© Яковлев О.И., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Лес над берегами закованной в лёд Десны казался бескрайним, каким-то загадочно страшным в своей зелёной хвойной массе. Огромные присыпанные снегом рыжеватые толстые ветви могучих сосен вызывали и восхищение, и некоторую опаску, будто могли они, эти ветви, внезапно сдвинуться с места, как лапы некоего диковинного зверя или руки мифического великана – асилка[1], схватить, стиснуть в объятиях путника вместе с конём, а то и целый возок с топящейся печью, и тогда навсегда исчезнет и конь, и человек, и обоз посреди холода, воя ветра и глухого лесного безмолвия.

Иной раз посреди густых рядов сосен проглядывала белая кора берёз, голых и жалких без весенне-летней листвы, или заросли осинника подступали к самой реке, слышно было, как под порывами ветра с тихим поскрипыванием качаются тонкие стволы.

Дороги здесь, посреди чащобы, не было никакой, и держал путь воинский обоз, растянувшись цепью, по твёрдому, укутанному снегом льду замёрзшей Десны. Порой путники выбирались на берег, поднимались на очередную кручу над рекой, оглядывались по сторонам, теша себя надеждой на скорую встречу с каким утлым, обнесённым дубовой стеной городишкой, где можно будет чуток передохнуть и накормить сеном и овсом усталых лошадей. Затем они вновь спускались к реке и продолжали свой многотрудный путь.

Обоз шёл из дальнего Залесья[2], из Суздаля, в стольный Киев, везли ратные люди собранную дань. В зимнюю пору можно было пробраться по замёрзшим рекам через простирающиеся на сотни вёрст леса в южнорусские волости, летом же пути эти вовсе были нехожены. Да и разбойники, тати свирепые могли повстречаться в глухих сих местах. Тут ведь ни власти, ни порядка никоего – дебри, чащи, звери лютые и ни захудалого села, ни починка[3] вблизи.

Для девятнадцатилетнего Ивора, сына великокняжеского воеводы Дмитра, была это первая дальняя поездка. Доселе бывал он только в Переяславле Южном, в Прилуках[4] да в стольном граде. Ну, ещё прошлым летом хаживал на половцев берегом Днепра, да только не случилось тогда жаркой сечи, постояли две рати друг супротив друга меж холмами да разошлись каждая в свою сторону. Время наступало мирное, второй год уже крепко держал киевский «злат стол» князь Владимир Всеволодович Мономах. По разным городам рассадил он посадниками своих многочисленных сыновей. Старший, Мстислав, занимал новгородский стол, Ярополк – Переяславль[5], Вячеслав – Смоленск, Гюргий – Ростов с Суздалем. Почитай, более половины всей Руси находилось ныне во власти Мономахова потомства. Правда, была ещё Полоцкая земля, в коей княжили сыновья старого Владимирова недруга, Всеслава Чародея[6], была Червонная Русь[7] с дружественными Володарем и Васильком Ростиславичами, Волынь, коей володел старший сын покойного киевского князя Святополка Ярославец, ныне женатый на внучке Мономаха, юной Рогнеде Мстиславне. Ну и оставалась Черниговщина, земля северян, через которую, собственно, и двигался сейчас их обоз. Здесь княжили трое двухродных[8] братьев Мономаха – Давид, Олег и Ярослав Святославичи. Лет двадцать назад воевали они с Владимиром и сыном его Мстиславом, воевали люто, отстаивая права свои на города и веси, но после вроде примирились, получили в управление: Давид – Чернигов, Олег – Новгород-Северский, Ярослав – Муром. Вместе с Мономахом и другими владетелями русскими ходили Святославичи в походы на половцев, отбивали полоняников, добирались до степных станов поганых на берегах Дона. Когда же позвали бояре стольнокиевские по смерти прежнего князя Святополка[9] Мономаха на киевское княжение, не воспротивились, разумея, что не за ними ныне сила. Тихо вели себя, затаились покуда в своих волостях, но Бог весть, как могла повернуть жизнь в будущем.

Сидел Ивор в крытом возке, думал, вспоминал читанное в летописи или слышанное от отца, глядел в оконце на проплывающие мимо сосны. Готовился натянуть на плечи кольчугу, на голову надеть прилбицу[10] волчьего меха и шелом, на ноги – кольчужные бутурлыки[11] с застёжками. Скоро пора настанет сменять охрану обоза.

Вот уже и остановился возок. Ивор набросил поверх доспеха суконный плащ-мятелию, подбитую изнутри мехом, распахнул дверь возка, нырнул вниз, на твёрдый наст.

Быстро сменилась охрана. Укрепив за спиной портупею с мечом, взяв в десницу короткое копьё, взобрался юноша на гнедого скакуна. Вскоре обоз продолжил свой путь по льду замёрзшей реки.

Светило солнце, вышибая из глаз непрошеные слёзы. Было морозно, изо рта валил густой пар. Прикрываясь от солнца дланью в меховой трёхпалой рукавице, смотрел пристально Ивор по сторонам.

Тихо вокруг, только слышно, как качает ветер стволы дерев. Но вот просвистел в морозном воздухе кнут возничего, лошади двинулись вперёд, заскрипели полозья гружённых доверху товаром телег. Охраняемые со всех сторон оружными[12] всадниками, поползли возы по скользкому льду к ближайшей излуке.

Так происходило изо дня в день и уже надоедало до скуки, но старший воевода, умудрённый опытом Василий Бор, отроков[13] держал в строгости, призывая их не терять бдительности. В глухих сих местах не раз нападали на княжеских людей тати.

Из-за поворота реки встречь обозу внезапно показался большой отряд вершников[14]. Проблеснул в слабом свете солнечных лучей булат дощатых[15] нагрудников.

– Кто ж то быть может? – Василий Бор, приставив длань в тёплой рукавице к челу, пристально всмотрелся в даль. – Вроде как хоругвь черниговская. Эй, отроки! Оружье наготове держать! Ивор, ступай наперёд! Выясни, кто сие!

Ивор послушно тронул боднями[16] своего гнедого фаря[17]. Конь вынесся вперёд, навстречу незнакомцам. В ушах засвистел ветер, закружила по льду реки удалая позёмка.

–Кто будете? Куда путь держите?– вопросил Ивор, осаживая скакуна перед передним всадником, долгобородым великаном в стёганом вотоле[18].

– Дружина северская! А ты кто еси? Сказывай без обману.

Глаза великана, тёмно-серые, большие, светились добротой, губы растянулись в улыбку.

– Дань везём из Суздаля в Киев. Дружинники мы князя великого Владимира! – отвечал Ивор.

Из-за спины долгобородого выехали трое вершников в богато украшенных золотыми нитями вотолах с долгими рукавами, закрывающими ладони рук.

– Издалека, стало быть, едете, – промолвил один из них, полный, с короткостриженой чёрной бородкой, широколицый, смуглый, в шапке с собольей опушкой. Глаза у него были большие, но как-то хитровато прищуренные.

Ивор почувствовал, что незнакомец со вниманием рассматривает его, будто хочет во всех подробностях выяснить, кто он таков и что здесь, в сию холодную пору, делает.

– Назовись, отроче, или кто ты тамо будешь. Я, князь Кирилл, родовое имя имею Всеволод, сын Ольгов, вопрошаю тебя. А се, – он качнул головой в сторону двоих своих спутников, – братья мои, Игорь и Глеб.

– Ивор я, сын воеводы Дмитра. Отрочью службу правлю. Вот, как уже молвил, возы с данью сопровождаю.

– Сын воеводы Дмитра?! – возгласил громко тот, кого Всеволод-Кирилл назвал Глебом. – Дак отец твой нашему родителю ворог давний!

Отвернув долгий рукав вотола и обнажив ладонь с крупными толстыми пальцами, он потянулся за саблей, висевшей на боку, в обшитых зелёным сафьяном ножнах, и со скрежетом приздынул её, держа десницей за украшенную яшмой рукоять.

–Охолонь![19] – резко осадил его Всеволод-Кирилл, грозно сведя тонкие чёрные брови. – Не лезь!

– Да мы обоз сей тотчас в полон возьмём! И пускай папаша еговый выкуп за сынка свово платит! – промолвил третий брат, Игорь, более сухой, долговязый, безбородый, со впалыми щеками и длинными тёмными волосами, которые плавной волной падали ему сзади на плечи из-под шапки.

– Глупости не болтай! – властно прикрикнул на него Всеволод-Кирилл.

Он досадливо кусал уста и временами через силу хитровато улыбался.

–Не слушай их, отроче!– заявил он, ещё раз строго оглядев Игоря с Глебом.– За отцовые грехи сын не в ответе – так полагаю. Потому не страшись, ничего худого ратники мои тебе не содеют. А братья мои молодшие – юны они, яко туры[20] молодые, горячи. Зла на них не держи.

При словах об отцовых грехах Ивор вспыхнул было, лицо его окрасил румянец гнева. Но сдержался юноша, смолчал, понимая, что не время сейчас ему затевать ссору с окружённым вооружёнными ратниками старшим Ольговичем.

Тем часом северские дружинники добрались до обоза и окружили его. Василий Бор, громким голосом приказав расступиться, сам выехал навстречу князьям.

–Никак, князья Ольговичи!– тотчас узнал он всех троих.– Что, на ловы[21] выехали в стужу такую?

–А, воевода Василий!– протянул Всеволод-Кирилл.– Узнал тебя. Вместе на половцев[22] в степь хаживали четыре года назад. Помнишь ли? Наши северяне крепко тогда бились с Шарукановыми ордами, вашим переяславцам не уступали.

– Было дело, – скупо кивнул ему Василий Бор.

–Помнишь, значит. Но то дело давнее уже. Ныне дружину северскую отец мой, князь Олег, поднял. Велел татей ловить в лесах. Слыхал, верно, озверели они вовсе. Кукшу[23] проповедника сгубили, ироды. Язычники суть. А всякий поганин, что креститься не желает, а окромя того, в лесах со стрелой да с копьём на мирных путников и на церковных людей нападает, убивает да разор чинит – ворог и наш и ваш. Так ведь?

– Тако, князь.

– Вот я и смекаю: если кто из отроков твоих желает к нам присоединиться, лишним не будет. Вместе логово этих ворогов повоюем. А заодно и поможем обоз твой до Чернигова, а то и до Киева самого сопроводить.

–Тако, князь,– повторил раздумчиво Василий Бор.– Да токмо[24] где ты сих татей искать собрался посреди лесов дремучих?

–Есть у нас проведчики добрые. Да и кое-кого споймать удалось. Пятки подогрели, живо все стоянки разбойничьи выдали,– Всеволод-Кирилл криво усмехнулся.– Вот излуку пройдём, на восход[25] свернуть надобно, далее лесом идти. Ну, на второй день, полагаю, настигнем татей. Если только никто их заранее не упредит. А чтоб такого не случилось, спешить надо.

– Ну что ж. Предложенье твоё принимаю, князь. Клич брошу. Может, кто из отроков с тобою пойдёт.

Воевода Василий Бор был муж рисковый. Понимал, что могут обмануть его Ольговичи, но всё же надеялся на их благоразумие. Слишком силён был князь киевский, чтоб тягаться с ним. Кажется, князь Олег и его старший сын это хорошо понимали.

Созвал воевода отроков своих на скорый совет, объявил о предложении Ольговичей.

–Не коварное ли измыслили?– засомневался опытный седоусый варяг[26] Яким.

– Не думаю, – отвечал ему Василий Бор. – А вот дружина северская невелика. Любому ратнику, думаю, Ольговичи рады будут.

– Я пойду! – первым откликнулся Ивор.

Хотелось юноше вместо унылой, порядком надоевшей дороги оказаться в гуще схватки, сразиться с обнаглевшими татями.

Воевода это понял и слегка улыбнулся в ответ, впрочем, строго заметив:

– Наперёд не суйся, отроче. Отцу твому обещал я тя беречь!

Следом за Ивором согласились присоединиться к северской дружине ещё несколько отроков.

Свернув спустя пару часов езды с русла замёрзшей Десны, ратники углубились в лесную чащу.

На ночлег дружинники остановились на небольшой полянке посреди густого соснового леса. Места на всех не хватило, кое-кто расположился по соседству, под сенью дерев. Где возможно было, расставили отроки палатки-вежи. Заиграли весёлыми огоньками костры, на них наскоро готовили нехитрую еду.

Ивор вместе с воеводой Василием забрался в одну из веж под могучим деревом. Вытянув ноги к очагу и немного согревшись, юноша принялся расспрашивать воеводу:

– Ольговичи отца моего назвали ворогом первым. Почто тако? Чем он князю Олегу насолил?

–Видно, отроче, не рассказывал тебе отец, как он в полон попал, как бежал. Да, выпало на долю его немало!– со вздохом промолвил Василий Бор.– Совсем юным лишился он родителей, жил у дядьки своего Яровита в Чернигове. В те времена княжил там отец Ольгов, Святослав Ярославич. Но спустя недолгое время перебрался он в стольный Киев, Чернигов же отдал меньшому брату своему, Всеволоду, отцу князя Владимира. К нему на службу и перешёл отец твой вместе с Яровитом. После же кончины Святослава Ярославича сыны его стали у князя Всеволода черниговский стол оспаривать, и пошла усобица по земле Русской. Князь Олег половцев на Русь привёл, и стали они жечь и грабить. В одной из сеч попал отец твой, Дмитр Иворович, в полон, увели его поганые половцы в Крым, в Кафу[27], да продали в рабство греку одному. Но сумел Дмитр из неволи бежать, укрылся у купцов наших в Царьграде[28]. И случилось так, что там же в скором времени и князь Олег очутился. Говорят, обманом его ромеи захватили, по наущению Всеволода, да выслали на остров Родос, в ссылку. Там и провёл князь два года, прежде чем новый базилевс[29] ромейский, Алексей Комнин[30], его оттудова вызволил. И вот в Царьграде сей князь и отец твой повстречались и повздорили крепко. После князь Олег на Русь воротился, а отец твой в угры[31] отправился службу нести. Ну а потом… Ты малый совсем тогда был… приехал воевода Дмитр обратно на Русь, в Переяславль, стал служить князю Владимиру. Сперва Олег со Владимиром воевали, но затем примирились. Вроде как забыли князья обиды прежние, живут мирно промеж собой, вместе на половцев хаживали. Святославичи все земли своего отца бывшие получили, ну а князь Владимир по смерти Святополка стол киевский занял. И Олег со братьями тому помех не чинили.

– Кое о чём из твоего рассказа мне ведомо было, – кивая головой, промолвил Ивор. – Токмо вот не любит отец мой прошлое вспоминать. Однако, гляжу, Ольговичи-то, Глеб с Игорем, едва на меня с оружьем не наскочили. И коли б старший брат не вмешался, Бог весть, что бы случилось.

–Всеволод-Кирилл, тот поумнее. Понапрасну саблями махать да прошлое ворошить не стал,– отметил воевода.– Но, отроче, осторожно с ними со всеми быть нам надобно. О том помни. Ну, пойду я, сторожи[32] наши окрест лагеря проверю, да спать, верно, будем. С утра, думаю, поскачем татей ловить.

Звеня доспехами, которые так и не снял с себя после скачки, Василий Бор вышел из вежи, провалившись во тьму зимней ночи. Стало слышно, как за пологом вежи засвистел ветер.

Ивор долго сидел в молчании у очага, глядя на языки огня. Было на душе как-то тревожно, думалось уже, что зря, наверное, согласились они идти вместе с Ольговичами.

…Рано поутру ратники наскоро погасили костры, стали седлать лошадей. Всеволод-Кирилл вместе с давешним долгобородым ратником подъехали к Василию с Ивором.

Сверкали, отражая розоватый свет утреннего солнца, шишаки на головах.

–В ночь лазутчики наши воротились,– объявил старший Ольгович.– Село вятичское недалече, за холмами. И в селе том тати хоронятся, те, которые обоз рязанский пограбили две седьмицы[33] назад. Мыслю, покуда не очухались, налететь, порубать.

– Добро, – коротко отмолвил воевода Василий.

Всеволод-Кирилл одобрительно кивнул и повернулся к долгобородому: – Ты, Судила Иванович, левое крыло поведёшь. Под твоё же начало, воевода Василий, дам часть отроков своих. Они тебе путь укажут. Налетишь с правой руки, с косогора. Ну да увидишь. Брата Игоря с собой возьму, посредине ударю. Ну а Глеба ставлю под твоё начало, Василий. Так порешил. Ну, с Богом.

– Далеко ли селенье то? – спросил Василий Бор.

– Вёрст пять. Спешить нам надобно. Проведают о нас, уйдут. Потом в лесах этих ворогов не сыщешь. А летом по болотам да меж реками за ними гоняться – гиблое дело.

Поскакали конные ратники по ведомым одним северским лазутчикам тропам. Ветка сосновая больно ударила Ивора по щеке, юноша зло отмахнулся, вытер кровь рукавицей, помчался дальше, через овраги с замёрзшими на дне ручьями, сквозь чащи и бурелом.

Спустя недолгое время воевода Василий велел остановиться, резко вздёрнув десницу[34].

–Придержите коней!– приказал он.– Сторожко. Могли триболы[35] колючие вороги на тропах побросать. И вон впереди завал из лесин. Обойти надоть.

– Поздно, воевода! – крикнул один из северян, указывая вдаль.

Из-за засеки внезапно посыпались стрелы. Василий вздыбил коня и с ходу понёсся вперёд, увлекая за собой дружинников.

Стрелы сыпались откуда-то сверху и с разных сторон. Прикрываясь щитами, дружинники, спешившись, разбирали завал. За первой засекой оказалась вторая, а стрелы всё летели и летели, поражая людей и коней. Потеряв около десятка ратников, Василий Бор велел отходить и повёл, по указке лазутчика, отряд стороной, сквозь заросли.

– Вот топерича вборзе! – крикнул он, взмахнув мечом и ударив боднями скакуна.

Ивор и сам не понял, как лес вдруг расступился, они вылетели на простор, взобрались на крутой холм, откуда глазам открылось большое селение, окружённое тыном из плотно пригнанных друг к другу острых кольев. Кто-то из отроков бросил в ограду горящий факел, за ним полетел второй, третий. Видно было, как вдали слева из леса выскочили воины во главе с Судилой. Селение обволокло дымом. И вот уже окованный железом пόрок[36], заранее заготовленный северянами, с силой ударил по тыну, разметав в щепу несколько кольев.

Конники ворвались в село. И если ожидал Ивор увидеть возле изб оборуженных чем попало свирепых бородачей, то немало удивился, когда встречь им явились такие же конные люди в дощатых и кольчатых доспехах. У многих на лицах были маски-личины, затылки закрывали кольчужные бармицы[37].

Впрочем, удивляться Ивору было особенно некогда. Бой разгорался нешуточный. Вот налетел на него вражий ратник, ударил копьём, попал в червлёный щит, с силой дёрнул копьё на себя, назад, оба они повалились с коней наземь. Ивор успел вскочить первым, вырвал из портупеи меч, что было силы саданул ворога по голове. Слетела с татя личина, узрел Ивор перед собой окровавленное лицо, услышал злобное хрипение. Враг силился подняться, затем резко выхватил из голенища сапога острый тонкий клинок, замахнулся на Ивора. Лицо, молодое, с правильными чертами, по которому густыми струями текла кровь, искажала лютая злоба. Не успел тать ударить, опередил его снова Ивор, врезал наискось мечом по роже. Рухнул ворог в снег, прохрипев что-то неразборчивое.

Покончив с ним, Ивор вскочил обратно в седло. Он заметил, что бой в общем-то был почти окончен. У Всеволода-Кирилла под рукой ратников оказалось намного больше, чем было у него противников. Северские дружинники выносили из домов разноличную рухлядь[38].

–Это как раз сребро наше. Гривны[39] и шелка, которые с торга у булгар волжских[40] через Рязань везли,– говорил, обернувшись через плечо, воеводе Василию Всеволод-Кирилл.– Добре порубали мы сих хитников[41]. Вроде и полона почти что нету. Всего несколько людинов[42].

Ивор вместе с Василием Бором вбежали в одну из изб, самую высокую, в два жила[43]. Заскрипела сорванная с петель дверь. По горнице, заглядывая в каждый угол, со злобным видом мотался, сжимая в руке кривую торчинскую[44] саблю, князь Глеб.

– Никого! – сплюнул он от досады. – И поживиться нечем!

Ивор спустился вниз по крутым скользким ступеням в подвал. Здесь царила темнота, свет дня проникал сюда через маленькое оконце, пробитое под самым потолком.

Молодая девушка в посконной свитке прижималась к бревенчатой стене. Золотистая тугая коса спускалась на округлую грудь. Ивор, изумлённый внезапностью встречи, застыл возле лестницы. Какое-то время они смотрели друг на друга, затем юноша нарушил-таки молчание и спросил:

– Кто ты? Почто тут хоронишься?

– Я… меня в полон увели… Давно, ещё летом. Полы мою, стираю.

Тонкий нежный голосок очаровал молодца. Он ответил не сразу, невольно любуясь красотой девушки:

– Отныне свободна ты. Порубали мы татей.

Девушка молча кивнула в ответ. Уста её слегка шевельнулись в улыбке. Улыбка, правда, была какая-то странная, лукавая, но зачарованный Ивор этого не замечал.

Ухватив девушку за руку, потащил он её вверх по лестнице. Сзади него что-то лязгнуло и со стуком упало вниз.

– Что там? Ещё кто есть? – вопросил отрок, круто обернувшись.

– Да нет. Под ногу попало что-то, – ответила ему девица. – То ли ложку, то ли нож обронил кто. Темно, не разобрать.

Они выбрались в сени.

– Как тебя звать? – Ивор всё смотрел с восхищением на девушку.

Не обратил он внимания, что руки у молодицы холёные, нежные, совсем не такие, как бывают у поломоек и портомоек.

–Людомира. Из вятичей[45] я.

Едва успела девушка ответить, как подскочил к ним озлоблённый Глеб.

– Что, отрок, добычу у князя отнять порешил?! – выпалил он, хватаясь за саблю.

Ивор заслонил собой девушку.

– Сия дева – полонянка. Тати её захватили. Не трожь её, княже!

– Что ты врёшь?! – возмутился Глеб.

Невесть чем кончилась бы их перепалка, но в избу внезапно вошли Всеволод-Кирилл с Судилой, а с верхнего жила спустился, неся в руках серебрящуюся кольчугу, Василий Бор.

– Что тут творится? – В тёмных глазах старшего Ольговича играла всё та же хитроватая усмешка.

– Вот, княже, девица сия. Полонянка, из вятичей, – ответил ему Ивор.

– Девка моя! – взревел в ярости Глеб. – Сей ворог у князя добычу отобрал! Я первый сию избу занял. Всё здесь топерича – моё!

– Это почему ж твоё? – презрительно прищурился Всеволод-Кирилл. – Или ты девку сию нашёл первым?

– Я её отыскал, княже. В погребе хоронилась, – молвил уверенно Ивор.

–Ну, тогда, стало быть, твоя она, отроче. Зря ты, брат, саблей тут размахиваешь.– Всеволод-Кирилл решительно ухватил Глеба за запястье, отвёл его в сторону и уже тише, ему одному, добавил: – Умней быть надобно. Не время, не час прю[46] затевать с Мономаховыми людьми.

Глеб, высвободив десницу, нехотя вложил саблю в ножны.

– Спаси тебя Боже, отроче, – чуть слышно шепнула Ивору Людомира. – Защитил, спас меня от зверя сего лютого. Он бы сильничать меня стал.

Длань девичья легла на кольчужный рукав отрока.

Тем часом Василий Бор пристально рассматривал найденную на верхнем жиле кольчугу.

«Чегой-то мала она. Не токмо мне. Разве какому малорослому да худому ратнику впору будет. Али бабе. Да, таковую не наденешь. Продать придётся на торгу», – думал воевода.

…Догорали на белом снегу остатки жилых строений и тына. Спешно погрузив трофеи и возвращённое добро, дружина северская вместе с людьми Василия Бора через лес двинулась на заход[47].

На коне впереди Ивора, прижавшись хрупким телом к его груди, ехала юная Людомира. Руками в вязаных багряных рукавичках с цветастыми узорами держалась она за кафтан молодца, тело девушки облегал короткий старенький шушун, голову покрывал тёмный плат из грубой шерсти.

К вечеру ратные люди благополучно добрались до берега Десны, где ждали Василия Бора и его людей обильный ужин и отдых.

В походной печи горел огонь. Трое братьев Ольговичей, расположившись на кошмах вдоль стен просторного возка, вели неторопливую беседу. Сложены в обоз кольчуги и мечи, грубые вотолы заменили кафтаны тонкого сукна.

– Наказ отцовый мы, братья, исполнили, – говорил Всеволод-Кирилл. – Воротили добро булгарское. Одно только уразумел я: всех татей не переловить в лесной чащобе. Особо тех, кто с дерев по нам стрелял. Попробуй сыщи их наверху, посреди хвои. Слыхал я, иной раз дома прямо в дуплах огромных вековых дубов строят. Да и ежели словишь этих татей, тотчас другие на их места явятся.

Он тяжко вздохнул, отпив из серебряной чары глоток душистого медового кваса.

– Что ж мы, выходит, всю жизнь будем за голью сей гоняться?! – с презрением прохрипел Глеб.

– Нет, брат. По-иному содеять надобно. Дороги строить будем прямоезжие, шляхи широкие до Суздаля, до Мурома, до булгар. Ну и охрану обозов, разумеется, наряжать. Вон как у Мономаховой дружины налажено.

–Что ты всё о Мономахе! Ворог он наш, отец вон сколько супротив его ратоборствовал!– зло отрезал Игорь.– И Киев занял он не по праву лествичному[48]. Дядька Давид да отец наш первыми опосля Святополка в очереди были!

– Оно так, только отец наш стар уже, нет у него сил с Мономахом и его сынами сладить. И вообще, братья, пути прямые, такие, чтоб меч в руци да вперёд, в таких хитрых делах не годятся. Это тебе не дорогу строить прямоезжую. Пути к власти земной – они извилисты.

Всеволод-Кирилл снова вздохнул.

Игорь, прикусив вислый ус, согласно кивнул, но затем резко вскинул взор на старшего брата и спросил:

– И что, думаешь, Кир, нам топерича деять? Как быть?

– Покуда под рукой Мономаховой ходить придётся, показывать, что заедин мы с ним. На поганых пойдём, ежели позовут, на враждебных Мономаху и его сынам князей. Дороги вот строить будем вместе, с татями воевать. А там и видно будет.

– У Мономаха сыны повсюду рассажены. Переяславль, Смоленск, Суздаль, Туровская земля. А у нас – одна Северянщина, – недовольно протянул Игорь. – Нас трое, да ещё Святослав, брат наш меньшой. Где мы вчетвером на таком клочке земли поместимся…

– Это покуда, повторю тебе. Хочешь большего – умей терпеть, Игорёха. Будет и на нашей стороне сила. Мы, князья Святославова корня, ещё себя покажем, поверь мне.

– Ещё скажи: молись пуще! – недовольно процедил Глеб.

–И это тоже. И людей церковных николи[49] не забывайте, братья. Кому серебра отсыпь, кому помоги храм обновить. Вон как отец наш выстроил в Вышгороде новую церковь. Нынче по весне собираются старшие князья перенести туда останки святых великомучеников Бориса и Глеба. С малого начинать надо. От малого же до великого путь хоть и извилист, да, может статься, не столь и долог.

– А что ты, Кир, великим считаешь? – спросил вдруг Игорь.

– Ну, для князя, такого, как мы с тобою, стол получить добрый, большой, богатый. Чтоб уважали тебя все соседи. И чтоб другие, малые владетели, под рукой твоей ходили. Чтоб боялись и в ноги кланялись. Иметь власть, такую, как у Мономаха сейчас.

– Говоришь ты хорошо, Кир. А как такого достичь? – Игорь уныло передёрнул плечами.

– Шаг за шагом надобно идти. Пусть медленно, постепенно.

– Тако и жизни не хватит, – продолжал сомневаться Игорь.

– То как знать. Неведомо, брат, грядущее. Но веровать в силы свои и в помощь Божью – надо. Иначе, воистину, ничего не добьёшься.

– И каков же он, шаг следующий? – Глеб презрительно усмехнулся. – Доколе нам Мономаху, сынам его и ратным людям угождать?!

–Ничто в призрачном нашем мире не вечно,– глухо отозвался Всеволод-Кирилл.– А о шагах в следующий раз с отцом вместе побаим. Давайте, братья, спать. Заутре путь нас сожидает долгий. Сперва – Дебрянск[50], затем – Новгород-Северский наш.

…Братья уже давно спали, а Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, всё смотрел в непроглядную ночную тьму.

Ведь Игорь в чём-то прав. Вот стукнул уже тридцать один год, а кто он таков, первенец князя Олега? Отца звали на Руси презрительно «Гореславич», памятуя, как наводил он поганых на землю Русскую. И это противное прозвище теперь и на них, сынах Ольговых, висит, как будто уже изначально они преступники какие.

В тридцать лет свои был уже единожды Всеволод-Кирилл женат. Супруга, двухродная племянница, дочь Николы Святоши, два лета назад ушла от него, постриглась в монахини. Детей от неё молодой князь не имел. Теперь стал задумываться он о новом браке, да всё никак не мог решить, как поступить. Игорь – тот женат давно на половчанке, дочери хана Аепы Гиргеневича, хотя деток от неё тоже не имеет. Зато у Глеба уже двое малых ребят, от греха с одной боярыней родились, растут в Стародубе.

У него, Всеволода-Кирилла, тоже есть полюбовница, боярыня замужняя, краса писаная. Но не отбирать же ему её у мужа и жениться! То – позор будет.

В последнее время, после роспуста[51], перестал молодой князь боярыню ту навещать. Возникла в голове у него одна мысль, но никого из братьев он в свои намерения до поры до времени посвящать не хотел.

Всеволод-Кирилл повернулся на лавке, устроился поудобней, закрыл глаза. И тотчас в памяти возник солнечный день, Киев, лестница витая, ведущая на хоры собора Софии. Он стоит, в праздничном кафтане, подпоясанном кушаком с золотыми нитями, в шапке горлатной[52], весь нарядный, возле высокого столпа. Навстречу ему, шелестя шёлком и парчой одежд, выплывают одна за другой княгини и княжны из Мономахова семейства.

Вот княгиня новгородская, свейка[53] Христина, жена старшего Мономахова сына, Мстислава, выступает вся во злате, лицо с алыми губами и коротким вздёрнутым носом густо набелено, щёки подрумянены. Не то чтоб красива, но настоящая княгиня, породистая, надменная, знающая себе цену. И две девочки-дочери в платьицах дорогого бархата спешат за ней следом, тихонько переговариваются, смеются.

Его сперва не заметили, но вот скользнули по нему любопытные серенькие глазки. Хороши обе девчушки, хоть и малы ещё совсем.

Старшая, Ингеборг, говорят, уже высватана за датского принца Кнуда Лаварда, а младшая… Агафья. По слухам, любимица князя Мстислава. Что, если?.. А коли откажут?.. Позор на всю Русь. Молвят, куда тебе, отродье крамольника недобитого! Взял бы в жёны какую половчанку али торчинку немытую. Ну, в худшем случае – дочку боярина служивого. А ты… Соколом воспарить восхотел, а сам… осоед[54] с крылом подбитым!

Агафья, Агафья!.. А если рискнуть? И не к Мстиславу посылать в Новый город, а к самому Мономаху прийти, сыскать повод. Сказать, мол, обручиться бы нам, а там подожду, покуда невеста подрастёт. Чад рожать будет, и помирим мы с нею тогда два рода враждебных, два ствола, от единого корня растущие, от князя Ярослава Премудрого[55], от Владимира Крестителя[56].

Мономах может и отказать. Не прямо так, исподволь. Мол, мала внука моя, в куклы ей играть ещё, а ты… Толстый, волόс на голове мало, и летами чуть ли не в отцы ей годишься. И что тогда… Рать начинать за обиду свою, яко Владимир Креститель, когда от ворот поворот получил от гордой Рогнеды?[57] Но у Владимира был Новгород Великий, были рати варяжские, а у тебя кто? Битые половчины, трусливый дядька Давид… Или всё-таки решиться?..

Молодой князь промаялся почти всю ночь и заснул только под утро. Вскоре пришлось ему просыпаться и вставать, наряжать сторожу обоза. Челядинцы наскоро сворачивали и укладывали в возы походные вежи, в коих ночевали отроки.

Спустя недолгое время продолжили ратники путь по льду замёрзшей Десны.

В ту ночь не одни Ольговичи вели долгий разговор. Было о чём потолковать и Василию Бору с юным Ивором.

Расположились воевода с отроком в небольшой веже на кошмах. Кожухов не снимали, было довольно-таки холодно, хоть и щедро обогревалось внутреннее пространство вежи дровами, а стенки войлочные были изнутри обшиты шкурами.

Людомиру поместили в маленьком походном возке рядом с вежей. Покой недавней полонянки охраняли двое гридней[58]– киевлян. Василий строго-настрого приказал им не смыкать очей. Мучили опытного воеводу подозрения. Ими и решил он поделиться с Ивором.

…Глядя в юное лицо отрока, воевода спросил:

– Как думаешь с ентой девкой быть? Натешишься и отпустишь? Али в холопки её?

– Да ты что, воевода?! – Молодой отрок сразу встрепенулся, в глазах его сверкнуло недоумение. – Что ж я её, сильничать буду? И потом… Какая она холопка? Свободная она!

– Стало быть, отпустишь?

– Ну, вопрошу. Захощет с нами… со мною остаться, пущай. Но силою брать не стану и в холопки не обращу, коли не захощет.

– Да ты, погляжу я, влюбился в сию девицу, что ли? Ох, молодо-зелено! – Василий Бор беззлобно рассмеялся. – Вот что тебе скажу, отроче. Девка сия Людомира, конечно, пригожая, красовитая, но из простых она вроде. А стало быть, тебе не ровня. Полюбоваться с ею – енто одно, а всерьёз чтоб… Нет, Дмитрич! Да и она то разумеет. Вишь, как сразу отгородилась… Баит, отпусти меня с миром, к своим я уйду.

Лицо Ивора насупилось, он вздохнул и погрустнел, затем вдруг резко вскинул голову и промолвил:

– А вот не пущу я её никуда! Пропадёт в лесах ентих! Али сызнова к татям каким в полон угодит! Моя она! Люба мне! Захочу – и женюсь! А что?!

– Ты яко младень мыслишь! – довольно резко перебил его воевода. – Мало красивых, что ли, окрест? И покраше есть, и поумнее, чай, и познатнее! Ты вот в Киеве подольше побывай. Там что ни баба, то и цветок! А ты всё: люба да люба! Сказал уже. И потом, что отец твой, мать подумают? Уже, верно, сыскали тебе невесту какую добрую, покуда мы зиму в Залесье пропадали. Да и… – Воевода прикусил уста, помолчал немного и добавил: – Говорить тебе сперва не хотел, но… подозрительна сия девица…

– Чем же? – В голосе Ивора звучали нотки вызова.

– На длани её погляди. У тех, кои полы в горницах моют да бельё в реке полощут, руки грубые, а у сей – нежные. На что угодно поспорю – ни единого разу она тряпку с веником в дланях не держала. Вот приедем в Дебрянск, тотчас сыск учиню, велю прознать, что это за чудо к нам попало. И кольчужка сия короткая. Вроде как ей бы в самую пору. Может, оно и не так, ясное дело, да токмо… Сомненья меня, отроче, гложут. Не доверяй девке сей, что б она тебе ни болтала.

Ивор ничего не ответил. Смотрел он на пламя очага, думал, что в самом деле воевода во многом прав. Молод довольно ещё Василий Бор, всего годов тридцать пять ему, а многое на своём веку уже повидал: и на половцев хаживал, и в Херсонес[59], и даже в Царьград ездил, и в далёкой стране обезов[60] бывал. Поносило дружинника по белу свету, и просто так болтать он не станет. Василию Бору Ивор доверял всецело, а вот Людомира, воистину, стала казаться ему после слов воеводы странной. Хоть и очарован был парень красотой сей девицы, хоть и защитил её от Глеба Ольговича, но головы не терял. Знал: с людьми надо быть осторожным. Этому учила его мать, о том всегда говорил отец, это и сам отрок постиг, уже будучи в княжеской дружине.

И всё-таки Людомире хотелось верить. Вспоминая, как доверчиво прижималась она к нему во время скачки по лесу, готов он был в любой миг встать на её защиту и полагал, что не зря так поступит. А впрочем, он её почти не знает. Поистине, прав Василий Бор.

С трудом отвлёкшись от сомнений и дум, юноша лёг на кошмы, укрылся сверху овчинным тулупом и погрузился в сон.

Василий Бор глянул на него со снисходительной улыбкой.

«Парень неглупый. Разберётся, что к чему», – подумал он, устраиваясь поближе к очагу.

Городок Дебрянск располагался на правом возвышенном берегу Десны как раз напротив впадения в неё речки Болвы. Десна в этих местах узкая и вертлявая, потому передвигались здесь дружины с обозами медленно, без конца сворачивая то на восход, то на полдень, то снова на восход. Вблизи устья Болвы видны были два скованных льдом небольших озерца. Солнечные лучи, отражаясь от их гладкой голубоватой поверхности, вышибали из глаз слёзы.

Городок был невелик. Расположенный на вершине холма детинец[61] окружала дубовая стена с башнями и воротами, дорога к которым извилисто петляла от деснинских вымолов. Вокруг детинца виднелся торгово-ремесленный окольный город, обнесённый тыном едва ли более высоким, чем в давешнем разбойничьем селении. Далее вдаль от реки убегал посад, ничем не укреплённый, причём избы посада вплотную подступали к густой дубовой роще, раскинувшейся на правобережье на многие вёрсты.

В городке можно было немного передохнуть, прежде чем продолжать путь по ледяной глади Десны.

Вьюжила позёмка, кружили по льду снежные вихри. Хоть и заканчивалась зима, а всё не хотела она отступать, всё злобилась, обжигала стужей, словно пытаясь напоследок показать людям свой свирепый нрав.

Ивор, спрыгнув с возка, помог спуститься на снег Людомире. Девушка уцепилась рукой в рукавичке ему за локоть и ступала осторожно, как будто боялась упасть.

Глядя на девушку, юноша в очередной залюбовался ею. Розовые уста, из-под короткой верхней губы проглядывает при улыбке белый ряд аккуратных зубов, тонкий и прямой носик, серые большие глаза, стрелки бровей, как нарисованные, не высокий, но и не низкий лоб – всё в этой девушке казалось ему прекрасным. И уходили куда-то в сторону давешние подозрения и сомнения, не помнились слова воеводы Василия.

– Ну вот мы и в Дебрянске. Топерича ты мя отпустишь, отрок? – вопросила, лукаво улыбаясь, девица, и вчерашний разговор с воеводой тотчас всплыл у Ивора в памяти.

–Да куда ж ты пойдёшь? У тебя ить[62] и родичей никоих нет. Сама сказывала. Оставайся со мной. Поедем в Чернигов али в Киев. Там куда ни то[63] пристроишься, в какой дом богатый, может. А может, к моим отцу с матерью, – стал уговаривать её молодец.

– В челядинки не пойду! Вольная есмь! – недовольно фыркнула в ответ Людомира. – Говорю же: оставь меня тут, в Дебрянске. Сама я о себе позабочусь.

– Ох, дева, дева! Да ты гордая, как я погляжу! – Ивор, покачав головой, в который раз восхищался ею и всё не мог решить, как же ему теперь с ней быть.

…Дружины остановились на отдых в окольном городе, тогда как князья с воеводами и частью отроков проследовали в довольно утлый детинец. Ольговичам местный посадник предоставил место в своих палатах, прочие же разместились в помещениях прямо внутри крепостной стены.

Городок сей принадлежал черниговским князьям, равно как и расположенный немного западней затерянный в лесах Вщиж, и считался родовым владением Давида Святославича. Впрочем, в последние лета Давид и Олег, по сути, управляли Черниговщиной совместно, и владения обеих ветвей Святославова рода часто перемежались, а то и переходили из рук в руки. Благо братья жили промеж собой дружно.

Из оконца крепостной стены открывался вид на Десну, устье Болвы и заречные дали. За полоской речного берега темнела уходящая за окоём тёмная масса леса. Ближе к Дебрянску преобладали дубы, берёзы, далее же на полночь[64] и на восход густели сосновые боры. Порой попадались и ельники, то была уже совсем дикая заповедная пуща.

–Верно, зверья в сих лесах неисчислимо,– вымолвил воевода Василий, оглядев окрестности.– Туры, зубры, кабаны дикие водятся, волки такожде[65], рыси. Ловы тут учинить – одно удовольствие!

Ивор, стоявший рядом со старшим товарищем, согласно кивал. Но не о ловах думал он. Всё размышлял он, что же делать и как быть с Людомирой.

Наутро воинский обоз готовился в дальнейший путь. Отроки и гридни запрягали в возы свежих отдохнувших лошадей.

Сошли во двор детинца и Ивор с Василием, когда вдруг подбежал к ним один из гридней с копьём в руке.

– Воевода! Девка пропала! Та, которую у татей взяли! – выпалил он на ходу.

– Как пропала?! Не уследили, псы! – возмутился Василий Бор. Вместе с Ивором они поспешили в камору, где оставили девушку. Камора была пуста. Даже сено, которым укрыли дощатые полати, было не примято.

– В ночь, видно, ушла. Али с вечера ещё, – взирая на грустное лицо Ивора, промолвил воевода. – Да полно тебе кручиниться! Оно и легче, не возиться тебе более с сей девкой. Сама она свою дорожку выбрала. Пущай, как хощет, живёт!

Он махнул рукой.

– Может, и прав ты, Василий, – раздумчиво отозвался Ивор и с тихим вздохом добавил: – Не нам её судить.

– А что, ежели… – Василий Бор огладил бороду. – Ежели Ольговичи её полонили. С сего Глебки станется. Тот ещё баб любитель! Вот что, други! Пойду-ка я со старшим Ольговичем перетолкую. Он вроде средь них самый разумный.

Воевода решительно толкнул плечом деревянную полукруглую дверь.

– Княже Всеволод! Девка у нас пропала, полонянка. Ну та, кою Ивор нашёл в избе, – стал Василий рассказывать Всеволоду-Кириллу, едва заметил его сходящим с крутых ступеней крыльца посадничьего терема.

– И что с того? Не углядели, стало быть, вы за ней, – старший Ольгович развёл руками и усмехнулся. – Или предлагаешь мне её ловить по лесам?

Следовавшие следом за братом Игорь и Глеб громко рассмеялись.

– Вопрошаю: может, кто из ваших её захватил? Воротите, коли тако.

– Не, мы тут ни при чём. Да и на что она нам? – с презрением ответил Василию Игорь. – Али своих баб не сыщем?!

Всеволод-Кирилл, обернувшись, ожёг его недовольным взглядом.

– Проверим мы, воевода. Но, думаю, мой брат прав, – сухо изрёк он и жестом руки дал понять, что разговор окончен.

Позже, уже перед самым отъездом из Дебрянска, подвели к Василию с Ивором два северских отрока некоего мужика, одетого по-простому, в старенький поношенный тулуп.

Мужик сорвал с головы шапку-треух, поклонился воеводе в ноги и промолвил:

– Слыхали мы про девку сию. Как её князи описали, дак она, верно. С косою золотистою, баская вельми. С татями она вместях была. Поганинка, из вятичей. Был некогда, в давние лета, Ходота, старейшина вяцкий. Тож немало люду погубил да пограбил. Давно, годов тридцать тому, порубала дружина Мономахова сего Ходоту со старшим сыном. А сноха еговая уцелела да во второй раз замуж вышла, нарожала чад. И средь них некий Волк был и сестра еговая. Как звать её, не ведаю. Вот они, сказывают, выросли да татьбою и занялись сызнова. Благо леса тут у нас глухие. Верно, вы на сих татей нынче и наскочили. Всех побили, а сия, стало быть, сбежала. У нас на посаде разные об ней слухи ходят. Бают, свирепая она, хоть и молода совсем!

– Вот оно как! – Василий Бор переглянулся с Ивором. – Не зря подозрительной сия девка мне сразу показалась.

– Воевода! – окликнул его челядинец. – Кольчуга пропала! Та, кою ты у татей забрал!

–Ну вот,– усмехнулся Василий.– Вот, отроче! Запомни: никому на сем свете доверять не мочно[66]. А особенно бабам! Хитрые они, обведут вокруг перста, так что не токмо без трофеев – без портов останешься!

Ошеломлённый неожиданными известиями, Ивор угрюмо молчал.

На высоком берегу Десны, на мысу близ впадения в неё узенькой Стрижени, располагался Черниговский детинец. Высоко в голубое чисто вымытое небо вдавался крытый свинцом купол собора Преображения Спаса. По соседству с собором размещался двухъярусный каменный княжеский дворец. Ещё один, поменьше, находился намного восточнее, ближе к мысу и сложенной из крепкого дуба городской стене. В детинец вели трое ворот с переброшенными через земляной ров подъёмными мостами – Погорелые, Киевские и Водные. С севера и запада к детинцу примыкал обширный окольный город, населённый купцами и ремесленниками. Окольный город также был укреплён земляным валом и мощными стенами с проездными воротами. Здесь же посреди садов за высокими частоколами виднелись загородные дворы многих черниговских бояр. Хоромы украшала затейливая роспись, иногда к домам в одно-два жила пристраивали теремные башни с конусовидными крышами.

С юго-западной стороны к детинцу подходил ещё один окольный город – Третьяк, также обведённый валом и деревянной стеной. За Третьяком ниже по течению Десны тянулись строения Елецкого монастыря, ещё далее, в нескольких верстах от города, на холмах, прозванных Болдиными горами, находился другой монастырь, основанный за сорок пять лет до описываемых нами событий святым Антонием Печерским, с Ильинской церковью и собором Успения Богородицы.

У подножия детинца со стороны реки располагался черниговский подол, часть которого, подходящая к городской пристани, тоже была укреплена валом с деревянными стенами и городнями[67].

С запада и севера к окольному городу подходило Передгородье – довольно обширный район, обведённый валом, рвом и деревянным тыном.

Вокруг города темнели многочисленные насыпанные в далёкие уже языческие времена курганы – были они и на так называемом Олеговом поле западнее Передгородья, и за северной стеной, на левом берегу Стрижени, и на Болдиных горах.

Южнее, ниже по течению Десны, находилась дубовая Священная роща, в которой горожане по-прежнему, как в старые времена, справляли древние языческие обряды. Власти смотрели сквозь пальцы на творимые простонародьем требы и лишь изредка устраивали облавы, хватая являвшихся из глухих мест волхвов.

Вообще Чернигов мало в чём уступал Киеву, а в последние десятилетия, при мирном правлении добродушного Давида Святославича, рос и хорошел.

Со всей обширной Черниговской земли стекался сюда разноличный люд – и кузнецы, и гончары, и сапожники, и зиждители[68].

Иной раз, проезжая по улицам, Всеволод-Кирилл удивлялся, как изменился в лучшую сторону в последние лета Чернигов. В детских воспоминаниях его это был совсем другой город – утлый, с чёрными остовами печей на месте жилых строений после половецкого нашествия, которое учинил, воюя с Мономахом, отец, князь Олег. Впрочем, были времена, когда и Мономах со своими союзниками брал штурмом укрепления окольного града.

Теперь всё это оставалось в прошлом, город процветал и даже в зимнюю пору выделялся красотой своих церквей, теремов и башен.

По соседству с собором Спаса размещались каменные хоромы Черниговского епископа. Туда, отдохнув немного с дороги и постояв на молитве в соборе, молодой князь и направил стопы.

В покое с узкими и высокими, забранными слюдой окнами, выходящими в сад, принял его епископ Феоктист, в недавнем прошлом – священник Киевского Печерского монастыря.

Худощавый, рослый, с острыми чертами лица, с бородой клином, в чёрной рясе и клобуке[69] с окрылиями, с наперсным крестом-энколпионом[70] на груди, пожилой, но с живым блеском в серых глазах, в которых скользило любопытство, епископ перекрестил Всеволода-Кирилла и жестом руки пригласил его сесть на обшитую бархатом лавку у стены.

Когда-то Киевские Печеры были местом уединения и молитв монахов-анахоретов[71], каким был его основатель святой Антоний. Но после, с годами монастырь отстроился, обзавёлся большим хозяйством, получил немалое богатство в дар от князей, бояр, знатных купцов, а также имел немалые прибыли от принадлежащих ему сёл. Монастырь стал средоточием грамотности, иконного письма, врачевания, и многие его постриженцы были назначены на высокие церковные должности. Так, инок Никита занимал епископскую кафедру в Великом Новгороде, а ныне покойный Ефрем был долгое время епископом Переяславля и даже местоблюстителем митрополичьего престола. Феоктист вышел из той же когорты образованнейших людей своего века. И в монастырь он пришёл ещё во времена деда Всеволода-Кирилла, князя Святослава Ярославича.

Расположившись на лавке, молодой князь начал издалека:

– Гляжу я, отче, наступило нынче на Руси время мирное. Прекратились усобья княжьи, кои терзали многострадальную землю нашу годы и десятилетья. Половцев мы побили, города крепить и строить стали, дороги торить.

Феоктист мягко, но решительно перебил Всеволода-Кирилла:

– Ты, сыне, прямо говори. Что тебя мучает, за какой надобностью пришёл? Али просить чего хочешь?

Он не верил в искренность Ольговича, в его откровенность, потому и потребовал от него речи ясной и прямой.

– Полагаю, соузы между князьями крепить надо. Чтоб более тесная связь меж нами была, – тихо промолвил Всеволод-Кирилл. – Сам помнишь и знаешь, святой отец, как ратились отец мой и князь Владимир, как враждовали они долгие годы. Вот и хочу я, чтоб вражда эта не возобновилась ни при нас, ни при детях наших. Укрепить жажду то, что ныне вижу, – мир, но не войну, соуз, но не вражду.

– Опять ты, чадо, издалека заходишь… – с мягкой укоризной заметил епископ.

– Извини, отче, по-иному у меня не выходит. Ведаешь, что супруга моя постриг приняла. Чад мы с нею за десять лет брака так и не народили. Вот и мыслю. У старшего сына Владимирова, Мстислава, дочери растут. Так, может… – Всеволод-Кирилл запнулся и добавил после недолгого молчания: – Ты бы посодействовал…

– Что, люба тебе дочка князя Мстислава-Феодора? И которая ж? Старшие две у его замужем, третья, бают, сосватана за датского прынца.

– Агафья.

– Дитя же она совсем, Кир.

– Видал я её. Красивая. Да только не в одной красе дело. Сей женитьбой я бы примирил род наш, Святославов, с Мономашичами.

– И поближе к дедовскому столу киевскому стал бы. Тако ить, Кир?

Чуть насмешливо, с лёгкой улыбкой всматривался в черты лица старшего Ольговича Феоктист.

– О таком не думал, святой отец.

– Ой ли, Кир?!

Всеволод-Кирилл прикусил губу и смущённо опустил голову. Ощущение было такое, будто насквозь проник в душу ему мудрый старец, все помыслы его тайные знает он заранее и дальше сокрыть от него хоть что-либо будет глупо и бессмысленно.

– А если и так. Не изгои ведь мы, князья Ольговичи, не ляхи, не угры. Русь – наша земля, равно как и прочих князей. По заветам предка нашего, князя Ярослава, Премудрым наречённого…. – Всеволод-Кирилл снова не договорил.

–В Любече на снеме[72] иное отец твой и прочие князья порешили. «Каждый да держе вотчину свою» – тако сказано было.

– Да я, отче, сие и не оспариваю вовсе. Но женитьбой с Мономаховой внучкой мир закрепить хочу.

– Похвально се, чадо, – епископ кивнул головой. – Токмо остерегу тя – не дай увлечь себя чаяниям лихим! Ибо где гордыня да честолюбие душою овладевают, тамо – грех и погибель. Пример родителя твово о том говорит.

Всеволод-Кирилл сдержался, не стал спорить с Феоктистом, хотя неодобрительное высказывание об отце немало задело Ольговича. Поспешил он перевести разговор на иное.

– Так поможешь, отче? – спросил он глухо.

– Ты с отцом своим о том баил? – строгим взглядом окинул его епископ. – Без отцова благословенья такие дела не делаются.

–Покуда не говорил. Гордый он вельми[73], отец мой. Боюсь, скажет: пусть князь Владимир сам моему первенцу невесту предложит. Мы, мол, не просители какие.

– Вот потому ты ко мне и пришёл. – Феоктист задумчиво огладил седую бороду. – Вот что, Кир. Дело сие отложим до лета. Нынче, сам ведаешь, в Вышгороде князья соберутся. Порешили они перенести мощи святых страстотерпцев Бориса и Глеба в новый храм, кой отец твой построил. Вот после сего… самое время настанет о твоём деле тихонько поговорить. Я митрополиту шепну, а там, думаю, всё и закрутится.

– Что ж, – Всеволод-Кирилл вздохнул. – Обожду я покуда. Прав ты, отче.

– И отца свово, князя Ольга, подготовь. Намекни, впрямую не бай. Ведаю и я гордый норов еговый. И вот что, Кир, скажу тебе напоследок. Толковню нашу помни. Не дай гордыне и властолюбию погубить себя.

Старший Ольгович снова подошёл под благословение святого отца, после чего поспешно покинул покой. Вышел он на мраморное крыльцо епископовых палат с двояким чувством. С одной стороны, вроде обнадёжил его Феоктист, обещал помочь в многотрудном деле, а с другой – становилось немного не по себе.

Догадался о тайных помыслах его епископ, а умный проницательный Мономах тем паче догадается. И тогда… Бог весть как оно поворотит.

Сам не понял сразу Всеволод-Кирилл, как очутился в окологородье. Будто ноги сами собой его вынесли. Неподалёку от него шумел торг, сбоку за деревами проглядывали верха боярских теремов, прямо впереди видны были кузни.

Из возка вышла, грациозно ступая по снегу ногами в сафьяновых сапожках, молодая женщина в шубе куньего меха, в плате золотистом на голове. С внезапным волнением узнал Ольгович в сей жёнке бывшую зазнобу свою. Остановился, удержал себя, положил крест. Боярыня заметила его, уста её расплылись в насмешливой улыбке.

Резко поворотил Всеволод-Кирилл в сторону, прошёл через торговые ряды, поспешил в детинец.

Не время, не час был сыну Олега заводить шашни с любвеобильной женой старого боярина Мирона. Об ином думалось ему теперь, об ином мечталось.

Вняв предложению Ольговичей, Василий Бор и его спутники, прежде чем продолжить путь в стольный Киев, остановились на недолгое время в Чернигове. Обоз разместили в детинце, за надёжными стенами, там же расположились и почти все дружинники. Северяне, сопровождавшие князей, разбрелись по городу кто куда, часть их во главе с воеводой Судилой осталась в Севере[74] по пути в Чернигов. В Чернигове находился сейчас, как говорили, сам князь Олег, и сыновей своих он звал к себе.

Как только устроились киевляне на отдых, воевода Василий предложил Ивору:

– У меня, отроче, сестра тут, в Чернигове, за боярином замужем. Чем в гриднице ночь коротать, пойдём-ка лучше к ней. Чай, примет родного братца.

– Ну, ты ступай, а мне-то вроде как и неудобно. Кто я? – засмущался молодой отрок.

Воевода поспешил убедить его в обратном:

– Да я как токмо скажу, что сын ты Дмитра Иворовича, тотчас тебя хлебом-солью встретят, попотчуют от души да спать на лучшую постель уложат. Боярин Лука Гордеич под началом отца твоего не един раз на поганых хаживал.

Послушал Ивор воеводу. Вдвоём, пешими, оставив коней на конюшне в детинце, пошли они через ворота в окольный город. Мимо лавок менял, оружейных и гончарных мастерских, по широкой главной улице поспешили воевода и отрок к высокому, в три жила, сложенному из дуба терему. По бокам к нему были пристроены две каменные башенки с решётчатыми окнами.

– Видно, знатный боярин зять твой. Хоромы и княжеским не уступят, – отметил Ивор.

– Оно тако, – коротко отмолвил Василий Бор.

В тереме по их прибытии поднялась суматоха, дворский провёл гостей в просторную горницу, куда вскоре явилась молодая красивая хозяйка. Цветастое шёлковое платно[75] обрисовывало тонкий стан воеводовой сестры, лицо было покрыто густым слоем белил, на щеках полыхали румяна. Голову жёнки покрывал мафорий[76] голубого цвета, видно, ромейской работы, тоже шитый из шёлка.

Боярыню сопровождала женщина, облачённая в дорогую шубу куньего меха.

Смущённый Ивор отвесил боярыне почтительный поклон, Василий Бор же крепко обнял любимую сестру.

– Се— сын воеводы Дмитра! – объявил он, указывая на отрока.

Боярыни приветливо улыбнулись.

– Ну вот, се – сестрица моя, Мария. А се – Святолюба, супруга боярина Мирона, – указал Василий Бор на женщину в шубе.

– Добро пожаловать в дом наш! – объявила боярыня Мария. – Тотчас велю столы накрывать. Радость-то какая! Братец приехал! За боярином Лукой тотчас холопа пошлю. Он ныне у князя Давида на совете, должен вот прибыть. Сожидаем.

– Вы, должно быть, с обозом идёте? Вместях с Ольговичами? – спросила боярыня в шубе. – Слыхала уже, как татей вы побили и грабленое добро отобрали.

Голос у молодицы был звонок, рассматривала она Ивора без всякого смущения и боязни.

– Ну, вы устраивайтесь, а я пойду, верно. Засиделась у подруги в гостях. – Святолюба решительно пошла к двери.

Впрочем, выйти она не успела. В горницу ввалился весь в снегу молодой Лука Гордеич.

– Здорово, Василий! – возгласил он, распахивая воеводе объятия. – Друг мой сердечный! Вот радость-то! Эй, холопы! Столы готовьте! Пировать будем!

Боярин, шумный, весёлый, дородный, несмотря на молодые лета, словно заполонил собой всё пространство горницы. Сбросив кожух на руки челядину, сорвав с головы шапку с собольей опушкой, он остался в кафтане алого сукна, перехваченном на поясе кушаком. Узнав, что перед ним сын воеводы Дмитра, он принялся тотчас нахваливать Иворова отца и вспоминать их совместные походы в степь на Дон.

Боярыня Святолюба порывалась уйти, но Лука стал уговаривать её разделить с ними трапезу. Молодица сказала, что собиралась к Марии в гости на короткое время и боится мужниного гнева.

– Дак мы тотчас к ему челядина пошлём. Упредит, – заявил в ответ Лука.

Помявшись немного, Святолюба согласилась остаться. Медленными движениями аккуратно стянула молодица с рук сафьяновые рукавицы с золотой прошвой. Холопки помогли ей снять с плеч шубу. Осталась молодая женщина в расцвеченной серебром свите[77] тонкого сукна. Под свитой явственно просматривалась большая грудь. Белокурый локон падал на чело из-под убруса, в ушах горели самоцветами дорогие серьги, на перстах сверкали жуковины[78].

Красна была Святолюба, стойно цветок распустившийся. Очарованный её красотой, но в то же время будучи не в силах забыть Людомиру, Ивор во время пира старался не глядеть в сторону молодой боярыни. Вокруг него звенели чары, произносились громкие здравицы, мелькали разноличные блюда – всё это проносилось мимо отрока в каком-то круговороте.

Немного пришёл он в себя, только когда отвели их с Василием боярские холопы в просторный покой наверху одной из пристроенных к терему каменных башен. Отсюда из слюдяного окна видны были огни факелов и тёмные очертания строений вечернего города.

–Ну вот. Тут ночку скоротаем, а заутре путь наш продолжим,– промолвил, стягивая с ног тимовые[79] сапоги, воевода. – Эх, остался б я тут на седьмицу, попировал всласть, но… Немочно тако. Князь Владимир строг, задержки не простит.

– Воевода, скажи, а жёнку ты сию давно знаешь? – спросил внезапно его Ивор.

– Какую жёнку?

– Ну, жену боярина Мирона. Ту, что гостила у сестрицы твоей.

Василий усмехнулся:

– Чего ты вдруг о ней?

– Да так. Красна она вельми.

– Енто верно. Токмо скажу тако – не по зубам сия жёнка ни тебе, ни мне.

– Оно понятно. Замужняя коли…

– Да не в том дело. – Воевода снова усмехнулся и качнул головой. – Высокого полёта сия птица. Полюбовница она двоих князей. Сперва – Ростислава, старшего сына Давидова, после – Всеволода Ольговича, того самого, коего мы по пути повстречали.

– Дак она, выходит, яко баба непотребная! – с презрением заметил Ивор.

– Не суди сию жёнку, отроче, строго! – одёрнул юнца Василий Бор. – Выдали её супротив воли за старика седого. Был, бают, жених у ей, да погиб в сече с половцами. В монастырь Святолюба идти хотела, как прознала о смерти его, отговорили, выдали за вдовца богатого. Ну а княжич Ростислав тут как тут. Бают, встречались тайком долгое время. Князь Давид прознал, послал непутёвого сына наместником во Вщиж, оженил на княжне одной там. То ли польской, то ли полоцкой, точно не ведаю. Ну, заскучала девка в боярском терему, тут старший Ольгович и подвернулся. Как уж сошлись, не ведаю, но, ходят слухи, дочь у боярыни Святолюбы от одного из князей сих. Супруг бо ейный немощен да стар вельми.

– Всё одно, не понять мне сего, – возразил воеводе Ивор. – Уж лучше, верно, в монастырь идти. Честнее.

– Повторю сызнова: не тебе её судить! – резко оборвал отрока Василий Бор. – Молод вельми! Впрочем… – Он сердито махнул рукой. – Не бабы мы базарные, неча ближним своим косточки перемывать!

Он подошёл к окну, выглянул во двор. Чадили факелы, глухо лаяла собака, далеко на западе заходило солнце. Проваливались во тьму очертания боярских теремов.

– Много тайн, отроче, в княжьих и боярских хоромах, за заборами высокими, за окошками слюдяными. И далеко не обо всём мы с тобою ведаем. Да, верно, и не должны ведать. Тако жизнь устроена.

Ивор, со вниманием слушая Василия, согласно кивал.

Благочинная тишина царила в дворцовых палатах. С утра оба князя, Давид и Олег Святославичи, собрали в горнице своих сыновей и ближних бояр. Не было только Ростислава, старшего Давидовича, коего отец давно уже отправил на княжение во Вщиж.

Князь Олег в последние лета сильно сдал. Исхудавший, страдающий приступами тяжёлого кашля, он почти не покидал своего черниговского дома. Но, как и в молодые годы, в очах его полыхал огонь гордыни. Нет, не смирилась смятенная душа князя с потерями прежних лет. Хоть и не было уже сил, хоть и побеждён был в сечах более сильными и удачливыми противниками, хоть и не смог достичь вожделенного киевского стола, но упрямо отказывался он от походов в Половецкие степи, не хотел рвать, рушить прежние союзы со степными ордами. Терял «Гореславич» силы и со слабой надеждой всматривался в сыновей. Может, они вернут роду его былую славу.

Давид Святославич – тот был прост и послушен. И Святополку покойному легко подчинялся, и Мономаху, да и младшему брату Олегу старался не перечить. Правда, на половцев ходил вместе со всеми, но тут уже Олег ничего сделать не мог – воля набольших черниговских мужей, бояр висела над владетелями, и одолеть сию волю тяжкую они, князья, не могли. Вот и сейчас кучкой сидят бояре на скамьях возле княжеских стольцов[80] и коли с чем будут не согласны, тотчас зашумят и заставят… да, заставят князей принимать их волю, их желания.

Олег это понимал, но порой до бешенства доводило его это собственное безвластие, собственная ничтожность.

Глухо кашлянув, он прохрипел, окидывая собравшихся упрямым взором обведённых красноватыми веками серых глаз:

– Чую, други, скоро настанет мой час. Вот и собрал вас, бояре черниговские, мужи набольшие и нарочитые. Четверо сынов у меня. И каждому из них даю я волость. Вы же поклянитесь, что волю мою впредь уважать будете и не оставите сынов моих без совета мудрого и помощи.

Застыли на лавках в ожидании сыновья Олега. Всеволод-Кирилл мрачно косил по сторонам, Игорь низил очи, Глеб выглядел равнодушным – видно, понимал, что многого сегодня не получит. Рядом с ними расположилась молодая жена Олега, половчанка, с девятилетним сыном Святославом. Старшие Ольговичи почти не обращали на неё внимания. Напротив них разместилась супруга Давида Святославича, княгиня Федосья, смуглолицая, моложавая, с двумя малолетними отпрысками – Владимиром и Изяславом. Со старшим из них, Владимиром, Всеволод-Кирилл, несмотря на разницу в летах, водил дружбу. Вместе княжьи сыновья выезжали на ловы в черниговские пущи, вместе выхаживали коней, причём Владимир всему учился у двоюродника. И надо сказать, Олег был немало рад этой тесной дружбе.

«Яко и мы с Давидкою. Николи не воевали, всегда соузились, а коли в чём согласия не имели, дак то по мелочам», – думал с удовлетворением северский князь.

Оборвав воцарившееся молчание, он положил на стол перед собой харатейный[81] свиток с серебряной печатью и торжественно промолвил:

– Сыну моему Всеволоду даю Новгород-Северский вместе с Рыльском и градами в Посемье. Старший он меж вами, сыны, потому слушайте его. Как помру я, будет он вам заместо отца. Второму сыну, Игорю, даю Трубчевск, Глебу – Стародуб. Молодшему сыну, Святославу, с матерью, княгиней моей, выделяю Курск. И да будет тако.

Ничего нового, по сути, в словах князя Олега не было. Просто постарался он, чувствуя скорое окончание земного пути, составить завещание, закрепив уже ранее определённые в уделы города харатейной грамотой со своей печатью.

После княжеский дьяк, разворачивая свиток, перечислял сёла и деревни, которые Олег передавал во владение своей княгине. И здесь ничего нового Всеволод-Кирилл не услыхал. Глянул на явно довольную мачеху, тотчас перевёл взор на тётку Федосью, чуть заметно кивнул головой юному Владимиру.

Вроде все остались довольны. Все, кроме Глеба, которого маленький Стародуб не особенно устраивал. Но возражать отцу он не стал. Решил позже перетолковать со Всеволодом-Кириллом. Воистину, отец не вечен, а после его кончины много что пересмотреть можно. И святой крест в сем деле мало что значит.

Епископ Феоктист принял крестное целование от княжичей и бояр, после чего Олег и Давид окончили совет.

Как только остались старшие князья в палате одни, Олег тихо, вполголоса сказал Давиду:

– Ты, брате, еже что, не позволяй, чтоб сынов моих кто обидел. Или чтоб они друг дружку тузить начали.

– Надеюсь, брате, не будет сего. И Святослава с матерью, полагаю, не обидят, – елейным голосом ответил ему князь Давид.

– Вроде Всеволод-Кирилл – парень неглупый. Но… кто ведает. Сам разумеешь, много вокруг сынов моих боярчат, отроков. Мало ли что. Сыщется ворон чёрный, накаркает беду, влезет в душу, нашепчет коварное. Иной раз ворона от орла и не отличишь.

Старый князь тяжело вздохнул.

Давид ушёл, а он долго ещё сидел посреди палаты, сомневался, тревожился, но и успокаивал себя мыслью: жили они со братьями без малого мирно два десятка лет, такожде станут и дети их жить. Это так, но хотелось… хотелось большего. Чтоб достигли сыны того, чего не возмог достичь он, Олег Святославич, немалое время пребывавший в шкуре изгоя. Вспоминал годы ссылки своей на острове Родос, отчаяние, которое охватывало его, потом чувство безнадёжности, тупого унылого безразличия, овладевшее им всецело, а после вдруг – новые надежды, приветливость императора Алексея Комнина, юная красавица жена, ромейская патрицианка Феофания Музалон, триумфальное возвращение в Тмутаракань на щите, несомом верными дружинниками, власть.

Была война за Чернигов, победы и поражения, надежда и беспомощность, снем в Любече, хитрости Мономаха, по сути, лишившие его великого стола киевского. Мономаха Олег и ненавидел, но и уважал. Понимал, что только упорство и решительность двухродного брата помогли установить на Русской земле покой и порядок, когда каждый из князей стал держать «вотчину свою». Собственно, держать сей порядок завещал он сегодня и своим сыновьям.

Сыновья… Покойная Феофания так любила своих чад – и Всеволода, и Игоря, и Глеба. А он… не успел оглянуться, как выросли сыны. Старший, Всеволод-Кирилл, вроде послушен, внимателен, тих… Но, как и мать его, молчалив, прежде чем что сказать, подумает. Рассудителен, иногда излишне.

А может, так и надо. Да, верно, тако.

Честно говоря, на Всеволода-Кирилла и возлагал сейчас Олег главные надежды.

Как-то постепенно угасла в исстрадавшейся душе князя Олега тревога. Почему-то стало ему спокойно, по крайней мере за этого сына.

Медленно встал старый князь со стольца и, сильно сгорбившись, зашагал, опираясь на посох, к двери.

Мерцали в палате свечи, отбрасывая тени на сухощавое, изборождённое морщинами лицо.

В Киеве Ивор задержался только на пару дней. За долгое время пребывания в Залесье сильно соскучившись по родным, отрок отпросился у воеводы и, оседлав скакуна, стрелой помчался в загородное село, где обретались его отец и мать. Путь был недолог и хорошо известен Ивору. Почитай, едва ли не каждую тропинку, каждое дерево в окрестном лесу знал он с раннего детства. В скором времени он уже привязывал к коновязи скакуна, ударял кулаком в высоченные ворота и слышал с радостным стуком в сердце громкий голос матери, боярыни Ольги, лай собак и торопливые шаги.

И вот он уже сидит за широким столом в горнице. Напротив него – отец, воевода Дмитр, высокий худощавый пожилой человек с окладистой бородой и живым взглядом тёмно-серых очей.

Ивор долго и обстоятельно рассказывал о Суздале, Ростове, о новом городе Владимире, заложенном несколько лет назад по указанию Владимира Мономаха на крутом берегу речки Клязьмы.

– Полнится Залесская Русь людом. Есть и ремественники добрые, и пахари, и купцы. Земля там добрая, урожаи богатые собирают всякое лето. А окрест – леса, больше ель да сосна. От степи, от половцев далече. И жизнь, мне думается, спокойней, чем тут у нас, – рассказывал Ивор.

Боярыня Ольга сидела рядом с супругом, слушала первенца своего со вниманием, подперев румяную щёку кулачком.

Возле отрока пристроились две младшие сестрёнки, Татьяна и Евфимия, обе светленькие, в мать, с туго заплетёнными косичками. Сёстрам Ивор привёз подарки – деревянные куклы, обряженные в разноцветные платьица из лоскутьев. Малышки подаркам были весьма рады и весело шептались между собой, то и дело прикрывая ладошками рот, чтобы не засмеяться. Татьяне ныне исполнилось девять лет, Евфимии – и вовсе пять.

Старый воевода Дмитр, выслушав долгое повествование Ивора о поездке, промолвил:

–Рад, сыне, что обвыкся ты на службе княжой. Тако и нать[82]. А я вот стар стал, ноют раны старые, спину почасту ломит. По осени на охоту ходил, зайцев да уток стреляли с боярином Станиславом. После сего вот и разболелись кости. Потому более в тереме сижу, редко в последнее время куда выезжаю. Ну, если князь токмо пошлёт когда за какой надобностью. Нынче по весне велел князь Владимир возле Вышгорода[83] мост возводить наплавной на левый берег днепровский. С ентого, говорит, начнём дело большое. Дорогу будем чрез Черниговщину и леса вятские торить. Чтоб без опаски в Залесье ездить. А то, сам ведаешь, татьба, разбой на путях. Тако вот, сыне. Мне, чую, далеко от дома не отъехать, ну а ты уж сему делу доброму послужи.

Ивор молча кивал, исподлобья глядя на твёрдое отцово лицо – лицо бывалого воина, за жизнь свою претерпевшего немало испытаний и бед.

Поведал отрок о встрече с сыновьями Олега, о разгроме татей. Не сказал только о Людомире, счёл, что не стоит более вспоминать о лихой разбойнице. Предвкушал молодец новые встречи и приключения. Хоть пока и не выходила красивая девица у него из головы, хоть и восхищался он втайне, положа руку на сердце, её лихой изворотливостью, но думалось, что новые впечатления со временем сотрут из его памяти этот яркий образ.

Тем часом Дмитр Иворович говорил:

– Со князем Ольгом давние мы недруги. Прегорд князь сей, жесток. Нет в нём ни чести, ни совести. Поганых половцев наводил не раз на землю Русскую. Сколько вдов, сирот крамолы его нескончаемые оставили, сколько люду безвинного он сгубил!

– Вот и на Чернигов тогда навёл он орды поганых! – с горестным вздохом промолвила боярыня Ольга. – Вся семья моя погибла! Отец, мать, сёстры! Сама я в полон попала, без малого год промаялась у солтана половецкого Арсланапы в рабынях. Отец ваш вместе с королевичем угорским Коломаном освободили меня, порубали половцев.

– Это тот Арсланапа, коего отец на Молочной в сече зарубил? – вопросил Ивор.

– Он самый. Ох и зверь же был!

– А князя Ольга в конце концов смирили мы. Затих он в своей Севере, – добавил воевода Дмитр. – Видно, кается в грехах. Церкви выстроил в Чернигове, в Вышгороде. Да иначе и быть не могло. Не дурак ить! Говоришь, сыны еговые вам по пути повстречались? Всеволод, Игорь, Глеб. Матушку их покойную знавал я. Красавица была княгиня Феофания Музалон. И добрая. Может, и сыны в неё…

– Старший, Всеволод-Кирилл, может статься. А Игорь со Глебом, думается, не прочь были саблями помахать и обоз наш перехватить, яко тати те же. А может, просто он умней, сей Кирилл. Кто ведает?

Ивор пожал плечами.

– Вот что тебе скажу, сыне. Еже когда с сими Ольговичами доведётся тебе повстречаться, осторожен будь. От лихих сих князьков Бог весть что ожидать мочно, – предостерёг молодого отрока отец.

Мать набожно закрестилась, зашептала молитву. На глазах у неё выступили слёзы, верно, вспоминала боярыня Ольга прежние свои беды.

…Отдохнув седьмицу, воротился Ивор в Киев. Продолжилась его служба в Мономаховой дружине.

Яркое весеннее солнце обливало светом обведённый сложной цепью бревенчатых крепостных стен город на холме над днепровской кручей. Зеленели луга и дубравы, за могучей рекой густые боры убегали вдаль, тёмной массой охватывая окоём. Голубела вода в низинах. Кончался апрель, под лучами солнца высыхали бурные ручьи, наступала пора цветения и благоухания, наполненная яркими красками оживающей после зимней спячки природы.

В Вышгород съезжались князья, бояре, воеводы, епископы, игумены монастырей. А уж простого люду было невесть сколько.

Всеволод-Кирилл и его братья во главе отряда вершников переправились через Днепр по совсем недавно возведённому по приказу Мономаха наплавному мосту.

«Удобно сделано, – рассуждал старший Ольгович, оглядывая крепкие дубовые мостовые строения. – Теперь по пути из Чернигова в Киев не надобно станет броды выискивать и перебираться вплавь».

Кроме того, устье Десны располагалось ниже моста, и поэтому отпадала нужда в дополнительной переправе с правого берега Десны на левый с неизбежными остановками и потерями времени.

В Вышгород они въехали с северной стороны. Миновав ещё одни ворота с крепостной стеной, Ольговичи и их спутники очутились в центре городского детинца, где светлела в красочном праздничном убранстве возведённая трудами их отца новая каменная церковь Святых Бориса и Глеба. Неподалёку от неё высилась старая одноглавая каменная церковь, в которой, собственно, и находились сейчас мощи святых.

Первоначально останки Бориса и Глеба были захоронены в ограде церкви Святого Василия, поставленной ещё при Владимире Святославиче. Но церковь сия сгорела во время одного из частых пожаров, и на месте её в княжение Ярослава Мудрого, примерно около 1021 года, возвели деревянный храм в честь святых, куда и были положены мощи. Позже князь Изяслав Ярославич велел соорудить каменную церковь. В неё в лето 1072-е с торжественностью перенесли гробы со святыми останками. Некоторое время спустя отец Олега, Святослав Ярославич, начал строить новый храм, большой, трехнефный[84], на восьми столпах. Строительство продолжилось и после скорой кончины Святослава, в княжение Всеволода Ярославича, отца Мономаха, но по окончании работ верх храма неожиданно обрушился, и восстанавливал его в последние годы уже на свои средства Олег.

Теперь, наконец, все работы в храме были завершены. На субботу, в первый день мая, было назначено освящение церкви. Затем предполагалось перенести в этот новый храм гробы с останками святых. Вот потому и спешили князья, бояре и иерархи церковные в Вышгород.

Ольговичи остановились в просторных хоромах старого тысяцкого[85] Микулы, но едва разместились князья в светлицах наверху, а их свита на нижнем жиле, как явился к Всеволоду-Кириллу некий монашек в чёрной рясе и плотно надвинутом на чело куколе.

– Игумен Григорий передать велел, княже! – С низким поклоном протянул монашек старшему Ольговичу свиток с восковой печатью.

Всеволод-Кирилл долго вчитывался в уставные строки письма. Наконец повернулся к стоявшему рядом Игорю и тихо спросил:

– Помнишь Горяя, сына боярыни Елены?

– Как не помнить. Вы, кажись, дружками с им были, не разлей вода.

– Дак вот. Ныне Горяй сей уж и не Горяй вовсе, но Григорий – игумен монастыря Святого Андрея в Киеве. Высоко взлетел соколик. Но нам, может статься, дружба прежняя пригодится, и не раз.

Всеволод-Кирилл привычно хитровато прищурился.

Игорь уныло передёрнул плечами, отмолвил:

– Я и не ведал, что в монахи Горяй подался.

– Давно уже то случилось. Как мать у него скончалась, царство ей небесное, так и ушёл он из мира. Ну да не шибко богата была покойная Елена. Вдовствовала, сребра не скопила, а то, что и было, прахом пошло. Войны, разоренья, набеги половецкие. Думаю, разумно поступил Григорий.

– А что в посланье-то? – полюбопытствовал Игорь.

– Да хочет он нас с тобою у себя видеть. Вот послал служку. Пишет, старую дружбу не забыл.

– Погоди, брат. Монастырь Андреевский – он ить Мономахов, родовой. Отец его, князь Всеволод Ярославич, сию обитель основал.

– Да, так, – Всеволод-Кирилл согласно кивнул. – Вот и думаю: не Мономах ли чрез Григория передать нам что хочет? Такое, чтоб прочие не слышали и не знали.

Игорь снова пожал плечами.

Мешкать братья не стали. Тотчас велели они гридням седлать коней и в скором времени выехали за ворота.

Медленно, важно вышагивали по дощатой улице холёные скакуны. Братья-князья и сопровождавшие их несколько гридней из свиты с любопытством озирались по сторонам. Вот старый каменный терем княгини Ольги, вот церкви, вот дома знатных горожан, вот сад и по соседству с ним ровная площадка с высокой башней-вежей. Видны были стены со стрельницами[86], дощатый мост через ров, строения посада. Невелик Вышгород, но торжище здесь большое, пристань широкая с ладьями у вымолов[87]. Город купцов, город ремесленников, северный оплот Киева.

Вершники остановились возле щедро украшенных резьбой трехъярусных епископских хором. На дворе перед всходом[88] стояли многочисленные возки, возле них сновали церковные служки, послушники, монахи в долгих рясах и скуфейках. Всё вокруг кружилось, вертелось, словно в потревоженном улье.

Монах провёл обоих князей по долгому переходу в один из покоев на втором жиле дома.

Навстречу им с лёгким поклоном вышел довольно молодой человек с короткой бородкой, на вид щуплый, тонкий в кости. Одеяние его – простая чёрная ряса – ничем не отличалось от монашеского, только на груди виднелся на серебряной цепи большой наперсный крест.

– Здорово, Григорий! – По устам Всеволода-Кирилла скользнула улыбка. – Давно мы с тобой не видались! С той самой поры, как матушка твоя преставилась да ты в монастырь подался!

– Ныне игуменствую аз, князи! Поставлен митрополитом пасти стадо Христово в обители Святого Андрея, – отвечал ему Григорий смиренным голосом, словно в чём перед собеседниками провинился.

Он пригласил обоих князей за уставленный нехитрой едой стол. Шёл Великий пост, и потому пища была довольно скромной – в основном овощи, грибы да разноличные соленья.

Запивали яства хлебным квасом, во время трапезы говорили мало, Ольговичи ждали, когда же наконец хозяин застолья начнёт серьёзный разговор.

– Помнишь, Григорий, как мы в Севере в плавни ходили, как на уток охотились? – вдарился в воспоминания Всеволод-Кирилл. – Тогда тебя не Григорием звали, а Горяем. Иногда Еленичем, по матери.

– Были времена, – Григорий вздохнул. – Теперь иная у меня стезя. И имя иное.

– Все мы меняемся, – задумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Спаси тебя Бог, друже, за еду, за то, что не забыл, привечаешь нас, князьков бедных. Но вопрошу всё же: почто позвал нас? Ведь не только же для того, чтоб былое вспомнить да пищи монашеской отведать?

– Вестимо. – Григорий медленным движением огладил свою бородку. – Толковня у нас будет вот о чём. Намедни вызвал меня в стольном к себе князь великий Владимир. И о вас, князи, вопрошал. Говорил: плохо, мол, знаю я сынов Ольговых. Что за люди они, каковы из себя.

Братья встревоженно переглянулись.

– На что мы ему сдались? – пробормотал молчавший доселе Игорь.

– Сказывал князь Владимир тако: хощу, мол, со князьями сими в мире и согласии жить. На вотчины их зариться не буду, одно требую: чтоб ходили сыны Ольговы в моей воле.

– Или мы что не так створили?! – В глазах старшего Ольговича вспыхнули недобрые огоньки. – Вроде повода для сомненья не давали!

– Думаю, князи, вопрошает о вас князь киевский, ибо помнит старую вражду свою с отцом вашим.

– Дак то когда было! Два десятка лет без малого минуло! Пора бы о том и позабыть, – зло процедил Всеволод-Кирилл.

Впрочем, гнев и недовольство своё он тотчас постарался скрыть, отринуть. Не время и не место было для таких споров.

– Ну и что ты ему ответил? – спросил Игорь.

– Да что. Знаю я вас давно, и худого ничего за вами николи не водилось. Так и отмолвил великому князю. И позвал вас, чтоб вы ведали. Видно, соузиться, дружить с вами князь Владимир хощет.

– Если так, то оно добре, – молвил старший Ольгович.

Немного помолчав в задумчивости, он поднял голову, глянул на молодого игумена с некой затаённой хитрецой во взоре тёмных очей и спросил:

– Под твоим началом ведь и женская обитель Андреевская? И, слыхал я, бывают иногда в ней княжны младые, внучки Мономаховы?

– Ну, бывают, когда из Нова-города приезжают. Почитай, всякое лето.

– Ну и каковы они? Что о них сказать можешь?

– Да что? Малы ить они. Агафья – та больше о нарядах баит. Весёлая такая. А вторая, старшая, Ингеборг… За прынца датского которая сосватана. Та молчунья… Тихая. Да токмо, как говорят, в тихом омуте черти водятся. Ничего об ней сказать покуда не могу.

– В омуте, говоришь? Непростая, верно, девица. А красивы обе, хоть и девчонки совсем, – вздохнув, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ну, Григорий, благодарны мы, что ты нас о толковне с великим князем известил. Пора нам. Поедем в Микуловы хоромы. Заутре отца со стрыем сожидаем в Вышгороде. А там и мощи святых переносить будем.

Братья решительно поднялись со скамьи и распрощались с гостеприимным хозяином.

По дороге Игорь стал расспрашивать:

– А чего ты про княжон сих вспомнил, брате? Али думы какие у тя есть?

– Думы? Да думы есть… Но покуда… Рано о том молвить. Придёт час, – бросал в ответ Всеволод-Кирилл короткие фразы.

Не хотел он прежде времени раскрывать свои замыслы.

В субботу, в первый день мая, новую церковь Богородицы освятил прибывший из Киева митрополит Никифор, а следующим утром, в третье воскресенье по Пасхе, когда православные люди отмечают День святых жён-мироносиц, намечено было торжественное перенесение мощей благоверных святых князей Бориса и Глеба.

Народу вокруг дороги, по которой надлежало везти гробы с останками святых, было неимоверно много. Едва ли не каждый хотел прикоснуться к святым мощам. Толпа грозно колыхалась, напирала, и хотя ещё накануне ночью по обочинам дороги возвели деревянные ограждения, а княжеские дружинники с копьями в руках отгоняли особо ретивых, это не всегда помогало. Ограждения скрипели, падали, люд прорывался, перекрывал путь, и торжественная процессия то и дело останавливалась.

Впереди на санях везли гроб с мощами святого Бориса. Видные бояре, старшие дружинники, отроки тащили сани за толстые канаты. Медленное, чинное движение прерывали толпы людей, порой всё мешалось, в ушах стоял невообразимый гул.

Князь Владимир Мономах, в багряной свите тонкого сукна, в шапке с собольей опушкой, первым шёл за гробом. За ним следовали сыновья – Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Роман, Андрей, шли воеводы: Ратибор с сыновьями Ольбегом и Фомой, Орогаст, Станислав Тукиевич с сыном. Среди прочих находился и молодой Ивор. Отец его на торжество не приехал, старый Дмитр в последние недели хворал и почти не выходил из дома.

В очередной раз шествие остановилось. Князь Владимир подозвал начальника стражи и громким голосом повелел:

–Бросайте в толпу пенязи[89] и парчу!

Тотчас полетели за ограду отрезы дорогой парчи и медные монеты. Народ чуть схлынул, началась возня, в нескольких местах возникли драки за пенязи и ткани.

Сани наконец удалось подвезти к нартексу[90]. С десяток человек торжественно подняли гроб и внесли его внутрь храма.

Следом тронулись с места сани с мощами святого Глеба. За гробом следовал князь Давид Святославич, особо почитающий этого святого. Рядом с ним шёл Олег, худой, сгорбленный, опирающийся на посох, с лицом землистого цвета. Он часто останавливался и сильно кашлял.

«Не жилец», – слышал Ивор разговоры между собой дружинников. За спинами старших князей углядел молодой отрок знакомые лица всех троих старших сыновей Олега, а также малолетних Владимира Давидовича и Святослава Ольговича. С ними рядом находились их дядьки-воспитатели и другие ближние люди.

Уже возле врат церкви одна из верёвок, за которые тащили каменный гроб, внезапно оборвалась, хотя была она толстой, такой, что рукой не обхватишь, и с виду прочной. Тотчас по толпе прошёл шум, раздались крики:

– Знамение Господне!

– Не желает Господь сего!

– Воротить надобно святого Глеба на место!

Не слушали сих слов церковные и княжеские люди. От намеченного дела отступать никто из них не мыслил. Потому, заменив верёвку, продолжили они двигаться к новому храму.

Уже после полудня оба гроба с мощами святых поставили наконец внутри церкви. Теперь надлежало решить, где, в каком месте святые братья-великомученики должны будут обрести вечный покой.

–Я полагаю поставить раки[91] посреди церкви. Велю возвести над ними ковчег серебряный, – промолвил князь Владимир, обращаясь к двухродным братьям.

Ответил ему, недобро щурясь и сдерживая порывы кашля, мрачный Олег.

– Храм сей заложил отец наш, великий князь Святослав. И мыслил он поместить раки сии в комаре, в приделе по правую руку от входа. Тако и надо содеять, – решительно заявил он.

В храме повисла тяжёлая напряжённая тишина. Стояли друг против друга князья, с плохо скрываемой ненавистью смотрели друг на друга и уступать сейчас один другому ни за что не хотели.

Владимир Мономах вспоминал жаркую сечу с Олегом на Нежатиной Ниве, разгром союзными Олегу половцами предместий Чернигова, своё унижение и вынужденный уход из Чернигова в Переяславль, гибель сына Изяслава в бою под Муромом. Олег вспоминал годы своей ссылки на Родосе, время изгнания, гибель братьев Глеба и Романа по наущениям покойного Мономахова отца, своё безнадёжное сидение в осаде в Стародубе и разгром на берегах Колокши[92], после которого он опять едва не потерял все свои владения.

Стояли за спинами князей их дружинники, готовые в любой миг броситься на супротивников. Ивор видел ненависть и даже ярость в их лицах.

«Хорошо хоть, без оружия во храме стоят. А то бы учинили тут…» – успел подумать он, прежде чем нарушил гнетущую тишину твёрдый голос митрополита Никифора.

– Коли спор случился меж вами, князи, следует прибегнуть к жребию, – объявил святой отец.

В сияющем в свете свечей саккосе[93], с митрой на голове, Никифор сейчас казался выше, значительней всех собравшихся в церкви.

Снова повисло в воздухе тяжёлое молчание. Наконец князь Владимир, одолевая ненависть и презрение, тихо промолвил:

– Согласен с сим.

Давид и Олег Святославичи закивали головами.

– Пущай тако будет, – произнёс, выдавил из себя с немалым трудом Олег.

Словно выдохнули облегчённо все собравшиеся в храме – иереи и миряне, епископы и бояре, игумены монастырей и дружинники.

Церковные служки поднесли Владимиру и Олегу по небольшому свёрнутому в трубку свитку харатьи, на котором каждый из князей написал своё предложение. После оба свитка отнесли в алтарь и поместили на святой трапезе. Нашли мальца четырёх-пяти лет из семьи местных горожан, и настоятель церкви велел ему взять наугад один из свитков.

Выпал жребий Святославичей. Князь Владимир Мономах скрыл досаду за деланой улыбкой. Олег тоже слабо улыбнулся ему в ответ. В это мгновение Ивор вдруг подумал: «Вот оканчивается жизнь этих двоих людей, князей, а вражда и противостояние остаются, и будут они продолжаться и дальше, когда открыто, когда тайно».

Стало ему как-то не по себе, он стал озираться по сторонам. Увидел спокойного, как всегда в минуту опасности, Василия Бора, богатырскую фигуру Ольбега Ратиборича рядом с ним. Перевёл взгляд вдаль, заметил полные подозрительности плутоватые глаза Всеволода-Кирилла, злорадную усмешку его брата Игоря, а рядом с ними смуглое скуластое лицо незнакомого ему доселе то ли боярина, то ли отрока, на котором застыло выражение лютой злобы. Словно и не человек то был, а некое изваяние неживое.

Улучив мгновение, сунулся Ивор к Василию Бору, вопросил шёпотом:

– Кто вон тамо, возле Ольговичей, по левую руку?

Так же шёпотом ответил ему воевода:

– Итларевич, вскормленник Ольгов. Из половцев. Вражина наш лютый. Потом, после об нём. Не время покуда.

…Раки с мощами святых поместили, как и намечал Олег, в аркосолии[94], справа от алтаря. Курился фимиам, с хоров лилось стройное пение хора, читались молитвы. Всё было чинно, спокойно, но в душах у многих собравшихся царила тревога.

Мало-помалу толпа возле церкви стала рассасываться. Выходя из храма, Ивор отметил, что люду уже не столь много. Он стал протискиваться через толпу к постоялому двору, на котором остановился вместе с Василием и ещё несколькими отроками. Мимо прошли несколько жёнок в цветастых свитах и платах на голове. Вот одна из них обернулась, глянула на него. Ивор остановился, будто ударил его кто. Взгляд этот узнал бы он из сотни. Лукавые с сероватой паволокой глаза Людомиры обожгли его внезапным огнём. И пока оторопевший от неожиданности отрок приходил в себя, скрылась она, затерялась в толпе. Бросился Ивор следом, продираясь сквозь толпы народа, но так и не сыскал в тот день давнюю свою знакомицу. Василию Бору и прочим решил ничего не говорить. Не хотел отрок, чтобы причинён был девушке какой-либо вред. Позже думал он во всех этих делах разобраться.

…Окончились торжества в Вышгороде шумными пирами, после чего князья, отцы церкви и прочие участники сего события разъехались по своим домам.

Переправившись через Днепр по мосту, ускакали в Чернигов Ольговичи. В другую сторону, в стольный Киев, лежал путь Мономаха и его дружины.

Сияло яркое вешнее солнце, щебетали птицы, мир царил на Руси, но был он хрупок, как тонкое стекло.

Князь Олег скончался в первый день августа, спустя три месяца после торжеств в Вышгороде. На спор с Мономахом в церкви ушли последние его силы, и если бы не гордость и непокорство, не буйный нрав, верно, и сих месяцев не прожил бы тяжелобольной князь.

Перед смертью вызвал он к себе старшего сына, сказал коротко (а говорить долго он уже и не мог, не было сил):

– Сыне, честь нашу княжескую не порушь! За место своё на Руси борись!

– Да, отец, – хрипло вымолвил Всеволод-Кирилл, со скорбью глядя на исхудавшее истончившееся лицо родителя с усталыми глазами.

Помолчав немного, он добавил:

– О том не заботь себя, отец. Возродим мы славу рода нашего. Даст Господь, и до Киева доберёмся.

О намерениях своих ближайших говорить не стал, решил умирающего не беспокоить.

– Добре, сыне, – слабо улыбнулся ему иссушёнными устами старый князь.

Умер он тихо, во сне, вскоре после полудня. Погребли Олега в соборе Преображения Спаса, рядом с отцом, князем Святославом Ярославичем, и старшим братом Глебом.

Обронив скупую слезу возле родительского гроба, Всеволод-Кирилл с братьями сразу после похорон отъехал в Новгород-Северский. Надо было принять многие дела, выслушать доклады огнищан[95] и тиунов[96], осмотреться как следует в своём уделе.

Спустя некоторое время трое старших Ольговичей отправились в Киев. Ждал там их непростой разговор с Мономахом.

…Золотая осень царила над днепровскими берегами. В красочный наряд оделись окрестные леса и рощи. Свежий воздух немного дурманил голову, тишина стояла вокруг, по широкому шляху неторопливо шагали кони, катились возы. В такое время князья и бояре часто учиняли многодневные ловы, выходили на туров, на медведей, искали, когда не было ратей, опасных молодецких забав.

Всеволод-Кирилл в этих делах никогда первым не был, храбростью отчаянной и удалью богатырской он не отличался, равно как и молодший брат его Глеб. Иное дело Игорь – тот, хотя с детства и маялся болями в ногах, охоты обожал. Случалось, и супротив тура даже бился, а после хвастался перед братьями, показывая окровавленную страшную морду убитого зверя.

Под стать супругу оказалась и княгиня его, дочь половецкого хана Аепы и внучка Гиргеня. Хоть и была она крещена, но называли её в семье всегда родовым именем – Арсланбика. Метко пускала сия половчанка стрелу в белку и зайца да и копьём умела работать. На Всеволода-Кирилла с Глебом посматривала во время ловов с заметным презрением – слабаки вы, мол. Токмо и умеете, что по постелям бабьим лазить. Впрочем, вслух ни разу она их не упрекнула, видно, умная была жёнка. Честно говоря, порой даже завидовал Всеволод-Кирилл Игорю, глядя на красоту молодой княгини. Хороша была белая куманка – волосы цвета льна, глаза серые, чуть с раскосинкой, стан стройный, грудь большая, нос прямой и тонкий. Но чтоб, как холопку какую, затащить её к себе на ложе – такого даже в мыслях старший Ольгович не допускал. В отношениях со снохой всегда соблюдал он наружную почтительность, и Арсланбика отвечала ему тем же, каждый раз при встрече мягко улыбаясь и низя взор.

Сейчас Арсланбика сопровождала мужа в поездке в Киев и, будто и не жена, а воин из дружины, скакала на коне рядом с Игорем.

Всеволод-Кирилл, слегка придержав скакуна, поравнялся с братом и снохой, невольно любуясь грациозной посадкой половчанки.

«Словно родилась в седле. Ловка, ничего не скажешь», – подумал он.

–Скоро Киев,– промолвил Всеволод-Кирилл, вглядываясь в даль.– Вон уже Хоревица видна со Щековицею[97], вон вал городской. Я что думаю, братья! Перво-наперво один я к великому князю пойду. Я старший.

– Енто почто ж тако?! – недовольно проворчал Глеб.

– Воистину, всем нам идти надобно. Как по-иному? – поддержал его Игорь. – Всех ить нас князь Владимир к себе позвал.

Всеволод-Кирилл прикусил губу. Братья были правы. А об Агафье… Если что, надо будет потолковать после. И прежде того ко Григорию сходить, в монастырь Андреевский. Может, он что подскажет.

…На подворье перед княжеским теремом, деревянным, но с каменными башнями, пристроенными по бокам и посередине, было шумно, теснились возы, спешили с докладами о собранной дани тиуны, везде видны были копья оружных гридней.

– Великий князь киевский Владимир сожидает вас! – торжественно объявил встретивший Ольговичей на всходе сенный боярин Семён Тудкович.

Арсланбику проворные челядинки увели на женскую половину дома, в бабинец, трое братьев же проследовали по крутой лестнице на верхнее жило дворца.

Князь Владимир Мономах, не очень высокого роста, но крепко сбитый, широкий в плечах, с правильными чертами лица и короткой рыжеватой бородой, облачённый в долгую греческую хламиду с фибулой[98] у плеча, под которой просматривалась рубаха голубого цвета с узорами по вороту, рукавам и подолу, встретил их сидя на стольце.

–Здравы будьте, сыновцы![99] – молвил он при виде Ольговичей.

Все трое, приложив руку к сердцу, поклонились ему в пояс.

– Разговор у нас сегодня вот о чём будет. – Мономах на мгновение замолк и жестом указал братьям на скамью сбоку от стольца. – Да вы садитесь.

Ольговичи послушно разместились на скамье.

Великий князь продолжил:

– Ведаете, как мы с вашим покойным отцом жили. И дружили в юные лета, и ратились крепко не един раз, спорили, соперничали, враждовали, мирились. – Мономах вздохнул. – Много с тех пор воды утекло. А немало и крови. Вспоминаю прежние сечи жаркие и одного жажду – мира и соуза с вами, сыновцы. Чтоб вместе мы и на поганых хаживали, и крамольных князей к порядку и покорности принуждали. И чтоб с сынами моими тоже вы в мире жили. А дабы мир тот скрепить… Есть у меня одна мысль… Ты, Всеволод-Кирилл, слыхал я, не женат покудова. Супруга твоя бывшая постриг приняла. Но рази ж гоже красавцу такому в бобылях ходить?! Есть у меня для тебя невеста.

– Какая такая невеста, дядюшко? – Всеволод-Кирилл с наигранным изумлением пожал плечами. Внутри у него радостно забилось сердце.

«Верно, епископ Феоктист помог. Обещал ведь», – пронеслось в голове.

– У старшого сына моего, Мстислава, князя новгородского, дщери подрастают. Девчонки ещё, но пора… пора о будущем их думать. Одну, Ингеборг, за датского принца выдать я порешил, а вот вторая, Агафья, тебе бы, сыновец, в самый раз подошла. Девка она умная, подрастёт малость – верной помощницей тебе станет. Вот и помысли, сыновец, как тебе предложенье моё. Сей женитьбой скрепили бы мы соуз двух ветвей, от единого корня, от прадеда твово, князя Ярослава Премудрого, растущих.

Всеволод-Кирилл в радостном волнении глотнул слюну и осторожно спросил:

– А где ныне Агафья Мстиславна? Верно, далече, в Новом городе?

– Зимою сожидаю её с отцом и матерью в Киеве. Вот тогда б и обручиться тебе с ней.

«Сам, сам предлагает!» – Старший Ольгович готов был прыгать от радости, но сдержался, встал со скамьи, отвесил Мономаху поклон и отмолвил:

– Честь великая это для меня, княже! Рад буду вельми. Да и по нраву мне княжна Агафья. Красна она, яко яблочко наливное, яко солнышко на небеси!

Мономах рассмеялся.

– Да, говорить ты мастак, сыновец, – заметил он. – Но, надежду питаю, правду ты глаголешь, не лукавишь. А то гляди… Сыны у меня – робята не робкого десятка. Коли что не так…

Он не договорил.

Всеволод-Кирилл ответил ему тотчас:

– О том себя не беспокой. Беречь и любить буду Мстиславну. И сынам твоим скажи: люба, мол, Ольговичу дочь и племянница ваша.

– Воистину, – тихо пробормотал Игорь, кладя крест.

Все трое братьев снова кланялись Мономаху и благодарили его за честь. После, уже когда очутились Ольговичи в выделенных им покоях наверху теремной башни, оба младших заговорили совсем по-иному.

– Привязать он тебя к себе хочет! Будешь, яко баран на верёвочке, хаживать за сынами еговыми! – кричал Игорь.

Вторил ему Глеб:

– Николи мы тогда ни Чернигова, ни Киева, ни какого иного удела доброго не увидим! Будем князьками мелкими в волости захудалой!

– А Агафья сия станет обо всех наших делах и помыслах Мстиславу да Мономаху докладывать! Где что холопки ейные подслушают, где сама что выведает. И будет Мономах держать нас, князей Ольговичей, на коротком поводке! – продолжал сокрушаться Игорь.

– Полно вам! Я, чай, не дурак какой! Всё продумал. Давно решил на сей молодке ожениться! – зло осадил братьев Всеволод-Кирилл. – Что она там кому скажет, поглядим ещё! Зато к Мономашичам я ближе чрез неё стану. Они когда и поддержат, ежели пря будет со стрыями, с Давидом али с Ярославом Муромским. Ну, с дядькою Давидом ратиться нам не пристало, а вот потом, после. Ведь ни дядька Давид, ни Мономах не вечны. Обоим седьмой десяток идёт. Вот тогда… Тогда и пригодится нам княжна из Мстиславова семейства.

Братья долго молчали, бросая на старшего Ольговича косые неодобрительные взгляды. Наконец Глеб промолвил:

– Для тебя сия женитьба выгодна, но не для нас. Чую, нам сие родство поперёк горла встанет. Что ж. Делать мне в Киеве более нечего. Тотчас в свой Стародуб отъеду. А слова наши попомни, братец. Упреждали тебя!

Он решительно толкнул плечом дубовую дверь и скрылся в переходе.

Всеволод-Кирилл с презрением, кусая уста, глянул ему вслед. Игорь опустился на лавку возле окна и уже тихо пробормотал:

– Вот того Мономах и добивается. Расколоть нас хощет.

– Не расколет, коли мы вместях с тобою будем. А Глебка никуда не денется. Перебесится.

Игорь с сомнением качнул головой.

…Вскоре явилась к ним в покой Арсланбика, вся разодетая в парчу – подарок великой княгини Анны, супруги Мономаха. Анна была третьей женой князя Владимира и, как и Арсланбика, происходила из половцев.

Первой супругой Мономаха была англосаксонская королевна Гида, её сыновьями были Мстислав, Ярополк и Вячеслав, от второго брака с боярской дочерью у князя Владимира также осталось трое сыновей – Юрий, Роман и Андрей. Когда же вторая жена Мономаха внезапно скончалась, князь вступил в третий брак, взяв в жёны молодую половчанку, близкую родственницу хана Сугры. От Анны у него детей не было, но жили супруги хорошо, тем паче что ныне занимал Владимир великокняжеский стол.

–Там у Анны ткани заморские – паволоки, аксамит[100], шёлк,– рассказывала Арсланбика.– Какая красота! Вот,– указала она на свою хламиду[101], – одарила меня великая княгиня. Сказала: ничего для меня ей не жалко.

– Нас тут другим одарил князь Владимир, – с язвительной усмешкой промолвил Игорь. – Всеволоду в жёны внуку свою, дочь Мстислава, сосватал.

– Ну так и что? – Половчанка недоумённо приподняла тонкие дуги покрытых чернью бровей. – Свадьбу сыграем. Что же вы не рады? Тебе, Всеволод, довольно в бобылях ходить. Князь владетельный, не холоп.

– Оно и верно, – согласился Всеволод-Кирилл, радуясь в душе, что хоть кто-то из родни поддерживал его намерения.

Игорь смолчал, лишь передёрнул недовольно плечами.

Горели, тихо потрескивая, свечи в больших канделябрах. Свет их переливчато струился, падая на стол, за которым на скамьях друг против друга сидели Мономах и средний сын его, переяславский князь Ярополк.

Великий князь из-под насупленных седых бровей время от времени бросал короткие взгляды на отпрыска. Взор его то становился суровым и жёстким, то теплел, проскальзывала в нём некая мягкость. Вспоминал Владимир, как держал паче тридцати лет назад младенца Ярополка на руках, как крестили его в черниговском соборе Спаса, как учил он сына владеть саблей, как усаживал на боевого коня. Всё то было в далёком прошлом. Ныне уже и матери Ярополковой, княгини Гиды, нет на белом свете, да и сколько событий с тех пор минуло, и не сосчитать, не упомнить враз.

Ярополк, худощавый, светловолосый и темноглазый, с долгими и тонкими перстами, совсем не мужскими, облачённый в зелёного цвета кафтан с высоким стоячим воротом, в лихо заломленной набекрень шапке с меховой опушкой, сильно походил на покойную мать. Уже не раз отличился он в сражениях супротив половецких орд. В знаменитом походе на Сутень[102] возглавлял молодой князь передовой русский отряд, уничтоживший орду свирепого хана Алтунопы. Да и в волостях, куда сажал его на княжение отец, – и в Ростове, и в Смоленске, и в Переяславле, – довольно уверенно управлялся он, следил за порядком, где надо, мог приструнить боярина или тиуна. Но одно дело – небольшой удел, иное – вся Русь. Не нравилось Мономаху порой излишнее легкомыслие сына, зачастую не думал он о последствиях своих поступков, часто прощал он провинившихся там, где следовало бы их примерно наказать, и, наоборот, мог по ложному навету, не разобравшись, наказать невиновного.

И ещё одно – никак не оженится Ярополк. Уж сколь много раз внушал ему великий князь о необходимости завести супругу, но в ответ лишь отмахивался сын, говорил, что женится тогда токмо, когда полюбит по-настоящему. Покуда же… вот давеча[103] обнаружил невзначай Мономах в занимаемом сыном покое женскую сандалию, а ещё подвеску, кою носят знатные жёнки. Дознался – путается Ярополк с одной переяславской молодкой, вдовушкой из купецкой семьи. Привёз её втайне от отца с собой в Киев. Разгневался было князь Владимир на этакое беспутство, но остыл вскоре. Не до того было, и не для болтовни о жёнках вызвал он Ярополка из недалёкого Переяславля.

Поглаживая седую бороду, неторопливо вёл Мономах непростой разговор.

–Беспокоит меня, сыне, из прочих владетелей нынче меньский[104] князь Глеб. Из всего рода полоцких князей самый он лихой. Весь в отца своего покойного, Всеслава свет-Брячиславича, выдался. Со Всеславом, как ты ведаешь, много лет я ратился. То на Смоленск, то на Псков сей хищник наскакивал, то Новгород пожёг, лиходей. Отвечал я, под самый Полоцк хаживал, да и Меньск единожды с землёю сровнял. Всё велел выжечь, жителей всех вывел. Но всё едино – возродился сей град, и оттудова Глеб разбойничьи набеги свои совершает. Не токмо ливов[105] да эстов[106] в полон хватает в Подвинье[107] – то не наши земли и не наши рати,– но и на смоленские, и на туровские волости, и на Черниговщину налетает. Хватает людей русских, продаёт их купцам заморским в рабство. Давеча Слуцк копьём взял[108], лиходей, всех жителей из града сего вывел. Вот и думаю: пора злым Глебовым делишкам конец положить.

–Что, рати велишь мне готовить, батюшка?– вопросил, улыбнувшись, Ярополк.– Дак то мы вборзе[109] справим. У меня дружина завсегда наготове. Полк пеший такожде тысяцкий Станислав Тукиевич вмиг соберёт.

– Се добре. – Мономах снова огладил бороду. – Да токмо, сыне, не одни кияне да переяславцы на рать со Глебом идти должны. Хочу и черниговцев, и северян, и туровских князей к сему походу привлечь. Чтоб увидал князь Глеб единство наше.

– Дак в чём труднота? – пожал плечами Ярополк. – Мыслю, все сии князья тебе послушны, все рати приведут, токмо прикажи.

– Ну, Святославич Давид – тот давний наш соузник, в нём уверен я, не откажет. А вот Ольговичи… – Великий князь остановился на полуслове, прикусил уста, затем закончил: – Гонца надобно к им слать. Грамоту составим. И в послы хощу я отправить… – Снова примолк Мономах, раздумывая, и добавил решительно: – Ивора, сына воеводы Дмитра.

– Рискованно се, отче. Воевода Дмитр давним ворогом покойному князю Олегу был. Могут на его сыне Ольговичи отыграться, вспомянут прежние обиды.

– Вот я и погляжу тогда, насколько они мне и вам, сынам моим, дружны и соузны. Коли станут выше прежних обид, стало быть, можно будет тогда и племянницу твою, Агафью, за старшего Ольговича отдать.

Ярополк резко вскинул голову. Не знал он ещё об этом намерении отца и немало удивился.

– Агафью! За Ольговича!

– Зато мирен, даст Господь, будет нам первенец Ольгов. И сейчас, и в грядущем, – промолвил князь Владимир. – И помни, сын: в мире нашем нет ничего вечного. И жёны вельми часто на мужей своих влиянье имеют. И ворогов в соузников превращают. Такое не раз бывало.

Великий князь выглянул за дверь, кликнул дворского боярина, велел звать Ивора.

Как только молодой дружинник появился в дверях и отвесил обоим князьям глубокий поклон, Мономах объявил ему:

–Важное дело поручаю тебе, Ивор. Поскачешь в Новгород-Северский, к Ольговичам. Тамо они нынче обретаются. Грамоту тебе дадим. Передашь на словах: залютовал, забузил и отказался ходить в воле моей меньский князь Глеб. Потому готовьте, князья северские, дружину и полк. Усмирить надоть волка сего! Ты же, Ярополче, с переяславцами, совокупив силы свои с Давидом Черниговским и с Ольговичами, выступишь на Друцк. Что се за город такой, знаешь, думаю. Тамо людей русских в рабство сотнями продают, везут на ладьях по Двине да по Волге, кого в гаремы бесерменские[110], кого в холопы в западные земли. Искоренить се зло надобно, покончить с позором таким в землях русских!

– Понял я, отче. Содею по твоему веленью! – Ярополк согласно наклонил голову.

– А тебе всё ли ясно, отроче? – вопросил князь Владимир Ивора. – Отец твой много лет мне верою и правдою служил. Послужи же топерича и ты!

– Да, княже! – снова кланялся Ивор князьям в пояс.

– Грамоту как получишь, так и езжай. На конюшне скажи, чтоб лучших коней тебе подобрали. Князь, мол, повелел. И скачи, поспешай.

Едва скрылся Ивор за дверью палаты, сказал Мономах сыну:

– Этот не подведёт, думаю. Не должен подвести. Пойдут Ольговичи в поход.

На высоком правом берегу Десны, на самой круче, размещался детинец Новгород-Северского, или Северы, как называли этот город в народе. После Чернигова он считался вторым по значению в древней земле северян. Вокруг детинца раскинулся с южной и восточной стороны довольно обширный окольный град, обнесённый валом с деревянной стеной внушительной высоты. Новгород-Северский был хорошо укреплён, это отметил Ивор, едва только его намётанному взору (а побывать ему в последние пару лет довелось во многих русских городах) открылись городские строения, обрамлённые с севера уходящим за окоём густым хвойно-лиственным лесом, а за рекой, на левом, противоположном берегу, обширными заливными лугами.

Весенний воздух дурманил голову. Было свежо, с реки задувал ветерок, дышалось легко и привольно. Не хотелось думать о скорой войне, о ратях, сражениях, вот так скакал бы и скакал по тропе вдоль берега Десны, то взмывая на кручи, то спускаясь вниз, пересекая очередной звонкий ручей или малую речушку, каких в сих местах невестимое множество.

…Ивор въехал в окольный город через южные Черниговские ворота. Вторые ворота, рекомые Курскими, располагались с другой стороны, из них шёл широкий шлях в дальнее Посемье[111], на самую границу со степью. Через третьи ворота, Водяные, пролегала дорога от детинца к вымолам на берегу Десны. Ещё одни ворота, Острожские, находились у въезда из окольного города в детинец. Туда Ивор и направил двух своих коней – одного, на котором, собственно, сейчас и ехал, и второго, поводного, запасного. Скакуны достались ему добрые, шли бодро, быстро. В перемётной суме вёз молодой дружинник грамоту Мономаха.

За Острожскими воротами открылась его взору церковь Успения Богородицы, обновлённая и украшенная стараниями покойного князя Олега. В вышине, над куполами, увенчанными золотыми крестами, парили голуби. Небо было ярко-голубым, светило солнце, день выдался ясным и солнечным.

По соседству с церковью, с северо-западной стороны размещался огромный княжеский дворец, деревянный, но с каменной срединной башней. Чёрный орёл на серебряном поле – знак Ольговичей – гордо реял над зубцами башни.

…Двое князей, хорошо знакомые уже Ивору, Всеволод-Кирилл и Глеб, приняли киевского гонца в горнице, украшенной майоликовыми[112] щитами и оружием на стенах. Оба князя были одеты просто, в долгие свиты из грубого сукна. На княжеское достоинство указывали лишь пояса с вкраплениями дорогих каменьев да толстые серебряные гривны на шеях. Молча выслушали Ольговичи повеление Мономаха. Всеволод-Кирилл выглядел спокойным; прочтя грамоту, он отложил её в сторону и промолвил наконец:

– Ждали такого. Давно князь Глеб Всеславич воду мутит, татьбой да продажей в рабство русских людей промышляет. Ступай, гонец, отдохни. Лошадей свежих тебе дадим, воротишься ко князю Владимиру, скажешь: ходят князья северские в его воле.

Глеб Ольгович молчал, лишь недобро скользили по лицу Ивора его жгучие тёмные глаза, да вроде как даже слышал сын воеводы Дмитра в тишине палаты злобный скрежет зубов младшего Ольговича.

Впрочем, по жесту Всеволода-Кирилла он поспешил покинуть княжескую палату. И едва закрылась за ним дверь, как Глеб, хрипя от злости, прошипел:

– Унизить нас Мономах измыслил! Ворога сего гонцом прислал! Тако и папашу егового ранее присылал к нашему отцу, и дерзко вельми тот себя вёл в тереме! Отец тако сказывал!

Всеволод-Кирилл спокойно ответил ему:

– Ты бы, брат, не переживал. А что до воеводы Дмитра и вражды его с родителем нашим, дак то давно было. И помни: сын за отца не в ответе. А что до Всеславича, то общий он наш ворог. Мономах прав: пришла пора наказать хищника!

– Тебе хорошо рассуждать. На внучке Мономаховой женишься вскорости! А мне, а нам с Игорем как быть?! В хомуте, яко кони смердовы, хаживать, приказы из Киева слушая?! Али не князья мы вовсе, но подручники Мономаха и воли своей не имеем?! – распалившись ещё сильнее, вскричал Глеб. – Да я б сему ворогу, Иворишке, тотчас башку бы срубил!

– Уйми гордыню свою! – теперь уже разгневался Всеволод-Кирилл. – Говорил ранее и сейчас тебе говорю: не наше нынче время. Выждать надо, силы накопить. А враждовать с Мономахом и его сыновьями – себе дороже выйдет. Пробьёт и наш час, брате, непременно пробьёт. Выждать только, вытерпеть надо. Вот представь себе: сидишь ты в засаде и ждёшь ворога. Длани чешутся, выскочить бы и в рубку сабельную кинуться. Но сидишь, ждёшь, знаешь: ворог тебя сильнее и в открытую с ним не совладаешь. А настанет час удобный – будет и рубка, и успех, и победа. Надо только час этот угадать.

Глеб смолчал, скрипнул зубами, ожёг старшего брата волчьим злым взглядом, опустился на скамью возле печи.

– Дружину стародубскую приготовь. Возле Стародуба нас с Игорем и встретишь. Пойдём оттуда на Друцк, – заключил старший Ольгович, решительно заканчивая толковню.

Глеб снова смолчал, снова зло скрипнул зубами. Понимал он, что Всеволод-Кирилл прав.

Следующим утром отъехал Глеб в Стародуб. А следом за ним, получив грамоту с серебряной печатью у княжеского дьяка, отправился в обратный путь до Киева и Ивор.

Назревала на Руси очередная ратная страда.

Поход на меньские земли князь Владимир Мономах продумал до мелочей. Ударили дружины с трёх сторон, рассекая и круша по частям владения крамольного Глеба Всеславича.

Основной удар Мономах, самолично встав во главе туровцев и киян, нанёс на самый Меньск. Внезапным лихим намётом пройдясь по небольшим городкам и сёлам на Березине и Свислочи, обступили оружные рати главную вражескую твердыню.

В то же время смоляне, возглавляемые сыном великого князя Вячеславом, сумели быстро овладеть двумя важными городами на Днепре – Оршей и Копысью. Переяславцы же вместе с черниговцами вклинились между остальными войсками и скорым маршем вышли на берега Друти. Впереди замаячил Друцк – цель Ярополка и Ольговичей.

Молодой Ивор поначалу находился в киевской дружине, но уже под самым Меньском Мономах вызвал его к себе, протянул грамоту на бересте и приказал скакать к Ярополку:

– Возьми двух гридней! Будешь посыльным. И на словах поведай сыну моему и сыновцам, где мы стоим нынче! Вижу, парень ты смекалистый! Думаю, справишься.

Вонзив бодни в бока коня, галопом помчался отрок по лесной дороге, аж дух захватывало. Пожилые бывалые гридни, приставленные к нему, пути здешние хорошо знали, а потому до лагеря Ярополка и Ольговичей добрались они уже на следующий день.

В воинском стане над шатрами плескались на тёплом весеннем ветру стяги – алый с вершником в доспехах переяславский и с чёрным златоклювым орлом на серебряном поле черниговский. Вдали на левом крыле реяло зелёное с жёлтыми саблями по краям и крестом посередине знамя северян. Там, вероятно, обретались сейчас Всеволод-Кирилл и его братья.

Подъехав ближе, Ивор смог хорошо рассмотреть вражескую твердыню.

Друцк опоясывал огромный, высотой саженей в пять, а то и более, земляной вал, наверху которого виднелись стены, стрельницы и башни, сложенные из крепкого морёного дуба. Но даже и к валу самому подобраться было непросто – у подножия его вырыт был немалой ширины ров, наполненный почти до краёв отведёнными от Друти водами.

«Вроде и речушка невелика, а сколь воды много», – подумал отрок, глядя на подёрнутую лёгкой рябью водную гладь рва.

Доложив князю Ярополку всё веленное Мономахом, Ивор быстро покинул княжеский шатёр и осмотрелся.

В лагере соузной рати кипела работа. На опушке близлежащего лесочка разместились плотницкие артели, всюду сопровождавшие воинство.

Старый знакомец Василий Бор, с небольшим отрядом посланный ранее Мономахом в помощь Ярополку, встретил Ивора возле одной из веж.

– Туры осадные да пороки мастерят, – пояснил отроку опытный воевода, глядя на работу плотников. – Без оных никакая осада не обходится. Вот изготовят такую туру, высотой яко стена крепостная, поставят на колёса. Чрез ров мостки, гати перекинут да и подвезут сию туру к самой крепости. Оттудова уже и на стену взобраться можно будет.

– А пороки, они как устроены? – вопрошал любопытный Ивор.

– Пороки-то? Ну, енто яко домик малый, бревенчатый, в нём оконце прорублено. К верхам домика внутри на ремнях крепких из воловьей кожи бревно, обитое с торца железом, подвешено. Ну, раскачивают сие бревно несколько человек да чрез оконце в ворота али в стену вражью ударяют.

– И что?

–Да частенько бывает, что стену проламывают. Али у ворот створы собьют. А уж тогда, почитай, и врываются вои[113], осаждающие внутрь крепости. Правда, иной раз тяжко приходится. Есть города, в коих по две, а то и по три стены. Вот и бьёшься меж сими стенами, а отовсюду сверху стрелы дождём сыпятся да вар смоляной на головы льётся. Но в Друцке, кажись, такого нет.

Переяславцы разбили свой стан поблизости от мастеровых. До этих мест выпущенные из города стрелы долететь никак не могли, было довольно безопасно.

Спустя короткое время старшие дружинники собрались на совет в шатре у князя Ярополка. Ивор ждал княжеских повелений возле входа в шатёр и хорошо слышал, о чём шла речь на совете.

– Верно мы место для стана выбрали. От крепости далече. Стрела не долетит. Ежели токмо на вылазку дручане осмелятся. Но то вряд ли. Думаю, силёнок у них не хватит, – говорил Василий Бор князю Ярополку и его ближним людям.

– Оно верно, – согласился с ним седовласый пожилой Станислав Тукиевич, переяславский тысяцкий, многолетний сподвижник Мономаха и его сыновей.

– Тако оно. Да токмо мы ить не отдыхать, не прятаться и не сидеть на месте сюда прибыли! На штурм сего гнезда разбойничьего идти нам надобно! – довольно резко возразил Василию Ольбег Ратиборич, сын ещё одного из ближних Мономаховых воевод.

Лет сорока от роду, широкоплечий синеокий красавец с копной густых светлорусых волос, Ольбег был уважаем и любим в дружине Ярополка за отчаянную храбрость и ратное умение. Сейчас он, в отличие от многих, сидел на кошмах, не снимая с себя дощатой брони, только шелом с наносником и подшлемник из кожи снял. Шелом положил рядом с собою, подшлемник же с «ушами» держал в руках, перебирая с заметным возбуждением перстами. Не терпелось удалому вояке поскорее ринуться в бой, в пекло смертельной схватки.

– Успеем. Но чтоб сию крепость взять, надоть и тыл надёжный иметь. Чтоб отступить куда было, – промолвил, недовольно морщась, Станислав Тукиевич. – А сюда дручане не сунутся, побоятся далеко от крепости уходить. Прав воевода Василий.

– Да ты ить, боярин, не раз с половцами в лютой сече рубился! Что ж тебе топерича сих дручан пугаться! Да мы их мигом! – махнул рукой Ольбег.

Готов был, по всему видать, поддержать удальца князь Ярополк, но снова взял слово Василий Бор.

– Половцы – у них крепостей таких нету. Стихия ихняя – чисто поле. А сии, – указал он в сторону Друцка, – вельми добро укрепились, изготовились к осаде. И думаю, в прямую сшибку коли мы пойдём, то токмо люду много потеряем.

– И что ж ты нам предлагаешь, воевода славный и многомудрый? – с явной издёвкой в голосе вопросил его Ольбег. – Стоять у сего городка седьмицами и ждать, когда они сами сдадутся? Тако и цельный год пройдёт, и не добьёмся мы ничего.

Во взгляде Василия Ивор прочитал откровенное презрение.

Ответил Ольбегу воевода так:

– Нет, не то я посоветую здесь. Вот артельщики наши туры возводят. Туры сии надобно будет выкатить и ко вратам подвести. Завяжем бой. А часть нашего воинства с другой, с полуночной стороны от крепости расположим. И… есть ить у нас смола, сера. Стрелы огненные стрельцы пущать почнут. Подожгут стену, башни. Сумятица тогда дручан охватит. Вот тогда мы с туров на заборол перелезем и чрез проломы ворот такожде в город ворвёмся.

Ольбег на сей раз смолчал, зло прикусив губу.

– Василий прав. Тако и надо содеять, – коротко обронил князь Ярополк. – Пошлю к Давиду и Ольговичам. С ими ещё перетолкую.

…Сгустились сумерки. Дружинники собирались вокруг костров, готовили нехитрое кушанье, вели неторопливые беседы. Ивор присел возле одного из костров. Седоусый переяславец, пробуя деревянной ложкой готовящуюся в котелке рыбную похлёбку, рассказывал двоим молодым воинам:

– Места здесь, на Полочанщине, дикие, окрест леса дремучие да топи. Сказывают люди, в лесах сих великаны – асилки встречаются, на путников нападают. Росту асилки под две сажени, и питаются они человечиной. Не приведи Господь такого повстречать. Ещё бают, охотятся они на жёнок, силою их берут. После жёнки рожают от их, но сами при родах гибнут. И вырастает из семени асилкового новый исполин.

– Что ж у их, своих жёнок нету? Почто наших хватают? – недоверчиво выслушав седоусого, спросил один из молодых.

– Есь и свои, да, видать, мало их. Вот и гоняются за нашими бабами. А вообще скажу, други, нехоженых троп в сих местах ох как много! Ещё слыхал я об оборотнях. Находит такой человек во глухом лесу некий особый пень, трижды возле него переворачивается чрез голову и волком оборачивается. Да токмо не простым волком, а огромадным, с шерстью чёрною.

– Говорят, покойный князь Всеслав, отец нынешнего Глеба, оборотнем был, – вставил второй молодой переяславец. – Мне отец рассказывал, как брали наши единожды Полоцк, дак удрал он из града, волком оборотившись. И возле шатров княжеских, на опушке леса, на челядина он набросился и горло ему едва не перегрыз.

– Брехня! – решительно заявил первый отрок. – Не может такого быть!

– Никакая то не брехня! Многие сего волка видели. Князь Святополк Изяславич даже стрелу в его пустил, поранил, да токмо ушёл тот волчина в лес. А после Всеслав матери Святополковой ту стрелу показывал.

– Всё одно не верю тебе, Игнат. Не может человек волком оборотиться!

– Ещё как может! Не ведаешь ты ничего!

– Полно вам! – хмурясь, оборвал споры седоусый. – Давайте-ка лучше ушицы испробуем. Вкусная она получилась. И ты, гонец, – обратился он к Ивору, – с нами трапезу раздели. На-ка вот, держи ложку.

Быстро стемнело, высыпали на небо звёзды, горели во мраке ночи костры. Тишина царила за стенами Друцка, затаились горожане в тревожном ожидании. Шумел в ушах порывистый ветер. Внизу, в овраге, слышался лёгкий плеск воды в речушке. Смежил Ивор веки и погрузился в беспокойный сон. По соседству шумно храпел седоусый переяславец.

Наутро покатились к городским стенам две высокие башни-туры. Через ров, укрываясь щитами от летящих беспрерывным потоком стрел, перебросили вои-ополченцы мостки из крепко связанных между собой верёвками брёвен. К самому валу подступили туры, и вот уже первые ратники в кольчатых и дощатых бронях поспешили на заборол[114] стены.

Вместе с другими бежал вверх, взбираясь по лестнице на крышу туры, и Ивор. Довольно легко перепрыгнул он на заборол, схлестнулся на мечах с каким-то рослым дручанином, отбил его удар, сам ударил с размаху, со всей силы, по вражьему шелому. Противник шатнулся в сторону, упал, Ивор рванулся дальше, со стены сбежал внутрь города, очутился затем посреди широкой площади, обрамлённой невысокими одноярусными строениями, напоминающими амбары и бретьяницы[115]. Сразу несколько наскочили на него, обступили. Не сразу понял отрок, что оказался в этом месте один и что бой продолжается ещё наверху, на стене.

Некий ражий детина, видно, старший, крикнул своим:

– Убейте сего!

«Ну вот и всё, отроче! Не выбраться, не отбиться мне от них!» – подумал Ивор, в отчаянии отражая градом сыпавшиеся на него удары мечей.

Щит, расколовшись надвое, полетел наземь.

– Постойте! – раздался вдруг откуда-то справа, со стороны одного из окружающих площадь строений, звонкий тонкий голос.

Ратник в серебрящейся дощатой броне, невысокий и щуплый на вид, бежал к месту схватки. Лёгкая сабелька посверкивала в деснице, на левой руке висел небольшой круглый щит, обтянутый кожей.

– Войт, не губи сего! – крикнул ратник старшему, и тот тотчас, крикнув:

– Довольно! Хватайте его! – остановил уже занесённые над головой Ивора мечи.

– Брось свой меч и сдавайся! Всё едино, али полон, али погибель! – зло ухмыльнувшись, добавил Войт, обращаясь к Ивору.

Молодой отрок, понимая бесполезность сопротивления, молча отдал ему в руки своё оружие.

Спаситель Ивора стянул с головы шелом с волчьей прилбицей. Рассыпались по плечам золотистые волосы. К изумлению своему, узнал Ивор в воине Людомиру.

– Отведите его в темницу. Пущай посидит под замком покудова! После сечи определим, как с сим ворогом быти! Может, выкуп заплатит! – объявил Войт, хмуря густые лохматые брови.

Двое стражей повели Ивора к полукруглому приземистому строению, находящемуся немного в стороне от площади. Они приказали пленнику снять кольчугу и, когда остался он в одной нижней суконной рубахе, грубо толкнули через порог. Скрипнула тяжёлая дубовая дверь, лязгнул замок, и оказался Ивор во мраке в сыром утлом помещении без окон. В углу, в груде сена, прошуршала мышь. Ещё не осознавший до конца, что же произошло и как ему теперь быть, опустился отрок на холодный земляной пол.

Заскрипел вновь замок, дверь отворилась. Явилась внезапно Людомира, всё в тех же доспехах, без шелома.

– Как ты тут?! Спасла меня от погибели! Зарубили б енти! Вон их сколько было! – промолвил Ивор, выдавив из себя некое подобие улыбки.

Девица приложила палец к устам.

–Молчи!– прошептала она.– Не должна я тут быть! Ты меня спас тогда от полона, от поругания. Топерича и я… от смерти лютой тебя охранила! В расчёте мы отныне. Но ежели вдругорядь[116] попадёшься мне, то пощады более не жди. Дружинник Мономахов! – Лицо Людомиры исказила злость. – Как же я таких, как ты, ненавижу! Отца убили, мать убили, брата убили! Капища наши родовые сожгли, дома разграбили! Отомщу, отомщу непременно! Но на тебя зла не держу я, отрок. И благодарной быть умею. Ты сиди покуда тихо. Потом решу, что с тобой делать. Слышишь, сеча на стенах идёт. Боюсь, побьют наших! Ну, пора мне!

Людомира поспешно скрылась за дверью. Опять лязгнул замок, опять мрак окутал Ивора. Вслушивался пленник в звуки, доносящиеся со стороны стены, но вскоре всё стихло.

Лёжа на земляном полу, провёл Ивор ночь. Когда же через узкую щель в двери проник в камору солнечный луч, донёсся до ушей его звон железа и крики. Где-то поблизости просвистела стрела. Шум усиливался, внезапно запахло гарью.

Сильный удар чего-то тяжёлого, вернее всего, меча, обрушил замок на двери. Дверь настежь распахнулась. На пороге возник высокий худощавый ратник в кольчуге.

– Эй, кто тут! А ну, выходи на свет Божий! – послышался громкий, видно привычный к командованию, голос.

Жмурясь от яркого солнца, поспешил Ивор на волю.

Скользом оглянув место давешней схватки, обнаружил он того самого Войта. Лежал дручанин на спине, раскинув широко в стороны руки. На голове его зияла страшная рана от удара мечом. Здесь же, рядом с ним покоились вчерашние супротивники Ивора.

Отрока и его спасителя окружили пешие дружинники.

– Кто еси? – спросил отрока худощавый.

Отрок представился:

– Ивором мя звать. Из дружины переяславской. Вчера во время боя обступили сии, – указал он на поверженных врагов, – полонили.

– Вон оно как! – Худощавый огладил костистой дланью седую долгую бороду. – А я сотник северянский, Пётр Ильин. Что ж, велю отвести тя в лагерь ко своим. Верно, уж мёртвым тя тамо почитают!

Только сейчас Ивор заметил, что выручивший его из полона сотник весьма немолод: на вид, верно, было ему лет под шестьдесят. Но, по всему видать, ратник был добрый.

– Ты срубил? – полюбопытствовал сын Дмитра, указывая на труп Войта.

– Я, – коротко отмолвил Пётр Ильин. – Силён оказался, ворог! Долго мы с ним ратоборствовали!

–Се – князя меньского осьмянник![117] За старшего был тут, в Друцке, – пояснил один из северских ратников. – Сволочь изрядная! Пошлины за людей русских, в полон угодивших, брал с купцов! На том и наживался, гад!

– А тебе, парень, здорово повезло! – добавил другой северянин. – Вовремя ваши переяславцы стену полуночную подожгли. Ну, мы тогда и ворвались в ворота. А тебя могли и сгубить тати сии! Они когда отступают, всех пленных в мечи!

– Вот что, други! – Ивор стал оглядываться по сторонам. – Девка тут одна молодая с ими была. В брони такой серебристой, росту невеликого. Не видали вы её нигде?

–Да нет вроде. Девок не было. Токмо полонянки одни, коих сии вороги умертвить не успели. Быстро пото[118] как мы в город влетели. А чтоб в брони… – Северяне пожимали плечами.

В тот день Ивор вместе с Василием Бором, который был немало обрадован, что сын воеводы Дмитра жив и здоров, обшарили весь город, проверили всех полонянок, но Людомиры так и не сыскали. Зато в одном из складских помещений обнаружили они кольчугу и шелом Ивора. Находке сей молодой отрок был весьма рад. Как-никак, а стыдно и неприятно было ему возвращаться в воинский стан, лишившись доспехов.

– Ловкая девка сия Людомирка! Думаю, ушла от нас снова, – с усмешкой говорил Василий, когда они вдвоём коротали вечер у очага в походной веже.

– Как мыслишь, Василий, откуда она тут взялась? – спросил, разведя руками, Ивор. – Никак не думал тут её узреть.

– Да Бог весть. Полагаю, охранять пленных нанялась она вместе с сородичами своими. Ну, за охрану князь меньский сребра, верно, отсыпал. Девка-то ить непростая. Сам баишь, даже осьмянник Войт и тот её послушался. Но то, что повстречалась она тебе, выходит, к удаче твоей, Ивор.

Сын Дмитра молча кивал головой, глядя на играющие в очаге языки пламени.

Догорали вдали стены разорённого Друцка, чёрный дым клубился над ещё совсем недавно казавшейся несокрушимой твердыней, а множество полоняников толпами шли под охраной дружин берегом Друти. Мычала скотина, скрипели колёса телег. Среди взятых в плен были и коренные дручане, но большинство составляли захваченные князем Глебом Меньским и его ратниками жители Копыси, Слуцка, Орши и земли ливов. Некоторых, выходцев из зажиточных семейств, отпускали за выкуп, но многим предстоял долгий путь на южное пограничье, на Переяславщину. Там по велению князя Ярополка предстояло заложить новый город, где и замыслил князь поселить захваченных пленных.

Медленно двигались обременённые добычей ратники по равнине. Вечерами разбивали вежи на высоких берегах рек, наряжали сторожи, зажигали костры.

Всё было как обычно, многие дружинники черниговские и северские радовались – немалую добычу взяли они в разбойном Друцке, но на душе у Всеволода-Кирилла скребли кошки.

Хмуро взирал он на толпы полоняников, на булатные шеломы Ярополковых переяславцев, на наполненные разноличной рухлядью воинские обозы. Тяжко было осознавать, что вот он, владетельный князь, всего лишь подручный слуга какой-то у Мономаха и его сыновей. Понимал, ох как понимал он сейчас своего отца – его гнев, его нетерпение, его порой отчаяние от безысходности, от невозможности изменить своё положение! Порой хотелось вырвать из ножен саблю, ринуться вместе с братьями вперёд да искрошить переяславскую дружину – вот так, в «мясо», на полном скаку, с ветром ушах! Знали чтоб, что с ними, князьями Ольговичами, как с холопами поступать нельзя!

Одёргивал себя, понимал, что рано, рано! Копить надо силы, кивать согласно, уступать на время.

Спору нет, покойный князь Олег в последние лета жизни своей удел на крайнем юго-востоке Руси укрепил, Новгород-Северский из захолустного городка превратился в большой, наполненный людьми и товарами из близких и дальних земель центр богатого княжества. По соседству с ним расцвели, укрепились, выросли Путивль, Рыльск, Трубчевск, Курск. Но всё одно, сил для большой державной игры, ставки в которой – Чернигов и Киев, покуда не хватало. И следующим шагом на пути к своему возвышению должна теперь стать для Всеволода-Кирилла женитьба на дочери Мстислава. Впрочем, и тут порой овладевали старшим Ольговичем сомнения. А ну как окажется вдруг юная Агафья наушницей и станет о каждом его шаге, о каждом деле доносить отцу и деду. И тогда будет он биться в бессилии, яко птица в клетке, и никогда ничего не добьётся. Но нет, надо верить и надеяться на удачу.

В один из вечеров, когда сидел Всеволод-Кирилл в одиночестве в своём шатре на кошмах у очага, думая невесёлую думу, один из гридней, просунув голову в войлочную занавесь, сообщил:

– Княже! Тамо жёнка одна, в вотоле дорогом. Говорить с тобой желает!

Всеволод-Кирилл сразу оживился:

– Кличь её скорей! Верно, вести важные.

Он сразу узнал в красивой женщине с нарумяненными яблочками ланит и густо набелённым лицом княгиню Анастасию Ярополковну, жену Глеба Меньского.

«Вот ведь не испугалась одна, без охраны, в стан вражеский явиться! Воистину, бедовая жёнка!» – успел подумать Всеволод-Кирилл, прежде чем княгиня Анастасия, расположившись напротив него на кошмах, заговорила, затараторила неожиданно быстро:

–Вижу, признал меня, братец трёхродный![119] Вот, просить приехала. Помог бы мне мир створить. Супруга моего, князя Глеба, осадил стрый[120] твой и мой Мономах в Меньске, обложил так, что и мышь не проскользнёт. Надолго собрался стоять тамо, измором, верно, порешил город взять. Даже избу себе велел срубить посреди стана. И сколько раз Глеб к ему ни посылал бояр своих, не соглашается на мир идти. Хорошо, меня с сынами заранее в Полоцк муж мой отправил, а то бы изголодались тамо, в осаде сиживая. Так ты, братец, съездил бы, побаил с Мономахом. Тебя, может, он послушает. Как-никак, зять будущий.

По ярко накрашенным алым устам женщины проскользнула улыбка.

«Сколько ей должно быть лет? Сорок два, где-то так. На девять лет меня старше. А сколь красива! И выглядит молодо! И не подумаешь, что мать четверых сыновей!» – размышлял Всеволод-Кирилл, всматриваясь в черты лица меньской княгини.

Волосы золотистые, локон виден из-под цветастого плата, очи серовато-голубые, носик невеликий и острый. Такой же красавицей была и её мать, немка Кунигунда-Ирина, и, говорят, покойная бабка, полька Гертруда. В последний раз старший Ольгович видел княгиню Анастасию больше десяти лет назад, когда в Вышгороде освящали выстроенный на деньги его отца храм. Впечатление было такое, что годы не затронули эту женщину, не потеряла она нисколько своей красоты. Всё такая же стройная, без морщин на лице, с тонким станом (это Всеволод-Кирилл отметил, когда сбросила она с плеч вотол и осталась в платье доброго сукна, перетянутом тонким кожаным пояском).

Меж тем Анастасия продолжала:

– Ты не думай, не пустая я приехала, не нищенка, чай. Воз с собою привезла разноличной рухляди. На свадьбу тебе и твоей невесте пойдёт. От переяславских людишек хоронились мы в пути, в дубраве отсиживались до вечера, а потом и рискнули к тебе дорогу отыскать.

– Много ли с тобой людей? – прорвался сквозь речь Анастасии Ольгович.

– Троих ратников Глеб дал, да ещё десять в Полоцке наняла я. Так поможешь, братец?

– Попробую, сестрица. Но, сама ведаешь, могут ведь меня и не послушать Мономах и ближники его, – раздумчиво глядя на огненные сполохи в очаге, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ты мне ответь: почему ко мне стопы направила, но не к стрыю моему Давиду и не к Ярополку?

– Стрый твой Давид – тряпка! Извини, не обижайся, но правду я глаголю! Всю жизнь он в чужой воле хаживает. Ежели б я к ему сунулась, токмо б руками замахал, закрестился, да и не содеял бы ничего со страху. А Ярополк – он мог и как заложницу меня захватить. Ты, я думаю, так не поступишь. Невыгодно это тебе.

– Это почему же? – Всеволод-Кирилл хитровато прищурился.

– А на что тебе, братец, Мономаха и сынов его усиливать? Чем больше прочих князей в разных волостях на Руси будет, тем ить оно для тебя лучше. А то окружат вас, Ольговичей, со всех сторон Мономашичи, что и вздохнуть свободно не сможете. Енто вы так, покуда за ими идёте, поскольку силёнок маловато. Но мир ить наш переменчив. Али не тако я сказываю?

«Умная баба. Всё понимает, обо всём догадывается. Лучше Игоря и Глеба в делах княжьих разбирается. Да и муженька своего тоже, видать», – пронеслось у Всеволода-Кирилла в голове.

Уж чего-чего, а таких речей он от меньской княгини не ожидал.

– Что умолк, братец трёхродный? Али не по нраву слова мои? – меж тем стала допытываться Анастасия.

– Да говоришь ты верно. Безвластие наше – яко ком в горле, – признался после некоторого молчания Всеволод-Кирилл. – Но сделать с этим мы ничего не можем… Пока не можем, – добавил он тихо, вполголоса.

– Отчего же? Помиришь Мономаха с моим Глебом – многие здешние бояре, да и не токмо они, тебя зауважают. Вот тебе и шажок маленький вперёд, ко столу большому княжескому, – Анастасия снова хитровато улыбнулась.

Рукой в тёмно-синей сафьяновой рукавице она почесала свой острый носик и с той же лукавой улыбкой промолвила:

– Замёрзла я в дороге. В дубраве той сыро, холодно. Прикажи тёплый сбитень подать.

…Всеволод-Кирилл, кусая уста, смотрел, как гостья его, сдёрнув рукавицы, медленными глотками пьёт горячий сбитень.

– Я попробую, княгиня, уговорить великого князя Владимира Мономаха не губить Меньска. Но ты должна понять… Князю Глебу придётся заплатить немало… отпустить всех пленных из Орши, Копыси и Слуцка… Смириться, хотя б для виду…

Княгиня Анастасия согласно кивала головой.

Всеволод-Кирилл бросал на неё короткие взгляды исподлобья.

«А вот если… Трёхродная сестра – не родная, не двухродная. Отдастся, куда денется. Но потом как? Разве забудет она про своё унижение? Нет, не можно так… В конце концов, если не этот полусумасшедший злобный Глеб Всеславич, так сыновья его могут стать в будущем союзниками… союзниками в борьбе… за что… за черниговский стол или… Не стоит о том покуда думать», – молодой северский князь оборвал течение своих мыслей.

Что это он? Или колдунья она, эта жёнка с хитрыми серо-голубыми глазами… Она умеет обольщать мужчин, но и не только… С такой, как она, надо всегда быть настороже.

Меж тем княгиня Анастасия повела речь о другом:

– У меня, братец, четверо сыновей. Двоим старшим, Ростиславу и Володарю, уже за двадцать. Ростиславу подыскали невесту. София, дочь волынского князя. Володаря же хочу оженить на ляшке. Есть у короля Болеслава сводные сёстры и дочери. На ком-нибудь из них… Время свадьбы играть, а вам, мужам, лишь бы на рати хаживать да саблями помахивать. Вот коли замиримся, и Ростислава моего тогда оженим, и тебя заодно.

Она вдруг весело рассмеялась, прикрывая рукой рот.

Всеволод-Кирилл, глядя на неё, лишь слегка кивнул головой. Не нравилось ему, что хитрая трёхродная сестра догадывается о его больших дальних замыслах. Но ничего не поделаешь, придётся быть ещё более осторожным, чем раньше.

…Утром в сопровождении двух десятков отроков направился Всеволод-Кирилл в недалёкий путь в стан Мономаха под Меньск.

Меньская крепость во многом напоминала Всеволоду-Кириллу Друцк. Когда ехали они с Игорем берегом узенькой Немиги на безопасном отдалении от городских стен, вокруг которых царила тревожная тишина, князьям и их спутникам казалось, что перед ними та же друцкая твердыня, возродившаяся из пепла, будто загадочная птица феникс. Тот же ров, те же ворота, тот же огромный земляной вал, те же стяги развеваются на беспокойном ветру. И сверкание булатных шеломов на забороле, и копейный блеск, и чёрные окна стрельниц, сложенных из крепкого дуба.

«Верно, одни и те же зиждители рубили», – подумал Всеволод-Кирилл, искоса поглядывая на темнеющую по левую руку стену Меньского детинца. Впрочем, вспомнив давешнюю толковню с Анастасией Ярополковной, он лишь криво усмехнулся.

Видать, не шибко-то сладко сидеть за сими стенами, коли о замирении печётесь, тати лихие! А как иначе назвать вас, промышляющих разбоем в чужих владениях!

Впереди, близ впадения Немиги в гораздо более полноводную Свислочь, показался стан соузной рати. Широко раскинулся он на равнине, обрамлённой пологими приречными холмами, и частью перехлестнул через полусожжённый меньский посад. Посреди стана, по соседству с походными воинскими вежами, стояла большая бревенчатая изба. Из трубы на крыше, клубясь, взвивался в пасмурное вешнее небо белый дым.

Ольговичи велели доложить Владимиру Мономаху о своём прибытии. Тотчас расторопные отроки помогли Всеволоду-Кириллу и Игорю спешиться. Озаботились о конях княжеских, повели их кормить, самих же Ольговичей сопроводили в избу.

…Горела на столе свеча, в тусклом свете её видны были иконные лики святых на поставце. Увидев перед собой строгое спокойное лицо Мономаха, Всеволод-Кирилл и Игорь отвесили ему, как старшему князю, поклоны.

– А-а, сыновцы! – промолвил, прокашлявшись, князь Владимир. – Ведаю о том, что взяли вы Друцк, разорили сие гнездо осиное. Молодцы, иначе не скажешь!

На устах Мономаха проступила улыбка.

– Содеяли по твоему велению, – глухо прохрипел в ответ Игорь. – Ярополк, сын твой, вывел всех жителей из града. Мыслит поселить их у себя на Переяславщине.

Великий князь одобрительно кивнул.

– Не о том мы слово молвить пришли, – поспешно перевёл разговор на другое Всеволод-Кирилл. – Думаем, пора нам с менянами мир творить. Попугали Глеба Всеславича, теперь не сунется он на наши земли.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Мономаха.

– Скор ты, сыновец! – Он нахмурил чело, грозно свёл седые брови и жёстким, не терпящим никаких возражений голосом изрёк: – Покуда гад сей на коленях в стан мой не приползёт да со слезами о пощаде молить не почнёт, не будет никоего мира! И не проси!

– Так пошли в Меньск гонца, передай требование своё, – предложил старший Ольгович. – Может, согласится и сделает Глеб, как ты хочешь.

Князь Владимир решительно качнул седой головой. Впрочем, ответил он Ольговичам не столь уж категорично.

– Созвать велю бояр, дружину старшую. С ими вместях порешим, что делать, – сказал он после недолгого молчания. – А покуда, сыновцы, ставьте вежи возле нашего стана, отдыхайте с дороги. А далее сами решайте, как вам быти.

Он поднялся с конника[121], давая понять, что разговор окончен.

…Северские отроки разбили походные вежи возле самого речного берега. Задымили костры, аромат готовящихся яств заставлял сильней чувствовать голод.

«Даже еды не предложил! Будто не князья мы, не родичи ему, а отроки какие», – с неодобрением подумал Всеволод-Кирилл о Мономахе.

Тяжкая ненависть вспыхнула внезапно огнём в душе старшего Ольговича, она разгоралась, как пламя костра, охватывала всё существо, заставляя стискивать длани в кулаки и шептать проклятия. Но вдруг ясная и чёткая мысль перебила эту дикую ненависть, ушла куда-то, провалилась в глубину небытия яркая вспышка, едва не ослепившая его всего несколько мгновений назад.

«Надо самому мне послать к Всеславичу. На это ведь и намекал тонко стрый, когда говорил: сами, мол, решайте. Как же я сразу не понял! И Ярополковна, поди, не без ведома Мономахова ко мне явилась! Показать он желает всем силу свою и в то же время дать понять: уступаю, мол, просьбам родичей своих, иду на мир, ибо не кровопивец я какой, не убивец! Вот где она, хитрость ромейская, вот где коварство, с молоком матери впитанное. У нас, правда, матерью тоже ромейка была, Феофания Музалон, но проста она в сравнении с родительницей Мономаха, царевной Марией. Та при дворе воспитывалась и коварство базилевсового окружения в полной мере познала. И сыну передала… А мы-то с Игорёхой, яко бараны на верёвочке… Корчим из себя миротворцев, а сами по протоптанной дорожке идём… И не отступишь теперь, ибо себе навредишь. Не видать тогда мне ни Агафьи, ни…» – Всеволод-Кирилл оборвал течение своей мысли.

Послал за Игорем, долго шептался с ним в своей веже, убеждал, объяснял, что к чему. Брат сидел нахохлившийся, недоумевающий. Всеволод-Кирилл, глядя на него, кривил в усмешке губы, почти как Мономах давеча. Понимал, ох понимал он хитросплетение сих козней!

«А отец покойный?! – стукнуло вдруг в голову. – Вот, верно, не уразумел бы… Хотя… Вот я понял, а толку от сего… Отцом гордыня владела, ослепляла ум, жгла сердце… Мой путь иной… Извилистый, но верный. Неприметный, но точный. И с него я не сверну».

…Под покровом ночной темноты доверенный человек Ольговичей, сотский Пётр Ильин подобрался к самой крепостной стене Меньска и беспрепятственно поднялся по приставной лестнице на заборол. Там его уже ждали.

Спустя несколько дней поутру распахнулись ворота Меньского детинца. Через наполненный водой ров лёг подъёмный деревянный мост. Медленно, шагом выехала навстречу застывшему на коне во главе киевской дружины Мономаху вереница всадников. Впереди держался огненноглазый широкоплечий князь Глеб Всеславич. Хмуро, исподлобья взирал он вокруг, видно, не особо веря в мирные намерения своего старого супротивника. Но иного выхода у Глеба не было.

Следом за своим князем ехали его ближние бояре и градские старцы[122]. Все они спешились на вершине холма, на котором находился Мономах. Сын Всеслава шагнул, чуть шатнувшись, вперёд и отвесил великому князю глубокий поклон. Следом за ним то же содеяли его спутники.

Заметно было, каких усилий этот раболепный поклон стоил сорокашестилетнему гордецу, как заходили, едва сдерживая порывы злобы, его острые скулы, как запылали ненавистью серые волчьи глаза. Но послушно приложился меньский владетель ко кресту, поданному войсковым киевским священником, промолвил глухо, с присвистом:

– Жить отныне клянусь в мире с тобой, княже Владимир Всеволодович, и в воле твоей пребывать!

Мономах выслушал его короткую речь, кивнул едва заметно, сказал негромко:

– Что же. Ступай с Богом, князь Глеб. Но помни, не забывай о клятве своей!

Нет, он не верил Всеславичу, отлично понимая, что настанет час, и беспокойный родич данную клятву нарушит. Вернее, может нарушить. Сейчас он жалок, запуган, побеждён, но Бог весть, как будет завтра. Тревожно становилось у старого князя на душе. Вот покойный отец, Всеволод Ярославич, или тот же Олег – они непременно в таких обстоятельствах схватили бы Глеба, бросили его в поруб, сгноили бы там. Без малого полвека назад именно так, презрев крестное целование, поступили отец Мономаха с братьями с отцом Глеба, и лишь Провидение Господнее да мятежная киевская беднота спасли тогда князя Всеслава от гибели в темнице. Он, Мономах, так поступить не мог. Страх Божий владел им. И ещё он знал – лихое деяние непременно откликнется лихом в грядущем. Потому отверг решительно князь Владимир Мономах предложение воеводы Ольбега Ратиборича и переяславского тысяцкого Станислава, которые давеча предлагали ему схватить меньского владетеля. Хотя были сомнения, и подавил их Мономах с трудом, глядя на злое, полное едва скрываемой ненависти лицо Всеславича. Впрочем, иного ждать от такого разбойника было трудно.

Блестел серебряными нитями кафтан киевского князя, развевалось за плечами лёгкое голубое корзно[123], в высокой шапке с собольей опушкой он казался ещё значительнее, ещё величественней. И Глеб внезапно, пересекшись с ним взглядом, как-то враз поник, отошёл в сторону, бессильно опустил руки. Злобу и ненависть сменил страх.

Окружили князей гридни, отроки, на холме становилось шумно. Люди радовались наступлению мира, всем надоела война с долгими осадами и приступами.

На возах в сторону стана дружинники Мономаха везли освобождённых пленников, награбленный Глебом и его ратниками скот, дорогие узорочья, разноличные товары.

Улучив мгновение, Всеволод-Кирилл протиснулся к сыну Всеслава и тихо, вполголоса сказал ему:

– Помни, кто тебе помог мир створить.

Глеб, по-волчьи осклабившись и злобно сверкнув глазами, промолчал.

Группа вершников в войлочных тегиляях[124] и лохматых шапках быстро продвигалась к воротам Новгорода-Северского. Летняя пыль летела из-под копыт и клубилась в жарком воздухе.

Ещё издали приметили незнакомцев неусыпные стражи на забороле крепостной стены. И вот уже упреждённый ими Всеволод-Кирилл, облачённый в лёгкую свиту поверх кольчуги, со вниманием вглядывался в даль, прикрывая глаза ладонью от солнца.

–Не наши, не служивые ковуи[125], дикие степняки, – говорил громко, стараясь заглушить гуляющий по заборолу ветер, стоявший рядом с князем сотник Пётр Ильин. – По одёжке, видать, половцы али торчины.

– Передние двое в дорогих вотолах, в разноцветье, – добавил другой дружинник.

–Верно, знатные люди. Может, беки[126] какие. А то и ханы[127], – промолвил Всеволод-Кирилл.

– Ворота не открывать, вопросить, кто таковы! – властно приказал он воротным стражам, спускаясь по деревянной лестнице внутрь детинца.

Добре укреплён Новгород-Северский, защищён высоченным валом земляным от ратных нахождений. Половцам или каким другим степным ворогам ни за что не взять сей твердыни. Иных супротивников – своих, русских князей более опасался Всеволод-Кирилл, сидя за мощными бревенчатыми стенами и городнями.

Меж тем передние всадники круто остановили скакунов перед крепостным рвом. Один из них, с правильными чертами красивого восточного лица, смуглый, большеглазый, в свите из цветастой фофудии[128], под которой поблёскивало железо доспеха, примирительно поднял правую руку.

–Каназ Фсифлот… Мы из народа кангюй[129]. Наши курени разгромили наши враги – злонравные кипчаки. Просим защиты у тебя, каназ!

– Отряд невелик. Всего десятка два ратников. Может, князь, впустим их в крепость. Еже что, мечи у нас завсегда наготове, – повернул к Всеволоду-Кириллу иссечённое ветрами и изрытое шрамами лицо Пётр Ильин. – Кангюй – тако печенеги сами ся кличут, – добавил он. – И думаю, не врёт сей печенежин.

– Пожалуй, ты прав, Пётр. Эй, отроки! – крикнул Всеволод-Кирилл. – Отворяйте врата!

Вскоре печенег в свите из фофудии уже сидел в горнице перед князем и его ближними людьми. Прихлёбывая из чаши кумыс, который в северских палатах по старой памяти со времён покойного Олега не переводился, он рассказывал:

– Половцы напали на наши кочевья на берегах Дона. Была злая сеча. Долго рубились мы на саблях, пускали стрелы, метали сулицы. Но их было больше… Намного больше… И они победили нас. Мы, народ кангюй, и наши союзники торки отступили, ушли, оставили свои земли. Степь горела, чёрные вороны кружили над пепелищами… И мы пришли в вашу страну. Хотим, чтобы ты, каназ, взял нас к себе на службу.

Всеволод-Кирилл щурил глаза, долго молчал, раздумывая. Наконец спросил:

– Чьей орды были те половцы?

– Это люди племени Шаруканидов. Их вели ханы Атрак и Сырчан, сыновья старого Шарукана. И знай, каназ, они – твои лютые враги! Каназ Мономах победил их отца, и они жаждут мести!

Князь, прикусив губу, ничего не ответил.

С Шаруканидами он и его покойный отец особо дружбу не водили. Самые сильные это были ханы из всех половцев, и действовать они всегда стремились самостоятельно, ограждая себя от связей с русскими князьями. Союзны Ольговичам были половцы из других племенных объединений, и прежде всего – Елтуковичи, которые кочевали в верховьях Дона. Мачеха Всеволода-Кирилла приходилась родной сестрой ханам Турукану и Комосу.

Северский владетель отвлёкся от своих дум и прервал воцарившееся в палате молчание.

– Как твоё имя? – спросил он печенега.

–Сулду. Я – хан народа кангюй. А это,– указал печенег на сидящего по левую руку от себя скуластого торчина,– Саман, хан племени огузов[130].

– Мы должны подумать, как поступить с вами, – молвил Всеволод-Кирилл. – Пока же ты, хан Сулду, и ты, хан Саман, будете моими гостями. Мы не дадим вас и ваших людей в обиду. А храбрые воины нужны всегда и везде. Отдыхайте и набирайтесь сил, доблестные.

…Дотемна совещались в горнице княжеских хором князь, его ближние бояре и старшие дружинники.

– Не верую сему Сулду! Рожа у его хитрая! – хрипел старый боярин Рокоша. – Обманет он нас и половцев Атрака на землю нашу наведёт. Будут пылать огнём сёла и города северские!

– Печенеги и торки – старые враги половецких орд, – упрямо возражал ему Пётр Ильин. – Не врёт хан Сулду. Верно, в самом деле напали Шарукановичи на них.

Ильина поддержал молодой боярин Врана, выходец из ромеев.

– Издревле враждуют эти два народа – печенеги и половцы. Когда ромейский базилевс Алексей Комнин воевал супротив печенегов, половецкие ханы Боняк и Тогорта охотно пришли ему на подмогу. Тогда искрошили половцы печенежскую орду чуть не до последнего ратника.

– Было такое, – согласился с Враной Всеволод-Кирилл. – Давние это дела. Я ещё мал тогда был, лет семь, верно, было. Отец рассказывал мне о сече на Марице. И как не поверили половцы ромеям и ушли от базилевса, испугались его коварства. Он ведь всех пленных печенегов приказал перебить. А почему? – Князь обвёл взглядом всех собравшихся в горнице и заключил: – А потому как боялся, что печенеги с половцами сговорятся и ночью вместе на ромейский лагерь нападут. Полагаю, неглуп базилевс Алексей. Уразумел, что соуз его с половцами прочным быть не может.

– И что ты думаешь, княже? Как нам топерича быть? Что, базилевсу уподобиться? Перебить печенегов сих? – Уста Петра Ильина скривились в презрительной усмешке.

– Нет, конечно, не о том я молвить хотел. Просто доверять сим степнякам особо не можно, – заключил Всеволод-Кирилл. – Следить за ними надо. И в Киев слать гонца, к Мономаху. Пусть ведает, что у нас здесь творится.

Совет на том был окончен. Разошлись бояре и дружинники по своим теремам. Один Пётр Ильин задержался. Сказал тихо, вполголоса:

– Думаю, княже, скоро придётся нам в степь, на Атрака и Сырчана, идти.

Всеволод-Кирилл согласно кивнул.

Осенний ветер, ещё тёплый, ласково овевающий лица, врывался в покой. Слышался вдали шум торжища, где-то скрипели возы, ржали лошади. В покое царила благочинная тишина, бояре сидели на лавках; на возвышении на высоком стольце расположился князь Владимир Мономах, по левую руку от него – сын Ярополк и Всеволод-Кирилл, оба напряжённые, озабоченные. Кафтаны и хламиды князей и бояр отливали разноцветьем ярких красок.

В последний год Мономах ввязался в противоборство с ромейским императором Алексеем Комнином, мыслил укрепиться на берегах Дуная, занять Доростол[131], хотел помочь своему зятю Льву Диогену обрести владения в Добрудже[132]. Но Лев был предательски убит подосланными императором наёмными убийцами – арабами, и теперь заботой стареющего киевского владетеля стала судьба своей ставшей вдовой дочери Марицы и её малолетнего сына Василия. Послал он на Дунай большую рать с сыном Вячеславом и воеводой Иваном Войтишичем. Под их началом овладели русские ратники рядом городов в Подунавье, но Доростол вот взять не смогли. А тут ещё опять половцы напомнили о себе.

Хмурил Мономах высокое чело, думал невесёлую думу. Бояре Станислав Тукиевич и старший сын Ратибора Ольбег советовали заключить мир с империей ромеев. Неспокойно было не только в степи, но и на западных границах, где сговаривался с ляхами и уграми сын покойного Святополка Ярославец. Метил этот князь на киевский великий стол и активно искал поддержки при дворах западных владык.

Оборвав молчание, Мономах вопросил:

– Что делать будем? Опять в степь пойдём, на Дон?

Поднялся старый переяславский тысяцкий Станислав:

– Половцы ныне не в той силе, что раньше. Полагаю, супротив их достаточно будет двух дружин: переяславской с сыном твоим Ярополком да северской князей Ольговичей.

Тысяцкого поддержал молодой киевский боярин Борис:

– Прав Станислав. Большой рати нам топерича не собрать, да и на Волынь поглядывать надобно. Бузит тамо Ярославец.

– Да и Глеб Меньский как ся поведёт, неведомо. Хоть и смирил ты, княже великий, хищника, да не до конца, – добавил грузный Орогаст.

Другие бояре хором поддержали мнение Станислава и Бориса.

– Ты что скажешь, сыновец? – строго сдвинув седые брови, обратился Мономах к Всеволоду-Кириллу.

–Думаю, стрый, твои бояре во многом правы. Но с половцами – с ними надо быть осторожными,– заявил старший Ольгович.– Прознать сперва надобно, где Сырчан с Атраком обретаются, а там и налететь, как тысяцкий говорит, двумя дружинами. Сейчас осень, орды приходят на зимовья, к городам на берегах Дона. Вот, мыслю, туда нам и надо будет идти. Но сперва – сакмагонов[133] выслать. Без них соваться в степь опасно.

Одни бояре согласились с мнением Всеволода-Кирилла, другие стали спорить, говорить, что нечего бояться давеча разбитых орд, и предлагали немедля выступать в поход.

Особенно громко кричал Ольбег Ратиборич.

Всеволод-Кирилл вопросительно воззрился на Мономаха.

Великий князь поддержал Ольговича:

– Сыновец мой прав. В поход идти – енто не саблею махать на поединке. Но воевать с погаными придётся. Потому ты, Ярополк, и ты, Всеволод, готовьте дружины. И сакмагонов, проведчиков в степь засылайте. И промеж собою связь держите. На том слово моё, мужи!

Совет в киевской палате на том был окончен. После Мономах вызвал к себе в малый покой сына и племянника и молвил так:

– Помнишь, Ярополче, был у меня воевода Дмитр Иворович? Вместе с ним ты Алтунопову орду посёк на Сутени.

– Знамо, помню. Такие дела не забываются, – улыбнулся, с гордостью вспоминая давний уже победный поход, Ярополк.

– Дак вот. Сын еговый, Ивор, ты его знаешь, ныне у меня в дружине. Хочу я, чтоб послужил он тебе, яко и Дмитр ранее. Воевода Василий Бор Ивора сего хвалил.

– С Ивором этим и я знаком, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Прошлой зимой вместе татей в лесах ловили. Одного не пойму, стрый: зачем ты речь о нём завёл? Мало ли отроков достойных у тя на службе?

– Воистину, – согласился с ним, пожав плечами, Ярополк.

– Я вот что скажу вам, – ответил им великий князь. – Коли добрыми правителями стать вы хотите, то каждого отрока и гридня знать должны – кто, откуда, чем отличен. И николи никого ничем не обидьте зазря. Тогда и сильны дружины ваши будут. А где сильная дружина, тамо и сильный князь. Уразумели меня? – Уловив утвердительные кивки обоих молодых князей, он заключил: – А топерича езжайте в города свои и, как я вам сказал, тако и делайте. По зубам надобно хорошенько Шарукановичам дать!

Всеволод-Кирилл запомнил мудрый совет старого Мономаха. Не раз пригодится он ему на извилистых дорогах бытия.

Нагруженные добычей кони шли медленно, шагом, лишь изредка под щелчки нагаек переходя на рысь. Скрипели возы и телеги, мычала скотина. Ополонившиеся переяславская и северская дружины держали путь из дальнего похода и двигались берегом Сейма.

Ходили они на Дон, разметали половецкие сторожи, затем взяли штурмом Сугров и Балин – укреплённые городки в излучинах Дона. Сложнее пришлось с Чешлюевом – в сём городке укрепились воины Атрака и Сырчана. Но и это укреплённое место было взято, причём среди дружин Всеволода-Кирилла и Ярополка потерь почти не было. Ханы бежали в степь, далеко на юг, в плен попало множество половцев, а также аланов – ясов[134], которые составляли бόльшую часть населения степных городков.

Лязгало железо, ржали лошади, скрипели возы. Впереди войска держались оба князя, позади же дружин медленно передвигались печенеги и торки ханов Сулду и Самана. В бою они проявили себя храбрыми и толковыми воинами, и теперь Всеволод-Кирилл думал населить ими южное пограничье своего княжества. Так бы поступил и дед его, и прадед. Оборонять земли свои от одних степняков другими степняками – кажется, такая мысль пришла в голову первому князю Ярославу, не случайно прозванному летописцами Премудрым.

У князя Ярополка, по всему видно, думы были совсем об ином. Рядом с ним на гнедой кобылице держалась молодая девушка. Это была дочь одного из ясских князей. Черноглазая, темноволосая, смуглолицая, с немного орлиным носом, она, безусловно, выделялась среди прочих какой-то необычной, завораживающей красотой. Всё в этой кавказской княжне было удивительным – и то, как грациозно сидела она на лошади, и как светилась белоснежной улыбкой, и с каким обожанием в больших чёрных вишенках-глазах смотрела на тридцатичетырёхлетнего Ярополка.

При взгляде на неё охватывало старшего Ольговича какое-то до конца не понятое им самим чувство, будто прикасается он сейчас к чему-то светлому, неземному, о чём ранее не ведал и не предполагал, что такое вообще возможно. Любовь? Зависть к удачливому сыну Мономаха? Нет, это было нечто иное, недостижимое, такое, что словами передать невозможно, некое восхищение перед этой красотой, перед этим юным созданием, пришедшим к ним, суровым воинам, словно из сказки, из старинной легенды.

Думалось: вот он – князь, жизнь его состоит из каждодневных хлопот, из разборов судебных дел, походов, сбора даней с подвластных волостей. И жизнь эта строго идёт согласно заранее намеченному плану: вот он возвратится в свой Новгород-Северский, зимой женится на малолетней внучке Мономаха, которая, даст Бог, родит ему наследников, и всё у него будет, как и положено князю. А меж тем иные, такие, как вот этот Ярополк, давно сменивший кольчугу и шишак[135] на праздничную свиту и дорогую шапку с собольей опушкой, будут наслаждаться счастьем в образе красавицы аланки, и обычные жизненные заботы для него благодаря ей отойдут, отодвинутся в сторону, хотя бы на некоторое время.

И ещё подумалось вдруг Всеволоду-Кириллу, что не каждому дано такое вот счастье изведать. Может, того и ждал, то и чувствовал Ярополк. Потому и не женился он покуда, хотя знатных богатых невест у него, второго сына всесильного Мономаха, было пруд пруди.

Всеволод-Кирилл понимал, что охватившее его светлое ощущение при виде юной княжны схлынет, пройдёт, что стезя его – это борьба за власть, за столы, и Ярополку не стоило бы завидовать ни в чём, но всё же… Были мгновения, когда хотелось воскликнуть:

«Боже мой! Почему не я?! Почему не моя она, эта удивительная красавица?!»

…Примерно за день пути до Новгорода-Северского воинство разбило лагерь на берегу Сейма. Дружинники принесли хвороста, разожгли костры, оградили стан, по перенятому у степняков обычаю, повозками, скреплёнными меж собой верёвками. Быстро расставлены были внутри ограждения воинские палатки-вежи.

Стояла ранняя осень, днём было тепло, пригревало ласковое солнышко, но вот ночами становилось весьма холодно, потому даже и в шатре княжеском возле очага сидели в тёплых одеждах.

Глядя на огонь, Всеволод-Кирилл спросил расположившегося вместе с аланкой напротив него Ярополка:

– Как мыслишь, брате, поступить с княжной? Отпустишь за выкуп или оставишь себе, возьмёшь в наложницы?

– А вот и нет, Всеволоде! Жениться на ней я думаю! – возгласил неожиданно громким голосом переяславский владетель.

Всеволод-Кирилл с лёгкой усмешкой поднял на него свои тёмные большие глаза.

«А ведь он прав! Тысячу раз прав!» – пронеслось у Ольговича в голове.

Заметив во взгляде трёхродного брата некоторое удивление, Ярополк запальчиво заключил:

– Да ты погляди на её! Отродясь этакой красы не видывал! Ну ить и из рода она не простого, княжна! А с ясами мир нам надобен! Я и подарки уже родне ейной приуготовил! Как воротимся из похода, пошлю! И свадьбу сыграем!

– Оно так, – глухо вымолвил Всеволод-Кирилл.

В шатре воцарилось на некоторое время молчание.

Рядом с князьями восседали на кошмах ближние люди – Станислав Тукиевич, Пётр Ильин, а также Врана и переяславский воевода Лазарь. Неслышно вошёл и скромно опустился позади прочих на кошмы сын старого воеводы Дмитра Ивор. Его особо отметили в рядах переяславцев во время штурма Чешлюева. Одним из первых взобрался юноша на деревянную стену городка, прорвался к главным воротам вместе с малым отрядом ратников, отворил врата остальному воинству.

Всеволод-Кирилл жестом руки подозвал Ивора к себе, велел сесть по правую руку от себя. Челядин поднёс отроку ароматно пахнущий кус конины.

– Добрым воином становишься ты, Ивор, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Говорят, и под Друцком ты такожде геройствовал.

– Да нет, тамо аз в полон попал. Сотник твой, Ильин Пётр, меня тогда выручил, – Ивор указал на расположившегося по другую руку от князя Петра.

Густо покраснев, отрок смущённо потупил взор.

– То ничего, – пробасил Ильин. – В бою всяко бывает. Но бился ты храбро и умело!

Поднимались в тот вечер чары, говорились здравицы. Впрочем, вокруг простиралась степь с отдельными вкраплениями густых колков[136], и излиха мёда воеводы, князья и прочие ратники не вкушали. Хоть и не было опасности нападения половцев, но степь – это чужой и зачастую враждебный мир, и ухо тут надобно было держать востро. Как знать, что на уме у тех же печенегов!

Это уж потом, дома будут они пировать на широкую ногу, сейчас же хлебнут чару-другую и остановятся на том.

Переводя разговор на другое, Всеволод-Кирилл спросил Ярополка:

– Аланка-то твоя как, крещёная ли?

– А то как же! Они ить христиане, православные. И имя аланка сия православное носит – Еленой кличут, – заявил Ярополк. – И по-нашему немного говорит. Отец ейный почасту с купцами русскими дела имел.

Аланка, видно было, смысл их речей пусть и не в полной мере, но понимала. Молчала, старалась держаться в тени, только глаза чёрные блестели живыми искорками в свете костра.

Всеволод-Кирилл на неё больше не смотрел. Сидел задумчивый, тихий, глядел на пламя костра и размышлял о превратностях их жизни.

Затем он вышел из шатра на воздух. Тёмная ночь простёрлась над берегом Сейма, тускло мерцали в далёкой выси звёзды. Было прохладно, лёгкий ветерок обдувал лицо. Слышался вдали негромкий плеск речной волны. На холмах горели костры.

Князь повернулся, глянул в другую, полуденную сторону. Бескрайняя степь чернела за холмами, в темноте почти ничего не было видно, только те же костры близ шатров и веж да то же звёздное небо с нарождающимся узким серпом месяца.

На душе стаовилось спокойно. Подумалось, что покуда идёт он, сын Олега Гореславича, по дорогам судьбы стезёю верной.

Одетые в осеннее золото и пурпур леса притягивали взор своей праздничной нарядностью, и не думалось совсем, что осень – это пора увядания, что скоро на смену разноцветью ярких красок придут серые тучи и унылый дождь, а на месте золота и пурпура будут темнеть голые черноватые стволы.

Ивор круто остановил скакуна у ворот родительской усадьбы. Старый воевода Дмитр медленным шагом, опираясь на посох, спустился навстречу сыну с высокого всхода.

Почти год не был Ивор дома, и сейчас он неприятно удивился, сколь сильно отец его за это время сдал. Ходил бывший воевода как-то сгорбившись, лицо его покрыла сеть глубоких морщин; с трудом – видно, одолевая боль, – улыбнулся он сухими губами, заговорил хрипло, негромким голосом:

– Вот, Ивор, наконец-то дождались тя! Плох я совсем стал. Ноги болят, спина. Верно, скоро час мой настанет.

– Да брось ты, отец. Поживёшь ещё. Даст Бог, одолеешь хворобы свои, – поспешил ободрить родителя Ивор.

– Нет, сыне. Сердцем чую: дохаживаю я дни свои на земле, – тяжело вздохнул Дмитр.

Появилась в дверях мать Ивора, боярыня Ольга, моложавая, энергичная, напоминающая спелое наливное яблочко. Что ж, мать была намного моложе отца, и в свои сорок с небольшим лет ещё цвела, расплёскивалась красотой.

После, во время трапезы, за столом Ивор подробно изложил историю обоих последних походов – на Глеба Меньского и на половцев. Дмитр, слушая сына, одобрительно кивал. Потом молвил, вскинув голову и нахмурив изрытое морщинами чело:

– Ты, сыне, как я помру, сестрёнок своих и мать не забывай. Береги их. Выходит, князь Владимир тебя в Переяславль, в дружину Ярополкову направил. Может, оно и к лучшему. Подальше будешь от козней, от склок боярских. А то мне вот многое пришлось на своей шкуре испытать. И в темнице сиживал, и в полоне побывать довелось – чего токмо не было. Один тебе дам совет, Ивор. Я вот почто тогда и в Царьграде, и после в уграх в немилость попал? Излиха прям был, резал князьям да королям в лицо правду-матку. Тако, верно, неможно было. Не любят они такого, вельми не любят. Вот ты, сыне, потому, прежде чем слово молвить, сдержись, подумай, а стоит ли оно того. Когда слукавить следует, а когда… Да что там! – Дмитр махнул рукой. – Не мне тебе советовать, но помни: ты – дружинник, человек вольный. Можешь от одного князя к другому на службу перейти. Никто тебя не приневолит. Коли всякие тамо Ратиборичи да Тукиевичи власть великую возьмут при новых князьях и тебя посторонь, значит, подвинут, дак ты сам решай, как тебе далее быти. А я ить чую, чую, Ивор, что опосля Мономаха многие перемены на Руси произойдут. Вот и надобно будет тебе тогда выбирать. Ты горячку не пори, но думай, думай, как тебе поступить лучше. Вот молвил ты обо Всеволоде Ольговиче, хвалил его.

В разговор вмешалась, резко перебив мужа, боярыня Ольга.

– Да от их, от Ольговичей, чего доброго-то ожидать! Помню, как Чернигов наш разорил отец сего Всеволода, как Арсланапа отца моего убить приказал, как над матерью моей и сёстрами поганые надругались!

– Было, да, такое, Ольгушка! – тотчас возразил ей Дмитр. – Токмо ить сын за отца не в ответе. И мой совет тебе, Ивор: присмотрись к сему князьку. Мыслю, не в родителя свово крамольного он пошёл.

– Да я, отец, к нему покудова на службу идти не собираюсь, – Ивор пожал плечами. – Худого слова о Всеволоде-Кирилле не скажу, но…

Он не закончил, не зная, что дальше и сказать.

Отец, снова вздохнув, поучительно изрёк:

– Нынче так, а завтра всё перемениться может. Вот и помни, что я тебе сейчас сказал. Крепко помни. И мать с сёстрами береги.

Трапезу заканчивали в молчании. Хмуря чело, Ивор думал о том, что отец смотрит и видит жизнь гораздо глубже и дальше, чем все они. И он прав: невестимо, как сложится его, пока ещё молодого отрока, судьба, что ожидает всех их в грядущем.

…Светило слабое уже осеннее солнце. Последние тёплые деньки стояли на Руси. На душе было, с одной стороны, тихо и спокойно, но с другой – грустно, а отчего, Ивор и сам не мог понять. Иногда вспоминалась ему Людомира, но решительно отгонял молодец мысли о ней. Он твёрдо понимал, что как бы то ни было, а другая, совсем другая ждёт его стезя и места в грядущей его жизни лихой разбойнице не будет.

В лето 6625-е (1117 год) князь Владимир Мономах перевёл своего старшего сына Мстислава из Новгорода в Белгород – город на берегу Ирпеня близ Киева. Новгородский же стол занял первенец Мстислава – князь Всеволод-Гавриил.

Переяславский детинец – могучий, как былинный богатырь, со стенами кирпичной кладки, мощными городнями и башнями, – производил впечатление несокрушимой, тяжкой силы.

Всеволод-Кирилл и его братья, как только впереди показалась эта Мономахова твердыня, стали беспокойно озираться по сторонам. Вот вроде не впервой зреть им эту крепость, эти стены, возведённые без малого тридцать лет назад стараниями покойного Переяславского епископа Ефрема, но всякий раз охватывало их чувство некоей горечи, перемешанной с опаской и страхом даже. Казалось, ни за что на свете не одолеть ни им, ни кому иному сей громады, малы они и ничтожны в сравнении с величием города на Трубеже, и, словно в насмешку над ними, Гореславичами, вознёсся он над землёй и давит… давит на них всей своей тяжестью.

Звенели уздечки, снег хрустел под копытами статных боевых коней. Нет, не на рать спешили северские князья и их дружинники – ехали они на свадьбу переяславского князя Ярополка.

«Почему мы будто боимся чего? – думал, хмуря чело и озирая окрестности Переяславля, Всеволод-Кирилл. – Почему считаем Мономаха и его сыновей ворогами? Вот ведь я скоро собираюсь взять в жёны Агафью Мстиславну. И что, друзья, выходит, нам Мономаховы сыны? Это же на время, а потом…Что потом?»

Он внезапно резко натянул поводья своего вороного аргамака[137]. Вслед за старшим братом придержали скакунов и Игорь с Глебом.

– Чего такое, брате? – вопросил Игорь с заметным волнением в голосе.

– Да ничего, ничего, Игорёха! – Всеволод-Кирилл натянуто улыбнулся. – Так, мыслями далеко унёсся.

– Мы уж порешили, задумал ты чего, – прохрипел, недобро скривив уста, Глеб.

– Поторопим коней, – предложил Всеволод-Кирилл. – Ждут нас.

Понеслись скакуны вскачь берегом Трубежа к Епископским воротам Переяславского детинца. Закружила лихая зимняя вьюга, заметались в воздухе снежные клубы.

…Переяславль был городом пограничным. Не раз возле стен его вспыхивали сражения, приходилось жителям отражать нападения свирепых степняков. Печенеги, торки, половцы – все они зарились на богатый город. Тогорта, Боняк, Бельдюз, Урусоба, иные ханы половецкие мечтали прорваться, силой ли, обманом ли, внутрь переяславской твердыни, да только не умели степняки вести долгие осады, стихией их был яростный и короткий, как удар кинжала, набег. Потому горели окрестные сёла, пригородные слободы, угонялись в полон под свист нагаек смерды, ремественники, свободные люди, но сама крепость оставалась неприступной. Два десятка лет назад обрёл под этими стенами свой конец старый Тогорта, или Тугоркан, как звали его на Руси, – один из самых свирепых половецких предводителей.

Но вот теперь времена изменились, канули в Лету лихие набеги степной конницы. Наступила пора мирная, пора свадеб и весёлых пиров.

Изукрашенные по бокам киноварью сани неслись по городским улицам, вокруг всё шумело, кружилось в разноцветье красочных одежд.

Свадьбу князя Ярополка праздновал весь город. Всеволод-Кирилл оглядывался по сторонам, отмечал богатые собольи и куньи шубы знатных боярынь, парчовые кафтаны и высокие шапки их мужей, платы изузоренные купчих и жён городских ремественников. Весело звенели гусли, играли дудки и сопели, прыгали и пели песни скоморохи в шутовских колпаках. Всюду раздавался громкий смех, на площадях теснились толпы народа.

Ольговичи и сопровождавшие их северские бояре и старшие дружинники въехали в Епископские ворота детинца. По левую руку от них вознёсся к небесам огромный пятинефный собор Святого Архистратига Михаила, сложенный из розовой плинфы – главный храм Переяславля. Отроки Ярополковы поспешили к гостям, помогли князьям сойти с коней, провели ко входу в собор. Среди прочих заметил Всеволод-Кирилл давнего знакомца, Ивора. Выпростав из долгого рукава дорожного вотола ладонь десницы, унизанной золотым перстнем, он жестом подозвал сына воеводы Дмитра к себе.

– Здорово, отроче! – промолвил он, как обычно, хитровато щурясь.

– Здравствуй и ты, княже! – коротко ответил Ивор, чуть наклонив голову.

– После обедни проведёшь меня ко князю Ярополку! – велел ему Всеволод-Кирилл.

Шедший за ним следом Глеб Ольгович, как увидел Ивора, едва не заскрипел зубами от злости.

– Опять ты, ворог! – прошипел он, захлебываясь от гнева.

Как и старший брат, он задрал долгий рукав вотола, обнажив ладонь, стиснул кулак и погрозил отроку:

– Доберусь до тя когда ни то!

– Охолонь! – ожёг его жарким шёпотом Всеволод-Кирилл.

Не время было сейчас для вражды, да и, честно говоря, ничего недоброго к сыну старого отцового супротивника Всеволод-Кирилл не испытывал.

После молитвы братьев сопроводили в так называемую княжескую часть детинца. На втором жиле обширных княжеских хором предоставили Ольговичам довольно-таки просторные покои. Бояр и старших дружинников северских разместили кого в гриднице, а кого в близлежащих боярских теремах.

Как и уговаривались, Ивор провёл Всеволода-Кирилла к Ярополку.

В палате, украшенной на стенах двумя майоликовыми щитами, рогами лося и скрещёнными секирами, размещался длинный стол с лавками по бокам. В углу в изразцовой муравленой печи потрескивали дрова.

Рядом с Ярополком, поднявшимся ему навстречу, Всеволод-Кирилл заметил невысокого кряжистого мужа с тёмными с проседью волосами и такого же цвета аккуратно подстриженной бородкой. Не сразу, но узнал Ольгович старшего Мономахова сына, князя Мстислава. Давно, более десяти лет, не виделись друг с другом троюродные братья. Облачён Мстислав был в чёрный кафтан дорогого лунского[138] сукна. Ворот, рукава и подол кафтана украшала замысловатая узорчатая вышивка оранжевыми нитями.

– Здрав будь, князь! – сухо отозвался бывший новгородский владетель на приветствие Всеволода-Кирилла.

В палате воцарилось неловкое молчание. Впрочем, Мстислав вскоре довольно резко оборвал его, промолвив:

– Стало быть, дочь мою Агафью в жёны получить хощешь, сын Ольгов?

– Хощу. К общей нашей выгоде, – поспешил ответить ему Всеволод-Кирилл. – Слава Христу, окончилась вражда наша, в мире которое лето промеж собой живём. Вот этот мир и мыслю я закрепить.

– Девочка совсем дщерь моя! – оборвал льющуюся мёдом речь троюродника Мстислав.

Искорки недовольства промелькнули в его чёрных глазах.

– Кабы не отцова воля, не видать тебе, Кир, Агафьи, яко ушей своих! – твёрдо изрёк Мстислав. – Но отцу перечить я не стану. Коли порешил он, то тако тому и быть. Мир в самом деле крепить надобно.

Провёл Мстислав дланью по густым усам и продолжил, исподлобья оглядывая севшего на край лавки Ольговича:

– Знай, Кир. Агафья моя, хоть и мала, да не робкого десятка девица. Бойкая, смелая, прыткая. Когда пожар в Новом городе случился, первая с ведром тушить бросилась. Едва вытащил её из полымени. Ещё знай: любимая она у меня дочь. И в обиду её я не дам.

– И я тоже, – пробормотал, супясь, Всеволод-Кирилл. – Люба мне Агафья твоя.

– Люба?! – По устам Мстислава пробежала недобрая усмешка. – Да ты её видал дитятей малой! Какая тамо любовь быть могла?!

Всеволод-Кирилл прикусил от досады губу. Не хотел он этого разговора. Ведь всем же понятно, что и для чего делается.

– Видел не так давно, – ответил он Мстиславу. – Когда приезжала в Киев княгиня твоя Христина с нею и княжной Ингеборг вместях.

– Тому два лета уже будет. Вот что, – заключил Мстислав, хлопнув себя по коленке. – Обрученью вашему ныне в Переяславле быть, но… Чтоб не смел ты до свадьбы…

– Да ты что, брат! Рази ж я посмею?! Мне ведь тоже и чада здоровые надобны. Подожду… Только если она сама…

– Что сама?! – грозно уставился на Ольговича Мстислав.

– Ну, сам ведь говоришь, бойкая она, прыткая…

Мстислав тяжело поднялся с лавки и поднёс к лицу Всеволода-Кирилла пудовый кулак.

– Получишь у меня, коли лихое измыслишь! Повторяю тебе: любимая сия у меня дочь!

– Да полно тебе гневать, Мстиславе! Слишком дорожу я соузом с отцом твоим, чтоб так…

Всеволод-Кирилл не договорил. Он снова кусал уста и опускал голову.

В разговор вмешался молчавший доселе Ярополк:

– Мы ить не для того тут все собрались. Оженюсь я, братья! Вельми по нраву мне Елена Ясыня! Красотой она так и плещет! Будто царевна сказочная!

– Это ты верно молвил, – поддержал переяславского князя Всеволод-Кирилл.

Слова его вызвали новое недовольство Мстислава.

– Нечего тебе на красоту чужой невесты глядеть! – отрезал он. – Княжна Елена – не боярыня какая блудная и не девка дворовая! Слыхал, охотник ты до баб гулевых! Дак ежели возьмёшь в жёны Агафью, позабудь о них!

– То неверно! Обманули тебя лихие люди, Мстиславе! – вспыхнул Всеволод-Кирилл. – Если что и было у меня, то в прошлом, далеко за спиною осталось.

– В прошлом? – В словах Мстислава слышалось сомнение. – Ну что ж. Поверю тебе. Ступай покуда.

Оказавшись за дверями палаты, Всеволод-Кирилл аж скривился от злости.

«Что он о себе возомнил?! Говорит со мной, яко с подручным каким, с боярином служивым! Ничего, ничего! Получите вы у меня!»

Всеволод-Кирилл сплюнул от обиды и в сопровождении Ярополкова гридня через освещённый факелами на стенах длинный переход воротился в выделенные им с братьями покои.

Едва переступил старший Ольгович порог каморы, как Игорь с Глебом засыпали его вопросами:

– О чём баили?

– И Мстислав тамо был?

– О женитьбе твоей грядущей, верно, молвь была?

Всеволод-Кирилл отвечал коротко, односложно, не вдаваясь в подробности. Тогда братья стали говорить о другом.

– Вот Ярополк в жёны Ясыню берёт, – начал Глеб. – Полагаю, без Мономаховой подсказки тут не обошлось.

– С чего ты это взял? – Всеволод-Кирилл передёрнул плечами. – Я с Ярополком на Дон ходил, я знаю: влюбился наш трёхродник по уши. Мономах тут вроде как и ни при чём.

– Как же! – зло осклабился Глеб. – То он тебе наплёл всякое, про любовь. Думаю, заранее обо всём уговорено у них было. Лукав Мономах, отца нашего покойного не раз и не два обманывал.

– Обманывал, было такое, – согласился Всеволод-Кирилл. – Да токмо нас с тобою ему не обмануть. Ведаем потому как, что от него ждать.

– С ясами отец наш дружен был, – вступил в разговор Игорь. – Помогали ясские князья ему многажды. Ратников давали в подмогу, укрывали в час беды. Вот топерича Мономах с Ярополком и хотят сей женитьбой ясов от нас оторвать, на свою сторону их переманить, своими соузниками их сделать.

– Может, ты и прав, Игорёха, – Всеволод-Кирилл задумчиво почесал затылок. – Только что я с этим поделать могу? Что, отобрать Ясыню у Ярополка?! Умчаться с нею в Северу?! То – война, сеча, а нам с Мономахом не совладать… Сейчас не совладать. И потом, женитьба сия не означает вовсе, что все ясы донские ворогами нам станут. У каждого из их князьков – своя выгода, свои намерения.

В разговор братьев встряла находившаяся здесь же Арсланбика. Сидела она на обитой бархатом скамье, сама такожде облачённая в платье из драгоценного аксамита. Колты[139] золотые поблёскивали возле висков, прикреплённые к высокому головному убору; на перстах сверкали кольца с каменьями; запястья охватывали браслеты из серебра.

Что ж, княгиню свою Игорь старался одевать, да и сама она владела немалыми волостями на Черниговщине.

– Всё вы спорите между собой. Всё о делах державных толкуете. А не помните, что на свадьбу приехали мы, не на снем княжой. Веселиться хочу, смеяться, плясать, а вы! – Наморщив свой узкий маленький лоб, укоризненно глянула она на троицу братьев. – Токмо и слышу: лукавства, обман, рати!

– Ты права, дорогая сестрица! – согласился со снохой Всеволод-Кирилл. – Воистину, ничего мы тут, у Ярополка в гостях сидючи, не порешим… Покуда не порешим, – добавил он, хитровато подмигнув младшим братьям.

Игорь с Глебом ответить ничего не успели. Шум послышался за высокими дверями покоя, лязгнуло железо.

– Пустите меня! – раздался громкий, с половецким акцентом голос.

Один из переяславских гридней, стороживших каморы Ольговичей, просунул голову в дверь.

– Половчин некий! Баит, ваш мечник служивый! Рвётся к тебе, княже! – обратился он уже к одному Всеволоду-Кириллу.

– Покличь! – в голос приказали Игорь и Глеб.

В покой вбежал взъерошенный Итларевич. С кожуха его падали комья снега.

– Каназы! – воскликнул он. – Там… – Он указал за окно. – Он – мой враг! Ольбег! Он убил моего отца! Предательски! Лукаво! Обманом! Я убью его!

– Успокойся! – резко оборвал половчина Всеволод-Кирилл. – Сядь, выпей мёду!

Князь подозвал челядина, велел наполнить мёдом чару и поднести её аж дрожащему от злости Итларевичу.

– Он!.. Он рассмеялся мне в лицо, каназ! – не утихал половчин. – Он издевался надо мной! Я это не прощу, каназ!

– Успокойся! Охолонь! – повторил Всеволод-Кирилл. – Ты отомстишь. Но после, не сейчас.

– Я вызову убийцу моего отца на поединок! И убью, как шелудивую собаку! Как шакала!

– Перестань! – теперь уже вмешался в разговор Игорь. – Не порти нам всем праздник. Мой брат сказал, стало быть, ты сможешь отомстить за своего отца. Но позже.

Итларевич дико вращал налитыми ненавистью глазами. Но мёд мало-помалу унял ярость половчина. Сидел он на скамье за столом, дышал тяжко, скрежетал зубами, молчал.

– Вот что! – обратился к нему Всеволод-Кирилл. – Поезжай-ка ты в Рыльск. Возьми с собой десять моих гридней. На твой выбор. Последи там за тиунами, за огнищанином. Чую, воруют. Люд простой обирают до нитки. Бересты с жалобами нам приходить стали. Потому дам тебе грамоту, и поезжай.

– Добре, – тихо промолвил Итларевич, отойдя, наконец, от гнева. – Ты прав, каназ. Нечего мне делать в логове врага! Но я отомщу! Клянусь, я убью сына Ратибора!

Он резко вскочил со скамьи и, громыхая сапогами с боднями, скрылся в дверях покоя.

– Какой он противный! – скуксив миниатюрное личико, воскликнула Арсланбика. – Злой, мерзкий! Чуть не испортил нам праздник!

– Его можно понять, – раздумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Ольбег Ратиборич убил его отца. Предательски, во время переговоров о мире. Мономах и покойный князь Святополк добивались тогда от нашего родителя, чтобы он выдал им Итларевича. Наверное, хотели расправиться с ним. Отец не отдал. Поступил по совести, не запятнал чести княжеской. Итларевич воспитывался в Севере вместе с нами. Ханский сын, как-никак. Вырос, поступил в дружину. Сперва служил отроком, стольником, потом получил несколько сёл во владение, стал боярином.

– Вот и пора бы ему о прошлом забыть, – капризно скривив губку, промолвила Арсланбика. – Неплохо ить устроился. Прощать тож уметь надобно. Хоть оно и нелегко.

Игорь согласился с мнением супруги, тогда как Глеб возразил ей, отрезав:

– Такое не прощается!

Всеволод-Кирилл промолчал, лишь кивнув Глебу в знак согласия.

Снизу донёсся громкий торжественный возглас бирича[140]:

– Великий князь киевский Владимир Всеволодович Мономах!

Заскрипели полозья саней и возков, заржали кони. Все трое Ольговичей, наскоро облачившись в тёплые вотолы, поспешили на крыльцо хором.

…Князь Владимир Мономах въехал в ворота верхом на буланом широкогрудом скакуне, украшенном серебряной обрудью[141]. Алое корзно колыхалось за плечами, подбитый мехом кафтан тёмно-синего цвета сверкал узорочьем, на парчовом верху шапки с широкой собольей опушкой розовели вышитые кресты.

Легко, как в молодости, спрыгнул Мономах наземь, отстранив длани готового услужливо подхватить его челядина. Оглядевшись по сторонам, заметил великий князь киевский среди множества встречающих его князей, бояр, слуг всех троих Ольговичей.

Посыпались приветствия, слова похвалы. Мономах поднялся на крыльцо и, проходя мимо Всеволода-Кирилла, сказал:

– Я, сыновец, слово своё держу. Опосля Ярополковой свадьбы будет твоя. Привезут внучку мою в Чернигов.

Приложив длань к сердцу, отвесил ему Всеволод-Кирилл лёгкий поклон. Игорь и Глеб последовали примеру старшего брата.

В тот день северский владетель долго стоял в палате у слюдяного окна, собираясь с мыслями.

Пока всё шло, как он задумал. Одно только не выходило из головы – красивая невеста Ярополка.

«Такую бы иметь!» – стучало в голове.

Свадебные пиры растянулись надолго. Целую седьмицу лились в сенях меды, вина, ол[142], уничтожались самые разноличные яства. Были тут и соленья, и варенья, и лосятина, и медвежатина, и лебеди в сметане, и поросята жареные, и утки, и куры – всего не перечислишь.

Всеволод-Кирилл старался есть немного, больше поглядывал по сторонам, ловил хмельные взгляды Мономаховых ближников, видел, как обычно, сильно пьяного дядю Давида Святославича, который то и дело норовил пуститься в пляс вслед за скоморохами; замечал, как всегда, строгого и спокойного Мономаха, его многочисленных сыновей, княгинь и боярынь, многие из которых, не в силах сдержаться, громко хохотали в ответ на скоморошьи шутки и проделки карликов – шутов.

Были среди гостей и послы ляшский, угорский, чешский. Эти держались скромно, в сторонке и лишь натянуто улыбались. Лихие кавказцы – ясы находились тут же, все смуглые, с большими глазами и тонкими усами. Под звон зурны кружились они в залихватском танце, сопровождая движения свои громкими выкриками.

Возле Всеволода-Кирилла разместился датский принц Кнуд Лавард, жених Ингеборг. Светлые волосы его падали на плечи, он был совсем юн и не носил бороды. А может, она у него ещё и не выросла по младости лет. Порой Всеволод-Кирилл и Кнуд Лавард обменивались короткими фразами, сопровождая их выразительными жестами, и, хотя говорил каждый на своём языке, оба отлично понимали друг друга.

Во главе самого большого стола рядом с Мономахом и Ярополком расположилась в нарядном шёлковом багрянце молодая невеста – Елена Аланская.

Всеволод-Кирилл бросал на неё взгляды исподлобья, в очередной раз отмечая небывалую красоту аланской княжны. Вот она улыбается чему-то, разговаривая с Мономахом, вот что-то тихо приказывает одному из своих слуг, а вот, отбросив смущение, хлопает в ладоши и хохочет громко в ответ на шутки, отпускаемые в меру хмельным Ольбегом Ратиборичем. А вот под крики «Горько!» впивается она жаркими алыми устами в губы Ярополка, и Всеволод-Кирилл отводит очи в сторону, скрывая досаду.

«Почему, почему ему досталась эта неземная красавица?! Чем он меня лучше?!» – сидела занозой в голове мысль.

Кажется, Елена заметила его взгляды, на лице её вмиг пропала улыбка, чело нахмурилось. Вскоре стольник поднёс Всеволоду-Кириллу чару с красным вином, поклонился, промолвил:

– Княгиня Елена угощает.

– Передай: благодарю!

Глянув в очередной раз на красавицу аланку, Ольгович кивнул ей в знак благодарности и осушил чару до дна.

Тут только заметил он невдалеке от себя за столом напротив княгиню Христину, а рядом с ней Ингеборг и Агафью. Последняя как-то искоса, словно изучающе, посматривала на будущего жениха.

Не знал Всеволод-Кирилл, что накануне на женской половине княжеских хором, в бабинце, кипели страсти.

Сперва, как узнала о будущем женихе, вела себя Агафья тихо, спокойно, а тут вдруг вспыхнула, стала кричать и жаловаться матери:

– Не пойду, не пойду за сего толстобрюхого! Стар он для мя!

Тринадцатилетняя девочка, в последнее лето заметно вымахавшая в рост, топала ногами в сафьяновых сапожках и возмущалась:

– Продаёте меня, стойно корову, стойно овцу, ворогу давнему!

Княгиня Христина пыталась урезонить непокорную дочь, говорила веско:

– Ты – не простолюдинка, дщерь ты княжеская. И супруг твой тоже должен быть рода княжого. Все так замуж выходили – и я, и моя мать, и твои сёстры. Такой наш крест.

– Да он же старше мя намного, матушка! – воскликнула в сердцах Агафья. – И я у его не первая жена буду.

– Ну, Всеволод-Кирилл хоть и старше тебя, но не седой старец и не урод, – возразила княгиня Христина. – И, поверь мне, твой дед и твой отец хорошо подумали, прежде чем дать согласие на этот брак.

– Знаю, как они думали! Умириться хотят с Ольговичами, пото и отдают меня ему!

Агафья расплакалась, упала на постель. Ручьём потекли слёзы на пуховую подушку.

Сестра, Ингеборг, принялась успокаивать:

– Ты не кручинься. Стерпится-слюбится, так говорят.

Агафья сбрасывала с плеча руку сестры и продолжала рыдать. Успокоилась она только ближе к вечеру. Верная воспитательница – мамка, молодая светлобровая новгородка Миролюба, сказала, что останется с княжной и никому не даст её в обиду.

Утихомирилась Агафья. Стояла она долго с красными от слёз глазами на коленях перед поставцом с иконами, молилась и обещала, что будет доброй женой своему супругу. И ещё – она твёрдо решила, что в любом деле всегда будет отныне держать сторону Всеволода-Кирилла и его ближников.

– Продали меня, что ж, полýчите топерича! – зло шептала юная девочка-подросток в темноту.

…Когда сидели за столом в пиршественной зале, присмотрелась Агафья получше к своему жениху. А что – профиль орлиный, глаза большие, чуть навыкате, нос костистый с греческой горбинкой, брови, как стрелки, тонкие – не так уж и плох Всеволод-Кирилл. Не то что Кнуд Лавард – заморыш какой-то! Худой, долговязый датчанин с соломенными волосами вызывал у Агафьи презрительную усмешку.

«Пугало огородное!» – так про себя прозвала она жениха сестры.

…После очередного дня празднования незаметно подошёл к Всеволоду-Кириллу в переходе польский посол, пан Кшиштоф Правдзивецкий.

– Спешу сообщить тебе, князь, что старый враг твоего отца Мономах не случайно вызвал из Новгорода своего старшего сына и посадил его на княжеский стол в Белгороде. Он хочет завещать князю Мстиславу великий стол в обход Ярослава Волынского и вас, внуков князя Святослава.

– Об этом я догадался, – также шёпотом ответил Всеволод-Кирилл. – Но покуда никак не могу этому помешать. У князя Мономаха в руках слишком много земель. И слишком много людей.

– Но если мы объединим наши силы – мой король Болеслав, Ярослав Волынский, меньский князь Глеб, ты с братьями…

Всеволод-Кирилл не дал ляху договорить. Приложив палец к устам и опасливо оглядываясь по сторонам, он чуть слышно вымолвил:

– Не теперь. Благодарю твоего короля за готовность помочь и за предупреждение.

Лях метнулся в темноту перехода, исчез, словно его и не было. Казалось, не человек то был, а сатана-соблазнитель.

Всеволод-Кирилл, сам до конца не понимая почему, набожно перекрестился.

Сладки были для тридцатичетырёхлетнего князя Ярополка первые послесвадебные ночи. Доселе ни разу в своей жизни не испытывал он такого наслаждения – ни когда затаскивал в постель очередную холопку или соломенную купецкую вдовушку, ни в частых походах, во время которых не пренебрегал ласками пленных половчанок и гречанок.

Восхищение и страсть – вот два чувства, которые вызывала у него молодая супруга Елена Аланская. После, уже незадолго перед зимним рассветом, когда лежали они успокоенные на пуховых перинах в ложнице, Елена приподняла голову с подушки, тряхнула иссиня-чёрными роскошными волосами, улыбнулась супругу тонкими алыми устами и сказала со слегка заметным восточным акцентом:

– В Алании испокон веков жёны отличаются красотой. Пример тому – Мария Аланская, ромейская царица. Она была замужем за двумя базилевсами. – Елена приставила пальчик к носику, вспоминая трудные греческие имена. – Михаилом Парапинаком и… Никифором Вотаниатом. Но третий император, Алексей Комнин, предал красавицу-базилиссу. Обещал взять в жёны, но когда взошёл на престол, заключил брак с другой. Лукавый, подлый изменник! Мария Аланская умерла в одном из монастырей.

– К чему ты её вспомнила, ладушка? – Ярополк недоумённо пожал плечами. – Покуда я жив, тебе не грозит подобная участь. Да и мой отец, братья – они завсегда помогут, аще что.

– Давеча на пиру… – Елена на мгновение запнулась, но затем продолжила: – Я случайно заметила, какие взгляды бросает на меня Всеволод-Кирилл. Глаз у него чёрный и недобрый.

– Кто?! Кир?! – удивился Ярополк.

Он поднялся, сел на постель, уставился на обеспокоенную юную супругу.

– Да, вы называете его Кир, как древнего персидского царя. Поверь мне, Ярополк, он злой человек. Чёрный ворон Сандал – говорят о таких людях наши сказители.

– Брось! Мало ли кто тамо на кого глянул! – отмахнулся Ярополк.

– Мне стало страшно, – призналась молодая княгиня. Она подвинулась и прижалась к мужу своим хрупким телом. – Однажды в детстве старая ворожея предсказала, что у меня будет любящий добрый муж и будет один враг. Хитрый и коварный. Умный, но злой. И вот теперь… Её слова сбываются. Муж у меня есть. И есть он… Коварный? Да, верно, коварный. Я прочитала это в его очах. Я боюсь его, Ярополк! Мне кажется, он сглазил меня.

– Брось! – повторил Ярополк.

Он обнял, принялся целовать юную жену в уста, в волосы, в глаза. Княгиня в конце концов отодвинула в сторону мрачные мысли свои, засмеялась, ответила ему не менее жаркими поцелуями.

Снова створили они грех и даже заутреню проспали.

…Позже, когда спешила Елена в собор и поднималась по витой лестнице на хоры, внезапно попался ей навстречу Всеволод-Кирилл.

Молодая аланка вскрикнула от неожиданности. Страх сковал её сердце.

А старший Ольгович улыбнулся ей приветливо, подмигнул лукаво чёрным глазом и спросил:

– Ну как, княгинюшка, нощь брачная? Верно, удалась?!

В голосе северского владетеля слышались глумливые нотки.

Не в силах вымолвить ни слова, Елена лишь кивнула в ответ.

Подобрав подол долгого платья из тонкой паволоки, поспешила она в сопровождении двух служанок-аланок на галерею[143] на молебен.

Всеволод-Кирилл, тяжело вздыхая, долго смотрел ей вслед.

После он тоже взошёл на хоры и, слушая молитву, время от времени бросал взгляды на противоположную стену собора, где на галерее обретались знатные женщины – княгини и боярыни. В глазах рябило от красочности одежд. Всё же он рассмотрел среди прочих Христину со свечой в деснице, а рядом с нею – Агафью и Ингеборг.

На Елену, голову и плечи которой облегал голубой мафорий, старался Ольгович более не глядеть.

«Нечего бередить душу! Не время!» – одёргивал он сам себя.

Стены Переяславского детинца с внешней стороны выложены были сырцовым кирпичом. Внутри, во всю ширину земляного вала над берегами Альты и Трубежа, возвышались мощные дубовые городни и крепостные башни.

Детинец имел двое ворот – Епископские, ведущие к пристани на Трубеже, и северные, Княжеские, из которых путь вёл в окольный город, также хорошо укреплённый.

С дозволения Ярополка Всеволод-Кирилл вместе с боярином Рокошей и Петром Ильиным со всех сторон осмотрели городские стены. Сопровождали гостей несколько отроков из переяславской дружины, и в их числе находился Ивор, которому велено было по указанию Ярополка не спускать с северян глаз. Он всё время держался немного позади Ольговича и старался не терять его из виду.

Слабых мест в оборонительных сооружениях Переяславля Всеволод-Кирилл и его спутники не обнаружили.

– Вон, глядите, экие башни, чуть наперёд выдвинуты! Чтоб сбоку стрелы пущать можно было! – указывал восхищённый Рокоша.

– А стены толстые какие! Из морёного дуба, – добавил Пётр Ильин.

– А главное, снаружи кирпичом и камнем обнесены. Такие и пороком пробить вельми трудно, – отметил Всеволод-Кирилл. – Говорят, покойный епископ Ефрем к этому строению длань приложил. Он сам грек был, а у ромеев крепости из кирпича часто возводят.

Всеволод-Кирилл поднялся на самый верх башни, выпростал ладонь из долгого рукава вотола, тронул холодный каменный зубец.

Падал снег, свистел в ушах ветер. Становилось холодно, князь и его спутники сошли с башни ниже, на заборол стены. Веяло от укреплений Переяславля некоей богатырской мощью.

«Нелегко взять такую твердыню будет, – подумал Ольгович и удивился сам себе. – А для чего мне её брать? Мирно же живём, не воюем».

Но тотчас другая, скользкая мысль посетила его:

«То пока. А потом, после…»

Отбросил прочь это самое «после». Не время. Радоваться нужно, что добился своего, сосватал Агафью. Важный совершил он шаг навстречу будущему своему возвышению. Теперь не только для всех Ольговичей и Давидовичей, но и для родных братьев Агафьи станет он «своим». А это уже немало.

Кирпичная стена напомнила Всеволоду-Кириллу укрепления Тмутаракани, города его детства.

Подростком облазил он все тмутараканские заборолы, стрельницы и башни. Нахлынули в душу воспоминания. Вот морские волны ударяют о берег, стаи дельфинов кружат над водой, горят розовым цветом над морской гладью закаты. Как давно это было!

Внимание Ольговича привлёк стук шагов и громкие голоса.

– Куда, княжна?! Неможно туда! – раздался женский крик.

Агафья, облачённая в драгоценную шубу собольего меха, в шапочке парчовой спешила по заборолу ему навстречу. За ней следом бежала мамка княжны, на ходу набрасывая на голову пуховый плат.

Княжна остановилась перед Всеволодом-Кириллом, внимательно посмотрела на него, вымолвила вдруг:

– Ты посватался ко мне. Я выхожу за тебя замуж.

– Это так, Мстиславна, – Всеволод-Кирилл смущённо улыбнулся.

В серых глазках княжны вспыхнули задорные огоньки.

– А для чего ты такое пузо отрастил?! – Княжна внезапно ткнула его в живот пальцем в перщатой рукавице чёрного сафьяна.

Ткнула ловко, проникла через полы вотола, аж до нижней сорочки добралась.

Заметив оторопь Ольговича, Агафья звонко расхохоталась и помчалась бегом вниз по лестнице внутрь детинца.

– Извини, княже, недоглядела за ею! Прыткая вельми девка! – стала оправдываться Миролюба.

– Бог с нею! Ступай пригляди, чтоб не поранилась она нигде, – приказал Всеволод-Кирилл.

Мамка поспешила следом за княжной, а Ольгович, поправив вотол, досадливо сплюнул.

«Ещё и смеётся надо мною! Господи, сколько же мне ещё унижений терпеть?!» – возвёл он очи горе.

– Сколь надо, столько и терпи, – прошептал, отвечая сам себе на этот жгучий, отчаянный вопрос.

Вечером, при свете свечи Всеволод-Кирилл вместе с Игорем начертали харатейную грамоту для Итларевича. Дьяк княжеский привесил к ней восковую печать с двузубцем – знаком Ольговичей. Двузубец сей имел крест на левой стороне и дугу на правой, внизу же оканчивался прямой линией, чем отличался от знака покойного Всеволодова отца, у того внизу были две расходящиеся в стороны волнистые линии.

В грамоте значилось, что сын Итларя получал в Рыльске право от имени князей творить суд.

– Мыслишь, справится с сим Итларевич? – засомневался Игорь. – Суды вершить да жалобы смердов выслушивать – енто ить не саблею махать.

– Думаю, справится. Неглуп есть, – ответил ему старший брат. – Случалось ранее в Выри ему суд творить. Добре содеял. Тут главное иное – подальше его от Ольбега Ратиборича держать. Не ко времени нам с Мономаховыми ближниками в ссору вступать.

…Вроде всё правильно решили Всеволод-Кирилл с братом, да, верно, задержались с грамотой на день-другой.

Рано утром на дворе княжеском, возле конюшен раздались крики, зазвенело железо.

Встревоженный Всеволод-Кирилл выскочил на крыльцо.

По обширной площадке посреди двора кружили с обнажёнными саблями Итларевич и Ольбег. Оба в кафтанах, не в броне, без шеломов, в шапках. Ходили сабли в руках у обоих легко, видно было, бойцы опытные, дело своё знающие.

– Прекратите! Немедля! – крикнул им Всеволод-Кирилл, сбегая с крыльца.

Следом за ним спешили гридни – и свои, и Ярополковы. Разгорячённого поединком Итларевича сын Олега ухватил за плечо и решительно отодвинул от противника, который, видя собирающихся вокруг оружных ратников, сам вложил саблю в ножны.

Итларевич же не унимался:

– Убью! Зарублю! Собака! Переветник!

– Довольно! Сказано тебе было: не задирайся! Грамоту нашу получил, так отъезжай в Рыльск, как велено! – не выдержав, накричал на него Всеволод-Кирилл.

Нехотя, бормоча ругательства и сверкая глазами от лютой ненависти, поплёлся Итларевич назад в конюшню. За ним последовали выделенные для поездки в Рыльск северские гридни.

Вскоре лишь отдалённый топот копыт напоминал о недавней схватке на княжьем дворе.

Конюх рассказал Всеволоду-Кириллу, что произошло.

Итларевич стал выводить из конюшни своего скакуна, когда в дверях столкнулся с Ольбегом. Ратиборич попытался было отойти в сторону, но половчин с криком: «Ворог! Убивец!» – выхватил из портупеи за плечом свою длинную хорасанскую[144] саблю. Остальное северский князь уже видел своими глазами.

Заметил он вдруг у окна на верхнем жиле любопытную мордочку Агафьи. Из-за плеча младшей сестры боязливо выглядывала Ингеборг.

Появился на крыльце в окружении ближних бояр князь Мстислав, всё в том же кафтане чёрного бархата с оранжевым узорочьем. Исподлобья, недобро воззрившись на Всеволода-Кирилла, он коротко повелел:

– Ступай в гридницу. Тамо побаим.

Снова досада и злость овладели гордой душой сына Олега. И снова он сдержался, не ответил, не надерзил. Понимал: надо выдержать, надо перетерпеть.

…В гриднице – огромном помещении с длинными столами и обитыми сукном и бархатом лавками – сиживали сам князь Мономах, его сыновья и ближние советники. Всеволод-Кирилл расположился немного в стороне от своих родичей.

– Почто звали? – вопросил, насторожившись, старший Ольгович.

Ответил ему Мстислав:

– Твой мечник напал на боярина Ольбега Ратиборича. Едва не учинил бойню на княжьем дворе.

– Этот мечник – сын хана Итларя. Его вражду с боярином Ольбегом я унять никак не могу. И вы все знаете, почему.

– Что же ты за князь, за владетель, коли мечники твои тя не слушают! – возмутился Ярополк. – Выходит, не имеешь ты власти над ними?!

Ответить Всеволод-Кирилл не успел. Мономах, подняв вверх десницу, оборвал готовый вспыхнуть спор.

– Довольно об этом. Мыслю, все мы разумеем, почто тако вышло. Сия вражда – отголосок давних событий. Не стόит обо всём том вспоминать. Одно требую от тя, сыновец, – обратился он к Всеволоду-Кириллу. – Старайся держать сына Итларя в узде. Как бы не натворил он лихих делишек.

– Я отослал Итларевича в Рыльск, подальше, – промолвил старший Ольгович. – Он ретив, толково исполняет все наши с братьями повеления. Но за каждым шагом этого половчина мне не уследить.

Ярополк попытался было возразить, он аж привстал со скамьи, но Мономах, грозно глянув на него, снова веско изрёк:

– Довольно! О нынешней ссоре забудем. Но ты, сыновец, за сыном Итларя всё же пристальней присматривай. Чую, лихая, буйная у него головушка!

Бояре переяславские согласно загудели, закивали. Совет в гриднице был на том окончен.

После Мстислав сказал отцу:

– Не верую Ольговичам. Волки они, в кустах затаившиеся.

Бывший при том разговоре Ярополк вспомнил тревоги и опасения княгини Елены.

Челядинка княгини Христины, немолодая седатая свейка, ближе к вечеру постучалась в покои к Ольговичам.

–Моя госпожа, Христина Ингесдоттер[145], желает видеть тебя, конунг Фсифлат, – коверкая слова, прохрипела она. – Я провожу.

Взяв в руку свечу, свейка прошла через возвышенные сени на женскую половину хором. Здесь было множество небольших камор, переходов, поворотов.

– Яко лабиринт Минотавров, – обронил Всеволод-Кирилл, послушно шагая за свейкой.

Челядинка тихонько хихикнула, криво усмехнулась, но тотчас лицо её приняло прежнее строгое выражение.

Они поднялись вверх по лестнице и очутились в просторной палате, щедро освещённой хоросами[146] на потолке и толстыми свечами в дорогих узорчатых подсвечниках на столе и на стенах.

В помещении жарко топили печи, тем не менее княгиня Христина сидела на высоком стольце в тёплой собольей шубе. И без того полная, казалась она в таком одеянии ещё толще.

В браке с Мстиславом родила Христина четверых сыновей и шесть дочерей. Старший сын, Всеволод-Гавриил, занял теперь отцово место в Новгороде. Второму, Изяславу, уже исполнилось четырнадцать лет, скоро, верно, и ему дадут стол отец и дед. Младшие, Святополк и Ростислав, совсем ещё дети.

Две дочери у Христины давно замужем. Мальфрида – за норвежским конунгом, Рогнеда – за волынским князем Ярославом Святополчичем. Самых младших дочерей, Евпраксию и Ксению, Христина с собой в Переяславль не взяла, оставила их в Белгороде на попечении мамок и нянек. Ещё две дочери – Ингеборг и Агафья – стояли сейчас возле матери в палате. Облачены они были в платья из дорогой восточной тафты. Волосы княжон были заплетены в косы, головы стягивали серебряные обручи.

Сейчас Всеволод-Кирилл смог как следует рассмотреть обеих девочек.

Агафья, хоть и младше была почти на три года сестры, выглядела старше, была выше ростом. Ингеборг, приземистая, полноватая, более походила на отца, хотя волосы и глаза у неё были светлыми, в отличие от Мстислава.

Агафья же, видно, ростом выдалась в мать. Правда, в чертах лица её проглядывало некоторое сходство и с Мстиславом, и с Мономахом. Глаза Агафья имела большие, серые, волосы светлые, как у сестры и у матери, стан тонкий.

Носы у обеих княжон были тонкие и прямые, тогда как у Христины нос был широк и сильно вздёрнут.

Всё это успел углядеть Всеволод-Кирилл до того мгновения, как княгиня Христина пригласила его сесть на лавку и заговорила:

– Позвала тебя сюда, мой будущий зять, ибо желаю вопросить: что это твои люди учинили утром на княжьем дворе?!

Не успел Ольгович ответить, как встряла в их толковню Агафья:

– Твой головорез, такой чёрный, страшный, чуть не убил боярина Ольбега!

– У них давняя вражда, дорогая княжна! Ольбег – кровник Итларевича, – коротко отмолвил Всеволод-Кирилл, досадуя, что опять вынужден оправдываться.

–Боярин Ольбег – лучший ратник у князя Владимира!– повысив голос, властно изрекла Христина.– Как сказали бы у нас в Свитьоде[147] – первый меч королевства! На Руси таких, как он, называют храбрами!

– Раз Итларевич едва его не зарубил, стало быть, не самый ваш Ольбег лихой вояка! – съязвил Всеволод-Кирилл.

Агафья неожиданно громко расхохоталась, княгиня Христина же недовольно поморщилась.

– Хочу убедиться, – перевела она разговор на другое, – что отдаю дочь в надёжные руки. И мне не по нраву, Кир, – дозволь так тебя называть, – что твои люди враждуют с моими… с нашими людьми.

– Никакой вражды нет, уважаемая княгиня, – поспешил успокоить её Всеволод-Кирилл. – Вражда Ольбега с Итларевичем – их частное дело. Это отзвук былых, прежних противостояний князя Владимира и моего покойного отца.

– Хотелось бы верить тебе, Кир, – княгиня Христина слегка наклонила голову.

Заблестели в свете свечей золотые колты, прикреплённые к её высокой кике[148].

В палате воцарилось на некоторое время молчание. Глядела вдаль, поверх Ольговича, княгиня Христина; робко, как испуганная мышка, искоса поглядывала на него тихая Ингеборг; задумчивая Агафья смотрела куда-то в сторону, поглаживая перстом носик.

– Мне пора идти, – оборвал молчание Всеволод-Кирилл.

– Ступай, – с глубоким вздохом отозвалась Христина.

Одолевали её сомнения. Не знала жена Мстислава мыслей и чаяний своей дочери.

В переяславском соборе Архистратига Михаила состоялось торжественное обручение Всеволода-Кирилла с юной Агафьей. Отливало золотом на персте Ольговича кольцо, и такое же красовалось на пальчике дочери Мстислава. Девочка-подросток гордо тянула вверх голову и бросала на Всеволода-Кирилла чуть насмешливые выразительные взгляды.

Стройно пел хор; голоса певчих, отражаясь от куполов и стен, мерно разливались по огромному пространству храма.

…Мономах возвращался к себе в Киев и перед самым отъездом пообещал Всеволоду-Кириллу, что уже летом Агафью привезут в Чернигов, где и сыграна будет свадьба.

На том и порешили князья. Отбыл в свой черниговский удел старый Давид Святославич, Мстислав с семейством тоже собирался воротиться в Белгород на берегах Ирпеня. Готовилась отбыть в далёкую Данию Ингеборг со своим женихом, Кнудом Лавардом. Надлежало ехать и Всеволоду-Кириллу с братьями.

В один из зимних дней вдруг явился к старшему Ольговичу Мстиславов отрок, светловолосый новгородец:

– Княжны Агафья и Ингеборг порешили охотою развлечься, белок да зайцев пострелять в лесу. Кличут и тебя, княже.

Хоть и был Всеволод-Кирилл охотником весьма посредственным, но отказываться от приглашения невесты счёл неудобным.

…Охота была в те времена и для князей, а тем паче для простолюдинов важным промыслом. Из шкур зверей шили одежды, мясо шло в пищу. Свои угодья охотничьи имелись и у монастырей, и у бояр, что уж о князьях говорить.

Всеволод-Кирилл храбростью и ловкостью на ловах не отличался. Медведя валили гурьбой, вместе с братьями и ближними дружинниками, за оленями и лосями тоже гнались всем скопом, пуская стрелы, туров же диких старший Ольгович вовсе боялся и старался держаться от них подальше. Не силач он был, не храбрец. Из троих братьев Ольговичей только Игорь выделялся охотничьим пылом, чем походил на покойного деда, князя Святослава Ярославича, страстного и неутомимого охотника.

…Следующим утром Всеволод-Кирилл с десятком гридней присоединился к отряду вершников, скачущих из Переяславля на северо-восток, в сторону густого смешанного леса. Простирался сей лес на много вёрст, захватывал не только переяславские владения, но и часть Черниговской земли.

Впрочем, пути здесь были наезжены. Быстро пронеслись резвые скакуны по зимнику, свернули на более узкую тропу, рассыпались облавой по лесу.

Впереди замечал северский владетель парчовые шапочки обеих княжон. Рядом с ними неловко вертелся долговязый Кнуд Лавард, облачённый в кольчатый доспех, в остроконечном шеломе русской ковки. Руки его в непомерно больших смешных рукавицах судорожно сжимали поводья. Возле датчанина постоянно обретались Мстиславовы гридни, заметно было, что непривычен принц к коню, едва в седле держится.

Вот посреди хвои показался красноватый хвост крупной белки. Первой успела выстрелить Агафья – ловкая оказалась девица. Стрела с добычей упала к ногам коня. Гридень, подобрав убитую белку, скупо похвалил дочь Мстислава:

– Добре, княжна. В самый глаз белке попала!

Агафья лишь слегка улыбнулась в ответ. Раскраснелись на морозе щёки юной дочери Мстислава, разгорячённая, исполненная азарта, метнулась она вперёд.

Всеволод-Кирилл вместе с Кнудом Лавардом поскакали за ней.

Снова стреляли они таившихся на ветвях деревьев рыжих белок. Но если каждый выстрел Агафьи оказывался точен, то Всеволод-Кирилл попадал то в дупло, то в ствол сосны. Кнуд Лавард и вовсе пустил стрелу в заросли кустарника.

– Ну вы и охотники! – воскликнула Агафья. Не выдержав, она прыснула со смеху, прикрыв рот и нос чёрной сафьяновой перщатой рукавицей с огненными узорами.

Кони вынесли всадников на небольшую полянку. Всю её занесло снегом. Вдали, у противоположного края поляны, мелькнуло вдруг что-то огненно-рыжее.

– Лисица! – указала Агафья.

Выхватив из колчана короткое копьецо – сулицу, понеслась она через поляну. Всеволод-Кирилл и Кнуд поспешили за ней. Сзади скакали гридни.

Увидел северский князь, как метнула Агафья сулицу, а затем круто остановилась и громко захлопала ладонями в рукавицах.

– Я попала! Будет мне воротник на кожух! – крикнула она.

Подъехали гридни, ловчие, стали наперебой расхваливать дочь Мстислава. Немного смущённо улыбалась юная девочка-подросток и смотрела, почти не отрывая взгляда, на Всеволода-Кирилла, то ли насмешливо, то ли серьёзно.

…На ночь остановились охотники в небольшом сельце на берегу скованного льдом Трубежа. Гридни развели костёр, в чёрное звёздное небо устремились искры пламени. Грелись, рассказывали друг другу разные случаи на охоте. Всеволод-Кирилл не слушал, смотрел он то на огонь, то на серые глаза своей невесты. Рядом с ней, взявшись за руки, сидели Ингеборг и Кнуд Лавард. Они шептались между собой, верно, говорили друг другу слова любви, и от этого едва слышного шепотка на душе у Ольговича становилось теплее.

…На следующей седьмице он вместе с братьями воротился в Новгород-Северский.

Воевода Дмитр Иворович окончил свой земной путь ранней весной, когда журчали весело ручьи на улицах, а буйные реки, освобождаясь ото льда, бурлили на крутых перекатах.

Умер старый сподвижник Мономаха тихо, утром, соборовавшись и приуготовившись к уходу в иной мир. Сыну перед тем успел молвить, чтоб не рыдал понапрасну, а понимал, что всё в руце Божией, что так и должно быть, иного не дано. Всему на сей грешной земле приходит свой срок.

Долго сидел в молчании Ивор у изголовья умершего. Вспоминал, как подсаживал его отец на коня, как учил владеть мечом, как выезжали они на охоту в приднепровских пущах. Помнил отрок и давешний их разговор прошлой осенью.

Слёз не было, была одна тягостная, до надрыва, скорбь. В углу тихо рыдала мать, за дверями покоя слышались всхлипывания сестёр.

Приходили проститься с воеводой его боевые товарищи, все в траурных чёрных мятелиях[149]. Вот Василий Бор кусает уста, едва не плачет, вот молодой сотский Адриан Почаин с тяжким вздохом опускает голову, вот воевода Козарин, старый соратник Дмитра, хмурит высокое чело. Разные подходят люди, знакомые и незнакомые, были такие, о коих Ивор и не ведал никогда. Вот один пожилой дружинник с глубокими шрамами на лице, не сдерживая слёз, говорит:

–Мы с воеводой Дмитром вместях на поганых хаживали, а на Суле пятнадцать лет тому Воинь[150] обороняли!

Об этих давних событиях ничего не знал Ивор, а вопрошать старика было не ко времени. Одно понимал: оставил по себе отец добрую память, и настолько хорошо помнили его люди, что даже спустя много лет скорбят, плачут навзрыд, не стесняясь слёз.

«Тако и жить надобно. Чтоб помнили словом добрым через десятилетия», – подумалось отроку.

Тело Дмитра уложили на запряжённые волами сани и повезли в Киев. Там надлежало схоронить его в ограде Андреевского монастыря. В монастырь сей покойный незадолго до кончины внёс богатый вклад.

Уже в стольном, когда отпевали усопшего в главном соборном храме монастыря, пришёл проститься со своим соратником князь Владимир Мономах. Стоял с непокрытой головой, молчаливый, сумрачный, весь погружённый в свои собственные мысли и воспоминания.

Вот Дмитр ещё совсем молодым юнцом вместе со старшими товарищами уходит в дозор под Сутейском, а после приносит известия о местонахождении польского войска и о двухродной сестре Мономаха Вышеславе, благодаря которой они тогда и замирились с ляхами. Вот жаркие сечи в земле чехов, ранение Дмитра в плечо, а вот он, посланный отцом Мономаха в стан русского воинства, приносит князю весть о кончине дядьки Святослава и отмене зимнего похода на Херсонес.

А вот злая сеча с половцами на берегах Молочной, вот стяг с архангелом Михаилом над воинством, и победа, и воевода Дмитр вместе с другими на пиру в Переяславле.

Давно гремели те пиры и битвы, другое наступило время, но по-прежнему то и дело приходится старому князю брать меч в руки. И как бы теперь пригодились ему ратное умение и мудрая мысль воеводы Дмитра! Но неостановим бег времени. Уходят былые соратники, на смену им идут молодые, исполненные честолюбивых надежд и помыслов.

Не сразу, но с некоторой досадой отметил Ивор, что среди провожающих отца в последний путь нет ни князя Ярополка, ни его ближников – Ольбега и Фомы Ратиборича и многих иных переяславцев. Тысяцкий Станислав, тот явился, постоял немного у гроба, но вскоре смешался с толпой у входа в собор. Зато, к немалому удивлению Ивора, возник вдруг перед ним Всеволод-Кирилл, высокий, полный, в чёрной мятелии, промолвил глухо:

– Скорбим с тобою вместе, отроче. Набольшим воеводою был твой отец.

Отошёл в сторону со свечой в руке, встал за спиной Мономаха, беззвучно зашептал молитву.

…После, когда на киевском дворе покойного состоялся, по обычаю, поминальный пир, нашёл старший Ольгович мгновение, подошёл к Ивору, молвил ободряюще:

– Разумею, тяжко оно. Но ты не кручинься излиха. У меня вот тоже в прошлое лето родитель почил в Бозе. Что поделать…Так жизнь устроена.

Потом внезапно, оглядевшись, добавил:

– Сестрёнки две у тебя, Ивор. Малы ещё, конечно, но можно бы и о женихах подумать. О том после у нас толковня будет.

Сказал это Всеволод-Кирилл и тотчас оставил Ивора, отодвинулся вглубь собора, словно отодвигая и от себя, и от сына умершего воеводы неуместные покуда слова свои.

«Вот почему Всеволод-Кирилл, хоть отца почти и не знал, а пришёл проститься, а Ярополк, с которым отец вместе супротив половцев многажды бился и даже в сторожу на Молочной ходил, не приехал? И Ратиборичи?»

На вопрос такой ответа Ивор не находил.

Не знал он, какой разговор состоялся у Всеволода-Кирилла с младшими братьями, когда проведали в Новгороде-Северском о кончине Дмитра.

– Вы поймите, – убеждал Всеволод-Кирилл собравшихся в горнице Игоря, Глеба и младшего, одиннадцатилетнего Святослава. – Воевода Дмитр Иворович, у него под Киевом да под Переяславлем немало сёл, деревень, кои Мономах ему за верную службу отдал. Он – один из самых богатых на Киевщине! И такие, как он, в будущем нам немало пользы принести могут, если… если мы их на свою сторону перетянем.

– За себя токмо говори! – грубо перебил старшего брата Глеб. – Я сего Мономахова прихвостня в гроб класть и молитву над им честь не стану!

– Вот тогда далее Стародуба ничего ты до скончания дней своих не увидишь! – зло отрезал Всеволод-Кирилл. – Я же выше шагнуть намерен! И такие, как Ивор, мне в том помогут!

– Отец наш… – начал было возражать Игорь, но Всеволод-Кирилл оборвал его:

– Отец наш в другое время жил! И то помирился он с Мономахом и все волости дедовы вместе с братьями получил. Съезд княжеский в Любече так постановил.

– Что ж, иди, кланяйся Мономаху и сынам его в ноги! – возмутился опять Глеб. – Токмо вопрошу: доколе тако будет?! Сколько нам ещё унижений терпеть?!

– Воеводы Дмитра нет, и Мономах не вечен, – тихо, оглядываясь по сторонам, промолвил Всеволод-Кирилл. – Не станет его…

Он не договорил и пристально оглядел всех троих братьев.

– Будем ждать, когда передерутся промеж собой сыновья его, – добавил он. – Заметил я: те, которые от второй жены, – Юрий, Роман, Андрей – не особо Ярополка жалуют. Один Мстислав – он сильный, волевой, верно, в отца пошёл. Остальные же – не таковы. Опять же, у Мстислава уже сыны взрослые – вот с ними надобно нам… Ну, подружиться, что ли. Думаю, будущая жена моя в том поможет. А там… столкнуть бы их между собою. Это в будущем. А пока что… В Киеве, в Переяславле, в Чернигове людей надо нам среди боярской верхушки верных иметь. О том нынче уже думать надобно.

– Гляжу, далёкие у тя замыслы, братец, – ухмыльнулся Игорь. – А нам вот со Святославом какое место ты в них отвёл?

– Вас не обижу, – отозвался Всеволод-Кирилл. – Об одном прошу: наперёд не лезьте. Глупостей не натворите, не испортите дела.

– Ишь ты, умник какой! – злобно огрызнулся Глеб. – Верно Игорёха вопросил. Под себя ты всё гребёшь, Кир, мы же в помыслах твоих на задворках! Так вот ведай: не поедем мы ко Дмитру твому! Гордость имеем!

Лишь пожал в ответ плечами Всеволод-Кирилл:

«Без вас, дураков, как ни то обойдусь! Коли разумом Господь обделил, так что поделаешь!»

В отличие от Игоря и Глеба, вдова Олега затею Всеволода-Кирилла поддержала. На похороны воеводы старший Ольгович явился вместе с мачехой и Святославом. Не укрылось от Всеволода-Кирилла отсутствие Ярополка и его приближённых, чему он в душе немало обрадовался.

После тризны он обратился к мачехе:

– Видела, две дочери у воеводы Дмитра остались. Надо будет женихов достойных для них подыскать. Из бояр черниговских или северских.

Сметливая половчанка всё поняла и согласно кивнула. Зазвенело на шее у неё медное монисто.

…Уже под конец поминального пира появился в горнице Дмитровых хором некий худощавый высокий человек в монашеской рясе, с деревянным посохом в руке. Отбросил решительным жестом с головы куколь[151], обнажив седую голову, упал на колени перед образами, зашептал молитву. Было что-то в чертах этого монаха знакомое, напоминал он Ивору что-то полузабытое на заре жизни. Мать, Ольга, внезапно всплеснула руками и воскликнула:

– Господи, Авраамка! Ты, что ли?!

– Он самый, Олюшка, – с тяжёлым вздохом отозвался инок.

Ольга повернулась к сыну и дочерям:

– Давний друг отца вашего, Авраамка, списатель книжный. Вместях у угров жили, королю Коломану службу правили. Отец наш воротился на Русь, а Авраамка у короля остался. Посольство правил, в разные страны ездил.

Вспомнил Ивор не раз слышанные рассказы отцовы о своём друге. Вымученно улыбнулся он и поприветствовал старого приятеля усопшего.

Ольга меж тем принялась расспрашивать Авраамку:

– Как же ты тут очутился? Давно о тебе весточки не было.

– Да как, – заговорил монах, шамкая беззубым ртом. – Служил сперва крулю Коломану, а как он помер в прошлое лето, не нужен стал. Дом свой продал, супружницу свою, бывшую княгиню, схоронил, да и подался в монахи. В обители на Болдиных горах в Чернигове постриг принял. Извини, Олюшка, не всегда скоро в монастырь вести приходят. Вот и припоздал аз на похороны.

Снова вздохнул тяжко Авраамка, опустил голову. Слезинка покатилась по небритой щеке, скрылась в седой долгой бороде.

Побывал Авраамка у гроба воеводы, постоял, скорбно потупившись и вспоминая прошлое, а после, как ни уговаривал его Ивор довезти до монастыря, ушёл из Киева пешком, забросив за плечи перемётную суму с нехитрым скарбом.

Шёл прямо, уверенно, опираясь на посох и глядя вперёд.

«У каждого – своя стезя», – думал Ивор, взирая ему вслед.

Ещё одна страница жизни его была перевёрнута. В будущем ожидали вчерашнего отрока новые дела и новые встречи.

Время на Руси вроде как наступило мирное, но нет-нет да и вспыхивали, особенно на рубежах земли, мятежи и встани. Не всем властям предержащим – князьям, боярам, житьим[152] людям – по нраву была сильная и властная длань Мономаха. Вначале смирили, пусть хоть на время, Глеба Меньского, отогнали от южных и юго-восточных границ Руси половецкие орды, теперь же «заворовал» сын прежнего киевского владетеля Святополка Ярославец, или Бесен, как звали его у угров и на Руси. Владел Бесен Владимиром-Волынским, но рассчитывал на большее, надеялся по смерти Мономаха взойти на великий киевский стол. Перевод Мстислава в Белгород воспринял сей князь весьма болезненно, полагая не без оснований, что готовит себе Мономах в лице старшего сына наследника. К мятежу подговаривали Ярославца его приближённые, ранее служившие Святополку, а также ляхи и угры – большие охотники до чужого добра. Тревога царила на юго-западных рубежах Русской державы.

Наущаемый поляками, задумал Бесен лишить владений братьев Ростиславичей – Володаря и Василька, а заодно отхватить у киевского князя пограничное Погорынье. О злых намерениях нелюбимого супруга поспешила оповестить отца и деда юная Рогнеда, старшая сестра Агафьи. Узнав о том, Бесен впал в ярость и заявил, что желает развестись с женой. Опасаясь начала большой войны, летом 1117 года Мономах двинул рати на Волынь. Вместе с отцом сели на коней двое его младших сынов – Роман и Андрей, также повели дружины на Владимир-Волынский Давид Святославич Черниговский и Ольговичи – Всеволод-Кирилл, Игорь и Святослав, тогда как Глеб остался за старшего в Новгороде-Северском. Уже на Волыни присоединился к союзному войску Володарь Ростиславич.

…Владимир-Волынский располагался на правом берегу речки Луги – притока Западного Буга, возле впадения в неё извилистой Смочи. Между рукавами Смочи находился городской детинец – очень хорошо укреплённый, с насыпным земляным валом высотой более четырёх сажен и деревянной крепостью на нём с огромными дубовыми башнями и толстыми стенами.

Князь Владимир с сынами и киевской ратью занял окольный город, примыкающий к крепости с северной стороны, черниговские же дружины вместе с ратниками Ростиславичей встали на южной стороне детинца, напротив Гридшиных ворот. Местность вокруг берега Смочи была сильно заболочена, что заметно осложняло осадные действия. Да и видно было, что владимирцы хорошо подготовились к обороне своего города.

Ивор, теперь уже не отрок, а боярин, владелец бывших отцовых волостей, привёл с собой ко Владимиру большой отряд воинов, который влился в дружину киевского князя. Перед тем он отпросился у Ярополка, по правде говоря, не особенно желая оставаться на службе в Переяславле.

Сразу после того, как обступили союзники город, князь Владимир созвал у себя в шатре совет.

Сидели на кошмах князья и бояре, слушали старших, спорили, судили да рядили, как им теперь быть.

По правую руку от Мономаха расположились оба его младших сына, по левую – князья Давид Черниговский, оба старших Ольговича и Володарь Ростиславич, муж лет около шестидесяти, с седыми пышными вислыми усами и без бороды. Рядом с ним разместился коренастый светловолосый юнец – это был старший сын Володаря, княжич Владимирко.

Решительно оборвал споры и пересуды боярские князь Владимир. Молвил веско.

– Говорить будете не все вместе, но каждый в отдельности! – возвестил он. – Начинай ты, сын мой Андрей.

Пятнадцатилетний подросток, немного смутившись, напрягшись, подался всем телом вперёд, поднялся и промолвил:

– Мыслю, на штурм нам идти надоть. Копьём брать сию крепость Бесенову!

– А ты поезди окрест крепости да погляди, сколь велики стены и башни, сколь прочны врата! – возразил сыну Мономах. – Тогда уразумеешь, что наскоком нам сию твердыню не взять!

– Кроме того, под ногами здесь твёрдой земли нету. Всё жижа болотная, – добавил Всеволод-Кирилл. – Туры и пороки трудно будет ко стенам подвести.

– Ты что скажешь? – обратился Мономах к другому своему сыну, девятнадцатилетнему Роману. Этот Владимиров отпрыск уже несколько лет был женат на дочери Володаря.

– Полагаю, на штурм идти неразумно, – тихо промолвил княжич Роман.

– И как же нам тогда быть?! – вопросил, грозно сверля глазами обоих сыновей, киевский владетель.

На помощь зятю поспешил Володарь.

– Послушай моего совета, брат, – обратился он к Мономаху. – Иначе, как измором, Владимир нам не взять. Я знаю, один раз уже ратоборствовал под этими стенами.

– Измором, говоришь! – Мономах прищурился. – Да, вельми укрепился Ярославец, чтоб его!..

Великий князь задумался, умолк, но затем резко вскинул вверх голову и сказал так:

– Да, верно ты говоришь, брат Володарь. На штурм идти – токмо людей угробим. А я дружинников ни своих, ни ваших, братия, понапрасну терять не хочу. Об ином дума моя. Ну, обложим детинец со всех сторон, запрём горожан, и что? Сколь долго мы под стенами стоять будем? Думаю, они так просто не сдадутся. Не ведаем мы, сколько запасов еды и питья во граде.

–Есть тут потайные лазы, потерны[153]. Если их все обнаружить да перекрыть, не будет у владимирцев ни подвоза снеди, ни вылазок из града не смогут они совершать, – промолвил Володарь.

– Вот! – Мономах поднял вверх перст. – Токмо как же нам сии потерны сыскать?

– Две из них где находятся, я ведаю. Думаю, смогу найти и показать, – заявил Володарь. – Я ить в ентом городе с малых лет жил, почитай, вырос тут. Но давненько я во Владимире не был, может, ещё прокопаны где у них лазы.

Поднялся Василий Бор.

– Полагаю, князи, надобно у тех двух потерн сторожу нарядить, словить лазутчика и выведать у него, где остальные лазы находятся.

Великий князь согласился с предложением воеводы.

– Тако и деять будем, – заключил он. – Детинец обложим со всех сторон, чтоб и мышь не проскочила. А как все потерны выявим, так входы в них камнем завалим. И стрельцам своим накажите каждый день стрелами – и простыми, и огненными – град осыпать. Ни стрел, ни огня не жалели чтоб. Даст Бог, загорится город, тогда уж и на приступ идти можно будет.

Совет на этом Мономах закончил. После подозвал он к себе Ивора и велел ему со своим отрядом идти к южной стене, в подмогу Володарю и Ольговичам.

Тем же вечером разбил молодой сын Дмитра стан рядом с черниговским лагерем.

Указанный князем Володарем потайной лаз неподалёку от Гридшиных ворот осаждённого города дружинники сторожили денно и нощно, сменяясь по часам. Однажды вечером выпало время спускаться в потерну и Ивору с его воинами. Пробрались ратники осторожно, стараясь не шуметь, к самому входу, заняли места вдоль влажных каменных стен, во многих местах покрытых мхом, затаили дыхание, стали ждать.

Поначалу тишина воцарилась вокруг, только с негромким стуком падали с потолка капли воды на камень. Ивор уже подумал было, что разгадали осаждённые волыняне их намерения и по ходу сему никогда и не пойдут. Но вдруг послышались в отдалении гулкие шаги, впереди в кромешной темноте сверкнул факел. Пробирались по ходу несколько человек, оружных, в добрых кольчугах и шишаках. И как только поравнялись они с Иворовыми людьми, коротко и резко свистнул сын воеводы Дмитра. Навалились скопом на незнакомцев, быстро и ловко повязали. Один из волынян, схватив обронённый факел, побежал назад. Ивор метнулся за ним следом, нагнал, притиснул к стене, приказал срывающимся голосом:

– Сдавайся!…Всё одно… не уйдёшь!

Волынянин попытался сунуть факел Ивору в лицо. Молодец отклонился в сторону, перехватил длань противника. Оба они повалились на камни, стали бороться. Подоспели ратники Иворовы, после недолгой возни скрутили волынянину руки за спиной, велели подняться и следовать к выходу из потерны.

Уже на свету рассмотрел Ивор своего супротивника. Это был довольно могучий детина, рослый, широколицый, с пудовыми кулаками.

«Как и свалил я его?!» – удивился вчерашний отрок, пожимая плечами. Воистину, во время схватки, да ещё и в темноте, не поймёшь, с кем бьёшься.

В свете вечерней зари подъехал к ним верхом на гнедой кобыле привлечённый шумом молодой перемышльский княжич Владимирко Володаревич. Облачён он был в долгополый кафтан и шапку с меховой опушкой. На боку в обшитых сафьяном ножнах висела кривая торчинская сабля. Усмехнулся княжич криво, скупо похвалил Ивора:

– Молодец, боярин! Добрая добыча!

Спешившись, Владимирко принялся расспрашивать пленника:

– Отвечай, враже, где тут у вас потайные лазы ещё есть! Откель вы воду и снедь в город таскаете!

Волынянин в ответ лишь грязно матерился.

Владимирко вскипел:

– Ты со князем так говорить осмеливаешься! Верно, не доучил тебя отец мой! Двоих таких, яко ты, Лазаря да Василья, повесил он пред стеной града сего вверх ногами да стрелами расстрелять приказал! И долго ещё потом болтались они на виду у всех горожан! Ты, верно, в те времена мал ещё был. Но помнить должен!

Волынянин глухо прохрипел в ответ:

– Звери вы лютые! И ты, и отец твой!

– Что?! – ещё сильней взъярился Владимирко. – Да я тебе живо повелю пятки на огне подогреть, чтоб сговорчивей был! Эй, отроче! В вежу сего лиходея!

Обратившись к Ивору, княжич добавил:

– По всему видать, старший он средь ентих, – кивнул он небрежно в сторону остальных пленных. – Вишь, и бронь дощатая, и бутурлыки до блеска начищенные, и шелом с бармицей. Поди, боярский сын какой.

– Ты бы, княжич, с им сторожко. Не гневал бы излиха, – посоветовал Ивор.

– Да ты же сам видишь, боярин. Я его сперва спокойно вопросить хотел, а он меня в ответ одними словами охульными облил! И как с им?! – Владимирко, изобразив на лице усмешку, пожал плечами.

– Может, других спросить? Всё едино ведать должны, – предложил сын Дмитра.

– А тут ты прав, – тотчас согласился Владимирко.

Подошли они к пленным волынянам. Владимирко, оглядев со вниманием каждого, остановил свой выбор на худом маленьком подростке, прячущемся за спинами старших товарищей.

Указав на него нагайкой, княжич приказал:

– Приволоките сего ко мне в шатёр. Тамо побаим.

В шатре княжич пригласил Ивора сесть на кошмы, подозвал челядина и велел разжечь огонь в очаге.

Гридни перемышльские привели в шатёр дрожащего от страха пленника. Ивору показалось даже, что слышит он стук зубов несчастного волынянина.

– Ну! – Владимирко грозно свёл брови. – Ответствуй, где тут у вас потайные лазы из города! Куда выводят! И не вздумай врать! Иначе живым от нас не уйдёшь!

– Я… я… показать могу, – дрожащим голосом изрёк подросток.

– Вот это уже толковня добрая! – обрадовался Владимирко. – Для начала держи бересту, начертай нам места лазов!

Жестом княжич велел паробку сесть на кошмы. Челядин подал ему бересту с писалом.

– Тебя как звать? – вопросил Ивор.

– Арсений аз. Из житьих.

Писало паробок держал в руках уверенно, видно было, разумеет грамоте. Появились на бересте контуры крепости, Смочь, Луга, крестиками указал Арсений выходы из потерн. Всего их насчитали Ивор с Владимирком пять.

– Енто все?! Ничего не забыл?! – сердитым голосом спросил Владимирко.

– Все.

– А ты не врёшь?! Мы ить проверим!

– Как же ты, Арсений, в числе лазутчиков оказался? – спросил юнца Ивор.

– Да я… мы ранее… с батькой покойным вместях… Те лазы сами рыли… Вот пото… – Паробок не договорил.

– Что пото?! – Владимирко зло стиснул в руке нагайку.

– Ну… вызвал мя князь наш… Бесен… то есть Ярослав, сын Святополков… Грозил тож… Приказал ходом ратников провести… А тут вы…

Владимирко кликнул гридней, велел увести Арсения и крепко охранять его. Затем он послал за отцом и Ольговичами.

Когда князья и старшие дружинники собрались в шатре, протянул им Владимирко бересту. Долго рассматривали её Володарь вместе со Всеволодом-Кириллом.

– Это место возле самого берега Луги, верно, под рекой лаз прокопан, – молвил князь Володарь. – О нём не ведал я. А вон тот, с полуночной стороны, хорошо мне знаком.

– Ещё две потерны возле Киевской дороги, в лес выводят, – указал старший Ольгович. – Оттуда они в тыл нашему воинству зайти могут.

– Пошлём к Мономаху. Ты, Ивор, поезжай. Расскажешь князю киевскому, что и как было. И бересту с собою возьми. Думаю, не соврал волынянин, – заключил Володарь.

– И я так думаю, – согласился с отцом Владимирко. – Вельми перетрухал сей паробок. Аж от страха дрожал.

Ивор не мешкая отправился в стан киевской рати. Поутру оружные отряды дружинников пошли отыскивать указанные на бересте лазы. Вскоре застучали в окрестностях Владимира-Волынского заступы и ломы. Входы в потерны завалили ратники землёй и камнями. Остались осаждённые в крепости без подвоза продовольствия.

А меж тем потоки стрел летели через стену; то в одном, то в другом месте вспыхивали в детинце пожары. Впрочем, держались волыняне стойко. Два месяца продолжалась осада непокорной крепости.

Но в конце концов, не дождавшись помощи от ляхов и угров, открыли изголодавшиеся горожане перед Мономахом и его воинством крепостные ворота.

Ярославец-Бесен стоял на коленях перед Мономахом, желваки ходили у него по скулам, с трудом сдерживал он злость и досаду. За спиной князя тоже на коленях застыли ближние бояре.

– Отныне обещаю пребывать в воле твоей, стрый, княже великий, – хрипел Бесен. – И такожде княгиню Рогнеду, внуку твою, обязуюсь любить крепко и почитать, яко венчанную свою супругу.

Заметно было, с каким трудом даются волынскому владетелю слова, как уязвлена его гордость, как мерзко ему стоять перед дядей и братьями и вот так униженно молить о прощении.

Мономах, выслушав непокорного двухродного племянника, промолвил:

– Сам зришь, сыновец, что натворил. Сколь народу погубил, землю свою разорил. Но, надежду имею, искренне ты раскаиваешься и крест из рук епископа целуешь. Потому прощаю аз тебя, яко сына блудного. Но токмо то, что ты тут сейчас говорил, не забывай николи. И помни – ни ляхи, ни угры тебе не помощники. Свои у них намерения лихие. Пограбить, полон захватить.

– О том ведаю, – тем же глухим голосом отозвался Бесен.

Смотрели на унижение гордого Святополчича Володарь с сыном, Ольговичи, Давид Святославич, видели согбенные спины боярские Ивор и другие воины русские, с едва заметным презрением глядела на непутёвого супруга своего холодная Рогнеда.

После подошёл к сыну Дмитра княжич Владимирко, вопросил тихо:

– Скажи, боярин, веруешь ли ты клятвам Бесена?

– По правде говоря, нет, княжич, не верую.

– Вот и я такожде.

Владимирко пригласил сына Дмитра в свой шатёр, велел принести вина.

– По душе ты мне пришёлся, Ивор, – признался он. – Об отце твоём много доброго слышал. Думаю, и ты тоже муж честный. Редки такие люди в наш беспокойный век.

Челядин разлил по чарам вино.

– Ну, со счастливым окончанием дела нашего! – возгласил Владимирко. – У тебя как, Ивор, семья, дети?

– Да нет покудова. Токмо мать да сёстры.

– А чего тако? Мы ить с тобой, почитай, ровесники. Обоим по двадцать два года. Ну да оно, может, и к лучшему. Сам себе невесту выберешь. А вот нам, князьям, стезя уготована иная. Отцы соединяют земли, города, соузятся, для того и женят сынов своих, к вящей выгоде державной. Тако вот и мя оженили на королевне угорской, дочери Коломана. Старше меня София лет на десять, да и не сказать, чтоб красовита вельми. Одна радость у мя – дочка, Настенька. – При упоминании о дочери черты лица Владимирко смягчились, по устам его пробежала мечтательная, добрая улыбка. – Ходить давеча научил её. Беленькая такая вся, светленькая, совсем не в мать. Буду беречь крошку мою, от любой беды укрою. А потом, даст Бог, ещё чада пойдут. Ты, Ивор, ежели что… Ты помни о дружбе нашей. Давай, как дела тут, под Владимиром окончим, приезжай к нам в Перемышль. Ловы учиним, а потом, может, и невесту тебе сыщем.

Владимирко хитровато подмигнул молодому боярину.

…В те же часы, когда принимал молодой Владимирко у себя Ивора, в шатре Ольговичей Всеволод-Кирилл и Игорь вели негромкий разговор.

– Видишь, какова Рогнеда, дщерь Мстиславова! – шептал, изогнув худую шею с острым кадыком, Игорь. – Обо всех делах муженька свово отца с дедом извещает! Наушничает, переветничает! Думаешь, Агафья лучше Рогнеды? Одна кровь, одни мать с отцом! Тоже подслушивать начнёт и грамоты строчить Мстиславке али самому Мономаху!

– Какова Агафья, покуда не знаю. Одно тебе скажу, Игорёха. Я – не Бесен! И Агафья мне люба! – Отвечал брату Всеволод-Кирилл.

Игорь в сердцах всплеснул руками:

– И чего тебе, брате, с дочерью Святоши не жилось?! Девка как девка!

– Да я бы тако с нею и жил, сам ведаешь. Ушла от меня в монахини Святославна.

– Потому и ушла, что ты с боярыней Святолюбой шашни завёл!

– Святолюба! – Всеволод-Кирилл недобро скривился. – Ну, было, да быльём поросло. Не тебе меня попрекать. Что топерича прошлые грехи поминать?

– Следить за Агафьей надоть, брате. Как бы лиха сия жёнка у нас в доме не натворила, – продолжал сомневаться Игорь.

Не по нраву была ему предстоящая женитьба старшего брата.

Капризный нрав свой юная Агафья стала показывать сразу после венчания. Оказавшись в Новгороде-Северском, ходила по хоромам, недовольно скуксившись, уперев руки в бока, выговаривала Всеволоду-Кириллу:

– Не хощу тут жить! Захолустье, скука! Одни половцы да печенеги окрест рыщут! Да и народец, северяне сии, больше с лесовиками дикими схожи! Торжище малое! На нём ни товара доброго не сыскать, ни даже мелочи какой, для княгини надобной! В Чернигове жить хощу! У тебя ить тамо хоромы от отца в наследство остались. Бают, князь Олег все последние лета в Чернигове обретался, сюда же токмо тиунов посылал!

Ходила Агафья в шелках ромейских, в аксамите, в кике высокой, как подобает замужней жёнке, вся набелённая, нарумяненная, с бровями, покрытыми сурьмой. Такая всегда сумеет настоять на своём.

Махнул рукой, уступил Всеволод-Кирилл настойчивым требованиям дочери Мстислава. Вызвал к себе из Чернигова давнего сторонника Святославичей – Семёна, сына бывшего киевского тысяцкого Путяты Вышатича.

Во время волнений в Киеве после кончины Святополка четыре лета назад Путята принял сторону Давида и Олега, предлагал звать их в Киев, за что двор его был подвергнут разгрому восставшим людом. Едва унёс тогда Путята ноги в Чернигов, а вскоре после тех событий занемог и умер, оставив дочь Евпраксию и сына Семёна. Вот теперь подросшего отпрыска Путятиного и назначил Всеволод-Кирилл, помня преданность их роду покойного отца, волостелем[154] в Новгород-Северский.

– Будешь посадничать, дани собирать, суды творить от моего имени, – говорил князь, с покровительственной улыбкой наблюдая за благодарно кланявшимся ему едва не до земли молодым боярчонком. Ещё бы ему не кланяться – такая хлебная должность досталась после стольких лет забвения!

Осенью с многочисленной челядью и частью дружины перебрался старший Ольгович в черниговские хоромы, располагавшиеся в северо-восточной части городского детинца, возле самой крепостной стены. Из окон на верхнем жиле открывался вид на голубую змейку Стрижени, курганы за рекой и густеющий у окоёма лес.

Вспоминалось прошлое, отец покойный, порой слёзы наворачивались на глаза. Гнал прочь воспоминанья сии, призывал сам себя печься о настоящем, понимать неизбежное движение жизни, но не всегда это получалось.

В детинце кипела работа. Старый князь Давид Святославич, чувствуя, верно, скорое окончание своего земного пути, на месте двух маленьких церквушек к северу от собора Спаса велел возвести новый большой собор. Строили его из плинфы и кирпича, и руководили работами зиждители из Италии и Ромеи. Собор намечался одноглавый, наподобие романской базилики, с огромным куполом. Храм будет называться Глебо-Борисовским, в честь святых невинно убиенных князей Глеба и Бориса. Но если Мономах стремился распространить на Руси культ святого Бориса, принявшего свой мученический конец на берегу Альты возле Переяславля, то князь Давид, чьим вторым, родовым именем как раз было Глеб, старался на первое место поставить именно своего небесного покровителя. Потому и храм был Глебо-Борисовским, а не Борисоглебским, как во многих других русских городах.

Агафья, как только сведала о новом соборе, тотчас приказала внести от своего имени вклад в его строительство. Всеволоду-Кириллу негоже было отставать от жены, поэтому и ему пришлось изрядно раскошелиться. Впрочем, он рассчитывал на пользу от сих вложений в будущем. Замечал благосклонность церковных людей – епископа Феоктиста, иереев, дьяконов – и был тому весьма рад.

Хоромы Ольговы обведены были высоким тыном из плотно пригнанных друг к другу брёвен. Возле ворот по левую руку размещалась одноярусная просторная гридница, в которой жили младшие дружинники и где проходили пиры. Крытым переходом гридница соединялась с полукруглым княжеским теремом, сложенным из плинфы[155], трёхъярусным, с крышей в форме конуса. В тереме нижнее жило занимала челядь, на среднем размещались покои самого князя, а наверху находилась женская часть дома, бабинец, в котором распоряжалась Агафья.

С другой стороны терем вторым крытым переходом соединялся с небольшой домовой церквушкой. Отдельно посреди двора располагались конюшня, псарня, амбары, бретьяницы.

Места, конечно, тут было больше, чем в Новгороде-Северском, но всё же старший Ольгович остро ощущал, что Чернигов – город стрыя Давида, а не его собственное владение. Опять приходилось терпеть, ждать, тая в душе честолюбивые замыслы.

…Агафья, как полагал Всеволод-Кирилл, была пока что слишком мала для супружеских отношений. Однако сама княжна считала иначе. В первую же ночь по приезде в Чернигов явилась она к нему в покой, расплела волосы, скинула с себя сорочку и совершенно голая легла рядом с мужем. В свете свечи видел Всеволод-Кирилл изящные девичьи ножки, упругие округлости грудей, ощущал возле себя её саму, трепещущую, жаждущую немедленного совокупления. Возбудила его, вся сгорающая от неистового желания, после чего сотворили они грех. Агафья то смеялась, то стонала от удовольствия. Потом она раздвинула ноги и потребовала неожиданно властным голосом:

– Ещё хощу!

Только поутру утихли страсти в опочивальне. Лежал Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, смотрел вверх, а юная супруга тихо посапывала, положив руку ему на живот и щекоча грудь своими светлыми шелковистыми волосами.

Ольгович вспомнил вдруг князя Мстислава и его предостережение.

«Ничего, перетерпишь, враже! Сам отдал мне любимицу свою!» – сидела в голове злорадная недобрая мысль.

Ночи такие повторялись теперь часто. Однажды поутру шепнула ему четырнадцатилетняя Агафья на ухо:

– Тяжела я, Кир! Ребёнок у нас будет!

Всеволод-Кирилл приставил к молодой княгине трёх жёнок, свёрстных в повивальном деле, и свою старенькую горбатую кормилицу – мамку, гречанку Ариадну, которая, осмотрев Агафью, уверенно заявила:

– Сын у тя будет, Кир.

Всеволод-Кирилл промолчал, Агафья же весело рассмеялась в ответ, промолвив:

– Сына и хощу. Чтоб княжил здесь, в Чернигове.

– Тако и будет, – провещала гречанка.

«Дай-то Бог», – подумал Всеволод-Кирилл, с нежностью и надеждой взирая и на жену свою, и на старенькую кормилицу.

Седьмицу охотились Ивор с княжичем Владимирко в лесах под Тисменицей. Удалось им поднять и завалить огромного карпатского медведя, чью шкуру княжич преподнёс в дар своему новому приятелю.

После направились они в Свиноград – город на берегах узенькой речки Белки, который князь Володарь недавно передал своему сыну в управление.

После Переяславля и Чернигова Свиноград показался Ивору довольно маленьким, утлым, каменных зданий тут почти не было, за исключением одной небольшой одноглавой церквушки. Правда, укреплён сей городок был довольно хорошо, опоясывала его высокая толстая стена из красноватого бука.

В тереме у Владимирко заметил Ивор немало венгров – и мужей, и жёнок.

– Свита моей супруги, всё одни мадьяры! – пояснил в ответ на вопрос Ивора Владимирко.

– А не боишься ты, княжич, что наушничать сии почнут, в пользу круля угорского что творить?

– Как на духу тебе отвечу, Ивор. Иного опасаюсь. Вот, не дай Господь, с отцом моим что лихое случится, тотчас братовья мои – и родной Ростислав, и двухродные – из своих нор повылазят и примутся города и веси меж собой делить. Сего б не хотелось. Не для того отец мой землю Перемышльскую собирал, чтоб делить. На земле один князь должен быть старший. Вот как Мономах в Киеве.

Ничего не ответил княжичу Ивор. Почему-то только обратил вдруг внимание на глаза его светлые, в которых читался некий разбойничий лихой блеск. Неприятно стало Ивору, подумалось внезапно:

«А ентот ить не остановится ни перед чем! Будет через головы шагать, через кровь, через трупы!»

…В горнице свиноградских хором состоялся шумный пир. Был на нём и князь Володарь. Пил он, по своему обыкновению, мало, сидел задумчивый, крутил пальцем вислый ус. Владимирко, по всему видно, брал с родителя пример и во время пира вёл себя необычно для князя тихо. Зато громко веселились угры из свиты жены княжича.

Королевна София-Мартина тоже явилась в горницу и лично поднесла Ивору на дорогом блюде жареную рыбу.

– Отведай, боярин. Сама готовила, – промолвила она.

В шёлковом платье с шитыми золотом наручами, чернявая, смуглая, с крупным горбатым носом, она была довольно хороша собой, но, конечно, заметно уступала во внешности и Рогнеде, и Агафье, и Арсланбике. О разбойнице Людомире и говорить нечего – та была в глазах Ивора непревзойдённой красавицей. Да и среди приближённых женщин-мадьярок замечал Ивор куда более красивые лица.

После показал Владимирко своему гостю маленькую дочь. Белокурая крохотная девочка со смешно вздёрнутым носиком не походила ни на отца, ни на мать.

– И в кого выдалась?! – Владимирко пожимал плечами, сажая маленькую Анастасию себе на колени.

– У твоей матери в роду были все светлые, – молвила бывшая тут же София-Мартина. – И у моей матери, сицилийской нурманки, тоже были светлые волосы и глаза.

– Зато нос у неё был, яко и твой. Настя на вас не похожа, – возражал Владимирко.

София-Мартина в ответ лишь тихо посмеивалась.

…Ивору пора была возвращаться домой. Уже перед самым отъездом подвёл Владимирко к нему молодую девушку из свиты королевны.

– Юдита, – представил он её сыну Дмитра. – Её отец – важный сановник, раньше служил у короля угров, ныне – тысяцкий в Перемышле.

Девушка смущённо краснела и кланялась в ответ на приветственные слова Ивора. Она была весьма красива, хотя мала ростом и немного полновата.

Владимирко с отрядом гридней проводил Ивора до границы отцовских владений. На прощание он сказал, подмигнув заговорщически:

– Подумай, боярин. А то сватом тебе буду. Девка хорошая. Да и родичи её всегда тебе помогут.

Понял Ивор, для чего Владимирко приглашал его в Свиноград.

…После сын Володаря откровенно признался жене:

– Этот боярчонок – сын Мономахова ближника. Нам в Киеве доброжелатели нужны, сторонники. Вот пото я его тут и обхаживал. Смею надеяться, клюнет птичка на зёрнышко. Не каждому невесту такую, как наша Юдита, предлагают.

София-Мартина закивала головой и тихо промолвила в ответ:

– И то правда.

Хоть и тревожился сильно Всеволод-Кирилл, но роды у юной Агафьи прошли удачно. Явился на свет Божий крохотный младенчик, получивший родовое имя Святослав, в честь деда Всеволода-Кирилла, покойного князя Святослава Ярославича. При крещении же первенец северского владетеля наречён был Михаилом. Такое крестильное имя носил отец Всеволода-Кирилла. Теперь князь Олег вместе с архистратигом Михаилом стали небесными охранителями новорождённого.

На крестины собрались ближние родичи. Первым явился стрый Давид Святославич. Ходил в последнее время черниговский князь с трудом, опираясь на посох, да и глаза у него плохо видели и слезились. Супруга его, княгиня Федосья, выглядела куда моложе. Как только пришла, стала распоряжаться в верхних покоях, пушила слуг, одной непроворой девке надавала пощёчин. Старший сын её, Владимир, давний приятель Всеволода-Кирилла, как увидел двоюродника, так ухватил его за руку. Лицо его озарилось доброй улыбкой, он довольно вымолвил:

– С первенцем тебя, брат.

Этому сыну Давида Всеволод-Кирилл благоволил и доверял ему больше, чем родным братьям. Владимир, видно, это понимал и ещё сильнее с годами сближался со старшим Ольговичем. Частым и всегда желанным гостем был он в черниговском доме двоюродника.

Игорь с Арсланбикой, Глеб и Святослав с матерью такожде прибыли на торжество. Следом за ними въехал в ворота двора возок княгини Христины. Поддерживаемая слугами, в собольей шубе, хотя время было летнее, вся сверкая золотом и серебром, поднялась на верхнее жило мать Агафьи. Гордо несла свейка голову, на приветствия северских бояр и отроков отвечала едва заметными кивками, а то и вовсе проходила мимо, не обращая ни малейшего внимания на коленопреклонённых мужей и жёнок.

Всеволод-Кирилл отметил, что выглядит княгиня Христина явно нездоровой. Лицо исхудало, под глазами тёмные мешки, морщины избороздили ещё совсем недавно гладкие щёки и чело.

«А ведь нет и сорока лет. Старше меня, верно, всего года на три. Сказывают, сильно болела, недомогала», – подумал старший Ольгович, натянуто улыбаясь дорогой гостье.

– Желаю видеть свою дочь и внука! – властным голосом объявила Христина.

«Говорит так, будто и я, и все мы – холопы какие!» – Злость овладела сыном Олега.

И опять он сдержался, не дал выплеснуться чувствам, покорно провёл жену Мстислава в бабинец, в покои, занимаемые своей супругой.

Горели на стенах факелы, свечи мерцали на столе. Расположилась княгиня Христина напротив дочери, которая встретила мать с неожиданной прохладцей.

– Вот… родила сына… Будет князем, наследует волости своего отца, – сухо промолвила она.

Повернула голову, смотрела на Всеволода-Кирилла, на мать же почти не обращала внимания.

Усталое лицо Христины вначале выражало неприятное недоумение, но, видно, поняла опытная жёнка, почему так случилось, и быстро вернулась к обычному своему холодному равнодушию. Провела перстом по челу, вытирая пот, промолвила негромко:

– Пойду в свои покои. После крестин мальца отъеду домой!

Как только вышла княгиня-мать из палаты, Агафья сказала супругу:

– Не хочу видеть ни мать, ни сестёр. К отцу я более привязана была. Отписала ему, жду. Приехать обещал на крестины.

– Куда уж нам без твоего отца, – тихо пробормотал Всеволод-Кирилл. – Вот что! Крёстным нашему Святославу, думаю, пусть будет двоюродник мой, Давидович Владимир. С ранних лет он со мной дружен. А боярыня Мария, жена Семёна Путятича, крёстной матерью ему станет. Семён, как и отец его ранее, всегда нашу, князей Ольговичей, сторону держал.

Агафья согласно кивала головой и довольно улыбалась.

– Вот что ещё сказать тебе хощу, – молвила она задумчиво, почесав перстом носик. – Ты можешь мне доверять. В любом деле, даже лихом. Я – не Рогнеда, доносить отцу и деду не буду, подмётные грамоты отсылать им не начну… Твоя я жена, мать сына твово… Да и ты не Бесен!

Обнял Всеволод-Кирилл юную супругу свою, расцеловал горячо в румяные щёки, прижал её к себе, хрупкую, слабенькую, ещё не оправившуюся от родов.

Ему хотелось верить, что дочь Мстислава была с ним сейчас искренна и говорила, как думала.

…Князь Мстислав вместе с братом Ярополком прибыл в Чернигов во главе пышной свиты видных столичных бояр. Шум, гам наполнил городские улицы. Шумел Третьяк, не тихо было и в окольном городе. Гремела музыка в теремах окрест Спасо-Преображенского собора, в хоромах у Всеволода-Кирилла также стало многолюдно и тесно.

Чередой потянулись пиры. Как и полтора года назад в Переяславле во время свадьбы Ярополка, седмицу праздновали крещение младенца Святослава городские верхи. И, как и годом ранее, ловил Всеволод-Кирилл беспокойные взгляды красавицы Елены Аланской.

Волнение охватывало старшего Ольговича, а отчего, сам до конца не мог понять.

Вот ведь мечтал, добивался руки Агафьи, вот родили они перевенца, но возникало в глубинах души его некое сожаление. Не всё в жизни меряется выгодами. Кроме корысти, стремления к власти, богатству есть ещё и чувства высокие, которые не подавить холодом разума.

Улучил мгновение Всеволод-Кирилл, подступил в переходе к Елене, молвил тихо:

– Вижу, расцвела ты красотой, милая княгиня.

Шарахнулась от него в сторону молодая женщина, перекрестилась испуганно, взмахнула руками в платье с широкими, словно крылья лебединые, рукавами.

– Уходи! Не приближайся ко мне! – прозвенели в темноте тускло освещённого факелами перехода слова. – Ведаю: ты – мой враг! И враг моего супруга!

– С чего ты это взяла?! Никогда ворогом тебе не был! То неправда! – воскликнул Всеволод-Кирилл. – Разве дал я повод считать себя твоим врагом?!

– Моё сердце-вещун говорит о недобрых твоих намерениях, князь Кир! И не спорь со мной! Мы, женщины, лучше вас, мужей, чувствуем, кто чего достоин. Потому уходи! Оставь меня!

Прошуршала парча, скрылась в темноте жена Ярополка. Всеволод-Кирилл стоял в некоем оцепенении, не до конца уразумев, что случилось и почему он столь неприятен этой несравненной красавице. Наверное, она поняла, что он влюблён в неё, потому и избегает его, и отбегает в сторону, и считает ворогом, могущим разрушить её счастье с любимым супругом. Хотя… пока у них с Ярополком нет детей… Но это пока. Ибо неведомо нам наше будущее.

С трудом отогнав невесёлые думы, воротился Всеволод-Кирилл в горницу к гостям.

Вскоре после крестин состоялся у Всеволода-Кирилла короткий, но важный разговор со Мстиславом.

Сидели в горнице на лавках друг против друга два троюродных брата, вроде и не враги, но и не друзья, хоть и приходился ныне Мстислав старшему Ольговичу тестем. Не доверяли князья друг другу, держались в разговоре напряжённо, тщательно взвешивали, прежде чем сказать, каждое слово.

– Худо ведёт себя Ярославец-Бесен, – говорил Мстислав. – Дочь мою Рогнеду унижает всяко, мыслит отослать её от себя. Клятву, данную отцу моему у стен Владимира, рушит. Сговаривается с польским Болеславом, с уграми. Думаю, метит на Киев, не иначе.

Всеволод-Кирилл молчал.

«А прав ведь Бесен. По ряду, по лествице родовой он – следующий за Мономахом. И уразумел он прекрасно, зачем Мономах Мстислава из далёкого Новгорода в ближний Белгород перевёл. Потому и соузится с ляхами и уграми», – размышлял Ольгович.

Вслух ничего не сказал он Мстиславу, не хотел ссориться с отцом Агафьи и, когда тот молвил, что грядущим летом, видно, снова придётся им вести рати на Волынь, лишь коротко согласился и кивнул головой.

Спустя пару дней Мстислав, его ближние люди, бояре, а также Ярополк с супругой покинули Чернигов. Следом за ними отправилась в Белгород княгиня Христина. Перед отъездом сказала она Агафье:

– Чую, недолго мне осталось по земле ходить. Вижу, не вельми рада ты мне, дочь. Но главное – чтоб ты мужа своего любила и чтоб он тебя любил. Тогда всё у тебя хорошо будет. И детей ещё родишь, и внуков дождёшься. И волости у тебя свои будут. На Руси земель много. Токмо, заклинаю тебя, Агафья, со братьями родными николи не враждуй! Дочь ты князя Мстислава, внучка Мономаха. О том, прошу тебя, помни всегда!

Скрылся за окоёмом возок Христины. Агафья стояла на забороле стены, прижимаясь к поднявшемуся также на стену Всеволоду-Кириллу. Молвила с недовольством, чуть слышно, обращаясь в мыслях к матери и братьям:

– Да рази об вас забудешь!

Именно сейчас, обхватив дланью прижавшуюся к себе юную жену, начинал понимать Всеволод-Кирилл, что обретает в Агафье самого верного своего соузника.

Неприметный маленький человек в сером вотоле явился к старшему Ольговичу однажды поздним вечером. Сжимал он в руках свиток харатьи с печатью на шнурке, говорил, опасливо озираясь по сторонам:

– От князя Ярослава, сына Святополка, послание тебе, княже.

Говор выдавал в незнакомце угорца.

Развернул Всеволод-Кирилл свиток, вчитался в уставные начертанные киноварью строки. Не поскупился Святополчич ни на дорогой пергамент, ни на киноварь. Верно, в самом деле важное было сие письмо.

Предлагал Бесен союз и дружбу со Всеволодом-Кириллом и его братьями, хотел, чтобы помогли они ему овладеть киевским великим столом, совокупить ратные силы и прогнать из стольного града Мономаха и его сыновей. Напоминал волынский князь, что дед Всеволода-Кирилла приходился старшим братом Мономаховому отцу и ранее его занимал киевский стол. Покойного князя Олега несправедливо отодвинули в сторону, пользуясь его слабостью, так не настала ли пора ту несправедливость исправить. Коли сядет Бесен на великий стол, то даст Всеволоду-Кириллу Чернигов, а после своей кончины передаст Киев Ольговичам, в чём готов принести клятву и даже завещание составить. В союзе со Святополчичем уже готов выступить Глеб Меньский, коему обещан во владение Смоленск. Мономаха же и сынов его следует предать как клятвопреступников княжьему суду и заключить в поруб… из которого живыми не выходят… Давида Святославича предлагает Бесен постричь в монахи и туда же отправить всех Мстиславовых дочерей, яко наушниц и кознодеек.

Несколько раз с пристальным вниманием прочитал Всеволод-Кирилл грамоту сына Святополка. Касательно Агафьи, конечно, Ярославец погорячился. Наверное, полагает, что будет она вести себя подобно Рогнеде. Ну а в остальном… Да, предложение было заманчивое, очень заманчивое. Но… как его исполнить?! Вспомнилась прошлогодняя осада Владимира-на-Волыни и униженная мольба Бесена о мире.

Вопросительно воззрился Всеволод-Кирилл на посланника волынского владетеля.

– Где твой князь собирается брать воинов? Минувшее лето показало, что не в силах он противустать Мономаху и Мстиславу, – промолвил он.

Угорец зашевелился на скамье, ответил хриплым, с лёгким присвистом голосом:

– Готовы оказать князю Ярославу помощь воинами мы, мадьяры, а также князь Польши Болеслав.

– Где же вы были прошлым летом? Почему не вмешались?

– Не успели. Просто не успели. Хотели тебя упредить, но нашего гонца перехватили люди Ростиславичей.

– Полагаю, ты – мадьяр. Я понял это по твоему говору. Назови своё имя.

– Меня зовут Алексий. Родом я из Дебрецена. Служил покойному королю Коломану. Новый король Иштван назначил меня ишпаном, наместником в городе Унгваре.

– Ишпан – высокая должность. Почему же ты явился ко мне чуть ли не в лохмотьях, как какой-нибудь нищий монах? – Старший Ольгович нахмурил чело.

Он с заметной подозрительностью рассматривал сухое смуглое лицо угорца с боязливо бегающими глубоко посаженными маленькими чёрными глазками.

– И потом, – продолжил он разговор, – какая вам, мадьярам, выгода от успехов Ярослава Волынского? Что он обещал вам в обмен на помощь?

– Несколько важных городов. Перемышль, Свиноград, Белз.

– Но эти города – владения Володаря Ростиславича, его брата и сыновей. Их надо сперва отнять у них. Покойный отец Ярослава один раз пытался так сделать, но потерпел серьёзную неудачу. Потом ваш король Коломан тоже здорово обжёгся под Перемышлем и предпочёл заключить скорый мир с Ростиславичами. Что же вы опять хотите наступить на старые грабли?

– То было раньше, уважаемый князь. Тогда Володарь воспользовался помощью половцев хана Боняка, но ныне половцы ему не помогут. Они разбиты и откочевали от границ Русской земли. Опять же мадьярская рать с той поры стала сильней. В наши ряды влились хорваты. Австрийский герцог тоже обещал помощь. – Алексий явно был хорошим дипломатом и знал все тонкости отношений между Русью и соседними с ней странами и народами.

– Выходит, начнётся большая война. Мономах и его сыновья покуда достаточно сильны, посол. Боюсь, даже всем вместе нам их не одолеть… Не одолеть сегодня… Завтра всё может перемениться. Надо ждать, терпеть. Ваш Бесен… то есть князь Ярослав, терпеть не умеет. Равно как и Глеб Меньский. Отсюда все их беды и неудачи.

На какое-то время оба, князь и посол, умолкли. Стало слышно, как тихо потрескивают свечи в большом семисвечнике.

Наконец Всеволод-Кирилл добавил:

– Тут ведь ещё одно. Как поведут себя те же бояре, да и люд простой. Сейчас едва ли не вся Русь стоит за Мономаха. Ещё бы – снизил резы, прогнал ростовщиков из Киева, оборонил от половцев. Ответишь так Ярославу – предложение его мне по нраву, но торопиться нам не можно никак. Мономах стар и не вечен. После него… Всё течёт, всё изменяется – так говорят греки. Пробьёт ещё наш час. И поверь мне, случится это скоро.

Угорец долго молчал, кусал уста, думал, затем чуть заметно улыбнулся, кивнул, промолвил всё тем же хриплым свистящим голосом:

– Поняли мы друг друга, княже. Не ведаю, как Ярослав, но король Иштван и мадьярские ишпаны и баны тебя уразумеют.

Ишпан Алексий раскланялся и исчез из горницы. Всеволоду-Кириллу почудилось вдруг, что в палате запахло серой.

«Велеть надо будет помыть тут и проветрить», – подумал он, поднимаясь со скамьи.

Внезапно колыхнулась занавесь возле окна. К столу быстрым шагом подошла Агафья, облачённая в простое домотканое платье без всяких украшений и изысков.

– Извини, Кир, случайно тут оказалась. Слюду на окне протирала, а тут ты с сим, – она качнула головой в сторону двери. – Дак вот ведай: с каждым словом твоим согласна я. И, что бы ни створилось, с тобою заедин всегда буду. И николи… о беседах ваших ни отцу, ни братьям, ни матери слова не скажу. Рогнеда – глупая она.

– Пусть так. – Всеволод-Кирилл недовольно насупился. – Но впредь… не подслушивай за занавесью! Али думаешь, поверил я, что княгиня северская самолично слюду на окне протирает?!

Агафья в ответ лишь рассмеялась. Светилась молодая женщина, только что ставшая матерью, северной красотой, казалась счастливой, и сердиться, гневаться на неё за подслушивание тайных речей Всеволод-Кирилл не смог. Всё же вечером он вызвал к себе одного придворного евнуха, служившего ещё его покойной родительнице, Феофании Музалон, и велел не спускать с молодой княгини глаз.

В тайных делах сих не доверял он никому, в том числе и жене. Хорошо знал и понимал старший Ольгович, что такое изощрённое ромейское коварство, и ведал также, что наукой сей отлично владеют Мономах и Мстислав. Может, и Агафья… Просто она хитрей и умней старшей сестры…

…В лето 1118 от Рождества Христова князь Ярослав Святополчич вынужден был оставить свой волынский удел и бежал в Угрию. На его место во Владимир был посажен один из младших сыновей Мономаха – Роман.

Скрипели полозья возков. Струился из трубы походной печи густой дым, ржали лошади, хрустел под копытами снег. Обильный снегопад случился накануне, густо усеяла лютая пришелица зима хлопьями, обволокла белым одеялом широкий волынский шлях. Продвигались с трудом, порой вершникам приходилось спешиваться и расчищать впереди дорогу. Кони шли медленно, часто переходя на шаг. Рать растянулась вдоль шляха на добрые полверсты. Позвякивали оружие и конская сбруя, под меховыми кожухами посверкивало железо – возглавляющий воинство Василий Бор с утра велел всем ратникам воздеть бронь.

Приближался Владимир-на-Волыни, куда, собственно, их отряд и держал путь.

Молодой Ивор находился возле воеводы, больше молчал, супил чело. Незадолго перед отъездом побывал он в отцовых волостях, расположенных на пограничье Переяславской и Черниговской земель. Там были обширные охотничьи угодья, смешанные густые леса тянулись до самого окоёма, убегая в синюю северную даль, были небольшие деревеньки с малым числом жителей. И в середине этой волости гордо высился в обрамлении дубовых рощ ограждённый деревянной стеной двор покойного воеводы Дмитра. Высоко в небо вдавалась теремная башня, рядом располагались избы челяди, амбары, бретьяницы, была даже мельница возле быстрой, журчащей на перекатах речки, которая и в зимнее время, в морозы редко когда замерзала.

Хозяйство боярские огнищане и тиуны вели справно, в домах был достаток, благо далеко в стороне от сих мест кипели и княжьи распри, и совершались лихие набеги половецкие. Текла здесь мирная размеренная жизнь. Мать, боярыня Ольга Славомировна, советовала сыну поселиться в этих местах, оставить службу княжескую, обзавестись семьёй.

– Один ты у нас, – сетовала она. – Не дай Господь, что створится. Как мы с сёстрами твоими без тебя будем?! Переживёт князь твой. Много у него отроков, гридней, без тебя есть кому на рати хаживать. А ты, сын, чай, не отрок какой безродный, отец твой воеводою был, дед – боярином набольшим в Чернигове. Ну, ежели беда какая, поганые налетят али какой князёк лихой войною пойдёт, тут оно, конечно, придётся тебе за меч браться. Токмо ить время нынче мирное. И всякие тамо порученья княжие пускай иные исполняют. А то ить Ярополк-от твой даже с отцом твоим проститься не приехал.

Много думал Ивор над словами материными и понимал: права она! Хватит ему без конца в седле трястись! Волости обильные есть, отроки свои, тиуны, людины, закупы, холопы. За годы службы покойный отец много и от князя получил, и богатство приобрёл немалое за время походов. Всё это так… Но хотелось створить что-либо доброе, чтоб не только для себя и для семьи, но и для иных… для всей земли Русской. Потому, когда молвил ему и другим князь Владимир, что собирается он строить дорогу прямоезжую в дальнее Залесье, с радостью согласился. Но намерения сии пришлось на время отложить. Горе пришло в великокняжеский дом – в канун Рождества во Владимире-на-Волыни внезапно слёг и скончался в одночасье молодой сын Мономаха Роман.

В киевских княжеских хоромах царило безмолвие, сновали слуги в траурных одеждах. Сам Мономах, с лицом, землистым от горестных переживаний, видно было, с трудом удерживал слёзы в потускневших глазах и говорил тихим, но твёрдым голосом:

– Поручаю тебе, Василий Бор, молодшего своего сына, Андрея. Пусть займёт место Романа на Волыни. Опасное, разумею, место – сия Волынь, но без князя столь важную землю оставлять нельзя. Андрей мой молод вельми – шестнадцать лет всего минувшим летом стукнуло. Вот и будешь ему, Василий, наставником во всех делах. Знаю опыт твой, ведаю такожде – предан ты мне и сынам моим. Ещё знаю: умеешь ты козни ворогов наших разгадывать и упреждать лихие делишки их. Боярина Ивора возьми с собою. Поможет. И ещё… – Князь Владимир внезапно умолк, стиснул уста, опустил взор. Наконец промолвил чуть ли не шёпотом:

– Имею сведения: мой сын Роман был отравлен. И ты… вы вместях с Ивором… Разузнайте, кто в сём лихом деле виновен. Чую, тянутся следы в Польшу, ко князю Бесену…

Долго стоял Ивор посреди горницы, ошарашенный этим известием. Потом спохватился, отвесил великому князю поклон и вслед за Василием Бором поспешил в сени.

«Сколь тягостно терять ближних своих!» – Слёзы стояли в глазах вчерашнего отрока.

Вот княжич Роман. Был юн, полон надежд, мечтаний, имел красавицу-жену, дочь Володаря, получил богатый стол, и ничего нет! Всё ушло, исчезло в единый миг! Краткая болезнь – и кончина! Господи, почему так?! Это непостижимо для нас, смертных!

…В домовой княжеской церкви курился фимиам, священник читал заупокойную молитву, князь Владимир стоял на коленях со свечой в руке, без шапки, с седой головой. Уста его дрожали, но князь держался и почти беззвучно шептал вслед за святым отцом слова молебствия. Неотлучно рядом с ним находилась молодая сухая высокая женщина в монашеском платне – это была бывшая угорская королева Евфимия, дочь Мономаха и родная сестра почившего Романа. Возле неё стоял также облачённый в чёрные одежды малец лет пяти – сын Евфимии и покойного короля Коломана Борис-Конрад.

Плавно и торжественно лилось с высоты пение церковного хора. Тяжесть на душе Ивора от всего этого ещё сильней усугубилась. Не выдержав, молодец всхлипнул и, стыдясь своих слёз, решительно поворотил к выходу. Понемногу успокоился он и отошёл от горестных размышлений только в дороге.

…Впереди в солнечных лучах показались, наконец, уже хорошо знакомые Ивору стены Владимира. Кони пошли веселее, громче заскрипели полозья возков. Вскоре отряд дружинников уже въезжал в городские ворота.

Тело умершего Романа ко времени их приезда уже отправили в Киев для похорон, и Василия Бора с Ивором встретила в княжеских хоромах гнетущая тяжёлая тишина. Неслышно скользили по горницам холопы, шептались по углам жёнки – сенные боярыни и прислужницы, хмуро ходил из угла в угол широкой палаты со слюдяными окнами юный князь Андрей. По щекам его разливался густой румянец волнения, он немного как-то жалобно даже посматривал на Василия, который старался держаться уверенно и всем своим видом показывал готовность поддержать молодого сына Мономаха, только что получившего первый свой в жизни княжеский стол, да ещё при столь трагичных обстоятельствах.

В сторонке, в дальнем углу палаты сидела молоденькая жена Андрея, половчанка, внучка старого Мономахова врага, хана Тогорты. У княгини были волосы цвета соломы и голубые, немного с раскосинкой глаза. Говорила она по-русски плохо и больше молчала, поддавшись общему царившему вокруг настроению скорби.

– Ты, княже, не бойся. Разузнаем мы вборзе, кто твоего брата сгубил! – обещал Андрею Василий Бор. – За всё получат лиходеи!

Князь Андрей лишь кивал в ответ с вымученной улыбкой. Покуда не понимал он, как будет здесь править, и целиком полагался на опыт Василия Бора и других сподвижников отца.

…Ивор не стал жить в княжеских хоромах, а расположился в маленькой каморе прямо внутри крепостной стены. Многие дружинники из свиты Андрея тоже разместились в таких помещениях, часто по двое-трое. Здесь покуда было тихо, но тишина была обманчива – это сын Дмитра прекрасно понимал.

В тот же вечер кто-то негромко постучал в дверь его каморы.

Худое бледное лицо молодого волынянина показалось Ивору знакомым, он стал вспоминать, и внезапно его осенило:

«Это же Арсений, тот самый, который нам со Владимиркой ход потайной указал!»

– Узнал тебя, Арсений! Гляжу, сказать мне что хочешь. Так молви, не страшись. Никто тут ничего не услышит.

– Да я что, боярин! Мне вот грамотку передать велено. Заутре за городом, на опушке лесной, ждать тя будут. Мужи важные, не простые. Больше ничего не скажу. Молчать велено. Да ты сам всё прознаешь заутре.

Сунув в руку Ивору клочок бересты, скрылся тотчас Арсений в темноте. Чуть слышно простучали шаги по крутой лестнице, ведущей на крепостной двор.

…В грамоте значилось то же, что сказал сыну Дмитра молодой волынянин. Не мешкая, Ивор поспешил к Василию Бору.

…Долго всматривался опытный воевода в процарапанные писалом на бересте уставные буквицы. Наконец сказал так:

– Надобно тебе ехать, Ивор. Возьмёшь с собой человек пять гридней. Больше не дам – как бы сии, – указал он на грамоту, – не испугались чего. Но я поблизости буду. Мало ли что. Но, по правде говоря, не думаю, что енто Бесен или ляхи какую гадость измыслили. Они втихушку, сторожко творить свои делишки тёмные станут. А тут… – Он пожал плечами. – Думаю, хочет кто тебе вести важные передать.

Воротившись к себе в камору, Ивор до утра не сомкнул очей. Тревожила его неизвестность завтрашнего дня.

Тишина царила на опушке густого леса, раскинувшегося по обоим берегам Луги. Вдали виднелись избы загородного села Зимино, курились белые дымки, слышался отдалённый лай собак.

Довольно долго Ивор и его немногочисленные спутники ожидали на краю леса назначившего встречу неизвестного. Собирались уже было езжать восвояси, когда вдруг с полуночной стороны показался отряд вершников. Впереди всех скакал на гнедом коне с долгой гривой всадник в обшитой парчой шапке с меховой опушкой и в дорогом вотоле, украшенном ярко блеснувшими на солнце самоцветами.

– Здорово, Ивор! – Сын Дмитра узнал во всаднике молодого Владимирко.

Они спешились и обнялись, как старые друзья.

– Вот позвал тебя, – заговорил Володаревич. – Хотел по-тихому, без лишних глаз и ушей с тобою потолковать. Отойдём-ка в сторонку.

Он отвёл Ивора вниз, поближе к речному берегу, сделал знак своим людям, чтобы оставались на опушке и никого к ним близко не подпускали, после чего начал негромкую толковню:

– Ведаешь, что князь Роман был отравлен? Сестрица моя Мария в слезах горьких к отцу воротилась, рассказала обо всём. Намедни учинил князь Роман пир, и были на том пиру двое братьев Жирятичей. Кто они таковые, ты, может, и не знаешь. Мне же известно, что вороги наши сии бояре. Отец ихний, Жирята, прихвостнем был покойного Святополка, отца Бесена. И вместях с Бесеном ездил он в Угрию к королю, уговорил его на Перемышль рати двинуть. А после, когда разбил отец мой рать угорскую на Вагре, попал сей Жирята в полон, и отец мой повелел его казнить за перевет. Вот с той поры сыны Жирятины и вынашивают планы, как бы за смерть его отплатить. До отца моего дотянуться не сумели, дак до князя Романа смогли. Старший из сих Жирятичей ныне в ляхах живёт, изредка на Волыни появляется. Волости у его под Люблином. А молодший, Иван, хоромы имеет во Владимире. Вот, думаю, сии Жирятичи, может, сами, а может, по указке Бесена или самого Болеслава Польского, князя Романа и извели. О чём я тебе тут, Ивор, говорю, никому, окромя воеводы Василия Бора, не сказывай. А Жирятичей я бы вам советовал схватить да выведать под пыткою, как сие злодейство створилось. На дыбе, Ивор, у любого ворога язык развяжется. Уразумел?

– Уразумел, – только и ответил сын Дмитра.

Владимирко хитровато подмигнул ему, ухмыльнулся и внезапно спросил:

– Ты Юдиту, угринку, помнишь, не забыл? Сохнет по тебе девица сия. Послал бы сватов, оженился бы. Негоже тебе, боярину, в бобылях хаживать.

– Подумаю, княже. А Юдиту помню, конечно. Как такую красу позабудешь! Вот на Волыни дела справим, тогда, – Ивор впервые за долгое время улыбнулся.

– Ну вот и добре. Будет кто вопрошать, скажешь: о Юдите, мол, баил со Владимиркой.

Галичанин снова хитровато улыбался и подмигивал.

На том молодые люди и расстались. Владимирко со своими людьми поспешил за реку и вскоре скрылся в полуденной дали за окоёмом, Ивор же поспешил воротиться в город.

После, уединившись с Василием Бором в одной из горниц княжеского дворца, рассказал он старшему товарищу о братьях Жирятичах.

– Полагает князь Владимирко, что Жирятичи енти повинны в смерти Романа, – заключил сын Дмитра.

Василий Бор, выслушав его со вниманием, ответил так:

– Не столь всё тут просто, друже. Оно, конечно, проверить надобно. Но ты пойми, Жирятичи – враги давние Владимирки и отца его, князя Володаря. У него с сими боярами личные счёты. И хотелось бы Владимирке их сгубить. Вот пото он и молвит тако. Нашими с тобой руками расправиться с недругами своими мечтает. И ты бы, Ивор, особливо молодцу сему не верил. Лукав он. В любом деле свою выгоду ищет. А кто воистину в гибели князя Романа виновен, то мы выясним. Ступай и подумай над словами моими. А за Жирятичами, что ж, следить я велю покудова.

Исполненный переживаний, смятения, воротился Ивор в свою камору. Да, воевода Василий Бор, наверное, был прав, но и Владимирке тоже хотелось верить, думалось, что искренняя у них дружба и что не держит сын Володаря за спиной нож.

…Потекли медленно день за днём. Понемногу привыкал к новому своему положению юный князь Андрей, обжился в своей каморке и Ивор.

Впрочем, скоро произошли в жизни молодого сына воеводы новые события.

Толстомордый чернобородый боярин в дорогой ферязи с золотыми застёжками и высокой меховой шапке явился к Василию Бору однажды поутру. Ивор как раз был в этот час у воеводы. Обсуждали, как наладить сторожу на пограничье с Польшей. Неспокойно было на Волыни, то и дело совершали лихие набеги на деревеньки на берегах Буга неугомонные шляхтичи. Уводили скот, захватывали и людей.

Боярин, обведя строгим взглядом из-под густых бровей их обоих, представился:

– Иван Жирятич аз есмь, боярин набольший!

– С чем прибыл к нам, боярин Иван? Аз Василий Бор, воевода князя Владимира Мономаха! А енто – Ивор, сын покойного воеводы Дмитра.

– А прибыл аз с тем, что отыскали люди мои одного ляха, слугу князя Ярославца. По повеленью князя свово и Болеслава, владетеля польского, подложил он князю Роману в пищу яд, – объявил Жирятич.

– Откуда ведомо сие? – спросил Василий Бор. – И что то за лях?

– Приведу его нынче к тебе, воевода. А сыскали его люди брата моего в Люблине, признали. Ну, он всё и выложил тотчас. Аж зубы от страха стучали. Мы же, братья Жирятичи, князю Владимиру Мономаху верны. Знаю, болтают люди на Волыни об нас всякое. Мол, отец наш переветник был. Да токмо то дела прошлые, отец же наш давно головы лишился.

Говорил Иван Жирятич густым басом, было ему на вид лет чуть более тридцати, держался уверенно: видно, знал себе цену.

Воевода приказал привести пойманного ляха в подвал, сам спустился к нему, долго говорил о чём-то с глазу на глаз, после поднялся обратно в горницу, промолвил Ивору и Жирятичу:

– Думаю, раскрылось сие дело тёмное. Грамоту в Киев тотчас направлю. Поедешь ты, Ивор. Тебе же, Жирятич, и брату твоему низкий поклон. Помог.

Позже, когда боярин Иван уже покинул княжеские хоромы, Василий Бор сказал Ивору:

– Помни, друже, николи не забывай: сын за отца не отвечает. И Жирятичи, думаю, за Бесена с Болеславом держаться не будут. Покойному князю Святополку были они верны, да, но сынку его бесноватому, как видишь, служить не хотят. Да и у ляхов, друже, далеко не все Болеславовы приятели. А что я тебе про Владимирку молвил, то запомни. Угринка Юдита коли тебе люба, что ж, женись, сватов засылай. Но со Владимиркой осторожен будь. Лукав и непрост вельми сей Володарев отпрыск.

Запомнил сын Дмитра мудрые слова воеводы. Мчался он по дороге в Киев, пустив скакуна рысью и привязав к нему второго, поводного коня, и сокрушался о том, как же он ещё молод и неопытен.

Впереди ждали юношу важные дела.

Морщинистое, в глубоких складках на челе и окрест глаз, каких-то безжизненно-тусклых, лицо Мономаха вызывало у Ивора глубокую тоску и печаль. Он старательно отводил взор в сторону, когда говорил о братьях Жирятичах и отравлении Романа. О Владимирке умолчал, подумав, что может Мономах разгневаться на него за ложный донос, тогда как в будущем лукавый Володаревич способен будет достичь немалой власти и не забудет, кто о нём молвил худое. Да и Юдита… Спору нет, красна сия девица и высокородна, но с Людомирой, конечно, не сравнится. Но ведь, в конце концов, пора бы ему, сыну воеводы Дмитра, позабыть сию разбойницу. Может, и не увидит он её более никогда в жизни.

Мономах оборвал мысли Ивора, промолвив:

– Вот каков Ярославец. Не побрезговал ради глупой мести и убивством. Что ж, доберусь я до его! А не успею коли, сыны мои с им разберутся. Покуда час тот не пробил! С Глебом Меньским сперва сладить надобно! Презрел сей хищник уговор наш двухлетней давности, снова за старое принялся. Ршу разорил, под Смоленском деревни в пепел обратил! Даже новогородские волости жёг и грабил, лиходей! Вот сперва с им…

Великий князь не договорил. Вздохнув, тяжело поднялся он со стольца и поковылял, сгорбившись и опираясь на узорчатый деревянный посох, к дверям горницы. Зашуршало чёрное тафтяное платно.

Обернувшись, Мономах сказал застывшему посреди палаты Ивору:

– Стар я, отроче, стал. Сам в походы, на рати не хаживаю теперь. Мстислава свово на Глеба послать порешил. Думаю, управится он со Всеславичем. А для тебя… Для тебя иное дело у меня будет. Вот съездишь в волости свои, приглядишь за всем, тиунов назначишь, а после… Измыслил я дорогу прямоезжую торить из Киева в дальнее Залесье, чрез леса вятичские. Остроги, крепостцы повсюду на сём пути поставить. Чтоб любой купец али кто иной без опаски мог в обе стороны ездить. Давно хотел сим заняться, да то набеги половецкие, то крамолы княжьи мешали. Ныне же, думаю, настал час. Вот и будешь, Ивор, за строительством сим приглядывать. Ратников тебе дам для охраны, ну и древоделей добрых, плотников. Мосты, гати чтоб возводили. К Давиду и Ольговичам послано уже, тоже чтоб людей дали. Тако вот, Ивор. Горе горем, а дела делать нужно.

…После разделил Ивор с князем трапезу. Рядом со Владимиром находились его супруга, дочь Евфимия и маленький Борис-Конрад. Вкушали рыбу, овощи, за столом говорили мало. Мерцали в горнице хоросы, тлели на поставцах лампады.

Обед с великим князем был для Ивора великой честью, но понимал вчерашний отрок, что обязан был этим целиком заслугам покойного отца. Потому и чувствовал себя неловко, и молчал насторожённо, и вздохнул с немалым облегчением, когда наконец покинул княж двор.

Опять рысью скакали кони. Спешил Ивор в свою волость на пограничье Переяславской и Черниговской земель.

Сошли с необозримых просторов Русской равнины белые снега, зажурчали весело ручьи, с грохотом рушились на полноводных реках льдины, превращаясь в мелкое крошево, а затем тая, исчезая в бурлящих водных пространствах. Десна, Днепр, Припять, Сейм разливались широко, затапливая окрестные низины, взрываясь пенными волнами у подножия холмов, руша хрупкие мосты и делая невозможными переправы. Но Мономахов мост у Вышгорода устоял, по нему Всеволод-Кирилл с небольшим отрядом дружины переправился на Правобережье и вскоре достиг стольного Киева.

Пустив коня шагом, князь долго всматривался в свинцовые купола и золотые кресты городских соборов, невольно восхищался каменной красотой одноглавых Туровой и Михайловской божниц на Подоле, щурил глаза от сверкания златых луковиц Михайловского собора, радовался розовыми красками надвратной Троицкой церкви Печерского монастыря. И терема княжеские и боярские все расцвечены были киноварью и златом, и вся жизнь этого огромного города, соперника самого Царьграда, казалась ему иной, совсем не такой, как в Севере или в Чернигове. Как будто и помыслы людей, и дела их здесь должны были быть выше, ясней, значительней, чем в любом другом месте на Руси.

«Вот если бы мне достался киевский стол, я бы…» – вертелась в голове шальная мыслишка.

Потом, по спокойном размышлении, он, Всеволод-Кирилл, конечно же, лишь усмехнулся бы в ответ на свои мечтания, но сейчас… Солнце заливало светом город, голубел Днепр внизу, у подножия холмов, развевались стяги на башнях. Завораживали, вдохновляли на большие дела такие картины. И подумалось: да разве таким, как Бесен или Глеб Всеславич, понять эту красоту! Мелки они, сии князьки, и помыслы их ничтожны в сравнении с этим великим городом, со всей этой великой землёй. Способны они лишь гадить, жечь, рушить, а созидать… Нет! И правильно поступил он, сын Олега, когда не согласился на уговоры ляшского и угорского посланников! Не такие нужны ему соузники, не такие друзья!

В Андреевском монастыре, в палатах игумена Григория, куда и направил стопы Всеволод-Кирилл, царила благочинная тишина. Заканчивался Великий пост, скоро наступит светлый праздник Пасхи, монахи долгие часы проводили в молитвах, а некоторые и вовсе уходили в затвор, в подземные пещеры, и почти не прикасались к пище, разве что воду да краюху чёрствого хлеба с собой брали.

Игумен Григорий, всё такой же щуплый, худой, с начинающей седеть узкой бородой, совсем не изменился за четыре года после предыдущей их встречи.

Сели старые приятели на лавки друг супротив друга, повели неторопливый разговор. О многом предстояло перетолковать сим мужам, многое волновало их.

Григорий знал больше северского князя о последних событиях на Руси, благо часто бывал и у Мономаха в тереме, и у митрополита. Ровным негромким голосом он неторопливо повествовал:

– Прошлым летом у ромеев преставился император Алексей Комнин. Престол в Царьграде занял сын еговый, Иоанн. Прозвище сей Иоанн имеет – Мавр. Видно, смугл вельми, яко сарацин, потому. Мать свою и сестру Анну постриг сей Иоанн в монахини, ибо хотели енти жёнки посадить на стол мужа Анниного, Никифора Вриенния. Бают, Иоанна старались к умирающему отцу не пустить, но всё ж таки пробрался он к нему и получил от императора Алексея благословение на царство. Дак вот: сей Иоанн к нашему князю Владимиру послов направил. О мире толковали, но города по Дунаю, Доростол и иные, отдавать ромеи не хотят. Долго спорили, но в конце концов к согласию пришли. Передал новый император князю Владимиру много ценностей, и среди прочих – скипетр и яблоко державное – символы власти вышней. Вроде как ровней себе почитает отныне он князя киевского. Ну и нашей обители кое-что от ромеев перепало. Потиры златые, ризы многоценные святительские император в дар прислал. И ещё. Молодшую Мстиславову дочь за одного из царевичей ромейских сосватали.

– Это которую? – спросил, хмуря чело, Всеволод-Кирилл.

– Евпраксию. Но покуда малы оба они – и невеста, и жених, потому отложили свадьбу на два года.

Всеволод-Кирилл молча кивнул. Не нравилась ему активность Мономаха и его сыновей в отношениях с Ромейской империей. Прежний базилевс, Алексей Комнин, держал сторону покойного князя Олега. Помог ему, тогда жалкому изгнаннику, вернуть Тмутаракань, давал деньги, оженил на греческой аристократке. С Мономахом же базилевс Алексей воевал за города дунайские, и воевал успешно. Где силою одолевал, где хитростью. Но времена меняются, и нынешний владетель Царьграда, выходит, с Мономахом решил иметь мир и соуз. Это было Ольговичу не по нраву. Возводил он очи горе, вздыхал тихо, но озабоченности своей игумену старался не показывать.

Быстро перевёл он разговор на другое:

– Слыхал я, снова Глеб Меньский бузит. Нападает на волости смоленские и новгородские, людей в плен хватает.

– Тако и есть. Вот князь Владимир и послал на Меньск рать во главе со Мстиславом, тестем твоим. Зимой ещё ушли ратные в поход. И, слыхал я давеча в хоромах княжьих, взял Мстислав Меньск штурмом, а Глеба полонил и в Киев везёт.

Всеволод-Кирилл резко вскинул голову. О пленении меньского владетеля он ещё ничего не знал.

«Вот так. Допрыгался, доклевался чужого зерна петушок!»

Было и некоторое сожаление, и неприязнь ко Глебу. Надо же так себя вести! Али не понимал, что гордыня непомерная и злоба, кроме гибели, ни к чему доброму привести не могут… А вот если бы он, сын Олега, оказался на месте Глеба? Как бы он себя повёл? Но разве его нынешнее положение многим отлично от Глебова?! Но он постарался не враждовать, но соузиться с сильным сейчас киевским князем. Вот даже внучку его взял в жёны, сына родил. А Глеб? Вспомнил Всеволод-Кирилл злобный взгляд меньского владетеля тогда, в лагере Мономаха, его волчий оскал. Таких, как он, не проймёт никакой добрый совет. Родовая полоцкая гордыня, и ещё с молоком матери впитанное – мы, внуки Рогволода, дети Всеслава, вам, потомкам Ярослава Старого, супротивники, вороги. Мы – не вы! Мы – иные! И с вами нам не по пути. Пусть хоть и супруга у меня – племянница Святополка, правнучка родная Ярославова – всё одно!

Ещё раз подумал сын Олега, что верно поступил, ничего не ответив на предложение о соузе с Глебом и Бесеном.

«У меня – своя игра! Свои заботы. Соузники – да, нужны, и сейчас, и в будущем. Но не такие, как вы, волки бешеные!»

С виду холоден, расчётлив, послушен воле старших был Всеволод-Кирилл. Порой в душе всё кипело, хотелось вырвать из ножен саблю и броситься во главе дружины, согнать с черниговского золотого стола старика-дядю. Но что потом? Сидеть в осаде, покинутому всеми, а после бежать, скрываться в вятичских дебрях (ибо не удержать ему тогда ни Чернигова, ни какого иного, пусть малого, городка в Северской земле) или разделять участь того же Глеба Меньского? Нет. Терпение, выдержка, поиск обходных путей. И ожидание… Он смеет надеяться, что будет оно недолгим. Хотя всё в руце Божьей.

…Заночевал Всеволод-Кирилл в хоромах Григория, на следующий же день думал он побывать у Мономаха.

Рано поутру разбудил Всеволода-Кирилла весёлый звон колоколов. Через Золотые ворота входила в стольный город победоносная киевская дружина. Развевались на ветру стяги с Михаилом Архангелом на небесно-голубом фоне и алые с ликом Спаса. Впереди на статном белоснежном коне ехал князь Мстислав. Начищенные до блеска доспехи сверкали на солнце, остроконечный шелом с золочёным ликом Феодора Стратилата производил впечатление величия и несокрушимой силы.

Следом за князем держались воеводы и старшие дружинники. Вот старый Иванко Козарин, вот Ольбег Ратиборич, Станислав, Иван Войтишич, вот везут большую телегу, а на ней… Не сразу признал Всеволод-Кирилл в этом облачённом в рваное рубище седатом человеке со всклокоченной бородой, с пылающим неистребимой ненавистью звериным взглядом Глеба Меньского. Охраняли его пешие дружинники с копьями в руках, везли, яко льва али волка дикого, пойманного на охоте в пущах.

Не по себе стало сыну Олега. Отошёл он от окна на верхнем жиле игуменских палат, наскоро простился с Григорием, поспешил на княжеский двор к Мономаху.

…Горели хоросы и свечи в огромных подсвечниках. В горнице было душно от множества людей. Князь Владимир Мономах, сменивший чёрные одеяния на серебристую парчу, восседал в мягком кресле во главе долгого стола. Рядом с ним находились сыновья и ближние бояре. Рынды в багряных кафтанах с бердышами в руках застыли по обе стороны трона. Двое ратных с копьями втолкнули в горницу звенящиего цепями Глеба.

– Поиман еси, Всеславич! – сказал Мономах тихо, но так, что по спине Всеволода-Кирилла пробежал змейкой холодок.

– Отныне лишён ты волости своей и всажен будешь в темницу. Будешь сидеть в оковах тяжких, яко клятвопреступник, изменник слову своему и враг всей земли Русской. Ибо грабил ты, стойно тать ночной, проливал кровь невинных, в полон людей русских продавал. Не будет отныне тебе прощения, не будет к тебе жалости! – торжественно изрёк великий князь.

– Ненавижу! – прохрипел, извиваясь змеёй и тщетно пытаясь освободиться от крепких объятий стражей, Глеб. Страшен был он в злобе своей дикой, но вместе с тем и ничтожен, мал, ущербен.

Всеволод-Кирилл это хорошо понимал, глядя на размётанную бороду, красные воспалённые глаза, скривившийся от тупой ярости рот пленного крамольника.

В разговор вступил князь Мстислав:

– Отныне Меньск и прочие города княжества твоего, Глеб, переходят в волость киевского княжения. Сыны твои, Ростислав, Володарь и Всеволод, бежали в Литву и к ляхам. Одному только молодшему сыну твоему, Изяславу, вместях с матерью его, княгиней Анастасией Ярополковной, оставили мы с отцом моим во владение малый городок, Изяславль. Ибо не звери мы какие, не вороги супруге твоей.

Глеб молчал, кося по сторонам злобным взглядом.

– Уведите его! – приказал властно Мономах.

– Ненавижу! – рявкнул снова Всеславич, заскрежетав зубами от злости.

Снова зазвенело железо. Вывели пленника стражи из горницы, поволокли в тёмное подземелье.

«Живым, верно, оттуда не выйдет», – подумал Всеволод-Кирилл.

На душе было и неприятно, и грустно, и тоскливо.

…После на хорах собора Софии внезапно столкнулся Ольгович с княгиней Еленой Ясыней. Оба они некоторое время стояли, поражённые неожиданной встречей. Княгиню сопровождали две молодые боярыни, а также два гридня, смуглолицые, с роскошными усами: по всему видно, аланы. На сей раз жена Ярополка не испугалась, не вскрикнула, не метнулась в сторону. Уверенно, без страха смотрела она на Всеволода-Кирилла. Одежды боярынь переливались парчой, тогда как сама Елена облачена была в простую тёмную свиту. Голову и плечи её покрывал тёмно-синий мафорий.

Три года уже минуло со времени свадьбы их с Ярополком, а всё не получалось у ней родить ребёнка. Потому, наверное, и одета она так, и в очах сквозит некое безразличие. Хотя по-прежнему расплёскивается сия аланка красотой. Да что там, казалось сыну Олега, что стала она ещё красивей, чем раньше.

«Поди, молилась, испрашивала у Господа, дабы даровал ей сына», – решил Всеволод-Кирилл.

Он первым нарушил молчание.

– Рад видеть тебя, светлая княгиня Елена, в добром здравии, – промолвил он.

– Здравствуй и ты, – прозвучал тихий ответ.

От голоска сего захолонуло сердце Ольговича.

«Боже, боже! Есть ли на белом свете то, что можно было бы сравнить с этой красотой?! И почему, почему она не моя?!» – в очередной раз простучало в голове.

Он заговорил, сам не зная зачем:

– Был в палате у князя Владимира. Видел пленённого Глеба Всеславича. Не каялся Глеб в грехах, злобой пылал.

– Бог судья ему! – неожиданно резко и строго заметила аланка. – Что о нём говорить?!

– Воистину, – поддержал её Всеволод-Кирилл. – Не будем о нём больше. Скажу о себе. Как видишь, я совсем не страшен и не враждебен тебе и твоим близким.

– Буду с тобой откровенна, – заявила княгиня Елена. – Полагаю, ты просто умней князя Глеба. И дружба твоя с моим супругом и его братьями – это дружба на время. Хотя… мне трудно понять твои помыслы. У тебя есть стол княжеский, жена – дочь Мстислава. Наконец, у тебя есть сын, тогда как я не могу родить. В этом моя беда.

– Удел мой несравним с теми, что имеют твой муж, его старший брат и отец. Понятно, что мне хочется большего. Но враждовать с тобой я не желаю и не буду. Впрочем, далеко не всё в нашем мире зависит от нас и наших желаний. А что до чад… Всё в руце Божией! Ты только не впадай в отчаяние!

Он замолчал, прикусив губу. Немного досадно стало, что так раскрыл он перед этой красавицей свои мысли. Ведь она, по всему видно, умна и об их разговоре может сказать и Ярополку, и Мономаху. И тогда… Они станут следить за каждым его шагом. Как бы сего не хотелось…

Какое-то короткое время они стояли и смотрели друг на друга, Всеволод-Кирилл – с обожанием и лаской, Елена – с некоторым удивлением и сомнением. Затем, оглянувшись на своих спутниц, молодая княгиня промолвила:

– Мы пойдём. Свидимся.

Она пошла вниз по лестнице. Всеволод-Кирилл глянул с тоской ей вслед и поспешил в другую сторону.

Ночью она приснилась ему, сон был странным, во сне Елена почему-то была его женой и поднесла ему завёрнутого в пелены ребёнка.

«Это наша с тобой дочь. Имя ей – Звенислава. Пускай же звенит слава о её красоте по всей Руси и по иным землям», – слышит он её нежный, так хорошо знакомый голос.

Душу охватывает восхищение, сын Олега чувствует, что он счастлив, как никогда ранее, но затем он просыпается, весь в поту, и понимает с досадой, что это был всего лишь сон и что ждут его вновь привычные земные дела и заботы.

Опять спешил северский князь в покои Мономаха.

Сидели в главной горнице киевского дворца втроём – Мономах, Мстислав и Всеволод-Кирилл. Служки развернули и разложили перед князьями на столе большой лист пергамента. На нём изображена была часть Русской земли от Переяславля и Киева до дальнего Залесья. Кружками помечены малые сёла и деревни, стенами и башнями крепостными обозначены города, синими линиями – реки, чёрными – наезженные пути.

– От Чернигова пойдёт путь на восход, берегом Десны, потом – вдоль Сейма до Путивля, – говорил Мономах, проводя перстом по пергаменту. – Чрез Десну переправу наладим возле Сосницы. От Путивля же поведём шлях на полночь, чрез Севск и далее, чрез земли вятичей, через Корачев, оттуда – к истокам Оки, потом сквозь Шеренский лес, выйдем к Лобынску, а тамо уже Залесье начинается, сёла богатые, городки.

– Это сколько же вёрст? – Всеволод-Кирилл задумчиво почесал затылок. – От Чернигова до Путивля без малого двести, оттуда до Севска где-то сотня, да до Корачева полторы, и до Шеренска столько же. А от вятичей, от Оки до Суздаля и того более. Не на одно лето работы будет.

– Да, сыновец, долгое и многотрудное сие дело, – согласился с двухродным племянником Мономах. – Но начинать его надобно. Чтоб без опаски могли и торговые люди, и послы ездить. И чтоб разбойники лихие из чащоб не нападали, грабёж и смертоубийство творя.

– Ратных дашь, стрый? И древоделей? – вопросил Ольгович.

– Дам, но и ты в стороне не оставайся с братьями. Тож и воинов, и плотников добрых собирай. Такожде в помощь вам выделю паренька одного, сына воеводского, Ивора. Уже с ним об том говорил. Отец его верно мне служил, мыслю, сын в отца пошёл.

– Ивор мне хорошо известен. Худого ничего о нём не скажу. Только вот братьям моим не люб этот боярчонок. Родитель наш с отцом его враждовал.

В лице Всеволода-Кирилла читалось глубокое сомнение.

– Может, не его? Кого другого дашь?

В разговор вмешался молчавший доселе Мстислав.

– Ты, Кир, старшему бы не перечил, – заметил он. – Думаю, отцу моему, князю Владимиру, виднее, кого на работы сии поставить.

Всеволод-Кирилл смолчал, хотя внутри у него всё заклокотало от негодования.

«Что я вам, подручный какой, слуга?! Князь я и такие же права, яко и вы, имею! Что уселись вы в Киеве, дак то по недоразуменью! Дед мой Святослав старше твоего, Мстиславка, был, и ранее его стольный держал!»

Сдержался, промолвил только:

– Как бы братья мои с Ивором этим не перессорились.

– Ты – старший! Что, не в силах братьев своих меньших унять?! – довольно резко ответил ему Мстислав.

– За каждым шагом их не уследишь. А впрочем, – Всеволод-Кирилл махнул десницей, – дело ваше. И серебро ваше, хоть и моё тоже, ясно дело, на строительство пойдёт. Об опасениях же своих я вам сказал. Нынче же поеду мастеров добрых собирать на Черниговщине, биричей разошлю по городам и весям. Дорога прямоезжая, воистину, всем нам нужна.

Мстислав сделал знак одному из отроков у себя за спиной. Вскоре на столе перед Ольговичем появилась цветастая шёлковая тряпица. Развернув её, Мстислав показал Всеволоду-Кириллу ярко сверкнувшие в свете хоросов золотые колты.

– Дочери моей Агафье дар. Передашь: вельми любит её отец.

В чёрных глазах Мстислава читал Всеволод-Кирилл прежние сомнения и подозрительность.

Даже недавнее рождение внука не убедило Мономахова первенца в добрых намерениях Ольговича. После он провёл северского князя в подземелье, где в каменной темнице за решёткой томился пленный Глеб Всеславич.

– Вот какова участь крамольничья. Запомни сие, Кир. И братьям своим скажи, – с едва скрываемой угрозой в голосе промолвил Мстислав.

Хмуро взирал Всеволод-Кирилл на измождённое, изрытое морщинами лицо бывшего меньского владетеля.

Ответил он Мстиславу так:

– Всеславичи – общие наши вороги. Издавна на наши земли метят.

– Оно тако. – Мстислав впервые за время их встречи изобразил на лице некое подобие улыбки.

Постояли трёхродные братья некоторое время у клети, в которой сидел Глеб. О чём думал князь Мстислав, Всеволод-Кирилл не догадывался. А меж тем мечтал первенец Мономаха подчинить своей воле, своей власти всю Полоцкую землю. Не смогли это сделать ни прадед его, ни дед, ни отец. И хотелось ему прибрать к рукам богатые земли по Западной Двине, но и понимал Мстислав: дело это многотрудное и долгое. Отца – того волновало сейчас другое. Дорога в Залесье – вот что занимало мысли старого Мономаха. Мстислав чаял иного и с сомнением посматривал на Всеволода-Кирилла. Поддержат ли он и остальные Ольговичи его начинания? Может, потолковать с Агафьей? Нет, дочь стала какой-то холодной и словно чужой ему после рождения Святослава. Тогда… придётся покуда подождать с сим. В конце концов, первый шаг на Полочанщине Мстислав сделал – захватил самого лютого супротивника, закопёрщика всех смут. Остальные Всеславичи перепугались, слали гонцов с мирными грамотами. Но так ли будет после? Может, зря отдал он Изяславль сыну и вдове Глеба? По-иному было нельзя… Сейчас нельзя. Растут свои сыны, им тоже нужны будут волости.

Гнал от себя беспокойные мысли князь Мстислав. Сперва здесь, в Киеве, надо было ему утвердиться.

…Следующим утром Всеволод-Кирилл покинул стольный град. Вроде ничего плохого с ним не створилось, но душу грызла горечь. «Доколе мне в подручных у Мономаха ходить?! – вопрошал он и сам себе отвечал: – Мономах не вечен. Не будет его, всё станет на Руси по-иному».

Старался убедить себя, успокоить мятежную душу, но, вспоминая твёрдые слова и недобрые взгляды Мстислава, сильно сомневался в верности своих надежд.

Медленно, шаг за шагом, верста за верстой, но продвигались строительные работы. Вымостили брёвнами сосновыми подъезды с обеих сторон к Путивлю, затем стали расчищать от леса и торить широкий грунтовый шлях на север, через земли северян. Поначалу работа спорилась, но чем дальше шли древоделы и охранявшие их ратники, тем гуще становился лес вокруг. Преграждали пути огромные дубы со стволами в три и более обхвата, сменяли их могучие сосны с вдающимися высоко в небо кронами, с толстыми ветвями, будто шеи сказочного змея. Порой встречался густой ельник, такой, что продраться через него человеку и то было сложно. Но стучали без умолку топоры. Топкие болотистые места старались обходить стороной, потому дорога здесь часто петляла, извивалась, уходила то в одну, то в другую сторону.

Вечерами путники расставляли вдоль дороги походные вежи, разводили костры, готовили пищу, запасы которой везли с собой или брали в окрестных сёлах, когда те попадались им на пути.

Через реки, коих в окрестных краях имелось великое множество, прокладывали мосты. Всеволод-Кирилл назначал возле каждого такого моста мытника, обязанностью коего являлся сбор провозной дани с проезжих. Строителям мостов полагалась с жителей окрестной общины пошлина по ногате[156] за каждые 10 локтей моста. Если же приходилось чинить старый мост, то брали по куне за один пролёт, еды же разрешалось строителю с сопровождавшим его отроком брать в сёлах при этом сколько угодно.

Это когда рядом были земли, принадлежащие какой-либо общине – верви. Но чем дальше углублялись они в леса, тем меньше встречалось на пути поселений. Приходилось князьям платить куны и ногаты из своих скотниц. Средств ни Ольговичи, ни Давид Черниговский, ни Мономах и его сыны не жалели, понимали они, сколь важное делают дело.

Молодой Ивор во главе отряда Мономаховой дружины постоянно сопровождал строителей. Иной раз приходилось ему и самому таскать здоровенные брёвна, но всё же главной его задачей была охрана. И если в северских волостях было безопасно, то после Севска, в местах, где начиналась земля вятичей, стало тревожно.

Вечерами и ночами поначалу всякий звук пугал Ивора, но со временем он привык и к уханью совы, и к отдалённому вою волков, и к обычным лесным шорохам. Наряжал вокруг лагеря сторожу, сам перед сном проверял каждого ратника, наказывал быть внимательным. Чужие края, чужая земля, чужая жизнь текла вокруг. Помнил сын воеводы Дмитра и о татях жестоких, и о диких язычниках, и о зверье лютом.

Ольговичи и их люди держались немного в стороне от Ивора. Обычно только у костров и собирались вместе, обменивались соображениями, куда вести путь дальше. Князь Глеб ускакал в Стародуб, Игорь остался в Севске, и до Корачева из Ольговичей добрались только Всеволод-Кирилл и тринадцатилетний Святослав, для которого это был первый в жизни поход.

Частым гостем у Иворового костра стал в последние дни старый знакомец Пётр Ильин. Вот и на этот раз, когда остановились они на крутом берегу над речкой Жиздрой, появился он, вынырнул из темноты, деловито расстелил кошму, сел рядом с Ивором, скрестив ноги. Отблески огня выхватывали из мрака долгую седую бороду сотника.

Начал Пётр Ильин говорить спокойным ровным голосом, спросил Ивора:

– Скажи-ка мне, друже, вот ведаю, есь у тя сестра, Татьяна. Сколько ей лет нынче исполнится?

– Тринадцать.

– Выходит, невеста уже. И собою красна. В мать выдалась. Вон экая краса боярыня Ольга. Может, Ивор, жениха сестрице твоей сыщем. А то вот у меня сынок молодший, Павел. Шестнадцать лет парню.

– Подумать надобно, воевода. Такие ить дела в одночасье не делаются, – уклончиво отозвался Ивор. – Хотя предложенье твоё вельми для меня лестно. Знаю тебя хорошо, выручил ты меня, спас от полона тогда, в Друцке.

– Ты как домой воротишься, с матерью своей перетолкуй. Ежели что, сосватаем твою Татьяну, обручим, а потом и свадебку сыграем.

Предложение Ильина Ивору понравилось. Одно только останавливало его: мала сестрица, не рано ли ей под венец идти?

Пётр постарался сомнения своего молодого товарища развеять:

–Оно ить не сразу будет. Сперва сваты, потом с сынком моим сам встретишься, поглядишь, после обручения тож какое-то время пройдёт. А там и сестрёнка твоя подрастёт. Мыслю, не последний я человек у князя Всеволода на службе. Будет Татьяна у княгини северской ближней боярыней. Да и в вено[157] немало чего я выделю. Так что подумай, Ивор, крепко подумай.

Оба они умолкли. Глядели с кручи на едва видную далеко внизу в серебристом свете месяца рябь Жиздры, слушали свист лихого ветра в ушах и тихое потрескивание сучьев в костре.

Вступала в свои права очередная беспокойная ночь у них на пути.

В стан Ольговичей зачастили скорые гонцы. Передавали вести от братьев родных и двухродных, от бояр ближних, от доброхотов из соседних княжеств. Ко всему этому Ивор привык и не удивлялся. Понимал он одно: старается Всеволод-Кирилл находиться в курсе всех событий, какие происходили в Русской земле. Также понимал, что у этого князя с почти всегда спокойным лицом и плутоватым взглядом дальние, большие намерения. И ещё – что в далекоидущих планах старшего Ольговича отведена ему, Ивору, немалая роль.

Стоял сентябрь. В лесах желтели берёзы, отливали багрянцем осины. Было красиво, воздух напоён был свежестью, становился прохладным, иной раз тучи находили, поливали дожди.

Очередной гонец на запалённом коне прискакал ночью, с трудом сполз с седла; шатаясь от усталости, ввалился в шатёр Ольговичей. Вскоре княжеский гридень позвал Ивора и Петра Ильина к Всеволоду-Кириллу.

В шатре было тепло, горел очаг, на походных стольцах перед иконами светили лампады.

Всеволод-Кирилл, хмуря чело, объявил устроившимся на кошмах Ивору с Петром:

– Получил весть из Киева. В порубе помер князь Глеб Всеславич. Мне надо езжать в стольный. Тебя, Пётр, оставляю здесь за старшего. Доведите дорогу до берегов Оки. Скоро зима, холода настанут. Будущим летом, Бог даст, продолжим дело наше. Да, и брата Святослава с собою возьму. Поутру с малой дружиной отъеду.

Отправился Всеволод-Кирилл по уже проторённому шляху на юг, древоделы же и отроки продолжили строительные работы.

В самую глушь лесную забрались они спустя пару дней. Ни жилья человечьего не было вблизи, ни даже тропинок лесных. Только реки узкие и мелкие преграждали пути да болота топкие, кои приходилось обходить или мостить чрез них гати.

Иногда встречались им на пути высокие столбы, явно установленные людьми, а на них наверху подвешены были большие котлы или горшки с закрытыми крышками.

– Тут вятичи своих покойников хоронят, – объяснил Пётр Ильин. – Тела сжигают, а пепел в сосуды сии помещают и вешают на столбах. Таков поганский их обычай. Полтораста лет, почитай, как Русь крещена, а сии Христа не приемлют.

– Раз тут покойники, стало быть, и сёла их должны недалече быть, – промолвил, опасливо оглядываясь по сторонам, Ивор.

Пётр Ильин пожал в ответ плечами.

…Из густого ельника посыпались внезапно калёные стрелы. Пётр приказал всем ратникам немедленно спешиться и прикрыться щитами. Стрела со звоном ударила в умбон[158] щита Ивора, ещё одна запела, задребезжала, пробив кожаную обшивку и вонзившись в дерево ближе к краю щита. Заржал раненый конь, зазвенело вырванное из ножен оружие. Бросились дружинники в чащу, откуда летели стрелы. Выскочили на них некие в звериных шкурах, с добрыми мечами в руках. На некоторых были и булатные доспехи. Закипел в лесу яростный смертный бой.

Исполин в дощатой брони, с лицом, закрытым страшной волчьей мордой – личиной, оборуженный огромным двуручным мечом, бросился на Ильина. Отразил удалой сотник его удар, аж искры посыпались от скрещённого железа. Но исполин наступал, Ивору казалось, что аж рычал он от злобы, размахивая богатырским своим оружием.

Тем временем нападавшие, получив резкий отпор, стали поддаваться, отступать, рассыпаться розно, скрываться в чаще леса. Нескольких обезоружили, похватали, повязали, только великан в волчьей личине всё бился с Петром Ильиным. Ивор бросился на помощь сотнику, но Ильин остановил его, крикнув зычным голосом:

– Стой! Сам с сим управлюсь!

И вот уже рухнул от удара меча северянина исполин наземь. Как и нанёс сей молниеносный удар Пётр, Ивор не понял. Видно, смолоду постиг он добре воинскую науку.

Сорвал с лица супротивника сотник личину. Уставились на северянина серые волчьи глаза, рот перекосило от злобы, хриплую ругань изрыгали уста, светловолосая борода была всклокочена, по лицу струйками текла кровь.

Гридни стащили с исполина покорёженный шелом с подшлемником.

– Ранен в грудь и в голову. Здорово ты его зацепил! – осмотрев пленного, заявил походный лекарь. – Но, думаю, оклемается. Вон экий огромадный!

Меж тем Пётр Ильин стал вопрошать:

– Как тя звать? Почто вы на нас напали?

Молчал великан, лишь хрипел да косил злобно глазами по сторонам. Тогда стали дружинники вопрошать других пленников. Было их всего пять человек, стольких же во время боя потеряли ратные. Одного древодела убило стрелой, также двое отроков обрели смерть свою от вражьих стрел, ещё двое полегли во время схватки. Убитых нападавших лесовиков было намного больше.

Один из пленных ответил:

– Вятичи мы, из-под Шеренска. Жили мирно, охотой, ловлей рыбной промышляли. Своим богам поклонялись. Дани платили, возили в Дебрянск да в Корачев шкурки звериные. Пришёл сей, – указал он на исполина. – И с им людей оружных много. Сказал, будто идут на нас ратные, хотят дома пожечь и всех нас в рабство увести. Ну, мы оборужились, пошли тропами лесными, на вас и наскочили.

– Кто таковую глупость выдумал – домы жечь! – рявкнул Пётр Ильин, с ненавистью глянув на недавнего супротивника своего. – Не ты ли Волк еси, о коем добрые люди мне сказывали?! Грабишь купцов, хватаешь людей и в рабы их продаёшь?! Скольких ты и людишки твои жизни лишили?! Верно, не один десяток.

Великан злобно огрызнулся:

– Да пошёл ты, прихвостень княжеский! Нечего вам, северским, в наших лесах делать! Моя б воля, всех бы вас передушил, яко курей!

–Вот как, стало быть, враже! Ну что ж. Где село то? Далеко отсель?– обратился снова Ильин к вятичу.– Мы – не тати, не душегубы! Дорогу мы прямоезжую прокладываем чрез чащи и дреги[159] ваши. Чтоб любой человек мог без опаски из Залесья в Киев и в Чернигов ездить. И чтоб вот сия погань здесь не шастала и зло не творила! – Он качнул головой в сторону Волка.

– Вёрст семь будет, – отвечал ему пленный вятич.

– Ну, тогда веди нас туда. Да не вздумай обмануть. Ибо для всякого переветника меч острый у нас завсегда найдётся.

…После, уединившись с Ивором в походном шатре, Пётр Ильин сказал:

–Волка сего казнить надобно. Конечно, лучше б отвезти его на княж суд, да, боюсь, не довезём. Хлопотно вельми. Много тут окрест его дружков обретается. Попытаются освободить сего зверя. Да и что княжой суд? Виру[160] с его – дак не взыскать. Да и неведомо, сколь он княжьих мужей, купцов проезжих да простых общинников сгубил. В общем, скажу тако: собаке – собачья смерть!

– Но, опять-таки, что ж мы без князя-то решаем? – засомневался Ивор.

– Князя ждать долго, да и, думаю, любой князь нас токмо похвалит.

Вроде убедительно говорил Пётр Ильин. Ивор в конце концов с ним согласился. Вызвал сотник двоих гридней, вместе с ними отвёл вырывающегося Волка в сторону от лагеря, возгласил грозно:

– За все дела свои лихие, враже, расплата ныне тебе пришла!

Просвистел в воздухе богатырский меч, слетела с плеч голова разбойничья.

Вытерев оружие о траву и вложив его в ножны, повернул Пётр Ильин стопы назад в лагерь. Муторно было у удалого сотника на душе, но иного выхода он не видел. Получил лютый тать награду за прежние свои делишки.

Продолжили они путь и в скором времени достигли крутых берегов речки Шерены. Показалось впереди село, по всему видать, то самое, о котором говорили вятичи.

– Леса да овраги окрест. Да поля малые, – оглядевшись, промолвил Пётр Ильин. – Видно, хлеб сеют, не токмо охотой живут здесь. Вон, видишь, Ивор, одно поле, на нём кое-где ещё рожь колосится, в других местах урожай уже собран. А вон то поле, возле леса, на нём уже молодые дерева растут. Называют такое поле лядиной. Вырубили некогда тут лес, пожгли; на золе, на пепле несколько лет добрые урожаи имели. Ну а когда хуже стали тут рожь да овёс расти, перешли на новый участок, прежний же оставили. Пройдёт года два-три, подрастёт на сей лядине молодь, тогда снова вырубят, пожгут, снова будет она урожай давать. А вон на том поле репа растёт, тамо вон лук, капуста, горох. Что ж, небедно сии вятичи живут.

– Зато вижу я, друже, ни единой церквушки в ентом селе нету, – отмолвил Ивор.

– И верно, – поддержал его один из ратных.

–Да, упрямые они, сии вятичи,– вздохнул Пётр Ильин.– Не приемлют покуда крещение святое. Хотя нынче уже начинают наши попы да монахи крестить некоторые сёла, но по большей части на рубежах полуденных[161]. До таких же глухих мест редко добираются. Вот думаю следующим летом иереев с собою привести. Негоже Перунам[162] да Стрибогам[163] кланяться!

Заночевали древоделы и ратники на окраине села. С местным людом общались мало, да и некогда особо было – спешили они исполнить княжье повеление и добраться до берегов Оки.

Меж тем холодало, по утрам ледок сковывал лужицы, на лугах иней покрывал травы. Ночи стояли холодные, путники кутались в кожухи, согревались у костров.

В один из вечеров, когда на западе горела ярким багрянцем заря, лёгкий ветерок обдувал лица, а воздух был свеж и прозрачен, явилась к их костру, выбрела откуда-то из чащи леса некая жёнка в долгой тёплой свите, с золотистыми волосами, перехваченными медным обручем. Глянув на неё, Ивор оторопел от неожиданности. Из тысяч лиц узнал бы он давнюю свою знакомицу.

– Людомира?! – прошептали словно бы сами собой уста.

Девушка, по всему видать, тоже никак не ожидала его встретить.

– Опять ты?! – услыхал Ивор её полный удивления голос.

– Я. Ты как тут?

Людомира расположилась рядом с ним у костра, оглядела собравшихся окрест ратников во главе с Петром, затем снова вопросительно глянула на Ивора, словно раздумывая, можно ли ей здесь откровенно говорить.

Наконец стала сказывать негромко:

– Некуда мне больше идти, отроче. Родных никого не осталось. Раньше, да, ходила в набеги лихие, татьбою промышляла вместе с братом и иными родичами. Потом… надоело енто… не по-людски то как-то… на беззащитный люд нападать, грабить, мстить кому-то там невестимо за что. Ушла, нанялась в Друцк, в дружину. Копьём, да и мечом, и луком добре владею. А тамо вы налетели, город захватили, пожгли. Воротилась я к брату, да не по душе мне была татьба. Ушла сызнова.

– А брат твой… – начал было Ивор.

– Волком его звали, – перебила его Людомира. – Лихой был, злой, много народу сгубил. Нынче, слыхала я, погиб он. Что ж, иного и ожидать трудно было. Я… Я в полон пришла сдаться. К тебе, сотник, пришла, – повернулась она к Ильину. – Ты, слыхала я, здесь старший.

– Да какая ты полонянка! – вступил в разговор Пётр Ильин. – И что мне с тобою деять? Пришла, что ж, оставайся. Мы вот до Оки дойдём нынче – да назад, на полдень воротимся, в Чернигов, в Киев. Коли хочешь, поезжай с нами.

Девица промолчала. Довольно долго царило вокруг костра напряжённое безмолвие. Пётр Ильин поманил к себе перстом Ивора, они отошли в сторону и устроились меж дерев на поваленном стволе.

– Ты её раньше знал. Что, воистину разбойница?

– Бают тако. Сперва я её спас от поругания, потом она меня от смерти в Друцке уберегла.

Молодой боярин в подробностях рассказал старшему товарищу о прежних своих встречах с Людомирой.

– И как думаешь с ею быть? – спросил сотник.

Ивор в растерянности пожал плечами.

– Вот что я думаю. На Северянщину коли мы её привезём, узнают её многие, лихо сотворить могут. Потому… – Пётр почесал в затылке. – Что, если дадим ей коня да в Залесье отправим, в Суздаль. Я грамотку напишу на бересте знакомому купцу одному, чтоб принял её на первых порах. Понимаешь, там, в тех землях, много разного люда ныне селится, никто и не спросит, откудова пришла да кем была. Губить же девку не хощется. Может, воистину кается она.

– Может… – тихо пробормотал Ивор.

Не верил он до конца в искренность девушки, но всё же решил, что, наверное, Пётр прав.

Они вернулись к костру.

Людомира меж тем рассказывала:

– Четыре лета назад была я в Вышгороде, когда там мощи святых князей перевозили. Столь много людей было, и все молились, все радовались и Христа славили. Я сего понять не могла, а теперь, кажется, стала понимать. Он, ваш Бог, добрый, Он полон светлой любви. Он, ну яко солнце, что ли. Не могу словами передать.

– И ты крестилась? – спросил кто-то из дружинников.

– Нет, но хотела бы. Знаю, что жила неправедно, что заслуживаю кары, а может, и смерти. И что теперь делать, как быть, не ведаю.

– Ступай-ка ты, девица, к нам в шатёр. Есть о чём потолковать, – позвал её Пётр Ильин.

В шатре, при более ярком свете, казалась Ивору Людомира ещё прекрасней, чем раньше.

Золотились перехваченные медным обручем густые волосы, распущенные по языческому обычаю, щёки слегка разрумянились на холоде, розовели нежные уста, серые глаза обрамляли густые ресницы, тонкие стрелки бровей были насурьмлены и ещё сильней подчёркивали её красоту.

– Поезжала бы ты в Залесье, – предложил девице Пётр Ильин. – В Суздале сыщешь купца Ивана Олексича. Я ему грамотку на бересте черкну, отдашь. Поможет он тебе куда пристроиться. Ты что делать умеешь, кроме как ратоборствовать?

– Вышивать умею, ложки делать из древа. Ну и яства разноличные готовила не раз.

– Ну дак не пропадёшь тогда. Сама разумеешь, здесь или на Черниговщине тебя признать могут, в Залесье же навряд ли. Да и народу там разного много. Есть и такие, кто из кабалы долговой бежал. Места много, край вольный.

– Прав ты, сотник. Тако, верно, и содею, коли отпустите вы меня.

– Мы тебе и коня дадим.

– Мне путь до Суздаля ведом. Чрез Лобынцевск да Москов. Думаю, доберусь.

– А не страшно будет чрез чащи пробираться да чрез болота? – вступил в разговор молчавший доселе Ивор.

Людомира презрительно фыркнула.

– Да мне все стёжки-дорожки здешние ведомы. Не боись, отроче. А вот за коня спасибо. Вельми рада буду.

…Рано утром проводил Ивор Людомиру в путь. Сказал перед расставаньем честно:

– Врать не стану. Вельми по нраву ты мне, девица. С той самой поры, как уберёг тебя от Глеба Ольговича, забыть тя не могу. Да токмо, ведаю, разные мы с тобою. Я – воеводский сын, место моё – в палатах на совете княжеском, в походе ратном да в пути посольском дальнем. Не для тебя моя стезя. Иная ты. Не знаю, правду ли глаголила тамо, у костра, но думаю, не обманывала, как в прошлый раз. Потому… удачи тебе.

– И тебе. Чтоб жена у тебя была красивая и добрая, и дети чтоб пошли. И князья бы жаловали.

– Ну, прощаться будем. Верно, не свидимся более. Хотя одному Богу то ведомо.

– Что ж, прощай!

Лихо вскочила Людомира на коня, погнала его рысью вдоль крутого берега Шерены.

– Ты покрестись! Непременно! – спохватившись, крикнул ей вослед Ивор.

– Хорошо! – прозвенел в воздухе, как прощальное эхо, звонкий тонкий голос.

Скрылась девица посреди леса. Ивор, обронив скупую слезу, воротился в стан.

Князя Глеба Меньского похоронили в соборе Успения Богородицы – главном храме Киево-Печерского монастыря, в одном из боковых приделов.

«Крамольничал, не слушал добрых советов, не мог унять своего непомерного властолюбия, гордыни родовой, – думал Всеволод-Кирилл, глядя на исхудавшее, измождённое, мало схожее с прежним Всеславичем лицо умершего. – А вот если бы я с ним соузился, поддержал бы, вместе с Бесеном, что бы тогда? – внезапно промелькнула в голове мысль. – Да ничего доброго! Мои бы волости вслед за Меньском разоряли теперь Мономаховы сыны, а я сам или в той же темнице томился, тупо ожидая смерти, или мыкался бы жалким изгнанником по ковыльной степи. Или, как Бесен, у чужих тронов помощи испрашивал! Нет, я правильно решил. Надо перетерпеть».

Анастасия Ярополковна, вся в чёрных траурных одеждах, несмотря на скорбь, держалась надменно, с достоинством. Гордо вскидывала она вверх голову в плате из тёмной тафты. Беды и горести, по всему видно, не сломили эту женщину. Всё такая же красивая, стройная, стояла она у гроба супруга своего, умело сдерживая слёзы и не давая волю отчаянию. Рядом с ней находился сын-подросток Изяслав и несколько приближённых лиц, мужчин и женщин.

Из Мономашичей никого в соборе не было. Князь Владимир прислал, правда, двух старых бояр и нескольких отроков, сам же появился ближе к концу отпевания, скорбно потупился, покачал сокрушённо головой, но вскоре скрылся в дверях собора.

После похорон в трапезной монастыря состоялись поминки. Вкушали кутью, добрыми словами поминали покойного, который вместе с супругой вносил в Печерский монастырь немалые вклады.

Всеволод-Кирилл думал об ином. Некогда Печерский монастырь считался одним из главных на Руси, здесь соблюдался жёсткий Студийский устав, монахи собирались на общую трапезу, многие уходили в Великий пост на молитвы в затвор. Здесь жил святой игумен Феодосий, прославленный своей праведной жизнью, монах Нестор писал свою «Повесть временных лет», творил иконописец Алимпий, врачевал люд безмездник Агапит. Но в последние лета монастырь сей отодвинут был в сторону и не пользовался благоволением Мономаха и его сыновей. Поддерживал нынешний великий князь больше свой родовой монастырь в Выдубичах, да и Андреевская обитель, в которой игуменствовал старый приятель Ольговичей Григорий, немало получала от Мономаха в дар. Был ещё монастырь на Льтеце[164] возле Переяславля, также любимый князем Владимиром.

«Надо монахов печерских на свою сторону перетянуть. Сейчас они, пусть втайне, за Глеба покойного, за Бесена, ибо отец его, покойный князь Святополк, вельми сей монастырь поддерживал. И Нестор был его летописец. Много правильного написал в своей „Повести“, да потом выдубецкий игумен Сильвестр над сей рукописью поработал. Много переиначил, испортил в угоду Мономаху. Но и того мало показалось, и уже сам Мстислав третью редакцию летописного свода изложил. И главная мысль его такова: мол, некогда призвали ильменские славяне с кривичами, чудью да мерью[165] править на Русь князя Рюрика, вот теперь так же и Мономаха, мол, кияне позвали. Всё так, да токмо история точь-в-точь не повторяется никогда. Другое было время, другие люди, другая жизнь».

Отвлёкся Всеволод-Кирилл от рассуждений. На следующий день получил он через служку приглашение посетить келью игумена Прохора.

Худенький подвижный старичок с долгой белой бородой, низкорослый, в штопанной рясе и клобуке, нарочито бедно одетый, принял старшего Ольговича и Глебову вдову в утлом покое, освещённом тонкой свечкой на грубо сколоченном столе.

Был пост, и гости вкушали один хлеб с лебедой, который пёк Прохор для себя и братии с самого своего прихода в обитель. Его так и прозывали в народе – Лебедник.

«Ещё говорили, будто сладок сей хлеб. Да нет, вовсе не так, но есть можно», – рассуждал про себя Всеволод-Кирилл.

Он пообещал игумену, что внесёт в монастырь вклад, как только сможет. Рассказал о строящейся дороге, вкратце поведал о вятичах, упрямо держащихся за своё язычество.

Княгиня Анастасия Ярополковна сперва молчала, но затем осыпала сына Олега упрёками:

– Почто не помог нам, не уговорил Мономаха и сына его отпустить моего Глеба из поруба? Его ить уморили тамо!

Голос княгини дрогнул, она не выдержала и расплакалась.

Всеволод-Кирилл не знал, что и ответить. Сказал, наконец, тихим голосом:

– А что бы я содеять мог? Князь Глеб сам себя сгубил, клятву данную порушив. Нельзя так было…

– Воистину, – поддержал Ольговича игумен Прохор.

– Тогда, под Меньском, вымолил Глеб у князя Владимира прощение. Вдругорядь не получилось, – со вздохом заметил Всеволод-Кирилл.

– Сыны мои к ляшскому королю бежали. Оженились оба тамо, – сообщила новость Анастасия Ярополковна. – Ростислав – на дочери Ярославца, Софье, с коей обручён был давеча. Володарь – на сестре короля. Со мною токмо молодший мой остался, Изяслав. Выделили ему Мономах со Мстиславом удел малый, Меньск же у нас отняли.

–О том ведомо. Вот что скажу тебе, княгиня,– промолвил Всеволод-Кирилл.– Вижу, хочет Ярославец с помощью угров да ляхов стол волынский себе воротить, а может, и стольный Киев у Мономаха отобрать. Так вот, ведай, княгиня Анастасия: князёк сей ума невеликого. Коли сядет на стол, начнёт других владетелей притеснять. Вспомни, как он брата твоего Ярослава сгубил[166]. Отец еговый, покойный Святополк, тот хотя б неглуп был, потому и просидел в Киеве двадцать лет. Этому же отцова разума явно недостаёт. Не случайно Бесеном его кличут.

– Не забывай, что дочь свою Софию за моего Ростислава он выдал! Поможет кровиночке-то родной!

Гордо вскинула Анастасия Ярополковна голову, смерила взглядом из-под полуопущенных ресниц Всеволода-Кирилла с Прохором, заключила:

– Мономах и Мстислав отныне – вороги мои! Лишили сынов моих волостей, супруга же моего вовсе сгубили!

– Мой тебе совет, княгиня, смирись. Всё бо в руце Божией, – сказал Прохор. – Вижу, гордыня тобою владеет. Не губи душу свою. И чад своих такожде наставь на дела добрые. Негоже тако – крамолы ковать!

– Ну и сиди в келье своей, и молись! – выпалила, внезапно разгневавшись, Анастасия Ярополковна. – А меж тем Мономах и сыны еговые другим обителям сёла богатые дарят! Ты же в рванье, в рубище хаживаешь, яко нищий! Фу!

Острый нос княгини презрительно наморщился.

– Всё земное – тлен суть! – возразил ей тотчас игумен.

– Оно так. Скажу об ином: терпения и мудрости не хватило супругу твоему, хоть и негоже худо о покойниках говорить, – заключил Всеволод-Кирилл. – Ты уразумей: мы с игуменом тебе – не вороги. Остеречь только хотим тебя и сынов твоих от лихих делишек. А на ляхов и угров полагаться – пустое. Им лишь бы пограбить да какой жирный кус ко владениям своим прирезать. И Ярославец для них – повод на Русскую землю с мечом заявиться.

– И что вы мне предлагаете?! Сидеть в Изяславле и Богу молиться?! И ждать, когда последнее у сынов моих отберут?! – вспыхнула снова Анастасия.

– Укроти норов свой лихой, – ответствовал ей всё тем же тихим голосом игумен.

– Не пробил час наш, – так же тихо добавил Всеволод-Кирилл.

– Ну и сидите, ждите манны небесной! Я за мужа своего мстить буду! Всю родню свою в ляхах и немцах супротив Мономаха подниму! – Анастасия Ярополковна резко вскочила со скамьи.

– Кто бы только на твои призывы откликнулся, – с горькой усмешкой всё тем же тихим голосом заметил сын Олега.

– Вели сопроводить меня! – не слушая его, приказала княгиня Прохору.

Явившийся служка повёл её по лестнице из кельи наверх.

Всеволод-Кирилл и Прохор ещё некоторое время провели вместе. Говорили о делах, вроде далёких от мирских, – о том, что надо возводить монастыри, строить храмы на Руси, и в городах, и в сёлах. Ольгович старался дать понять игумену: будь его воля, поднял бы он Печерский монастырь над другими обителями.

Расстались они, как думалось Всеволоду-Кириллу, добрыми союзниками. Исподволь, осторожно готовил дальновидный сын Олега грядущее своё возвышение.

Осенний Чернигов встретил Всеволода-Кирилла опавшей листвой в садах, холодным ветром и вспененными волнами быстротекущей Десны. Грусть и тревога охватывали душу, а отчего, князь не мог понять. Спешился у восточных ворот, прошёлся, мягко ступая ногами в багряных тимовых сапогах, по дощатому настилу улиц, глянул ввысь, на крытые свинцом и оловом маковки церквей, обратил внимание на журавлиный клин в вышине, плавно летящий в полуденные земли.

Подскочил к Ольговичу некий паренёк в тёмно-сером полукафтанчике, склонился в низком поклоне, протянул свёрнутый в трубочку берестяной свиток.

– Боярыня передать велела. Ждёт тебя, – тихо, вполголоса промолвил он.

Не без неприятного удивления узнал Всеволод-Кирилл в ровных, аккуратно выведенных буквицах руку боярыни Святолюбы. Писала старая знакомица сыну Олега, что вельми больна и хочет с ним свидеться.

«Может, лукавит? Да если даже и так, сходить надобно», – решил Всеволод-Кирилл.

Год назад умер старый Мирон, супруг бывшей его полюбовницы, и с той поры боярыня вдовствовала, жила уединённо в своей усадьбе на западной окраине Чернигова и редко когда покидала дом.

За высоким тыном лаяла собака. Слуги боярские провели князя в горницу. Святолюба полусидела-полулежала на скамье, лицо её, испещрённое сетью морщин, с бескровными сухими устами, было необычно бледно. Цветастый халат из восточной фофудии облегал тонкий стан, голову покрывал тёмно-синий плат тонкого сукна. Не сразу признал Всеволод-Кирилл в этой женщине некогда цветущую красотой и здоровьем молодицу.

– Звала, боярыня? – осведомился он, усаживаясь на лавку у стены напротив хозяйки.

– Звала, княже! И сказать тебе хочу. Тяжкая хвороба меня одолевает. Внутри всё горит и будто наизнанку выворачивает. Чую, помру вборзе.

Голос у Святолюбы был хриплым, говорила она тяжело, с придыханием, часто останавливаясь и переводя дух.

– Так тебе, может, лекаря позвать?

– Не надобно, княже. – Уста женщины тронула слабая улыбка. – Были лекари, лечили как могли. Да, видно, призывает меня Господь. Вот и хочу я… Дочь у меня, Анна. Хочу, чтоб ведал ты… Твоя то дочь!

Всеволод-Кирилл едва не вскочил с лавки. Удержался, сохранил спокойствие на лице, спросил:

– Откуда знаешь, что моя? И почему раньше не сказала?

– Что твоя, ведаю точно. А ранее… При живом муже не хотелось во грехе прилюдно признаваться… Осудили бы меня, молву лихую пустили б. Да и тебе навредила бы… Ты ить вон как, на Мстиславне оженился… А топерича, сам видишь… Одна моя Анна останется… Вот и хочу я… Чтоб не оставил ты её, не бросил… Кто, окромя тебя, о сиротинушке позаботится.

– Сколько ей лет? – недовольно супясь, спросил сын Олега.

– Тринадцать.

«Выходит, моя дочь. Не может быть, чтоб от Ростислава. С ним сия Святолюба намного раньше путалась», – прикинув про себя, решил Всеволод-Кирилл.

Новость была неприятная, и прежде всего потому, что не знал он, как рассказать обо всём этом Агафье. Вот как взбрыкнёт дочь Мстислава, покажет норов свой, осерчает, уедет к отцу и сына увезёт. Скажет, не хощу более с этаким блудодеем жить. И что тогда? Полетят ко всем чертям все мечты его, все намерения дальние. Но, опять-таки, бросить родную дочь?.. Это ещё хуже…

Мысль была одна: надо как ни то сию Анну пристроить, замуж выдать, и чем скорее, тем и лучше.

Спросил Святолюбу:

– А нет ли у дочери твоей… нашей… жениха? Может, уже сосватана? По летам пора бы.

– Нет, княже. Иначе не позвала б тебя. – Слабая улыбка тронула уста боярыни.

– Ну так тогда, верно, моей заботой будет мужа достойного ей найти, – заключил Всеволод-Кирилл.

Святолюба кликнула челядинку, велела привести в горницу дочь. Высокая тонкостанная девочка, светловолосая, со слегка вздёрнутым носиком (в мать), но с глубоко посаженными глазами и широким, как у Всеволода-Кирилла, лицом отвесила князю поясной поклон, коснувшись ладонью пола.

Облачена она была в простую домотканую свиту, в белокурую косу вплетены были золотистые ленточки, на голове виднелся раскрашенный узорами венчик.

– Вот она, Анна, – прохрипела Святолюба и громко закашлялась.

Всеволод-Кирилл не знал, что сказать.

Пообещал, что о девочке позаботится, пожелал боярыне выздоровления и с тем покинул Миронову усадьбу.

…Едва успел князь переступить порог своего дома, как явилась к нему Агафья, вся напомаженная, нарумяненная, шуршащая парчой и шёлком. Сказала просто, без затей:

– Сведала, что у тебя есть дочь от боярыни, вдовы Мироновой. Её зовут Анна. Она должна жить и воспитываться у нас в хоромах, яко княжна. Да она и есть княжна.

– Откуда тебе это известно?! Я сам только что узнал! – удивился Всеволод-Кирилл.

Агафья в ответ лишь расхохоталась:

– Как будто не слышу я, о чём боярыни и холопки толкуют! Расспросила кого надо. Тако и сведала.

– Она уже большая. Тринадцать лет девице. Думаю, Святолюба не обманывает меня. Хотя… – Всеволод-Кирилл пожал плечами. – Лицом она на меня немного похожа – ланиты пухлые, очи как мои.

– Ну дак вот и выдадим её замуж. За князя какого. На Руси ить князей полно!

– Ты не обижаешься на меня, душа? – осторожно спросил Ольгович.

– За что? Что у тебя дочь? Но то случилось задолго до нашей с тобой женитьбы. Чего же мне обижаться?!

Снова смеялась Агафья, и Ольгович, глядя на неё, удивлялся, что столь сильно мучившие его сомнения так легко разрешились. Теперь он знал, что никуда дочь Мстислава от него не денется, что будет за него держаться и, надеялся, станет в грядущем верной ему помощницей.

После князь проведал маленького Святослава. Двухлетний крепыш вовсю бегал по терему по каморам и лестницам, улыбаясь и говоря нечто неразборчивое.

– Богатырь растёт! – говорили Всеволоду-Кириллу челядинки.

«Даст Бог, оставлю ему неплохое наследство. Вырос бы, мои дела продолжил», – думал князь, радуясь сыну.

Старая кормилица Ариадна получила от него в дар стеклянное ожерелье, покрытое эмалью рубинового и зелёного цветов.

–Финифть[167], или огненное письмо, – пояснил Всеволод-Кирилл. – Раньше этим занимались ромеи, а ныне и наши мастера научились. Купил на торгу у одного купца из Ростова.

…Вечером он долго и обстоятельно рассказывал Агафье о дороге, которую они теперь строят в дальнее Залесье, о новых крепостях и городках на пути, молодая княгиня слушала со вниманием, поглаживая перстом носик, а затем прошли они в опочивальню, и снова она была как огонь, истосковавшаяся, жаждущая греха, исполненная страсти.

…Спустя несколько дней явился на княж двор тот же паренёк в сером полукафтанчике и поведал, что боярыня Святолюба скончалась от тяжкой болезни.

Быстро распространялись по Руси вести. Спустя короткое время прискакал к Всеволоду-Кириллу скорый гонец из Теребовли. Старый князь Василько Ростиславич предлагал женить на княжне Анне своего недавно овдовевшего старшего сына Игоря.

Поздней осенью молодой Ивор воротился в своё имение на границе Переяславского и Черниговского княжеств. Мать и сёстры встретили его радостно. Боярыня Ольга всё никак не могла поверить, что этот с виду уже солидный муж с короткой рыжеватой бородкой, весь пропахший смолой и хвоей, и есть её сын, ещё совсем недавно маленький мальчик, играющий на этом дворе деревянным мечом.

Как быстро летит время! Всплакнула Ольга, вспоминая почившего супруга своего, но затем решительно вытерла слёзы. Предстоял ей с сыном серьёзный разговор.

– Пора бы тебе, сынок, ожениться. Говорил ты, есть на примете девушка одна, угринка. Так, может, сватов послать нам в Перемышль? Если хорошая девица, так чего ждать?

– Тако, матушка.

– Кого вот токмо сватом выбрать? Может, кто из переяславцев?

– Подумать надобно. Тут ещё одно. Пётр Ильин, сотник из Северы, Татьяну нашу сватает за сына своего, Павла. Зимою обещал приехать на погляд.

– Вот оно как. Что ж, дело стоящее. Об Ильине токмо доброе слыхала. Вот как приедет к нам, дак, может… он бы и сватом твоим стал. Побаим о том.

– Оно и верно, матушка.

Ивор заулыбался. Кажется, мать была довольна. Осталось перетолковать с самой Татьяной.

Позвала Ольга старшую дочь в горницу, объявила ей о предложении Петра Ильина. Зарделась юная девица, молчала долго, но после промолвила решительно:

– Подумать я должна, на жениха будущего глянуть. Вот приедет он когда, дам ответ.

«А она права. Я вот ить Юдиту уже видел, говорил с нею, – подумал Ивор. – Как же иначе? Яко кота в мешке, что ли, покупать?»

На том они с матерью и сестрой и порешили.

…Меж тем осень близилась к концу. Задули на Руси студёные полуночные ветры, холодный дождь сменялся первым снегом, и кое-где уже стал устанавливаться на путях снежный покров.

Явился боярский тиун с отчётом о собранной дани, долго перечислял недоимки, обещал, что в будущее лето, коли не случится какой беды, вражьего набега али неурожая, то соберут всё, сколько следует. Ивор слушал рассеянно, думы его были сейчас о другом. Хотя понимал, конечно, что в дела хозяйственные следует вникать, не сваливать всё на мать.

Пётр Ильин прислал грамоту, отписал, что приедет к Рождеству.

Понемногу стали в боярской волости готовиться к грядущему приезду гостей. Заморозили полти мяса, накоптили колбас, настреляли дичи в окрестных лесах.

Пётр Ильин приехал к Ивору во главе довольно большого обоза. Насчитал Ивор пять крытых возов с дымящимися трубами походных печей над ними. Сопровождали обоз оружные гридни с мечами в портупеях. С переднего воза спрыгнули и поспешили навстречу Ивору трое молодцев в добротных вотолах.

Узкие длинные лица с резко очерченными выступающими носами и продолговатые головы выдавали в них северян.

Предстал перед Ивором Пётр Ильин в нарядной свите тонкого сукна, со щегольски вытянутыми в стрелки усами, обнял его за плечи, расцеловал. Указал на троицу молодцев:

– Сыны мои. Старшой – Иван-Милонег, средний – Фёдор, ну а меньшой – Павел. Первые двое в сторожевом полку в Севере служат, семейные оба. Ну а Павка – тот покуда с нами живёт.

Ивор смущённо улыбался, кивал головой, приветствуя троих братьев. Дворский провёл гостей в горницу. Там ждала их боярыня Ольга с обеими дочерьми.

Долго в тот день играли гусли в горнице. Пили мало, больше говорили, присматривались друг к другу. Заметно было, что молодой Павел, остроумный, бойкий паренёк, пришёлся по нраву Ольге, да и Татьяна, кажется, хоть и опускала очи долу и краснела от смущения, была рада такому жениху.

На следующее же утро уговорились, ударили по рукам. Пётр Ильин сказал, что пришлёт сватов и что его сын Павел вельми желает ожениться на столь милой девушке, как Татьяна.

– Я ить тож ожениться думаю, – признался Петру Ивор. – Дева есть одна пригожая, угринка, из Перемышля. Юдитой звать. Ближняя подруга королевны Софии, супруги Владимирки Володаревича.

– Вот как! – Пётр Ильин задумался. – Ну что ж. Свадьба – дело доброе!

– Мне свата надобно сыскать. Покуда не знаю, кого в Перемышль послать.

– Дак Павла моего и пошли. Дело справит.

– Воистину! – Ивор немало обрадовался предложению сотника.

…Игрались в тот год на Руси весёлые свадьбы в боярских и княжеских теремах. Мир царил в Русских землях, и не думал никто, что вскоре всё изменится, что хрупок сей мир, как стекло, и что впереди предстоит всем им пережить немало лиха.

Княгиня Христина Ингесдоттер скончалась в Белгороде 18 января 1121 года от Рождества Христова. Тело её привезли на запряжённых волами санях в стольный Киев и поместили в мраморную раку в приделе церкви Святого Феодора, выстроенной на средства её супруга.

Скорбели сыновья, дочери, муж, свёкор покойной, ибо отличалась Христина спокойным нравом и во всех делах всегда своего супруга поддерживала. В Новгороде же и вовсе считали княгиню Христину чуть ли не святой. Щедрой рукой одаривала она нищих, благоволила к священникам, помогала купцам снаряжать торговые караваны.

В храме было душно, курился фимиам, иереи читали заупокойные молитвы. В чёрных одеждах застыли у гроба родичи и приближённые княгини. Всеволод-Кирилл и его братья были тут же, скорбели, крестились. Возле них содрогалась в плаче Рогнеда, неудавшаяся жена Бесена, около неё стояли со скорбными лицами двое малых чад – сын Юрий и дочь Прибыслава. Агафья – та держалась спокойно, не предавалась отчаянию. Слёз не было, она поддерживала за руки рыдающую сестру, смотрела куда-то вдаль отсутствующим взором, вся ушедшая в себя, казавшаяся гордой, недоступной.

«Поистине, княгиня. Настоящая!» – невольно восхищался своей супругой Всеволод-Кирилл.

«Моя дочь! Головы ни пред кем не склоняет!» – с гордостью думал об Агафье князь Мстислав.

Хоть и не до того ему было сейчас, но отметил он про себя тихую скорбь любимой дочери, не выдаваемую на людях и далёкую от безутешного отчаяния.

По правую руку от Агафьи плакали, вытирая платочками слёзы, две младшие её сестры – Евпраксия и Ксения. По другую сторону гроба стояли все четверо сыновей покойной. Потрескивали свечи на аналое.

После, когда в монастырской трапезной состоялся поминальный пир, оказались Ольговичи за столом как раз напротив Мстиславовых сыновей.

Вот все они перед Всеволодом-Кириллом. Старший, тёзка его, нынешний князь новгородский, высокий, не в отца, широкий в плечах, смотрелся намного значительней и твёрже двоих младших, Святополка и Ростислава, каких-то мелких, низкорослых и худеньких. Под стать старшему брату был лишь второй сын Мстислава, Изяслав, мрачноглазый, светловолосый. Во всё время пира он молчал и хмуро глядел вниз, в свою чару.

«Как с ними дальше жить? Соузиться или враждовать? И станут ли они все держаться вместе или будут каждый за себя? – размышлял старший Ольгович. – Агафья говорила, чтобы я жил с ними в мире. Тогда они поддержат… В чём? Нет, рано, рано думать о подобном. Пока Мстислав… Но он, кажется, жив-здоров и помирать не собирается. Хотя… Только Бог ведает, каков путь ждёт каждого из нас на белом свете».

Путь княгини Христины оказался недолог. Едва сорок лет исполнилось, как прибрал её к себе Господь. Решительная и властная была особа, как и полагается жене князя и дочери короля.

Всеволод-Кирилл окинул взглядом притихших братьев своих. А эти… будут ли с ним заедино или?.. И опять прогнал он прочь подобные мысли. Не время.

Отъезжали в Чернигов на санях, миновали мост через Днепр, окунулись в прибрежные лесные дали. Хрустел под полозьями снег, ветер завывал, метель кружила лихие клубы в холодном воздухе.

Агафья, в собольей шубке и сафьяновых рукавичках, прижалась к супругу и заснула, тихо посапывая во сне. Глядя на неё, Всеволод-Кирилл чуть заметно улыбался. Былая грусть проходила, в мыслях он погружался в насущные земные дела. Думал о строящейся дороге в Залесье, об охране южных рубежей своего Северского княжества, о далёкой Тмутаракани – городе своего детства, в котором так хотелось побывать.

Кони скакали быстро, выпуская в воздух клубы пара. По правую руку растянулась змейка скованной льдом Десны. На землю спускались вечерние сумерки. Близился Моравийск, где князьям и их спутникам предстояло заночевать. На следующий день ждал Всеволода-Кирилла Чернигов с куполами соборов и золотом теремов.

Молодая сноха боярыне Ольге, по всему видать, пришлась по душе. Поначалу скромная, стыдливо краснеющая чуть не при каждом слове, опускающая глаза долу, Юдита быстро освоилась в доме у Ивора. Весёлая, лёгкая на подъём, блистающая юной красотой, обворожила угринка всех домашних. Потянулись к ней сёстры Ивора, особенно молодшая, Евфимия. Девочка-подросток с глазами цвета неба всё испрашивала у неё советов – какое платье надеть, какую ленту заплести в косу, какие серьги лучше идут к убрусу.

Старшая её сестра, Татьяна, уже и не дева, но замужняя жёнка, после свадьбы отправилась с мужем в Северу, но едва не каждый месяц приезжала навестить мать, брата и сестру. В последний раз она, указывая Ивору на свой заметно округлившийся под платьем живот, призналась:

– Робёнка сожидаю. Верно, до родов уж и не приеду к вам.

Вместе с молодой женой Ивор выезжал в лес на ловы, а чаще просто прокатиться на лихой тройке по зимнику. Звенели бубенцы, ржали кони, свистел кнут в руках возничего. Юдита, облачённая в тёплый овчинный кожух, в шапке куньего меха, запрокидывала вверх голову, обнажая белую лебяжью шею, и громко хохотала от восторга. Завораживала её быстрая езда, дух захватывало при виде пролетающих вдоль дороги сосен и елей.

За холмами заканчивалась Переяславщина и начинались владения черниговских князей. Туда Ивор и его спутники не заезжали, лишь обегали взглядом крепости на обоих берегах Выстри да поворачивали вспять лихих скакунов.

…Весной, как только сошли талые воды и установились сухие пути, отправился Ивор с отрядом переяславской дружины в страну вятичей, продолжать начатое лонись[168] дело. Юдита не хотела расставаться, расплакалась на прощанье, он прижимал к себе хрупкое женское тело, старался успокоить, говорил ласково:

– Ты не кручинься, милая. Ворочусь я. Такова доля моя, служба.

В Чернигове встретил его Пётр Ильин с северянами.

Снова пробирались они через глухие чащи, прокладывали пути, сооружали гати через топкие болота. На сей раз дело шло легче: видно, набрались древоделы и ратники опыта, да и нападения разбойничьи прекратились. Почуяли лихие людишки, что не просто для сбора дани явились в окраинные сии земли княжьи люди, вот и остерегались от буйных наскоков, прятались, уходили дальше в лесные глубины, докуда не могли добраться оружные воины.

Позади остался Лобынцевск на берегу Поротвы, далее дорога пролегла берегом Оки до Лопасни, а оттуда круто свернула на полночь, в пределы Ростово-Суздальской земли.

В разгар лета Ивор и его спутники достигли Москова – небольшой крепостцы на холмах над узенькой речушкой такого же названия. Отсюда уже шёл широкий наезженный шлях на восток, в сторону Суздаля – главного города этой земли. Боры и чащобы тут уже были не столь глухи и непроходимы и чередовались с широкими полями, на которых колосились пшеница и рожь. Вообще, край сей, названный Залесьем, полнился людьми из южнорусских княжеств, богател, в городах появились искусные ремественники, процветала торговля. Это была Русь, но иная, не такая, как в киевских или черниговских волостях. Вместо мазанок стояли крепкие избы, отдельно стоящие хутора сменялись починками с глухими деревянными стенами в сторону улицы. Климат казался суровым, с холодными зимами и не всегда солнечным летом, но земля давала добрые урожаи, вот потому и сменяли русские люди буйную неспокойную жизнь на южном пограничье со степью, с набегами половцев и частыми междоусобиями князей, на менее тревожное бытие в суздальских и ростовских землях. Укреплялись старые и возводились новые города, распахивались пашни, окрест городов возникали обширные слободы, строились церкви.

Ивору всё это было по нраву. И природа здешняя с могучими соснами и густыми елями, с крутыми холмами и серебристыми реками, и люд, кажется, более простой и прямодушный, чем на юге, и просторы сии необозримые. Что касается деревень, то отдельно располагались селения мерянские, населённые прежними жителями этих мест, а отдельно от них – славянские, созданные как недавно, так и ранее выходцами из самых разных уголков Руси. Селились и новгородцы, и кривичи, и северяне – кого только не было. Сплачивало всех сих людей одно – единая молвь и вера православная, коя с каждым годом пускала тут всё более глубокие корни. Хотя во многих местах и дерево священное, обвешанное тряпицами, встретить можно было, и идола деревянного, коему приносили в жертвы мясо животных. Пережитки прошлого попадались тут везде, не то что под Киевом или Переяславлем.

Ивор понимал, что, проложив дорогу из Южной Руси в Залесье, отнюдь не окончили они свою работу. Теперь надо было вдоль пути сооружать укреплённые городки, чтоб было любому проезжему где укрыться и где обрёл бы он защиту от лихих разбойников. Вот и стучали вдоль дороги плотничьи топоры. Менялась жизнь на русских просторах, и приятно было осознавать молодому воеводскому сыну, что оказался он причастен к большим делам.

…Домой воротился он уже поздней осенью. Мать с Юдитой встречали его на крыльце, обе в дорогих свитках, в платах узорчатых.

– Татьяна сына родила. Дмитром нарекли, в отцову честь. Уж и окрестили малыша, покуда вы с Петром в Залесье были. Тако вот, – объявила Ивору Ольга.

Пылко расцеловал Ивор жену и мать, после чего направил стопы в горницу. Долго рассказывал о том, где был, что видел, слушал затем рассказы матери о делах на юге Руси.

– У нас тут, на Переяславщине, покуда тишина и покой. Поганые притихли, князья тоже друг с дружкой не спорят. А вот на Волыни снова Бесен воду мутит. Сговаривает ляхов помочь ему стол во Владимире воротить.

Слова Ольги вскоре подтвердил приехавший с Волыни Василий Бор.

Давно не видевший своего былого наставника, Ивор обнял и горячо расцеловал Василия. Как только уединились они в горнице, Василий Бор начал свой рассказ о волынских делах:

– Из Владимира направился я в Червень – сей город на реце Хучве располагается, и воеводою там Фома Ратиборич, брат молодший Ольбега. Ну, как в город прибыл, гляжу, все тамо в оружии да в доспехах меня встречают. Фома и говорит, мол, сведения имеет, ляхи на Червень движутся, а с ими вместях Бесен. И всего ляхов около шести тысяч ратников, тогда как у нас едва тысяча наберется. Ну, в ту же ночь обступили град ляхи, пошли на приступ, но так, словно выманить нас хотят на вылазку. Налетят, отойдут, потом заново подступят. Ну, Фома и приказал врата не открывать, в поле не выходить, а то много желающих было с ляхами на саблях схватиться. И даже со стен биться запретил, чтоб подумали ляхи, будто город и оборонить некому. А в следующую ночь по указанию его вынесли мы в предградье множество бочек с вином и медами и тамо оставили. Поутру пошли было ляхи на штурм, да заприметили вино и мёд, забрали всё сие да пиршество учинили. В следующую же ночь послал меня Фома в стан вражий, якобы сам я из града бежал. Ну, явился я к Бесену и молвил тако:

«Негодуют горожане, что не отдаёт воевода Фома Червеня, хотя оборонять сей град некому. Дак вот. Ежели ты, княже, малое время будешь град держать взаперти, а часть людей своих пошлёшь по сёлам окрестным пограбить, скот отобрать да поджечь некоторые сёла, дак сдадут тебе Червень без боя. Следом за тем и прочие города волынские тебе отдадутся».

Поверил мне на удивленье легко Бесен. Более половины воинства ляшского ушли по сёлам грабить, остальные же перепились вина и медов и даже охрану в стане своём не выставили. Ну, воротился я к Фоме во град потайным ходом, и выступили мы из града с пятью сотнями, зашли неприметно к обозу ихнему да ударили на ляхов со стороны поля. В тот же час и из града вылазка была учинена сильная. Побежал Бесен вместях с ляхами от Червеня прочь, мы же гнали их и рубили. Более тысячи ляхов побили, ещё в полон немало их попало. Унёс Ярославец ноги с Волыни, убежал раны зализывать. Ну а мы в Киев воротились. Князь Владимир щедро нас вознаградил, а Фоме гривну златую на шею повесил и тысяцким во Владимире назначил. Тако вот, Ивор.

– Выходит, славно повоевал ты, воевода, – промолвил Ивор, выслушав обстоятельное повествование старшего товарища. – А мы вот дорогу торили, путь проезжий в Залесье дальнее. До Москова добрались. Топерича дорога есть, городки надобно вдоль неё возводить. Чтоб не опасно было ни ратнику, ни купцу ездить.

– Что ж. Дело важное вельми, – закивал понимающе, поглаживая начинающую седеть бороду, Василий Бор.

Ивор перевёл разговор на другое:

– Вот как ты думаешь, Василь… Не успокоится ить Бесен, снова на Волынь придёт. Ещё больше ляхов с собою приведёт. Что же, тако и будем воевать без конца, кровь проливать…

– Иного нет, отроче. Тамо пограничье, извечная опасность у каждого угла. Да ты ж сам всё сие видал, ведаешь.

– Оно тако, – раздумчиво протянул сын Дмитра.

Почему-то снова перед глазами его возникли холмистые равнины Залесья с починками, избами, среброструйными лентами рек, сосновыми борами, слободами и шляхами. Там тише, спокойней, нет того нескончаемого свиста сабель и стрел.

Ничего не сказал он на сей раз воеводе, закончил на том беседу. Сидели они за столом, пировали, вспоминали прошлые свои совместные пути и походы.

Вскоре Василий Бор уехал в Киев.

С некоторых пор стал Всеволоду-Кириллу сниться один и тот же сон, навеянный воспоминаниями о давних событиях. Сентябрьский день, муромские дубовые стены, поле перед городом, крутые берега Оки, и они с Игорем, ещё подростки двенадцати и одиннадцати лет. Только что прошумела злая сеча, поле у города покрыто телами убитых; отец, князь Олег, на статном белоснежном коне с долгой гривой проезжает шагом по полю, осматривая павших. Хищный вран каркает высоко в небе. Пётр Ильин в окровавленной, порванной в нескольких местах кольчуге подводит их к одной из телег на краю поля, они с Игорем видят на телеге безжизненное бледное лицо юноши с ранами в груди и на голове. Тело погибшего покрывают тонкой цветастой тканью, отец подзывает старшего сына к себе, говорит тихо, вполголоса:

«Вот княжич Изяслав, второй сын князя Владимира Мономаха. Не восхотел миром уйти из моего Мурома, учинил бойню кровавую, вот и сгинул[169]… Гляди, Кир, и запомни… Навсегда запомни… Выбирай правильно друзей… А враги сами тебя найдут…»

Было страшно смотреть на убитого. Видно, прочёл князь Олег в сыновних глазах ужас, посуровел лицом, изрёк недовольно:

«А ворогов, сын, щадить не можно… Николи не можно… Но в сечу очертя голову не бросайся. Думай хорошенько, прежде чем что содеять».

Битву под Муромом отец тогда выиграл, но войну Мономаху и Мстиславу проиграл, после чего вынужден был уйти и из Ростова, и из Суздаля, и из Мурома, оставшись владетелем одной только Северы.

«Господи, и почему мне опять сие снится?! Что хочет мне Всевышний сказать, от чего остеречь, уберечь?!» – Всеволод-Кирилл просыпался в холодном поту, вставал на колени перед образами и жарко молился.

Потом внезапно приснилась ему бывшая супруга, дочь Николы Святоши. Почему-то стояла она со свечой в руке возле образа Богородицы, шептала молитвы и его заставила повторять следом за собою заученные с детства слова. Затем вдруг это была уже вовсе не дочь Святоши, а нынешняя супруга Всеволода-Кирилла Агафья, и не свечу держала она в руке, а крест наперсный, и говорила своим ясным твёрдым голосом:

«Целуй! Роту[170] дай, что на братьев моих войной не пойдёшь!»

«Да ты чего, Агафьюшка?! Какая война?! И в мыслях такого нету!» – попытался он отмахнуться, но дочь Мстислава настойчиво продолжала, неожиданно перейдя на какой-то свистящий зловещий шёпот:

«Целуй крест! Клянись! Не смей идти на своих родичей! Не будь, яко отец твой, прихвостнем половецким!»

И превращалась вдруг Агафья на глазах у него в некоего хищника с разверстой пастью – не то в волка, не то в рысь – и рычала приглушённо, зло…

Снова стучали зубы от страха, снова прошибал всё тело пот, снова стоял он перед образами, шепча молитву.

Днём отвлекался, занимался привычными делами, а ночью опять накатывало это, тяготило душу. Иной раз лежал без сна, уставившись в тускло освещённый свечами бревенчатый потолок, а то и ходил тихо по покоям терема, слушая вой ветра в щелях.

Жене не сказывал ничего, одной старой Ариадне поведал о ночных своих видениях. Мамка дала ему некий отвар, велела пить на ночь. На некоторое время беспокойные сны прекращались, проходили седьмица, месяц, даже полгода, а потом опять это начиналось. Тогда сызнова готовила Ариадна свой травяной отвар, и снова пил он его, одной мамке только и доверяя сокровенные мысли и чаяния свои.

…Меж тем минуло очередное лето, осень наступила, жёлтый лист кружил в воздухе, навевая грусть и тоску. Анну выдали замуж за Игоря Васильковича, увезли в далёкий Галич, Всеволод-Кирилл же мотался из Чернигова в Новгород-Северский и обратно и всякий раз, ощущая в спине нытьё после долгой утомительной скачки, жалел о том, что поддался на уговоры жены и поселился в Чернигове. Впрочем, были в том и некоторые преимущества. Со многими ближними боярами старого князя Давида стал Ольгович близок – вместе выезжали на ловы, ходили в сторожу на пограничье, часто ездили по разноличным делам в городки и веси Черниговской земли. С кем никак не складывалось у Всеволода-Кирилла, так это с боярином Лукой Гордеичем, почитай, самым близким ко князю Давиду человеком. Понимал: осуждал Лука его за давнюю греховную связь с покойной Святолюбой. Иной раз хотелось подойти к боярину, потолковать по душам, но удерживал сам себя Ольгович. Гордость родовая не позволяла – негоже было князю первому начинать толковню сию. Будто виновен он в чём перед Лукой! Да мало ли что тамо когда было!

Пришли недобрые вести из Перемышля. Старый князь Володарь был предательски захвачен в полон ляхами во время лова. Был у Володаря некий боярин Петрок Власт, родом датчанин, кой ранее служил Болеславу Польскому. Что-то он там якобы с Болеславом не поделил и ушёл от него в Перемышль, да, по всему видно, уже тогда перевет измыслил. Он-то и подстроил и охоту сию, и полонение князя ляхами. Оказался Володарь в узилище в Вавельском замке[171] и за освобождение своё вынужден был выплатить немалую сумму серебра. Кроме того, роту вынужден был дать Володарь, что вместе с братом Васильком поддержит он притязания Бесена на владимирский стол.

Известия были худые. Сызнова назревала на западных рубежах Руси ратная гроза. Слышал уже Всеволод-Кирилл далёкие раскаты.

Собрал у себя в тереме братьев, бояр северских, стали они думу думать, как им теперь быть.

– Не наша то забота. Пущай Мономах и Мстислав супротив Бесена воюют, – говорил, задирая вверх шею с острым кадыком, Игорь.

Глеб вторил ему, Святослав больше молчал, искоса поглядывая на старших братьев. Бояре тоже говорили вразнобой. Врана предлагал не вмешиваться, Саман считал, что следует вообще помогать Бесену против Мономаха. Помнил торчин старую вражду своих соплеменников с нынешним владетелем Киева, потому и думал отплатить ему за прежние неудачи. Наоборот, Пётр Ильин советовал поддержать Мономаха.

–Ляхи – общие наши вороги. Всю Русь они под себя подмять мыслят. Понаставят всюду заместо церквей православных костёлы свои, в коих ксендзы ихние на латыни сюсюкать примутся. Такое бывало уже при дедах наших. Бесен же – прихвостень ляшский, даром что шурин Болеславов[172].

Всеволод-Кирилл долго молчал, раздумывая, как быть. Вспоминал он слова польского посланника Кшиштофа Прадзивецкого на свадьбе Ярополка и Елены Ясыни, а затем одетого в лохмотья угорца Алексия. После гибели в киевских застенках Глеба Всеславича утихли речи крамольные, перестали сновать иноземцы с тайными словами и грамотами, но теперь, кажется, могут прежние разговоры и вернуться. И не только разговоры.

Оборвав, наконец, долгое молчание, Всеволод-Кирилл промолвил так:

– Ежели потребуют, пошлём отряд оружный Мономаху и Мстиславу в подмогу. Но сами на Волынь не сунемся. Воистину, не наша то беда… Да и мало ли что. У нас тут пограничье… Половцы да и иные вороги сыскаться могут. Кроме того, силы ратные наши невелики. Что до князя Давида, я ему всё это скажу.

Помолчали ближники Ольговичей, покивали головами, согласились в конце концов со своим князем. Наступила на Северянщине пора ожидания новостей.

Большой отряд вершников быстрой рысью ворвался через распахнутые Гридшины ворота Владимира. Простучали копыта по дощатому настилу, миновали вторые, внутренние ворота города, оказались возле княжеского подворья.

Василий Бор и Ивор, стянув шеломы с кольчужными бармицами и кожаные подшлемники, поспешили в хоромы.

…Не хотел, честно говоря, Ивор идти в очередной дальний поход, мысли его занимала супруга, которая в скором времени должна была родить. Василий Бор убедил, уговорил, молвил, что важно то для всей Руси и что не можно никак дружиннику оставаться от такого дела в стороне.

Большая рать двигалась на волынские волости, семь тысяч угров и ляхов вёл с собой неугомонный Бесен. По дороге присоединились к нему дружины Володаря и Василька Ростиславичей. Выкупленный из плена, старый Володарь вынужден был исполнять своё клятвенное обещание помогать Святополчичу и ляхам, хотя, конечно, не имел к тому никакой охоты.

Следом за войском Бесена шли рати угорского короля Иштвана и польского Болеслава Кривоустого. Замутилось беспокойное западнорусское пограничье, в очередной раз накатывалась на него военная гроза.

Воевода Фома Ратиборич говорил с Василием Бором, на Ивора же почти не обращал внимания. Было это сыну Дмитра особенно обидно. Как-никак, отец его первым советником был у Мономаха, а этот… Откуда только и взялось столько спеси у младшего сына Ратибора. В этом он весьма был похож на старшего брата.

– Идут в силе тяжкой ляхи и угры. Бесен же им путь указывает. Бают проведчики наши: вельми нетерпелив. Всех подгоняет! Чую, скоро в осаду Владимир возьмут. Я грамоту в Киев отослал. Надежду имею: придут подмогнут, – говорил Фома.

– Князь великий Владимир выступил уже, идёт на Волынь, – отвечал ему Василий Бор. – Полагаю, в скором времени подойдут рати киевские и переяславские. Меня же наперёд послали князи, тебе в помощь.

– То добре, Василий. У меня нынче каждый воин на счету.

Ратиборич счёл нужным наконец взглянуть в сторону Ивора. Снисходительная усмешка пробежала по тонким устам. Усмешку эту сын Дмитра запомнил надолго.

…В тёплый майский день подступило к стенам Владимира-на-Волыни воинство Бесена. Как водится, разграбили ратные люди посад, похватали скотину и пленных, тех, кто не успел убежать и спрятаться, затем стали подводить к стенам осадные башни-туры.

Среди плещущих на ветру знамён угорских и ляшских (первые были с золотой короной святого Стефана на белом фоне либо с красными продольными полосами, вторые – с когтистым орлом Пястов) углядел Ивор пурпурно-синий стяг Володаря.

«Верно, вынудили его. Польский плен до добра не доводит. И Владимирко тож тамо, с отцом вместях. Да, дела худые», – размышлял Ивор, глядя из-за заборола стены на вражий лагерь.

Один из ратников отвлёк его от дум, окликнув:

– Боярин Ивор! Воевода Василий тебя кличет в горницу!

Поспешил сын Дмитра вниз по лестнице вглубь крепости.

В горнице тускло горели свечи. Кроме Василия Бора, не было здесь никого. Воевода велел Ивору сесть за стол и заговорил тихо, вполголоса:

– Дело к тебе будет, Ивор. Надобно по тайному ходу из Владимира выбраться и человека одного ко князю Мстиславу сопроводить. Ныне ведомо стало, что выступил князь Мстислав из Белгорода и стал лагерем на Стыри. Дам тебе одного известного тебе проведчика, проведёт ходом подземным за город, в лес. Тамо тебя будет тот человек сожидать. Он тебе такожде добре ведом.

– Исполню, воевода. Токмо что мне князю Мстиславу передать? Может, что важное.

– После узнаешь. Главное, тихо надоть тебе отсель убраться. А потом… Всё сведаешь. Я-то ить тож далеко не обо всём знаю. Княжеские дела, они заковыристы, не просты. Пути к постижению их извилисты.

– Оно так, – так же тихо промолвил Ивор.

Понимал он, что поручено ему опасное и важное дело.

Василий Бор скрылся за дверями горницы и в скором времени воротился, ведя за собой хорошо знакомого Ивору Арсения.

– Вот, Ивор. Сей отрок тебя проводит. Собирайся вборзе. Как стемнеет, пойдёте.

…Факелы в руках освещали дорогу по тёмному переходу. Мрачнели поросшие зеленоватым мхом стены, под ногами то и дело встречались крупные валуны. Долгим показался Ивору путь по тайному ходу. Арсений шёл впереди, довольно уверенно обходя то и дело встречающиеся на пути завалы из камней и земли. Видно было, что сей путь ему хорошо известен. Вот наконец дорога пошла вверх и упёрлась в довольно широкую дощатую дверь. Арсений осторожно открыл её. Свежий ветер ударил Ивору в лицо. Спустя мгновения он уже стоял на вершине небольшого холмика, озираясь вокруг. Густой лес обступал их, видны были могучие стволы и ветви вековых дубов.

Арсений издал пронзительный свист. Тотчас зашелестела листва, затрещали ветки, и выехал к холмику небольшой отряд с десяток вершников. Зажглись факелы, чей-то знакомый голос окликнул сына Дмитра:

– Ивор! Здорово!

С немалым удивлением узнал молодой боярин княжича Владимирку. Сын владетеля Перемышля лукаво подмигнул ему своим серым глазом, усмехнулся слегка, подъехал ближе, быстро спешился и заговорил так же, как и Василий Бор давеча, вполголоса:

– Дело важное у нас с тобою, боярин. Должен ты меня довести до князя Мстислава. Кое-что отец мой передать ему велел.

Ивору подвели свежего скакуна, слуги княжеские помогли забраться в седло. Поскакали вершники по лесу, по дороге, видно, хорошо знаемой им по прежним путям и походам. Густая чаща вскоре расступилась, сменилась редколесьем, затем они скакали вдоль берега большой реки. Уже на рассвете показались впереди воды Стыри и знамёна воинства.

– Стан князя Мстислава, – указал Владимирко. – Вот что, Ивор. Поезжай-ка наперёд с двумя моими людьми, передай князю Мстиславу, что хочу вельми я с ним свидеться. Ну и обратно вертай вборзе.

Послушно выехал Ивор к берегу Стыри, двое отроков свиноградских помогли ему пройти по броду, и вскоре уже окликнули его сторожи Мстиславовы. Провели они сына Дмитра в шатёр Мономахова наследника.

Мстислав, в кафтане цветастом поверх рубахи и тимовых сапогах с нарядной вышивкой, сидел спокойный, задумчивый. Выслушав Ивора, он одобрительно кивнул и, поглаживая рукой короткую начинающую седеть бородку, промолвил:

– Что ж. Приму Владимирку у себя. Тако и передай, Ивор Дмитрич. Догадываюсь, о чём молвь будет.

Слово в слово передал Мстиславову речь Ивор Володаревичу. Владимирко снова лукаво подмигивал и усмехался. Затем он велел сыну Дмитра ожидать его возвращения и вместе со своими слугами поспешил в лагерь Мстислава.

Воротился он поздним вечером, всё с таким же лукавым видом.

– Кажись, стронулось дело наше, – так же тихо сказал он. – Троих наших наперёд пошлю тотчас, к отцу. Вот тебе грамотка, – протянул Владимирко Ивору берестяной свиток. – Сам не читай, передай воеводе Василию. И если всё створишь, как надо, ведай: дело верное.

Не знал Ивор, что за дело такое, но догадывался, что творится нечто тайное и важное.

Ночью опять было не до сна, мчались они обратно чрез чащу леса, по ведомым свиноградским отрокам тропам. Рано утром увидел сын Дмитра знакомый холмик, заскрипела потайная дверь, и снова они вдвоём с Арсением шли по подземному ходу во Владимирскую крепость.

…Воевода Василий Бор, быстро прочитав бересту, бросил её гореть в печь. Сказал, супясь:

– Тако я и думал.

Обратившись к Ивору, скупо похвалил его:

– Молодцом, Дмитрич! Топерича ступай отдохни. Чай, две ночи без сна. После с тобою побаим.

Направил стопы усталый Ивор в свой покой внутри крепостной стены, растянулся на дощатой грубо сколоченной скамье да провалился в глубокий сон.

Сколько часов проспал он, не знал, но уже тёплое майское солнце стояло в зените за крохотным затянутым бычьим пузырем оконцем, когда потряс его за плечо скорым шагом вступивший в покой возбуждённый Василий Бор.

– Ну, Ивор, створились, сладились дела наши.

– Что ты, воевода? Какие такие дела? – недоумевающе протирая заспанные глаза, пробормотал сын Дмитра.

Он сел на лавке, вопросительно взирая на воеводу.

– Какие дела? Да ради которых ты до Мстиславова стана ездил.

– Да я, по правде говоря, тако и не сведал, что вы тамо со княжичем Владимиркой задумали. Всё разговоры какие-то тайные…

Василий Бор перебил его:

– Может, и к лучшему, что не ведаешь ты и не мешаешься в дела сии тёмные, – промолвил он. – Выйдем-ка на заборол, поглядишь, а я тебе тамо всё расскажу.

Они поднялись на глядень крепостной стены. С изумлением отметил Ивор, что поле перед крепостью, где ещё накануне стояли угры и поляки, было почти пустым. Не было видно ни Володаревых стягов, ни гордого орла Болеславова, ни хоругви Бесена. Где-то вдали, за Лугою, одиноко маячило знамя угорское с золотистой короной святого Стефана, но больше ни единого неприятельского отряда молодой воеводский сын не видел.

– Что ж случилось? Почто отступили они от стен? Али прознали, что наши рати идут со князем Мстиславом во главе?

– Нет, Ивор. Иное тут. – Василий Бор резко выдохнул и заключил: – Нынче поутру убит был князь Ярослав, или Бесен, как мы его называем!

– Как так убит?! Кем же?! – воскликнул поражённый Ивор.

–Объезжал он полки свои и соузные, и из засады близ ворот градских двое ляхов вдруг выскочили с копьями в руках. Ну и пронзили его. В тот же час скончался Бесен. Князь Болеслав Кривоустый в ярости был, но можновладцы[173] польские утихомирили его, на совете уговорили отступиться. Нету Бесена, не за кого им тут и воевать. Тем паче у наших князей рати сильные. Не стал Болеслав ввязываться в большую войну, ушёл от Владимира восвояси. Ну а Володарь тем паче ускакал тотчас со дружинами своими к себе в Перемышль. Угорский король Иштван, тот ратиться хотел сперва, мстить за Бесена, едва на штурм не повёл угров, но и ему отсоветовали на приступ идти ближние бароны. Поворотил Иштван вспять. Вон, видишь, уходит воинство угорское. Кончилось сие ратоборство, почитай, не начавшись.

– Что ж выходит… А те двое ляхов?

– Что те двое? – Василий Бор лукаво подмигнул Ивору. – Думаешь, зря Владимирко со Мстиславом сговаривался?

– Стало быть, убийство Бесена – дело рук Володаря и Владимирки?! И князю Мстиславу о том сказали, и он сей замысел одобрил! А я, значит, вслепую им подсоблял! Но ить то, что содеяли – грех тяжкий!

В глазах вчерашнего отрока полыхнул ужас.

– Скажу тебе так, боярин: да – грех! – довольно резко, решительно и твёрдо ответил ему Василий Бор. – Но сколь же можно было землю нашу, Русь Волынскую, сему зверю Бесену губить! Сколько мы его уговаривали, да всё без толку! Что, мало власти у его было?! Вон сколь обильна земля Волынская! Сиди да радуйся! Дак нет же – большего захотел, вражина! Иноземцев привёл на Русь, а тем токмо бы пограбить да в полон людей увести! Вот и получил!

– Ряд лествичный, право за Бесеном было, – стараясь держаться спокойно, возразил ему Ивор. – Его ить отец Киевом до Мономаха владел.

– Ну и что с того. Мыслю, не рядом, не правом лествичным, но деяниями своими князь должен быть славен! А сей Бесен – какой из его князь великий! Предатель он, всей Русской земли изменник! За то и получил!

Нечего было ответить на эти слова воеводы Ивору. И всё же было неприятно от того, что вот его, сына Дмитра, использовали втёмную Василий Бор и Владимирко.

Прошёл он обратно в свой утлый покой и долго и горячо молился. Ещё подумал: а как бы поступил его отец? Покойный воевода Дмитр был честен и ненавидел все эти коварные паучьи козни, вечно плетущиеся в углах княжеских и королевских дворцов. А он, Ивор? Нет, если хочет он чего-то достичь на службе, а не сгнить где-нибудь в сыром порубе, то должен научиться… козни сии распутывать, а от изменников, таких как покойный Бесен, уметь избавляться. Это будет трудно, и неведомо покуда, по плечу ли ему окажется.

До позднего вечера сидел Ивор на лавке, смотрел на пламя свечей и размышлял. Тягостно и уныло было у него на душе.

…Летом юная супруга родила молодому боярину дочь. Девочку нарекли Ольгой в честь бабушки. Понемногу отошёл Ивор от своих непростых дум и переживаний. Жизнь продолжалась, и продолжалась его служба в переяславской дружине.

Лето 6631 (1123) года на Руси выдалось обильным на урожаи. После гибели Бесена настала пора мирная и на Волыни, и в иных краях. Но время – штука переменчивая, события идут своим чередом одно за другим, без всяких перерывов и остановок.

Заканчивалась эпоха внуков Ярослава Мудрого, старели они, уходили, уступая место своё на земле новым поколениям.

В первый день августа почил в Бозе давно болевший князь черниговский Давид Святославич. Прожил он семьдесят три года, немало по тем лихим временам, из них последние двадцать шесть лет занимал стол в Чернигове. Незлобивый, спокойный нравом, князь Давид был любим и простым народом, и боярами, при нём мир воцарился в обширных черниговских и северских землях. Выстроил он на свои средства Глебо-Борисовский собор, щедро осыпал деньгами монастыри и церкви, но в большие дела княжеские, в борьбу за великий киевский стол не вмешивался, во всём уступая властному Мономаху. Жил тихо, тихо и помер в своих покоях.

Поместили гроб с телом его в соборе Спаса. Люд черниговский проливал слёзы по покойному, поминали его одними добрыми словами. Меж тем въехал в Чернигов из далёкого Мурома новый владетель, молодший брат Давида и Олега – князь Ярослав, последний из оставшихся в живых Святославичей. Матерью Ярослава была немецкая принцесса Ода, вторая супруга покойного Святослава Ярославича, тогда как Давид и Олег родились от первого брака Святослава с гречанкой Килликией. После смерти мужа Ода бежала из Киева в родную Саксонию с совсем ещё малым сыном. Вырос Ярослав на чужбине, у немцев, и воротился на Русь уже взрослым человеком, которому заново пришлось учить русскую молвь. Ныне он оказался старшим в Святославовом княжеском роду. Его очередь была занимать черниговский стол по лествичному праву, по ряду, и право это никто из родичей у него не оспаривал.

Собрались в горнице терема племянники и сыновья его, слушали слова пятидесятитрёхлетнего Ярослава, молчали напряжённо, тревожно.

Всеволод-Кирилл бросал короткие взгляды на долгую рыжую бороду стрыя, на его дорогой аксамитовый кафтан красного цвета с грифонами в медальонах, на высокую горлатную шапку, поджимал уста, говорить при всех не хотел, думал, как теперь быть. Покойного дядьку Давида он хорошо знал с детства, дружил с его сынами, понимал, от кого из них чего ждать, но с Ярославом вот доселе почти не имел никаких общих дел, не верил ему и потому переживал.

Чернигов – это не далёкий, окружённый лесами маленький Муром. Сумеет ли Ярослав найти общий язык со здешним именитым боярством, с купцами, с простым людом? Имел в том старший Ольгович сильные сомнения.

Даже на совете сидючи, слышал за спиной осторожный шепоток:

– Не наш сей князь, пришлый. Мать его Ода – из немцев, и сам он в немцах рос, воспитывался.

– Воистину, чужак.

– Откель ему наши черниговские дела ведать.

Немногие из былей[174] черниговских сразу приняли сторону Ярослава. Наиболее заметным из этих немногих был Лука Гордеич, первый ближний человек покойного князя Давида.

– Вас, сыновцы мои, не обижу, – говорил меж тем на совете Ярослав, обращаясь к Владимиру и Изяславу Давидовичам. – Поезжайте на место моё в Муром. Свою прежнюю волость вам отдаю.

Давидовичи выслушали слова дяди молча, лишь переглянулись меж собой недовольно.

Владимир Давидович поднялся и промолвил сухо:

– Землю вятичей нам оставь, стрый. Такожде Вщиж и Дебрянск. А Мурома твово нам не надобно!

Князь Ярослав неожиданно разгневался, вскочил со стольца и крикнул:

– А то уж я решаю, кому чем владеть! Моим сынам такожде волости положены!

В разговор вступил боярин Лука Гордеич:

– По ряду второй стол после Чернигова в земле нашей – Новгород-Северский. Сие – владение Ольговичей. Следующий же стол – Муром. Земля же вятичей – енто дебри дремучие. Да и худородна сия земля вельми. Зря, княже Владимир, со стрыем своим споришь. Он тебя не обидел, добрый стол даёт. Третий в волостях наших.

Бояре на скамьях шумно заспорили, но так ничего и не порешили. Совет быстро закончили. Разошлись князья и бояре по своим теремам.

Рано поутру явился в дом к Ольговичам боярин Лука Гордеич. Сидя в горнице перед Всеволодом-Кириллом, объявил:

– Полагаю, каждый князь должен волостью своею управлять и в волости своей жить. Ты же по доброте стрыя своего князя Давида и благодаря славной памяти отца своего постоянно в Чернигове обретаешься. Негоже тако. Худой пример братьям своим и подданным подаёшь.

– Твоё ли то дело, боярин? Что я делаю не так? – хмуро возразил ему Всеволод-Кирилл, прекрасно понимая, к чему тот клонит.

Уразумел он, что придётся ему с семьёй на время сии хоромы покинуть. Но, может статься, оно и к лучшему. Сам не раз о таком думал. И всё же наглая прямота Луки была оскорбительна.

Боярин начал было снова повторять о княжеских делах, о северских волостях, Всеволод-Кирилл перебил его резко, отмолвил глухо:

– Съеду отсель. Гляжу, не уживусь я со стрыем Ярославом. Одно скажу: терем сей – мой, отец мой его ставил. Назначу дворского, пускай управляется, покуда я в Севере буду. На том толковню с тобою, Лука, окончим. Отъеду я в скором времени из Чернигова. А тебе так скажу: зря ты за князя Ярослава держишься.

– Ряд родовой, лествица… – начал было спорить Лука, но Ольгович взмахом руки остановил его, молвив зло, сквозь зубы:

– Ведаю. Ступай.

…Поздним вечером позвал к себе на беседу Всеволод-Кирилл Владимира Давидовича.

Сказал так:

– Вижу, стрый наш не на своё место уселся. Так вот, брате. Коли сяду я в Чернигове на стол и ты мне в том деле поможешь, то отдам я тебе во владение Новгород-Северский. Это не Дебрянск, не вятичские земли и тем паче не Муром захолустный. А стрыя тогда назад в Муром прогоним.

Глаза сына Давида заблестели радостным огнём, но всё же он промолвил с сомнением:

– А как мы стрыя с Чернигова сгоним? За него Мономах вступится. Да и бояре многие его сторону возьмут.

– Не сейчас то дело делать надо. Может, лета два минует, может, ещё более. Запастись терпением нам следует. И… силы ратной поднакопить. И ещё, брате. Толковня сия между нами. Никому об ней не говори. И помни: то – дело будущего.

– Я понял, брат. – Владимир Давидович впервые за всё время их разговора улыбнулся. – Коли потерпеть надобно, что ж, потерпим. А про силу ратную – то ты верно сказываешь.

– И ещё одно. Мономах не вечен. Не станет его, никто Ярослава не поддержит. Тако мыслю, – добавил Всеволод-Кирилл.

– Княгиня Агафья, еже что, поможет? – осторожно вопросил Владимир.

Всеволод-Кирилл молча кивнул в ответ с лукавой усмешкой.

… В сентябре того же года скончался в Чернигове старый епископ Феоктист. На место его рукоположен был грек Пантелеймон. С ним Всеволод-Кирилл успел перед отъездом в Северу потолковать, но осторожно и одними намёками. Впрочем, сметливый грек, кажется, всё уразумел.

Отправился старший Ольгович вместе с семьёй в недалёкий путь берегом Десны. Осень царила над речными берегами, прохладный воздух кружил и дурманил голову.

Агафья, сперва возмущённая и готовая ехать жаловаться на Ярослава отцу и деду, понемногу успокоилась. В конце концов, ничего из владений своих они с супругом не потеряли, а жить… жить можно было и в Новгороде-Северском.

С немалой радостью слышал Всеволод-Кирилл заливистый смех Агафьи, когда скакала она на коне впереди тянущегося вдоль шляха княжеского обоза.

Вот уже и стены Новгорода-Северского завиднелись впереди, на круче над речным берегом, вот и ворота городские открылись, и мост лёг через широкий ров.

Ждали Всеволода-Кирилла новые дела и заботы.

Относив, как полагалось по обычаю, траур по усопшей княгине Христине, князь Мстислав оженился во второй раз. В жёны взял он дочь богатого новгородского боярина Дмитра Завидича Любаву. Везли невесту первенцу Мономаха по долгим зимним дорогам в окружении пышной многочисленной свиты и охраны из княжеских и боярских отроков, почитай, через всю Русь, из дальнего Новгорода до стольного Киева. Учинили на сенях киевского дворца роскошные пиры, не уступающие тем, что были ранее в Переяславле на свадьбе Ярополка. Лились рекой хмельные напитки, звенела музыка, одно за другим сменялись на столах блюда с едой.

Ольговичи были среди приглашённых, сидели вблизи жениха с невестой, больше молчали, наблюдая со вниманием за всем происходящим вокруг.

Странным было то, что из сыновей Мстислава на пиру присутствовал один младший, Ростислав, тогда как ни Всеволода-Гавриила, ни Изяслава, ни Святополка во дворце не было.

«Верно, не по нраву им мачеха будущая, – думал Всеволод-Кирилл, насторожённо взирая по сторонам. – Надо будет попросить Агафью, выведала бы».

Напротив князей сидели за столами их жёны и ближние боярыни. Дочери Мстислава – все, кроме Агафьи да вдовы Бесена Рогнеды, – сейчас жили в чужих землях, далеко, и понятно было, что находиться тут они никак не могли, а вот сыновья…

На невесту Мстиславову старший Ольгович почти не смотрел. Ну, видел, конечно, что красна девка, но не так, чтоб уж вельми. Вся светленькая, с немного грубоватыми чертами лица, напомаженная, накрашенная. Новогородка. В Новом городе, в земле ильменских славян, почти все белолицы и светлоглазы.

Старый Мономах поднимал чару, пил за здоровье молодых. Всё ещё бодр, во всё вникает, всё замечает. Хотя годы берут своё. Борода совсем седа, морщины избороздили лицо, и голос уже не тот, какой-то скрипучий и прерывистый. Да, проходит время, гаснут былые страсти. Недолог век человечий на земле.

Рядом с Мономахом сыны его, Ярополк и Вячеслав. Молодших, от второго брака, Юрия и Андрея, нет. Далеко они, своя у них жизнь, свои уделы.

Задерживаться надолго в Киеве Всеволод-Кирилл не хотел, но всё же разузнать о сынах Мстиславовых решил.

Вечером прошёл он в покой, занимаемый Агафьей, и спросил у молодой супруги своей:

– Не видел нынче на пиру твоих братьев. Ни Гавриила, ни Изяслава, ни Святополка. Почему так, не знаешь ли?

Агафья усмехнулась в ответ:

– Что ж тут знать? Не люба вельми Любава Дмитриевна братьям. О том весь Новгород ведает.

– А я вот того и не знаю. Отмолви-ка подробней, что за тень чёрная меж ними пробежала.

– Да, говорят, давно сия Любава отцу приглянулась. Ещё когда в Новгороде он княжил. Ну и родитель её, боярин Дмитр, и сыны еговые, видно, о том прознали. И как токмо матушка наша преставилась, принялись они настойчиво сию Любаву отцу в жёны предлагать. Вот сия наглость боярская братьям моим не по нраву и пришлась. Разругались они сперва с Дмитром, а после и с батюшкой моим. О том сестра Рогнеда мне поведала давеча.

– Вот оно как, – Всеволод-Кирилл задумчиво прикусил губу. – А что твой отец?

– Вчера баила с ним. Хочет, чтоб грамоту я брату Изяславу написала. Примириться с братьями думает. Изяслав – тот самый пылкий.

Промолчал в ответ Всеволод-Кирилл, лишь кивнул головой. Далеко Новгород, не дотянуться до него покудова. Но ведать… Ведать, что там происходит, ему, сыну Олега, надо. Хорошо бы иметь среди бояр тамошних своего человека. Чтоб вести передавал… Пусть пока только вести.

Долго в тот вечер при свете свечей переговаривался Всеволод-Кирилл с братьями. Перебирали знакомых новгородцев, но так никого подходящего не выискали. Порешили одно: послать в Новгород под видом купца своего верного человека. Выбор остановили на сыне Петра Ильина – Павле.

Тою же зимою, простившись с родителями и молодой женой и расцеловав крохотного сына, отправился молодой Павел в далёкий Новгород. Трудное предстояло ему дело, но не сомневался добр молодец, что с Божьей помощью исполнит он всё веленное ему князем с честью.

Скрипел под полозьями снег. Быстро несли лошади возки по заснеженному шляху. Ждали сына Петра Ильина в Новгороде важные и непростые встречи.

Год 1124-й от Рождества Христова выдался на Руси неожиданно богатым на всякие горести и беды. Зима была многоснежная и суровая, с яростными буранами и метелями. Многие пути меж городами и сёлами в Поднепровье и на севере стали непроезжими, так что шляхи, обычно полные обозов, опустели. В Киеве и Чернигове не ведали, что происходит в Ростове или в Новгороде, и, наоборот, жители северных земель не знали, какие дела творятся в стольном, на Волыни или на степном пограничье.

В феврале скончался давно болевший слепец Василько Ростиславич, а следом за ним, в марте, отправился к Всевышнему старший брат его, Володарь. После себя братья оставили хорошо укреплённые княжества, но дальнейшая судьба этих владений теперь зависела от их сыновей. Перемышль достался Ростиславу Володаревичу, Свиноград – Владимирке, тогда как Игорь и Григорий Васильковичи разделили между собой Теребовльскую землю. На первых порах сидели они тихо каждый в своей волости, к тому же западным соседям, венграм и ляхам, было не до них.

Тем временем сошёл на полях снег, забурлили вешней водой могутные южнорусские реки. К маю же, необычно рано, земля высохла, жара наступила, и вот тогда словно гром ударил. Тряслась земля, рушились строения, десятого числа в Переяславле внезапно рухнул свод собора Святого Архангела Михаила, того самого, в котором Всеволод-Кирилл обручился с Агафьей Мстиславной.

Становилось страшно, люди – и богатые бояре, и нищие смерды и холопы – проводили время в молитвах. Мало-помалу улеглось, прекратились толчки подземные, и тогда Всеволод-Кирилл, собравшись вместе с ближними своими людьми, отправился в Переяславль. Надо было ему уговориться с Ярополком о спорных сёлах на пограничье.

Под копытами шуршала сухая трава, солнце нещадно палило. Лес с его прохладой отступил, остался за спиной путников, вокруг расстилалась бескрайняя степь, перемежающаяся с густыми берёзовыми, реже хвойными колками. По небу плыли редкие облачка, жаркий ветер обволакивал лица пылью, песок хрустел на зубах. Ближе к Днепру стало полегче, участились рощи, потянулись вдоль берегов малых речушек, а там – тень, спасение от лютой жары. Вот наконец заголубел впереди водной гладью Трубеж, а на холмах показались кирпичные крепостные строения так хорошо знакомого Ольговичу Переяславля.

…Споры разрешили довольно быстро, видно было, что князя Ярополка занимали совсем другие дела. Всеволода-Кирилла сопровождали в поездке Петр Ильин, Врана и старый Рокоша. С Ярополковой стороны на совете присутствовали Ольбег Ратиборич и тысяцкий Станислав.

Глядя на надменного сына Ратибора, Всеволод-Кирилл вдруг вспомнил о его поединке с Итларевичем. В последние лета половчин тихо сидел в Выри, но кто ведает, как поведёт он себя в грядущем.

«А что, он ведь прав. Ольбег – клятвопреступник и достоин смерти. Просто сейчас, нынче – не время. Но когда оно, это время, настанет, когда наконец расправить удастся нам, сынам Ольговым, крылья?!»

Порой охватывало душу отчаяние, но всякий раз Всеволод-Кирилл сдерживал себя, молился и верил, вернее, хотел верить, что час сей наступит, и скоро.

Решив дела, переяславцы и северяне учинили пир на сенях переяславского терема. Потекли меды и вина, начались обычные хмельные разговоры.

Всеволод-Кирилл хоть и выпил, но немного. В разгар пиршества, когда надоели ему шум и крики вокруг, незаметно выбрался он из залы на гульбище[175]. Смотрел долго на город, на пристань возле устья Льтеца, на сиротливо возвышавшийся собор без купола. Он напоминал князю некоего ратника-богатыря, потерявшего буйную голову в яростной схватке с лютым врагом.

Было сожаление, и была некая боль от печального сего зрелища.

Отвлекли от невесёлых мыслей Ольговича чьи-то тихие шаги. Проскользнула на гульбище жёнка в цветастом платье, в убрусе дорогом на голове.

– Снова ты! – прошелестел голосок, который бы Всеволод-Кирилл узнал из сотни.

– Княгиня Елена? – тихо вопросил он. – Что ты тут делаешь?

– А ты?

– Да вот уговаривался о спорных угодьях с твоим супругом. Всё порешили, уладили миром.

– Отрадно, – так же тихо промолвила аланка.

– Давно не видел тебя. Ты всё такая же красивая! Как ангел!

– Прекрати! – Елена поморщилась и с негодованием топнула ножкой. – Негоже мужу, князю глядеть на чужую жену!

– Я смотрю на тебя, потому как имею глаза. А любому зрячему невозможно не заметить, как ты прекрасна, княгиня!

Елена резко повернулась, собираясь уйти.

– Постой, – остановил её Всеволод-Кирилл. – Хорошо, я не буду смотреть так. – Сам не зная зачем, он стал делиться с аланкой своими думами: – В последнее время много неприятных событий произошло в моей жизни. Сперва умер дядя Давид. На его место сел другой дядя, Ярослав. Приехал в Чернигов из Мурома, стал устанавливать свои порядки. Мне пришлось перебраться в Новгород-Северский. Ныне обретаюсь там. А теперь этот собор… здесь я обручился с Агафьей… Его купол рухнул.

– И для меня сие больно и тягостно. Ведь нас тут венчали. Помнишь? Да, конечно, помнишь. Ещё бы! Но давай не будем больше о грустном. Как твоя жена, твой сын?

– Слава Христу, все живы-здоровы.

– Рада за тебя. Не понимаю почему, но рада. Я пойду. Нас не должны здесь видеть вдвоём.

Зашуршало платье. Скрылась аланка в тёмном переходе.

«Вот не рожает. А такая красавица!» – Всеволоду-Кириллу стало внезапно жалко эту молодую женщину. Впрочем, каждому на белом свете выпадает свой крест.

…Возвращались в свои владения новгород-северский князь и его спутники не торопясь, скакали левым низким берегом Днепра. Внезапно задул западный ветер, и донёсся до путников резкий запах гари. Подъехав ближе к Киеву, ужаснулись они творящемуся на правом, противоположном днепровском берегу. Весь Киевский Подол был охвачен огнём. Сплошная стена пламени отбрасывала грозные отблески на речную гладь. Слышались отчаянные вопли. Какие-то люди метались из стороны в сторону, махали руками, бежали.

Возможности чем-то помочь у Всеволода-Кирилла и его спутников не было – Днепр в этом месте был весьма широк, а до Вышгорода, где находился мост, ещё лежал довольно-таки долгий путь.

– Надо быстрее отсюда уезжать, – предложил Врана. – Чтобы нас не увидели лишние глаза. А то скажут: были рядом, видели пожар, ничем не помогли.

– А чем мы поможем? Если только до моста и через мост! – пожал плечами Пётр Ильин.

– А поехали к мосту! – распорядился вдруг Всеволод-Кирилл. – Нечего в стороне хорониться!

Он плетью подстегнул своего гнедого коня.

Понеслись всадники вдоль берега, наперегонки с лихим ветром.

…Тушили пожар все вместе, таскали из Днепра воду в вёдрах, передавали друг другу, баграми растаскивали дымящиеся брёвна, доски. Всеволод-Кирилл трудился наравне со всеми, рядом с ним работали гридни, Пётр Ильин плескал из огромной бадьи воду на горящие головни и остатки печей. Какого-то парня-подростка выхватил Всеволод-Кирилл из огня, вытащил из-под горящей балки. Парнишка, смуглолицый, узкоглазый, похожий на половца, сперва стоял перед князем с застывшим от ужаса взглядом, затем немного пришёл в себя, поклонился ему земно, промолвил приглушённым голосом:

– Спаси тя Бог, княже! Спас, выручил!

Вслед за тем отскочил паробок куда-то в сторону, скрылся, словно под землю провалился, а Всеволод-Кирилл снова принялся растаскивать багром горящее дерево.

Подол, несмотря на их усилия, выгорел почти дотла. Много было погибших, задохнувшихся в дыму, сгоревших. Но главное, что сумели сделать Ольгович и его дружинники – они не дали огню распространиться на верхнюю часть города, на Гору, где располагались за крепостной стеной княжеские и боярские терема.

После, когда, весь грязный, с чёрным от копоти лицом ходил Всеволод-Кирилл по пепелищу, внезапно столкнулся он с Ивором.

– Ты как тут?! – удивлённо спросил князь сына воеводы Дмитра.

– Гонец был в Переяславле от князя Мономаха с вестью о пожаре. Ну, мы и понеслись. Стали пожар тушить. Да токмо поздно, видать. Выгорел весь Подол, – хриплым голосом ответствовал ему Ивор.

– Что поделать? Не впервой такое. Сколько раз этот Подол горел! И при деде моём, и при прадеде такое бывало. Ничего. Мужик у нас крепкий. Отстроятся. А мне в Северу пора. Ты, отроче… Впрочем, какой ты отрок… Боярин еси! Вспоминай иной раз, с кем вместе пожар тушил.

Слабая улыбка тронула уста князя.

Взобрался Всеволод-Кирилл на своего гнедого скакуна, тронул поводья.

Поскакал отряд северян на полночь, обратно к Мономахову мосту. Путь Ивора же лежал в другую сторону.

– И ты огонь тушил?! Вместях со смердами, с гриднями?! – Агафья немало удивилась, когда проведала о событиях в Киеве.

– Что в этом дивного? – Всеволод-Кирилл в ответ пожимал плечами. – Ты вот тоже, отец твой сказывал, малой девочкой ещё в Новгороде с пожарищем воевала.

– То давно было. Нынче бы… Нет, верно, не стала б. Но то в Новгороде. А Киев? Не твой город…

– Не мой покуда, да. Но дед мой Святослав и прадед Ярослав, Премудрым наречённый, в Киеве княжили. Никогда Киев чужим не считал! – строго заметил Всеволод-Кирилл.

Они стояли возле раскрытого окна на верхнем жиле княжеских хором Новгорода-Северского. Было прохладно, моросил тёплый летний дождь. После долгой изнуряющей жары дышалось легко и свободно. Из окна были хорошо видны зеленеющие вдали густые леса. Десна узкой ленточкой словно выбегала из чащи, струилась, ширилась, бежала дальше на полдень.

Агафья оторвала мужа от созерцания.

– Высоко летаешь, сокол. Да токмо прав у тя на стольный нету.

– Прав?! Ишь ты, о правах заговорила! – Всеволод-Кирилл недовольно прищурился. – Что ж я, не Рюрикович, что ли, не потомок Игоря, Владимира Крестителя, Ярослава Премудрого?! Что отец мой не достиг великого стола, дак то по воле обстоятельств, по недоразумению!

– И ты что, готов воевать за Киев?! С моим отцом, с дядьями, с братьями?! – В глазах дочери Мстислава промелькнул испуг.

– Нет, не собираюсь… Пока не до того… Мне бы… Чернигов бы у стрыя отобрать, вот то было б дело… А Киев – то мечта… Сбудется, нет ли… Как знать?

Агафья ничего не ответила, лишь кивнула головой и по привычке задумчиво потеребила рукой носик.

Супруги некоторое время постояли молча возле окна, затем Всеволод-Кирилл кликнул челядинца и велел ему закрыть ставни. Вечерело, в доме становилось холодно.

Князь прошёл в детскую, облобызал семилетнего Святослава. Мальчик рос здоровым и крепким. Уже сотворили над ним подстягу – обряд посвящения в воины. Вместе со сверстниками – сыновьями бояр и отроков – учился он владеть мечом, пока деревянным, под руководством кормильца-дядьки постигал азы воинской науки, также начал учиться грамоте.

«Князь будущий. Даст Господь, дела наши продолжит, – думал Всеволод-Кирилл, гладя сына по жёстким тёмным волосам. – Моя же цель – чтоб удел ему добрый достался, хотя бы здесь, на Черниговщине. Чтоб уважали нас, князей Ольговичей, на Руси и чтоб обидное это прозвище „Гореславичи“ кануло в Лету навсегда».

Стискивал Всеволод-Кирилл уста, понимал, что нужно покуда ждать и терпеть.

После тушения пожара в Киеве услышал он сзади себя, в спину сказанное вполголоса кем-то из погорельцев: «Он, Ольгович, первым на помощь пришёл».

Уже одно это было хорошо. Надеялся сын Олега, что запомнят люди доброе дело – и в будущем… Что в будущем? Не стоит о том думать. В конце концов, не только же похвалы ради вытаскивал он из пламени того паробка с половецким лицом. Но похвала лишней никогда не бывает. Пока же… думы были о другом.

…В начале зимы воротился из Новгорода сын Петра Ильина Павел. Оставшись с глазу на глаз с князем, он поведал:

– Есть у тя, княже, в Новом городе сторонники. Якун Мирославич и брат его Прокопий. Дед ихний, Гюрята Рогович, видным боярином у князя Мстислава был. Нынешний же владетель новогородский, Всеволод-Гавриил, с сими братьями не поладил. А Мирославичи – бояре не маленькие. Вес большой имеют в городе. Вот они, ежели что…

Павел не договорил. Всеволод-Кирилл всё понял, милостиво улыбнулся сыну своего сподвижника, одарил его серебряной гривной и отпустил.

Продолжалась на просторах Руси его хитроумная игра.

Жизнь всякого человека подобна лодке на реке, река же движется по течению своему, то бурля, ускоряясь, разбрасывая вокруг себя пенное крошево вздыбленной воды, то затихая, лениво разливаясь по широкой равнине, лишь изредка взрываясь каскадом бурунов и перекатов. Иные лодки, едва добравшись до стремнины, идут ко дну, то внезапно, неожиданно, а то медленно набухая внутри водой. Но есть и такие, которые счастливо избегают крутых поворотов, бешеных бурь и в конце концов пристают к берегу. Некоторые же препятствия не обходят, ибо бывает, что обойти их невозможно, но смело идут вперёд, навстречу опасностям, и одолевают в тяжёлой борьбе все трудности. Но и они находят свой берег, на котором прерывается их путь, когда долгий, когда короткий. Как говорится, всё в руце Божией, всё в Его воле и власти, человеку же даётся выбор, как прожить жизнь свою. Или погрязнуть во грехах, или стараться эти грехи одолеть праведными деяниями.

Князь Владимир Мономах прожил жизнь долгую, особенно если учесть, в какое время он жил. В свои семьдесят с лишком лет выглядел владетель Киева совсем глубоким старцем. Сверстники его, и родичи, и сподвижники, уже упокоились, а он всё тянул тяжёлую лямку вышней власти над Русской землёй. И всё чаще задумывался старый князь о будущем, о том, как станут жить после его смерти дети его и внуки. И как будет жить вся земля Русская, какова её грядущая судьба. Увы, провидеть будущее невозможно даже самому умному и прозорливому человеку.

Весной 1125 года от Рождества Христова понял Владимир, что дни его сочтены, что заканчивается жизнь его земная, что пристаёт лодка его к берегу, за которым грядёт бездна неизвестности.

Вызвал он к себе в Киев всех пятерых сыновей, говорил сперва со всеми вместе, а затем с каждым в отдельности. Наставлял, в чём мог, говорил о единстве, об опасности новых половецких нашествий, о западных странах, правители многих из которых желали бы оттяпать себе кусок от русских владений.

–Ныне половцы смиренны… Многие во главе с ханом Атраком… ушли… за Аланские ворота[176], в Грузию, – говорил Мономах слабым, часто прерывающимся голосом. – Но кто может… сказать, как поведут они себя… после моей кончины… А час мой близок…

– Да ты, отец, себя сим не тревожь! Ежели что, отобьём мы их! Не раз бивали! – уверенно ответил ему Ярополк, как всегда, лёгкий на подъём, быстрый.

– Не столь всё просто, сыне…Тут ведь… Как другие князья, бояре… Вот сижу, думаю… Выдали мы за Ольговича Агафью Мстиславну… Правильно ли содеяли?.. Не он ли – супротивник твой и братьев твоих?.. Покуда тих, соузен… Не ошибка ли моя – брак сей?.. Не новый ли Бесен будет?.. Токмо более умный… И, стало быть, более опасный… И как бы старые связи свои с погаными… Всеволод-Кирилл и братья еговые… не возобновили… О том думать надо вам со Мстиславом, сын.

Мономах полусидел-полулежал на лавке. Сил встать самостоятельно у него не было, только при помощи слуг поднимался и кое-как передвигался по палате, которую уже много дней не покидал вовсе.

– Да пущай токмо попробуют! Мигом мы им зубы пообломаем! – решительно заявил Ярополк.

Бывшие тут же Мстислав и Юрий хмуро молчали, Андрей же глядел куда-то в сторону отсутствующим взглядом. Ему было сейчас не до слов отца: княгиня его, внучка Тугорканова, ходила непраздной и должна была вот-вот родить. С большим нетерпением ждал младший Мономашич вестей из Владимира-на-Волыни, и всё, что связано было с отцом, казалось ему малым, он словно бы отодвигал от себя мысли о скорой кончине своего родителя.

Ярополк внезапно вспомнил слова своей супруги Елены. Она считает Всеволода-Кирилла их главным врагом. Она чует сердцем, как отец теперь понимает разумом, что так оно и есть, так и будет.

Отогнал Ярополк прочь эти мысли. Может, отец прав, а может, и нет. Всяко не нынче решать с Ольговичами споры. Да и будут ли они? Как знать?

Веяло на сыновей Мономаха холодом неизвестности, но чувствовали они себя уверенно, думали, что продолжат отцовые дела. Хотя, конечно, споры о городах между ними будут – как без этого! Но чтобы уступить Ольговичам – такого они не допускали никак.

Ярополк смотрел на белую бороду отца, которая с годами стало заметно длиннее, на его изрытое сетью морщин исхудавшее лицо, на усталые глаза, которые будто обволакивала некая пелена.

Меж тем князь Владимир тем же слабым голосом продолжал:

– За Ростиславичами такожде глядеть надобно… Покуда Володарь и Василько… живы были, обороняли они Русь от ляхов и угров… А как сыны их ся поведут… Бог весть… Твоя сие забота ныне, Андрей, и твоя, Мстислав… Смотрите, чтоб не пакостили они… чтоб меж собою не ратились… То уграм с ляхами в радость будет…

Умолк старый князь, задышал неровно, воцарилась в палате тягостная тишина. Нарушил её зашевелившийся на скамье Мстислав.

– Верно всё сказываешь, отче. Но, полагаю, должен я буду, коли сяду на стол великий, доделать те дела, на кои тебе времени не хватило.

– О чём ты? – спросил Мономах.

– О полоцких князьях. С одним из них, самым ярым супротивником нашим, со Глебом Всеславичем, управились мы. Теперь очередь – за прочими. Лихие сии князьки много гадостей нам причинить могут. Кончать с ними надобно.

Мономах слабо усмехнулся.

– Упрежу тебя, Мстиславе… С полоцкими сторожко надоть… Мы вот с покойным Святополком… бивали Всеслава, отца ихнего, не раз. И Полоцк самый жгли… Но… Понимаешь, за Всеславом и сынами его – вся земля Полоцкая… Бояре, купцы, чёрный люд… Вот с сим… С сим тяжко совладать вам будет, сыны…

Не ответил ничего Мстислав на отцовы предостережения. Подумал только:

«А всё же скручу я в бараний рог ентих Всеславичей! Всё племя их коромольное али изведу, али подчиню!»

Незаметно стиснул Мстислав десницу в кулак.

…Заканчивался апрель, схлынули в очередной раз вешние воды, под лучами яркого солнца быстро высохла земля. Князь Владимир понимал, что весна эта для него последняя, что близит смертный час его, что старуха с косой уже ждёт его за дверью.

И приказал великий князь слугам своим:

– Отвезите меня на Альту, к монастырю Святых Бориса и Глеба. Тамо хощу… смерть принять.

…В крытом возке, осторожно, боясь лишний раз наехать на кочку или на ухаб, доставили гридни Мономаха в монастырь в окрестностях Переяславля, созданный его же трудами. Остановился старый князь в доме в ограде монастыря, велел нести себя в соборную церковь, там исповедовался, принял Святые Дары.

Глядел угасающим взором на свинцовые церковные купола и златые кресты над ними, ронял скупые слёзы. Жалко становилось: казалось, что рано уходит он из сего мира, что много ещё можно было сделать. Но силы кончались. Прощался князь Владимир с творениями рук и ума своего, со всеми земными делами, старался более не думать о будущем, шептал слова молитвы.

Что ж, сделал он многое, наверное, всё или почти всё, что мог. Русь оставлял он сильной, готовой дать отпор любому врагу, и не его виной будет, что сыновья и внуки не услышали или не захотели услышать его предостережений и увещеваний.

В день 19 мая 1125 года раздался над окрестностями Переяславля печальный звон. Священники служили заупокойные службы, а тело Мономаха погрузили на ладью и повезли в стольный Киев. В Софийском соборе торжественно похоронили великого князя в белом мраморном саркофаге возле гробницы его отца, Всеволода Ярославича.

В тот же день в том же соборе сел на великий стол старший сын покойного, князь Мстислав.

Яро палило жгучее летнее солнце, пыль запеклась на устах, спина стала мокрой от пота. Вонзая бодни в бока коня, мчался Ивор по шляху, нёс он в Переяславль недобрые вести.

…Как только сведали в степных причерноморских просторах о смерти старого врага половцев Мономаха, так сразу зашевелились степняки, наскоро собрали большую конную рать и ринулись на Днепровское Левобережье. Вёл половецкие орды в набег некий хан Бора, о коем ранее Ивор не слышал. Вышли половцы к берегу Трубежа, осадили два сторожевых городка, Баруч и Бронькняж, но взять их не смогли и растеклись по пограничью вдоль Сулы и Удая, грабя и разоряя сёла и деревни. Как будто возвращалась прежняя эпоха с лихими скачками, набегами и кровавыми сечами.

Об этом Ивор старался не думать. Сопровождаемый двумя ратниками из сторожевого полка, мчался он по дороге на Переяславль.

Вот уже и стены кирпичные замаячили впереди, и крыши теремов завиднелись. Галопом ворвался молодой боярин в Княжеские ворота города, промчался по мостовой, свернул на княж двор.

Тут только стянул с себя впопыхах шелом, кольчугу, наскоро натянул на мокрую рубаху дорожную свиту, крикнул гридням у крыльца терема:

– Ко князю Ярополку я! Вести вельми важные!

Стоял, запыхавшийся, возбуждённый, перед сурово сдвинувшим брови Ярополком, говорил быстро, отрывисто:

– Поганые! Прорвались в силе тяжкой! Жгут в Посулье сёла! Некий хан Бора ведёт! Нынче возле Прилук! Скачу с заставы! Упредить!

Едва закончил Ивор свой короткий рассказ, как поднялся со скамьи бывший тут же, в гриднице, Ольбег Ратиборич.

– Вести верные отрок принёс! Тако и есь!

Резануло слух Ивора, что назвал его сын Ратибора отроком. Сдержался, смолчал, вопросительно глянул на князя.

«Мог бы и осадить Ольбега сего! Распустились совсем бояре!» – пронеслось в голове.

Впрочем, сейчас было не до выяснения отношений.

Ярополк резко вскочил со стольца, ударил руками о подлокотники, промолвил решительно:

– Дружину собирать! Немедля! Ожидать князя Мстислава с киянами не станем! Долго. Пока они соберутся, пожгут поганые сыроядцы сёла и нивы наши, полон уведут. Рванём на половцев, покуда они не ждут!

Возразил ему опытный тысяцкий Станислав:

– Силы ратной у нас немного. Поганые же в силе тяжкой пришли!

– То ничего! Рассеялись они вдоль Сулы. Пойдём прямо к Прилукам, сторожи разошлём по степи, вызнаем, где у хана Боры главные силы. Туда и налетим! – предложил Ярополк.

– Прав ты, княже! – возгласил Ольбег. – Длани чешутся, порубать бы сию сволочь! Чтоб не мнили, будто с кончиной отца твоего, князя Владимира, слабы мы стали!

На том и порешили на совете в гриднице. На Ивора более никто не обращал внимания, все куда-то разом заспешили, стали покидать княжеский терем.

Ивор отсиделся немного в сенях, вытер пот с чела, выпил поданного кем-то из гридней холодного кваса. Вместе со всеми стал он готовиться к предстоящему походу.

Чуть позже прискакал к Ярополку ещё один скорый гонец. Вбежал в сени, увидел встревоженного князя, быстро заговорил:

– Торки, кои под Переяславлем вежи раскинули, в сговор с ханом Борой вошли! Мыслят твоей дружине в спину ударить!

Разгневался внезапно Ярополк, кликнул двоих старших дружинников, подозвал и Ивора, молвил:

– Скачите в стан торчинский. Передайте: хощет князь Ярополк со князьями ихними совет держать, как супротив половцев нам быти. Да поспешайте!

Снова нёсся Ивор по пыльному шляху наперегонки с лихим свистящим в ушах ветром. На сей раз сопровождал его довольно внушительный отряд переяславской дружины.

Торчинские вожди, видно, не догадались, что ведомо стало Ярополку об их предательских намерениях. Тотчас двое ханов с немногочисленной свитой отправились в Переяславль.

Ивор пристально вглядывался в их смуглые кустобородые лица.

«Неужели не поняли?! Да, верно, так. Или думают отбрехаться, в случае чего? Всё может быть».

Недолог путь от становища торков до Переяславля. Вскоре уже сидели ханы перед Ярополком. Князь вызвал в гридницу оружных переяславских ратников и велел тотчас заключить обоих торков в оковы.

– Ведомо мне, что сговариваетесь вы с ворогом моим, с ханом половецким Борою. Вот и посидите покуда под замком в темнице! После с вами разберусь! – грозно сверкая тёмными глазами, сказал Ярополк.

Не успели ничего сделать ханы, даже за рукояти сабель не взялись, как были схвачены и выведены из гридницы.

– Всех торчинов похватать – и в поруб! – приказал Ярополк гридням. – А вы, – велел он прибывшим с торками дружинникам, среди которых находился и Ивор, – готовьтесь! С рассветом выступим!

…Ночью Ивор почти не спал, ворочался, думал. Не по нраву становилось, что относятся к нему в Переяславле, как к какому-то мелкому отроку. О том, как дальше ему быть, что делать, решил сын Дмитра посоветоваться с Петром Ильиным. Всё ж таки родич теперь. Да и опытен Пётр в сих делах. Про таких говорят: «Муж совета и брани».

Поутру выступила дружина переяславская в поход. Ивор по приказу Ольбега, который был старшим воеводой, занял место на левом крыле конницы. Здесь командовал дружинниками некий Лазарь, сухой высокий пожилой боярин с иссечённым глубокими шрамами лицом. Сам князь расположился в челе войска, возле него кружили ближние мужи, многие уже, несмотря на жару, заранее надели кольчужные или дощатые брони.

«Оно и верно. Могут внезапно степняки налететь. Да и торчины, хоть и повязали мы их вождей, ненадёжны», – подумал Ивор.

Внимание его привлёк один воин, тонкостанный, в лёгкой серебристой кольчуге, всё время крутившийся возле Ярополка. Когда около полудня остановились они попоить коней у ручья вблизи устья Удая, снял этот воин с головы шелом и кожаный подшлемник. Две косы чёрные рассыпались по плечам.

«Господи! Это же княгиня Ярополкова!» – узнал внезапно Ивор в лихой наезднице молодую Елену Аланскую.

О чём-то говорила она с Ярополком и Ольбегом, вдруг рассмеялась громко, обнажив белоснежный ряд зубов, затем, видно, смутилась немного и прикрыла нос и рот рукой. Хороша была молодица, ничего не скажешь.

«Настоящая княгиня! Смелая и в деле ратном, видно, искушена», – подумал о ней Ивор.

Всё-таки необычно ему было видеть эту жёнку рядом с суровыми ратниками. Хотя, говорят, в прежние времена многие жёны наряду с мужами выходили на бой. А у половцев, так у них и поныне женщины в набеги ходят.

Скакали не одну версту, по-прежнему пыль летняя клубилась в жарком воздухе. Велел придержать Ярополк коней, когда показались впереди строения сторожевого городка Полкостеня. Городок располагался в излучине на правом берегу Удая и был хорошо укреплён. Вокруг него виднелись глубокие овраги.

Воевода Ольбег выслал вперёд большой отряд, он что-то говорил громко, указывал вперёд, но Ивор его слов не слышал. До левого крыла, где он находился, звуки повелений едва доносились.

Воротился с совета у князя Лазарь, приказал стоять всем на месте и ждать дальнейших распоряжений. Скрылись впереди ратники передового отряда, спустились в овраг.

– Сие – урочище Бурты. Овраги сухие, тесные, – сказал один из дружинников, верно, хорошо знавший эти места.

…Долго стояли они, изнывая от жары под лучами солнца, но вот наконец подскакал к Лазарю воин из сторожи, молвил что-то тихо. Лазарь с лязгом вырвал из обшитых сафьяном ножен свой прямой меч и возгласил:

– Вперёд! За мной!

Галопом помчались вершники, взмыли на вершину холма. Внизу, в овраге, кипел ожесточённый бой. Много позже Ивор поймёт, что Ярополк искусными манёврами заманил основную рать Боры в теснину урочища, а затем они, налетев с обоих крыльев, взяли половцев в кольцо. И началось уже избиение вражеской рати. Только и ходили мечи и сабли, только и опускались смертоносные клинки на головы и плечи степных разбойников.

Ивор почти в бою и не участвовал. Срубил одного половца, как отец учил, косым стремительным ударом, да и тот, когда упал замертво и слетел с него лубяной шлем, оказался бабой, притом немолодой. Как-то даже не по себе, неприятно стало сыну Дмитра. Не такого хотел бы он победить супротивника. Когда же глянул вперёд, то увидел, что половцы уже или сдаются, или бегут с поля брани, а переяславцы во главе с Ярополком и Ольбегом гонятся за ними и рубят наотмашь.

Скоротечной выдалась битва у Полкостеня. Наголову разгромленный, убрался хан Бора обратно в свои дальние степи. Переяславское же воинство во славе и почестях воротилось домой. И опять рядом с Ярополком заметил Ивор княгиню Елену. Вечером возле костра слышал он разговоры ратников.

– Боевая у нас княгиня Елена. Не хуже ратника бывалого саблею владеет.

– Не одного ворога посекла она.

– Раньше таковых княгинь не помню я. Чтоб в кольчугах да в шеломах.

– Ну, может статься, когда и приходилось им град какой боронить, за стенами сидючи, но чтоб в поле, наравне с дружиной…

– Не, не было такого. Одно слово – аланка.

«Вот почему её любят здесь, почему восхищаются! – думал Ивор. – Не каждая так сумеет. А ента… вот хотя и чад пока князю Ярополку не родила, а…»

Оборвал сын Дмитра полёт мыслей. Схлынула горячка боя, и вернулись к нему невесёлые ночные думы.

Предателей-ханов торчинских Ярополк велел повесить.

– Неповадно чтоб прочим было! – сурово изрёк он на совете в княжеских палатах.

Промолчали бояре и старшие дружинники, многие согласно закивали головами. Ивор решился возразить:

– Сим ничего ты не добьёшься, княже. Токмо другие торки, коих отец твой расселил у Переяславля, испугаются и в степь уйдут. Или злобою воспылают да к другому князю подадутся на службу. А они какая-никакая, но защита наша от половцев. Думаю, не все у них такие, как сии двое. А ханов подержи покуда в темнице, потом видно будет. Может, роту с них взять, так они более и не предадут. Не спешил бы, княже.

Едва окончил Ивор говорить, как зашумели громко родовитые бояре.

– Кто тебе тут, птенец, слово дал! – крикнул красный от гнева Ольбег Ратиборич. – Сидел бы в заднем ряду да помалкивал! Неча вякать!

– Воистину! – поддержал его Лазарь.

Согласен был с сыном Ратибора и старый Орогаст, и другие ближние Ярополковы люди.

Смолчал Ивор, но заклокотало у него всё внутри. Поднялся он решительно со скамьи, сказал князю в лицо:

– Негоже мне, сыну воеводы Дмитра, слова хулы и оскорбления на совете у тебя выслушивать!

Вышел, не поклонился князю, захлопнул с грохотом за собой дверь палаты.

Оседлал на конюшне боевого коня своего, прыгнул в седло, умчал галопом из Переяславля. Умчал, чтобы больше никогда на службу к князю Ярополку не возвращаться.

…Ночью княгиня Елена с тревогой сказала Ярополку:

– Зря ты, ладо, не послушал Ивора и приказал повесить ханов. Бора соблазнил их богатой добычей, они бы поняли, что зря его послушали, и отступили бы от союза с ним.

– Для переветников один у меня ответ – верёвка! – прорычал в ответ недовольный Ярополк.

– У меня сердце чует – боярин Ивор говорил правильно. Теперь переяславские торки уйдут на службу к другим князьям. Может, к Ольговичам. Как бы не створилось худого.

Елена сокрушённо качала головой. Беспокойство читал Ярополк в её глазах цвета ночи.

…Ивор оказался прав. Узнав о казни своих ханов, свернули торки переяславские походные вежи и откочевали к границам Черниговщины. Совсем мало осталось их вблизи Переяславля. Но всё то будет позже. Пока же, ненадолго остановившись в своём имении, поспешил Ивор в Новгород-Северский, в гости к Петру Ильину.

…Снова перед взором молодого боярина возник крутой насыпной вал над Десной и деревянные стены с башнями и городнями. Была в Новгороде-Северском некая мрачная величавость: словно горный орёл, раскинул он крылья и довлел над всеми окрестными сёлами и городками, мощный, суровый, немного диковатый. В последние лета, уже после смерти Олега, город расширился, укрепился, стал заметно больше, значительней, многолюдней. Конечно, Чернигову сильно уступал, но всё же… на всей Северянщине становился постепенно Новгород-Северский вторым по значению градом.

Не в первый раз Ивор оказывался здесь, на крутоярах близ впадения в Десну вялотекущего Сейма. Но если раньше приезжал он сюда как посланник Мономаха и его сыновей, как человек из другой, чужой волости, то теперь… он и сам не знал, кто он теперь был, и жаждал доброго совета.

Пётр Ильин, по всему видно, был рад его приезду. Из сеней выскочила юная Татьяна, смеясь весело, повисла у брата на шее. Затем распахнул объятия Ивору улыбающийся Павел. Показали ему двухлетнего племянника. Маленький Дмитр уже вовсю бегал по двору и играл деревянными игрушками с соседским мальчиком-ровесником.

Серьёзный разговор с хозяином состоялся у Ивора после сытного обеда.

Сидели в горнице втроём – Пётр Ильин, Ивор и Павел. Сын Дмитра во всех подробностях поведал о битве под Полкостенем, о совете в палатах и казни торкских ханов.

– Оскорбили меня всяко, Пётр, ближники Ярополковы. Особенно Ольбег Ратиборич. Словами непристойными обзывали. Хулили всяко. А я всего лишь мненье своё им высказал. Что, и говорить ничего не могу, что ль?! – возмущался Ивор.

Пётр Ильин, поглаживая бороду, долго молчал, Павел же, как только Ивор закончил, промолвил:

– Дак и плевать на их! Бросай ентого Ярополка да к нашему князю на службу переходи! Волости твои никто не тронет, не по закону то. Ну а аще что, продашь их да новые себе купишь. Здесь, на Северянщине, доброй земли полно! Мать, жену с дочерью в Новый город перевезёшь, терем поставишь да и будешь жить-поживать.

– Если б всё так просто было, – вздохнул сын Дмитра. – Не ведаю, примут ли меня Ольговичи. Ну, Всеволод-Кирилл – тот вроде ко мне благоволит, но вот братья еговые… Игорь злобою исходит, Глеб же вовсе убить готов. Отец ить мой с их отцом вражду имел многолетнюю.

Пётр Ильин нарушил молчание и наконец заговорил:

– Князь Игорь супротив старшего брата не пойдёт, а Глеб – невелика птица. Ни дружинники, ни простолюдины его за лютый нрав и гордыню не любят. Сидит в своём Стародубе и носа оттудова не кажет. Правда, хотят его старшие братья в Курск перевести, к самой границе. Пущай тамо с погаными ратится и в большие дела не мешается.

Ивор кивнул, затем резко поднял голову и обратился к Петру Ильину:

– Хочу совета у тебя, друже Пётр, испросить. Как мне топерича быть? Покойный князь Мономах мне благоволил, помнил, как отец мой ему добре служил. Ярополк же, видно, о том позабыл. Да и что отец? Сам я старался по чести, без лукавства службу править. Князь Мстислав, оно понятно, меня едва знает, да и отца моего толком не знал. У него в ближниках всё более новогородцы, потому как, почитай, большую часть жизни он тамо, на севере Руси, провёл. Но Ярополк-то… Мог и осадить Ольбега и иже с ним…

Замолчал Ивор, прикусил губу. Обидно до боли было ему вспоминать давешний совет в переяславской палате.

Пётр Ильин, огладив седую бороду, ответил ему так:

– Оставайся покуда у меня в гостях. Князь наш Всеволод-Кирилл сейчас в Чернигове, у стрыя своего. Как токмо воротится, побаю аз с ним. Тамо и порешим, как тебе быти. Но, думаю, Павел мой верно глаголет. Заберёшь в Северу мать, жену, дочь да здесь и обустроишься. А далее… Загадывать не буду. Одно скажу – ждут нас дела большие и труды великие. И ты в делах сих лишним не будешь, Ивор. Так думаю.

На том разговор в горнице терема старый сподвижник Ольговичей закончил. Подмигнул ободряюще Ивору, похлопал по плечу, кликнул слугу, сопроводил в выделенный гостю покой.

Настала для сына Дмитра пора нетерпеливого ожидания.

Возвращался Всеволод-Кирилл из недолгой своей поездки в Чернигов. В сопровождении небольшого отряда малой дружины, пустив коня шагом, ехал крутым берегом Десны, взбирался с холма на холм. О том, что встреча с дядей окажется бесполезной, знал заранее, но решил всё же перетолковать, расспросить о планах бывшего муромского владетеля, потому и побывал в Чернигове.

… Ярослав Святославич выглядел умиротворённым, довольным всем, что творится вокруг. Что ж, получил на старости лет большой стол после захолустного Мурома; был, видно, сему рад, хоть и непривычно было ему здешнее многолюдье, обилие храмов, торговых площадей, советы боярские в горницах дворца. Привык Ярослав к более простой обстановке, а бояр видных даже боялся немного, чуя их силу, крепкие корни их здесь, на Черниговщине, и свою слабость. А тут ещё племянник, Всеволод-Кирилл, приехал да и вопросил прямо:

– Слыхал, что двоюродник твой, князь киевский Владимир Мономах, сын Всеволода, почил в Бозе?

– Ну, знамо, пришла в Чернигов сия весть скорбная.

– Так ведь отныне ты, стрый, старейший князь на Руси. Из всего рода нашего ты старший. И место твоё – в Киеве, на столе златокованом. На это право у тебя есть. Что же ты ждёшь, сидишь тут? Рати у тебя сильные, мы, племянники твои, тебе помогли бы. Займи Киев, сядь на стол отцов и дедов по праву.

Замахал отчаянно руками Ярослав, затряслась отчаянно его козлиная бородка.

– Ты что, сыновец, за речи такие крамольные ведёшь?! Али не ведаешь, сколь сильны тесть твой, князь Мстислав, и братья еговые?! Да куда ж мне с ними тягаться! Я уже и грамоту в Киев ко Мстиславу отослал, признал за ним княжение великое стольнокиевское.

С презрением долго смотрел Всеволод-Кирилл на перепуганного, нахохлившегося, как воробей, дядю своего.

«Какая же ты мразь, стрый! Экий заяц трусливый! Ни Чернигова, ни тем паче Киева не достоин ты еси! Убирался бы в свой Муром обратно, так нет же! Чужое хватать – это ты готов. А свои собственные права отстаивать, пусть хоть и трудное то дело и немалого мужества и силы потребует, – тут ты сразу в кусты!» – думал владетель Северы.

Ничего не ответил он Ярославу, сдержался, быстро свернул разговор, сказал, что приехал, собственно, помолиться у гроба покойного родителя своего и в Чернигове надолго не задержится.

Тем же вечером явился тайком Всеволод-Кирилл на епископское подворье, располагавшееся по соседству с собором Спаса. Сметливый епископ Пантелеймон тотчас послал служек к нескольким боярам, которые, как полагал Ольгович, держат его сторону.

Сидели на лавках в утлом покое на верхнем жиле хором, говорили вполголоса, спорили, сомневались.

– Думаю, князь Мстислав за Ярослава вступится. Тем паче, бают, клятву он дал, что будет защищать стрыя твоего, княже. А силы ратной у Мстислава много. Не хотелось бы подвергать Чернигов осаде и разгрому, – говорил осторожный старый Тудор.

Вторил ему дородный широкобородый Алексей Миронович.

Двое других, молодые Пахом Василькович и Кашка, наоборот, советовали Всеволоду-Кириллу немедля гнать стрыя из города.

– Пущай в свой Муром катится!

– Нечего сему немчину тута у нас рассиживаться!

– Да он даже с мордвой дикой сладить не возмог в своём Муроме, а туда ж лезет! Уселся у нас в Чернигове да своих муромцев на хлебные места расставил!

Вмешался в споры епископ Пантелеймон. Сухой сгорбленный старичок, довольно живой, с хитрым блеском в чёрных глазах, со впалыми щеками и костлявыми перстами, перебирающими висевшую на груди драгоценную панагию, он веско заявил, обращаясь к сыну Олега:

–Все мы, княже, за тебя стоим! Все хотим, чтобы ты нашим князем был. Но войны с Киевом не желаем мы. А потому… есть у меня задумка одна. Надо тебе, княже Кирилл, дружину свою укрепить, усилить добрыми ратниками. Денег мы тебе на это дело дадим. И совет дадим: отъехал бы ты на какое-то время в Тмутаракань. От разных соглядатаев Ярославовых подалее. Там наберёшь себе ратников добрых – и ясы, и касоги[177], и половцы за тобой пойдут. Помнят там отца твоего. А как воротишься, мы тебя в Чернигов пустим. Прогонишь стрыя своего и сторонников его, сядешь в Чернигове. Со князем Мстиславом, думаю, дело уладим. Княгиня твоя и братья её в том нам помогут.

Убедительно, твёрдо говорил епископ, Всеволод-Кирилл почти согласился с ним. Одно только – насчёт Мстислава и его одобрения на изгнание дяди из Чернигова был осторожный Ольгович совсем не уверен.

Спросил у Пантелеймона:

– А многие ли старцы градские и иные мужи сторону князя Ярослава держат?

– Да, почитай, окромя Луки Гордеича, из набольших мужей никто, – ответил ему епископ и добавил, лукаво подмигнув: – Если решишься в Тмутаракань отправиться, грамоту напишу одному греческому стратигу, чтоб помог. Этот стратиг близок ко двору базилевса Иоанна Комнина и часто бывает в Тмутаракани. И помни, князь: ежели будут у тебя деньги, серебро, которое мы дадим, то будет у тебя сильная дружина и будет богатый стол.

Все присутствующие дали клятву никому об их встрече и разговоре не говорить и приложились устами ко кресту в руках епископа. На том и расстались, один за другим растворившись в ночной темноте спящего города.

…Как только воротился Всеволод-Кирилл в Новгород-Северский, велел он скликать ближников своих на совет.

Было жарко, на челе у Всеволода-Кирилла выступал обильный пот, он вытирал лицо платом, всматривался в лица сподвижников своих, рассказывал вкратце о встрече со стрыем. О беседе на епископском подворье покуда смолчал.

Зато о Тмутаракани заговорил неспешно, стараясь взвешивать каждое слово.

По правую руку от Всеволода-Кирилла сидел брат Игорь, рядом с ним находился и младший Ольгович, Святослав. Лукавый боярин Врана стрелял глазами по сторонам, хан Сулду нетерпеливо дёргал рукой вислый ус. Торчин Саман сидел с непроницаемым лицом. Пётр Ильин морщил чело, понимая, что именно сейчас князь скажет то самое главное, ради чего и собрал их у себя в горнице терема.

– Слаба, немногочисленна дружина северская. Трудно весьма противостоять нам будет любому врагу. Поэтому хочу я набрать добрых ратников.

– Ратникам надобно платить. Не столь богата казна твоя, княже, – промолвил старичок канцлер Матфей.

– Черниговские были, обещали дать серебра, – тихо отмолвил Всеволод-Кирилл.

Пётр Ильин и Врана многозначительно переглянулись. Поняли они, что затевает их князь интригу, хочет вмешаться в борьбу за черниговский стол, а не просто мыслит нанять воинов. Оба – и грек, и северянин – были достаточно опытны, чтобы не подать виду, что догадываются о многом, и потому промолчали, продолжая слушать Ольговича.

– Следующим летом, по весне, мыслю я направить стопы в Тмутаракань. Много там добрых воинов. Ясы, касоги, адыги. Да и наши, русичи, есть. Чай, не откажутся от хорошей платы. Укрепим дружину, со всяким ворогом управимся тогда.

Промолчали бояре и старшие дружинники.

Один старый Рокоша осторожно спросил:

– Что ж то за вороги такие, княже, супротив которых ратников ты набираешь?

– Вороги, боярин, у нас завсегда будут. На обширные наши волости немало желающих найдётся! – довольно резко ответил ему Всеволод-Кирилл, заканчивая на этом совет.

После подошёл к нему Пётр Ильин.

– Помнишь, княже, Ивора, сына покойного воеводы Дмитра?

– Как не помнить его, Пётр. Конечно.

– Дак вот. Ивор от князя Ярополка-то ушёл. Прискакал ко мне сюда, в Северу, баит, вельми обидели его Ярополковы ближние люди. Хотел бы к тебе на службу перейти, да опасается, помнит, что отец еговый с твоим отцом не ладил.

– Ну и что с того? – Всеволод-Кирилл пожал плечами. – Пусть не опасается, не вспомню прошлое. Мне, сам разумеешь, люди ратные нужны. Поговори сам с этим боярчонком, потом ко мне его приведёшь. Думаю, возьму его с собой в Тмутаракань. Потом и посмотрим, на что он годен. Ещё вот что, Пётр. Вечером тебя и Врану, двоих вас, снова у себя жду. Есть о чём перетолковать.

…Горели свечи в малом покое дворца. Отблески огня падали на иконописные лики. Стоял вокруг запах фимиама.

Всеволод-Кирилл, низко склонившись над столом, изложил Ильину и Вране свои намерения.

– Языки держите за зубами. Никому ни слова. Как серебро дадут люди черниговские, так в Тмутаракань и отъедем. Игоря за себя в Севере оставлю, княгиню с чадом такожде. А вот брата Святослава с собой возьму. Пусть привыкает ко княжеским делам.

Поняли ближники Всеволодовы, что начинает их князь большую игру.

Ивор спешил в свою волость сообщить супруге и матери, что переходит на службу в Новгород-Северский. Всеволод-Кирилл принял его хорошо, молвил так:

– Правильный ты сделал выбор, парень. Нечего тебе в последних рядах в Переяславле сиживать. Я же знаю тебя давно и думаю, гораздо большего ты стоишь. Готовься, в следующее лето важное дело нас ожидает. Какое? После тебе скажу.

Холм за холмом одолевали конь со всадником, уже и брод на Десне остался за спиной. Дорога шла через леса, перемежающиеся с широкими возделанными полями. На деревьях пели птицы. Вот объехал Ивор стороной голубеющее под небесами большое озеро. Лес расступился, впереди показалось несколько заросших высокой травой старинных курганов, за ними проглядывали стены небольшого городка. Осталось миновать несколько вёрст, затем снова проехать через лес, и окажется он дома, в своей волости.

Едва только подобрался Ивор к ближайшему кургану и поворотил вправо, чтобы объехать его понизу, как внезапно послышались где-то невдалеке за курганом крики, лязгнуло железо. Круто остановил сын Дмитра своего скакуна, спешился, держа коня под уздцы, осторожно поднялся на вершину. Внизу, у подножия кургана, несколько всадников с саблями в руках окружили некоего высокорослого ратника в кольчатой броне. Один из вершников взмахом руки остановил остальных и подъехал вплотную к воину в доспехах.

Первой мыслью Ивора было вмешаться, узнать, в чём тут дело, но, приглядевшись получше, сын Дмитра вдруг узнал в рослом воине Ольбега Ратиборича, а в его супротивнике Итларевича.

«Вот и встретились они», – успел подумать молодой боярин, прежде чем взвилась и в мгновение ока обрушилась на Ольбега кривая половецкая сабля.

Разрубленный надвое страшной силы ударом, рухнул Ольбег наземь у ног своего убийцы.

«Вот тако они бьют, с отвалом! Это ж какую силищу иметь надобно и какую злобу лютую!»

Ивор предпочёл направить своего коня назад к дороге, а сам спрятался в высокой траве и стал наблюдать, что же произойдёт дальше. Ольбега Ратиборича было ему не жаль. Вспоминал его грубость, наглость, кривил уста в злорадной усмешке. Что ж, получил своё, ворог!

Рассечённое напополам тело Ратиборича осталось лежать у подножия кургана, представляя собой жуткое кровавое зрелище. Итларевич неторопливо вытер о траву саблю, вложил её в портупею за спиной и дал своим подручным знак трогаться. Вскоре лишь пыль клубилась вослед лихим всадникам; когда же она улеглась, осела, Ивор решил продолжить свой путь.

Не ему было скорбеть по убитому Ольбегу, не ему его и хоронить. Итларевич свершил свою месть и, наверное, был во многом прав. Вот так, спустя более чем четверть века, настигла кара самонадеянного гордеца и рубаку. Справедлива ли месть сына Итларя? Ответа на этот вопрос у Ивора не было. Одно мог сказать: не ему быть в таком деле судьёй.

Стрелой летел Ивор верхом на коне по знакомому пути, спешил в свою волость. Уже перед самым лесом попался ему навстречу небольшой отряд переяславских дружинников. Не желая встречаться с ними, резко свернул Ивор на одну из лесных троп и вскоре благополучно добрался до дома.

Изуродованный труп Ольбега Ратиборича обнаружил в поле отряд переяславских дружинников. Тело славного воина перевезли в Переяславль и схоронили в ограде собора Архангела Михаила. Скорбный перезвон стоял в церквах Переяславля и Киева. Ольбега знали люди по прежним сечам с половцами, ценили его за храбрость и воинскую смекалку. Помнили и его родителя, честного прямодушного воеводу Ратибора, бывшего правой рукой ещё отца Мономаха, князя Всеволода Ярославича.

Начальник отряда переяславцев, молодой десятник Словиша, сообщил князю Ярополку:

– Мы когда ехали полем, возле лесной опушки повстречали всадника одинокого. Пригляделись: то ж Ивор, сын воеводы Дмитра. Не ведаем, что он вблизи места, где Ольбега убили, делал. Да токмо как он нас увидал, сразу коня поворотил и в лес умчал. Тако вот, княже. Уж, думаю, не он ли в гибели нашего воеводы повинен.

Насторожился Ярополк, вспомнил тотчас, как оскорблял Ольбег Ивора на дружинном совете. Но ить оскорбить – это одно, а убить – совсем другое. Велел князь отряду ратников скакать тотчас в волость Ивора и немедля доставить ему молодого боярина.

…Навалились на Ивора сразу трое, стянули шею арканом, бросили наземь, связали. Мать, пытавшуюся помешать, грубо оттолкнули в сторону, давешний десятник Словиша хрипло сообщил:

– Поиман сей по велению князя Ярополка Владимирыча. Подозрение имеет князь, причастен он к убиению воеводы Ольбега.

…Притащили связанного Ивора в Переяславль, поставили на колени перед пылающим гневом князем.

– Вели развязать, – зло щурясь, потребовал Ивор. – Неповинен я в гибели Ратиборича.

– Ладно, развяжите его, – сдержав вспышку ярости, приказал Ярополк Словише и его подручным, после чего обратился к сыну Дмитра. – Рассказывай, что видел, где был?! Почто с совета моего сбежал, дверью хлопнув?!

– Не сбежал, а ушёл, потому как оскорбляли меня тамо ближние мужи твои, князь. Ты же их не остановил, не велел, чтоб хулу сию напрасную на меня прекратили возводить. Отъехал я в Северу, сестру повидать. Сестра у меня тамо замужем. Ну а как ворочался, проезжал вдоль поля, услыхал крики да лязг железа. Увидал воеводу Ольбега, а вокруг него добрый десяток вершников. Не наши то кмети были, чужие. Может, половцы. Не рассмотрел. Ну, один из тех воеводу и срубил. А затем тотчас унеслись они по дороге в сторону Выри. Более ничего не ведаю.

Об Итларевиче ничего говорить Ивор не стал. Понимал он, что из-за этого половчина может случиться ссора у Ярополка с Ольговичами.

–Верно говорит он, княже,– подтвердил слова Ивора Словиша.– Мы возле тела воеводы ископыть[178] нашли. Воистину, добрый десяток всадников был тамо. И на Вырь они ускакали, следы есть на том шляхе.

– Нету тебе веры, боярин Ивор, – решительно замотал головой князь. – Враждовал ты с Ольбегом, зуб на него имел. Мог нанять кого, чтоб погубили Ольбега.

– Не делал я сего, княже. Да и не настолько ненавидел я воеводу твоего, чтоб губить.

– Вот что! – Князь Ярополк поднялся со стольца. – Огульно обвинять тебя не могу, но расследовать сие дело буду! Ольбег ибо – первый воевода у меня был, лучший ратник! А ты покудова под запором посидишь, в клети каменной, в подземелье. Увести! – приказал он гридням.

«Вот, стало быть, как. Отец в темнице побывал, теперь мой черёд. Такова, выходит, служба князьям да королям!» – Грустная усмешка тронула уста Ивора.

Ночью он почти не спал, лишь на короткие мгновения впадая в некую полудрёму.

Утром же внезапно явился к нему в темницу старый знакомец Василий Бор.

– Вызвал меня князь Ярополк из Киева, прознал я, что за беда здесь у вас приключилась. Ты бы, Ивор, рассказал мне ещё раз, что и как видел. Ничего не скрывай. И ведай: князь на тебя вельми зол.

Василию сын Дмитра молвил всё как есть. И об Итларевиче, и о своём желании уйти от Ярополка, и о том, как схватили его переяславские отроки.

– Князю ты об Итларевиче не сказал ничего и не сказывай покуда, – посоветовал молодому боярину Василий Бор. – Правильно содеял, не назвав его. Передерутся промеж собою Мономашичи и Ольговичи, ничего доброго от сей свары не выйдет. Я же тебе верю. А вот князь Ярополк может и не поверить. Вот что. Придётся тебе некоторое время тут посидеть. Думаю, недолго.

Ушёл Василий Бор, скрипнула тяжёлая дверь, лязгнул замок, унылая пустота окружила Ивора. С трудом удерживал он себя от отчаяния. Всё-таки была надежда, что Василий Бор убедит князя Ярополка в его невиновности.

Снова наступила ночь, и опять не было сна. Лежал Ивор на жёстком ложе, смотрел в темноту. Вдруг лязгнул в двери замок, огонёк свечи осветил его лицо. Ивор зажмурился, слеза покатилась по щеке. Кто-то в монашеской рясе схватил его за руку.

– Следуй за мною, – голос показался Ивору знакомым.

Они выбрались через долгий переход на задворки хором, через низкую полукруглую дверь последовали в сад, миновали не охраняемую никем калитку и вышли на улицу. Вскоре очутились они близ Княжеских ворот.

– До утра здесь побудь. Вот тебе ряса. Доберёшься до своей волости, но там не задерживайся, возьми коня и скачи в Северу, – говорил Ивору внезапный освободитель.

– Кто ты? Зачем мне помогаешь? – спросил молодой боярин.

Свет факела осветил лицо его спутника.

– Арсений! – изумлённо пробормотал Ивор.

– Да, это я.

– И как же ты тут очутился?

– Да ушёл я с Волыни. Неспокойная там жизнь. Ляхи, угры, свои князья между собой дерутся. Боярин Василий взял к себе, пристроил, зиждитель я теперь в стольном граде. Дома строю для бояр, для купцов. Ну и попросил Василий меня тебе помочь. Я же переяславский терем хорошо знаю, работали мы тут в прошлое лето. Страже теремной заплатил боярин Василий, чтоб позволили нам с тобой уйти. Князь-то Ярополк не хотел тебя отпускать, не верит, что непричастен ты к Ольбеговой гибели. Ключ к замку от темницы подобрал я.

– Спаси тебя Бог, Арсений. Вельми тебе благодарен.

– Не меня благодари, боярина Василия. Он тебе побег устроил.

– И ему слова благодарности от меня передай.

Ивор быстро переоблачился в рясу и уже на рассвете скорым шагом покинул Переяславль. Опираясь на посох, окунулся он вскоре в тёмную прохладу летнего леса.

Князь Ярополк в гневе метался по горнице, выкрикивая ругательства.

– Как сбежал?! Кто помог?! Василий, как такое случиться могло?!

Василий Бор, пряча в густой бороде презрительную усмешку, отвечал спокойным голосом:

– Верно, сыскались какие доброхоты. Покойного воеводу Дмитра Иворовича многие в Переяславле любили и уважали.

– Да я стражей сих на дыбу тотчас отправлю!

– И чего тем самым добьёшься, княже? Сказывал же тебе днесь: невиновен Ивор в смерти Ольбега. То я верно знаю.

– Почто тогда сбежал твой Ивор?! – Ярополк гневно сверкнул глазами на стоявшего возле скамьи Василия. – Не был бы повинен, сидел бы, суда моего ожидая.

– Сбежал, верно, потому как боялся, что оговорят его ближники твои. Что Фома, брат Ольбегов, мстить ему вздумает. Что такие, яко Лазарь, тебя убедят словесами лукавыми в виновности его.

– А я ить могу и тебя заместо Ивора в темницу бросить! Что-то шибко сильно ты сего коромольника защищаешь! – В словах и голосе князя сквозила подозрительность.

– Что ж, бросай! Токмо что потом брату своему Мстиславу скажешь? В чём моя провинность? Что невиновного защитить перед тобою пытался?

Смелость и решительность слышались в словах Василия Бора.

Ярополк досадливо прикусил вислый ус. В это мгновение за дверями покоя послышался шум, на пороге горницы показался гридень и доложил:

– Княже Ярополк! Из Выри гонец!

– Пусти! – резко выкрикнул Ярополк.

Молодой воин в кольчатой броне переминался с ноги на ногу от усталости. Чело его заливал пот.

– Княже! Сведал аз… В Вырь накануне половец один прискакал, сын покойного хана Итларя. С ним десяток ратных. Ночь в корчме сии ратные гуляли… и говорили, будто избавился Итларевич от одного ворога… давнего… Зарубил его добрым ударом… С отвалом, от плеча до седла… А наутро ведомо стало о гибели воеводы Ольбега… Меня доброхоты твои из Выри… к тебе послали… Велели передать.

Ярополк долго обескураженно молчал. Затем он приказал гридню отвести гонца в молодечную и вопросительно уставился на Василия Бора.

– Похоже, в самом деле Ивор твой не виноват. То Итларевич. Давняя у него с Ольбегом вражда.

– Воевода Ольбег убил его отца. Вот он и отомстил, – тихо заметил Василий Бор.

– Но как посмел?! – взвился внезапно Ярополк. – Енто что ж, любой топерича может княжеского мужа, воеводу подстеречь и убить?! Немедля пошлю в Северу грамоту, велю Ольговичам выдать мне Итларевича головой!

– Не горячился бы, княже. У Итларевича были свои причины для мести. А распря со Всеволодом-Кириллом и его братьями тебе сейчас совсем не нужна.

С хмурым видом плюхнулся Ярополк на столец, стиснул кулаки, тупо уставился на украшенный серебряным узорочьем кафтан Василия Бора.

– Ты прав, боярин, – наконец выдавил он из себя. – Но ко Всеволоду-Кириллу гонца пошлю с грамотою. Пущай ведает, что его слуги творят на дорогах. Пусть наказует убивца. И потом… за убиение княжого мужа вира в 80 гривен по Правде Русской положена.

– Итларевич мстил за отца кровнику своему. Не забывай о том, княже. Всеволод-Кирилл отговорится сим и не даст сына Итларя в обиду.

– Тамо поглядим. Ему ратиться с нами тож не шибко-то охота. Вот кого токмо отправить в Северу, не ведаю покуда. Тут с головой человек надобен.

Сомневался Ярополк, думал, решил ехать ко Мстиславу в Киев, посоветоваться со старшим братом. Василия Бора он вскоре отпустил, и тот поспешил в стольный, только пыль стояла столбом за копытами его лихого скакуна.

Снова собирались в палате дворца ближние мужи, да так ничего и не решили. Многие, понимал Ярополк, сочувствовали Итларевичу, а грубого Ольбега недолюбливали и совсем не жалели о его гибели.

Поздно вечером пришла в покой к Ярополку княгиня Елена.

– Знаю всё, – тихо промолвила она и добавила решительно: – Я поеду в Северу к нашему супротивнику. Боярин или отрок не сведают того, что смогу я. Ольгович просто не станет его слушать. Не спорь! – Остановила она готового возразить супруга. – Так надо. Возьму большую охрану, свиту. Никто меня не посмеет тронуть. И потом. У меня в Посемье есть волости. Твой отец мне их отдал. Заодно проверю тиунов и огнищан.

«А ведь она права. Кто, как не хитрая жёнка, способен выведать любую вражью тайну. Токмо хватит ли у ней ума и хитрости? Должно хватить!»

Грамоты никакой Ярополк писать не стал. Разумел он, о чём говорила Елена. Не только и не столько ради наказания Итларевича за подлое убийство поедет она в стан Ольговичей, но и чтоб выведать, что творится в недалёких от Переяславля северских областях.

…Сборы были недолгими. Облачившись в воинский доспех, уже на следующий день во главе большого отряда ратников поскакала княгиня Елена Аланская на Северянщину. Впереди неё помчался к Всеволоду-Кириллу скорый гонец с вестью о скором прибытии в Новгород-Северский высокой гостьи.

Известие об убийстве Ольбега Ратиборича Всеволод-Кирилл получил от Ивора, который, наскоро забрав семью, явился в Новгород-Северский спустя всего несколько дней после своего освобождения из темницы. Про время, проведенное в узилище, ничего князю молодой боярин не сказал, как и советовал ему Василий Бор. Понимал он, что опытный киевский воевода был прав. Никак не можно было давать Ольговичам повод для распри с сыновьями Мономаха.

Пока Ивор устраивался в хоромах у Петра Ильина, Всеволод-Кирилл послал отрока в Вырь и велел немедля быть у него сыну Итларя. И когда в скором времени свирепый половчин, по-прежнему дико вращающий глазами и едва не скрипящий зубами от злости, явился перед его взором, сказал прямо, без обиняков:

– Не могу более держать тебя у себя на службе. Зачем ты, боярин, убил воеводу Ольбега? Не перебивай! – остановил князь готового возразить Итларевича. – Об этом деле стало ведомо на Руси. В том числе твоим и моим врагам, которые хотели бы рассорить меня с князем Ярополком и его братьями. Поэтому… – Он на мгновение замолчал, но затем решительно добавил: – Тебе надо уйти в степь, к своим единоплеменникам. На время, пока не уляжется весь этот шум. Дам тебе грамоту, её отдашь хану Боре. Ты понял? Хан Бора – давний враг князя Ярополка. Думаю, если что, поможет мне.

– Хорошо, князь. Я уйду. И отдам твою грамоту хану Боре. Но знай: я поступил по законам наших предков. Я отомстил…

– Пусть так, – Всеволод-Кирилл досадливо поморщился. – Да только не время сейчас для сведения старых счетов. Вот если удастся… мне одно дело… Тогда и поглядим, как нам быть далее… Прошу тебя, отъезжай, но не пропадай. Полагаю, мы ещё с тобой друг другу пригодимся. Пока же ступай.

Князь лукаво подмигнул половцу, и тот, хоть и не понимал до конца мыслей и намерений старшего Ольговича, ему поверил.

Убрался Итларевич из Новгорода-Северского, исчез с Русской земли вообще, будто и не было его тут. Никто ни в Чернигове, ни в Переяславле не знал и не догадывался, куда направил своего коня лихой кочевник, не знали о том и северские бояре. Один Всеволод-Кирилл знал, что и как.

В тот же день, едва разминувшись с ускакавшим Итларевичем, примчался к Ольговичу посланник княгини Елены. Вчитываясь в слова берестяной грамоты, Всеволод-Кирилл с усмешкой подумал:

«Выходит, не боится она меня, как раньше. Может, уже не считает врагом? Да нет, тут другое. Выведать хочет, что у нас тут творится. Бабе оно завсегда легче, хоть и княгиня».

Отложил Всеволод-Кирилл грамоту в сторону, после показал её Агафье и предупредил:

– Примешь княгиню Елену у себя в покоях, но лишнего ей не говори, осторожна будь. Она жёнка умная, о многом догадаться может. И челядинкам своим накажи, чтоб языки не распускали.

Улыбнулась ему в ответ дочь Мстислава, сказала так:

– Думаю, убедился ты уже, князь, что не дура я какая. Ведаю, как быть и что сказать. Равно как ведаю и то, что дядя мой нам – не друг.

В серых глазах молодой жены читал Всеволод-Кирилл лукавство и ум.

В Черниговские ворота Новгорода-Северского медленно и важно, пустив коней шагом, вкатывалась вереница всадников. Впереди держался тонкостанный воин в лёгком кожаном доспехе и парчовой шапке на голове. Булатная личина закрывала его лицо.

Всеволод-Кирилл, широко расставив ноги в тимовых сапогах и теребя пальцами десницы пряжку наборного пояса, стоял на всходе своих хором. Возле него находились младшие братья его, Игорь и Святослав, а также ближние мужи, все в кафтанах с дорогой прошвой, в шапках куньего меха. У врат и дверей застыли оружные гридни с копьями или бердышами в руках.

Перед теремом на площади собирался городской люд.

Спрыгнул тонкостанный воин с коня, развязал ремни на затылке, сдёрнул личину.

– Княгиня Елена! – прошелестели удивлённые голоса на площади.

Всеволод-Кирилл выступил навстречу гостье, приложил руку к сердцу, промолвил:

– Рад видеть тебя, пресветлая княгиня, в моём городе. Вижу, что твоя красота с годами становится всё ярче. Рад также, что не забываешь ты своих родственников, жалуешь их своим вниманием.

Елена улыбалась в ответ, благодарила за тёплые слова, но в чёрных выразительных глазах её, равно как и во всём выражении лица, читалась насмешка. Умеешь, мол, Ольгович, говорить, да не обманешь меня, не облукавишь хитросплетением словес своих.

Провели переяславскую княгиню в светлую горницу на втором жиле хором.

– Сей же часец отведут тебя, сестра добрая, в покой, для тебя уготованный. Отдохнёшь с дороги, потом пир учиним, а там и обговорим дела наши, – промолвил Всеволод-Кирилл.

– То позже. Дозволь сперва здесь с тобою побеседовать, Кир. С глазу на глаз, – решительно заявила молодая женщина.

– Это как пожелаешь, – старший Ольгович развёл руками.

Елену усадили на крытую бархатом скамью, после чего братья Всеволода-Кирилла и бояре удалились, оставив князя и гостью вдвоём в горнице.

За открытыми ставнями слышался городской шум. Всеволод-Кирилл поднялся было, чтобы затворить окно, но Елена остановила его:

– Не надо, княже. Душно, жарко. Пусть воздух свежий дует.

– Как хочешь. Может, чего выпить желаешь? Или поснедать?

– Нет, Кир. Не для того приехала я сюда, чтоб пировать. Сёла свои хочу объездить в Посемье, те, которые князь Мономах мне в вено отдал. И ещё… – Елена задумалась, видно, не зная до конца, как повести разговор.

Медленными движениями стянула она с рук дорожные рукавицы, бросила их на стол, молвила так:

– Известно стало нам, что твои люди, Кир, убили близ Переяславля воеводу Ольбега Ратиборича. Супруг мой вельми скорбит и требует от тебя наказать убивцев.

– Кого я должен наказывать? Ни я, ни мои братья, ни бояре ближние ведать не ведали о том лихом деле, – Всеволод-Кирилл пожал плечами. – Если случилась между моими и вашими людьми какая драка, то спор этот надлежит решать княжьему суду. Ну а так… Одни слухи.

– Нет, не слухи, – княгиня Елена замотала головой. Закачались прикреплённые к её головному убору золотые колты. – Ольбега убил его старый враг, твой слуга Итларевич, половчин.

–Если так, то, во-первых, вражда Итларевича и воеводы Ольбега – их частное дело. Ты должна знать, что тридцать лет тому назад молодой Ольбег убил стрелой отца этого половчанина, хана Итларя. Убил предательски, обманом, исподтишка. И по законам и поконам[179] нашим имел Итларевич право отомстить за такое злодеяние. А во-вторых, Итларевич мне не слуга. Ушёл он из моей дружины, уехал в степь, к своим соплеменникам.

– И давно? – Елена хитровато прищурилась.

«Непроста жёнка сия, – понял Всеволод-Кирилл, досадливо прикусив губу. – Может и проведать, что был у меня давеча Итларевич».

Ответил осторожно, не прямо:

– После той драки в Переяславле в дни твоей свадьбы с Ярополком я отправил сына Итларя в Рыльск. Потом он обретался в Выри, у него там были вотчины, отцом моим даренные. А нынче ушёл в степь, покинул вообще Русскую землю. Ни я, ни мои братья не властны над его выбором. Итларевич – не холоп и не наймит какой! Человек вольный.

– Пусть так, Кир. Но если… если сей Итларевич окажется в твоих владениях, ты должен будешь схватить его и отдать моему супругу. И мы предадим его княжьему суду!

В голосе аланки слышались твёрдость и решительность.

Ничего не возразил ей Всеволод-Кирилл. Сидел на стольце, любовался её красотой, её глазами-вишенками, разлётом тонких бровей, орлиным профилем, замечал скрытые под кожаным доспехом округлости грудей, перетянутый поясом тонкий стан, ловил хитроватую белоснежную улыбку. Нет, это какое-то наваждение. Эта красота сказочная – это призрак, фантом, мираж!

Всеволод-Кирилл невольно зажмурился, протёр глаза, но когда снова открыл их, призрак никуда не делся, не исчез. Снова и снова слепила его, туманила разум эта неземная красота. Как ему сейчас быть, что делать, не знал и стал беспомощно озираться по сторонам, словно бы ища поддержку.

Княгиня Елена если и не поняла, то кое о чём догадалась, сердце подсказало ей, что собеседник очарован ею и немного растерян. Поспешила она окончить их разговор, опять улыбнулась, сказала тихо:

– Вели сопроводить меня, князь, в тот покой, что для меня приготовлен. Потом я буду рада видеть твою княгиню и твоих братьев.

Прошелестели слова, тотчас явилась проворная холопка, повела Елену по долгому переходу в бабинец. Всеволод-Кирилл с неизбывной тоской глянул ей вслед.

Как хотелось ему обнять, расцеловать эту прекрасную аланку, потом он сорвал бы с неё этот постылый доспех, стянул нижнее платье, они остались бы вдвоём… Но нет, нет, это невозможно! Елена – жена Ярополка, жена трёхродного брата, сегодня – друга, а завтра, может, и врага. Она любит своего мужа и любима им – это он, Всеволод-Кирилл, точно знает. И он не должен… не должен поддаваться её чарам, он должен… идти вперёд, не останавливаясь на достигнутом. Нынешняя цель его – Чернигов. Он отберёт его у недоумка-дяди и сядет на стол в этом городе отца и деда. А потом, после… Он запретил себе пока даже думать об этом «после».

Помотав головой, решительно поднялся князь со стольца. Вызвал гридня, велел назавтра скликать боярский совет.

Из открытого окна веяло прохладой. Постояв немного, отбросив прочь слабости свои и несбыточные мечты, вернулся Ольгович к обычным делам. Писал грамоты, вершил суды на подворье, слушал доклады тиунов. О княгине Елене старался он более не думать.

Вскоре после того, как мало-помалу обустроились Ивор и его близкие в большом доме Петра Ильина, состоялся у молодого боярина с матерью и женой нелёгкий разговор.

Сидели втроём в просторной горнице на верхнем жиле, встревоженные, напряжённые, не знающие толком, как теперь им жить и что делать.

Мать была одета по-простому, в тёмную свитку. Повой на голове у неё тоже был простым, без всякого узорочья и украшений. Напротив, Юдита была разодета как кукла, в дорогое платье, цветастый убрус горел огненными сполохами на волосах. На перстах у молодой угринки сверкали самоцветы, лицо было набелено, брови насурьмлены, уста покрыты пурпуром.

Начала боярыня Ольга. Вопросила прямо, строгим голосом:

– Выходит, ты, сын, топерича Ольговичам служить намерен?

– Князь Всеволод мне благоволит. Обещает взять с собою в Тмутаракань. У Ярополка же в Переяславле ждать нечего. Бояре тамошние и прочие люди княжеские со мною не считаются. А у князька сего, верно, память плохая. Не вспоминает, как с отцом моим на половцев хаживал, как бились они вместе не един раз плечом к плечу.

– Я так скажу тебе, Ивор, – промолвила мать. – Понимаю тебя, но вижу: думаешь ты о себе. А не мыслишь вовсе, что Ольговичи сии – прихвостни половецкие, что вороги они не князю Ярополку и не иному кому, но всей земле Русской! Помню я, как по наущенью отца ихнего, князя Олега Гореславича, ворвалась поганая орда к нам в Чернигов, как сгубили отца и сестёр моих! Как сама я в полоне половецком страдала и как отец твой меня спас!

– Князя Олега давно в живых нет. Сын его не таков. В лихих делах не замечен покуда.

– Истину глаголешь: покуда! Просто хитрей он и изворотливей отца своего! – продолжала гнуть своё Ольга Славомировна.

– Может, не в князя Олега он выдался, но в мать, гречанку Феофанию? Её отец наш знал, баил не раз: достойная, добрая жёнка.

– Вот что скажу тебе, сын. Разумею, пришлось тебе от князя Ярополка уйти, и во многом не по своей воле, – мать вздохнула. – Может, и не права я. Ты взрослый уже, смотри сам. Волен ты уйти, коли не задастся служба у Ольговича. Отговаривать не стану, одно скажу: думай! И семью свою береги!

– А я вот так скажу, – вступила в разговор Юдита. – Князь Мономах покойный и сыновья его Мстислав и Ярополк – большие, великие князья, а Всеволод и братья его – всего лишь князьки мелкие! Негоже сыну такого славного воеводы, как Дмитр Иворович, этим недокнязьям служить! Сам стал ты, Ивор, мелок и мал. Я же замуж шла за боярина знатного, но не за замухрышку из глухой Северы!

Зло фыркнула угринка, сморщила миниатюрное личико, скривила капризно губку.

– Захолустье тут! Уеду домой, к отцу! – добавила она, решительно поднимаясь со скамьи.

Когда остались мать и сын в горнице вдвоём, Ольга сказала Ивору:

– Не мне тебя судить, но, думаю, не ту супругу ты выбрал, какая тебе надобна. Покуда езжай в Тмутаракань со князем Всеволодом и о дочке не беспокойся. Я и сёстры твои её не оставят. Об одном молить буду Господа: ворочался бы ты к нам скорее.

В глазах Ивора стояли слёзы. Смотрел он на мать, худенькую, сгорбленную, с морщинистым лицом, сильно постаревшую после кончины отца, понимал её сомнения, её боль, и понимал также, что во многом она права и что ближе её человека у него нет на всём белом свете.

Долго в тот вечер сидели они вдвоём друг против друга, каждый вспоминал прошлое и надеялся, что наступят в их жизни более светлые дни.

Княгиня Елена Аланская вернулась в Переяславль в начале осени, когда желтели на лугах травы, а в воздухе кружил первый палый лист. Становилось прохладнее, по дорогам гуляли лихие ветры.

Объездила княгиня Посемье, побывала в своих волостях, выслушала доклады тиунов, проследила за огнищанами. Отроки и гридни везли в возах собранную дань. И всё бы хорошо, да не нравились молодой аланке изворотливость и скрытность Всеволода-Кирилла и его братьев.

Как приехала княгиня домой, так сразу явилась к супругу своему с просьбой выслушать её.

– Совет боярский созовём, тогда, – стал отмахиваться от неё легкомысленный Ярополк.

– Вести важные имею. Сперва токмо с тобою хочу их обсудить, – заявила решительно Елена.

– Что за вести? – Ярополк сразу насторожился.

– Не по нраву мне твои братья трёхродные. Умалчивают о намерениях своих. Что до Итларевича, то молвил Кир, будто бы он у его более в дружине не служит. Отъехал, мол, сей половчин в степь. А я потом через одну челядинку, черниговчанку, вызнала: как раз перед моим приездом в Новгород был Итларевич у Кира и долго шептались они меж собой в горнице. И опосля той толковни умчался половчин из города галопом, а куда, о том челядинка не ведает. И второе. По всему видно, готовят что-то Ольговичи. Без конца туда-сюда отроки и гридни скачут, обозы везут. Подозрительно сие вельми.

– Ну, в том ничего особенного нет. Верно, дань везут из волостей да ещё вести из вятичских чащоб да с пограничья приносят, – Ярополк пожал плечами.

– Нет, Ярополче. Не разумею покуда, но что-то тут не так. Я спрашивать стала, дак молчат. Княгиня Агафья, племянница твоя, тотчас на другое разговор переводит, супруга Игорева такожде молчит, вид делает, что не понимает ничего. Ты бы, княже, с братом своим Мстиславом потолковал. Как бы лихо не створилось на Руси.

– Ладно. Побаю со Мстиславом. Тебе же отдохнуть от трудов праведных пора, – Ярополк влюблёнными глазами смотрел на красавицу-жену.

В платье голубой парчи, в роскошном повойнике, прямая, стройная, яркая, с прекрасными чертами лица, в очередной раз заставляла его аланка восхищаться собой.

И вот уже отброшены в сторону тревоги и сомнения. Утонули двое влюблённых в объятиях друг друга, забыв на время обо всех делах.

Не ведали они, что в этот час в стан их старого врага, хана Боры, скачет одинокий вершник со злым, обветренным степными ветрами лицом, и везёт он в перемётной суме грамоту, а ещё одна грамота, тайная, зашита у сего вершника в полах суконной свиты. И привешена к той грамоте печать с родовым знаком Ольговичей и надписью «Всеволодово».

Расположенная на полуострове, на берегу морского залива, глубоко вдающегося в сушу, тмутараканская твердыня производила впечатление грозное и внушительное. Стены крепости были сложены из сырцового кирпича, а местами снаружи покрыты камнем. Во многом укрепления города напоминали Ивору Переяславль, только толщина тмутараканских стен заметно превосходила переяславские. За городом располагалась внутренняя гавань с многочисленными судами, соединённая с морем протокой. Внутри крепости находилась церковь Святой Богородицы, возведённая сто лет назад первым здешним князем, Мстиславом, сыном Владимира Крестителя. Неподалёку от неё высоко в лазоревое небо вдавалась семиугольная башня-вежа, сложенная, как и крепостные стены, из сырцового кирпича. Дома горожан, как внутри крепости, так и за пределами стен, также были кирпичными, кроме разве что мелких хозяйственных построек из дерева. Вообще, камень тут был везде, им были вымощены ряды улиц. Посреди крепости стояли огромные резервуары с водой, здесь же были давильни для винограда. Большое количество виноградников произрастало как в самом городе, так и в его окрестностях. К югу от Тмутаракани виднелись строения монастыря. В нём, как рассказывали Всеволоду-Кириллу и его людям горожане, много лет назад жил изгнанный из Киева игумен Печерского монастыря Никон.

По соседству с гаванью простиралось торжище, настолько большое, шумное, разноязыкое и многолюдное, что молодой Ивор диву давался. Чего только на сём торжище не было: тут и ткани драгоценные заморские, и ювелирные изделия с самоцветами, и обувь, и головные уборы. А уж снеди разноличной – фруктов, рыбы, специй из далёких южных стран – было не перечислить и не сосчитать.

Вообще хоть Тмутаракань и более века принадлежала Руси, но назвать её русским городом никак было нельзя. Жили тут и местные зихи[180], и аланы, и греки, и армяне. Славян селилось мало, в основном это были ремественники, чьи отцы и деды осели тут несколько десятков лет назад, да купцы, державшие на торгу лавки.

«Всё тут любопытно, заманчиво, но – енто чужое! И я здесь чужой. Приехал по делам княжеским, уеду, буду порой вспоминать, и токмо», – полагал Ивор и был прав.

Лицо под палящими лучами солнца покрылось бронзовым загаром. Князь Всеволод-Кирилл, и без того смуглый от природы, выглядел намного темней своих спутников, таких как Пётр Ильин, Врана и прочие сопровождавшие его бояре и слуги.

В Тмутаракани, по всему видать, хорошо помнили старшего Ольговича. Здесь прошло его детство. Не раз Ивор замечал, как останавливал князь коня возле какого-нибудь строения и долго молча смотрел вокруг, словно вспоминая что-то из детства. Вымученная улыбка проскальзывала по его устам, сопровождал её глубокий вздох, затем Всеволод-Кирилл трогал поводья скакуна и продолжал путь.

Город управлялся ромейским наместником-стратигом, назначенным из Константинополя. Покойный князь Олег, когда ушёл на Черниговщину добывать отцов стол, в благодарность также покойному уже базилевсу Алексею Комнину за то, что освободил тот его из ссылки, передал Тмутаракань, Корчев[181] и все окрестные земли под власть империи ромеев. У Комнина была в том своя выгода. В окрестностях Корчева, в заливах находились богатые залежи нефти, которая шла на изготовление смертоносного оружия – греческого огня.

Олег из Причерноморья ушёл, но былые связи остались. Ими теперь и пользовался Всеволод-Кирилл. Побывал он в домах у многих состоятельных горожан, посетил даже предгорья Кавказа, провёл переговоры с аланскими и касожскими князьками. Звенели серебряные монеты, сверкало дорогое оружие, переливались разными цветами многоценные ткани. И шли за сыном Олега воины – чернобровые широколобые аланы, рослые крепкие касоги, светлоглазые готы-тетракситы[182]. Быстро пополнялась добрыми воинами дружина Ольговича. В кузницах Тмутаракани и Корчева гремели молоты – там ковались мечи, сабли, щиты, кольчуги.

Ивор вместе с другими ближними людьми княжескими объездил окрестности города, побывал в сёлах на Гипанисе[183], в горных аулах. Вместе с ними ездили толмачи – мало кто из местных говорил на славянском языке. Зато хорошо понимали, по крайней мере знатные люди, греческую молвь. Ивор по-гречески разумел плохо, хоть и учил этот язык в детстве. Князь Всеволод-Кирилл, тот свободно разговаривал по-гречески, благо матерью его была гречанка, говорил на нём и младший брат его Святослав, всюду следовавший за старшим. Многие приближённые княжеские, в том числе и Пётр Ильин, тоже довольно добротно знали язык ромеев.

– Я ить ще князю Ольгу служил. И здесь, в Тмутаракани, почитай, десяток лет прожил, – объяснял пожилой сотник Ивору. – Вот молвь греческую и выучил. Хошь не хошь, а пришлось. Как иначе?

Случалось всякое. Как-то раз возле одного из селений в предгорьях встретили Ивора с Петром калёными стрелами. Пришлось, укрываясь щитами, наскоро убираться восвояси. Двоих ратников так и оставили убитыми посреди поля.

Помогла вельми Всеволоду-Кириллу грамота епископа Пантелеймона. В один из жарких летних дней пристали к гавани у протоки два больших ромейских дромона. Со сходней поспешили вниз ратники в кольчатых и дощатых доспехах. Появился рослый мускулистый вельможа в дорогой шёлковой хламиде, развернул перед братьями Ольговичами пергаментный свиток.

– Автократор Иоанн, светоч православия, передаёт вам в помощь, русские архонты, отряд в сто двадцать восемь воинов. – Чернобородый узколицый грек довольно неплохо говорил по-русски. – Мне приказано взять начало над этими людьми.

С глубоким поклоном передал ромей свиток Всеволоду-Кириллу.

– Кто ты сам? Назови своё имя, – потребовал старший Ольгович.

–Ираклий, таксиарх[184]. Я происхожу из рода Музалонов и являюсь дальним родственником твоей покойной матушки, о светлый архонт![185] – Ромей улыбнулся, обнажив за короткой верхней губой ослепительно-белый ряд зубов.

– Добро, – коротко отозвался Всеволод-Кирилл и повернулся к Петру Ильину. – Присмотри, чтоб разместили воинов базилевса во дворце, накормили, напоили. Отдохнут пару дней, потом отправимся на Русь. Довольно нам тут быть. Набрали ратников, сколько нужно было.

…Греки расположились во дворце, в нижних покоях. Некоторые отправились на постой в дома по соседству, большинство же в главной горнице дворца пировали до глубокой ночи. Правда, не буйствовали, вели себя спокойно, только говорили меж собой очень уж громко.

Пётр Ильин и Ивор были тут же, на пиру, сидели на лавке, вкушали яства, приглядывали за веселящимися ромеями. Ближе к концу пиршества, когда уже начали ратники расходиться по покоям, подступил к Ивору один молодой ромей, сухощавый, с длинной продолговатой головой, носом с горбинкой и коротенькой аккуратно подстриженной бородкой.

– Ты – боярин? Знатный человек? Твоё имя – Ивор? Так тебя называют твои соплеменники, – стал спрашивать незнакомец.

Он довольно хорошо говорил по-русски.

– Тако и есть, – подтвердил Ивор. – А тебя как звать?

–Андроник. Я происхожу из рода Педиадитов. Мой двоюродный дядя, евнух Василий, служил вестархом[186] нескольким базилевсам. Много раз он бывал у вас на Руси. Это было давно, ещё при деде и прадеде вашего князя. Дядя Василий был богат, но оставил всё своё имущество приёмным детям. Мне же не досталось ничего. Пришлось наниматься на службу к новому базилевсу. Вот теперь меня направили на Русь, к твоему Всеволоду-Кириллу. Благо дядя Василий обучил меня вашей молви. Дай Бог, чтобы князю Всеволоду-Кириллу удалось с нашей помощью добиться своих целей.

– Дай Бог, – односложно отвечал греку Ивор. Что за цели такие и для чего нужен Ольговичам этот ромейский отряд, он покуда не понимал.

Позже, тем же вечером, он рассказал о встрече с Андроником Петру Ильину. Опытный сотник, огладив окладистую бороду, ответил так:

– Со греками, Ивор, следует держать ухо востро. Верно ты содеял, лишнего ему не молвив. Может, сей Андроник – соглядатай тайный базилевса. Выведать хощет, что у нас на Руси творится, чтоб потом извлечь из сего выгоду.

– Я, Пётр, разумею: мыслит князь Всеволод-Кирилл дружину укрепить, для того ратников набирает. Верно сказано: большая сильная дружина – сильный князь. Но ромеи сии для чего ему? Воевать, что ли, собрался?

Ничего не ответил молодому своему товарищу Пётр Ильин, лишь загадочно приложил палец к устам и пожал плечами.

…Об истинных намерениях Ольговича узнал Ивор позже, когда уже возвращались они обратно на Русь и проезжали через буйно поросшие ковылём Половецкие степи. Пересекли ратники Ворсклу, Псёл, Сулу, вот уже и Сейм проблеснул впереди в закатных солнечных лучах. До Новгорода-Северского оставалась всего пара переходов. Но как только переправились они через реку, Всеволод-Кирилл приказал поворачивать на заход, в сторону Сосницы и Хоробора.

«Енто к чему? Новгород-Северский на полночь отсель?!» – недоумевал Ивор.

Ответы на свои вопросы он получил, когда расставили они на ночь походные вежи и князь пригласил его среди прочих к себе в шатёр.

В очаге весело играли языки пламени. Всеволод-Кирилл промолвил:

– Надо нам идти прямо на Чернигов. Гонец был от епископа Пантелеймона и от бояр. Ворота нам откроют. Прогоним стрыя Ярослава из Чернигова. И ещё. На подмогу нам идёт из Глухова Владимир Давидович. Ему Севера обещана в удел.

Пётр Ильин и Врана молча закивали головами, Ивор же сидел поражённый услышанным.

«Енто же распря, котора![187] И я виноват буду, начал её вместе с Ольговичами!» – думал он почти с отчаянием.

Вслух высказался осторожно:

– Не вызовет ли сие действо усобье, розмирье меж князьями на Руси?

Всеволод-Кирилл зло усмехнулся:

– Нечего захудалому князьку муромскому на большом столе сиживать! Не его то место! Он с мордвой дикой управиться не может, а туда же! Нам, сыновьям старших Святославичей, Чернигов держать надлежит. А князь Мстислав… я думаю, против дочери родной он свой меч не поднимет.

Закончил князь совет, но сомнения глубокие в правильности начатого дела в душе у Ивора остались. Всё же он решил не спорить. Наверное, старший Ольгович прав, коли поддерживают его и епископ, и набольшие черниговские мужи.

Наутро дружина продолжила путь и вскоре достигла Сосницы.

Стояли первые дни осени. На деревьях ещё зеленела листва, трава на лугах также не поблекла, ещё солнце припекало довольно сильно, хотя и не жгло столь яро, как бывало в разгар лета.

Усталым после долгого пути по степным шляхам коням дали отдохнуть. Часть сменили на свежих, пригнанных из принадлежавших Ольговичам табунов; иные же из ратников, кто был побогаче, пересели на поводных скакунов.

У Ивора и Петра Ильина тоже были поводные кони. Они шли из Тмутаракани без грузов, перемещались налегке и не были измождены. Своего скакуна Ивор, наоборот, сдерживал, так как тот всё пытался унестись вперёд.

В Чернигов дружина Ольговичей ворвалась стремительно через услужливо открытые Водные ворота. После Ивор узнает, что в тот же час отворили черниговские люди и другие ворота – Погорелые, в которые влетели стремглав конники Владимира Давидовича. Крепость взяли почти без боя и прорвались к ограде княжеского терема с башней-вежей посреди двора.

Всеволод-Кирилл послал к дяде бирича с требованием сдаться. В ответ из стрельчатого окна княжеских хором вылетела стрела. Врана с коротким вскриком вывалился из седла. Стрела пробила ему шею навылет. Когда к боярину подоспели дружинники, был он уже мёртв.

Всеволод-Кирилл в ярости выхватил из портупеи за спиной кривую саблю.

– Вперёд! – крикнул он, пришпоривая коня.

Ворвались северяне и их союзники на княжеское подворье. Рубили подряд всех, кто попадался под руку. А были тут в основном муромцы и рязанцы, подданные Ярослава Святославича. В одном из хозяйственных строений вспыхнул огонь.

Ивор метнулся ко всходу терема. Навстречу ему выскочил какой-то дородный воин в богатой дощатой броне, в остроконечном шеломе и личине. В дланях его, обтянутых боевыми перчатками из крепкой кожи, сверкнул огромный двуручный меч.

Одного за другим срубил исполин троих северских дружинников и набросился на Ивора. Отбивая сыпавшиеся на него градом удары огромного меча, сын Дмитра стал отступать к воротам двора.

В эти мгновения во двор ворвалась ромейская пехота. Окружили греческие гоплиты[188] продолжающих сражаться людей Ярослава, рубили и кололи их мечами-спафами. Исполин же продолжал наступать на Ивора. Сзади наскочил на него ромей в кольчатой броне, вонзил в спину с силой сулицу[189]. Богатырь дрогнул, обернулся, успел задеть ромея искоса мечом по руке, но в тот же миг Ивор своей прямой длинной саблей ударил его сбоку по голове. Разрубленная личина со звоном полетела вниз. Противник Ивора стал валиться на бок.

– Боярин Лука Гордеич! – крикнул в отчаянии сын Дмитра, вдруг узнав старого знакомца.

– Ах ты, переветник! – прохрипел в ответ, падая в траву, Лука.

Подоспевший грек сильным ударом разрубил ему череп.

В греке тотчас узнал Ивор Андроника Педиадита.

– Благодари меня, боярин! Если бы я вовремя не успел, этот враг бы тебя одолел! – На пыльных сухих устах грека промелькнула усмешка.

– Да, ты прав, это так, – ответил ему Ивор.

В ушах его всё ещё стоял крик Луки: «Переветник!»

Андроник лукаво подмигнул сыну Дмитра, вытер о траву окровавленные ладони, зло выругался:

– Задел-таки меня, руку оцарапал, вражина!

…Дружинники Ольговича взяли после недолгой схватки башню-вежу и ворвались в хоромы. Муромцев безжалостно добивали, щадили только жёнок и малых детей. В одной из камор натолкнулся внезапно Ивор на Василия Бора. По всему видно, приехал воевода проведать сестру, да не вовремя.

– Ты?! – изумился неприятно Василий.

– Я, воевода. – Ивор опустил свой меч. Тотчас он спохватился, ухватил Василия Бора за руку, выбежал через переход обратно на крыльцо.

– Беги, воевода, отсель! Спасайся! – воскликнул он.

Василий Бор наскоро огляделся, увидел труп Луки Гордеича, поднял на сына Дмитра хмурый взор, промолвил коротко:

– Сия смерть тебе ещё аукнется! Ворог ты мне отныне! Переветник!

Спустя мгновение скрылся Василий Бор за воротами, оставив Ивора стоять посреди княжеского двора в глубоком потрясении. Влажной от волнения ладонью сжимал сын Дмитра эфес сабли.

«Как же так?! Почему сие случилось?! В чём моя вина?!» – задавал он сам себе вопросы и не находил ответов.

Окликнул его Пётр Ильин, оторвал от тяжких размышлений, увёл за собой в хоромы.

…Всеволод-Кирилл и его дружина захватили в Чернигове всё имущество Ярослава. Сам муромский князь, попытавшийся бежать, был пойман лихими кавказцами-касогами и доставлен племяннику опутанный волосяными арканами.

В засаленной суконной свите, в шапке войлочной потёртой – выглядел бывший муромский владетель растерянным и жалким. Всеволод-Кирилл велел касогам развязать дядю, после чего указал ему жестом место на скамье. Сам устроился напротив, оставив княжеский столец пустым. Заговорил, мрачно исподлобья уставившись на Ярослава:

– Хотел миром с тобой спор решить. Мы, князья Ольговичи и Давидовичи, – старшая ветвь деда моего, а твоего отца Святослава. Нам и володеть надлежит Черниговом. Тебе же Муром и Рязань в удел были даны на снеме княжеском в Любече. Вот там и сидел бы ты. Здесь ты чужой, пришлый, равно как и бояре твои, и дружинники.

– Я – старше тебя! Ряд дедов – за мной! – неожиданно визгливым голосом выпалил Ярослав, недовольно вздёрнув свою смешную козлиную бородку.

С презрением смотрел на хорохорящегося стрыя Всеволод-Кирилл. Поднялся со скамьи, промолвил твёрдо:

– Довольно! Или ты тотчас грамоту подпишешь, что отказываешься от стола черниговского, или в поруб я тебя прикажу швырнуть, вместе с княгиней твоей и сыновьями! А чем поруб на Руси заканчивается, знаешь на примере меньского князя Глеба!

Куда только подевалась спесь бывшего муромского владетеля! Та же козлиная бородка испуганно затряслась, глаза серые забегали, длани задрожали.

Тем временем Всеволод-Кирилл продолжал:

– Ты пойми, стрый. Тебя здесь ни бояре, ни простолюдины не хотят. Посмотри: вот привёл я в Чернигов дружину – и кто ей сопротивленье оказал? Одна кучка жалкая прихвостней твоих! Почти никто из вятших, из набольших былей черниговских на твою сторону не встал. Как же ты княжить собирался?! Предлагал я тебе уйти по-доброму. Так нет: стрелы пускать начали твои люди, боярина моего Врану убили, ещё нескольких ратников! Раз так, имение твоё забираю себе в казну! Тебя же отпущу в Муром, если грамоту, о которой сказывал только что, подпишешь и печать свинцовую к ней привесишь. Мурома тебя лишать не стану, хотя… надо бы.

Ярослав угрюмо молчал. Явился дьяк с пергаментом, заскрипело перо. Вскоре, как и велел Всеволод-Кирилл, привесили к грамоте вислую свинцовую печать на шнурке.

Ярослава оружные гридни вывели из горницы. Всеволод-Кирилл, ещё не отошедший от горячки недавнего боя и нелёгкого разговора со стрыем, остановлся возле окна горницы. На душе не было ни капли радости, владели им ожесточение и тревога. Понимал сын Олега, что борьба его за черниговский стол только начинается.

Явились в горницу братья Игорь, Глеб, Святослав, двоюродник Владимир, все четверо в походных вотолах. У Глеба под сукном поблёскивали кольца брони.

Теперь Всеволод-Кирилл расположился на княжеском стольце. Братья расселись по бокам на скамьях. Игорь не мешкая потребовал:

– Что дашь нам, какие волости?! Помогли тебе Чернигов у стрыя отобрать.

– Тебе, Игорёха, к Трубчевску придаю Севск, тебе, Глеб, – Карачев и Вщиж, тебе, Святослав, – Ропск. Ну а тебе, Владимир, как и обещал, княжить отныне в Севере.

Никто из братьев не возразил Всеволоду-Кириллу, и уже одно это было хорошо. Каждому из них пообещал также Всеволод-Кирилл прирезать несколько сёл, а Давидовичам дать долю с даней в земле вятичей.

Игорь, обведя взором младших братьев, процедил сквозь зубы:

– Чую, не оставят нас в покое Мстислав с Ярополком. Как бы они войну не начали. Слыхал я, будто клятву дал Мстислав, что оставит стрыя в Чернигове и будет его защищать.

– Для того я, брате, и набирал ратников в Тмутаракани. Чтоб было кому от Мономашичей или от иных ворогов отбиться, – ответил ему Всеволод-Кирилл.

– К половцам бы послать. Помогут, если что, – прохрипел Глеб.

– Это ты верно говоришь, – поддержал его Всеволод-Кирилл. – Только к ним уже послано. Итларевич у хана Боры второе лето обретается. И всякую седьмицу шлёт мне вести из степи.

– Хан Бора невелик, – возразил старшему брату Глеб. – Его орду уже Ярополк бивал. Еже труднота какая у нас со Мстиславом случится, надобно к ханам Селуку и Всташу слать. Сии ханы большую и сильную рать имеют.

– Как бы сии ханы не разорили заодно наши земли. Им всё равно, кого грабить. Лишь бы добыча была, – осторожно заметил Владимир Давидович.

– Боярина опытного к ним пошлём. С грамотой, с дарами. Но о том после думать будем. Может, не пойдёт Мстислав на нас войною, – хмуро промолвил Всеволод-Кирилл.

– Может, и не пойдёт, – задумчиво повторил Игорь.

На этом совет в горнице князья закончили. Каждый готов был седлать коня и спешить в свой новый удел.

Всеволод-Кирилл почувствовал в душе некоторое облегчение. Позже в переходе терема внезапно столкнулся он с княгиней Ириной, женой Ярослава Святославича. В отличие от своего супруга, держалась княгиня надменно и гордо несла голову.

– Тать! Разбойник! Лихоимец! – прошелестели над ухом Ольговича злые слова.

Испещрённое морщинами лицо пожилой княгини выражало ненависть и презрение, светлые глаза её пронзили Всеволода-Кирилла, как два острых кинжала.

Горели в ушах княгини рубиновые серьги, на руках сверкали золотые перстни, богато расшитый убрус пламенел на голове, широкий стан облегало малиновое корзно.

«Разоделась, как жар-птица заморская! А кто есть?! Муромчанка, дочь мелкого житьего, обворожила стрыя по молодости, оженила на себе!» – Уста Всеволода-Кирилла тронула усмешка.

Вслух он сказал ей спокойно, ровным голосом:

– Забирай своих сыновей, Ирина, и езжай поскорее в Муром! Нет тебе в Чернигове места! И лучше всего забудь, не вспоминай, что здесь нынче творилось.

К негодованию дядиной супруги, он не назвал её княгиней. Круто повернувшись, поспешил Всеволод-Кирилл дальше по переходу терема.

– Ах ты, гад! – пронеслись гневные слова, словно камень в спину брошенный.

И снова кривая усмешка исказила лицо старшего Ольговича.

…В гриднице Ивор попался на глаза князю Глебу. Владетель Стародуба, конечно, сразу узнал бывшего отрока.

– И ты здесь, ворог! – прохрипел злобно Глеб. – Эх, моя бы воля, ссёк бы тебе башку! Держит же таких, яко ты, при себе брат мой!

Приздынул Глеб из висевших на боку, обшитых зелёным сафьяном ножен кривую половецкую саблю, грязно выругался, с лязгом сунул её обратно в ножны, сплюнул, вышел из гридницы, с силой захлопнув за собой жалобно заскрипевшую дверь.

«Верно, матушка моя права была». – Ивор задумчиво глянул ему вослед.

Быстрые кони принесли всадников к укреплениям Новгорода-Северского. Тут всё было, как и год, и два назад, по-прежнему: огромный земляной вал, протоки Десны, густой лес вокруг города. Взобрались Ивор с Петром Ильиным вверх по склону, миновали соборную площадь, остановились у провозных ворот хором Петра.

Навстречу высыпали челядинцы, показались обе сестры и мать Ивора, Павел, боярский ключник.

Павел держал на руках маленькую Иворову дочь. Сын Павла, крохотный Дмитр, был тут же, семенил ножками по двору.

Были короткие объятия, похлопывания по плечу, затем провели Ивора в горницу. Мать, поджав уста, сообщила:

– Юдита твоя в Перемышль отъехала, дочь бросила, думаю, не воротится сюда более. Всё кривилась: захолустье, мол, скука! Тако вот, сыне!

– Что ж мне теперь, роспуста просить у епископа… Так ведь дочь… Как дочь без матери?

– Коли такая мать, то без её, может статься, и лучше, – вступила в разговор Татьяна. – А что? Я есть, Евфимия, да и ты, братец, думаю, чадо своё не оставишь. И матушка наша жива-здорова.

– Оно тако, – Ивор вздохнул.

– Ты бы, сыне, съездил в Перемышль, когда сможешь, – стала советовать боярыня Ольга. – Порешишь все дела с супругой своей, потом и думать будем, как далее жить.

– Оно тако, – повторил Ивор.

– Не горюй, друже! – попытался ободрить его Павел. – Мало ли чего в жизни бывает. Ну, не повезло тебе с женою, дак пройдёт сие, время излечит раны твои душевные. Лучше подумай: сёстры, дочь у тя. И сам ты жив-здоров воротился из краёв дальних.

Мало-помалу отвлёкся Ивор от тягостных раздумий. Рассказывал долго родным о Тмутаракани, о Кавказских горах, о море.

Прошло несколько дней. Уже собрался было сын Дмитра ехать в Перемышль, когда вдруг примчался в Новгород-Северский скорый гонец из Чернигова.

– Князь муромский в Киеве объявился. Уговорил Мстислава Владимировича заступиться за него, напомнил о клятве, кою Мстислав ему ранее дал, о целовании крестном, – сообщил гонец. – Ну, киевский князь велел Всеволоду-Кириллу из Чернигова выезжать. Ольговичи же и Давидовичи собрались вместе и не согласились с сим. Вот и кличет князь Всеволод вас в Чернигов. Как бы ратное нахожденье не случилось…

Снова скакали вершники по дороге вдоль Десны, опять ветер свистел в ушах и тревога жгла сердце. Чуял Ивор: лихое, нелёгкое время наступает на Русской земле.

Собирались в Чернигове дружины княжеские, подходили ратники и из боярских вотчин. Гремело оружие и доспехи, ржали боевые кони, шум стоял на городских улицах и площадях.

Вняв совету братьев, Всеволод-Кирилл направил послов в степь, к ханам Селуку и Всташу. Звал половцев на Русь, обещал добычу и хорошую плату за помощь.

Назревала ратная страда. Пока же наступило тревожное ожидание. Все ворота Чернигова были затворены. Ждали Всеволод-Кирилл и его братья вестей от половцев.

Так прошли неделя, месяц. Поздняя осень стояла на Руси, лили долгие и нудные дожди. Сторожá на стенах прятались в башни и бойницы, выглядывая из окон на дороги.

Немало прошло времени, прежде чем показался на киевском пути одинокий путник. Ивор как раз нёс охрану на стенах, когда заметил подъезжающего к Водным воротам города вершника на взмыленном скакуне. Присмотревшись, узнал внезапно молодой боярин Итларевича.

Тотчас распахнулись створы ворот. Подъёмный мост опустился на противоположную от крепости сторону рва. Прогрохотали по мосту копыта.

На дворе княжеском устало сполз Итларевич с седла, зло сверкнул глазами, промолвил хрипло:

– Ведите меня к каназу Всеволоду!

…В горнице собрались князья и бояре. Шатаясь из стороны в сторону от усталости, Итларевич сообщил недобрые вести:

– Ханы Всташ и Селук собрали семь тысяч воинов, подошли к Выру, разбили стан на берегу реки и послали к тебе, каназ Всеволод, гонцов. Но люди каназа Ярополка перехватили их и привели в Киев. И ханы не дождались от тебя никаких вестей, каназ. Тогда они свернули свои шатры и ушли в степь. А каназ Мистислаб хочет идти на тебя, каназ.

– Откуда такие известия? Как ты сам добрался до Чернигова? – спросил сразу помрачневший Игорь.

– Сын Итларя знает тайные тропы. А вести верные. Передал один твой друг, каназ Всеволод.

– Что за друг? – стал допытываться, подозрительно щурясь, князь Глеб. – Или ты врёшь?! Вот велю поджарить тебе пятки! Сразу скажешь всю правду, без утайки!

– Довольно! – решительно перебил младшего брата Всеволод-Кирилл. – Сыну Итларя нет никакой нужды обманывать нас! Думаю, то, что он сказал, и есть правда.

– Воистину! – поддержали его оба Давидовича.

– Что же нам теперь делать? – вопросил, беспокойно озираясь по сторонам, молодой Святослав Ольгович.

– Надо слать к Мстиславу, просить, умолять, чтобы не шёл на Чернигов ратью, – молвил боярин Кашка.

Поддержал его старый Тудор.

Пахом Василькович сказал так:

– Есть ить у тя серебро, княже. Ну и мы дадим. Купить надоть ближников Мстиславовых. Отговорили бы князя киевского от войны.

– И то верно, – тихо пробормотал Кашка.

– И с доброхотом, который Итларевича послал, свяжись, княже. Может, что посоветует, подсобит в деле сём нелёгком.

– И княгиню Агафью попросим. Грамоту бы родителю своему направила. Чай, послушает любимую дочь свою, – добавил боярин Алексей Миронович.

– И то верно, – повторил снова Кашка.

Всеволод-Кирилл долго молчал, затем поднял вверх взор и коротко отмолвил:

– Будь по-вашему. Пошлю гонцов ко Мстиславу и княгиню попрошу написать.

…После он снова вызвал к себе Итларевича и строго спросил:

– О каком таком доброхоте ты говорил?

– Епископ Григорий, настоятель монастыря.

– Что ж. Этому можно верить. Подсобит, в случае чего. Но серебро и ему дать будет надо, – сказал тихо, обращаясь словно бы к самому себе, Всеволод-Кирилл.

Читая грамоту Агафьи, князь Мстислав улыбался. Вспоминал, как маленькой девочкой усаживал любимую дочь на коня, как гулял с ней по окрестностям Новгорода, ведя за руку, как рассказывал ей сказки и былины. Понимал, что дочь во многом права, хотя зятю своему не доверял, вспоминая его плешивую физиономию и хитроватый блеск жгучих греческих глаз.

Впрочем, волновало киевского владетеля другое. Вспоминал он, как два года назад давал клятву дядьке Ярославу, что будет поддерживать его на черниговском столе, помнил крест золотой в руках митрополита. Ему, глубоко верующему православному человеку, было тяжело преступить крестное целование, сомневался и не знал он сейчас, как ему поступить. Рать начинать совсем не хотелось, к тому же ведал он, что Ярослава не желают видеть в Чернигове ни бояре, ни клир, ни простой люд.

После бесплодных раздумий вызвал Мстислав к себе воеводу Василия Бора.

…Сидели в главной палате киевского дворца, пили горячий сбитень, говорили не спеша, словно взвешивая на весах каждое слово.

– Спору нет, не по праву родовому уселся Ольгович в Чернигове. Жаль мне стрыя Ярослава, вельми жаль, – со вздохом говорил Мстислав. – Но разумею: негоден он для черниговского стола. Вот и не ведаю, как быть. И рать большую начинать нет охоты. На полоцких князей думаю управу найти, и Ольговичи мне бы в том деле помогли. Без них трудновато будет нам с Полоцком. Как мыслишь, воевода?

– То, что натворили Ольговичи в Чернигове – пакость, конечно, – молвил Василий Бор. – Зятя моего, боярина Луку, засекли. Сестрица в доме у меня убивается по ему, плачет, ночи не спит. Но ты прав, княже. Не хощется вовсе прю с Ольговичами начинать. По-иному как-то надоть порешить.

– Тут ещё одно, воевода. Я ить роту дал Ярославу, что защищать его стану. Ну и как же мне топерича, роту порушить? Что тогда обо мне думать станут те же бояре, житьи, купцы – да все?! Что князь Мстислав роту не держит?!

Молчал угрюмо Василий Бор. Думал он об ином: вот назвал он там, на дворе княжом в Чернигове, Ивора переветником, но в чём, собственно, был перевет сына Дмитра? Да и зачем надо было Луке так за князя Ярослава радеть? Разве ж виноват Ивор в его гибели?

Князю Мстиславу воевода ответил так:

– Ты бы, княже, с епископами, с иереями посоветовался. Насчёт клятвы на кресте. Они, может, подскажут, как тебе поступить.

– Что ж, прав ты, Василий. Так и содею, – согласился с ним князь.

…Позже явился ко князю во дворец епископ Григорий. Хорошо знал Мстислав, что благоволил к Григорию покойный отец.

Облачённый в чёрную рясу, с куколем на голове, сжимая пальцами большой наперсный крест, висевший на золочёной цепочке на шее, епископ начал спокойным ровным голосом:

– Княже! Разумею, тяжко тебе. Понимаю: клятва, целованье крестное. Но молю тебя, не ходи ратью на Чернигов. Подумай, сколько крови прольётся, сколько добрых христиан погибнет. Никакая клятва жизней людских не стоит!

Выслушал князь Мстислав Григория, но тотчас возразил ему:

– Нет, святой отец! Не могу я клятву преступить! Иначе ждут меня на том свете вечные муки! Снова пошлю грамоту к Всеволоду-Кириллу, велю ему убираться из Чернигова! А коли не послушает он меня, пойду ратью, прогоню его прочь!

Промолчал Григорий, уразумел, что одному ему князя не убедить. Как раз в это время не было на Руси митрополита. Прежний, Никита, давеча почил в Бозе, а нового покуда из Царьграда ещё не прислали. И как только воротился Григорий к себе в хоромы, послал он служек ко всем настоятелям киевских монастырей, епископам и пресвитерам.

…Наутро собрались иерархи в митрополичьих палатах и по настоянию Григория порешили идти ко князю все вместе. Сделало своё дело серебро, присланное многим из них Всеволодом-Кириллом.

Явились епископы в княжеские хоромы, заявили решительно восседавшему на великокняжеском стольце Мстиславу:

– Освобождаем мы тебя, княже, от клятвы, данной стрыю твоему Ярославу. На себя берём грех сей! Молиться будем, чтоб простил нам сие Господь! Ибо пролить кровь христианскую – больший грех!

Словно тяжкий груз упал со Мстиславовых плеч. Согласился он с мнением иерархов, но когда ушли они, позвал брата своего Ярополка, бывшего у него в Киеве, и сказал так:

– Убедили меня епископы и игумены монастырей. Не пойду ратью на Ольговича. Но крамолы ентой ему не спущу!

– Что же ты, брате, задумал?

– Пусть отдаст мне Посемье всё и Курск, – заявил, гневно сверкнув глазами, владетель Киева. – Дабы неповадно было всем прочим волей моей пренебрегать! И второе! Заставлю его с нами вместях на Полоцк идти!

Твёрдость и решимость читались в чертах лица старшего сына Мономаха.

Снег лёг на землю, завыла вьюга, наматывая над гладью окованного льдом Днепра и над шляхами круги. Устанавливались зимние пути. Скакали скорые гонцы, везли вести, одни передавали на словах, другие заключены были в грамотах с вислыми печатями.

Грозные требования Мстислава заставили старшего Ольговича вновь собирать у себя в хоромах родичей.

– Нечего отдавать ему свои волости! Пущай заберёт, коли сможет! – аж рычал от негодования Игорь.

Вторил ему Глеб:

– На Сейме городки укреплённые. Отобьёмся от сего хищника! Ишь, чего удумал!

Юный Святослав молчал, поджимая уста. Всеволод-Кирилл возразил братьям:

– Ну, пусть отобьёмся. А дальше что? Сёла и деревни вокруг городков пограбят Мстиславовы и Ярополковы ратники, смердов наших в полон уведут. Обезлюдеет Посемье, и чем мы там править станем: золой, головнями горелыми? А если и городки спалят, пожгут?

– Что же, мыслишь отдать Мстиславке Посемье?! И Курск в придачу?! – продолжал бушевать Игорь.

– Иного не вижу, брате, – Всеволод-Кирилл горестно вздохнул. – Слишком пока ещё силён Мстислав. Во власти его и Новгород Великий, и Смоленск, и Туров, и Волынь. Повсюду братья и сыны его сидят. И, думаю, не откажутся ни они, ни дружинники их наши волости пограбить.

Давидовичи, Владимир и Изяслав, его в очередной раз поддержали, одобрительно закивали головами.

«Рады Новгороду-Северскому, по очам вижу», – подумал, скрыв в усах усмешку, старший Ольгович.

– Вот ты говорил: Мономах не вечен. Помрёт коли, расправим крылья. И вот уже второе лето нету Мономаха, а всё одно мы, Святославовы внуки, сынам его кланяемся, – прохрипел зло Глеб. – Сколь же мочно?!

– И на Полоцк идти он нас заставляет, словно мы подручники еговые, холопы! – кричал возмущённо Игорь.

– Охолонь! – строго одёрнул его Всеволод-Кирилл. – И на Полоцк идти придётся, да! Но оно, может, и неплохо. Дружинники наши добычу возьмут. Полоцкие князья – давние нам противники. Хотя… Посмотрим, как дальше… Одно скажу, братья. – Всеволод-Кирилл задумчиво огладил бороду. – С Мономашичами надо по-умному. А саблями размахивать пред ними – дело пустое.

– И что?! В воле Мстиславкиной до конца дней своих нам ходить?! – взревел раздражённый Глеб.

– Да нет, брате. Их расколоть надо, натравить друг на дружку. Чтоб брат на брата, дядя на племянника. Как это сделать? Пока не знаю. Одно ведаю: сыновья Мстиславовы младших отпрысков Мономаха – Юрия и Андрея – не жалуют, косо глядят на волости их. Насколько понимаю, Юрия князь Мстислав и на Полоцк не зовёт.

– А нам какая выгода будет от их вражды? – зло скрипя зубами, спросил Игорь.

– Ослабят они друг дружку, тогда мы Курск и всё Посемье себе вернём. Много в том краю у нас доброхотов. Отцам нашим служили верно и нам послужат.

В конце концов вынуждены были Игорь и Глеб согласиться со старшим братом.

Полетели в Киев и в Переяславль грамоты княжеские. Выражали в них Ольговичи и Давидовичи своё согласие уступить Мстиславу Посемье и идти по его зову на Полоцк.

Мела позёмка, свистел в ушах свирепый холодный ветер. Не добившийся ничего от великого князя Ярослав Святославич удалился в свой далёкий Муром. Где-то по пути похоронил он свою захворавшую супругу и, растерянный и жалкий, скорбя по умершей княгине, заперся за дубовыми муромскими стенами.

Меж тем в другую сторону, в Киев, спешил из Чернигова богато украшенный возок, сопровождаемый большим отрядом оружных всадников.

На старом Ярославовом подворье стольного града вышла из возка молодая княгиня Агафья. Сверкало золото колтов и серёжек, переливался жемчуг на дорогом плаще-корзно, мягко ступали по снегу ноги в зелёных сафьяновых сапожках.

Князь Мстислав невольно залюбовался любимой дочерью. Надо же, в экую красавицу превратилась вчерашняя девочка, которой он рассказывал сказки! Хотелось ему прижать к груди возлюбленное чадо, гладить, целовать, ласкать… Выдержал, поджал уста, слегка наклонив голову, молвил прохладно:

– Рад видеть тебя, дочь.

Агафья прошла в горницу, на ходу сдёрнула с рук сафьяновые рукавицы, бросила корзно на руки челядинки. Осталась в яркой свите салатового цвета с серебряными пуговицами, под широкими рукавами которой заметны были светло-розовые узкие рукава нижней рубахи. Молодая женщина села на лавку напротив отца и дяди Ярополка, выдохнула:

– Устала с дороги! Быстро скакали, хотели успеть к вечерне. Чуть-чуть на переправе задержались!

Князь Мстислав отметил про себя, что дочь богато и красиво одета, также видно было, что она следит за собой: уста накрашены и горят багрянцем, щёки покрыты румянами, брови – сурьмой, лицо набелено. На перстах искрятся кольца с самоцветами, на запястьях поверх нижней рубахи видны серебряные браслеты со сказочной птицедевой.

Мстислав довольно улыбнулся, сказал:

– Вижу, дочь, что одета ты добре. Как супруг твой, бережёт ли тебя, оказывает ли должное внимание?

– Я тебе, отче, вельми благодарна, что выдал ты меня не за злыдня какого, яко Бесен, и не за замухрышку навроде Кнуда Лаварда. Кир меня любит, всегда ласков со мною и каждое моё желанье тотчас спешит исполнить.

– Вот как, – Мстислав постучал костяшками пальцев по столу. – Добре, коли правду ты молвишь, дочь.

– Да когда я тя обманывала?! – Агафья недовольно фыркнула. – Вот сына растим! Десять лет скоро нашему Святославу уж будет!

– Да, летит время, – задумчиво произнёс молчавший доселе Ярополк.

– А может, Кир токмо вид делает, что любит тя? – вопросил вдруг, подозрительно прищурившись, Мстислав. – Вот хоть убей, не верую я ему, Гореславичу!

– Напрасно ты тако, отче. Уж я за десять лет супруга своего довольно изучила, – решительно ответила ему Агафья.

– Ну, пусть так, – нехотя согласился с ней Мстислав и перевёл разговор на другое: – Скажи-ка нам, дочь, с чем ты в Киев приехала? Что тебе Кир и его братцы лихие передать велели?

– А я, отче, не служанка ихняя! – снова зло фыркнула Агафья. – Захотела вот и приехала отца навестить. Что до Ольговичей и Давидовичей, то в верности и покорности они тебе клянутся. И в Полоцкую землю готовы будут ратников послать, ежели прикажешь.

Мстислав опять залюбовался дочерью, глядя, как гордо вскинула она голову, как смотрит на него, чуть прикрыв веки, знающая себе цену, независимая, властная, умная.

Он гордился этой своей дочерью, единственной из всех шести. Именно в ней, казалось ему, проступали черты характера Мономаха и самого его, Мстислава.

– Кир просит, чтобы не трогали твои люди, отец, вдовую княгиню Анастасию Ярополковну и её сына. Они в сварах и спорах твоих с полочанами ни при чём, – заявила Агафья.

– Там поглядим, – уклончиво ответил ей Мстислав.

Он не доверял Всеволоду-Кириллу и не исключал подвоха в этой его просьбе.

«Мог и Агашу обмануть. С его станется», – подумал владетель Киева.

Ярополк спросил племянницу:

– Надолго ли ты в Киев?

– Думаю, месяц поживу. Муж не обидится.

Агафья вдруг весело рассмеялась.

Мстислав на этом их беседу закончил. Агафья прошла через крытый переход в домовую церковь, помолилась, затем спустилась во двор. Издали заметила она облачённых в собольи шубы молодую жену Мстислава, новгородку Любаву, и Елену Аланскую. Княгини о чём-то оживлённо переговаривались между собой. Жена Ярополка внезапно громко захохотала.

Заметив Агафью, Любава с надменным видом слегка кивнула ей головой в знак приветствия, Елена же, продолжая смеяться, махнула дланью в рукавице.

Агафья также кивнула им в ответ, крикнула:

– Здравы будьте, княгинюшки!

Она поспешила обратно в хоромы, в выделенные ей отцом покои.

Отчего-то, а отчего, Агафья уразуметь никак не могла, но княгиня Елена была ей неприятна.

Узкой замысловатой серебристой змейкой отливал по правую руку от дороги извилистый Сан. Вдоль берега реки располагались многочисленные соляные склады, неподалёку от них возвышалась крепость, с виду небольшая, но крепкая, с мощными деревянными башнями и стенами. Люд толпился в окольном городе, на торжище по соседству со складами. Перемышль был, конечно, не столь велик, как Киев или Чернигов, но всё же считался градом довольно большим и богатым.

«Далеко не захолустье», – подумал Ивор, проезжая по мосту над крепостным рвом.

В отличие от Поднепровья, где уже лежал снег, здесь царила поздняя осень, поливал мелкий дождик, в ветвях дерев шумел ветер, было мрачно и сыро.

За воротами открылись строения знатных горожан, широкие дощатые улицы вели вверх, на вершину холма, на котором располагался обнесённый частоколом княжеский дворец. В Перемышле, по последним сведениям, держал стол Ростислав, младший брат Владимирко.

Поблизости от дворца должны были находиться и хоромы тысяцкого, отца Юдиты, но Ивор, вдоль и поперёк объехав окрестные густо застроенные домами улицы, всё никак не мог их отыскать. Вроде тут были, но здесь сад разбит, или возле тех дерев, но там какой-то жалкий сарай и пустырь по соседству.

Спешившись, решил он расспросить кого-нибудь из прохожих. Но не успел молодой боярин ничего сделать. Навстречу ему рысцой скакал большой отряд всадников. Передний из них облачён был в дорогое, расшитое золотыми нитями багряное корзно с серебряной фибулой у плеча, под которым виден был тёплый кафтан синего бархата. К немалому удивлению, узнал Ивор во всаднике Владимирко.

– Княже! – окликнул он сына Володаря.

Владимирко круто остановил своего скакуна. Тотчас обступили Ивора его спутники, один из них крикнул:

– Кто таков?! Почто князя от дел отвлекаешь?!

– Пропустите сего ко мне! – приказал властным голосом Владимирко. – Давний мой знакомец!

– Ивор! Как ты тут, у нас в Перемышле? Слыхал я, от Мономашичей ты ушёл к Ольговичам? – забросал сына Дмитра вопросами Володаревич, едва очутились они на княжом дворе.

Он спустился с коня, передал поводья гридню, жестом руки велел Ивору следовать за собой в хоромы.

Ивор коротко рассказал о последних событиях в Чернигове, о поездке своей в Тмутаракань и об Юдите.

– А ты знаешь, боярин, я бы Посемье Мстиславу не отдал. Нет, ни за что бы! Своё уступать… – Владимирко потряс кудлатой головой. – Но Кир, он умней. Не ведаю, что задумал, но тут всё не столь просто. Мыслю, воротит он, и в скором времени, волости свои. – Подняв на сына Дмитра свои разбойничьи светлые глаза, он криво усмехнулся. – Ты, верно, Ивор, многого не знаешь. Порой вести на Руси медленно приходят. Но иной раз и быстро. Ты ить, верно, до сей поры не ведаешь, что братец мой Ростислав почил в Бозе?

Ивор изумлённо вскинул брови.

– Когда ж сие случилось?! Извини, не ведал, княже!

– Немудрено. Не до того вам в Чернигове было. Но вот тако. Уж почти месяц минул. И как помер Ростислав, так я в Перемышль и перебрался. А Ивану, сыну Ростиславову, Звенигород на Днестре дал. Ну а прошлым летом, когда в Тмутаракани вы с князем Всеволодом были, ещё одно горе меня постигло, – Князь тяжело вздохнул и скорбно потупил взор. – Супруга моя, София, скончалась. Оставила меня вдовцом с тремя чадами. Старшую, Анастасию, ты видал. После сына мне покойница родила. Ярославом нарекли. А затем ещё одну дочь, Евдоксию. Вот после родов разболелась княгинюшка моя вельми да отдала Богу душу.

– Скорблю с тобою вместе, княже, – глухо вымолвил Ивор.

– Да полно. Было, прошло. Поплакали, надо жить дальше. Тако ить?

– Да, княже.

На стол перед молодым боярином поставили яства. Распоряжалась слугами княжескими молодая жёнка, темноволосая и светлолицая, довольно богато одетая.

– Ожениться сызнова покуда не спешу, – заявил Владимирко. – И ты с сим не торопись. Жёнок окрест хватает. Главное, чтоб ни единая власть над тобою не имела. И чтоб ты прихотям их не поддавался. Не угождал мелким их желаньям.

Улучив мгновение, он хлопнул жёнку по заднице. Молодица игриво улыбнулась в ответ и погрозила ему пальчиком.

«Видно, сожительствует с сей. Потому она и верховодит тут в тереме», – подумал Ивор.

Князю он ответил так:

– Ты овдовел, а я-то ить женат.

– Был женат. Воистину долго вести по Руси идут. Нету более Юдиты.

– Как так?! – Ивор вскочил со скамьи.

– Да вот пожар давеча случился. Сгорел в огне и тысяцкий угрин, отец её, и сама твоя Юдита такожде, – Владимирко вздохнул. – Да ты не расстраивайся, боярин. Худой женой та угринка была. Сбежала, бросила чадо твоё малое. Вот, верно, и покарал её Господь.

Ничего не ответил Владимирке Ивор. Сидел, ошарашенный горькой вестью. Скупая слеза покатилась по щеке.

Заночевал Ивор в гриднице, но почти не спал, глядел в тёмный бревенчатый потолок и всё не верил, что жены его больше нет на белом свете. Пусть бы ушла от него, пусть расстались бы они, но жила бы, может, вдругорядь замуж бы вышла, была бы счастлива. А так… Не выдержав, разрыдался молодой боярин, в отчаянии закрыв руками лицо.

Утром посетил он, сопровождаемый княжеским челядинцем, кладбище, на котором над могильным холмиком стоял деревянный крест. Снова обронил Ивор горючие слёзы, сдержался кое-как, перекрестился да двинулся прочь. Больше в Перемышле делать ему было нечего.

Владимирко звал на пир, советовал забыть горести и отвлечься, предлагал холопку. Сын Дмитра угрюмо отказывался.

Следующим днём отправился он в обратный путь. Уже далеко от города нагнал его некий всадник в кольчуге и личине.

– Боярин Ивор, сын воеводы Дмитра? Есть у меня что тебе сказать. Давай-ка спешимся.

Неизвестный расстегнул завязки на затылке и снял личину.

– Боярин Иван Жирятич! – узнал внезапно Ивор.

– Он самый. И молвить тебе хочу, Ивор Дмитрич, о подлости князя Владимирки, о злодействах и коварстве его! – Лицо ражего чернобородого боярина приняло злое выражение. – Не мирно жил Владимирко с молодшим братом своим Ростиславом. Мыслил было отобрать у него Перемышль, да не возмог. Братья Васильковичи и князь Мстислав воспротивились сему, и бежал тогда Владимирко к уграм. Позже примирились, воротился он в свой Свиноград да думать стал, как бы извести братца. Тем часом супруга твоя, дочь тысяцкого, воротилась к отцу своему в Перемышль. Отец её ранее сторону Ростислава принял. Владимирко же обещал Юдите, что отца её и саму её не тронет, а, наоборот, вознаградит и замуж вдругорядь выдаст, коли она… яд князю Ростиславу подсыпет в еду. А Юдита ить близкой подругой княгини Ростиславовой была. Дальше не ведаю, как что створилось, но помер внезапно Ростислав. А в следующую же ночь загорелись вдруг хоромы тысяцкого в городе. И сам он в дыму задохнулся, и Юдита такожде. По чьему велению сии хоромы подожгли, полагаю, догадаться тебе, боярин Ивор, нетрудно.

– Верно ли то? – засомневался сын Дмитра.

Волнение охватило его душу, сердце бешено стучало в груди.

– Верно, боярин. Я ить и тогда, помнишь, правду о смерти князя Романа тебе и воеводе Василию сказал. Мне врать смысла никакого нету. А преданные слуги у меня в Перемышле есть. И бояре есть, коим ковы Владимирковы поперёк горла встали.

Молчал долго Ивор, уставившись в сторону. Не замечал ни солнца, слабо светившего сквозь пелену серых осенних туч, ни деревьев, теряющих свой праздничный наряд, ни темнеющих вдали холмов, покрытых остатками жухлой травы. На душе было тягостно, отвратительно. Подумалось, что расскажет он о нынешней толковне только одному Петру Ильину, и никому больше. Князьям тем паче ведать о таких делах не стоит. По крайней мере пока.

Быстро попрощавшись, унёсся прочь Жирятич. Ивор продолжил свой путь. На душе стало тоскливо до отчаяния, мерзко. Словно соприкоснулся он с чем-то грязным, дьявольским, весь вымазался в грязи и не знал, как отмыться, очиститься от сей беды.

…Мчался вершник по холмам и равнинам, летел вперёд, навстречу новым делам, которые, верилось ему, должны быть праведными и достойными.

Поход в Полоцкую землю князь Мстислав и его ближние советники готовили долго, всю следующую весну и лето, и всё продумали до мелочей. Понимая, что так просто, прямым наскоком Всеславичей им будет не одолеть, решили князья и старшие дружинники применить способ, ранее никогда на Руси не использовавшийся, – напасть на Полоцкое княжество сразу, в один день с нескольких сторон. Братья великого князя, Вячеслав Туровский и Андрей Волынский, а также клецкий князь Вячеслав Ярославич, сын покойного Бесена, должны были с юга идти на Изяславль. Старшему сыну Мстислава, Всеволоду-Гавриилу, приказано было вместе с новгородцами идти к Неключу. Другой сын Мстислава, Ростислав Смоленский, в тот же день намеревался подступить к Друцку. Третьему своему сыну, Изяславу, занявшему после недавних событий стол в Курске, киевский владетель велел выступать на Логожск. Союзные торки вместе с киевским воеводой Иваном Войтишичем должны были наступать на Борисов, Ольговичам же надлежало идти на город Стрежев, расположенный на берегу Западной Двины, немногим выше Полоцка.

Назначено было начало ратных действий на четырнадцатое августа. Как и уговаривались со Мстиславом, вывели Ольговичи свои дружины в чисто поле, продвинулись к рубежам полоцким и ранним утром ворвались во владения Всеславичей. Быстро скакали дружины по дорогам, мимо густых лесных массивов, вспенивая воду на бродах многочисленных речек и объезжая топкие болота. Так достигли они берега Двины, дальше круто свернули на заход и очутились вскоре возле крепостных стен Стрежева.

Горожане, как оказалось, были уже готовы к осаде. Не вышло с ходу, внезпным мощным натиском черниговцам захватить Стрежев. Посыпались с заборола калёные стрелы, полился на осаждающих кипящий смоляной вар.

Всеволод-Кирилл, видя всё это, приказал отойти и взять городок в кольцо. Ратников у него хватало. Пришли и северяне, и воины Игоря и Глеба, и брат Святослав привёл свою малую дружину из Ропска.

Несколько дней прошло в стычках возле крепостных стен. Старший Ольгович понимал, что надо идти на штурм, и как можно скорее. К жителям Стрежева могла подойти помощь из Полоцка. Но на дороге вдоль реки пока, как сообщали ему проведчики, царила тишина.

Вечером седьмого дня осады примчался в лагерь Ольговичей гонец от Мстислава.

Оказалось, что нетерпеливый Изяслав Мстиславич напал на Логожск на день раньше остальных. Город он взял и разорил, ко всему прочему полонив князя Брячислава Давидовича, сына владетеля Полоцка и супруга молодшей дочери Мстислава, Ксении. Тем часом дружины братьев Мстислава, Вячеслава и Андрея, подступили к Изяславлю. Туда же после захвата Логожска направился и Изяслав Мстиславич. Жители Изяславля послали людей к братьям великого князя, прося не разорять их города. Вроде князья согласились, но воеводы княжеские ночью тайно послали своих людей в Изяславль, а те наутро отворили ворота и впустили туда дружины нападавших. Подвергся Изяславль разору и опустошению, и едва сумели князья унять своих воинов и не дать разграбить добро Ксении Мстиславны.

Слушая рассказ гонца, вспоминал Всеволод-Кирилл, как десять лет тому назад ходил на Друцк и как приезжала к нему Анастасия Ярополковна. Где она теперь? Или бежала в Польшу вслед за старшими сыновьями? Грустная улыбка проскользнула по лицу.

Утром, подведя к заборолу осадные туры, ворвались черниговцы в Стрежев. Запылали огнём дома горожан. Сопротивления теперь уже почти не было. Хватали ратные пленных, скотину, лошадей, уводили по дороге в сторону Орши. Гнали пленных и добычу далее во владения Ольговичей, только и ходили плети по спинам полоняников. Плач, стоны, конское ржание, мычание коров – шум стоял на пути.

После был ещё один вестник от Мстислава. Полочане выгнали от себя князя Давида Всеславича и прислали в киевский стан его младшего брата, Рогволода-Бориса, прося поставить последнего к себе в князья. На том и умирились. Повелел Мстислав княжить Роговолоду-Борису в Полоцке, а ратникам черниговским приказывал возвращаться по своим домам. Так и окончился сей поход, на удивление быстро.

…Шли дружины, ополонившись, переправившись на левый берег Днепра, вдоль границы Черниговской земли. Всеволод-Кирилл, пустив коня шагом, держался впереди братьев. Поверх кольчуги надел он простой дорожный вотол с долгими рукавами. Вечерами, когда задувал с реки прохладный ветер, наполненный запахами осени, прятал ладони в рукава и думал о том, как же всё быстро в его жизни меняется. Тмутаракань, захват Чернигова, переговоры со Мстиславом, теперь этот поход в полоцкие земли… Хотелось остановиться, осмотреться, спросить то ли у самого себя, то ли у Господа: «Что дальше?» Как ему теперь быть? Долго ли терпеть над собой власть упрямого волевого Мономахова первенца? Или собрать силы всех братьев, призвать половцев, вернуть Посемье… Нет, о том покуда и думать не стόит. Начнётся кровавая свара, каша, все они окажутся втянутыми в яростный клубок страстей и противостояний… Конечно, добытки во взятом на щит Стрежеве не окупят потерю Курска, но… Можно потерять больше.

Приходилось князю Всеволоду-Кириллу довольствоваться имеющимся.

…Агафья встретила супруга возле Водных ворот Чернигова. Мягкая улыбка играла на устах молодицы. После, припав головой к его плечу, она тихо шепнула:

– Непраздная я. Робёнок у нас с тобою будет.

…Новорождённую девочку Всеволод-Кирилл и его жена назвали Звениславой. Вспомнился вдруг Ольговичу давний сон, Елена Аланская с ребёнком на руках, он послал гонца в Переяславль с просьбой к молодой княгине стать крёстной матерью ребёнка. Агафья было воспротивилась этому, но всё-таки согласилась с доводами мужа.

– Соузиться нам с твоим отцом и дядьями сейчас надобно. Сильны они. А боярыню какую черниговскую в крёстные звать – не годится так. Возомнит себя Бог знает кем.

И вот княгиня Елена, по-прежнему прекрасная, лёгкой плывущей походкой следует по переходам черниговского дворца, о чём-то шепчется с сенной боярыней. Агафья встречает аланку насторожённо, улыбается через силу.

Елена держит на руках завёрнутую в пелёнки девочку, ласково смотрит на крохотное личико, и Всеволода-Кирилла внезапно охватывает некое умиление, хочется самому ласкать и целовать их обеих – и Елену, и дочь. Вот так прижать бы к груди и не отпускать… Никогда не отпускать.

Епископ Пантелеймон в соборе Спаса окрестил Звениславу. При крещении дочь Всеволода-Кирилла получила имя Анастасия. С именем этим войдёт она в польские хроники, ибо суждено будет ей провести часть жизни в далёкой Силезии.

Пока же кружила над дорогами и полями Русской земли очередная вьюга. Злые зимние морозы стояли по всему югу, аж деревья трещали в окрестных чащобах. В лесах царила тишина. Казалось, что мир пришёл на Русь и что не скоро лихие забияки – князья возьмутся снова за свои мечи.

Впрочем, так только казалось.

В походе на Стрежев Ивору принять участие не довелось. Дома ждали его иные дела. Часть угодий своих, в том числе и дворы вблизи Переяславля, пришлось продать. Мать, боярыня Ольга, плакала, вспоминая, как счастливо жила здесь вместе с покойным отцом. У самого Ивора тоже ком стоял в горле. Вот тут, посреди двора рядом с боярским теремом, отец впервые посадил его на коня, тут учился он владеть мечом, а неподалёку на берегах речки со сверстниками ловил рыбу и выгуливал скакунов. Отсюда уезжал он и в первую свою поездку в далёкий Ростов, сюда возвращался каждый раз из походов и поездок. Но, увы, в жизни всё часто и непредсказуемо меняется. Одному Богу ведомо, как дальше пойдёт и чем продолжится путь любого человека на этой грешной земле.

Взамен купил Ивор вместе с Павлом угодье на берегу Десны, к северу от Дебрянска. Сюда же переселились многие боярские холопы и закупы[190]. Земля, конечно, была хуже, чем на Переяславщине, однако народ радовался – на беспокойном пограничье только и жди набегов лихих кочевников или разоров от межкняжеских распрей. Вокруг усадьбы шумел лес, но люд понемногу обустраивался. Вырубали деревья, выкорчёвывали корни, сжигали, стали разрыхлять мотыгами освобождённые от леса участки – лиады. Работали все вместе, общиной – вервью, ибо в одиночку со столь тяжёлым делом было не управиться.

Ивор с Павлом не оставались в стороне, порой трудились на земле вместе с крестьянами. Тут и становилось понятным молодому боярину, сколь тяжек и непрост удел земледельца.

Не случайно пахаря на Руси звали ратаем. От исхода полевых работ всецело зависела жизнь человека, равно как от исхода битвы с врагом – будущее твоё.

О Юдите и коварстве Владимирко Ивор более не вспоминал. Горестно было на душе, оно понятно, но, во-первых, потерял он Юдиту ещё раньше, а во-вторых, мерзкие дела сына Володаря, по большому счёту, его самого и его близких касались мало.

Хозяйством в новом купленном доме распоряжались мать и сестра Татьяна. Последняя с годами превратилась в писаную красавицу, да к тому же одевалась, как и полагалось знатной боярыне. И нравом своим Татьяна во многом повторяла мать – такая же была деловитая, властная и решительная. Младшая сестрёнка, Евфимия, смотрелась рядом с ней какой-то маленькой мышкой. Впрочем, стукнуло девице уже шестнадцать, пора бы и замуж идти.

В один из зимних дней в ворота усадьбы Ивора постучался некий щупловатый мужичонка в крестьянском охабне[191] и заячьем треухе на голове. Ехал он по зимнему шляху на двух подводах с тремя спутниками и при виде богатого терема на взлобке решил остановиться и дать отдых лошадям.

Боярыня Ольга не поскупилась на угощения путникам.

Мужичонка назвался житьим из-под Суздаля.

–Ефремом мя кличут. В Чернигов еду с холопами. Мёд, скору[192] на продажу везём.

Ивор стал расспрашивать житьего:

– Как ныне в земле вашей? Не лютуют ли язычники? Не притесняют ли вашего брата князь да бояре?

– Да как те ответить, боярин? Ну, вроде всё обычно. Князь Юрий малые городки возводит на Волге. Много новых людей селится. Уходят с юга Руси, от набегов половецких да от хомута боярского. Равно как и тут, у вас, земли осваивают. Полнится край наш Залесский людом. Сам я суздальский, а вот отец мой и мать покойные родом из-под Киева. В лихую годину переселились в Залесье, землицу купили добрую. Сейчас хозяйство у меня малое, угодья лесные. Холопы даже есть. Жить мочно.

– А сюда ехал когда всего с тремя людьми, не боялся татей лихих?

– Да нет. С той поры, как построили чрез вятичей дорогу прямоезжую, бояться нечего стало. Повсюду городки укреплённые с дружинниками княжескими. Уж не первый раз в Чернигов еду.

Ивору приятно было слушать такие слова незнакомого житьего. Выходит, не зря прокладывали они пути через глухие дебри. Великую пользу сделали они мирным людям, и в трудах тех была и его, сына воеводы Дмитра, немалая доля.

«Так, верно, и должно быть. Славен должен быть любой человек добрыми делами. Это разумел покойный Мономах, разумеет Пётр Ильин, многие другие. Таким, яко Владимирко или Ольбег Ратиборич, не тем помянут будь покойник, сего не понять», – думалось ему.

За столом прислуживала гостям среди прочих юная Евфимия.

Видно, красота девушки не оставила Ефрема равнодушным. Бросал он на сестру Ивора короткие выразительные взгляды. Потом не выдержал, спросил молодого боярина:

– Сие что за дéвица? Красна лицом и одета баско, в платье с вышивкой.

– Сестрица моя молодшая, Евфимия. Всегда рада услужить добрым гостям.

– Ага, сестрица. И не сосватана ещё?

– Да нет покуда, человече. Не до того было.

– Ну, тако, – Ефрем многозначительно кивнул головой.

Больше в тот вечер разговор о Евфимии Ефрем не заводил. Когда же, отдохнув два дня, приготовился он продолжить свой путь и прощался с хозяевами, то отвёл Ивора в сторонку и предложил:

– А что, боярин, ежели посватаюсь я к твоей сестрице? Запала мне она в сердце. Вот как расторгуюсь в Чернигове, сватов пришлю. Не прогонишь? Я ить не боярин богатый.

Ивор пожал плечами в ответ.

– Надобно у самой Евфимии о том вопросить. Супротив воли её выдавать не буду, а что до боярства, тут тако скажу: отец мой из простых крестьян вышел, из бедноты. Дослужился до воеводы. А высокородством да богатством своим кичиться – пустое то дело.

На том расстались.

– Вроде бы неплохой парень. Да и в Суздале жизнь спокойнее, чем тут у нас, – сказала Ивору мать, когда вечером во время ужина зашла речь о возможном сватовстве житьего.

– А ты как полагаешь, сестрица? – Ивор повернулся к Евфимии.

Юная девица смущённо потупила взор. Щёки её окрасил густой багрянец. Наконец вымолвила она тихо:

– Подумать должна.

Выскочила девушка из-за стола, убежала в свою светлицу.

Наутро вышла Евфимия в горницу к матери и брату, сказала уже совсем другим, решительным и твёрдым голосом:

– Пойду за Ефрема сего. Аще сватов пришлёт.

– Вот и славно, – мать всполошно перекрестилась.

Снова заседали князья и бояре в киевских дворцовых палатах. Мстислав вначале спокойно сидел на стольце, но вскоре не выдержал, вскочил и, в гневе размахивая руками, возбуждённо заговорил:

– Не добили мы в прошлый раз змею полоцкую! Но теперь я ошибки былой не повторю! Изведу крамолу сию под корень!

– Что же такое случилось, брате, княже великий? – с заметным удивлением вопросил старшего Ярополк. – Почто гневаешь?

–Почто?! Я ить, Ярополче, нынче на половцев, в степь идти замыслил. Чтоб навсегда сию заразу степную от Руси отогнать. За Волгу, за Яик[193] поганых отбросить! Послал гонцов ко всем князьям. К тебе, к Ольговичам, к Давидовичам, к сынам моим. Все согласие дали, воинов обещали прислать. Все, окромя полоцких. Зимою помер в Полоцке князь Рогволод-Борис, и место его сызнова Давыд Всеславич занял. И ответил мне вельми дерзко. Вот, братец, полюбуйся, что пишет. – Мстислав развернул пергаментный свиток и прочитал: – «Сам ты с половцами управляйся. Здравствуйте вы оба с Боняком Шелудивым, у нас же своих дел уйма, и сами мы знаем, что нам делать». Вона как!

Загудела возмущённо палата, затрясли в негодовании окладистыми бородами ближние княжеские бояре.

Особенно оскорбительным было упоминание о хане Боняке Шелудивом, старом враге всех русов, чьи набеги были наиболее опустошительны. В прежние времена часто ратились с половцами Боняка, кочующими в днепровских низовьях, покойные Владимир Мономах и Святополк Второй.

«Воистину, обнаглели полоцкие князья! Ранее такого не было. Водил Давид вместе со всеми дружину на поганых, бился в достопамятной сече на Молочной. Что же теперь? Почему столь глупо себя ведёт? – Всеволод-Кирилл, глядя на багряную свиту Мстислава с золотыми пуговицами, недоумевал. – Видно, застил полочанам разум дьявол. Тесть ведь мой не дурак. Управится с половцами – и с ними такожде разберётся».

Мысли Ольговича прервал голос великого князя. Мстислав быстро успокоился, сел обратно на столец и ровным голосом продолжил:

– Поход на поганых из-за глупости Всеславичей откладывать не буду. Воевода Иван Войтишич! И ты, Василий Бор! Готовьте дружину и полк. Как весна наступит, выступим на Дон и далее на восход! Ты, брат Ярополк, переяславцев своих готовь. Сын мой Ростислав! Смоленскую дружину поведёшь с нами вместях! Ты, Всеволод-Кирилл, как?! Готов ли землю Русскую от погани защищать?!

– Пошлю дружину. Поведёт её Семён, сын Путяты Вышатича.

Зашумели на лавках бояре. Одни одобряли выбор Ольговича, вспоминая, что отец Семёна не раз возглавлял, будучи киевским тысяцким, столичные рати. Другие, наоборот, осуждали Всеволода-Кирилла за такой шаг, зная, что Путята Вышатич был противником вокняжения покойного Мономаха на киевском столе.

Мстислав, подняв десницу и прикрикнув:

– Тихо! – пресёк споры и раздоры в палате.

Поднялся Вячеслав Ярославич, сын Бесена.

– Моя дружина также пойдёт за тобой, княже великий.

– Лепо! – коротко похвалил его Мстислав и добавил: – Стало быть, тако и содеем. Не упустить надо время. Покуда поганые половцы слабы, нанесём по ним удар, отгоним от владений наших.

Совет в палате на том был окончен. Вышли все собравшиеся, разошлись по своим домам, один Всеволод-Кирилл остался.

– Просьба у меня к тебе, Мстиславе.

Великий князь вопросительно приподнял бровь.

– Слушаю тебя.

– Понимаю так, что после похода на половцев предстоит нам со Всеславичами разбираться. Так вот, прошу тебя: вдовую княгиню Анастасию Ярополковну и сына её не трогай. В сей крамоле они невиновны.

– Ты точно ведаешь? Али лукавишь, как всегда, Кир? – Чёрные глаза старшего Мономашича выражали подозрительность и недоверие.

– Знаю, – уверенно промолвил Всеволод-Кирилл.

– Что ж, поверю тебе на сей раз, зятёк, – Мстислав качнул головой и усмехнулся.

На Ольговича, впрочем, смотрел он с прежним недоверием.

Всеволод-Кирилл приложил руку к сердцу и чуть наклонил голову, показывая, что подчиняется воле старшего. Но когда покинул он палату и шёл по переходам дворца, думал с горечью и ожесточением:

«Да сколь же можно сносить это пренебрежительное: „зятёк“?! Что я ему, воевода какой или боярин?! Терплю, кланяюсь, скрипя зубами… Может, довольно?! Нет, нельзя! Напортишь только и не добьёшься ничего. Придётся ещё потерпеть. Смею надеяться, недолго».

Сам себя пытался Всеволод-Кирилл успокоить этим «недолго», старался поверить, что так оно и будет, но сомнения глубокие оставались.

Вдруг подумалось: ну, сыны Мстиславовы пойдут в поход, Ярополк, а Юрий Суздальский?! Ни на полочан не хаживал, ни теперь в степь. Почему Мстислав к нему даже и гонцов не посылал с повелениями? Или пробежала кошка чёрная между ними, братьями единокровными? Выведать о том надобно. Спорные сёла и городки есть у нас с Юрием на пограничье. Вот и послать бы человека смышлёного в Суздаль, чтоб те споры порешил, а заодно и другое, более важное, выведал бы. Кого послать только, чтоб дело справил?

Задумался Ольгович, поглаживая бороду. Он круто остановился в холодных сенях, но затем скорым шагом заторопился ко всходу.

Надлежало ему как можно быстрее возвращаться в Чернигов.

Ближних своих советников собрал Всеволод-Кирилл у себя в старом отцовом тереме. В нём владетель Чернигова предпочитал проживать, уступив хоромы возле собора Спаса вдове Давида Святославича – княгине Федосье.

Были на совете и Пётр Ильин, и Сулду, и Саман, и греческий таксиарх Ираклий Музалон, и, конечно, Семён Путятич. К последнему и обратился Ольгович с повелением:

– Поведёшь, Семён, отряд дружины черниговской на половцев в степь, вместе с князем Мстиславом. Так в Киеве порешили. Вперёд не суйся, людей наших жалей. Но и спину ворогам не показывай. В помощь тебе придаю печенегов. Ты свою орду поведёшь, хан Сулду. Ну и твой отряд латников также на бою пригодится, таксиарх Ираклий. Отбери полсотни людей, пойдёшь с ними на бой.

После, когда окончился совет, Всеволод-Кирилл задержал у себя боярина Семёна.

Сказал ему тихо, едва ли не шёпотом:

– Ханов Бору и Всташа упреди о нашем подходе. Пусть уводят свои орды подальше. Нам сии ханы ещё пригодятся. Но гляди, чтоб Мстислав и проведчики его о том не догадались. Особенно пристально следи за одним его воеводой, Василием Бором. Знаешь такого?

– Да, княже.

– Вот этот – самый хитрый и опасный. О многом может догадаться. Ну, ступай, Семён. И да поможет тебе Господь. Равно как и всем нам.

Закрылась за боярином Семёном дверь, повалился Ольгович обратно на столец. Подумав немного, вызвал к себе Андроника Педиадита.

– Возьмёшь с собой десяток гридней, – приказал греку князь. – Поскачешь в Дебрянск. Там расспросишь, узнаешь, где имение боярина Ивора. Передашь ему моё повеление, чтоб спешил скорее в Чернигов. Ну и сам тоже возвращайся. Дело у меня к вам обоим будет.

Андроник, хорошо знающий русскую речь, всё понял и тотчас побежал исполнять веленное.

«Ретив и умён. Побольше бы таких слуг», – подумал Всеволод-Кирилл. Впервые за несколько напряжённых дней на устах его проступила улыбка.

Князь покинул палату и прошёл в сыновний покой. Одиннадцатилетний Святослав при виде отца утонул в глубоком поклоне, затем резко выпрямился и промолвил:

– Здрав будь, отче!

Всеволод-Кирилл ласково огладил первенца по тёмным волосам. Сын с годами стал всё сильнее походить на него. От Агафьи разве глаза свейские, белесые, а так… выдался Святослав в их, Ольговичей, породу. Нос прямой, костистый, с греческой горбинкой, как и у Всеволода-Кирилла с Игорем, волос тёмный – в покойную княгиню Феофанию, брови в линию, рот маленький с тонкими губами – во многом повторял юный паробок отца и дядю.

Рядом с княжичем находился его пестун – старый служивый северянин. К нему-то и обратился Всеволод-Кирилл:

– Гляжу, сын мой растёт. Скоро взрослым станет. И надобно, чтоб разбирался он в хитросплетеньях жизни нашей, в делах княжеских. Потому расскажи ему о наших вотчинах, о правах, о лествице княжеской. И о шкодах полоцких князей помяни, и о славных деяниях деда моего Святослава Ярославича, и о Мономахе и ковах его. Нужно, чтоб всё это сын мой знал, чтоб умел козни ворогов наших в грядущем упреждать. Ну и о Ростове, о Суздале, о Новгороде – обо всём, что на Руси творилось и творится нынче, поведай. Уразумел?

– Сделаю, княже. – Пестун кланялся в пояс, тряс узенькой бородкой, смотрел исподлобья с подобострастным видом.

«Этот сумеет. Должен суметь. Да и парнишка у меня растёт смышлёный. Схватывает всякую мысль быстро». – Сыном своим покуда старший Ольгович был доволен.

С верхнего жила спустилась Агафья. Тонкий стан молодой женщины, облачённой в платье цвета смарагда, перехватывал тканевый поясок, на ногах были лёгкие полусапожки, на голове – убрус в тон платью. Серьги в ушах отливали серебром, гривна сверкала на шее, на руках видны были перстни с жуковинами, на запястьях – медные браслеты.

Залюбовался красотой супруги Всеволод-Кирилл. Ни в чём почти не уступала Агафья Елене Аланской, разве что было в ней ещё, несмотря на рождение двоих чад, что-то детское, капризное, несерьёзное. Елена – та казалась всегда более взрослой, солидной, зрелой в своей необычайной, сказочной даже, красоте, чем и привлекала всегда мужские взоры.

– Наша Звенислава сделала первые шаги, – похвасталась Агафья. – Она такая маленькая, милая и смешная. Я так её люблю!

– Пора. Годик стукнул, – отозвался Всеволод-Кирилл.

– Ты был в Киеве у моего отца. Что за совет? Что решили? Опять рать? – забросала Агафья мужа вопросами.

– Твой отец готовит большой поход на половцев. Всеславичи отказали ему в помощи, он вельми зол на них. Грозит ответить.

– Снова война, – Агафья вздохнула. – Но ты не пойдёшь на половцев?

– Нет. Пошлю отряд дружины во главе с боярином Семёном, печенегов хана Сулду и часть греков.

– Верно порешил. Что тебе делать в степи? Да и половцы могут пригодиться в будущем. Зачем тебе и твоим братьям с ними ссориться?

«Умная жёнка. О многом догадывается. Не желал бы никому иметь в ней врага», – подумалось вдруг владетелю Чернигова.

Ответил он скупо, одной короткой фразой:

– Ты права.

Прошёл в свой покой, устало повалился на лавку. Челядинец стянул с ног князя тимовые сапоги, помог снять кафтан.

Пока всё вроде складывалось неплохо, но занозой сидело в голове: «Как вернуть Посемье?»

Ответа на этот простой и в то же время сложный вопрос Всеволод-Кирилл не находил.

Андроник Педиадит добрался до усадьбы Ивора за Дебрянском в пору, когда на полях начал таять снег и побежали первые звонкие ручьи. Вешнее солнце припекало, лицо покрылось загаром, и без того смуглый грек походил на мавританского купца. Впрочем, Ивор сразу узнал своего недавнего соратника по осаде и взятию Чернигова.

Сидели в горнице, боярыня Ольга сама прислуживала гостю за столом, Андроник всё время кланялся и благодарил за тёплый приём и угощение. Обе сестры Ивора были тут же, в праздничных свитках доброго сукна, ярких убрусах на головах, напомаженные, накрашенные. Грек время от времени бросал на девушек косые взгляды, в которых явно заметен был интерес и некоторое удивление.

– Чего он кланяется без конца? Экий смешной, – шепнула Евфимия на ушко Татьяне. Обе молодицы тихонько захихикали, чем тотчас привлекли внимание мужей.

Ивор недовольно глянул на них исподлобья, Андроник же предпочёл не заметить насмешливых улыбок и шепотка.

После хозяин с гостем поднялись на верхнее жило, в небольшую палату, окно которой выходило в сторону леса.

– Красивые у тебя сёстры, боярин, – отметил Андроник. – Особенно младшая, Евфимия.

– Сосватана она уже. Свадьбу в скором времени сыграем.

– И кто её жених? Боярин какой-нибудь местный?

– Из Суздаля один добр молодец. Из житьих.

– Не прогадал бы ты, боярин Ивор. Такую красу – и за мелкого житьего! – Андроник с сомнением пожал плечами.

– Ну, во-первых, людин сей из житьих вовсе не беден, а во-вторых, по нраву они с сестрицей моей друг дружке.

– Ну, если так, то, может, прав ты. Бог им судья. – Грек поспешил перевести разговор на другое.

Из дорожной сумы, висевшей на поясе, достал он свиток с восковой печатью Всеволода-Кирилла.

– Князь велит ехать нам с тобой в Чернигов. Сказал: дело одно есть.

– Вот как. – Ивор нахмурился.

Совсем не хотелось ему покидать свой недавно обретённый дом и имение, в коих было ещё столь много работы. Да тут ещё Ефрем прислал сватов, и Евфимию уже снаряжали домочадцы в дальний путь. В Суздале намечались скорые свадебные торжества. Ивору же теперь приходилось опять, в который раз, перекладывать все хозяйственные заботы на мать. Хорошо хоть, Павел с Татьяной рядом, помогут, если что. А на свадьбу сестры он всяко уже не успеет.

…Путь держали по размытой талыми водами дороге, ехали медленно, часто останавливаясь на пути. Иначе в такую пору было до Чернигова не добраться, можно было лишь погубить лошадей да самим вымазаться с ног до головы в мокрой грязи.

Впрочем, спустя недолгое время достигли-таки они стольного города обширной, уходящей в дальние полночные леса Черниговской земли.

И опять был совет за закрытыми дверями в княжеской палате. Всеволод-Кирилл даже братьев своих, и родных, и двухродных, сюда не позвал, только Ивор с Андроником сидели на лавках возле стольца и слушали негромкие, вполголоса сказанные слова старшего сына Олега:

– Дело у меня к вам обоим будет непростое. Поедете в Залесье, в Суздаль и в Ростов. С князем Юрием, молодшим братом князя Мстислава, спорные земли у нас на пограничье, городки Лопасня, Колтеск, Коломна. Надо будет о них речь повести. Твёрдо стойте на том, что Колтеск и Лопасня – наши, черниговские. Ну а по Коломне можно и поторговаться. Также говорите, что ратиться из-за этих малых городков нам со князем Юрием не стоит вовсе. Это так. Главное же, для чего едете вы в Суздаль, – проведать надо исподволь, осторожно, что Юрий и мужи его ближние о князе Мстиславе думают. И почему тесть мой Юрия ни на Полоцк, ни в степь на поганых с собой не позвал. Чтоб всё узнать доподлинно, следует вам побывать не только в Суздале, но и в Ростове. Там, Ивор, посетишь дом боярина Рагуила. Этот боярин – выходец из черниговских волостей, нас, князей Ольговичей, тайный и давний доброхот. Думаю, расскажет тебе, что в дальнем том краю творится. Грамоту Юрию дам вам, а Рагуилу всё скажете на словах. Ибо не каждое слово грамоте доверить можно. Поняли ли вы меня?

– Поняли, князь, – промолвил Ивор, поклонившись Всеволоду-Кириллу.

Андроник Педиадит вслед за ним сотворил то же.

– Ну, тогда с Богом. Ступайте. Как грамоту мою получите, так и отъезжайте. С собой возьми, Ивор, своих людей, сколько полагаешь нужным. Я даю вам в подмогу два десятка гридней, ибо дело ждёт вас непростое и долгое.

…Выехали путники из ворот черниговского окольного города уже в апреле, когда земля мало-помалу подсохла. Путь держали по той самой дороге, которую несколько лет назад Ивор с товарищами прокладывал через глухие чащобы. Один за другим катились дорожные возки через холмы, мосты и овраги. Ржали лошади, звенели доспехи и оружие. Очередное дело ожидало впереди молодого сына воеводы Дмитра. Многое оставалось у него за спиной, но многое, хотелось верить ему, было в грядущем.

В разгар лета возвратилось из дальнего похода русское воинство во главе с князем Мстиславом, без труда одолев и отбросив далеко от рубежей Русской земли, за Волгу и Яик, половецкие орды.

Шли конные и пешие ратники, везли на возах богатую добычу и пленников, шли бодро. Восторженно встречали воинов жители приграничных сёл и малых городков-крепостей, славили князя, его дружину и прочих принявших участие в походе воинов из разных волостей. Кияне, переяславцы, черниговцы, туровцы, смоляне – все удостоены были похвалы и добрых слов. На пирах гусляры воспевали подвиги храбров, в основном, правда, были то старые песни прежних времён. Ныне сопротивления русам почти не было. В Поднепровье бесславно окончил дни свои некогда свирепый хан Боняк, сыновья его разбрелись по дальним степям кто куда, а немолодая главная супруга его, ханша Сарыкиз, угодила в полон. Везли её в крытой юрте переяславские отроки, рассчитывали на щедрый выкуп.

Ханы Всташ и Бора перекочевали далеко на север, к границам Рязанской земли, в лесостепные области; Сарчак и Атрак, сыновья покойного соратника Бонякова, Шарукана Старого, ушли за Яик, опасаясь новых нападений со стороны Мстислава и его братьев. Степи причерноморские были очищены от многочисленных вооружённых до зубов орд, совсем малое число мирных скотоводов и рыбаков осталось проживать на берегах Дона и его притоков.

Цели своей князь Мстислав здесь достиг, завершил он успешно начатое без малого тридцать лет назад по воле покойного своего отца, Владимира Мономаха, наступление на половцев.

Ехал пятидесятитрёхлетний владетель Киева впереди войска на статном богатырском коне вороной масти, гордо держал голову. Алое корзно колыхалось за спиной под лихим степным ветром, голубой кафтан лунского сукна отливал золотыми нитями по подолу, вороту и рукавам, верх шапки с меховой опушкой украшали серебристые кресты.

Вроде бы всё удалось свершить Мстиславу, всего он достиг, но на душе почему-то было тревожно. Натянуто улыбался он, слушая хвалебные речи бояр, купцов, простолюдинов, а сам чувствовал, что всё вокруг непрочно и одной его волей и держится.

Младшие сводные братья, Юрий и Андрей, давно стали чужими, явно не ладят они с Мстиславовыми сыновьями, и, если б не его воля, наверное, давно передрались бы между собой из-за малых уделов. Ольговичи хоть и послушны покуда, но, чуял Мстислав, вынашивают свои планы. Вспоминал великий князь, как однажды во время похода пробрался в шатёр к нему один старый торчин и сообщил, что боярин Семён Путятич и союзный печенежский хан Сулду тайно посылали своих людей в станы Всташа и Боры. Не случайно сии ханы, избежав столкновения с русами, ушли далеко к берегам Оки.

Вызвал Мстислав к себе обоих, и Семёна, и Сулду, но те отбрехались – лжа, мол, поклёп. Хотят половецкие ханы стравить нас между собой, к своей выгоде. Да и старика того не нашли, хоть и искали повсюду его Мстиславовы лазутчики-сакмагоны.

И ещё. Как только вспоминал князь Мстислав про Полоцк, гнев охватывал, аж дышать трудно становилось. Клялся сам себе, что расправится окончательно и бесповоротно с лихим крамольным Всеславовым племенем.

Завиднелись впереди Киевские горы. Колокольным звоном встретил стольный город своего князя и его сподвижников.

– Слава князю Мстиславу!

– Мстислав Великий! – раздавались отовсюду приветствия.

Молодая супруга, Любава Дмитриевна, встречает его на всходе, служанки выносят к нему крохотную, недавно родившуюся дочь Евфросинью, все рады, счастливы, княгиня плачет от избытка чувств, уронив голову ему на грудь.

Поцеловал скупо, отстранил, скрипя половицами. Прошёл в горницу, дал переодеть себя слугам, расположился на стольце, вызвал гридней, приказал звать воеводу Ивана Войтишича.

– Седьмицу отдыха даю, не более! – объявил великий князь воеводе. – Поведёшь дружину на Полоцк. Захватишь всех троих Всеславичей, а также обоих сыновей покойного Рогволода. Да, и дочь мою Ксению с зятем Брячиславом не позабудь! Всех в цепи – и в Киев, ко мне на двор! Судить сих отметчиков буду судом княжеским!

– Не круто ли, княже великий? – вопросил осторожно воевода.

Мстислав грохнул кулаком по подлокотнику стольца.

– Довольно на сих лиходеев любоваться! Получить должны своё!

– А дщерь твоя? Может, пожалеть её?

– Да она первая крамолу ковала! Во всём сторону Всеславичей держала!

Лицо Мстислава стало багровым от гнева.

Не желая более спорить, Иван Войтишич с поклоном удалился.

Снова скакали оружные ратники, снова пыль стояла столбом, снова кровь лилась на Полочанщине. И вороны чёрные кружили в небесах, чуя лакомую добычу.

Жаркое летнее солнце освещало широкую площадь перед княжескими хоромами, жгло лица, в воздухе стояло марево. Был разгар июля, безветрие над Киевом, но тишины не было. С утра соорудили посреди площади некое подобие помоста, привели сюда из поруба и поставили перед рядами высоких скамей пятерых пленных полоцких князей. На скамьях разместились Мстислав, два его брата, Вячеслав и Ярополк, сыновья киевского владетеля – Изяслав, Ростислав и Святополк, а также Всеволод-Кирилл и Владимир Давидович. Позади князей расположились их ближние бояре, воеводы, старшие дружинники.

По краям площади собралось множество простого люда – были здесь мелкие купцы, ремественники, крестьяне из прилегающих к Киеву сёл. Помост и скамьи окружила плотным кольцом охрана. Сверкали копья, кольчуги, шеломы отроков и гридней.

Среди пленных полоцких владетелей выделялся высокий седой старец с долгой белой бородой и исполненным глубокого презрения взглядом светлых пронзительных глаз. Это был Давид Всеславич, старший сын покойного князя Всеслава. Хоть и исполнилось Давиду уже семьдесят два года, но держался он прямо, смотрел впереди себя твёрдо, тогда как два младших его брата, Святослав и Ростислав, выглядели унылыми и подавленными. Эти также были немолоды – обоим перевалило за пятьдесят. Рядом с ними стояли двое совсем молодых людей. То были сыновья покойного Рогволода, Василий и Иван. Старший из них, Василий, смуглый, высокий, черноглазый, со слегка приплюснутым носом, смахивающий немного на половца, косил взглядом по сторонам и нервно кусал вислые усы, младший же, казалось, вот-вот расплачется от обиды.

Все пленники были облачены в простые свиты грубого сукна, на Святославе и Ростиславе были надеты войлочные шапки, тогда как остальные стояли простоволосые, без головных уборов. Ничего из одежды не указывало на княжеское достоинство полоняников.

Шум на площади стих, когда поднялся со скамьи Мстислав и возгласил:

– Собрались мы здесь, чтобы судить давних ворогов наших, отметников, переметчиков! Тех, кто в лютую годину тяжких бед не раз наносил нам, бояре, дружина и люд стольнокиевский, нож острый в спину! Ворогов дерзких, кои грабить приходили смоленские наши волости, туровские, новгородские! Не перечислить сейчас всего того зла, кое содеяли сии, называющие себя князьями, а сами уподобившиеся диким волкам! И вот, совет держав с братьями своими, сынами и прочими родичами, порешил аз… – Мстислав сделал паузу.

Глянул на внезапно осклабившегося Давида Всеславича, уловил испуг в глазах молодого Василия, горько усмехнулся и заключил:

– Смерти вас предавать от меча не буду! Не изувер аз… Иное решаю. Отныне под охраной людей моих верных отправлю вас с жёнами и детьми вашими в Царьград, на службу к базилевсу Иоанну, давнему нашему доброхоту! Послал уже к нему грамоту, чтоб определил вас в войско и направил на рать супротив сарацинов! Может, хоть какую пользу, хоть какое добро принесёте вы христианскому миру!

Шумными словами одобрения поддержали Мстислава сыновья его, братья, бояре. Люд простой в основном молчал, стоял тихо, для многих слова великого князя оказались неожиданными.

Молодой Иван Рогволодович, не выдержав, разрыдался. Старший брат Василий зло цыкнул на него, негоже, мол, нюни здесь распускать. Святослав и Ростислав Всеславичи по-прежнему молчали, опустив головы. Давид Полоцкий выкрикнул Мстиславу:

– На смерть верную нас посылаешь, князь киевский! Я стар, болен, сын мой Брячислав ранен в бою, лежит в порубе у тя! Дочь родную и то не жалеешь!

– Переветницы и змеи подколодные не родичи мне! – грозно и зло рявкнул на старика Мстислав.

Багрянец гнева разливался по лицу владетеля Киева.

Глядя на него и на пленных полочан, почувствовал сидевший чуть впереди Мстиславовых сыновей Всеволод-Кирилл, как по спине его бежит холодок страха. Было ему не по себе от всего этого судилища, от этой толпы, от вида несчастных жалких крамольников, с которыми киевский владетель решил так жестоко расправиться, вместе с тем умывая руки и лицемерно показывая всем, что он-де настоящий православный христианин и не желает проливать кровь своих родичей.

А ведь на месте полоцких князей мог оказаться и он, Всеволод-Кирилл. И Агафью мог жестокий отец отправить в ссылку, в изгнание, как Ксению. Просто у него, сына Олега, отыскались заступники, епископы во главе с Григорием, а не стань они на его защиту тогда, после взятия Чернигова, и что?.. Гнил бы он где-нибудь на берегах Евфрата или в Армянских горах, забытый всеми на родной стороне.

Становилось тяжело, страшно, пот прошиб, выступил на челе, Всеволод-Кирилл вытер его узорчатым платом. Сидел молча, время от времени переглядываясь с Владимиром Давидовичем. Тот, видно, тоже переживал, был бледен, плотно сжимал уста.

Наконец полоцких князей увели на пристань. Там уже находились ожидавшие их ладьи. Всеволод-Кирилл наряду с остальными также пришёл к вымолам. Стоял, рассеянно смотрел на воды днепровские, на волну, на гребцов, садящихся в ладьи. Слышал, как стенали жёнки, плакали дети.

Поднялся лёгкий ветерок, обдал лицо свежестью. Ладьи понеслись вдаль под дружные взмахи вёсел.

«Вернутся ли они когда обратно на Русь? Или сгинут на чужбине? – размышлял сын Олега. – Если и вернутся, то далеко не все. Может, кто-нибудь один. И что тогда? Новые рати, новые битвы?»

Ответа не было.

Много позже, уже когда воротился Всеволод-Кирилл в Чернигов, сошла возле ворот его терема со ступеней дорожного возка немолодая добротно одетая жёнка со следами былой красоты на испещрённом морщинами лице. Сопровождал её светловолосый невысокий худощавый юноша.

С трудом признал Ольгович в приехавших Анастасию Ярополковну и её младшего сына Изяслава.

Вдовая княгиня опустилась на скамью в горнице терема, слабо улыбнулась ему, сказала просто и веско:

– Спаси тебя Бог, Кир! Выручил, заступился за меня и за сына. Не разделили благодаря тебе мы участь прочих родичей наших. И ведай: отныне в любом деле и я, и сыны мои – верные твои друзья и соузники!

Впервые за много дней ощутил Всеволод-Кирилл в душе радость. Хоть кому-то он помог, хоть кого-то защитил.

Стало быть, жизнь продолжается и не всё в ней для него потеряно.

Ивор с Андроником в конце апреля, миновав Коломну, углубились в пределы Ростово-Суздальской земли. Глухие вятичские леса и окские крутяки остались за спиною, взорам путников открылось Залесье – холмистая равнина с широкими полями, перерезанными многочисленными малыми речушками, и частыми вкраплениями лесов. В лесах сосны и ели соседствовали с кудрявыми берёзами и тонкоствольными осинами. Воздух был свеж и прозрачен. Много попадалось на пути добро обработанных полей. Урожаи здесь, в этих местах, конечно, были не столь хороши, как на юге Руси, но всё же жить было можно. По дороге не раз замечал Ивор крепкие просторные усадьбы свободных людинов. Встречались и починки, обращённые к дороге сплошной бревенчатой стеной без окон и дверей, и избы рубленые добротные. Вообще, веяло в этом краю какой-то основательностью, селились здесь и крестьяне, и ремесленники, и купцы всерьёз и надолго, на века. Правда, деревни делились на славянские и мерянские, в последних жило в основном коренное население. Но постепенно границы между племенами начинали стираться, немало было смешанных браков, и молвь отовсюду раздавалась русская, славянская – ею владели, почитай, все жители Ростово-Суздальского княжества. Что ещё отметил Ивор – города здесь чаще располагались не на больших реках, как в других областях Руси, но на малых несудоходных притоках, а то и вовсе в стороне от водоёмов, посреди леса или в глубине широкого поля. Объяснял это сын Дмитра тем, что создавали эти городки меряне, которые, в отличие от русов, торговлей не занимались и далеко от своих городков никуда не выезжали. Ну а позже пришли сюда славяне и стали уже в существующих крепостях обустраиваться.

Открылся Ивору с Андроником Владимир-Залесский, основанный два десятка лет назад покойным Мономахом. На крутом холме над рекой Клязьмой, левым притоком Оки, высоко вознеслась к небесам могучая бревенчатая крепость со сторожевыми башнями и стрельницами. Владимир, расположенный на пограничье, защищал стольный Суздаль от нападений волжских болгар и мордвы, да и от черниговских князей мог оборонить при надобности.

За Владимиром-Залесским дорога пошла к северу вдоль Нерли, затем свернули они на заход и версты через четыре оказались у ворот Суздаля, расположенного на берегу одного из притоков Нерли – речки Каменки.

Городской детинец располагался на удобном месте в речной излуке. Каменка охватывала крепость с трёх сторон, с четвёртой же, западной стороны подступало к дубовым стенам окологородье, защищённое земляным валом, частоколом из плотно пригнанных друг к другу брёвен и рвом.

Посад в Суздале не был сплошным, как в южнорусских городах, а состоял из отдельных усадеб, разбросанных вдоль дорог. Главным храмом Суздаля был основанный при Мономахе одноглавый каменный собор Успения Богородицы. Покойный князь старался распространить на Руси культ Богородицы как покровительницы своей семьи и также как заступницы всего русского народа перед Господом. Потому и в Смоленске, и в Ростове, и в Суздале возвёл он церкви в Её честь.

Послов из Чернигова приняли в главной горнице княжеского дворца с широкими прямоугольными столпами и выходящими на гульбище проходами. В горнице восседали на скамьях двое мужей в дорогих ромейских хламидах из золотой парчи и шёлка. Головы их украшали шапки с опушкой меха соболя. Один, помоложе, сероглазый и темноволосый, с непропорционально длинными руками, смотрел исподлобья, жёстко; второй, пожилой, с долгой окладистой седой бородой, выглядел не столь суровым.

«Молодой – князь Юрий, старый – Георгий Шимонович, суздальский тысяцкий и его дядька-пестун», – понял Ивор, с поклоном протягивая длиннорукому грамоту Всеволода-Кирилла.

– Старший Ольгович пишет, – некрасиво кривя уста, промолвил князь Юрий, обращаясь к пожилому. – Настаивает, что Лопасня и Колтеск – черниговские городки. Про Коломну, хитрец, ничего не пишет.

Георгий Шимонович подвинулся поближе к своему воспитаннику, что-то стал ему тихо, вполголоса, говорить, убеждать.

Князь Юрий наконец оторвался от грамоты, ожёг неприязненным жёстким взглядом Ивора с Андроником, после чего вымолвил довольно резко:

– Нам с вашими князьями, с Ольговичами, враждовать покуда не с руки. Спорить не стану насчёт Лопасни и Колтеска. Коломна же – наша, суздальская волость! На том слово моё крепко! Городами не разбрасываюсь, но землю свою обустраиваю, новые города возвожу, старые креплю!

Георгий Шимонович, видно, пытался смягчить резкость и жёсткость князя. Сказал он так:

– Ведаем, что не ворогами, не супротивниками прибыли вы к нам. Потому отдыхайте покуда, а после дадим мы вам грамоты к вашему князю, ко Всеволоду-Кириллу, и поедете вы с ними обратно в Чернигов.

Кланялись снова князю и тысяцкому Ивор и Андроник в пояс.

– Ступайте топерича! – приказал им Юрий.

Челядинец через череду долгих переходов провёл черниговских посланцев в отведённую им камору на втором жиле дворца.

Как только остались они одни, Ивор спросил грека:

– Как думаешь нам быть? Князь Всеволод-Кирилл велел в Ростове побывать, у боярина Рагуила.

– Сперва грамоты получим, потом наскоро и съездим.

– Проследят ведь люди Юрьевы, могут лихо содеять и нам, и боярину Рагуилу.

– Тогда ты один к нему отправишься, а я с остальными нашими людьми в Колтеск помчу. Там буду тебя сожидать, – предложил после недолгого раздумья Андроник Педиадит.

– Мне бы сестрицу свою проведать ещё. В околоградье она живёт. На свадьбу её не попал, дак хоть нынче повидаюсь.

– За житьим тем она, что ли? Как его ты называл… Ефрем, кажется.

– Ну да.

– Красивая у тебя сестра, – Андроник вздохнул. – Жаль, мне не досталась.

– Да полно тебе, друже. Встретишь, даст Бог, ещё краше девицу, – постарался ободрить его Ивор. – На Руси красовитых девок полно.

– В том ты прав, – отозвался Андроник, снова вздохнув.

Сбросив с плеч дорожный кафтан, стянув сапоги и сменив потную рубаху, устало повалился грек на ложе.

– Аж ноги гудят. Долгие и длинные у вас на Руси пути-дороги. И кривые. Одни ухабы.

– Оно так, – отозвался Ивор.

Он последовал примеру товарища. Следовало им обоим хорошенько отдохнуть после трудного дальнего пути.

Поутру Ивор и Андроник добрались до суздальского торжища, а оттуда вскоре направили стопы в дом житьего Ефрема.

Изба супруга Евфимии выглядела скромно в сравнении с роскошными боярскими хоромами, но всё-таки была довольно просторна и удобна для жилья.

Хозяин угощал гостей свежей рыбой и солёными грибами, улыбался, как показалось сыну Дмитра, несколько заискивающе и подобострастно. Обменялись гости с Ефремом короткими фразами, но чувствовал себя Ивор в доме житьего как-то скованно, напряжённо, а почему, сам до конца понять не мог. Бросал молодой боярин взгляды на сидевшего рядом Андроника и понимал, что тот также был немало смущён и осторожно поглядывал по сторонам.

Через некоторое время в горницу вышла Евфимия. Ивор поднялся ей навстречу. Сестра обхватила руками его за шею, бросилась целовать с радостным смехом. После обратила молодица внимание своё на Педиадита, смотрела на него немного свысока, как подобает замужней жёнке.

При виде Евфимии Андроник заметно оживился, стал рассказывать о Константинополе, его святынях и чудесах.

Евфимия слушала со вниманием, подперев кулачком румяную щёку. Ивор невольно залюбовался сестрой. Светленькая, немного скуластенькая, с ямочками на ланитах, долгими ресницами и отливающими озёрной синевой большими очами, вчерашняя девочка превратилась в настоящую красавицу. Ивор и узнавал, и не узнавал в сей прекрасноликой жёнке родную сестрёнку, которой ещё так недавно привозил из дальних поездок деревянные игрушки.

Меж тем Андроник Педиадит рассказывал:

– Есть в стольном граде статуя великого базилевса Юстиниана. На коне он, десницу простирает на восход, а в шуйце держит шар державный. В колонне Константина хранится секира Ноя. Ещё есть во граде трапеза, за которой Авраам вкушал хлеб со Святой Троицей, есть крест из лозы, которую посадил Ной после потопа, а ещё масличный сучок, принесённый голубицей в ковчег. Хранится в городе также кивот с манной небесной, медная труба иерихонского взятия, пояс пророка Илии, пелены Христовы. Сосудов златых в церквах и монастырях немерено. Да много чего. В монастыре Продрома есть волосы Богородицы – той святыне многие поклоняются. А ещё – посреди одного из форумов стоит Милий – столб путевой, от него отсчитывают стадии пути. Вёрсты, по-вашему.

– Чудно, – качнула в изумлении головой Евфимия. – Столько всякого дива на свете! Хотелось бы и мне побывать когда в Царьграде. Ныне не до того. Вот, – указала она перстом на свой живот. – Робёнка сожидаю. Будет у тя, Ивор, племянник али племянница.

– Вот как! – Ивор и удивился немного (хотя что ж тут удивительного), и подумал, что вот жизнь идёт, люди женятся, обзаводятся семьями, а у него сие не получилось. Вспоминал иной раз покойную Юдиту, но тотчас старался отбросить прочь мысли о своей неудавшейся жене. Дочь растёт, да отца видит нечасто, всё заботы, поездки дальние.

Позже, ближе к вечеру, когда прощались Ивор и грек с хлебосольными хозяевами, Евфимия отвела брата в сторонку и тихо сказала:

– Сей Андроник такой странный! Глядел на меня, будто пожирал очами своими чёрными! Ты ему скажи, намекни при случае: замужняя я жёнка, не девка какая блудная! Неча тако глядеть!

– Да что ты, сестрёнка! Он же… Всё он разумеет. Просто… краса твоя очаровала его. Да всякого ты очаруешь.

Сестра тихонько пихнула его кулачком в бок.

– Немочно тако! – прошептала она, но тут же добавила: – А вообще-то он парень видный, баской. И баит складно.

Засмеялась вдруг, чмокнула брата в щёку, побежала на крыльцо, издали махнула им на прощанье рукой.

…Наступили сумерки. Медленно угасало за спинами идущих к княжеским хоромам Ивору с Андроником дневное светило. Здесь было всё не так, как на юге, темнота наступала медленно, постепенно, для грека это было в диковинку, он вертел головой по сторонам с некоторым удивлением. Затем спросил Ивора:

– О чём вы тамо шептались с сестрой около ворот? Верно, обо мне вопрошала?

– Да нет, – Ивор усмехнулся. – Токмо вот приметила она, что ты с неё очей не сводил.

– Да от такой красы разве можно очи отвести! – ответил ему Педиадит и снова, в который раз горестно вздохнул.

«Не по тебе шапка!» – хотел сказать ему сын Дмитра, но смолчал. Понимал он, знал, что такое любовь, как трудно бывает одолеть страсть и сколь велика горечь разочарования.

Вспомнилась ему лихая разбойница Людомира, стало грустно на душе, с новой силой ощутил в душе Ивор своё одиночество.

Получив грамоты князя Юрия к Ольговичу, отправились послы черниговские в обратный путь. На первом же привале переоделся Ивор в скромный купеческий вотол, подпоясался кушаком и, попрощавшись с греком, круто повернул своего скакуна по дороге на полночь. Спешил он в Ростов, на встречу с боярином Рагуилом. О чём с ним говорить, знал и понимал твёрдо.

…Голубая гладь озера Неро очаровывала, панорама видного издали города, разноцветные ветрила ладей у причалов, тёмно-зелёная масса густого леса, убегающая вдаль, – всё это создавало впечатление некоей сказки. Сам Ростов, невеликий в сравнении с Черниговом и даже с Суздалем, казался игрушечным, лубочным, ненастоящим.

…Боярские слуги угостили Ивора вкусным малиновым квасом. После вышел к нему сам боярин Рагуил, сухой муж с узкой долгой бородой пегого цвета и пронзительным холодным взглядом серых, словно изучающих посланца князя Всеволода-Кирилла глаз. По лицу его от чела и до подбородка тянулся сизый сабельный шрам, на деснице не хватало двух перстов.

Когда уединились гость и хозяин в каморе наверху терема, боярин наконец спросил:

– С чем прибыл ко мне, добр молодец? Что тебе твой князь велел передать?

– Хочет князь Всеволод-Кирилл ведать, каковы намерения князя Юрия, отчего старший брат Мстислав не звал его ни в степь на половцев в поход, ни на полоцких князей?

Рагуил задумчиво покрутил перстом вислый ус, снова вперил в Ивора свой холодный взгляд, ответил:

–Давняя сия история, молодец. Когда помирал покойный князь Владимир Мономах, то завещал он Киев и все приднепровские волости сынам старшим, от первой жены своей, Гиды Гарольдовны, и их потомству. Нашему же князю Юрию и сынам еговым завещаны были Ростов с Суздалем. Ну, Юрий с сим не согласился и стал со Мстиславом переговоры вести, чтоб дал тот ему часть волостей на юге. Городец Остёрский допрежь[194] всего, крепость такая вельми удобная на границе между Черниговской и Переяславской землями. А после потребовал, чтоб по смерти Мстислава передали ему али сынам его и самый Переяславль. Ну, князь Мстислав Юрью отказал, и с той поры враждуют промеж собой единокровные братья. Тако вот, отроче. Чую, хотел бы Юрий рать начать, выступить супротив Мстислава, да силёнок покуда не достаёт. Окромя того, дядька еговый, Георгий Шимонович, муж вельми мудрый, отговорить сумел вскормленника своего от кровопролития. Вот тако и живём, молодец… Вроде и мирно, да, чуется, может во всякий миг полыхнуть. Не ведаю, что далее будет. Князь Юрий вельми властолюбив. Гневен бывает почасту. Вот и передай князю своему: копится ненависть промеж братьями и вырваться может наружу, коли случится на Руси какая перемена.

Ивор сухо поблагодарил боярина за рассказ. О многом творящемся в Мономаховом семействе ни он, ни Ольговичи доселе не знали. Думалось сыну Дмитра, что полученные от Рагуила сведения окажутся весьма важными для Всеволода-Кирилла.

Надо было Ивору спешить к Колтеску. Попрощавшись с боярином и его слугами, направил он коня в городской посад, откуда, огибая озеро, вела дорога на юг.

Был разгар дня, становилось жарко, постучался Ивор в одну из изб на пригорке, попросил попить.

Молодая жёнка в цветастом платье, с медным монистом на шее открыла пред ним калитку. Из сотен узнал бы Ивор этот овал лица, эти лихие разбойничьи глаза, эту походку.

– Людомира! – только и вымолвил он, застыв в оцепенении.

Молодица, видно, тоже смутилась от неожиданности.

– Ты, Ивор? – прошелестели ярко накрашенные пурпуром уста. – Вот так встреча! Как ты здесь? Как меня сыскал?

Вот они уже сидят на гульбище добротного бревенчатого дома в два яруса, и Людомира повествует сыну Дмитра о своей жизни:

– Я, отроче, когда вы меня отпустили и коня дали, приехала сперва во Владимир. Нанялась к одному боярину в услужение. Шитьём занималась, щи варила. Крестилась в соборе Успенском в Суздале. Потом надоело мне всё енто. Ушла сюда, в Ростов. В корчме яства готовила, тем и жила два лета. Потом замуж вышла за одного мужика доброго. Ремественник, в кузне работает. Родила троих чад. Сын, Андрейка, две дочки, Полина и Прасковья. Живу отныне за мужем, яко за стеной каменной. Тебя иной раз вспоминала. Благодарна тебе вельми. И от насильника того, Ольговича Глеба, спас меня, и опосля, вместях с сотником Петром, отпустил, не стал в полон брать. Ещё и конём одарил. Тот конь до сей поры нам служит, когда куда отъехать надобность бывает. Вон, на конюшне стоит.

Расцвела, расплескалась красотой Людомира, с годами она, казалось Ивору, только похорошела. Несмотря на роды, сохранила она тонкий стан, такой же, как раньше, и вся будто сияла, светилась от семейного счастья и радовалась жизни своей. В прошлом остались лихие дела, обрела жёнка покой и семью.

Коротко поведал ей Ивор о своей жизни, о службе, о новых волостях.

Сказала ему Людомира на прощанье:

– Ты не кручинься. Обретёшь ты счастье своё на белом свете. Ты токмо верь и ищи, не проходи мимо его.

«Верь и ищи. Она права, права во всём!» – стучало в голове сына Дмитра. Становилось грустно, но в то же время теплилась где-то в глубинах души его надежда.

Людомира, нахмурив чело, добавила:

– Прощай, отроче. – И тотчас спохватилась: – Да ты уж не отрок. Боярин. Ещё скажу: Ольговичам не верую я. Волки они затаившиеся. Мыслю, зря ты к им на службу перешёл.

Слова женщины запали Ивору в душу. Когда спешил он к Колтеску, подгоняя боднями резвого скакуна, думалось:

«Может, она верно сказала про Ольговичей? Жёнка чует сердцем, а сердце редко обманывает».

Постепенно отвлёкся молодой боярин от сомнений и переживаний. Когда впереди показались берега Оки, а за ними дубовые стены Колтеска, сын Дмитра приостановил бег коня.

Кажется, он справился с порученным делом. По сухим устам пробежала усталая улыбка.

Ещё будучи на крестинах новорождённой Звениславы, княгиня Елена Аланская услыхала от Агафьиных челядинок о некой знахарке-ведунице, живущей где-то близ Чернигова в глухом лесу. Стала расспрашивать, и тогда Миролюба, мамка Агафьи, привела её к старенькой кормилице Всеволода-Кирилла, гречанке Ариадне.

Ей откровенно поведала аланка о своей беде:

– Не могу никак ребёнка зачать. Уж столько лет живём с князем Ярополком, но не выходит ничего. Может, ты что посоветуешь, женщина добрая? Говорят, есть одна волхвица…

Княгиня не договорила и внезапно разрыдалась, закрыв руками лицо.

Ариадна пошамкала беззубым ртом, недовольно насупилась, помолчала задумчиво. Затем изрекла:

– Сама знать должна: грех – к таким, как эта ведьма, обращаться. Но… если надобно вельми, отведу тебя к ней.

Единожды поздним вечером отправились две женщины, старая и молодая, за город. Там ждала их заранее подготовленная крытая рядном телега. Ариадна сама взялась править лошадьми. Миновали они Болдины горы, отвернули в сторону от Десны, углубились в чащу густого елового леса, тянущегося по обоим берегам Белоуса. Здесь когда-то, в молодые годы, покойный Мономах учинял ловы. Одолевал огромного тура, рубился с волками, стрелял в дикого кабана. Много с той поры прошло времени, нынешние владетели Чернигова охотой так увлечены не были, да и зверей здесь после бурных Мономаховых ловов изрядно поубавилось.

Ариадна остановила телегу, подала Елене знак своей сухой, искривлённой хираргой[195] рукой.

Подобрав долгий подол свиты, аланка спустилась на землю. Какое-то время, короткое, но показавшееся молодой княгине ужасно долгим, следовали они по узкой лесной тропинке. Сгущались сумерки, когда постучалась гречанка посохом в дощатую дверь утлой полуземлянки.

– Кто ты еси? Что надоть? – раздался неприятный злой голос.

– Пусти, Чёрная. Се я, Ариадна. Привела к тебе.

Со скрипом отворилась дверь. Зашли они в освещённое лучиной крохотное жилище. Полная невысокая женщина в тёмном плате на голове возилась возле печи с какими-то травами. Ариадна подошла к ней и о чём-то долго шептала. Затем женщина, которую кормилица Ольговича назвала Чёрной, велела Елене раздеться и лечь на скамью возле печи.

Долго осматривала она её, ощупывала, потом велела одеваться. Снова пошептавшись с Ариадной, волхвица наконец изрекла:

– Ты, княгиня Елена, вполне здорова и сможешь родить. Не в тебе тут дело, но в твоём супруге. Видать, он не может детей иметь.

– И не он такой один, – добавила, зло раздувая ноздри своего горбатого носа, Ариадна. – Проклятье на них, сынах Мономаховых. Не на всех, на троих. Был Изяслав, погиб бездетным, потом Роман. И вот третий, супруг твой, князь Ярополк. Что за проклятье, кто на них его наложил, не ведаю. Но ты рожать бы могла.

Ведьма скрипучим голосом сообщила:

– Я про то проклятье ведаю. Мономах когда погубил старейшину вятичей Ходоту и сына его, тогда волхвица, сестра Ходотова, и провещала: «Не будет отрасли от троих сынов у убивца сего, в багрянец облачённого». Не ведала, что у Мономаха сыновей не трое, но аж восемь от двух жён.

…Воротились Ариадна с Еленой обратно в хоромы княжеские. И сказала Ариадна, посоветовала княгине:

– Сама разумеешь, что делать тебе. Если хочешь ребёнка, грех сотворишь.

Сперва и думать не могла аланка о таком грехе. Но когда смотрела, как счастливая Агафья прижимала к груди маленькую Звениславу, завистью исходила:

«И я такожде хочу! Хочу сильнее всего на свете!»

Стучало глухими толчками сердце в груди.

Возвратилась княгиня Елена в Переяславль, и стала она думать, как и что ей теперь делать.

Долгие часы простаивала она на молитве в соборе, плакала, страшно становилось. Домочадцы недоумевали: доселе исполненная веселья, любительница лихих скачек, охот, ратных утех молодая аланка вдруг стала замкнутой, ходила в тёмных одеждах, отстранялась от прежних подруг-боярынь.

После стала она размышлять: с кем, как?

Осенью, когда князь Ярополк выехал на полюдье, подступила Елена к одному смазливому отроку из младшей дружины, попросила остаться вечером в гриднице, присмотреть за холопами. Потом, когда в тереме всё утихло и улеглось, ухватила его за руку, увлекла к себе в ложницу. Отрок, видно, догадался, в чём дело, внезапно вырвался и убежал восвояси. Не вышло из аланки соблазнительницы, один стыд получился.

На следующее же утро вызвала она сего отрока к себе, дала ему серебряный дирхем[196], сказала, чтоб помалкивал и не поминал больше о её слабости. Ещё подумала:

«Нет, не такой мне нужен. Этот мальчишка, сопляк. Вот если бы солидный муж…»

…Однажды весной возвращался со степного пограничья, с заставы конный отряд дружины. Впереди прочих ехал в седле с высокой лукой Василий Бор. Углядела из окна светлицы княгиня Елена, как гордо держится лихой воевода на могучем скакуне буланой масти, как спешивается, снимает с головы боевой шелом.

«Экий красавец! И летами как Ярополк, не старше. И, говорят, семьи своей нет у его. Вот бы…»

Густая краска стыда окрасила впалые ланиты. Подумалось, сколь же тяжкий грех хочет она совершить! И как будет она потом смотреть в глаза своему супругу? Выжечь бы глаза той ведьме, коя наложила проклятье на её мужа! Но снова вспоминала Елена счастливый смех Агафьи и маленькую Звениславу на руках у себя в соборе Спаса. И она решилась.

Пришла в гридницу, молвила Василию Бору:

– Ты бы, воевода, приехал в мой дом загородный. Кони у меня там. Поглядел бы, может, кого подлечить надо. Я бы тогда тотчас за лечцом послала.

Странным было предложение княгини, но противоречить и спорить с ней Василий Бор не стал. Тем же вечером, отдохнув с дороги, направил он стопы в загородный княжеский терем на берегу Трубежа.

Как только оказался воевода на дворе, сразу же хотел он идти в конюшню, осмотреть молодых жеребцов. Но с крыльца внезапно окликнула его немолодая рабыня-аланка, одна из служанок княгини Елены.

– Боярин Василий Бор! Моя госпожа повелела отвести тебя в горницу! – крикнула она, жестом руки предлагая воеводе следовать за собой.

В горнице горели свечи, стоял полумрак. Елена появилась из двери сбоку, поставила на стол ещё одну свечу, расположилась напротив Василия. Была аланка облачена в лёгкий халатик, на ногах у неё виднелись летние греческие сандалии, чёрные волосы были распущены.

«Совсем по-домашнему одета. К чему то?» – Опытный воевода стал смутно догадываться, что вовсе не лошадей смотреть позвала его переяславская княгиня.

Под халатиком явно просматривались округлости грудей.

– Голоден? Велеть накормить тебя? – спросила Елена.

– Нет, княгиня, прошу тебя. Сыт, поел в гриднице.

– Ну, как знаешь. – Елена тихонько хихикнула. – Тогда следуй за мной.

Она взяла свечу и повела его через тёмный переход.

Вскоре оказались они в просторной ложнице. Не успел в полумраке Василий Бор сообразить, что к чему, как княгиня быстро разделась и юркнула в постель.

– Я ведаю, что ты одинок, воевода Василий. Что у тебя нет жены.

– Была когда-то. Скончалась во время мора. Давно, много лет минуло. Двое сынов выросли, уехали в Новгород. Там занимаются торговлей, – коротко пояснил Василий Бор.

– И ты больше не женился?

– Да всё недосуг.

– А я вот тоже одинока. Князь Ярополк пропадает то в походе, то на полюдье, то в Киев спешит, на совет к старшему брату. И нынче там, обсуждают поход на литву. А я женщина, молодая, ласки хочу, заботы. Ребёнка хочу.

Тяжко вздохнула княгиня. Затем решительным движением отбросила она в сторону одеяло, поднялась, встала перед Василием, совершенно обнажённая, прекрасная, с точёным телом, с лицом без единой морщинки, вся пылающая, исполненная страсти. И Василий поддался её желанию, ибо сам давно уже не имел связи с женщиной. Её красота подавила его волю, и свершили они там, на постели в ложнице, грех, а затем снова и снова повторяли то же. Ненасытна была аланка, южная горячая кровь бурлила в ней. Понимал воевода, что неподобное творят они сейчас, что называется это мерзким словом «прелюбодеяние», но ничего с собой не мог поделать. Завораживала, словно волной горячей заливала его душу неземная, сказочная красота волоокой аланки.

Поутру, невыспавшийся, ослабевший после ночного бдения, поплёлся он было в конюшню, но княгиня, смеясь громко, остановила его:

– Нечего там тебе делать, Василий. Лошади мои здоровы.

Затем, в мгновение ока став серьёзной, аланка добавила:

– О том, что здесь было, знаем только мы двое и моя верная рабыня. И никто прочий ведать не должен. Поклянись, боярин, что никому о том не расскажешь.

Василий Бор приложился к поданному Еленой серебряному кресту.

– Грех сей на мне. Ты себя не кори, – добавила она. – А лучше всего – забудь про эту ночь.

Василий Бор молча поклонился княгине в пояс и скрылся за воротами княжеского двора.

Елена воротилась в хоромы. В тот день она долго стояла на коленях перед иконами, плакала горько и молила Господа о прощении за свой грех.

…В конце зимы 1131 года от Рождества Христова родился у князя Ярополка и супруги его Елены Аланской долгожданный сын. Ребёнка назвали Василием, как считалось, в честь деда, покойного Мономаха, чьим крестильным именем было как раз Василий.

Возникла внезапно перед Всеволодом-Кириллом, только что вернувшимся из поездки в Любеч и Листвен, сестра Агафьи, Ингеборг Мстиславна. Невысокого роста, полненькая, с зарёванным лицом, вместе с Агафьей встречала она его на всходе хором. Вокруг неё теснились две девочки-подростка, возле них на руках челядинки находился завёрнутый в пелены грудной малыш.

Всеволод-Кирилл сухо поцеловал супругу, обнял детей, затем прижал к груди заплаканную Ингеборг, велел всем идти в горницу.

Наскоро переоблачившись в домашнюю одежду, поспешил он следом за женщинами.

Ингеборг всё плакала, вытирая глаза и нос платочком. Обе девочки, её дочери, сидели хмурые, потупив взоры.

Агафья стала негромко рассказывать:

– Муж моей сестры, славный справедливыми делами Кнуд Лавард, владетель Южной Ютландии, предательски убит своим двухродным братом Магнусом во время встречи в лесу. Ингеборг предупреждала его, отговаривала от этой встречи, но Кнуд не поверил ей. И вот он погиб. Дания погрязла в войне. Дядья и племянники убивают друг друга в борьбе за власть, за земельные угодья. Как это мерзко! Ингеборг родила сына, назвала его Владимиром, в честь нашего деда, князя Владимира. Ребёнок родился уже после гибели Кнуда. Вместе с детьми моя сестра бежала на Русь. Хочет пожить в покое, подальше от войн и жестокости.

Всеволод-Кирилл, стиснув уста, долго молчал. Известия были неприятные. Вспоминал он, как охотился вместе с Кнудом Лавардом в переяславских лесах, каким тощим, смешным и неуклюжим казался датчанин. И вот его нет среди живых! Сколько лет минуло? Пятнадцать! И сколько он прожил? Всего лет тридцать пять, где-то так. Молодой, жить бы да жить. Но мир наш жесток, кровав, преисполнен преступленьями. Не живут в нём люди по Божьим законам, убивают друг дружку, не щадят ближних своих!

Подумалось: а вот он сам, сын Олега? Тоже стал бы убивать, строить козни, окажись в таком положении, когда все – против всех?! Наверное, нет. Хотя… Многое здесь зависело бы от обстоятельств. Вот не стал же он убивать дядьку Ярослава и с тестем своим примирился, не разжёг гибельного междоусобья. Вот если бы был он силён, имел бы дружину намного больше и опытней киевской, тогда бы… Но убийство вот такое – мерзкое и по сути бессмысленное, ибо вызвало лишь новый виток противостояний, – этот путь не для него!

Ингеборг, подавив рыдания и понемногу успокоившись, представила Всеволоду-Кириллу девочек:

– Мои дочери. Кристина, Катарина. Старшая, Маргарита, осталась в Германии, в одном из женских монастырей. Пережидает грозу в спокойном месте. Сын, Владимир, только родился в феврале. Ещё сосёт мамкину грудь. По-датски его имя звучит как Вальдемар.

Показали Всеволоду-Кириллу крохотного младенца, дали подержать на руках. Агафья умильно заулыбалась.

– Будем молиться, чтобы твой сын, моя любимая сестрица, стал таким же умным и великим государем, каким был наш покойный дед Мономах. И чтобы достиг он вершин власти, и чтобы победил всех своих врагов! – заключила она.

– Дай-то Бог, – сухо промолвил Всеволод-Кирилл.

После, во время трапезы в гостиной палате княжеских хором, он прямо спросил Ингеборг:

– Как ты думаешь жить дальше? Будешь ждать вестей из Дании? Или выйдешь снова замуж?

– Нет, замуж я не пойду! – решительно заявила Ингеборг. – Я так сильно любила своего Кнуда! Нет, не хочу больше… Не смогу полюбить никого другого. Погощу немного у вас, потом отъеду в Новгород, к брату Всеволоду-Гавриилу. В Новгород быстрее приходят вести из Дании. Новгородские купцы ведут там торг, каждое лето не по разу снаряжают караваны судов.

– Надеешься на будущее? – осторожно спросил бывший тут же Игорь.

– Да. У моего Кнуда осталось немало доброхотов в Датской земле. Надеюсь на их помощь. Через купцов буду посылать им грамоты.

– Любили отца, полюбят и сына, – заметил Всеволод-Кирилл, задумчиво взирая куда-то в сторону.

Ингеборг внезапно снова разрыдалась. Агафья и Арсланбика принялись её успокаивать и утешать.

Всеволод-Кирилл сидел во главе стола хмурый, на душе у него скребли кошки. Думалось: сколь жесток и несовершенен наш мир! Вот был молодой парень, правил своим невеликим уделом, правил справедливо, честно, любил супругу свою, нарожал детей, жить бы дальше, так нет… Пал жертвой убийц! А у нас на Руси?! Ну, князей покуда не режут, яко курей, но всё же… Вспомнился давешний совет в киевских княжеских палатах и высылка полоцких владетелей в Ромею. А смерть Глеба Всеславича! А убийство Бесена! Немногим мы лучше этих Магнусов и Нильсов. Только изощрённей, хитрей, умней, а по сути – такие же жестокие в борьбе за власть, за столы! И он сам, сын Олега, такой же. Но иначе нельзя, иначе ты – не князь, не правитель! Это жестоко, но это так!

Отведя взгляд от женщин, посмотрел Всеволод-Кирилл на сына. Впервые за время трапезы он улыбнулся. Давно ли, как сейчас Вальдемар, лежал его Святослав завёрнутый в пелёнки, а нынче ему уже четырнадцать лет! Да, быстр бег времени! Вытянулся княжич в рост, уже почти с отца будет, покуда худ по-юношески, но уже первый пушок виден над губой. Скоро пора настанет стол ему давать! Теперь присутствует Святослав на всех княжеских советах, слушает внимательно речи бояр, вникает во все дела, учится. Так и он, Всеволод-Кирилл, когда-то сиживал на совете у покойного родителя.

Сын радовал старшего Ольговича. Смекалистый растёт паренёк. Даст Бог, продолжит дела отцовые в недалёком грядущем.

Ингеборг наконец успокоилась, перестала плакать. Женщины продолжили трапезу.

Наступил вечер, всё в княжеском тереме притихло. Гостьи отправились почивать, ушли в свои покои Игорь с Арсланбикой. Агафья заснула на пуховой постели, разбросав в стороны руки, рядом с ней поместилась маленькая Звенислава.

Всеволод-Кирилл тоже мыслил ложиться, когда в ворота княжьего двора вдруг постучался гонец от епископа Пантелеймона.

Встревоженный Всеволод-Кирилл принял посланца владыки в каморе на втором жиле.

Тускло горели на столе тонкие свечи.

Гонец сообщил:

– Клирик один, паломник, воротился из Царьграда в Болдину обитель. Принёс вести о полоцких князьях. Двое Рогволодовичей, Василий и Иван, уехали на войну с сарацинами, под город Мосул. Старый князь Давид почил в Бозе. И, княже Всеволод, ещё одно известие горькое. Ксения, сестра княгини Агафьи, такожде померла. Видел клирик наш её надгробье каменное с крестом и надписью. На одном из кладбищ в Царьграде похоронена она.

Выслушав горестную новость, Всеволод-Кирилл набожно перекрестился.

– Помилуй, Господи, душу её, – прошептал он в темноту.

В домовой церкви поставил он две свечки за упокой, после чего в эту ночь долго не мог уснуть, всё глядя в окно и замечая, как теплится огонёк в каморе на самом верху теремной башни, где жила старая Ариадна.

Княгиня Агафья металась по горнице и возмущённо кричала на Всеволода-Кирилла:

– Как вы могли на том княжеском снеме со своим Давидовичем молчать?! Ни слова в защиту нашей сестры не сказали! Сидели, как будто воды в рот набрали! И отец! Как так можно?! С родной дочерью!

Всеволод-Кирилл молчал, презрением светились его чёрные греческие глаза. Чуть прищурившись, с явным неодобрением слушал он гневавшуюся супругу. Бывшие здесь же Ингеборг и Миролюба заливались слезами. В углу горницы Ариадна и вдовая княгиня Федосья о чём-то тихо шептались.

«Раньше, когда отправил Мстислав Ксению в ссылку, так себя не вела. Ну, сказала пару слов укоризны, и только. А тут словно с цепи сорвалась», – думал князь о жене, недовольно кусая уста.

Оборвав сетования Агафьи, промолвил спокойным голосом:

– Если бы мы тогда воспротивились, тоже бы теперь или возле Мосула под стрелами арабскими обретались, или по соседству с твоей сестрой лежали.

Утихла немного Агафья, опустилась на лавку возле печи, приструнила Ингеборг и Миролюбу:

– Довольно вам слёзы лить! Соберусь, к отцу поеду! Всё ему выскажу!

– Крут отец твой! Может и в поруб тебя бросить! – заметила княгиня Федосья. – Остереглась бы, Агафьюшка!

– Ничего он мне не сделает! – решительно заявила Агафья, поднимаясь с лавки. – Заутре же и соберусь, велю возки закладывать.

– Я с тобой, – промолвила тихо Ингеборг.

– И я с вами, – вытерев слёзы и высморкавшись, добавила Миролюба.

– Охрану вам выделю. Только не разумею, что вы князю Мстиславу скажете? Он без вас всё решил, – Всеволод-Кирилл пожал плечами.

…Агафья и узнавала, и не узнавала отца. Сильно постаревший, сгорбившийся, с лицом серого землистого цвета, выглядел князь Мстислав явно нездоровым.

Выслушал сетования дочери спокойно, не гневался, будто понимал, что с Ксенией перегнул палку.

Сказал после недолгого раздумья:

– Должна была бы Ксения уговорить мужа своего и свёкра идти с нами вместе на половцев. Ну, не сумела бы коли, так мне бы грамоту отписала. А она вместях со Всеславичами смеялась над повелениями моими. Мол, сам, отче, с сими погаными управляйся. Не наша то забота! Мы в стороне! Вот гнев меня и охватил!

– Всё одно, немочно тако деять было, отче! – воскликнула Агафья.

Ингеборг вторила младшей сестре:

– Воистину.

Мстислав усталым взглядом окинул обеих дочек и сказал вдруг:

– А ты у меня молодец, Агафья! Гляжу, во всяком деле своё слово имеешь, своё разумение. Тако и надо. Чтоб и муж твой тебя слушал! Наш в тебе, Мономахов корень! Не жалею я, что за Ольговича тебя отдал! Не послушной рабой ему ты стала, но княгиней настоящей! Как Ольга, как прабабка моя Ингигерда, супруга князя Ярослава! И, думаю, не раз ещё ты Кира от ссоры с сыновьями моими убережёшь! А тебе, Ингеборг, тако скажу. Сын у тебя, сына воспитывай, сына держись. Чует сердце моё, достигнет твой Вальдемар многого!

Умолкли молодые женщины, не знали они, что ответить отцу. А великий князь заключил:

– Помните, что я вам тут сказал. И судьбы несчастной Ксении не повторите!

Мстислав перекрестил обеих дочерей и велел им возвращаться в Чернигов.

Когда уже ехали сёстры в возке по мосту через Днепр, Агафья сказала:

– Странно как-то отец говорил. Как будто прощался с нами.

Ингеборг пожала плечами и ничего не ответила.

Выл вослед возкам свирепый ветер. Стояла суровая предзимняя пора. Пока на Руси царил мир, и не ведали, не догадывались люди, что держится мир этот на одной лишь воле уставшего от державных забот больного человека.

Поздней осенью, когда закончились полевые работы, Павел с Татьяной отправились из волости за Дебрянском в свой черниговский дом. Взяли они с собой и пятилетнюю Иворову дочь. Боярыня Ольга вслед за ними отъехала в Киев.

– На могилке отца твоего побывать хощу! – объявила она сыну. – Мыслю, тамо, в Киеве, в доме нашем и перезимую. Сюда ворочусь по весне.

Выкатывались одни за другим за ворота двора возки, пустынно и тихо стало в свежесрубленном боярском доме. Задумчиво бродил в одиночестве сын Дмитра по просторным покоям. Думал он в ближайшие дни заняться охотой, а потом съездить в Дебрянск, побывать на тамошнем торжище. Ещё мыслил присмотреть в городе подходящие хоромы, благо оставались гривны от продажи волостей под Переяславлем.

Вокруг, за тыном боярского дома, стояли крестьянские избы. Топили где по-чёрному, но во многих домах курился из труб белый дым. Разные были люди – и зажиточные, и совсем бедные. И всех Ивору надо было знать, со всеми так или иначе стараться ладить. Хотя… боярин, людин, закуп – у каждого своя жизнь, свои заботы и трудности.

Сыпал первый снег, становилось морозно, потрескивал огонь в муравленых печах. Челядь располагалась на нижнем жиле, сам же Ивор занял покой на втором ярусе хором. Здесь находилась широкая кровать, рядом с ней – резной кленовый столик и небольшая лавка. В соседней каморе размещалась библиотека, ещё покойным отцом собранная и аккуратно перевезённая из переяславского терема. Книги в тяжёлых окладах и свёрнутые в свитки отвлекали от насущных дел, от невесёлых раздумий, оказывались познавательны и полезны. С годами Ивор полюбил книжное чтение, мог часами просиживать в библиотеке, погружаясь в мир седой старины или сказочных преданий. Время для него потекло медленно, размеренно.

Управляющий домом тиун с некоторых пор стал присылать в хоромы подметать и мыть полы боярские молоденькую девицу из местных. Рьяно взялась девушка за дело, быстро навела она чистоту в боярском доме.

На Ивора бросала она красноречивые взгляды исподлобья, поначалу больше молчала, присматривалась ко всему в доме, а однажды словно невзначай завела разговор:

– Гляжу я, боярин, скучаешь ты в наших краях. Дак, может… Тебе того… Развлечься.

Тут только обратил Ивор внимание своё на молодицу и отметил, что довольно-таки хороша собой сия простолюдинка. Глазки серые, большие, чуть навыкате, губки алые пылают, волосы светлые густые, перетянутые медным ободком, носик задорно вздёрнут. Да и фигурка хороша: стан тонкий, и грудь – есть на что посмотреть.

– Тебя как звать? – спросил строго боярин.

– Добрана.

– Ты из холопов или из закупов?

– Не-а. Свободная я. Из здешних краёв. Отца медведь задрал на ловах, мать от горячки померла. Живу у брата старшого. Брат, Добрило, с семьёй вон тамо, у околицы села дом имеет. Ну а меня вот к тебе отправили. Полы мести, стены мыть. Да и готовить яства разноличные я умею. В обчем, тут у тебя покуда жить буду.

«Нахальная девка сия Добрана. Но, может, права она? Что мне тут в одиночестве киснуть?» – подумалось сыну Дмитра.

Следующую ночь провели они вместе. Добрана оказалась весьма охочей до ласк. Молодое тело её пылало жаром животной страсти, она умело возбуждала боярина, и творили они грех в ту ночь столько раз, что сбился Ивор со счёту.

Затем повторялось это снова и снова, почти всё время стали они проводить вместе, даже на ловы собрались и поехали оба.

Стоял мороз, Добрана прикрывала рукавичкой носик, смеялась весело, глядя, как Ивор и его слуги стреляют зайцев и белок в лесу.

Затем учинили они облаву на волков, не жалели стрел и копий на сих серых хищников, и тут Добрана была не последней, тоже стреляла и работала лёгким коротким копьём.

На славу натешились они на тех ловах. Домой воротились уже в сумерках, усталые, что, впрочем, не помешало им снова сотворить грех в постели.

Так и жили всю зиму, не обращая внимания на кривые ухмылки и шепоток окрестных селян.

Ранней весной приехала из Киева боярыня Ольга, дозналась вскоре о сыновних делишках, строго заметила:

– Ожениться те надобно, сын! Неча холопок в постель затаскивать!

– Не холопка она, свободная!

– Да какая разница?! Ты – боярин, тебе жена настоящая нужна. Ну, един раз не сложилось, дак вдругорядь, Бог даст, инако будет!

Ничего не отвечал матери Ивор. Понимал, что права она, но серые глазки и нежный голосок Добраны завораживали его, чувствовал сын Дмитра, что влюбился по уши в эту простую сельскую девку.

В апреле добрался до их усадьбы посланный из Чернигова Андроник Педиадит. Весь перепачканный дорожной грязью, он устало сошёл с лошади и прямо перед всходом объявил:

– В Суздаль меня князь Всеволод-Кирилл послал. С боярами перетолковать. А главная весть у нас такая: в Киеве умер князь Мстислав.

Ивор застыл на пороге, изумлённый неожиданным известием.

…По здравом размышлении и по совету матери решил он ехать в Чернигов.

– К Петру Ильину заявись. Разузнай подробней, что да как. Он, глядишь, что и подскажет. Как бы котора не пошла промеж князьями на Руси, – тревожилась Ольга. – Всяко нам с тобою в стороне не остаться, коли такое приключится.

Чуяло её сердце: смутой, сумятицей запахло в воздухе.

Оседлав боевого скакуна и взяв с собой десяток слуг, поспешил Ивор по дороге на полдень.

На прощанье расцеловал он опешившую Добрану.

– Жди, ворочусь, Бог даст, – только и сказал он ей на прощанье.

Всеволод-Кирилл смотрел на землисто-серое мёртвое лицо Мстислава, и становилось ему страшно, думалось с волнением и дрожью в сердце: вот был державный муж, властитель, мудрый, справедливый, где-то жестокий, держал крепко в дланях своих бескрайнюю Русскую землю, от дальнего полуночного Поморья до причерноморских степей и берегов Яика, от верховьев Волги до Карпатских гребней. И вот лежит он здесь, недвижимый, бездыханный, и над телом его курится ладанный дым, и священники читают заупокойную молитву, и стон и плач слышится вокруг.

Гроб с телом умершего поместили в сложенной из серого камня церкви Святого Феодора. Похоронами распоряжался сын Мстислава Ростислав, князь смоленский. Остальные сыновья покойного не успели приехать из своих дальних уделов. Были на погребении три дочери Мстислава – Рогнеда, Ингеборг и Агафья. Все три плакали горько, старшая, Рогнеда, причитала громко, Ингеборг молча растирала руками слёзы на лице, Агафья держалась строго, но всхлипывала порой, срывалась, слезинки роем катились у неё по щекам.

«Пятьдесят шесть лет. Если помыслить, совсем немного. Короток век человеческий на земле, – с горечью размышлял Всеволод-Кирилл. – Мне вот скоро исполнится пятьдесят. И кто я? Чего достиг? И много ли мне осталось? И что я смогу? Или всё сущее – мрак, тлен, и буду я вот так же лежать в гробу с серым безжизненным лицом?»

Старался отвлечься, но не мог. Страх был от того осознания, насколько мал человек, ничтожен и что только Господь, Всевышний решает, кому сколько лет отмерено прожить на белом свете.

Был скромный недолгий пир, поминали покойного добрыми словами сподвижники его, соратники, бояре ближние. Страх в душе старшего Ольговича сменила некая грусть, не верилось, что не войдёт сейчас твёрдой своей походкой князь Мстислав в горницу, не сядет на столец, не скажет веского властного слова.

…Когда возвращались в Чернигов, постепенно уходили прочь, покидали Ольговича горестные думы. Понимал он, что новая пора наступает на Руси, что грядут в жизни и князя, и любого простолюдина большие перемены. На стол киевский сядет Ярополк, а у него ни воли, ни мудрости отца и старшего брата нет. И тогда… Надо ловить нужный час, постараться вернуть волости в Посемье, а потом… об этом «потом» Всеволод-Кирилл покуда не помышлял.

Сидел в крытом возке, смотрел на уснувшую после тяжких переживаний последних дней Агафью, проникался внезапной нежностью к красивой молодой супруге своей, не думал более ни о чём худом.

Как приехали в Чернигов, тотчас разослал Всеволод-Кирилл отроков в разные города, к своим доброхотам, к верным своим сторонникам. В числе прочих отправился в дальний Суздаль грек Андроник Педиадит.

Позже собрал Всеволод-Кирилл у себя в хоромах всех троих братьев, коротко поведал:

– Знать нам надобно, что во всех волостях, во всех городах на Руси творится. И дружины наготове держать. Чую: некрепок Ярополк. И могут передраться промеж собою за волости братья и племянники его. Вот и надобно нам будет когда одному, когда другому в чём помочь. И помните: должны мы, сыновья князя Олега, воротить все утерянные наши вотчины.

– Ты о Посемье? – вопросил, исподлобья взирая на старшего брата, Глеб.

– О Посемье – да. Но не только.

– Дед наш, Ярославич Святослав, Киевом володел. На то намекаешь, брате? – тихо, почти шёпотом, спросил Игорь.

– Верно уразумел. Но о Киеве пока говорить рано, – так же тихо отмолвил ему Всеволод-Кирилл.

– Но и упускать возможности нам не следует, – добавил, хитровато щурясь, Глеб.

– Тут ты прав. – Всеволод-Кирилл обвёл взглядом братьев и добавил: – Рад я, что мыслите вы со мною одинаково. Полагаю, и все дела отныне делать такожде будем мы вместе.

На том и расстались братья Ольговичи, утвердив своё согласие. Мчались резвые скакуны по русским дорогам, и неведомо было, беду ли несут они, ратную ли страду или что иное.

Затаилась земля Русская в ожидании скорых перемен.

Яркое летнее солнце стояло в зените над рыночной площадью Чернигова. Шумело торжище, все ряды и лавки наполнены были самыми разными товарами. У Ивора поначалу глаза разбегались, не знал он, в какую сторону лучше пойти. Вот ткани дорогие заморские – бархат, паволоки, шёлк, сверкает всё разноцветьем, вот уборы головные – войлочные шапки, убрусы женские с нарядной вышивкой, вот купец из булгар показывает меха – здесь и песец, и бобёр, и куница. Смуглолицый торчин продаёт резвых коней, восточных аргамаков и низкорослых степных мохноногих лошадок, по соседству с ним усатый угорец предлагает пару соловых[197] иноходцев. Такие лошади подходят для тихой езды, они спокойны нравом и за это ценятся.

Андроник Педиадит, только давеча вернувшийся из Суздаля, тянет Ивора в другую сторону. Здесь персы и арабы торгуют дорогими коврами, тут же предлагается покупателям отведать изысканных сладостей. Шербет, халва есть у торговцев, а вот и дыни из далёкого Хорезма. Вдали справа кипит бойкая торговля фруктами. Диковинные сладкие персики лежат на прилавках – товар дорогой и далеко не каждому подойдёт по цене. Рядом – гроздья винограда зелёного и чёрного, сливы, алыча.

Миновали Ивор с Андроником ряды со снедью, приблизились к лавкам торговцев оружием. С любопытством рассматривал сын воеводы Дмитра круглые и прямоугольные щиты, обшитые кожей, с умбонами посередине, сверкающими на солнце бронзой. Рядом другой ремественник-оружейник показывает харалужные мечи, Ивору дали подержать в руках кривую половецкую саблю с узорчатой рукоятью, он любовно проводит перстом по голоменю[198], разглядывает прямоугольную гарду[199], округлое яблоко[200] по краю эфеса, черен[201] с насечками. Уже собирался Ивор расплатиться, по нраву пришлась ему сабля, как вдруг отвлёк его необычный шум на площади.

Андроник немного отстал от него, задержавшись у лавки с фруктами. Внезапно возник перед греком густобородый немолодой муж крепкого телосложения. То был не кто иной, как воевода Василий Бор. Давеча приехал он в Чернигов проведать вдовствующую сестру и вот, надо же, столкнулся лицом к лицу с убийцей её мужа.

– Спафарий Андроник Педиадит! – воскликнул Василий Бор. – Ты убил моего зятя, боярина Луку! Так умри!

Ярость овладела воеводой при виде Педиадита. Вырвал он из портупеи за спиной меч и набросился на грека.

Андроник едва успел отскочить в сторону и схватиться за саблю. Один за другим отбивал он сыпавшиеся градом удары взбешённого воеводы.

Вокруг собиралась громко гудящая толпа.

– Воевода! Остановись! – крикнул Ивор, пытаясь загородить Василию Бору дорогу.

Воевода отшвырнул его в сторону, как щенка. Падая, уронил Ивор прилавок с персиками и весь измазался в сладком соку.

Тем часом Василий Бор нанёс очередной разящий удар. Андроник с трудом удержал в деснице саблю, под нажимом воеводиного меча она чуть сдвинулась вправо. В тот же миг меч Василия скользнул вдоль головы грека и отсёк ему часть левого уха.

Взвизгнув от боли, рванулся Андроник в сторону. Василий Бор, хрипя от гнева, бросился было за ним, но дорогу воеводе внезапно преградил таксиарх Ираклий. Не раздумывая, Василий Бор тотчас угостил его мечом по голове. Таксиарх рухнул замертво к ногам воеводы. Сбежались к месту схватки черниговские дружинники, скопом набросились на Василия Бора, выбили меч из рук, стали вязать крепкими ремнями.

Ивор подбежал к Ираклию.

– Мёртв! – растерянно пробормотал он и, вскинув голову, в ужасе крикнул Василию Бору: – Что же ты наделал, воевода?! Зачем это всё?! Для чего?!

Слов не было. Подхватив стонущего от боли Андроника, державшегося за окровавленный обрубок уха, бросился Ивор прочь от злополучного торжища.

Примчались они на княжеский двор, в гридницу, поднялись по крутой лестнице на самый верх теремной башни.

– Ариадна, княжеская кормилица. Она знает толк в лечении ран, поможет тебе, – объяснил сын Дмитра корчившемуся от боли Педиадиту, вталкивая грека в утлую камору.

Старенькая горбунья смазала рану какой-то жидкостью, затем перевязала Андронику голову.

– Заживёт рана твоя. Месяц, может, побеспокоит, потом зарубцуется, затянется. Но половины уха лишился ты, отрок, – сказала она. – И вот что. Из терема покуда не отлучайся, ходи ежедень ко мне на перевязку. Главное, не засори рану. И в тепле старайся ухо держать. Да, и кафтан давай-ка сними. В крови весь. Отдам девкам, постирают.

Стянув с плеч окровавленный кафтан и оставшись в одной нижней сорочке, Андроник воротился в гридницу, Ивор же поспешил на княж двор, куда дружинники уже привели связанного Василия Бора.

Появился на всходе князь Всеволод-Кирилл, облачённый в кафтан алого сукна, в шапке с меховой опушкой, сел на высокую скамью возле стены терема, велел развязать воеводу.

Челядин положил перед ним на раскладной столик сборник законов – Русскую Правду. Раскрыл князь книгу в тяжёлом окладе, глянул в неё, перевёл суровый, исполненный презрения и злости взгляд на Василия, промолвил сквозь зубы:

– До сей поры врагом тебя не считал, воевода Василий Бор. Помню, как вместе ходили мы с тобою на половцев, как боронили землю Русскую, как стояли рядом во степи плечом к плечу. И как у татей лихих добро своё отбивали. И как на Волынь ходили, тоже помню. Что же ты сотворил? Убил ближнего княжеского мужа, ещё и другого покалечил. Оба этих грека – мои слуги верные.

Прохрипел в ответ Ольговичу воевода Василий:

– Андроник Педиадит убил моего родича, боярина Луку Гордеича. Не сдержался аз, как узрел сию вражину на торгу! А Ираклий случайно под руку попал.

– Вот ты говоришь, родич твой был боярин Лука. И решил ты, выходит, за смерть его отомстить. А теперь откроем Правду Русскую, кою дед и прадед мои составили, и читаем: «Кровь требует крови, и убийца подвергается мщению ближних убитого, которые могут убить его, наблюдая следующий порядок: первый мститель— брат, второй – отец, третий – сын, четвёртый – сын брата, пятый – сын сестры». Вот. Ты же, Василий, Луке не брат, не сын, не отец, не племянник. И мстить за смерть его права никоего не имеешь. И, стало быть, уплатить тебе следует за голову убитого таксиарха Ираклия в казну княжескую двойную виру – восемьдесят гривен.

– Нету у меня столько, – крутнув головой, заявил Василий Бор.

–Нету?!– Всеволод-Кирилл зло скрипнул зубами.– Ну, раз так, то…– Он перевёл взгляд на дружинников.– В поруб отвести сию гадину! И пускай кат[202] топор точит. Срубить повелеваю голову вражине! Заутре же, на торгу! Да, и ещё, – спохватился князь. – За поврежденье уха Андронику Педиадиту взыскать с Василия Бора три гривны в казну княжескую и гривну на излечение раненому. Так по Правде Русской положено.

Увели Василия Бора дружинники в поруб на княжом дворе. Всеволод-Кирилл воротился к себе в покои.

Едва немного пришёл в себя, успокоился, утишил клокотавший в душе гнев, как подступила к нему Агафья.

Хороша была молодая женщина в бархатном багряном нижнем платье с узкими рукавами и шёлковой верхней накидке голубого цвета. Шапочка парчовая с меховой опушкой покрывала волосы, на ногах виднелись сапожки красного сафьяна.

– Кир, ты должен разобраться в сём деле и отпустить воеводу! Василий Бор – старый сподвижник ещё моего деда! – заявила она.

– Василий совершил тяжкое преступление! А закон одинаков для всех! – довольно резко ответил ей Всеволод-Кирилл.

– Ну, хотя бы подожди какое-то время. Может, он заплатит восемьдесят гривен. Сыщутся те, кто поможет собрать сии гривны.

– Восемьдесят четыре, – поправил супругу, мрачно озираясь по сторонам, Ольгович и повторил: – Восемьдесят четыре гривны он должен. Хорошо, я отложу казнь на две седьмицы. Но не более!

Он снова зло скрипнул зубами.

Агафья отступила, скрылась за дверями покоя.

– Ну хоть так, – прошелестели едва слышно алые уста.

…После явились к Всеволоду-Кириллу все трое младших братьев.

Игорь, с сомнением качая головой, молвил так:

– Как бы из-за ентого Василия ратью на нас Мономашичи не пошли. Может, в самом деле отпустить его покуда. Пусть бы гривны собирал на виру.

Вторил Игорю Святослав, Глеб же поддержал решение Всеволода-Кирилла:

– Я бы медлить не стал! Заутре же на рассвете отсёк бы сему Мономаховому прихвостню башку!

– Покуда подождём. Нам гривны надобны, – мрачно изрёк Всеволод-Кирилл. – Посидит пускай Василий в порубе пару седьмиц. И если гривен не будет, тогда голову ему с плеч! А Мономашичей нам бояться нечего! Был бы жив Мстислав, по-иному бы дело повернулось, может статься. Теперь же… Слыхали, братья, что в Переяславле сотворилось?

Никто из младших Ольговичей ничего не знал. Удивлённо переглядываясь, они пожимали плечами.

Всеволод-Кирилл с усмешкой пояснил:

– Когда помирал Мстислав, уговор у него был с Ярополком, что Переяславль тот передаст старшему Мстиславовому сыну, Всеволоду-Гавриилу, чтоб тот, уже после кончины Ярополка, занял киевский стол. Так Ярополк и поступил. Но младшие братья его, Юрий и Андрей, тем остались весьма недовольны. И вот рано утром 15 августа въехал торжественно Всеволод-Гавриил в Переяславль. Пир учинил он, меды на столы выставил. Да только не пришлось ему долго пировать. В разгар того же дня ворвались в Переяславль конные ратники Юрия и Андрея и устроили в городе разгром. Всеволод-Гавриил обратно в Новгород убежал, Ярополк же не знает покуда, что и делать. Вот так, братия. Замутилась земля Переяславская. Надо нам теперь быть начеку, за всем, что во владениях Мономашичей происходит, следить. Ждать будем, как дальше кривая повернёт. Но бояться Мономаховых сынов и внуков нам более нечего!

Молчали долго Ольговичи, осмысливали услышанное от старшего брата. Наконец промолвил Игорь:

– Верно говоришь, Кир. Подождать немного надобно. А потом мы вотчины наши в Посемье воротим.

Всеволод-Кирилл молча кивнул и хитровато подмигнул братьям.

Смятение овладело Ивором, когда услыхал он на дворе княжеском приговор Василию Бору. Два следующих дня подолгу ходил он по гриднице из угла в угол, не зная, что делать. Хорошо хоть, отложил князь казнь на две седьмицы. Только что эти две седьмицы могли изменить? Вспоминал сын Дмитра, как помог ему Василий бежать из темницы в Переяславле. Ещё вспоминал, как с юных лет опекал его воевода, как учил, как наставлял во всяком деле. Как быть теперь, чем помочь Василию, не знал. Отчаяние охватывало, ничего не приходило в голову. Решил обратиться за советом к Петру Ильину, собрался уже было идти к нему, когда неожиданно протиснулась осторожно в дверь гридницы молодая холопка и прошептала:

– Боярин Ивор. Ступай следом за мной.

Они медленно, тихо, стараясь не шуметь, поднялись по знакомой уже Ивору лестнице в теремную башню дворца. Старая Ариадна встретила сына Дмитра посреди своей утлой каморы.

– Сядь, – указала она на скамью возле двери. – Вот что тебе скажу, боярин. Ведомо мне, что пленный воевода Василий – не чужой тебе человек. И есть люди, которые… дадут нужные гривны. Кто они? Узнаешь после. Пока же… Если хочешь помочь своему другу, поезжай в село неподалёку от Остёрского Городца, на Трубеже. Мой холоп тебя туда проводит. Как дальше быть, уразумеешь. Об одном прошу тебя: поспеши.

Сделала Ариадна знак челядинке, вскоре появился в каморе тот самый холоп – провожатый, и вместе с ним Ивор спустился назад в гридницу.

– Заутре на рассвете жду тебя возле Водных ворот, – прошептал чуть слышно холоп и в мгновение ока скрылся за дверями.

…Скакали быстро, лишь ветер свистел в ушах. Неслись всадники по широкому шляху, затем свернули вправо, помчались дальше, миновали переправу через Выстрь[203]. В скором времени заблестели впереди воды Трубежа. Начали сгущаться сумерки, когда въехали они в большое село на высоком берегу и остановились возле крайней утлой избы.

– Побудь здесь. Подожди. Вборзе к тебе придут, – прошептал холоп и словно растворился в сумеречной мгле.

В избе было пусто, на столе горела одинокая свечка. Спустя недолгое время раздался возле забора приглушённый топот копыт. Глянул Ивор в крохотное забранное бычьим пузырём оконце. Некие всадники спешивались возле калитки, раздались негромкие голоса на неизвестном боярину языке. Затем дверь отворилась, к столу протиснулась закутанная в долгий тёмный плащ фигура. Но вот сброшен плащ на скамью, снята с лица булатная личина. С изумлением узнал Ивор княгиню Елену Аланскую.

– Ты Ивор, сын воеводы Дмитра. Я узнала тебя. Ты служил в Переяславле моему супругу и потом ушёл в Северу. Думаю, с тобой обошлись тогда несправедливо. Но то дело прошлое. Я хочу… – Княгиня на несколько мгновений умолкла и затем продолжила: – Хочу, чтобы ты помог боярину Василию Бору. Сей боярин – мой и моего супруга преданный муж. И он не должен погибнуть. И потом, я помню, как он защищал тебя перед князем Ярополком.

– Я готов, княгиня Елена, оказать помощь воеводе Василию. Говори, что надобно сделать.

– Во дворе тебя будут ждать два верных мне человека. Они аланы и плохо понимают по-русски. У них с собой есть гривны, нужные для уплаты виры. Вместе с моими людьми ты отправишься в Чернигов. Отдашь эти гривны Киру… князю Всеволоду-Кириллу, – поправилась Елена. – И ещё. – Она достала из сумы маленький крестик и поднесла его к устам Ивора. – Поклянись, боярин, что сделаешь всё, как я сказала. И не расскажешь никому, кто дал тебе гривны. Пусть Ольговичи думают, что их собрали родичи воеводы.

Ивор приложился губами к холодному металлу креста и тихо промолвил:

– Клянусь. Твоё имя, светлая княгиня, нигде не будет упомянуто. И… Спаси тебя Бог за твою доброту. Если б не ты… воевода Василий бы погиб.

Княгиня Елена грустно улыбнулась, так же тихо сказав:

– Таких верных слуг, как Василий Бор, немного. Их следует беречь.

Наброшен на плечи плащ, завязана на затылке личина. Скрылась княгиня Елена, лишь дверь скрипнула да послышался за забором удаляющийся топот копыт.

Ивор вышел во двор. Двое кавказцев в папахах ожидали его возле калитки. Они поклонились боярину в пояс. Снова появился уже знакомый Ивору холоп. Поскакали всадники назад, в сторону Чернигова.

– Заночуем в слободе возле Остёрского Городца. Недалече. Заутре пополудни в Чернигове будем, – молвил холоп, подстёгивая своего скакуна.

Окунулись всадники во мрак наступающей ночи.

Не стал Всеволод-Кирилл расспрашивать Ивора, откуда взялись у него гривны, удовольствовался объяснением, что собрали их родичи и соратники воеводы. Спустя всего седьмицу после заключения вывели княжеские гридни Василия Бора из поруба. Ивор встретил его возле ограды княжеского двора. Ведя коней в поводу, пошли они по улице, долго молчали. Заговорили, только когда очутились в окологородье.

– Может, я в чём и неправ был, когда ушёл к Ольговичам, – промолвил Ивор. – Зло взяло тогда на князя Ярополка и ближних бояр еговых. Но что сделал, то и сделал. Жалеть нечего. А что до боярина Луки, дак не признал я его сперва, в личине, в доспехах да с мечом огромным тем. После понял, да поздно было…

– Неча о том баить! – довольно резко перебил его воевода. – Думаю, зря Лука Гордеич тогда рубиться с вами стал. Не уразумел, что не хотят черниговцы Ярослава князем своим видеть. Всё думал поступать по закону, по ряду, по лествице родовой. Да токмо где он, тот закон, где ряд?! – Василий Бор вздохнул. – Вот сейчас иду тут с тобой, разумею: напрасно с мечом на твоего Педиадита наскочил. Не могу просто, не могу глядеть, как сестра моя убивается, как ночи не спит с той поры! Вот и… – Он махнул рукой. – Ай! А тебе, Ивор, благодарен вельми. Спас, выручил. Вижу, прежнюю дружбу нашу не забыл.

– Да я что? Просто гривны передал.

– Ведаю. И ведаю такожде, чьи те гривны были. Но пусть то общей нашей тайной навсегда останется…

Помолчав немного, Василий Бор вдруг с усмешкой вопросил:

– Она, верно, и клятву от тебя потребовала?

Ивор в ответ молча кивнул.

– Она такая, – добавил воевода и неожиданно рассмеялся.

Дошли они до укреплений окольного города. Тут Ивор с воеводой обнялись на прощанье. Воевода хлопнул сына Дмитра по плечу.

– Береги себя, Ивор! И помни, всегда помни: друг у тебя есть!

Вскочил на лихого каурого скакуна Василий Бор, унёсся вдаль по дороге, петляющей между высокими курганами.

Глянув ему вслед, двинулся Ивор в обратный путь.

…Не знал молодой боярин, что в тот самый час, когда прощался он с Василием Бором, в горнице княжеских хором снова собрались братья Ольговичи.

– Похоже, начинается большая смута, – рассказывал Всеволод-Кирилл. – Ярополк вывел из Полоцка второго Мстиславова сына, Изяслава, и дал ему Переяславль. Но Юрий и Андрей тем остались весьма недовольны. Тогда отправил Ярополк Изяслава в Туров, а в Переяславле на стол посадил брата своего Вячеслава. С тем будто бы Юрий и Андрей согласились, зато Мстиславичам всё то не по нраву. И Полоцк потеряли, и Переяславль не получили. Туровские болота – совсем не тот удел.

– А что в Полоцке? – спросил Игорь.

– Полочане прогнали младшего сына Мстиславова, Святополка, и посадили на стол княжеский Василька Святославича, Всеславова внука. Он тогда в ссылку в Ромею не попал, у литвы в лесах спрятался. Так вот. Отпал вовсе Полоцк от Мономашичей.

– Ну и дела, – протянул Игорь, почесав перстами кудлатую голову.

– А нам как быти? – Молодой Святослав переводил беспокойный взгляд с одного старшего брата на другого.

– А нам, брате, следить за ними за всеми надобно. А дальше… Как говорится, где тонко, там и рвётся, – ответил ему Всеволод-Кирилл. – У нас свои цели дальние. Одно скажу: Ярополк – не тот князь, что сможет братьев и сыновцев в узде держать. Это тебе не Мономах и не Мстислав.

– Почто ты, брат, Василия Бора отпустил? Да я бы сам сей вражине голову срубил! – заявил молчавший доселе Глеб.

– Отпустил, поскольку боярин Ивор за него виру внёс. Все восемьдесят четыре гривны. Сказал: родичи воеводы помогли гривны собрать.

– И ты поверил ему?! – взревел внезапно Глеб. – Врёт он всё! Ворога ты, брат, на груди у ся пригрел! Сей Ивор станет за нашими делами следить да Ярополку доносить!

– Не станет. Ушёл он тогда от Ярополка.

– Ну, ты как знаешь, а я буду отныне за сим Ивором приглядывать! И, обещаю вам, братья, сведаю, откуда он сии гривны взял!

Злобой пылал Глеб. Всеволод-Кирилл в очередной раз осадил его, решительно промолвив:

– Охолонь, брат! За Ивором можешь и последить, но чтоб без меня никоего худа ему не причинил. Не многие бывшие Мономаховы люди к нам на службу перешли. Ивор – один из первых.

Ничего не ответил старшему брату Глеб, сидел он молча на лавке и косил по сторонам недобрым взглядом исподлобья.

Большой войны в то лето на Руси не случилось, хотя понятно было, что нынешнее распределение княжеских столов устраивало далеко не всех. А значит, в скором времени начнутся новые рати между владетелями. А там, глядишь, и ханы половецкие опять поднимут головы, возродятся кровавые набеги на южнорусское пограничье.

С тяжёлым сердцем возвращался из Чернигова в своё имение Ивор. Тревожно было у него на душе, чуял он, что в недалёком будущем окажутся они все втянутыми в очередное противостояние. Хотелось ему мира, покоя, но ничего этого в ближайшие годы на Руси не предвиделось.

Сопровождать Ивора в пути вызвался Андроник Педиадит. Подлечил грек свою рану, но повязку на голове носил теперь постоянно, закрывая изуродованное ухо. В гостях у друга хотел Андроник провести Рождество, после чего думал возвратиться на службу.

Ехали не спеша по зимней дороге, Ивор вспоминал, как прокладывали они пути через земли вятичей. Вроде совсем недавно было, а сколь много событий с той поры произошло, сколь сильно поменялась жизнь и его самого, и его близких!

Снег скрипел под полозьями возка, к скрипу такому путники привыкли, долгие часы в дороге они или подрёмывали, или проводили время в разговорах.

Андроник говорил, что надеется всё-таки получить неплохое наследство на родине. Если же будут у него средства, то уехал бы он из Руси, воротился в Тмутаракань, занялся бы торговлей.

– Там спокойней. Ни тебе половцев, ни князей драчливых, как Юрий Суздальский. Ну а если торговля не пойдёт, поступлю на службу, получу какую-нибудь должность и стану себе жить-поживать. Мой двоюродный дядя имел звание вестарха, наместничал в Антиохии. Совсем неплохо.

– А я, друже, остался бы покуда в волости своей новой. Жил бы себе, дани собирал с людинов и закупов, ратников в ополчение поставлял. Более ничего и не надо. Дворцы княжеские, походы дальние, города шумные – не по мне то. – Ивор мечтательно улыбался, глядя через оконце возка на заснеженную дорогу.

– Ты можешь себе такое позволить. От отца немало получил земли. У меня же ничего нет… Пока нет, – поправился Андроник.

Он тихо вздыхал, по всему видно, завидуя приятелю.

В воротах боярского дома встречал их домоправитель-волостель. Челядинцы при виде хозяйского возка широко распахнули створы. Возок, слегка покачиваясь из стороны в сторону, вкатился во двор усадьбы.

Ивор быстро взошёл на крыльцо. И первое, что бросилось молодому боярину в глаза, было бледное заплаканное лицо сестры Евфимии. Под глазом у неё красовался иссиня-жёлтый синяк, на руках виднелись кровоподтёки.

– Что случилось?! Как ты здесь, сестрица?! – Ивор последовал за сестрой в горницу.

Андроник поспешил за ними.

Как только сели они на лавки, Евфимия начала рассказывать:

–Сперва всё хорошо у нас с Ефремом было. Ходила я непраздная, рожать думала. Потом вдруг замечать начала, что стал мой Ефрем хмельной домой приходить. Один раз, другой. Ну, возмутилась я было, дак он плеть схватил и бить меня стал. Ну, выкидыш у мя случился. А после… тако изо дня в день стало. Хмель, брань, крики, кулаки! Не выдержала я, убежала, ко священнику обратилась. Поселил он меня в келье в ограде церковной, тамо я две седмицы провела. Потом порешила домой воротиться. Ну а как пришла, Ефрем на меня с кулаками накинулся. Я назад, в ноги иерею бросилась, роспуста стала просить. Ну, развёл он меня с сим иродом. Порешила я тогда сюда к тебе, братец, ехать. Дак Ефрем догнал по дороге, бить стал. Вот, гляди, синячище под глазом поставил. За руки такожде хватал, орал: «Воротись в дом немедля, баба!» Невесть чем бы дело кончилось, да проезжал мимо отряд кметей[204] суздальских. Скрутили они сего лиходея да в поруб отвезли. Ждёт он топерича суда епископова. Ну а я вот сюда добралась. Господи, беда вот такая!

Евфимия внезапно расплакалась, закрыв руками лицо.

– Эх, нас там в ту пору не было! – сокрушённо затряс кудлатой головой Андроник. – Мы бы этому Ефрему показали, как тебя обижать!

– И кто б подумать мог! Вроде справный муж был, хозяйство доброе имел! – пожимал с недоумением плечами Ивор.

Впрочем, чему тут удивляться… У него, сына Дмитра, была жена, вроде неплохая жёнка, а что учудила! И сама сгибла, и дочь без матери оставила!

Помолчав немного, изрёк веско Ивор:

– Вот что, сестра. Поживи покуда у меня здесь. Успокоишься понемногу, отойдёшь от горестей своих. Когда же уразумеешь, что в прошлом беды твои остались, тамо и видно будет, как тебе дальше жить.

– Воистину, – поддержал его Андроник.

Евфимия, подавив рыдания, согласно закивала головой в белом убрусе.

…Узнав о приезде Ивора, в тот же день явилась в боярские хоромы Добрана, стала подметать и мыть полы. Вечером же, когда всё в доме потихоньку стихло, прошмыгнула она в опочивальню, наскоро разделась и юркнула в постель.

– Скучала по тебе. Ждала, надеялась: вернёшься, – заявила бойкая девица. – Возьми же меня! Горю вся!

Возвращалось для Ивора всё на круги своя. Добрана, усадьба, тиуны, челядь. Молодица смеялась весело, ласкала его, и продолжалось это всякую ночь. И Андроник, и Евфимия со временем узнали, конечно, об их делах, но не говорили ничего, лишь улыбались тихонько и отводили глаза в сторону.

Постепенно у Евфимии зажили следы от побоев. Поначалу грустная, часто плакавшая от горестных воспоминаний, сестра Ивора через пару седмиц уже заметно оживилась. Она подолгу сиживала вместе с Андроником в горнице, занималась вязанием и слушала рассказы грека о южных странах. И вот уже не слёзы, не плач, а смех раздавался в боярском терему.

– Твой двухродный дядя был евнух. Как же тогда имел он жену? – вопрошала, задорно хихикая, сестра Ивора.

– У нас в Ромее по закону определённая категория евнухов может жениться на одиноких вдовах, – объяснял боярышне Андроник. – Вот и у моего дяди была одна патрицианка. Кажется, её звали Еленой. Она была намного старше его и имела двоих детей от прежних мужей. Им он и завещал свои имения и виноградники. Но дядя дожил до ста лет и пережил обоих чад своей жены. Тогда в наследство вступили уже их дети. Мне же ничего не досталось, кроме прозвища и фамилии.

– Прозвище? И какое оно? – любопытствовала Евфимия.

– Дядя Василий долгое время был наместником в Антиохии. Это город на востоке империи, на реке Оронт. Отсюда и его прозвище – Антиохиец. Ну а от него оно перешло ко мне.

– Антиохиец! – повторила задумчиво Евфимия. – Чуднó!

– Вот что, гречин, – перевела она толковню на другое. – Сними-ка повязку свою с головы. Осмотрю твоё ухо. В лечении ран немного смыслю.

Прикосновение нежных женских пальцев доставляло Андронику наслаждение, он едва ли не каждый день теперь просил Евфимию делать ему перевязку. Молодица посмеивалась, подшучивала над ним, но не отказывала. Называть она грека стала только по прозвищу: «Антиохиец!»

…Однажды Андроник признался Ивору:

– Красавица у тебя сестрёнка. И живая, весёлая. Потрепала её жизнь, конечно. Замужество несчастное… Разумею. Но смотрю, отходит она понемногу от страстей былых. Что, если… – Грек замялся.

Разговор сей состоялся на охоте, куда Ивор с Андроником отправились вместе с людьми из окрестных деревень. Стреляли зайцев, белок, до крупных зверей покуда не добирались.

– Чего умолк? Сказывай уж. – Ивор догадывался, что хочет сказать ему Андроник.

Грек, вздохнув тяжко, промолвил:

– Да люба мне она. Так у вас на Руси говорят. Понимаю, рано ещё, но всё же. Знай, Ивор. Запала мне твоя Евфимия в сердце! Ты не думай, не потому, что дочь она боярская, что приданое у неё богатое, тогда как я беден. Просто… Люба, и всё тут…

Ромей снова замолчал, в смущении опустив голову.

Ивор ответил ему так:

– Ты, друже, сам ей о том скажи. Гляжу, ожила она во многом благодаря тебе. Полагаю, ты ей такожде люб. Но будь осторожен. Не руби сплеча. Сам разумеешь, что ей пережить пришлось.

Андроник молча кивал. Больше во время тех ловов и после он подобных разговоров не заводил.

…Наступило время Рождества. Приехали к Ивору в гости Павел с Татьяной, привезли с собой маленькую Ольгу. Девочка уже обучилась письму и счёту, читала бегло, умела вышивать. Отца она не видела давно и немного дичилась. Зато с Евфимией она быстро сдружилась.

Во дворе скатали жёнки с детьми большую снежную бабу, играли в снежки, веселились, водили хороводы вокруг высокой ели возле ограды двора, которую украсили, по старому языческому обычаю, разноцветными лоскутьями и тряпицами.

Вечерами бросали они друг в дружку снежки. Евфимия, подбежав сзади, ловко засунула ледышку Андронику за шиворот. Ромей чертыхался, всё никак не получалось у него вытащить холодный комок из-под одежды, а сестра Ивора хохотала громко, от души, хлопая руками в рукавичках. Ольга вторила ей, осыпая грека снегом.

Поздно вечером в переходе Андроник улучил мгновение, подошёл к Евфимии, промолвил тихо:

– Люба ты мне, боярышня. Выйдешь за меня?

Посмотрела на него пристально молодица, задумалась, погрустнела, затем промолвила решительно:

– Подумать я должна. Давай обождём немного. Ты мне люб, Андроник, но… Не настал ещё час ответить тебе.

В душе ромея заиграла, затеплилась надежда. Понял он, что может обрести здесь, в холодных этих краях, счастье своё. Хотя в чём оно, счастье? Будет рядом любимая женщина – конечно, без этого никак. Но жизнь наша сложна и переменчива.

…Когда после Святок вернулся Андроник Педиадит в Чернигов, ждала там его приятная новость. Купцы из Царьграда доставили ему грамоту от одного дальнего родственника. Завещал тот Андронику дом в приморской Тмутаракани и виноградники в окрестностях Херсонеса.

Долго в этот морозный зимний день стоял на коленях молодой грек в соборе Спаса и благодарил Господа. Теперь мог он свататься к сестре боярина Ивора, не думая о том, что он беден и непонятно как будет содержать молодую, привычную к дорогой рухляди будущую жену.

Меж тем на Руси становилось неспокойно. Начиналась большая котора между сыновьями и внуками покойного Мономаха.

Девятилетнюю дочь свою Ивор отвёз в Дебрянск, в школу для девочек, расположенную в одном из местных монастырей. В большом доме на монастырском подворье выделили Ольге просторные покои. Вместе с дочерью оставались две её челядинки. В ответ на вопросы отца девочка отвечала, что здесь ей по нраву и она хотела бы выучиться многим важным вещам.

Игуменья монастыря при виде большого количества монет сказала Ивору, чтобы он не волновался, что с дочерью его всё будет хорошо и что она сама займётся её воспитанием и образованием.

– Как смогу, буду навещать тебя, Оленька, – говорил Ивор, гладя дочь по голове. – Слава Богу, имение наше от города недалеко. Раз в месяц уж точно тут побываю.

Немного успокоенный словами игуменьи и желанием дочери учиться, выехал Ивор обратно в свою усадьбу. Не особо хотелось ему опять расставаться с маленькой Олей, но понимал он: так будет лучше. Зачем скучать ей в его имении, вдали от больших городов, от книжной грамоты, от сверстниц своих, дочерей таких же, как он, бояр? В Дебрянске продолжит она постигать книжную премудрость; кроме того, обучат её сёстры-монахини разноличным женским делам – вышиванию, прядению, врачеванию. А со временем, даст Господь, купит он или построит здесь себе дом.

…Зима заканчивалась, солнце всё сильней согревало землю своим теплом. Скоро уже в очередной раз побегут по оврагам звонкие ручьи, набухнут талой водой быстрые реки и дороги станут тяжкими и непроезжими. Пока же кони бежали быстро. К вечеру рассчитывал Ивор добраться до своей усадьбы.

Отряд вершников в кольчугах и шишаках вынырнул откуда-то слева, из леса. Добрых десятка два ратников окружили его возок. Тугая петля аркана захлестнула возницу на козлах. Выронив поводья, полетел Иворов слуга в снег.

– А ну, слазь! Выходи! – раздался грозный оклик.

Успев только выхватить из ножен меч, выпрыгнул Ивор из возка наземь.

– Кто вы?! Чего надоть?! – крикнул он.

Внезапно узнал он в одном из ратных Глеба Ольговича.

– Брось меч! Немедля! – рявкнул на него князь.

Так как Ивор не собирался складывать оружия, сразу двое Глебовых подручных повисли у него на деснице, с силой вырвали меч, повалили в снег. Отряхиваясь, Ивор поднялся на ноги, оттолкнув одного из нападавших.

– На колени! – прорычал злобно князь Глеб.

Ражий детина в дощатой броне ударил сына Дмитра сзади под колени. Упал Ивор, и тотчас надавили ему сверху на плечи своими ручищами двое Глебовых ратных.

– Что тебе, княже, от меня надобно? – стараясь держаться спокойно, спросил снова Ивор. – В чём моя вина? Если что супротив меня имеешь, вопрошай.

– В чём вина?! – Глеб злобно осклабился. – Поедешь с нами во Вщиж! Тамо и порешим, в чём твоя вина и что худого ты содеял! Эй, други! Хватайте его! И привяжите ремнями к седлу! Повезём сию вражину к нам во Вщиж!

Бросили связанного Ивора поперёк седла. Быстрым галопом помчались резвые кони через лесную чащу.

…Маленький Вщиж, обнесённый дубовой стеной, походил больше на некое разбойничье гнездо, чем на княжеский город. Вокруг шумел лес, даже окологородья как такового вокруг стен не было нигде видно.

«Ну, попал я! – кусая в отчаянии уста, думал сын Дмитра. – Даже и не ведаю, как отсюда выпутаться! Права матушка была! Вороги сии Ольговичи!»

Втолкнули Ивора в тёмное подземелье. Чадили факелы, огромный кат держал в руках клещи. Глеб Ольгович сидел с ним рядом на раскладном стульце.

– Ну, ворог, сказывай немедля: кто тебе гривны дал для выкупа воеводы Василья! Живо говори! Али клещи раскалённые тебя сговорчивей содеют!

– Родичи воеводовы, – начал было Ивор, но Глеб, злобно выругавшись, перебил его:

– Нету у его никоих родичей! Два сына есь, дак они далече, на Новгородчине! Не успели б за две седмицы столько собрать! Отвечай, кто! Кто!

Ивор молчал.

– Тихон! – заорал князь Глеб. – Приступай!

…Стиснув зубы, терпел Ивор жгучую боль. Ничего не сказал он Глебу и его подручным, лишь стонал и вскрикивал от боли, а ещё проникался ненавистью к своим мучителям.

«Помру здесь, но не скажу ничего более!» – стучала в голове мысль.

Он терял сознание, тогда его обливали холодной водой и снова мучили. В конце концов провалился он окончательно в беспамятство.

Так ничего и не добившись, Глеб приказал швырнуть сына Дмитра в темницу.

– Ничего! Посидит в голоде и холоде, сговорчивей станет! – усмехнулся Ольгович, по-волчьи оскалив зубы.

…Две молодые девушки долго стучали в ворота черниговского княжеского подворья. Привратник нехотя высунулся в оконце:

– Чего надоть?

– Надобно нам увидать гречина Андроника Педиадита, отрока княжого! Вельми вести важные!

Вскоре уже стоял перед ними встревоженный Андроник. С изумлением узнал он в первой, более бойкой девушке Евфимию. Вторая была Добрана, зарёванное лицо её говорило, что стряслась беда.

– Что случилось? Почему вы здесь?! – стал спрашивать ромей.

– Ивора схватили ратники князя Глеба. Увезли силою во Вщиж! – отвечала ему Евфимия.

– Его тамо пытали и в темницу бросили! – добавила плачущим голосом Добрана.

– Ступайте в дом сотника Петра Ильина. Всё ему расскажите! А я ко князю Всеволоду! – тотчас сообразил, как сейчас им быть и что делать, Андроник.

…Всеволод-Кирилл, досадливо кусая уста, выслушал короткий рассказ Педиадита. Взмахом руки отпустив ромея, послал он немедля за Петром Ильиным и торкским ханом Саманом.

Сообщив им обо всём услышанном от Андроника, владетель Чернигова приказал:

– Скачите во Вщиж. Передадите Глебу грамоту. Велю, чтоб освободил он боярина Ивора. – Всеволод-Кирилл добавил со вздохом: – Говорил же, чтоб не трогал его!

Снова досада и гнев охватили старшего Ольговича.

Пётр Ильин уже знал о случившемся от Евфимии с Добраной. Не менее князя был он возмущён поступком Глеба. Саман также согласился с тем, что боярина надо выручать. Помнил торчин, как семь лет назад заступился Ивор за его соплеменников и пытался убедить, пусть и тщетно, князя Ярополка отменить их казнь. С той поры испытывал Саман к Ивору чувство благодарности.

– Этот боярин – добрый и справедливый! Мы должны помочь ему! – промолвил торчин.

– Возьмите с собой оружный отряд – пятьдесят человек. Чтобы понял князь Глеб, что дело серьёзное! – приказал Всеволод-Кирилл. – Да, и ромея этого, Андроника, с собой возьмите.

Скрылись за воротами княжеского двора дружинники в кольчатых и дощатых бронях. Хмуро глянул владетель Чернигова им вслед.

Подумалось вдруг: а почему, собственно, столь благоприятствует он сыну покойного воеводы Дмитра? Что такого Ивор для него сделал? Ну, перебрался из Переяславля, поссорившись с Ярополком, служил ему, сыну Олега, как и многие другие. Служил вроде честно, лихих делишек и тем паче переветов за ним не водилось.

Тут дело было в ином. Хотел Всеволод-Кирилл переманить на свою сторону как можно больше сторонников Ярополка и других Мономашичей. Покуда чувствовал он, знал: у киевского князя намного более сильная дружина и больше простых воев – ополченцев, чем у него и его братьев. Потому и полагал старший Ольгович, что пример Ивора и того же Семёна Путятича должен показать: вот кто справедливый и достойный правитель, вот кого следует держаться! А там… Там и киевский златой стол… Нет, об этом и мыслить не стоит… Пока не стоит.

…Долго ли, коротко ли, но достигли черниговские дружинники Вщижа. Стража городская безропотно открыла ворота, и ворвались оружные воины в хоромы Глебовы. Пётр Ильин с Андроником бросились по указанному перепуганным холопом пути вниз, в подвал, по крутой лестнице спустились ещё ниже, в тёмные застенки. Ударом меча разрубил Пётр Ильин на двери тяжёлый замок.

Ивор, едва живой, полусидел-полулежал на соломе в углу сырой клети. Андроник помог ему подняться, подхватил. Опираясь на плечо друга, хромая, тяжело дыша, выбрался сын Дмитра во двор.

– Спаси вас Бог, други! – промолвил он, с трудом шевеля бледными сухими устами.

…Князь Глеб орал на Самана:

– Да как посмел ты! Здесь двор княжой, хоромы, не кабак, не лачуга холопья! Яко звери, врываетесь! Хуже поганых!

– Плёхо делаешь, каназ! – отвечал ему торчин. – Старшего брата не слушаешь!

Пётр Ильин протянул Глебу грамоту Всеволода-Кирилла. Прочитав её, князь побагровел от гнева, крикнул:

– Коня мне! Живо!

Хлестнул плетью замешкавшегося конюха, грязно выругался, приказал своим подручным готовить возы и припасы.

– Нынче же в Чернигов еду! С братом Киром потолковать надобно! – заявил он, слегка остывая от владевшей им злобной ярости.

Люди Самана вывели из пыточной во двор Глебова ката Тихона.

– За что?! Я токмо повеленье княжеское исполнял! – бился в отчаянии мастер заплечных дел.

– Хватит тебе вякать! – грозно прикрикнул на него Пётр Ильин. Меч сотника, описав крутую дугу, опустился на шею ката. Слетела с плеч лихая головушка.

«Вот так всегда. Получил в полной мере наказанье простой исполнитель злой воли, – подумал, глядя на всё это, Андроник. – А тот, кто приказывал, сухим из воды выйдет».

…Ивора привезли в Чернигов в крытом возке. В доме у Петра Ильина встретили его обе сестры, мать и, к немалому удивлению сына Дмитра, Добрана. Уже не плакала она, а улыбалась, видя боярина живого. Вместе с Евфимией принялись они лечить его раны и ожоги. Под заботливыми руками молодок быстро пошёл Ивор на поправку.

Мать, боярыня Ольга Славомировна, видя старания девушек, заговорила теперь по-иному:

– А что, сыне! Хороша ить девка сия Добранка! И тебя вельми любит. Вот и оженился б ты. Не раба ж ить она, свободного людина дщерь. Я, хоть и боярска дочь, да полонянкой была, без гроша. И то отец твой меня поял, взял в жёны. Да и отец твой тож из простых людей, не из бояр родом. А у сей Добраны, верно, и приданое есть. Не зазорно, коли живёте вместе и любите друг дружку.

Слушал Ивор материны речи и всё больше понимал, что она права. А тут ещё Андроник…

Подступил однажды, облачившись в синего цвета добротную свитку, к боярыне Ольге, промолвил:

– Посвататься хочу к дочери твоей, боярыня. Сильно твоя Евфимия мне по нраву. Прежде не смел о таком деле и мечтать, но теперь всё по-другому стало. Наследство получил я богатое. Виноградники под Херсонесом и дом в Тмутаракани. Думаю торговлей заняться на море.

– Ты её спроси, добрый молодец. Пойдёт ли за тебя, согласится ли в дальний край за тобою ехать? – сдвинув брови, ответила ему Ольга. – Что до меня… Я только рада буду. Знаю, парень ты хороший!

Евфимия, как только выслушала объяснения и предложения ромея, заулыбалась, спросила лукаво:

– А ты бить меня не будешь?

Андроник в ужасе закрестился.

– Да ты что, любая моя! Я ведь не варвар какой, не пьяница гулящий! – воскликнул он.

В голосе ромея звучали нотки обиды.

– Ну, тогда, так и быть, пойду за тебя!

Засмущалась молодица, заалели её щёчки с ямочками, прикрыла она ладонью свой слегка вздёрнутый носик.

Андроник порывисто заключил её в объятия и нежно поцеловал в чело.

– Токмо ты до свадьбы не смей! Потом, как повенчаемся, жить станем.

– Да, конечно, я понял. У нас в Ромее с этим строго. Епитимью иереи накладывают.

– Да не верую я в вашу строгость! – Евфимия махнула рукой. – Иное совсем о ваших нравах слыхала! Но ты помни, что я тут сказала. До свадьбы не подпущу!

Приложив руку к сердцу, поклонился Андроник молодице в пояс и повернулся, собираясь выйти.

– И как положено, сватов присылай! Всё чтоб по нашим обычаям было! – крикнула ему вослед Евфимия.

Она задорно рассмеялась, чем вызвала у Андроника прилив нежности и бодрости.

Всё складывалось, как он и хотел.

Всеволод-Кирилл расхаживал по палате из стороны в сторону, гневом светились его большие тёмные навыкате глаза. Глеб сидел пристыженный, мрачный, он опустил голову и слушал сыпавшиеся ему на голову упрёки.

– Говорил я тебе – не трогай боярина Ивора! Пригодится он нам ещё не раз. А ты что сотворил?! Вот тотчас поедешь в дом к Петру Ильину, извинишься!

Глеб резко вскинул голову.

– Я – князь! Ни за что не поеду унижаться ни перед кем! Тем паче пред вражиной сей! Отец наш с еговым папашей сколько ратился! Жаль, не дал ты мне, Кир, дело сие закончить! Я б сего Ивора на дыбу! Всё бы выложил, подлец! С кем связывался, от кого гривны получил! Обманул он тебя, втёрся в доверие!

– Я тебе сказал давеча – последи за ним, но без меня ничего не делай! А теперь… – Всеволод-Кирилл досадливо махнул рукой. – Теперь мы никогда не узнаем про гривны эти. И слух пойдёт, как князья Ольговичи боярина набольшего, сына лучшего Мономахова воеводы, силою захватили, истязали и в темнице держали! И тогда бояре стольнокиевские – те, которые готовы были уже от Ярополка к нам переметнуться, – призадумаются крепко. Станут полагать, что и их участь такая же ожидает – темница, муки, дыба! Пошатнул ты, Глеб, веру их в нас!

Глеб молчал, лишь косил недовольно по сторонам. Сидевший от него по правую руку Святослав во всём поддерживал Всеволода-Кирилла. Расположившийся немного в стороне, вытянувший на скамье больные ноги Игорь также взирал на Глеба с неодобрением, кивая головой и повторяя раз за разом:

– Немочно тако было.

– Что заладил: «Мочно, немочно!» – передразнил его Глеб. – Как лучше, хотел я. Мыслил крамолу выявить! А вы не дали дело доделать!

– Какое дело?! – взвился Всеволод-Кирилл. – Ослушался ты воли моей! А коли будем мы розно между собой, любой враг нас одолеет! И не такой сильный, как Ярополк!

– Воистину. Вместе нам держаться надобно, – согласился с ним Игорь.

Глеб, недовольно сопя, промолчал.

Всеволод-Кирилл заговорил о другом:

– Ведомо ли вам, братья, что в Киеве, в Переяславле, в других волостях у Мономашичей творится?

Братья стали недоумённо переглядываться и пожимать плечами.

– Посадил Ярополк младшего брата Вячеслава в Переяславле, а тому не любо там сидеть. Пограничье беспокойное, половцы рядом. Съехал Вячеслав с Переяславля, воротился в Туров, на прежний свой стол, и выгнал из Турова Изяслава Мстиславича. Ярополк с этим сперва не соглашался, но потом уступил. Изяславу же с братьями, окромя Минска, ничего не дал. Только часть даней с Печерской земли передал. И вот сыны Мстиславовы, теснимые дядьями со всех сторон, грамоту мне и супруге моей прислали. Помощи против дядей просят.

– И что?! – недовольно прорычал Глеб. – Пущай сами промеж собой разбираются!

– А Посемье как нам вернуть? – хитровато прищурившись, спросил его Всеволод-Кирилл.

Глеб, недовольно скривившись, ничего не ответил.

– Ну так вот. Думаю, помочь надо Изяславу с братией. С условием, что воротят они нам Курск и Посемье.

– А что? Верно, – поддержали старшего брата Игорь и Святослав.

– Пошлём тогда к Давидовичам, пусть бы тоже помогали, – объявил Всеволод-Кирилл. – С матерью их, княгиней Федосьей, уже побеседовал. Поддерживает нас во всём.

– Лепо, – тихо промолвил Святослав.

– Потому и собрал я вас, братья. Пусть сейчас каждый из вас едет в свою волость, дружину и ратников собирает, – заключил Всеволод-Кирилл. – Чую, наступает час лихой на Руси. И хочу, чтоб одолели мы противников наших и все отцовы и дедовы земли себе вернули.

Поскакали князья в свои уделы, полетели скорые гонцы по черниговским городам и сёлам. Зазвенело железо, заржали боевые кони. Близилась на Руси ратная страда.

С крепостных стен Чернигова открывался вид на многие вёрсты. Всеволод-Кирилл, в шишаке с бармицей и в булатной кольчуге, ухватился холодеющими руками за зубец заборола. Стоял, стиснув зубы, смотрел, как горели сёла вокруг города, как вырывалось ввысь огненными столбами пламя, как чёрный дым кружил над землёй.

…Ольговичи обменялись грамотами и заключили союз со Мстиславичами – Всеволодом-Гавриилом, Изяславом и Святополком. Четвёртый отпрыск покойного Мстислава, Ростислав Смоленский, остался в стороне, получив от дяди Ярополка часть дани с Суздальской земли. Перед тем трое остальных Мстиславичей, соединившись с новгородцами, выступили в поход на владения князя Юрия. Ярополк, по совету ближних киевских бояр, сделал хитроумный ход. Он с Юрием «обменялся волостями», отдав младшему единокровному брату Переяславль, а сам получив взамен часть Ростово-Суздальского княжества. Сведав о том, новгородцы отказались воевать против великого киевского князя и воротились к себе домой. Всеволод-Гавриил также вернулся в Новгород, но Изяслав и Святополк со своими дружинами остались в Волоке-Ламском, близ границы Новгородской и Ростовской земель. Становилось очевидно, что смута на Руси тем не окончится. И вот Ярополк, подзуживаемый Юрием, вторгся с дружиной и полком во владения Ольговичей, норовя взять Чернигов в осаду.

Всеволод-Кирилл, видя, что с многочисленной сильной великокняжеской ратью ему не сладить, затворился с братьями в городе. Ждал он вестей из степи, от половцев, к которым загодя направил скорого гонца. Только с их помощью мог он сейчас отбросить войска Мономашичей от своих земель.

Пылали пригородные сёла. Дружинники Яропока и Юрия хватали в полон людинов, смердов, закупов, громили загородные боярские и княжеские усадьбы, уводили скот. Как противостоять этому лиходейству, Всеволод-Кирилл покуда не знал.

«Ведь не я же, они первыми начали! Разбойники, тати словно, а не князья!» – с горечью и гневом думал он, стоя на забороле.

К штурму черниговских стен Ярополк с Юрием не приступали. Видно, понимали, что простым наскоком город им не взять. Грабили и жгли окрестности, но к самому Чернигову не подходили. Показывали, сколь сильны, хотели, верно, чтобы отстали Всеволод-Кирилл и его братья от союза с сыновьями Мстислава. Но старший Ольгович сохранял выдержку и терпеливо ждал. Надеялся он, что помогут ему половецкие ханы.

…Появился на забороле Саман, посланный во главе отряда пеших лазутчиков – торков тайком проведать, что творится в стане Мономашичей. За ним следом спешили Семён Путятич, старик Тудор и сын Петра Ильина Павел.

– Уходят, каназ, Ярополк с Дюргием. Полон большой взяли, уводят своих ратников, – сообщил торчин, сверля Всеволода-Кирилла своими узкими рысьими глазками.

– Верно ли это? – Ольгович нахмурился. – Может, они хотят выманить нас из города.

– Верно, каназ, – заявил Саман.

– Хан прав, – подтвердил его слова Семён Путятич. – Движутся рати Ярополка и Юрия к мосту через Днепр. Мои доброхоты такое же бают.

– Подождём ещё, подержим ворота градские взаперти, – принял решение Всеволод-Кирилл. – И половцев дождёмся. Вести имею: Всташ и Бора уже в пути.

– И что тогда? – вопросил немного покоробленный словами князя Павел. – Что сии половцы делать будут? Им ить токмо бы пограбить!

– А Юрьевы и Ярополковы ратные что творили?! – вдруг не выдержав, прикрикнул на него Всеволод-Кирилл. – Коли получится, отплатим им полной мерой!

– Нынче ноябрь, холодает, – заметил Семён. – В такое время войну начинать…

Он не договорил, пожав плечами.

– Вот на то Ярополк и рассчитывает. – Всеволод-Кирилл, утишив вспышку гнева, внезапно улыбнулся и хитро подмигнул собеседникам. – Пойду с братьями посоветуюсь. Думаю, поддержат меня… и вас, – добавил он, с сомнением глянув на Павла.

Спустился старший Ольгович с заборола внутрь крепости. Прошёл на княж двор, задумчивый, кусающий уста. С одной стороны, хотелось отплатить киевскому князю за нынешний его разбойничий набег. Понимал, правда, что закопёрщиком этого лихого дела был Юрий Суздальский, тогда как Ярополк лишь проявил слабость, малодушие и уступил напористому молодшему братцу. Но, с другой стороны, сидела в голове иная мысль. Вот покойный Мстислав сумел достичь, казалось, невозможного. Покорил мятежный Полоцк, усмирил степь аж до Яика, да и Посемье прибрал к рукам. Сделал тесть Всеволода-Кирилла то, что даже Мономаху оказалось не под силу. И вот он умер, и всё рассыпалось, обратилось в прах, развалилось при неумелом руководстве Ярополка. От осознания этого становилось как-то грустно даже. Опять грядут крамолы больших и малых владетелей, склоки из-за мелких городков, рати нескончаемые. Так было в детстве его. Помнит Всеволод-Кирилл и метания отца из веси в весь, и сидение в осаде в маленьком Стародубе, и гибель сына Мономаха Изяслава в бою под Муромом… Да много ещё чего. Не хотелось совсем, чтобы возвращалось то лихое тяжёлое время. Вот если бы… если бы ему достался киевский стол…

Отбросил старший Ольгович в очередной раз мечты и думы в сторону. Надо было готовить дружины, свою и братьев, и ждать новых вестей от половецких ханов.

Поздней осенью подошли к Чернигову дружины Изяслава и Святополка Мстиславичей. Соединившись с ними, а также сведав о подходе к границам Руси большого половецкого войска с ханами Атраком и Борой, Всеволод-Кирилл и его братья двинулись на Днепровское Левобережье, в пределы Переяславского княжества.

Снова горели сёла и городки, уводилась скотина. Множество людей – простых землепашцев и ремественников – попало в плен или было убито во время нападений конных ратников и коротких яростных штурмов крепостей. Особенно свирепствовали половцы – эти не щадили никого! Стон, плач, трупы, спалённые дотла жилища, обугленные полуразрушенные стены крепостей – такова была жуткая картина тех безрадостных дней.

Ивор в составе черниговской дружины миновал затворившийся и отбивший их натиск Остёрский Городец и подступил к левому берегу Днепра, к другому Городцу – крепости напротив Киева.

После недолгого штурма ворвались черниговцы и их союзники на заборол городской стены, разметали стражу, пороком проломили ворота. Городец подвегнут был разгрому. Не сосчитать было, сколько народу изрубили саблями и похватали в полон вконец озверевшие половцы.

Ивору думалось с горечью, что зря всё это затеяли Всеволод-Кирилл и его братья, что возвращаются страшные времена тридцатипятилетней давности, когда были «все против всех» и князья один за другим наводили половецкие орды на владения своих соперников.

Стояли на берегу Днепра Ольговичи и их союзники три дня. Расставили воины возле разгромленного Городца походные шатры и вежи, и на исходе третьего дня князья, бояре и воеводы собрались на скорый совет.

– Через Днепр сейчас не переправиться, – начал речь Всеволод-Кирилл. – Ледостав на реке. Что будем далее делать? Слушаю ваших советов, братия и бояре.

Было 30 ноября, за полами шатра свистел холодный ветер, князья и бояре кутались в тёплые кожухи и шубы. Вот и старший Ольгович облачился в подбитое изнутри мехом корзно, застёгнутое у плеча серебряной фибулой. Под ним виднелся кафтан с долгими рукавами, закрывающими ладони рук. Броню булатную Всеволод-Кирилл загодя снял, так же поступили Святослав Ольгович и Святополк Мстиславич. Напротив, Игорь и Глеб, а также Изяслав остались в полном вооружении. Поблёскивали в свете костра на груди у них булатные пластины дощатых броней. Но все были в княжеских корзнах поверх доспехов. Ближние бояре – те сидели в кожухах, некоторые – в тёплых, отороченных мехом кафтанах.

Ивор набросил поверх кольчуги жупан доброго сукна, но согревал он плохо. Протягивал сын Дмитра время от времени руки к очагу. Мало-помалу внутри шатра становилось теплее. Вслушался Ивор в речи князей и бояр.

– Полагаю, идти надо в сторону Вышгорода. Тамо мост Мономахов, – молвил Глеб Ольгович.

– Ждут тамо нас Ярополк с киянами. Тотчас из луков перестреляют. Не пробиться, – возразил ему Святополк Мстиславич.

Согласился с ним и старший брат.

– Да и поганые вон что натворили в сёлах! Не довольно ли?! – вступил в разговор старый Пётр Ильин.

С явным неодобрением посматривал он на князей.

«А ведь почти восемьдесят лет сотнику сему, – с уважением подумал о Петре Ивор. – И всё так же бодр, так же служит князьям и мненье своё не таит, не боится никого и ничего».

– Сожгли половцы Нежатин и Баруч, – вступил в разговор Игорь Ольгович. – Ну да то ить грады Ярополковы. Отомстили мы за наши сёла и городки, киянами разорённые.

– Воистину, – поддержал двоюродного брата Владимир Давидович.

– Это так, – заключил Всеволод-Кирилл. – Но всё же я полагаю, что князья Святополк и Изяслав правы: не стоит нам переходить Днепр. Берег правый там высокий, ратники Ярополка начнут стрелами нас поливать. Много людей потеряем.

Глеб и Игорь нехотя согласились со старшим братом.

Слово взял боярин Рокоша.

– Отступим к Чернигову, начнём переговоры с князем Ярополком и его братьями, – предложил он.

Рокошу поддержали Пётр Ильин, Кашка и Семён Путятич. Ивор тоже был согласен со словами опытного северского боярина.

Снова заговорил Всеволод-Кирилл.

– Грамоту отошлём Ярополку. И предложим… – Он сделал многозначительную паузу, после чего продолжил: – Первое: пусть выведет из Переяславля князя Юрия. Не место ему здесь. Убирался бы в свой Суздаль.

Оба Мстиславича шумно поддержали Всеволода-Кирилла.

– Второе, – продолжил старший Ольгович. – Сыновей Мстислава следует наделить волостями. И третье: чтоб воротил нам с братьями Посемье.

– На енто Ярополк не пойдёт! – коротко отрезал Пётр Ильин.

– Может, и нет. Но сказать об этом надо. Пусть знает, чего мы от него добиваемся, – заявил Всеволод-Кирилл.

– А половцы? Как с ними быть? – спросил осторожно Ивор. – Бесчинствуют они в сёлах.

– Половцев отпускать рано. Неведомо, чем переговоры с Ярополком закончатся, – веско изрёк старший Ольгович.

Совет на том был окончен.

Пили лёгкое греческое вино, пировали в шатре до поздней ночи. Ивор почти ничего не пил, смутно было у него на душе. Вот отец его, воевода Дмитр, много лет воевал с половцами, не одному хану срубил голову, а он, выходит, вместе с этими же половцами разоряет теперь Русские земли. И не поймёшь, кто тут прав, кто виноват! Ольговичи одно рекут: Ярополк-де первым которовать начал! Да только какая в том разница, если гибнут и страдают от княжьих крамол совершенно невинные люди!

Всеволод-Кирилл, как замечал Ивор, тоже почти не пил. Уже ночь ноябрьская вступила в свои права, звёзды зажглись в высоком небе, когда поманил он Ивора дланью.

– Пойдём-ка, боярин, выйдем. – Князь поднялся и велел сыну Дмитра следовать за собой.

Было холодно, задувал со стороны Днепра свирепый ветер. Кружили в воздухе первые снежинки – вестницы скорой зимы. Всеволод-Кирилл спрятал холодеющие ладони в долгие рукава кафтана.

Князь и боярин постояли немного возле разломанных городецких ворот. Ярко светил в небесной выси узкий серп нарождающегося месяца.

– Ты думаешь, мне это по нраву: половцы, разорение, сгоревшие дома, разрушенные крепости?! – По круглому лицу Ольговича пробежала лёгкая усмешка. – Игорю с Глебкой – да, им всё равно. Я же… я княжить хочу. Как дед, как прадед. И чтоб мир был, и чтоб законы исполнялись, и чтоб уважали нас, Русь нашу все соседи! Был Мономах – да! Мстислав – тоже! Умели они всю землю Русскую в крепких дланях держать. А что Ярополк?! Или Юрий?! Первый родных братьев утихомирить не может, второму – лишь бы кусок из чужого рта вырвать! Вот потому и приходится и половцев звать, и крепости штурмом брать. Иначе можно и того, что имеешь, лишиться. Верна поговорка русская. С волками жить – по-волчьи выть!

Замолчал Всеволод-Кирилл. Может, и пожалел, что вот так открыл душу перед сыном Дмитра. Но нужно было ему сейчас сказать это, для себя самого нужно! И не для оправдания лихих жестоких дел, которые уже случились или которые случатся в недалёком будущем, а для понимания, ради чего, зачем всё это творится.

Ивор, разумея, что должен что-то ответить, коротко вымолвил:

– Оно тако, княже.

На том они расстались. Ольгович возвратился в свой шатёр, Ивор же направил стопы к себе в вежу в дальнем конце их стана.

Тихая ночь стояла над Днепром, только изредка перекликались между собой стражи. На душе у молодого боярина было муторно. Понимал он княжьи помыслы, но не принимал того, как достигали властители своих целей. Впрочем, Всеволод-Кирилл был не худшим из правителей на Русской земле.

…После череды переговоров заключили князья между собой соглашение. Юрия Суздальского свёл Ярополк с Переяславля, передав сей город младшему его брату Андрею. Изяславу же Мстиславичу с братом передавалось во владение Владимиро-Волынское княжество. Юрий, впрочем, потеряв Переяславль, сохранил за собой ряд городов в Южной Руси, и прежде всего – Остёрский Городец, важную крепость, так и не давшуюся Всеволоду-Кириллу и его союзникам.

Довольные Мстиславичи отправились на Волынь, тогда как Ольговичи остались явно неудовлетворёнными результатами переговоров. Посемье и Курск Ярополк отказался им возвращать. После недолгого перерыва возобновились на юге Руси ратные действия.

Собирался Андроник Педиадит посылать сватов к Ивору, просить для себя руки Евфимии, думал о женитьбе на Добране и сам Ивор, да новая война порушила все планы и намерения молодых людей. Опять громыхало оружие, лязгали брони дощатые и кольчатые, развевались на ветру перья на булатных шишаках и шеломах.

Лето стояло над Русью, жара царила на улочках больших и малых городов, горячие струи степных ветров жгли лица, как только стоило выехать на бескрайний ковыльный простор. И выступили опять дружины черниговская и северская на владения Мономашичей, переправились через Выстрь, быстрым намётом, на добрых лошадях понеслись в сторону Переяславля. Везли следом за конницей гигантские туры, онагры[205], пороки. Готовились ратники Ольговичей к осаде города на Трубеже.

Мстиславичи, как только получили Волынь, отстали от союза со Всеволодом-Кириллом и его братьями, и теперь остались четверо сыновей Олега против троих сыновей Мономаха – Ярополка, Юрия и Андрея. Сорок лет назад воевали жестоко за власть их отцы, и тогда же половцы Боняка и Шарукана пустошили Русскую землю. Ныне сын Шарукана, хан Атрак, привёл под Переяславль свои орды, здесь же был и старый хан Бора, мечтающий отплатить князю Ярополку за разгром под Полкостенем. Страшным, отталкивающим было лицо хана, испещрённое морщинами, с изъеденными трахомой глазами. Говоря, Бора без конца плевался сквозь зубы, чем вызывал отвращение даже у Глеба и Святослава Ольговичей, не говоря уже о боярах и дружинниках.

Всеволод-Кирилл и Игорь, наоборот, вели себя с этим ханом сдержанно и во время советов улыбались ему. Оно было понятно, Бора – важный союзник Ольговичей, у него теперь набрана сильная рать, а кроме того, он – близкий родич супруги Игоря, княгини Арсланбики.

Сия княгиня тоже рвалась в бой, но Всеволод-Кирилл и Игорь её не пустили.

– Оставайся покуда в Чернигове. Пригляди за ратниками на стенах. Мало ли что? Вдруг какой ворог объявится, – сказал ей перед выступлением в поход старший Ольгович.

В Чернигове же, под надёжной защитой крепостных стен, осталась и Агафья с детьми. Святослава, хоть и исполнилось уже юноше осьмнадцать лет, отец с собой не взял.

– Один ты у меня. Были б ещё сыны, подумал бы, – объяснил он жене и сыну своё решение.

В начале августа черниговцы и северяне обступили Переяславль.

Прочные кирпичные стены выдержали первые удары обитых железом пороков. Наступали осаждающие с двух сторон – и со стороны Княжеских ворот, и со стороны Епископских. Только здесь, у ворот, и находил Всеволод-Кирилл у Переяславля слабые места. Хотя не такие уж и слабые, наверное. Но прорваться в город можно было, пожалуй, лишь здесь.

Сверху на черниговцев лился пахучий смоляной вар. Раз за разом приступ захлёбывался, отступали они от стен, потом снова упрямо шли вперёд, снова откатывались назад. Часть ратников князья посадили на ладьи возле пристани на Трубеже, стрельцы с ладей вели беспрерывный обстрел Епископских ворот.

Немало убитых было с обеих сторон.

Ивор в бою почти не участвовал. Всеволод-Кирилл с Игорем отправили его с небольшим отрядом выше по Днепру следить, не появятся ли где киевские рати.

На третий день осады прискакал к Ивору гонец из Киева, от епископа Григория. Давний доброхот Ольговичей велел передать, что троица Мономаховичей совокупила силы и двинулась в сторону Переяславля.

Опять был наскоро созванный совет. Князья и бояре решали, как им теперь поступить.

– Осада Переяславля – дело долгое. Не успеть нам управиться до прихода Мономашичей, – говорил сын Петра Ильина Павел. Сам старый сотник уже в походе не участвовал – сказывались годы и болезни. Зато Павел был одним из первых на совете у Всеволода-Кирилла и его братьев. Помнили все Ольговичи заслуги его отца и сына потому тоже уважали.

«Кабы и Ярополк такожде моего отца помнил и почитал. А он… даже на похороны не явился», – с досадой подумал Ивор.

– Верно, – поддержал сына Петра Всеволод-Кирилл. – Придётся нам осаду снять.

– Встретим ворогов в чистом поле! – предложил Игорь. – А тамо как Бог положит.

– Правильно говоришь, бачка, – согласно закивал старый хан Бора.

Печенег Сулду хоть и ненавидел половца, но сдерживал себя и также согласился с этим мнением.

– Отойдём к истокам Супоя. Там развернём дружины, дадим Ярополку с Юрьем бой! – Игорь стиснул в руке эфес сабли.

Всеволод-Кирилл и остальные Ольговичи приняли его предложение.

Черниговцы и северяне быстро снялись с места, покинули окрестности Переяславля и двинулись на северо-восток, к берегам узенького Супоя – одного из многочисленных притоков могучего Днепра. Именно там суждено было разыграться главному сражению этой междоусобной войны.

Князь Ярополк ещё сомневался, он долго не решался выступить против Ольговичей, всё думал послать к ним своих бояр с мирными предложениями. Убедил его киевский тысяцкий Давид Ярунович. На совете в палатах столичного дворца выразил он общее мнение старших дружинников и градских старцев.

– Да ты, княже, не робей! Побьём мы сих коромольников. Так им дадим по зубам, что надолго запомнят! Сколько раз бивали сию сволочь, прихвостней половецких!

Вторил Яруновичу князь Юрий.

– Надоть крепко сих псов проучить! – кричал он громовым голосом на том совете.

– Погоним их и в хвост и в гриву! – вещал переяславский воевода Лазарь.

Против похода выступил лишь Василий Бор. Сказал он так:

– Сильную рать собрали Ольговичи. И столь просто с ими не сладить. Лучше бы, князи, помириться вам. От усобицы одни токмо простые люди русские пострадают.

– Ты, верно, испужался, Василий, в темнице у Всеволода-Кирилла посидев! – с противной издевательской усмешкой тотчас возразил ему Давид Ярунович.

Вспыхнул Василий Бор, метнул на обидчика гневный взгляд, но сдержался, смолчал.

– Коли ратиться не хощешь, шёл бы отсель! Без тебя управимся! – прикрикнул на него князь Юрий.

– Что ж, уйду, раз тако, – глянул Василий Бор на молчавшего, мучающегося в сомнениях Ярополка, скривил презрительно уста и покинул палату.

«Ивор был прав», – подумал воевода, взбираясь возле ворот княжеского двора на своего могучего скакуна. Направился он в сторону Смоленска, в своё село на Днепре.

Меж тем Ярунович и Юрий «смяли ум» Ярополка. Решил великий князь идти воевать. Наскоро собраны были дружины и ополчение. Понеслись киевские ратники на Днепровское Левобережье.

…Княгиня Елена после рождения ребёнка в державные дела вникала реже, а уж о том, чтоб с оружием в руках идти в бой, как не раз бывало раньше, и вовсе речь не шла. Одно понимала: права была старая аланская ворожея, предсказавшая, что будет у неё «один враг». И право было её сердце-вещун, подсказавшее, что врагом этим окажется Всеволод-Кирилл.

«Он хитрый, Кир. Опасно иметь его врагом. Может, воевода Василий был прав. Надо было мириться. Но нет. Как могли они половцев навести на Русь! Вороги – они вороги и есь! А я сына должна беречь, сына растить! Пусть мужи сами разбираются. Верно, Юрий-то и прав!»

Так рассуждала ещё довольно молодая, не так давно ставшая матерью женщина. Сомневалась, вспоминая ласковые взгляды старшего Ольговича, но отбрасывала сомнения прочь, повторяя про себя:

«Он хитрый! Облукавит любого!»

Вместе с воинством киевским отправлялся на битву юный, девятнадцатилетний Василько Маринич, племянник Ярополка, сын его сестры Марицы. Некогда была Марица замужем за ромейским патрицием Леоном Диогеном. Соперничал Леон с базилевсом Алексеем Комнином, мечтал с помощью Мономаха взойти на царьградский престол или, в худшем случае, стать правителем пограничных областей в Подунавье. Но во время войны попал Леон в плен и был злодейски ослеплён по приказу Комнина. Однако и слепого его приняла Марица, родила сына. Получил Диоген от тестя в держание городок Воинь на реке Суле, на границе со степью. Выдержал Воинь не одну половецкую осаду и ни разу не сдался врагу. Потом была ещё одна война с ромеями, и Леон погиб. Осталась дочь Мономаха вдовой. Редко появлялась она в Киеве, но вот теперь приехала к Елене и отправила подросшего сына на битву. Василий, несмотря на молодость, уже отличился в схватках с половцами. Высокий, стройный, улыбчивый, с гривой чёрных кудрявых волос – таким запомнила его княгиня Елена.

…Было утро 8 августа лета 1135-го от Рождества Христова. Медленно нёс свои воды Супой – небольшая неприметная речка, каких в тех краях очень много. Журчала вода. Но вот тишина сих мест была нарушена – пронеслась, вспенив и замутив воду и будоража песчаное дно, лихая конница.

Расположились на приречных холмах черниговские ратники, а вскоре на другом, противоположном берегу замелькали стяги, шеломы и доспехи киевского войска.

Ярополк, как всегда во время сечи, решил действовать быстро и решительно. Смело вклинились дружины Мономашичей в центр черниговской рати, стали наседать. Под натиском их первыми, как не раз случалось, не выдержали половцы Боры и Атрака. Бросились они в бег, оборачиваясь и пуская на ходу в преследователей стрелы. Непонятно было, то ли заманивают они киевское воинство в засаду, то ли в самом деле покидают поле сражения. Тысяцкий Давид Ярунович во главе части дружин понёсся за погаными следом. Остальные же рати Ярополка, встретив решительное сопротивление черниговцев, остались на месте. Сеча выдалась жестокой и яростной. Только и свистели стрелы и сулицы, ломались копья, звенели мечи и сабли. Давно не случалось на Русской земле столь ожесточённого сражения.

Всеволод-Кирилл верхом на вороном аргамаке наблюдал за битвой с высокого холма. Длани его стискивали конские поводья и почернели от ремней. Шишак на голове князя украшало золочёное изображение святого Кирилла с воздетыми вверх в молитве руками. Рядом с князем находились его гридни, а также скорые гонцы, которых он то и дело отсылал к воеводам и братьям, находившимся в гуще сражающихся. Вот загудела по его приказу боевая труба. В тот же миг из-за холмов с громким кличем выскочил засадный полк с младшим братом Святославом и ударил ратникам Ярополка в правое крыло.

Удар этот решил исход сражения. Юрий с Андреем бросились бежать с остатками своих дружин с поля боя, Ярополк же, окружённый лучшими воинами, ещё продержался около получаса и в конце концов, с трудом выбравшись из окружения, унёсся на свежем, поданном гриднем скакуне вослед братьям.

Всеволод-Кирилл, пустив аргамака рысью, подъехал к месту битвы.

– Поднимите стяг Ярополков! – повелел он своим дружинникам. – И поставьте тут. Воротится тысяцкий, подумает, что киевская рать здесь стоит.

Знамя с крылатым архангелом на небесно-голубом фоне взвилось ввысь. Хитрость Ольговича удалась. Возвращаясь после погони за ушедшими в степь половцами, Давид Ярунович подъехал к месту сражения, полагая, что здесь стоят ратники Ярополка. Тотчас его арканом сбросили с седла и принялись вязать. Молодой Василий Маринич поспешил было на помощь тысяцкому, но две метко выпущенные кем-то из людей Святослава Ольговича стрелы вонзились ему в грудь, пробив кольчугу. Замертво рухнул юный сын Леона Диогена в сухую степную траву.

После битвы Всеволод-Кирилл долго стоял над его телом. Слёзы катились у него из глаз. Вспомнил он давнюю сечу под Муромом и такое же безжизненное тело сына Мономаха Изяслава.

«Ему тоже было девятнадцать. Жаль, вельми жаль! Зачем и тот и этот теперь ввязались в битву?! Вот так погибнуть на заре жизни, ничего не успев в ней совершить?! Глупо и горестно!»

Тело Василька Маринича увезли к матери в Киев, взятых же в плен Давида Яруновича, старого переяславского посадника Станислава и нескольких других старших киевских дружинников увезли на телегах под охраной отряда гридней и отроков в Чернигов.

Так полной победой Ольговичей завершилась сеча на берегах Супоя.

Ивор находился в засадном полку вместе с Андроником Педиадитом и Павлом. Когда вынеслись они на поле брани, то почти не испытали сопротивления. Сразу как-то поддалась, отпрянула прочь вражья рать. Гнались они следом за отступающими несколько вёрст, почти достигли Переяславля, но затем по приказу назначенного старшим в засадный полк боярина Кашки повернули назад.

На душе у Ивора было и радостно немного от одержанной победы, но и горечь оставалась, думалось:

«Что же мы, русские люди, тузим друг дружку?! Ужель мирно жить не можем?!»

На вопросы эти у сына воеводы Дмитра ответов не было.

Прижимая к груди рыдающую Марицу, княгиня Елена сама не выдержала, всхлипнула и пролила слезу. На душе было жутко, горько. И чем могла она сейчас утешить потерявшую единственного сына мать?! Гладила Марицу по густым волосам, в один день превратившимся из каштановых в седые, говорила слова поддержки, прекрасно понимая их тщетность и пустоту. Отчаяние владело аланкой, судорожно воздевала она вверх широкие рукава обшитой золотыми нитями белоснежной свиты, обнимала несчастную сестру своего супруга, кусала до боли уста, сдерживалась, боялась расплакаться.

Гроб с телом юного Василька поместили в приделе церкви Выдубичского загородного монастыря. Иеромонах в чёрных одеждах читал заупокойную молитву. Князья Ярополк, Юрий и Андрей, все трое в траурных одеяниях, стояли, виновато опустив головы.

После похорон Елена, сменив горечь и сострадание на недовольство и гнев, в палате дворца отчитала Ярополка:

– Как могли вы вьюношу сего бросить и бежать с поля бранного?! Ить ты ратоборец опытный, не раз и с погаными бился, и с иными врагами!

Взмахивала Елена в исступлении руками, и, словно крылья чёрного ворона, разлетались в стороны рукава её верхнего платья. Ярополк, бледный, угрюмо отводящий в сторону взор, оправдывался, как нашкодивший школяр:

– Смешалось всё во время сечи. Давыдка Ярунович, он сглупил! Ринул за половцами в погоню, не послушал меня. Ну и Василько с им вместях! А Кир тем часом засадный полк супротив нас бросил! Вот тако и вышло.

Княгиня гневалась, раздувала от негодования трепетные ноздри, и от этого казалась ещё прекрасней, ещё очаровательней.

– Всё одно! Стратилат ты и не должен был попускать, чтоб Ярунович за тебя всё решал! – говорила она запальчиво.

Ярополк молчал, нечего было ему возразить на слова супруги. А Елена добавила, подлила масла в огонь:

– Это всё твой Дюргий! Он виноват! Он нас с Киром и братьями его поссорил! Возжаждал волостей и тебя соблазнил! Неможно было тако поступать!

Видя, что Ярополк по-прежнему молчит, не зная, что ей ответить, выскочила Елена из палаты, метнулась стремглав в бабинец.

У себя в покое застала она Марицу. Сестра Ярополка вытерла слёзы и сидела на лавке сгорбившись, исполненная безмолвной скорби. Чёрный плат закрывал седые волосы.

Увидев Елену, Марица промолвила:

– Похоронила сына, топерича одна у меня дорога – в монастырь. Приму постриг в обители Святого Андрея. Стану доживать там век свой. Нет для меня иного пути. Ничего здесь, в миру, не осталось.

Снова обняла сердобольная Елена скорбящую женщину, прижала к себе, шепнула:

– Мы тебя не бросим. Чем сумеем, поможем.

Оставив Марицу, проследовала княгиня в детскую, подхватила на руки выбежавшего навстречу матери трехлетнего Василька.

– Мамо! Мамо! – радуясь её приходу, воскликнул малыш.

«Какая же судьба постигнет тебя, сын? – подумала Елена. – Не дай Бог тебе, как тёзке твоему, пасть в чистом поле! Господи, о чём мыслю! Нет, ни за что не допущу! Не будет такого!»

Аланка набожно перекрестилась. Огладила она сына по иссиня-чёрным густым волосам, обратила внимание на такого же цвета глаза малыша, улыбнулась ему.

Сын – главная радость, главная забота и главная надежда её. Не хотелось сейчас вспоминать о свершённом грехе, но мысли о том никак Елену не отпускали. Поиграв немного с Васильком, возвратилась она в свой покой. Марицы там уже не было.

Опять овладел пылкой аланкой гнев. Кликнула она челядинку, велела принести перо, чернила и пергамент. Писала грамоту Всеволоду-Кириллу, выводила уставные строки, и письмо это наполнено было злостью и обвинениями черниговскому князю.

«Коромольник ты и твои братья!.. Убивцы!.. Губители невинных душ!» – Такими словами клеймила княгиня Елена Ольговичей.

Грамоту эту спустя несколько дней доставили в Чернигов двое преданных княгине аланов.

…Читал Всеволод-Кирилл послание Елены и лишь улыбался. Не было в душе у него ни капли ненависти. Как и раньше, восхищался он прекрасной аланкой, и слова её, острые, резкие, только ещё сильней заставляли стучать его влюблённое сердце.

«Боже, Боже! Почему так?! Почему она не моя?! Разве этот Ярополк, простой недалёкий вояка, её достоин?! – стучало в голове. – Как же несправедливо устроен наш мир!»

Мечтал Всеволод-Кирилл увидеть её, пусть хоть на одно мгновение, хоть единым глазком! Он любовался бы ею – и её гневом, и её резкостью, и наполненные жгучей ненавистью слова её воспринимал бы как поцелуи.

Кавказцев, привёзших грамоту, задержал в Чернигове на некоторое время, стал писать ответ.

«…Неповинен аз, милая княгиня, ни в гибели сына Марицы, ни в том, что рассорились мы с супругом твоим! Виной всему – упрямство великое князя Ярополка, а также властолюбие и алчность брата его Юрия! Вот кто истинный виновник случившейся беды! Знаю: считаешь ты меня врагом! Да только не враг я вовсе тебе, несравненная Елена…»

Долго размышлял Всеволод-Кирилл, стоит ли доверять листу харатьи сокровенное. Решился всё-таки, начертал:

«Скрывать более не стану. Люба ты мне, княгиня Елена. Развела нас Божья воля. Может, оно и правильно. У тебя муж, у меня супруга, у нас у обоих сыны. Но ведай: одна ты в сердце моём, прекрасноликая…»

– Грамоту зашей в кафтан. Никто, кроме княгини Елены, не должен её прочитать! – приказал князь одному из кавказцев. – И скачи в Киев. Отдашь моё послание княгине в руки!

…Со вниманием вчитывалась Елена в аккуратные буквицы, выведенные старательной рукой старшего Ольговича. Видела она, конечно, ловила не раз выразительные взгляды Всеволода-Кирилла, но не думала никак, что напишет он такое… Но нет, нет, всё это – неправда!

«Лицемер экий!» – наморщила презрительно Елена хорошенький носик и бросила грамоту гореть в муравленую печь.

Не верила она слащавым словесам старшего Ольговича.

В новенькой Глебо-Борисовской церкви, созданной рачением покойного князя Давида Святославича, состоялось венчание ромейского спафарокандидата Андроника Педиадита и сестры боярина Ивора Евфимии.

Невеста, светловолосая сероглазая северянка, сияла красотой и в торжественные мгновения едва удерживалась от улыбки и смеха.

Двадцать пять лет было Евфимии, и замуж она выходила во второй уже раз, но казалась сестра Ивора совсем юной девушкой, едва переступившей порог отрочества. Трудности и беды её – побои пьяного мужа, выкидыш, скитание по чужим людям – остались в прошлом, но словно и не было тех тяжких лет. Наслаждалась Евфимия и молодостью цветущей своей, и любовью жениха, и солнечным теплом ранней русской осени.

Струился багряный шёлк. Очарованный прелестью и лёгким нравом невесты, с трудом сдерживал Андроник свою радость.

Прослезилась, благословляя молодых, мать Евфимии, боярыня Ольга Славомировна. Ивор заключил в объятия и дружески хлопнул Андроника по плечу. Густые курчавые волосы ромея скрывали его обезображенное ухо. Он снял на время свадьбы перехватывающую волосы повязку и тоже, как и Евфимия, выглядел совсем юным.

После был пир на подворье хором старого сотника Петра Ильина. Текли рекой меды, ол, вина греческие и фряжские[206], говорились здравицы.

Андроник и Евфимия давно решили, что сразу после свадьбы сядут на торговую ладью и поплывут по Днепру в далёкую Тмутаракань. Неспокойно стало на Руси в последние лета, а хотелось им обоим мира и тишины.

Пир окончился поздним вечером. Когда, проводив гостей, расположились Андроник и Ивор вдвоём на гульбище Петрова терема, говорил ромей своему другу:

– Чует сердце моё. Тяжкое время наступает на Русской земле. Получил наследство, хочу уехать. В Тмутаракани, полагаю, будет чем заняться. Да и сестра твоя того же желает.

– Что ж, друже! Хоть и горько мне с тобой расставаться, но думаю, верно ты порешил, – согласился с ним Ивор. – Я вот, знаешь ли, тоже хощу многое в жизни своей переменить. Нет у меня охоты в усобицах княжеских да в склоках боярских кровь проливать. Уйду со службы. Дом куплю в Дебрянске, материны хоромы в Киеве продам.

– А Добрана? С нею как?

– С Добраной жить буду. По сердцу мне сия девица. Вот и мать жениться на ней советует. Верно, твоему примеру последую. Токмо шума, славословий не хощу. В тихой сельской церквушке повенчаюсь. Но то покуда не к спеху.

Помолчали друзья, глядя, как угасает на западе дневное светило. Алая заря разливалась по небосклону, отражаясь на свинцовых куполах черниговских храмов. Тишина царила вокруг, но была она обманчива. Слышали словно оба молодца звон сабель и свист стрел. Разумели: ратное время наступает на Руси.

…Ладья умчала Андроника и Евфимию по быстротекущим днепровским водам. Евфимия, в тёплой суконной свите и узорчатом убрусе[207] на голове, стояла на корме и долго-долго махала рукой брату, сестре и матери. Андроник, широко расставив ноги, стоял за спиной супруги и с грустью смотрел вдаль. Скупая слезинка покатилась по его щеке, утонув в кольцах бороды. Расставался ромей с Русью, с частью своей жизни.

…Проводив в дальнюю дорогу младшую дочь, боярыня Ольга объявила Ивору и Татьяне:

– Вот, чада мои. Всё, что могла, содеяла я для вас. Порешила топерича уйти из мира. Постриг приму. Пора настала о душе подумать, во грехах покаяться. Ну и о вас, дети, молиться стану. Просить слёзно буду Господа, чтоб охранил вас от всякого зла, от бед и горестей.

Напрасно пытался Ивор отговорить мать. Твёрдо намерена была вдова воеводы Дмитра уйти в монахини.

Той же осенью переступила она порог одного из женских монастырей в стольном Киеве.

Оглянулась, благословила на прощанье сына и поспешно скрылась за широкими вратами обители.

Ивор, не выдержав, разрыдался. Ощущение было такое, что не провожал, а хоронил он свою родительницу.

Но надо было ему жить дальше и заниматься обычными повседневными делами. По первому снегу отправился сын Дмитра в Дебрянск.

Переговоры между противоборствующими сторонами затянулись до глубокой осени. Несмотря на жестокое поражение на берегах Супоя, воинской силы у Ярополка и его братьев оставалось значительно больше, чем у Всеволода-Кирилла. Потому вёл себя покуда черниговский владетель осторожно. Настаивал на одном: на возвращении Посемья.

Жухлый лист кружил над землёй в чистом холодном воздухе. Было сухо, хоть и ходили по небу мрачные серые тучи. Стаи птиц летели в неведомые полуденные края.

Издревле в такое время князья с дружинами отправлялись на полюдье, объезжали подвластные сёла и деревни, подолгу останавливались в укреплённых погостах[208], куда тиуны и волостели свозили собранную дань.

Выехала в свои владения и княгиня Елена Аланская. С собой взяла она малый отряд гридней, полагая, что никакая опасность ей не грозит. Ратей не было, Ярополк и Всеволод-Кирилл пересылались гонцами.

По широкому шляху быстрым намётом мчались сытые резвые кони. Вообще, аланка любила скорую езду. То и дело, вонзая бодни в бока своего вороного аргамака, вырывалась она вперёд, неслась галопом, вся пребывая в восторге от бешеной скачки.

Ветер свистел в ушах, мелькали по сторонам дороги холмы и рощи дубовые.

Большой отряд вершников в аварских шеломах и войлочных тегиляях внезапно выскочил из-за высокого холма с левой стороны. Не сообразила сразу княгиня, кто это такие и что им надо, как окружили её верховые со всех сторон. Заржали громко лошади, взвился в воздухе волосяной аркан.

Увернулась Елена от тугой петли, резко поворотила коня, выхватила из ножен на поясе острую саблю.

– Кто вы?! Что надобно?! – крикнула она гневно. – Как смеете княгине киевской путь заступать?!

Загалдели нападавшие хриплыми гортанными голосами, зазвучала немного знакомая княгине тюркская речь.

«Половцы! – обожгла Елену тревожная мысль. – Ентим что! Схватят, уведут в полон! Тогда и сына своего я больше не увижу! Что остаётся?! Где мои гридни?! Куда запропастились?! Видно, далеко я оторвалась. И что теперь?! Буду сражаться!»

Не боялась никого и ничего смелая женщина. Ближнего степняка с арканом в руках рубанула ловко ударом сабли. С глухим стоном свалился половец наземь. Но в следующие мгновения двое других бросились на Елену, ещё один, спешившись, ухватил за повод её вороного.

Вырвали из женской руки саблю, стащили отчаянно сопротивляющуюся аланку с седла.

– Вяжите её! Да побыстрей! – раздался громкий окрик по-русски.

Внезапно узрела Елена перед собой злорадно усмехающегося Глеба Ольговича, а возле него отвратительную рожу хана Боры.

– Добро пожаловать в гости, дорогая княгинюшка! – с издёвкой возгласил Глеб.

– Карошо, карошо, бачка! – Заливался противным каркающим смехом Бора.

– Да как вы смеете?! Вы! – вскричала возмущённо Елена. – На меня, на жёнку слабую, целой ратью налетели! Где честь ваша воинская?!

Привыкла княгиня, что в родной её Алании к женщине всегда относились с уважением. Иной раз, сбросив с головы плат, женщина останавливала готовых убить друг друга в жаркой схватке горячих джигитов. И женщину слушались, при ней смолкали споры, прекращались грубые речи и бряцанье оружия.

А эти?! С глубочайшим презрением жгла взглядом чёрных своих очей Елена обоих – и Глеба, и Бору! Вот они – воистину вороги, без чести и совести! А тот, который в грамоте в любви ей признавался?! Он средь них – самый главный, старший! Может, по его повелению и учинили нынешнее нападение! И соузничков сыскал – половцев! Ентот Бора! Фу, какой он мерзкий!

Княгиня брезгливо поморщилась.

– Отвезём тебя, свойственница наша дорогая, красавица и умница, в Чернигов! Побудешь у нас в гостях. Супруг твой, может, посговорчивей станет! А то упирается, не хочет вотчины наши в Посемье возвращать! – объявил пленнице Глеб.

– Верно говоришь, бачка! – снова противно смеялся Бора.

Елену связали волосяными верёвками, посадили на крытую соломой телегу, повезли на полночь, в сторону Десны.

Княгиня вырывалась, норовила высвободиться, отчаянно сопротивлялась, кричала, звала на помощь, но вскоре поняла, что это бессмысленно.

Быстро покатилась телега по полю, скрипели колёса, шуршала сухая трава, ржали лошади.

– Ты с ума спятил! – набросился на Глеба Всеволод-Кирилл, как только обрадованный младший брат с лукавой улыбкой оповестил его о важной добыче.

– А что?! Пущай топерича Ярополк отдаёт нам Курск и Посемье! То и будет за княгиню Елену выкуп, – поддержал Глеба бывший тут же Игорь.

Согласился с сим и Святослав.

– Дураки вы совсем у меня, что ли?! – всплеснул возмущённо руками Всеволод-Кирилл. – Да Ярополк и Юрий из-за княгини немедля ратью на нас пойдут. А это опять разорённые сёла, разбитые пороками стены городские, пожары, смерть! Такого хотите?!

Неожиданно поддержал Всеволода-Кирилла бывший тут же на совете хан Бора.

– Плёхо, плёхо сделали! Вернуть нада канагиню! – сокрушённо закачал он головой. – Скажи, каназ, когда ехать! Сам я её в Киев отвезу! Не вернём – война, смерть! Каназ Ярополк – сильный!

Боялся хан, что станет мстить киевский князь за нынешнее неправедное дело и разорит ближние половецкие кочевья. Такое бывало уже не раз.

– Да кто и когда из-за бабы войну начинал?! – стал возражать Глеб. – Николи такого не бывало на Руси. Прадед наш, князь Ярослав, в темнице сгноил дочь польского короля, коя замужем за врагом еговым Окаянным Святополком была, и ничего!

– Ранее не было такого, зато теперь будет! – резко оборвал его Всеволод-Кирилл. – И прадеда нечего тут поминать! Другой век был, другая жизнь! Сгноил он несчастную Болеславну в темнице, да! Но тем самым рассорил Окаянного с польским королём. Увёл король рати свои назад в Польшу, и прадед наш тогда Святополка одолел! У нас сейчас всё иначе. В общем, так! – заключил он. – Княгиню развяжите и немедля ко мне доставьте. Да, и почёт, и уваженье ей окажите. А сами ступайте. С глазу на глаз я с нею потолковать должен. Исправлять придётся, Глебка, содеянное тобою.

…Елена вошла в главную палату черниговского терема Ольговичей, гордо неся голову. Поверх дорожного платья её, перетянутого тонким ремнём, алело шитое узорочьем корзно. На парчовой шапочке горел в свете свечей крупный изумруд, руки обтягивали кожаные перщатые рукавицы чёрного цвета с вкраплениями белого жемчуга.

«Хоть не обобрали её Глебка с половцами, и то хорошо», – успел подумать Всеволод-Кирилл, прежде чем получил хлёсткий удар по щеке.

– Сказывай, ворог: ты всё енто учинил?! – вскричала возмущённая до глубины души женщина. – По твоей указке содеяно?! Признавайся живо! До какой же низости дойти надобно, в какую пропасть пасть, чтоб такое сотворить!

Чёрные жгучие глаза метали молнии.

Не зная, что ответить разъярённой аланке и по-прежнему восхищаясь ею, Всеволод-Кирилл уклонился от второго удара и ухватил Елену за руку. Покатилась по дощатому полу оторванная с княгининой перчатки крупная жемчужина.

– Я здесь ни при чём, – понимая бесполезность оправданий, спокойным голосом промолвил князь, глядя в извергающие гнев глаза аланки. – Не ведал ничего. Своей волей Глебка с ханом Борой лиходейство это сотворили.

– Пусти! Ворог! – Елена вырвала руку из его цепких дланей. – Не верую тебе нисколь! И грамоте той такожде не верую! Лжа! Заманить ты меня к себе умыслил! Сперва умасливал словесами ласковыми, в любви клялся, а после, уразумев, что не вышла твоя затея, повелел схватить меня и в Чернигов привезти! Всей Руси ведомы твои лукавства!

Обтянутый перчаткой кулачок ударил Ольговича в грудь.

– Полно тебе гневаться, краса. Сказал же – не знал. Что лукав аз, так без хитрости и обмана в нашем грешном мире не прожить. Но как в письме том правду я писал, так и сейчас ни слова единого ложного тебе не молвил. В том на кресте святом поклясться готов! Ты села бы на скамью, успокоилась. Я тебя освободить приказал, отругал Глебку за выходку разбойничью. Он заложницей, аманаткой тебя, голубица, сделать хотел, чтоб супруг твой Посемье нам вернул. Да я ему не позволил то сотворить. Ты же… ты можешь ехать в Киев. Никто тебя здесь, у меня, не задержит. А тем более силой… И никакого выкупа за тебя мне не надо.

Всеволод-Кирилл попытался усадить Елену на скамью. Аланка ловко увернулась, снова стукнула его в грудь, затем всё-таки села, подобрав подол долгого платья, сурово сдвинула тонкие чёрные брови и наморщила в раздумье чело.

– Отпустишь, сказываешь? – В голосе женщины зазвучало глубокое сомнение.

– Да. Хан Бора тебя проводит. Хочет тем самым искупить свою вину перед тобой.

Елена презрительно фыркнула.

– Хан твой мерзок и грязен! Не хочу его видеть! Фу!

– Ну, тогда мои кмети тебя сопроводят. Уж они не настолько грязны, трахомой не страдают. – Всеволод-Кирилл впервые за время их разговора изобразил на лице некое подобие улыбки.

– Вели тотчас возок подать! – властно изрекла Елена.

– Велю, ежели настаивать будешь. Только вечер уже. Может, утра дождёшься? – предложил Ольгович. – Челядинок позову, переоденут тебя, спать уложат. Гридня у дверей поставлю, чтоб не потревожил тебя никто. Да, и со Звениславой, крестницей своей, повидаешься.

Он попытался приблизиться к аланке, сесть рядом с ней на скамью.

– Не смей подходить! – отодвинулась от него Елена.

Внезапно она нагнулась быстро, по-кошачьи, и выхватила из-за голенища сапога острый кривой нож.

– Токмо попробуй силою взять! Заколю! Длань у меня твёрдая, не дрогнет! На Кавказе выросла!

– Ты бы хоть рукавицы сняла, что ли. А то сидишь тут…

– Не буду. Бить тебя в них удобней!

– Полно гневаться. – Всеволод-Кирилл отошёл немного в сторону, прикусил губу.

Не представлял он покуда, как убедить Елену в чистоте и искренности своих слов и намерений. Приложился к нательному крестику, поклялся, что не обманывает её. Потом, помолчав немного, сказал так:

– В наших спорах с твоим супругом о столах княжеских и землях ты ни при чём. Расти сына, управляйся в волостях своих. Одно ведай: люба ты мне, кумушка!

Протестуя, решительно замотала в ответ Елена головой.

– Всё едино не верю тебе, Кир. Ведаю, как клянутся у вас на Руси князья, а потом целованье крестное преступают. Думаю, просто испугался ты князя Ярополка и его братьев. Боишься потерять стол свой. Уразумел, что далеко зашёл, перегнул палку.

– Да нет же! – не зная, как её убедить, всплеснул Всеволод-Кирилл руками.

– Вели возок закладывать. Заночую в Моравийске или в Лутаве. У тебя в хоромах оставаться не хочу, – заявила Елена, решительно поднимаясь со скамьи.

Лязгнули бодни на сапогах.

– Зря ты так, – только и сказал ей в ответ старший Ольгович.

Кликнул он холопку, приказал привести восьмилетнюю Звениславу. Елена обняла и расцеловала свою крестницу, стала расспрашивать её об учёбе. Девочка отвечала довольно бойко, ласково прижималась к ней светловолосой головкой, и княгиня впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Схлынуло, прошло былое её негодование, с умилением смотрела она на маленькую крестницу. Провели они некоторое время втроём в палате княжеской. Всеволод-Кирилл с тоской подумал:

«А ведь могли бы мы быть одной семьёй, и семьёй дружной и крепкой. Но Богу угодно было сотворить иначе».

Вместе с дочерью поднялся Всеволод-Кирилл на заборол крепостной стены и смотрел, как в вечерних солнечных лучах возок княгини Елены, окружённый черниговскими гриднями, скрывается за пригородными курганами.

– Зря не послушал нас, брате, – сказал ему после Игорь.

Смолчал Всеволод-Кирилл, ничего не ответил. Надеялся он всё-таки, что миром решится их с Ярополком спор за Посемье.

На все мирные предложения Всеволода-Кирилла Ярополк ответил отказом. Выходило, что летний разгром на берегах Супоя нисколько не отрезвил киевскую верхушку; хотели, жаждали великий князь, его братья и ближние мужи продолжения войны.

В конце концов впал старший Ольгович в гнев. Как раз вовремя оказался в Чернигове давний приятель его и братьев Итларевич. Давно не видевший половчина Всеволод-Кирилл едва узнал в морщинистом сухом старике с чёрным от загара лицом и узкой козлиной бородкой некогда гордого и воинственного ханского сына.

«Вот отомстил, расправился с Ольбегом, теперь сидит в своём становище в степи, пасёт баранов и коз. Неужели так и должно быть? Прошлое забывается, скрывается за чередой лет… Или всё же горит в нём огонь, обуревает порой жажда бешеной скачки и рубки яростной сабельной?» – думал Всеволод-Кирилл, глядя, как Итларевич, неловко расставив ноги, садится на лавку.

Половчин привёз на продажу в Чернигов низкорослых степных коней, от него сильно пахло лошадиным потом и навозом.

По старой памяти приняли Всеволод-Кирилл с Игорем его у себя в тереме, учинили даже небольшой пир, вспоминали прошлое, общее их детство.

Княгиня Агафья, не выдержав исходящего от Итларевича смрада, зажала перстами носик и поспешила покинуть пиршественную палату. Её примеру последовали Арсланбика и ближние княгинины боярыни.

Окончился пир, остались в палате два князя, Итларевич, старый Пётр Ильин, которому нынче шёл уже восьмидесятый год, бояре Алексей Миронович, Пахом Васильевич, Кашка, а также приглашённый на совет епископ Пантелеймон.

– Надобно показать князю Ярополку, что не боимся мы его, что угрозы его пусты! – решительно промолвил Всеволод-Кирилл. – Думаю, поддержите вы меня, братья и бояре. Вот думаю послать гонца на Дон, в стан сильнейшего хана половецкого, Атрака. Привёл бы хан нам в помощь несколько орд. И раз Ярополк не одумался, перейдут они вместе с нашей дружиной Днепр по льду да хлынут на киевские волости. Ты как? – Обратился он к сыну Итларя. – Готов к хану Атраку ехать?

– Готов, князь, – не мешкая, согласился Итларевич.

Бояре поддержали княжеский замысел, епископ же посоветовал иное.

– Может, мира всё ж таки поискать, князь? К митрополиту грамоту послать, примирил бы нас с Ярополком? – осторожно заметил он.

– А то мы не посылали! Всяко увещевали его с братьями! – тотчас возразил Пантелеймону Игорь.

– Ты вспомни, святой отец. Не мы первыми смуту начали, они на нашу волость напали и окрестности Чернигова опустошили, – добавил Всеволод-Кирилл. – И твои владения тоже разорению они подвергли. Пора ответ им дать!

Промолчал епископ. Грамоту митрополиту Михаилу решил он всё-таки направить, но понимал, что миром споры княжеские уладить сейчас вряд ли удастся.

Взглянул Всеволод-Кирилл на Итларевича, уловил, что как-то подобрался половчин, повеселел, вроде как помолодел даже.

«Ага, выходит, не забыл времена прежние. Готов скакать многие вёрсты, рубиться, одолевать в жаркой сече очередного супротивника своего», – удовлетворённо отметил про себя черниговский князь.

…В декабре, в стужу лютую, когда сковал Днепр толстый слой льда, а над землёй кружили снежные вихри, рванулись внезапно орды половцев на Правобережье. Взяты были штурмом, сожжены и разорены Триполье, Василёв, Белгород, Халепье. Вместе с половцами шла в поход и черниговская дружина, во главе которой поставил Всеволод-Кирилл своего брата Игоря и воеводу Семёна Путятича.

Лавиной, сметающей всё на пути своём, пронеслись половцы и черниговцы по Киевщине, никого и ничего не щадя. Разграбили окрестности Вышгорода, доходили до самого Киева. На берегу Лыбеди обрушили они на высыпавших на стены любопытных киевлян град калёных стрел.

Сорок лет, со времён нашествия Шелудивого Боняка, не подвергались южнорусские земли такому дикому разгрому. Сколько народу погибло, сколько пленных увели с собой в степь воины Атрака, никто не считал. Казалось, возвратились на Русь времена непрерывных усобиц, войн и половецких набегов, как было это во времена княжения Святополка Второго.

Ополонившись и похватав немало добра, ушли половцы в степь. Ушла и дружина черниговская, оставив за спиной сожжённые городища.

«Что будет дальше? Какой ответ дадут на это лиходейство князь Ярополк и его братья Юрий и Андрей?» – задавались на Руси вопросами многие, опасаясь новых ратных нахождений.

Ольговичи и Давидовичи затаились в своих городах. Соузные половецкие орды готовы были к новым сражениям, кочуя вблизи русских рубежей. Лязгало оружие, ржали боевые кони. Близилась развязка этой затянувшейся войны.

– То, что вы содеяли – преступно! Наводить поганых на Русскую землю – измена суть! – кричала прямо в лицо Всеволоду-Кириллу и Игорю гневная Агафья. – Ничем не лучше вы отца свово крамольного! Гореславичи – вот кто вы есть!

Игорь аж побагровел от возмущения. Давно, много лет уже не называл никто их, сыновей Олега, сим гадким прозвищем.

Он начал было возражать, но Всеволод-Кирилл крепко стиснул ему руку, тем самым велев молчать. Старшего брата Игорь привык слушаться, потому лишь злобно осклабился и сжал ладонь в кулак.

– Ты бы, княгинюшка, остыла малость, – довольно резко, но в то же время не впадая в гнев, ответил супруге Всеволод-Кирилл. – Или ты не видела, не замечала, что твои дядья творят! Что окрестности Чернигова огню они предали, что если не половцев, так торков они на нас натравили, а торки эти ничуть половцев не краше! Мы ответили… Вынуждены ответить были. Иначе Ярополк с Юрием вовсе бы род наш, князей Ольговичей, сничтожили! Превратили бы нас, князей, в бояр простых, мелких, в вассалов своих жалких! Вот чего они добиваются! Отец их, а твой дед, князь Владимир Мономах, нас уважал! Земли, кои по установлениям княжеского снема в Любече получил наш отец, у нас не отнимал, на волости наши не посягал! Ярополк же с Юрием да с Андреем – разбойники суть! И ответ у нас им один – по зубам как следует дать, чтоб остыли малость!

Агафья не унималась. Топнув ножкой, промолвила она:

– Всё одно, поганых половцев на Русь навести – последнее дело! Сколько душ невинных погибло, сколько сирот, вдов! А сколько людей русских в полон половцы увели! Ваш Бора! Ваш Атрак! Ваш Итларевич! Сколь они все противны!

Как давеча и Елена, брезгливо передёрнула Агафья плечами, сморщила носик, скривила хорошенькую губку.

«Господи, будто девчонка! А ведь мать двоих детей! Тридцать три года уже стукнуло! – с сокрушением подумал Всеволод-Кирилл. – Могла бы и повзрослеть, и разобраться, что к чему. Хотя… Жёнка сердобольная… Оно понятно: люди, страдания, плач. Только без этого ни одна война не обходится».

– Ты бы, душа моя, не шумела тут. Мы с Игорем не злодеи какие лютые, не изуверы. Просто выхода у нас другого не было. Ибо, кроме как силы ратной, ничего твой дядя понимать не желает. Это он с братьями своими виноват, что так случилось, – постарался старший Ольгович утихомирить недовольную княгиню.

Игорь вторил ему, повторяя раз за разом:

– Воистину, тако!

Круто повернувшись, скрылась Агафья в дверях покоя.

Смутно было у Всеволода-Кирилла на душе. Хотел достичь он многого, подняться сам и поднять значение своего рода на Руси, а выходит, даже в семье своей понимания не обрёл.

…Наступил январь. По-прежнему морозы стояли на Руси трескучие, снегом заметало пути. И вот в такую стужу явился внезапно в Чернигов Киевский митрополит Михаил. Тучный седобородый грек провёл службу в соборе Спаса, после чего направил стопы в сопровождении епископа Пантелеймона и нескольких столичных священников в княжеские хоромы.

Сидели на скамьях в палате, спорили долго, перечисляли накопившиеся обиды.

Всеволод-Кирилл и его братья стояли на одном: Ярополк и его братья первыми начали войну. Мы же, князья Ольговичи, жаждали и жаждем мира. Одного требуем от Ярополка: Курска и Посемья, бывших земель нашего отца. Тогда и крест святой целовать готовы, что мира не нарушим.

Митрополит Михаил обещал с Ярополком перетолковать. Ценит он мирные устремления черниговских князей и в том с ними солидарен. Но ведает: трудно будет убедить Ярополка воротить им Посемье. Упирается владетель Киева. Князь Юрий – тот вовсе требует войны и склоняет старшего брата к кровопролитию.

Был пир, звучали пышные славословия, подымались здравицы.

Меж сопровождающими митрополита священнослужителями увидел Всеволод-Кирилл своего старого приятеля, епископа Григория. Улучив удобное мгновение, незаметно отвёл его князь в сторону, провёл в один из малых покоев на верхнем ярусе хором.

Старые друзья обнялись. Григорий поспешил поведать Ольговичу последние новости.

– Князь Ярополк сперва вельми зол был. Крест святой целовать отказывался. Не верую, говорит, в целованье крестное. Вороги мои Ольговичи и Давидовичи! Вон что натворили на Киевщине! Князь Юрий – тот и вовсе призывал его рать супротив вас готовить. Но на то Ярополк покуда не решился. Помнит про сечу на Супое. И ещё. Княгиня его, Елена, тоже мира хочет. Сказывает супругу своему: отдай, мол, Ольговичам Посемье и Курск. Без того не отступятся они. Земли же те – старинная их волость.

– Вот как! Княгиня Елена! – К немалому удивлению Григория, Всеволод-Кирилл грустно вздохнул. На некоторое время в покое воцарилось молчание.

– Ну а Ярополк? – спросил наконец князь.

– Князь Ярополк покуда в сомнении пребывает. Мечется, не знает, как поступить. Княгиня и некоторые бояре мир творить его убеждают, Юрий же, наоборот, ратиться уговаривает.

– Ты, Григорий, если что, грамотой меня упреди. Чтоб к любому повороту дел мы с братьями готовы были, – заключил Всеволод-Кирилл.

Окончили на том князь и епископ свой разговор. Вернулись они в главную палату, где чинно пировали бояре и священники.

…Митрополит, получив заверения Ольговичей о готовности идти на мир, в скором времени воротился в Киев.

..В день 12 января 1136 года от Рождества Христова киевский князь Ярополк объявил, что возвращает Всеволоду-Кириллу и его братьям Курск и Посемье. Поскакали из Киева в Чернигов и обратно послы с мирными грамотами. Миссия митрополита Михаила окончилась полным успехом. И ещё одной победы, теперь уже не на поле боя, добился владетель Чернигова. Отныне все бывшие владения покойного князя Олега оказывались в руках его сыновей.

На княжение в Курск тотчас отправился младший из Ольговичей, князь Святослав.

О многом поведал епископ Григорий Всеволоду-Кириллу, об одном только умолчал.

Давеча приходила в Андреевскую женскую обитель, которую, равно как и мужской монастырь, Григорий курировал, княгиня Елена Аланская. Проведывала она постригшуюся в монахини дочь Мономаха Марицу. Поплакали обе женщины, вспоминая павшего в сече на Супое сына Марицы, затем долго молились в маленькой монастырской церковенке. После пришла облачённая в чёрные одежды Елена в покои Григория, объявила, что желает внести в монастырь вклад. Там и состоялся у епископа с княгиней обстоятельный разговор.

– Побывала я, святой отец, в Чернигове, баила с Киром… со князем Всеволодом-Кириллом. Вроде правильно он говорил, но… не верую я ему.

– Чего ж тако? – вопросил осторожно Григорий.

– Хитрый и скользкий он. Не ведаю, воистину хощет ли он мира или притворяется токмо, а сам на киевский стол метит. Супругу своему покуда о том не сказывала. Боюсь, разгневается, снова рать начнётся. Пришла к тебе, ибо знаешь ты Всеволода-Кирилла с малых лет. Как думаешь, можно ли ему верить?

– Думаю, можно. Что до власти, то кто ж от неё из князей откажется? Но скажу тако тебе, княгиня. Всеволод-Кирилл – муж разумный. И знает, что до Киева ему не дотянуться. Супруг твой и братья еговые не позволят. Рати у них сильные, да и люд киевский не захочет на великом столе Ольговича видеть.

Закивала головой Елена, соглашаясь со словами епископа.

А Григорий меж тем добавил:

– Полагаю, надобно нам с черниговским князем и братией его мир творить. Митрополит о том заботу имеет. Пусть бы отдал князь Ярополк Ольговичам Посемье. Вот тогда мир и наступит.

– А не опасно ли Ольговичей усиливать? – засомневалась княгиня.

«А она умная. Трудно её убедить», – подумалось Григорию.

Помолчав немного, сказал он так:

– Коли не воротит супруг твой Посемье, боюсь, беда большая случится на Руси. Пойдут князья тузить друг дружку, а сие одним половцам поганым на пользу пойдёт. Начнутся набеги новые, рати, сумятица наступит. Не стóят такого Курск и городки малые на Сейме.

Видя, что Елена всё ещё мучается сомнениями, Григорий заключил:

– У тебя ить, княгиня, сын малый. Где ж он княжить станет, кем управлять? Городами сожжёнными, сёлами разорёнными? А коли мир настанет, получит волость добрую от отца и дядей, и никто то оспаривать не посмеет. Мы, служители церкви православной, в том тебе поможем.

Последний довод, кажется, убедил Елену. Приняла она от Григория благословение, обещала, что в следующий раз придёт к нему вместе с сыном, и на том покинула монастырское подворье.

Спустя короткое время узнал Григорий, что стала убеждать Елена князя Ярополка пойти на мир с Ольговичами. Тогда же прибыл от неё к Григорию в дар целый воз с серебром. Часть того серебришка припрятал хитрый епископ в своей скотнице. Старшему Ольговичу решил он о встрече с княгиней ничего не рассказывать. Мало ли как могла повернуться жизнь. Серебро же княгинино мыслил он сохранить у себя до лучших времён.

Пленённых на Супое киевских бояр Всеволод-Кирилл не стал сажать в темницы. Расселил их под крепкой охраной в боярских теремах, кормил со своего стола, стараясь показать всем своим видом, что не враг он им лютый, не злодей, не половец лихой. Старого же Станислава Тукиевича и тысяцкого Давида Яруновича содержал в своих хоромах. Через некоторое время решил владетель Чернигова потолковать с каждым из них в отдельности.

Бывший переяславский тысяцкий Станислав, седобородый худощавый старец с испещрённым глубокими морщинами лицом, не хотел слушать князя, постоянно перебивал его, упрямо тянул своё:

– Вороги вы, Ольговичи! Прихвостни половецкие! Отец ваш коромольник был, и вы таковы! Гореславичи!

Всеволод-Кирилл возражал старому сподвижнику Мономаха:

– А сколько раз я на поганых вместе с покойным князем Владимиром ходил! И на берегах Дона бился, и после, с Ярополком совокупившись, Балин и Сугров штурмом брал! Несправедливы слова твои, боярин! Уважаю седины твои и шрамы от старых ран, за землю Русскую пролитых, но и ты меня пойми. До какой степени должны мы были самоуправство Ярополка с Юрием терпеть! Просили немного – только то, что ещё за родителем нашим в Любече на снеме утвердили. Посемье и Курск. А что твой Ярополк в ответ начал?! Волости наши жечь, яко разбойник. И такие, как ты, его в том лиходействе поддержали! Вот и получили по зубам как следует! Так и того мало. Сидишь тут, злобствуешь. Мономаха вспоминаешь? Да только Мономах наш род уважал и не губил, как Ярополк и Юрий.

Молчал Станислав Тукиевич, лишь хрипел зло в ответ на Всеволодовы речи. Затем наконец вымолвил:

– Всё одно ворог ты, князь. И помыслы твои лихие. О людях же русских ты не думаешь нисколь, раз поганых на них напускаешь. Помысли, сколько душ невинных погублено по твоей вине!

– Гибель людей, говоришь?! – Глаза Всеволода-Кирилла сверкнули недобрым огоньком. – Вот о том своего Ярополка вопроси, боярин! Он ибо всему виной.

Не желая больше слушать старика, старший Ольгович объявил ему свою волю:

– Выкуп сын твой за тебя внесёт. К нему уже послано. Поедешь домой, отпущу тебя, но о том, что я тебе сказывал здесь, подумай крепко. И с сыном своим непременно об этом потолкуй.

…С Давидом Яруновичем разговор получился совсем иным. Полный розовощёкий киевский тысяцкий сперва хорохорился, цедил сквозь зубы:

– Дай мне меч, всех ваших иссеку вдругорядь! Не повезло мне просто тамо, на Супое!

Всеволод-Кирилл быстро охладил пыл Яруновича, заметив:

– А я ведь могу тебя казнить приказать! Голову тебе отрубить велю, прилюдно, на площади, за погибель людей из окрестных сёл. Видоков злодеяний твоих пруд пруди! Или в порубе сгною! Могу и так сделать! Но могу и отпустить за выкуп. Выбор у тебя, тысяцкий, небогатый. Это ты понимать должен.

Давид Ярунович громко сопел, лицо его окрасил багрянец – то ли от страха, то ли от злобы.

Между тем Всеволод-Кирилл продолжил тянуть своё:

– Вот жили мы мирно, черниговцы и кияне, добрых три десятка лет. Торговали, свадьбы играли, вместе на поганых в степь хаживали, вместе набеги их лихие отбивали у своих рубежей, вместе непокорных полоцких князей к земле пригибали. Почему же теперь воюем?.. Молчишь. А я тебе скажу: из-за неразумия вашего князя Ярополка. Сперва рассорился он с племянниками своими, потом с новгородцами, и с нами говорить не желал, хотя мы многого у него и не просили. Ну вот и подумай. Ты же неглупый человек, боярин Давид. Такой ли князь, как Ярополк, Киеву нужен? Сам подумай и с другими боярами в Киеве помозгуй. Я же тебе никакого лиха творить не собираюсь. Выкуп от твоих родичей получил, отпускаю тебя. Но о чём тут я тебе говорил, помни. Киевский стол – не игрушка и не вотчина Мономашичей. О том также помни.

Смотрел старший Ольгович в плутоватые, немного раскосые глаза киевского тысяцкого и видел, что слова его ложатся на благодатную почву.

«Это тебе не Тукиевич. Всё уразумел. И намёки мои прозрачные уловил, думаю», – хитровато улыбнулся сын Олега тысяцкому, давая понять, что настроен к нему благосклонно.

На том разговор их окончился. В скором времени воротилось большинство пленных бояр в свои киевские волости. Восстанавливалась в Южной Руси мирная жизнь.

В то же время на севере Руси, в Новгороде Великом, закипели страсти.

…Быстро промелькнула бурная весна с талыми водами и зеленью садов, лето пришло на Русскую землю. Жаркий июль наступил, цвели липы, сохли на степных просторах высокие травы. Реки несли, как обычно, свои воды, бурлили на перекатах.

В самый зной замирал Чернигов, стихало торжище, и вот в жаркий такой час въехали в Водные ворота города всадники на добрых конях с дорогой обрудью, в богатых одеяниях из шёлка и лёгкого сукна. То было новгородское посольство.

Впереди всех держался молодой человек в синей шёлковой мятелии с серебряной фибулой у плеча, наброшенной поверх украшенного узорочьем розового кафтана. На войлочной шапке его красовались жемчужины, на руках сверкали перстни и браслеты.

Достигли вершники княжеских хором. При виде Всеволода-Кирилла склонили они головы, но не пали ниц, не расстелились в раболепных поклонах. Видно было, что знали они себе цену.

– Послы мы, прибыли к тебе, княже, из Великого Новгорода, – объявил молодой человек. – Аз есмь Прокопий, сын молодший покойного посадника Мирослава Гюрятича.

Появились в руках у новгородцев грамоты на дорогом пергаменте с печатями, свёрнутые в свитки. Передали их княжеским приближённым боярам, после чего Прокопий объявил:

– Послало нас к тебе, княже, вече новогородское. Постановило оно просить нам князя из твоих рук.

Собрались в палате дворца виднейшие черниговские бояре. Семён Путятич торжественным голосом прочёл содержимое грамот.

Всеволод-Кирилл слушал молча, немало радуясь в душе, но не подавая вида, сколь он доволен.

Если в Новгороде будет занимать стол его брат, то, почитай, едва не половина Руси окажется в его власти. И тогда… останется сделать всего один шаг…

Отбросил, в который уже раз, старший Ольгович подобные мысли. Понимал он, что Новгород – это как дикий необъезженный конь, от которого невесть что можно было ожидать.

Сегодня новгородская верхушка была вельми недовольна своим князем Всеволодом-Гавриилом Мстиславичем. Во-первых, несколько лет назад тот бросил Новгород и пытался занять княжеский стол в Переяславле. Ничего из этой затеи не вышло, и Всеволод-Гавриил вынужден был вернуться обратно в новгородские земли. Затем поссорился он со своим дядей Юрием, втянул Новгород в войну с Суздалем, но во время сечи на Ждановой горе, закончившейся разгромом новгородцев ростово-суздальской ратью, одним из первых бежал с поля битвы. В бою полегли многие новгородские бояре, и среди них посадник Иванко Павлович и Петрила Микульчич, бывший посадником ранее. Новым посадником избран был Мирослав, отец Прокопия, но в конце января он умер, после чего место его занял брат убитого Петрилы и сторонник Всеволода-Гавриила Костянтин Микульчич. Но большинство бояр и житьих было против княжения в их городе старшего Мстиславича, подняли они бунт, Костянтина изгнали, а Всеволода-Гавриила с семьёй держали в городище под стражей. Кликнули бояре вече и постановили слать послов в Чернигов.

Принял Всеволод-Кирилл посланцев Новгорода хорошо, сказал, что подумает, кого из братьев отправит им в князья. Пока же остались Прокопий и его спутники у него в гостях. Спустя несколько дней скорый Всеволодов гонец ускакал в Курск.

…Святослав не замедлил явиться на зов старшего брата. Сидел перед Всеволодом-Кириллом весь разгорячённый, потный, едва слезший с запаленного скакуна, слушал с нетерпением братние слова.

–Пора тебе, братец, большой стол получать. Умом вроде ты не обижен, воля тоже у тебя есть,– говорил Всеволод-Кирилл.– Ныне послы ко мне явились из самого Новгорода. Хотят князя получить из моих рук. На тебя выбор мой пал. Давидовичам хватит Северы, Игорь здесь мне понадобится, Глеб же злонравен и мстителен, не уживётся он с вольнолюбивыми новгородцами. Иное дело ты – спокойный, рассудительный. Добре мать, Селуковна, тебя воспитала. Потому собирайся, поедешь в Новгород. Советником ближним дам тебе боярина Павла, сына Петра Ильина. Этот муж уже в Новгороде бывал, знает хорошо тамошнюю госпóду[209].

Святослав, немного смущённый неожиданным предложением старшего брата, едва заметно улыбался.

– Вот пару дней отдохни с дороги да поезжай вместе с послами. Старший среди послов Прокопий, сын покойного Мирослава Гюрятича. Вот он, а также брат его Якун – первые наши доброхоты. И не только они. Много бояр, житьих, простых людей также за нас стоят. Но супротивники наши в Новом городе тоже есть, и немало их. Сложно вельми во всех тамошних хитросплетеньях разобраться тебе будет. Имею надежду, боярин Павел тебе поможет. Так вот, брате. Большой стол – оно и честь, и слава, но и труднота немалая.

Всеволод-Кирилл с любовью смотрел на младшего брата. Понимал, что бросает его, доселе тихого и неприметного князька, в горнило страстей, но иного не видел. Сына своего жалел, не хотел покуда отпускать далеко от себя, брат же подходил на место новгородского князя как нельзя лучше.

Тридцать лет исполнилось Святославу, но всё никак не женится он. Мать уговаривала, предлагала невест из боярских родов, из половецких ханских семей, но отмахивался младший Ольгович от её предложений, одно молвил:

– Не любы они мне!

Так и жил бобылём возле старших братьев, с радостью уехал в Курск, теперь готовился отправляться в Новгород.

«Может, там остепенится, сыщет кого в теремах боярских. Вон как покойный Мстислав свою Любаву», – невзначай подумалось Всеволоду-Кириллу.

Отбросил прочь эту несвоевременную мысль, вызвал Павла, затем собрал боярский совет, на который пригласил также и Прокопия с новгородцами, и огласил своё решение:

– Даю вам, мужи новгородские, во князья младшего брата своего Святослава.

На том и ударили по рукам.

…Провожали в дальний путь Святослава всем семейством. Долго стояли на забороле крепостной стены все вместе: Всеволод-Кирилл, Игорь, Агафья с Арсланбикой, вдова Давида Святославича Федосья, сын Всеволода-Кирилла юный Святослав с младшей сестрёнкой, мать младшего Ольговича, старенькая Селуковна, недавно принявшая постриг в одном из черниговских монастырей.

– Господь да сохранит тебя, сынок! – шептала она прерывающимся от плача голосом, и радуясь, и тревожась за сына одновременно.

– Удачи тебе, брат! – пожелал на прощание Святославу Всеволод-Кирилл.

Проводив брата, глянул он на собравшихся на забороле родичей.

Агафья была в праздничном ярком летнике, также блистала яркими одеждами Арсланбика. Княгиня Федосья, в чёрном вдовьем повойнике на голове, держалась строго и лишь понимающе кивала, слушая Селуковну и успокаивая её, обняв за плечи.

Подошёл ко Всеволоду-Кириллу сын:

– Отче, а мне тоже ить стол княжой надобен. Когда же ты мне его дашь?

– Потерпи немного, Святославе. Скоро, – промолвил Всеволод-Кирилл, проведя ладонью по тёмным волосам первенца.

Посылать сына в пограничный Курск, в окрестностях которого то и дело рыщут охочие до чужого добра половецкие орды, ему совсем не хотелось. После недолгих раздумий вызвал старший Ольгович из Стародуба Глеба.

– Почто звал? – Стряхивая пыль с дорожного вотола, Глеб не замедлил явиться на зов старшего брата и теперь нетерпеливо требовал от него ответа.

После освобождения княгини Елены между братьями словно тень чёрная пробежала. Никак не мог Глеб простить Всеволоду-Кириллу, что не оценил тот его усердия и выругал за самоуправство. Вот и теперь стоял он посреди горницы, зло топорща вытянутые в струнки тонкие усы, ухмыляясь презрительно, кося по сторонам недобрым взглядом.

– Даю тебе Курск и часть волостей в Посемье. Езжай на место Святославово.

Глеб согласно наклонил упрямую бычью шею, затем вдруг выпрямился резко и промолвил:

– У меня для тебя новость есть.

Он сел на скамью возле брата и негромким голосом, словно боясь лишних ушей, принялся рассказывать:

– Нынче зимой в одном из сёл около Городца Остёрского словили кмети мои одну бабу, аланку. Оказалось, челядинка то Еленина, наперсница её. Из тех, которые все тайны госпожи своей ведают. Ну, я её на дыбу, стал вопрошать об Елене. Сперва молчала, вражина, а потом, как переломали ей каты мои кости, разговорчива стала. И молвила: сын-то у княгини Елены вовсе не от Ярополка. Единожды, когда Ярополк в отъезде был, предалась Елена блуду с воеводой Васильем Бором. Вот от его и сынок у ей. И после, когда Василия ты в поруб посадил, она, Елена, его выкупила. Передала через Ивора гривны.

– Да, верно, соврала та аланка, – промолвил, хмуря чело, Всеволод-Кирилл. – Мало ли что под пыткой сказать можно!

– Нет, братец! Под угрозой смерти люди обычно не врут! – зло рассмеялся Глеб. – Что, если топерича молвить о том кому надобно. Чтоб до ушей Ярополка сию весточку довели.

– Не вздумай такое делать! – прикрикнул на него Всеволод-Кирилл. – Я знаю, ты знаешь о грехе княгини, и довольно пока. Там посмотрим. Да, а что с челядинкой той? Жива ли?

– Жива, да токмо топерича и мать родная её не узнает. – Глеб снова злобно рассмеялся. – Горбатая, седая, страшная, яко ведьма! Хотел приказать её прикончить, да с тобой порешил сперва побаить.

– Поступай с нею, как хочешь. Но главное, повторяю тебе: молчи! Никому о нашей толковне ни слова! Кроме тебя, кто ещё ведает?

– Кат один.

– От ката этого избавься. Язык распустит, лихо нам всем может сделать. С Ярополком в открытую нам нынче враждовать не след. Но, как видишь, идёт, наступает время наше! Новгород под нашу руку перешёл!

…Глеб отъехал в тот же день в Курск, а Всеволод-Кирилл долго ещё стоял посреди палаты, поражённый неожиданной вестью.

– Воевода Василий Бор, стало быть! Вон оно как! – шептали едва слышно уста.

С немалым трудом княгиня Елена узнала в горбатой изуродованной старухе, внезапно явившейся на княжеское подворье в Киеве, свою верную челядинку-аланку.

– Господи, что с тобою стряслось?! – воскликнула она в неприятном изумлении.

Челядинка не могла даже идти, падала. Как и добралась до киевских хором княжеских, непонятно было.

Елена велела двоим холопкам привести её в бабинец и оставить их вдвоём. Сама, из своих рук дала аланке попить свежей ключевой воды.

Отдышавшись немного, челядинка начала говорить:

– Виновна… я… перед тобою… княгинюшка… Не стерпела пыток… в застенках… у князя Глеба… Ольговича… Схватили меня… увезли… пытали на дыбе… Огнём жгли… Спину сломали… Зубы все выбили… Заставили признаться… Что сынок у тебя от воеводы Василья… И что выкупила ты воеводу из поруба… Потом… повелел князь Глеб меня убить… Столкнул меня кат еговый… в яму, молвил зло: «Всё одно сдохнешь!»… А я выжила, выползла… Люди добрые пригрели в деревеньке одной… поставили… немного на ноги… Ну и добралась я до тебя… Упредить чтоб… Князь Глеб – лихой, злой… Много зла тебе и сыну твоему… содеять может…

Тревога овладела княгиней Еленой. Воистину, такой, как Глеб, способен на любую гадость и подлость.

Челядинку она поселила у себя в покоях, велела выхаживать её и лечить. Понимала, что пыток любой человек может не выдержать.

Поздним вечером вызвала она к себе одного из верных своих кавказцев.

Рассказала обо всём не таясь, ведая, что сей верный человек будет хранить её тайну и скорее умрёт, чем раскроет её кому бы то ни было.

– Сделаю, как ты велишь, княгиня, – выслушав её, только и ответил он.

Ускакал вдаль одинокий всадник на резвом коне. Вслед за тем вызвала Елена другого своего гридня, начертала грамоту, велела езжать в село под Смоленском, передать письмо воеводе Василию Бору. Долго стояла она на крыльце, размышляя, что ей сейчас можно ещё сделать.

Ночь сию княгиня не спала, молилась.

– Господи, прости! Но как мне быть? Сын мой, он ни в чём не повинен. Зачем ему страдать? Я, я одна во всём виновата! Но гадину ядовитую раздавить надобно! Ибо одно зло, одно лиходейство, одна мерзость от сего Глеба исходит! И не токмо мне, но и другим людям на свете не даст он добра и покоя!

Страшно, тяжко было на душе у молодой женщины. Каялась она в лихом умысле своём, но поступить по-иному не могла и не хотела. Не оставалось у ней выхода, мосты в прошлое оказались сожжены.

…Спустя месяц явилась княгиня Елена в Андреевский монастырь, постучалась в женскую обитель, пошепталась немного с Марицей, затем прошла к игуменье и представила ей свою спутницу, горбатую хромую немолодую женщину.

– Прими, матушка, новую послушницу к себе. Вклад за неё я внесу.

Горбунья некрасиво кривила беззубый рот и рассыпалась в благодарностях и княгине, и игуменье.

Бывшую челядинку свою Елена выходила и укрыла за монастырской стеной от Ольговичей и их соглядатаев. Теперь главная надежда её была на своего верного слугу-кавказца.

В Дебрянске, в окологородье, на высоком берегу Десны, близ впадения в неё Снежети, купил Ивор большой бревенчатый дом. Жилище было крепкое, добротное, но довольно-таки старое, и потому пришлось нанимать плотников, древоделей, дабы где что подновили, где заменили, где перестроили по-другому. Почти везде и всегда теперь рядом с Ивором находилась Добрана. Девка оказалась хозяйственной, домовитой, решительной. Смело покрикивала она на работников, вникала во всякую мелочь, расхаживала по хоромам, будто боярыня, уперев руки в бока. Ивор порой и восхищался, и удивлялся её настойчивости и упорству, но порой тяготила его эта её внезапная власть над ним.

Осенью, когда работы по дому были в основном окончены, направился боярин в своё село. Хотел выслушать доклады тиунов, проверить собранную дань, да и просто пожить хотелось немного вдали от шумного городка с его многолюдным торжищем и мастерскими ремесленного люда.

В селе всё оставалось по-прежнему, жизнь здесь текла по обычному пути, без каких-либо заметных перемен. Отдыхал Ивор душой, ходил в лес на охоту вместе с местными людинами, ловил рыбу в озере, иной раз забирался довольно далеко от села, в дикую заповедную пущу.

Однажды поутру постучался в дом его некий одинокий путник. С немалым изумлением узнал Ивор в этом оборванном исхудавшем человеке сына Петра Ильина – Павла.

– Как ты тут? Откудова?! Что стряслось?! Какая беда приключилась?! – забросал сын Дмитра своего зятя вопросами после того, как Павел немного перевёл дух и согрелся возле жарко натопленной печи.

– Откуда, вопрошаешь? – По устам Павла скользнула слабая усмешка. – Да из Новгорода самого, вот откуда. Сразу скажу тебе, Ивор, – шебутной и переменчивый, яко ветер степной, сей город. Вернее, народец в нём. Нету в Новом городе крепкой власти, такой, чтоб слушались все. Люди суетливые, крикливые, но в то же время хитрые, скользкие, себе на уме. И бояре с разных градских концов меж собою враждуют. Одни – за наших князей, за Ольговичей, стоят, другие – за Мстиславичей, третьи – за суздальского князя Юрья. До драк доходит, и ещё пуще – до брани со смертоубивством. Нашего Святослава Ольговича сперва вроде приняли по-доброму, да тут плесковичи восстали. Приняли они у себя беглого князя Всеволода Мстиславича. Ходили мы ратью под Плесков, да ничего не добились. Перегородили плесковичи нам пути лесными засеками да триболами колючими. Князь Всеволод Ольгович в помощь нам даже половцев присылал вместе с братом своим Глебом, да всё одно, ничем осада не кончилась. После весть пришла – помер князь Всеволод Мстиславич, и на место его в Плесков молодший братец еговый, Святополк, сел. Ну, в обчем, воротились мы ни с чем в Новгород, и тотчас люд градской взбаламутился. На вече ругали всяко князя нашего Святослава, а потом ещё хуже содеяли – исподтишка стрелу в его пустили. Слава Богу, поранили токмо. Ну, князь Святослав вельми перетрухал. Тут ещё одно дело он сотворил: взял да и оженился на одной боярышне. Отец её – Петрила Микульчич, прежде посадником был, да пал пару лет назад в бою с суздальцами. Ну а Святослав подглядел сию красу в соборе Софийском во время службы да влюбился, яко отрок.

«Не могу, – говорит, – без её жить более!»

А боярышня сия, Марья, оказалась вовсе не девицей, но жёнкой замужней. Правда, с мужем давно не живёт, роспуста сожидает. Но всё одно, епископ Новгородский Нифонт отказался князя венчать. И обвенчал его токмо поп придворный, из Чернигова. Ну, добавила сия история нехорошая споров и раздоров в городе. Одни – за князя стояли, другие – за епископа. Брань лютая учинилась на мосту, с колами, с дубинами. А меж тем суздальский князь Юрий хлебные пути в Новгород перекрыл. Начался голод в городе, тем сторонники Юрья средь бояр и воспользовались. Снова вече, встань, кровь. Князь наш не выдержал сего лиха, бежал с Новгорода, ну и аз с им вместях. Хоть и сделал Святослав для новгородцев немало добра, даже пошлины торговые уменьшил, да всё одно, – Павел устало махнул рукой. – Что поделаешь! Голод не тётка, как говорят! Люд простой понять можно. Коли есть нечего, тут не до заслуг того иль иного князя. Святослав бежал, а жену его захватили бояре враждебные, держат в полоне. Мы же по грязи, чрез болота и речные броды, кое-как до Смоленска добрались. Ну а тамо напали на нас люди Мстиславичей, в угоду Ярополку и Юрью схватили Святослава нашего да в темницу сунули. Хотели и меня туда ж, да я убежать от их успел. Гнались чрез чащу за мною люди Мстиславичей, стрелы в спину пущали. Но скрылся я в чащобе, запутал их на лесных тропах. Коня, правда, загнал, пешим уже до тебя кое-как добрался. Ноги вот все истёр, смозолил, но, слава Христу, жив, хоть и утомился вельми.

– Вот оно как. Что ж, надобно, верно, в Чернигов нам ехать. Князю Всеволоду-Кириллу обо всём повестить, – раздумчиво морщив чело, промолвил Ивор.

– Поедем, оно тако. Да токмо дай передохнуть немного, ноги подлечить, – попросил Павел. – Столько вёрст до тебя добирался! Ну а князь Всеволод-Кирилл, мыслю, и без нас всё уже ведает.

– Правда что, – поддержала его бывшая тут же при их разговоре Добрана.

Не хотелось молодице никуда уезжать по осенней сырости, но понимала она, что творятся вокруг большие важные дела, и Ивор с Павлом – не последние люди, чтобы оставаться от них в стороне.

…Спустя несколько дней направились они в недалёкий путь до Чернигова.

Но, как и предполагал Павел, торопиться им не стоило. Обо всех последних событиях владетель Чернигова уже знал.

Князь Всеволод-Кирилл сидел в палате мрачный, тихий, никого не хотел он слышать, никого принимать. Рушились далекоидущие планы, приходилось думать ему теперь не о вышней власти на Руси, не о златом столе деда и прадеда, а о том, как бы уцелеть, усидеть здесь, в Чернигове, не потерять того, чего достиг нелёгким и долгим путём.

И началом всех бед, всех несчастий последнего времени был Новгород, его крамольные людишки, которых Ярополк и его братья сумели перетянуть на свою сторону. Кое-как удалось договориться с Мономашичами, заключить очередной хрупкий мир. Святослав, освобождённый из заключения, явился пред взором старшего брата исхудавший, с потухшим взором, разочарованный и в то же время озлобленный. Получалось, всего полтора года просидел он на новгородском столе.

– Ничего, они за мои страдания получат! – негромким сиплым голосом говорил младший Ольгович, стискивая в ожесточении кулаки.

Вслед за ним приехала в Чернигов его молодая жена, Мария, дочь боярина Петрилы. Ещё в Новгороде в заключении разрешилась она от бремени сыном. Ребёнка нарекли Олегом в честь деда.

Всеволод-Кирилл вроде и рад был тому, что умножался их княжеский род Ольговичей, но и думал, как бы сей Олег не стал в будущем соперником его детям. Тем паче мамаша у него вон какая! Смотрел Всеволод-Кирилл на эту белокожую светловолосую и светлоглазую жёнку с широким, немного скуластым лицом, никакой красоты и очарования в ней не находил, одно замечал и понимал: непростая сия баба, крепко окрутила она Святослава. Станет единокровный брат, а потом и сын его, как подрастёт, скакать под её новгородскую дудку, и тогда неведомо, что сотворить они могут.

Сперва новогородка решительно потребовала от Всеволода-Кирилла:

– Какую волость, какой город намерен ты, князь, выделить брату своему?

– Подумать надобно. Чтоб и Давидовичей не обидеть, и Игоря с Глебом, – отвечал ей старший Ольгович.

Мария проявила настойчивость:

– И всё же, князь. Я должна ведать. Не дело, коли останется Святослав без удела доброго. Много он для тебя старался…

– Сказал: подумаю, решу, – отмахивался от неё Всеволод-Кирилл, но Мария приставала к нему снова и снова.

Всеволод-Кирилл счёл нужным собрать совет с ближними боярами, позвал также Игоря и обоих Давидовичей. Но сделать ничего не успел.

Примчался внезапно в Чернигов скорый гонец из Курска.

Падая с ног от усталости, он сообщил:

– Княже Всеволод! Брат твой Глеб погиб на ловах!

– Как это случилось?! – Всеволод-Кирилл аж пошатнулся от горестного известия.

Гонец, отпив из поданного челядином ковша малинового кваса, вытер усы и молвил со скорбью:

– Поскакал князь за зайцем с копьём наперевес, тут из-за дерева стрела вылетела. Прямо в сердце ударила. Гридни в чащу метнулись, нагнали убивца. Ну, тот отбиваться стал, а когда уразумел, что не уйти ему, сам себя кинжалом угостил. Тут же с коня упал и скончался.

– Кто же то был?! Разузнали, выяснили?!

– По виду вроде как касог али яс. Кто таков, не ведаем.

– О Господи! – Черниговский владетель набожно перекрестился.

«Неужели она?! Сведала о челядинке, или Глебка сболтнул-таки. Вот и порешила. Концы в воду, как говорят».

Вместе с братьями Всеволод-Кирилл не мешкая выехал в Курск.

…Глеба Ольговича похоронили в местном соборе Успения Богородицы. Попы читали молитвы, курился ладан, Святослав тихо плакал на плече у старшего брата, Игорь стоял мрачный и злой, на душе же Всеволода-Кирилла царило смятение.

С одной стороны, погиб брат, которого знал он с самых малых лет, но с другой – столько зла сотворил Глеб, столько неприятностей доставил ему в последнее время, что испытывал старший Ольгович даже некоторое облегчение.

После показали ему труп убийцы. Узнал Всеволод-Кирилл одного из аланских гридней княгини Елены.

«Кажись, он самый. Вечно возле неё крутился. Выходит, княгининых рук дело. Да, непростая жёнка. Как же мне быть, что делать? Она и меня может… Не верит ведь».

Вспыхнула, полыхнула, обожгла сердце внезапно ненависть.

«Отомстить ей надобно! И немедля! Что, не сыщу человека, чтоб прикончить её, ведьму гадкую?! Обворожила красотой своей колдовской и Ярополка, и меня, и воеводу Василья Бора! Вот как дела здесь, в Курске, закончу, этим займусь», – решил Всеволод-Кирилл.

Святославу и его настырной жене он объявил:

– Даю тебе, брате, Курск и посемские грады. Сядешь на место покойного Глеба.

После подвели ко Всеволоду-Кириллу молодого парня в боярском кафтане с узорочьем по вороту. В чертах его угадывалось некое сходство с Глебом. Парень сильно стеснялся и мял в руках шапку с меховой опушкой.

– Се – Ростислав, сынок князя Глеба, – объяснил Всеволоду-Кириллу старший Глебов дружинник.

Рядом с пареньком находилась полная пышногрудая жёнка лет сорока. Понял старший Ольгович, что это вдовица, полюбовница Глебова. Держал её покойный брат в одном из сёл на Черниговщине и ни ему, ни Игорю никогда не показывал.

– Ты, выходит, сыновец мой. Ну что же. Оставлять тебя без удела негоже. Поедешь на княжение в Ропск, – объявил Всеволод-Кирилл.

Игорь и Святослав согласно закивали. Ропск был городком небольшим, и решением своим Всеволод-Кирилл братьев ни в чём не ущемлял.

Обратно в Чернигов ехал старший Ольгович в крытом возке. Стоял ноябрь, снег кружился в холодном воздухе, последний палый лист гнил на сырой земле.

Горестно, тяжко было у князя на душе.

Немного приободрился он, когда очутился дома, в родном тереме, где все были свои. К тому же Агафья в первый же вечер по его возвращении тихо шепнула на ухо:

– Тяжела я, княже. Робёнок у нас будет.

…Наступила зима с её метелями и студёными ветрами. В такое время Всеволод-Кирилл редко покидал свои хоромы, больше времени старался проводить с детьми и супругой. Да и жизнь в Южной Руси как будто замерла, утихли недавние страсти.

В феврале примчался в Чернигов скорый гонец от епископа Григория.

В Киеве неожиданно умер князь Ярополк.

Очередной вершник с вестью из стольного примчался в Чернигов спустя всего несколько часов после гонца от Григория. Земно кланяясь, передал он Всеволоду-Кириллу харатейный свиток.

Уже то, как подобострастно кланялся посланник князю, ударяя лбом о пол, говорило о многом. Развернув же свиток, уразумел старший Ольгович, что в Киеве его ждут.

Писал бывший тысяцкий Давид Ярунович. Приглашал он от имени ряда видных бояр Всеволода-Кирилла на киевский златой стол. Выходит, не зря вёл с ним Ольгович беседы во время недавного плена. Всё понял, обо всём догадался хитрый боярин.

Давид Ярунович сообщал, что на место Ярополка заступил младший брат его Вячеслав, но не хотят ни набольшие мужи, ни простой люд видеть его на великом столе. Вельми слаб, недалёк, труслив сей Мономахов отпрыск и во всём послушен будет молодшему своему братцу, Юрию Суздальскому. Юрия же киевские бояре боятся – приведёт своих суздальцев, посадит их на хлебные места, а многие приближённые Ярополка попадут тогда в опалу.

Уразумел Всеволод-Кирилл, что заботился Давид Ярунович прежде всего о себе. Вот и предпочитал видеть на киевском княжении его, старшего сына Олега, нежели опасного, непредсказуемого и воинственного владетеля Суздаля.

Собрал Всеволод-Кирилл в Чернигове на совет братьев родных и двухродных. Прочитал вслух послание боярина, сказал так:

– Если сяду в Киеве, то тебе, Владимир, – обратился он к старшему Давидовичу, – вместе с братом Изяславом дам Чернигов. За тобой, Святослав, оставлю Курск со всей волостью посемской, ещё города выделю в придачу. Тебе же, Игорь, постараюсь добыть Переяславль. За собой оставлю Новгород-Северский и землю вятичей.

Давидовичи были довольны, Святослав промолчал, Игорь же процедил сквозь зубы:

– Переяславль ещё отнять у Андрея надобно!

– Даст Бог, отнимем. А покуда со мною в Киеве будешь, – объявил ему Всеволод-Кирилл. – Нынче же с малой дружиной выступим на Киевщину. Через мост Мономахов переправимся, займём Вышгород. Оттуда Вячеславу грамоту пошлём, выезжал бы из Киева.

Братья и бояре черниговские с предложением этим охотно согласились.

Не мешкая, выступили оружные отряды, ведомые Владимиром Давидовичем, Святославом Ольговичем и самим Всеволодом-Кириллом, на Правобережье Днепра.

…Заканчивался февраль, мела позёмка, зима никак не хотела отступать, хотя в воздухе уже веяло весной. Днями становилось тепло, пригревало яркое солнышко. На душе у старшего Ольговича тоже теплело, понимал он, что спустя долгие и трудные годы, кажется, достигает он того, о чём мечтал и к чему стремился, медленно, шаг за шагом.

Заняли князья Вышгород, пошли в собор, помолились у мощей святых Бориса и Глеба. Просили, чтоб святые страстотерпцы даровали им удачу в грядущих делах, мирных и ратных.

Поскакали в разные концы Руси скорые гонцы. Сына Петра Ильина Павла направил Всеволод-Кирилл с особо важным поручением на Волынь, к Изяславу Мстиславичу. В длинном послании содержалось обещание, что после смерти Ольговича великий стол достанется ему, Изяславу, в обход Юрия и прочих сыновей Мономаха. Старался Всеволод-Кирилл склонить сильного, пользующегося поддержкой в среде столичного боярства Мстиславича на свою сторону.

Другой гонец помчался в Киев. Велел Всеволод-Кирилл передать Вячеславу, чтобы тот покинул стольный и отправлялся в прежний свой удел, в Туров.

Вячеслав ответил отказом, и тогда ратники Владимира и Святослава подступили к Копырёву концу – северо-западному району Киева. Запылали подожжённые дома окологородья, чёрные клубы дыма взвивались ввысь в холодном воздухе.

Стояли на Копырёвом конце Всеволод-Кирилл, его братья и малая дружина несколько дней. Ожидали они, что испугается Вячеслав и сдаст город без боя. Как потом оказалось, расчёт Всеволода-Кирилла был верным.

Прибыл в стан черниговского воинства возок митрополита Михаила. Как и в недавней войне против Ярополка и Юрия, иерархи церкви выступили миротворцами. В свите митрополита среди прочих заметил Всеволод-Кирилл епископа Григория, незаметно для других кивнул ему, уловив на устах старого приятеля едва проступившую улыбку.

Дело, кажется, улаживалось. Готов был Вячеслав уйти из Киева, о чём и велел передать через митрополита. Прискакал с Волыни довольный Павел с посланием Изяслава. Мстиславич признавал Всеволода-Кирилла великим киевским князем.

Теперь, понимая, что руки у него окончательно развязаны, стал старший Ольгович готовиться к въезду в стольный.

…Случилось это в день 4 марта 1139 года от Рождества Христова. Торжественно, в алом кафтане с золотым узорочьем, в корзне ярко-голубого цвета с серебряной фибулой у плеча, в шапке горлатной, пустив шагом статного вороного коня, пересёк Всеволод-Кирилл створы Золотых ворот.

Слуги княжеские выкатили для простонародья на улицы бочки с мёдом и вином, вокруг княжеского двора расставили столы, угощали всех желающих.

В воздух летели шапки, были среди людей такие, которые выкрикивали новому князю славу. Но понимал прекрасно Всеволод-Кирилл, что то были купленные Яруновичем и прочими боярами холопы и что киевский люд в большинстве своём не был на его стороне. Помнили смерды, ремественники, торговцы, как науськивал он половцев на города Киевской земли, как рубили его ратники их братьев, отцов и сыновей на берегах Супоя, как расстреливали из луков толпу на берегу Лыбеди. Вот и хотел теперь Всеволод-Кирилл задобрить простой городской люд, потому и лились рекой меды и вина, бросались в толпу пенязи, расставлялись столы на княжеском подворье, телеги с олом и брашном[210] разъезжали по всем концам Киева.

В соборе Софии митрополит торжественно провозгласил Всеволода-Кирилла киевским князем. Ольгович лобызал крест, давал клятву, что будет блюсти права людей, что судить и рядить станет по «Правде», что не допустит лихоимства власть имущих.

Пел хор, курился фимиам, творились молитвы. Всё было хорошо, значительно, пышно.

Сегодня Всеволод-Кирилл был на вершине могущества и власти. Понимал, конечно, что власть вышняя – это новые заботы, новая головная боль, понимал также, что удержаться здесь, в Киеве, будет стоить ему немалых трудов. Где-то в глубинах души он разумел даже и Вячеслава – не хотел тот взваливать себе на плечи тяжёлые державные заботы.

Впрочем, мысли невесёлые отметал прочь, к ним вернётся он после. Сегодня был его день, его триумф, его большая победа.

Князь улыбался, одаривал гривнами золотыми киевских бояр и своих ближних людей, бросал монеты в толпу на выходе из собора, слышал довольный людской гуд.

Солнце вешнее согревало его своими лучами, становилось от этого тепло, радостно, думалось, что сумеет он достичь ещё многого в бренной этой жизни. Впереди ждали Всеволода-Кирилла трудные годы киевского княжения.

В покои вдовой княгини Елены Всеволод-Кирилл направил стопы на следующий же день после занятия великого стола. Перед тем побывал он в церкви Святого Андрея, возле гроба почившего Ярополка, поставил свечу, помолился. Вспомнил прошлые совместные походы на полочан и половцев, ночи у костра, советы в княжеских палатах. Былую вражду старался не вспоминать, думалось с грустью, сколь же короток век человеческий на земле. Ведь они с Ярополком почти ровесники, всего на год с небольшим старше его был этот сын Мономаха. И вот нет его уже на белом свете. Недалёк, верно, и его, Всеволода-Кирилла, смертный час. И что оставит он после себя? Хотелось, чтоб оставил сильную державу и чтоб сынов своих устроил по-доброму. О сынах следовало подумать после.

…Княгиня Елена Аланская, в чёрном траурном платье, с красными от давешних слёз глазами, похудевшая, осунувшаяся от горя, стояла перед ним, гордо вскинув голову.

Сказала сухо, твёрдым голосом:

– Почто явился, коршун чёрный?

– Здрава будь, княгиня Елена! Не мог аз мимо пройти, не повидав тебя, – глухо промолвил сын Олега. – Скорблю с тобой вместе. Много у меня в жизни с твоим почившим супругом связано.

– Рать на Супое вспомнил?! Али как брат твой меня вязал с половцами вместях?! – Елена зло усмехнулась. – Повторю вопрос свой: почто явился?!

– Поглядеть на тебя. Красотой твоей полюбоваться. Вот уедешь или в монастырь уйдёшь, и не увижу тебя более. Скучать буду.

– Господи! Опять старая песня! – Елена топнула ногой в чёрном выступке. – Я ить не погляжу, что ты князь великий. Велю выставить тебя из моих покоев! Вот кликну гридней!

– Таких, как тот, который брата моего Глеба убил?! – Лицо Всеволода-Кирилла исказила внезапная злость.

Елена вскрикнула и отшатнулась от него.

Старший Ольгович сдержался, как умел всегда делать, и продолжил спокойно:

– Судить тебя за то злодеяние не буду. Знаю: по заслугам получил брат мой Глеб. Рассказал мне он и о челядинке твоей, и о воеводе Василии. Помню также, как Глеб в полон тебя захватил. Неправедно содеял. Хоть и жалко мне брата своего. Мог бы исправить сотворённое по злобе. Скажу так: Бог тебе судья, княгиня.

Князь заметил в глазах женщины испуг.

«Боится, что выплывет тайна рождения её сына. И не получит он стола княжеского, а она сама опозорена будет, – подумалось ему. – Но нет, не сделаю я так».

– Ты… ведал… Но то – неправда!

– Пусть. Зла ни тебе, ни чаду твоему никакого не содею, не бойся. Наоборот, стол княжеский ему дать хочу.

Елена изумлённо уставилась на него, сморщила чело, словно соображая и стараясь уразуметь, что за хитрость очередную приготовил старший Ольгович.

Всеволод-Кирилл продолжил:

– Городок есть на Днепре, называют его Новгород-Святополч. Поставлен покойным дядькой моим двухродным, Святополком Изяславичем, для переселенцев с Роси. По-иному именуют этот городок Михайловом. Михаил ибо – крестильное имя Святополка. Вот туда и посажу я сына твоего малого. С ним вместе, думаю, и ты поедешь. И от Киева недалеко, и в то же время своя волость у твоего Василька будет. Пока я жив, никто у него её не отберёт. А там он и вырастет, и сам за себя постоять сумеет.

– Подумать должна я, князь… Не верю тебе… Лукавство скрытое в словах твоих слышу, а какое – покуда не разобралась. Вот как пойму, тогда и ответ дам.

– Да какое опять лукавство? Что ты всё меня кознодеем каким-то почитаешь?! – Всеволод-Кирилл всплеснул руками. – Ну, лукав аз, да, но с тобою честен всегда был и буду. Говорил ведь: люба ты мне!

Он прикусил губу, отвернулся, глянул в окно. Во дворе дети играли в снежки, может, в последний уже раз в нынешний год. Скоро деревянные кораблики начнут пускать по талым ручьям. И среди них – вон он, кажется, Василько, стоит немного в сторонке, смотрит на других. Восьмое лето малышу, многое уже понимает.

Елена подошла, встала рядом.

Сказала тихо, заметив, что с умилением неким смотрит Всеволод-Кирилл на детей:

– Если не обманываешь меня, то спасибо тебе, Кир. Позаботился о моём сыне.

– О тебе тоже моя забота. Не уходи из мира. Слишком красивая ты, чтоб монахиней становиться.

Елена впервые за время их беседы улыбнулась ему по-доброму.

– Не собираюсь покуда. Сын вырастет, тогда поглядим.

Некоторое время они стояли молча.

Наконец Елена прервала воцарившееся в палате безмолвие:

– Как там моя крестница? Ты семью свою перевезёшь в Киев?

– Звенислава жива-здорова. А в Киев, да, переберутся. Тем паче для Агафьи тут всё своё, родное. Отец, дед её здесь княжили.

Снова молчали они, глядя друг на друга.

«Горе горючее не попортило красоты твоей, голубица! Боже, сколь красна!» – смотрел и не мог насмотреться и налюбоваться этой женщиной старший Ольгович.

На какие-то короткие мгновнения стало вдруг казаться ему, что все его достижения, прошлые и нынешние, вся его борьба за возвышение своё и своего рода – всё это дела мелкие и незначительные. А вот эта красота, эта женщина кавказская, её благополучие, её судьба светлая, пусть не с ним, князем, – вот что главное, ради этого только и стоит совершать подвиги и безумства. Впрочем, он, князь Всеволод-Кирилл, – он другой, он очарован, восхищён, но на отчаянные поступки не способен. И он это знал. И знала это также стоящая сейчас перед ним женщина.

Он простился с Еленой, уже уходя посоветовав:

– Воеводе Василию напиши, пусть бы вместе с вами в Михайлов ехал. Сыну твоему наставник добрый надобен.

Вдовая княгиня согласно кивнула ему головой и через силу снова улыбнулась.

Улыбку эту будет князь Всеволод-Кирилл помнить до конца своих земных дней.

Жаркое лето настало на Руси, в лесах и рощах шумели листвой дубы, берёзы, осины. Днепр нёс свои воды, шумя и брызгая пенным крошевом на порогах, как прежде, вбирая в себя воды Десны, Припяти и прочих больших и малых рек.

Ивор прибыл в Киев по княжескому повелению, хоть и не испытывал на то особой охоты. Надеялся наконец покинуть он беспокойную службу и жить в своём имении да в украшенных стараниями Добраны дебрянских хоромах. С Добраной, после нескольких лет совместной жизни, обвенчались в маленькой церквушке, стала теперь вчерашняя простолюдинка боярыней, задирала нос перед бывшими подружками; впрочем, если у кого из них была в чём нужда, всегда помогала. На исходе весны родила Добрана сына, счастливый Ивор нарёк его Иваном в честь святого апостола Иоанна Богослова.

Киев встретил сына Дмитра проливным летним дождём. Весь вымокший, Ивор остановился, как бывало не раз, на нижнем жиле княжеских хором. Строгий ключник предоставил ему камору возле главных ворот терема, по соседству с большой залой для пиров.

Вспоминал Ивор, как когда-то сидел он здесь рядом с самим Мономахом, его дочерью Евфимией и внуком Борисом-Конрадом. Ни Мономаха, ни Евфимии уже не было в живых, а Борис-Конрад, как говорили, служил теперь в войске ромейского императора, женился на одной его родственнице и получил в управление какую-то дальнюю область.

Да, летит стрелой время, не замедляет свой бег.

«Вот ить и мне уже сорок три года. Хочется, в конце концов, покоя. Скачки енти, рати, степной ковыль, осады – довольно бы сего», – рассуждал боярин.

К утру дождь прекратился, солнце выглянуло из-за туч. Ближе к полудню распогодилось, наступила жара, духота повисла над стольным градом. Как раз в такой знойный час вызвал сына Дмитра к себе князь.

В большой палате было светло, окна были открыты, слышалось порой даже стрекотание кузнечиков в траве в саду возле хором.

Всеволод-Кирилл сидел не на стольце, а на скамье за столом. Одет он был просто, в лёгкий кафтан поверх домотканой сорочки. Напротив него расположилась пожилая женщина с густо усеянным морщинами лицом, вся в парче. Голову и плечи её покрывал голубой мафорий с вышитыми на нём золочёными крестами.

«Анастасия Ярополковна, вдова меньского князя Глеба», – узнал после некоторых колебаний Ивор эту жёнку.

На руках у Ярополковны находился грудной ребёнок, завёрнутый в пелены.

Боярин поклонился сначала князю, затем вдовой княгине в пояс.

– Здорово, Ивор! – по-простецки приветствовал его Всеволод-Кирилл. – Слыхал я, оженился ты, сын у тебя родился. У меня, как видишь, тоже сын. Родила княгиня Агафья. Ну а княгиня Анастасия крёстной сыну моему стала. Ты своего как нарёк? Иваном? Вот и у меня Иван. В мае, восьмого числа, на свет появился. Назван в честь апостола Иоанна Богослова. Выходит, тёзки у нас с тобой сыновья. То добре, Ивор. А родовое имя дал я своему Ивану – Ярослав, в честь прадеда моего. Чтоб жил долго и мудрым был, яко и прадед. И чтоб стол большой держал. А твой Иван служил бы ему верой и правдой, как и ты мне служишь. Так вот. Впрочем, отвлеклись мы. По делу я тебя позвал, сын Дмитра. Слыхал, желаешь ты службу княжескую оставить и в село своё уехать. Что ж, воля твоя. Но прежде… дело одно надо тебе справить важное. – Всеволод-Кирилл бросил взгляд на Анастасию Ярополковну.

Женщина, покачивая ребёнка, вступила в разговор:

– Помнишь, верно, боярин, как покойный князь Мстислав в полон взял князей Всеславова рода и выслал их в Царьград?

– Помню, светлая княгиня.

– Дак вот. Воротить племяшей моих надоть.

– Поплывёшь с грамотой моей к базилевсу Иоанну в Царьград, – продолжил Всеволод-Кирилл. – Отыщешь там вельможу одного… Не знаю, какая теперь у него и должность. Звать его Василий Аксух. Вот через него во дворец базилевса дорогу найдёшь. Ну, может, то и не понадобится. Отец нынешнего Иоанна, Алексей Комнин, с моим отцом дружен был. А мать моя Феофания из рода Музалонов, а этот род близок к Комнинам.

– Но, слыхал я, многих из Всеславичей уже и в живых-то нету, – осторожно заметил Ивор.

– Тебе следует отыскать и воротить двоих – Василия Рогволодовича и Брячислава, бывшего моего свояка, супруга умершей княжны Ксении Мстиславны, – ответил ему Ольгович. – Третий, младший Рогволодович, в монахи постригся, он мне не нужен.

– Дозволь вопросить, княже великий. На что тебе сии князья понадобились? – прямо спросил Ивор.

По лицу Всеволода-Кирилла пробежала гримаса неудовольствия, но он удержался от вспышки гнева и спокойно промолвил:

– Хочу выделить им малые уделы в Полоцкой земле.

Вслед за тем он сделал знак княгине Анастасии. Вдова тотчас встала со скамьи и вышла, унеся с собой младенца.

Как только Ярополковна скрылась за дверями палаты, Всеволод-Кирилл продолжил, перейдя на шёпот:

– Надо, чтобы эти князьки в будущем меня и моих сынов поддерживали, от нас зависели. Даст Бог, когда и подмогнут. Держать же таких, как они, в ссылке – только злобить. И их самих, и их сторонников полоцких. Хочу, чтобы за нас, князей Ольговичей, эти Роговолоды и Брячиславы держались. И чтоб вся земля Полоцкая нам соузна была. Понял, боярин?

Хитровато уставились на Ивора чуть прищуренные чёрные глаза старшего Ольговича.

– Понял, князь, – коротко отмолвил Ивор.

– Вот и добре. Никому о нашей толковне ни слова. Не дай Бог, услышат да Мономашичам донесут. И ещё. Сперва побывать тебе надо в Тмутаракани. Найдёшь там родича своего, Андроника Педиадита. В Царьград вместе отправитесь. Педиадит – ловкий малый, если что, поможет тебе. И потом, из ромейских вельмож многих он знает.

– Содею, княже, всё, что в моих силах. – Ивор снова кланялся в пояс и благодарил за доверие.

Спустя седмицу с грамотой на красном пергаменте, увенчанной Всеволодовым двузубцем, и многочисленными дарами ромейским вельможам и родственникам императора, под охраной отряда черниговских дружинников отплыл Ивор на большой ладье вниз по Днепру.

Ждала его впереди долгая и небезопасная дорога.

Морские волны плескали у ног, разбивались о прибрежные камни, белые брызги летели в стороны. Шумел прибой, в ушах свистел ветер. По всему видно, надвигалась буря, какие в летнее время в этих местах бывают часто.

Ивор с сомнением и досадой вглядывался в даль. Пора было ему возвращаться, уезжать из душного и пыльного Константинополя, но никак не выходило у сына Дмитра и его спутников покинуть ромейскую столицу. То ладьи требовали починки, то ссыльные полоцкие князьки, Василий и Брячислав, напились и учинили драку в портовой корчме, то вот теперь шторм. Надоело Ивору торчать без дела, с тоской думал он о родных своих, вспоминал дом в Дебрянске, имение, Добрану, дочь, мать. Как далеко он сейчас от них!

…Сперва всё шло быстро. Добрался боярин до Тмутаракани, обнял бросившуюся к нему в объятия Евфимию, тепло поприветствовал Андроника Педиадита. Сестра с гордостью показывала ему двоих трёхлетних мальчиков-близнецов, Дмитрия и Фому. Ещё один ребёнок – грудная девочка, получившая имя Татьяна в честь тётки, была завёрнута в пелены. Евфимия сама кормила дочь грудью, не прибегая к услугам кормилиц.

По всему видно было, что Андроник в Тмутаракани обустроился крепко. Имел он две хеландии[211], возили они товары в Херсонес, Сурож и далее в Олешье в устье Днепра, торговали в основном рыбой, фруктами и восточными тканями. Хотел грек и дальше развивать торговлю, сухим путём доставлять на Русь соль, а в Константинополь на корабле – горшки с нефтью, весьма надобной для изготовления страшного оружия – знаменитого греческого огня.

В Тмутаракани выстроил Андроник большой кирпичный дом, где и жила теперь его разрастающаяся семья.

Ивор рад был, что всё у сестры и её супруга складывалось хорошо, но гостить и предаваться отдыху было ему некогда. Спустя седьмицу плыли они уже вместе с Андроником по Эвксинскому Понту.

Василия Аксуха, статного безбородого евнуха, носившего в прошлом высокий придворный чин препозита, то есть управляющего дворцовыми покоями, Андроник с Ивором отыскали довольно легко. Жил этот вельможа в роскошном особняке невдалеке от Палатия – старого дворца ромейских императоров. Нынешний базилевс, Иоанн Комнин, как и ранее его отец, предпочитал селиться во Влахернах, в северо-западной части города, чтобы быть подальше от придворных интриг и козней.

Долго, вчитываясь в каждую строчку грамоты Всеволода-Кирилла, обдумывал Аксух княжеское предложение. По крутому лбу его бежали, как морские волны, морщины, в прищуренных чёрных глазах угадывался ум, но скользили опаска и осторожность.

– Этих двоих архонтов я, конечно, помогу вам отыскать, – заявил он после довольно продолжительного молчания. – Но я не могу знать, как отнесётся к этому базилевс. И, кроме того, сами архонты неплохо устроились на нашей службе и могут не согласиться вернуться на вашу Русь. Ведь там у вас так часто происходят перемены.

В словах опытного царедворца читалось глубокое сомнение.

Что мог, то Василий Аксух сделал. Сперва направил Ивора вместе с одним из своих слуг, тоже евнухом, в одно из предместий Константинополя на восточном берегу Босфора. Плыли туда на ладье, и здорово качало их на волнах залива.

В Хризополе – городе-спутнике ромейской столицы – отыскали они дом с черепичной крышей, небольшой, но довольно крепкий и уютный внутри, как отметил Ивор, едва попав туда.

Довольно молодой ещё человек, тонкостанный, невысокого роста, со светло-русой бородкой, повстречал их в покое с развешенным на стенах оружием. Это был, как понял Ивор, князь Брячислав, бывший супруг почившей княжны Ксении.

За стенкой раздавались женские голоса.

Выслушал Брячислав предложения Всеволода-Кирилла, заметно было, что загорелся мыслью о возвращении на родину.

В Хризополе бывший владетель нёс службу на городских стенах, возглавлял отряд наёмников – латинян и русов, жил вроде неплохо, но, конечно, будучи из княжеского рода, мечтал о большем. Какой бы то ни было княжеский стол в одном из городов на Полочанщине весьма привлекал безземельного князя. К тому же после смерти Ксении Брячислав обзавёлся семьёй, женился на одной немке, баронской дочке, и капризная расточительная молодая супруга всё жаловалась ему на безденежье.

– Великий киевский князь Всеволод Ольгович обещает вам защиту от любых недругов. Хочет иметь в вас верных соузников и друзей. Одно требует: чтоб почитали вы его, яко отца, – говорил Ивор, и Брячислав, переглядываясь со своей женой, белокурой рослой и полной девицей в самом соку, благосклонно кивал головой.

Второго князя, Василия, Аксух помог Ивору отыскать в военном лагере на берегу Евфрата. Осаждал он Насибину, воевал под Мосулом. Как только услыхал о посольстве, галопом примчался в Константинополь, весь какой-то быстрый, говорящий скороговоркой, заплетающимся от нетерпения голосом. Совсем не походил Василий на двухродного брата – был смугл, черняв и ростом превосходил Брячислава на целую голову. Этот семьёй обзавестись не сумел, всё ходил в походы. Ивору рассказывали, что в битвах с арабами сумел проявить он себя как смелый и удачливый ратник…

Вроде складывались дела у Ивора хорошо, князья охотно согласились ехать на Русь. Понимали они, что другого случая воротить прежние свои владения им не представится.

Позже, уже зимой, был приём у базилевса, возвратившегося из очередного похода на Восток, были грамоты со златыми печатями, высокопарные фразы о единой вере Ромеи и Руси, о дружбе и согласии. Иоанн Комнин был воином, как рассказывали Ивору, отличался он честностью и справедливостью, в отличие от коварных и жестоких императоров прежних лет и веков. Впрочем, у базилевса были свои державные помыслы, и далёкий Ольгович занимал его лишь отчасти.

После доброжелательного приёма стал Ивор готовиться в обратный путь, но тут наступили вначале холода, потом у Андроника нашлись в Константинополе дела, заставившие его задержаться, и так прожили они в ромейской столице, в предместье святого Маманта, до лета.

А теперь вот шторм, и снова приходилось ждать, с тоской вглядываясь в даль, на полночь, и думать: а как тамо нынче, на Руси? Мир или рати? И как там близкие люди его, Ивора? Как Добрана? Как маленький сын? Как дочь, которую собирался сватать один из дебрянских боярчат?

…Наконец пронеслись, прошумели шторма, успокоилось синее море. Отплыла русская ладья от берегов изрядно надоевшего Ивору города Константина. Сперва всё в столице империи ромеев было ему в диковинку: глядел на статуи почивших императоров, на известные ему из библейских сюжетов вещи, такие как секира Ноя, пелены Христовы, палица Моисеева. Потом всё это порядком надоело, равно как и жизнь вокруг, в этом кишащем, подобном муравейнику, огромном городе, в этом Новом Риме, как гордо именовали его кичливые жители. Роскошь и богатство тут сочетались со страшной нищетой, красочные одеяния знати – с лохмотьями бедноты, весёлая жизнь при дворе – с голодом в подворотнях. Ещё был здесь целый район – Галата, сплошь населённый пришлыми иноземцами – венецианцами и генуэзцами. Постепенно вытесняли они ромеев с рынков, занимали лучшие места на торгу, и императорская власть благоволила им. Чуял сердцем Ивор – что-то не так творится у ромеев. Словно был этот народ каким-то старым, что ли, уступчивым, слабым, и во всех делах своих стал полагаться на иноземцев. Куда ни глянь, куда ни плюнь – всюду незнакомая молвь, иноземные, чуждые ромеям одежды, даже в охране базилевса и то сплошь рыцари из западных стран.

Когда отправились они по морю из Константинополя, так словно и дышать стало легче. Поделился Ивор наблюдениями своими с Андроником Педиадитом, и тот, нахмурив чело, кивнул согласно, отметив:

– В Херсонесе, в Суроже, в Каффе то же самое творится. Да и в нашей Таматархе фрязины многие места торговые к рукам прибрали. И нас, греков, и армян теснят.

– Ты, ежели что, на Русь возвращайся, друже, – предложил ему Ивор. – Уж как-нибудь да проживём. Может, минет лихолетье, мир настанет.

– Может, – со вздохом ответил ему Андроник. – Но я, сам видишь, обустроился пока что тут. От добра добра не ищут, как у вас на Руси говорят. Но… Неведомо грядущее наше.

…С Андроником Ивор простился в Олешье. Отсюда пути их расходились. Грек поплыл на своей хеландии в Тмутаракань, посольская же ладья повернула вверх по Днепру. Впереди были пороги Днепровские, а за ними, наконец, родная Русская земля, которую он, Ивор не видел целый долгий год.

Молодую жену Брячислава в пути непрестанно укачивало и рвало. Вся бледная, исхудавшая, долгие часы отлёживалась она в ладейной избе и почти ничего не ела. Только когда сошли они на берег перед порогами, полегчало баронской дочери, повеселела немка, почувствовав под ногами твёрдую землю, а не дощатый настил палубы.

Ладью провели через пороги, частью преретаскивали её посуху, волоком. Вскоре достигли путники города Воиня в устье впадающей в Днепр Сулы. Здесь учинили привал, Ивор дал сопровождающим его людям пару дней отдыха. Скорый гонец ускакал в Киев.

Не захотели Василий с Брячиславом оставаться за городскимии стенами. Расставили слуги полоцких князей-изгнанников возле крепости походные вежи. Вечером разожгли костры. Опасаясь нападений диких половцев, снарядил Ивор вокруг лагеря сторожу.

– Ежели что, сразу в город, за стены! – говорил он князьям.

В ответ Василий Рогволодович с кривой усмешкой вытащил из ножен свой огромный длинный меч и самоуверенно заявил:

– Пущай токмо сунутся! Сведают остроту моего меча и силушку мою богатырскую!

Слава Христу, нападений половцев удалось избежать. Зато оба князя, излиха вкусив вина, учинили посреди ночи безобразную драку.

– Ты, стало быть, Васька, на Друцк нацелился?! – кричал, брызгая на бороду слюной, Брячислав. – А мне, мне что?! Изяславль жалкий? Дак и в том, бают, Глебова вдова распоряжается!

– Дак ты тогда, яко заяц трусливый, бегал от Мстислава, Брячко! Какой ты князь! Так, князёк! Окромя деревни малой, ничего не заслуживаешь!

Сцепились между собой внуки Всеславовы, словно подростки, словно тати какие, не могущие грабленое добро разделить.

Испуганно завизжала жена Брячислава, закрестилась по-латынски, кладя крест слева направо.

Ивор и два черниговских дружинника с трудом растащили буянов. Под глазом у Василия Рогволодовича сиял здоровенный синяк. Брячислав, морщась, тёр ушибленную правую руку. Жена его, стуча зубами от страха, вся сжавшаяся, укрылась в дальнем углу вежи.

– Довольно! – прикрикнул на обоих князьков Ивор. – Каждый из вас волость получит! Но ходить будете под рукой у великого князя киевского!

Послушно уселись оба Всеславовых внука у костра, присмирели, молчали, лишь бросали друг на друга недобрые взгляды исподлобья.

«Ей-богу, яко дети! Какие из ентих князья владетельные! Так, мелкота! – размышлял Ивор. – А может, Всеволод-Кирилл прав? Такие тамо, в полоцких землях, и надобны. Чтоб дрались меж собою, но власть и первенство великого князя признавали? Да, верно, прав Ольгович. Но ежели иначе глянуть? Такие, без ума да с придурью, Бог весть как повести себя могут. Ненадёжны суть глупые князьки енти. Прав, выходит, покойный князь Мстислав был? Не ведаю. Одно разумею: и Мстислав, и ныне Всеволод-Кирилл допрежь всего о своей выгоде думают. Мстислав хотел подчинить себе Полоцк силой, вырвать сих князьков, яко сорняки, из земли и своих сынов на их место посадить. Всеволод-Кирилл, наоборот, хочет их использовать, яко подручных своих».

…Путь они продолжили на ладье, дружинники черниговские весело работали вёслами, быстро двигалась ладья супротив днепровского течения.

Пристали путники на короткий отдых к правому берегу Днепра невдалеке от Витичевского брода. Увидел Ивор, как приближается к вымолам небольшой пеший оружный отряд. Впереди, во главе его держится некий кряжистый муж с седой бородой. Приглядевшись, узнал сын Дмитра воеводу Василия Бора.

Встретились старые друзья, присели в ладье на лавку. Поведал Ивор о поездке своей в Константинополь, воевода выслушал его, нахмурился, промолвил:

– Зря князь Кир такое содеял. Сии князьки промеж собой передерутся, и выгоды в том никоей не будет. Опять рати, усобицы княжеские.

– Может, и зря. Тож сомненья имею, воевода. Поглядел на их – не владетели, склочники какие-то.

– Вот то ж.

– А ты как тут, Василий? – вопросил Ивор. – Думал, ты в своей волости, под Смоленском.

– Меня вдовая княгиня Ярополкова, Елена, вызвала. Кир ей с сыном во владение Новоград-Святополч дал. И я вот теперь тут службу несу, малого Василька Ярополчича делам воинским и княжеским обучаю.

С Василием Бором провели они несколько часов. Зашли в прибрежную корчму, уединились в отдельном покое, вспоминали прошлое, то, что связывало их обоих друг с другом долгие годы – поездки, походы, дела явные и тайные. Когда расставались, понимали оба, что прощаются, может статься, навсегда, что разные у них пути на этом свете.

Грустно было на душе у Ивора, но разумел он: такова жизнь, и так, наверное, даже и лучше для них обоих.

…В Дебрянск сын Дмитра добрался он уже поздней осенью. Расплакавшаяся от радости Добрана повисла у него на шее, затем он расцеловал и подхватил на руки годовалого сына, прижал к груди повзрослевшую, державшуюся нарочито строго дочь Ольгу.

«Невеста уже. Скоро свою семью заведёт, своих чад», – думал о ней Ивор.

Начиналась для него новая жизнь, в кругу своей семьи и своих малых забот. Будет она лучше или хуже прежней – как знать? Не дано людям проведать своё будущее. Одно понимал сорокачетырёхлетний боярин – старался он всегда поступать честно и идти по жизни прямой и светлой дорогой. А что дальше, что ещё предстоит ему – Бог весть. О таком старался он не думать, просто окунулся он, как в воду речную с головой, в ворох новых своих забот.

Той же зимой выдал Ивор свою дочь Ольгу замуж за дебрянского боярина Рагуила.

Княжил Всеволод-Кирилл на киевском великом столе семь лет. Времена были нелёгкие, распадалась Русь, и не было сил удержать в единой узде разлетающихся в разные стороны резвых коней – каждое княжество начинало жить своей жизнью. Последнюю попытку соединить несоединимое предпринял старший сын печально известного своими крамольными делами князя Олега. Его право на Киев признавали все князья, его уважали за ум и хитрость, за умение вывернуться из любого трудного положения. Но жизнь вспять, к сожалению, поворотить ему не удалось. В Киеве Всеволода-Кирилла и его братьев не любили ни бояре, ни простой люд. Помнили киевляне благодатные времена княжения Владимира Мономаха и Мстислава, когда царили на Руси тишина и покой. У тех владетелей была опора твёрдая в их прежних волостях. Всеволод-Кирилл, увы, такой опоры не нашёл. Доходило до того, что братья родные, Игорь и Святослав, выступили против него ратью, намереваясь выпросить для себя новых, больших уделов. Снова приходилось хитрить, перемещать родичей своих, словно фигуры шахматные, со стола на стол. В конце концов вроде умирил и подчинил он своей власти, своей воле всех недовольных. Но понимал прекрасно сын Олега, что ненадолго это, что вот-вот новые беды нагрянут, новые страсти закипят.

Болезнь тяжкая скрутила Всеволода-Кирилла после семи лет княжения в Киеве. Разумея, что умирает, собрал он у себя братьев родных и двухродных, а также Мстиславичей, объявил, что наследником своим на киевском столе назначает брата Игоря, повелел всем князьям целовать в том крест.

Послушно прикасались ко святому кресту князья, но твёрдо знал умирающий сын Олега, что стоит ему сомкнуть навсегда веки, как начнутся распри и Игорю, скорее всего, стол киевский удержать не удастся. Тем паче что и сам он, князь Кир, не раз обманывал родичей своих. Обещал ведь Изяславу Мстиславичу Киев, когда садился на великий стол.

…Скончался Всеволод-Кирилл в августе 1146 года от Рождества Христова в Вышгороде. Похоронили его в церкви Кириллова монастыря в стольном граде. Вдова, княгиня Агафья Мстиславна, внесла в монастырь богатый вклад.

По-разному сложилась жизнь младших братьев Всеволода-Кирилла. Игорь на киевском столе пробыл всего несколько дней. Захваченный сторонниками Изяслава Мстиславича, он был насильно пострижен в монахи. Но и того мало, год спустя разъярённая толпа киевлян выволокла его из обители и зверски растерзала. Позднее православная церковь причислила Игоря к лику святых.

Намного удачней оказалась судьба самого младшего из Ольговичей, Святослава. Стал он верным соратником Юрия Долгорукого в его неустанной борьбе за киевский стол. Княжил Святослав Ольгович в разных городах Северской земли, а последние годы своей жизни провёл в Чернигове, на столе отца и деда. Здесь он и скончался, оставив после себя троих сыновей, средний из которых, Игорь, станет героем знаменитого в веках литературного произведения.

Дочь Всеволода-Кирилла Звенислава ещё при жизни отца вышла замуж за Болеслава Долговязого, владетеля Силезии, которому родила сына и дочь. Старший отпрыск Всеволода-Кирилла Святослав сидел на столах в разных городах Руси – в Турове, в Новгороде-Северском, после княжил и в Чернигове, и в Киеве. Младший сын Всеволода-Кирилла, Ярослав, также долгое время занимал черниговский престол.

Сыновья добивались своего правдами и неправдами, когда силой, когда хитростью и обманом. Во многом продолжили они дела своего отца. За сыновьями последовали внуки, правнуки, у них была уже совсем другая жизнь.

О Всеволоде-Кирилле же скажем словами знаменитого российского историка Н.М. Карамзина:

«Достигнув престола киевского, он хотел устройства и тишины;…любил справедливость и повелевал с твёрдостью; одним словом, был лучшим из князей Олегова мятежного рода».

Асилок – в восточнославянской мифологии лесной великан, враждебный людям.

Залесье – Ростово-Суздальская земля. В древности отделялась от Среднего Поднепровья дремучими лесами, отсюда название.

Починок – выселок, вновь возникшее поселение.

Прилуки – город, ныне в Черниговской области.

Переяславль Южный – ныне город Переяслав в Киевской области.

Всеслав Чародей (умер в 1101 году) – князь полоцкий, враг Владимира Мономаха.

Червонная Русь – историческая область на юго-западе Руси. Главные города – Перемышль, Галич, Свиноград (или Звенигород-Червенский).

Двухродный – двоюродный.

Святополк Второй Изяславич (1050–1113), князь киевский с 1093 года, старший двоюродный брат Владимира Мономаха.

Прилбица – меховая или кожаная подкладка под воинский шлем.

Бутурлык – доспех на ногу воина.

Оружный – вооружённый.

Отроки – категория младших дружинников на Руси. Считались выше гридней.

Вершник – всадник.

Дощатый доспех – состоял из гладких металлических пластин, скреплённых между собой кожаными ремешками.

Бодни – шпоры.

Фарь – в старину название скакового коня.

Вотол – зимняя дорожная одежда из простого сукна, часто с длинными рукавами. Существовали и дорогие княжеские вотолы, украшенные драгоценными камнями.

Охолонь – остынь.

Тур – в старину дикий лесный бык, родственный зубру, ныне истреблённый.

Лов – охота.

Половцы (кипчаки, куманы) – тюркоязычный союз племён, в XI–XIII веках занимал Причерноморские степи. Совершали опустошительные набеги на Русь.

Кукша – миссионер Киево-Печерского монастыря. Был убит язычниками-вятичами.

Токмо – только.

Восход – здесь: восток.

Варягами изначально на Руси называли выходцев с южного побережья Балтики. Впоследствии это название распространилось на жителей Скандинавии и стало ассоциироваться именно с ними.

Кафа (Каффа) – ныне город Феодосия в Крыму.

Царьград – Константинополь, Новый Рим, столица Византийской (Ромейской) империи, ныне – город Стамбул в Турции.

Базилевс – титул византийского императора.

Алексей Комнин (ок. 1048–1118) – византийский император с 1081 года.

Угры – венгры.

Сторожа – отряд воинов, выделяемый в разведку или для охраны лагеря.

Седьмица (седьмица) – неделя.

Десница – правая рука.

Триболы – металлические шарики с шипами. Триболы бросали под ноги лошадям и калечили их.

Пóрок – стенобитное орудие, таран, обитое железом бревно.

Бармица – здесь: кольчужная сетка, защищала шею и затылок ратника.

Рухлядь – здесь: вещи, не обязательно старые.

Гривна – денежная единица в Древней Руси, а также серебряное или золотое шейное украшение.

Волжские булгары – народ, проживавший на Средней Волге и Нижней Каме, предки совр. казанских татар.

Хитник – похититель.

Людины, люди – основное население в Древней Руси. Их зависимость от князя заключалась в уплате дани.

Жило – этаж, ярус.

Торки, торчины – один из кочевых тюркоязычных народов Северного Причерноморья в X–XIII веках.

Вятичи – восточнославянское племя. Вятичи жили по верхнему и среднему течению Оки и дольше других племён сохраняли языческие обычаи и независимость от власти киевских князей.

Пря – спор, распря.

Заход – запад.

Лествичное право (или ряд) – порядок наследования великого стола в Древней Руси, согласно которому Киев передавался старшему князю в роду.

Николи – никогда.

Дебрянск – ныне город Брянск.

Роспуст – развод.

Горлатный – сделанный из меха на горле пушного зверя (соболя, горностая).

Свейка – шведка.

Осоед – порода мелкого ястреба.

Ярослав Мудрый (ок. 982–984 – 1054) – великий князь киевский, дед Мономаха, Олега, Святополка Второго.

Владимир Креститель (ок. 948 (?) – 1015) – великий князь киевский, отец Ярослава, ввёл на Руси христианство.

Рогнеда (ум. 1000) – полоцкая княжна. Отказала сватавшемуся к ней Владимиру, силой захвачена им и вынуждена была стать его женой.

Гридни – категория младших дружинников на Руси. Часто выполняли роль телохранителей князя.

Херсонес – в древности греческий город в Крыму, в Средние века – колония Византии. Руины Херсонеса – на окраине совр. Севастополя.

Обезы – абхазы.

Детинец – укреплённая часть древнерусского города.

Ить – ведь.

Куда ни то – куда-нибудь.

На полночь – на север.

Такожде – также.

Мочно – можно.

Городни – деревянные срубы, заполненные внутри щебнем и землёй, часть городских укреплений.

Зиждитель – зодчий.

Клобук – монашеский головной убор.

Энколпион – большой наперсный крест с частицей мощей какого-либо святого внутри.

Анахорет – монах-отшельник.

Любеч – город на левом берегу Днепра. Снем – княжеский съезд. В 1097 году на съезде в Любече русские князья провозгласили принцип: «Каждый да держит вотчину свою».

Вельми – весьма, очень.

Севера – то же, что Новгород-Северский.

Платно – платье, одежда.

Мафорий – плат, закрывающий голову и плечи.

Свита – основной вид верхней одежды на Руси, род платья или кафтана.

Жуковина – драгоценный камень в перстне.

Тим – род сафьяна.

Столец – княжеское кресло, трон.

Харатейный – пергаментный.

Нать – надо.

Вышгород – город к северу от Киева, на правом берегу Днепра.

Неф – пространство внутри православного храма, ограниченное рядами колонн.

Тысяцкий – на Руси боярин, глава городского ополчения.

Стрельница – бойница.

Вымол – причал.

Всход – крыльцо.

Пенязь – мелкая медная монета.

Нартекс – западный притвор храма.

Рака – гроб.

Колокша – река во Владимирской области. На берегах Колокши в 1097 году сын Мономаха Мстислав разбил рать Олега Святославича.

Саккос – праздничное одеяние церковного иерарха, митра – головной убор митрополита или епископа.

Аркосолий – ниша в церкви для погребения.

Огнищанин – боярин, наместник в княжеской волости.

Тиун – сборщик дани.

Хоревица, Щековица – названия возвышенностей вокруг средневекового Киева.

Фибула – застёжка.

Сыновец – племянник со стороны брата.

Аксамит – дорогая восточная ткань, разновидность бархата, чаще синего или фиолетового цвета, с медальонами с изображениями львов и грифонов.

Хламида – плащ.

Битва на Сутени (на реке Молочной) между русскими и половецкими войсками состоялась 4 апреля 1103 года и закончилась разгромом половцев.

Давеча – недавно.

Меньский – минский.

Ливы – в древности народ, живший на территории совр. Латвии.

Эсты – предки совр. эстонцев. На Руси их также называли чудью.

Подвинье – здесь: земли по берегам Западной Двины (территория совр. Белоруссии и Латвии).

Взять копьём – захватить штурмом.

Вборзе – быстро, скоро.

Бесерменский – мусульманский.

Посемье – земли по берегам реки Сейм, притока Десны.

Майоликовый – изготовленный из обожжённой глины.

Вои – воины. Воями обычно на Руси называли не профессиональных ратников, а взятых на время войны в ополчение.

Заборол – площадка наверху крепостной стены.

Бретьяница – кладовая.

Вдругорядь – в другой раз.

Осьмянник (осменник) – административная должность в Древней Руси; возможно, сборщик торговых пошлин (1/8 часть стоимости товара забирал в казну).

Пото – потому.

Трёхродный – троюродный.

Стрый – дядя со стороны отца.

Конник – здесь: скамья.

Старцы градские – этот летописный термин имеет различные толкования. Возможно, это старейшины, или представители наиболее знатных родов в городе, или потомки племенной знати, занявшие первые места в городском управлении.

Корзно – княжеский плащ.

Тегиляй – стёганый кафтан из сукна или шерсти, простейший вид доспеха.

Ковуи – на Руси служивые степняки – торки, печенеги, берендеи.

Бек – у половцев глава рода.

Хан – у половцев глава племени или племенного союза.

Фофудия – дорогая восточная материя.

Кангюй – здесь: самоназвание печенегов.

Огузы – торки.

Доростол – ныне город Силистрия в Болгарии.

Добруджа – историческая область в Нижнем Подунавье и на берегах Чёрного моря.

Сакмагон – пеший лазутчик в степи.

Аланы – предки совр. осетин. На Руси их называли ясами. В описываемые нами времена аланы жили не только на Северном Кавказе, но и на берегах Северского Донца и Дона.

Шишак – разновидность воинского шлема.

Колок – участок леса посреди степи.

Аргамак – породистый конь восточных кровей.

Лунское – английское.

Колты – в Древней Руси женские височные украшения. Прикреплялись к головному убору.

Бирич – глашатай.

Обрудь – сбруя.

Ол – пиво.

Галерея – место в церкви, где слушали молитву князья и княгини.

Хорасанская сабля – изготовленная в Хорасане, области на востоке совр. Ирана.

Ингесдоттер – то есть дочь Инге. Инге (ум. 1110) – король Швеции, отец Христины.

Хорос – люстра.

Свитьод – Швеция.

Кика – на Руси головной убор замужней женщины.

Мятелия (мятля) – род верхней одежды на Руси у знатных людей, длинный плащ.

Воинь – древнерусская крепость в устье реки Сулы, левого притока Днепра.

Куколь – монашеский капюшон.

Житьи – средние и мелкие землевладельцы на Руси.

Потерна – подземный коридор.

Волостель – служивый боярин, управляющий княжеской волостью.

Плинфа – тонкий обожжённый кирпич, использовался на Руси как строительный материал.

Ногата – денежная единица в Древней Руси, составляла 1/20 часть гривны. Куна составляла 1/25 часть гривны.

Вено – на Руси выкуп жениха за невесту.

Умбон – металлическая бляха сферической или конической формы посередине щита.

Дрега, дрягва – болото.

Вира – штраф по приговору суда.

Полуденный – южный.

Перун – бог грома и молнии в славянской мифологии.

Стрибог – бог ветра и бурь в славянской мифологии.

Льтец – совр. река Альта.

Кривичи – восточнославянское племя. Различались кривичи смоленские, изборские и полоцкие, или полочане. Чудь – здесь: предки совр. эстонцев. Меря – народ финно-угорской группы, проживал в основном на северо-востоке Руси, в Ростово-Суздальской земле. Позднее был ассимилирован славянами.

Речь идёт о событиях 1102 года, когда Ярославец-Бесен захватил мятежного берестейского князя Ярослава Ярополчича, своего двоюродного брата. Впоследствии Ярослав Ярополчич скончался в Киеве в заключении.

Финифть – искусство росписи эмалью по металлу (меди, латуни). Пришло на Русь из Византии в Х веке.

Лонись – в прошлом году.

Изяслав (ок. 1077–1096) – второй сын Владимира Мономаха, погиб в 1096 году под Муромом в бою с войском князя Олега Святославича.

Рота – клятва.

Вавельский замок – королевский замок в Кракове.

Сестра Бесена Сбыслава была первой женой польского князя Болеслава Кривоустого.

Можновладцы – в Польше крупные землевладельцы, магнаты.

Были – бояре.

Гульбище – в древнерусской архитектуре галерея с колоннами по периметру здания.

Аланские ворота – Дарьяльское ущелье.

Касоги – народность на Северном Кавказе и в Предкавказье, предки совр. адыгейцев.

Ископыть – следы конских копыт.

Покон – обычай.

Зихи – в Средние века племенное объединение на Северном Кавказе, одни из предков адыгов и абхазов.

Корчев – Керчь.

Готы-тетракситы – этническая группа готов, одного из древних германских племён, в Средние века жили в Южном и Восточном Крыму.

Гипанис – здесь: Кубань.

Таксиарх – одна из средних офицерских должностей в византийской армии.

Архонт – у греков князь, наместник.

Вестарх – придворный титул в Византии.

Котора – смута, междоусобица.

Гоплит – греческий воин-пехотинец.

Сулица – короткое метательное копьё.

Закупы, или необельные (т. е. неполные) холопы, – люди, попавшие в кабалу за долги. Холопы обельные, то есть полные, – рабы. Их источником чаще всего был плен.

Охабень – верхняя одежда из сукна, аналог зипуна или жупана.

Скора – шкура.

Яик – старое название реки Урал.

Допрежь – прежде.

Хирарга – подагра суставов на пальцах рук.

Дирхем – арабская монета, имела широкое хождение на Руси.

Соловые кони – светлые, с желтоватым хвостом и гривой.

Голомень – плоская боковая сторона клинка.

Гарда – часть эфеса сабли, служит для защиты кисти руки.

Яблоко – шаровидное навершие на эфесе сабли.

Черен – часть рукояти (эфеса) для держания сабли.

Кат – палач.

Выстрь – Остёр, река, приток Десны.

Кметь – воин.

Онагр – осадное орудие, метательная машина, катапульта.

Фряжский – итальянский.

Убрус – женский головной платок.

Погост – здесь: укреплённое поселение, куда свозили собранную с окрестных мест дань.

Госпóда – высший слой новгородского боярства.

Брашно – еда.

Хеландия – в Византии небольшой корабль с сотней гребцов.