Николай Андреев Так сказала бабушка

Так сказала бабушка

Необычное в этом году выдалось начало июня, странное. Весна по календарю уже кончилась, а лето, о наступлении которого провозгласили в домоуправлении перед тем, как отключить отопление, еще не наступило. Солнца нет, тепла нет, бабушка изнылась, не зная, что надеть в гости: то ли новый плащ, который, по ее словам, душу грел больше, чем тело, то ли пальто, которое грело тело, но смущало настроившуюся на летнюю волну душу. В итоге, как я и предполагал, победил компромисс. Несмотря на мои уговоры не смешить людей – одеться по сезону, бабушка укуталась в старое толстое пальто, а плащ велела взять с собой:

«Переоденусь в машине, перед тем как зайти в дом».

Машина – это родительская «копейка», а дом – трехэтажный коттедж Худобиных в поселке Мыскино, построенный дядей Толей – недавно умершим родным братом бабушки. Вообще-то, правильнее было бы его назвать моим двоюродным дедушкой, вот только величать дедушкой человека, который при жизни бессовестно игнорировал внуков, не относящихся, как сказано в Гражданском кодексе, к наследникам первой очереди, не очень-то хочется. Тем более что я в этой очереди, по выражению одной моей бывшей подружки – студентки юридического факультета, – нахожусь где-то между моей мамой и ее, подружки, будущей внучкой. Ну и ладно. Главное, что к бабушке это не относится. Дядя Толя, надо отдать ему должное, не только искренне любил ее, но и сумел привить это чувство всем Худобиным вообще и своему сыну Виктору, способному, как мне всегда казалось, любить только тех, кто богаче его, в частности. Несмотря на небольшую разницу в возрасте – ему тридцать два года, мне двадцать три, – Виктор считался моим двоюродным или, как сказано в том же Гражданском кодексе, неполнородным дядей. Однако называть дядей человека, в устах которого выражение «дальние родственники» звучит чуть ли не как «дикие предки», язык не поворачивается.

Шоссе у въезда в Мыскино, несмотря на недавний дождь, оказалось на удивление сухим и чистым, словно незадолго до нашего приезда кто-то прошелся по нему большой метлой. Нигде ни пятнышка, ни соринки, и только на обочине, где трава вплотную подступала к асфальту, можно было кое-где заметить черные пятна луж.

Не люблю я Мыскино. Не столько поселок – многоэтажный, помпезный, всем своим видом демонстрирующий окончательную победу частного капитала над коллективным хозяйствованием, сколько живущих в нем Худобиных, благодаря стараниям которых ковалась эта историческая победа. Каждый раз, приезжая к ним в гости, я постоянно испытывал чувство неловкости. Так, словно у меня под лопаткой застряла колючка и я, вместо того чтобы получать удовольствие от общения с родственниками, вынужден считать минуты, когда можно будет пойти переодеться. Да что там я! Даже бабушка, несмотря на горячую любовь к Виктору, приезжала сюда, как я заметил, с явной неохотой. Однако воля умершего брата – закон, а закон, в частности, гласит: «Местом открытия наследства является последнее место жительства наследодателя». Не знаю, как правильно трактовать формулировку «место открытия наследства», но, судя по официальному приглашению посетить поселок Мыскино, дабы присутствовать при оглашении завещания, наследодатель – дядя Толя, по всей видимости, решил именно здесь осчастливить сестру частичкой своего благосостояния.

Бабушка хоть и не слыла сребролюбивой, но возможному наследству обрадовалась. Пообещав купить себе и мне по теплому пальто, а если наследство окажется большим – и машину, еще раз перечитала текст приглашения, подписанного неким Романовым, и решила ехать.

Я согласился: ехать действительно надо. И дело даже не в пальто, которые мы ей как-нибудь купим сами – не разоримся, и уж, конечно, не в гипотетическом автомобиле, а в том уважении, которое каждый из нас, живущих, обязан проявить к умершему родственнику. Каким бы он ни был.

Так сказала моя бабушка.

* * *

Не успел я загнать машину во двор, как полил дождь. Крупный, сильный, он обрушился на поселок так же внезапно, как и утих. Не успела бабушка в салоне автомобиля переодеться в плащ, как туча рассеялась и из-за конька крыши, приветливо улыбнувшись, выглянуло солнышко.

Нас встретил работник Худобиных – Михаил, единственный в Мыскино человек, с кем можно было поговорить по душам, не опасаясь того, что тебя перебьют на полуслове и, снисходительно похлопав по плечу, посоветуют чаще прислушиваться к мнению старших. Худой, нескладный, лично мне он был симпатичен тем, что, несмотря на немалые годы – а выглядел он лет на пятьдесят, не меньше, – был напрочь лишен важности, свойственной людям его возраста. Перед тем как ответить на любой, даже самый незначительный вопрос, он – всегда улыбчивый – застенчиво поднимал глаза и смотрел так, словно заранее хотел успокоить собеседника. «Ничего страшного», «Ты, пожалуйста, не волнуйся», «Всё будет хорошо», – казалось, говорил его всегдашний вид. С ним было легко и спокойно. Настолько легко, что даже Виктор, любящий по поводу и без демонстрировать свой дурной характер, «ндрав», как однажды по этому поводу выразилась бабушка, только раз обругал его при первой встрече, видимо «для порядку», и больше, насколько я знаю, не трогал.

Михаил появился у Худобиных около полугода назад. За две грядки земли, выделенных ему дядей Толей в углу своего сада, небольшую зарплату, бесплатную кормежку и каморку на первом этаже рядом с кухней он взвалил на себя все хлопоты по ведению хозяйства. Вставал с рассветом, готовил еду, мыл посуду, убирался в доме, работал на участке. Когда наступал вечер, закрывался в своей комнате, включал телевизор, пил портвейн, о чем, как ему казалось, никто не догадывался, и смотрел бесконечные сериалы. Кто он такой, откуда пришел, мы не знали – на вопросы о своем прошлом Михаил отвечал неохотно. О нем было известно лишь то, что в молодости он работал шофером, задавил человека, попал в тюрьму, отсидел срок и вернулся доживать век в родные места. Еще у него была женщина, у которой он ночевал раз в неделю, с пятницы на субботу, однако о том, что это за женщина и как ее звать, никто не знал. Впрочем, если быть откровенным, никого это особенно не интересовало – всем хватало своих проблем. Женитьба Виктора, гибель Виолетты – дочери дяди Толи и, наконец, смерть после долгой болезни самого дяди Толи отодвинули на второй план все другие события, происходящие вокруг них.

Сегодня как раз была пятница. Открыв дверь, Михаил помог бабушке снять плащ. Подал тапочки и принялся торопливо одеваться. Доложил вышедшему встречать нас Виктору о проделанной работе (обед на плите, газонная трава на лужайке со стороны кабинета скошена, грядки прополоты), попрощался со всеми и, мелко семеня ножками, побежал в сторону автобусной остановки.

– Бедный человек, – вслед ему вздохнула бабушка. – Ни кола ни двора. К бабе, как в баню, по расписанию ходит… Разве это жизнь?

Я согласился: это не жизнь. Жизнь – это теперь у Виктора Худобина. Три этажа дорогой мебели, зимний сад, сауна с бассейном, классная тачка в гараже, богатая библиотека, профессиональный бильярд и куча ненужных, но крайне приятных вещей: картины, камины, ковры и хрустальные люстры. Одно слово – коттедж. Но вот о чем я подумал, когда в последний раз был здесь на дне рождения Виолетты – родной сестры Виктора: чем больше Худобины вкладывали в этот дом денег и чем больше они наполняли его безумно дорогими вещами, тем меньше он мне нравился. Может, ему не хватало того, что зовется человеческим духом, а может, человека, который мог бы вдохнуть его, – не знаю, но без этого любой, даже самый незаурядный дом, на мой взгляд, неминуемо превращается в заурядный музей. И только зал на первом этаже оставлял приятное исключение. Просторный, отделанный темным ореховым деревом и местами задрапированный толстой материей, он на первый взгляд не производил должного впечатления. Но стоило подышать его воздухом, потрогать руками теплые стены, как сразу начинаешь понимать: зал – лучшее из того, что здесь есть. Именно в этом зале любили собираться Худобины и их гости. Тут они смотрели телевизор, болтали, пили коньяк… Единственное неудобство, на мой взгляд, заключалось в его не совсем удобном расположении. В двух метрах от входной двери, как раз напротив ведущего в кабинет дяди Толи коридора, находилась лестница. И поэтому каждый, кто, войдя с улицы, хотел подняться наверх или, наоборот, спуститься вниз на улицу, волей-неволей вынужден был пройти по краю комнаты, что лично меня всегда сильно раздражало.

Сегодня в этом зале собрались наследники. Судя по их количеству, причем весьма незначительному, дядя Толя оказался верен себе и на этот раз: всё – только самым близким. А поскольку из самых близких у него остались: сын Виктор со снохой Анечкой – прелестным двадцатилетним созданием, сестра – моя бабушка и родной племянник Константин, ему не пришлось долго ломать голову над тем, как свои миллионы разделить между тремя родственниками. Или, быть может, четырьмя, если учесть появление в Мыскино Максима Валерьяновича Рыльского – младшего брата давно умершей жены дяди Толи.

Интересный тип этот Максим Валерьянович. Крайне нелюдимый, – я так думаю, вряд ли кто из присутствующих, кроме бабушки, встречался с ним больше трех-четырех раз, – он обладал необыкновенной внешностью. Просто страшно необыкновенной. Я бы даже добавил: жуткой. Изрытое глубокими морщинами бледное лицо, большой лоб, белые как мел губы, настолько тонкие, что можно говорить об их полном отсутствии, узкие, с розовыми белками глаза, казалось, нацеленные на поиск твоего наиболее уязвимого места, – вот далеко не полный портрет человека, о котором дядя Толя отзывался как о своем добром товарище. А товарищу, несмотря на то что выглядел он на все шестьдесят, было, как мне по секрету рассказала бабушка, не больше сорока пяти лет.

Пока я носил вещи наверх, в нашу спальню, бабушка продолжала здороваться с присутствующими. Поцеловала в лоб Виктора, подставила щеку Константину и подошла к Максиму Валерьяновичу. Спросила: как дела, внимательно выслушала то, что тот соизволил ответить, похвалила за бравый вид и в конце разговора, чуть повернув голову, вопросительно посмотрела на стоявшего в стороне незнакомца.

Чуть старше сорока, невысокий, худой, этот привлекший бабушкино внимание новый гость в доме Худобина выглядел так, как выглядят больные люди, когда их посреди ночи поднимают с постели. Всё в нем, кроме тщательно зачесанных назад волос, было мятым: пиджак, брюки, воротник рубашки, невыспавшееся лицо. И даже тапочки ему достались какие-то пожеванные, с оборванной каймой и сбитой пяткой.

Поймав на себе бабушкин взгляд, незнакомец встрепенулся. Расправил плечи и отвесил вежливый полупоклон в её сторону.

– Василий Сергеевич! – представился он. Потом немного подумал и, решив, что одного имени-отчества, видимо, недостаточно для того, чтобы полностью идентифицировать себя, добавил: – Романов. Исполнитель завещания Анатолия Николаевича. Или его поверенный, как вам будет угодно.

Он сказал это нарочито просто, со сдержанным чувством достоинства, так, как произносят чины и звания большие начальники, когда хотят казаться скромными чиновниками, или скромные чиновники, когда хотят выглядеть большими начальниками.

Я подсел к Анечке. Коснувшись губами ее уха, прошептал, что если у поверенного и есть какой-то чин, то, скорее всего, настолько незначительный и пошлый, что он постесняется назвать его.

Анечка хихикнула, чем вызвала недовольство мужа. Виктор посверлил злым взглядом мой лоб, потом отвернулся и тоном, не терпящим возражений, предложил Романову наконец-то заняться делом, ради которого тот был нанят, а именно: зачитать завещание отца.

Конечно, всё то же самое можно было бы сказать деликатнее, но Виктор, как обычно, не смог удержаться, чтобы не нахамить.

Впрочем, Романов, кажется, и не думал обижаться. По крайней мере, грубостью на грубость, на что я рассчитывал, отвечать не стал.

– Наверное, из интеллигентов, – коснувшись губами моего уха, прошептала Анечка.

Я с готовностью рассмеялся, чем вызвал новую волну недовольства Виктора. Он обернулся в мою сторону и, прищурив правый глаз, что, видимо, должно было означать крайнюю степень раздражения, спросил: над чем это я, собственно говоря, смеюсь.

Напугал! Я бы, конечно, мог ответить ему, что после того, как он взял в жены девочку на двенадцать лет моложе себя, смеяться стало действительно не над чем, но промолчал – бабушку не хотел расстраивать: она и так, бедная, переживала по этому поводу весь их медовый месяц.

Виктор завелся. Не дождавшись от меня ответа, набросился на Романова. Начав с утверждения того, что исполнитель завещания – пустая трата денег на пустых людей, он незаметно для самого себя углубился в дебри этимологии.

– Слово «поверенный», – ткнув пальцем в грудь Василия Сергеевича, сказал он, зло проговаривая каждый слог, – произошло от слова «верить», а не «вареный», как вы, вероятно, изволите думать, – после чего повернулся к нему спиной и закончил свой спич пространным рассуждением о непрофессионализме и лени как двух главных бедах нарождающегося капитализма в России.

Наконец Романов обиделся. С каменным лицом он подошел к столу. Поднял с пола старый портфель, с каким, наверное, еще его бабушка ходила в школу, из портфеля вынул картонную папку, из папки – лист бумаги и объявил, что, выполняя волю покойного, он, исполнитель завещания Анатолия Николаевича Худобина, должен ознакомить наследников с его последним обращением.

– «Моим наследникам, – прочитал заголовок обращения. – Я, Худобин Анатолий Николаевич, находясь в здравом уме и твердой памяти, делаю следующее распоряжение. Первое: предыдущее завещание от двенадцатого февраля две тысячи четвертого года считать недействительным. Второе: анониму, приславшему письменное сообщение об убийстве моей дочери Худобиной Виолетты Анатольевны, датированное четырнадцатым апреля, надлежит в течение трех суток со дня оглашения данного послания сообщить в правоохранительные органы известное ему имя убийцы. В случае если лицо, указанное анонимом, будет признано судом виновным в убийстве моей дочери, должно вступить в силу завещание от шестнадцатого апреля две тысячи четвертого года, другое завещание, от семнадцатого апреля, не вскрывая, уничтожено в присутствии наследников. Третье: в случае если аноним не проявит себя в течение трех суток или лицо, указанное им, не будет привлечено к уголовной ответственности за убийство моей дочери, завещание от шестнадцатого апреля следует уничтожить, а окончательным завещанием считать завещание от семнадцатого апреля две тысячи четвертого года. Четвертое: выполнение моей последней воли возлагаю на Романова Василия Сергеевича… Подпись – Худобин. Дата – семнадцатое апреля, две тысячи четвертый год».

Прочитав обращение к наследникам, Романов, не зная, что делать дальше, несколько секунд повертел листок в руках. Затем сунул обратно в конверт и положил на стол.

Все ошеломленно молчали.

– Это все? – первой опомнилась Анечка.

Судя по вздоху облегчения, ее не особенно расстроила отсрочка выдачи денег. Похоже на то, что из всех присутствующих она была единственным человеком, кому хватало тех средств, которые уже имела.

Романов кивнул: да, все.

– А… а как же… – Виктор хотел спросить: «А как же мое наследство?», но, по-видимому, постеснялся. Спросил иначе: – А что это за анонимка?

– Да! – поддержал его Константин. – Что значит «сообщение об убийстве моей дочери Худобиной Виолетты»? Выходит, кто-то видел, как ее убили?

Плотина прорвалась. Наследники, перебивая друг друга, накинулись на исполнителя завещания с вопросами, касающимися причин, вынудивших дядю Толю изменить завещание.

– Кто мог такое написать? – ахнула бабушка. – Это очень даже странно.

Романов согласился: действительно, странно.

– А кто убил, там, значит, ничего не сказано?

– Нет.

– А за что?

– Скажите! – перебил бабушку Константин. – Только ли анонимка стала причиной изменения завещания, или был какой-то другой повод?

Романов ответил, что, о других причинах ему ничего не известно.

– Так что все-таки написано в анонимке? – повысил голос Виктор.

Романов ответил, что поскольку анонимка осталась у Анатолия Николаевича, он может воспроизвести ее содержание только по памяти.

– Смысл ее такой… Аноним сообщил, что ему доподлинно известно о том, что Виолетта – дочь Анатолия Николаевича – была задушена одним из присутствующих на ее дне рождения гостей. И что он готов назвать имя убийцы при условии выполнения Анатолием Николаевичем его требования…

– Какого? – спросил Константин.

Не успел я сказать, что требование может быть только одно – деньги взамен выдачи убийцы, как Виктор, опередив меня, выразил сомнение в том, что самому Константину ответ неизвестен.

– Известен, – согласился тот. – И я, если хочешь знать, спросил это только для того, чтобы Василий Сергеевич официально подтвердил или, наоборот, официально опроверг мое предположение о том, что речь в завещании от шестнадцатого апреля идет об увеличении числа наследников за счет анонимщика…

– Или об увеличении доли одних наследников за счет других, – вставил Максим Валерьянович.

– Да, кстати! А кто-нибудь, кроме нас, ближайших родственников, еще указан в завещаниях? – Виктор повернул лицо в сторону Романова. – Есть такие?

Романов подумал и сказал: есть. Почесал пальцем кончик носа, обвел взглядом присутствующих и после небольшой паузы, во время которой, казалось, решал, имеет ли он право обнародовать эту информацию, кивнул в мою сторону:

– Вас ведь, кажется, зовут Игорь? Игорь Евгеньевич Курочкин, если не ошибаюсь?

В этот момент я почувствовал, как у меня – Игоря Евгеньевича Курочкина – покраснели уши. Словно к ним приложили раскаленные камни и удерживали до тех пор, пока кожа не запылала огнем.

– Вот так номер! – присвистнул Константин. – Игорек привез бабушку в деревню, называется.

– Анатолий оставил ему наследство? – Бабушка, как всегда, всё поняла последней, а когда поняла, решила всё разложить по полочкам. – А какое, можно узнать?

Пообещав сообщить об этом через три дня, Романов извинился за то, что не отправил мне личное приглашение, и в двух словах объяснил причины своего поступка. Первая – он знал, что я и без его приглашения приеду сюда с бабушкой, а вторая… Вторая, по его словам, кроется в самом завещании.

Оставшись вполне довольной объяснением Романова, бабушка подошла ко мне. Поцеловала в лоб и спросила, отчего я такой грустный.

Ах, бабушка, бабушка! Она опять ничего не поняла. То, что дядя Толя упомянул меня в своем завещании – это пока только условный плюс: никто, кроме Романова, не знает, что в нем, – но вот то, что братья Худобины подозревают меня в написании анонимки – минус безусловный. И всё потому, что злые они, нехорошие, мстительные. А самый нехороший и мстительный из них – Константин.

Чуть выше среднего роста, полный, горбоносый, он привык смотреть на мир, как ворона, сидя на суку, смотрит на деревенский двор, выискивая, чем бы поживиться. Он нигде не учился, нигде не работал, по крайней мере официально, однако при этом, сколько его помню, всегда был при делах и при деньгах. В нашей семье его открыто недолюбливали, но говорили о нем часто и охотно. Так, например, рассказывали, как однажды, в начале девяностых, через несколько дней после похорон попавших в автокатастрофу родителей, он нашел на улице пачку талонов на питание, пошел вместо школы в магазин, выменял два талона крупы на талон сахара, талон сахара на два талона табака, два талона табака на талон водки, один талон водки на четыре талона крупы, четыре талона крупы на два талона сахара, и в результате образовавшуюся в конце недели прибыль в виде ящика «Русской» не продал, не пропил, а подарил – безвозмездно! – взявшему его на воспитание дяде Толе. Удивительно умный мальчик. Дядя Толя, говорят, аж прослезился, увидев, с чем к нему пожаловал племянничек. Выпил стаканчик-другой из подаренного ящика и, растрогавшись еще больше, ответил подарком на подарок – отправил его вместе с сыном отдыхать за границу. Туда Костя повез икру, а оттуда привез видеомагнитофон, в отличие, к слову, от Виктора, накупившего себе в первом же аэропорту кучу импортных шмоток. Видеомагнитофон Костя продал, а деньги отдал в рост. Тем и жил полгода. Через полгода его должница – женщина, как сейчас помню, по фамилии Суслик, торговавшая одеждой на толкучке, отказалась возвращать деньги, мотивируя свое решение тем, что взятую сумму она и так вернула в виде процентов. На замечание Кости, что проценты – это проценты, а долг есть долг и смешивать эти два поняти нельзя, Суслик ответила твердым отказом. А когда ей надоело отвечать, Костю побили. Несколько парней в спортивном трико подкараулили его после уроков, затащили в подъезд, ударили пару раз чем-то по голове и пригрозили, что, если он, терпила, не перестанет докучать уважаемому человеку неуместными просьбами, его попросту убьют. Костя пообещал не докучать. Но, узнав от мальчишек во дворе, что один из взрослых парней с соседней улицы ограбил мужчину, оказавшегося скандальным журналистом, разработал план мести. Напросился в гости к однокласснице, чей брат работал в милиции, познакомился с ним, и во время ни к чему не обязывающего разговора о наделавшем много шума ограблении газетчика, выразил готовность назвать имя грабителя, если, конечно, ему помогут выбить у должника деньги. Через день преступника арестовали, через два – вышла хвалебная статья в газете, где говорилось о перестройке, коснувшейся правоохранительных рядов, через три – брат одноклассницы получил от начальства благодарность, а через четыре – Суслик вернула Косте долг… Однако Худобин не был бы Худобиным, если бы на этом остановился. Через пять дней бабушка, которой Костя со слезами на глазах назвал сумму, которую переплатил за рубашку, в гневе написала в ОБХСС письмо, где уведомила власти в том, что гражданка Суслик, торгующая на толкучке импортной одеждой, не исключено контрабандной, на глазах сотен людей бессовестно обворовывает сирот. Прошло еще несколько дней, и гражданка Суслик исчезла. Куда – неизвестно, но на толкучке с той поры ее уже никто никогда не видел.

Историй, подобно этой, в нашей семье ходило про Константина множество. И в каждой из них он не мытьем, так катаньем добивался поставленных перед собой целей: будь то возврата долга или приватизации разорившегося с его же помощью какого-нибудь свечного заводика. Несмотря на то что методы, какими он пользовался, были не всегда законными и всегда, с точки зрения нормального человека, грязными, дядя Толя и Виктор Худобины поддерживали Константина в его деятельности и всячески поощряли. Я же Константина не поддерживал, не поощрял, поскольку всегда считал: порядочные люди так поступать не имеют права.

И именно поэтому у меня никогда не будет своего свечного заводика.

Так сказала бабушка.

Константин встал с кресла. С интересом посмотрел на меня, как ворона смотрит на захромавшую курицу – не ранено ли у нее еще чего, – задумчиво почесал ухо и, повернувшись в сторону Виктора, высказал желание перекусить. Я поддержал его, заявив, что одним и даже двумя завещаниями сыт не будешь, тем более что самое сладкое завещание – второе, по всей видимости, подадут к столу не раньше, чем посадят убийцу Виолетты.

Спорить со мной никто не стал. Пообещав вернуться через полчаса, бабушка с Анечкой встали со своих мест и отправились на кухню.

Пока они разогревали приготовленную Михаилом еду, Максим Валерьянович Рыльский включил телевизор. Задернул шторы на окнах и попросив до обеда не беспокоить, уселся перед экраном.

Худобины тем временем достали из бара бутылку французского коньяка, два пузатых бокала и, о чем-то тихо переговариваясь, ушли в кабинет дяди Толи. Я подождал несколько секунд – не позовут ли меня? – а когда понял: не позовут, – подошел к Романову.

Разговор у нас не получился. Романов на все вопросы отвечал односложно, словно был огорчен тем же, что и я, – негостеприимством Худобиных, поминутно бросал взгляды то в сторону коридора, где в кабинете дяди Толи без нас пили коньяк, то на задремавшего перед телевизором Максима Валерьяновича.

– Скажите, – тихо спросил он, – вы давно знаете Рыльского?

– А что?

– Он всегда так выглядел?

– Как – так?

– Как вурдалак из фильмов ужасов.

Я ответил, что фильмы-ужасы принципиально не смотрю, предпочитаю кино Тинто Брасса. А что касается Рыльского, то добрее человека, чем он, говорят, не сыскать. Правда, для того чтобы убедиться в этом, необходимо хотя бы раз пообщаться с ним тет-а-тет, желательно за полночь, но на это, насколько мне известно, до сих пор еще никто не решился.

– Так что у вас есть шанс быть первым.

Романов улыбнулся и ответил загадочной фразой, смысл которой заключался в том, что внешность человека не всегда определяется характером, но почти всегда биохимические процессы, происходящие в организме, определяют внешность.

Вот так. Пока я раздумывал над тем, какие такие процессы в организме душеприказчика заставляют его казаться умнее, чем он есть на самом деле, вернулись женщины.

Поставив поднос с едой на стол, бабушка велела звать племянников.

Племянники вышли из кабинета навеселе. Виктор, ни на кого не глядя, занял место во главе небольшого стола, расположенного в углу зала, рядом с камином, Константин – веселый и шумный от выпитого коньяка – рядом с Романовым.

– Не желаете ли, Василий Сергеевич, французского грамм пятьдесят? – предложил он.

Не дожидаясь, когда у Романова желание выпить французского переборет желание прослыть трезвенником, наполнил его рюмку из новой бутылки и вопросительно посмотрел на Рыльского – не налить ли ему тоже.

Рыльский отказался.

– Ах да! – вспомнил Константин. – Вы же, кажется, совсем не пьете… Жаль!

Он произнес это таким тоном, каким обычно обращаются к человеку, когда хотят выказать презрение его дурным привычкам.

Максим Валерьянович положил вилку на стол. Поднял глаза и негромко сказал о том, что много лет бокалу красного вина предпочитает хороший кусок бифштекса с кровью. После чего посмотрел на Константина так, как будто хотел высмотреть у него наиболее уязвимое место, и добавил, что даже здоровому человеку пить следует в меру.

Судя по тому, куда был направлен взгляд, самое уязвимое место у Константина находилось между адамовым яблоком и подбородком.

Константин жалобно улыбнулся. Ослабил узел галстука, словно тот мешал ему дышать полной грудью, и натужно рассмеялся.

– И это правильно! – сказал он. – Лучше переесть, чем перепить.

Максим Валерьянович согласно кивнул. Опустил глаза и как ни в чем не бывало продолжил трапезу.

Не знаю: то ли фраза про бифштекс с кровью прозвучала в устах Рыльского чересчур зловеще, то ли натужный смех Константина был тому виной, – но первые пять минут обеда прошли в тягостном молчании. Константин с Романовым налегали на коньяк, я с Анечкой – на овощные салаты, и только бабушка, положив ладони на колени, ничего не ела, не пила.

– А ты чего, теть Кать, не кушаешь? – спросил Виктор. – Не нравится?

– Не обращайте на меня внимания, – ответила бабушка. – Я потом на кухне поем.

– Не понял! Почему это на кухне?

– Потому, что у бабушки прогрессирующий полиартрит! – ответил я.

И добавил: надо быть Худобиными, чтобы не замечать того, что всем давно видно. А именно, что их родной тетке с каждым днем все трудней держать в руках столовые приборы.

Бабушка виновато посмотрела на Виктора. Сказала, что ей неприятно, когда люди наблюдают за ее мучениями.

– А вот тебе, Игорь, пора перестать бросаться на людей! Хватит уже!

Она поправила загнувшийся край скатерти – так, чтобы при этом никто не увидел ее скрюченных пальцев, и, благодарно улыбнувшись Виктору, попросила не беспокоиться за нее.

А тот и не думал беспокоиться. Пообещав нанять лучшего в городе ортопеда, он с видом спонсора, только что оплатившего счета бабушкиным докторам, развалился на стуле и принялся снисходительно взирать на то, как Константин пытался заставить Романова раскрыть содержимое завещаний.

Получив очередной отказ, Константин взял бутылку коньяка и высоко поднял над столом.

– Не желаете говорить – не говорите, ваше право, – сказал он, – но выпить-то, Василий Сергеевич, вы со мной можете?

Василий Сергеевич сказал: могу.

И выпил.

– А со мной? – включился в начатую Константином игру Виктор.

– И с вами могу! Хоть вы мне и нагрубили!

– Забудем обиды! Давайте чокнемся!

После того как Романов выпил с Виктором и уже собрался пить с Константином на брудершафт, бабушка потребовала у племянников немедленно прекратить пьянку. Заметив Виктору, что они не на свадьбе, где полагается пить самим и спаивать других, строго спросила Константина: по какому поводу тот развеселился.

– Да так, – хитро засмеялся Константин. – Удачный день.

– Опять чего-нибудь прикупил?

– Нет, только собираюсь.

– Что на этот раз?

Константин замялся. Бросив застенчивый взгляд на бабушку, сказал что-то невнятное про вишневый сад.

– Сверх долга надавал девяносто, осталось за мной…

– Вишневый сад? – удивилась бабушка. – Зачем тебе сад? А он большой? Сколько соток?

Константин сказал, что официально сможет сообщить об этом только завтра, когда истечет срок договора с его нынешним владельцем. Затем, решив сменить тему разговора, встал. Потянулся, обвел взглядом комнату и с сожалением заметил, что дом, несмотря на все свое великолепие, требует капитального ремонта.

– Обои надо бы переклеить, – принялся перечислять он, – светильники поменять, полы кое-где перестелить… Ламинат – это, господа, согласитесь, пошло!

Попросив у Анечки носовой платок, Виктор встал из-за стола. Извинился перед бабушкой и, не поднимая глаз, торопливо вышел в коридор, где рядом с кабинетом дяди Толи находился туалет.

Проводив племянника обеспокоенным взглядом, бабушка спросила: что с ним?

– Икрой отравился, – коротко ответила Анечка.

Горестно покачав головой, бабушка перевела укоризненный взгляд на Константина, словно это он был виноват в том, что у ее любимчика возникли проблемы с кишечником, и спросила, все ли наелись.

Наелись все.

Поблагодарив бабушку за вкусный обед, Максим Валерьянович вышел из-за стола. С довольным видом похлопал себя по животу и сказал, что теперь, пожалуй, не грех посмотреть по телевизору последние новости.

– Какие новости?! – засмеялся Константин. – Вы же через пять минут уснете!

– Кто уснет? Я?

– Ну конечно!

– Что за чушь! – обиделся Рыльский. – Я днем никогда не сплю.

– Да как это не спишь! – вступила в разговор бабушка. – Иной день по десять раз за передачу засыпаешь… Костя правильно говорит.

Максим Валерьянович покосился на нее, однако, судя по недовольному виду, остался при своем мнении. Молча перебрался поближе к телевизору. Сел в кресло и, после того как женщины ушли на кухню мыть посуду, попросил меня включить четвертый канал.

Через минуту в зале появился Виктор. Вытирая платочком мокрые руки, прошел мимо стола, за которым Константин с поверенным, пользуясь отсутствием бабушки, снова пили коньяк, и сел рядом с Рыльским. На приглашение Константина присоединиться, полечить понос алкоголем, ответил, что лечиться он будет тем, чем считает нужным, и тогда, когда решит сам.

– Ну и зря! – захохотал Константин. – А впрочем, каждый волен поступать так, как хочет. Вот мы с Василием Сергеевичем захотели продезинфицироваться «Мартелем», чтобы не заразиться от тебя диареей, – значит, продезинфицируемся. Захотели потолковать о завещаниях – обязательно потолкуем!.. Правильно я говорю?

Романов, к кому была обращена последняя реплика, судя по той резвости, с какой опорожнял рюмки, с необходимостью дезинфекции «Мартелем» был согласен. А вот против всего остального по-прежнему возражал, чем, как мне показалось, только раззадорил Константина.

Услышав бабушкин голос, Константин одной рукой схватил Романова за локоть, другой схватился за горлышко бутылки и потащил всё это в кабинет дяди Толи. Так что когда бабушка вошла в зал, ни Романова, ни коньяка, ни ее племянника там уже не было.

Вздохнув: «Ну что с ним, негодником, делать!», бабушка уселась перед телевизором и попросила Анечку прибавить звук.

На НТВ начались трехчасовые новости. Вместе с бабушкой, Рыльским, Виктором и Анечкой я сидел перед телевизором, смотрел, как на экране одна катастрофа сменяет другую, как за сюжетом о пожаре следует сюжет о землетрясении, и думал о послании дяди Толи. Необычное оно, как начало июня, странное. Нет в нем ничего, что предсказывалось заранее, и есть то, что предсказать было практически невозможно. Но больше всего меня удивила манера обращения к автору анонимного послания. Дядя Толя предложил ему назвать имя убийцы дочери так, словно нисколько не сомневался в том, что тот в течение трех дней успеет не только ознакомиться с его предложением, но и выполнить выдвинутые условия. Сразу напрашивался риторический вопрос: означает ли это, что тот, к кому обращался дядя Толя, находился среди нас? И если он находился среди нас, то я вряд ли ошибусь, если предположу, что главное событие, ради которого собрал нас дядя Толя, еще впереди. Аноним знает, кто убийца, и в любой момент готов назвать его имя. Убийца не знает, кто аноним, но предупрежден о грозящей ему опасности. А, как однажды сказала бабушка, кто предупрежден, тот вооружен.

Не прошло и десяти минут с начала передачи, как мне надоело гадать о том, кто убийца. За исключением бабушки и Анечки, каждый из нас, если вдуматься, мог оказаться им.

Кстати, об Анечке. Я давно заметил: стоит мне мысленно произнести ее имя, на секунду представить ее лицо, как я тут же начинал слышать аромат ее духов, ощущать исходящее от нее тепло и жалеть о том, что не настолько богат, чтобы жениться на ней. Она была очаровательна! Скорее полненькая, чем худенькая, невысокая, одетая в ослепительно-белую майку, подчеркивающую аппетитные формы, и короткие, туго обтягивающие бедра мягкие джинсы, она, казалось мне, была создана исключительно для того, чтобы лелеять и холить, одевать и…

Анечка шумно поднялась с кресла. Выгнула спинку и, ожидая, когда муж обратит на нее внимание, вопросительно посмотрела на него.

Виктор покосился в сторону коридора, где находился туалет, и отрицательно покачал головой.

– Ну как знаешь. А я пойду наверх, полежу. – Анечка сладко потянулась, оголив полоску кожи между майкой и выглянувшим из-за пояса краешком белых трусиков и не спеша направилась к лестнице.

По телевизору показывали очередное наводнение в Сибири. Какая-то река разрушила дамбу, после чего вышла из берегов и затопила маленький городок, что, по мнению московского корреспондента, говорило то ли о халатности местных властей, то ли о беспомощности правительства России, то ли обо всем сразу.

После ухода Анечки стало совсем скучно. Казалось, будто кресло, в котором она только что сидела, заняла старуха-хандра. Посмотрела на меня: кто тут самый грустный, не ты ли? – и, распустив длинные космы, навалилась тяжелой грудью, подобно тому как река на экране телевизора навалилась на ставший в одночасье беззащитным небольшой сибирский городок.

В общем, делать здесь мне стало решительно нечего. Я поднялся с кресла и, стараясь не потревожить задремавшего Максима Валерьяновича, направился к лестнице.

* * *

Когда я услышал доносящиеся снизу крики, стрелки на часах показывали без пяти минут пять. Я спустился в зал, и первым, кого увидел, был Рыльский. Беззвучно шевеля губами, он с растерянным видом стоял возле лестницы и смотрел на громко рыдающую Анечку.

Я спросил, что случилось.

Кивнув в сторону коридора, где находился кабинет дяди Толи, Рыльский предложил сходить посмотреть самому.

Я решил воспользоваться его советом. Несмотря на бабушкино требование оставаться при ней, прошел в коридор и открыл дверь кабинета…

Не скажу, что увиденное потрясло меня, скорее удивило. И расстроило.

На одном конце письменного стола, уронив голову на руку, рядом с которой лежал окровавленный нож, сладко сопел Романов, на другом – в неподвижной позе сидел Константин Худобин. Голова Константина была откинута назад, на спинку кресла, горло и грудь – залиты кровью.

Пока я осматривал кабинет, силясь понять, что тут произошло, подошла бабушка. Коснулась моего плеча рукой и тихо спросила, как я.

Я ответил: нормально.

– Правда, нормально? Не обманываешь?

– Правда. Со мной все хорошо.

Мне и вправду было настолько хорошо, что самому стало противно.

«Ведь это же человек!» – воззвал я к своей жалости.

Жалость спала.

«Родственник!»

«Дальний родственник, – сквозь сон поправила она. – Почти что дикий предок… Наплюй, не жалей».

А я и не жалел. Мне вспомнился другой случай… Как-то под моими окнами, на крыше стоящей рядом пятиэтажки, ворона убивала голубя. Голубь вертелся перед ней на одном крыле, а она то искоса поглядывала на него, то, подобно повару, вилкой пробующего отбивную на сковороде, тыкала в голубиный клубок клювом, отчего тот начинал вертеться быстрее, то отходила и как ни в чем не бывало чистила перышки. Секунд через двадцать еще раз оглядывала голубя, еще раз делала шаг навстречу, еще раз била клювом в облюбованное место… Так продолжалось несколько минут. Не выдержав издевательства над голубем, я отошел от окна. Стараясь выкинуть эту картину из памяти, задернул занавеску и стал думать о чем-то другом, приятном. Однако не тут-то было! Ворона в образе повара, пробующего вилкой отбивную, бередя душу, стояла перед глазами весь день, всю неделю, весь месяц…

Мне стало стыдно. За все сразу. За то, что я не такой, как все. За то, что голубя жалел, как близкого человека, а человека, пусть даже совсем не близкого, жалел примерно как ту бабочку, что сегодня утром разбилась о лобовое стекло моей «копейки».

Я отвернулся, чтобы покойник, чего доброго, не увидел моего лица: черствого, как мне самому казалось, равнодушного и жестокого. Сложил руки на груди, а потом, немного подумав, пришел к выводу, что во всем виновата текущая во мне худобинская кровь. А раз так, подумал я, значит, тысячу раз права была бабушка, когда однажды, за что-то обидевшись на меня, сказала в сердцах:

«Твоя настоящая фамилия, Игорь, – Худобин-на-Четверть!»

* * *

Романов проснулся, а точнее, его разбудили, когда приехала милиция. Прокурор района – важный мужчина с маленькими усами и густой шевелюрой, в середине которой просвечивала небольшая круглая лысина, оглядел место преступления и молча вышел из кабинета. Не обращая внимания на притихших при его появлении людей, он в сопровождении Виктора и следователя – симпатичной девушки лет двадцати пяти – не спеша поднялся по лестнице на третий этаж и принялся с интересом осматривать дом. Увидев какую-нибудь дорогую безделушку, вроде отделанного малахитом камина, останавливался, восхищенно качал головой и громко цокал языком.

Из всей следственно-оперативной группы, как мне показалось, непосредственно делом занимались несколько человек: милиционеры во главе с оперуполномоченным уголовного розыска капитаном Коноваловым Борисом Сергеевичем – здоровым мужиком лет сорока, судмедэксперт, к которому при мне никто ни разу не обратился по имени, и эксперт-криминалист Семеныч – пожилой мужчина со строгим и серьезным лицом.

Пока Семеныч снимал отпечатки пальцев, а судмедэксперт обследовал рану на горле убитого, Коновалов приводил в чувство Романова.

– Говори! – кричал на него. – Ты убил Худобина?

Романов ошалелыми глазами смотрел то на Константина, то на оперативника и отвечал, что не понимает, о чем идет речь.

– Это ты убил! Напился до потери сознания, потом разругался со своим собутыльником и в состоянии аффекта прирезал его. Пиши чистосердечное признание. Суд учтет.

Романов взял протянутый чистый лист бумаги, ручку и после длительного раздумья спросил, что писать.

– Пиши, как все было!

– А как все было?

– Я тебе расскажу как! – с готовностью ответил Коновалов. – Ты, главное, пиши, родной, пиши!

Романов подвинул листок к себе поближе. Задумчиво потрогал ногтем кончик стержня и, пытаясь отыскать в памяти подтверждения продиктованным словам, вывел на бумаге:

«Я, Романов Василий Сергеевич, выпил с Худобиным Константином Петровичем две бутылки французского коньяка марки “Мартель”. Мы поссорились. Я взял нож и ударил его в горло».

– Так где ты, говоришь, взял нож? – спросил Коновалов.

Романов медленно поднял голову.

– Не знаю… А вы уверены, что я его брал?

По тому, как был задан вопрос: равнодушно, без малейшей надежды на благоприятный ответ, – стало ясно: Романов не помнит, как убивал Константина.

– Еще как уверен!

Не успел Коновалов объяснить, чем вызвана эта уверенность, как в кабинет, громко стуча высокими каблуками, вошла следователь. Всем своим видом показывая, что у нее нет времени на то, чтобы вникать в детали, она спросила, кивнув в сторону Романова:

– Как дела?

– Колемся потихоньку, – ответил капитан. – Свидетелей опросили. Допишем покаянную и будем закругляться.

– У вас что? – следователь повернулась лицом к судмедэксперту.

Судмедэксперт отошел от тела убитого. Вынул из кармана платочек и сказал, что смерть, по всей видимости, наступила где-то около четырех часов дня от удара ножом в горло.

– Судя по характеру раны, удар был нанесен спереди правой рукой сверху вниз.

– Что с отпечатками?

Не отрывая глаз от ножа, которым было совершено убийство, Семеныч сказал, что отпечатков много, но на бутылках с коньяком и бокалах, из которых его пили, их нет.

– То есть как это нет? – удивился Коновалов.

– Так вот. Чисто.

– А на ноже?

– На рукоятке какие-то пальчики есть. Сейчас сниму.

Следователь пожала плечами, мол, разбирайтесь тут без меня, попрощалась и, посоветовав капитану не затягивать дело, вышла из кабинета.

Коновалов задумчиво посмотрел ей вслед, после чего спросил Романова, закончил ли он писать. Не получив вразумительного ответа, взял со стола листок, пробежал его глазами и велел расписаться.

Протяжно вздохнув, Романов медленно вывел свою фамилию. Рядом поставил дату и приписал: «P.S. Я очень сожалею о случившемся».

– Ну вот! – довольно хмыкнул Коновалов. – Все бы так.

Действительно, подумал я, если бы все убийцы сами признавались в совершенных ими преступлениях, сами выносили себе суровые приговоры и сами честно отсиживали положенные сроки в построенных ими тюрьмах, было бы замечательно. Другой вопрос, чем бы тогда занимался Коновалов.

Я посмотрел на него и решил, что он, вероятнее всего, стал бы преступником. Его внешность: скуластое лицо, колючие глаза, развязность, вызванная уверенностью в собственной силе и силе тех, кто стоит за ним, готовность скрутить в бараний рог любого, кто встанет на пути, – в моем понимании одинаково подходила под обобщенный портрет как бандита, так и борющегося с бандитами рядового опера.

«Интересно, что заставило мальчика Борю Коновалова, стоявшего перед выбором “с кого делать жизнь свою”, выбрать ту, а не другую стезю?.. Случай? Судьба?»

Не успел я над этим подумать, как Романов тихо, словно стесняясь своего голоса, спросил, действительно ли он держал нож в руках, или в этом, как он выразился, «есть некая доля преувеличения».

Бедный Романов! Его вопрос был настолько пустым и глупым, а желание выиграть время настолько бесхитростным и наивным, что всем собравшимся в кабинете стало даже как-то неловко за него.

– Какое преувеличение! – усмехнулся Коновалов. – О чем ты? Пять свидетелей готовы подтвердить, если хочешь.

Романов часто заморгал, видимо, пытаясь вспомнить, как он с ножом в руках встречал милицию.

– У меня просто в голове не укладывается, – пробормотал он. – Как я мог?

Коновалов пожал плечами, дескать, с пьяными не такое случается, и бросил взгляд на часы. Судя по проявленному им терпению, время для разговоров у него еще не вышло.

– Ну хорошо.

Повернувшись в мою сторону, он сказал, чтобы я перестал греть уши, а подошел и показал, в какой позе Романов лежал на столе.

Я вошел в кабинет. Попросив поверенного освободить место, сел на стул. Левую руку положил на стол, голову – на руку, правую опустил между широко расставленными ногами.

– Вот так, – сказал я. – А ножик лежал на столе в пяти сантиметрах от ладони.

Поблагодарив за помощь, Коновалов забрал со стола листок с признанием. Спросил, есть ли еще вопросы. Вопросов не было. Тогда он похлопал Романова по спине и предложил собирать вещички.

Романов стал прощаться. Попросив у меня прощения за то, что стал невольным виновником несчастья, случившегося с моим дядей, он еще раз протяжно вздохнул и, опустив плечи, поплелся к двери. На ходу обернулся и, еще раз посмотрев на то, как я сижу, внезапно остановился.

– Что-то не так? – спросил я.

Романов вернулся к столу. Подумал три секунды и, ткнув пальцем в мою ладонь, сказал, что, поскольку убийство было совершено правой рукой, а нож, как видно из моей позы, лежал рядом с левой, убийцей был кто-то другой.

– Кто другой? – возмутился Коновалов. – Пушкин? Ты мне тут дурачка из себя не строй! Понял? Это ты убил Худобина! Ударил правой рукой, потом переложил нож в левую, и всё! В чем проблема?

А проблема, как оказалось, заключалась в следующем. По словам эксперта-криминалиста Семёныча, на рукоятке ножа не было ни одного отпечатка правой руки, что в моем понимании могло означать только одно: либо Константина убили другим ножом, либо Романов не был убийцей. Что касается ножа, то тут сомнений не возникло даже у милиционеров: кровь на лезвии безошибочно указывала на то, каким орудием было совершено преступление. А вот что касается Романова… Конечно, можно предположить, что, выпив бутылку коньяка, он хладнокровно зарезал человека правой рукой, потом аккуратно вытер нож, взял рукоятку в левую руку и тут же уснул. Но куда вероятней, на мой взгляд, выглядит другая версия. Кто-то вошел в кабинет дяди Толи, убил Константина, стер свои отпечатки пальцев правой руки с рукоятки ножа и вложил его в ладонь спящего Романова, не подумав или второпях не заметив, что ладонь левая.

Судя по тому, с какой злостью Коновалов посмотрел на Семеныча, мои предположения оказались верными.

– Поверьте! Я и вправду не убивал, – почувствовав перелом в настроении оперативника, воскликнул Романов. – Ведь я даже не присутствовал на дне рождения Виолетты!

– Какой еще Виолетты? – повернулся к нему капитан.

– Виолетты Анатольевны, покойной дочери хозяина дома Анатолия Николаевича Худобина! Ее тоже убили.

Заговорив о семье Худобиных, Романов рассказал об анонимке, полученной дядей Толей за несколько дней до своей смерти, но, к сожалению, теперь уже утерянной, и о его посмертном послании наследникам. Выразив уверенность в том, что убийство Константина напрямую связано с событиями, произошедшими здесь, в Мыскино, четырнадцатого февраля, в день тридцатилетия Виолетты, он заключил, что, во-первых, Виолетту убил кто-то из ее родственников, бывших на дне рождения, во-вторых, анонимку написал тоже кто-то из родственников и, в-третьих, после оглашения завещания сложилась такая ситуация, что у убийцы Виолетты не осталось другого выхода, как найти анонима раньше, чем тот выдаст его.

– То есть ты хочешь сказать, что анонимку написал Константин Худобин? – перебил Коновалов.

Романов сказал, что говорить об этом преждевременно – нужны доказательства.

– Понятно. Кто именно присутствовал на дне рождения?

Вопрос, как я понял, был обращен ко мне.

– Кроме Виолетты и дяди Толи, – принялся перечислять я, – там были: Виктор – сын дяди Толи, Анечка – жена Виктора, Константин – двоюродный брат Виктора, Максим Валерьянович Рыльский – шурин дяди Толи, моя бабушка Екатерина Николаевна Курочкина – родная сестра дяди Толи – и работник Михаил.

О себе я решил не упоминать: и так понятно, что без моего участия там не обошлось.

– То есть те же, кто сегодня утром присутствовали при прочтении обращения Анатолия Николаевича к наследникам, – торопливо добавил Романов.

Коновалов согласно кивнул. Попросив подтвердить, что все перечисленные мной люди являются родственниками, повернулся лицом к Романову и спросил, кем он приходится убитому.

– Никем, – ответил Романов. – Я не родственник. Я исполнитель завещания Худобина-старшего – моего старого знакомого. По его просьбе я пришел, чтобы зачитать наследникам последнюю волю и проследить за ее выполнением.

– Ты нотариус?

– Нет. Душеприказчик, или, другими словами, личный поверенный в делах о наследстве.

– У тебя и документ соответствующий имеется?

– Конечно! – Вынув из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист, Романов протянул оперативнику. – Нотариально заверенное заявление Анатолия Николаевича с указанием моих полномочий.

Молча прочитав заявление, Коновалов, вернул его обратно. Подошел к окну и задумчиво посмотрел на одинокую елку, растущую посреди чистого газона.

– Я хочу ознакомиться с содержанием завещаний, – сказал он.

Романов развел руками, дескать, рад бы помочь родной милиции, да не могу. И добавил: согласно Гражданскому кодексу Российской Федерации, он не вправе разглашать сведения, касающиеся содержания завещаний.

– Не понял! – Медленно, словно не веря собственным ушам, Коновалов обернулся. – Ты мне что, отказываешь?

Поверенный виновато вздохнул и еще раз огорченно развел руками: увы.

– Ну и ну! – оперативник удивленно покачал головой. – Ты, я смотрю, считаешь себя очень умным, да?

Романов молчал.

– Законы цитируешь, права качаешь. Может, ты еще и адвоката себе потребуешь?

– Зачем адвоката? – почувствовав неладное, еле слышно произнес поверенный. – Не надо мне никакого адвоката.

– Молчать! – Коновалов что есть силы ударил кулаком по подоконнику.

Все, кто находился в кабинете, вздрогнули.

– Говорить будешь, когда прикажу!

Плотно сжав губы и сузив зрачки, Коновалов зло посмотрел на поверенного, не последуют ли возражения, и, как змея перед броском, громко зашипел:

– Ты что, и вправду думаешь, будто самый умный? А ты знаешь, что не далее как сегодня утром один такой вот, вроде тебя, битый час ползал у меня в ногах, умолял считать себя придурком. Прощения просил за то, что нечаянно таблицу умножения вспомнил… Чего молчишь? Думаешь: шучу?

Не знаю, как остальные, а я капитану поверил сразу. И Романов поверил сразу. Поэтому, как только представилась возможность выполнить требование капитана, он выскочил из кабинета и через секунду принес портфель. Протянул Коновалову конверты с завещаниями и предложил ознакомиться с ними лично. Коновалов взял их, подержал на весу с таким видом, будто решал, что делать дальше: то ли швырнуть в ненавистную рожу того, кто считает себя самым умным, то ли смилостивиться и прочесть. Решив смилостивиться, он подошел к окну, отвернулся и вскрыл первое завещание.

В эту минуту в кабинет вошли два санитара. Спросив разрешения забрать труп, погрузили его на носилки и вынесли.

Семеныч захлопнул кейс. Зевнул и коротко, в двух словах, доложил капитану об окончании работы.

Не отрывая от листков взгляда, Коновалов махнул рукой, чтобы не мешали.

Дочитав до конца, поднял голову и спросил Романова, когда состоится оглашение завещания.

– Если аноним не объявит себя, через три дня, в понедельник, – ответил тот.

Коновалов отошел от окна и, немного подумав, сказал, что останется в Мыскино.

– А вы, – обращаясь к Семенычу, добавил он, – через три дня, в понедельник, пришлите за мной машину.

– Как знаешь.

Семеныч, а за ним и судмедэксперт пожали капитану ладонь и, пожелав удачи, вышли из кабинета.

* * *

С отъездом следственно-оперативной группы в доме стало тихо. Так, словно находящиеся в нем люди только сейчас осознали, какое несчастье случилось в их семье. Ходили на цыпочках, разговаривали между собой короткими фразами, ругались полушепотом. И если кто-то случайно заглядывал собеседнику в лицо, то видел, к своему стыду и стыду тех, с кем собеседовал, не жалость к внезапно умершему родственнику, а растерянность вперемешку со страхом. Даже Анечка, необыкновенно трогательная в своей скорби, плакала, на мой взгляд, исключительно по причине того, что ей, еще не хоронившей родных и близких, впервые в жизни пришлось столкнуться со смертью. И не брата мужа жалела она – себя.

«Все мы Худобины, – вздохнул я. – И Анечка, к сожалению, уже тоже».

Капитан Борис Сергеевич Коновалов – оперуполномоченный уголовного розыска – в сопровождении Романова вышел из коридора. Прошел на середину зала и, подняв указательный палец, попросил минутку внимания.

– В общем, так, – сказал он. – Как вы знаете, Константин Петрович Худобин, ваш родственник, погиб от рук убийцы. Кто этот убийца, нам пока неизвестно…

– Как это неизвестно? – перебил его вальяжно развалившийся в кресле Виктор. – А Романов?

– Так, кто это сказал? – Плотно сжав губы и сузив зрачки, Коновалов резко повернулся в его сторону. – Как фамилия?

– Худобин.

– Имя?

– Виктор Анатольевич.

– Где вы были в период с трех до пяти часов дня?

– Я…

– Отвечать быстро! Я спросил: где?

Виктор пожал плечами.

– Здесь был, – произнес он неуверенным голосом. – Сначала до трех часов мы обедали, потом смотрели телевизор. А в кабинет я вообще не входил.

– Кто подтвердит?

«Умеет все-таки наша милиция работать с населением, – с удовольствием подумал я. – Смотреть приятно: не прошло пяти секунд с начала разговора, а Виктор, судя по жалкому виду, уже ни в чем не уверен, и особенно в том, что никого не убивал».

– Я еще раз спрашиваю: кто подтвердит? – повысил голос Коновалов.

– Я подтвержу! – подняла ладошку бабушка. – Мы все сидели здесь, в этом зале. Я, Виктор и еще Максим… И Аня с Игорем тоже были с нами.

– Да, – согласно кивнул Максим Валерьянович. – Это так.

Подобно добросовестному дружиннику, разглядывающему стенд «Их разыскивает милиция», Коновалов внимательно посмотрел на Рыльского. Встретившись с ним взглядом, поежился.

– Если не ошибаюсь, – сбавив тон, обратился он к бабушке, – единственный вход в кабинет, где произошло убийство, ведет из этого зала, где вы, по вашим словам, находились с трех до пяти часов дня.

– Да. Одно замечание. Мы находились здесь не с трех до пяти, как вы только что выразились, а с одиннадцати до нынешней минуты.

– То есть вы утверждаете, что никто в интересуемое нас время в кабинет не входил?

Бабушка отрицательно покачала головой: кроме Анечки, первой обнаружившей тело Константина, никто.

– Это так? – Коновалов обратился с вопросом к Рыльскому.

– Да, – ответил тот. – Я все помню. Сначала мы смотрели трехчасовые новости по НТВ, потом передачу про Кремль… И никого не было!

– Вы что скажете? – Вопрос к Виктору.

Почувствовав, что все идет к тому, что поверенного опять признают виновным, Виктор осмелел. Намекнув на то, что убийцей Константина мог быть только тот, кто все время находился рядом с ним, он, стараясь выражаться как можно деликатнее, дабы опять не обидеть капитана, заметил, что самые запутанные загадки, как правило, имеют самый простой ответ.

– Никого, кроме господина Романова, – добавил он, – в период с трех до пяти часов, в кабинете не было… Да!

Коновалов не обиделся. Достав из внутреннего кармана пиджака кармана блокнот с ручкой, он что-то чиркнул в него. Сказал, что в число подозреваемых входит не только Романов, но и те, кто в момент убийства находился в доме.

– Послушайте! – воскликнула бабушка. – А может, убийца проник через окно? Вы не думали об этом?

– Исключено. Окно закрыто изнутри.

– Ну, тогда не знаю! Прямо чудеса какие-то!

Коновалов согласно кивнул. Перевел взгляд на Виктора и заявил, что сделает все возможное, чтобы кудесник, на глазах родни совершивший это чудо, получил не менее десяти лет.

– Итак, – добавил он после небольшой паузы, – я хочу знать, где и в каком месте каждый из вас находился в период с пятнадцати до семнадцати часов дня.

Бабушка первой сказала, что все время сидела перед телевизором. Максим Валерьянович подтвердил это и добавил, что он, как и Екатерина Николаевна, с трех до пяти смотрел НТВ.

Виктор повторил сказанное Рыльским.

Коновалов записал все это в блокнот и обратился ко мне:

– Твоя очередь!

Моя так моя. Я сказал, что в пятнадцать часов пятнадцать минут поднялся на второй этаж и вниз спустился только после того, как запричитала Худобина. Если точнее, то в шестнадцать пятьдесят пять.

– Вы! – Коновалов обратился к Анечке.

– Я? – Анечка, как мне показалось, испугалась. – Я, как только начались новости, пошла отдыхать к себе в комнату.

– Долго отдыхали?

– Нет. Около пяти я спустилась вниз и зашла в кабинет.

– И увидели труп?

– Да.

– Зачем вы зашли в кабинет? Что вы там искали?

Не зная, что сказать, Анечка вопросительно посмотрела на Виктора и густо покраснела. В отличие от остальных Худобиных, лгать она, похоже, еще не научилась.

«Это плохо, – подумал я. – Могут застукать».

– Я… я искала мужа.

Не знаю, для кого как, а для меня ответ Анечки прозвучал как гром среди ясного неба. В том, что Виктор способен убить, и не только Константина, я никогда не сомневался. Дай ему волю, за пару лет население города он бы сократил как минимум на четверть. Но вот то, что он солгал по мелочи и попался, меня, признаться, немало удивило.

– То есть вы хотите сказать, что его в зале не было? – вместе со мной удивился Коновалов.

Еще раз виновато посмотрев на мужа, Анечка отрицательно покачала головой.

– Послушайте! – Виктор встал с кресла. – Я действительно буквально на несколько минут отлучился. В туалет. Надеюсь, все сидящие здесь подтвердят, что меня весь день мучила диарея?

Все сидящие, в лице одной бабушки, охотно подтвердили это.

– Ну вот! – развел руками Виктор. – Всего-то пару раз вышел, а разговоров…

– Однако вы сказали, что не выходили из зала вообще, – заметил капитан.

– Я сказал, что вообще не заходил в кабинет! А это, согласитесь, не одно и то же!

– Хорошо! В какое время вы были в туалете?

– Не помню. Где-то около пяти.

– Как долго?

– Ну, не знаю… Минут десять, может, пятнадцать.

– В кабинет заглядывали?

– Я же говорил: нет!

– Жаль! – Коновалов внес в блокнот очередную запись. – Ну хорошо! – произнес он бодрым голосом. – Давайте посмотрим, что у нас получается… Константин Худобин с Василием Романовым сразу после обеда, около трех часов, прошли в кабинет, попасть в который можно только из зала, где Екатерина Николаевна, Рыльский, Виктор Худобин, Анна Худобина и Игорь Курочкин смотрели телевизор. В три пятнадцать Курочкин пошел отдыхать… А когда пошли отдыхать вы? – обратился он с вопросом к Анечке.

Анечка ответила, что, когда она уходила, все, включая меня, сидели перед телевизором и смотрели новости.

Значит, сделал вывод капитан, где-то между тремя часами и тремя часами пятнадцатью минутами пополудни.

– Обратно вы спустились около пяти, – продолжал Коновалов. – Не найдя мужа, который, по его словам, находился в туалете, вы зашли в кабинет, где обнаружили труп Константина Худобина… Что делал Романов?

Анечка ответила: спал на столе.

– Потом вы закричали, и все сбежались в кабинет… Так?

– Нет, – возразила бабушка. – Она заплакала, когда вышла из кабинета. Уже в зале.

– Понятно. – Коновалов снова что-то чиркнул себе в блокнот. – Это всё?

– Вроде все. – Бабушка переглянулась с Рыльским. – Да! – вспомнила она. – Когда начался прогноз погоды, где-то в половине четвертого, из кабинета вышел Константин. Он попросил выпивку с закуской.

– Что дальше?

– Виктор сходил на кухню и принес, что просили.

– А нож он принес?

– Да. И нож тоже.

– Кто-нибудь еще в кабинет входил после этого?

– Нет.

Коновалов покачал головой.

– В три тридцать, – сказал он назидательным тоном, – Константин Худобин был еще жив, а без пяти минут пять уже мертв. Не кажется ли вам, что это довольно странно, если учесть, что никто, по вашим словам, в это время в кабинет не заглядывал?

Виктор встал и открыл рот. Он, видимо, хотел спросить Коновалова, почему тот по-прежнему отказывается признавать Романова убийцей, если ежу понятно, что никто, кроме него, убийцей быть не мог. Но не решился – струсил. Немного постоял, помолчал, закрыл рот и сел на место.

– И вот еще что, – добавил Коновалов. – Я не знаю, что здесь произошло на самом деле и кто из вас врет мне в лицо, но одно я знаю абсолютно точно. Если окажется, что убийство Константина Худобина как-то связано со смертью Виолетты Худобиной, то тот, кто сейчас покрывает убийцу, играет с огнем. Человеку, дважды совершившему преступление, ничего не стоит совершить его в третий раз. Запомните это!

Не знаю, как остальные, а я расценил эти слова как угрозу: убийца может или, хуже того, должен убить снова.

Первым на предупреждение оперативника отреагировал Романов. Чтобы привлечь к себе внимание, он шумно заворочался на диване. Потом поднял руку и, предварительно извинившись, сказал, что, нисколько не желая обидеть Максима Валерьяновича, человека, как он выразился, несомненно, порядочного, тем не менее должен обратить внимание следствия на его привычку дремать перед телевизором.

– То есть ты хочешь сказать, – сразу оживился Коновалов, – что Рыльский мог проспать убийцу. Так?

Несмотря на громкие протесты Максима Валерьяновича, Романов, а потом и я подтвердили это опасение, чем несказанно обрадовали капитана.

– Это уже кое-что! Ну а вы, – обратился он к бабушке, – случайно, не выходили из зала? А? На минутку?

Словно задавшись целью в точности повторить движение Романова, бабушка заворочалась в кресле. Бросила недовольный взгляд на оперативника и пробурчала что-то по поводу холодного дома и шали, которая лежала в нашей комнате.

– И долго вы там были, в вашей комнате?

– Не знаю… Поднялась, поправила постель на Игоревой кровати, взяла шаль и спустилась. Минут десять, наверное.

– Замечательно! – Коновалов оживился еще больше. – Я так понимаю, что вы выходили из зала в то время, когда Рыльский спал, а Худобин был в туалете. Я прав?

– Не помню!

Бабушка отвернулась. Всем своим видом показывая, что более не намерена продолжать беседу, сложила руки на коленях и уставилась в окно.

– Ну что же, спасибо и на этом!

Коновалов довольно потер ладони. Потом сказал, что в связи с вновь открывшимися обстоятельствами вынужден сообщить нам пренеприятное известие: ни у кого из нас, как он и предполагал с самого начала, алиби нет.

– Поэтому давайте продолжим наш разговор с начала. Итак… Константин Худобин вместе с Романовым около трех часов дня уединились в кабинете, попасть в который, повторюсь, можно только из зала, где Екатерина Николаевна, Рыльский, Виктор Худобин с женой и Игорь Курочкин смотрели телевизор. Дальше… Между тремя и тремя пятнадцатью Анна Худобина отправилась отдыхать в свою спальню. Следом за ней в три пятнадцать ушел Курочкин. Примерно в три тридцать Константин Худобин вышел в зал, взял коньяк, закуску, нож, которым его впоследствии убили, и вернулся обратно в кабинет. После того, как Рыльский уснул, Екатерина Николаевна поднялась к себе в комнату. Около пяти часов Анна спустилась в зал и, не найдя мужа, зашла в кабинет, где первой обнаружила труп Константина Худобина… Я ничего не напутал? – обратился он с вопросом к Анечке.

Анечка в ответ всхлипнула. Отрицательно замотала головой и, опустив голову, снова заплакала.

Не меняя положения тела, сидящий в кресле Виктор повернул к жене лицо и попросил успокоиться.

Жена согласно кивнула и заплакала громче.

– Вот что мы с вами сделаем, – не обращая внимания на Анечку, продолжил Коновалов. – Проведем следственный эксперимент. Завтра, начиная с пятнадцати часов, повторим с точностью до минуты все ваши сегодняшние действия. Кто где сидел, кто что делал, кто куда ходил. И я уверяю вас, господа: после этого любое фальшивое алиби развалится аки карточный домик! Так что предлагаю, кому надо, оформить добровольное признание прямо сейчас – завтра будет поздно!

Последние два предложения Коновалов произнес с такой уверенностью, что я ему в очередной раз поверил: завтра мы обязательно узнаем имя убийцы.

На этом, возможно, события сегодняшнего дня и закончились бы, если бы не очередная выходка Виктора.

Не смирившись с тем, что человек, присутствовавший при убийстве брата и даже на время признавшийся в нем, о чем я в двух словах успел сообщить родственникам, находится вне подозрений, встал и попросил минутку внимания.

– Вы знаете, кто это? – спросил он, протянув руку в сторону Романова.

– Поверенный в делах вашего отца, – ответил Коновалов.

– А еще?

– Вахтер в общежитии, насколько мне известно.

– А еще?

– Не знаю! Говорите!

Виктор многозначительно улыбнулся. Выдержал театральную паузу и сказал, что, по словам его покойного брата Константина, человека, как известно, весьма информированного в делах, касающихся негативных сторон жизни города, Романов тесно связан с местной мафией.

– Сам Романов, конечно, с кистенем по ночам не ходит, – добавил он, – возраст не тот, но вот научиться у своих дружков обращению с ножом, на мой взгляд, очень даже мог!

Коновалов усмехнулся, видимо, представив, как поверенный в свободное от вахты время тренирует перекрестные удары ножом, и спросил у него, так ли это.

– Нет, не так, – ответил Романов. – Я действительно пару раз встречался с руководством самсоновских и белогорских группировок, но, уверяю вас, при встречах мы говорили исключительно о взаимоотношении этих группировок, об их внутренних проблемах, а вовсе не о том, как обращаться с холодным оружием.

В зале воцарилась тишина. Не стесняясь, все уставились на Романова с таким видом, будто хотели разглядеть в нем то, чего не замечали раньше.

«Видимо, мы сошли с ума, если допустили, чтобы человек, помогающий бандитам решать их грязные дела, сидел с нами за одним столом», – было написано на лицах моих родственников.

Прошептав чуть слышно: «Чтоб я сдох!», Коновалов, перейдя на «вы», попросил Романова сказать, кто он.

– Третейский судья?

Романов ответил, что на самом деле он больше поэт, чем вахтер, и уж, конечно, никому не судья.

– Ах, он еще и поэт! – засмеялся Виктор. – К штыку приравнял перо и проткнул им горло Константина! Понимаю.

Вот так у нас всегда! Когда нечего сказать – надо осмеять, когда не над чем смеяться – опошлить и насмешкой заткнуть собеседнику рот! Это по-нашему, по-худобински!.. Я посмотрел Виктору в глаза и понял, что он – единственный человек на свете, которого я искренне ненавижу. За хамство, за всегдашнее высокомерие, за Анечку-птичку, очарованную блеском золотой клетки, за нескрываемое презрение к тем, кто не может позволить себе купить в магазине товар, предварительно не поинтересовавшись его ценой, за все то, чего у меня нет, а главное, за предательское желание иметь все это.

– Ты бы поэтов не трогал! – не выдержал я. – Они все-таки будут посильнее той девочки-восьмиклассницы! Могут и в пятак врезать!

– Заткнись! – рявкнул Виктор.

– Какой еще восьмиклассницы? – повернулся ко мне Коновалов.

– Той, которую он убил!

Виктор бросился на меня. Не успел я поднять руки, как получил удар в лицо…

Секунд через пять – десять я встал. Утерся и сказал, что ту девочку, вполне возможно, Виктор ударил таким же макаром.

Не давая разгореться драке, бабушка, Анечка, Рыльский налетели на Виктора. Обхватили с трех сторон и оттеснили в сторону.

Виктор отступил, но не сдался.

– Я еще вырву твой поганый язык! – крикнул он мне.

В ответ я пообещал свернуть ему шею.

Удивительно, но ненависть к Виктору тут же пропала. Я, видимо, был настолько уверен в том, что обязательно выполню свое обещание, что этих слов оказалось достаточно для того, чтобы удовлетворить жажду мести.

Потрогав пальцем губы, нет ли крови, облизал их и в сопровождении Рыльского вернулся на свое место.

Минутой позже Виктор силами двух женщин был препровожден в дальнее от меня кресло, откуда в течение всего вечера бросал в мою сторону яростные взгляды.

– Ну что, петушки, угомонились? – спросил Коновалов.

Я промолчал, а Виктор сказал, что угомонится только тогда, когда повстречает меня где-нибудь в темном переулке.

– Ну, раз угомонились, – пропустив угрозу мимо ушей, продолжил капитан, – тогда, может, расскажете мне, что это за девочка-восьмиклассница, которую убили?

– Да не слушайте вы его! – махнула рукой в мою сторону бабушка. – Все было не так, как он вам расскажет! Просто однажды, много лет назад, когда Виктор и Виолетта были маленькими, во время детской игры погибла одна девочка. Произошел самый настоящий несчастный случай! Ничьей вины там и в помине не было! Поверьте мне!

Коновалов согласно кивнул. Повернулся ко мне и, несмотря на бабушкины протесты, предложил высказать свою версию.

Моя версия звучала так. Виктор с Виолеттой решили заняться бальными танцами. Пришли на свое первое, оно же последнее занятие, по обыкновению повздорили с кем-то из занимавшихся там девочек, потом подкараулили ее после репетиции и завели в парк.

– В общем, не знаю, что там было дальше, врать не буду, но только потом эту девочку нашли с проломленной головой.

– Мы баловались, и она упала на висок! – воскликнул Виктор.

– Так звучит последняя, официальная версия, – согласился я. – А до этого, насколько мне известно, речь шла о непредумышленном убийстве. Это уже потом, после того как дядя Толя продал машину и занял денег у родни, стали говорить о несчастном случае. Дескать, детки Худобина здесь ни при чем, они хорошие – в папу.

– Да откуда ты это можешь знать? – вскочив на ноги, закричал Виктор. – Тебе тогда было шесть лет!

Я ответил ему спокойно, не повышая голоса, что, во-первых, мне было тогда не шесть лет, а семь, во-вторых, у меня всегда была отличная память и, в-третьих, мне об этом случае совсем недавно рассказала бабушка.

Виктор бросил на бабушку злой взгляд, отчего та сразу стала меньше, сплюнул и, не говоря ни слова, сел на место.

– Да-да-да, как же, помню, – глядя в пол, задумчиво закивал Максим Валерьянович. – Было дело… Анатолий занял у меня тогда тысячу рублей. Огромные, знаете ли, по тем временам деньги.

– И ты туда же! – развел руками Виктор.

Подняв голову, Рыльский удивленно посмотрел на него. Потом опомнился и сказал, что имел в виду совсем другое.

– Ты бы уж лучше помолчал! – посоветовала ему бабушка. – Тоже мне, вспоминальщик выискался! Ты бы лучше вспомнил, как кошкам кишки выпускал! Мясник!

Она повернулась к Коновалову и рассказала о том, что Максим – младший брат покойной жены дяди Толи – развлекался в детстве тем, что мучил всякую попавшуюся в его руки живность.

– То птичке крыло отломает, то кутенку лапку! А то порежет осколком стекла какому-нибудь малышу кожу и смотрит, как тот, бедненький, заливается слезами!

Не знаю, какая муха укусила бабушку и чего она добивалась, рассказывая Коновалову о садистских наклонностях Максима Валерьяновича, которые, как считалось, остались в далеком прошлом, но только Коновалов понял ее так, как и должен понять сотрудник убойного отдела, расследующий жестокое немотивированное убийство.

Не подходя близко к Максиму Валерьяновичу и стараясь не смотреть ему в лицо, спросил, как часто, на какую тему и когда в последний раз он общался с Константином Худобиным.

Максим Валерьянович в ответ обиженно нахмурился, отчего морщины на щеках стали глубже, а кожа белее, посмотрел на Коновалова так, словно хотел найти на его теле наиболее уязвимое место, и сказал, что с Константином, как и со всеми Худобиными, общался и общается крайне редко.

– И вообще, у меня не было причин убивать его, – добавил он. – У нас с ним не было никаких дел. Я не испытывал к нему ни любви, ни ненависти, в отличие, кстати, от Екатерины Николаевны, его родной тетки.

– А что Екатерина Николаевна? – живо заинтересовался Коновалов.

Выпрямившись в кресле, Рыльский с нескрываемым удовольствием рассказал всем известную историю о том, как однажды бабушка гонялась по квартире со скалкой за Константином и кричала, что задушит его собственными руками.

– И задушила б, если б поймала! – подтвердила бабушка. – Вы только послушайте, что он со мной учудил! Дал какой-то спекулянтке денег взаймы, а после того, как та его обманула, прибежал ко мне в слезах, сказал, что его якобы обворовала продавщица на толкучке! Назвал ее имя, Суслик, кажется, и попросил написать жалобу в ОБХСС! Каково, а?! Я приняла это за чистую монету, написала, как он велел, отослала куда надо, да потом еще показания ходила давать, дура!.. Скажите, разве можно так поступать с родной теткой?

Коновалов отрицательно покачал головой – нет, с родной теткой так поступать нельзя. Спросил только, как давно это было. Бабушка на секунду задумалась и ответила, что, если ей не изменяет память, это случилось одиннадцать лет назад.

Судя по тому, как поскучнело лицо Коновалова, стало ясно: одиннадцать лет – слишком большой срок для того, чтобы подозревать бабушку в убийстве.

– Но осадок-то остался! – не унимался Рыльский. – Ведь никто не станет отрицать того, что одного племянника, Виктора, она любила и продолжает любить, другого, Константина, – нет.

В этот момент Виктор, которому, по всей видимости, надоело слушать пустую болтовню Максима Валерьяновича, хлопнул по подлокотнику раскрытой пятерней.

– Ладно! – произнес он решительным тоном. – Честно говоря, не хотел никому рассказывать об этом случае, нехорошем, позорном для нашей семьи, ну да видно обойтись без этого уже нельзя.

Бросив на меня злой взгляд, он рассказал о том, как четырнадцатого февраля, в день тридцатилетия Виолетты, стал невольным свидетелем происшествия, которое теперь, в свете сегодняшних событий, выглядит совсем не так, как оно представлялось ему пять месяцев назад.

– Я ведь тогда думал, что на этом все закончится! А тут…

Вместо продолжения фразы Виктор огорченно махнул рукой. Собрался с мыслями и добавил, что собственными глазами видел, как я, пользуясь известной слабостью Виолетты к мужчинам и вину, а точнее, сначала к вину, потом к мужчинам, поздним вечером тискал ее в чулане.

– И именно в том чулане утром нашли сестру повешенной!

– Как! – ахнула бабушка. – Игорь был с Виолеттой? Со своей теткой!

Виктор в ответ демонстративно развел руками, дескать, смотрите сами, что это за человек, и, довольный произведенным эффектом, откинулся на спинку кресла.

Если бы можно было в эту секунду провалиться сквозь землю, я бы не преминул воспользоваться этой возможностью. Мне было стыдно. Но вместе с тем и обидно. Мало того что меня тогда почти что изнасиловали, так теперь еще и смотрят как на извращенца.

«А впрочем, – с огорчением вынужден был признать, – так оно, наверное, и есть. Только извращенец вроде меня способен заниматься сексом с немолодой пьяной женщиной в пыльном чулане».

Я поймал на себе взгляд Виктора – высокомерный, насмешливый, и во мне вновь заклокотала злость. Ну что за привычка у человека совать свой нос куда не следует!

Я повернулся к нему лицом и сказал, что, во-первых, еще неизвестно, кто кого тискал, во-вторых, моя личная жизнь никого не касается и, в-третьих, Виолетта мне такая же тетка, как он мне дядька.

В ответ на это Виктор снова демонстративно развел руками, как бы призывая собравшихся быть свидетелями учиненного мной безобразия, и пожал плечами:

– Ну что с него, придурочного, взять!

Только я подумал о том, что с меня много чего можно взять: показания, например, – как Коновалов тут же принялся на деле осуществлять мою мысль.

Его первый вопрос был о том, как разворачивались дальнейшие события в чулане.

– Никак! – ответил я. – Виолетта приказала принести вина, просить она не умела. Я ушел и обратно, естественно, не вернулся.

Второй вопрос:

– Почему?

Почему, почему… Не хотел, вот и не вернулся.

– Нарвался на бабушку и не вырвался, – солгал я, чтобы не обижать Виолетту, которая, кто знает, может, сидит сейчас где-нибудь на облаке и внимательно слушает, что я тут говорю.

И третий вопрос – бабушке:

– Это так?

Бабушка растерянно кивнула. И после небольшой заминки твердо сказала: да, так.

– У нас с Игорем одна комната на двоих. Так уж повелось. Весь вечер и всю ночь он был при мне.

– Скажите, – Рыльский обратился к Коновалову, – что вы имели в виду, когда говорили о том, что убийство Константина связано со смертью Виолетты? Вы считаете, что их убил один и тот же человек?

Занятый мыслями о событиях, произошедших четырнадцатого февраля в чулане, Коновалов задумчиво пожал плечами. Сказал, что, учитывая содержание анонимки, а также сам факт ее появления, это вполне возможно.

– Виктор видел, как Курочкин и Виолетта Худобина занимались в чулане амурами, – добавил он, – а значит, мог быть кто-то, кто видел, как ее повесили. Вероятно, этот кто-то вздумал заработать на этом деле. Что в итоге каким-то образом и привело к убийству вашего Константина.

Стоя на месте, Коновалов повернулся ко мне лицом. Ткнул в мою сторону пальцем и клятвенно заверил в том, что завтра, после следственного эксперимента, все или почти все станет ясно.

Не успел Максим Валерьянович поблагодарить Коновалова за исчерпывающий ответ, как случилось событие, которое никто из нас, собравшихся в этом зале, не ожидал.

Да что там не ожидал! Никто даже в самом кошмарном сне не мог представить того, что произошло в следующую секунду.

Бабушка стремительно встала со своего места и сказала сухо, строго, что никакой связи между смертью Виолетты и убийством Константина нет и быть не может. На вопрос Коновалова: почему? – ответила, что это она убила своего племянника.

– А убийство Виолетты здесь, повторяю, ни при чем!

Это был шок! Удар, от которого долгое время мы не могли оправиться. Я в эту секунду даже подумал, что, если бы открылась дверь и на пороге показался живой Константин, это не произвело бы такого впечатления, какое произвело признание бабушки.

Мы смотрели на нее и не могли вымолвить ни слова.

Бабушка постояла несколько секунд в ожидании вопросов. Затем обернулась в поисках кресла и, убедившись в том, что оно находится под ногами, села.

А я чуть не заплакал. Мне в этот момент вспомнилось, как она – готовая в любой час дня и ночи прийти на помощь всем, кого любит, – наотрез отказалась подписывать какой-то пустяковый документ Константина, поставив тем самым его в тяжелое положение. Как она, умеющая, как никто из нас, радоваться чужим радостям, недовольно морщилась, когда слышала о его очередном успехе. Как она была счастлива, узнав, что я выбрал профессию инженера только потому, что профессия коммерсанта у нее ассоциировалась с деятельностью ее сверхпредприимчивого племянника. Всех она любила. Всем радовалась. И только для сына своего младшего брата так и не смогла найти в душе теплого местечка.

«Ах, бабушка, бабушка! Что же ты наделала?»

Высоко подняв голову, бабушка посмотрела Коновалову в лицо. Спросила, почему тот не спрашивает, за что и как она убила сына своего младшего брата.

– Спрашиваю, – опомнился Коновалов. – Так за что и как?

Бабушка довольно кивнула. Сделала паузу и сказала, что на первую часть вопроса – за что – отвечать не будет, поскольку никого, кроме нее и Константина, это не касается.

– А что касается того, как убила… Да просто! Дождалась, когда Максим задремлет, а Виктор уйдет в туалет, вошла в кабинет, взяла со стола нож и ударила им… Вот, собственно говоря, и все.

Коновалова, судя по его недовольному виду, ответ не удовлетворил. Однако настаивать на более подробном изложении не стал. Пожал плечами: все так все. И спросил, готова ли она повторить свое признание в суде.

– Готова!

– Хорошо. И еще один вопрос, последний на сегодня, скажите: для чего вы признались в убийстве? Вы ведь, я так понимаю, еще полчаса назад не собирались этого делать?

Бабушка объяснила свой поступок тем, что побоялась, как бы убийцей не признали кого-нибудь другого – невиновного.

– Знаю я вас! – Она погрозила Коновалову кривым пальцем. – Вам бы только отчитаться перед начальством!

После этих слов в комнате вновь воцарилась тишина. Я бросил взгляд на Виктора и по выражению его лица понял, о чем он думал. А думал он, как обычно, о себе и о том, как будет жить без своей тети Кати дальше.

– Ну ладно! – Коновалов хлопнул ладонями по коленям. Встал и, осмотрев присутствующих, спросил, откуда можно позвонить в милицию.

Виктор вынул из кармана мобильный телефон и протянул капитану.

– Хотите забрать Екатерину Николаевну? – задал вопрос до этого долго молчавший Романов.

– А что? Есть возражения?

– Есть.

– Какие?

– Она не убивала. Точнее сказать, не могла убить… Одну минутку!

Ничего не объясняя, поверенный поднялся с дивана. Провожаемый удивленными взглядами, быстрым шагом вышел из зала. Через пять секунд вернулся и положил на подлокотник кресла, в котором сидела бабушка, принесенный с кухни нож. Попросил показать, как она колола Константина.

Покосившись на нож, бабушка спросила:

– Зачем?

– Покажите, покажите! – попросил Романов. – Надо.

Бабушка решительно подняла руку. Раскрыла ладонь, обнажив торчащие в разные стороны пальцы, и взялась за рукоятку. В следующее мгновение нож вывалился из ее ладони и упал на пол.

– Вот видите! – Романов повернулся к Коновалову. – Екатерина Николаевна не могла этого сделать. Исключено.

– Нет, могла! – заупрямилась бабушка. – У меня просто с первого раза не получилось! – Она наклонилась. – Я вот сейчас еще попробую…

– Хватит, – процедил сквозь зубы Коновалов.

Он подошел к ней. Присел на корточки и, глядя прямо в глаза, спросил, кого она, старая, выгораживает.

– Внука?

Поднялся, приблизился ко мне, смерил взглядом с головы до ног и направился к Виктору.

– Любимого племянника?

Постоял перед Виктором, поиграл желваками, наблюдая за тем, как тот мучается, не зная, куда спрятать руки, и с решительным видом повернулся в сторону Анечки.

– Или, может, сноху?

Все молчали. И только Рыльский, грозно сверкнув в сторону Анечки розовыми белками, потребовал немедленного и чистосердечного признания.

И тут случилось еще одно событие, по сравнению с которым неожиданное признание бабушки в убийстве, которого она, как только что выяснилось, не могла совершить, показалось нелепой шуткой. Не поднимаясь с места, Анечка выкрикнула, что бабушка ни в чем не виновата, а Константина убила она. После чего потребовала, чтобы ее оставили в покое, и, уткнув голову в колени, громко зарыдала.

– Ты? – ахнули мы разом.

Анечка подняла голову и закричала, что больше не может, что у нее нет сил, что она хочет одного: чтобы ее немедленно посадили в тюрьму и ни о чем больше не спрашивали.

– Если для этого надо признаться в суде, я готова! – кричала она. – Но только не мучьте меня! Пожалуйста! Не мучьте!

Это была первая женская истерика, свидетелем которой я был. Анечка плакала, вырывалась из бабушкиных рук, говорила, что не хочет жить, не хочет оставаться одной, не хочет никого видеть…

Коновалов вытер испарину со лба. Не решившись попросить телефон у Виктора – мужа Анечки, обратился ко мне за помощью.

– Мне надо позвонить в милицию.

– Зря! – недовольно пробурчал Романов.

Все удивленно оглянулись на него. И Анечка, даже не услышав произнесенного поверенным слова, но угадав по реакции окружающих, что оно было не простым – важным, чуть утихла.

Коновалов спросил, почему он так решил.

– Преступник, после того как убил Константина, – ответил Романов, – стер следы с бокалов, из которых пили коньяк, а также с рукоятки ножа, на котором, возможно, была кровь убитого. Поэтому любой адвокат в суде первым делом задаст вопрос: чем его подзащитная сделала это, если это сделала она?

– В каком смысле? – не понял Коновалов.

– Ну, покажите мне платочек, тряпочку, бумажку какую-нибудь, которым она стерла отпечатки!

– У нее не было платочка?

Виктор, а потом и все остальные хором подтвердили, что свой платочек она отдала мужу.

– Хорошо, – согласился Коновалов. – Тогда она могла стереть отпечатки…

Он, видимо, хотел сказать: чем-нибудь из одежды. Однако секундой позже, осмотрев ее аккуратно выглаженную, ослепительно-белую, без единого пятнышка майку, короткие, туго обтягивающие бедра джинсы и тапочки на босую ногу, высказал предположение о том, что отпечатки с ножа и бокалов были стерты чем-то, что находится в кабинете: каким-нибудь листком бумаги, газетой, занавеской.

– Давайте посмотрим! – предложил Романов.

И первым направился в кабинет. Следом за ним, толпясь и толкаясь, поспешили все остальные.

Кабинет дяди Толи представлял собой небольшую квадратную комнату. Почти всю левую стену, если смотреть со стороны коридора, занимало окно, наполовину закрытое жалюзи. Справа стояли: узкий кожаный диван, больше напоминающий медицинскую кушетку, и темный шкаф с коллекцией фарфоровых статуэток. Спереди – большой письменный стол, над которым висела фотография Виктора Худобина в обнимку с балериной Волочковой, и два легких кресла.

– Ну и чем тут можно вытереть? – Романов, подталкиваемый в спину напирающей сзади толпой, вышел на середину кабинета. – Я, по крайней мере, пока не вижу.

Обойдя Романова, Коновалов поднял жалюзи. Постоял немного и сел за стол. Открыл ящики, закрыл их, поморщился, откинулся на спинку кресла и задумался.

– Что за дурацкий кабинет – ни тебе книжек, ни папок, ни бумаг…

Виктор подтвердил: все документы, папки, бумаги после смерти хозяина были вывезены в город. А книги, как и положено, хранятся в библиотеке на третьем этаже.

– Чего молчите? – Коновалов прикрикнул на Анечку. – Чем вы стерли отпечатки пальцев? Отвечайте!

Не успела Анечка в ответ проныть первое слово из намеченного плача, как Коновалов, грохнув кулаком по столу, посоветовал даже думать забыть устраивать при нем истерики.

– Я еще раз повторяю вопрос: чем вы стерли отпечатки пальцев с ножа и бокалов? Вы меня поняли? Чем?!

Удивительно, но Анечка его поняла. Застыв на полуслове, она согласно кивнула. Собралась с силами и ответила, что не помнит.

– Не помните или не стирали?

Анечка проглотила комок в горле. Смахнула со щеки слезинку и, видимо, поняв, что отрицать очевидное глупо, призналась в том, что не стирала отпечатков.

– Замечательно! – Коновалов фальшиво рассмеялся.

Покачав головой, спросил: может, она еще скажет, что никого не убивала?

Я затаил дыхание. Если сейчас Анечка ответит, что убивала, то в этом случае, по-видимому, придется признать, что Коновалов ошибался, связав убийство Константина со смертью Виолетты и завещанием дяди Толи. Если же ответит: нет, – то тогда…

«То тогда, – подумал я, – Коновалов убьет ее саму!»

Анечка опустила глаза и, как мне показалось, с облегчением выдохнула:

– Простите меня. Я совсем запуталась… Я не хотела никому причинять неприятностей, правда. Я солгала вам…

Коновалов еще раз грохнул кулаком по столу. Не стесняясь женщин, грязно выругался, а потом добавил, что специально для таких, как она, в Уголовном кодексе существует статья двести девяносто четыре, в которой говорится о том, что воспрепятствование производству предварительного расследования карается арестом.

– Ты хотела в тюрьме посидеть? Так я тебе устрою! Полгода хватит? Рядом со своей тетей Катей, чтобы вам скучно не было!

Анечка всхлипнула. Сказала: не надо тетю Катю.

– Почему лгала? – не унимался Коновалов. – Кого покрывала?

– Никого.

– Тогда для чего наговаривала на себя? Или, может, все-таки это ты убила?

– Нет.

– А кто? Кто убил? Знаешь?

Анечка не сказала: нет. Из последних сил, сдерживаясь, чтобы снова не разреветься, она закусила губу и часто заморгала длинными ресницами.

– Ну! – приподнявшись над столом, крикнул Коновалов. – Говори быстро!

Повернувшись в сторону Рыльского, Анечка вопросительно посмотрела на него. Рыльский жалобно, как-то уж совсем некрасиво скривил губы и покачал головой из стороны в сторону.

– Что?! Что?! – глядя на них, заорал Коновалов.

– А то, – сказал Максим Валерьянович, – что надо внимательней слушать свидетелей!

– Каких еще свидетелей?!

– Екатерину Николаевну! А ведь она, хоть и иносказательно, указала на убийцу!

Коновалов, а вслед за ней и сама бабушка ахнули: когда?

А я сразу понял когда. Тогда, когда поведала о том, что поправляла мою постель. Я мысленно постучал себя кулаком по лбу и посетовал на то, что утром, занеся в нашу с ней комнату вещи, решил секундочку поваляться на кровати.

– Екатерина Николаевна сказала, что была в спальне и поправляла постель Игоря, – добивал меня Рыльский, – в то время, когда он, по его собственным словам, в это время лежал на ней!

А бабушка опять ничего не поняла. Вскочила на ноги и закричала, что это она убила Константина, она и никто другой.

– Игорь спал! Клянусь вам: он спал! Вы посмотрите, у него даже водолазка надета задом наперед!

Я посмотрел на рукав: водолазка действительно была надета наизнанку.

– Ну конечно! – Коновалов улыбнулся – нехорошо улыбнулся, недобро, а потом спросил, где я был сегодня с трех и до пяти часов дня. – Надеюсь, – добавил он, – о том, что ты спал в кровати, мы говорить больше не будем?

«А о чем мы будем говорить?» – хотелось спросить его. О том, что с трех до пяти я боялся, как бы меня не услышали, не застукали, не поймали? Или о том, что я с детства привык считать себя порядочным человеком, что самоуважение значит для меня не меньше, чем для Виктора состояние его банковского счета? «Пусть у меня нет денег, пусть мою “копейку” не видать из окна лимузина, зато я, в отличие от многих, порядочен и честен!» А теперь? Что теперь мне сказать самому себе?

«В общем, как ни крути, – подумал я, – но отвечать на проклятый раскольниковский вопрос: “Кто я? Тварь ли я дрожащая или право имею?” придется… Итак, кто я: тварь или право имею?»

– Мне скрывать нечего, – сказал я. – С трех до пяти часов дня я занимался тем, что убивал Константина Худобина.

– Игорь! – взвыла бабушка. – Что ты делаешь?

– Причиной убийства явилась личная неприязнь, а также грубость с его стороны. В общем, я не сдержался и ударил его первым попавшимся под руку предметом – ножом. Теперь, естественно, раскаиваюсь в содеянном.

– Ну вот и хорошо, что раскаиваешься! – Выйдя из-за стола, Коновалов положил мне руку на плечо. – Хорошо. А я уж, грешным делом, думал, упираться станешь! Чем отпечатки стер?

– Бумажной салфеткой.

– Где она?

– Порвал и выбросил в унитаз.

– Это ты убил свою тетку?

– Никакая она мне не тетка!

– Хорошо, поставим вопрос по-другому. Это ты убил Виолетту Худобину?

– Нет.

– Я еще раз спрашиваю: ты?

– Нет.

– Ну хорошо, – Коновалов убрал руку с моего плеча и отошел в сторону. – Об этом мы с тобой еще поговорим. Позже.

Бабушка кривыми пальцами схватила Коновалова за лацканы пиджака и закричала о том, что этого не может быть, что я мухи не обижу и что я, дурачок, зачем-то оговариваю себя.

– Зачем? – перебил капитан.

Бабушка опустила руки.

– Что – зачем?

– Зачем ему себя оговаривать? Вот вы, например, оговорили себя для того, чтобы отвести подозрение от внука, это я понимаю, но ему-то, спрашивается, зачем это надо?

– Я не знаю.

– И никто не знает. А знаете, почему этого никто не знает? – Бабушка молчала. – Потому что это все ваши выдумки! Нет у него причин выгораживать других! Короче! – Коновалов рубанул ребром ладони воздух. – Курочкин единственный из всей семьи, не считая Виктора Худобина, кто знал, в каком из многочисленных подсобных помещений дома вечером четырнадцатого февраля находилась его тетка Виолетта. Это он убил ее! Потом убил Константина Худобина, поскольку тот, на свою беду, не только оказался свидетелем преступления, но и написал об этом преступлении анонимку, желая сорвать жирный куш с дядюшкиного наследства. За что, как видим, и поплатился.

Коновалов спросил у меня, как я узнал, что анонимщик – Константин.

Я молча пожал плечами. Честно говоря, у меня до сих пор нет полной уверенности в том, что это именно он написал анонимку. Хотя, если вдуматься, никто другой этого сделать не мог.

Бабушка сложила ладоши на груди и попросила, чтобы я сию же секунду забрал свои слова обратно. Я отказался. Тогда она обратилась к Романову и потребовала, чтобы тот опроверг мое признание в убийстве так же, как он только что опроверг ее признание и признание Анечки.

Романов с готовностью согласился сделать это. По его мнению, которым он не преминул поделиться с Коноваловым, я не мог убить Константина Худобина по причине того, что у меня для убийства дяди не было достаточно времени.

– Посчитайте сами, – предложил он. – Екатерина Николаевна, Виктор Анатольевич и Максим Валерьянович в один голос утверждают, что никто с трех до пяти часов в кабинет Анатолия Николаевича не входил. Это значит, что убийца, если, конечно, убийцей не был кто-то из них, мог пройти незамеченным через зал только в то время, когда никого, кроме спящего Максима Валерьяновича, там не было. Далее… Мы не знаем точного времени, когда Екатерина Николаевна и Виктор Анатольевич выходили из зала, зато знаем, что, когда Анна без пяти пять, минус две-три минуты, спустилась вниз, ее муж был в туалете. А если учесть, что отсутствовал он, по его словам, минут пятнадцать, то получается, что Виктор Анатольевич вышел из зала примерно в шестнадцать сорок… Я правильно посчитал?

Я проверил: Анечка закричала в шестнадцать пятьдесят пять. Отнимаем от этого времени пятнадцать минут и получаем шестнадцать сорок. Все сходится.

– Сказали бы сразу, что у меня была возможность убить Константина только в течение тех пятнадцати минут, когда Виктор поносил! – пробурчал я. – И не пришлось бы перед всеми умничать!

Бабушка закричала мне, чтобы я замолчал, а Романову, наоборот, чтобы как можно скорее продолжал говорить дальше.

– Так вот, – выполнил ее просьбу Романов. – У Игоря для того, чтобы спуститься вниз, пройти в кабинет, выпить с Константином Худобиным коньяк, убить его, стереть отпечатки пальцев и подняться наверх, было, как он только что справедливо заметил, не более пятнадцати минут. И даже, уверяю вас, гораздо меньше, поскольку Екатерина Николаевна отсутствовала, по ее словам, минут десять. Вычтите из этого времени еще одну-две минуты, когда она поднималась и спускалась по лестнице, и вы поймете, что времени для того, чтобы убить Константина Худобина, у Игоря практически не было.

Коновалов задумчиво кивнул. Почесал за ухом и спросил меня, не хочу ли я чего сказать.

Я сказал, что достаточно и пяти минут для того, чтобы не только убить одного Константина, но и изничтожить всех Худобиных вообще.

Коновалов погрозил мне пальцем. Подошел к окну, посмотрел на еле проглядывающую сквозь сгустившиеся сумерки одинокую синюю елку и, не оборачиваясь, заявил, что ответ на вопрос: сколько мне надо времени, чтобы убить Константина, – мы узнаем завтра, после следственного эксперимента.

– Кстати! – он обратился к Романову. – Вы-то сами как считаете, кто убийца?

Словно желая пролить бальзам на мою израненную Худобиными душу, Романов сказал, что убийцей, возможно, является Виктор.

– Почему? – удивился Коновалов.

– Потому, что Виктор Анатольевич недавно произнес одну весьма подозрительную, на мой взгляд, фразу.

– Какую?

– Он сказал, что Константин был заколот ножом в горло.

– И что с того? В чем криминал?

– В том, что Виктор Анатольевич, по его собственному признанию, в кабинет не входил и, значит, знать о том, куда, в какое место, убийцей был нанесен удар, не мог.

– А что, разве никто здесь об этом не говорил? – сев за стол, спросил Коновалов.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. Мы говорили только о том, что Константин был убит ножом. А о горле – ни слова!

Стало совсем темно. Я подошел к двери, включил верхний свет и принялся вспоминать, о чем мы говорили все это время.

А говорили мы о многом. Сначала Романов признался в убийстве Константина. Затем, после того как Романов забрал свои слова обратно, Коновалов принялся выяснять, кто, когда и в каком месте находился во время совершения преступления. Выяснили, что ни у кого из нас, и у меня в том числе, алиби нет. Потом произошла стычка между мной и Виктором, при этом мы тоже много чего наговорили друг другу. Потом было второе бабушкино признание в убийстве, после него Анечкино – третье и мое – четвертое… А о горле, кажется, и вправду речь не шла.

– Это я упомянула о том, что Константин был убит ножом в горло, – хлюпнула носом Анечка. – Ты помнишь, Витя?

Виктор отрицательно покачал головой. Сказал, что это совершенно не важно, поскольку Константина убил действительно он.

«Так, – по инерции продолжал считать я, – после Анечкиного третьего признания и моего четвертого последовало пятое, от Виктора».

Не успел я подумать о том, что осталось еще одно признание, шестое, которое, по идее, должно последовать от Рыльского, как у нас случилась новая истерика – на этот раз с Борисом Сергеевичем Коноваловым.

Несмотря на то, что расстояние между ним и Виктором измерялось максимум двумя шагами, Коновалов, сделав массу ненужных движений, умудрился пробежать его. Встал перед Худобиным и с пеной у рта принялся орать о том, что он – капитан милиции, а не клоун, что он никогда никому не позволит делать из себя идиота, и что ему (на это он потребовал обратить особое внимание), заслуженному оперу, за свою карьеру приходилось обламывать еще и не таких уродов, как мы.

– Хватит надо мной издеваться! – затопал он ногами. – Хватит, я говорю!

Набравшись смелости, Романов высунулся из-за моей спины и спросил: почему Борис Сергеевич считает, что Виктор не мог убить Константина?

– Да потому! – с новой силой заорал Коновалов. – Что убийца стер с бокалов свои отпечатки пальцев! Ясно вам?! А зачем, я вас спрашиваю, Худобину стирать их, если всем известно, что его отпечатки были на бокалах еще до совершения преступления?! Зачем?!

Романов вынужден был признать: незачем. Он опустил голову, поднял глаза и, виновато разведя руками, попросил у Виктора прощения.

То ли признание Романовым своей ошибки благотворно подействовало на психику Коновалова, то ли сил продолжать скандалить не осталось, но только истерика, подобно пронесшемуся над Мыскино утреннему ливню, закончилась так же быстро, как и началась. Выговорившись, или, точнее, выкричавшись, он глубоко вздохнул, вытер испарину со лба и, ни на кого не глядя, плюхнулся на свободное кресло.

Вопрос о том, почему Виктор оговорил себя, в эту минуту его, похоже, не интересовал.

На улице тем временем стал накрапывать дождь. Сначала робко, как бы пробуя свои силы, он застучал по карнизу редкой дробью. Через минуту, словно поняв, что все у него сегодня ладится, получается, добавил старания и обрушил на поселок вместе с потоками воды гром и молнию. Дом вздрогнул, зазвенел фарфоровыми статуэтками и… погрузился во мрак.

– Опять свет отключили, – испуганно прошептала Анечка.

– Я сейчас свечи достану! – громко произнес Виктор.

– А давайте, – из темноты раздался скрипучий голос Рыльского, – перейдем в зал и затопим камин. Я за дровами схожу.

Несмотря на то что идея Максима Валерьяновича всем понравилась, самовольно выйти из кабинета никто, в том числе и сам Рыльский, не решился – все ждали команды Коновалова.

Осветив стены комнаты, в окне сверкнула молния. Стоявшая у окна бабушка перекрестилась и, как только отгремел раскат грома, сказала, что в доме сильно похолодало.

– Ладно. – С того места, где сидел Коновалов, донесся звук отодвигаемого кресла. – Пошли в зал.

В зале было прохладнее, чем в кабинете. Пока Максим Валерьянович ходил за дровами, а Виктор расставлял свечи на каминной полке, Анечка подсела к бабушке на диван и, прижавшись к ней, снова заскулила.

– Ну что ты, что ты, – бабушка погладила ее по голове. – Перестань, все образуется. Вот сейчас придет Максим, принесет дрова, мы зажжем их, и тебе сразу станет легче.

– Не хочу, чтобы он приходил!

– Почему?

– Потому что он – убийца!

Анечка оттолкнула от себя бабушку. Крикнула: «Максим Валерьянович – убийца! убийца! убийца!» – зарыдала и упала вниз лицом на диванные подушки.

Несмотря на то что подобные слова сегодня звучали не раз, Коновалов все же со всей серьезностью отнесся к ним.

– Откуда тебе известно? – спросил он.

– Я видела!

– Что ты видела?

– Видела, как он… как он… – Анечка захлебнулась слезами.

– Не торопись! – посоветовал Виктор. – Расскажи с самого начала, что ты видела.

Анечка приподнялась над диваном. Вытерла слезы и торопливо произнесла:

– Когда я спустилась со второго этажа, в зале никого, кроме тети Кати, не было. Я решила, что все ушли в кабинет. Зашла туда, а там…

– Что там?

– А там был дядя Максим! Он стоял, наклонившись над горлом Константина, и что-то с ним делал: то ли разглядывал его, то ли еще что-то, я сразу не поняла. А когда он выпрямился и повернул ко мне лицо, я увидела, что у Константина на горле рана, а дядя Максим… дядя Максим… Облизывается!

– Что?! – кажется, одновременно ахнули все, кто находился в зале.

– Он повернул ко мне лицо, посмотрел… так, что у меня отнялись ноги. Еще раз облизнулся и приказал молчать. А не то, говорит, будет плохо!.. И вышел.

– И поэтому ты взяла убийство на себя? – догадался Коновалов.

– Я боюсь его! Мне страшно!

В эту секунду, осветив зал, за окном сверкнула молния. Анечка испуганно вскрикнула. В дверях, с поленьями в охапку, настороженно глядя на нас, стоял Максим Валерьянович.

И тут…

Одновременно с раскатом грома Коновалов бросился на него. Выбил дрова из рук и грозясь разорвать, как Тузик грелку, заломил руку. В ответ Рыльский ударил его лбом по переносице и коленом в пах. Не давая опомниться, обхватил двумя руками за туловище, приподнял и, несмотря на то что был на полголовы ниже и килограммов на двадцать легче, бросил оперативника на рассыпанные по ковру дрова. Обвел нас внимательным взглядом и, наклонив голову, выбежал из зала.

Я пустился за ним вдогонку. Однако у порога остановился, решив, что разумнее в этой ситуации остаться в зале, поддержать своим присутствием бабушку. И, как оказалось, правильно сделал. Бабушка, едва я приблизился к ней, обняла меня за голову, прижала к себе и попросила хотя бы в эту ночь не отходить от нее ни на шаг.

Коновалову понадобилось немало усилий и времени для того, чтобы прийти в себя. Держась одной рукой за спину, другой опираясь на плечо Романова, он поднялся с пола и сел на диван. Неотрывно глядя на то, как в камине догорают дрова, посидел несколько секунд в раздумье и попросил разрешения позвонить в милицию.

Пока Коновалов звонил, все молчали. Но стоило ему отключить телефон, разом заговорили. Кто-то вспоминал прошлое Рыльского, кто-то предсказывал его будущее, а я сидел, уткнувшись лицом в ладони, и, прокручивая в памяти события последних часов, думал о настоящем. И пришел к выводу: ничего удивительного в том, что Максим Валерьянович стал вурдалаком, нет. У меня самого после общения с Худобиными не раз и не два возникало ответное желание попить их кровушки.

* * *

Прошло, наверное, около часа после звонка Коновалова, как у ворот, осветив фарами улицу и часть дома с окном, остановился автобус, из которого выскочили люди с автоматами. Коновалов вышел, поздоровался за руку со старшим и принялся о чем-то говорить с ним. Затем взял фонарик и, освещая себе путь, вернулся в зал.

Спросил, во что был обут Рыльский.

Бабушка сказала: в тапочки.

– Я спрашиваю, – повысил голос Коновалов, – в какой обуви он приехал сюда?

Все молчали.

– Хорошо, поставлю вопрос по-другому. Чьи черные туфли стоят в прихожей?

Виктор ответил: если туфли дорогие и с пряжкой, его.

– Чьи кроссовки?

Я сказал: если кроссовки дешевые и без пряжки, мои.

– Старые сандалии?

Романов молча поднял руку.

– Мужские серые ботинки?

Все молчали.

– Мужские серые ботинки? – еще раз громко повторил вопрос Коновалов.

Все снова молчали.

– Ясно. – Коновалов развернулся и быстрым шагом вышел из зала.

Я проводил его до порога. Закрыл дверь и первым высказал предположение о том, что Рыльский с испуга убежал из дома в одних тапочках. Виктор, само собой разумеется, тут же возразил мне. Пренебрежительно махнул рукой в мою сторону и сказал: важно не то, в чем именно убежал Рыльский – в тапочках или без, – а зачем.

– Зачем, спрашивается, бежать, если бежать некуда?

Романов попросил объяснить, что значит «некуда».

– Это значит, что с одной стороны Мыскино окружает река, с другой – лес, – ответил Виктор. – Между тем до нормального шоссе километров восемь, и то если идти не по нашей дороге, где в это время машины не ходят, а напрямую, через бор.

«Это значит, – тут же сделал я утешительный для себя вывод, – что никакого следственного эксперимента завтра не будет».

Что и говорить: повезло.

Коновалов вернулся в дом, когда за окном стихли голоса людей и прекратился лай собаки-ищейки. Сел на корточки перед камином, поворошил кочергой дрова в топке и, сладко сощурив глаза, сообщил о том, что ищейка, кажется, взяла след Рыльского.

– Вот и хорошо! – с облегчением вздохнула бабушка. – А то как бы он еще чего не натворил.

– Да, – не отводя глаз от костра, согласился Коновалов. – Хорошо…

Судя по тому, каким тоном это было произнесено – задумчивым и абсолютно безрадостным, – стало понятно: на самом деле все не так хорошо, как есть на самом деле.

И не ошибся. Словно в подтверждение моих мыслей, Коновалов добавил, что, к его великому сожалению, статьи для вурдалаков в Уголовном кодексе, увы, нет.

– А ведь если есть вурдалак, значит, должна быть и статья для него, правильно? А иначе-то как?

– Зато есть статья за убийство, – заметил Романов.

– Да! Но убийство – это, понимаешь, убийство, оно разным бывает, а тут… – Не закончив фразы, Коновалов вздохнул. Поставил кочергу на место и, с видом человека, сделавшего тяжелую, но, как оказалось, во многом бессмысленную работу, сел в кресло.

Странно, но только теперь, после того как речь зашла о вурдалаках, я впервые по-настоящему задумался над тем, как погиб Константин. Нельзя сказать, чтобы я не думал об этом раньше (не думать об этом было просто невозможно), но как-то мельком, вскользь, словно боялся, что воспоминания о событиях этой ночи укоренятся в моей памяти и отравят ее на долгие годы.

А вот Виктор, похоже, ничего не боялся. Он окликнул Романова и потребовал, чтобы тот как можно подробнее рассказал ему о вурдалаках с вампирами.

– И главное, расскажите, как бороться с ними!

Прежде чем ответить на вопрос, Романов, как всегда, задумчиво пожал плечами. Сказал, что с вурдалаками, насколько ему известно из книг, бороться практически бесполезно. Их можно только убить: серебряной пулей или, на худой конец, осиновым колом в сердце.

– Считается, что они физически необыкновенно сильны и живучи…

– Почему это «считается»? – не удержался, чтобы не уколоть Коновалова, Виктор. – Милиция, например, теперь уже точно знает об этом! Я ведь правильно говорю, товарищ капитан?

Испугавшись того, что вот-вот вспыхнет новая ссора, бабушка, не давая Коновалову ответить, всем телом повернулась к Романову и громко спросила: как он думает, существуют вурдалаки на самом деле, или это суеверие и вымысел?

– Да какое же это суеверие? – всплеснула руками Анечка. – Я же сама собственными глазами видела, как дядя Максим…

– И все-таки! – Бабушка нетерпеливо кивнула Романову, дескать, давай, говори скорей, пока Коновалов не принялся выяснять отношения с Виктором.

Романов, занятый своими мыслями, не сразу понял, что от него требуется. И только после того, как бабушка призывно кашлянула в его сторону, сказал, что, несмотря на красный диплом, полученный им еще в те времена, когда учеба в университете давала не только образование, но и знания, уверенности в том, что это вымысел, у него нет.

Бабушка попросила объяснить почему.

– Видите ли, – задумчиво произнес Романов, – меня смущает одно обстоятельство. Боюсь ошибиться, но, по-моему, на планете просто не существует мест, где бы не слышали о вурдалаках. Они только называются по-разному. В некоторых германских землях – альпами, в Индии – бхута или бхуту, не помню, как правильно, на Среднем Востоке, кажется, ассамитами, в Румынии – носферату…

– Как?

– Носферату! Это, знаете, такая разновидность незаконнорожденного вампира, чьи родители, в свою очередь, тоже были незаконнорожденными детьми… А есть еще инкубус – существо, которое посещает по ночам женщин, занимается с ними любовью и воплощает наяву их заветные мечты. В отличие, кстати, от суккубуса – существа женского рода, которое приходит к мужчинам во сне и мучает их… Так вот! Объяснить это обычными интеграционными процессами или просто совпадением нельзя. На мой взгляд, кроме совпадения и процессов, о которых я только что сказал, должно существовать еще что-то.

– Что?

Романов покачал головой:

– Не знаю.

– А что по этому поводу говорит наука? – спросил Коновалов.

– Молчит. Были, правда, попытки описать это явление, но, насколько они научны, сказать не могу… А вообще, если мне не изменяет память, первое упоминание в русской литературе слова «упырь» датировано одиннадцатым веком. В Англии – двенадцатым: Уолтер Меп написал работу о вампироподобных существах. Ну а самый первый вампир был, конечно, описан в греческой мифологии… Про царицу Ламию что-нибудь слышали?

Бабушка отрицательно покачала головой.

– Нет? Тогда позвольте, расскажу… Царица Ламия родила от громовержца Зевса детей, а затем по велению богини Геры – ревнивой жены Зевса – съела их. После чего свихнулась, пошла вразнос и стала пить кровь у всех младенцев подряд.

– Ужас какой, – прошептала Анечка.

– Ужас, – подтвердил Романов. – И тем не менее это не столь редкий случай, как кажется.

– Точно-точно, – подтвердил Коновалов. – У меня тут не так давно тоже был один похожий эпизод…

Борис Сергеевич повернулся лицом к Романову и стал подробно, с упоминанием дат и фамилий, рассказывать про то, как одна бомжиха съела одного за другим трех своих дружков.

– Она, понятное дело, не царица и ела далеко не младенцев, но все же, согласитесь, что-то общее между ними есть!

Здесь я хотел встать и уйти. Потом подумал и решил остаться. Во-первых, потому что одному в такую ночь довольно скучно, а во-вторых, и это главная причина, не хотелось нарушать обещание – оставлять бабушку одну.

Бабушка, как назло, и не думала никуда идти. Едва Коновалов закончил рассказ про бомжиху и трех бомжей, как она, подхватив эстафету, стала вспоминать о том, как у них в деревне кто-то по ночам высасывал кровь из кур:

– Глянешь утром, а у нее на шее следы от зубов!

Следы от зубов – это, конечно, противно, слов нет, однако куда противнее то, о чем начал рассказывать Виктор. А начал он рассказывать самую что ни на есть правдивую, по его, естественно, словам, историю о черном-черном человеке, регулярно появлявшемся на городском кладбище в минуту, когда на черном-черном небе появлялась кроваво-красная луна… На этом месте я не выдержал и сказал, что умный человек, если он действительно умный, подобные истории забывает сразу после того, как у него выпадает последний молочный зуб. Меня, как обычно в таких случаях, перебили и, фигурально похлопав по плечу, посоветовали посидеть, послушать старших.

Тогда я окончательно решил идти спать. Но тут тучи за окном раздвинулись, и всю комнату, от пола до потолка, залил лунный свет. Свет, конечно, был не кроваво-красный, как в правдивом в кавычках рассказе Виктора, но тоже довольно неприятный. Белый, будто люминесцентный, он густым слоем окутал фигуры находящихся в зале людей, превратив их и без того не самые прекрасные лица в фантасмагорические маски.

Не успел я обрадовать родственничков сравнением с Рыльским, как на улице раздались возбужденное тявканье овчарок и голоса возвращающихся из леса омоновцев. Через минуту открылась дверь, и в зал, громко топая тяжелыми ботинками, вошел заляпанный грязью офицер.

На вопрос Коновалова, как дела, доложил о том, что, несмотря на все старания людей и собаки, Рыльского поймать не удалось.

– Как сквозь землю провалился, гад! – сплюнул он на пол и, коротко попрощавшись, вышел.

Бабушка ахнула и трижды перекрестилась. Виктор проводил недовольным взглядом офицера, встал, подкинул в камин полено, чтобы в зале стало светлее, и заявил о том, что завтра утром, сразу после того, как из города вернется Михаил, прикажет вытесать специально для Рыльского парочку острых осиновых кольев.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я прилег на диван. Заткнул уши, чтобы не слушать начатую Романовым историю о трансильванском дворянине – графе Дракуле, и закрыл глаза.

* * *

Ночь пролетела незаметно. Под стук доносящегося со двора топора я поднял голову и обвел взглядом комнату. Виктор, аккуратно причесанный, как та лужайка, которую задумчивым взором разглядывал из окна Коновалов, полировал пилочкой ногти, в то время как Анечка с бабушкой неторопливо накрывали на стол.

– Проснулся? – поймав мой взгляд, спросила бабушка.

Я подумал и согласно кивнул: вроде бы проснулся.

– Тогда давай вставай, чисти зубы, завтрак – через десять минут.

– Завтрак – это хорошо!

Я вскочил на ноги. Проходя мимо бабушки, поинтересовался, не появлялся ли ночью Рыльский, а если появлялся, нет ли у кого на шее следов от укусов, и пошел умываться. Приведя себя в порядок, вернулся в зал.

Спросил, где Романов.

Не отрывая глаз от ногтей, Виктор ответил, что интересующая меня личность в данное время занимается тем, чем подобным личностям полагается заниматься в здоровом обществе, – трудом.

– А конкретно?

– Конкретно помогает Михаилу тесать осиновые колья.

Странный он все-таки человек – Худобин. Любой другой на элементарный вопрос: где? – ответил бы не менее элементарно: там. А он ответил: чем. И не просто ответил, а так, чтобы не только мне, но и всем, кто слышал его, стало ясно: Романов помогает Михаилу тесать колья не по своей, а по худобинской воле.

Решив проверить, так ли это, я вышел из дома.

Действительно, Романов чем мог помогал Михаилу. А поскольку мог он, как я давно понял, работать только головой и языком, вся его помощь заключалась исключительно в разговорах о полезных свойствах осины.

– …осина, – подставив солнцу лицо, разглагольствовал он тоном профессионального лектора, – не только поглощает отрицательную энергию человека, но и восстанавливает, как сейчас модно выражаться, его ауру! О чем, между прочим, знали еще наши предки. Они этим пользовались, когда хотели отогнать от себя недоброжелательно настроенных духов… Не знаю, правда или нет, но считалось, будто прикосновение к осине или к изготовленным из нее предметам очищает душу от страха, истерии, навязчивых идей и даже… – в этом месте Романов поднял указательный палец вверх, – отводит смерть!

Работник Худобиных Михаил, накануне погулявший у подруги и оттого пребывавший в хорошем настроении, испортить которое не смогло даже известие об убийстве Константина, рассмеялся:

– Скажете тоже: смерть!

– Ну, может, не смерть, но что-то вроде этого.

Воткнув в землю готовый кол, Михаил рассмеялся громче.

– Не веришь? – Увидев меня, Романов приветливо помахал рукой. – Ладно! Тогда ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Для каких таких целей осину, как тебе, должно быть, хорошо известно, не самое полезное в хозяйстве дерево, сажают возле жилья? А? Сказать нечего?

– Почему нечего? Есть чего! – Михаил достал из ящика с инструментами початую бутылку портвейна с насаженным на горлышко стаканом и сказал: – Давайте еще по одной!

Романов бросил на меня быстрый взгляд, словно хотел по выражению лица определить мое отношение к поступившему предложению. Немного подумал и, решив не стесняться, согласно махнул рукой:

– Давай!

Михаил налил в стакан вина на три пальца и протянул мне.

Поблагодарив за угощение, я отказался. Сказал, что еще не обзавелся привычкой пить по утрам.

– И это правильно! – одобрил Михаил. – Молодец! Я в твоем возрасте тоже не пил до открытия магазина. Тоже типа следил за собой.

– А сейчас, выходит, уже типа не следишь?

– А сейчас мне следить, Игорек, за собой некогда! Сейчас мне за газоном твоего дядюшки следить надо.

Он передал стакан Романову. Вытер ладонь о штанину и полез в карман за карамелькой.

Романов выпил. Закусил конфеткой и, заметно повеселев, с довольным видом обозрел газон.

– Да, – сказал он, покачивая головой. – Поле деятельности, погляжу, у тебя большое!

Михаил уточнил: тридцать соток. И добавил, налив себе вина:

– И вот ведь что обидно… Все думают, раз это трава, значит, и расти она должна чуть ли не сама по себе. А я вроде здесь как бы ни при чем. И хоть бы кто подумал, что хлопот с ней поболе, чем с некоторыми культурами. Честное слово! Ее только косить полагается раз в неделю, чтоб сорняки заглушить!

– Так часто? – удивился Романов.

– А то! Правда, в нашем климате будешь столько косить – через месяц от нее одни корешки останутся, но вот раз в две, в три недели заводить газонокосилку – будь любезен! А куда деваться? Надо. Работа такая.

Михаил тяжело вздохнул. Посмотрел на стакан с таким видом, словно забыл, зачем взял его в руки, и выпил.

А я сразу вспомнил бабушку. Та, помнится, до конца дяди-Толиных дней пилила его за то, что он на своем участке вместо того, чтоб, как всякий нормальный дачник, сажать овощи, разводил траву, чем, по ее мнению, выставлял себя на всеобщее посмешище. Дядя Толя в ответ смеялся и на все обвинения в лени говорил, что не выращивает овощи исключительно из экономии.

«Посчитай сама, – предлагал ей. – Сколько нужно денег на семена, рассаду, удобрения, бензин, чтобы возить все это в сад? Так и разориться недолго!»

Чтобы доказать: разорение хорошему овощеводу не грозит, – бабушка брала ручку, листок и считала. У нее выходило – сажать выгодно. Но стоило дяде Толе взяться за расчеты, как оказывалось, что покупать овощи в соседней деревне гораздо дешевле, чем выращивать самим. Бабушка спорила, психовала, но убедить Худобина в своей правоте ни разу не смогла.

В эту минуту в доме хлопнула дверь. Только Михаил спрятал бутылку портвейна в ящик с инструментами, как на крыльце показался Виктор. Спустился вниз, осмотрел отесанный кол и, скорчив противную гримасу, сделал замечание по поводу недостаточно острого, по его мнению, наконечника.

– Таким орудием не то что сердце вампира, его дерьмо, захочешь, не проткнешь!

Потребовав переделать, он швырнул кол под ноги Михаила. И добавил, что если мы, три лодыря, не способны справиться с одним простым заданием, нечего было и браться за него. После чего обозвал нас одним нехорошим, но емким словом, вместившим в себя не только отношение к тем, кому оно адресовано, но и душевное состояние того, кто его адресовал, развернулся и, прыгая со ступеньки на ступеньку, быстро поднялся на крыльцо.

Подождав, когда фигура Худобина скроется из вида, Михаил тяжело вздохнул. Достал из ящика бутылку портвейна, протянул Романову стакан и высказал мнение о том, что люди с таким характером, как у танцора, могут жить исключительно на воле, поскольку в других местах, не столь отдаленных, они не протянут и пяти минут.

Я рассмеялся. Сказал, что, по мнению Василия Сергеевича, одно из других не столь отдаленных мест в скором времени может стать для Виктора достаточно близким.

– Это правда? – спросил Михаил.

Романов поморщился. Пожав плечами, сказал, что, с одной стороны, он, конечно, ошибался, бездоказательно обвиняя Виктора в убийстве брата, а с другой – нет, поскольку никто другой убить Константина не мог.

– А разве Константина убил не Рыльский?

– Нет, что ты! Только не он.

Романов задумчиво повертел в ладони стакан с портвейном. Медленно выпил и, на секунду задержав дыхание, сказал, что в тюрьме, наверное, тяжело всем, а не только таким, как Виктор, которого Михаил почему-то обозвал танцором.

– Кстати, почему танцор?

Налив себе портвейна ровно на три пальца, Михаил ответил: танцор – он потому танцор, что танцевал танцы.

– А что касаемо тюрьмы, то тут вы, Василий, правы – там плохо всем. Но Виктору, говорю вам, будет много хуже.

В эту секунду на крыльце показалась бабушка. Увидев стакан в руке Михаила, она укоризненно покачала головой. Велела быстро заканчивать работу и мыть руки – завтрак на столе.

Подытоживая разговор о «других местах», я посоветовал Михаилу не строить иллюзий по поводу того, что Виктору когда-либо в обозримом будущем будет тяжело за решеткой. И объяснил почему:

– Худобины и иже с ними интересуют нашу милицию ровно столько, сколько лису в голодную пору спелый виноград. Помните, у Крылова? «И видит глаз, да зуб неймёт»!

– Что значит «неймёт»? – нахмурился Михаил. – Ты что, хочешь сказать: тюряга только для таких, как я? А для танцора что?

– А для танцора – скользкая танцплощадка во второсортном ресторане.

Кажется, шутка вышла не совсем удачной. Михаил нахмурился еще больше, отчего его глаза утонули в дебрях густых бровей, а над носом появилась густая сеточка морщин.

Ну и ладно. Я окинул взглядом аккуратно скошенный газон, на краю которого с невыпитым стаканом стоял расстроенный Михаил, и молча, вслед за Романовым, вошел в дом.

Завтрак, как и вчерашний обед, проходил в полном молчании: никто ничего не спрашивал, никто ни с кем не разговаривал, никто ни к кому не приставал.

Первой не выдержала Анечка. Обратив внимание на то, что Коновалов положил себе вторую порцию черной икры, она, предварительно извинившись, посоветовала быть осторожным:

– Вчера Витя съел натощак две ложечки, и вот вам результат…

– Какой результат? – не понял Борис Сергеевич.

– Отравился! Я сказала Екатерине Николаевне, чтобы она выбросила ее, но Екатерина Николаевна меня не послушала.

Коновалов нагнулся к блюдцу. Понюхал над ним воздух и, удивленно пожав плечами, сказал, что, может, для кого-то икра и несвежая, а вот для него – мента непривередливого – так в самый раз. С этими словами он зачерпнул полную ложку и демонстративно отправил ее содержимое в рот.

После этого все опять замолчали. Стало так тихо, что можно было услышать, как в углу под диваном скребла мышь. Она то старательно царапала по дереву, то, испугавшись издаваемого шума, замирала на несколько секунд – не выдала ли себя – и осторожно принималась за работу дальше.

Вторым не выдержал Виктор. Резко отодвинув стул, он вышел из-за стола. Подошел к бару, достал бутылку «Мартеля» и, на ходу свертывая пробку, вернулся на место. Решив не тратить время на хождение за бокалом, наполнил коньяком стоявшую рядом чайную чашку, поднял ее… И только тогда вспомнил о гостях.

Поставив чашку на стол, он вопросительно посмотрел на Коновалова.

Коновалов сказал: нет.

Виктор пожал плечами: нет так нет – и, словно не замечая того, что рядом с Коноваловым сижу я, перевел взгляд на Романова.

Спросил, не налить ли ему.

Романов скромно потупил взгляд.

– Значит, налить!

Виктор наполнил его чашку, после чего встал и, расправив плечи, предложил помянуть Константина.

К тому, что меня постоянно унижали в доме Худобиных, я привык. Меня, бывало, не замечали, пренебрегали моим мнением, игнорировали мои желания, но такого, чтобы обнести куском хлеба или рюмкой коньяка, еще не было… А я в первую минуту даже не понял, что произошло. Не отрывая глаз, смотрел на то, как Романов, растягивая удовольствие, мелкими глотками опорожнял чашку, как Виктор, обливая подбородок, давился, но продолжал пить, и удивлялся своему спокойствию. Тому, что сижу, как сидел, жую, как жевал, молчу, как молчал всю жизнь, вместо того чтобы вскочить со стула, сдернуть скатерть со стола и высказать все, что скопилось на душе… Ах, если бы кто только знал, как мне хотелось, чтобы в эту минуту Романов взял в руки бутылку, поднял ее над столом и обратился ко мне с предложением выпить с ними! И я бы ответил ему: «С удовольствием!» И поблагодарил бы его! И взял бы чашку – понюхал, достаточно ли у «Мартеля» вонючий запах, пожелал бы всем присутствующим приятного аппетита, а потом спокойно, не торопясь, выплеснул коньяк в ненавистную рожу хозяина!

– Не человек – глыба! – сказал я в ответ на предложение помянуть Константина. – Стопроцентный Худобин! Без изъяна!

– Да, это правда, – приняв мои слова за похвалу, согласилась бабушка. – Он был очень похож на своего отца.

Виктор покосился на меня, пытаясь понять: прикалываюсь ли я или говорю серьезно. Не найдя к чему придраться, кивнул:

– Согласен… Вот только не повезло ему в жизни. Родителей молодыми похоронил, сам рано умер. Даже жениться, блин, не успел.

– Никого у него не было, – вздохнула бабушка.

Виктор тут же поправил ее:

– Никого, кроме нас!

В эту минуту в зал вошел Михаил. Стараясь говорить как можно медленнее и внятнее, потому что говорить как обычно уже не мог – язык заплетался, спросил: согрелись ли мы и не надо ли добавить тепла.

Бабушка поблагодарила его. Сказала: не надо.

– Ну, тогда к вам гость! – Михаил махнул рукой себе за спину и вышел.

Вместо него появился парень примерно моего возраста. Высокий, худой, я бы даже сказал, тощий, с заплетенной на затылке косичкой, золотой серьгой в ухе и шелковой косынкой, повязанной замысловатым узлом на шее, он выглядел так, как, по его мнению, должна выглядеть творческая личность. Надо признать, ему это удалось. Причем настолько, что ни у кого из нас, глядя на это чучело, ручаюсь, даже мысль не мелькнула о том, что оно могло оказаться банальным инспектором какого-нибудь газэлектронадзора.

Парень представился дизайнером фирмы «Интерьер-сервис». Выдержал паузу, во время которой, видимо, ждал приглашения войти, а мы ждали, чего он скажет дальше, и высказал желание увидеть господина Худобина.

– А ты кто такой? – Коновалов сделал вид, что не расслышал этих слов. – А ну-ка, предъяви документы!

Парень предъявил. Документы, судя по недовольному лицу капитана милиции, оказались в порядке.

– Так зачем, ты говоришь, приехал в Мыскино?

– У меня заказ.

– Какой заказ?

– На изготовление проекта реконструкции дома.

– Какого дома?

– Этого.

– Этого? – удивился Коновалов.

– Ну да! Поселок Мыскино, улица Сосновая, дом четыре… Может, я не туда попал? – забеспокоился дизайнер.

– Туда, туда! – Виктор встал с кресла. – Вы не ошиблись. Худобин – это я.

Не успел парень назвать свое имя, как Виктор, небрежно извинившись, попросил приехать его в следующий раз.

– Я понимаю, вы проделали немалый путь, – добавил он сухим тоном, – но дело в том, что у нас тут случилось несчастье… Поэтому, я надеюсь, вы не станете возражать против того, чтобы перенести нашу встречу на потом?

Парень стал. Он сказал, что у него есть задание, начальство, которое дало ему это задание, потом еще что-то… Не дослушав, Виктор демонстративно повернулся к нему спиной и, обращаясь к Анечке, попросил напомнить, где у них записаны телефоны других дизайнерских фирм.

Парень, не будь дураком, тут же извинился за то, что его неправильно поняли.

Пообещав приехать в другое, удобное для всех время, он торопливо поблагодарил присутствующих за доставленное удовольствие от общения, попрощался и быстро вышел.

– Странный тип! – бросил в сторону закрывшейся двери Коновалов. – Серьга, косичка, косынка, «Интерьер-сервис»… Терпеть не могу!

Романов возразил, сказав, что фирма «Интерьер-сервис» одна из наиболее крупных и уважаемых фирм в городе, а ее сотрудники, насколько ему известно, профессионалы высокого уровня. Потом вдруг вспомнил о том, что давно хотел сделать ремонт в своей квартире, да не знал как, и выбежал вслед за дизайнером.

– Ты хочешь перестроить дом? – обращаясь к Виктору, спросила бабушка.

– С чего ты взяла?

– Ну как же? Проект! Реконструкция!

– Да нет! – Виктор махнул рукой. – Это просто слова такие. На самом деле ничего серьезного.

Бабушка не поверила. Сказав, что дядя Толя вложил в этот дом не только миллионы денег, но и частичку своей души, она в категоричной форме потребовала сохранить в нем следы его пребывания.

– Вот умру – тогда и делай что хочешь. А пока…

А пока она жива, Виктору, значит, нельзя делать ремонт в доме, где в трещинах потолка хранилась память о ее родном брате, мои родители не имели права трогать в переполненном шкафу принадлежавшие покойному дедушке вещи, а я, соответственно, не мог пить, курить, водить подружек…

Кстати, пока не умерла бабушка, ночевать вне дома мне тоже категорически запрещалось.

Романов вернулся через пять минут. Сел за стол, помахал ладонью возле лица и выдохнул:

– Жарко тут у вас!

У нас и вправду было жарковато. Радиаторы отопления, скрытые за тонкой шторой, раскалились до такой степени, что я чуть не ожег пальцы, нечаянно прикоснувшись к ним.

Увидев это, Виктор довольно улыбнулся.

– Это я велел Михаилу натопить! – похвастался он.

Нашел, идиот, чем гордиться. Хотел ему сказать, что в тридцать два года не уметь пользоваться газовым котлом теперь уже своего дома – первый признак умственной деградации, да передумал – не хотел накалять обстановку.

Вместо этого предложил открыть окно.

Разгоряченный после выпитого коньяка Романов поддержал меня. А Анечка – нет. Покосившись на кресло, в котором еще вчера сидел Рыльский, она высказала опасение, что в окно может кто-нибудь влезть.

– Кто? – рассмеялся Виктор. – Дядя Максим? Брось! Он уже давно грызет глотки где-нибудь километрах в ста отсюда!

– А вдруг он вернется?

– Не вернется! А если вернется – ему же хуже будет. Ты меня знаешь! Я колья тесал не для того, чтобы Михаил к ним саженцы подвязывал. Правда, – тут Виктор бросил на Романова уничижительный взгляд, – они недостаточно остры для серьезных дел, но ведь и грудь русского упыря тоже, небось, не железная! Я правильно говорю?

Я сказал: правильно. И добавил:

– За исключением того, что упырь Рыльский, по мнению Василия Сергеевича, Константина зубом не трогал.

Не знаю, возможно, с моей стороны было не совсем этично передавать слова, сказанные в приватной беседе, к тому же не совсем трезвым человеком, но уж очень в этот момент мне хотелось осадить Виктора. Смотреть на то, как он с важным видом несет откровенную чушь, было выше моих сил.

Бабушка всплеснула руками.

– Что я слышу?! Вы действительно так сказали? – обратилась она к Романову.

Пьяно улыбнувшись, Романов ответил: да.

– Объясните! – потребовал Коновалов.

– А чего тут объяснять? Вы, как я понял, считаете Рыльского упырем единственно на основании показаний Анны, которая видела, как он то ли пил кровь Константина, то ли, как только что выразился Виктор Анатольевич, грыз ему глотку. А между тем хочу напомнить, что, по заключению эксперта, Константина убили обычным кухонным ножом, который убийца держал в правой руке.

– Да, это так, – после секундного замешательства согласился Коновалов. – Но ведь Рыльский мог сначала убить Худобина ножом, а уж потом…

– Уверяю вас, – приложил ладонь к груди Романов, – он его не только не грыз, он его даже не убивал!

– Почему вы так решили?

– Потому же, почему Виктор Анатольевич не мог убить своего брата, а именно из-за отсутствия отпечатков пальцев на бокалах из-под коньяка… Давайте рассуждать логично. Если убийца стер свои отпечатки с бокалов, значит, он брал их в руки. Так?

– Допустим.

– Что, в свою очередь, указывает на то, что убийца, перед тем как заколоть Константина, пил из них…

– Ну и что? – перебил Коновалов. – Что это доказывает?

– То, что Максим Валерьянович в принципе не мог оказаться в данной ситуации. А не мог он оказаться в ней потому, что, в отличие от меня, грешного, не пьет. То есть совершенно! Он, уверяю вас, серьезно болен. И я, кажется, даже догадываюсь чем.

– Чем? – спросила бабушка.

– Вы когда-нибудь слышали про болезнь под названием порфирия?

– Постойте, постойте! – замахал руками Коновалов. – Если я вас правильно понял, то, по-вашему, Рыльский не мог убить Константина по причине того, что является трезвенником, тогда как убийца, насколько нам известно, перед тем как совершить преступление, пил с убитым?

– Верно.

– Хорошо! – согласился Коновалов. – В смысле, хорошо, если Рыльский действительно закоренелый трезвенник! А если нет? Если он все-таки выпивает? Пусть даже чуть-чуть, в исключительных случаях: на поминках, свадьбах, днях рождения начальства? Что тогда?

Бабушка сказала, что на ее памяти за последние пять-шесть лет таких случаев не было. А я, в свою очередь, напомнил присутствующим о том, как вчера за обедом Максим Валерьянович в категоричной форме отказался от коньяка, предложенного Константином.

– Это что же тогда получается? – спросила Анечка. – Если дядя Максим не убийца, то убийц среди нас, выходит, нет?

Я мысленно поаплодировал ей. Хороший вопрос. А если принять во внимание тот факт, что все мы не далее как вчера дружно признались в убийстве Константина, просто-таки замечательный!

Не успела Анечка закрыть свой прелестный ротик и в ожидании ответа посмотреть на мужа, как Коновалов вскочил на ноги. Делая огромное количество ненужных движений, оббежал стол и, размеренно махая указательным пальцем перед лицом Виктора, проорал, что он не верит ни нам, ни нашим словам, ни нашим алиби.

– Сегодня ровно в пятнадцать ноль-ноль вы все! до единого! по моей команде! займете те места! которые занимали вчера! и станете делать то! что делали ровно сутки назад! Ясно вам?!

Анечка испугалась. Сидя на стуле, она непроизвольно выпрямила спину и сказала: ясно.

– А вам? – Коновалов обратился к Виктору.

– Тоже.

– И вот еще что! – Сжав пальцы в кулак, Коновалов затряс им в воздухе. – Если кто-то вдруг во время эксперимента окажется там, где, по словам свидетелей, оказаться не мог, или чьи-то действия не состыкуются со временем, когда эти действия должны были произойти, – не взыщите! Нагружу по полной программе, кто бы он ни был!

Тут Коновалов внезапно умолк. Удивленно захлопал ресницами и, ничего не говоря, быстрым шагом вышел в коридор.

– Что с ним? – спросила бабушка.

Романов, а потом и Виктор, посмотрев вслед удаляющемуся милиционеру, удивленно пожали плечами.

Всё прояснилось через пятнадцать минут. С зеленым от злости лицом Коновалов вернулся в зал. Сел за стол, взял блюдце с черной икрой, понюхал и сказал, что протухшими продуктами у них в КПЗ не кормят даже ушедших в несознанку преступников.

– Так вот в чем дело! – догадалась Анечка. – А ведь я вас, Борис Сергеевич, предупреждала: не ешьте много икры! Витя съел вчера натощак две ложечки, и вот вам…

Коновалов досадливо махнул рукой: дескать, какой смысл говорить о том, что уже сделано. Вытер пот со лба и попросил открыть окно – жарко.

Я открыл. Не прошло и минуты, как комната наполнилась запахами дождя, скошенной травы, дыма топящейся на соседней улице бани и какими-то тонкими, еле уловимыми ароматами, придающими запахам дождя, дыма и травы особый, ни с чем не сравнимый вкус.

Проветрив комнату, я неплотно прикрыл створку. Развернулся и как бы между прочим заметил, что проводить следственный эксперимент в условиях, когда один из его непосредственных участников событий отсутствует, по меньшей мере бессмысленно.

– А чего это ты вдруг так разволновался? – прищурив глаз, спросил Виктор. – Что, сердечко ёкнуло?

Приложив руку к груди, я ответил, что с сердечком, как и с желудочком, у меня полный порядок. А волнуюсь я не за себя, а за него – моего хоть и двоюродного, но все ж таки дядю. Вдруг окажется, что туалет, в котором он пропоносил убийство Константина, все это время был кем-то занят…

– Что тогда подумает милиция? А?

Не давая разгореться новой ссоре, бабушка решила прибегнуть к испытанному средству – обратилась с интересующим всех вопросом к Романову.

Повернувшись к нему, она громко спросила, что это за болезнь, которой страдает Рыльский.

– Порфирия-то? – Романов задумчиво посмотрел на бутылку «Мартеля». – Да так… Есть такая зараза, говорят, генетическая.

Отодвинув пустую чашку, он широким движением пьяного человека, решившего продемонстрировать, что по-прежнему находится в отличной форме, закинул ногу на ногу и сказал, что название болезни, если ему не изменяет память, произошло от фермента порфирин, чей избыток в крови, собственно, и приводит к этому заболеванию.

– Для этой заразы характерны следующие симптомы, – принялся загибать он пальцы. – Во-первых: быстрое старение организма, деформация кожи под воздействием солнечных лучей, так называемый синдром «лимонной корки», и ухудшение зрения. Во-вторых: поражение центральной нервной системы, возникновение галлюцинаций, бреда. И в-третьих…

А вот что оказалось в-третьих, мы так и не узнали. Загнув после мизинца с безымянным пальцем средний, Романов икнул и сказал, что все остальное, в общем-то, не суть важно. За исключением того, что у больных порфирией белки глаз становятся розовыми, кожа – белой, ногти – кривыми, характер – паршивым.

«Всё как у Худобиных!» – сразу подумалось мне.

Решив на всякий случай проверить, не болеет ли Виктор порфирией, я устроил ему визуальный медосмотр. Внимательно осмотрел с головы до ног, прикинул на глаз состояние кожи, цвет белка, кривизну ногтей и с большим сожалением вынужден был признать, что, кроме паршивого характера и поражения нервной системы, других симптомов, указывающих на то, что он генетически больной и ему пора лечиться, нет.

Виктор поймал мой взгляд. Спросил: чего это я на него пялюсь.

– Да вот гляжу на тебя и думаю, чем ты, дяденька, займешься во время следственного эксперимента? Понос у тебя прошел, причем как-то подозрительно быстро, да и коньяк в кабинете пить не с кем?

Не успел Виктор, что по-латыни означает «победитель», встать из-за стола, дабы продемонстрировать мне на деле (или на теле, уж не знаю, как правильно), чем он, победитель двоюродных племянников, собирается заняться в самое ближайшее время, как бабушка, отвлекая его внимание, высказалась по поводу задуманного Коноваловым эксперимента. По ее мнению, которое она выразила в весьма резкой форме, ставить опыты на людях, каждый из которых пользуется заслуженным уважением в обществе, затея изначально порочная. А ставить их без Рыльского – глупая и порочная вдвойне.

– Нас это унижает! – положив руку на плечо Виктора, воскликнула она. – А вам, Борис Сергеевич, это, уверяю, ничего не даст!

– И что вы предлагаете? – усмехнулся Коновалов. – Пойти в лес, хором позвать Рыльского?

– Ничего я не предлагаю! – ответила бабушка. – Вы – милиция, вы и должны предлагать!

Последнее замечание, не знаю почему, всерьез задело Коновалова. Он что есть силы хлопнул ладонью по столу и заявил, что, кроме соседа, у которого год назад занял сотню и до сих пор не отдал, никому ничего не должен.

– А эксперимент, несмотря ни на что, будет проведен! Ясно вам? С Рыльским или нет – мне по барабану! И прошу всех на этом успокоиться! Всё! Диспут окончен!

Однако не тут-то было. Ни на этом, ни на чем другом бабушка успокаиваться не пожелала. С упрямством уверенного в своей правоте человека она принялась методично объяснять Коновалову и всем нам, что без Рыльского, без его перемещений по дому результат эксперимента непременно исказится, а последствия окажутся не только непредсказуемыми, но и, что самое страшное, ошибочными.

– И что прикажете делать? – снова спросил Коновалов. – Поднять на ноги егерей, чтобы те еще раз прочесали лес, а вас, извинившись за причиненное беспокойство, развезти по домам?

– Я не знаю, – ответила бабушка.

– А кто знает? Пушкин?

– Может, Пушкин! Может, Маяковский! Может, Романов скажет, он тоже, говорят, поэт. Мне все равно, – уперлась бабушка. – Но эксперимент, говорю я вам, без Максима проводить нельзя!

Услышав свою фамилию, Романов оторвал взгляд от бутылки «Мартеля». С видом мученика, вынужденного сидеть в компании людей, рассказывающих историю, конец которой ему давно известен, извинился за то, что вмешивается в чужой разговор. Подождал, когда бабушка успокоится, и сказал, что, если надо, может указать место, где прячется Максим Валерьянович.

– Да неужели? – Коновалов ехидно улыбнулся. – Ну и где же, позвольте узнать? В логове волка-оборотня, я так полагаю?

– Нет. В доме.

– В каком доме?

– В этом.

Как кожа, облитая кипятком, сползает с тела, обнажая красное мясо, так улыбка медленно сползла с лица Коновалова. Уголки смеющихся губ, от которых в разные стороны разбегались мелкие морщинки, были еще приподняты вверх, а глаза уже выражали озабоченность и тревогу.

Он осторожно, двумя пальцами, потрогал побагровевшие щеки, словно боялся нечаянным движением причинить им боль, и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил Романова, откуда ему это известно.

– Ну как же? – Романов, как мне показалось, искренне удивился вопросу. – Да вы сами подумайте. Во-первых: Максим Валерьянович не надел ботинки, что, согласитесь, довольно странно для человека, который на ночь глядя решил побегать под дождем. А во-вторых, как сказал Виктор Анатольевич, бежать-то ему, собственно говоря, некуда: с одной стороны Мыскино, если я все правильно понял, – лес, с другой – река.

Не знаю, что больше напугало моих родственников – сознание того, что Рыльский всю прошедшую ночь провел с ними под одной крышей, или то, что он продолжал находиться под ней до сих пор, но слова Романова, который, как показала практика, не ошибался в своих предположениях, вызвали легкий переполох в их рядах. Бабушка пересела на другой конец стола – подальше от двери, Анечка придвинулась к Виктору, а сам Виктор, едва услышав о том, где находится Рыльский, призвал собравшихся взяться как один за осиновые колья. Подождал, когда Коновалов – единственный откликнувшийся на его призыв – достанет из-под пиджака пистолет, и с решительным видом направился к выходу.

– Ищите в чуланах, где темно! – не вставая с места, крикнул вдогонку Романов. – Я думаю, он там!

И он действительно оказался там. Не прошло десяти минут с момента начала поисков, как Рыльский был обнаружен, схвачен и выставлен на всеобщее обозрение.

Увидев его, я обомлел. Обычно насупленный и слегка надменный, Максим Валерьянович выглядел как ребенок, пойманный на воровстве. Его прищуренный подслеповатый взгляд, не зная, за что зацепиться, бестолково рыскал по полу, губы дрожали, руки, выражая общую неуверенность, то лезли в карманы пиджака и гремели мелочью, то складывались на животе и цеплялись друг за друга пальцами.

– Вы не имеете права! – первое, что произнес он, увидев нас.

– Еще как имеем! – замахнулся осиновым колом Виктор. – Кровосос несчастный!

– Я не кровосос!

– А кто вы? – спросил Коновалов. – Убийца? Ведь это вы убили Константина Худобина? Правильно? Разругались с ним, а потом в состоянии аффекта прикончили ножом… Признавайтесь, суд учтет.

– Неправда! Я его даже пальцем не трогал!

– Зубом, – поправил Виктор.

Взгляд Максима Валерьяновича перестал рыскать по полу.

– У нас теперь принято говорить: «Зубом не трогал», – пояснил Коновалов. – Так где вы, говорите, его не трогали? В кабинете?

– А уж в кабинете тем более!

– Это ложь! – подскочила к Рыльскому Анечка. – Я все видела!

– Что ты видела? – перебил ее Максим Валерьянович. – Что?

– Видела, как вы… как вы… – Она захлебнулась слезами. – Как вы наклонились над Константином и что-то там делали!

Грустно улыбнувшись, Рыльский покачал головой. Протянул ладонь, желая погладить Анечку по голове, но, видимо, испугался того, что его жест будет неправильно истолкован, и отдернул руку. Поправил воротник пиджака и сказал, что когда вошел в кабинет, Константин был уже мертв. Причем смерть, добавил он, по всей видимости, произошла незадолго до его прихода.

– Почему вы так решили? – спросил Коновалов.

– Кровь еще продолжала течь. – Максим Валерьянович глубоко задумался. Еще раз покачал головой и медленно произнес: – Вы бы только видели… Густая, как клюквенный сироп, она сочилась на рубашку… Сочилась и сочилась… потом вдруг перестала, да так неожиданно, что я даже не заметил, в какой момент это произошло. И вот что интересно! Как только она перестала сочиться, ее цвет стал меняться. Догадались почему? Она высыхала! Завораживающее, скажу вам, зрелище… А потом я почувствовал запах! Сначала он казался противным, даже отвратительным, но… Чем ниже я склонялся к ране и глубже вдыхал его, тем он становился менее неприятным. Он был, как бы вам точнее описать, немного терпким, чуть-чуть сладковатым, приторным, от него так кружилась голова и колотилось сердце, что…

– Хватит! – Анечка затопала ногами. – Я прошу вас: хватит! Хватит! Я больше не могу этого слышать! – Она закрыла уши ладонями и повалилась на спинку кресла.

Рыльский опомнился. Опустил руку, которую поднял, когда с восторгом говорил о вкусе крови Константина, жалко улыбнулся и глазами ребенка, пойманного на воровстве, растерянно посмотрел по сторонам.

– Зачем вы вошли в кабинет? – спросил Коновалов. – С какой целью?

Максим Валерьянович оббежал глазами комнату и, остановив взгляд на одном из кресел, в котором сидел вчера, неуверенно пожал плечами.

– Я не знаю… Я смотрел телевизор. А потом началась реклама. Знаете, такая громкая, раздражающая. Я встал и решил размять ноги.

– Кто еще в это время находился в зале?

– Кажется, Екатерина Николаевна.

– И все? Больше никого?

– Нет. Она одна.

– И что было потом, после того как вы нанюхались крови?

Посмотрев на Анечку, Рыльский сказал, что потом ничего такого, что могло бы заинтересовать милицию, не было. Просто в кабинет вошла одна глупая девочка, и эта девочка, судя по тому, какими глазами смотрела на него, вообразила себе невесть какие страсти.

– Я попросил ее никому ничего не рассказывать. Сами знаете: скажешь людям одно, а они обязательно все переиначат.

– Вы пили с Константином коньяк?

Максим Валерьянович не задумываясь ответил: нет.

– А его кровь? – спросил Романов. – Только честно!

– Честно?

Все думали, что Максим Валерьянович начнет отпираться. А он глубоко вздохнул, потом поморщился, так, словно у него внезапно разболелась голова, и признался, что не знает, – может, и попробовал капельку.

– Ну зачем вы мучаете меня? – Он с укором посмотрел на Романова. – Я не помню, все так перемешалось… Поймите, я больной человек, мне нехорошо. Видите, какое сегодня солнечное утро?

Прищурившись, Максим Валерьянович бросил жалобный взгляд в сторону окна. Прикрыл ладонью глаза и отвернулся.

Не знаю, может, мнение Романова, выступившего в защиту Рыльского, оказало влияние на решение Коновалова, может, была какая-то другая, более веская причина, но допрос Максима Валерьяновича на этом, по существу, закончился. Коновалов мягко пожурил его за то, что тот оказал сопротивление находящемуся при исполнении служебных обязанностей сотруднику милиции, но тут же успокоил, пообещав, при условии сохранения взаимного уважения, забыть об этом досадном инциденте.

– Ну что, договорились? – спросил он, пристально всматриваясь Рыльскому в глаза. – Я имею в виду: уважать друг друга.

Уж что-что, а уважать себя Рыльский не возражал. Хотя, думаю, прекрасно обошелся бы и без этого.

Равнодушно пожав плечами, он сказал: да, договорились.

А вот я бы на его месте сказал: нет. Потому что после слова «да» никто и никогда не узнает о том, как один храбрый Тузик пытался разорвать грелку в неравном бою. А теперь…

– А теперь, – прошептал я на ухо бабушке, – придется молчать. Не каждый день Тузики предлагают мир грелкам.

Бабушка подумала и сказала:

– Не каждый.

* * *

На НТВ начались трехчасовые новости. Вместе с бабушкой, Максимом Валерьяновичем, Анечкой и капитаном милиции Борисом Сергеевичем Коноваловым я сидел перед телевизором, смотрел, как на экране одна беда сменяет другую, как за сюжетом об авиационной катастрофе следует сюжет о катастрофе железнодорожной, и думал о начавшемся следственном эксперименте. И пришел к выводу: ничего хорошего этот эксперимент мне не сулит. Что делать дальше, я по-прежнему не знал, где провести ближайшие два часа – не придумал, и как разойтись с бабушкой в спальне – не решил.

Услышав пьяный хохот, доносящийся из кабинета дяди Толи, я оторвался от телевизора, по которому показывали пожар в Москве, и попросил объяснить: как можно проводить следственный эксперимент, когда треть испытуемых – Виктор Худобин и Романов – не в состоянии участвовать в нем.

Коновалов тут же поправил меня: не треть испытуемых, а всего лишь один из них.

– Романов как спал вчера на столе в кабинете, так, судя по всему, будет спать и сегодня, что для чистоты эксперимента даже хорошо, – пояснил он свою мысль. – А что касается Худобина, то и тут особой проблемы нет: все его действия известны вплоть до минуты. С пятнадцати ноль-ноль до шестнадцати сорока он находился в зале, а с шестнадцати сорока до того момента, когда закричала Анна, – в туалете.

Анечка встала. Поправила майку и сказала, что ей пора идти наверх.

– Иди, раз пора, – разрешил Коновалов. И тут же посмотрел на часы.

Обогнув кресло, Анечка прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону. Напротив коридора, ведущего в кабинет дяди Толи, остановилась, прислушиваясь к тому, что ее пьяный муж кричит Романову, и направилась дальше.

«Ну вот, – подумал я. – Пройдет минута-другая – и, как поется в той песне, настанет мой черед».

– Ну а ты чего сидишь? – через минуту-другую спросил Коновалов. – Заснул?

Решив не спорить, я поднялся по лестнице. Прошел в нашу с бабушкой комнату и лег на свою кровать.

«Ну и что дальше? – спросил себя. – Часа через полтора в сопровождении толпы зевак, желающих присутствовать при моем разоблачении, сюда придет бабушка. И первый вопрос, который мне зададут, будет о том, почему она не видела меня здесь вчера. И что я отвечу? Что в это время ходил убивать Виктора? А Коновалов спросит, почему в таком случае я в спальне, а не там, в кабинете? Что мне сказать? Что в зале полно народа и я не могу незамеченным пройти сквозь них? Чушь какая-то!»

Ничего не придумав, вышел в коридор. Подошел к краю лестницы, оперся локтями на перила и стал наблюдать за тем, как проходил следственный эксперимент.

А проходил он, надо сказать, довольно скучно. Бабушка, словно ее интересовало количество жертв на шахте Донбасса, неотрывно смотрела на экран телевизора, Рыльский, по своему обыкновению, дремал, Коновалов громко зевал и изредка бросал взгляд на часы.

– Сколько времени? – спросила бабушка.

Коновалов ответил: три двадцать пять.

Бабушка молча кивнула и снова уткнулась лицом в телевизор.

На экране появилась заставка программы «Прогноз погоды». Бабушка повернулась к Коновалову и сказала, что вчера в это время из кабинета вышел Константин и попросил принести выпивку с закуской.

В зале появился Виктор Худобин. Пьяной походкой проследовал до бара, открыл его, достал бутылку «Мартеля». Обвел хмурым взглядом комнату и спросил, обращаясь к бабушке, где закуска.

– В холодильнике, – ответила та.

– Ладно, – пробормотал Виктор. – Пойдем к холодильнику.

Натыкаясь на кресла, он прошел на кухню. Минут через пять вернулся, остановился возле мирно сидящего на диване Коновалова, нагнулся и показал ему поднос с блюдцем мелко нарезанных лимонов: смотри, мол, ни прокисшей икры, ни чего другого твоего тут нет. После чего отдал честь рукой с бутылкой коньяка и, попросив разрешения отбыть в кабинет для дальнейшего продолжения следственного эксперимента, вышел в коридор.

– Паяц, – громко прошептал ему вслед Коновалов.

Это точно. А еще он – шут, клоун и, по мнению Романова, убийца.

И тут я внезапно подумал:

«А почему, собственно, по мнению Романова? Почему Виктор на самом деле не мог быть убийцей ну хотя бы для начала своей родной сестры Виолетты? У него как раз и мотив для этого подходящий имелся – наследство».

Эта мысль показалась мне настолько интересной и, чего там греха таить, приятной, что я решил обдумать ее самым тщательным образом. А обдумав, нашел подтверждение своей догадке… Где-то после Нового года, когда стало известно о том, что болезнь дяди Толи неизлечима, Виктор занял значительную сумму денег, чтобы, как сказала бабушка, покрыть убытки от бизнеса.

«А раз занял, – сделал я вывод, – значит, эту значительную сумму надо возвращать? А как ее возвращать, если бизнес приносит убытки?»

Ответ очевиден – только из денег грядущего наследства.

«Но если каждый день, – продолжал я выстраивать логическую цепочку, способную превратиться для Виктора в арестантскую цепь, – жрать черную икру ложками и пить французские коньяки ведрами, так, пожалуй, не то что половинки – целого наследства не хватит для того, чтобы расплатиться с долгами».

Доказав таким образом, что убийство Виолетты явилось результатом финансового кризиса, в котором оказался ее родной брат, я переключился на обращение дяди Толи к наследникам. Теперь, когда мне известен убийца, можно спокойно порассуждать о причинах, побудивших к написанию его. Итак… Началось все, как мне кажется, с ошибки анонима. Аноним, будучи уверен в том, что Худобин-старший не пожалеет денег на то, чтобы найти убийцу дочери, прислал письмо, в котором за долю наследства предложил назвать его имя. Но! Он не учел одного важного, на мой взгляд, обстоятельства – дядя Толя умирал. И поэтому ничего его в этом письме не волновало. Какой смысл спрашивать, как ее повесили, когда он и так знал: как. Ради чего интересоваться деталями убийства, если детали ровным счетом ничего не значат? И зачем просить назвать имя преступника, если об этом он мог догадаться сам… Не знаю, какое наказание дядя Толя придумал для Виктора, но то, что оно не предусматривало уголовной ответственности, видно из написанного им послания. В нем дядя Толя не только предупредил Виктора об анониме – свидетеле преступления, – но также поставил анонима перед простым и очевидным выбором: либо он затыкается и спокойно доживает до старости, либо как последний дурак идет в милицию и там, без фактов и доказательств, пробует довести дело до суда, что при ближайшем рассмотрении представляется занятием совершенно бесперспективным.

Возникает, правда, вопрос: почему дядя Толя не предупредил Виктора об этом раньше, когда был жив?

«Да потому, – сам собой нашелся ответ, – что дядя Толя, как любой нормальный отец, воспитывавший сына по своему образу и подобию, то есть честным, добрым, справедливым, видимо, так до конца не смог поверить в то, что его чадо способно задушить собственную сестру».

И тут мне в голову пришла еще одна мысль. А может, подумал я, дядя Толя не говорил с Виктором об убийстве Виолетты только потому, что боялся услышать от него правду? Ведь как однажды справедливо заметила моя бабушка: «Правда, что цепная собака: на кого спустят, в того и вцепится».

А то, что вцепится она дяде Толе в инфарктное сердце, можно было не сомневаться.

Вот так, в сомнениях и размышлениях о судьбах семьи Худобиных, прошел час. За это время я успел поваляться на кровати, спуститься вниз (благо Коновалов куда-то пропал), перекинуться парой фраз с бабушкой, перед тем как она, согласно условию эксперимента, поднялась в нашу комнату поправлять мою постель, и даже перехватить бутерброд на кухне.

В это время или чуть позже проснулся Рыльский. Когда с бутербродом в одной руке и стаканом молока в другой я вернулся в зал, он уже стоял возле камина, переминаясь с ноги на ногу. Увидев меня, виновато улыбнулся и сказал, что решил немного размяться.

– Что, раздражающая реклама началась? – поинтересовался я.

Максим Валерьянович бросил взгляд на экран телевизора, по которому транслировали футбол, и сказал, что ничего подобного, кажется, не говорил.

– Да ладно, – сказал я. – Это я так пошутил.

В этот момент по лестнице спустилась бабушка. Посетовав на изнуряющую жару, она спросила, почему мы находимся не там, где должны находится.

– Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Без десяти пять, – посмотрел я на часы. – А что?

– Ничего! Давайте, живо расходитесь по местам, пока Коновалов вас не увидел. Аня уже скоро выйдет.

И действительно. Пока я объяснял бабушке, что участвовать в эксперименте, не имеющем юридической силы, так же глупо, как убеждать Худобиных в том, что банкротство предприятий – не коммерчески выгодная сделка, а статья Уголовного кодекса, в зале появилась Анечка. Одетая по-домашнему, в свободные джинсы и большую навыпуск рубашку с широко распахнутым воротом, она выглядела расстроенной и уставшей. Круги под глазами, опущенные плечи, медленная, слегка заторможенная походка – говорили о том, что последние сутки дались ей с большим трудом.

Увидев в зале Рыльского, она удивленно вскинула брови. Однако тут же опустила их и, не останавливаясь, молча проследовала в сторону коридора.

А я снова посетовал на судьбу.

«Ну почему, – думал я, – одним достается все: “Мерседесы”, загородные коттеджи, красивые женщины, от одного вида которых теряешь голову, другим – диван в хрущевке, родительская “копейка” и девочки из числа тех, кому не нашлось мест в “Мерседесах”? Почему, чтобы добиться желаемого, одним достаточно фамилии, другим – тройной меры ума и таланта не хватит для того, чтобы обеспечить себе достойное существование?»

Я спросил себя: кем был бы Виктор, носи он фамилию, допустим, Курочкин? И ответил: в лучшем случае тем, кем он является на самом деле – вульгарным убийцей и бездарным бизнесменом.

«А кем мог бы стать я, будь я Худобиным не на четверть, а хотя бы наполовину?»

Решив не травить душу, я поставил стакан с недопитым молоком на полку камина.

– Пойду-ка я, пожалуй, туда, куда меня определила судьба, – сказал бабушке.

– Это куда же?

– На свое место!

Только я подошел к лестнице, как из коридора вышла Анечка. Медленно шевеля губами, она прислонилась к стенке, заскулила и медленно спустилась на пол.

Ну и ладно. Я поднялся на первую ступеньку и остановился, задумавшись над тем, что делать дальше. В спальню идти не хотелось, а оставаться в зале – означало нарываться на очередной скандал с Коноваловым. Постоял несколько секунд и решил наведаться в кабинет.

«Пусть у меня нет денег, – утешал я себя, – пусть мою “копейку” не видно из окна лимузина, зато, в отличие от многих, я порядочен и честен! Я не какая-то там тварь дрожащая – я право имею! Покажусь в кабинете и буду говорить всем, что убил Константина… Пусть потом доказывают что хотят».

Открыв дверь кабинета, я вошел внутрь. Осмотрелся и увидел знакомую картину: на одном конце письменного стола, уронив голову на руку, рядом с которой стояли бутылка коньяка, два бокала и одно блюдце с кружочками лимонов, сладко сопел Романов, на другом – неподвижно сидел Виктор Худобин. Голова Виктора была откинута назад, на спинку кресла, а из залитой кровью груди торчала рукоятка кухонного ножа.

Несмотря на приоткрытое окно, из которого доносился противный визг газонокосилки, было жарко. Я вынул из кармана носовой платок – вытер пот с шеи. Посмотрел в застывшее лицо Худобина и вдруг, сам не знаю отчего, задался вопросом: интересно, о чем он думал за секунду до смерти? О том, что будет с ним в будущем? Или о том, что было в прошлом? А может, он думал о том, что такого-то числа, месяца и года надо было сделать то, а не это? Или это, а не то? Ведь наверняка в этот момент в голову еще не мертвого человека лезет какая-нибудь несусветная чушь, вроде мысли о том, что времени подумать о чем-то действительно важном уже не осталось.

Дверь с треском распахнулась. В кабинет, тяжело дыша, вбежал Коновалов.

– Что?! Что?! – крикнул мне.

Я кивнул в сторону письменного стола, давая ему самому оценить результаты проводимого им следственного эксперимента.

Увидев нож в груди Виктора, Коновалов протяжно застонал. Развернулся на триста шестьдесят градусов и что есть силы ударил кулаком левой руки по правой ладони.

Быстро спросил:

– Кто его, знаешь?

Я отрицательно покачал головой:

– Не я.

– И не я, – сказала вошедшая вслед за Борисом Сергеевичем бабушка.

– И не я тоже, – утирая слезы, чуть слышно прошептала стоявшая на пороге рядом с Рыльским Анечка.

– А кто?! – заорал Коновалов. – Кто, я вас спрашиваю?!

– Дед Пихто! – сказал Рыльский. И хихикнул. После чего вышел вперед, посмотрел на Виктора и, не сдержавшись, хихикнул еще раз. Правда, тут же извинился и пообещал взять себя в руки.

Занятное это было зрелище – наблюдать за тем, как Рыльский берет себя в руки. То подобно не в меру разволновавшемуся актеру он старательно хмурил брови, то кривил в легком презрении губы, то скорбно опускал глаза и приносил соболезнование вдове гробовым голосом – ничего не помогало: улыбка несмываемым пятном то и дело проступала на его лице.

Наконец он не выдержал и захохотал во все горло.

– Что это с ним? – испуганно прошептала бабушка.

Максим Валерьянович захохотал еще громче. Помахал в воздухе ладонью, мол, не обращайте на меня внимания, и сквозь смех выдавил из себя:

– Все, кролики, баста!.. Ни одного Худобина… Ни одного… Как корова языком слизнула!

И снова зашелся в хохоте.

– Очень смешно, – усмехнулся Коновалов.

Рыльский вытер слезы, градом катящиеся с глаз, и сказал, что ничего веселого в этом, конечно, нет.

– Мне просто вспомнились слова Анатолия…

– Какие?

– О том, что мир делится на хищников и жертв… Что если хочешь жить по-людски – надо становиться хищником… Он и детей своих этому учил… А невдомек-то ему, дураку, что в природе редкий хищник умирает своей смертью… Так вот и тут – я жив, а их, хищничков, корова языком слизнула… Правда, смешно?

Еще раз хихикнув, Максим Валерьянович внезапно насупился. Поправил воротник пиджака, посмотрел на Анечку с таким видом, будто хотел высмотреть на ее теле наиболее уязвимое место, и пожаловался на то, что шестнадцать лет назад Худобины заняли у него тысячу рублей – огромные по тем временам деньги – и до сих пор не вернули.

* * *

Все было как в прошлый раз. Прокурор вместе со следователем ходил по этажам и восхищался убранством дома, судмедэксперт осматривал тело убитого, эксперт-криминалист снимал отпечатки пальцев, милиционеры в форме и штатском допрашивали свидетелей, писали, переговаривались по телефону – словом, вели себя так, как их предшественники вели себя четыре месяца назад, когда задушили Виолетту, вчера, когда зарезали Константина, и будут вести себя завтра, если, конечно, к этому времени убийца не поленится и убьет кого-нибудь еще.

«Но даже если никто никого не убьет, они, наверное, все равно приедут – по привычке».

Не знаю, кому как, а мне это порядком надоело. Из раза в раз отвечая на одни и те же вопросы очередного пинкертона, я внезапно поймал себя на мысли о том, что убийства, регулярно происходящие в доме дяди Толи, и не менее регулярное появление в нем людей, призванных найти убийцу, стали неотъемлемой частью моего бытия, как дождь в июне, как неснашиваемое бабушкино пальто, как мысль, которой я проникаюсь каждый раз, когда посещаю Мыскино: «Курочкины – дикие предки Худобиных».

А еще меня огорчило поведение Анечки. Выходя после допроса из кабинета дяди Толи, мы нечаянно столкнулись в коридоре. Ударившись мне в плечо, она вздрогнула, как от пощечины, инстинктивно отгородилась от меня забором скрещенных рук и закричала, чтобы я не прикасался к ней.

Обидно.

– Не обижайся, – утешила меня бабушка, ставшая свидетельницей этого случая. – На ее месте я бы тоже боялась тебя. Как, впрочем, и меня с Максимом.

То, что в убийствах будут подозревать прежде всего родственников Виктора Худобина, вскоре подтвердил Коновалов в свойственной ему манере. Через минуту после того, как оперативно-следственная группа, никого не арестовав, покинула Мыскино, он собрал нас в зале и честно сказал, что всем нам хана.

– Один из вас пойдет у меня по сто пятой статье – за убийство, остальные трое – по триста шестнадцатой – за укрывательство преступлений.

– Кто пойдет? – не поняла бабушка. – Куда?

– Куда вы пойдете, это вам суд укажет, – с готовностью ответил Коновалов. – Лично! А вот кто именно, могу сказать я. Это, Екатерина Николаевна, вы и ваш внучок Курочкин-Птичкин, Анна Худобина и порфирист Рыльский… Ясно?

«Интересно, – подумал я. – Звучи моя фамилия как-нибудь иначе, например Худобин, стал бы он тогда смеяться и издеваться над ней?»

Решив, что издеваться не позволительно никому ни над кем, а в особенности над бабушкой, которая, как я видел, не переставала молча оплакивать своего любимого племянника, я поинтересовался у Коновалова, какую статью он отвел для Романова-Рюрика, какую для Михаила Каторжанина, а какую оставил для себя, Бориса Ветеринарова.

– Вы ведь, кажется, тоже присутствовали при убийстве! Правильно?

Коновалов сказал: правильно. И, показав мне заросший рыжей шерстью кулак, добавил, что, во-первых, он не Ветеринаров, а Коновалов. Во-вторых, после того как ему час назад подписали заявление на отпуск, является частным лицом, и теперь он как частное лицо в частном порядке может с чистой совестью бить в лицо каждого, у кого совесть не такая чистая, как у него. И в-третьих, только мы, четверо вышеназванных, находились в этом доме, когда практически на наших глазах совершались одно за другим три убийства.

– Напомню тем, кто забыл: меня не было здесь, когда убивали Виолетту и Константина. Романова – когда убивали Виолетту. Михаила – когда закололи Константина. Ясно вам? Так что давайте не будем тянуть резину и сразу перейдем к делу.

Раскинув руки вдоль спинки дивана, Коновалов кивнул в мою сторону. Попросил еще раз подробно рассказать о том, чем я занимался во время следственного эксперимента. А именно: с пятнадцати часов ноль-ноль минут до шестнадцати сорока пяти, когда Анна вышла из кабинета.

– Вы, говорят, в это время вели весьма активный образ жизни? Ходили туда-сюда по всему дому, да?

– Кто говорит? – спросил я. И посмотрел на Рыльского.

Нисколько не смутившись, Рыльский согласно кивнул: дескать, так оно и было, ходил туда-сюда, нечего скрывать, а от себя добавил, что, в отличие от меня, шлёндры, Анечка и бабушка вели себя строго в рамках проводимого эксперимента.

– Итак? – еще раз кивнул в мою сторону Коновалов. – Я жду объяснений.

Меня взяла злость. Мало того что от меня шарахаются, как от чумного, так со мной теперь еще и разговаривают, как с нашкодившим щенком.

«Ну ладно! – подумал я. – Получишь ты свои объяснения!»

Сделав серьезное лицо, я встал с кресла и сказал, что, согласно указанию делать то, что каждый из нас делал ровно сутки назад, я с трех до четырех часов честно валялся у себя на кровати. В пятом часу выглянул в зал и увидел, что он, Борис Сергеевич, по какой-то причине покинул свой пост.

– Ну, покинули вы его и покинули, – развел я руками, – кому какое дело, правильно? Может, вы в кабинет к Виктору решили заглянуть, коньячка выпить, может, и не выпить, а просто поговорить с ним тет-а-тет как мужчина с мужчиной, откуда мне знать? Но потом я начал волноваться. Время-то как-никак подходило к пяти часам! Подождал несколько минут, не появитесь ли вы, и в шестнадцать тридцать пять решил спуститься вниз. Вдруг, подумал я, вы уже потолковали с Виктором тет-а-тет как мужчина с мужчиной и теперь обедаете на кухне, не заметив, что у вас часы остановились? Но на кухне, как вы сами знаете, вас не было. Вас нигде не было, а в кабинет я не заглядывал…

Я говорил, а сам одним глазом поглядывал на Коновалова, стараясь угадать, не перегибаю ли палку. Оказалось, не перегибаю. Несмотря на то, что Коновалов не верил ни единому слову, моя речь, судя по тому вниманию, с каким он слушал, ему нравилась. Словно экзаменатор, приятно удивленный ответом безнадежного троечника, он качал головой в такт моим словам и после завершения очередной фразы одобрительно улыбался.

Я поговорил еще немного и успокоился, решив, что Борису Сергеевичу – человеку, свято верившему в то, что наглость – второе счастье, симпатичны нахалы вроде меня.

«Они, наверное, напоминают ему самого себя в лучшие моменты жизни».

– Да, и вот еще что! – вспомнил я. – Когда я спускался вниз, Максим Валерьянович еще дремал. А когда через пять минут я вышел из кухни, это было еще до того, как бабушка с Анной спустились в зал, он уже стоял на ногах поблизости от коридора.

– Неправда! – вскричал Рыльский. – Я стоял у камина!

– Я и говорю, поблизости от коридора.

– А я говорю, у камина!

– Стойте, стойте! – Коновалов поднял руку вверх. Посмотрел, где находится коридор, где камин, и попросил подтвердить меня, действительно ли господин Рыльский в течение пяти минут был в зале один.

Я сказал: да, действительно.

– Хорошо, – кивнул Коновалов. – А сам-то ты, если не секрет, что так долго делал на кухне?

– Бутерброд с сыром. А потом еще молоко себе наливал… Вон стакан до сих пор стоит на камине.

– Да? Ну ладно, – бросив взгляд на камин, Коновалов повернулся в сторону Романова. – Интересное кино получается, – сказал он. – Курочкин находился в зале один, не считая спящего Рыльского, минут пять – десять. Екатерина Николаевна, с того момента, как я вышел из зала, до того момента, когда ее внук в шестнадцать двадцать вошел туда, сидела одна минут пятнадцать, это если опять-таки не считать спящего Рыльского. У Анны времени, чтобы убить мужа, было поменьше, минуты три. А теперь еще выясняется, что и господин Рыльский какое-то время находился вне поля зрения свидетелей… Что скажете?

Романов, похожий с похмелья на сморчок, скукожившийся в ожидании живительного дождя, пожал плечами. Спросил, почему его не арестовали.

– За что? – сделав удивленное лицо, спросил Коновалов.

– За убийство Виктора Худобина.

– А вы его убивали?

– Нет.

– А чего тогда спрашиваете?

– Просто. Хочу понять.

– Мы тоже хотим это понять! – вступила в разговор бабушка. – Нам тоже не ясно! У Игоря было пять минут, чтобы убить Виктора, и то вы его подозреваете. А Романов почти два часа провел с ним наедине, и ничего! Никакой реакции с вашей стороны! Как это называется?

– Это называется – свидетельские показания, на основании которых следствие решило не выдвигать обвинение против гражданина Романова, – ответил Коновалов. – По крайней мере, пока.

– Какие показания? – спросил Рыльский. – Чьи?

Коновалов постучал указательным пальцем себя по груди. И сказал, что, поскольку в шестнадцать ноль пять лично заглядывал в кабинет и видел состояние, в котором находился Романов, он и на Страшном суде готов утверждать, что тот не брал в руки нож, поскольку при всем желании не смог бы его удержать.

– Тем более что ножа, – выдержав театральную паузу, добавил Коновалов, – в этот момент в кабинете не было. Увы… Конечно, можно предположить, что Романов принес его с собой и спрятал, но… Перед тем как уйти с Худобиным пить коньяк, Романов долгое время находился у меня перед глазами, и любой посторонний предмет в его кармане я бы обязательно заметил. Уверяю вас!

– Это что же тогда получается? – хлопая ресницами, спросила Анечка. – Выходит, Витю убил кто-то из родственников, да? Либо родной дядя, либо Игорь, не знаю, кем он нам приходится, либо его родная тетя?

– Либо его родная супруга, – добавил Рыльский. – Шерше ля фам! Как говорят французы: «Убили мужа, ищи жену – не ошибешься».

– Только не в этом случае! – заступилась за Анечку бабушка. – Конечно, она могла убить ножом пьяного мужчину, а то и двух, но вот в то, что у нее хватило сил повесить на газовой трубе взрослого человека, пусть даже такого хрупкого, как Виолетта, я не верю.

Коновалов тут же возразил, сказав, что ничего невозможного в этом нет. По его мнению, та самая газовая труба, которую упомянула бабушка, при подъеме тела, вероятно, использовалась как блок. А при этом способе подъема груза значительных усилий от убийцы не требовалось – достаточно двумя руками потянуть за веревочку.

– Единственная проблема, которую я вижу, заключается в том, чтобы, подняв тело, закрепить его наверху. Но и тут, если подумать, можно найти выход.

Бабушка подумала, но выход, о котором говорил Коновалов, найти не смогла.

– Ну не знаю, – сказала она. И отвернулась к окну.

А за окном снова накрапывал дождь. Редкие капли, невидимые на свету, падали в невысохшие лужи, переполняя не только их берега, но и мое небезграничное терпение.

«Сколько можно?! – хотелось крикнуть небесам. – Надоело! И без того тошно!»

В ответ дождь шумной волной пробежал по бетонной дорожке сада, прокатился кубарем по крыше дома и ударил мокрой плеткой по оконному стеклу. «Что поделаешь, брат, работа такая, – послышалось в его шуме. – Надо терпеть».

Романов встал и закрыл окно. Посмотрел на то, как промокшая ворона, сидя на заборе, крутила головой из стороны в сторону, не зная, подо что спрятаться, и тихо вздохнул. Везде, куда ни кинь, было дождливо, муторно, сыро.

– Я вот чего хочу спросить, – обратился он к Коновалову. – А может, убийца проник в дом через окно? Оно было открыто. Вы не проверяли?

Коновалов согласно кивнул и сказал:

– А как же, проверяли. Только на подоконнике все чисто, а Михаил, который как раз в это время косил газон рядом с кабинетом, ничего подозрительного не видел… Нет, Василий Сергеевич, – он погрозил нам с бабушкой указательным пальцем, – я думаю, убийца проник в кабинет через дверь. И я скоро узнаю, как он это сделал!

– Как? – тут же спросила Анечка.

Рыльский ехидно засмеялся и захлопал в ладоши.

Хороший вопрос, согласился я, прямой и по существу. Может, в другое время я бы тоже, как и Максим Валерьянович, поаплодировал. Но сейчас мне хотелось одно – ни о чем не думая, отогнать от себя противную мысль о том, что для женщины, несколько часов назад лишившейся мужа, Анечка слишком спокойна и деловита.

– Не волнуйтесь! – ответил Коновалов. – Узнаю как-нибудь! Если вы мне, конечно, поможете.

Анечка сложила ладошки на груди и сказала:

– Обязательно поможем.

Рыльский засмеялся еще громче.

– Итак, повторяю вопрос, – повысил голос Коновалов. – Что каждый из вас делал с пятнадцати ноль-ноль до шестнадцати пятидесяти пяти, когда Анна вышла из кабинета?.. Екатерина Николаевна! Прошу вас!

Согласно кивнув, бабушка сказала, что с трех часов до четырех сорока пяти смотрела телевизор. В четыре сорок пять поднялась к себе в комнату поправлять мою постель.

– Игорь был там?

– Нет. Он находился внизу. Когда я спустилась в зал, он о чем-то разговаривал с Максимом.

– Ничего необычного не заметили?

Немного подумав, бабушка произнесла решительным голосом:

– Ничего.

– Спасибо. Анна, твоя очередь!

Анечка сказала, что вышла из зала почти сразу после начала трехчасовых новостей, а вернулась, так же как и вчера, около пяти.

– Я открыла дверь в кабинет, – ее губы задрожали, – а там…

– Кто кроме тебя еще находился в зале?

Анечка протяжно вздохнула.

– Тетя Катя, Игорь, дядя Максим.

– Ничего странного не заметила?

– Вроде бы ничего.

– Ладно. – Коновалов повернул голову в сторону Рыльского. – Вы.

Максим Валерьянович пожевал нижнюю губу, а точнее то место, где она должна была находиться, и сказал, что он, как и все остальные, смотрел телевизор. А когда начался футбольный матч, встал и прошелся по комнате.

– Ноги, знаете ли, затекли от долгого сидения. Да и спорт меня в последнее время мало интересует. А вот раньше, когда играл Олег Блохин – форвард киевского «Динамо»…

– Вы заходили в кабинет?

– Нет.

– Почему? Ведь по условию эксперимента вы в это время должны были быть там! В чем дело?

Рыльский сказал, что потерял счет времени и потому опоздал.

– Опоздали, значит. Ага, ну хорошо, – удовлетворился ответом Коновалов. – И что дальше?

– Дальше откуда-то явился Курочкин. Потом спустилась Екатерина Николаевна, а следом за ней и эта, – Максим Валерьянович пренебрежительно кивнул в сторону Анечки, – мадам Худобина.

Я ахнул про себя: «Ничего себе: “Откуда-то явился!”»

– Да я из кухни вышел! – сказал я Рыльскому. – У меня еще стакан в руках был! Вон он стоит на камине, молоко еще, наверное, не скисло. Я когда в четыре тридцать пять спустился в зал с бабушкой поговорить, сразу на кухню пошел бутерброд с сыром делать! А вы говорите: откуда-то! Зачем так говорить?

– Значит, никто из вас до шестнадцати пятидесяти пяти в кабинет не входил? – обвел нас взглядом Коновалов.

– Конечно, нет! – воскликнул я.

– Нет, – почти одновременно ответили бабушка с Анечкой.

Рыльский сказал, что на этот вопрос он уже отвечал.

– Ладненько. – Коновалов встал с дивана и с задумчивым видом прошелся по комнате. Остановился возле кресла, в котором сидел Максим Валерьянович, и, собираясь задать ему очередной вопрос, поднял указательный палец вверх.

– А вы-то сами, – первым спросил Рыльский, – где были с шестнадцати часов пяти минут, когда заглядывали в кабинет, до шестнадцати часов сорока минут, когда Аня вышла из него? А?

– Да, действительно! – присоединилась бабушка. – Игорь почти все время провел на наших глазах, и то вы его подозреваете! А сами почти полчаса провели неизвестно где и молчите! Чего молчите?

– Да, – спросил я, – чего?

Словно прохожий, которого окружила толпа шумных цыган с требованием позолотить ручку, Коновалов растерянно посмотрел по сторонам, не зная, что делать: то ли послать всех куда подальше, то ли как можно быстрее пойти куда-нибудь самому.

Решив никуда не ходить, он тихо спросил:

– Вы действительно хотите это знать?

Бабушка твердо сказала: да, хочу.

– В деталях?

– Естественно!

– Ну хорошо, слушайте. – Коновалов оперся руками на подлокотники бабушкиного кресла и, слегка нагнувшись, громко прошептал: – В шестнадцать ноль-пять я заглянул в кабинет удостовериться, все ли там в порядке. Потом зашел в туалет – собственно говоря, туда-то я и направлялся. Там я расстегнул пряжку, ширинку, снял, извините за интимные подробности, штаны и сел на унитаз. Да! Чуть про трусы не забыл! Сначала я снял штаны, потом трусы, а трусы у меня знаете какие: белые в красный горошек, – и только после этого сел куда говорил… Прикажете продолжать?

Бабушка отрицательно покачала головой.

– Не хотите? Ладно, не буду, – охотно согласился Коновалов. – А вопросы ко мне еще есть?

– У меня есть вопрос, – поднял руку Романов. – Но только к Екатерине Николаевне, если не возражаете.

Бабушка не возражала. Она повернула к Романову лицо и сказала, что готова ответить на любой вопрос, если он не касается нижнего белья.

– Меня интересует другое, – ответил Романов. – В кабинете Анатолия Николаевича на стене висит фотография Виктора и балерины Анастасии Волочковой, если я не ошибаюсь. Они что, когда-то вместе танцевали?

Все, кто знал Виктора, сдержанно улыбнулись.

– Скажете тоже, – ответила бабушка. – Эта фотография была сделана на частной вечеринке, когда Волочкова приезжала к нам на гастроли. Их познакомил один Витин знакомый – антрепренер из Москвы. Они выпили по коктейлю и сфотографировались на память… А танцевать он никогда не любил, да и, признаться, не умел.

– Понятно, – разочарованно протянул Романов. – А я почему-то думал, что он был танцором.

«А может, и был, – заметил я про себя. – Это ведь во многом зависит от того, какие коктейли пить. Например, после коктейля, состоящего из старого французского коньяка и молодой русской балерины, говорят, не один солидный господин, разорившись на это удовольствие, скакал козлом по ресторанным танцплощадкам».

Хотел я поделиться этой мыслью с окружающими, да передумал – не хотел бабушку огорчать: как-никак, один из таких козлов приходился ей родным племянником.

– Нет, вы ошиблись, – сказала Романову бабушка. – Виктор не танцевал. А если и танцевал, то исключительно со своей женой.

* * *

Весь следующий день я провел один у телевизора. Бабушка с Анечкой, напуганные последними событиями, появлялись на людях только в сопровождении вооруженного Коновалова, а все остальное время: от завтрака до обеда и от обеда до ужина – сидели, закрывшись в своих спальнях. Так же вел себя и Рыльский. Утром он смотрел НТВ, дремал, а когда в очередной раз проснулся и увидел, что мы с ним в зале одни, встал и молча, без объяснения причин, ушел в свою комнату. Может, он испугался того, что ему захочется убить еще одного человека – меня, а может, того, что это мне захочется убить еще одного человека – его. Кто тут разберет? Разве что Коновалов. По крайней мере, если судить по его возбужденному состоянию и по тому, что он весь день куда-то звонил, отвечал на звонки, ругался с Романовым, то есть развивал бурную деятельность, можно было предположить, что ему уже кое-то известно.

А вечером у нас случилось небольшое ЧП. Перед самым ужином, когда все собрались в зале за столом, Романов обратил наше внимание на то, что на одном из окон сломан шпингалет.

Коновалов обследовал его и с видом врача, не уверенного в том, что сумеет помочь больному, озадаченно покачал головой:

– Интересно, чьих рук это дело? А ну, признавайтесь!

Все молчали.

– Ты? – обратился ко мне.

– Почему я?

– Потому что ты здесь сидел весь день у телевизора!

– Ну и что? Я, между прочим, еще выходил иногда.

– Куда это?

Я сказал Коновалову, что при женщинах говорить на эту тему не буду – во-первых, воспитание не позволяет, а во-вторых, трусы не такие красивые, как у него. Но направление указал, как есть: прямо по коридору, за кабинетом – налево.

– Скажите, а зачем надо было кому-то окно ломать? – испуганно прижав ладошки к груди, спросила Анечка. – Ведь не для того же, чтобы влезть в него, правильно?

– Именно для этого! – воскликнул Коновалов. – Лезть в дом днем – глупо, дверь и так открыта, а вот ночью… Ночью совсем другое дело.

Поднявшись из-за стола, бабушка сказала, что надо немедленно починить окно и вызвать милицию.

Вызывать милицию Коновалов категорически отказался: причин, дескать, нет, – а вот по поводу ремонта обещал подумать.

С видом врача, неуклонно склоняющегося к мысли о том, что помочь его больному может только другой специалист, еще раз внимательно осмотрел шпингалет и тяжело вздохнул.

– Ладно, пойду Михаила позову, – догадалась, что означает этот вздох, бабушка. – Надеюсь, он сумеет наладить.

Коновалов охотно поддержал кандидатуру Михаила. Дав бабушке несколько ценных советов вроде того, что без молотка с плоскогубцами тут не обойтись, он с чувством выполненного долга сел за стол. Подвинул к себе блюдце с красной икрой, понюхал и с сомнением отодвинул в сторону.

– Ешьте, ешьте! – сказала Анечка. – Эта икра свежая. Недавно купили.

Поблагодарив Анечку за заботу, Коновалов попросил чего-нибудь долгохранящегося.

– Ну, например…

Пока он привередливо разглядывал стол, вернулась бабушка. Показав сопровождавшему ее Михаилу требующее ремонта окно, села напротив Романова и спросила, во сколько завтра состоится оглашение завещания.

– А ни во сколько! – ответил Коновалов.

Как ни в чем не бывало он положил себе в тарелку большую картофелину, огуречный салат, сыр, маслины, три куска хлеба и сказал, что завтра с утра до вечера исполнитель завещания господин Романов будет сильно занят.

– Он поедет к нам в гости. У меня, знаете ли, есть пара коллег, которым просто не терпится задать ему несколько вопросов.

– Каких коллег? – не поняла бабушка. – Милиционеров?!

– Он что, арестован? – спросил Рыльский. – За что?

– А ни за что! Просто так! Как говорится: был бы человек, статья найдется! – Коновалов поднял глаза и широко улыбнулся. – Шутка! Это мы так у себя в милиции иногда шутим… Вы помните, Максим Валерьянович, дело об убийстве Тани Ивановой?

Рыльский отрицательно покачал головой.

– Ну как же! Таня Иванова, которая занималась в кружке вместе с детьми Анатолия Худобина! Ну?

– А! – догадался Рыльский. – Это, видимо, та, которой Виктор с Виолеттой проломили голову?

– Не совсем. Как сегодня выяснилось, Виктор с Виолеттой просто избили ее, а голову проломил другой дядя. Тот, который живет рядом с парком, гуляет по нему и иногда по вечерам пристает к молоденьким девушкам.

– Романов! – ахнула бабушка.

Коновалов утвердительно кивнул: он.

– Сегодня у нас наконец-то появился свидетель по этому делу. Не буду называть его имени, скажу лишь о том, что он поведал. А поведал он о том, что шестнадцать лет назад человек по фамилии Романов, которого наш свидетель буквально за два дня до этого видел во Дворце культуры, где тот читал со сцены свои стихи, на его глазах убил девочку. И не просто убил, а при этом еще надругался над ней!

– Ужас! – всплеснула руками Анечка.

Коновалов согласился: действительно ужас.

– Вы не поверите, но даже у меня – человека, без малого двадцать лет прослужившего в органах, кровь стыла в жилах, когда я слушал подробности этого дела! Честное слово! И что он с ней только не вытворял, изверг! Я бы вам пересказал, да, боюсь, валерьянки на всех не хватит.

Романов приподнял голову и внимательно посмотрел на Коновалова. Что означал этот взгляд: недовольство тем, что его назвали извергом, или растерянность, вызванная разоблачением, я не понял – было не до этого. У меня в желудке вдруг зашевелилась непрожёванная пища, грозясь выйти наружу и залить вонючей жижей город, в котором взрослые дяди мучают молоденьких девушек.

Я встал. Пересел на другое место, подальше от Романова, и облегченно вздохнул – на другом месте дышалось значительно легче.

– Я же говорила: Витя не виновен! – воскликнула бабушка. – Только чего же это ваш свидетель так долго молчал?

– Боялся! – ответил Коновалов. – Увидел, на какую жестокость способен Романов, и испугался, трус!

Рыльский посмотрел на Романова так, словно хотел из тысячи уязвимых мест его тела выбрать наиболее уязвимое, и сказал, что таких, как он, надо без суда и следствия вешать на первом фонарном столбе.

– А не так, как у нас! Разведут, понимаешь, антимонию! Адвокатов начнут приглашать, защитников, экспертизы устраивать! А он пересидит в дурдоме, нервишки подлечит и выйдет на волю стихи писать про высокие чувства к женщине! Бывало уже! – махнул рукой в сторону Коновалова. – Знаем, не маленькие!

Коновалов спорить не стал. Более того, он сказал, что ни адвокатов, ни защитников, ни даже самого суда у Романова не будет.

– Как это суда не будет? – опешил Рыльский.

– А вот так! Прошло шестнадцать лет. И по закону мы не можем привлечь его к ответственности за убийство.

– А… а… а для чего же вы его тогда арестовали? – спросила бабушка.

– Кто его арестовал? – удивился Коновалов. – Я?! Извините, я его не арестовывал! Я просто сказал, что он поедет к нам в гости!

– Зачем?

– Я же говорю: у меня есть коллеги, которым не терпится задать ему несколько вопросов по этому делу. Без протокола.

Бабушка возмутилась.

– Что значит «без протокола»? – спросила она. – Вы его отпускаете?

– Да как вы не поймете! – потерял терпение Коновалов. – Я его не отпускаю! Отпустить можно того, кто арестован! А Романов свободный человек! Он может прямо сейчас отправиться домой, а может, если захочет, остаться в Мыскино. Может согласиться на мое предложение побывать у нас в гостях, а может не согласиться! Правда, если он не согласится, мне придется задержать его до выяснения личности. Или за что-нибудь другое. Например, за то, что он украл у вас чайную ложечку. Или вилочку. У вас ведь, Екатерина Николаевна, пропала чайная ложечка, я правильно говорю?

Бабушка помолчала какое-то время, словно на самом деле по памяти пересчитывала худобинскую утварь, потом сказала: «Да пошли вы…» и, швырнув салфетку на стол, первой встала из-за стола.

Мне было плохо. Весь оставшийся вечер я с болью в сердце и тошнотой в желудке сидел на заднем крыльце дома и думал о том, что нет ничего тяжелее чувств бессилия и несправедливости. Когда ты точно знаешь, что этот человек убил девочку, и все знают, что этот человек убил девочку, но ни милиция, ни ты сам не в состоянии ничего предпринять, будь ты хоть трижды выбранный губернатор.

«Хотя трижды выбранный губернатор, наверное, смог бы, – немного поразмыслив, возразил я себе. – Он бы мигнул разок – и Коновалов сразу бы нашел в кармане Романова украденную ложечку. Мигнул в другой – прокурор передал бы дело об украденной ложечке в суд. Моргнул в третий – и суд приговорил бы Романова к пятнадцати годам лишения свободы с конфискацией имущества. Или к чему-нибудь другому, без конфискации, но приговорил бы. А тут…»

А тут у нас на дворе, понимаешь, разгул власти закона, и как следствие – полная безнадёга.

Не спалось. Ворочаясь с боку на бок, я перебирал в памяти события прошедших дней и думал, думал, думал… Полночи не давала покоя одна и та же мысль: если Романов убил девочку, значит ли это то, что он убил Худобиных? Вроде бы да. Но как тогда быть с убийством Виолетты? Ее-то повесить он точно не мог. И если Виолетту повесил кто-то другой, не Романов, то кто тогда? Рыльский? Бабушка? Анечка? А тут еще шпингалет кому-то понадобилось ломать… Зачем?

Поняв, что без снотворного уснуть не удастся, я решил пойти в зал – выпить бокал коньяка. Оделся и, стараясь не разбудить бабушку, осторожно вышел за дверь. У комнаты Романова остановился, заметив пробивающийся из-под порога луч света.

«Интересно, как же все-таки эти маньяки похожи друг на друга. Скромные, вежливые, ничем не примечательные, серые, как домовые мыши. Аж блевать хочется».

Я приоткрыл дверь. Романов лежал на высокой кровати и читал Чехова.

«Вот еще одна отличительная особенность маньяков. Нет среди них откровенных дебилов. Все куда-то поступали, где-то учились, что-то оканчивали. А некоторые из них, наверное, самые изощренные, даже стихи пробовали писать».

Увлекшись своими мыслями, я не заметил, как вошел в комнату.

Романов увидел меня.

– Что вы здесь делаете? – широко раскрыв глаза, удивленно спросил он. – Что вам надо?

Не успел я сказать, что мне от него, душегуба, надо только одно: чтобы он, душегуб, не мешал взрослеть детям, – как из-за кровати с пистолетом в руках выскочил Коновалов. Увидев меня, он так же, как Романов, широко раскрыл глаза и, поперхнувшись на первом слове, спросил, как я здесь оказался.

– А ну-ка подыми руки!

Коновалов обыскал меня. Хлопнул по спине и спросил, откуда у меня эта дурацкая манера ходить там, где не надо.

– А где бы вы хотели, чтобы я ходил? – обиделся я. – По этапу? Я, между прочим, в отличие от вас, гражданин начальник, живу в свободной стране, и поэтому ходить буду там, где хочу! И вы мне, пожалуйста, не указывайте! Ладно?

– Но-но! – повысил голос Коновалов. – Развыступался тут, бабушкин внучок! А ну, пошел вон отсюда!

– Опять вы указываете мне, где ходить! Я же просил!

– Тихо вы! – зашипел Романов. – Кажется, идет! Прячьтесь!

– Кто идет? – не понял я.

– Убийца идет! Давай, падай быстрей! – Коновалов схватил меня за локоть и потащил вглубь комнаты, туда, где стояла кровать. Положил мне ладонь на макушку и придавил вниз.

Оказавшись за кроватью, я прижался щекой к половику и уткнулся носом в нос романовской тапочки.

«Они ждут, что к ним придет убийца! – догадался я. – Но почему они решили, что убийца придет именно к ним и именно в эту ночь? И кто убийца? Рыльский? Бабушка? Анечка?»

Приподняв голову, я посмотрел на лежащего рядом Коновалова. Коновалов приложил указательный палец к губам и закрыл глаза, всем своим видом призывая лежать тихо.

«Неужели это бабушка? Да нет! Это, скорее всего, Рыльский».

Отодвинув в сторону тапочку, я снова уткнулся лицом в половик.

Вот, услышал я, мимо дома проехала машина и ей вдогонку забрехала собака. Вот Романов, видимо, стараясь вести себя как можно естественнее, шумно перевернул страницу. Вот где-то в конце коридора скрипнула половица, потом еще одна. И вот послышалось чье-то тяжелое дыхание.

«Бабушка? Анечка? Рыльский? Только бы не бабушка! Только бы не она!»

Коновалов напрягся. Его рука медленно сползла с груди и так же медленно потянулась к поясу.

Стало тихо. Едва я подумал о том, что такую тишину без натяжки можно назвать зловещей, как раздался пронзительный, полный неподдельного страха визг Романова:

– Не смей приближаться ко мне! Борис Сергеевич!

Коновалов сорвался с места.

– Нож на пол! – крикнул он. – Руки за голову! Стоять, не двигаться!

«Анечка?! Бабушка?! Рыльский?!»

Я выскочил из-за кровати сразу вслед за Коноваловым и встал рядом.

Это был Михаил.

Застигнутый врасплох появлением Коновалова, работник Худобиных застыл на месте. Посмотрел на Коновалова, на меня, перевел взгляд на Романова и как-то сразу обмяк. Сделал глубокий вдох и, опустив плечи, понимающе кивнул.

– Купили! – выдохнул он.

После короткого раздумья бросил нож на кровать и закинул руки за голову.

– Что значит «купили»? – не понял я.

Несмотря на то что вопрос не был адресован Михаилу и вообще не был адресован никому, именно он ответил на него:

– А это значит, Игорек, что мою Танечку все-таки убили Худобины… Это они. И никто другие.

Эпилог

Все-таки странное в этом году выдалось начало лета. Тепла нет, солнца нет, пасмурные дни по-прежнему сменяли проливные дожди, дожди – холодные ветра, а те, в свою очередь, пасмурные дни, проливные дожди и грозы.

«Нет, надо перебираться поближе к югу, – решил я, разглядывая за окном нахохлившуюся синичку. – Туда, где солнце не только светит, но и греет и где дожди – праздник, а не наказание за грехи предков, решивших осесть в этих местах».

– Прошу всех к столу! – раздался голос бабушки. – Максим! Хватит уже, просыпайся!

Максим Валерьянович в ответ громко зевнул. Поднялся с кресла и, пожаловавшись на то, что в последнее время совсем стало нечего смотреть, выключил телевизор.

– Борис Сергеевич! Василий! Идемте! – продолжала призывать гостей бабушка. – Игорь! Сколько раз повторять: открой занавески шире! Не видишь, в комнате темно!

За окном подул ветер. Синичка, встрепенувшись, спорхнула с ветки и буквально через мгновенье растворилась в хмуром небе.

Поправив занавеску, я подошел к столу. Сел на свободный стул рядом с Романовым и спросил, что налить:

– Вино? Водку? Коньяк?

– «Мартель», если можно, – не задумываясь ответил Романов.

– Конечно! Что за вопрос? – ответил я, с раздражением подумав о том, что почему-то все, кто бывал у Худобиных, признают с тех пор исключительно «Мартель».

– Что вы будете пить? – обратился к Коновалову.

– То же самое.

– И мне, пожалуйста, плесни глоточек, – попросила Анечка.

Налив всем по очереди французского коньяка (за исключением непьющего Рыльского), я поднял бокал. Спросил, не желает ли кто сказать доброе слово в адрес Константина.

Доброе слово в адрес Константина пожелала сказать одна бабушка.

Она встала, поправила прядь волос, выбившуюся из-под черного платка, и, собравшись с мыслями, стала вспоминать жизнь своего племянника. Каким он был, каким он стал и каким уже никогда не будет.

– Девять дней прошло с той страшной минуты, – всхлипнула она, – девять дней… А я все никак не привыкну…

На улице ветер утих и снова пошел дождь.

«На юг! На юг! На юг! – глядя в окно, твердил я себе. – Надо скорей укладывать вещи, спешить, торопиться, покуда душа окончательно не привыкла к серым будням, к “Мартелю”, к тому, что тепло от батареи – тоже тепло, и жизнь без лета – тоже жизнь».

Бабушкино слово оказалось коротким, как и Константинов век. Пожелав ему царства Божия и землю пухом, все сидящие за столом разом выпили. Закусили кутьей, потом снова наполнили бокалы худобинским коньяком и снова выпили, но уже без приличествующих слов, без слез, без повода…

Прошло немного времени, и все потихоньку стали забывать о том, зачем собрались. Заговорили о делах, о деньгах, о качестве коньяка и о его количестве, стали вспоминать прошлое, ругать настоящее, думать о будущем… А я нахохлившейся синичкой сидел на краю стола и, перекатывая по дну бокала каплю «Мартеля», с грустью думал о том, что поминки, судя по раздавшемуся смеху, уже кончились и началась обычная пьянка.

Вынув из кармана пиджака пачку сигарет, Коновалов, не прерывая начатого разговора с Рыльским о трудностях, выпавших на его долю во время расследования убийств Худобиных, подошел к открытой форточке.

Я с надеждой посмотрел ему за спину: ну как там за окном, не лето ли? Оказалось: еще нет. Солнце по-прежнему светило холодно и тускло, хотя небо после выпитого коньяка, кажется, чуть-чуть порозовело.

Рыльский громко спросил Коновалова:

– Расскажите, как вы разоблачили Михаила?

– Да, – поддержала его Анечка, – как? Нам это очень интересно!

– Ну как разоблачили, – пожал плечами Коновалов. – С трудом… Если хотите знать подробности, обращайтесь к Василию Сергеевичу. Это во многом его заслуга.

– Обращаемся, – сказала Анечка. – Как вам, Василий Сергеевич, это удалось?

Романов смущенно улыбнулся. Вытер салфеткой губы и сказал, что ничего особенного не совершил. Он просто с самого начала подозревал Михаила – с того момента, как тот устроил сенокос под окном кабинета в час, когда убивали Виктора.

– А что в этом такого? – удивилась Анечка. – Он почти каждый день косил траву или рядом с домом, или возле него. Вам это любой скажет.

– Да, я знаю, – согласился Романов. – Однако Михаил как-то обмолвился, что стрижет газон раз в две, в три недели. А между тем под окном кабинета, мне точно известно, он стриг его не далее как за день, за два до убийства, о чем, кстати, лично доложил Виктору, перед тем как в пятницу отправиться в город.

– Ну и что? – не успокаивалась Анечка. – Может, он плохо состриг, ему не понравилось и он решил повторить?

– Одно и то же место невозможно стричь часто, – ответил Романов. – Но дело даже не в газоне. Просто, на мой взгляд, глупо не подозревать человека, который имел возможность беспрепятственно залезть в открытое окно комнаты, где было совершено преступление. И потом. В тот момент, повторяю, я только подозревал его. Уверился же я несколько позже, когда услышал из уст уважаемой Екатерины Николаевны о неумении ее племянника танцевать.

– Он и вправду не умел танцевать, – подтвердила Анечка. – Однако я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к Михаилу?

– Прямое. Дело в том, что Михаил за глаза называл Виктора танцором. Тогда как тот им никогда не был.

– И о чем это, по-вашему, говорит?

– О том, что Михаил знал, что когда-то ваш муж занимался танцами.

– Ничего не понимаю! Но мой муж никогда не занимался танцами! Вы же сами слышали.

– Ошибаетесь! Шестнадцать лет назад Виктор вместе с Виолеттой записались в кружок бальных танцев. Помните? Один раз, по словам Курочкина, они сходили туда и больше, по известным причинам, не стали. Поэтому, если не знать о том, что Виктор был на занятиях всего один раз, действительно можно считать его танцором… И тогда я спросил себя: кто мог знать, что Виктор ходил в кружок бальных танцев, но при этом мог не догадываться, что был там всего лишь раз?

Решив подыграть Романову, Коновалов сказал, что это тот, кто не был осведомлен о постоянном составе танцевального кружка, но о существовании одного из его участников, Вити Худобина, знал наверняка.

– А чем был вызван его интерес к Вите Худобину? – задал вопрос Романов. – Ведь Витя Худобин, повторяю, был там всего один раз, в день, когда убили девочку Таню?

– А тем, – ответил Коновалов, – что убийство девочки Тани касалось его лично!

– Это был несчастный случай! – догадавшись, что означают эти слова, воскликнула бабушка.

– Мы проверили, – сказал Коновалов, – и выяснили, что Таня Иванова – девочка, погибшая шестнадцать лет назад от удара тупым предметом по голове, – была родной дочерью Михаила Иванова – вашего, извините за выражение, господа, бывшего работника.

– Что вы говорите? – ахнула бабушка. – У Михаила фамилия Иванов! – Она обвела нас недоуменным взглядом. – Кто бы мог знать!

Тут я не выдержал и сказал, что уж кто-кто, а Худобины могли и должны были знать это. Если бы, конечно, захотели. Другое дело, им было глубоко наплевать на фамилию своего работника, им гораздо интереснее было знать, какое у него погоняло на зоне.

– А фамилия… – я махнул рукой. – Иванов, Петров, Сидоров… Какая разница!

Удрученно покачав головой, Рыльский сказал, что полностью солидарен со мной. И заметил, что версия мести, высказанная Романовым, несмотря на несомненные достоинства, никоим образом не объясняет, как и за что был убит Константин.

– Получается, что Михаил Иванов в ту пятницу тайно вернулся из города? Так, что ли? А как он попал в кабинет? Окно-то, если мне не изменяет память, было закрыто изнутри.

Романов и Коновалов переглянулись.

– А с чего вы взяли, что это Михаил Иванов убил Константина? – осторожно спросил Коновалов. – Иванов убил Виктора и Виолетту – убийц его дочери. А Константина убил Виктор Худобин.

Сказать, что все были потрясены, значит не сказать ничего. Бабушка вскочила со стула и, казалось, готова была живьем съесть Коновалова, посмевшего произнести эти слова; Анечка открыла прелестный ротик и на долгое время забыла о нем; Рыльский выпучил розовые глаза и, казалось, готов был вот-вот расхохотаться.

– Как вы узнали? – спросил я. – После слов Виктора о том, что Константин был заколот ножом в горло, хотя сам в кабинет не входил и знать этого не мог? Или как-то еще?

Коновалов ответил: как-то еще.

– Клубочек начал распутываться с момента приезда в Мыскино дизайнера фирмы «Интерьер-сервис»… Я правильно говорю? – обратился он к Романову.

Романов отрицательно покачал головой:

– Нет, еще раньше. Когда Константин сказал, что в субботу, после истечения срока договора с его нынешним владельцем, официально объявит о покупке вишневого сада. И добавил одну весьма странную, но ужасно знакомую фразу: «Сверх долга надавал девяносто, осталось за мной»… Я никак не мог вспомнить, где ее слышал. Но вспомнил. Эта фраза принадлежала персонажу пьесы Чехова «Вишневый сад» Лопахину. А произнес он, когда рассказывал Раневской о покупке ее поместья с вишневым садом… Надо сказать, что для Лопахина – предприимчивого мещанина, или, как бы сейчас выразились, нового русского, покупка дворянского поместья стала значительным событием. Этим он как бы поднялся по социальной лестнице, встал на одну ступень с его бывшей владелицей, дворянкой. И когда я вспомнил, кому принадлежит эта фраза, то понял, что вишневый сад в интерпретации Константина – это вовсе не насаждение фруктовых деревьев, как мы с вами подумали тогда. Но что конкретно он подразумевал под этим выражением? Ответ на этот вопрос мне удалось найти в документах дизайнера… Помните, когда дизайнер вошел в зал, где сидел Виктор, он сразу спросил, кто здесь Худобин. Из чего я сделал вывод: договор на проект реконструкции дома Виктор заключал не с ним, а с кем-то из руководства фирмы. Потом, провожая дизайнера, я посмотрел выданный ему лист заказа и увидел, что договор на производство работ с руководством фирмы «Интерьер-сервис» заключал не Виктор Худобин, а Худобин Константин!

– Вы понимаете, что это значит? – воскликнул Коновалов. – Это значит, что дом Анатолия Худобина принадлежит не его сыну, а племяннику! Племянник сверх долга надавал девяносто, и осталось за ним! Мы тут же обратились в регистрационную палату и выяснили, что действительно у них лежит договор сделки, кстати, истекший в день убийства Константина, по которому Виктор Худобин под залог недвижимого имущества…

– …дома в Мыскино, – вставил Романов.

– …взял у своего двоюродного брата двести тысяч долларов…

– …и вовремя не вернул их!

– Да. Но самое интересное, – продолжал Коновалов, – заключается в том, что регистрационная палата после проверки документов по каким-то техническим причинам отказалась регистрировать сделку!

– Виктор первым узнал об этом и решил убить брата-кредитора!

– Он, видимо, надеялся на то, что, убив брата-кредитора, ему ни денег не придется отдавать, ни недвижимость, которая, после отказа в регистрации сделки, формально осталась за ним.

– И все бы хорошо! – вздохнул Романов.

– Да только Михаил оказался отцом девочки Тани…

– А Борис Сергеевич не поверил в то, что я – убийца Константина.

У меня от их болтовни голова пошла кругом. Я так ничего и не понял: что, собственно, произошло? Виктор убил брата? Просадил двести тысяч долларов? Потерял такой дом?!

Стараясь успокоиться, помассировал пальцами виски.

«То, что Виктор не нашел двухсот тысяч долларов, чтобы выкупить у Константина дом в Мыскино, это объяснимо. С деньгами, судя по завещанию, у Худобиных в последнее время и вправду была напряженка. Одни только фотографии молодой бабушки – мое единственное наследство от дяди Толи – как нельзя лучше характеризуют состояние их финансовых дел. Я, конечно, не надеялся на автомобиль, но…»

Но больше всего меня огорчило то, что Константина убил именно Виктор. Нельзя сказать, чтобы я сильно жалел Константина и очень удивился поступку Виктора, но когда брат убивает брата – это, по-моему, уже слишком! Так поступать нельзя! Во все времена брат был синонимом самого близкого человека, как мать, как отец, как бабушка! А тут…

Я встал из-за стола и подошел к окну. Посмотрел на то, как ветер сдувает с деревьев капли дождя, глотнул свежего воздуха и, немного успокоившись, вернулся к столу.

«И чего это я вдруг раскипятился, – удивился себе. – Забыл, что это Худобины! Хищники! А с хищников какой спрос?»

А страсти за столом тем временем накалились до предела. Желая доказать, что ее любимый племянник никого не трогал, бабушка сцепилась с Коноваловым.

– Вы же сами говорили, что Виктор не мог убить Константина! – кричала она. – Что каких-то там отпечатков нет! Еще чего-то! А теперь что? Брякнули и забыли? Да?

– Да, – поддержал ее Рыльский. – Я тоже не понял: с чего это они вдруг все кинулись признаваться в убийстве Константина, как будто им за это обещали Нобелевскую премию мира? Ну, с Аней понятно. Она неправильно истолковала мою просьбу никому ничего не рассказывать. А остальные?

– Остальные? – усмехнулся Коновалов. – Остальные – это, знаете ли, кто как. Вот, например, Екатерина Николаевна. Она взяла на себя убийство одного племянника, для того чтобы выгородить другого. Про Анну вы уже сказали, а что касается Курочкина, то… – Тут он внезапно осекся. – Курочкин-то чего дуру гнал? – обратился с вопросом к Романову. – Вы мне об этом ничего не говорили!

Романов перевел на меня взгляд. Спросил, не считаю ли я возможным рассказать о том, чем занимался в пятницу, когда убили Константина, с трех до пяти часов дня.

Я для приличия подумал немного и ответил: нет, не считаю.

– Но вы же понимаете, – принялся уговаривать Романов, – убийство такая вещь, в которой недомолвок не должно быть в принципе. Слишком многое поставлено на карту. Виктор мертв. Мне кажется, вам пора рассказать обо всем.

Я молчал.

– Если сами не хотите, – настаивал Романов, – разрешите мне.

Что поставлено на карту, честно говоря, я не понял. Зато понял другое: на чужой роток накинуть платок мне вряд ли удастся. Поэтому я еще немного поломался и разрешил. Тем более что стыдиться-то мне по большому счету нечего. Я не тварь дрожащая – я право имею. И отчитываться за свои поступки ни перед кем не обязан.

– Ну, хватит его обхаживать, как барышню на выданье! – не выдержал культурного обращения со мной Коновалов. – Давайте, говорите быстро, что знаете. А в том, пора обо всем рассказать или не пора, я уж как-нибудь сам разберусь!

– Хорошо!

Стукнув пустым бокалом по столу, Романов сказал, что я взял на себя убийство Константина потому, что я – джентльмен. И как джентльмен, не мог прилюдно сообщить, чем и с кем занимался в час, когда было совершено убийство.

– А чем он занимался? – опешил Коновалов. – С кем?

– С Анной.

– С какой Анной? С Худобиной?!

Бабушка вскочила с места и под гомерический хохот Рыльского набросилась на Романова, требуя немедленно сказать, какой дурак внушил ему мысль о том, что я способен соблазнить жену своего почти что родного дяди.

Романов ответил, что этим человеком является она сама.

– Я? – опустилась на стул бабушка.

– Да, да, Екатерина Николаевна, не удивляйтесь! Вы! Это вы сказали, что Игоря не было в своей комнате, когда заходили туда поправлять его постель! Это вы обратили внимание на то, что его водолазка надета наизнанку! Так что извините! После ваших слов и дурак догадается о том, что Игорь раздевался не в своей спальне!

Рыльский захохотал еще громче:

– Ну, народ! Ну, семейка! Один другого хлеще! Джентльмен!

Он вытер выступившие на глазах слезы и сказал, что все это, конечно, смешно и весело, однако не дает ответа на вопрос: для чего Виктор вместе со всеми признался в убийстве Константина?

– Вот именно, что вместе со всеми, – буркнул Романов. – Главный принцип любого преступника: «Не высовывайся – будь как все». Поэтому после того, как Екатерина Николаевна, Анна и Игорь Курочкин признались в убийстве, которого не совершали, ему ничего не осталось, как сделать то же самое, надеясь, что в скором времени какой-нибудь умник докажет обратное.

Хитро прищурившись, Коновалов спросил Романова, кого это он, интересно знать, назвал умником. Уж не того ли, кто слезно вымаливал прощение у Виктора Худобина после того, как по ошибке обвинил его в убийстве Константина?

– Почему это по ошибке? – обиделся Романов.

– А потому, что обвинили вы его в тот раз бездоказательно!

– А теперь? – спросила Анечка.

– Что теперь? – не понял Коновалов.

– А теперь у вас доказательства есть?

Я чуть не упал со стула. Нет, ну что за прелесть наша Аня! Другая бы на ее месте спряталась за бутылку «Мартеля», растворилась среди салатов и постаралась никому не попадаться на глаза! А эта вела себя так, словно ничего не случилось, словно ее уличили не в супружеской неверности, а в том, что она просадила зарплату супруга в женском стриптиз-баре.

«Нет, нет, молодец! – мысленно похвалил ее. – Так и надо. У нас ведь как? Почувствуешь вину – начнут презирать. Станешь оправдываться – замучают упреками. Один раз не дашь сдачи – будут клевать до конца жизни!»

Коновалов сказал, что доказательств у них, увы, нет.

– Ну вот видите! – радостно захлопала в ладоши Анечка. – Доказательств нет! А раз так, значит, Витя никого не убивал!

– Зато, – продолжал Коновалов, – у нас есть свидетель.

– Кто? – опустила руки Анечка.

– Екатерина Николаевна.

«Ну вот, опять Екатерина Николаевна! – вздохнул я. – И чего они к ней прицепились? Неужели они не видят, как ей тяжело! Она уже и так выдала внука со снохой. Мало им?»

– Я не понимаю, о чем вы, – как мне показалось, обреченно прошептала бабушка.

– Что же тут непонятного? – спросил Коновалов. – Ну, посудите сами. Зачем Виктору стирать свои отпечатки с бокалов, из которых, все видели, он пил до обеда? Незачем! Вот и выходит, что их стер тот, кто хотел сделать как лучше. А кто мог хотеть сделать как лучше, кроме вас и Анны? Ну, про Анну я вообще не хочу ничего говорить после того, как она в тот день изменила мужу. Но если бы даже она и захотела стереть отпечатки, не смогла бы это сделать, так как, во-первых, не знала, что это Виктор убил Константина, а во-вторых, ей помешал бы находящийся там Рыльский. И Рыльский не мог этого сделать, поскольку проспал все что можно и ни о чем не знал вообще. Я уж не говорю про то, что среди вас нет никого, кто ради Виктора пошел бы на подлог… В общем, остаетесь только вы и ваш внук… Но если это не вы стерли отпечатки пальцев, значит, это сделал Игорь. Больше некому.

Расчет Коновалова оказался точен. Бабушка не могла позволить, чтобы на меня легла даже тень подозрения в укрывательстве преступления, карающегося статьей Уголовного кодекса, и она раскололась. Сказала, что внук сделать этого не мог.

Коновалов согласился: да, я действительно этого сделать не мог по причине того, что в кабинет не входил.

– А вы сразу его и пожалели? – Он укоризненно покачал головой. – А Романова вы не пожалели? Нет? А вы не подумали о том, что если бы ваш план удался, то сидел бы он, бедолага, в тюрьме лет эдак восемь. А ведь Василий Сергеевич ни в чем не повинен! И вообще, у него сын растет. Его кормить-поить надо. Воспитывать. Как вы думаете?

Бабушка повернула голову в сторону Романова и внимательно посмотрела на него. У нее был такой вид, будто она хотела извиниться перед ним, но не знала, как извиниться перед неодушевленным предметом. А извиниться, конечно, было за что. И прежде всего за то, что в Романове она видела не живого человека, у которого к тому же есть ребенок, а безликого исполнителя завещания, чей приезд в Мыскино случайно совпал с несчастьями, обрушившимися на семью Худобиных.

«А может, – мелькнула у меня мысль, – я ошибаюсь в своих предположениях? Может, глядя на Романова, она думает не о нем – о Викторе. О том, что никому: ни ее любимому племяннику, ни всем – нам хуже не будет, если она сейчас выдаст его».

Я оказался прав. Бабушка подумала-подумала и выдала Виктора.

– Да, – созналась она. – Это я вытерла бокалы.

– И нож тоже? – быстро спросил Коновалов.

– И нож тоже.

– А кто вынул его из горла Константина и вложил в руку Романова? Вы?

Бабушка молча кивнула.

– Как все было? Расскажите.

– Я задремала, – немного помолчав, сказала бабушка. – Потом внезапно проснулась и услышала ругань из кабинета. Ругался, судя по голосу, Костя. Я глянула: Максим – на месте, спит, а Вити нет. Пошла смотреть, что там. Вышла в коридор, а тут как раз дверь в туалете хлопнула. Я – в кабинет. Захожу и глазам своим не верю! Романов храпит, а Костя даже не дышит. Я тогда давай плакать. И думать. Ведь я же не совсем дура, все понимаю. Ну или почти все. Я только не понимаю: как?! – она повысила голос. – Да, Костя жадный, да, нехороший! Но как?! Как это могло случиться? Ведь Витя… он же такой умный, такой рассудительный! Он учился на одни пятерки! Меня уважал! И вдруг…

– Понятно! – перебил ее Коновалов. – Значит, вы зашли в кабинет, увидели, что Константин не дышит, и поняли, что его убил Виктор, который за несколько секунд до вашего появления вышел в туалет. Затем вы решили, что он в запарке мог забыть про отпечатки пальцев, и стерли их. Так?

– Конечно! Ведь Витя был такой впечатлительный! Такой эмоциональный! Для него то, что случилось, я уверена, явилось страшным ударом!

Бабушка подняла голову, призывая всех, кто знал Виктора, подтвердить это. Не дождавшись подтверждения, сложила ладони на коленях и спросила Коновалова, арестуют ли ее.

Коновалов невнятно пожал плечами: ни да ни нет – и сказал туманную фразу про долг и личную ответственность, без которой законопослушный гражданин не может считаться полностью законопослушным.

– Конечно, арестуют! – захохотал Рыльский. – И закуют тебя, Екатерина Николаевна, в кандалы по самую пипочку, повесят на плечо суму с табличкой «Она слишком сильно любила своего племянника» и отправят по диким степям Забайкалья на вечную каторгу!

– А чего это вы развеселились? – строго спросил его Коновалов.

Рыльский сказал, что на секунду представил себе состояние Виктора, когда тот услышал о том, что отпечатки его пальцев исчезли, нож перекочевал к Романову и все вокруг наперебой признаются в совершенном им убийстве.

– Он, наверное, подумал, что сошел с ума!

Вот уж не знаю, о чем там подумал Виктор, и думал ли он вообще о чем-нибудь, но лично я в этот момент подумал о том, что он никогда в уме и не был. Он всегда вел себя, как сумасшедший. Готов был в любой момент, по поводу и без повода, обидеть, ударить, сломать…

– Кстати, – вспомнил я. – Вы выяснили, что за сумасшедший сломал шпингалет?

– Это он, – одновременно ткнули пальцами друг в друга Коновалов с Романовым.

– Вообще-то это действительно я, – секундой позже признался Коновалов. – Но придумал все равно он.

– Зачем?

– Затем, что мы не могли доказать причастность Михаила к убийству Виолетты и Виктора Худобиных. Улик-то нет! Вот мы и решили спровоцировать его на новое преступление. Для этого Василий Сергеевич придумал историю про извращенца Романова, которую вы, должно быть, еще помните… Вечером мы сломали шпингалет и сами якобы случайно обнаружили поломку. Потом Екатерина Николаевна, нижайший ей поклон за нечаянную помощь, вызвала Михаила починить окно, дав мне возможность рассказать ему нашу выдуманную историю… Мы надеялись на то, что Михаил как-то отреагирует на известие об убийце дочери – а то, что он реагирует, и реагирует весьма болезненно на всякое упоминание о дочери, подтверждает письмо Курочкину – и решится на новое убийство.

– Какое письмо? – не понял я. – Никакого письма я от Иванова не получал.

– Разве? – удивился Коновалов. – А я почему-то думал, что отдал его. Извини.

С этими словами он вынул из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенные листы бумаги. Приоткрыл их – посмотрел, то ли это письмо, о котором говорил, и с просьбой порвать его после прочтения передал мне.

– Сам понимаешь, у нас в милиции не принято, чтобы опера служили у убийц почтальонами, – объяснил он свою просьбу. – По крайней мере, официально.

Я сказал, что он может не волноваться. После чего подошел к окну и развернул первый лист.

«Здравствуй Игорь, – писал мне Михаил Иванов. – Ты наверно удивишься, когда узнаешь кто тебе пишет. Я и сам еще час назад удивился бы решению написать тебе. Спросишь, что случилось. Отвечу тебе. Ничего. Все что могло со мной случиться уже случилось, когда я по пьянке сбил человека и попал в тюрягу. Ну об этом ты наверное уже слышал. Ты не слышал другого. И раз уж я заговорил об этом скажу до конца. А ты если не хочешь читать не читай выбрось. Я все равно об этом никогда не узнаю. Я вот чего хотел сообщить тебе Игорь. Плохо что я задавил человека. И что попал в тюрягу тоже плохо. Но поверь куда хуже, что дочь оставил без присмотра. Вот она где настоящая беда. Я когда узнал, что ее убили какие-то Худобины на которых и управы-то на воле не нашлось, чуть последнего ума не лишился. Я ее мою единственную воспитывал, из ложечки кормил, платьица в магазине подбирал а они суки. Но не об этом я хотел сказать. Я вот что хотел сказать не пей ты водку! Все беды от нее. У меня вся жизнь пошла наперекосяк из-за одного стакана! В тюрягу угодил Танечку не защитил жену потерял. Там дров с горя наломал и получил еще червонец. Хотел было в петлю залезть да передумал. Зачем? Что в петле, что в тюрьме везде плохо. Скажу дальше. Пришел мне срок выйти на свободу. Выпил как водится от души. А когда похмелился да огляделся захотелось еще выпить. Еще выпил. Протрезвел и опять ничего не разберу. Вроде люди те же, разве что некоторые побогаче стали, а жизнь совсем другая пошла. А может и жизнь пошла другая что люди побогаче стали? Решил посмотреть на этих людей. Не помню как оказался в Мыскино. Протрезвел лишь когда услышал фамилию Худобиных. Я давай к ним. Интересно стало знать как живут люди убившие мою дочку. Может думаю раскаиваются и жалеют о том. Прихожу к Анатолию так мол и так говорю первое что взбрело в голову не нужен ли работник по хозяйству помогать? А сам молчу, кто я такой. Анатолий возьми да согласись. Помогать говорит мне не надо, надо работать а помощников говорит с советчиками тут и без тебя хватает. Понравился он мне. Правильный мужик не то что его дети. Виктор дурак считал себя умнее отца. Приедет бывало покричит, а как получит по первое число, тут же поджав хвост засобирается в город. И Виолетта не лучше. То у одного хахаля жила, то у другого. И до того у нее все было запутано, что Анатолий иной раз не знал у кого ее искать. Но к отцу она приезжала исправно. Возьмет деньги пересчитает чмокнет в щечку и обратно спешит жизнь свою устраивать. А вот чего у нее было не отнять так это красоты. Красивая была, что моя Танечка! Я когда ее на дне рождения в белом платье увидел дочку свою сразу вспомнил. И подумал что может оттого она такая красивая, что красоту у убитой Танечки взяла, оттого она такая счастливая, что счастье предназначенное дочке все до последней капельки ей досталось и радостная она потому что не ей а кровиночке моей суждено было умереть не до срока. И до того мне горько стало хоть выходи в поле и волком вой. Но я простил ее тогда. И всех Худобиных вместе с ней. Подумал раз судьба распорядилась так а не иначе, значит так тому и бывать. Пусть они живут вместо моей Танечки красиво живут счастливо как могла бы она жить. А потом Виолетка шалава все испортила. Ближе к полуночи зашел я в подсобку моток веревки положить на место и чуть не наступил на нее. А Виолетке хоть бы хны! Лежит на телогрейках, пьяная, с задранным подолом и матерится во все горло. У меня в тот момент будто пелена с глаз спала. Я ужаснулся! Неужели вот этой потаскушке моя дочь дала свою красоту, а я прощение? И вспомнилось мне как мечтал я получив известие об убийстве Танечки закинуть веревку на осиновый сук и вздернуть ее убийц высоко и коротко. И вот еще что знай. Ни тогда ни после жалости к Худобиным у меня не было. Больше того. Когда Василий сказал, что Виктор убил Константина я пожалел что раньше не удосужился наказать душегубца. Можешь ругать меня за это можешь хвалить дело твое. Я не за тем пишу, чтобы ты судил меня. Сегодня я подписал признание и что будет дальше не знаю и не хочу знать. Я другое хочу знать кем я Михаил Алексеевич Иванов останусь в глазах людей и в их памяти. Это все что по-настоящему заботит меня… За этим навсегда прощаюсь. Не поминай лихом. Твой Михаил».

За столом продолжался долгий, как дождь в Мыскино, разговор о семье Худобиных. Романов говорил о том, что на самом деле никакой анонимки не было, и анонимщика тоже не было, и вообще, ничего не было, кроме желания дяди Толи спровоцировать убийцу Виолетты на необдуманные поступки.

«Какая это, в сущности, ерунда! – думал я, складывая листы в стопку. – Была анонимка, не была? Придумал ее дядя Толя или же это Романов выдумал ее для того, чтобы было чем развлечь нас дождливым июньским вечером? Главное, что бабушка не станет больше запираться в спальне, Анечка наконец-то перестанет шарахаться от меня, как от чумного, а я наконец забуду о том, что “Курочкины – дикие предки Худобиных”. Потому что это вымершие Худобины – дикие предки рода Курочкиных отныне и во веки веков».

На глазах Коновалова я разорвал письмо на мелкие клочья и бросил в пустую тарелку. Взял у него зажигалку и со словами: «Гори оно все синим пламенем» – поджег. Бумага вспыхнула и меньше чем за минуту превратилась в серый пепел.

«Вот и все», – подумал я, возвращая зажигалку Коновалову. Пусть не все плохие истории, что изредка происходят с нами, всегда заканчиваются хорошо – хорошо уже то, что все плохие истории когда-нибудь да заканчиваются.

И это, кстати, тоже сказал не я – так сказала бабушка.

Список восьми

Часть первая. Кара Небесная

Поэт Василий Романов – невысокого роста сорокапятилетний мужчина, одетый в мятые брюки и серый вязаный свитер, из-под ворота которого выглядывал узел небрежно повязанного галстука, смотрел с высоты четвертого этажа на размахивающего длинной метлой дворника во дворе и думал о том, как, наверно, хорошо быть безвестным человеком, которого никто не знает, никто не тревожит, ни обижает ни словом ни делом ни за что ни про что.

Половина зимы прошла, а снега не было. День выдался холодным, погода пасмурной, настроение как у Романова, так и у его товарища Никиты Малявина – автора и ведущего телепрограммы «Криминальный репортаж» – подавленным и мрачным.

– Что там синоптики говорят? – спросил Малявин. – Снега не обещают?

«Синоптики говорят: достали вы нас со своим снегом», – мысленно ответил Романов, а вслух сказал о том, что, если верить телевизору, циклон, надвигающийся с Ледовитого океана, дойдет до них через пару-тройку дней, но осадки, по всей вероятности, будут весьма незначительными.

– Значит, не обещают, – подытожил Малявин. – Жалко. Без снега как-то совсем тоскливо.

Тяжело поднявшись из-за стола, он подошел к Романову. Похлопал ладонью по плечу и, немного помолчав, сказал:

– Да не расстраивайся ты, Вась. Мало ли что про нас в газетах пишут?

«Конечно, мало! – подумал Романов. – Но лучше б вообще ничего не писали, чем так».

– Ну как, Никита, не расстраиваться? Ты же знаешь: я не из тех, кто сделает подлянку, а потом обижается на того, кто предал ее огласке. Заслужил – получи! Но тут-то совсем другое дело.

Малявин согласился:

– Другое.

– И ведь, главное, за что? Я, понятное дело, не ангел, но чтоб вот так?.. У меня просто слов нет!

Малявин и тут согласился: подобрать слова в данном случае действительно непросто.

– Ну, посетил я несколько закрытых вечеринок, – продолжал Романов. – Так я же не один их посещал – правильно? – кроме меня, там не одна толпа бездельников побывала… Ну да, выступал по телевидению. Но опять-таки, не я напрашивался – меня приглашали, причем иной раз весьма настойчиво… Еще на презентациях бывал и фуршетах разных, но это уже не в счет.

– Все в счет.

– Нет-нет, надо что-то делать, надо придумать, как добраться до этих журналюг.

Мысль о том, что оскорбление, нанесенное журналистом Всевидящим, должно быть отомщено, не давала Романову покоя с того момента, как ему попалась на глаза статья в газете «Губернские ведомости» под названием «Худшие люди года». Конечно, можно было бы, как советовал Малявин, не обращать внимания на абсурдные обвинения в прожигании жизни, но вся беда заключалась в том, что люди, прочитавшие сегодняшний номер «Ведомостей», это вряд ли когда забудут, – пройдут годы, и, услышав фамилию Романова, они будут все так же спрашивать:

«О каком Романове идет речь? Уж не о том ли, кто некогда получил приз “Большая затычка”?»

Дворник ни на минуту не останавливался. Подобно равномерно качающемуся маятнику он размахивал метлой из стороны в сторону и, собирая раскрошенный колесами автомобилей лед, потихоньку, шаг за шагом двигался от одного подъезда к другому.

– Нет, это просто невозможно, – ударил кулаком по подоконнику Романов. – Я убью их!

– Вась! Ну чего ты? Успокойся, – тихим голосом попросил Малявин. – Сядь.

– Не могу успокоиться! Не могу сидеть! Не могу стоять! Я даже думать ни о чем другом не могу!

– Что ты хочешь?

Романов сказал, что хочет пойти в редакцию и там, не разбирая, кто причастен к сегодняшней публикации, кто нет, забить всех подряд. Охранник под руку попадется – охранника, журналист под псевдонимом Всевидящий – журналиста Всевидящего, главный редактор козел Бобриков – главного козла редактора Бобрикова.

– Ты чокнулся? – спросил Малявин.

Романов ответил: нет. И добавил: поскольку в последнее время пьет меньше обычного, то здравый ум и твердая память еще ни на секунду не оставили его без присмотра.

– Никита! Я все понимаю: да, следует сидеть дома, да, не рыпаться, да, но… Не могу, хочу мстить!

Малявин мягко возразил Романову. Сказал, что за такую статью не мстить – под суд отдавать надо.

– А что касается того, чтобы побыть в одиночестве, то тут я с тобой согласен – это дело полезное, особенно для поэтов. Однако одним этим репутацию, думаю, все же не исправить. Хотя первое время посидеть дома, конечно, стоит.

– Хорошо, – согласился Романов. – Посижу. А ты козла забить мне поможешь?

– Помогу. Но только в домино.

– Ты мне не друг!

– Ты сам себе не друг. На словах хочешь выпутаться из этой ситуации, а на деле только и думаешь, как бы ее усугубить.

Дворник остановился. Посмотрел себе за спину и, как показалось, задумался над тем, чем ему приходится заниматься. На дворе январь, зима, а он, как и пять месяцев назад, все так же метет дорожки, только в этот раз не от мусора, а от раскрошенного автомобилями льда.

Малявин взял газету. Наверху страницы было помещено сообщение о встрече находящегося в Германии с двухдневным рабочим визитом губернатора области Егора Ревы с президентом компании «Даймлер-Крайслер сервисез АГ» Клаусом Мангольдером. По сообщению департамента информации губернатора, в ходе беседы были обсуждены вопросы возможного участия «Даймлер-Крайслер» в создании совместных предприятий и сервисных центров, а также финансирования модернизации завода комбайнов. Внизу – статья Всевидящего под названием «Худшие люди года».

Покосившись на уткнувшегося в окно Романова, Малявин откинулся на спинку стула и принялся перечитывать.

В первых строках статьи говорилось о нравах, царивших в городе, об участившихся случаях убийств и самоубийств, о необычайно высоком уровне проституции, а также о проститутках и тех, кто входил в их число.

По словам автора статьи – Всевидящего, к проституткам надо относиться без какого-либо предубеждения – сугубо прагматично. Так, если им нравится, когда их на работе насилуют – то есть заставляют насильно работать, их надо чаще насиловать в самых разнообразных формах – заставлять валить лес, пробивать тоннели в скалах, добывать уран и колоть уголь. Если же они при этом имеют наглость получать удовольствие от работы, сделать так, чтобы это удовольствие длилось как можно дольше, лет эдак десять – двадцать с поселением на местах бывших комсомольских строек.

Затем Всевидящий порассуждал о похоти, жадности, продажности, лени и праздности. (Автор считал, что похоть, жадность, продажность, лень и праздность страшны не только тем, что развращают человека, – это как бы ещё полбеды, – беда, по его мнению, заключалась в том, что все вышеперечисленные грехи провоцировали разного рода тяжкие преступления.)

Ко всему вышесказанному Всевидящий добавил коррупцию и предложил отметить на страницах газеты тех, чьи пороки были наиболее заметны в прошедшем году.

Хит-парад «Губернских ведомостей» открыл проректор медицинского института Степан Иванович Ребко, награжденный виртуальным призом «Липкие руки», как было сказано в статье, «за плодотворную работу по извлечению и получению незаконных доходов в рамках учебной программы». Ребко, как отметил автор, в отличие от других соискателей приза, проявил недюжинную смекалку по сбору денег во вверенном ему хозяйстве. Так, за семьдесят лет существования института только ему в течение одного учебного года удалось собрать три урожая взяток – со вступительных экзаменов, с зимней, а также летней сессий. Причем не только с абитуриентов и студентов, к чему все давно привыкли и относились как к должному, но и с коллег-преподавателей.

Приз имени Плюшкина – самому жадному человеку, был присужден одной из наиболее преуспевающих деловых женщин города – Ольге Петровне Грушиной. Автор статьи назвал сумму, которую та оставила в модном бутике (сумма хоть и была намного меньше ее реального дохода, зато вполне сопоставима с доходом, указанным в налоговой декларации), и напомнил историю, о которой газета «Губернские ведомости» рассказывала полгода назад… Дочь Ольги Петровны Танечка получила закрытую травму левой руки после неудачного падения с качелей. Мать отвезла ребенка в частную клинику, где поправляла здоровье сама, однако, узнав, во что обойдется лечение, тут же направилась в обычный травмпункт. В обычном травмпункте рентген обычно работает не всегда, и Ольга Петровна повезла Танечку в другую больницу на другой конец города. Там их долго отказывались принимать без медицинского страхового полиса, и пока мать ругалась с врачами, в руке ребенка произошли необратимые изменения, в результате чего ее в ту же ночь пришлось ампутировать. Ольга Петровна, естественно, подала на врачей в суд и, естественно, выиграла его, а деньги, сэкономленные на лечении дочери, по словам Всевидящего, потратила на восстановление своей нервной системы в одной из частных клиник города.

Приз имени Обломова – самому ленивому горожанину – был присужден дежурному оперативной части капитану милиции Третьякову Вячеславу Викторовичу. Как показало служебное расследование, Третьяков за период с января по декабрь отказал в возбуждении уголовных дел чуть ли не каждому второму потерпевшему. Большинство случаев касалось мелких краж, однако были среди них и весьма тяжкие преступления, такие, например, как изнасилование мужчины группой нетрезвых женщин. По словам потерпевшего, капитан Третьяков в грубой форме пообещал ему найти насильниц и поместить их на всю ночь в одну с ним камеру в случае, если он, потаскун, еще раз подойдет к РОВД ближе чем на пушечный выстрел.

Приз «Услужливое перо» получил журналист «Свежей газеты» Анатолий Николаевич Кудрявцев за серию статей, посвященных строительству многоэтажного дома по улице Первомайской. В первой из них Кудрявцев рассказал о фирме «Монтаж и строительство», промотавшей деньги дольщиков на ранней стадии строительства, а также о несчастных судьбах самих дольщиков, оставшихся в одночасье без жилья и денег. Во второй Кудрявцев порадовал читателей интервью с владельцем строительной фирмы Косоуровым, с которым, судя по материалу, был в добрых отношениях, а также очерком на тему низкой юридической грамотности населения. (По его словам, договор между застройщиком и дольщиками был составлен таким образом, что у вторых к первому претензий не могло быть в принципе, из чего сделал вывод: дольщики оказались обездоленными главным образом из-за своей несусветной глупости.) В третьей статье, вышедшей сразу после того, как прокуратура завела уголовное дело по отношению к фирме «Монтаж и строительство», Кудрявцев обрушился всей мощью своего таланта на аферистов от строительного бизнеса. Но когда уголовное дело потихоньку сошло на нет, а журналисты, близкие к руководству города, пронюхали о том, что фирма «Монтаж и строительство» входила в состав одного из коммерческих подразделений, подконтрольных младшему сыну мэра Берга – Александру, вышел с философским рассуждением на тему коммерческих рисков. (Главная мысль рассуждения заключалась в том, что поскольку риск в финансовых сделках между заказчиком и плательщиком несут обе стороны, то и возможные потери обязаны нести не только те, кто рискует чужими деньгами, но и те, кто не боится рисковать своими.) Уголовное дело в итоге закрыли, фирму «Монтаж и строительство» ликвидировали, а что касается строительства дома, то его продолжила новая строительная компания (тоже, по слухам, входящая в состав одного из коммерческих подразделений, подконтрольных младшему сыну мэра Александру), но уже совсем для других дольщиков, заплативших совсем другие деньги.

Приз «Несгибаемый фаллос» – за патологическую тягу к женскому полу – получил солист областной филармонии Леша Соловушкин. За свою сорокатрехлетнюю жизнь он, как писал Всевидящий, был не раз женат и не раз бит обманутыми мужьями. Особенно «урожайным» оказался для него прошедший год. В марте, во время весеннего сексуального обострения, его избил барабанщик группы, с которым они некогда начинали музыкальную карьеру, а в октябре, во время осеннего обострения, – охранники одного известного в городе коммерсанта. (Травмы, полученные Соловушкиным во втором случае, оказались столь серьезны, что врачи хирургического отделения городской больницы всерьез опасались за его половое здоровье. Впрочем, как вскоре выяснилось, совершенно напрасно.) Едва оправившись от травм, Леша Соловушкин на деле доказал, что больше кого-либо в городе достоин этого приза. Вечером, сразу после выписки, он отправился на свидание, а утром явился на репетицию с фирменным фингалом от барабанщика. В конце заметки автор статьи пожелал Соловушкину еще большей активности в достижении поставленной цели и еще большей твердости при ее реализации, после чего предложил читателям перейти к следующей номинации – «Неутомимая вагина».

Приз «Неутомимая вагина» – за патологическую тягу к мужскому полу – получила дама полусвета Изабелла Дзержинская. О ней, по словам автора, мало что известно: проституцией занималась с пятнадцати лет, на учете в милиции состояла с семнадцати, в кожвендиспансере – с восемнадцати. В тридцать семь – на излете карьеры – удачно выскочила замуж за богатого бизнесмена, а в сорок три, видимо, устав от сытой жизни, предалась прежнему занятию – отдавать себя тем, кому после пива и водки требовалась любовь и ласка. Муж-бизнесмен, узнав об этом, Изабеллу прогнал, а журналист Всевидящий наградил от имени газеты «Губернские ведомости» своим виртуальным призом.

Приз «Абсолютный ноль» – самому никчемному и пустому человеку города – получил Виктор Владимирович Лемтюгов. Поскольку говорить о нем, простом рабочем, ничем не увлекающемся, ничего, крепче чая, не пьющем даже по большим праздникам, нечего (ноль – он и есть ноль, сколько к нему ни прибавляй слов), автор статьи предложил сразу перейти к последнему призу – «Большая затычка».

Приз «Большая затычка» – за неистребимое желание быть всегда на виду – вручили поэту Василию Сергеевичу Романову за то, что тот в прошедшем году не пропустил ни одного мало-мальски заметного в городе события. Он был везде, где были нарядные женщины, фотографы, телевизионщики, шампанское и бесплатная икра. Публикаций от Романова в этом году никто не видел, зато все видели, как он, известный поэт, в пьяном угаре лихо отплясывал на сцене ресторана «Вечерние огни» канкан в обнимку с полуголыми танцовщицами варьете. (По мнению Всевидящего, в городе образовался порочный круг: поэт Романов, для того чтобы поддерживать известность, вынужден посещать все устраиваемые в городе вечеринки, а устроители вечеринок, для того чтобы поддержать реноме преуспевающего заведения, вынуждены приглашать отъявленных тусовщиков вроде поэта Романова, чье лицо чаще других мелькало на страницах светской хроники.)

Прочитав вслух последнюю строчку: «…чье лицо чаще других мелькало на страницах светской хроники», Малявин отодвинул от себя газету. Задумчиво почесал указательным пальцем висок и сказал, что во многом согласен с автором статьи – не замечать подобных персонажей для журналиста непростительная роскошь. Другое дело, как это подавать.

– Так материал подавать, конечно, нельзя – непрофессионально. О таких вещах надо говорить с осторожностью, боясь навредить… Вот я, например, категорически не согласен с тем, что Славка Третьяков – самый ленивый человек в городе. Во-первых, это неправда, есть куда более ленивые, причем не только в милиции, во-вторых, так, как он, поступают практически все – отчетность-то никто еще не отменял! – ну а в-третьих, у него и без этой статьи неприятностей полон рот…

– Я тоже не согласен! – перебил Романов. – Я тоже не бездельник. Я тоже работаю каждый день, хоть этого никто и не видит.

Малявин согласно кивнул. Прошептал задумчиво: «Ну да, ну да» – и надолго замолчал.

Тем временем дворник, видимо, решив, что большего идиотизма, чем мести лед, пусть даже раскрошенный до состояния мусора, быть не может, со злостью взялся за лопату. Собрал его в большую кучу, небрежно перекинул подальше от тротуара и, видимо, по привычке собираясь поджечь, потянулся к карману за спичками. Потом опомнился, сплюнул с досады и, махнув рукой, дескать, гори оно само синим пламенем, направился со двора.

Первым молчание нарушил Романов. Неотрывно глядя в окно, сказал, что Степу Ребко, по его мнению, тоже напрасно оклеветали:

– Был я у него дома в Нахаловке, видел, как он живет. Ничего особенного.

– Ты знаком с ним?

Проводив взглядом расстроенного дворника, Романов сказал, что много лет назад, будучи подростками, они вместе проводили летние каникулы в деревне.

– В какой деревне?

– В Зверёвке.

– В Зверёвке?

– Да, там родина моего отца. И Степы Ребко тоже.

– Странное название.

– Да, – согласился Романов, – странное. Впрочем, там все странное: название, люди, природа…

– А с природой что не так?

– Да нет, все так. Просто места там уж очень глухие – настоящая тайга. Отойдешь от дома на километр – и все, считай, заблудился. Поэтому мы, городские, в лес только толпой ходили, одних нас туда не пускали.

– Ребко тоже с вами ходил?

– И Ребко, и другие дети… Была среди нас одна девочка, не помню, как звали, так ее – представляешь? – оса в гортань укусила, и она задохнулась прямо на наших глазах.

– Анафилактический шок?

– Ну да… А еще мальчик с нами был – Игорь Самородов. Как-то он оступился и провалился в болото по самую шею. Еле вытащили.

Малявин спросил, не тот ли это Игорь Самородов, что ныне руководит Русским драмтеатром.

Романов кивнул: тот самый.

– Хороший, кстати, мужик – толковый, могу познакомить. Мы с ним встречаемся изредка… А вот с остальными, к сожалению, уже нет.

Увидев, что Романов за воспоминаниями отходит от шока, вызванного статьей в газете, Малявин решил подольше поговорить с ним о детстве. Сделав вид, что его весьма заинтересовала эта тема, спросил: кто входил в его компанию, где они сейчас, чем занимаются и что еще интересного происходило с ними в тайге.

Романов задумался. Пожав плечами, сказал, что в его компанию входили только городские ребятишки – местные держались обособленно, – и было их, если ему не изменяет память, семь или восемь человек.

– Трое из них – девочки, включая ту, что умерла от анафилактического шока… Где они сейчас? Не знаю. Ни с кем, кроме Ребко с Самородовым, я с тех пор не встречался. Хотя, представься такой случай, возможно, не отказался бы.

– Имена-то их еще помнишь?

Романов поморщился. Сказал, что каждому из них он в то лето посвятил по стихотворению.

– Поэтому можно попробовать вспомнить… Так, одного из них звали, кажется, Лёня Лёнькин. Да. Лёнькин. Других – Славик… Витя… Толька… А вот фамилии уже не скажу… Что же касается девочек, то их звали, это я хорошо запомнил, Романовы – Нина и Оля… Я ухаживал за Ниной, Степка – за Олей.

– Родственницы?

Пренебрежительно махнув рукой, Романов бросил:

– Нет.

Потом подумал-подумал и неуверенно добавил:

– Да вряд ли.

Потом еще немного подумал и, с сомнением покачав головой, поправил себя:

– Хотя, ты знаешь, все может быть… Я так думаю, в Зверёвке все Романовы в той или иной степени приходятся друг другу родней.

– И чем вы там занимались? По тайге бродили? Грибы, наверное, собирали, ягоды?

Романов нетерпеливо кивнул. Сказал, что, бродя по тайге, они собирали грибы, ягоды, травы с орехами.

– А однажды – не поверишь! – мы пошли искать берлогу медведя, на которого, по словам Игоря Самородова, они с отцом охотились, а набрели на самый настоящий самолет!

– Самолет? Да ну, брось врать. Кто ж его там оставит?

– Да никто его там не оставлял! Он упал и разбился!

Рассказывая об упавшем самолете, Романов заговорил горячо и быстро – так, словно это событие произошло с ним не тридцать лет назад в двухстах с лишним километрах от того места, где они сейчас находились, а только что неподалеку от их дома.

– Представь себе, Никита, картину! Вокруг тайга, болота. В тайге лежит разбитый самолет, а рядом на полянке – старая могилка без креста. В ней, видимо, мордвины похоронили погибших летчиков.

– Да ты что?!

– Точно тебе говорю!

– Самолет был боевой?

– Транспортный.

– Как догадался? По фюзеляжу?

– По металлическому ящику. От удара ящик раскрылся, и из него высыпались какие-то грязного цвета камушки.

– Что за камушки?

Романов поморщился.

– Откуда я знаю? Я что, геолог?

– Как интересно! И что дальше?

– А дальше, – ответил Романов, – мы побежали в деревню. А когда прибежали, решили никому из взрослых ничего не рассказывать.

– Почему?

– Потому что в этой роще мы по надобности наложили кучи говна. А потом, когда собрались уходить, увидели деревянного идола.

– Кого-кого?

– Не кого, а чего, – поправил Романов. – Идола… Рядом с этим местом, в нескольких километрах, жила мордва, и Степа Ребко – самый смекалистый из нас – первым догадался, куда нас, дураков, занесло. А занесло нас в их священную рощу. О ее существовании в Зверёвке все знали. Ей, если верить бабушке, чуть ли не тысяча лет!

Малявин удивленно покачал головой: надо же!

– Я только не понял, чего вы взрослым-то ничего не сказали?

Словно теряя терпение, Романов всплеснул руками. Спросил, чего ж тут непонятного.

– Расскажи мы о том, что были в священной роще, об этом сразу б прознали мордвины, и тогда б у нас могли возникнуть большие-пребольшие проблемы!

Увидев, что Малявин опять ничего не понял, сказал, что зайти в священную рощу, сломать в ней ветку, разжечь костер, справить нужду – означало осквернить ее, а следовательно, оскорбить чувства тех, кто верил в то, что она воистину священна.

– Как на это отреагирует мордва, мы не знали, но вот раньше за это она могла и убить. Такое уже, говорят, бывало.

Выговорившись, Романов медленно отвернулся к окну. По тому, как внезапно изменилось его лицо, Малявин понял: с воспоминаниями на сегодня покончено и разговор, судя по всему, опять пойдет о том, с чего начался – со статьи в «Губернских ведомостях».

– Нет, ну надо же? – вздохнул Романов, уткнувшись лбом в стекло. – А главное, за что? Непонятно… Просто нет слов.

* * *

Слов не было только у Романова – другим персонажам статьи журналиста Всевидящего было что сказать. Проректор медицинского института Степан Ребко через день после публикации в газете списка худших людей года отправился в прокуратуру, писать жалобу. Проговорив со следователями четыре часа, он вернулся на работу, закрылся у себя в кабинете и за каких-то сорок минут напился до невменяемого состояния. Ольга Грушина, прочитав статью, устроила разнос секретарше, чья единственная вина заключалась в том, что ее муж, водитель, работал в какой-то газете, а потом обматерила журналиста «Вечерки», попросившего прокомментировать статью коллеги из «Губернских ведомостей». Анатолий Кудрявцев разразился большой статьей под названием «Шельмование как способ конкурентной борьбы за читателя», в которой, ни словом не обмолвившись о том, в чем обвинял его Всевидящий, рассказал, как в «Губернских ведомостях» готовятся так называемые сенсационные материалы. А готовятся они, по его словам, так. Когда тираж падал, главный редактор Бобриков вызывал к себе подчиненных и требовал громких событий. Поскольку громкие события, способные расшевелить угасший орган печати, в городе случались не так часто, как бы этого хотелось его владельцам, в ход шли стимуляторы вроде вымысла и лжи. Именно так появились статьи, которые, по словам Кудрявцева, поставили позорное клеймо на деловой репутации «некогда популярного издания».

Но так думали далеко не все. Кто-то считал, что все в газете написано правильно: пока людям не покажешь себя в зеркале такими, какими их видят окружающие, толку не будет. Кто-то, подобно Никите Малявину, в целом соглашаясь с Всевидящим, критиковал за то, что ведет он себя подобно неуклюжему слону в посудной лавке. А кто-то просто и бесхитростно радовался тому, что назревал скандал.

Скандал действительно назревал. Это стало ясно после того, как главный редактор «Губернских ведомостей» Бобриков выступил со страниц своей газеты с просьбой к читателям отнестись с пониманием к позиции журналистов, обеспокоенных резким падением нравов в городе, в то время как в самой редакции полным ходом шло служебное расследование обстоятельств появления в свет нашумевшей статьи.

(По слухам, никем не опровергнутым и оттого казавшимся еще более правдивыми, в редакции пытались выяснить, кто из журналистов газеты скрывается за псевдонимом Всевидящий и каким образом его опус попал в печать.)

* * *

Ровно неделю Романов сидел дома. На звонки не отвечал, сам никому не звонил, днем писал стихи об одиночестве человека, окруженного враждебным миром, а вечером, когда голова была пуста, пил водку.

Утром восьмого дня в его квартире раздался телефонный звонок. Романов покосился на чистый лист бумаги и, не почувствовав сил выдавить из себя ни строчки, снял трубку.

– Алло! – раздался в трубке насмешливый голос Никиты Малявина.

– Да.

– Слышишь меня?

– Слышу.

– Ты чего это на звонки не отвечаешь?

– Занят.

– Стишки пишешь? Молодец, правильно. Хочешь развеяться?

– Нет.

– Отлично! Значит, приходи сегодня в половине пятого к типографии номер один. Знаешь, где это? За ДК Строителей, в промзоне. Только слишком не выряжайся, не на вечеринку пойдем. В общем, думаю, ты меня понял. Все, пока, жду.

Не успел Романов сказать Малявину о том, что не собирается никуда идти, особенно с ним, особенно в половине пятого, как связь оборвалась. Романов выругался в онемевшую трубку и, бросив ее на место, показал телефону кукиш.

– Вот тебе, не типография!

Через час Романов заскучал. Через два принялся лениво размышлять о том, что поэту, окруженному враждебным миром, необходимо время от времени познавать его. Через пять часов пришел к мысли, что единственным способом познания является опыт, и ровно в шестнадцать ноль-ноль вышел из дома.

Здание типографии представляло собой огромную многоэтажную коробку, выстроенную в стиле примитивизма. Архитектор, разрабатывавший проект, не позволил себе ничего лишнего – минимум отделки, максимум окон, четыре одинаково голые стены, два ската шиферной крыши и три подъезда.

Малявин стоял на обочине дороги в окружении двух мужчин. Поздоровавшись с Романовым, он посмотрел на часы и, укоризненно покачав головой, попенял за опоздание.

– Я вообще не хотел приходить, – буркнул Романов.

– И многое бы потерял.

Малявин повернулся к одному из мужчин, сидевших в микроавтобусе с надписью «TV», и попросил еще раз проверить систему.

– Да нормально все, – сказал тот, бросив взгляд на дисплей ноутбука. – Сигнал стабильный.

Малявин поправил галстук на шее. Подмигнув Романову, попросил найти на его одежде скрытую видеокамеру.

– На тебе видеокамера? – удивился Романов. – Я не вижу.

– Это хорошо… Ну ладно, пошли, а то сменщик, говорят, уже вышел.

Кивнув окружавшим его мужчинам, Малявин взял Романова за локоть и быстрым шагом повел в сторону типографского подъезда. Спросил скороговоркой, слышал ли он о том, что журналиста Всевидящего в «Губернских ведомостях», оказывается, никто не знает и что в отправленном в типографию макете газеты никакой статьи о худших людях города не было, а был репортаж об открытии губернатором Ревой нового детского сада.

Романов остановился.

– Что значит «не было»?

– Это значит, – Малявин потащил Романова дальше, – что тот, кто называет себя Всевидящим, каким-то нелегальным образом подменил написанный Георгием Горским репортаж на свою вонючую статью.

– Откуда знаешь?

Малявин попросил не обижать его. Сказал, что работает тележурналистом не один десяток лет и за этот не один десяток лет сумел обрасти кое-какими связями.

– А если короче?

– Если короче, мне об этом шепнул сам Горский.

Не успевая за Малявиным, Романов прибавил шаг.

– Послушай, – спросил он, – а как…

– А как Всевидящий это сделал, пусть теперь в редакции «Губернских ведомостей» разбираются. Мы же с тобой разбираться не будем – мы с тобой, Вася, сами будем статьи подменивать… Я думаю, тебе, пострадавшей стороне, это будет интересно.

С этими словами они подошли к вахтерке охранника. Не останавливаясь, Малявин бросил в окошко: «Мы из газеты, нас ждут» – и, не переставая говорить, направился дальше.

– Мне кажется, я знаю, как Всевидящий это провернул… В общем, смотри, Вася, и слушай.

Они поднялись на второй этаж. Прошли пустым гулким коридором десять шагов и остановились у двери с надписью «Отдел фотовывода. Инженеры Шебалкин А. И., Мишуков В. В.».

Встав так, чтобы в фокус скрытой камеры попала табличка, Малявин громко произнес:

– Мы находимся у отдела фотовывода. Именно сюда поступают по электронной почте макеты газет для дальнейшей обработки.

Малявин без стука толкнул дверь и вместе с Романовым вошел в пустую комнату, где, кроме двух столов с включенными компьютерами, трех тумбочек, на которых валялись ворохи бумаг, четырех табуреток и одной вешалки, ничего заслуживающего внимания не было.

– Здесь, как вы видите, пусто. Идет пересменка. Один инженер уже ушел, он работает до пяти часов вечера; другой, который работает с пяти до полуночи, еще не явился. Компьютеры, прошу обратить внимание, включены.

В этот момент дверь открылась и на пороге вырос худой паренек с длинными волосами. Ничуть не удивившись присутствию в отделе чужих людей, разделся и сел за один из компьютеров.

– Мы хотим своими глазами увидеть отпечатанный тираж, – заискивающим голосом объяснил свое присутствие Малявин.

Длинноволосый парень согласно кивнул – дескать, ради чего сюда еще-то приходить? – и предложил посидеть подождать.

– Хорошо, – согласился Малявин. – Мы так и сделаем.

Помолчал немного и, обращаясь к Романову, сказал, что работа инженера фотовывода весьма ответственна – он обрабатывает поступающие в печать макеты газет.

Сначала Романов не понял, для чего Малявин это сказал. Потом догадался, что сказано это, видимо, было в качестве комментария к идущей видеозаписи, и решил подыграть.

Спросил:

– Что значит «обрабатывает»?

– Это значит, – охотно откликнулся Малявин, – что он приводит в соответствие с определенными стандартами шрифты, которыми напечатан текст, иначе буквы превратятся в нечитаемые знаки, ну и многое другое.

Инженер поднялся из-за стола. Усмехнулся, бросив взгляд в сторону Малявина и, на ходу вытаскивая пачку сигарет, молча вышел из комнаты.

Его место тотчас занял Малявин. Со словами: «А сейчас я продемонстрирую то, как журналист Всевидящий подменил статью в газете» – навел стрелку компьютерной мыши на конверт с ярлыком «Губернские ведомости». Нажав на левую клавишу, раскрыл его и, вслух комментируя свои действия, выбрал нужную страницу. Не трогая колонтитулы – верхнюю часть газеты с указанием ее названия, порядкового номера и номера страницы, – удалил в макете содержание первой попавшей под руку статьи и вместо нее вставил текст со словами: “Люди! Не верьте газетам – они лгут! Верьте городскому спутниковому телеканалу и программе «Криминальный репортаж с Никитой Малявиным”!» После чего закрыл файл «Губернских ведомостей» и с довольным видом отошел от компьютера.

Инженер фотовывода вернулся в отдел через три минуты. Сел на табуретку и, ничего не заметив, застучал пальцами по клавиатуре.

– Теперь макет газеты пойдет в печать, – громко произнес Малявин. – Завтра утром специальная машина заберет из типографии тираж и развезет по разным местам – большую часть на склад Почты России, оттуда в киоски, почтовые отделения, сортировочные склады, и замечательная русская пословица «Что писано пером – не вырубишь топором» в очередной раз обретет свой буквальный смысл.

С этими словами он встал с табуретки. Посмотрел на наручные часы и, нарочито ахнув, предложил Романову собираться.

– А как же отпечатанный тираж? – не отрывая головы от компьютера, спросил длинноволосый парень. – Не будете смотреть?

– Да ну его! – махнул рукой Малявин. – Пускай теперь другие смотрят.

Выйдя на улицу, Романов глубоко вздохнул. Поежившись от мороза, спросил Малявина: неужели «Губернские ведомости» завтра так и выйдут с призывом не читать газет – смотреть телевизор.

– А чего ты за них переживаешь? – усмехнулся тот. – Добренький, что ли?

– Да нет. Просто они же, получается, не виноваты – их, как я понял, Всевидящий подставил? Ведь так?

– Может, и так, – нехотя согласился Малявин. – Только чего они защищать-то его сразу ринулись? Отнеситесь, мол, с пониманием к позиции отдельных журналистов, обеспокоенных падением нравов в городе. Тьфу!

– Последствий испугались, вот и решили скрыть это дело.

– Ну да. А на Славку Третьякова им, выходит, наплевать. А его, между прочим, из органов собираются турнуть!

– И меня, кстати, тоже ни за что ни про что оклеветали.

– Ну, тебя-то ладно, тебя-то выгонять неоткуда – ты не работаешь, а вот Вячеслава…

Огорченно махнув рукой, Малявин направился в сторону ожидающего его микроавтобуса с надписью «TV». На полдороге остановился и, обернувшись к Романову, посоветовал не переживать – он позвонит куда надо, и газета «Губернские ведомости» выйдет такой, какой она должна была выйти.

* * *

Передача «Криминальный репортаж с Никитой Малявиным», в которой рассказывалось о том, как любой мало-мальски знакомый с издательским делом человек может разместить в газете все, что ему взбредет в голову, вышла на телеэкраны города, как обычно, в понедельник вечером сразу после программы новостей. Малявин надеялся на то, что после ее показа в городе поднимется шум, но на деле никто, кроме руководства канала, объявившего ему выговор за то, что он чуть было не сорвал выпуск уважаемой газеты, не заметил этой передачи. Оказалось: горожан совершенно не интересует ни то, каким образом некоторые статьи попадают в прессу, ни то, для чего они пишутся, ни то, что происходит с теми, кого в них критикуют.

У Малявина была своя версия неадекватной, по его мнению, реакции горожан на его последнюю передачу. Он считал, что вызвана она тем, что заставила людей усомниться в правильности выбора худших людей года по версии «Губернских ведомостей». Из чего сделал вывод: многим хочется верить в то, что в городе есть люди гораздо хуже их самих, и разубеждать горожан в этом не только бесполезно, но и с точки зрения рейтинга передачи крайне вредно.

* * *

Выйдя из дома, Вячеслав Третьяков – сорокачетырехлетний мужчина, одетый в кожаное пальто и подбитую мехом кепку, – неторопливо закурил сигарету. Послушал, о чем говорят стоявшие у подъезда соседки, поделился с ними последними новостями и не спеша отправился на прогулку. С улицы Чкалова свернул на Интернациональную, постоял минутку возле кинотеатра «Водник», вспоминая, когда в последний раз ходил в кино, и побрел дальше. У кафе «Достоевский», почувствовав, как лоб в очередной раз стянуло тупой болью, остановился. Раздумывая над тем, что делать дальше – вернуться к понижающим давление мочегонным таблеткам или же на месте выгнать из себя мочу другим, более радикальным способом, например ударной дозой алкоголя, – позвенел в кармане мелочью и повернул в сторону кафе.

Кафе только что открылось. В пустом зале было холодно и тихо. Из-за двери, ведущей на кухню, какое-то время доносился магнитофонный голос певца, хрипевшего о людях в клетках, но и он вскоре затих.

Заказав водку, Третьяков сел за столик в самом углу зала. Налил в рюмку пятьдесят грамм и, задержав дыхание, залпом выпил. После чего закусил ломтиком селедки с луком, закурил сигарету и налил еще пятьдесят.

В кафе вошел молодой человек в узком пальто и рыжей шапке с опущенными ушами. Сделав заказ в баре, огляделся по сторонам, выбирая, где бы сесть, и решительно двинулся к Третьякову.

Спросил, можно ли присоседиться.

– Тебе чего, парень, пустых столиков мало? – не поднимая глаз, спросил Третьяков.

– Нет, но мне хочется именно здесь.

– А мне нет!

Молодой человек виновато улыбнулся.

– Я вам не помешаю. Я буду вести себя тихо, честное слово… Знаете, зал здесь такой большой, что мне за пустым столом, боюсь, будет слишком одиноко.

Третьяков хотел послать его куда подальше, но, услышав о том, что кому-то в этом городе тоже бывает одиноко, передумал. Освобождая место на столе, подвинул к себе корзинку с хлебом и кивнул на свободный стул:

– Ладно, присаживайся… Как звать?

– Родион, – ответил молодой человек. – Или Родя. Можно и так и так – как вам больше нравится.

– Студент?

– Да, студент.

«Врет, – подумал Третьяков, разглядывая его лицо. – Никакой он на хрен не студент».

– Точнее, бывший студент, – словно услышав его мысли, поправил себя Родион. – Сейчас я временно не учусь.

«Ну вот! Так бы сразу и сказал: бывший. А то – студент!»

– Ну и где мы постигали азы науки? В институте искусств, небось?

– Почему в институте искусств? Нет. В университете, на юридическом факультете.

– Надо же. Коллега, значит… Ну что ж, коллега, давай рассказывай, за что турнули.

Так, словно речь зашла о какой-то ерунде, о которой и говорить особо нечего, Родион сказал, что никто его из университета не выгонял – сам ушел, когда закончились деньги.

– А вас, – спросил он, – как прикажете звать?

– Меня? Зови Вячеславом Викторовичем, не ошибешься.

– Вы юрист?

– Юрист. Как и ты, бывший.

– Понятно… А сейчас, если не секрет, чем занимаетесь?

– Ничем. Я на пенсии. Аж два дня… Водку будешь?

– Спасибо. Я уже заказал, сейчас принесут.

– Да ладно, – пренебрежительно махнул рукой Третьяков. – Пей пока мою. Мою выпьем, а там, если покатит, за твою возьмемся – не дадим пропасть.

Не дожидаясь согласия, он взял со стола графин и наполнил водкой до краев рюмку из второго прибора.

– Ну что, коллега? За что будем пить? Предлагайте тост.

Застенчиво улыбнувшись, Родион пожал плечами:

– Не знаю. А за что бы вы хотели?

– За что бы я хотел? – медленно подбирая слова, задумчиво повторил Третьяков. – Знаешь, Родя, я бы выпил за то, чтобы нам, одиноким, не было столь одиноко в этом паршивом городе.

– Давайте.

Они выпили, потом закусили, потом недолго помолчали и налили снова.

Через полчаса водка была выпита из первого графина, еще через полтора из второго. За это время Родион успел рассказать о себе: где живет (жил он, по его словам, под кровлей высокого пятиэтажного дома в маленькой каморке, побывав в которой один знакомый писатель по имени Федя сравнил ее со шкафом). О своей нищей семье, о сестре Дуне, вынужденной терпеть унижение, прислуживая нехорошим людям. О его персонифицированном символе несправедливости мира – противной старухе Алене Ивановне, что день за днем, копейка за копейкой, наживается на чужом горе. О непреодолимом желании разрушить этот мир одним хорошим ударом топора. О своем мрачном прошлом и светлом будущем, которое при неумолимом приближении почему-то представляется не таким уж и светлым.

Согласно кивая головой, Третьяков внимательно слушал Родиона. Иногда, когда становилось скучно, перебивал, иногда, когда было интересно, задавал вопросы, но при этом постоянно ловил себя на мысли о том, что все-то его недоучившийся коллега лжет.

«Интересно, зачем… А впрочем, какая разница! Может, его настоящая жизнь гораздо тоскливей той, о которой рассказывает. Может, рассказывать ему больше не о чем или рассказывать о своих бедах ему не так тошно, как слушать о бедах других».

Третьяков не заметил, как напился. А когда заметил, решил пить до конца.

Размашистым движением руки вытащил из кармана стодолларовую банкноту и бросил на стол.

– Еще выпивки! – гаркнул проходившему мимо официанту. – На все! Живо!

– Не надо больше, – попросил Родион. – Пойдемте лучше домой.

– Правильно, коллега! Мы пойдем домой, а по дороге купим водки! Много водки!

Родион помог Третьякову подняться. Взял за локоть и, поддакивая ему, медленно повел к выходу.

Они сели в подъехавший красный автомобиль «Ауди» с тонированными стеклами. Увидев в салоне большую птицу, Третьяков сначала удивился, потом грязно выругался и полез драться.

* * *

Прошло немного времени, и история с выходом в свет нашумевшей статьи в «Губернских ведомостях» стала постепенно забываться. Но все изменилось утром тридцатого января, когда «Вечерняя газета» вышла с передовицей, в которой предлагалось раз и навсегда решительно покончить с теми, кто развращает своим недостойным поведением горожан. Под этим призывом была напечатана пространная статья, в которой говорилось о причинах падения рождаемости в стране, о неуклонном росте преступности в среде молодежи, о коррупции с проституцией, о том, что это такое и есть ли между ними разница.

(По мнению безымянного автора, разницы между ними нет, поскольку коррупция – это не что иное, как извращенная разновидность виртуально-оральной проституции, когда один дает, другой берет, и все при этом получают взаимное удовлетворение.)

Потом читателю были напомнены имена вошедших в рейтинг худших людей прошедшего года, подробно перечислены их грехи, и от имени тех, кто не хочет мириться с существующим положением дел в городе, вынесен всем вышеназванным лицам смертный приговор, заканчивающийся словами: «Да постигнет их кара небесная!»

Главный редактор «Вечерней газеты» в тот же день выступил по телевидению с объяснениями случившегося недоразумения. (По его словам, он и его журналисты здесь ни при чем – вся ответственность лежит на работниках типографии, допустивших на каком-то этапе создания газеты техническую ошибку.) Мэр города Берг в той же передаче пообещал всех виновных строго наказать, а пока виновных не нашли и не наказали, предложил сплотить ряды вокруг губернатора области Егора Ильича Ревы, чей опыт и ум, по его словам, не раз выручали горожан в критических ситуациях.

Горожане, узнав о том, что находятся в критической ситуации, тут же вспомнили передачу «Криминальный репортаж», в которой раскрывался механизм подобных «технических ошибок», а вспомнив, задались традиционным русским вопросом: кто виноват?

Мнения, как водится, разошлись. Одни обвиняли во всем газетчиков, решивших таким образом подогреть интерес к своим захиревшим изданиям. Другие считали, что во всем виновата система, подразумевая под системой власть, при которой одним, приближенным, прощалось все вплоть до публичных призывов к расправе над неугодными, другим – ничего. Третьи хвалили на все голоса журналистов городских газет и ругали на чем свет стоит героев нашумевших статей.

(По мнению последних, именно они – Ребко, Грушина, Третьяков, Кудрявцев, Соловушкин, Дзержинская, Лемтюгов, Романов – своим аморальным поведением спровоцировали газетчиков на эту во многом вынужденную акцию.)

* * *

Старик, привлекший внимание Степана Ребко, выглядел весьма необычно. Его вид – расстегнутый светлый пиджак под цвет бескровного изрезанного глубокими морщинами лица, распахнутое пальто, полы которого развевались на ветру подобно черным траурным полотнищам, – говорил о том, что он либо сильно пьян, либо крайне взволнован. Пройдя быстрым заплетающимся шагом мимо раскрытого настежь гаража Ребко, остановился и, оглянувшись через плечо, спросил, не знает ли он, где найти врача.

– А что случилось? – спросил Ребко.

Старик в черном пальто бессильно потряс в воздухе руками. Всхлипнул и, произнеся: «Мой сын!» – заплакал.

– Что ваш сын?

– Ему плохо, ему очень плохо!

– Он заболел? Получил травму? Что с ним?

– Я не знаю!

– Что значит «не знаю»? Где у него болит? В каком месте? Можете сказать?

– Ему плохо, – с надрывом повторил старик. – Он умирает. Здесь, в двух шагах.

Не зная, как поступить, Ребко посмотрел на наручные часы. До прихода гостей время еще было, но не так много, чтобы все бросить и кинуться оказывать помощь первому встречному.

– Найдите мне врача, – прошептал старик. – Умоляю вас! Пожалуйста!

– Даже не знаю, что вам сказать… Вообще-то я сам врач, но…

Не дав ему договорить, старик выхватил из кармана пальто комок тысячерублевых купюр. Подбежал к Ребко и, вложив деньги в его руки, сказал, что даст в десять раз больше, если тот спасет сына.

Решив, что до прихода гостей время еще есть, Ребко попросил подождать. Спрятал деньги в карман, закрыл ворота на три замка и приказал вести к больному.

Старик благодарно улыбнулся. Показал направление, куда им следовало идти, и, чуть забежав вперед, сказал:

– Какое счастье, что я вас встретил. Вы ведь, доктор, ему поможете? Правда?

– Сделаю все, что в моих силах.

– Он у меня, доктор, единственный. Кроме него, у меня никого нет.

– Вы быстрее можете идти?

– Да-да, конечно.

Старик еще активнее заработал ногами. Через минуту остановился.

– Все, – сказал он. – Пришли.

Ребко осмотрелся. Впереди стоял редкий лес, сквозь который просвечивали здания новостроек, справа – ровный ряд кирпичных гаражей, слева, у обрыва глубокого врага, – автомобиль «Ауди» красного цвета.

Повернувшись лицом к старику, он спросил, где больной.

– Там, – вытянув руку, старик показал на «Ауди». – В машине.

Подойдя к автомобилю, Ребко открыл заднюю дверцу. Сел в салон и, протирая запотевшие очки, спросил сидевшего рядом человека в кашемировом пальто, что случилось.

– Вы в порядке? Можете говорить?

Вместо ответа больной прокукарекал.

Подавшись вперед, Ребко заглянул ему в лицо и тут же отпрянул, увидев перед собой маску страшной птицы с огромным черным клювом.

* * *

Каждый четверг с пяти до семи вечера Романов проводил с сыном Игорем, живущим с мамой и отчимом на другом конце города.

Игорю было пятнадцать лет, шесть из которых он прожил без отца. Первые годы мальчик не придавал этому особого значения. Но чем старше становился и чем чаще возникала потребность в мужском общении, тем чаще задавался вопросом: почему? Почему он живет не с папой, с которым можно обо всем поговорить, а с вечно занятым отчимом? Почему мама прощает отчиму то, что не прощает папе? И почему папа гуляет вечерами не с ним и мамой, а с какими-то совершенно чужими женщинами, у которых к тому же есть свои дети? Решив, что во всем виноват отчим, Игорь возненавидел его – грубил по всякому поводу, демонстративно не замечал, неделями не разговаривал. Когда же наконец понял, что отчим к его проблемам не имеет ровным счетом никакого отношения (уйди мама к папе, он бы этому наверняка обрадовался), обиделся на отца. Но поскольку обижаться на отца в его отсутствие неудобно, Игорь, после нескольких дней мучительных раздумий, решил, что во всем виновата мама.

Сама мама виноватой себя не считала. Более того, при каждом удобном случае она пыталась втолковать сыну, что совместное проживание с отчимом – человеком сколь серьезным, столь и ответственным – идет им обоим на пользу.

Так это или нет, Игорь не знал, да и не хотел знать. Ему хотелось другого – жить с мамой, с папой, со всем, чем было наполнено его раннее детство, и все остальное для него не имело ровным счетом никакого значения. Поэтому каждое воскресенье, сразу после обеда, он садился у окна и, ожидая отца, втайне от самого себя надеялся на чудо.

«Вот сейчас, – думал он, высматривая в окне мужскую фигурку в серой дубленке и шапке из черной норки, – появится папа, скажет нарочито грубым голосом: “Чего расселись? А ну, пошли отсюда!” и увезет нас с мамой домой – туда, где мы были когда-то так счастливы».

Едва Романов снял с себя серую дубленку с шапкой из черной норки, как позвонил по мобильному телефону Никита Малявин. Торопливо поздоровавшись, спросил, где он, Вася, находится, и чем в данный момент занят.

– Ничем. К сыну в гости пришел, – ответил Романов. – Раздеваюсь вот… А что?

– Они ведь, кажется, живут на Пушкина, возле универмага?

– Да.

– Какая квартира?

– Сорок вторая. Тебе-то зачем?

– Я тут рядом нахожусь. Могу зайти. В общем, жди меня, никуда не уходи. Скоро буду.

Романов сказал, что надо бы поговорить с Элеонорой, спросить, можно ли им встретиться на ее территории, на что Малявин ответил: «Конечно, можно! О чем базар?» – и прервал связь.

– Кто это? – спросил Игорь.

– Дядя Никита. Сказал, что скоро придет.

– К кому придет? К нам?!

– К вам.

Игорь тут же бросился к двери ванной комнаты.

– Мама, мама, ты слышала? – задергал дверной ручкой. – К нам сейчас дядя Никита придет!

Элеонора вышла из ванной. В свои тридцать восемь лет она выглядела так, словно последние годы провела в глубоком анабиозе. Ее слегка заспанное лицо выглядело свежим, как после полуденного сна, чуть припухшие глаза взирали на мир с каким-то наивным детским удивлением. И только частые прорези морщин на шее под подбородком указывали на то, что молодость прошла и к формированию ее нового облика приступила старость.

Вытирая мокрые волосы розовым махровым полотенцем, Элеонора спросила, кто такой дядя Никита и с чего это он вдруг должен прийти к ним.

– Ну как же! – воскликнул Игорь. – Неужели ты забыла дядю Никиту? Это лучший папин товарищ! Он еще передачу ведет – «Криминальный репортаж» называется! Вспомнила?

Услышав о том, что к ней в гости пожалует сам Малявин, чья фамилия в городе известна каждому, кто когда-либо имел в доме телевизор, Элеонора принялась приводить себя в порядок. Подсушила феном волосы, подкрасила губы, подвела ресницы. Покрасовавшись перед зеркалом и оставшись недовольной увиденным, на глазах Романова сменила длинный халат на короткое, выше колен, платье.

– Муж-то не заревнует, увидев, как ты перед чужим орлом перья распускаешь? – усмехнулся Романов.

– Не говори глупостей. Мой муж адекватный человек. Он не ревнует.

– Ну-ну.

– А ты, вместо того чтоб хамить, лучше б за хлебом сбегал. В доме крошки нет.

– О чем ты говоришь, мама? – вступился за отца Игорь. – Дядя Никита с минуты на минуту должен прийти, а нам с папой еще поговорить надо!

Элеонора презрительно – так, словно была уверена в том, что разговор опять пойдет о каких-нибудь несусветных глупостях, – махнула рукой. Спросила Игоря, о чем он, интересно, собирается говорить с отцом.

– О вечеринках с шалавами, на которые он таскается каждую неделю?

– Элеонора! – повысив голос, укоризненно покачал головой Романов.

– Ты бы хоть людей постеснялся, что о тебе в газетах пишут! О сыне подумал? Как ему про отца-то родного такое читать? Ну ладно б, тебя одного затычкой обзывали, не жалко, но ведь и Игоря так могут начать звать! Как ему такое терпеть придется?

– Я уверен, его никто не начнет так звать. Успокойся, пожалуйста.

– А тебе откуда знать? Ты у него в школе в этом году хоть раз был?

– Нет, но собираюсь.

– Нет – и не надо! Нечего тебе туда ходить – сына позорить. А то у всех, понимаешь, отцы как отцы – бизнесмены, начальники, солидные люди, и только у одного нашего – тусовщик!

Стараясь не раздражаться и не раздражать свою бывшую жену, Романов принялся терпеливо объяснять, что все написанное в газете является откровенной ложью и что Никита Малявин еще неделю назад это убедительно доказал в своей передаче «Криминальный репортаж».

– Ну хорошо, – согласилась Элеонора. – Пусть в первый раз кто-то подменил в типографии статью… пусть, я не спорю. Но во второй-то раз! Или, может, скажешь, там опять кто-то чего-то напортачил?

– Опять, – сказал Романов.

– Ой, да брось! Нашел тоже дурочку обманывать. Как такое может быть?

– У нас все может быть. Ты думаешь, в типографии что-то изменилось после первого случая? Уверяю тебя: ничего! Это сейчас, когда директора сняли, там кое-какой порядок, говорят, навели, а тогда никто и палец о палец не подумал ударить!

– Ну не знаю, – развела руками Элеонора.

В этот момент из прихожей раздался звонок.

– Дядя Никита пришел! – взвизгнул Игорь и помчался открывать дверь.

Несмотря на широкую улыбку, какой, едва войдя в комнату, Малявин одарил Элеонору, выглядел он слегка озабоченным. Поцеловав хозяйке ручку, строгим взглядом осмотрел Романова: все ли с ним в порядке – и спросил, как дела.

– Да вот, – кивнул Романов на Игоря, – сына пришел воспитывать, а воспитывают почему-то опять меня.

– Ой, да ладно! – махнула ладошкой Элеонора. – Ты ему, Никита, не верь, он к сыну раз в неделю ходит, и то не всегда. Когда уж тут воспитывать?

– Ну что ж, – вздохнул Малявин, потирая замерзшие руки. – Не все от нас зависит… Вот у меня, например, детей нет, так мне и раз в неделю ходить не к кому.

Элеонора хотела сказать: нет детей, так и расстраиваться нечего – хлопот меньше, – но вовремя остановилась, испугавшись, что бездетный Малявин сочтет эти слова за издевку.

– Так что, ребята, – продолжил Малявин, – все у вас не так уж и плохо. Поверьте мне.

Скажи эти же самые слова Романов, Элеонора непременно б обсмеяла его, а тут охотно согласилась:

– Это правда. Нечего жаловаться – бывало и хуже.

Глядя себе под ноги, Малявин задумчиво прошелся по комнате. У дивана, на котором сидел Романов, остановился и сказал, что им надо срочно поговорить.

Романов хотел предложить пройти на кухню, но, увидев глаза сына – обиженные, требующие оставить дядю Никиту ему, – изменил решение.

– Ну так говори, – сказал он, перекинув ногу на ногу. – Мы тебя слушаем.

– Здесь? – Малявин обвел удивленным взглядом сидящих в комнате людей. – А впрочем… Может, это и к лучшему. Все равно все скоро узнают.

Собираясь с мыслями, он нервно потер ладони. Не зная, куда их деть, спрятал за спину.

– Кстати, Вась, как у тебя со здоровьем?

– Жив пока. Сердце, правда, пошаливает в последнее время, а так ничего.

– Таблетки какие-нибудь принимаешь?

Вынув из внутреннего кармана пиджака коробочку с лекарством, Романов потряс ею:

– Вот, кардиолог прописал… Ну, говори: что случилось? Не тяни.

Малявин снова прошелся по ковру. Остановился и сообщил сухим голосом о том, что позавчера утром у подъезда собственного дома был найден труп Вячеслава Третьякова.

В комнате мгновенно стихло. Стало слышно, как где-то у соседей наверху хрипло залаяла собака, а по бульвару, надсадно надрываясь, проехал тяжелогруженый автомобиль.

– Это что же получается?! – первой опомнилась Элеонора. – Выходит, статья в газете – не шутка, а специальный умысел? Так?

Вместо ответа Малявин сказал, что это далеко не все, что случилось в городе за последние два дня.

– Еще вчера вечером пропал проректор мединститута – Степан Ребко.

– Как пропал?! – вскочил на ноги Романов.

– Отогнал автомобиль в гараж и домой не вернулся. Жена подождала его два часа, потом кинулась искать. Автомобиль нашла, мужа нет… Как сквозь землю провалился.

– А Ребко не мог загулять? Мужчина-то он видный.

Малявин ответил: исключено.

– Он в этот день гостей ожидал – ректора с супругой.

– Слушайте, ну я ничегошеньки не понимаю! – всплеснула руками Элеонора. – Объясните толком, что происходит!

Пожевав нижнюю губу, Малявин сказал, что есть несколько версий случившегося.

– Версия первая, которой придерживаются в милиции: ничего криминального не произошло. Ребко еще найдется, а Третьяков может пенять в своей смерти только на себя.

– Что значит «на себя»?

– Это значит, Элеонорочка, что капитан в отставке Вячеслав Викторович Третьяков, как показало вскрытие, умер от инсульта. У него, говорят, давление под двести зашкаливало, а он – царство ему небесное! – поддавал регулярно.

Услышав о том, что Третьяков умер своей смертью, Романов облегченно выдохнул. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и, раскинув руки, сел на диван.

– Но это ведь только версия милиции? – спросил Игорь. – А есть, наверное, и другие.

Удивленно – так, словно впервые увидел мальчика, – Малявин повернулся к нему всем телом.

– Правильно, – сказал он. – Есть и другие.

– Какие?

– Есть версия, точнее – предположение, что Третьякова постигла небесная кара. Мне об этом моя ассистентка Танечка поведала. Она, конечно, дура, но, как я сегодня выяснил, так думает не она одна.

Игорь рассмеялся. Спросил: как можно предположение какой-то дурочки считать за версию?

– Конечно, можно, – вступилась за ассистентку Элеонора. – И даже, считаю, нужно.

– Мама! Не говори глупостей.

– А ты, Игорь, не груби мне! Ты еще маленький и многого не понимаешь!

– Мам, перестань.

– Да, да, не понимаешь! Мир, если хочешь знать, куда сложнее, чем ты о нем думаешь!

– Мам, ну, пожалуйста!

– Ты мне не тыкай! А то я тебе сейчас, знаешь, так тыкну, что мало не покажется…

Желая прекратить перебранку матери с сыном, которая могла длиться не один час, а по некоторым принципиальным моментам и не один день, Романов спросил Малявина, какой версии придерживается он сам.

– Я думаю, это убийство, – ответил тот.

– Убийство?

– А чему ты, собственно, удивляешься? Все, считаю, к этому шло. Шло, шло, вот и пришло… Ну, сам посуди. Сначала какой-то маньяк обвинил восьмерых горожан, худших или не худших, не мне судить, во всех смертных грехах. Потом другой маньяк, а может, кстати, тот же самый, предложил убить их. Потом произошло то, что и должно было произойти, исходя из логики событий: один человек из этой восьмерки умер, причем в нужное время, другой в это же время пропал.

– Однако человек-то умер своей смертью, – напомнил Романов.

Малявин пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что только после того, как проведут токсикологическую экспертизу, можно будет говорить о том, кто от чего умер.

– А пока судить о причинах, вызвавших смерть, на мой взгляд, преждевременно.

Игорь спросил, что такое токсикологическая экспертиза.

– Это экспертиза, – ответил Малявин назидательным тоном, – способная, а точнее сказать, призванная обнаружить в организме человека следы присутствия ядов.

– Его кто-то отравил?

– Не знаю. Но о существовании токсинов, способных вызывать смертельные болезни или замаскировываться под них, криминалистам известно давно – если мне не изменяет память, с века эдак пятнадцатого.

Романов хлопнул себя по коленям.

– И все же непонятно, – сказал он, вставая с дивана.

– Что?

– Мотив! Ты же сам, Никита, как-то говорил, что просто так у нас не убивают. Для того чтобы спланировать и сознательно пойти на убийство, нужны веские причины – деньги, власть, женщины на худой конец.

– Это ты хорошо сказал про худой конец, – засмеялся Малявин. – Еще месть.

– Ну, месть.

– Маньяки.

– Маньяки… Подожди! При чем здесь маньяки?

– Маньяки, Вася, у нас всегда при чем… Вот представь себе какого-нибудь убогого мужичка – работника типографии. Его все обижают, ноги о него вытирают, издеваются. А ему, бедному, что делать, куда податься? Он терпит, обиды копит, записывает в блокнотик имена тех, кто толкнул и не извинился, а потом – бах-ба-бах! – в голове что-то там перемыкает и появляется страшное желание расквитаться со всеми обидчиками одним махом…

Романов перебил Малявина. Сказал, что мысль ему понятна, однако версию о маньяке-одиночке он на месте милиции сразу б отмел:

– Масштаб не тот.

Его поддержала Элеонора. По ее словам, версия о каре небесной как нельзя лучше объясняет не только смерть милиционера с исчезновением Ребко, но и неурядицы с ее бывшим супругом.

– Я ему, Никита, давно говорила, когда мы еще только разводились: я тебя, Василий, так и быть, прощу за все, что ты мне сделал, но вот Бог… Он все видит, и он тебе когда-нибудь припомнит мои обиды!

Романов в возмущении замахал руками.

– О чем ты говоришь?! – закричал на нее. – Это кто тут кого простил? Это ты меня простила?! Это я тебя еще не простил за то, что ты мне изменяла! Это тебе надо Бога бояться!

Всем своим видом показывая, что грубый выпад Романова как нельзя лучше подтверждает правоту ее слов, Элеонора сложила ладони на коленях и с видом незаслуженно оскорбленной скромно потупила взор.

Игорь заволновался. Увидев, что папа вот-вот накинется на маму с новыми упреками, что в свою очередь приведет к ответным санкциям с ее стороны – запрету на еженедельные встречи, – решил сменить тему разговора. Спросил громким голосом: если это Боженька покарал Третьякова, то кто тогда написал в газете статью о худших людях года.

Едва услышав вопрос, Романов громко расхохотался. Ткнул Элеонору локтем в бок и, кивнув на сына, предложил ответить на него.

– Я этого, конечно, не знаю и не могу знать, – ничуть не смутившись, ответила Элеонора. – Но кто бы он ни был, им, я думаю, руководили высшие силы.

Тут уж Малявин не выдержал – хихикнул. Поймав на себе недобрый взгляд Элеоноры, умолк и как ни в чем не бывало попросил Романова с этой минуты вести себя предельно осторожно.

– От кары небесной тебе, смертному, конечно, не спастись, но… – Тут он, не выдержав, снова хихикнул. – От рук убийцы, думаю, можно.

Отвесив Элеоноре комплимент за то, что выглядит она ничуть не хуже, а по некоторым параметрам даже лучше, чем пятнадцать лет назад, когда они познакомились, попросил проводить его до двери. Пожал на прощанье Романову руку, похлопал Игоря по плечу и, опустив голову, последовал за хозяйкой дома к выходу.

Романов тоже долго не задержался в гостях у сына. Немного поговорив о том, кто и за что мог убить бывшего милиционера Третьякова, обсудил все возможные варианты развития событий, после чего попросил разрешения уйти.

Игорь понимал состояние отца и потому не возражал – взял его за руку и отвел в прихожую.

– Береги себя, – сказал на прощанье. – И приходи на следующей неделе.

Закрыв за отцом дверь, он тихо, стараясь не привлекать внимание мамы, вернулся в свою комнату. Сел на подоконник и, давясь слезами оттого, что в очередной раз чуда не произошло, принялся высматривать в окне мужскую фигурку в серой дубленке с шапкой из черной норки.

* * *

Результаты токсикологической экспертизы стали известны в тот же день, когда был найден труп проректора медицинского института Степана Ребко. Ее результаты, как и причины смерти, озадачили одних – тех, кто считал, что никакой небесной кары нет, а есть одна людская злоба, – и подтвердили правоту других – тех, кто верил в существование неких высших сил. Как следовало из слов выступившего по телевидению пресс-атташе Главного управления внутренних дел области, следов яда в организме Вячеслава Третьякова обнаружено не было. Что же касается Степана Ребко, то его смерть наступила в результате кардиогенного шока, вызванного атеросклерозом сосудов сердца.

Как могло случиться, что два человека из списка Всевидящего один за другим умерли почти в одно и то же время, Романов не понимал. Не понимали этого и родственники умерших, требовавших от властей провести тщательное расследование обстоятельств смерти близких. Однако все, к кому они ни обращались, отвечали не только одно и то же, но и практически одними и теми же словами:

«Поскольку смерть как Третьякова, так и Ребко наступила в результате естественных причин, то и заводить уголовное дело никаких естественных причин, извините, нет».

* * *

Анатолий Кудрявцев любил поваляться в постели, особенно после ухода жены, когда в комнате становилось настолько тихо, что можно было услышать под лапами проходившего мимо кота скрип половиц, нежиться под одеялом, смотреть по телевизору утренние новости и не торопясь пить из широкой чашки черный свежемолотый кофе.

Однако в этот день ни полежать, ни понежиться толком не удалось. Едва за женой закрылась дверь, как позвонил некий господин, представившийся близким товарищем Косоурова, и попросил о встрече.

Обычно в эти минуты Кудрявцев делами не занимался, однако воспоминание о весьма выгодном сотрудничестве с владельцем строительной фирмы «Монтаж и строительство», теперь уже, к сожалению, бывшим, вынудило его начать рабочий день раньше обычного.

– Хорошо, давайте встретимся, – ответил он, косясь одним глазом на экран телевизора, где показывали отрывки хоккейного матча с участием местной команды с уфимским «Салаватом Юлаевым». – А что вы, простите, хотели? Разместить рекламу?

Обдумывая ответ, незнакомец помолчал несколько секунд. Потом сказал, что деньги на рекламу он обычно тратит в других местах.

– От вас мне требуется помощь иного рода… Мне нужна… как бы это точнее выразиться… антиреклама, давайте назовем это так… Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

Кудрявцев понимал. Подобно голодной лисе, почувствовавшей присутствие жирной мыши, он напрягся, ожидая, что последует за этими словами. Не дождавшись, сделал большой глоток кофе из чашки и осторожно, словно боясь спугнуть дичь, спросил:

– Вы имеете в виду антирекламу ваших конкурентов?

– Да. Я хочу, чтобы после вашей статьи они лопнули, как мыльный пузырь. Сможете?

В этот момент ведущий телепрограммы новостей сказал о том, что после поражения от «Салавата Юлаева» шансы на выход в плей-офф у их любимой команды еще не потеряны.

Кудрявцев с сомнением почесал за ухом.

– Даже не знаю. Для того чтобы написать такую статью, нужен серьезный компромат.

Незнакомец сказал, что все необходимые документы он может предоставить в любое удобное для него время.

– Что за документы? – спросил Кудрявцев. – Я имею в виду: что в них?

– Ничего необычного – счета, расписки разные, накладные…

– Понятно… Компромат, надеюсь, из надежных источников?

– Нет. Это фальшивка от первой до последней страницы.

В первую секунду Кудрявцев, казалось, не понял, что ему сказали. Потом, когда до него дошла суть поступившего предложения, хотел послать незнакомца к черту и отключить телефон.

– Вы с ума сошли! – заорал он. – За кого вы меня принимаете?! Вы хоть понимаете, что предлагаете?!

Спокойно, так, словно бурная реакция Кудрявцева не оказалась для него неожиданной, незнакомец сказал, что принимает его, Анатолия Николаевича, за одного из лучших в городе журналистов и предлагает гонорар в размере пятидесяти тысяч долларов.

Кудрявцев поперхнулся. Поглядел на экран телевизора, где показывали какой-то вновь открывшийся автомобильный салон, и, проглотив комок в горле, спросил, где и когда можно забрать документы.

– Хочу взглянуть на них. Может, что и получится.

– У вас есть машина?

– Да. «Мерседес». Правда, совсем старый…

– Тогда встретимся через час у кафе «Минутка», что на дороге в аэропорт. Знаете?

Кудрявцев сказал: «Знаю».

– Ну вот там давайте и состыкуемся.

Незнакомец попрощался и, попросив не опаздывать, отключил связь.

Ровно через час Кудрявцев вышел из салона своего автомобиля. Пересев в «Ауди» красного цвета с тонированными стеклами, протянул для приветствия руку сидящему на заднем сиденье человеку в длинном черном пальто и тут же отдернул, увидев на его лице маску страшной птицы с огромным черным клювом.

– Ку-ку, – сказала маска. – Царствуй лежа на боку.

– Чего? – не понял Кудрявцев.

– Ку-ку, говорю. Ты задержан по решению небесного суда. Сиди смирно, щелкопер продажный, не то больно будет!

* * *

Узнав о смерти журналиста Анатолия Кудрявцева, Романов не на шутку испугался. Не зная, что делать, он все утро ходил по комнате из угла в угол и напряженно размышлял на тему, как и почему умирают люди из списка лжежурналиста Всевидящего. По всему выходило, что умирают они не своей смертью по разным, но вполне естественным причинам: Третьяков – от инсульта, Ребко – от кардиогенного шока, Кудрявцев – от разрыва сердца.

«Но так не бывает! Нельзя умереть не своей, то есть насильственной, смертью по естественной причине. Это нонсенс!»

Романов подошел к окну. Посмотрев на свою «Нексию», неловко уткнувшуюся носом в наваленный дворниками сугроб, подумал о том, что совсем не важно, отчего и по какой причине умирают люди, – главное, они умирают, и умирают почти так, как исчезают буквы в детской загадке.

– А и Б сидели на трубе. А упало, сраженное инсультом, Б пропало от разрыва сердца. Кто остался на трубе?

Романов схватился за голову. Мысль о том, что эти люди, еще пять-шесть дней назад даже не подозревавшие о том, что смертельно больны, сидели с ним недавно на одной трубе, выводила из себя, заставляя ходить по кабинету из угла в угол.

– Надо что-то делать, – шептал себе под нос. – Надо что-то делать…

«Бежать!»

Ни секунды не раздумывая, Романов принялся собирать вещи. Вытащил из-под кровати чемодан, побросал в него все самое необходимое, что могло понадобиться на первое время: нижнее белье, носовые платки, футболки, домашние джинсы, свитер, бритвенные и зубные принадлежности, одеколон. Надел пиджак, положил во внутренний карман паспорт с деньгами. Осмотрелся по сторонам – не забыл ли чего впопыхах – и выбежал за дверь.

Закрывая замки, он впервые заметил на зеленой стене подъезда, чуть ниже кнопки звонка, меловой рисунок, на котором были изображены два неуклюжих человечка: один, под которым стояла надпись – «Романов», бежал на полусогнутых ногах, другой, с нимбом над головой, метал с облака вослед ему длинные стрелы.

Первым желанием Романова было стереть эту мазню. Однако, поняв, что стереть, не запачкав рук, не получится, решил сделать это как-нибудь в другой раз. Погрозил рисунку кулаком и, произнеся сквозь зубы тихое ругательство, побежал вниз.

«Нексия» завелась с пол-оборота. Сделав полукруг по двору, Романов почувствовал, что с машиной что-то не то. Он вышел из салона, обошел со всех сторон и, увидев спущенное колесо, в ярости пнул носком ботинка.

В этот момент рядом остановилась красная «Ауди» с тонированными стеклами. С места водителя выскочил веселый розовощекий мужчина лет тридцати пяти в светлом кашемировом пальто и, широко раскрыв объятия, воскликнул громким голосом:

– Ба! Кого я вижу! Поэт Василий Романов! Я ведь правильно сказал – вы поэт Романов? Нет-нет-нет, только, пожалуйста, не отпирайтесь! Это вы! Я вас узнал!

Романов не знал, как вести себя, и оттого разозлился еще больше.

– Вообще-то я и не думал отпираться, – сказал он. – А вы, простите, кто будете?

– Ой, да какая разница, кто я? Просто читатель! Просто почитатель вашего таланта!.. Нет, ну надо же! Сам Романов! Стоит на тротуаре, как какой-то прохожий! Офигеть!

Романов хотел сказать, что тротуар – не панель и стоять на нем не зазорно, но едва раскрыл рот, как розовощекий принялся взахлеб рассказывать о том, как сильно любит поэзию и как много хороших стихов знает наизусть.

– Вот, например, послушайте, это из вашего творчества… «Ты всем моим словам не верь и никому не верь, как мне!» А вот еще… «Что теперь винить века, нравы правящего света? Видно, просто коротка жизнь российского поэта…» Или вот, на мой взгляд, совсем шедевральное, посвященное Михаилу Анищенко… «Не судите поэта, он и так осужден петь про то и про это на изломах времен. Чтоб не властвовать миру, где в почете грехи, он жену и квартиру поменял на стихи. И в труде, и в запое он, смеясь над собой, плачет вашей слезою, дышит вашей судьбой. В неподатливом зале он скорбит мирово… Вы об этом не знали, не судите его».

– Хорошие стихи, – сказал Романов. – Особенно последние. Жаль, не мои.

– Как не ваши?

Услышав о том, что процитированные им строчки, посвященные Михаилу Анищенко, принадлежат перу другого поэта, розовощекий на мгновенье застыл. Потом опомнился, хлопнул себя по лбу и, громко захохотав, сказал, что действительно малость ошибся, – это стихотворение, если ему опять-таки не изменяет память, принадлежит перу Владимира Денисова.

– Кстати говоря, тоже приличный поэт. Потому-то я вас с ним и спутал.

Романова смутило сравнение с Денисовым. Не зная, что сказать, а сказать хотя бы из вежливости что-то было надо, он после небольшой паузы выдавил из себя фразу о том, что все хорошие поэты, несмотря на некоторые индивидуальные различия, в чем-то неуловимо похожи друг на друга.

Не будучи уверенным в том, что стоит соглашаться с этим весьма сомнительным утверждением, розовощекий с задумчивым видом опустил голову. Увидел возле ног Романова спущенное колесо и, ахнув, развел руками.

– Ай-яй-яй-яй-яй! – сказал он. – Какое несчастье… Ваша машина?

Тяжело вздохнув, Романов подтвердил:

– Моя.

– И колесо проткнули, стало быть, тоже вам?

– Не мне – моему автомобилю.

– Вот ведь варвары! Ничего святого у людей нет! Ну, абсолютно ничего!

– Пацаны, наверное… А они стихов не читают.

Желая утешить Романова, розовощекий похлопал его по спине:

– Ну, ладно, ладно, не расстраивайтесь, ничего страшного не случилось, мы вас подвезем. Вы ведь, кажется, собрались куда-то ехать?

– Да. На железнодорожный вокзал.

– Уезжаете?

– Сестру в Тамбове решил навестить. Давно, знаете ли, не видел.

– Понимаю.

– А тут такое дело… Ну так что? Может, в самом деле подкинете?

– Конечно, конечно, Василий Сергеевич, – засуетился розовощекий. – Что за вопрос? Мы вас с удовольствием доставим куда надо. Садитесь, пожалуйста, на заднее сиденье, там вам будет удобно.

В этот момент из дверей подъезда вышел заросший рыжей щетиной здоровый мужик в надетой на тельняшку телогрейке, спортивном трико и серых валенках с черными калошами. Пожав Романову руку, спросил, что случилось.

– Авария, погляжу?

– Да, – ответил Романов. – Похоже, кто-то шину проткнул. Вон даже след остался. Видишь?

– А я тебе, Сергеич, давно говорил: нечего машину во дворе держать, когда гараж есть.

– Ну, говорил! И что? Ты меня теперь всю жизнь будешь этим гаражом попрекать? Вернусь из поездки, тогда и поставлю. А сейчас не зуди, Гриш, без тебя тошно.

– Что, уезжать собрался?

– Да. К родственникам в Тамбов.

– А, ну-ну, давай езжай. Только вот что я тебе, сосед, скажу: когда ты из Тамбова своего вернешься, от твоей тачки одни рожки да ножки останутся.

– Это почему?

Гриша многозначительно пожал плечами. С ухмылкой посмотрел на Романова и, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в лицо, спросил, видел ли он, Сергеич, какими словами исписан подъезд.

– И что пишут-то! Почитай, срам один. Романов – затычка! Романов – козел! Романов – то да се! А мне вот интересно: кто оттирать все это будет?

– Ну, уж точно не я, – ответил Романов и, забрав из салона чемодан, направился к «Ауди» вслед за розовощеким.

– А кто?

– Не знаю и знать не желаю. Все, Гриша, отстань, некогда.

Догнав Романова, Гриша открыл перед ним заднюю дверцу «Ауди». Сказал, что был бы он, Сергеич, умным человеком, сперва б, как умный человек, тачку свою отогнал в положенное место, а уж потом ехал куда надо.

Романов остановился.

– Ты что, и вправду считаешь, это необходимо?

– А чего тут считать? Невзлюбил тебя в последнее время наш народ, Сергеич, ох невзлюбил! Кабы в отместку чего плохого с машиной твоей не сделал. А он это, знаешь, может.

Романов задумался. В том, что народ способен разобрать на запчасти бесхозный автомобиль, он нисколько не сомневался, как и сжечь его просто так, без всякой на то корысти, из одной нелюбви к его хозяину. Другое дело, для того чтобы отогнать автомобиль в гараж, надо заменить спущенное колесо, а времени на это не было.

– Боюсь, Гриша, не успею, – сказал он, постукивая пальцем по циферблату наручных часов. – Поезд в Тамбов отходит через два часа. А у меня даже билета нет.

Лицо Гриши расплылось в пьяной улыбке:

– Ты чего, Сергеич?! Забыл, с кем имеешь дело? Да ты за магарычом не успеешь сгонять, как я всю твою тачку переобую! Ну?

Романов посмотрел на часы. Подумал, что машину в случае, если Гриша сумеет быстро сменить колесо, можно в гараж не гнать, а оставить на привокзальной стоянке.

Эта мысль ему так понравилась, что он, больше не раздумывая, согласился на предложение поменять резину с поврежденного колеса. Достал из кармана три денежных купюры и, помахав ими в воздухе, сказал Грише, что тот может всего за пятнадцать минут разбогатеть на триста рублей.

– Вот это другой разговор, – потер ладони Гриша. – Вот это я понимаю, забота о технике. Молодец! А теперь давай открывай скорей багажник, время пошло!

Пока Гриша доставал запасное колесо с инструментами, Романов подошел к сидящему за рулем «Ауди» розовощекому любителю поэзии. Поблагодарил за предложенную помощь и извинился за то, что не может ее принять.

– «Нексию», говорят, надо срочно убрать со двора… Впрочем, вы и сами все, должно быть, слышали.

Стараясь скрыть разочарование, кислым пятном выступившее на постном лице, розовощекий вежливо улыбнулся. Высунул из машины руку и, крепко пожав ладонь Романова, сказал, что он все слышал и все понимает.

– В общем, все нормально. Главное теперь, чтобы вы на поезд не опоздали. А все остальное ерунда… Я правильно говорю?

Романов ответил: правильно.

– Ну, если правильно, тогда я свободен. До скорой встречи! – сказал розовощекий и исчез за поднявшимся тонированным стеклом автомобиля. «Ауди» плавно сдвинулась с места и, аккуратно огибая неровности на дороге, выехала со двора.

Проводив ее взглядом, Гриша выдохнул:

– Ну все, баста! Выпью сегодня последнюю поллитру и завяжу до лета.

– Что так? – спросил Романов, прикидывая в уме, сколько времени у него уйдет на дорогу к вокзалу.

– Глюки у меня, Сергеич, похоже, начались.

– Глюки? Да что ты… Как интересно…

«Если Гриша справится с колесом пусть даже не за пятнадцать – за двадцать минут, полтора часа в запасе у меня как минимум еще останется».

– Сергеич, я ведь не шучу! Я вот сейчас глянул внутрь «Ауди», когда тебе дверь-то отворял, и мне почудилось – прикинь! – будто на заднем сиденье сидит человек с головой курицы… Вот ведь до чего дошло.

«Я тогда и билет успею купить, и чего-нибудь в баре выпить», – подумал Романов.

– Да, Гриша, поддавать нам надо действительно меньше. Это факт.

Взяв билет до Тамбова, Романов отправился в буфет. Сел за стойку бара и, прихлебывая из стеклянной кружки жигулевское пиво, принялся думать о причинах, заставивших его – уважаемого человека, поэта, члена Союза писателей – бежать из родного города, подобно нашкодившему преступнику.

«И все из-за чего? Что я такого сделал? Непонятно».

За мыслями о превратностях судьбы его внимание привлекла сидящая рядом женщина.

Ей было лет сорок. Чуть ниже среднего роста, стройная, даже изящная, она выглядела, как выглядит обедневшая аристократка, оказавшаяся по нелепой случайности в среде простолюдинов. Пальто из плотного материала с оборками из натурального меха сидело так, словно было сшито на заказ. Макияж, пожалуй, слишком яркий для привокзального буфета, приковывал к лицу взгляды посетителей, но при этом не отвращал их. Лицо, породистое, сохранившее остатки былой привлекательности, не смотрело – взирало на окружавшую ее убогость с выражением брезгливости и великосветской скуки.

Она пила черное как смоль вино из глубокого бокала и, слегка прищурившись, то и дело бросала цепкие взгляды в сторону Романова.

«Где-то я ее, кажется, уже видел, – подумал тот. – Вот только где?»

Так и не вспомнив, где ее видел и видел ли вообще когда-нибудь, стал размышлять над тем, чем займется после того, как вернется из Тамбова. Однако вскоре сбился с мысли и принялся снова вспоминать, когда и при каких обстоятельствах мог встречаться с этой яркой женщиной.

– Васенька! Ты меня не узнаешь? – внезапно произнесла та глухим низким голосом.

Еще раз внимательно посмотрев на нее, Романов покачал головой из стороны в сторону.

– Нет. Извините.

– Я Нина.

Не вспомнив, кто такая Нина, Романов вежливо улыбнулся.

– Нина Романова. Мы с тобой встречались в Зверёвке, когда были детьми. Ты приезжал к бабе Дуне, а я к тете Насте… Со мной еще сестра была троюродная Оля.

Романов вспомнил.

– Боже мой! – воскликнул он вполголоса. – Нина! Какая же ты стала… не узнать.

– Что, совсем старая?

– Нет-нет-нет, что ты! Не старая – взрослая.

Нина рассмеялась. При этом глаза ее оставались холодными, а взгляд цепким.

– Да уж, комплимент так комплимент, – сказала она. – Но и ты – знаешь – тоже малость подрос.

– Да-да-да, – заулыбался Романов. – Сколько же нам лет тогда было, четырнадцать?

– Пятнадцать.

– Почему пятнадцать? По-моему, четырнадцать.

– А я говорю, пятнадцать! Ты мне тогда еще на мой день рождения пятнадцать полевых ромашек подарил… крупных таких, белых, с длинными стеблями.

Романов на секунду задумался, пытаясь вспомнить, когда и кому в последний раз дарил ромашки. Виновато разведя руками, сказал, что ничего этого, к его великому сожалению, уже не помнит.

– Неужели совсем ничего-ничего?

– Цветов не помню.

– Ну, значит, все-то ты, Васенька, тогда забыл, – огорченно вздохнула Нина. – Жаль.

Романов в ответ бурно запротестовал. Сказал, что многое из его памяти, конечно, стерлось – шутка ли, почти тридцать лет прошло! – но воспоминания того, что между ними было, он сохранил и дорожит ими до сих пор.

– Ты имеешь в виду то, как мы целовались? – улыбнулась Нина.

– Не то, как мы с тобой целовались, а уж если уж быть исторически точными, то, как ты меня учила целоваться!

Спрятав лицо в ладони, Нина смущенно засмеялась.

– Да ладно тебе… Ой, вспомнила! Точно! Было такое дело.

– Ну вот!

– Ты был тогда таким смешным…

– А ты такой терпеливой.

– Еще помню: ты мне постоянно хотел сделать приятное…

– И не знал как.

– Это неважно… Главное, ты все делал искренне…

– И смешно.

– Да ладно тебе! Надо мной, наверно, тогда тоже можно было посмеяться.

– Это точно. Помнишь, ты мне сказала, что девушкам нравится, когда их целуют в грудь?

– Нет. Что, прямо так и сказала?

– Да. А потом быстро-быстро добавила: но только, дескать, не мне – другим девушкам.

– Правда? Вот дура! И что дальше?

– А что могло быть дальше? Ничего. Я подумал: раз ты не любишь, когда тебя целуют в грудь, значит, нечего туда и соваться со своими поцелуйчиками… Да у меня, честно говоря, и мыслей-то таких не было, пока ты не сказала.

Тихо засмеявшись, Нина снова спрятала лицо в ладони. Потом уронила их на колени и, подняв голову, тихо произнесла:

– Ты, Васенька, тогда был такой хороший, такой милый…

– И такой глупый!

Повернувшись к барменше, Нина протянула свой бокал:

– Танюш, плесни еще глоточек.

– А мне, пожалуйста, «Жигулевского», – добавил Романов.

Барменша Таня налила каждому то, что просили. После чего отошла в сторонку и, усевшись на стул, уткнулась лицом в экран висевшего в углу буфета телевизора.

Отпив вина, Нина задумчиво повертела в руках бокал. Не отрывая от него глаз, сказала, что раньше, когда у нее было плохое настроение, она включала любимую пластинку «Пинк Флойд», ложилась на ковер, слушала музыку и вспоминала проведенные в Зверёвке дни.

– Представляешь, только через много лет я поняла, какой я тогда была счастливой.

– Ты замужем?

Нина отрицательно покачала головой. Сказала, что была замужем, да сплыла.

– Причем так быстро, что даже не сразу заметила, как снова стала свободной.

– Понятно. Значит, брачный опыт у тебя тоже оказался неудачным.

– Брачный опыт, Васенька, по определению не может быть удачным. Иначе это уже не брак, а невесть что.

Романов не согласился с таким утверждением. Сказал, что, по мнению умных людей, не раз побывавших в браке и вышедших оттуда с потерями разной степени тяжести, неудачных опытов не бывает в принципе – каждый несет в себе полезную информацию, которая может пригодиться в будущем.

– Это точно, – согласилась Нина. – После развода сразу становится понятным: кто есть кто. Либо твой муж, как выясняется, натуральный козел, либо сама ты – полная дура, либо то и другое, как в моем случае.

Допив остатки вина, она аккуратно, так, чтобы не размазать помаду, облизала уголки губ кончиком языка. Сказала, что именно тогда на собственной шкуре поняла то, о чем говорили опытные в этих делах подруги: лучше жить одной в дерьме, чем с нелюбимым мужем в холе и богатстве.

– Неужели все так было плохо? – участливо спросил Романов.

– Ты, Васенька, даже представить себе не можешь насколько! Мой муж был не просто нелюбимым, не просто козлом, он был еще к тому же старым козлом!

Романов спросил, чем старый козел отличается от молодого.

Нина ответила, что старый козел отличается от молодого тем, что ночью требует от жены быть нимфеткой, а все остальное время – старухой, убивающей в себе ту, кем она является на самом деле, а именно женщиной, полной сил.

В этот момент Романов случайно бросил взгляд на часы и громко ахнул: поезд, на котором он собирался бежать из города, только что убежал от него самого.

Ударив ладонью по стойке бара, он вскочил на ноги. Но тут же, поняв бессмысленность любых активных действий, сел на место.

– Опоздал?! – догадавшись, что произошло, воскликнула Нина.

Романов в ответ зло махнул рукой. Повернувшись всем телом к барменше, сказал, что на всех нормальных вокзалах информацию об отправлении поездов объявляют по громкоговорящей связи и только у них сообщить о поезде в Тамбов некому.

– Безобразие! Гнать вас всех отсюда надо! Дармоеды!

Не желая связываться с нервным пассажиром, барменша – добродушная полная женщина с короткими выкрашенными в белый цвет волосами – косо взглянула на него. Потом все-таки не выдержала и язвительным голосом сказала о том, что объявление об отправлении поезда в Тамбов звучало по вокзалу аж два раза.

Романов перевел вопросительный взгляд на Нину: так ли это?

Виновато улыбнувшись, словно в том была и ее вина, Нина утвердительно кивнула.

– Значит, тихо звучало! – на весь буфет заявил Романов.

После чего решительно поднялся на ноги. Швырнул на стойку бара пятисотрублевую купюру и, взяв Нину за руку, предложил как можно быстрее покинуть это дурацкое место.

Остаток вечера Романов с Ниной провели вместе. Оставив машину на привокзальной стоянке, они медленно гуляли по городу, разговаривали, вспоминали время, проведенное в деревне, общих знакомых и самих себя – молодых, беззаботных, счастливых…

Во время разговора Романов внезапно поймал себя на мысли о том, что Нина уже не кажется ему обнищавшей аристократкой, скрывающей за ярким макияжем свой истинный возраст. Больше того, в какой-то момент он снова увидел в ней ту симпатичную девчонку, которая в темной деревенской бане на пропахшем сыростью полке не побоялась и не постеснялась дать то, чего он – пятнадцатилетний мальчишка – так страстно желал: женскую ласку.

Нина остановилась у подъезда невысокого двухэтажного дома с облупленным желтым фасадом и остроконечной крышей. Продолжая начатый разговор о прожитом, сказала, что событий – как хороших, так и плохих – за эти годы произошло с ней столько, что не поместятся ни в одну самую толстую книгу.

– И у меня та же фигня, – стараясь унять охватившее его волнение, сказал Романов. – Только плохих событий произошло со мной почему-то гораздо больше, чем хороших.

– Я знаю.

– Откуда?

– Следила за тобой. Читала, что про тебя писали в газетах, слушала, что говорили люди, где-то сама домысливала…

– Зачем?

Нина пожала плечами. Сказала, что он единственный из ее детских знакомых, кто мог стать известным человеком и стал им.

– Вот я и следила… Сначала – чтобы не упустить того момента, когда это произойдет, потом просто так, по привычке. Мы ж, Романовы, не чужие друг другу.

Романов подошел к ней вплотную. Обнял за талию и, снисходительно улыбнувшись, так, словно был уверен в том, что все, что ни сделает, будет с благодарностью принято, спросил:

– А кто я тебе? Конкретней, пожалуйста.

Нина уперлась ладонями ему в грудь.

– Никто, – прошептала она. – Пусти.

– Не пущу.

С этими словами Романов еще крепче прижал к себе. Наклонил голову и принялся искать губами ее лицо.

Со словами «Да отпусти же ты!» Нина вырвалась из его объятий. Потом сама обняла руками за шею и, поцеловав в лоб, оттолкнула.

– И в следующий раз больше так не поступай, хорошо?

Не сказав ни да ни нет, Романов обиженно спросил:

– Почему?

– Не надо… Нам уже, Васенька, давно не пятнадцать лет.

– Я прекрасно помню, сколько нам лет. И что с того?

– Ничего.

– Нет, ты объясни…

– Не хочу я ничего объяснять. И вообще… Иди-ка ты лучше домой, поздно уже.

С этими словами Нина погладила Романова ладонью по щеке. Потом повернулась спиной и, не оборачиваясь, вбежала в подъезд.

* * *

Леша Соловушкин проснулся оттого, что незнакомый старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами, теребил его за плечо. Еще не совсем понимая, где находится – то ли еще на гастролях в гостинице, то ли уже дома на родном диване, – открыл глаза. Спросил заспанным голосом, кто он такой и кто его сюда впустил.

Старик представился:

– Олег Дмитриевич Родионов. Не впускать меня некому – в квартире никого нет. А вот входная дверь почему-то открыта… Нехорошо, закрывать надо.

– Как вы сказали? – не поднимая головы с дивана, сонно спросил Соловушкин. – Олег Дмитриевич? Не знаю такого. Пошли вон. Я хочу спать.

Олег Дмитриевич отошел к столу. Брезгливо отбросив в сторону ярко иллюстрированный журнал «Playboy», взял в руки «Вечернюю газету», в которой рассказывалось о романе сорокатрехлетнего певца Леши Соловушкина со студенткой третьего курса педагогического института Юлией Родионовой, и еще раз пробежал глазами.

Крикнул Соловушкину:

– Я Олег Дмитриевич Родионов! Вставай! Нам пора поговорить.

– Все вон.

– Ты меня, кажется, не понял? Хорошо, скажу по-другому: я – родной отец Юли Родионовой!

Шумно заворочавшийся на диване Соловушкин в ту же секунду притих. Приподнял голову и попросил повторить:

– Чей отец?

– Юли Родионовой – девушки, которую ты, подлец, совратил!

После этих слов Соловушкин стал понемногу приходить в себя. Сел на диван, сладко потянулся и сказал, что ни Юлю, ни ее подружку Катю, насколько ему помнится, насильно ни к чему не принуждал.

– Я и не говорил, что ты ее принуждал, – строгим голосом ответил Олег Дмитриевич. – Я сказал, что ты, подлец, совратил ее.

Соловушкин окончательно проснулся. Обвел мутным взглядом комнату и, видимо, не найдя того, чего искал, произнес заплетающимся языком:

– Ну, извините, папаша, так уж вышло. Чего теперь жалеть?

– Это все, что ты можешь мне сказать? – сухо спросил старик.

– Нет. Еще передайте вашей дочке, что с этой минуты я буду ее часто вспоминать.

Казалось, ответ рассмешил старика. Он широко улыбнулся, отчего его изрезанное морщинами лицо разгладилось, как под утюгом, и выразил надежду на то, что именно так все и произойдет: он – совратитель малолеток – будет вспоминать ее не только часто, но и долго.

– Лет, думаю, эдак пять-шесть где-нибудь на южном побережье Колымы.

С этими словами он помахал Соловушкину перчатками, которые вынул из кармана длинного черного пальто, развернулся и направился к выходу.

– Э! Э! Э! Э! – закричал ему вслед прорезавшимся голосом Соловушкин. – Папаша! Стойте! Какая на фиг малолетка? Она на третьем курсе института учится! Вы чего?

– Правильно, на третьем, – остановился старик. – Да только в школу-то мы ее с матерью отдали в шесть лет – надеюсь, у тебя нашлось время заметить, какая она у нас смышленая? – и восемнадцать ей должно исполниться только в этом году… Не веришь? Если мозги не все пропил, посчитай сам!

Решив не откладывать дела в долгий ящик, Соловушкин последовал совету. Зажмурил один глаз и принялся за расчеты.

«Итак, в школу она пошла в шесть лет. Шесть лет приплюсовываем к десяти классам… Или к одиннадцати? Сколько они там сейчас учатся? Кажется, одиннадцать. Ладно. Прибавляем еще три курса и… и… и… и, кажется, отнимаем один год – он же еще не кончился. Или не отнимаем?.. Блин, сбился! Придется заново пересчитывать».

Соловушкин тяжело вздохнул.

«Значит, в школу она пошла в шесть лет, шлюха. Шесть приплюсовываем к десяти, получаем шестнадцать. Прибавляем… Нет, ну надо же было так по-дурацки влипнуть!»

– Послушайте! – сказал он. – Как вас там? Олег Данилович?

– Олег Дмитриевич.

– Да-да, помню, Олег Дмитриевич… Не знаю, что у вас, Олег Дмитриевич, на уме, но то, что ей нет восемнадцати, я впервые услышал только что. Поверьте, я не вру!

Всем своим видом показывая, что ему, отцу обесчещенной девочки, совершенно безразлично, когда он узнал о ее возрасте, старик сказал, что главное не то, слышал он, подлец, или не слышал, врет или не врет, а то, что его маленькую дочь совратили, воспользовавшись беспомощностью, доверчивостью и отсутствием должного контроля со стороны матери.

– И все на этом! Все! Ничего больше меня не волнует!

– Да не совращал я вашу дочь! – взорвался Соловушкин. – Мне даже уламывать ее не пришлось! Я, если хотите знать, уж и забыл, когда в последний раз кого-то уламывал, тем более совращал!.. Хотя нет, вру, помню – в двадцать лет. Точно! В двадцать один год я начал давать сольные концерты, и с тех пор уламывать и совращать стали уже меня.

Лицо старика после этих слов будто окаменело. Он сжал губы, отчего на том месте, где они находились, появилась одна плохо склеенная черточка, сквозь которую секундой позже прозвучало проклятье в адрес подлеца, и с решительным видом направился к выходу из комнаты.

Соловушкин бросился за ним. Догнал у двери и, обняв за плечо, повернул обратно.

– Ну не горячитесь вы, Олег Дмитриевич, не надо. Я совсем не хотел обидеть вашу дочь. А впрочем, вы, наверное, правы! Да! Я действительно не сдержался! Потерял голову! Но! У меня есть одно смягчающее обстоятельство – я любил ее! И она любила меня. И мы оба были счастливы! Понимаете теперь, в чем тут загвоздка?

Старик с сомнением посмотрел на Соловушкина. Перевел взгляд на заляпанную жирными пальцами голую красотку с обложки журнала «Playboy» и спросил, означают ли эти слова то, что он согласен жениться на его Юльке.

– Нет! – вырвалось из Соловушкина.

– Нет?

Соловушкин замялся. Стараясь говорить проникновенно, с чувством, так, как он обычно исполняет песни о России, сказал, что рад бы жениться на Юлечке, да, увы, не может – женат.

– А так бы, поверьте, со всем моим огромным удовольствием!

Оглядев комнату, старик спросил, если он женат, почему в доме нет жены:

– Где она?

– Где-где… Ушла к мамочке. Уже во второй раз в этом году, между прочим.

– Надеюсь, насовсем?

– Если бы! Только до тех пор, пока у меня не начнется изжога от ресторанной пищи.

Найдя то, что искал – початую бутылку шампанского, – Соловушкин приложился к горлышку. Вытерев ладонью губы, сказал: стоит жене приревновать к какой-нибудь вешалке и уйти из дома, как у него тотчас разыгрывается изжога. Несколько дней он мучается, страдает, потом не выдерживает и отправляется на поклон к теще. Клянется, что, кроме нее и ее дочери, других баб у него нет, обещает выплатить денежную контрибуцию с аннексией принадлежащих ему земельных участков в пригороде, расписывается под актом безоговорочной капитуляции остатками еще не выпитой ими крови и только после этого получает допуск к кухне, а вместе с ней и к телу жены.

Последние слова о теле жены, в отличие от предыдущих слов о кухне, Соловушкин произнес с неприкрытой неприязнью.

– Ну, ничего, ничего, – по-отечески похлопал его старик. – Моя Юлька не хуже твоей стряпать умеет. Особенно у нее щи с борщом славно получаются. Попробуешь, пальчики оближешь.

– Не люблю борщ. А щи еще с детского сада на дух не переношу.

Старику не понравились эти слова, а более – капризный тон, какими они были произнесены. Он недобро посмотрел на опухшее после сна и шампанского лицо Соловушкина и предложил на выбор: либо жрать баланду на Колыме, либо вкушать в кругу семьи борщ и благодарить его, папу, за то, что тот оказался к нему столь снисходителен и добр.

– В общем, давай решай, парень, где тебе коротать остаток дней: на Юльке или на нарах. Мне ждать некогда.

– Олег Дмитриевич! – взмолился Соловушкин. – Ну, дайте хоть немного подумать, нельзя ж так сразу – головой в омут!

Почувствовав в его словах испуг и готовность идти на уступки, старик довольно усмехнулся. Сказал, что за него, непутевого, все уже продумали.

– Кстати! Ты со своей старой женой венчался или как?

– Нет, расписывался в загсе. А что?

– Вот это молодец, вот это правильно… Нет, то есть я хотел сказать, что богобоязненному человеку жить в грехе невозможно, да ведь ты ж у нас Бога не боишься… Я правильно говорю?

Соловушкин задумался. С одной стороны, если верить теще, он являлся закоренелым грешником и, как закоренелый грешник, должен страшиться Божьего гнева. Но, с другой стороны, Бог, который, как известно, каждому воздает по делам его, за сорок три года так ни разу и не воздал за грехи его. А раз не воздал, значит, их – Бога на небе и Лешу Соловушкина на земле – связывает нечто большее, чем просто сакральная связь между святым отцом и блудным сыном.

Осилив эту мысль и придя к убеждению, что Бога надо уважать, но не бояться, Соловушкин выдохнул:

– Так!

– Ну, ты герой! – восхищенно произнес старик. Еще раз похлопал его по плечу и, перейдя на деловой тон, предложил поговорить о госпоже Соловушкиной.

Сказал, что его, по большому счету, совершенно не волнует, будет он с ней официально разводиться или не будет – государственным бумагам после случая с ГКО он не верит, а бумажкам из загса, в которых бес сидит, и подавно. Поэтому предложил не ждать, когда мирские власти соизволят признать брак с госпожой Соловушкиной недействительным, а сей же час обвенчаться с Юлькой.

– В общем, давай, сынок, сделаем так. Сейчас мы все вместе поедем в храм. Там вы, как и полагается добрым христианам, совершите обряд бракосочетания, затем тихо-мирно разойдемся. Мы с женой уедем к себе домой, а вы останетесь и будете жить-поживать да добра наживать – в ваши семейные дела мы ввязываться боле не намерены.

Услышав предложение обвенчаться, не разводясь, Соловушкин застыл с бутылкой шампанского в руке.

– Это что же получается? – спросил он. – Выходит: после того, как я схожу с Юлькой в церковь, у меня ста…

Он хотел сказать: «У меня станет не одна, а две супруги, причем все по-своему законные», но испугался того, что будущий тесть из вредности выставит какое-нибудь новое условие, ограничивающее свободу выбора количества жен, и счел за благо промолчать.

Поднеся бутылку с шампанским к губам, он отпил. Закупорил пробкой и аккуратно поставил на пол.

Мысль о двух женах ему понравилась. Единственное, что вызывало беспокойство – внутрисемейные отношения. Удастся ли ему справиться с двумя женами, если даже с одной то и дело возникали проблемы? Стоит ли, например, рассказать им друг о друге? Знакомить их? Как поделить между ними время, чтобы никого не обидеть: поровну или в зависимости от их поведения? Как им жить – втроем в одной квартире или в двух? Или, может, в трех?

«А что? – подумал он по поводу трех квартир. – Неплохая мысль. Одна жена пусть живет на одной окраине города, другая – на другой, а я между ними – в центре».

– Да, – сказал, задумчиво поглядывая на будущего тестя. – Тут есть над чем подумать.

Старик удивленно сдвинул брови на переносице:

– Не понял?! Ты что, сынок, не согласен?

– Нет, нет, что вы! Не в этом дело! – Соловушкин протестующе замахал руками. – Я просто подумал о приданом. Поправьте меня, если ошибаюсь… Насколько мне известно, у нас, я имею в виду – у православных христиан, еще совсем недавно считалось верхом неприличия вести невесту под венец без приданого… Не так ли?

Старик растерялся. Это был единственный и последний раз с момента своего появления в квартире Соловушкина, когда он не сразу нашелся, что ответить.

Сначала, задумчиво пожимая плечами, промямлил:

– Не знаю…

Потом согласился:

– Ну да… в общем, так…

Потом, окончательно собравшись с мыслями, сказал, что в жизни всякое бывало – и без приданого, говорят, невесту брали, да еще сами могли втихую приплатить ее бедным родителям, чтобы те согласились выдать дочь за их оболтуса.

– Вы сказали: бедным? – встрепенулся Соловушкин. – Я не ослышался? То есть, иными словами, вы такой же бедный, как те, о которых только что говорили? Может быть, мне вам тоже приплатить втихую?

Как старик ни был обескуражен наглостью Соловушкина, но сравнение с теми, кто не способен заработать родной дочери на выданье, казалось, его искренне оскорбило.

С негодованием посмотрев Соловушкину в глаза, он выпрямил спину. Расправил плечи и спросил, чего ему, дорогому зятю, хочется получить в качестве приданого за невесту:

– Машину? Дачу? Путевки на острова?

– Нет-нет, нам острова не к чему. Нам бы с Юлей квартирку где-нибудь на окраине.

В кармане старика пропищал телефон. Он достал его и, бросив взгляд на дисплей, сказал твердым голосом:

– Будет тебе хоромина на окраине! Будет! А теперь давай одевайся, невеста приехала.

Словно предчувствуя неладное, Соловушкин испуганно спросил:

– Зачем?

– Что значит «зачем»? Венчаться! Или ты, может, передумал? Выбрал нары? Ну так я тебе, совратителю малолеток, это мигом устрою, только пикни!

Больше вопросов Соловушкин не задавал. Он покорно дал одеть себя в черный костюм, вставить в петлицу пиджака сорванный из горшка заботливо выращиваемый женой цветок герани, надеть концертные туфли и вывести на улицу, где предчувствие надвигающейся беды нахлынуло на него с новой силой. Именно поэтому он не сильно удивился, увидев на лице сидящей в машине невесты маску страшной птицы с черным кривым клювом.

Соловушкин повернулся к старику. Ткнув в птицу указательным пальцем, спросил, кто это.

– Только не говорите, что это ваша дочь Юля. Юля совсем другая – стройная, тонкая, а эта…

Старик в ответ рассмеялся.

– Угадал, подлец, – сказал он. – Это действительно не моя дочь. Это твоя смерть, Леша! Знакомься. Вам сегодня венчаться.

* * *

Сообщение о внезапной смерти солиста областной филармонии Леши Соловушкина вышло на первых полосах всех городских газет. Комментируя этот факт, журналисты первым делом называли причину смерти – жизнеугрожаемые нарушения сердечного ритма, вызванные атеросклерозом сосудов головного мозга, а дальше изгалялись как могли, всяк на свой лад. Одни, отражая мнение мистически настроенных граждан, которых с каждой новой смертью становилось все больше, увидели в этом очередное предупреждении тем, кто на глазах всего города преступает законы Божьи. Другие – материалисты с моралистами – утверждали, что, дескать, так и надо, что русского человека только так и можно отучить воровать, лгать, пить, предаваться безудержному разврату. Третьи – скептики – писали, что смерть Соловушкина, человека из списка Всевидящего, лишний раз подтвердила то, что всему городу и так давно известно: худшие люди года по версии «Губернских ведомостей» умирают не сами по себе, а с чьей-то конкретной помощью, и отрицать это – значит уподобляться капитану милиции Третьякову, поплатившемуся своей и чужими жизнями за то, что долгое время отказывался замечать преступления и искать совершивших их преступников.

Но все же охотнее газеты писали о другом – о людях из «списка восьми» и их грехах. Не было дня, чтобы какое-нибудь печатное издание не вышло с материалом, посвященным одному из них. Так, в «Вечерней газете» вышла статья, рассказывающая о жизни Виктора Лемтюгова. Даже не стараясь выглядеть объективным, журналист, насмехаясь и ерничая, подробно описал быт «самого большого нуля в городе». Ничего нового читатели не узнали, кроме того, что у того есть дочь, с которой он мало общается, хромая кошка, с которой общается больше, чем с дочерью, а также старушечья привычка кормить на карнизе голубей вымоченным в молоке хлебом. Несмотря на то что никакой другой информации в статье не было, ее напечатали и, судя по поступившим в редакцию отзывам, прочитали.

О Романове писали то, что жажда к разгулу у него появилась в молодости, во времена занятия бизнесом. Сначала, по словам его бывшей жены, эта жажда была незаметна как для окружающих, так и для него самого. И только потом, когда по его вине распалась семья, стало ясно, насколько глубоко он погряз в своей пагубной страсти.

Но больше всего досталось покойному Степану Ребко. Общество, взбудораженное многолетними слухами о том, что в медицинский институт человеку с улицы без взятки не попасть, будь он хоть Авиценной с Гиппократом в одном лице, вознегодовало, когда газеты написали, что ситуация в этом учебном заведении на самом деле гораздо хуже, чем представлялось до сих пор. Так, если раньше туда можно было поступить хотя бы по знакомству, или, как тогда говорили, блату, то теперь исключительно за деньги. В прокуратуру тут же посыпались заявления от родителей не прошедших конкурс абитуриентов. В Законодательное собрание области поступили депутатские запросы. Кто-то из студентов по телевизору заявил, что лично видел, как проректор Ребко брал на лапу. Кто-то лично об этом слышал, кто-то лично давал. После его смерти разговоры о коррупции в институте не только не утихли – многократно усилились. В прессе одна за другой стали появляться статьи, в которых говорилось о том, что Ребко не один такой корыстолюбивый: там чуть ли не все такие, там чуть ли не каждый готов за счет студентов окупить финансовые затраты, связанные с поступлением на работу в медицинский институт.

Всем досталось от журналистов: и Вячеславу Третьякову, как было напечатано в одной из газет, «способному без зазрения совести отпустить на волю за большие деньги большого вора и за маленькие деньги посадить в неволю маленького, но честного человека». И Анатолию Кудрявцеву, к которому собратья-журналисты были особенно беспощадны. И Изабелле Дзержинской, чье имя в короткий срок стало синонимом женской порочности. И Ольге Грушиной, заплатившей салону красоты неимоверные по местным меркам деньги за стрижку интимных мест, о чем было тут же с радостью сообщено всеми печатными изданиями города.

И только к Леше Соловушкину общественное мнение было более чем благосклонно. О нем и писали больше, чем о других, и не так зло. Его амурные похождения вызывали жгучий интерес читателей, чем еще долгое время охотно пользовались газетчики во благо своих газет. Не успели певца похоронить под горькие рыдания вдовы и тещи, как несколько изданий опубликовали списки его любовниц. То, что они не совпадали даже наполовину, никого не смущало, поскольку все – и те, кто его знал, и те, кто его только слышал на концертах, – были единодушны во мнении: списки соловушкинских любовниц, сколько ни составляй, полными никогда не будут.

* * *

Виктор Лемтюгов – слесарь завода комбайнов – всю жизнь любил одну женщину. В молодости он хотел жениться, но не успел – раньше на ней женился его лучший друг. Еще был друг из тех, кто не предаст и не продаст, но он влюбился в его женщину и перестал быть другом. Вот так в один день Виктор остался без товарища, без любимой женщины и без надежды на то, что они когда-либо у него появятся. В том, что они появятся, он долгое время сомневался, ибо за годы дружбы с другом, за которого вышла замуж его любимая женщина, и любви с женщиной, на которой женился друг, разучился любить и дружить с остальными людьми. Настолько, что, когда он все-таки женился, а женился он чуть ли не на первой встречной, принесшей ему через пять месяцев после свадьбы дочь вместе со стойким неприятием семейной жизни, рядом с ним не оказалось ни одной по-настоящему живой души, с кем можно было бы отвести душу или просто поговорить по душам. Поэтому, когда жена умерла, а неприятие семейной жизни укоренилось настолько, что он без содрогания не мог думать о новом браке, в друзьях у него осталась одна хромая кошка с разодранным ухом да десяток прожорливых голубей, которых он каждый день кормил с карниза вымоченными в молоке сухарями.

Незадолго до его смерти позвонила дочь. Сказав, что по каким-то причинам прийти опять не может, скороговоркой поинтересовалась тем, как у него, папы, идут дела и тут же, не дождавшись ответа, бросила трубку.

«Опять, видимо, муж вмешался, – решил Виктор. – До чего ж все-таки злопамятный».

Несколько лет назад он пообещал убить зятя, если тот, скотина, еще раз поднимет руку на его кровиночку. Зять то ли специально, то ли по недомыслию руку поднял и был в тот же день крепко бит. Бит – не убит, но с той поры дочь перестала к нему ходить и приглашать в гости. Виктор пытался наладить отношения с ней и с зятем, однако, ничего не добившись, отстал от них, мотивируя свое решение тем, что для дочери – не совсем молодой и совсем не красивой женщины с ребенком – отношения с плохеньким мужем гораздо важнее, чем с хорошим отцом.

Еще Виктор верил в то, что скоро умрет. И когда люди из списка Всевидящего один за другим стали уходить из жизни, понял, что не ошибся, – так оно и будет. Он сходил в церковь, причастился, хоть не был верующим, обзвонил и попрощался с теми, кому еще можно было позвонить, и стал ждать.

Ждать долго не пришлось. Однажды, когда он выходил из булочной, к нему подъехала красная иномарка с тонированными стеклами. Задняя дверца открылась, и чей-то добродушный голос из салона предложил подвезти. Несмотря на то что до дома было два шага, Виктор принял приглашение, потому что, во-первых, его много лет никто не приглашал прокатиться в иномарке, а во-вторых, он боялся не столько смерти от рук незнакомых людей, сколько долгой и мучительной борьбы за жизнь знакомых врачей. Ему хотелось умереть быстро, так, чтоб на счет раз-два-три душа взлетела под потолок и, понаблюдав какое-то время за брошенным на кровати пустым телом, отправилась на встречу с бесконечным светом.

* * *

Всю следующую неделю Романов писал стихи. О первой любви, о первом поцелуе с русоволосой девочкой на полке пропахшей плесенью деревенской бани, о том, какими они были, когда любили, и в кого превратились, когда стало некого любить.

Немного позже, перечитав написанное, он с удивлением обнаружил, что их содержание во многом совпадает с тем, о чем совсем недавно говорила Нина: все самое хорошее, что было в жизни, произошло в детстве. Если верить стихам, только там, в детстве, если любили, то до гробовой доски, если страдали, то до незаживающих душевных ран, а если целовались, то отдавались друг другу так, как иным страстным любовникам не снилось даже в самых эротических снах.

На восьмой день Романов иссяк. Поняв, что не в состоянии выдавить из себя ни строчки, ни звука, ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть Нину – ту, которая вдохновила на написание новых стихов. Он сунул черновики в карман пиджака, быстро оделся и выбежал на улицу.

Нину он нашел там, где они расстались в последний раз, – у подъезда невысокого двухэтажного дома с облупленным желтым фасадом и остроконечной крышей. Пообещав больше не приставать, рук не распускать и вообще вести себя как пятнадцатилетний пай-мальчик, которому невдомек, что женская грудь существует не только для того, чтобы кормить младенцев, посадил ее в «Нексию» и повез куда глаза глядят.

– Далеко едем? – накидывая ремень безопасности, спросила Нина.

Романов беззаботно пожал плечами:

– Не знаю.

– Как это – не знаешь?

– Так вот. Не знаю. Просто еду, и все… Хорошо!

Нина задумалась. Проводив взглядом промелькнувший мимо рекламный щит с приглашением посмотреть последний фильм о Гарри Поттере, предложила сходить в кино.

– Тогда уж лучше в театр, – поморщился Романов. – Там хоть попкорном не хрустят.

– Давай в театр, – согласилась Нина. – Мне все равно. Главное, чтоб скучно не было.

Пообещав, что скучно ей в любом случае не будет, он на первом перекрестке повернул налево и, нажав на педаль акселератора, погнал машину в сторону Русского драматического театра.

Романов не понимал Чехова. Его слух коробили монологи, иногда слишком затянутые, иногда просто-напросто корявые. Выводила из себя неторопливая манера изложения. Раздражали герои – все как один бездеятельные, безынициативные, из пьесы в пьесу ноющие о том, что и живут-то они, бедные, не так и не там, и веры-то у них ни во что не осталось, и делать-то им нечего, кроме как удавиться или уступить дорогу новым людям. Но проходил день после спектакля, и Романов с удивлением замечал, что в мыслях своих он то и дело возвращался на сцену театра. Смотрел в своем воображении то, что видел вчера, слушал то, что слышал до этого не один раз, и медленно, не сразу, не вдруг, начинал, сам того не желая, сочувствовать им – людям, которые достойны сочувствия разве что из одного христианского человеколюбия. Вволю посочувствовав чеховским героям, а еще более самому себе – такому деятельному и инициативному, – вынужден был признать, что ничего-то в драматургии не понимает. И с невеселой мыслью о том, что драматурга из него, увы, не получится, навсегда оставил попытки постигнуть Чехова умом своим.

В театре давали «Чайку». Постановщик буквально воспринял подзаголовок пьесы – комедия – и каждой сценой старался рассмешить зрителей. Иногда это получалось, чаще нет, но субпассионарные герои даже в комедии оставались такими, какими были в других драматических постановках, – все так же ныли, жаловались на жизнь и, несмотря на внешнюю веселость действия, по-прежнему вызывали у Романова слезливое сочувствие.

Нине спектакль понравился.

– Особенно Тригорин хорош, – сказала она, садясь в «Нексию». – На тебя, кстати, похож. Такой же, как ты, – с виду лапушка, а на самом деле эгоист, каких поискать.

– Неправда ваша, – возразил Романов. – Я не эгоист, а интроверт.

– Не знаю, кто вы – эгоисты или интроверты, но играл он хорошо. Просто-таки здорово играл.

Романов посмотрел выпущенную к спектаклю программку. Сказал, что роль писателя Тригорина исполнял актер Владимир Максимов.

– Ты его раньше видел? – спросила Нина.

– Нет. В последний раз я в театре был в прошлом году, когда Игоря Самородова – помнишь такого? – худруком назначили. Но с ним, я имею в виду Максимова, мы тем не менее кажется, сталкивались.

– Где?

– У моего подъезда.

– Где? У подъезда?! Ну и шутки у тебя, Васенька. Точно, как у пятнадцатилетнего.

– Я не шучу. У меня, то есть, конечно, не у меня – у моей машины, колесо проткнули – как раз перед тем, как мы с тобой на вокзале встретились, – и этот самый Максимов предложил подвести на своей «Ауди»… Представляешь, оказывается, он мой давний поклонник. Кто бы мог подумать? Очень, между прочим, культурный и вежливый человек.

– Понятное дело, – усмехнулась Нина. – А это точно был он? Ни с кем не спутал?

Романов с сомнением пожал плечами. Разглядеть с пятнадцатого ряда партера, кто стоит на сцене – он или нет, было довольно проблематично. Но вот манера разговаривать – восторженная и вместе с тем ироничная – была очень похожа на то, как говорил и вел себя во дворе его дома розовощекий водитель «Ауди».

– Да вроде бы нет, не перепутал. Хотя…

Романов подумал, что с его визуальной памятью, а точнее – беспамятством, утверждать то, что розовощекий – не кто иной как Владимир Максимов, весьма самонадеянно.

– Сиди мы ближе к сцене, я был бы ближе к истине. А так…

Сбросив ногу с педали акселератора, Романов вывернул руль. «Нексия» притормозила перед поворотом и, качаясь на ухабах, въехала во двор дома, где жила Нина.

– Ну вот и приехали, – вздохнула она. – Как быстро.

– Да.

– Хороший был вечер. Спасибо тебе, Васенька. Мне все понравилось.

– Пожалуйста.

В незашторенном окне первого этажа рядом с входом в подъезд зажегся желтый свет. Полный мужчина в белой нательной майке, почесывая бок, подошел к настенному кухонному шкафу, вынул из него какую-то коробку и вышел.

Свет погас.

– Ну, я пошла? – спросила Нина.

– Иди.

Собираясь выйти, она привстала. Потом снова села и, протянув руку, погладила Романова по плечу.

– Не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Нет, обижаешься. Я же вижу.

– Давай поцелуемся?

Нина рассмеялась.

– Как в детстве?

– Ага, – оживился Романов. – Как тридцать лет назад… Помнишь?

Нина отрицательно покачала головой.

– Ты же меня, Васенька, совсем не знаешь: ни кто я, ни что я, ни как живу, ни чем дышу… Ты даже не знаешь, нравишься ли мне, хочу ли с тобой целоваться. А может, ты мне противен, может, я с тобой общаюсь только потому, что мне тот, пятнадцатилетний Васенька, мил и дорог, а сорокалетний мне и даром не нужен? Что тогда? Ты же ничего этого не знаешь и знать не можешь! Так чего ж ты прилип ко мне, как банный лист, а? Видеть тебя не хочу!

Выкрикнув последнюю фразу, Нина хотела встать и выйти, но впопыхах не смогла нащупать ручку дверцы. Толкнула ее плечом – раз, другой, третий, потом в яростном бессилии ударила по стеклу кулачком и, плотно сжав колени, вернулась в исходное положение.

В незашторенном окне первого этажа снова зажегся желтый свет. Полный мужчина в белой нательной майке, так же как в первый раз, подошел к настенному шкафу, положил на полку коробку и вышел. Свет погас, а во дворе, и без того темном, стало еще темней.

– Выходи за меня замуж, – вполголоса сказал Романов.

– Ну уж нет! – воскликнула Нина. – Я этого добра хлебнула, с меня хватит.

– Чего ты хлебнула?

– Как это чего! Да я все дни с утра до вечера только тем и занималась, что за мужем хлебала! То его полночи заводишь, ублажаешь, то носки его весь день по квартире ходишь собираешь, то трусы отстирываешь, то подштанники отглаживаешь, а гости придут – гостей развлекаешь. И никакой тебе за это благодарности! А ты знаешь, какие гости к нам иной раз захаживали? Знаешь, нет?

Романов сказал: нет.

– Одно слово – караул! Придут, все съедят, все выпьют и в благодарность за это начнут тебя жизни учить… Вот, например, одна семейная пара у нас была. Она еще ничего, приличная женщина, но ее супруг Константин Павлович – это, я скажу тебе, нечто! Ты, говорит, Нина, кругом не права – муж обязан зарабатывать деньги, а жена должна их копить и кормильца своего во всем слушать. Это он к тому, что я, дескать, не работаю, а только с мужем постоянно спорю да деньгами его сорю… Ну ладно. В том смысле, ладно б эти слова кто другой сказал, а не он – взяточник, каких поискать. Я как от него это услышала, чуть языка от возмущения не лишилась. Нет, ну ты представляешь! Вор, клейма ставить негде, а учит честного человека жить! Ты, кстати, не знаешь, почему те, кто ворует, любят учить жизни тех, кто не ворует?

– Наверно, потому что считают себя не только умными, но и честными.

– Ага. Причем, как я заметила, чем больше они, эти константины павловичи, воруют, тем больше их тянет к поучительству.

– Может, хватит, – попросил Романов. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи лучше, из-за чего ты с мужем своим разошлась.

Не в силах унять гнев, Нина еще какое-то время поиграла желваками, посверлила его злым взглядом, потом немного успокоилась и обмякла. Провела ладонью по волосам и тихо сказала:

– Из-за Константина Павловича. Из-за кого ж еще-то?

Вздохнула и добавила тише:

– Все-то наши беды происходят из-за таких вот константинов павловичей.

– Кто он такой?

Нина пожала плечами.

– Не знаю. Муж говорил: чиновник какой-то. Но лебезили перед ним абсолютно все. А больше всех, конечно, муженек мой… Уж как он его, Константина Павловича этого, помню, ни обхаживал, как пылинки с него ни сдувал. И спинку-то перед ним изогнет, и шуточке-то его пошлой весело посмеется, и салатик-то в его тарелку раньше других положит. В общем, хоть и был он старым козлом, но, когда надо, скакал не хуже молодой козочки. И меня еще при этом локотком успевал попихивать, давай, дескать, не сиди, прислуживай нужному человеку… И так мне, Васенька, тошно от всего этого стало, так противно, что когда Константин Павлович меня на кухне одну застал и лапать начал, я почувствовала… не знаю, как сказать… какое-то мстительное наслаждение! Так, словно не меня позорили тем, что лапали, это я в отместку за недостойное поведение мужа позорила его тем, что позволяла себя лапать. Константин Павлович мне бедра гладит, а в моей голове стучит: «Будешь знать, как перед мужиком козочкой скакать! Так тебе!», он мне грудь тискает, а я в ответ: «Нечего было вести себя как подзаборная шлюха! Так тебе!», он под юбку лезет, а я опять мысленно твержу: «Получай, старый козел! Получай, старый козел! Так тебе! Так тебе! Так!»

Нина замолчала. Посмотрела в черное окно первого этажа – не загорится ли – и сказала, что именно в тот момент поняла, что больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах ни за кого не выйдет замуж.

Романов протянул к ней руку. Дотронулся до плеча и прошептал: «Бедная ты».

Нину будто током ударило. Воскликнув: «Не прикасайся ко мне!», отпрянула в сторону.

– Что с тобой? – растерялся Романов. – Ты чего? Что я сделал?

– Так… Ничего… Извини…

Она отвернула голову и, кусая губы, быстро-быстро заморгала ресницами.

– О чем я говорила? – спросила секундой позже. – Ах да, о муже… Муж, как в том анекдоте, вошел в самый неподходящий момент. Сделал вид, что ничего не заметил, и быстро удалился. Да и потом, при гостях, вел себя так, будто ничего не произошло.

– И что потом? Он тебя выгнал?

В первые секунды Нина, казалось, не поняла, о чем идет речь. Удивленно посмотрела на Романова и, когда до нее дошел смысл вопроса, громко расхохоталась.

– Он?! Меня?! Да что ты такое, Васенька говоришь? Бог с тобой!

Она внезапно перестала смеяться. Зло сузив зрачки, ткнула Романову указательным пальцем в солнечное сплетение и сказала, продолжая тыкать при каждом слове, что он, старый козел, побоялся даже слово вякнуть о том, что она, дура, позволила себе лишнего с Константином Павловичем.

– Константина Павловича этого, между прочим, и побоялся! Так что запомни, Васенька, это я от него ушла! Это мне не нужен супруг, который закрывает глаза на то, что его жену ласкают чужие мужчины! Ясно тебе?

Романов согласно кивнул: ясно.

– А если ясно, пусти! И ты тоже не ходи больше за мной, хватит…

С этими словами она открыла дверцу автомобиля. Вышла и, не оборачиваясь, решительным шагом направилась в сторону подъезда.

Чего хватит, почему не ходи, Романов не понял. Удивленно пожав плечами, повернул ключ в замке зажигания и только тогда вспомнил, что так и не показал ей свои новые стихи о том, какими они были раньше, когда любили, и в кого превратились, когда стало некого любить.

* * *

Ольга Грушина – энергичная сорокалетняя женщина среднего роста с широкими бедрами и узкими плечами, узнав о смерти Лемтюгова от внезапной остановки сердца, решила на пару недель съездить за границу. Всех, кого надо предупредить о скором отъезде, она предупредила, а вот заглянуть в туристическую фирму долго не могла. Сначала простудилась дочь, потом возникли проблемы с налоговой инспекцией, из-за чего вместе с налоговыми инспекторами ей пришлось разбираться, где произошла накладка, потом у Константина Павловича – мужчины, который ее содержал, разыгрался приступ ревности, потом у Алекса – мальчика, которого она содержала, застали коллегу-стриптизершу, потом захандрил и запил муж…

За этой круговертью дел она едва успела заметить, что после смерти Лемтюгова из тех, кто входил в «список восьми», в живых осталось только трое: она сама, поэт Василий Романов и Изабелла. Решив все хорошенько взвесить, она налила себе четверть бокала виски, взяла чистый лист бумаги и расчертила надвое. Вверху левого столбца написала крупными буквами: «Минусы, если уеду», вверху правого: «Минусы, если останусь». Недовольно поморщилась оттого, что заголовки вышли не столь информативными, и принялась заполнять таблицу.

Написала мелким шрифтом в левом столбце:

«1. Не смогу контролировать бизнес».

Подумала и добавила строчкой ниже:

«2. Алекс, сучонок, окончательно сорвется с поводка».

Еще подумала и написала в следующей строке:

«3. К.П. по возвращении задолбает вопросами: с кем встречалась, с кем гуляла, с кем трахалась, пока я тут решал твои проблемы».

Мысленно ответив ему: «Милый Константин Палыч! Да я только о вас и думала все время. Смотрите, какой я вам свитерок из Германии привезла», хлебнула виски и принялась писать дальше.

«4. Пропущу фитнес-клуб, бассейн, эпиляцию, спа, массаж. Еще больше растолстею».

«5. Соскучусь по дочке».

На этом она поставила точку и положила ручку на стол. Вспомнив, что ничего не написала о муже, сказала: «Ну и ладно», и перешла ко второму столбцу под названием «Минусы, если останусь».

«Что может случиться, если останусь в городе?» – спросила себя.

«Смерть от болезни со мной может случиться! Вот что!» – ответила себе и быстро, но аккуратно, так, словно от того, как она выведет буквы с, м, е, р, т, мягкий знак, зависела ее дальнейшая судьба, вписала в листок слово «смерть».

Еще раз осмотрела таблицу, левый столбец которой состоял из пяти строчек, правый из одной, и подумала: жалко, если из-за одной необязательной поездки загнется бизнес и сбежит Алекс, но куда жальче, если от какой-нибудь болезни загнется она сама, потом сбежит Алекс, а потом Константин Павлович приберет к рукам ее бизнес.

С этими мыслями она еще раз пересчитала минусы обоих вариантов и приняла решение ехать за границу.

Дочь Танечку с мужем-алкоголиком она отправила к родителям, постоянно живущим в поселке Мыскино, но не сразу, а через два дня. Первый день ушел на инструктаж сотрудников фирмы и переговоры с туроператорами. Второй – на короткую, бурную встречу с Алексом и долгое вялое свидание с Константином Павловичем, во время которого она сначала настойчиво испрашивала разрешения покинуть город, потом благодарила как умела за то, что получила его.

Обратная дорога из Мыскино, как обычно в это время года, была пустынна. Разглядывая лес – высокий, густой, то приближающийся к дорожному полотну на расстояние вытянутой руки, то отступающий на длину выстроившихся в ряд корабельных сосен, Грушина думала о предстоящей поездке за границу. О том, как целыми днями будет гулять по музеям, пить кофе в маленьких кофейнях, флиртовать с доморощенными мачо и копить в себе силы на то, чтобы разгрести дерьмо, которое навалится на нее после окончания вынужденного безделья.

Джип, за рулем которого она сидела, догнала красная «Ауди» с тонированными стеклами. Поравнявшись и чуть обогнав на подъеме, «Ауди» из левого перестроилась в правый ряд и резко затормозила.

Грушина остановила машину. Прошлась матом по адресу водителя «Ауди» и, сжимая в кулаке щетку для чистки снега, пообещала засунуть ее рукоятку в то место, чем все нормальные люди срут, а он один, баран, думает.

Не успела она договорить, как из «Ауди», кривляясь и непристойно вихляя бедрами, вышли четверо мужчин в звериных масках. Под грохот доносящейся из машины барабанной музыки они вывели Грушину на середину пустынной дороги и, размахивая куклами, у каждой из которых была оторвана левая рука, устроили вокруг нее дикие пляски.

* * *

Изабелла Дзержинская неторопливо прохаживалась между рядами кресел верхнего павильона железнодорожного вокзала. В ожидании отправки последнего поезда в Москву, после чего в зале останутся лишь те, кому некуда податься, поглядывала на часы и изучала пассажиров. Ее внимание привлек интеллигентного вида мужчина, одетый в приличную меховую куртку и почти новые зимние сапоги. Судя по скучающему виду и расслабленной позе, с какой он сидел, оперевшись на спинку деревянного кресла, прибывшие поезда его интересовали мало, а московский не интересовал вообще.

Изабелла присела рядом, на соседнее кресло. Скинула с колен полы пальто так, чтобы были видны ноги в ажурных колготках, и широко улыбнулась.

– Привет! – сказала она.

Мужчина интеллигентного вида с удивлением посмотрел на нее. Убедившись в том, что женщина в ажурных колготках обращается именно к нему, настороженно ответил:

– Привет.

– Как дела?

– Спасибо, хорошо.

– Развлечься не желаете?

– В каком смысле?

– Ну, в смысле, пойти ко мне, у меня тут рядом, неподалеку от вокзала, есть хорошенькая квартирка для двоих, и оттянуться по полной программе.

Все еще не догадываясь, чего от него хочет незнакомка, мужчина нахмурился.

– Простите. А что значит «оттянуться по полной программе»? Я не понимаю.

– Это значит, – проявляя первые признаки нетерпения, ответила Изабелла, – что вы мне платите деньги, если они у вас есть, и мы развлекаемся по-взрослому… Чего тут непонятного?

Мужчина наконец догадался, о чем идет речь. Насмешливо и вместе с тем испуганно осмотрел Изабеллу с ног до головы и сказал, что теперь-то ему все стало ясно.

– Хорошо, – протянул он последнее «о». – Ну и сколько, позвольте узнать, стоят у вас развлечения по-взрослому?

Изабелла ответила: по-разному, в зависимости от того, на что он способен.

– Один час классического секса стоит тысячу рублей, два часа – полторы, ночь – четыре. Анал, орал без резинки – дополнительно по пятьсот, золотой дождь выдача – плюс еще пятьсот. Легкое доминирование – бесплатно. За стриптиз, если согласитесь смотреть, заплачу сама. Устраивает?

Усмехнувшись, мужчина с недовольным видом покачал головой.

– Ничего себе расценочки! А чего ночь-то такая дорогая?

– А то, что с такой женщиной, как я, ты ее до конца своих серых дней не забудешь!

Мужчина с сомнением покачал головой. Сказал, что это-то его и пугает.

И тут ему в голову пришла замечательная, судя по загоревшимся глазам, мысль.

– А что если, – спросил он, – я лягу спать один где-нибудь в уголке на раскладушке! Сколько это будет стоить?

Изабелла небрежно махнула рукой.

– Ах, что вы! Ну какие тут деньги? Так, мелочь, всего раза в два дороже. За один час на раскладушке – две тысячи рублей, за два часа – три, за ночь… А вот за ночь, конечно, придется заплатить по полной! Тут уж никуда не денешься.

Мужчина встал. Не желая слушать то, что ему скажут дальше, а скажут ему, как он не без основания полагал, какую-нибудь гадость, поднял с пола чемодан и быстрым шагом направился прочь.

– Да! Забыла предупредить! – крикнула вдогонку Изабелла. – Еще стриптиз придется смотреть! Импотент!

Проводив несостоявшегося клиента недобрым взглядом, она запахнула колени полами пальто. Скрестила руки на груди и, низко согнувшись, горестно уставилась в одну точку на полу.

Так прошло пять минут. Через пять минут к ней подошел молодой человек в узком пальто и рыжей шапке с опущенными ушами. Улыбнулся так, будто был безумно рад встрече, и спросил, свободна ли она.

– Занято! – ответила Изабелла, указывая пальцем на турмалиновые камешки в серебряных сережках. – Не видишь, красный свет? Чего надо?

Молодой человек сказал, что у него есть хороший автомобиль, да нет квартиры, где можно было бы отдохнуть душой и телом уставшему от дорог шоферу. А у нее, он слышал, наоборот, есть где отдохнуть душой и телом, но нет автомобиля, на котором можно красиво подъехать к эдему в сопровождении щедрого шофера, находящегося, кроме всего прочего, на пике сексуальной активности…

Он говорил красиво, витиевато, но, по мнению Изабеллы, развязно и долго. Она перебила его и, откинув с коленей полы пальто, назвала цену, за которую согласилась бы сопровождать щедрого мужчину к себе в эдем, – три тысячи рублей за ночь.

– Всего-то! – всплеснул руками молодой человек. – Так едемте ж скорей, душа моя!

Прежде чем согласиться, Изабелла внимательно рассмотрела его. Еще молодой, по виду небогатый, а стало быть, не извращенный, культурный, хоть и старался выглядеть развязным, он в целом произвел на нее благоприятное впечатление. Решив, что степень риска в данном случае невысока, встала и, мысленно коря себя за то, что неоправданно снизила цену, направилась к выходу из павильона. Села на заднее сиденье красного автомобиля с сильно тонированными стеклами и, увидев рядом с собой человека в маске страшной птицы с кривым черным клювом, поняла, что пропала.

* * *

Узнав о том, что Ольга Грушина умерла от инфаркта за рулем своего джипа, Романов снова решил уехать из города. Достал из-под дивана давно собранный и уже успевший покрыться слоем пыли чемодан, погрузил в багажник «Нексии» и поехал на вокзал.

До отправления поезда на Тамбов оставалось чуть больше часа. Не зная где, кроме бара, и с чем, как не с пивом, убить время, направился в буфет. Сел за стойку и, неторопливо прихлебывая из массивной стеклянной кружки любимое жигулевское, погрузился в воспоминания о Нине, о том, как они здесь, на вокзале, хорошо встретились и как там, у подъезда ее дома, плохо расстались.

– Скажите, – обратился с вопросом к сидящей у телевизора барменше Тане, – Нины Романовой здесь давно не было?

– Какой Нины? – переспросила та, не отрывая взгляда от экрана. – Не знаю никакой Нины, тем более Романовой… Всех ведь не упомнишь. А вот вас, кстати говоря, я не забыла.

Стараясь разговаривать как можно приветливее, Романов сказал, что не о нем в данном случае идет речь – речь идет о Нине, с которой две недели назад он сидел на этом самом месте.

– Она к вам еще по имени обращалась. Вино черное пила.

– Так вы это об Изабелке, что ли, спрашиваете? – покосилась на него барменша. – Так бы сразу и сказали. А то Нина… А я все никак в толк не возьму, что за Нина?

– Подождите-подождите, теперь уже я не возьму в толк, – нахмурился Романов. – При чем здесь Изабелка?

– А при чем здесь Нина?

Романов еще раз объяснил, что так зовут женщину, с которой он недели две назад разговаривал на этом самом месте, когда опоздал на поезд в Тамбов.

– Ее имя Нина! Фамилия Романова! По крайней мере, до замужества.

– Ну, может, до замужества ее и называли Ниной Романовой, – с трудом оторвав лицо от телевизора, сказала Таня. – А только для нас она была и осталась Изабеллой – Изабеллой Дзержинской.

– Как Дзержинской? – опешил Романов. – Почему?

– Почему не Ниной Романовой? А вы с ней, простите за нескромный вопрос, давно знакомы?

– Да… Давно.

– И где она жила раньше, знаете?

– Нет… Ну то есть да. На улице Дзержинского, кажется.

– Ну вот вам и ответ. Дзержинская, потому что с Дзержинки.

– А Изабелла тогда откуда взялась? С Изабелки?

Таня сказала, что Изабеллой, по ее мнению, она стала в начале восьмидесятых, когда промышляла в гостинице «Россия», где в это время появились первые иностранцы.

– Или, может, даже раньше… Только кто это теперь вспомнит? – вздохнула она, перекрестившись два раза. – Никто. И уж точно не Изабелла, царство ей небесное, упокой, Господи, ее грешную душу.

Услышав последние слова барменши Тани, Романов, казалось, лишился дара речи. Он медленно привстал со своего места, поднял руки, словно хотел с их помощью выдавить из горла застрявшие в нем слова, и еле слышно выдохнул:

– Как – царство небесное?

– Что – как? Как она умерла? Попала под поезд… А вы что, не знали?

Не в силах вымолвить слова, Романов отрицательно покачал головой.

– Понятно… Ну так еще вчера днем. Ее обходчики нашли на путях, тут неподалеку, у переезда… А вы кто ей будете, если не секрет? Клиент?

Романов с трудом выдавил из себя:

– Друг детства.

– А! Ну тогда понятно, – еще раз вздохнула Таня. – Друзей терять тяжело, даже таких… Вы вот что! Выпейте-ка лучше пятьдесят грамм водки, легче станет! Налить?

Не получив ответа, добавила:

– За мой счет.

Вторично не получив ответа на свой вопрос, задумчиво потерла тряпочкой пятно на стойке.

– Ну, тогда, может, вместе выпьем. А то мне одной как-то, знаете ли, неловко. Второй день пошел, а я еще не поминала – ждала, может, думала, кто из наших подойдет.

Романов нехотя кивнул.

– Налейте… Только не пятьдесят – больше.

– Нет проблем.

Таня налила в две высокие рюмки водку. Нарезала тоненькими кружочками лимон и, внимательно осмотревшись – нет ли поблизости кого из администрации вокзала, – предложила помянуть рабу Божью Изабеллу Дзержинскую.

– Нину, – поправил Романов. – Нину следует помянуть. Так ее родители нарекли.

Они выпили. Романов – быстро, одним глотком, барменша – медленно со вкусом. Закусили лимоном и надолго замолчали.

– Ну, вы тут сидите, – поднялась с места Таня, – поминайте, а мне работать надо.

Отойдя в сторону, она обратилась к сидящим за столиком в углу зала двум просто одетым мужчинам с требованием немедленно прекратить распивать принесенные с собой спиртные напитки:

– Убирайте живо, пока я дежурного не позвала! Кому говорят! Нашли, понимаешь, место, где пьянствовать! Совсем совесть потеряли! Идите вон к себе в депо, там и пейте, алкаши несчастные!

Мужчины, бурча себе под нос, медленно встали. Достали из-под стола бутылку вина и, недобро поглядывая на барменшу, медленно, с достоинством направились к выходу.

А Романов пил, ни от кого не таясь и ни на кого не оглядываясь. Зная, что боль в груди будет долго саднить, вливал в себя одну рюмку водки за другой.

– Может, достаточно? – глядя на то, с какой скоростью пустела бутылка, спросила Таня. – Посадку в Тамбов объявили. Как бы опять поезд без вас не ушел.

Услышав голос барменши, Романов поднял голову. Нахмурился, потом пьяно улыбнулся и, погрозив указательным пальцем, попросил не разыгрывать его.

– Поезд, Танюша, уйти не может!

– Еще как может. Ну, вставайте! Пора уже! Опоздаете!

– А я говорю: не может. Потому что у него это… ног нет, вот почему.

– Эк-то вас развезло… Неужто вам так Изабелку жалко?

Не желая, чтобы Таня видела выступившие на глазах слезы, Романов отвернул лицо в сторону.

– Жалко, – всхлипнул он. – Она была такая… такая хорошая… такая добрая… такая… Такая несчастная!

Последний звук последнего слова перешел в тихое рыдание. Романов закрыл лицо ладонями и, чуть не разбив лоб, уткнулся головой в стойку бара.

– Да что ж вы так убиваетесь-то? – Таня погладила его по волосам. – Ну, успокойтесь, успокойтесь, не надо… А! Я поняла! Вы в нее, наверное, были влюблены? Да?

Романов выпрямился. Вытирая слезы с глаз, сказал:

– Наверное. Хотя вряд ли… Просто что-то тут, в душе, вдруг оторвалось и потекло. Такое со мной иногда бывает. Извините. Я сейчас пойду… Вот только выпью еще пятьдесят грамм и пойду.

Таня с готовностью налила ему рюмку водки. Нарезая лимон, сказала, что никогда не думала о том, что у Изабеллы мог быть такой преданный поклонник.

– Хотя, с другой стороны, почему не мог? Про нее давно говорили, что она в постели могла любого мужика с ума свести. Вот как, например, мужа своего.

– О чем вы, девушка! – усмехнулся Романов. – Да я с ней даже не целовался тридцать лет. Какая уж тут постель?

Таня удивленно всплеснула руками:

– Да вы что?

– Представьте себе. Она не хотела. Я ей говорю: «Ниночка! Давай поцелуемся!» А она мне: нет! Ни в какую! «Ты, – говорит, – не знаешь, ни кто я, ни что я, ни зачем. И вообще ты, Васенька, ничего про меня не знаешь. Не буду, – говорит, – с тобой целоваться!» Хоть ты режь!

– Вас зовут Василий?

– Васенька! Она меня всегда так называла… Теперь уж никто не будет меня так называть. А вот целоваться со мной категорически отказывалась!

– Это она запачкать вас боялась. Жалела, значит. Берегла.

– Вы так думаете?

– Точно вам говорю. Сама-то я женщина честная, но с ними… с этими, с прости меня, Господи, – как их поприличнее назвать-то? – такое хоть и редко, но все же случается, когда им в руки человек хороший попадается.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Романов. – А вы ее давно знали? Расскажите о ней, пока я окончательно не опьянел. Пожалуйста.

– Да что я могу о ней рассказать? Я с ней мало общалась. А впрочем…

Подвинув стул, Таня села напротив Романова.

– Ну, если хотите, слушайте… Значит, так. Познакомились мы с ней, если мне память не изменяет, где-то в начале восьмидесятых, в ресторане «Турист». Я пришла туда, помнится, с подружкой, она – одна. Там к нам начали клеяться трое парней из одной компании. Мы с ними чуть выпили, а мы тогда, надо сказать, почти не употребляли – разве что курили, как лошади, – и поехали все вместе, то есть вшестером, на дачу к одному из них – сыну директора гостиницы…

Рассказ получился долгим. Пользуясь тем, что посетителей в баре было мало, а те, что были, почти ничего не заказывали, Таня в течение получаса не умолкала ни на секунду. Она рассказала все, что знала о погибшей подружке: где Изабелла жила, с кем и на что. Что любила, кого любила и за сколько. Кто по ней страдал, чем она страдала и в какой форме. В ее жизни, казалось, не было ничего – ни хорошего, ни плохого, – чего бы Таня не знала и утаила от поклонника. И только в самом конце рассказа, догадавшись, что сболтнула лишнего, прикусила язык. Стыдливо отвела глаза в сторону, туда, где висели электронные часы, и, внимательно вглядевшись в красные цифры, ахнула:

– Василий! Поезд ушел!

Услышав голос взволнованной барменши, Романов посмотрел в ту сторону, куда был направлен ее взгляд. Нахмурился, потом глупо улыбнулся и, погрозив указательным пальцем, сказал, что готов настаивать на своем и дальше:

– Поезд, Танечка, уйти не может!

– Да как это не может! – возмутилась Таня. – Он уже ушел! Полчаса назад!

Романов взял ее за руку. Погладил по внешней стороне ладони и попросил успокоиться.

– Давайте лучше проанализируем, что случилось: поезд от меня сбежал в Тамбов или это я сбежал от поезда, чтобы он меня не увез в Тамбов?

Увидев недоуменное лицо барменши, попросил минутку внимания.

– Хорошо. Допустим, это поезд сбежал от меня. Допустим! Ну и что теперь прикажете делать? Плакать? Неэффективно. Он если об этом и узнает, что маловероятно, все равно не вернется – ему на наши слезы наплевать. Бежать за ним вдогонку? Не догоним. Ругаться, что тихо объявили посадку по громкоговорящей связи? Нам скажут, что говорили громко, а не слышали мы потому, что связь у них тихо говорящая.

– Так что вы предлагаете?

– Я предлагаю подождать. Помяните мое слово – он еще вернется. Вот он постоит денек-другой на вокзале в Тамбове, увидит, как там несладко людям и поездам, и обязательно вернется. Вот тогда-то мы в него и сядем! Если, конечно, захотим.

Выслушав Романова, Таня восторженно покачала головой. Сказала, что вид у него пьяный-пьяный, а говорит лучше иного трезвого.

– Вот как, скажите, такое может быть? У меня муж, когда бутылку выжрет, выглядит будто трезвый, пока не заговорит, а как заговорит, пусть даже трезвый, думаешь, что выпил…

– Ну как-как? – задумался Романов. Почесал затылок и сказал, что пить надо с умом, а говорить с толком – тогда все остальное само собой приложится.

Романов пил до самого вечера, до того момента, когда и в помещении, и на улице стало одинаково темно. Убедившись в том, что освещение, куда ни погляди – хоть за окно на улицу, хоть за дверь в туалет, – тусклое, троекратно расцеловался с барменшей Таней, к тому времени тоже не совсем трезвой, и отправился домой пешком.

От горя, которое испытал при известии о смерти Нины, не осталось и следа. Стыдясь хорошего настроения, появившегося сразу после того, как выплакал слезы, Романов пытался отыскать в своей душе хотя бы каплю скорби и жалости к женщине, ставшей ему в последние дни родной и близкой. Однако, как ни старался, как ни скреб по сусекам – ни скорби, ни жалости в душе не было. А было море вины. За то, что он пьян, а она уже никогда не выпьет, за то, что он – мужчина в самом соку – жив, здоров, а она, та, которая помогла ему стать мужчиной, не жива и, если верить барменше Тане, редко когда была здорова.

Напевая строчку из песенки на стихи Поля Элюара «Я живой», Романов подошел к дому. У детской площадки, метрах в тридцати от своего подъезда, обернулся на сонный вороний крик и заметил приткнувшуюся к основанию высокой детской горки красную «Ауди», из выхлопной трубы которой клубился серый дымок. Обрадовавшись возможной встрече с розовощеким, он заплетающимся шагом подошел к автомобилю и постучал согнутым пальцем по передней левой дверке.

Тонированное стекло медленно опустилось. Романов нагнулся и увидел перед собой немолодого человека с лицом, испещренным глубокими морщинами.

Настроение у Романова упало. Стараясь как можно внятнее проговаривать каждое слово, он извинился за доставленное беспокойство и объяснил, что надеялся увидеть за рулем «Ауди» знакомого господина по фамилии Максимов.

– А может, и не Максимов, может, его как-то по-другому зовут. Впрочем, вы его все равно не знаете… В общем, прошу еще раз меня извинить. Я тут немного выпил и… И если вы не возражаете, я пойду. Хорошо?

Испугано посмотрев на Романова, человек с лицом, испещренным глубокими морщинами, обернулся и что-то сказал вполголоса тому, кто сидел у него за спиной.

Через секунду задняя дверца открылась, а еще через две из машины с криком восторга выскочил розовощекий. Радостный, ироничный, с заспанным лицом, он выглядел точь-в-точь таким, каким его запомнил Романов на сцене драматического театра в роли писателя Бориса Тригорина.

– Василий Сергеевич! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Вы ли это? Глазам своим не верю! Нет, ну надо же, где нам опять довелось встретиться! Офигеть!

Романову не понравился тон, каким розовощекий разговаривал с ним. Он показался чересчур фамильярным, а главное, неуместно-радостным для данного времени суток. Вокруг – ночь, темень, рядом под фонарем, готовым угаснуть от старческого бессилия, стояла какая-то несуразная детская горка, а тут, откуда ни возьмись, заспанный Тригорин со своим:

– Как я рад вас видеть!

«А чему это Тригорин, собственно, рад?» – подумал Романов.

И решил выяснить.

– Чему вы так радуетесь, Борис Алексеевич? – спросил его. – Можно узнать?

– Простите? – застыл с распростертыми объятиями розовощекий.

– Тому, как вы поступили с Ниной? Да? Вы этому радуетесь?

Розовощекий недоуменно переглянулся с водителем «Ауди». Спросил, что он, Василий Сергеевич, имеет в виду.

– Я имею в виду прежде всего вас, ну и конечно, Нину – порядочную девушку!

– Вы считаете Нину Романову порядочной девушкой? – еще шире развел руками розовощекий. – Ну, знаете ли…

– Я говорю не о Нине Романовой – при чем здесь вообще Романова? – я говорю о Нине Заречной! Это ж вы ее соблазнили? Вы ее бросили? Так как вам не стыдно, Борис Алексеевич? Ай-яй-яй! А еще писатель! Интеллектуал! Зачем, скажите, вам эта глупенькая актриса? Или вы, как всякий интеллектуал, содержание предпочитаете форме только в искусстве, а в реальной жизни форма для вас, – при слове «форма» Романов, повторяя изгиб женского тела, провел волнообразно руками сверху вниз, – особенно если эта форма новая, молодая, гораздо важнее внутреннего содержания?

Поняв, в чем дело, водитель «Ауди» хитро подмигнул розовощекому. Тот обнял Романова за талию и, извинившись за то, что так нехорошо вышло с Ниной Заречной, с ее дружком Константином Треплевым и вообще со всеми, для кого не нашел места в жизни Антон Павлович Чехов, открыл заднюю дверцу автомобиля.

Романов первым влез в салон. Увидев перед собой человека в маске птицы с черным кривым клювом, ахнул и с рыданием бросился ему на шею.

– Какая милая пташка! – всхлипнул он. – Совсем как та, что мне когда-то подарила маменька на Новый год. Дай я тебя, пташечка моя хорошая, расцелую.

Смачно поцеловав маску сначала в одну, потом в другую щеку, еще раз протяжно всхлипнул и, закрыв глаза, повалился на сиденье.

– Володя, что с ним? – из-под маски глухо спросила обцелованная пташка.

Розовощекий пожал плечами. Заглянул Романову в лицо и, услышав тихое сопение, усмехнулся.

– Уснул, – сказал он. – Жалко, что не сдох, пьянь… Ну ничего, все у него впереди. Поехали.

* * *

Сквозь сон, выветрившийся из головы ровно через секунду после того, как открылись глаза, Романов услышал, как кто-то произнес его фамилию. Он огляделся, пытаясь определить, откуда донесся голос, – повернул глаза направо, налево, вверх. Увидев над собой без единой трещинки чистый потолок, под собой грязный половик, медленно встал. Потянулся и, разминая затекшую шею, повел головой из стороны в сторону.

В висках тут же застучало. Колени задрожали, как от страха перед плясками вприсядку, а сердце, подобно попавшей в ивовый садок крупной рыбы, забилось о прутья ребер так, что все другие проблемы со здоровьем вмиг отошли на второй план.

– Ну, наконец-то! – раздался голос, который Романов услышал перед тем, как открыть глаза. – Подсудимый, кажется, проснулся. Какое счастье… Ну что, господа? Начнем суд? Все готовы?

– Все! – раздался нестройный хор из трех голосов.

– Хорошо. Господин обвинитель, вам слово… А вы, подсудимый, сядьте!

Романов опустил глаза. Увидев под ногами табурет, сел за длинный, узкий, покрытый зеленой скатертью стол. Поморгал ресницами и принялся разглядывать комнату, в которой находился.

Прямо перед ним, в трех-четырех метрах, восседал за зеленым столом человек в маске совы. Его плечи и грудь покрывала черная мантия, голову – напудренный парик. В руках он держал деревянный молоток. По бокам от него сидели два человека: один – справа – в маске обезьяны, другой – слева – медведя. Оба также были в париках и в мантиях – обезьяна в мантии желтого цвета, сидящий напротив нее медведь – фиолетового. За спиной Романова стоял, широко расставив ноги, палач в белом балахоне до пят. Его голову покрывал конусообразный колпак с узкими прорезями для глаз и рта. В руках он держал секиру с длинной рукоятью.

Все, кроме палача, о чем-то оживленно перешептывались.

Выслушав обезьяну, сова согласно кивнула. Выпрямилась и, оглядев присутствующих, ударила молотком по черной дощечке на столе.

– Все! Тихо! – приказала она. – Суд идет!

В скудно освещенной свечами комнате, наглухо задрапированной темными гобеленами, воцарилась тишина. Лишь язычки пламени испуганно качнулись в разные стороны, но и они, казалось, быстро успокоились под взглядом совы.

– Прошу вас!

Сова ткнула молотком в сторону медведя. После чего откинулась на спинку высокого кресла и приготовилась слушать.

Медведь встал. Прокашлялся в кулак и, стараясь говорить как можно торжественнее, обратился к сове:

– Ваша честь! Сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы…

Услышав эти слова, обезьяна вскочила с места. Закричала мужским голосом, что протестует – прежде чем засудить Романова-человека за то, что тот сделал, нужно засудить Романова-поэта за то, что тот, бездарь, написал.

– Послушайте, ваша честь, его вирши и вы сами поймете, о чем я!

Она высоко подняла голову и, размахивая рукой из стороны в сторону, громко процитировала:

– «Ты всем моим словам не верь и никому не верь, как мне…» Как вам это нравится, а? Или вот еще, пророческое… «Что теперь винить века, нравы правящего света? Видно, просто коротка жизнь российского поэта!..» Символично, не правда ли?

Обезьяна хотела прочесть еще что-то. Потом подумала, что не стоит испытывать терпение суда, и, театрально поклонившись сначала сове, потом палачу с медведем, села на место. И тут же добавила, что судить и казнить Романова надо прежде всего за то, а не за это.

– Ведь если судить и казнить за это, то когда ж судить и казнить за то?

Внимательно выслушав обезьяну, сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала, что еще одна подобная выходка – и защищать Романова станет некому.

– Надеюсь, господин адвокат, вы меня хорошо поняли?

– Так точно! – снова вскочила со своего места обезьяна. – Я, ваша честь, вас хорошо поняла, и я с вами, ваша честь, полностью согласна. Пусть будет так!

Сова снова ткнула молотком в сторону медведя.

– Продолжайте, господин обвинитель, мы вас слушаем.

– Спасибо, ваша честь! – ответил медведь. – Итак, господа, сегодня мы судим не человека. Не поэта судим мы, а явление, имя которому каждый из вас может придумать себе сам. Лично я придумать ничего не смог и по этой причине никак его не назвал… Впрочем, сказать я хотел о другом, о своем, о прокурорском, а именно… Если преступление, господа, стало явлением в нашем обществе – а оно им стало! – если оно нашло отклик в душах людей – а оно нашло! – значит, это преступление отвечало чаянью общества и его насущным потребностям, таким как вино, хлеб, зрелище, секс. А раз так, господа, то мы не можем не обратить на него своего высокого внимания и не отблагодарить совершившего его преступника какой-нибудь особо изощренной казнью.

– А общество осталось довольным наказаниями, какие мы вынесли остальным осужденным? – перебила сова.

– О да, ваша честь! – ответил медведь. – Оно пребывает в полном восторге.

– Что говорят?

– Они говорят, ваша честь, что так им и надо! Правда, есть тут одна закавыка, как некогда выразился один наш сладкоголосый подсудимый после оглашения смертного приговора…

В этом месте медведь замялся. Подбирая слова, пощелкал в воздухе пальцами и сказал, что обществу не совсем понравилась некоторая непоследовательность в действиях высшего суда.

– Понимаете, ваша честь! В городе за последние годы развелось столько всяких ворюг, взяточников, проституток, что оно не понимает, почему одних мы оставили без своего высокого внимания, а других приговорили к заслуженной каре? Как, например, того же Ребко – очень страшного преступника, или Кудрявцева, или Грушину с Дзержинской…

– Или Романова с Лемтюговым и Третьяковым, – ехидно подсказала обезьяна.

– Да-да, или Романова, – согласился медведь. – Который хоть и потрафил народу тем, что показал, как надо красиво прожигать жизнь, и даже какое-то время олицетворял собой явление, название которого я еще не придумал, но делал это так смачно, чертяка, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь особо мучительной казни.

– А мне не терпится его мучительно казнить, – пробасил из-за спины Романова палач.

– А мне – объявить протест! – крикнула обезьяна. – По причине того, что вердикт суда, который вашей честью не был официально вынесен, был заранее оглашен обвинителем!

Сова снова стукнула молотком по черной дощечке на столе.

– Протест принят. Обвинитель превысил свои полномочия и будет выдворен из зала суда.

Все, кто находился в зале, с немым удивлением уставились на сову.

– Я имею в виду в следующий раз, – добавила та. – Не сейчас, господа, в следующий.

Романов смотрел на то, что происходило у него на глазах, и не мог сообразить, что это. Сон? Бред? Комедия? Фарс?

«Театр! – решил он. – Все это театр абсурда. Декорация, костюмы, реквизит, монологи, диалоги, придурки в масках… Чего им от меня надо? Что я здесь делаю? Надо уходить».

Романов встал с табурета. Повернувшись к палачу, спросил, где тут выход.

Палач промолчал.

– Не хочешь разговаривать со мной? Или не можешь? Ага! Видимо, ни один ответ не вписывается в канву вашей пьесы. Понимаю. Ладно, найду сам. Не проблема.

Романов с вызовом похлопал палача по плечу. Повернулся спиной и пошел прочь.

Не успел он сделать и двух шагов, как получил удар в спину обухом секиры.

Охнув, Романов упал лицом вниз. Через минуту-другую, ругаясь и постанывая, сел на колени. Коснулся лбом пола, переждал, когда под лопаткой стихнет боль, и осторожно встал.

И тут раздался странный звук. Тревожный, стонущий, он зародился где-то в дальнем от Романова углу комнаты и медленно двигался в его сторону, становясь с каждой секундой все тревожней и сильней. По телу Романова пробежали мурашки. Он попытался представить, кто или что могло издавать его, но не смог – в голову лезли какие-то испуганные мысли о неприкаянных душах людей, потом о самих людях, некогда побывавших здесь и, судя по звуку, не сумевших пережить то, что, возможно, предстоит пережить ему.

Сова ударила молотком по черной дощечке на столе.

Звук замер и пропал – так же неожиданно, как появился.

– Подсудимый Романов! Немедленно вернитесь на место! Предупреждаю: если подобное повторится, я прикажу надеть на вас наручники!

Романов ошеломленно молчал. То ли болезненный удар в спину заставил его со всей серьезностью отнестись к угрозам людей в масках, то ли звук из дальнего угла напугал до смерти, но у него в этот момент даже мысли не было о том, чтобы не подчиниться приказу. Он поискал глазами табуретку, на которой сидел, и, сделав два шага назад, вернулся на место.

– Господин обвинитель, у вас есть, что еще сказать суду? – спросила сова.

– Есть! – ответил медведь.

– Тогда продолжайте. Вам слово.

– Спасибо, ваша честь.

Медведь кашлянул в кулак. Сказал, что не оговорился, назвав проректора медицинского института Степана Ребко очень страшным преступником.

– Господа! Я, как всегда, скажу афористично… У нищего, господа, невозможно отобрать деньги – их у него нет! Распутную жену нельзя лишить чести – ее никогда у нее не было! У больного невозможно трансплантировать здоровье, а у старика отнять молодость! Но абсолютно у всех, господа, даже в минуты отчаянья, есть надежда на лучшее. И именно ее отбирал Ребко, когда на пушечный выстрел не подпускал к мединституту людей, не имевших денег на взятки. Но тем не менее я готов утверждать: преступление Ребко, которому мы справедливо вынесли смертный приговор, а наш палач привел в исполнение, ничто в сравнении с преступлением Романова. В сущности, вина Ребко заключалась лишь в том, что он воровал. Да, он воровал! Но делал это, заметьте, господа, честно! Всем известно, что руководство института до него брало взятки, при нем брало и после него, если не случится атомной войны, будет брать. А вот Романов – совсем другое дело. Он, ваша честь, привнес в наш патриархальный уклад новую заразу. Он показал людям не только то, как, будучи творческим человеком, можно смачно прожигать жизнь, не только то, что, смачно прожигая жизнь, можно оставаться творческим человеком, но и то, что творческий человек – прошу обратить на это особое внимание! – может быть доволен жизнью. Вот это, господа, уже никуда не годиться! Такого в России никогда не было и не должно быть!.. Нет, я, конечно, понимаю, что в этом виноваты прежде всего те, кто обязан следить за тем, чтобы жизнь творческого человека была постоянно невыносимой: я имею в виду жен, любовниц, критиков, – но все же главная вина лежит на нем самом… Ваша честь! Исходя из всего вышесказанного мной и нижедобавленного защитой, я требую для Романова смертного приговора. Он должен быть казнен! У меня все, ваша честь, я закончил. Спасибо за внимание.

Человек в маске медведя тряхнул головой, как бы говоря: я сделал все что мог, – и сел.

Сова поблагодарила обвинение за выступление и предоставила слово защите.

Человек в маске обезьяны встал.

И тут Романова снова охватил страх. Он почувствовал себя кроликом, оказавшимся в пасти удава. Вроде не все еще потеряно и есть надежда вырваться, стоит только сбросить с себя оцепенение и как следует поднатужиться. Но вот беда – стоило поднатужиться, пошевелиться, как его тут же с новой силой влекло в пасть, полную отчаянья и страхов.

– Ваша честь! – сказала обезьяна. – Вина моего подзащитного столь велика и очевидна, что ввести суд в заблуждение, как это обычно делают все адвокаты мира, в данном случае просто-напросто глупо. Нет, я, конечно, могла бы ради приличия обратиться, ваша честь, к вашей жалости, напомнить о том, что Романов – хронический поэт и что лекарств от болезни на этой стадии еще не изобрели, но зачем? Вы, ваша честь, извините, кушали вчера с обвинителем водочку, а меня не позвали, из чего любому дураку станет понятно, что сегодня вам на мои аргументы накласть как по большому, так и по маленькому счету. А я не дура – я адвокат. Поэтому я не буду просить простить его и спасти ему жизнь. Я буду просить вас помочь спасти душу моего подзащитного… Он виноват, ваша честь, он грешен, он еретик. Но душа его бессмертна и должна быть очищена от скверны. Так помогите же ей. Прошу вас!

Выйдя из-за стола, обезьяна протянула руки к сове и рухнула на колени.

– Всем, что у меня в жизни есть святого, молю вас! – возопила она. – Заклинаю! Смилостивитесь, ваша честь! Помогите!

– Чем же помочь ей? – пожала плечами сова. – Я, признаться, даже не знаю.

– Аутодафе, ваша честь! Приговорите к сожжению для его же счастья и благополучия! Только огонь сможет очистить душу моего подзащитного! Только огонь сделает ее такой, какой она была, когда вселилась в его грешное тело, светлой и чистой, аки слеза безвинного ребенка!

Медведь вскочил со своего места. Закричал, что обвинение протестует.

– Ваша честь! Вина других, ранее приговоренных нами к казни, была не так велика и столь очевидна в сравнении с виной подсудимого Романова, но их, заметьте, мы не сжигали на кострах! Так за что, спрашивается, ему такая честь? Я категорически против!

– Будьте милосердны! – продолжала вопить обезьяна. – Сожгите тело, спасите душу!

– Я против! – стоял на своем медведь.

– И тогда всем нам за это благое дело воздастся на том и на этом свете!

– Я все равно против!

Романов почувствовал, как страх заглатывает его все глубже и глубже. Ему стало тяжело дышать, шевелиться, думать. Он расстегнул воротник, удавом сдавивший горло, и закашлялся.

Ударом молотка по черной дощечке на столе сова прекратила прения.

– Хватит! – сказала она, обращаясь к медведю и обезьяне. – Все! Угомонитесь! Слово предоставляется подсудимому… Подсудимый, встаньте!

Ноги Романова отказывались повиноваться. Собрав силы в кулак, он оперся руками в край стола и с трудом поднялся.

– Вам предоставляется последнее слово. Говорите!

Во рту пересохло, мысли путались. Хотелось пить.

Романов расстегнул еще одну верхнюю пуговицу на рубашке. Набрал в легкие воздуха и сказал, как выдохнул:

– Отпустите меня… хватит… у меня уже нет сил… правда…

– Аутодафе проси! – змеей зашипела обезьяна. – Аутодафе!

– Я все осознал. Все понял… Я больше не буду никуда ходить… нигде мелькать… тусоваться… Отпустите…

Не зная, что еще сказать, Романов развел руками.

– Обещаю… с этого дня буду вести совсем другую жизнь… праведную…

– Все вы так говорите, – желчно произнес медведь, – но только тогда, когда вам предоставляется последнее слово.

– Да-да-да, – закивала обезьяна. – Помните, как Третьяков тут катался по полу, кричал, что, если мы его отпустим, он весь город перевернет вверх дном, но найдет все то, что отказывался искать, когда служил в милиции?

– А Ребко клятвенно обещал ворованные деньги, которые хранил в тайнике, до последней копейки вернуть студентам, – добавил медведь.

– Да! Кстати! – воскликнула обезьяна. – Кто-нибудь выяснил, где находится тайник?

Все, кто находился в комнате, посмотрели на палача. Палач сперва энергично замотал головой из стороны в сторону, но, увидев, что ему никто не поверил и, судя по всему, не собирался верить, сверху вниз и снизу вверх.

– Так что ж ты молчишь?! – взревел медведь. – Заныкать хотел?

– Не успел сообщить.

– Что значит «не успел»?

– А вот то! Времени не нашел!

Палач переложил секиру из руки в руку. Сказал обиженным голосом о том, что они – прокуроры с адвокатами – хорошо устроились – отзаседали свое, положенное, и ушли дрыхнуть, в отличие от него, бедолаги, которому приходится подсудимых сперва казнить, потом развозить их вонючие тела по дальним и ближним весям.

У Романова от этих слов клещами схватило сердце. Пытаясь унять боль, он положил руку на грудь и чуть согнулся.

– Знаю я, как ты развозишь! – собирая бумажки со стола, ехидным голосом ответила обезьяна. – Бросишь мертвяков на улице где ни попадя, а потом живых девочек всю ночь укатываешь до полусмерти!

Сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала: «Хватит вам!» – и, дождавшись, когда все успокоились, кивнула в сторону Романова:

– Подсудимый, вам есть что еще сказать суду?

В эту минуту опять раздался все тот же странный звук. Тревожный, стонущий, он зародился там, где и раньше, – в дальнем от Романова углу комнаты, и медленно двигался в его направлении, становясь с каждой секундой все сильней. По телу пробежала дрожь. Романов закрыл уши, но звук беспрепятственно проник сквозь пальцы и зазвучал в голове, внося в нее дикую сумятицу и страх.

Подождав, когда звук смолкнет, сова повторила вопрос:

– Подсудимый, так вам есть что сказать суду? Или нет?

Проглатывая подступившую к горлу тошноту, Романов отрицательно покачал головой.

– Ну что ж… – Громко кряхтя, сова поднялась из-за стола. – Тогда слушайте вердикт суда… Прошу всех встать!

Она взяла со стола листок бумаги и громко, в полный голос, зачитала:

– Именем справедливости! Ознакомившись с материалами дела и выслушав все заинтересованные стороны, высший суд постановил: признать Романова Василия Сергеевича, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, виновным по всем статьям предъявленных ему обвинений и приговорить к высшей мере наказания – перерезыванию вен. Приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение через десять часов с момента его оглашения. То есть… – сова поднесла левую руку к лицу, – сегодня в восемнадцать ноль-ноль… Прошу всех сесть!

Все, кроме Романова и палача, сели, гремя стульями, на свои места.

– Подсудимый, вам понятен приговор высшего суда?

Не в силах вымолвить слова, Романов вновь отрицательно покачал головой.

– Ровно через десять часов, – пристально посмотрев ему в глаза, произнесла сова, – в шесть вечера вам перережут вены на руках, и вы умрете… Вы умрете! Вы поняли это?

Романов в третий раз за последнюю минуту отрицательно покачал головой.

– Умрете так, как умер Вячеслав Третьяков! Как умер Степан Ребко! Как умер Анатолий Кудрявцев! Как умер Леша Соловушкин! Как умер Виктор Лемтюгов! Как умерла Ольга Грушина! Как умерла Изабелла Дзержинская!.. Да будет так!

Человек в маске совы ударил молотком по черной дощечке на столе. Сказав: «Заседание высшего суда закончено!», встал и быстрым шагом вышел из комнаты.

Вслед за ним вышли люди в масках медведя и обезьяны.

Палач подождал, когда за ними закроется дверь. Тронул Романова за плечо и спросил, может ли тот самостоятельно передвигаться.

Прежде чем ответить, Романов прислушался к себе. Сказав: «Могу», встал и на негнущихся ногах поплелся в сторону, указанную палачом.

Комната, в которую его ввел палач, представляла собой квадрат со сторонами в пять шагов. Возле одной стены находился унитаз со сливным бачком, рядом – раковина со смесителем, над ними, под высоким потолком, – узкое зарешеченное окно. В двух с половиной шагах от окна стоял прикрученный болтами к бетонному полу металлический стул. Напротив стула, на голой белой стене висели и громко тикали круглые часы с олимпийской символикой на циферблате.

Ничего другого в комнате не было.

«Это, видимо, единственное, что, по мнению судей и палачей, необходимо человеку для того, чтобы тихо встретить смерть», – подумал Романов, оглядывая свое новое жилище.

Отсчитав пять шагов от одной стены до другой, он посмотрел на часы, короткая стрелка которой едва перевалили за цифру восемь, и сел на стул.

Часы были старые. Судя по олимпийской символике – мишке, подпоясанному ремнем с пряжкой из пяти колец, – изготовлены они были в восьмидесятых годах прошлого столетия. Корпус часов на вид был твердый, как у всех механизмов, что делались в те времена, стекло толстое, крепкое, изрядно поистершееся.

Переведя дыхание, Романов встал и снова медленно прошелся по комнате. Несмотря на то что колени по-прежнему дрожали, а сердце билось, как рыбина в тесном садке, сидеть было тяжелее, чем ходить.

Пять шагов вперед, пять шагов назад… пять шагов влево, пять вправо…

«Бред какой-то, – остановился у раковины. – Четыре шута приговорили меня к смертной казни, а затем заперли в сортире. Смех, да и только».

Он открыл кран и принялся жадно пить. Умылся холодной водой, тщательно протер мокрой ладонью шею и грудь.

В этот момент ему вдруг вспомнился человек в маске совы, точнее – не сам человек, а его утверждение, будто смерть людей из списка Всевидящего – дело рук его шайки. Романов напрягся, пытаясь понять, что это значит, однако сосредоточиться ни на одной мысли не мог – в голове постоянно шумело, а в комнате, заглушая тиканье часов и стук капель из неплотно закрытого крана, набирал силу знакомый звук.

Тревожный, стонущий и стенающий, он ледяным облаком медленно прокатился от одного угла до другого, потом вернулся и прокатился от угла до угла еще раз.

Романов ни живой ни мертвый стоял, вцепившись в край раковины. Проследив взглядом за его движением, он чуть не лишился рассудка, когда на расстоянии вытянутой руки внезапно заметил перед собой издающее тяжелое дыхание полупрозрачное существо. Существо колыхалось рваной простыней на ледяном ветру и постоянно меняло форму.

Романов в ужасе закрыл глаза и заткнул ладонями уши.

Звук вскоре умолк.

Подождав какое-то время, Романов осторожно приоткрыл веки. Увидел большее грязное пятно на неровно освещенной поверхности стены в том месте, где привиделось полупрозрачное существо, и в изнеможении опустился на стул.

Перед его глазами оказались круглые часы. Не обращая внимания на то, что творилось вокруг, они старательно отстукивали время и, как показалось Романову, без устали повторяли слово за словом одну и ту же фразу: «Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума… Тик-так…»

– Я просто устал, – ответил Романов. – Причем тик, то есть так сильно, что мне в таком состоянии ничего не стоило обмануться.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

– Нет-нет, я в порядке. Это всего лишь тень на стене… Я просто ошибся…

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

– Это только тень… это понятно…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Мне непонятно другое…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Они утверждают, что убили семерых…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– И семеро да, действительно умерли…

«Тик-так, так сходят с ума…»

– Но своей смертью…

«Тик-так…»

– И еще они утверждают, что меня сегодня тоже убьют…

Романову послышалось, будто часы с «тик-так» перешли на «так-так».

– Но это совсем не так-так! – горячо возразил он. – Меня не убьют! До сих пор никто никого не казнил и вены никто никому не вскрывал – все семеро умерли сами!

«Так-так…»

– И все же они умерли… да… так…

«Так-так…»

– Или их все-таки убили?..

«Так-так…»

– Казнили…

«Так-так…»

– Вскрыли вены…

«Так-так…»

– Так-так…

Романов встал.

Пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо…

Он подошел к окну, поднял голову и стал наблюдать за тем, как из-за решеток лился скудный, холодный, как источавший его апрельское солнце, утренний свет. Подумал: если б у него сейчас была с собой краска, он бы выкрасил стену с пола до потолка и стал смотреть, как она сохнет, – наверняка это было бы куда увлекательней, чем наблюдать за тем, что в данную минуту наблюдал он.

«Зачем меня приговорили к казни? Какая нелепость. Ведь я не могу умереть! То есть, конечно, могу, но только не здесь, не сейчас, не через восемь с половиной часов, а когда-нибудь потом… потом… не сейчас…»

Обернувшись, Романов посмотрел на часы. Короткая толстая стрелка подобралась к цифре десять, а длинная тонкая опустилась до цифры шесть.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…»

Романов подумал: как неестественно быстро бегут эти часы с олимпийской символикой. Почти как его жизнь.

«Давно ли проходила Олимпиада? А столько событий произошло за это время».

Шагая по комнате – пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо, – он принялся вспоминать: где был, когда проходили Игры в Москве, чем занимался в то время и чем занимался потом, когда они закончились. Перебирая мельчайшие подробности прожитой жизни, дошел до момента выхода в «Губернских ведомостях» статьи Всевидящего со списком худших людей года и, снова посмотрев на часы, удивился – он перебрал в своей памяти события длиной почти в тридцать лет, а тонкая стрелка прошла путь всего-навсего в десять минут.

«Неужели со мной уже происходит то, что происходит с людьми перед смертью, когда они наделяются способностью окинуть прожитую жизнь одним взглядом? Но этого не может быть! Я не умру! Я не могу умереть! Здесь никто никого не умертвлял и не убивал! Никто! Никого!»

Обхватив голову руками, Романов сел на стул перед часами. Посмотрел, как длинная, тощая, похожая на палача стрелка тихой сапой подбиралась к стрелке, такой же короткой, как сорокачетырехлетняя жизнь приговоренного к казни человека, и твердо прошептал:

– Здесь никто никого не убивал… Никто… Никого…

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – бесстрастно ответили часы.

Романов решил успокоиться и привести мысли в порядок. Он откинулся на спинку стула и, закрыв глаза, подумал о том, что казнь, к которой его приговорила сова, скорее всего, носит ритуальный характер.

«Так у нас, в России, уже казнили. Достоевского, например».

Он подумал было о том, что после гражданской казни Достоевского отправили на каторгу, а Ребко вместе с остальными – в морг, но тут же отогнал от себя эту мысль.

«Здесь никто никого не убивал. Запомни это. Никто и никого».

Романову вдруг вспомнился сын Игорь. То, как он родился. Как, подрастая, становился похожим на него и на Элеонору, причем чем дальше, тем больше на него, чем на Элеонору. Еще ему вспомнилось, как Элеонора когда-то давным-давно ушла от него. И то, к кому ушла. И почему.

Только теперь ему стало понятно, почему она ушла. Не потому, что любила-любила и вдруг разлюбила, и не потому, что выходила замуж за одного человека, а жить пришлось с другим…

«А потому, что я – в то время слабый и нищий – был ее недостоин. И еще потому, что, предпочтя меня – слабого и нищего – другому – богатому и сильному, – она тем самым стала недостойна меня и достойна того, другого… Все в этом мире взаимосвязано и предельно просто. Вот только непонятно: почему время теперь движется так быстро?»

Сощурив глаза, он пристально вгляделся в часы. Короткая стрелка с видом запыхавшейся толстушки из последних сил тащилась в гору к защитному частоколу из двух единиц, в то время как длинная, поджарая, похожая на обезумевшего от вожделения доходягу, мчалась за ней во весь опор. Без шести минут одиннадцать стрелка-доходяга нагнала стрелку-толстушку, навалилась на нее и удерживала под собой ровно шестьдесят секунд. Через шестьдесят секунд, утолив вожделение, побежала как ни в чем не бывало дальше, в то время как толстушка, осмысливая то, что с ней произошло, осталась лежать на месте.

«Тик-так, так сходят с ума… Тик-так, так сходят с ума…» – с еще большей уверенностью протикали Романову в лицо круглые часы.

Романов предпринял еще одну попытку успокоиться. Он трижды подряд повторил, что никто никого здесь не убивал, никто никому вен не перерезывал, а значит, паниковать, по большому счету, причин нет. Однако вместо успокоения пришла тревога из-за того, что большинство из тех, кому не перерезывали вен, перед смертью, должно быть, говорили себе то же самое.

В двенадцать часов из угла в угол прокатилась новая холодная волна странного и страшного звука. Романов закрыл глаза, заткнул уши и втянул живот. Когда в комнате стало тихо, приоткрыл веки и с испугавшим себя безразличием подумал о том, что в следующий раз он этого точно не переживет.

Часы согласились: «Так-так…» и тут же, как бы предлагая посчитать, сколько ему – арестанту, приговоренному к казни, – осталось мучиться ожиданием смерти, передвинули длинную стрелку еще на одно деление вперед.

– Меньше шести часов осталось мучиться, – сказал Романов, наливаясь ненавистью ко всему, что приближало его конец. – Меньше шести!

Он в ярости вскочил со стула. Схватив за спинку, хотел грохнуть его об стену так, чтобы дом рухнул вместе с часами, но вспомнил, что ножки стула прикручены к бетонному полу стальными болтами, и разжал руку.

Так прошло еще три часа. Все это время Романов проявлял бурную активность: ходил от стены к стене – пять шагов вперед, пять шагов назад, пять шагов влево, пять вправо; прыгал, пытаясь сорвать часы, ругался и ругал заперших его в сортире «шутов» последними словами. Потом сел на стул и все оставшееся время молча смотрел себе под ноги, пытаясь представить, что случится с ним в тот момент, когда стрелки, словно показывая направление, куда после казни отправится его тело, куда душа, выстроятся в линию: короткая – вертикально вниз, длинная – вертикально вверх.

«Завтра утром, – думал он, – мое тело найдут у вокзала, где меня видели в последний раз, и отвезут в морг. Врач-патологоанатом поставит диагноз – нечто вроде внезапной смерти – и выдаст соответствующую справку. Родственники, конечно, не поверят, но скандал поднимать не станут – скандалов им хватает и без меня. Они тихо-мирно свезут меня на кладбище для всех, похоронят, как всех, а потом, помянув и похмелившись, благополучно забудут. Навсегда».

У Романова от этих мыслей опять заныло сердце. Пытаясь унять боль, он положил правую руку на грудь и вынул левой рукой из кармана коробочку с таблетками. Положил одну таблетку в рот и запил водой из крана.

Около шести в комнате опять появился страшный и странный звук. Вогнав Романова в ступор, он прокатился от стены до стены три раза, после чего внезапно замер и, словно испугавшись скрипа приоткрывшейся двери, исчез.

Дверь со стуком распахнулась настежь. Подул сквозняк, и на пороге под звуки траурного марша появилась торжественная процессия, состоящая из четырех человек в масках.

Во главе процессии шагал палач в белом балахоне. Высоко и медленно, в такт музыке поднимая ноги, он как бесценную реликвию нес на вытянутых руках подушечку из красного бархата, на которой, к немому ужасу Романова, лежал медицинский скальпель.

За палачом, скорбно опустив головы, один за другим следовали – и тоже в такт музыке – люди в масках обезьяны, совы, медведя. Дойдя до окна, они синхронно повернулись на девяносто градусов и встали лицом к лицу с Романовым.

Траурный марш умолк.

Человек в маске совы вышел из строя. Поднял к глазам лист бумаги с текстом и принялся неторопливо зачитывать приговор высшего суда.

Закончив, спросил Романова: не желает ли он помолиться перед смертью.

– Этого не может быть, – еле шевеля губами, прошептал Романов. – Никто никого до этого не убивал… мы сами… от болезней…

Сова согласно кивнула: дескать, так оно и есть, вы сами, – и приказала палачу приступать к исполнению своих священных обязанностей.

Сердце Романова, подобно крупной рыбе, предпринявшей последнюю попытку вырваться из душившего ее садка, забилось в груди.

«Этого не может быть! – мысленно повторял он, судорожными движениями освобождая горло от воротника рубашки. – Меня не могут убить! Здесь никто никого не убивает! Никто… Никого…»

Молча передав подушечку со скальпелем обезьяне, палач подошел к раковине. С видом священнодействующего жреца открыл один кран, другой, подставил ладонь под струю воды, пробуя, не слишком ли она горяча для будущего мертвеца, и, обернувшись, попросил подать повязку.

«Это какое-то недоразумение! Меня не могут убить… Я ни в чем не виноват… Я хочу жить!»

Получив черную повязку из рук человека в маске медведя, встал за спиной Романова. Приложил к его глазам и, крепко стянув, завязал на затылке концы в тугой узел.

«Как же так… Никого же раньше не убивали… как же так…»

Палач приказал подсудимому встать.

С повязкой на глазах, Романов медленно поднялся на ноги.

«Этого не может быть… этого не может быть!.. Я не умру… Я не могу умереть!»

Палач взял его за локоть. Подвел к раковине и еще раз попробовал льющуюся из крана воду. Оставшись довольным температурой, сунул руку Романова под струю и после небольшой паузы произнес, точно выстрелил дуплетом:

– Скальпель!

Сердце Романова забилось еще сильней. Ноги подкосились, в ушах зашумело так, что не было слышно собственных мыслей, а голова набухла от нестерпимой боли.

«Этого не может быть… не может быть… не может…»

– Именем справедливости! – торжественным голосом провозгласила сова.

На секунду в комнате воцарилась мертвая тишина. И в эту секунду – длинную, дрожащую от напряжения – Романов почувствовал, как до его согретого теплой водой запястья коснулось острое лезвие. В голове что-то вспыхнуло, и он потерял сознание.

Несмотря на то что повязка была снята с глаз, Романов почти ничего не видел – нависавшие над ним человеческие фигуры то расплывались в тумане, то покрывались бесчисленным множеством кишащих в воздухе черных точек. Он хотел привстать, чтобы отогнать их, но ни поднять рук, ни даже пошевелить ими не мог.

– Что у него, как думаешь? – раздался чей-то глухой тихий голос. – Инфаркт?

– Думаю, инсульт, – ответил другой голос, такой же глухой и тихий.

– А мне кажется, инфаркт.

– Нет, только не инфаркт.

– Поспорим?

– А что, давай. Сколько?

– По сотне!

– Идет.

Романов услышал хлопок ладоней. Закрыл глаза и погрузился в густой туман.

Часть вторая. Театр

Почувствовав тупую боль в боку от удара о землю, Романов пришел в себя. Открыл глаза, посмотрел, как удаляется красный «Ауди» по дороге, проходящей мимо дома, в котором он жил, и сделал попытку привстать. Попытка не удалась, но то, что удалось пошевелить руками, его слегка взбодрило.

Собравшись с силами, он перевернулся на живот. По замерзшей к ночи грязи отполз подальше от черных, пугающих кустов поближе к пятну желтого света ночного фонаря и встал на четвереньки.

– Сергеич! – вдруг услышал за спиной знакомый голос. – Это ты ль? А ну-ка, оборотись! Точно, ты! Ого! Да ты, как я погляжу, надрался? Счастливый человек!

Перед Романовым предстал сосед Гриша, одетый в стеганые рабочие штаны и телогрейку, из-под ворота которой выглядывала тельняшка. Поднял валявшуюся чуть поодаль шапку из черной норки, отряхнул и водрузил на голову Романова.

– Это где ж тебя так угостили? Поделись. В другой раз, может, вместе сходим.

– Меня не угостили, – почти не размыкая губ, прошептал Романов. – У меня голова…

– Чего голова? Ушиб?

– Болит…

Почувствовав неладное, Гриша замер.

– Тебя что, кондрашка хватила? Ну, тогда ты это, тогда… лежи, браток, не двигайся, я сейчас за Веркой сгоняю – она у меня в этих делах спец, мигом поможет. Я быстро!

– Погоди.

Гриша обернулся.

– Что?

– Посмотри… что с запястьями?

Гриша наклонился над Романовым. Задернул рукава дубленки и внимательно, насколько это было возможно, осмотрел руки.

– А что с запястьями? Тощие, конечно, а так вроде ничего, двести с горкой, думаю, удержат, не разольют.

– Порезаны?

– Где? Не вижу.

– Нет?

– Нет.

– Странно… Ладно, иди, мне что-то нехорошо.

– Ага. Я сейчас. Мигом!

Не прошло и десяти минут, как Гриша вернулся в сопровождении жены Веры – высокой дородной женщины, одетой в цигейковую шубу и серый пуховой платок.

Осмотрев Романова и задав несколько вопросов о самочувствии, на которые тот старался отвечать как можно внятнее, она приказала мужу поднять его с холодной земли и отвести домой.

– А я пойду скорую вызову.

– Что с ним? – спросил Гриша, беря Романова под мышки.

– Похоже на инсульт.

– Надо же. А я подумал, он того… надрался.

– Надрался! Только и думаешь об том, как бы надраться!

– Не, Вер, я сейчас о Сергеиче думаю. Это ж я его нашел. Если б не я… Слушай! А он жить-то будет?

Постучав костяшками пальцев себя по лбу, Вера спросила мужа: он вообще соображает, что говорит?

– Я тебе что сказала: он раненный в сердце? Я вроде по-русски выразилась: инсульт! К тому ж, судя по всему, несильный… Видал, как лопочет?

– Видал… А как он лопочет?

– Бодро. Почти как нормальный.

– Ну, ты удивила, мать! Да он, если хочешь знать, языком молоть способен в любом состоянии! Уж я-то, поверь, знаю, про что говорю – пил с ним!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, Гриша поднял Романова на ноги. Подлез плечом под руку, обхватил за талию и неторопливо повел к подъезду дома, до которого было не больше ста шагов. Завел в квартиру на четвертом этаже, положил на диван и укрыл пледом.

Врач скорой помощи подтвердил диагноз Веры – инсульт. Сделав укол и написав на бумажке название необходимых лекарств, он велел утром позвонить в поликлинику дежурному врачу и удалился.

«Ну и ладно, – подумал Романов, косясь в сторону захлопнувшейся за малообщительным врачом двери. – Главное, я жив и без его не очень-то скорой помощи… А значит, буду жить теперь долго и счастливо. Сто лет».

* * *

Выздоравливал Романов быстро. Через три дня он мог набирать номера на телефоне, через неделю – самостоятельно вставать с дивана, через две – ходить по комнате, через три – готовить себе еду, есть, пить, радоваться жизни.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым. Каждая прожитая минута наполняла его детской радостью, каждый миг казался предвестником праздника, которому не будет конца, и только беспокойная мысль о том, что был похищен, судим и приговорен к казни, омрачала безоблачное настроение.

«Кем похищен? За что приговорен? Почему помилован? Как казнены семеро других из “списка восьми”, если они умерли, по уверениям врачей, в результате естественных причин? Или человек в маске совы солгал, уверяя, что они казнены, тогда как тоже помилованы? Но почему в таком случае они все-таки умерли один за другим?»

Вопросов, которые себе задавал Романов, было много, ответов – ни одного.

Зато ему теперь известно имя человека, который был в курсе событий. Осталось только выяснить: действительно ли окажется, что Владимир Максимов и розовощекий похититель из «Ауди» – одно лицо, тогде найти ответы на волнующие вопросы, возможно, не составит большого труда.

– Если же не одно лицо, – поглядев на будильник, вздохнул Романов, – то волнующие вопросы останутся без ответов.

До начала спектакля в Русском драматическом театре осталось менее часа.

С грустью подумав о брошенной на привокзальной автостоянке «Нексии», он снял с телефона трубку, набрал номер и, получая огромное наслаждение оттого, что может почти не дрожащим пальцем попасть с первого раза в малюсенькие кнопки, вызвал такси.

В театре шел премьерный показ «Десяти негритят» Агаты Кристи. Увидев длинную очередь у кассы, Романов позвонил своему очень старому и по этой причине не очень близкому приятелю Игорю Самородову – художественному руководителю театра – и попросил контрамарку.

Вместо контрамарки Самородов прислал администратора – высокую девушку в синей, как у билетеров, униформе. Девушка провела его в фойе театра и, попросив несколько минут подождать у входа в зрительный зал, отправилась за стулом.

В этот момент из двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» вышла большая группа людей во главе с губернатором области Егором Ильичом Ревой.

Крупный, одетый в светлую тройку с черным галстуком в желтую полоску, он выглядел весьма довольным – смеялся, оживленно размахивал руками и что-то не переставая говорил немолодой женщине в темно-зеленом брючном костюме. Женщина внимательно слушала его и тут же переводила на немецкий язык шагающему рядом господину в тонких очках. Господин в тонких очках улыбался кончиками губ и согласно кивал. За их спинами в толпе свиты шагал Самородов – невысокий мужчина с живыми глазами лет сорока – сорока пяти. Проходя мимо Романова, он молча пожал ему руку.

Губернатор обернулся. Увидев, что Самородов здоровается с незнакомым человеком, спросил, кто это:

– Где я его уже, кажется, видел?

Улыбнувшись во весь рот, Самородов извинился за то, что не успел представить своего старого товарища, известного поэта Василия Сергеевича Романова – лауреата многочисленных литературных премий.

– Романова? – переспросил Рева.

Это имя было ему известно. Порывшись в памяти, он вспомнил, что поэт с подобной фамилией был причастен к трагической и весьма своевременной гибели его прямого конкурента на губернаторских выборах.

– Лауреата, говоришь? Это хорошо. В смысле, хорошо, что хоть поэтами у нас есть чем гордиться.

Обратившись к немолодой женщине в брючном костюме, сказал, что его область богата не только квалифицированными рабочими кадрами, но и сугубо творческими людьми.

Та тотчас перевела эти слова господину в очках.

– Вот, например, – Рева протянул руку в сторону Романова, – наш крупный поэт. Вскормлен, так сказать, местной традицией великой русской культуры. Силища в словах неимоверная! Так сказать, Илья Муромец отечественной поэзии. Не глядите, господа, что он хилый и кашляет. Придет время, и наши дети будут его чтить, читать и перечитывать. Даже по-немецки.

Не дожидаясь, когда женщина в брючном костюме переведет эти слова, взял Романова за локоть и подтянул к господину в очках:

– Знакомьтесь. Поэт Василий Романов. А это президент фирмы «Даймлер-Крайслер» господин, или, как у них там выражаются, хер Клаус Мангольдер. Клаус – наш немецкий друг и инвестор… Видишь, как оно, Василий, вышло – повернувшись всем телом к Романову, губернатор понизил голос, – его отец, может, в войну моего деда укокошил, а этот хер другом мне теперь стал, деньги обещался дать. За деда, наверно.

Приказав женщине в деловом костюме не переводить последние слова и вообще не подслушивать, о чем между собой говорят русские люди, губернатор жестом предложил мужчинам поздороваться.

Господин Мангольдер и поэт Романов улыбнулись так, словно давно наслышаны друг о друге, а не встречались раньше на международном экономическом форуме в Давосе или на литературных чтениях в Сростках исключительно по причине вечной занятости, и скрепили знакомство вежливым рукопожатием.

– Ну а теперь пойдемте, господа хорошие, в зал. А то артисты уж, наверно, заждались.

Махнув Романову рукой, дескать, следуй за мной, Рева развернулся и, не оборачиваясь, направился дальше.

В центральной ложе, куда их ввел хозяин театра – Игорь Самородов, было четыре ряда кресел. Губернатор выбрал место в середине первого. Слева от себя посадил Клауса Мангольдера, справа – ближе к проходу – Василия Романова. Переводчице велел сесть на второй ряд за спиной немца.

– Начинайте! – ни на кого не глядя, махнул рукой куда-то вбок. – Мы готовы.

Самородов согласно кивнул и вышел.

Минуты через три в зале погас свет. Шум стих. Раздалась мрачная, тревожная музыка.

Спектакль начался со сцены в столовой. Действующие лица – шесть мужчин различного возраста и две женщины – молодая и пожилая – сидели за большим заставленным едой с напитками столом. Перед ними в ближнем углу находился другой, маленький и круглый стол с десятью фарфоровыми фигурками негритят на стеклянной подставке. Из гостиной выходило одно настежь распахнутое окно, за которым проглядывало темно-зеленое море, и три двери: первая – на лестницу, вторая – рядом с камином в соседнюю комнату и третья, стеклянная, на балкон.

Одно из действующих лиц – мужчина средних лет с короткой прической встал с места. Небрежно отряхнул брюки от невидимых соринок и вальяжной походкой скучающего человека подошел к маленькому круглому столу.

Увидев его, Романов напрягся. Это был тот, ради кого он приехал, – артист, игравший писателя Тригорина в спектакле «Чайка».

– Правда, занятные фигурки? – сказал он, обращаясь к молодой женщине.

– Интересно, сколько их здесь, Тони? – откликнулась та. – Десять?

– Да, десять.

– Какие смешные… Да это же десять негритят из считалки! У меня в комнате висит ее текст в рамке над камином. Вот послушайте, я с детства помню… «Десять негритят отправились обедать, один вдруг поперхнулся, и их осталось девять. Девять негритят, поев, клевали носом. Один не смог проснуться…»

Пока молодая женщина – Вера Клейторн – пересказывала считалку, Романов попросил у сидящего за его спиной человека из охраны губернатора театральную программку. Развернул ее и сразу нашел то, что искал, – фамилию Максимова в списке задействованных в спектакле актеров.

– «…Двое негритят легли на солнцепеке, один сгорел – другой живой, несчастный, одинокий. Последний негритенок взглянул на мир устало, он на суку повесился, и никого не стало».

Сощурив глаза, Романов вперился взглядом в фигуру актера Владимира Максимова, игравшего в спектакле роль плейбоя Энтони Марстона.

«Он или не он? Розовощекий это или нет?»

Он или не он, понять было трудно. Сразу после короткого диалога с Верой Клейторн Марстон отошел вглубь сцены к открытому окну и принялся рассматривать морской пейзаж, лишь изредка поворачиваясь в сторону зрителей.

На сцене тем временем появились новые персонажи – дворецкий Томас Роджерс с супругой, служанкой Этель. Поставив поднос на стол, Томас расставил чашки с блюдцами и, пока гости разбирали их, вышел в дверь, находящуюся рядом с камином.

Через минуту из-за двери раздался мужской голос. Зал вздрогнул. Голос был грозный, леденящий душу и, как показалось Романову, в чем-то схожий со звуком, что десять часов подряд сводил его с ума в плену.

Расстегнув воротник, удавом сдавивший горло, он закашлялся.

– Дамы и господа! – сказал голос. – Прошу тишины!

Находящиеся на сцене актеры, а также некоторые зрители, принявшие обращение на свой счет, затаили дыхание.

– Вам предъявляются следующие обвинения! Эдуард Джордж Армстронг! Вы ответственны за смерть Луизы Мэри Клиис, последовавшей четырнадцатого марта одна тысяча девятьсот двадцать пятого года… Эмили Каролина Брент! Вы виновны в смерти Беатрисы Тейлор, последовавшей пятого ноября одна тысяча девятьсот тридцать первого года… Уильям Генри Блор! Вы были причиной смерти Джеймса Стивена Ландора, последовавшей десятого октября одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года… Вера Элизабет Клейторн! Одиннадцатого августа вы убили Сирила Огилви Хэмилтона…

При этих словах Энтони Марстон с интересом посмотрел на Веру, и у Романова появилась возможность разглядеть его.

«Да. Вроде это он, розовощекий».

– Филипп Ломбард! Вы в феврале одна тысяча девятьсот тридцать второго года обрекли на смерть двадцать человек из восточноафриканского племени…

«Или все-таки не он?»

– Джон Гордон Макартур! Вы четвертого февраля одна тысяча семнадцатого года…

Генерал Макартур с испуганным видом повернулся в сторону зрительного зала. Поймав его взгляд, Романов вздрогнул от неожиданности – актер был как две капли воды похож на человека, который четыре дня назад во время его похищения сидел за рулем красного «Ауди».

«Это же он! – захотелось крикнуть ему во весь голос. – Это точно он!»

Когда голос, рассказав, в чем обвиняется генерал, а обвинялся он в том, что сознательно послал на гибель молодого офицера – любовника своей жены, назвал имя следующего обвиняемого – Энтони Джеймса Марстона, Романов уже не сомневался: и этот и тот – те, кого он искал.

Романову захотелось немедленно встать, спуститься в зал, взобраться на сцену, схватить обоих за грудки и, столкнув лбами, повторить слово в слово фразу, напоследок произнесенную грозным голосом:

– Обвиняемые! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Извинившись перед губернатором, Романов спешно покинул ложу. На ходу придумывая обвинительную речь, вышел в фойе, сделал несколько решительных шагов по направлению к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» и вдруг поймал себя на мысли о том, что обвинять их, в сущности, не в чем.

«Что я им инкриминирую? Мое похищение? А как я докажу, что это сделали они? Незаконное задержание? Издевательство над личностью?»

Романов подумал, что на самом деле издевательство над личностью – это когда личность точно знает того, чего не знают другие, а доказать не может.

Походив по фойе театра, Романов вернулся в ложу. Извинился перед губернатором за беспокойство и сел на место.

– У нас тут такие дела творятся – кошмар! – наклонив голову к его уху, прошептал Рева. – Оказывается, голос исходил из граммофона, что стоит в соседней комнате. Похоже на то, что он, этот голос, не ошибся – все они убийцы… Куда ходил-то?

– Мне не вполне ясно, – сказал судья Уоргрейв – полный немолодой мужчина с лицом записного брюзги, – зачем нашему анонимному хозяину понадобилось собирать нас здесь. По-моему, этот человек, кто бы он ни был, не может считаться нормальным в общепринятом смысле этого слова. Более того, он представляется мне опасным. Мне кажется, нам лучше всего как можно скорее уехать отсюда…

– Подумать, Егор Ильич, кое о чем надо было, – шепотом ответил Романов.

– О чем?

Вместо ответа Романов попросил совета: что делать, если преступники есть, а доказательств их вины нет.

Решив, что речь идет о преступниках из спектакля, губернатор пренебрежительно махнул рукой, дескать, нашел о чем думать, и посоветовал зря не волноваться – не сейчас, так после убийцы будут обязательно наказаны.

– Вы считаете, это неизбежно? – спросил Романов.

– Конечно.

– В таком случае, – вставая с места, сказал судья Уоргрейв, – нам следует уехать завтра же, едва появится Нарракотт со своей лодкой.

Все согласились, кроме Энтони Марстона. Взяв со стола бокал с виски, он подошел к открытому окну и, задумчиво глядя в морскую даль, сказал, что не может просто так взять да покинуть Негритянский остров.

– Как-никак я спортсмэн. Не могу же я уехать, не разгадав эту тайну… Да, ничего не скажешь, захватывающая история – ничуть не хуже какого-нибудь детективного романа.

– А вот в мои годы, – вздохнул судья, – такие тайны уже не захватывают.

Вальяжной походкой человека, который еще не знает, чем займется в следующую минуту, Марстон отошел от окна.

– Вы, юристы, смотрите на преступления с узкопрофессиональной точки зрения, – сказал он, небрежно ткнув указательным пальцем в сторону судьи Уоргрейва. – А я люблю преступления и… и хочу выпить за них!

С этими словами он пригубил виски. Тут же поперхнулся и, выронив бокал из рук, с выпученными глазами повалился на пол.

– Ну вот, – сложив ладони на животе, довольным голосом произнес губернатор. – Я же говорил: всем преступникам когда-нибудь да воздастся по уголовным делам их.

Романов тоже так считал. Единственное, что его смущало – раннее убийство Энтони Марстона.

«Вдруг Максимов каким-то образом уже узнал о моем появлении? Что он подумает? То, что я пришел неспроста. А значит… А значит, при первом удобном случае сбежит, тем более что героя, которого он играл, убили и у него есть полное право покинуть театр».

– Ну как? – толкнув локтем в бок, спросил Рева. – Нравится? По-моему, отличный спектакль.

Романов буркнул: нравится. И добавил: будь в жизни так, как в спектакле, и жизнь, и спектакль нравились бы ему куда больше.

Косо посмотрев на него, губернатор хотел произнести в ответ какую-нибудь колкость, но вовремя вспомнил, что Романов причастен к гибели его бывшего конкурента, а стало быть, в некотором роде преступника, и передумал. Хлопнул его по плечу и, улыбнувшись, сказал о том, что будь он, Василий, прокурором, цены б ему в базарный день не было.

Отойдя от первого шока, доктор Армстронг осмотрел тело Марстона. Обнюхал бокал с виски, бутылку, из которой оно было налито, и сообщил, что причиной смерти предположительно является отравление каким-то цианидом, скорее всего, цианистым калием.

– Вы считаете, это самоубийство? – спросил Блор. – Очень сомнительно.

С Блором согласилась Вера Клейторн, заявившая о том, что жизнелюб Энтони ни при каких обстоятельствах не мог покончить с собой.

– У кого есть другая гипотеза? – спросил судья Уоргрейв.

Все покачали головами – других гипотез ни у кого не было.

Посмотрев на наручные часы, Эмили Брент – старуха в длинном, до пят, черном платье, предложила идти спать.

– Уже поздно, – сказала она.

– Да, мисс Брент права, – поддержал ее судья. – Всем нам надо хорошенько отдохнуть.

Никто не возражал. Все встали со своих мест и чинно потянулись в сторону двери, ведущей к лестнице.

На этом первый акт закончился. Занавес опустился, и в зрительном зале зажегся свет.

Первым поднялся губернатор. Выпятив и без того большой живот, поправил пряжку ремня, подтянул брюки и сказал, что пришло наконец время проявить истинно русское гостеприимство – угостить немецкого гостя французским коньяком.

Женщина в брючном костюме перевела эти слова Мангольдеру. В глазах Мангольдера мелькнул испуг.

– Чуть-чуть! – усмехнулся губернатор, показывая большим и указательным пальцами, что значит его чуть-чуть. – Грамм эдак по сто, не больше.

В антракте гостей ждал накрытый стол. Все выпили понемножку – три по пятьдесят, обсудили игру актеров и, единодушно согласившись с мнением губернатора, заявившего о том, что с такой труппой не стыдно показаться где-нибудь в Москве или даже Европе, с приятно щекочущим чувством причастности к высокому искусству отправились досматривать спектакль.

Обсуждение игры актеров несколько затянулось. К тому времени, когда губернатор со свитой вернулись в ложу, зрители уже сидели на своих местах и, негромко переговариваясь, отчего в зале стоял ровный гул, ждали начала второго акта.

Начало второго акта ознаменовалось ударом гонга.

Филипп Ломбард – среднего роста коренастый мужчина с безостановочно бегающими глазами – стоял, нервно пощипывая усики, на балконе рядом с Верой Клейторн и Уильямом Блором.

– Зовут завтракать, – сказал он. – Весьма кстати, я уже проголодался.

Он развернулся и вошел в столовую, где находились генерал Макартур, судья Уоргрейв, доктор Армстронг, Эмили Брент и дворецкий Роджерс.

Поставив блюдо с яичницей и беконом на стол, Роджерс молча вышел.

– У него сегодня совершенно больной вид, – заметила мисс Брент.

Доктор Армстронг многозначительно кашлянул. Подождал, когда все обратят на него внимание, и попросил присутствующих отнестись к дворецкому со снисхождением.

– Э-э-э… Роджерсу пришлось готовить завтрак одному, поскольку мисс Роджерс… э-э-э… была не в состоянии помочь ему.

– Что с ней? – недовольным голосом спросила Эмили Брент.

Сделав вид, что не услышал вопроса, доктор Армстронг предложил приступить к завтраку.

– Яичница остынет. А после я хотел бы кое-что с вами обсудить.

К сидящему у прохода охраннику в черном костюме, осторожно, на цыпочках, подошел Самородов. Тронул за плечо и, что-то прошептав на ухо, отошел в сторону. Охранник тут же встал и, никому ничего не говоря, покинул ложу.

Доктор Армстронг положил нож с вилкой на стол и еще раз многозначительно кашлянул.

– Я решил, что лучше сообщить вам печальные новости после завтрака, – сказал он сухим голосом. – Мисс Роджерс… э-э-э… умерла во сне.

На сцене раздались сдавленные крики удивления и ужаса.

– Боже мой! – всплеснула руками Вера Клейторн. – Вторая смерть на острове!

– Так вас! – погрозил ей пальцем губернатор. – Будете знать, как безобразничать!

Он повернулся к Романову и велел напомнить, кого и за что убила эта самая Роджерс.

Боясь что-нибудь напутать, Романов выразил сомнение в том, что поступок или проступок миссис Роджерс можно классифицировать как убийство.

Губернатору ответ не понравился. Играя желваками, сказал, что классифицировать будет сам, если сочтет это нужным. От него же требуется одно – напомнить.

Мысленно взяв под козырек, Романов доложил: есть подозрение, будто миссис и мистер Роджерс сознательно не оказали первую медицинскую помощь своей бывшей хозяйке во время приступа какой-то болезни, в результате чего та благополучно скончалась, оставив им небольшое наследство.

– Ну вот! – усмехнулся Рева. – Можешь же, когда хочешь.

– …это была кара Господня! – горячо воскликнула мисс Брент, имея в виду внезапную смерть служанки.

Мисс Брент тотчас возразили, тем самым распалив ее еще больше.

– Вы не верите, что Господь может покарать грешника? А я верю!

Потеряв интерес к происходящему на сцене, губернатор повернулся к Мангольдеру. Спросил: верит ли он в кару Господню.

Внимательно выслушав перевод, Мангольдер согласно кивнул.

– А я нет! – сказал Рева. – Хотя у нас тут тоже есть горлопаны, которые в любой смерти видят чью-то кару. А по-моему, просто лечить надо лучше. Больше финансировать медицину, спорт, культуру, театр тот же. Тогда, глядишь, Господь Бог и перестанет нас, грешных, карать в хвост и в гриву.

В ложу вошел охранник, ранее сидевший у прохода. Протиснувшись бочком мимо зрителей в первом ряду, добрался до Романова и, нагнувшись через его плечо к губернаторскому уху, тихо сказал о том, что в театре произошло отравление с летальным исходом.

Усмехнувшись, губернатор в ответ пренебрежительно махнул рукой.

– Ты, Петя, как всегда, опоздал. Пока тебя где-то носило, у нас в театре произошло аж два отравления – служанки Роджерс и… – он вопросительно посмотрел на Романова. – Как его там, забыл…

– Энтони Марстона, – подсказал Романов.

– Точно! Энтони Марстона!

Охранник наклонился еще ниже. Оглядевшись по сторонам – не слышит ли кто его слов, – прошептал:

– Отравлен артист Владимир Максимов-младший… Сам или кто помог, пока неясно… Милиция приехала, разбирается.

Ничего не говоря, губернатор медленно перевел взгляд в сторону сцены.

А там все друг с другом ругались. Блор обвинял доктора Армстронга в том, что тот мог ошибиться в дозировке снотворного, которое миссис Роджерс по его предписанию приняла в ночь перед смертью, Ломбарда – в подозрительно постоянном ношении заряженного револьвера. Ломбард в свою очередь обвинял Блора в каком-то лжесвидетельстве и вместе с Блором – загадочного А. Н. Онима, обманом заманившего их на Негритянский остров.

– Что будем делать? – нарушил молчание охранник Петя.

– А что? – словно, не понимая, о чем идет речь, обернулся губернатор.

– Может, отменим спектакль да уедем?

Бросив быстрый взгляд в сторону Мангольдера, Рева зашипел на охранника:

– Ты что, с ума сошел? Какой тебе, на хрен, отменим! Ты лучше сделай так, чтоб ни одна немецкая душа ни о чем не пронюхала! Понял меня? Все должно быть тихо! Иди, проследи за выполнением. И вообще, поменьше мельтеши тут… дай людям спокойно спектакль досмотреть.

Постояв в задумчивости несколько секунд, охранник Петя развернулся и покинул ложу.

«Вот так дела! – подумал Романов. – Это что же за кара такая объявилась… Непонятно».

В первые минуты он не мог решить, как отнестись к смерти его похитителя – радоваться тому, что зло в кои-то веки было наказано, или же огорчаться из-за того, что добро в победе над своим извечным противником оказалось в роли стороннего наблюдателя.

«С одной стороны, не так уж и важно, кто именно наказал преступника, а с другой? А с другой стороны, убийство человека, даже, если этот человек – преступник, является великим грехом, который в свою очередь тоже должен быть наказан… Замкнутый круг какой-то получается».

Романов заерзал на месте. Ему пришла в голову мысль о том, что с гибелью Максимова вся эта история с внезапными смертями, похищениями, клеветническими статьями в газетах, возможно, наконец-то закончится. Хотя…

«Закончится она или нет, это еще бабушка надвое сказала, а вот то, что ниточка, с помощью которой я намеревался добраться до Всевидящего, оборвалась, это факт… Впрочем, у меня еще остался старик с морщинистым лицом».

Успокоив себя тем, что со смертью Максимова не все потеряно, Романов принялся смотреть спектакль дальше.

В закрытое окно ударил порыв ветра. Створки, жалобно зазвенев, раскрылись, и сцена наполнилась звуками непогоды.

– Надвигается буря, – сказала Вера Клейторн.

В столовой, где еще находились Эмили Брент, Уильям Блор, Филипп Ломбард и Лоренс Уоргрейв, возникла пауза. Первым молчание нарушил Блор. Водя пальцем по столу, задумчиво сказал, что вчера он ехал в одном поезде со стариком, который всю дорогу твердил о том, что на побережье вот-вот обрушится шторм.

– Н-да… Все-таки потрясающе, как они угадывают погоду, эти старые моряки.

Вошел Роджерс. Собрал на поднос грязную посуду со стола и направился обратно. Сделав два шага, внезапно остановился.

– Сюда кто-то бежит, – сказал испуганным голосом.

Тут же раздались громкие шаги за сценой. Дверь, ведущая на лестницу, с треском распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся доктор Армстронг.

– Генерал Макартур! – выдохнул он.

– Что генерал Макартур? – привстала со стула Вера. – Мертв?

Армстронг согласно кивнул.

– Да, – сказал он, вытирая ладонью мокрое лицо. – Мертв.

На сцене воцарилось тягостное молчание. Не зная, что сказать, семь человек смотрели друг на друга так, словно сказанных слов было недостаточно для того, чтобы осознать все произошедшее.

Вера Клейторн вскочила на ноги. Торопливо подойдя к маленькому круглому столику, на котором стояли фигурки негритят, демонстративно пересчитала пальцем.

– Глядите! Их уже семь! А еще совсем недавно было восемь!

– Ничего-ничего! Скоро вас всех покарают, – сказал губернатор. – Это только начало.

Романов заволновался. То, что генерал Макартур должен быть убит, как, впрочем, и остальные гости А. Н. Онима, он помнил из кинофильма, снятого Станиславом Говорухиным во времена его молодости, вот только не помнил когда – в конце или в начале детектива. Оказалось, в начале, что, учитывая печальный случай с Максимовым, было не совсем хорошо.

– Чего елозишь? – покосился на него Рева. – Проняло?

– Есть немного, Егор Ильич.

– А я тебе давно говорил: всех преступников накажут. Всех! Найдут и накажут! Вон, смотри, троих уже наказали. Осталось, значит, еще семерых.

Романов согласно кивнул. Он хотел сказать, что всех-то как раз наказывать не надо – того, кто с морщинистым лицом, достаточно забрать в милицию, но испугался ненужных вопросов и промолчал.

На сцену внесли тело генерала Макартура. Доктор Армстронг осмотрел его и предложил как можно скорей вынести обратно.

Судья Уоргрейв удивленно пожал плечами. Бросил взгляд на мисс Брент – не знает ли она, в чем тут дело, – и спросил:

– Это все, что вы можете нам сказать?

– Я сказал, давайте скорей отнесем его! – воскликнул доктор. – Ну же!

– Хорошо, хорошо. Но сперва объясните нам, что с генералом. Может, у него того… разрыв сердца?

Сказав скороговоркой о том, что ни о каком разрыве сердца не может быть и речи, доктор Армстронг взял тело за ноги.

– Тогда что с ним? – повысил голос судья Уоргрейв. – Отвечайте!

Доктор ответил, что генерала ударили по затылку дубинкой или чем-то вроде этого.

– Вы нашли орудие убийства?

– Нет.

– И тем не менее вы уверены, что он умер от удара чем-то тяжелым…

– Уверен, уверен. Да давайте же, черт вас возьми, наконец вынесем его! Роджерс, помогите мне, не стойте, как истукан!

– Ну что ж, теперь мы знаем, что делать, – невозмутимо ответил судья Уоргрейв.

Он кивнул Роджерсу. Тот подошел к телу Макартура и, взяв его за руки, помог доктору Армстронгу вынести со сцены.

– Надо же, как натурально играют! – одобрительно покачал головой губернатор. – Даже удивительно.

– Это еще что, – сдерживаясь, чтобы не выругаться, ответил Романов. – Вот сейчас придет ваш Петя и – помяните мое слово! – удивит вас куда больше.

Охранник Петя пришел в ложу через пятнадцать минут. Протиснувшись бочком мимо зрителей в первом ряду, добрался до Романова и, нагнувшись через его плечо к уху губернатора, прошептал о том, что у них в театре произошел еще один криминал.

– Убили артиста Александра Максимова – отца ранее отравленного Владимира Максимова.

– Да ты что! – ахнул Рева. – Это того, кто играл генерала?

– Так точно, Егор Ильич, его самого.

– То-то, я смотрю, все выглядит так животрепещуще… Нашли орудие убийства? – сам того не замечая, Рева слово в слово повторил вопрос, заданный судьей Уоргрейвом доктору Армстронгу.

– Пока нет, – ответил Петя.

Губернатор перевел задумчивый взгляд на сцену.

На сцене судья Уоргрейв допрашивал подозреваемых в убийствах Энтони Марстона, служанки Роджерс и генерала Макартура. Алиби ни у кого не было, и потому каждый из допрашиваемых выгораживал себя тем, что обвинял других в том, что мог совершить сам.

– Что будем делать? – нарушил молчание охранник Петя.

– Предлагаешь отменить спектакль и уехать? – поднял на него глаза Рева.

– Так точно.

– И тем самым похерить создание совместных с немцами предприятий, сервисных центров, реконструкцию завода комбайнов. Да?

– Почему похерить? – не понял Петя.

Губернатор бросил взгляд на президента компании «Даймлер-Крайслер сервисез АГ» Клауса Мангольдера. Широко улыбнулся ему и, еще ближе придвинувшись к охраннику, спросил шепотом: знает ли он, Петя, сколько сил и средств было положено на то, чтобы найти в Европе инвестора, а потом заставить его раскошелиться неизвестно на что.

– Сколько народу расписывали прелести нашей области, знаешь? Институт, не меньше! Чего там только не понаписали. И то, что с профессиональными-то кадрами у нас все в порядке. И с экономической-то ситуацией не в пример соседям тоже. И с криминалом-то у нас тишь да гладь да божья благодать, а на деле что? Получается, не успели они приехать, как мы им вместо пропиаренных достижений трупы показываем? Чем, дескать, богаты…

Губернатор говорил тихо, проникновенно, так, словно боялся, что охранник предаст огласке то, что предавать и оглашать было нельзя.

– Так что, Петенька, пока контракт не подписан, ты даже думать об этом забудь. Понял меня?

– Так ведь опасно, Егор Ильич. Видите, что тут творится?

– А что тут творится? Что? Я ничего особенного не увидел. Ну, убили одну служанку, одного генерала, одного этого, как его там…

Рева вопросительно посмотрел на Романова, и Романов с некоторым опозданием, спохватившись, назвал имя Энтони Марстона.

– Да, да, этого бездельника Марстона. А больше ничего. Все точь-в-точь как у нашей Агатушки – ни больше ни меньше.

Постояв в задумчивости несколько секунд, охранник Петя развернулся и, всем своим видом выказывая недовольство губернатором, покинул ложу.

На сцене тем временем все искали пропавшего дворецкого. Утро давно наступило, а чай, по словам возмущенного Филиппа Ломбарда, не только не был подан к завтраку, но даже заварен.

Обернувшись, Клаус Мангольдер о чем-то тихо спросил переводчицу. Та в свою очередь, наклонившись вперед, перевела вопрос губернатору.

– Не понял! – нахмурился губернатор. – С чего это он взял, что у нас тут что-то произошло? Скажи ему: ничего у нас тут не произошло. Россия, правда, только что без объявления войны вероломно напала на беззащитную Германию, а так все нормально.

Шутки Мангольдер не понял, но то, что это была шутка, кажется, догадался. Загадочно хмыкнув, согласно кивнул: дескать, ну-ну, и перенес все свое внимание на сцену.

«И чего, интересно, он туда смотрит? – подумал Романов. – Он же ничего не понимает».

Стараясь не отвлекаться от происходящего на сцене, Мангольдер смотрел спектакль так, как в другой ситуации, вероятно, смотрел бы на свою секретаршу, заяви та, что беременна от него, – с удивлением и недоверием, пытаясь угадать, что стоит за этими непонятными режущими слух словами.

«Впрочем, может, ему все понятно и без перевода. Читал, наверное, или фильм глядел».

– Посмотрите на негритят! – воскликнула Вера Клейторн. – Их осталось всего шесть!

– Вот черт! – сквозь зубы тихо выругался Рева. – Если так пойдет и дальше…

Ему вдруг пришла в голову мысль о том, что убийства людей на сцене каким-то таинственным образом связаны с убийствами за ней. Обдумал ее и принял решение действовать, пока эта догадка не нашла подтверждение в виде очередного трупа актера.

– Где Петр? Куда он опять запропастился?

Восприняв слова губернатора как приказ найти Петра, один из охранников вышел из ложи.

– Вечно его где-то носит… Господин Мангольдер! – обратился к немцу. – Я, конечно, дико извиняюсь, но только сил смотреть, как уничтожают людей, у меня более нет!

Женщина в деловом костюме строгим голосом перевела слова губернатора.

– Это уже не спектакль получается, а какой-то репортаж с Бухенвальда, ей-богу.

Женщина снова перевела, тактично опустив упоминание о фашистском концлагере.

– Мы ведь, русские люди, какие? Если понадобится кровь свою пролить – до последней капли прольем, даже не сомневайтесь! Но смотреть, как льется чужая, – увольте! Мы ж не какие-то там испанцы с их корридой… Ферштейн?

Клаус Мангольдер удивился такой постановке вопроса, но возражать не стал – привык относиться стоически ко всему, что происходило с ним в России, и реагировать на это каким-либо образом не счел нужным. Он вежливо улыбнулся кончиками губ и, согласно кивнув, произнес по-русски с легким акцентом:

– Понятно. Да.

– Ну вот и отлично!

Губернатор встал. Выпятив живот, поправил пряжку ремня, подтянул брюки и предложил в следующий раз пойти посмотреть советский цирк – лучший цирк в мире.

* * *

После убийства Максимовых и отъезда губернатора Ревы Романову стало не до спектакля. Размышляя над мотивами убийств, он вышел в фойе и медленно прошелся мимо стенда с фотопортретами артистов театра. Остановился у портрета Максимова-старшего и, еще раз убедившись в том, что это именно он сидел той ночью за рулем красной «Ауди», пожалел, что не додумался заглянуть сюда раньше. Перевел взгляд на портрет Максимова-младшего, постоял, разглядывая его насмешливое лицо, и решил сходить за кулисы – посмотреть, что там.

За кулисы его не пустили. Едва он протянул руку к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», как стоявший рядом сержант с окриком: «Туда нельзя!» – перегородил дорогу. В ту же секунду дверь открылась, и из нее в сопровождении невысокого лейтенанта милиции появился Никита Малявин.

Попросив Малявина впредь вести себя прилично, лейтенант приказал сержанту никого в служебное помещение не пускать, а если кто-то будет нарушать общественный порядок или, хуже того, буянить, вызывать наряд.

Малявин презрительно махнул на него рукой: дескать, тоже мне, напугал, и протянул ее для приветствия Романову.

Спросил, как дела.

– Нормально, – пожав ладонь, ответил Романов. – А ты все, как я посмотрю, шумишь?

– Да пошел он! Ты лучше расскажи, что у вас тут творится?

– У кого это «у вас»?

Малявин задумчиво посмотрел на вышедшую вслед за ними женщину с озабоченным лицом. Проводил ее долгим взглядом и спросил, как расценивать этот ответ – как конец их долголетней дружбы или только как временную передышку.

– Ты о чем? – не понял Романов.

Малявин сказал, что он говорит о нем – театрале хреновом, человеке, который впервые за двадцать лет пришел в театр именно в тот момент, когда в нем произошло двойное убийство.

– Вот только не говори мне, что это совпадение, я тебя умоляю! Я этого даже слышать от тебя не хочу!

– С чего ты взял, что я не ходил в театр двадцать лет? Я, если хочешь знать, был здесь совсем недавно.

– Да ты что! – нарочито радостно воскликнул Малявин. – Значит, сегодняшняя история началась не сегодня? Понял. Когда?

Романов задумался. То, что он оказался в театре во время убийства тех, кто собирался убить его самого, показалось символичным и действительно несколько странным.

– Ладно, – сказал он. – Слушай.

Не вдаваясь в подробности, рассказал Малявину обо всем, что произошло с ним, начиная с посещения спектакля «Чайка», когда он впервые предположил, что человек, поджидавший его у подъезда дома, являлся актером Русского драматического театра, и заканчивая убийствами за сценой.

Подобно псу, стряхивающему воду с шерсти, Малявин затряс головой.

– Ничего не понял, – сказал он. – В чем смысл-то?

– В чем смысл, я и сам пока не знаю, – ответил Романов. – Знаю только то, что существует банда, состоящая как минимум из четырех человек, двое из которых, и это опять-таки минимум, служат, а точнее, служили в театре. Я имею в виду отца и сына Максимовых.

Малявин согласно кивнул: дескать, это понятно, давай дальше.

– Вот… Они написали и разместили сначала в «Губернских ведомостях», потом в «Вечерней газете» две статьи и стали отлавливать тех, о ком писали.

Малявин перебил.

– Зачем? – спросил он. – Почему именно их? Выяснил?

– Нет, – ответил Романов. – Но главное, на мой взгляд, в этом деле – не зачем, а как. Как их казнили? Ведь их же казнили? Согласен?

– В прокуратуре думают иначе. Ты-то, кстати, сам как считаешь?

– Я не считаю – я абсолютно уверен в том, что людей из «списка восьми» похитили, осудили и приговорили. Вот только не могу понять, к чему. Ну не к инфаркту же с кардиогенным шоком, в самом деле?

– А зачем им понадобилось устраивать театрализованное представление с масками?

Романов сказал, что в этом-то как раз ничего удивительного нет. Суд и казнь получились театрализованными по причине того, что в банду входили актеры, иными словами – люди, которые на сцене живут полноценной жизнью, а в жизни ведут себя как на сцене, то есть по возможности весело и пьяно.

– Хорошо. Кто и за что убил Максимовых?

– Кто убил, не знаю, но убили, скорее всего, из-за меня. Я видел их лица в момент похищения. А кто-то из сообщников, видимо, встретил меня в театре и испугался разоблачения.

Скорчив недовольную рожицу, Малявин отрицательно покачал головой.

– Не сходится, – сказал он. – Если бы сообщники Максимовых боялись разоблачения, они бы тебя просто так не выпустили. Поверь мне.

– Так я что, по-твоему, вру? – разозлился Романов. – Я тебе повторяю еще раз: меня, больного, привезли домой на ««Ауди»» и бросили в кусты!

– Вот я и говорю: не сходится.

Дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» широко открылась, и из нее, о чем-то негромко переговариваясь, вышли художественный руководитель театра Игорь Самородов с оперуполномоченным уголовного розыска капитаном Коноваловым.

Увидев Романова с Малявиным, Коновалов – здоровый мужик с колючими глазами уличного хулигана, готового дать в морду любому, кто подумает, будто он, офицер милиции, на это не способен, – недобро усмехнулся.

– Ну, все… Налетели журналюги, кровь почуяли. Теперь, Боря, спокойной жизни не жди.

– Борис Сергеевич! – раскрыл объятия Малявин. – Нам тоже очень и очень приятно найти вас в добром расположении духа!

Не обращая на него внимания, капитан подошел к Романову. Протянул для приветствия руку и, прижав к своей груди, сказал, что чертовски рад его видеть.

– А уж как мы-то рады, – затараторил Малявин. – Я Васе говорю: не смогут наши пинкертоны раскрыть эти убийства, ни за что не смогут, ну разве что только Борис Сергеевич за это дело возьмется, тогда еще, говорю, шанс распутать есть, а так чистый глухарь, точнее сказать, два глухаря.

Нахмурившись, Коновалов спросил: откуда они знают о том, что произошло двойное убийство. Потом посмотрел на Самородова и махнул рукой.

– Ладно. Скажите лучше, что вам еще известно об этом деле?

– Подождите, дайте, сначала спрошу я! – попросил Малявин.

– Хорошо. Только один вопрос, не больше!

– Договорились. Правду говорят, что Максимова-старшего убили чуть ли не на сцене? Как такое могло произойти? Ведь там, как я слышал, всегда полно народа?

Еще раз посмотрев на Самородова, Коновалов усмехнулся. Сказал, что за час, проведенный на месте преступления, он понял одну вещь: в театре, как в волшебной лавке чудес, может произойти все что угодно.

– Я ведь правильно говорю, Игорь Дмитриевич? Так у вас?

Игорь Дмитриевич Самородов удрученно развел руками.

– Выходит, что так.

– Ну, вот вам, Никита Иванович, и ответ на ваш вопрос.

– А позвольте еще один, Борис Сергеевич! Клянусь, этот будет последним.

Самородов тронул Коновалова за рукав. Извинившись за то, что вмешивается в разговор, попросил разрешения уйти, если, конечно, никому из присутствующих он больше не нужен.

– Да-да, на сегодня вы свободны, – кивнул Коновалов. – Встретимся завтра.

– А послезавтра?

– А что послезавтра?

– Послезавтра, хочу предупредить сразу, меня в театре не будет. Утром я буду на похоронах, днем на поминках.

– Ну так после поминок и встретимся, – пожал плечами Коновалов. – В чем проблема? В повестке?

Самородов сказал, что проблема заключается в том, что Максимовых хоронить и поминать будут в поселке Мыскино, где ему, вероятней всего, придется заночевать.

– Почему там?

– Потому что там их дом. Причем весьма большой. Я имею в виду, в нем есть где посидеть с актерами, поговорить, так сказать, в неформальной обстановке.

Коновалов задумался. Почесав подбородок, спросил: все ли, кто был задействован в сегодняшнем спектакле, приедут в Мыскино?

– Надеюсь, что все, – ответил Самородов. – А что?

Коновалов еще немного подумал и, махнув рукой так, словно согласен пойти на уступки, попросил ни о чем не беспокоиться: если понадобится, он сам послезавтра приедет к ним.

После чего вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот с ручкой и попросил назвать адрес.

– Итак, записываю: поселок Мыскино, улица…

Продиктовав адрес – улица Сосновая, дом номер два, – Самородов пожелал Коновалову удачи. Крепко пожал Романову руку, кивнул Малявину, развернулся и вышел в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен».

– Ну что! – повернувшись к Романову, Коновалов хлопнул его по спине. – Рассказывайте: как жизнь молодая? Чего-нибудь новенькое написали? Дадите почитать?

– Да когда ему, Борис Сергеевич, писать-то? – встрял Малявин. – Он теперь все больше местные газеты читает с описанием своих гламурных похождений.

Коновалов огорченно покачал головой. Сказал, что с этими газетами надо быть осторожней – шутки шутками, но так недолго и себя извести.

– Газетная травля – она такая, не одного приличного человека в могилу свела.

– Это точно, – подтвердил Малявин. – Семерых.

– И это, заметьте, только за последние дни. А сколько таких случаев было раньше, особенно в советские времена? Вот, помню, служил у нас в восемьдесят девятом…

– Подождите-подождите, – перебил Романов. – Вы считаете, что люди из списка Всевидящего умерли от газетной травли?

Коновалов спросил: «А от чего ж еще-то?» И добавил: чем больше он живет на свете, тем чаще находит подтверждение тому, что городской человек, особенно интеллигент, слаб духом и хрупок телом.

– Вот вам пример. Посадил я однажды одного типа на сутки, чтоб немного остудить. Прихожу утром в отделение, а его уж нет – говорят, скорая ночью увезла. И что вы думаете? Умер, не приходя в сознание, по дороге в больничку. Или вот вам другой пример… Вызвал я как-то одного подозреваемого на допрос. Пару раз кулаком по столу стукнул для острастки, а он пришел домой и в петлю полез. Зачем, спрашивается, в петлю лезть, если ты не виновен? Он же, гад, невиновен был! А потому полез, что жить с этим не мог! Ему, видите ли, казалось легче в петле болтаться, чем быть подозреваемым в преступлении, которого не совершал!

То ли в шутку, то ли всерьез, Малявин вздохнул: «Тяжело вам с нами». И тут же, переводя разговор в нужное ему русло, спросил:

– Максимов-младший был отравлен на сцене или в каком-то другом месте?

– На сцене.

– Подозреваемые есть?

Коновалов с удивлением и даже с некоторым презрением посмотрел на него.

– Какой вы, однако, батенька, быстрый.

– Нет, нет, Борис Сергеевич, вы меня неправильно поняли, – зачастил Малявин. – Я имел в виду другое. Я хотел узнать: есть ли у вас хотя бы общее представление того, что случилось, – за что их могли убить, кто мог убить, в чем они провинились?

Коновалов медленно, так, словно был не до конца уверен в своем действии, покачал головой из стороны в сторону.

– А вы, как я понимаю из вопроса, видимо, уже имеете такое представление? Да?

Малявин ответил:

– Я – нет. А вот Вася, то есть Василий Сергеевич, кое-что знает и по этой причине, как мне представляется, находится в большой опасности.

– Это так? – обращаясь к Романову, спросил Коновалов. – Куда вы опять вляпались?

– Да все туда же, – вздохнул Романов. – В список худших людей года.

– Это я знаю. И что?

– А то, что три дня назад я, сам того не желая, познакомился с теми, кто наградил меня призом «Большая затычка», будь они неладны.

Романов развел руками, как бы извиняясь за неприличное слово «затычка», и второй раз за вечер принялся рассказывать о том, что произошло с ним, начиная с посещения спектакля «Чайка», когда он впервые заподозрил, что человек, поджидавший его у подъезда дома, являлся актером Русского драматического театра Владимиром Максимовым, и заканчивая убийствами за сценой.

Коновалов слушал молча. Сначала – разглядывая ботинки Романова, потом, когда дело дошло до описания судебного процесса, – его лицо.

В дверях с надписью «Посторонним вход воспрещен» показался невысокий лейтенант. Подойдя к капитану, постоял две-три минуты в надежде на то, что тот обратит на него внимание. Не дождавшись, рассерженно махнул сержанту рукой и вместе с ним вышел обратно в дверь.

Закончив рассказ, Романов замолчал.

Коновалов продолжал рассматривать его лицо.

– Вы мне не верите? – не выдержав, спросил Романов.

Коновалов вынул из кармана карамельку. Развернул ее, положил в рот и, с хрустом раскусив, сказал, что будь на его, Василия Сергеевича, месте другой человек, не поверил бы.

– Вам верю.

– Спасибо.

– Не за что.

– Надеюсь, все, о чем я рассказал, поможет вам найти преступников.

– Конфетку хотите?

– Нет.

Скомкав фантик в ладони, Коновалов отошел к урне. Бросил в нее, промахнулся, поднял с пола, снова бросил – на этот раз удачно – и вернулся обратно.

– Так вы говорите, что шайка мошенников состоит из артистов театра? – спросил он, отряхивая ладони.

– Да. По крайней мере, двое из них точно были актерами. Но это не главное. Главное, на мой взгляд, заключается в том, каким образом они казнили своих жертв и казнили ли их вообще.

Коновалов пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что главное в сыскном деле – найти преступников и довести дело до суда.

– Все остальное – детали. В общем, надо искать соучастников. С чего начнем?

– С труппы? – предположил Малявин.

– Верно. Судя по описанию суда и казни, в этой шайке не два артиста, а все четыре.

– Тогда уж следует начать с красной «Ауди», – буркнул Романов.

– С какой «Ауди»?

– С той, за рулем которой сидели Максимов-младший, когда мы познакомились с ним, и Максимов-старший, когда меня похитили.

– Это была одна и та же машина? Вы ее номер запомнили?

Романов отрицательно покачал головой.

– Нет. Я, признаться, даже внимания на него тогда не обратил.

– Жаль. Ну ничего, разберемся, – сказал Коновалов. – А теперь, господа, прошу всяческих извинений, должен бежать. Мента, как говорится, ноги кормят. Но я не прощаюсь – мы еще подробно обо всем поговорим.

Он вынул из кармана зазвеневший мобильный телефон. Приложил к уху и, помахав на прощанье рукой, быстрым шагом направился к лестнице, ведущей вниз.

* * *

В эту ночь Романов долго не мог уснуть. Ворочаясь с бока на бок, он думал об отце и сыне Максимовых, о том, что заставило их – талантливых людей – стать заурядными преступниками и только ли превращение талантливых людей в заурядных преступников стало причиной их трагического конца. Потом мысли перетекли на Никиту Малявина и на его слова о том, что ему, Романову, угрожает опасность.

«Интересно, чего в этом заявлении больше – реальной оценки сложившейся ситуации или дружеского участия близкого человека? Если вспомнить, что семеро из “списка восьми” скоропостижно скончались, – скорее всего, первое. Но если принять во внимание то, что злоумышленники отпустили меня после того, как сами похитили, – второе».

Вывод, к которому пришел Романов, ему самому показался несколько сомнительным. И тут он понял, что в своих рассуждениях не учитывает самого главного – степени опасности, или, другими словами, какую цель преследуют бандиты и насколько его, Романова, существование мешает ее достижению.

Тяжело вздохнув, Романов повернулся на другой бок. Закрыл глаза и принялся думать над высказыванием Коновалова о том, что, судя по описанию суда и казни, шайка преступников состоит не из двух артистов, а из всех четырех.

«Если это так и шайка действительно состоит из четырех актеров театра, то послезавтра все они должны быть на похоронах Максимовых».

Почувствовав легкое возбуждение, как это с ним обычно бывает при приближении скорой развязки, Романов встал с постели. Поеживаясь от холода, прошелся босиком по полу и сел в кресло перед выключенным телевизором.

«Выходит, что послезавтра у меня появится реальный шанс найти моих судей. И я их, гадов, найду. Во что бы то ни стало. Не знаю как – по взгляду, запаху, голосу, – но найду».

Мысль о том, что двух оставшихся «шутов» он сможет распознать по голосу, при ближайшем рассмотрении показалась не столь уж абсурдной. Он вернулся в постель, укрылся одеялом и принялся вспоминать, кто как разговаривал.

«Человек в маске совы. Голос ничем не примечательный, без характерных особенностей и явных дефектов, привыкший командовать».

Недовольно поморщившись, Романов подумал, что в случае с профессиональными актерами говорить о том, что голос принадлежит определенному типу людей, глупо. А еще глупее искать в нем какие-то дефекты.

«Ладно, пойдем дальше. Человек в маске медведя. Голос глухой, потрескивающий. Скорее всего, принадлежал старику. Да-да, старику. Можно сымитировать рев медведя, но постоянно имитировать голос пожилого человека, когда ты молод и полон телячьего восторга, довольно-таки сложно».

Романов вспомнил, как человек в маске медведя сказал: «Он делал это так смачно, что мне от зависти не терпится приговорить его к какой-нибудь мучительной казни», и пришел к мысли, что интонация, которой были произнесены эти ужасные слова, идентична интонации актера, сыгравшего роль генерала Джона Гордона Макартура в спектакле Агаты Кристи «Десять негритят».

«Итак, одного “шута”, будем считать, я вычислил. Теперь займемся человеком в маске обезьяны. Голос хорошо поставленный, звонкий, насмешливый. Это, несомненно, голос розовощекого – Максимова-младшего, тут даже думать нечего… Эх, блин! Был у меня один искренний почитатель, так и тот на поверку оказался неискренним, а значит, не почитателем… Жалко».

Тяжело вздохнув, Романов принялся вспоминать дальше.

«Человек в костюме палача».

Едва Романов представил себе его вид, его надменную позу с широко расставленными ногами, как в голове бабахнуло дуплетом: «Скальпель!»

В затылке заныло, а горло чуть ниже кадыка стянуло невидимой удавкой.

Романов закашлялся.

Через минуту, восстановив дыхание, сел на кровать. Тяжело дыша, потер ладонью взмокшую грудь и с удивившей самого себя уверенностью решил, что голос палача – высокий и мягкий – без труда узнает из тысячи других.

С этой мыслью он встал и подошел к телефону. Набрал номер Коновалова, терпеливо выслушал лекцию о том, в какое время суток человеку полагается спать, а в какое общаться с друзьями, особенно если друзья провели весь день на ногах, и в двух словах выказал желание отправиться в Мыскино.

Коновалов надолго замолчал. Посопев в трубку, спросил, уверен ли он в том, что это необходимо. Услышав твердое: «Уверен», пообещал подумать и перезвонить.

Коновалов думал до самого отъезда в Мыскино. Утром второго дня он позвонил Романову на мобильный телефон и сказал: если желание пить водку за помин душ его обидчиков не прошло, пусть собирается – через пятнадцать минут он будет ждать его у подъезда в милицейской «десятке».

* * *

Дом, в котором жили Максимовы, мало чем отличался от других домов поселка Мыскино. Большой, в два этажа, длинный и широкий, он вплотную примыкал к дороге, заканчивающейся стеной густого леса. Участок со всех сторон был огорожен невысоким кирпичным забором и плотно засажен со стороны улицы темно-зелеными елями.

– Улица Сосновая, – прочитал Коновалов надпись на табличке фасада дома, рядом с которым стоял автобус и несколько легковых автомобилей. – Кажется, здесь. Приехали.

Выйдя из милицейской «десятки», Романов глубоко вдохнул и выдохнул.

– Чудо, что за воздух!

– Да, – согласился Коновалов, осматриваясь по сторонам. – Хорошо у нас артисты живут, нечего сказать.

– А тихо-то как!

Коновалов прислушался, не донесется ли откуда звук, выдающий скопление нетрезвых людей. Ничего не услышав, высказал предположение о том, что Максимовых, по-видимому, поминают в комнате, выходящей окнами на ту сторону дома.

– Идем!

С этими словами он направился к закрытой калитке. Внимательно осмотрел ее и, не найдя кнопки звонка, толкнул рукой.

Максимовых поминали в большом зале с высокими окнами, выходящими в сад. В центре комнаты стояли сдвинутые буквой «П» столы, за которыми сидели полсотни людей, знакомых Романову по спектаклям Русского драматического театра.

«Вот эта полная девушка с длинной русой косой – Величкина, она играла Нину Заречную в “Чайке”, – проходя вдоль стола в поисках свободного места, мысленно принялся перечислять он. – Этот молодой человек с веселыми глазами – Константина Треплева там же… Этот старик с крошками на подбородке – судью Уоргрейва в “Десяти негритятах”… Этот нигде не играл – то ли не хотел, то ли не умел – и потому стал художественным руководителем».

Поздоровавшись с Самородовым за руку, Романов прошел дальше.

«Эту дамочку я еще, кажется, не видел, – отметил про себя красивую пышногрудую женщину в черном декольтированном платье. – А вот этого…»

Увидев перед собой ухмыляющегося Никиту Малявина с рюмкой водки в руке, Романов на секунду опешил. Удивленно покачал головой и, попросив подвинуться, сел рядом.

– Друзья! – привлекая к себе внимание, Самородов постучал вилкой по стоявшей перед ним на столе бутылке. – Попрошу минутку внимания!

В комнате стихло.

– Я хочу представить вам вновь прибывших. Это капитан милиции Коновалов Борис Сергеевич…

Приподнявшись, Коновалов лениво помахал рукой из ближнего угла.

– …и мой старинный приятель Василий Романов. Поэт. Прошу любить и жаловать.

Романов встал и поклонился.

– Теперь, когда все познакомились, слово предоставляется Петру Ефимовичу. Прошу вас, Петр Ефимович, скажите теперь вы что-нибудь.

Поблагодарив Самородова, старик с крошками на подбородке вышел из-за стола. Задумчиво пожевал нижнюю губу и тихим голосом стал рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились с Сашей Максимовым, в каких спектаклях вместе играли и в каких могли бы сыграть…

Петр Ефимович говорил долго. Слушая его, Романову показалось, будто старик за подробностями забыл, о чем хотел сказать, и с какого-то момента стал вспоминать не своего умершего друга с сыном Владимиром, о котором не сказал ни слова, а свою молодость. То, как он заводил жен, детей, друзей, и то, как потом с течением времени терял их, жен – три штуки, друзей – без числа и счета, теперь вот и Сашку Максимова.

Те, кто выступал после Петра Ефимовича, также говорили хорошо и много. Но им верилось меньше. Может потому, что слова их были слишком похожими, и боль в голосах звучала одинаково, и скорбь тех, кто был знаком с почившими по первым шагам на сцене, мало чем отличалась от скорби того, кто пришел в театр недавно.

После выступления актера, игравшего в «Десяти негритятах» доктора Армстронга, Самородов объявил перерыв. Все, кто курил, включая соседку Малявина – женщину в черном декольтированном платье, вышли на улицу, остальные разбились на маленькие группы и завели обычный в таких случаях треп за жизнь.

– Ну и что ты тут делаешь? – разливая водку по рюмкам, спросил Романов.

– Не видишь, работаю, – ответил Малявин. – А ты?

– Ищу поэтического вдохновения у гроба с покойниками. Я тебя серьезно спрашиваю.

– А я тебе серьезно отвечаю. Готовлю передачу об убийстве актеров Максимовых.

Увидев подошедшего к ним Коновалова, Малявин торопливо добавил:

– Надеюсь, Борис Сергеевич, к моменту, когда передача будет готова, вы мне назовете имя преступника.

Коновалов усмехнулся. Поставив перед Малявиным пустую рюмку, показал пальцем на бутылку водки, дескать, не сиди – работай, и спросил, какой преступник ему надобен: шатен? блондин? лысый?

– Телегеничный? Или вам всякий разный подойдет?

– Мне бы кого-нибудь из труппы театра, если можно.

– Почему именно из театра?

– А мы их сегодня во время похорон сняли – скопом и поодиночке. Вы мне его имя на ушко шепнете, я потом все как надо смонтирую и покажу убийцу так, будто мы, телевизионщики, в отличие от бестолковой милиции, еще с похорон знали, кто он.

– Договорились.

Коновалов поднял над столом рюмку с водкой. Посмотрел по сторонам – не слышит ли кто его из рядом сидящих актеров – и предложил выпить за здоровье ныне живущих.

Выпив и закусив, спросил Малявина, для чего он снимал похороны.

– Вам что, Никита Иванович, простите за интимный вопрос, снимать больше некого?

– Почему некого? – обиделся тот. – А впрочем, вы, Борис Сергеевич, как всегда, правы, снимать стало действительно некого, да и, что там говорить, нечего – измельчала ныне криминальная среда. Да… А что касается похорон, то любой телерассказ об убийстве эффектнее всего начинать с показа горя, какое принесла родным и близким гибель главного героя… Я правильно говорю? – Малявин толкнул локтем Романова. – Чего молчишь?

Проглотив последний кусочек пирожка с рыбой, Романов вытер салфеткой губы. Сказал: эффектнее не значит эффективнее, а тем более лучше.

– Впрочем, – тут же добавил он, – могу и ошибиться – в рассказах об убийствах я не мастак.

– Ну да, – усмехнулся Малявин. – Ты у нас мастак по сказкам с хеппи-эндом. Все, значит, вокруг померли, и только наш Василий-молодец после того, как его казнили, один во всем царстве остался жить-поживать да добра наживать.

Романов застыл с салфеткой в руке.

– Не понял, – положил ее на стол. – Ты это что? Хочешь сказать: я все выдумал?

– Не знаю. Но если в рассказах о смерти ты, по твоим собственным словам, не являешься мастаком, то по закону диалектики должен являться мастаком в каких-то других жанрах. – Малявин повернулся к Коновалову. – Не так ли?

Испугавшись того, что за диспутом о жанрах, не дай бог, последует ссора с дракой, как это часто случается с находящимися в нетрезвом состоянии творческими людьми, Коновалов сказал решительное: нет.

– Во-первых, Василий Сергеевич, насколько я знаю, никогда не врет. А во-вторых, шесть дней назад, когда его похитили, в театре давали Островского «Бедность не порок» – единственный спектакль в репертуаре театра, в котором оба Максимовых – и старший, и младший – участия не принимали… Догадываетесь, о чем я?

Романов догадался. Всплеснув руками, он воскликнул: «Так вы все-таки проверяли мои слова!» и под довольное хихиканье Малявина укоризненно покачал головой.

– Ай-яй-яй, Борис Сергеевич, как вам не стыдно, а еще друг называетесь! Скажите, а вы вообще хоть кому-нибудь верите? Ну, там, жене, например, или экстрасенсам?

– Жене?! – выпучил глаза Коновалов. – Да вы что, батенька? Бог с вами. Конечно, нет! Если б верил, представляю, что б с ней сейчас стало. Нет-нет, у меня с этим строго.

В комнату шумной толпой ввалились курильщики. Посмотрев на приближающуюся к ним на волнах табачного дыма пышногрудую красавицу в черном декольтированном платье, Коновалов предложил Малявину поменяться местами. Получив категорический отказ, встал и с тяжелым вздохом предложил женщине стул.

– Прошу вас, – сказал он, демонстративно смахивая с сиденья несуществующие пылинки. – Присаживайтесь, пожалуйста. Держал, так сказать, специально для вас. Никого даже близко не подпускал.

Бросив на него быстрый взгляд из-под ресниц, та в благодарность за внимание вежливо склонила голову.

– Вы очень любезны, капитан.

– Так! Все рассаживаемся по своим местам! – раздался голос Самородова. – Быстро, быстро, не задерживаемся!.. Взяли рюмки, наполнили их. Борис Сергеевич! Величкина! Ну, давайте, садитесь уже, хватит ходить! Величкина, я кому говорю, сядь! Дай мужчинам поухаживать за собой! Рюмку свою, говорю, дай им! Вот так, молодец… Еще раз повторяю: сегодня всем можно пить. Всем, Мишуков, это значит, всем, кроме тебя!

Мишуков – молодой человек с веселыми глазами, игравший Константина Треплева в «Чайке», – что-то сказал в ответ, и в комнате раздался первый смех.

– Ладно, Мишукову, так и быть, тоже налейте, он завтра в спектакле не занят… Налили?

Раздалось нестройное: налили.

– Вот и хорошо.

Самородов опустил глаза. Посмотрел на рюмку в руке, повертел, как будто искал и не мог найти на ее поверхности тезисы заготовленной речи, и, выдержав мхатовскую паузу, сказал:

– Мне бы тоже хотелось произнести несколько добрых слов… Можно?

– Да, да! – ответили ему. – Конечно, Игорь Дмитриевич! Говорите!

– Спасибо. Ну так вот…

Свою недлинную речь Самородов начал с того, что рассказал, кем ему приходились Александр Федорович с Владимиром Александровичем, как долго они дружили и что их сдружило. Вспомнил смешные случаи из жизни, отдал должное чувству юмора покойных и в заключение призвал всех присутствующих никогда не забывать этих великих актеров, настоящих мужчин и просто людей с большой буквы.

Договорив последнюю фразу, он снова повертел рюмку в руке.

– Ну вот, – вздохнул он. – Собственно, это все, что мне хотелось сказать…

Не успел он закончить фразу, как Мишуков выкрикнул:

– Вот и все, что хотелось сказать, произнес. Но останется этот пустующий плес, и щемящая нежность прозрачных осин, да один припоздавший курлычущий клин…

Поймав на себе укоризненные взгляды окружающих, он осекся. Виновато улыбнулся и, опустив голову, тихо добавил:

– Николай Грахов. Посвящение Ланцбергу. Два – два.

В комнате снова раздались смешки.

Теперь они раздавались постоянно. Стало ясно: официальная, траурная часть на этом закончилась и началась неофициальная, во время которой о поводе, заставившем полсотни человек собраться в одном месте, напоминала лишь специфическая закуска на столах.

– Мишуков! – усмехнулся Самородов. – Во-первых, счет не два – два, как ты изволил выразиться, а три – два в мою пользу, так что не перевирай, я все помню. А во-вторых, не мог бы ты дать высказаться своему начальству. Оно, знаешь, иногда это ценит.

– Извините, Игорь Дмитриевич, – стараясь не рассмеяться, Мишуков еще ниже опустил голову. – Я больше не буду.

Романов наклонился к женщине в черном платье. Показал глазами на Самородова и заглянул из какого-то мальчишеского озорства за вырез ее платья.

– Что это сейчас было, не подскажете?

– Ничего особенного, – ответила та, поправив локон за ухом. – Игорь Дмитриевич и его любимчик Пашка Мишуков недавно поспорили насчет того, кто знает больше стихов. Поскольку каждый из них может цитировать до бесконечности, договорились, что победит тот, кто сумеет пять раз строчкой из какого-нибудь стихотворения продолжить любую услышанную фразу.

– То есть, – уточнил Малявин, – «Вот и все, что хотелось сказать» – слова, которыми закончил свой траурный панегирик Самородов, – являются еще и началом стихотворения Николая Грахова. Так?

– Да. Только им, насколько я поняла, не важно, начало это или середина. Им вообще без разницы, откуда начинать цитировать.

Стараясь не глядеть туда, куда хотелось глянуть еще разок, Романов вежливо поблагодарил женщину в платье с декольте за обстоятельный ответ.

После Самородова выступала актриса, сыгравшая мисс Брент в спектакле «Десять негритят». Потом какой-то пьяный юноша с жидкими усиками – то ли актер, то ли сын актера. Потом возникла долгая пауза, во время которой было видно, что только Петр Ефимович, судя по горестному лицу, искренне скорбел по убитым.

Потом пару слов – сухих и нескладных, как она сама, выдавила из себя бывшая жена Владимира Максимова – женщина в черном платке, и выступления на этом закончились. Окончательно забыв о том, куда и зачем пришли, люди стали шуметь, шутить, смеяться…

Ровно в четыре часа Самородов встал со своего места. Постучав вилкой по бутылке, сказал: кто хочет, может возвращаться в город на автобусе, который отправляется через полчаса, кто не хочет или не в состоянии этого сделать, с позволения новой хозяйки дома – тут он учтиво поклонился сухой нескладной женщине в черном платке – может остаться заночевать.

– А вы сами, Игорь Дмитриевич, остаетесь? – громко спросила Величкина, актриса, сыгравшая Нину Заречную в «Чайке».

Услышав, что остается, от радости захлопала в ладоши.

– Тогда я тоже остаюсь, – во всеуслышание заявила она.

– И я! – донеслось из дальнего угла.

– И я!

У Коновалова зазвонил мобильный телефон. Он встал и, затыкая одно ухо ладонью, вышел из зала.

Малявин, к этому моменту изрядно захмелевший, поправил воротник пиджака и обратился к даме в черном платье с вопросом о ее состоянии.

– Что вы имеете в виду? – кокетливо улыбнулась та.

Малявин задумался. Спросить, в состоянии ли она ехать в город, показалось ему не очень вежливым, а хочет ли она остаться с ним – не слишком приличным.

Немного подумал и спросил, в состоянии ли она продолжить вечер.

– Вы, Никита Иванович, хотите мне что-то предложить?

Увидев, что вопрос застал Малявина врасплох, дама в черном платье рассмеялась:

– Не пугайтесь. Я еще сама не знаю, стоит ли мне здесь оставаться. Право провести ночь с Игорем Дмитриевичем не так-то легко заполучить.

– Простите? Что вы, Леночка, сказали?

– Я сказала, что коттедж Максимовых, несмотря на его размеры, вряд ли вместит всех желающих. Видите, сколько нас?

– Нет, вы что-то сказали про…

– Про то, что право провести ночь с Игорем Дмитриевичем не так-то легко добиться? Вы меня поняли слишком буквально, хотя… Да нет, конечно, не в этом дело. Просто слишком много желающих приватизировать худрука будет этой ночью, которую он к тому же проведет, как обычно, в наставлении молодых и ленивых. А это такая скука!

– То есть, – решил уточнить Малявин, – если б у вас был шанс пробиться в первые ряды охотниц до наставлений мэтра, вы бы остались?

Леночка ударила Малявина свернутой салфеткой по носу.

– Не будьте таким злюкой, Никита Иванович, – улыбнулась она. – Это вам не к лицу.

Извинившись перед Леночкой, Романов попросил разрешения задать один вопрос.

– Слушаю вас, Василий Сергеевич, – ответила та.

– Я хотел поинтересоваться насчет этого коттеджа…

– Говорите, говорите, я вся внимание.

Не зная, как тактичнее выразиться, Романов замялся. Собравшись с мыслями, спросил: как, учитывая невеликие доходы артистов театра, некоторым из них удается построить себе столь знатные хоромы?

– А что вас, собственно, смущает? – Леночка обиженно надула губки. – То, что артисты смеют жить в подобных домах, или откуда у Максимовых деньги на подобный дом?

– Да, да, – закивал Романов, – именно это.

Поведя плечами, Леночка сказала, что Александр Федорович с Володей были людьми далеко не бедными: по слухам, несколько лет назад они провернули какую-то весьма прибыльную в финансовом плане операцию – что-то у кого-то купили и это что-то кому-то потом перепродали втридорога.

– То есть, – решил уточнить Малявин, – Максимовы, как и большинство добропорядочных жителей Мыскино, нажили свой честный капитал не менее честными спекуляциями… Так?

Пока Леночка соображала, как и что ответить, подошел Коновалов. Плюхнулся на свободный стул и, ткнув пальцем в сторону бутылки с водкой – дескать, наливайте, – сообщил, что у него есть важная новость.

Решив, что ей, видимо, следует удалиться до того, как попросят это сделать, Леночка сказала, что пойдет попудрит носик. Встала, поправила платье на бедрах и подобно каравелле, обдуваемой со всех сторон теплыми мужскими взглядами, поплыла вдоль заставленного бутылками берега П-образного стола.

– Что за новость? – спросил Малявин, протягивая Коновалову полную рюмку.

Прежде чем ответить на вопрос, Коновалов выпил. Занюхал пирожком с капустой и сказал, что им установлено имя еще одного участника шайки.

– Кто?! – в унисон воскликнули Романов с Малявиным.

– Артист театра Павел Мишуков. Мне об этом только что мои ребята из отделения доложили… Да, кстати! Забыл сказать. Ваша красная «Ауди», Василий Сергеевич, нашлась. У Владимира Максимова. Знаете, где он ее взял? Купил у Мишукова. Представляете?

За столом воцарилось неловкое молчание. Глядя на то, как Коновалов с довольным видом закусывает, Романов спросил:

– Это все?

Коновалов ответил: нет. Вытер губы ладонью и добавил: в одна тысяча девятьсот девяносто восьмом году оба Максимовых проходили по делу о какой-то афере, связанной с хищением железнодорожного состава с бензином.

– Чем там все у них кончилось, не знаю, – видимо, ничем, – но самое интересное заключается в том, что вместе с ними по этому делу проходили пара дельцов с нефтеперерабатывающего завода, сотрудник РЖД и… угадайте, кто еще? Правильно! Все тот же Павел Мишуков, младший брат которого, Виталий, между прочим, работает инженером в типографии номер один.

Откинувшись на спинку стула, Коновалов, как после хорошо проделанной работы, облегченно выдохнул:

– Вот так! Двое суток не прошло, а я уже практически раскрыл двойное убийство. Осталось найти четвертого, и все – с чистой совестью отправляюсь в отпуск.

– Послушайте! – привстав со стула, громко прошептал Романов. – Если Мишуков действительно – третий, то в день моего похищения он, как и Максимовы, тоже не мог принимать участия в спектакле Островского.

– А ведь точно, – согласился Малявин. – Надо бы это как-нибудь проверить.

Коновалов охотно кивнул, дескать, проверим, не вопрос. Взял со стола мобильный телефон, подержал у уха несколько секунд, скинул набранный номер и набрал снова.

– Занято, – буркнул, бросив телефон на стол. – Да что там проверять! И без этого, поверьте моему боевому опыту, все ясно.

– И все-таки, Борис Сергеевич, надо удостовериться. Хуже не будет.

– Да ладно, ладно, не уговаривайте… это я так… сам знаю.

Коновалов оглядел зал. Увидев вошедшую в зал красавицу в черном декольтированном платье, знаками показал подойти к ним. Вскочил бравым молодцем, стряхнул с сиденья стула несуществующие пылинки и предложил присаживаться.

– Докладываю: во время вашего отсутствия никто к вашему стулу не приближался, никто его своим задом не осквернял. Капитан Коновалов. Честь имею!

Смущенно улыбнувшись, Леночка села на свое место.

– Скажите, пожалуйста, – первым обратился к ней Малявин. – Павел Мишуков – актер вашего театра – играет в спектакле «Бедность не порок»?

Та обвела мужчин удивленным взглядом. Подумала и сказала: да, играет.

– Гришу Разлюляева. А что?

– Кого-кого? – Коновалов решил, что ослышался.

– Гришу Разлюляева – купчика.

– Вы уверены?

– Конечно. А в чем дело?

– Вот те на, – присвистнул Малявин.

– Нет-нет, так дело не пойдет. Давайте-ка, дамочка, все по порядку! – Коновалов сел напротив Леночки и, глядя ей в глаза, попросил вспомнить: точно ли друг Максимовых актер Павел Мишуков играет в спектакле по пьесе Островского «Бедность не порок» какого-то там купчика.

Пока он мучил Леночку вопросами, Романов судорожно соображал, где могла быть допущена ошибка. Ничего не придумав, спросил на всякий случай: кто конкретно играл Разлюляева в спектакле три недели назад.

– Мишуков?

Леночка опять задумалась.

– Нет, – сказала она, – не Мишуков. Его в тот день заменил Сучилин.

– Ну, слава тебе, Господи! – облегченно выдохнув, откинулся на спинку стула Романов. – Сошлось-таки.

Коновалов спросил, что случилось с Мишуковым в тот день и по какой причине его заменили дублером.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответила та. – Задайте эти вопросы Игорю Дмитриевичу. Он вам точно скажет.

– А что! – нахмурив брови, Коновалов осмотрел зал. – И зададим.

Самородов сидел на другом конце стола в окружении молодых актеров. Оживленно жестикулировал и, ни на секунду не останавливаясь, непрерывно о чем-то говорил.

Увидев, с каким решительным видом к нему направляется Коновалов со своими пьяными товарищами, он попросил ребят на минутку оставить его. Ребята отошли в сторону, но недалеко. Сели на соседние стулья и с нескрываемым интересом приготовились слушать разговор капитана милиции с художественным руководителем театра.

Подойдя к Самородову, Коновалов спросил, действительно ли роль купчика Гриши Разлюляева играет актер Мишуков.

– Да, – ответил Самородов.

– А три недели назад кто его играл? Актер Сучилин?

– Сучилин. А в чем дело? Почему вы спрашиваете?

– Отвечайте на поставленные вопросы. По какой причине вы заменили Мишукова?

– Он сказал, что заболел.

– Точнее, пожалуйста. Он сказал, что заболел, или он заболел на самом деле?

– А я, по-вашему, похож на врача? – вопросом на вопрос ответил Самородов. – Он пришел ко мне незадолго до спектакля, поохал, вроде того, что бюллетенит, нету сил, и сгинул.

– Вот тогда мой тренер мне и предложил: беги, мол, – донесся девичий голосок с того места, где сидели молодые актеры. – Владимир Высоцкий. Один – ноль в мою пользу.

– Величкина! Я не с тобой играю – я играю с Мишуковым! – крикнул в ответ Самородов. – Поэтому не считается… Извините, Борис Сергеевич. Нам бы, по-хорошему, следовало уединиться. Тут так шумно.

Коновалов мрачным взглядом обвел комнату. Усмехнулся, глядя на то, как Величкина закрывает ладонью рот, чтобы не расхохотаться в полный голос, и высказал предположение, что еще немного – и поминки Максимовых превратятся в чью-то свадьбу.

– Ладно, Игорь Дмитриевич. Последний вопрос. Вы не знаете, Мишуков остается ночевать в Мыскино или собирается ехать в город?

– Остается. Мы с ним договорились вечером перед ужином немного поработать над одной ролью…

Самородов хотел объяснить, почему именно сегодня им необходимо поработать над ролью, но Коновалов слушать не стал. Махнул рукой, дескать, мне сейчас не до этого, и направился обратно.

Когда Коновалов, Романов и совсем опьяневший Малявин вернулись к своим местам, Леночки уже не было. Малявин посмотрел по сторонам и, не найдя ее, вздохнул:

– Может, еще подойдет?

Вместо Леночки подошла бывшая жена Владимира Максимова. Весь ее вид: напряженный, строгий, выражающий раздражение и категорическое неприятие происходящего, казалось, говорил о том, что она ждет не дождется, когда это безобразие наконец-то кончится. Извинилась раздраженно-нетерпеливым голосом за беспокойство и предложила пройти отдохнуть в специально отведенную для гостей комнату.

– А остальные как же? – спросил Романов, обведя рукой зал.

– Никак! Перебьются. Да вы не волнуйтесь за них, им не привыкать сидеть до утра. Бабы с водкой у них есть, а все остальное не важно.

В последнее предложение она вложила столько презрения и злости, что Романов на секунду искренне порадовался тому, что не имеет к профессии ее бывшего мужа никакого отношения.

– Ну что? – Коновалов вопросительно посмотрел на Романова с Малявиным. – Может, действительно отдохнем малость?

– А как же Мишуков? – спросил Романов. – Вдруг сбежит?

– Да куда он на фиг денется с подводной лодки? Автобус уже ушел. Пойдемте отдохнемте, господа, – что-то я в самом деле притомился.

Они встали. Еще раз окинули взглядами зал – не появилась ли их пышногрудая красавица – и направились вслед за худой и плоской хозяйкой дома на второй этаж.

Не успели они освоиться в комнате с тремя кроватями, как раздался слабый стук. Дверь тихонечко открылась, и на пороге показался невысокий паренек в толстом свитере и мятых джинсах. Потоптавшись на пороге, он растерянно посмотрел на Коновалова и сказал тихим неуверенным голосом о том, что хотел бы поговорить с ним.

– Представься! – рявкнул Коновалов.

– Сучилин, – быстро ответил тот. – Олег Олегович Сучилин. Актер Русского драматического театра.

– Что надо?

Паренек растерялся. Переступив с ноги на ногу, жалобно, словно ища защиты, посмотрел на Малявина, на Романова и сказал, что слышал, как они интересовались, болел ли на самом деле Мишуков в тот день, когда давали Островского.

– Ну и?.. – спросил Коновалов. – Что дальше? Продолжай.

Было видно, что паренек уже не рад тому, что пришел. Проглотив комок в горле и то и дело сбиваясь, принялся рассказать о том, как утром Мишуков пришел в театр для того, чтобы выяснить, может ли он, Олег, заменить его в сегодняшнем спектакле.

– Когда я сказал, что могу, он пошел к Игорю Дмитриевичу. Побыл у него с полчаса, потом вернулся и вместе с Максимовыми уехал из театра веселым и здоровым.

– На красной «Ауди»?

– Да.

– Когда это было? В какое время?

– В какое время? Утром, около двенадцати, кажется.

– Утром? Около двенадцати? Ну ладно, пусть будет утром… Это все?

Сучилин с готовностью кивнул.

– Да, все. Я могу идти?

– Тебе еще что-нибудь известно о Мишукове с Максимовыми?

– Нет. Паша с Володей дружили, это да, а больше ничего. Честное слово.

– Ладно, иди пока, потом, может, еще как-нибудь поговорим.

Едва за Сучилиным закрылась дверь, как Малявин что есть силы ударил кулаком по столу, за которым сидел все то время, пока Коновалов допрашивал паренька. Вскочил на ноги и призвал как можно скорее идти брать падлу.

Коновалов усмехнулся:

– Какой вы, однако, батенька, быстрый на расправу. А с четвертым как прикажете быть?

– Да я этого Мишукова вот этими самыми руками… – Подобно пребывавшему у Стены Плача в молитвенном экстазе иудею, Малявин мелко затряс перед собой раскрытыми ладонями, – в бараний рог скручу! Он у меня всех своих сообщников с потрохами выдаст!

– А если не выдаст?

– Убью!

Коновалов рассмеялся. Похлопав Малявина по плечу, предложил для начала протрезветь и проспаться. Ночь, по его словам, предстояла бессонная и сил, чтобы сохранить ясность ума, понадобится немало.

На том и договорились. Романов с Коноваловым, не раздеваясь, легли и почти сразу заснули, в то время как Малявин еще долго ходил по комнате, тихо возмущаясь тому, что преступник, так жестоко обошедшийся с его другом Васей, продолжает беспрепятственно топтать мыскинскую землю.

Ровно в восемь часов вечера их разбудила Максимова. Громко постучав, прокричала из-за двери о том, что ужин на столе, потом пожаловалась на артистов – чего-то там они опять натворили – и ушла.

– Что, снова пить? – вставая с кровати, простонал Романов. – Сколько можно?

– Еще чуть-чуть можно, – ответил Коновалов. На секунду замер, затем вскочил на ноги и с криком: «Мишуков, блин!» выбежал из комнаты.

– Чего это он? – подняв голову с подушки, спросил Малявин.

Пренебрежительно махнув рукой в сторону двери, Романов сказал, что предупреждал Коновалова: нельзя оставлять Мишукова одного, без присмотра.

– А он заладил свое: куда тот сбежит с подводной лодки? куда тот сбежит с подводной лодки? Отдохнуть ему, видишь ли, захотелось. Вот теперь пускай бегает за ним как савраска.

Кряхтя и охая, Малявин опустил ноги на пол. Обвел мутным взглядом комнату и, остановившись на Романове, попросил напомнить, что за пацан приходил к ним недавно в комнату.

– Чего это я вдруг разволновался?

– А ты не помнишь?

– Помню. Но, кажется, не все.

Поправляя прическу перед зеркалом, Романов сказал, что приходил актер Сучилин с доносом на актера Мишукова.

– Рассказал, как Мишуков всех обманул, когда перед спектаклем «Бедность не порок» прикинулся больным.

– Зачем?

– Я откуда знаю? Видимо, хотел помочь утопить его.

– Зачем?

– Да говорю же, не знаю! Может, ролей его возжелал, может, жены, может, еще чего-то сладкого. Кто там разберет, что у них, непризнанных гениев, в душах творится?

– А что у них в душах творится?

– Да все что угодно. Междоусобная борьба добра со злом, например. Или еще какая-нибудь фигня.

Причесавшись, Романов отошел от зеркала. Посмотрел на часы и сказал, что надо поторапливаться, – их, вероятно, уже ждут.

Комната, где поминали отца и сына Максимовых, была тщательно убрана. Столы, за исключением одного, вокруг которого сидели человек десять актеров, были вынесены, лишние стулья сложены в углу и прикрыты широким покрывалом. Посуда и пол вымыты, половики вычищены, воздух проветрен и даже чем-то ароматизирован.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Романов с Малявиным сели с краю, на отведенные им места. Взяли рюмки и в ответ на предложение Самородова еще раз помянуть Александра Федоровича с Владимиром Александровичем, дружно выпили.

Закусив, Романов окинул взглядом стол. Слева от него сидела Величкина, дальше – Сучилин, Петр Ефимович, Леночка с притиснувшимся к ней капитаном милиции Коноваловым. Справа – Малявин, Максимова, протрезвевший юноша с жидкими усиками. Напротив – Самородов в окружении двух молодых актрис, Мишуков и актер, сыгравший Уильяма Генри Блора в спектакле «Десять негритят». Все сосредоточенно кромсали столовыми ножами мясо и молча жевали, уткнувшись лицами в свои тарелки.

В комнате было темно и прохладно.

Только теперь, когда поминки закончились, люди наконец-то вспомнили, ради чего собрались: иногда без повода, но при этом всегда к месту вспоминали усопших – Александр Федорович сказал то-то и то-то, Володя поступил бы так-то и так-то; молчали, когда не о чем было говорить, говорили, когда было что сказать.

– Включите кто-нибудь свет, – попросил Петр Ефимович.

– Зачем? – удивился Коновалов. – По-моему, и так хорошо.

Увидев, что взгляды всех людей за столом направлены на них, Леночка отодвинулась от капитана. Поправила локон за ухом и после неловкой паузы сказала, что на улице, оказывается, уже совсем стемнело.

Все посмотрели за окна на еще не распустившийся яблоневый сад. Вздохнули и потянулись к рюмкам.

– Какое это все-таки горе, – тихо произнес Самородов.

– Невозможно поверить, что их больше нет, – всхлипнула одна из сидевших рядом с ним молодых актрис. – У меня до сих пор в голове не укладывается.

– Да, – согласился актер, сыгравший Уильяма Блора. – Что тут еще сказать? Драма.

– Трагедия, – поправила Величкина.

– Свет включите!

Мишуков – молодой худощавый мужчина с грустными глазами – бесшумно вышел из-за стола. Включил свет и так же бесшумно вернулся на место.

Яблони тут же растворились в ночной темноте, как растворяется дневной пейзаж за окном въехавшего в тоннель поезда, а комната наполнилась ярким ослепительным светом.

– Ну что, давайте выпьем, что ли? – зажмурив глаза, предложил Самородов. – Александр Федорович с Володей, чего уж там греха таить, любили это дело и, думаю, не осудят нас за то, что мы тут, на их поминках, устроили пьянку.

– Это точно, – подтвердила Максимова. – Дня не проходило, чтобы они…

– А давайте, – перебил Мишуков, – лучше сыграем в любимую игру Володи!

– Ой, только не это! – замахала руками Леночка. – Пожалуйста, не надо! Не то у нас опять начнется: кто, да с кем, да почему.

– А ты не отвечай и сама такие вопросы не задавай, – строгим голосом посоветовала одна из молодых актрис. – Никто никого за язык не тянет.

Романов наклонился к Величкиной. Показал глазами на Леночку и попросил объяснить, о какой игре идет речь.

Не успела Величкина открыть рот, как Самородов сказал для тех, кто не знает, что речь за столом идет о так называемой игре в спичку.

– Правила игры простые. Все садятся вокруг стола, выключают свет, зажигают спичку и пускают ее по кругу. В чьих руках она погаснет, тот должен будет ответить на любой самый каверзный вопрос. Когда вопросы закончатся, человек, в чьих руках погасла спичка, зажигает новую и снова пускает по кругу… Вот, собственно говоря, и все.

– Следует только добавить, – сказал Мишуков, – в игре есть два правила. На вопросы надо отвечать либо предельно честно…

– Это круто, – усмехнулся Коновалов.

– Либо не отвечать на них вообще.

– А вот это правильно.

– Ну так как, Игорь Дмитриевич? – Мишуков повернулся всем телом в сторону Самородова. – Почтим Володину память его любимой игрой? Мы ведь хотели.

Самородов пожал плечами. Сказал, что решать в данном случае не ему, а всем присутствующим.

– Не знаю, кто как, – сказала одна из актрис таким тоном, будто бросала всем присутствующим вызов, – а что касается меня, то я, представьте себе, поддерживаю идею Паши! Да! Я – за!

– Я тоже! – сказала вторая.

– И я, – тихо произнес Сучилин.

Максимова встала. Взяла грязную посуду и со словами: «Только без меня, пожалуйста, у меня голова болит» – вышла из комнаты.

Женщины тут же поднялись и принялись наводить на столе порядок.

– Водку не трожь! – сказал Петр Ефимович Величкиной. – Поставь, где стояла!

– И закуску! – добавил Коновалов.

– Да, и закуску! – повторил старик.

Величкина поставила бутылку с водкой на место. Выпрямилась и, хитро улыбнувшись Романову, поинтересовалась, будут ли они играть с ними.

Романов с Коноваловым переглянулись.

– Почему бы и нет, – пожал плечами Коновалов. – Мы с Василием Сергеевичем, бывает, частенько на досуге играем.

– Ага, – не поднимая головы от тарелки с закуской, буркнул Малявин. – Борис Сергеевич на досуге в застенках МВД вгоняет спички под ногти Василию Сергеевичу и спрашивает при этом: «Ты, Василий Сергеевич, милицию уважаешь? Водку пьешь?»

– Да-да-да! – смеясь, подхватил Коновалов. – А тот не сознается, визжит, говорит, что, согласно второму пункту правил, имеет право не отвечать на каверзные вопросы!

Романов обиделся:

– Чего это я вдруг визжу? Когда это я интересно визжал?

– А когда тебе спички под ногти вгоняли? – спросил Малявин.

– Никогда.

– Ну вот.

– Что «вот»?

– А то, что это, Вася, была шутка. Шутка, понимаешь? Шутка!

– Ну и шуточки у вас. – Романов махнул на него рукой и обиженно отвернулся.

То, что шутка не удалась, было ясно по лицам окружающих. Величкина, Леночка, другие люди, ставшие свидетелями этого разговора, удивленно посмотрели на шутников, переглянулись, пожали плечами, дескать, что с них, пьяных, возьмешь, и принялись наводить порядок дальше.

Когда шторы на окнах были задернуты, грязная посуда убрана и унесена, Самородов попросил принести спички.

– Не надо, – ответил Петр Ефимович. – У меня есть.

Достав из кармана коробок, он передал его Самородову.

– Все готовы? – спросил тот.

Последовал ответ: все.

– Ну, тогда выключайте свет.

Свет в комнате погас, и в темноте, настолько густой и плотной, что ее, казалось, можно было попробовать на ощупь, загорелся крохотный огонек.

Как от одного берега к другому, огонек на двух пальцах переплыл по воздуху от лица Самородова к лицу одной из молодых актрис, потом, сделав плавный пируэт, к лицу Мишукова, потом мимо лица актера, игравшего Блора, к лицам Коновалова и Леночки. Леночка хотела передать его дальше, но не успела – огонек растворился в ее длинных красных ногтях.

На комнату опустилась непроглядная тьма.

– Я так и знала, – раздался из нее женский огорченный голосок. – Я как чувствовала… Ну ладно, чего уж теперь, спрашивайте.

– И спросим, – сказала строгим голосом одна из актрис. – Ты для кого сегодня так вырядилась?

– Ни для кого. Просто.

– Ой ли? Отвечай честно!

Возникла пауза. Послышался скрип стула и слабый женский вздох.

– Ну, если честно, – раздался еще один скрип и еще один вздох, – мне хотелось, чтобы на меня обратил внимание Игорь Дмитриевич.

– Мы так и знали!

– Да нет же! Это совсем не то, что вы думаете! Я не собиралась его соблазнять своим видом или что-то там такое…

– Конечно-конечно.

– И не собиралась, как некоторые, клянчить роли. Я просто хотела показать ему, что в труппе есть актриса, на которую приятно посмотреть из зрительного зала. Только и всего.

– Да на тебя, в общем-то, и не из зрительного зала тоже приятно посмотреть, – раздался мужской голос. – Только этого, знаешь ли, не всегда достаточно…

Услышав его, Романов замер. Прозвучавший в отрыве от произнесших их губ, он живо напомнил картину из недавнего прошлого: белый потолок без единой трещинки на штукатурке, мятый половик под головой, ножки стульев у лица…

– Но вы, Игорь Дмитриевич, никогда не замечали, как на меня смотрят другие люди!

– Это не так, Лена. Все, что надо, я всегда замечаю.

– Ну, тогда не знаю…

– А чем вызван твой интерес к капитану милиции? – спросила другая актриса.

Романов Леночку не видел, но ему показалось, будто в этот момент она раздосадованно всплеснула руками.

– Да что же это такое, в самом деле! – воскликнула она. – Ну, с чего вы взяли, что у меня есть какой-то интерес к Борису Сергеевичу? Нет у меня к нему никакого интереса! Честное слово!.. Ну, разве что просто иногда приятно побыть рядом с настоящим мужчиной. Вот и все.

– А мы, значит, не настоящие? – усмехнулся сидящий рядом с Малявиным юноша с жидкими усиками. – Ну-ну.

Романов тотчас представил субтильную фигуру этого юноши, себя, завязавшего с силовыми упражнениями сразу после получения в университете последнего зачета по физкультуре, потом Коновалова с его борцовскими плечами и вынужден был признать: прижиматься к мужчинам вроде Коновалова женщинам, должно быть, гораздо приятнее, чем к нему.

Не дождавшись от Леночки ответа, юноша добавил:

– Что ж, спасибо за то, что открыла нам глаза на нас. Мы это учтем.

– Ну ладно, все, хватит! – раздался голос Самородова. – Если вопросов к ней больше нет, давайте играть дальше.

Леночка нащупала коробок на столе. Вынула спичку и зажгла ее.

На двух дрожащих пальцах огонек переплыл к лицу Петра Ефимовича, от лица Петра Ефимовича к лицу Сучилина, от лица Сучилина к лицу Величкиной. Величкина подержала его перед собой несколько секунд, наблюдая за тем, как он постепенно угасает, и осторожно, боясь уронить, передала Романову.

Огонек тут же погас.

Романов сказал, что так играть нечестно.

– Почему нечестно? – удивилась Величкина. – Мы так часто поступаем.

Поняв, что спорить бесполезно, Романов махнул рукой, чего никто не заметил, и предложил задавать вопросы:

– Итак, что вы хотели от меня узнать? Спрашивайте.

– Мы хотели узнать, – сказала Величкина, – действительно ли вы тот самый поэт Романов, который получил приз «Большая затычка»?

В комнате раздался сдержанный, но достаточно дружный для того, чтобы ввести Романова в краску, смех.

– Это все, что вас интересует? – сухо спросил он.

– Нет. Еще нас интересует: почему все, кому присудили призы, умерли, а вы живы?

Романов с готовностью извинился. Сказал, что он не специально – так получилось.

– Поймите нас правильно, – раздался старческий голос с другого края стола, – мы не против того, чтобы вы жили, мы просто не понимаем причинно-следственную связь.

– А как вы считаете? – раздался голос с того места, где сидел актер, сыгравший роль Блора в «Десяти негритятах». – Их всех покарал Господь или они умерли своей смертью?

Романов сказал, что, по его мнению, все люди из «списка восьми», кроме него самого, были сознательно убиты другими людьми.

– А вот врачи говорят обратное!

– И тем не менее это, поверьте мне, так.

– А правду про вас пишут, что вы занимаетесь частными расследованиями? – спросил сидевший рядом с Величкиной Сучилин.

– Ну как вам сказать… – замялся Романов. – Специально такими вещами я, конечно, не занимаюсь, но иногда да… приходится напрячь умишко. Хотя чаще всего это происходит помимо моей воли.

– А к нам с какой целью пришли? Найти убийц Максимовых?

– И за этим тоже.

– Ну и как, нашли?

Романов решил, что не покривит душой, если скажет: нет.

– Нет, – сказал он. – Не нашел.

– Но хоть кого-то из нас вы подозреваете?

– Кого-то я, возможно, и подозреваю, но говорить об этом не хочу.

– Почему?

– Потому что это только подозрение. Ничего больше.

– Так мы и просим вас поделиться своими подозрениями. И ничем другим.

– Послушайте, – раздался старческий голос с другого края стола. – Если вы ошибетесь, никто из нас не обидится – это же мы вынуждаем вас высказать свое, возможно даже ошибочное, мнение. А если угадаете, продемонстрируете всем нам свою прозорливость… Вам ведь этого хочется. Не так ли?

– Василий Сергеевич! – раздался жалобный голос Леночки. – Петр Ефимович прав. Ну, скажите нам! Пожалуйста! Кто убил Максимовых?

Романов хотел ей посоветовать обратиться с этим вопросом к тому, к кому весь вечер прижималась, – пусть он, если может, демонстрирует свою прозорливость – ему за это государство деньги платит. Потом подумал, что скрывать ему, собственно, нечего, и сказал: хорошо.

– В убийстве Максимовых и ряде других преступлений я подозреваю Павла Мишукова и Игоря Самородова.

В комнате воцарилась тишина. Романов подумал, что сейчас разразится буря негодования и ему, вероятно, придется выслушать о себе много интересного, но бури не последовало. Прошло десять секунд, пятнадцать, двадцать, как вдруг… С того места, где сидели молодые актрисы, раздался еле слышный смешок. За ним второй – более громкий, потом третий, четвертый и наконец все, включая рядом сидящего Никиту Малявина, залились безудержным смехом.

Не успел Романов осознать, что произошло, как все пространство комнаты от пола до потолка наполнилось всхлипами, хрипами, рыданьем и стонами сидящих за столом людей.

Не желая этого слушать, он хотел встать и выйти вон. Но не выдержал и со всей злости двинул сидящего рядом Малявина локтем в бок.

– Ты-то, придурок, чего ржешь, как мерин?!

Малявин в ответ обнял его двумя руками за шею. Положил лоб на плечо и засмеялся громче прежнего.

Приступ смеха продолжался несколько минут. Первым, кто смог членораздельно объяснить его причину, был Петр Ефимович. Давясь от распиравшего горло хохота, он сказал, что ничего смешнее в своей жизни не слышал.

– Ну, вы, братец мой, учудили… Пашка-оболтус… Игорь Дмитриевич… Убийцы… Надо же!

Когда все успокоились, откашлялись, отсморкались, слово взял Мишуков. Представился для того, чтобы все поняли, кто говорит, и сказал хриплым запыхавшимся голосом:

– Теперь понятно, почему вы весь день интересовались мной. А я-то все никак не мог взять в толк, чего это вдруг милиция ко мне неровно задышала. А оно вон, оказывается, что… Только вы, господин Романов, ошиблись… Меня позавчера в театре не было, не говоря уж обо всем остальном… Да и вообще, смешно все это… глупо. Короче, развеселили вы нас… Ну ладно, у меня к вам вопросов больше нет.

Романов сидел затаив дыхание. Он слушал эти слова, этот голос, как истосковавшийся по живой музыке меломан слушает долгожданный концерт любимого исполнителя – не шелохнувшись, боясь отвлечься и пропустить самое яркое место.

«Я не ошибся, дружок, это ты… ты… Ну, произнеси же слово “скальпель”, чтобы окончательно поверить в то, что я не ошибся».

Не дождавшись от Мишукова других слов, пожал плечами: дескать, нет так нет, и сказал, что он в этом не виноват – игра такая.

– Меня попросили сказать, кого я подозреваю в убийстве Максимовых, я и сказал.

– Тогда уж позвольте и мне, Игорю Дмитриевичу, два слова! – раздался веселый голос Самородова. – Меня тут тоже упомянули всуе. Почему, не знаю, но, надеюсь, скоро выясню. Василий Сергеевич, кто не знает, мой старый товарищ, и, думаю, в самое ближайшее время мы с ним уладим это недоразумение… На этом тему предлагаю считать исчерпанной и, если есть желание, продолжить игру.

– Есть желание! Есть! – раздалось с разных сторон. – Давайте еще поиграем, только же начали!

– Тогда, Василий Сергеевич, твой ход, зажигай спичку.

Кто-то с другого конца стола бросил в сторону Романова спичечный коробок. Романов нащупал его на столе, вынул спичку и зажег.

Сделав полукруг от одного края стола к другому, огонек погас в неуклюжих пальцах Коновалова. За столом снова зашумели. Актеры надеялись на то, что им удастся разговорить капитана милиции так же, как несколькими минутами ранее удалось разговорить Романова, однако не тут-то было. На все вопросы Коновалов вежливо отвечал либо на английский манер – no comments, либо предлагал задавать следующий вопрос, либо, когда давление усиливалось и отговорки не помогали, ссылался на правило игры, гласящее, что лгать нельзя, а правду говорить необязательно.

Промучившись с Коноваловым десять минут, ему предложили зажечь спичку, что он с удовольствием и сделал.

«И чего я, идиот, не поступил так же? – подумал Романов. – Вечно я, как в бочке затычка, лезу куда не надо, за что и страдаю вечно».

Пока огонек плыл по кругу, разговор зашел о смерти. Получив спичку, Самородов поднял ее до уровня глаз и, задумчиво глядя на пламя, сказал, что жизнь по своей сути жестока, а смерть беспощадна, – сегодня он играет с Мишуковым в стихи и пьет водку, завтра, может такое случиться, из праха превратится в прах…

На секунду в комнате возникла пауза. Потом вдруг раздался горловой стон и чей-то сдавленный голос выдохнул:

– Мне больно… больно… Что со мной?

– Кто?! Что?! – вскочил на ноги Самородов. Спичка с огоньком выпала из его рук, и комната погрузилась во мрак. – Что случилось?!

Раздались крики, шум, требования включить свет, стук падающих стульев, ругательства, мат. Романов бросился к тому месту, где находился выключатель. Нащупал его, хотел нажать, но был кем-то сбит с ног. Тут же вскочил, снова нащупал и что есть силы надавил на клавишу. Комната взорвалась ярким светом. Романов бросил взгляд себе под ноги, туда, где, держась за нос, сидела на полу Величкина.

– Вы чего? – стонала она. – Больно же!

Романов извинился. Помог ей подняться, потом посмотрел в сторону стола, где над чьим-то телом уже столпись люди, и крикнул:

– Борис Сергеевич! Что там?

Коновалов медленно поднялся с корточек. Выпрямился во весь рост и, вытирая ладони носовым платочком, буркнул:

– Все, блин. Кранты Мишукову.

– Что?!

– Что? Что? Убили его, вот что!

Величкина громко ахнула. Прижала к щекам ладони и, не отводя от Коновалова испуганного взгляда, прошептала:

– Его убили… он сказал. И на щеке слеза блестит. Он в школе час назад узнал, что Лермонтов убит.

Потом подумала немного и добавила:

– Игорь Шкляревский. Два – ноль.

* * *

За окном стало совсем светло. Туман, оставляя за собой еле заметную щетинку травяных побегов, скатился к ложбинке, и на голых ветках, стократно отражая солнце, заблестели крохотными бриллиантиками капельки влаги.

Малявин спал, Романов лежал, задумчиво разглядывая потолок, Коновалов сидел на подоконнике и выводил на листе бумаги план комнаты, где произошло убийство Павла Мишукова.

Бросив взгляд за окно, Коновалов потянулся. Выключил настольную лампу и громко зевнул.

– Ты не помнишь, – спросил Романова, – где сидел этот маленький хорек Сучилин?

Романов хотел сказать: он все помнит, не помнит только, когда это они успели перейти на «ты». Потом подумал, что, может быть, действительно этого не помнит, и ответил, что Сучилин сидел рядом с Величкиной.

– А Величкина, стало быть, сидела рядом с тобой. Так?

– Да.

– А Багиров где? Рядом с Савдуниным?

– Кто такой Багиров? И кто такой Савдунин?

– Савдунин – это старик, Багиров – мужик.

Романов чуть не прыснул со смеху:

– Ну, вы и объяснили, Борис Сергеевич. А Величкина, следуя вашей логике, это баба. А Коновалов – офицер милиции.

– Да. Коновалов Борис Сергеевич – офицер милиции! Честь имею!

– Ладно, давайте еще раз. То, что старик – это Савдунин, я понял, он тут один такой. А кто такой Багиров?

– Я же объяснил – мужик! Он тоже тут один, если не считать Самородова. Смотри! За столом во время игры находилось тринадцать человек, включая меня, тебя и Малявина. Нас сразу отчекрыживаем, остается десять. От десяти отнимаем четырех женщин – Леночку Толмачеву, Марию Величкину, Екатерину Трусько и Надежду Маркову…

Романов перебил Коновалова. Спросил, кто такие Екатерина Трусько и Надежда Маркова.

– Это те, кто весь вечер ни на шаг не отходили от Самородова?

– Да. Так вот, от десяти человек отнимаем четырех женщин и получаем шесть особей мужского или, если верить Леночке, почти что мужского пола. Дальше от шести отнимаем один труп, он уже ни на что не годен, Петра Савдудина, его тоже нельзя назвать мужиком в полном смысле этого слова, и двух пацанов – Сучилина и Гнедых…

– Гнедых, я так понимаю, это юноша с жидкими усами?

– Ага. В итоге у нас остаются двое мужчин – Самородов и Рудольф Багиров. Кто такой Самородов, надеюсь, объяснять не надо, а вот…

– Ну, все-все, я понял, – перебил Романов. – Багиров – это тот, кто играл Уильяма Генри Блора в «Десяти негритятах». Так бы сразу и сказали.

– А я тебе так сразу и сказал: мужик.

– Да какой он на фиг мужик, – раздался заспанный голос Малявина. – Засадил невинного человека в тюрьму, а тот через год умер. Разве так настоящие мужики поступают?

Коновалов от удивления застыл с поднятой над столом шариковой авторучкой.

– Кто посадил? – спросил он. – Багиров?

– Какой еще Багиров? Блор! Бывший полицейский Скотленд-Ярда Уильям Генри Блор.

– А вам откуда известно?

Малявин скинул с кровати ноги Романова. Сел и, сладко потянувшись, сказал, что детектив Агаты Кристи «Десять негритят» он читал раз, наверное, сто.

– Я даже, помню, хотел что-то похожее написать… Жаль, не вышло.

Коновалов пожал плечами: дескать, кому как, а ему не очень. Подвинул листок с планом комнаты к себе поближе и, мечтательно вздохнув, сказал, что, будь у него время, он бы написал такой детектив, от которого б эта хваленая Кристи горючими слезами изошлась.

– Со мной ведь, ребята, такие истории случались – ни одному писателю в жизни ничего похожего не придумать.

– Верю, – зевнул Малявин.

– А о мужике Багирове я заговорил вот почему. Смотрите, что у нас получается. Теоретически убить Мишукова мог каждый из тех, кто в это время находился в доме, за исключением Самородова – он один в этот момент был у всех на виду. Но! Нас троих я вычеркиваю сразу…

– Это почему? – возмутился Малявин. – Не знаю, как вы, Борис Сергеевич, а я за Ваську не поручусь! Он мне незадолго до этого так по ребрам врезал, что я чуть в криминальную сводку не попал. От смеха.

– Вычеркиваю также всех женщин.

– А их-то за что?

Теряя терпение, Коновалов сказал, что единственным мотивом убийства был страх перед разоблачением.

– Четвертый соучастник знал – не мог не знать, все знали! – что мы интересуемся Мишуковым. И убил, чтоб не допустить его ареста. Согласны?

– Согласны. Только если их было четверо. А если пятеро? Или даже, страшно представить, шестеро? Тогда что?

Окончательно потеряв терпение, Коновалов ударил ладонью по подоконнику. Сказал, что представить можно все что угодно. И то, что преступников в банде было шестеро, и то, что банда опутала своими щупальцами весь земной шар, проникла во все сферы общества…

– Да ведь только ничего того, что указывало бы на это, нет! Нет, понимаете?! Везде фигурируют от трех до четырех человек. Так по какой причине я должен думать, что их было больше?

– По причине высокого профессионализма и этой… как ее?.. Добросовестности!

– Я тебе сейчас знаешь что… – Сжав кулаки, Коновалов привстал с подоконника.

– Все-все! Я понял! – выставив вперед себя ладони, Малявин прижался спиной к стене. – Их было четверо.

– Следовательно, – как ни в чем не бывало продолжил Коновалов, – четвертый соучастник был мужиком. Если, конечно, Василий во время знакомства с ними не перепутал женские голоса с мужскими.

Покачав головой из стороны в сторону, Романов снова уставился в потолок.

– Нет, – сказал он. – Что-что, а этого я перепутать не мог.

– А раз так, всех женщин вычеркиваем.

– И кто тогда у нас остается? – спросил Малявин.

– А остаются у нас четверо: Сучилин, Гнедых, Савдунин и Багиров.

– Вы считаете, это Багиров?

Почесав за ухом, Коновалов ответил: несмотря на то что из всей этой четверки разработка Багирова ему представляется наиболее перспективной, проверять надо всех.

– И именно этим мы с вами сейчас, братцы, займемся.

Коновалов еще ближе подвинул к себе лист бумаги с планом комнаты, в которой произошло убийства Мишукова. Взял со стола авторучку и подняв на Романова глаза, спросил, где сидел Багиров.

– Рядом с Савдуниным?

– Нет, Багиров сидел слева от вас, – ответил Малявин. – А справа от вас сидела какая-то женщина. Вы ее должны помнить. Такая в черном платье с большой требующей ласки грудью.

Коновалов положил шариковую авторучку на стол.

– Точно. Он мне еще водку подливал постоянно.

– Видать, споить хотел, гад.

Огорченно покачав головой, Коновалов дорисовал на плане комнаты начатый несколькими минутами ранее стол в виде неровного прямоугольника. Слева от него поставил два крестика. Подписал их – «Леночка», «Коновалов». Вверху четыре – «Багиров», «Мишуков», «Трусько», «Самородов», и на правой стороне один – «Маркова».

Спросил:

– С Марковой кто сидел?

– Гнедых, – ответил Малявин.

– Не понял! А где же тогда сидел Савдунин?

Романов ткнул пальцем в левый нижний угол прямоугольника.

– Вот здесь он сидел, рядом с Леночкой.

– А! Ну, теперь все понятно.

Коновалов поставил в указанном месте крестик, рядом с ним еще четыре, подписал их слева направо: «Савдунин», «Сучилин», «Величкина», «Романов», «Малявин» – и предложил заняться анализом.

Спросил, знают ли они, бездельники, что это такое.

– Никак нет, товарищ капитан! – не задумываясь ответил Малявин.

– Сейчас объясню. Анализ – это когда я называю вам фамилию, а вы по моей команде изучаете план и вслух размышляете: мог или не мог названный мной подозреваемый убить Мишукова… Ясно?

– Так точно, товарищ капитан. Начали?

– Давай. Маленький хорек Сучилин!

Коновалов с Малявиным наклонились над планом комнаты. Коновалов ткнул пальцем в крестик с названием «Сучилин» и сказал, что путь, который ему надо было проделать для того, чтобы убить сидящего на другом краю стола потерпевшего, представляется невероятно сложным.

– Смотрите сами. Идя против часовой стрелки, он должен был прошмыгнуть мимо – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь – семи человек. По часовой – раз, два, три, четыре – четырех. Что, доложу я вам, куда сложнее.

Малявин спросил: почему Сучилину по часовой стрелке прошмыгнуть было сложнее, если там сидело всего четверо?

– А вы, Никита Иванович, не догадываетесь?

– Нет.

– Да потому что среди этих четверых сидел я! А мимо меня и мышка не прошмыгнет, не говоря уж о каком-то хорьке.

– И что теперь?

– А то, что Сучилин либо прошмыгнул мимо семи человек, включая вас, Никита Иванович, либо Мишукова убил кто-то другой.

Еще раз внимательно осмотрев план, Малявин сказал, что мимо него никто, кажется, не прошмыгивал.

– Я тоже так думаю, – ответил Коновалов. – Поэтому анализируем дальше… Гнедых!

Задумчиво повторив фамилию подозреваемого, Малявин провел пальцем по плану от одного крестика – «Гнедых» до другого – «Мишуков». Сказал: поскольку всего три человека отделяли подозреваемого от потерпевшего, а также учитывая тот факт, что среди этих трех нет ни одного Бориса Сергеевича, подозреваемый вполне мог убить потерпевшего.

– А ты, Василий, как считаешь? – спросил Коновалов.

Не переставая рассматривать потолок, Романов пожал плечами. Сказал, что никаких мыслей на этот счет у него нет.

– А о чем ты вообще думаешь, если не секрет?

Поморщившись, Романов сказал, что пытается вспомнить, от кого и где он слышал выражение: «из праха превратиться в прах».

– Я знаю, от кого – от Самородова. Он вчера вечером об этом говорил.

– Это я помню. От кого еще?

– Еще? Еще молитва есть такая. Ее американские попы на похоронах читают. В кино видел.

– Нет. Там это звучит как-то по-другому… Там, если не ошибаюсь, «прах к праху». А тут: «из праха превратиться в прах».

Коновалов спросил, для чего ему это надо. Узнав, что Романов в то время, когда все занимаются делом, пытается выяснить, каким образом Самородов, чей голос принадлежал человеку в маске совы, убил Мишукова, сплюнул с досады и предложит Малявину анализировать дальше.

– Савдунин!

Малявин снова провел пальцем по плану, повторяя возможный путь старика. После чего, пренебрежительно махнув рукой, сказал, что Петр Ефимович вне всяких подозрений.

– На мой взгляд, он мог пройти незамеченным только в том случае, если бы мы все там перепились вусмерть.

– Или пересмеялись, – не поворачивая головы, добавил Романов.

В комнате возникла пауза. В эту секунду доселе молчавший комар поднялся в воздух и, требуя крови, громко запищал.

– То есть ты хочешь сказать, – произнес Коновалов, медленно проговаривая слова, – что Савдунин мог прокрасться к потерпевшему во время всеобщего веселья. Затаиться там на какое-то время, а потом проткнуть ему сонную артерию… Интересно.

– Да, это вполне реально, – согласился Малявин.

– Не-а, нереально, – тут же возразил Романов. – Можно не заметить отсутствия соседа за столом, когда того нет рядом несколько секунд, но невозможно не заметить, когда тот отсутствует продолжительное время. И потом… Спичка, которую вы, Борис Сергеевич, пустили по кругу, а пустили вы ее уже после всеобщего помешательства, или, как выразились, веселья, могла дойти до Самородова только через Савдунина. И если она дошла, а она дошла, значит, Савдунин все это время был на месте.

Коновалов переглянулся с Малявиным.

– Я не понял. Он чего, издевается над нами?

– Да не слушайте вы его, Борис Сергеевич! – махнул рукой Малявин. – Ну его. Это же лох! Натуральный лох! Как он облажался вчера вечером, помните? Взял и при всех ни за что ни про что на глазах подчиненных обидел уважаемого человека.

– Это вы Самородова имеете в виду?

– Ну да! Хоть бы извинился перед ними. Сказал бы: прости меня, мой друг… Или нет, не так.

Малявин на секунду задумался. Взмахнул рукой и, дирижируя самому себе, пропел гнусавым голосом:

– Море обнимет, закопает в пески, закинут рыболовы лески. Поймают в сети наши души. Прости меня, моя любовь.

– Да-да-да! – засмеялся Коновалов. И добавил речитативом: – Поздно. О чем-то думать слишком поздно.

Повернув голову в его сторону, Романов спросил, что значит поздно.

– Куда поздно, я не понял? И вообще… О чем это вы?

– Темный ты человек, Василий, – вздохнул Коновалов. – Земфиру не знаешь.

– Какую Земфиру? Пушкинскую?

– Уфимскую! Песня у нее есть такая, «Прости меня» называется.

– И что?

– А то, что не мешало бы тебе спеть ее своему другу Самородову, – засмеялся Малявин.

– Зачем?

Малявин засмеялся громче.

– Чтоб простил тебя, лоха! Он же единственный среди нас, кто не мог убить Мишукова. А ты его принародно мордой об асфальт… Ну что это?

Неотрывно глядя в окно, Романов быстро заморгал.

– Так, еще раз. Ты, – он ткнул указательным пальцем в Малявина, – пропел песню Земфиры. А вы, – перевел палец в сторону Коновалова, – в ответ что-то ему сказали.

Коновалов улыбнулся.

– Я продолжил песню припевом: «Поздно. О чем-то думать слишком поздно».

– Ага… А о чем простонал Мишуков?

– В каком смысле?

– Ну что он произнес перед смертью? Какие слова? Он же не просто так стонал – правильно? Он ведь еще говорил что-то?

Коновалов и Малявин снова переглянулись.

– С тобой все в порядке? – спросил Малявин.

Романов в ответ раздраженно махнул рукой.

– Брось! Он простонал что-то про боль… «Мне больно» или «у меня что-то там болит»… Кажется, «мне больно».

– «Мне больно, больно, что со мной?» – сказал Малявин.

– Точно! Молодец! Слушай, а как ты это запомнил?

– Легко! Боюсь только, на всю жизнь. Сегодня, к примеру, уже один раз снилось.

Вспоминая сон, в котором он собственной рукой зарезал Мишукова, причем сделал это с удовольствием и даже наслаждением, Малявин замер. Потом вздрогнул и, прошептав: «Ужас!» – затряс головой.

Романов вскочил на ноги. Пробежался от стола до двери и вернулся, бормоча под нос:

– Мне больно, больно, что со мной… Ударение на второй слог… Ямб… Из праха превратиться в прах… ударение на второй слог… тоже ямб… Отлично!

Коновалов толкнул Романова в плечо. Спросил, о чем он тут разговаривает сам с собой.

Романов остановился. Подняв глаза, пожаловался на то, что никак не может вспомнить, где он слышал эти строчки.

– Да дались они тебе! Объясни толком: в чем дело?

– Если четвертая строчка прозвучала раньше первой… то получается… получается… из праха превратиться в прах… мне больно, больно, больно…

– Алло! Гараж! – Коновалов постучал согнутым пальцем по лбу Романова. – Слышишь меня? Прием!

Романов поймал его руку. Скинув с головы, спросил, где находятся личные вещи Мишукова.

– Не знаю. В комнате, наверно.

– Надо проверить.

– Надо так надо. Пошли!

Коновалов, Романов, Малявин вышли в коридор. Прошли несколько метров и встали перед закрытой дверью.

Предупредив о том, что Мишуков делил комнату с Самородовым, Коновалов постучал. Не дождавшись ответа, толкнул и первым переступил порог.

Комната была пуста. Справа от двери стояла вешалка, на которой висел пиджак с кожаным плащом. По углам – две кровати с тумбочками, между ними стол с лампой.

На одной из кроватей валялась дорожная сумка.

Коновалов взял ее и принялся вытряхивать вещи – полотенце, несессер с бритвенными принадлежностями, футляр с зубной щеткой, футболку, борсетку с документами.

Изучив содержимое борсетки, сказал, что вещи принадлежат Самородову.

– А где тогда вещи Мишукова? – оглядываясь по сторонам, спросил Романов.

– Не знаю. Увезли, должно быть. Чего хоть ищем-то?

– Поэтический сборник или какой-нибудь листок, может быть, даже тетрадь со стихами.

– Зачем?

– Потом объясню. Вы знаете, что сделайте? Позвоните-ка своим помощникам, пусть они как можно быстрей пороются в шмотках Мишукова.

Пока Коновалов звонил помощникам, Романов принялся обыскивать карманы плаща.

– А что за стихи-то? – спросил Малявин.

Повесив плащ обратно на вешалку, Романов взялся за пиджак.

– Помнишь, – сказал он, – ты пропел несколько строчек из песни Земфиры, а Борис Сергеевич следом прочел еще одну?

– Ну?

– Строчки были из одной песни, но такие, что ни я, ни любой другой нормальный человек, раньше не слышавший ее, ни за что бы об этом не догадался.

– И что?

Романов вынул из кармана пиджака записную книжку. Перелистал ее и, сказав: «Пока ничего», отошел к окну.

У Коновалова зазвонил телефон. Он поднес его к уху и гаркнул что есть мочи:

– Нашли? Точно? Где? В кармане рубашки? Молодцы! Ну-ка, прочитай, что там написано. Да-да, целиком! Полностью!

В комнату вошел Самородов. Переступил порог и огляделся, пытаясь понять, что тут происходит.

Увидев его, Коновалов махнул рукой, дескать, заходите, не стесняйтесь.

– Так, слушаю тебя, говори… Мне больно, больно, дрожь в руках… Понял, давай читай дальше… Темно в глазах, и стынет воля… Ага… За что мне, Бог, такая доля, из праха превратиться в прах… Еще есть? Читай еще… Мне больно, больно, что со мной… В моей груди не сердце плачет…

– Надо же, – перебил его Романов. – У меня тут в записной книжке Игоря Дмитриевича то же самое написано. Какое удивительное совпадение, Игорь Дмитриевич! Не правда ли?

Самородов бросил быстрый взгляд на него, потом на Коновалова. Широко улыбнулся и, резко развернувшись, выбежал из комнаты.

– Держи его! – крикнул Романов.

Все – Коновалов, Малявин, Романов, – мешая друг другу, ринулись за ним. Выскочили в коридор, скатились по лестнице со второго этажа на первый, пробежали несколько шагов и, уткнувшись во входную дверь, остановились.

– Что случилось? – вышла из соседней комнаты Максимова.

Коновалов спросил, видела ли она Самородова.

– Да. Минут пять-шесть назад мы разговаривали с ним.

– Из дома кто-нибудь сейчас выбегал?

– Нет.

– Точно?

– Точно. Я бы услышала… А что произошло?

Коновалов взял Малявина за руку. Подтащил к двери и строго-настрого приказал стоять здесь, никого из дома не выпускать.

– Так, что дальше… На всех окнах решетки. Значит, из окон он не выскочит. У двери сторож. Что еще? Ах да, черный ход.

Обернувшись к Максимовой, спросил, есть ли из дома еще какие-нибудь выходы и где они находятся.

– Есть один. Из кухни. Но я его еще вчера утром закрыла на ключ, чтоб пьяные не шлялись… Что-то не так?

– Все так.

Коновалов позвонил по телефону. Обрисовал тому, с кем разговаривал, ситуацию в доме и попросил на всякий случай захватить с собой кинолога с ищейкой.

– Ну, все! Теперь он от меня никуда не уйдет, – сказал, кладя телефон в карман. Поднял голову и закричал во весь голос: – Эй! Самородов, сукин ты сын! Слышишь меня? С тобой разговаривает капитан уголовного розыска Коновалов! Выходи! Тебе не выбраться!

Подождал, не будет ли ответа, и, обращаясь к хозяйке, тихо спросил, куда ведет коридор.

– Вниз, в подвал, – так же тихо ответила та.

– Оттуда другой выход есть?

– Нет.

– Нет? Отлично. Идем.

Из зала вышли актеры. Словно брошенные птенцы, они жались друг к другу и жалобно смотрели по сторонам в надежде на то, что их сейчас успокоят и все, что надо, объяснят.

– Что случилось? – еле слышно спросила Величкина. – Что с Игорем Дмитриевичем? Где он?

– Вы разве не уехали? – удивился Коновалов.

– Нет. Мы автобус ждем.

– Похоже на то, что ваш Игорь Дмитриевич убийца, – сказал Малявин.

Сложив ладошки у груди, Величкина горячо возразила:

– Этого не может быть! Мы же сами, своими глазами, видели, что Игорь Дмитриевич держал спичку в тот момент, когда убивали Пашу.

– В тот момент Пашу еще никто не убивал, – буркнул Романов. – В тот момент он декламировал чьи-то стихи. Точнее, продолжил декламировать после того, как их продекламировал ваш Игорь Дмитриевич. Вот, смотрите… – Он вынул из кармана записную книжку Самородова, раскрыл ее и прочел: – «Посвящение Н.Р. Мне больно, больно. Дрожь в руках. Темно в глазах, и стынет воля. За что мне, Бог, такая доля – из праха превратиться в прах…» Слышали? – сказал он, подняв указательный палец к потолку. – Из праха превратиться в прах! Те же самые слова вчера за столом произнес Самородов. А вот что дальше, слушайте… «Мне больно, больно, что со мной…» Помните эту фразу из уст якобы умирающего Павла? «В моей груди не сердце плачет, в моей груди меж ребер скачет облитый кровью шар земной. Ты обрекла меня на смерть, ты душу вынула из тела, а свет в конце тоннеля белый, и мне к нему еще лететь».

– Дайте! – Величкина вырвала из рук Романова записную книжку. Повертела ее, желая убедиться в том, что она принадлежит Самородову, и молча прочитала стихотворение. Потом так же молча вернула и, закрыв ладонями лицо, заплакала.

– Это что ж получается, – спросил Петр Ефимович. – Выходит, в тот момент они играли в стихи?

Романов согласно кивнул:

– Да. Сначала Самородов как бы невзначай обронил: «Из праха превратиться в прах». Потом Мишуков, обрадовавшись тому, что может блеснуть эрудицией, продолжил: «Мне больно, больно, что со мной?» – причем сделал это, как и полагается профессиональному актеру, с изрядной долей артистизма. Потом Самородов, воспользовавшись суматохой, которую сам же и вызвал, убил его в темноте.

– Но зачем?! – закричала Величкина.

– Затем что он убийца! – ответил Малявин. – Позавчера он лишил жизни Максимовых, теперь вот и до Мишукова добрался.

– Это все, Василий Сергеевич, из-за вас! – закричала Величкина.

Романов усмехнулся:

– Что вы говорите.

– Да-да, из-за вас! Это ведь вы написали эти дурацкие, эти пошлые стихи!

– Я?!

– Да! Вот же запись под стихотворением, видите… – Она снова вырвала из рук Романова записную книжку Самородова, открыла ее и прочитала: – Вася Романов. Август одна тысяча девятьсот семьдесят четвертый год. Деревня Зверёвка… Ну?

Романов почесал затылок.

– А я и не заметил, – сказал он. – Надо же.

– Да ты вообще лох! – засмеялся Малявин. – А стихи твои – как вострый нож…

Подняв голову, Коновалов прошипел: «Тихо там!» Прислушался к доносящимся из коридора звукам и махнул Романову с Максимовой рукой.

– А ну-ка, пошли за мной.

Он достал из-под пиджака пистолет. Поднял его стволом вверх и направился в конец коридора.

С первого этажа они спустились по деревянной лестнице в подвал.

– Что здесь? – прошептал Коновалов.

Справа шла длинная глухая стена, слева на равном удалении друг от друга виднелись в тусклом свете висевшей на шнуре голой лампочки три закрытые двери.

– Здесь, – Максимова показала пальцем на первую из них, – был когда-то склад. Что сейчас, не скажу, не знаю… Здесь, – показала на вторую, – мастерская. А здесь, – кивнула в сторону третьей, – раньше, до развода, стояла стиральная машинка. Я там стирала.

– Двери закрыты?

– Да нет, они вроде никогда не закрывались… От кого?

Показав жестом, чтобы все отошли в сторону, Коновалов толкнул ногой первую дверь. Вбежал в комнату и, чуть присев, повел пистолетом из стороны в сторону.

– Ну что? – из коридора спросил Романов.

Коновалов ответил:

– Пусто.

– Войти можно?

– Входи.

Романов переступил порог. Включил свет и ахнул.

Покрытые зеленым сукном столы, задрапированные гобеленами стены, оплывшие свечи в бра выглядели почти так, как они выглядели во время заседания высшего суда.

– Ты чего? – покосился на него Коновалов. – С тобой все в порядке?

– Да.

– А чего кряхтишь, как пьяная старуха?

– Я узнал ее.

– Кого? Комнату?

Согласно кивнув, Романов сказал, что здесь состоялся суд, о котором он рассказывал.

– Да ты что! – Коновалов с интересом посмотрел по сторонам. Заглянул под столы и, выпрямившись, хмыкнул. – Надо же. Ну-ну… Ладно, пошли дальше.

Дальше повторилась та же самая картина. Показав жестом, чтобы все отошли в сторону, он толкнул ногой вторую дверь. Вбежал в комнату и, чуть присев, повел пистолетом по сторонам.

– Что там? – спросил Романов.

Коновалов ответил:

– Пусто. Входи.

Переступив порог, Романов включил свет.

Как и говорила Максимова, здесь был склад. Вдоль стен комнаты стояли металлические стеллажи с инструментом, в центре под небольшим окошком – верстак, на верстаке – опутанный проводами музыкальный центр.

– А это что? – кивнув в его сторону, спросил Коновалов.

Максимова развела руками.

– Не знаю. Раньше, при мне, этого не было.

– Да? Интересно-интересно… Ну что ж, пошли искать дальше.

Выйдя в коридор, Коновалов показал жестом, чтобы все отошли. Толкнул ногой третью дверь и, громко топая, вбежал в нее.

– Ну? – спросил Романов. – Что там?

Несколько секунд Коновалов не отзывался, потом пригласил войти.

То, что Романов увидел, его нисколько не удивило. Он даже подумал о том, что было бы странно, если бы третья дверь не привела к тому месту, где ему пришлось провести десять самых ужасных часов своей жизни.

Его тюремная камера нисколько не изменилась. Из высокого узенького окошка все так же лился тусклый свет. По стенам гуляли темные тени, правда, не такие пугающие, как раньше. Часы с олимпийским мишкой на циферблате отстукивали положенное «тик-так». И только вода из крана лилась в горловину раковины полноводной шумной струей, а под раковиной рядом с медицинским скальпелем, вытянув ноги, лежал Самородов. Голова его с закрытыми глазами была повернута в сторону разрезанного запястья, из которого сочилась на пол бурая кровь.

– Сбежал-таки, твою мать! – выругался Коновалов.

Романов кивнул. Постоял над телом несколько секунд и сказал:

– Ну и ладно… Лучший суд для таких людей – злой рок… Или кара. В общем, кому как нравится… Ему нравилась кара – путь так и будет.

Он еще раз огляделся. Посмотрел на настенные часы с олимпийским мишкой на циферблате и попросил Коновалова побыть другом – дать разок-другой пальнуть по ним из милицейского пистолета.

* * *

– Все хорошо, – вздохнул Малявин. – Одно плохо: мы уже никогда не узнаем, для чего они убивали людей… Да и убивали ли?

– Убивали, убивали! Вопрос лишь в том: как?

– Ну, не знаю… А с другой стороны, им, судя по всему, человека грохнуть, как мне высморкаться. Причем неважно, кого именно: своего товарища или себя самого, – надо так надо, получай и распишись.

– Да, – вздохнул Романов. – В этом деле много непонятного.

– Ты что-то конкретно имеешь в виду? Или так, вообще?

– Я имею в виду саму историю. Что они хотели? Чего добивались? Зачем погубили столько жизней?

– Тебе лучше знать, – зевнул Малявин. – Это ж тебя Самородов старым другом называл, не меня.

– А что толку? Я за все годы знакомства встречался с ним раз пять или шесть, не больше.

– А я – один.

– Где это?

– На дне рождения Анны Дмитриевны – нашего режиссера. Где-то с полгода назад. Он там водку с Клоповым глушил.

– Кто такой Клопов?

– Краевед наш. Занимается историческими расследованиями. Недавно вот документальный фильм про Атамановку, жители которой якобы являются потомками казаков, с которыми Ермак покорял Сибирь, снял. Они там вроде останавливались, местных невест осеменяли… А до этого снял фильм о Николае Ульянине – дедушке Ленина. Все хотел доказать, что он-де происходил из наших чувашей. Для чего, непонятно. Может, чтобы мы собой пуще гордились?

В этот момент в комнату быстрым шагом вошел Коновалов. Пробурчав: «Все лясы точите, бездельники?», налил из графина полный стакан воды и залпом выпил.

– Что новенького? – спросил Малявин.

– Ничего. Артистки уехали, водку хозяйка спрятала.

– Что говорит судмедэксперт?

– Говорит, Самородов разрезал себе не только вену, но и аорту, потому и скончался быстро… С вас показания взяли?

– Давно.

– Ну, значит, скоро поедем.

На пороге появился веселый молодой человек в пиджаке и белой рубашке. Плотный, с объемистым животом, в складках которого утонул тоненький ремень, он выглядел так, словно был безумно рад всех видеть, а особенно своего непосредственного начальника Коновалова. Улыбнулся ему во весь рот и, спросив разрешения войти, протянул ладонь, в которой лежал серый невзрачный камешек размером с ноготок мизинца.

– Чего это ты мне суешь? – нахмурился тот.

– У Самородова в кармане брюк нашли.

– И что? Забыл, что я в этом деле прохожу свидетелем? Иди неси кому следует. А лучше выкинь этот мусор прямо в форточку, нечего руки марать.

Еще раз улыбнувшись, веселый молодой человек пожал плечами, дескать, как прикажете, товарищ капитан, развернулся и направился к выходу. На пороге оглянулся и, сказав, что, по словам эксперта Семеныча, этот камешек является не чем иным, как неограненным алмазом, вышел.

Коновалов несколько секунд переваривал эти слова. Потом вскочил на ноги и с криком: «А ну стой, не выбрасывай, куда пошел?», выбежал вслед за ним.

– Ну и дела, – почесал затылок Малявин. – С виду и не подумаешь, что это алмаз. Правда?

Не дождавшись ответа, попросил напомнить, о чем они только что говорили.

– О беседе Самородова с Клоповым, – ответил Романов.

– Разве? – удивился Малявин. – Да я вроде этого и не знал никогда. Хотя…

– Что?

– Думаю, беседовали они о пропавшем самолете с алмазами, если уж речь зашла о них…

Малявин на мгновенье задумался и удивленно хмыкнул: «Надо же, какое совпадение – тут алмазы, там алмазы» – и добавил, что об этом самолете Клопов прожужжал уши всем своим знакомым.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Романов. – С этого места, пожалуйста, поподробнее.

– Да я, Вась, ничего толком и не знаю, как, впрочем, полагаю, и сам Клопов.

– Это как это?

Презрительно махнув рукой, Малявин сказал, что Клопов снимает, а точнее, заканчивает съемки документального фильма о самолете, перевозившем в конце войны алмазы с Красновишерского прииска.

– Причем, насколько я понял из его рассказов, никаких конкретных данных по этому делу у него нет. Ни то, как он исчез, ни то, где, ни при каких обстоятельствах. Доподлинно известна лишь дата вылета самолета и место, куда должен быть доставлен груз.

– Маловато будет.

– Вот я и говорю. А он, понимаешь, собрал метеорологические сводки за тот период и на их основании выдвинул гипотезу, по которой выходило, что самолет, попав в грозу, – а тогда вроде была гроза, – изменил маршрут и разбился где-то в наших краях… Представляешь?

– А ты, стало быть, считаешь, что он не мог изменить направление и разбиться?

Малявин желчно рассмеялся.

– Ты еще скажи, что это тот самый самолет, который вы нашли в тайге.

– Да, кстати, почему бы и нет?

Малявин оборвал смех. Ткнув пальцем в Романова, сказал, что алмазы с неба падают только в сказках, а в реальной жизни они становятся костью в горле тех, кто с ними имеет дело.

– Хочешь, расскажу, куда на самом деле исчез этот самолет с прииска?

– Хочу.

– Тогда не говори глупостей и слушай! Едва взлетев, он, я так думаю, повернул на юг в сторону Кавказа или Средней Азии. Приземлился на временном, сооруженном специально для этого дела аэродроме в укромном местечке, где его быстро разобрали и сожгли. Пилотов с охраной закопали, как ненужных свидетелей, а алмазы развезли по подпольным ювелирным мастерским. Там их обработали, присобачили к ним бирки с какого-нибудь государственного заводика и пустили в розницу.

Малявин замолчал. Встал, подошел к окну и сказал, что его до глубины души бесит, когда люди вроде Клопова делают себе имя и деньги на вымысле и плутовстве.

– Ведь все, что я сейчас тебе сказал, он знает не хуже меня, но все равно продолжает лепить свой фильм.

– Никита! – после небольшой паузы тихо позвал Романов. – Ты только, пожалуйста, не обижайся.

– Что?

– Гляди, что у нас получается. Самородов видел самолет в тайге. И если допустить, что камешки, которые мы случайно нашли возле него, – алмазы, можно не сомневаться: этот алмаз родом оттуда – из нашего с ним детства.

– А ты уверен, что камешки, которые вы нашли в детстве, алмазы? Они что, такие, как этот из кармана Самородова?

Романов задумчиво пожал плечами.

– Да как тебе сказать… Я, честно говоря, уж и не помню, как они выглядели. Столько лет прошло.

– Вот! Это во-первых. Во-вторых… Даже если допустить, что вы на самом деле нашли алмазы и что Самородов понял это раньше остальных, зачем он взялся усложнять себе жизнь убийствами людей из «списка восьми»? Как это объяснить?

– Ну да, – согласился Романов. – Если бы он убивал только тех, кто знал о местонахождении самолета с алмазами, было б понятно, а так… Хотя, быть может, здесь и нет никакой связи – самолет отдельно, убийства отдельно.

Малявин вернулся к столу. Сел и, лениво постукивая ногтями по столу, сказал:

– Нет, Васенька, в реальной жизни с неба на людей не алмазы – бомбы с птичьими какашками падают, и еще эта… как ее… Божья кара, вот!

В комнату вошел Коновалов. Поинтересовался, долго ли они собираются сидеть здесь.

Романов с Малявиным вскочили на ноги.

– Что, можно ехать?

– Да все, кроме вас, уже давно уехали! Одни вы остались.

Романов похлопал себя по карманам – все ли на месте. Повернулся к Малявину и спросил: как и на чем он добрался до Мыскино.

Малявин ответил: на своей машине.

– Только я в город не поеду, даже не надейся. Я на дачу. Меня там жена со вчерашнего дня ждет.

Романов обратился к Коновалову с вопросом, куда едет он.

– На работу, куда ж еще, – вздохнул тот. – Садись, подвезу.

Они вместе вышли из дома. Попрощались с Максимовой, с Малявиным, решившим перед тем, как отправиться в дорогу, подкачать колеса, и сели в милицейскую «десятку».

Дорога до города вела через лес. Разглядывая выстроившиеся вдоль обочины высокие сосны, Романов думал о самолетах – одном пропавшем, другом найденном, о схожести их судеб и о том, что схожесть судеб могла быть простым совпадением, а могла им и не быть.

Сидевший за рулем Коновалов тем временем вовсю подтрунивал над Малявиным:

– Еще один артист выискался! Кому он тут мозги пудрит? Колеса, видите ли, решил накачать! Знаем мы, кого он решил накачать. Бабник!

– Вы, Борис Сергеевич, о чем, я не понял?

– Не о чем, а о ком! О друге твоем, Никите Ивановиче.

– А, ну да.

«Никита не верит в то, что у нас под ногами рассыпаны сокровища, – подумал Романов. – Это понятно. Непонятно другое: зачем Самородову и его шайке убивать людей. Если б они, скажем, убивали тех, кто знал о местонахождении самолета с алмазами, тогда б в этом был смысл: те, кто знал, после просмотра фильма Клопова сразу б догадались, что за камни они нашли в тайге, и растрезвонили об этом всему свету. Но он-то убивал совсем других. Таких, как Нина…»

Тут Романов вспомнил, что Нина как раз таки знала, где находился самолет, и теоретически представляла для Самородова опасность.

«Тогда таких, как меня… Впрочем, я тоже не подхожу, я тоже знал… Тогда таких, как Грушина. Уж она-то тут точно ни при чем».

– А эта тоже хороша, – продолжал подтрунивать Коновалов. – Мы ее, кстати, на всякий случай проверили, и оказалось, что ее в молодости три раза насиловали. Ты представляешь, Василий, три раза! Нет, ну один раз, я понимаю, со многими случается, два тоже куда ни шло, но три! Это ж как надо было себя вести и одеваться, чтобы тебя три раза насиловали! Правда, она тогда была не замужем, и звали ее…

Собрав на лбу складки, Коновалов задумался.

– Какая же у нее была девичья фамилия? Ах да, вспомнил! Зубарева!

«Зубарева, – мысленно повторил Романов. – Вышла замуж за Максимова и стала Максимовой… Так с женщинами часто бывает».

– Скажите, – спросил он, – я так понимаю, вы всех всегда проверяете, да?

– Ну не то чтобы всех и всегда, но иногда, да, бывает.

– Тогда, быть может, вы и Грушину проверяли? Как ее девичья фамилия?

– Грушина – эта та, что пожалела денег на лечение дочери? Нет, не проверяли. А чего ее проверять? Уголовное дело по факту смерти не возбуждалось, расследование не проводилось. Да и вообще…

– Что?

– Все, что надо, нам о ней давным-давно известно.

– Откуда, если не секрет?

Коновалов неожиданно засмущался. Пожав плечами, принялся тщательно поправлять воротник куртки, зеркало заднего вида, коврик под ногами. А когда понял, что Романов не отстанет, пока не получит ответа на свой вопрос, сказал недовольным голосом о том, что иногда им – при слове «им» он с таинственным видом прочертил рукой в воздухе полукруг – приходилось оказывать ей некоторые услуги.

– Понятно, – ехидно улыбнулся Романов. – Крышевали ее, товарищ капитан. И как вы только все успеваете?

– Ну зачем так грубо: крышевали! Просто помогали слабой женщине решать мужские проблемы. Ты же сам, как бывший бизнесмен, должен знать, что это такое.

Романов тяжело вздохнул.

– Да это я так, Борис Сергеевич… Просто сказал, без претензии.

– А девичья фамилия у Ольги была, как у тебя, – Романова. Умная, скажу тебе, баба, но… Дура необыкновенная! Как, впрочем, и все бабы. Даром что бизнесменша.

Романов почувствовал, как при этих словах к горлу подступил тошнотворный комок. Вспомнил, что за Олей Романовой ухаживала еще одна жертва банды Самородова – Степа Ребко, и ему стало совсем плохо. Мысль о том, что Самородов мог убивать своих товарищей из-за алмазов, показалась ему не только ужасной на слух, но и противной на вкус.

– С тобой все в порядке? – покосившись одним глазом, спросил Коновалов.

Поднявшись выше, комок застрял между ртом и горлом.

Романов выдохнул его за пределы губ и сказал: все.

«Итак… кто там со мной тогда был? Степа Ребко, Игорь Самородов, Нина и Оля Романовы, потом еще Леня по фамилии Лёнькин, Славик, Витя, Толька. И девочка, которая позже умерла от анафилактического шока… А кто пал от рук банды Самородова? Степан Ребко, Нина Романова, Ольга Грушина, оказавшаяся Романовой, Третьяков с Кудрявцевым, не помню их имен, Леша Соловушкин и Виктор Лемтюгов… Итак, там было: Леня, Славик, Витя, Толька. Тут Леша, Виктор и… и… и…»

– Борис Сергеевич, вы не помните, как звали капитана Третьякова?

– Зачем тебе?

– Леонид? Анатолий? Вячеслав?

– Вячеслав. А что?

Романов хлопнул ладонью по панели приборов автомобиля.

– Славик, значит!

– Ты чего? – притормозил Коновалов.

– Ничего, ничего, едемте дальше… Как звали журналиста Кудрявцева?

– Не знаю.

– Узнать можете?

– Попробую.

Коновалов вынул мобильный телефон. Надолго не отрывая взгляда от дороги, набрал номер и попросил человека, ответившего на его звонок, выяснить полное имя журналиста «Свежей газеты» Кудрявцева.

Ответ последовал через три минуты.

– Анатолий Николаевич его звали, – бросив телефон на колени, сообщил Коновалов. – Одна тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Он?

– Кто – он?

– Ну тот, кого ты ищешь?

– С чего вы взяли, что я кого-то ищу? Никого я не ищу.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Просто.

Романов отвернулся в сторону окна, к которому то приближались, то отскакивали растущие вдоль дороги корабельные сосны, и уперся лбом в боковое стекло.

«Вот так-так, – подумал он. – А Никита-то, дурак, говорил, что алмазы с неба не падают. Еще как падают. Все сходится: Нина Романова – это Изабелла Дзержинская. Ее троюродная сестра Оля Романова – Ольга Грушина. Витя – Виктор Лемтюгов, Толька – журналист Анатолий Кудрявцев. Славик – милиционер Вячеслав Третьяков, Леня Лёнькин…»

Романов задумался.

«Это что ж получается? Выходит, Леня Лёнькин – это Леша Соловушкин?»

– Борис Сергеевич! Вы Лешу Соловушкина, случайно, не знали?

– Как не знал! – усмехнулся Коновалов. – Пил с ним как-то в отделении, раны душевные помогал залечивать, после того как чей-то муж отхерачил его до того, что тот пока бутылку не выжрал, разогнуться не мог… Веселый был человек. Главное, не унывал никогда.

– Соловушкин – его настоящая фамилия?

– А вот не скажу!

– Почему?

– А почему ты не говоришь, для чего тебе это нужно?

Романов подумал, что Коновалов прав: пользоваться услугами человека и вместе с тем оставлять его в неведении того, для каких целей ими пользуешься, – не совсем честно.

– Это мне нужно для того, чтобы понять: все ли люди из «списка восьми» фигурировали под своими именами… Этого достаточно?

Коновалов поморщился, как будто проглотил что-то горькое, но разочарование не выказал. Сказал бодрым голосом, что перед тем, как пить с Соловушкиным водку, читал протокол правонарушения.

– И там он, как ты только что умно выразился, фигурировал под какой-то другой фамилией… не помню, правда, какой, но, помню, ужасно банальной.

– Ленькин?

– Точно! Ленькин. А Соловушкин – его артистический псевдоним… Доволен?

Романов откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди и, хмуро бросив: «Более чем», закрыл глаза.

Часть третья. ЗверЁвка

Пришло лето. За три весенних месяца в городе случилось несколько громких событий – смерть от передозировки наркотиков группы учеников элитного лицея, гастроли некогда популярной британской рок-группы, – и все, что было связано со «списком восьми», как-то само собой забылось. Газеты об этом больше не писали, читатели не интересовались, и даже названия призов с высоты прошедших дней казались глупыми и несмешными. Уголовное дело по факту убийств Максимовых и Мишукова закрыли за смертью совершившего их преступника, преступника Игоря Самородова похоронили, точнее – закопали в орешнике за кладбищенской оградой, а разоблачившего его Романова наградили в торжественной обстановке почетной грамотой МВД.

Жизнь Романова вернулась в прежнюю колею – его снова стали приглашать на презентации с фуршетами, одно не крупное, но московское издательство заключило с ним договор на издание сборника стихов, губернатор области Егор Рева на встрече с творческой интеллигенцией назвал его «крупным культурным деятелем России, стран СНГ и Прибалтики». Словом, все у Романова складывалось хорошо, и только самолет с алмазами по-прежнему не давал покоя. Сначала он хотел сообщить о нем в милицию, потом подумал, что там, возможно, находятся не алмазы, а что-то другое, не столь ценное, и решил сначала все как следует выяснить, а уж потом сообщить куда надо. И только по ночам, когда оставался один на один со своими мыслями, где-то в глубине души просыпался червячок сомнения. Червячок недовольно копошился, нашептывал о том, что главной причиной нежелания сообщать милиции о самолете с алмазами является не боязнь ошибиться, а страх перед нищей старостью, к которой он – самый известный в городе поэт – приближался семимильными шагами.

«Ты скоро состаришься и станешь никому не нужным. Поэтому найди алмазы, пока их не нашел кто-то другой, потрогай, овладей ими хотя бы на короткое время, и огромное богатство, впоследствии благородно возвращенное тобой народу, вернется к тебе сторицей. Подумай. Другого шанса вырваться из нужды у тебя, старик, уже не будет».

Каким образом богатство вернется, червячок сомнения не уточнял, но в том, что оно вернется, не сомневался. Главное, твердил он, отыскать самолет.

В таких раздумьях прошли апрель, май, половина июня.

Чем дольше Романов думал о самолете с алмазами, тем больше утверждался в мысли, что ничего сложного в том, чтобы найти его, нет. Надо только дождаться, когда откроются дороги, поехать в деревню отца и пройтись уже однажды пройденным маршрутом.

В середине июня случилось событие, которое чуть было не поставило крест на его планах. Позвонила бывшая жена Элеонора и, захлебываясь слезами, сказала о том, что их сын Игорь ушел из дома. Не успел Романов испугаться, как Игорь сам явился к нему. Встал во весь рост у порога и, рубя фразу на отдельные слова, заявил, что уедет учиться в другой город, если он, отец, прикажет ему вернуться к матери.

Романов приказывать не стал. Он позвонил Элеоноре и, стараясь говорить как можно миролюбивее, сообщил о своем желании свозить Игоря на родину деда – в Зверёвку.

Элеонора сначала возразила, причем, как показалось Романову, больше из-за вредности, чем по какой-либо причине, потом, вовремя сообразив, что в данной ситуации это, возможно, единственный выход из создавшегося положения, уступила.

– Ладно, – сказала она. – Что с вами делать? Езжайте. Только смотрите у меня, ненадолго! А как вернетесь, сразу позвоните – буду ждать.

Дорога от города до деревни заняла чуть больше шести часов. Несколько раз они выходили из «Нексии» подурачиться на изумрудно-зеленых залитых солнцем полянках, ели клубнику, которую, весело торгуясь, покупали у старушек на обочине трассы, с аппетитом перекусывали в придорожных кафе и к обеду, находясь в отличном настроении, прибыли в Зверёвку.

С тех пор, как Василий Романов не был в родных местах, многое изменилось. Луг порос колючими сорняками и пах не полынью с примесью ромашки, как было раньше, а какими-то незнакомыми, невкусными травами. Правый берег реки, вдоль которой некоторое время петляла дорога, местами осыпался; лес, окружавший деревню полукольцом, стал еще ближе, еще выше и мрачнее.

– Ну, вот она, родина твоего дедушки Сергея, – кивнул Романов в сторону первой появившейся избы. – Здесь он и появился на свет.

– В этом доме?

– Нет, наша изба дальше, на другом конце деревни.

Увидев на завалинке старика, обутого, несмотря на жаркую июньскую погоду, в высокие, до колен, валенки, Романов остановил машину. Опустил боковое стекло и вежливо поздоровался.

Старик молча кивнул. Чуть подался вперед и, подслеповато сощурившись, принялся сосредоточенно разглядывать лицо обратившегося к нему водителя незнакомого автомобиля.

Не получив ответа, Романов повторил громче:

– Добрый день, говорю! Дороги у вас безобразные! Думал, не доеду!

– Добрый, добрый, – прошамкал старик. – А ты чего ж это, милок, никак заплутал? Куды едешь-то?

– В Зверёвку, дед.

– В Зверёвку? Так это Зверёвка и есть. Она самая.

– Я знаю.

Старик встал. Подошел к машине и, наклонившись, внимательно посмотрел Романову в лицо.

– Ты кто ж такой будешь? Что-то я тебя признать не могу.

Романов сказал, что он – Василий, сын Сергея Романова и внук Евдокии Никитишны.

– Этих-то еще помните?

Немного подумав, старик закивал с таким видом, будто приезжий только что сообщил пароль, обеспечивающий право беспрепятственного общения с деревенским людом.

«Впрочем, – подумал Романов, – так оно, наверное, и есть. Теперь я для него не совсем чужой. Хотя, конечно, и не свой тоже».

– А то как же! Как не помнить? Да она ж и померла-то, почитай, не так давно, года эдак три назад.

– Шесть лет прошло.

– Шесть лет, – старик открыл от удивленья рот. – Неужто-то так много?

Узнав, что прошло даже не шесть, а шесть с половиной лет, хмыкнул:

– Надо ж. Вот ить время летит, не уследишь. Да… А с отцом твоим, Сергеем, я даже дружил по малолетству. Он молодец, мать свою, теть Дусю, навещал. А вот тебя нет, что-то не припомню.

Романов смутился. С виноватым видом посмотрел на Игоря и сказал, что не раз приезжал сюда, но, конечно, не так часто, как хотелось бы.

– Все вы такие, – вздохнул старик. – Вам бы токо в кино ходить да на танцы, а тут какое кино, лес один… Мои вон тоже – коли раз в год приедут, так и ладно… А это тут кто сидит сопит? Никак сынок твой?

– Сынок, – гордо ответил Романов. – Игорь Васильевич.

Обнажив редкозубый рот, старик захихикал. Называть мальчишку по отчеству ему, человеку, которого, несмотря на почтенный возраст, чуть ли не вся деревня звала по имени, показалось смешным.

– Ну что, Игорь Васильич? Приехал поглядеть, где твой папашка босиком в портках бегал? Ну вот, гляди, тута он, значит, и бегал, озорничал.

– Поехали, пап, – тихо сказал Игорь.

– Да, тут я и бегал, – согласился Романов. – Ну что ж. Приятно было познакомиться. А вас, кстати, как звать?

– Николаем Петровичем. Соломатин я. Всю жисть, как есть, сызмальства на этом самом месте живу.

– Понятно. Ну ладно, Николай Петрович, мы, пожалуй, двинем дальше.

– Езжайте… Да! А вы чего сюда приехали-то? По делу али как?

Романов на секунду задумался. Говорить правду было нельзя, а лгать не хотелось. Он небрежно махнул рукой, как бы давая понять, что никаких серьезных дел у него нет, и сказал, что решил пройтись с сыном по тем местам, где когда-то в детстве гулял со знакомыми ребятишками.

– Ну, это можно, – понимающе закивал Соломатин. – Места у нас знатные, есть на что полюбоваться.

– До свиданья, Николай Петрович, – улыбнулся Романов.

– Пока! Езжайте с Богом.

«Нексия» тронулась и через несколько секунд скрылась в густых клубах пыли.

Большинство домов в деревне стояло с наглухо заколоченными ставнями. Но не это в первые минуты пребывания на родине удивило Романова: то, что Зверёвка вымирала, он знал еще от бабушки – Евдокии Никитишны, регулярно посылавшей в город письма с отчетами о состоянии своих дел. Его удивило другое. Бывая в удаленных от города селениях, он словно окунался в семидесятые годы, с их незамысловатой архитектурой. Но здесь… Редкие дома, в которых еще сохранилось присутствие людей, были покрыты металлической черепицей, окна сверкали в лучах полуденного солнца толстыми стеклопакетами, а у некоторых, видимо наиболее зажиточных зверёвцев, – что поразило его больше всего, – под крышами домов висели тарелки спутниковых антенн.

– И как тут только люди живут, – осмотрев пустынную улицу, вздохнул Игорь. – Не деревня – кладбище какое-то… Тоска.

– Это ты еще не видел, как тут люди раньше жили, когда электричества не было. Вот где была тоска так тоска, особенно вечером.

Игорь в ответ на слова отца только удрученно покачал головой. Судя по выражению равнодушно-скучного лица, он, видимо, считал, что образ жизни людей зависит исключительно от них самих, и если где-то живут так, а не иначе, – тоскливо, а не весело, – то только потому, что желают иначе, а не весело.

Подъехав к своей избе, Романов в очередной раз удивился – окна были раскрыты, по двору бегали куры, палисадник засажен высокими георгинами – любимыми бабушкиными цветами – и огорожен аккуратным деревянным штакетником. Телевизионной тарелки, правда, не было, как и металлочерепицы, но в остальном все, в том числе и наличие стеклопакетов, указывало на то, что здесь кто-то жил, и жил небедно.

Не зная, что и думать, Романов вышел из машины. Не успел сделать трех шагов по направлению к избе, как из нее, торопливо перебирая ножками, выбежал невысокий худой старичок в очках. Одет он был в белую застегнутую на все пуговицы фланелевую рубашку с длинными рукавами, синие плотные джинсы и черные блестящие калоши. Его гладко выбритое лицо выражало удивление и восторг.

– Василий Сергеевич! Здравствуйте, дорогой мой! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Ну, наконец-то! А я уж думал, умру, так вас и не увижу! Семь лет ждал! Не устали? А это кто с вами? Неужели Игорь? Боже мой, какая радость!

Старичок говорил и двигался так быстро, что у Романова на миг закружилась голова. Он дал обнять себя, потискать, после чего робко поинтересовался, с кем имеет дело.

– Как с кем? – опешил старичок. – Постойте-постойте, разве Евдокия Никитишна ничего не написала про меня?

Романов ответил: нет. Потом вспомнил, что перед самой смертью бабушки какие-то письма приходили на старый родительский адрес, но новые жильцы – люди неаккуратные и, по-видимому, сильно пьющие – теряли их раньше, чем успели сообщить о поступившей почте.

Сказал:

– Бабушка вроде писала папе, но тот тогда сильно болел, поэтому мог и не прочесть.

Старичок горестно закивал.

– Да-да-да, я слышал. Примите мои искрение соболезнования. Лишиться бабушки и отца. Какое горе… Ну да ладно, все мы когда-нибудь да покинем этот лучший из миров. Скажите, как вы доехали? Или это я уже спрашивал?

– Спасибо, – ответил Романов. – Хорошо доехали, все нормально.

– Вот и славненько. Дороги, конечно, у нас не ахти какие, но это еще ничего, в остальную пору они и того хуже… Да вы входите в избу-то, не стойте, чего стоять? Я вот сейчас стол накрою, обедом угощу. У меня все свое с огорода. Баньку истопить?

Романов вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь недовольно поморщился, и Романов сказал:

– Спасибо, нет. Если можно, как-нибудь в другой раз.

– Отчего ж нельзя? У меня все готово: и вода натаскана, и дрова в топке уложены, осталось только спичку поднести… Ну да идемте, идемте. А не то, не дай бог, люди увидят, как мы тут перетаптываемся, подумают, чего доброго, будто я вас к себе не впускаю.

Старичок выхватил из рук Романова рюкзак с палаткой. Взвалил на горб и потащил к дому.

В доме все было по-другому, не так, как раньше. В первой комнате, там, где стояла печь, служившая многим поколениям Романовых столовой и кухней, на стенах висели украшенные желтой фурнитурой шкафчики из темного дерева, напротив окна стоял стол из дубового массива, рядом – два стула, холодильник, электроплита. Во второй комнате – отреставрированная бабушкина кровать, встроенный шкаф, сундук, на котором стоял музыкальный проигрыватель Sony, круглый полированный стол и четыре изящных, совсем не деревенских стула.

– Входите, входите, – сказал старичок, бросая рюкзак на пол, – не стесняйтесь, хозяева здесь вы, не я… Да, забыл представиться, вы ж письмо Евдокии Никитишны с моими верительными грамотами не получили. Борис Аркадьевич. Пенсионер. Бывший врач-рентгенолог.

– Очень приятно, – пожал его руку Романов. – Василий Сергеевич. Поэт.

Борис Аркадьевич рассмеялся. Лицо его расплылось и на какую-то секунду озарилось озорной мальчишеской улыбкой.

– А я все про вас знаю. Вот смотрите! – Он протянул руку по направлению к стенду с фотографиями, висевшему в простенке между окнами. – Тут и вы есть, и ваш покойный батюшка Сергей Павлович, и Игорь, правда, совсем еще маленький, ну и конечно, сама Евдокия Никитишна, царство ей небесное.

Они подошли поближе. С черно-белой фотографии на них пристально, с затаенной обидой на то, что все, кого она так любила, забыли о ней при жизни и редко поминали по смерти, смотрела строгая старуха в черном платке.

– Святая женщина, – перекрестился Борис Аркадьевич. – Жизнью ей обязан.

В сенях раздался грохот. Потом слабый стон Игоря – и следом его громкое матерщинное ругательство.

Стараясь не глядеть на побагровевшего от гнева Романова, Борис Аркадьевич деликатно кашлянул в кулачок.

– М-да… Похоже, наш Игорек головой обо что-то стукнулся, не иначе.

– Он у меня сейчас задницей о ремень стукнется, похабник!

Дверь из сеней отворилась, и из нее, держась рукой за лоб, вывалился Игорь.

– Ничего, блин, не видно! Неужто трудно было фонарь повесить?

– Я тебе сейчас фонарь под глазом повешу! Ты где таких слов понабирался?!

Игорь застыл, не понимая, с чего это отец вдруг накинулся на него.

– Каких слов?

– Неприличных, Игорь! Очень неприличных! Ты, как я посмотрю, даже не представляешь, насколько!

– А чего я такого сказал?

– Чего сказал?! Да ты тут такое сказал, что у нас, взрослых людей, уши в трубочку свернулись!

Не давая Романову развить мысль, Борис Аркадьевич вежливо попросил его успокоиться:

– Ничего особенного не случилось… И вообще. Я, как бывший врач, считаю: выплеск негативных эмоций посредством мата является далеко не худшим средством психологической самореабилитации. По крайней мере, это намного лучше, чем вымещать раздражение на ближайшем объекте, которым чаще всего оказывается ни в чем не повинная супруга или дети.

– А по-моему, – возразил Романов-старший, – было бы лучше, если б он взял палку и отдубасил ею то, обо что ударился, вместо того чтоб материться, как пьяный сапожник.

– Ну-ну-ну… – Борис Аркадьевич умиротворяюще похлопал его по спине. – Давайте не будем акцентировать на этом внимание подростка. Игорь все прекрасно понял. Так ведь, Игорь? Надеюсь, ты все понял?

Игорь буркнул:

– Все.

– Ну вот и отлично. А теперь идите, мои дорогие, мойте руки, умывальник во дворе, полотенце там же, я пока стол накрою. Обед будет готов ровно через пятнадцать минут.

Не глядя друг на друга, Романовы молча вышли из избы.

К тому времени, когда руки были вымыты, а стол накрыт, напряжение, возникшее между отцом и сыном, исчезло. Они как ни в чем не бывало улыбались друг другу, шутили, а мельком вспомнив недавнее происшествие, смеялись так, будто не было ничего забавнее нечаянно произнесенного Игорем одного нехорошего слова.

– Какие же вы все-таки похожие, – переводя взгляд с одного Романова на другого, покачал головой Борис Аркадьевич. – Просто чудо какое-то.

– А у вас дети есть? – спросил Игорь.

Борис Аркадьевич отрицательно покачал головой: нет.

– Почему?

– Бог не дал.

– А жена ваша где?

– Умерла восемь лет назад… Она страдала диабетом. Коварная, знаете ли, болезнь.

– Извините.

– Ничего, все нормально. Я с этим уже справился.

Поймав на себе вопросительный взгляд мальчика, Борис Аркадьевич пояснил, что первые дни и месяцы после смерти супруги вел себя, мягко говоря, неадекватно – совершал разные глупости, впрочем, вполне безобидные, депрессировал…

– Что делал? – не понял Игорь.

– Пил. Причем, надо сказать, довольно-таки прилично.

Положив в тарелку ложку разварной картошки, на секунду задумался. Поднял на Романова-старшего глаза и, словно испрашивая разрешения завести разговор на интересующую тему, сказал, что пора наконец поведать о том, каким образом он оказался в их доме.

– А оказался я, Василий Сергеевич, в вашем доме в результате событий весьма драматичных для меня. Да… Вот послушайте.

Борис Аркадьевич уселся поудобнее и рассказал одну из историй, о которых часто писали в газетах и сообщали по телевизору. Ничего нового для себя Романов не открыл. Его удивило другое. Слушая Бориса Аркадьевича, он – такой же одинокий и пьющий – одинокопьющий – не мог отделаться от мысли, что все, о чем в рассказе шла речь, когда-нибудь может случиться с ним самим, если, конечно, его жизнь в ближайшее время кардинально не изменится, чему, как сам считал, предпосылок не было.

Лишившись супруги, Борис Аркадьевич запил. Начинал, как правило, утром, заканчивал к обеду, после чего спал до вечера и продолжал до глубокой ночи. Пока были деньги, покупал пиво, вино, водку; когда деньги кончились, а кончились они на удивление быстро, – дешевый портвейн. Его собутыльники менялись с калейдоскопической быстротой: вместо соседей по подъезду – соседи по дому, потом соседи по двору, потом какие-то совсем незнакомые люди. Последние, с кем он пил, были молодые хорошо одетые парни. Они приходили всегда вдвоем-втроем, выгоняли из квартиры всех гостей, после чего доставали из объемистого портфеля водку – вино вызывало у них брезгливость, – закуску, опять же по своему вкусу, садились вкруг и разговаривали по душам. Ругали правительство, бросившее стариков на произвол судьбы, американцев, которых сам Борис Аркадьевич терпеть не мог по причине агрессивной внешней политики, начальников, распродавших все то, что они, пенсионеры, накопили для потомков за годы честной трудовой жизни, и снова наливали, подливали, пили. Борис Аркадьевич души в них не чаял. И когда однажды один из них в ответ на его горькую жалобу о том, что он-де, врач высшей категории, нищ и бос, предложил коттедж с деньгами неподалеку от города взамен его убогой двушки, не раздумывая согласился. Подписал бумаги, которые ему дали подписать, выпил на радостях чуть больше обычного и сладко уснул… Очнулся в Зверёвке, в избе с развалившейся печью, без денег и иллюзий по поводу всего случившегося. Поняв, что его обманули, вернулся в город и обратился в милицию. Показал новые, пахнущие краской документы, единственное, что у него осталось от молодых парней, намекнул на знакомство в прокуратуре с важными людьми и попросил как можно быстрей разобраться с аферистами. Принявший его капитан документы изучил, его самого выслушал, а изучив и выслушав, сказал, что сделка, как явствует из представленных бумаг, выполнена в строгом соответствии с существующим законодательством, а значит, расторгнуть ее в одностороннем порядке не представляется возможным.

«Как это не представляется возможным? – изумился Борис Аркадьевич. – Да не может того быть! Ведь мы ж с вами не где-нибудь в Верхней Вольте, а в России – цивилизованной, можно сказать, стране!»

«Именно поэтому и нельзя», – ответил капитан милиции и указал на дверь.

Оказавшись на улице, Борис Аркадьевич решил добиваться справедливости собственными силами. Нашел обманувших его парней, в это время обхаживающих другого одинокопьющего алкоголика из Нахаловки, выследил и потребовал вернуть квартиру.

Его спросили: «Водку будешь?»

Он ответил:

«С вами – ни за что!»

«Ну, тогда терпи, мужик, без наркоза будет больно».

С этими словами его завели в ближайшую подворотню и избили так, что он на какое-то время начисто лишился памяти.

– В общем, – вздохнул Борис Аркадьевич, нащупывая указательным пальцем две ямочки на затылке, – если в первый раз меня привезли в Зверёвку пьяным, но живым, то во второй и, надеюсь, последний – трезвым, но дохлым.

– А почему последний? – спросил Игорь. – Вы что, смирились?

Жалко улыбнувшись, Борис Аркадьевич развел руками.

– Что я могу сделать? У них же все схвачено: и в милиции, и в судах. Сам посуди, разве можно заниматься таким бизнесом без поддержки милиционеров и судей? Да и говорить я тогда толком не мог, не то что передвигаться. Спасибо Евдокии Никитишне, – повернувшись всем телом в сторону стенда с фотографиями, он перекрестился, – спасла меня. Взяла к себе, выходила, в чувство привела. А тут как раз осень подоспела, куда идти? У нее и остался с условием не пить – в моей-то избе жить было нельзя. Вот… Потом она сама захворала, и теперь уж мне пришлось за ней ухаживать, а потом – царство ей небесное! – преставилась. Я проводил ее честь по чести, затем, как полагается, справил девять дней, сорок, затем пришла весна, и я решил остаться… Мне здесь хорошо, спокойно. А что еще надо человеку в шестьдесят с лишним-то лет?

– Ну и живите, раз вам хорошо, – ответил Романов. – Мы с Игорем не против.

– Спасибо. – Борис Аркадьевич опустил голову. Часто заморгав, махнул рукой – дескать, не обращайте на меня внимания – и принялся нервно теребить край скатерти.

Дожевав бутерброд с колбасой, Игорь встал из-за стола. Сложил в стопку грязные тарелки и, не зная, что делать дальше, спросил, куда нести.

– Оставь, – ответил отец. – Я сам унесу и вымою. Ты лучше сгоняй за водой к колодцу.

– К какому колодцу?

– У нас тут один остался, – засуетился Борис Аркадьевич. – Здесь, неподалеку, у бывшего сельсовета. – Он подошел к окну и пальцем показал то место, где он находился. – Найдешь?

Сказав: «Найду, не маленький», Игорь, гремя ведрами, вышел из избы.

– Хороший мальчик, – вздохнул старик. – Воспитанный. Думаете, донесет, не надорвется?

Романов-старший выразил надежду на то, что донесет.

– А не донесет, так, может, хоть тогда поймет, что надо и спортом иногда заниматься.

– Он что, не занимается?

– Нет. Мать говорит, у компьютера целыми днями сидит, играет.

– Это плохо.

Еще раз вздохнув, Борис Аркадьевич взял со стола оставленную Игорем стопку грязной посуды. Отнес на кухню, потом вернулся и, приняв из рук Романова расписанную бледно-розовыми цветами фарфоровую салатницу, спросил, надолго ли они приехали в Зверёвку.

И тут же добавил извиняющимся тоном:

– Я это спрашиваю только для того, чтобы знать, сколько продуктов заказать.

– Вы их заказываете?

– Ну да. По телефону… Степан Дмитриевич Пичужкин – сын Дмитрия Егорыча и Надежды Павловны – вы о нем еще услышите – большой человек в городе. Бизнесмен! Вот он-то, добрая душа, регулярно посылает нам свою автолавку. В ней есть все что хочешь, причем по весьма умеренным ценам, – икорка разная, рыбка красная, деликатесы мясные, – надо только заранее позвонить его менеджеру. А можно и хорошего коньячку заказать. Сам-то я, знаете ли, давно не употребляю, а вот для вас…

Романов замахал рукой.

– Нет-нет, спасибо. Мы ненадолго. Послезавтра, может быть, уедем.

Борис Аркадьевич обиженно и опять как-то по-детски нахмурил брови.

– Позвольте, почему так быстро?

– Да нам всего в одно место сходить. Точнее, в два – могилки родных еще надо бы навестить.

– Ну так давайте, я провожу на кладбище, покажу, где похоронена Евдокия Никитишна, а то вы чего доброго и не найдете… А куда еще собрались идти? Учтите: я совершенно свободен. Так что располагайте мной по вашему усмотрению, не стесняйтесь.

Романов задумался. Путь до потерпевшего авиакатастрофу самолета он помнил. Надо было все время идти вдоль реки и никуда до определенного места не сворачивать.

«Но так было раньше, тридцать лет назад. А сейчас? Вдруг река изменила русло или берег завалило буреломом? Поэтому лучше бы, конечно, не рисковать, выяснить все эти моменты заранее».

Романов внимательно посмотрел на Бориса Аркадьевича, раздумывая над тем, можно ли ему довериться в таком щекотливом деле, и сказал, что собирается показать сыну священную рощу мордвы.

Лицо Бориса Аркадьевича исказил испуг. Он закрыл ладошкой полуоткрывшийся рот и, с каждым словом повышая голос, принялся горячо отговаривать от этой безрассудной, по его мнению, затеи:

– Да разве ж можно одному идти в лес, да еще с ребенком? Не вздумайте! Это опасно! У нас тут совсем недавно рысь собаку бабы Веры задрала, а могла б, знаете ли, и саму бабу Веру задрать, окажись та рядом…

– Скажите, – перебил Романов, – там ничего не изменилось со времен моего детства? В смысле, дорога та же?

– Да какая там дорога! – всплеснул руками Борис Аркадьевич. – Нет там никаких дорог! Кому туда ходить? К тому же это неблизко и небезопасно. Давайте-ка лучше я вам покажу полянку, где водятся грибы. Это тут, неподалеку.

– Я Игорю обещал! – отрезал Романов. После чего взял из его рук салатницу и, всем своим видом показывая, что разговор на эту тему закончен, ушел в другую комнату.

* * *

Романовы проснулись, едва над Зверёвкой взошло солнце. Под укоризненными взглядами Бориса Аркадьевича быстро оделись, умылись, позавтракали и, взвалив на плечи рюкзаки, отправились в путь.

Лес только проснулся. В воздухе сновали стрекозы, из-под ног выскакивали кузнечики, по тропинке, виляя хвостиком, прыгала трясогузка. Допрыгнув до опушки леса, она взмыла в воздух и с высоты птичьего полета принялась изливать проснувшемуся миру птичью душу.

Романовы шагали вдоль правого берега реки.

– А мы правильно идем? – до и дело оглядываясь, спрашивал Игорь.

Романов поднимал голову с таким видом, будто хотел определить свое местоположение по солнцу, задумчиво смотрел по сторонам и говорил, что сбиться с пути невозможно, главное – вовремя свернуть вправо у раздвоенной сосны.

– А мы до нее еще не дошли?

– Как видишь, нет.

– А скоро дойдем?

– Думаю, да. Потерпи.

Игорь быстро устал. Привалившись рюкзаком к дереву, закрыл глаза и спросил, зачем им вообще ни свет ни заря понадобилось тащиться в эту священную рощу.

– Мы что, мордвины? – заныл он. – На фига она нам сдалась? Чего в ней ценного?

Романов-старший сухо ответил: алмазы. И пока Романов-младший моргал длинными ресницами, пытаясь понять, что стоит за словами отца, рассказал, как и при каких обстоятельствах узнал об их местонахождении.

– Ничего себе! – прошептал Игорь. Вскочил на ноги и, поправив лямку рюкзака на плече, потребовал вести его дальше.

– Хорошо, – согласился отец. – Но при условии, что ты перестанешь наконец ругаться.

– А чего я такого сказал? – удивился Игорь.

– На фига, ты сказал. А вчера…

Романов-старший напомнил сыну о том, что случилось с ним вчера перед обедом. И спросил: знает ли он, шаромыжник, что означает произнесенное им в сенях слово.

Стыдливо потупив глаза, Игорь еле слышно прошептал:

– Знаю. Нехорошая женщина оно означает, вот что.

Глядя на то, как бледное лицо сына на глазах становилось пунцово-красным, Романов подумал о том, что отучить ребенка материться одними запретами, видимо, уже не получится – опоздал. Теперь необходимо принимать какие-то другие, более осмысленные меры. Например, попробовать лишить эти слова флера пикантной таинственности.

– Значит, не знаешь. Ну что ж, тогда слушай… У славян слово в форме глагола «блядити» означало «ошибаться», «обманываться», «пустословить». А был в те времена другой глагол – «блудити», что сперва означало «блуждать», «заблуждаться», потом «блуд», «блудница», «блудилище» и тому подобное. Некоторое время эти глаголы сосуществовали отдельно друг от друга, затем слились в одно слово и укоротились до любимой тобой… Ну, это я повторять не буду, ты его и без меня знаешь.

Все то время, пока отец говорил, Игорь, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его пунцово-красное лицо медленно розовело, пока наконец не стало нормально бледным, каким оно и должно быть у воспитанного человека во время приватного мужского разговора на тему блудолюбивых жен.

Он удивленно хмыкнул, дескать, надо же, и, опустив глаза, попенял отцу на то, что тот сам только что выругался, обозвав его шаромыжником.

Романов рассмеялся. Потрепав сына по голове, сказал, что он не ругался и не обзывался, а всего лишь назвал его слегка видоизмененным словосочетанием «шер ами», что по-французски означает «любезный друг».

– Да ты что! – удивился Игорь. – Правда?

– Правда. Шаромыжниками во время войны с Наполеоном наши крестьяне обзывали французов, которые клянчили у них подаяние. «Шер ами, – ныли они, – дайте покушать! Шер ами, пустите погреться!» А сами в это время шарили по курятникам и мыкали то, что плохо лежало, летало, кудахтало.

– Шаромыжники! – засмеялся Игорь. – Здорово. А значения каких слов еще знаешь?

– Разных. – Встряхнув на плече рюкзак, Романов двинулся дальше. – Хочешь, расскажу, откуда взялось слово «шантрапа».

– Хочу.

– От тех же французов… Когда война с Наполеоном закончилось, много пленных офицеров осталось в России.

– В концлагере?

– Нет, что ты. В те времена люди до этого еще, к счастью, не додумались. Да что там концлагерь! Даже пленом, в современном смысле этого слова, их положение назвать было нельзя. Те, у кого были деньги, бездельничали, вели светский образ жизни, а те, у кого в карманах было пусто, подрабатывали воспитателями, учителями, гувернерами. Единственное, что им запрещалось – менять без разрешения место жительства. Вот… А «шантрапа» – иначе «шантра пас» – означало «к пению не годен». Этим выражением руководители распространенных в то время крепостных театров – а ими, как правило, были безденежные французы – забраковывали непригодных к артистической деятельности крестьян.

– Значит ты, папа, шантрапа?

– Это почему? Потому, что я – сын крестьянина?

– Нет, потому что ты к пению негоден.

Романов хотел обидеться, сказать, что правильнее шантрапой назвать не его, поэта со своим голосом, а всю эту негодную к пению российскую попсу, начиная с безголосых вокалисток и заканчивая приблатненными «камерными» певцами, но передумал. Решил не тратить на обиду время, а перейти к новой теме – этимологии других французских слов: шваль и кретин.

За «кретином» – искаженным французским словом «крестьянин» – последовали разноязычные: «мымра» с «идиотом» и «подлецом», затем исконно русские: «дурак», «лох», «ублюдок», «наглец», «негодяй», «подонок», «чмо»… Не успел он рассказать о возникновении слова «сволочь», как перед ними открылась полянка, на краю которой у самого берега реки стояла сосна с раздвоенным стволом.

– Ну вот, – прошептал Романов. – Кажется, пришли.

– Куда? – не понял Игорь, испуганно озираясь по сторонам.

– К роще. Вон она, справа от нас. – Отец ткнул пальцем в сторону леса. – Ну что, отдохнем или сразу пойдем?

– А это не опасно?

– Да нет. Не думаю.

– Ну, тогда сразу. Только ты, папа, давай, иди, пожалуйста, первым.

Освободившись от рюкзаков, они медленно направились к роще. Метров через двести остановились на опушке перед некогда расчищенной, но вновь заросшей могилкой, обошли ее и только тогда увидели среди поваленных деревьев самолет с переломанными крыльями.

Большой, беспомощный, похожий на уткнувшегося носом в землю жирного гуся, он рядом с молодыми, проросшими сквозь разломы в фюзеляже березками выглядел уже не таким большим и куда более беспомощным, чем тридцать лет назад, когда Романов впервые его увидел.

– Ты только, пожалуйста, поосторожней тут, – предупредил сына. – А то он еще, чего доброго, рассыплется у нас под ногами.

Они влезли внутрь самолета. Романов сузил зрачки, пытаясь в полутьме разглядеть металлический ящик, который, как он помнил, лежал с открытой дверцей на боку у кабины пилотов, и, не найдя его, удивленно выдохнул:

– Вот те на. Их здесь нет!

– Кого нет?

– Алмазов в ящике.

Не отвечая на вопросы, которыми его тут же забросал Игорь, Романов вылез наружу. Вытер пот со лба и пустыми невидящими глазами посмотрел по сторонам. Несмотря на яркое полуденное солнце, роща в этот момент показалась ему неприветливой и темной; деревья, словно насмехаясь над ним – неудачливым искателем чужих сокровищ, шумно раскачивались на ветру, и в шорохе их листьев слышалось что-то чрезвычайно обидное.

Романов чувствовал себя так, будто его только что обманули. Еще утром он был готов к любым неожиданностям – к тому, что может заблудиться, что на месте священной рощи может оказаться непролазное болото, что самолет мог сгореть вместе с алмазами в лесном пожаре, бушевавшем в этих краях лет двадцать назад, но к тому, что кто-то может опередить его, готов не был. И что делать дальше, не знал.

– А они точно были здесь? – спросил Игорь. – Я имею в виду алмазы.

Не дождавшись ответа, похлопал отца по плечу.

– Да ладно тебе, пап, не расстраивайся. Ну, опоздали, ну и что теперь? Лучше подумай, как мы тут классно отрываемся. Лично мне нравится… Кстати! Обратно-то когда пойдем?

Закрыв глаза, Романов представил себе обратный путь до деревни и чуть не взвыл от ярости – настолько этот лес, эта речушка, это небо вызывали у него раздражение и злость.

«Нет, Игорь не прав, – подумал он. – Я не шантрапа. Я шаромыжник. Шер ами, же не манж па сис жур. Подайте на старость нищему поэту».

Отвернув голову в сторону, Романов сказал, что в деревню они пойдут завтра утром. Помолчал несколько секунд и, не выдержав, что есть силы топнул ногой.

– Ну, как же так? – крикнул он. – Это нечестно!

Романов еще раз топнул ногой. Сел на землю, обхватил голову руками и надолго затих.

Остаток дня Игорь провел в трудах – устанавливал палатку, собирал хворост для костра, ходил к реке за водой. Найдя на берегу ржавую консервную банку, принес показать отцу.

Романов-старший осмотрел ее, покорябал ногтем крышку и сказал задумчивым голосом о том, что алмазы, по всей видимости, были похищены не так уж и давно.

– С чего ты взял? – спросил Игорь.

Вместо ответа отец показал ему выбитые на крышке банки цифры. Спросил, знает ли он, что это.

– Конечно! – ответил Игорь. – Дата изготовления.

– Правильно. И о чем она говорит?

Игорь сказал: эта дата говорит о том, что кто-то был здесь девять лет назад и ел консервы.

– Молодец! – похвалил Романов. – Одна маленькая поправка – этот кто-то, возможно, был здесь не девять лет назад, а недавно.

– С чего ты взял?

– С того… Консервы относятся к продуктам долгого хранения и, значит, могли быть съедены не сразу, а через какое-то время после их изготовления.

Игорь равнодушно пожал плечами.

– Ну ладно… И что это нам дает?

Романов выкинул банку в кусты. Отряхнув ладони, буркнул:

– Ничего.

* * *

Дорога до Зверёвки заняла у Романовых намного больше времени, чем от Зверёвки до разбившегося самолета. Отсрочивая, насколько это было возможно, свое возвращение, они долго собирали грибы, большую часть которых Борис Аркадьевич потом выбросил в помойное ведро, искали, но так и не нашли берлогу, у которой много лет назад отец Игоря Самородова завалил медведя, и в деревню вернулись только в сумерках. Молча поужинали и легли спать.

Едва проснувшись, Романов набросился с расспросами на Бориса Аркадьевича. Его – за ночь отошедшего от переживаний по поводу пропавших алмазов – интересовало все, что было связано с тем местом, где находился самолет: есть ли там дороги и куда они ведут, можно ли объехать деревню так, чтобы этого никто не мог заметить, и часто ли сюда наведываются пришлые люди.

Борис Аркадьевич на все вопросы отвечал крайне неохотно – то ли стеснялся того, что мало знал, то ли действительно мало знал и огорчался тому, что не может ничем помочь.

Минут через десять, не найдя ответа на очередной вопрос, взмолился:

– Василий Сергеевич! Да не мучьте вы меня, ради Бога, спросите кого-нибудь другого!

– Кого?

– Да хотя бы того же деда Николая. Он местный, он весь день у дороги сидит, все видит, все знает! А я что… сам пришлый.

«И то правда, – подумал Романов. – Чего это я к нему, в самом деле, прицепился? Надо идти к Соломатину. Мимо него в деревню не проскочишь и обратно незамеченным не прошмыгнешь».

Ободренный этой мыслью, он встал из-за стола, поблагодарил Бориса Аркадьевича за вкусный завтрак и приказал Игорю собираться.

– Пойдем в гости к деду Николаю. Поговорим с ним.

Николай Петрович Соломатин сидел на своем обычном месте – под окном на завалинке вросшей в землю старой избы. Смотрел, как горячий ветер гонял по пустынной дороге облака густой пыли, и, ведя с собой начатую много лет назад нескончаемую беседу, беззвучно шевелил губами.

Казалось, его совсем не удивило появление Романовых. Он чинно поздоровался с каждым за руку и, строго кивнув на место рядом, велел садиться.

– Ну что? – спросил Романова-старшего после того, как тот, с сомнением потрогав пальцем предложенное ему место, сел на завалинку. – Показал Игорю Васильичу места, где в детстве озорничал?

– Да, – ответил тот. – Показал.

– И как? Понравилось?

– Говорит, понравилось.

Соломатин довольно хмыкнул. Сам он ничего необычного вокруг себя не замечал, но от приезжих часто слышал о красотах окружавшего его мира и с годами уверился в том, что лучше того места, где он живет, нет.

– Еще б не понравиться! Красотища-то какая! Нигде такого не сыскать.

Николай Петрович замолчал, ожидая от гостя вежливого подтверждения своим словам. Не дождавшись, громко крякнул: «Да уж» и, решив сменить тему разговора, спросил, что он собирается делать дальше:

– Домой поедешь али еще малость погостишь?

– Домой, – ответил Романов. – Не у кого нам тут больше гостить – никого не осталось.

– Ну и правильно. Дома оно все лучше… А ко мне чего пришел? Дело есть какое али так, мимо проходил?

– Да куда уж тут мимо идти… Поговорить с вами хотел.

– Ну так говори, чего хотел. Я слушаю.

Повернувшись к старику всем телом, Романов спросил, какими путями можно попасть в лес.

– То есть я хочу знать все про дороги в лесу: как найти их, куда они ведут и откуда?

Внимательно посмотрев на Романова, Соломатин спросил: «А на кой они тебе?» Усмехнулся, глядя, как тот мучается, не в силах ответить на столь простой вопрос, и, сжалившись, сказал, что войти в лес дело нехитрое, а вот выйти из него иной раз бывает весьма непросто.

– Ну а что касаемо дороги, так я те, милок, на это вот что скажу: дорога там одна – та, которую сам торишь. Другой нету.

– Что, совсем?

– А кому она нужна? Куда по ней ехать-то?

– Неужели некуда?

Соломатин развернулся всем телом влево, на север. Махнув рукой, сказал, что лес там, без единой живой души расстилается на тысячу верст. Развернувшись на восток, сказал: там еще дольше. Махнул рукой сначала вправо, на юг, потом назад, себе за спину, и, презрительно скривив губы, сказал, что об том ернишном лесе и говорить нечего, потому как это и не лес вовсе, а одно название.

– Меня этот лес тоже не интересует, – поддакнул Романов. – Меня интересует тот, который, как вы говорите, растянулся на тысячу верст. Можно туда попасть, минуя Зверёвку?

– Можно, – кивнул дед. – На этом… как его? Вертолете!

– А если без вертолета обойтись? На машине или, скажем, пешком?

Соломатин с серьезным видом покачал головой из стороны в сторону.

– Нету там дорог, – сказал он. – И здесь их тоже нету.

Тут Романов вспомнил мордву и спросил о ней.

– А что такое? – забеспокоился старик. – При чем тут мордва?

– Как при чем? Их-то деревня северней нашей будет!

– Вон ты о чем! – облегченно выдохнул Соломатин. – Ну, ты вспомнил! Ты б еще кержаков помянул. Моя бабка сказывала, жили они тут при царе где-то рядом, да, видать, не вынесли нашего соседства, дальше ушли.

– А мордва?

– И мордва. Как при Ельцине, будь он неладен, колхоз разорили, так они и разъехались кто куда. Кто в райцентр, кто в город, кто к своим подался в другие места… Никого не осталось. Да уж лет десять прошло с тех пор, не меньше.

Романов задумался. Если верить Николаю Петровичу, а не верить ему не было причин, ситуация складывалась следующим образом. Мордвины алмазы взять, скорее всего, не могли – знали б они, что за камни лежали в железном ящике самолета, взяли б их раньше, когда хоронили пилотов, да и судя по найденной консервной банке, алмазы исчезли позже того, как они покинули свою деревню. Прийти со стороны тоже никто не мог – дорог нет. И Самородов их не мог взять – зимой и ранней весной до них было не пробраться.

«Значит, – сделал он вывод, – алмазы подобрал либо тот, кто жил в Зверёвке, либо приезжал в гости к родственникам».

– Скажите, – он снова обратился к Соломатину. – Чужие люди тут часто бывают?

– Это кто ж?

– Ну, охотники там разные…

Не дав договорить, Соломатин бодро закивал.

– А то как же… Бывают, редко.

– Или грибники…

– И грибники редко.

– Туристы…

– А вот туристов не встречал. Не было такого.

– А родственники тех, кто здесь живет, в лес наведываются?

– Наведываются, – охотно согласился старик. – Чего им не наведываться? Тут им боле и делать нечего. Кина-то у нас, милок, сам видишь, нету, да и танцы разве что только апосля какой гулянки случаются. Оттанцевали мы свое. Да. А вот раньше, бывало, у-у-у…

Махнув рукой, Николай Петрович сказал, что это он сейчас целыми днями сиднем на завалинке сидит, а раньше ух был каким шустрым, быстрым…

– Наглым, – добавил долго молчавший Игорь.

– Как? – не понял старик.

– Я сказал: наглым вы были, то есть наглецом.

Николай Петрович перевел непонимающий взгляд с лица мальчика на лицо отца. Губы его затряслись, брови сошлись у переносицы, образуя взмахнувшую крыльями мохнатую галочку, а на покрасневших глазах выступили капельки слез.

– Это что ж такое? – прошептал он. – Это ж за что вы меня так?

Старик встал. Посмотрел по сторонам, словно забыл, где находился, и, сгорбившись, быстрым шагом направился к себе во двор.

– Постойте! – крикнул вдогонку Романов-старший. – Игорь не хотел обидеть вас! Он назвал вас так потому, что «наглый» в старорусском языке означало «внезапный», «запальчивый», «взрывной»!

– Я с ими как человек с человеками, по-людски, а они мне…

– Даже в Четьих минеях есть такое выражение: мчатся кони нагло!

– …в глаза, можно сказать, наплевали.

– Николай Петрович!

– …как есть наплевали. А за что? А ни за что. Просто…

Соломатин открыл входную дверь. Остановившись за порогом, посмотрел на Игоря так, словно хотел, чтобы тот навсегда запомнил его таким, как сейчас, – униженным и оскорбленным, – и скрылся в сенях.

Романов вернулся к Игорю. Потряс в бессильной ярости перед его носом кулаком и, ни слова не говоря, пошел прочь.

Неподалеку от бывшего сельсовета им встретился еще один старик. Низко опустив голову, он стоял посреди дороги на прямых ногах, опершись вытянутыми руками на воткнутую в землю длинную палку, и подобно огородному пугалу покачивался на ветру.

Услышав голоса проходящих мимо людей, посмотрел им вслед мутным взглядом. Поднял голову и хрипло рявкнул:

– А ну стоять!

Романовы остановились.

– Кто будете?

Романов-старший представился сам и представил сына. После чего вежливо поинтересовался, с кем имеет дело.

Вместо ответа старик потребовал уточнить: какой именно Романов?

– Вас тут, в Зверёвке, как собак нерезаных… Было… Александры, что ли, городской племянничек?

– Нет. Евдокии Никитишны внук.

– А, – закивал головой старик, – понятно. Серегин сын, значит.

– Да.

– Похож. Такой же сморчок… Ладно, – сказал заплетающимся языком. – Мне теть Дуся, покойница, вроде ничего плохого не сделала. Поэтому на первый раз отпущаю. Пошли на хрен!

Не успели Романовы сделать шаг, как за их спиной раздался новый возглас:

– А ну стоять, я сказал!

Романовы снова остановились.

– Вы это… Дайте тридцатку!

– Взаймы?

– Какой на хрен взаймы! – возмутился старик. – Я вам что, Степка-буржуй? Это он отдаст, не обнищает, а у меня на всех на вас никаких моих рублев не хватит. Просто так дайте!

Романов посмотрел на сына. Виновато пожал плечами – дескать, ну что с ним, старым, сделаешь – и вынул из кармана тоненькую пачку десятирублевых купюр. Протянул старику требуемую сумму и тут же, поняв, что взять он их сможет, только если оторвет от земли одну из трех точек опоры, что, вероятнее всего, приведет к падению, засунул в нагрудный карман засаленного пиджачка.

Ласково похлопав по тому месту, где теперь лежали его червонцы, спросил, не надо ли помочь дойти до дома.

Старик криво усмехнулся. Потом устало закрыл глаза и, уронив голову на вытянутые руки, пробормотал о том, что домой идти рано – с тридцатью-то рублями денег ему есть чем заняться и здесь.

Вежливо попрощавшись, Романов чуть ли не на цыпочках отошел от него. Махнул Игорю рукой и быстро, пока снова не поступила команда стоять, направился к своей избе.

Все утро Борис Аркадьевич занимался тем, что готовил гостям обед. Крутил на мясорубке фарш, жарил котлеты в специальном соусе, рецепт которого незадолго до этого вычитал в газете, резал лимоны с огурцами, чистил картошку. Ближе к полудню достал из сундука бутылку марочного армянского коньяка, добавил к ней большую старинную рюмку из навесного шкафа и поставил на стол. Посмотрев на часы, направился к электроплите варить картошку.

Романовы пришли ровно в двенадцать. Едва войдя в дом, Игорь первым делом проверил, что находится в тарелках. Заглянул в кастрюли, в пустой чугунок и, оставшись недовольным увиденным, спросил, когда обед.

– Скоро, – ответил Борис Аркадьевич, опуская в кипяток белые клубни картофеля. – Потерпите немного.

– Потерпим, – ответил Романов-старший. – Нам не впервой.

Хлопнув сына по протянутой к огурцу ладони, приказал вымыть руки, а перед этим сгонять за водой, чтобы было чем их вымыть. Пока Игорь собирал по комнате ведра, взял со стола бутылку коньяка и, восхищенно цокнув языком, аккуратно поставил на место.

Спросил, откуда такое роскошество.

– Автолавка приезжала?

Борис Аркадьевич закрыл чугунок крышкой от кастрюли. Вытер ладони фартуком и, оглядевшись по сторонам в поисках чистой тарелки, сказал, что эта бутылка лежит у него в сундуке столько лет, что он даже забыл о его существовании.

– Лишь сегодня, когда составлял список заказа – представляете? – вдруг – бац! – вспомнил, что когда-то давным-давно покупал бутылочку в подарок Степану Дмитриевичу.

– Так что ж не подарили?

– Что не подарил? Я подарил, да он не взял – отказался.

– Почему?

– Говорит: не пью.

– Вот как! Впрочем, не он один такой, я тоже, бывает, иногда воздерживаюсь.

Не успел Борис Аркадьевич огорчится тому, что его подарок в очередной раз был отвергнут, как Романов заявил о том, что воздерживается лишь утром и днем, а вот вечерком иной раз может себе позволить несколько рюмок качественного спиртного под хорошую закуску в компании приятного собутыльника.

Не зная, что сказать, Борис Аркадьевич в ответ развел руками. Виновато улыбнулся, как бы заранее расписываясь в неспособности стать для гостя приятным собутыльником, и полез в настенный шкаф за тарелками.

Разговор за столом, продлившийся чуть ли не до самого вечера, начался с рассказа Игоря о своих первых впечатлениях после двух дней, проведенных на родине деда. Что-то ему здесь понравилось, что-то не очень. Понравилась природа: лес, речка, не понравилась вымершая деревня и еще не вымершие дедушки, оказавшиеся не только обидчивыми, как Николай Петрович Соломатин, у которого они были сегодня утром, но и грубыми, как тот, что повстречался им неподалеку от бывшего сельсовета.

Занятый своими мыслями Борис Аркадьевич не сразу сообразил, о каком дедушке идет речь. И только узнав о том, что Романовы после общения с ним лишились тридцати рублей, догадался, кого именно имел в виду Игорь.

– Дед Михей! Нет, ну что ты с ним будешь делать, а! Дураку без малого семьдесят, а ведет себя как малолетняя шпана, ей-богу! Очень неприятно.

Он положил себе в тарелку ложку огуречного салата. Задержал взгляд на пустой рюмке и сказал, что, с другой стороны, деда Михея можно понять:

– Бобыль он горемычный. Как, впрочем, и я. Но мне-то что, у меня никого нет. А вот у него – две дочери. И обе бросили его. Одна, та, что постарше, ушла в секту и с тех пор, говорят, ни с кем из родни знаться не хочет. Другая, помладше, эмигрировала с семьей в Австралию. А дед Михей, между прочим, этой, самой младшенькой, все свои деньги отдал, ничего себе не оставил.

У Романова, как это обычно с ним бывает после подобных рассказов, испортилось настроение. Он посмотрел на Игоря с таким видом, будто тот тоже собирался эмигрировать на край земли, и, велев вытереть испачканные губы, сказал, что ничего удивительного в этом нет:

– С детьми так. Ты в них душу вкладываешь, себя не жалеешь, а они как на ноги встанут, так о родителях забывают, будто никогда их и не было.

И добавил: единственное, на что можно реально рассчитывать, заводя детей, это на то, что когда-нибудь они помогут тебе, старому хрычу, доковылять до ворот ближайшей богадельни.

– И ни на что больше!

Лицо Игоря, как и после разговора о нехороших женщинах, снова стало пунцово-красным. Он опустил глаза, потом голову, потом и вовсе уткнулся лицом в тарелку.

Борис Аркадьевич похлопал его по плечу, дескать, не расстраивайся.

– Все родители хотят от детей одного – взаимной любви, причем не только тогда, когда требуется их помощь, но и тогда, когда эта помощь требуется им самим… Надеюсь, Игорь, ты понимаешь, о чем я говорю?

Игорь неуверенно кивнул.

– Ну вот, – продолжал Борис Аркадьевич. – А многие, в том числе дочери деда Михея, этого, к сожалению, не понимают. Или не хотят понимать. Поэтому-то его и заносит иногда… Так что давайте не будем на него обижаться. Ему и так плохо.

– Он злой, – тихо сказал Игорь.

– Конечно, злой. Не каждый при такой жизни способен оставаться добреньким.

– А еще он пьяница и чмо.

– Как ты сказал? Чмо?

– Да. Но только это не мои слова – папины…

Романов запротестовал. Сказал, что это и не его слова, а Владимира Даля.

– Что вы говорите? – удивился Борис Аркадьевич. – Неужели слово «чмо», то есть «человек, морально опустившийся», придумал Владимир Иванович? Не знал.

– Нет. Слово «чмо» произошло от глаголов «чмарить», «чмырить», обозначающие: чахнуть, прозябать, пребывать в нужде.

Борис Аркадьевич ненадолго задумался. Почесав переносицу, сказал:

– Все правильно. Дед Михей действительно и пьяница, и пребывает в нужде. Согласен.

– А я не согласен! – воскликнул Романов. – Нельзя допускать того, чтобы старых родителей чмарили и чмырили! Надо написать в Австралию этой младшенькой и сообщить о том, какая она стерва!

Романов взял со стола бутылку. Снял с горлышки пробку и принялся горячо говорить о том, что стервой, а это, по Далю, дохлая, палая скотина, назвал ее потому, что та бросила своего отца, тем самым уподобившись стервятнику.

– Вы меня извините, Борис Аркадьевич, за эти, может быть, слишком заумные слова, но я… Я просто не могу! Хочу выпить!

Романов налил себе полную рюмку. Залпом осушил ее и сел на место.

За столом воцарилось молчание. Борис Аркадьевич подождал, не добавит ли Романов еще что-нибудь, и осторожно, стараясь не расплескать, снова наполнил рюмку.

Романов снова выпил. Закусил лимоном и, шумно всосав носом воздух, сказал, что до сих пор не может себе простить отсутствия на бабушкиных похоронах.

– И чего я тогда не приехал? Сейчас уж и не вспомню… Но, видимо, что-то помешало, раз не приехал.

Не зная отчего, ему вдруг захотелось поведать Борису Аркадьевичу о ночи, проведенной им в подвале дома Максимовых. Отправив Игоря погулять, он, то и дело сбиваясь, принялся торопливо рассказывать о статьях в «Губернских ведомостях» и «Вечерней газете», о том, что последовало за ними и чем все это закончилось. Подробно описал мысли приговоренного к казни человека, заметив при этом, что до последней секунды отказывался верить, что умрет, и в конце рассказа пожаловался на то, что до сих пор не может найти ответы на мучившие его вопросы:

– Почему меня помиловали? За что? Какой казнью казнили других, если все, за исключением попавшей под поезд Нины, умерли, как уверяют врачи, в результате естественных причин? Или Самородов солгал мне, говоря о том, что они казнены, тогда как на самом деле тоже помилованы? Но тогда почему они все-таки умерли один за другим?

Внимательно слушая Романова, Борис Аркадьевич не успевал подливать коньяк. В очередной раз наполнив до краев рюмку, спросил: знает ли он, Василий Сергеевич, причину, по которой Самородов взял на душу страшный грех человекоубийства.

Романов посмотрел в сторону открытого окна – не подслушивает ли кто – и, наклонив голову, громко прошептал:

– Алмазы!

Борис Аркадьевич вздрогнул.

– Какие алмазы?

– Природные! В общем, дело было так… Во время войны самолет, перевозивший алмазы с Красновишерского прииска, разбился в священной роще мордвы. А через тридцать лет мы, городские пацаны, случайно нашли его. Что он там перевозил, мы тогда не знали, да нас, если говорить честно, это особо не интересовало… Впрочем, не об этом речь. Речь о том, что первым узнал об алмазах Игорь Самородов. Узнал и, решив единолично завладеть ими, каким-то загадочным образом убил всех, кто был с ним в тот день в лесу. Всех, кроме меня и Нины! Нину он, скорее всего, бросил под поезд. Спросите: почему? Не знаю.

Романов взял рюмку со стола. Повертев в ладони, выдохнул: «Вот такие дела» – и выпил.

Борис Аркадьевич снова подлил. Спросил, не за этим ли он ходил позавчера в лес.

– Тсс-с-с! – Романов поднес указательный палец к губам. – Да! Но. Алмазов там я не нашел.

– Неужели?

– Не верите? Я не лгу. Кто-то там побывал раньше нас с Игорем. Честное слово!

– И кто именно? Уже выяснили?

Романов с удивлением посмотрел на Бориса Аркадьевича.

– Откуда?

– Ну, мало ли.

– Нет, не успел. Но обязательно выясню, если вы мне, конечно, поможете.

Теперь уже Борис Аркадьевич с удивлением и испугом уставился на Романова.

– Помочь вам. Чем?

– Скажите для начала: кто из деревенских разбогател в последнее время?

– Кто из деревенских разбогател? Не знаю. Да вроде никто.

– Ну как это никто? А этот ваш Степан Дмитриевич – крутой бизнесмен? Разве он не богатый?

– Богатый. Только Степан Дмитриевич, насколько я разбираюсь в людях, относится к той породе бизнесменов, которые способны делать деньги буквально из воздуха. Талант у него такой. Вот послушайте-ка…

Борис Аркадьевич на секунду задумался и рассказал историю, случившуюся на его глазах лет шесть назад.

– Вздумали наши мужики свет в деревню провести. Обратились к тем, кто этим делом занимается, а те им и говорят: прорубите, мол, сначала просеку в лесу – а это несколько километров! – тогда, может, и протянем. Ну, мужики, понятное дело, отказались, а Степан Дмитриевич – нет. Нашел каких-то людей. Те пригнали технику, рабочих, прорубили все, что надо было прорубить, да еще отвалили ему кучу денег.

– За что?

– За лес. Степан Дмитриевич, оказывается, продал им то, что они сами срубили и вывезли. Вот как!

– Молодец.

– Так что алмазы, Василий Сергеевич, в его случае определенно ни при чем.

– Хорошо, – согласился Романов. – А кто живет рядом с колодцем? У него там, я вчера посмотрел, и тарелка спутниковая висит, и «Нива-Шевроле» стоит рядом с тракторишкой…

Не дав ему закончить, Борис Аркадьевич сказал, что этот дом принадлежит родителям Степана Дмитриевича – Дмитрию Егоровичу и Надежде Павловне Пичужкиным.

– Опять, получается, не угадал? – усмехнулся Романов. – Ладно, пойдем другим путем.

Он попросил у Бориса Аркадьевича принести листок бумаги и ручку. Выпил еще полрюмки коньяка и, разложив на столе принесенные хозяином писчие принадлежности, спросил, сколько в деревне жилых изб.

– Шесть, – ответил Борис Аркадьевич.

– Кто в них живет? Можете назвать?

– Конечно.

– Кто?

Борис Аркадьевич подумал и назвал Пичужкиных.

– Пичужкины, – записал Романов. – Это, считаем, раз.

– Рядом с ними по соседству живет Александра Николаевна Романова – баба Саня.

– Александра Николаевна Романова – два. Дальше.

– Баба Вера – младшая сестра Степана Дмитриева Пичужкина.

– Баба Вера – три.

– Николай Петрович и Мария Ефимовна Соломатины.

– Четыре.

– Ну, про деда Михея вы уже знаете.

– Пять.

– И я.

– И вы, Борис Аркадьевич, бывший врач-рентгенолог. Шесть. Ясно.

Романов пересчитал список живущих в Зверёвке людей. Ткнул ручкой в верхнюю строку и попросил как можно подробнее рассказать о Пичужкиных.

Ничего интересного ни о Пичужкиных, ни о ком другом Борис Аркадьевич рассказать не мог. Никто из деревенских, по его словам, в роскоши не купался, за границей не бывал, в казино денег не просаживал. Весной все дружно копали огороды, сажали морковь, капусту, картошку, лук. Кто-то, кто мог, помогал живущим в городе родственникам, кто-то, как, например, дед Михей, сам нуждался в том, чтобы ему помогали.

– Словом, ничего необычного, Василий Сергеевич, у нас нет.

– Ну хорошо, – согласился Романов. – Нет так нет. Я понял. А из ваших городских родственников кто-нибудь разбогател?

Вместо ответа Борис Аркадьевич пожал плечами. Поднялся с места и сухо сказал о том, что ни одного мерседеса или джипа, за исключением джипа Степана Дмитриевича, он за те семь лет, что прожил в Зверёвке, не видел. После чего сложил в стопку грязные тарелки и вышел из комнаты.

Романов подождал его несколько минут. Не дождавшись, встал из-за стола, постоял, размышляя над тем, что будет, если сделает шаг, и осторожно прошелся по половице. Дойдя до кровати, опустился на нее, лег и сразу уснул.

* * *

Романов проспал весь вечер и почти всю ночь. В четыре часа утра, когда на дворе было еще темно, его разбудил Борис Аркадьевич. Наклонившись над кроватью, тронул за плечо и громко прошептал в ухо о том, что, кажется, знает, как Самородов убил своих товарищей.

Романов вскочил с кровати.

– Как? Что? – спросил он, испуганно озираясь по сторонам. – Кто здесь?

– Это я, Борис Аркадьевич! Я!

– А, это вы? Сколько времени?

– При чем здесь время? Я сказал, что догадался, каким образом он это сделал! Вы понимаете, о чем я говорю? Очнитесь же вы, наконец!

Романов согласно закивал.

– Да, да, я сейчас. Говорите, я весь внимание.

– Ну, так что я хотел сказать… Когда сегодня вы рассказывали вашу историю, меня ни на минуту не оставляло ощущение дежавю. Мне казалось, будто все это я уже слышал. Я имею в виду эпизод с вашей казнью. И тут я вспомнил: так, как вас, уже убивали!

– Кто?

– Якобинцы! Или робеспьеровцы, не помню, кто именно. Ну, короче…

Борис Аркадьевич перевел дыхание и принялся рассказывать о том, как во время Великой французской революции революционеры проводили испытания над арестованными аристократами. Их приговаривали, как и в случае с людьми из «списка восьми», к перерезыванию вен, после чего оставляли на ночь в тюрьме, а утром следующего дня совершали обряд казни.

– Вам, кстати, Василий Сергеевич, перед тем как казнить, глаза закрывали?

– Да, – ответил Романов. – Черной повязкой. А что?

– Как вы думаете, зачем?

– Не знаю… Ну, я слышал, что взгляд умирающего насильственной смертью человека может повредить здоровью палачей, но так ли это, утверждать не берусь.

– Интересная версия… Да. Но вам, как мне кажется, закрыли глаза по другой причине.

– Какой?

– Я думаю: это было сделано для того, чтобы вы не видели, чем палач собирался резать вам вены.

– Что вы имеете в виду?

Борис Аркадьевич сказал, что по запястьям аристократов, после того как им завязывали глаза, проводили не ножом или кинжалом, а… Тут он сделал многозначительную паузу и торжествующим голосом добавил:

– Обыкновенной туго натянутой нитью!

Романов привстал с кровати.

– Зачем?

– Затем, что в большинстве случаев этого было достаточно для того, чтобы приговоренный к смерти человек умер.

– Почему умер? От чего?

– А от чего умерли ваши детские товарищи?

Романов стал перечислять: Третьяков от инсульта, Степа Ребко от кардиогенного шока…

Борис Аркадьевич решительно перебил его. Сказал, что все это так и в то же время не так.

– Ваши детские товарищи, Василий Сергеевич, умерли в результате сильного стресса, наступившего в момент начала казни. Или, грубо говоря, от страха!

Романов надолго задумался. С одной стороны, он допускал, что Борис Аркадьевич может быть прав, тем более что он какой-никакой, а врач. Но, с другой стороны, мысль о том, что человек настолько хрупок, что может умереть от банального стресса, не укладывалась в голове.

– Да нет. Не может быть, – сказал он.

– А вот опыты якобинцев говорят об обратном. Может! И вот еще что… Вы, наверно, не знаете, но далеко не все повешенные умирают от асфиксии или нанесенных веревкой травм. Некоторые, и этому есть многочисленные подтверждения, умирают раньше, чем петля стянет им горло… Знаете от чего?

– От страха?

– Именно! Вы как-нибудь поговорите с Дмитрием Егоровичем – отцом Степана Дмитриевича. И он, старый охотник, вам скажет, что в природе происходит то же самое. Он, по его словам, не раз был свидетелем того, как во время охоты у зайчика останавливалось сердце, стоило собаке схватить его… Понимаете, о чем я?

Романов понимал. Больше того, в эту минуту он догадался, по какой причине бандиты устраивали представления с масками. Если Борис Аркадьевич прав, то представления с масками они устраивали не только ради того, чтобы скрыть свои лица на случай провала, а для того, чтобы испугать – страшно испугать, до обострения хронических болезней тех, у кого они собирались отнять жизни.

– Вот ведь как у них все ловко получилось! – радостно потер руки Борис Аркадьевич. – Убийства есть, а уголовного расследования нет! Дескать, во всем виновата небесная кара, которую наслали на головы грешников неравнодушные журналисты.

Романов и тут согласился с ним.

«Самородов-собака, похоже, специально выдерживал нас, приговоренных, в сортире, как выдерживают шашлык в маринаде, дожидаясь, когда мы дойдем до кондиции и сойдем с ума от мысли от предстоящей казни».

– Выходит, десять часов подряд мы занимались тем, что сами себя вгоняли в гроб. Так, что ли?

– Именно! – воскликнул Борис Аркадьевич. – Кстати! Вы, помнится, хотели знать, почему вас помиловали?

– Да.

– Поэтому-то вас и помиловали.

Не понимая, что означают эти слова, Романов нахмурил брови.

– Почему поэтому?

– Потому что вы не верили в то, что умрете, а значит, не так активно вгоняли себя в гроб.

Увидев, что до Романова все еще не дошел смысл сказанного, Борис Аркадьевич добавил, что Самородов на самом деле его не миловал. Он просто не смог его убить. Точнее, недоубил.

– Ведь вы, Василий Сергеевич, говорили, что с вами тогда случился инсульт?

– Да.

– Вот! Значит, какое-то время вы находились в бессознательном состоянии – не могли двигаться, говорить, смотреть на свет. То есть выглядели примерно так, как выглядели те, кто умерли до вас, что, видимо, и сбило убийц с толку. Они ж, в конце концов, не врачи, верно?

– Погодите-погодите! То есть вы хотите сказать, что на каждом из нас стресс сказался по-разному? Кого-то он убил на месте, а кого-то, как меня, только оглушил?

– Совершенно верно! Поскольку состоянье здоровья у вас было разным, то и реакция организма была тоже разной. Один, обремененный сердечно-сосудистыми заболеваниями, умер мгновенно, другой через некоторое время, третий, здоровый, как вы, благополучно выкарабкался. А Нину, видимо, ничто не взяло, и ее бросили под поезд.

Романов вынул из кармана коробочку с лекарством. Показав ее Борису Аркадьевичу, сказал, что принял одну таблетку как раз в то время, когда находился в плену у убийц.

Борис Аркадьевич поморщился, как бы говоря, что причина, скорее всего, кроется в другом, однако спорить не стал.

– Может, и это тоже в какой-то мере сказалось. Но все же главное заключалось в том, что вы, как сами вчера выразились, не верили, что умрете, и, значит, не слишком сильно подверглись давлению стресса.

– А звук? – вспомнил Романов. – Что за звук преследовал меня в тот день?

– Какой звук?

– Пугающий! Тревожный такой. Стонущий, стенающий, страшный! Он каждый раз начинался где-то в одном месте, в углу, потом проплывал мимо меня и заканчивался в другом… Ну, или не заканчивался, а продолжался… В общем, не знаю, как объяснить.

Всем своим видом показывая, что объяснять ничего не надо, Борис Аркадьевич радостно закивал. Включил свет, подбежал к музыкальному проигрывателю и, сунув в него какой-то диск, велел Романову сесть на стул между двумя аудиколонками.

Романов сделал так, как было велено. Сел на стул и, положив ногу на ногу, приготовился слушать.

– А теперь внимание! – сказал Борис Аркадьевич, прибавляя громкость.

В ту же секунду комната наполнилась кашлем и звуками скрипок. Потом к ним добавилось уханье бас-гитары и голос Юрия Шевчука.

– Я знаю, что это за песня, – сказал Романов. – «Белая ночь». Про Ленинград.

– Не отвлекайтесь!

Романов согласно кивнул, дескать, сделаю это с удовольствием. Однако на исходе пятой минуты прослушивания не выдержал и собрался спросить, к чему все это, как вдруг из-за его спины, оттуда, где находилась первая колонка, вместе с музыкой донеслись голоса загулявшей компании. Бесплотной толпой ночных духов голоса проплыли мимо него и, одарив напоследок пьяным женским смехом, исчезли во второй колонке.

– Ну что, – спросил Борис Аркадьевич, выключив проигрыватель. – Так звучал ваш голос?

Только теперь Романов догадался, для чего в подвале дома Максимовых, между постирочной и комнатой, в которой состоялся шутовской суд, стоял музыкальный центр, и ему стало даже как-то неудобно перед Борисом Аркадьевичем за то, что не додумался до этого сам.

– Да, – ответил он. – Примерно так. Звук, конечно, был другой, но принцип, похоже, тот же самый… Запугать хотели.

– Еще вопросы есть?

Романов отрицательно покачал головой: нет.

– Ну, тогда пойду спать, – зевнул Борис Аркадьевич. – А то я еще ни минутки не спал – все над вашей загадкой голову ломал… Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Романов.

Повернув голову, он посмотрел на свое отражение в окне, за которым невыспавшейся рожей горького пропойцы проступало хмурое утро, лег в постель и закрыл глаза.

* * *

Романову было стыдно перед Борисом Аркадьевичем за вчерашнюю пьянку. Стараясь не встречаться с ним взглядом, он, как только позавтракал, встал из-за стола и потащил Игоря на улицу.

На улице было безоблачно и тихо. В воздухе жужжали мухи, а под ними на земле проносились бесшумные тени ласточек-касаток.

Романовы перешли пыльную дорогу. Не зная, что делать дальше, остановились в тени какого-то деревянного строения – то ли недостроенного амбара, то ли полуразрушенного сарая – и прислонились к стене. Игорь вытащил из кармана карамельку. Засмеялся и, панибратски похлопав отца по плечу, сказал, что не ожидал от него такого.

– Чего? – нахмурился тот.

– Того! Хвастался, что днем никогда не пьешь, а сам, еще трех не было, надрался в хлам.

Романову не понравилось то, как с ним разговаривал сын. Сузив глаза, он злобно посмотрел на него и в двух-трех предложениях высказал все, что думал о его уме, способностях, талантах. Ткнул пальцем в побагровевшее лицо Игоря и добавил, что не соплячье дело полуграмотного малолетки судить о поступках взрослых людей.

– Понял меня? И вообще! Прежде чем кому-то делать замечания, научись правильно разговаривать! Что такое хлам, знаешь?

Опустив голову, Игорь промолчал.

– Не знаешь! – язвительно засмеялся Романов-старший. – А хлам, между прочим, это старые негодные вещи. Запомнил? Старые негодные вещи! И все! Никакого другого смысла! А ты что?

– Что я? – огрызнулся Игорь.

Хотел Романов ответить, но не успел – из-за угла то ли амбара, то ли сарая, в тени которого они стояли, вышел дед Михей. Пьяный, с взлохмаченной бородой, он, не замечая ничего вокруг, размахивал на ходу пустой бутылкой без этикетки и грязно ругался.

Увидев Романовых, остановился от удивления, потом картинно присел и, ухмыльнувшись, широко развел руками.

– Оп-паньки, кто к нам пожаловали! Романовы – жопы срановы. Привет!

– Я бы вас попросил, – понизив голос, сказал Романов, – не выражаться при детях.

Словно признавая свою промашку, дед Михей коснулся губ кончиками палец.

– Понял! Все, молчу. Самогонку будете?

Романов-младший – первый, к кому обратился старик, – ответил: нет.

– А ты? – протянул бутылку Романову-старшему.

– Я остатки не пью, – хмуро ответил тот.

– Зря. Вкуснящая вещь. Почище вашей амброзии.

Высоко подняв бутылку, он запрокинул голову и одним глотком выпил все, что в ней было. А поскольку было в ней совсем немного, старик даже не поморщился. Словно хвастая своей лихостью, он подмигнул Игорю и икнул.

– Выходит, вы подонок? – глядя на него ясными глазами, спросил Игорь.

– Чего? – не поверил своим ушам дед Михей.

– Подонок. То есть человек, который допивает остатки алкоголя – подонки, по-старому.

Игорь повернулся к отцу и вопросительно посмотрел на него, как бы спрашивая, все ли он в этот раз правильно сказал.

Михей с ревом: «Чего?!» бросился на него с бутылкой наперевес.

Романов схватил его за руки. Оттащил от сына и вырвал бутылку.

– А ну пусти меня! – закричал старик. – Убью! Ну, погоди у меня, Васятка! Дойдет и до тебя черед! Дай я ему только…

Сделав безуспешную попытку добраться до Игоря, он плюнул в него и следом принялся выкрикивать скабрезности сначала в его адрес – щенка с поганым языком, потом его матери, видимо, тоже большой поганки, бабки, прабабки – тети Дуси – и всех его близких родственников.

На дороге показались две полные старухи, одна из которых была в очках. Мелкими быстрыми шагами они подошли к ссорящимся мужчинам и, качая головами, громко заохали.

– А вы чего приперлись? – накинулся на них дед Михей. – А ну пошли прочь, потаскухи, пока вам тут тоже не перепало!

– Ах ты, бесстыдник! – застыдила одна – высокая дородная женщина в белом платке.

– Срамник! – другая.

– Думай, чего говоришь-то!

– Совсем ум пропил!

– Чтоб тебе, анчутка, лопнуть на этом месте!

– Тьфу на тебя!

– Это на тебя тьфу, карга старая! – ответил дед Михей. – Сама ты… – тут он употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», – очкастая, и мужики твои – Димка со Степкой – тоже не лучше!

Не найдя слов от возмущения, вторая старуха в бешенстве затрясла руками.

– Ах ты, стервец… ах ты…

– Что «ты»? Что «ты»? А ты знаешь, как этот заморыш обидел меня? – внезапно заплакал дед Михей. – Знаешь? Подонок, говорит, ты! Алкоголь пьешь! А ведь я ничего, окромя самогонки, в жизни своей не пробовал! Каково мне на старости лет этакое-то слышать?

– И правильно говорит! Кто ты еще после этого? Самый что ни на есть подонок!

Перестав плакать, дед Михей предпринял новую попытку вырваться из романовских объятий.

– Это я подонок?! Это я?! А вы-то, буржуи, кто будете? Да я вас… – тут он снова употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», только на этот раз во множественном числе, – в навоз зарою! Вы меня, тварюги, еще долго поминать будете!

– Ох, испугал! – махнула рукой старуха в очках. – Видали мы таких!

– Пусти меня! – заорал на Романова дед Михей.

Стараясь говорить рассудительно, весомо, Романов ответил, что отпустит его только после того, как тот успокоится и перестанет ругаться.

– Ты еще поучи меня! – прикрикнул старик. – Или думаешь, ты тут самый умный? Ну?

– Что «ну»?

– Ну, покажи, что ты тут самый умный! Найди камешки!

Романов опешил.

– Какие камешки? – пробормотал он.

– А за какими ты в лес ходил! Что, нет их, да? Облапошили тебя, умник, ничего не оставили? Так тебе и надо! А ну, пусти, говорю!

Романов отпустил.

Получив свободу, дед Михей с угрожающим видом двинулся на старух. Те взвизгнули и, подняв подолы юбок, бросились врассыпную.

– А ну, итит вашу мать, кыш отсюдова! – Вложив пальцы в рот, он свистнул им вслед и тут же захохотал, топая ногами. – Кыш! Кыш! Кыш!

Проводив веселым взглядом убегающих старух, повернулся к Игорю. Пьяно усмехнулся и, сощурив один глаз, погрозил указательным пальцем. Потом осмотрел Романова-старшего с головы до ног и, мрачно нахмурившись, спросил, как это он, интересно знать, собирается жить дальше.

Романов недоуменно пожал плечами. Сказал, что еще не думал над этим вопросом.

– То есть мириться ты, паря, вижу, не хочешь? – уточнил дед Михей.

– Нет, почему же? Хочу.

– Да? Ну, тогда гони тридцатку! Выпьем мировую, потом пойдем, подеремся на кулачках до первой крови и расстанемся, как водится, добрыми товарищами… Ну что, идет?

Романов задумался. Против первого пункта мирового соглашения он в принципе не возражал: тридцать рублей – не та сумма, из-за которой стоило портить отношения с местным населением, но вот второй пункт – выпить самогонки с полоумным стариком, и особенно третий – подраться на кулачках до крови, его категорически не устраивали.

– Я, в общем-то, конечно, не против… – издалека начал он.

– Ну так, давай, не тяни!

– Но сначала мне бы хотелось поговорить с вами о камешках.

– О каких камешках? – хитро сощурив пьяные глаза, спросил старик.

– Вы знаете, о каких.

Прикрыв веки, дед Михей задумчиво покачал головой из стороны в сторону.

– Не, паря, так дело не пойдет. Я с врагами мирные разговоры не веду и о секретах не болтаю. Я их только товарищам могу шепнуть, да и то на ухо. А врагам – нет! Ни за что!

Романов хотел что-то сказать, но дед Михей, не дав ему раскрыть рот, рубанул ладонью воздух:

– Нет, я сказал! Гони тридцатку или вконец осерчаю!

– Ладно! – не выдержал Романов. – Но вы мне сразу все обязательно расскажите! Идет?

Дед Михей протянул руку. Пошевелил пальцами, как бы приманивая к себе затаившиеся в глубоком кармане-норе испуганные романовские червонцы, и сказал, что обманывать ему, обманутому, не с руки – сам давным-давно собирался кое-кого на чистую воду вывести.

Взяв деньги, старик сунул их в нагрудный карман пиджачка. Развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

– Куда вы? – крикнул Романов. – Стойте! Вы же обещали!

Не останавливаясь, дед Михей прокричал, что возьмет бутылку и тотчас вернется.

– Душа, Васятка, горит, похмелья требует! Я щас! Мигом! Жди!

Романов хотел было вернуть его, потом подумал, что, похмелившись, старик будет более сговорчивым, и махнул рукой, дескать, ладно, так и быть, идите.

– Думаешь, он вернется? – посмотрев старику вслед, спросил Игорь.

– Не знаю… Я бы на его месте вернулся.

– Почему?

– Что значит «почему»?

Романов хотел сказать, что вдвоем пить самогонку гораздо приятнее, чем одному, но передумал – решил, что сыну-подростку этого знать еще не полагается.

Сказал:

– Потому что слово дал. А данное слово, кровь из носу, держать надо.

С сомнением покачав головой, Игорь вздохнул. Задумчиво поколупал деревянную стену ногтем и спросил, для чего он, отец, ищет того, кто забрал алмазы.

– Думаешь, он делиться с нами станет? Сомневаюсь. Я бы на его месте точно не стал. И никто другой тоже… А ты?

Романов сказал, что добровольно не стал бы делиться и он.

– Но! Если бы передо мной встала дилемма: лишиться малой части с тем, чтобы сохранить большую, или сберечь малую, рискуя потерять все то, что незаконно прибрал к рукам, я бы выбрал первый вариант.

И тут же, не давая сыну возразить, стал говорить о справедливости, о том, что найденные ценности надо возвращать тому, кто потерял их, в данном случае государству, и что он никогда не стал бы искать алмазы, если б тот, кто нашел их, не присвоил себе.

– Он поступил непорядочно – прав на эти алмазы у него не больше, чем у других… Другое дело, что заявить эти права никто, кроме меня, не может, потому что никто, кроме меня и деда Михея, не знает об их существовании. Я знаю и, значит, могу.

– Я тоже знаю, – сказал Игорь.

Получив подтверждения того, что он тоже имеет права на алмазы, Игорь принялся расспрашивать отца о том, как он поступит в случае, если присвоивший их человек откажется делиться малой частью с тем, чтобы сохранить большую, но осекся, услышав далекий женский крик.

– Что это? – вздрогнул он. – Откуда?

– Кажется, со стороны сельсовета.

За первым криком последовал второй, более громкий.

– Точно! Оттуда!

Не зная, что делать, Романов в беспокойстве посмотрел по сторонам. Потом махнул Игорю рукой и, призывая не отставать, побежал на голос.

* * *

На маленькой площади, огороженной с трех сторон деревянными домами, стояли две старухи. Одна из них – худая, с распущенными седыми волосами – кричала, другая, в очках, как могла успокаивала ее.

Одновременно с Романовыми на площадь выбежал высокий кряжистый старик, одетый в просторную белую рубаху, штаны военного покроя и кирзовые сапоги с короткими голенищами.

– Что?! Что такое?! – закричал он.

– Михей! – громко простонала простоволосая старуха.

– Что он, сучий потрох, опять натворил?

Простоволосая старуха хотела что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвалось протяжно-долгое «а».

Старик сплюнул с досады себе под ноги. Посмотрел на ту, что в очках и, назвав по имени – Надькой, приказал наконец объяснить, что здесь случилось.

Та повела пальцем в сторону колодца. Всхлипнула и, приложив угол платка ко рту, сказала:

– Свалился.

Старик с Романовым кинулись к колодцу. Заглянули в него и увидели там, внизу, где в черной ряби плескалось отражение маленького солнца, торчащие из воды ступни в носках.

– О Господи! – перекрестился старик. – А я уж было подумал, беда какая. Ну, будет выть-то, будет! – накинулся на плачущую старуху. – Славку вызывать надо.

– Вот ты и вызывай! – ответила та.

– Не могу, телефон сломался… Я кому велел перестать выть!

– Вынуть бы его, – всхлипнула старуха в очках.

– Отставить! – приказал старик. – До Славкиного прихода ничего у меня здесь не трогать… Кто видел, как он свалился?

Перестав плакать, старухи вопросительно посмотрели друг на друга.

– Я слыхала, – вытерев глаза кулаком, произнесла простоволосая старуха.

– Что ты слыхала?

– Как он шел, матюгался…

– А дальше?

– А дальше он вскрикнул, потом что-то стукнуло и всплеснуло.

Презрительно скривив губы, старик махнул на нее рукой.

– Стукнуло-всплеснуло, твою мать! В мозгах у тебя, Санька, стукнуло! И давно. Ты уж лучше молчи теперь, ладно? Дурочкой прикинься. Хотя чего тебе прикидываться? И так сойдешь.

Обругав старух за то, что они своим воем сполошили всех собак в деревне, он развернулся и сказал, что пойдет к Борису, звонить Славке.

Романов хотел предложить свой мобильный телефон, но подумал, что ему самому следует кое-кому позвонить. Вынул его из кармана и, отойдя в сторонку, набрал номер Коновалова.

Капитан Коновалов был навеселе. Услышав голос Романова, он заорал от радости по поводу того, что только что, не далее как минуту назад, они с Никитой Ивановичем, который сидит рядом и шлет горячий привет, выпили по сто грамм виски за его здоровье.

– Я, как вы видите, о вас тоже не забываю, – ответил Романов. – Хоть и не пью с утра.

– Очень хорошо! Кстати, ты где? Приезжай к нам, выпьешь.

– Не могу, я в Зверёвке.

Не дожидаясь, когда Коновалов, по своему обыкновению, станет выспрашивать о том, что это за Зверёвка, где она находится и чего его туда занесло, назвал точный адрес и причину, по которой оказался в этих краях.

– В общем, сыну решил родину деда показать… Ну и все такое прочее.

– Ну и как, показал?

– Так, немного.

– Понравилась?

– Да. Но понравилась бы больше, если бы здесь не было так неспокойно.

Почувствовав неладное, Коновалов спросил почти трезвым голосом, что случилось.

– Что-то мне, Борис Сергеевич, не по себе стало.

Коновалов повторил вопрос:

– Что случилось, спрашиваю?

– Понимаете… Один мой знакомый старик упал в колодец. Головой вниз.

– Сам упал или люди помогли?

– Не знаю.

– Трезвый?

– Нет, пьяный.

– Тогда в чем проблема?

Стараясь говорить так, чтобы никто из стоящих рядом людей не слышал его слов, Романов сказал: проблема заключается в том, что этот старик направлялся к нему на встречу с целью сообщить одну весьма важную информацию.

– Какую информацию? – спросил Коновалов. – Какого рода?

– Личного, Борис Сергеевич! – не выдержав, заорал в трубку Романов. – Сугубо личного! Можно даже сказать, интимного! Что у вас за манера такая всегда все выспрашивать, совать свой нос в чужие секреты?!

– А как я по-другому смогу помочь? – в ответ закричал Коновалов. – Объясни мне!

– Да никак не надо помогать! Обойдусь как-нибудь сам!

Романов в ярости захлопнул крышку мобильного телефона. Посмотрел по сторонам и, поймав на себе недоуменные и даже испуганные взгляды женщин, смущенно отвел глаза.

Площадь тем временем наполнялась людьми. Сначала появился Николай Петрович Соломатин с женой Марией Ефимовной. Потом пришла высокая дородная старуха – одна из тех, кто около часа назад ругалась с дедом Михеем возле то ли недостроенного амбара, то ли полуразрушенного сарая. За ней, тяжело дыша, прибежал Борис Аркадьевич. Вежливо поздоровался с теми, кто пришел раньше него, и, встав рядом с Романовыми, прошептал скорбным голосом:

– Какое несчастье!

– Да.

– Это все водка – все она, проклятая. Сколько народу сгубила! Ужас!

Не поворачивая головы, Романов-старший сказал вполголоса, что все грехи валить на одну водку несправедливо, тем более что дед Михей ее не употреблял.

– Как вы сказали?

– Я сказал, что дед Михей всю жизнь пил одну самогонку… Расскажите лучше, кто тут есть кто. Можете?

– Да, конечно.

Борис Аркадьевич повернул лицо в сторону простоволосой женщины с длинными седыми волосами.

– Это, – прошептал он, – Александра Николаевна Романова – ваша дальняя родственница. Прижила по молодости сыночка – Славика, он сейчас у нас участковым работает, а замуж так и не вышла. Очень доброжелательная женщина. Очень. Никому ни в чем отказать не может. Даже деду Михею, земля ему пухом…

Через секунду, поняв, что Романовы могут превратно истолковать его слова, торопливо добавил, что Александра Николаевна была, пожалуй, единственным человеком в деревне, которая искренне жалела деда Михея, привечала его, угощала…

– Самогонкой по тридцать рублей, – усмехнулся Романов.

– Уже знаете?

– Остальные кто?

– Остальные?

Кивнув в сторону женщин, Борис Аркадьевич сказал, что одна из них, та, что в очках, соседка Александры Николаевны – Надежда Павловна Пичужкина. Вторая, высокая дородная старуха, ее золовка, баба Вера.

В этот момент баба Вера что-то сказала Надежде Павловне. Та в ответ громко возразила, дескать, все это вранье, и добавила, что не далее как два часа назад разговаривала со Степой, и тот ничего такого не знает. Поймав на себе взгляд Романова, демонстративно повернулась к нему спиной и что-то быстро зашептала бабе Вере на ухо.

Не услышав, о чем говорят женщины, Романов обратился к Борису Аркадьевичу с просьбой рассказать, кто где живет.

– Дом Соломатиных я уже знаю, можете не говорить… Пичужкиных тоже. Где жил дед Михей?

– Рядом с Соломатиными, через три двора. Баба Вера живет на отшибе, у самого леса. А Александра Николаевна – тут вот, за сельсоветом. Как, кстати, и Надежда Павловна с Дмитрием Егоровичем… Вон их дома, рядом, видите?

Борис Аркадьевич показал пальцем на избы, стоявшие на краю площади.

От группы женщин отделилась баба Вера. Неспешной походкой подошла к мужчинам и, с нескрываемым интересом разглядывая Романова-старшего, попросила Бориса Аркадьевича сказать, кого это он к ним привел.

– Познакомил бы уж, что ли?

– Конечно, конечно, – засуетился старик. – Виноват. Э-э-э… Это баба Вера – хранительница, так сказать, местных устоев, наша совесть. А это внук Евдокии Никитишны – Василий Сергеевич Романов, известный в городе поэт, с сыном Игорем… Прошу, так сказать, любить и жаловать.

– Поэт, говоришь? – спросила баба Вера после довольно длительной паузы, во время которой ни на секунду не отрывала взгляда от его лица.

– Поэт, – отвел глаза Романов.

– А коли ты поэт, чего ж тогда баба-то твоя от тебя ушла? Гулял, небось?

Не зная, что ответить, Романов развел руками.

– Да, в общем, нет.

– Пил?

– И не пил. Ну, разве что самую малость.

Баба Вера еще пристальнее вгляделась в его лицо, стараясь найти в нем отметины распутства и пьянства. С сомнением покачала головой, а потом, медленно подбирая слова, сказала, что ежели мужик не гулял, не пил и не бил, а баба при этом от него ушла, то лучше б ему вообще на свет не родиться.

– Знаю я таких. От их уйти или по крайности придушить во сне – милое дело, иначе они своими заскоками сами тебя со свету сживут.

Романов принялся возражать, но баба Вера резко оборвала его, заявив о том, что прожила на белом свете шестьдесят годков и еще ни разу не ошиблась в человеке.

– Я как та старая лошадь, которая наперед знает, чего от наездника ждать, стоит тому в седло сесть. Вот ты, например… Ведь врешь, что не пьешь. Ой, пьешь! Да еще как!

Романов заметил в ее ушах сережки с прозрачными камнями, как две капли воды похожими на бриллианты, которые Никита Малявин подарил своей жене по случаю двадцатилетней годовщины свадьбы.

– Пью, – ответил он. – Но это только сейчас. Когда был женат, было не до того.

Баба Вера презрительно махнула на него рукой, дескать, знаю я вас, а затем, то и дело сравнивая себя с лошадью, принялась говорить о том, что алкашей чует за версту, потому как прожила с таким полжизни, вместо того чтоб уйти от него или по крайности придушить сразу после первой пьянки.

– А то ведь до чего дело у нас иной раз доходило? Он, скотина, царство ему небесное, с Михеем или кем другим самогонку хлещет, а я мешки за трудодни ворочаю! Он потом пьяный в тенечке дрыхнет, а я – конь с яйцами – огород пашу! А что с меня было взять? Дура я и есть дура. Ну, разве не так?

Игорь в ответ тихонечко крякнул, потом переступил с ноги на ногу и, не в силах смолчать, сказал, что никакая она не дура, а шваль.

В первую секунду, казалось, никто не расслышал последнего слова. И только после того, как Романов-старший, защищая Романова-младшего, принялся горячо объяснять, что «шваль» по-французски означает «лошадь», поняли, что не ослышались.

Площадь тут же взорвалась громкими голосами. Одни – женщины – ругали Игоря и стыдили его, другие – Соломатины – хохотали, схватившись за бока, третьи – Романовы – в два голоса пытались объяснить бабе Вере, что в слове «шваль» ничего обидного нет.

– От этого слова, – спрятавшись за спину отца, кричал Игорь, – даже произошло название дворянского титула во Франции – шевалье, что значит «конный рыцарь»!

– Я тебе сейчас покажу шевалье, заморыш ты несчастный! – напирала на него баба Вера. – Ты у меня сейчас сам мерином станешь!

В этот момент на площадь въехал запыленный милицейский уазик, из которого вылез молодой, лет двадцати пяти, черноволосый лейтенант с кожаной папкой в руке. Громко поздоровавшись, он обнял бабу Саню и ласково поцеловал в лоб.

– Что за шум, землячки? – крикнул веселым голосом. – А ну разойдись!

– Славка! Где тут у тебя дубинка? – кинулась к нему баба Вера. – Дай я этого заморыша городского поперек спины разок-другой огрею! Будет у меня знать, как обзываться!

– Да что я такого сказал? – возмутился Игорь.

– Вы токо гляньте на него! Он еще спрашивает! Назвал меня швалью по-французски и спрашивает! Да я тебя за такие-то слова…

– Ну, хватит, хватит! – лейтенант милиции Вячеслав Романов махнул рукой, требуя тишины. – Скажите лучше, где тут у вас труп?

Тут все вспомнили, какая беда случилась с их соседом а вспомнив, мгновенно утихли.

– В колодце, сынок, – всхлипнула баба Саня. – Пойдем, покажу.

– Не надо, мам, я сам… потом. Дмитрий Егорыч где?

– Здесь я, – раздался голос.

На площадь вышел Пичужкин с двумя мотками веревки. Велев жене, Надежде Павловне, пойти напоить теленка, подошел к лейтенанту и протянул для приветствия руку.

– Быстро ты, служивый, обернулся.

– Да я, дядь Дим, гнал чуть ли не под сто…

– Ладно-ладно, молодец… Вынимать сами будем или кто другие приедут, вынут?

– Да кто к вам сюда приедет? Смеетесь? Самим придется.

– Ну, самим так самим. Давай начнем… Место-то осматривать будешь али как?

Место происшествия лейтенант осматривать явно не собирался. Однако, услышав вопрос, с готовностью кивнул: буду.

– Ну так осматривай. Чего стоишь ждешь?

Лейтенант нехотя обошел колодец. Заглянул внутрь, посмотрел по сторонам, нет ли чего необычного, и махнул ладонью.

– Ладно, давайте начинать. Кто полезет?

– Кто еще, окроме меня, – ответил Дмитрий Егорович, разматывая веревку. – Не ты же. Ты себе ноги пообломаешь, а меня твоя мамашка потом со свету сживет.

– Вот это правильно, правильно, – затараторила баба Саня. – Ты уж, соседушка, пожалуйста, слазь сам. А то Славик в этих делах еще неопытный, кабы не сорвался.

Дмитрий Егорович с помощью мужчин спустился в колодец. Обмотал ноги деда Михея веревкой, потом ловко, как обезьяна, поднялся наверх и помог вытянуть тело.

Отряхнув колени, спросил Вячеслава:

– Что дальше? Что с Михеем делать будем? Сам в райцентр отвезешь иль мне прикажешь?

Выражение «мне прикажешь» в устах Дмитрия Егоровича прозвучало неестественно-фальшиво. Вячеслав бросил на него настороженный взгляд и непроизвольно выпрямился.

– Если у вас есть время, – пробормотал он.

– Время есть.

– Ну, тогда б я попросил помочь.

– Ладно, помогу. Мне все одно в райцентр ехать. А ты пока с матерью побудь. Сколько уж у нее не был. Совсем забыл?

– Нет, не забыл, что вы. Спасибо!

Объяснив, куда следует доставить труп, Вячеслав принялся опрашивать свидетелей. Поговорил с матерью – Александрой Николаевной Романовой, с Дмитрием Егоровичем, с Надеждой Павловной. Записал их показания, заставил расписаться на каждом листке и, уладив все необходимые в таком случае формальности, подошел к Романову.

Взяв под козырек, представился:

– Участковый инспектор лейтенант Вячеслав Романов. А вы, если не ошибаюсь, Василий Сергеевич Романов, прибывший к нам из города?

– Да.

– Очень приятно. Нам по поводу вас звонили из ГУВД, просили помочь. Что у вас случилось?

Мысленно поблагодарив капитана Коновалова, Романов кивнул в сторону трупа.

– Вот… человек у меня погиб.

– Вижу. И что? Судя по показаниям свидетелей, несчастный случай. Или вы думаете по-другому?

Стараясь скрыть раздражение, готовое в любой момент вырваться наружу, Романов сказал, что, судя по показаниям свидетелей, которые он внимательно выслушал, никто не видел, что произошло с дедом Михеем после того, как тот вышел из дома Александры Николаевны…

– Я вас понял, – перебил Вячеслав. – Вы считаете, его кто-то подтолкнул… Так?

– А вы считаете, можно идти-идти, потом вдруг – бац! – свалиться в рядом стоящий колодец?

– Разве нет?

– Нет!

– А по-моему, вы ошибаетесь, Василий Сергеевич. Я, конечно, незнаком со статистикой, но вряд ли ошибусь, если предположу, что в каждой деревне когда-либо происходили подобные вещи.

Романов об этом как-то не подумал. Он почесал затылок, уже собираясь замять этот разговор, но тут вспомнил, что дед Михей погиб всего за несколько минут до того, как сообщить ему имя присвоившего алмазы человека, и сказал, что если он и ошибается, то только чуть-чуть.

– Более того, я уверен, что на один несчастный случай приходится несколько криминальных.

Вячеслав в ответ с сомнением покачал головой. Сказал, возможно, это и так, но в данном конкретном деле нет абсолютно никаких причин предполагать убийство.

– Впрочем, – добавил он, разворачиваясь, чтобы отойти, – прав я или нет, решать не нам с вами.

– Это да, – согласился Василий Романов, следуя за ним. – Но только и от нас с вами тоже многое зависит.

Вячеславу, видимо, надоело доказывать Романову свою правоту. Он взмахнул рукой так, словно собирался засунуть в уши собеседника пару нелицеприятных слов, но, видимо, вспомнил, что его собеседник – человек не простой, а со связями в главном управлении внутренних дел области, и сухо выдохнул: «Хорошо». Обернулся к толпе зверевцев и сказал громким голосом:

– Слушайте все сюда! Тихо! Наш гость Василий Сергеевич Романов, с которым вы уже, думаю, познакомились, считает, что деда Михея убили… Накинуть на роток платок я не могу, да и, говоря по правде, не хочу. Пусть он, если приспичило, ищет убийцу. Найдет – слава ему и почет, не найдет – так развлечется. От вас я прошу одного – содействия…

– Это какого еще содействия? – крикнул Соломатин. – Кому? Ему? Да ни в жисть!

– Да! – поддержала баба Вера. – Чего ради?

Вячеслав усмехнулся.

– Баб Вер! Вот ты скажи мне, только честно: ты деда Михея убивала?

Испуганно вздрогнув, старуха перекрестилась.

– Бог с тобой, Славка. Что ты такое мелешь? Он сам…

– Тогда чего ерепенишься? Если тебе таить нечего, чего молчать-то? Сама подумай!

– Так-то оно так, – подумав, сказала баба Вера. – Да ведь только обидели они меня! Как с ими апосля этого разговаривать?

– И меня обидели! – прокричал Соломатин.

– И Михея-покойника! – добавила Надежда Павловна. – Подонок, говорят, ты! Вот ведь как!

Тут неожиданно для всех за Романовых вступился до этого долго молчавший Дмитрий Егорович. Приказав жене попридержать язык и вообще идти на двор, напоить, наконец, теленка, сказал, что Михея сколь ни обзывай, мало не будет.

– О покойниках, конечно, плохо не говорят, но давайте, люди, начистоту – пережил он свой век. Пережил! Все, с кем пьянствовал, молодыми ушли, а он до семидесяти дотянул. И, по-моему, зря… Вот, к слову сказать, мои старшие братья – Петр с Сергеем. Пристрастились к вину и, чтоб не быть нам, младшим, в обузу, ушли из дома. Работать-то они уж толком не могли, а время было голодное. И тогда я – третий сын – стал в семье старшим. А став старшим, всех до единого человека на ноги поставил! И потом жил по совести. Так кто про меня чего плохого скажет? Ни у кого язык не повернется, будь я живой или мертвый. Ни у него! – старик показал пальцем на Романова-младшего. – Ни у него! – на Романова-старшего. – Ни у него! – на Романова-участкового. – Кому нечего стыдиться, тому и хулы бояться нечего. Я не подонок и не наглец!

Все согласно закивали. Игорь тоже кивнул. Потом набрал в легкие побольше воздуха и сказал, что Дмитрий Егорович, конечно, не наглец и не подонок, а дурак. Помолчал немного, ожидая, когда взрослые переварят услышанное, и принялся обстоятельно рассказывать о том, что слово «дурак» произошло от слова «другак», что значит «другой» – не первый и не второй сын в многочисленных древнерусских семьях.

Кровь схлынула с лица Дмитрия Егоровича. Он поднял моток веревки, сжал его так, что было слышно, как хрустнули пальцы, затряс им, еле сдерживаясь, чтоб не запустить в лицо подростка, потом резко развернулся на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом направился прочь от того места, где его обидели.

Всплеснув руками, Надежда Павловна бросилась вслед за мужем.

Площадь замерла и испуганно притихла.

К ногам Игоря подбежал серый, с тоненьким, как у крысы, хвостиком черный котенок. Потерся ухом о кроссовку, завалился на спину и, громко мурлыча, принялся купаться в пыли.

– Да уж. – Приподняв фуражку, Вячеслав почесал мокрый лоб. – Дела… Ну что ж… Все вроде сделал… кого надо, опросил, записал… Пора ехать…

– Домой разве не зайдешь? – жалобно спросила баба Саня.

– Домой? Нет, как-нибудь в другой раз.

– Кваску холодненького испить.

– В другой, мам. Некогда.

Поцеловав торопливо мать, Вячеслав направился к своему автомобилю. Перед тем как открыть дверцу, остановился, хмыкнул удивленно: «Это ж надо? Другой – другак – дурак» – и залез в кабину.

После отъезда участкового площадь быстро опустела. Ушли Соломатины, баба Вера. Борис Аркадьевич собрался было серьезно поговорить с Игорем о недопустимости подобного образа поведения, но вспомнил, что, кажется, забыл выключить электроплиту, и убежал домой.

– Ну а вы чего стоите? – спросила баба Саня Романовых. – Обидели человека почем зря, теперь глаза не знаете куда девать?

– Да не обижали мы никого, – начал Игорь.

Романов-старший цыкнул на сына. Посверлил злым взглядом и, дождавшись, когда тот опустит голову, обратился к Александре Николаевне с просьбой уделить ему несколько минут своего времени.

– Отчего ж не уделить? – ответила та. – Времени у меня много, я вроде еще помирать не собираюсь… Пойдемте ко мне в избу. Это рядом. Чего здесь стоять?

Они пересекли площадь. Прошли мимо дома Пичужкиных, притихшего, как почудилось Романову, при их появлении в глухой злобе, вошли в калитку небольшого аккуратного дворика и сели под отцветшей сиренью за деревянный столик с вкопанной в землю толстой ножкой.

Баба Саня принесла трехлитровую банку кваса. Разлила по стаканам и предложила отведать, пока холодненький.

– Пейте, не стесняйтесь!

– Спасибо. Жидкости в жару надо много, – с видом знатока заявил Игорь. – Для организма необходимо.

– Умный ты, – с уважением сказала баба Саня. – Только вот людей не любишь.

– Отчего вы так решили?

– Оттого, что себя слишком превозносишь. А кто вознесется высоко, упадет низко, так в святой книге писано. Вот дед Михей, коль уж о нем речь зашла…

Александра Николаевна на секунду замолчала, потом вздохнула и сказала, что не было в деревне человека, кому бы он навредил.

– Обругать мог, это да. Послать по матушке – тоже, а вреда еще никому не принес! Вот какой он был человек! Добрый.

– Так за что ж его тогда убили? – спросил Романов-старший.

Вытерев ладошкой капли пролитого кваса со стола, баба Саня пожала плечами.

– Да кто его убивал, сам, должно быть, сковырнулся.

– Да как он мог сковырнуться? Он что, совсем слепой был?

– И-и-и, милок! – протянула старуха. – Доживешь до наших лет, себя в зеркале не увидишь. Я вот надысь тоже чуть было не провалилась. Ведро опустила, нагнулась, хотела ведро подтянуть, а тут голова как закружится, как закружится – ну что ты! – хоть стой, хоть падай. Ладно, Димка рядом оказался. Схватил за подол – оттащил от греха подальше… А ты говоришь: как мог? Мог вот.

Романов вскочил из-за стола.

– Все равно не понимаю.

– Чего?

– Александра Николаевна! Дед Михей у вас сегодня самогонку покупал?

– А ты откудова знаешь?

– Я ему лично тридцатку давал… Так покупал или нет?

– Покупал. Ты только сыну моему, смотри, не сказывай, ладно?

– А он что, не знает?

Баба Саня бросила смущенный взгляд на Романова. Сказала, что знает и ругает ее за то всякий раз беспощадно.

– Чего, говорит, мам, тебе еще надобно? Дом – полная чаша, запасов – на войну хватит: и сахара полный чулан, и муки цельный мешок, и круп разных тьма-тьмущая. Всего вдосталь.

– А вы что?

– А что я? Винюсь. Не серчайте, мол, фон-барон, более не буду.

Романов засмеялся.

– А сами опять за старое?

– Да ты пойми, Вась, – горячо заговорила баба Саня. – Деньги на водку есть, грех жаловаться. Да только где ж ее взять? Не буду ж я, бабка, по телефону заказывать – стыд-то какой! – или, хуже того, сына просить привезти из райцентра. А без бутылки как в деревне обойтись? Чего подвезти, это ж я что, родному соседу деньги совать буду? Так он меня пошлет с этими деньгами куда подальше, у него самого их девать некуда. А бутылку дашь – возьмет, от Надьки в сарае припрячет да потом неделю будет ходить, поминать меня добрым словом. Вот оттого и приходится гнать… Хочешь, я тебя тоже угощу?

Не дожидаясь ответа, она вскочила из-за стола. Подобрала юбку и, быстро семеня ногами, убежала в дом. Вернулась, держа в руках бутылку без этикетки, две толстостенные граненые рюмки из непрозрачного стекла, редиску, перья лука и тарелку вареной колбасы с толстыми ломтями хлеба.

– Вот! – поставила на стол. – Овощи свои, натуральные, без капли химии. Давай за знакомство.

Только они выпили, как во двор вошла Надежда Павловна Пичужкина. Увидев Романовых, остановилась, поправила очки и хмуро бросила:

– Александра! Поди сюда!

– Чего?

– Поди, говорю! Сказать что-то надобно.

Александра Николаевна встала и подошла к соседке. Пошепталась о чем-то минуту-другую и, проводив ее за калитку, вернулась к столу.

– Ну что, давай еще по одной?

– Давайте.

Они выпили, закусили и снова налили.

– Все! Эта будет последняя, – заявила баба Саня. – Я больше ни-ни.

– Я тоже, – сказал Романов.

Он взял в руку рюмку. Посмотрел на свет и как бы между прочим поинтересовался, зачем приходила Надежда Павловна.

– Да низачем. Так. Платок искала. Спрашивала, не видала ли где.

– Какой платок?

– Серый в клеточку. Димка обронил где-то на улице, найти не может.

– Понятно… Ну, давайте, теперь помянем покойника.

Выпили. Баба Саня взяла с тарелки, которую ей вежливо придвинул Романов, редиску и спросила, о чем он хотел поговорить с ней.

– Да все о том же, – махнул рукой Романов. – О деде Михее.

– А чего о нем говорить? Отмучился, бедолага. Все.

– А вы видели?

– Чего?

– Как он отмучился? Как упал в колодец?

Баба Саня отрицательно покачала головой.

– Я во дворе была.

– А Пичужкина где в это время находилась?

– У себя, должно быть. Я, как его крик услыхала, сразу на улицу бросилась. Гляжу, нет его нигде. Подошла поближе, а тут…

– Что тут?

– Бутылку увидала.

– Кукую бутылку?

– Вот эту. – Всхлипнув, баба Саня указала пальцем на стоявшую перед ними бутылку самогона. – Что деду Михею дала. У колодца стояла.

Она замолчала. Подперла подбородок кулачком и, вытирая слезы, сказала, что брала с него деньги только затем, чтоб не таскался к ней каждый день, не докучал.

– Пока он тридцать рублев накопит, сколько времени пройдет? А так со двора бы, думаю, не уходил. Ночевал бы здесь.

– Понятно, – вздохнул Романов. – Значит, потом вы заглянули в колодец, закричали, и на этот крик выбежала Пичужкина… Так?

– Да.

– А до этого ничего странного не замечали?

– Да вроде нет.

– Нет, – задумчиво повторил Романов. – Ну что ж… нет так нет. Ладно… Пойдем дальше.

Приказав сыну подниматься, он первым встал из-за стола.

– А на посошок? – встрепенулась баба Саня.

Романов бросил испуганный взгляд на бутылку, из горлышка которой, возможно, еще совсем недавно отхлебывал дед Михей, и отказался:

– Хватит. Еще полдня впереди.

– Ну, смотри, как знаешь.

Баба Саня проводила гостей до калитки. Шепнув напоследок Игорю о том, что он прав: Дмитрий Егорович мужик хоть и правильный, но, между ними говоря, действительно малость придурковатый, – вышла на улицу и еще долго глядела им вслед.

Около колодца Игорь нашел серый в клетку носовой платок. Спросил: что с ним делать – использовать как тряпку для обуви или выкинуть обратно в траву. Отец внимательно осмотрел его со всех сторон и, небрежно сунув в карман, сказал, что, как только представится случай, вернет хозяину.

После ужина разговор зашел о сотовой связи и всем, что было связано с ней. Романов-старший пожаловался на плохую слышимость, Романов-младший – на недостаток средств на счете, Борис Аркадьевич – на низкое качество мобильных телефонов.

– Представляете! – сказал он. – Неделю назад Пичужкины купили себе «Никею» – дорогой аппарат! – а он возьми и сломайся.

– Когда? – быстро спросил Романов-старший.

– Что когда?

– Когда она сломалась?

– Вчера.

Романов замер. Потом, словно очнувшись, схватил со стола телефон Бориса Аркадьевича и протянул хозяину.

– Звоните Пичужкиным.

– Зачем?

– Звоните, звоните!

Недоуменно пожав плечами, Борис Аркадьевич набрал номер. Подержал телефон возле уха и передал Романову.

– Короткие гудки. Как и вчера.

Убедившись в том, что так оно и есть, Романов аккуратно положил телефон на место.

– Ну вот, кажется, и все, – прошептал он.

– Что все?

Не ответив на вопрос Бориса Аркадьевича, Романов встал из-за стола. Подошел к окну и, задумчиво глядя во двор, неторопливо заговорил сам с собой:

– О том, что меня облапошили с алмазами, слышали баба Вера с Надеждой Павловной Пичужкиной… К колодцу раньше всех прибежали баба Саня и та же Пичужкина…

– Они живут рядом, – вставил Борис Аркадьевич.

– Я помню… Между разговором об алмазах и гибелью деда Михея прошло не более двадцати минут, а главное… Телефон у Пижучкиных утром не работал. Вот что… И еще эта бутылка.

Сложив ладошки у груди, Борис Аркадьевич ахнул.

– Вы что? – спросил он. – Подозреваете Надежду Павловну?

Романов снова взял со стола телефон Бориса Аркадьевича. Протянул ему и приказал звонить Степану Дмитриевичу Пичужкину.

– Зачем?

– Передайте, что я, Романов Василий Сергеевич, просил сказать ему, что…

– Что?

– Что я все свои задачки решил и хочу завтра встретиться с ним, поговорить на эту тему… И еще скажите о том, что я нашел платочек его отца у колодца. Это все.

Борис Аркадьевич с решительным видом положил телефон на стол.

– Нет, не все! Объясните мне сперва, что вы задумали!

Романов с готовностью согласился рассказать все, что ему удалось выяснить по поводу пропавших алмазов и убийства деда Михея. Но с условием, что он, Борис Аркадьевич, честно ответит на два вопроса.

– Первый. От кого дед Михей узнал о том, что я ходил в лес за алмазами? И второй. Кому еще, кроме деда Михея, вы сообщили об этом… На первый вопрос, риторический, можете не тратить время, а вот на второй мне хотелось бы получить развернутый ответ… Итак, я жду.

Борис Аркадьевич удрученно покачал головой.

– Зря вы так со мной, Василий Сергеевич, – сказал он. – Зря.

После чего взял со стола телефон и направился к выходу. У двери сказал, что на пригорке телефон ловит лучше, и вышел за дверь.

На дворе тем временем сгущались сумерки. Солнце почти скрылось за горизонтом, и только его самый краешек – оранжевая шапочка с желтыми волосиками по краям – еще продолжал висеть на макушке почерневшего леса.

– А ты не боишься, пап? – встав рядом, спросил Игорь.

Не отрывая взгляда от окна, Романов-старший ответил:

– Боюсь.

– Тогда, может, не надо нам лезть в это дело?

– Может, и не надо.

Получив не тот ответ, на который рассчитывал, Игорь заерзал, стоя на месте.

– Ты уже знаешь того, кто взял алмазы? Да?

Романов потрепал сына по голове. Положил ладонь на плечо и, прижав к себе, сказал, что завтра все выяснится.

– Потерпи.

В комнату вошел Борис Аркадьевич. Положил телефон на стол и, стараясь ни на кого не глядеть, сказал:

– Степан Дмитриевич просил передать, что завтра лично прибудет в Зверёвку… Так что ждите.

* * *

Утром следующего дня Романовы вместе с Борисом Аркадьевичем направились к Пичужкиным. Вышли со двора, пересекли улицу, поднялись на пригорок и там с удивлением обнаружили, что на площади, которую им надо было пересечь, собралась вся деревня. Люди стояли, оживленно переговаривались, спорили о чем-то, а заметив Романовых, громко зашумели:

– Да вон они!

– Идут!

– Легки как на помин!

– Ну что, малец! – засмеялся дед Соломатин, хлопая Игоря по плечу. – Пришел сказать нам всю правду про нас, сиволапых? Кто мы такие есть на самом деле? Говори-говори! Про меня ты уж все сказал, про Дмитрия с Михеем-покойничком тоже, теперь давай про других!

– Да полно вам! – зашумели другие. – Не за тем собрались.

– Нет, я хочу знать! – уперся дед. – Кто такие Борис, Александра, супружница моя – Манька, – с этими словами он снисходительно погладил спину стоящей рядом Марии Ефимовны, – Надежда и Славка со Степкой.

– А что! – крикнул Дмитрий Егорович. – Забавно будет послушать!

Игорь смущенно улыбнулся. Потупив глаза, сказал, что рад бы выполнить эту просьбу, да, к сожалению, не может, поскольку совсем не знает людей, о которых идет речь.

– А я тебе скажу! – пообещал Соломатин. – Про каждого. Всю подноготню выложу… С кого начать?

Лейтенант Вячеслав Романов, стоявший рядом с невысоким худощавым пареньком в очках лет двадцати пяти, усмехнулся и посоветовал начать со своей жены, бабы Мани.

– А что? – согласился дед. – Можно и со своей.

– Токо попробуй, – сказала та.

– Манька у меня баба в общем неплохая, работящая у меня Манька. Сидит целыми днями дома, рукодельничает, следит за мной, чтоб я, значит, лишку не выпил…

– А не то сковородой больно бьет, – громко засмеялся Вячеслав.

– Ну, это ты, паря, брось, – возразил Соломатин. – Не было еще такого. Пошумит, да, а все больше молчит – в мать свою. Та тоже, бывало, как обидится на кого, так неделями могла не разговаривать.

– Все ясно. Дальше давай! – крикнул Дмитрий Егорович. – Про мою теперь!

– Про Надежду? Ну что… Ничего плохого про нее сказать не могу. Баба как баба. Аккуратная, строгая. За мужика своего держится: куды он, туды, значит, и она. Слабая только, мнения своего не имеет.

– Ну, это как сказать, – усмехнулся Дмитрий Егорович.

– Да что про нее говорить? – крикнула баба Саня. – Ты лучше про меня скажи!

– А что про тебя говорить? – пренебрежительно махнул рукой в ее сторону Соломатин. – Одно слово – баба-дура! Простая женщина, ни ума в тебе, ни хитрости.

– Это все?

– А Игорьку и того хватит, чтоб прочихвостить тебя в хвост и в гриву!

Не дождавшись от Соломатина новых слов, баба Саня дурашливо поклонилась ему в пояс.

– Ну, спасибо, кум! – сказал она. – Придешь ко мне еще за бутылкой. Я тебе припомню бабу-дуру.

Все засмеялись:

– Придет он, куда денется!

Соломатин довольно улыбнулся. Посмотрел на односельчан, вспоминая, кого еще не упомянул, и, остановив взгляд на парнях, нахмурился.

– Славка.

– Вот только скажи об нем что плохое! – пригрозила баба Саня. – Щас же прибью!

– А я что? Я ничто! – дед Соломатин сделал вид, что испугался. – Я нашу милицию очень даже уважаю. Она меня бережет…

– От жены со сковородой! – добавил Вячеслав и, словно призывая всех последовать его примеру, громко захохотал.

– Ну, бережет она нас или только наши денежки народные транжирит, это еще надобно разобраться, – строгим голосом ответил дед Соломатин. – Но от тебя, Славка, пользы людям – как от козла молока. Ей-богу! Вот что отец твой земли чурался, что ты. Ну, с отцом твоим, чучмеком, все понятно, ему на базаре стоять сподручней, чем пахать, но ты-то плоть от плоти нашенский, деревенский, чего на должность пошел? Жизни легкой захотел? А на земле кто работать будет, подумал?

Баба Саня терпела-терпела, но последних слов не вытерпела. Оттолкнув стоявшую на пути Надежду Павловну, подбежала к Соломатину и, гневно тряся кулачком, спросила, чего же это тогда его родные дети все как один в город подались.

– Что ж ты их-то, плоть от плоти своих, деревенских, к земле не приковал? Приказал бы: оставайтесь, мол, пашите, сейте! Чего к моему-то прицепился?

– А ты думаешь, я не говорил! – в ответ заорал дед. – Еще как говорил! Вожжами вдалбливал! Да только они ж умные все теперь. Им слова доброго поперек не скажи!

– Вот и молчи тогда!

– А ты мне рот-то не затыкай, не затыкай! Молодая еще рот-то мне затыкать!

– Да вот! Молодая я!

– Да вот! Я!

Поняв, что еще немного – и дед Соломатин с бабой Саней перейдут к оскорблениям, Дмитрий Егорович решительным движением рук развел их в стороны:

– Ну, хватит, хватит, все, успокоились! И закончили на этом. А то еще раздеретесь тут.

– Нет, ну почему же закончили, – раздался голос худощавого, похожего на студента-отличника паренька в очках. – Дядь Коль, обо мне еще ничего не сказал. А ведь хотел.

– Хотел! – подтвердил Соломатин. – И про тебя скажу, не испужаюсь!

– Интересно будет послушать.

– А вот мы сейчас глянем, интересно тебе будет али нет. – Старик повернулся к Игорю. – Запоминай, малец. Степкой его звать. Двадцать семь лет отроду, а ни дня не проработал: ни в колхозе, ни в леспромхозе – нигде. Даже в армию не ходил. Токо знал себе, учился, учился, учился. А когда учиться, видать, устал, подался в начальники над такими же, как сам, дармоедами.

– Да как это он ни дня не проработал?! – возмутилась Надежда Павловна. – Да как у тебя токо язык повернулся такое-то сказать? У него столько лет своя фирма! Он, почитай, полста человек кормит, поит, одевает. Руководит ими! Это что, по-твоему, не работа?

– Это?! Работа?! Да ты что, Надька, окстись! Какая ж это работа – руками-то водить? Эдак и я могу. А покажешь, так и Манька моя научится, чать не глупее прочих.

– Ну, это ты, Петрович, загнул, – усмехнулся Дмитрий Егорович. – Это ты зря.

Дед Соломатин сам почувствовал, что сболтнул лишнего. Смущенно прокашлялся в кулачок и, пожав плечами, сказал, что загнул не загнул, а работать из молодых нынче никто не хочет.

– Ну, в общем, коли что не так, не серчайте… А об остальном вам теперь пущай Игорек докладывает, он у нас правду-матку рубить мастер.

Взгляды всех людей с Николая Петровича Соломатина плавно перетекли на Романова-младшего.

Романов-младший прокашлялся и, готовясь к выступлению, переступил с ноги на ногу.

– Ой, что сейчас будет! – раздался чей-то жалобный голосок.

– Прошу тебя, – прошептал Романов-старший, – не надо.

– Предлагаю, – сказал Игорь, – начать с простого, с Бориса Аркадьевича и бабы Мани… Значит, так. Он – это шельма, то есть плут и обманщик. Она – эта… как ее?.. Мымра!

Пичужкины, а за ними и все остальные, включая Соломатина, грохнули со смеху.

Испугавшись, что добром это не кончится, Романов закричал, что мымрой народы коми называют угрюмого человека.

– А у нас, русских, еще и домоседа! В общем, ничего обидного!

Давясь от смеха, Соломатин замахал на него ладошкой, дескать, не оправдывай ее, не надо.

– Мымра – она мымра и есть! Хоть в доме, хоть в коми! В точку попал!

Подождав, когда смех стихнет, Игорь сказал, что с остальными будет чуточку сложнее.

– Давай-давай, не трусь, – подбодрил его Дмитрий Егорович. – Что там у тебя припасено про Надьку мою?

– Про Надежду Павловну?

– Да, да! Про нее.

– Ничего особенного. Она лох. Или, точнее сказать, лохиня.

Никаких особых эмоций это заявление Игоря не вызвало. Мужчины переглянулись и недоуменно пожали плечами.

Игорь хотел что-то добавить к сказанному, но отец перебил его. Обращаясь Надежде Павловне, так, словно это филологическое недоразумение произошло по его вине, сказал, что слово «лох» возникло от глагола «облоховиваться».

– Это слово много лет назад служило для описания состояния потерявшего силу лосося, сносимого рекой после нереста. То есть в первоначальном варианте под ним подразумевалось существо, плывущее по течению, потерявшее жизненную силу.

– Ну, это понятно, – согласно кивнул Дмитрий Егорович. – Откуда в нас теперича сила. Одна немощь… А Санька кто у нас будет?

– Александра Николаевна? – переспросил Игорь. – Подлец. То есть подлая женщина.

Соломатин тут же засмеялся, но, увидев, что его никто не поддержал, нахмурился.

– Объясни, – потребовал он.

Романов-старший и в этот раз не дал ответить сыну. Отодвинув его в сторону, сказал, что Игорь имел в виду то, что польское слово «подлец» до недавнего времени являлось в России синонимом незнатности происхождения, которое в современной интерпретации звучит как «простой рабочий человек».

– Вот… А поскольку вы, Николай Петрович, охарактеризовали Александру Николаевну как женщину весьма простую, то Игорь, на мой взгляд, достаточно точно, хотя и не совсем корректно, назвал ее сами слышали как.

– Ну и правильно, – недолго подумав, согласился Дмитрий Егорович. – Все мы простые люди. Родились простыми и помрем попросту, без затей… Ладно! Дальше кто?

Соломатин подсказал:

– О Славке еще ничего не сказано.

Дмитрий Егорович велел ему помолчать. После чего кивнул Игорю:

– Давай.

– Я долго думал, – начал Игорь, – какому слову больше всего соответствует характеристика, которую дед Николай дал дяде Славе. И пришел к мысли, что это… – тут он сделал длинную паузу, во время которой не мог оторвать взгляда от устрашающе открытой дверцы милицейского воронка, припаркованного рядом с черным джипом, и тихо произнес: – Ублюдок.

Вячеслав чуть не бросился на подростка. Пока его бывшие односельчане, опустив глаза, шумно сопели, он стоял как на иголках и безуспешно пытался пристроить кулаки. То совал их в узкие карманы, то складывал за спиной, то разжимал, как камикадзе разжимает чеку гранаты за секунду до того, как броситься на врага, а разжав, тщательно поправлял дрожащими пальцами китель. Наконец собрался с силами и сказал:

– Баб Вер. Ты, помнится, вчера резиновую дубинку спрашивала? Так иди возьми, она у меня заднем сиденье лежит. Только смотри не сломай.

Романов-старший воскликнул: «Послушайте!», но тут кто-то, не выдержав, прыснул со смеху, и все стоящие на площади, за исключением Александры Николаевны и ее сына Славика, захохотали.

– Послушайте же меня! – громко, во весь голос, повторил Романов. – Ничего смешного в этом нет! Слово «ублюдок» нехорошее, грубое! Раньше так называли потомство домашнего скота от межвидового скрещения! Потом им стали обзывать байстрюков! А сегодня им пользуются полуграмотные малолетки вроде моего придурка, чтобы задеть человека, рожденного от родителей разных национальностей!

Обиженно надув губы, Игорь сказал, что, во-первых, никого не собирался задевать, а во-вторых, никакой он не придурок.

– А кто ты? – еле дыша от душившего ее смеха, прохрипела баба Вера.

– Идиот.

Баба Вера и все остальные схватились за животы.

– Идиот!

– Нет, ну что он творит! Что творит!

– А в чем разница-то? Ой, не могу!

Сохраняя сосредоточенное выражение лица, Игорь объяснил, что придурок – это тот, кто находится при дураке, как тетя Надя при дяде Диме, а идиот, по-гречески, – это тот, кто не принимает участия в политической жизни города.

– Вот… Я не принимаю участия в голосованиях, потому что еще маленький и, значит, идиот.

Соломатин замахал на него руками:

– Все, хватит! Молкни! Не могу больше.

Игорь удивленно пожал плечами: дескать, как хотите, дело ваше, и спросил, означает ли это то, что он может не говорить, кто такой дядя Степан.

– Нет! – перестав хохотать, рявкнул Соломатин. – Вот об этом надо сказать непременно!

– Да! – поддержала его баба Саня. – Ишь, какой хитрый выискался! А ну давай, говори живо!

На площади стало тихо. Все смотрели на Игоря, ожидая, каким будет его последнее слово, в то время как он сам, довольный тем, что поездка в милицейском воронке ему, по всей видимости, уже не грозит, смотрел на Степана, как антрополог на останки неизвестного науке человекообразного существа перед тем, как перемыть его косточки.

– Я полагаю, – сказал он, больше чем надо протянув букву «ю», – самое подходящее слово для него – «негодяй».

Площадь несколько секунд ошарашенно молчала, примеривая к Степану данный эпитет. Потом зашумела и снова затихла, стоило старшему Романову поднять руку.

– Подождите, ничего не говорите! – крикнул он. – Это совсем не то, что вы сейчас подумали! Негодяй – в данном контексте не характеристика моральных качеств человека! Это, если хотите, медицинский диагноз!

Не успели люди раскрыть рты, чтобы снова расхохотаться, как Романов-старший, торопливо проглатывая звуки, добавил, что этим словом два века назад в России именовали, причем чуть ли не официально, не годных к воинской повинности мужчин.

– Слышите, что я вам говорю? Не годных!

– Это каких же? – уточнил Соломатин. – Больных и чахоточных?

– Да! Больных, чахоточных, плоскостопных и прочих, не подлежащих рекрутскому набору!

– А! Ну, это совсем другое дело! А мы-то, грешным делом, думали, что он…

– Что он?! – Не дав договорить, Дмитрий Егорович грубо оборвал Соломатина. Угрожающе сжав кулаки, спросил: – Что вы там еще подумали? Ну!

– А мы подумали, что он годяй! То есть к службе годный, но временно отлынивающий!

Тут уже все, включая Пичужкиных, снова расхохотались. Похлопали друг друга по спинам, как бы предлагая забыть все плохое, что между ними случились, обменялись мнениями по поводу слова «негодяй», потом вспомнили, зачем собрались, и повернулись к городским Романовым.

– Ну что? – подождав, когда на площади станет тихо, спросил Степан. – Посмеялись, пошутили, теперь давайте о деле… Зачем вы меня позвали, Василий Сергеевич?

Не зная, с чего начать, Романов-старший почесал висок.

– Он считает, что деда Михея убили, – громко сказал Вячеслав.

Степан удивленно вскинул брови.

– Правда?

– Да. Говорит, не мог он идти и упасть в колодец.

– Почему не мог? Ну, идти и упасть, положим, действительно не мог, а вот стоять рядом и свалиться – запросто. Он же, я слышал, был пьян?

– Так и я ему о том же!

Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что дело не в том, мог или не мог, а в том, что все ему здесь лгут.

Степан и Вячеслав удивленно переглянулись.

– Кто вам лжет? – спросил участковый.

– Все. Борис Аркадьевич, баба Саня…

Презрительно махнув на него рукой, баба Саня крикнула, что много чести обманывать его.

– Кто ты такой есть? Брошенка!

– В чем она вас обманула? – спросил Вячеслав. – Можете сказать?

Романов сказал: во всем.

– А конкретно?

– Конкретно? Пожалуйста! Александра Николаевна сказала, что продала деду Михею бутылку самогона! Так?

– Эх! – вздохнула та. – А ведь обещался не сказывать. Мужики нынче пошли хуже баб, ей-богу.

– Мама! – повысил голос Вячеслав. – Отвечай на вопрос. Так?

– Ну, так. Ну, попросил меня человек. Что ж ему теперь, отказать? Или мы уж не люди, не понимаем, каково ему апосля вчерашнего?

– Потом вы угостили меня самогоном из этой бутылки, – продолжал Романов. – Так?

Отвернувшись, баба Саня сказала: знала б она, что он за человек, рядом бы не села – не то чтобы угощать.

– А теперь скажите: как эта бутылка оказалась в вашем доме?

Баба Саня, казалось, не поняла вопроса. Она на секунду задумалась и, раскрыв ладони, сказала, что принесла ее самолично в этих вот руках.

– Как? – повторил Романов. – Если вы сами рассказывали о том, как, услышав крик деда Михея, выбежали на пустую площадь, где нашли бутылку, из которой мы с вами потом пили. Затем вы заглянули в колодец и закричали. На ваш крик выбежала Надежда Павловна Пичужкина. Затем вы еще раз закричали и прибежали мы: Дмитрий Егорыч, я и Игорь. Затем приехал ваш сын Вячеслав. Он осмотрел место преступления и ничего не нашел – бутылки не было ни у колодца, ни у вас с собой.

– И что это, по-вашему, значит? – спросил Степан.

Романов сказал: это значит, что либо бутылку Александре Николаевне принесли до того, как она выбежала из дома, либо на площадь она выбегала не один раз.

– Но в любом случае: картина прорисовывается совсем не такая, какую вы мне нарисовали.

– Постой, постой! – перебила баба Саня. – Ты это к чему, не пойму, клонишь? К тому, что это я, по-твоему, деда Михея подтолкнула? Да?

Махнув на нее рукой, Романов сказал, что она, Александра Николаевна, лгать как следует не научилась.

– Что уж тут говорить о таком серьезном деле, как заранее спланированное убийство… Нет. – Он перевел взгляд на Дмитрия Егоровича. – Тут мужская рука чувствуется.

– Моя? – Дмитрий Егорович ткнул пальцем себя в грудь. – Ты, парень, рехнулся?

Романов вынул из кармана серый в клетку носовой платок.

– Ваш? – протянул ему.

– Ну, мой.

– Я нашел его у колодца. Как он там оказался?

Дмитрий Егорович вырвал платок из рук Романова. Хмыкнул заложенным носом и, сунув в карман, сказал, что обронил его, когда лазил в колодец.

– Значит, это не вы убили? – спросил Романов.

Вместо ответа старик схватил лежащий рядом сломанный черенок лопаты. Сделал резкий шаг в его направлении и, замахнувшись, сказал, что никого доселе не убивал, но убьет, коли он тотчас не заткнет свою поганую пасть. Славик со Степаном бросились к нему. Не дожидаясь, когда его начнут хватать за руки, Егорович отбросил обломок черенка в сторону и, всем своим видом демонстрируя спокойствие, вернулся на место.

Романов вытер пот со лба.

– Хорошо, – сказал он, обращаясь к Степану. – Тогда это вы убили.

– Я? – нарочито удивленно ответил тот. – Да меня здесь неделю не было!

– Опять вранье.

– Неужели?

– Да. Ваша мама, Надежда Павловна, сказала вчера при всем народе, что разговаривала с вами за два часа до убийства.

Надежда Павловна воскликнула:

– Ну да! Мы разговаривали, но только по…»

Тут она вспомнила, что по телефону говорить не могла, так как он не сломался. Опустила голову и, пролепетав что-то об Александре, у которой телефон всегда работает, всегда с собой, замолчала.

– Ну хорошо, – согласился Степан. – Я действительно был здесь вчера. Но это ни о чем не говорит. Я не убивал деда Михея. Зачем мне его убивать? Он сам себя убил.

Романов в ответ недовольно поморщился и сказал, что причина убивать деда Михея, и причина весьма веская, у него была.

– Не хотел говорить об этом при всех, но, как видно, деваться некуда…

Он посмотрел на участкового Славку, стоявшего чуть сбоку от него. Вздохнул и сказал, что дед Михей поплатился своей жизнью за то, что хотел раскрыть тайну, которую семья Пичужкиных хранила много лет. После чего повернулся к людям, напрягшимся при этих словах, и рассказал все, что знал об алмазах с разбившегося самолета.

Реакция стариков на рассказ потрясла Романова. Он думал, что они, узнав о присвоенных Пичужкиными несметных сокровищах, возмутятся, возбудятся, поднимут шум и гам. Но они молчали. Сосредоточенно смотрели на него, как смотрят на безнадежно больного человека, и, казалось, чего-то ждали.

– Вы что? – прошептал Романов. – Что с вами?

Первым заговорил Соломатин. Голосом, в котором слышалась то ли жалость, то ли усталость от событий последних минут, спросил:

– Ты что же думаешь, Степка забрал их?

– Ну да… А разве нет?

Дед Соломатин отрицательно и опять с какой-то непонятной жалостью медленно покачал головой: нет.

– Тогда кто? Вы?

– И не я.

– Баба Вера?

– Ну что ты.

Романов пробежался взглядом по лицам людей: бабы Веры, Вячеслава, Александры Николаевны, Бориса Аркадьевича… И только поглядев на Дмитрия Егоровича, догадался, что алмазы, о которых грезил последние четыре месяца, забрали не Пичужкины, не Соломатины, не его дальние родственники Романовы и даже не баба Вера, в ушах которой сверкали бриллиантовые сережки…

– Это все вы, – прошептал он. – Вы все. Вы нашли их и поделили. Как же я, дурак, сразу не догадался.

– Ну уж если говорить начистоту, – усмехнулся Степан, – не они нашли их, а я.

– Да! – подтвердила Надежда Павловна. – Он! Нашел, пришел и всем все рассказал. Вот у меня какой сын!

– Другой бы все себе заграбастал, а Степка нет, – добавил Дмитрий Егорович. – Всем поровну разделил.

Романов усмехнулся:

– Ну да. Жалко, дед Михей этого не слышит. Уж ему бы, полагаю, нашлось что сказать по этому поводу.

– Дед Михей чмо! – ответил Степан. – Он свои миллионы роздал дочерям, но даже этим не смог заставить полюбить себя. Все остальное пропил. Причем чем больше пил и чем меньше у него оставалось денег, тем чаще обвинял меня в том, что я его обманул.

– А вы его не обманули?

Смерив Романова презрительным взглядом, Степан сказал, что если бы он хотел кого-то обмануть, то сразу бы взял все себе.

– Кто бы об этом узнал? Алмазы нашел я. Вынес из леса тоже я, правда, вместе со Славкой. Каналы сбыта нашел опять-таки я. Договаривался с покупателями я. Думал, как обезопасить себя и товар снова я. А дед Михей, как и все остальные, только деньги в пакетиках от меня получал.

– И все же не стоило убивать его.

– Он сам себя убил, – повторил Степан. – И сам себе вынес приговор.

Широко и криво улыбнувшись, Дмитрий Егорович спросил Романова, чего это он о нем так печется.

– Ты б о себе побеспокоился. У него-то уж ни в чем нужды нет.

– Да, – подтвердил Степан. – Беспокоиться о людях надо, пока они живы. Потом поздно.

Услышав эти слова, Романов мысленно ахнул. Еще утром он не боялся ни Пичужкиных, ни кого другого, поскольку все они знали о том, что за его спиной стоят люди из областного ГУВД, которые в случае чего все тут перевернут вверх дном. Но то Пичужкины. А тут вся деревня. Однажды они смогли схоронить тайну – тайну похищенных алмазов, а значит, могут схоронить и его с сыном.

Романов осмотрелся. То, что он увидел, его испугало.

Прямо перед ним, широко и криво ухмыляясь, стоял Дмитрий Егорович. Справа, отрезая путь к отступлению, – хмурый Славка, слева толпа старух – баба Вера, баба Маня, Надежда Павловна и чуть позади – Борис Аркадьевич.

Степан тем временем направился к своему джипу.

– Вы чего, земляки? – прошептал Романов.

– Ничего, – кивнул в сторону сына Дмитрий Егорович. – Сейчас увидишь.

Пичужкин-младший открыл багажник джипа. Посмотрел, что там творится, переложил с места на место ведро, скомканный пакет и вынул короткоствольное ружье.

– Дмитрий Егорович, зачем? – еще тише прошептал Романов.

– Затем, что все должно быть по совести.

– По какой совести?

Степан положил ружье на пакет. Нагнулся ниже и вытащил из багажника тяжелую дорожную сумку. Взял ее в другую руку и, подойдя к Романову-старшему вплотную, поставил у ног.

Сказал:

– Это вам.

– Что это?

– Ваша доля.

– Доля?

– Да. Удивлены?

– Я не понимаю…

– Забирайте. Алмазы я нашел восемь лет назад, когда была жива ваша бабушка – Евдокия Никитишна. Она, если так можно выразиться, состояла членом нашего закрытого клуба алмазовладельцев. Правда, денег она не успела получить, но обязательства перед ней остались. – Степан ткнул носком туфли сумку. – Вот они. Я все сохранил.

Романов в ответ хотел что-то спросить, что-то сказать, но мысли, самому еще не совсем ясные, никак не хотели складываться в членораздельную речь. Обращаясь к Степану, он выдавил из себя лишь: «А почему…» – и умолк.

Степан, так, словно состояние Романова не стало для него неожиданностью, снисходительно улыбнулся. Спросил, что он хочет узнать.

– Почему я не отдал эти деньги раньше?

Романов согласно кивнул: пусть так.

– Потому что, во-первых, вы, насколько мне известно, не единственный наследник бабы Дуси. У нее еще есть внучка в Тамбове. А во-вторых, если бы не сложилась ситуация, подобная нынешней, я бы еще долго не знал, как поступить.

– А в чем проблема? – выдавил из себя Романов.

– В безопасности. Где гарантия, что вы, получив деньги, не растрезвоните о найденных мной алмазах? Поэтому я решил положиться на случай, и вот… как видите, он не подвел – представился. Так что давайте забирайте свои деньги, обещайте, что никому не расскажете об их источнике, и возвращайтесь к себе в город.

Покачав головой из стороны в сторону, Романов сказал: нет.

– Почему?

– Не могу. На них кровь деда Михея.

– Я вам еще раз повторяю, – повысил голос Степан. – Он сам убил себя!

– Нет.

Над площадью нависла тишина. Десять пар глаз были направлены на Василия Романова, и каждая из них, казалось, мысленно уговаривала взять деньги.

– Значит, нет? – переспросил Степан.

– Нет.

– Хорошо.

Подняв с земли сумку, Степан поставил ее у ног Игоря.

– Ты следующий наследник бабы Дуси. Деньги твои.

Опустив голову, Игорь молчал.

– Будешь брать?

Игорь молчал.

– Будешь?!

Игорь молчал.

– Послушайте! Мне ведь скоро надоест вас уговаривать.

– Игорек, бери! – крикнул, будто камень швырнул в него, дед Соломатин.

– Бери, идиот! – закричала баба Вера. – Не будь лохом!

Игорь повернулся лицом к отцу. По его щекам текли слезы.

– Папа, извини меня. Я не могу…

– Чего, сынок?

– Я не могу не взять их…

– Почему?

Игорь кулаком вытер мокрую щеку. Судорожно вздохнул и сказал, что мама еще не говорила ему, но он знает – слышал телефонный разговор, – что отчим собирается уходить от них.

– И как мы тогда будем жить? Что есть, на что одеваться?

– Но это неправильно, сынок.

– Я понимаю… А ты сможешь нас содержать? Сможешь? Скажи да, и я пойду, положу эти деньги на могилу деда Михея. Сможешь?

Романов покачал головой из стороны в сторону. Обнял Игоря за плечо и, прижав к себе, сказал, что все понимает.

– Ты уже взрослый… так что делай как считаешь нужным.

– А ты не будешь меня презирать? Нет?

– Нет. Только учти: эти деньги счастья вам не принесут.

– Одни только деньги еще никому не принесли счастья, – сказал Степан. – Уж вы поверьте мне, не единожды миллионеру.

С этими словами он поднял с земли сумку. Передал Борису Аркадьевичу и велел отнести к «Нексии».

Борис Аркадьевич покорно взял. Повесил за лямку на плечо и потащился в горку вслед за медленно покидавшими площадь Романовыми.

Подойдя к дому, Борис Аркадьевич окликнул их:

– Василий Сергеевич! Игорь!

Романов-старший обернулся.

– Василий Сергеевич! Я должен вам все объяснить…

– Не надо.

– Нет, надо! Послушайте меня! Когда Евдокия Никитишна умерла, я остался один: больной, без денег, без еды, без одежды. И тогда все эти люди, – при слове «люди» старик махнул рукой в сторону площади, – мне помогли. Вспахали огород, поделились семенами, привезли дрова. А когда пришла первая партия денег, выделили из доли Евдокии Никитишны весьма приличную сумму для того, чтоб я подправил вашу избу и себя прокормил, пока пенсию не перевел. Ну как, скажите, после этого я мог ответить им неблагодарностью?.. Так что не обижайтесь на меня Христа ради за то, что был для вас чужим среди своих. Я иначе не мог.

– Я понимаю, – ответил Романов-старший. – Они, должно быть, по-своему, неплохие люди.

– Они сволочи! – сказал Игорь.

– Сволочи? – удивился отец. – То есть сволоченный в кучу мусор? Ты это имеешь в виду?

– Нет! Я имею в виду то, что они просто сволочи!

Ничего не говоря, Романов-старший открыл багажник. Поставил в него дорожную сумку с деньгами. Закрыл. Посадил сына на переднее сиденье, пристегнул ремнем безопасности, сел за руль. Нажал на педаль акселератора и погнал автомобиль вдоль вымершей улицы Зверёвки.