест! – Он размашисто перекрестился. – Сейчас запасец приволоку и начнём работать. Загоняю как сидорову козу! Ты же знаешь, что я злой на работу и лодырей не уважаю.

И помчался домой за инструментами и материалом. Обрадовался лёгкому заработку, а ещё больше, что не попадёт в списки, куда всех алкашей заносят. Правда, себя алкашом не считал. А с Гунявым договорился так просто, на всякий случай. Мало ли…

И Алёшка Гунявый радовался, наконец-то, они забор поставят и баньку наладят. Зимой не придётся в ней мёрзнуть.

Ну а кто кого обхитрил или обманул – да кто его знает… Главное – помогли друг другу. Всё же соседи…

Громыхнув чугунком на плите, дед Назар почмокал, пробуя тёплую подгоревшую кашу, прошёл в горницу и заглянул за занавеску. В закутке возле окна стояла кровать с потемневшими спинками, на подоконнике был высохший цветок в ржавом ведёрке, а рядом два пузырька и щербатая ложка. На кровати, укрывшись ватным одеялом, лежала худенькая бабка Марфа: заострившийся ястребиный нос, смуглое лицо в частой сетке морщин, рот провалился, лишь узкая полоска губ видна, седые лёгкие волосы выбились из-под платка, а в вороте старого платья видна чёрная тесьма с простеньким крестиком. Старуха лежала, дышала редко, с протяжными хрипами. Рука нет-нет вцепится в одеяло, а потом начинает елозить, словно что-то искала.

– Ничего, Марфуша, оклемаешься, не впервой, – сказал старик, подошёл, крупной ладонью провёл по лёгким седым волосам. – Дышишь, значит, будем жить, а по-другому нам никак нельзя. Я кашку подогрел. Покушаешь?

Старуха продолжала лежать. Протяжно дышала, тяжело.

– Спишь, что ли? – Дед Назар потоптался рядом, посматривая на жену, потом опустил занавеску. – Ну ладно, поспи, я на улицу выйду, погляжу, что делается, да на крылечке покурю. Попозже покормлю, когда проснёшься.

Скрипнув половицами, дед Назар вышел на веранду, набросил выцветшую фуфайку, надвинул разбитые ботинки и, шаркая по ступеням, спустился с крыльца, прошёл под окнами и открыл калитку.

Надвинув фуражку на глаза, дед Назар посмотрел на пустынную деревенскую улицу. Посреди дороги, в огромной луже бултыхались утки. Там и сям стайки воробьёв, наткнувшись на пшеницу в колеях, вовсю начинали чирикать, подбирая зерна, а потом перепархивали на новые места. Вспугнув уток, неторопливо пробежала дворняга. Издалека донёсся шум трактора. Опираясь на клюку, вдоль домов прошла бабка Маня, держа в руках авоську. Видать, в магазин ходила. Возле правления скучковались машины. Наверное, опять пятиминутку проводят. Потом все вывалятся на крыльцо, торопливо перекурят, обсуждая новости, и разъедутся в разные стороны. Осень. Уборочная идёт. В деревне остались старики да школьники, а остальные, кто в поле, кто на току, кто где. Говорят, славный урожай в этом году. И дождей хватило, и солнышко нагрело, вот и вымахало всё на полях да огородах. Давненько не было такого урожая. То засуха губила, то дожди заливали, а в этом году погода как по заказу. Видно было, как по объездной дороге проезжали груженые машины, изредка мелькали комбайны и лязгали тракторы, а со стороны мастерских, что на горе, доносился шум, там работа ни на минуту не прекращалась, лишь бы техника работала. Урожай торопятся собрать, лишь бы под снег не пустить. Утром, когда ходил за водой, возле колонки стояла Танька Горячкина и хвалилась, что у неё тыква неподъёмная уродилась, что с мужиком не могут сдвинуть, а картошка вообще в два кулака размером. Пять-семь штук и ведро полнёхонько. «Ну, смотря какое ведро», – буркнул дед Назар и покачал головой. Танька соврёт – недорого возьмёт. В мать, в Спепаниду, уродилась. Та тоже, бывало, нагородит, что разгребать замучаешься. Яблоко от яблони…

Дед Назар похлопал по карманам. Вытащил помятую пачку папирос. Прикурил. Зашёлся в долгом кашле. Вытер покрасневшие глаза, аж слёзы прошибли, густо сплюнул, потом чертыхнулся и быстро растёр галошей – негоже плевать на землю, которая кормит.

– Назар, слышь, – донёсся от соседнего двора резкий голос. – Вот сижу и на ваш огород гляжу, что вы время тянете, почему картоху не убрали? Уже многие выкопали. А скоро дожди зарядят…

На скамейке возле соседнего двора сидела старуха, опираясь на клюку, в выцветшем коричневом пальто, в тёплом платке, несмотря что на улице было ещё тепло, хоть и осень стояла, а на ногах шерстяные носки и высокие галоши.

– Марфа прихварывает, – отмахнулся дед Назар. – Вот чуток оклемается, тогда и выкопаем. За неделю управимся. Время терпит.

– А я всё гадаю, почему Марфы не видать, уж хотела к вам зайти. Думала, опять в город умотала за саженцами. Всё не может на свой садик надышаться. А она, оказывается, снова помирает, да? – пренебрежительно сказала соседка и махнула рукой. – Каждый год на погост собирается. Вот моду взяла, как в огородах начинает созревать, Марфушка уляжется, рученьки сложит и помирает. Ничего, глядишь, как обычно, к Покровам поднимется. Уж не первый год прощается с жизнюшкой, а всё небо коптит…

– А я что должен насильно заставить помереть Марфушку или отвезти на кладбище и живьём закопать? – не удержался, взъерепенился дед Назар, сбил фуражку на затылок, обнажая бугристый незагорелый лоб и узенький венчик волос. – Пусть живёт, сколько свыше отпущено. Не в твоей хате лежит, а в своей. На вас, баб, не угодишь. Живёт человек – плохо, а помирает – тоже плохо. Вы уж прибились бы к одному берегу, а то бултыхаетесь, как дерьмо в проруби. А ты, как знаю, завидуешь Марфиному садику, вот и ворчишь, – и ткнул скрюченным пальцем в соседку.

– Чему завидовать-то? Вон какой урожай, а она целыми днями валяется на кровати, рученьки сложила и глазоньки закатывает – помирает, видите ли, – поджимая губы, съехидничала старуха. – Лучше бы на огороде повозилась, а то всю обузу на тебя взвалила. День и ночь крутишься как белка в колесе, за ней, словно за дитём, ухаживаешь, бабьими постирушками занимаешься, а она полёживает – барыня. Вижу, не шибко ваши детишки в деревню рвутся, чтобы родителям помочь. Это Марфутка виноватая, что ребяток к труду не приучила. Всё время в своём саду сидела, с яблоньками сюсюкалась да целовалась – позорище-то какое, замужняя баба на виду у всей деревни с яблонями милуется, словно своего мужика мало ей. Вот и дообнималась. Ребятня – это не яблони, их нужно в ежовых рукавицах держать, лупцевать как сидоровых коз, а у неё времени не хватало заниматься родными детьми. Вот и выросли лодырями, лишь себя знают, а других не примечают. Чать, ваша Валька опять пьёт как сапожник, не успевает просыхать. Не девка, а стыдобище! А Серёжка настрогал кучу ребятни мал мала меньше, а башкой не думает, что их кормить-поить нужно. Жалко ребяток, голодные сидят, холодные… Один Женька хитрее всех оказался. Сошёлся с богатенькой и живёт как царь, в ус не дует и плевал на вас с высокой колокольни. А вы сидите и ждёте, когда дети появится. Шиш дождётесь! – и, покачивая головой, старуха показала кукиш и поджала губы. – Вот уж народили детишек, не позавидуешь…

– Тьфу ты, не язык, а помело поганое. Ей слово, а она десять в ответ, – чертыхнулся дед Назар, надвинул фуражку на глаза, зашёл во двор и, захлопывая калитку, не удержался, рявкнул: – Закрой варежку, а то смердит!

Насупившись, дед Назар достал папироску, дунул – табак вылетел, другую достал, поднялся на широкое крыльцо, уселся на ступеньку и закурил. Сидел, чертыхался под нос, вспоминая соседку, и поглядывал на небольшой садик. Осталось яблоки собрать. Всего пяток яблонь, но каждый год столько яблок, что ветви прогибались под тяжестью, а весной, когда зацветают, облако над садиком повисает. Ещё по молодости, когда новую избу ставили, Марфа сразу же заявила, что хочет садик возле дома разбить и яблоньки посадить. Назар воспротивился, блажь в бошку ударила бабе, ведь в деревне не принято выращивать всякие ягоды-малины возле избы, когда в лесу этого добра полным-полно, хоть косой коси, но Марфа настырная была. Дни и ночи зудела, житья не давала, а потом собралась и за сто вёрст умотала в город, саженцы привезла и заставила Назара, чтобы отгородил участочек и разбил садик. Назар повздыхал, похмурился, но спорить не стал, посадил яблоньки, две-три вишенки в углу, чтобы свет не загораживали, а по забору пустил малину. Все соседи смеялись над ними, а потом примолкли, когда всё зацвело да заплодоносило, с завистью стали посматривать, что Марфе не нужно в лес ходить, ноги бить да медведей бояться, а вышла во двор, калитку распахнула в садик, и собирай ягоду малину. Марфа всё свободное время проводила в садике. Утром забежит, с яблоньками поговорит, погладит, вишню да малину приласкает, по веткам да листьям рукой проведёт и бежит на работу, а вернётся, все дела переделает и снова в садик торопится. Прижмётся к яблоньке, а у самой глаза блестят, и стоит так, не шевельнётся, а потом снова начинает с ними разговоры вести, или усядется на лавочку под яблоней и молчит, о чём-то думает, а сама улыбается, и не докричишься до неё – в облаках витает баба. Поначалу Назар хмурился, а потом привык. Махнул рукой на эту блажь, как он считал. Пусть балуется, лишь бы успевала по хозяйству. Начинают ягоды или яблоки созревать, а Марфа уже захлопотала. Всё в руках горело, за что не возьмётся. Лёгкая на подъём была. Насушит, вареньице сварит, на пироги накрутит, да ещё калинку, черёмуху соберёт, что вдоль речки росли. Пироги напечёт на любой вкус – ешь – не хочу. А зима наступала, ребятишки полные карманы понабьют сушёными яблоками и мчатся на улицу, а когда варенье доставали, ругались между собой, дрались, кто первым будет пробовать. И каждый норовил побольше зачерпнуть!

Дед Назар завздыхал, вспоминая ребятишек. Правильно говорят, что маленькие детки – маленькие бедки, подрастают детки – подрастают бедки! Троих народили. Пока были маленькие, управлялись, а подрастать начали, стали от рук отбиваться. Не углядели за детворой, где-то недосмотрели, чего-то недодали, а может, лишнего жалели, чем нужно было, своя же кровинушка, а надо было погромче прикрикнуть да посильнее кулаком по столу стукнуть. Сам-то поздно приезжал с работы. Не успеет в избу зайти, уже глаза слипаются – так за день выматывался, что на ходу засыпал. И Марфа закружилась по хозяйству. Вернётся домой и начинает хлопотать. Дела всегда находились, и всё норовила сама переделать, за всё хваталась, никого из ребятишек не подпускала, боялась, что испортят или могут пораниться. Пусть лучше играют… Все дела переделает, а потом в своём садике до ночи сидит, чем-нибудь занимается, готова была дневать и ночевать там, а вот до ребятишек руки не дошли. Видела, как у соседей детишки работали, почти наравне с взрослыми, а ей жалко было своих ребят. Пусть носятся, играют, а наработаться ещё успеют – вся жизнь впереди. И они почуяли слабину. Оторвами были, а не детьми. Валька хоть и девчонка, а считалась первой заводилой. Всеми пацанами командовала в деревне. Где драка, там она в первых рядах. У кого-нибудь стекло разобьют или забор сломают – это она, а кто же ещё, словно другие не баловались. Такой и росла, словно дикая кошка. Слово не скажи против, сразу фыркнет, развернётся и сбегает из дома. Марфа пожалуется мужу, он поворчит, пальцем погрозит и всё на этом – жалел ребятишек, а нужно было взять кнут, через колено повалить и всыпать по первое число. Может, тогда бы взялись за ум, а так… Валька с грехом пополам закончила школу, на выпускном напоила мальчишек и с девчонками разодралась, космы подёргала да синяков понаставила. Ладно, участкового уговорили, чтобы жизнь девчонке не портил, а то бы в кутузку посадили. А Валька дождалась, когда все утихомирились, прихватила деньги и усвистала в город. Взрослой себя почуяла, по ресторанам стала бегать, вместо учёбы да работы. Друзья появились такие же, как сама. И покатилась под горку. Водку пила да с мужиками шашни крутила. По рукам пошла. Со счёту сбились, скольких поменяла, с одним поживёт, с другим, с пятым-десятым, а потом соберёт манатки и снова к какому-нибудь мужику уходит. Дед Назар уж не помнил, чтобы дочка трезвой приезжала, ладно, хахалей с собой не тащила, а когда появлялась, начинала деньги требовать – свою долю с избы. А какая доля, ежели она уже всё вытянула, что можно было. Но всё равно грозила, ежли не отдадим долю, в суд подаст. Видать, водка в бошку ударяла или очередной хахаль настраивал. А кому хочется на старости лет по судам мотаться? Вот и приходилось терпеть. Правда, к участковому обращались. Обещал посодействовать, чтобы Вальку приструнили, но, видать, не получается или забыл. В конце лета появилась. Опухшая прикатила, перегаром разит, как от последнего пьянчужки, да ещё курила одну за другой и не какие-нибудь, а все подряд, даже до самосада добралась. Прикатила, весь день грозилась судами, требуя деньги, потом умызнула. Говорили, что на остановке видели. С той поры ни слуху ни духу. Одно успокаивает, если что-нибудь случилось с Валькой, давно бы милиция приехала, а они не появляются. Значит, Валька живая… Значит, когда вся пропьётся, снова появится. Так было всегда…

Что говорить, и сыновья, когда окончили школу, тоже друг за дружкой в город перебрались. Уехали, и никаким калачом не заманишь в деревню, не допросишься, чтобы приехали. Дед Назар не понимал, как можно от родного дома отмахиваться. Родились, выросли тут, уехали и позабыли. Видать, чего-то в души не заложили, проглядели и упустили ребятишек…

Средненький, Серёжка, умотал в город, выучился на слесаря и работает на заводе. Женился. Неплохая девка попала. Плодовитая. Почти каждый год по ребятёнку в семье прибавляется. А вот в деревню не дозовёшься, то жинка с пузом ходит, то она рожать собирается. А деревня за сто километров, ежели не поболее. Дед Назар понимал его, куда в такую даль с оравой ребятишек попрёшься, а когда к нему съездили, увидели, что там не рады гостям, не рады отцу с матерью, а почему так, дед Назар не смог взять в толк. Потом ещё несколько раз съездили к сыну, попытались с ним поговорить, но бесполезно. Посмотрели, как его жена рвала и метала, что они появились, и после этого больше ни ногой к ним. Видать, с малых лет проморгали Серёжку, а сейчас аукнулось. Ладно, пусть живёт сынок, лишь бы в семье было хорошо…

А младшенький, Женька, хитрым был. От любой работы бегал как чёрт от ладана. Тяжелее ложки ничего в руки не брал. Всё в облаках витал, как Марфа говорила. Всё мечтал в большие начальники выбиться, чтобы деньги зарабатывать и ничего не делать. Вслед за Серёжкой усвистал в город, выучился непонятно на кого, сидит в какой-то конторе и бумажки с места на место перекладывает. Разве это работа для мужика? А ему хоть бы хны. И бабу такую же нашёл. Говорили, из богатой семьи. Даже на свадьбу не позвали – не того поля ягоды. С гонором девка, красивая, но стервозная. Ни разу не приезжали. Так и живут для себя. Всяких кошек и собак разводят и продают. И люди, вот дураки-то какие, нарасхват покупают за бешеные деньги, в очередь становятся за живностью. Вот уж с ума сходят! Лучше бы лишнюю булку хлеба купили и отдали старикам… А детишек нет, и не думают обзаводиться. Нечего нищету плодить, как сын сказал. В последние годы вообще перестал на письма отвечать, а потом пришло письмо, где он сбивчиво старался объяснить что-то, но всё перечеркнул и коротко дописал, что у него своя жизнь и к нему не нужно лезть, а лучше будет, если вообще про него забудут, как он забыл про них и деревню. Это было его последнее письмо. Он выбрал свою дорогу в этой жизни. Ладно, хоть жив-здоров, а уж как жизнь сложится – одному богу известно. Правда, в последнем письме велел, чтобы дом на него переписали…

– Слышь, Назар, что хочу спросить, – донёсся зычный голос, и дед Назар увидел в калитке худую старуху, которая стояла, приложив ладонь к глазам. – Это, как его… Намедни Федька Килявый заглядывал. Сказал, наш колхоз на части поделят. Вот так прям возьмут, вызовут землемера, всё раскромсают, границы проведут и колючую проволоку прикрутят, чтобы на чужую сторону не совались, а кого поймают, того сразу в кутузку. Правда, что ли?

– Нашла кого слушать – Килявого, – почёсывая небритую щеку, буркнул дед Назар. – Он наговорит с три короба, лишь бы стопочку налила, а ежли две нальёшь, так у него и пограничники с собаками появятся. Ты, старая, уши поразвесила и слушаешь последнего пьянчужку. Сама подумай, какие границы, если, к примеру, возле магазина моя кума живёт. Неужто не должен проведать её? Да я задами огородов проберусь, и ни одна проволока не остановит меня, – и пренебрежительно махнул рукой. – Никому не верь! Верь глазам своим.

И, сдвинув фуражку на глаза, опять задымил, попыхивая папироской.

– А, ну тогда ладно, успокоил, – закивала головой старуха и махнула рукой. – Я уж не знала, что и подумать-то. Эть, ну Килявый – обормот! В следующий раз налью рюмочку, когда появится… Не дождётся! Ладно, пойду старика обрадую. Ждёт…

И ушла, опираясь на клюку.

Дед Назар задумчиво запыхал папироской. Может, и правду говорят, что колхоз разделят. Хорошего не будет – это точно, а вреда столько, что не подсчитать. Вон какой-то умник приезжал в соседний колхоз. Говорили, будто с самых верхов направили. И он, не зная деревенскую жизнь, своей знающей рукой подписал бумажку, что колхоз разделят, и будет четыре хозяина: один отвечает за землю, второй за скотину, третий за технику, четвёртый ещё за что-то… Подписал указ и уехал в свои столицы-заграницы, а в колхозе такое началось… Кто пошустрее оказался, тот всю технику под себя загрёб, а остальные передрались из-за земель да пастбищ, а потом ещё разругались из-за скотинки, пока делили, кому она достанется. Забрать-то забрали стада и отары, а бошками не подумали, что скотинку нужно содержать. А здесь ещё стали наезжать всякие проверяющие со свитой и всех нужно в баньке попарить, на охоту или рыбалку свозить да вволюшку накормить-напоить и с собой гостинчик сунуть. Не успели оглянуться, всю животину под нож пустили. А самый шустрый, кто технику под себя загрёб, ещё оказался ушлым. Распродал технику, деньги прикарманил и сбежал. До сей поры не могут найти. А когда дело дошло до земель, стали выяснять, где хвалёные урожаи, куда же они подевались, новый хозяин развёл руками, обрабатывать-то землю нечем, техника продана, а свою не на что купить. Поэтому земля простаивает. Вот и получается, что колхоз разорили и виноватых не найти…

Дед Назар поднялся по ступеням. Зашёл в избу. Прислушался. Старая Марфа дышала тяжело, редко и мелко. Он подошёл. Отодвинул занавеску. Марфа лежала, по векам было заметно, что она не спала.

– Полегчало, Марфуш? – протянул кружку с остывшим чаем. – Накось, чуток глотни.

Старуха открыла глаза. Дед Назар придержал голову. Она сделала несколько небольших глотков.

– Хватит, – медленно сказала она. – Вдоволь напилась.

– Может, кашку покушаешь, Марфа? – сказал старик. – Я бы подогрел, а то уж простыла. А потом чаёк пошвыркаем…

– Только и делаешь, что чаи гоняешь да меня кормишь, – буркнула старуха. – Лучше бы хозяйством занимался. Зима на носу.

– О, дурная, – покачал головой дед Назар. – Кто же будет кормить тебя, ежли не я? Мы, старичьё, никому не нужны в этой жизни. Понимаешь, вообще никому, даже родным детям, потому что обуза для них. А мы друг без дружки пропадём. Вот меня не будет, а тебе никто воды не подаст. Ну, а не кушать… Мы же не эти, как их… Ну, чтобы святым духом…

– Цыц, Назарка, – заворчала старуха. – Не задевай боженьку, бесстыжий! Он всё видит…

– Ну, ежли всё видит, так скажи ему, что картоха не выкопана. – Старик не выдержал, ткнул пальцем в потолок. – Пусть поможет. Утром поднялись бы, а у нас весь двор картохой засыпан, а я бы уж сам в погреб перетаскал. А то соседи замучили, проходу не дают. Каждая зараза норовит носом ткнуть. Ехидны двуногие…

– А ты не слушай наших старух, сам знаешь, какие у них языки, – сказала бабка Марфа и попробовала подняться, но опять повалилась. – Силушка покидает меня. Видать, Назар, моё время подоспело.

– Скажешь тоже – подоспело. Не болтай ерунду, – отмахнулся дед Назар и поднялся. – Мы ещё поживём с тобой, Марфутка. У нас яблоки не собраны, картоху не выкопали, капуста стоит – её нужно убрать да посолить, я уже бочонки приготовил, а морозы ударят, кума пообещала мясом помочь. Вишь, сколько дел, а ты помирать собралась. Ежели уж помирать, так вместе, чтобы вместе попасть туда, а поодиночке никак нельзя. Ладно, Марфутка, не хочешь кашку, тогда отдыхай, силы набирайся. Завтра какой-нибудь супчик сварганю, а то уже каша надоела, в горло не лезет, – и направился к двери. – Я на дворе побуду. Там дровишки привезли. Чуток повожусь. А ты зови, ежли понадоблюсь…

И вышел, оставив приоткрытую дверь.

Он прогнал курицу, что забрела на веранду. Мимоходом погладил кошку, развалившуюся на перильцах крыльца. Она протяжно замуркала. Прошёлся по двору, осматривая хозяйство. Заглянул в пустой сарай. Корову с овечками давно продали, а деньги отдали дочке, чтобы не тянула свою долю, а она пустила деньги на ветер и опять ездит и требует, судами пугает. Дед Назар нахмурился. Может и лучше, что продали, всё же меньше заботы стало. А кружку молока можно у соседей взять. Вон Клавка Ерохина никогда не отказывает, всегда баночку принесёт, если попросишь. А для себя оставили с десяток кур и хватит. Сыпанёшь чуточку зерна или крошек, а они рады. Дед Назар поправил штакетину. Прикрыл куском жести дыру в заборе и привалил камень, чтобы куры не убегали со двора. Подошёл к калитке. Возле неё беспорядочно свалены сучкастые брёвна. Нет, даже не брёвна, а сухостой, какой привезли из леса. Ладно, соседи помогают в лесу. Плохонький лес. Больше осина встречается. А она, ежли сухая, как порох. Пыхнула и всё – сгорела и никакого жара. Берёза попадается, но поменьше. А уж дубняк – вообще чуток. На зиму много приходится заготавливать. Зимы долгие, морозные да метельные. У самих силушки нету, чтобы по лесу шастать. Вот и приходилось нанимать мужиков. Где за бутылку соглашаются, где деньгами берут. А куда деваться-то старикам? Ребятишки забыли дорогу домой, у каждого своя жизнь. Вот и приходится самим выкручиваться. А ещё на всякие нужды надо отложить. Ну там, к примеру, в магазине продукты купить, курево, спички да всякую мелочовку, без которой не обойтись, а ежли комбикорм привезут или, бывает, мешок-другой зерна приволокут, тоже выкладывай денежки, а пенсия-то не безразмерная. Вот и приходилось копеечку к копеечке складывать. А просить детей, чтобы помогли, – это бесполезно. Валька, та сама всю душу из них вынимает, когда приезжает и начинает свою долю требовать, того и гляди, на улицу выгонит под старость лет. Младшенький, Женька, ни копейки не дал, зато заявил, чтобы его не тревожили, а средний, у него детишек семеро по лавкам и каждый год ещё прибавление в семье, где он возьмёт. Ему бы помочь, а не с него тянуть…

Звякнуло стекло. Старик вскинулся, вытянул шею, посмотрел. Колыхнулась занавеска. Видать, бабка поднялась. Зовёт. Дед Назар поднялся. Зашёл в избу. Скинул фуфайку возле порога и прошёл в горницу. Невысокая, высохшая, с тёмным морщинистым лицом, бабка Марфа сидела на кровати, свесив худые ноги. Вены на ногах не синие, а какие-то чернущие. Жиденькие волосы перетянуты резинкой. Пряди повыбивались, закрывая глаза. Она поправила прядки, пошарила по одеялке в поисках платка и не нашла, снова сложила высохшие руки на коленях.

– Сейчас, Марфуш, покормлю, – сказал он, заглянув в горницу, и заторопился к столу. – Погоди чуток…

Дед Назар громыхнул чугунком. Уже третий день кашу не могут доесть. Как Марфа слегла, самому приходится готовить. Достал чашку. Шлёпнул горелый комок каши. Добавил молоко – соседка принесла. Прихватил кусок хлеба, кружку с тёплым чаем. Поставил на табуретку и подал ложку.

– Покушай чуток, Марфутка. – Сам пристроился возле стола, и принялся рассказывать деревенские новости: – Завтра мужики придут. Бензопилу приволокут. Дрова напилят. Петька Рысачкин пообещал наколоть. Он как заводной, не остановится, пока всю кучу не переколет. И по цене сговорились. Я уже задаток отдал… Акулина заходила. К ней Федька Килявый забегал. Сказал, будто колхоз хотят разделить. Заместо одного председателя, несколько назначат. Опять хозяйство пропьют да распродадут, как у соседей, а колхозники будут бедствовать… Танька Горячкина хвалится, что картоха уродилась как никогда. Пять штук и ведро полнёхонько. Брешет, девка! Вся в мать уродилась. Та тоже любила побрехать…

– Назар, у нас доски есть? – держа на коленях чашку с кашей, неожиданно сказала старуха. – Помру я…

– Ты уж, если не ошибаюсь, с того дня помираешь, как жеребец лягнул тебя по голове, – заворчал дед Назар и нахмурился. – Видать, мозги перевернулись. С той поры каждый год чудишь: помру да помру… Живи здесь, а туда всегда успеем попасть. На кого же меня оставишь? Я же никому не нужен буду. Погибну без тебя. Правду говорю! Всю жизнюшку вместе прожили, и туда вместе уйдём. Нам никак нельзя разлучаться, пропадём друг без дружки. А сейчас живи, пока все дела не переделаем, иначе…

– Я чую, что помру, – перебивая, поджала губы бабка Марфа. – Оттуда приходили, знак подали. – Она ткнула корявым пальцем в потолок. – Сказали, что меня ждут. Ты уж, Назар, рядом с матерью меня закопай. Там место есть. Я помню, когда на родителей ходили.

– Я же говорю тебе, что не все дела переделали, – хмуро сказал дед Назар. – Не спеши. Успеем туда попасть. Вон картоха не выкопана и яблоки не собраны, а сколько ещё делов незаконченных – не счесть, – сказал, о чём-то задумался, поглядывая в окошко, долго молчал и снова пожал плечами. – А с другой стороны, если взглянуть, может, правда, там получше будет, чем здесь. Ты измаялась на этом свете, и я замучился. Всё надоело в этой жизни, глаза бы ни на что не смотрели. Устал я, Марфуш… – опять повторил он. – А там уже ничего не нужно, попал туда и душенька спокойна, а тут не успеешь проснуться, а в башке закрутилось, как бы день прожить, чем тебя накормить. И так, пока спать не завалишься, а сон-то не идёт, мысли лезут и лезут. Утром поднимешься, и опять в башке закрутились мысли. И так каждый раз. Получишь пенсию и каждую копеечку считаешь, чтобы до следующей пенсии хватило, чтобы на паперти с протянутой рукой не сидеть. Эх, мать вашу так, умные головы называются, кто пенсию старикам начислял. Чтобы они до последнего дня жили на такие деньги. Получаешь копейки от государства и не знаешь, плакать или смеяться. И вволю не нажрёшься, и с голодухи не дают подохнуть. Сволочи!

И матюгнулся дед Назар: зло, протяжно и безвыходно, а потом взглянул на иконы и нахмурился. Дождался, когда Марфа покушает… Нет, лучше сказать, поклюет из чашки. Даже воробей больше съедает, чем она сейчас. Так, повазякала ложкой, размазала кашу по стенкам, понюхала из чашки и всё на этом – наелась. Дед Назар отнёс чашку на кухоньку, а чай оставил подле кровати. Марфа прилегла, он накрыл одеялом, а сам опять вышел на крыльцо и уселся, поглядывая на сентябрьское солнце. Вроде бы тёплая погода, а в тенёчке сидишь, и до костей пробирает ветерок. Он взглянул на садик. Яблок ещё много осталось. Ладно, для себя успели заготовить. Баночку варенья сварила Марфа, а потом разболелась, и ему пришлось самому яблоками заниматься. Старик нахмурился, вспоминая жену. Марфа сильно сдала. Раньше, бывало, когда захандрит, всё равно, поднималась и занималась хозяйством. Там, цыпляткам, курятам сыпанёт, тряпку-другую простирнёт, простенькую еду сготовит, да и в доме приберётся, а нынче лежмя лежит. Видать, хвороба источила, кожа да кости остались. А какая хворь гложет – никто не знает. Фельдшер приходил. Молоденький такой паренёк, недавно прислали. Послушал, постучал, плечами пожал, толстую книжку перелистал, всяких лекарств понавыписывал, сказал, что нужно в районной больнице полежать, собрал сумку и ушёл. Бабка Марфа рукой махнула, когда увидела стопку рецептов, и сказала, что её из больницы не выпустят, если туда попадёт, а она хочет в родной избе помереть, в родных стенах. Не захотела лечиться, а теперь…

Дед Назар снова посмотрел на кусты малины. Разрослась малина, зараза такая, через щели в заборы лезет. Надо повырезать. Взглянул на усыпанные яблони. Жалко, столько яблок пропадает. Падают и падают, а собирать, что делать с ними? На зиму заготовили. Марфа уже прибаливала, пришлось самому нарезать, гирлянды наделал и вывесил на сушку. На всю зиму хватит, даже останется. А что с другими яблоками делать? Наверное, придётся Надьку Хомячиху позвать да соседских ребятишек покликать. Вон Хомячиха, как повстречается, постоянно спрашивает. Наверное, опять брагу поставит. Приторговывает самогонкой, хотя говорит, будто для себя ставит. Врёт, зараза! Вся деревня знает, что она продаёт. Даже специально дырку в окошке проделала, чтобы бутылки совать, а сама клянётся, будто для шланга вырезали. Дед Назар видел, когда к ней заходил. Она позабыла дверь на запор закрыть и её чуть кондрашка не хватила, когда старик в избу ввалился. А там… Плита занята, печка занята, везде фляги, банки и такая вонища в избе, аж глаза режет, а снаружи, если взглянуть на избу, даже дыма не видно, словно пустой дом стоит. Дед Назар махнул рукой. Бес с ней, пусть забирает. И ребятишек покликать, пусть наберут. Грех отказывать мальцам. Завтра нужно выйти, сказать, чтобы мешки прихватили. Вот уж радость-то для них будет! И опять мысли закрутились – пусть забирают, пусть детишки кушают…

Дед Назар тяжко завздыхал, поглядывая на неубранную картошку. За день не выкопать – это точно. Каждый год сажают, сажают, а есть некому. Много ли двоим нужно? Так, ерунда! А привычка осталась, чтобы впрок заготавливать, чтобы всего много было, чтобы голова не болела, как бы до весны прокормиться… Картоху выкопать, часть опустить в погреб, часть на семена отобрать, а остальную можно продать. Вон каждую осень по деревням торгаши мотаются, излишки выкупают. Пусть за копейки берут, но всё же лишние денежки в доме появятся. Хотя лишних денег не бывает. Всегда дыры найдутся, какие нужно заткнуть. Вот с картохой бы определиться, а потом всю ботву собрать и пожечь. А после заняться садиком. Раньше, когда был помоложе, садик весной и осенью перекапывал и удобрял. Земля словно пух была. Воткни палку и она зацветёт, но с каждым годом всё сложнее становилось копать. А последние годы вообще стал весной за лопату браться. Чуток повозится и стоит, перекуривает. А Марфа криком исходит, что лодыря гоняет. И до тех пор зудит, пока весь садик да огородик не вскопает, пока грядки не сделает. Правильно делает, что кричит. С голоду сдохнешь без своего хозяйства. Вот и приходится выращивать, лишь бы долгую зиму продержаться, а чтобы покупать, никаких денег не хватит. Бабка всегда говорила: «Купило притупило». Так оно и есть…

Защёлкал кнут. Мычали коровы, неторопливо плелись по разбитой дороге. Облако пыли повисло над дорогой. Хозяева стояли возле калиток, зазывали своих бурёнок во дворы. Пастух в длинном выцветшем плаще, в потрёпанной шапке, через плечо висит противогазная сумка с остатками обеда и торчит бутылка, заткнутая бумажной пробкой, а на другом плече кнут. Рядом бежит крупная лохматая собака. Изредка взлаивая, она бросалась к коровам, чтобы не разбредались. Иначе хозяевам придётся всю ночь искать по проулкам и кустам. Овечки – они шальные. То собьются в кучу, то разбредаются в разные стороны. А потом будут до утра блукать по кустам.

– Здоров, Ванька. – Дед Назар кивнул пастуху. – Отпастушил на сегодня? А, это хорошо… Видел, твоя Катька баньку топила. Тебя ждёт. Ну иди, иди, не стану мешать.

Он махнул рукой вслед. Опять закурил. Распугивая овечек, протарахтел задрипанный мотоцикл с коляской. Из коляски торчали удилища. Петруха Коваль на пруды поехал. Теперь к утру ждать. Обязательно с рыбой вернётся. И его баба сразу помчится к магазину. Весь улов распродаст, а потом вырученные деньги оставит в магазине, покупая всякую мелочовку. Деревня большая, а рыбаков по пальцам пересчитаешь. Дед Назар вздохнул, поправляя замусоленную фуражку, и посмотрел вслед мотоциклу. До пенсии бы дотянуть, а потом Коваля попросить, чтобы несколько штучек для них наловил. Ушицу бы заварил для бабки. Вкусно и для организма полезно! Старик почмокал, вспоминая юшку.

– Здоров, дед Назар, – к скамейке подошёл высоченный худой парень и присел, прижимая руку к животу. – Всё куришь? А я бросил.

– О, здорово, Витяйка! – покосился дед Назар. – Что-то тебя не видно было. Где мотался?

– В больнице лежал, – сказал парень и поёрзал на скамье, поудобнее устраиваясь. – Половину желудка отрезали. Болит, зараза! – Он поморщился. – Говорили, надо было раньше приезжать, а я думал, что пройдёт. И дотянул, чуть не подох. Еле успели до больницы довезти. Всё бросил: и пить, и курить, и жрать, и…

– И девок бросил? – опять покосившись, перебил дед Назар. – Наверное, они перекрестились, когда узнали, что ты в больнице.

– Ну, дед Назар, – хохотнул парень и поморщился, схватившись за живот. – Бросил… Девок бросать нельзя. Девок надо любить. Они отдыхали, пока меня не было, я чуточку оклемаюсь и займусь ими. Буду навёрстывать.

– Бабник ты, Витяйка, – махнул рукой дед Назар. – Дождёшься, чей-нибудь батя оглоблю обломает об твою хребтину, тогда узнаешь, почём фунт лиха. Лучше бы женился…

– Не нагулялся ещё, дед Назар, – беспечно отмахнулся парень. – Успею с хомутом.

– Дурак, – буркнул старик и поднялся. – Опомнишься, да поздно будет. Хороших девок разберут, а на дуре жениться – зря жизнь губить. Ну ладно, я пойду. Бабка заждалась, наверное, – и заскрипел калиткой, поглядывая на тёмное небо.

Дед Назар вернулся в избу. Прислушался, скидывая фуфайку. Занавеска колыхнулась. Донеслось шуршание, что-то громыхнуло. Видать, старуха уронила. Забормотала. Скрипнула кровать и опять тишина. Дед Назар заглянул за занавеску. Бабка сидела на кровати, сложив руки на коленях.

– Что поднялась? – нарочито хмуро сказал дед Назар. – Ночь на дворе, а ты шумишь. Кашу будешь?

– Не хочу, – запоздало сказала бабка Марфа. – Ничего не хочу. Руки-ноги не чую.

– Ну ложись, ложись, – сказал старик, придерживая жену. – Я подле тебя поставлю кружку с чаем. Травку заварил, как ты любишь. Вкусный чаёк получился! Попьёшь, когда захочешь. Петька Коваль на пруды помчался. Я что хочу сказать-то… Вот пенсию получим, у него чуток рыбки купим, и я ушицу сварганю. Вкусная будет – страсть!

Бабка Марфа промолчала. Она лежала, вытянувшись и закрыв глаза. Потом встрепенулась.

– Назар… Назар, ты сообщи ребятишкам-то, ежли что со мной… – сказала и опять затихла.

– Каждый год сообщаю и не один раз, а они до сей поры дорогу не могут найти к родному дому, – не удержался, зло буркнул старик. – Видать, в жизни заблудились, а смогут ли найти верную тропку – этого не знаю. Живут и забыли про нас. Сколько лет ни письма, ни весточки, словно нас на свете нет. Вот и получается, что мы, старичьё, никому не нужны в этой жизни, разве что друг дружке. Помрём, и никто не вспомнит… – Дед Назар нахмурился.

Бабка Марфа промолчала.

Дед Назар постоял возле кровати, прислушиваясь к редкому, еле слышному дыханию, потом опустил занавеску, подошёл к окну, стараясь рассмотреть, что творится на улице, а потом сбросил одёжку и заскрипел продавленным диваном, укладываясь спать. Прохладно в избе. Топить ещё рано. Так никаких дров не напасёшься. И опять закрутились мысли насчёт огорода. Огород в деревне – это первое дело. Без него с голоду подохнешь. Вот и приходится его держать, за ним ухаживать. А сейчас, если посмотреть, много ли нужно на двоих-то? Всего ничего! Клочок земли засеять бы и хватило, но всякий раз засевают весь огород, а кому это нужно? Дети в городах живут. Носа не кажут в деревню. Вот и получается, что детям огород не нужен. А они сами-то нужны детям? Нет, не нужны, если забыли дорогу к родному дому, даже не вспоминают и не пишут, словно и не было родителей. И получается, как ни крути, они с бабкой никому не нужны. Совсем никому, потому что обуза! Вот докукуют свой век, отнесут их на погост, а что потом? Разве что-нибудь изменится после их смерти? Да ничего! Дочка пьёт и будет пьянствовать, пока где-нить не сгинет, а сыновья живут своей жизнью: у одного детишек полна хата, а у другого заместо детей – кошки да собаки. И получается, что они, старики, не нужны – это лишняя тягость для детей. Вырастили ребят, они разъехались в разные стороны и забыли дорогу домой, а главное – родителей забыли. А когда их с Марфой снесут на погост, немного времени пройдёт, вообще никто не вспомнит, что они жили на белом свете.

Дед Назар поднялся. Пошарил в потёмках, нащупал папироски и спички, что лежали на столе, взял и, осторожно ступая по скрипучим половицам, набросил фуфайку и вышел на крыльцо. Закурил и зашёлся в долгом кашле. Зябко передёрнул плечами. Осенние ночи холодные. А тут ещё ветер поднялся. До костей пробирает. Пыхнув папироской, дед Назар поплевал в ладонь и затушил, размял в пальцах и бросил в ведро, стоявшее под рукомойником возле крыльца. Вернулся в избу. Постоял возле дивана, прислушиваясь. Тишина. Наверное, спит бабка, умаялась с этой хворобой. Глотнув холодной воды, дед Назар улёгся, укутавшись в одеяло, и вскоре забылся стариковским сном.

И приснилось деду Назару, что они молодые, только перебрались в новый дом, в котором по сей день живут, большую просторную веранду на две стороны пристроили, там кровать поставили, чтобы летом спать, крыльцо с навесом сделали, крышу шифером покрыли. Добротный дом получился, не один десяток лет простоит. Дождались первый урожай в саду, аж ветки гнулись от яблок. И такой запах стоял – дух захватывало. Между яблоньками бегали ребятишки, срывали яблоки с веток, и Назар ругался на них, а они смеялись. И Марфа смеялась, глядя на рассерженного мужа. Потом он расхохотался, сорвал красное яблоко, тоже принялся грызть. И солнце заливало всё вокруг. Тепло было, солнечно и радостно на душе. А Марфа протянула руку, взъерошила ему волосы, хотела было что-то сказать, но повернулась и медленно пошла к калитке. Открыла её, оглянулась, улыбнулась и помахала рукой, словно прощалась. Назар стоял, вслед смотрел, пытался её окликнуть, но не получалось, голоса не было. Марфа всё дальше и дальше уходила, потом опять повернулась и руками вот так помахала, словно к себе подзывала или за собой позвала – непонятно и тихонечко ушла, исчезла за поворотом, а ребятишки продолжали носиться между яблоньками, словно не замечали, что матери с ними нету…

А вскоре дед Назар вскинулся, приподнялся и внимательно прислушался. Опять тишина за занавеской. Видать, бабка ещё спит. Умаялась, бедняжка. Дед Назар присел на диване. Поёжился. Прохладно в избе. Взглянул на окно. Темно, но старик чуял, за окном проклюнулся рассвет. На улице зашумел ветер. Вон как ветви постукивают в окно. Дед Назар поднялся. Оглядываясь на занавеску, прихватил папироски и, поскрипывая половицами, пошёл к двери. На веранде надвинул растоптанные ботинки, накинул потрёпанную фуфайку, пригладил венчик волос, привычно сдвинул фуражку на глаза и вышел во двор. Небо ещё в ночной мгле, лишь по краю горизонта засветлела полоска да редкие звёзды высыпали на тёмном небе. Пахло сыростью и горелой ботвой. В домах кое-где видны тусклые огоньки. Дед Назар спустился в огород. Наклонился, трогая ботву. Уже первые ранние заморозки. Солнце поднимется и иней исчезнет. Терпко пахло травой и сырой землёй. Старик вдохнул, задерживая воздух. Ему всегда нравился запах сырой земли. Вернувшись, завернул в садик, сорвал несколько яблок, тут же в дождевой бочке помыл и заскрипел ступенями, поднимаясь на крыльцо.

– Бабка, просыпайся! – он крикнул с порога. – Яблочки принёс. Вкусные – страсть. Сейчас с тобой покушаем.

Старик прошёл на кухоньку. Пошарил по полкам, разыскивая тёрку. Загремел посудой. Пристроился возле окна, натёр яблоки, ложку сахарного песка сыпанул в кашицу, повазякал, размешивая и, заскрипев половицами, зашёл в горницу и отдёрнул занавеску.

– Марфа, поднимайся, покормлю тебя. Вкусные яблоки – страсть! – опять повторил он.

Бабка Марфа молчала.

– Марфуш, слышь, что говорю… Светает, а ты лежишь…

Наклонившись, дед Назар прислушался. Не слышно дыхания. Дотронувшись до лица, старик отдёрнул руку и, нахмурившись, мотнул головой.

– Марфа, ты, чего это удумала… – Он запнулся, всмотрелся в серых утренних сумерках и неуверенно добавил: – Слышь, поднимайся, Марфуш…

Бабка Марфа лежала, вытянувшись на кровати. Руки сложены на груди. Голова чуть набок, словно прислушивалась, что делается за занавеской. Морщины разгладились, а лицо хмурое было, словно сейчас вот поднимется и начнёт ворчать, и станет привычно плешь старику проедать, что пора грядками заниматься да за садиком присматривать.

– Как же так, Марфа? – Старик оглянулся, словно кого-то искал. – Пора картошку убирать, а ты… А там столько уродилось, что не только полный погреб заложили бы, но даже новое пальто справим тебе, старое-то износила… А как же наши яблоньки и малинка? Кто за ними станет присматривать? Ты ещё калину и грибы не заготовила на зиму, а сейчас… – Дед Назар опять растерянно оглянулся. – Марфа, зачем меня одного оставляешь? Всю жизнюшку вместе были, а сейчас никому не нужен… Почему не дождалась и раньше меня ушла? Я же говорил, что вместе…

Дед Назар присел на табуретку, возле кровати. Поднялся и опять стал осматриваться. Закружил по горнице, то одно хватая, то другое. Что-то брал и снова кидал, опять оглядывался на жену и не понимал, что он должен сделать. Потом распахнул шкаф. Взглянул на полупустые полки, что-то хотел достать, а потом махнул рукой, вернулся к Марфе и присел на кровать. Взялся за худенькое плечо жены, потом поправил прядь волос и дотронулся до холодной щеки. Запрыгнула кошка. Муркнула, потёрлась об холодную руку бабки Марфы. Старик взял её на руки, неловко погладил. Она замуркала громко, протяжно и принялась устраиваться на его коленях. Он сидел и неловко гладил кошку. За окнами тёмно-серый рассвет. Старик смотрел на занавеску, за которой стояла тишина, глядел на огонёк лампады и не мог понять, а может, и не хотел понимать, как ему дальше быть. А главное – для чего жить, если…

– Скажи, как теперь мне жить, Марфа? И нужно ли…

И дед Назар поднялся, потоптался возле кровати, посматривая на жену, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и, опять оглянувшись, медленно вышел.

Чуть погодя в соседнем дворе раздался заполошный вскрик и протяжный женский плач.

А за окном засеребрился рассвет…

Из города до деревни нужно было добираться на перекладных. Николай завидовал, у кого деревни стояли вдоль дороги. Казалось, куда удобнее на поезде добираться, чем на перекладных. Но, к сожалению, поезда мимо не ходили, и всякий раз приходилось полдня трястись на старом автобусе, частенько делая перекуры, то мотор перегрелся, то пассажиры растряслись и нужно добежать до ближайших кустиков, то просили остановить возле магазинчика в какой-нибудь деревне, чтобы сигареты купить. Да много всяких причин было, но самое интересное, что всегда укладывались в график…

Николай добрался до райцентра. Специально не стал останавливать автобус на горе, чтобы там поймать попутку, а спустился к автовокзалу, если это можно было так назвать. Бревенчатая изба, над дверью которой была криво прибита вывеска «Автовокзал», где последняя буква не умещалась, и ее пририсовали внизу, словно она съехала с планшета, но это вид не портило. Да и вообще, пассажиры на такие мелочи не обращали внимания. Одни торопились за билетами на местные рейсы, а другие, уже обилеченные, искали свободные места на улице вдоль невысокого заборчика, который как бы ограждал площадь вокзальную. Устраивались и начинались долгие разговоры. А было время, торопились в магазины, что были неподалеку от вокзала, или спешили в пивнушку, где можно было выпить пару-другую теплого кисловатого пива, или сделать «ерша», прихватив с собой чекушку водки, и исподтишка добавить в кружку с пивом. Оно и так было разбавлено, вот и приходилось выкручиваться любителям выпить.

Николай приехал поздно. Ночь на дворе. Что-то подзадержались на этот раз, хотя из графика никогда не выбивались, а тут напасть за напастью, то дважды колеса пробили, и пришлось менять, но поехали и выяснилось, что ребенок куда-то умызнул, пока до кустиков бегали, и мамаша не углядела за ним, а спохватилась, когда автобус тронулся. Вот уж был крик! Всем автобусом кинулись на поиски. Нашли. Сидела за кустиком и ждала, когда зайчик к ней прибежит, как матери сказала, а потом задала ревака, когда мать отшлепала дочку. И снова в путь…

Можно было выйти на горе. Дождаться попутку и добраться до деревни. Но на дворе ночь. Отец уж давно спит. И не хотелось его тревожить. Старенький. А в последнее время стал сдавать. И поэтому Николай решил перекантоваться на вокзале, благо до утра уже не так далеко, а потом уж на первом автобусе тронуться дальше. Так и сделал…

Лето на дворе. Лето жаркое. Даже ночью прохлада не чувствуется. Он купил билет, благо вокзал работал почти круглосуточно, делая редкие перерывы. Он купил билет. Вышел на улицу. Днем бы тут было не протолкнуться, а сейчас тишина. В тени, куда не попадает свет от тусклых фонарей, расположилась молодежь. Оно и понятно – влюбленные. Под фонарями пара человек. Сидят, о чем-то негромко разговаривают. Николай закурил. Попыхал, сплюнул. Горечь во рту. Затушил сигарету, бросил под ноги и растоптал. Оглянулся на вокзал. Не хотелось сидеть в душном помещении. Подошел к ближайшей скамейке. Уселся. Сумка под боком. Прислонился к заборчику. Подремать бы, да комары не давали. То один жужжит под ухом, то другой покоя не дает. Опять закурил и запыхал, выпуская клубы дыма, пытаясь разогнать кровопийц. Но здешние комары ко всему приучены, а к куреву тем более. И закружились над ним, то и дело пытаясь испить его кровушки…

Светало. Где-то вдалеке загорланил петух и тут же следом за ним еще несколько отозвались, и началась перекличка. Гавкнула собака, которая неторопливо трусила вдоль скамеек. Остановилась возле столба. Задрала лапу. Привет передала кому-то, и снова нос к земле и вперед, словно не замечала людей, которые сидели на скамейках. Опять заорали петухи. Ну, теперь дадут жару! Не успокоятся, пока жители не поднимутся. Вот уже мукнула корова. Звякнул подойник. Еще немного и погонят стадо на пастбище. А Николаю в дорогу. Вот уже пазик подошел…

…Николай любил приезжать в деревню на первом автобусе. Солнце еще едва поднялось над горизонтом. Зацепилось за дальний лес и никак не хочет подниматься. Лучи яркие и низкие, по земле стелются. По траве роса посверкивает. Шагнешь по ней, и сразу темный след остается. И птицы едва поют. Еще не проснулись после ночи, то тут, то там горло прочищают, пересвистываются. А со стороны деревни уже вовсю доносятся голоса и мычание коров, которые неторопливо побрели в сторону реки, на ходу пощипывая росную траву, а рядом с ними пристроились овечки. Вслед за стадом шагал пастух – дядька Егор, который уж много лет пастушил в деревне. И сейчас шагал, редкий раз щелкал кнутом, но не подгонял стадо, а так, для острастки…

Николай вдохнул. Пахло влажной землей, пылью и росной травой. Солнце пригревает и запахи усиливаются. Он постоял, раздумывая, какой дорогой отправиться – по деревне, где еще соседи не разошлись, а стоят возле дворов и судачат, или по задам огородов, там, где речка протекает. И не удержался, припустил в сторону небольшого мостка. Речушка по колено. И название уж забыли. Речка и речка, и все тут! Помахал машине, которая просигналила и промчалась мимо, а потом свернул на тропку и по ней зашагал вдоль извилистой речки к мостку, что был напротив дома.

Он шагал по тропке. Невольно ойкал, когда задевал рукой за вездесущую крапиву. Правду говорят, крапива растет в тех местах, где проживает человек. Видать, здесь они живут с доисторических времен, если крапива вымахала стеной. Он спустился поближе к речушке. Шустрая и неугомонная, она шумела и ворчала среди кустов, бормотала на перекатах и притихала на ровных участках, а потом снова бурчала. Он перебрался через узкий мосток в два тонких хлыста. Остановился на середке. Вода бурлила под ним, того и гляди снесет мосток. Кружила в яме, что была чуть ниже по течению, и исчезала в кустах. Он поднялся на крутой бережок, где на краю огорода выращивали капусту. И по меже поднялся к дому. Но заходить не стал. Поставил сумку на крыльцо и сам рядышком уселся. Все, добрался!..

Он сидел и посматривал по сторонам. Стайка березок расшумелась на взгорке. Это ветер-баловник покоя не дает, треплет и треплет их за длинные косы. А чуть поодаль магазин. Раннее утро, но уже на крылечке сидят старухи и о чем-то судачат. Они не ждут продавщицу. А присели, когда стадо ушло и до сих пор разговоры разговаривают. Жизнь долгой была. Есть о чем повспоминать. Вот они и…

Затарахтел мотоцикл. Неторопливо проехал мимо двора дядька Егор. Опять на рыбалку отправился. Вон и удочки видны. Наловит рыбы и раздаст соседям, а для себя оставит с десяток мелочишки и хватит на этом. Так было всякий раз после его рыбалок. А спроси, дядька Егор, почему ты рыбу раздаешь? Он усмехнется, мол, ничего ты, малец, в жизни не понимаешь. А что понимать-то? Столько времени потратил и все впустую. Ан нет, скажет он. Вот соседи скажут доброе слово за рыбу, которой угостил, и душа радуется. Мой батя, когда вернулся с войны без руки, так он многих спас от голода этой самой рыбой. Ловил и всю раздавал. А теперь и я раздаю, хотя и голода нет. Насупится и замолчит…

Николай прислушался. В доме тишина. Но было видно, отец выходил на двор. Галоши в росе. И следы еще не просохли. Наверное, в сарай ходил или в погреб, где хранились припасы на зиму.

Злобно залилась собака вдалеке, когда донесся шум машины, но тут же умолкла. Петух заорал. За ним другие отозвались. Кто-то говорит, горло прочищают, другие, что территорию метят, а Николай всегда думал, у кого петух голосистее, тому первому и будить деревню.

Двор заросший. Николай нахмурился. Отцу уже не под силу присматривать за порядком. Что-то стал в последнее время старик. Но виду старается не подавать. Все храбрится за работу, а силушка-то ушла. Николай замечал это, но ничего не говорил. Скажи ему, так сразу в кошки-дыбошки или, наоборот, начнет себя изводить, что ничего сделать не получается, что стал обузой в жизни и прочие проблемы. Батя, да как ты можешь быть обузой, если на тебе дом держится, а вместе с ним и наша семья?..

– А что сидишь? – заскрипела дверь, и на крыльцо вышел отец, словно и не удивился, что сын приехал. – Заходи, Кольша. Я уж чай вскипятил, яйца вкрутую сварил. Хотел было всмятку, как ты любишь, и не получилось. Всегда забываю вытащить. Колбаску нарезал – это в наш магазин привозили. Народищу понабежало – ужас! А мне Танька Ракова купила. А вчера баба Маня проведала меня. Гостинчик принесла. Сметану свежую да вкусную – страсть! Айда, пошвыркаем чай. А к чаю можно и…

Он щелкнул по горлу.

– Да ну, бать, – отмахнулся Николай и поднялся. – Утро раннее, а мы за рюмку. Не хочу. До вечера подождет твоя рюмка.

И отмахнулся, потом поднялся.

– Ну, как знаешь, неволить не стану, – сказал отец. – Айда, наверное, чай уж простыл. Пока дозовешься тебя…

Сказал и скрылся на веранде.

Отец говорил так, будто Николай вышел на минутку и задержался. Николай всегда этому удивлялся. Хоть через неделю или месяц, да что говорить, хоть через год появись тут, а разговоры будто не прекращались…

Николай остановился на веранде. Вдохнул и задержал дыхание. Повсюду пучки трав по стенам: матрешка, мята, богородка и еще какие-то, он уж названия забыл. А там чеснок висит и плетенки лука. Сколько говорил отцу, чтобы не мучился, не сажал ничего, ан нет, понасадит всего, что устанешь ухаживать, а отец только посмеивается. Посмотрю, как зимой будешь есть да нахваливать.

– А может, по капельке, а? – Отец щелкнул по горлу, когда они уселись за стол. – Ну, за приезд, а?

– Не хочу, – отмахнулся Николай и кивнул на окно. – Солнце еще не взошло, а ты за рюмку хватаешься. Говоришь, что болеешь, а сам… Если бы хандрил, не стал бы рюмку опрокидывать. Это ты, батя, хитришь. Скажи, что хотел увидеть меня, вот и придумал себе болячки, лишь бы я приехал.

Николай засмеялся.

– Ну, как знаешь, – разочарованно протянул старик, а по глазам видно, радуется, что сын не пьет. У других сами просят, а его сына не уговорить. – Молодца, что еще скажешь! Тогда и я не буду. А вчера заходил Генка Гунявый. Трясется весь. Пристал как банный лист, дай ему рюмку и все тут. Не ушел, пока не выпил. И опять пошел рюмки собирать по всей деревне. Ничего в жизни не нужно, окромя бутылки. А ты не такой…

И было видно, радуется за сына.

И они принялись швыркать чай, как привык говорить отец. Не один чайник выдували. Казалось, сахара не напасешься на них, а они по карамельке развернут, и вот катают ее во рту, прихлебывая из кружек. Не из чайных чашек или стаканов, а из кружек, как привыкли с давних пор. Утрутся полотенчиками и снова швыркают, да еще успевают поговорить. А какие разговоры-то? Да обо всем говорили, а потом начни перебирать, все о жизни, все о ней родимой…

Николай родился уже в городе, когда родители перебрались из деревни туда. Они с матерью были из одной деревни. Поступили в училище. А кто ближе всех? Тот, кого знаешь с малых лет. И получилось, что ближе и роднее друг у друга никого не было. И по распределению вместе отправились на завод. А вскоре решили пожениться. Свадьбу сыграли в деревне, а потом перебрались в город. Отец-то хотел остаться в деревне, а мать настояла на городе. И работы много, и выучиться можно на любую специальность, и квартиры дают, где есть горячая вода, и даже не нужно ходить в морозы в уборную. Свой туалет имеется. Но чтобы получить квартиру, нужно несколько лет проработать на заводе или стройке. И уговорила. Уехали…

Первые года жили в семейном общежитии. Правда, общее житие. Все и всё на виду. Ничего не скроется от соседских глаз. Но жили дружно. Николай помнил эти времена. Он родился в общежитии. И вырос тут же. Пусть смутно, но все же помнил, как отмечали праздники всем этажом. Собирались в комнате отдыха, каждый приносил что-нибудь и гуляли. И песни пели. И ребятишки носились тут же. Хватали куски со стола и опять убегали. В школу пошел отсюда же. А школа рядышком была. Через дорогу перебежишь и вот она – родимая. Водители ругались, грозили кулаками, когда они толпой мчались через дорогу. И возвращались по нескольку человек. А еще можно было зайти в любую комнату и тебе помогут с уроками или накормят, если голодный. Словно так и должно быть. Весело было. А потом они получили квартиру…

И в первый же вечер, когда они перетащили вещи, Николай побродил по квартире, а потом запросился домой – в общежитие.

– Сынок, твой дом здесь, – засмеялась мать. – Столько лет потратили, чтобы свою квартиру получить, а ты снова зовешь в этот муравейник. Глянь, какая красотища за окном. А тишина – аж в ушах звенит!

Но Николаю хотелось обратно. Друзей не хватало. Да много чего осталось там. Скучал он. Первое время после школы убегал в общежитие и засиживался допоздна, пока кто-нибудь из соседей не отправлял его домой. Но постепенно привык. И уже казалось, будто всегда жили тут. У него своя комната. Не уголок, как в общаге, а огромная комната, где был стол и шкаф, кровать и две табуретки возле стола, а еще стопочка книг на этажерке. И еще много свободного места оставалось.

И родители были довольны квартирой. Тоже своя комната. Батя проводил время на балконе или выходил во двор, где собирались мужики и играли в домино или подкидного дурака. И играли, пока жены по домам не разгоняли, словно детей мадых. А мать радовалась кухне. Одна хозяйка на всей кухне, как она смеялась. Не то что в общежитии. Две плиты, а желающих пруд-пруди. Кто первым успел занять конфорку, тот и будет стоять возле плиты, а остальные пусть дожидаются своей очереди, или готовьте у себя на плитке. А здесь, мать обводила рукой кухню – благодать!..

Вроде живи и радуйся в городе, а отец с каждым годом все чаще и чаще вспоминал деревню. А когда мать расхворалась и стала просить, чтобы ее схоронили на деревенском кладбище рядом с родителями, отец извелся. Как так, мать будет лежать там, а я в городе веселиться? Так не должно быть! Мать умерла. Они выполнили ее последнее желание – схоронили в родной деревне. И отец загоревал. Ничего не хочет. Ничего ему не нужно. Только и разговоры, что о матери.

Николай к тому времени вернулся из армии. Семью завел. Но отец поставил условие, чтобы жили с ним. А Николай рад этому. Думал, у отца хандра пройдет, ан нет, еще хлеще разболелся. Вези в деревню и все тут! Я согласен в развалюхе жить, лишь бы мать была рядом.

И Николай с отцом поехали туда. Избы, где жили дед с бабкой, давно уж не было. Даже печь и та развалилась. У дальней родни переночевали, на мазарки сходили, всех проведали. Николай раньше не задумывался, а тут своими глазами увидел, сколько у них родни тут лежит. И что-то дрогнуло в душе…

А вскоре оттуда раздался звонок. Дом на краю деревни продавали. Даже не дом – это громко сказано, а старую избу, вросшую в землю, чуть ли не по оконца. И отец стал на глазах оживать. И все торопил Николая, чтобы побыстрее купить его, а то из-под носа уведут. Так и пришлось мчаться туда, чтобы эту избушку купить. Взяли, и отец готов был в ней остаться, но Николаю едва удалось отговорить его, чтобы сделать ремонт, поставить сарайку, погреб обвалился, а там забор лежит, да с банькой проблема…

Главное – желанный дом, а каким он будет – это зависело от них. И они взялись за работу. А когда отец перевез вещи и наотрез отказался возвращаться в город, Николай понял, батя вернулся к себе.

…С той поры прошли годы. Николай остался в городе. Два сына после школы поступили в институт и обратно не вернулись. Жена все время проводила на даче, куда Николай редкий раз приезжал, но основное время стал проводить в деревне, когда отец занемог. И было видно, что старика покидают силы. Раньше с утра и до вечера крутился по хозяйству, а сейчас чуток повозится и устает, но виду старался не показывать. Присядет на крылечке, обхватит худые колени, уставится вдаль и молчит. А спроси его, о чем задумался, батя? Он взглянет блеклыми глазами и пожимает плечами. Обо всем, сынок, обо всем – о жизни задумался. И снова взгляд вдаль…

И сейчас, когда он приехал, отец засуетился, накрывая на стол, а Николай смотрел на него и душа ныла. Да, батя, сдаешь. И стопку предложил, а сам редкий раз опрокинет, а чтобы пить – этого не было.

Николай, когда батя перебрался в деревню, приехал к нему, когда свободное время было. Работа всегда находилась. Но потом, когда отец расхворался, Николаю приходилось все свободное время уделять ему. Ладно жена не ворчала. Понимала его. И отпускала, а сама занималась дачей.

Николай вышел на крыльцо. Закурил. Осмотрел двор. Вроде недавно был, а гляди ж ты, сколько хлама во дворе набралось. И сорняк разросся, стеной стоит. Не дело. Нужно убрать. Иначе все заполонит во дворе и не пройдешь. Да и полы бы перестелить в задней избе. Еще в прошлом году собирался, но времени не нашлось. А отец вскользь сказал, что нужно менять. Крысы источили, да в щели зимой дует, что к утру все тепло вытягивает. Так никаких дров не напасешься…

Следом за ним появился отец. Николай покосился на него. К земле-матушке клонит старика. Был крепким. В работе не угнаться. А сейчас перед ним сгорбленный старик, руки худые, да и ноги словно ходули торчат. Лицо изрезано глубокими морщинами и взгляд не живой, как прежде, а какой-то потухший, что ли…

– Двор зарос, что не пролезешь, – помолчав, кивнул Николай. – Вроде недавно скосил, а сорняк прет и прет как на дрожжах.

И снова ткнул пальцем.

– Пусть растет, – сказал старик. – Видать, его время пришло.

Сказал и замолчал – взгляд в землю.

Николай покосился на него. Раньше отец таким не был. Сам не сидел и ему не давал. А сейчас каким-то безразличным стал. Вон, нужно полы перебрать, сколько уже говорил отцу, он отмахивается. Ай, и так сойдет!

Из сарайки, прижимаясь к земле, выскользнула серая полосатая кошка, держа в зубах пойманную мышь. Увидела их на крыльце, приостановилась и сердито заурчала, словно они собрались отобрать у нее добычу, а потом скользнула в заросли сорняка и исчезла.

– Ладно, кошка ловит мышей, а то бы уже по головам стали ходить, – неожиданно буркнул отец. – Только и слышно: шур-шур, шур-шур…

– Вот и я говорю, что нужно в задней избе полы перебрать, – как бы невзначай сказал Николай. – Подпол обвалился, крысиные норы видны, полы щелястые. Так дело не пойдет, батя.

И опять взгляд на отца.

– И зачем тебе это нужно – не понимаю, – снова буркнул отец. – На мой век хватит этой избы. Лучше бы с Петькой Петровым на рыбалку съездил. Говорит, в этом году карася много развелось. Вот и лови…

Николай уж в который раз покосился на отца. Ничего не хочет, ничего его не интересует, ничего ему не нужно. Главное, чтобы его не трогали. Странно… Сколько замечал, сидит на крыльце или стоит возле забора, а взгляд на гору, что над рекой стоит. Там, в березовом колке, было деревенское кладбище. Взгляд задумчивый, а спроси, о чем думаешь, батя? Он посмотрит на тебя, пожмет плечами и уйдет в избу и не дозовешься…

– Караси, говоришь… – невольно посмотрел в сторону озер Николай. – И до карасей доберемся. А пока, батя, не мешай…

Николай спустился с крыльца. В сараюшке разыскал старую косу. Подправил ее и принялся наводить порядок во дворе. Редкий раз присаживался возле отца. Закуривали. И дымили, каждый думая о своем…

Ближе к вечеру двор повеселел. Николай вилами подхватывал охапки сорняка и уносил за баню и скидывал в яму для компоста.

– Даже просторнее стало, а то шагнуть некуда было, – протирая косу, сказал Николай. – Глянь, какая красотища!

И обвел окоем, показывая на порядок.

– Тебе нечего делать, вот и занимаешься всякой ерундой. А мне и так бы сошло.

Проворчал отец и отвернулся, вновь взглянув на мазарки, что были видны среди березок.

– Давно у матери был? – перехватив взгляд, сказал Николай.

– Ходил раза два, но вернулся, – неохотно буркнул отец. Видать не хотел показывать перед сыном свою слабость.

– Айда сходим. – Николай принялся подгонять его. – День в разгаре. Пока доберемся. Пока всех обойдем, возле каждого посидим и повспоминаем – время-то и пролетит, и не заметим, а нам еще нужно вернуться. Поднимайся, батя, и пошли, а я пока пакет соберу.

Сказал и скрылся в избе, где принялся складывать конфеты и печенье в пакет, канистру с водой приготовил. И сунул бутылку со стаканом напоследок.

Когда он появился на крыльце, отец уже топтался возле калитки, его дожидался.

– Уснул, что ли? – заворчал отец. – Ушел и пропал.

Николай покосился, но промолчал. Заметил, как отец нетерпеливо топтался, а потом распахнул калитку и, опираясь на суковатую палку, зашагал в сторону дороги, что вилась по склону холма в сторону мазарок. Дорога медленно тянулась по склону. Не прямая, а словно зигзагами. И им приходилось шагать так же. Устанут. Присядут на траву. Покурят. Помолчат. Отец все смотрел туда, и по взгляду было видно, что радуется старик. Что наконец-то доберется до жены, до отца с матерью, да вообще, до всей родни, которой там было куда больше, чем осталось живых. Всех собрала в одном месте она – смертушка…

Кладбище было огорожено. Редкие столбики. А между ними старые провисшие слеги. Некоторые уже сломались, валялись в густой траве, а другие были новые. Кто-то приглядывал за порядком. Воротца покосились и были распахнуты. Колея старая, травой заросшая. А вот тропинка протоптана и по ней было видно, что здесь бывают люди. Одни приходят, чтобы за могилками поухаживать, а другие так, посидеть рядом с родными и подумать, повспоминать их да положить на холмик букетик полевых цветов…

Они с отцом добрались до воротец, но заходить не стали. Возле входа стояли скамейки, и они уселись на них. Нужно было отдышаться. Наверное, так было придумано, чтобы живой человек преодолел сложный путь, добираясь сюда. Ведь за долгую дорогу чего только не передумаешь. Да, наверное, так и есть…

И сейчас они сидели и молчали. Каждый думал о чем-то своем. Но если спросить, о чем задумались, и оба ответили бы, что о жизни. А о чем же еще человеку думать, как не о ней – родимой.

Николай посматривал по сторонам. Сколько бывал здесь и каждый раз словно впервые. И сейчас глядел с крутого косогора на протекающую внизу речку, на деревню, что раскинулась среди зарослей черемухи. Глядел на извилистую дорогу, которая вела сюда, и казалось ему, что вся жизнь людская такая же извилистая. И никто не знает, на каком повороте тебя занесет, но когда придет время, каждый окажется здесь…

Николай невольно оглянулся. Там внутри была тишина. Казалось, даже птицы не пели. Даже порывов ветра не было. Застыла природа, словно опасалась нарушить покой ушедших.

Они с отцом долго бродили между холмиками. Останавливались у своих. Каждого проведали. Никого не забыли. Потом Николай достал бутылку. Налил в стаканы всего лишь чуточку, чтобы помянуть. Отец выпил. Следом и Николай выпил и убрал стаканы. Постояли. Отец про каждого и каждую говорил, кто здесь лежал, и было удивительно, что всех помнит не только по именам, но даже по возрасту.

А потом они направились домой.

Николай шагал, редкий раз посматривая на отца, и было заметно, доволен он, что побывал на мазарках, словно с живыми повстречался. И от этой встречи словно сила у него прибавилась. Может и хандрил поэтому, что добраться не получалось. А сейчас повеселел, но все равно виду не подавал. Но Николая не проведешь. По взгляду отцовскому понимал, спокойно у того на душе стало, благостно…

А вечером была баня. Отец сам растопил ее. Потом все приготовил. И они долго парились в ней. Выходили. Чуточку отдохнут. По ковшу кваса опрокинут. Батя плеснет на каменку, и они опять скрываются в парилке. Последний заход и едва живые добрели до крыльца, где уже стоял ядреный квас. Выпили, отдуваясь, и уселись на крыльце, чтобы немного отдышаться.

Стемнело. Николай качнул головой. От души напарились. Даже на время внимания не обращали. И сейчас сидели уставшие, даже говорить не хотелось. И они молчали. У каждого свои мысли. Отец, наверное, вспоминал, как ходили, как проведали всех, никого не забыли. И он радовался.

И Николай радовался, что приехал в деревню, где всегда ждал отец, и удивлялся, что его – городского жителя, будет тянуть в деревню, что почти все свободное время проводил тут. И не мог объяснить, почему тянуло сюда, что за сила магическая в этих местах, куда он стремился попасть.

На душе был покой. Такого не бывает в городе с его беспрестанной суетой. А здесь радуется душа каждой отпущенной минуте, каждому мгновению, что дается свыше.

Николай прислушался. Деревня засыпала. Все реже доносились голоса. изредка скрипнет калитка и донесется кашель или звякнет ведро, все меньше освещенных окон. Люди устали. Пора на боковую. В деревне рано встают. Лишь они с отцом сидели и никуда не торопились. Сидели и слушали тишину. Такая тишь, аж в ушах звенело.

Николай задрал голову. В иссиня-черном бездонном небе ярко светили звезды. Разные! И большие, и едва заметные. Они перемигивались, словно общались друг с другом.

– Это души людские, – помолчав, сказал отец. – Когда человек уходит в мир иной, на небесах обязательно появляется новая звездочка, где-то там и твоя мамка находится. Наверное, смотрит на нас и радуется, что не забываешь меня и каждый раз приезжаешь.

– А что же они светят по-разному? – ткнул пальцем Николай. – Одни яркие и большие, а другие едва заметны и светят, словно лампадка в ночи, что едва различишь?

– У каждого человека своя жизнь, – задумался отец, посматривая на звезды. – Одни много хорошего для людей сделали и поэтому с небес ярко светят, а другие прошли по жизни и ничего хорошего не сделали и поэтому чуть виден тусклый свет этих душ. По делам земным встречают на небесах.

Сказал, нахмурился и замолчал.

Николай покосился на отца. Он таким его еще не видел. Постоянно смотрит в сторону мазарок, а теперь еще эти разговоры про людские души. Странно как-то…

Он снова задрал голову. Господи, хорошо-то как! Тишина такая, аж в ушах звенит и оттуда, с небес, на тебя смотрят звезды. Конца и края им нет! Они с отцом летом, бывало, усаживались на крыльцо и чуть ли не до утра просиживали. Разговаривали мало. Да и к чему эти разговоры, когда и так понимали друг друга без слов.

Даже зимой, когда Николай добирался сюда, ночью выходил во двор. Прислонится к крыльцу. Закурит, а сам слушает деревню, занесенную чуть ли не по крышам. Где-то забрешет собака и тут же умолкнет. А вдалеке заскрипели шаги. Кто-то торопился домой. Лунный свет освещает уснувшую деревню, лишь кое-где в окнах мерцали огоньки, а ему казалось, будто он попал в «Вечера на хуторе близ Диканьки». Сейчас появится кузнец Вакула и спросит, с какой целью пришел в мой дом? И Николай невольно оглядывался, словно и правда сейчас он появится. И простаивал подолгу, пока не замерзал. И всякий раз посматривал на небо, где повисла луна, словно зацепилась за звезды, а они далекие, не то что в летнее время. Постоит, покурит и торопится домой. Сбросит старый полушубок, скинет валенки и быстрее под ватное одеяло. Укутается и притихнет. Тепло, хорошо! И не замечал, как засыпал…

Они продолжали сидеть на крыльце. Деревня уснула. Редкие окна подслеповато щурились в ночную тьму. Еще реже скрипела чья-либо дверь и доносился натужный кашель. Это хозяин вышел покурить, а может, ему просто не спалось, и он вышел на улицу, уселся на крыльцо или скамейку возле двора и долго будет сидеть, слушать звенящую тишину и думать. О чем думать? Да обо всем и о жизни – тоже…

– Батя, айда спать, – зевнул Николай. – Завтра буду перестилать полы в задней избе. До вечера проканителюсь – это в лучшем случае, а то и два-три дня затрачу на них. Ты же забастовал. Не хочешь помогать мне.

– Отстань со своими полами, – разворчался отец. – Я же сказал, что на мой век хватит, а там…

Он не договорил и махнул рукой.

– Не ерунди, батя, – сказал Николай и поднялся, позевывая. – Рано еще себя списываешь. Я уже с Иваном Губиным сговорился. С утра доски завезет. Пораньше поднимусь и начну вскрывать полы. А ты не путайся под ногами. Сиди и смотри.

Он поднялся. Потянулся. Громко зевнул и скрылся в избе.

Отец заворчал, и тоже поднялся и направился вслед за ним.

Утром, едва солнце поднялось над лесом, Николай принялся за работу. Освободил заднюю избу и большим гвоздодером принялся выдирать гвозди и вытаскивать старые доски к сараю.

– Ты куда, куда бросаешь? – разворчался отец и стал тыкать пальцем. – Там складывай. Нечего двор захламлять. Потом на дрова испилим. Зимой все пригодится. И гвозди старые в баночку складывай. В хозяйстве пригодятся. А то привыкли разбрасывать. На вас не напасешься.

Николай слушал отца и исподтишка улыбался.

– Ты бы супчик какой сварганил, – появляясь с доской, сказал он. – Нечего у меня над душой стоять. Сам знаю, что делать.

– За тобой пригляд нужен, а то всю избу разворотишь, – проворчал отец. – Привыкли ломать. А кто налаживать будет?

Но все же отправился в садик, где стояла летняя печка, и загремел чугунками.

Вскоре подъехал Иван. Доски привез. А потом решил помочь. И они принялись разбирать полы, потом взялись за подпол. Выбрали землю, что крысы источили. Подровняли стенки. В крысиные норы яд положили. Перекурили, осматривая небольшую заднюю избу, а потом принялись за новые полы. Вдвоем-то быстрее и веселее. Правда, над душой стоял отец. Все не так, все не по его делали. И принимался тыкать пальцем, а то и матюгнется, если не прислушивались к его словам. Иван хмурился, не понимая, что Николаю весело от ворчания старика. Осталось всего ничего доделать, когда Николай поднялся. Разогнулся. Закряхтел, держась за поясницу, и вышел на крыльцо. Следом появился Иван, вытирая вспотевший лоб. И уселся на крыльце рядом с ним.

– Быстро управились, – мотнул головой он. – Я думал, проканителимся.

– Здесь стелить всего ничего, да еще доски широкие – стели да стели, – отмахнулся Николай и крикнул старику, который возился возле летней печки: – Батя, кормить будешь? Не полы, а загляденье получилось. Еще чуток осталось доделать и все на этом.

– Крапивой бы вас накормить, – заворчал отец. – Стащить штаны и всыпать по первое число, неслухи. Половину избы разворотили. Даже не зайти. В сараюшке спать придется. Мастеры-ломастеры! Я еще посмотрю, что натворили там, а то и правда отлуплю.

Сказал и закондылял в избу. Долго стоял на пороге. Ворчал. Что-то бормотал под нос. Ногой притопнул, проверяя на прочность. Закряхтел, опускаясь на колени, и принялся водить заскорузлой ладонью по плотно пригнанным доскам. Потом вышел. Кустистые брови нахмурены. Взгляд в землю. Молчком подошел к печке. Из чугунка налил суп и поставил на стол, где уже был нарезанный хлеб, пара огурцов и луковица, несколько мягких соленых помидор, к боку одного прилип листок смородины. Брякнул ложками.

– Ладно, идите покушайте, – буркнул он, а по глазам Николай заметил, что отец остался доволен их работой. Теперь не будут ноги мерзнуть, не станет выдувать тепло.

– Айда, Вань, супчик похлебаем, – толкнул в бок Николай. – Я бы и рюмашку налил, но ты за рулем. Лучше завтра загляни. Посидим, полы обмоем. Ну и что, что не пью? Рюмашку пропущу ради такого случая. И рядом с вами посижу. Чай пошвыркаю. Айда, а то тебе уж давно ехать пора, а ты у нас застрял. Главную работу сделали. А мелочевку я добью. Не боись. Айда…

И они направились в садик, где возле стола ждал отец.

…Иван уехал. А Николай до вечера провозился в задней избе под ворчание отца, который стоял в дверях и наблюдал за каждым его движением, то и дело тыча, что он неправильно делает, что раньше были мастера, а сейчас одно название. И бубнил, и бубнил над ухом. Другой бы давно психанул и бросил работу, а Николай лишь посмеивался, радуясь, что батя стал оживать. Вон как ругается, да весь день топтался рядом с ним. А раньше приедешь, он с кровати не слезал. А то в окно смотрел на мазарки, словно туда собрался. Ничего, батя, еще рано тебе на мазарки. Я уж покоя не дам. Живи, пока живется…

Николай осмотрел полы. Хорошо получились – ни щелочки! Осталось по периметру замазать стены, покрасить полы и все на этом. Нет, не все. Еще много работы. Ничего, справимся. Он веником вымел мусор. Выбросил на улицу. Еще раз огляделся. Вроде все сделал, что было задумано на сегодня. Вышел на крыльцо и удивленно взглянул на вечерние сумерки.

Заскрипела калитка. Во двор зашел отец, увидел сына. Шаркая галошами, подошел и присел рядом с ним. На ступеньку поставил банку с молоком.

– Будешь молочко? – сказал отец. – К Верке Горбатовой ходил. Молоко взял для тебя. Ты же любишь. Попей. Баньку не топил. Воды нагрел и все. Завтра истопим. Я уж новый веничек собрал. Запашистый – страсть!

Николай взял банку. Долго пил из нее. Отдуваясь, поставил обратно и вытер белые усы.

– Вкусно, – сказал он, достал сигареты и закурил. – Устал. Ладно, Ванька помог, а то бы один заплюхался.

Он устало вздохнул и уставился на вечернюю деревню.

– Все сделал, сынок? – сказал отец. – Столько работы перелопатил. Меня уж спрашивали, кагда обмывать будем, а я отмахиваюсь. Рано еще. Работы непочатый край. Вот все переделаем, тогда уж посидим. По стопочке опрокинем, песни попоем. Что скажешь, сынок?

– Твоя правда, батя, – вздохнул Николай. – Вот закончу с задней избой, потом нужно баньку подправить. Ты будешь помогать, а то одному несподручно. Да сарайку нужно до ума довести. Вдвоем справимся, помощь не придется собирать?

Сказал и покосился на отца.

– Конечно, сами справимся, – зачастил отец. – Не впервой же нам. Сынок, загородку бы подправить. Соседские куры так и лезут к нам, весь садик истоптали. А еще бы дрова из лессу привезти. Я с машиной и лесником договорюсь. Что скажешь, сынок?

– Сделаем, конечно, – покосился на него Николай. – У нас работы непочатый край, а ты помирать собирался. Рано еще на мазарки-то. Глянь, какая красотища!

Николай задрал голову и ткнул пальцем в иссиня-черное небо, сплошь усеянное мириадами звезд.

– Это души людские, – сказал отец. – И наша мамка там. Смотрит сверху и радуется за нас, что вот так сидим вдвоем на крылечке и разговариваем.

Он замолчал, глядя в темные небеса, сплошь усеянные звездами.

И они сидели рядышком на крыльце. Две фигурки, освещаемые лунным светом. Деревня давно уж спала, а отец и сын смотрели на звезды, что перемигивались в вышине, и думали. О чем? Конечно о жизни! О чем же еще можно было думать. О жизни, о ней – родимой…

А над деревней стояла звенящая тишина…

Старуха Макелиха заметалась на кровати. Тоненько застонала, но тут же смолкла. А потом беспокойно зашарила узловатыми пальцами по впалой груди. Вцепилась в край лоскутного одеяла. Рывком сдёрнула с себя и прерывисто, с каким-то посвистом и похрипываниями в груди, вздохнула. Дышать стало полегче, но в то же время зазнобило, и она опять потянула одеяло на себя. Воздух в комнате сырой, холодный и такой плотный, что казалось, его можно потрогать руками. Бабка Дарья поёжилась и открыла глаза. Там, в беспокойном сне, она спешила по тропке навстречу своему Федечке. С работы встречала, как в молодости бывало, а наткнулась на его потёртый открытый чемоданчик с блестящими уголками. Неподалеку свёрточек, наверное, остатки от обеда. В траве тёмной зеленью сверкнула разбитая бутылка. Рядом чернела лужица крови, а над ней мухи: зелёные, мясные, жирные. Сколько лет снится один и тот же сон, как Фёдора, мужика её, паровозом переехало, когда он под составами перебирался через пути. Сама кляла мужика, но в то же время в душе жалела его, а виду не показывала. Потому что нельзя. Потому что хуже будет. Она перекрестилась и вздрогнула, когда из-за занавески раздались хрипы вперемешку с бульканьем и матерными словами.

Бабка Дарья взглянула на ходики и неслышно сползла с кровати. Приоткрыла дверь на веранду, которую ещё в молодости пристроил Федька к бараку, где они стали жить после свадьбы. Эти бараки стояли на окраине города. Рядом шоссейка, за ней огромный луг, а в сторону взять, там депо было, где Фёдор работал, пока ему ноги не отрезало. Старая Макелиха оглянулась и прошла в дальний закуток. Там стояли вёдра с водой. Здесь она стирала, тут же умывалась. Своей бани не было, а в городскую не набегаешься – далеко и народищу уйма. Вот и приспособилась на веранде устраивать постирушки. И в комнате не помоешься, ежли Фёдор пьяный. Сюда уходила, скрываясь от мужа, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. Огляделась в закутке. Сняла рубаху, передёрнула худыми плечами, и сразу мурашки появились. Зябко в пристройке. Не стала носить воду на кухоньку и греть её, а сразу ополоснулась холодной, что с вечера заготовила, аж дух занялся. Посмотрелась в тусклое засиженное мухами небольшое зеркало, висевшее на стене. Тёмное лицо в глубоких морщинах. Нос крючковатый, нависший над верхней губой. Провалившийся беззубый рот. Большие складки избороздили лоб. Седые волосы редкими клочьями на голове. Откуда они будут густыми, ежели Федька, супостат этакий, с корнем повыдирал. Промеж вислых плоских грудей вился чёрный шнурок с простеньким крестиком. Крестик есть, а молиться не научилась. Так, что в голову придёт, то и бормотала. Раньше не ходила молиться. Церковь-то была, но после революции вздумали рушить. Борьба шла с попами. Рассказывали, как бомбу подложили, бабахнуло, почти во всех домах стёкла повылетали, а церковь на месте, лишь штукатурка осыпалась. Хотели крест стащить, и не получилось. Крест погнули и всё. С той поры так и остался, словно не в небо смотрит, а земле-матушке кланяется. Не получилось с церковью совладать и тогда рукой махнули, плюнули и сделали склад из неё. Инвентарь хранили да разное барахло. А потом пионерский лагерь открыли. Года два-три лагерь был. А потом военным отдали. Кавалерийский отряд был. И церковь в конюшню превратили, всё внутри изгадили. А потом забросили, когда отряд в соседний город перевели. И по сей день она пустая стоит, никто не пользуется, но и попам не отдает. На стенах похабные рисунки, матерные слова повсюду – руки бы отсохли. Сделали из церкви отхожее место – богохульники! Когда с Фёдором случилась беда, она вспомнила про Бога. За ним ухаживала, а пока спал, бегала в церковь, что была рядышком с больницей. Там научилась не молиться, а разговаривать с Богом. Обо всём говорила: про жизнь, про сына, Алёшеньку, потом про мужа своего, Фёдора и младшенького сынка не забывала, про Витяйку говорила, за него просила. Выговорится и на душе полегче становилось. Свечки ставила за здравие. Вернётся в больницу, а Фёдор лежит и зыркает глазищами, а сам норовит садануть при случае. А на следующий день снова отправлялась в церковь, едва мужик засыпал. И когда Фёдора привезла домой, тоже, бывало, перед иконой разговоры вела. Опустится на колени и всё рассказывает, советуется. Так и привыкла…

Бабка Дарья вздохнула. Сдёрнув полотенчик с гвоздя, быстро утёрлась, потом юбку до пят, кофту глухую, повязала косынку по брови, взгляд хмурый и недоверчивый. Толкнула худые ноги в растоптанные тапки и заторопилась обратно в барак, по дороге заглянув в комнату, откуда слышались хрипы и бульканье. Старуха Макелиха чертыхнулась: «Лучше бы задавили, супостата этакого. Разок бы поплакала и успокоилась. За что же мне такое наказание, – и тут же заторопилась, мелко принялась креститься. – Господи, прости меня! Грех про мужа такие слова говорить. Ведь не всегда плохим был, Федечка-то, а тока опосля несчастия слетел с катушек». Пробормотала, опять прислушалась и на кухню.

Поглядывая в окошко, старая Макелиха принялась готовить завтрак. Фёдор, мужик её, когда поженились, сразу наказал, чтобы день начинался со свежего супа. С любого. Главное, чтобы свежий, с огня, чтобы хлебнул и дух занялся. Потом, когда стал в рюмку заглядывать, мало кушал, а больше изгалялся. А под паровоз попал, вообще с катушек съехал. Бабка Дарья прислушалась. Из комнаты донеслось частое бульканье, прерывистые хрипы, потом дед Фёдор зашёлся в долгом кашле, вперемешку с чихом и протяжно-страшными матюгами. Что-что, а матюги умел пускать. Научился за семь долгих лет, покуда в лагерях за тельняшку сидел. Без вины завиноватила власть. Обходчик, сволота, подсунул в чемоданчик и шепнул охране. Фёдора арестовали. Власть не стала разбираться, а в назидание другим припаяли семь лет и отправили в лагеря. А Дарья осталась ждать с двумя малышами…

– Куда умызнула, паскуда? – по комнате разнёсся прерывистый булькающий голос деда Федора.

Старая Макелиха вздохнула, тряпкой вытерла руки, оглянулась на закуток, где за занавеской всегда спал Фёдор, и поспешила к нему.

– Я здесь, Федечка…

Казалось, перегар загустел, вязким облаком повис над кроватью. Ещё бы, столько времени не просыхать! Упёршись в грязную, скомканную простыню, дед Фёдор сидел, или старался усидеть, выставив вперёд короткие обрубки, которые были едва заметны из-под задравшихся обоссаных трусов – это всё, что осталось от его ног.

Бабка Дарья кинулась к комоду, выхватила чистые трусы и опустилась перед мужем на колени.

– Федечка, скидывай грязные, – не поднимая головы, сказала она. – Я те чистые натяну…

– Ишь, жалельщица выискалась, – медленно, с расстановкой загнусавил дед Фёдор, глазами выискивая, куда бы ударить, чтобы побольнее, чтобы плачем зашлась, чтобы кровянка брызнула и протяжно так. – Паску-у-уда! – и ткнул костлявым кулачищем.

Другая баба давно бы сбежала от этого супостата, а старая Макелиха живёт, молчком сносит побои, потому что знает, что Федечка без неё пропадёт. Никогда не жаловалась. Да и не принято в семье, чтобы сор из избы выносить, как говорится. Вот и терпела.

Раньше не лупил. Тяжёлый характер у Фёдора, но руки не распускал. Наоборот, мирно жили. Правда, мало разговаривал, а ещё реже улыбался. Вернулся после лагерей, стал нелюдимым. А под паровоз попал, тогда-то с катушек слетел. Стал пить по-чёрному, сволота. Бутылку поставит на стол и пьёт, а потом начинал песню горланить. Оттуда привёз, из лагерей. «Чёрный ворон» называется. В бараке, где они жили, все соседи знали эту песню, но она почему-то не полюбилась. Тяжёлая песня и мрачная, словно жизнь нынешняя. А Фёдор пел. Сначала тянул всю песню, старательно, во весь голос, соседей тревожил. Даже не пел, а каким-то утробным голосом тянул, а в последние годы, когда напивался, стал горланить, пока внутрях воздуха хватало. Видать, сам понимал, о чём поёт, и ладно: «Чо… …он», «Чо… …он» и «Чо… …ой», и так, пока замертво не валился на пол.

…За старшим сыном, Алёшенькой, она не уследила. С малых лет отбился от рук. Сначала школу прогуливал. Макелиха ругалась, а сын молчал, словно бирюк. Надуется, зыркает исподлобья, а потом убегает к бабке с дедом. Так и повадился, как что-нить натворит, сразу к бабке, а там привечали, заступались. А потом вовсе школу забросил. Дарья стала жаловаться Фёдору, тот отмахивался – с похмелья бывал, да ещё грозил, что кулака испробует, если начнёт приставать с пустяками. И Алёшенька вовсе распоясался. С такими же дружками, как сам, стали подворовывать из проходящих составов. И попались. Ему, как самому несмышленому, ничего не сделали. Штраф припаяли. А других посадили. Дарья ночами плакала, расстраивалась, а Фёдор говорил, что настоящий мужик должен испробовать всё, и тюрьму – тоже. Старший, Алёшка, за ум не взялся. Наоборот, как с цепи сорвался. На железную дорогу перестал ходить, зато в соседних бараках, которые стояли возле железной дороги, начал тащить, что под руки попадало, и сбывал в городе. Видели его на барахолке, когда за бесценок продавал ворованное. Ничего не боялся. Думал, опять простят, как малолетнего. Но оказалось, за всё нужно рассчитываться. И он расплатился, когда убегал от милиции. Сорвался с крыши и угодил прямиком на железный штырь, торчавший из земли. В спину вошёл, а из груди вылез. Говорят, что-то пытался сказать, но не получилось. Умер.

И, вернувшись с кладбища, Дарья впервые узнала, что такое мужнин кулак. Смертным боем бил. Её обвинил, что Алёшка погиб. А она не стала вину снимать с себя. Всё же мать. Всё же понимала, что не уследила за Алёшенькой, не воспитала так, как нужно было. А расплата за материнские ошибки – это смерть сына.

– Паскуда, что торчишь, аки столб посередь дороги? – хрипло забулькал дед Фёдор, одной рукой держался, чтобы не упасть, а другую протягивал к ней. – Уснула, что ль? Жрать подавай! – заревел он.

Старая Макелиха промолчала. На кухоньку пошла. Кастрюлями загремела.

Вцепившись в матрас, Фёдор медленно сполз на половичок. Упираясь руками в пол, ухая, воняя перегаром, который уже не выветривался, дед Фёдор рывком перебросил обрубок туловища в сторону кухни. Опять ухнув, внутри забулькало, заклокотало, не прекращался мат, которым награждал старую Макелиху, он выбросил обрубок вперёд. И так, пока не очутился на кухне, где, вцепившись в подоконник и в стол, привычно, рывком поднялся на низенькую табуретку, как на приступок, а оттуда перебрался в угол.

– Сейчас подам, – сказала баба Дарья и поставила перед ним глубокую металлическую миску, рядом ложку и придвинула хлеб. – На-кась, Федечка, покушай, полегчает… – и прикрылась руками, когда Фёдор ткнул кулаком.

Клокоча горлом, булькая, дед Фёдор трясущейся рукой старался донести ложку до впалого рта. Суп расплёскивался по столу. С каждым разом дорожка от чашки и до него становилась всё шире и шире. Матюгаясь, не выдержал, бросил ложку, звякнув, она улетела на пол, оттолкнул от себя чашку – суп выплеснулся на стол и, ухватившись за подоконник, опять сполз на пол.

Старая Макелиха смотрела, как дед Фёдор, рывками перебрасывая тело, добрался до двери, тычком открыл и, матерясь, добрался до тележки, которую загодя поставила возле входа Макелиха, взгромоздился на неё, вцепился в короткие палки и, утробно ухая, загрохотал по дороге в сторону шоссейки, на краю которой был небольшой базарчик и столовая, возле них-то и устраивался дед Фёдор. Там частенько останавливались машины. Кто-то из водителей торопился в столовую, а потом снова в рейс, а другие ходили по базарчику, выбирая овощи или фрукты, а то брали пару банок солений и тоже отправлялись в дорогу. И многие останавливались возле Фёдора, протягивали мелочишку, а бывало, что стопочку-другую наливали. И Фёдор вечером возвращался, и лыка не вязал. Потеряет тележку или свалится с неё, но ползёт домой. В снег ли, в грязь или мороз хрипит, рычит, ползёт по дороге вдоль бараков. Притихнет, а потом вскинется, и опять тело сжимается, изгибаясь, выворачивается, но движется к своему бараку. И страшно было смотреть, как руки с грязными цепкими пальцами, со сломанными ногтями, словно когти чудовищной птицы вгрызались в землю, судорогой сводило лицо, и долгий рывок вперёд – маленький шажок к дому. И так, пока не вваливался в комнату, а старая Макелиха забивалась в угол под иконы и молчала, смотрела, что вытворяет этот лиходей, или уходила в свой закуток на веранде и закрывалась. Ну его, ирода, от греха подальше!

Поглядывая в окошко, старая Макелиха частенько вспоминала, как они жили, пока мужик не попал под паровоз. Пусть Фёдор был неразговорчив, вечно хмурый, но и Дарья недалеко ушла от него. Тоже была молчаливой. Всё по хозяйству хлопотала. Шутка ли, три мужика в доме. И нужно всех накормить, напоить, одеть, обуть, да ещё в доме порядок навести. А бралась за стирку, так не знала, с чего начинать. Сыновья росли сорванцами. Всю грязь соберут, все лужи измерят, пока до дома дойдут. А мужнину одёжку возьмёт в руки и думает, с какого конца стирать. Вся в мазуте, насквозь! Потом старший сынок погиб, Фёдор почти перестал разговаривать. Если напивался, начинал матюгаться и кулаки показывать. Не часто, но бывало, что лупил. А Дарья терпела. Никому не жаловалась. Знала, если скажет, Фёдор ещё сильнее отмутузит. Вот и молчала, сор из избы не выносила.

Фёдор был живучим. Ничего не брало его. Ведь, будь на его месте другой человек, помер бы ещё на рельсах, когда поезд переехал, а Федька, как чурбак, скатился под откос и валялся там, пока обходчики не наткнулись. Врачи удивлялись и не могли понять, как же он остался в живых. У другого вся бы кровь вытекла, а этот же… Пока обходчики сообщили, врачи приехали, думали, что Фёдор умер, ан нет, он в чувство пришёл, а где обрубки, там кровь спеклась, коркой закрыло раны. Врачи были уверены, что не довезут до больницы, но Фёдор ещё дышал. И врачи сразу его на стол: резать, пилить, зашивать. У Дарьи, наткнувшись на засохшую кровь, ёкнуло сердце, и она бросилась разыскивать мужа. Помчалась в больницу, чтобы рядышком с мужем быть. Дни и ночи не отходила от него. С ложечки кормила и поила. А Фёдор, едва оклемавшись, первым делом ударил кулаком по голове. Не так больно стукнул, как обидно стало, но она привычно промолчала. Фёдор принялся обвинять, что из-за неё превратился в безногого калеку. Стал её виноватить, а она приняла это как должное.

Несколько месяцев мыкались по больницам, потом Фёдора выписали. Вернувшись, он с горя запил. Крепко. Правда, бывали светлые дни, но редко, когда день-другой отлёживался, с утра и до ночи матерился и плевался, а потом опять уходил в запой. Дарья удивлялась, как до сей поры не сгорел от этой проклятущей водки. Даже хвороба не привязывалась к нему. Ведь, сволота, пока до дома докувыркается, всю уличную грязь соберёт, во всех лужах побывает, а зимой так вообще руки обмораживал до волдырей, но утром поднимался и, как ни в чём не бывало, начинал пускать матюги. А потом взгромоздится на тележку и подаётся в сторону столовой. Шофера жалели его. Мало того, что задарма поили, так ещё жалеючи деньги совали и чекушок или бутылку дешёвого вина в карман подсовывали. И ведь ни разу не разбил бутылку, пока пьяный кувыркался по дороге, зараза такая! Вернётся, влезет на табуретку, вытащит бутылку, а она грязнючая, даже этикетку не разберёшь – столько проелозил по грязи да лужам и начинает пить. Страшно пил. С бульканьем, с хрипами, рычал, словно зверь, матюги во все стороны разбрасывал и подзывал Дарью. А она подходила. Молчком склонялась, и тогда он хватался за редкие волосы и начинал её таскать, всё норовил головой ударить об стол, бил кулачищами, куда ни попади, а она ойкала и прикрывалась, но молчала, не перечила ему. А Фёдор опять брался за стакан. Давясь, клокоча, допивал бутылку. Долго сидел, склонив голову к плечу, словно прислушивался, что внутри него делается, потом встрепенётся, зыркнет глазищами и начинал петь любимую песню «Чёрный ворон». Да и сам был похож на него. Нахохлившись, сидел за столом, плечики приподняты, крутил башкой, глядел исподлобья круглыми безумными глазами, пальцами, словно когтями, держался за край стола и ревел во всю глотку, аж лицо багровело и перекашивалось: «Чо… …он», «Чо… …он» и «Чо… …ой». И до той поры горланил, пока не падал с табуретки. Тюкнется башкой об пол, трепыхнётся, пытаясь подняться, а потом притихнет. Всё, уснул. Старая Макелиха торопливо крестилась, подхватывала его под мышки, волоком тащила до кровати, сдирала грязную одёжку, на матрас закатывала и прикрывала одеялом. Всё, будет дрыхнуть до утра, а потом снова потащится водку жрать, паскуда. Изо дня в день. В любую погоду. Все годы, как стал калекой.

Так и сегодня, как всегда было. Суп расплескал, изматерился, саданул несколько раз кулаком, куда ни попади, и потащился на базарчик к столовой. А бабка Дарья привычно уселась возле окна и стала поджидать, когда он вернётся. Видела, как Фёдор наклонялся, вгоняя штыри в землю, и рывками елозил по ухабистой дороге, что протянулась вдоль старых бараков. И теперь жди его, к вечеру вернётся на бровях и начнёт куролесить, сволота.

Весь день в посёлке выли собаки, словно беду предвещали. Бабка Дарья плевалась, а потом начинала креститься. А в сумерках распахнулась дверь. На пороге стоял милиционер и соседка. Они-то и сообщили, что дед Фёдор попал под машину. Не уберёгся. А может, судьба устала. Грузовик сдавал назад и наехал на него, а может, сам сунулся под колесо – никто не видел. Голова целой осталась, а самого вдавило в тележку.

Сосед, Леонтий Чердынцев, сладил гроб. Старая Макелиха дала доски. По случаю приобрела у командированного. Соседей попросила, чтобы на чердак подняли, подальше от Фёдора, иначе пропьёт. Долго хранились, пока беда не пришла. Леонтий Чердынцев уговаривал, зачем большую домовину делать, доски портить? Хватило бы и маленького, под его размер, а старая Макелиха упёрлась. Что ни говори, а Фёдор был мужиком и домовина должна быть настоящей. В последний момент, когда Фёдора обмыли, одели и уложили на мягкую подушку, набитую запашистой сосновой стружкой, бабка Дарья исподтишка сунула новые ненадёванные ботинки. Вдруг пригодятся там. Тележка-то дома останется, а ходить нужно. И сунула. Один ботинок упал, а второй в углу затопорщился. Фёдор лежал на подушке, причёсанный, побритый, а лицо светлое-светлое, лишь небольшая хмурая морщинка возле глаз пробежала. «Вот и всё, успокоился мой Федечка», – пробормотала старая Макелиха и неловко погладила по жёстким седым волосам, а потом обняла его и заплакала. Сгорбилась, плечики затряслись.

– Дурёха, почто плачешь-то? – зашептала соседка, отвела Макелиху в сторону и посадила на лавку. – Радуйся, бабка Дарья, отмучилась. Всю жизнюшку на кулаках носил. Как ещё терпела-то, супостата этакого…

– Не я, а мой Федечка отмучился, – прижимая ладошки к впалому рту, сказала старая Макелиха. – Он с горя пил, с горя кулаки распускал, потому что хотел казаться мужиком, а не колодой с глазами. Не меня, а его жизнь давила, неподъёмным камнем к земле прижимала, а он до последнего дня противился… И видать, не выдержал – сломался. А теперь лежит спокойно и ничего ему не нужно.

И опять плечики затряслись.

Поминали дома. Младший сынок приехал. Всяких продуктов понавёз. Еле допёр полные сумки. Хотел, чтобы в столовой поминали, но бабка Дарья упёрлась. Где жили, там и помин будет. Заходили соседи, шептались старухи, крестились, поглядывая на старую икону, усаживались за стол, перешёптывались и ждали, когда перед ними поставят тарелки. Неторопливо хлебали, жевали беззубыми дёснами блины, пробовали кутью и хвалили Фёдора. А некоторые молчали. Правда, сосед, Васька Гонтарь, подвыпив, стал требовать, чтобы бабка Дарья сию же минуту вернула деньги, какие ейный мужик занимал на опохмелку, но ойкнул и притих, а потом быстро подхватился и смотался с поминок, когда младшенький сынок, Витенька, под рёбра ткнул кулачищем. Испугался Гонтарь.

Вечером, когда все разошлись по домам, младший сынок тоже засобирался.

– Мамка, может, всё-таки к нам переедешь? – сказал он, собирая сумку. – Комнатку освободим, а ежли хочешь, с ребятишками в спальне поселим. Всё веселее, чем одной. Заживёшь как у Христа за пазухой. Будешь лежать и в потолок поплёвывать. Подумай, мамака…

– Куда же я поеду отсюда, Витяйка? – привычно усевшись возле окна, сказала старая Макелиха и пристально всмотрелась в пустую дорогу, словно своего Федечку ждала. – Здесь наш дом, тут отца и Алёшеньку схоронили. Мои родители лежат. И бабка с дедом лежали, а теперь на месте старого кладбища дома построили. Куда же я от своих-то уеду? Нельзя, это не по-людски будет. А завтра пойду на кладбище, твоего папку проведаю, покушать отнесу ему, как принято. Видишь, нельзя мне ехать. Я тут нужна – им нужна. Да, что хочу сказать-то… – Она встрепенулась. – Сынок, когда помру, рядышком с отцом положи. Я давно местечко приготовила. Всю жизнюшку вместе были, и там не станем разлучаться. Не забудь… Да, еще… Досочки для домовины на чердаке лежат. Соседи покажут. Пусть дядька Леонтий Чердынцев домовину сделает, он много не запросит. Сколько дашь – этому рад. А Петряй Чалый – хапуга! Не соглашайся, если первым прибежит и станет уговаривать. Ежли что, лучше к Чердынцеву загляни. Здесь он, рядышком живёт, через два барака. Любой покажет…

– Тьфу ты, напридумывала же! – не удержался, чертыхнулся Витька, а сам сокрушённо качнул головой, заметив, как сильно сдала мать за последние дни – маленькая стала, сухонькая. – Хватит болтать, мамка. Живи, пока живётся! Ты скажи Вальке Макаркиной, пусть денька три-четыре поночует, а то одной-то тоскливо будет вечерами сидеть. А вдвоём всё же повеселее. Я гостинчик ей привезу. Ладно?

Бабка Дарья промолчала.

Чуть погодя, сын подошёл. Постоял рядышком. Потоптался, не зная, куда руки деть. Потом неловко погладил по плечу, и снова руки плетьми повисли.

– Ладно, мамака, я пойду, – сказал он, направляясь к двери. – Сейчас автобус будет. Не опоздать бы. Утром на работу. Я ещё приеду. Ты держись.

И вышел, притворив дверь.

Валька Макаркина три дня ночевала. А утром четвёртого дня недуром соскочила с кровати, всё крестилась, глядя на икону, потом сказала, что дел невпроворот, и засобиралась. Долго отнекивалась, всё топталась возле порога, когда старая Макелиха протянула новый цветастый платок с кистями – таких сейчас не делают. Глаза разгорелись от жадности, а брать-то стыдновато – что люди скажут. Но всё же жадность перевесила. Стыд – не дым, глаза не выест, и Валька, схватив платок, сунула его за пазуху и заторопилась – корова не доена стоит. Да и вообще… Она ещё раз перекрестилась, мельком взглянула на кровать, где эти ночи спала, и за собой захлопнула дверь. Ушла.

Старая Макелиха привалилась к подушке. Устала за последние дни. Не заметила, как задремала. Что-то непонятное снилось. Какие-то цветные обрывки мелькали перед глазами, снова бежала по лугу, ромашки срывала, и тут Фёдор заявился. Стоит на тропинке и смотрит, потом к ней потянулся. Бабка Дарья аж вскинулась, когда в темноте кто-то погладил по голове. Недуром рявкнула. Вздула светильник, отмахнулась, глаза протёрла, думала, спросонья показалось, а потом снова взглянула и ойкнула – Федька перед ней сидит и глядит опечаленно. Не привалился, как всегда к стенке или к спинке кровати, а прямо сидит и смотрит, глаз не отведёт.

– Федечка. – Старая Макеловна перекрестилась, и прижалась к спинке, прикрываясь одеялом. – Ты же…

Она неопределённо помахала рукой.

И вдруг его голос услышала: с бульканьем, с хрипами и, перепугавшись, отшатнулась.

– Плохо мне, Дашутка, – и так ласково сказал, непривычно, а сам опять потянулся к ней и захрипел: громко, протяжно – страшно. – Я пришёл. Собирайся. Ждут нас…

Она отпрянула. Заблажила с испуга, аж сердце захолонуло, зажгло внутри, неровно забилось, с перебоями, того и гляди остановится. Съехала с кровати, грохнулась на колени перед старой тёмной иконой, уж лика не видать, истово принялась креститься и бессвязно шептать, опасаясь оглянуться на кровать, где видела мужа своего, Федечку.

Развиднялось. Она оглянулась. Федечки не было. Ушёл или ей почудился, что был, – бабка Дарья не знала. Долго ходила по дому. Умаялась. Опять взглянула на окно. Серые предутренние сумерки. Бабка Дарья решилась подремать. Легла, укрылась лоскутным одеялом, едва закрыла глаза, как опять почуяла, что её погладили по голове. Путаясь в просторной рубахе, сползла на пол и, как была на коленках, так и поползла к иконе. Решила, видать, много грехов на ней, ежли покойный мужик приходит. И принялась отбивать поклоны и креститься.

Успокоилась, когда вдали петухи загорланили. Поднялась с колен, на улицу подалась. Весь день квёлая бродила, на лавочке сидела, с соседями говорила, а в барак опасалась заходить, вдруг опять Федечка объявится. Сама боялась, но в то же время думала, что такого не может быть, потому что оттуда же не возвращаются. Но почему она видела его и слышала, даже руку его чуяла, когда он погладил по голове?! Видать, расхандрилась. Бабка Дарья задумалась…

Солнце на закат повернуло. Душа тосковала, томилась. Старая Макелиха поглядывала в оконце, поглядывала, а потом спохватилась, взяла свою клюку и пустилась в сторону железной дороги, по тропке, словно Федечку решила встретить, как раньше бывало, когда он с работы возвращался. Сама не могла понять, почему туда потянуло. Уже слышны были гудки, шум и грохот проходящих составов, она мимо кусточков прошла, повернула в сторону депо, глядь, а на тропке цветок лежит. Ромашка, чуть подвядшая, даже горчинкой от неё повеяло, когда старуха Макелиха подняла её, а потом оглянулась, глазам не поверила – осень поздняя, день-другой и снег полепит, а на тропке – ромашка. Откуда взялась, ежели тут никто не ходит, вон, позаросла тропка-дорожка, до самого горизонта тёмная пожухлая трава, а цветок лежит, словно недавно сорвали его и положили на самый вид, чтобы она наткнулась. Бабка Дарья подхватилась и пустилась к дому. Сама торопится, оглядывается. Что-то подсказывало, что неспроста потащилась сюда, неспроста ромашку нашла. Неужели… И бабка перекрестилась на ходу, потом приостановилась, поклоны стала отбивать, поглядывая на заброшенную старую церковь с покосившемся крестом, что виднелась неподалёку от базарчика, куда её Федечка каждый день мотался.

Долго крутилась на кровати старая Макелиха. Всё боялась глаза закрыть. Чуть начинается дремота, она вскидывается. Вот показалось, что лампадка слабо освещает. Сползла с кровати. Закряхтела, полезла на табуретку, достала из-за иконы пучочек церковных свечей. Подпалила, приткнула в блюдце, чтобы держалась, и поставила на табуретку возле кровати. Сама прилегла, прикрыла ноги одеялом, глядит на огонёчек, и в голос разговаривает с Богом, как привыкла делать за долгую жизнь. Всё не так страшно было на душе. Не молилась, а просто беседовала, как она привыкла. Долго разговаривала. А потом сморило. Уснула-таки. И опять приснилось, будто бежит по тропинке. А вокруг цветы. Разные. Много. Вечернее солнце яркое и тёплое. Распустило лучи, а они дорожками разбежались по лугу и улеглись, полёживают на цветах. Смотришь вдаль, до горизонта цветы. И так хотелось раскинуть руки, разогнаться, взлететь над цветами и помчаться далеко-далеко по солнечному лучу, как по дорожке, и закричать громко, протяжно и восторженно. Она рванулась, но увидела, как тропка повернула к железной дороге, а там, между рельсами, опять кровь чёрная-пречёрная и зелёные толстые мухи кружатся. И снова донёсся голос. Звал её, жаловался. Тихо так, больно, аж сердце захолонуло, заболело в груди, огнём полыхнуло. И опять Фёдор окликнул, за собой позвал.

Всхрапнула старая Макелиха, открыла глаза. Ночь на дворе. Свечечка не горела. Хотела было подняться и вдруг, опять почуяла, словно по голове погладили. Вскрикнула. Подняла руку, чтобы перекреститься, а рука тяжёлая, неподъёмная. Испугалась. Закричала громко, аж в ушах зазвенело. Крутнулась на кровати, как только может крутнуться старуха, сползла на пол и на коленях подалась к иконе. Долго крестилась, поклоны отбивала. Не оглядывалась. Боялась. Рассвет занялся. Повсюду птицы загомонили. Осмелела бабка Дарья. Повернулась, а её Федечка вцепился в одеяло, съехал по нему, как раньше бывало, укоризненно покачал головой, что не захотела с ним поговорить, а потом к двери направился и исчез. Дверь даже не скрипнула. Старая Макелиха глядела ему вслед и плакала: долго, тоненько и больно…

Ополоснув лицо холодной водой, бабка Дарья утёрлась полотенчиком и направилась на кухню. Громыхнула кастрюлей. Поставила на огонь, принялась чистить картошку, а потом бросила ножик в очистки, присела на табуретку возле окна и заплакала. Горько было на душе. Впервые за долгие годы она не стала готовить привычный утренний суп. Некому.

А к вечеру занедужила. Залихорадило. Старая Макелиха сидела, куталась в старую кофту, озноб не проходил. Наоборот, ещё больше стало лихоманить. Голова в огне, да внутрях все поджилочки тряслись. Громыхнула чайником. Вскипятила. В кружку листья малины, травки набросала. Духмяно запахло, вкусно. В другой бы раз старая Макелиха с удовольствием бы травяной чай пошвыркала да ещё с баранками или пряниками, а сейчас налила в кружку, поставила на стол, рядом банка варенья из малины. Откуда-то сынок привёз. Здесь, на окраине города, почему-то малина не рождалась. Квёлая была. Год-другой постоит в огородиках, что были возле каждого барака, и засыхает. Не приживалась малина. Вот Витюшка и привозил каждый год. Баловал мамку.

На улице смеркалось. Бабка Дарья сидела, мелкими глоточками отпивала настой. Как схоронила Федечку, с той поры, кроме воды, ничего в рот не брала. Не хотела. Видать, час её подходит. И сейчас вон варенье на столе, а она ложкой цепляла чуточку, лишь бы губы помазать, и всё. Почмокает – вкусно, и опять нахохлится, поглядывая в окно, словно продолжала ждать, что сейчас, вон из-за того барака, что на повороте стоит, появится Фёдор и начнёт перекатываться, ползти по грязи, и станет материться: громко, хрипло, с проклятиями и опять полночи дым коромыслом будет стоять дома, пока с табуретки не свалится. Но было тихо. Непривычно. Это страшило. Бабка Дарья поднялась. Опять громыхнула чайником. Повернулась к столу и выронила кружку. Ойкнула и прижала сухие морщинистые ладони ко рту. В углу, на своём привычном месте сидел дед Фёдор. Сгорбившись, руки на столе, даже видны чёрные каёмки под ногтями, хотя его обмывали хорошо. Она это помнит, а гляди ты, всё же грязь осталась. Видать, въелась за долгую жизнь, пока по грязи ползал. Он сидел, молчал и хмуро, исподлобья наблюдал за старой Макелихой. Она обмерла, боясь шевельнуться. Смотрела на мужа, хотела прочитать молитвы, с боженькой поговорить, но не могла ни единого слова вспомнить, лишь губы шевелились, и рука дёрнулась, чтобы перекреститься, но вновь повисла плетью.

– Дашутка, пошли со мной. – Она услышала голос Фёдора. – Плохо мне. Пойдём, а? – и так жалобно, так больно сказал, аж сердце у неё захолонуло, зажгло внутри, заколотилось неровно, с перебоями.

– Федечка, уходи, – шевельнулись губы Макелихи. – Хватит измываться. При жизни изгалялся как хотел и теперь продолжаешь. Устала я, измучилась. Уйди…

Говорит, а своего голоса не слышит. Хотела крикнуть, и не получается. Руку подняла, чтобы сделать крестное знамение, а она плетью повисла.

– Дашутка, я не измываюсь, – сказал Фёдор. – Я тоже устал от этой проклятущей жизни. Пошли, а? Вдвоём веселее будет.

– Сгинь, сгинь, – зашептала бабка Дарья и мысленно сделала крестное знамение. – Уйди, ирод!

В коридоре барака громыхнули тяжёлые неторопливые шаги. Медленно открываясь, заскрипела дверь. Старая Макелиха закричала.

– Дарья, что вопишь как оглашенная, аж на улице слыхать, – раздался голос соседа. – Что впотьмах сидишь? Хоть бы свет зажгла, – и было слышно, как он зашарил рукой по стене.

Бабка Дарья зажмурилась, когда вспыхнула неяркая мутная лампочка, и взглянула в угол. Фёдора не было, а на краю стола лежала подвядшая ромашка, такая же, какую она нашла на дороге.

На пороге стоял двухметровый сухопарый старик в засаленных штанах с пузырями на коленях, в выцветшей телогрейке, из-под которой выглядывала серая невзрачная рубаха, и в руках держал драную, кроличью шапку. Подслеповато сощурившись, посмотрел по сторонам.

– Что разоралась? – опять спросил он. – Не боись, не трону, не кровопивец.

– А тебе какое дело: хочу горло деру, хочу частушки распеваю, а могу барыню сплясать, – буркнула старая Макелиха и поправила платок, повязанный по глаза. – Что притащился, что надо? – недовольно сказала она, зная приставучий характер соседа.

– Это… Я что пришёл-то… – Он снова стал осматриваться. – Слышь, Дарья, а где Федькина тележка?

– А на кой тебе сдалась? – искоса взглянула Макелиха. – Ишь, не успели снести Фёдора на мазарки, как прибежал, хапуга! Что удумал?

– Это… – запнувшись, сказал сосед. – На ней флягу буду возить. Поставил и тащи себе, в ус не дуй. Там подшипники стоят заместо колёс. Края обобью железом, вечная тележка будет, не сломается. Отдай, всё равно никому не нужна. Федька-то не вернётся. Будет валяться его тележка, пока не сгниёт или ребятишки утащат, а я бы в дело приспособил. Банку молока дам. Ну, хочешь, сметанки добавлю, кусочек маслица. Мне гостинцы из деревни привезли…

– А вдруг, – перебивая его, прошамкала бабка Дарья. – Вот сейчас завалится Федька, по шеям накостыляет тебе, оглобля ходячая, а заодно мне попадёт, что чужого мужика в дом пустила и без спросу его вещи разбазариваю.

– Да ну, городишь всякую ерунду – Федька вернётся, – хохотнул старик и отмахнулся, потом ойкнул и торопливо оглянулся – позади никого не было. Он задумчиво посмотрел по сторонам, почесал лысину, потоптался и неуверенно сказал: – Знаешь, Дарья, я лучше на днях зайду. Башку затуманило, какая-то ерунда чудится, – и, неопределённо покрутив в воздухе рукой, крепко стукнулся лбом о низкую притолоку, чуть ли не вдвое сложился и торопливо выскочил, захлопнув дверь.

Под окнами раздались громкие долгие матюги, и донеслись быстрые шаги.

– О, шалопутный, – бормотнула старая Макелиха и опять стала кутаться в кофту. – Что-то лихоманит меня. Как бы ни разболеться…

И снова ночью пришёл её мужик, Фёдор. Присел в ногах. Прислонился к спинке и глядит жалобно так. Опять стал звать с собой. Да странно так и долго, будто на одном дыхании тянул: «Пошли со мной… пошли со мной… пошли со мной…». Звал, а губы не шевелились. Страховито стало…

– Ну что пристал как банный лист к заднице? – не выдержала бабка Дарья. – Вот настанет мой час и приду. Мимо не проскочу. Все там будем.

– А я знаю, что ты уже в дорогу собираешься, – сказал Фёдор. – Не боись, Дашутка. Приходи. Встречу тебя, и никогда уже не расстанемся. Дураком был, что тебя лупил. Это жизнь заставила. Сломала меня, как многих других, кого повстречал там. Не выдержал. Был мужиком, а превратился в калеку. Не хотел, чтобы нянькалась со мной. Поэтому руки распускал. Не к себе прижимал – от себя гнал, отталкивал, чтобы не жалела. Не обижайся, Дашутка, – ласково назвал, как бывало в молодости. – И сынок наш, Алёшенька, тоже ждёт. Он хороший, добрый. Знаешь, там всё есть – тебя не хватает.

И бабка Дарья не выдержала, ладошками прикрылась, ткнулась лицом в подушку и захлюпала носом. Долго всхлипывала, вспоминая слова Фёдора, а когда открыла глаза – растерялась. За окном было светло. Девятый час на ходиках, а она на кровати бока отлёживает. Закряхтела, поднялась. Ноги еле шевелятся, словно пудовые гири привязаны. Весь день ходила, нет-нет, а сама на кровать поглядывала, нет ли там Фёдора. А может, почудилось… Вон как голова разламывается – страсть! Но сама разговор вспоминает, каждое слово перебирает и думает…

На девять дней, а потом и на сороковины соседи поминать приходили. Сынок приезжал. Опять стал уговаривать, чтобы к ним перебралась. Уже комнатку освободили. Весёленькими обоями обклеили. Заграничную кровать поставили, и телевизор на комоде. Как на курортах заживёт – ни забот ни хлопот. А комнату в бараке нужно продать – лишняя обуза. Бабка Дарья отказалась. Как же уедешь, разве можно оставлять дом родной. Здесь всю жизнюшку прожила с Федечкой. Сами пристройку сделали, где она купалась да стирала. И печка хорошая. Вроде немного дров положишь, а так жарит, аж дышать нечем. Это её Федечка печь поставил. Все соседи завидовали. И здесь сынки родились. Себя винила – не Фёдора, а себя, что старший сынок погиб. Отсюда младшенького в жизнь отпустила. Женился. Хорошую девку взял. Добрую. Не лаются. Вон какой гладкий да чистенький перед ней стоит – обзавидуешься. Хорошо живут, в ладах. Не хочется обузой быть в его семье. Да и жить-то осталось всего ничего – она чуяла. Бабка Дарья промолчала, не стала говорить сыночку, что внутри всё сгорело, что есть-пить перестала, когда Фёдора схоронила, что он каждую ночь приходит, за собой зовёт. Не стала ему рассказывать. В себе утаила. И долго не отпускала Витяйку. Сидела за столом, обо всём расспрашивала и словно невзначай наказывала, чтобы с женой не лаялся, детишек воспитывал, а главное – в бутылку не заглядывал, потому что вся беда через неё приходит. Говорила и глаз с него не сводила, словно хотела каждую чёрточку запомнить. Хотя и так знала. Каждый шрамик помнила, каждую ссадинку. Всё наставления давала, а сама просила, чтобы на денёк-другой задержался, с ней побыл, что-то ещё хотела сказать, но не решилась, а лишь смотрела, смотрела и смотрела на него… А Витяйка собрался и уехал, наверное, дома заждались, как он сказал, а бабка Дарья долго стояла возле барака и глядела ему вслед, но сын торопился, ни разу не обернулся.

Старая Макелиха, напоследок помахав сыну, когда он скрылся за поворотом, ещё долго сидела на лавке возле своего барака. О чём-то думала. Смотрела в никуда, а взгляд светлый-светлый. Потом, словно решившись, вернулась домой. Нагрела воды. Помылась. Набросила широченную ночнушку. Покопалась в комоде. Достала стопочку белья и положила на табуретку на видное место – это смертная одёжка. Вытащила картонную коробку. Открыла. Достала просторные тапочки. Полюбовалась. В магазин завозили. Старухи сразу же раскупили. Одни брали, чтобы в них щеголять, а другие к последнему дню готовили. Вон какие красивые да лёгкие. В них будет удобно. Поставила коробку рядом с табуреткой. Выключила свет. Легла.

Долго лежала. Не спалось. Думала про жизнь, про детей и мужа. И всё же хоть и лупцевал Фёдор, а они хорошо прожили жизнь. Да, лупил. Бывало, что сильно. Но это из-за своей слабости. Не мог себе простить, что обезножил, не захотел быть обузой. А ведь раньше-то, если вспомнить, каким мужиком был – все бабы завидовали. Хозяйственный! Много не говорил. Вернётся с работы, стопочку опрокинет, навернёт чашку-другую, аж пот в три ручья, и сразу берётся за работу. То крышу надо подлатать, то забор поднять, то уголь привезти и разгрузить. Так и крутился до ночи. Вернётся, ребятишки уже спят. Холодной водой умоется. Ляжет рядом, прижмётся, аж дух захватывало, а сам что-то на ухо нашёптывает, усами щекочет и прижимается всё сильнее и сильнее. И здесь не выдерживаешь, к нему повернёшься и… «Эть, старая карга! Помирать собралась, а мысли-то греховные!» – пробормотала бабка Дарья. Вздохнула, и опять задумалась…

И снова закрутились мысли. Семь лет прождала Фёдора, когда его посадили за тельняшку. Даже слушать не захотели. Не стали разбираться, что не он своровал, а ему подсунули. Взяли и оправили в лагеря. Семь долгих и тяжёлых лет прождала. Одна ребятишек поднимала. Кто-то старался помочь, а некоторые носом тыкали, что Федька – ворюга. Ну, да бог им судья, каждый ответит за дела свои, никто не уйдёт от этого, а она уже давно всех простила. Туговато жилось, пока Фёдора не было. Голодно. На затирухе держались, где на траве или на пустом супе, но всё же выжили. Ничего, дождались отца.

Фёдор вернулся молчаливым. Так-то приходилось клещами каждое слово вытягивать, а потом вообще стал молчуном. Буркнет и всё на этом. Как хочешь, так и понимай его. И злым вернулся. Слово против не скажи, сразу в кошки-дыбошки. Затрясётся весь, белый, словно полотно, глаза бешеные, того и гляди кинется. Злость в нём от лагерей. Хоть и не рассказывал, как жилось в лагерях, но было видно, через многое прошёл. Поэтому озлобился. А пружинка треснула внутри, когда старшенький погиб. Бабка Дарья понимала его и давно не осуждала. Жизнь его сломала, не он сам. Грузом неподъёмным навалилась на него, придавила, а он не выдержал, щёлкнула пружинка внутри и всё – нет человека.

Старая Макелиха продолжала лежать. Сложила руки на груди и опять стала перебирать жизнь. Это бабы терпеливые. Сколько ни грузи бабу, а она тащит на себе. А мужики послабже будут. Некоторые сразу ломаются, а другие ещё терпят, потом они не выдерживают и щёлкают пружинки, превращая людей в пьяниц и лютых зверей. Так и с Федечкой случилось. Подкосила его смерть сына. Стал в бутылку заглядывать. Всё чаще и чаще. Но ещё держался. А потом, когда под поезд попал, пружина не щёлкнула – она на мелкие кусочки разлетелась. И Фёдор в зверя превратился. В страшного зверя. Но всё равно, Дарья давно простила его и не осуждала, потому что жизнь его сломала и растоптала, а он уже не смог выпрямиться – духу не хватило. Внутренний стержень сломался, который в человеке сохраняет человека. И покатился Фёдор под откос. И с каждым днём всё быстрее и быстрее. И катился, пока не попал под машину. Страшную смерть принял. А может, для него нынешняя жизнь была намного страшнее и смерть воспринял, как освобождение от всех бед, свалившихся на него в этой жизни. Скорее всего… Никто не знает, как Фёдор погиб. Может, не задавили, а сам сунулся под колёса, потому что другого выхода не видел, а бороться – устал, да и силы не было. Решиться на смерть не каждый человек сможет. Слабый не сможет – это точно. А Фёдор сделал. Значит, Фёдору хватило смелости, он шагнул за порог жизни, чтобы превратиться в прежнего Федечку, но в ином обличье и другом месте – в том месте, куда рано или поздно уходят все. И она уйдёт.

Старая Макелиха устала лежать. Бока заболели. Она поднялась. Опустила лёгкие ноги с кровати. Ночная рубаха большая. В прорезь видна обвисшая плоская грудь. Чего-то не хватает. Бабка Дарья наморщила и без того морщинистый лоб. Ох, божечка мой! Она цапнула себя за грудь и метнулась за занавеску, где мылась. Громыхнул таз. Включила свет. Перебрала вещи. Крестик лежал на полу. Впотьмах не заметила, как он соскользнул, когда мылась. Надела. Прижала рукой. На душе стало покойнее и светлее.

Побродила по дому. Останавливалась возле каждой вещи. Стояла, вспоминала, как покупали. Это целое событие, к которому долго готовились, по копеечке собирали деньги, покупали, дома насмотреться не могли, каждую пылинку сдували, пока опять не покупали новую вещь. А что можно было сделать своими руками, Фёдор делал сам. Хорошая мебель, добротная, хоть и неказистая с виду, но ещё сто лет прослужит, ежли не выбросят. Витяйка выкинет. Этот может. Вон у них вся мебель фабричная, словно зеркало. Зачем ему нужна старая. На дрова пустит, в печке сожжёт. Бабка Дарья завздыхала. Жалко стало мебелишку-то. Ведь это память, Фёдор делал, а её выбросят. Нет, так дело не пойдёт. Нельзя. Старая Макелиха громыхнула ящиком и принялась искать листок бумаги с карандашом. Тёмно. Щёлкнула выключателем и, слюнявя кончик карандаша, принялась медленно выводить каракули в старой тетрадке. Сыну давала наказ, чтобы не смел выбрасывать отцовскую мебель.

Едва прилегла, как опять поднялась. Забыла простирнуть кофту и юбку. Сраму не оберёшься, если соседи увидят. Ну и что, что помирать собралась. Потом начнут выговаривать сыну, а ещё хуже, если за глаза примутся осуждать. И заторопилась на кухоньку. Взглянула на окно – ещё тёмно. Нагрела воды в ведре. В тазу простирнула, сполоснула и развесила на верёвке. Пусть бельё сохнет. Потом кто-нить снимет. Присела на кровать. Поглядывает по сторонам. Валька Макаркина приходила. Попросила кадушку для себя. Федечка бондарил. Давно на неё засматривалась, завидовала. Хорошо огурцы в ней засаливать или капусту квасить. Сколько лет, а она не рассыхается. Добрая бочка! Ладно, пусть забирает. И корыто возьмёт. Можно бельё постирать. Удобно. И в записке написала сыну, чтобы вещи раздал. Все, какие найдёт. Пусть соседи заберут всё, что захотят. Не жалко. Кровать хорошая. От бабки досталась. Крепкая – страсть! Сейчас таких нет. Старая Макелиха поелозила по матрасу. Глянула на подушки. По пёрышку собирала. Сама делала. Вон какие огромадные! И перину сделала, Витяйке отдала, когда женился, а они спрятали её. Говорят, что сейчас не модно. Хе-х, слово-то какое чудное – модно! Почти как морда… Тьфу ты! Бабка Дарья чертыхнулась. Посмотрела на окно, потом на ходики. Тьма за окном, но скоро начнётся рассвет. А она же собралась помирать. Надо торопиться. Боженька осерчает, если обманет его.

Нет, боженька не осерчает. Боженька ждёт. Он любит всех и бабку Дарью – тоже. Макелиха чуяла, что помрёт. Давно готовилась к этому. И Федечка звал, а там сыночек старшенький ждёт. Все ждут её. Как же друг без друга? Нельзя! Все ушли туда, а она до сих пор небо коптит. Пора бы… А вчера Федечка был. Ни слова не сказал. И взгляд у него был не жалобный, как обычно, наоборот, радостный. Она впервые за долгие годы увидела, как Федечка улыбнулся, так, всего лишь чуть-чуть, но на душе сразу стало празднично. Он поманил к себе, закивал головой, а сам будто по воздуху поплыл и исчез. Видать, знак подал, что время пришло. И она поднялась, а на душе светло. Всё, дождалась своего часа. Весь день, как круговая овца. Вот уж не думала, что так долго будет собираться. Казалось, ляжет в кровать, рученьки сложит и всё на этом. Ан нет! Оказалось, столько дел не завершила – страсть господня! Замоталась. Силы никакой. Весь день проколготилась. Наставления Вальке дала. Сынку, Витяйке, наказ приготовила. Всё, наверное, от всех дел освободилась.

Старая Макелиха вздохнула, посветлела лицом. Взгляд чистый, покойно на душе, легко стало. Улеглась. Прикрылась одеялом. Руки сложила. Закрыла глаза, поворочалась и принялась ждать. Долго лежала. И опять перед глазами закружился хоровод из цветных пятен, и замелькало огромное поле. Бескрайнее. Вокруг цветы: яркие, красивые, как те ромашки, которые Фёдор приносил. Вовсю кузнечики стрекочут. Солнце, тёплое, огромное, и лучи, словно дорожки, протянулись по цветам. И там, на солнечной дорожке, дожидался её Федечка. Красивый. Молодой. Она раскинула руки и закричала: тоненько, восторженно и протяжно. Шагнула в яркий свет и пошла, нет, побежала по светлой дорожке между цветами, над бескрайним лугом, над землёй – навстречу своему Федечке. И полетела в луче, в солнце и ярком свете.

А за окном занимался серый рассвет.

Евсей Головин сгрёб мелочь и сунул в карман. Подхватил пакет с продуктами, думал подойти к другому отделу, но там была большая очередь за апельсинами, а стоять не хотелось, он махнул рукой и вышел из магазина. Остановился на крыльце. Заглянул в пакет, все ли купил. Отшатнулся, когда стукнули по плечу. Оглянулся на крепкого мужика в расстегнутой теплой куртке, несмотря на летнее время, из-под которой была заметна клетчатая фланелевая рубашка с расстегнутым воротом, где виднелась черная нить с простым крестиком.

– Осторожнее, – буркнул Евсей и посторонился. – Не толкайтесь. Проходите.

Сказал и снова взгляд в пакет.

– Не признал, что ли, Севка? – Крепкий лысоватый мужик сбил фуражку на затылок и заулыбался, сверкнула золотая коронка, потом еще раз хлопнул по плечу. – Это же я, Антоха Кувайцев! Ты же васильевский, и я – тоже. Вы неподалеку от Ершовых жили, а мы наискосок от магазина. Видать, забыл… Богатым буду, если не признаёшь. Хе-е! А я тебя возле кассы заприметил. Не стал окликать. Следом вышел.

Он засмеялся. Достал из кармана большой носовой платок и вытер вспотевший лоб.

– Антоха… – Евсей наморщил лоб. – Антоха Кувайцев, говоришь? Я помню. У вас дом красивый, если не ошибаюсь. Наличники резные, даже ворота такие же были. Как же, помню Кувайцевых, а тебя забыл… Где уж признаешь, сто лет не виделись. Были пацанами, а сейчас вон какой мужик стоит. Ну, здоров был, Антоха! Каким ветром занесло в наш город? Был слушок, что ваша семья перебрались на Сахалин. Не понравилось? Значит, вернулся. А остальные там остались? О, занесло на край света! Ну и жизня!..

И опять взглянул на знакомого, которого поначалу не признал. Друзьями не были, но все же из одной деревни.

– Разболелся там. Видать, климат не подходит. Родители и братья остались, а я с семьей вернулся. – Антон Кувайцев чертыхнулся, полез в карман, достал сигареты и закурил, попыхивая едким дымом. – Сначала в Челябинске жили, потом сюда перебрались. Уж давненько переехали. А сейчас с женой вдвоем остались. Дети выросли. Отдельно живут. Ну а ты как поживаешь? А где твой брательник? Я помню его. Общаетесь?

Он шагнул в сторону, чтобы не мешать покупателям, и, прыгая с пятого на десятое, принялся расспрашивать о жизни.

– После школы перебрались в город, с той поры живем. После армии вернулись на завод. Так и работаем. Созваниваемся. Встречаемся. А сам… – Евсей пожал плечами. – Ай, что говорить-то? Потихонечку живу. Куда мне торопиться? Молодость пролетела, когда сам себя обгонял, а сейчас неторопливо живу. Вот в магазин сходил. Продукты купил. Вернусь и супец сварганю. Что говоришь? Один живу. – Он помолчал. Не хотелось открывать душу, да и ни к чему. – Не сошлись характерами, как говорится. Она замуж вышла. Хорошо живут. Иной раз видимся. Поговорим и расходимся. Я не нашел другую, а может, не захотел. Не знаю… Но уже привык. Дочка есть. Уже взрослая. И внучка бегает. Та еще стрекоза растет! Любого умотает, а меня тем более, когда в гости приходят. У, что вытворяет – пыль до потолка!

Он хмыкнул, вспоминая внучку.

– У нас тоже оторвы растут, – заулыбался Антон, и было видно, хоть обзывает внуков, а души в них не чает. – Три пацана. Погодки. К нам приходят, словно Мамай с войском прошелся по квартире. Все разнесут, все! – Он помолчал, потом снова взглянул: – А почему в деревню не ездишь? Я в прошлом году побывал. Впервые после Сахалина поехал. Что-то душа заболела. Дай, думаю, съезжу. Собрался и отправился в Васильевку. Это небо и земля, что с ней стало…

Антон Кувайцев нахмурился. Потом принялся рассказывать о родной деревне. От нее осталос не больше десятка дворов, а жителей по пальцам можно пересчитать. Вроде никто не видел, как приехал, а под вечер старики собрались возле Инютиных. Лето. Тепло. В избу не стали заходить, возле двора посидели. Обо всем говорили. Вспомнили тех, кто раньше жил в Васильевке, кто перебрался в город и остался там, кто уехал за тридевять земель и носа не кажет в деревне. А других уж давно снесли на мазарки, а присматривать за могилками некому – разъехались. А если взглянуть на страну, повсюду встретишь васильевских жителей. Вовку Егорова встретил на Сахалине, а с Петькой Назаровым столкнулся в Челябинске, Сашку Гана разыскали родственники из Германии, к себе переманили, тот бросил избу и умотал, а еще был слушок, будто Валька Еремеева вышла замуж и уехала в Америку, теперь лежит на берегу океана и на белый песочек поплевывает. Вон как всех разбросало! По всему свету разъехались в поисках хорошей жизни. А получилось ли найти? Никто не знает…

Антон Кувайцев рассказал, что в деревне не забыли Головиных. Про мать спрашивали, про него с братом. Евсей удивился. Он уж забыл думать про деревню. Казалось, давно ее нет – деревни-то, раскатали по бревнышку, сравняли с землей, а может, сгорела, как обычно бывает, когда деревни умирают, и лихие люди начинают шастать по домам в поисках наживы. Бросят окурок, и нет ее. Деревня умирает, когда снесут последнего жителя на мазарки. Год-другой, а то лет пять-шесть постоят дома и начинают умирать вслед за хозяевами. А если забредут лихие люди, тогда у деревни век еще короче. Подпустят красного петуха, так полыхнет, что оглянуться не успеешь, как от деревни одно лишь название останется. Но оказывается, до сей поры деревня стоит и жители есть. А если люди есть, значит, еще теплится жизнь. И Евсей снова удивленно качнул головой. Вот оно как, а он думал…

Давно ушел Антон Кувайцев. Обменялись телефонами и адресами, пообещали не теряться, и каждый отправился в свою сторону. А будут ли встречаться – никто не знает…

Евсей вернулся домой. Из головы не выходила встреча с земляком. Уж много лет прошло с той поры, когда Евсей с братом перебрались в город. Выучились, а обратно не хотелось возвращаться. Потом армия была. Вернулись и снова на свое предприятие. Женились. Дети подрастали. У Евсея семейная жизнь не сложилась. Разошлись. Один остался. Мать к себе забрал. Одной трудно в деревне. Отца давно снесли на мазарки. Евсей в школе учился, когда отец занемог. Думали, простыл. Отлежится и поднимется, как всегда бывало, ан нет, он с каждым днем слабел все больше и больше, а под весну, в аккурат за неделю до дня рождения, как Евсей помнил, отца не стало. Утром проснулись, а он не дышит. В ту зиму снегу намело – ужас! На двор не выйти. Дверь заметало. Снег под крышу лежал. Отец еще болел, а заставлял сыновей забираться на крышу и скидывать снег, лишь бы крыша не обвалилась под его тяжестью. А они рады-радешеньки. Игрой казалась уборка снега. Забросят деревянные лопаты на крышу, по лестнице поднимутся и начинают баловаться. Больше сами скатывались с крыши, чем снег убирали. Мать загонит домой, они по уши в снегу. Родители ругают, а им трын-трава…

Евсей помнил, как мать убивалась, когда отец помер. Криком кричала. Соседки отпаивали ее. Капли давали да какие-то таблетки. А отец лежал весь светлый, даже морщин не было, словно помолодел, и казалось, он улыбается. Вот сейчас откроет глаза, глянет на всех и засмеется.

Евсей вздохнул. Долгое время снился отец. И всегда живой. Приходил в снах. Улыбался, что-то расспрашивал, а Евсей отвечал ему. Отец слушает и кивает головой. Потом улыбнется и потихонечку уходит. Евсей окликнет, тот молчит. Взглянет, улыбка на лице и медленно удаляется. А бывало, рукой махнет, как всегда делал при жизни, и исчезнет за поворотом. Евсей пустится было за ним, а ноги во сне тяжелые, неподъемные. Проснется утром, на душе печаль. Но печаль светлая, словно знал, что еще не один раз они встретятся в снах. И всегда ждал этого…

Антон Кувайцев разбередил душу своими приветами. Евсей часто ловил себя на том, что все думы сводятся к Васильевке. Вроде о другом начинает думать, и не замечает, что снова мыслями там – в старой деревне, о которой думать забыл Казалось, она давно умерла, но жизнь теплилась в ней, и люди еще живут.

Все дни на работе, а вечерами отправлялся на дачу. Пусть дача – это всего лишь небольшой клочок земли, и домик больше похож на скворечник, но все же это дача, где отдыхает душа. Пусть грядок пара штук, яблонька да груша, а в дальнем углу куст смородины притулился к забору. Но этого вполне хватало одному. И дело не в урожае, а в самой душе. Приедет на дачу. Весь вечер копается на грядках. А сам думами со всеми и везде. И не успевал глазом моргнуть, уже ночь наступает, и нужно было возвращаться в город. Если погода позволяла, оставался с ночевкой. А много ль одному нужно? Да всего ничего! Топчан был. Чайник и кастрюлька есть. Приготовит супчик. Чай вскипятит с мятой и листочками. У, духмяный! Посидит за столом, супец похлебает. Потом кружку с чаем возьмет, выйдет на крыльцо и сидит до полуночи. А спроси, о чем думаешь, Евсей? Он ответить не сможет. Так, обо всем и о жизни – тоже…

Осенью, когда все дачные дела завершены, зарядили промозглые обложные дожди, и не нужно было спешить по делам, Евсей большую часть времени проводил дома. Книжки и газеты читал, пялился в телевизор, но глядел или нет передачи, да бог его знает, но все чаще ловил себя на том, что в мыслях снова и снова возвращается в родную Васильевку. Казалось бы, ничего его не держало там. Могилки отца и деда с бабкой, к которым приезжали первое время, но с каждым годом все реже и реже, а потом вообще забыли про них, как забыли про родную деревню, потому что времени не было смотреть в прошлое, а хотелось оказаться в будущем. Он торопился жить. И закрутила городская жизнь, завертела, пока Антона Кувайцева не повстречал…

Поздней осенью, когда уже с деревьев облетела листва, а утренние заморозки затягивали лужи тонким льдом, Евсей Головин не выдержал. Засобирался в деревню. Приветы разбередили душу. Он собрал сумку. Решил денька на два-три съездить, а больше и не нужно. Побывает в Васильевке. Проведает родные могилки, помянет отца с дедом и бабкой. Зайдет в родной дом, если еще сохранился, в котором уж не был много лет. Побродит по округе. На бережку Ветвянки посидит и послушает картавый перекат. Да вечер-другой проведет с соседями. Теперь можно всех оставшихся жителей называть соседями. Тоску уймет, даст покой душе. Потом вернется в город, в привычную для него жизнь.

Бросил пару белья в сумку, уложил чуточку припасов на дорогу, не забыл про гостинцы для соседей, а кому – сам не знал, но все же приготовил. Полил цветы на подоконнике. На всякий случай оставил ключи соседям, а вдруг зальет или еще что-нибудь, позвонил дочке, чтобы не теряла, с внучкой поболтал – та еще говорунья! Попросила живого зайчика или курочку-рябу привезти. Не откажешь, если внучка просит. Пообещал. Позвонил брату, с собой позвал, а тот отмахнулся. «Севка, а для чего туда ехать, а? Я сто лет не был в деревне. Уже нет смысла тащиться в такую даль, чтобы посмотреть на развалившийся дом, а потом еще устроить посиделки с соседями, про которых уж давно забыли. Ностальгия замучила? Да брось ты, ерунду говорить! Посмотри на фотографии и твою ностальгию, как рукой снимет. А ты собрался ехать за тридевять земель. Ты удивляешь меня, Сева…» – сказал брат, потом недолгий разговор ни о чем и Евсей заторопился на железнодорожный вокзал.

Полтора дня в душном поезде, который больше стоял, чем двигался, пропуская составы, высаживал пассажиров, и тут же появлялись новые, занимая освободившиеся места. Потом поезд судорожно дергался, протяжно гудел и неторопливо отправлялся в дорогу. Евсей устал. Устал не от суеты дорожной, а от безделья. Выйдет, покурит в тамбуре, перекинется парой слов с таким же курильщиком – откуда едешь и куда, а потом снова возвращался на свое место, где были бесконечные разговоры и такие же дорожные истории без начала и конца. Привалится в угол, закроет глаза и под монотонный перестук начинал дремать, покуда кто-нибудь из пассажиров его не спросит или не разнесется визгливый голос, предлагая чай, и тут же начинался галдеж, люди поднимались, доставали припасы, и начиналось всеобщее чаепитие. Устал…

И заторопился к выходу, едва поезд остановился на его станции. Всего лишь на минутку притормозил. Евсей спустился по ступеням, перехватил сумку в руке, и тут же раздался гудок, вагоны раз-другой дернулись, и поезд стал потихонечку набирать скорость. Евсей глянул вслед и помахал рукой. Все, почти приехал…

Он поежился. Зябко. Запахнул куртку, и закрутил головой. Раньше поезда останавливались, торговки спешили к вагонам и голосили, предлагая пирожки или семечки, картошку или огурцы, да мало ли чего они выносили к поезду. А некоторые пассажиры умудрялись выскочить из вагонов, добежать до базарчика, который был тут же, рядом с перроном, купить какую-нибудь снедь, пачку сигарет или бутылку пива, стакан-другой семечек или ведро яблок, а здешние места всегда славились крупными и сладкими яблоками. Потом торопились к вагонам, некоторые догоняли, стараясь не растерять купленные припасы, и облегченно вздыхали под ругань проводниц, когда поднимались по ступеням. А сейчас никто не торгует, да и некому выходить на этой станции…

Сейчас от прошлой жизни, когда галдеж стоял на привокзальной площади, осталась полуразрушенная изба, которая была станцией с залом ожидания и одновременно кассой, и торчали несколько столбиков, да еще всякий мусор, что годами копился тут, и семечная шелуха, которую так и будет ветер гонять по заброшенному перрону.

Евсей снова закрутил головой. Поправил фуражку. Поднял воротник. Подхватил сумку и обошел станцию. Спустился по заросшему пригорку и вышел на заброшенную дорогу, где местами была видна вода в старой разбитой колее, прихваченная морозцем. И непонятно было, когда в последний раз по дороге проезжали попутки. Повсюду пожухлая трава и разросся бурьян. Кустарник заполонил округу. Раньше, как помнил, кустарник островками был. Частенько, когда приезжали в деревню, и не хотелось шагать пешком, сидели в тени этих кустов, дожидаясь попутку, а сейчас куда ни глянь, повсюду заросли. Евсей постоял, осматриваясь. Подумал. Не было смысла ждать машину. Может, она вообще тут не появится. Он снова закрутил головой, потом забросил сумку через плечо, закурил и потопал по обочине в сторону деревни, редкий раз пожимал плечами, удивляясь себе, зачем потащился в такую даль и ждут ли его там, в деревне, – он не знал…

Низкое небо, затянутое тяжелыми неповоротливыми облаками, порывистый ветер трепал заросли бурьяна, трава уже прижилась к земле, и заунывно гудели провода. Поздняя осень. Птицы улетели. Лишь стаи ворон кружились над округой. Заполошно разорутся, кинутся в разные стороны, словно кого-то испугались, а потом снова собираются в стаю и кружатся, и кружатся, нагоняя тоску.

Скоро придет зима. Лужицы на дороге затянуты тонким льдом. Евсей не удержался. Хрусть-хрусть, когда наступал на них, и появлялась грязная вода. Воздух стылый. Пожухлая трава стелется к земле, словно ищет защиту или хочет согреться. Деревья тянутся к низким серым облакам. Казалось, подними руку и можно дотронуться до них, а если ткнешь, снег посыплется. Притихла природа…

Евсей поднял воротник. Съежился. Зазнобило. Ветер порывистый, пробирает до костей. Он остановился. Закурил. Стоял, посматривая по сторонам. Давно не был. Вон как округа изменилась! Попытался подсчитать, сколько лет не ездил в деревню, и не смог. Забыл. Зато не забыл, что раньше автобусы ходили. Трижды в день. Можно было не спускаться в райцентр, где был автовокзал, а выйти из вагона, добраться вот сюда, на гору, где был перекресток, где еще виднелась заброшенная заправка, и жди попутку, которые часто ездили по оживленным дорогам. Он всегда останавливался на горе. Здесь постоянно кто-нибудь ждал транспорт. А сейчас никого…

Он долго шагал по проселочной дороге. Редкий раз останавливался. Курил. Вновь и вновь осматривался. Дивился, как изменилась округа с тех пор, когда был в последний раз. Словно постарела. А может, умирает. Как умирают деревни и дома, когда люди уходят в мир иной. И округа за ними…

Поднявшись на холм, он заметил среди берез крыши редких домов, и запела душа его. Обрадовался, что добрался в такую непогодь. А там дымок мелькнул, и почудилось, потянуло дымом. Закрутил головой, с любопытством осматривая деревню. Уж давным-давно ничего не связывает его с деревней, а гляди же ты, увидел и душа запела. Правда, непонятно было, чему больше обрадовался, тому, что добрался до человеческого жилья, или тому, что деревня жива…

Евсей остановился. В который уж раз закурил. И снова взгляд на деревню. Сколько же лет не был в деревне? Как она изменилась! Березки, что всю жизнь высаживал дядька Николай, сейчас вовсю разрослись. Не просто березки, а огромная березовая роща видна и деревенские избы посреди нее. А под деревьями не пожухлая трава – золотом полыхнула опавшая листва, и даже отсюда показалось, что от нее тянет мокрыми березовыми вениками. Дядька Николай уж давным-давно помер, а его березы растут и радуют путников. Радуется каждый странник, который тут останавливается. Это Колины березки, как привыкли местные жители называть деревню. Не Васильевка, а назови «Колины березки» и каждый водитель знает, куда нужно ехать. Человека давно уж нет, а память о нем жива…

Евсей присел на большой валун, что был на обочине дороги. Здесь частенько останавливались путники. Все же до деревни путь неблизкий, если пешим ходом добираться от станции. И люди останавливались. Одни, чтобы передохнуть, а другие просто сидели и любовались окрестностями. Дух захватывает от вида березок, а вон там видны темные избы, а дальше был магазин и школа на пригорке, а за деревней протекала речка Ветвянка. Узкая речка, но быстрая и рыбы много в ней водилось. Всякий раз с рыбой возвращались. А некоторые старики до последнего своего часа ходили на рыбалку. Но скорее всего они ходили не за рыбой, а чтобы посидеть возле воды. Посидеть, посмотреть на быструю воду и попытаться заглянуть в свою душу. Да, наверное, за этим они ходили…

И снова Евсей закрутил головой. Прищурился. День в разгаре, но уже словно вечер. Низкие стылые облака, того и гляди снег сыпанет, притихшая округа и тишина, нарушаемая лишь порывами промозглого ветра да карканьем заполошных ворон. Жителей осталось мало, а заброшенные избы еще стоят. Листва облетела и теперь видны крыши домов. Не всех, конечно, а все же заметны. Там и сям они чернеют. Он попытался взглядом отыскать свой дом, не получилось. Может, давно уже нет, а может, просто отсюда не видно. Он прислушался. Тишина. Вроде гавкнула собака. Нет, показалось… Да ну, правда загавкала! И сразу на душе потеплело. Если есть животина, значит, еще теплится жизнь в деревне.

Евсей зябко повел плечами и поднялся с холодного валуна. Закинул сумку на плечо. Хотел было бросить окурок, но сначала поплевал, затушил, потом кинул под ноги и растер. Не хватало, чтобы заполыхало. Он не забыл, как в детстве трава горела. Стеной огонь пошел на деревню. А еще ветер помогал. У, как жители напугались! Ладно, у двоих тракторы стояли рядом с домом. Сразу выгнали за деревню и принялись полосу вспахивать на пути у огня. А многие схватились за лопаты и ведра. Тоже кинулись тушить пожар. Остановили. Не дали деревне сгореть. Спасли ее. А сейчас деревня умирает. И кто сможет ли спасти ее – неизвестно…

Евсей спустился с пригорка. Прошел по старому мосту. Оглянулся на узкую речушку. Нахмурил лоб, пытаясь вспомнить ее название, и не получилось. Забыл. Как же так?! Ведь столько раз бегали в детстве сюда, чтобы поплескаться на мелководье, майками наловить пескарей, потом поваляться на берегу с синюшными губами и мчаться домой, лишь бы родители не заругались. Он же помнил это, а название забыл.

Дорога разбитая. Ухаб на ухабе. Он шагал по дороге, сворачивал на обочину, обходил большие лужи, затянутые льдом, а потом снова возвращался на фарватер. И крутил головой, посматривая на деревню. Замерла деревня, словно живых-то не осталось. Ни говора, ни мычания коров. Неожиданно выскочила из подворотни собака-чернявка. Кинулась было к нему, чтобы облаять, но тут же припала к стылой земле и заюлила хвостом. Соскучилась по людям, бедняжка! И тут же бросилась во двор, словно хотела позвать его в гости. Но никто не вышел, чтобы с ним поздороваться, расспросить о житье-бытье. А раньше, как помнил, по деревне идешь и не успеваешь здороваться, и каждый норовил спросить, как дела, что, к мамке приехал? Ай, молодца! И приветы передавали. А сейчас – тишина…

Евсей хотел было сразу направиться к соседям, но раздумал. Решил в первую очередь проведать родной дом. И обрадовался, когда свернул в проулок и там, а там, среди берез увидел родительский дом. Окна заколочены крест-накрест и местами крыша провалена, стропила наружу торчат. Пока шагал по улице, много повстречал полуразвалившихся изб. Лишь редкий раз мелькали распахнутые ставни и отсвечивали оконные стекла, а в основном избы смотрели на мир пустыми глазницами с провалившимися крышами. Казалось, вроде ничего не изменилось. Все те же избы, речка Ветвянка кружит позади огородов, сплошь заросшая ивняком, за ней густой лес, куда бегали за грибами. Вроде все, как было, а в то же время изменилось. Забитые дома, не слышно шума машин и тракторов, не гогочут гуси и не мычат коровы, но главное – не слышно людских голосов…

Евсей прошел по заросшему двору. Забора уж давно нет, редкие столбики и все на этом. Сарай завалился. Одна крыша виднеется, О, как поднялся бурьян! Всю округу заполонил. Вроде зима на носу, а его ничего не берет. Евсей подошел к дому. Остановился. Местами крыша провалилась и видны стропила. Ослепший дом с наглухо забитыми окнами. Он поднялся на полусгнившее крыльцо. И не удержался. Присел. Сморило. Слишком долгим оказался путь…

Он сидел на стылой доске и крутил головой, осматривал старый заросший садик, где еще на ветках чудом сохранившейся яблони редко виднелись мелкие ранетки, а вот рябины было куда больше. Сплошь в гроздьях стоит. Это к суровой зиме, если рябина уродилась. И там, в садике, было слышно цвирканье синичек. А здесь вдоль забора в старые времена были поленницы. Высокие и длинные! Зимы суровые в этих краях и дров приходилось заготавливать много. А поверх всегда укладывали куски старого рубероида, чтобы дождем не намочило. И было интересно наблюдать, когда шел дождь. Черный рубероид, хрустальные витые струйки дождя, стекающие с него, а выглянет солнце, заденет такую струйку и уже не хрусталь, а золото стекало на землю…

Евсей вздохнул, осматривая заросший двор. Зябко повел плечами. Взглянул на дальний лес, над которым кружились стаи черных птиц. Взглянул и поднялся. Оставил сумку на крыльце, а сам принялся отрывать доски. Отрывал и тут же складывал. Распахивал ставни, и казалось, изба прозрела, смотрела мутными от пыли, но все же открытыми окнами на речку и дальний лес. Вроде ожил дом. Он снова уселся на крыльце. Закурил. А как же без сигареты – она же первая помощница при думах. Закуришь и начинаешь вспоминать, принимаешься перекладывать листочки памяти из одной стопы в другую, а сам куришь и куришь…

Невольно взглянул на ранетки. И поморщился. Кислые – страсть! Но мать запретила вырубать. Пусть растет! Хлеба не просит. А что кислые, так сорт такой. Яблоня два или три раза ломалась. Один год уж думали, она погибнет, ан нет, от корня пошла и снова поднялась. Живучая оказалась. И до сих пор растет. Яблоня жива, а деревня умирает. А в том углу садика была малина, тепер не видно. Наверное, погибла от морозов или какой-нибудь напасти, а может, новые хозяева выкорчевали. За ней нужен уход, а если не присматривают, она разрастется, словно бурьяном заполонит округу. Наверное, так и есть… И снова взгляд пробежал по заросшему двору, от которого ничего не осталось, кроме бурьяна да старой яблони. Позади избы тянулся огород до Ветвянки, сплошь заросший бурьяном. Да, хозяев не стало и не только изба, но и двор умирает. Ладно, мать отдала избу новым жильцам, а то бы сейчас от нее одни развалины остались. Новые хозяева сколько лет прожили, поэтому и дом еще стоит, а у других давно уж в землю ушли избы. А родной дом стоит. Снаружи можно сказать, еще сохранился, а внутри умер. А родной ли, если два хозяина? Он пожал плечами. Не знал…

Входная дверь перекосилась. Евсей навалился, поднатужился, с трудом, но все же она распахнулась. Затхлый запах в лицо, аж дыхание перехватило. Шагнул внутрь. Остановился на небольшой веранде, опасливо глядя под ноги, как бы не провалиться. Темно. Подслеповатые, затянутые паутиной оконца не пропускали свет. Не забыл, на стене вешалка. Под руку попала фуфайка, вроде плащ, который громыхнул жестью, когда его задел. Что-то еще висело, но разве увидишь во тьме. Евсей нащупал дверную ручку и потянул. Дверь долго не поддавалась, но все-таки заскрипела и открылась. Открыл и прислонился к косяку. Затхлый воздух и сильный запах мышей. Что же они, бедняги, грызут в пустом доме? Повсюду клочья паутины. Везде толстый слой пыли. Несколько раз приезжали, когда мать забрали в город, правда, в избу не заходили. Новые хозяева. Пусть знакомые, но все же для них дом стал родным, но и для Евсея был дорогим, а в то же время стал чужим, и от этого чувства не избавишься. Не хотелось душу тревожить. Пусть прошлое остается в прошлом. Заходили к соседям, или поднимались на кладбище, которое было на холме, сплошь заросшее березками, а в избу не заглядывали. Чужая она, но в то же время как бы оставалась родной. И почему не заходили к новым хозяевам – он не мог объяснить, а сейчас приехал и не смог мимо пройти. Захотелось взглянуть на дом и понять, будет ли он родным или останется чужим…

Евсей стоял в дверях. Задняя изба – это было царство матери. Потянуло холодом и запахом старой золы – это от печи. Хорошая она была, хоть и небольшая. Раньше другая стояла. Чуть ли не половину задней избы занимала, и дров не напасешься. Да еще задымила в придачу. Мать мучилась с ней, а потом позвала из соседней деревни печника, старого Ивана, тот убрал печь, а на ее месте сложил новую. Вроде небольшая, а тепла на всю избу хватало. Да еще в передней избе стояла голландка. Если морозно, немного натопишь ее и ночью хоть одеяло скидывай. А утром все равно зябко…

Евсей шагнул в горницу. И опять остановился, когда под ногами подались половицы. Переступил на другие. Охнул, когда затрещали. И тут же отпрянул, опасаясь, что провалится. Шаг, другой и прислонился к косяку. На улице пасмурно, но этого хватало, чтобы заметить пылинки, кружившиеся в свете, падавшем из окон. В углу ворох одежды – это, наверное, новые хозяева забыли, а кровати не было, наверное, с собой забрали, а вещи оставили. Справа от дверей кровать. Евсей не забыл, у них тоже здесь стояла кровать. И играли тут же. А там сохранился платяной шкаф. В простенке между окнами еще видны следы от фотографий в рамках. Наверное, новые жильцы развесили на стенах, а Евсей не помнил, где у них были фотографии. Вроде на стене, а какой – он пожал плечами. Забыл… На одной дед с бабкой, а на другой мать и отец. Мать хотела вернуться в деревню. Думала, поживет в городе зиму-другую, а по весне вернется, но не удалось это сделать. По осени забрали мать, когда она занедужила, а к весне ее не стало. Тихо угасла, словно свечечка. Врачи сказали, рак у нее. За два месяца сгорела. В деревню не удалось увезти. В городе схоронили…

Евсей долго пробыл в избе. То прислонится к косяку и стоит, о чем-то думает, то стряхнет пыль и присядет на подоконник, то закурит и дымок расползается по избе. И сам думает. А спроси его, о чем думы твои, он не смог бы ответить. Пожал бы плечами, сам не знаю… Наверное, в душу пытаюсь заглянуть да жизнь вспоминаю, а что же еще?.. Он забыл про деревню, а от воспоминаний никуда не денется. Хочет или не хочет, они будут приходить, и тревожить душу, так и будут возвращать в далекое прошлое, где были живы родители, где они еще мальцами бегали на речку или в школу, а потом вместе с братом, они были близняшками, укатили учиться в город и там остались. Да что говорить-то?! Родился в деревне, а вспоминал про нее, когда в паспорт заглядывал, и все на этом, а детство, проведенное в родном доме, он не забыл. Словно два мирка в нем было. Про один думать не хотелось, а другой напоминал о себе. Все чаще ловил себя на том, о чем бы ни думал, а мысли все равно возвращались к родному дому. Заныла душа, когда встретил Антона Кувайцева и тот рассказал, что побывал в деревне и стал передавать приветы от оставшихся жителей. И покоя не стало от мыслей…

Он вышел из избы. Притворил дверь. Уселся на стылую досочку. Закурил. Сидел и смотрел на деревню, от которой осталось всего ничего, дворов десять, а остальные дома чернеют прорехами, а то и вовсе ушли в землю. И этих ушедших в землю изб было куда больше, чем оставшихся.

Евсей курил, осматривая деревню. Отсюда не особенно ее видно. Вся округа позаросла березами. Дядька Николай постарался. По весне лопаются почки и листва бледно-зеленая, словно призрачная. Вроде много листвы, а в то же время под березками светло. Да и они сами светлые, праздничные. И летом хорошо было под ними сидеть. Шумит листва, словно нашептывает. Наступал вечер, соседи выходили на улицу. Садились на лавки возле дворов и начинали перекликаться. А в праздники собирались на берегу Ветвянки. Там тоже березки растут. Каждая хозяйка приносила угощение и ну давай гулять! Весело было, радостно, а сейчас пустынно, а поэтому и на душе печально…

Заросший двор. Бурьян чуть ли не до пояса. Будылья в руку толщиной, косой не возьмешь. Стеной стоит, все заполонил. А раньше богородка росла и еще меленькая трава. Куры бродили, выискивая пищу. И петух орал, словно оглашенный. Первым заводилой был на деревне. Первым подавал сигнал. Заорет, аж просыпаешься, и тут же по всей деревне начиналась перекличка. И снова недуром петух загорланил, и сразу наступала тишина, словно он сигнал давал, когда орать, когда молчать. А потом весь день выхаживает рядом с курами. Найдет что-нибудь и подзывает, а сам косится на тебя, чтобы не мешался. Мать еще гусей держала. Раньше в дальнем конце двора, возле вороток, лежала разрезанная покрышка от «Беларуси», а теперь ее не видно. Наверное, выбросили новые хозяева. Это была поилка для гусей. И гуси останавливались возле нее. Задерут головы и гогочут. А еще птица была, и поросенок бегал, козу держали и корову, они с братом уехали в город, мать осталась одна и с каждым годом все меньше животины держала, в последнее время бегали пяток кур, да и тех отдали соседям, когда мать забрали в город. Да, много всего было, а сейчас осталась только память о тех временах…

Однако наступал вечер, а он еще не был на кладбище, но уже надо было думать о ночлеге. Он взглянул на низкое небо, затянутое облаками. Редкий раз показывалось солнце, но уже не грело. Выглянет и спрячется. Выглянет и снова скрывается. На улице холодно, а переночевать нужно. Хочешь или нет, а все же придется искать ночлег. Евсей закрутил головой. Задумался. Вернулся в избу. Побродил по ней. Рука нащупала выключатель, да откуда возьмется электричество, ежели столько лет никто не живет. А рука привычно сунулась к нему. Что ты, память, со мной делаешь?..

Евсей мотнул головой. Брат забирал мать. А Евсей не смог приехать. Работал. Но мать к нему привезли, потому что он жил один, а у брата была семья и жена еще та стерва. Мать до последнего дня своего у него прожила. У младшенького, как принято было. Брат пару раз съездил в деревню, когда мать забрали в город, но в избу не заходил, где хозяйничали новые жильцы, а после смерти матери перестал ездить, потому что дом чужим казался, да и желания не было, честно сказать. Евсей несколько раз появлялся в деревне, и не заходил в родной дом. Постоит возле двора, посидит на лавке, поговорит с соседями, а потом засобирается и уходит к кому-нибудь в гости, чтобы в одиночестве не коротать вечер и ночь. С той поры прошло много лет…

Он оглянулся на сарай. Крыша видна среди бурьяна и часть стены, а остальное уж давно в земле лежит. Евсей помнил, как с братом ночевали на сеновале. Улягутся на приготовленную постель и долго лежали, о чем-нибудь разговаривали. Да и какие разговоры у мальчишек?! Конечно же про игры, про друзей, рыбалка и купание в речке, ягоды и грибы… Да много всего было, о чем можно поговорить. А Евсей любил слушать деревню. Уляжется, закинет руки за голову и притихнет. Брат уж давно посыпохивает, а ему не спится. Ночью хорошо слышно, как корова мукнула, а у Петровых собака загавкала. Дурная – страсть! Мимо не пройдешь, как бросалась. Никому покоя не давала. А там гармошка заиграла. Это к Шаргуновым сын приехал в отпуск. Военный. Важный! Вот и собрались соседи. Приезд отмечают. А в соседнем дворе заскрипела дверь и донесся приглушенный кашель. Это дед Еремей покурить вышел. Наверное, опять не спит. Сейчас покурит, прокашляется, но домой не пойдет, а так и будет сидеть на крыльце. И что сидит – не понимаю. Наверное, думает…

Он вышел на улицу. Постоял, посматривая на низкое небо, потом оставил сумку на крыльце дома – некому воровать, сам подался в сторону березовой рощи. Долго бродил по старому заросшему кладбищу, пытаясь найти могилки отца и деда с бабушкой, и не нашел. Может, забыл, где они находятся, а может, сравнялись с землей за долгие годы, и ни одного следа не осталось, где они были. Несколько раз проходил по одним и тем же тропкам, всматриваясь в поблекшие фотографии, в стертые надписи, с трудом разбирая буквы, вроде встретил несколько знакомых, а отца не нашел. Перекурит, и снова бродил вдоль могилок, надеясь, что наткнется на родных, что вот эта отцовская или деда с бабушкой, но памятники были чужими, как и имена. И вздыхал, как же так? И в который уже раз начинал кружить по кладбищу…

Солнце на закате и броди не броди, вспоминай не вспоминай, но пора думать о ночлеге. Евсей уж в который раз закрутил головой, не зная, что делать. Было бы лето, можно под любым кустом переночевать или на берегу Ветвянки. А сейчас глубокая осень, да и возраст не тот, чтобы на стылой земле валяться. Ладно, часок-другой возле костра посидеть. Один бок греет, другой инеем покрывается. Но всю ночь просидеть – так недолго и замерзнуть. И найдут поутру бездыханного и закоченевшего…

Евсей вернулся к родному дому. Вороны всполошились, закружились над ним, когда забрал сумку и вышел на улицу. «Кыш, заразы!» – махнул рукой и стая кинулась прочь, но вскоре вернулась и опять закружилась над головой. Постоял, глядя на темные окна дома. Две березы возле двора, а под ними ковер из листьев. Лавка еще стоит. Почерневшая и словно мохом подернута, а вот столбики, на которых она крепится, уже подгнили. Еще немного и упадет лавка, ежели кто-нибудь раньше не сломает. И от забора одно название осталось. Редкие покосившиеся столбы и всё на этом. А сам забор сгнил или растащили на дрова в суровую зиму. Он взглянул на небо. Низкое и темное. Еще немного и наступит вечер. Снова оглянулся на деревню. А потом закрыл дом на щеколду, подпер ее, подхватил сумку и зашагал по заросшей колее в сторону домов.

Между берез виднеются редкие избы. Пустые глазницы окон, провалившиеся крыши и поваленные заборы. Заросшие дворы. Бурьян чуть ли не в рост человека. А там только лишь труба торчит. Изба давно в землю ушла. Видать, некому присматривать. Ладно, мать новым жильцам отдала дом, которые следили за ним, а то бы приехал и не нашел, как не смог разыскать родные могилки – это удручало его. И удивительно, что родной дом еще сохранился. У других исчезли с лица земли, и никто уже не вспомнит, кто здесь жил, а его дом еще живой, а сколько простоит – он пожал плечами… Под ногами хрусть-хрусть! Снова выскочила собака, но не загавкала, а заюлила хвостом. Обрадовалась, чернявка! И тут же опрометью кинулась во двор и заскулила, залаяла…

Евсей остановился возле забора. Оглянулся на свою избу, потом посмотрел на старый осевший дом, в окнах которого тусклый свет. Задумался. И не смог вспомнить, кто тут раньше жил. Правда, время многое стирает из памяти, а получится ли вспомнить – он не знал…

– Хозяин… хозяин! – крикнул Евсей, но не стал заходить, а остался возле забора. – Есть кто живой? Отзовитесь!

И прислушался.

Но стояла тишина, если так можно назвать ветер, который тоскливо посвистывал в проводах, да редкий раз доносилось карканье ворон, что кружились над березами, выбирая место для ночлега.

– Хозяева, отзовитесь! – немного подождал, а потом снова позвал Евсей. – Умерли, что ли…

И закрутил головой.

Протяжно взвизгнула дверь. Донесся глухой кашель, тут же заскулила собака, выбралась из конуры и кинулась к крыльцу. Заюлила хвостом. Обрадовалась.

– Ночь на дворе, – раздался хрипловатый простуженный голос и на крыльце появился высокий худой мужик с непокрытой седой головой и в наброшенной фуфайке. – Спать пора, а они шляютси. Никакого покоя нет. Что надоть?

Он нахмурился и взглянул из-под нависших бровей.

– Мне бы до утра перекантоваться, – запнулся Евсей, всматриваясь в мужика. Что-то знакомое было в его лице, но не мог вспомнить. – Вот приехал в родную деревню. Побывал в нашем доме. А переночевать негде. Изба на ладан дышит. И замерзнуть недолго. До утра дрожжи продавать возле костра – уже не тот возраст и желания нет. Как бы не окоченеть.

Сказал, развел руками и вздохнул.

– В свой дом приехал, говоришь… – сказал мужик и прищурился, пытаясь рассмотреть в вечерних сумерках прохожего. – А как кличуть тебя, приезжий?

– Евсей Головин, – опять вздохнул Евсей. – Думать забыл про деревню, а наш земляк, Антоха Кувайцев, разбередил душу разговорами про нее, и я отправился в путь-дорогу.

– Видать, твое время приспело, вот и прикатил, – буркнул мужик, зевнул и почесал грудь, а потом полез за куревом. – Одни приезжають, чтобы повинитьси перед родным домом, а иных подвозють, чтобы на мазарках схоронить. И еще ни один мимо не прошел, но не все остались. – И снова взгляд на Евсея: – Гришь, Головины? Они уж тыщу лет, как из деревни укатили, а в их избе Парамоновы проживали, но уже годков пять-шесть, а может поболее, как в город подались. Ты кто будешь? Погодь, вроде признал тебя… Ты же Евсейка, да? Точно, Севка! Откель же ты взялси, чертяка?!

Он шлепнул себя по худым коленям, ткнул босые ноги в кирзовые опорки и зашмыгал к калитке.

– Здоров был, шельма! – захрипел он и ткнул широкую мозолистую ладонь. – Не узнал? Ну, тады богатым буду. – Он хохотнул. – А я Иван Досков. С твоим братаном училися в школе. Стока лет прошло, верно, не помнишь. А я опосля восьмилетки в город подалси. На каменщика выучилси и подалси на стройку. По всей стране колесили, новые города строили, заводы и фабрики. Да всякого в жизни повидал. А потом подхватилси и вернулси. В городе хорошо, а в своей избе получше будеть. Ну, давай, Севка, проходь.

Он продолжал что-то говорить, сам пропустил Евсея во двор и принялся ширять в спину – подгонял его.

И снова собака кинулась в ноги, того и гляди споткнешься. Обрадовалась, чернявка!

Евсей поднялся на крыльцо. Остановился. В вечерних сумерках плохо различались дали. Всё поглотила надвигающая тьма. Зато стали видны редкие огоньки в подслеповатых окнах, где еще жили люди. И, глядя на них, было видно, насколько обезлюдела деревня. Раньше-то она была огромная, по холмам и берегу Ветвянки протянулась. «Пьяная» Васильевка называли. Дома, словно пьяный великан разбросал. Тут пригоршня, там немного, а в том месте целая россыпь, а тут всего лишь пяток и не более. А сейчас смотришь и не можешь взглядом зацепиться. Умирает деревня. Снесут последних жителей на мазарки, и исчезнет она. Лишь останется в памяти людской…

– Проходь, Севка, проходь, – продолжал подталкивать Иван. – Шагай в избу. Повечеряем, потом поговорим.

Он распахнул дверь, скинул на ходу опорки возле двери и исчез за занавеской, которая прикрывала вход.

Евсей остановился на веранде. Вдохнул воздух и задержал дыхание. Вкусно-то как! Хлебом пахнет. Вроде еще молоком. И отовсюду духмяно тянет травами. Пучки разнотравья висели на веранде, а на стене вязанки лука, чеснок и виднелась пара-тройка веников. А, понял – это же банным духом потянуло! Он закрутил головой в полутьме. Но услышал голос Ивана и заторопился. Скинул обувь. Зажмурился от удовольствия. У, как хорошо! Ноги устали в тесных ботинках. Да еще столько времени был в дороге. Сейчас стоял возле двери, а ноги радовались свободе. И шагнул в избу, когда опять раздался голос.

Возле печи стояла невысокая худенькая женщина – седые волосы, поверх косынка, прядка выбилась, сама в халате и еще в теплой кофте. Она внимательно взглянула на него, едва заметно улыбнулась, кивнула головой и молчком принялась расставлять посуду. Нарезала хлеб толстыми ломтями. Вынула из банки пару толстых огурцов, к боку одного прилепился веник укропа, разрезала на кругляши. В миску положила бурых помидор, на боках которых там и сям были видны прилепившиеся листья смородины. Паром исходила картошка в глубокой чашке. Что-то еще было на столе, да разве все усмотришь, когда такие запахи стоят в избе. И сразу же Евсей почувствовал, как проголодался за эти дни. В животе заурчало. Он взглянул на стол и невольно сглотнул.

– Моя жинка, Дарья – дочь Епифана Гусева, нашего колхозного бригадира. Ай, ты уж всех позабыл, – сказал Иван, и она снова оглянулась на Евсея, потом сунула сероватый полотенчик.

– Держи утирку, сполосни руки. Будем вечерять. Не знали, что явишься, баньку бы спроворили.

– Ладно, и без бани неплохо, – сказал Евсей и уселся за стол. – У, как вкусно пахнет! Не хозяйка, а золото!

Он взглянул на Дарью и принялся осматривать стол.

Дарья поправила прядь волос, покосилась на него и заулыбалась. Угодил.

Уже после ужина они вышли на крыльцо. Подымить, как сказал Иван. Евсей стоял, смотрел по сторонам, а потом оглянулся на него.

– А ты знаешь, я не нашел могилки отца и деда с бабкой, – запнувшись, сказал он. – Вроде помнил, где они были, ходил по кладбищу, ходил и не нашел. Все обыскал, везде заглянул, а могилок словно в помине не было. Как же так, а?..

Он вскинулся, опять посмотрел на старого Ивана и опустил голову.

– А что ты хочешь, Евсей? – взглянул исподлобья Иван. – Стока лет не ездили, а хочешь, чтобы могилки сохранилися? За ними нужон пригляд, как за живыми людьми, а вы забросили. Так негоже делать. Надо приглядывать. Там подправил, здеся подкрасил, оградку поменял, аль еще что-нить сделал и на душе покойно, что они оттуда смотрють на нас и тоже радуютси, что не забываем их, помним, а вы – бросили. Это негоже, не по-людски. Эх, жизня, растуды твою в качель!..

Старый Иван вздохнул. Нахмурился. Глубокие морщины по лицу. Взгляд в землю.

Евсей молчал. Покосился на него. Казалось, носом ткнул. И не просто, а повозили не только носом, но и всей мордой, что забыли про отца, выбросили из памяти деда с бабкой. А сейчас приехал и жалуется – не нашел. А кто в этом виноват? Он вздохнул…

– На то были свои причины, что не приезжал, и не нужно меня винить в этом, – набычился Евсей. – Мы уехали пацанами из деревни. Полжизни пролетело. У каждого своя она – эта жизнь, и не у всех сладкая. И у меня не сахаром посыпана. Своих колдобин по горло хватило. Выбрал время и приехал. Только не ожидал, что такое увижу. Все же надеялся, что найду могилки, посижу возле них, но оказался возле разбитого корыта. Не спорю – это моя вина, которую не исправить. От дома осталось одно название. Исчезли могилки, словно нить оборвалась, которая связывала с прошлым. Уйдет наша изба в землю и вообще ничего не останется. Я пешком сюда добирался со станции. Ни одной машины, ни одного человека не встретил. Остановился на холме, смотрел на Васильевку и не узнавал ее – это небо и земля.

И обвел рукой окоем, словно хотел показать.

– Была деревня, а сейчас название осталося, – завздыхал Иван. – У, глазом не окинуть, какой была! А нынче посмотреть не на что… Не думал, что доживем до этого. Эх, лучше бы меня на мазарках закопали, чем глядеть на нынешнюю жизнь! – Он в сердцах сплюнул, растер плевок галошей и задымил быстро, хмуро-зло. – Я когда вернулси в деревню, думал, ну теперича заживу. Вроде работа была, и жизня шла, как в прежние времена. Я устроилси шоферить. Начиналася посевная, там уборочная подоспела, по осени картошка-моркошка и не успеешь оглянутьси, как зима приспела. Зимой немного полегче жилося. А когда жинка померла, вообще домой не появлялси. Дневал и ночевал на работе. Из хозяйства тока кошка осталаси да собака, но и та сбежала. А потом с Дарьей сошелси. Тоже одна куковала. Невмоготу жить одному, тем более в деревне. Я пропадал на работе, а Дарья занялася хозяйством. Раньше корову держали, а когда деревня стала разъезжатьси, продали. Есть свинка, пара овечек, несколько кур и гусей и все на этом. Много ль нам одним нужно? Да всего ничего. На наш век хватит. На пенсию вышел. С весны и до снега рыбалю, за грибами-ягодами ходим, а зимой зайцев гоняю. Они, заразы такие, на задах огородов бегають. Ничего не боятси, ушастые. А вечерами не знаем, чем занятси. Чего тока не передумаешь за ночь-то! Вроде жизня долгая была, а оглянешьси и вот оно – твое детство, где с мальцами носилися словно угорелые, где батя ремня давал за папироски, где… Эх, что говорить?.. Казалося, долгая жизня, а в то же время короткая. Не успели оглянутьси, она пролетела. Позади жизня, сейчас одни мысли, а впереди мазарки дожидаютси. Осталося шагнуть и все – закопали. А ты как живешь, Евсейка? А почто твой братан не приехал? Я частенько вспоминал вас…

Взглянул Иван и замолчал. Нахмурился. Уставился куда-то, и было видно, что мыслями он далеко. Может, в детство заглянул, а может, снова свою жизнь по листочкам перебирает и в стопки складывает. Да, наверное, так и есть…

– Как живу, говоришь… – задумался Евсей и пожал плечами. – Знаешь, Иван, я не смотрю в будущее. Наверное время такое наступило, когда чаще вспоминаешь, чем заглядываешь в новый день. О чем бы ни подумал, а мысли в прошлое возвращают. Нет смысла загадывать на завтрашний день, и тем более на долгие годы. Прошло то время, когда строили планы, когда смотрели в будущее и видели себя в нем. Прошло… Теперь не задумываюсь. Эх, жизнь растакущая! Ты правду говоришь, Иван. Порой сижу и понимаю, до чего наша жизнь короткая. Не успели оглянуться она пролетела. И мы постарели, и все вокруг постарело. Сюда приехал. Знал, что деревня умирает, но думал, пройдусь по улице, как в прежние времена, посмотрю, что с ней стало – с деревней-то, а оказалось, ее почти не осталось. А кто виноват в этом? Может, я с братом или такие же ребята, кто уехал из деревни и не вернулся? Эх, жизнь проклятущая!

Хмуро сказал Евсей и глаза в землю. Закурил, о чем-то задумался.

– А что ты хочешь? – вскинулся Иван и обвел рукой окоем. – Огромная была Васильевка. У, по холмам рассыпалася да вдоль Ветвянки растянулася, а еще на другом берегу стояли избы. Одни уезжали учитьси, другие отправилися за щастьем, а которых на мазарки снесли. Молодежь уехала, а обратно не торопилися. К примеру, меня взять. В город подалси. Думал, выучуся, потом вернуся. Ан нет, в городе интереснее оказалося. Театры, киношки, вода в квартире, уборная… И я осталси. Да полжизни по стройкам моталси. Всю страну изъездили. И многие ехали на учебу, а обратно никого не загонишь. А кто будеть в деревне работать, ежли молодежь умызнула, а там осталися одни старики? Это и есть главная наша беда, что бросили стариков и деревню. Поэтому она умираеть. Школу закрыли, потому что учить некого стало, больница была, тоже закрыли, а хворых не счесть, магазин убрали, а не подумали, как жить нам. Раньше туда ходили, чтобы новости узнать, а теперича пойти некуда. Была Васильевка – дворов не счесть, а сейчас по пальцам пересчитаешь, скока осталося. А пройдеть немного времени и вообще деревня исчезнеть. О-хо-хо!

Иван взглянул на деревню и махнул рукой.

Евсей невольно оглянулся на деревню.

– Магазин закрыли, больницы нет, а как вы живете? – Евсей кивнул на редкие дома. – Всё разрушено, а вы продолжаете жить. Что вас держит тут, не понимаю…

Он пожал плечами.

– Держимся, потому что деватьси некуды, – помолчав, сказал Иван. – Ладно, Андрейка Шилов помогает, но уже поговариваеть, что нужно перебиратьси в райцентр. Он покуда жалеет нас. По деревне проедетси, заглянет ко всем, поспрошает, что нам нужно, и привозит из райцентра. Он шоферит. Не забывает про стариков. Помогаеть. Зимой худо. Вся надежа на него. А летом сами собираемси. Несколько человек сговорятси, и спозаранку отправляемси в дорогу. Пять километров не замечали, покуда были молодыми. А сейчас до соседней деревни доберешьси, и язык на плечо вываливаетси. Пока в магазине проторчишь, вроде мелочь покупаешь, а набираетси много, пока на почту заглянешь, кому пенсию получить, а кто про газеты или письма спрашиваеть, а что тут спрашивать, ежли никто не пишеть. Некому писать-то. Так, по привычке заглядываем. Посидим, поговорим. Новости узнаем да свои расскажем. И не успеешь оглянутьси, пора обратно отправлятьси. Домой кое-как приходишь. Вот так сообща и живем. Летом еще хорошо, а под зиму туго приходитси. Если бы не Андрейка Шилов, наверное, загнулись бы. Бабка Анютка, тетка Матрена и ее хворая дочка, Катюха, у которой умишка маловато, а бывает, Надежда Прохорова под зиму сговариваютси и вместе живуть. Одному-то тяжело в деревне. А тут втроем или четвером все веселее. Какой-никакой пригляд друг за другом. И Шилов присматривает. Поутру всех проведает и отправляетси на работу, а вечером вернетси, снова делает обход. Кому продукты, а другим лекарства, а тем пенсию привезет или старые газеты на почте возьметь. И так до весны, до тепла, а там уж…

Он замолчал. Вздохнул. Махнул рукой, посмотрел на редкие избы, сгорбился, взгляд в землю и надолго замолчал.

И Евсей молчал. Сидел и изредка поглядывал на него. Печаль на душе. Вроде вчера был молодым, не успел оглянуться, как постарел. Только вчера жил в деревне, которая раскинулась по холмам, и казалось, так и будет, а сегодня от деревни осталось всего ничего – это и угнетало. И не успеешь оглянуться, как уйдешь в эту самую землю, лишь память о тебе останется. Ну, если останется…

Евсей вздохнул. Покосился на Ивана. Тот хмурый, взъерошенный. Взгляд в землю. Думает. Многие поразъехались, а еще больше лежит на мазарках. Умирает деревня, и ничего с этим не поделаешь. Поздно. Молодых не осталось, а старики доживают свой век. Молодым легче. В этом возрасте наплевать, где будешь жить. Весь мир перед тобой. Если в одном месте не прижился, собираешься и уезжаешь в поисках лучшей жизни. И колесишь по земле-матушке. Остановился, осмотрелся, нет, не моё место. Передохнул и снова отправляешься в дорогу. И так, пока не постареешь… У молодых взгляд другой на жизнь. Проще, что ли… Они не воспринимают утрату, как старики. Ну и что, что родной дом умер. Перед ними огромный мир, в котором этих домов как звезд на небе – любой выбирай. И выбирали. Оставались жить. И молодые не задумываются, что рвется эта самая нить, которая связывала их с родным домом, как пуповиной. И Евсей не думал, что порвется эта нить, но оказалось…

– Хватит дымить, – на крыльце появилась Дарья, зябко передернула плечами. – Заходите, куряки. Поздно уже. Пора на боковую. Евсей, оставайси с ночевьём. Не отнекивайси. Тебе постелила на диване. Не ночевать же в холодном доме. А здеся всё веселее. И тебе хорошо, и нам в радость.

Вроде хмуро сказала, а по лицу было видно, что радуется она. Редко бывают новые люди в деревне, а в доме тем более. И поэтому радовалась каждому…

Иван вида не показывал. Хмурился. Оно понятно. Десяток-другой стариков в деревне и все на этом. Насупился для вида, а в душе тоже радовался…

Старая Дарья осталась спать в задней избе, а Иван и Евсей ушли в переднюю избу, скинули одежки и завалились на свои места. Завздыхали. Иван натужно закашлялся, заворочался на диване, гулко несколько глотков из ковшика, громыхнул по табуретке, немного поелозил, и затих. Было слышно, Дарья молилась. Потом долго скрипела половицами. А вскоре притихла. Задремала…

А Евсей не мог уснуть. После долгих дней пути, казалось, уляжется и тут же заснет, ан нет, не получилось. Лежал, таращил глаза во тьму и никак не мог заснуть. Все перед глазами всплывала Васильевка или то, что от нее осталось. И как-то сразу вспоминалась старая деревня, где жителей было куда больше, чем сейчас во всех близлежащих деревнях. Было много, а сейчас по пальцам пересчитаешь…

И снова закрутились мысли в голове. Опять перед глазами далекое прошлое, когда отец брал с собой на рыбалку. Рано поднимал. За окном еще было темно, когда они собирались и уходили к реке. Евсей тут же на берегу стелил фуфайку, укладывался на нее, укрывался другой полой и засыпал, а старший брат помогал отцу. И возвращались с первыми лучами солнца, потому что отцу нужно было идти на работу. Но, бывало, вечером уходили на рыбалку. Мать ворчала, а он посмеивался. И они огородами подавались к Ветвянке. Там у них было свое место (интересно, а сохранилось ли оно сейчас? Вряд ли… Наверное, тоже умерло, как и деревня). Разжигали костер на берегу реки. И засиживались допоздна. Здесь уже не рыбалка была, а просто сидели и слушали, что рассказывал отец. Притулятся к нему и молчат. Отец закуривал и начинал рассказы про деревню, про старое время, про войну или людей. Многое рассказывал, а начнешь перебирать и понимаешь, что он говорил о жизни…

И вздрогнул Евсей, когда в ночной тиши раздался приглушенный кашель и Иван присел на диван.

– Чую, не спишь, – вполголоса сказал он. – И мне не спится. Таращил глаза в потолок, все бока отлежал. Слышу, ворочаешьси. Ага, думаю, еще один полуночник. Что не спишь, Евсей?

И заскрипел старым диваном, усаживаясь поудобнее.

– Сам не знаю, – пожал плечами Евсей и прислонился к стенке. – Может, поездка сказывается, а может, на деревню посмотрел и одни думы о ней. Сколько лет не был и не сосчитать, а тут приехал и глазам не верю, что с ней стало. Вроде ничего уже с деревней не связывает, а мыслей полное ведро, только и успевай зачерпывать. Вот и лежал, мысли с одной полки на другую перекладывал. Сам-то что не спишь?

И покосился во тьму.

– Чем старше становишьси, тем сон короче. Вроде задремлешь, опосля замечаешь, что лежишь с закрытыми глазами, а мыслями незнамо где, – помолчав, сказал Иван. – Видать, время такое подоспело, когда спишь вполглаза и мыслей немерено. Всю ночь крутятси в башке, а утром поднимешьси, не голова, а чугунок. Чего тока не передумаешь за ночь! О чем бы ни подумал, а мысли все равно в прошлое возвращают. И начинаешь перебирать да всех вспоминать…

Они долго сидели в темноте, а вспомнить было что. И перебивали друг друга, толкали в плечо или в бок, и торопились рассказать, что уже давным-давно сказано и пересказано было, а сейчас словно впервые вспомнили про это. И шушукались, и посмеивались и замолкали, когда из задней избы доносился сердитый голос Дарьи, что не спится им, полуночникам. И молчали, чтобы снова о чем-нибудь рассказать. Кажется, уже обо всем поговорили, всех и всё вспомнили, но проходит немного времени и кто-нибудь из них двоих снова начинает рассказывать. Иван то и дело перебивал, все разговоры переводил на городскую тему. Сам давно уехал оттуда, в деревню вернулся, а все же мысль о городе не покидает его. И поэтому расспрашивал, сравнивал жизнь городскую и деревенскую, а потом надолго замолкал, о чем-то думая…

– Сейчас куда-нибудь подамси, моя Дарья следом на крыльцо выйдеть и смотрит, покуда не вернуся, – неожиданно сказал старый Иван. – Раньше было хорошо. К одному зайдешь. К другому, там посидишь, тут поболтаешь, а сейчас и податьси некуды. И Дарья раньше к соседям бегала или они к нам заглядывали, а теперь некому стало. От избы до избы не докричишьси, и некому стало по гостям шлендать. А за годы, пока живу, по пальцам можно пересчитать, кто приезжал в деревню. Нет, не вернулися, а тока проведали и снова укатили. Вот и ты приехал, ночку переночевал и снова вернешьси в город. Никто не хочет оставатьси здесь. Севка, а может, ты надумаешь, а? Есть свободные крепкие избы. Оставайси, а? Все равно один живешь, а тут бы сообща. Все было бы веселее, чем в твоем городе…

Он взглянул на Евсея и снова замолчал. Видать, ждал, что тот ответит, а может, вспоминал, какой была деревня, а сейчас глянуть не на что. Но Евсей молчал. Не знал, что отвечать, а обнадеживать не хотелось.

Старый Иван долго сидел на краешке дивана. Потом вскинулся, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и молчком поднялся. Ссутулившись, ушел на кровать. Взвизгнула панцирная сетка, следом протяжный скрип, и наступила тишина.

Евсей долго лежал, прислушиваясь к звукам. Вроде ночная тишь, а звуки отовсюду. Там ходики идут, Дарья повернулась во сне, а может, и не спала, заворочалась, бока отлежала и ждет, когда утро наступит и ей нужно подняться, чтобы затопить печь и что-нибудь приготовить. А потом будет весь день колготиться по хозяйству, там уберет, здесь что-нить сделает, а туда нужно заглянуть и это сделать. Вроде дел-то не осталось, а день промелькнет, и не заметишь, как вечер наступит. И так каждый раз…

За окном было темно, Дарья поднялась. Было слышно, как она гремела чугуном, растопила печь, снова принялась что-то переставлять, потом зазвякала ложка. И вскоре потянуло блинами. Такими же, как мать раньше пекла. На диван запрыгнула кошка. Ткнулась в руку, потом забралась на грудь, громко и протяжно замуркала, словно хотела сказать, пора подниматься, лежебока, а то завтрак проспишь. И помчалась на кухоньку.

Зевая, Евсей взглянул на кровать. Старого Ивана не было. Когда он вышел, Евсей даже не заметил, хотя, как казалось, не спал, а дремал вполглаза, но прозевал.

– Что зашебуршилси? – донесся скрипучий голос Ивана. – Что соскочил ни свет ни заря? Тёмно за окном, а ты уже на ногах. Повалялси бы еще чуток…

И зашелся в долгом кашле.

– У, как вкусно блинами запахло! – Евсей вышел на кухню, где старый Иван сидел за столом, а жена его возилась возле печи. – Вроде не спал, а привиделось, будто в детстве оказался, и мать печет блины. Чуть не окликнул ее…

Он оглянулся, словно искал мать.

– А, бывает спросонья, – закивал головой Иван. – Меня в армии завалило на учениях. Чуть не раздавило. С трудом достали едва живого. Вот и снитси с той поры, что опять завалило, а я выход ищу. Скока раз с кровати падал, все лазейку искал. Воздуха не хватаеть, того и гляди задохнуся. Как рвануся, так на полу и оказываюся, потом сижу и головой трясу, вроде в избе сижу, а сам под завалом нахожуся. А если выпью рюмашку-другую, хоть вообще не ложись. – Он помолчал, потом кивнул: – Ты умывайси, Евсей. Вон там мыло лежить. Духмяное – страсть! Это Андрей Шилов из города привез. Сегодня Дарья достала. Умойси. Утирка на гвозде. И за стол садися. Почаёвничаем, кишки пополоскаем.

Иван витиевато матюгнулся, когда обжегся об чайник, невольно взглянул на икону, подул на пальцы, тряпкой прихватил ручку и принялся наливать в бокалы.

– Иван, а сено-то заготавливаешь? – сказал Евсей, когда они вышли на крыльцо и махнул рукой. – Что-то не вижу ни одной копны на меже, и двор пустой. Я помню, как на сенокос ездили. Нам пай выделяли вдоль Ветвянки, где был старый брод. У, сколько родители накашивали, на два года хватит. Весь двор был завален. Ометище ставили – загляденье. Не опасались, что скотинка останется без сена. А сейчас что?..

Он закрутил головой, осматривая двор, где, кроме поленницы, ничего не было.

– У вас знатный был пай. Помню. Мы косили рядом с крутояром. А сейчас наши угодья стоять, – буркнул Иван и задымил густо, быстро – зло. – Некому косить-то. Так, для себя немного заготавливають и все. Посмотришь, ни копенок, ни стогов, тем более ни одного омета не видно по деревне. Некого кормить сеном, некого. Полторы козы на всю деревню. Кустарником зарастають наши угодья. Эх, жизня, раскудри твою мамашу!

Он засопел.

Евсей помнил, как уезжали деревенские жители. Уезжали в поисках лучшей жизни. Не они виноваты, что деревни умирают. А те, кто сидел в кабинетах, ничего не сделали, чтобы сохранить ее – деревню. И люди плакали, бросая свои дома, потому что было прошлое и жили в настоящем, а вот будущего у них не было…

– Покуда еще жить можно, – помолчав, сказал Иван. – Летом сюда наезжають отдыхающие. Много их! Одни на постой просятси, видите ли, не могут в палатках спать, комары заедають, а другим деревня не нужна, они сразу к речке подаютси. И неделю-другую живуть, лишь в соседнюю деревню, в магазин заезжають за хлебом аль крупой, а бывало, чтобы молочком разжитьси. Когда ягода поспеет, тоже недуром лезуть. Кто на машине, другие на рейсовом автобусе, а некоторые целую кодлу за собой тащат. С работы, видите ли, автобус выделили и они решили по ягоды съездить. Вот от таких ягодников самый разор для нас и природы. Меньше соберуть, зато все потопчуть, а уж сколько выпьють – это одному боженьке известно. Кто сам в автобус садитси, а других под руки затаскивають. И не ягоды нужны им, а пьянка на свежем воздухе и никакого присмотра. Пей и тут же можешь валятьси, и никто тебе за это ничего не сделаеть. А попробовали бы в городе такое учинить, их бы сразу под белы рученьки и в кутузку, а здеся можно… Эх, люди-людишки! – Он снова замолчал, потом взглянул на Евсея: – Осенью нас не забывають. Сам знаешь, скока грибов по осени. И едуть, и едуть, корзинами и мешками собирають, словно две жизни собралися жить. Да ты приезжай на следующий год и возьми скока тебе надобно, ан нет, он лучше выбросит, зато сейчас и под завязку. А зимой про нас забывають. Нечего делать в эту пору. Снегом замететь, и не докричишьси. Бывало, выйду на двор, а тишина такая, аж в ушах звенить. Ни лая собак, хотя их и так штуки две осталося, а остальные убежали или волки задрали – кто знаеть Стоишь и думаешь, а осталси ли кто живой в деревне? Ни звука, ни сани не скрипнуть, ни калитка, а машина тем более не проедеть в зимнюю пору. Тишина, снег вокруг, а до весны еще – ой, как далеко!. День короток зимний, а вечера и ночи долгие – страсть! Вроде все обговорим с Дарьей, она занимаетси своими бабскими делами, я что-нить делаю, а на часы взгляну, а там еще вечер. А впереди ночь. И ждешь, когда наступит утро и придеть новый день. Но самое страшное, Евсейка, – это помереть в морозы. А кто хоронить-то будеть? Один мужик и три старика на деревню. Земля мерзлая, ломом не возьмешь. Некому могилку копать. От двора до двора не докричишьси, а тем более не пролезешь в зимнюю пору. Стока намететь, по грудь сугробы, избы по крышу заносит. И боишьси, если помрешь зимой, никто и не узнаеть. Я уж Дарье сказал, что летом или по весне помру. Все веселее на душе. Помогут с могилкой. Отнесут на мазарки. Закопають и помянут, а я буду лежать под белой березкой и радоватьси, что помер вовремя и не мучил наших стариков лишней работой. Наверное, так и другие думають…

Он замолчал. Плечи опустились. Взгляд в землю. И не шевелится.

– А что же ты в город не переберешься, Иван? – сказал Евсей. – Забрал бы Дарью и подались туда. Устроились бы в домоуправление. Сам слесарем, Дарья дворником. Получили бы комнату. И живи – не хочу! Все лучше будет, чем здесь.

– Некуда уж подаватьси. Поздно, – завздыхал Иван. – Жизнь прошла. Отселе уходил молодым, и в эту землю вернуся, когда время придеть…

Плечи его опустились. Взгляд в землю. И не шевелится.

После завтрака Евсей засобирался и пошел к речке Ветвянке. Долго бродил по берегу, пытался найти место, где с отцом рыбачили, и не получилось. Посидел на обрыве, послушал, как картавит перекат, а потом пошел по гостям, в каждом доме оставлял гостинчики, которые привез с собой. Вроде в деревне осталось всего ничего жителей, а гляди же ты, новость, что он приехал, всех облетела. Сначала баба Вера пришла, когда они еще завтракали, поспрошала, а потом к себе зазвала. Как же, быть в деревне и соседей не навестить? Так не принято у нас. Не обмани! И Евсей пошел к ней. Он уж толком не помнил бабу Веру, давно уехали в город, а она будто вчера с ними рассталась. И говорила, и вспоминала о той, о прежней жизни, и было видно, как она рада, что Евсей не прошел мимо нее, а вот сидит рядышком и разговаривает. И она радовалась…

Потом у дядьки Николая Антохина посидел. С ним поговорили. Разговоры ни о чем. Больше вспоминали. А затем подался к Матвеевым. Там ждали его. По рюмашке хотели опрокинуть, за его приезд, но отказался. Ну ее – эту самогонку. Потом голова будет трещать. А вот от чая не отказался. Два стакана выдул с карамельками. И опять разговоры. И снова ни о чем, а больше вспоминали прошлую жизнь, да расспрашивали о городе, приветы брату передавали, чтобы не забывал их, а при случае, приехал. И так, пока не ушел… А там уже к Лосевым, к тетке Алене и дядьке Кирьяну заглянул. От всего отказался. Полон живот, а они потчуют. И стараются подложить побольше. Пусть снедь немудреная, зато от души. Он для вида небольшой кусочек съел и все на этом. Поговорили, повспоминали и снова к другим соседям. Нельзя пропустить. Мало соседей осталось. Он многих не помнил, а его знали, и брата не забыли, мать вспоминали с отцом. И так, пока в последней избе не побывал. И повсюду ему были рады. И в каждой семье разговоры, но больше вспоминали, чем заглядывали в будущее. Они жили прошлым, которое казалось светлым, и только разговоры о нем и никакие больше…

А вечером засиделись с Иваном. Пора бы на боковую, а они не могли угомониться. Оно и понятно, Иван был рад каждому, кто появлялся в деревне, а уж ему тем более. Столько лет не виделись. Вроде за эти два дня все переговорили и опять возвращались по десять раз и снова начинали вспоминать одно и то же. Каждый раз появлялось в разговорах что-то новое. И спать завалились далеко за полночь, но все равно, пока уснули, нет-нет опять начинали говорить, пока Дарья не утихомирила, пригрозила, ухватом прогуляться по хребтинам. Посмеялись и затихли…

А утром в дорогу. Пока собирал сумку, к дому потянулись соседи. Кто-то присел на низкую лавку, а другие притулились к забору. И заволновались, когда появился Евсей на крыльце.

– Ты уж не забывай про нас, Евсей, – загомонили они, а некоторые норовили сунуть свертки. – Возьми гостинчик. Грех отказываться – это от души. Поезд довезет. А дома иной раз вспомнишь, когда гостинчик в руки возьмешь. А этот брату отдашь. Приветы передавай ему, да и всем, кто из нашей деревни. Вы же в городе живете, может, видитесь. Пусть наведаются в деревню. А то совсем забросили ее. И сам по теплу приезжай. Мы уж вас от души…

И говорили, и говорили…

Евсей к каждому подошел и попрощался. Одним что-то говорил, а других обнимал, заглядывая в лица, и подходил к следующим. Он смотрел и не знал, что ответить. Он и сам не знал, получится ли приехать, да и будет ли желание. И поэтому отмалчивался, пожимал плечами…

А потом они пошли с Иваном. Иван в большой телогрейке. Колом на нем висит. Сам худой, длинный и одежда на нем словно на вешалке. Он шагал, вскидывая длинные ходули, руки опущены, взгляд в землю. Было видно, он не хотел, чтобы Евсей уезжал. Но ничего не поделаешь, ведь у каждого своя жизнь. И шагал молчком…

Евсей ненадолго подошел к своему дому. Вчера не получилось. Засиделся возле речки, потом гостил у соседей. Поздно вернулся. Темно было на улице. Иван уже забеспокоился, куда пропал. А увидел его, обрадовался. Сейчас шагали, Иван насупился, редкий раз посматривая на него…

Иван остался на улице, когда они подошли к дому. Евсей зашел во двор. Постоял, осматривая низкую избу. Осторожно подошел к двери. Хотел было зайти, но передумал. Не было смысла пытаться оживить то, что давно умерло в душе. Плотнее прикрыл дверь, чтобы никто не зашел. Обошел дом. Сорняки кругом, запустение. Постоял, вздыхая, потом прижался к холодным бревнам и затих. Надеялся, что душа отзовется. Но душа молчала. Он недолго простоял так. Опять вздохнул. Окинул взглядом избу и зашагал прочь.

Иван следом подался. Молча шли, пока не добрались до мостика через безымянную для Евсея речушку. Остановились.

Иван хмуро взглянул на него.

– Может, останешьси, а? У нас бы перезимовал или подобрал избу. Все веселее с нами, чем одному в городе. Молчишь… Ну приезжай, как можешь, – завздыхал Иван, помолчал, потом сказал: – Ты видел, Евсей, скока нас осталось. По пальцам пересчитаешь. На другую осень будеть чуток поменьше, потом еще меньше останетси, одной руки будеть много, чтобы живых сосчитать, а пройдеть несколько годочков и…

И не договорил. Короткий всхлип. Плечи его затряслись. Опустил голову. Подался было к Евсею, чтобы обнять его, а может, попрощаться, но махнул рукой. И, не оглядываясь, направился обратно.

Евсей почуял, как невольно навернулись слезы. Потоптался на мосту, посмотрел вслед Ивану и ничего не сказал. Махнул рукой, словно хотел остановить его, но не стал окликать, а нахмурился и задумался, потом развернулся и зашагал в сторону станции, постоянно оглядываясь на деревню среди березок и Ивана, который замелькал среди кустов на вершине пологого холма и скрылся за поворотом. Евсей вздохнул. С Иваном нить оборвалась, связывающая его с прошлым. Он хлюпнул носом, остановился, в который раз оглянулся и закрутил головой, будто оказался у росстани дорог, где в одной стороне была деревня, а в другой город. И ему нужно было выбрать, по какой дороге пойти… В Васильевке осталось его прошлое, но будущего в ней не было, а там городская жизнь, где всё знакомо до мелочей, где не нужно думать о завтрашнем дне, потому что он обязательно наступит. Евсей еще раз оглянулся. Он надеялся, что увидит Ивана, но его не было. Опять невольно навернулись слезы. Евсей смахнул слезы, долго стоял, о чем-то задумавшись, потом подхватил сумку и зашагал на станцию, словно обрывал связующую нить с прошлым. Но появится ли у него желание вновь приехать в деревню, где жителей по пальцам на одной руке можно пересчитать, а родные могилки и вовсе исчезли – он не знал…

Время пришло, некуда стало торопиться. Молодость пролетела, когда хотелось самого себя перегнать и всегда быть с флагом впереди. Торопился жить, старался все дела переделать, которых всегда было непочатый край, всё хотел обнять необъятное, но прошли годы и настал момент, когда оглянулся и глазам не поверил, что жизнь-то проходит, а он не заметил её, не познал – эту самую жизнь, потому что, кроме работы, ничего не видел. И захотелось повернуть время вспять, но не для того, чтобы снова пропадать на работе, не замечая ничего вокруг, а вернуться и хотя бы всего лишь немного, всего какое-то мгновение пожить другой жизнью, испытать, что это такое…

А сейчас, когда наступала поздняя осень и, казалось бы, вот-вот сыпанет снег, Петр Акимов отправлялся в забытую богом деревушку, от которой осталось всего ничего дворов. Несмотря на непогодь, уходил к речке Ветвянке. Усаживался возле костра, смотрел на серую застывшую воду, низкие облака, слушал шорох осенней мороси и вспоминал прошлое, перебирал жизнь, пытаясь разложить её по полочкам, и понимал, что, кроме работы и учебы, ему вспомнить не о чем, потому что ничего другого он не видел, в чем и винил себя. Сидел и вспоминал далекое прошлое, когда еще были живы родители, и себя – молодого и задорного, с красным дипломом в руках, а перед ним был необъятный мир, и хотелось раскинуть руки и закричать радостно и восторженно и казалось, что впереди долгая и нескончаемая жизнь, в которой он всего сможет добиться. Да, многого добился, но еще больше мимо него не прошло, а промелькнуло, а он даже не заметил.

А еще он приезжал сюда, чтобы заглянуть в свою душу и подумать, а может, встретиться с одиночеством или себя найти в одиночестве, не которое сопровождало его всю жизнь, а другое одиночество. Даже оно бывает разным. В городе одиночество суматошливое, как сама городская жизнь. Вроде люди спешат, каждый торопится по своим делам, и ты вслед за ними бежишь, чтобы не отстать, но лучше перегнать и быть с флагом впереди. Вроде все вместе, все рядышком и поддерживают друг друга, а присмотришься, каждый шагает своей дорогой. И получается, вокруг много людей, но каждый шагает со своим суетным одиночеством. А здесь, в этой Васильевке, где жителей-то осталось на несколько холмиков на погосте, как сказал один старик, тоже чувствуешь себя одиноким, но здесь другое оно, более близкое для его души, а потому – желанное. Оказывается, его не нужно искать. Достаточно приостановиться, прислушаться и понять себя, осмотреться и заглянуть в свою душу и почувствуешь, что одиночество вокруг и внутри тебя – тихое и благостное, светлое и задумчивое, как природа поздней осенью. И мысли такие же неторопливые и спокойные, теплые и чистые, несмотря на осеннюю непогодь…

Каждый год Петр Акимов приезжал поздней осенью в Васильевку, от которой осталось-то дворов десять, а может пятнадцать, но и те разбросаны друг от друга, что не докричишься. Он приезжал сюда, чтобы заселиться в крайнюю избу, стоявшую подле березового колка, что был чуть ли не на берегу извилистой речки Ветвянки. Березы не любят большую воду, сторонятся ее, а эти прижились, но стволы у них изогнутые и корявые, а кора не светлая, как у всех берез, а черная и рыхлая, разотри между пальцами и посыпется словно песок, а некоторые березки уже валялись на земле, может, бурей выворотило, но скорее всего от старости. У каждого дерева, как и человека, свой век, и каким он будет – этого никто не знает, тем более – ни люди, ни деревья…

Приезжая сюда, Петр Акимов бродил по округе, но чаще уходил в березовый колок, что был возле речки. Под вывороченным комлем, в своем убежище разводил маленький костер, а хвороста было предостаточно. Осенняя морось сеет весь день, скрывая округу в туманной дымке. Присядешь возле костра – тепло от него, и ты со своими думами и светлым печальным одиночеством…

Много лет прошло с той поры, когда он перестал ездить в осточертевшие санатории и дома отдыха, куда каждый год выделяли путевку. Если присмотреться, везде одинаково, как отдых, так и лечение. Казалось, даже соседи попадали все на одно лицо. С утра и до позднего вечера одни разговоры про работу, кучи неизлечимых диагнозов, от которых умереть легче легкого, а уж инвалидом стать и того проще, но все они – эти соседи, сразу становились здоровыми при виде бутылки на столе, а донжуанами были почти все если не на деле, так на словах…

Казалось, всё должно быть наоборот, чем старше становишься, тем больше хочется комфортной жизни. Хочется отдохнуть, чтобы за тобой поухаживали и позаботились. Прогулки по аллейкам парка. Долгие беседы ни о чем с новыми знакомыми. Ну и постараться показать себя бравым кавалером, когда делали вечера отдыха в санатории или на курорте. И от вкусненького не откажешься, что уж скрывать-то, но именно это и стало надоедать Акимову. И чем старше становился, тем меньше манили санатории и курорты, а хотелось непонятно чего, а чего и сам не знал. Всякий раз одолевало беспокойство, когда отправлялся в очередной отпуск, где ждала спокойная и ничегонеделающая жизнь. Душа была не на месте, а объяснить себе, понять свою душу – он не мог. Сказать, что пресытился курортами – наверное, нет. Всё же раз в год ездил. Так и в этот раз получилось. Отпуск был на носу и нужно решать, куда отправиться – в санаторий, где можно подлечиться, или на курорт, чтобы отдохнуть и позагорать возле моря. Конечно, можно было еще на турбазу уехать или пойти с группой в поход, но опять-таки что-то не хватало ему в этой современной сегодняшней романтике, где всё было расписано до мелочей. И ему всё чаще хотелось одиночества. Забиться бы в какую-нибудь щель, чтобы никого не видеть и не слышать, чтобы и тебя не тревожили, и остаться наедине со своими беспокойными мыслями и своим уже привычным одиночеством…

В один из дней, вернувшись с работы, Петр Акимов присел на лавочку возле подъезда. Достал сигареты. Закурил. Рядом пристроился сосед. Разговор ни о чем. Односложные вопросы и такие же ответы. И тут Акимов посетовал, что отправляют в отпуск, а ему ох как не хочется тащиться на курорт. Вообще ничего не хочется, всё до такой степени обрыдло, что одно желание – закрыть бы глаза и чтобы никого не видеть и не слышать. Сосед рассмеялся.

– А что тут голову ломать, – хохотнул он. – Ты ж, Петро, в своих санаториях и курортах уж который год по замкнутому кругу ходишь. Вроде отдыхал, а вернешься домой, и словно никакого отдыха не было да и вспомнить нечего – это главное. Ну о чем можно вспоминать, проторчав целый месяц в санатории? Завтрак, обед, тихий час, полдник и ужин, вечерний променад по территории санатория, вечер отдыха непонятно от чего, редкий раз походы в магазин, где бутылку возьмешь и с соседями по палате выпьешь на ночь глядя, а еще с какой-нибудь бабешкой на лавочке поворкуешь или по той же аллейке пройдешься и всё на этом. Ты, Петро, взял бы и бросил эти курорты и отправился куда глаза глядят. Ткнул пальцем в карту, собрал манатки и уматывай на поезде или самолете. А там найдешь, где остановиться. И чем дальше в глушь заберешься, тем лучше, как для организма, так и для твоей души. Сразу все болезни пройдут.

– И куда ехать прикажешь? – с насмешкой сказал Акимов. – Страна преогромная! Попаду в Северный полюс, так я должен ехать, чтобы задницу морозить. Ну ничего себе – отпуск называется!

– Вот-вот, о чем и говорю! – ткнув пальцем в небо, сказал сосед. – Ткнул и поехал. Страна огромная, а глухих мест еще больше, где живут настоящей жизнью, а не той, которая перед глазами проходит. Мы привыкли к городам, к цивилизации, спать на белых простынях, с вилки-ложки кушать, а ты, наоборот, уезжай от нее – этой цивильной жизни, забейся в глухомань и попробуй прожить свой отпуск, как тамошние люди живут. Сам же говоришь, что тебе нравится одиночество и тишина, но самое главное – твоя душа обретет покой. Я знаю, что говорю. На себе испытал…

Сказал, но не стал объяснять. И понимай его как хочешь.

Акимову не то что нравилось одиночество, он просто-напросто привык к нему. Можно в толпе быть одиноким. Да, так и есть. Всю жизнь его сопровождает это одиночество. Наверное, сам виноват. Молодой. Планов громадье. Хотел весь мир перевернуть. Казалось, в нем столько силы и энергии, что будет жить вечно. И планы были далеко идущие, но почему-то женитьба в них находилась на последнем месте. Сначала великие дела, а потом, как в песне поется: «Первым делом самолеты, ну а девушки потом». Так и получалось в жизни. Сверстники гуляли, веселились, за девушками ухаживали, а приходило время, обзаводились семьями, а вскоре ребятишки рождались. И они были счастливы. Акимову этого было мало. У него на первом месте учеба и работа – это и было его счастье, где он готов был дневать и ночевать, а в свободное время сидел с книгами. Знакомые посмеивались, что он женился на работе или работа женила на себе. Нет, правда, он встречался с девчонками, но всегда недолго. Бросали его. Скучным казался. Правильно, вместо того чтобы звездами любоваться при луне, стихи читать и про любовь говорить и целоваться, он про свою работу рассказывал, про станки и завод, где работал. И так увлеченно говорил, что забывал, что рядом девушка идет, которая ждет, чтобы ей ласковые слова говорили, под руку взяли, а то и обняли, а он идет и размахивает ручищами, словно с трибуны речь говорит про огромные станки, которые привезли на завод и он с бригадой занимался установкой и подключением. И вот теперь с этими станками они смогут добиться небывалых результатов. Добивались, но в работе, а с девушками ни одна из них больше двух свиданий не выдерживала. Время шло. Акимов все больше и больше уходил с головой в работу и всё реже встречался с девчонками, а про женитьбу как-то стал забывать, потому что и без нее забот полон рот. И получилось так, что он вообще махнул на себя рукой. И не только на себя, но и свою семейную жизнь, потому что были дела куда поважнее, как он считал. Видать, судьба такая – быть холостяком, решил он. И с той поры больше не думал о семье…

Петр Акимов досадливо отмахнулся от соседа с его советом, а потом задумался. Конечно же легче отправиться проторенной дорожкой – это поездка в санаторий или на курорт, где живешь на всём готовом. Приехал и почти весь отпуск провел, отдыхая непонятно от чего. Готовить не нужно, трижды в день кормят. Стирать тоже не надо и полы вымоют и пыль протрут. Экскурсии, вечера отдыха, всякие викторины и еще много развлекательно-полезных мероприятий проводили для отдыхающих. Вроде бы всё хорошо, живи и радуйся, но с каждым годом чего-то стало не хватать. Первое время, заметив свое недовольство, посмеивался над этим. Говорил, чем старше становишься, тем характер вреднее. А потом всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что и правда, осточертели санатории, надоел город с его суетой и людскими реками, что текли денно и нощно по улицам, и казалось, конца и края им не будет. Глаза бы не смотрели на всё, что его окружает, и хотелось всего лишь одного – забиться подальше и чтобы его никто не трогал, никто не беспокоил. Но в то же время, если следовать совету соседа, он не мог представить себе, что собрав сумку, помчится в неведомую даль, как в песне поется. А для чего помчится – за туманом и за запахом тайги? Да вроде бы уж возраст не тот, чтобы ехать за романтикой в дали дальние. Он и в молодости не был романтиком. Все мечтали, куда-то уезжали или приезжали, а он вцепился в этот завод, где работал, и больше ему ничего не нужно было. Вся его романтика – завод и любимая работа. Он готов был дневать и ночевать на заводе. А теперь глаза бы ни на что не смотрели. Видать, старею, как он сказал…

И всё же Акимов решился, прислушавшись к словам соседа. Отмахнулся от путевки. Оформил отпуск, получил отпускные, взял билет на поезд дальнего следования, чтобы в любой момент можно было сойти, если понравится место, или дальше ехать, пока не упрешься в конечную станцию, а там хоть оставайся или обратно езжай. Петр отдал ключи соседям, чтобы присмотрели за чахлой геранькой да и вообще присмотрели, вдруг кран потечет или труба прохудится.

– Петро, а ты куда собрался?

– Куда глаза глядят, – буркнул Акимов любопытной соседке. Собрал сумку и уехал, а куда – этого никому не говорил, да потому что сам не знал. И правда, куда глаза глядят…

Он забрался в такую глухомань, сам испугался, что отсюда в осеннюю слякоть не выберется. Деревушка всего ничего – это он разглядел, когда его на попутке добросили до поворота, ткнули на едва заметную заросшую дорогу и сказали, что там твоя Васильевка с Колиными березками. Шофер хохотнул и уехал…

Он остался на обочине. Осмотрелся. Пожухлая трава, там и сям видны березки с редкой листвой, чуть посильнее задует осенний промозглый ветер, и она слетит. Небо стало низким, по которому не мчались, а едва ползли толстые неповоротливые тучи. Вроде в городе не замечаешь этого, потому что торопишься и времени не найдется, чтобы поднять голову и посмотреть вверх, а тут сразу же небо бросилось в глаза. Казалось, ткни в тучу и дождь ливанет. Акимов поежился, взглянув на них и прислушиваясь к резким знобящим порывам осеннего ветра. Правда, в душе не раз пожалел, что он согласился на эту авантюру, как он считал, помчаться куда-то вдаль и неизвестно для чего. Сейчас бы лежал в просторной палате, поплевывал в потолок, три раза сходил бы в столовую, наелся, что душа пожелает, а мало, можно на рынок зайти, в кафе посидеть или в магазине что-нибудь купить. Не жизнь, а малина, потому что ни о чем не нужно заботиться, за тебя думают другие, но вместо этого ничегонеделания, он очутился за тридевять земель неподалеку от деревни Васильевки с березовыми колками. Вот эти светлые названия и увиденные березки, когда он вышел на глухой станции, соблазнили его, а может, сам соблазнился, когда перед ним в позднюю унылую осеннюю пору замелькали стайки светлых березок, а кто-то из пассажиров сказал, что неподалеку есть деревушка Васильевка, а еще ее называют Колины березки, и рассказали историю, как один чудаковатый житель много лет высаживал березки в деревне, и они принялись, а вскоре вся округа покрылась березами. И он не удержался. Вышел на глухой станции. Чуть ли не полдня просидел, ожидая попутку, а увидел ее – обрадовался. А потом узнал от водителя, что еще здесь есть речка Ветвянка. Глянешь на нее, а она вся кустами заросла. Видать, от этого и название пошло. И Акимов окончательно решил, что пора ставить точку в своем путешествии…

Петр Акимов проводил взглядом грузовую машину, потом подхватил сумку и поднялся на вершину пологого холма, откуда была видна деревушка. И, правда, повсюду растут березы. Всякие! Невысокая березовая поросль, словно молоденькие девчушки разбежались в разные стороны, а там старые березы видны, косы до земли опустили, а под ними вся земля золотом березовым усыпана. Акимов закрутил головой. Показалось, даже воздух пропах березовыми листьями, а еще лучше сказать – банным духом потянуло. Дома там и сям виднелись и возле каждого дома по две, а то и три-четыре березы растут. Он где-то слышал, что в березу молния не попадает. Наверное, так и есть, один из жителей повсюду насадил берез, да, наверное, и сами по себе разрослись за долгие годы. Может, когда-нибудь и были улицы в деревне, а сейчас – нет. Двор от двора – не докричишься, а между ними, да что говорить-то, повсюду березки хороводы водят. Наверное, поэтому и деревню назвали Колиными березками, а на деле-то она – Васильевка…

А там речка видна. Вроде неширокая, но извилистая – это заметно по кустам, росшим по берегам. На другой стороне лес растет, мрачный ельник в основном, поэтому удивительно было смотреть на светлые березы, что разрослись на этом берегу, как бы разделяя округу на темную и светлую. Акимов присел на холме. Прислушался. Васильевка словно вымерла, но у каждого человека своё время в этой жизни, одни умерли, а другие живут. Вот и водитель сказал, что в ней еще есть жители. А потом заметил собаку, что неторопливо протрусила в сторону приземистого дома. Гавкнула. Ей вторила другая собака. И тут же разорался петух, а следом еще один. И всё. Видать, всего лишь два петуха на всю деревню. А там мукнула корова. Кто-то еще держит кормилицу. Звякнуло ведро. Скрипнула калитка. Акимов обрадовался. Жива еще деревня, жива! И, подхватив сумку, направился к ближайшему дому…

Он подошел к забору и заглянул во двор. Тишина. Собачья будка стоит, а собаки не видно. Не было видно и хозяев. Двор заросший. Там и сям будылья крапивы и островками взъерошенный репейник. Забор с прорехами. По одну сторону небольшой садик, где яблоня виднеется, а на ней чудом сохранившиеся несколько желтоватых с красными боками яблок на самой верхушке. Видать, хозяева не дотянулись. Ждут, когда сами упадут. Недолго осталось ждать. Поздняя осень на дворе. Еще немного и снег полетит. Ну а останется одно-два яблока на вершинке, ударят морозы, и сморщатся они, потеряют свой яркий наряд. Так и будут висеть, пока птицы не склюют или ветром не собьет. А сейчас – яркие пятнышки на фоне поздней осени и тяжелых темно-серых облаков…

– Что надоть? – неожиданно раздался скрипучий невнятный голос и Петр Акимов вздрогнул, оглянулся и увидел перед собой невысокого сутулого старичка в фуфайке, из-под которой виднелась рубаха, заправленная в штаны, а на ногах были галоши. Он стоял, хмуро смотрел на незнакомца, держа в руках банку с молоком. – Что надоть, говорю?

– Это… – Акимов запнулся, не зная, с чего начать разговор. – Что хочу спросить… В деревне сдается дом, ну или комната недельки на две-три, но всё же лучше дом, чтобы мне никто не мешал. Я уплачу. У меня есть деньги. Если понравится в ваших краях, каждый год буду приезжать.

Сказал и замолчал, поглядывая на старика.

Старик удивленно вскинул брови. Приподнял фуражку и почесал голову. Опять натянул на глаза и из-под нее посмотрел на него. Впервые в этих краях появился странный чужак. Умный человек где-нить в городе комнату снял бы, ну, на крайний случай, в райцентре, до которого отсюда семь верст и все лесом, а этот в самую что ни на есть глухомань забрался и просит дом, чтобы ему никто не мешал. Да здесь и так жителей осталось всего на несколько холмиков на мазарках и не успеешь оглянуться, как одно название останется от деревни. А этот стоит и просит, чтобы ему не мешали. Рады бы помешать, да некому. Правда, странный тип. Все к людям поближе норовят, а этот от людей бежит, словно от проказы…

– А почему ты хочешь, чтобы тебе не мешали? – прищурившись, словно хотел заглянуть в душу, въедливо сказал старик. – Вроде на жулика не похож, а от людей хоронишься. Вроде всех знаю в округе, а тебя не помню. Правда, чужак объявился! – Он снял фуражку, хлопнул ею по колену и снова натянул на глаза. – Может, что-нибудь натворил, вот и решил в глуши отсидеться? Так я сразу скажу прямо и бесповоротно, что в нашей Васильевке ничего не своруешь. У кого было мало-мальски ценное, те уж давно в город перебрались, а тут остались десяток-другой стариков да пара собак на привязи и всё на этом. Лучше признайся, с какой целью решил поселиться в нашей деревне.

И снова с подозрением посмотрел на незнакомца.

– Как сказать… – Акимов снова запнулся, нахмурился, помолчал, потом мельком взглянул на окрестности Васильевки и небывалое – он стал открывать душу перед совершенно незнакомым человеком и это его не то, что удивило, а как-то не по себе стало от своих откровений. – Дело в том, что я люблю одиночество. Нет, даже не то что люблю, а привык к нему. Половину жизни прожил, а до сих пор один. Ни семьи, ни детей – никого. Как-то не сложилась моя жизнь в этом отношении. Времени не было, чтобы за девчонками ухаживать, чтобы семью создавать. На своей работе женился. Люблю возиться с механизмами. Чем сложнее он, тем интереснее для меня. Готов был дневать и ночевать на работе. И ночевал, и пахал как пчелка, а оглянулся и глазам не поверил, что жизнь-то моя на закат повернула, а я ничего, кроме своих чертежей и механизмов, да ежегодного отдыха на курорте или в санатории, ничего в жизни не увидел. Жизнь проходит, а вспомнить нечего, кроме своих железок. И так зацепило меня, что хотелось завязать глаза и бежать, лишь бы никого и ничего не видеть. А может, хочу от себя убежать. Или наоборот, найти себя – не знаю… Поэтому оказался в глуши. А теперь собираюсь поселиться в заброшенном доме и побыть вдвоем с одиночеством или сам в одиночестве – не знаю…

Сказал, вздохнул и снова нахмурился.

– А что в заброшенной избе делать? – удивленно сказал старик. – Не ровен час завалится и не выберешься. Здесь есть одна хорошая изба, можно сказать. Марья Инчикова жила, а по весне, в аккурат на Паску, дочка к себе забрала. Хворает Марья. Одной тяжело жить. Вот дочка и забрала к себе. Всё пригляд будет. А у тебя наоборот получается. Все к людям рвутся, а ты от них как черт от ладана. Чтой-то тут не то… – сказал старик и неопределенно покрутил в воздухе рукой, а потом содрал фуражку и хлопнул по ладони. – Ну, да ладно, так и быть. Айда со мной. Сейчас сговоримся насчет избы, но с тебя причитается. Можешь меня дедом Евсеем звать, а тебя как кличут? А, Петр Иваныч… Значит, Петруха по-нашему. И не забудь про угощение…

Он захекал, лицо еще сильнее покрылось морщинами, и звонко щелкнул по горлу. Натянул фуражку на глаза и, как был с банкой молока, так и заторопился по тропке, то и дело оглядываясь на Иваныча.

Так Петр Акимов оказался в Васильевке, а потом стал каждый год сюда ездить. Сам не понимал, что его тянет в эту глушь, в эту Васильевку или Колины березки, как привыкли называть. Чем ближе отпуск, тем сильнее изводил себя. Дни и недели считал, часы и минуты, а потом быстрее на поезд и уезжал, а для чего и сам не знал. Что-то такое было в здешних краях, какая-то сила магическая, чего не мог объяснить, словно душа рвалась сюда, а зачем – не знал… Бросал привычную городскую жизнь – эту развитую цивилизацию, где было все и даже больше того, и приезжал в Васильевку, где часами мог бродить по округе или сидеть возле воды, смотреть на нее и низкие тяжелые облака, слушать осеннюю морось и думать…

Впервые попав в деревню, Акимов день-два присматривался. После города, где все было знакомо до мелочей, где жизнь била ключом, где люди ходили в театры и музеи, где было все, что душа пожелает, и оказаться в глухой деревне, где ничего не знаешь, – это тяжеловато в том смысле, что не знаешь деревенскую жизнь, но выручал дед Евсей. И с продуктами пособил, и с печкой помог подружиться. Да и просто так заходил. На огонек, как он говорил. Бывало, допоздна засиживался. Присядет на продавленный диван или на табуретку, ладошки лодочкой сделает, сунет промеж колен и о чем-нибудь рассказывает. Но большей частью про деревню говорил, про жителей и старую жизнь, когда народищу тут было, как листьев на березе, как он выразился. А потом, когда старик уходил, Акимов вспоминал его разговоры и понимал, что дед Евсей больше про саму жизнь рассказывал, как люди жили, что было в деревне. Было и почти ничего не осталось.

– А сколько жителей в Васильевке? – как-то спросил Акимов.

– Да десятка на полтора мест на мазарках наберется, – сказал дед Евсей, взглянул в запыленное окно и замолчал. Плечики поникли, сам сгорбился, и со стороны казалось, что не старик перед ним, а совсем еще малец сидит, в чем-то провинившийся. – Архипку снесли на мазарки, Ефим уснул и не поднялся, Шаргуновы друг за дружкой ушли, дед Назар за своей жинкой в тот же день отправился… Эх, милок, ежли всех перечислять, рук и ног не хватит, чтобы пальцы загибать. А вскоре и того меньше будет.

Акимов, несмотря на погоду, каждое утро поднимался, выпивал кружку чая, а потом собирался и уходил. А спроси, куда ты, зачем идешь, что или кто тебя гонит в такую непогодь, он бы не ответил. Наверное, искал свое одиночество, а может, нашел и вместе с ним неторопливо шагал вдоль извилистой речки Ветвянки, которая то появлялась, то снова исчезала в кустах. Эта сторона можно сказать чистая, как бы в городе выразились. Большие поляны с пожухлой травой и редкими островками кустарника, но частыми и светлыми березовыми колками и, глядя на них, радовалась душа. А на другой стороне речушки стоит ельник. Густой ельник, непролазный. И оттуда, как казалось Петру, редкий раз ветром доносило грибной запах. Он не умел собирать грибы. А сейчас уже поздно учиться, и грибных учителей в деревне не осталось. И решил, лучше заняться рыбной ловлей, как бы совместив приятное времяпрепровождение с полезным. Тем более что речка под боком и березки, что облюбовал, тоже рядышком. Можно ушицу сварганить в своем убежище, заодно погреться возле костерка. Для ушицы вполне хватает небольшого костра. Своим убежищем называл большую яму от вывороченной бурей березы, там и обосновался. Частенько туда заглядывал, когда гулял по окрестностям, чтобы передохнуть или укрыться от нудной мороси, а то присядет на комелек, что лежал там, смотрит на бегучую воду и думает. А спроси – о чем думы твои, он даже ответить не сможет. Да обо всем. Вот сижу и жизнь свою перебираю, по полочкам раскладываю. А бывало, немного наловит мелочевки и возвращается домой, чтобы сковородку-другую пескариков да плотвичек нажарить, а если повезет и сосед угостит сметаной – у, какая радость, тогда нарежешь лук кольцами, поверх мелочевки положишь, сметаной зальешь, чуток потомишь, чтобы лук стал мягким и мелочевка пропиталась этим вкусом. Принюхаешься – у, как пахнет! И такая вкуснятина получится, язык проглотишь. Торопливо поставишь сковороду на стол, схватишь вилку или ложку, быстренько откромсаешь ломоть хлеба и за стол, а там…

Акимов невольно сглотнул, вспоминая жареных пескарей да верховок. Помнится, с отцом занимались рыбалкой. Никого не брали с собой. Не хотели, чтобы мешали. Уезжали на Соргины омута и там огромных лещей, сазанов да голавлей выволакивали. В основном отец был добытчиком, а он помогал ему. Много лет прошло с той поры. Потребности изменились, и рыба попадалась помельче. А сейчас вполне хватало с десяток-другой верховок да пескарей, больше и не требуется. Он невольно глянул на помятый бидон из люминия, который пора на свалку выбросить, но как сказал дед Евсей, отдавая на прокат этот бидон, что он еще совершенно новый, недавно в сельпо купил, а помятый, так это жизнь его помяла. Частенько заходил на огонек к Акимову, а бывало, приходил к нему на речку и подолгу они просиживали возле костра. Много не разговаривали. Вполне хватало кивнуть головой и ладно. Дед Евсей присаживался на комелек, закуривал и молчал, как молчал сам Акимов, о чем-то думая. Так и просиживали допоздна. А потом старик поднимался и уходил. Петр не замечал его ухода. Он думал. О чем? Да обо всем, перебирая свою жизнь по страничкам, раскладывая по полочкам, а где больше хорошего было, он и не знал. Потому что не баловала его жизнь, не подносила богатых подарков, а может, сам не гнался за хорошей жизнью, и поэтому довольствовался малым. И сейчас довольствуется этим же…

Впервые, когда Акимов провел отпуск в Васильевке и он заканчивался, ему не захотелось возвращаться домой. Казалось бы, всего лишь две недели он пробыл в Васильевке наедине с одиночеством или был в одиночестве, а может, себя нашел в этой деревне, и часами бродил по округе или просиживал возле костерка, прислушиваясь к поздней осенней мороси, которая скрывала округу в туманной дымке. Вроде, что тут хорошего, вроде одно и то же с утра и до вечера и в природе ничего не изменилось. Ну разве только облетали последние листья, все реже слышались прощальные голоса птиц и все чаще летела морось, а он просиживал днями возле костра в своем убежище, смотрел на серый бархат реки, на тяжелые облака, нависшие над округой, прислушивался к шороху мороси и старался заглянуть в свою душу, а еще думал. О чем, можно сказать? Конечно, обо всем и о жизни – тоже.

С той поры он каждый год приезжал поздней осенью в Васильевку, когда сыпала морось вперемешку со снежной крупой и эти последние осенние дни – лучшее время для того, чтобы вспомнить былое. Давно уж не стало деда Евсея и всё больше появилось холмиков на мазарках, как говорил старик, и всё меньше оставалось жителей в деревне. Но Акимов продолжал ездить сюда, чтобы остаться наедине с природой и думами, потому что поздняя осень для человека, прожившего жизнь, – это лучшее время, когда между ним – человеком и засыпающей природой много созвучного. И для этого приезжал сюда каждый год Акимов, а еще торопился к своему столь желанному одиночеству – тихому и благостному, как поздняя осень. Акимов знал, когда придет его время, он встретит свой последний час на сыром крыльце старого дома, где в одиночестве сидел вечерами и наблюдал за птицами, которые кружились над домом, словно звали за собой в дальние края и прощально взывали с темно-серых небес. А когда придет время, вслед за птицами устремится его душа – это будет его последняя осень, и еще один холмик добавится на мазарках…

И казалось Акимову, который сидел на крыльце своего дома, что сейчас появится дед Евсей, присядет рядом, и тоже будет смотреть на ночную деревню и думать. А Петр спросит у него:

– Скажи, дед, а сколько жителей осталось в Васильевке?

Но ответом будет тишина…

Шла война, а Назар Иванов добирался до родной Васильевки. Наконец ранним апрельским утром, когда солнце едва показалось над горизонтом, он вернулся из госпиталя, где его вчистую списали после тяжелого ранения. До родимой сторонушки поездом ехал. Все сидел, опираясь на суковатую палку, которую еще в госпитале перед выпиской выстругал, чтобы от бездомных собак отбиваться, да и дорогу чуять перед собой, чтобы не споткнуться.

Он плохо помнил, что произошло. В атаку поднялись. Рядом фронтовой дружок бежал. А Назар чуть приотстал, доставая патроны. Отовсюду кислый запах пороха, тянуло гарью и сырой землей. Доносились крики, стрельба, снаряды рвутся. А наши солдаты словно не замечали этого. Назар кинулся догонять дружка, который уже приближался к немецким окопам. Он помнил, что кричал громко и протяжно, но крика не слышал. И тут перед ним взметнулась земля. Пламя полыхнуло, опаляя его. И он не закричал, а завыл от этой боли, а потом куда-то полетел. И наступила тьма…

Очнулся в госпитале. Хотел открыть глаза и не получилось. Снова полыхнул огонь перед глазами и боль, которую невозможно было терпеть. Назар не закричал, а замычал, хватаясь за забинтованную голову. Хотел было сорвать повязки, чтобы взглянуть по сторонам, но его придержали.

– Потерпи, милок, потерпи, – донесся чей-то голос. – Ты в госпитале лежишь. Радуйся, что живой остался, а не полетел журавушкой во родные места, не закурлыкал над хатой. И не заплачут родные над казенной бумажкой, что лег во сырую землю. Живым вернешься – это главное, а глаза…

И санитарка замолчала. Донесся стон, и она поспешила к раненому. Принялась его успокаивать, а потом принялась кликать врача.

Заметался Назар, застонал от боли. И снова услышал голос санитарки. А следом появился врач. Назар чуял, что его ощупывают, о чем-то говорят, но слов не разобрать. И снова ласковый голос санитарки. Так началась его госпитальная жизнь…

Он стоял на обочине и прислушивался к звукам. Левая сторона лица обожжена. Вместо глаза вмятина. Про волосы и говорить нечего. Клочками росли возле уродливого уха. Огнем зацепило и второй глаз. Бельмом затянуло половину. А врач говорил, что повезло, что немного еще видишь. А другие вообще слепыми возвращаются. И живут. И ты будешь жить. Главное – привыкнуть…

Назар взвыл, когда узнал, что лишился зрения. Пусть не полностью, но чуток осталось, как говорил врач. Да лучше бы его осколками посекло, чем без глаз остаться. А врач продолжал твердить, что ему повезло, а глянь на других, рук-ног нет, а они радуются, что в живых остались, что дома ждут не дождутся, когда они приедут. Ну и пусть, что без рук и ног, главное, что живые. И ты должен радоваться, что живым вернешься, а не журавушкой отправишься во родную сторону.

Донесся голос петуха. Назар закрутил головой. Неужто не съели? Петух снова заорал, но ответа не дождался и умолк. Со стороны полей окрики грачей. Наверное, ходят по влажной земле, теребят каждую травинку. Он прищурился, пытаясь рассмотреть грачей, да куда там – под носом еле видит. И матюгнулся коротко и зло…

Назар все стоял, не решаясь сделать первый шаг. В Васильевке осталась мать и все. Отца и брата убили на фронте. С братом рядышком воевали, а свидеться не пришлось. Журавушками домой отправились, как говорила старая санитарка. И будут кружить над округой, печально курлыкая. И заноет душа, заплачет…

Он прислушался. Почудился журавлиный крик с небес. Задрал голову, пытаясь рассмотреть журавлей в небе, и не удержался, зло матюгнулся. Все не мог и не хотел привыкать, что потерял зрение. Осколками посекло и огнем опалило. Рука плохо сгибается, не все осколки вытащили – с этим можно жить, а без глаз…

Назар чертыхнулся. Ладно, жениться не успел. Была у него невеста, да сплыла. Со школы дружили. Планы строили. Он уехал в город. И тут слух прошел, что его невеста, Валька Мохина, с другим загуляла. Нет, дураку, съездить и разобраться, а он с другой заявился в деревню и сказал, что это его невеста. А после учебы они сыграют свадьбу. И Валька поднялась на дыбы. Женись, если собрался, а про меня забудь. И как отрубила. Кинулся было Назар, да поздно. Хотел сделать назло ей, но получилось, что сделал хуже себе. И он уехал. А потом письмо прислали, что в конце октября у Вальки свадьба. Не удержался Назар, кинулся в деревню. Через речку Ветвянку поплыл, чтобы путь срезать. Едва выбрался на берег. Но опоздал. Издалека услышал, что свадьбу играют. Хотел прямо из-за стола увести Вальку, но мать встала на пути. Не позорь девку. Поздно. Сам виноват. Он видел Валькин взгляд. Казалось, сейчас кинется к нему и все у них будет по-прежнему, но Валька с горечью качнула головой, мол, опоздал ты, и повернулась к жениху за столом. И Назар понял, что это конец всем мечтам. Конец их любви. И Назар ушел, чтобы никогда сюда не возвращаться. И каждый день корил себя, что он натворил. Не Валентину винил, а себя, но уже поздно было что-то исправлять. А потом началась война и он ушел на фронт…

А сейчас радовался, наверное, что не женился. Калека не нужен никому, тем более Вальке. Она была красивой, а он стал уродом. И как бы они жили? Как бы она легла с ним в постель? Он бы до последнего своего часа корил бы себя за это. Да и любая баба бы не захотела бы с таким жить. Ну и хорошо, что не женился. Лучше остаться одному, чем портить жизнь другой. А мысли все равно про Валентину были…

Гавкнула собака. Назар тут же намахнулся сучковатой палкой, словно хотел ударить. И собака испугалась. Взвизгнула и кинулась прочь.

– Эй, прохожий, пошто животину пугаешь? – за спиной раздался скрипучий голос. – Она службу исполняет, а ты за палку хватаешься. Шагай, куда шагаешь, а собаку не тронь.

– До я уже пришел, – буркнул Назар. – Стою, а сам не решаюсь идти.

– Погодь-погодь… – Старик всматривался в него. – Случаем, не Назарка Иванов вернулся? Точно, он, ешкин малахай! О, как тебя покалечило! Ну ничего, дома поправишься.

А Назар стоял и не мог вспомнить, кто с ним говорит. По голосу не узнавал, а лицо не разобрать – мутное пятно и все на этом.

– Я не на гулянке был, – запсиховал он. – Взрывом покалечило. Не могу вспомнить тебя, старик. Это после контузии. Да и глаза не смотрят – выжгло. Да лучше бы вообще убило, чем так жить и других мучить.

– Дурень, что городишь! – замахал руками старик. – В журавушку успеешь превратиться. И так ваш батька и твой брат легли во сырую землю, чтобы журавлями взмыть в синь небесную, а ты болтаешь незнамо что. Ваша мамка с утра и до ночи боженьку просила, чтобы тебя, последыша, живым увидеть. Пусть покалеченный, но живой. Приходят куда хуже тебя – без рук и ног, и они радуются жизни, а бабы да детишки – тем более. А ты – эох…

Старик махнул рукой, кликнул собаку и потихонечку зашагал в сторону речки Ветвянки…

Васильевка большая. Она была раскидана по холмам, словно неведомый великан взял и раскидал избы. Туда десяток, а там с пяток, а в том месте целая пригоршня. И стоят избы среди березок, одни крыши виднеются.

Назар потоптался, покрутил головой, а потом зашагал в сторону дома, опираясь на суковатую палку. Он не захотел идти по деревне, а отправился вдоль речки, куда спускались огороды. И чуть было не промахнулся. Остановился. Прищурился, всматриваясь в окрестности. Чертыхнулся. Развернулся и по меже стал подниматься к дому, возле которого стояла большая береза. К майским праздникам береза покрывалась светло-зелеными листочками. Смотришь на них, а они словно просвечивают. А под березой стояла скамейка – это еще отец поставил. Его уже нет, а скамья так и будет стоять.

Осторожно прошел по двору. В некоторых местах, куда не попадало солнце, лежал грязный ноздреватый снег. Он прислушался. Тишина. Ан нет, в доме что-то звякнуло. Значит, мать дома. Назар медленно поднялся по ступеням. Дыхание перехватило. Родной дом. Он скрипнул половицей и не удержался, распахнул дверь. И встал на пороге, прислонившись к косяку. Мать…

– Мам, я вернулся. – Тощий вещмешок упал на пол, и он шагнул к ней. – Мать, я отвоевался.

Он стащил шапку, и мать охнула, увидев его обезображенное лицо, кинулась, повисла на нем и запричитала.

– Ну что ты, мам, – неуклюже затоптался Назар. – Я живой – это главное, как сказал старик с собакой, а имени его не помню. Живой, а остальное – это ерунда!

– Сынок, Назарушка. – Мать продолжала плакать. – Я уж не чаяла, что увижу тебя. И батя твой, и старший сынок журавушками вернулись, а потом от тебя перестали письма приходить. Я уж думала, что и ты во сырую землю лег, а потом сообщили, в госпитале лежишь.

Мать все говорила и говорила, а сама осторожно трогала его обожженное лицо и отводила взгляд от пустой глазницы. А потом всплеснула руками и закружилась по кухоньке.

– Ты же с дороги, сынок. – Она хваталась то за одно, то за другое и не знала, что делать. – Назарушка, умойся с дороги. А баньку вечером истопим. И гостей нужно позвать. Сын с фронта вернулся!

Назар прошел в горницу. Постоял, осматривая ее. Потом стащил с себя гимнастерку. На теле шрамы от осколков. Особенно руке досталось. Плохо гнется. Врач сказал, какой-то нерв перебит. Но не беда, можно и без него прожить.

Назар умылся. Долго фыркал под рукомойником. Потом взял чистую утирку. Докрасна растерся. Вытащил из вещмешка чистую гимнастерку. Надел. И уселся за стол, где мать уже поставила нехитрую снедь.

Едва он поднял стакан, где был мутный самогон, в дверь стукнули, и на пороге появился старый Илья – сосед, который недавно тоже вернулся с фронта.

– Здоров был, солдат! – сказал он, прошел к столу и положил небольшой сверток. – Это моя Наталья передала гостинчик. Я издали заприметил Назарку. Кликнул бабку, чтобы гостинчик спроворила. И подался к вам. Ну, рассказывай, солдат, как воевал. Вижу, награды блестят. Значит, не опозорил своих родителей. А что касается ранений – это не беда. Я едва живой вернулся с фронта. Думал, помру, но моя бабка выходила. На ноги меня поставила. И тебя поставим. Не мы первые, кого матери и жены выхаживают, и не последние. Мои еще воюют. Федька под Курском сгорел в танке, а младший пропал без вести… – Он помолчал, потом сказал: – Наливай, Марья. За встречу выпьем, да потом за наших, кто в журавушек превратился.

Выпили.

Следом еще по одной. И старый Илья засобирался.

– Все, пора и честь знать, – сказал он. – Корми сына, Марья. Потом к нам зайди. Наташа всякой травки даст. Отваром буешь лечить.

И ушел, притворив дверь.

До вечера покоя не было от гостей. И каждый норовил спросить, а не встречал ли наших мужиков. Как встретишь, фронт вон какой большой. И говорил каждому, что рядом с братом был, а свидеться не пришлось.

– Даже поговорить не удалось, – сказала мать, когда ушли последние гости. – Так и будут тянуться друг за дружкой, пока вся деревня не перебывает в гостях. Но всех можно понять. В деревне мужиков не осталось. Одни старики да калеки, а еще бабы с детьми. Вот вся наша гвардия… ты ложись, сынок. Дома всяко спится лучше…

Назар скинул одежку и завалился на топчан, прикрывшись старым тулупом.

…– Ах ты, паскуда! – заорал он и, размахнувшись, воткнул штык в фашиста, когда они залетели во вражеские окопы, а навстречу ему выскочил фашист, и все пытался передернуть затвор у автомата и не получалось. И он заверещал, когда Назар с размаха воткнул штык, выдернул и снова воткнул. – Убью, сучье вымя!

Развернулся. Ткнул еще одного. Неподалеку разорвалась граната. Следом протарахтела долгая очередь. Назар увидел, как упали наши солдаты, сраженные очередями. Снова взорвалась граната, и еще двое наших упали. Назар крутнулся. Бой шел в стороне. И рядом ни одного солдата. И на него с бруствера свалился фашист и принялся душить его. В глазах потемнело. Нечем стало дышать. Он закрутился, стараясь вырваться, и все искал нож, хлопая по голенищу сапога. А ножа не было. И воздуха не было. И Назар рванулся из последних сил и закричал протяжно, взывая к помощи. Рванулся в сторону и грохнулся. Закрутился, пытаясь нащупать врага, вывернулся из чьих-то рук, замахнулся, чтобы ударить, и тут услышал голос матери. Замотал головой, пытаясь открыть глаза, а вместо этого всего лишь мутное пятно. И плач матери…

– Сынок, ты же дома, – плакала мать, прижимая его к себе. – Говорили мне, а теперь сама убедилась, что так и будешь ночами воевать.

– До последнего часа своего будет сниться война, – растирая лицо, сказал Назар, уселся на топчан и вздохнул. – Снится, что воюю, а бывает, дружки погибшие приходят. Стоят и смотрят на меня, словно говорят, почему не помог, а теперь будут они жить мертвые рядом с живыми, станут курлыкать в сини небесной, словно напоминая о себе. Постоят рядом со мной, а потом уходят, чтобы в следующий раз снова вернуться…

И мать заплакала, проклиная эту страшную войну.

Таким оказалось возвращение Назара в родную деревню.

Первые дни никуда не выходил. В избе сидел, посматривая в мутное оконце, и редкие разговоры с матерью. Или выходил на крыльцо и сидел, кутаясь в ватник. Конец апреля. Вроде бы на солнышке тепло, а в тени еще снег лежит. Дороги раскиселило. Ни пройти ни проехать. Но наступал вечер и тянулись гости к ним. И каждый приносил гостинчик. Пусть немного, но несли и обижались, если он отказывался, мол, самим есть нечего, а вы несете. Мы же от души приносим, и отказываться – грех. И совали свертки и узелки матери. Но Назар всегда был рад табачку. На себе испытал, как туго без него. Курить хотелось, аж уши опухали. И радовался, когда солдаты делились куревом. И сейчас не отказывался, если приносили табачок.

А ночами, хоть не ложись. Едва задремлет, и снова перед ним встают дружки, погибшие в боях. Стоят и смотрят на него. А то батя и старший брат приходили. И было видно, радовались они, что Назар живым вернулся. А бывало, разговаривал с ними. Все жаловался, что в живых остался, да лучше бы лечь во сыру землю, чтобы журавушкой взмыть в синь небесную, а отец хмурился и говорил, что придет еще твое время, а пока не торопись в небеса. Живи, как другие живут, а мы будем приходить, чтобы о нас не забывали. И они словно в тумане исчезали. В такие дни Назар бывал задумчивым и хмурым. Так мало говорил, а тут вообще замыкался. Выйдет на крыльцо и садит одну самокрутку за другой, посматривая на деревню. Как вернулся, еще ни разу никуда не выходил. Только новости слушал, что гости приносили вечерами. А бывало, дед Евсей, что жил напротив, подходил, если видел, что Назар появился во дворе. Усядется рядом и начнет о чем-нибудь рассказывать. Всех в деревне переберет, обо всех скажет. А потом притихнет. Назар покосится, а дедок сидит, посыпохивает, пригревшись на солнце…

Но однажды Назар не удержался. Сколько ни сиди, а привыкать нужно. Надумал на речку Ветвянку сходить. Пока на фронте был, ночами снилась, как рыбу с мальчишками ловил. А вернулся и ни разу не был. Набросил ватник на плечи, взял палку, чтобы собак отгонять, хотя осталось их всего ничего в деревне. Открыл калитку и зашагал вдоль заборов. Потом свернул в проулок и по меже подался к речке, что заросла по берегам тальником.

Хоть зрения осталось всего ничего, но все равно чувствовал молодую травку, запахи листвы и нераспустившихся почек, но особенно чуял запахи воды и влажной земли. Земля – это особый запах. Еще со времен фронта, когда наступали фашисты, а им был дан приказ, чтобы ни шагу назад. И они стояли, отбивая атаку за атакой, а фашисты надвигались лавиной, которой, как казалось, конца и края не видно, а их оставалось всего ничего, но они стояли насмерть, потому что стояли за свою землю, за отцов и матерей, за жен и малых детей – за свою Родину-мать. Все меньше и меньше оставалось наших бойцов, и все чаще с небес доносились тоскливые крики журавлей, что кружились над полем боя, а потом уносились во родные места и курлыкали протяжно и печально… И тут Назар увидел, как на него несется немецкий танк. Едва он успел лечь на дно окопа, как над головой загрохотали гусеницы. И закрутился танк, стараясь похоронить Назара в его окопе. Сровнял с землей и двинулся дальше. Но зашевелилась земля. Медленно появился Назар из заваленного окопа, держа в руках бутылку зажигательной смесью. Откинулся на спину, чиркнул, не услышал, а почуял шипение, и словно в замедленном действии бросил. Видел, как бутылка разбилась о моторный отсек и взметнулось пламя. А дальше наступила тьма…

С той поры вдоволь нанюхался земли, пока выбирался из заваленного окопа. И нанюхался, и наелся, выкарабкиваясь наружу. Видел, как полыхнул танк, и потерял сознание. Потом сказали, что повезло ему, что вылез, а то бы могилой мог бы стать окоп…

Ощупывая дорожку суковатой палкой, Назар добрался до берега Ветвянки. Хотел было спуститься с обрыва, но побоялся – высоко и круто. Навернешься, и обратно не выберешься. Так и будешь куковать, пока тебя не вытащат.

Он остородно подошел поближе к краю и присел на траву. Провел рукой по ней. Молоденькая. Сорвал травинку, растер в руках. Понюхал. У, какой запах!

Назар достал кисет. Скрутил цигарку и задымил, прислушиваясь к бормотанью переката, а сам все слушал, как в кустах заливались соловушки. Пахло речной водой и тиной. Вроде на солнце тепло, а потянет ветерок и сразу зазнобило.

Донеслись голоса ребятишек, которые торопились вдоль берега. Останавливались. Слышно было, как бросали камни в воду, наблюдая за кругами на поверхности, а потом бежали дальше. И притихли, заметив Назара на краю обрыва. Зашептались. Осторожно прошли мимо него, а потом припустили по берегу.

Следом еще легкие шаги.

– Здравствуй, Назар! – И Назар непроизвольно сдвинул шапку на обгоревшую сторону лица. – С возвращением, солдат! Не прикрывай шрамы, солдат. Они получены в бою. Гордись ими. И не прячься от людей. Мне говорили, что ты вернулся, а забежать времени не найти. В нашу Вастльевку детдом перевели. Там работаю вместе с Марийкой, женой Ефима. Едва справляемся с сорванцами. Так и норовят на фронт сбежать. Вот и сейчас перехватила на дороге.

– Это они сейчас пробежали? – запнулся он. – Слышал голоса.

Не поворачиваясь, он махнул рукой.

– Да, наши сорванцы, – сказала она и вздохнула. – А ты моего Леонтия не встречал? Может, сталкивались…

И снова тихий вздох.

– Нет, Варь, не виделись. – Он понял, что возле него остановилась Варвара Шаргунова. – Там столько народу, что рядом пройдешь и не заметишь. Со старшим братом рядом были и ни разу не повстречались. Вернется твой Леонтий, никуда не денется. Главное – верь!

– Да я верю, – снова вздохнула она. – Как ушел на войну, до сих пор ни одной весточки не получила. Но я верю, что он вернется. А ты, Назар, не сторонись людей. Они все понимают…

Сказала и заторопилась вслед за своими сорванцами.

А Назар остался сидеть на берегу Ветвянки.

Он прислушался. Показалось, с небес доносится курлыканье журавушек. Он вздохнул. Вот еще солдатские души возвращаются в родные края. И будут кружить над домами, и станут курлыкать, словно говоря, что это мы вернулись – ваши отцы и сыновья, а люди не понимали, о чем они говорят. И закурлыкают печально журавушки, закружатся над домами. А потом умчатся в синь небесную, но всякий раз будут возвращаться, о себе напоминая…

Назар долго сидел на берегу. Слушал картавый перекат, щелканье соловьев, редкий раз пролетали курлыкушки, и тогда он надолго застывал, прислушиваясь. Со стороны деревни гавканье собак, два или три петуха подавали голоса, но самое редкое – это мычание коровы.

Скрип-шлеп, топ-топ-топ – это шли Ерохины. Всегда вместе, всегда вдвоем. Мать рассказывала, что у дядьки Ерохина все остались на войне. А мальчонку подобрал в госпитале, как две капли воды похож на младшего, на Алешку. И даже имя такое же у мальца. Пусть живут. И ему радость, и мальцу семья…

– С возвращением, Назар, – за спиной раздался голос дядьки Николая. – Как живешь, солдат? Все воюешь ночами? – Он вздохнул. – Я тоже воюю. Наверное, все мы, кто был там, ночами возвращаемся на войну, чтобы встретиться с ними – погибшими дружками, которые легли во сыру землю, чтобы журавушками подняться в синь небесную. Эх, жизня!.. А это мой сыночек, Алешенька…

И подтолкнул мальца к нему.

И правда, мальчишка был похож на погибшего сына.

Назар неумело погладил его по голове.

Малец смотрел на него, а взгляд серьезный, как у взрослого. Наверное, у всех ребятишек, кто глянул в глаза войны, такие же взгляды, как у Алешки.

– А вы, дядька Николай, как поживаете? – сказал Назар и повернулся обожженным лицом к нему. – Мать говорила, будто ваш дом сгорел.

Он коротко махнул покалеченной рукой.

– Эка, как тебя зацепило, – не удержался, качнул головой Николай. – Ничего, главное, живым вернулся. Радость для матери. Береги ее. А дом… да, сгорел. И в землянке жили, и времянку ставил. А сейчас с Алешенькой за новый дом взялись. Вдруг старшие сыны вернутся, а у нас новый дом ждет.

– Ну, тогда и меня в помощники записывай, – криво улыбнулся Назар. – Правда, от меня толку мало, но все же буду помогать. Вон, Алешка подскажет, что делать. Да, Алешка?

Малец с серьезным видом кивнул, а потом повернулся к Николаю.

– Батя, айда. Я покажу, где старые скобы видел, – сказал он. – В хозяйстве пригодятся.

– Хозяин растет, – едва заметно улыбнулся дядька Никалай. – А строгий растет – страсть! Иногда сам боюсь…

И они пошли. Скрип-шлеп, топ-топ-топ…

А вскоре поднялся Назар. Медленно зашагал по меже. По проулку вышел на улицу. Постоял, прислушиваясь у шуму. Где-то гомонили ребятишки. Наверное, там был детдом. Мимо неторопливо протрусила собака. Гавкнула, заметив палку в его руках, сослужила свою службу и отправилась дальше по своим собачьим делам.

Назар неторопливо зашагал в сторону дома. Он вспоминал слова Варвары, что не нужно скрывать свои шрамы, полученные на войне. А ведь она правду сказала. Я не на гулянке был, а воевал за них, за землю нашу. Так почему же я должен скрывать это? Душой понимал, но…

Он толкнул калитку и зашел во двор. В избу не стал проходить, а уселся на крыльце и закурил. Назар сидел, подставляя лицо под солнечные лучи. Жмурился. Было тепло. А на душе появилась радость. И он не мог понять, откуда она взялась. Эти годы, что провел на войне, отучили его улыбаться. Нет, почему же, он смеялся, когда с солдатами шутили, потому что без шуток на фронте тяжело. Шутки любили. И он подшучивал над другими. А потом узнал о гибели отца и брата. А следом сам чуть было не погиб. И сколько месяцев провел в госпитале с забинтованной головой, с покалеченной рукой, которую собирали по кусочкам и сделали почти как новую, так говорил врач. А когда увидел в зеркало свое обезображенное лицо, ему жить не хотелось. Чуть не взвыл, когда еле-еле рассмотрел, что с ним стало. И грохнул осколок зеркала о пол, чтобы не видеть эти страшные шрамы и пустую глазницу…

Заскрипела дверь. На крыльце появилась мать. В старенькой кацавейке, платок на плечах, сама простоволосая, она присела рядом с ним на ступеньку и зябко повела плечами. Назар покосился на нее, но промолчал и снова задрал лицо вверх и зажмурился. Как-то непривычно было, что стоит тишина, что не свистят пули и не тарахтят пулеметы. Не слышно разрывов снарядов и стонов раненых. Не было этого, что слышал изо дня в день. А сейчас перед ним мирная жизнь и вдалеке заорал петух, а там кричат ребятишки. Наверное, играют. Да уж, где-то идет война, а здесь мирная жизнь, и он находится в ней. И это было непривычно. Ему все казалось, что сейчас поднимется ротный, взмахнет пистолетом и протяжно закричит: «В атаку!». И он вскочит с солдатами. Закричат: «Ура!» – и помчатся на врага, чтобы гнать его с нашей земли, чтобы никогда, сволочи, не совались к нам, потому что нас не победить. И Назар заскрипел зубами протяжно, знобко – зло…

– Опять про войну думаешь? – покосилась мать. – И днем думы о ней, а ночами тем более.

Мать вздохнула и сгорбилась.

Назар покосился. Мать превратилась в старушку с той поры, как они ушли на фронт. Маленькая стала, сухонькая. И голова седая. Он вздохнул.

– Да, мам, о ней, проклятой, думы мои, – помолчав, сказал он. – Кто побывал там, тот до последнего своего часа о ней не забудет. Так и будет сниться ночами. Так и будут приходить погибшие дружки, кто в синь небесную поднялись журавушками. Будут стоять и смотреть. И ни словечка не скажут. А потом словно в тумане исчезнут. Утром поднимешься, а в душе тоска…

Сказал и принялся скручивать цигарку, а руки трясутся, махра рассыпается…

Мать покосилась. Молчком забрала кисет. Свернула козью ножку и подала ему.

– Ты бы сходил куда, – сказала она. – Вон, кто вернулся, у Семена собираются. Видать, тоже душами маются. Я бы бутылочку дала. Есть у меня припасенная. Посидел бы с ними, поговорил. Глядишь, на душе бы стало полегче, а то маешься, как неприкаянный…

Назар снова покосился на нее, но промолчал.

– Жениться бы тебе, Назарка, – неожиданно сказала мать. – Глядишь, ребятенок бы появился. Мне бы в радость, и у тебя заботушки бы прибавилось. Может, и дум бы стало поменьше.

Сказала она и задумалась.

– Придумала тоже – жениться, – буркнул Назар. – Я мимо зеркала прохожу и отворачиваюсь, чтобы себя не видеть. А ты – бабу…

Он мотнул головой и нахмурился.

– С лица воду не пить, как говорится, – упрямо сказала мать. – Вон сколько девок вокруг. Или все о своей Вальке сохнешь? Так одна живет. Не сложилась жизнь с мужиком-то. Еще до войны разбежались. А больше никого не захотела принимать. Видела ее, когда ты воевал. Про тебя спрашивала. Я ничего не утаила. Все рассказала, как есть. Она привет передавала…

– Ты ничего лучше не могла придумать? – взвился Назар. – Моей мордой детишек пугать, а ты Вальку чуть ли не сватаешь. Подумала бы перед тем, как разговор говорить. Дай бутылку! К Семену пойду, а то разлаемся…

Он сунул бутылку в карман, в другой положил небольшой сверток со снедью, как сказала мать, времена голодные. Прихватил кисет и подался со двора.

Прошел по улице вдоль нескольких домов и только заметил, что шагает без своей спутницы – палки. Хотел было повернуть обратно, но раздумал. Появись, мать снова заведет разговор про женитьбу, да еще Вальку приплетет. Нужен он ей, как корове пятая нога. Хотя, что говорить, на фронте частенько о ней вспоминал, но гордость не позволяла ей накисать, хотя не знал, что она одна живет. А сейчас тем более не пойдет к ней. Сразу скажет, пока был здоров, не нужна была, а теперь прибежал. Не дождется! И Назар зачертыхался…

Он остановился. Закурил. Прищурился, пытаясь сквозь мутную пелену рассмотреть, где он стоит и в какую сторону ему шагать. Он помнил, что Семен жил далековато от них. И нужно было идти в сторону речки, его изба стояла чуть ли не на краю обрыва. Ведь не зря же называли Васильевку пьяной. Она была раскидана по пологим холмам, где-то больше домов, в других местах меньше, а там всего штук пять изб виднеется. И вот среди этих пяти домов была и Семеновская изба.

Придерживаясь за заборы и плетни, Назар осторожно зашагал по деревне. Спотыкался и падал. Поднимался. Чертыхался и снова шагал. Он уж много раз пожалел, что не вернулся за палкой. Это в избе или во дворе он мог пройти с закрытыми глазами, а тут нужно каждый шаг делать на ощупь. Хоть ложись и ползи, как на фронте бывало. Но там было легче, как ему казалось, а тут сам нечистый голову сломит, а он тем более…

– Здоров был, Назар! – со стороны донесся старческий голос. – С возвращеньицем! Куда лыжи навострил?

– К Семену Мытникову иду, – приостановился Назар и закрутил головой. – А с кем я говорю? Что-то не припоминаю по голосу…

Он пожал плечами.

– Дык, дед Лександра я, – захекал старик. – Помнишь, как крапивой лупцевал, когда с дружками в колхозный сад залез? Хотел из берданки солью стрельнуть, да пожалел вас, оглоедов.

И тоненько засмеялся.

– А, помню, конечно, – закивал Назар. – Я уж думал, тебя на свете нет, а ты еще небо коптишь, дед Лександра.

И тоже криво засмеялся. Радовался, что узнают в деревне.

– А что со мной будет? – снова захекал старик. – Всех своих схоронил, а про меня, наверное, позабыли. Говоришь, к Семке идешь? Дык, мимо проскочил. Тебе нужно в проулок свернуть и по нему спускаться к речке.

Назар зачертыхался.

– Ладно, дед Лександра, я пошел. – Он развернулся и, придерживаясь за забор, зашагал. – Будь здоров, старик!

И снова заспотыкался. Падал. Поднимался и снова шагал, стараясь вспомнить дорогу. Редкий раз останавливался, когда его окликали. Недолгие разговоры и снова шел по разбитым, едва просохшим дорогам, пока не добрался до дома. Открыл калитку. Поднялся по ступеням, толкнул дверь и зашел, ударившись лбом об косяк.

– Здоров был, Семен! – потирая ушибленный лоб, сказал Назар. – Гостей принимаешь?

И затоптался возле двери.

Донеслись шаги, и из горницы появился Семен. Босиком, в галифе и гимнастерке с красной нашивкой о тяжелом ранении. Один рукав болтался. Из второго выглядывала покалеченная кисть. Он облапил Назара одной рукой и подтолкнул.

– Здоров был, солдат! – забасил он. – С возвращением, Назарка! Наши ряды пополняются. Проходи…

Назар не стал проходить в горницу. Остался в задней избе. Знал, что Семен бобылем живет. Назар подошел к столу. Положил сверток, а рядом поставил бутылку. Достал кисет и уселся на шаткую табуретку.

– Давай, Семка, выпьем за возвращение, – сказал он, выдернул тугую пробку, и по кухоньке потянуло сивухой. – Фу, зараза, вонючая!

Назар передернул плечами.

Они разлили по стаканам. Развернули сверток, в котором лежало несколько полураздавленных картошек в мундирах – это Назар раздавил, когда падал, горка мелкой рыбешки, кто-то из соседей поделился, пара лукавиц да головка чеснока. Вот все угощение. Да Семен поставил большую чашку с кислой капустой.

Они взяли стаканы. Не успели выпить, в дверь стукнули, и на пороге появился сосед, Николай Морозов, с ведром в руках, в котором была видна картошка с ростками, немного свеклы и с пяток луковиц.

– Здорово, мужики! – сказал он и поставил ведро возле печки. – Это моя Аннушка передала. Немного, но прожить можно. С возвращением, Назар! – Он ткнул широкую ладонь, здороваясь, громыхнул табуреткой и присел рядом. – Видел Генку Козина. К тебе собирался. Тоже что-то хотел принести.

Едва договорил, дверь распахнулась, и в избу ввалился Геннадий в солдатской форме. В руках залатанный мешок. Он оставил его возле входа. Подошел и облапил Назара.

– Здоров был, солдат! – чуть ли не прокричал он. – Не обращай внимания – это после контузии. Врач сказал, что пройдет. Набрехал, наверное. Ору да ору.

И он громко захохотал, шлепая ладонями по ногам. И затряслась голова, в страшном оскале открывая щербатый рот. И схватился он за голову. Застонал протяжно, громко и – больно…

– Все, Генка, успокойся, – прижимая его голову к себе, забасил Семен и оглянулся на Назара. – Ни радоваться нельзя, ни злиться. Сразу трясучка нападает. Все, Генка, все…

Он дождался, когда Генка притихнет, налил в стаканы и поднял.

– Ну, братцы, с возвращением!

Они чокнулись. Выпили. Закряхтели. Передернули плечами и потянулись к незамысловатой закуске.

– Давайте-ка, братцы, выпьем за всех погибших, кто лег во сыру землю, что журавушками поднялись в синь небесную!

Подняли стаканы. Замерли на мгновение. У каждого было, кого вспомнить и помянуть. Не чокаясь, выпили. Молчком достали махорку и закурили, выпуская сизый дым.

– Да, много журавушками вернулись в родные края, – вздохнул Семен. – Меня рано списали. Вернулся, а бабы плачут. Радуются, что живым вернулся, а некоторые плачут – похоронки пришли. Глянул, а в деревне одни старики и бабы, и я среди них. И такая тоска меня взяла, хоть волком вой. И выл, и головой бился, когда оставался один…

Сказал и замолчал, лишь зубами заскрипел – протяжно и знобко.

Все молчали. Курили. О чем-то думали. А о чем они могли еще думать, как не о своих семьях, о друзьях-товарищах, которые остались на поле боя, но журавушками взмыли в небеса, о дружках, с кем воевали и которые сейчас гонят фашистов в хвост и гриву. Да обо всем думали и о жизни тоже…

– А что за тележку ты делаешь? – Семен взглянул на соседа. – Что собрался возить на ней? Даже мешок не положить. Слишком маленькая…

– А, эта, что ли… – Николай мотнул головой. – Для Корнея делаю. Оторвало ноги по самую мошонку. Как привезли его, ни разу на улице не был. Сиднем сидит перед окном и все на этом. Я заходил к ним. Баба нарадоваться не может, что живым вернулся, а он зубами скрипит. Говорит, лучше бы там остался, лучше бы журавушка закружил над двором, чем безногим быть. Ну, я и предложил, что сделаю коляску. И работа будет у него. Я с председателем говорил. Тот пообещал пристроить на ток или в мастерские. Будет бумажки перебирать. Корней обрадовался, когда узнал. Прохода не дает. Поторапливает.

– Да, досталось мужику, – громко сказал Геннадий, и снова затряслась голова в страшном оскале, и опять схватился он за голову и сидел, пока не успокоился. – А сколько таких корнеев возвращается домой – не счесть. А сколько еще вернется – одному богу известно. И нам досталось немало. Каждую ночь воюем. И будем воевать, пока нас на мазарки не снесут. И тогда журавлями поднимемся в синь небесную, чтобы жили мы – мертвые рядом с живыми. И будем жить, пока помнят о нас.

И снова затряслась голова в страшном оскале.

– Правду говорите, братцы, – сказал Назар, нащупал кисет и принялся на ощупь скручивать цигарку. – Помню последний бой. Поднялись с дружком в атаку. Всю войну бок о бок провоевали. А тут в атаку закричал взводный. Дружок первым бежал, а я за ним. Приостановился, чтобы винтовку перезарядить, а тут снаряд рванул, где дружок был. И нас обоих одним снарядом. От него ничего не осталось, как сказали, а я боком стоял. Помню взрыв и пламя обожгло лицо, вспыхнул как свечечка и все на этом. Очнулся в госпитале. А когда увидел себя в зеркале, жить не хотелось. Эх, война проклятущая!..

Он задымил быстро, коротко – зло.

– А у нас во взводе был солдат, сколько воевал, ни одного ранения не было, – сказал Семен. – Вся шинелька в дырках, даже сапоги распарывало осколками, а на нем ни царапинки. Словно заговоренный. А воду боялся как черт ладана. А тут нужно было переправляться через речку. Вроде неширокая, но глубокая. Этот солдат весь извелся. Утону и все тут! Говорит, плавать не умеет. Да еще какая-то цыганка нагадала, что не от пули смерть примет, а от воды. ну, и правда, ни одна пуля не задела, а тут речка перед ним. Все, смерть за ним пришла. Уперся. Не буду переправляться и все тут. Лучше на этом берегу сдохну, но в воду не полезу, хоть под трибунал отдавайте. И отдали бы, если не наш старшина. Говорит тому, что тоже плавать не умеет. И решил на бревнах переплыть. Плоты большие. В них легче попасть, а в пару бревен промахнуться. В общем, уговорил солдата и даже пообещал, что рядом поплывет. Они связали по два бревнышка. Солдат для пущей верности попросил, чтобы его привязали, а то со страху он может руки отпустить и тогда прямиком на дно отправится. Все сделали, как он просил. И тут началась переправа. Фашисты как принялись из орудий садить! Гляжу, плоты, словно щепки, разлетаются. Осталось немного до берега. И тут вижу, как нашего солдатика подкинуло взрывом и перевернуло плотик. А он же привязанный был! Все, хана солдату. Я уже на берегу был, когда это увидел. Кинулись к нему. Плот быстрее перевернули, авось еще живой. И видим, солдатик наш рот разевает, а глаза выпученные, морда красная и тужится, того и гляди лопнет. Отвязали его, а от него таким духом тянет, словно пареной репы объелся. В общем, того…

Семен замолчал, о чем-то задумавшись.

– А что с солдатиком-то стало? – Кто-то не удержался. – Живой остался?

– Живым-то остался, – задумчиво сказал Семен. – Но полные портки навалил. Как увидел, что на берегу стоит, так от радости с полными портками и кинулся на немцев. Те, наверное, подумали, что русские новое оружие применили – такой дух стоял пареной репой, что они врассыпную бросились, а некоторые в плен сдались, лишь бы в душегубку не попасть…

– Он обделался, что ли? – сказал Николай, а потом расхохотался.

Вслед за ним громыхнули остальные. Посмотрят друг на друга и снова хохот, от которого, как казалось, вылетят стекла.

– Слышь, Семка, помнится, ты же плавать не умел, – вытирая слезы, сказал Геннадий. – Уж не про себя ли ты рассказал?

И хохот грянул еще сильнее.

– Эть, придумают же, – удрученно сказал Семен. – Хоть ничего не говори. Сразу же приписали.

Он махнул рукой, посмотрел на них и загоготал, шлепая покалеченной рукой по столу.

Они засиделись допоздна. Кто-то притащил еще бутылку. Выпивали. И снова нескончаемые разговоры. Говорили обо всем. Но в основном вспоминали войну. За столом были все свои, кто прошел через войну, кто испытал то же, что и другие. И поэтому открывали свои души, и они были похожи – эти солдаты войны.

Давно стемнело, когда стали расходиться по домам.

– Назар, может, останешься? – сказал Семен и протяжно зевнул. – Ночь на дворе, как пойдешь?

– Дойду, сказал Назар, набросил на плечи фуфайку, шапку на глаза сдвинул. – Сюда добрался, и до дома дойду.

Он осторожно вышел на улицу. Долго стоял, прислушиваясь к деревне, и щурился, всматриваясь в редкие тусклые огоньки. Медленно шагнул и тут же растянулся.

– Растуды твою качель! – не удержался, рявкнул он. – Хоть под забором оставайся.

Но все же заелозил и принялся подниматься.

– Давай-ка помогу добраться до дома, – в темноте кто-то подхватил его.

Назар засопел, вырывая руку. Что-то знакомое показалось в женском голосе. И даже запах волос, когда она наклонилась к нему, тоже показался знакомым. Он закрутил головой. Отшатнулся.

– Еще не хватало, чтобы меня баба до дома провожала, – взвился он. – Я и сам в состоянии дойти.

– Уже заметила, в каком состоянии, – и в темноте раздался короткий смешок.

И снова его подхватили под руку.

– Ты? – даже не удивленно, а с яростью, что ли, рыкнул он. – Решила посмеяться надо мной, или надумала пожалеть калеку? И без тебя обойдусь, Валька.

Он рванул руку. Споткнулся и упал навзничь. Это была его первая любовь – Валька – гордая и неприступная, которая не простила его и выскочила замуж без любви, ему назло. А он все эти годы помнил о ней. И наверное, она оберегала его от смерти там – на фронте. А сейчас, когда она стояла рядом, Назар взбеленился.

– Да нужен ты мне! – вскинулась она. – Мать попросила, чтобы за тобой зашла. Нечего мне показывать характер. А то я свой покажу. Ты меня знаешь…

И не слушая его, подхватила под руку и повела по темным улицам в сторону дома.

Они шли, ругались. Спотыкались и оба падали. Снова поднимались и шагали по колдобинам, пока не добрались до дома. Ввалились в калитку. Снова упали. И уже не было силы подняться. Поддерживая друг друга, добрались до крыльца и молча уселись, стараясь прийти в себя.

Хлопнула дверь в избе. И на пороге появилась мать с керосиновой лампой в руках. Прищурилась, рассматривая при тусклом свете, потом всплеснула руками.

– Божечка мой! – воскликнула она. – Вас собаки драли или по деревне катали?

– Это Назарка меня по всей деревне катал. – Валентина ткнула в него пальцем и принялась осматривать порванное платье и фуфайку. – Ничего себе – проводила до дома. Нет уж, я лучше домой пойду. Целее буду.

И она принялась приводить в порядок растрепанные волосы, повязала платок и взялась счищать с одежды грязь и пыль. А потом поднялась, чтобы уйти.

– Не уходи, – неожиданно сказал Назар и похлопал по ступеньке. – Посиди со мной, как раньше бывало…

Валентина присела.

Назар сидел и молчал.

Она тоже не шевелилась.

Мать потопталась возле них, что-то спросила, они не ответили. Мать протяжно зевнула, прикрывая ладошкой рот, и скрылась в избе.

Они сидели и молчали.

– А помнишь, как я перед ледоставом через Ветвянку переплыл, когда ты замуж выходила? – неожиданно сказал он. – И опоздал…

– Дурак был, потому и поплыл, – помолчав, сказала Валентина. – Мог бы по мосту пройти. А если бы простыл да помер? Сейчас бы не пришлось сидеть…

Они снова замолчали.

Каждый думал о чем-то своем. Наверное, вспоминали прошлую жизнь. Да, скорее всего, что так и было…

Они долго сидели на крыльце. Едва заметно занимался рассвет. Темные предутренние сумерки окутали деревню.

– А я вспоминал тебя… – запнулся Назар. – Особенно на фронте. Наверное, ты оберегала меня от смерти…

Сказал и замолчал.

– И я вспоминала тебя, – задумчиво сказала Валентина. – Каждый день, месяцы и годы – всегда…

И тоже замолчала.

Они сидели и смотрели, как разгорался рассвет.

– И что теперь делать? – Он запнулся. – Я же вон какой…

Не договорил. Вздохнул.

– Надо жить, Назар, – наконец сказала она. – А как у нас сложится, чтобы людей не смешить – это от нас зависит…

И все так спокойно, словно она заранее все знала, что с ними будет.

Они продолжали сидеть, посматривая на рассвет. И вдруг внутри этого рассвета несмело защелкал соловей. Ему завторил другой, за ним еще один. И вот уже целый хор завел соловьиные трели.

Где-то еще шла война, а они слушали, как заливаются соловьи, смотрели на узенькую полоску рассвета и думали о будущей жизни. И они сидели на крыльце и внутри рассвета, и в то же время они были в нем – этом будущем – светлом и долгожданном…

Мазарки – кладбище.