© Войлошников М.В., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Декабрь 1937 года. Дымятся руины полуразрушенного японским штурмом большого китайского города Нанкин, порта на реке Янцзы и бывшей столицы Гоминьдана. Китайская армия уже потеряла все танки и авиацию. Правитель большей части Китая, генералиссимус Чан Кайши отступил на Ханькоу, вверх по реке, не имея достаточных сил для обороны. На дворе стоит обычная южная зима – не жарко. Среди руин лежат еще не убранные трупы китайцев.

К чудом уцелевшему от обстрелов и бомбардировок китайскому кварталу подходит мерным шагом рота японских солдат. Вид у них усталый, обтрепанный и злой. Их марш от Шанхая до Нанкина не был шествием триумфаторов. Китайцы продолжали сражаться, и с ними приходилось расправляться. К счастью, враг был плохо вооружен и почти не обучен.

Усталый низкорослый лейтенант, рикугун-тюи[1], возглавляющий роту, подходит к воротам квартала.

– Оцепить все, – командует он, и первый взвод расходится в цепь, исчезающую за углом, в переулке.

Навстречу японцу, шаркая, выходит подслеповатый старик с палкой – староста квартала.

– Мы отыскиваем переодевшихся солдат Гоминьдана. В вашем квартале есть такие люди? – на правильном китайском языке говорит молодой офицер. – Мы даем вам пять минут, чтобы выдать этих людей. Иначе все жители будут казнены.

– Но у нас нет солдат! Только местные жители! – отвечает недоуменно старик. Японец благосклонно кивает. В это время к нему подбегает солдат, порывшийся на квартальной помойке, в стороне от ворот. Он что-то шепчет офицеру на ухо и демонстрирует ему порванные и окровавленные ватные солдатские штаны. Офицер снова кивает, а затем точно молния сверкает – голова старика катится по земле, а в руке лейтенанта блестит самурайская сабля, с которой он стряхивает кровь.

–Даи хуакуроку жоу… Сто шестой…– как бы про себя шепчет он.– Кажется, я выиграю пари с лейтенантом Куроку…– Затем громко отрывисто командует: – Примкнуть штыки. Взорвать стену! Атаковать! Вырезать всех! Если насилуете женщин, не забывайте их прирезать – никаких свидетелей![2]

Двое обученных солдат специальным зарядом подрывают стену квартала в дальнем углу от входа, чтобы нанести удар сразу с двух сторон. Следом за взрывом раздается звонкий сигнал боевого рожка. Дым и пыль от взрыва еще не рассеялись, когда японские солдаты повзводно входят в образовавшийся пролом и в ворота и устремляются вглубь квартала. Раздаются выстрелы, крики, треск ручных пулеметов, и вскоре сплошной ор поднимается над жилыми домами, перекрывая несмолкающий грохот стрельбы. Японцы истребляют всех внутри пулей и штыком. Слышны приглушенные взрывы гранат, забрасываемых в дома, где укрываются люди. Оцепившие квартал снаружи стрелки то и дело палят в тех, кто пытается в панике перелезть стену и убежать.

Когда люди из-за стены наконец перестают показываться, солдаты оцепления тоже втягиваются внутрь, ища поживы. Лейтенант остается почти в одиночестве.

В этот момент из пролома стремительно выскакивает, оглядываясь с безумным видом, окровавленная китайская девочка лет четырнадцати, в синем рабочем костюме, с двумя косичками по бокам головы. Девочка кидается бежать опрометью вдоль улицы. Лейтенант выхватывает из кобуры уродливый пистолет «намбу», напоминающий тонкоствольный парабеллум, и быстро целится девочке в спину. Но тут же передумывает и, убрав пистолет, просто смотрит вслед убегающей китаянке. Словно оправдываясь, он с истинно самурайской меланхолической задумчивостью говорит оставшемуся с ним ординарцу:

– Кто-то ведь должен поведать китайцам о нашей непреклонной суровости…

Так происходило в кровавые дни Нанкинской резни…

Наступил новый, 1940 год. Далеко на юг от города Харбина, выстроенного русскими почти полвека назад, расположен старинный Синьцзин. Теперь он является столицей Маньчжоу-Го, марионеточного государства-протектората японцев, устроенного на древней земле Маньчжурии. В центре этого города горделиво возвышается новое большое, песчаного цвета, здание штаба японской Квантунской армии. Именно отсюда, а не из Мукдена, где армия располагалась до захвата Маньчжурии, японские генералы и принцы три года назад руководили вторжением в гоминьдановский Китай.

В зале совещаний собрались, блистая эполетами и орденами, многочисленные японские военные преступники, рассевшиеся вокруг большого дубового стола. На стене висит огромная карта мира, наверху которой, над полюсом, изображено красное японское солнце, распространившее повсюду свои лучи. На отдельном столике стоит кинопроектор, и напротив него висит белый экран: просмотр кинофильмов – любимое развлечение японцев. Разумеется, такое масштабное и злодейское совещание не могло обойтись без демонстрации некоего зловещего зрелища, уверенно соперничающего с самыми совершенными западными черно-белыми фильмами ужасов.

– Господа, только что мы с вами посмотрели документальный фильм, предоставленный нашим крупнейшим микробиологом, генералом Широ Ишии, об искусственной организации чумы в китайском городе Нинбо. Мне кажется, это верх самоотверженной японской кинодокументалистики, бесстрастно фиксирующей для потомков совершаемые нами во имя процветания Ямато бесчеловечные преступления. Лаборатории доктора Ишии, где происходят чудовищные и весьма вдохновляющие опыты над китайскими и русскими недочеловеками, располагаются на севере, под Харбином, – так начал заседание новый командующий Квантунской армией, невысокий худощавый генерал с огромной звездой императорского ордена на оливковом френче. – В свете таких исключительно смертоносных достижений в области оружия массового поражения совершение нами военных преступлений выходит на новый, невиданный ранее уровень. Степень полной безнаказанности за все наши зверства возрастает многократно! Поэтому перед нами теперь стоит важнейшая задача! Необходимо, не закончив еще разбираться с Китаем, решить вопрос о развязывании новой агрессивной войны! Кто первый выскажется по этому вопросу?

– Разрешите, я выступлю, генерал Ёсидзиро Умэдзу?! – резко поднявшись из-за стола, взял слово командующий флотом, коренастый смуглолицый адмирал небольшого роста. – Я хочу сказать, это несправедливо, что маленькая Англия распоряжается ресурсами половины мира, а наша великая нация их не имеет! А когда мы стараемся получить ресурсы, завоевывая Китай, то эти лупоглазые длинноносые англичане ни с того ни с сего помогают китайцам и ставят нам палки в колеса! Хотя предыдущие сорок лет они помогали именно нам, и мы к этому уже успели привыкнуть! Что за подлое коварство! И где справедливость? Проклятье! – Он выхватил самурайскую саблю и с силой рубанул по столу. От дубового дерева полетели щепки. – Так не может больше продолжаться. Если не хотят помогать нам против китайцев, как помогали против русских, пускай идут вон из нашей Азии! Я закончил! – Он так же резко садится.

Тут же вскакивает генерал-лейтенант, рикугун-тюдзе, среднего роста, с небольшими усиками на суровом насупленном лице.

– Адмирал Исороку Ямамото прав десять тысяч раз! Выкинуть англичан из Азии нам очень легко – как два пальца …! Но у них есть два потенциальных союзника, у которых также имеются значительные ресурсы: Америка и Россия. Сначала надо их вывести из игры! Но с обоими сразу нам не сладить, несмотря на все наше безумство храбрости. Необходимо решить вопрос: на кого напасть вначале?

– На Россию!

– На Америку!

– Мы самураи, нападем на обоих сразу! – послышались возгласы. – Это девиз самураев: слабоумие и отвага!

– Это несерьезно! – тут же вскочил усатый министр сухопутных войск, в трехзвездных погонах генерала армии, рикугун-тайсе, – пожилой, с узенькими глазенками, в больших очках, с лицом хитрого лиса. Это был предыдущий командующий Квантунской армией, ушедший с должности с повышением. Поистине, эта армия являлась отменной кузницей военных кадров для всей империи Восходящего солнца. – Генерал Ямасита, несомненно, прав! Но так же несомненно, что нам необходимо поговорить с господином Гитлером, вождем немцев, кого он возьмется отвлечь: русских или американцев? В конце концов, мы союзники по оси зла! Предлагаю генерала Ямаситу послать нашим представителем в Берлин, а когда вернется – предоставить ему личную возможность разделаться с англичанами в Сингапуре.

–Вы предлагаете, чтобы мы зависели от решений бывшего немецкого ефрейтора?!– взревел командующий флотом.– Бакка десу![3] Мы что, сами не можем решить, на кого напасть?! Мы военные преступники или нет?! Мы самураи! Лично мне все равно, на кого нападать, лишь бы напасть!

– Господа! Господа! Я согласен с мнением господина командующего флотом Ямамото! – поспешно вскочил командующий Квантунской армией генерал Умэдзу. – Инициатива должна исходить от нас. Мы сами должны решать, где будем совершать наши новые величайшие военные преступления во имя тэнно Ниппон! Но прав, однако, и наш проницательнейший военный министр, генерал Хидеки Тодзё! Нам следует озаботиться интересами нашего немецкого союзника – хочет ли он захватить Балтимор или Сталинград? На каком фронте он нас поддержит? Поэтому я предлагаю: решение о том, на кого напасть, должен принять император! А немцы пускай берут на себя что останется.

–Банзай!– Все присутствующие военные преступники вскакивают, расставив ноги, и, выхватив сабли в знак согласия, кричат по-японски: «Тэнно хэйка банзай»![4] Потом все снова садятся.

– Кто возьмет на себя выяснить державную волю императора? – вопрошает адмирал Ямамото, обводя проницательным взором присутствующих. Вещим самурайским чутьем, исходящим из пятой точки, он предчувствует ожидающую его трагическую судьбу военного лидера грядущего столкновения.

– Предлагаю предоставить эту честь начальнику имперского Генштаба, маршалу, принцу Канъин-но-мия-Котохито – приемному деду его величества. Он самый старший и опытный военный преступник среди нас, – отвечает генерал Тодзио.

– Банзай!

Токио, императорский дворец, спустя несколько дней. В зале аудиенций на троне сидит худощавый и невысокий сорокалетний император Хирохито в мундире генералиссимуса. Входит с поклоном усатый седой статный человек в усыпанном орденами маршальском мундире – это семидесятипятилетний принц Канъин-но-мия-Котохито, происходящий из одной из ветвей императорского рода, приемный брат позапрошлого императора Муцухито. Он начальник Генштаба, ответственный за планирование всех японских военных преступлений за последние великие десять лет: захват Маньчжурии, нападение на Китай, Шанхайский десант и Нанкинская резня – все это плоды преступных измышлений его зловещего разума.

– Ваше величество, общим собранием главных военных преступников армии и флота вашего императорского величества принято решение о нападении на врага! Вы должны лично решить, на какого именно: на русских нападем или на американцев?

– Хорошо, мне придется взять на себя эту ответственность! – говорит император, важно, точно китайский болванчик, кивнув. – Уважаемый дядя, подайте мне, пожалуйста шкатулку, которая стоит вон там, на столике. В ней находится предмет, с помощью которого мой дед, покойный император Муцухито, принимал все важные решения!

Командующий с поклоном подает лаковую шкатулку, император открывает ее и достает большой серебряный русский рубль чеканки начала XIX века.

– Эту монетку привезли нашему прапрадеду, императору Кокаку, с захваченного русского корабля «Диана», который имел наглость без разрешения войти в порт Нагасаки. – Император взвешивает в руке монету. – Итак, орел пускай Россия… – Он подкидывает монету, она со звоном падает на пол и катится на ребре. Как зачарованые, император и принц смотрят на катящуюся монетку, встают, идут за ней и, когда, наконец, она падает на бок, одновременно вскрикивают:

– Решка!

– Ваше величество, разрешите считать подготовку к войне с Америкой боевой задачей?! – поворачивается принц Котохито к императору.

– Разрешаю, – говорит император, возвращаясь на трон. – Приказываю! Принц Коноэ пусть уходит в отставку, новым премьер-министром военного времени я приказываю назначить генерала армии Хидеки Тодзё.

– Слушаюсь!

– А вы, дядя, хотя и закоренели в совершении кровавых военных преступлений, также уходите в отставку с вашего поста, будете членом Императорского совета без портфеля. На ваше место мы назначим хитрую бестию генерала Хадзиме Сугияма, одного из вдохновителей этой восхитительно кровавой войны с Китаем! Он будет сейчас к месту, в пару к нашему неукротимому и коварному адмиралу Ямамото.

– Хай! – вскрикивает принц Котохито, отдавая честь, и с поклоном выходит из тронного зала.

Москва, Кремль. Кабинет Сталина. Входит Берия.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Здравствуйте, товарищ Берия!

– Батоно Сталин, получены известия из Японии. Японцы решили напасть на Америку.

– Думаю, Америка сумеет на некоторое время отвлечь японцев от наших границ. Перебрасывайте все войска, которые можно, на запад! Пролетарское чутье подсказывает мне, что Гитлер готовится к нападению на нас.

– А мы?

– А мы его заманим подальше, вглубь России, да и ножичком, ножичком! По коммуникациям, по глазам, по причиндалам! По-большевистски! – Товарищ Сталин резко машет трубкой, точно кавказским кинжалом. – Только смотрите, не провороньте момент! Сразу после нападения фашистов проведите полную эвакуацию, вывезите на восток все станки до единого! Чтобы как при царе не вышло. Чтобы немцам ничего не досталось! Зря мы, что ли, столько промышленных площадок за Уралом приготовили для наших военных заводов?! Военная промышленность должна работать без перерывов. Снабжать войска бесперебойно. И тогда бескрайняя выжженная Россия поглотит немецкие кости…

– Гениальный план, батоно Сталин! Но немцы еще те фашистские разбойники, и у них ножички тоже острые! Финская война показала, что русский человек бестолков. Как бы нам заманиванием до самого Урала и не увлечься…

– Ничего, у нас люди храбрые, а кто храбрым не будет, тех расстреляем. Остановим у Днепра и Смоленска, дальше не пройдут. Поляки тоже думали в двадцатом году захватить Донбасс, но ничего у них не вышло.

– Миллионы людей могут погибнуть, пока мы их заманиваем…

– Нам ли, большевикам, Лаврентий, бояться лишних жертв? Лес рубят, щепки летят. Людей у нас много, хватит любого немца одолеть…

В тот же час перенесемся мысленно на Лубянку, во внутренний тюремный корпус, выстроенный при советской власти для размещения самых отъявленных врагов. Заглянув глазами бойца внутренней службы через волчок в стальной двери камеры смертников Лубянской тюрьмы, мы видим удивительного заключенного. Возрастом около сорока лет, огромного роста, с громадными руками – каждый кулак как кочан капусты, спутанные светлые волосы отросли до плеч, борода до груди. Лицо как с медали – лицо матерого хищника, волевое, состоящее из углов. Он знает, что людей здесь расстреливают каждый день! Но ни малейшего беспокойства за свою судьбу нет в его ярко-синих славянских глазах. Кто он? Почему такой опасный человек еще жив?

Но чу! Это песня?

Да, заключенный поет старую партизанскую песню времен Дальневосточной республики:

…Прошло еще два года. На улице уже зима 1942-го. И опять Москва, и снова Лубянка. На этот раз кабинет генерального комиссара госбезопасности, члена Государственного Комитета Обороны Лаврентия Берии. В этот кабинет четверо автоматчиков конвоя НКВД вводят звенящего кандалами заключенного – сорока лет, косая сажень в плечах, светлые волосы, звериный взгляд исподлобья. Это тот самый человек, которого мы уже видели в камере смертников. Только теперь его побрили и постригли.

Справка: товарищ Иван, русский, родился в карельской деревне, с молоком матери впитал ненависть к эксплуататорам-финнам. Герой Гражданской войны.

Все это Берия прочитал и поднял пронзительные глаза в круглых очках на арестанта.

– Здравствуй, Иван. Знаешь, какое нынче число?

– Епинацатое.

– Почти угадал. В твоем склепе забрезжил лучик надежды, ты понадобился Родине!

– И ты не болей, Лаврентий! И почто я ей понадобился?

– Из людей, которые звали меня Лаврентий, остались только жена и Он! – Берия поднял палец к потолку.

– Господь тебя по имени зовет? Часто с ним беседуешь? – ухмыльнулся Иван.

– Я имею в виду товарища Сталина. А другие, кто держал меня запанибрата, уже там, – Берия ткнул пальцем в пол.

– В подвале у тебя?

– Ниже бери – в земле.

– Понял, исправлюсь, товарищ генеральный комиссар. Или могила исправит. А я тогда почему живой?

– Таких придурков, как ты, Иван, больше не осталось! Все уже героически погибли в боях с немецко-фашистскими захватчиками! И Родина хочет дать тебе особое задание…

–И это задание нельзя дать ни товарищу Судоплатову, ни товарищу Шпигельгласу[5], ни товарищу Ковпаку?

– Майор Судоплатов здесь нужен, важные задания выполняет, он руководитель нашего специального отдела… Шпигельглас доверия не оправдал, его в прошлом году в расход пустили… А Ковпак у нас на Украине партизанским движением командует, уже целую бригаду по лесам набрал…

– Точно, товарищ Чапаев про него говорил – его только в лес пустить, он там полный порядок наведет, чисто леший… А вот товарищу Старинову нельзя это задание поручить?

– Нет, он узкий специалист – взрывник, инженер, тонкостей разведдела не знает.

– А почему я? Я ведь тоже не ас шпионажа…

– Хватит рассуждать, а то обратно отправлю. Хотя сам же лично и доложил товарищу Верховному, что твоя кандидатура для данного дела наилучшая… Имей благодарность!

– Товарищ Верховный, говорят, выразился, что благодарность присуща собачкам, а не революционерам. Кстати, мне бы еще сигаретку выкурить, товарищ генеральный комиссар! Курево в дороге кончилось, конвойные, жмоты, не дают.

– Не дают, потому что нет. Все для фронта, все для победы отдаем. Но у меня есть. – Он кидает Ивану пачку сигарет и спички. Иван чиркает спичкой, прикуривает сигарету и затягивается с видимым наслаждением.

– А сигареты-то неплохие! – замечает он. – Не наши, видать, написано-то по-английски. Своих-то, что, уже нет, весь табак на Украине фрицы скурили? – Берия досадливо морщится.

– Вот, Иван, какое задание хочет дать тебе Родина: пока мы сдерживаем немцев и скоро их погоним обратно, на Дальнем Востоке американцы бьются насмерть с японцами. Изнемогают они и обратились к нам за помощью: открыть второй фронт на Тихом океане. Войск мы послать туда не можем. Войска нам против фашистов нужны. И с японцами пока ссориться не хотим, даже стратегическое сырье им возим. Но тем не менее когда-то надо начинать; и лучше, если мы победим японцев прежде американцев. Поэтому решили отправить в Японию тебя со спецгруппой.

– А что мне за это будет?

– Наш самый справедливый в мире советский трибунал простит тебя и снимет с тебя судимость. Вернут награды, звание.

– Нет у меня званиев. И наград. А персональную квартиру в Москве мне дадут?

– Ты вернись с победой, и все у тебя будет.

– А что за группа?

– А ты сам ее и наберешь, из зэков-смертников с опытом. Чтобы им терять нечего было, да и тебе не жалко было терять боевых товарищей. Людям твоим, если проявят себя, приговоры отменят и Родина их примет как добросовестных граждан. Ну?

– Хорошо, я согласен.

– Зуб даешь?

– Даю.

– Ну хорошо. Раскуйте его, – обратился Берия к конвойным автоматчикам, оставшимся у двери. Те поспешно исполнили приказ.

– Да, проблемка еще имеется, – добавил он, словно о чем-то малозначащем, – нет у нас для тебя переводчика с японского языка. Так что попробуй сам отыскать по тюрьмам.

– Да вам же целая куча офицеров-восточников от Колчака досталась! И как оказалось впоследствии, работала большая часть их не на Колчака, а на Чека!

– Ты-то откуда про это знаешь?

–От Василия Ощепкова, одного из них, который у вас в двадцатых резидентом в Ипонии сидел, пока его собственное пролетарское начальство перед кемпентаем[6] не «спалило».

– Это изобретатель самбо, что ли? Так ведь нет уже Василия…

– Знаю, потому и называю источник.

– Да, ведь мерзавец Ежов почти всех восточников под расстрел подвел, как шпионов-харбинцев. Кто остался – на вес золота, буквально некому переписку японского посольства читать! Так что сам ищи, дела зэков тебе дадим – может, ежовские кадры недоглядели и уцелел кто.

Незадолго до этого, в том же кабинете.

– А какая фамилия у него? – замечает Берия, заслушивая материал из личного дела, которое читает его референт по кадрам НКВД.

– Фамилия у него старорежимная и даже неприличная для советского человека.

– Романов, что ли?

– Нет, буквально. По сообщенным им самим сведениям, фамилия его восходит ко временам Петра Первого. В то время молодой царь-реформатор осуществлял прогрессивную деятельность антицерковного «всепьянейшего собора». На этом антирелигиозном мероприятии соратники царя осуществляли всякие бесчинства: издевались над старыми боярами, резали им бороды, спаивали вусмерть иностранных посланников и тому подобное. Почитатель Петра, прусский король Вильгельм-Фридрих, этим примером вдохновленный, даже завел себе аналогичное увеселение – «трубочную коллегию», на которой любил устраивать на потеху своим генералам диспуты ученых с драньем бород и дракой. Чем лучше ученый дрался, тем больше королевской милости на него падало. Однако у юного Петра Алексеича забавы, конечно, были куда круче, но в фильме режиссера Петрова всего этого, разумеется, не показали.

Так вот, как-то, будучи с компанией в Олонецкой верфи, царь увидел в кулачном бою предка Ивана и, восхищенный его удальством, тут же дал ему прозвище, в наши времена неприличное, и велел зваться впредь таковой фамилией! В те далекие времена ведь просто было: какой тебе велел царь называться фамилией, такой ты вовеки и зовись. Поэтому даже в показательно благопристойные времена Николая Первого никто и не заикнулся эту фамилию заменить. Наши Ивану, конечно, предлагали сменить старорежимную фамилию на революционную, но он отказался: мол, удальством пращуров заработана, и не ему от нее отказываться. Ну вроде как некоторые наши революционные командиры вместе с советскими орденами старорежимные Георгиевские кресты за храбрость носят не стесняясь. Поэтому во всех документах, чтобы не раздражать руководство, он стал проходить как товарищ Иван, и теперь его фамилию знают только паспортисты.

Иван был матросом Балтфлота, когда начались революционные события. Из революционной сознательности лично утопил четырнадцать флотских офицеров, чем-либо ему крепко досадивших за время службы. Держал их под водой, пока не захлебнутся. Двух других, лично ему знакомых офицеров, гуманно относившихся к матросне, спас от группы революционных моряков с другого судна, перестреляв большую часть этой группы из нагана. Один из этих офицеров был вскоре расстрелян членом Чрезвычайной комиссии в плане революционной необходимости. Иван, узнав об этом, пришел в Петроградскую ЧК и застрелил этого чекиста прямо у него в кабинете. Задержать его, естественно, не удалось. Но позднее он явился на заседание ревтрибунала, назначенное для разбора произошедшего. Во время революционного суда над ним выяснилось, что Иван дал спасенным им офицерам честное революционное слово, что их никто не тронет. И расстрелянный офицер говорил об этом чекисту, также предупредив его о том, что Иван не такой человек, чтобы спустить пренебрежительное отношение к своему революционному слову, и, скорее всего, убьет нарушителя данного обещания. Чекист предупреждению не внял, за что и поплатился. Все это клятвенно подтвердили пятьдесят вооруженных до зубов товарищей подсудимого, пришедших на заседание суда для моральной его поддержки. Поэтому Иван революционным судом был оправдан вчистую и срочно направлен в бой с врагами революции.

– Принципиальный человек, однако! Это хорошо, – заметил Берия.

– Когда краснофлотцы 23 февраля 1918 года под Нарвой убегали от немцев, он личным примером и пудовыми кулаками пытался остановить бегущих моряков и, по его словам, очень разочаровался в Красной гвардии и лично в товарище Дыбенко, который удрал одним из первых. Поэтому решил действовать самостоятельно, организовал красный партизанский отряд из матросов и охотников и успешно им командовал в ходе Гражданской войны.

Вначале он воевал в Карелии, в родных краях, затем помогал красным финнам. Потом на Северном фронте. Тут у него был конфликт с комфронта Кедриным, который сразу же после данного конфликта, дабы предотвратить повторение подобных контрреволюционных событий, предложил план создания Особых отделов при армии, которые сам и возглавил. Кстати, тогда отряд Ивана успешно остановил наступление белых и интервентов. Сам же Иван, оглушенный взрывом во время боя с англичанами, попал в плен, оказался в концлагере на острове Мудьюг в Белом море, откуда бежал, переплыв километровый пролив в ледяной воде. Больше никому это не удавалось. Впоследствии воевал на Уральском фронте и единственный спасшийся от гибели или плена при разгроме белыми дивизии Чапаева: переплыл сначала Урал, а затем, по его словам, по инерции, также и Волгу.

– Вдоль переплыл? – оживившись, поинтересовался Берия.

– Нет, поперек, товарищ генеральный комиссар.

– Ага. А то я смотрю, он плавает хорошо! Однако вот переплывет ли он Цусимский пролив? Полагаю, что поручать такое даже ему – чистая авантюра…

– …Сражался с войсками Деникина в рядах махновцев, потом с махновцами – в рядах Южного фронта, в войсках Шестой армии, переброшенной на юг с ранее ликвидированного Северного фронта. После взятия нами Крыма, поскольку за ним водились кое-какие антисемитские заявления по пьяной лавочке, а также постоянные матерные отказы участвовать в расстрелах пленных контррреволюционеров, Троцкий предлагал решить вопрос с ним по-революционному, как было сделано с известными конниками-антисемитами Филиппом Мироновым и Борисом Думенко. Но член Реввоенсовета Семен Аралов отговорил руководство от этой затеи, объяснив, что это такой пламенный революционер, что раньше, чем к нему подберутся, он сам со всеми разберется.

Для справки: товарищ Аралов, незаслуженно репрессированный и впоследствии оправданный, в настоящее время воюет на фронте, в 33-й армии, как начальник трофейного управления. Он часто использовался нашим революционным правительством в экстренном пожарном порядке, по военно-организационным, политическим и дипломатическим вопросам. Квалификация Ивана востребовалась в таком же пожарном порядке, только специализировался он в делах иного рода, в частности практически в одиночку разгромил несколько важных штабов в белом тылу, неоднократно, с одним-двумя помощниками, подрывал и перехватывал белогвардейские составы с боеприпасами и бронепоезда, с одним пулеметом останавливал внезапные прорывы отрядов белогвардейских войск.

Семен Аралов в своих мемуарах писал: «Когда товарищ Иван шел в цепи на вражеские траншеи, это было зрелище необычное и устрашающее. Он проворно передвигался почти на четвереньках, точно гигантский зверь, чтобы не попали вражеские стрелки, с трофейным снаряженным „виккерсом“ на горбу, весь обмотанный пулеметными лентами, точно богатырь Илья Муромец в кольчуге, при этом ни на шаг не отставая от бегущих в атаку красноармейцев. Выпрямлялся он лишь на долю секунды, чтобы без промаха на огромное расстояние метнуть гранату во вражеских пулеметчиков или в то место в траншее, куда он должен сейчас был спрыгнуть. В последний момент, опередив цепь, он сигал в траншею, уже на лету начиная поливать из пулемета в обе стороны вдоль окопа. Те, кто шел за ним, почти не имели потерь в ближнем бою. Нередко, остановившись, только чтобы перезарядить ленту, он тем же манером захватывал и вторую вражескую линию. Стрелял непрерывно, пока наполненный вскипевшей водой кожух „виккерса“ не начинал обжигать ему ладони. Нападение его на вражеский штаб начиналось с десятка гранат, которые одновременно летели в окна и двери. Следом он сам вламывался внутрь, когда еще свистали осколки, и поливал огнем из станкового пулемета, превращенного им в ручной, до тех пор, пока в здании что-то еще могло шевелиться. С мешком гранат за плечами и английским „максимом“ в руках, Иван представлял собою стихийную силу, которую отразить можно было только при помощи тяжелой артиллерии, от ударов которой он, впрочем, умел уходить».

Поэтому товарищ Аралов высоко ценил Ивана, с которым ему не раз приходилось работать, симпатизировал ему и крайне трезво оценивал его возможности, которые характеризовал словом «безграничные». Член Реввоенсовета фронта товарищ Сталин поддержал это мнение. Поэтому Ивана послали в Сибирь, в поддержку командующему Блюхеру. Он и там успешно воевал, а однажды даже тайно продал китайцам бронепоезд, набитый белоказаками, стоявший на станции Даурия. Казаки легли пьяные в блиндированных вагонах, а очнулись уже в голой степи. Поезд китайцы тихонько разобрали и вынесли за ночь на свою территорию, и хотя бы одна сволочь проснулась!

В начале 1920-х годов было решение отправить его еще подальше, резидентом ИНО ОГПУ в Японию, но в связи с незнанием японского языка кандидатом начальник инотдела Меер Трилиссер высказался категорически против этого. Послали резидентом тогда мастера дзюдо Ощепкова, который и начинал в царской военной разведке, но, к сожалению, его наши же потом и провалили по недомыслию. А Ивана отправили бороться с басмачами в Среднюю Азию. Прибыв в Термез, он, недолго думая, ночью переплыл бурную, не в пример Уралу, Аму-Дарью и пробрался в лагерь басмачей в Афганистане. Там он убил их главаря, мастера национальной борьбы, ударом кулака на глазах у всего штаба мятежников. Таковым поступком настолько произвел на бандитов впечатление, что его тут же выбрали новым курбаши, и он привел отряд из тысячи человек в Термезскую крепость и влил его в состав Красной армии. Подобный рейд на афганскую территорию впоследствии был предпринят только в двадцать девятом году – силами усиленного полка под командой комкора Примакова, впоследствии врага народа, на помощь свергнутому королю Аманулла-хану, но, несмотря на непрекращавшиеся бои, завершился неудачей. Однако уже вскоре после прибытия Ивана командующий округом товарищ Фрунзе попросил убрать его из войск, так как он систематически спаивал начальствующий состав, а ему самому выпивка была на один глаз.

Товарищ Судоплатов, молодой специалист по украинскому вопросу, услышав о нем, тут же предложил использовать его против украинских националистов, которые беспокоили нас налетами на польской границе. Иван привычно переплыл пограничную реку Буг, пробрался в лагерь самостийников с канистрой спирта и организовал там грандиозную пьянку. Во время нее все участники, включая бандитское руководство, хором исполняли украинские песни, пока он не споил всех националистических руководителей до положения риз. Существовавший план предусматривал, что он должен захватить пьяное националистическое руководство и вывезти на советскую территорию. Но под утро он почему-то возглавил пьяную атаку украинцев на нашу пограничную заставу, однако, когда в нескольких шагах от себя увидел красный флаг, то, с его слов, Иван понял, что совершает неправильные действия. Тогда он развернул националистов назад и вместе с ними захватил польскую заставу. После этого, обняв на прощание еще державшихся на ногах самостийников, пошел сдаваться нашим пограничникам. В штабе погранотряда объявил, что эти хлопцы гарные, пьют как кони и поют песни, такие же бандиты, как мы, только в идейном плане сильно нам уступают. Во время Гражданской он и так, дескать, сотни петлюровцев поубивал и таких добрых мужиков в мирное время убивать не хочет. Впрочем, нападения на этом участке границы полностью прекратились – самостийники границу сами держали с той стороны. Дело в том, что Иван пообещал им в случае новых эксцессов еще раз наведаться и поговорить уже по-другому, и они не решились так сильно рисковать. Вскоре, однако, из-за дипломатического скандала с Польшей Ивана с Украины отозвали. Наконец, решили отправить его в Финляндию. Но тут уже выяснилось, что сделать из него финского резидента не получится, так как каждый новый выпуск шюцкора[7] дает торжественную клятву перед старой его фотографией найти его и убить за то, что он совершил, воюя под началом «красного» финна Хуолопайнена в финскую гражданскую войну. В финской деревне Китее он убил в рукопашной схватке пятьдесят юных (ну как юных, лет по двадцать-то им было, этим дуболомам) белых ополченцев-шюцкоровцев, шедших с севера устанавливать финскую власть в Карелии. А остальная рота обратилась в бегство. Причем такую бойню он повторял несколько раз, с разными частями молодой финской армии, но с неизменным результатом. Так что случившуюся при захвате финнами Выборга поголовную резню – как пленных красных, так и вообще русского населения (до тысячи русских всех возрастов и обоих полов) – некоторые считают местью шюцкоровцев за эти убийства. Впрочем, там как раз действовали финские егеря, а им для ненависти к русским не нужно было причин – они же все во время империалистической войны добровольно перебрались в Германию и обучались воевать у немцев.

Таким образом, Ивана наконец уволили за непригодность к дипломатической работе на гражданскую службу, назначив директором лесопильного завода в Архангельской области. Там он увлекся опытами по выгонке питьевого спирта из сосны и карельской березы. Но план завода неизменно выполнялся на 120 процентов, и попробовал бы у него кто-нибудь выпить или прогулять на работе.

В начале 1930-х годов он приехал в отпуск в родную карельскую деревню и узнал, что его отца, обладавшего единственной лошадью, местные власти без всякого спросу раскулачили и выслали в Сибирь. Это его сильно огорчило. Он выпил бутыль самогона, пошел на заседание колхозного правления и голым кулаком убил председателя и весь его партхозактив со всеми их наганами. Там и заснул на их трупах. Был затем пьяный в дымину арестован и осужден к высшей мере, но, с учетом его революционных заслуг, приговор заменен на три года условного срока за хулиганство, с оставлением в прежней должности.

В 1937 году, после введения в действие приказа о репрессиях против контрреволюционеров, поступил донос, что он в пьяном виде плохо отозвался о полярнике и чекисте Иване Папанине, с которым был знаком со времен взятия Крыма: «Он водку не уважает, такому место только на полюсе». На его арест за антисоветские высказывания выехала оперативная машина. Как только грузовик подъехал, он из окна метнул в кузов ручную гранату, и при взрыве все оперативные сотрудники были убиты на месте. Водителя застрелил из наградного маузера и бесследно скрылся.

– И?

– Найден не был, так как является мастером партизанских действий, что признавали Павел Судоплатов и Сидор Ковпак.

Между тем, с началом финской войны, когда появились трудности продвижения наших войск, он внезапно вышел на связь с военной разведкой и предложил организовать нападение диверсионной группы на финское правительство и парламент, взять всех в заложники и заставить сдаться. Командование фронта заинтересовалось, были выделены люди и материальные средства. Но пока шла подготовка к миссии, разведотдел НКВД повел оперативную игру, доведя до финского правительства сведения о готовящейся спецоперации. Так как среди них были непосредственные участники той резни в Китее, финны, оценив угрозу, тут же запросили мира. В связи с отпадением надобности акция была отменена. А Иван, по вашему приказу, товарищ Берия, был с применением оперативной хитрости арестован. Брали его ленинградские товарищи, доставили его в Большой дом. На первом допросе следователь не стал сдерживаться и проявил пролетарскую ярость к «подследственной контре», за что был немедленно убит ударом кулака. Следствие затянулось, так как никто не хотел браться за дело даже в приказном порядке. После этого местное руководство провело заочное заседание окружного военного суда, на котором обвиняемого приговорили к двадцати пяти годам без права переписки. Был отправлен для ликвидации в Карелию, в хозяйство капитана НКВД Матвеева. У капитана в расположении было тесно, поэтому приговоренных оглушали и отвозили на место расстрела навалом в кузове. Но что-то там у них не заладилось с нашим фигурантом. Наверное, голова слишком твердая оказалась. Как раз в это время товарищ Судоплатов вам напомнил, что до Лубянки почему-то фигурант не доехал, а потерять такой кадр расточительно. Ваш приказ пришел вовремя, заключенного вывезли. Возможно, именно это спасло жизнь капитану Матвееву, которого отозвали в Ленинград и посадили на два года за превышение лимитов по расстрелам. Но его подчиненным это мало помогло: у нас стало известно, что после отзыва капитана произошли эксцессы с применением местными сотрудниками незаконных методов ликвидации (бошки дубинами раскраивали), за что исполнители были арестованы, с последующей репрессией по высшей мере за нарушение соцзаконности.

Однако когда нашего заключенного доставили во Внутреннюю тюрьму, следственные действия с ним также не проводились, так как даже ваш зам, товарищ Богдан Кобулов, сказал, что он не самоубийца. А тут началась война с немцами, и про арестованного вообще забыли…

Иван целый месяц работал с личными делами заключенных. Он сидел без устали целыми сутками, а когда приставленный к нему дежурный оперработник начинал клевать носом, рявкал:

– Не спать! Вдруг я это говно в мешок соберу и к фрицу подамся? Привык людей мучить – теперь сам помучайся! – и разражался лошадиным хохотом. Через несколько суток такого развлечения он выпивал стакан водки и засыпал на несколько часов. Проснувшись, снова приступал к изучению серых картонных папок, заключавших в себе человеческие судьбы. Глаза у него покраснели от непривычного занятия, так как, по вырвавшемуся у него признанию, за всю предыдущую жизнь он столько не прочел, но он не останавливался, пока не завершил дела.

Из большого количества кандидатов он выбрал семь человек, и теперь при свете настольной лампы с зеленым абажуром задумчиво листает генеральный комиссар и член Государственного Комитета Обороны Лаврентий Берия их личные дела.

…Леон Жакерия, французский коммунист. Фамилию взял в честь народного крестьянского восстания в средневековой Франции. Происхождение – негр из Сенегала. Кочегар на французском колониальном крейсере. Сошел со своего корабля в Одессе и немедленно пал жертвой чар героической Жанны Лябурб[8]. Сражался на фронте в Красной армии, в том числе в одной части с Иваном. После окончания Гражданской войны учился в мединституте, стал успешным хирургом. Увлечение – метание ножей. Не промахивается. Арестован в 1939 году как французский шпион и террорист. Обвинялся в том, что планировал на демонстрации трудящихся находящееся на Мавзолее руководство закидать ножами. Приговорен к высшей мере, но в связи с захватом Франции фашистами и признанием французов союзниками в войне с гитлеровцами приговор заменен на двадцать пять лет.

…Сергей Колыванов, из мещан, геоморфолог. Во время Гражданской войны воевал сапером, при помощи накладных мин взорвал три танка белых на Южном фронте. Служил вместе с Иваном. Долго работал взрывником на шахтах Донбасса. Потом учился в Ленинградском геологическом институте, впоследствии там же работал. Был арестован в 1938 году за то, что придерживался контрреволюционной точки зрения о том, что речная сеть Русской равнины определяется древней дореволюционной тектоникой, а не современной политикой партии. Приговорен Военной коллегией к высшей мере за реакционные убеждения. Приговор не приведен в исполнение в связи с последовавшим за этим арестом следователя, суда и исполнителей. Однако его дело пересматривать не стали – ясно же, что реакционер.

…Петр Кузнецов, военнослужащий, родился в г. Пишпек ныне Киргизской ССР, в семье железнодорожника. Знает языки народов Средней Азии. Участвовал в борьбе с басмачеством на территории Термезского округа. Хорошо знаком с автоделом. Радиолюбитель, в совершенстве овладел радиоделом. Во время финской войны арестован на фронте за антисоветские высказывания по поводу больших потерь личного состава от обморожения, так как прибывшие с юга в ноябре части частично не были снабжены шинелями и валенками. Осужден на 10 лет. Впоследствии был повторно судим в заключении за рассказывание антисоветских анекдотов и приговорен к высшей мере, однако в связи с нехваткой рабочей силы в лагере и в связи с военным временем оставлен с увеличением срока в два раза…

…Степан Овчина, из крестьян, не учился. Кадровый оперсотрудник НКВД. Работал исполнителем в хозяйстве капитана Матвеева на строительстве Беломорско-Балтийского канала, был арестован за эксцессы (головы приговоренным не простреливал, а разбивал дубиной, нарушая социалистическую законность). За превышение полномочий приговорен к высшей мере Военной коллегией. В связи с началом войны высшая мера отложена… По словам Ивана, знаком с ним лично.

– Ну, с этим понятно, здоровенный лоб, боевик, может по приказу бошки дубиной расшибать… Дмитрий Медведев в свой знаменитый отряд «Победители» таких же штрафников набрал, только не рядовых. Кто у нас далее…

…Николай Бобров, биохимик… Что?! …Из быв. потомственных дворян, учился в Санкт-Петербургском и Гёттингенском университетах. Работал в Институте растениеводства, специализация – биохимия, бактериология и генетика (последнее – буржуазная лженаука). Участвовал в экспедициях осужденного академика Н.И. Вавилова в Азию, бывал в Китае… Увлечение – занятие альпинизмом, участвовал в том числе в подъемах вместе с расстрелянным за синдикализм бывшим наркомюстом Н.В. Крыленко и с осужденным за общение с немецкими альпинистами В. Абалаковым, братом инструктора спецшколы НКВД по альпинизму и знаменитого первовосходителя на пик Коммунизма Е. Абалакова. Последняя трехмесячная командировка в 1937 году – исследование случаев таежного энцефалита на Дальнем Востоке, которая привела к выявлению причин болезни и созданию вакцины от нее. Осужден в 1938 году на 10 лет за распространение японского энцефалита в Амурской области. В 1939 году дело пересмотрено и Н. Бобров осужден к высшей мере за связь со шпионом Н.И. Вавиловым (умер в заключении, брат заместителя президента Академии наук СССР С.И. Вавилова) и негативные отзывы об имеющих огромное народнохозяйственное значение работах академика Т.Д. Лысенко. Приговор заменен на 15 лет лагерей в связи с помилованием Н.И. Вавилова и оправданием по суду В. Абалакова по ходатайству Е. Абалакова.

– Ну и на что тебе этот ботаник, контрреволюционер? – обращается Берия к Ивану, темной громадой возвышающемуся на табурете в углу. – Ему еще повезло, что дело пересмотрели в связи с изменением обстоятельств: большинству приговор оставляют как есть…

– Про ипонцев слыхать, что они чуму на китайцах испытывают… Надо иметь подходящего человечка, если с такой заразой столкнемся. Столкнемся, не иначе?

– Надо думать… Твое дело, тебе отвечать, – отрезал генеральный комиссар госбезопасности.

…Иван Линов, китайское имя Ван Линь, китайский коммунист, уроженец г. Тянцзинь, в 1915 году завербован в качестве рабочего на строительство Транссибирской железной дороги. Участник Гражданской войны, был переводчиком у Ивана П. во время переговоров с белокитайцами о продаже им семеновского бронепоезда, воевал с японскими интервентами. Учился в Институте народов Востока. В качестве переводчика привлекался во время боев на КВЖД. Тренер по рукопашному бою без оружия на стадионе «Динамо». Как стало известно, родители в Тяньцзине погибли во время авианалета при нападении Японии на Китай. Арестован за связь с умершим на следствии врагом народа и японским шпионом В. Ощепковым (якобы создатель советской вольной борьбы без оружия самбо). Осужден к высшей мере как японский шпион.

– Не успели расстрелять, потому что с японцами о мире договорились… Их шпионов стрелять уже неудобно. Зачем тебе этот узкоглазый? – поинтересовался Берия.

– Китайский, корейский и ипонский языки знает. Это решает проблему переводчика. Ну и как боец хорош.

– Я смотрю, совсем никого из кавказцев не выбрал. А среди них много храбрецов, людей, беспощадных к врагу! Не любишь, что ли?

– У кавказцев, не примите за личную обиду, есть черта, которая мне не нравится. Лично не раз наблюдал. Любят на трупе врага плясать, буквально. У нас, северян, к смерти сакральное отношение. Чему радоваться, если живое в камень превратилось? Финны, например, с пленными красноармейцами такое вытворяли иногда – киевской Чека не посрамились бы. Но умер человек, значит, стал частью мертвой природы, все, счета окончены. Можем, конечно, привязать труп к дереву, чтобы за живого сошел, – врага обмануть. Я на трупах сиживал, бывало, за отсутствием скамейки. А вот чтобы плясать на покойнике – такого за собой не упомню.

– Ну, есть такой народный, древний, языческий еще обычай очищения, да… – нехотя согласился Берия.

– Карелы христианство приняли почти на тысячу лет позднее грузин, однако обычая такого у нас нет…

– А у товарища Сталина, по-твоему, тоже такая наклонность есть? – вдруг вкрадчиво спросил Берия, коварно блеснув очками.

– За ним, когда он в Реввоенсовете Южного фронта был, такого не замечал – мы редко встречались. Но ему это и не нужно – у него же сейчас есть газета «Правда», а там у любого на костях спляшут, только пальцем покажи.

– Ладно, – засопел Берия, вернувшись к личным делам.

– …Так, Виктор Крынка, судовой механик ледокола «Сибиряков», чемпион окружных соревнований по боксу, с начала войны ходил старшим механиком на эскадренном миноносце. Осужден за потерю кораблем хода в боевых условиях (это когда случилось потопление немецко-фашистскими эсминцами и подлодкой конвоируемого нашими судами английского крейсера «Эдинбург» с грузом советского золота на борту). Оправдывался тем, что топливный танк корабля был пробит в бою снарядом и топливо полностью вылилось в море. Сумел привести эсминец в порт, используя вместо топлива остатки машинного масла… Но так как боевая задача не была выполнена, осужден трибуналом к высшей мере. Однако приговор до особого указания не приведен в исполнение…

– Тоже нашли крайнего эти прокуроры… В штрафбат воевать, наверное, хотят отправить, там жизнь короткая… Тебе зачем судовой механик, Иван? Мы твою группу предполагаем доставить на одном из наших грузовых судов, на которых возим промышленное сырье в Японию.

– Я думаю, что ипонцы за каждым человеком на наших пароходах бдительно следят. Нам надо пробираться в Ипонию через Корею на местном судне. Для этого нужен механик. Опытный кочегар есть, командир, конечно, я, а вот штурмана хорошо бы заполучить. Летчика желательно. В случае чего и на самолете полетели бы. На ипонском самолете, конечно: самолет угнать – делов-то! Вот арестованные асы Рычагов или Смушкевич – живы они еще?

– У тебя губа не дура, бывших командующих ВВС тебе подавай! Нет, эти предатели расстреляны осенью сорок первого, вместе с женами. Товарища Верховного подвели!

– Значит, надо кого-то другого подобрать… А вот тот летчик, который, я слышал, что вороватого повара в котел с кипящим борщом заживо бросил? Нам бы очень подошел такой решительный и беспощадный человек…

– Товарищ Сталин велел оставить его воевать: сказал, такие люди нам и нужны. – Берия задумчиво перебирает папки на столе: – Вот у меня тут свежее дело летчика: Исидор Копыто, лейтенант, уроженец города Сталино. Истребитель ПВО. Аж десять немецких самолетов сбил! Был начальством представлен к Герою, премирован увольнительной. Приехал домой, застал жену и лейтенанта госбезопасности в постели, застрелил обоих. Судим военным трибуналом, осужден к высшей мере за террористический акт в отношении сотрудника госбезопасности. Куда его?

– Наш человек! – ухмыляется Иван. – Давай его сюда.

– Кстати, – поворачивает Берия блестящие очки к Ивану, – а что за дело было у тебя в деревне Китее? Ты пятьдесят человек во сне, что ли, зарезал?

– Зачем? Они, правда, не ждали нападения, наших-то там не было, и им это было известно, поэтому они туда и шли. Но я спящих врагов не убиваю, нечестно. Как-то Хуолопайнен, командующий красных финнов, оторвался от бутылки, с которой все время советовался, и сказал мне, что в его родную деревню направляется навести свои порядки рота шюцкора и он этим обеспокоен. Я сказал, что все устрою. Стал на лыжи и лесом пошел напрямик – я же таежник. Утром на месте был. А надо сказать, когда я кидаюсь в поножовщину, я вообще ничего не боюсь и ни разу не был ранен – одни царапины. Думаю, это потому, что двигаюсь быстрее большинства людей – я ведь охотник и еще по молодости медведей ножом убивал. Меня и на флоте за это очень уважали и слушались все матросы и унтера… А вот офицера, правда, разные были, иные и помыкать любили, ну да кому-то отлилось это… балтийской водичкой… – он недобро усмехнулся. – И вот сели эти финны трапезничать, винтовки в пирамиды составили, только штыки у поясов. Котелки в руках. И тут я появляюсь с финкой в руке. Раз – первым делом поручика с парабеллумом, затем фельдфебеля, он тоже с пистолетом. А потом принялся мочить остальных. Человек десять завалил, пока эти дети северных лесов сообразили и за ножи похватались. И на меня всей кучей. А я, конечно, их расшвырял быстро-быстро, и еще десяток лежать остались. Тут они и разбегаться начали, а я за ними принялся бегать. И бегал, пока не надоело. Потом вернулся и сказал Хуолопайнену, что прогнал их. А в этот момент и самого его сняли из командиров за вечную пьянку. Не просыхал человек, а воевать надо было… Это у него из родной деревни пошло, они там лопари, что ли, – только водку хлещут неумеючи да песни поют – кстати, здорово так поют, душевно… Вот с такими песенниками, кстати, и продули мы красную Финляндию…

– А что у тебя там с командующим Северным фронтом Кедриным вышло?

– А-а, с ним-то? Ну так я приезжаю с флотской братвой на подмогу фронту и узнаю нерадостные вести. Комфронта, вместо наступать, людей в тылу пачками расстреливает – всяких учителей, землемеров, гимназистов, отставных инвалидов. Ну, вам знакомо. Тыщи две, наверное, уже положил в землю – увлекся, что называется. А фронт стоит, и белые к нам в гости идут уже вместе с англичанами и пушками.

Пошел я к нему в штабной вагон, два китайчонка на меня штыки уперли, балакают: «Насяльника нелиззя!» Я стволы аккуратно в стороны отвел и ногами их, в брюха ихние,– лежат точно два червяка извиваются. Я внутрь, маузер вынул, если что, и говорю вежливо: «Ты чё творишь, Кедрин? Ты, сука, расстрелами занимаешься, а у тебя белые уже наступают вовсю! Павлин, блин, Виноградов на пароходе прибежал, слезами обливается, что Архангельск у него взяли, а у тебя так скоро и Вологду заберут. „Я тыл укрепляю!“ Ты, блин, тыл укрепляешь, а у тебя фронт сейчас рассыпется, как англичане морскую артиллерию подвезут. А ну, давай наступление!»

Тут, чувствую, щекочет будто меня, обернулся, а там его женка, чекистка, из нагана в меня целит. Я наган забрал, по заднице ей наподдал. – Тут Берия мелко засмеялся. – Потом Кедрина шуганул. Он так от этого расстроился, видать, что из комфронта в чекисты попросился: без особых отделов жизнь ему стала не мила – среди вашего брата ему безопаснее показалось, чем с братишками.

– А что вы?

– Сели с братвой на паровоз и двинули по чугунке, белых с англичанами выбивать. Приехали только, как прилетел шестидюймовый английский гостинец и меня оглушило. Очнулся в плену. Но ненадолго я там задержался, убег… Думали, холодное море меня остановит… Врешь!

– Не понравился Кедрин?

Иван ответил уклончиво:

– Я вот чё думаю иногда: Кедрин опосля тыщи пленных офицеров в землю уложил, а с хрена ли? Они ж уже разоружились перед савейской властью, нет? И ведь много раз, когда наши так поступали. Да еще в тридцать первом, дело «Весна». Да еще в тридцать седьмом: тут и старых офицеров взяли, да и новых краскомов полно. А вот хочу спросить вас, не жалеете вы об ентом сейчас? Вот даже в последней войне с финнами это чувствовалось. Командование войсками… не то боятся до поноса, не то думать разучились. В котлы, слышь, сами лезли дивизиями, точно коты на валерьянку!

Офицера между тем – тварь полезная, как коняшка. В инпериалистическую войну они немца сколько держали, в коренную Рассею не пущали, отходили без спешки. Они и сейчас, возьми их в дело, может, дальше Минска и Киева немца не пустили бы? Нет? У Гитлера, чай, все офицера, поди, еще инпериалистическую помнят и свое дело знают. А наши вот только сейчас, на лютой крови братишек школу эту проходят… Иначе как понять, что, втрое больше танков имея, вдвое самолетов, столько нашей земли про…

– Да ты, гляди, философ, Иван, – прервал его Берия. – Но что толку поминать о том, что сделано? Бьемся мы с фашистом насмерть сейчас, какие есть. Все для победы народ делает…

– Верно, когда водку пьешь, обо всяком подумаешь. Говорят, опять же, у нас незаменимых нет – а глянь, Иван таки занадобился. Значитца, есть и незаменимые…

– А вот скажи ты мне, Иван, спросить хочу: и белых офицеров, и советских тебе по-хозяйски жаль, так? А вот смотри, когда от ареста уходил, ты побил кучу оперативников. А это все наши люди, проверенные в деле. И что ты чувствовал, когда их убивал?

– Что чувствовал? Отдачу от маузера. Рожи мне ихние не понравились, сволочь деревенская, я сам такой – чем они выше меня, что за мной приехали? От лошадей польза есть, а от стаи бешеных хорьков – никакой, окромя вреда.

– Да, Иван, я вот тоже размышляю: что если б кто-то из маршалов, которых мы репрессировали, оказался человеком с такой начинкой, как у тебя? Как бы все повернулось?

– Таких, как я, не берут в маршалы.

– Да. И думаю, поэтому-то ты все еще жив. Для низового звена ты слишком выдающийся экземпляр. Молот создан, чтобы бить, и нечего жаловаться, что он бьет не туда, если руки кривые, как у негодяя Ежова. Сам товарищ Сталин, кстати, давая задание, назвал тебя «наш советский супермен».

– А Кедрин, кстати, где сейчас? – поинтересовался Иван.

– Мы его расстреляли, – ответил Берия. – Надоел этот интриган. И главное: товарищ Сталин хочет, чтобы вы отправлялись как можно скорее. Надо опередить американцев.

В большой комнате без окон и без мебели собрались восемь человек, одетых в черные комбинезоны советских десантников, без знаков различия. Они стояли полукругом. За их спиной у двери находился лейтенант НКВД и двое конвойных с кобурами на поясах, в фуражках с синими околышами.

Собравшиеся люди оглядывают настороженно друг друга. Среди них средних лет негр и китаец.

– Нас сюда расстреливать, что ли, привезли? – неделикатно спрашивает вслух кряжистый человек, с продубленным лицом моряка и глубоко въевшимся в ногти машинным маслом.

– Непохоже, зачем тогда нас переодели? Порядок другой, – лениво роняет здоровый парень с низким лбом и холодными глазами убийцы.

– Вот такого же лейтенанта я хлопнул в компании своей женки! – замечает с кривой улыбочкой невысокий и молодой, с выправкой кадрового военного.

Лейтенант у двери вздрагивает и кладет руку на кобуру.

В это время дверь распахивается и в комнату бесшумной походкой зверя входит громадный человек средних лет с гранитным лицом убийцы и пронзительно-синими глазами. На его поясе кобура, хотя одет он в такой же комбинезон без знаков различия.

– Всем здравствуйте, смертнички! – говорит он весело, становясь напротив присутствующих. У нескольких, включая негра с китайцем, брови лезут вверх; парень же, откуда-то знающий порядок расстрелов, наоборот, вдруг сильно прищуривается.

– Меня зовут товарищ Иван. Кое-кто из вас меня знает, другие еще узнают, – говорит вошедший. – Вы, будучи смертники, поступаете под мое командование и получаете надежду остаться в живых и быть награжденными Родиной. Однако любое мое распоряжение обязательно, и не выполнивший его будет убит на месте. Товарищ лейтенант подтвердит, что я имею власть над жизнью любого из вас.

Чекист значительно кивает. Прибывший затем душевынимательно смотрит на парня с холодными глазами.

– А ты меня помнишь, Степан, как ты меня дубиной по голове лупил, оглушить пытался перед расстрелом? Вы тогда оглушенных людей возили на полигон, верно? Три раза подряд въехал, да больно так, сука. Пока капитан Матвеев не велел тебе: «Хватит, на другой раз отложим». Не срослось, другого раза у вас не вышло. Помнишь?

– Ну, помню… – цедит тот.

– Это хорошо, что помнишь. Не получилось у вас, потому что я живучий. Я тебя, кстати, специально попросил привезти… – Молниеносно выхватив пистолет, он стреляет в лоб Овчине и быстро прячет оружие, прежде чем убитый безвольно обрушивается на пол.

– Своей рукой хотел убить эту тварь, так больно он меня по башке тогда огрел! Поэтому-то я и выбрал его, чтобы лично расчесться! – с белозубой улыбкой объясняет Иван. – Я ведь не превысил полномочия, товарищ лейтенант? – вежливо спрашивает он лейтенанта, схватившегося за кобуру. – Чой-то вы за пистоль хватились? Мне на вас задачи товарищ генеральный комиссар не поставил. Иначе бы вы уже лежали. Все трое.

– Нет, – отвечает тот, расслабляясь, – не превысили. Но хочу заметить, что это помещение не предназначено для ликвидаций.

– Да, кстати, и пример всем надо было дать, что я на руку быстрый, а с другой стороны, невиновных передо мной людей я беспричинно не убиваю, – добавил Иван. – Товарищ лейтенант, распорядитесь вынести труп, – обратился он к чекисту.

Лейтенант зыркнул исподлобья, но кивнул караульным, которые привычно взяли убитого за руки и ноги и потащили вон.

Сцена произвела впечатление только на тех, кто не знал Ивана, – они стояли изумленные. «А разве так можно было?»

– Представлюсь тем, кто меня не знает, – зовут меня товарищ Иван, я бывший революционный матрос, партизан, а впоследствии гражданский человек. – И, заметив улыбки на незнакомых ему лицах, добавил: – А кто из вас ухмыльнется, случайно узнав мою фамилию, тот получит в рожу! – Он показал громадный, обросший шерстью кулачище. – Колыванова спросите, он знает.

Сергей Колыванов, среднего роста, коренастый, с длинными руками, задумчиво потерев челюсть, кивнул: «Знаем».

– Родина хотит дать нам опасное поручение на востоке нашей страны и даже дальше.

– В Тихом океане, что ль? – без стеснения спросил наголо бритый летчик.

– Некоторые и карту знают, оказывается. Значит, учить меньше придется, – прищурился Иван. – Летун, ты учти, я знаю, что ты крутой, и немцы, которые тебя беспокоили, они вконец долетались. Но и ты у меня дотрависси, ежели будешь встревать в мою руководящую речь. Задача будет поставлена в срок. Желающие обратно в камеру смертников есть? Нет? Тогда диспозиция: в ближайшие месяцы все пройдут спецподготовку, подновят свои умения, приобретут новые. А потом Родина нас пошлет. Очень далеко пошлет, в смысле.

Бывших смертников в закрытом автобусе перевезли на базу спецподготовки НКВД в Подмосковье. Здесь на обширной территории, огражденной высоким забором с колючей проволокой поверху, готовились диверсионные и разведывательные группы для дальней заброски за линию фронта. Одни группы приходили, другие уходили, чаще всего, чтобы никогда уже не вернуться обратно. Только инструкторский состав по большей части оставался прежним.

Новая жизнь началась для бывших «врагов народа» сразу. Начальник физподготовки, ростом почти с Ивана, здоровый борец и штангист лет тридцати, слегка иронически осмотрел выстроившуюся напротив него новую группу.

– Дедов привезли, молодежь закончилась, – констатировал он с легким смешком, искоса глянув на холодное лицо Ивана. Стоявшие тут же инструкторы базы, среди которых были опытнейшие снайперы, подрывники и рукопашники, пришедшие взглянуть на новичков, тоже засмеялись. Все они были молодые, немного за двадцать, но уже со значками мастеров спорта.

Потом здоровяк заметил Ивана Линова, которого по причине ярко выраженной китайской внешности сложно было не узнать. Явление китайца из небытия заставило его приподнять бровь. Когда-то они были знакомы по спортобществу НКВД «Динамо».

– Не потерял навык, Ваня? – обратился он к китайцу и кивнул на положенную на кирпичи четырехсантиметровой толщины доску. Тот подошел, стал поудобнее и, резко выдохнув, ударом кулака с треском переломил ее пополам.

– Вроде нет, – констатировал начальник спортсменов. – Давай спарринг?

Ван Линь кивнул, и заинтересованные зрители увидели, как китаец по очереди уложил на лопатки трех инструкторов-рукопашников.

– Хорошо работает Ваня. – Иван смахнул невольную слезу из уголка глаза. – Помню, как-то на Дальнем Востоке схлестнулись мы с ипонцами, да так крепко, что патроны закончились. И врукопашную пошли. Один ихний офицер, видимо, тоже гимнаст, сабелькой самурайской резво махал, а где и сапогом въедет, и человек больше не встанет… Многих наших положил. Ну пока он на меня не налетел. Он же не знал, что кувалдой можно от шашки отмахаться. И уже больше ничего нового он не узнает…

– А вы, товарищ…

– Иван.

– Да, Иван, не хотите в спарринг с моими чемпионами – самбист, боксер, вольник? – поинтересовался заинтригованный новичком главный спортсмен.

– Можно. Со всеми тремя сразу.

– Эк… Предупреждаю, они годами отрабатывали удары в схватках с осужденными к высшей мере врагами народа – во времена вашей молодости таких называли «гладиаторами», а мы их зовем «добровольцами». Предупрежу их, чтобы не в полную силу работали…

– Знаю я ваших ребят, Ощепков о своих учениках рассказывал. – Начальник спортсменов услышав это имя, зыркнул по сторонам – не слышал ли кто? – Один душить любит, другой ногой по яйцам вломить, чтобы враг окочурился… А мне лично нравятся все способы убийства. Так что пускай не стесняются. Я хорошую драку люблю.

Он отдал пояс с пистолетом, с которым не расставался, Сергею.

Трое рослых спортсменов лет двадцати пяти обступили с трех сторон Ивана и, повинуясь невидимому сигналу, разом ринулись в атаку. Что произошло далее – невозможно было разглядеть без использования замедленной съемки. Послышались три сильных хлопка, будто кому-то раскрытой ладонью дали затрещины. Только что трое опытных бойцов-спортсменов атаковали – и вот они возятся в пыли, отхаркиваясь, хрипя и предпринимая малоуспешные попытки встать на ноги.

– Эх, черт епинацкий! Это я люблю! – Иван широко ухмылялся, руки в боки, молниеносная схватка его взбодрила. – Я бил ладонью, – объяснил он. – Дело в том, что я отрабатывал свои удары на петлюровцах, деникинцах, врангелевцах, ипонских оккупантах и семеновских бандитах – и у всех у них были шашки, наганы, винтовки и иные неприятные штуки. Это дает стимул, которого заключенный враг народа, морально, а также и фактически обезоруженный перед могучей савейской властью, дать не может. Поэтому кулаком я могу убить.

– Уважаю! – лаконично заметил начальник физподготовки.

Затем группу вывели на полигон. Вначале их взял в оборот инструктор по метанию ножей, подвел их к мишеням для метания холодного оружия.

– Ну-ка, покажи, Леон, – сказал Иван полуседому негру (негры в тюрьме седеют так же быстро, как и белые). Негр взял в левую руку несколько ножей разведчика. И тут уже инструктор ножевого боя только рот разинул, Жакерия запулил в раскрашенную доску ножи и с семи, и с девяти метров с такой быстротой и силой, что они входили в грудь нарисованной на дощатой мишени фигуры до середины лезвия. Рука хирурга только мелькала так, что ее невозможно было разглядеть. Тук, тук, тук, – стучали, втыкаясь, ножи, образуя крест в черной фигуре фашиста.

– Вот что значит советский врач! Трепещите, фашистские гады! – громко прокомментировал Иван.

– Где вы так научились метать? – спросил инструктор неожиданного чемпиона.

– У нас в племени, в пустыне Экваториальной Африки, мы обычно так охотились на гиппопотамов, – ответил с полной серьезностью Леон, родом из французского Сенегала, выросший в туземных трущобах Дакара и с пеленок впитавший пропитанный солью воздух Атлантического океана. Именно там, окончив школу для туземного населения, он и нанялся во французский флот. – …А иногда и на белых колонизаторов, если они нам попадались. Но жареное мясо гиппопотама мне всегда нравилось больше, – заметил он, ловя несколько опасливый взгляд инструктора.

Потом новые слушатели спецшколы перешли к курсам саперов. Здесь всех приятно удивил советский ученый-геоморфолог Колыванов, который за сорок секунд произвел минирование объекта. О своем боевом прошлом на Гражданской войне он никому не распространялся, скупо объяснил, что работал на шахте в Донбассе.

Добрались до стрельбища – тут летчик Копыто попросил дать ему дегтяревский ручной пулемет и, покрепче расставив ноги, принялся палить от бедра и попал во все мишени с двухсот метров.

– Молодец, – похлопал его по плечу тяжелой рукой Иван. – На Гражданской часто приходилось стрелять с рук из пулемета «Льюис», типа этого дегтяревского. Но еще чаще из «максима», снятого со станка, хотя он тяжеловат, собака, но зато лента длинная. И долго стрелять можно – пока не закипит водяное охлаждение.

Инструктор поглядел на него слегка ошарашенно – заправленный водой «максим» полтора пуда весит, а еще лента с патронами. Он бы точно так не смог. Впрочем, все новички из этой группы, кроме моряка, стреляли достаточно метко.

– Ты-то хоть скажи, где так стрелять научился? – спросил Боброва огорченный своей неудачей кряжистый, бородатый Крынка.

– Что же мы, по-твоему, когда с академиком Вавиловым по разным трущобам мира шарились, выполняя пожелания товарищей из Разведупра РККА, у нас все мирно было? И афганцы на нас нападали, и курды, и хунхузы, и герильерос всякие налетали. И всех мы отбили.

Дальше пошли читать им различные шпионские спецпредметы. Здесь, на занятии по радиоделу шофер и связист Кузнецов, сев за рацию, с бешеной скоростью выдал группы морзянки, чем вызвал похвалу инструктора-радиста, который, однако, к необычным познаниям новичка отнесся с подозрением. Инструктор сходил в Особый отдел «стрельнуть» сигарет и вернулся слегка обескураженный.

Вскоре всю группу отвели на участок для занятий альпинизмом, точнее скалолазанием. Тут и худощавый высоколицый биолог Бобров, выглядевший старше остальных, как оно и было, встретил среди инструкторов знакомого.

Это был среднего роста хромой человек с высоким лбом, покрытым морщинами и с изувеченными кистями рук, на которых отсутствовало по нескольку пальцев.

– Привет, Коля, – сказал тот, протягивая изувеченную руку новоприбывшему.

– Здравствуй, Витя, – отвечал Бобров, крепко пожимая беспалую кисть.

– Слышал, тебя оправдали?

– Да, – отвечал беспалый. – А тебя тоже?

– Нет, меня, можно сказать, на поруки взяли, – Николай кивнул на рослого Ивана, разглядывавшего высокий меловой обрыв.

– Ты попал не по альпинистскому делу? – спросил Виталий.

– Нет, вредительство по клещевому энцефалиту. Хотя ваше дело мне статьи утяжелило. Много по нему людей попало?

– Почти все. Местных проводников, я слышал, прямо в Нальчике и расстреляли. А наших столичных ребят всех загребли, особенно тех, кто писал книги по альпинизму, был организаторами походов – от многих нет вестей, значит, и их тоже уже нет.

– Это из-за экспедиций на Эльбрус с немцами?

– Меня-то, конечно, да: разрешения, мол, на работу с иностранцами не спросил. А многих взяли из-за походов с наркомом юстиции Крыленко, он за собой их всех в могилу и утащил. Там вообще важное дело организовали…

– Слыхал… Ну что, слазаем на стеночку?

– Да. Только ты сам, я сейчас больше ножками, – он повертел изуродованной кистью.

На обрыв первым, отдуваясь, вылез немолодой Бобров, следом – равномерно дыша, словно мощная машина, вскарабкался громоздкий Иван. Не у всех из группы вышло забраться с первого раза. Иван уселся, свесив ноги с обрыва, разглядывая реку внизу.

– Это кто?

– Инструктор? Это Виталий Абалаков, брат Евгения, который первый на семитысячный пик Коммунизма без кислорода взошел. По крайней мере, такова официальная версия. Может, тогда и не дошел чуть-чуть, он же ведь человек, а человеку на такой высоте все-таки чем-то дышать нужно. Хотя легкие у него как кузнечные меха. Евгений Абалаков лучший наш альпинист благодаря своим природным данным. Они оба – из ползунов по Красноярским столбам с малых лет. Из купецких детей, безотцовщина после Гражданской…

– А с рукой – это он где?

– Обморозил на спуске с горы. Там и погибшие были. Катастрофа тогда случилась…

На занятиях этих всех их гоняли целый день, отрабатывая с ними разные диверсантские навыки. Отпускали «группу дедов», как их прозвали, ближе к вечеру. Схватывали новые умения они быстро, но возраст все же оказывал влияние на скорость выработки рефлексов.

Уставшие, возвращались они в большую общую комнату, уставленную вдоль стен проволочными койками, застеленными бело-синими американскими моряцкими пледами, полученными по ленд-лизу. Комнату топили железной печкой, в которую подкладывали березовые бруски. Тут же и обедали за большим столом возле окна. Дощатый пол при непосредственном участии Ивана отдраили до блеска, как корабельную палубу.

Когда Иван снял рубашку, перед тем как лечь в койку, на его боках обнажились ужасные застарелые шрамы, уже полузаросшие.

– Это откуда у вас? – поинтересовался механик Крынка.

– Это меня на Украине петлюровские гайдамаки колючей проволокой связали. Как Павку Корчагина из книжки Островского.

– С такой силой затянули?!

– Связали-то они меня с нормальной силой. И очень зря, для них. А вот когда я проволоку порвал и четырех человек, которые вели меня расстреливать, кулаком убил, то кровь с меня текла ручьем, еле перевязался ихними гимнастерками, пришлось еще ихние подштанники и портянки на бинты пустить.

– А как вы у них оказались?

– Да в то время я был в войсках батьки Махно, воевали с петлюровцами и с деникинцами. Ушли с рейдом на Полтаву. Пошел к бабе в село, выпил немного лишнего – всего-то четверть самогона – тут они и навалились…

– А Махно, он какой вообще был? – поддержал тему Кузнецов. – Похожий на то, как его описывали в книжках: пустые глаза, в которых клокочет злоба?

– Глаза его как раз очень живые, но могли быть как пули, когда он в гнев приходил. Ну и не как мартышка, конечно, он выглядел, как в фильме показан, хотя и невысокого росту. И хотя книжки писать самостоятельно вряд ли, конечно, смог бы, однако выражался он кратко и образно, и главное – доходчиво, до нутра каждого мог дойти. А еще отчаянность в нем была каторжная. И сам Федос Щусь, знаменитый черноморский матрос-анархист, чемпион флота по боксу, перед ним пасовал.

И конечно, Махно мог быть вполне беспощадным. И люди вокруг соответствующие были. Включая какое-то время меня.

– А Щуся знали?

– Ну он лет на пять постарше меня, призвали его в двадцать пять, а меня лет в девятнадцать. На весь Черноморский флот знаменитый боксер был, джиу-джитсу тоже где-то научился, которому, кстати, по первости только разведчиков в царской армии да жандармов обучали. Только сомнение у меня есть, что он на «Иоанне Златоусте» служил, – мне-то очевидно, что кораблик его был куда поменьше, хоть бескозырка его и с броненосца взялась. Да… Чемпион, анархист, любил покрасоваться – хоть и моряк, а ходил в гусарском ментике, на боку и кольт, и сабля, и кинжал… Свой отряд набрал, потом к Махно привел. Он меня, кстати, тоже уважал. Мы с ним как-то решили силой помериться – техника боксерская у него хорошая была, еле успевал от его хуков и джебов уворачиваться. Но потом я сумел его склешнить, и тут ему и джиу-джитсу не помогло – удержал его спеленатым, бережно, как десятидюймовый снаряд, который на корабле на спор поднимал. А еще, грешным делом, любил он человека убить, да еще с закавыкой: на крыле мельницы, например, повесить, чтобы его крутило. И так на всех крыльях. А то и просто пристрелить.

Я такого не понимал: какой смысл в убийстве, если оно – не результат победы в бодрящей смертельной схватке? Победа – вот что дает кайф! Ну и как-то конфликт у нас вышел: он, как обычно, за кольт свой схватился, чтобы меня кончить, а у меня маузер ему уже в лоб нацелен. Разошлися со скрежетом бортов. Больше не лез. Так как он фактически уже вторым человеком после Махненки стал, наряду с Семеном Каретником, я тогда решил, что нечего мне у них делать, и ушел к красным. А погиб он, говорят, тем же макаром. Мы с Колывановым тогда в Шестой армии, о бок с моими земляками-северянами против белых воевали… Так вот, когда мужику повсеместно отдали землю от имени савецкой власти, отряд махновский сильно в количестве пострадал. И притиснула тогда их крепко конница Котовского. Тут, говорят, Щусь и предложил сдаться красным. Отряд разделился по этому вопросу, но как Махно увидел, что за Федосом меньше людей, безо всяких сомнениев хвать наган и жахнул ему в лоб, как когда-то саданул мятежному атаману Григорьеву. Опять у Щуся реакция не поспела альбо батькиной решимости не хватило… В Гражданскую часто зависело: кто выстрелит первым. Потом Махно в Румынию раненного переправили, оттуда в Польшу… Как-то в двадцать пятом уже его чекисты в Данциге заловили и в посольство повезли. А он на полном ходу – прыг из машины и был таков. Такого голыми руками не возьмешь! Славные времена были, убийственные, черт епинацкий!

– Это не ты его ловил? – заинтересованно спросил Копыто.

– Я бы на такое никогда не пошел, и все, кому надо, это знали. – Иван пожал плечом. – А помнишь, Сергей, как мы на белогвардейские танки охотились? – скрипнув пружинной койкой, повернулся он к Колыванову.

– А у белых и танки были? Прям как нынешние? – пришла пора удивиться Исидору.

– А как жа! «Эмка пять», английские. Здоровая такая дура, гусеницы намотаны вокруг корпуса, размером с нынешний танк КВ, а весом, конечно, поменьше – броня тоньше. У белых под Новой Каховкой их штук пятнадцать было. Пехота от них бегала из траншей только так: прет на тебя этакая дура – либо пара двухдюймовок по бокам и несколько пулеметов, либо просто полдюжины пулеметов по кругу. Прям ползучая смерть на гусеницах.

– А как вы на них охотились? – заинтересовался механик Крынка.

– Я, с Сергеем на закорках, подбирался сзади, запрыгивал на танк, открывал люк на командирской рубке, и Колыванов вываливал туда ведро гранат, которое у него в руках было.

– Что ты врешь, Иван, куском мергеля тя по башке! – искренне возмутился геоморфолог.

– И правда! Вру, – довольно засмеялся Иван. – Люблю это дело. По правде, хрен к нему подберешься, кругом пулеметы строчат. Я брал пару трехдюймовых снарядов у артели, Сергей – ящик динамита. Подползали к танку сажен на пятнадцать, и я кидал снаряд. Снаряд взрывался. Ежели под гусеницей, то вообще хорошо, он крутиться начинал на месте. А если сверху на корпусе, то броню, конечно, не пробивало, но они там внутри все приседали на жопу, и, пока очухаются, Сергей им заряд под корпус подкладывал, бикфорду зажигал, и кирдык танку.

– И сколь так уработали?

– Три. От них батальон пехоты сбежал, и тут внезапно мы. Не помогли, однако, танки генералу Слащеву взять Каховский плацдарм и перейти на правобережье Днепра! Но, с другой стороны, и Крым он тогда крепко держал! Не могли наши взять никак, бил их беспощадно по всем местам, только искры летели! Комдиву Дыбенке тогда гигантская задница явилась, да и махновцам от генерала хорошо досталось! А вот уже когда Врангель, переберясь в Крым, на него всех собак повесил и Слащев в отставку ушел, тогда-то у белых фронт и посыпался… Ну и мы, чего прибедняться, поднажали… Польская кампания кончилась, войска можно было на Крым перебросить. Но с махновцами, которые Перекоп взяли, Фрунзе тогда, конечно, очень погорячился – расправился с нашим союзником, своим же пролетарским братом, который с нами плечом к плечу… Правда, когда за год перед этим с ними разлад вышел, они красных бойцов тоже в плен не брали, было…

Койка снова заскрипела, и через минуту раздался могучий храп: Иван умел засыпать молниеносно, как и не спать сутками.

…Вечерами, если не было ночных занятий, перед которыми стоило выспаться, они беседовали о разных предметах, как недавние смертники – не особо стесняясь и политических.

В какой-то день молодой Исидор Копыто спросил, с подначкой, Ивана – как он относится к Дзержинскому?

– Как отношусь? Да уважаю его. Видел я его несколько раз. Человек всю жизнь с царем боролся, а мог бы водку пить. Не гнушался врага своей рукой убить. Руки по локоть в крови полицейских провокаторов и агентов охранки, – ну, это как нынешнее НКВД. Только людей они тогда убивали гораздо меньше. Поэтому он свое дело знал, хотя, правда, с обратной стороны, так сказать… Словом, на своем месте оказался. И к тому же человек понимал свое достоинство! Один братишка как-то послал его по матушке, он, не говоря худого слова, вынул наган и хлопнул морячка. Ну, натурально, на что он рассчитывал, братишка? Он и от меня бы тут же в рыло получил. А тут государственный человек, не чета мне. А еще в него гранату кинули в кабинете, так он не растерялся, в сейф нырнул, тем и спасся. За это его Железный Феликс прозвали, мол, не проймешь ничем.

– А я думал, что его за чекистскую непреклонность так прозвали.

– Все они непреклонные, пока самому маузер под нос не сунешь. А тогда уже они обычные человеки – бывает и твердые, а бывает… – Иван сделал вид, что плюет на пол, однако не плюнул, пояснил: – На палубу не плюют, это на флоте правильно заведено!

– А в империалистическую воевали?

– Нет, не пришлось. Подавал заявления, в Свеаборге как раз команды снайперов стали формировать на фронт, а я бегущему зайцу в глаз попаду. Только командир башни главного калибра, лейтенант Юрьев, у которого я был заряжающим, меня не отпускал, говорил, что я основа боеспособности первой башни. Поскольку со мной орудия стреляют в два раза быстрее, чем с других башен. Я, верно, быстро тяжелые снаряды подавал. Но с немцами мы только пару раз пересеклись. Не хотели наши адмиралы и каперанги под немецкие орудия подставляться. Разве иногда ходили на юг и жарили главным калибром по наступающей немецкой пехоте. И когда наши старые броненосцы последний раз дали немецким линкорам жару под Моонзундом, новые наши корабли отстаивались у стенки в Финляндии. На мораль флотскую это здорово влияло, конечно…

Юрьев хороший мужик был, я в октябре семнадцатого братишкам сказал: кто его тронет, в кровавую кашу раздавлю! – Глаз у Ивана налился краснотой, он глубже втянул воздух. – Только вот гнида одна, мозгля, кожан с маузером нацепил и решил, что всех, кого хочет, кончать может. Стрельнули Юрьева. Ну я пошел туда, где нынче Большой дом, в кабинетик зашел, где этот товарищ чай с кокаином дристал, спрашиваю: «Тебе Юрьев сказал, что я не велел его трогать?» А он в ответ: «Для революционной Чеки человек ничто, идея – все!» – «Ну, – говорю, – тогда иди, с Буддой пообщайся об идеях». Хлопнул его на месте и ушел.

– И что?

– Революционный трибунал меня вчистую оправдал. Попробовали бы они меня не оправдать, от них бы ничего не осталось, как мы с полсотней братишек при оружии в зале сидели!

– А вообще-то вы офицеров – того?

– Каждая мелкая золотопогонная сволочь, если она сволочь, а не по делу, когда видит в подчинении гору мышц, желает утвердиться. Ну вот кое-кто и утвердился на дне Балтики. Я по делу без соплей, но на пустую обиду злопамятный. Хотя, конечно, думаю, что я тогда был молодой и злой. Сейчас, может быть, по уму и не тронул бы кого: человек бывает злобный, но и к службе ревностный.

– А вы, будучи революционный матрос, знали первого нашего наркомвоенмора, а впоследствии врага народа Павла Дыбенко? – продолжил провокации Копыто.

– Знал ли я этого хитрого хохла? Разумеется, весь флот его знал, краснобай и агитатор он был еще тот. Мы с ним на соседних линкорах лямку тянули. А еще я слыхал, что до войны Павлик в полиции служил, поэтому ему всегда лафа была. Он был в отряде моряков, высаженных на сушу для борьбы с немцем. Только с ним они, по настоянию Павлика, воевать отказались, позднее превратившись в одну из сил начинавшейся Гражданской войны. От полученной вскоре власти, водки, которая его в конце концов и погубила, и кокаина (а кокаин, я скажу, был одной из причин высокой революционности братишек в Гельсингфорсе и Кронштадте) у Дыбенко крышу снесло. И он постановил вместо того, чтобы быстро, по-революционному решить офицерский вопрос, кончить всем на флоте известных «драконов» и затем вернуть в службу порядок, – вместо того установить инквизицию и истреблять всех офицеров, как плохих, так и хороших.

И вот, как мы у себя на судне этот вопрос давно порешили, и вдруг являются мне люди от Павлика Дыбенко и предлагают выдать сверхнормативных офицеров для народной расправы.

Я им говорю: «Считаю этот шаг политически нецелесообразным и не соответствующим как народным чаяниям, так и текущему моменту. Короче, валите, на хрен, взад, к товарищу Дыбенко. Ша, погуляли – и будет!» «А какие ты имеешь аргументы против всеобщей ликвидации офицерства?» – недобро так щурятся, прям на нашего Ваньку похожие стали.

«Имею следующие аргументы, – показываю им свои кулаки, – для разъяснительной работы с дружелюбно настроенными братишками, с которыми после ее проведения возможно совместное употребление спиртных напитков, чтобы битые рожи слишком угрюмыми не казались. Что касается недружелюбно настроенных негодяев с отбитыми бошками, аргументы тоже имею – по семь в каждом из моих наганов, снятых с уделанных мною лично золотопогонников. Рассказываю: давеча ко мне явились выпившие братишки с другой посудины и тоже с неприличной настойчивостью требовали себе офицеров, точно это бардак с мамзелями, а не военный пароход. Проведенная дружелюбно разъяснительная работа спьяну показалась им оскорбительной для революционной чести, и пара выбитых челюстей вместо вразумления только повысила ихнюю агрессивность. Они, как говорится, полезли в кобуру, и пришлось показать им, что я стреляю быстрее: трех застреленных братишек было вполне достаточно, чтобы привести остальных в чувство. Но со стыдом каюсь, что ихняя вопиющая тупость по отношению к ясно выраженному аргументированному возражению привела меня в такую ярость, что еще двое братишек пали жертвами революционного момента. Короче, идите и скажите Дыбенке, что если евойная задача сделать так, чтобы корабли приклеились к стенке до самого прихода немцев и взятия их тепленькими без штанов, то метод поголовного истребления офицерья для этого самый надежный. Более вас не задерживаю».

А надо сказать, что от немцев Павлик всегда почему-то бегал, не то что от мятежных морячков в Кронштадте или мужичков в Тамбове. Так что аргументация моя была прямо в глаз, и больше оттедова не приходили. Впрочем, вскоре, после перехода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт я с корабля ушел на фронта Гражданской.

А про Павлика я слыхал позднее, что после его расправы с восставшими в двадцать первом братишками в Кронштадте кто-то из наших революционных полководцев сказал, что за пять лет на войне он такой резни не видал. Ну, не видал – не значит «не было». В книжках пишут, что в шестнадцатом году на реке Сомме англичане в первый же день атаки потеряли под немецкими пулеметами в два раза больше людей, чем Дыбенко на острове перебил. Правда, там фронт был длиной сорок километров.

– А слушают ли нас здесь, как думаешь, Иван? – после этого разговора задумчиво спросил, раскачивая ногой на койке, белобрысый худощавый, лет тридцати на вид (моложе выглядел только Исидор) Петр Кузнецов, у которого всякая радиотехника и способы ее использования вызывали повышенный интерес.

– Обязательно, и все мои контрреволюционные разговоры записывают и подшивают к делу, чтобы в случае было за что расстрелять. А что ж им еще делать, скажи на милость, ежели они диверсантов боевому искусству обучать рылом не вышли, но и на фронт тоже не хотят? Вот и маются, сердешные, за стенкой, уши себе растягивают, как у энтих туркестанских животных. Как бишь их?

– Ишаков, – подсказал Петр.

– Точно, ешаков! – обрадовался Иван. – Ежов же сказал: чекист – внутренний разведчик, а разведчик среди кого функционирует? Среди врага. В данном случае – среди нас.

Потом, что-то вспомнив, ухмыльнулся недобро:

– А я вам историю одну расскажу, как раз случилась, когда я был в прошлом десятилетии начальником лесопильного завода. В обеденный перерыв решил культурно отдохнуть. Пригласил в кабинет бабу, женчину то есть, водки ей налил. И только было мы настроились на культурное времяпровождение, как раз – звонок телефонный, длинный, требовательный. Ну, я как дисциплинированный начальник, сразу к телефону – мало ли что! Снял трубку – а там тишина. И звук такой, быдто смехом давятся. Ну, я понял все. Скушно робятам, наплодили их как блох, а шпиенов в северной тайге маловато водится, климат-то суровой, ну и не растут, вот робятки и развлекаются как могут.

Думаю: шутки шутить я тоже умею. Трубку оборвал. С бабешкой довели беседу до конца. Потом сказал своим, что по делам должен уйти в соседний поселок. А сам затаился в кустах поодаль. Я охотник, терпеливый. И вот вижу, где-то через час прикатывает на лисапете чмырь в кепке. Взял сумку телефониста, зашел внутрь. Я подождал, чтобы он все поправил. Возвращается к лисапету, а там я. «Привет», – говорю, взял за руку и пару лещей отвесил – челюсть ему свернул и пару ребер поломал. Да руку держал, он вырывался, в двух местах сломалась, по обе стороны моего кулака. «Больше, – говорю, – не шути. А то не уедешь». И отпустил.

Через полчаса на поправленный телефон – звонок. «Ага, – думаю, – справки обо мне навел – сам не полез». Беру трубку. Оттудова мат! «Ты такой-сякой, с тобой начальник оперчасти Хренов говорит! Почему оперсотруднику переломы нанес? Я тебя на Чукотке сгною!» Отвечаю: «Сотрудник твой сам себе повреждения нанес, смеялся очень с меня, с лисапета упал пару раз. Мог вообще себе шею свернуть. С меня, когда я с бабой, во всей Савейской стране смеяться может только один человек, без риску себе навредить». – «Ты чё такое говоришь! Ты об ком такое думаешь?!» – орет. Отвечаю: «В Савейской стране на меня в етом интимном случае может зубы шкерить токмо покойник, ибо ему уже ништо не повредит. А если у тебя в голове шевелится мысля, что люди, об которых ты сам, наверное, думаешь, имеют время и охоту на такую хрень, то ты сам от своих оперсотрудников недалеко ходишь. Больше не смейтеся без смыслу, чтобы вам зубы из жопы выковыривать не пришлось!» – так поговорили. Ну, оставили они меня в покое, но, видать, затаили недоброе. Так как в тридцать седьмом решили ко мне всей кодлой наведаться.

– И что? – с невольно выданным напряжением в голосе спросил Копыто.

– И я их убил всех и в бега подался. И по сию пору никто бы меня не нашел, ежели бы не сдурил, не решил нашим в финскую войну пособить. А зря!

Вспыльчивого летчика Копыто регулярно возили на военный аэродром Чкаловский тренироваться полетам на транспортных самолетах и бомбардировщиках. Помимо прочего, он также по вечерам изучал перечень японских иероглифических подписей к бортовым приборам. Забывал, матерился и снова зубрил. Такой же японский перечень, только к судовой машине и приборам судовой рубки управления, учил и всегда спокойный судомеханик Виктор Крынка. Только подходящего судна для тренировок на реке для него не нашлось.

Между тем, как уже говорилось, возраст участников группы и перенесенная тюрьма сказывались на их работоспособности, и подготовка намного превысила запланированную пару месяцев. К тому же по настоянию Боброва их привили от таежного энцефалита и от чумы, которая ходила по Китаю, проявляясь то там, то здесь, и вспышки эти эпидемические подозрительно напоминали бактериологические диверсии. Прививки требовали времени на формирование иммунитета. Образовавшимся временем они воспользовались, чтобы освоить немного японский язык под руководством Ван Линя. Было время и на размышления.

На стене комнаты висел оборонный плакат с телефонисткой в платке, прижавшей палец к губам, и подписью: «Не болтай!», перечеркнутой и переправленной на разговорное слово.

Однажды к ним зашел заместитель начальника базы по политической части и, увидев это непотребство, начал гнать волну. Получил от Ивана в ухо легонько и, когда очнулся, ушел и более не возвращался.

Прошло уже месяца три. Как-то группа отдыхала после очередного рабочего дня. Иван, мечтательно глядя на упомянутый плакат, спросил Боброва, лежащего на койке:

– Слушай, Коля – а чего ето вы, интелехенты, так не любите народного академика Лысенку? Он жа вродя полезные открытия делает?

Бобров отвечал в тон:

– Потому что самое крупное открытие товарища Лысенки – то, что от подмораживания семян пшеница начинает ветвиться и дает большой урожай. Что не очень доказано в плане роста валового сбора зерна. Также значительное место в его учении занимает идея, что путем социалистического перевоспитания из виноградной лозы можно получить грушевое дерево.

Иван задумался:

– Ну, может быть, у них на Украине от мороза пшеница и ветвится, а у нас в тайге от морозов ветвятся только елки. А кукуруза, которую, хорошенько проморозив, растят в Архангельской области, дает отличный урожай зеленой массы – стебли достигают четырехметровой длины! Но початков не дает совсем. Факт. Поэтому я согласен, что идея эта не для всесоюзного применения. Что касается перевода винограда, из которого можно приготовить не только питательный изюм, но и отличное вино для женщин, в грушу, из которой можно гнать только фруктовую самогонку, я считаю такую мысль никуда не годной, и гнать ее надо палкой. Разные растения не просто так культивировались на протяжении древней человеческой истории, и каждое имеет свою функцию. Не надо нам такой науки.

– И я о том же, – отвечал Бобров.

…Внезапно распахнулась дверь, и в комнату стремительно вошел высокий полный человек с волевым лицом, одетый в кожаное пальто с генеральскими петлицами, с портфелем в руках.

– Здравствуйте, товарищи! Меня зовут Наум Эйтингон, я заместитель начальника Четвертого отдела НКВД. Вы поступили под мое начало, – он критически оглядел членов группы, продолжавших валяться на койках, только Иван поднялся, в одних носках, оправив пояс с кобурой. Потом Эйтингон сел на табурет у стола в углу комнаты и сделал энергичный подзывающий жест рукой.

– Присаживайтесь, товарищ Иван, мы сейчас обсудим план вашего внедрения к японцам.

– Слушаю внимательно, товарищ Эйтингон, – отвечал Иван, присаживаясь рядом за стол, на который генерал госбезопасности выложил из портфеля большую географическую карту. Остальные тоже встали со своих коек и подошли ближе, принявшись рассматривать подробную карту Восточной Азии.

– Мы предполагаем выдать вашу группу за белогвардейцев из Турфана в китайском приграничье. Переоденем вас в форму царской армии из старых запасов. Вооружим наганами и трехлинейками. Доставим вас в район Благовещенска, – Эйтингон ткнул пальцем в точку на карте, рядом с голубой полоской Амура, – переправим за кордон. Вы сможете войти в доверие к японцам…

– Товарищ Эйтингон, ваша операция по ликвидации китайского генерала-милитариста Чжан Цзолина в двадцать восьмом году всегда восхищала меня своей масштабностью и хитростью. – Эйтингон впился глазами в Ивана – та операция была секретной, литерной, откуда бывший зэка про нее знает? К тому же он чувствовал в этом заявлении некий подвох. И его худшие опасения подтвердились:

– По информации, полученной мной лично от товарища Берия, наша группа никому не подотчетна. И поэтому, товарищ старший комиссар, вашу товарищескую помощь мы принимаем с благодарностью. Что до подобной маскировки, то притворяться белогвардейцами было бы крайне удачно еще лет десять тому назад. Однако белогвардейская бригада генерала Нечаева уже давно расформирована. Ипонцы в курсе, что наши ответственные товарищи нанимают бывших белогвардейцев в Урумчи для местных противодиверсионных частей. Такой путь, считаю, прямая дорога к провалу задания.

– А что вы предлагаете? – спросил раздраженно Эйтингон.

Ответ Ивана показал, что он давно обдумывал проблему захода на вражескую территорию.

– Сидор, какие у немцев есть дальние бомбардировщики? – повернулся к летчику Иван.

– Самый распространенный – «Хейнкель-177», четыре мотора, объединенные под двумя капотами, два мощных четырехлопастных винта. Кстати, сами фрицы называют его летающей зажигалкой – в его баки очень много топлива можно залить. Взять может до шести или семи тонн бомб, вооружен авиационными пушками и крупнокалиберными пулеметами.

– А какой у него экипаж?

– Шесть человек.

– Вот и отлично! Дальность действия?

– Боевой радиус – свыше полторы тысячи километров. Перегоночная дальность – свыше пяти тысяч, – лейтенант Копыто докладывал четко, как на экзамене.

– Где ближайшее базирование?

– Запорожье, – опередил Эйтингон.

– Вот что я предлагаю, – сказал Иван. – Мы – это румынский экипаж бомбардировщика «Хейнкель-177».

– Но почему румынский?

– У румын тяжелых бомбардировщиков нет, вот немцы им и передали. Две штуки.

– Но почему румыны?

– Ипонцы могут знать немецкий, который мы хорошо не знаем. Разве только Бобров, он у немцев учился. К тому же если наша группа окажется в церкви (а в Ипонии они есть, мне это Ощепков говорил, дзюдоист, которого при Ежове на Лубянке заморили) и мы автоматически начнем креститься, то ипонцы сразу увидят, что крестимся мы тремя пальцами, как православные, а не двумя, как католики.

– А может, мы протестанты? – тут же вставил Исидор.

– Протестанты не крестятся, – заметил Эйтингон.

– Вот-вот, и я об этом, – кивнул Иван. – Румыны – самая крупная православная нация после русских. И вряд ли кто из ипонцев учил румынский язык в Румынии.

– Но мы тоже его не знаем!

– А им-то откуда это известно? Говорите по-нашему, а после каждого слова добавляйте «ул» или «тул»: самолетул, тарантул, чекистул, проституткул и так далее. Я слышал их в Одессе, они так говорят.

– Хорошо, и как мы без пересадки попадем из Запорожья на Дальний Восток? – поинтересовался летчик.

– Мы вылетели бомбить Челябинский танковый завод во славу Антонеску и румынских бояр. От Запорожья до Челябинска две тысячи километров, – толстый палец Ивана разом покрыл расстояние на карте. – На борту, допустим, не шесть, а две тонны бомб – четыре пятисотки. Соответственно и бензина залили больше чем на четыре тысячи километров. Бомбили, эффект нам неизвестен. Можно будет пропустить заметку в газете, что, мол, совершив массированный авианалет на Челябинский тракторный завод, немецко-фашистские изверги в него попасть не сумели… Потом мы по дальней связи получили от немцев известие, что вся истребительная авиация советских ПВО нас караулит на обратном пути. Тогда решили лететь в сторону союзной ипонской границы, пользуясь тем, что советской авиации тут мало. Горючего хватило до Тувы. Самолет упал у подножия Саянских гор.

– Восточных Саян или Западных? – поинтересовался Колыванов.

– Думаю, лучше нам на Восточный Саян нацелиться.

– Но экипаж же из шести человек?

– Правильно. Копыто у летунов командир корабля, остальным надо отработать боевые роли. Бобров, например, штурман. Высадились и в тайге встретили двух беглых из лагеря: финн – Иван ткнул пальцем в себя, – и сын ипонца с Сахалина, «ипонский шпион». – Он показал на китайца Линова.

– А с ним как? – Судомеханик Крынка показал пальцем на негра Жакерию. – Он на румына не очень похож.

– Да, это проблема, – заметил Наум Эйтингон.

– Никакой проблемы, – ответил Иван спокойно, – это бывший сенегальский стрелок, прибыл с французскими оккупантами после инпериалистической войны, дезертировал и остался в Румынии. Работал в цирке метателем ножей и санитаром, с началом нынешней войны был призван в румынскую армию бортстрелком. Это их даже больше убедит, потому даже самураям известно, что негры в Савейской стране не проживают – у нас колониев в Африке нету.

Итак, продолжу: высадившись, мы тайгой прошли в район станции Маньчжурия, это еще примерно тысяча восемьсот километров. Если идти пешком по тридцать километров в день, два месяца уйдет. Да и по буреломам оборвемся порядком…

– Там большая степь в Забайкалье, особенно в районе Торейских озер, это южнее Борзи, – заметил Бобров.

– Значит, захватим машину АМО и проедем степь.

– Советские машины не могут без единой поломки проехать триста километров, – авторитетно заметил Петр Кузнецов.

– А на что нам бывший автомеханик Ионеско? – Палец Ивана, в два обычных человеческих толщиной, ткнул в грудь Петра. – Починил, мастер золотые ручки.

– Вы собираетесь для правдоподобия два месяца плестись по нашей территории? – удивился Эйтингон.

– Да нет, просто легенду разрабатываем, – успокоил его Иван. – И потом, можем взять на борт всего две пятисотки. и долететь аж до Верхнеудинска…

– Это сейчас Улан-Удэ называется, – отметил Бобров.

– Мы знаем, что ты прохвессор, Коля, и всю географию знаешь…

– Мы его проезжали в экспедиции по дороге в Хабаровск в тридцать седьмом.

– Не повезло тебе в той экспедиции, Колян. Таежные клещи тебя не доконали, а вот другие паразиты трудового народа, спрятавшиеся под сенью нашего красного революционного знамени, до тебя добрались…

– Товарищ Иван, – с металлом в голосе заметил Эйтингон, – давайте по делу!

– Это я так, треплюсь маненько. Значит, к делу: выйдем к станции Даурия и перейдем в Маньчжурию, нынешнюю Маньчжоу-Го то есть, и там покажемся ипонцам. Они нас сначала в Ипонию захотят доставить, чтобы прощупать. Может, там-то у них есть, кто знает румынский. Ну, румынский посол хотя бы. А нам того и надо.

– А не безопаснее будет захватить рыбацкое судно и на нем пройти на острова?

– Может, и безопаснее, но наверняка не быстрее, чем на самолете. Товарищ Сталин ведь нас торопит, нет?

– Да.

– Обмундирование для шести человек надо потрепанное румынское. Мне старое финское, если осталось с финской войны. Я, мол, еще с той поры на стройках коммунизьма, кран замещаю. А то и лагерное сойдет. Или нет, лагерное еще на этой стороне наши могут заприметить, неправильно среагировать. Может, фуфайку и ватник какой-нибудь? Оружие румынам нужно немецкое, бывшее в очень хорошем употреблении, чтобы воронение облезло.

– А вам, товарищ Иван, поди, автомат «суоми»? – пошутил Эйтингон.

– Не-а, откуда он у меня в плену? Можно старый маузер, если есть у лагерной охраны, а то и ТТ сойдет – долгой стрельбы он, конечно, не выдержит, да все равно ипошки сразу это барахло изымут. А китайцу, кстати, и нагана за глаза хватит. Все равно его главное оружие – золотые руки. И ноги.

– Да, еще. Мы предполагаем включить в вашу группу нашего специалиста…

– У вас, чекистов, товарищ Эйтингон, есть шутка такая – что в Москву со своим комендантом не ездят, в смысле найдется здесь, кому человека кончить. Вот и нам отдельных спецов по мокрухе не надо, мы сами всех, кого надо, замочим в лучшем виде. Верно, товарищи?

– Верно, верно! – бодро отозвались члены группы.

– Хорошо, – подытожил не совсем довольный Эйтингон. – Через три дня получите обмундирование и оружие. А потом и вылет на восток. – Он поднялся. – Счастливо оставаться! – И вышел.

– А что это за тонкая такая операция по Чжан Цзолину? – спросил Кузнецов.

– Да он просто поезд взорвал этого китайского генерала, который командовал войсками в Маньчжурии и вообще там всем владел. Нам с Сергеем тоже приходилось этим заниматься в Гражданскую. Только мы бронепоезда белых обычно просто с рельсов сводили. А потом захватывали. А здесь поезд в клочья, вместе со всеми, кто был, – хорошо пироксилина положили. Это бывшие латыши-террористы, видно, вспомнили свой опыт терактов царского времени и перестарались. Но так или иначе, а взрыв этот свалили на ипонцев. Они как раз генерала сместить хотели: в него долго ипонские иены вкладывали, заводы у него в Маньчжурии строили – а он начал с западными буржуями заигрывать – американцами, англичанами. Да еще, собака, и на Пекин стал зариться, на который уже облизнулись гоминьдановцы Чан Кайши, которых мы как раз поддерживали. Так что, по всем резонам надо было его кончать. И его сын тут как тут, и заместо отца его мгновенно поставили. А гоминьданы тем же месяцем в Пекин как раз и зашли. Ипонцы после того, ошалев, еще три года примеривались, прежде чем Маньчжурию захватили и превратили в свой доминиён – государство Маньчжоу-Го во главе с императором Пу-и из пыльного чемодана. И оттуда они уже напали на Китай в тридцать седьмом.

Товарищ Сталин встретил Берию в своем защитном кителе и с трубкой в руке.

– Как готовится группа по японскому направлению? – был его первый вопрос.

– Группа почти подготовлена, в ближайшее время произведем заброс.

– Я думаю, товарищ Иван справится. За ним не водилось, чтобы не справлялся.

– Полностью согласен с вами, батоно Сталин.

– Какое кодовое имя присвоил этой операции, Лаврентий?

– Предлагаю дать группе название «Негодяи», так как она состоит из ранее осужденных врагов народа.

– Правильно. Если справятся с делом – значит, исправились. Если же вдруг все-таки нет…

Тем не менее Информбюро успело рассказать голосом Левитана об окружении фашистской армии в Сталинграде, и пришла весна, прежде чем группе было сообщено о том, что настала им пора отправляться на выполнение самоубийственной миссии. Все ответственно отращивали бороды в течение нескольких месяцев, чтобы достоверно изображать людей, долго скитавшихся по сибирской тайге.

Группа прибыла на военный аэродром Чкаловский, обустроенный незадолго до войны. Они были уже переодеты в подготовленную для них обтрепанную форму – летную румынскую и финскую пехотную. Только на китайце были телогрейка и гражданские брюки. На плечах и на портупеях было разномастное оружие, большей частью немецкие трофеи, которые они заблаговременно пристреляли на стрельбище. Как только они вылезли и вытащили багаж, закрытая полуторка, на которой их привезли, развернулась и уехала на базу.

Группу ожидал двухмоторный транспортник Ли-2 (в девичестве «Дуглас ДС-3»), окрашенный в защитный цвет. Пилоты прогревали двигатели, медленно вращая винты.

– Ты хорошо этот самолет изучал? – тихо спросил Иван летчика Копыто. Тот молча кивнул. – Может, нам самим придется лететь, без другого летчика.

На полосу выехал черный «фиат» Наума Эйтингона. Генерал НКВД вышел из машины и окинул взглядом выстроившихся людей.

– Группа готова к отбытию, товарищ старший комиссар. – Иван бодро бросил руку к рваной ушанке.

– Вперед, товарищи! – Эйтингон указал на самолет. – Выполните задание, и Родина вас не забудет!

Все по очереди взбежали по лесенке в самолет, второй пилот поднял трап, закрыл дверь и пошел в кабину. Люди расселись по жестким креслам, пристегнулись, самолет вырулил на полосу, вскоре побежал, и все почувствовали толчок – они взлетели. Плавно приподняв одно крыло, самолет развернулся и полетел на восток. За квадратными иллюминаторами внизу проплывала земля, уже освободившаяся от снега, сохранившегося лишь в ложбинах.

Копыто заглянул к пилотам в кабину, и вскоре там завязалась оживленная профессиональная беседа, перемежаемая взрывами хохота.

Через пять с лишним часов они сели на военный аэродром под Свердловском. Все вышли поразмяться, сели перекусить сухим пайком с американской тушенкой в стороне от самолета. У аэроплана выставили часового. Подъехал бензовоз. Пилоты отправились в летную столовую и пообедали как военлеты, пока техники заливали горючее и проверяли системы Ли-2. Иван прогуливался вокруг самолета и приглядывал за техниками. Подошел Копыто.

– Как дела? – спросил его Иван.

– Посидел за второго пилота. Устойчивая нормальная машина. Но, как и следовало от нее ожидать, маломаневренная.

– Конечно, это ведь не твой «ишак».

– Я на ЛаГГе летал. «Лакированный авиационный гарантированный гроб», как его наши ребята называли. Потом на Яке. На И-шешнадцатом я только в авиашколе поднимался. Но, говорят, в оборонительных боях «ишак» неплохо себя показал, очень маневренный. Только за «мессером» на нем, конечно, не угнаться.

– Взлет и посадку на Чкаловском ты отрабатывал на Ли-2?

– Да, – кивнул пилот.

– Хорошо.

Следующий отрезок полета продолжился до Красноярска.

Пилоты опять пошли в столовку отоварить талоны, а Иван опять нарезал круги вокруг самолета.

– Не сидится? – спросил Исидор, подходя с кружкой чая, который хозяйственный Колыванов заварил на спиртовке.

– Товарищу Сталину надо, чтобы мы до Ипонии добрались. А кому-то, может, не надо. Может, кто на меня зуб точит. Но вслух об этом он объявлять не будет. С операцией в Финляндии мне уже нагадили, но повторения не будет. А ты ляжь и спи. Как раз темнеет.

…Они вновь поднялись в воздух, летели ночью. Иван думал, что сядут в Иркутске, однако полет продолжался, самолет поднялся – в салоне стало холоднее и внизу, в обрамлении темных массивов гор, мелькнули отблески льда на Байкале.

Дуглас приземлился в аэропорту Читы. Уже поднимался рассвет из-за сопок, окружавших город. Летчики вышли из кабины с застывшими от усталости лицами.

– Товарищи, последний перелет совершит другой экипаж. А мы с вами тут попрощаемся! – И, пожав несколько рук, они удалились. Иван выскочил вслед за ними. Неподалеку он увидел другой самолет, еще один Ли-2, от которого как раз отъезжал заправщик.

Он прыжком вскочил в салон к товарищам:

– Быстро багаж в руки – и бегом за мной! – Тут же выскочив из воздушной машины, они уже через несколько минут добежали по полю до второго транспортника. Поднявшись по лесенке, Иван заглянул внутрь. В салоне разместились несколько военных в шинелях и фуражках, судя по новеньким погонам, не ниже майора.

– Здравия желаю, товарищи! – бодро начал Иван, поднеся руку к порванной шапке. Армейцы с неподдельным интересом воззрились на громадного «бича». Иван добыл из кармана удостоверение капитана НКВД и предъявил его старшему по званию:

– Товарищ полковник, в связи со служебной необходимостью нам срочно нужен ваш самолет! Прошу вас немедленно перейти в нашу машину, сейчас ее заправят, и вы продолжите свой маршрут!

Полковник сверил фотографию, на которой изображалась каменная морда Ивана, с оригиналом.

– Прошу на выход, товарищи! – обратился он к спутникам. Военные быстро очистили самолет. В кабине находился один пилот, который, выглянув в салон, буквально ошалел – военные покинули борт, а в дверь лезли какие-то личности в чужой оборванной форме, в том числе явный негр. Но раскрытый рот летчика деликатно прикрыл кулак Ивана.

Исидор проник в кабину, занял место командира. На место второго пилота сел Кузнецов, знавший буквально всю радиотехнику. Иван аккуратно опустил на бетонку бесчувственного летуна, втянул лестницу и захлопнул дверь. Он успел заметить, как военные уже лезут в бывший их транспортник.

– Взлетаем! – скомандовал он Исидору. Летчик завел моторы и, обменявшись дежурными фразами с навигационной вышкой, начал разбег.

Прибывший полчаса спустя на московский Ли-2 новый экипаж не сразу заметил подмену. И только когда старший группы военных рассказал, что они поменялись машинами с прежними пассажирами (спецгруппой) и должны отбыть в Новосибирск, это ввело летчиков в ступор. Потом один из них, сбросив со спины парашют, выскочил из самолета и побежал звонить куда-то.

Между тем группа продолжала полет на восток. Копыто уверенно вел самолет. Кузнецов связался по рации с дежурным в Чите:

– Борт – земле. Литера. Передайте в Москву дословно: «Старику от Ивана – начинаю работу». Связь окончена.

– И все? Наша группа называется «Иван»? – спросил Исидор, отодвигая на затылок летный шлем.

– А зачем усложнять? – ответил Иван не без самодовольства.

– Где садимся? В районе Борзи? Возле самой границы не стоило бы, – деловито заметил Исидор.

– Я что, идиот, в район Даурии лететь? – огорошил всех Иван. – Я там в партизанском отряде у Соловьева воевал. Помнишь, Ванька, как мы у барона Унгерна бронепоезд к китайцам угнали и продали вместе с казаками? Казаки еще потом долго в охране генерала Чжан Цзолина служили, пока его Эйтингон не подорвал. По-моему, он в нашем-то бронепоезде и ездил… Думал я тогда, что сам атаман Семенов в этом броневике, да не пришлось нам стренуться, а жаль… Короче, меня там каждая собака знает! Одно только – свидетелей стало меньше, потому что после моего отбытия из тех краев Соловьев попал в засаду и его убили. Там, конечно, оставались еще надежные люди, которые могли бы обеспечить переход границы, – но в тридцать седьмом их всех расстреляли. Как бывших партизан.

– Понятно. А куда же мы летим в таком случае?

– Возле Благовещенска сядем. Горючего хватит?

– Хватит!

Однако из-за того, что самолету приходилось уклоняться дальше от границы, возле которой располагались войска Дальневосточного фронта, горючее убывало слишком быстро.

Напрасно летчик стучал пальцем по циферблату показателя горючего – стрелка неуклонно ползла к красной черте.

– Можем залететь в Маньчжурию подальше? – поинтересовался Иван.

– На границе наши зенитки, опасно, да и за Амуром Сахалянский укрепрайон японцев, и рельеф пересеченный, горные отроги Малого Хингана, – не собьют, так можем разбиться при посадке. И до кучи, из-за того, что держались вдоль Станового хребта, подалее от границы, топливо почти закончилось. Дай бог, чтобы до Благовещенска хватило, – отвечал летчик.

Все с тревогой всматривались в подернутый уже сиреневыми сумерками горизонт. Наконец, ко всеобщему облегчению, впереди заголубело слияние Амура с многоводной Зеей, у которого располагался Благовещенск.

– Сядем на аэродроме? – спросил Исидор Ивана.

– Да в уме ли ты, товарищ летчик?

– А все равно горючее кончилось, садимся на грядки! – И точно, шум моторов прервался, они издали прощальный треск и умолкли. Слышно было, как шипя набегает воздух на крылья. Самолет клюнул носом…

Исидор спланировал на тяжелом самолете мастерски, будто всю жизнь летал на транспортнике. Сели они на самое обычное пустое поле, но жесткая посадка встряхнула пассажиров основательно. На бороздах колеса подскакивали, пару раз подбросило хвост. Самолет помотало из стороны в сторону, и наконец они остановились у самой опушки березовой рощи. Смеркалось.

– Бегом! – скомандовал Иван, не давая никому опомниться. Они быстро выскочили из салона и рысью понеслись в рощу. Руку летчику оттягивала заранее приготовленная канистра с парой литров бензина. Последним несся Иван, точно пушинку таща огромный тюк, из которого торчала ручка автомобильного насоса.

Тренировки сделали свое дело: они добежали до деревьев даже не запыхавшись. Иван мгновенно собрал людей в круг:

– Сейчас сюда народ набьется на самолет посмотреть, диковину. Надо идти к границе и переправляться через Амур. Здесь река шириной метров шестьсот – семьсот, не много. Есть острова, на них передовые дозоры погранцов. – Иван добыл из кармана нарисованную от руки карту, на которой впрочем, довольно детально был обозначена местность в районе излучины Амура, выше Благовещенска.

– Вдоль берега Амура в три линии расположены окопы наших войск, – сказал он. – Надо без шума пройти несколько километров. Я пойду впереди, вы в пятидесяти шагах за мной. Последним идет летун и заливает следы бензином. Тихо! Пошли!

Группа двинулась вперед, как опытные диверсанты выбирая для перебежек кусты, заросли, хозяйственные постройки в качестве прикрытия и скользя от одного к другому. Колыванов тащил большую ветку, заметая их следы. Рядом шел Копыто, поливая землю бензином из канистры, чтобы отбить нюх у собак, которых обязательно выпустят пограничники, преследуя нарушителей.

Стемнело. Луны на небе не было – специально выбрали для переброски ночь новолуния.

– Видите в темноте холмики впереди? Это окопы бойцов, – прошептал Иван. – Люблю эти одиночные ячейки, с ними проще разобраться, чем с траншеями. – Он скользнул вперед, потерявшись из вида, послышалось что-то напоминающее звук удара, и более ничто не нарушало тишину. Группа двинулась следом. Добравшись до окопа, они обнаружили бойца в каске, лежащего на дне стрелковой ячейки. Колыванов показал, что делает командир, постучав кулаком по голове. Впереди они встретили еще несколько стрелковых ячеек с оглушенными бойцами, пока не вышли к темной широкой полосе Амура. Река пока плескалась в меженных берегах, половодье еще не началось, вода была холодная. Иван, сбросив свой тюк на землю, развернул его в плоскую продолговатую подстилку и, присоединив к насосу, принялся сосредоточенно качать воздух. На глазах подстилка стала набухать по краям, из нее начала формироваться резиновая лодка. На боку находилась невидимая в темноте, но знакомая им по тренировкам немецкая надпись о принадлежности плавательного средства фашистскому кригсмарине и изображение свастики. Накачав одну половину лодки, Иван стал заполнять вторую. Вдалеке слышался лай собак, но никто даже не повернул головы.

– Вы все сядете в лодку, я поплыву рядом. У меня шкура дубленая, я в Белом море плавал, с острова Мудьюг на материк, – сказал Иван, удовлетворенно кидая насос на дно лодки.

Люди молча взялись за боковые шнуры и сдернули лодку на воду, сами зайдя по колено. Дружно вставили в уключины разборные алюминиевые весла. Затем семеро человек влезли внутрь и тесно расселись в лодке. Иван, раздевшись до белья, толкнул грузно осевшую резиновую посудину подальше от берега. Он тихо погрузился в холодную реку, держась за шнур, и поплыл. Гребцы гребли почти бесшумно, выработке этого умения были посвящены долгие тренировки.

Впереди послышался равномерный плеск волн – там, посреди реки, темнели какие-то заросли. Лодка слегка дрогнула – Иван отделился и бесшумно исчез в темноте в сторону покрытого растительностью острова. Лодка под действием весел продолжала плыть в прежнем направлении.

– Стой, руки вверх! – раздался вдруг предупреждающий возглас из темноты. Потом глухой шум падающих тел – и все затихло. Через минуту голова Ивана снова затемнела рядом с лодкой.

– Секрет у погранцов тут оказался, набили их как блох… – шепотом сказал он. Лодка двинулась дальше. Прошло примерно полчаса, прежде чем она ткнулась в берег на другой стороне, значительно ниже того места, где группа отчалила. Все оперативно выскочили на сушу, Иван вылез последний, отряхиваясь как собака. Вынув свою одежду из лодки, он оттолкнул ее ногой прямо в стремнину и, натягивая по дороге рубаху, сопя, поднялся по откосу следом за товарищами.

Вперед бесшумно двигался Ван Линь, он же Иван Линов. Группе необходимо было пройти пограничные посты японцев, чтобы случайно не попасть под огонь. Им это удалось. Точно бесшумные змеи проползли они японские позиции и углубились на десяток километров, в сторону лесистых предгорий Малого Хингана. Здесь они организовали бивак и расположились на ночлег прямо на земле… Часового не назначали. Специально, чтобы его не сняли японцы.

Пробуждение получилось не совсем приятным, так как их пинали по ребрам и страшно вопили на иноземном языке. Разлепив глаза, они увидели взвод японских солдат в кепи и ботинках с обмотками, направивших на них широкие штыки «арисак»[9], и поодаль офицера с тросточкой, с любопытством разглядывавшего немецкие «шмайссеры», которые были горкой сложены у его ног.

Было слышно слово «айны»[10] и японское географическое название «Карафуто» (Сахалин), которые произносили смеющиеся японцы, указывая на их заботливо отращенные бороды.

– Это немецкие писторет-пуреметы? – спросил офицер по-русски, не выговаривая «л».

– Да, господин офицер! – тут же вскочил с земли Иван, отвечая с характерным финским акцентом.

– Я вижу, вы рюсски бе-ро-гвар-дейцы? – спросил японский офицер, запинаясь на трудном слове и характерно щурясь. – Посреднее время нам часто попадаются бе-ро-гвар-дейцы, которые очень прохо знают жизнь в Манчоу-Го. Мы передаем их кемпентяй, контрразведке.

–Но руси! Романия чел маре![11] – закричали хриплыми со сна голосами «возмущенные румыны», тоже вскочив на ноги и потрясая кулаками.

– Чего это они кричат? – заинтересовался японец. – Это не русский язык?

– Это румынские летчики, экипаж немецкого дальнего бомбардировщика «хейнкель», упавшего в Сибири. Я подобрал их в тайге, они меня чуть не пристрелили – приняли за медведя, чертовы идиоты! Очень гордые! Я-я, майне камараден? – добавил он по-немецки. Бобров согласно покачал головой из стороны в сторону, как настоящий выходец с Балкан, и широко перекрестился.

– О, они крестятся совсем как рюсски! – удивился офицер.

– Естественно, они же православные! – ответил Иван. – Они живут рядом с рюсси и ненавидят их так же, как вы ненавидите китайцев, потому что рюсси гораздо больше, чем румын. Собственно, я думаю, они помесь итальянцев и рюсси с юга.

– О, итарьяни! Муссорини! Капрони! Да! – воскликнул офицер. – Мы рюбим итарьяни! А вы кто такой и откуда? – снова прищурил он свои узкие глазки. – Почему вы не креститесь?

– Я протестант, у нас это не принято. А моя любовь с рюсси очень давняя, еще с восемнадцатого года, еще тогда я с ними воевал, а в сороковом они меня взяли в плен, я им понравился, такой здоровый, и они отправили меня валить лес под Новокузнецком. Но я от них ушел, я финн – тайга дом для меня. Старший капрал Теппо Суомилайнен, вторая пехотная бригада.

– О да, мы срышари о храбрых финнах, которые надавари рюсски тумаков, – согласно кивнул офицер. – А это кто? – он стеком указал на Ван Линя.

– Китайский контрабандист?

– А, хальбжапан, полуипонец? Он ваш шпион.

– Да? – удивился японец.

– Ну, по крайней мере, за это его взяли за задницу на его родном Сахалине и отправили в лагерь. Скорее за знание вашего языка, которое он унаследовал от отца – потому что, как он рассказывал, его мать даже на родном китайском еле говорила. Но ваш офицер оккупационных войск на Северном Сахалине вполне с ней объяснялся. Правильно я говорю, хальбжапан?

– Хаи! Да! – радостно подтвердил Ван Линь по-японски.

– А как вы здесь оказарись?

– Мы двигались в вашу сторону, вы же с румынами союзники. Сначала тайгой. Потом на машине. Наконец угнали самолет в Забайкалье. Но перелететь Амур не смогли, топливо кончилось раньше. У румын была немецкая резиновая лодка из комплекта их «хейнкеля», очень удобная, мы на ней переправились. Не зря я ее сотни километров тащил ее на своем горбу.

– Интересно, – заметил офицер. – Да, мы поймари эту родку ниже по течению. Есть у вас документы?

«Румыны» полезли в карманы за военными книжками на румынском языке, на которые японец посмотрел как на невидальщину, у финна и японокитайца, как у лагерников, документов не оказалось.

– Рюсси забыли мне выдать справку на ипонском, – ухмыльнулся «Теппо».

– Ну, тогда марш за мной, – скомандовал офицер.

Перебежчики дисциплинированно выстроились колонной и двинулись следом за японским офицером, под конвоем идущих по бокам солдат. В это время позади что-то звякнуло, все остановились и обернулись – японский солдат, видимо, двинул Ван Линя прикладом в спину, теперь он ошалело сидел на заднице, а его винтовка вонзилась штыком в дерево в нескольких шагах. Двое солдат со штыками наперевес бросились на китайца, но Иван схватил их за шиворот и приподнял, так что они болтались в воздухе.

– Я забыл сказать, господин офицер, – извиняющимся тоном сказал великан, – что полуипонец владеет дзю-дзюцу, и он оказал неоценимую помощь, устранив часовых при захвате самолета для спасения этих румын и финна – союзников немецкого фюрера в войне с рюсси. Мы с ним просидели полгода в тайге и, возможно, слегка отвыкли от обычая конвоиров толкаться! – Иван щедро ощерился. Офицер понимающе кивнул, отдал команду «отставить» солдатам и махнул рукой, предлагая двигаться дальше. Иван аккуратно поставил солдат на землю и ласково похлопал по плечам, так что они присели до земли.

Шли они довольно долго, несколько часов, пока японцы не привели пленников на железнодорожную станцию Хэйхэ Китайско-Восточной железной дороги, некогда выстроенной царским правительством. Здесь их разделили на «румын» и «лагерников» и передали начальнику контрразведывательного отдела – кемпентай. Обе партии пленников рассадили по разным комнатам с зарешеченными окнами. Первыми к начальнику вызвали «румын».

– Капитан Есибару Торквемада! – представился по-немецки низенький японец со свирепым взглядом. «Румын» Бобров хихикнул от неожиданности.

– Я сказал что-то смешное? – прорычал японец.

– Никак нет, господин капитан, – вытянулся Бобров, отвечая также по-немецки. – Я думал, что Торквемада – испанская фамилия!

– Теперь вы понимаете, что и японская тоже! – отвечал контррразведчик на том же языке.

Затем, посредством говорившего по-немецки Боброва, он принялся опрашивать перебежчиков:

– Как вы оказались в Сибири?

– Мы взлетели с немецкого аэродрома в Запорожье и бомбили русский танковый завод на Урале, в Челябинске. Возвратиться не было возможности, и мы полетели дальше, над малолюдными районами, пока хватило горючего. Самолет разбился при посадке. Мы спрятались в тайге, и тут нас заметил этот финн Суомилайнен, вместе со своим спутником, полуяпонцем, бежавшие из русского концлагеря.

– А вы точно не врете? – Он посмотрел румынские документы и заметил: да, скрепки не поржавели, значит, действительно, не рюсски подделка. Рюсски скрепки всегда ржавеют. – Мы будем вас зверски пытать, пока вы не сознаетесь в том, что русские шпионы! – внезапно заорал, скорчив свирепую рожу, японец.

– Романия чел маре! – закричали в ответ «румыны». – Великая Румыния!

– Мы наслышаны о зверском самурайском искусстве пытки, – хладнокровно отвечал Бобров. – Но за века турецкого владычества, от которого румыны путем героической борьбы самостоятельно освободились, при небольшой помощи австрийцев и немцев, мы привыкли к невероятной жестокости турок. И если японские пытки, как я слышал, основаны на мучительном сложном связывании человека, то турецкие – на незамысловатом насаживании его на кол! Румына не удивить зверскими пытками, он к ним морально готов! – Бобров героически выпятил подбородок, и все «румыны» повторили этот жест.

Японец с уважением посмотрел на таких самоотверженных людей и продолжил допрос в более спокойном тоне.

Он задал несколько каверзных вопросов по управлению «хейнкелем», отвечал ему Копыто «по-румынски», Бобров переводил вопросы и ответы. Японец убедился, что перед ним действительно летчик, а использовать такой ценный военный кадр в качестве обычного диверсанта, на его взгляд, было бы нерационально.

– Хорошо, идите в камеру, сейчас вас накормят! – подытожил свой допрос японец.

Следующими он вызвал Ивана и Ван Линя.

– Как вы, Теппо, оказались в тайге?

– Ну как… Меня привезли в Новокузнецк, в лагерь, и отправили валить лес. Я убил начальника охраны кулаком, а остальных охранников застрелил из его маузера.

– Сколько их было?

– Шестеро, с карабинами. Двух я снял со ста метров. Двух с пятидесяти, двух почти в упор. Я хорошо стреляю. Хальбжапан со мной увязался, мы с ним успели познакомиться. Остальные разбежались кто куда.

– Скажите что-нибудь по-фински.

Иван разразился длинной фразой: Ääliö kuulustelee minua, ja kaikki näkevät, että olen todellinen suomalainen sankari[12], – в которой говорилось о придурке, который его допрашивает, хотя всякому должно быть ясно, что перед ним стоит настоящий финский герой.

– Что он сказал? – проворно повернулся японец к Ван Линю.

– Но я не знаю финского языка… – растерялся тот.

– Хорошо. – Японец был удовлетворен. – Вас отведут поесть.

День они провели в жандармерии, в разных комнатах. Видимо, за это время японцы получили подтверждение о посадке неизвестного самолета на картофельное поле у Благовещенска, последовавшей суматохе и безуспешных поисках его экипажа. Сторонний наблюдатель мог бы сделать парадоксальный вывод о спорной эффективности советских репрессивных органов: ежовская охота на японских шпионов существенных (помимо тысяч расстрелянных китайских рабочих и репатриантов с КВЖД) результатов не дала. Как шпионили, так и продолжали.

После того как на следующее утро все перебежчики снова были собраны в одном месте, свирепый контрразведчик Торквемада выглядел довольным и объявил, что отвезет их в Харбин.

– Там есть разные консурьства, и мы найдем средства отправить вас обратно. Или, временно, вы сможете посружить своей родине у нас, – пояснил он.

Вскоре их посадили в специальный вагон, прицепленный к поезду, идущему на Харбин. Контрразведчик и двое японских жандармов с карабинами «арисака» сели с ними в качестве сопровождающих.

Поезд, идущий через лесистые отроги Малого Хингана, охраняли находившиеся на передней платформе японские солдаты, напоминая о существовании почти мифических в Маньчжурии китайских партизан. Китайской Красной армии, как называли их японцы. Капитан Торквемада был словоохотлив:

– На самом дере эти партизаны раньше доставряри нам много беспокоийства. Но мы приняри меры: крестьяне давари партизанам продукты. Мы выкупири у крестьян все-все ришнее зерно. Они могри дать еду партизанам, а самим умереть от города. Ири не дать им продукты, а обратиться к нам за защитой. Мы также очищари тайгу от партизан, методично вытесняри их на север. Мы их убивари. Мы сжигари деревни, где принимари партизан ири где они могри укрыться. А рюдей пересеряри. В резурьтате партизан не остарось – одни перебежари к русским, другие умерри. К нам приезжари немецкие офицери, из Дойтсу, из СС, «Мертвая горова»! И из гестапо. Они перенимари наш опыт! Очень хварири! – бахвалился японец.

Чтобы убить время, «румыны» играли засаленной колодой румынских карт, вытащенной из кармана какого-то румынского офицера, взятого в плен под Сталинградом.

Из окна периодически виднелись деревни, состоящие из беспорядочно наставленых крестьянских фанз разной длины под двускатными соломенными крышами. В некоторых местах вместо них виднелись горелые проплешины с обугленными печками посередке: следы борьбы с партизанами.

На следующий день они приехали в Харбин – город, построенный русскими в самом конце девятнадцатого века в качестве центра управления Китайско-Восточной железной дорогой. Железка проходила через Маньчжурию на Владивосток и ответвлялась на юг, в сторону Порт-Артура. Теплая компания империалистов в окружении Николая II планировала прибрать к рукам Маньчжурию, и Харбин строился на перспективу в качестве столицы гипотетической «Желтороссии». Все эти далекоидущие планы похоронила проигранная сорок лет назад Русско-японская война.

В Харбине было теплее, чем на Амуре, ласково пригревало солнце. На вокзале приезжих встретил автобус, в который сели «румыны» вместе со своими конвоирами. Торквемада отдал короткую команду водителю, и они поехали через центр города. Движение по военному времени было не особенно активным. Заметив по дороге православный собор, «румыны» дружно перекрестились. В центре города еще с дореволюционных времен возвышались здания нескольких универмагов с куполами, выстроенных некогда российскими торговыми воротилами.

– О-о! Архитектурулу знакомулу! Романия чел маре! Букурешть! Одесул! – воскликнул неугомонный Копыто, остальные «румыны» дружно закивали.

– Что он говорит? – спросил Есибару.

– Похоже, говорит, что город похож на города их Великой Румынии – Бухарест и Одессу.

– Одесса – это южный порт рюски! – прищурился еще больше Торквемада.

– Сейчас, как я понял, он входит в Великую Румынию, – ответил Иван. – А вообще, если бы не китайские крыши на окраине, все это напоминало бы нашу столицу, Хельсинки.

Они ехали через оживленный город, действительно производивший впечатление столицы небольшого государства. Тем не менее Харбин не был метрополией Маньчжоу-Го: дворец маньчжурского императора Пу И, а главное, резиденция японского посла, он же главнокомандующий Квантунской армией, – находились на двести тридцать километров южнее, в городе Синьцзине, который позднее станут называть Чанчунем.

Автобус наконец остановился у пункта назначения, расположенного на самой окраине города, который оказался, однако, не гостиницей, а казармами первого полка японской морской пехоты, приписанного к Сунгарийской флотилии.

– Это дря вашей безопасности, господа, – объяснил Торквемада, препровождая своих гостей в отведенную им комнату.

В хорошо прибранном помещении стояли восемь новых проволочных коек, застеленных чистыми одеялами, стол посередине, и в одной из стен имелось широкое окно, забранное частой рабицей. Окно выходило во внутренний двор казарм.

– Это от насекомых и грызунов – объяснил Есибару по поводу проволочной сетки.

Он объявил, что некоторое время гости пробудут под охраной японских войск, и, возможно, позднее их пожелает увидеть сам его превосходительство командующий Квантунской армией, рикугун-тайсе[13], генерал Ёсидзиро Умэдзу. Или не пожелает. Но надо быть готовыми. Засим капитан Торквемада распрощался со своими подопечными.

Следующие несколько дней они прожили на новом месте. Их сытно кормили рисовыми пайками с подливкой, но выпускали гулять только во двор, огороженный высоким кирпичным забором. Они опять играли в карты и отсыпались. Ни одного русского слова не прозвучало за это время – очевидные слухачи должны были быть разочарованы.

– Как думаешь, может, нас на убой откармливают? – решился тихонько спросить Ивана на прогулке летчик Копыто.

– Они как буддисты жрут только растительную пищу и рыбу, в людоедстве в обычных условиях не замечены, – ответил тот, но немного задумался.

А затем произошло неожиданное. Однажды утром Есибару пригласил «Теппо Суомилайнена» в отдельный кабинет на другом конце коридора.

– Брагодаря вам, друзья мои! – Он постучал пальцем по новеньким погонам с майорской звездочкой и приветливо ощерился, увлекая за собой «финна». – Надо отметить! – В пустой кабинет, куда куда они пришли, вели несколько запертых дверей. Там находился только стол со стулом, на котором сидел очень высокий, худощавый, лет пятидесяти японец с усами и небольшой бородкой, в круглых очках, как у Берии. На плечах его мундира были погоны с двумя генеральскими звездами. Если бы только вместо ухоженных японских усов и бородки его лицо украшали вислые тощие мандаринские усы, он выглядел бы как близнец английского актера Кристофера Ли в образе зловещего доктора Фу Манчу, героя шпионских книг Сакса Ромера и поставленных по ним фильмов. Иван не мог сформулировать это с научной точностью, характерной для Боброва, но в выражении глаз этого неестественно высокого японца было нечто дьявольское.

Торквемада поклонился:

–Его высокопревосходитерьство, рикугун-тюдзе, генерар-рейтенант Широ Ишии, главный санитарный врач Квантунской армии и командир отряда нанасанъити бутай![14] Он хотер бы привречь вас к сотрудничеству.

– Какому такому сотрудничеству? – удивился «Теппо».

– Очень хороший экземпляр, майор! – заметил по-японски генерал. Иван снова обратил внимание на глаза генерала – они были полны лукавства, змеиной мудрости и темной нечеловеческой жестокости.

Торквемада, отойдя в сторону, ощерился совсем по-другому, зловеще:

–Мы связарись с финским посориством в Токио, и, как торько описари внешность Теппо Суомирайнена, нам тут же ответири, что нас вводят в забруждение – на самом деле это враг финского народа, товарисч Иван! Руки вверх, бакка дес![15] – громко закричал он.

Тут же из боковых дверей и сзади выскочили три десятка японских морских пехотинцев, наставив штыки своих «арисак» на богатыря-европейца.

–Теперь вы поработаете «бревнами» в отряде нанасанъити бутай! – воскликнул майор, пока японцы вязали не сопротивлявшегося им Ивана.

– Добиро пожаровать в отряд семисот тиридцать один, мой дируг! – зловеще улыбаясь, сказал генерал на плохом русском. – Русские – наши постоянные помощники. У нас есть миесто дря всиех! Ви – верикорепний черовеческий экземпряр! Мой немецкий ученик и коррега, доктор Иосефу Менгере, который работает в немецком пенетрационном рагере Заксенхаузен, быр бы в восторге от вас и посторарся бы всесторонне вас изучить физиорогически и хирургически в церях укрепрения здоровья арийской расы! Но у нас борее приземренные цери. Мы собираемся истребить всиех русских в Сибири. Ви посиружите нам дря наших бесчеровечных опитов: ми обтесываем биревна, пока от них одина горова не останется, а потом и ее отрубаем и сохраняем в растворе формарина.

– Закуйте пленника и схватите всех псевдорумын! – приказал Торквемада морским пехотинцам. На Ивана надели двое кандалов. Солдаты потоком хлынули в комнату «гостей». Сопротивление было бессмысленно.

Уже вскоре искусно связанных пленников под усиленным караулом посадили в кузов трехосного тентованного грузовика исудзу и повезли куда-то на юг. Сопровождали их, как отметил Иван, не морские пехотинцы, а японские жандармы, вероятно захваченные с собой генералом. Сиро Ишии ехал впереди на черном «мерседесе», не иначе привезенном им из командировки в Германию. Довольно скоро, проделав какие-то двадцать километров, они подъехали к высокому забору, простиравшемуся, казалось, бесконечно в обе стороны; по верху его шла колючая проволока. Над забором поднимались трубы электростанции и более низкая квадратная труба, вероятно, крематория. Некогда тут располагался китайский поселок Пинфан, который был сожжен, и теперь на этой территории находилось подлинное черное сердце Квантунской армии: ее Особая зона, подразделения и полигон «Отряда 731», занятого созданием биологического оружия под прямым покровительством самого императора Хирохито. На расстоянии километра через приоткрывшийся полог кузовного тента виднелся аэродром. Там опытный взор летчика Копыто отметил стоящими несколько бомбардировщиков и транспортных самолетов, среди которых самыми крупными были тяжелые бомбардировщики «Мицубиси-21».

Открылись ворота, и машины въехали на территорию, огражденную забором и разделенную на несколько секторов, в которых располагалось множество одно- и двухэтажных зданий и бараков. Захваченных пленников привезли к большому центральному трехэтажному корпусу, образующему квадрат, внутри которого, во внутреннем дворике, находился большой каменный барак – тюрьма для подопытных. Их провели через здание, лязгнувшая тюремная дверь открывалась в угрюмый коридор, откуда их развели по камерам, расположенным по обе стороны. Ивана, не снимая с него ручных кандалов, японцы втолкнули в одну из таких камер. Внутри был только кан – глинобитные нары вдоль стены, вентиляционное отверстие под потолком и тяжелая железная дверь с глазком. Дверь лязгнула затвором, и на угрюмом лице Ивана впервые за долгое время появилась зловещая и жестокая улыбка.

…Думали все в группе, конечно, о том, что ждет их впереди.

– А какая у нас будет боевая задача, товарищ Иван? – спросил на следующий же вечер после приезда в учебный лагерь механик Крынка.

– Задача? Как настоящие большевики, мы будем заниматься террором. Причем не дешевым индивидуальным террором, как эсеры, – убьют министра и радуются, полгода водку пьют и в городовых пуляют. Нет, как нас учил негодяй Ежов и впоследствии учит товарищ Берия, мы займемся массовым верхушечным террором и не остановимся, пока те, кому посчастливится уцелеть, сами не сдадутся!

– Свежо предание! – фыркнул Бобров.

– То, что ты интелехент, Коля, определяет твойное сознание, как говаривал Маркс! – слегка обиделся недоверию товарища Иван. – Не случайно, например, Апанасенко, нынешний командующий Дальневосточным фронтом, интелехентов не любит. Вот не верите вы в то, что большевики добьются любой поставленной ими задачи! А вот добиваются! Способы есть. Вот те же белые Апанасенко, кстати, боялись, безо всяких сомнениев, люто боялись – я свидетель! Потому что большевик! Об чем это говорит? Об том, что вы всегда сомневаетеся. А зря! Леон, Петр, Сергей меня знают, соврать не дадут. Ежли чего пообещал – обязательно сделаю!

– Товарищ Иван, я бы предостерег от недооценки противника. Японцы очень усердные и самоотверженные люди. Я в детстве помню вести с фронтов Русско-японской войны, – посерьезнев, отметил Бобров. – В сражениях на суше они всегда вступали против русских войск всеми наличными силами, не оставляя резервов, – победа или смерть. Порт-Артур три раза отбивал их отчаянные штурмы, но на четвертый раз они все-таки взяли господствующие высоты, при этом на осаде потеряли больше ста тысяч человек убитыми! А на море, говорят, адмирал Того на учениях расстрелял полный боекомплект флота, готовясь к встрече с русской Тихоокеанской эскадрой. Между тем русское начальство не хотело огорчаться результатами учений наших броненосцев. Исход Цусимы не заставил себя ждать…

– Знаю я ипонцев и ихнюю самоотверженность, воевал! – ответил Иван. – Нашей главной задачей и будет, чтобы ихнее усердие им поперек глотки встало. Кстати, с нашей савейской самоотверженностью ихняя даже не сравнится – только в штурмах фашистских позиций подо Ржевом, говорят, наши уже потеряли гораздо больше людей, чем ипонцы за всю Русско-ипонскую войну!

– И как мы совершим наши небывалые подвиги?

– Все будет оглашено своевременно. Лишнюю информацию распространять не к чему.

Тут вмешался, сменив тему, летчик Копыто:

– Интересно выходит, товарищ Иван: товарищ Берия вам ответственное задание поручил, а вот вы сами вроде чекистов не очень любите? Зато приказы их боевые отлично выполняли, так? А где тут логика?

– А чего их любить, чекисты не девки краснощекие. Самый секретный из них – начальник секретно-шифровального отдела товарищ Глеб Бокий, при Ежове как враг народа расстрелянный, – липачами их недаром звал. Липачи и есть. Большинство ихних операций – провокация и ложь, что во всей красе доказала деятельность негодяя Ежова, а до него – мерзавца Ягоды. Я же всегда работал по заданиям разведуправления РККА, хотя должен отметить, что в ряды чекистов тоже иной раз затесываются настоящие головорезы, достойные уважения. А вообще у меня с Гражданской правило: думать надо об хорошем, а убивать – кого приказано. Ну, кроме как связанных людей. А вот как раз с последним у чекистов большие проблемы, а во времена Ежова они вообще только ентим и занимались, вовсе положив на забугорную разведку. Отчего, полагаю, и вышли неприятности со внезапным началом нынешней войны. Один только раз я работал по заданию непосредственно чекистов, на Украине, по просьбе товарища Судоплатова – и там, по пьяной лавочке проявил мягкотелость к врагу, не прибил руководство украинских националистов, а пригрозил слегка – этого, правда, хватило охладить ихние горячие бошки… Там, кстати, у них на побегушках был такой Степка Бандера, он потом министра польского грохнул, а в сорок первом, в начале войны, слыхал я, массовую резню мирного населения во Львове устроил. Нам бы его навыки и организаторские способности в нашем нынешнем деле очень пригодились. К сожалению, оказался он не в нашей тюрьме, а в германской, и его своеобразные таланты фашисты использовать будут.

– Да ведь у украинских националистов вроде своя программа есть…

– В моем отряде всегда программа одна – моя. За время Гражданской меня ни один человек не предал и врагу не продал. И почему, знаете? Потому что я стреляю быстрее и метче всех.

– А что с тем заданием-то чекистским?

– Ну, руководство решило, что Иван сдал, устал от убийствов, и назначило меня директором зверофермы, которая по недоразумению называлась лесопильным заводом. Большинство работников составляли скрывающиеся бывшие белобандиты, бывшие зеленые и бандиты других мастей. А такжа местное население, мало от них отличающееся. Предыдущего директора они убили за то, что мешал им пить в рабочее время и срывать план лесозаготовок.

В первый день работы я собрал всех и произнес перед нимя речь: «Здравствуйте, товарищи бандюки и им сочувствующие! Нам с вами предстоит важная работа – доказать, что свободный савейский человек, которые вы есть или которыми заделаетеся под моим руководством, способен дать производительность труда гораздо большую, чем подконвойный зэка. Жрать водку в рабочее время запрещается, прогулы по пьяни будут строго караться с занесением выговора в область грудины. А ежели кто про себя сейчас думает шмальнуть мне в спину, он быстрее окажется у меня на мушке, а моя пуля в его лбу. Предупреждаю сейчас, потом стрелять буду без предупреждениев. Передовики производства будут все премированы. Как говорил товарищ Ленин, наша задача пилить, пилить и пилить». – «А он об учиться говорил!» – кто-то нашелся вумный. «Вас учить – только портить, – говорю. – Потому план будем регулярно перевыполнять».

Мне удалось надолго сохранить этот сплоченный водкой и бандитизмом рабочий коллектив для народного хозяйства, чем я горжусь не менее, чем разгромом какого-нибудь белогвардейского штаба. Думаю, однако, в лагерном управлении на мое передовое хозяйство облизывались, и хоть это по ходу им обошлось не совсем дешево, как я уже упоминал, конечно, прибрали его к рукам… Что с работниками стало, не хочу даже думать – к каждому из их можно было за старое антисоветскую деятельность прицепить, а енто занятие чекист обожает – людей за хвосты ихние тянуть…

– А у меня к тебе тоже вопрос, товарищ Иван, – снова подал с койки голос Бобров. – Можно ли было такому опытному революционеру, как ты, предвидеть громадный масштаб внезапных репрессий тридцать седьмого года, жертвами которого почти все присутствующие стали?

Этот вопрос, похоже, задел Ивана за живое, потому что ответил он развернуто:

– А почему это внезапные репрессии-то, Коля? Про Гражданскую я молчу, где массовые убийства заложников, голод и болезни унесли, наверное, миллионы людей. На то она и Гражданская война – что в Мексике, что на Руси.

А как это было? Вот наемники-латыши под началом Яна Берзина, приходя в русские города, убивали в оврагах сотни русских людей, которые казались им подозрительными по классовому признаку. Латышей ведь от ярма немецких баронов русские ослобонили, а себе на шею сесть не дали – отсюда и ненависть. Но и русских или не совсем русских хватало для этой резни. И земляки Вани из наемных китайских частей тоже приложили руку. А у белых, само собой, тоже доставало негодяев отпетых. Так люди и гибли.

А в двадцатом году, в Крыму, получив указание от наших вождей, Землячка вместе с Белой Куном и особистом Евдокимовым, совсем разошлись – истребляли десятками тысяч уже разоружившегося классового врага – всех, кто не удрал с Врангелем. Не мне, правда, было их доброте учить – за мною, пожалуй, не одна тысяча убитых, однако почти все в бою… Я вскорости убыл на Дальний Восток, где война продолжалась. А вот будущий полярник Папанин, закаленный кровопролитной Гражданской войной пролетарий, который как комендант Крымской Чека ихние приказы претворял, говорят, на время даже в дурку загремел после всего этого. Другой бы совесть в водке утопил, но Папанин не пил, за что его ценили…

Потом вроде мир пришел. Про массовые осуждения военспецов и инженеров я промолчу. А про коллективизацию вы, городские интелехенты, предпочитаете не поминать. А ведь сотни тысяч мужиков высылали в Сибирь в одной поддевке, выживай как хочешь. Потом от массового разорения земледельцев голод разразился, умерли тоже не менее как многие сотни тысяч, а своих же из руководства, кто хоть слово поперек говорил, указывая на гибель народа, сразу к стенке ставили. И в итоге что? Разве фабрики закупили на отнятое у мужиков зерно? Нет. На буржуйские кредиты заводы построили. Тогда кризис был мировой – буржуи свое зерно в топках жгли – на что им наше было? Вот такая есть манера у большевиков окончательно решать вопросы.

А в тридцать седьмом году началась новая мировая война – пока на Дальнем Востоке, но она ведь там не остановилась, как и можно было предвидеть… А как к ней готовы, это показали бои на озере Хасан – оказывается красные командиры воевать плохо умеют. Большевики наши войны новой, как обычно, испугались и решили, по образцу Гражданской, убить всех, кого, они полагали, им надо бояться. Всяких «бывших» в первую очередь, кого они изобидели: кулаков там, попов, дворян, иноплеменников. Ну и своих, кто потерял хватку, вроде Дыбенки. А остальных крепко напугать, чтобы врага меньше своих боялись. Конечно, тут и новым оперсотрудникам надо было себе как-то квартиры добыть – тут и зажиточная интеленхенция пригодилась… Вот и стали вы жертвы репрессиев.

Но опять же, совсем не тех, кого надо было, конечно, наши большевики опасалися… Убитые чекистами люди с немцем не стали бы брататься, наоборот, отчаянно дрались бы, чтобы перед народом имя свое доброе восстановить. Надо же было бояться большевикам тех, кто им зад лизал, для кого своя шкура оказалась всего дороже… А результатом: напугали людей так, что до сих пор никто не знает, куда половина армии в сорок первом году делась. Одни дрались, а другие сдались. И опять же, страх за свою шкуру парализовал наше военное командование – бомба, она еще, может, не прилетит, а особисты уже под боком. Ну а немец, он звонка из Москвы не ждет: вот тебе и котлы, и там цельные армии сгинувшие… Это результат репрессиев. – Иван окинул взглядом своих примолкших слушателей. – В утешение всем, чтобы вы сейчас не пострелялись от осознания этих печальных фактов, расскажу вот что: у северных финских народов – финнов и карел – существует предание о Похъёле – стране вечного льда и мрака, царстве вечной зимы и смерти. Даже храбрый герой финского эпоса златовласый богатырь Ильмаринен, – Иван пригладил светлую шевелюру, – бежал оттуда с такой скоростью, что утопил волшебную мельницу Сампо, за которой, собственно и заявился в эту Похъёлу. Полагаю, название этой страны образовано из нескольких тибетских слов: всем известного корня «по», обозначающего полное буддийское равнодушие к окружающему рельефу, корня «ё» – еще более известного слова, обозначающего то, что получается у нас лучше всего, а такжа самого таинственного тибетского слова «ла», обозначающего высокий перевал. И в целом название обозначает приблизительно: высочайшее достижение всеобщей задолбанности и непоколебимого безразличия. Полагаю, что Похъёла – это мы и есть…

Немцы, когда сунулись к нам, наверное, по опыту инпериалистической войны думали, что у нас без царя просто такая большая Украина, где народ может собраться только в махновские отряды. Однако они сильно обшиблись. А ведь, казалось бы, немцы любят всякие древние героические предания, могли бы и сообразить, во что лезут!

Отмечу также, что, по сказанию, вход в Похъёлу отмечают огромные утесы из сверкающего льда. И вот Гитлер, когда, к примеру, разглядывал проект нашего Дома Советов в полкилометра высотой из сверкающей стали и стекла, ему ничего не екнулось? Древний северный эпос не вспомнил?

Изо всего вышесказанного следует вывод: думаю, в итоге немцев здесь ничего хорошего не ждет и в конце концов им придется отсюда быстро уносить ноги, если успеют убежать, конечно, что далеко не факт… Скорее всего, их настигнут и они умрут.

Мы – свирепые люди Похъёлы, и бедным ипонцам ничего не останется, как с большим опозданием осознать этот ужасный факт.

И первое, чем велел товарищ Берия озаботиться, это, конешно, здоровьем тех, кто еще уцелел в нашей могучей стране. А именно, задавить всяких смертельных бактериев, которые ипонцы разводят у нас под самым боком – в этой гребаной Маньчжурии!

Прошло немного времени, и дверь снова лязгнула. Вошли четверо крепких тюремщиков в марлевых повязках, – на поясе у одного из них пленник заметил маузер, – и с ними переводчик. Лишнего слова не говоря, гости защелкнули у Ивана на шее цепь и повели несопротивляющегося пленника с собой. Он услышал только краткий диалог на японском:

– Куда вести?

– Группа Тахакаси.

Чувствовалось, что узкоглазым тюремщикам нравится помыкать своим здоровенным пленником-европейцем, потому что они несколько раз беспричинно дергали за цепь, но он оставался послушным и шел куда говорили.

Всей группой они прошли в один из отсеков большого здания, в пустую комнату, где стоял только амбулаторный столик со стеклянными пробирками и разными медицинскими инструментами и массивный табурет, закрепленный возле противоположной стены.

В комнате уже находилось двое японцев в белых халатах, марлевых повязках, очках и перчатках, и на последний факт Иван обратил пристальное внимание. Тюремщики ловко посадили пленника на табурет и прищелкнули цепь на шее к кольцу, вделанному в стену.

– Я не знал, что этот русский такой здоровый. Похоже, эксперимент выйдет интересным! – заметил один из японцев. Иван не понял слов, но уловил интонацию.

– Сейчас тебе сдерают вакцину от тифа, чтобы ты не заборер! Ты не доржен бояться! – сказал японец-переводчик. Один из медиков приготовил шприц.

– Надо обнажить пречо! – сказал переводчик. Один из надсмотрщиков, отошедших к двери, приблизился и принялся заворачивать рукав гимнастерки Ивана. Тот ободряюще улыбнулся, резко вывернул руку с такой чудовищной силой, что звенья кандалов не выдержали и с хрустом лопнули, и со всего маху въехал кулаком в ухо японцу. Тот отлетел, упал и, похоже, умер. Рывком приподнявшись, Иван зажал в кулаке цепь и вырвал ее из кольца в стене, метнулся к остолбеневшим надзирателям, быстрый как тигр, одного ударил кулаком по башке так, что раздался хруст сломавшегося шейного позвонка, другого страшным ударом ноги, подбросившим его кверху, сделал евнухом. Он вырвал у него нож из ножен и двумя молниеносными ударами в сердца зарезал последнего уцелевшего надзирателя и изувеченного им хозяина ножа. Потом, развернувшись, он швырнул оцепеневшего переводчика в стену и неуловимым движением воткнул нож в глаз медику со шприцем. Тот с воплем упал, шприц покатился в угол. Иван мгновенно перехватил и вывернул руку последнему экспериментатору, который запоздало потянулся к пистолету под белым халатом. Расправа заняла две секунды.

– Шизукани! Тихо! – прорычал освободившийся пленник. – Не то с вами будет то же, что и с этими самураями.

Японец-экспериментатор, слегка опамятовавшийся от шока, лелея вывернутую руку, криво ухмыльнувшись, что-то сказал.

– Это не самураи, это обычные крестьяне из родной деревни Папаши, Широ Ишии, где расположено его отцовское поместье, – перевел толмач.

– Как называется ваша группа, чем вы занимаетесь? – Иван быстро снял маузер с одного из конвоиров, надел на себя. Пистолет «намбу» бактериолога, очертаниями похожий на парабеллум, с презрительной ухмылкой сунул в карман. Потом он ключом с пояса охранника отомкнул свои цепи и сбросил их обрывки на пол.

– Группа генерар-рейтенанта медицинской сружбы Тахакаси Такапу, занимается иссредованием бактерий чумы.

– Значит, хотели меня заразить чумой?

– Ученые создари бактерию, морниеносно развивающуюся. Папаша, генерар Ишии, заинтересоварися, как быстро она справится с таким здоровяком, как ты.

– Ему никто, конечно, не сказал, что нас привили от чумы вакциной?

Лицо бактериолога, услышавшего эти слова от переводчика, вытянулось как огурец.

– Где тревожная кнопка? – Палец Ивана уткнулся в грудь толмача. Помимо воли тот указал на маленькую коробочку возле дверного косяка.

– Где генерал Ишии?

– Наверняка спит у себя в сружебной квартире наверху. А ночью проснетися и начнет будить остарьных, чтобы обсудить с ними свои новые идеи, – отвечал переводчик.

– Сколько вас тут?

– Тири тысячи черовек! – ответил переводчик. Бактериолог что-то сказал, и он перевел: – Он говорит, тебе некуда деться, бревно. В смысре подопытный.

– Хм. У вас тут где ближайший пулемет установлен?

– Возле входа в корпус пост жандармов, десять черовек и пуремет Тип три.

– Японский станковый «гочкисс»… Ага, знаем. Питание кассеты или лента?

– Кажется, рента.

– Хорошо. Триста или три тысячи, для меня не имеет значения… Хватило бы патронов, всех убью… – Японец невольно побледнел. – Я не бревно. Я смерть ипонская, епинать, – зловеще ухмыльнулся Иван. – Но к делу. Объясни-ка мне, где у вас находится производство бактериев?

– Котлы конструкции Ишии стоят в другой половине корпуса «ро», ну, этого здания, – оно квадратное, как эта буква, – с некоторой дрожью в голосе отвечал переводчик.

– Где находятся мои товарищи?

– Бревна… То есть ваши друзия в тюрьме. Только самого старшего из них забрала энцефаритная группа. Он сказар, что работал по энцефариту, и наши ученые решири на нем проверить, насколько хорошо работает советская энцефаритная вакцина.

– Хорошо, я сейчас вас свяжу, и мы пойдем выручать моих товарищей. Дернетесь – конец вам. Есть клейкий пластырь?

Японец с готовностью протянул бобину пластыря со стола. Залепливание ртов испытуемых было обычной практикой. Иван сноровисто связал японцам руки ремнями убитых, залепил пластырем рты. Затем связал их вместе, чтобы не убежали, и погнал перед собой. Они вышли в коридор, девственно пустой, несмотря на разгар рабочего утра.

– Где отделение, в котором мой старший товарищ? Ведите! – В руке он зажал нож и слегка покалывал им японцев. Они поднялись на второй этаж. Переводчик указал на дверь впереди. Иван втолкнул их в эту дверь и проскользнул за ними. Внутри находились двое конвоиров и трое японцев в белых халатах. А в середине к металлическому сиденью был пристегнут Бобров с обнаженной рукой, над которой склонился один из японцев. Иван швырнул своих проводников на землю и как тигр прыгнул на охранников. Двумя молниеносными ударами ножа он пронзил сердца одному и другому, так что они даже не вскрикнули. Потом ударил в спину экспериментатора, склонившегося над Николаем, – кончик лезвия выскочил у того из груди, и струя крови хлестнула в пленника. Бешеным гигантским волчком развернувшись, Иван убил ножом еще одного бактериолога и кулаком вышиб мозги последнему из них. Теперь только на полу копошились пленники Ивана. Бобров спокойно столкнул с колен голову убитого.

Иван аккуратно закрыл дверь и подошел к спасенному товарищу.

– Успел он тебя кольнуть? – спросил он обеспокоенно.

– Нет, только оцарапал. Но намерения у них серьезные были. Как мне объяснили, они хотели узнать, какая доза вирусов сможет сломить иммунитет от нашей противоэнцефалитной вакцины. С точки зрения военного применения, это, разумеется, бессмысленно. Но они очень любопытны и азартны. Прямо как дети. Их интересует, например, что будет, если человека анатомировать заживо – как долго будет функционировать его организм. Или как быстро он умрет после введения в артерию нескольких кубических сантиметров воздуха. Или если его постепенно замораживать. Или на кого быстрее подействует ядовитый газ – на ребенка или его мать. Для испытания ядовитых газов у них специальная будка из пуленепробиваемого стекла есть, можно процесс отравления наблюдать в деталях. Они мне всем этим хвастались, как перед ученым коллегой-иностранцем. Сюда, оказывается, отправляют всех людей, арестованных жандармами. Сколько пленников, сколько возможностей удовлетворять свое любопытство! Но практический интерес конечно, преобладает – например, добиться, чтобы зараженный чумой человек заболел как можно быстрее. И они уже многого достигли, как мне сказали! Однако главная проблема в том, что бубонная чума, которую они распространяют, никак не хочет переходить в наиболее заразную легочную форму. Которая, в общем, и создает повальные чумные эпидемии. Здесь они не сравнялись с бесконечным смертоносным мастерством природы. Конечно, они охотно поделились со мной своими знаниями. Они уважают ученых – разумеется, не настолько, чтобы оставить их в живых.

– Уголовные такие же любопытные, на предмет: каким манером человека еще можно укокошить. А дитев микадиных не заинтересовал факт, как это савейский бактер… короче, ученый, попался так прямиком в ихние лапы? Подозрениев не испытали?

– В их понимании русские – идиоты, и от них всегда можно ждать соответствующих действий.

– Дети микады, епинать. Нам же лучше. Ты сам-то давно знал об этом месте? – Иван, вытерев нож от крови об халат одного из трупов, разрезал веревки, которыми был связан Бобров.

– Говорят, наши знали об этом с самого начала. Я слышал краем уха, что профессор Великанов, бактериолог, вел какие-то переговоры с японцами, – похоже, наши пытались присоединиться к их экспериментам с бактериологическим оружием. Но японцы профессора обманули. За это, говорят, наши вожди его и расстреляли, вместе с женой, так мне рассказывали в лагере. А может быть, наши вожди просто сами испугались, о чем он там мог договориться, вдруг их убить? – с бесстрашными большевиками так случается довольно часто.

– Есть такое дело, – согласился Иван, помогая Николаю встать на ноги. – Бери у охранника пистолет, поможешь мне конвоировать этих, – он кивнул на шевелящихся на полу пленников. – Ты можешь показать, что тут надо уничтожить, чтобы разрушить производство заразы?

– Разумеется. Хотя, как тебе известно, лучше всего было бы перебить всю местную публику. Но нам одним тяжеловато будет с этим справиться. Даже тебе. Однако, уничтожив этот корпус и захватив генерала Ишии, мы затормозим их надолго.

– Хорошо. Куда сейчас? – Он поднял пленников на ноги.

– Думаю, сначала надо минировать лаборатории по выработке бактерий для боевых снарядов.

– Нет, сначала мы должны освободить остальных, и тогда у нас будет больше людей для нашей работы. Веди в тюрьму! – распорядился Иван, подняв связанных пленников на ноги и снова кольнув ножом в спину переводчика.

Они вновь спустились на первый этаж здания и вышли к железной двери, ведущей в тюремный барак для подопытных. Переводчик нажал кнопку электрического звонка, в двери тотчас открылся глазок. Толмач, у которого заблаговременно сняли кляп, коротко сказал что-то надзирателю, дверь приотворилась – и в нее со скоростью черной мамбы устремилась ручища с ножом, казавшимся в ней почти перочинным. Как жук на булавку был насажен на лезвие тюремщик, и Иван, отшвырнув тяжелую дверь, ворвался внутрь. С несколькими надзирателями, находившимися внутри, было покончено молниеносно, только шорох ножевых ударов и хрипы умирающих. Бобров тем временем втолкнул пленных японцев стволом пистолета и запер дверь изнутри. Возле входа на столике находился ящик с гранатами – видимо, на случай восстания заключенных. Иван забрал несколько штук, другие отдал Николаю и собрал пистолеты тех тюремщиков, кто был вооружен. Потом он, позвякивая ключами, пошел вдоль дверей камер и, открывая «кормушки», спрашивал:

– Свои?

Ему сразу же откликнулся Ван Линь, камера которого находилась у входа в блок. Иван отпер камеру, и китаец вышел наружу. Он только похлопал рукой по здоровенному плечу товарища и тут же отправился вдоль другой стороны коридора, помогая искать остальных. Но из ближайшей камеры ему почти сразу откликнулись по-китайски.

Ван Линь вернулся, взволнованный, к начальнику.

– Это китайские коммунисты, они заражены чумой и умирают. Они говорят, что если выйдут – заразят других. Просят помочь им быстрее умереть.

– Епинать!

Иван подошел к двери камеры и просунул в «кормушку» две гранаты. Потом повернулся к Ван Линю:

– Скажи им, пускай подождут полчаса, пока мы все тут заминируем, и потом взрываются. Они услышат, когда мы начнем. – Ван Линь тут же перевел, изнутри раздался нерадостный зловещий смех.

Вскоре в других камерах обнаружились остальные члены группы, которых тут же освободили. Однако, как оказалось, большинство клеток были пусты. Это казалось странным, так как японцы ни на день не прекращали свои бесчеловечные эксперименты. Освобожденные пленники, поприветствовав товарищей, тут же все вооружились трофейными пистолетами или гранатами.

– Почему камеры пусты? – подозрительно спросил Иван переводчика.

– Нескорько черовек увезри на поригон, где испытывают бомбы, – это в ста кирометрах отсюда. И еще недавно была чистка, – ответил тот.

– То есть? – поднял бровь Иван.

– Ну, знаете, господин, подопытные бревна имеют свойство накаприваться, не все умирают, некоторые выздоравривают. И тогда укор хророформа в запястье, и черовек задыхается почти сразу…

– Угу. Понятно, епинать. Ладно, займемся делом. Где, говоришь, тут склад взрывчатки? – Переводчик собирался ответить, когда в последней камере послышался какой-то шорох. Иван быстро кивнул Ван Линю, тот подошел к запертой камере, спросил по-китайски в «кормушку», затем сразу отпер дверь и вывел оттуда молоденькую невысокую девушку-китаянку в порваной японской форме.

– Кто это? – спросил Иван.

– Это новая переводчица, она оказалась связной коммунистов, торько вчера взяри… – сказал переводчик.

– Тебя как зовут? – обратился Иван к освобожденной заключенной.

– Минь, – ответила она несколько растерянно.

– Хорошо. Будешь с нами. Теперь пошли искать взрывчатку.

Склад оружия оказался на другой стороне здания, он размещался в одноэтажной пристройке, дверь которой выходила в коридор главного корпуса. Однако, не доходя до нее, Иван разделил группу.

– Сидор, – обратился он к летчику, – берешь Виктора и Петра, они ребята здоровые, Крынка вообще боксер, и пускай переводчик вас ведет к генералу Ишии. Он где-то на верхнем этаже. Берете его обязательно живым! И волочите его к нам. Это наш пропуск отсюда.

– Ваня! – заговорил он уже с Ван Линем, отвернувшись от уходящей группы захвата. – Беседуй с этим, – кивнул он на доктора-убийцу, – пускай выведет к оружейному складу. Ван Линь обратился к пленнику. Тот вначале отрицательно помотал головой с гордым видом, но, получив от китайца затрещину, усиленно закивал.

– Леон, идешь за пленным первым, мы за тобой, – распорядился Иван. Сенегалец, которому передали почти все ножи тюремщиков, коротко кивнул. Он держал их веером в левой руке и один в правой за лезвие, наизготове. Они зашагали следом за своим проводником по коридору первого этажа. Откуда-то впереди вышел японец в белом халате, но даже удивиться не успел – шедший за спиной проводника Леон метким броском ножа прервал его жизненный путь. Проходя мимо, он танцующим движением, наклонясь, вырвал нож из сердца убитого. Тут же Колыванов и Ван Линь подхватили труп и запихнули в ближайший белый шкаф со швабрами – мыли коридоры и помещения здесь очень тщательно, и таких шкафов вдоль стен было достаточно.

Перед очередным поворотом коридора японский проводник остановился и знаками дал понять, что впереди находится пост охраны. Иван молча кивнул Жакерии. Леон молниеносно выглянул из-за угла и быстро убрал голову, пальцами он показал, что стоят двое часовых. Затем, с ножами в обеих руках, он слегка присел и длинным прыжком вылетел на середину коридора, метнув ножи на лету. Оба лезвия попали, но Леону пришлось метнуть третий нож, чтобы добить одного из караульных. Сраженные бывшим хирургом, японцы упали как колоды, с глухим стуком, дернулись несколько раз и затихли. Группа в полном составе перебежала к металлической двери арсенала. Возле часовых, японских жандармов, валялось необычное оружие, вероятно, достаточно редкое в их войсках, – пистолеты-пулеметы с деревянным прикладом и ложем, с дырчатым кожухом, из которого торчал конец ствола и примкнутым слева рожком с патронами.

Иван поднял один из автоматов, прикинул на руке:

– Так понимаю, очередная «дочка» немецкой «траншейной метлы» Бергмана, – видал, как в восемнадцатом гансы с такими стволами шастали под Нарвой и по Украине. Кстати, а японка-то полегче нашего пэпэша будет! – подивился он. – Как называется, спроси, – повернулся он к Ван Линю. Тот заговорил с японцем.

– Тип сто, оружие, созданное генералом Намбу! – перевел Ван Линь угодливый ответ.

– Опробуем! – Иван снял с жандарма подсумок с магазинами. Вторым пистолетом-пулеметом без стеснения завладел Бобров.

– Взрывник из меня никакой, хоть постреляю. Мы похожими немецкими автоматами в Южной Америке пользовались, против местных бандитов, – объяснил он.

У одного из часовых, унтер-офицера, на поясе оказался прицеплен ключ ко входу в арсенал. Ван Линь поспешно и без шума открыл дверь, и они быстро втащили трупы жандармов внутрь. Пока все шло тихо. Внутри склада на многочисленных полках, аж глаза разбегались, были разложены взрывчатка и боеприпасы в деревянных ящиках и картонных коробках, отдельно в стойке стояли винтовки «арисака», лежали рядком пистолеты «намбу». Автоматическое оружие, вероятно, хранилось в другом месте.

Любопытство Ивана пробудило содержимое следующего отсека – многочисленные ящики, в которых находились переложенные соломой небольшие, похожие своей формой на пули, белые фарфоровые бомбочки разного размера.

– Это что, епинать? – указал на них Иван.

Ван Линь снова выступил переводчиком:

– Это бактериологические бомбы, изобретенные генералом Сиро Ишии. Те, что маленькие, предназначены для заполнения готовой бактериальной массой, а те бомбочки, которые побольше, – снаряжаются чумными блохами. Есть еще самые большие, металлические, – они скидываются на парашютах и раскрываются у самой земли. В них сбрасывают крыс, зараженных чумными блохами.

– А крысы внутри бомбы не загрызут друг дружку? – поинтересовался Иван, закинул автомат за спину и, крякнув, снял со штабеля разом три пудовых ящика, надпись на которых красными предупреждающими иероглифами указывала на то, что в них находится тол.

– Нет, у каждой крысы имеется отдельный отсек, снабженный кормом на несколько дней, – транслировал ответ Ван Линь, в свою очередь, вытаскивая с полки ящик с ручными гранатами. – А в некоторых сидят самка и самец, чтобы, не теряя времени зря, чумные крысы размножались бы прямо в бомбардировщике. Это доктор Ишии придумал. Он очень умный! Это японец говорит, не я!

– А просто диверсантов-смертников, зараженных чумой, они не пробовали сбрасывать на парашютах?

– Пробовали, говорит. Но умирал от чумы только диверсант, подопытное население не заражалось. Главный переносчик – блохи, которые кусают людей и передают заразу в кровь.

– Угу. Ну, пошли, епинать, взорвем эту заразу всю сразу.

Вооружившись до зубов, чуть не сгибаясь под тяжестью груза, они по очереди вышли в коридор. Колыванов, выйдя последним, тщательно запер за собой железную дверь арсенала, чтобы до него не сумели добраться прежние хозяева. Перед этим он воткнул детонатор в оставшиеся на складе ящики с толом и вывел длинный огнепроводный шнур под дверь. У Ивана в руках было целых три ящика взрывчатки, еще ящик навьючили на пленника со связанными руками, один ящик нес и Леон, а Николай тащил патроны; у Ван Линя были гранаты, а в руках у Колыванова, помимо последнего ящика взрывчатки, находилась также коробка с детонаторами.

– Если взлетим на воздух, то все целиком! – пошутил на этот счет Иван.

Освобожденной китаянке досталось тащить большую бухту взрывного шнура.

Группа навьюченных товарищей, возглавляемая пленником, стараясь не шуметь, приблизилась к металлическим дверям с герметичной резиновой окантовкой, на которых была укреплена табличка с лаконичной японской надписью: «Отдел 4».

– Здесь японцы производят бактерии, как и говорил переводчик, – объяснил Ван Линь. – Чума, тиф и другая страшная зараза.

– Ну, вперед, ребята. Только не заразитесь, епинать! – скомандовал Иван. На этот раз Ван Линь осторожно приоткрыл дверь, и все быстро втянулись внутрь. Русские оказались в прихожей, где на крючках на стене во множестве висели прорезиненные защитные костюмы. Тут же на стуле сидел дежурный, который даже подняться не успел, как был пришпилен к своему месту ножом Леона, следовавшего за китайцем. Ящики со взрывчаткой, все, кроме одного, сложили ближе ко внутренней двери.

Сергей, Николай и Леон, которым предстояло работать в производственной лаборатории, аккуратно оделись в защитные костюмы и маски с очками и респираторами. Биолог перевесил бикфордов шнур с плеча китаянки на свое.

– Не открывать рта, не говорить ни слова, чтобы бактерии не вдохнуть. Только жестами общаемся! – проинструктировал всех Бобров.

Первым крадучись вошел в герметичную дверь бактериальной фабрики Леон с ножами в руках. Прямо за дверью находилась небольшая дезинфекционная камера. Там от порога шел бассейн, глубиной по колено, заполненный раствором карболовой кислоты, а сверху эта кислота должна была разбрызгиваться через спринклеры. Таким образом достигалась дезинфекция людей, выходящих из бактериальной камеры. Миновав камеру, они оказались за следующей дверью – там анфиладой чередовались помещения с большими автоклавами и культивационными камерами для выращивания бактерий и с холодильниками для охлаждения готового «продукта». Из глубины этих помещений волной ударило удушливое зловоние – запах разложения, на котором пировали смертоносные бациллы. Диверсанты один за другим скрылись в смертоносных недрах, в несколько приемов перенеся через бассейн внутрь ящики со взрывчаткой. Ван Линь и Минь, надев респираторы, остались караулить у входа, а пленника посадили в угол. После этого Иван предупредил товарищей, что должен отлучиться по неотложному делу, и покинул их. Быстро и бесшумно он двинулся в сторону выхода из здания, где находился пост жандармов с пулеметом.

Он почти достиг своей цели, когда услышал негромко прозвучавший выстрел откуда-то с верхнего этажа.

Тогда, поняв, что счет пошел уже на секунды, Иван опрометью ринулся по коридору, точно несущаяся горилла, с оружием в обеих руках. Он вылетел из-за угла, оказавшись в десяти метрах от японцев. Часть жандармов уже нацелили в глубину коридора винтовки «арисака». Опережая их выстрелы, затрещал автомат в деснице Ивана – двумя очередями справа налево и обратно он срезал четверых врагов, заставив остальных шарахнуться и пригнуться. Затем, когда магазин опустел, он начал с левой руки быстро стрелять из маузера и вмиг уложил еще столько же жандармов, включая двоих пулеметчиков. Обойма оказалась неполной. Оставшиеся на ногах двое японцев с воплем «Банзай!» кинулись с примкнутыми штыками. Бросив автомат, Иван выхватил «намбу» из кармана и застрелил одного из них в упор, в то время как штык другого отбил левой рукой, почувствовал резь, и что-то горячее потекло по локтю. Этого японца он просто ударил по башке кулаком с зажатым в нем пистолетом и услышал противный хруст его черепа, прежде чем тот упал. Схватка окончилась за выбытием противника.

Кровь обильно текла из длинного глубокого пореза на руке, Иван взял жгуты и несколько индпакетов из подсумков убитых, перетянул и наскоро перевязал руку. Он понимал, что эти солдаты не последние и метроном стучит все быстрее. Иван проверил пулемет, снаряженый секционной лентой, снял его со станины и, присев на скамеечку у входа, положил себе на колени. Потом перезарядил автомат и повесил его на плечо здоровой руки. Так он подготовился к неминуемой атаке японцев, определенно где-то скапливавшихся после раздавшихся у главного здания выстрелов и автоматных очередей. В этот момент кто-то кашлянул над его ухом.

– Ты, Леон?

– Точно, Иван. – Сенегалец аккуратно присел рядом, перевесил автомат с плеча Ивана на свое.

– Выстрел наверху слышал?

– Наверное, это был охранник генерала.

– Сейчас как муравьи побегут из муравейника. А надо, чтобы они тут все остались и никто живой не сбежал. Таково наше задание. Наши как там?

– Ну, я всех, кто был там, человек пять, тихо положил, – а дальше ребята уже сами. Я ведь не взрывник. Кстати, у японцев там яблок горы лежат, они не жрут их, а кусают и сплевывают, чтобы бактерии в организм не проникли. Яблочный сок ведь кислый, губителен для бактерий. Не глупо придумано, да?

– Зашей… – Иван лениво протянул раненую руку товарищу. Откуда-то из рукава Леон выдернул хирургическую иглу с суровой ниткой. Нашел у старшего сержанта жандармов на поясе фляжку с саке и, обильно оросив рисовой водкой рану, принялся за дело, работая очень быстро. Иван, пока его шили наживую, даже не изменился в лице.

В это время изнутри послышался топот и из глубины коридора наконец побежала толпа вооруженных пистолетами японцев в жандармской или полевой форме и в белых халатах. Иван молниеносно привстал на колено, с болтающейся на руке иглой и с «гочкиссом» наперевес, и открыл кинжальный огонь. Пляшущий и плюющийся огнем в его могучих руках пулемет длинными грохочущими очередями сбил эту вопящую толпу, точно наткнувшуюся на стальную стену, устелил пол множеством трупов и заставил уцелевших в панике отступить и рассеяться. В замкнутом пространстве грохот пулемета был страшный, пули рикошетировали с визгом от кирпичных стен, чудом не задевая самого стрелка. Затем Иван, короткими очередями добивая ленту, погнал японцев по коридору вглубь, в сторону тюрьмы. Устрашенные, оставив десятки тел вдоль коридора, они разбежались по кабинетам, надеясь, что вскоре жандармы прибегут из жилого поселка и наведут тут полный японский порядок. Какая-то часть бежавших спряталась в тюрьме, запершись изнутри и чувствуя себя в безопасности за железной дверью. Немедленно последовавший там взрыв гранаты показал, что чумные китайцы, оставшиеся в запертой камере, рассчитались с частью своих мучителей, выкинув смертоносный снаряд через оставленную открытой «кормушку». Не откладывая далее, они запели «Интернационал» и, став в круг, обнявшись за плечи, вторую гранату взорвали посередине круга. Заглушенное двумя дверями пение знакомой мелодии и последовавший взрыв донеслись до стоящих среди опустевшего поля боя диверсантов.

Леон, бежавший следом за своим буйным пациентом, подал товарищу коробку с новой лентой. Пока сенегалец несколькими стежками закончил хирургическую работу и в конце зубами перекусил нитку, Иван одной рукой перезарядил пулемет и положил его на плечо. Затем они двинулись в обратном направлении, и Леон неизменно прикрывал спину товарища.

В эту минуту из отделения бактериологического производства выскочили, наконец, минеры, возглавляемые Колывановым. С ними была китаянка, а пленного не было.

– Ходу! Через пять минут рванет! – бросил Сергей товарищам, пробегая мимо. И они теперь все вместе побежали к выходу. Ван Линь пыхтел последним, таща оставшийся ящик со взрывчаткой. По дороге Сергей притормозил у железной двери арсенала, наклонился и, чиркнув спичкой, поджег уходящий внутрь шнур.

Однако группы, ушедшей отлавливать доктора Ишии, все еще не было.

– Где Сидора черти носят… – рявкнул Иван, которому, кажется, немного передалось волнение Сергея.

В это время послышался шорох шагов по лестнице, ведшей с верхнего этажа, Бобров и Жакерия прицелились туда автоматами. Но тут из лестничной коробки высунулась голова Кузнецова, и все облегченно вздохнули. Петр нес на плече какой-то тюк, из которого торчала штанина с лампасами. Следом шел очень высокий японец в пижамном кимоно, генеральской шинели и ботинках на босу ногу. Его усы, бородка и змеиный взгляд из-под очков были уже знакомы Ивану. Под глазом у японца налился кровоподтек. За ним, с пистолетом в руке, спустился Копыто, потом переводчик и последним хромал Крынка, видимо, слегка подстреленный в ногу и тоже вооруженный пистолетом.

– Добрый день, генерал! – сказал Иван.

– Не добри! – отрезал тот, без всякого сожаления оглядывая коридор, полный трупов своих подчиненных.

– Кто стрелял? – спросил Иван.

– У генерала под подушкой пистолет был, Виктор пулю в ногу получил, но вырубил его хуком, – сказал Исидор.

– Грамотеи, – скривил губу Иван. – Без шума не могли? Вперед, грузовик ищем! И на аэродром!

Они выскочили наружу. К зданию как раз подбегали многочисленные японские жандармы с винтовками «арисака».

– Пригнуться! – приказал своим Иван. Длинной очередью от пупа он повалил и заставил залечь жандармов. Вторую очередь он пустил по вышке у ворот, где охранники возились с пулеметом, и всех там убил.

– Ленты захвати! – рявкнул он, и товарищи поспешно бросились выполнять приказание.

– Кричите: с нами генерал Ишии, убъем его, если не пропустите! – велел он переводчику и Ван Линю, и те принялись выкрикивать японские слова.

– Не уйти! – захихикал генерал злорадно. Иван несильно ткнул его локтем в живот, Ишии согнулся и закашлялся.

Иван прижал жандармов к земле новой очередью, пулемет нагрелся, вонял горелым маслом, надетый на основание ствола медный радиатор раскалился. У входа стояла красная пожарная бочка с водой, он окунул туда перегревшийся ствол, раскаленный металл зашипел, пошел пар. Иван вынул пулемет, хорошо вытряс воду и поспешно заправил в пулемет новую ленту. На площадке перед зданием стояло несколько грузовиков. Туда и перебежали, пригибаясь, по одному диверсанты. Кузнецов вскочил в кабину трехосного тентованного грузовика «исудзу», в кузове одного из которых их привезли сюда, и быстро завел машину. Иван между тем облюбовал пикап «датсун», не торопясь залез в кузов, установив пулемет на крышу и расправив по ней ленту. За руль сел Колыванов, который также неплохо умел водить. Прочие поместились в грузовике: Копыто захлопнул дверь рядом с водителем, остальные вместе с пленниками залезли назад, в кузов. Пикап тронулся первым, за ним, фырча и окутываясь выхлопным дымом, поехала крытая трехоска. Жандармы не стреляли, опасаясь задеть начальника.

Когда они уже подъезжали к воротам, раздался страшный взрыв и главное здание «Отряда 731» расколол столб огня, часть строения рухнула. Взрывная волна качнула машины, сверху начали падать обломки дерева и кирпичей. Обломок кирпича больно ударил Ивана по голове.

– Епинать! – выругался он и обернулся. – Эх, черт, а про электростанцию-то мы и забыли! – Бросив досадливый взгляд на трубы теплостанции, он постучал по крыше пикапа. – Сергей, может, вернемся, рванем станцию?

– Ты «Тараса Бульбу» читал? – глухо ответил снизу водитель.

– Про казака-то? Хорошая книга, душевная…

– Хочешь пропасть за станцию, как Тарас за люльку?

– Да нет. До еродрома доберемся, чего придумаем.

– На, кидай!

Сергей передал Ивану в кузов толовую шашку с зажженным шнуром, и тот с размаха метнул ее в ворота. Через несколько секунд сильный взрыв разбил доски ворот в щепки. Машины проехали, вслед им никто не стрелял, боясь попасть в «папашу» Ишии. Иван разгонял попадавшихся на пути японцев короткими очередями из пулемета. В это время раздался еще один страшный взрыв – это рванул арсенал. Теперь уже все здание превратилось в руины, объятые огнем. Был разгар рабочего дня, и, вероятно, не одна сотня живодеров-экспериментаторов нашла свой конец под его обломками.

– Я бы сравнил это с подрывом дома немецких офицеров в Порхове! – заметил Сергей из кабины, оглядываясь на пылающие руины.

– Да, есть что-то общее, – ответил Иван. – Однако нас в Псковской губернии, к сожалению, не было. Впрочем, взрыв храма Христа Спасителя в Москве смотрелся помощнее!

– Ну ты сравнил – там же тонны взрывчатки заложили, да и само здание было выше. Я же имел в виду прежде всего по количеству жертв взрыва.

– А-а! Да нет, не думаю. Мы явно укокошили поменьше ипошек, чем убил фрицев партизанский киномеханик. Там же полный кинозал, говорят, был, а здесь они все по кабинетикам. Правда, здесь зато почти сплошь ученое офицерье, ипонские военные преступники. Ну и к тому же у ипонцев не будет причины поголовно расстреливать местных мужиков в качестве заложников. Они нас сюда сами привезли, никто их не заставлял. Мы, что ли, придумали ихний приказ об «особой доставке» для бечеловечных опытов всех арестованных врагов Ипонии?

В это время машины уже подъехали к аэродрому. Немногочисленная охрана из пары часовых была разогнана с пикапа длинной очередью из пулемета.

– К бомбардировщикам рули! – велел Исидор водителю грузовика. Они подъехали к стоявшим на взлетной полосе большим двухмоторным бомбардировщикам «Мицубиси Ки-21». Самолеты были окрашены в оливковый цвет сухопутной армии микадо, с плексигласовым горбом кабины стрелков «на спине». Находившиеся у ближайшего самолета двое техников поспешно подняли руки. Диверсанты вылезли из автомобилей.

– Самолет заправлен? – поинтересовался Иван у техников. Ван Линь перевел, и техники послушно закивали. – Оружие заряжено? – Те снова кивнули. – Экипаж бомбардировщика сколько человек?

– Пятеро, – сказал Исидор, осматривая аэроплан, – это тяжелый бомбардировщик «Рикугун Кю». Вроде нашего ДБ-3.

– Сидор, Сергей, Николай, Петр, Ванька: берете китайскую барышню и японского генерала, – Иван ткнул в Ишии, – и на борт, заводить моторы и к пулеметам. – Самолет сколько бомб берет? – повернулся он к техникам.

– Одну тонну! – перевел японец-переводчик.

– Пятеро лишних людей с оружием – ну, килограммов шестьсот – семьсот считаем. Двести – триста килограммов свободно. Стокилограммовые фугасные бомбы есть? – спросил техников.

– Да, – техник показал в сторону ближайшего ангара.

– Леон, Виктор, садимся в грузовик с этими тремя, – он кивнул на пленников, – и за бомбами. Возьмем две штуки.

Время диверсанты не тратили. Через полминуты грузовик уже подъезжал ко входу в ангар. Ворота были закрыты. Иван несколько раз выстрелил из маузера сквозь дверь, послышался приглушенный стон. Когда он выбил страшным ударом ноги толстенный засов в металлических скобах и все вошли, за дверью увидели убитого часового. Впереди в полутьме поблескивали вороненые цилиндры бомб в деревянной опалубке.

– Берем две бомбы и взрыватели, – распорядился Иван. Он подхватил за ручку разгрузочную тележку и подошел к штабелям бомб. Ухватил, напрягая мышцы, один снаряд из верхнего ряда и, кряхтя, сгрузил бомбу на тележку, потом также сгрузил вторую. Техники послушно повезли бомбы к грузовику. Взрыватели оказались в отдельных коробках на полке, и их теперь нес Виктор.

– Форму сними с убитого, – велел Иван переводчику, Леон остался помочь японцу.

Тележку подвезли к грузовику, японцы встали, глядя вопросительно: мол, втроем будем грузить? Иван быстро наклонился, опять с кряхтеньем взвалил ящик на плечо и втолкнул в кузов через опущенный борт, потом и вторую бомбу закинул так же быстро.

– Епинать! – Он почистил ладонь об ладонь от деревянной трухи. Японские техники при виде такой силы благоговейно замерли. Затем Иван вместе с ними поднялся в кузов, Виктор опять сел за руль. Когда в кузов влезли Леон и переводчик с окровавленной на груди формой часового в руках, машина развернулась и поехала к самолету.

Двигатели уже работали, прогреваясь. Машину разгрузили, и опять с помощью Ивана бомбы так же быстро подвесили к самолету. Взрыватели он доверил вкрутить Сергею, спустившемуся из люка на помощь.

– Раздевайтесь, – велел Иван пленным японцам, что те, дрожа, и исполнили под дулом пистолета. Потом, что-то вспомнив, самому рослому из них он велел снять и носки. Затем пленным связали руки и посадили в сторонке от полосы.

После этого все диверсанты влезли в самолет – кому не досталось кресла члена экипажа, расселись на бимсах внутри фюзеляжа. Ивану с его ростом пришлось согнуться. Он протянул белые носки также сгорбившемуся доктору Ишии.

– Наденьте, генерал! Босиком неприлично, – тот глянул из-под очков зверем, но носки взял.

В это время со стороны разгромленной лаборатории появился идущий на большой скорости по дороге грузовик с солдатами.

Сидевший за турелью крупнокалиберного японского браунинга Кузнецов развернул оружие и расстрелял их издалека, выпустив всю ленту из грохочущего пулемета. Когда грузовик загорелся и съехал с дороги, Исидор увеличил обороты двигателей и пошел на взлет.

– Не забудь скинуть подарки на электростанцию! – крикнул Иван пилоту, перекрывая рев моторов.

– Крепче держитесь! – заорал в ответ Исидор. Нагруженный самолет тяжело оторвался от земли. Пилот сделал пологий разворот на высоте метров двести и вначале расстрелял из курсовых пулеметов оставшиеся на аэродроме самолеты. Затем, со стороны Харбина, он прошел прямо над трубами электростанции, уклонившись от столба черного дыма над горевшими руинами лаборатории. При этом самолет слегка словно подпрыгнул в воздухе, лишившись части груза, тянувшего его к земле. Позади самолета поднялись два султана взрыва – обе бомбы вошли в стену теплостанции, одна из труб накренилась и с грохотом, приглушенным быстро увеличивавшимся расстоянием, рухнула в облако дыма.

– Метко! – похвалил Иван, перекрикивая моторы.

– Теперь летим на Синьцзин, как его там бес называют, где император маньчжурский сидит!

– Слушаю! – ответил пилот. Самолет поднялся выше и полетел на юг и, судя по его скорости, должен был преодолеть двести с лишним километров примерно за полчаса.

Теперь Иван наконец-то мог предметно побеседовать с доктором Ишии.

Как оказалось, его ребята, которые брали генерал-лейтенанта, а конкретно Кузнецов, не забыли прихватить генеральский мундир с портупеей, в который генералу настоятельно и велено было теперь облачиться. Ворча, он снял шинель и принялся в неудобном по необходимости согнутом состоянии натягивать свою форму.

– Кто сейчас главнокомандующий Квантунской армией? – спросил Иван, Ван Линь перевел, но Ишии и так понял.

– Знаменитый военный преступник, полный генерал Ёсидзиро Умэдзу. Это именно по его прямому совету запугать китайцев принц Ясухико Асака отдал приказ, приведший к Нанкинскому инциденту.

– Вы резню двухсот тысяч человек называете инцидентом, генерал? – заметил Ишии Бобров, свесившись из кабины стрелка.

– Не надо громких слов, мы убиваем неполноценных чужаков, а вы – своих сограждан, и в еще больших количествах, – едко заметил Ишии. – Наши синобу из разведки рассказывали мне, например, что из более чем двадцати тысяч ваших соотечественников, выехавших из Маньчжурии после продажи нам линии железной дороги от границы до Синьцзина, уже почти никого не осталось в живых. Всех расстрелял как наших шпионов ваш начальник госбезопасности Ежов. Да и к счастью никто из наших настоящих резидентов при этом не пострадал! – генерал захихикал. – Надо быть совсем идиотом, чтобы думать, что мы можем взять в разведку человека чужой крови! Чужаки – это просто бревна. Или осведомители, боевики – не более.

– Генерал, а много ли вы сами людей убили в ваших опытах? – холодно спросил Бобров.

– Людей – ни одного, а бревен? – тысяч десять, может быть, – ответил Ишии с некоторой бравадой. – И среди них тысячи три – это крепкие и тупые русские, отличный материал для наших важных научных экспериментов.

– А сколько китайцев вы сумели убить при практическом применении чумы?

– Я думаю, не менее семисот человек – это только то, что документально зафиксировано во время боевых испытаний в китайских городах Нинбо и Чандэ.

Тут Иван заржал:

– Генерал, вы убили в опытах десять тысяч человек, чтобы ваши бомбочки смогли убить в пятнадцать раз меньше? В Бухаре, это Туркестан, Средняя Азия, мне рассказывали о мошеннике Ходже Насреддине, который продавал толченый кирпич как надежное средство от мышей. Когда его спросили, как применять это средство, он сказал:

«Надо поймать мышь и забить толченый кирпич ей в глотку, и тогда она подохнет. Вы, генерал, этим несчастным китайцам своих бактерий прямо в глотку заталкивали? Предупреждаю, что наши бойцы с этим не согласятся и будут стрелять в ваших ассистентов! И всех их перебьют».

Тут генерал пришел в неописуемое бешенство, его глаза вылезли из орбит, тощие кулаки сжались, и он чуть не накинулся на Ивана, так что тот вынужден был показать генералу свой громадный кулачище, после чего Ишии моментально успокоился.

– Будущее за бактериологической войной, от бактерий нет спасения. Все лекарства слишком слабы! – заявил генерал. Затем, переменив тему, спросил лукаво: – Скажите, а зачем вам в Синьцзин? Ваше спасение совсем в другой стороне! Я могу показать направление!

– У нас, генерал, послание к Ёсидзиро Умэдзу! И я прошу вас! – Иван сложил громадные ладони вместе и наклонил голову, как говорящая статуя Будды. – Нам необходимо получить аудиенцию у генерала Умэдзу! И вы нам поможете в этом.

– Но зачем, – глаза Ишии забегали, – наверняка им уже позвонили из отряда, нас собьют!

– Генерал, но ведь мы взорвали телефонный узел и радиостанцию в главном здании.

– Верно. Но если вы хотите нанести окончательный ущерб нашей биологической программе… Под Синьцзином находится «Отряд 100», там работают с бактериями сапа, бруцеллеза и сибирской язвы. Они уничтожат всю русскую кавалерию, если начнется война! Я могу вас туда отвезти… Ведь попасть к командованию армии будет намного сложнее!

– Жаль, конечно. Но война с германским рейхом, с Дойцу, как вы его называете, показала, что в наше время роль кавалерии на войне сильно преувеличена. За прошедшее время войны хорошо известен в качестве успешного лишь недавний рейд советской конницы и танков на станицу Тацинскую в поволжских степях, где у немцев был аэродром для снабжения окруженных под Сталинградом войск. А так как наши буржуазные союзники снабжают нас большим количеством своих надежных машин, не думаю, что сап для нас представляет наибольшую опасность.

– Да, однако, мне кажется, вы сильно недооцениваете сибирскую язву. Уверен, что это очень перспективное бактериологическое оружие… Она очень устойчива к внешним факторам. Так тогда чего же вы хотите?

– Хорошенько отшелушить вашу хваленую Квантунскую армию, чтобы она порастеряла свой военный потенциал.

– Тогда вы могли бы попытаться уничтожить аншаньский сталеплавильный комбинат – взорвав его, вы бы лишили Маньчжурию металла – это танки, винтовки…

– Не уверен, что сил нашей наличной группы хватит для того, чтобы взорвать завод мощностью миллион тонн стали в год. И к тому же я предполагаю, что это ценное имущество, которому найдется хорошее применение у новых его хозяев после войны…

– Тогда что же вы замыслили?

– Перебить руководство вашей армии, и весь штаб будет неплохим ударом. Я такое делал во время Гражданской войны, недаром я личный враг финского маршала Маннергейма. Это о чем-то вам говорит?

– Пожалуй, – блеснул очками японец.

– Вы нас проведете, или я вас убью. Это понятно?

– Да.

– Ребята, одевайтесь в трофейное барахло, – велел Иван.

В это время вдруг горячо заговорила молчаливая китаянка.

– Она родом из Нанкина, единственная уцелевшая в резне целого квартала. Просит предоставить ей честь убить генерала Умэдзу! – перевел Ван Линь.

– Так вот почему эта китайская сука связалась с коммуняками! – захихикал Ишии.

– Тихо! Скажи этой дуре заткнуться. Все будут делать, что я велю! – рявкнул Иван.

– Товарищи, готовьтесь, крепче держитесь, – крикнул из кабины Исидор. – Садимся!

Иван вновь повернулся к Ишии:

– Итак, генерал, когда мы приземлимся, вы скажете начальнику аэродрома, что прибыли из-за чрезвычайного происшествия в вашей исследовательской части. Транспортник (я видел у вас на аэродроме) вышел из строя. Вас сопровождают несколько ваших людей и немецкие коллеги, прибывшие с Японских островов. Распорядитесь заправить самолет для обратного полета. Потом велите подать машину для поездки в штаб Квантунской армии, к генералу Умэдзу. По прибытии туда объясните адъютанту, что вам нужно увидеть генерала по секретному вопросу безотлагательно. Предупредить о своем приезде заранее вы не могли, потому что внезапный пожар уничтожил все средства связи. В случае любого отступления от этого плана я отстрелю вам башку. Понятны ли мои инструкции, генерал? Вы ведь оценили мои возможности?

– Вполне, – отвечал Ишии слегка подавленно.

– Теперь о сопровождающих вас иностранцах. Один из них – ваш личный друг, немец Иосиф Менгеле, – Иван указал пальцем на Боброва, и у генерала слегка рот приоткрылся. – Второй – его финский ординарец Теппо – это я. И третий – специалист-электрик из фирмы «Сименс», – он показал на Кузнецова.

Потом Иван повернулся к своим людям и еще раз озвучил состав группы:

– С нами едет Коля в качестве немецкого доктора-фашиста. Коля, ты веревку приготовь. – В ответ на загадочное поручение Бобров, свесившийся с места стрелка, только кивнул.

– Кузнецов едет, отправит в центр сообщение со штабной радиостанции. А опосля, за рулем, вытащит нас оттудова обратно на аэродром. И Ваня едет в качестве ипонского солдата. – Ван Линь махнул рукой.

– Остальные остаются на месте, китаянка переводит, а Сидор изображает немого пилота. Понятно это?

– Так точно! – отвечал «немой» Копыто.

В это время самолет, быстро снижавшийся, наконец тряхнуло и он, подскакивая на стыках бетонных плит, покатился по взлетной полосе. Внутри всех шатало неимоверно. Наконец бомбардировщик остановился, двигатели смолкли.

– Аккурафнее, я чуть явык не прикусил! – сказал Иван.

Дверь самолета распахнулась, оттуда как мячик выскочил японский техник (Ван Линь) с пистолетом-пулеметом на плече и помог высокому генералу, сгибавшемуся в двери, выйти наружу. Отдавая честь, он сквозь зубы предупредил Ишии с широкой улыбкой, что у него черный пояс по дзюдо.

Следом вылез громадный здоровяк, выволокший из самолета здоровенный брезентовый тюк (пулемет с лентами, ящик тола). Потом выскочил аккуратный немец в потрепанной военной форме, скорее пожилой, чем средних лет, и миниатюрная девушка в японской форме, пострадавшей от каких-то разрушительных событий.

Генерал минут пять покрасовался перед самолетом, так что можно было заметить его погоны в бинокль с вышки управления. Потом, наконец, подъехал небольшой двухместный «ниссан» начальника аэродрома. Колченогий пожилой майор, судя по орденским планкам – ветеран войны с Китаем, вылез из машины.

– Здравия желаю, генерал Широ Ишии, вы гордость Квантунской армии – это честь для меня, ваше прибытие! – приветствовал он гостя, беря под козырек.

Ишии приосанился. Однако он понимал, что вести двойную игру с русскими слишком опасно. Поэтому он изложил версию, продиктованную Иваном.

– Вы прилетели на бомбардировщике? – спросил майор.

– К сожалению, мой транспортник сильно пострадал. Связь нарушилась. У меня возникла срочная необходимость получить указания лично от командующего. Пожалуйста, распорядитесь подать мне штабную машину для поездки в штаб меня вместе с моими сопровождающими. И заправьте самолет к моему возвращению, я немедленно улетаю в Харбин сразу после аудиенции у его высокопревосходительства командующего.

– Надеюсь, это не связано с заразой? – побледнел майор.

– Нет, возникли проблемы технического плана. Наша электростанция взорвалась… Требуется значительная помощь.

Майор подтянулся, откозырял и убыл.

Еще через пять минут подъехал большой черный седан с длинным сужающимся капотом, внешне очень напоминающий «опель» – это была штабная машина «Ниссан 70».

На переднее место, рядом с водителем уселся Ван Линь с автоматом. На заднем сиденье генерал Ишии сложил свою тощую фигуру между «немецкими друзьями» – Бобровым и Иваном. На откинутую скамейку у задней двери сел радист группы Кузнецов, тоже вооруженный автоматом. Карманы у всех летунов, кроме генерала, оттопыривались от гранат. Когда они отъехали, навстречу им попался аэродромный бензозаправщик, уже направлявшийся к «Мицубиси Ки-21».

Вскоре они въехали в ярко разряженный Синьцзин, это был город торговый и молодой, своему столичному положению обязанный тем, что именно здесь происходил переход железной дороги КВЖД с русской широкой колеи на узкую японскую. Двенадцать лет тому назад сюда был перенесен штаб Квантунской армии, со времен Русско-японской войны находившийся в Мукдене. Поскольку тридцать с лишним лет город застраивался японскими архитекторами, лицо его было скорее японское, нежели маньчжурское: вместо многоярусных крыш-пагод – ярусные крутосклонные крыши японских замков. На улицах было заметно больше японцев, чем в Харбине. Вскоре автомобиль доставил гостей на обширную площадь, на которой располагалось величественное длинное трехэтажное здание штаба Квантунской армии, которое увенчивали три мощные башни, словно перенесенные со стен средневекового Осакского замка. Центральную башню венчала двойная крыша. Над правым Т-образным крылом поднималась труба котельной.

Машина остановилась у центрального входа с высокими дверями, первым вылез Ван Линь, затем выбравшийся справа Иван предупредительно распахнул дверь перед генералом Ишии. Следом с другой стороны машину покинул Бобров, и последним высадился Кузнецов. Водителю было велено ожидать на площади, прямо перед фасадом штаба, где уже ожидали хозяев десятка три штабных автомобилей.

Иван взвалил на спину тюк с вооружением, и, предшествуемые Ван Линем, они двинулись к зданию. Автомат в руках Петра буквально упирался в спину Сиро Ишии.

Стоявшие у дверей часовые с «арисаками» отсалютовали генералу. Ван Линь, как верный ординарец, предупредительно проскользнул вперед генерала, чтобы открыть перед ним внутреннюю дверь. Дежурный офицер, сидевший у подножия лестницы, скользнул глазами по тюку, который тащил Иван.

– Добрый день, генерал! А мне сказали, что вы не сможете прибыть на совещание у командующего, так как накануне крайне утомились в ходе ваших бесчеловечных опытов. Совещание уже идет. Что это за вещь, генерал, и кто эти гайдзины?

– Это новое оборудование, которое я хочу продемонстрировать командующему. Оно собрано с помощью моего немецкого коллеги, доктора Менгеле, его финского ординарца, а также присутствующего технического специалиста германской фирмы «Сименс», – уверенно отвечал генерал Ишии, так что Ван Линю стало ясно, что Папаша Широ настоящий мастер вранья.

– Шпрехен зи дойч? – спросил дежурный Боброва.

– Их шпрехе, я, битте, – ответил тот вежливо.

Дежурный кивнул посетителям проходить.

Они поднялись по широкой лестнице на третий этаж и оказались в огромной приемной перед створчатыми дверями, ведущими в апартаменты командующего Квантунской армией и одновременно полномочного посла Японии в Маньчжурии генерала Ёсидзиро Умэдзу. Здесь было достаточно многолюдно.

– Генерал Ишии, что привело вас так неожиданно к командующему? – поднялся навстречу коренастый адъютант командующего в чине полковника. – Вы же накануне предупредили, что не сможете прибыть, так как крайне переутомились в процессе ваших зверских экспериментов с дикими русскими подопытными?

– Увы, обстоятельства диктуют необходимость. В отряде произошло ЧП, приведшее к страшному пожару, уничтожившему наш телефонный узел и радиостанцию. Наша электростанция также сгорела… Я просил бы вас о срочной аудиенции у командующего, дабы получить поддержку самых решительных мер. Мой коллега, доктор Иосиф Менгеле, прибывший из Германии со своими специалистами, оказал мне помощь в конструкции нового оборудования, которое я хотел бы, пользуясь случаем, также продемонстрировать командующему.

– Странно, мы не получали предупреждения о прибытии немцев. Допустимо ли такое в условиях вашего режима строгой секретности?

– Они прибыли из Дойцу на подводной лодке в Нагасаки, перелетели в Мукден, а оттуда мы забрали их на нашем транспортнике АТ. Этот полет оказался непосильным для нашего самолета, и нам пришлось вылетать сюда на бомбардировщике. Впрочем, вышло даже быстрее, хотя и не так комфортно. Что касается секретности, то доктор Менгеле рассказал нам много интересного про немецкие биологические программы и эксперименты с ядовитыми газами… К самым же тайным деталям наших исследований мы его пока не подпускаем, ждем высочайшего дозволения.

– Генерал, сейчас у командующего продолжается совещание штаба армии, вам придется обождать…

Затем адъютант как бы между делом обратился к Боброву на чистейшем немецком языке, тот ответил на берлинском диалекте, и завязалась непринужденная беседа, видимо, о далекой Германии, приведшая к тому, что всякая подозрительность постепенно улетучилась. Диверсанты постепенно рассредоточились по приемной, где помимо них находилось еще десятка два японских военных – в большинстве адъютантов старших офицеров, занятых на совещании.

В это время на столе у адъютанта зазвонил телефон. Он, извинившись, поднял трубку, переспросил:

– Харбин? – И по мере того как в дальнейшем вытягивалось его лицо, Ивану стало понятно, что японцы из разгромленного отряда добрались до городского узла связи. Бобров вряд ли мог справиться в рукопашной с японцем, хорошо знающим джиу-джитсу. Иван в два прыжка преодолел полдюжины шагов, отделявшие его от адъютанта, и уложил его страшным ударом кулака в висок. Ван Линь также действовал мгновенно, он нанес два почти одновременных удара часовым у дверей, рухнувшим на землю без крика, хотя и не без шума. Находившиеся в приемной многочисленные офицеры не успели даже среагировать.

Один генерал Ишии оказался на высоте ситуации: воспользовавшись тем, что внимание Ивана переключилось на другого человека, с истошным воплем: «Враги в штабе! Террористы!», он метнулся к лестнице, ловкой подсечкой сбил с ног Кузнецова и скатился почти кувырком по ступенькам с ловкостью, которой от такого высокого человека трудно было ожидать.

В этот момент огромная дверь в кабинет командующего начала приоткрываться. В тот же миг Иван новым гигантским прыжком подскочил к ней, выхватил из карманов четыре гранаты, держа их веером в правой руке, левой вырвал из них чеки и, широко размахнувшись, зашвырнул в кабинет, одновременно резким толчком ноги прикрыв дверь. Она вздрогнула, когда внутри раздались взрывы гранат, но не распахнулась. В это же время Ван Линь, развернувшись лицом к приемной, очередями из пистолета-пулемета принялся косить японских военных. Кузнецов, тоже пустив длинную очередь из автомата в японских офицеров, стоявших напротив, приподнялся на колено и запоздало выстрелил вниз по лестнице, вслед бежавшему Ишии. Бобров, пригнувшись от летевших отовсюду пуль, быстро развернул куль, принесенный Иваном, и оттуда появился пулемет со вставленной заранее лентой.

Как только в кабинете командующего отгремел последний взрыв, Иван резко распахнул дверь и смерчем влетел внутрь с маузером в одной руке и трофейным «намбу» в другой. Внутри находились несколько десятков японских генералов и полковников. Те японские старшие офицеры, которые сидели ближе к входной двери, теперь лежали на полу, вперемешку убитые и шевелящиеся раненые. Те, кто находился дальше от входа, частью раненые, остались на ногах, теперь пытаясь выхватить оружие. Командующий, которого от осколков защитил длинный стол, в конце которого он председательствовал, выхватил личный браунинг и принялся быстро стрелять во врага.

Неизвестно, пожалел ли Иван об отсутствии автоматического оружия, обнаружив в пятнадцати метрах от себя десяток офицеров с пистолетами, но он сразу начал стрелять в них из маузера, двигаясь под градом пуль, одна из которых оцарапала ему щеку.

Контузия от взрывов гранат не позволила офицерам сделать метко первые выстрелы, что оказалось для них роковым: Иван первой же пулей попал между глаз командующему, а потом, так же разя без промаха, перестрелял и остальных японцев. Левой рукой он стрелял в раненых офицеров, лежа на полу пытавшихся достать оружие. Правда, на четвертом выстреле у «намбу» вышел перекос патрона, и он его бросил. Когда обойма маузера опустела, он схватил «намбу» одного из убитых и уже из него стрелял в недобитых штабистов Квантунской армии. Когда и в японском пистолете кончились патроны, он схватил самурайскую саблю одного из генералов и при помощи нее прикончил всех тех, кто еще был жив. В общем, это была настоящая кровавая резня в самурайском стиле, окончившаяся, только когда все затихло. Проверив, что он убил всех японских военных преступников, Иван, перезаряжая маузер, вышел из кабинета покойного командующего.

– Ты весь в крови, Иван! – сказал Бобров.

– Это не моя.

В приемной валялось еще два десятка убитых японцев.

– Товарищ Иван, радиостанция захвачена! Что передать в Центр? – спросил Кузнецов, держа на прицеле испуганного радиста. Открытая в соседнее помещение дверь позволяла увидеть многочисленную радиоаппаратуру, которой была буквально забита небольшая комната.

– Передай: основные лаборатории японского центра бакте… короче, микробов в Харбине уничтожены. Командующий и прочие военные преступники, составляющие штаб Квантунской армии, перебиты. Штаб будет уничтожен. Приступаем к следующему этапу задания.

– Пошли! – Петр толкнул японского радиста в помещение, он велел ему знаком включить оборудование и сел за рацию. Ключ в его руках быстро застучал, в радиорубке раздался морзяночный писк отправляемых радиосигналов.

Бобров передал в руки Ивана заряженный пулемет.

– Кажется, внизу готовится атака, – заметил он.

– Готовь отход, окна в кабинете забраны решетками, придется уходить из приемной, – сказал Иван.

– Поищем тайный ход из кабинета?

– Придется потратить время на поиски, а у выхода наверняка стоят караульные.

– Хорошо, тогда будем отсюда, – разочарованно вздохнул Николай. Он добыл из тюка, принесенного Иваном, две бухты альпинистского шнура, страховочным альпинистским узлом привязал их к крюкам для батарей по обеим сторонам большого окна, выходящего на площадь. Также проверил, легко ли открываются створки окна, быстро выглянув вниз, – до земли было метров пятнадцать.

В это время снизу лестницы раздался дружный вопль «Банзай!» и приближающийся топот сотни ног в подкованных башмаках.

Ван Линь кинул на лестницу несколько гранат, которые с грохотом разорвались внизу, вызвав разноголосые завывающие вопли. Иван выдвинулся в дверной проем с пулеметом в руках. Примерно рота японских солдат бежала вверх по лестнице плотной массой, ощетинившись штыками. И в эту массу Иван вонзил длинную пулеметную очередь, не переставая стрелять, пока не закончилась лента. Ствол дымился, в твердых руках Ивана пулемет щедро посеял смерть. Десятки убитых японцев загромождали лестницу, мешая шедшим позади солдатам продвинуться вперед. В них опять полетели гранаты, Ван Линь высадил очередной магазин в тех, кто пытался перебраться через вал из мертвецов. Последним штрихом прочертила в воздухе дымовую траекторию двухсотграммовая толовая шашка с зажженным коротким фитилем. Взрыв произошел в воздухе над лестницей, причинив меньше разрушений, чем шума. Наступила относительная тишина. Атака захлебнулась.

Иван вылил на пулемет графин с водой, чудом уцелевший на столе, – зашипел раскаленный металл, охлаждаясь.

Ван Линь и Бобров с трудом захлопнули массивные двери в приемную, заложив их предусмотренным на такой случай засовом.

– Пару минут продержится. – Иван точными движениями заправлял в пулемет новую ленту.

Из радиопоста вышел Кузнецов:

– Передача завершена!

Иван кивнул, тут же поднял маузер и застрелил японского радиста. Бросив пару гранат в радиостанцию, он закрыл обитую листом дверь. Внутри радиорубки грохнули взрывы, выводя штабную связь из строя.

– Все минируем, поджигаем и эвакуируемся! – Распахнув окно, Иван пристроился у подоконника и меткими пулеметными очередями начал разгонять японских военных, сбегавшихся отовсюду на площадь. В это время его товарищи раскладывали в подходящих местах толовые шашки, проводили огнепроводные шнуры к детонаторам. Разбив найденные у адъютанта бутылки с японской водкой, обливали ею кабинет командующего и наконец все подожгли. Огонь заплясал на штабных бумагах и трупах убитых, взвился по гардинам, затрещал, убегая по бикфордовым шнурам к детонаторам.

Прикончив очередную ленту, Иван набросил на плечо две оставшиеся, заправил одну из них в затвор и повесил пулемет на шею. Бобров раздал всем по паре кожаных летных перчаток, взятых из самолета. Иван небрежно бросил из окна последние две гранаты и, когда они разорвались, с удовлетворением ожиданий услышал вопли тех, кто прятался внизу.

В это время японский пулемет начал бить с лестницы, от двери полетели щепки.

– Петр, Ваня, пошли! – приказал Иван. Двое его людей ловко вскочили на подоконник и, сбросив канаты, держась за них руками в перчатках, ловко съехали вниз. Через несколько секунд внизу раздалась короткая очередь из пистолета-пулемета: Ван Линь застрелил кого-то уцелевшего при взрывах сброшенных гранат.

– Коля, пошел! – Бобров тоже съехал на землю. Иван, прячась за подоконником, услышал издалека несколько винтовочных выстрелов, и пули чиркнули по стене. Приметив, откуда стреляли, он положил еще горячий ствол пулемета на подоконник и выпустил очередь. Стрелять перестали. С чувством выполненного долга Иван закинул пулемет за спину и, схватив канат, съехал вниз на одних руках. Став на землю, он сбросил раскалившиеся перчатки, которые жгли ладони.

– Машина! – приказал он товарищам, и они, пригнувшись, перебежали к «ниссану», оставшемуся на прежнем месте, потому что, расправившись с адъютантом, Иван сразу же метким выстрелом из маузера убил сидевшего с правой стороны водителя. Теперь выкинув его труп, все четверо вскочили в машину – Кузнецов за руль, китаец рядом, остальные назад, – и рванули в сторону аэродрома. Все произошло так быстро, что запоздалые разрозненные выстрелы только высекли искры из брусчатки позади них и продырявили в паре мест крышу машины. В это время вдруг раздался сильный взрыв и с третьего этажа штаба полетели обломки камней и стекла. Иван, оглянувшись с заднего сиденья, с удовлетворением увидел языки пламени, вырывавшиеся из разрушенных окон на верхнем этаже и через провалившуюся крышу штаба Квантунской армии. В этом пламени кремировались останки командиров элитной японской армии, заслуженно считавшейся школой командного состава всех сухопутных войск микадо.

Благодаря фотографической памяти Кузнецов безошибочно несся по дороге к аэродрому, ловко обгоняя едущие в том же направлении машины. Иван вынул из своего бездонного мешка ракетницу и, когда им оставалось еще минут пять езды, высунул руку в окошко и пальнул в небо красную ракету, предупреждая Исидора на аэродроме.

Уже подъезжая к въезду на аэродром, машина не снизила скорости, а, наоборот, разогналась и с грохотом снесла шлагбаум, сделанный из длинной полосатой жерди. Пока Ван Линь и Бобров стреляли из пистолетов-пулеметов в обе стороны по разбегавшимся прочь караульным солдатам, Иван из пулемета бил по бензобакам истребителей ПВО, мимо которых они проскакивали. Некоторые машины сразу лениво загорались, окутываясь черным маслянистым дымом. Впереди уже был виден их «Мицубиси Ки-21», на котором они прилетели в Синьцзин. Пропеллеры самолета с гулом вращались: получив сигнал, Копыто прогрел двигатели машины и принялся разворачивать ее на полосе для разбега.

Петр резко затормозил машину возле самолета, беглецы покинули «ниссан» и быстро вскочили внутрь бомбардировщика. В то же мгновение, как за ними захлопнулась дверь, самолет рванулся вперед, ревя двигателями и с ускорением разбегаясь по полосе. Вот толчок – движение перестало быть тряским, самолет устремился в небо.

– Куда летим? – крикнул Исидор из пилотской кабины, закладывая вираж и оставляя позади аэродром Синьцзина.

– Заправились? – уточнил Иван.

– Да, полные баки.

– Тогда в Корею, на юг. Только оттудова ходят регулярные рейсы пароходов на Ипонские острова. Потому Корея теперь считается как часть Ипонии. А вот Маньчжурия – это нет, протекторат ихний, и отсюдова сложнее попасть. Держи курс в район порта Пусан, на самом зюйд-осте Кореи: оттудова паромы ходят в ипонский порт Симоносеки.

– Слушаюсь, командир! – Копыто, успевший отдохнуть и оказавшийся снова в своей стихии, был в приподнятом настроении: вслед им никто даже выстрелить не успел.

Самолет, покачивая крыльями, устремился на юго-юго-восток, поднимаясь все выше.

Внизу проползало желто-коричневое плато Ляонин, затем потихоньку поднялись коричневые склоны нагорья Чанбайшань. Они пролетели над глубокой зелено-коричневой долиной синей реки Амноккан, называемой также Ялуцзян, в бассейне которой некогда зародилось первое корейское царство Когурё, о чем не преминул заметить Ван Линь. Река эта отделяла нагорье от Северо-Корейских гор, а Маньчжурию – от Кореи. Именно в этой долине русскими когда-то и была проиграна первая крупная битва Русско-японской войны. И теперь, почти сорок лет спустя, на землю Японии на крыльях летело возмездие. Первый час полета прошел спокойно, никто их не преследовал. Мукден – некогда опорный пункт российской императорской армии, потом столица генерала Чжан-Цзолиня, а ныне крупнейший город подчиненной японцам Маньчжурии, китайцами называемый Шеньян, остался к западу от их маршрута. Противник по-прежнему не давал о себе знать.

И лишь когда они пересекли Северо-Корейские горы и немного снизились, Бобров крикнул Исидору с места стрелка:

– На три часа вижу самолет, типа И-шестнадцатого, тупорылый.

Копыто оглянулся направо, мгновенно определив преследователя:

– Твою ж мать! «Накаджима Ки-27», вооружен двумя «виккерсами», самолет ПВО. Наверное, взлетел из Пхеньяна. На счастье, не такой скоростной, как «Хаябуса» или «Зеро», попробую уйти. Приблизится – гасите его из тяжелого браунинга. – Гул двигателей бомбардировщика усилился, они работали на пределе, ускоряя тяжелый «мицубиси».

Однако оторваться от врага не удалось. Легкий истребитель постепенно приближался. Стрелки били в него из пулеметов, их серые трассы пытались поймать в сеть верткую алюминиевую птицу. В ответ от кокпита «накаджимы» тоже понеслись серые пулеметные трассы. Вражеский пилот, похоже, решил прикончить беглецов во что бы то ни стало, не обращая внимания на встречный пулеметный огонь.

Внезапно пулеметная очередь истребителя с грохотом прошлась по кокпиту «мицубиси», дырявя алюминиевый корпус. Вскрикнул, заматерился Исидор, дрогнул самолет:

– Б… задело, сука! Да сбейте же его, б…! – заорал он.

И точно повинуясь команде, очередь из крупнокалиберного пулемета попала-таки в двигатель японца. Он дрогнул, капот окутался дымом, винт прекратил вращение, и машина, отставая, ушла вниз, куда-то под брюхо «мицубиси», и через полминуты распустился внизу огненно-дымный цветок среди поднимающейся по склонам волнами тайги.

– Худо мне, братцы! – отчетливо сказал Исидор. – Отлетался я. Помогите место для посадки сыскать, в глазах темнеет!

Кузнецов пробрался в кабину и увидел, что по животу пилота из маленькой дырочки от пули медленно, но безостановочно стекает кровь.

К счастью для всех них, внизу, в подступавших с востока предгорьях, покрытых тайгой Восточно-Корейских гор, почти сразу обнаружилась большая прогалина. На нее Петр и обратил внимание слабеющего с каждой минутой пилота, машина быстро пошла вниз и, проскочив уже над самыми верхушками деревьев, резво запрыгала по наклонному кочковатому лугу. Перед посадкой пилот выключил двигатели, чтобы избежать пожара. Исидору не удалось до конца погасить скорость, хотя Кузнецов помогал ему, изо всей силы налегая на рычаги. Всех страшно мотало внутри фюзеляжа. Наконец, подломив с треском одно шасси и проскрежетав крылом по земле, самолет полуразвернулся и остановился почти над самым ручьем, пересекавшим большую поляну посередине. Дверь отвалилась, и первой с трудом выкарабкалась наружу девушка с очень бледным лицом и округлившимися глазами. Некоторые из пассажиров, последовавшие за ней на твердую землю, выглядели не лучше. Наоборот, на Ивана и Виктора, привычных к морскому волнению моряков, болтанка почти не возымела действия.

Побитые, в синяках, диверсанты вылезли из самолета. На руках они спустили из высоко поднявшейся двери своего умирающего товарища, успевшего спасти их, и отнесли подальше от погибшей машины. Пилота положили на молодую травку, лишь недавно начавшую пробиваться на солнечной стороне пологого склона. Живот раненому перевязали, но кровь продолжала неумолимо просачиваться через бинты. Видимо, у него было внутреннее кровотечение. Всем им приходилось видеть немало таких ранений, и они понимали, что Исидор уже не жилец на этом свете.

Кругом высилась молчаливая, темная тайга. Надо было к ней приготовиться. По счастью, самолет не собирался загораться.

– Отряд, за работу! Пулеметы снимайте, припасы, инструменты, компас – все заберите, бензин слейте в канистру, чтобы наш след полить от собак и костер разжечь! – отдал четкие команды Иван. Все последовали его распоряжению, последним к самолету ушел Колыванов, задумчиво похлопав Ивана по плечу. И пока остальные хозяйничали на самолете, забирая с него все что можно, Иван и Исидор остались наедине.

– Черт, не думал я, что буду подыхать от японской пули, начиная войну с фрицами, – сказал Копыто.

– Не все ли равно, от чьей? – ответил Иван. – Ноги еще чуешь?

– Почти уже нет, будто оледенели. – Затем Исидор продолжил, словно исповедуясь, слабеющим голосом: – Ты знаешь, товарищ Иван, я ведь никакой не смертник, история вся выдумана, я в кадрах НКВД, младший лейтенант госбезопасности. Меня сам нынешний маршал авиации Голованов в кадры привлек, когда мы в одном авиаучилище с ним учились, – он пошел в летчики, когда ему уже за тридцатник было. Говорил мне: «Я из чекистского кадра в военлеты ушел, а ты заместо меня там будешь!» Меня к вам для надежности приставили.

– Ну, не открытие ты для меня делаешь – я знал это: ты ведь от Берии пришел, а значит, с фокусом. Но не сказал тебе тогда Голованов, что судьба настоящего чекиста – смерть от пули своего товарища, и то не важно – в лубянском ли подвале, на чужой ли земле с безнадежной раной в груди. Так не жалей ни о чем, все там будем! Советский народ тебя не забудет! – И молниеносным движением приставив пистолет к сердцу летчика, он нажал на спуск. Выстрел прозвучал приглушенным. Тело дернулось и вытянулось, расслабившись. Иван прикрыл мертвому глаза заскорузлыми пальцами, встал, постоял несколько времени над трупом. Через минуту к нему присоединились товарищи.

– Первый, но не последний, – сказал Иван. – Лопату дайте, надо его похоронить по-человечески.

Лопата на самолете была с короткой ручкой, под рост японца, но ее хватило. Исидора закопали на опушке, под елью, без холмика, прикрыв могилу дерном, чтобы враги ее не нашли. Самолет для маскировки тоже накрыли, как могли, срубленными на опушке еловыми ветвями.

По расчетам Ивана, сверившегося с картой пилота «мицубиси» и с компасом, следовало, что сели они значительно восточнее города Кэсона и не долетая на траверз следующего города, Чхунчхона. До Пусана оставалось по прямой линии еще триста пятьдесят километров, а с учетом того, что отряд собирался держаться малолюдных гористых районов, – по земле этак раза в два больше. Пешком по гористой местности им было не менее месяца идти. Надо было искать выход из этой ситуации. И самое главное, быстрее покинуть место аварии, где их могли обнаружить японцы.

Идя гуськом, они двинулись на юг.

Некоторое расстояние отряд прошел по руслу холодного горного ручья. Когда у всех замерзли ноги, они выбрались в подходящем месте на берег. Здесь было много камней («Делювиальная осыпь», – хладнокровно заметил Колыванов), на которых не должны сохраняться человеческие следы. На всякий случай берег повыше ручья щедро полили бензином, чтобы отбить нюх у собак.

Потом бесконечно много километров они шли по тайге, перешагивая через стволы упавших деревьев или обходя слишком большие, чтобы запутать возможных преследователей. Все уже основательно вымотались: день вышел хлопотный. Под конец пути Ван Линь практически тащил китаянку на плече, отдав пулемет Ивану, у которого теперь их стало два. Наконец, найдя небольшую поляну, лишенную окружающего подлеска, Иван сказал остановиться и развести костер. Костер развели – так называемую нодью, как делают опытные таежники, – из целого бревна, которое может гореть всю ночь. К счастью, топор также обнаружился среди инструментов, бывших на самолете. Однако все в группе оказались настолько измотаны, что Ивану самому пришлось рубить высокую ель, при посильной помощи поистине двужильного моремана Крынки. Очистив упавшее дерево от вершины и всех ветвей, кроме двух нижних, самых толстых, расположенных рядом и наполовину им укороченных, Иван затащил бревно на середину поляны и установил его на недорубленные ветви как на подпорки. Затем он поджег наклонно лежащее дерево с противоположного, верхушечного конца. Бревно медленно занялось, и огонь не торопясь полз по нему к комлю.

Пулеметы, снятые с самолета, Иван велел зарядить и держать под рукой.

На вопрос моряка Крынки, зачем ночью костер и в то же время пулеметы и не противоречат ли они друг другу по своему предназначению в плане логики, Иван ответил туманно:

– Все правильно. Рыбу ловят на живца, а партизана ночью – на костер.

Над огнем они поставили самодельные треноги из сучьев для японских котелков с самолета.

Из остатков прихваченной на аэродроме еды они приготовили ужин, поели, потом в тех же японских солдатских котелках, почистив их хвоей, сварили чай, а затем стали травить разные истории, чтобы скоротать вечер. Несмотря на крайнюю усталость, сна не было ни у кого – день оказался нервный.

– Интересно, медведи тут есть? – поинтересовался безадресно Кузнецов.

– Обязательно есть, раз тайга – медведь быть обязан! – отвечал Иван.

– Расскажу я вам историю из своей юности. Мне было лет пятнадцать, когда батя зимой взял меня на медвежью охоту. Он пошел на нее со своей берданкой, а я взял старую ижевку двадцатого калибра. И еще я снял со стены в избе здоровенный кинжал, как рассказывал батя – трофей последней шведской войны, случившейся сто лет назад. И вот пришли к берлоге – она обнаружилась верстах в пяти от нашей избы. Батя сунул в нору березовый шест и принялся им там ворочать, несмотря на рычание, становившееся все сильнее. Наконец обломанный шест вылетел из норы, а за ним медведь, очень обозленный. Но батя стрелять не стал. «Бежим!» – крикнул он мне, и первый дунул на лыжах по тропе в сторону дома. Я рванулся за ним, за мной по пятам медведь. Снега в том годе выпало немного, так что бежали мы быстро, но версты через две мне почудилось, что я на затылке ощущаю горячее зловонное дыхание медведя, а порыкивает он прямо за моей спиной. Оглянулся – так и есть! Тут мне надоело бежать от опасности, я прыгнул в сторону и сунул кинжал под ребро мишке. Он проскочил пару шагов и сунулся рылом в снег. Тут и отец, не услышав знакомых звуков за спиной, обернулся, остановился и, оценив ситуацию, плюнул и обложил меня. Я удивился, почему мой подвиг не нашел должного отношения. А он и говорит: «Могли медведя до порога привести. А теперь, раз такой умный, тащи его сам». И ушел. Пришлось мне рубить слеги, взвалить на них тушу и волочь три версты до дома. Добравшись, я мокрый был, будто прыгал в прорубь. С тех пор я решил никогда не торопиться с решением, не обдумав все хорошо хотя бы пару секунд…

– Это же известная история про двух охотников-чукчей! – возмутился Бобров.

– Правильно! Не хотел я по молодости, чтобы товарищи меня на смех брали. Вот и присочинил историю про чукчей, так она и разошлась по Расее…

В этот момент привычное ухо Ивана услышало хруст сучка под подошвой, и он, сделав зверское лицо, коротко кивнул на пулеметы. Тотчас все разобрались по местам, и оружие было направлено в сторону темных деревьев. Почти одновременно лязгнули затворы.

– Выходите, присаживайтесь к костру, выпейте чаю! – гостеприимно крикнул по-корейски в темноту Ван Линь. – А не то мы вас всех убьем!

От ближайшей ели отделилась тень, и на свет костра вышел крупный кореец средних лет, одетый как крестьянин, в обмотках и перепоясанный пулеметной лентой, с «арисакой» на плече. Видимо, он был не робкого десятка.

– Меня зовут Каль Сон Вжик, незнакомцы! – представился он. – Я самый знаменитый партизанский командир на пятьсот ли вокруг! Я воевал рядом с самим легендарным командиром Ким Сон Солем, у которого было триста бойцов и который умел превращаться в белого тигра, чтобы наносить удар по японцам! Если у вас есть оружие, отдайте его нам. Если есть продукты и водка – тоже можете отдать нам. Мы справедливые люди и хорошо вооружены.

– Каль Сон Вжик, – сказал Иван, а китаец перевел его слова. – У нас есть пулеметы и много патронов, и мы метко стреляем. Но если ты нам поможешь, мы с тобой поделимся. А продуктов у нас нет, мы думали попросить у вас. Скажи своим людям присаживаться к костру и выпить нашего последнего чаю.

Партизанский вожак громко засмеялся. Потом что-то сказал. Ван Линь перевел:

– Он говорит, в горах ни у кого нет продуктов, японцы и их блюдолизы чхинильпха, – партизан сплюнул, – все забирают подчистую. Но что-нибудь он придумает.

Кореец, обернувшись в темноту, что-то крикнул – вышли несколько отощавших, одетых в обноски партизан, вооруженных винтовками, – они выглядели слегка сконфуженными. Партизаны присели между потеснившихся пришельцев, приняли котелок и, разлив по своим плошкам, сопя, чавкая и причмокивая, пили горячий чай.

Когда гости напились и согрелись у костра, Каль Сон Вжик обернулся, прищурясь, к Ивану и заговорил. Ван Линь перевел его речь:

– Японцы сейчас ищут каких-то амба лошан, и эти лошан совсем амба. Говорят, что они разнесли половину Квантунской армии, угнали самолет и сели тут в горах, чтобы свергнуть власть японцев в Чосон.

– С собаками ищут? – уточнил Иван.

– Нет. Редкая собака добежит до середины Кореи. – Партизан погладил себя по животу. – Так ищут, людьми.

– Мы не лошан, – отвечал Иван.

– А кто же тогда, длинноносые?

– Мы… Айны мы, – вспомнил он, как окрестили их японцы из патруля, обнаружившие группу в Малых Хибинах. – Давно уехали с островов, бороды сбрили. А теперь хотим отрастить бороды, вернуться обратно. На острова. Через Пусан.

– А черный – он тоже айн? Может, все-таки американец он? – не теряя надежды оказаться правым, уточнил партизан, кивая на Леона.

– Нет, он с южных экваториальных островов, там загорел, а так тоже айн.

– Ты не бойся, среди моих людей чхинильпха нет – у всех японцы или их собаки-полицейские замучили отца, дядю, брата или всю семью убили. Никто из наших вас японцам не выдаст, – сказал партизан ободряюще.

– Ван Линь, доставай водку, – повернулся Иван. – Надо спрыснуть знакомство, как водится у порядочных айнов. – Китаец добыл из-за пазухи бутылку рисового саке, прихваченную им с собой из Квантунского штаба и чудом уцелевшую во время гонки на машине и при падении самолета. Он ловко разлил ее по чашкам партизанов.

– О, теплая водка, замечательно! – не удержался Каль Сон Вжик. Все корейцы разом выпили и похвалили:

– Хорошая водка, мягкая! Генеральская водка!

– Наверное, – ответил Иван, вспоминая убитых им этим утром японских генералов.

– Смотри, – не успокаивался деятельный Каль Сон Вжик. – А вот еще у японцев в порту Хыннам, это на севере отсюда, большой завод есть – там удобрения делают, порох делают, взрывчатку делают… Еще алюминиевый завод рядом построили. А в горах над ними устроена электростанция, большое водохранилище, озеро Чхонджи. Взорвать бы это все, а? – Партизан мечтательно прищурился. – Вот бы неприятность им была… Как думаешь?

Иван рассудительно покачал головой:

– Взорвать каждый дурак может. А вот когда придут с севера лошан и выгонят всех ипонцев за море, завод им самим еще, пожалуй, пригодится. А еще, если они вас, партизан, к власти поставят и вам его отдадут, чем вы тогда руководить будете, если все взорвете? Подумай. А мы айны, нам на север не надо, нам надо в Пусан и дальше в Ипонию. Отдадим вам все наши пулеметы с патронами. Все равно нам их на острова не провезти.

– А лошан точно придут? – заинтересованно спросил Вжик.

– Придут, придут, не сомневайся. Иначе зачем это мы вперед них на острова стремимся уехать, как ты думаешь? Когда лошан из Владивостока высадятся в Хыннаме, здеся такая пальба начнется!

– Здорово! Пулеметы-то есть ваши. Мяса хочешь? – подвыпивший кореец полез за пазуху и достал мешочек с каким-то подобием шашлыка.

– Свинья?

– Откуда? Собака.

– Ну, давай попробую. – Иван взял кусочек, предлагая товарищам присоединиться. – Собака… Мы не то еще едали.

Потом достал из кармана объемистый кожаный бумажник, тисненный иероглифами. Раскрыв его, продемонстрировал, что он плотно набит иенами.

– Да это генеральская зарплата! – воскликнул партизан Вжик.

– Да, генеральская, – согласился Иван, потому что бумажник был из кармана покойного генерала Умэдзу. Он вынул половину денег и отдал партизану: – Документы. Пусан. Корабль на Симоносеки.

– Ну ладно. Айны так айны… Пусан так Пусан… Поведем вас нашими секретными партизанскими тропами, враги не увидят. Только вам кожу потемнее надо сделать, чтобы японцы вас не узнали. Надеюсь, они очень, очень сильно пожалеют, что вы к ним приедете… – резюмировал Каль Сон Вжик, пряча деньги.

Месяц спустя корейский подрядчик привел в огромный южный порт Пусана очередную группу рабочих, состоящую из полудюжины обтрепанных, заросших волосами айнов, а также сопровождавшую их семейную пару: китайца с молодой женой. Двое людей одной нации, потерявшие своих родных от лап одного врага, сблизились между собой, и Иван считал, что вмешиваться не стоит.

В этот месяц вошли и долгие переходы по горным тропам, и уничтоженный в отдаленной деревне японский полицейский пост. И рейд на захваченной автомашине прямо по японскому шоссе, разом приблизивший их к цели километров на полтораста. Также были и усиленные занятия японским языком под руководством китайца, которые должны были позволить всем им мало-мальски ориентироваться в непонятной чужой стране.

Солнце по-летнему ярко сияло над городом. Лица айнов были темные, как дерево, – за многие дни краска из скорлупы грецкого ореха надежно въелась в их кожу. У Ивана были выкрашены в темный цвет также его светлые волосы и борода.

– Смотрите вокруг, городу Пусан две тысячи лет. Когда-то первые японцы отплыли отсюда на острова, это был бежавший принц, потерпевший поражение от северных соседей, со своими людьми. Они уплыли туда две тысячи лет назад, – в страну, населенную вашими предками, айнами. Они захватили острова, а потом триста пятьдесят лет назад под началом обезумевшего от приобретенной власти бывшего крестьянина Хидееси, попытались вернуться и подчинить королевство Чосон. Тогда им это не удалось. Но они не потеряли надежды и вновь приплыли сюда спустя еще триста лет, и вот теперь-то у них это получилось, – рассказывал их провожатый, которого переводил Ван Линь. – Но мы надеемся, что скоро их правлению придет конец. Ведь не случайно же когда-то выгнали их предков из нашей страны! – Потом кореец ткнул пальцем в переводчика: – Кстати, тут у нас в городе китайцы живут, довольно много. С ними у нас хорошие отношения, они тут торгуют.

Вокруг них, сколько видно, простирался огромный порт и дальше – окружавший его город, далеко протянувшийся вдоль морского побережья и блестевший белеными стенами домов под субтропическим солнцем. С севера обширный Пусан был огражден амфитеатром гор. В шумном порту, у бесчисленных причалов, грузились и разгружались множество судов – здесь проходила важнейшая артерия, связывавшая колонизованную Корею с Японскими островами и японскими оккупационными войсками в Китае. Айны с сопровождающим в это время приблизились к большому судну, как раз собиравшемуся отплывать на Симоносеки – порт, находившийся всего в двухстах километрах через Корейский пролив, на японском берегу.

Китаец перевел иероглифы на борту судна:

– Судно называется «Хиросука-мару», в честь города, находящегося на берегу залива Сагами, на восточном берегу острова Хонсю, это к югу от военно-морской базы Йокосуки.

Пока айны оглядывались, кореец вступил в разговор с японским боцманом, стоявшим возле корабельного трапа:

– Здравствуйте, господин! Это твои соотечественники, господин, – рыбаки-айны. Их к нам тридцать лет назад тайфуном занесло. Теперь решили вернуться на Хоккайдо. По-корейски так и не научились говорить, да и японский, кажется, забыли.

– Да у нас и так полно балласта, зачем еще они нам? А документы хоть у этих длинноволосых есть? – Японец с презрением оглядывает лохматых бородатых айнов.

– Какие-то им выдали в префектуре, – кореец подает японцу потрепанные грязные бумажки. Там были записаны иероглифами японские имена – по закону о меньшинствах айнам велено давать японские имена и фамилии.

– А этот, черный, кто? – боцман указывает на негра.

– Он из Меланезии, рыбак. Его течением принесло на остров Чеджудо, на юге, – кореец машет рукой в сторону моря.

– Остров Сайсю имеешь в виду?

– Точно, да. Ему власть хенё, женщин-ныряльщиц, надоела. Решил податься в метрополию.

–Да, в Нихон, в тех деревнях, где верховодят ныряльщицы-ама, настоящему мужику тоже не сахар,– вздохнул почему-то боцман.– Но ведь ныряльщицы и сами бураку[17]. Так что одним плохо и другим нехорошо… Деньги-то у них есть?

– На билеты у них не хватает – вот просили передать тебе свои сбережения, лишь бы на ту сторону переплыть. – Кореец сунул боцману пачку мятых грязных мелких иеновых бумажек, перехваченную черной резинкой.

– Ну ладно, пускай лезут в трюм, в компанию к мобилизованным на трудовую повинность, – сказал японец, брезгливо засовывая пачку в карман. – Небось тебе тоже отслюнявили несколько иен?

– А как же, иначе на что мне жить? – отвечает кореец, разведя руки.

Боцман кличет матроса и велит провести нелегальных пассажиров в грязный кормовой трюм, набитый мобилизованными на принудительные работы корейцами. Айны поднимаются на борт и, пройдя по верхней палубе, спускаются по такому же трапу в глубокий трюм. Там, на дощатом палубном настиле, присыпанном соломой, теснятся сотни людей с узелками и чемоданчиками скудных пожитков. Тут с непривычки можно задохнуться от человеческих испарений немытых тел. Можно представить себя на корабле работорговцев. Впрочем, то же самое, вплоть до конвоиров на верхней палубе, и на советских кораблях, везущих заключенных в дальневосточные лагеря.

Проходит немного времени, и матросы с грохотом задвигают люк, и в трюме воцаряется полутьма, освещаемая несколькими тусклыми лампочками под высоченным потолком. Разместившись на свободном пятачке между потеснившихся корейцев, айны сидят группой, молча. За время своей подготовки и дальнейших странствий они все же недостаточно хорошо выучили разговорный японский язык, чтобы понимать больше пары десятков общеупотребительных фраз. Да и из корейского, уже будучи в Чосон, они освоили лишь несколько выражений. Но и без слов им ясно, что они оказались в настоящем стальном капкане.

Мощный гудок парохода нарушил обычный портовый шум. Настил под ногами качнулся, и судно двинулось. Они отошли от причала. Вскоре началась продольная качка – судно уже вышло из порта, разрезая волны, в морской пролив.

В трюме время тянулось медленно, заняться было особо нечем, активная корейская молодежь заскучала. Один из молодых корейцев вскоре начал придираться к айнам:

– Эй, длинноносые, чего сидите? Считаете себя выше нас, волосатые? Мы вас отлупим!

Он пинает в спину самого здорового чужака и отскакивает, принимая позу, характерную для одного из видов прославленных корейских боевых искусств. Многие сидящие поблизости с интересом наблюдают за развитием событий.

Но происходит нечто невообразимое. Здоровяк огромной птицей взлетает на ноги, удар с левой ноги трудно заметить, наглец улетает к противоположному борту, бьется о него и, сползши на палубу, там затихает. Христианские предания известны корейцам благодаря работе миссионеров. Но тщетная надежда на повторение истории о Давиде и Голиафе на корейской почве не оправдалась – все участники неравного единоборства получили строго по своим спортивным заслугам. Здоровяк спокойно возвращается на свое место среди товарищей и продолжает молчаливую медитацию.

«Это, наверное, боевые монахи», – ползет опасливый шепоток, и каждый кореец возвращается к своим собственным делам.

Время и солнце идут навстречу судну, наверху приближается вечер – утром, с севера обойдя Цусимские острова, разделяющие Пусанский и Цусимский проливы, «Хиросука-мару», должна прибыть в порт Симоносеки. Этот порт расположен на юго-западной оконечности острова Хоккайдо, там, где он отделен узкой морской стремниной от южного острова Кюсю.

И никто на борту японского судна не подозревает о роковом стечении обстоятельств: в это же время наперерез им, в глубинах пролива движется американская подводная лодка типа «Скипджек», на борту которой любовно выведено белой водостойкой краской имя: «Си Драгон». Спущенная в 1941 году на воду на огромной верфи Портсмута, в штате Нью-Гэмпшир, она имеет девяносто метров в длину, около полутора тысяч тонн надводного и более двух тысяч тонн подводного водоизмещения. Ее неудержимо гонят вперед четыре дизеля и два электродвигателя, обеспечивающие ей скорость более двадцати узлов и дальность плавания одиннадцать тысяч морских миль (почти половина экватора), позволяющую ей оперировать в глубине японских морских коммуникаций. На лодке стоят восемь торпедных аппаратов с тройным комплектом торпед. Кроме того, на палубе лодки закреплено 100-миллиметровое морское орудие и два 20-миллиметровых зенитных «эрликона». Всем этим управляет экипаж в шестьдесят человек под командой капитан-лейтенанта Джона Гримболта. Согласно боевой задаче, лодка занимает позицию в Цусимском проливе и караулит на паромной линии японские транспортные суда, снабжающие острова промышленным сырьем из покоренной Кореи.

Акустик на подводной лодке слышит шум винтов грузового судна, идущего на Японские острова.

По команде лодка подвсплыла на перископную глубину, и капитан, прижавшись к окуляру, обнаружил идущий поперечным курсом транспортник под флагом восходящего солнца.

– Осадка судна не очень большая: видимо, везет на борту груз узкоглазых макак, – сказал капитан помощнику, отрываясь от окуляра.

– Гражданский? – спросил помощник на всякий случай. Хотя принятое на подплаве Соединенных Штатов правило «Топи их всех» не делало исключений как для судов противника, имевших гражданское назначение, так и для судов иных стран, включая советских союзников (да, был у Джона на счету и советский пароход с Камчатки, направлявшийся в Японию, и с него никто не спасся).

– Какая разница? Торпедный? Четвертый аппарат подготовить к стрельбе.

– Четвертый готов!

Капитан опять приник к объективу. Судно наползло на перекрестье прицела в перископе.

– Пли! – Лодка слегка качнулась вверх, когда торпеда покинула отсек и устремилась к цели. Уши у всех в центральном посту заложило от волны сжатого воздуха с носа. Через минуту вода передала глухой раскат взрыва – в перископе был виден поднявшийся над судном султан воды и дыма.

Находившиеся в трюме парохода люди почувствовали сильнейший удар, от которого содрогнулось все судно, и слегка приглушенный переборками грохот взрыва в дальней части корпуса. Пароход начал медленно крениться. Смолк неумолчный шум двигателя, судно застопорило ход, повисла жуткая тишина. Все корейцы разом вскочили на ноги и закричали. Морщась от этой какофонии, Иван быстро взобрался по лестнице к трюмному люку, задвинутому при помощи талей. Упершись руками в его край, чудовищным напряжением мышц начал медленно сдвигать люк в сторону, чтобы выпустить замурованных в трюме людей из смертельной ловушки. Внезапно трюмный люк резко сдвинулся сам собой и вниз на кричащих от страха корейцев глянули стволы десятка «арисак» с примкнутыми штыками.

– Никакой паники! – пролаял сверху по-японски офицер, командовавший солдатами. – Сначала в шлюпки сядут билетные пассажиры, потом пустим вас!

Иван, отступая вниз по трапу, теснил назад поднявшихся за ним людей. Один из них, с безумными глазами, проскочил под рукой силача и быстро, как обезьяна, полез к люку. Офицер небрежным движением выстрелил ему в лоб из пистолета, и тело камнем рухнуло на палубу. Люди закричали и попятились еще дальше от люка. Не прошло и пары минут, как снизу раздались новые тревожные крики – струйки воды из-под расшатавшейся от торпедного удара межтрюмной переборки проникли в отсек, потекли по палубе, сливаясь в лужи. Но солдаты с винтовками продолжали маячить наверху. Время в опасности текло томительно, прошло еще минут пять, показавшихся целым часом, и затем солдаты внезапно исчезли. Иван рванулся как стрела и первый выскочил на палубу – как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние японские солдаты сиганули в шлюпку, и она тут же отвалила прочь от борта. Больше свободных шлюпок не было – суденышки, удалявшиеся в сторону от «Хиросука-мару», были набиты «чистыми» пассажирами, матросами и солдатами. Трюмных обитателей оставили погибать на тонущем судне. Корейцы, выбравшись наверх толпой, тут же заметались по палубе как загнанные животные.

– Смотри! – Виктор Крынка, которого, как и остальных, сразу и не узнать было в гриме из орехового отвара, указал на море. А там, примерно в полукилометре от них, всплывала рубка подводной лодки.

– Черт епинацкий! Похоже, собираются нас добить! – выругался Иван. – Когда садились на пароход, я на баке пушку видел… Давай туда. Ваня! – кивнул он китайцу. – Пошли с нами, будешь читать маркировку на снарядах, – и они втроем побежали на бак накренившегося судна. Там, как и ожидал Иван, они обнаружили 75-миллиметровую японскую зенитку, установленную на тумбе. Иван поспешно огляделся в поисках боеприпасов.

– Вот они! – Виктор быстро указал на рундук, из приоткрытой крышки которого выглядывали острые носики снарядов.

– Я навожу, ты подаешь! – приказал Иван. – Ванька, – махнул он рукой появившемуся следом за ними Ван Линю, – поверни взрыватели на мгновенный подрыв. Есть в укладке бронебойные?

Он привычно быстро развернул орудие на борт и завертел колеса наводки, нацеливая орудие на прямой выстрел в подлодку.

Лодка всплыла против волны, боком к подбитому судну, чтобы избегнуть бортовой качки, и теперь ее торпедные аппараты были бесполезны. Однако у тяжелого орудия на палубе перед рубкой уже копошились моряки.

– Постой! – схватил Ивана за плечо Виктор. – Это же союзники!

– Стомиллиметровка, – лаконично ответил Иван. – И утопят нас превосходно. Нам не платят, чтобы мы их охраняли. Давай осколочный снаряд.

Виктор поспешно подал унитарный патрон с темным снарядом, без маркировочной полосы. Иван лязгнул затвором, загоняя его в ствол.

Моряки на лодке заметили движение у японской пушки, и подводники стали быстрее разворачивать ствол. Но Иван уже навелся и дернул спуск. Орудие с грохотом выплюнуло пламя, затвор отскочил назад, выбрасывая дымящуюся гильзу. В ту же секунду полыхнуло у основания орудия на подлодке. Люди были разбросаны взрывом, орудие покосилось.

– Бронебойный!

Иван снова закрутил колеса наводки.

Снаряд с зеленым пояском проглотил затвор зенитки. Рявкнул новый оглушительный выстрел. Бронебойный снаряд вошел точно под рубку лодки, взорвался, образовав дыру. Еще один бронебойный лег туда же. С рубки подлодки хлестнул «эрликон», двадцатимиллиметровые снаряды искрошили стену надстройки и взломали палубу почти у самой пушки. Корейцы с воем разбежались по палубе, залегли. К зенитному автомату ушел новый осколочный снаряд, и, после того как он снес полрубки, стрельба прекратилась.

– Так! Так! – приговаривал Иван, довольный своей меткостью.

Подводная лодка дала малый ход и обозначила разворот, похоже, намереваясь-таки использовать еще одну торпеду против огрызавшегося судна. Иван принялся азартно всаживать бронебойные снаряды в носовую часть лодки, за овальными люками аппаратов, туда, где располагался торпедный отсек. После пятого или шестого выстрела внезапно взметнулся фонтан огня, нос лодки раскололся, и она исчезла в вихре взрыва. Когда дым рассеялся, на поверхности плавали в большом масляном пятне какие-то обломки и несколько трупов, скинутые взрывом с палубы.

Подводная лодка исчезла, была уничтожена взрывом собственной торпеды.

Грохот выстрелов сменился тишиной и плеском волн о борта. Корейцы на палубе, после нескольких секунд завороженного поворотом событий молчания, разразились бешеными приветственными криками. Виктор плющил ладонями уши, стараясь прекратить стоявший в них звон от стрельбы.

– Дело сделано, – сказал Иван, с удовлетворением оглядывая плавающие обломки. Он довольно ухмылялся.

– Царствие небесное лейтенанту Юрьеву, который, черт епинацкий, не жалел времени, обучая тупого старшего матроса стрельбе из всех корабельных орудиев. Невская болотина, в которой его зарыли, пухом ему.

– Что дальше, командир?

– Надо проверить, сможет ли судно держаться на плаву. И сможем ли мы запустить двигателя, чтобы добраться до Японии. Леон!

– Чего?

– Проверь трюм, в который угодила торпеда. Мы не тонем почему-то, и мне хотелось бы иметь уверенность, что в ближайшие часы это не произойдет.

– Будет сделано, кэп! – Негр зашагал по палубе.

– Виктор! Проверь двигатели в машинном отделении, можно ли их быстро запустить. Не сорвал ли их взрыв?

– Так точно! – Крынка повернулся и направился в машинный трюм.

– Ваня! – позвал командир Ван Линя. – Пошли в рубку, посмотрим, как можно управлять этим корытом. Почитаешь подписи под приборами. – Они поднялись на мостик, Иван с удовлетворением отметил, что штурвал, судовой телеграф и нактоуз почти не пострадали. Ну а выбитые стекла и вынесенная снарядами «эрликона» дверь были несущественными повреждениями. Он подключился к машинному отделению.

– Как двигатель, Витя?

– Дизеля в порядке, только рубильник нажать.

– Хорошо, готовься. Надо дать ход.

Наверх взбежал Леон, доложил:

– Торпеда пришла в грузовой трюм, доверху набитый сосновым брусом. Взрывом груз особо не повредило, трюм, конечно, залило. Но вода не дала вспыхнуть пожару. И пока дерево не наберет воду, а это не меньше пары суток, – мы будем на плаву. Хотя судно, конечно, осело и еще продолжит оседать. И если пойдем к Японии – нам лучше бы завести пластырь, чтобы забортная вода не давила на межтрюмные переборки. Дыра в борту все-таки примерно два на два метра. Если прорвется в пассажирский трюм – утонем.

– Ваня, брезент вон тот, над трюмным люком, видишь? – показал Иван китайцу.

– Да.

– Организуй корейских пролетариев сделать нахлобучку на борт. И живо! Видишь, шлюпки поворачивают? – ткнул он пальцем в сторону кормы. – Опасность прошла, решили воротиться. До них верста. А на хрена они нам тута, епинать? Пущай плывут себе на Цусиму, как плыли. На малом ходу пластырь заводить будем.

Машинное! – он заговорил в микрофон коммутатора.

– Да! – ответил снизу Крынка искаженным мембраной голосом.

– Малый вперед, пластырь ставить будем.

– Слушаю!

Судно мелко задрожало, когда снизу раздалось глухое рычание двигателя, и малым ходом двинулось в сторону Японских островов, не давая повернувшим назад гребным шлюпкам приблизиться. Поняв, что их бросают, оттуда стали стрелять из винтовок, сначала в воздух, потом по судну. Корейцы попрятались за фальшбортом, несколько метких пуль взвизгнуло, отражаясь от стального планширя. Но для судна стрельба японцев была как слону дробина. Пароход помалу удалялся от гребных шлюпок в сторону Страны восходящего солнца.

В это же время на палубе китаец насел на корейцев, твердым тоном, переходящим иногда в угрожающий крик и тычки, заставил их подняться. Под руководством Ван Линя они взялись за большой брезент в носовой части судна. К нему следовало навязать тросы, чтобы потом подвести к борту и закрыть пробоину от волны. Китаец и негр показали своим новым подчиненным, как это делается.

Кто-то из мобилизованных в этот момент указал на преследующих судно японцев и крикливо потребовал остановиться. Ван Линь ударом ноги сломал ему челюсть и объяснил остальным, что их бросили на смерть, а долг платежом красен. К тому же от лишних пассажиров подбитое судно может затонуть. Подобное объяснение вполне сошло для перепуганных корейцев, и они усердно принялись за работу.

Между тем управляемое твердой рукой Ивана судно неуклонно шло вперед. Когда новоявленные матросы не очень умело, но старательно опустили на пробоину пластырь, новый капитан, сойдя из рубки, самолично помог закрепить его морскими узлами. Вернувшись на мостик, он подал команду судовым телеграфом: «Средний ход». Теперь двигатель загудел сильнее и пароход пошел ощутимо быстрее, у носа выросли кильватерные усы. Давление воды прижало пластырь и не давало его краям отойти от пробоины. Наступила ночь, мореходы зажгли навигационные огни на бортах, на топе же мачты не стали, чтобы издалека их не могли обнаружить любопытные японские моряки. Корейцы, переутомившись от переживаний и непривычной работы, лежали и храпели по всей палубе, не решившись спуститься в освободившиеся каюты.

Айны между тем собрались в руинах мостика и провели совещание. Туда пришли Виктор и Леон из машинного отделения, Иван и Сергей Колыванов уже были на месте, а Петр Кузнецов пытался оживить подбитую снарядом «эрликона» рацию, чтобы отправить очередное сообщение в центр. Бобров и Ван Линь при свете фонаря изучали японскую карту провинций Ямагути и Хиросима, занимавших самую южную часть крупнейшего острова Хонсю. Двигатель судна опять работал на малых оборотах. Волна плескала в борт.

– Нам надо учитывать Цусимское течение, иначе нас сильно отнесет к северу, оно довольно сильное, – отметил Виктор Крынка, однако пальцем в карту тыкать не стал, потому что его руки были до локтя испачканы машинным маслом.

– Сергей делает поправку на течение, – ответил Иван за стоявшего у штурвала Колыванова.

– Как мы будем действовать после высадки в Японии? У нас есть там контакты? – Бобров задал главный вопрос, давно всех волновавший.

– В общих чертах – мы будем совершать диверсионные нападения, они должны происходить непрерывно и идти по нарастающей. В качестве контакта мне давали группу некоего Рамзая. Однако с ними уже примерно год нет никакой связи. Думаю, они провалены кемпентаем, и выходить на них нельзя.

– Мы высадимся прямо в порту? Симоносеки – крупнейший рыболовный порт, и там сильные бандитские группировки, которые, конечно, сотрудничают с полицией и кемпентаем, – отметил Ван Линь.

– Японцы все бандиты, – проворчал Леон. – Поглядите только на их прищур, как у самых отпетых одесских воров.

– Нет, высаживаться в порту нельзя. Они сразу начнут выяснять, кто вел судно и воевал с подлодкой. Нам это не нужно, – ответил Иван. – Надо посадить судно на риф и растасовать всех по плотам. Тогда есть шанс затеряться. Прикинемся потерпевшими кораблекрушение. Вы нашли в лоции подходящую скалу? – спросил он Боброва.

– Да, – кивнул тот.

– Какое у нас будет прикрытие, когда мы окажемся на суше? – задал вопрос Кузнецов.

– Попробуем устроиться на лесоповал или рудник, куда берут изгоев вроде нас, айнов. Так легализуемся.

– Ха! Откуда ушли, туда пришли? На фига было через полмира добираться, чтобы угодить на лесоповал? – подал голос от штурвала Колыванов.

– Всем ты недоволен, старый товарищ! – поднявшись на ноги, похлопал его по плечу Иван. – Итак, утром, на подходе к Симоносеки, реализуем наш план. Всем разойтись, готовиться к высадке! – И товарищи, согласно кивнув, разошлись по своим постам.

Теперь у штурвала снова занял место неутомимый Иван. Увидав Колыванова, тащившего на бак одну из больших камбузных кастрюль, Бобров спросил:

– Решил коком заделаться, Сережа?

– Если ты на ужин тротил схаваешь, то да, – недружелюбно ответил взрывотехник. Он прихватил из рундука возле орудия пару осколочно-фугасных снарядов, притащил воды, развел небольшой костерок из досок за носовым кнехтом. Вскипятив воду, он выкрутил взрыватели и аккуратно опустил снаряды в кастрюлю. Вскоре из них потекла желтая жижа, не смешивавшаяся с водой… Расплавившийся тротил он вылил в кастрюлю поменьше, тоже заранее нагретую, чтобы избежать образования взрывоопасных кристаллов в расплаве. Это способ получения взрывчатки вполне безопасный, если иметь снаряды, снаряженные чистым тротилом, как в морских минах. Однако если заряд составлен из так называемой французской смеси, которой, например, снаряжали советские снаряды военного времени, наполовину состоящей из селитры, или же морской смесью для торпед, включавшей половину гексогена и пятую часть алюминия, то результат процесса мог быть неоднозначным, вплоть до самоликвидации инициативного сапера… Из получившегося круглого слитка Сергей зубчатым ножом не без ожесточения напилил толовых шашек различного размера. Петр, отправленный обшарить судно, принес ему пару фотоаппаратов, забытых во время бегства в пассажирских каютах. Также он прихватил несколько выкрученных из снарядов детонаторов и присовокупил к ним обнаруженную в подшкиперской коробку с детонаторами для ручных гранат. Из выпотрошенных фотоаппаратов, тола, горсти патронов и детонаторов Колыванов собрал пару качественных диверсионных устройств и несколько бомб попроще.

Меж тем корабль все плыл вперед. Утром, по мере того, как солнце поднималось навстречу ползущему увечному судну, все больше парусных рыболовных лодок им попадалось. Еще до зари японские рыбаки вышли в море, чтобы поспеть и пораньше забросить сети или бамбуковые удочки в местах лова. Лосось, сардина иваси и прочая рыба были основными источниками животных белков в меню простого островитянина. Рыбаки были в основном в одних набедренных и налобных повязках. Но среди них виднелось и немало женщин – видно, военное время внесло поправку в состав рыбацких команд.

Судно еще немного осело, но было вполне на плаву, однако, в планах Ивана было навести панику.

Ван Линь и Минь принялись тормошить и пинать спящих корейцев, скрючившихся от ночной прохлады, и будить их, крича:

– Просыпайтесь, судно погружается, срочно надо делать плоты!

Корейцы просыпались и с выпученными от страха глазами принимались метаться по судну. Однако крышка затопленного трюма, забитого сосновым брусом, была уже гостеприимно распахнута, и китаец быстро канализовал энергию терпящих бедствие людей перед лицом их неминуемой гибели. Организованные им группы при помощи талей извлекали из трюма пачки бруса и, разобрав их, с восточным усердием кропотливо связывали тросом в плоты. Посудина, естественно, заметно осела по мере извлечения плавучего материала из затопленного трюма, что наглядно подтверждало версию о тонущем судне. Палуба накренилась, так что по ней трудно стало ходить. Плоты прикрепили к талям шлюпбалок, чтобы аккуратно спустить их на воду.

Впереди показалась темная полоска берега, и глаза Ивана и его товарищей без остановки рыскали по покрытой рябью волн, блестевшей на солнце поверхности моря в поисках обещанной лоцией скалы. Той самой, на которую они намеревались посадить тонущее судно. Берег все приближался, кругом в пределах видимости становилось все больше рыбацких суденышек, ведущих лов, однако казалось, что никто из них не обращал внимания на идущий в направлении Симоносеки накренившийся корабль.

Наконец острый глаз охотника и моряка заметил участок на море, прямо по курсу, где волны двигались довольно хаотично.

– Вот она, эта банка! – Иван указал товарищам обнаруженное им морское препятствие. Тотчас, как было условлено заранее, он подал по судовому телеграфу команду «полный вперед», чтобы вернее насадить судно на скалу. Двигатель загудел сильнее, и «усы» кильватерной волны выросли. И всего через несколько минут раздался страшный скрежет, от толчка все полетели на палубу, нос судна слегка приподнялся, корма просела. Двигатель взревел и затих. В наступившей пугающей тишине раздался крик Ван Линя, по-корейски вопившего:

– Мы тонем! Быстро спускайте плоты, или мы все погибли! – Он сразу сплотил вокруг себя группу крепких корейцев, которые уже помогали ему делать плоты. Повинуясь инструкциям Ван Линя, они организованно вывесили плавсредства над морем и быстро спустили их на воду. Корейцы гроздьями посыпались на плоты, которые, по мере их заполнения людьми, отталкивались от судна шестами, и их пассажиры, гребя досками, устремлялись к далекому берегу.

Наконец палуба опустела. На ней остался один «лишний» плот, заботливо придержанный китайцем для своих.

В это время из люка машинного отделения выбрались мокрые и чумазые Виктор и Леон.

– Давайте скорее! Машинное затапливает, я открыл кингстоны. Судно может разломиться в любую минуту!

Два бывших моряка и китаец споро спустили на воду последний плот. Иван вышел из рубки, неся на плече несколько запасных весел, найденных в каптерке у боцмана. С мостика спустились Николай и Петр.

Когда все уже слезли на плот, с бака прибежал Сергей с тяжелым мешком за плечами, скользнул вниз по фалу и безо всякого аффекта сказал, успокаивая дыхание:

– Ходу, товарищи! Сейчас рванет! Поняв всю серьезность ситуации, айны налегли на весла. Гребцы держали их на весу, как туземцы на пирогах. Они успели отойти всего на пару десятков саженей, как на баке рванул оглушительный взрыв, во все стороны полетели металлические обломки, над головами засвистели осколки. Пока они, чертыхаясь, изо всех сил гребли подальше, на баке продолжали рваться зенитные снаряды. Нос судна окутало полупрозрачное дымное пламя пожара, а затем оно с громким треском переломилось в районе машинного отделения, корма резко ушла под воду, а просевший вперед нос остался на скале, уничтожаемый огнем.

– Черт, шнур слишком короткий получился! – досадливо заметил Сергей.

– Быстрее, сейчас наедут спасательные катера, полиция – нам надо добраться до берега в течение часа! – сказал Иван, делая гигантские гребки без видимых усилий. Его товарищам, поневоле совершавшим такую же интенсивную работу, то и дело приходилось меняться на веслах, чтобы сохранить темп.

Течение помогало им, относя к северу от порта, со всей его не к месту любопытной охраной и полицией. Однако гребля заняла у потерпевших кораблекрушение часа полтора, прежде чем они доплыли до берега. Наконец волна вытолкнула плот на пляж, почти затопленный приливом. Небольшие волны с шумом набегали на берег. Они попрыгали в воду, забросили весла подальше в откатывающуюся волну, а плот, служивший доказательством их спасения с судна, наоборот, потащили повыше на сушу, чтобы его не унесло приливом. У полиции должно было возникнуть впечатление, что они такие же спасшиеся с судна обычные пассажиры, как и все прочие. Справившись с этой задачей, они без промедления двинулись вглубь суши.

Сразу за береговым песчаным баром начинались залитые водой чеки рисовых полей. Между них шла дорожка по дамбе, по ней они и двинулись в сторону видневшейся впереди деревни. Шум прибоя затихал позади.

Перед ними оказалась небольшая деревня, построенная на дюне и окруженная регулярной сосновой рощицей, очевидно, выращенной на дрова. Домики представляли реечный каркас, заклеенный бумагой. Двери – раздвижные рамы с той же бумагой. Высокие крыши их состояли из коры или плотных матов из листьев. Казалось, деревня находится на краю земли, далеко от остального мира.

Навстречу чужакам уже шел коренастый, короткостриженый мужчина в коричневых шортах и куртке кимоно, из которых высовывались жилистые руки и ноги. На голове была надета белая повязка.

– Староста, – успел шепнуть Ван Линь.

– Каким Буддой вас, чужаки, к нам занесло? Вы гайдзины?

– Нет, уважаемый! – быстро поклонившись, отвечал Ван Линь. Остальные тоже поклонились. – Мы плыли на судне из Кореи, из порта Пусан в Симоносеки.

– Впервые вижу таких длинноносых зайнити! – подозрительно прищурился староста.

– Вовсе нет, господин! Они не корейцы, а айны, с малолетства жившие в Корее, даже почти не знают японского языка. Очень опытные лесорубы, завербовались на рубку леса в префектуре Хиросима.

– А как же вы тут очутились?

– Наше судно атаковала неизвестная подводная лодка. Команда сбежала на шлюпках, бросив всех завербованных. Когда лодка всплыла, чтобы добить корабль, мы увидели на ней европейские буквы. Должно быть, это американцы были. Но Будда спас нас, когда они стали заряжать пушку, у них что-то взорвалось, и лодка исчезла под волнами. А нас на корабле принесло к этим благословенным берегам, и, когда судно наскочило на скалу, мы сколотили плот и поплыли к суше. Другие тоже плыли на плотах, но куда их вынесло, мы не знаем.

– А бумаги у вас есть?

– Только корейские справки из префектуры. – Ван Линь протянул старосте завернутые в кусок резинового плаща бумажки, устроенные им корейскими партизанами. – Наши контракты погибли на корабле, вместе с нашими пожитками. – Он принялся перечислять выдуманные ими японские имена, записанные в этих бумагах.

– …И мы с моей женой вместе с ними, я повар.

– Да, только прибавки буракуминов нам здесь еще недоставало. Ладно. Можете присесть в роще, я велю принести вам немного еды, и решим, что с вами делать.

Послушав старосту, они нашли небольшую прогалину под соснами за деревней и там сели.

– Кто такие эти буракумины? – спросили в унисон Крынка и Колыванов.

– Это каста японских неприкасаемых, – ответил Ван Линь. – Вроде бывших дворян в СССР до 1936 года. Люди без прав. Потомственные кожевенники, мясники, золотари, работники скотобоен, дворники, изготовители зонтиков, преступники, проститутки, нищие, простонародные актеришки, тюремщики. Ну и разные меньшинства, в том числе айны. Обычно живут в деревнях на отшибе. Преступникам да актерам разрешалось, пройдя религиозное очищение, стать обычными японцами. У остальных бураку такого права не было. Официально их отменили давно, а на самом деле как были отдельные школы и храмы для них, так и остались.

– То есть мы – люди с пожизненным поражением в правах?

– Точно так.

Вскоре к потерпевшим кораблекрушение подошли пожилые мужчина и женщина, принесли пару старых одеял и треснутый глиняный горшок, в котором были сложены вареные бататы и горстка проса.

Вежливо поблагодарив, чужаки принялись за еду, которая, впрочем, быстро закончилась. Иван, которому его порции хватило на один зуб, был особенно недоволен.

– Кстати, в Ипонии будем жить монашеским чином, без баб! – неожиданно объявил Иван.

– Почему это?! – слегка возмутился Кузнецов.

– Ты знаешь, зачем Петр Первый приказывал своим гвардейцам в штаны редьку закладывать?

– Зачем? – удивился Кузнецов.

– Чтобы их мужество казалось больше, чем у шведских солдат. То есть они храбрее. И вот, ипонки, ежели нас увидят, сразу смекнут, что никакие мы не азиатцы, а натуральные русаки. И стукнут, куда у них тут надо. У Ван Линя спроси!

Китаец сдержанно кивнул. Петр озадаченно замолк.

Некоторое время они просто отлеживались и дремали после бессонной ночи и гонки на плоту.

Однако, очевидно, какая-то связь с внешним миром в деревне была. Видимо, телефон. Потому что и часа не прошло, как по дороге со стороны Симоносеки подъехала старая машина. Из нее вылезли трое качков, распахнутые кимоно которых открывали цветастые угрожающие татуировки.

– Это расписные, якудза, – шепотом предупредил Ван Линь.

Японцы, прищурясь, некоторое время созерцали сидящих на земле айнов.

– Где ваши татуировки, айны? – спросил самый здоровый из бандитов, стоявший чуть впереди.

– Их унесло на лодке в Корею совсем детьми, не успели татуироваться, – отвечал Ван Линь.

– А ты, китаеза, не мешайся, пусть сами ответят! – с ленцой заметил мафиозо. – Ты, здоровый, ну-ка поднимись! – ткнул он пальцем в сторону Ивана. Тот поднялся, выпрямившись во весь рост. – Какой здоровый! Прям гайдзин какой-то, голландец! Ладно, будете работать на нас грузчиками в порту. Денег давать не будем, но кормить станем сытно. А ты, – он снова ткнул пальцем в Ивана, – будешь в боях участвовать, а в промежутках изображать макивару для сумоистов.

– Ии-е! – Иван покачал головой.

– Нет?! Мне перечить?! – Японец аж подскочил. Он резко крутанулся на месте, нанося ногой удар маваши-гери – смертельный боковой в голову. Щиколотка его была молниеносно перехвачена стальной ладонью Ивана, и тот, крякнув, метнул японца точно молот в ближайшие сосны, в одну из них который с треском впечатался. Наступила пронзительная тишина. Иван со значением посмотрел на остальных якудза. Затем младший из бандитов подбежал к ошалело сидевшему, привалясь к сосне, предводителю и заботливо стал приводить его в чувство. Прибитый японец через некоторое время оклемался, поднялся, ухватившись за поясницу, и молча похромал к машине в сопровождении поддерживающего его под руку соратника. Бандиты уселись в машину и укатили в сторону деревни.

– Прям жена у него, – заметил Иван.

– Это у якудза заведено, как у самураев раньше было. Ученик везде-везде с наставником, – заметил Ван Линь.

В это время начался и все усиливался дождь, шуршавший по кронам сосен. Иван решил, что оставаться в этом месте не имеет смысла. Вместе с китайцем они отправились навестить старосту.

Бандиты, судя по всему, уже уехали в город. Иван постучал в дверь дома старосты. Поскольку отсидеться в убежище из реек и бумаги не представлялось возможным, входная рама отъехала в сторону и показался мрачный староста. Под глазом у него налился здоровенный фингал.

– Господин староста, мы теряем тут время, а нам надо на что-то жить! – сказал Ван Линь. – Мы законопослушные подданные, в Корее не имели сношений ни с лесными бунтарями, ни с городскими бандитами. И на обретенной родине не хотели бы начинать с этого. Мы пойдем в сторону Хиросимы, через горы, и за несколько дней, если духи предков дозволят, доберемся.

– У якудза связи в кемпентай, они могут за вами поехать.

– Значит, они нагонят нас по дороге. От этих уважаемых людей мы прятаться не станем. А может быть, их устроят ваши записи о нас, которые вы сделали в деревенском регистрационном журнале! Так мы пойдем – очень благодарны за вашу помощь! Здоровья вам! – Китаец поклонился, и оба путешественника отправились назад. Через пять минут группа бодро устремилась цепочкой по обочине дороги на северо-восток, в сторону Хиросимы.

Группа быстро и целеустремленно двигалась вдоль хорошо отсыпанной гравием дороги, способной функционировать во время тропических ливней. Головы и лица их скрывали старые широкополые крестьянские шляпы, позаимствованные в деревне. Им еще предстояло пройти более ста пятидесяти километров через горы, поэтому они спешили. Их весьма разнокалиберные фигуры, в большинстве, однако, превосходившие рост среднего японца, привлекали внимание едущих мимо крестьян. Зрелище точно соответствовало японским преданиям о духах гор, привидениях и прочей нечисти. Да и лохмотья, в которые путники были обряжены, отбивали оставшееся желание свести с ними знакомство покороче. Постоянно встречались повозки с овощами, а также с навозом на удобрения.

Прежде чем легли сумерки, они успели пройти быстрым шагом километров двадцать, миновав несколько деревень. В предвечернем тумане впереди уже ясно поднимались невысокие горы Тюгоку.

В это время позади них раздался приближавшийся шум автомобильного мотора. Машина затормозила буквально в нескольких метрах за спиной.

– Ямаре! Стоять! – пролаял по-японски командный голос, показавшийся всем весьма знакомым. Путешественники одновременно развернулись, сбросив шляпы на шнурках за спину.

Японец, облаченный в жандармскую форму, был, разумеется, сразу узнан. То же можно сказать и о нем: из узких, восточноазиатских, его глаза сделались круглыми, как у европейца.

Он схватился за немецкий «шмайссер», висевший на его плече, и наставил его на путников, разразившись целой речью на ломаном русском языке:

– Я так и знар! Да! Эти безумные рассказы корейцев о подводной родке, которая взорварась и утонура, о корабре, который сам допрыр до Ниппон и взорварися у берега, – это не могро быть ничито иное… Ну, здравствуйте, товарисчи! Вы попарися кемпентай микадо!

– И ты не кашляй, господин Хакамада! – ответил Иван.

– Торквемада! – взвизгнул японский контрразведчик. – Наконец-то я захватир вас!

– Я вижу, майор, ты не стал кончать с собой посредством национального искусства харакири, – грубо ответил Иван. – Значит ли это, что ответственность за то, что ты привез в Харбин группу, которая уничтожила бактериальную клинику доктора Ишии, а потом и весь штаб Квантунской армии, ты теперь возлагаешь не на себя, а на кого-то другого, Есибарка?

– Чито? – вылупился Есибару.

– И сказал Господь: не кроликов привел ты ко мне, Иуда, но волчищ в овечьих шкурах. Я думаю, доктор Ишии уничтожил бы любого своего сотрудника, кто бы знал, что он сам доставил в свою же зловонную лабораторию тех, кто ее дотла и спалил. И конечно же убил бы и любого, кто привел к этому печальному событию, подсунув ему очень опасный подопытный материал. Однако майора кемпентай он, конечно, поопасался убирать, все скрыл и организовал твой срочный перевод подальше от Маньчжурии, в Симоносеки. Я угадал?

– И чито?

– А что, если о твоем упущении узнает руководство? Вопрос о харакири не остается ли до сих пор открытым?

– Я вас всех перестреряю! – Руки японца затряслись. – И ваши тирупы будуть морчать!

– Во-первых, в этом случае может приехать какой-нибудь тайный партизан из Кореи и заложить тебя твоему начальству. И вопрос о харакири станет еще более актуальным. Во-вторых, когда Ипония непременно будет поражена нами, здесь появятся наши оккупационные войска, и ты попадешь в руки НКВД – при Ежове они получили хорошую практику, да и учились они тогда у лучших европейских специалистов из гестапо. Ну и в-третьих, надо снять предохранитель. – Иван, сделав неуловимое движение и оказавшись на несколько метров ближе к майору, пригнул ствол автомата к земле и сдернул магазин. – Он неудобный и сами дойцу обычно им не пользуются. А ты включил и забыл. Да не переживай – все равно темп стрельбы у него низкий, это не пэпэша, и всех пристрелить тебе бы не удалось, и ты тоже умер бы. Итак, мы сможем договориться, Есибарка?

– О чием? – ошарашенно спросил Торквемада, все еще пытаясь инстинктивно высвободить автомат.

– Мы хотим легализоваться и начать разведработу в районе префектуры Хиросима. Мы будем рубить лес и запускать везде свои щупальца. Центр требует всесторонней информации. Россия побеждает Гитлера и скоро войдет в Берлин. А потом она отправится пересмотреть ипонские колониальные планы на Дальнем Востоке. Много времени это не займет. А ты при этом уцелеешь и после нашей победы будешь вознагражден. Кроме того, и сейчас дадим денег. Ну как, лады?

– Хорошьё, – кивнул майор после минутного раздумья. – Чито вам надо?

– Сейчас дай нам справку, чтобы с ней была возможность спокойно добраться до Хиросимы. Там мы устроимся на работу. А в принципе будут нужны такие бумаги, которые нас легализуют и дадут возможность передвигаться по Ниппон. Москве нужна информация! Из нашей девушки, кстати, получится отличная пусанская журналистка, а из нашего деда, – он кивнул на Боброва, – который хорошо балакает по-немецки, – отличный немец азиатской укупорки, из тех, кто не спешит со своей новой родины в свой погибающий фатерлянд. Только для этого им и соответствующие документы нужны. А из всех остальных из нас выйдут только презренные айны, но в то же время и очень нужные для тяжелого физического труда буракумины.

– Хорошьё. Когда бумаги?

– Через неделю, в Хиросиме. Приезжай. А друзьям своим расписным скажи, что с нами все в порядке.

Японец, сосредоточившись, быстро черкнул пару строк на листке служебного блокнота, заверил личным штампом, отдал Ивану, сел в машину и уехал. Между тем, как заметил Иван, китаянку всю трясло как в лихорадке. Она глядела исподлобья, и зрачки ее сузились, как булавочные головки.

– Чего ты, простудилась? – участливо спросил ее Иван, глядя вслед удалявшейся машине.

– Это тот человек, он вел солдат, которые убили всех в нашем квартале, убили мою семью! Я хочу его убить! – перевел ее Ван Линь.

– Придется тебе обождать малость, – отвечал Иван задумчиво. – Пока он нужен для дела.

Так как уже смеркалось, они ушли с дороги и заночевали под деревьями.

Наутро группа продолжила свой путь по холмистой местности. Повсюду виднелись, помимо полей, купы тутовых деревьев, листьями которых кормят шелковичного червя. О шелковичном черве однозначно говорили и поднимавшиеся в некоторых местах жестяные трубы над высокими бараками шелкомотален. Завербованные и буракумины не ездили в автобусах, по крайней мере в провинции и не в своих буракуминских районах. Один раз путников подвезли в кузове грузовика километров на сорок. Но подниматься в горы им пришлось пешком. Горы казались не выше, чем внутренняя крымская гряда, их склоны были довольно пологими, и только на горизонте виднелась остроконечная вершина, явно достигающая километровой высоты. Склоны покрывал лиственный лес, на ровных местах расчищенный под крестьянские хозяйства.

Колыванов пнул ногой один из камней на обочине, блестевший серым шероховатым изломом.

– Горы невысокие, наподобие Крымских. Чего говорит геология? – поинтересовался Иван у Сергея.

– Геология говорит, что горы сложены по преимуществу гранитом. А в Крыму – в основном известняк, осадочная порода.

– Чё, вулканы тут?

– Нет. Магма проникла в верхнюю кору, подошла к поверхности, но не вылупилась. Образовались гранитные купола, в виде цепи вспучившихся холмов. Потом их внешние осадочные слои размыло, открылся гранит. Хотя к северу отсюда есть и настоящие вулканы.

– Ух ты! Вулканы, извержения – это интересно!

– Пора бы рассказать нам подробности нашего задания, товарищ Иван, – сменил тему разговора Бобров. – Зачем мы идем конкретно в Хиросиму?

Иван ответил не в ту же минуту. Сначала он огляделся. Перевал был уже близко. У дороги виднелась пустынная буддийская кумирня, вокруг не было ни души. Это его устроило, и он кивнул всем на тень под деревьями:

– Отдохнем.

Там тек ручеек, в котором путники с облегчением остудили натруженные ноги. Все расположились полукругом вокруг своего предводителя.

– Значит, так, – начал Иван. – Конкретно в префектуре города Хиросима, границу которой мы уже пересекли, находится военно-морская верфь Куре, одна из трех главных военных верфей и военно-морских баз Ипонии: Куре во внутреннем Ипонском море, Нагасаки на южном конце ипонских островов, и Йокосука, находящаяся дальше к северу, вблизи ихней столицы Токио. На каждой из этих верфей построено по одному гигантскому линкору типа «Ямато». Это «Ямато», «Мусаси» и «Синано». В этих военных гаванях они и базируются. На них дальнобойные пушки калибром двадцать дюймов! Ни у кого таких кораблей больше нет. Они их спроектировали в тридцатых годах, чтобы превзойти и разгромить самые мощные американские и английские линкоры. Они намного превосходят наши линкоры «Советский Союз», которые мы только успели заложить перед войной, – а у них эти уже на плаву! Самые новейшие американские линкоры они тоже превосходят. «Мусаси» и «Ямато» год назад уже ходили на юг, чтобы навязать американцам морское сражение и устроить новый Перл-Харбор. Но те ловко уклонялись и линкорам удалось заполучить только несколько американских бомб. С этим они и вернулись. С помощью этих своих линкоров японцы препятствуют американцам занять Филиппины, а нам же пушки этих кораблей помешают высадить десант на Курильские острова и остров Хоккайдо.

– А другие линкоры у них есть?

– Конечно. У них есть их еще полдюжины – в основном-то они времен инпериалистической войны, – но в их числе имеется и пара линкоров типа «Нагато», спущенных на воду уже после войны, с шестнадцатидюймовками, как у, например, американской «Айовы» или у проекта «Советского Союза», а остальные ихние корабли с четырнадцатидюймовками – и это все одно мощнее, чем у старых царских линкоров с их тринадцатидюймовыми орудиями. И еще вдобавок у них имелись старые быстроходные линейные крейсера «Конго», но, кажется, американцы их уже потопили. В общем, часть из них по ударной мощи примерно такие же, как наши несчастные «Севастополи» с дюжиной тринадцатидюймовок, другие же их превосходят.

– А почему несчастные «Севастополи»-то? – спросил Колыванов.

– Ну как. Один в девятнадцатом в Питере у заводской стенки сожгли, так его и не восстановили, умениев не хватило. Другой недавно там же немцы бомбой разбили, полэкипажа погибло. Правда, линкоров типа «Императрица Мария» – так вообще ни одного не осталось: кого взорвали, кого белые угнали и в Африке на лом продали… Но суть одна. На море с ипонцами нам не тягаться. Одна надежа у руководства на нашу группу.

Поэтому продолжу про наши задачи. В Хиросиме и Нагасаки также располагаются многочисленные военные заводы флотских вооружений, принадлежащие ипонским дзаибатсу «Сумитомо» и «Мицубиси». Кроме того, в Хиросиме расположен операционный штаб ипонского военно-морского флота, дублирующий главный морской штаб в Токио. И еще тут находится командование Второй территориальной армии Ипонии вместе с парочкой дивизий. Мы должны постепенно решить и эти проблемы. Но главное – три «Яматы». Берия мне так и сказал: не потопишь главные ипонские линкоры – не возвращайтеся. Сладим с ними – может пороху у нас еще на линкоры «Нагата» хватит.

– А что такое дзаибатсу? – поинтересовался Кузнецов.

– Дзаибатсу, Петя, это такие ипонские гигантские инпириалистические тресты, каждый как отдельный наркомат. А ихнее интересное название, должно быть, означает, что с преступной ипонской верхушкой у них все зашибись и вась-вась. Ну, типа, круче только яйца вкрутую.

– Ага…

– А не придают ли наши вожди излишнее значение линкорам? – с сомнением спросил Бобров. – Глядите: новехонький линкор «Принц Уэльский» вместе с линейным крейсером японцы разбомбили под Сингапуром в конце сорок первого года, да и наш линкор немцы через год уестествили одной бомбой… Про Перл-Харбор я уже молчу, где семь из восьми американских линкоров японцы раздолбали…

– Что касается нашего разбомбленного линкора, то «Марат» уже к инпериалистической устарел, палубное бронирование даже собственный калибр выдержать не могло. Поэтому в последнее время его даже в Маркизову лужу пострелять не пускали, использовали с места, как плавучую батарею. А с корабельными зенитками у нас и вообще плоховато.

В Перл-Харборе американские линкоры тоже довольно устаревшие в большинстве своем были. Да и авианосцев, для того чтобы ипонские линкоры разбомбить в море, у нас-то ведь нет ни одного.

Ну а «Принца» английского, как я читал, атаковали целых семьдесят ипонских торпедоносцев с аэродромов в Бирме. И если его прикрывали четыре дивизиона собственных зениток, то на «Ямате» их в полтора раза больше. Значит, для такого же удачного удара нужна уже целая сотня торпедоносцев. А у нас во всей флотской авиации есть столько? Потом, эти линкоры не ходят без специального авианосца прикрытия, с несколькими эскадрильями истребителей на борту. Это почти полсотни летающих зажигалок «Зиро». И это ведь против наших фронтовых истребителей с их бронеспинками и пушками они бледный вид иметь будут. А супротив тихоходных торпедоносцев у них все преимущества быстроты и маневра. Так что нет, не случайно американцы свои линкоры на воду спускают. Пополам, конечно, с авианосцами. Так что три «Яматы» – все-таки главная наша забота.

– Кстати, по поводу как раз подрыва линкоров, – заметил мореман Крынка. – Японцы ведь не беспамятные. Я читал в «Морском вестнике», что в январе семнадцатого прямо в Йокосуке рванул крейсер. Пороховые погреба взорвались, совсем как годом раньше у «Императрицы Марии» на рейде Севастополя. Да и в Англии такое же было. Проще говоря, немецкие диверсанты еще в ту войну все флоты Антанты обучили быть настороже. Охрану с той поры усилили, нынче о диверсиях на флотах не слыхать. Как же нам справиться с этим?

– Совсем не факт, что это везде немцы постарались. Например, англичанам наши линкоры у Босфора или Зундских проливов соответственно тоже на хрен нужны были. Руки у них длинные – кто, по-твоему, Распутина застрелил, чтобы он Николашку на мир с немцами не сговорил? Англичанин это был, точно, – у думца Пуришкевича ведь руки тряслись от испуга, не попал. А сейчас у немцев бомбы есть – сбросил и улетел, куда твоему диверсанту… И вообще, не боись, Виктор, решим вопросы по мере вставания, – подбодрил Иван товарищей. – Мы не немцы и не англичане – от нас не отвертишься.

– А что японские авианосцы? – спросил Крынка. – С ними как?

– Скажу! У ипонцев епинацкое число этих авианосцев, среди которых десяток главных, их названия своеобразны для русского уха: Серю и Херю, Каки и Обкаки, Икота, Сикаку, Ряха и другие. Но нам они помешать особо не смогут – разве высадке на Курилы. Потому, от Сахалина до Хоккайдо рукой подать, а в другой руке будет наша многочисленная фронтовая авиация, которая ипонцев отгонит. Наши самолеты лучше защищены и вооружены. У них же, как говорилось, знаменитый морской истребитель «Зиро» – алюминиевая банка с жестяными баками верхом на мощном моторе. Из маузера прострелить его можно. А у наших, как упоминалось – бронеспинки, бронестекло, пушечное вооружение… А когда самых мощных ипонских линкоров не станет, тогда американцы должны будут связать боем все ихние авианосцы, им это необходимо, чтобы захватить обратно Филиппины, и ипонцам не до нас будет.

– Что-то я не уверен в правильности передачи вашими устами японских названий, товарищ Иван, – едко прищурился Бобров, внимательно все слушавший.

– Есть такое чуток, но менять пришлось весьма немного – сами знаете, какие у ипонцев названия! Как разговорный матросский язык, такие названия. Я лично уверен, что исторически произошло массовое заимствование этих ипонских слов нашими знаменитыми первопроходцами на Курилах и Сахалине веке в семнадцатом-восемнадцатом. Не случайно именно ипонская мать занимает среди этих матросских слов такое почетное положение!

Ночевали путники на перевале, возле буддийской кумирни.

Утром путники спустились с перевала в сторону Хиросимы. Иван несколько угрюмо и с некоторым недоумением рассматривал подступающий к дороге вечнозеленый лиственный лес.

– Я вижу, товарищ Иван, вы высматриваете обширные сосновые леса, совсем как в Архангельской губернии? – спросил как-то слишком участливо Бобров.

– Да, Коля, кажется, я ошибся где-то.

– Не хотел разочаровывать тебя раньше времени, ошибся немного, километров на четыреста, – они начинаются к северу от тридцать пятой параллели. А здесь в основном лиственные породы, хотя и саженая сосна встречается, особенно на относительно засушливом побережье Японского внутреннего моря, со всех почти сторон загороженного горами.

– Ладно, нечего нюни распускать: нет елок – будем пилить лиственный лес! – отвечал Иван сурово.

Участок лесной вырубки они обнаружили нескоро, главным образом по жужжащему звуку пиления дерева, который издавали множество ручных пил, и происходящему периодически треску падающих стволов.

Вот группа айнов вошла на лесосеку, где руководил всем небольшого роста пожилой японец в очках. Увидев новый отряд рабочих, он радостно замахал руками и, мельком глянув на мятые документы, тут же их принял. Семилетняя мобилизация настолько вычистила ряды трудяг, что даже выполнение обязательного государственного задания находилось под угрозой. Делянка не была передовой в плане техники: на вырубке жужжала одна старая канадская цепная бензопила, а остальные рабочие пилили лес двуручными пилами. Их вручили и новым рабочим.

Когда они прибыли на отведенный участок, Иван критически огляделся:

– Вырубка лысая, как башка новобранца. А все потому, что пни практически отсутствуют, – деревья валят под корень.

– Они очень экономны к своим ресурсам, – пояснил китаец. – А вон там, в конце участка, смотри – рабочие сажают молодые деревца.

– На мой взгляд, не очень удобная пила, которая под корень пилит, – заметил Иван, с сомнением разглядывая полученный от работодателя инструмент с длинными ручками и опущенным к самой земле поперечным полотном.

– Просто у нас в лагерях другие пилы, поэтому непривычно, – заметил Петр Кузнецов. – Полмира проехали, воевали, чтобы по своей воле опять на лесоповал попасть… Это уметь надо!

В это время Иван сделал знак замолкнуть, так как объявился старший участка – седоголовый однорукий дедок, который быстро распределил новых подчиненных по местам. Новички, показывая рвение, споро принялись за работу, зажужжали пилы. Правда, пилили не все – Бобров и девушка к этому делу не привлекались, а принялись готовить еду из выданных им продуктов.

Рядом с отведенной новичкам делянкой работала группа других лесорубов.

Внезапно оттуда послышался крик: рухнувшее дерево задело кроной двух рабочих, придавив их к земле. Другие засуетились вокруг, пытаясь кто приподнять, кто отпилить вершину. Но в это время подошел здоровенный айн, держа в руках огромную слегу из отпиленной верхушки. Подсунув ее под тонкий конец упавшего ствола, он поднажал, так что дерево заскрипело, глаза его налились кровью, изо рта вырвалось какое-то замысловатое айнское выражение, верхушка приподнялась, и товариши живо вытянули пострадавших за ноги. Одному из них острый сук пропорол бок, и его быстро перевязали и унесли.

Меж тем дед-надзиратель крутился рядом, навострив уши, и, когда пострадавших вытащили, громко сказал:

– Я слышал, как теми же самыми словами, что эти подозрительные айны, ругались сорок лет тому назад пленные русские матросы! Надо будет обязательно донести на них!

Однако ничего сделать дед-надзиратель не успел, потому что всего через полчаса раздался его дикий вопль. Все сбежались на этот крик. Почтенный ветеран лагерной охраны лежал, придавленный упавшим деревом насмерть, однако поблизости никого не было и назвать виновника происшествия оказалось невозможно. Конечно, такая быстрая кара небес произвела на всех причастных должное впечатление.

По окончании работ, когда все уже умылись и поели, к новичкам подошел один из бригадиров лесорубов – судя по всему, именно он, а не начальник производства, всем здесь верховодил. Это был невысокий, крепкий, прямо глядящий в глаза собеседникам японец.

Он заговорил с Иваном, а стоящий рядом Ван Линь «подсказывал» где словом, где жестом «непонятное», на деле синхронно переводя речь японца.

– Я председатель нашего общества буракуминов. Вижу, вы люди достойные. Мы предлагаем вам сегодня прийти на вечернее религиозное собрание в нашем буракуминском храме, – рукой он показал на стоящее на отшибе строение, как и обычные японские дома, из палок и бумаги, в отличие от основательно выстроенных из дерева или камня старинных храмов, виденных ими ранее.

Приняв, разумеется, приглашение, новички тянуть не стали – тут же поднялись и следом за своим предводителем прошли в домик, куда их звал бригадир. Там уже расселись на постеленных на голом полу циновках несколько десятков лесорубов, к которым с краю присоединились и «айны». Горели на большом подсвечнике, похожем на буддийский, несколько дешевых жертвенных свечей. Внутри Ивану сразу бросился в глаза повешенный на торцевой стене большой мужской портрет, нарисованный на бумаге, не очень, правда, умело. Что-то знакомое было в нем – гуталиновые усы, прищур желтоватых глаз, зачесанные назад седые волосы. Правда, лицо было значительно уже, чем у советского вождя, а нос – прямо саблей, любой грузин обзавидуется! И усы, если присмотреться, тоже слишком длинные. Кто же это? Ивана заело любопытство, но спрашивать он не стал, ожидая, что сами все объяснят.

– Братья, провозгласим же снова пришествие нового вождя и освободителя угнетенных и отверженных – Иосефу Нобунага! – обратился к присутствующим бригадир, пригласивший новичков.

– Да! Да! Да! – зашумели собравшиеся.

– Среди нас те, кто впервые услышал об этом буракуминском Майтрее грядущего. Расскажем им!

– Да! Расскажем! Поведаем истину!

– Итак, слушайте! Четыреста лет назад великий человек, Одо Нобунага, собрал своих сподвижников за пиршеством и сказал им: «Самураи моего отца учили меня, каким должен быть настоящий самурай. Какие правила он должен строго соблюдать. …И где бы мы все сейчас были, если бы все это выполняли!» И он собрал всех: крестьян, изгоев-эта, отверженных-хинин – и создал из них асигару, пешее войско, вооруженное фитильными ружьями нового образца, которые привезли гайдзины-порутугаругу (португальцы). Он разбил с помощью асигару боевую конницу самураев и благодаря этому объединил Японию. Но его коварные враги не дремали, они предательски убили этого святого воина. И затем, когда война прекратилась, правители Токугава, как и прежде, отделили от общества эта и хинин и сделали их отверженными. И по сию пору мы остаемся изгоями, хотя сейчас правительство и император облегчили нашу жизнь по сравнению со старыми временами. Но на севере, в холодной Рошиа, правит воинственный перерожденец грозного Нобунаги, Иосефу! И когда их образы соединятся в одном человеке, это грядет наш освободитель, наш Будда Иосефу Нобунага! – закончил он.

– Дакара! Сорегу! Ари масу! Да будет так! – вскричали все присутствующие, захлопали и поднялись на ноги. На этом моление и закончилось. Люди стали расходиться, завтра спозаранку начинался новый рабочий день. Иван и Ван Линь подошли к апостолу новой веры.

– И много вас, тако верующих?

– Много, по всей Хиросиме, и в других префектурах, и даже буракумины, призванные в армию и на флот есть среди нас.

– А почему вы так уверены, что Иосефу – перерожденец Нобунаги? Ведь он не японец?

– Знаете вы сказание про тридцать восемь самураев?

– Про сорок семь, может быть? – уточнил Ван Линь.

– Нет, происшествие с сорока семью самураями произошло только двести лет назад. Там была справедливая месть за убитого предводителя. А это дело произошло еще за полтора века до них и было обычным предательским замыслом убийства. Однажды самураи договорились войти в комнату, где спал Нобунага, и зарубить его. Чтобы действовать тихо, они решили заходить по одному – если первый сразу не выйдет, к нему присоединится следующий и так далее. Однако Нобунага не спал и подслушал, как они тихо договариваются за его дверью. Он стал с мечом возле входа, и как только первый самурай вошел, отрубил ему голову, так что тот и не вскрикнул. Потом вошел следующий. И так он зарубил всех тридцать восемь самураев. Иосефу, памятуя об опыте своего прежнего перерожденца, тоже подслушал планы врагов, которых у него было еще больше, обманул их мнимым спокойствием и тоже всех перебил поодиночке, хотя их у него были тысячи и десятки тысяч!

А еще вы должны знать, что Одо Нобунага погиб в храме, куда пошел, безоружный, почтить предков. Хотя во время схватки с врагами он отнял нагинату у одного из нападавших и зарубил ею многих предателей, но, не имея на себе доспехов, он был ранен и в конце концов погиб в огне пожара, зажженного изменниками. И смотрите: Иосефу учел этот опыт – он закрыл у себя большинство храмов, а в оставшихся никогда не бывает. Только явный перерожденец мог предусмотреть такую тонкость!

– Да, с этим можно согласиться! – глубокомысленно кивнул Иван. – Мы рады будем присоединиться к таким одухотворенным людям.

– Будем вам рады!

– Но у нас сразу возникла надежда и появилась к тебе просьба, уважаемый господин. Мой друг, – Иван повернул голову к Ван Линю, – патриот Ниппон и хотел бы свое умение направить на службе родине. У него есть опыт гражданского моряка. Он хотел бы служить императору во флоте, на батору шиппу, линкоре. Но нам сказали, что буракуминов могут призвать только в пехоту. Есть ли у вас возможность с кем-то переговорить об этом?

– Да, пожалуй. Это можно попробовать, – отвечал бригадир. – Как я уже говорил, во флоте у нас есть друзья. Но я бы хотел, чтобы и вы помогли нам справиться с одной проблемой. На соседнем участке верховодят якудза. Они предлагают поединок со своим чемпионом борьбы сумо, и если мы проиграем, они будут собирать с нас дань. Таковы их условия. Этот чемпион уже убил двух поединщиков с других участков. Можете ли вы нам помочь? – Он с надеждой оглядел мощную фигуру Ивана.

– Можно попробовать, – ответил Иван.

Поединок с чемпионом якудза должен был состояться в ближайший выходной, то есть уже через день, в пригороде Хиросимы. Разузнав, что на поединок борцов, возможно, придут посмотреть гайдзины-фашисты, Иван при помощи Ван Линя раздобыл поношенный костюм европейского покроя. Он велел Боброву на работе сказаться больным, а между тем отмыться в бане и, сказавшись немцем-экспатом, завербовать подходящего европейца из числа присутствующих на поединке. Разносторонние связи не помешали бы диверсантам.

Ранним утром толпа, состоявшая из айнов и других работников лесосеки, спустилась по горной дороге в пригороды Хиросимы. Нижние террасы холмов были засажены многочисленными темно-зелеными рощами мандариновых деревьев и той же смоковницей, что по ту сторону гор. Город Хиросима представлял своего рода японскую Венецию, расположенную на островах дельты реки Ота, а окраины его подходили к окружающим речную долину холмистым предгорьям и поднимались на них. Городские окраины, как и везде, состояли из одноэтажных домов, хотя часть из них была не только из палок и бумаги, но и из камня и имела (или планировала иметь) второй этаж. Проходившие навстречу по улицам японки в кимоно и сандалиях с большим интересом оглядывались на выделявшуюся среди прочих могучую фигуру бородатого варвара-лесоруба. Она напоминала им о знаменитых древних воинах-гигантах из клана Минамото, основанного императорскими бастардами. Они знали сказания о невиданной храбрости и невероятном беспутстве этих воинов. Однако существовавшая и поныне средневековая кастовая система не давала им никаких надежд воплотить в реальность их затаенные фантазии.

Вдалеке, на соседнем острове, виднелся разменявший четвертое столетие Хиросимский замок, над которым возвышалась центральная башня, похожая на многоэтажную буддийскую пагоду. «Небось помнит Шекспира», – сквозь зубы пробормотал Бобров, незаметно отделяясь от общей группы и уходя на другую сторону арены.

Ибо на пустыре, среди домов, располагалась настоящая арена под открытым небом. Это был круглый дощатый помост, вокруг которого расселись многочисленные зрители и уже прохаживался, разминая мышцы, чемпион борьбы сумо, принадлежавший к банде якудза. То был японец необычайного роста, не менее метра восьмидесяти, и в ширину как бочка, с толстенными руками и ногами, в одной набедренной повязке. Он весь блестел, намазавшись маслом, под которым переливались его яркие бандитские татуировки. Доски скрипели под его весом.

– Толстый брат доктора Ишии… – пробормотал Иван. – Пудов десять, не меньше, собака… – Он тоже разделся до трусов, блистая на солнце свеженанесенным на кожу коричневым ореховым настоем. Именно это заставляло его сосредоточиться: если схватка затянется, камуфляж может пострадать от пота. Этого надо было избежать, максимально сократив бой. Суть сумо была в сшибках всей массой на выбивание из круга – это ему растолковали. Однако бочкообразный японец явно был тяжелее Ивана, и надо было придумать соответствующую тактику против него.

Прищуренные глазки японца злобно блеснули при виде богатырской фигуры Ивана – он заранее ожидал легкой победы, однако размеры противника встревожили его, хотя отнюдь не сумоистское сложение лесного дикаря возбудило в нем уверенность, что благодаря своему весу он справится с возможными трудностями.

Соперники окунули ладони в ящик с тальком, который должен был помешать им соскальзывать с тела противников. Оба они стали друг против друга, и наступил момент звенящей тишины перед схваткой. Миг – и, повинуясь знаку рефери в белой налобной повязке, оба ринулись на соперника. Японец раскорячил руки, чтобы ухватить противника и не дать ему вырваться. У него возникла идея ухватить за косматую айнскую бороду, но толком оформиться она не успела. Иван принял низкую боксерскую стойку и рванулся навстречу, набирая скорость. Точно молния, мелькнул его кулак, с глухим стуком сокрушая челюсть чемпиона и отбрасывая гигантскую тушу назад, за пределы площадки. Раздался страшный грохот, когда сумоист приземлился спиной на край помоста и затем затылком соприкоснулся с землей и, перевернувшись, шлепнулся носом в пыль, оставшись неподвижно лежать в ней. Публика настороженно затихла, но молниеносное поражение было и взаправду. Сумоист якудза лежал ничком, не проявляя признаков активности. Иван, остановившись на середине помоста, недоуменно пожал плечами. Тут-то и поднялся страшный гвалт среди публики. Какой-то длинный светловолосый европеец даже вскочил с почетного табурета и бешено зааплодировал, крича что-то, вроде как по-немецки.

В это же время дюжина якудза с угрожающими криками, ринулась на помост, деловито доставая ножи. Дальнейшую сцену могла бы пояснить ускоренная съемка, но так как кинооператор на месте отсутствовал, то случившееся осталось неясно. Послышались хлопки, напоминающие частотой очередь из шарманки Гатлинга, и из атакующей толпы стали выпадать отдельные криминальные элементы, точно выбитые пулеметной очередью. Павшие бойцы образовали элегантный полукруг, в центре которого стоял ничуть не запыхавшийся, по-прежнему настороженный победитель. Подошедший арбитр попытался взять его за руку, чтобы объявить победу или дисквалификацию, никто не знает, потому что Иван и его отоварил по макушке, так что и тот присел на солнышке на четверть часа. Убедившись, что приблизиться к нему больше никто не решается, победитель молча сошел с помоста, собираясь уже удалиться. Бригадир лесорубов бросился к нему, хлопая его по плечу и всячески выражая свое дружелюбие.

В это время к длинному желтоволосому гайдзину, так восхищавшемуся молниеносной победой лесоруба, подошел какой-то европеец в неновом помятом костюме и вежливо поздоровался по-немецки.

– Моен!

– Моен!

– Как вам схватка?

– Блестяще! Конечно, не совсем по правилам сумо – но японцы очень утомительны со своими вековыми церемониями, поэтому такое зрелище очень освежает!

– Думаю, не ошибусь, если предположу, что вы голландец? – сказал старший из собеседников.

– Точно. Хаанс Гюйс из Дордрехта.

– Интересная фамилия.

– Предок получил ее, когда на кораблях адмирала Рюйтера в конце семнадцатого века бил чертовых англичанишек. На абордаже с носа английского судна сорвал флаг, по названию которого и получил прозвище. Оно стало нашей фамилией. А вас как зовут?

– Пауль Курелла, немец.

– О, саксонец?

– Берлинской настойки.

– Давно из Рейха?

– Довольно.

– Чем занимаетесь?

– Тем и сем. Стараюсь заработать. А вы?

– Так как я изучал японский язык в колледже Батавии, меня послали крепить содружество Рейха с восточным союзником.

– Ну и как он, союзник, поделитесь впечатлением?

– Если иметь в виду так называемое самурайское благородство, то ничего похожего на свойственное германцам великодушие к побежденному противнику. Мясники. Но солдаты они дисциплинированные, храбрые и упорные, а это главное в такой войне, как эта.

– Занимаетесь боксом?

– Любительски. Организую спортивные встречи союзников. Приехал подыскать таланты, и вот.

– Как насчет организации боя с этим здоровым айном?

– Я бы побился об заклад, что это европейская манера боя.

– Еще бы, его же учили в порту Пусана европейские матросы. Но успеха всегда лучше искать в метрополии. Поэтому он здесь. Пока перебивается лесорубом. Заступился за своих товарищей по работе против якудза. Как насчет организации боя в Иокогаме? Моряки любят бокс. И там больше шансов найти соперника с европейской школой бокса.

– Стоит подумать. У него в порядке документы? Здесь, в Японии, есть люди, отверженные кочевники, в горах. У них никогда не было документов, и они даже не могут никуда спуститься со своей горы.

– Не тот случай, все более или менее в порядке.

– Тогда можно и организовать.

– Однако нужно выбрать время, чтобы хватило на подбор соперника и рекламу боя.

– У вас американская хватка.

– Саксонцы всегда брали деловой хваткой, потому что силенок на войну у них никогда не хватало. Все ушло на захват Англии при Хенгисте.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Хаанс. – Заметано. Надо приурочить к началу какой-нибудь флотской операции, когда в Иокогаме соберется много моряков.

– Но эти операции секретные!

– Ну, я имею возможность узнать примерные сроки. А точнее нам и не нужно, за день такие вещи не готовятся…

– Пришлете телеграмму до востребования на местный почтамт на мое имя?

– Заметано!

Они обменялись крепким рукопожатием, и голландец-фашист удалился по своим фашистским делам.

Между тем к бригадиру-священнику лесорубов и к Ивану подошел коренастый пожилой японец со свирепым лицом, под его полураспахнутым кимоно были видны, как и у побитого чемпиона, татуировки якудза. Он смотрел исподлобья и был лаконичен.

– Значит, решено. Живите сами по себе. Но на наш участок никогда не заходите, пожалеете, – сказал он и, резко развернувшись, важно удалился.

– Я свою работу выполнил, – сказал Иван бригадиру на своем корявом японском. – Теперь ты давай.

Встреча с японским контрразведчиком Торквемадой произошла через день после поединка, на такой же хиросимской окраине. Ибо где-то в центре, возле знаменитого центрального моста через реку, встречаться было небезопасно: дикого вида бородача вполне мог задержать один из городских патрулей, что означало срыв контакта.

Иван терпеливо ожидал майора в тени большой вишни, возвышавшейся возле забора одного из домов, не подававшего изнутри признаков жизни. С ним был и Ван Линь. Майор пришел пешком, незаметно оглядываясь.

Он открыл калитку, и конфидиенты зашли во двор того самого пустующего дома и остановились у столика из досок под старым грушевым деревом.

– Что это за дом?

– Конспиративная квартира кемпентай. Но в сам дом ручше не будем заходить. Могут просрушивать.

Есибару достал из пухлой полевой сумки пачку документов без фотографий. Иван подал ему фотоснимки людей из своей группы, и они оперативно наклеили их при помощи тюбика с клеем. Потом японец быстро поставил на документы дубликат официальной печати, добытый из запасников кемпентай. По авторитетному мнению Ван Линя, документы вышли лучше некуда и давали возможность свободно передвигаться по стране.

Иван передал японцу некоторое количество еще остававшихся у него денег в качестве поощрения.

– А где тот мородой русский ретчик? – спросил майор. – Его я не увидер.

– Его нет с нами, – ответил Иван и тотчас подметил некое удовлетворение, мелькнувшее в глазах японца, но к ненависти заагентуренного контрразведчика отнесся спокойно.

– Мы получили очередное задание Центра, Есибару. Нам необходимо сфотографировать новые ипонские снаряды к большим корабельным орудиям.

– Вы имеете в виду орудия корабрей «Ямато»? – насторожился японец. – На эти суда срожно попасть. К тому же ходят слухи, что скоро фрот тэнно во граве с самим адмираром Ямамото отправится к Фириппинам, чтобы дать отпор американцам. И тогда вы эти могучие ринкоры не скоро увидите в наших портах.

– Я думаю, с такой легкой этой работой справилась бы и девушка. Та самая корреспондентка пусанской газеты, которая пишет для корейцев о могуществе метрополии. Она вызовет меньше подозрений, чем мужчина. И еще, поскольку ваша зона ответственности расположена на острове Хонсю, то, чтобы уменьшить риск лишних вопросов от вашего начальства, я бы предложил отправиться на южный остров Кюсю, в порт Нагасаки. Ведь линкор «Мусаси» там стоит?

– Да. Пожаруй, это не ришено смысра, – японец задумался. – И девушку меньше заподозрят, и я, прибыв в чужой сектор, буду иметь меньше вопросов от начаирства.

– И она очень хорошо знает ипонский язык.

– Хорошо. Фотоаппарат у нее есть?

– Разумеется, мы позаимствовали один с корабля, на котором разбились у Симоносеки.

– Договорирись. Не будем терять времени. Я достану разрешение на посещение судна. Встреча через три дня в Симоносеки у парома на остров Кюсю, мы поедем на моей машине. От Симоносеки до Нагасаки немногим борьше чем двести кирометров. До Симоносеки она пускай доберется на автобусе по восточному приморскому шоссе, тут тоже двести кирометров – меньше чем за день доедет.

– Савецкая власть будет вам благодарна, господин Торквемада! – Японца от этих слов слегка передернуло. Начался дождь, и встречавшиеся разошлись по сторонам, раскрыв зонтики, имевшиеся у них теперь как у всех порядочных японцев.

На следующий день Ван Линь, в сопровождении японского моряка низшего класса, принадлежавшего к секте почитателей Иосефу Нобунага, отправился в порт Куре. В заплатанном заплечном мешке китайца лежало белье, кулек с рисовым пайком, кусок мыла. А кроме того, старый тяжелый фотоаппарат с выдвижной гофрой и треснутым объективом и завернутый в бумагу кусок угля с прикрепленной к нему памятной табличкой от кочегаров каботажного судна, ходившего между южным островом Кюсю и японским Тайванем. В каждом из этих предметов находилось по килограмму тротила и детонатору с часовым механизмом.

В военной гавани китаец наконец увидел чаемый японский линкор. Это был гигантский корабль – четверть километра в длину, с десятиэтажный дом в высоту от киля до клотика грот-мачты, с высоко поднятым заостренным носом. Три огромные орудийные башни, в каждой по три чудовищных восемнадцати с половиной дюймовых орудия, самых больших из когда-либо существовавших, поднимались над бронированной палубой.

Орудия эти, скорее всего, были созданы с использованием английского проекта, не осуществленного из-за ограничений на тоннаж линкоров, введенных международным договором в двадцатых годах. Даже изготовленное с огромным трудом шестнадцатидюймовое орудие к так и не построенному линкору «Советский Союз» серьезно уступало им в разрушительной мощи.

Две с половиной тысячи человек экипажа населяли этот бронированный плавучий город, который толкали вперед четыре паровых турбины мощностью в сто пятьдесят тысяч лошадиных сил.

– Смотри, парень, где ты будешь служить! – с гордостью нарушил молчание моряк.

Вначале они пошли в портовый призывной пункт. Документы Ван Линя от кемпентай, в которых, разумеется, было проставлено японское имя, вполне устроили кадровика. К этому времени императорские армия и флот перестали быть слишком разборчивы в отношении призывного контингента.

Затем было посещение каптенармуса. Ван Линь переоделся в матросскую робу второго срока, получил подвесную койку и дневной рисовый паек. Его назначили в машинное отделение линкора «Ямато». Потом по кормовому трапу они поднялись на корабль, и Ван Линя поселили в один из тесных и душных матросских кубриков гигантского линкора.

Через два дня, дождливым хиросимским утром, Бобров провожал Минь на поезд железной дороги Саньо, идущий на Симоносеки. Билет приобрели заранее, в транспортной компании «Хиросима электрик рейлвей». Поезд казался немного ненастоящим, как в детской железной дороге, так как японская колея составляет всего 1067 миллиметров (английский стандарт для отдаленных гористых колоний вроде Новой Зеландии), соответственно меньше были и размеры вагонов. В багаже китаянки – маленькой сумке – лежал большой фотоаппарат. В нем находился килограммовый заряд тола и детонатор с часовым механизмом. Во второй половине дня Минь уже прибыла в наполненный приезжими Симоносеки, расположенный на самом южном конце крупнейшего острова Хонсю. Помыкавшись по городу, она с трудом устроилась на ночь в переполненную гостиницу, представившись корреспонденткой корейской газеты.

Наутро китаянка уже была у паромной переправы на самый южный из главных островов – Кюсю. Здесь уже подвизался на своей машине майор Торквемада. Молча он посадил ее рядом, и, переправившись на пароме без очереди благодаря его удостоверению контрразведчика, они поехали по дороге, шедшей по западной части острова, на самый его юг. Они проезжали одну промышленную зону за другой. Во второй половине дня они прибыли в Нагасаки, занимавший полуостров у большой бухты, в которой стоял военный флот. Когда-то сюда пришли первые русские корабли, и долгое время в последней трети девятнадцатого века здесь находился пункт их бункеровки и ремонта. В городе жило много христиан еще с тех давних времен, когда им приходилось скрывать свою веру. С той же поры тут проживали многочисленные иностранцы. Горы окружали город и разделяли его своими отрогами на несколько частей. Торквемада привез их ночевать в служебную гостиницу для военных.

Бобров, посадив Минь на поезд, направился на центральный почтамт. Патруль, остановивший Николая для проверки документов, оказался удовлетворен его новеньким удостоверением иностранца без гражданства. На почтамте, дождавшись очереди, он получил телеграмму следующего содержания:

«Срочно выезжайте Йокосуку, клуб Сенин. Соперник найден, но времени в обрез. Хаанс».

Если отбросить маловероятный для нищих буракуминов вариант полета на самолете, единственный вариант быстро преодолеть около семисот километров, разделявших Хиросиму и Йокосуку, – железная дорога. Но даже на курьерском поезде это займет по военному времени не менее четырнадцати часов. Выяснив график движения поездов в сторону Токио, Николай заторопился на лесосеку, где сейчас в поте лица трудились его товарищи.

Через пару часов, едва успев смыть трудовой пот и подновить ореховую раскраску, в город спустились: Иван, Сергей Колыванов – взрывник, Петр Кузнецов – специалист по радиоделу и Николай Бобров – «немец» – промоутер Ивана-бойца.

Все четверо ломанулись в железнодорожную кассу. Увы, но положенных им билетов третьего класса не было совсем! А в первый класс буракуминам лучше было не соваться.

И тут выручила находчивость Николая: он отыскал дежурного по станции и, мешая немецкие слова с японскими, убедил, что они везут чемпиона-самородка по боксу сражаться с призером-тяжеловесом из Йокосуки. А времени почти нет, так как моряков, возможно, скоро призовут исполнить долг перед их косоглазой Родиной.

Дежурный, как и большинство японцев, оказался фанатом борьбы (правда – дзюдо). Он поглядел на варварскую бороду Ивана, доросшую почти до середины груди (у порядочного айна она должна достигать пояса), пощупал его бицепсы и приказал кассиру выдать билеты из брони, в порядке исключения – во второй класс.

Поезд отходил через час. Спортивная команда заняла отдельное проходное купе. Загудел гудок, и вагоны шатнулись, трогаясь с места…

Стучали колеса по рельсам, раскачивались вагоны, ведомые паровозом. Железнодорожная колея практически по всей длине протянулась близ моря, что неудивительно в такой гористой стране, как Япония. Сначала вдоль внутреннего Японского моря, затем по берегу Тихого океана. Города, которые они проезжали, были затемнены для безопасности от налетов американской авиации. До ночи они успели проехать Осаку и миновать древнюю столицу Киото. Ночью они проехали Нагою и проснулись на рассвете уже за Сидзуокой. В окно, в направлении движения поезда, в глуби острова, виднелась сизая пологая коническая вершина, размеры которой были скрадены расстоянием.

– Что за горка? – шепотом нарушил молчание Иван, чтобы не услыхали в соседнем купе.

– Это знаменитый вулкан Фудзи, – тихо ответил Бобров. – Три тысячи семьсот метров, самая высокая гора в Японии. Переводится вроде «Подъем благородного человека». Эта гора – действующий храм. У ее подножия простерся знаменитый лес Аокигахара, куда в древности, согласно преданию, стаскивали стариков, чтобы они там помирали. А позднее там стало считаться богоугодным делом самоубийство, и теперь в хозяйственных магазинах поблизости от этого леса не продают крепкие веревки и ножи.

– Слыхал, что эта горка покрыта вечными снегами, но ее вершина на солнце уже светится, однако не блестит. Почему?

Бобров хмыкнул:

– Летом снег тает.

– Токио далеко?

– Километров сто с небольшим. Через пару часов в Йокосуку приедем, она поближе.

– А нельзя этот вулкан как-то активизировать? Как в фильме про детей капитана Гранта, – заинтересовался Иван.

– Саперной лопаткой огненное жерло захотелось расковырять, амба лошайн? Не получится, – заметил полусонный Колыванов. – Последний раз извергался во времена Полтавской битвы, сейчас давно спит. Да и до Токио в любом случае извержение не достанет – дураки они, что ли, под вулканом строить столицу? Пойду умоюсь.

Еще часа через полтора поезд круто свернул к востоку, на Йокосуку.

…Тридцать километров от Кавасаки до Йокосуки вдоль западного берега мелководного Токийского залива представляют собой сплошную линию гаваней и причалов. Однако к морю они выкатились только в пункте назначения – многолюдной Йокосуке, наполненной военными моряками. Гости Центральной Японии кряхтя вылезли на перрон, разминая затекшие ноги после коротких японских спальных полок. Здесь было немного прохладнее, чем в Хиросиме, – но не столько потому, что они перебрались севернее, сколько потому что чувствовалось охлаждающее дыхание Великого океана. Вокруг высились многоэтажные здания – портовая Йокосука была индустриальным и финансовым центром.

Необычными пассажирами тут же заинтересовался военный патруль, однако, проверив документы, он же и дал направление на клуб «Сенин», что значило в переводе «Моряк», упомянутый в телеграмме.

Не прошло и получаса, как они стояли перед неоновой красной вывеской, состоявшей из двух иероглифов: 船員 – что и обозначило «моряк» по-японски.

Это был большой моряцкий клуб, в прежние времена интернациональный, а нынче занятый моряками императорского флота. Голландец Хаанс тут же нашелся на месте:

– О, Пауль! Отлично, что вы так оперативно добрались. Флот собирается на выход, дело дней. Сейчас покажу соперника вашему чемпиону. Бой назначим сегодня вечером, у вас будет время подкрепиться и отдохнуть.

…Противником оказался здоровый молодой американский негр двухметрового роста, профессиональный боксер по фамилии Клей, оказавшийся по призыву на флоте и попавший в японский плен. Расконвоирован он не был, так как рядом с ним маячил унтер-офицер с кобурой на поясе.

– Для японцев что негр, что айн – все неполноценные люди, они будут смотреть бой с тем же чувством, как римляне наблюдали схватки гладиаторов, – объяснил Хаанс. – Клей уже участвовал в боксерских поединках, побеждал белых, что ублажало расовую гордость японцев. К нему благоволят, как к прирученной горилле, – дают погрызть сахарок, – он хохотнул.

– Наших зверей тоже неплохо было бы подкормить, – заметил Николай.

– Конечно, пойдемте, – понятливо кивнул Хаанс.

Он привел гостей в комнату в задней части клуба, куда им вскоре принесли японские матросские пайки, состоявшие из риса с кетой и овощей. Ивану досталась двойная порция. Всем выдали также по маленькой бутылочке саке. Иван, не чинясь, забрал их все, слил в пустую миску и выпил одним духом, ухнув как обезьяна. Затем удовлетворенно хлопнул себя по животу.

Хаанс наблюдал это с некоторым удивлением.

– Не знал, что азиаты могут столько выпить и не захмелеть.

– Вы посмотрите, какая у него борода, и все вам станет понятно, – отвечал «саксонец Пауль». – У нас, германцев, та же самая история. У кого хорошо растет борода, тому целая река алкоголя по плечу.

– Да, пожалуй, у нас так же, – мимолетно задумавшись, отвечал голландец.

Время ожидания прошло быстро. Вечером, за то время, пока Иван и его соперник разминались, постепенно набрался полон клуб зрителей – их было, на поверхностный взгляд, не меньше тысячи человек.

– Сборы будут большие, – заметил «Пауль», слегка повысив голос, чтобы одолеть шум зала.

– Вы должны учесть, что половина идет в пенсионный фонд флота, еще двадцать процентов берет клуб и двадцать – я за организацию поединка. На долю вашей команды достается десять процентов.

– Не согласен, давайте поделим пополам – ведь у вас иначе не было бы соперника для Клея. А клубу намекните, что десяти процентов хватит, иначе следующую схватку проведем у армейцев: может, они будут посговорчивее?

– Да вы настоящая акула, Пауль! – усмехнулся Хаанс. – Попробую уговорить.

Действительно, после проведенных переговоров гостям из Хиросимы было обещано двадцать процентов наличными иенами.

Наконец, когда вся публика была в сборе и должным образом разогрелась долгим ожиданием, грянул гонг и противники, поднырнув под канаты, вышли с противоположных сторон на ринг: черный гигант против коричневого.

Черный, не теряя время на оценку соперника, ринулся в решительную атаку. Молниеносные джебы, чередуемые сокрушительными хуками, оставили бы мокрое место от соперника менее крепкого, чем бородатый айн. Иван сразу понял, что человек этот ковал умение совсем не в схватках с «гладиаторами», где у противника был единственный интерес – отсрочить смерть еще на день угрюмой неволи. Нет, в тех схватках, где он бился, ставкой была не только жизнь, но еще одна ступенька наверх в гангстерской иерархии. Туда, где победителя ожидали власть и богатство, недоступные обычным черным в Америке. Поэтому из такой схватки всегда выходил живым только один.

– Чертова «белоснежка»! Ты русский? Турок? Из какого мусорного бака тебя вытащили? – Негр с невероятной быстротой осыпал соперника ударами чудовищной силы и английскими ругательствами, которых тот не понимал. Привыкший к быстрым победам, негр сжимал зубы и стремился нанести еще более быстрые и сильные удары. Но его враг казался сделанным из стали, хотя глухие звуки ударов перчаток по его предплечьям, которыми он всегда успевал прикрываться, указывали, что это не так. Негр постепенно приходил в ярость, все еще пытаясь найти слабое место в обороне противника. Он был очень быстрым, однако его враг, отнюдь не демонстрировавший сильной боксерской техники, неизменно оказывался еще быстрее.

Иван не торопился, понимая, что схватку нужно закончить одним ударом, – иначе, открывшись, он может поймать один из сокрушительных хуков соперника, которые кто знает, выдержит ли даже его чугунная голова? К тому же он не хотел разочаровывать своих узкоглазых зрителей, с таким нетерпением ожидавших чудовищной схватки двух «расово неполноценных» бойцов-гигантов. Японцы возбужденно вопили, все громче и громче, подскакивая на своих местах, точно мартышки на ветке. Однако в зале было душновато, и струйки пота, которые Иван уже почувствовал на своем лице, предупредили его, что дальнейшая затяжка может грозить ему разоблачением и срывом боевого задания.

В это время Клей провел чудовищно быструю серию ударов по корпусу противника, закончив все джебом в лицо и почти одновременным правым хуком, который, как ему показалось, достиг цели. В это же мгновение правая рука айна с непостижимой быстротой проскользнула меж защищенных перчатками кулаков негра, и чугунный апперкот в подбородок подбросил семипудовое тело черного великана на полметра над полом. Треск удара был хорошо слышен, несмотря на крики и шум в зале. Описав в воздухе дугу, черный боец со страшным грохотом обрушился спиной на ринг и более не шевелился. Наступила тишина, сменившаяся торжествующим ревом публики, после того как рефери досчитал до пятидесяти: американский империализм был повергнут, пускай и расово неполноценным, но уроженцем островов. Какой восторг!

– Мы их всех расквасим! – ревели японские матросы с линкора «Синано» и других кораблей.

После того как черный чемпион не пожелал прийти в себя, только что-то нечленораздельно мыча, рефери поднял руку Ивана в перчатке кверху и объявил о победе нокаутом.

– Жаль, что все кончилось в первом раунде! – заметил Хаанс, спустя четверть часа рассчитываясь толстой пачкой иен с «Паулем». – В ближайшее время такую прибыльную схватку нам не повторить: с рассветом флот выходит в море. Но вам я предлагаю постоянный ангажемент в клубах Йокосуки – успех гарантирован, после того как ваш боец урыл Клея. Его до сих пор никто не мог одолеть!

– Мы подумаем, но сейчас нам надо отдохнуть. Есть приличная гостиница, где закроют глаза на буракуминов?

– Я подскажу, – кивнул голландец.

– Сегодня ночью все должно быть проделано, – сказал Иван товарищам, когда они наконец остались наедине. – «Синано» должен быть взорван!

– Проникновение на корабль и подрыв погреба? – спросил Сергей. – Для других вариантов у нас недостаточно взрывчатки.

– У этого варианта существует два недостатка, – ответил Иван. – Во-первых, на постоянном причале орудийные башни линкора будут закрыты изнутри вахтенными, и сквозь броню не пройти. Точно так же и остальные погреба – беганье по кораблю в поисках незапертой кремальеры дает диверсанту достаточно мало шансов остаться незамеченным.

Но главное – во-вторых, – если бы это произошло, то они послали бы сообщения на другие корабли и там увеличили еще больше надзор. Общий план может сорваться. Нет, все должно выглядеть как торпедная атака. Тогда остальные части операции не попадут под удар.

– Но где нам взять столько взрывчатки? И потом, он ведь, линкор, тяжело забронирован!

– Вся надежда на то, что линкор «Синано» строили последним и, как говорят, очень халтурно, приняли в плавсостав, даже не завершив все внутренние работы, чтобы быстрее вытолкнуть в бой. Еще та морока для экипажа – все технологические отверстия уплотнять. Мы постараемся облегчить житье японским военморам, сколько его останется, конечно. Поэтому заглянем-ка мы вместе с Сергеем на ихний склад торпед.

Слова с делом не расходились. Спустя какие-нибудь пару часов, около полуночи, две тени, одна побольше, другая поменьше, перемахнули колючую проволоку, венчавшую бетонный забор, окружавший арсенал императорского подводного флота. Часовые с «арисаками» бдительно охраняли ворота арсенала, но момент, когда все четверо были сбиты с ног и рядком уложены в сторонке, выпал из их сознания. Ворота с хорошо смазанными петлями открылись без скрипа. Внутри длинного бетонного здания диверсанты увидели разложенные на бесконечных металлических стеллажах тускло блестевшие туши торпед. Здесь были представлены не все виды этих смертоносных снарядов. Среди них отсутствовали огромные шестисотмиллиметровые стальные рыбины Тип 93, так называемые длинные копья, предназначенные для вооружения торпедных аппаратов эсминцев и крейсеров. Эти гигантские торпеды, самые большие в мире, могли нести полтонны взрывчатки и пройти экономичным ходом сорок километров. Однако подобные им, также ходящие на кислородно-керосиновых двигателях, но только пятисотмиллиметровые, с гораздо меньшей дальностью и боезарядом, торпеды Тип 95 предназначались для запуска с подводных лодок. Их тут было полно, и Ивана они как раз вполне устраивали. Еще более легкие авиационные торпеды он презрительно игнорировал. Пока Иван готовил металлическую тележку, Сергей звякал гаечными ключами, отсоединяя боевую часть ближайшей пятисотмиллиметровой торпеды. При помощи цепного подъемника они мягко спустили трехсоткилограммовую «дуру» на тележку, накрыли брезентом, и Иван бодро потащил ее к выходу. Они довезли тележку до самых внешних ворот, и здесь Иван коротко переговорил еще с тремя караульными и дежурным офицером, оставив их отдыхать до утра. У него было сильное побуждение немного наследить в арсенале, но он подчинил свои боевые инстинкты железной воле, так как понимал, что огромный взрыв склада торпед может поднять на ноги всю Йокосуку и никак не поможет их работе по линкорам.

Похитители поехали дальше, погромыхивая металлическими колесами по мостовой, но ехать им пришлось недолго. В темноте завиднелся бесформенный силуэт, при ближайшем рассмотрении оказавшийся тележкой водовоза. Ее позаимствовал Бобров, осчастливив владельца пачкой иен, объяснив это своими гайдзинскими причудами.

– Нашли себе Поддубного, епинать! – кряхтел Иван, вместе с остальными с трудом переваливая чудовищную тяжесть торпедной боеголовки с арсенальной тележки в огромную, словно состоящую из двух соединенных днищами конусов, проконопаченную бочку водовоза. В ту же бочку быстро насовали заранее заготовленного древесного хлама, чтобы боеголовка внутри не вертелась. Рядом Колыванов поместил взрыватель с зарядом взрывчатки, чтобы детонировать торпеду. Кузнецов, со своей стороны, внес в него некоторые усовершенствования. Сверху бочку снова забили крышкой, на которой при помощи проволоки был размещен по кругу десяток мощных магнитов, позаимствованных из раскуроченных электродвигателей. Потом крышку залили заранее разогретой в ведре смолой. Все операции производились быстро и четко. На ослике тяжеленную бочку потихоньку отвезли к рыбацкому молу. Там с помощью цепей на балке с трудом опустили ее в одну из причаленных вместительных лодок. В осевшую под грузом лодку молча сели Иван, Колыванов и Кузнецов. Они все были в рабочих темных кимоно. На всю возню у них ушло порядка трех часов. Время поджимало. Лодка, со слабым плеском весел, обмотанных тряпками, тихо отчалила от пристани. Бобров быстро повез тележку обратно к владельцу, чтобы замести следы диверсантов, прежде чем в арсенале обнаружат оглушенных часовых.

Лодка между тем вышла в узость пролива Урага, по которому суда шли из Токийского залива: здесь от полуострова Миура до полуострова Босо было от восьми до девяти километров. Редкие огоньки виднелись на берегу, потихоньку удаляясь: светомаскировка здесь соблюдалась строго. Именно в этом месте выходящий из гавани «Синано» должен был особенно точно держаться искусственно углубленного фарватера, обозначенного зажженными на эту ночь фонарями бакенов. Лодка заняла позицию немного в стороне от фарватера.

– На уровне полуострова Босо, как самой выступающей в океан восточной точки, теплое течение Куросио оттесняется холодным Курильским течением к востоку, – заранее проинструктировал Ивана моряк Крынка. – Образуются водовороты и Северо-Тихоокеанское течение, идущее в сторону Северной Америки. Даже тебе небезопасно будет, если вынесет из Токийского залива, – до Америки живым ты вряд ли доплывешь.

– Понял. Постараюсь не пропасть, епинать! – лаконично отвечал Иван.

Теперь, сидя в лодке, он быстро разделся донага и натерся жиром для защиты от холода, натянул трусы и принялся пристально вглядываться в полутьму. Примерно через полчаса, когда горизонт на востоке начал слегка сереть, из залива показался низко сидящий силуэт эсминца: пыхтя и приглушенно шумя двигателем, он проскочил мимо рыбацкой лодки. Иван, пользуясь вынутой мачтой вместо рычага, с кряхтеньем вывалил тяжеленную бочку за борт, едва не опрокинув лодку. Бочка с негромким плеском погрузилась на три четверти в воду. Длинным линем она была привязана к пояснице Ивана. С раскачивающегося борта богатырь стремительно ввинтился в волны и широкими гребками пошел к фарватеру. Линь, привязанный к бочке, натянулся, и примерно через полминуты усилий пловца, преодолев инерцию, гигантский деревянный поплавок тронулся за человеком.

– Человек-торпеда! – заметил Колыванов, глядя на чуть серебрящийся след, тянущийся за уже невидимым в воде Иваном.

– Я вот думаю, тут, наверное, акулы есть, за отбросами охотятся, нет? – зябко передернул плечами Кузнецов.

– Ты какой у него нож на поясе видел? Не повезет той акуле, которая на него наткнется! – ответил Сергей без тени сомнения.

Иван греб, преодолевая течение, идущее из бухты. Он понимал, что, если его вынесет в открытое море, ему будет трудно вернуться. К тому же с рассветом появлялись акулы, привлекаемые остатками пищи, выбрасываемыми с судов. Точно стая волков могли они наброситься на одинокого пловца.

Тут из предутреннего сумрака выплыла громадная тень. Глухо шумели могучие двигатели, работавшие на низких оборотах. Капитан Тосио Абэ не воспользовался услугами буксира, и четвертькилометровый линкор медленно полз по фарватеру. Иван подплывал к линкору, пока тот не торопясь двигался мимо, и когда борт навис уже над его головой, это была средняя часть судна. Пловец подтянул к себе осевшую бочку и аккуратно толкнул ее к борту линкора. С глухим стуком магниты в днище прилипли к стальной обшивке. Однако не все было так радужно – стоило ходу корабля чуть ускориться, и встречным напором воды самодельную мину могло запросто оторвать от его борта. А линкор, выйдя вскоре на прямую, определенно прибавит ход. Иван, держась за бочку, отковырнул в ней небольшую затычку, щелкнул запрятанной в резину бензиновой зажигалкой – внутри зашипел сложенный петлями длинный бикфордов шнур. Иван поторопился снова заткнуть отверстие пробкой и, развернувшись, быстро пошел саженками прочь, рассекая невысокие волны. По его расчетам, он проплыл уже пару кабельтовых и, оглянувшись, увидел, что темный линкор почти слился с предутренним полумраком. Взрыватель был дублирован, но спуск радиовзрывателя находился в лодке, у Кузнецова. Иван приподнялся над водой, и его луженая глотка издала самый ужасающий крик, который когда-либо издавал даже моряк, перекусываемый пополам акулой:

– Ай-ее-иии!

Сидящий в лодке с опущенным парусом в полумиле от него Кузнецов, услышав отдаленный крик, нажал кнопку примитивного передатчика, сконструированного им буквально на коленке. Детонатор мины, продублированный радиовзрывателем, сработал. Столб огня вырос у борта линкора. Взрыв образовал большую пробоину, в которую хлынула потоком забортная вода.

Тайса (каперанг) Абэ, стоя на мостике, слышал взрыв и почувствовал, как удар прошел по раненому кораблю. Через минуту он получил доклад о взрыве вражеской торпеды. По идее, согласно проекту живучести линкора, о единичном попадании торпеды не стоило слишком беспокоиться. Можно было отремонтироваться в Нагасаки или, в крайности, выйдя в море, развернуться там для возвращения в Иокогаму.

– Развернуться, капитан? – спросил его помощник.

Тайса Абэ покачал головой:

– Сейчас застопорив ход, мы просто превратимся в мишень. Увеличить ход!

Миноносцы эскорта уже рванулись вперед, чтобы прочесать выход из бухты. Прожектора судорожно шарили по водной поверхности, ища перископ дерзкого нарушителя. Как он мог проникнуть в мелководный залив?! Каждый раз при приближении луча света Иван нырял под воду. Он обогнул уходящий линкор с кормы и направился к йокосукскому берегу. Лодка с его товарищами, уже избавившимися от всех улик, медленно дрейфовала к выходу из бухты, одновременно подплывая к тому же южному берегу. Мористее глухо ударили несколько подводных взрывов, взбаламутивших ил с неглубокого дна пролива, – это эсминец пытался разбомбить невидимую (и несуществующую) подлодку врага.

Каперанг Абэ, убедившись, что лодки поблизости нет, наконец приказал застопорить ход, завести пластырь на пробоину и предпринять откачивание воды, чтобы предупредить крен линкора. Тем временем судно выносило в глубоководную часть, в море Сагами, представлявшее обширную океанскую бухту, где глубины превышали половину кабельтова. Через четверть часа тайсе Абэ доложили, что в аварийном отсеке все погибли, и давление воды или что-то еще не дает слабосильным матросам открыть дверь в отсек. Началось поступление воды в соседние отсеки, в том числе в машинное отделение по каналам для труб и кабелей, которые при поспешной сдаче корабля флоту не герметизировали. Насосов нет, либо они не работают. Пока капитан, схватившись за самурайскую саблю, переваривал сообщение, линкор приобрел явный крен, отчетливо видимый на фоне светлеющего востока. Каждую секунду тонна воды вливалась в пробоину и растекалась по судну. Надо было спасать линкор.

Тайса приказал дать малый ход, чтобы вернуться на базу. Однако тут выяснилось, что машинное уже подтоплено и снова запустить турбины нельзя. Капитан велел перевести лишних людей на эсминцы сопровождения и вызвать морской буксир. Видя, что корабль помалу относит в море, он велел бросить якорь, однако тот не смог закрепиться и медленно полз по дну под давлением чудовищной пассивной массы линкора. Экипаж самоотверженно пытался вести спасательные работы на протяжении трех часов, пока подошел буксир. Однако заброшенные оттуда на борт манильские канаты не спасли положение, так как все до единого лопнули со звоном басовой струны. Наконец крен достиг такого уровня, что корабль лег на борт и, зачерпнув огромную порцию воды, погрузился на дно, унеся с собой половину экипажа, включая каперанга Абэ, которому так и не удалось примерить адмиральские эполеты. Вся эта трагедия заняла около четырех часов.

Между тем, успешно выполнив свой план, Иван целеустремленно греб к далекому темному берегу. Внезапно он почувствовал, как что-то жесткое, наждаком обдирая кожу, скользнуло по его мерно, точно судовой винт, молотившему воду бедру. Поняв, в чем дело, Иван молниеносно повернул в сторону, изогнулся и поднырнул, выхватив кинжал и разворачиваясь навстречу опасности. Доверяя своему инстинкту охотника, он ткнул лезвием перед собой и угодил прямехонько в рыло несущейся на него акулы. Удар чуть не вырвал у него из руки оружие, но для рыбы он оказался очень болезненным, ошеломив ее и застопорив на месте, слабо шевелящую плавниками. Небольшая акула мако, метра три в длину, потревоженная в своих охотничьих угодьях взрывами глубинных бомб, ушла в глубь залива и, воспользовавшись оказией, решила перекусить подвернувшейся добычей. Но перекусить стальное лезвие она не смогла, и Иван следующим ударом благополучно загнал кинжал ей в глаз до самого мозга. С трудом выдернув лезвие из судорожно трепыхавшегося акульего тела, он сунул нож в ножны и поплыл в прежнем направлении. Акулья туша медленно ушла на дно. Ведь акулы держатся на плаву только за счет движения и, заснув, могут утонуть.

Суши Иван достиг, когда уже почти рассвело. Хозяева многочисленных земельных наделов, занимавших прибрежную полосу от самого уреза воды, вот-вот могли появиться на своих участках с тяпками на плечах. За долгое пребывание в соленой воде с его тела смылась часть краски, и теперь вылезший из воды гигант, пятнистый, как леопард, мог послужить крепкой основой для новой японской легенды о чудовищах, вышедших из моря, а также и для кучи донесений в полицию. Его быстрый взор в поисках какого-нибудь прикрытия скользнул по округе, но обнаружил только старую циновку, висевшую на колу, в которую он немедленно завернулся, точно ходячее чучело.

Теперь Иван рванул в условленную точку встречи, переходя на бег, чтобы согреться после часов, проведенных в прохладной воде. Конечно, не такой ледяной воде, как в Белом море, – но и плыть ему пришлось не одну версту. Перескакивая канавы и плетни, он быстро бежал вдоль берега, точно перед этим не плыл он кролем больше двух часов без перерыва. Через несколько километров его зоркий глаз различил вдалеке, в лучах рассвета, знакомые фигуры идущих навстречу товарищей. В это же самое время появились на горизонте и первые фигуры направлявшихся к морю рыбаков. Уже скоро должны были присоединиться к ним и усердные крестьяне.

Время было дорого. Сойдясь и не тратясь на поздравления, под видом ремонта изгороди, товарищи быстро провели с Иваном косметические процедуры. Четверть часа спустя вставшее в полную силу красноватое солнце Ямато осветило своими лучами такого же коричневого здоровяка-айна, какой прыгал в воду с лодки три часа назад.

Только теперь, будучи уверены, что все пока в порядке, диверсанты продолжили путь на запад. Вскоре они уже пришли в Йокосуку. В глухом переулке возле гостиницы, в которой они должны были все ночевать, воссоединились с Бобровым, который принес им цивильное платье. Они быстро переоделись и на ходу, точно гайдзины, перекусывая пайками из клуба, двинулись к вокзалу. Коль скоро все дела здесь были сделаны, путешественники, успев к отправлению состава, предъявили билеты в третий класс, которые им предоставил организатор поединка, и, вскочив в общий вагон, поехали обратно в Хиросиму.

…Утром, едва майор и девушка поднялись и позавтракали в гостинице, контрразведчик переменил гражданское на военный мундир и повел Минь в военный порт. Предъявив часовым разрешение, они спустились с причала на один из портовых катеров, и тот через полчаса доставил их на стоявший на якоре на глубине линкор «Мусаси». Громадный корабль являлся двойником «Ямато» и внушал трепет и уважение всем, кто приближался к стальному гиганту. Его громадная тень полностью накрыла катер, и пассажирам показалось, что в этот жаркий день на них повеяло ледяным холодом.

Пристав к кормовому трапу, они непривычно долго карабкались наверх, на палубу корабля. Молодой вахтенный лейтенант покровительственно смотрел на сухопутных гостей. И хотя цель их визита, указанная в разрешении, вызывала у него подозрение, но подписанный в штабе пропуск, удостоверение майора кемпентай и мило щебечущая девушка в солнечной шляпке и с большим фотоаппаратом успокоили его. Гости стали подопечными лейтенанта, он провел им небольшую экскурсию по линкору, девушка что-то записывала, восторженно оглядываясь вокруг. Лейтенант пресекал ее слабые попытки расчехлить фотоаппарат, не позволяя нарушать секретность. Наконец настала очередь громадных орудий кормовой башни, которые своею впечатляющей мощью должны были убедить патриотически настроенных корейцев-зайнити в неминуемой победе империи Восходящего солнца.

Торквемада объяснил моряку, что читателям корейской газеты нужно продемонстрировать колоссальную мощь императорского флота. Показать снаряды больше человека! Лейтенант кивнул, повел гостей в орудийную башню, продемонстрировал им колоссальные затворы 460-миллиметровых орудий. Потом, по просьбе заразившегося энтузиазмом журналистки контрразведчика, они спустились по крутому трапу в снарядный погреб. Здесь, при виде огромных, лоснящихся от смазки стальных заостренных цилиндров выше человеческого роста, восторженная девушка, не удержавшись, захлопала в ладоши, схватилась за фотоаппарат и спросила, можно ли сделать один снимок.

В закрытом помещении нарушить секретность было трудно, и лейтенант милостиво кивнул. Электрическая лампочка в подволоке была достаточно яркой. Минь аккуратно примерилась и щелкнула кнопкой фотоаппарата. Затем она спрятала его в футляр и, небрежно качнув на ремешке, опустила на палубу, так что он оказался прямиком между двух снарядов.

– Все, закончили? – уже нетерпеливо спросил лейтенант. Ему пора было сменяться. Девушка кивнула. Затем она порывисто вздохнула и взглянула в глаза Торквемаде:

– Господин майор, вы помните квартал в Нанкине, там вы командовали ротой? И помните ту китайскую девочку, которая от вас убегала – единственная уцелевшая из всего квартала?

У Есибары все похолодело внутри – столько ненависти теперь было в этих темных раскосых глазах.

«Почему я тогда не выс…» – мысль оборвалась, исчезнув в огненном вихре: снарядный погреб главного калибра взорвался разом, подняв на воздух без малого трехтысячетонную орудийную башню. Грохот взрыва прокатился по всему городу. Огненная трещина оторвала корму линкора, и спустя несколько минут, разломившись, он ушел под воду на прямой осадке, унеся на дно большую часть тех, кто не погиб при взрыве…

В то же утро головной линкор серии «Ямато» вышел из военно-морской гавани Куре. На борту находился главный военно-морской преступник, полный адмирал, командующий Объединенным флотом Исороку Ямамото. Единовременное выдвижение линкоров и авианосцев из различных гаваней Японии было рассчитано его штабом до минуты, с хваленой японской точностью, чтобы всему флоту соединиться в условленной точке к югу от острова Кюсю. Это знаменовало начало новой грандиозной битвы на Тихом океане, план которой был разработан лично адмиралом Ямамото. Конечно, он предпочел бы стоять на палубе гигантского авианосца – линкоры в наше время имели значение главным образом для защиты метрополии от вражеского десанта. Но традиционное японское умение ловко применяться ко всем наличным ресурсам не должно было подвести его в этот раз. К выходу с базы команда линкора торжественно выстроилась на палубе в чистых матросках. Перед отплытием корабля на баке были установлены огромные старинные барабаны, предназначенные для отпугивания злых духов. Адмирал полагал, что они могут пригодиться в нынешней ситуации, хотя бы для того, чтобы успокоить матросов. Барабанщики в белых рубашках и наголовных повязках без устали били палками, обвязанными белыми тряпками, и ритмичный грохот барабанов заглушал гул мощных корабельных машин. Это было вдохновляющее зрелище, настраивавшее экипаж на неминуемую победу в сражении.

Умело маневрируя узкими проливами, миновав траверз Хиросимы, уже через несколько часов линкор вышел в южную часть моря, где глубины достигали ста тридцати морских саженей. Отсюда пролив вел в Тихий океан. Линкор дал полный ход, точно разминаясь перед боем.

В это время, улучив момент, Ван Линь со своим заплечным мешком оказался прямо перед носовой башней главного калибра. До отхода с рейда Куре перемещения матросов по кораблю очень строго контролировались, но теперь с идущего морем линкора некуда было деться, и контроль ослаб. Молниеносно, точно кобра, китаец напал на вахтенного и уложил его одним ударом. Затем, осторожно оглянувшись, он проник в башню и вихрем обрушился на находившихся там четверых моряков, занятых чисткой орудийных казенников. Расправившись с ними в несколько секунд, он скатился по трапу в снарядный погреб. Там находился на боевой вахте унтер-офицер, как выяснилось, хорошо знающий дзюдо. Но после молниеносной жестокой схватки китаец вырубил и его. После этого он достал из заплечной сумки сколь можно оберегаемый в поединках фотоаппарат и вынул его из чехла. У него была возможность установить колесиком замедлитель взрывателя, выскочить на палубу, подхватить какой-нибудь плавучий предмет и прыгнуть с высоты за борт. Так у него появлялась бы призрачная надежда на спасение из огненного вихря организованной им чудовищной катастрофы. Но он предпочитал ясную и мгновенную смерть вероятной гибели под падающими стальными обломками или многочасовой агонии без надежд, в компании кружащих акул. Наверху по трапу уже гремели башмаки матросов, торопящихся перехватить безумца, ворвавшегося в орудийный погреб. Ван Линь прижал камуфлированную под фотоаппарат мину к снаряду и, оставив выдержку на отметке «0», нажал кнопку спуска…

Чудовищный взрыв, подбросив вверх огромную орудийную башню, оторвал носовую часть корабля, и линкор на полном ходу быстро набрал в корпус тысячи тонн воды и ушел под волны, забрав с собой почти весь экипаж, кроме нескольких «счастливцев», выброшенных взрывом в море на медленную смерть. Последним под воду погрузился бронированный мостик линкора – адмирал Ямамото, устояв при взрыве на ногах, держась за поручень, прищуренными холодными глазами смотрел через амбразуру на стремительно приближающуюся воду и ни одним движением не сделал попытку избежать уготованного ему конца.

Так в один день империя Восходящего солнца лишилась трех своих самых могучих линкоров, составлявших главную ее защиту от морского нападения. Ужасный удар был нанесен по национальному сознанию японского народа и по преступным замыслам японской верхушки.

В императорском Дворце Хризантем проходило срочно созванное совещание. Присутствовали на нем в основном моряки и шпионы.

Начиная конференцию, император Хирохито обратился к плосколицему, с оттопыренными ушами адмиралу Йонаи Мицумаса, морскому министру, облаченному в парадный мундир, усыпанный орденскими звездами:

– Что вы мне хотели доложить, адмирал?

– Божественный повелитель, за эти сутки мы потеряли сразу все три самых больших наших линкора «Ямато», и у меня нет сомнения – это вражеская диверсия! На головном корабле «Ямато» погиб сам адмирал Исороку Ямамото, который должен был руководить смертоносным ударом по американцам, высаживающимся сейчас на Филиппинских островах.

– Так. – Хирохито сурово взглянул на докладчика и почесал нос. – Адмирал Ямамото, как я помню, горячо выступал против строительства этих линкоров, предлагая взамен расширить программу авианосцев. Полагаю, он своим провидением прозрел свою печальную кончину – великим людям это дано… Все три линкора разом, говорите? Пожалуй, это перебор, не так ли? Наша нация погрузится в траур. И вы подозреваете диверсию?! Я бы так осторожно не выражался! – Тэнно поворачивается к сидящему справа длиннолицему, узкоглазому, хитрому и жестокому генерал-лейтенанту Кесаго Накадзима, в 1937 году прославившему себя кровавой Нанкинской резней (под началом принца Асаки). И поэтому ему, как первоклассному извергу, проверенному в совершении жесточайших военных преступлений, теперь доверено возглавлять службу контрразведки и шпионажа кемпентай.

– Кого, генерал, вы подозреваете? Доложите!

– Мы считаем, что это дело рук рошайн, русской агентуры, тэнно о Ямато! – без колебаний отвечал Накадзима.

– Рошайн? Чего же они добиваются, нарушая мирное соглашение?

– Они желают нашей капитуляции перед Советами!

– Вы полагаете?

– Безусловно! Относительно недавний разгром, учиненный в Квантунской армии, где был уничтожен весь ее штаб, состоящий из наших самых отъявленных военных преступников, и истреблен прославленный самыми зверскими опытами над недочеловеками «Отряд 731» генерала Широ Ишии, – это, несомненно, дело рук русских диверсантов. Последовавшая сегодня гибель линкоров – это звено той же вражеской цепи. Они готовят вторжение на острова.

– Но разве Квантунская армия сама по себе не достаточно сильна?

– Негодяй Сталин нас убаюкал, бесперебойно поставляя нам лес, руду и уголь, и мы постоянно ослабляли эту армию, отправляя подразделения и технику в качестве подкреплений на южный фронт, а также в Старую Японию – для укрепления нашей защиты от предполагаемой американской высадки. Теперь, когда Квантунская армия ослаблена наполовину, свирепый русский вождь наносит нам смертоносный удар в спину по всем правилам древнего самурайского искусства наибацу! У меня есть верные сведения, что рошайн уже перебрасывают на восток войска под командой знаменитых сталинских маршалов Рыбалка и Охота (имена маршалов оставим на совести генерала Накадзима)!

– То есть мы надеялись на смертоносную мощь бактериологического оружия, а оно теперь уничтожено? И от танковых дивизий Квантунской армии в Маньчжоу-Го остались только огрызки?

– Да, о Солнце Ниппон! Вы удивительно точно выразились. И мы также не сможем предотвратить высадку русского десанта в Корее и на северный остров Хоккайдо из-за того, что после гибели лучших линкоров броненосное соединение флота теперь потеряло свою ударную силу. Подлый враг действует расчетливо, я сам не смог бы лучше обстряпать такое дело. Я бы сравнил его действия с прославленным искусным коварством Ода Нобунаги!

– Значит ли это, что от поражения нас отделяет только время, когда большевики смогут перейти границу на материке?

– Совершенно верно, божественный повелитель.

– Кого-нибудь из подозреваемых уже отыскали? – Император повернулся теперь налево, к Исоги Таро, руководителю военно-морской полиции и контрразведки. Тот пожал плечами и ответил отрицательно:

– Ищем, тэнно о Ямато! Мы предполагаем, что это группы корейцев или китайцев, завербованных Чека. Вряд ли они решились бы повторить дерзкий трюк со шпионами-европейцами, учитывая полный провал их резидента – немца Зорге. Пока нами установлено, что с военно-морского арсенала похищена одна из торпед «Тип 95». Возможно, что прошедшей ночью в Токийском заливе диверсанты именно ее применили против одного из линкоров …

– Мы что, в романах француза Жюль Верна, где торпеды просто с руки пускают со дна пролива?! Ищите быстрее этих негодяев!

Рассерженный, несмотря на обычную ритуальную сдержанность, Хирохито вновь повернулся к Накадзима:

– Мы можем чем-то отомстить русским? Кто у нас есть в руках?

– Экипажи нескольких судов, привезших грузы из Владивостока и Петропавловска. Они пребывают полностью под нашим наблюдением и контролем – их непричастность к диверсиям очевидна. Полагаю, наказывать их за чужие преступления бессмысленно, разве что для общей демонстрации нашей жестокости. Однако в наших руках находится упомянутая ранее группа агентов Коминтерна, с их главарем, доктором Рихардом Зорге. В нее входил также Озима, советник премьер-министра принца Коноэ, и ряд других личностей как иностранного, так и японского происхождения.

– И их не отправили для бесчеловечных опытов к доктору Ишии? – удивился император.

– Нет, так как это дойцу и особенно японцы, их использование в качестве подопытного материала могло оказать деморализующее воздействие на патриотически настроенных сотрудников «Отряда 731».

– Ну, теперь, думаю, деморализовывать там особо некого. А самого доктора Ишии я назначил на его ответственный пост за полное отсутствие всякой морали. Резюмирую: повесить немедленно этих коминтерновских негодяев и послать об этом известие в Москву. Пусть знают: мы будем убивать всех, кто попадет нам в руки, пока сможем убивать!

На следующий день Зорге и его группа были повешены в японской тюрьме.

Когда Сталин узнал об этом, он позвонил Берии и спросил:

– Кого там японцы повесили, о чем нам сообщили?

– Группу Рамзая из Разведупра РККА.

– Рамзай и его зайцы. А родственники Зорге у нас остались?

– Нет, его русская жена давно расстреляна. По ошибке.

– Значит, меньше забот.

В тот же день, что и в токийском Дворце Хризантем, произошло совещание и в западном полушарии – в Белом доме, в Вашингтоне. В Овальном кабинете присутствовал вице-президент Гарри Трумэн в подслеповатых круглых очках, совсем как у Берии, начальник Управления стратегических служб длинный Уильям Донован, начштаба сухопутных войск лысый Джордж Маршалл, командующий стратегической авиацией, с полуседым бобриком на квадратной башке, Кертис Лемэй и незнакомый другим генералам генерал-майор с грубым лицом.

– Как чувствует себя президент? – спросил Донован Трумэна, начиная разговор. Хотя отлично знал, что паралитику Рузвельту до конца его дней осталось совсем недолго.

– Старик плох, – отвечал Трумэн, намекая, что скоро Стариком будут звать его самого. – Итак, Уильям, докладывайте.

– От наших агентов в Японии поступила информация, что в один бедственный для японцев день взорвались все три их крупнейших линкора «Ямато» с девятнадцатидюймовыми орудиями!

– Отлично, значит мы скоро сможем высадиться прямиком в Японии! – воскликнул Маршалл.

– Не торопитесь, генерал! – зловеще ухмыльнулся Донован. – Сначала нам необходимо ликвидировать японские авианосцы, которые мешают нашему флоту на Филиппинском театре. Пока не забрали свое, Филиппинские острова, рано говорить о чужом. К тому же мы подозреваем, что это дело русских. Из Сибири до Японии гораздо ближе, чем из Калифорнии и даже с Аляски. Русские могут оказаться в Токио раньше нас.

– Но у большевиков ведь руки связаны в Европе! – встревоженно заметил генерал.

– Как показала череда последних катастрофических поражений войск господина Гитлера, это очень ненадолго. Возможно, что русские втайне уже перебрасывают войска на Дальний Восток.

– Как же быть? – несколько растерянно спросил Маршалл.

– Вот об этом я и хотел поговорить с генералами Лемэем и Гровсом, – заметил Трумэн, кивнув в сторону незнакомого генерал-майора.

– Мы подозреваем, что русские шпионские группы действуют в припортовых городах: Хиросима, Нагасаки, а также аванпорте Токио – Йокосуке, – продолжил Донован. – Если русские диверсанты продолжат в том же ключе, в тех же масштабах, японцы быстро капитулируют перед большевиками на щадящих условиях, как это недавно сделали финны. Это будет настоящая катастрофа в отношении наших планов по оккупации Японских островов. У нас нет времени и возможности вести поиск этих групп, чтобы затем выдать их японцам, что, как вы в курсе, сделали несколько лет тому назад с группой Зорге-Рамзая. Счет времени идет на недели, максимум пара месяцев. Я предлагаю спалить все три вышеупомянутых города к чертовой матери вместе со всем населением – диверсионные группы Советов погибнут с вероятностью семьдесят пять процентов. Что скажете, генерал Лемэй?

Генерал пригладил полуседой бобрик.

– Совершение подобных зверских военных преступлений вполне по силам нашей дальней бомбардировочной авиации. Наши стратегические бомбардировщики, «Суперкрепости Б-29», базируются уже на северных Марианских островах – конкретно, на Гуаме, Сайпане и Тиниане. Запасы зажигательных бомб на островах сейчас достаточны для вооружения всех наличных машин. Однако, имея опыт организации огненного шторма в Гамбурге, позволившего с надежностью уничтожить значительную часть мирного населения, и с учетом сил и средств, которые потребуются для того, чтобы засыпать зажигалками до состояния головешки город Токио, занимающий значительно большую, чем Гамбург? территорию, я не в состоянии обеспечить уничтожение двух других целей одновременно. После первого испепеляющего удара потребуется технический перерыв на доставку новой партии зажигательных бомб и организацию новых массированных налетов.

– Ну, во-первых, Токио, как и другие цели, в отличие от германских городов, по большей части застроен домишками из палок и бумаги и сгорит быстрее, – заметил Донован. – Ну и во-вторых, генерал Лесли Гровс имеет что сказать, – драматическим жестом предоставил слово молчавшему до этого времени генерал-майору. Тот поднялся.

– Это, значит… Да, господа, теперь я могу об этом рассказать. Ученые жиды…

– Фу, генерал! – заметил Трумэн.

– Я хотел выразиться, евреи и итальяшки, которыми я командую в Лос-Аламосской лаборатории, – сделали нам так называемые атомные бомбы, обладающие колоссальной взрывной силой в тысячи тонн тротилового эквивалента. У нас пока их две, одна урановая, другая плутониевая. Каждая может снести приличный город. На ликвидацию Большого Токио, вероятно, одной такой не хватит. Я бы предложил сбросить по одной бомбе на компактные населенные пункты… значит, цели: Хиросиму и Нагасаки. А Токио, вот, подвергнуть площадной бомбардировке обычными зажигалками по методу генерала Лемэя. Таким образом, все указанные цели будут уничтожены вместе со всем их населением почти одновременно.

– Да, это очень своевременное предложение! Я всецело за! – воскликнул с энтузиазмом Кертис Лемэй, потирая руки. – Кровавое дельце нам предстоит! Полмиллиона япошек поджарим как тараканов!

– Решено, немедленно разрабатывайте операцию по уничтожению этих трех городов, – подытожил Трумэн.

Группе Ивана удалось вернуться в Хиросиму беспрепятственно: никто не смог заподозрить бородатых дикарей, участвовавших в боксерском поединке на военно-морской базе, в том, что они русские диверсанты.

Они встретились на лесной делянке: четверо возвратившихся, включая Ивана, и остававшиеся на месте Крынка и Жакерия. Молча выпили по стопке саке за павших героев – ясно было, что не выжили ни верный долгу и своим погибшим от рук японцев родным китаец, ни тем более зациклившаяся на мести за свою истребленную солдатами Торквемады семью китаянка.

Потом Иван веско заговорил:

– Итак, товарищи, – тапериче кемпентай пыхтит нам в затылок. По следу Хака… то есть Торквемады, япошкам нас вычислить – раз плюнуть. Времени у нас то есть в обрез.

– Так и что теперь делаем? – риторически спросил Бобров.

– Ты ничего не делаешь. Тут дело молодых. Дело нам привычное. Громим ипонский штаб, – сказал Иван.

– Что, прямо в Хиросимский замок попрем? – заметил не без сарказма Колыванов.

– Нет, штаб Второй армии мы оставим американцам. Пущай высаживаются на юге и сами возятся с ними, ежели хотят. Нам нужен резервный штаб флота, который может управлять береговой обороной, снабжением войск в Маньчжурии и Корее. Именно его мы должны изничтожить.

– А оружие?

– В Хиросиме полно складов оружия. Достали в Йокосуке торпеду и здесь достанем пулеметы с гранатами. Сергей, много у нас еще взрывчатки?

– Совсем мало.

– Надо пополнить запас, она нам еще пригодится.

– А мне что делать? – спросил биолог.

– Когда мы вернемся с операции, поможешь тем из нас, кто возвратится оттедова живым, смыться побыстрее. Лодку мореходную надо тихо достать и дергать помалу на материк. Потому, Дворец Хризантемов нам в нынешнем составе не по зубам. Хотя, епть, можна было б попробовать микаду отшелушить… Но опять через всю Нипонь движение делать, а сбежит?

– Когда операция? – поинтересовался Крынка.

– Седни ночью.

– А какой смысл громить штаб ночью? – удивился уже Бобров.

– Нет, ночью мы берем склад, затариваемся под завязку. А штаб громим завтра, с утречка, когда нормальные генералы совещания всякие проводят.

– Охрана у штаба большая? – У Леона был деловой подход.

– Вроде роту морской пехоты выставляют в караул. Но они не все же одновременно на часах стоят, меняются. Под конец смены бдительность снизят, тут и подловим…

– У меня есть кое-какие предложения на этот счет… – заметил Бобров…

Вечером, до своего окончательного ухода с лесосеки, Иван и Николай встретились с бригадиром-священником подпольного культа Иосефу Нобунаги. С грехом пополам на двоих они уже могли с ним объясняться.

– Должен с печалью рассказать вам, что батору шиппу, линкор, на котором находился ваш товарищ, погиб во Внутреннем море, – сразу при встрече сказал им японец. – Соболезную.

– Принимаю ваши соболезнования, уважаемый. Но не станет ли кемпентай трясти всех, кто причастен к последним пополнениям экипажа, чтобы возложить на них вину за произошедшее? – спросил Иван.

– Хороший вопрос, – задумался бригадир-священник. – Возможно, мне стоит пока перебраться в Нагасаки – там много не только христиан, но и свидетелей нашего культа.

– В Нагасаки тоже взорвался линкор – если вы еще не в курсе, – отвечал айн.

– Мне про Нагасаки еще не сообщили… И откуда вы все знаете?

– Слухом земля полнится.

– Тогда поеду в центр Ниппон, в многолюдный Токио…

– У Йокосуки тоже линкор затонул, – заметил Иван вскользь.

– О, святой Иосефу! – бригадир всплеснул руками. – В Ниппон еще остались батору шиппу?

– Пока да, – отвечал Иван, предусмотрительно не добавляя: «Пока снова взрывчаткой не разживемся».

– Воистину, вспоминается старая самурайская песня:

«Выйдешь в поле – трупы лежат,

Выйдешь к морю – трупы плывут…» – печально покивал головой сектант.

– Думаю, вам надо уезжать на север острова Хонсю, к древним вулканам, подальше от американо бакугеки – американских бомбежек: рано или поздно они и сюда прилетят бомбить… – Если бы Иван в этот момент знал, насколько прозорливы окажутся его слова…

– Может быть, для безопасности перебраться еще дальше, на Карафуто?

– Думаю, так далеко, на Сахалин, забираться не стоит, – заметил Иван. – В последний момент рошайн наверняка попытаются вернуть его силой и по своей зверской привычке станут бомбить все, что шевелится.

– Благодарю вас за разумный совет. – Их собеседник поблагодарил традиционным полупоклоном.

– В свою очередь, я должен вас предупредить о страшной опасности, нависшей над вами! Я узнал от друзей, что якудза, уязвленные поражением своего чемпиона, наняли ниндзя, чтобы вас устранить! Это синоби из самой страшной группировки «Канашии фуруто» – «Печальные флейты»!

– Какое странное название, – удивился Бобров.

– Оно связано с тем фактом, что, когда человеку перерезают горло, воздух выходит с печальным звуком.

Ответная реплика Ивана была довольно груба:

– Хм. Я не задумывался о такой интересной особенности воздуха – обычно я бью в сердце, и выходит только кровь. Возможно, при оказии стоит проверить, так ли это в действительности? Где, говорите, эти ниндзя собираются?

– Вы собираетесь сами навестить их? О, я должен вновь подтвердить, что вы необычайно отважный человек! Говорят, у них есть притон сразу на той стороне дельты, у моста через самый восточный рукав, через Кебаси. Желаю вам удачи!

– Спасибо, уважаемый.

Они попрощались церемониальными поклонами и разошлись, чтобы больше никогда не увидеться.

…Темная, душная и влажная субтропическая ночь распласталась над приморским городом Хиросима. Действовало затемнение – нигде не светилось ни огонька. Для своего ограбления Иван выбрал старый арсенал, использовавшийся еще во времена японо-китайской войны конца девятнадцатого века. Это было двухэтажное здание из красного фабричного кирпича, размещавшееся вблизи от искусственной гавани Удзина в юго-восточной части города. Еще недавно именно из этой гавани войска направлялись на завоевания во все концы Азии. Она находилась на острове, практически на другом конце города по отношению к Хиросимскому замку. Недалеко от гавани располагался и штаб ВМФ – оставалось только произвести экспроприацию достаточно тихо, чтобы не заставить японских адмиралов перенести очередное утреннее совещание.

Чтобы попасть в район гавани, надо было преодолеть несколько широких проток, разделявших дельту Оты, на которой стоял город. Множество мостов соединяли острова Хиросимы между собой, но по ночному городу рыскали многочисленные патрули. Проще, казалось, было сделать это, проплыв на лодке вдоль берега, но только сила Ивана позволяла гребцам пересекать полноводные речные протоки под прямым углом, не будучи вынесенными в море.

Высадившись наконец (Бобров остался сторожить лодку), они ловко прокрались к арсеналу, обнесенному забором из колючей проволоки. В авангарде шли Иван и Леон, они присели во тьме перед проволочным заграждением и несколько минут, не делая ни малейшего движения, наблюдали обстановку. Территория перед арсеналом была не освещена в целях светомаскировки, однако Иван шестым чувством ощущал присутствие собак. Часовые пользовались синими фонариками, лучи которых иногда бесцельно пронизывали ночную тьму в разных направлениях.

– Ты видишь их? – прошептал Иван на ухо негру, в отличие от остальных, обладавшему ночным зрением.

– Два человека перед входом. Собаки, две или три, бегают по двору – видимо, хорошо выдрессированы, знают своих, раз их отпускают с привязи.

– Хорошо. Режь колючку, я пошел.

Леон разрезал ножницами по металлу несколько нитей проволоки. Иван на карачках бесшумно проскочил в образовавшееся отверстие. Две низкие тени молча метнулись к нему, блестя во тьме обнаженными белыми клыками. Иван взмахнул рукой, и его нож почти отсек голову первой из четвероногих охранниц, улетевшей вбок. Другую бойцовую собаку он успел перехватить за мощное горло и одним движением лезвия прикончил ее. Собака даже не заскулила. Расправившись с вражескими псами, Иван рукой махнул Леону, и негр пролез следом. Они прокрались вдоль стены ко входу в арсенал. Точно огромный зверь, прыгнул на часовых Иван, два глухих удара кулаком уложили их на месте, и в следующий миг он ворвался в двери караульного помещения. Там было шестеро японцев: четверо играли в карты за низким столиком, двое дремали, сидя у стены. Нападавший налетел на них как смертоносный ураган, и через пять секунд ни одного японца, пребывавшего в сознании, уже не оставалось в этой комнате. Леону, для проформы заглянувшему в помещение, Иван велел звать товарищей.

Разоружив обездвиженный караул, объединившиеся диверсанты продолжили свою операцию. На втором этаже слышался механический шум и металлический лязг: видимо, там работали в ночную смену техники арсенала. Или проводил занятия по дзюдо отряд самураев в доспехах, как не без подкола, заметил Колыванов. Первый же этаж был тих и темен, по нему и пошли четверо товарищей. Кузнецов остался у входа с трофейной «арисакой» в руках – наблюдать обстановку. Моряк держал в руках связку ключей, снятую с пояса начальника караула, а доктор Жакерия – свои ножи, на случай, если кто-то невезучий попадется по дороге. По очереди они отпирали железные двери, расположенные вдоль коридора. Окна в помещениях первого этажа отсутствовали, поэтому, заходя, они не стеснялись включать свет старыми поворотными выключателями. В первом из хранилищ при свете пыльных лампочек обнаружились многочисленные ящики с «арисаками». Один из ящиков, в котором находилось пять укороченных кавалерийских карабинов образца 1912 года, с игольчатым штыком, решено было позаимствовать. Заодно к выходу понесли ящик патронов к ним и два ящика ручных гранат с ручками, похожих на аналогичные немецкие.

Потом они приступили к поиску пулеметов. Однако в соседней кладовой обнаружилось только холодное оружие – старые самурайские сабли, современные кавалерийские клинки с закрытыми эфесами, старинные самурайские доспехи, каски. Иван посоветовал своим людям взять каски, а себе выбрал старый самурайский шлем со страшной рожей на забрале, увенчивавший стойку с необычно крупным для японца доспехом. Позаимствовал оттуда и длинную саблю. Японские каски еле налезали на русские головы. А вот Ивану старый шлем пришелся как раз впору, только шею не закрывал. Товарищи взяли по самурайской сабле и по короткому клинку. А Леон нашел в углу кожаную перевязь со специальными метательными ножами и был этим страшно доволен, торжественно демонстрируя всем свою находку.

Дальше по коридору наконец обнаружилась и кладовая с пулеметами. В большинстве своем тут оказались собраны старые образцы, помнившие еще Первую мировую, но зоркий Иван приметил на ящике в углу знакомый японский «гочкисс» на станине с приемником под ленту.

– Хорошо! Ленточек мне раздобудьте для него!

Следуя его указанию, товарищи обнаружили короба со снаряженными лентами. Четыре их, весом каждый по полпуда, Иван загрузил в два джутовых мешка и, связав их в виде чресседельной сумки, перебросил через плечо. В одну руку взял пулемет, в другую, крякнув, зацепил еще третий мешок с парой коробов. Вроде нести было можно. Потом он аккуратно сложил свою ношу на пол, ожидая друзей. Среди стреляющего старья они отыскали пару более современных ручных пулеметов с маркировкой «Тип 96», напоминавших английские «брены», с торчащим вверх рожковым магазином. Часть магазинов к пулеметам хранилась снаряженными, другие им еще предстояло снарядить перед операцией.

– Смазку для патронов не забудьте, вон она, в банках! – напомнил Иван товарищам. Перед зарядкой в пулеметные магазины патроны для системы «гочкисса» полагалось смазывать. У станкового же пулемета наличествовала специальная масленка.

Внезапно снаружи послышался слабый шорох, и настороженный Иван, точно огромная капля ртути, перетек в коридор со своей длинной самурайской саблей в руке. За ним скользнул и Жакерия, поигрывая метательным ножом. Посреди коридора в свете электрической лампы стоял, расставив согнутые ноги, японец в черном обтягивающем кимоно и капюшоне, с короткой саблей в руке и превосходительно лыбился. Рука Леона метнулась точно черная мамба, но нож серебристой молнией скользнул по стене, отлетев со звоном. Впервые сенегалец промахнулся. Или же японец оказался слишком быстрым и уклонился от броска? Что-то сверкнуло в его левой руке, и негр выругался – брошенная японцем маленькая крестовидная железка глубоко впилась ему в плечо. Японец снова молниеносно взмахнул, и Иван чудом уклонился от такой же свистнувшей железки. Казалось, это слегка озадачило врага.

Иван невероятно быстро ринулся на противника, но тот, уходя вбок, совершил несколько молниеносных взмахов мечом, нанося режущие удары. Потом сделал какой-то неуверенный шаг и, потеряв равновесие, со стуком зарылся носом в каменный пол.

–Готов, собака!– Иван вытер лезвие о черное кимоно сраженного врага. Потом покачал головой: – Опасный соперник! Хорошо, что его сабля короче моей оказалась. Похоже, это и есть один из тех самых убийц-нельзя[18], которых наняли якудзы. Слыхал я, у них для удобства сабли короткие – верный их признак. Ему не впрок пошло. Ты серьезно ранен? – спросил он доктора, обнюхивавшего железку и смотревшего ее на свет.

– Вроде лезвие не отравлено. Тогда не очень серьезно. – Леон достал свою хирургическую иглу и, протерев рану спиртом из маленькой фляжки, привычно принялся зашивать плечо. Иван закинул труп врага в хранилище с мечами. Пока противник больше себя не проявлял. Может, этот один и был разведчик?

Найдя в очередном помещении взрывчатку, они прихватили с собой пару ящиков, а также детонаторы.

Нагруженные сверх меры всем этим смертоносным добром, они дотащились до выхода и тут обнаружили Петра, сидящего у стены, держась за голову. Его винтовка валялась рядом.

– Что случилось?

– Голову высунул наружу, и вдруг как долбанет что-то, искры их глаз. Только сейчас очухался.

– Быстро уходим, – велел Иван. – Этот гад-нельзя, оказывается, следил за нами! Будем надеяться, что он один тут шпионил. И занят был моим убийством, а не чем другим. Хватайте игрушки, и ноги в руки!

– Кто? – запоздало удивился Кузнецов.

– Убийца-нельзя, я кончил одного тут. Но вот если их двое было, второй приведет с собой других нельзя. Или кемпентай. И это плохо.

Уходя из арсенала, Иван напоследок посыпал за собой смесью табака и перца, предназначенной для отпугивания собак. Диверсанты дотащили оружие до лодки, и там, к счастью, все было спокойно. Бобров помог им загрузиться на борт. Когда все уже спустились в лодку, чтобы отплыть в их временное убежище, Иван вместо того сунул за пояс самурайскую саблю, пару гранат и пистолет «намбу», принадлежавший начальнику арсенального караула.

– Куда вооружаешься? – спросил Колыванов.

– Есть запасное весло? – вместо ответа спросил Иван Боброва. Тот поднял со дна лодки и протянул искомое.

– Попрощайся с ним. – Иван положил весло на плечо, точно это была тростинка.

– Куда, Иван? – спросил Николай.

– Надо, Коля, наведаться кой-куда, чтобы тыл нам обезопасить. С этим епинацким нельзя еле я справился – просто лезвие у меня длиннее оказалось. Если несколько нельзя разом нападут – беда… Укрывайтесь, где договорились. Готовьте оружие, отдыхайте. С утречка начнем. Бывайте! – Он бесшумно исчез в темноте.

Иван быстро шел, скорее, бежал вверх по течению реки, в сторону гор. Он избегал людных улиц и патрулей. Наконец, достигнув того места, где река разделялась на два рукава, он увидал перед собой мост через правый рукав, на той стороне тускло светилось окошко дома то ли путевого обходчика, то ли мытаря. Мост не охранялся, но Иван все равно спустился в темноте к журчащей реке и, схватываясь руками за фермы и балки моста снизу, перебрался под прикрытием дорожного настила. Переправившись, он сделал крюк и бесшумно, как леопард, подобрался к домику с темной стороны. Минут десять он неподвижно наблюдал за постройкой и ее окрестностями. Затем его привыкшие к темноте глаза различили еле заметное шевеление – кто-то слегка передвинул конечности, чтобы не затекли. Это был караульный, и попытка приблизиться к нему вплотную могла оказаться рискованной.

Но Иван предусмотрел это, медленно и беззвучно он размахнулся двухметровым веслом и молниеносно нанес страшный удар. Раздался резкий треск ломающейся лопасти и тихий шум падающего наземь тела. Подойдя, Иван увидел японца в таком же обтягивающем черном кимоно и капюшоне, со свисающей за спину странной шляпой в виде шляпки гриба. При нем оказалась такая же, как давеча, короткая сабля и рассованные по разным кармашкам стальные звездочки и крестики с заточенными краями. Удар веслом пришелся ему по башке и раскроил ее.

Иван рассудил, что, бесшумно обойдя домик, найдя щелку и приникнув ней, чтобы хорошо рассмотреть все внутри, он рискует получить ножом в глаз. Возможно, что враги чутким ухом услыхали, как проломили веслом череп их товарищу, и теперь, вооружившись, ожидали вторжения, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

Иван не стал разочаровывать противников, он взял в руку обе гранаты, выдернул кольца и, сосчитав до трех, зашвырнул внутрь сквозь затянутое матовой бумагой окошко. Тут же раздался сдвоенный, весьма слабо приглушенный стенами взрыв, и сквозь прорванные окна полетела всякая труха. Тихой ночью взрыв был как гром с неба.

Иван влетел внутрь через одно из окон, когда еще не все осколки пролетели.

Детали прежде вполне целомудренной картины предстали его глазам. Двое таких же людей в темных кимоно и капюшонах лежали на полу, убитые наповал: один прямо возле хлипкой полуоторванной двери, с мечом в руке, второй возле перевернутого столика, с выпавшими из рук игральными картами. Третий синоби лежал под столиком, за которым шла игра в карты, он успел опрокинуть его на себя и был жив, но ему сильно посекло ноги осколками.

Однако прыти он не растерял: пара стальных звездочек прожужжала мимо Иванова уха, прежде чем он, прыжком перескочив на столик, лежащий на японце, воткнул самурайскую саблю в его мозг. Теперь все обитатели уединенного домика были мертвы. Иван удостоверился в этом при помощи сабли и быстро покинул это место, не дожидаясь прибытия на взрыв гранат толпы японских жандармов.

Уходя, он прихватил рисовые пайки наемных убийц, так как с продуктами дело у них с товарищами, откровенно говоря, обстояло не очень.

Полчаса ему потребовалось, чтобы почти бегом вернуться к морскому берегу, и еще четверть часа – чтобы найти брошенную рыбацкую хибару, в которой затаились его товарищи, готовясь к налету на японский штаб. Подав условный сигнал, чтобы его не застрелили свои же, он проник внутрь.

– Ну что там? – спросил его Крынка, сразу как командир появился.

– Пошумел в сторону холмов. Похоже, что обнаружили пропажу в арсенале – огоньки по городу шарятся туда-сюда: патрули бегают. Как найдут приконченных мной нельзя – решат, что похитители оружия ушли в горы. Поешьте вот! Надеюсь, себе они не отравленное приготовили, – он протянул товарищам трофейные пайки.

Между тем рассвет должен был вот-вот вступить в свои права. Ниндзя, похоже, добавляли в свою еду какие-то стимуляторы: поев ее, все члены группы почувствовали необычайную бодрость.

В это же время подчиненные сообщили начальнику Кемпентай, генералу Кесаге Накадзима, следующее: установлено, что майор Торквемада из контрразведывательного отдела в Симоносеки запрашивал пропуска на себя и еще на одного человека для доступа на линкор «Мусаси» как раз перед тем, как тот взорвался на рейде Нагасаки. Майор бесследно пропал.

– Ройте землю в этом направлении, узнайте, какие еще документы выдавал этот предатель! Наверняка его завербовали еще в Маньчжурии! Возможно, это он ключевое звено в инфильтрации диверсионных групп!

– Только сейчас стало известно – ограблен арсенал в Хиросиме! Обнаружен труп ниндзя! Еще несколько трупов синоби обнаружены в северной части города: видимо, кто-то прорывался в горы. Существует, однако, возможность, что последние происшествия связаны с соперничеством в бандах якудза.

– Нет, все японские якудза – патриоты! Предупредите руководство Второй армии, усильте охрану Хиросимского замка. Ищите усерднее негодяев!

Штаб флота в Хиросиме играл вспомогательную и резервную роль по отношению к океанским операциям. Располагался он в трехэтажном здании, украшенном рельефными поперечными полосами из красного и белого кирпича, выстроенном в конце девятнадцатого века, перед предыдущей войной с Китаем. Тогда именно отсюда, как позднее и в Русско-японскую войну, осуществлялось командование морскими и десантными операциями. Вокруг здания шла ограда в человеческий рост – до высоты бедра кирпичная, а выше – состоявшая из ажурной решетки с пиками наверху. Все точно скопировано со здания Главного штаба флота в Токио. Важное совещание под председательством престарелого адмирала барона Сумитомо, проводимое по поручению начальника Главного военно-морского штаба адмирала Тоёда, началось в девять часов утра. В четверть десятого к караулу, вооруженному в том числе ручным пулеметом и охранявшему ворота штаба флота, подошел иностранец, немец. На плохом японском он попросил отвести его к начальнику охраны, так как у него есть важное сообщение. Проверив его документы, ощупав его карманы и не обнаружив в них ничего опасного, лейтенант, командир караула, приказал одному из подчиненных отвести иностранца к начальнику.

В это же время на улице показался здоровенный бородатый айн, тащивший тележку с кирпичом, звонко щелкая по брусчатке деревянными сандалиями – гэта. Он приблизился к открытым воротам в тот момент, когда немец в сопровождении караульного подходил к дверям штаба. Когда дверь отворилась, иностранец выронил из рукава в ладонь «намбу» и выстрелил в голову сопровождающему. А из другого широкого рукава ему в руку выпала граната, он выдернул кольцо и швырнул ее в дверь, за которой граната и взорвалась. После этого иностранец, как подкошенный, упал на землю.

В тот же момент резко изменилось поведение айна с тележкой. Внезапно, видимо до той поры спрятанный в тележке, в его руках появился пулемет, заряженный лентой, и он длинной очередью почти в упор повалил солдат, стоявших за оградой. Следующая очередь роем звенящих пуль ушла в распахнувшуюся после взрыва гранаты входную дверь в здание. Потом воинственный айн положил пулемет на тележку и, выхватив невесть откуда полдюжины гранат, обхватив громадной левой ладонью их деревянные ручки, принялся правой рукой, выдергивая кольца левым мизинцем, наотмашь метать снаряды в верхние окна. Несмотря на то что от забора до здания штаба было порядка тридцати метров, гранаты, исправно разбивая стекла, рвались внутри кабинетов.

В это время с другой стороны улицы двое таких же смуглых дикарей с невесть откуда взявшимися ручными пулеметами в руках метнулись к двери в штаб, поливая короткими очередями нижние окна. За ними следом бежали еще двое: один с ящиком за плечами, другой очень темнокожий, и оба с карабинами «арисака». Темнокожий на мгновение наклонился возле японского пулеметчика и далее, оставив винтовку, потащил в руках ручной пулемет и сумку с запасными обоймами.

В тот же момент великан-айн вывалил в воротах груду кирпичей из тележки, блокируя проезд, напялил на голову устрашающий самурайский шлем, взвалил на плечи тяжеленный двойной мешок, видимо, с боеприпасами, и, поливая верхние окна пулеметными очередями, побежал через двор к штабу.

Двое первых нападавших с ручными пулеметами, моментально перезарядившись, буквально на четвереньках вкатились внутрь здания – сверху с лестницы в них полетели пули, но прошли выше. Штурмовики ответили пулеметным огнем. В это время их чернокожий товарищ, выхватив гранату, прямо из дверей метко метнул ее на лестницу. После взрыва стрельба сверху прекратилась.

В этот миг великан вбежал во входную дверь, и одновременно из коридора первого этажа вырвались десяток солдат с винтовками наперевес. Но великан скосил их всех одной длинной грохочущей очередью, выпустив до конца ленту. Тут схватка затихла на пару секунд, за которые остальные боевики напялили на голову стальные каски, а гигант заменил ленту в пулемете. После чего, сопровождаемый одним из ручных пулеметчиков, чернокожим, вооружившимся захваченным у ворот трофейным ручником, и с ними человеком, несущим ящик за плечами, великан ринулся наверх по лестнице. Там, на третьем этаже, как раз и находился кабинет адмирала Сумитомо, в котором происходило расширенное совещание. Еще один пулеметчик и «иностранец», вооружившийся трофейной «арисакой», остались внизу, стеречь выходы. Первым делом они заперли входную дверь и сложили бруствер из нескольких трупов врагов напротив коридора, из которого последовала предшествующая атака стрелков.

Самурайский шлем гиганта, неудержимо летевшего вверх по лестнице, был снабжен зверской оскаленной длинноносой маской, вероятно изображавшей гайдзина. Однако дырки для обзора, рассчитанные на прежнего узкоглазого хозяина, для лучшего обзора были основательно расширены новым владельцем при помощи напильника. Из дверей на втором этаже высунулись любопытные японские вояки, Иван полоснул по ним пулеметной очередью, свалив нескольких, швырнул вслед убегающим гранату и помчался дальше наверх. Кузнецов с ручным пулеметом остался на лестнице прикрывать этаж, Леон и Сергей понеслись следом за командиром.

На третьем этаже, несмотря на разгром, учиненный гранатами Ивана в кабинетах на фасадной стороне коридора, из комнат на тыльной стороне здания повылезали адъютанты с пистолетами и «арисаками» и встретили поднимавшуюся группу частым огнем. Атакующие прижались к полу, однако Сергея успели ранить в руку. Пробило мышцу, кость и артерии не пострадали. Иван и Леон швырнули вглубь коридора по паре гранат, и тут же прирученный гигантом станкач полоснул длинной очередью, вместе с осколками гранат расчищая путь среди японцев.

Нападающие побежали вперед среди японских трупов, и, пробегая, командир или хирург пускали очередь в те кабинеты, в которых наблюдалась нездоровая активность. Однако, как назло, прямо впереди них тяжеленные двери в зал для совещаний с грохотом затворились. Надо было менять тактику.

По знаку Ивана вся группа ворвалась в один из кабинетов, его хозяин, не успев поднять рук, был моментально застрелен. Сергей, сняв ящик со спины на стол, достал из него несколько толовых шашек и с помощью ручной гранаты и бечевки за двадцать секунд соорудил нечто вроде противотанковой гранаты весом килограмма три. После чего она была вручена с матерным напутствием Ивану. Высунувшись на мгновение из кабинета, командир мастерски швырнул бомбу в дверь, за которой укрывались японские адмиралы.

Все трое в тот же миг бросились в дальний угол, укрывшись за тяжелым письменным столом, должно быть, привезенным из союзной Германии. Именно верхом на таком столе Штауффенберг и собирался запустить Гитлера из его ставки прямиком на орбиту Земли, но немного недоложил взрывчатки.

Страшный грохот взрыва потряс все здание, дверь в кабинет вышибло взрывной волной, из перегородки посыпались кирпичи. Однако диверсанты не пострадали. Во главе с Иваном они выскочили в коридор. Двери в зал заседаний не существовало, ее разрушенный пролет щерился выбитыми взрывом кирпичами. Перед бывшей дверью взрыв вырыл яму в бетоне. Несколько трупов и раненных летящей внутрь дверью японских военных моряков лежало в непосредственной близости от проема. Иван дал длинную очередь у пола, чтобы попасть в тех, кто мог залечь в зале. Затем швырнул внутрь несколько ручных гранат, с грохотом взорвавшихся. Позади внезапно раздались выстрелы, затем очередь из пулемета Леона. Оглянувшись через плечо, Иван увидел оседающего на землю Колыванова с помертвевшим лицом, негра, перезаряжающего пулеметную обойму, и двух валящихся на пол японцев с пистолетами в руках, изрешеченных пулеметной очередью.

Однако медлить было нельзя, но, ворвавшись в зал, Иван увидел лишь несколько трупов в эполетах и обладателя таких же эполет, последним из выживших скрывающегося в двери на противоположной стороне. Одним прыжком богатырь оказался возле медленно закрывающейся створки и заклинил механизм стволом пулемета.

– Потайной выход! Леон, тащи взрывчатку! – крикнул он.

Через несколько мгновений подбежал негр, с пулеметом на плече, неся за лямки ящик Сергея. Иван открыл ящик, из которого Сергей позаимствовал только несколько толовых шашек, выхватил оттуда еще несколько штук, сунув их в карманы про запас. Потом он сорвал кольцо с гранаты, кинул ее в ящик, запер крышку и сбросил все это вниз по лестнице. Затем вырвал ствол пулемета из косяка, позволив двери захлопнуться под действием противовеса.

– Ходу! – крикнул он, и они еле успели выбежать из зала, как страшный взрыв у них за спиной сотряс все здание и вслед им полетели осколки и ошметки из взорванного тайного хода. Взрывная волна сбила их с ног. Прямо перед носом у Ивана упал чей-то, вырванный из мундира, обгорелый дымящийся эполет.

– Как Сергей? – спросил он Леона, вскочив на ноги и помогая товарищу.

– Убит наповал.

– Забери у него детонаторы и гранаты, – велел он негру, перезаряжая на ходу пулемет, вынимая из чьей-то мертвой руки «намбу» и пряча в карманы запасные обоймы, вытащенные из кобур.

Они спустились этажом ниже, Кузнецов в это время вел экономную перестрелку с теми из моряков, кто высовывался из дверей кабинетов. Попытки обойти его снизу по черной лестнице не давали результата, так как там противник натыкался на Крынку и Боброва с пулеметом и винтовкой, о чем свидетельствовала периодически доносящаяся снизу стрельба.

– Сергея больше нет с нами, – сказал Кузнецову Иван. Он решительно двинулся по второму этажу, методично давая очередь в каждый кабинет и швыряя гранаты туда, откуда пытались отстреливаться, пока они не дошли до расположенной в конце коридора двери флотского радиопоста. Иван мощным ударом ноги выбил запертую изнутри толстую дверь и застрелил дежурного японского радиста. От взрыва сверху укрепленное помещение, имевшее гораздо меньшие размеры, чем зал, совсем не пострадало, а взрыв в потайном ходе, гораздо более мощный, оставил огромную курящуюся трещину в задней стене.

– Петька, гони последнюю радиограмму в Центр!

Кузнецов, обогнув командира и труп японца, сел к новейшей мощной рации, уже включенной и, возможно, успевшей передать сигнал SOS командованию в Токио. Он настроил волну и принялся передавать в Центр отчет о потоплении японских линкоров, разгроме японского флотского штаба и вероятном завершении работы группы.

Пока он работал, Иван зарядил новую ленту. Когда передачу закончили, он подложил под станцию пару тротиловых шашек, вставил детонатор и поджег шнур.

Выкатившись из радиопоста, они побежали к лестнице на первый этаж. Когда спустились на первый пролет, сверху грохнул взрыв в радиостанции.

Внизу они обнаружили забаррикадированную входную дверь, заваленный мертвыми японцами коридор, раненого Крынку. Снаружи по окнам цокали пули. В конце коридора темнел пролом в стене.

– Публика подошла, выйти не дадут, – заметил Бобров. – Стрелки за забором засели, видимо, дежурная рота.

– Я смотрю, вы тут преуспели.

– Как в коридоре рванул ящик динамита, из пролома как тараканы посыпались обалдевшие самураи в эполетах, и мы только обоймы успевали перезаряжать!

Снаружи под дверью ахнула граната.

– Пора выбираться! – Иван выставил из окна ствол пулемета и высадил наружу половину ленты. В ответ затрещали выстрелы – но штурм здания японцы явно притормозили. Иван повел товарищей к пролому, образовавшемуся при взрыве японской потерны. По дороге он походя пострелял в те комнаты, где ему почудилось движение.

Дальнейший подземный ход оказался полузасыпан после взрыва, отчего уцелевшие японцы и рванули в коридор первого этажа. Однако всего пара мощных рывков Ивана, убравших с дороги крупные обломки, и в образовавшееся отверстие пролезли все, включая самого крупногабаритного командира. На всякий случай этот проход уже изнутри Иван привалил большим обломком стены. Спустившись ниже по ступенькам, они двинулись вперед по кирпичному тоннелю. Лампы в нем погасли от взрыва, и они шли на ощупь. Шагов через двести забрезжил через щели свет, и, повернув ручку флотского запора, они выбрались в какое-то полуподвальное помещение. Кузнецов, опережавший всех, открыл дверь на противоположной стороне и первым поднялся по ступенькам.

В тот же миг послышался отрывистый японский приказ, в ответ грохнула очередь из пулемета Петра и несколько выстрелов из «арисак». Когда Иван пригнувшись вылетел наружу, он увидал нескольких японских солдат – двое валялись на полу, застреленные Петром, а еще трое опускали дымящиеся винтовки, и напротив них лежал убитый Кузнецов. Не успели солдаты отреагировать на новое действующее лицо, как пулемет Ивана исполнил им краткую, но звучную заупокойную.

Через несколько секунд вся оставшаяся группа собралась в пустой казарме, видимо, служившей для размещения дежурной роты, сейчас убывшей на защиту штаба. На месте оказалось лишь несколько караульных, оставленных стеречь потайной выход. Именно на них в злосчастную минуту наткнулся Кузнецов.

Бесшумный рывок к дверям казармы и беглый обзор окружающего пространства позволили Ивану прийти к выводу, что вокруг в данную минуту все тихо. Похоже, приглушенные стенами выстрелы никого не привлекли.

– Оставляем здесь весь крупняк, переодеваемся, камуфлируемся – и бегом. Похоже, что у нас есть шанс спастись! – сказал Иван.

Пулеметы и оставшиеся боеприпасы к ним они оставили на месте, Иван не без сожаления расстался со своим самурайским шлемом. Свои окровавленные повязки они прикрыли чистой одеждой, которая была припасена в мешке у Крынки. С собой у них оставались только ножи и трофейные «намбу», которые можно незаметно сунуть за пояс под кимоно. Группа по одному просочилась наружу и постаралась затеряться в закоулках припортовой части прежде, чем кольцо оцепления будет расширено.

Главный морской штаб в Токио, не сумев связаться со своим отделением в Хиросиме, отправил просьбу в штаб Второй сухопутной армии выяснить непонятную ситуацию.

Прибывший на место сражения офицер обнаружил в морском штабе солдат дежурной роты, разбредшихся по разгромленному зданию в поисках выживших. Практически все его обитатели были мертвы, только на третьем этаже удалось обнаружить одного тяжелораненого офицера. Когда сухопутный офицер спросил, кто это сделал, перед глазами умирающего моряка на миг встала фигура гиганта в вороненой устрашающей маске самурайского шлема с извергающим пламя станковым пулеметом в руках, и он прошептал только одно японское слово:

– Годжилла!

И умер.

Именно оно и было передано в донесении в Главный морской штаб и Кемпентай.

Императору Хирохито о разгроме резервного штаба флота докладывал лично генерал Кесаго Накадзима.

–Единственный человек, который был свидетелем разгрома штаба, утверждал, что его совершило легендарное морское чудовище Годжилла. У моряков богатая фантазия. Но в целом характер нападения, сопровождавшегося чудовищным разгромом и резней, напоминает уничтожение штаба Квантунской армии, случившееся этой весной. Там к разгрому, без сомнения, были причастны русские диверсанты, которые перед этим также уничтожили расположение отряда нанасанъити бутай. Найдены два трупа нападавших – гайдзины, вероятно русского происхождения, загримированные под айнов.

– Так вот, значит, под айнов! – взвился император. – Немедленно проверить всех айнов на Хонсю.

– Может быть, и на Курилах и острове Карафуто?

– Думаю, это излишне. Значит, это не наймиты-зайнити, а сами рошайн! Может быть, это намек? Разминка? А если завтра они устроят резню в императорском дворце?

– Маловероятно, здесь очень большая охрана… Жизнь божественного повелителя будет сохранена даже ценой жизни тысяч бойцов!

– А вдруг все-таки прорвутся. Вы понимаете, что может случиться со страной без тэнно о Ямато?!

– М-да. Ничего хорошего. Рагнарек, как говорят дойцу.

– Вот-вот! Ищите их!

– Кстати, о Солнце, этим утром найдены трупы нескольких синоби на северо-западе Хиросимы. Возможно, это дело рук тех же негодяев, что разгромили морской штаб: для таких головорезов несколько синоби – не препятствие. Может быть, они скрылись в горах?

– Ищите их! И еще… – Император помедлил. – Как вы полагаете – может быть, связаться с Москвой, пока не поздно? Прощупать их позицию по поводу капитуляции по образцу финской?

– Можно предсказать, что наши главные военные преступники будут против этого.

– Да? Целая Квантунская армия не смогла остановить этих негодяев, а, наоборот, была практически ими разгромлена, если иметь в виду управление. Какие у генералов аргументы – войска в Старой Ниппон? А если и их постигнет та же судьба?

– Да, нам следует задуматься. Поручите господину Хидеки Тодзио, премьер-министру, связаться с русским премьером господином Молотко… Молотовым, и обсудить перспективы мирного соглашения. Я надеюсь, что рошайн удовлетворятся Маньчжурией и Карафуто, хотя на их месте я бы потребовал еще и Корею. А возможно, и остров Хоккайдо.

В тот же день уже президенту Трумэну докладывал руководитель УСС[19] Донован:

– Наша агентура докладывает: разгромлен военно-морской штаб в Хиросиме. Это вносит дезорганизацию в прибрежные операции японского флота. Полагаем, что в нападении участвовала группа численностью от пятидесяти до ста человек корейцев и айнов. Японцы присвоили вражеской диверсионной группе кодовое имя «Годзилла»… События ускоряются… Предположительно, это своего рода репетиция перед нападением на Дворец Хризантем… Возможно, микадо думают захватить в заложники…

– Это невозможно, такой лакомый приз вырвать у нас из-под носа?! Нам надо немедленно застолбить этот кусок земли! И я знаю, как это сделать! – Трумэн, дав знак начальнику разведки остановиться, поднял телефонную трубку: – Соедините срочно с генералом Лемэем! Генерал Лемэй? Это Трумэн. Безотлагательно начинайте условленную операцию! Безотлагательно!

– Так точно, сэр! Будет сделано! – пролаял из трубки свирепый голос генерала.

Их осталось четверо. Пересидели до темноты в заранее присмотренном укрытии, большой заброшенной шелкомотальне, пока японские войска и полиция обшаривали весь город. Потом тишком пробрались к морю, залезли в большую рыбацкую лодку, также приготовленную заранее. Было темно, луна скрывалась в облаках – это также способствовало беглецам. Из оружия у них осталось три карабина «арисака», пистолеты и последнее взрывное устройство, изготовленное погибшим Колывановым. Из припасов – совсем мало еды и продолговатые деревянные кадочки с пресной водой. Оттолкнув лодку от берега, они тихо отчалили, направляясь на юг, в сторону крупного острова Этадзима, закрывавшего собой Хиросимский залив. Через некоторое время, бесшумно гребя веслами, обмотанными тряпками, они отплыли достаточно далеко, чтобы поднять темный парус и поймать ветер бейдевинд. Вскоре, приблизившись к острову, на его темном фоне Иван вдруг заметил еще более глубокую черноту – продолговатую тень, по мере приближения увеличивавшуюся в размерах. Это был огромный корабль, на котором не светилось ни единого огонька! Из передней части этой тени поднималась вверх громадная грот-мачта, облепленная кабинами боевых постов. А над палубой впереди и позади надстройки виднелись четыре большие орудийные башни.

– Удача сама плывет в руки! Это линкор типа «Нагато» с восемью шестнадцатидюймовками на борту. Видимо, вывели из базы в Куре, боятся диверсий. Стоит на кормовом якоре, соблюдает светомаскировку. Сам идет к нам в руки, – негромко сказал Иван. – Грех не попользоваться ипонской придурью…

– Иван, тут наверняка достаточно акул – море между островами хорошо прогревается, – озабоченно, тихим голосом заметил Крынка.

– Правильно замечено. Подойдем к ним поближе – возьму дощечку, – и Иван указал на веретенообразной формы дощатый помост, устилавший дно лодки.

Вскоре, когда они подошли поближе, он с еле слышным кряхтеньем выгрузил эту вымостку на воду и с резиновым мешком на поясе, в котором находилось взрывное устройство, и небольшой доской в руке аккуратно перелез через борт.

– Привет от Сергея передам им. Если что, меня не ждите, уходите.

Усевшись на плотик, погрузившийся под его весом вровень с водой, он принялся тихо грести дощечкой и вскоре исчез в темноте.

Примерно через полчаса он тихо подошел с кормы к линкору, закрепил доску веревкой за звено якорной цепи. А затем, перебравшись на цепь, резво полез вверх по ее огромным звеньям, как по лестнице. Он поднялся к самому клюзу цепи, нырнул в него, оказался в якорном бункере и оттуда через люк бесшумно вылез на палубу. Часовой с кормы не заметил его тихого передвижения. Иван двигался на четвереньках, держась все время в тени, и вскоре добрался до кормовой башни. Перед нею торчал часовой. Иван бесшумно свернул ему шею.

Дверь башни была заперта кремальерой, он аккуратно открыл и затащил внутрь труп часового. Потом тихо спустился в башенный погреб, достал из мешка взрывное устройство и включил часовой механизм. После этого он спрятал взрывчатку среди снарядов и стал бесшумно подниматься наверх. Однако когда он снова оказался в боевом отделении башни, на него молча ринулся кто-то, нанося безжалостные удары железными руками и ногами. Эта верткая скотина был японский мичман, проверявший караулы и увидавший обезвреженного Иваном часового. Видимо, японец был уверен в своих силах сладить с любым диверсантом, потому что тревогу он не поднял. Он наносил такие быстрые и мощные удары, что, будь это обычный противник, он забил бы его.

Но Иван был соперник недюжинный, только крякал, отбиваясь от яростных атак врага, и в следующий миг метнул кулак, точно пушечное ядро, в голову верткого противника. Раздался треск черепа, и японец кулем рухнул на палубу, с ним было кончено.

Иван осторожно высунулся из башни, кругом казалось тихо. Заперев бронированную дверь, будто в башне ничего и не произошло, он прежним маршрутом добрался до цепи и бесшумно спустился вниз. Отвязал дощечку и бесшумно погреб прочь от линкора. Назад он плыл быстрее, чем приближаясь к кораблю.

Примерно в пяти кабельтовых от судна, охотничьим чутьем он ощутил близкое присутствие оставленных им товарищей, ожидавших его. Плотик стукнулся о лодку. Но в тот момент, когда он перебирался на борт, вдруг над темным силуэтом линкора вспыхнул огненный султан, и страшный грохот разнесся над морем. Немного погодя несколько сильных волн качнули лодку, и какие-то обломки стали рушиться в воду вокруг их поспешно уходящей в темноту посудины.

Глаза людей не сразу привыкли к вновь наступившей ночи, и тогда стало видно, что силуэт линкора разломился и обе половины уходят в клокочущую воду. И в наступившей тишине, нарушаемой треском, скрежетом и шипением гибнущего судна, послышались страшные крики сотен погибающих людей.

Иван привычно перекрестился.

– Хана ипонцам. Плывем подале, пока не приплыли гости.

Действительно, со всех сторон к гибнущему линкору устремились какие-то освещенные огоньками небольшие суда, катера и буксиры, видимо отстаивавшиеся возле берега острова. Они светили прожекторами на воду, чтобы увидеть тонущих моряков с линкора.

Между тем рыбацкая лодка, никем не замеченная, уплывала все дальше.

Утром японский император получил сообщение о гибели линкора «Муцу» типа «Нагато» и большей части его экипажа от взрыва кормовой башни в Хиросимском заливе. Хирохито пришел в исступление и бился головой об стол. Ему казалось, что его намеренно раз за разом оскорбляют, а он ничего не может с этим сделать. И даже начавшаяся бомбардировка Токио, когда сотни американских бомбардировщиков, низко проходя над городом, волна за волной, высыпали зажигательные бомбы с белым фосфором и напалмом, не вывела его из состояния жесточайшей обиды. Его буквально силком утащили в бомбоубежище под дворцом, который, впрочем, никто не собирался бомбить.

Утро застало лодку плывущей вокруг островов где-то в двадцати морских милях южнее Хиросимы. Чистое голубое небо воздымалось над ними – редкое зрелище в период начала муссонов. Высоко в голубом небе зоркий Иван заметил три серебристые точки – американские бомбардировщики Б-29. «Наконец-то у янки дошли руки и до Хиросимы, – подумал он. – Вероятно, разведчик».

Он не знал, что на высоте десяти километров над землей разыгралась нешуточная схватка между командиром ведущего борта капитаном Робертом Льюисом Стивенсоном и начальником миссии полковником Полом Тиббетсом за право одним движением руки убить самое большое количество людей за один прием за все время этой войны. У них и в мыслях не было, что на самом деле это уже давно произошло, когда летом 1938 года какой-то узкоглазый китаеза из гоминьдановской армии взорвал плотину на реке Хуанхэ с целью остановить японское наступление. В результате он утопил примерно миллион соотечественников, не считая также некоторого количества японцев. Та катастрофа была уже давным-давно позабыта в огне пылающей мировой войны. Новые массовые убийства – новые герои.

Кулаки полковника оказались крепче, недаром сам генерал Лемэй назначил его руководить этой миссией. Он сел в кресло первого пилота, а потирающий скулу Льюис – на место второго. Тиббетс направил бомбардировщик на Хиросиму и приник к перекрестью прицела…

В это же время, безо всяких эксцессов, пилот другого Б-29, уроженец города Лондона майор Суинни Тодд вел свой бомбардировщик на город Нагасаки…

Яркая вспышка в той стороне, куда направились бомбардировщики, привлекла внимание пассажиров рыбацкой лодки. Шарообразное огненное зарево было видно на протяжении долгих секунд, оно как бы поднималось кверху, катясь, точно огненное колесо, расширяясь. Потом в том же месте начал воздыматься хорошо заметный издали многокилометровый черный гриб дыма, изнутри пронизанного огнем. Рокочущий, низкий звук чудовищного взрыва не скоро докатился до них по морю. Все сидели, наблюдая как завороженные зрелище гигантской катастрофы.

– Эх, рвануло! Прямо вулканическое извержение на острове Мартиника! – заметил Бобров.

– Это не вулкан, Коля, – это американцы что-то взорвали. Они наверняка арсенал флотских боеприпасов разбомбили. Там тысячи тонн взрывчатки рванули, полгорода, считай, уже нет, – ответил Иван.

– Склад?! Я видел фотографии взрыва в порту Галифакса в восемнадцатом, где на борту рвануло три тысячи тонн пироксилина и тола, но картина была даже близко не такая вулканическая, как тут! – вырвалось у Крынки. – До них сейчас, считай, миль двадцать – а взрыв виден нам как на ладони! Там наверняка в несколько раз больше взрывчатки взорвалось…

– Это база Куре?

– Да нет, Хиросима же, в том-то и дело!

– А представляете, если бы сейчас мы в Хиросиме остались, что бы с нами было? – заметил Леон. И добавил удивленно: – Кстати, а почему мы сам взрыв увидели? Виктор верно сказал, до них двадцать миль, – а земля-то круглая!

– В воздухе взорвалась. Одна бомба, – сказал Бобров мрачно. – До войны были разговоры между физиками о возможности создания бомбы, основанной на расщеплении атомов урана. Она обладала бы невероятной мощью, в десятки, а то и сотни тысяч тонн тротила. Потом статьи об этом перестали появляться в печати. Тему явно засекретили. Может быть, американцы, наконец, создали такую бомбу?

Все помолчали немного.

– Если так, думаю, все наши усилия были зря, – сказал Иван. – Они за один раз больше ипонцев убили, чем мы за полгода стараниев, ценою жизней наших товарищей. Таким козырем они нашу карту враз перебьют. Вот увидите, ипонцы им сдадутся. И десанта на остров Хоккайдо не будет. И мы будем виноватые. А товарищ Сталин неудачников не жалуеть, причинами провала не интересуется… Ему без разницы, есть объективные обстоятельства али нет. Это он Берия поручает выспросить… Тогда и возвращаться нам нет резона. И мне-то что, я как колобок из сказки, ото всех уйду, а вас, братцы, жалко мне… Надо варианты рассматривать…

– А ты помнишь, сказка чем закончилась? – спросил Бобров.

– Ну, епинать! Колобок столько пыли набрал, что лису массой задавил.

– Мы на этой шаланде далеко не уйдем, – сказал Крынка. – Тем более в океанских проливах течения сильные. Надо подыскать моторное судно…

К ночи они подошли к выходу из залива. Как раз в это время к ним приблизился звук судового двигателя, и, загорелась впереди звезда прожектора. Луч осветил несколько взлохмаченных смуглых бородачей неяпонского вида в рыбацких безрукавках.

– Стоять на месте! – пролаяли по-японски команду с подошедшего сторожевого катера, переделанного из промыслового судна.

Экипаж лодки моментально спустил парус и поднял руки.

– Ну-ка, мы вас проверим! – примерно это сказали японцы, трое из которых вознамерилось перелезть в лодку, а еще несколько целились из «арисак» в незнакомцев. Прожектор отвели в сторону, чтобы он не слепил высадочную команду.

– У нас и так тесно, лучше мы к вам! – возмутился Иван. Могучим прыжком он очутился на борту бывшего сейнера, едва не перевернув собственную лодку. Меж тем ножи Леона, несмотря на этот кульбит, просвистели точно, вонзившись сразу в трех стрелков. Двум ближайшим к себе японцам Иван свернул шеи. Потом ударами кулака убил еще двоих, а потом подхватил «арисаку» и стал ее штыком действовать как охотничьей рогатиной. Тем временем Виктор, уверенно, как и подобает моряку, перепрыгнул на судно с карабином в руке и принял участие в общей свалке. Подтянулся и Жакерия, с африканской ловкостью вспрыгнув на борт. Все действовали саблями, штыками, никто не стрелял – неожиданное нападение ошеломило японцев, в отличие от старинных самураев не очень поднаторевших в абордажных схватках. Потом ведь легко можно было попасть в своих. При взгляде со стороны на судно невозможно было догадаться, что на его борту кипит смертельная схватка.

Японцы, как тараканы, полезли из-под палубы, но Иван уходил их всех, орудуя самурайской саблей и прикладом «арисаки». Капитан судна пытался ткнуть в него своей саблей, полез за пистолетом – но получил прикладом по голове, в результате оба соприкоснувшихся предмета раскололись и пришли негодность. Иван выхватил нож и ринулся в люк под палубу, однако пробыл там недолго. Всего за полторы минуты тремя нападавшими были без единого выстрела убиты двадцать вооруженных японцев.

Отдышавшись после схватки, захватчики принялись за дело. Иван оттащил всех покойников на нос и накрыл брезентом, чтобы выбросить их в море, подальше от берега. Жакерия, с присущей хирургу любовью к чистоте, усердно драил палубу от крови, чтобы стороннему наблюдателю она не напоминала пол скотобойни. Бобров перетаскал из лодки их небогатое имущество и принайтовил суденышко к корме. Крынка полез под палубу – выяснять, не пострадал ли двигатель, а заведя его, поднялся на палубу и взялся за штурвал.

Покончив с первоочередными делами, новый экипаж собрался в тесной рубке, увенчанной сиротливо торчащим пулеметом.

– Куда сейчас, командир? – спросил Крынка Ивана.

– Самое разумное – свалить из мест скорых предполагаемых боев на севере, где снаряды и бомбы кидают куда попало. Знаю я наших, целиться совсем не умеют, бомбы кидают зря. Сейчас какое наше движение?

– Пятьдесят миль пройти до восточного пролива между островами Сикоку и Кюсю. Я полагаю, в западный, Симоносекский пролив с его теснотой, сильным течением и движением к Корее резона идти нет. Да и движение между Кореей и Японией большое, проще нарваться. Еще миль тридцать пройдем и сворачиваем вдоль Кюсю к югу. А вот дальше как?

– Я думаю, мне следует внести предложение, – заговорил внимательно слушавший Бобров. – Предлагаю идти через Восточно-Китайское море в Южный Китай, искать место, где японцев нет, и высаживаться. А потом попробовать через охваченный войной Китай добраться на Юннаньское нагорье. Вавилов туда хотел попасть для исследований, но не судьба… Интересные места должны быть. Кстати, куда-то во внутреннюю провинцию Сычуань японцы загнали и нынешнее китайское правительство. Кажется, в город Чунцин.

– А там не бои с японцами сейчас? – поинтересовался Иван.

– Пройдем тысячу сто миль по морю, высадимся, узнаем.

– Как суденышко? – повернулся Николай к Виктору.

– Узлов двенадцать – четырнадцать делает, скинем балласт, легче пойдем. Топлива есть запас, только надо будет где-нибудь пополнить. Воды и еды у них было заготовлено на двадцать человек, нас соответственно меньше, и значит, на ней дольше протянем. От Японских островов уйдем, потом думать будем. Может, пиратством займемся?

– Ну, двинули. Отдохнем малость от наших подвигов. Только на скалу нас не посади, – сказал Иван.

Тарахча двигателем, суденышко двигалось в темноту…

…В конце 1940-х годов в восточных предгорьях Тибета распространились слухи о появлении снежного человека. Он жил охотой и время от времени похищал женщин. Похищенные им женщины через некоторое время возвращались весьма довольные, а в положенный срок у них рождались крупные мальчики с необычными голубыми глазами. Впоследствии эти дети выросли высокими и сильными…

Младший офицер в Императорской армии Японии.

По официальным данным, во время Нанкинской резни погибло более 300 000 китайских граждан.

Глупец! (япон.)

Да здравствует император! (япон.)

Высокопоставленный деятель ВЧК – ОГПУ – НКВД, майор государственной безопасности. Оперативный псевдоним – Дуглас. Один из руководителей операций по ликвидации перебежчиков и невозвращенцев из числа сотрудников советских спецслужб. В 1938 году был арестован и в 1940 году расстрелян.

Японская контрразведка.

Щюцкор – «гражданская стража», добровольная военизированная организация, созданная в 1918 году для борьбы с «красными» финнами и русскими войсками в ходе гражданской войны в Финляндии.

Организатор французской коммунистической группы, участница Гражданской войны. В 1919 году один из руководителей «Иностранной коллегии» подпольного коммунистического комитета в Одессе, вела агитацию среди французских солдат и матросов.

Японская винтовка.

Айны – коренная этническая группа, проживающая на севере Японии и юго-востоке России.

Великая Румыния! (рум.)

Этот идиот допросит меня, и все увидят, что я настоящий финский герой (фин.).

Генерал армии в императорской Японии.

Кодовое название «Отряда 731», секретного подразделения Квантунской армии. Отряд занимался исследованиями биологического оружия и ставил опыты на живых людях.

Глупец.

Хиномару («солнечный круг») – флаг Японии.

Бураку – изгои, нищета.

Имеется в виду ниндзя.

Управление стратегических служб.