Серия «Сибирский приключенческий роман»

© Краснер В.Д., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Лето стояло сухое и знойное. Солнце, не успевшее остыть за ночь, по утрам вставало горячее и усталое. Оно медленно поднималось из-за горизонта, предвещая жаркий, погожий день.

В большом доме Макиенков в это раннее утро первыми, как всегда, поднялись женщины и дед Василь. Он встал, оделся и потихоньку вышел во двор подышать пока еще свежим утренним воздухом, напоенным ароматом степных трав и тайги.

Село стояло на опушке леса, раскинувшись крестьянскими усадьбами вокруг семи небольших озер, оттого и получило свое название – Семиозерки. С одной стороны к нему подступал густой темный лес, с другой протянулась бескрайняя приамурская степь. Дом Макиенков стоял на краю села со степной стороны на самой кромке балки и обдувался всеми ветрами, особенно в студеные дальневосточные зимы. В это время деду Василю было особенно тоскливо и грустно то ли от неожиданно навалившейся старости, то ли от того, что прожил он почти всю жизнь вдали от родной земли. Где-то в глубине души он всегда мечтал хоть одним глазком увидеть легкое дрожащее марево украинской степи, почувствовать пьянящий аромат степного разнотравья. И только весной, когда солнце начинало в полную силу прогревать остывшую землю, когда приамурская степь дышала запахами оттаявшей земли, когда все отогревалось, оживало и зацветало, дед Василь приободрялся, озабоченный весенними хлопотами.

До этого жил Василь Макиенко на Херсонщине, в небольшом украинском селе. В старой мазанке – её поставил еще отец Василя, когда женился, ютились вчетвером: отец, мать, Василь и сестра Ганка. Жили бедно. Отец и мать всю жизнь батрачили на помещика, а потом и Василь стал гнуть спину на чужих полях, мечтая о своем, хотя бы маленьком клочке земли, где он был сам себе хозяин.

Вскоре все его мечты были прерваны. Как исполнился ему двадцать один год, попал он под указ о всеобщей воинской повинности, введенный в России в 1874 году. Половина его сверстников, по жребию, попала в ополчение, а Василю выпало служить в постоянных войсках. Шесть лет ему внушали, что защита престола и отечества есть священная обязанность каждого российского подданного. Но, слава богу, что за эти годы не пришлось ему ни с кем воевать, и вернулся Василь домой целым и невредимым. А пока служил он царю и отечеству, его мать, надорвавшись непосильной работой на панском скотном дворе, заболела и, не вставая, вскоре умерла. Сестра Ганка вышла замуж и ушла жить в дом к мужу.

Вернувшись со службы, зажил Василь с отцом вдвоем. Вот тогда и задумал он жениться. Дивчину присмотрел сразу, как пришел домой. Полюбилась ему первая красавица на селе – голубоглазая певунья Марийка Кавун. Всю зиму бегал Василь на посиделки, где запевалой была его ненаглядная Марийка. А как поняли они, что и дня прожить друг без друга не смогут, решили пожениться. Только знал Василь, что не отдаст Ярко Кавун свою дочь за бедного парубка. Жили Кавуны небогато, но и не бедствовали, хоть работали тоже на панских полях, но имели и свое небольшое хозяйство. У Василя же, кроме своих рук да старой мазанки с малюсенькими оконцами, ничего не было. Зато была у Василя с Марийкой любовь. Была Марийка единственной и любимой дочерью у Кавунов, поэтому Ярко никогда не перечил ей, видя, как она дает отступного всем женихам, которые сватались к ней наперебой.

Когда рассказал Василь своему отцу, что задумал жениться на Марийке, вздохнул старый Макиенко и ничего не ответил, а сын нетерпеливо теребил его:

– Батько, ну, что ты вздыхаешь? Засылай сватов.

– Сватов-то послать нетрудно, а как откажет Кавун, что делать будешь?

– Не откажет, батько, мы же любим друг друга.

– А может, у Кавуна кто-то другой есть на примете?

– Но у Марийки-то никого другого нет! Она и не пойдет за другого.

Усмехнулся старый Макиенко.

– А может, он ее и спрашивать не будет? Не ровня мы ему, сам видишь, как мы живем – ни кола ни двора, одна мазанка старая да огородик небольшой. Так за всю жизнь и не сумел я построить новую хату. Прости меня, сын, моя вина. – Макиенко тяжело вздохнул и замолчал.

– Батько, не убивайся, вот женюсь, пойду к пану, упаду к нему в ноги и попрошу ссуду. Построю новый дом, большой, светлый… и земля своя будет.

– Э-э, сынку, я всю жизнь мечтал об этом, но так ничего и не сумел сделать. Ну ладно, зашлем сватов к Кавунам. Думаю, не откажет, ведь когда-то мы с ним в молодости вместе против турок ходили.

Крепко задумался Ярко Кавун, когда заявились к нему сваты от Макиенков. Он уже давно знал, что дочь встречается с Василем, но всерьез не воспринимал это. И старого Макиенка знал он с молодых лет, знал и то, что Василь работящий парень, но вот бедность его смущала. Не хотел Ярко отдавать дочь в старую хату Макиенков, поставил условие Василю, что благословит их, если после свадьбы жить молодые будут у Кавунов. Не думал Василь, что так получится, но другого выхода не было, согласился, лишь бы быть вместе с Марийкой.

Свадьбу Кавун справил знатную, и зажил с тех пор Василь в доме у тестя, успевая работать и на панском поле, и у Кавуна в хозяйстве. Зато Марийка теперь всегда была с ним. Вскоре родились у них два сына-погодка, старшего назвали Никиткой, а младшего Матвеем. Когда Марийка, что-то напевая, укладывала их спать, Василь смотрел на неё и думал, что впереди у них лежит такая же тихая, простая и добрая жизнь, как эта старинная песня. Но неожиданно все оборвалось…

Однажды перед Пасхой взяли несколько молодух из села в панскую усадьбу, убирать и готовить ее к празднику. Весело напевая, подоткнув широкие юбки за пояс, молодицы мыли, чистили все в доме так, что в промытые стекла больших окон заглянуло весеннее солнышко и заиграло, заплясало на свежевыскобленных полах.

Оживленно перемигиваясь, девчата поглядывали на молодого пана-офицера, приехавшего погостить в отчий дом. Но он, не обращая на них внимания, сверкая блеском погон и начищенными до глянца сапогами, постоянно крутился возле Марийки. Сначала он пытался просто заигрывать с ней, потом, начал потихоньку лапать ее руками, но Марийка со смехом увертывалась от него и просила паныча не мешать ей работать. Это еще больше распаляло его, и он уже не отставал от нее до самого вечера. Сказав, что срочно надо убрать его комнату, он заманил туда Марийку и стал уговаривать полюбить его, при этом помогая себе руками. В ужасе Марийка поняла, что хочет от нее паныч. Заметалась, как птица в клетке, умоляя отпустить ее, ведь у нее есть муж и дети. Но, видно, крепко ударили в голову молодому офицеру хмель выпитого вина и хмель желаний. Бросив ее на кровать и изорвав на ней платье, он силой добился того, что хотел, и только после этого отпустил ее.

Со слезами, в разорванной в клочья одежде выбежала Марийка из ворот панской усадьбы и сразу же увидала своего Василя. Помутилось у нее сознание, потемнело в глазах, и упала она без чувств. Подхватил Василь жену на руки и понес домой. Всю дорогу он в отчаянии разговаривал с Богом и спрашивал у того – за что ему такое наказание, чем он прогневал Всевышнего.

Внес Василь Марийку в дом, положил на кровать. Старая Кавуниха кинулась к дочери, приводя ее в чувство. Мальчишки испуганно стояли и смотрели на мать, ничего не понимая, но чувствуя, что случилось что-то ужасное. А Василь вдруг понял, что не слышит его Бог и не пошлет кару небесную на голову насильника, только он сам должен отомстить за надругательство над женой. Кинулся Василь из дома, побежал к панской усадьбе. Да только и сумел заскочить во двор, а дальше не успел и шагу ступить, потому что старый пан, спустив собак и дворню, натравил их на Василя. Собаки порвали на нем всю одежду, а слуги, накинувшись скопом, избили и выбросили за ворота. Долго в ту ночь Василь катался по земле и выл, как побитый пес. Одно только могло успокоить его – месть.

Старый Кавун, узнав, что паныч сотворил с его дочерью, тоже поклялся отомстить, чего бы это ему ни стоило. Остаток ночи просидели они с Василем в баньке, пили горилку с горя и вынашивали план расплаты с паном.

На следующий день Ярко заколол маленького кабанчика. Долго варил какое-то зелье, потом положил в него куски мяса и проварил его в этом настое. Марийка весь день лежала в постели и металась в горячке. Василь ни на минуту не отходил от нее. Глядя на жену, еще вчера такую красивую, веселую и жизнерадостную, а теперь жалкую и беспомощную, с глубоко ввалившимися глазами на похудевшем за ночь лице, он весь закипал гневом и с нетерпением ждал наступления ночи, чтобы осуществить то, что задумали они с тестем.

Старая Кавуниха весь день одна управлялась по хозяйству и со страхом поглядывала на мужа. Она видела, что он задумал что-то страшное, но не вмешивалась. Прожив всю жизнь со своим Ярко, она знала, что, если тот что-то задумал, значит, так надо и лучше ему не мешать. Но на душе у старухи было тревожно.

Поздно ночью Кавун с Василем, взяв мясо, сваренное в зелье, ушли из дома. Заныло сердце у Кавунихи, чувствовала она худое, а тут Марийка очнулась, села на кровати.

– Мамо, где Василь с батьком?

– Успокойся, донечка, скоро придут. На, выпей еще травки. – Она поднесла Марийке чашку с настоем.

Попив, Марийка снова откинулась на подушки и заснула, а Кавуниха все ходила по дому, поглядывая в окна и прислушиваясь к каждому шороху. Где-то на селе забрехали собаки, потом успокоились, и опять наступила тишина. Ни звука не доносилось из ночной темноты.

А Кавун с Василем в это время с двух сторон подошли к панской усадьбе, позволив собакам кинуться к ним. Стоя за изгородью, они кидали им куски мяса, сдобренные сон-травой. Вскоре собаки успокоились, перестали лаять и заснули. Подождав еще немного, пока сон сморит и сторожей, Кавун с Василем пробрались во двор и, потихоньку подперев бревном входную дверь, стали большими охапками таскать сено из стога, стоявшего на хозяйском дворе возле конюшни. Обложив дом со всех сторон сеном, больше всего навалив его на крыльцо и под окна, они зашли с двух сторон и одновременно подожгли сено. Когда огонь, потрескивая, пополз красными языками по соломе, оба кинулись со двора. Уже подбегая к своему дому, они увидели, как огненным сполохом вспыхнул панский дом. Залаяли собаки во дворах, стали выбегать люди, но было уже поздно. Дом горел, как яркий факел, и потушить его было невозможно…

Наутро приехал исправник с полицейскими. Долго искать поджигателей не пришлось. Все село знало, что учинил паныч с Марийкой, да Кавун с Василем и не отпирались. Как пришли их забирать, заголосили Кавуниха с Марийкой, да так, что мальчишки, не выдержав, тоже заревели в голос. Поморщившись, исправник махнул полицейским: «Выводи!» Вышел из дому и сел в тарантас, готовясь уезжать. Обмерла Марийка, упала посреди хаты, а Кавуниха кинулась к исправнику, стала целовать его пыльные сапоги, умоляла не увозить мужа и зятя. Брезгливо дернув ногой, исправник бросил ей в лицо:

– Дома по ночам надо было мужа держать, а теперь выходит, они оба злодеи и убивцы. Так что плачет по ним долгая каторга.

– Так за Марийку же они это сделали. Вы же знаете, что сотворил с ней паныч.

– Ну и радовалась бы, что понравилась пану, так она еще и мужу нажаловалась, на преступление толкнула его, – цинично сказал исправник и хохотнул. – Вот баба дурная, счастья своего не поняла. Поехали!

Он ткнул кулаком солдата, сидящего на козлах, а тот полосонул кнутом по спинам лошадей так, что тарантас резко дернулся с места и Кавуниха, не удержавшись, упала лицом в дорожную пыль. Следом за ними тронулась подвода, в которую посадили старого Кавуна с Василем, связав им руки, как злодеям. Четверо конных полицейских с шашками наголо поехали следом.

Когда стих топот копыт и улеглась пыль, поднялась Кавуниха с земли и, сопровождаемая сочувствующими взглядами односельчан, побрела в дом. Марийка лежала посреди комнаты, а мальчишки сидели рядом и плакали в два голоса. Кавуниха принесла ковшик воды, брызнула Марийке в лицо. Та, очнувшись, посмотрела долгим взглядом вокруг, приподнялась, встала и медленно прошла за занавеску на свою половину. Упав на кровать, она тихо завыла, запричитала. Кавуниха, обняв внуков, уселась на лавку и задумалась тяжелой долгой думой. Никитка с Матюшей сидели тихо, прижавшись к бабушке. Они не видели ночного пожара и в свои восемь-девять лет не понимали, почему солдаты, связав руки отцу и деду, увезли их куда-то.

– Баб, – допытывался Никитка, – а куда татка с дидом поихали? Они скоро вернутся?

Старая Кавуниха только вздыхала молча. Она сама не знала, что теперь будет с ее мужем и зятем. Что ждет их? Как прожить-то без мужиков? Засудят ведь их теперь.

Подождав день-другой, Марийка поехала в город, узнать, что с отцом и мужем. Тюрьму она нашла быстро, всем было известно в городе это мрачное здание, а вот узнать что-либо о своих мужиках удалось не сразу. Оказалось, что тюрьма переполнена арестованными, ждущими суда, и таких, как она, пытающихся узнать что-нибудь о своих близких, было много. Записавшись на очередь к следователю, она три дня ждала, пока наконец-то попала на прием. Но ничего утешительного не узнала. Следователь сказал, что суд состоится не раньше чем через месяц.

Вернувшись домой, Марийка старалась работой заглушить душевную боль. Кое-как дождалась, чтобы через месяц снова поехать в город, надеясь хоть что-нибудь узнать и увидеться с Василем. Но оказалось, что суд уже состоялся, и отца с мужем отправили по этапу куда-то в Сибирь. А присудили им обоим по пятнадцать лет: из них по пять лет каторжных работ и по десять лет ссылки.

Вся почерневшая от горя, сгорбленная, как старушка, вышла Марийка из тюрьмы и тихо побрела через город на тракт, что вел в ее село. Пройдя немного, она не услышала, как ее догнала подвода и только окрик: «Эй, тетка, далече идешь?» – остановил ее.

– Домой, дядько Панас, – ответила Марийка, узнав соседа.

Приглядевшись, Панас еле узнал ее.

– Марийка, ты ли это? – удивленно произнес он. – Что, плохие вести о Василе и батьке? – Марийка молча кивнула. – Ну, садись на подводу, вместе и доедем.

Сперва ехали молча. Марийка сидела, погруженная в свои горестные думы. Дядька Панас, не выдержав, спросил ее:

– Ну, что тебе сказали про батьку с Василем?

– Угнали их, дядько, угнали по этапу, – еле выговорила Марийка и расплакалась.

– Надолго их… это самое… осудили?

– Надолго, дядько Панас, ой, надолго, – сквозь слезы проговорила Марийка. – По пятнадцать лет им дали. Ой, не увижу я больше ни своего Василя, ни батька! Ой, горе мне, горе! Как жить-то теперь, дядько Панас? – Она разрыдалась еще сильней.

– Да-а, – протянул Панас. – Тяжко тебе будет с двумя детишками.

– Как я без Василя буду? – Она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Крепись, Марийка, надо жить хотя бы ради детишек своих. Ты должна поднять их. – Панас замолчал надолго. Он понимал, как тяжело будет одной без мужа вырастить двоих детей. Сколько таких вдов с детишками маются на селе, а пятнадцать лет сроку – это уже почти вдова. Но он не стал ничего говорить ей, а только, когда приехали в село, сказал: – Крепись, Марийка, ты еще молодая, дождешься своего Василя. А он вернется и посмотрит, каких ты сыновей вырастила. Ты только жди его, он вернется. Ну а если что, тяжело будет, то приходи, я подмогну всегда.

Попрощавшись с дядькой Панасом, Марийка поблагодарила его за то, что подвез до села, да за доброе слово. Когда она вошла в дом, то увидела три пары глаз, напряженно с надеждой смотревших на нее. Мать все поняла без слов и заплакала.

– Слезами горю не поможешь, – вздохнула Марийка. – Надо жить, растить детей и ждать Василя с батькой…

Пока шли этапом по украинским землям, еще не так тяжко было на душе у Василя. Не было еще чувства оторванности от дома и той бескрайней тоски, от которой хотелось выть по-волчьи. Вдоль дорог, по которым гнали осужденных, тянулись села и хутора, с такими же белыми хатками-мазанками, крытыми соломой, что и у них. В города этап не заводили, потому что все арестанты шли в цепях, и вся эта масса людей гремела и бряцала железом, задолго предупреждая о своем появлении. Хоть и числились все они злодеями, ворами и убийцами, но народ в селах выходил к дороге, чтобы подать этапникам то каравай хлеба, то шмат сала или еще чего-нибудь съестного. Охрана не припятствовала этому, потому что тех нескольких копеек в день, что выдавалось на каждого арестанта, на пропитание не хватало, и многие, обессилев от голода, еле передвигали ноги.

Василь видел, что ему, молодому, намного легче, чем тестю, и как мог помогал старому Кавуну. Так и дошли они до «железки», где им на время сняли кандалы, чтобы сводить в баню, а потом опять заковали и, посадив в арестантский вагон, повезли в Сибирь. И вот тут, глядя на унылый пейзаж за узким зарешеченным окошком арестантского вагона, Василь загрустил, затосковал, чувствуя, как с каждым перестуком колес на стыках рельс он все дальше и дальше удаляется от родной земли, от Марийки с детишками.

Всю дорогу Василя мучил вопрос – правильно ли он поступил, взяв грех на душу, пойдя на убийство? Но, вспомнив, что сотворил панский сынок с его женой, гнал прочь все сомнения. Он еще не знал, что его небольшой бунт был маленькой искоркой в том пожаре крестьянских выступлений против помещиков, развернувшихся на Украине весной и летом 1903 года, когда крестьяне, доведенные до отчаяния нищетой, захватывали помещичьи земли, поджигали имения, забирали скот и хлеб. В этих волнениях приняли участие свыше ста пятидесяти тысяч крестьян, и только с помощью войск удалось их подавить.

Когда прибыли в Иркутск, оказалось, что предстояло Василю с Кавуном отбывать каторгу не в Сибири, а еще дальше, где-то в Забайкалье. И повезли их в такую даль, в такие неведомые земли, о которых Василь сроду не слыхивал.

Старый Кавун совсем сник, услышав, что повезут еще дальше. Он знал, что вряд ли вернется из ссылки, годы не те. А Василь, понимая, что пятнадцать лет – срок немалый, все равно надеялся, что когда-нибудь вернется домой. Его больше беспокоило, как там Марийка проживет эти годы, как одна поднимет двух сыновей. Выдержит ли? Кто побережет ее теперь? За этими думами он забывал о себе. Василю было все равно, куда его повезут и где ему предстоит отрабатывать каторгу. В свои тридцать восемь лет, полный здоровья и сил, он был уверен, что выдержит любые тяготы каторжного пути и дождется того дня, когда поедет по этой же дороге назад, к Марийке и детям.

Вот острог. Очутившись в замкнутом пространстве, огороженном высоким частоколом, Кавун совсем опечалился, и уже ничто не могло оживить в нем боевой дух запорожского казака, гулявшего в молодости по днепровским плавням, любившего простор украинских степей.

Пока устраивались на новом месте, вернулись с работы жильцы барака. Молча скидывали мокрую одежду и устало валились на лежаки. Немного отдышавшись и съев свой скудный ужин, один из них, уже немолодой каторжанин, спросил Василя с Кавуном:

– Откуда будете?

– З Украйны мы.

– Эк как вас занесло, – вздохнул каторжанин.

Подтянулись другие обитатели барака.

– Как там, на воле-то? – Десятки глаз уставились на Василя с Кавуном.

– На воле хорошо.

– А за что же вас сюда загнали, если там хорошо?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– За что же ты их так?

– За жену.

Все замолчали. Было видно, что от усталости никому не хотелось и разговаривать.

– Ну а здесь как? – осторожно спросил Василь. – Жить-то можно?

– Жить? – Каторжанин усмехнулся. – Да мы здесь хуже скотов. Завтра увидишь, как получишь кайло да тачку. Сейчас, пока лето, еще ничего, одёжа-то за ночь успевает просохнуть, а вот зимой… Там, – он показал пальцем куда-то вниз, – там течет отовсюду – и под ногами хлюпает, и со стен течет, и сверху на тебя капает. В штольне никуда не спрячешься. Вот я и говорю, что сейчас еще ничего, а зимой плохо: одежа не успевает за ночь просохнуть, постоянно в сырой и ходишь. Увидишь, как за зиму половина барака передохнет.

– А что, больных не лечат?

– Какое там лечение, – махнул он рукой. – Нам положено четыре копейки в день на питание, так начальство по две копейки забирает, якобы на лечение. А толком ни еды, ни лечения нет. Да ты не дрейфь, паря. – Каторжанин хлопнул оробевшего Василя по плечу. – Если первую зиму продержишься, не помрешь, то дальше легче будет.

Потянулись длинные дни, похожие один на другой. Каждый день каторжан выводили на работу на серебряные рудники, где они, спускаясь в забой, работали с утра до вечера, делая лишь небольшой перерыв на обед, который доставляли им прямо в штольни.

Кое-как прожили лето, потом слякотную осень, а зимой старый Кавун заболел. Сырая одежда, крепкие забайкальские морозы с пронизывающими ветрами, от которых деревянный острог промерзал насквозь, быстро дали о себе знать. Каторжане болели и умирали один за другим. Кавун долго крепился, не поддаваясь болезни. Он знал, что если свалится, то уже не встанет. Постоянный кашель и болезнь ослабили его так, что последние дни он ходил, шатаясь, как пьяный. Пришел день, когда Кавун утром не смог подняться с топчана и тогда он понял, что это конец. Вечером, дождавшись Василя, он, откашлявшись, сказал ему:

– Ну вот и все, Василь, отгулял я, отходил по земле.

– Да ты что, батько, это только простуда. Отлежишься немного и встанешь, – пытался возразить ему Василь, но Кавун остановил его.

– Подожди, не перебивай, слушай, о чем попрошу тебя. Если удастся передать весточку домой, то напиши, что я всегда помнил о них, и пусть они простят нас за то, что оставили их одних. – Кавун помолчал немного, хрипло дыша, потом попросил: – А ты, Василь, дотерпи как-нибудь, доживи, ты еще молодой. Как на поселение выйдешь, там полегче будет. Ну, прощай, а я свое отжил. Так не хочется ложиться в чужую промерзлую землю. – Он устало замолк и, кажется, уснул.

Утром, когда Василь подошел к нему, старый Кавун был уже мертв.

Тяжело пережил Василь первую зиму на каторге. Издевательства надзирателей и острожного начальства доводили каторжан до отчаяния. За любую провинность наказывали если не поркой шомполами или розгами, то морили голодом в карцере по несколько дней. Многие, не выдержав, пытались покончить с жизнью, ища спасения в смерти. Случалось, и Василя наказывали за непокорный нрав, но он всегда помнил, что должен «дожить, дотерпеть», как наказывал ему старый Кавун, ради Марийки и сыновей, которые ждут его и тоже надеются, что он когда-нибудь вернется домой. Это сдерживало его в минуты отчаяния и давало силы преодолеть все невзгоды и унижения каторжной жизни.

Долго тянулись дни первой зимы в неволе. Все устали от жгучих забайкальских ветров и морозов. Хотелось тепла и солнца. Когда же отшумели последние сырые весенние ветры, выглянуло солнце и только-только пригрело землю, каторжане уже не торопились в душные, отсыревшие за зиму бараки, куда солнце и летом не попадало из-за маленьких узких окошек под самым потолком. Дни стали длиннее, и теперь все после работ сидели во дворе, грелись под весенними солнечными лучами.

На Пасху на работу не погнали. «Христос воскрес! Дождались райского денечка!» – слышалось отовсюду. А Василь загрустил, затосковал пуще прежнего. Прошел всего лишь год, как он на каторге, а сколько еще таких лет впереди? Не хотелось и думать об этом. Он с жалостью смотрел на вновь прибывающих осужденных, которым еще только предстояло обживаться, привыкать к острожной жизни, к ее законам и порядкам. А за зиму пригнали столько каторжан, что в ранее просторных бараках теперь стало тесно так, что и повернуться негде. Особенно много ссыльных было из Украины. Так расправились с бунтарями девятьсот третьего года.

С наступлением тепла пришел указ строить новый острог. В помощь вольным плотникам отобрали несколько ссыльных, в их число попал и Василь. Его уже не водили на рудник, а каждый день под конвоем выводили из острога на стройку. Работа на свежем воздухе, под солнцем – это, конечно, не в штольне, да и кормежка у артельных плотников не та, что у каторжан. Василь окреп, загорел, вновь захотелось жить и дождаться возвращения домой. А еще научился Василь рубить дома, даже не думая, что когда-то ему это пригодится.

Лето пролетело быстро, надо было готовиться к новой зиме. Василь уже по своему опыту, да и другие каторжане научили, приготовил к зиме сменную одежду, обувь. Плотники, закончив работу, разошлись по своим деревням, а ссыльных опять стали гонять на рудник.

Для Василя вторая зима прошла легче и даже, как ему показалось, быстрее. Одно только мучило его: запрет на переписку – он не мог подать весточку о себе и не знал, что творится дома.

К концу лета девятьсот шестого года пришел новый указ о дополнительном строительстве острогов. По России прокатилась волна крупных восстаний, и теперь потоком пошли в Забайкалье эшелоны с осужденными на каторгу. Василя и других каторжан вновь направили в помощь к вольным плотникам. До зимы надо было срочно выстроить новый острог. Василь, довольный тем, что хоть на какое-то время будет избавлен от работы в сырых штольнях и может целые дни дышать свежим воздухом, старался постигать все тонкости плотницкого мастерства. Старший артели, помнивший Василя по прошлой стройке, видел, как тот хватается за любую работу и как ловко уже научился работать топором и другими инструментами.

– Эх, Василь, – говорил он, – был бы ты вольный, взял бы я тебя в свою артель.

Начальство торопило, форсируя стройку, и к заморозкам строительство острога было закончено. Опять сменил Василь топор на кайло и лопату, опять утомительно потянулись сырые, промозглые дни и ночи. Правда, иногда выпадали и светлые дни: острожному начальству требовалось что-то соорудить по плотницкому делу, и тогда Василя не водили в штольни, а под конвоем отправляли поработать на свежем воздухе. Он всегда в душе благодарил старшего артели плотников за то, что тот, уезжая, порекомендовал начальству Василя как хорошего мастерового по дереву. А Василь за время работы в артели научился не только венцы класть и дом резьбой украсить, но уже мог и мебель кое-какую соорудить.

Отшумели забайкальские ветры, унося пять лет каторжной жизни Василя. Много событий произошло в стране за это время. Закончилась Русско-японская война, временно прекратившая всяческое переселение на Дальний Восток. Прошла первая революция девятьсот пятого года, добавившая каторжан и заставившая правительство пересмотреть свою переселенческую политику. Теперь уже нельзя было не считаться с необходимостью заселения окраин России. Основную массу переселенцев на Дальний Восток в это время составляла обнищавшая крестьянская беднота из украинских губерний и центра России, а также ссыльнопоселенцы, отбывшие свой срок наказания в тюрьме или на каторге: через некоторое время они переводились в разряд вольных поселенцев и имели возможность приписываться к крестьянским общинам. Семейные получали право на земельный надел. Так и Василь был отправлен на поселение. А выслали его еще дальше от дома, к великой Амур-реке.

Поселившись в предписанном ему селе возле семи озер и получив разрешение на переписку, отправил Василь письмо жене и детям. Сперва написал о смерти тестя, потом подробно описал, где и как он устроился. Долго, целых пять лет он ждал, когда с него снимут кандалы и разрешат написать письмо жене, но еще дольше и нетерпимей оказалось ждать ответа. Хоть и ходили уже через всю Россию поезда, но все равно очень долго шло письмо на родную Украину.

Поставили его на постой к одному зажиточному крестьянину – Пантелею Баркову. Соскучившись на каторге по крестьянскому труду, знакомому ему с детства, Василь с утра до вечера помогал хозяину. Хватался за любую работу, ухаживал за скотиной, трудился в поле. Хоть и поднадзорным без права выезда из этой деревни, Василь все равно почувствовал себя почти свободным человеком.

Баркову нравился работящий, спокойный постоялец. Да и зельем хмельным не увлекался. Зато до работы жадный, видно, что истосковался по земле. А когда Барков взялся строить новый амбар, то удивился, как ловко Василь орудует топором, со знанием дела кладет венцы, рубит углы, подгоняя бревна один к одному без остатка и без щелей.

– Где это ты так навострился бревна класть? – подивился он.

– На каторге, в Забайкалье. Новый острог помогал строить. – Василь ненадолго задумался, вспомнив, как постигал плотницкую науку. – Вот уж не думал, что когда-нибудь пригодится.

Пантелей, наблюдая за своим постояльцем, постоянно думал, как этот серьезный, непьющий, работящий человек мог попасть на каторгу, да еще с таким большим сроком. Что же он мог такое совершить? И не вор ведь – Барков несколько раз проверял Василя, оставляя мелкие деньги то на столе, то еще где-нибудь. Неужели убил кого? Как-то, не выдержав, Пантелей все-таки спросил Василя, за что тот попал на каторгу:

– Убил кого грешным делом или как? За что такой большой срок получил? – Василь молча кивнул. – Что, и вправду убил кого? – уже с испугом спросил Барков.

– Да, пана убил со всем семейством. Сжег вместе с домом.

– Вон оно что! – протянул Пантелей и перекрестился. – За что же ты их порешил, всех-то?

– За что? – Василь задумался. Он вспомнил мать, рано умершую от непосильной работы, вспомнил, как они с отцом, трудясь от зари до зари, жили в нищете, вспомнил Марийку, над которой панский сынок совершил надругательство. Вспомнил и все это рассказал Баркову.

Пантелей слушал молча, дымил самосадом и, только когда Василь рассказал о жене, не выдержал и тихо выругался:

– Вот сволочь, да я за жену, наверное, сделал бы то же самое, – поддержал он Василя. Дослушав до конца его рассказ, спросил: – А детишки есть?

– Двое, мальчишки-погодки. Большие уже, по тринадцать-четырнадцать лет.

– Да-а, тяжко им одним-то. Долго еще ждать тебя.

Вздохнули мужики, свернули еще до одной цигарке, задымили. Неожиданно Пантелей предложил:

– Слухай, Василь, а ты бы вызвал их сюда. Ведь десять лет еще ждать-то, это немало. Детишки повырастут, может, и поженятся уже, пока ты вернешься. Весточку-то подал о себе?

– Да, отправил письмо сразу, как прибыл сюда. Ответа жду.

– А ты не жди, напиши еще одно. Позови их сюда. Только сходи к старосте и поговори с ним сначала. Может, бумагу какую надо для этого. А приедет жена с детишками, получишь землю, дом построишь, хозяйством обзаведешься. Я вижу, ты мужик работящий, не пропадете здесь. А там что тебя ждет? Опять работа на пана и вечная нищета. Я ведь тоже сюда когда-то приехал по найму, из-за бедности, а вот, видишь, и хозяин уже. Кое-что свое имею. Да в этих краях только ленивый или пьяница плохо жить будет, здесь же все есть, все растет. А леса какие! Чего в них только нет! Да что я тебе рассказываю, ты уже сам видел. Так что давай, не тяни время, иди к старосте и узнай, как это можно сделать. Он мужик хороший, с понятием, что-нибудь да посоветует и поможет, если надо будет. А как узнаешь все, садись и пиши новое письмо, вызывай их сюда, – убеждал Пантелей, видя, что Василь никак не может ответить ему, а только растерянно слушает.

А Василь и вправду растерялся. Если он вызовет сюда Марийку с детьми, то он ведь никогда не вернется на родину, а ему в последнее время так часто снится Украина, особенно поля золотистых подсолнухов и беленькие хатки. Хотя Барков прав. Что его там ждет? Опять бедность, нищета, а здесь он осуществит свою давнюю мечта – построит свой дом, тем более что он теперь сам может это сделать.

– Сейчас ведь как «железку» построили, очень просто приехать, не то что мы добирались на перекладных год-два, – уговаривал Пантелей. – Сейчас купил билет, садись в вагон и езжай, паровоз довезет, только харчом запасись побольше.

Задумался Василь. А что он теряет от того, что семья переедет к нему? Во-первых, не надо ждать оставшиеся целых десять лет. Марийка и дети будут все это время с ним. А там срок кончится – можно и уехать. А может быть, как Пантелей, остаться здесь навсегда. Жить здесь можно. Земля хорошая, плодородная. Приамурские степи чем-то похожи на украинские, что у них на Херсонщине. Зато леса какие дремучие! Когда Василя везли сюда, он прямо залюбовался тайгой. Он с Пантелеем уже ходил и за грибами, и за ягодами. А зверья здесь сколько! Со временем можно будет и ружье купить, охотой заняться. «А как дом построю, – размечтался Василь, – скотину свою заведу, пастбища вон какие, травы по пояс». Нет, все-таки Пантелей прав, здесь он со временем станет хозяином, а там он так и останется батраком до самой смерти.

Убедив самого себя, Василь, чтобы не терять даром времени, решил в тот же вечер сходить к старосте Прову Емельяновичу Дорохову и поговорить с ним об этом. Пров Емельянович жил в большом рубленом доме под высокой крышей с резными карнизами, причелинами и большими окнами с наличниками и ставнями, также украшенными ажурной резьбой. Василь, проходя мимо, всегда заглядывался на дом старосты и мечтал, что когда-нибудь и он построит себе дом и украсит его так, что любо-дорого взглянуть…

Подойдя к дому, Василь постучал в ворота. Вышел Дорохов. Василь, сняв шапку, поздоровался со старостой.

– Ну, здорово. – Он оглядел Василя, потом пропустил его во двор. – Проходи, коль пришел. И что же ты хотел?

– Решил я, Пров Емельянович, обосноваться здесь навсегда.

– Ну, об этом тебе еще рано думать. У тебя десять лет впереди, раздумаешь еще за это время, – усмехнулся Дорохов.

– Да нет, Пров Емельянович, не раздумаю. Решил я с семьей здесь жить. – Неужто жениться надумал? – удивился староста.

– Почему жениться? У меня есть жена, перед Богом венчанная, детишек двое. Хочу вызвать их сюда. Что мне одному здесь куковать.

– Думаешь, приедут?

Василь пожал плечами.

– Думаю, что да. Хочу написать, чтобы все продавали и ехали сюда. По «железке» доберутся как-нибудь. Вот только где-то жить надо. Если бы свой дом построить да надел земельный получить, я бы хозяйство завел.

– Да, Василий, хорошее дело ты задумал, но ведь тебе ссуду вряд ли дадут, ты же ссыльный, а не переселенец.

– Вот я и пришел к вам, Пров Емельянович, по этому делу. Прошу вас, будьте моим поручителем.

Дорохов задумался. Сложного в этом, конечно, ничего нет – поручиться за кого-то в выдаче ссуды на обустройство, но ведь Василь-то ссыльный. Во-первых, могут просто не выдать ссуду, а во-вторых, и самому-то страшновато, а вдруг сбежит куда? Хотя мужик он серьезный, не должен подвести, рассуждал Пров Емельянович, все не решаясь ответить Василю на его просьбу. А тот, видя нерешительность старосты, постарался развеять его сомнения.

– Пров Емельянович, вы не сомневайтесь… – Василь поглядел ему прямо в глаза. – Я не подведу вас. Никуда я отсюда не денусь, ведь у меня же теперь здесь будут жена с детишками да теща старая, наверное. Не бросит же она там мать одну.

– Ну, хорошо, – решил Пров Емельянович. – Как только приедет твоя жена с детьми, приходи. Буду твоим поручителем и доверенным лицом. Тебе ведь на руки такие деньги не дадут, потому что ты ссыльный.

Придя домой, Василь рассказал Баркову о своем разговоре со старостой и спросил:

– Ну что, Пантелей Кузьмич, пустишь к себе мое семейство, как приедут? На время, конечно, пока дом не выстрою?

– Пущу. Только ты не жди, пока приедут. Это ведь долго протянется, пока она там выправит документы, необходимые для переезда, много времени пройдет. Так что начинай строиться сейчас.

Василь недоуменно посмотрел на него.

– Так ведь пока семьи нет, никто мне и земли не выделит, и ссуды не даст на постройку.

– А зачем тебе ждать какой-то ссуды? Тем более что тебе ее могут вообще не дать как ссыльному. Вон у меня бревна на дворе видел? Мне они пока не нужны, возьми их. На небольшую хату хватит пока. Дома рубить ты научился, вот и стройся, а я подсоблю, когда надо будет. А где дом ставить будешь, мы это с Дороховым решим. Ну а надел получишь, когда семья будет. Пока будешь с моего огорода брать сколько надо. Что ж, ты у меня не за бесплатно работаешь. За постой ты мне казенными деньгами расплачиваешься. Я не мироед, чтобы за один харч ты у меня работал. А станешь хозяином, друзьями останемся.

Задумался Василь: а ведь прав Барков. Что время зря терять? Пока Марийка с детьми приедут, он и дом поставит к этому времени. Не зря же он прошел плотницкую науку на каторге.

– Ну, спасибо, Пантелей Кузьмич. – Василь низко поклонился ему. – Хороший ты человек, спасибо. А я отработаю тебе за все, ты не сомневайся.

– Да ладно, чего там. Надо помогать друг другу. Ты же у меня сейчас вон какой помощник в хозяйстве. Это тебе спасибо, вон какой амбар мне срубил, на загляденье.

В тот же вечер Василь написал еще одно письмо Марийке. Он написал ей про то, какие здесь плодородные земли, про то, что здесь можно будет получить надел на всю семью, про то, что на днях начинает строить дом для них. «Уговори мать, и продавайте все хозяйство вместе с хатой, – писал Василь. – Приезжайте сюда, не пожалеете. Здесь очень много людей с Украины и, кто работает, те живут неплохо».

Трудно пережила Марийка эти пять лет. После ареста Василя и отца приехал новый владелец имения – брат старого пана. Марийку сразу отправили на скотный двор. Теперь она от зари до зари гнула спину, ухаживая за панской скотиной, орудуя вилами и лопатой, вычищала навоз в хлеву, чистила, скребла и к вечеру так уставала, что еле держалась на ногах. Первые дни такая работа была для нее спасением от тяжких дум, в ней она заглушала свое горе. Домой приходила вся разбитая, измученная непосильным трудом, а надо было поддерживать и свое хозяйство. Мать теперь постоянно болела, и лишь одна радость была у Марийки – Никитка и Матюша. Дети росли, на удивление, крепкими, здоровыми и работящими. Видя, что Марийка сильно устает, они старались помогать матери и бабушке во всех домашних делах и по хозяйству. А по вечерам, перед сном, укрывшись до подбородка одеялом, всегда просили мать:

– Мамо, расскажи про татко.

Марийка, поглядывая в полутьме на сыновей, тихо рассказывала им о Василе, какой он у них сильный и смелый, как все умеет делать, за что ни возьмется.

– Мамо, а когда татко вернется?

– Ой, не скоро, деточки мои, Ой, как долго еще ждать! – Марийка сама боялась даже думать о том, сколько же это лет пройдет, пока Василь вернется.

– Мам, а что бабка Гарбузиха называла нас сиротками?

– Глупая она, не слушайте ее, деточки. Жив ваш батько, только трудно ему там. – Марийка уже не первый раз слышит, что ее детей называют сиротами. Она в душе возмутилась даже, но виду не подала, а на завтра решила поговорить с этой Гарбузихой, чтобы та не сплетничала, особенно при детях.

– Мамо, а за что татку угнали на каторгу? – спросил Никитка.

– За что? – задумалась Марийка, как это объяснить детям. – Паныч обидел меня сильно, ну, а ваш батько и дед заступились, вот их и осудили.

– Мам, а ты не бойся, если кто обидит тебя, ты нам говори, мы с Никиткой ему так дадим! – Глаза Матюши заблестели в темноте решимостью заступиться за мать.

– Ну, конечно, скажу. А кто же еще за меня заступится, пока отца нет. Защитники вы мои, давайте спать.

Но как ни старались Марийка с матерью, а без мужиков в доме хозяйство постепенно разваливалось, приходило в упадок. Если раньше Кавуны держали двух коров, выращивали телка, несколько свиней да птицы разной, то теперь осталась одна корова, да и ту прокормить зимой было тяжело. Нелегко было Марийке накосить одной сена на зиму, а тут еще и управляющий нового пана озлобился на нее и выделил ей покос там, где никто никогда не косил, потому и травы-то хорошей там не было. Она молча переносила все невзгоды, терпела укоры и издевательства, сыпавшиеся на нее от дворни нового пана. Плакала по ночам, чтобы дети не видели, и верила, что придет то время, когда Василь вернется и заживут они опять весело и безбедно. Успокаивала себя тем, что как бы ей трудно ни было, но она-то дома, а вот Василь с батькой где-то на чужбине, на каторге, им-то каково?

Но время шло, а от Василя ни весточки. Что с ним и отцом, живы ли? Неизвестность угнетала ее больше, чем все напасти жизни. А как прошли не дни, а годы неизвестности, то стали злые языки говорить, что сгинули Василь с Кавуном на каторге, нет их в живых, зря она ждет их. Уже за спиной и вдовой стали ее называть. Марийка старалась не обращать на это внимания, но, приходя домой, падала навзничь и плакала в подушку. Успокоившись, занималась по хозяйству, погруженная в свои думы.

Так прошло пять лет. И вот наступил тот день, когда принесли ей первое письмо от Василя. Радость неописуемая, но и горе тяжкое. Особенно для старой Кавунихи – узнав о смерти мужа, она совсем занемогла и уже почти не вставала с постели. Зато мальчишки ходили по селу и всем говорили, что батько прислал письмо, что жив он и здоров, но приехать пока не может. Марийка повеселела, приободрилась, узнав, что Василь уже не на каторге, а на поселении. Снова, как когда-то, весело суетилась по дому, возилась по хозяйству, что-то тихо напевая, и улыбалась своим мыслям. Она, конечно, не могла и представить себе, как далеко он от нее: кроме как в город, Марийка никуда и никогда не выезжала.

Но ненадолго поселилась радость в их доме. Кавуниха, оставшись одна, потеряла всякий интерес к жизни. Она уже почти не выходила во двор, а все лежала в хате, уставившись немигающими глазами в потолок. Так тихо, молча и померла.

Совсем растерялась Марийка, оставшись одна с детьми. Хоть и подросли дети, во всем помогали ей, но все равно она чувствовала себя одиноко. Отец Василя умер год назад, так и не дождавшись известий о сыне, сестра его Ганка жила с мужем и детьми в своих заботах и хлопотах. Загоревала опять Марийка, а тут к зиме второе письмо получила от мужа. Как прочитала, обмерла от неожиданности, а дети все теребят ее:

– Мамо, что батько пишет? Как он там?

– Что пишет? – Марийка задумчиво улыбнулась. – К себе зовет нас, сам-то он не может приехать, так хочет, чтобы мы к нему приехали.

Мальчишки запрыгали от радости.

– Мамо, так собираемся и едем к батьке!

– Да как же это, сынки? Вот так все бросить и ехать куда-то в Сибирь? Там дюже холодно. Померзнем мы там…

– Но батько-то не замерз, – перебил ее Никитка. – Значит, и мы не замерзнем. Мы под кожушок кацавейку наденем, и тепло будет.

– Ой, страшно, деточки вы мои! Там и люди-то другие. Правда, батько пишет, что хорошие люди там живут, да и с Украины много переселилось уже. Все равно страшно, как бросить все: дом, хозяйство? Батько пишет, чтобы продавали все – и будут деньги на дорогу, а там он нам уже новую хату строит, большую, светлую.

Заметалась Марийка, совсем голова кругом пошла. Что делать-то? Боязно бросать все нажитое еще ее родителями, страшно где-то на чужбине начинать все сначала, страшно с двумя детьми ехать в такую даль, но гораздо страшней и невыносимей ждать еще целых десять лет, пока муж вернется, мыкаться одной с детьми. Прочитала Марийка несколько раз детям письмо Василя, сама вникла в то, что написал муж, и поняла, что надо ехать.

Долго она не решалась пойти к управляющему имением, чтобы получить разрешение от пана на отъезд к мужу. Управляющий, помня, чья она жена, называл ее «каторжанкой» и, посылая всегда на самые тяжелые работы, приговаривал при этом: «Твое место на каторге, рядом с мужем, а раз ты не с ним, то я здесь тебе устрою каторгу».

Когда же Марийка все-таки пришла к нему с просьбой отпустить ее, он даже слушать не стал. «Что, каторжная твоя душа, к муженьку захотелось? Конечно, там твое место! Но не дождешься этого. Ты у меня здесь подохнешь, раньше, чем твой муж там, на каторге». С того дня для Марийки наступили самые тяжкие дни. Теперь ее ставили на такие работы, где и здоровому мужику не управиться. Домой она приходила вся разбитая от усталости и падала без сил. Мальчишки, видя, как мать выматывается на панских работах, сами управлялись с хозяйством. Сперва она молча терпела все это, но потом, чувствуя, что силы покидают ее, стала при каждой встрече с управляющим падать на колени перед ним и со слезами просить, чтобы отпустил ее. Но он только смеялся, издеваясь над ней, и говорил, что она еще должна у пана отработать за мужа, пока тот на каторге.

Так прошла еще одна зима. К весне мальчишек забрали пасти панскую скотину, в помощь пастуху. Марийка, измученная тяжелым трудом, горькими думами, жила только одной мыслью – как получить разрешение от пана. Но теперь дворня и близко не подпускала ее к панской усадьбе, как какую-то прокаженную. Однажды ранней весной, когда Марийка работала на скотном дворе, мимо проезжал пан в коляске, запряженной парой гнедых. Остановился, осматривая свои владения. Увидев его, Марийка, бросив вилы, которыми она перекидывала навоз, выскочила за ворота и подбежала к панской коляске. Упала на колени в придорожную пыль и стала кланяться пану, умоляя его:

– Смилуйтесь, пан, смилуйтесь над несчастной женщиной!

Управляющий, сопровождавший пана, подскочил к Марийке, схватил за шиворот и хотел оттолкнуть ее в сторону, но пан остановил его:

– Подожди. Кто такая?

Марийка, вырвавшись из рук управляющего, опять упала в ноги пану и стала просить отпустить ее к мужу. Пан удивленно снова посмотрел на управляющего: «Это кто такая?»

– Да убивца этого жена. Который вашего брата с семейством сжег в доме.

– А, этого каторжанина. – Пан с интересом посмотрел на Марийку. – Ну и что ж мой покойный племянник нашел в этой бабе? Это из-за нее-то и загубил злодей всех? – Он брезгливо поджал губы, глядя на женщину, валяющуюся у него в ногах. – Дай ей отпускную. Пусть катит к своему каторжанину. Там ее место. – И добавил с усмешкой: – Тоже мне, декабристка нашлась.

Получив бумагу, что она не имеет долгов перед паном, поехала Марийка к волостному старшине, чтобы взять свидетельство на переселение. «Только приготовь денег на взятку, так не дадут тебе разрешения», – предупредил ее сосед, дядько Панас.

На ее счастье, волостной помнил Ярко Кавуна как отчаянного казака, еще с турецкой кампании. Выслушал он Марийку, посочувствовал ей, пообещал, что поможет.

– А не пожалеешь, что уезжаешь с Украины? – спросил он, пытливо глядя ей в глаза. – Марийка, подумав, что он не хочет выдавать ей свидетельство, стала доставать из узелка деньги, заранее приготовленные и завернутые в тряпицу. – Не надо. – Волостной отодвинул ее руку с деньгами. – Конечно, я не должен выдавать тебе свидетельства на переселение одной без мужа, но раз он у тебя уже там, то дам. А деньги спрячь, они тебе еще пригодятся. Жаль Ярко, сгинул на каторге, а добрый рубака был. Погоняли мы с ним турок в свое время. Жаль его. – Он призадумался ненадолго, видно, вспомнил молодые годы, потом, тряхнув головой, как бы отгоняя нахлынувшие воспоминания, снова обратился к Марийке: – Подожди, я скажу писарю, чтобы выписал тебе бумаги, а то он сдерет с тебя три шкуры за них, знаю я его.

Дождавшись, пока писарь выписал ей документы, Марийка все равно сунула ему ассигнацию, которую он молча положил в карман. Вернувшись в село, она быстро продала дом, хозяйство, небольшой участок земли, доставшийся ей от родителей. Поклонилась родным могилам, попрощалась с соседями и, взяв с собой только одежду да еду на дорогу, как написал ей Василь, Марийка с детьми отправилась в город на попутной подводе. Когда подвода поднялась на пригорок, Марийка обернулась: где-то далеко, среди бескрайной цветущей степи последний раз мелькнуло перед ней родное село, знакомые белые хаты, высокая колокольня и густые сады… а потом все задрожало, затуманилось от нахлынувших слез.

Чтобы попасть на поезд, шедший на Дальний Восток, ей пришлось обратиться в городе в переселенческий отдел. Шло массовое переселение обнищавших крестьян из украинских губерний на Дальний Восток. Большинство из них ехали куда глаза глядят: им нечего было терять у себя дома, а там они надеялись хоть как-то выжить. Чтобы получить разрешение и билет на отъезд, Марийка давала взятки всем подряд, ничего не жалела, лишь бы только скорее сесть на поезд и уехать.

Хоть и было переселенческое движение организовано государством, но власти, занимающиеся этим, не смогли наладить более или менее сносное обслуживание переселенцев. Перевозились семьи в вагонах-теплушках, переделанных из товарных и неприспособленных для людей. В вагонах не было ни вентиляции, ни отопления в зимнее время, кроме небольших печурок. Не было и никаких норм размещения людей в этих вагонах, а железнодорожное начальство в целях выгоды своего ведомства старалось как можно больше вместить в теплушки переселенцев.

Кое-как протиснувшись в вагон, заполненный людьми и нехитрым скарбом, Марийка нашла свободный угол, где и разместилась с детьми. Расстелив ряднину и положив на нее узлы с вещами, побежала с ведром набрать воды в дорогу. Вернувшись, накормила сыновей и уложила их на расстеленные овчинные кожухи, взятые с собой в ожидании сибирской зимы. Спать мальчишки не хотели, а осмотревшись, уже не сидели нахохлившись, как воробьи, а разыгрались с другими детьми, которых в вагоне оказалось множество. К вечеру поезд тронулся. Все перекрестились: «С Богом!» На некоторое время переселенцы примолкли, задумались, что их ждет там, вдали от «ридной Украины».

Медленно, почти месяц, шли по России поезда с переселенцами. Долгой и утомительной была дорога из родных мест в далекие, незнакомые края. Пыхтя и отдуваясь густыми шлейфами дыма, кряхтел небольшой паровозик, таща два пассажирских вагона с состоятельными людьми, ехавшими в основном по казенной надобности, и несколько теплушек с переселенцами.

В этих деревянных вагонах-теплушках, битком набитых людьми со своим скарбом, было душно, стоял смрад и тяжелый дух от давно немытых потных тел, запах от еды, готовящейся на маленькой печурке с трубой, выведенной в окно. Печка была одна, и пищу готовили на ней каждая семья по очереди, поэтому она топилась почти постоянно, усиливая духоту и без того спертого воздуха. Здесь же женщины застирывали белье, развешивая его под крышей вагона, и тогда совсем нечем было дышать. Широко раскрывать двери теплушки на ходу было опасно, дети могли заиграться и вывалиться, да и от паровоза шел такой смрад, что лица у всех переселенцев были в черных потеках от пота и копоти. На длительных стоянках все пытались отмыться и натаскать побольше воды в дорогу. Но все равно к середине пути в вагонах начались заразные болезни. Родственники заболевших пытались скрывать это, боясь, что их высадят и они отстанут от своей партии.

Первые дни пути Марийка, радостная и успокоенная тем, что наконец-то едет к Василю, не замечала всех мытарств и неудобств дорожной жизни. Сама на стоянках бегала за свежей водой, следила, чтобы не пропустить очередь к печурке, сготовить еду и накормить детей. Конечно, ей было легче, чем семьям с маленькими детьми. Почти постоянно в каком-нибудь углу вагона слышались плач младенцев и раздраженные голоса матерей, успокаивающих их. Никитка же с Матюшей, казалось, не замечали ничего. Они целые дни резвились со своими сверстниками, и лишь к вечеру, утомленные играми и духотой падали на расстеленные кожухи и засыпали. Ближе к ночи и Марийка, усталая от изнуряющей духоты, ложилась рядом с сыновьями, укрывая их от ночных сквозняков, гуляющих по вагону. Долго не могла заснуть, все лежала и думала о том, что их ждет там, в далеком Приамурье, о котором она раньше и не слыхивала.

В отличие от других переселенцев, Марийку неизвестность будущего не пугала. Она ехала к мужу, которого не видела уже более шести лет, и знала, что он ждет их, наверное, уже все продумал, где и как им жить дальше. Наконец-то, они будут вместе…

Но чем дальше и дальше поезд увозил ее от родных мест, тем чаще сердце сжималось от нападающей тоски, и только ожидание встречи с Василем не давало ей впасть в уныние. Она с интересом поглядывала на незнакомые пейзажи, проплывающие за раскрытыми дверьми вагона, на унылые деревни с покосившимися, прокопченными избами и расхлябанными дорогами. Временами подкатывала невыносимая тоска, Марийка начала осознавать, как далеко она уехала от украинских беленьких хаток с плетнями и глечиками на них, от привольных херсонских степей с запахом трав и цветов, знакомых с детства. И если этот унылый пейзаж с раскисшими дорогами и убогими деревнями да полустанками, проплывающий вдоль железной дороги, вызывал у нее тоску и уныние, то темный густой лес, временами подступающий прямо к насыпи с рельсами, его вековые деревья, невиданные ею раньше, наводили страх в душе и сомнения, правильно ли она поступила, бросив все и поехав с детьми в такую глухомань. Вспомнив о Василе, который ждет их, она тут же прогоняла все свои страхи и колебания, и радость предстоящей встречи с мужем оказывалась сильней сомнений и раздумий, временами терзавших ее душу.

Еле дождался Василь, пока Дорохов решит, где отвести ему земельный участок, уж так не терпелось начать строить свой дом. Барков уже несколько раз ходил к старосте, разговаривал с ним о своем постояльце, поручался за него. Наконец-то пришел день, когда Дорохов отвел Василя и показал ему границы выделенного участка под строительство дома. Место аховое, за селом, на краю балки, в стороне от семи озер, зато на семи ветрах, но Василь был рад и этому. Этот маленький клочок земли был для него заветной мечтой, о которой он, осужденный на столько лет каторги и ссылки, даже и не думал. Молча стоял Василь, все еще не веря, что так просто разрешился вопрос, о котором мечтал всю свою жизнь. Дорохов, видно, не поняв его состояния души, подумал, что Василю не нравится это место, как бы извиняясь, сказал:

– Конечно, место не очень хорошее, но сам видишь, в селе уже свободной земли нет, а здесь стройся, заводи огород, земли сколько хочешь, вон, весь склон твой. Зато вода рядом, – успокоил он Василя, показывая на ручей, протекающий по дну балки. – Ну а как жена с детишками приедут, то и надел получишь, как положено переселенцам.

– Спасибо, Пров Емельянович. – Василь низко поклонился Дорохову. – Если какая помощь нужна будет, срубить что или какая другая нужда, я всегда подмогну, вы только позовите.

– Да, уж наслышан, плотник ты знатный. Может, когда и вправду позову. Ну, давай, Василь Петрович, стройся, обживайся. Скоро семья-то приедет? – задал он вопрос, мучивший и Василя.

– Не знаю, что-то нет от них ничего. Я уже два письма отправил.

– Так может, и не приедут? – спросил Дорохов. – Может, зря все это? Отбудешь свой срок и вернешься на Украину.

– Что вы, Пров Емельянович. – Василь заулыбался мечтательно. – Конечно, приедут. Раз я написал им, то приедут. Вот только когда? – Он вздохнул.

– Ну, тогда жди и готовь жильё.

Когда Дорохов ушел, Василь размечтался, представляя, какой дом он построит на этом месте, как украсит его, какие резные окна у него будут, какое крыльцо. Он давно думал об этом, с тех пор как Барков в первый раз заговорил с ним о переезде семьи. До позднего вечера не уходил Василь с участка, думая о том дне, когда приедет Марийка с детьми и удивится, увидев какой дом он построил для них.

Со следующего дня Василь, взяв у Баркова лошадь, стал перетаскивать бревна на свой участок, готовить место под строительство дома. Ходил в тайгу, на болото, заготовляя мох для конопачивания стен, сушил его. Выбирать мох его также научили вольные плотники еще на каторге. Через несколько дней на краю балки задымил костер, разогревая смолу. Строил Василь основательно, хорошо просмаливая каждую стойку, каждое бревнышко окладного венца. Душа его пела, а топор звенел, когда он тесал бревна для своего дома. Вскоре из села уже был виден сверкающий свежетесанными бревнами сруб будущего дома.

Теперь в селе на него уже не смотрели, как на временно проживающего у них ссыльнопоселенца. Мужики, видя в нем своего будущего односельчанина, обустрающегося здесь прочно и навсегда, помогали ему в распиловке бревен на доски или в другой какой работе, где ему несподручно было справиться одному, а то и просто подходили по вечерам, посидеть, посудачить о житье-бытье.

В плохую погоду Василь сидел под навесом и строгал дранку для крыши из заранее заготовленных и высушенных чурбаков. В такие минуты, когда были заняты работой только руки, в голову лезли всякие нехорошие мысли. Временами ему казалось, что Марийка не поедет сюда, не решится бросить все и отправиться с детьми в такую даль, в такие земли, про которые она и слыхом не слыхала. В отчаянии у него опускались руки, не хотелось ничего делать, но он тут же прогонял такие мысли, вспоминая, как любили они друг друга, как радовались появлению своего первенца Никитки, потом последыша Матюши. Какие его сыновья сейчас? Выросли, наверное, уже и не узнают отца. А какое раздолье здесь для мальчишек! Василь представил, как поведет сыновей в тайгу, покажет им невиданные ранее деревья, грибы, ягоды, покажет всю красоту здешних мест.

К зиме на краю села уже стоял новый дом-пятистенок под драневой крышей, просмоленной поверх дегтем с песком. Невысокое, но широкое крытое крыльцо со стойками и перилами дополняло вход. Дом еще не был украшен ни резными наличниками, ни ставнями, все это Василь оставил до весны. Зато в доме уже были настелены полы, стояла печь, источавшая тепло и уют.

Василь понимал, что теперь до весны уже нечего ждать жену с детьми. Да и не доберется она сюда, потому что поезда ходили только до Сретенска, а дальше надо было плыть на пароходе. Решил Василь перебраться на зиму в свой дом, чтобы к приезду Марийки с детьми все обустроить для нормальной жизни. Вторую половину дома он разделил дощатой перегородкой на две небольшие комнаты. В одной поставил деревянные широкие полати для себя с Марийкой, в другой – для детей. Сделал стол, стулья, полочки и шкафчики для различных надобностей. От местных умельцев Василь научился работать с берестой, ивой и рогозом, теперь длинными зимними вечерами он делал туески, плел корзины. Доски у него были напилены с запасом и лежали возле дома под навесом, он понемногу заносил их в дом, досушивал, строгал, делал заготовки для карнизов, наличников, ставен… Продумывая узор для резьбы, он долго ходил по селу, смотрел, как у других украшены избы, запоминая все это, потом приходил домой и составлял свой узор, вводя туда элементы украинских орнаментов, вспоминая рушники, расшитые Марийкиными руками. К весне все заготовки были украшены резьбой, отполированы, отшлифованы. Оставалось только по теплу еще раз проконопатить дом и прибить все украшения.

Так, за заботами прошла зима. Как только сошел снег, Василь стал корчевать участок возле дома под огород. Имея свой дом, ему было стыдно харчеваться с подворья Барковых, пора было заводить свое хозяйство.

Все это время, что бы Василь ни делал – строил дом, обустраивал его, корчевал и вскапывал огород – он впервые в жизни чувствовал не усталость, а радость от проделанной работы. Наконец-то, он работал не на пана, не на подневольной каторге, а на себя, на свою семью. Жаль, только дни еще по-весеннему коротки…

Пособие ссыльнопоселенца он теперь не отдавал Баркову за постой, а стал приобретать на него кое-какой инвентарь для дома. И первое, что он купил – керосиновую лампу-трехлинейку, чтобы по вечерам не ложиться спать с заходом солнца, а продолжать что-то делать. Уже далеко за полночь он вытягивался на постели, представляя, что скоро рядом с ним будет его любимая жена, а за стеной, набегавшись за день, будут сопеть во сне его сыновья. Какими они стали, Василь не мог и представить. Когда его арестовали, они были еще малыми, а теперь уже настоящие парубки по четырнадцать-пятнадцать лет. С такими помощниками он быстро поднимет свое хозяйство. Скорей бы только они приехали.

Весной жена Баркова принесла Василю маленького кабанчика, пару курочек-хохлаток да петуха голосистого.

– Вот, Василь Петрович, заводи свое хозяйство. Как лед сойдет на реке, наверное, уж и семья приедет, чем-то кормить надо их.

Пришлось Василю бросить все работы и срочно соорудить небольшой сарайчик для поросенка и кур. А как отсадил огород, то и изгородь вокруг дома стал делать. Решил Василь сделать плетень, как на Украине, благо ивы росло по берегу ручья много, и он, нарезая её, большими охапками носил к дому.

Дни пролетали незаметно, только ночи тянулись в долгом ожидании и думах о семье: как они доберутся, дорога-то неблизкая. После Пасхи Василь стал каждый день с нетерпением поджидать вестей из города. Будучи поднадзорным, он сам не мог выезжать из села без особого разрешения, поэтому встречал всех, кто возвращался из города. Его волновало только одно известие – прибыл ли пароход из Сретенска. Но потом ему сообщили, что первый пароход приходил, через какое-то время пришел и другой, а Марийки с детьми все не было.

Как-то в конце мая теплым весенним вечером заглянул Барков.

– Слышь, Василь Петрович, подходи завтра поутру, в церковь пойдем. Там икону чудотворную привезли, заступницу нашу.

– А что это за икона такая, чудотворная?

Скрутив самокрутку, Пантелей Кузьмич не спеша прикурил, глубоко затянулся душистым самосадом, задумался.

– Так что это за икона такая? – все допытывался Василь. – Ты мне никогда не рассказывал про нее.

– Это, Василь Петрович, икона старинная, Албазинская. Так она названа в честь крепости Албазина, что в верховьях по Амуру стояла. Большим бельмом в глазу она была китайскому богдыхану. Много раз тот пытался захватить город-крепость, но не мог. А когда после долгой осады русские все-таки ушли из города, ничего врагам не оставили, все укрепления были срыты и уничтожены. Казаки унесли с собой и Албазинскую святыню – икону Божией Матери «Слово плоть бысть». Унесли на реку Шилку, в город Сретенск. И только после того, как здесь побывал граф Муравьев-Амурский, вернул России эти земли и был основан город Благовещенск на месте Усть-Зейского поста, икону возвернули Амурскому краю, перенеся ее из Сретенска в Благовещенский храм. Как видишь, Василь Петрович, вот уже более трехсот лет эта чудотворная икона охраняет амурские рубежи. Ну а сейчас, обычно с конца весны и до середины осени, эта древняя святыня с крестным ходом посещает села Приамурского и Зазейских краев. Вот и дошла она до наших Семиозерок. Так что подходи завтра пораньше, вместе пойдем.

Наутро, одевшись по-воскресному, Василь пришел к Баркову и с его семьей отправился к церкви. Когда они подошли, на площади перед церковью уже собралось много народа. У входа в храм стоял стол, накрытый тяжелой парчовой скатертью, и на нем возвышалась большая икона в старинном серебряном окладе. Люди, неистово крестясь, подходили к столу и, коснувшись рукой иконы, целовали скатерть, на которой она стояла.

– Пойдемте к святыне. – Пантелей Кузьмич обратился к своему семейству и Василю. – Говорят, земля, у которой есть своя святыня, обязательно станет родной для тех, кто на ней живет. И ты, Василь, верь: будет Амур родным и для тебя, и для твоих сыновей, а там и внуков…

Где-то в конце июля поезд пришел в Сретенск. Дальше надо было пересаживаться на пароход, и все перебрались к пристани. Свежо, привольно, но нет крыши над головой. Пароходы ходили очень редко, и в ожидании все расположились прямо на берегу, понаделав палаток, навесов из всего, что было с собой. Правда, это плохо спасало и от дождя, и от палящего летнего солнца.

Тем временем Марийка узнала, что ей надо будет с первой партией переселенцев плыть на пароходе до города Благовещенска, а как дальше – это ей скажут на месте.

Когда пришел пароход, все закопошились, засобирались. Наконец-то началась посадка. Всех, кому плыть далеко, разместили в трюмных помещениях, а кому поближе – прямо на верхней палубе. Марийка с детьми расположилась поближе к надстройке. Ей казалось, что так безопасней, да и, как потом выяснилось, здесь на ходу не так задувало ветрами.

Как отошел пароход от пристани, Марийка без сил опустилась на расстеленные кожухи. Мальчишки видели, что мать уже еле держится на ногах от усталости. Долгая дорога вымотала ее хуже, чем тяжелая работа на панском скотном дворе. Марийка чувствовала, что силы уже покидают ее, но, представив предстоящую встречу с Василем, она вновь приободрялась, стараясь не показывать сыновьям своей усталости и тревоги. А тревога была постоянно: и пока ехали на поезде, и сейчас, на пароходе. Она с испугом поглядывала на крутые скалистые берега с двух сторон, покрытые хвойными лесами. Эта суровая природа настораживала, вселяя беспокойство и смятение в душу. По ночам Марийка вглядывалась в темное небо, и казалось ей, что даже звезды здесь какие-то другие, совсем не такие, как на украинском небосводе. Все было чужим и непривычным.

А как вошел пароход в воды Амура и узнала Марийка, что правый берег – это уже не Россия, а совсем другая страна и живут там другие люди, еще больше забеспокоилась, с испугом поглядывая на чужой берег. Пароход, шлепая плицами по воде, шел по фарватеру, временами подходя совсем близко к китайскому берегу. Замирало сердце у Марийки и уже не чужим казался ей берег российский, она с облегчением вздыхала, когда пароход отходил подальше от чужой земли и шел посередине реки или вдоль своего берега. Мальчишки же, особо не задумываясь ни о чем, с интересом смотрели на необычную для них природу, на широкую реку, вырвавшуюся из забайкальских сопок на просторы Приамурья.

Долго тянулись эти несколько дней на пароходе. Глядя на медленно проплывающие берега, Марийка временами думала, что она никогда не доберется до своего Василя, так долог и утомителен был путь, и только предчувствие предстоящей встречи с мужем давало ей силы для каждого нового дня этого длительного путешествия.

Наконец-то пароход пришвартовался у Благовещенской пристани. Выгрузили первую партию переселенцев на берег. Оставив детей присматривать за узлами, Марийка с другими людьми пошла узнавать, куда и на чем же ей теперь добираться дальше. Оказалось, что осталось ей совсем немного пути, около ста верст до места, где жил ее Василь. Чиновник, занимающийся переселенцами, посмотрев ее бумаги, сказал, что ей надо со всеми переправиться на пароме на другой берег Зеи, а там ей укажут, как дальше добираться. Переночевали прямо на берегу, наутро следующего дня были поданы подводы. Переправившись на другой берег, переселенцы разделились на две партии. У одних было предписание расселяться по селам вдоль Амура, а у других – вдоль Зеи. Марийке сказали, что ей надо идти с зейскими переселенцами.

После полудня прибыли в волость, где половину переселенцев отделили, оставив для расселения в близлежащих селах, а остальных после ночевки наутро повезли дальше. Почти весь следующий день подводы медленно тянулись по пыльной дороге, укатанной тележными колесами.

– Добрых людей по Амуру селят, а нас еще гонят куда-то, – проворчал на привале высокий худой переселенец.

– Чудной ты, паря, – улыбнулся старик-возница. – Да на Зейской равнине самые богатые земли во всем Приамурье. Места хлебные, все сюда норовят попасть. И рожь, и картошка, даже арбузы растут. Через год-два хоромы себе поставишь.

– Твои бы речи да Богу встречи, – устало улыбнулся мужик. – Так-то оно ниче… привольно.

Марийке самой нравились эти места. Кругом луга, озера, березовые чистые рощи. Стоял август, уже желтели листья на березах, и сквозь них просвечивало голубое, по-осеннему высокое небо.

Когда же наконец подводы с переселенцами прибыли в какое-то большое село, конечный пункт прибытия, то Марийке сказали, что ей надо еще дальше, успокоив, что до Семиозерок осталось чуть больше десяти верст. Но добираться придется самой, подводы дальше не пойдут. Марийка растерялась, не зная, как ей быть, как преодолеть оставшиеся версты. Если бы не узлы с пожитками, то она бы пешком пошла, мальчишки уже не маленькие, но с вещами им не дойти. Переселенцы все разбрелись, разъехались, осталась она одна с детьми и узлами на дороге и уже совсем было опечалилась, как тут подъехала телега, и мужчина, сидевший на ней, окликнул ее:

– Эй, тётка! Что сидишь, пригорюнившись? Забыли про тебя, что ли? Куда направили-то?

Марийка подняла на него усталые глаза и чуть не плача проговорила:

– В Семиозерки мне надо, а как добраться – не знаю.

– В Семиозерки? – удивился мужчина. – Уж не ссыльного Василя Макиенка ты жена?

– Да! А вы знаете его? – Марийка радостно привстала с узлов.

– Ну, тебе повезло! Я как раз из Семиозерок. Давай грузи свой скарб. Парни-то твои, что ли? – Мужчина с интересом посмотрел на Никиту и Матвея. – Ну, давайте, ребятки, грузитесь, да поедем. Вот Василь-то обрадуется. Он уж вас так ждет не дождется.

Быстро погрузили узлы, расселись, и возница, взмахнув кнутом, тронул лошадей с места. Телега, скрипнув, покатила по дороге. Марийка сидела молча, все еще не веря, что им так повезло и сегодня она уже увидит своего Василя. После такой долгой и трудной дороги она все еще не могла поверить, что заканчиваются их скитания и они снова будут вместе.

– Долго добирались-то? – спросил возница.

– Ой, долго. – Марийка устало вздохнула. – С начала лета все едем-едем, то на поезде, то на пароходе. Страшно даже, так далеко заехали.

– А что тут страшного? Здесь тоже люди живут.

Уже смеркалось, когда подъехали к Семиозеркам.

– Вон ваш дом стоит. – Возница кнутовищем показал в сторону нового дома. – Сейчас я вас подвезу туда. Вот Василю радость-то будет.

А Василь, услышав, что подъехала телега, выскочил из дома и побежал навстречу. Упала Марийка на грудь Василю и замерла. А он целовал ее лицо, волосы, глаза мокрые от слез и тоже не мог и слова сказать от радости. Мальчишки, растерявшись, стояли и с удивлением смотрели на отца и мать. Наконец она подозвала их:

– Подойдите, это же ваш батько.

А Василь, обхватив их всех руками, застыл от нахлынувшего счастья.

Проснулась Марийка рано, перед самым рассветом. Проснулась от давно не слышанного ею пения петухов. Это мгновение было сказочным, как сладкий предутренний сон, и ей казалось, что вот сейчас она откроет глаза – и исчезнет все, что слышит, чувствует. Не было ни перестука вагонных колес, ни шума паровой машины на пароходе и плеска воды за бортом, а стояла полная тишина, среди которой вдруг где-то пропел свою предрассветную песню петух. Ему коротко ответил другой, потом третий, и опять все замолкло. Слышалось только дыхание спящего мужа да за перегородкой посапывали во сне дети.

Марийка открыла глаза и увидела, что еще полутемно, первые лучики рассвета только-только начали пробиваться через окна, слегка освещая маленькую комнатку, в которой они спали. Она лежала, глядя в потолок, и счастливо улыбалась, перебирая в памяти вчерашнюю встречу с мужем, опять почувствовав эту невыразимую радость, охватившую ее, когда в полуобморочном состоянии она припала к нему и долго не могла оторваться, боясь, что все это ей только кажется. Затем Василь ввел ее в большой и красивый дом, сказав, что теперь они будут здесь жить. Он усадил ее и все ходил вокруг, любовался ею, подавал то воды, то какой-то сок, от которого вдруг исчезла усталость и она почувствовала прилив сил.

Мальчишки тем временем занесли узлы в дом и, осматриваясь, ходили по комнатам, выглядывая в окна. А потом он повел их в баньку, стоящую тут же, во дворе, уже протопленную. Отмыв мальчишек от многодневной дорожной грязи, они, накормив их, уложили спать и только тогда сами пошли в баню. Марийка вспомнила, какое блаженство она почувствовала, окунувшись в горячий парной воздух, а особенно после того, как смыла с себя не только грязь, пыль, но и усталость. Сейчас, лежа рядом с Василем, она, вспомнив все ласки и поцелуи, которыми он осыпал ее ночью и от которых она отвыкла за эти годы, опять потянулась к нему, обняла в порыве нежности и… разбудила его. Василь осторожно обнял ее, она прижалась, и снова порыв буйной страсти охватил их. Опомнились они, когда первые лучи солнца, позолотив верхушки деревьев, ворвались в дом. За стеной завозились мальчишки.

– Ну что, хозяюшка моя, встаем? – спросил Василь.

Марийка еще сильней прижалась к нему, боясь, что если она сейчас встанет, то все исчезнет, но Василь первый осторожно оторвался от нее и встал с постели.

– Пойдем, покажу, где что лежит, ты теперь хозяйка в этом доме, а то сыны скоро встанут, кормить их надо, вон какие большие выросли. – Василю все еще не верилось, что вот эти два парня – его сыновья.

Марийка поднялась следом за мужем, оделась, подошла к рукомойнику, висевшему в горнице, ополоснула лицо и удивленно оглянулась. Вчера в порыве встречи она и дом-то толком не разглядела, поэтому сейчас, все еще в чем-то сомневаясь, осторожно спросила:

– Василь, а этот дом правда наш?

– Ну конечно. – Он рассмеялся. – А чей же еще, я ведь его сам и построил, вот этими руками. – Он протянул ей свои руки с натруженными мозолями.

Марийка, взяв его за руки, приложила их к своим щекам.

– Василь, ты у меня такой молодец. Все умеешь делать. А где ты научился дома-то из бревен строить?

– Да на каторге пришлось познавать эту науку. – Он горько усмехнулся, но тут же весело добавил: – И не жалею об этом. Я вон уже и амбар построил хозяину, у которого жил раньше. Пойдем во двор, я покажу тебе еще кое-что.

Они вышли на крыльцо, и Марийка подставила лицо под утренние лучи солнца и закрыла глаза. Ей все казалось, что длится какой-то сказочный сон. Василь тронул ее за руку.

– Пойдем. Баню ты уже видела, а вот здесь уже и кое-какое хозяйство у нас есть. – Он подвел ее к сараюшке, открыл дверку и показал: – Смотри, что здесь.

Она заглянула внутрь. Увидав ее, поросенок захрюкал, прося есть, а куры на шестке завозились, проснувшись от света, проникшего через раскрытую дверь. Марийка опять удивленно спросила:

– Василь, а это тоже наше?

– Ну конечно, моя хозяюшка. – Он счастливо прижал ее к себе, по-детски радуясь ее удивлению. – Маловато конечно, но со временем разживемся. Корову бы нам еще, чтобы молоко было свое. Ну, ничего, когда-нибудь обзаведемся и коровой, а потом, даст Бог, и лошадью. Без коня здесь тяжело. Вот сходим к старосте, представишься ему, тогда нам и надел на отруб выделят, земля своя будет. Ох и заживем мы с тобой! Будем работать на себя, на своей земле, а не на какого-то пана, – размечтался Василь. – Хозяевами будем!

Он повел ее на огород, водил меж грядками, показывая, где что растет, а она смотрела и все еще не могла поверить, что теперь больше не будет батрачить на кого-то и унижаться. А раз еще и землю дадут, значит, хлеб свой будет. Нет, ее сознание батрачки не могло в это поверить. Но раз Василь сказал, значит, так оно и будет. Может быть, закончились их мытарства и заживут они наконец-то счастливо и безбедно.

Не сразу привыкла Марийка к новой жизни. Не сразу привыкла к тому, что теперь это ее дом и, пока еще небольшое, хозяйство. Не покладая рук она трудилась по дому, на огороде, со скотиной, и эта работа была ей не в тягость, а приносила лишь радость. Уж очень долго она мечтала о такой жизни, пройдя сквозь горе, боль и обиды.

Сразу по приезду Марийка с Василем пошли к Дорохову. Она отдала ему свои переселенческие бумаги, и вскоре они получили земельный надел на отруб на опушке леса. Земля там была хорошая. Половина выделенной земли была нетронутой целиной, а вторая половина уже когда-то выделялась переселенцам из центральной России, семье Дугиных. Кое-как раскорчевав и вспахав эту землю, Дугины так ничего и не посадили на ней.

Глава семейства Митрофан Дугин – не очень-то рвущийся к земле мужик, он приехал на Дальний Восток в поисках легкой жизни и проводил больше времени в пьянках и гулянках. Пропив ссуду, выделенную на семью, уехал в город на заработки. Поздней осенью вернулся, кое-как они перебились зиму, а к весне снова уехал. И так несколько раз: бросал семью, уезжал в город, где-то проработав временщиком, он пропивал все, что заработал, и возвращался в село с пустым карманом. Семья его, состоящая из жены Пелагеи, старшего сына Николки да двух дочек, жила тем, что нанималась в батраки к зажиточным селянам да кое-что выращивала на своем огороде. Николка, не приученный к труду, больше времени проводил в безделье, носился по селу, иногда помогая матери на работе по найму. Выделенная им земля, на которой так ничего и не посадили, снова заросла травой и мелким кустарником. Простояв более трех лет неиспользованным, этот участок был передан Макиенкам.

Василь решил сначала разработать целинный участок. Каждый день он с сыновьями уходил на свое поле, и там они рубили деревья, корчевали пни, жгли их, готовя землю к вспашке. Работая с отцом, Никита и Матвей с любопытством поглядывали на лес, темнеющий невдалеке. Он притягивал их к себе какой-то загадочностью и таинственностью. Василь, заметив, как сыновья посматривают в сторону леса, как-то после прошедшего дождя предложил им:

– Пусть земля подсохнет немного, а мы сегодня пойдем в лес. Покажу вам тайгу да грибочков заодно пособираем немного.

Наутро, взяв корзинки, они пошли в лес. Пока шли по дороге, весело разговаривали о чем-то, поглядывая по сторонам, но, войдя под сень деревьев, мальчишки притихли. Выросшие среди херсонских степей и впервые увидавшие настоящий лес только в дороге, когда то ехали на поезде, то плыли пароходом, они слегка испугались, оказавшись в этом таежном таинственном сумраке. Заметив это, Василь подбодрил их:

– Что притихли? Не бойтесь. Лес – это кормилец. Здесь все есть, чтобы человек не пропал, не умер с голоду.

– Батько, а звери здесь есть? – спросил Никита, озираясь по сторонам.

– Конечно, есть, но они живут подальше от жилья человека да и летом сытые, сами на людей не нападают. А вот зимой без ружья здесь делать нечего, можно и с волком повстречаться, и с шатуном.

– Кто это, шатун?

– Медведь, что не спит зимой, а шастает по лесу. В это время он голодный, злой, и лучше не попадаться ему на глаза. – Внезапно Василь остановился и приложил палец к губам. – Тс-с, тихо. Вон смотрите бурундук на дереве.

– Где? – Мальчишки вытянули шеи, но ничего не увидели.

– А вон туда смотрите. Я его сейчас шугану. – Василь с шумом подошел к дереву.

Бурундук, затаившийся и с любопытством поглядывающий на них своими бусинками глаз, быстро побежал вверх по стволу и скрылся в ветвях.

– Вот он! – закричал Матвей, проследив, куда побежал бурундук, и, подбежав к дереву, стал смотреть вверх, отыскивая зверька среди густых ветвей.

– Да ладно, – засмеялся Василь. – Не ищи его. Здесь их много, еще насмотритесь.

Бродили по лесу долго. Ребятишки уже без страха забегали вперед, с интересом разглядывали каждое дерево, каждый куст. Василь видел, что любопытство победило в них робость перед незнакомой тайгой. Он постоянно им что-то показывал, рассказывал все, что сам знал. Подойдя к высокой лиственнице, Матвей, задрав голову, посмотрел вверх.

– Батъко, а это что за дерево такое высокое?

– Это лиственница, очень прочное дерево. Вот из нее я и построил наш дом. Вечно будет стоять. Крепкое дерево. – Василь с уважением похлопал по стволу. – А вот эта ягода дает живительную силу. – Василь показал на лимонник, обвивающий своими лианами белую березку.

– Попробовать можно? – Мальчишки с любопытством посмотрели на еще зеленоватые, но уже начинающие буреть ягоды.

– Рано еще. Вот как похолодает, где-то в октябре-ноябре пойдем его собирать. Надо будет на зиму заготовить побольше. Он от многих болезней помогает.

Весь день бродил Василь с сыновьями по лесу. Он давно мечтал о том дне, когда сможет вот так водить Никиту и Матвея, показывать им все, рассказывать. Глядя на мальчишек, Василь чувствовал, что наконец-то он обрел покой и семейное счастье. А то, что впереди еще девять лет ссылки, так это не так важно, главное, что семья теперь с ним и он никуда отсюда уезжать не собирается. Здесь он станет хозяином на своей земле. Теперь все его семейное благополучие зависит только от него самого. Да с такой женой, как его Марийка, не испугавшейся дальней дороги и приехавшей к нему на край света, он теперь горы своротит. А какие помощники у него растут? Василь с гордостью поглядывал на сыновей, вспоминая, как он мечтал на каторге о том дне, когда они наконец-то будут вместе.

В воскресенье, на третий Спас, Василь повел свою семью к Баркову: тот давно уже приглашал их к себе. С утра, одевшись во все лучшее, что у них было, они отправились сначала в церковь, расположенную на другом конце села. Пока дошли туда, пока отстояли заутренню, пока возвращались назад, прошло полдня и только к обеду пошли в гости.

Все семейство Барковых – это сам хозяин Пантелей Кузьмич, его жена Евдокия и две дочки, старшая Таисия, ровесница Никите, и младшая Ульянка – вышли во двор встречать гостей. Василь представил всем свою жену и детей. Евдокия, охая и удивляясь, как это Марийка не испугалась одна с детьми решиться на такой шаг, как переезд сюда, все расспрашивала ее. Марийка, стесняясь своего украинского говора, больше отмалчивалась, а Евдокия вспоминала, как в свое время они добирались сюда, с какими трудностями, опять приходя в изумление от смелости Марийки.

– А вообще-то правильно сделала, – подвела итог она. – Мы сюда нищими приехали, трудно было вначале. Тайка только народилась, а Ульянки еще и в помине не было, Пантелею все одному приходилось поднимать, а у вас вон какие помощники отцу. Видела я, как они поле корчевали. Хорошие у тебя сыны, работящие, да и мужик деловой. Он пока у нас на постое стоял, много Пантелею помогал. Золотые руки у твоего Василя.

– Да вот ссыльный он. – Марийка опустила глаза. – Как к этому люди отнесутся?

– За это не беспокойся. – Евдокия махнула рукой. – Да у нас, почитай, полсела ссыльных. Край здесь такой, всех сюда ссылают.

– Но вы-то сами переехали?

– Мы-то? Да мы с голоду бы подохли у себя в Поволжье, если бы вовремя добрые люди не надоумили переселиться сюда. Тоже, конечно, страшно было вначале, а вот видишь, как живем сейчас. Слава богу, все у нас есть: и земля, и хозяйство, и дети сыты, обуты. Жить можно. Земля здесь добрая, только работать на ней надо, не лениться – и все воздастся.

Разговаривая, женщины вошли в дом, а мужики остались на крылечке, посидеть, покурить. Никита с Матвейкой, потупясь, стояли во дворе, не решаясь заговорить и боясь, что их не поймут. Тогда бойкая Тайка первая подошла и заговорила:

– Меня Тайкой зовут, а это моя сестра Ульянка. А тебя как? – спросила она Никиту, видя в нем старшего.

– Микита, а це мий брат Матвей.

Улъянка рассмеялась.

– Ой, как смешно вы говорите. А вы откуда приехали? – расспрашивала Тайка.

– 3 Украины, с Херсонщины мы.

– Долго добирались?

– Да, сперва на поезде, целый месяц, а потом пароходом плыли по Амур-реке.

– Ой, как интересно! Расскажи?

Никита замялся, не зная с чего начать, о чем рассказывать, но его выручила Ульянка.

– Тась, пойдем купаться. Ты же еще вчера обещала.

– Да подожди, не канючь! – Тайка одернула сестру, но потом сама спохватилась. – А и правда, мальчики, пойдемте на озеро

– Конечно, пойдем. – Никите хотелось перед Тайкой казаться взрослым и солидным, но без разрешения родителей он все равно не мог уйти. – Надо батьке сказать.

Они подошли к крыльцу, где сидели их отцы и о чем-то разговаривали.

– Тять, мы пойдем на озеро? – спросила Тайка и, получив утвердительный ответ от отца, тут же сама обратилась к Василю: – А можно ваши мальчики с нами пойдут?

– Конечно, сходите, погуляйте, только недолго.

Когда ребятня выскочила со двора, Василь, посмотрев им вслед, сказал Пантелею:

– Шустрая у тебя старшая.

– Да она у меня вместо сына, – с гордостью ответил Барков. – И на охоту со мной ходит, и с мальчишками дерется заправски. Лучше бы парнем родилась.

Из двери выглянула Евдокия.

– Ну что, мужики, кончай курить, давайте проходите в дом. Пора за стол.

– Пошли, Василь, раз хозяйки кличут.

А ребятишки в это время, оживленно переговариваясь, вприпрыжку бежали к озеру. Там уже было полно ребятни. Все весело кричали, бултыхались в воде. Тайка, на ходу сбросив сарафан, прямо с берега прыгнула в воду и поплыла. Ульянка, раздевшись, осторожно зашла и осталась у берега, плавать она еще не умела. Мальчишки нерешительно остановились у воды, озираясь по сторонам. Потом Никита, видя, что на них никто не обращает внимания, разделся и осторожно зашел в воду. Матвей за ним. Чувствуя, что дальше идти опасно, там глубоко, Никита остановился. К нему подплыла Тайка.

– А ты что встал? Поплыли на середину озера. – Никита помотал головой. – Что, плавать не умеешь? – удивилась Тайка. – Никита молча опустил голову, потом повернулся и хотел уже выходить из воды, но Тайка остановила его. – Подожди, не сердись. У вас, наверное, там и речки-то не было, и озера, – догадалась она и спросила: – Что, совсем не купались?

– Купались на ставке, но он мелкий, там по пояс всего.

– А хочешь, я научу тебя плавать? – Тайка подошла к Никите и взяла его за руку. – Не бойся, это не трудно. Вот смотри. – Она легла на воду и стала показывать ему, как надо плавать.

– Но ты же не так плавала, – возразил Никита.

– Так я саженками, а ты сперва по-собачьему научись. Я тоже так училась. Давай, не бойся, только голову держи выше.

Никита лег на воду и попытался грести руками по-собачьему, но его потянуло вниз, и он, хлебнув озерной воды, вскочил на ноги, закашлялся. Тайка подбодрила его.

– Ты ногами тоже работай, вот смотри, как я. – Она легла на воду и показала ему, как надо правильно грести и руками, и ногами. – Никита, ты пробуй здесь, на мелкоте. Ногами оттолкнись от дна и пробуй плыть. Не получается снова встань на ноги и снова оттолкнись от дна. Вот увидишь, получится.

Приободренный ее словами, Никита начал смелее пробовать плавать, и вскоре у него стало кое-что получаться. Нахлебавшись воды, через некоторое время он стал уже немного держаться на воде. Матвейка, глядя на брата, тоже принялся учиться плавать. А когда Тайка, увидев, что Никита, гребя по-собачьему, уже передвигается по воде, предложила:

– Поплыли на глубину, что здесь воду мутить.

Никите было стыдно перед Тайкой, что он до сих пор не умел плавать, поэтому, ничуть не испугавшись, он без колебаний тут же согласился:

– Поплыли!

Усиленно гребя ногами и руками, он вскоре выдохся, но не подавал виду перед Тайкой, а она плыла рядом с ним, гордая тем, что вот она научила его плавать. Потом, увидев, что он уже устал, Тайка предложила вернуться, но Никита упрямо мотнул головой, еле успев выговорить:

– Плывем до середины!

Тайка удивленно посмотрела на него и молча поплыла рядом, готовая в любую минуту прийти на помощь. Наконец-то, достигнув середины озера, она твердо сказала:

– Все, хватит! Уже середина! Давай вертаемся назад, а то не доплывешь.

– Это правда середина? – спросил Никита, отфыркиваясь от попавшей в рот воды.

– Ну, конечно, середина, плывем к берегу, Никита, ну, я прошу тебя, – в отчаянии сказала Тайка, видя, что ее затея может плохо кончиться.

Развернувшись в обратную сторону, Никита посмотрел на берег, который был теперь так далеко от него, что на какую-то минуту испугался, но Тайка была рядом, и он подумал, что негоже ему, парубку, показывать слабость перед дивчиной. Решительно заработав руками и ногами, из последних сил он поплыл к берегу. Весь дрожа от усталости, еле дыша, он, выбравшись из воды, сразу повалился на траву и в изнеможении закрыл глаза, подставляя лицо под теплые лучи солнца. Тайка тоже прилегла рядом с ним, с удивлением глядя на этого упрямого мальчишку.

– А ты, Никита, настырный. Я не думала, что ты поплывешь на середину озера. Я когда плавать научилась, так долго еще у берега бултыхалась. Смелый ты, – тихо произнесла Тайка и с уважением посмотрела на него.

Никита, отдышавшись немного, сразу спросил:

– Тайка, ты научишь меня плавать саженками, как ты?

– Конечно, научу. – Тайка помолчала немного и неожиданно предложила: – Никита, давай с тобой дружить.

Она сама удивилась тому, что сказала, потому что до сих пор все мальчишки хотели с ней дружить, а сама она впервые предложила это, почувствовав, что Никита не такой, как все их сельские мальчишки, с которыми она могла и пойти куда угодно, и подраться, если надо. Тайка, не боявшаяся никого и ничего, вдруг оробела перед этим мальчишкой, увидев в нем такое упрямство и смелость, на которую способен не каждый. У них многие мальчишки, умеющие хорошо плавать, не всегда отважатся заплыть до середины озера, а этот, только научившись держаться на воде, сразу поплыл с ней и ни разу не пискнул, не заскулил, а она видела, что он из последних сил доплыл до берега.

Вернувшись домой, Матвейка похвастался:

– А мы с Никитой плавать научились!

Барков сразу сообразил.

– Это Тайка вас научила?

– Да, а еще она с Никитой плавали до середины озера.

– Как же ты плавал? – удивился Василь.

– Да по-собачьему пока, а потом Тайка обещала научить меня плавать саженками. Знаешь, батько, она здорово плавает! – восхищенно сказал Никита.

– Это не страшно? – забеспокоилась Марийка, с испугом посмотрев на Баркова.

– Вообще-то у нас не каждый на это отважится, только моя Тайка да еще кое-кто. Да ты не беспокойся, – успокоил он Марийку, видя, как она заволновалась. – С моей Тайкой ничего не случится. Она у нас девка боевая!

Возвращаясь от Барковых, Марийка видела, что все встречные сельчане приветливо здоровались с ними. Она видела, что Василя здесь все знают и относятся уважительно, несмотря на то что он ссыльный.

– Хорошие здесь люди живут. Да, Василю? – спросила Марийка, прижавшись к его плечу.

– В основном хорошие, работящие, но не все. Много и разного сброда сюда понаехало. Кого по этапу прислали, как меня, а кто сам в поисках легкой жизни. Потом сама увидишь, кто работает на земле, тот и хозяин, а кто пьянствует да ленится, тому везде плохо.

А Никита с того дня задружил с Тайкой Барковой. Пока тепло было, он почти каждый день в обед бегал с ней на озеро и к концу лета плавал уже не хуже ее. Местные мальчишки сперва втихомолку посмеивались, что Тайка «дружит с этим хохленком», но вслух боялись сказать, помня, как она умеет драться. Тайка быстро научила его правильно говорить по-русски, и вскоре он подружился с сельскими мальчишками. С Матвейкой они также были неразлучны и теперь ходили везде втроем. Чаще всего в лес, где Тайка была как у себя дома. Видя, с каким интересом Никита слушает ее и запоминает все, что она говорит, Тайка рассказывала ему про всех обитателей леса, про их повадки и хитрости.

– Тайка, а это что за дерево? Как называется? А что это за цветы такие? Что за трава? – расспрашивали ребята.

Тайка, чувствуя себя в роли учительницы, рассказывала им обо всем, что сама знала, удивляясь, что мальчишки видят все это впервые. Вскоре Никита с Матвейкой уже чувствовали себя в лесу, как дома, и в любую свободную минуту бежали в тайгу. А свободного времени становилось все меньше, потому что хозяйство Макиенков с появлением Марийки в доме стало приходить в порядок и увеличиваться. К осени у них появилась рыжая корова Зорька, птицы разной расплодилось столько, что уже тесно им было в небольшом сарае, и Василь с сыновьями к зиме стал строить большую рубленую стайку для двух коров в расчете, что на будущий год купят еще одну. Учил сыновей плотницкому делу, как его когда-то учили на каторге, старался передать сыновьям все, что сам знал и умел.

– Учитесь, сыны, всему. Жизнь – она штука большая и сложная. Любое ремесло пригодится, не на кого надеяться будет, только на самого себя да на свои руки.

Заказал Василь мужикам, что в город ездили купить ему пару небольших легких топоров, сделал удобные для детских рук березовые топорища, и теперь мальчишки сами шкурили бревна, делали пазы, постигали на деле всю плотницкую науку. По первому снегу уже поставили стропила. Чтобы не покупать доски, Василь в углу двора построил станок для распиловки бревен. Теперь они сами пилили доски. Тяжело было Никите с Матвейкой, но Василь их вдвоем поставил снизу, чтобы тянули за одну ручку пилы, а сам сверху. Не спеша, потихоньку, но работа шла, и вскоре крыша стайки покрылась новым тесом.

Марийка не могла нарадоваться, глядя на мужа и сыновей, как дружно и ловко они все это делали. Столько лет она и мечтать о таком счастье не могла, даже не представляла, что когда-нибудь они будут все вместе, у них будет свой дом, свое хозяйство, своя земля. Временами она боялась, что когда-нибудь утром проснется, и все исчезнет, как сладкий сон. По ночам она крепко прижималась к Василю, прислушиваясь, как за тонкой перегородкой сопят ее мальчишки, и успокаивалась.

Как наступала зима, жизнь в селе менялась. Поля покрывались толстым слоем пушистого снега, и мужики из землепашцев превращались в охотников, промысловиков. Доставали ружья, припасы, настраивали силки, капканы и уходили в тайгу. Промышляли всем понемногу: и охотой, и промыслом пушнины. Пока жил Василь у Баркова, брал его Пантелей с собой в тайгу, научил выслеживать зверя, а стрелять Василь умел еще со службы, он тогда был лучшим стрелком в роте. Также научил Барков Василя разбираться в звериных следах, ставить капканы на лисицу, на соболя. Если лисицы приходили прямо к деревне и за ними не надо было далеко ходить, то за соболем надо было забираться вглубь тайги. Охота на этого хитрого зверька требовала не только умения выследить его, но и большого терпения, предосторожности при подготовке капканов. Их надо было всякий раз тщательно очистить и после этого выварить в кипящем настое хвои, чтобы не осталось никаких посторонних запахов. Василь несколько раз получал нагоняй от Баркова, когда, забывшись, брался за капкан голыми руками. У Пантелея для этого были специальные рукавицы, которые он надевал только при работе с капканами.

Хотя для охоты на соболя приходилось уходить далеко в тайгу, все равно каждый охотник держал в секрете места, где он ставил капканы. У каждого где-то в тайге была избушка-зимник, где и останавливались они на время промысла. Далеко в сопках была и у Пантелея Баркова маленькая избушка, срубленная Василем, а до этого жил Барков во время промысла в шалаше, обогреваясь костром. В первую же зиму, как взял Пантелей Василя с собой, и срубили они эту избушку, сложили в ней небольшую печку-каменку, натаскав голышей из ручья, протекавшего рядом и замерзающего только в лютые зимы. Теперь у Пантелея было где и обогреться, и переночевать, и припасы, трофеи сложить.

Ходил Василь с Барковым в тайгу, учился охотничьему промыслу, но дальше этой заимки тот никогда его не водил, потому что там Пантелей ставил свои капканы. Василю же на будущее посоветовал попробовать ставить капканы за перевалом.

– Должно быть, хорошие места там, – говорил Пантелей. – Я сам уже давно поглядываю в ту сторону. Поставь там себе заимку, вот и будет твое место.

Пока жил Василь один, его охота особенно и не привлекала, но с Барковым все равно ходил на промысел каждую зиму, помогал ему во всем, запоминая все премудрости охотничьего дела. Научился Василь снимать шкурки с тушек зверей, обезжиривать их, тщательно просушивать, чтобы потом уже дома заняться выделкой их. А выделывать шкурки Барков научил так, что они становились мягкими и эластичными, и когда Пантелей возил их в город, чтобы сдать купцам-пушнарям, то они у него брали их без придирок и платили хорошие деньги.

В первую же зиму, как зажил Василь с семьей, решил он тоже заняться охотой. Купил себе ружье, припасов, капканы. В первую же ходку взял с собой Никиту как старшего. Загрузили они санки всем необходимым, встали на лыжи и пошли в лес. Санки тянули по очереди, перекинув длинную лямку через плечо. Василь, конечно, мог бы и сам всю дорогу тащить эти санки, но он хотел, чтобы сын приучался ко всему, чтобы знал: это не прогулка по лесу, а нелегкий труд охотника-промысловика.

Как когда-то советовал ему Барков, решил Василь пойти за перевал. Путь неблизкий, зато там никого не должно быть. В первый день они дошли до Пантелеева зимовья. Переночевали там, а утром, как только рассвело, двинулись через сопки. Тяжело было по первому, еще рыхлому снегу подниматься вверх. Василь видел, что сын уже устал и еле передвигает ноги, но ни разу не пожаловался, не попросил сделать привал. «Упрямый, черт! – с гордостью подумал Василь. – Этот в жизни не пропадет». На самой вершине он остановился. Никита тоже встал рядом, тяжело дыша.

– Посмотри какая красота-то вокруг! – Василь повел рукой вокруг себя, показывая сыну заснеженные сопки, уходящие вдаль, в синюю морозную дымку – Земли сколько! Вот богатство-то! Живи и радуйся.

Осмотревшись сверху, Василь выбрал место, где будут ставить зимовье, и, они стали спускаться на другую сторону перевала. Вниз дорога пошла легче, только санки теперь забегали вперед, и надо было их сдерживать, чтобы не укатились и не перевернулись. Никита раскраснелся от быстрой ходьбы, снял рукавицы, от его рук шел пар. Ему стало радостно от солнечного морозного дня, от той свободы, которую он почувствовал, стоя на вершине горы над всем этим лесным заснеженным простором.

Выбрав удобное место на берегу еще не замерзшего таежного ручья – его Василь сверху заприметил – охотники разложили костер, заварили крепкий чай, достали припасы и плотно поели.

– Батько, а где мы ночевать будем? – допытывался Никита.

– Сначала сделаем небольшой шалаш, а с завтрашнего дня начнем рубить лес для избушки. Будем строить зимовье. – Он оглянулся и, выбрав место для шалаша, показал его Никите: – Расчисти здесь небольшую полянку от снега.

Срубив несколько тонких прямых деревьев, Василь сделал каркас, потом обложил его сверху сосновым лапником, и получился теплый, непродуваемый ветрами шалаш. Пол в шалаше тоже застелили толстым слоем лапника – вот и мягкая постель. Потом перенесли туда все вещи, вход закрыли пологом, взятым из дома. В шалаше стало тепло и уютно.

Пока обустраивались, стало темнеть. Василь подложил в костер дров, подвесил чайник. Когда чайник закипел, он заварил чай, разлил по кружкам, достал кусок пирога, испеченного Марийкой им в дорогу, и уселся с сыном ужинать. Прихлебывая горячий чай, размечтался:

– Вот построим избушку и будем каждую зиму сюда приходить. Зверья здесь достаточно, я следов много видел. Завтра надо будет на приманку настрелять рябчиков или кого другого. Надо капканы ставить, что зря время терять. А как дом поставим, и для коня надо будет сарайку сделать, – размечтался Василь.

– Батько, для какого коня? – не понял Никита.

– Для нашего, сынку, для нашего. Я думаю, что к весне надо купить коня. Нам теперь без него не обойтись. Земли-то видел, сколько нам дали. Весной будем пахать, сеять, а как без коня? Тяжело будет. Заживем, сынку, хорошо, только работать надо, не лениться. Ну ладно, давай заканчивать чаевничать, пора спать. Завтра с утра за работу.

Василь положил в середину костра большую чурку, потом подгреб к ней уголья, чтобы костер не разгорался, но всю ночь тлел понемногу. Забравшись в шалаш, они с сыном прижались друг к другу и укрылись сверху одеялом. Никита долго не мог заснуть, прислушиваясь к шуму верхового ветра, к каждому шороху.

– Батько, – шепотом позвал он, – а звери здесь есть?

– Есть, конечно, но они сейчас тоже спят и не шастают по ночам.

– А если какой-то не спит и придет к нам? – допытывался Никита

– А у нас костер потихоньку горит. Звери огня боятся и не подойдут.

– Батько, а ружье ты приготовил?

– Ну конечно, вот оно рядом со мной, так что спи спокойно.

Утомленный дневным переходом, Никита крепко заснул, а Василь спал чутко, просыпаясь от каждого шороха и прислушиваясь к каждому постороннему шуму. «Надо срочно избушку делать», – думал он, снова засыпая.

Как только чуть-чуть забрезжил рассвет и первые лучи света стали пробиваться сквозь частокол густых деревьев, Василь проснулся и осторожно, чтобы не разбудить сына, вылез из шалаша. Костер давно прогорел и потух. Василь набрал сухих веточек, сложил шалашиком, внутрь положил сухой мох и поджег. Когда ветки стали разгораться, он подложил дров, припасенных с вечера, и, подождав, когда огонь занялся в полную силу, взял чайник, пошел к ручью. Осторожно ступая в рыхлый снег на берегу, чтобы не провалиться, он подошел поближе к воде. Весело журча в лесной тиши, ручей бежал по каменистой россыпи, состоящей из мелкой гальки и более крупных валунов, раскиданных вдоль его берегов. Василь присмотрелся, поковырял палкой дно ручья и увидел, что оно песчано-глинистое, как раз то, что ему и надо было. «Пока мороз не ударил, надо глины набрать да камней для печки», – подумал он. Набрав воды, он вернулся к костру, повесил чайник и полез в шалаш, чтобы достать что-нибудь съестного. Никита уже проснулся, но не хотел вылезать из-под одеяла.

– Кончай ночевать! – Василь весело потряс его. – А ну-ка, сынку, вылазь да пробежись немного, будем чай пить и за дело.

После завтрака, взяв топоры да ружьё, они отошли подальше от шалаша. Василь посматривал на стройные сосны, все не решаясь, которую из них первой срубить для избушки. Пока выбирали деревья для рубки, вспугнули двух рябчиков. Вскинув ружье, Василь влет подстрелил одного из них.

– Ну вот, это нам на приманку пойдет.

Василь показал сыну, как подрубать дерево, с какой стороны валить его.

– Давай, сынку, с Богом! Руби это дерево, а я отойду подальше, другое буду валить.

Вскоре в утренней тишине леса застучали два топора. Целый день они валили деревья, обрубали сучья, вдвоем подтаскивали их к площадке, заранее очищенной от снега. Потом вместе, весело переговариваясь, шкурили их. Пока рубили лес, вспугнули еще несколько рябчиков, подстрелив их. Теперь можно было идти ставить капканы. Отложив это на завтра, решили к концу дня положить окладный венец. Заготовили лежки из комлей деревьев, выбрали бревна потолще и, только уложив нижний венец, присели отдохнуть и поесть.

Переночевали опять в шалаше. Никита, утомившись за день, уснул сразу. Василь, довольный проделанной работой, жалел только о том, что дни стали совсем короткие. Немного поворочавшись, тоже вскоре заснул.

Наутро, взяв капканы, рябчиков на приманку, они пошли по распадку подальше от своей стоянки. Василь по пути показывал Никите различные следы на снегу, учил его, как различать их, как прочитать по следам, что зверь задумал, где он просто «крутил петли», а где его истинный след, по которому надо идти.

Поставив несколько капканов на соболиных тропах и замаскировав их, Василь развесил приманку чуть позади капканов. Затем, повернув назад, они замели свои следы и ушли. На обратном пути насобирали мох с деревьев, утрамбовав его в мешки. Остаток дня занимались постройкой дома. Никита, уже немного освоивший плотницкую науку, теперь во всем помогал отцу на равных: сам подрубал пазы, готовил шипы. Василь только следил, чтобы все было правильно сделано, и потихоньку довольно посмеивался, видя, как сын с интересом и любовью орудовал топором. Углы рубили в «обло», чтобы не продувало, сразу прокладывая пазы мхом, венцы ставили на шипы – словом, делали все добротно и крепко. К концу дня уже были уложены несколько венцов.

На следующий день, с утра, проверив капканы, Василь принес первую добычу: двух соболей и большую рыжую лисицу. Сняв шкурки, он зачистил их и подвесил сушиться. Первые охотничьи трофеи, добытые им самостоятельно, вселили в него веру в успех всех дел, задуманных им. А задумал он ни мало ни много, а быть хозяином на своей земле. Глядя на зажиточных односельчан, Василь видел, что только каждодневным трудом можно добиться всего, что захочешь. Его не смущало, что он еще долгие годы будет считаться ссыльным и не сможет выезжать далеко от села, к которому приписан. Самое главное – то, что теперь с ним была Марийка, а с такими помощниками, как его сыновья, он и горы своротит.

Через день Василь, проверяя капканы, подстрелил большого лося. Разделав его, они с Никитой на санках привезли мясо к своему зимовью и, заморозив его, подвесили на деревьях, повыше от зверья. Теперь едой они обеспечили себя надолго. Потроха Василь пустил на приманку для соболей. Прошло несколько дней, пока они достроили домик и переселились в него из шалаша. Внутри сложили печь-каменку, топившуюся по-черному, и стало там хоть и дымно, но тепло.

– Ничего, сынку, на следующий год печь перекладем, сделаем с трубой, как положено быть, – размечтался Василь. – Да и избушку огородить надо будет от зверья всякого.

– Батько, а мы на следующий раз Матюшу возьмем с собой?

– Конечно, пусть тоже приучается. Вот подождите немного, я вам еще и ружья куплю.

– Настоящие?! – Глаза Никиты загорелись радостным блеском.

– Ну, конечно, настоящие. – Василь рассмеялся. – Будете сами охотиться. Погоди, сынку, заживем скоро не хуже того пана. Все у нас будет. Только трудиться надо, ленью ничего не добудешь. Конечно, можно зиму и дома на печи просидеть, а можно и в тайгу пойти, поохотиться. Вот шкурки сдадим – и деньги будут, коня купим. Без коня нам теперь не обойтись. Весной поле свое вспашем, хлеб посеем, а будет урожай хороший, значит, и доход будет. Тут, сынку, как ни крути, а хочешь хорошо жить, то надо круглый год работать.

Прошло еще несколько дней, и Василь с сыном засобирались домой. Возвращались той же дорогой, через заимку Баркова. Тянули по очереди санки, груженные мясом сохатого да двух коз, подстреленных Василем перед самым уходом. Василь видел, что за эти дни сын как-то повзрослел, окреп, даже рассуждать стал, как взрослый. Подходя к заимке Баркова, Василь издали увидел дымок, вьющийся над домиком.

– Вот и Пантелей Кузьмич тоже промышляет. Здесь мы немного отдохнем, а завтра с утра домой пойдем.

Не доходя до заимки, они увидели, как к ним навстречу выскочила собака Барковых – лайка Ночка. Звонко залаяв, она подбежала к ним и, узнав Василя с Никитой, весело замахала хвостом, повернула назад. Из домика вышла Тайка и остановилась, всматриваясь, кто это подходит. Узнав Никиту с отцом, она радостно заулыбалась и пошла навстречу.

– Ну, здравствуй, Тайка. – Василь поздоровался с ней, как со взрослой. – Где отец-то, промышляет?

– Ушел капканы проверять. Да вы проходите в дом, погрейтесь. Скоро отец придет, – сдержанно ответила Тайка, а сама, сверкая глазами, радостно поглядывала на Никиту.

Никита хоть и обрадовался встрече, но, сдерживая свои чувства, степенно, как и подобает таежнику, подошел к ней. Тайка ему раньше рассказывала, что отец берет ее на охоту, но он не очень-то и верил этому, думал, что сочиняет девчонка, покрасоваться хочет, привирает, а оказывается, она не врала. Ему стало совестно за свои мысли. Никита неловко потоптался на месте и сказал:

– А я вот тоже с батькой промышлять ходил.

Поставив сани, Василь, обметав с обуви снег голиком, стоящим у двери, вошел в дом. Никита с Тайкой остались стоять во дворе, радостно поглядывая друг на друга.

– Вы уже домой идете? – спросила Тайка. – Никита кивнул. – А где промышляли?

– Вон, за перевалом. – Никита махнул рукой в сторону сопок, с которых они только что спустились.

– А где вы там жили? Что, все это время на снегу спали? – Тайка с удивлением смотрела на Никиту.

– Зачем на снегу, мы с батькой дом построили, – ответил он с гордостью, зная, что и он причастен к этому делу.

– Вот посмотреть бы. – Тайка перевела взгляд на сопки, манящие своей таинственной синевой. – Никита, а ты меня когда-нибудь сводишь туда? – попросила она.

– Конечно, свожу.

– Правда?!

– Ну, я же сказал, значит, свожу, – твердо ответил ей Никита.

– А мне отец запретил всем говорить, где у нас заимка.

– Но моему-то батьке он сам показал, они же друзья, значит, и я тебе потом покажу нашу заимку, мы ведь тоже с тобой друзья.

Неожиданно Ночка залилась радостным лаем и побежала куда-то.

– Отец идет, – обрадовалась Тайка. – Ночка всегда его так встречает.

Вскоре они все вчетвером сидели в теплом домике и ужинали. Тайка приготовила пшенную кашу, заправленную большими кусками мяса дикого кабана. Пантелей Кузьмич расспрашивал Василя о первом промысле: как устроились, как удача, не обошла стороной?

После ужина Барков с Тайкой взялся зачищать принесенные шкурки, Василь с Никитой стали помогать им. Быстро все переделав, мужики перекурили и сели еще чаевничать, а Тайка потянула Никиту.

– Пойдем, выйдем, что в избе сидеть-то.

Увидев, что они засобирались, Барков предупредил:

– Далеко не отходите. Я уже который день следы волчьи вижу.

– Ладно, тять, мы здесь, у заимки, походим, – успокоила его Тайка.

Одевшись, Никита с Тайкой вышли во двор. Пока ужинали да занимались шкурками, стало уже темно. В тайге ночь наступает быстро и как-то неожиданно. Только-только стало смеркаться, и вдруг резко наступила темнота, все притихло, только слышно потрескивание деревьев от мороза да скрип снега под ногами. Эта таинственная тишина и темнота не пугали ребят. Они вышли за ворота и потихоньку стали бродить недалеко от заимки. Верная Ночка вертелась возле них, готовая учуять любой посторонний шум или запах. Никита с восторгом рассказывал Тайке о своем первом походе в зимний лес, о первом промысле, о том, как они с отцом строили дом.

– А знаешь, Тайка, если подняться на те сопки, – он показал рукой в сторону перевала, за которым они были, – там, сверху, такая красотища! Станешь на самой вершине и смотришь вдаль, а там сопки, сопки, как волны, уходят далеко-далеко. Мне даже захотелось, как птице, подняться еще выше и полететь за те дальние сопки, посмотреть, что там за ними. Может, край земли? Мы когда с мамкой ехали сюда, то все говорили, что на край земли едем. А это правда, что здесь где-то край земли?

– Не знаю. – Тайка пожала плечами. – Говорят, он дальше, край земли-то, а за ним море-океан, большое-большое, земли не видать.

– Слышь, Тайка, а давай, когда вырастем, дойдем до края земли, так хочется увидеть его.

– Давай, Никита. С тобой можно пойти, ты не побоишься.

Увлеченные своими наивными мечтами, они еще долго бродили вокруг зимовья. Уже и Ночка поскуливала, хотела уйти, но не могла без разрешения, а они все ходили и говорили, говорили. Потом Тайкин отец вышел из дома и крикнул их, чтобы шли спать.

– Вы еще долго пробудете здесь? – спросил Никита.

– Отец говорит, еще с неделю.

– А мы завтра уже домой идем. Батько сказал, что на первый раз хватит.

Наутро, как только начало светать, Василь поднялся сам и разбудил Никиту. Проснулись и Тайка с отцом. Быстро растопив печь и закипятив чайник, Тайка по-хозяйски покормила всех, потом вышла проводить Никиту с отцом. Выйдя со двора, они встали на лыжи, Василь перекинул лямку санок через плечо, ружье отдал Никите, тот с достоинством закинул его за спину и, попрощавшись, пошли по скрипучему утреннему снегу. Отойдя от зимовья, Никита оглянулся и помахал Тайке рукой. Она тоже махнула ему. Потом он еще несколько раз оглянулся, она все стояла и смотрела им вслед, пока они не скрылись за деревьями.

Марийка еле дождалась, когда муж с сыном вернутся из тайги. Все дни, пока их не было, она молилась Богу, чтобы ничего с ними не случилось. Ей уже казалось, что Василя с Никитой не было целую вечность. Она сама первый раз видела столько снега и впервые в жизни ощутила, что такое настоящий мороз, когда стынет все: и лицо, и руки, и ноги. А каково им там, в лесу, ведь и укрыться-то негде. Уже в который раз она жалела, что отпустила их, особенно Никиту. Для него ведь это тоже первая зима. И только дела по хозяйству немного отвлекали ее от черных мыслей. Матвейка помогал ей во всем. Он помнил наказ отца и поэтому с раннего утра уже сам находил себе работу, не дожидаясь, пока мать скажет ему, что делать. Сам почистит в стайке у коровы, сам задаст сена, вынесет пойло, занесет дров в дом, потом наносит воды полную кадку, словом, весь день в заботах, так что и про гулянье забыл. Марийка, глядя на него, не могла нарадоваться: сыновья растут трудолюбивыми, не отлынивают ни от какой работы по хозяйству. Так проходили дни, а по вечерам, ложась спать, она долго не могла заснуть, вглядываясь в морозное окно, и все думала о Василе и Никите. Как они там?

А они вернулись веселыми и радостными. Марийка, не стесняясь детей, кинулась мужу на грудь и расплакалась. Он обнял ее, успокоил:

– Да что ты? Все хорошо. Что ты плачешь?

– Испереживалась я вся, Василю, вот и расплакалась.

Никита подошел к матери и неловко обнял ее.

– Что ты, мамо? У нас все хорошо, вон целые санки пушнины привезли.

– Ох, охотнички вы мои, раздевайтесь, сейчас кормить вас буду.

– Подожди кормить. Баньку бы нам сперва, а уж потом за стол. Ну-ка, Матюша, пойди, растопи баньку.

Матвейка с Никитой выскочили из дома и побежали топить баню. Василь устало присел, посмотрел на Марийку.

– Ну, как вы тут без нас жили? Как с хозяйством управлялись?

– Ой, Василю, так с нашим Матюшай можно оставаться. Он же мне и делать-то ничего не давал. Я только корову подою да обед сварю, а все остальное он сам. Хорошие у нас сыны. – Марийка прильнула к мужу. – Я соскучилась по тебе, Василю, а тебя все нет и нет.

Василь ласково обнял жену и крепко прижал к себе.

– Это тебе спасибо за сынов, что вырастила их такими. Когда меня угнали, они же еще совсем малыми были. Знаешь, я когда был один эти шесть лет, все думал, какими они вырастут, наши сыновья. Все боялся, что ты изнежишь их, без отца ведь росли.

– Ну и как? – Марийка хитро посмотрела ему в глаза.

– Молодец ты у меня, хороших сынов воспитала. Никита вон уже настоящим охотником стал. Уже сам и капканы ставит, и шкурки снимать научился. А на лыжах знаешь, как бегает? Я за ним не угонюсь.

Вскоре прибежал Матвейка.

– Батько, мамо, идите в баню, а мы с Никитой потом, после вас.

– Ну, пойдем, раз сын зовет. – Василь поднялся, Марийка за ним. Он обнял ее, в порыве чувств поднял на руки и, восторженно глядя ей в глаза, сказал: – Если бы ты знала, как я сейчас счастлив.

Богата Приамурская земля. Много народа переселилось на берега Амура и Зеи, в приамурские леса и степи. Кого-то привезли сюда принудительно для отбывания каторги и ссылки, а кто-то ехал в эти края в поисках лучшей жизни. Отбывшие срок наказания оставались на Приамурской земле на правах ссыльнопоселенцев и через некоторое время переводились в разряд вольных поселенцев, имея возможность приписаться к крестьянским обществам, получая при этом земельный надел. Обжившись на новых землях, многие пускали корни и оставались здесь жить навсегда, не думая о возвращении.

Кроме ссыльных и каторжан ехал на Дальний Восток народ с России, Украины и Белоруссии по вольному найму. Неприветливо встречала переселенцев суровая и дикая Приамурская земля. Много сил надо было приложить, чтобы она стала землей-матерью, землей-кормилицей. Но не все переселенцы ехали с надеждой на лучшую жизнь. Кто-то ехал и в поисках легкой жизни, ожидая, что их здесь ждут молочные реки и кисельные берега.

Дугины так и не обзавелись своим хозяйством. Лишившись надела, они продолжали жить тем, что зарабатывали по найму у зажиточных крестьян. Глава семейства Митрофан Дугин долгое время мотался в город на сезонные заработки. Каждый раз, возвращаясь, устраивал пышное застолье, собирая всех пьяниц и бездельников. Пьянка эта продолжалась по несколько дней, пока Митрофан не спускал все, что заработал. Потом ему каждый день надо было опохмелиться, и так продолжалось до следующей ходки на заработки.

Как-то староста пытался усовестить Митрофана. Зайдя во двор Дугиных, Пров Емельянович осуждающе покачал головой. Со всех дыр и щелей сквозило убогостью и неухоженностью. Заходить в дом, откуда доносились пьяные голоса, он не стал, а попросил выглянувшего Николку позвать отца. Ждал долго. Наконец на шаткое крыльцо, покачиваясь, вышел Митрофан и, увидав старосту, пьяно осклабился, развязно поклонившись, пригласил его в дом:

– Заходи, Пров Емельянович, гостем будешь!

– И долго ты, Митрофан, будешь еще пить-гулять? Полсела вон споил. Не надоело еще?

– А я на свои гуляю! Заработал, не украл!

– И не стыдно тебе? Здоровый мужик, работящий, не спорю, но ведь сына-то не приучил к труду. Ты посмотри, как ты живешь? Ни хозяйства, ни добра – все пропиваешь. Дом скоро завалится, а тебе и дела нет до того.

Хозяйства, кроме рыжей дворняги и облезлого кота, Дугины так и не завели. Дом без ухода и ремонта покосился и стал похож на своего пьяного хозяина. Крыша прохудилась в нескольких местах, и в дождливую погоду капало с потолка. Николка несколько раз лазил на крышу, что-то там чинил, латал, но вскоре и ему это надоело. Так и жили, подставляя тазы да ушаты под домашнюю капель.

Митрофан однажды не вернулся из своих походов на заработки, сгинул где-то и больше о нем не было ни слуху ни духу. Пелагея с Николкой так и работали то у одного хозяина, то у другого, лишь бы прокормиться, а заводить свое хозяйство Николке не хотелось. Он жил одним днем, не думая о будущем. Как и его отец, Николка проводил все свободное время в праздности да гулянках. Научился хорошо бренчать на балалайке и стал первым заводилой на всех вечерних посиделках. А языком «бренчал» не хуже своей балалайки, но все равно девчата его всерьез не воспринимали. Но вдруг неожиданно Николка женился. В жены взял дочку такого же безземельного сельчанина Харитона Палкина. Лизе Палкиной в ту пору только-только исполнилось шестнадцать лет, но прошел слушок, что беременная она от Николки. Чтобы прикрыть позор, родители Лизы настояли, чтобы женила Пелагея своего сына-распутника на их дочери. Быстро сыграли свадьбу, и привел Николка в дом молодую жену, а вскоре и сын родился у них, Константином назвали.

Семнадцатый год пришел в Приамурье морозным и снежным. В Семиозерках все дома засыпало толстым слоем мягкого, пушистого снега. Казалось, село замерло и спит под этим белым, теплым одеялом, но с рассветом выходили люди, разгребали насыпавшиеся за ночь сугробы, протаптывали тропинки. Лошади, взрывая копытами рыхлый слой снежного покрывала, легко, без натуги, таща за собой сани-розвальни, прокладывали тянущуюся из-под широких полозьев колею. И вновь в селе все оживало, суетилось, принося каждый день новые заботы и хлопоты. Все шло своим чередом, и казалось, ничто не изменит мирную жизнь далекого приамурского села.

Где-то уже громыхала мировая война, и Василь Петрович с Марийкой с тревогой посматривали на сыновей, ожидая, что вот-вот их заберут на службу и погонят на войну, как многих других парней из их села. На некоторых уже пришло извещение о смерти, горе поселилось во многие дома, но Никиту и Матвея пока не трогали.

А парни выросли на загляденье. Высокие, статные, широкоплечие с русыми чубами над открытыми крестьянскими лицами. Только по характеру были разными, как небо и земля. Если Никита был спокойный и рассудительный, то Матвей, в противоположность ему, вспыльчив и несдержан в своих делах и словах, за что частенько ссорился и дрался с сельскими парнями. Никита же любую ссору старался замирить и уладить. Но между собой жили очень дружно, никогда не ссорились, уступая друг другу. Дома по хозяйству были первыми помощниками родителям.

Хозяйство у Макиенков к тому времени было уже немалое. Кроме поля, где выращивали хлеб, был у них большой огород, который Василий Петрович с сыновьями распахал вдоль балки и выращивал там все овощи, какие только росли в этих краях. Возле дома Василий Петрович развел сад. Ему всегда хотелось иметь дом с садочком, чтобы выйти вечером и подышать свежим воздухом, напоенным ароматом яблок и груш. Конечно, это были не те яблоки и груши, что у них на Херсонщине, но постепенно они привыкли к дальневосточным фруктам и выращивали их столько, что заготовляли на зиму, делали «сушку» для компотов и кое-что даже вывозили на продажу. Держали Макиенки к тому времени двух коров, несколько поросят, птицу разную: кур, гусей уток. Но самое главное – теперь у них были свои лошади: гнедой жеребец Черныш и рыжая кобыла Карька. Целые хоромы выстроил им Василий Петрович. Только заимев коней, он почувствовал, что стал настоящим хозяином. Наконец-то исполнилась его мечта: он работает на своем поле, у него свое хозяйство, налоги платит исправно и еще доход кое-какой имеет.

Первое время никак не могли Василий Петрович с Марийкою привыкнуть к приамурскому климату, когда до середины лета на полях все высыхает без дождей, а потом все заливает ливневыми потоками. Как сохранить посевы до дождей, не дать погибнуть под палящими лучами солнца, как и чем напоить растрескавшуюся от постоянной жары землю?

Совсем отчаялся Василий Петрович, когда в первый год большая половина посевов погибла от засухи. Кто жил у озер, у тех была вода для полива, а много ли натаскаешь воды из почти пересыхающего в эти жаркие дни ручейка? Но заметил он, что даже в самую жару ручей все равно не пересох до конца, видно, подпитывался он подземными ключами со дна озера, из которого вытекал. Вырыл Василий Петрович небольшой приямок прямо в русле ручья, и стал он наполняться водой. Сколько за день вытаскают они воды на огород, столько за ночь и наберется. Это немного приободрило его, а уж как пошли дожди и забурлила вода в ручье, разлившемся размером до небольшой речки, вот тут и пришла к нему мысль о запруде, чтобы задержать этот поток воды, не дать уйти всему.

Долго он выбирал место, продумывая, как построить запруду, как укрепить ее, чтобы сдержать большой напор воды. Продумал и то, как сбрасывать лишнюю воду во время половодья. Не знал Василий Петрович ни правил постройки плотин, ни расчетов, а умом крестьянским все определил да прикинул, какой высоты и толщины надо запруду делать, какой затвор поставить для сброса лишней воды. Даже прикинул примерно, на сколько вода поднимется, и выходил у него из этого большой прок, потому что не только он один, но и полсела могли бы пользоваться тогда этой водой, все, кто жил неподалеку от балки.

Незаметно за трудами и заботами подошла осень. Закончили с уборкой небольшого пока урожая, часть которого теперь надо было сдать за налоги, часть оставить себе, намолоть муки, а что-то и оставить на семена на будущий год. Овощи с огорода заложили в подполье, засыпав картошки, засолив на зиму бочонок огурцов да капусты заквасили. Конечно, на будущее Василий Петрович мечтал вырыть большой погреб во дворе, чтобы были там запасы всего на весь год, а не только на зиму.

Закончив со всеми осенними делами, пошел Василий Петрович к старосте посоветоваться насчет запруды. Пров Емельянович, узнав, зачем пришел к нему Василий Петрович, провел в дом, усадил его и внимательно выслушал. Дорохову нравился этот ссыльный. Он видел в нем крестьянскую хватку, видел, что Макиенко обосновался в Семиозерках не на время, а основательно, навсегда, по-хозяйски. Сейчас он сосредоточенно слушал его, вникая во все тонкости, что тот рассказывал ему.

– Хорошее дело ты задумал, Василий Петрович, – проговорил Дорохов, когда Макиенко закончил говорить. – И чем же я могу помочь тебе?

– Разрешение мне надо на порубку леса, да потом, попозже, коня бы для вывоза бревен, а уж остальное я сам смогу. У меня вон, видели, какие два помощника есть, – с гордостью сказал Василий Петрович про сыновей.

– Разрешение мы тебе дадим да и с лошадьми поможем. Сколько тебе надо леса и какого?

– Ну, листвяк, конечно, нужен в этом деле, он долго может в воде стоять. А сколько? – Василий Петрович назвал цифру, которую он сам заранее подсчитал.

– Да, немало, конечно, но леса у нас много, не жалко для доброго дела. Я с лесничим порешу этот вопрос.

В ту же зиму Василий Петрович с сыновьями кроме охотничьего промысла занялся и заготовкой леса для будущей запруды. Рубили в основном лиственницу, на морозе крепкую, как камень. Хорошо еще, хоть лесничий указал деляну на порубку недалеко от села, меньше времени тратилось на дорогу, да и вывозить потом было ближе. Все село уже знало, что задумал Василь Макиенко. Кто-то всерьез отнесся к его затее, а кто и посмеивался втихаря, дескать, «чудит хохол».

Всю весну и лето Василий Петрович с сыновьями в свободное от работы на поле и по хозяйству время строил плотину. Работали от зари до зари. Все домашние дела легли на плечи Марийки, но она верила в то, что у мужа все получится. Раз Василь взялся за что-то, обязательно сделает. А Василий Петрович торопился. Пока не было дождей и ручей представлял из себя тоненькую струйку воды, надо было успеть сделать плотину и забить ее бутовым камнем, щебенкой, чтобы будущий напор воды не смыл эту запруду, как щепку. Камня по склонам балки было много, возить издалека не пришлось. С лошадьми опять помог Дорохов, да Барков в свободное время запрягал свою лошадь и помогал. Все понимали, что, не успей Макиенко укрепить плотину к большой воде, и все труды окажутся напрасными.

На случай большого подъема воды Василь Петрович сделал два затвора для спуска лишней воды. Затворы ходили по пазам вверх-вниз и поднимались воротом, легко, без напруги. Казалось, все предусмотрел Василий Петрович, все учел, но все равно с тревогой ждал первых дождей. Когда перекрыли ручей, то вода даже в том небольшом количестве стала потихоньку собираться на дне оврага в небольшое озерцо. А как пошли дожди, то Василь Петрович не спал ни днем ни ночью, сперва открыв один затвор, а потом, видя, что вода стремительно поднимается, открыл и второй. Вскоре на краю села, где когда-то проходила балка, образовалось восьмое рукотворное озеро.

Некоторые злые языки уже поговаривали, что Макиенко задумал затопить все село. «А что ему, варнаку каторжному? Дальше уже не сошлют». Доходили эти слухи и до Василия Петровича, но он только посмеивался, видя, что природа подчинилась ему и теперь он сам регулирует уровень воды в своем озере.

На следующее лето мальчишки уже купались в этом озере, а вскоре там и рыба завелась. Сперва Никита с Матвеем запустили туда мальков ротана и пескаря, вылавливая их в озерах. Потом кто-то и карасей запустил. Через несколько лет рыбы в озере стало видимо-невидимо, и многие сельские мальчишки просиживали с удочкой на берегу озера, созданного руками человека. Конечно, к зиме уровень воды сильно опускался, но весной, с таянием снегов, вода опять поднималась, и теперь ее хватало на поливы даже в самое жаркое и засушливое лето.

Василий Петрович за эти годы стал чувствовать себя уверенно. Он теперь твердо стоял на земле, чувствуя себя полным хозяином. У него было все, о чем он когда-то мечтал: своя земля, потому что он ее уже не арендовал, а давно выкупил; большая усадьба, огороженная забором с резными воротами. Василий Петрович чувствовал, что дом, построенный им когда-то, будет мал, как только задумают сыновья жениться. Поэтому заготовил он леса и на пристройки к дому для обеих сыновей. А, кажется, все шло к тому, потому что Никита уже давно приходит домой поздно, и Василий Петрович с Марийкой знали, что все время он проводит с Тайкой Барковой, да и Матвей уже с кем-то погуливал до полночи.

Никите с самого первого дня, как он приехал и познакомился с Тайкой, понравилась эта девчонка. Она была не такая, как другие, которых он знал. Когда-то она научила его плавать, ходила на охоту со своим отцом, дралась с мальчишками, словом, была «настоящим парнем». Он дружил с ней, как если бы дружил с кем-то из сельских парней, доверяя все свои тайны. Все свободное время они проводили вместе. Он уже без стеснения бегал в дом к Барковым, да и Тайка приходила к Макиенкам, как к себе домой. Уже за спиной стали называть их «жених и невеста», на что Никита злился, не понимая, к чему эти наговоры.

Но время пролетело быстро, и Никита вырос в высокого, красивого парня, а Тайка вдруг из озорной нескладной девчонки превратилась в стройную, красивую девушку с тонкой талией и высокой грудью. Она также во всем помогала отцу, ходила с ним на промысел, знала все охотничьи тропы, метко стреляла из ружья и без устали могла гонять изюбра по лесу. На своих охотничьих коротких лыжах, подбитых оленьим мехом, она бегала быстрей отца. Словом, была первая и незаменимая помощница отцу, но Пантелей Кузьмич с грустью стал замечать, как загораются Тайкины глаза при виде Никиты Макиенка. Он понял, что скоро останется без помощницы, а младшая дочь больше льнула к матери.

Многие семиозерские девчата засматривались на Макиенковых парней. И если Никита, кроме Тайки, ни с кем не дружил, то Матвей, не обижая никого из них, гулял со всеми. Его постоянно видели то с одной, то с другой, но ни с кем он долго не загуливался: проводит разок-другой с посиделок, потискает немного да и к другой переметнется. Сельские парни, зная его вспыльчивый характер, старались не связываться с ним, но иногда и до драки доходило, если чья-нибудь зазноба вдруг прилипала к нему. Матвей умел постоять за себя, живя по принципу: «С кем хочу, с той и гуляю». Сам никогда ни к кому не навязывался, поэтому и чувствовал себя всегда правым в любой драке. Да и обиженные успокаивались вскоре, зная, что Матвей по отношению к девчатам ничего плохого не допускал. Дома отец с матерью посмеивались, что догуляется он вот так со всеми и останется один, на что Матвей отшучивался, что еще не выбрал себе никого. Но полгода назад случилось непредвиденное.

Однажды теплым летним вечером Матвей никуда не пошел. Мать встревожилась: «Не заболел ли?» Матвей отшутился, сказав, что надоели ему гулянки. Посидев немного, Матвей пошел спать на сеновал, оборудованный на чердаке амбара. Летом братья всегда спали там: в избе душно да и поговорить можно было с братом хоть о чем, не то что в доме, где за тонкой перегородкой спали отец с матерью. А уж как на посиделки стали ходить, то и вовсе удобно стало ночевать на чердаке, потому что можно было вернуться хоть в полночь, хоть под утро, все равно родители не услышат.

Когда Никита, проводив Тайку, вернулся домой и, поднявшись на сеновал, увидел, что Матвей уже дома, он удивился. Матвей же не спал, ждал брата и, когда тот улегся, он тихо спросил:

– Слышь, Никита, а ты на Тайке будешь жениться?

Никита опешил от такого вопроса. Он никогда не задумывался над этим. Тайка была для него лучшим другом, так ему казалось до сих пор и ни о какой любви он никогда не задумывался, тем более о женитьбе.

– Так что молчишь? – переспросил Матвей.

– Н-не знаю, не думал об этом. Глупости все это.

– Так вы что – еще и не целовались? – удивился брат.

– Нет, конечно.

– Ну, вы даете! Столько лет дружите, а про любовь и не говорили. Ой, Никита, хоть ты и старший брат, а как чурбан безглазый, ничего не видишь. – Да ты посмотри, как она смотрит на тебя. Да если бы на меня так… – Матвей неожиданно умолк, словно боясь проговориться о чем-то.

– А что на тебя? На тебя все деревенские девки засматриваются. Ты же сам давно со всеми перегулял.

– Да нет, не со всеми, брат, – вздохнул Матвей.

– А кто же еще остался? По ком это ты так тяжко вздыхаешь?

Матвей помолчал немного, потом неожиданно приподнялся, и в темноте заблестели его глаза.

– Понимаешь, Никита, я ведь со всеми гуляю не потому, что они мне все нравятся, а так, со зла, с обиды. – Голое Матвея задрожал. – Я ведь это делаю, чтобы Галя Дорохова меня заметила, а она как будто и не видит меня.

– Так ты влюбился в нее? – удивился Никита. – Давно?

– Не знаю, наверное, давно уже. – Матвей опять громко вздохнул в темноте.

– Ну, а что не подойдешь к ней?

– Пробовал несколько раз, а она и слушать меня не хочет, все смеется надо мной. Зато вон Катька Грушко да Наташка Дьякова мне давно в любви вечной клянутся, а на что мне их любовь, если я Галю люблю. Что мне делать?

– Я не знаю. – Никите стало жалко брата. – Ты, Матюша, не отступай, подойди к ней еще раз. А хочешь, я ей все скажу? – неожиданно предложил он.

– Что ты, не надо! – испугался Матвей. – Я сам должен сказать ей про это.

Никита слышал, как Матвей в темноте повздыхал еще немного, да и заснул, а ему не спалось. Вот и младший брат влюбился. Глядишь, скоро и женится. А то, что Галя нос воротит от Матвея, так это ненадолго, уговорит брат ее, и не таких уговаривал. Никита в темноте улыбнулся, он даже гордился тем, что его младший брат пользовался таким успехом у всех семиозерских девчат. Думая о своем брате, посапывающем рядом, Никита не мог забыть слова, сказанные Матвеем, про то, как Тайка смотрит на него. А ведь он, наверное, и вправду чурбан безглазый, если не видит этого. Лучше ее он никого не видел среди сельских девчат. Все они какие-то шалопутные, с ними и поговорить не о чем, а с Тайкой у них были общие интересы, с ней ему никогда не скучно. Ему всегда казалось, что они с Тайкой просто закадычные друзья, а о другом он никогда не думал. Никита видел ее почти каждый день, встречаясь по вечерам, а по выходным и праздникам они все время были вместе, и поэтому он просто не задумывался, почему его постоянно тянет к ней. Зимой только, когда они расходились на промысел по своим заимкам, он скучал по ней. Ему не хватало ее, некому было рассказать о том, что он увидел за день, поделиться своими впечатлениями об удачной охоте или пожаловаться на неудачу, чтобы услышать ее сочувствие. Слова брата смутили его, и Никита впервые задумался о Тайке как о девушке, которая, наверное, любит его и надеется на взаимность. А может быть, и он любит ее? Никита не мог ответить себе на этот вопрос. Он знал, что Тайка ему нужна. Без нее ему становилось скучно и неуютно даже в родительском доме, но любит ли он ее – этого он не мог понять.

На следующий день Никита, как всегда, зашел к Барковым, и они с Тайкой пошли к озеру, где по вечерам собиралась молодежь села на посиделки. Николка Дугин уже что-то весело наигрывал на балалайке, собрав вокруг себя девчат. Он так и не остепенился даже теперь, имея свою семью. Жил с женой и пятилетним сыном у матери. Парни, щелкая орешками и покуривая, стояли в стороне. Все ждали Васю-гармониста. Никита поглядывал на Тайку, ловил ее взгляды, но ничего особенного не замечал. И только когда их взгляды долго останавливались друг на друге, она неожиданно опускала глаза. Никита вдруг заметил, что его Тайка самая красивая из всех девчат. Он даже опешил от такого открытия и уставился на нее не мигая. Она смутилась.

– Никит, ты чего так смотришь?

Но ответить Никита не успел. К ним подошла Катька Грушко.

– Слышь, Никита, а что это твоего брата второй день не видать? Уж не заболел ли?

Никита пожал плечами, делая вид, что не знает. Посмотрев на девчат, рассевшихся на бревнышках, он заметил среди них Галю Дорохову. Она весело переговаривалась с другими девушками и, казалось, не обращала ни на кого внимания, но, присмотревшись, Никита заметил, что и она временами беспокойно поглядывает по сторонам. «Кого это она высматривает? – подумал Никита. – Брат по ней сохнет, а ей хоть бы что».

Пришел Вася-гармонист, и все оживились. Заиграла гармошка, и парни, приглашая девчат, выходили на круг, образовавшийся на поляне. Никите не хотелось танцевать. Он предложил Тайке погулять, и они потихоньку пошли по темным улочкам. Долго гуляли молча, потом Никита не выдержал и рассказал Тайке про сердечные страдания брата.

– Он подходил к ней несколько раз, но все бестолку. Она и смотреть на него не хочет. Вот и сидит второй вечер дома. С другими гулять не хочет, а к Гале не знает как и подойти. Зря она так с ним. – Никита вздохнул. – Матвей у нас хороший парень. Жалко мне его. Я хотел сам подойти к Гале и сказать ей, но он запретил мне. Сказал, что сам все скажет.

– Конечно, он должен сам это ей сказать. – Тайка глубоко вздохнула. Она сама уже давно ждала от Никиты подобного, но, видно, не дождется никогда. Не чувствует он ничего.

А у Матвея с Галей все разрешилось просто и хорошо. На третий вечер, когда он не появился на гулянье, Галя сама подошла к Никите и, как бы невзначай, спросила:

– А что это твоего брата не видно? Говорят, заболел он?

– Ага, заболел, сердечной болезнью. – Никита посмотрел ей прямо в глаза. – А ты не догадываешься, из-за кого он страдает?

– Не знаю. – Галя пожала плечами. – Да меня это и не интересует.

– А чего ж тогда спрашиваешь?

– Да вот девчата наши заскучали, никто не обхаживал их лучше, чем он.

– Ничего, девчатам теперь долго скучать придется, пока не найдут себе других ухажеров.

– Это почему же?

– А это ты сама у брата спроси. Пойдем со мной.

– И пойдем! – Галя гордо тряхнула головой.

Когда подошли к дому Макиенков, Тайка с Галей остались стоять за воротами, а Никита бегом кинулся в дом.

– Матвейка, пошли со мной! – с ходу сказал он.

– Никуда я не пойду, – заупрямился брат.

– Пошли, там за воротами Тайка стоит с Галей.

– Да ты что?! Что я ей скажу? – опешил Матвей.

– Вот все и скажешь. Ты же опытный в этих делах.

– А-а! Пошли! – Матвей махнул рукой и решительно вышел вслед за Никитой.

Оставив их одних, Никита с Тайкой ушли гулять. Они долго бродили по селу, потом Никита проводил Тайку и где-то за полночь вернулся домой. Неслышно подойдя к дому, он опешил. На лавочке у их ворот сидела, крепко обнявшись, парочка и, не видя его, целовалась. Это были Матвей и Галя. Никита, не останавливаясь, прошел через калитку и полез на сеновал.

Тайка своим девичьим сердцем уже давно поняла, что любит Никиту, удивляясь тому, что он до сих пор ни разу не высказал ей про свои чувства, хоть и проводил с ней почти все время. Если они долго не виделись, она скучала по нему, все валилось из рук, и ничего не хотелось делать. Зимой, когда они уходили на промысел по своим заимкам и по много дней не видели друг друга, Тайка становилась молчаливой и грустной. Находясь в тайге, она знала, что Никита где-то здесь, рядом, надо только подняться на сопки и уйти за перевал на ту сторону. Ей так хотелось, чтобы и он в это время тоже думал о ней.

Однажды, не выдержав, она сказала отцу, что пробежится на лыжах по следу изюбря, а сама пошла в сопки. Куда идти, она уже знала. Как-то Никита с отцом, переночевав у них на зимовье, утром пошли дальше, и она напросилась проводить их. Ей давно хотелось подняться на вершину перевала и посмотреть на те красоты, о которых рассказывал Никита. Поднимались долго. Василий Петрович ушел вперед, а они немного отстали, потому что Никита все время останавливался, что-то показывал Тайке, рассказывал. Так, весело переговариваясь и не почувствовав усталости, они поднялись на вершину. Василий Петрович, отдыхая, уже поджидал их там.

– Смотри, какая красота вокруг. – Никита восхищенно оглядел заснеженные дали раскинувшейся внизу тайги. – Подождав, пока она осмотрится, он показал ей в ту сторону, где находилось их зимовье. – Вон там наша заимка. Вон, смотри, среди деревьев вроде просека проглядывается. Это ручей и там наша заимка. А дом не ищи. – Никита рассмеялся. – Его из-за деревьев не видать, да и под снегом он весь сейчас. Просто запомни, где ручей проходит, там и найдешь нас.

– А зачем мне вас искать. – Тайка гордо отвернулась в другую сторону. – Некогда мне. Мы с отцом промышлять пришли, а не по гостям ходить.

– Ну, мало ли что. – Никита пожал плечами. – В тайге всяко бывает.

С тех пор Тайка больше не поднималась на перевал, ей и вправду некогда было да и не хотелось, чтобы Никита думал, будто она бегает за ним. Но сейчас, не выдержав долгой разлуки, она, надев свои маленькие лыжи, удобные при ходьбе в лесу, пошла в сопки.

Сначала Тайка бежала легко, забросив ружье за спину. Потом подъем стал круче, и она стала уставать, но какая-то сила вела ее все дальше и дальше к вершине перевала. Ей все время казалось, что вот она достигнет вершины и увидит своего Никиту. Поднявшись наверх, она отдышалась и посмотрела вокруг. Со всех сторон ее окружал зимний тихий лес, застывший от мороза. Далеко внизу, с другой стороны перевала, курился небольшой дымок. У нее учащенно забилось сердце: вот она, Макиенкова заимка, там ее суженый. Неужели он не чувствует, как она скучает по нему?

Тайка до рези в глазах всматривалась в заснеженную тайгу, в эту чуть заметную струйку дыма, тянувшуюся из-за деревьев, но больше ничего так и не увидела. Обидно ей стало. Неужели он до сих пор так и не понял, как она страдает без него? Тайка видела, что Никита с полуслова понимает ее, но воспринимает их дружбу, как обычные приятельские отношения. Когда же он наконец-то заметит, что она девушка, любящая его? Продрогнув на ветру, гулявшему по вершине перевала, Тайка обиженно отвернулась от манящего дымка, идущего от Макиенкового зимовья, и пошла вниз.

Через несколько дней Никита с отцом, возвращаясь назад, как всегда, зашли на ночлег на заимку Барковых. Переночевали у них и утром ушли домой. Тайка так и не сказала Никите, что поднималась на сопку и высматривала его оттуда.

За зиму мужики, занимающиеся пушным промыслом, делали в тайгу по две, а то и по три ходки. Пробыв в лесу недели две, возвращались и через некоторое время снова уходили. Василий Петрович брал с собой сыновей по очереди: кто-то должен был оставаться с матерью и помогать ей по хозяйству. Никита с Матвеем всегда спорили, кто пойдет в тайгу, а кто останется дома, хотя спор всегда решал отец. Как он скажет, так и будет. В эту зиму Матвей вдруг не захотел идти в лес. Родители удивились, а Никита сразу все понял. Если раньше Матвей бежал в тайгу от неразделенной любви, то сейчас это ему не надо было. С Галей у них – любовь и согласие. Уже и о свадьбе стали между собой поговаривать. Только родители еще ничего не знали.

Вернувшись после первой ходки, Никита, узнав, что Матвей не хочет идти на охоту, обрадовался и побежал к Тайке рассказать, что он опять пойдет с отцом. Но оказалось, что Пантелей Кузьмич с Тайкой еще не вернулись. Огорченный, Никита пошел домой.

Прошло пять дней. Никита каждый день бегал к Барковым, но Тайки с отцом все не было. Евдокия уже сама встревожилась, уж не случилось ли чего с ними, но виду пока не подавала. Когда прошло еще два дня, а Барковы так и не вернулись, Никита прибежал домой и стал собираться в лес.

– Батько, Тайка с отцом не вернулись до сих пор. Я пойду к ним на заимку. Может, случилось чего?

– Погоди, я с тобой.

Быстро собравшись, Василий Петрович и Никита пошли в лес. Шли ходко, налегке, без обычных санок с поклажей. К вечеру подошли к зимовью. В маленьком оконце тускло светился огонек свечи.

Тайка, услышав скрип снега, вышла с ружьем, думая, что зверь какой подошел к зимовью. Увидев Никиту с отцом, кинулась к ним и чуть не расплакалась.

– Что у вас тут случилось? – тревожно спросил Василий Петрович.

– Да отец вон заболел сильно.

Вошли в дом. Пантелей Кузьмич лежал на полатях весь бледный и тяжело, хрипло дышал. Увидев вошедших, он не удивился, а слабо шевельнул рукой, как бы приветствуя их, и забился в кашле.

– В полынью провалился, – объяснила Тайка. – Пока дошел до зимовья, застыл весь, а меня не было. Пока затопил печь, пока изба нагрелась, он и простыл. Я вернулась, а отец весь горячий. Я его и медом натирала, было у нас немного, и чаем горячим отпаивала, не помогает. Все хуже и хуже ему. Ослаб, встать не может. – Тайка горестно опустила плечи, с надеждой глядя на Никиту и Василия Петровича.

– Здесь мы его не вылечим, домой надо. – Василий Петрович задумался немного. – Ладно, сегодня уже поздно, а завтра с рассветом погрузим его на санки, закутаем потеплее и повезем домой.

Всю ночь Барков кашлял, спал плохо, бредил во сне. Тайка вставала, давала ему пить, сидела возле него, пока он снова не засыпал. Никита тоже не спал и лежал на полу с открытыми глазами. Один раз он шепотом спросил ее: «Тебе чем-нибудь помочь?» Она отрицательно покачала головой: «Спи, я сама».

Рано утром, закутав Пантелея Кузьмича в тулуп, положили его в санки, предварительно застелив их теплым одеялом. Другим одеялом укрыли его сверху и повезли. Везли быстро, по очереди, чтобы не останавливаться на отдых. К вечеру были в Семиозерках.

Дома Евдокия натерла мужа медвежьим салом, напоила горячим молоком с медом. Всю ночь Пантелей Кузьмич потел и кашлял. Евдокия только успевала менять мокрую постель. К утру он затих, уснул.

На следующий день, когда Никита прибежал к Барковым, он увидел, что Тайка куда-то собирается.

– Ты куда это?

– В тайгу надо. У нас капканы остались, непроверенные уже давно.

– Да пропади они пропадом! – запричитала мать Тайки. – Где это видано, чтобы девка одна в тайгу ходила.

– Я с ней пойду, – неожиданно разрешил ее беспокойство Никита. – Не бойтесь, тетя Дуся, мы скоро вернемся. Я побежал собираться.

Быстро собравшись, Никита подошел к дому Барковых. Тайка уже ждала его с санками и ружьем за плечами. Надев лыжи и взяв у нее лямку от саней, Никита закинул ее на шею, и они пошли в сторону леса. Обычно Никита с отцом выходили с утра и, пока солнце светило, успевали дойти до заимки Барковых, но сегодня они с Тайкой вышли поздно, поэтому торопились, чтобы засветло дойти до зимовья. Шли размеренным шагом, лыжня в лыжню, Тайка шла впереди, Никита с санями за ней. Чтобы не запыхаться, разговаривали мало.

Придя на место, быстро разожгли печь, нагрели избу. Пока поужинали, стало совсем темно. Никита впервые был ночью в тайге без отца, но сегодня с ним была Тайка, и он на правах мужчины охранял ее. Долго сидели, разговаривали о разном. Тайка тревожилась за больного отца, но Никита успокоил ее, сказав, что тетя Дуся быстро вылечит его.

– Слышь, Тайка, а ты что – так и ушла бы одна в тайгу? – неожиданно спросил он.

– Конечно, я что, дороги не знаю?

– И меня не предупредила бы?

Тайка промолчала, не зная что и сказать.

– А я-то думал, что мы всегда вместе будем, – тихо проговорил Никита. – А ты сама собралась и мне не сказала.

– Никита, ты что, обиделся? – Тайка посмотрела ему в глаза. – Прости меня, я просто растерялась.

– Ну, конечно, растерялась и забыла, что у тебя есть я. Неужели ты думала, что я отпущу тебя одну в тайгу? Эх ты.

– Никит, ты не сердись на меня, но я не хотела тебя беспокоить, ты же и так устал, всю дорогу моего отца тащил. Я бы и сама сейчас дошла.

– Сама, сама, – проворчал Никита. – Я вообще-то без тебя сам никуда не хожу. Я думал, мы всегда будем вместе, а ты «сама»…

Тайка удивленно посмотрела на него. Она впервые слышала от Никиты такое признание.

– Никит, а ты вправду хочешь всегда быть вместе? Всю жизнь? – тихо спросила она, заранее зная, что он ответит, но все равно боясь какого-то другого ответа.

Никита встал и, ничего не ответив, отошел к маленькому окошку, покрытому морозным узором. Подул на него, посмотрел в образовавшуюся щелку на ночную тайгу. Тайка подошла к нему сзади, взяла его за руку. Он повернулся к ней и оказался лицом к лицу с ней так близко, что почти ощутил, как бьется сердце у нее в груди.

– Никита, – тихо переспросила Тайка, – так ты правда хочешь быть со мной всю жизнь?

– Ну, конечно, – тихо прошептал он, как будто кто-то мог услышать их. – Я же люблю тебя.

Сказав это, Никита растерялся, не зная, что говорить дальше. А Тайка, услышав это неожиданное признание, тихо ответила:

– Никит, я ведь тоже давно поняла, что люблю тебя.

Она обняла его за шею, прижалась к нему, и губы их соединились в долгом поцелуе. Никита неумело гладил ее плечи, руки и между поцелуями говорил:

– Тайка, я люблю тебя, я всю жизнь буду с тобой.

Они были одни далеко в тайге, в избушке, занесенной снегом, и ничто не могло помешать им высказать друг другу все, что накопилось у них в душе. Жаркие поцелуи Никиты доводили Тайку до изнеможения, и он ощущал всем телом ее подрагивающую грудь, ласковые руки и нежное тело, застывшее в тревожном ожидании…

Опомнились они, когда огарок свечи заморгал последним огоньком и погас, но свет уже был им не нужен.

Утром Тайка проснулась первой. Ее голова лежала на груди Никиты. Он спал на спине, одной рукой крепко обняв Тайку, а другую свесив с полатей. Тайке показалось, что она и не спала, а только-только прикрыла глаза – и вот уже утро, серое, зимнее. В доме холод, а ей тепло от Никитиного тела и так не хочется ускользать из его объятий. Чуть пошевелившись, она попыталась освободиться от его руки, как он тут же проснулся и еще крепче прижал ее к себе.

– Тайка, любимая моя, – прошептал он, и она, не выдержав, поцеловала Никиту в губы, окончательно разбудив его.

Солнце уже поднялось, и зимний день заиграл зайчиками на заиндевевших окнах. Тайка приподнялась.

– Никит, а мы капканы-то пойдем проверять? – смеясь, спросила она. – День-деньской уже, а мы все лежим.

– А я бы и не вставал. – Он сладко потянулся под одеялом и потянул Тайку к себе. – А может, и не будем вставать?

– Ну и лентяй же ты. А ну, быстро вставай! – шутливо приказала она.

Растопив печь, они позавтракали и, одевшись, пошли в лес. Кажется, и здесь им улыбнулось счастье. Все капканы были с добычей. Вернувшись в зимовье, Никита сразу же взялся за шкурки. Содрав с тушек, он почистил их и повесил сушиться. Тайка в это время приготовила поесть. Снимая шкурки, Никита все время посматривал на Тайку совсем другим взглядом, чем всегда. Он любовался ею. Один раз, засмотревшись, он даже порезал себе палец. Посмеявшись над собой, он закончил работу, вымыл руки и уселся за стол. Пока ели, он также все время смотрел на Тайку, не отрывая взгляда.

– Никит, ты чего на меня так смотришь?

– Понимаешь, я как будто впервые вижу тебя. Ты какая-то другая.

– Что, хуже стала?

– Ну, что ты, наоборот. Ты сейчас вся какая-то домашняя, красивая и нежная. Я почему-то раньше не замечал этого. Мне сейчас постоянно хочется обнимать тебя, целовать. Я уже не смогу без этого жить.

– Совсем глупый ты у меня, как ребенок. Давай доедай, да и ляжем спать. Что ждать ночи-то? Мы же не дома.

– Тайка! – Никита выскочил из-за стола, схватил ее на руки и закружил, упал на кровать, стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, добираясь губами до груди.

– Да подожди ты. – Она засмеялась. – Дай хоть раздеться.

Потом, утомленные своим счастьем, они лежали, прижавшись друг к другу, и Никита признался:

– Ты знаешь, я не хочу уходить отсюда. Я бы остался здесь навсегда, потому что здесь только ты и я, и никого больше. Я не хочу возвращаться домой. Там ты уйдешь от меня к своим родителям.

– Глупый ты мой, мы же еще не муж и жена, чтобы жить вместе, а иначе нельзя.

– Тогда я сразу родителям скажу обо всем, пусть сватов засылают, – горячо ответил ей Никита. – Как только домой вернемся, сразу же и скажу.

– Хорошо, мой милый, я сама этого хочу.

Вернувшись в село, Никита проводил Тайку, зашел проведать Пантелея Кузьмича и пошел к себе. Родители были дома. Хорошо, значит, он сразу им все и скажет.

– Ну, как там дела, как промысел? – поинтересовался отец.

– Нормально. Четыре соболя и три лисицы, а в одном капкане волчья лапа, отгрыз серый сам себе ногу и ушел.

Пока Никита разговаривал с отцом, мать вышла по делам хозяйским во двор, и он теперь нетерпеливо поглядывал на дверь. Как только она вошла в дом, Никита, не ожидая, пока она снимет кожух и платок с головы, сразу огорошил их:

– Батько, мамо, засылайте сватов к Барковым.

– Что?! – Мать так и села не раздевшись.

– Ты это серьезно? – Отец покрутил головой. – Ну, ты сынку даешь! Прямо с ходу – раз, и сватов засылайте. Может, подождем, как положено, до осени?

– Батько, нам нельзя ждать, – возразил Никита. – Мы уже все решили. – Потупив взор, он тихо произнес: – Она уже жена моя.

– Ой, что же это такое! – запричитала Марийка. – Зачем же вы поторопились?

– Подожди, мать. Они уже не дети. – Василий Петрович вздохнул. – Надо сватов засылать.

– Батько, мамо! – Никита чуть не задохнулся от счастья. – Да я…

– Ладно, сынку, дело житейское. Когда-то же это должно случиться. Не век тебе в парубках ходить. Ну, хорошо, завтра с утра и пойдем свататься.

Никита, вскочив, подбежал к отцу, в порыве чувств обнял его и приподнял от пола, потом поставил на ноги, подскочил к матери и поцеловал ее.

– Батько, мамо, так я побегу! – Накинув кожух и схватив шапку, Никита выскочил из дома.

Пантелей Кузьмич и Евдокия сразу не заметили, что Тайка вернулась из тайги какая-то не такая. Только Ульянка обратила внимание, что с сестрой что-то произошло. Зазвав ее в комнату, она сразу спросила:

– Ты что это такая вся сияющая, как самовар? Что случилось-то?

– Обыкновенная. – Тайка вдруг растерялась, не зная, что ответить младшей сестре. – С чего ты вдруг решила, что что-то произошло?

– Да по тебе же видно. У тебя в глазах огонь горит. Неужто Никита наконец-то объяснился с тобой?

– Да, сестренка. – Тайка опустила глаза и счастливо улыбнулась. – Обещал прийти свататься.

– Так надо родителям сказать, предупредить их. – Ульянка повернулась, чтобы выскочить из комнаты с неожиданной вестью, но Тайка удержала ее.

– Погоди, не спеши.

– Боишься, раздумает? – Ульянка весело посмотрела на сестру.

– Да нет, не думаю так, но все равно подожди, не торопись. Мне надо с Никитой увидеться еще и поговорить.

А вскоре прибежал Никита, весь сияющий от счастья, рассказал Тайке, что со своими родителями он уже все решил и завтра с утра они придут свататься.

– Давай твоим родителям скажем обо всем, – предложил Никита.

– Не надо. – Тайка вдруг застеснялась. – Погоди, не спеши. Вот завтра они и узнают обо всем…

Наутро заявились Василий Петрович с Марийкой и Никитой, одетые, как будто в церковь. Пантелей Кузьмич даже не обратил внимания на их праздничный вид, а Евдокия сразу все поняла. Она засуетилась, кинулась накрывать на стол, крикнула Ульянку, чтобы та помогала ей. На ходу переоделась, цыкнула на мужа, чтобы тоже переоделся.

Никита зашел в комнату к Тайке. Она стояла, немного растерянная от этого долгожданного, но в то же время, как ей показалось, внезапного визита Макиенков. Никита подошел к ней, нежно обнял и стал целовать ее в горящие огнем губы.

– Тайка, я уже соскучился по тебе, – шептал он ей между поцелуями. – Я уже не могу жить без тебя. Мы теперь всегда-всегда будем вместе.

– Ой, Никита, я не думала, что ты сразу свататься придешь. Я и родителей не успела предупредить.

– Да ладно. – Никита рассмеялся и кивнул на дверь, ведущую в горницу. – Они там уже сами все узнали.

– Никит, а когда свадьба?

– Не знаю, как родители решат, но я батьку с матерью предупредил, что мы до осени ждать не будем.

– Ты что, рассказал им все?

– Да.

– Ой, стыдно-то как. – Тайка застенчиво опустила глаза.

– Да что ты. – Никита прижал ее к себе. – А иначе бы до осени ждать пришлось.

Пока они миловались у Тайки в комнате, их родители быстро обо всем договорились. Вошла Ульянка и позвала к ним Никиту с Тайкой. Войдя в горницу, они остановились в нерешительности, ожидая родительского решения. Пантелей Кузьмич и Евдокия с иконой в руках торжественно подозвали их:

– Благословляем вас, дети наши. Будьте счастливы, любите друг друга.

Барков крепко обнял Никиту, потом Евдокия потянулась к нему и поцеловала. Василий Петрович с Марийкой обняли и поцеловали Тайку, сказав ей, что теперь она будет у них как дочь. После этого все засуетились, сели за стол и объявили молодым, что свадьбу наметили на март, чтобы успеть до весенних полевых работ.

Просидели долго, обсудив все вопросы, связанные со свадьбой. Решили, что жить молодые будут пока в комнате, где жили Никита с братом, а Матвей переберется в горницу. За лето решили срубить пристройку к дому, где потом молодые и будут жить. Никита с Тайкой сидели за столом, сияя от счастья. Да и родители с обеих сторон были довольны, что все так разрешилось. Барковы для своей дочери лучшего жениха и не желали. Никита уже давно был у них в доме своим человеком, так же как и Тайка в доме Макиенков…

Вернулись от Барковых поздно. Немного возбужденные от нахлынувших забот, родители принялись за домашние дела, обсуждая предстоящую свадьбу. Лишь один Никита заметил, что Матвей как-то насуплен и невесел.

– Ты что это, братка, заболел, что ли?

– Да ну вас всех. – Матвей отошел к окну, постоял немного молча, потом, повернувшись к Никите, сказал: – Мы ведь с Галей тоже договорились пожениться, только родителям сказать не успели еще.

– Вон оно что! – удивился Никита. – Ну, так пойдем и скажем. – Он выскочил из комнаты и закричал: – Батько, мамо, а Матвейка тоже жениться хочет!

У Марийки от неожиданности выпал из рук ковшик, которым она в это время наливала воду в чугунок. Она растерянно опустилась на лавку, а Василь Петрович, сначала оторопев, смотрел на сына, а потом, поняв все, расхохотался:

– Ну, сынки, вы так мать в могилу сведете. Вон, с ней чуть удар не случился. Слышь, Матвей! – позвал он младшего сына. – Ты это серьезно или Никита пошутил?

Матвей вышел в горницу и, молча кивнув, стоял, опустив голову. Василий Петрович весело посмотрел на него:

– Ну и кто же она?

– Галя Дорохова. – Матвей поднял голову и посмотрел отцу прямо в глаза.

– А она-то хоть знает об этом?

– Батько, да они уже давно договорились, – вмешался Никита. – Еще раньше нас с Тайкой, только не говорили об этом.

– Ну и что же, нам теперь снова сватов засылать да две свадьбы играть? – обратился Василий Петрович к жене, но та в растерянности только пожала плечами. – Ну, тогда, сыны, слушайте, что я вам скажу, ваш батько: с Никитой уже вопрос решен и ничего менять не будем, а с тобой, Матюша, я думаю, повременим до осени. Ты помладше, вот и подождешь…

– Батько!.. – Матвей дернулся, хотел что-то сказать, но отец остановил его.

– Я сказал свое решение. Так и сделаем, – сурово произнес Василий Петрович и, помягче, добавил: – Ну а пристройки к дому будем делать сразу две. Раз уж решили свои семьи заводить, значит, надо строиться. А Пров Емельянович-то знает? А то он, может быть, для своей дочери другого жениха приметил? – Матвей растерянно посмотрел на отца и пожал плечами. – Ладно. – Василий Петрович успокоил сына: – Сразу после Никитиной свадьбы сосватаем и тебя, договоримся на осень. Я думаю, Дорохов не откажет, хотя он мужик и с норовом.

Еле дождались Никита с Тайкой марта месяца, подсчитывая каждый день, оставшийся до свадьбы. Они виделись почти каждый день, встречаясь то дома у Барковых, то у Макиенков, вечерами уходили гулять, долго бродили под зимним звездным небом, не замечая ни февральских ветров, ни морозов. А просто так уже гулять не хотелось. Никита постоянно вспоминал те две ночи, проведенные с Тайкой на заимке, и все уговаривал ее уйти вдвоем на промысел, но Пантелей Кузьмич уже оправился после болезни и, как-то взяв с собой дочь, ушел в последнюю ходку в эту зиму. Никита в тот же день уговорил отца тоже пойти на охоту. Посмеявшись над сыном, Василий Петрович все же согласился, хотя в эту зиму больше не собирался промышлять.

Как всегда, по пути зашли на заимку Барковых. Встретившись с Тайкой в той самой избушке, от которой у Никиты остались такие сладостные воспоминания, он не хотел идти дальше, но, не подавая виду, на другой день рано утром он с отцом пошел за перевал, к своему зимовью. Пока поднимались на сопку, Никита все время оглядывался назад и долго смотрел вниз на заснеженную тайгу, пока не находил тоненькую струйку дыма. Сердце его успокаивалось, и он шел дальше, улыбаясь своим мыслям. Он теперь постоянно думал о Тайке, о том, что вот уже скоро они будут всегда вместе, каждый день и каждую минуту.

Когда через неделю промысловики вернулись в село, на них обрушился шквал новостей: в Петрограде царь отрекся от престола, власть в стране у Временного правительства. Эту новость привез из города Дорохов. Собрав сельчан на сход, он сам задал вопрос: «Как жить будем дальше?» и сам же ответил на него: «Весна на носу, надо готовиться к севу. Власть меняется, а хлеб все равно растить надо». Сельчане стали готовиться к весенним работам: ладили плуги, бороны к пахоте, готовили семена. Все шло своим чередом.

У Макиенков на усадьбе с рассвета до позднего вечера все трудились не покладая рук. Кроме подготовки к полевым работам в свободное время начали делать пристройку для Никиты. К концу марта, к свадьбе, уже были заложены хорошо просмоленные окладные венцы.

Свадьбу хотели сыграть негромкую, но народу все равно набралось очень много. Кого-то обидеть, не пригласить Василь Петрович не мог, и поэтому гостей было столько, что еле вместились в просторную горницу. Впервые на макиенковой усадьбе, где привыкли жить не спеша, размеренно и не напоказ, было так шумно и весело.

От всех свадебных приготовлений, от долгого стояния в церкви, пока поп, помахивая кадилом, венчал их, Никита с Тайкой устали и, когда наконец-то их привезли в дом и усадили за стол, они облегченно вздохнули, но не тут-то было. После первой же рюмки крепчайшего самогона кто-то сразу заявил, что очень горько, и все подхватили: «Горько! Горько!» Немного растерянные, Никита с Тайкой встали и чинно поцеловались, впервые при всех, не таясь. Тайка засмущалась, покраснела, а Никита ей шепнул на ухо: «Теперь они перепьются и замучают нас своим «горько». Сначала так и было. Почти после каждой выпитой рюмки их заставляли вставать и целоваться. Жениху с невестой выпить не наливали и поэтому они сидели и удивленно смотрели на раскрасневшихся от выпитого гостей, шумно говорящих или поющих песни. Никита крепко сжимал Тайкину руку, чувствуя, что наконец-то они навсегда вместе и теперь ничто не может их разлучить.

Вскоре, устав сидеть за столом, гости высыпали во двор, где образовали большой круг и устроили пляски. Первым вызвали на круг жениха с невестой. Они танцевали от души, покорив всех гостей и сумев зажечь в них огонь такого веселья, что вскоре все ринулись в круг.

Матвей весь день не отходил от Гали, что и заметил Дорохов. Подсев к Василию Петровичу, он, кивнув на свою дочь, спросил:

– А что, Василь Петрович, не придется ли и нам вскоре породниться?

– Придется, Пров Емельянович, наверное, придется, но я думаю, что эти до осени подождут. – Потом, испытующе посмотрев на Дорохова, Василь Петрович спросил: – Ну а вы сами-то, Пров Емельянович, не против будете?

– В общем-то нет. Я тебя, Василь Петрович, уже давно знаю с тех пор, как сослали тебя к нам на поселение. Сразу заметил, что ты крепкий мужик. Вон гляди, каким хозяином стал за это время. В такой дом не жалко и дочь отдать. Только слюбятся ли они, ведь Матвейка-то твой больно охочий до других девок.

– Вот тут вы ошибаетесь, Пров Емельянович. – Василь Петрович рассмеялся. – Вы просто не заметили, что уже с лета мой Матвей только с Галей и гуляет. А вообще-то, я хотел по осени и сватов засылать.

– Вот оно что! – Дорохов удивленно посмотрел на свою дочь, которая в это время о чем-то шепталась с Матвеем. – Так ты, Василь Петрович, выходит, все знаешь?

– Да, но давай подождем до осени. Не разлюбят друг друга, значит, сыграем еще одну свадьбу.

– Ну хорошо. – Дорохов помолчал немного и добавил: – Только при одном условии: если они оба этого захотят. Я свою дочь неволить не буду.

Василий Петрович рассмеялся.

– Поживем – увидим…

А Тайка с Никитой еле дождались, когда гости, утомленные обильной выпивкой и шумными плясками, начали расходиться, проводив молодых в их комнату. Оставшись наедине, они наконец-то не напоказ, а искренне, как будто не виделись целую вечность, кинулись в объятия друг другу…

Казалось, ничто не могло потревожить размеренного жизненного уклада семиозерских крестьян. Даже Февральская революция, всколыхнувшая всю Россию, была так бесконечно далека от Приамурья, что никак не могла повлиять на его жизнь. Главное событие для крестьян – весна с ее заботами и полевыми работами: надо успеть и вспахать, и посеять, и заборонить, пока земля не высохла, чтобы успело зерно, брошенное крестьянской рукой, напиться влаги из земли и прорасти. Поэтому даже заезжие агитаторы, пытавшиеся собрать сельчан и растолковать им всю важность произошедшей революции, не могли ничего сделать и уезжали в другие села. Сейчас главная забота крестьянина – весенний сев, и никакие политические катаклизмы не могли остановить его.

Возбужденные весенней суетой, все работали не покладая рук, от зари до зари. На Макиенковой усадьбе стоял недостроенный сруб. Сейчас было не до него. Тайка с Никитой целые дни пропадали в поле. На вспашке она вела Карьку, а он, крепко взявшись за чапыги, уверенно шел за плугом. Пахал по-хозяйски глубоко, без огрехов, и если бы не Тайка, то Никита, не чувствуя усталости, пахал бы до вечера. Но Тайка иногда останавливала лошадь, и тогда он, оставив плуг, подходил к ней и обнимал ее в радостном порыве. Карька, пофыркивая, косилась на них, не понимая, чему они радуются, когда впереди еще столько работы.

Василий Петрович, чуть поотстав, шел следом за пахарями. Он спешил бросить семена в еще влажную землю, боясь, что она пересохнет. Загребая ладонью горсть золотистого зерна, широко размахивая рукой, кидал его в теплую, еще парившую землю. Эту работу Василий Петрович никому не доверял, потому что он полжизни мечтал о собственной земле. И этот труд доставлял ему радость. Матвей вслед за отцом вел Черныша, тянувшего борону, укрывающую брошенные в землю зерна…

Неожиданно, в один из воскресных дней, Дорохов, вернувшись из Березовки, срочно стал собирать всех семиозерцев на сход. Все взрослое население потянулось к небольшой площади посреди села, где собирались для решения общих сельских вопросов или послушать новости, привезенные старостой из города или волости. Когда-то там, на небольшом возвышении, росла высокая многолетняя лиственница с широким комлем не меньше аршина в поперечнике. На нижней крепкой ветке висел старый лемех от плуга, ударяя по которому, собирали жителей на сход. Где-то лет пять назад во время грозы ударила молния и сожгла крону могучего дерева. По просьбе старосты Василь Петрович спилил обгоревший ствол, оставив высокий и ровный, как столешница, пень. Вырубил с одной стороны ступени, и теперь староста, сообщая сельчанам что-либо, поднимался на это возвышение. А лемех, заменяющий колокол, подвесили на рядом вкопанный крепкий столб.

На этот раз собрались быстро: дело было к вечеру, и все уже вернулись с полей. Мужики гадали, что за новость на этот раз привез Пров Емельянович.

Когда все собрались, появился староста. Не спеша, степенно он поднялся на свое место, оглядел всех сельчан, подождал немного, пока затихнут все разговоры. Из толпы уже стали раздаваться выкрики:

– Не томи, Пров Емельянович, говори, что за вести ты нам привез? Хорошие али плохие? Говори, не тяни душу!

– Во-первых, вести хорошие, так что зря кипятитесь. – Дорохов откашлялся. – А касается это всех ссыльнопоселенцев. Многие из вас здесь обжились, обзавелись семьями, детишек вырастили. Имеете свой пай земельный…

– Да ты не тяни, говори, в чем дело! – опять раздался голос из толпы.

– А ты слушай и не перебивай, – огрызнулся Дорохов. – Я к чему это говорю? Чтобы вы хорошо подумали о том, что я вам скажу, прежде чем принимать какое-либо решение. А новость такова: всем ссыльным объявлена амнистия, и они могут вернуться к себе на родину. – Дорохов замолчал и оглядел всех, ожидая, какую реакцию произведут его слова.

Толпа притихла. Для переселенцев это известие было безразлично, но для ссыльных – долгожданная и в то же время неожиданная весть. Где-то четверть жителей села были ссыльнопоселенцы. Каждый тянул свой срок, с нетерпением ожидая, что вот-вот он закончится и придет тот день, когда можно будет вернуться на родину.

Видя, что люди растерялись от такого известия, Дорохов еще раз попросил всех:

– Подумайте хорошо, не спешите принимать решение. Здесь у каждого из вас есть семья, дом, хозяйство, свой кусок земли. А что вас ждет там? Вспомните, что там вы оставили? Ну а если кто надумает уезжать, то неволить никого не будем. Завтра приходите и оформляйте отъезд.

Староста ушел домой, за ним разошлись все свободные крестьяне, а ссыльные еще долго чесали затылки, растерявшись от такого известия. Потом и они разошлись. Василий Петрович с Марийкой до самого дома не проронили ни слова. Никита с Тайкой шли следом. Матвей на сход не ходил. Тайка всю дорогу допытывалась у мужа:

– Никита, ну, что ты молчишь? Что делать-то будем? Я не хочу уезжать отсюда.

Никита обнял жену за плечи, успокоил:

– Да не волнуйся ты, я и сам не хочу никуда ехать. У нас там даже дома своего нет, не то что земли.

Матвей видел, что родители и брат с женой вернулись со схода какие-то растерянные и молчаливые.

– Ну, что там сказали? – допытывался он.

– А сказали то, чему десять лет назад я бы обрадовался больше всего на свете, а вот сейчас… – Василий Петрович развел руками. – Сказали, сынку, что мы теперь свободные птицы. Кончилась моя ссылка. Амнистию всем новая власть дала.

– Вот оно что! – До Матвея дошел смысл слов, сказанных отцом, и он тут же заявил: – Я никуда отсюда не поеду.

– Подожди, сынку, не кипятись. – Василь Петрович повернулся к Никите с Тайкой. – Давайте сядем все вместе и решим, что делать-то будем. Своим сходом решать будем, семейным. – Когда все расселись по лавкам, Василий Петрович обратился к Марийке: – Что, мать, думаешь по этому поводу?

– Я не знаю. – Марийка растерянно посмотрела на мужа. – Как ты решишь, так и сделаем.

– А я все равно никуда не поеду! – упрямо заявил Матвей.

– Погоди, Матюша, не кипятись. – Василий Петрович по старшинству обратился к Никите с Тайкой: – Ну, а ваше мнение каково? Что делать будем?

Никита посмотрел на жену и уверенно сказал:

– Мы никуда отсюда не поедем. Батько, ты подумай, что нас там ждет? Опять нищета и батрачить на пана. Царя сбросили, а паны-то остались. Нам ведь и приехать-то некуда, у нас там и хаты своей нет.

– Понятно, сынку, правильно все говоришь. Ну, твое слово, Матюша, мы уже слышали. – Василий Петрович помолчал немного. Он давно полюбил этот озерный край, привык к его людям, хотя часто во сне видел родные херсонские степи. – Хочется, конечно, хоть одним глазком глянуть на ридну Украину, я все эти годы мечтал об этом. И вот сейчас, когда ничто нас здесь не держит, меня тоже сомнения берут. Я думаю, что вы, сыны, правы. Здесь мы хозяева, здесь все у нас есть – и земля, и дом, и хозяйство. А там что? Там все надо начинать сначала, да и никто нам столько земли не даст. Хоть и приехали мы все сюда не по своей воле, но ведь здесь-то мы только и начали жить по-человечески. Я думаю, надо оставаться. Здесь теперь наша земля…

Лето пролетело быстро. Приамурский климат не давал крестьянам роздыху: чтобы вырастить урожай, надо было день-деньской работать на земле, спасая посевы то от засухи, то от проливных дождей.

На Макиенковой усадьбе по вечерам стучали топоры. Сыновья торопили отца, поэтому в любое свободное от полевых работ время тесали бревна, рубили пазы, ходили в лес, заготовляя мох. К концу лета все венцы были уложены и с двух сторон дома, построенного Василием Петровичем, сверкали свежими золотистыми срубами две пристройки.

Матвей суетился больше всех. Он боялся, что к осени не успеют достроить, потому что со свадьбой уже все было решено. Дорохов после Никитиной свадьбы уже ждал сватов, потому что, наблюдая за дочерью, видел, как по вечерам Матвей провожал ее до дома. Только спросил дочь, хочет ли она идти за Матвея, и, получив утвердительный ответ, дал свое согласие. Свадьбу назначили на конец октября, после уборки урожая. Матвей, зная, что когда начнется уборочная, то времени на постройку дома совсем не будет, торопил отца и брата. Они только посмеивались и работали почти каждый день до темна.

К уборочной они все-таки закончили свои пристройки, покрыв их тесовой крышей и хорошо просмолив с песком. Теперь Макиенков дом представлял собой красивую гордую птицу, раскинувшую крылья в обе стороны. Василий Петрович сам с удовольствием смотрел на дело рук своих и сыновей. Когда-то он так и мечтал: иметь большой дом, где бы жили и сыновья, и внуки. А внуки уже скоро должны были появиться. Таисия ходила, не скрывая своего слегка выпирающего живота. К зиме она должна была родить. Никита с особой тщательностью отделывал свою половину, понимая, что скоро в его доме появится новый член семьи. Кто это будет сын или дочь, ему было все равно, лишь бы Тайка хорошо родила. А она, казалось, не замечала своего положения, продолжая выполнять всю работу по хозяйству, хоть Марийка ее и ругала, если та поднимала что-нибудь тяжелое.

– Что же ты делаешь? Хочешь родить раньше времени? – беззлобно, любя ворчала она.

Василий Петрович тоже оберегал невестку, как в свое время он берег Марийку, не позволяя ей делать тяжелую работу. Даже Матвей, видя, что Тайка хочет поднять тяжелую бадью с пойлом для коров, старался опередить ее и вынести сам. Тайка потихоньку счастливо улыбалась, видя, как к ней относятся в этой семье. А тот, кого все так ждали, уже нетерпеливо постукивал ножкой, ворочался, вызывая счастливую боль в животе.

После уборочной сыграли свадьбу Матвею. Теперь и вторая пристройка Макиенковой усадьбы была заселена и обживалась новой семьей.

Неожиданно в последний день октября в Семиозерки приехали на бричке, запряженной вороным жеребцом, какие-то люди и попросили старосту срочно собрать сельчан на сход. Недоумевая, крестьяне, бросив все дела, потянулись к месту схода. Там уже на возвышении стоял староста с двумя приезжими мужчинами. Один, средних лет, одетый в городское полупальто, коренастый с мозолистыми руками, видно, что рабочий с какого-то завода, и второй, совсем молодой еще парень, – в гимназической шинели.

Когда народ собрался, Пров Емельянович поднял руку, чтобы все замолчали, и, как только людской гомон стих, указал на приезжих и объявил:

– Граждане сельчане, вот люди из города хотят сообщить какие-то новости. – Он повернулся к мужчине. – Говорите.

– Товарищи! – громким голосом начал мужчина, и все притихли от такого необычного обращения. – Я уполномоченный Благовещенской фракции большевиков Кузин Николай Петрович и мне поручено довести до вашего сведения, что в Петрограде двадцать пятого октября свершилась революция. Власть во всей России перешла в руки партии большевиков…

– Ну а нам-то что с этого? – крикнул кто-то из толпы.

Мужчина недоумевающе посмотрел на своего молодого напарника и продолжил речь:

– Партия большевиков боролась за освобождение всех рабочих и крестьян от гнета капиталистов и помещиков. Теперь, когда власть в руках большевиков, вы – граждане свободной России!

– А надолго это самое… власть ваша?

– Навсегда. В Петрограде создано первое в мире рабоче-крестьянское правительство! Поэтому вам надо выбрать свой крестьянский комитет, чтобы управлять всеми делам в селе.

– Что-то я не пойму тебя, мил человек. – Пров Емельянович озадаченно посмотрел на выступавшего представителя. – Зачем нам еще какой-то комитет? Крестьянин сам знает, когда ему пахать землю, а когда и сеять. Ну а если уж какие общие дела, так на это есть выборный староста, коим я и являюсь.

Мужчина сделал движение рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи:

– Закончилась ваша власть, господин староста. Теперь народ сам будет править всеми делами, и не только у вас в селе, но и во всей стране.

– Ну, положим, кончилась моя власть или нет, это люди скажут, а таких, как ты, агитаторов, за последнее время много приезжало к нам. Так что заканчивай, мил человек, и катись-ка ты туда, откуда пришел. – Дорохов повернулся к людям и махнул рукой. – Все, расходитесь по домам. Сход окончен, больше говорить не о чем.

Народ, посмеиваясь, стал расходиться, обсуждая привезенную новость. Приезжие, покрутившись на месте, сели на бричку и уехали…

Дома Тайка сразу кинулась к Никите:

– Ну, что там за новости? Что староста собирал-то людей?

– Да опять какие-то агитаторы приезжали. В Петрограде снова власть сменилась. – Никита пожал плечами. – Ну, а нам-то что с этого? – Он махнул рукой. – Бог с ними… Ты как? – Никита заглянул жене в глаза.

– Да хорошо все, Никитушка. Вот только тревожно мне что-то. Скорей бы уж. – Она погладила живот.

– Все будет хорошо. – Никита как мог успокоил жену.

Сообщение о революции в Петрограде особо и не взволновало семиозерцев. За последний год власть в стране уже менялась, но для далекого приамурского села это практически ничего не значило. Жизнь шла своим чередом. Свержение царя не помешало посеять и собрать урожай, также и сообщение о свержении Временного правительства не остановило подготовку к охотничьему сезону.

Вечером Василий Петрович собрал сыновей.

– Ну, что, сыны, надо готовиться к промыслу. Скоро первый снежок выпадет, а там и завьюжит. Пора на заимку. Матюша, ты пойдешь первый со мной.

– А почему я? – Матвею не хотелось прерывать свой медовый месяц.

– Недельки через две пойдем. Готовься, – не слушая его возражений, ответил Василий Петрович. – У Никиты жена на сносях, пусть он дома пока побудет.

Спорить с отцом Матвей не стал. Он видел, что тот прав, хотя ему так не хотелось отрываться на какое-то время от молодой жены, но слово Василия Петровича для сыновей было законом.

В хлопотах и заботах быстро пролетели дни подготовки к промыслу. Василий Петрович с сыновьями тщательно проверяли снаряжение, ружья, припасы к ним, а главное – это подготовка капканов. Перед уходом в тайгу он еще раз обошел свое хозяйство, осмотрел, убедившись, что к зиме все готово. Дров напилено, наколото и уложено в большие поленницы почти на всю зиму. Хоть и заготовили дров больше обычного, но ведь и печка теперь не одна, а три. В каждой пристройке Василий Петрович сложил по печке, чтобы сыновьям с женами и будущими внуками было тепло и уютно в своем доме. Потом он обошел со всех сторон большой стог сена, стоящий недалеко от дома и огороженный изгородью из жердей, зашел в амбар, проверив, как хранятся запасы зерна на посев, на корм скотине. Удовлетворенно посмотрел на мешки с мукой – все было заготовлено с запасом. Заглянул Василий Петрович и в погреб, забитый до отказа овощами и заготовками на зиму. Зайдя в стайку, проверил скотину и, довольный, пошел в дом.

Кабана он заколол еще с первыми морозами, так что мяса на первое время хватит, а там с промысла что-нибудь привезет. Теперь на заимку Василий Петрович всегда отправлялся на лошади, поэтому приходилось идти в обход перевала, дорога удлинялась чуть ли ни вдвое, но зато он теперь каждый раз привозил в санях уже разделанное и замороженное мясо изюбра или дикого кабана, а то и целые тушки зайцев или диких коз. Теперь кроме пушнины на промысле у него была и вторая задача – заготовка мяса.

Матвей в первый раз собирался на промысел с неохотой. Все свободное время он проводил с Галей в своей половине. Немного злился на Никиту, но понимал, что тому сейчас лучше остаться дома. Как Матвей ни растягивал эти дни и ночи, но наступило утро, когда они запрягли Черныша в сани-розвальни, сложили снаряжение, припасы и тронулись в путь.

Взрывая копытами первый пушистый снежок, Черныш бежал легко и свободно. Было видно, что он и сам уже соскучился по вольному бегу. Свежий снег переливался изумрудными искорками в утренних лучах солнца и слегка поскрипывал под полозьями саней. Василий Петрович, как всегда, в приподнятом настроении от предстоящей первой охоты, сидел в санях, придерживая вожжи и с каким-то радостным чувством и удивлением поглядывал на заснеженную тайгу. Он за столько лет так и не привык к ее величию и красоте. Царственные кроны деревьев, украшенные сверкающей белизной снега, всегда вызывали в нем чувство уважения к тайге, как к какому-то живому существу. Он мысленно разговаривал с деревьями, приветствовал их после долгой разлуки. Как и земля, так и тайга с ее лесами и зверьем была для него кормилицей и вызывала почтение. Василий Петрович никогда не убивал зверья больше необходимого. Мяса он заготавливал ровно столько, чтобы хватило на зиму, на пропитание. Да и капканов можно было поставить побольше, но он считал, что для него, для его семьи достаточно и этих. С чисто крестьянской рассудительностью он полагал, что и зверье надо оставлять на приплод, а не истреблять все, что попадется.

Возвращаясь с промысла, он никогда не стрелял попадавшихся по пути зверей и даже не вытаскивал ружья. Как-то возвращаясь с охоты, они вышли на медведя-шатуна. Черныш захрапел и резко остановился, кося глазами, а Никита, бывший с отцом в ту ходку, сразу схватился за ружье и прицелился в шатуна.

– Погоди. – Василий Петрович отвел рукой ствол ружья в сторону. – Пальни-ка вверх, он и так уйдет.

Никита выстрелил вверх раз, другой. Снова зарядил ружье, но медведь ждать не стал, а, недовольно рыкнув, повернул в другую сторону и ушел с пути. Успокоив Черныша, они поехали дальше.

А если какой-нибудь заяц или какой другой зверь перебегали дорогу, то Василий Петрович только посмеивался:

– Вишь, знают твари, что я не буду стрелять.

– Батько, а как они знают, что ты не будешь стрелять по ним? – удивлялись сыновья.

– Очень просто, – пояснял Василий Петрович. – Мы мозгами мыслим, куда нам идти что делать, а они чувствуют это и потому знают, что я сейчас не буду даже ружье доставать, вот и не боятся.

Приехав на заимку, прежде всего распрягли Черныша, завели его в стайку, куда Василь Петрович уже набросал свежего сена. Потом он насыпал овса коню и любовно потрепал его за холку:

– Потерпи немного, сейчас разгрузимся, печку затопим и напоим тебя.

Черныш, понимающе скосил глаза на хозяина, фыркнул и потянулся к овсу.

Пока Матвей разгружал сани, Василь Петрович, войдя в дом, прежде всего растопил печь. Наложив березовых поленьев, заготовленных заранее, он подложил под них сухой бересты на растопку и высек огонь. Застывшая печь не давала тяги, и дрова, как бы с неохотой, потрескивали и не хотели разгораться. Береста быстро прогорала, и Василь Петрович терпеливо подкладывал свежую, глядя, как она скручивалась от огня, как живая, и охватывала пламенем дрова. Вскоре пыхнув, огонь побежал по поленьям и, весело затрещав, наконец-то загудел.

Матвей тем временем, занеся вещи в дом, взял ведра и пошел за водой. Подходя к ручью, он еще издали услышал его звонкий голос. Первые морозы не смогли заковать ручей в ледяной панцырь, он весело и торжествующе журчал своей темной прозрачной водой среди белеющего снега. Но ледяные забереги уже подступали с двух сторон и вот-вот должны были соединиться, чтобы закрыть до весны это темное пятно воды белым снежным покровом.

Зачерпнув воды, Матвей вернулся в дом, где уже было тепло и уютно. Согрев воды для коня, он вышел напоить его. Василь Петрович тем временем обошел заимку, оглядел все хозяйство. Вроде бы никакой зверь не погулял здесь, не похозяйничал, пока их не было. Не зря, значит, он когда-то огородил все зимовье изгородью из крепких жердей. Закрыв ворота, он пошел в дом.

Зимний день короток, пока они закончили все приготовления на завтра, уже стемнело. Попив чаю с пирогом, что дала им в дорогу Марийка, легли спать…

Зная, что за перевал никто не ходит, Василь Петрович капканы ставил широко, вразброс, на большом расстоянии друг от друга. Каждое утро он с сыном, встав на лыжи, уходил проверять капканы, ловушки. Снег был еще не слежалый, а мягкий, как перина. Лыжи проваливались в сугробах, поэтому продвигались осторожно и медленно. Это отнимало много сил, но азарт в предчувствии добычи заставлял забыть об усталости.

Возвращались на заимку усталые, но с добычей. Быстро поев, отец с сыном сразу же садились обрабатывать шкурки. Как только смеркалось, Василь Петрович прерывал работу на короткое время, чтобы задать коню корм и самим попить чайку. Спать не ложились, пока не заканчивали обработку всех шкурок, добытых за день. Матвей, намаявшись за день, после этого сразу же заваливался на лежанку, тут же засыпал, а Василь Петрович потихоньку доделывал все дела, проверял снаряжение на завтра и, только приготовив все, ложился спать. Так, за этими каждодневными хлопотами пролетали дни.

Промысел был удачным, и вскоре Василь Петрович и Матвей, загрузив санки мешками с пушниной и мороженым мясом, двинулись в обратный путь. Настроение было хорошее. Василь Петрович наконец-то, как свободный, вольный человек теперь сам повезет сдавать шкурки в Благовещенск. В городе он не был с тех пор, как его после каторги привезли на барже с другими поселенцами в Приамурье. Живя в Семиозерках и не имея прав на выезд, он всегда просил кого-нибудь привезти ему из города то одно, то другое. А как стал сам ходить на промысел, то пришлось просить Баркова сдавать и его пушнину. Василь Петрович знал, что Пантелей Кузьмич никогда его не обманет. Да и тот относился к своему бывшему постояльцу как к лучшему другу, как будто чувствовал, что придет время, когда они породнятся.

Матвей, конечно, был больше отца рад возвращению с промысла, ведь дома его ждала молодая жена, его Галя. Теперь, в предчувствии предстоящей встречи, он торопился, понукал коня, не замечая, как отец, шагая рядом, посмеивался, поглядывая на него.

Пока шли по лесу, по сугробам, Василь Петрович и Матвей в сани не садились, помогая коню на крутых подъемах и сдерживая подводу на спусках. Ближе к селу, как только вышли на дорогу, они попадали от усталости в сани и теперь отдыхали, чувствуя, как Черныш легко бежит по накатанной дороге.

На этот раз их дома ждало радостное событие – Таисия родила дочь. Никита суетился по дому больше всех, и приезд отца с братом его отвлек только для того, чтобы сообщить им эту новость.

Войдя в дом, Василь Петрович хотел сразу пройти в половину, где жили Никита с Таисией, но Марийка не пустила его, замахав руками:

– Ты куда это прямо с мороза к ребенку! Переоденься хоть, умойся, черт леший, а уж потом проходи.

Матвей сразу прошел на свою половину и, попав в объятия жены, тут же забыл о народившейся племяннице. Василь Петрович, быстро умывшись, переоделся и, пока Марийка накрывала на стол, прошел к сыну. Ему не терпелось увидеть внучку. Таисия, кормившая дочь, увидев его, засмущалась, прикрывшись платком. Василь Петрович остановился в замешательстве.

– Тато, вы проходите, садитесь. Я сейчас докормлю дочь и покажу вам ее.

Василь Петрович уселся на лавку, ожидая, пока сноха закончит кормление ребенка. Вошел Никита. Увидев отца, широко заулыбался.

– Что, батько, не терпится внучку увидеть? Подожди немного, сейчас увидишь. Вся в тебя.

Закончив кормить, Таисия осторожно отняла спящего ребенка от груди, застегнула кофточку и положила дочь в колыбель. Василь Петрович осторожно подошел к колыбели и посмотрел на спящую девочку. «Вот и новое поколение Макиенков народилось, – почему-то с грустью подумал он. – А я стал дедом».

Холодным, вьюжным январским вечером в Семиозерках появилась одноконная бричка. Сошедшие с нее два человека по одежде и по виду агитаторы из города, к старосте не пошли, сход собирать не стали, а, осмотревшись, выбрали самую бедную и неухоженную избу Дугиных, направились к ней.

Пес, услышав сквозь вой ветра скрип калитки, выглянул из будки и слабо тявкнул, но тут же скрылся обратно, извиняюще вильнув хвостом. Постучав в дверь, приезжие сразу же вошли в дом. Пелагея, увидев незваных гостей, засуетилась, заохала. Николка, поднявшись с полатей, где он полулежал, играя с сыном, удивленно взглянул на вошедших. Мужчина, что постарше, сняв шапку, поздоровался:

– Здравствуйте, хозяева. Нежданных гостей не примете?

Видя нерешительность гостей, Николка осмелел.

– Кто такие? Что за люди?

– Из города мы. Представители местного совета, значит, представители власти.

– Это какой же власти? – с вызовом спросил Николка. – Нынче она часто меняется.

– Отныне одна власть в России – это власть Советов.

– Ну а нам-то что с этого? – Николка непонимающе смотрел на гостей.

– Наша власть за бедных, против богатых.

– А вы мне растолкуйте, что это за власть.

– Ну, вот это другое дело. – Мужчина даже обрадовался, что из этой избы уже не выгонят на мороз. – Можно раздеться и пройти? – спросил он у Николки.

– Ну, проходите, коль пришли. Лизавета, поставь-ка гостям чайку, – обратился Николка к жене. – Посидим, потолкуем о новой власти.

Сняв верхнюю одежду, покрытую каплями от растаявшего снега, гости прошли к столу, но прежде, чем сесть, старший представился:

– Я представитель Амурского краевого исполнительного комитета Погосов Федот Кузьмич, а это… – Он указал на своего напарника, который размотав укутывавший лицо башлык, сняв пальто и шапку, оказался совсем молодым парнем. – Это член краевого Совета депутатов Жилин Василий.

Разместившись на лавке у стола, гости млели от тепла, шедшего от печки. Николка уселся напротив, выжидающе глядя на них. Посмотрев, как живут хозяева, Погосов начал говорить:

– Мы зашли именно в вашу избу как к представителю беднейшего крестьянства вашего села.

Николка удовлетворенно хмыкнул. Ему понравилось это выражение: «представитель беднейшего крестьянства», и он молча ждал, что гость скажет дальше.

– Хотелось бы узнать, с кем мы разговариваем. Как вас звать-величать?

– Дугин я, Николка.

– А по батюшке? – подкупающе спросил Погосов.

– Митрофаном отца звали.

– Значит, Николай Митрофанович. Ну, так вот, Николай Митрофанович, нам бы хотелось собрать всех неимущих крестьян, чтобы выбрать комитет бедноты, который и будет править в вашем селе.

– Как это править? А староста?

– Вот об этом мы и поговорим, когда соберем всех бедных и неимущих.

– Это что, сход собирать, что ли? – недоумевая спросил Николка.

– Ну, зачем же сход. Я попросил собрать всех самых бедных крестьян. Вы можете сейчас позвать их сюда?

– Ко мне домой, что ли? – опять не понял Николка.

– Ну конечно. Зачем нам дворцы и хоромы, когда мы можем вот так собраться по-крестьянски и поговорить, а хозяюшка нам чайку подаст.

– Нету чаю, – фыркнула Лиза. – Вон кипяток только.

– Ну, это ничего, – примиряюще ответил Погосов. – Мы и кипяточку будем рады. Ну, так как, людей позовете?

Пожав плечами, Николка стал одеваться, обдумывая, кого бы ему позвать.

– Слышь, Лизавета, ты все-таки чайку приготовь. Сейчас люди придут. Ну, я пошел.

Обойдя полтора десятка дворов, которых он по собственному решению причислил к «представителям беднейшего крестьянства», Николка решил, что хватит, и вернулся в дом. Там уже собирался народ, и вскоре тесная изба Дугиных была полна людей. Когда все собрались, Погосов, представившись, объявил, что решением съезда земств и городов единственным органом власти признан Амурский краевой исполнительный комитет и местные Советы, а земство и городская дума распущены.

– Поэтому вам, беднейшим крестьянам села Семиозерки, по решению съезда надлежит избрать свой комитет бедноты, в который должны войти только беднейшие сельчане. Они и будут управлять всеми делами в вашем селе.

– Ну, так а как же староста? – повторил свой вопрос Николка.

– Как и земства, власть старосты в селе упраздняется. Сами теперь будете управлять всеми делами. Так что надо выбирать комитет бедноты. Я сразу предлагаю выбрать в комбед Дугина Николая Митрофановича.

– Это Николку-то? – хохотнул кто-то из крестьян.

– Да, Николая Митрофановича Дугина, – еще раз подчеркнув этим свое уважение к Николке, жестко произнес Погосов.

– И что же, Николка теперь будет нами управлять?

– Не только он. Вы должны сами выбрать еще несколько человек в комитет бедноты. Предлагайте.

Все зашумели, заговорили, предлагая разные варианты. Долго спорили, курили так, что дым коромыслом стоял в избе и нечем было дышать. Наконец-то пришли к единому мнению и проголосовали еще за четверых односельчан. Так был выбран комитет бедноты из пяти человек, в том числе и Николки Дугина. Председателем комитета избрали Семена Ложкина, недавно вернувшегося с фронта, его заместителем по всем вопросам стал Николка Дугин. У него же в избе решили разместить штаб комитета. Погосов и Жилиным остались ночевать в избе у Николки.

Наутро стали собирать людей. Народ с неохотой отрывался от дел и не спеша стягивался к месту схода. Отдельной кучкой, на возвышении у пня, где обычно находился староста, стояли члены нового комитета бедноты и двое представителей Амурского исполкома.

По дороге Василий Петрович встретил Баркова.

– Слышь, сват, зачем на сход собирают? – поинтересовался Пантелей Кузьмич.

– Кто их знает. Опять, наверное, власть меняется. – Василь Петрович пожал плечами в недоумении. – Пойдем, сват, послушаем, может, что нового скажут.

Подойдя к площади, они заметили Дорохова, стоящего чуть поодаль от всех. Подошли к нему.

– Здравствуйте, Пров Емельянович. Зачем народ собираешь? – поинтересовался Барков.

– Здорово, мужики. А это не я собираю. Вон опять какие-то представители приехали то ли из волости, то ли из города. Послушаем, что скажут.

Василь Петрович и оба его свата остались стоять вместе, чуть в стороне от всех, ожидая, когда начнут говорить те, кто собирал народ. Наконец-то на возвышение поднялся Погосов и объявил о роспуске земств и власти старосты.

– Теперь вся полнота власти в вашем селе принадлежит комитету бедноты во главе с его председателем вашим односельчанином, большевиком Ложкиным Семеном Ивановичем и его заместителем – Дугиным Николаем Митрофановичем.

Вернувшись со схода, Василь Петрович долго смеялся:

– Вот и Николка Дугин ко власти пришел. Если у них вся власть из таких, так это ненадолго, пропьют все.

В начале марта неожиданно в Семиозерки приехали агитаторы записывать в Красную гвардию. Ударили в железо, собрали народ на площади, где раньше собирался сельский сход.

Взобравшись на пень, один из них, одетый в кожаную куртку и бриджи, заправленные в сапоги, с большой кабурой на боку, стал взволнованно объяснять собравшимся сельчанам, что в городе поднялся мятеж против советской власти. Его возглавил казачий атаман Гамов. Мятежники арестовали членов Благовещенского Совета вместе с неразъехавшимися делегатами Амурского крестьянского съезда. Он рассказал, что сейчас во всех городах и селах создаются отряды добровольцев, и жители села Семиозерки должны встать на защиту советской власти и записываться в отряд Красной гвардии.

После недолгого выступления представитель спустился вниз и приготовился записывать желающих вступить в Красную гвардию. Но никто не подходил. Крестьяне стояли молча, обдумывая услышанное, и чесали кто бороды, кто затылки.

– Ложкин, – обратился представитель к председателю комитета бедноты. – Ты сам-то почему не записываешься? Ты же фронтовик. Ты, как представитель власти должен первым подавать пример.

– Ну, пиши меня, коли должен. – Ложкин скривился, как от зубной боли. Недавно вернувшись с германского фронта, он совсем не хотел снова вставать под ружье, но должность председателя комбеда обязывала его первым записаться.

– И членов своего комбеда записывай, – посоветовал ему представитель.

– Я не могу воевать, – сразу отозвался Николка Дугин. – У меня грыжа. Меня и на германскую войну не брали.

Записав всех членов комбеда, кроме Дугина, Ложкин обратился ко всем фронтовикам, чтобы записывались в Красную гвардию.

– Поймите, мужики, – убеждал он их. – Если не мы, то кто же защитит новую власть, нашу власть? Мятежники придут сюда и опять поставят у власти Дорохова и других богатеев. Вы этого хотите? Ищенко Федос, ты же фронтовик, давай записывайся, – обратился он к рядом стоящему крестьянину.

– Не-е, я свое отвоевал уже. Пока был на германском фронте, жена и детишки чуть с голоду не померли. Скоро землю пахать надо да хлеб сеять. Наше дело крестьянское.

– Да ты пойми, Федос, кто, кроме нас, фронтовиков, пойдет защищать нашу власть? Не молодежь же, которая и винтовку-то держать не умеет. Так что давайте, мужики. – Он снова обратился к селянам: – Кто фронтовики, подходи, записывайся!

– А винтовку дадут, или что – граблями воевать будем?

– Дадут вам оружие, всем дадут, – успокоил представитель.

– Только не здесь, а в Ивановке. Там собирается сводный отряд добровольцев.

Записалось двенадцать человек.

– Снаряжай подводу, – обратился Ложкин к Николке Дугину. – Отвезешь нас в Ивановку, а сам дуй назад. Будешь пока здесь командовать.

Пока Дугин запрягал лошадь, мужики, записавшиеся в отряд, разошлись по домам собрать вещмешки для похода. Вскоре, кто усевшись на подводу, кто пешком, двинулись в Ивановку.

На несколько дней село застыло в тревожном ожидании. Повсюду стояла гнетущая тишина, и даже собаки перестали брехать, почувствовав людское напряжение. По ночам закрывали ворота на все запоры, прислушивались.

Через неделю напряжение спало. Все двенадцать человек вернулись целыми и невредимыми. За плечами у каждого была винтовка трехлинейка, а на поясе подсумок с патронами. Возбужденно переговариваясь, мужики разошлись по домам, и началась гульба. Три дня самогон лился рекой. Обмывали победу. Николка Дугин суетился и пил больше других, как будто это он после двухдневного боя за город разгромил мятежников, бежавших за границу.

Приближение весны всегда было главным событием для крестьянина.

А она уже наступала, принося новые заботы и хлопоты. Хоть и задували еще сильные порывистые ветра, но морозы стояли не такие крепкие. Солнце днем прогревало землю по-весеннему, освобождая ее от снега и готовя к новой вспашке.

Выбранный в комитет бедноты, Николка Дугин стал ходить по селу, важно раздувая щеки, особенно после того, как он неделю оставался один из членов комитета, пока остальные воевали с мятежным атаманом. В это время он каждому встречному давал понять, что он теперь власть на селе. Люди посмеивались украдкой, но в открытую связываться с ним никто не хотел. Лишь Матвей, как-то встретив Дугина пьяным в стельку, посмеялся над тем. Николку это заело, и он, ударяя себя в грудь кулаком, пошел на Матвея со словами: «Да ты знаешь, кто я такой? Я представитель власти!»

– Да пошел ты…

Матвей, чтобы отстать от него, толкнул Дугина, и тот, не удержавшись на пьяных ногах, со всего маху упал на спину прямо в только что подтаявшую весеннюю грязь. Этого Дугин простить не мог и затаил злобу на Матвея и на весь род Макиенко.

Как-то в самый разгар весеннего сева приехал из города Погосов. Стали собирать сельчан на сход. Народ шел с неохотой, потому что раньше в это время староста никогда не собирал сход. Все в эти дни были заняты от зари до зари и было не до разговоров. Но Погосов разослал всех членов комбеда оповестить сельчан, чтобы на общем собрании обязательно был представитель от каждого двора.

Василь Петрович что-то занемог и послал на собрание Никиту как самого старшего.

– Сходи, сынку, послушай, что скажут.

Когда народ собрался, Погосов стал говорить о том, что городу нужен хлеб, и призвал крестьян сдавать излишки хлеба государству. Потом упрекнул Ложкина, что тот плохо проводит агитацию.

– Надо молодых выдвигать в комбед. У вас в селе столько молодежи.

Подозвав Никиту, чем-то приглянувшегося ему, он предложил его кандидатуру в комбед, на что тот категорически отказался.

– Почему? – удивился Погосов.

– Я пришел просто посмотреть и послушать, о чем здесь будут говорить. Некогда мне этим заниматься. Сейчас не до ваших комбедов.

Погосов удивленно посмотрел на него и повернулся к Ложкину.

– Он что, не из бедняков?

– Да как сказать, – замялся Ложкин. – Раньше были бедняками а теперь… – Он не договорил, потому что Погосов тут же перебил его, сделав свой вывод.

– Что, разбогатели на эксплуатации труда бедняков? – решительно задал он вопрос.

– Да нет, они никого не эксплуатируют. Сами работают на своих полях, но и не бедствуют, как многие из нас.

Погосов опять повернулся к Никите.

– Так что ты хотел здесь услышать?

– Не знаю. – Никита пожал плечами. – Меня батько послал. Сам он приболел что-то, не смог прийти.

– А кто твой батько? Чем занимается?

– Как кто? Крестьянин. Землю пашет, хлеб растит, зимой охотой занимается.

– С Украины приехали? – определил по говору Погосов. За лучшей жизнью? – съязвил он.

– Нет. Батьку в ссылку сослали, а мы с мамкой после приехали.

– А за что его сослали?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– Революционер, значит, – оживился Погосов.

– Не знаю. – Никита опять пожал плечами. – Какой революционер? Батько за маму заступился, когда ее пан обидел.

Лето прошло более или менее спокойно. Семиозерцы занимались своим обычным крестьянским трудом. Несколько раз приезжали агитаторы, уговаривая молодых парней идти в Красную армию, но особого желания никто не изъявлял.

У Макиенков же произошло событие, не менее важное для них, чем все перемены в обществе. У Матвея родился сын. В честь прадеда назвали Петром. Василь Петрович ходил гордый, довольный, что вот и продолжится род Макиенко. «Девки что, – говорил он, – выйдут замуж и забудут, какую фамилию они носили». Матвей бегал по дому, как заполошный, хватаясь то за одно, то за другое, успевая забежать на свою половину и глянуть блестевшими от радости глазами на сына и жену.

Василь Петрович внезапно ощутил какую-то грусть: вот уже и внуки нарождаться стали, значит, он стареет. На промысел он в последнюю зиму ходил редко. Чаще ходили Никита с Матвеем, а он оставался дома помогать женщинам по хозяйству. За сыновей, ему было спокойно – все у них хорошо. Он в их годы и мечтать о таком не мог. В сорок лет он только-только начал жить по-человечески, а они с молодых лет все имеют – и землю, и хозяйство. «Дай бог им счастья, – думал Василь Петрович. – И не знать того, что мне пришлось пережить».

В одну из тихих августовских ночей к Дорохову осторожно постучали в ворота. Залаяла собака, и хозяин, выйдя на крыльцо, увидел за воротами темные силуэты двух верховых. Пров Емельянович, взяв ружье, подошел к воротам.

– Кто там? Что за люди? – громко спросил он.

– Не шуми, Пров Емельянович, дело есть, – приглушенно ответили из-за забора. – Не бойся, открывай. Поговорить надо.

– А я и не боюсь, – щелкнув курком, прихваченной с собой берданки, спокойно ответил Дорохов и открыл ворота. – Вы кто такие?

– Дай во двор-то войти. Мы не лихие люди, мы по делу, – косясь на ружье, наклонившись с лошади, все так же чуть слышно сказал один из них.

– Ну, проходите, коли по делу. – Пропустив верховых во двор, Пров Емельянович, выглянув за ворота, не видел ли кто, прикрыл их, заперев изнутри. – Лошадей поставьте, там коновязь. – Он кивнул в сторону амбара.

Прошли в дом. Подкрутив фитиль в лампе, чтобы свет был ярче, Дорохов разглядел гостей. Хоть и одеты они были в обычную крестьянскую одежду, но по выправке и по манере держаться он сразу признал, что эти люди военные.

– Кто такие? – повторил он свой вопрос.

– Поручик Гридасов, – представился один из гостей. – Мы к вам с поручением. Земство собирает съезд амурских хлеборобов и приглашает вас, господин Дорохов.

– Какое земство? Разве оно еще существует? А как же эта новая власть безземельных?

– Ну, это временно. К нам на помощь движутся американские и японские войска. Так что скоро избавим вас от этой большевистской заразы.

– Понятно. – Пров Емельянович глубоко задумался, покрутил головой. – Вот оно как выходит. – Потом решительно спросил: – Когда съезд и где? Я приеду.

– В Песчано-Озерском, двадцать пятого августа. Я надеюсь, вы понимаете, что все это пока в секрете, – пытливо глядя на него, проговорил поручик Гридасов.

– Не учи, чай, понимаю. Ночевать-то у меня будете?

– Нет. Нам надо за ночь еще несколько человек оповестить. Проводите нас, господин Дорохов.

Они вышли во двор. Посыльные вскочили на коней и, выехав за ворота, скрылись в темноте. Пров Емельянович, заперев ворота, вернулся в дом и лег спать. Но заснуть долго не мог, ворочался, обдумывая визит ночных гостей.

Наутро Дорохов запряг бричку и, взяв с собой сына Ивана, выехал в Песчано-Озерское…

Вернувшись, Дорохов не знал, как объявить жителям села о тайном решении Второго съезда амурских хлеборобов, приветствовавших войска интервентов, вторгшихся на территорию Дальнего Востока, а также как сказать людям о решении съезда не отдавать крестьянскую молодежь в Красную армию. Пров Емельянович стал распространять слухи, что скоро советской власти придет конец: к ним движется белая освободительная армия, а также ей в помощь японская армия. Вскоре эти слухи поползли по селу, и подтвердил их Семен Ложкин, вернувшись из Благовещенска.

В середине сентября в Семиозерках появились отступающие отряды Красной армии. Обоз вошел в село тихо, без шума. Бойцы шли, устало передвигая ноги. Тяжелораненых везли на телегах, те, кто мог, шли пешком. Ложкин, встречая их, распределял на ночлег по дворам. Постучался в дом к Макиенко.

Когда Василь Петрович подошел к воротам, Ложкин, кивнув на телегу с ранеными, стоящую за ним, попросил:

– Василь Петрович, возьми раненых на постой. Это ненадолго. Дня два-три, а потом они пойдут дальше.

– Хорошо. Сколько их?

– Человек десять.

Василь Петрович посмотрел на бойцов, измученных дорогой, и кивнул.

– Пусть проезжают во двор. Никита, отворяй ворота! – крикнул он сыну.

Когда телега въехала во двор, Василь Петрович почесал затылок.

– Где же вас разместить-то столько? Ничего, если в амбаре? – спросил он у Ложкина. – Там чисто, а сынам крикну, соломки свежей постелят.

– Конечно, – обрадовался Ложкин. – Они тебе не в тягость будут. Только ты, Василь Петрович, покорми их с дороги, – заглядывая ему в глаза, попросил Ложкин.

– Ну, это уж само собой.

– Вот спасибо тебе, Василь Петрович. Ну, я побегу, надо остальных где-то разместить.

Пока Никита с Матвеем натаскали свежего сена в амбар, Таисия сбегала в погреб и принесла две больших кринки холодного молока.

– Попейте с дороги, – предложила она бойцам.

Напившись по очереди, бойцы поблагодарили хозяйку и стали размещаться в амбаре, уложив сперва тех, кто не мог ходить. Василий Петрович, войдя в дом, распорядился сварить побольше украинского борща.

– Да свининки свежей возьмите, чтобы побыстрей проварилась, – велел он женщинам.

Вскоре из дома потянулись запахи свежего борща. Таисия с Галиной, взяв чашки, ложки, нарезав побольше свежего, душистого хлеба, отнесли все это в амбар. Следом за ними Никита принес большой казан дымящегося борща.

– Налетайте, мужики, небось проголодались с дороги.

– Да, давненько не ели горячего. Все всухомятку, на ходу, – пояснил один из бойцов.

После сытного обеда старший среди раненых поблагодарил хозяина и, выйдя покурить во двор, окинул взглядом всю усадьбу, спросил у Василия Петровича.

– А ты, видать, из зажиточных. Богатое хозяйство. Тут самому не справиться. Наверное, работников держишь? – поинтересовался он.

– Зачем мне работники? – рассмеялся Василь Петрович. – Ты сынов моих видел? – Он показал свои мозолистые ладони. – Вот этими да ихними руками все сделано.

– Давно здесь живете?

– Да уж почитай лет десять. Ссыльный я, – пояснил Василий Петрович.

– Понятно, – красноармеец затянулся крепким самосадом…

Хорошо отдохнуть раненым так и не удалось. Поздно вечером в село вошел небольшой отряд красноармейцев. Среди них больше половины тоже были раненые. Старший среди них, найдя командира первого отряда, сообщил, что они держались до последнего, но Благовещенск взят белыми с помощью японцев.

– Они идут по нашим следам, – торопливо сказал он, – Надо уходить. Я думаю, к утру белые будут здесь.

– Жаль, не удалось отдохнуть. Будем уходить. Слушайте меня, – обратился он к бойцам только что подошедшего отряда. – Коней не расседлывать. Три часа на отдых – и выступаем.

Найдя Ложкина, командир попросил его, чтобы жители села накормили всех бойцов и дали продуктов в дорогу.

– Хорошо, я распоряжусь. Только вы уйдете, а как придут опять старые порядки, то нас, всех членов комбеда, повесят на первой же березе.

– Да… – Командир немного задумался, потом решительно тряхнул головой. – Вам надо уходить с нами. Я думаю, что мы еще вернемся сюда. Собирай своих членов комбеда, через три часа выступаем.

Николка Дугин, услышав, что скоро власть меняется, сразу понял: ему теперь хорошо не покажется. Он заметался, ища Ложкина, и успокоился только тогда, когда тот сообщил ему, что они уходят вместе с отрядом.

– Иди собирай харчи в дорогу, скоро уходим.

– Я щас… я быстро, – испуганно проговорил Дугин и трусцой побежал к своему дому.

Елизавета кинулась в плач, заголосила, когда узнала, что муж собирается уходить с отрядом.

– И на кой черт тебе сдался этот комбед! Жили спокойно, от людей не прятались. А на кого же ты нас покидаешь?! – заливалась она.

– Цыть! Замолчи! Лучше харчей побольше собери в дорогу да белья теплого. Видно, надолго уходим, – мрачно сказал Дугин, тоже мысленно ругая себя за то, что связался с комбедом.

«И правда, на кой она мне сдалась, эта власть народная? Сидел бы спокойно сейчас дома, в тепле, а не бежал, как пес паршивый, от семьи. Какая мне разница, кто нами правит», – уныло думал Николка, собирая мешок в дорогу. Потом, плотно поев, опять под причитания Елизаветы, он оделся и вышел из дома.

Еще до рассвета отряд ушел из села. Наступила зловещая тишина, как перед бурей. Опять на ночь крепко запирали ворота, задвигая все засовы, словно это могло спасти от надвигавшихся перемен.

Только успел уйти из села красноармейский отряд, а с ними и все члены комбеда, как на следующий день в Семиозерки вошел большой конный отряд белогвардейцев и казаков. Победным строем войдя в село, офицер на черном как смоль коне сразу поинтересовался, где дом старосты. Кто-то указал ему. Подъехав к дому Дорохова, стали стучать в ворота. Вышел Пров Емельянович.

– Вы староста? – спросил офицер, поигрывая нагайкой.

– Да, до прихода красных я был старостой.

– Вас никто с этой должности не смещал. Так что будьте добры с сегодняшнего дня исполнять свои обязанности. А впрочем… – офицер на минуту задумался. – Соберите народ, я сам скажу об этом. Хватит, похозяйничала голытьба.

Ударили в железо, и народ стал собираться к месту схода. Когда собралось довольно много сельчан, офицер, взобравшись на пень, объявил, что большевики ушли навсегда и опять наступают старые порядки. По всем вопросам обращаться к старосте – он кивнул на Дорохова, стоящего рядом. Объявив это, офицер подошел к Прову Емельяновичу.

– А вам, господин староста, представить мне списки всех смутьянов и тех, кто кормил и поил здесь эту недобитую красную сволочь.

– Господин офицер, все члены комбеда, эти активисты большевистские, ушли с красными, а что касается тех дворов, где на постое стояли красные, так это, почитай, все село. У меня тоже пять человек квартировалось. Нас не спрашивали, хотим мы этого или нет. Так же, как и вы, пришли и остановились в селе.

– Господин староста, вы сами, случайно, не большевик? – офицер, помахивая нагайкой, вплотную подошел к Дорохову и пристально посмотрел ему в глаза.

Пров Емельянович, не моргнув, прямо взглянул на офицера.

– Не надо, господин офицер, меня пугать. Я уже двадцать лет старостой в этом селе. Недавно я был на съезде хлеборобов в Песчано-Озерском и строго выполнил постановление съезда – из нашего села ни один человек не был мобилизован в Красную армию. Так что не путайте меня с большевиками. Я всю жизнь служил верой и правдой царю и отечеству.

– Ну что ж, похвально, господин староста, а с остальным мы сами разберемся. Распустите народ.

Вернувшись после схода домой, Василь Петрович на расспросы домашних махнул рукой.

– А-а! Опять власть сменилась. Нам-то что с этого? Нас это не касается. Вон урожай еще не весь собрали, картошка не выкопана. Своих дел хватает, не до разговоров.

– Вот и правильно, – согласилась Марийка с мужем. – У нас своих забот полно.

Галина, укачивая на руках маленького сына, поинтересовалась:

– Мой отец был на сходе?

– А как же. Он опять назначен старостой.

Галина вздохнула:

– Уж лучше бы отец не лез в это дело. Что ему надо? Земля есть, дом, хозяйство, жил бы спокойно.

– А его и не спрашивали. Они просто вернули старую власть. Ладно, поживем – увидим.

Казалось, все в Семиозерках установилось, как прежде. Жители успокоились, перестали бояться и запираться на ночь на все запоры. Уже по вечерам опять собиралась молодежь на посиделки. Доходили слухи о бесчинствах и зверствах белогвардейцев и японцев, но в это мало кто верил, уж слишком спокойно было в последние дни.

Неожиданно по первому снегу в Семиозерки прибыл небольшой отряд белых в сопровождении еще невиданных японских солдат в красных шапках. Штаб разместился в доме старосты. К вечеру собрали сход. Дорохов зачитал нормы фуража и продуктов, которые необходимо сдать каждому двору, а также приказ командующего белой армией о мобилизации: всему мужскому населению до сорока лет быть готовыми к мобилизации в белую армию.

Макиенки вернулись со схода мрачные и молчаливые. Женщины с тревогой смотрели на них, но ничего не расспрашивали, ждали. Ужинали, не проронив ни слова. Марийка не выдержала:

– Василь, что случилось-то? Ну, рассказывай, не томи.

– Плохо дело, мать. Продукты, фураж – это мы им поставим, а вот сынов своих под пули я не пущу. Одно дело – воевать за Россию, это я понимаю, но идти с этими косоглазыми… да против своих же русских людей – никогда. Что делать будем?

– А что, надо идти воевать? – неуверенно спросила Марийка, с испугом посмотрев на сыновей.

– Да, мобилизуют всех молодых мужчин в свою армию.

– Батько, я за них воевать не пойду. – Никита упрямо наклонил голову.

– Это что, идти воевать вместе с япошками против этих солдат, что у нас на постое были? Никогда! – Матвей вскочил, яростно сверкнув глазами. – Я лучше сбегу.

– Погоди, не горячись, садись и слушай, что я думаю, твой батько. А я, сынки, так разумею, что вам надо на время уйти на заимку. Возьмите ружья, припасов побольше и живите там, покуда я не сообщу вам, что можно вернуться.

Марийка всплеснула руками:

– Ой, да что же это за лихо!

– Ничего, мать, так спокойней будет и им, и нам. – Василь Петрович кивнул на сыновей с невестками. – Все! Собирай, мать, провиант. Надо, чтобы к утру их здесь не было.

Быстро собрали мешки с продуктами, ружья, боеприпасы. Сыновья разошлись по своим половинам прощаться с женами. Василь Петрович с Марийкой сидели в горнице молча. Она с испугом посматривала на мужа.

Каждую зиму братья по первому снегу уходили на промысел. Но сейчас в это тревожное время их женам ой как не хотелось оставаться одним: это были сборы не просто на охоту, это был побег из родного дома под покровом ночи.

Таисия прижалась к Никите, вдыхая запах его тела, еле сдерживая слезы, словно прощалась навсегда.

– Никитушка, как же я без тебя буду? – Она вопросительно смотрела на его блестевшие в темноте глаза.

– Ничего, Тася, я думаю, это ненадолго. Мы скоро вернемся. Вот поохотимся и вернемся.

– Ой, Никитушка, чует мое сердце, что это надолго. Ты береги себя. – Она еще сильней прижалась к мужу.

– За меня не волнуйся, не впервой. Ты Настюшку береги. – Он перевел взгляд на колыбельку в углу комнаты, где, мирно посапывая, спала ничего не подозревавшая дочь. – Она сейчас так быстро растет. Вернусь и не узнаю. – Никита еще крепче обнял жену, сам чувствуя, что это прощание надолго, но говорить Таисии об этом не хотел, успокаивал ее, что скоро вернется.

Матвей стоял над колыбелькой недавно родившегося сына и тоже понимал, что расставание предстоит долгое.

– Матюша, что же с нами будет-то? – встревоженно спрашивала Галина у мужа, понимая, что уходит он не просто на промысел.

– Ничего, Галя, держись за стариков за моих да за своих. Пров Емельянович вас в обиду не даст. Ну, что ты так переживаешь? – Матвей в темноте почувствовал мокрое от слез лицо жены. – Плакать-то не надо. Я же не в первый раз ухожу. Обычное дело.

– Боюсь я за тебя, Матюша. Мы-то дома остаемся, а как вы там, в лесу, будете жить?

– Да как всегда на промысле. Не переживай. Сына смотри…

Никто в эту ночь так и не сомкнул глаз. Под утро Василь Петрович стукнул раз в одну стенку, потом в другую. Когда все собрались в горнице, он дал сыновьям последний наказ.

– Через село не ходите. Обойдете стороной – и тогда в лес, потому что у них наверняка посты выставлены. На заимке днем печь не топите, чтобы дым не привлекал внимания.

– Батько, а может, коня взять? – неожиданно спросил Матвей.

– Нет. С конем вас сразу заметят. Потихоньку на лыжах за плетнями идите, а как обойдете село, так и чешите сколько сможете. Чем быстрей уйдете, тем лучше.

Посидели перед дорогой, помолчали. Василь Петрович тоже оделся и вышел с сыновьями. Во дворе прислушался, все было тихо.

– Ну, с Богом. – Он открыл калитку и выпустил сыновей.

Когда Никита с Матвеем неслышно, по-охотничьему, скрылись в темноте, Василь Петрович еще долго стоял во дворе, прислушиваясь к каждому звуку. Но все было тихо. Когда, по его подсчету, сыновья должны были дойти до леса, он пошел в дом. Войдя в горницу, он увидел три пары женских глаз, напряженно смотрящих на него.

– Все в порядке. Они уже должны быть в лесу.

– А вдруг еще не дошли? – беспокойно спросила Галя.

– Дошли. Я стоял слушал. Раз все тихо, значит, дошли. Снежок пошел, сейчас прикроет следы наших сынов. А где наша заимка, знает только Пантелей Кузьмич да ты, Таисия. Так что никто их там не найдет…

Наутро, как только рассвело, офицер с группой солдат, взяв с собой старосту, пошли по дворам забирать мужиков по мобилизации. Но здесь их ждал полный провал: вся молодежь за ночь исчезла из села. Кто попрятался по погребам, а кто ушел в лес. Мобилизовали только троих уже немолодых мужиков да Ивана Дорохова. Раздосадованный и злой, как бешеный пес, офицер рычал и ругался на Дорохова, а под конец, убедившись, что в селе никого нет, кого бы можно было мобилизовать, пригрозил:

– Ну, подождите, господин староста, мы-то всего лишь мобилизационная часть, а скоро к вам пришлют карательный отряд. Я доложу командованию о неподчинении законной власти.

– Ну, я-то своего сына не прятал, а за остальных я не в ответе, – оправдывался Дорохов.

– В ответе, староста, ты за все село в ответе.

Пока белые проводили мобилизацию, японцы в это время расхаживали по селу, громко смеясь и разговаривая по-своему, заходили в приглянувшиеся им дворы. Брали все, что хотели – от продуктов и фуража до одежды. Особенно хватали в каждом доме овчинные полушубки, тут же примеряя их на себя. Если кто из крестьян пытался возмущаться и сопротивляться этому грабежу, его тут же избивали прикладами, не взирая на то мужчина это или женщина. По всему селу стояли плач и вой. То тут, то там раздавались выстрелы – это японцы пристреливали собак, кидавшихся на них.

Во двор к Макиенкам вошли японский офицер и трое солдат. Василь Петрович уже приготовил мешок овса да муки чуть больше полмешка, но офицер, оглядев усадьбу, заявил на ломаном русском языке:

– Мало, хозяина, мало. – Кивнул солдатам, и те бесцеремонно распахнули двери амбара и вошли туда. Вынесли несколько мешков овса, три мешка муки. Потом один из них вывел из конюшни Черныша. Тот храпел, упирался и не хотел идти с незнакомым человеком.

– Погодь! – Василь Петрович подошел к ним, успокоил Черныша и вывел его. Подвел к подводе, запряг коня. Солдаты покидали мешки на телегу. Взяв вожжи, Василь Петрович вывел лошадь за ворота.

Идя следом за офицером, Василь Петрович молча возмущался, но вслух говорить ничего не хотел. Так молча и дошел до усадьбы Дорохова, где расположились японцы.

Пров Емельянович, оглядев груженую телегу, покачал головой:

– Что-то больно много ты им дал, сват.

– Это они сами нагрузили. – Василь Петрович кивнул на японских солдат. – Если так будут грабить, то скоро и есть нечего будет. Ладно, пусть подавятся. Куда разгружать-то?

Дорохов повернулся к японскому офицеру:

– Куда разгружать? Лошадь-то надо хозяину вернуть.

Офицер засмеялся, обнажив желтые зубы.

– Моя коня, хороша коня. – Он потрепал Черныша по загривку и повторил: – Моя коня.

Василь Петрович возмущенный такой бесцеремонностью, подошел и взял Черныша за узду, но офицер ударом оттолкнул его, да так, что Василь Петрович упал на спину. Медленно поднявшись, он пошел на офицера.

– Что же ты, сволочь, делаешь? Грабишь средь белого дня.

Офицер, все так же улыбаясь, вытащил из кобуры револьвер и навел его на Василия Петровича. Дорохов, подскочив к ним, закрыл собой свата и быстро заговорил с офицером:

– Не надо, господин офицер, не стреляйте. Он сейчас уйдет. – Повернулся к Василию Петровичу. – Уходи, сват, уходи, не связывайся с ним. Этот косоглазый убьет тебя, но коня не отдаст.

– Да как же так, сват… Я же этого коня своим потом и кровью заработал… – растерянно проговорил Василий Петрович.

– Прости, сват, но я ничего не могу поделать. Может быть, потом отдадут коня.

– Да как же, отдадут, – чуть не плача, проговорил Василь Петрович и, согнувшись, как побитая собака, тихо побрел домой.

Женщины, увидев его, идущего без коня, поняли, что что-то случилось.

– Василю, а Черныш где? – растерянно спросила его Марийка.

– Нет нашего Черныша, – горестно развел руками Василь Петрович. – Забрали японцы коня. А-а! – Он махнул рукой и так же, не распрямляя спины, пошел в дом.

После ухода японцев и белого отряда в Семиозерках наступила полная тишина. Никто не ходил по улицам, не лаяли собаки. Потрясенные жители тихо сидели по домам, ожидая новых бед.

Неслышно скользя полозьями лыж, Никита с Матвеем, пригибаясь за плетнями, околицами, незаметно обошли село. Уже перед самым лесом чуть не наткнулись на пост, выставленный белыми. Никита, идущий впереди, первым заметил чуть тлеющий костер и фигуру солдата, сидящего на каком-то бревне. Закутавшись в шинель, подняв воротник и натянув шапку глубоко на голову, дозорный мирно дремал, поклевывая носом. Никита поднял руку и показал в ту сторону, чтобы Матвей тоже заметил. Потом так же молча оба повернули, незаметно обошли часового и скрылись в темноте.

Только войдя в лес под кроны деревьев, покрытых первым пушистым снегом, они с облегчением вздохнули и остановились, прислушались. Стояла непривычная тишина, лишь поскрипывали деревья. Со стороны села не слышалось даже лая собак…

– Ну, кажется, пронесло. – Никита оглянулся и вздохнул свободно. – Вот и снежок опять пошел. Сейчас присыплет следы – и ищи-свищи нас.

Поправив лыжи и мешки за плечами, перекинув ружья, до этого висевшие на груди, за спину, братья размеренным шагом двинулись через лес. Шли молча, каждый думал о своем, но все равно все мысли сходились к одному – почему так получилось, что им, как каким-то ворам, приходится темной ночью, прячась от людей, уходить из своего дома от жен и детей…

Было совсем светло, когда они вышли к зимовью Барковых. Зайдя в избушку, печь растапливать не стали, а только, сняв ружья, вещмешки, посидели отдохнули немного. Перекусили всухомятку и засобирались дальше.

Придя на свою заимку, братья привычно обошли все вокруг. Изгородь была цела и поэтому никакой зверь не похозяйничал ни в доме, ни в амбаре, где было стойло для коня да хранились кое-какие охотничьи припасы. Все на месте.

– Слышь, Никита, может, печь растопим, что-то холодно в доме. – Матвей вопросительно посмотрел на брата.

– Нельзя, Матюша, слышал, что батько сказал: «Пока светло, печь не топите, чтобы дыма не видно было». Ничего, потерпим до вечера. Давай снасти готовить.

Достали силки, капканы. Обычно неугомонный Матвей сейчас все делал молча, сосредоточенно. Никита также молчал. Каждый думал о тех, кто остался дома, в селе, занятом белогвардейцами и японцами. Каждый год по первому снегу братья уходили на промысел и сейчас, если бы они ушли на день раньше, то ничего бы не знали ни о белых, ни о японцах.

– Никита, а мы долго здесь пробудем? – не выдержал молчания Матвей.

– Да, как всегда, дней семь – десять.

– А если там еще белые с япошками?

– Не знаю. Что загадывать-то, поживем – увидим. Давай печь растопим, уже стемнело.

Плотно завесили окно, чтобы со стороны не видно было света, зажгли свечу и затопили печь. Сухие поленья, потрескивая, ярко разгорались в топке, неся тепло и уют. Настроение сразу улучшилось. Поставив на печь медный чайник с водой, продолжили свои дела, ожидая, пока он закипит.

Попив чаю с сухарями, братья вышли во двор заимки. Постояли, послушали. В темном лесу стояла такая тишина, что появись человек хоть за версту, то можно было бы услышать звук шагов или скрип снега…

Первые дни промысла пролетели, как всегда, быстро. Иногда даже забывалось, что они здесь не просто охотятся, а еще и прячутся, как беглые. Стреляли из ружей не боясь, что их выстрелы кто-то может услышать: до их заимки никто чужой никогда не добирался.

Промысел выдался удачным. Каждый вечер братья занимались разделыванием добычи и очисткой шкурок. Найдя в амбаре старые санки, Никита подремонтировал их, проверил на прочность лямку, не сгнила ли. Погрузив на сани мерзлое мясо убитого изюбра, сверху наложили мешки со шкурами, все это крепко привязали к саням и, закинув за плечи лямку, Никита, встав на лыжи, первым потянул сани с охотничьими трофеями.

Из зимовья вышли с таким расчетом, чтобы в Семиозерки прийти на всякий случай незаметно, ночью. Перейдя сопку, спустились к зимовью Барковых, отдохнули немного и пошли дальше. К Семиозеркам подошли, когда уже было совсем темно. Не заходя в село, за околицами прошли к своему дому.

Оставив Матвея с санями у закрытых ворот, Никита через огороды пробрался к дому. Сильно удивился, что собака даже не тявкнула. Поднялся на крыльцо и потянул дверь. Она оказалась запертой. Стучать не стал, а, обойдя дом, подошел к окну. Оно было зашторено, в доме горела лампа. Никита осторожно постучал. Занавеска дернулась, и выглянула мать. Всплеснув руками, она побежала открывать дверь. Первой выскочила Таисия и кинулась к нему в объятия. За ней выбежали мать, отец и Галина.

– А Матюша где? – забеспокоилась мать.

– Да здесь он, за воротами ждет. Открывайте.

Василий Петрович открыл ворота и впустил Матвея, который сразу же попал в объятия Галины. Сам же, выглянув за ворота, не видел ли кто, тщательно запер их на засов. Войдя в дом, братья степенно, не спеша разделись, уселись на лавку. Мать тем временем спешно собирала на стол.

– Ну, как вы тут, рассказывайте. – Никита вопросительно посмотрел на отца.

– Плохо, сынки. Беснуются окаянные, что белые, что япошки – все одно. Черныша нашего забрали.

– А Карька-то цела хоть?

– Кобыла пока в стойле, но боюсь, и эту отберут. Придется вам, сыны, ее с собой забрать.

– А что, надо опять уходить? – спросил Матвей, растерянно глядя на жену.

– Надо, сынки, надо уходить. Не то заберут вас в ихнюю армию и тоже пошлют народ грабить. Лучше подальше от беды. Отдохните немного, сейчас мать на стол соберет, поешьте домашнего и уходите, пока темно.

– Понятно. – Никита сжал кулаки. – Вот и из дома уже бежать приходится. Дожились, ночью приходим и уходим, как воры какие-то.

Сели за стол. Пока сыны ели, Василь Петрович рассказал, что кроме них в ту ночь еще многие сбежали из села, скрываясь от мобилизации.

– Япошки грабят постоянно. Уже весь амбар опустошили.

– А как же вы живете? – Никита удивленно посмотрел на домашних.

– А я кое-что припрятал от них. – Василь Петрович хитро посмотрел на сыновей. – В старый погреб снес остатки муки, овса, семенную пшеницу да еще кое-что из продуктов. Там и припрятал, а вход завалил дровами. Так что зиму проживем, не волнуйтесь за нас.

– А мы вам мяса привезли, изюбрятинки.

– Это хорошо. – Василь Петрович удовлетворенно посмотрел на сыновей. – Сами-то как там?

– Как обычно. Промышляем. На заимке все спокойно. Шкурки, батько, разберешь там, в санях.

– Ну, ладно. – Василь Петрович поднялся из-за стола. – Идите к себе, хоть на детей гляньте да отдохните немного, а под утро, затемно, надо уходить.

Как и в прошлый раз в ночь побега, сыновья ушли в свои половины, а Василь Петрович и Марийка так и не прилегли. Марийка собирала сыновей в дорогу: положила каждому смену белья, новые теплые портянки, приготовила кое-что из еды. Собрав весь хлеб в доме, уложила его в чистые полотняные мешки. Также положила крупы, масла, горшочек меду, шмат сала. Присела на лавку, задумалась.

Василь Петрович, достав банки с порохом, хотел, как всегда, отсыпать на промысел, но, подумав, отложил весь. Отложил сыновьям и весь запас дроби, пыжей. Решил, что ему дома это не понадобится, а сыновьям неизвестно сколько придется жить на заимке. Потом, посидев немного, пошел в конюшню запрягать Карьку.

Стараясь не шуметь, осторожно вывел кобылу и запряг в сани. Слазил в старый погреб, принес два мешка овса и уложил на дно саней. Постоял, подумал немного и принес еще один мешок: Черныша не вернуть, а хоть Карька голодная не будет. Сходил Василь Петрович в дом, вынес все припасы и аккуратно уложил в сани. Сверху навалил побольше сена. Постоял, прислушался. Ни скрипа, ни шороха не доносилось из села. Все тихо.

Войдя в дом, Василь Петрович стукнул в одну стенку, потом в другую. Вскоре в горницу вышли Никита с Таисией и Матвей с Галиной.

– Что, батько, пора? – позевывая, спросил Никита.

– Пора, сынки, пора. Пока темно, вам надо уходить.

– Да что же это такое, – запричитала Марийка. – Из родного дома бежать приходится.

– Не надо, мать, не причитай, не на войну же. Вот если бы мобилизовали их, тогда другое дело. Вон Ваньку Дорохова как забрали, так ни слуху ни духу. Может, и сгинул где. А наши сыны малость поохотятся, поживут на заимке да и вернутся. Я думаю, к весне прояснится, что к чему.

– Это что же, до весны они теперь не придут? – с испугом посмотрела на него Галина.

– Не знаю, там видно будет. А вам мой наказ таков, – обратился Василь Петрович к сыновьям. – Пока припасы есть, домой без нужды не приходите, а надо будет, так я сам приду за вами. Все, давайте прощаться, скоро светает.

Выйдя во двор, Василь Петрович не слышно, без скрипа открыл хорошо смазанные ворота. Вполголоса попрощались, и Никита, взяв Карьку под уздцы, вывел ее за ворота. Махнув всем, чтобы шли домой, он, усевшись на сено рядом с Матвеем, потихоньку дернул за вожжи. Карька послушно пошла шагом, потом перешла на рысь. Сделав большой крюк вокруг села, братья скрылись в темном зимнем лесу…

Прикрыв ворота, Василь Петрович, как и в прошлый раз, еще долго стоял и прислушивался к каждому шороху в ночи, но все было спокойно. Заперев ворота, вернулся в дом. Женщины выжидающе смотрели на него.

– Все тихо. Пошли спать, а то скоро светать будет.

Все молча разошлись по своим комнатам.

Через день в Семиозерки опять пришли белогвардейцы в сопровождении отряда японских солдат. Вызвав старосту, снова приказали собрать народ и зачитать приказ по фуражу.

– Да мы же только недавно сдали сколько требовалось, – попытался возразить Дорохов.

– Господин староста. – Офицер, щелкая нагайкой по голенищу сапога, отчеканил: – Сколько понадобится – столько и будете сдавать. А может быть, вы для красных оставляете? – Он пристально посмотрел на Дорохова.

Не отводя взгляда, Пров Емельянович усмехнулся.

– Я, господин офицер, красным никогда не помогал. В этом вы меня не упрекнете. Я беспокоюсь за жителей села. У них семьи, дети, тоже есть хотят.

– А у меня солдаты, которые воюют за вас же, господин староста. А насчет жителей вашего села, так у них в закромах припрятано столько, что еще не одну армию накормить можно.

– А японцы в прошлый раз награбили, – опять попытался воспротивиться Пров Емельянович.

– Господин староста, японцы – наши союзники, они помогают нам избавиться от большевиков, поэтому вы обязаны кормить и их армию. Все, хватит демагогию разводить, созывайте народ. К вечеру чтобы все было сдано, или я сам с солдатами пойду по дворам. Вы этого хотите, господин староста?

– Все понял. Разрешите идти, господин офицер?

– Идите и выполняйте.

Собрав народ, Дорохов объявил о дополнительной сдаче продуктов и фуража. Кто-то в толпе попытался возмущаться, но Пров Емельянович быстро охладил недовольных:

– Если сами не сдадите, то солдаты пойдут по домам. Так что лучше добром несите, не то хуже будет.

Вполголоса чертыхаясь, народ стал расходиться. Василь Петрович вернулся со схода мрачный, как грозовая туча. Марийка сразу поняла: что-то случилось, но не расспрашивала, ждала.

– Продукты требуют опять, фураж. Скоро самим есть нечего будет, а им все мало.

– Ой, лихо-то какое! – всплеснула руками Марийка. – Зима вся впереди, перемрем с голоду.

– Ничего, не помрем. – Василь Петрович поднялся с лавки. – Пойду вынесу кое-что из старого погреба, пока никто не видит.

Вскоре он погрузил на санки полмешка овса, немного муки да крупы разной. Перекинув лямку через плечо, потянул санки к дому старосты, где был приемный пункт. Увидев свата, тянущего санки, Дорохов поинтересовался:

– А что это ты на себе тащишь, Василий Петрович? Кобылу бережешь?

– Нету кобылы. – Василь Петрович отвел взгляд в сторону. Ему не хотелось объяснять Дорохову, куда он девал лошадь.

– Ну ладно, ладно, сват. Что слышно о сыновьях? Вернулись с промысла?

– Нет, не возвращались еще. Жду со дня на день.

– Ну и хорошо, что нет их, так спокойней. – Дорохов вздохнул, потом поинтересовался: – Как там Галина, как внучка? Не болеют?

– Слава богу все хорошо. Да ты бы зашел, сват, как-нибудь и проведал. Все-таки не чужие мы.

– Зайду, обязательно зайду. Вот провожу гостей. – Он кивнул в сторону солдат, потом тихо добавил: – Ты, сват, это самое… того… особенно не усердствуй с продуктами, семье оставь, а я тебя отмечу, что все сдал.

– Спасибо, Пров Емельянович. Ну, заходи.

Разгрузившись, Василь Петрович вернулся домой. Здесь его ждало полное разорение. Несколько японских солдат во главе с офицером хозяйничали в усадьбе. Вытащив из амбара шкурки, что привезли сыновья, офицер разглядывал их на свет, щелкал языком от удовольствия. Потом подозвал солдата и сложил все шкурки ему в мешок. Другие солдаты тем временем выволокли из сарайки за задние ноги визжавшего поросенка. Офицер, поморщившись, подошел к ним и, вытащив пистолет, выстрелил поросенку в голову. Взвизгнув, тот замолк и перестал дергаться. Солдаты загомонили и засмеялись. Увидев вошедшего Василия Петровича, офицер подошел к нему.

– Коня, хозяина, давай, коня.

– Нету коня. – Василь Петрович развел руками.

Увидав санки, офицер что-то сказал солдатам, и один из них, подойдя к Василию Петровичу, забрал у него лямку от саней. Когда солдаты погрузили убитого поросенка, офицер опять повернулся к Василию Петровичу.

– Кушать надо, солдат кушать надо.

– Нет ничего. – Василь Петрович покачал головой. – Все сдали, самим есть нечего.

Но офицер не поверил и пошел в дом. Войдя в горницу, он по-хозяйски все оглядел. Заглянул в печь, пошарил по чугункам, стоящим на плите. Не найдя ничего, шагнул на Матвееву половину. Галя, в это время кормящая грудью сына, испуганно закрылась от него шалью, но офицер бесцеремонно подошел к ней и, дернув за шаль, уставился немигающим взглядом хищника на ее грудь.

В это время следом за ним в комнату вошла Марийка. Перехватив взгляд офицера, она все поняла. Вспомнила Марийка, как когда-то издевался над ней другой офицер, панский сынок. Подскочила она к невестке, оттолкнула офицера и встала между ними. Офицер засмеялся, обнажив редкие желтые зубы.

– Ты старая, уходи, мне не надо старую. – И снова потянулся к Галине.

Та, выдернув сосок изо рта сына, быстро спрятала грудь и отбежала в угол комнаты, прижимая к себе ребенка. Марийка опять встала между ними и раскинула руки, как птица крылья, закрывая птенцов.

– Уходи, ирод, не пущу!

Но офицер опять засмеялся и, протянув руку, схватил Марийку за волосы, потащил к двери. Она закричала, и тогда офицер толкнул ее так, что она упала на пол, ударившись головой о порог. На какое-то мгновение она потеряла сознание. И тогда закричала Галина. Закричала отчаянно, во весь голос… Василь Петрович, услышав крик невестки, забежал в дом и сразу все понял.

– Беги, дочка, беги отсюда! – закричал он, а сам, подскочив к офицеру, схватил его за шиворот и, оттащив от Галины, стал душить, не заметив, что следом за ним в дом ворвались японские солдаты.

Увидев, что происходит, один солдат, размахнувшись, со всей силы ударил прикладом Василия Петровича по голове. Тот, тихо охнув, обмяк и опустился на пол. В это время Марийка, очнувшись и заметив лежащего мужа, приподнялась и пошла на офицера со словами: «Убью, ирод!» Но не успела она сделать и двух шагов, как тот же солдат, что ударил Василия Петровича, со всего размаху нанес удар Марийке в затылок тяжелым прикладом винтовки. Молча, без звука, она упала ничком и больше не шевелилась.

Галя, прижав к себе сына, с криком: «Убили!» выбежала в горницу, оттуда на крыльцо и, схватив за руку Таисию с Настей, потащила их к воротам.

– Уходи! – кричала она. – Тайка, уходи с Настей! Они родителей убили!

Прижав к себе детей, женщины выскочили за ворота и побежали в село. Кто-то из соседей затащил их к себе во двор, завел в дом. Отдышавшись, Галина и Таисия сидели, притихшие, и испуганно поглядывали в окно. Но все было тихо. Сосед, выйдя за ворота, вскоре вернулся и сказал, что японцы, нагрузив полные санки, ушли из усадьбы Макиенко. Галина с Таисией вместе с соседом сразу же пошли к себе домой.

Войдя в дом, они увидали, что Василь Петрович сидит на полу и пытается привести в чувство жену. Марийка лежала посреди комнаты навзничь и не шевелилась. Вокруг ее головы темнела большая лужа крови. Василь Петрович поднял голову и невидящими, полными слез глазами посмотрел на вошедших.

– Жива? – Таисия наклонилась над свекровью.

Василь Петрович отрицательно покачал головой и, упав на грудь жены, зарыдал…

Хоронили Марийку всем селом. Все знали и любили ее за приветливый и спокойный характер. Многие еще помнили, как она когда-то, покинув родные украинские земли, поехала с детьми за мужем в ссылку, не побоялась ни дальней дороги, ни неизвестности.

Одели Марийку в белую холщовую сорочку с вышитым украинским орнаментом, которую она надевала только по праздникам и становилась похожа в ней на ту певунью Марийку Кавун, в которую когда-то влюбился пришедший с царской службы Василь Макиенко. Лежала она в гробу, помолодевшая и спокойная, как будто заснула на какое-то время. Женщины тихо пели над ней украинские песни, Василь смотрел на нее такую, а сам старел на глазах, согнув спину, седел, как будто на голову ему сыпался пепел от горя, выпавшего на его долю…

После похорон Василь Петрович молча засобирался. Достал свои старые лыжи, на которые он уже давно не вставал, намазал их, проверил крепления, потом достал ружье, зарядил его.

– Батя, вы куда это собрались? – спросила Таисия с испугом у свекра, видя его приготовления.

– К сынам пойду. Кто же им скажет о смерти матери.

– Может быть, мне с вами пойти? – Таисия вопросительно посмотрела на Василия Петровича. – Не разучилась еще на лыжах бегать.

– Не надо, оставайся дома. Я скоро вернусь.

На следующий день, рано утром, с рассветом Василь Петрович, встав на лыжи, ушел.

Подходя к заимке, братья еще издали увидали, что из трубы курится дымок. Никита придержал лошадь и показал Матвею.

– Смотри, в доме кто-то есть.

– Что делать-то будем? – Матвей вопросительно посмотрел на брата.

– Что делать? – Никита на минуту задумался и тут же принял решение. – Ты постой здесь с лошадью, а я потихоньку обойду дом со стороны леса, там окна нет, подкрадусь незаметно и посмотрю, кто это у нас хозяйничает.

– А вдруг японцы или белые?

– Вот я и узнаю, а ты, Матюша, держи лошадь наготове и ружье. В случай чего разворачивай Карьку и жди меня. Они без лошадей, следов не видно, а пешком не догонят, убежим.

Бесшумно, по-охотничьему, Никита обошел заимку и пролез под изгородь. Усмехнулся, вспомнив, что и из дома они с братом уходили тоже незаметно, крадучись, как чужие. Подкравшись к окошку, он осторожно заглянул внутрь.

В доме сидели какие-то люди. Кто это – он не разглядел, но то, что не солдаты, он сразу заметил, потому что одеты все были в крестьянскую одежду. Поэтому, не таясь, как хозяин, толкнув дверь, он вошел в дом. Люди, находившиеся в избе, вскочили от неожиданности и потянулись за ружьями, но Никита уже направил на них свою бердану.

– Кто такие?! Что за люди?! – грозно спросил он, стараясь в полутьме разглядеть, что же за гости у них на заимке. Раньше сюда в такую даль никто не забирался.

– А ты кто такой? – осмелев, поинтересовался один из них, бородатый мужик, очевидно, старший. – Подняв свечу, он осветил Никиту. – Ты, случайно, не Василя Макиенко сын?

– Он самый. – Никита присмотрелся к бородачу и узнал своего односельчанина Федоса Ищенко.

Из полумрака избы выдвинулись еще двое.

– Никита, ты, что ли? – радостно спросил один из них.

– Ну конечно, я! – Он опустил ружье, узнав своих семиозерских парней Ивана Ковальчука и Андрея Кашина. – А вы что здесь делаете?

– Да наверное то же, что и ты – от мобилизации прячемся. Что-то не хочется господам офицерам да япошкам прислуживать. Да вот дядю Федоса встретили, он…

– Погоди, не мели зря, – прервал его Федос. – Ты один здесь? – спросил он Никиту.

– Нет, с братом. Сейчас позову.

Никита вышел во двор и, открыв ворота, позвал Матвея. Разгрузив припасы в амбар, распрягли коня, поставили в стойло, задав ему овса, и только после этого братья вошли в избу.

– Зачем печь затопили, светло уже? Дым-то ведь кто-нибудь заметит.

– А здесь, кроме нас, никого нет. – Федос внимательно посмотрел на братьев.

– А я слышал, что где-то партизаны шастают, – отпарировал Матвей.

– Может, и шастают. – Федос усмехнулся. – А вы-то сами за кого будете?

– А ни за кого. – Никита недоуменно посмотрел на Федоса, на парней. – Мы просто промышляем здесь, это наша заимка. Вот шкурки домой отвезли и снова вернулись.

– Понятно. Что там в селе слышно? – Федос, сделав большую самокрутку, глубоко затянулся в ожидании новостей.

– Ничего хорошего. Белые грабят, япошки грабят. Вон у нас коня забрали. Ну а кобыла пусть с нами здесь схоронится.

– Как там мои? – Федос тяжело вздохнул и затянулся так, что самокрутка затрещала, как полено в печке, и вспыхнула. Помахав ею, он потушил огонь и снова спросил: – Про моих не слыхали ничего, как там они?

– Нет, дядя Федос, ничего не знаем. Мы и сами-то дома побыли всего ничего. Поздно ночью пришли, а к утру ушли. А вы что, в лесу живете? – поинтересовался Никита. – Где-то заимка есть?

– Наша заимка – вся тайга. – Федос усмехнулся, внимательно посмотрел на братьев и, как бы вскользь, заметил: – Партизаны мы.

– Партизаны? – удивился Матвей. – И много вас?

– Пока мало да и оружия маловато, все больше охотничьи берданы.

– И как же вы думаете воевать против такой армии?

– Пока в открытый бой не идем. Силы накапливаем, боеприпасы…

– Да не накапливать надо, а забирать у них, – горячо возразил Матвей. – Вон мы с Никитой видели, как они службу несут. Спят на посту. Их, как курят, перерезать можно, а оружие забрать.

– Слушайте, хлопцы, переходили бы вы к нам. Я вижу, ребята вы смелые да и охотники бывалые. Наверное, стреляете метко?

– Да уж не промахнемся, – усмехнулся Матвей.

– А что, хлопцы, давайте к нам, в партизаны. Быстрей прогоним эту нечисть и домой вернемся.

Никита, молча слушавший этот разговор, встал и как отрезал:

– Все, хватит нас уговаривать. Мы не солдаты и не партизаны, поэтому и ушли в лес от мобилизации. Ты, дядя Федос, старый солдат, еще в германскую воевал, тебе, может, и привычно людей убивать, а мы простые крестьяне, землю пашем, хлеб растим, вот зимой охотой промышляем, только на зверей, а не на людей.

– А ты думаешь, это люди? – возразил ему Федос. – Они хуже зверей. Ты посмотри, что они творят. Сам же говорил, что коня у вас забрали, грабят постоянно…

– Ладно, дядя Федос, хватит этих разговоров, – прервал его Никита. – Есть хотите? – неожиданно спросил он.

– Да не отказались бы, – обескураженно посмотрел на него Федос, видя, что ему не уговорить этих парней идти с ними.

– Матвей, ставь большой котел на печь, сейчас каши наварим со смальцем да чаю попьем с медком.

Вскоре от плиты аппетитно запахло, и Иван с Андреем, глотая слюнки, нетерпеливо поглядывая в сторону печи, ждали приглашения хозяев. Нарезав большими ломтями хлеба, испеченного матерью, Никита пригласил всех к столу. Федос ел степенно, по-крестьянски, не спеша. Парни, проголодавшись, уминали за обе щеки пшенную кашу, густо заправленную жареным салом.

– Где же вы там живете? – спросил Никита Андрея. – На заимке у кого или как?

– В шалашах.

– Холодно ведь. – Никита вспомнил, как он с отцом пошел на первую охоту и спал в шалаше, всю ночь кутаясь в одеяло.

– Конечно, холодно, к утру особенно. – Андрей окинул взглядом избу, в которой они находились. – У вас, как дома, хорошо, тепло и поесть по-человечески можно.

– А много вас там? – вмешался в разговор Матвей. – А то переходили бы сюда и жили с нами, что в лесу мерзнуть-то…

– Хватит этих разговоров, – прервал Федос. – А твоё предложение насчет вашей заимки я доложу командиру. Он наш, семиозерский, Ложкин Семен Иванович. Так что, хлопцы, говорите, белые в селе?

– Да, небольшой отряд постоянно стоит, эти-то расквартированы, а вот японцы заходили с белыми, награбили много. Амбары подчистили у всех. Батько говорит, скоро самим есть нечего будет.

– Это плохо. – Федос тяжело вздохнул. – Мы-то в село шли за продуктами, да наткнулись на вашу заимку, вот и остановились погреться и отдохнуть немного. Как же быть-то?

– В село не ходите, особенно днем. – Никита посмотрел на Матвея, подумал о чем-то, потом решительно тряхнул головой. – Продуктов мы вам дадим немного, а потом подходите как-нибудь, сходим в село вместе. Мы-то с братом здесь все тропы знаем.

– Вот спасибо! – обрадовался Федос. – Выручите нас.

Переночевав на заимке, рано утром партизаны, нагрузив свои котомки продуктами, что братья выделили им из привезенных запасов, ушли к своим. Проводив их, Матвей вернулся в избу и сразу к брату.

– Слышь, Никита, может, и нам в партизаны податься?

Никита задумался.

– Не знаю, Матюша. С кем воевать-то? Ну, с японцами – это понятно, никто их сюда не звал, а с белыми как? Там много и наших, мобилизованных. Вон Ванька Дорохов у них, как с ним воевать будешь? Он же тебе не чужой, родня все-таки. Погоди, брат, разберемся. Давай пока снасти готовить. Завтра пойдем силки, капканы ставить, да мяса надо заготовить побольше…

На следующий день, с утра, настреляв рябчиков на приманку, братья ушли ставить капканы. На обратном пути в ельнике за сопкой вышли на лося. Красивый и сильный зверь стоял, гордо подняв свою большую голову.

– Жалко убивать, – прошептал Матвей.

– Надо, Матюша, мы же половину своих запасов партизанам отдали.

Два выстрела прозвучали одновременно. Лось, дернувшись, сделал два-три шага и замертво завалился на бок.

– Ну, вот мы и с мясом, – удовлетворенно проговорил Никита, осматривая здорового быка. – Да, такого замучаешься тащить на себе, надо идти за лошадью. Ты, Матюша, побудь здесь, пригляди, чтобы зверье на запах не сбежалось, а я быстро смотаюсь за Карькой.

До заимки было недалеко, и Никита вскоре вернулся с лошадью, запряженной в сани. Погрузив лося, братья, довольные добычей, весело переговариваясь, направились в обратный путь.

Вернувшись на заимку, сразу же принялись разделывать лося. Работа была им знакомая, и вскоре, сняв шкуру и порубив тушу на части, подвесили их в амбаре. Пока возились с мясом, потом очищали и промывали шкуру, короткий зимний день догорел. Никита вышел во двор. Набросав коню свежего сена, заготовленного этим летом, да подсыпав немного овса, он прошел, проверил запоры на воротах, обошел заимку со всех сторон и только после этого вошел в избу.

После ужина обоим взгрустнулось. Спать не ложились, а сидели в темноте перед печкой, глядя на тлеющие угольки. Обычно разговорчивый, Матвей молчал, думая о жене, о недавно родившемся сыне. Никита тоже думал о своих. Как они там? Время-то неспокойное.

Наутро братья не спеша собрались и, встав на лыжи, ушли проверять капканы. Почти на всех приманка нетронута, лишь в одном капкане была накрепко схвачена рыжая лисица. Увидев людей, она заметалась, злобно затявкала, чувствуя свой конец…

На обратном пути вспугнули рябчиков. Вскинув ружье, Матвей подстрелил одного.

– Зачем он тебе? – спросил Никита. – У нас ведь в амбаре несколько штук висит замороженных.

– Знаешь, брат, я думаю, нам надо поставить силки с другой стороны сопки. Батько когда-то промышлял там.

– Ну, давай завтра с утра и сходим, – согласился Никита. – Мы с тобой еще в ту сторону не ходили.

Приготовив с вечера капканы, силки, братья наутро ушли за сопку, обойдя ее с другой стороны. Когда возвращались на заимку, еще издали заметили, что у них в доме кто-то есть. Осторожно подойдя к дому, увидели, что у входа стоят лыжи отца.

– Батько здесь! – облегченно и радостно произнес Матвей.

Не таясь, в открытую, они вошли в ворота, и сразу же на крыльцо вышел Василь Петрович. Видно было, что ждал он их с нетерпением.

– Батько! Что-то случилось? – встревоженно спросил Никита, подходя к нему.

– Случилось, сынки, ой, случилось! – Василь Петрович, не выдержав, подошел к старшему сыну и, обняв его, заплакал, уткнувшись в Никитино плечо.

Никита с Матвеем растерялись. Такого жалкого отца они никогда не видели. Молча смотрели на него, понимая, что произошло что-то страшное. Василь Петрович поднял заплаканное лицо, обнял сынов и еще сильнее зарыдал.

– Нету, сынки, вашей мамы. Похоронили мы вчера ее.

– Как похоронили? Батько, что ты такое говоришь?! Мы же уходили три дня назад, она здоровая была, не болела.

– Убили ее, сынки, японцы убили.

– Как убили? За что?

– За Галю она, Матюша, заступилась. К ней японский офицер пристал, а она заступилась, они и убили ее. – Василь Петрович опять, не выдержав, зарыдал, вспомнив все, что произошло.

– Батько, а Галя как? – Матвей вопросительно и в то же время со страхом посмотрел на отца.

– Галя с Таисией и с детьми убежали к соседям, там и спрятались, а меня японский солдат оглушил прикладом по голове, сзади, сволочь, подкрался. Когда я очнулся, в доме никого не было, только я да мама, уже неживая.

Помрачнели лица у сыновей, сжались кулаки.

– Батько, зачем ты нас отправил сюда…

Долго в тот вечер братья с отцом спать не ложились, сидели в темноте, не зажигая огня. Убитый горем Василий Петрович тихо пересказывал сыновьям, как все случилось, вспоминал, какая хорошая была у них мать, какая красивая и веселая была в молодости. Вспомнил Василий Петрович, как он тогда заступился за нее и как потом жил на каторге, мечтая о встрече. Он все говорил, говорил, иногда голос его срывался, он замолкал ненадолго, успокаиваясь, а сыновья молча ждали, понимая, что отцу надо выговориться, а кому, как не сынам, высказать все и успокоиться. Так оно и вышло.

Наутро Василий Петрович засобирался в обратный путь.

– Надо идти, сынки. Там женщины с детишками одни да хозяйство… – Он неожиданно замолк, потом махнул рукой огорченно. – А-а, какое там хозяйство, все пограбили и белые, и японцы.

– Так, может быть, нам домой вернуться? – спросил Никита.

– Нет, сынки, дома вам нельзя появляться, мобилизуют сразу же в ихнюю армию и пошлют народ грабить. Слыхал я, партизаны где-то в наших лесах есть. Не встречали?

– Встречали, батько. Приходили они к нам. Знаешь, батько, мы им продуктов дали, голодно им в лесу. – Никита выжидательно посмотрел на отца, что тот им на это скажет.

– Вот оно что! – Василь Петрович помолчал немного, посмотрел на сыновей, вздохнул. – Не хотел я, сынки, чтобы вы шли воевать, но, видно, не уйдешь от этого в такое смутное время. Если не прогнать с нашей земли японцев да белых панов, то тяжело нам придется. Хватит вам отсиживаться на заимке, идите, ищите партизан и гоните панов подальше, а как вернетесь, хозяевами будете на своей земле. За своих жен, детишек не беспокойтесь, я присмотрю. Домой зря не приходите, в крайнем случае и только ночью…

После ухода отца братья два дня промышляли, заготовляли мясо, подстрелив двух косуль и большого изюбра. Разделав туши и заморозив, подвесили их в амбаре. По вечерам долго сидели, разговаривали. Наказ отца помнили, но где искать этих партизан, они не знали.

– Зря мы тогда не спросили их, где они находятся, – с сожалением говорил Матвей.

– Ага, так они тебе и сказали, – охлаждал его Никита.

– Тогда самим надо идти искать их стоянку.

– А где искать-то? Тайга большая. Сколько промышляем, а их следов не видели.

– Все равно надо самим найти партизан. Что сидеть на заимке-то. Прав отец, пока не прогоним этих косоглазых да белых панов, так и будем сидеть здесь и прятаться.

– Погоди, Матюша, не горячись. Что бестолку блуждать по лесу? Вот завтра, с утра, пойдем проверять силки да зайдем подальше за сопочку, где-то в ту сторону они ушли. Я еще тогда подумал, как бы они на наши капканы не наткнулись.

– А Карька как же? С собой возьмем?

– Нет, Карька пока здесь побудет. Мы не совсем уходим. Если не найдем партизан, что зря ее мучить? А найдем, вернемся за лошадью да припасами.

Наутро, встав пораньше, братья плотно поели и, встав на лыжи, ушли. Стороной обошли места, где у них были поставлены силки да капканы, и зашли за сопку. Дальше пошли по распадку, решив, что наверху, на семи ветрах, партизаны вряд ли сделали бы себе стоянку. Никита вспомнил, как Андрей Кашин рассказывал, что живут они в шалашах, значит, где-то в низине, прячась от зимних студеных ветров.

В распадке, где зимний лес замер в морозной тишине, братья шли осторожно, не переговариваясь и напряженно прислушиваясь к каждому лесному шороху, но, кроме легкого поскрипывания снега под лыжами, ничего не было слышно. Казалось, лес замер в зимнем сне, укрывшись теплым белым одеялом.

Окрик: «Стой! Кто такие?!» прозвучал в этой застывшей от стужи тишине неожиданно, как выстрел. Братья резко остановились, успев с охотничьей сноровкой перехватить ружья, щелкнув при этом курками.

– А ну, не балуй с ружьями! – грозно крикнул тот же голос. – Отвечай, кто такие?

– Семиозерские мы! – Никита повернулся на голос. – Макиенки, Никита и Матвей.

– Так это наши! – раздался чей-то другой, радостный, голос.

С деревьев посыпался снег, и следом на землю свалились две фигуры, покрытые инеем. Никита с Матвеем сразу узнали Ивана Ковальчука, что приходил к ним на заимку, а другой был незнакомый мужчина – постарше, с заиндевелой бородой. У Ивана в руках была старая берданка, а мужчина держал наперевес новенькую японскую винтовку. Незнакомец грозно смотрел на них.

– Куда путь держите? – строго спросил бородач.

– Вас ищем. – Матвей, улыбаясь, опустил ружье и шагнул к ним навстречу.

– Стоять! Не подходи! – опять сурово приказал мужчина, наставив на них винтовку.

– Ты это, опусти винтовку-то, я ведь и выстрелить могу. – Никита повел дулом ружья, показывая, что в любую минуту может пальнуть.

– Дядько Степан, да это же наши, – заволновался Иван. – Это же братья Макиенки, они нам продукты дали, когда мы с дядей Федосом ходили. – Он шагнул навстречу. – Здорово, Никита, здорово, Матвей. Что-то далеко вы забрались от своей заимки.

– Так я же говорю, вас ищем. – Матвей закинул ружье за спину, показывая этим, что не собирается воевать со своими.

Никита, все же не выпуская ружья и держа палец на спусковом крючке, подошел поближе.

– Мы партизан ищем. Решили воевать вместе.

– Понятно, тогда к нам, значит. – Мужчина закинул винтовку на плечо и подал руку. – Степан Михеев, из Березовки я. Зовите просто дядей Степаном. А что ж решили в партизаны-то пойти? Ну и сидели бы себе на своей заимке, ждали, пока мы япошек да белых господ прогоним.

– Нельзя нам ждать. Японцы мать убили, батько чуть жив остался.

– А откуда вы знаете?

– Батько приходил, рассказал все.

– Ну что ж, тогда милости прошу до нашего шалашу. Слышь, Ванька, проведи парней, а я останусь в дозоре, только сам возвращайся.

Идти оказалось недалеко. Сразу за поворотом, в распадке под деревьями, стояли несколько больших шалашей. Партизаны с интересом смотрели на вновь прибывших.

– Ванька, кого это ты привел? – поинтересовался кто-то.

– Да наши это.

– А-а, ну веди их к командиру.

Командиром отряда оказался Семен Ложкин, семиозерский председатель комитета бедноты. Узнав, кого привел в отряд Иван Ковальчук, он обрадовался:

– Ну и правильно, что надумали к нам прийти. Нам нужны молодые бойцы. Как там, в селе? Давно были?

– Да нет, недавно, а вот батько приходил два дня назад. Плохие новости. Зверствуют и белые, и японцы. – И Никита пересказал Ложкину все, что гововрил отец, рассказал о гибели матери, о грабежах, устраиваемых японцами и белыми.

Ложкин слушал внимательно, не перебивая. Когда Никита закончил говорить, он только спросил:

– Много их в селе?

– Японцев небольшой отряд, человек тридцать, а белых не меньше ста будет.

– Дядя Семен, – вмешался Матвей. – Можно ночью подойти незаметно и разгромить их.

– Нет, рано еще. Мало нас и оружие-то – все больше охотничьи берданы, винтовок мало, да и то больше японские, без патронов. Пулемет надо бы хоть один.

– А чем же вы здесь занимались? – удивился Матвей. – Так и на заимке можно отсидеться, хоть в тепле-то.

– А мы не отсиживаемся, паря, это ты зря так говоришь. Делаем вылазки, нападаем на небольшие отряды, обозы. Оружие нам надо да людей бы побольше. В селе-то остались еще мужики?

– Мало. В основном старые да малые, но батько говорил, что многие прячутся от мобилизации.

– Это хорошо. – Ложкин обрадовался. – Надо как-то выяснить, кто еще хоронится от мобилизации в белую армию, да к нам бы этих людей. Может, батьку вашего попросить, чтобы потихоньку разузнал среди односельчан? – Он вопросительно посмотрел на братьев.

– С батькой-то можно поговорить, он узнает. Вот только… – Никита замялся немного, не зная, как объяснить, что это опасно.

– Что еще?

– Надо как-то, чтобы жены наши не знали. Вон тесть-то его… – Никита кивнул на Матвея. – Дорохов Пров Емельянович, он же опять поставлен старостой на селе.

– Кем поставлен? – не понял Ложкин.

– Белыми. Сейчас они власть в округе.

– Ну, это временно, вот изгоним японцев да белых, и опять будет наша власть.

– А как не прогоним? – Никита посмотрел Ложкину прямо в глаза. – Что тогда? Так и будем вечно по лесам скитаться?

– Прогоним! – Семен уверенно рубанул рукой, как шашкой. – Прогоним, и навсегда прогоним. Нам бы только людей побольше да оружия. Ты думаеш, мы одни в лесу? Нет, паря, собирается большая сила. Это наш отряд пока маленький, а в других районах есть отряды и побольше. Скоро целая партизанская армия будет. Все равно прогоним этих японцев, а тогда и белые не так сильны будут. Это у них сила, пока их японцы да американцы поддерживают, а народ-то с нами. Вот вы же помогли нам с провиантом, спасибо за это, а то мы на одной дичи сидели, да и то без соли.

– С продуктами мы можем еще помочь. Батько сказал, что все попрятал и японцам больше ни крошки не даст, ни зернышка, а от сдачи продуктов и фуража белой армии его Пров Емельянович потихоньку освободил, отмечает, как будто батько все сдал, свои ведь.

– Да, – вздохнул Ложкин. – Вот жизнь настала, из одной семью, а по разные стороны стоим. Вон Ванька Дорохов за белых воюет, а ты, Матвей, за нашу власть пошел, а ведь вы родня. С японцами-то проще – бить и гнать их надо с нашей земли, а как со своими-то быть? Землю-то пашем все одинаково, что простой крестьянин, что староста, хлеб-то один растим. Все перемешалось. Ну, ладно, – подытожил Семен. – Вам надо возвращаться к себе на заимку и как-то сходить в село, поговорить с отцом, может, еще с кем удастся. Надо людей к нам побольше, а оружие сами добудем.

– Дядя Семен, а можно на японцев напасть, когда они уйдут из села, – неожиданно загорелся Матвей. – Они же не стоят постоем, а передвигаются из одного села в другое, правда, в сопровождении белых.

– Вот как пойдете в село, все и узнаете: когда уйдут, куда пойдут, сколько японцев, сколько белых их сопровождает. И быстренько мне доложите. Эх, коня бы – быстрей бы связь была.

– А у нас есть лошадь, наша Карька. Черныша-то японцы забрали, а Карьку нам батько отдал. Если что узнаем, то я мигом домчусь, сообщу.

– Ну и хорошо, – обрадовался Ложкин. – Теперь мы с кавалерией. Обоз бы отбить, вот были бы и лошади, и провиант, и оружие, – размечтался Семен.

– Погоди, дядя Семен, все будет. Если они ушли из нашего села, мы узнаем куда и там отобьем.

– Горячий ты парень, Матвей. Смотри осторожней. Главное в партизанском деле – смелость и осторожность. Все, хлопцы, идите назад и будьте у себя на заимке. Если что узнаете, сразу сюда. – Прощаясь, Семен все-таки не выдержал и спросил тихо: – Как там мои? Узнайте.

– Хорошо, дядя Семен, про всех узнаем.

Уже перед уходом из лагеря братья столкнулись лицом к лицу с Николкой Дугиным.

– Этот что, тоже партизанит? – удивленно спросил Никита у Ивана Ковальчука, провожавшего их до кордона.

– Да больше отсиживается, – усмехнулся Иван. – Еще ни в одной вылазке не участвовал, а домой ему нельзя, он же член комбеда, расстреляют его сразу, а здесь он за кашевара у нас. Хоть какая-то польза от него.

Вернувшись на заимку, братья на следующий день, ближе к вечеру, запрягли Карьку и поехали домой. Так же как и в прошлый раз, обойдя село околицами, ночью подошли к своему дому. В окнах не было ни огонька, все спали. Незаметно пробравшись к дому, Никита осторожно постучал по оконному стеклу. Василь Петрович выглянул сразу же, будто ждал этого. Увидев сына, он тут же пошел открывать дверь.

– Что-то случилось? – Василь Петрович тревожно посмотрел на Никиту. – Где Матвей?

– Все в порядке, батько. Здесь он.

Карька, почуяв хозяина, зафыркала за воротами, нетерпеливо перебирая ногами.

– Так вы с лошадью. – И Василь Петрович кинулся открывать ворота.

Пока заводили Карьку, распрягали, из дома выскочили Тайка с Галей и кинулись к своим мужьям.

– Да погодите вы, дайте хоть лошадь завести, – сдерживая себя, ворчали братья, хотя самим не терпелось поскорей обнять своих жен, глянуть на детей, но при отце они старались вести себя степенно, как подобает семейным.

Вошли в дом, остановились, посмотрев в ту сторону, где всегда суетилась мать возле печи. Перехватив их взгляды, Василь Петрович грустно вздохнул.

– Вот, сынки, и нет нашей мамки. Пусто мне без нее. – Он весь сник и опустил руки.

Никита подошел к отцу, неловко обнял его.

– Ничего, батько, мы отомстим за мать, за все отомстим. Мы же нашли партизан.

Пока Тайка с Галей готовили на стол, Никита с Матвеем рассказали отцу о встрече с партизанами, об их просьбе найти еще людей из тех, кто прячется от мобилизации в белую армию, и хоть о какой-нибудь помощи в снабжении продовольствием. Слушая их, Василь Петрович все время кивал головой, соглашаясь с тем, что говорили ему сыновья.

– Ну что ж, продуктами мы вам поможем, – подытожил он разговор. – Людей тоже найдем, я уже примерно знаю, кто прячется в селе. Вот завтра и сходим. Сейчас бояться некого. В селе нет ни белых, ни японцев. Разграбили все и ушли.

– А куда ушли, не знаешь?

– Нет. – Василь Петрович покачал головой. – Это может знать только твой тесть, Матюша. Вот завтра все и узнаем.

Наутро Василь Петрович, сказав сыновьям, чтобы зря не высовывались из дома, пошел по селу, по тем дворам, в которых, как он предполагал, должны были прятаться мужчины призывного возраста. Он никого не агитировал идти воевать за советскую власть, да и не умел этого делать. Василь Петрович просто говорил, что надо побыстрей освободить землю от иноземцев да белых панов, иначе не будет им спокойной жизни, а будут их постоянно грабить и убивать. Он никого не уговаривал, а, сказав это, шел дальше, намекнув перед уходом, что его сыновья сейчас дома и могут провести к партизанам.

Слушали его молча, как бы соглашаясь с ним, но особого желания идти в партизаны никто не высказывал. Василь Петрович понимал, что никто не хочет воевать ни за белых, ни за красных. Да и он сам совсем недавно был такого же мнения, потому-то и прятал до поры до времени сынов на заимке.

Обойдя нужные дворы, Василь Петрович зашел к Барковым. Рассказал все о сыновьях, о партизанах.

– Надо помочь нашим, Пантелей Кузьмич. Давай соберем продуктов да боеприпасов побольше, пороху, картечи.

– Тяжко им будет одними берданками воевать-то, – вздохнул Барков.

– Ничего, я как был на царской службе, так, почитай, вся армия была вооружена берданами. Это хорошие ружья, не подведут. Не жалей, Пантелей Кузьмич, боеприпасов, все отдай, все равно белые отберут. Ведь издали же приказ о сдаче всякого оружия, так лучше своим отдать.

– Хорошо, Василь Петрович, не беспокойся, соберу все, что есть, приготовлю. Патроны все заряжу картечью. Когда твои ребята уходят?

– Да, думаю, если белые не нагрянут, то через денек-другой.

– Ну и хорошо. Скажи своим, что вечерком я подойду.

От Баркова Василь Петрович пошел домой, где его с нетерпением ждали.

– Ну что, батько? Какие новости?

– Переговорил кое с кем. Будем ждать. Да, к вечеру обещался Пантелей Кузьмич зайти.

День прошел в ожидании и сборах, но до вечера так никто и не появился. Барков пришел с женой, которая сразу же ушла к внучке. В горнице остались одни мужчины – Василь Петрович с сыновьями и Пантелей Кузьмич. Сидели за большим самоваром и пили чай. Ждали. Никита и Матвей еще раз рассказали все, что они знали о партизанах.

– А что, может, и нам тряхнуть стариной? – Барков вопросительно посмотрел на Василия Петровича.

– Оно-то можно, не посрамим, да вот только мне кажется, что здесь мы нужнее будем.

– Это почему же? С горшками, что ли, воевать?

– Да нет, Пантелей Кузьмич, кто-то должен знать обстановку в селе да и вообще в округе.

Барков удивленно покрутил головой.

– Верно рассуждаешь, Василий Петрович. Здесь мы, наверное, больше пользы принесем, вот только не идет народ что-то.

– Ничего, подождем до завтра. Пусть люди подумают и сами решат, за кого им идти.

Посидев еще немного, Барков засобирался домой.

– Когда пойдете обратно? – поинтересовался он у Никиты и Матвея.

– Завтра подождем еще, а послезавтра, рано утром, уйдем.

– Ну, хорошо, я завтра, к вечеру, подойду. Принесу кое-что из продуктов да берданку свою с патронами, все равно белые отберут.

Весь следующий день Никита с Матвеем помогали отцу по хозяйству, играли со своими детьми. Не хотелось расставаться с женами, но и в селе оставаться было опасно. В любой момент могли нагрянуть белые.

Под вечер пришел их ровесник Мишка Козлов.

– Надумал я с вами пойти. Надоело в погребе отсиживаться. Вот только третий день как выбрался на свет, а то все больше по ночам.

– Ну и правильно решил, – обрадовался Матвей. – Собирайся, завтра рано утром уходим. Перед рассветом подходи к нам, да харча побольше бери и оружие какое есть.

Утром, еще затемно, пришел Мишка, и не один, а привел с собой Степана Заброду, мужика степенного лет сорока, отца троих детей, но также попадавшего под мобилизацию в белую армию.

– Решил я, Василь Петрович, с вашими хлопцами пойти. Хватит хорониться, надо побыстрей изгонять панов да иноземцев. Весна скоро, сеяться надо, а мы все прячемся.

Нагрузив сани мешками с продуктами и припасами, тронулись в путь. Впереди Никита в санях, следом за ним шли на лыжах Матвей, Мишка и Степан.

– Далеко идти-то? – поинтересовался у Матвея Заброда.

– Далеко. – Матвей многозначительно улыбнулся. Они с Никитой заранее договорились, что через заимку не поведут, а в окружную, обойдя зимовье стороной.

К концу короткого зимнего дня прибыли на партизанскую стоянку. Ложкин обрадовался, увидев, что Макиенки привели с собой еще двух человек, а узнав Степана Заброду, обрадовался еще больше.

– Ну, здорово, Степан. Хорошо, что ты пришел к нам, а то я все с молодежью воюю. Уж больно они горячие, все в бой рвутся, а сил маловато пока.

Разгрузив сани, братья засобирались к себе на заимку.

– Расскажите хоть, как там обстановка, в селе, – попросил их Ложкин. – А то и заночуйте у нас.

– Нет, мы пойдем на заимку, а обстановку вам лучше расскажет дядя Степан. Если что, крикните нас. Ванька Ковальчук да Андрюха Кашин знают, где нас найти.

В тот же день как ушли Никита с Матвеем, к Макиенкам пришел Дорохов. Поздоровавшись со всеми, он прошел на Матвееву половину, поговорил с дочкой, поиграл с внуком. Василь Петрович видел, что неспроста пришел Пров Емельянович, но ждал, когда тот сам начнет разговор. Выйдя в горницу, Дорохов потоптался немного и стал одеваться. Василь Петрович накинул кожух, чтобы проводить гостя. Уже во дворе, наедине со сватом, Дорохов осторожно спросил:

– Слышал я, Василь Петрович, ты сынов в партизаны отправил?

– На заимке они, промышляют. Вон мяса привезли, шкуры. – Василь Петрович не стал полностью открываться Дорохову, не зная, как тот отнесется к этому.

– Это хорошо, что на заимке. Только ты, сват, не бойся меня. Я своих не выдам. – Он вздохнул. – А вот Ванька мой у белых. Как ушел, и с тех пор ни слуху ни духу. Что же они будут делать, если встретятся с Матвеем?

– Не знаю, сват. Не приведи господь такое.

Дорохов постоял еще немного, помолчал и перед уходом сказал:

– Если что надо будет, заходи, подмогну.

– Спасибо, сват, но нам, слава богу, ничего не надо…

– Да не вам, – раздраженно перебил его Дорохов. – Сынам твоим, если что надо будет… Понял, сват?

– Понял. Спасибо, Пров Емельянович. Прости, что плохо подумал о тебе.

– Я русский крестьянин, сват. Такой же, как ты, и прислуживать кому-либо, тем более иноземцам косоглазым, не собираюсь. Ты думаешь, если я староста, так мне наплевать на то, как грабят крестьян? Нет, сват, мне вдвойне тяжелей видеть все это. Раньше люди шли ко мне за советом, за помощью, а сейчас что я им скажу, что могу посоветовать, чем помочь? Смутное время настало.

Зима прошла более или менее спокойно. Отряд Семена Ложкина за это время пополнился: еще троих семиозерских привели Никита с Матвеем и двух березовских, также прятавшихся от мобилизации, встретили в тайге. Партизаны делали небольшие вылазки, нападая на отдельные немногочисленные отряды белых и японцев. В отряде появились винтовки – русские трехлинейки и японские. Мечтою Ложкина был пулемет.

Белые и тем более японцы далеко в тайгу не забирались, поэтому партизаны жили спокойно. Раненых лечили на заимке, а свой лагерь не переносили на новое место. Из распадка удобно было незаметно выходить к железной дороге и так же незаметно уходить от преследования.

К концу зимы исполнилась мечта Семена Ложкина. Однажды, выйдя с группой партизан к железной дороге, они заложили связку гранат под рельс, привязав к чеке тонкую крепкую веревку, и, прикрыв ее снегом, залегли за невысоким кустарником, тянущимся вдоль железнодорожного полотна.

Большие составы старались не трогать. В них могло оказаться много врагов, поэтому, пролежав в засаде почти всю ночь, пропустили под утро такой состав с солдатами. Огорченные, уже хотели возвращаться назад, но заметили, что следом за первым идет еще один состав, небольшой, состоящий всего из маленького паровозика, одного вагона и двух платформ груженных сеном и какими-то мешками.

– Ложись! – скомандовал Ложкин и сам спрятался за кусты, напряженно поглядывая на первый состав: если он не успеет скрыться за поворотом, то бесполезно подрывать второй состав, с такой силой им не справиться.

Небольшой паровозик, пыхтя густыми клубами дыма, уже приближался к месту, где были заложены гранаты. Все затаились в напряженном ожидании. Первый состав уже начал поворот за сопку. Семен поднял руку «Приготовиться!» Партизан, державший веревку, весь напрягся, ожидая команды. Как только скрылся за сопкой последний вагон, второй паровоз подошел к заминированному месту.

– Давай! – Семен махнул рукой, как шашкой.

Партизан дернул за веревку, и через какое-то мгновение под паровозом сверкнуло пламя и громыхнул взрыв сразу пяти гранат. Паровоз по инерции еще немного прошел вперед и завалился на бок. За ним, сползая с насыпи и переворачиваясь, пошел вагон с солдатами. Платформы, наползая друг на друга, также сошли с рельсов. Одна платформа с разгона ткнулась в вагон и слетела с высокой насыпи вниз, а другая развернулась поперек рельсов. Все это билось, рушилось, гремело железом. Потом внезапно на какое-то мгновение наступила тишина.

– Вперед! К составу! – крикнул Ложкин и первый бросился к насыпи, партизаны за ним.

В морозном воздухе сухо затрещали винтовочные выстрелы. Солдаты, выбираясь из перевернутого вагона и завидев бегущих к ним партизан, пытались отстреливаться, но прицельные выстрелы из охотничьих берданок постепенно заглушили выстрелы из винтовок. Бой длился недолго.

– Собрать все оружие и боеприпасы! – скомандовал Ложкин. – Осмотреть все!

Партизаны кинулись собирать с убитых солдат оружие, патроны и гранаты. Матвей с Кашиным первыми подскочили к вагону лежащему на боку и заглянули в полуоткрытую дверь. Оттуда грянул пистолетный выстрел. «Наверное, офицер», – подумал Матвей.

– Подойди к окну и пошуми, а я засеку, где он, – тихо сказал он Андрею и кивком указал на небольшое вагонное окно.

Как только Андрей просунул дуло ружья в окошко, оттуда сразу же раздался выстрел, но Матвей успел заметить и сам навскидку выстрелил в то место. В вагоне кто-то глухо вскрикнул, послышался звук падающего тела. Подождав немного, Матвей заскочил в дверь и увидел лежащего офицера. Тот был мертв, заряд картечи попал ему прямо в лицо. Забрав у мертвого наган, он снял с него кабуру и, осмотрев вагон, увидел пулемет «максим», стоящий сбоку от двери. Возле пулемета лежал убитый солдат, так и не успев ни разу выстрелить.

– Андрюха! – закричал Матвей. – Дуй сюда!

Когда Кашин заскочил в вагон, Матвей гордо показал ему на пулемет.

– Ну, как трофей?

– Ух ты! Вот это да!

Вытащив пулемет наружу, они разом закричали:

– Дядя Семен! Пулемет!

Ложкин, увидав пулемет, обрадовался, как ребенок любимой игрушке. Осмотрел его со всех сторон, потрогал руками.

– Вот это да! Вот теперь мы им дадим прикурить! И патроны есть?

– Да, там несколько коробок с лентами.

– Ну, молодцы, хлопцы! Андрюха, дуй за Никитой с лошадью! Будем грузиться и тикать.

Но Никита, ждавший с Карькой в лесочке, уже сам подходил к ним. В это время партизан, обследовав платформы, обнаружил, что кроме сена там еще есть мешки с мукой.

– Хорошие трофеи. – Ложкин довольно потирал руки. – Ну-ка, хлопцы, грузим все в сани.

Быстро погрузили все трофеи и двинулись в обратный путь, не забыв поджечь сено, чтобы не досталось врагам. Последними шли несколько человек, заметая сосновыми лапами следы. Ложкин шагал рядом с санями, удовлетворенно поглядывая на трофеи.

– Дядя Семен, а у меня вам подарок есть. – Матвей вытащил из-за пазухи наган. – Держите, это вам. Вы же командир. Вот кабура еще и патроны к нему. – Он подал все это Семену.

– Ну, Матвей, спасибо за такой подарок. Я тебя за это научу как с пулеметом обращаться. Поставим его на сани, и будет у нас пулеметная тачанка, а ты будешь пулеметчик. Вот придем на базу, я проверю его и тебя научу стрелять. Теперь мы сила! Пулемет есть, винтовки есть, только людей маловато.

– Будут люди, дядя Семен. В селе есть мужики. Батько просто не сумел уговорить их идти с нами, вот только двоих и привели. Ничего, в следующий раз еще приведем кого-нибудь.

Весна подкралась незаметно. Еще было холодно, временами шел снег, и порывы ветра задували так, что сыроватый воздух проникал под одежду, не давая согреться ни днем ни ночью. Но постепенно небо очистилось от зимней дымки, и иногда солнце пригревало так, что не хотелось заходить ни в шалаши, ни в землянки. В лесу под деревьями снег лежал еще нетронутый теплыми лучами весны, но на опушках уже появились первые проталины. Засуетилось пернатое население леса. Дятел застучал по деревьям сначала нерешительно, потихоньку, в несколько ударов, но постепенно его барабанная дробь стала громче и продолжительней. Белки зацокали на соснах. Их сероголубые тени замелькали меж вечнозеленых веток.

С приходом весны многие партизаны сначала загрустили, а потом начали роптать, что скоро надо землю пахать да хлеб сеять. Ложкин как мог присекал эти разговоры, хотя и сам постоянно мучился вопросом – кто же за него будет работать на земле, ведь дома остались только жена и дочки. Если зимой они сами управлялись с хозяйством, то по весне без мужика им не обойтись.

Неожиданно в первых числах апреля через связных Ложкин получил приказ Военревштаба: ввиду наступления весенних полевых работ основные силы партизан временно распустить по домам, а на партизанских стоянках оставить только небольшие диверсионные отряды, чтобы ни белые, ни интервенты не догадались об этом. Никита с Матвеем в это время были в отряде. Позвав их, Ложкин рассказал о решении Военревштаба, приказал взять лошадь и к ночи быть в Семиозерках, разведать обстановку, и если все спокойно, то один из братьев может остаться дома, а другой должен вернуться в отряд и доложить обо всем.

Быстро собравшись, Никита с Матвеем вернулись на заимку, собрали свои пожитки, шкурки, добытые еще в середине зимы, и где-то под утро уже подходили к своему селу. Не зная, есть ли в Семиозерках на постое белые или японцы, они, как всегда, обойдя околицами, осторожно подошли к своему дому. Перемахнув через плетень, Никита потихоньку, чуть слышно постучал в окно и тут же увидел отца, смотревшего на него, как будто тот ждал этого сигнала. Увидев сына, Василь Петрович кинулся открывать дверь, на ходу стукнув в перегородку Таисии, а затем и Галине. Пока открывали ворота, впуская Матвея с Карькой, из дома выбежали Тайка с Галей и кинулись к своим мужьям.

– Батько, как обстановка? – Никита кивнул в сторону села. – Белые или япошки есть?

– Нету, сынку, никого нет. Грабить уже нечего, все растащили, вот и не идут к нам.

– Это хорошо, а мы с приятными новостями к вам…

– Ну, пошли в дом, там все и расскажете, – с крестьянской неторопливостью остановил его отец. – Собирайте на стол! – кивнул он невесткам.

Только когда расселись за столом, Василь Петрович вопросительно посмотрел на сыновей.

– Рассказывайте, что за новости привезли?

– По домам всех распустили! – выпалил Матвей.

– Совсем, что ли? – обрадовалась Галина.

– Погодь, – остановил ее Василь Петрович. – Перемирие, что ли, объявили?

– Да нет. – Никита остановил брата. – Погоди, Матюша, я расскажу. Во-первых, всех не распускают, никакого перемирия нет и пока не предвидится, а часть партизан распускают по домам на время, чтобы вспахать землю да хлеб посеять. Так что Матвей пусть остается, а мне надо сообщить в отряд, что в селе никого нет и людям можно спокойно возвращаться по домам.

– Никит, так ты что, опять уходишь? – Тайка растерянно посмотрела на мужа.

– Успокойся. – Никита обнял жену за плечи. – Я скоро вернусь. Нас ведь и послали-то в село разведать обстановку. Надо же людям сказать, чтобы не боялись возвращаться, а вы не теряйте время, готовьте все к пахоте.

Тайка не спорила, она понимала, что Никита старший брат и он принимает решение, кому оставаться, а кому возвращаться в отряд. Вот только она совсем не побыла с ним. Тайка сильней прижалась к мужу, чувствуя, что и ему не хочется оставлять ее.

– Никитушка, а когда в отряд-то? – Она с надеждой посмотрела на него.

– Сегодня, Тайка. К вечеру я должен вернуться. – Никита вздохнул. – Надо, Тайка, люди ждут.

После отъезда Никиты на усадьбе Макиенков стали готовиться к посевной. Проверили плуг, борону, сеялку. Семена были спрятаны в тайных схронах так, что японцы не нашли их.

Вскоре Никита вернулся, а с ним и многие односельчане. Притихшее село засуетилось в весенних заботах. Повеселели бабы, обрадованные возвращением мужей, повеселели и мужики, довольные, что наконец-то займутся своими домашними делами. Всем порядком надоело воевать, надоела бивачная жизнь. Давно уже хотелось домашнего тепла, уюта, да и дел дома накопилось столько, что не сразу все переделаешь, а тут и пахота, и сев на носу.

Земля на полях, освобожденных еще в начале апреля от снега, уже прогревалась под теплыми лучами весеннего солнышка, ожидая прихода землепашцев. Наконец-то наступил день, когда Василь Петрович сказал сыновьям: «Все! Завтра пашем!»

В поле вышли почти всей семьей. Галя, к тому времени уже ходившая на шестом месяце, осталась дома с Настей. Как и раньше, Тайка вела Карьку, а Никита нажимал на чапыги, с радостным чувством глядя, как большие комья земли отваливаются от лемеха. Тайка, оглядываясь, видела его сияющие глаза. Они забыли, что война еще не закончилась, пройдет всего несколько дней – и Никите опять придется брать в руки винтовку вместо плуга, уходить в лес.

Василь Петрович, перед тем как начать сев, долго перебирал зерно, глядя, как оно золотым ручейком пересыпается меж пальцев в лукошко. Каждый год он весной начинал сев с таким трепетным чувством, с каким приступают к самому ответственному делу всей жизни.

Боронил Матвей. Для этого попросили вторую лошадь у Барковых. До обеда работали без передыху. Василь Петрович молча посмеивался: «Дорвались сыны до работы». Обед Галя принесла в поле. Пообедав, Василь Петрович прилег на разостланный овчинный кожух и устало прикрыл глаза. «Загнали сыны батьку», – довольно подумал он.

Неожиданно сквозь дрему он услышал далекое гусиное гоготанье. Приоткрыв глаза, Василь Петрович увидел стаю гусей, плавно летящих по небосводу ровным строем. Приподнявшись, он долго смотрел им вслед, пока птицы не скрылись за верхней кромкой леса.

«Ну, вот и еще один год прошел. Здравствуй, новый год. Что ты принесешь нам?» – думал Василь Петрович, привыкший считать наступление нового года не зимой, как все, с января, а с наступлением весны. В это время земля оживает и просыпается после долгой зимы, скинув белое холодное одеяло. Вместе с ней просыпаются травы, деревья, птицы, звери: все начинает шуршать, щебетать, журчать под благодатным весенним солнцем. Начинается новая жизнь, а значит, и новый год.

В августе 1919 года Семен Ложкин, взяв с собой Никиту Макиенко, поехал на съезд представителей партизанских отрядов, созванный в Албазиновке. Вернувшись, он собрал отряд и рассказал, что ближайшей задачей им поставлено проведение диверсий на Амурской железной дороге, чтобы помешать передвижению белогвардейских войск и интервентов, а также захват оружия, боеприпасов и техники. Эта операция была названа «Капитальный ремонт Амурки». Каждому партизанскому отряду давался определенный участок железной дороги, где он должен был осуществлять диверсии.

Партизаны с нетерпением стали готовиться к проведению диверсионных операций, но Ложкин почему-то тянул время. «Не спешите, успеется», – успокаивал он рвущихся в бой людей. Всем было непонятно, почему командир медлит. И только сам Ложкин да Никита знали, что начало операции было определено директивой партизанского командования в ночь на 30 августа. Наконец-то наступил день, когда Семен Ложкин, собрав отряд, поставил задачу выступать на диверсионную операцию. Разбил отряд на мелкие группы по четыре-пять человек, поставив перед каждой группой свои задачи. Одним предстояло взорвать несколько небольших мостов, другим – разобрать рельсы, а также повалить телеграфные столбы, идущие вдоль железной дороги.

Никита с Матвеем попали в группу, которой предстояло взорвать мост через небольшую речушку. С началом темноты, загрузив вещмешки взрывчаткой и гранатами, партизаны двинулись в путь. Старшим группы Ложкин назначил Никиту. Шли молча, осторожно ступая, чтобы не хрустнула веточка да оружие не бряцало. Как знатоки всех охотничьих троп Никита с Матвеем шли впереди, вглядываясь в ночной лес и находя только им одним известные приметы и ориентиры.

К полуночи подошли к мосту. В темноте тихо журчала вода в речке, навевая покой и умиротворение. Около полупотухшего костра на бревне сидел часовой, поставив винтовку между колен, и в такт журчанию воды мерно покачивал головой. Другой солдат спал у костра, подтянув ноги и свернувшись калачиком. Его винтовка стояла рядом, прислоненная к дереву. Никита жестом показал, что он на себя берет сидящего человека, а спящего пусть уберет Андрей Кашин. Примкнув штыки к винтовкам, стали осторожно приближаться к костру со спины сидящего солдата. Молча, без размаха Никита резко воткнул штык в спину часовому. Издав какой-то хрип, часовой повалился на землю. В это же время Андрей со всего размаху пригвоздил спящего часового к земле. Слегка дернувшись, тот затих. Махнув рукой, Никита направился к мосту, партизаны за ним. Заложив взрывчатку и связку гранат вместо запала, протянули веревку и залегли за прибрежными кустами.

– А что, братцы, может, подождем какого-нибудь состава да грохнем. – Андрей сверкнул в темноте глазами от такой идеи.

– Нет, ждать нельзя, – рассудил Никита. – Может смена караула прийти. Давай дергай, – обратился он к Матвею, держащему конец веревки.

– Смотри, братуха, ты командир, тебе видней.

Матвей слегка потянул за веревку, натянув ее, потом резко дернул. Через какое-то мгновение раздался мощный взрыв. Вскоре где-то недалеко прозвучали винтовочные выстрелы.

– Все, хлопцы, тикать надо. Сейчас беляки примчатся сюда.

Заметая следы, партизаны быстро ушли в лес.

К утру на партизанскую стоянку вернулись все диверсионные группы.

Почти вся операция прошла нормально. Только одна группа не выполнила задания. Подойдя к своему объекту, она напоролась на смену караула, тоже приближающихся к мосту. Завязалась перестрелка. Белых оказалось больше, да и двое из четырех партизан сразу же были ранены. Пришлось отойти. Расстроенные партизаны вернулись в отряд.

– Ничего, – успокоил их Ложкин. – Этот мост от нас не уйдет. Сегодняшняя ночь – только начало.

В ночь на 30 августа всеми партизанскими отрядами на протяжении полутора тысяч километров были взорваны и сожжены десятки мостов и других путевых сооружений, во многих местах были разобраны рельсы и повалены телеграфные столбы. «Капитальный ремонт Амурки» начался успешно. Была прервана перевозка войск и воинских грузов. Белые и интервенты пытались тут же ремонтировать железную дорогу, чтобы восстановить движение. Для ускорения ремонтных работ кроме солдат пригоняли и мирных жителей близлежащих сел и деревень. Поэтому партизаны выжидали и, как только ремонтные команды заканчивали работу и отходили, тут же, несмотря на усиленные караулы, разрушали мосты и железнодорожное полотно, пускали под откос ремонтные поезда.

Много рейдов сделали партизаны Семена Ложкина в тыл врага. Не всегда возвращались только с радостными вестями об удачно проделанной операции. Были и печальные дни, когда партизаны хоронили своих товарищей. Но на место погибших приходили крестьяне из близлежащих сел, возмущенные бесчинствами и грабежами белых карателей и интервентов. Как только собрали урожай, сразу же нагрянули отряды белых и японцев. Опустошив амбары и выпоров тех, кто оказал сопротивление этому грабежу, они шли в другие села, грабя мирное население и оставляя людей без средств к существованию. Крестьяне похитрей, конечно, основную часть урожая припрятали, ожидая прихода грабителей. Так сделал и Василь Петрович, помня, как забирали у них прошлый урожай. Когда на усадьбу Макиенко пришли за данью, то Василь Петрович показал остатки зерна в амбаре, сказав, что некому сейчас работать в поле, на усадьбе он один сейчас мужик с бабами и ребятишками, а сыновья сгинули давно, и не знает он о них ничего.

Постепенно объединяясь, мелкие партизанские отряды превращались в сильную армию с единым руководством. В ходе мелких стычек и крупных боев интервенты и белогвардейцы несли большие потери. Села и целые районы освобождались от белой власти. Опасаясь за свои коммуникации, находящиеся все время под угрозой партизан, командование интервентов начало стягивать войска в крупные города, ближе к железной дороге, все больше убеждаясь в безнадежности своих попыток подавить народное сопротивление.

В феврале 1920 года, после восстания в Благовещенске и установления там советской власти, японское командование заявило о нейтралитете и начале эвакуации своих войск.

Лето тридцатого года выдалось жаркое, без дождей. Солнце знойно палило с раннего утра до самого захода, да так, что все замирало и замолкало в этом пекле, лишь короткой летней ночью природа немного оживала. На полях все повыгорало, пожелтело. Только обжигающие степные суховеи проносились над пожухлой, поникшей растительностью, так и не успевшей набрать влаги из потрескавшейся горячей земли. Урожая не предвиделось и в этом году.

Всего лишь год назад организованный колхоз распадался на глазах. Особенно после того, как секретарь партячейки Петр Караганов привез из города газету «Правда» с постановлением ЦК партии «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» и со статьей Сталина «Головокружение от успехов», где было четко сказано о добровольном вступлении в колхоз и о свободном выходе из него. Постановление ЦК было зачитано и принято к действию на заседании партячейки, а статью Сталина председатель колхоза зачитал на общем собрании. Мужики, видя безрезультатность своих трудов и не ожидая голодной зимы, осмелев, уходили на заработки в город. В колхозе оставались работать бабы да ребятня постарше. Но что они могли сделать против такой стихии, как засуха? Коровы, согнанные со всех дворов в единое колхозное стадо, мычали, голодные и неухоженные. Каждая женщина, работавшая в коровнике, норовила хоть как-то прокормить бывшую свою скотину.

По вечерам в конторе собиралось правление колхоза совместно с сельским советом: думали, спорили, ругались, но так и не могли решить, как быть дальше. За распад колхоза их по головке не погладят. В лучшем случае – это снятие с должности и выговор по партийной линии, а могло быть и хуже: за это можно было угодить и под суд.

До поздней ночи сидели правленцы, курили злой самосад, свертывая одну за одной самокрутки, переведя на них уже все сельсоветовские газеты, но так ничего и не могли придумать. Председатель колхоза Семен Ложкин, злой и мрачный, как грозовая туча, сидел, набычившись, и усиленно дымил огромной «козьей ногой», которая при каждой затяжке трещала и вспыхивала, как сухое полено в печи. Остальные, тоже уставшие от бесполезных споров и ругани, сидели молча и уже начали собираться по домам, когда Николка Дугин, один из членов правления, все-таки не выдержал и задал вопрос, который втихаря уже давно обсуждали:

– А что, мужики, видели, какой нынче урожай у Макиенков?

В другой раз никто и не обратил бы внимания на его болтовню, потому что Дугин был известный трепач и на всех собраниях выступал по делу и без дела, а больше просто так, чтобы покрасоваться перед сельчанами. Чтобы отвязаться от его вопросов, как-то на собрании Дугина и выбрали в правление. Но сейчас вопрос, заданный Николкой, уже давно был у всех на уме. Сельчане видели, как при таком бедственном положении в колхозе, когда урожай погибает на корню, только у единоличников Макиенков засуха никак не повлияла на их посевы.

– Да-а, – протянул кто-то из правленцев, – у них-то все зеленеет. Не иначе колдовство какое-то.

– Работать надо лучше, – мрачно произнес председатель.

– Да как ни работай, а без полива урожая все равно не будет. У Макиенков воды-то много. Зря ты, председатель, им ручей отдал, этим единоличникам.

– Но вы же сами на правлении решили забрать у них поле у леса и отдать им овраг возле дома, – возразил Ложкин. – Вы же все знаете, что там раньше, кроме чертополоха, ничего не росло.

Вмешался председатель сельсовета:

– Что толку с ихнего ручья-то, он все равно по деревне протекает, а не через поля, да если бы не их запруда, то пересох давно.

И опять пошел спор о братьях-единоличниках, у которых возле их дома был свой микроклимат, свой оазис в пустыне, где все зеленело и наливалось соками…

Разошлись поздно. Председатель колхоза уныло шел домой, все думая об усадьбе братьев Макиенков. Он сам видел, что мелкое хозяйство легче обработать. Боясь своих мыслей, Ложкин все больше убеждался, что единоличник выживет в эту засуху, а колхоз нет. Взять хотя бы этих братьев. Жили они дружной семьей. Дом срубил на краю села, у самого оврага еще старый Василь Макиенко. Два его сына – здоровых, работящих парня женились почти одновременно, пристроив к этому дому свои «пятистенки». Так и жили одной семьей, ведя общее хозяйство. «А ведь сами-то из бедноты вышли. Дед Василь тот вообще каторжанин, и попал сюда, в Приамурье, сосланный в ссылку за какой-то бунт на Украине. Сыны его Никита и Матвей воевали за советскую власть. Вроде бы сознательные мужики, а гляди ты, в колхоз вступать не хотят», – рассуждал Ложкин, недоумевая над идейными устоями этой большой семьи. Уже несколько раз он пытался заговорить с ними о вступлении в колхоз, но все безрезультатно. Ложкин видел, что не ленивые братья, целые дни от зари до зари трудятся на своем участке, разработанном на склонах оврага. Когда забрали у них землю, что в поле у леса, то не роптал никто из них, не жаловался, не стонал, а молча взялись всей семьей корчевать выделенный участок. Казалось, что ничего никогда не вырастет на этих склонах, а вот сумели же обработать эту неухоженную землю и теперь ждут урожая. А как они ее корчевали, эту пустошь? Всей большой семьей, начиная от деда Василя и до малых ребят из двух семейств. Как мураши, ползали по склонам оврага, собирали камни, выкорчевывали деревья и кустарники. Пахали где лошадью, а где и вручную лопатами, а теперь вот каждый день поливают, таская ведрами воду наверх из ручья.

«Да, для колхоза были бы ценные работники, – рассуждал Ложкин. – Но, видно, не уговорить их, так прикипели они к личному хозяйству».

Подойдя к своему дому, председатель постоял немного у калитки. Не хотелось заходить в душную избу, нагретую за день палящим солнцем, да так и не остывшую за короткую летнюю ночь. Ни легкого ветерка, ни единой тучки на звездном небе, ничего не предвещало смены погоды. На завтра ожидался такой же жаркий день, с его проблемами и заботами.

Дед Василь всегда вставал рано, вместе с невестками. Проснувшись, он услышал, как справа за стеной в Никитиной пристройке первой поднялась жена Таисия, потом в Матвеевой половине чуть скрипнула дверь – это вышла Галина.

Одевшись и взяв суковатую палку, отполированную руками, дед Василь вышел во двор. После гибели жены он перестал бриться и с тех пор ходил с окладистой бородой, иногда подстригая ее большими ножницами. Только в последние годы эта борода стала совсем седой, да ноги стали болеть, сказывались последствия сырости забайкальской каторги. Поэтому сделал он себе крепкий посох и теперь ходил, опираясь на него.

Каждое утро дед Василь обходил свою усадьбу. Хозяйским глазом окидывал двор, смотрел, чтобы нигде ничего не лежало без нужды. Он и сынам наказывал, а те впоследствии и своих детей приучили к тому, что каждая вещь должна знать свое место, а не валяться где попало. Поэтому во дворе был всегда полный порядок. Инструменты находились под навесом, там же, под навесом, стоял небольшой верстак, на котором дед Василь всегда что-нибудь мастерил: то новую рукоятку к ухвату, то игрушки внукам. Двор всегда чисто подметен, как горница у опрятной хозяйки.

Осмотрев двор, дед Василь проходил в конюшню, где стояли старая кобыла Карька да взрослый жеребчик Черныш, названный в память о коне, уведенном японцами в Гражданскую войну. Поговорив с лошадьми, дед Василь шел в коровник и, если оттуда слышалось звонкое цвирканье молока в подойник, дед не заходил, не мешал дойке, а тихо проходил дальше. Проведав поросят, заглядывал в курятник и шел к амбару. Там всегда был полный порядок, но дед Василь все равно заходил туда и долго осматривал запасы, хранящиеся там. Ему было приятно сознавать, что всего этого он добился постоянным трудом. Теперь же, в последние годы, всем хозяйством занимались его сыновья, и невестки да их дети по мере возможности помогали им.

В большой семье Макиенко к этому времени у Никиты с Таисией росли две дочери: старшая, Настя, которой исполнилось уже двенадцать лет, и Полинка – на три года младше её. У Матвея с Галиной сыну Петру исполнилось десять лет, а были и младшие: Анна и Павел. Так и жили все вместе большой крепкой семьей, приучая детей к доброте и нелегкому крестьянскому труду.

Давно затихло эхо Гражданской войны, но не было покоя крестьянам села Семиозерки. Каждую весну они выходили пахать землю, сеять хлеб, сажать овощи. Все лето работали на полях, сохраняя будущий урожай то от засухи, то от проливных дождей. Кто трудился не покладая рук и не разгибая спины, тот и собирал хорошие урожаи, за что слыл кулаком, а кто больше времени проводил в праздности и пьянстве, тому собранного урожая еле-еле хватало на зиму, и он считался беднейшим крестьянином.

Когда в Семиозерки приехала комиссия по продразверстке и стали изымать хлебные излишки, сами определяя, какой семье сколько хлеба оставлять, застонало село, мужики чуть снова за ружья не схватились. За что же работали весь год, чтобы за просто так, за справку об изъятии излишков отдать большую часть урожая? Чтобы не остаться на голодном пайке, Василь Петрович, наученный горьким опытом, опять пошел на хитрость – спрятал часть урожая в старом погребе, как при беляках и интервентах. Сверху закидали бревнами да кучу навозную рядом навалили. Так и сошла им эта хитрость.

Сват же Барков Пантелей Кузьмич не успел спрятать зерно, за что и поплатился. После отъезда комиссии осталось у него зерна только-только прокормиться да семенной фонд. Большую часть увезли на подводах, вручив ему справку, что он добровольно сдал все хлебные излишки. Узнав об этом, Василь Петрович тут же поделился с Барковым припрятанным хлебом. «Ничего, сват, проживем. Схрон надо делать. От япошек прятали и от этих как-нибудь тоже утаим».

Больше всех пострадал второй сват Василия Петровича – Дорохов Пров Емельянович. В первые годы после установления советской власти и изгнания белых и интервентов он действиями комиссии по продразверстке не возмущался, понимая, что хлеб нужен всем: и селу, и городу.

После того как в 1923 году продразверстку заменили так называемым единым сельскохозяйственным налогом, положение крестьян ухудшилось. В этот раз налог взымался деньгами. Сначала крестьяне обрадовались. Денежный налог они платили и до революции, но все оказалось намного хуже. Теперь всё, чем владел крестьянин, приравнивалось к определенному количеству единиц. Чем богаче крестьянин, чем больше его доходы, тем более высокая ставка налога налагалась на него. Особенно пострадали такие большие семьи, как у Макиенков. Хоть и не использовали они наемных работников, управляясь сами на своих землях, а доход-то все равно был выше, чем в тех семьях, где был всего один работник – глава семейства. А такие семьи «беднейшего крестьянства», как Дугины, у которых своего ничего и не было, платили минимальный налог, крича на всех собраниях о справедливости новой системы.

Стерпели Макиенки и в этот раз, уплатив полностью налог, что им назначили. Конечно, и сейчас Василь Петрович пошел на хитрость. Имущество-то еще весной было описано, а вот урожай опять по ночам прятали в старом погребе, чтобы прокормить семью. Никита помог и Барковым спрятать часть урожая, а вот Дорохов отказался прятать зерно, когда Матвей предложил это.

– Я не вор и не буду прятать свое, выращенное вот этими руками. – Он показал зятю мозолистые ладони. – Почему я, как тать, должен по ночам прятать свое имущество?

Уплатили крестьяне все налоги. Да и как было не уплатить, если в Семиозерки прибыл небольшой вооруженный отряд красноармейцев. Молча, стиснув зубы, развязывали узелки с деньгами, вырученными от продажи урожая. Отдавали последнее. Во всех семьях стоял один вопрос: «Как прокормиться до нового урожая?»

Во многих селах схватывались мужики за топоры да ружья, пытаясь оказать сопротивление насилию, захватывали сельские Советы, уничтожая налоговые списки и убивая сборщиков налогов. Волна недовольства росла, расширялась, и вскоре весь Зазейский район гудел, как растревоженный улей. К началу следующего года по всему Зазейскому району вспыхнули крестьянские восстания против советской власти. Схватились за ружья даже те, кто когда-то воевал за эту самую власть.

В одну из ночей Дорохов, оседлав коня, ушел из села. Перед уходом зашел в дом Макиенков проститься с дочерью. Василь Петрович пытался отговорить его, но Пров Емельянович был неумолим.

– Я долго смотрел на все это. Да разве можно терпеть ту власть, которая обирает свой же народ? Василь Петрович, ты посмотри, как обнищали наши села, а ведь было время, когда мы, приамурские крестьяне, обеспечивали хлебом не только свои волости да губернии, но и другие края. Мы же были самым хлебным местом на всем Дальнем Востоке. А сейчас что? Голод и нищета. Крестяне уходят в города на заработки, иначе их семьи ждет голодная зима. Нет, ты, Василь Петрович, как хошь, решай сам, а мне терять нечего. Сына Ивана не вернешь, а за Галей да внуками вы уж присмотрите. В соседнем районе собирается сводный отряд. Не могу я больше спокойно смотреть на все эти безобразия. Прощевайте пока.

Поцеловав дочку, внуков, он, натянув поглубже шапку на голову, вышел. Василь Петрович проводил его до ворот.

– Прощай, сват. За дочку да внуков не беспокойся, а тебя храни Бог. – Он перекрестил его и махнул рукой. – С Богом.

Через несколько дней пришло сообщение, что сводный отряд наголову разбит. Кто погиб в бою, а кто, попав в плен, сидит в Благовещенской тюрьме.

Галина с матерью поехали в Благовещенск, но ничего толком не узнали. Везде ответ был один: «Арестован за саботаж». А вскоре пришло сообщение, что Дорохова расстреляли как врага советской власти. Матвей утешал Галину, а вот ее мать, потеряв сына, а затем и мужа, не вынесла этого, слегла и больше не вставала, умерла.

Каждую зиму Василь Петрович и сыновья уходили на заимку, на заготовку пушнины, да и мясо диких животных было нелишним на столе. Чаще всего привозили замороженные туши диких коз, косуль, зайцев, реже кабанчика. Иногда удавалось подстрелить и изюбра. Для вывоза охотничьих трофеев всегда брали на зимовье молодого жеребчика Черныша.

После того как Тайка вышла замуж, трудно стало Пантелею Кузьмичу одному ходить на промысел, младшая, Ульянка, была ему не помощница. Василь Петрович предложил Баркову объединиться и ходить вместе на промысел. Свою заимку Пантелей Кузьмич не бросил, захаживал туда, но охотился теперь или со сватом, или с зятем. Василь Петрович показал ему свои тропы, места, где лучше ставить капканы. Он ничего не скрывал от свата, помня, как тот когда-то учил его всем премудростям охотничьего промысла.

Сдавать пушнину ездили в Благовещенск. Сначала Василь Петрович ездил с кем-то из сыновей или с Барковым, но потом он стал выезжать все реже. Теперь возили меха то Матвей с сыном Петькой, то Никита с Настей.

Насте нравилось ездить с отцом в город. Поднимались рано, когда за окнами было еще темно. Мать готовила им плотный завтрак, смотрела, как они с отцом ели. Потом укутывала ее в одежды. Отец в это время запрягал Черныша в сани-розвальни. На дно саней накладывал слой сена, сверху мешки с пушниной и торбу с овсом для Черныша. Между мешками оставлялось место. Там стелился большой овчинный тулуп, на который садилась Настя, и полами тулупа укутывали ей ноги. Вместе с ней под тулуп мать укладывала узелок с пирожками, чтобы не остыли. Отец обязательно брал в дорогу большой шмат сала да полкаравая хлеба. Перекрестив их, мать долго стояла у ворот и смотрела им вслед, пока они не исчезали в предрассветной дымке.

Черныш бежал легко и свободно, приминая копытами выпавший за ночь снежок. Настя, укачиваясь в санях под мерный скрип полозьев, засыпала. Ей было тепло и уютно. Как только первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев и щекотали то нос, то щеки, заглядывая сквозь прикрытые веки, она просыпалась. Первое, что она видела, открыв глаза, это розовый снег, искрящийся в ярких лучах утреннего солнца. Все празднично сверкало и переливалось, только длинные голубые тени придавали торжественность этому зимнему утру.

В город приезжали к полудню. Пока Черныш бежал по окраинным улочкам, Настя ничему не удивлялась. Такие же небольшие одноэтажные дома, как и у них в селе, только улицы длиннее да народу побольше. Когда же приближались к центру города, Настя широко раскрывала глаза и каждый раз с удивлением смотрела на высокие каменные дома в два-три этажа с красивой лепниной и большими окнами. Они казались ей дворцами из прочитанных сказок. Удивлялась, как много народу в городе, и все куда-то идут, спешат. Красивые конные экипажи быстро проносились мимо них. Иногда, предупреждая о своем приближении резкими звуками мотора, проносились автомобили.

Найдя здание «Заготпушнины», отец привязывал Черныша у крыльца и заносил мешки с мехами. Потом долго сдавал товар. Приемщик, веселый дядька с аккуратно подстриженной бородкой и вечно смеющимися глазами, постоянно подмигивал Насте, и ей было весело от этого. Товар он принимал строго, осматривая каждую шкурку, тряс ее, дул на мех, что-то высматривал и наконец-то откладывал в сторону, что-то записывая в толстую тетрадь. Настя утомлялась от этого и начинала клевать носом.

Сдав пушнину, отец получал деньги, заворачивал их в тряпицу и прятал глубоко в карман. Затем, распрощавшись с приемщиком, они шли в ближайшую закусочную пообедать. Отец заказывал горячих щей и обязательно доставал свой шмат сала, отрезал от него толстый кусок, накладывал его на хлеб и не спеша ел. После обеда обязательно покупал Насте каких-нибудь конфет, чаще всего леденцов, которые она потом грызла всю обратную дорогу.

После обеда Никита с дочерью шел по магазинам, выполняя заказы всех родных и знакомых. Перед отъездом в город отец все записывал на тетрадный листок и теперь, доставая его каждый раз, что-нибудь покупал. Скупившись, они опять перекусывали чего-нибудь горячего в закусочной или чайной и, уложив все покупки в сани, трогались в обратный путь. Как только выезжали за город, Настя, утомленная всеми впечатлениями, засыпала, укутавшись в теплый тулуп.

В Семиозерки приезжали за полночь. Отец осторожно заносил Настю домой, и мать, аккуратно раздев ее, укладывала в постель. Наутро разбирали все заказы и подарки. Было шумно и весело. Приходили Барковы, все садились за стол и отмечали удачную поездку.

После сдачи пушнины заканчивался охотничий сезон, и начиналась подготовка к весеннему севу. Проверялся весь инвентарь: плуги, бороны, сеялки. Все подгонялось, ремонтировалось.

Семья у Макиенко с годами разрасталась, а вот землю им урезали уже не один раз. Первый раз, когда на общем сходе они наотрез отказались вступать в коммуну, Николка Дугин неожиданно вспомнил, что половина хорошей макиенковской земли, что у леса, когда-то давалась Дугиным, но староста тогда забрал ее у них и отдал своему свату Василю Макиенко.

– Погоди, – пытался возразить на собрании Василь Петрович. – Во-первых, мы тогда еще не были сватами с покойным Провом Емельяновичем, а во-вторых, ты же несколько лет не обрабатывал эту землю, и по закону ее можно было передать другому хозяину…

– Ну, это по царским законам, – перебил его Дугин. – По нашим законам советской власти не имеют права отбирать землю у бедняка.

– Да, но у меня-то отбирают, а у меня семья побольше твоей будет.

– Ты кулак и несознательный элемент, раз не хочешь вступать в коммуну, а я, может, обрабатывать буду эту землицу.

– Ага, как же, ты уже забыл, как за чапыги-то держаться.

Как бы то ни было, но правление коммуны постановило половину поля, что возле леса, у единоличника Макиенко забрать и передать члену правления коммуны Николаю Дугину. Когда на следующий день Василь Петрович пришел на поле, там уже суетился Николка Дугин с землемером, который аршином отмерял солидный кусок макиенковской земли. Василь Петрович не стал смотреть на все это, а молча повернулся и ушел. С властью спорить бесполезно.

А Николка к этой земле так и не прикоснулся. Отдал ее в коммуну как свой пай. В коммуне земли хватало, поэтому этот участок так и простоял невспаханный, незасеянный и вскоре зарос травой и бурьяном.

Через несколько лет, когда в Семиозерках организовывался колхоз и единоличники братья Макиенко опять отказались от вступления в коллективное хозяйство, у них постановлением правления забрали и вторую половину этого поля, взамен выделив землю в балке за селом, зато рядом с домом. Отмеряя аршином выделенный участок, землемер, спотыкаясь о камни, разбросанные по склону оврага, посмеивался:

– Как надоест камни таскать, так и придете в колхоз.

– Не дождетесь, – сквозь зубы проговорил Матвей. – Чтобы я на Николку Дугина работал? Не дождетесь.

– Дождемся. Скоро всех кулаков ликвидируем как класс, – усмехнулся землемер.

Обрабатывать новый участок вышли всей семьей. Выкорчевывали мелкий кустарник с крепкими корнями, вцепившимися в склон оврага. Камни носили все от мала до велика. Взрослые возили камни в тачке, а детишки собирали их в лукошко, как грибы, и носили вниз, к берегу ручья. Разбросав навоз по всему участку, вспахали его. Лемех часто натыкался на камни, лежащие не на поверхности, тут же вытаскивали их и укладывали на тачку, чтобы свезти вниз.

Никита несколько раз в отчаянии кидал чапыги и восклицал:

– Батько! Да что же это такое? За что они нас так наказали? Мы же всегда помогали ихней коммуне то семенами, то коня давали на пахоту.

– Это власть, сынку. Против нее не попрешь, – успокаивал его дед Василь.

– Да какая же это власть? Николка Дугин?

Дед Василь пожимал плечами.

– Председателем-то у них Семен Ложкин. Вроде бы толковый мужик. Ничего, сынки, – успокаивал он Матвея с Никитой, – надо смириться. А урожай у нас и на этом поле будет не хуже. Надо только руки приложить, не полениться.

Как началось засушливое лето, то на колхозных полях все пожухло, повыгорало. Не давая пропасть своему будущему урожаю, все семейство Макиенко целые дни таскали наверх воду из озера, поливали, рыхлили почву, чтобы земля дышала. Зазеленело у них поле, не пропало ни зернышка брошенного в землю. Смотрели сельчане, удивлялись.

– Не иначе старый Макиенко с самим чертом знаком. Колдовство все это.

В школе Настя училась хорошо. Учительница постоянно хвалила ее. Полинка, пойдя в первый класс, тянулась за сестрой, тоже старалась. Но в Семиозерках только начальная школа, поэтому, закончив четвертый класс, пришлось Насте, как и другим детям постарше, ходить в школу в Березовку, где была школа-семилетка. В сентябре-октябре ходили пешком десять километров, а с ноября председатель колхоза выделял лошадь, и детей всю зиму возили на подводе до самой весны. С пахоты, когда каждая лошадь на учете, дети опять ходили пешком до Березовки.

Конечно, по весне, в слякоть, тяжело было идти десять километров, и многие дети в распутицу не ходили в школу. Настя же в любую погоду все равно шла. Видя ее настойчивое желание учиться, отец справил ей в городе сапожки, и теперь она смело шагала по дороге в любую распутицу.

Однажды осенним промозглым утром, когда небо было сплошь затянуто серыми низкими тучами и шел мелкий дождь, Настя, пройдя на сельскую площадь, где они всегда собирались и все вместе шли в школу, никого там не застала. Она подумала, что опоздала и, обидевшись на ребят, что не дождались ее, пошла одна. Шла она быстрым шагом, надеясь догнать ребят.

Пройдя полпути и выйдя в чистое поле, Настя так никого и не догнала. Сколько она ни вглядывалась сквозь моросящую пелену дождя, так никого впереди не увидела. Это еще больше убедило ее, что она опаздывает.

Дождь усиливался, и Настя, плотнее запахнувшись в брезентовый дождевик с капюшоном, ускорила шаг. Было раннее утро и из-за дождя было сумеречно, но она смело шла по знакомой дороге, что-то негромко напевая в такт шагам. Промокшая, но довольная собой, Настя вошла в школу и удивилась, потому что она нисколько не опоздала. Просто из-за непогоды никто из семиозерских ребят в школу не пришел.

Пока шли уроки, Настя беспокойно поглядывала в окно на усиливающийся дождь. Когда занятия закончились и почти все разошлись, она натянула на себя так и не просохший дождевик и уже хотела выходить, как ее остановила учительница.

– Настя, может быть, не пойдешь домой? Переночуешь у меня.

– Не-е. – Настя покачала головой. – Батько с мамой беспокоиться будут.

– Но как же ты пойдешь одна? Посмотри, что там творится. – Учительница указала за окно.

А там в это время холодный осенний ветер рвал дождевые струи и швырял их на раскисшую землю, на дома и деревья. Глядя на это, не хотелось даже выходить из теплого помещения школы. Но Настя решительно распахнула входную дверь и, кивнув учительнице, вышла. Натянув капюшон поглубже на голову, она, придерживая под плащом сумку с учебниками и тетрадками, не раздумывая пошла сквозь холодную, мокрую пелену дождя…

С самого утра, проводив дочь в школу, Таисия беспокойно поглядывала в окно на разбушевавшуюся стихию. К обеду, не выдержав, она подошла к мужу.

– Слышь, Никита, ты бы запряг Черныша да встретил ребят из школы, вон как дождь хлещет.

Никита и сам уже подумывал об этом, поэтому после слов жены быстро оделся и пошел в конюшню. Черныш, не понимая ничего, косил на него удивленным глазом. «Куда это ты, хозяин, собрался в такую непогоду?»

– Надо, Черныш, надо, – успокаивал его Никита. – Вишь, как дождь разгулялся. Ребят надо встретить.

Услышав спокойный голос хозяина, конь дал себя запрячь, и вскоре они выехали в сторону Березовки. Глядя на усиливающийся дождь и ветер, Никита беспокойно погонял коня, не отрывая взгляда от дороги, ожидая увидеть всех семиозерских школьников. Только подъезжая к Березовке, он заметил одинокую фигурку, идущую ему навстречу.

– Да это же Настя! – ахнул он и, придержав коня, соскочил с телеги, быстро пошел к ней навстречу.

Увидав отца, Настя кинулась к нему.

– Ой, батько, как хорошо, что ты встретил меня, а то я уже замерзла.

– А ты почему одна? – удивленно спросил Никита. – Где остальные?

– А сегодня никто из наших не пошел в школу.

– Так ты утром одна ушла? – Никита изумился еще больше, глядя на дочь. – Не страшно было?

– Не-а. – Настя весело посмотрела на отца.

«Вся в мать», – подумал он, вспомнив, какой отчаянной девчонкой была Тайка в детстве, когда учила его плавать и ходила на охоту со своим отцом.

Когда Настя училась уже в шестом классе, как-то по дороге домой ее остановил Котька Дугин. Он был на пять лет старше ее и уже ходил вечерами на посиделки, гулял с сельскими девчатами. К труду его так никто и не приучил, а вот на гулянках он был первый парень. Научившись играть на балалайке, он каждый вечер забавлял девчат веселым бренчаньем и пением частушек.

Удивленно посмотрев на Настю, он как бы в первый раз увидал ее.

– А это что за красавица гуляет у нас по селу? Ты чья такая? – игриво спросил он.

– Макиенко я, Настя! – подыгрывая ему, весело ответила девочка.

– Настя, а у тебя жениха еще нет?

– Дурак ты, я в школе еще учусь. – Настя рассердилась на глупый вопрос, но и Котька не отставал.

– А хорошо учишься?

– Хорошо. А тебе-то что?

– Да вот свататься приду к тебе. Как подрастешь, так и приду. Так что женихов не заводи.

– Да пошел ты… – Настя рассмеялась и, отбежав от него, показала язык, повернулась и пошла домой.

Домой прибежала раскрасневшая то ли от быстрой ходьбы, то ли от слов, брошенных Котькой просто так, в шутку. Незаметно от матери, хлопотавшей у плиты, покрутилась перед зеркалом, а когда мать вышла зачем-то из дома, то Настя быстро достала из сундука старое бабушкино монисто с бирюзовыми камешками. Примерила его на себя, поглядела в зеркало на свое отражение и так и этак, но тут хлопнула входная дверь, и Настя, быстро сняв монисто, положила его в сундук. Это монисто когда-то дед Василь подарил бабушке Марийке, а она, когда старший сын женился, передарила его невестке. Тайка монисто берегла, надевала только по праздникам и как-то пообещала подарить его Насте, когда та выйдет замуж.

А Котька с тех пор при каждой случайной встрече обязательно спрашивал ее:

– Ну как, подрастаешь?

– Подрастаю.

– Смотри, скоро свататься приду.

Насте было весело от его приставаний, и она, хохоча, каждый раз убегала от него.

В один из душных вечеров, когда слегка спала дневная жара, к Ложкину прискакал верховой на взмыленной лошади из соседней Березовки.

– Семен Иванович, наш председатель просил передать, что утром у вас будет комиссия из центра по раскулачиванию! – Выпалив все это, гонец тут же ускакал обратно.

«Кого же это собираются теперь раскулачивать? – недоумевал Ложкин. – Вроде бы всех злостных уже выселили. Остались Барковы да Макиенки. У Барковых, правда, полсела в должниках ходит, отрабатывая долги на его полях, так он полсела и от голодухи спас. И семян на посев дал колхозу, и налоги платит исправно. А уж Макиенков вообще не за что раскулачивать, – рассуждал председатель. – Ну, какие они кулаки? Все своим горбом добыто. Мы и так согнали их с хороших земель и загнали в балку». Время было позднее, и Ложкин, решив, что утро вечера мудренее, лег спать.

Рано утром Ложкин был уже в правлении. Отдав все распоряжения, он сидел за столом и поминутно поглядывал на часы, доставая их из кармана и щелкая крышкой с надписью: «Доблестному командиру красных партизан от командарма».

– Иваныч, ждешь кого или что? – спросил его Караганов, перечитывая газеты недельной давности.

– Да, Петро, жду. Комиссия едет к нам, по раскулачиванию.

– А кого же это мы будем выселять? – недоуменно спросил Караганов.

– Сам не знаю. У нас, кроме Макиенков и Барковых, никого не осталось Но они же вовремя сдают все излишки, исправно платят налоги. В колхоз не хотят вступать? Так они и так всегда помогают колхозу и семенами, и техникой, а придет время – так сами вступят в колхоз.

Ближе к обеду в село въехала бричка в сопровождении четырех конных красноармейцев. Подъехав к правлению, остановилась. Из нее вышли трое человек. Одного из них, затянутого в кожаную куртку и перепоясанного ремнем с кабурой на боку, знали все – это был представитель ОГПУ Воронов. Следом за ним широким мужским шагом шла женщина средних лет, с короткой стрижкой, также одетая в кожанку, юбку, хромовые сапожки. Ее Ложкин и Караганов тоже знали еще с прошлых приездов комиссии по раскулачиванию – это была председатель комиссии Каревская. Последним замыкал шествие молодой парень в пиджаке поверх рубахи-косоворотки, в кирзовых сапогах. Под мышкой он нес брезентовый портфель – это был, очевидно, ее секретарь. Вошли в правление, поздоровались. Увидев, что их уже ждут, Воронов спросил:

– Что, уже донесли, что едем к вам? Кто донес?

– Сорока на хвосте принесла. – Ложкину не хотелось подводить своего давнего товарища – председателя Березовского колхоза, приславшего накануне гонца.

– В селе уже тоже знают о нашем приезде?

– Нет, только члены правления.

– Ну, хоть так хорошо, – облегченно вздохнул Воронов. – В нашем деле главное – это внезапность. Ладно, хватит болтать, сразу и приступим к делу. Веди, председатель, к своим мироедам. Хватит, похозяйничали.

– К кому вести? – как можно спокойней спросил Ложкин.

– Как к кому? К кулакам своим, коих ты пригрел у себя под боком. Что, не понимаешь, о ком я говорю? Ну, смотри, Ложкин. За близорукость тоже можно поплатиться.

– А вы не пугайте меня, а говорите прямо – за кем приехали?

– Ну, если ты такой непонятливый, то прямо и скажу: сегодня будем выселять Барковых и Макиенков. Теперь понятно?

– Нет. – Ложкин упрямо мотнул головой. – Мне непонятно, за что их выселять. Они исправно сдают все налоги. Мало того, колхозу помогли весной с семенами. Я не считаю их злостными врагами. Обыкновенные единоличники, тем более воевавшие за советскую власть.

– Вот потому мы их раньше и не трогали, но теперь они обнаглели. Эксплуатируют трудовое крестьянство. Люди за крохи отрабатывают у них на полях.

– Не знаю. – Ложкин покрутил головой. – Я не слышал ни одной жалобы от сельчан, чтобы Барков кого обидел, он сполна выплачивает тем, кто работает у него.

– В колхозе люди должны работать! – Воронов повысил голос. – В колхозе, а не у кулака! На государство все должны работать, а не на единоличника! А ты куда смотрел?! – Он повернулся к Караганову. – Ты же представитель партии большевиков, а позволяешь эксплуатировать народ какими-то кулаками.

– Да не кулаки они вовсе, а просто единоличники. Не надо их выселять, они никому ничего плохого не сделали.

– Вы что здесь, все сговорились? – Воронов, положив руку на кабуру, угрожающе сказал: – Вы все ответите за это.

– Ладно, хватит дискуссий, – прервала их спор Каревская. – С вами мы потом разберемся. Готовьте подводы, будем выселять этих мироедов.

– Ну а Макиенков-то за что? – пытался возразить Ложкин. – Они-то никого не эксплуатируют.

– Как это никого?! – возмутилась Каревская. – А семья Ищенко у них разве не в подневольном труде?

– Да Макиенки их по моей просьбе приютили после того, как у тех сгорел дом. Это семья колхозников, а проживают у Макиенков за неимением своего жилья. Они все работают в колхозе. Ну, в чем-то, может быть, и помогают Макиенкам в хозяйстве, так они живут там и питаются с их подворья.

– Не знаю, не знаю. У меня есть документы, что Макиенки эксплуатируют эту семью как подневольных работников за то, что те живут у них.

– Это обыкновенный донос, а не документ. – Ложкин понял, чем оперирует Каревская.

– Не донос, а вовремя принятое сообщение об этом. Все! Хватит дискутировать! Пошли! – Она решительным шагом вышла из правления и, по-мужски закинув ногу, села в бричку. Подождала, пока остальные члены комиссии усядутся рядом, и скомандовала вознице: – Поехали!

Ложкин повернулся к Караганову, растерянно посмотрел на него:

– Ну что, Петро, иди с правлением, сопровождай представителей власти, а я распоряжусь насчет подвод и тоже подойду.

Когда бричка подъехала к дому Баркова, тот стоял у ворот, и по его виду было понятно, что он все уже знает. Не глядя на членов комиссии, он подошел к Караганову.

– Петр Михайлович, меня-то за что? Я ведь ничего не утаиваю, ты же знаешь.

Караганов посмотрел на него долгим извиняющимся взглядом и тихо сказал:

– Прости меня, Пантелей Кузьмич, но кому-то ты здорово помешал. Мы с председателем пытались вас отстоять, но у них уже есть решение губисполкома о вашем выселении.

– Открывай ворота! – нетерпеливо крикнул Воронов, спрыгивая с брички.

Пока Барков открывал ворота, остальные члены комиссии, сойдя с брички, тоже подошли к ним. Каревская решительным шагом вошла во двор, все за ней. Подошли члены правления. Барков с Карагановым вошли последними. Жена Баркова, дочка с зятем и их дети, стоящие на крыльце, испуганно смотрели на все это.

– Ну, открывай закрома, мироед! Хватит, похозяйничали! – Каревская твердым шагом ступила на крыльцо. Все расступились, и она, не останавливаясь, по-хозяйски вошла в дом.

Когда остальные члены комиссии, правление колхоза также вошли в горницу, она кивнула сопровождавшему ее парню с портфелем:

– Садись, пиши акт. – Повернулась к Баркову. – Будем описывать имущество, награбленное у трудового народа.

– Это я-то награбил?! – Барков опешил. – Петр Михайлович, скажи им, я же своими руками все это заработал. – Он протянул свои руки ладонями вверх. – Вот этими мозолями все нажил, а не награбил. Петро, почему ты молчишь? Ты же знаешь меня всю жизнь. Я же всегда был за советскую власть. А сколько я помогал партизанам, сколько подвод с провизией отправлял в тайгу…

– Советская власть все это учитывает, – перебила его Каревская. – Потому вас не будут судить, а просто выселят с конфискацией имущества.

– Да за что же меня выселять, как врага какого-то? – Барков растерянно посмотрел на Караганова, но тот, опустив голову, стоял молча.

– Все! Хватит разговоров! Приступайте к описи имущества.

Двум членам правления она поручила пойти по амбарам и поискать излишки хлеба, спрятанные Барковым, остальные стали осматривать все в доме. Барков стоял, бессильно опустив руки. Женщины заголосили, их плач подхватили дети. Каревская поморщилась, посмотрела на Воронова. Тот, поняв, что от него требуется, повернулся к воющим женщинам и детям:

– Всем замолчать! Вы мешаете работать комиссии! – закричал он и, видя, что его окрик никак не подействовал, вытащил из кабуры револьвер и выстрелил в потолок.

Все разом замолкли, и только пыль из осыпавшейся штукатурки посыпалась сверху. В дом забежали красноармейцы, сопровождавшие комиссию и ожидавшие их во дворе.

– Все нормально, – успокоил их Воронов, пряча револьвер в кобуру. – Идите во двор.

Тем временем Ложкин прошел на конюшню, распорядился, чтобы запрягали две подводы и подогнали одну к дому Баркова, а вторую к дому Макиенков. Не ожидая, когда возницы запрягут лошадей, он быстрым шагом пошел на край села, к дому Макиенков.

Пока председатель колхоза дошел до усадьбы Макиенков, людская молва уже принесла в их дом эту страшную весть. Войдя во двор, Ложкин увидел, что оба брата, Матвей и Никита, уже достали ружья и стояли, готовые к решительному сопротивлению. Дед Василь стоял рядом с сынами, держа в руках суковатую палку, с которой он обычно ходил. Женщины и дети попрятались в доме, с испугом выглядывая в окна. Увидев председателя, мужики вопросительно посмотрели на него, ожидая, что тот скажет им. Ложкин подошел, потоптался молча, потом кивнул на ружья.

– Не надо этого, только хуже будет.

Но глаза братьев засверкали решительностью. Руки еще крепче сжали оружие.

– Уйди, председатель, от греха подальше. Мы уж как-нибудь свое сами отстоим. – Никита взял ружье наперевес, готовясь к бою.

– Сколько их там? – спросил Матвей, кивнув в сторону усадьбы Баркова.

– Трое членов комиссии. Воронов с ними да еще четыре красноармейца, но не в этом дело. Поймите, мужики, если вы окажете вооруженное сопротивление, то к вечеру здесь будет целый отряд, – пытался уговорить Ложкин братьев Макиенков. – Вас же за сопротивление властям судить будут, а так просто вышлют куда-нибудь. Подумайте о своих женах и детях. Дед Василь, скажи сынам, что бесполезно сопротивляться.

– Я-то им скажу. – Дед Василь гневно стукнул палкой о землю. – А вот ты, Семен, почему ничего не сказал этим? Ты что, меня первый год знаешь? Или мои сыны не воевали за советскую власть, не партизанили вместе с тобой?

– Поймите, диду, дело не в вашей лояльности к властям, а кто-то позарился на ваше добро, вот и сочинил донос.

– Но мы же все нажили своими руками. Как же так? – Дед Василь оторопело смотрел на председателя.

– Дело не в том, как вы нажили свое добро. Просто у нас не должно быть ни богатых, ни зажиточных. Видит Бог, я не молчал, я пытался доказать им, что вы не кулаки. Бесполезно все это. Они приехали уже с постановлением о выселении вас и конфискации имущества. Знать бы только какой гад написал на вас донос! В общем, мужики, я прошу вас, не надо крови. – Он кивнул на ружья. – Этим делу не поможешь, только хуже сделаете. Лучше не теряйте времени, а соберите с собой самое ценное и необходимое. Я вас предупредил. Больше ничем я вам помочь не могу. – Ложкин огорченно махнул рукой и вышел со двора.

Никита с Матвеем повернулись к отцу.

– Батько, что делать-то будем? Как же так, за что нас?

– Ой, сынки, не знаю, не знаю, видно, доля наша такая, каторжная. Отнесите ружья в дом, не то постреляют всех нас с детьми вместе.

– А-а! – Никита в ярости швырнул ружье в угол двора. – На кой черт они нам теперь нужны!

Матвей, скрежеща зубами, взял ружье за ствол и, подойдя к большому чурбану, на котором рубили дрова, с силой ударил но нему прикладом. Ружье переломилось пополам. Взяв обе половинки, он со злостью забросил их в тот же угол, куда Никита зашвырнул свое ружье.

– Дожились! Не можем себя защитить! Батько, неужели все это бросить, нажитое? Почему ты молчишь? Кому мы что плохого сделали?

Дед Василь ничего не ответил, молча, опустив голову, пошел в дом. Сыновья последовали за ним. Войдя в горницу, Василь посмотрел на женщин, напряженно следивших за ним и ждущих, что он скажет, обвел взглядом по стенам, вздохнул.

– Ну что, надо собираться.

Женщины завыли в один голос, запричитали.

– Цыть! – Он пристукнул палкой по полу. – Я сказал собираться, а не выть! Берите самое ценное да теплые вещи обязательно. Харчей побольше. Неизвестно, куда повезут.

От его слов невестки завыли еще больше. Дед Василь без сил опустился на лавку. Уронил голову на руки, сложенные на палке, стоящей между ног, и горестно задумался. Прошло немного времени, и Матвей, выглянув в окно, тронул отца за плечо:

– Батько, едут, кажись.

Дед Василь поднял голову, встал, кивнул невесткам:

– Все, собирайтесь, а не то увезут в чем есть.

Галина с Таисией кинулись в комнаты собирать вещи в дорогу. Дед Василь кивнул сыновьям:

– Надо бы ворота открыть.

– Не надо. – Никита горько усмехнулся и показал в окно: – Вон Николка Дугин старается. Тут он первый. Ишь, как усердствует перед начальством.

В это время Дугин, распахнув ворота, запустил во двор бричку с комиссией и сопровождавших их конных красноармейцев, а также следовавших за ними членов правления колхоза и других любопытствующих. Матвей, наблюдая через окно за всем этим, сжал кулаки.

– Налетели вороньё. Чуят поживу.

Затопали сапоги на крыльце. Открылась дверь, и горница заполнилась людьми. Увидев женщин, собиравших вещи в дорогу, Воронов обернулся к Караганову:

– Что, и этих предупредили уже?

– Это я предупредил, – сказал Ложкин. – Пусть люди соберутся в дорогу.

– Ну, Ложкин. – Воронов покрутил головой. – Ты еще ответишь за это.

– Ответим. – Председатель колхоза посмотрел прямо в глаза Воронову. – Все мы ответим за это.

– Ты говори, да не заговаривайся! Кулаков жалеешь?!

– Это не кулаки, я тебе, Воронов, еще раз говорю! Я с ними партизанил в Гражданскую, а ты их в мироеды записал. – Ложкин все еще пытался убедить представителя ОГПУ.

– Как это не кулаки?! – возмутился Воронов. – Ты посмотри, какое у них хозяйство: кони, сеялка, косилка. Да это же помещики местные, а ты говоришь «не кулаки». Несознательный ты, Ложкин, если не можешь крестьянина от кулака отличить. Пригрел их тут у себя под боком. Они жируют, а народ голодает…

– Ладно, хватит разговаривать, – прервала их спор Каревская. – Приступим к описи имущества.

Пока все осматривали, описывали, Никита с Матвеем молча стояли, наблюдая, как чужие люди ходят по их дому, хозяйничают, заглядывая во все углы. Женщины с детьми меж тем суетливо собирали вещи, еду на дорогу, скидывая все на расстеленное одеяло и связывая в узлы. Потом вышли во двор и встали там, ожидая своей участи. Дети испуганно жались возле них. Неожиданно Настя сорвалась с места и побежала в дом.

– Постой! Ты куда? – пыталась остановить ее мать.

– Я сейчас, я забыла бабушкин подарок!

Вбежав в дом, Настя полезла в старым сундук, где лежали вещи, оставшиеся от бабушки Марийки. Она хотела достать старое бабушкино монисто, которое мать когда-то обещала подарить ей, но в это время кто-то гаркнул у нее над ухом:

– Что копаешься! А ну, брысь отсюда! Вещи конфискованы!

Она испуганно присела, закрыв голову руками, и, услышав над собою смех, выскочила из дома. Подбежав к матери, она встала рядом, все еще дрожа от испуга.

К ней подошел Котька Дугин и, как всегда, заигрывая, спросил:

– Ну что, невеста, уезжаешь? А я-то хотел жениться на тебе, когда подрастешь. – Увидев слезы в ее глазах, он стыдливо умолк, потом спросил: – Куда вас высылают-то?

Настя пожала плечами. Но тут Котьку позвал его отец, тащивший что-то тяжелое из амбара:

– А ну, хватит чесать языком, подмогни лучше!

Таисия, глянув на Дугина-старшего, зло проговорила:

– У-у, ирод! Рад поживиться на чужое. А ты заработал это?! Теперь все растащут, разворуют, а ведь все равно не в пользу – пропьют окаянные.

Когда во дворе Макиенков появились посторонние люди, Варвара Ищенко, выглянув в окно баньки, хотела бежать узнать, в чем дело, но Федос удержал ее:

– Погоди, не ходи туда. Не лезь не в свое дело. Если надо, позовут.

Федосу и самому хотелось узнать, что за люди пришли в дом Макиенков, но крестьянская сдержанность останавливала его, и он тоже стал наблюдать через маленькое оконце, что творится во дворе. Когда же он увидел Галину с Таисией, вышедших из дома с детьми и узлами, до него дошло, в чем тут дело. Федос кивнул жене: «Пошли», и, наказав детям сидеть и не выглядывать, быстро вышел из баньки и пошел во двор. Они подошли к Макиенкам, стоявшим посреди двора и со страхом поглядывавшим на людей, суматошно сновавших вокруг них. Тут и Варвара поняла, что здесь происходит. Она заплакала, запричитала:

– Господи! За что же это такое?! Куда же это теперь вас с малолетними детьми-то погонят?!

– Погоди скулить! – крикнул на нее Федос. – Может быть, только имущество опишут.

– Да нет, – вздохнула Галина. – Сказали собираться. Увозят нас, – проговорила она дрожащим голосом и, не выдержав, расплакалась. – Ну, кому мы что плохого сделали? За что нам такое наказание? За то, что мужики у нас работящие, за то, что не пропивают все и хозяйство содержат в порядке. Люди добрые… – она расплакалась еще сильней, обращаясь к селянам, стоявшим за изгородью и смотревшими на все происходящее. – Да разве мы кому помешали жить? Почему же никто не заступится за нас?!

– Перестань, Галя! – оборвала ее Таисия. – Никому мы не помешали, а просто зависть черная заела кого-то, кому-то червем нутро выгрызла, вот и науськали на нас этих. – Она кивнула в сторону дома. – А люди что, они боятся друг друга. И не заступится никто за нас. Не плачь, не убивайся.

В это время, закончив процедуру описи имущества, из дома вышли все члены комиссии, а с ними дед Василь, Никита и Матвей. За воротами уже стояла подвода, в которую стали грузить все семейство Макиенко. Женщины опять завыли, заголосили заунывным плачем. Каревская подошла к Ищенкам.

– Вы-то чего воете? Эксплуататоров своих жалеете? Хватит, пожили они за ваш счет, теперь вы хозяева, а то ишь сами в каких хоромах жили, а людей, погорельцев, в баню поселили.

Варвара кинулась к ней в ноги.

– Миленькая вы моя, не увозите их! Они же ничего плохого не сделали. Да как мы без них жить-то будем?! Куда нам теперь податься?

– Поднимитесь, женщина. – Каревская с презрением посмотрела на Варвару. – Теперь вы здесь хозяева. Занимайте весь дом и живите. Советская власть дарит вам все это.

– Не надо нам ничего. – Варвара еще больше залилась слезами. – Не увозите их, у них же дети малые, пожалейте!

– Вот глупая женщина. Своих детей пожалей, а эти пожили, пожировали. Хватит, похозяйничали. – Каревская в сопровождении своего секретаря с портфелем подошла к бричке, взобралась на нее, скомандовала: – Поехали!

Воронов заторопил с посадкой. Он видел глаза многих сельчан, осуждающе смотрящие на него. Он никак не мог понять, почему и председатель колхоза, и парторг, и многие колхозники не согласны с выселением этих кулаков.

Перед тем как сесть на подводу, дед Василь оглядел всех односельчан, столпившихся вокруг, низко поклонился всем.

– Простите нас люди, если что не так. Прощайте, не поминайте лихом.

Заплакали женщины, стали концами платков утирать слезы. Потупились мужики, опустили головы. И опять ничего не понял Воронов. Как же так, ведь он освобождает село от семейства кулаков, а они не рады. Когда наконец-то и дед Василь уселся на подводу, махнул Воронов рукой, и все тронулись в путь.

Когда подвода отъехала от дома, все притихли, стали креститься и молча вздыхать. При выезде из села к ним присоединилась подвода с семьей Барковых. Скрипя тележными колесами, этот печальный обоз стал удаляться от села.

Никита с Матвеем сидели молча, опустив головы, и скрипели зубами от бессилия. В один день было разрушено все, что создавалось годами. Сегодня их лишили не только всего имущества, но и крыши над головой. Что ждет их в будущем? Куда их увезут? Эта неизвестность пугала больше всего.

А дед Василь, свесив ноги с подводы и слушая этот тягучий скрип несмазанных колес, вспомнил, как вот так же тридцать лет назад его с тестем увозили из родного села на Украине. Так же плакали их жены, умоляя не увозить кормильцев, так же по бокам подводы скакали всадники. Только тогда это были жандармы с шашками наголо, а сейчас красноармейцы в суконных шлемах с красными звездами, за которые воевали его сыновья, мечтая о свободной, светлой жизни, чтобы быть хозяевами на этой земле.

Когда затихли вдали плач женщин и скрип тележных колес, Ложкин задумчиво побрел домой. Злость и отчаяние овладели им. Ведь не кулаки же Макиенки, не мироеды.

«Господи! – обратился он мысленно к Богу и оглянулся, не слышит ли кто его мыслей. – Господи! Да куда же ты смотришь? Ведь не того раскулачивают. Это же наговор на них, из зависти к их добру, добытому потом и кровавыми мозолями».

Ложкин видел, что его мнение совсем не учитывали, хоть он и пытался как-то оправдать Макиенков. Донос, кем-то написанный в порыве зависти, оказался сильней его слов. Теперь еще и его, председателя колхоза, коммуниста, обвинят в защите «этих местных помещиков», как сказал представитель ОГПУ.

Придя домой, Ложкин с порога сел за стол и сказал, чтобы жена принесла самогонки. Пока она доставала бутыль, он, мрачный, как грозовая туча, сидел, не поднимая головы. Потом налил себе полный стакан, выпил залпом. Не закусывая, налил еще один, тоже выпил залпом и только после этого, занюхав хлебом, хрустнул огурцом. Зажевал слегка и снова, уставившись в одну точку, сидел молча и насупленно. Жена, видя его плохое настроение, осторожно спросила:

– Ну что, выселили этих кулаков?

– Что! И ты туда же?! – закричал Ложкин на жену, но тут же, спохватившись, махнул рукой. – А-а, все одно!

– Семен, что-нибудь не так? – спросила жена, с опаской поглядывая на мужа.

Он поднял голову, тяжелым взглядом долго смотрел на нее. Она видела, что он хочет ей что-то сказать, но не решается, и поэтому молча ждала.

– Все не так. Ты понимаешь, не то мы делаем. – Ложкин свернул самокрутку, прикурил и, глубоко затянувшись, продолжил: – Мы кого выселяли сегодня? Макиенков! Да работящей их никого у нас в селе и нет. Ты посмотри, как они своим горбом подняли эту землю, где ничего не росло. Мы ведь забрали у них хорошую землю, а дали овраги да камни, думая, что разорятся они и пойдут в колхоз. А что вышло? На бывшем их поле сейчас ничего не растет, а у них по всей балке урожай невиданный…

– Так люди говорят, колдовство это, – перебила его жена.

– Да какое, к черту, это колдовство?! Работать надо на земле! Ты посмотри, как они вкалывают все от мала до велика. Нет, не то мы делаем. Ой не то! Губим мы настоящего крестьянина, прогоняем его с земли. А кто остается? Дугины – эти пьяницы, лентяи и болтуны. Да у них в собственном дворе черт ногу сломит, а ты хочешь, чтобы они хорошо работали на колхозном поле. Да я больше чем уверен, что это Николка Дугин и написал донос на Макиенков. Уж больно радостный он вертелся там, когда их увозили.

К вечеру того же дня, как выселили Макиенков и Барковых, подул прохладный ветерок, и небо захмурилось, затянулось тучами. Быстро потемнело. Резкие порывы ветра прошумели в кронах деревьев, пронеслись над селом, как бы говоря: «Что же вы, люди, наделали? Опомнитесь!» Потом вдруг резко наступила тишина, и после этого громыхнуло где-то вдали, затем прямо над селом грянул удар грома и рассыпался раскатами в разные стороны. На сухую землю упали первые крупные капли долгожданного дождя. Затем небо прорвал, и полил такой ливень, что дороги сразу превратились в бурные потоки грязной воды.

Жители Семиозерок восприняли это по-разному: кто, перекрестившись, сказал: «Вот и дождались дождичка!», а кто с испугом глядел на небо, разверзнувшееся потоками такой долгожданной воды, что это казалось знамением, даже карой за содеянную несправедливость.

Несмотря на то, что все имущество Макиенков было описано и занесено в акт, все хозяйство еще до начала дождя было растащено по дворам. Ранее такая ухоженная усадьба, теперь представляла собой разоренное гнездо, где уже никогда не поселится ни одна живая душа. А налетевший ветер хлопал раскрытыми дверьми и окнами, гуляя по пустому, разграбленному дому и заглядывая во все углы, откуда было вынесено все, что наживалось годами и трудами праведными. Скрипели на входе незапертые ворота и калитка, амбары зияли через раскрытые двери пустотой и разорением. Зерно на подводах вывезли в колхозные склады, а остальное имущество растащили свои же односельчане. Не все, конечно, отнеслись одинаково к разорению «кулацкого гнезда». До этого никто ничего плохого не мог сказать ни о Барковых, ни о Макиенках. Все решила зависть тех, кто сам не хотел работать, кто в праздности и пьянстве не смог поднять своего хозяйства, а теперь думал поживиться и поправить дела за счет тех, кто год от года каждый день работал до седьмого пота, до кровавых мозолей.

Пройдет совсем немного времени – и незаработанное добро, политое чужим потом, все равно не пойдет им на пользу. Все это пропьется, пойдет прахом, и вскоре о последних «кулаках» забудут, только разоренная усадьба, пугая темными впадинами пустых окон, будет напоминать о подлости навета. Запруду в ту же ночь поднявшаяся вода прорвет и больше не будет рукотворного восьмого озера, и останется опять маленький ручеек, протекающий по дну оврага, как и много лет назад. Вскоре паводки разрушат остатки плотины и не останется и следа от творения рук человеческих.

Поздно вечером подводы с раскулаченными прибыли к паромной переправе. Конвоиры разрешили разжечь небольшие костры и сготовить ужин. Собрались все вместе – Барковы и Макиенки. Накормив детей и уложив их спать на подстеленные кожухи, взрослые еще долго сидели, обсуждая страшные перемены и гадая, что их ждет дальше. Спать не хотелось, но конвоиры приказали тушить костры и ложиться.

Наутро, переправившись на другой берег, двинулись дальше. В Благовещенске, на вокзале все раскулаченные в окружении конвоиров сгрудились семьями в ожидании посадки на поезд. Барковы расположились рядом с Макиенками. Никто уже не возмущался произволом, учиненным над ними. Старики тихо переговаривались, рассуждая, куда их теперь повезут. Никита с Матвеем стояли в окружении своих семейств, молча сжимая кулаки.

Подходили подводы, подвозя семьи таких же несчастных, оторванных от земли людей. Согнанные с нажитых мест, лишенные крова над головой и добра, нажитого поколениями, эти люди испуганно озирались по сторонам, не зная, что их ждет в ближайшем будущем. Конвоиры, молодые красноармейцы, щелкая семечками и сплевывая шелуху прямо на перрон, о чем-то весело переговаривались, поглядывая на раскулаченных.

Когда один конвойный, прохаживаясь по перрону, проходил мимо Макиенков, Галина со слезами на глазах обратилась к нему:

– Миленький, да что же это теперь с нами будет? Куда нас теперь?

– Куда, куда, – осклабился конвоир. – Вот вывезем за город да и расстреляем всех. – Непонятно было, то ли шутя, то ли серьезно сказал он это, но, увидев испуганные лица людей, повернувшихся к нему, расхохотался: – Что, испугались, кулачье? Попили нашей кровушки, пора рассчитываться за все!

– Ой, лышенько, что же теперь будет-то?! Да кому мы что плохого сделали?!

– Замолчи, Галя! – остановила ее причитания Таисия. – Не унижайся перед ними.

Ее слова задели конвоира. Он, разом изменившись в лице, подскочил к Таисии и закричал:

– Что, унижаться не будешь?! Гордые очень?! Ничего, выбьем эту гордыню из вас. В дерьме своем кататься будете, на коленях молить будете! Сволочи, контры недобитые! – Он замахнулся прикладом на Таисию.

Никита, не выдержав такого, подскочил к конвоиру и молча, со всего маху, ударил его кулаком в челюсть. Тот, охнув, опустился на землю. Подбежали другие конвоиры, схватили Никиту, окружили, хотели избить, но не успели. На шум подошел начальник конвоя.

– Что здесь происходит? Что за безобразия?!

– Да вот, товарищ начальник конвоя, арестованный ударил конвоира.

Тот повернулся к Никите, который с выкрученными за спину руками стоял, весь напрягшись, но не сопротивлялся, а молча ждал своей участи.

– Кто такой? Фамилия?

– Макиенко это, – ответил за него другой конвоир. – Братья Макиенки с семьями. Кулачье проклятое.

– Братья, говоришь? Где их сопроводиловки?

Ему подали бумаги. Посмотрев их, он зловеще усмехнулся.

– Этого смутьяна с семьей отправить на пристань, там как раз пароход грузится, а этих, – он показал на Матвея с семьей, – в вагоны. Поедут в разные стороны, чтобы больше не буянили. Отпустите его. – Он кивнул конвоирам, все еще держащим Никиту.

– Как же так, гражданин начальник? – Никита даже растерялся. – Мы же братья родные, нам вместе надо ехать. Не поедем мы в разные стороны, – решительно заявил он, упрямо мотнув головой.

– Что! Ты мне перечить?! Да я тебя!.. – Он выругался, сплюнул на землю. – Ну, погоди, кулачье проклятое, я сейчас тебя в такую дыру зашлю, что живыми вам оттуда не выбраться.

Услышав это, Таисия кинулась к нему в ноги.

– Детей хоть пожалейте!

– Детей? Каких детей? – Начальник конвоя удивленно посмотрел на Таисию, потом перевел взгляд на Настю с Полиной, испуганно стоявших рядом. Похотливо оглядел стройную Настину фигурку и с ухмылкой произнес: – Ничего, нам такие девочки нужны, пригодятся в дороге.

Таисия, вскочив, испуганно прижала к себе дочерей, пытаясь закрыть их собой от бесцеремонного взгляда начальника конвоя. Но тот, подозвав одного из конвоиров, дал ему сопроводительные документы на Никиту с семьей, что-то дописав в них, приказал немедленно посадить на подводы и отправить на причал.

Таисия кинулась прощаться с отцом и матерью. Никита повернулся к брату с отцом, растерянно посмотрел на них:

– Батько, что же делать?

Дед Василь тяжело вздохнул.

– Надо подчиниться. Это власть.

– Ну что ж, прощай, брат. – Никита крепко обнялся с Матвеем, потом повернулся к отцу. – Батько, вам надо ехать с Матюшей. Я слышал, что их повезут куда-то недалеко, на Зейские прииски. Так что давайте, батько, прощаться, вон уже по вагонам загоняют. – Никита крепко обнял отца, чувствуя, что видит его в последний раз, поклонился семейству Матвея, потом повернулся к Барковым: – Прощайте, Пантелей Кузьмич и вы, Евдокия Харитоновна. За Тайку и внучат не беспокойтесь, я их в обиду не дам.

Таисия, плача, с трудом оторвалась от матери. Конвоиры уже окриками загоняли всех в вагоны. Началась посадка. Вагоны подали товарные, но сейчас приспособленные для людей.

Никиту с семьей конвоиры оттеснили от родственников и, посадив на подводы, тут же отправили на пристань. Таисия беспомощно оглядывалась назад, пока подвода, на которой их увозили, не отъехала от вокзала. Она видела, как Никита, еле сдерживая себя, вцепился руками в край телеги, так что от напряжения побелели костяшки пальцев.

– Никитушка, что же теперь делать-то будем? – тихо спросила она, чтобы не услышали конвойные. – Дочек надо спасать.

– Полю-то они не тронут, мала еще, а вот за Настю страшно что-то.

Решение пришло неожиданно сразу обоим, как только они прибыли на пристань, где уже вовсю шла посадка на баржу таких же несчастных семей, сосланных в неизвестность. Люди обреченно поднимались по трапу, располагались с нехитрыми пожитками, которые им разрешили взять с собой, прямо на верхней палубе. Стояла сутолока и неразбериха, как при обычной посадке пассажиров.

Сойдя с подводы и оказавшись среди этой суматохи, Никита наклонился к Насте и тихо, но внушительно произнес:

– Слушай, дочка, меня внимательно. Ты уже большая и должна понимать, что мы едем незнамо куда и выживем ли мы там – неизвестно. Мы с матерью решили, что тебе лучше ехать не с нами, а с дядей Матюшей и дедушкой. А потом, как все утрясется, мы заберем тебя, – успокаивал ее Никита, видя растерянные глаза дочери. – Беги, доченька, назад на вокзал. Найди дядю Матюшу и скажи, что я послал тебя, объясни ему все.

Таисия, со слезами на глазах, быстро выбрала из пожиток какие-то Настины вещи, связала все это в узелок и подала дочери.

– Беги, Настенька, поживи пока с ними. Нельзя тебе с нами ехать. – Она обняла Настю, расцеловала ее заплаканное лицо и оттолкнула от себя. – Прощай, доченька, беги быстрей.

Страшно ей было отпускать дочку от себя, но еще страшней был взгляд начальника конвоя, когда он бесцеремонно разглядывал Настю, не скрывая своих намерений.

Когда Настя отбежала от своих, охранники в этой сумятице не обратили на нее внимания. Они в это время отошли от ссыльных и, о чем-то весело переговариваясь, стояли в стороне, не глядя на них. Настя в последний раз оглянулась на родителей и сестру, украдкой махнула им рукой и быстро пошла от пристани. Отойдя подальше, она побежала. Дорогу она запомнила, пока их везли на подводе.

Запыхавшись и еле дыша, Настя добежала до вокзала, но на перроне уже никого не было. Она, не таясь, подбежала к составу, где должен был находиться дядя Матвей с дедушкой Василем и дед с бабушкой Барковы. Но все вагоны уже были плотно закрыты. Настя побежала вдоль состава, задрав голову, чтобы хоть кого-то увидеть в маленьких окошках вагонов.

Пробежав вдоль всего состава, она так и не увидела ни одного знакомого лица, хотя из всех вагонных окон выглядывали люди. Настя в растерянности остановилась, не зная, что же делать дальше. Потом вновь побежала вдоль вагонов, но в это время состав дернулся, загремели вагоны, и поезд тихо тронулся с места. В отчаянии Настя заметалась по перрону. Она опять напряженно вглядывалась в окна уходящих вагонов, все еще надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо. Но поезд, набирая скорость, отходил все дальше от вокзала, вскоре последний вагон мелькнул перед ней, и наступила внезапная тишина…

– Эй, а эта чья осталась?! – услышала Настя окрик за спиной.

Не оглядываясь, она рванулась в сторону, кинулась со всех ног с вокзала, подальше от глаз охранников, привезших их сюда. Понимая, что она может и туда не успеть, Настя снова бегом, что было сил, помчалась на пристань. Задыхаясь, она добежала до Амура, но берег был пустынный, и только свежий ветер разносил по песку мусор, оставшийся после переселенцев. Без сил она опустилась на песок и расплакалась.

Долго сидела Настя на берегу в каком-то оцепенении, растерянная и испуганная от всего случившегося. Еще только вчера у нее был дом, где она родилась и выросла, мать, отец, сестра, и вдруг она осталась одна в незнакомом городе, где нет ни родственников, ни даже просто знакомых. Да и в городе-то она была всего несколько раз, когда отец брал ее с собой сдавать пушнину. Он получал тогда много денег, и они ходили по лавкам, по магазинам, покупали всем подарки, и было все весело, интересно. Настя с любопытством разглядывала большие красивые дома, людей, одетых не так, как у них, в деревне. Тогда ей город очень понравился. Сейчас же, оставшись совершенно одна в этом же городе, она испуганно сидела на берегу, не зная, что ей делать дальше, куда идти.

Уже стало смеркаться, и с Амура потянуло свежим ветерком. Настя поежилась от внезапно наступившей прохлады, поднялась с песка, отряхнулась, взяла свой узелок и, взойдя по трапу, ведущему от берега к улице, проходившей вдоль побережья, тихо пошла по ней. Хотелось есть, и, порывшись в узелке, она нашла там полкаравая хлеба. Отломив кусочек, стала жевать. Вкус домашнего хлеба напомнил ей о доме, которого больше нет у нее, об отце с матерью. Они-то думают, что она уехала с дядей Матюшей, значит, и искать ее сейчас никто не будет. От этого ей сделалось еще горше и обидней, слезы потекли из глаз, хоть она и крепилась, чтобы не расплакаться.

Так она шла по улицам, ела хлеб, отламывая его по маленькому кусочку и глотая вместе со слезами. Быстро темнело. Кое-где зажглись фонари, но все равно улицы были темные и страшные. Ноги сами привели ее на вокзал. Другой дороги в этом городе она и не знала. Освещенное здание вокзала как-то немного успокоило ее. В привокзальном сквере Настя нашла скамейку и присела на нее. Развернув узелок с вещами, нашла там вязанную кофту и надела ее на себя. Стало тепло и уютно. Привалившись спиной к скамейке, она, утомленная всем пережитым за день, крепко заснула.

Снилась ей мать, гремевшая ухватом в печи, от которой шел жар и вкусно пахло. Сестренка Поля все дергала ее за рукав и тянула играть, а она не хотела. «Отстань!» – закричала Настя и проснулась от собственного окрика. Предрассветная прохлада сковала ее тело. Но только она заворочалась, как послышалось какое-то рычание. Какая-то собака, очевидно, бездомная, как и она сама, вся лохматая так, что шерсть висела на ней клочьями, доедала хлеб, вытащенный из ее узелка. Настя замахнулась на нее, но собака только зарычала, не выпуская остатков каравая. Пока Настя искала какую-нибудь палку или ветку, чтобы прогнать собаку, та уже проглотила остатки хлеба и отбежала в сторону.

Собрав растерзанный узелок с вещами, Настя поднялась со скамейки и пошла мимо вокзала. Хотелось есть и пить, но хлеба уже не было, а кран с водой она вскоре нашла. Рядом с вокзалом стояла высокая водонапорная башня, и Настя увидала, как к ней подошла женщина с ведрами и набрала воды из крана. Настя подождала, пока женщина уйдет, подошла к башне и открыла кран, из которого тут же потекла холодная, как лед, вода.

Напившись, Настя еще сильней почувствовала голод. На вокзал идти она побоялась, там, кроме станционного служащего, еще никого не было. Светало, и она пошла обратно в город. Долго бродила, переходя с одной улицы на другую. Улицы с большими деревянными или каменными домами она разглядывала с интересом и любопытством, а вот улочки с одноэтажными домиками, рядом с которыми были небольшие сарайчики и огородики, напоминали ей ее деревню Семиозерки. Вот только в какой стороне ее село, откуда их позавчера вывезли под конвоем, она не знала. Да и к кому она там пойдет: вся родня, Макиенки да Барковы, были выселены и вывезены неизвестно куда. Вспомнив все это, она опять почувствовала себя такой одинокой, что чуть не расплакалась.

Неожиданно на одном из домов Настя увидела знакомую вывеску «Заготпушнина». Она вспомнила, как приезжала с отцом сюда сдавать шкурки, и веселый дядька дал тогда отцу много денег, сказав на прощание, чтобы тот заходил еще. И тогда Настя подумала, что, может быть, этот веселый дядька вспомнит ее. Она сама не знала зачем, просто сильно хотелось есть, а еще больше хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо в этом городе.

Поднявшись на высокое крыльцо, она дернула дверь, но та оказалась запертой. «Наверное, рано еще», – подумала Настя и решила подождать. Побродив около часа недалеко от «Заготпушнины», Настя дождалась, когда улицы наполнились пешеходами и наконец-то открылась заветная дверь. Поднявшись по ступеням, она вошла внутрь и огляделась.

– Девочка, тебе чего? Ты кого-то ждешь? – раздался за спиной голос.

Настя оглянулась. Знакомый дядька стоял и с любопытством весело смотрел на нее. Она растерялась и стояла молча, не зная что и сказать ему.

– Ты с кем пришла? – спросил он ее.

– Я одна, – чуть слышно произнесла Настя и, решившись, выпалила: – Дяденька, помните, в прошлом годе мы с батькой приезжали к вам шкурки сдавать? Из Семиозерок мы, – добавила она, видя, что он недоуменно смотрит на нее, не понимая, что она хочет.

– Ну и что с того, что приезжали? – Он пожал плечами. – К нам отовсюду едут.

Настя потупилась, не зная что и сказать дальше.

– Так ты одна или с отцом? – поинтересовался дядька.

– Одна. – Настя тяжело вздохнула.

– Как одна? Из Семиозерок? – удивленно переспросил он.

Настя опять замолчала, боясь рассказать правду. На глаза ее навернулись слезы и крупными каплями стали падать на пол.

– Погоди, не плачь. Ты что, одна в городе? А где отец?

– Батько с мамой и Полиной уехали вчера на пароходе, а дядя Матюша на поезде.

– А ты как же осталась? Потерялась, что ли? – все допытывался дядька, не понимая пока ничего из слов Насти.

– Не-е, я не потерялась. Мне батько сказал, чтобы я уезжала с дядей Матюшей и дедушкой. Я прибежала на вокзал, а их уже увезли. Я вернулась на пристань, а пароход тоже ушел, вот я и осталась одна.

– А куда это уехали твои родители?

– Не знаю. Дядька на вокзале сказал, что живыми они оттуда не вернутся, вот батько и отправил меня с дядей Матюшей, а я опоздала. – Настя еще сильней захлюпала носом.

– Да погоди ты, не реви. Уж не из раскулаченных ли ты?

Настя сквозь слезы молча кивнула.

– Так, вот теперь понятно становится. И давно ты в городе?

– Со вчерашнего дня.

– Вот оно что! Голодная, наверное?

Настя опять молча кивнула.

– Ну, хорошо, не плачь, что-нибудь да придумаем, – успокоил он ее. Полез в сумку, достал сверток, из которого вынул бутерброд и дал его Насте. Провел ее в другое помещение, где был склад пушнины, и указал на топчан, стоявший у стены. – Садись, поешь и отдыхай. Сейчас клиенты пойдут, я буду занят. Сиди здесь, а я что-нибудь придумаю.

Оставшись одна, Настя, усевшись на топчан, быстро съела бутерброд, пожалев, что он такой маленький. Долго сидела, вслушиваясь в голоса за дверью. Иногда входил ее знакомый дядька, развешивал полученную пушнину и снова уходил. Утомленная долгим ожиданием, Настя прилегла на топчан и заснула. Разбудил ее все тот же дядька.

– Девочка, вставай. Сейчас, пока обеденный перерыв, пойдем ко мне домой.

Настя, взяв свой узелок, покорно пошла за ним.

– Тебя как звать-то? – спросил он.

– Настя Макиенко.

– А меня зови дядя Федя. Сейчас идем ко мне домой, пообедаем и подумаем, что с тобой делать. Документов у тебя, конечно, никаких нет?

– Не-а. – Настя покачала головой.

– Ну, ладно, там видно будет.

Вскоре они подошли к большому трехэтажному дому, поднялись на второй этаж. Открыв ключом дверь, дядя Федя пропустил ее вперед и крикнул:

– Машенька, принимай гостей! Я не один!

Из комнаты вышла красивая русоволосая женщина с ровным пробором на голове и косами, уложенными на затылке. Одета она была в домашний халат. Улыбалась, и от ее улыбки Насте сделалось как-то спокойней.

– Это кого ты к нам привел? – удивленно спросила женщина, глядя на Настю.

– Потом расскажу, – ответил дядя Федя, снимая пиджак. – Мы будем вместе обедать. Зовут ее Настя. А это тетя Маша, – обратился он к Насте.

За обедом Настя старалась есть не спеша, чтобы не показывать, как она голодна. Аккуратно, по-крестьянски, подставляя под ложку кусочек хлеба, чтобы не капнуть на чистую красивую клеенку, которой был застелен кухонный стол. Тетя Маша, видя, что Настя все доела, подлила ей еще немного борща. Потом подала второе с большой котлетой, компот, и Настя наелась так, что еле встала из-за стола.

– Спасибо, – тихо поблагодарила она, опустив глаза.

– На здоровьичко, – весело ответила ей тетя Маша.

– Садись, Настя. – Дядя Федя кивнул ей на стул. – Понимаешь, Машенька, эта девочка из раскулаченных семиозерских. Отец ее каждый год мне пушнину сдавал. Я помню его. В общем, получилось так, что всю родню выслали неизвестно куда, а девочка осталась одна. Скитается уже вторые сутки.

– Так надо в приют ее определить.

– Машенька, а может быть, не стоит никуда ее определять? Пусть у нас останется. С Ванюшей нашим нянчиться будет, тебе же помощь. Как ты на это смотришь?

– Ой, Федя, я не знаю. А сможет она? У тебя младшие сестренки или братики есть? – спросила она у Насти.

– Да, Полина, но она с батькой и мамой уехала на пароходе. Я нянчилась с ней, когда она была маленькая.

– Ну, тогда ладно. Пусть, Федя, она остается у нас. И не надо нам няньку для Ванюшки нанимать.

– Останешься у нас или пойдешь в приют? – спросил Настю дядя Федя.

– Я не знаю. – Настя растерялась от того, как быстро решалась ее судьба.

– Ну, тогда оставайся. Слушайся тетю Машу, а я пошел на службу.

После уходя дяди Феди Настя молча сидела на кухне, не зная что ей делать дальше. Тетя Маша, видно, тоже не знала, о чем разговаривать. Когда же она, собрав тарелки со стола, решила помыть посуду, Настя сама разрешила эту неловкую, неуютную обстановку.

– Тетя Маша, а можно я вымою посуду? – робко спросила она.

– А не побьешь тарелки? Дома-то мыла посуду?

– Да. – Настя опустила глаза.

– Ну, давай помогай мне. Посмотрим, что ты умеешь. – Набрав в большую чашку горячей воды из кастрюли, стоящей на плите, тетя Маша подала Насте тряпку для мытья посуды и повелительно кивнула. – Начинай, а я посмотрю.

Благодарная этим незнакомым людям, приютившим ее, Настя, не обращая внимания на повелительный тон хозяйки дома, старательно терла тарелки, как когда-то ее учила мать, тщательно промывая каждую. Потом так же аккуратно вытерла их со всех сторон посудным полотенцем, посматривая на свету, чтобы не осталось ни пятнышка. Затем Настя перемыла все вилки и ложки, так же старательно протерла их. Тетя Маша молча смотрела на это и, когда Настя закончила, она убрала все в посудный шкаф. Сполоснув тряпку и хорошо отжав ее, Настя протерла клеенку на обеденном столе, снова сполоснула тряпку и, отжав ее, посмотрела на тетю Машу. Та кивнула ей, показав, куда повесить тряпку, и только после этого улыбнулась.

– Молодец, Настя. Сразу видно, что мама всему научила тебя. Вытирай руки и иди отдыхай.

Она отвела ее в комнату, усадила на диван и стала расспрашивать про отца, про мать. Расспрашивала не настойчиво, а как бы между прочим, и Настя, успокоенная ее тихим, ровным голосом, доверчиво рассказывала тете Маше о себе, о родителях, о Полинке, рассказывала о своих Семиозерках, о том, какой дом был у них, как они дружно жили всей родней в одном доме. Рассказывая обо всем, Настя осмотрелась. Ее поразило, что в доме много книг. Они стояли на этажерке в углу комнаты, на полках, на столе лежала раскрытая книга. Перехватив ее взгляд, тетя Маша спросила:

– Книжки читать любишь?

Настя молча кивнула.

– В школе-то училась? В каком классе?

– Шестой окончила, в седьмой перешла. – У Насти вдруг защемило в груди, ведь у нее нет ни сумки, ни учебников, ни тетрадок, ни даже ручки и карандаша.

– Хорошо училась?

– Да. – Настя пожала плечами, не понимая, какое это имеет значение сейчас, когда у нее ничего нет и будет ли она дальше учиться. Эта неизвестность пугала ее, настораживала, вселяя в ее детскую душу отчаяние и безысходность. Но тетя Маша неожиданно успокоила ее:

– Это хорошо, что ты неплохо училась. С первого сентября пойдешь в седьмой класс. У нас школа рядом с домом. Я отведу тебя туда. А портфель, учебники – это все купим, время еще есть. Только учись хорошо.

От этих слов у Насти отлегло от сердца. Она с благодарностью посмотрела на тетю Машу.

– Я буду стараться, обещаю.

Неожиданно из другой комнаты послышался детский плач.

– Ну, вот и наш Ванюшка проснулся. – Тетя Маша резво поднялась с дивана, – Пойдем, посмотришь.

Они прошли в небольшую комнату, где в детской кроватке стоял годовалый карапуз, держась ручонками за ограждение, и негромко хныкал. Увидев Настю, он замолчал и, широко раскрыв глаза, удивленно посмотрел на нее: «Это еще что за чудо такое?»

В это зимнее утро Настя проснулась раньше всех. За окном было темно, и в квартире стояла тишина. Все еще спали. В углу тихо посапывали в своих кроватках семилетний Ванюшка и трехлетний Саша. Настя лежала тихо, стараясь не шевелиться и не разбудить малышей. Она долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в предутреннюю тишину.

Настя часто вот так просыпалась по ночам и подолгу не спала, вспоминая свою не совсем удачную жизнь. Нет, Федор Иванович и тетя Маша ее никогда не обижали и относились к ней как к родной дочери. Все эти шесть лет, что Настя прожила у них, они старались сделать так, чтобы она чувствовала себя как дома. Федор Иванович к этому времени уже занимал пост в Амурском облисполкоме, заведовал отделом «Заготпушнины». Тетя Маша через три года, как Ванюшка подрос, родила еще одного мальчика, которого назвали Александром, Сашенькой. Настя мальчишек любила не просто как нянька, а как родных братьев, потому что дядя Федя и тетя Маша относились к ней как к члену семьи. Тетя Маша долго присматривалась к Насте, держала на расстоянии, но постепенно привыкла к ней и полюбила. Интересовалась ее учебой, ходила в школу на родительские собрания.

Настя видела, как к ней относились в этой семье, и была благодарна этим людям, приютившим ее, поэтому слушалась во всем своих новых родителей. Иногда тетя Маша забывалась и называла Настю «доченькой». Но, несмотря на все их старания, она все равно часто просыпалась по ночам: ее душу грызла тоска по отцу с матерью, по Полинке. Где они? Что с ними? Настя так ничего о них и не знала. Федор Иванович, попытался навести справки о ее родителях, но на его запросы о раскулаченных Макиенках заинтересовались им самим. Уж не родственниками ли они ему приходятся? С тех пор он оставил все попытки найти Настиных родителей, но документы ей Федор Иванович все-таки выправил как сироте.

Все эти годы Настя, проживая у дяди Феди и тети Маши, нянчила их детей, помогала по дому с уборкой, с готовкой, в то же время неплохо учась в школе. Окончив школу, пошла работать на швейную фабрику, мечтая поступить на рабфак. Но ее мечтам не суждено было сбыться.

Однажды ночью она проснулась от громкого требовательного стука в дверь. Не выходя из своей комнаты, она слышала, как дядя Федя открыл дверь и в квартиру вошло много людей. О чем они говорили, она не разобрала, но услышала причитания тети Маши и, не выдержав, вышла из своей комнаты.

По квартире ходили какие-то люди, зачем-то рылись в вещах. Дядя Федя стоял какой-то растерянный, полуодетый и пытался объясниться с одним из вошедших в дом людей, очевидно, со старшим, но тот его не слушал, а отмахивался, как от назойливой мухи. Тетя Маша, прикрыв рот рукой, чтобы не кричать, застыла, как изваяние.

– А это кто такая? – спросил один из людей, увидав вышедшую к ним Настю.

– Сирота это. Живет у нас, – ответил Федор Иванович и торопливо добавил: – Чужая она, пришлая. Отпустите ее-то.

– Документы есть? – Он взял протянутый паспорт, полистал его и спросил у Насти. – Чем занимаешься?

– На фабрике работаю.

– Пролетарка, значит. Ну, свободна. Катись отседова…

Настя растерянно посмотрела на дядю Федю, потом перевела взгляд на тетю Машу, но они стояли молча.

– На фабрику иди, Настя, на фабрику. Там тебе помогут. – Федор Иванович как-то неловко махнул рукой, отправляя Настю.

Она все поняла.

– Дядя Федя, тетя Маша, вас-то за что? – тихо спросила она.

Федор Иванович пожал плечами, а человек, смотревший Настин паспорт, указал ей на дверь.

– Иди, девка, поскорей отсюда, а то и тебя прихватим.

– Дяденька, а как же Ваня с Сашенькой? Их тоже арестуете? – Настя вопросительно посмотрела на него.

– Как детей врагов народа их положено сдать в приют. Эй! Горпенко! – крикнул он солдата, стоявшего с винтовкой у двери. – Позвони-ка в приют. Пусть заберут этих молокососов, а то сейчас такой рев поднимут. – Он даже поморщился, представив, как будут плакать детишки. – Ну, а ты чего стоишь? – Он опять повернулся к Насте. – Я же тебе сказал, катись отседова, а то и тебя заберем.

Собрав свои нехитрые пожитки и связав их в узелок, Настя, опустив голову, вышла из дома. Но уходить она не спешила, отойдя в сторону, остановилась и наблюдала. Через какое-то время к дому быстрым шагом подошла женщина и, поднявшись на крыльцо, вошла в дом. Вскоре она вышла, ведя за руки плачущих Ваню и Сашеньку. Следом за ней на крыльцо, провожая ее, вышел один из военных, делавших обыск в квартире.

– Ну, все, иди. Сдашь детей куда надо.

– Надо было предупредить, что дети-то разного возраста, – недовольным тоном ворчала женщина. – Старшего надо в приют для школьников сдать, а малого в дом ребенка. Что же мне, теперь самой развозить их?

– Да веди ты их куда хочешь! Куда надо, туда и отведешь. – Военный повернулся и, распахнув дверь, вошел в дом.

Женщина со злостью посмотрев на ребятишек, дернула их за руки.

– У-у, волчата, пошли, что ли.

Настя подбежала к ней.

– Куда вы их ведете? – спросила она.

– А тебе-то что? Ты кто такая?

Я нянькой у них была.

Увидев Настю, ребятишки перестали плакать и с надеждой в глазах смотрели на нее.

– Все, отнянчилась, – грубовато ответила ей женщина. – Теперь государство будет воспитывать этих враженят.

– А мне навещать их можно будет?

– Приходи, не жалко. Ладно, пошли. – Она потянула за руку ребятишек, и те тут же заревели в голос. – А ну, цыть! Умолкли! – Женщина прикрикнула на детей и, сильно дернув их за руки, быстро пошла.

Спотыкаясь, ребятишки семенили за ней, оглядываясь на Настю и ничего не понимая. Как же так? Почему какая-то чужая тетка увела их из дома на глазах родителей, и те ничего не сказали ей, почему Настя тоже не забрала их от этой грубой женщины? А Настя стояла и молча смотрела им вслед, понимая, что она ничем не может помочь этим двум мальчишкам, ставшим для нее как родные братья. Она сама не знала, где ей придется сегодня ночевать и где вообще она теперь будет жить.

Смена у Насти начиналась с восьми утра, и она, погуляв немного, дождалась начала рабочего дня, пошла на фабрику. Пройдя в проходную, она попросила разрешения у вахтера оставить свои вещи у него в дежурке.

– Я после смены заберу, – заверила она вахтера.

– А чего это ты с вещами-то? Из дома выгнали, что ли?

– Не. – Настя замотала головой. – Дядю Федю и тетю Машу сегодня ночью арестовали, а ребятишек в приют забрали.

– Вон оно что! Куда же ты теперь пойдешь?

– Не знаю. – Настя пожала плечами. Она и правда не знала, куда ей идти после смены, где ночевать и где жить вообще.

– Ну, не отчаивайся, дочка, что-то да образуется.

Настя кивнула головой.

– Так я пойду?

– Иди-иди, а вещички пусть здесь полежат.

Пройдя в цех, Настя поздоровалась с девушками, села на свое место к швейной машинке. Всю смену она молча строчила, прошивая вырезанные по лекалу куски ткани. Работала, не задумываясь о том, что делает, но все швы у нее все равно ложились ровными строчками, аккуратно и красиво. Настя привыкла любую работу выполнять всегда добросовестно и с удовольствием.

После обеда к ней подошла мастер цеха Надежда Сергеевна, женщина уже в возрасте, строгая по работе, но ко всем работницам относилась, как к своим дочерям.

– Что у тебя случилось? Ну-ка, рассказывай, – сразу задала она вопрос в лоб.

Настя испуганно посмотрела на нее. Откуда Надежда Сергеевна знает, что у нее что-то случилось?

– Да не смотри на меня так. Ты же не виновата, что жила в доме у врагов народа. Наверное, и по дому была как служанка или нянька? Так что ли? – Мастер пытливо посмотрела в глаза Насте.

– Да, я раньше нянчилась с их детьми, но они не враги. Дядя Федя и тетя Маша очень добрые… – Настя хотела рассказать Надежде Сергеевне, как когда-то ее, бездомную маленькую девочку, приютили у себя эти добрые люди и как по-матерински относилась к ней тетя Маша, но, вспомнив о том, что никто не знает и не должен знать, что она не сирота, а дочь раскулаченных родителей, вовремя остановилась и замолчала.

– Ну ладно, не нам судить, враги они или не враги. Там разберутся. – Она пальцем показала куда-то вверх, под высокий потолок. – А насчет тебя я уже поговорила, – помягче добавила она. – После смены пойдешь в наше фабричное общежитие, там тебя поселят. Подойдешь к коменданту, он уже все знает. Поняла?

– Спасибо вам, Надежда Сергеевна. – У Насти от удивления, что так быстро решился ее вопрос, над которым она думала почти всю смену, навернулись слезы на глаза.

– Ну, все-все, хватит нюни распускать. Работать надо веселее, – бодрым голосом остановила ее мастер. – Все, девка, образуется. – Она весело подмигнула ей и пошла дальше между длинных рядов столов с машинками, над которыми склонились девичьи головы.

Первые дни, живя в общежитии, Настя после работы сразу же бежала к себе в комнату и старалась ни с кем не разговаривать, боялась расспросов, разговоров, хотя всем и так было известно, почему она перешла жить в общежитие. Но молодость и веселый, неуемный характер не позволили ей долго жить в затворничестве. Подружившись с девушками по комнате, Настя вскоре перезнакомилась почти со всеми в общежитии. Девчонки в основном были такие же, как и она, из деревень. Судьба по-разному привела на фабрику. Кто-то приехал в город на заработки, кому-то хотелось увидеть все прелести городской жизни, а у кого-то были и другие причины.

К Насте подруги по общежитию относились с уважением. Все-таки до этого она шесть лет жила в городской квартире. А как она попала в город из деревни? Дядя Федя научил ее всем говорить, что осталась сиротой и приехала в город. Никто из ее подруг даже и представить себе не мог, что у нее где-то есть отец и мать, сестра о которых она боялась сказать кому-либо. Никто не видел, сколько слез она пролила по ночам, вспоминая своих родителей, свой дом в Семиозерках.

С утра Настя опять веселая и неугомонная. Работа за швейной машинкой утомляла ее, поэтому она долго не могла усидеть на месте. Ее маленькая фигурка постоянно мелькала то здесь, то там. Со всеми она успевала перекинуться парой слов, кого-то выслушать, кому-то что-то посоветовать.

Первые полгода после ареста дяди Феди и тети Маши Настя по выходным навещала в приюте Ванюшку и Сашеньку. На это уходил весь день, потому что Ванюша был в детском доме, а Сашенька – в доме ребенка для малышей. Настя приносила им сладости, сидела полдня с одним, потом ехала к другому. Но однажды, придя в детский дом к Ване, она не застала его. Ей сообщили, что мальчика перевели в другой спецдетдом. Как Настя ни расспрашивала воспитателей и заведующую, ей так и не сказали, куда увезли Ваню. Ответ был один: «Дети врагов народа должны воспитываться отдельно». А вскоре и Сашенька пропал, его тоже куда-то увезли из этого дома ребенка.

После того как пропали мальчишки, ставшие ей такими близкими и родными, еще тоскливей стало на душе у Насти. По ночам к думам о родителях и сестренке прибавились мысли и о Ване с Сашенькой. Где они? Что с ними? Утром Настя вставала с тяжелой головой и шла на фабрику.

Работать Настя умела, не ленилась, поэтому, сидя за машинкой, забывала обо всем и становилась обычной веселой фабричной девчонкой. Работала Настя с огоньком, весь день не чувствуя усталости, и только к вечеру, вернувшись в общежитие, кое-как поужинав, валилась спать.

Так проходила неделя и лишь по субботам, когда рабочий день был короче обычного, наступал маленький праздник: вечером в фабричном клубе танцы. Коллектив на фабрике в основном женский, мужчин было очень мало. В цеху появлялись только наладчики станков, да и то в основном это были старые мастера. Были среди них и несколько молодых ребят. Поэтому на танцы приглашались парни со всего города.

Гармонист-виртуоз играл любые мелодии, залихватски перебирая кнопочки своей старенькой «тальянки», успевал подмигивать танцующим девчатам. Пришедшие парни были нарасхват, многим девушкам не хватало пары и они танцевали друг с другом. Часто объявлялся белый танец. Тут надо было не зевать, не то уведут твоего кавалера, а потом с кем он пойдет танцевать, кого выберет, остается только гадать.

Настя уже научилась танцевать и вальс, и танго, и входящий в моду фокстрот. Парни ее приглашали, но сама она пока не могла остановить свой выбор на ком-нибудь из них. Подруги недоумевали: «Что, Настя, так и не нравится никто?» Она смеялась и старалась как-нибудь отшутиться. Как она могла сказать им, что нравится ей парень, но его здесь нет. Не ходит он на танцы, да и старше ее лет на десять.

Настя давно поняла, что влюбилась в фабричного художника Василия.

При появлении в цеху его высокой, широкоплечей фигуры сердце у нее замирало, и она опускала голову, склоняясь над машинкой, чтобы ничем не выдать себя. А если он проходил по рядам, то она в это время боялась поднять глаза. Больше всего Настя боялась, что девчонки могли заметить это. Маленького росточка, худенькая, она рядом с ним выглядела совсем ребенком и, конечно, как ей казалось, он не замечал ее, даже проходя мимо.

Все девушки давно знали, что Василий не женат и живет один, снимает комнату где-то недалеко от фабрики. Кто только из девчат ни подкатывал к нему, но он почему-то ни с кем долго не гулял.

В небольшой подсобке, выделенной ему для работы, стояли терпкие запахи красок, растворителей, клея и свежеструганной древесины. Вдоль стены стоял верстак, где Василий сам строгал и сколачивал подрамники для стендов и лозунгов. Словом, мастер на все руки.

Пытаясь не упустить такого жениха, многие девчата ходили к нему в подсобку, после чего им казалось, что Василий только ее одну и любит. Но проходило время, и он быстро менял своих фавориток. Брошенным девушкам оставалось только тихо сохнуть по нему или искать себе нового ухажера. Так постепенно за ним укрепилась дурная слава гуляки и донжуана. Для Насти же, несмотря на все слухи и сплетни о Василии, он все равно оставался самым лучшим и самым красивым парнем. Она понимала, что после многих фабричных красавиц он ее просто не замечает, и поэтому даже не пыталась когда-либо заговорить с ним, привлечь его внимание.

В цеху Василий появлялся только по делу – повесить новый лозунг или заменить что-то на стенде о передовиках. Насте иногда казалось, что она чувствует затылком его взгляд, но обернуться не решалась. Однажды она все-таки краем глаза взглянула и увидела, что он, стоя в проходе, повернувшись в ее сторону, что-то рисовал у себя в альбоме. Девчата пытались взглянуть на рисунок, но он шутливо цыкнул на них, рассмеявшись, закрыл альбом и ушел.

Потом Настя все чаще стала замечать на себе его взгляд. Сперва она думала, что ей это показалось. Но в последнее время Василий нередко стал появляться в цеху без дела и почему-то всегда оказывался поблизости от нее. Настя думала, что он присматривается к кому-то из ее подруг, работавших рядом с ней, но Василий ни к кому не подходил. Однажды он остановился возле нее и долго смотрел, как она работает. Настя подняла голову и вопросительно глянула на него.

– Ловко у тебя получается. – Василий кивнул на ткань, выходящую из-под машинки.

Настя молча пожала плечами, хоть и поняла, что он пытается заговорить с ней. Сердце ее забилось, но виду она не подала, а еще ниже склонилась над машинкой, сделав вид, что очень сильно занята работой и не хочет отрываться на пустые разговоры. Василий, поняв, что разговора не будет, ушел.

Вечером, проходя через проходную, Настя заметила Василия, стоящего у выхода. По нему было видно, что он кого-то ждет. «Опять нашел себе кого-то», – с обидой подумала Настя и, отвернувшись, прошла мимо.

– Настя, подожди! – Он догнал ее и пошел рядом. – А я тебя жду.

Настя даже спотыкнулась обо что-то и чуть не упала от его слов, но Василий вовремя поддержал ее за локоть.

– Спасибо, я сама дойду. – Она дернула рукой, освобождаясь от него.

– Настя, ну, подожди. Я хотел только проводить тебя до общаги.

– Спасибо, я сама дойду. Дорогу еще не забыла.

– Зря ты так со мной, – обиделся Василий, – я же тебе ничего плохого не сказал.

Настя остановилась, подняла голову и удивленно посмотрела на него.

– Извини, Вася, я не хотела тебя обидеть. Наверное, просто устала за день.

– А ты на танцы в наш клуб ходишь? – неожиданно спросил он.

– Я-то хожу, а вот тебя что-то там не видно.

– А если я в эту субботу приду, пойдешь со мной танцевать?

– У тебя что, уже ухажерок не хватает? По-моему, ты этим не страдаешь, – съязвила Настя, сама не зная, зачем.

– Да ну их. У них все одно на уме – как женить меня на себе.

– А ты что, жениться еще не собираешься? – Настя, хитро улыбаясь, взглянула на него.

На этих нет, никогда. Вот если б ты согласилась выйти за меня…

– Я?! – Настя задохнулась от такого ответа, но, тут же справившись с собой, как можно равнодушней ответила: – Я вообще-то тоже замуж пока не собираюсь. Так что не подхожу я тебе. Придется тебе поискать что-то другое.

– Не-е. – Василий широко улыбнулся. – Я лучше тебя подожду.

От такого ответа и этой улыбки у Насти сердце заколотилось так, как будто хотело выскочить из груди и запрыгать от счастья, но она, игриво глянув ему в лицо, только и сказала:

– Ну, жди, Вася, жди. Я подумаю.

Так, препираясь, где шутя, а где всерьез, они дошли до дверей общежития. Остановились.

– Так ты придешь в субботу на танцы? – Василий выжидающе посмотрел ей в глаза.

– Приду, конечно.

С этого вечера закрутилась любовь у Насти с Васей-художником. В фабричный клуб на танцы он не любил ходить, тем более что там было много бывших ухажерок, до сих пор следящих за каждым его шагом и еще надеющихся на что-то. Поэтому они больше бродили по городу, в парке, строили какие-то неосуществимые планы. Потом допоздна засиживались на парковой скамейке, всегда на одной и той же, затененной густыми деревьями. Крепко обнявшись, целовались до опьянения.

Как-то Василий пригласил Настю к себе, но она тут же твердо заявила ему, что об этом он пусть перестанет и думать. Василий растерялся.

– Ты что, обиделась?

– Нет, Вася, я не обиделась, но к тебе не пойду. Слишком много наших девчат ходило к тебе. Я не хочу быть такой, как все.

– Что ты, Настенька. – Василий облегченно рассмеялся. – Ты и так у меня не такая, как все. И вообще, я бы хотел не вспоминать об этом. Мало ли кто у меня был до тебя, сейчас же, кроме тебя, мне никого не надо. Я же люблю тебя, Настя.

Услышав это, Настя обомлела от радости.

– Вася, это правда?

– Ну, конечно, Настюха, я уже давно влюблен в тебя. – Он обнял ее и, крепко прижав к себе, поцеловал.

Еле отдышавшись, Настя еще плотней прижалась к нему и чуть слышно проговорила:

– Вася, я тоже люблю тебя.

С того дня Василий стал каждый вечер дожидаться Настю с работы, провожал ее в общежитие, иногда заходил к ней в комнату. Девчонки тут же уходили по каким-то своим срочным делам, и они, оставшись одни, засиживались допоздна, пока кто-то из девчат не начинал покашливать за дверью. Настя спохватывалась и быстро выпроваживала Василия. Девчонки многозначительно поглядывали на нее, и Насте было смешно от того, что они подумывали про нее с Василием. Сказать им, что они с Васей просто целовались весь вечер одни в комнате, они не поверили бы, а разубеждать никого не хотелось, и Настя просто отмалчивалась.

Фабричные девчонки, знавшие Настю, отнеслись к ее дружбе с Василием по-разному. Кто-то порадовался за них, видя, что это любовь, кто-то, не поняв этого чувства, предупреждал ее: «Смотри, девка, догуляешься с этим бабником». Было много завистниц из неудавшихся поклонниц Васи-художника, уж они-то чесали языками направо и налево. Но Настя упорно делала вид, что ее совсем не трогают их язвительные шуточки и колкости.

Василию тоже доставалось от бывших ухажерок. Стоило ему встретить кого-нибудь, как тут же он слышал какие-нибудь насмешки в свой адрес. Как-то одна из «бывших» попыталась при нем сказать что-то нехорошее про Настю, но тут же увидала перед глазами огромный Васин кулак и тихое предупреждение: «Еще раз услышу такое про нее – удавлю. Про меня можешь болтать что угодно, а Настю не трожь!» Никто из посторонних этого не видел, но злые шуточки в Настин адрес тут же прекратились.

Василий понимал, что кулаком злые языки не остановишь надолго, поэтому, чтобы меньше было разговоров, он старался не подавать повода к разным сплетням и пересудам. У Насти надолго не засиживался, к себе не водил и вообще на людях они старались вести себя сдержанно, не выставляя напоказ свои отношения. Зато когда ненадолго оставались одни в комнате или уходили куда-нибудь в отдаленный уголок городского парка, все чувства, переполнявшие их, вырывались наружу, и они между поцелуями могли сказать друг другу все без утайки и оглядки.

Прошло время, и наступил тот день, когда Василий, не шутя, как когда-то, а вполне серьезно предложил Насте выйти за него замуж. У Насти сердце замерло от неожиданности, хоть она уже давно втайне мечтала об этом. Она опустила глаза, не зная, что и ответить, а в душе у нее все вдруг запело от радости. Василий растерянно посмотрел на нее:

– Настенька, ты почему молчишь? Или я сказал что-то не так? – Он обнял ее и прижал к себе. Она положила свою голову ему на грудь и замерла, услышав, как учащенно бьется его сердце. А Вася продолжал убеждать ее. – Настя, ты пойми, мы уже взрослые люди – что нам мешает жить вместе? Мы любим друг друга, а это главное для семейной жизни. Скажи, ты согласна выйти за меня замуж? – Он глянул ей в глаза и увидел, что они полны слез.

– Настя, ты плачешь? – испугался Василий. – Чем же я обидел тебя?

– Что ты, Васенька, не обращай внимания. Это женские слезы, а они бывают и от радости.

– Так ты согласна выйти за меня?

– Ну, конечно, Васенька. Только как-то все это неожиданно. Хотя нет, я сама думала об этом, но все равно… – Она помолчала немного, но, увидев его растерянные и одновременно ждущие ответа глаза, улыбнулась сквозь слезы. – Да согласна я, Вася, вот пойдем и распишемся. Господи! Хоть сплетничать про нас перестанут наконец-то.

В этот вечер они до поздней ночи пробыли в парке. Крепко обнявшись, сидели на своей заветной скамейке и мечтали, строили планы на будущее. А оно казалось им таким светлым и радостным. В какой-то момент Насте вдруг взгрустнулось. Она вспомнила про родителей, про сестру, угнанных куда-то далеко-далеко. Подумала, что вот она и замуж выходит без их благословения, а так не должно быть. Василий, заметив грусть в ее глазах, встревожился.

– Настенька, любовь моя, тебя опять что-то тревожит? Расскажи мне, – попросил он.

– Про батьку с мамой вспомнила и сестренку, Полинкой звали. – Настя замолчала, не зная, как Васе рассказать про них, а рассказать надо обязательно, у нее не должно быть никаких тайн от него.

Но Василий, зная, что Настя сирота, не стал расспрашивать, видя, что ей тяжело вспоминать об этом. Он только крепче прижал ее к себе и тихо прошептал:

– Не грусти, я теперь всегда буду с тобой.

Где-то за полночь Василий проводил Настю к общежитию. На прощанье они договорились, что в ближайшее воскресенье с утра пойдут в ЗАГС, распишутся и в тот же день Настя переедет жить к нему.

На следующий день, уже перед концом смены, к Насте подошла Надежда Сергеевна и, низко наклонившись к ней, тихо сказала:

– Сегодня в отделе кадров были товарищи из органов. Просматривали личные дела. Некоторые отложили и среди них твое. Готовься, завтра вызовут на беседу. Ты меня, девочка, поняла? – Надежда Сергеевна пристально посмотрела Насте прямо в глаза.

– Да. – Настя кивнула и вопросительно посмотрела на мастера. – Что же мне делать?

– Не знаю, решай сама, но запомни – я тебе ничего не говорила. Думай, девочка, думай сама.

До конца рабочего дня к Насте больше никто не подходил. Все было, как обычно. Задумавшись над тем, что же ей теперь делать, как поступить, Настя, опустив голову, прошла через проходную и, автоматически кивнув вахтеру, вышла на улицу.

– Настюха, ты что такая смурная? – Настя вздрогнула и остановилась. Перед ней стоял Василий и, широко улыбаясь, расставил руки, не пропуская ее. – О чем задумалась? Веселей смотри на жизнь – и все пройдет.

Настя посмотрела на него, не понимая, отчего это он такой веселый. Видно, что-то такое мелькнуло в ее глазах, что Василий вдруг присмирел и, взяв ее ладони в свои большие руки, внимательно посмотрел ей в лицо.

– Настенька, что случилось? Обидел кто? Ты только скажи, удавлю гада. – Настя покачала головой и вздохнула. – Что случилось-то? Расскажи, – допытывался Василий.

– Не надо, Вася, не спрашивай. – Настя испуганно оглянулась, не слышит ли кто их.

– Ты кого-то боишься? – перехватив ее взгляд, поинтересовался Василий.

Настя молча кивнула.

– Так, кажется, я начинаю кое-что понимать. Пошли. – Он решительно взял Настю за руку и повел за собой.

Пройдя в сквер возле фабрики, Василий усадил Настю на скамейку, сел рядом и, заглянув ей в глаза, настойчиво попросил:

– Ну, рассказывай, что случилось? И не бойся, здесь нас никто не слышит.

Настя долго сидела молча, не решаясь, как сказать Василию, почему она боится завтрашнего дня. Поймет ли он? Василий терпеливо ждал.

– Вась, ты понимаешь, я ведь всех обманывала. Я не сирота. Мои родители живы, только я не знаю, где они.

– А как же это получилось? – не понял Василий.

– Нас раскулачили, поэтому и скрывала, что я дочь врагов народа. Потом жила у дяди Феди и тети Маши, а их тоже арестовали. Сказали, что они тоже враги народа.

– Ну, что с этого? – не понял Василий.

– А то, что сегодня приходили из органов и смотрели личные дела в отделе кадров. С некоторыми завтра будут разбираться. Отложили и мое личное дело.

– А ты откуда это знаешь?

– Мне передали.

– Кто?

– Хороший человек, но я не скажу ни тебе, никому другому, кто мне про это сказал. – Настя слегка отодвинулась от Василия.

– Извини, Настенька, и не надо говорить об этом. А вот что же тебе теперь делать, надо подумать. – Достав пачку папирос, Василий вытянул одну, долго разминал ее пальцами, прикурил и, глубоко затянувшись, задумался.

Настя тихо сидела на краешке скамейки и молча смотрела на Василия, не зная, правильно ли она сделала, доверив свою тайну постороннему человеку. Хотя какой Вася посторонний? Наверное, никому другому она бы и не решилась все рассказать. Только чем он может ей помочь, она не знала. Докурив до конца папиросу, Василий щелчком отправил окурок в кусты и решительно взял Настю за руку.

– Так, слушай меня внимательно. Сейчас пойдешь в общежитие, соберешь свои вещи – и ко мне.

– Куда это, к тебе?

– На квартиру. Я тут неподалеку снимаю комнату… – Перехватив ее испуганный взгляд, успокоил ее. – Не волнуйся, переночуешь у меня, а я уйду к товарищу. Утром я провожу тебя на поезд. Поедешь в город Свободный, у меня там тетка есть. Поживешь пока у нее. Она у меня хорошая, я ей письмо напишу, передашь, она все поймет и примет.

– Вась, а если меня искать будут? – Настя с испугом посмотрела на него. – Поймают – хуже будет.

– Не поймают. Только никому в общежитии ничего не говори. Хотя нет, скажи, что тетка объявилась в Хабаровске и ты уезжаешь к ней. Кстати, вечером хабаровский поезд идет, и ты вроде бы на нем уедешь. А я даже подтвержу, что проводил тебя на этот поезд. Пусть тебя там, в Хабаровске, ищут, а ты утром поедешь в другую сторону. Не беспокойся, все будет хорошо. Не найдут они тебя никогда.

– Вась, мне неудобно как-то к твоей тетке ехать. Кто я такая, чтобы жить у нее?

– Ладно, не волнуйся, я все тетке напишу, она поймет и примет тебя, – успокоил ее Василий. Пошли, соберешь вещи – и ко мне, а утром я приду и провожу тебя на поезд. Не забудь, если кто спросит в общежитии, скажи, что сейчас уезжаешь в Хабаровск.

В общежитии Настя, пройдя в комнату, быстро собрала свои нехитрые пожитки в узел. В комнате никого не было и никто не задавал никаких вопросов, только на выходе вахтерша спросила:

– Куда это ты, голубушка, на ночь глядя с вещичками?

– На поезд, в Хабаровск к тетке еду, – как можно спокойней ответила Настя, хотя внутри у нее все дрожало от волнения и испуга.

– Вернешься-то скоро?

– Да. – Настя кивнула и быстро вышла из общежития.

На улице Василий, взяв у нее узелок, быстро повел в сторону.

– Пошли быстрей, будет лучше, если нас никто не заметит.

Пройдя дворами, он вывел ее на другую улицу, и вскоре они подошли к дому, где Василий снимал комнату.

– Кого это ты привел? – Хозяйка строго посмотрела на Настю, осматривая ее со всех сторон.

– Теть Вера, это Настя. Пусть она переночует сегодня здесь.

– С тобой, что ли? – Хозяйка еще подозрительней посмотрела на Настю.

– Нет, что вы. Я уйду к другу, а Настя здесь будет ночевать. Да вы не беспокойтесь, она только на одну ночь, а завтра пойдет жить в общежитие. Я уже договорился, – беззастенчиво врал Василий, преданно глядя хозяйке в глаза.

– Ну, если только на одну ночь, пусть проходит.

– Спасибо. – Настя, опустив голову, прошла вслед за Василием в его комнату.

– Располагайся. – Василий подал ей стул. – Я сейчас кипяточку спрошу у хозяйки, чаю попьем, да я пойду.

Пока он готовил чай, расставляя на столе чашки, нарезая хлеб, полкруга колбасы, Настя молча сидела и разглядывала комнату. Все стены были увешаны какими-то рисунками. Неожиданно среди них Настя увидела себя, склонившуюся над швейной машинкой.

– Ой, это же я! – Она привстала со стула и подошла поближе, разглядывая рисунок.

Василий смущенно заулыбался.

– Да это я в цехе как-то рисовал. Смотрю, ты работаешь и даже не видишь меня. Вот я тебя и набросал на картоне.

Попив с Настей чаю, Василий пожелал ей спокойной ночи, сказав, что утром пораньше зайдет за ней. Выйдя из комнаты, он наткнулся на любопытствующий взгляд хозяйки. Боясь лишних расспросов, он опередил ее.

– Тетя Вера, вы, пожалуйста, не беспокойте Настю, она сегодня сильно устала, пусть поспит, а я рано утречком зайду за ней.

– Ладно, ладно, иди уж. Не узнать тебя, Василий. – Она покрутила головой. – То таких видных девах приводил, а тут какую-то пигалицу и так беспокоишься за нее.

– Теть Вер, она не пигалица, а самая лучшая девушка на свете.

– Понятно, влюбился, значит. Ну иди-иди, не беспокойся. Ничего с ней до утра не случится.

Утомленная дневными переживаниями, Настя, не раздеваясь, лежала на широкой кровати, смотрела в потолок и все думала, что же ее ждет дальше. Куда она завтра поедет? В незнакомый город, к незнакомым людям. А что она там делать будет? Где работать? От всех этих мыслей навалилась усталость, и она незаметно заснула.

Наутро, придя за Настей, Василий вручил ей письмо для тетки и, проводив ее на поезд, помчался на работу, чтобы никто ничего не заметил. Пройдя к себе в подсобку, он тут же принялся за работу, натягивая красную ткань на подрамник для очередного лозунга. Часов в десять к нему заглянула мастер цеха Надежда Сергеевна.

– Вася, ты Настю не видел? – Она пытливо посмотрела на него.

– А что такое?

– Да ищут ее. В отдел кадров вызывают. Так видел ты ее или нет?

– Сегодня не видел, потому что она еще вчера вечером уехала на хабаровском поезде.

– Как это уехала? Куда?

– Тетка у нее в Хабаровске объявилась, она уже давно собиралась.

– Понятно. – Надежда Сергеевна ненадолго задумалась, потом спросила: – Адрес не знаешь?

– Какой адрес? – Василий непонимающе посмотрел на мастера.

– Ну, тетки ее, конечно.

– Нет. – Василий покачал головой.

– Точно не знаешь? – Надежда Сергеевна, прищурив глаза, пристально посмотрела на него.

– Ну, точно, знал бы – сказал, – вроде бы обиделся Василий.

– Ну и хорошо, – почему-то с облегчением вздохнула она. – Я так и скажу в отделе кадров. И ты так же говори, если тебя будут спрашивать. Понял?

– Понял. – Василий кивнул и принялся за работу, как будто это известие его мало касалось.

«Странная женщина, – подумал Василий, когда Надежда Сергеевна вышла из его подсобки. – Вроде бы что-то знает, но не договаривает. Хитрит, наверное. Слава богу, что Настя уехала».

Только он обтянул подрамник и развел краску, как за ним прибежала посыльная из отдела кадров.

– Вася, тебя срочно к начальнику вызывают! – выпалила она, запыхавшись.

– Сейчас иду. – Он начал неторопливо собираться.

– Да быстрей давай, там из органов пришли. – Она оглянулась на дверь, не слышит ли кто. – Про Настю Макиенко спрашивают, – шепнула посыльная, снова оглянувшись на дверь. – Говорят, она дочь врагов народа.

– Ну, уж врага нашли, – усмехнулся Василий, выходя из подсобки.

– А что ты думаешь, – свистящим шепотом проговорила посыльная, – вон мастер из второго цеха, помнишь ее? Тоже маленькая такая, тихонькая, никогда голоса на девчонок не повысит, а на тебе… враг народа. Арестовали недавно.

– Ну, ладно, ладно, пошли быстрей, а то ждут же.

В отделе кадров кроме начальника и парторга фабрики находились еще двое военных.

– А, Василий, проходи. – Начальник отдела кадров повернулся к военным. – Вот наш художник Василий Воротников. Он-то наверняка знает, куда это Макиенко подевалась.

Василий, кивком поздоровавшись со всеми, вошел в кабинет и остановился, выжидающе глядя на товарищей из органов.

– Воротников Василий Иванович? – официальным тоном спросил один из военных.

– Да, это я.

– Вам сейчас зададут несколько вопросов. Вы должны будете отвечать только правду. Понятно?

Василий пожал плечами: что ж тут непонятного?

– Вы давно знаете Анастасию Никитичну Макиенко?

– Это Настю, что ли? – переспросил Василий, сделав глуповатое лицо.

– Отвечайте на вопрос, – более резко сказал военный.

– Я и отвечаю. – Василий сделал обиженное лицо. – Да как на фабрику к нам пришла, вот с тех пор и знаю.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Да вчера вечером. Я сам проводил ее на поезд.

– На какой еще поезд? – военный аж привстал со стула. – Куда она поехала?

– В Хабаровск вроде. Говорит, тетка у нее там объявилась.

– Адрес тетки? – резко спросил военный.

– А я откуда знаю. – Василий удивленно посмотрел на военного.

– Как фамилия этой тетки?

– Да откуда же я знаю, она мне не говорила. Да и зачем мне это? – Василий опять посмотрел на военного обиженным и удивленным взглядом.

– Плохо, товарищ Воротников, рядом с вами скрывался враг народа, а вы бдительность совсем потеряли.

– Это Настя-то враг народа?

– Да, гражданка Макиенко Анастасия всех вас тут обманывала. Никакая она не сирота, а дочь раскулаченных элементов. Родителей ее сослали куда надо, а она, видите ли, сбежала по дороге. Шесть лет скрывалась у таких же врагов советской власти, а как их разоблачили, то она перебралась к вам в общежитие, проводить антисоветскую агитацию. Вот так-то, – нравоучительно произнес военный.

– Ну, дела! – удивленно покрутил головой Василий.

– Да, такие дела. А ты, говорят, тут любовь с ней крутил? – Военный пристально посмотрел в глаза Василию.

– Да какая там любовь, так, проводил пару раз, да вчера вот она сама попросила проводить ее на вокзал.

– Плохо, товарищ Воротников, очень плохо. Небось и спал с ней? – Военный опять пристально заглянул Василию в лицо.

– Не. – Василий качнул головой. – У меня что, других баб нет? Вон сколько их на фабрике, одиноких.

– Ну ладно, – вроде бы успокоился военный и вдруг неожиданно спросил: – Так куда уехала гражданка Макиенко?

– Как куда, я же сказал в Хабаровск.

– Это мы уже слышали. Адрес, фамилия тетки? Быстро говори!

– Да откуда мне знать-то? Я же вам русским языком говорю, что не говорила она мне этого. Да и мне оно незачем. Уехала и уехала, что мне с того? Она же скоро вернется.

– Как вернется? Откуда знаешь?

– Она мне сама сказала, что на недельку к тетке поехала.

– На недельку, говоришь? Да нет, вряд ли она вернется. Кто-то предупредил ее, – военный повернулся к начальнику отдела кадров. – Кто-то из ваших предупредил. Перебери всех, но чтобы нашел того, кто предупредил. Ты начальник отдела кадров, а хлопаешь ушами и не чувствуешь, сколько врагов у тебя работает.

– Да я что, – униженно заглядывая в глаза военному, оправдывался начальник. – Как их разглядишь-то, кто враг, а кто нет?

– Бдительность надо не терять и постоянно быть начеку. – Военный повернулся к Василию. – Ну а ты что стоишь, как истукан, иди отсюда.

Василий спорить не стал, а, развернувшись, как бы не спеша, вразвалочку вышел из кабинета.

Поезд был местным и шел медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Пассажиры часто менялись, одни заходили, другие выходили, и поэтому никто не лез к Насте с разговорами и расспросами. Сжавшись в комочек, она сидела тихо, забившись в угол и положив на колени узелок с вещами. Никто не обращал на нее внимания, а ей казалось, что каждый пассажир, вновь вошедший в вагон, подозрительно смотрит в ее сторону.

Опустив голову, Настя искоса поглядывала на всех, ожидая, что вот-вот раздастся строгий голос и, назвав ее по фамилии, с издевкой спросит: «Что, бежать надумала? От нас не спрячешься!» Но все было тихо, никто не обращал на нее никакого внимания, и только мерный перестук колес навевал тревожные мысли. Куда она едет? Как там встретит ее незнакомая Васина тетка? Еще совсем недавно она была так беззаботна и счастлива. Будущее казалось ей таким веселым и радужным. Только позавчера они договорились с Васей, что поженятся и она все время будет с ним рядом. С каким счастливым и радостным трепетом в душе она ожидала вчерашний день… И что он ей принес? Разлуку с любимым и неизвестность впереди. Хотелось плакать и кричать от отчаяния и обиды. Почему она не может жить, как все люди, не таясь и не прячась ни от кого? Почему она вынуждена, как много лет назад, опять бежать куда-то в неизвестность и скрываться? Она же никому ничего плохого не сделала. Работала, как все, была активной, любила и хотела быть счастливой. Неужели этот злой рок будет преследовать её всю жизнь? Может быть, проще выйти сейчас в тамбур и выброситься на ходу из вагона? Тогда не надо будет ни перед кем оправдываться за какие-то грехи, которые она не совершала.

Чем ближе поезд подходил к Свободному, тем тревожнее были думы и все чаще приходила мысль покончить со всем этим одним разом. Когда поезд загремел по Зейскому мосту, Настя решилась. Резко встав, она, опустив голову и не глядя ни на кого, быстро пошла к выходу, словно боялась не успеть совершить то, что задумала.

Выйдя в тамбур, она услышала грохот колес по мосту, и это только подстегнуло ее. Входная дверь в вагоне оказалась запертой на ключ. Настя в каком-то иступлении дергала за ручку, и слезы отчаяния текли по ее щекам. Неожиданно мост закончился, и наступила такая тишина, что она враз успокоилась. За окном вагона в утренних лучах солнца мирно блестела речка. Какие-то мальчишки сидели с удочками под ивами, низко склонившимися над водой. Недалеко паслось стадо коров. Эта мирная картина навевала спокойствие, и даже перестук колес перестал вызывать тревогу, а принес на сердце легкость и успокоение.

Постояв еще немного в тамбуре, Настя немного успокоилась и, отворив дверь, стала пробираться между готовящимися на выход пассажирами к своему месту. Поезд замедлил ход и остановился на какой-то станции.

– Станция Михайло-Чесноковская! – громко объявил проводник.

Настя вздрогнула. Вася говорил, что после этой станции на следующей ей выходить. Как ее встретит Васина тетка? Что она ей скажет? Кто она такая? Настя опять разволновалась, но, нащупав в узелке свернутый листок бумаги с Васиным письмом, успокоилась.

Почти все оставшиеся в вагоне пассажиры стали пробираться с вещами к выходу. Завязав потуже узелок, Настя тоже приготовилась выходить. Неизвестность пугала ее, вселяя беспокойство в душе, но молодость и любопытство брали своё. Она старалась отогнать тревожные мысли, думая только о хорошем, вспоминая своего Васю и вечера, проведенные с ним. Когда же теперь она увидится с ним? Как он там? Ведь ее, наверное, уже ищут повсюду. А вдруг ее встретят на вокзале и арестуют? Настя беспокойно посмотрела в окно на проплывающие мимо поезда пригородные дома, огороды. Что ждет ее в этом незнакомом городе? Наконец поезд остановился, и ей осталось одно – выйти из вагона, а там будь что будет.

Выйдя из вагона, Настя остановилась в нерешительности. Яркое солнце приятно грело и успокаивало. Посмотрев вокруг, Настя облегченно вздохнула. Вокруг неё все куда-то спешили, никто не обращал на нее внимания. Все было ново, незнакомо, и это успокоило Настю. В этом городе никто её не знает, поэтому ей нечего и некого бояться. Лишь бы Васина тетка все поняла и приняла бы её.

Расспросив прохожих, Настя по адресу, который ей дал Вася, быстро нашла дом, где жила тетка. За невысокой оградой из штакетника стоял небольшой приземистый дом из кругляка. Двускатная крыша из дранки делала его похожим то ли на гриб боровик, то ли на сказочную избушку на курьих ножках. Здесь же, за оградой, был небольшой ухоженный огородик с ровными прополотыми грядками. У крыльца дома росли цветы. Все это было похоже на сказку, и Насте показалось, что сейчас откроется дверь, выйдет добрая старушка-волшебница и, приветливо улыбаясь, позовет ее в дом.

Переведя дух, Настя осторожно постучала в калитку. Подождав немного, постучала еще настойчивей.

– Иду-иду! – раздался приятный голос, и Настя увидела невысокую пожилую женщину, спускающуюся с крыльца. – Что же ты, милая, стучишь? Заходи, у меня открыто. – Открыв калитку, женщина пропустила Настю вперед. – Походи в дом, там и поговорим.

Настя нерешительно поднялась по скрипучим ступеням и остановилась.

– Ну, чего же ты боишься, проходи.

Настя подождала, пока женщина тоже поднялась на крыльцо, и спросила:

– Вы Варвара Кузьминична?

– Ну, конечно, это я. Я одна здесь живу, никого другого нет. А ты проходи в дом. – Открыв перед Настей дверь, она пропустила ее вперед и вошла сама. – Садись. Водички хочешь испить холодненькой?

Настя уселась на лавку и кивнула. Женщина ковшиком зачерпнула из запотевшего ведра и подала ей.

– Держи, попей холодненькой, только что из колодца. Жаркий день сегодня.

Сделав несколько глотков студеной колодезной воды, Настя успокоилась и, достав из узелка письмо, подала его Варваре Кузьминичне.

– Письмо, – удивилась та. – А от кого оно?

– От Васи.

– Вот оно что! Давненько не приезжал. Я уж соскучилась по нему. Как он там? Ой, да что это я все тебя расспрашиваю, он ведь, наверное, все в письме описал. Посиди, милая, я сейчас. – Она засуетилась по комнате. – Где-то очки запропастились.

Надев очки, Варвара Кузьминична уселась на табурет напротив Насти и принялась читать Васино письмо. Настя сидела тихо, не шелохнувшись, и, затаив дыхание, следила за выражением лица Васиной тетки. Прочитав письмо до конца, тетка вздохнула.

– Вот оно как получается. Значит, ты Васина невеста?

Настя молча кивнула.

– Ну что ж, зови меня тетя Варя, а тебя, значит, Настей кличут. Родители-то давно померли? – сочувственно посмотрев на неё, спросила тетка.

– Давно. – Настя опустила голову, поняв, что Вася даже тетке не написал, кто она такая.

– Ничего, Настенька, поживешь пока у меня, а там Вася подъедет. Что-нибудь да придумаем. Вот только не могу понять, почему Вася пишет, чтобы ты с месяц никуда на работу не устраивалась, а лучше бы дома сидела. – Она пытливо посмотрела на Настю, ожидая ответа, но та только ниже опустила голову, не зная что и сказать. Видно, поняв ее состояние, тетка не стала больше ни о чем расспрашивать.

– Ничего, девка, я пока работаю, огородик есть, проживем как-нибудь. Давай-ка обедать. У меня вон борщ свежий.

За обедом тетя Варя расспрашивала Настю о Васе: как он там живет, не болеет ли?

– Возвращался бы сюда. Как-нибудь прожили бы все вместе. Внуков бы мне нарожали. У меня своих-то детей не было, а Васятка как остался один, так мы его к себе и забрали. Родители-то его померли от холеры, еще в Гражданскую, да и я с тех пор одна бы куковала, муж-то мой помер, а Вася мне как сын родной. Маленький был – все болел. Ох и намучилась я с ним. А вот вырос и смотри, какой стал. Весь в отца своего, тот тоже был такой же высокий и крепкий. А в школе-то рисовал хорошо. Вон у меня все стены завешаны его рисунками. – Тетя Варя показала Насте на множество бумажных листочков с детскими рисунками, развешанных по стенам. – А потом поехал в Благовещенск учиться, да так там и остался, а я вот одна с тех пор…

Настя слушала тихий, успокаивающий голос тети Вари, и все тревоги, черные мысли постепенно отходили куда-то, умиротворенность заполняла ее душу, и она уже верила, что все будет хорошо.

Тетя Варя работала уборщицей в народном суде. Убирала по вечерам, поэтому весь день была дома, занималась огородом и небольшим хозяйством: несколько курочек с горластым петухом да дворовый пес Шарик, который почему-то даже не залаял на Настю при первом ее появлении во дворе, а только подошел, обнюхал и, развернувшись, ушел в свою конуру с независимым видом, стоит ли поднимать шум из-за какой-то девчонки…

Рано утром тетя Варя кормила свою живность и разговаривала с ними. Видно, долгая жизнь в одиночестве научила ее этому. С курами разговаривала ласково, называя их «мои хохлатушки» или «мои несушки», а петуха уважительно называла «хозяином». Он, видно, чувствовал это и с важным видом подходил к рассыпанному зерну и не спеша начинал клевать корм. Шарику отдельно не варила, когда сама садилась есть, то и Шарику накладывала в его миску. За едой разговаривала с ним, как с человеком, рассказывая ему обо всем, что случилось за день.

Теперь же, когда в доме появилась Настя, они вдвоем с Шариком слушали тетю Варю. Она все так же тактично ни о чем ее не расспрашивала, считая, что если надо будет, то сама расскажет. Единственное, о чем всегда допытывалась тетя Варя, так это о Васе, и Настя в который раз рассказывала о том, как и где он там живет, как работает.

Настя старалась во всем помогать тете Варе. На огороде теперь не было ни одной травинки, она все аккуратно прополола, курятник каждый день вычищала, во дворе все сложила, подмела, а уж в доме-то убирала, протирала каждый день. Тетя Варя даже сердилась на нее за это.

– Настенька, ты совсем не даешь мне ничего делать, так и разленюсь скоро, – выговаривала она ей, а про себя думала: «Какая хорошая невеста у Васятки, работящая, веселая, с такой он не пропадет».

Любую работу Настя выполняла быстро и весело, тихонько напевая что-нибудь. Наблюдая за тем, как Настя управляется на огороде и с хозяйством, тетя Варя как-то не выдержала:

– А ты, Настенька, не городская, где-то в деревне росла, наверное?

Настя кивнула и полдня молчала, боясь лишних расспросов. Тетя Варя, увидев это, не трогала ее больше, ни о чем не выпытывала, но вечером, когда пришла с работы и они сели ужинать, все-таки не выдержала:

– Настя, ты не обижайся на меня, старуху, да и Вася просил в письме ни о чем не расспрашивать тебя, но я же вижу, что у тебя на сердце какой-то камень лежит. Вот уже месяц ты живешь у меня, а я о тебе ничего не знаю. Ты меня не бойся, а расскажи, что у тебя за беда случилась. Может, и на сердце легче станет.

Настя и сама уже давно мучилась тем, что скрывает от тети Вари свое прошлое. Она видела, что Васина тетка относится к ней, как к родной, и обманывать её у нее больше не было сил.

– Тетя Варя, вы не обижайтесь на меня, я сама уже измучилась от этого. Мне на работу надо устраиваться, а я боюсь. Да и Вася сказал, чтобы не торопилась. – Помолчав немного, она тихо проговорила: – Ищут меня, потому и прячусь у вас.

Тетя Варя всплеснула руками:

– Да что ж ты, девонька, могла натворить такого, чтобы тебя искали?

– Ничего, тетя Варя, я не натворила, вы не думайте про меня ничего плохого. Обманывала я всех, потому и ищут. Не сирота я, а есть у меня и отец, и мать, и сестренка младшая, Полинкой звать…

– Так ты что, из дома убежала? – не понимая ничего, спросила тетя Варя. – Тебя что, родители обижали? А может, замуж выдать хотели за немилого?

– Что вы, тетя Варя, у меня родители самые лучшие, я их очень люблю, а вот с тринадцати лет скитаюсь по чужим людям. Из раскулаченных мы. Родителей сослали, а я с тех пор одна. – И Настя рассказала всю свою историю.

Рассказала про то, как девчонкой ночевала на улице, как жила у дяди Феди и тети Маши и что потом с ними стало. Рассказала, как попала на фабрику, где познакомилась с Васей, как они были счастливы и уже собирались пожениться. Поведала она тете Варе, как Вася придумал устроить ее побег, сказав, что она уезжает в Хабаровск, чтобы здесь ее не искали. Вот только получилось ли все, как они задумали? Этого Настя не знала, а писем от Васи все не было. Очевидно, он и сам боялся письмами навести на след Насти.

Тетя Варя слушала Настю молча, не перебивая и давая ей выговориться. Когда же Настя закончила свой рассказ, тетя Варя вздохнула и обняла ее за плечи.

– Ничего, девонька, я думаю, все обойдется. Здесь тебя никто искать не будет. Живи у меня и ничего не бойся.

– А если вас на работе будут спрашивать, кто я такая?

– Да я уж всем соседкам любопытным сказала, что жиличку к себе взяла, одной-то скучно жить. И на работе так скажу. Не тревожься, Настенька, все обойдется. Плохо, что вот от Васи писем нет, беспокоюсь я за него.

Письмо от Васи пришло только в сентябре. Он писал, что у него все хорошо, не болеет, расспрашивал у тети Вари, как дела, как здоровье и лишь в конце письма, как бы мимоходом, спрашивал: «Слышал, что ты постоялицу к себе взяла? Не обижай ее». Еще в конце приписал, что скоро, может быть, приедет в отпуск.

Прочитав письмо, Настя не обиделась, что Вася для нее не написал ни слова, она поняла, что он боится за нее. Вот только заскучала по нему еще сильней и, когда тети Вари не было дома, перечитывала Васино письмо, вглядываясь в его почерк, представляя себе, как он его писал. Хотелось увидеть Васю, услышать его голос, но у нее не было даже его фотографии. У тети Вари в комнате на стене висела рамочка под стеклом с фотографиями каких-то ее родственников и среди них была одна Васина. Худенький мальчик, широко раскрыв глаза, напряженно смотрел в объектив фотоаппарата. На вид ему было лет десять-двенадцать. Настя всматривалась в эту фотографию, пытаясь найти знакомые черты, но это был совсем другой маленький мальчик, а её Вася большой и сильный.

В начале октября тетя Варя неожиданно сильно простыла и заболела. Поднялась высокая температура. Всю ночь её мучил кашель. Настя поила ее чаем с малиной и медом, но кашель не проходил. Лишь к утру она заснула. Пока она спала, Настя пошла к соседке и, узнав, где находится поликлиника, пошла вызывать врача на дом. После обеда пришел врач, осмотрел тетю Варю, прослушал и сделал заключение: воспаление легких, надо везти в больницу.

Как тетя Варя ни уговаривала ее, что скоро все пройдет, Настя все равно по настоянию врача отвезла ее в больницу, пообещав, что будет каждый день навещать её. Уже в палате тетя Варя попросила Настю:

– Настенька, ты бы сходила ко мне на работу да сообщила им, что я приболела.

– Хорошо. – Настя согласно кивнула. – Зайду обязательно, не беспокойтесь.

Выйдя из больницы, Настя сразу же направилась к зданию суда. Подойдя к длинному одноэтажному рубленому дому с высоким крыльцом и вывеской «Народный суд», она вдруг остановилась, не решаясь войти. Настя уже не раз помогала тете Варе с уборкой, но тогда ее никто ни о чем не расспрашивал, достаточно было того, что тётя Варя представила ее как свою жиличку. А вдруг сейчас начнут её расспрашивать, кто она и откуда?

Постояв немного на крыльце, Настя, собравшись с духом, открыла большую тяжелую дверь и вошла. Тишина, стоявшая внутри помещения, немного успокоила ее, и она, подойдя к коменданту, сообщила ему, что тётя Варя заболела и не придет на работу. Комендант, Иван Григорьевич Морозов, мужчина средних лет, в это время сидел за столом и был занят какими-то бумагами. Услышав то, что Настя сообщила ему, он растерянно посмотрел на неё.

– Как заболела? А кто же будет уборкой заниматься?

Настя стояла молча, выжидающе глядя на него.

– Послушай, ты же постоялица Варвары Кузьминичны?

Настя молча кивнули, еще не догадываясь, к чему он клонит.

– А может быть, ты пока поработаешь вместо неё? Соглашайся. – Иван Григорьевич умоляюще посмотрел на Настю. – Ну, где я сейчас найду уборщицу?

Настя испуганно посмотрела на коменданта. А вдруг он потребует ее документы и выяснится, что она беглая?

– Ну, что ты молчишь? Тебя как звать-то?

– Настя.

– Ты где-нибудь работаешь?

– Нет. – Настя отрицательно качнула головой.

– Ну, тем лучше, тем более что работа только по вечерам, да ты же знаешь. Я видел, как ты помогала Варваре Кузьминичне. Так что давай, Анастасия, приступай к работе. Мы оформлять тебя не будем, просто поработаешь за Варвару Кузьминичну, пока она болеет. Договорились?

– Хорошо. – Настя облегченно вздохнула.

– Ну, тогда приступай. Сейчас как раз время уборки. – Опустив голову, комендант снова уткнулся в свои бумаги.

Пройдя в кладовку, где у тёти Вари хранились ведра, тряпки, веник с совком и другие принадлежности, Настя надела её рабочий халат, висевший здесь же и, взяв ведро, пошла за водой на колонку, что была за углом на соседней улице. В последнее время она часто приходила сюда помогать тёте Варе, поэтому все здесь ей было знакомо. Дело было под вечер, сотрудники уже собирались по домам. Узнав, что тётя Варя заболела, все приветливо передавали ей пожелания побыстрей выздоравливать.

В первую очередь Настя убралась в зале заседаний суда. Так всегда делала тетя Варя, и только потом, когда все ушли, она убралась в кабинетах. Сдав ключи коменданту, Настя, переодевшись, пошла домой.

Войдя в дом, она поёжилась то ли от осенней прохлады, то ли от одиночества и тоски, охвативших её. Не давая себе расслабиться, она растопила печь, поставила чайник на плиту и уселась на табурет, глядя на разгоравшийся огонь. Так она сидела долго, вслушиваясь в вечернюю тишину. В голову лезли разные мысли, воспоминания. О своих родителях, о сестренке она теперь вспоминала все реже и реже, больше думала о Васе, о себе, о том, как ей теперь жить. Не может же она всю жизнь вот так скрываться от людей. Где-то в глубине души она надеялась: вот приедет Вася и что-нибудь да придумает, как ей жить дальше.

Когда на плите загремел крышкой чайник, выплескивая кипящую воду, Настя очнулась от своих тягостных мыслей. Попив чаю с сухариками, она легла спать, погрузившись опять в гнетущие думы.

Тетя Варя проболела почти три недели, и только к ноябрьским праздникам ее выписали из больницы. Все это время Настя ходила за нее на работу. Перезнакомилась со всеми сотрудниками суда и чувствовала себя уже уверенней и спокойней. На работу тетю Варю она не пустила, хоть та и рвалась туда на следующий же день после выписки. Убедив ее, что она еще слаба после болезни, Настя до самого праздника ходила на работу сама.

Вечером седьмого ноября нежданно-негаданно приехал Вася. Тетя Варя была в доме, готовила ужин, а Настя в это время вышла во двор и, набрав охапку дров, только направилась к крыльцу, как неожиданно скрипнула калитка. Повернув голову, Настя увидала силуэт мужчины, входящего во двор. Но даже если бы это было в полной темноте, она все равно узнала бы своего Васю. От неожиданности Настя, вскрикнув, кинулась к нему, споткнулась обо что-то и упала, рассыпав поленья. Василий подбежал к ней, поднял, поставив на ноги, и обнял. Она ткнулась лицом ему в грудь и неожиданно заплакала. Василий растерялся.

– Настя, да ты что это? Что случилось-то?

– Ничего, Васенька, я просто сильно ждала тебя. – Она подняла голову, глаза их встретились, а губы сомкнулись в долгожданном поцелуе.

Тетя Варя ахнула, всплеснула руками, увидав Настю с Васей. Кинулась к нему, обняла и тоже расплакалась, но, быстро успокоившись, принялась ругать его за то, что так редко пишет.

– Мы с Настюшкой извелись тут, а он одно письмо за все время прислал и спокоен. Бессовестный ты, Васятка. Вот возьмем и не отпустим больше тебя. Хватит мотаться где-то. Пора бы и домой возвращаться, тем более когда тебя ждут здесь не дождутся.

– Тетя Варя, да я сам уже давно бросил бы все и вернулся, но нельзя пока.

– Это почему же? – не поняла тетя Варя.

– Пока нельзя мне возвращаться. Настю ищут до сих пор. Этот черт из органов несколько раз приходил и все расспрашивал меня: «Куда уехала Анастасия Макиенко? Наверное, письмо прислала? Где она сейчас?» Я, Настенька, потому и в письме-то для тебя ничего не написал. Ты уж не серчай. А вдруг они мои письма проверяют?

– Да что ты, Вася, я как прочитала письмо, сразу и поняла, что не дают тебе покоя из-за меня.

– Ну, все, хватит гостя томить. Давайте за стол. У меня уже все готово. – Тетя Варя быстро накрыла на стол, и они уселись. Василий достал бутылку вина, привезенную с собой, разлил по стаканам.

– Ну что ж, выпьем за встречу!

Ужинали шумно. Василий что-то весело рассказывал, все смеялись. Настя смотрела на него, забыв про все свои беды. Они снова были счастливы, как в последний день перед ее бегством из Благовещенска.

После ужина Настя с Васей пошли прогуляться. Им хотелось побыть наедине, наговориться о своем, рассказать друг другу, как они ждали этой встречи. Василий обнял Настю за плечи, и она доверчиво прижалась к нему, чувствуя себя спокойно, как никогда за все это время, пока жила здесь, вдали от него. Дойдя до парка, они вошли под кроны густых деревьев, где стояла полная тишина и, крепко обнявшись, целовались до изнеможения.

Вернулись домой поздно. Тетя Варя уже легла спать, предварительно постелив Насте на кровати, где она всегда и спала, а Василию на кухне, на полу. Услышав, как они вошли, она заворочалась в постели, заскрипела кроватью. Настя с Васей переглянулись и разошлись спать по своим местам.

После ноябрьских праздников резко похолодало. Целый день дул холодный ветер. К вечеру, как стало смеркаться, ветер утих, наступила тишина. На холодную, промерзлую землю полетели с неба большие искрящиеся снежинки. К утру все было покрыто белым покрывалом.

Настя с тетей Варей, вооружившись лопатами, весело переговариваясь, разгребали снег сначала во дворе, а потом за калиткой расчистили дорожку. Неожиданно Настя вспомнила, как когда-то давным-давно, когда она была еще маленькой девочкой, они выходили вот так же во двор разгребать снег всей большой семьей. Она вспомнила отца с матерью, сестренку Полинку, вспомнила дядю Матюшу с тетей Галей и их детей, вспомнила про всех и загрустила.

– Что, девка, пригорюнилась? – Тетя Варя сразу же заметила резкую перемену настроения у Насти.

– Да вот вспомнила батьку с мамой, сестренку, – вздохнула Настя. – Где они сейчас? Что с ними? Живы ли?

Тетя Варя остановилась, оперлась о лопату, помолчала, видно, вспомнила что-то свое.

– Ничего, Настя, не грусти. Даст Бог свидитесь еще. – Она вздохнула и неожиданно со злостью в голосе добавила: – А мы назло им выживем и будем жить. Все, заканчивай, пошли в дом…

Снег уже не таял, поэтому во дворе и в огороде никакой работы не было, и тетя Варя, не выдержав, вышла на работу. Настя продолжала ходить с ней, помогать ей с уборкой, но уже задумалась, что пора бы и ей самой найти работу. Сколько же она может сидеть на шее у тети Вари? Вася, конечно, оставил тете Варе денег, наказав при этом Насте, чтобы она какое-то время пока не устраивалась на работу. Он не стал рассказывать ни Насте, ни тете Варе о том, что его частенько вызывают и допрашивают о сбежавшей Анастасии Макиенко.

С работой всё разрешилось неожиданно просто. После Нового года в один из вечеров, когда Настя помогала тете Варе с уборкой, ее позвал к себе в кабинет председатель суда Иван Степанович.

– Послушай, Настя, ты где-нибудь работаешь или учишься?

– Нет, нигде. Я только тете Варе помогаю. – Настя отрицательно качнула головой, не понимая, зачем ему это надо знать.

Стараясь внешне не выдать своего беспокойства, она ждала, что вот-вот он спросит: «А не тебя ли это ищут повсюду? Не ты ли это сбежала из Благовещенска?» Но отрицательный ответ Насти даже обрадовал Ивана Степановича.

– Вот и хорошо, что так. Ты сколько классов окончила?

– Семь.

– Послушай, Настя, у нас секретарь суда Вера, да ты ее знаешь, вышла замуж за военного, а его переводят служить в другое место. В общем, увольняется она и уезжает. Может быть, ты пойдешь на ее место? Девушка ты грамотная, а как вести протоколы и прочие документы она тебе покажет.

– Я не знаю. – Настя даже растерялась от такого предложения

– Ты раньше где-нибудь работала? Трудовая книжка есть?

– Нет.

– Что, так нигде и не работала до двадцати лет? – Председатель удивленно посмотрел на нее.

– Я нянькой работала в одной семье, – соврала Настя, потому что ее трудовая книжка осталась на фабрике, в отделе кадров.

– А родители есть?

– Нет у меня никого. Детдомовская я, – опять соврала Настя, понимая, что правду говорить пока не стоит.

– Вот оно что. Ну, ничего, оформим тебя как положено, заведем трудовую книжку. Надо же когда-то начинать. Ты согласна?

– Да. – Настя растерянно посмотрела на него. – А я справлюсь?

– Справишься. Вера тоже пришла – ничего не умела делать. В общем так, пошли к Вере, она еще не ушла, бумаги в порядок приводит.

Выйдя из кабинета, Иван Степанович подошел к тете Варе, которая в это время, наклонившись над ведром, отжимала тряпку.

– Ну вот, Варвара Кузьминична, забираем мы вашу Настю, – радостно сообщил он.

– Как забираете? – Тетя Варя, уронив тряпку на пол, испуганно посмотрела на него.

– Работать будет у нас вместо Веры, секретарем.

– Ой, господи, а я то, дура старая, испугалась. – Тетя Варя облегченно вздохнула. – Ну, вот и хорошо, пора девке определяться где-то.

Войдя в кабинет секретаря суда, Иван Степанович с порога громко сообщил:

– Ну вот, Верочка, и замена тебе нашлась. Так что спокойно сдавай дела и поезжай со своим ненаглядным к новому месту службы. Когда отбываете?

– Через три дня.

– Вот и хорошо. За это время обучи Настю хотя бы основам делопроизводства, покажи ей, где и что лежит. Я думаю, она девушка грамотная, быстро разберется.

С Верой Настя была знакома с того дня, как в первый раз пришла помогать тете Варе. Иногда подолгу болтали о чем-то своем. Они были сверстницы, а так как в суде больше никого из молодых не было, то быстро подружились. Поэтому Вера даже обрадовалась тому, что Настя будет принимать у нее дела.

– Настя, так ты вместо меня будешь? Вот здорово. Я тебе все покажу. Ты не бойся, ничего сложного здесь нет.

– Ну, вот и хорошо. – Иван Степанович облегченно вздохнул. – Разбирайтесь тут сами, а завтра, Настя, принесешь паспорт, и Вера тебя оформит.

Когда Иван Степанович вышел, Настя испуганно посмотрела на гору папок, лежащих на столе,

– Вер, страшно, а вдруг не справлюсь?

– Справишься, не дрейфь. А это, – она кивнула на кучу папок, – это я из шкафов все повытаскивала, приводила в порядок. Сейчас мы вместе все это будем укладывать, а ты запоминай, где что лежит. Давай, Настюха, смелей.

Пока Настя с Верой раскладывали все папки по шкафам, тетя Варя, закончив уборку, заглянула к ним.

– Ну, как дела, Настенька?

– Нормально, Варвара Кузьминична, все в порядке, разбираемся, – ответила за Настю Вера.

– Домой-то скоро пойдете?

– Сейчас, Варвара Кузьминична. Хватит на сегодня, поздно уже. А завтра, Настюха, с утра будь здесь. Пошли по домам, а то мой благоверный уже, наверное, вернулся со службы, а у меня еще и ужина нет.

На следующее утро Настя отправилась в нарсуд. Пошла с радостью – наконец-то она будет работать… Но и со страхом, потому что прописка-то у нее в паспорте Благовещенская. Одно успокаивало ее – прописка была еще по квартире дяди Феди и тети Маши. В общежитии она так и не прописалась, все тянула что-то, а вот теперь это поможет ей, выписываться-то все равно надо.

Вспомнив про дядю Федю и тетю Машу, про их мальчишек, Настя взгрустнула. Где они сейчас? Что с ними? Скрываясь сама, она теперь не могла искать Ваню с Сашенькой, в то же время понимая, что отдаляется от них все дальше и дальше во времени и памяти. Она и про своих-то родителей и сестренку вспоминала в последнее время все реже и реже. Но иногда накатывала такая тоска, что хотелось и волком выть, и щенком скулить, а пожаловаться некому. Тетю Варю не хотелось расстраивать: что-то она в последнее время сдала сильно. Вот если бы Вася приехал насовсем, то ему бы она все рассказала, поплакалась бы…

Весь день Настя помогала Вере наводить порядок в канцелярии, разбираясь с бумагами. Потом Вера показала ей, как писать протоколы и другие документы.

– Вер, я же не запомню все это, – испугалась Настя. – А вдруг ошибусь?

– Да не бойся ты. Если что забудешь, то найдешь подобные документы и сделаешь так же, по той же форме, и все дела. Ты думаешь, что я, когда пришла, все знала? Точно так же постепенно научилась всему. Так что не дрейфь, а принимай дела.

– Подожди, Вера, не торопи меня. Дело в том, что у меня проблема с пропиской.

– Ерунда, скажешь Ивану Степановичу, и тебя тут же пропишут где захочешь.

– Да не в этом дело. Понимаешь, у меня прописаться есть где, но все дело в том, что я до сих пор не выписалась из Благовещенска.

– Подумаешь, – фыркнула Вера. – Это тоже не проблема. Пропишешься временно, а там что-нибудь придумаешь.

– А пропишут? – засомневалась Настя.

– Пропишут. Ты же живешь в частном доме?

– Да, у тети Вари.

– Ну и все. Пойдешь вместе с ней и домовой книгой в милицию и временно пропишешься у нее. Если в Благовещенск некогда будет съездить, то через два месяца продлишь временную прописку.

Успокоив Настю, Вера быстренько передала ей все дела, составила акт на передачу, напечатала приказ о своем увольнении и принятии на работу секретарем суда Анастасию Никитичну Макиенко. Потом пошли они на утверждение к Ивану Степановичу.

Увидев их, председатель суда обрадовался:

– Ну как, все в порядке?

Вера протянула ему акт и приказ на подпись.

– Разобралась со всем? – спросил Настю Иван Степанович.

Настя неуверенно кивнула. Председатель заметил это.

– Ничего, Настя, не расстраивайся. Если что и забудешь, подойдешь ко мне, подскажу. Не стесняйся. Ты поняла?

– Хорошо, Иван Степанович, я все поняла.

– Ну и хорошо. Идите, отдыхайте, уже поздно. А ты, Настя, завтра разбирайся с бумагами, посмотри еще раз, как правильно писать протоколы. В общем, готовься, через два дня суд.

Придя в секретарскую, Вера достала из сейфа свою трудовую книжку и сделала запись об увольнении.

– Давай свою трудовую книжку, – обратилась она к Насте.

– А у меня нет трудовой, – соврала Настя.

– А где же ты раньше работала?

– Нянькой была у одних людей.

– Ну, тогда сама заведешь на себя трудовую книжку.

Достав из сумочки свой паспорт, Вера раскрыла его и после штампа «Принят» поставила штамп «Уволен», проставила дату и расписалась.

– Доставай свой паспорт, – обратилась она к Насте.

Настя достала паспорт, раскрыла его и, к великому своему ужасу, увидала у себя в документе такой же штамп швейной фабрики «Принят», а штампа «Уволен» не было. Как объяснить все это, она не знала, ведь никому не расскажешь, почему она сбежала из Благовещенска. Но Вера отреагировала на это очень просто.

– Так ты же работала на фабрике, а говоришь – нянькой.

– Да я там всего неделю поработала, а потом ушла оттуда в одну семью.

– А что так?

– Платили больше, да и работа не такая утомительная, как на фабрике, где целый день, не поднимая головы, сидишь за машинкой.

– Понятно. Ничего, это мы сейчас поправим.

Взяв нарсудовский штамп об увольнении, Вера вырезала узкую полоску бумаги и заклеила ею название учреждения, оставив одно слово «Уволен» и дату. После этого она проштамповала этим штемпелем Настин паспорт. Размашисто написала дату увольнения и расписалась непонятной росписью, прикрыв пустое место в штампе.

– Вот и все, а ты боялась. А теперь ставим наш штампик, что ты принята на работу. Понятно? – Она рассмеялась. – Не горюй, Настюха, все в наших руках. Теперь ты секретарь Свободненского городского народного суда. Трудись!

Придя домой, Настя в изнеможении опустилась на стул и долго сидела, не шевелясь от внутренней усталости от такого нервного напряжения.

– Что-то случилось? – Тетя Варя обеспокоенно посмотрела на нее.

– Нет. – Настя покачала головой. – Все в порядке. Завтра выхожу на работу. Просто сильно устала.

Больше года Василия периодически вызывали в отдел кадров, и, как всегда, там его ждал человек из органов с расспросами о Насте. Каждый раз он задавал ему одни и те же каверзные вопросы вроде таких: что Настя пишет ему, как там погода в Хабаровске или когда Василий собирается поехать к ней в гости.

– Да не собираюсь я ехать к ней, – сердился Василий. – я уже и забыл бы про нее, если бы вы не напоминали.

– Ну да, забыл ли? – Товарищ из органов, хитро улыбаясь посматривал на Василия. – А отчего же с фабричными девчатами не гуляешь?

Василий опешил от такого вопроса. Они и это знают. Сделав безразличное лицо, он пожал плечами, усмехнулся.

– Да ну их. Не собираюсь я пока жениться, а у них одно на уме: чуть что – сразу в ЗАГС тащат, а я еще погулять хочу. Рано мне еще обременять себя семейными делами.

– Что, так ни с кем и не гуляешь? Мужик ты вроде здоровый. А может, заболел чем? – Товарищ из органов лукаво посмотрел на него.

– Да ну. – Василий отмахнулся. – Скажете тоже. – Чтобы поддержать игру, не им начатую, он решил врать напропалую. – Да есть у меня одна вдовушка…

– Кто такая? Где живет?

– Ага, так я вам и сказал. Отобьете еще ее у меня. Я что, всего лишь фабричный художник, а вы вон какой начальник…

– Ну, не прибедняйся. Колись, рассказывай, к кому ходишь. Мы ведь все равно проверим.

– Да ни к кому я не хожу, – обиделся Василий.

Товарищ из органов посмотрел на него непонимающе, и вдруг его осенило.

– Уж не к хозяйке ли своей квартирной подкатил?

Василий смущенно засопел, а тот расхохотался.

– Ну, ты даешь! Да она же лет на десять – пятнадцать старше тебя.

– Ну и что, она хорошая женщина. – Василий решил продолжать эту игру, видя, что она может избавить его от дальнейшей слежки. Главное, чтобы они поняли: про Настю он уже давно забыл.

– Ну, смотри, тебе видней. – Товарищ из органов понял, что Василий ничего не знает о сбежавшей Анастасии Макиенко, и потерял всякий интерес к нему. – Все, иди работай.

Придя к себе в каморку, Василий устало опустился на стул. Руки слегка подрагивали. Эти «беседы по душам» не давали расслабиться, напоминая каждый раз, что он постоянно находится под неусыпным наблюдением людей из органов, да, наверное, еще кем-то из своих «соглядатаев». На душе было мерзко. Хотелось бросить все и уехать в Свободный, где его ждала Настя. Но Василий понимал, что, пока он под наблюдением, ему нельзя не только уехать отсюда, но даже и письма Насте писать. Было обидно до слез, но другого выхода он не видел. Придется потерпеть, пока от него не отстанут. В этот раз он, кажется, убедил товарища из органов, что он уже забыл про Настю, что у него есть другая женщина. «Ну, не будут же они проверять, в какой постели я сплю – в своей или в хозяйской», – успокоил себя Василий.

К середине лета Настя загрустила. Вот уже полгода она работает в нарсуде. Вроде бы все хорошо: свои обязанности она освоила быстро. Иван Степанович не мог надышаться на нового секретаря. Любую работу она выполняла вовремя, протоколы всегда были аккуратно заполнены и подписаны, в делах был полный порядок.

Настя уже начала забывать про свои невзгоды, вот только уже второй раз она перепрописывалась у тети Вари и каждый раз со страхом ждала получения паспорта с новым штампом временной прописки. Но пока все было спокойно, и Настя, тут же забыв обо всем, весело порхала по коридорам суда из одного кабинета в другой, подписывая и утверждая бумаги, оформленные на заседаниях суда.

Вася уже давно не приезжал, а письма он не любил писать, да и то в целях конспирации для Насти там не было ни строчки. Вот она и загрустила. Может быть, Вася уже и забыл про нее, вон сколько ухажерок у него было до нее. Может быть, она напрасно ждет его, навязываясь в родню к тете Варе.

Тетя Варя видела все это, но не знала, как помочь Насте, а потом решилась. Написала Васе коротенькое письмо, в котором пожаловалась, что сильно заболела и некому даже воды поднести, а в конце письма приписала, что пора бы любимому племяннику и домой возвращаться, а то вдруг умрет, а дом не на кого оставить. Насте тетя Варя про письмо ничего не сказала, а отправила его и стала ждать.

Вася приехал через неделю. Заявился с вещами, веселый и шумный. Едва переступил порог, как тетя Варя обняла его и шепнула: «Про письмо Насте не говори». «Понял!» – ответил он взглядом. Повернувшись к Насте, он с сияющими глазами подошел к ней, крепко обнял.

– Настенька, я ведь насовсем приехал.

– Как насовсем? – не поняла Настя.

– Очень просто. Я уволился с фабрики. Буду здесь устраиваться на работу.

– Так ты больше никуда не поедешь? – Настя не поверила тому, что только что услышала.

– Ну конечно. Теперь мы всегда будем вместе, а поэтому… – Он выпустил Настю из своих объятий и, отступив на шаг, назад присел на одно колено. – Анастасия Никитична, в присутствии моей любимой тетушки я прошу вашей руки. – Он склонил голову, ожидая ответа.

– Ой, Васька, ну, ты и шут гороховый. – Тетя Варя всплеснула руками. – Наконец-то надумал.

Василий встал и подошел к Насте, растерянно смотревшей на все это.

– Предлагаю завтра, с утра, пойти в ЗАГС и расписаться.

Тетя Варя тоже слегка растерялась.

– Как же так, Васенька, а свадьба?

– Да ну ее, теть Варь. Нам и звать некого. Распишемся да и будем жить. Правда, Настя?

– Как скажешь, Вася. Я тоже думаю, что не стоит шум поднимать.

Ужинали шумно, весело. Вася рассказывал, что вот уже с год как его не трогали, не расспрашивали о Насте, поэтому он решил, что можно и уволиться. Да тут письмо вовремя пришло…

– Какое письмо? – не поняла Настя.

За столом повисла тишина, только часы-ходики тикали в углу. Настя ничего не понимала. Тетя Варя виновато посмотрела на нее.

– Настенька, прости меня, старую. Это я Васятке письмо написала, что болею сильно. Уж очень хотелось, чтобы он домой вернулся.

– Молодец, тетя Варя. – Василий подмигнул тетке. – Да меня без этого письма и не уволили бы так быстро. Я ведь это письмо в отделе кадров показал и тут же подал заявление по собственному желанию. У нас люди понятливые, в три дня меня уволили, и вот я здесь. Хотя, честно говоря, испугался. Я ведь и правда подумал, что вы заболели, а Насте некогда ухаживать за вами. Ну, слава богу, все хорошо. Эх, Настюха, и заживем же мы с тобой.

На ночь тетя Варя, как всегда, постелила три постели.

– Теть Варь, ну, наверное, одна-то постель лишняя уже. – Василий укоризненно посмотрел на нее.

– Нет, Васенька, – твердо заявила тетка. – Вот завтра распишетесь – и пожалуйста, а пока спи отдельно.

Василий расхохотался.

– Ну, теть Варь, ты даешь! Хуже тещи смотришь за мной.

– Да, а ты как хотел? Ты мне всего лишь любимый племянник, а Настенька за это время мне стала как дочь родная, так что терпи, я теперь буду тебе и за тетку, и за тещу.

На следующий день заседаний суда не было, и Настя с утра отпросилась у Ивана Степановича на весь день.

– Что-то случилось? – поинтересовался председатель.

– Нет, все хорошо. Я замуж выхожу, сегодня расписываться идем.

– Вот это да! – удивился Иван Степанович. – И за кого же?

– За Васю, тети Вариного племянника. Из Благовещенска приехал.

– И что, уже успели договориться? – не понял председатель.

– Да мы уже давно договорились, еще когда я в Благовещенске жила.

– А-а, ну, тогда все понятно. Ну что ж, желаю счастья. Вот только увезет теперь он тебя, – огорчился Иван Степанович.

– Нет, Вася насовсем приехал. Мы будем здесь жить.

– Чего ж ты стоишь, беги к своему суженому, – обрадовался Иван Степанович.

Настя выскочила на крыльцо, где ее ждал Василий. Уже подходя к ЗАГСу, Настя вдруг чего-то испугалась, прижалась к Васиному плечу.

– Ты что это? – Он нежно обнял ее. – Давай, Настенька, будем вступать в новую жизнь.

Процедура регистрации прошла быстро. Администратор ЗАГСа, женщина с пышными формами и высокой выбеленной прической, заполняя документы, спросила:

– Невеста фамилию будет менять?

– Да, обязательно, – ответил за Настю Василий.

Заполнив брачное свидетельство и проставив штампы в паспортах, администратор сухо поздравила их с законным браком, пожелав жить долго и счастливо.

Выйдя из ЗАГСа, Настя растерянно посмотрела на Василия.

– Это все, да?

– Все, Настюха, теперь ты моя законная жена. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мы сейчас пойдем в милицию, и ты сдашь свой паспорт на обмен и получишь уже с моей фамилией. Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Нет. – Настя пожала плечами.

– Да тебя же никто никогда не найдет под новой фамилией. Они будут искать Анастасию Макиенко, а ты Анастасия Воротникова. Все, Настенька, закончились твои злоключения.

Сдав паспорт на обмен, Настя с Василием, купив по дороге бутылку вина, не спеша пошли домой.

– Отметим наше семейное событие. Ты что загрустила, Настюха? – Василий заметил, что Настя идет какая-то притихшая.

– Батю с мамой вспомнила. Вот уже и замуж вышла, а они и не знают. Где они, что с ними? Живы ли?

– Ничего, Настенька, подожди немного. Мы найдем их. Я обещаю тебе, что-нибудь придумаем.

– Правда, Вася? – Настя с надеждой посмотрела на него.

– Ну, конечно. Потерпи чуточку, найдем мы твоих родителей. Еще и в гости поедем к ним вместе. Теперь у нас все будет хорошо. А главное – это то, что мы теперь всегда будем вместе.

Вечером, пока тетя Варя ходила на работу, Василий с Настей приготовили ужин, поставили на стол бутылку вина и уселись ждать тетку.

Увидев накрытый стол, тетя Варя пригласила на их маленькое торжество соседку – тетку Дарью, которая знала Василия еще с детства. За ужином Настя, выпив вина, раскраснелась, расслабилась. Ей и вправду показалось, что все напасти уже позади. Прижавшись к Василию, она сидела притихшая и счастливая.

Вскоре тетка Дарья стала собираться домой и позвала с собой тетю Варю:

– Пойдем, старая, нечего нам сегодня здесь делать. У меня переночуешь.

Когда женщины ушли, Настя еще сильней прижалась к Василию. Выключив свет, они долго сидели, тесно прижавшись друг к другу, и целовались до опьянения. Василий шептал ей на ухо, как будто кто-то мог их услышать:

– Настя, я такой счастливый. Я всю жизнь буду любить тебя.

– Васенька, я даже не представляла, что когда-нибудь тоже буду такой счастливой.

Весна пришла в этот год рано. К апрелю почти весь снег растаял. На улицах было сыро и слякотно, но это не портило молодым весеннего настроения. Настя уже не работала, потому что где-то к маю должна была родить. Сейчас по настоянию Василия она много гуляла по весенним раскисшим улицам. От дома далеко не отходила. Ходила осторожно, боясь поскользнуться и упасть. За последние месяцы она слегка располнела, да и сильно выступающий живот мешал ходить той стремительной походкой, к которой привыкла. Вася постоянно шутил: вот родишь какого-нибудь Илью Муромца. Солнце временами пригревало так, что не хотелось заходить в дом, и Настя, прикрыв глаза, поднимала лицо и долго нежилась под его теплыми лучами.

Нагулявшись, она шла домой, готовила обед и ждала Васю. Он работал художником в клубе железнодорожников. На обед всегда прибегал домой, расспрашивал Настю, как она себя чувствует, гуляла ли сегодня, что ела. Настя от его забот чувствовала себя почему-то неловко. Вася целые дни работает, особенно сейчас, перед майскими праздниками, а она сидит дома. Даже в последние месяцы беременности она все никак не могла ощутить себя будущей матерью, и поэтому Васины расспросы, его беспокойство она особенно не понимала. Тетя Варя в последнее время что-то сильно сдала, часто болела, но, как всегда, бодрилась, стараясь не показывать Насте своего состояния.

Первого мая Вася после демонстрации прибежал радостный.

– Настенька, мне после праздника отпуск пообещали, так что теперь я каждый день буду с тобой.

– Это хорошо, Вася, а то мне что-то в последние дни трудно ходить. Уж очень тяжелая я стала, – пожаловалась Настя.

– Так, может быть, тебе уже в больницу надо? – забеспокоился Василий. – Я сейчас «скорую» вызову.

– Что ты, Васенька, рано еще.

– А может быть, уже пора?

Настя рассмеялась.

– Придет время, я скажу тебе.

Сразу после первомайского праздника Василия отправили в отпуск, а еще через пять дней и Насте пришло время рожать. Целый день она что-то делала, потихоньку возилась на кухне, а к вечеру вдруг неожиданно ойкнула и опустилась на табурет.

– Вася, кажется, началось. – Она испуганно посмотрела на мужа.

– Так это же здорово! – Василий обрадованно засуетился. – Ты ложись и не вставай больше, а я побегу на почту и позвоню оттуда в «скорую».

Уложив Настю, он выскочил из дома и побежал через дорогу на почту, где был ближайший телефон.

Отправив жену в роддом, Василий нервно ходил по дому. Брался то за одно дело, то за другое, но все валилось из рук. Все мысли были там, с Настей. Тетя Варя шутя посмеивалась над ним.

– Ну что ты ходишь из угла в угол? Займись чем-нибудь.

– Теть Варь, а как я узнаю, что она уже родила? – допытывался у тетки Василий.

– Да очень просто. Пойди на почту и позвони в роддом.

Как это он не сообразил? Василий тут же выбежал из дома, но вскоре вернулся обескураженный.

– Почта закрылась. Теть Варь, что же делать? А вдруг что случилось?

– Да не волнуйся ты, все будет хорошо. Не она первая, не она последняя. Все бабы рожают, и ничего, а она у тебя девка шустрая. Все гуляла до последнего, не лежала и не ждала чего-то. Так что родит нормально.

Кое-как дождавшись утра, Василий звонить не стал, а побежал в роддом. В приемном покое на его вопрос: «Как там Воротникова Анастасия?» – буднично ответили, что родила еще вчера вечером мальчика. Василий обессиленно опустился на стоящий рядом стул.

– А могу я увидеть её? – Василий умоляюще посмотрел на дежурную медсестру.

– Нет, конечно. – Заметив его волнение, она успокоила его: – Состояние у нее нормальное, и малыш крепкий родился. Так что не волнуйтесь, папаша, а вот записочку можете написать. Я передам.

Усевшись за столик, стоявший у окошка передач, Василий стал быстро писать, что он очень рад, что очень беспокоился и что-то еще сумбурное и радостное. Свернув листок, он сверху написал: «Воротниковой Анастасии» и передал его дежурной.

Всю неделю Василий был в делах и заботах. Носил Насте передачи в роддом, покупал вещи малышу. По списку, составленному Настей, он заготовил все, что она написала ему.

В день выписки Насти с сыном тетя Варя вымыла и выскоблила все в доме. Колыбельку Василий, по совету тети Вари, подвесил у своей кровати, чтобы ночью, не вставая, можно было укачивать малыша. Все было готово, и наконец-то наступил тот момент, когда он помчался в роддом. По пути заскочил в нарсуд, сообщил, что Настя родила сына и сегодня их уже выписывают. Все кинулись шумно поздравлять Василия, передавать приветы Насте, а Иван Степанович неожиданно спросил:

– Так ты, Вася, когда будешь забирать жену с сыном из роддома?

– Прямо сейчас.

– А домой что – пешком пойдете? – Иван Степанович лукаво посмотрел на Василия.

– Я не знаю, – растерялся Василий. – Наверное, пешком.

– В общем так, – распорядился Иван Степанович, – бери мою машину и дуй в роддом. Отвезешь ее прямо домой. Понял?

– Иван Степанович, спасибо большое! – обрадовался Василий.

– Ну, «спасибом» не отделаешься. Скоро всем судом придем обмывать сына. Не сегодня, конечно, вот Настя оклемается немного, и придем.

Настя вышла к Василию похудевшая и уставшая, но с радостно сверкающими глазами. Обняв жену, Василий с трепетным волнением принял малыша на руки.

– Вот, Васенька, это наш Толик. – Настя, приподняв угол покрывальца, в которое был укутан малыш, открыла его красное личико, показывая мужу ребенка.

– А почему Толик? – не понял Василий. До этого он совсем не думал, как они назовут сына.

– А что, разве плохое имя? – Настя испуганно посмотрела на мужа. – А я уже его так называю. Тебе что, не нравится?

– Да что ты, Настенька, хорошее имя, просто неожиданно как-то. Я – отец и это мой сын Анатолий Васильевич. Здорово звучит, да?

– Конечно, Васенька, хорошо, только пойдем домой. Я так устала. Слабость какая-то.

– Мы не пойдем, а поедем, – радостно сообщил Василий. – Иван Степанович свою машину нам выделил.

– Ну, зачем же ты, Вася, людей побеспокоил? Мы бы и так потихонечку дошли.

– Да я зашел только сказать, что сын родился, а Иван Степанович, узнав, что сегодня тебя выписывают, сразу машину дал. Ничего, Настенька, зато быстро доедем до дома.

Усадив Настю в машину на переднее сиденье, Василий сам уселся сзади, бережно прижимая к себе сверток с сыном.

Дома, уложив сына в колыбельку, Василий с Настей склонились над ним, вглядываясь в спящее личико сына.

– На тебя похож, – прошептал Василий.

– А глаза у него твои. Вот увидишь, как проснется, – прижавшись к мужу, Настя еще тише прошептала: – Вася, я такая счастливая.

Отпуск у Василия пролетел быстро и незаметно, как медовый месяц. Окрыленный семейным счастьем, он носился то по двору, что-то делая, то по дому, постоянно ловя взглядом счастливую улыбку жены. Глядя на мужа, радостно и суматошно хлопотавшего по дому, Насте казалось, что теперь-то ничто не омрачит ее существования, никто не помешает ее долгожданному счастью, но… война внесла свои поправки в ее жизнь.

Война! Это слово неожиданно ворвалось в сознание всех людей, оборвав их планы, надежды, мечты.

Когда началась всеобщая мобилизация, Василия сначала не трогали, потому что клуб, где он работал, относился к железной дороге. Но через какое-то время повестки стали приходить всем, кто не работал непосредственно на подвижных составах.

Повестку принесли к вечеру, когда Василия еще не было дома. Ему предписывалось рано утром быть в военкомате, на сборном пункте «с вещами». Положив повестку на стол, Настя, взяв сына на руки, уселась с ним на кровать и стала кормить. Вскоре Толик заснул, но Настя продолжала сидеть, как каменная, немигающим взглядом смотря на стол, на котором неразорвавшейся бомбой белела маленькая бумажка, готовая разрушить ее семейное счастье.

Когда Василий пришел с работы, то сразу заметил, что в комнате не горит свет. Осторожно ступая, он вошел и сразу же увидел Настю со спящим сыном. По ее испуганному, застывшему взгляду он сразу понял, что что-то не ладно.

– Что случилось? – боясь разбудить сына, шепотом спросил Василий.

Настя молча указала на повестку, в полутьме белеющую на столе. Взяв в руки бумажку, Василий внимательно прочитал ее. Ни слова ни говоря, подошел к жене и, присев рядом, обнял ее и сына. Долго сидели они в темноте и молчали, каждый думал о предстоящей разлуке, которая будет, вероятно, надолго, а может, и навсегда.

Когда Толик, проснувшись, заворочался у Насти на руках, она, покачав его, осторожно положила на кровать. Василий встал, включил свет, прошелся по комнате. Он подошел к жене, обнял за плечи и заглянул в глаза.

– Это война, Настенька. Надо идти. Давай собираться.

– Вася, а как же я? – Глаза Насти были полны слез, но она не плакала, боясь разбудить сына.

– А ты будешь ждать меня. Я думаю, это ненадолго. – Василий попытался успокоить жену, хотя сам понимал, что война будет тяжелая и противник серьезный.

Не выдержав, Настя прижалась к мужу и, уткнувшись лицом к нему в грудь, тихо заплакала.

– Ну что ты, Настюха, все будет хорошо. Я вернусь и заживем еще лучше.

От его слов Настя еще больше разрыдалась, Василий совсем растерялся. Прижав ее к себе, он как мог успокаивал. Стукнула входная дверь. Вошла тетя Варя. Василий подал ей повестку. Тетя Варя, прочитав ее, подошла к племяннику и тоже обняла его.

– Эх, Васятка, Васятка, вот и пришел твой час. Ну, что ж. – Тетя Варя тяжело вздохнула. – Надо собираться.

На следующий день, рано утром, тетя Варя и Настя с Толиком пошли провожать Василия. Сына он нес на руках всю дорогу и только у сборного пункта передал его Насте со словами:

– Береги сына и себя, за теткой присматривай, старая она уже стала.

– Васенька, я буду ждать тебя. Сколько надо будет, столько и буду ждать, ты только возвращайся. – Не выдержав, Настя уткнулась в плечо мужа и разрыдалась.

– Ну, что же ты плачешь? Вернусь же я. Вот разобьем фашистов и вернусь.

Тетя Варя тоже не сдержалась и расплакалась.

– Ой, не увижусь я больше с тобой, Васенька. Чует мое сердце, не дождусь я тебя.

– Ты брось это, тёть Варя. Тебе еще надо за Настей да Толиком присматривать.

Только успел Василий подойти к столу и отметиться, как раздалась команда:

– Строиться!

Оглянувшись на Настю с сыном, Василий махнул им рукой и встал в строй. Настя, оцепенев, немигающими глазами смотрела на него. Когда раздалась команда: «Шагом марш!», вслед за строем новобранцев молча зашагала толпа провожающих, и так они шли до самого вокзала.

На перроне строй остановился. Послышалась команда: «Вольно! Разойтись для прощания!» Все смешалось, и Василий еле пробился сквозь толпу к своим. Взяв Толика на руки, он прижал его к себе одной рукой, а другой обнял Настю.

– Ну вот и все, сейчас будет отправление. Пора прощаться.

Когда над перроном, как гром, прозвучала команда: «По вагонам!», в толпе провожающих раздались отчаянный вой и плач. Василий крепко прижал к себе Настю с сыном.

– Ждите…

Оторвавшись от жены, Василий скрылся в двери вагона. Настя, окаменев, еще долго смотрела в этот темный проем, куда уходили мужчины. Неожиданно раздался длинный пронзительный гудок паровоза, вагоны дернулись. Толпа замерла, и только гул сцепки прокатился от паровоза в хвост состава. Поезд стал медленно удаляться. Колеса на стыках рельсов застучали все чаще и чаще. Вот простучал последний вагон, и внезапно наступила тишина. Настя все стояла и смотрела вслед ушедшему поезду, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Все лето Настя разрывалась между работой и домом. Хотя за Толиком и присматривала тетя Варя, она все равно после работы летела домой, успевая по дороге заскочить отоварить свои и теткины карточки. Тетя Варя все свободное время возилась в огороде, понимая, что их ждет голодная зима. Хлеба по карточкам отоваривали все меньше и меньше. Сахар, крупу давали еще реже. Все шло на фронт.

От Василия пришло всего одно письмо, откуда-то из-под Новосибирска, где он проходил курс молодого бойца. В конце письма Василий просил пока не писать ему, потому что они уже ждали отправки на фронт. Обещал позже прислать весточку, как только прибудут на место. С тех пор писем не было. Настя крепилась, не показывая тревоги ни перед теткой, ни перед сыном. Старалась быть всегда веселой и жизнерадостной, но по ночам не выдерживала и плакала, уткнувшись лицом в подушку.

К зиме по карточкам стали отоваривать только хлеб, ни муки, ни крупы уже не выдавали. Хорошо хоть запаслись картофелем и овощами.

Всю зиму тетя Варя болела, но старалась не подавать виду. Настя часто замечала, как та стояла перед старой Васиной фотографией, висевшей на стене, и что-то шептала не слышно, одними губами. Письма от Василия так ни одного и не пришло, кроме того, первого, что он написал перед отправкой на фронт. Настя понимала: с ним что-то случилось, но не хотела верить в это, мысленно успокаивая себя тем, что Вася пишет ей, просто письма не доходят почему-то. С теткой старалась не говорить об этом, чтобы не расстраивать друг друга, хотя обе они понимали, что ничего хорошего ждать не приходится. Когда Настя одевала или кормила Толика, всегда приговаривала бодрым голосом: «Вот папа вернется с фронта и посмотрит, какой у него сын большой». Толик, как бы понимая её, что-то агукал в ответ.

Сорок второй год не принес ничего утешительного. Шла жестокая война, и во многие дома чаще приходили «похоронки», чем весточки от родных. К Насте в дом за все это время почтальон так ни разу и не заглянул. Томительное ожидание и неизвестность пугали не меньше, чем «похоронки». Настя крепилась как могла и только наедине с собой, чтобы не только тетя Варя, но и Толик не видели, как она плачет, давала волю слезам. Но где-то в глубине души все равно надеялась: Василий вернется.

Весной тетя Варя разболелась так, что уже слегла и не вставала. Температура была небольшая, но её постоянно мучил кашель. Настя с испугом смотрела, как та билась в кашле, отвернувшись к стене. Порошки, которые ей давали в аптеке, не помогали, тетке становилось все хуже и хуже. Она лежала в постели бледная и исхудавшая, обессилевшая от кашля. Настя, вернувшись с работы, моталась по дому, что-то напевая, переодевала Толика, стирала ему, варила ужин, всем своим видом показывая, что все хорошо – и тетя Варя поправится, и Вася скоро письмо пришлет.

Тетя Варя вздыхала:

– Ох, огород надо вскопать да рассаду сеять, а сил нет совсем. Настенька, занеси в дом ящички для рассады да землицы хорошей набери в них.

Настя делала все, что говорила ей тетя Варя. Занесла ящики, набрала на огороде оттаявшей земли, просеяла её, замочила семена и на другой вечер рассадила все, поставив ящики на подоконники, поближе к весеннему солнышку.

В один из весенних дней Настя после работы, как всегда, забежала в магазин, отоварила хлебные карточки и бегом домой. Открыв дверь, она не сразу поняла, что произошло – улыбаясь во весь рот и неуклюже передвигая ножки, прямо к ней шел Толик. Шел сам, никем не поддерживаемый. Настя в изумлении присела на корточки и протянула к сыну руки. Толик засеменил ножками быстрей, запутался и упал. Настя кинулась к нему, подхватила на руки и радостно закружилась по комнате.

– Тетя Варя! Вы видели, Толик пошел!

Не услышав в ответ голоса тетки, Настя подошла к ее кровати. Тетя Варя, тяжело дыша, чуть слышно прошептала:

– Настенька, плохо мне. Помираю, кажись.

Приложив руку тетке на лоб, Настя ужаснулась. От тети Вари исходил жар, как от раскаленной печки. Настя испугалась.

– Полежите немного, я за врачом побегу.

Опустив Толика на пол, Настя повернулась, собираясь уходить. Увидев это, малыш заплакал и потянулся к матери.

– Сыночек, ну, подожди еще немного, я быстро сбегаю за врачом и назад.

Когда Настя вернулась с врачом, Толик сидел у порога плотно прикрытой двери и тихо скулил, как обиженный щенок. Подхватив сына на руки, Настя кое-как успокоила его. Врач, осмотрев больную, прослушивал ее тяжелое, сиплое дыхание. Чем дольше он слушал, тем больше хмурилось его лицо. Закончив, он повернулся к Насте, молча стоявшей рядом и с испугом смотревшей на все это.

– Плохо дело у твоей тетки. Дыхание очень плохое. Боюсь, как бы не было воспаления легких да пневмонии. Я, конечно, выпишу лекарство. В больницу бы её, да сама знаешь, там сейчас военный госпиталь. Раненых класть некуда, а все везут и везут.

Как только врач ушел, Настя, быстро одевшись, побежала в аптеку. Было уже сумеречно, и пока она добежала до аптеки, стемнело. Какая-то женщина, повесив большой замок на двери, уже защелкнула его. Настя в испуге закричала:

– Подождите, пожалуйста, мне лекарство надо!

– А мне домой надо. У меня ребенок один дома. Раньше надо было приходить.

– Да не могла я раньше. Врач только что выписал рецепт. Ну, пожалуйста, откройте аптеку. У меня тоже сын дома с больной теткой. Ей очень плохо. Ну, пожалуйста.

Громко вздохнув в темноте, женщина принялась отпирать дверь. Войдя в аптеку, она включила свет и повернулась к Насте:

– Ну, давай, что там у тебя?

Настя подала рецепт и удивленно посмотрела на аптекаршу, которая оказалась молодой женщиной примерно одних лет с Настей.

– Ой, а я думала здесь тетка какая-та.

– Что, так плохо выгляжу?

– Да нет, в темноте-то не видно, – оправдывалась Настя.

– Да ладно, все мы сейчас красавицы писаные. Давай рецепт. – Посмотрев рецепт, она быстро нашла в своих ящичках какие-то таблетки и порошки, подала Насте. – Здесь еще микстура выписана, завтра зайдешь, где-то к обеду. А у тебя что, правда сын дома? Сколько ему?

– Годик вот только исполнился.

– А у меня дочка, тоже полтора годика всего-то, а вот одну оставляю дома. Тебя как звать-то?

– Настя.

– А меня Ирина. Муж на фронте?

Настя молча кивнула.

– И мой тоже. – Ирина тяжело вздохнула. – Ну ладно, завтра приходи. Побежали по домам, а то моя, наверное, вся искричалась одна.

Когда Настя вернулась домой, Толик, устав плакать, уже спал на полу, свернувшись калачиком. У Насти слезы навернулись на глаза, но, сдержав себя, она переложила сына на кровать и хорошо прикрыла одеялом, подоткнув края. Напоив тетю Варю лекарствами и приготовив для нее питье на ночь, она наконец-то прилегла сама.

Всю ночь тетя Варя, хрипло дыша, кашляла. Настя вставала то к ней, то к Толику, урывками засыпая, чтобы снова вскочить к больной тетке или успокоить сына, пока тот не заснет. Утром, накормив сына и напоив тетю Варю чаем с малиной, Настя побежала на работу.

Прошло несколько дней. Тетя Варя добросовестно, молча пила все таблетки, порошки, что давала ей Настя, приходила соседка тетя Дарья, приносила какие-то отвары, но больной лучше не становилось. Настя снова бегала к врачу. Тот, осмотрев тетку, только развел руками. И только тут до Насти стало доходить, что тетя Варя может умереть. Ей стало страшно. Ведь она может остаться совершенно одна с годовалым сынишкой. Как жить-то?

А от Васи так и не было ни одного письма. Где он, что с ним? Жив ли? Неизвестность пугала и в то же время как-то успокаивала её. Раз похоронки не было, значит, жив.

Ночью тете Варе стало совсем плохо. Она уже не кашляла, а дышала чуть слышно, с хрипом. Настя видела, что она задыхается, натирала ей грудь медом, поила отваром, но улучшения не было.

Всю ночь Настя металась по дому, не зная, что и предпринять. Под утро задремала, сидя на стуле, как вдруг что-то разбудило её. В комнате стояла тишина и только за занавеской мирно посапывал Толик, да не слышно было тяжелого дыхания тети Вари. «Спит», – подумала Настя, хотела встать посмотреть, но сон сморил её, и она, успокоенная, заснула.

Разбудил ее Толик. Проснувшись, он стоял в кроватке и хныкал потихоньку. Не включая свет, Настя взяла его на руки и подошла к кровати, на которой лежала тетя Варя. Какая-то неестественная бледность покрыла её лицо. Приложив руку ко лбу, Настя резко отдернула её. Лоб тёти Вари был ледяным от холода. Включив свет, Настя в испуге наклонилась к тётке и резко отпрянула, чуть не уронив сына. Тётя Варя не дышала, и мертвенная бледность уже покрыла её лицо. Без сил Настя опустилась на стул и зарыдала.

Два дня пролетели в похоронных хлопотах. Хорошо еще, что в нарсуде тетю Варю хорошо знали, все-таки много лет проработала, помогли, заказали гроб, да председатель где-то лошадь выпросил. Насте на эти дни отгул дал, чтобы проводить тетю Варю в последний путь.

Вернувшись с похорон, Настя, покормив Толика и уложив его спать, уселась рядом и задумалась. Как жить дальше? От Васи так и не было ни одного письма. Настя умом понимала, что ничего хорошего ей ждать не надо, но сердце сопротивлялось, не хотело понимать, все еще продолжало надеяться на что-то.

Зима сорок третьего года, как и все амурские зимы, была студеная и ветреная. В январе морозы доходили до сорока градусов, а иногда и ниже. В доме стоял холод: дров уже давно не было, гортоп не работал. Уголь выдавали только госучреждениям и госпиталям.

Когда во дворе было порублено и сожжено всё, что могло гореть, Настя в отчаянии полезла на крышу сарая, в котором когда-то тетя Варя держала курочек и поросенка. Уже второй год сарай пустовал, и Настя решила разобрать его на дрова. Взяв топор и приставив лестницу, она полезла на крышу, решив начать разборку сверху. Соседка, её ровесница, Маруся, увидев это, подошла поближе.

– Настя, ты чего это на сарай полезла? – полюбопытствовала она.

– Ой, Марусенька, замерзаем мы. Все сожгла, что можно было, даже табуретки в доме порубила на дрова. Ничего не осталось. Вот сарай разберу, думаю, до конца зимы дотянем.

– Погоди, спустись-ка вниз, я тебе кое-что скажу.

Когда Настя спустилась вниз и подошла к соседке, та заговорщицки огляделась и тихо сказала:

– Пойдем ночью с нами. Мы с бабами по ночам ходим за углем.

– За каким углем? – Настя непонимающе смотрела на неё.

– Да за обыкновенным углем. На гортоп ведь привозят уголь. Днем разгружают вагоны, а ночью там никого нет, кроме сторожей. Вот мы там под вагонами подползем и набираем в мешки.

– Так вы же воруете уголь? – Настя с ужасом посмотрела на Марусю.

– Да, воруем, а иначе замерзли бы уже давно. Смотри, подруга, я тебя не принуждаю, но подумай о ребенке. Замерзнешь ведь со своим пацаном. Еще только конец декабря, вся зима впереди.

Настя растерялась. Она никогда в жизни не брала ничего чужого, а тут залезть на государственный склад.

– А если поймают? – вслух подумала она.

– Да не боись, подруга. Мы уже несколько раз лазали туда. Сторожа спят ночью. Так пойдешь с нами или нет?

Настя в отчаянии кивнула.

– Ну, вот и хорошо. Жди. Где-то в полночь я приду за тобой. Калитку не закрывай да мешок приготовь.

Вечером, накормив Толика и поиграв с ним, Настя уложила его спать, закутав в одеяло. Долго сидела в темноте, иногда подходила к старым часам-ходикам и вглядывалась в циферблат. Время тянулось медленно. Толик тихо посапывал во сне, и Настя сама прилегла на кровать, не раздеваясь и боясь уснуть. Уже полузасыпая, услышала тихий стук калитки и вскочила с постели. Быстро накинув телогрейку, повязав платок и надев валенки, Настя взяла мешок, приготовленный с вечера, и, тихо закрыв дверь, вышла во двор. На улице стояло несколько женщин. Присмотревшись, она узнала Марусю и еще трех соседок, другие женщины были незнакомы ей.

– Пошли, бабоньки! – чуть слышно скомандовала одна из них.

Тихо передвигаясь, одна за другой, цепочкой женщины пошли в сторону станции. Дойдя до железнодорожного полотна, зашагали по шпалам. Маруся повернулась к Насте и вполголоса сказала:

– Иди за мной и нигде не сворачивай.

– Тяжело же по шпалам идти.

– Зато снег не скрипит, пути-то расчищают, а по снегу нас за версту услышат.

Так они дошли до гортопа. Настя, вся дрожа от волнения и страха, передумала все самые страшные мысли. Она первый раз в жизни шла на воровство, но, вспомнив о холодной избе, о сыне, закутанном в одеяло, и о том, что завтра будет совсем нечем топить печь, что их ждут долгие месяцы морозной зимы, немного успокаивалась.

Подошли к большим воротам, через которые составы с углем заходили на территорию гортопа для разгрузки вагонов.

– Пригибайся и ползком лезь под ворота, – прошептала ей Маруся. – На той стороне тоже не поднимайся, иначе заметят. Ты все поняла? Тогда ползи за мной, – шепотом скомандовала Маруся.

Оказавшись по другую сторону ворот, Настя боялась даже громко дышать. Хорошо, что далеко ползти не пришлось. Рядом со стоящими вагонами в темноте высились горы угля: черного, жирного, блестевшего даже в полной темноте, спасительного угля.

– Все, дальше не надо. Нагребай в мешок, – обернувшись к ней, прошептала Маруся.

Держа одной рукой мешок, другой Настя нагребала в него уголь, прислушиваясь, как в темноте, тихо, как мыши, женщины скребли рукавицами, набирая свои мешки. Ей все казалось, что вот-вот раздастся громкий окрик сторожей, и она, замирая от страха, переставала грести уголь.

– Ты что остановилась? – прошептала Маруся. – Давай быстрей набирай мешок, уходить надо.

Назад ползти было трудней. Тяжелый мешок приходилось волоком перетаскивать по шпалам. Только за воротами, встав на ноги, Настя почувствовала, как дрожат руки и ноги то ли от напряжения, то ли от страха. Маруся подошла к ней.

– Ну как, Настюха, жива или померла от страха? – тихо спросила она.

– Ой, правда чуть не померла. Страшно ведь.

– Ничего, привыкнешь. Давай помогу закинуть на спину, да идти надо.

Взгромоздив кое-как с помощью подруги мешок на спину, Настя пошла по шпалам назад. Шли молча. Слышно было только, как бабы сопят от напряжения. И лишь выйдя на дорогу, женщины расслабились. Сбросив тяжелые мешки на снег, они повалились рядом, отдыхая и подшучивая друг над другом.

После первого похода за углем Настя приободрилась. В доме – тепло, значит, зиму проживет. В течение зимы она еще несколько раз ходила по ночам на склады гортопа. Уже не боялась, не дрожала, как в первый раз. Единственное, что ее всегда беспокоило – это то, что Толик оставался ночью дома один. Вскоре и эта проблема разрешилась.

Однажды она встретила на улице Ирину, девушку из аптеки, где она когда-то покупала лекарства для тети Вари. У той тоже муж был на фронте, и дома оставалась маленькая дочь, ровесница её Толика. Ирина пожаловалась Насте на то, что в доме не осталось ничего деревянного: ни стола, ни табурета – все сожгла. Настя возьми да и расскажи ей, где она берет уголь. Предложила Ирине тоже пойти с ней ночью на промысел за углем.

– Страшно, – испуганно проговорила Ирина. – А вдруг поймают?

– Не поймают, – убеждала ее Настя. – Убежим. Там сторожа все старички хромоногие, они и бегать-то не могут. Пойдешь с нами?

– Наверное, пойду. Только куда мне дочку девать.

– А никуда. Будем по очереди ходить. Одна идет за углем, другая сидит с обоими детишками, а в следующий раз наоборот. Согласна так?

– Конечно.

– Ну и хорошо, да и мне теперь спокойней будет за Толика.

В конце февраля сорок четвертого года неожиданно закончились ночные походы за углем.

В одну из ночей, как всегда, пробравшись под воротами гортопа, женщины, тихо ступая по шпалам, подошли к вагонам, стоящим под выгрузкой. Пригнувшись, полулежа, все стали осторожно нагребать уголь в свои мешки. Неожиданно, как яркая молния в ночи, включился свет прожекторов и раздались громкие голоса. Но ни яркий свет, ни грозные окрики: «Стой! Стрелять буду!» не остановили женщин. Все бросились врассыпную. Побросав свои мешки с углем, женщины что есть духу помчались к выходу и, не останавливаясь, ныряли под большие ворота.

Насте было жалко бросать мешок и, замешкавшись, она не успела даже подняться с колен, как чьи-то сильные цепкие руки схватили её и приподняли с земли.

– Ага, попалась, воровка!

Бросив мешок, Настя прикрыла лицо руками, ожидая, что сейчас её начнут бить. Но охранники, поставив ее на ноги, повели к себе в сторожку, подталкивая в спину и покрикивая:

– Давай-давай, топай, воровка! Сейчас узнаешь, как красть народное добро!

Тусклый свет небольшой лампочки в сторожке ослепил Настю. Ей показалось, что сейчас на неё смотрит весь мир, а она стоит под лучами прожекторов на обозрении – вот она, воровка, расхитительница народного добра, за такое и к стенке можно!

Отняв руки от лица, она увидела сидящего за столом мужчину, лица его Настя в полутьме не разглядела, да и не до этого было. Слезы так и брызнули из ее глаз.

– Дяденька, отпустите меня, – запричитала она. – Я больше не буду.

– А это ты не нам, ты начальнику охраны расскажи, – пояснили ей сторожа, те, что привели ее сюда.

– Ладно, идите, охраняйте, – не поднимая головы, дал команду начальник охраны. – Я сам с ней поговорю.

Когда сторожа вышли, начальник охраны достал лист бумаги, карандаш, посмотрел на Настю и грозным голосом спросил:

– Кто такая? Фамилия?

– Настя, Воротникова Настя, – быстро проговорила Настя.

– Чего полезла на склад? – тем же грозным голосом допытывался начальник охраны.

– Дома холодно. Топить нечем, а у меня ребенок маленький. Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду, – взмолилась Настя, размазывая по щекам угольную пыль со слезами.

– Все вы так говорите, как попадетесь, – проворчал начальник охраны. – Вот запру тебя сейчас в кладовую, а утром милиция приедет и быстро разберется с тобой. По законам военного времени, знаешь, сколько тебе светит за воровство государственного имущества? Минимум десятка, а то и расстрел.

Настя так и обомлела от ужаса. А как же Толик? Она упала на колени и зарыдала еще больше, умоляя отпустить её.

– Встань сейчас же! Хватит мне тут нюни распускать. Как воровать – так все храбрые, а как отвечать, так в слезы.

Он быстро вышел из-за стола и, взяв Настю под мышки, поставил на ноги. Вытирая слезы, Настя взглянула в лицо начальнику охраны, освещенному тусклой лампочкой, и опешила… Перед ней стоял Котька Дугин. Хоть и прошло уже больше десяти лет, но он совсем не изменился, только располнел слегка, видно, от тяжкой сидячей работы.

– Это ты? То есть вы? – поправилась Настя.

– Что ты тут бормочешь? – недоуменно посмотрел он на её лицо, измазанное угольной пылью и размазанное слезами.

– Вы Дугин? – опять спросила Настя.

– Да, а ты что, меня знаешь? Ну-ка, повернись к свету. – Взяв ее за плечи, он развернул Настю и посмотрел внимательно. Не узнал. – Ну-ка, иди умойся, вон рукомойник в углу.

Пока Настя умывалась, Дугин недоуменно вчитывался в ее фамилию, записанную на бумаге.

– Воротникова, не знаю такой, не припомню.

Отмыв лицо от угля и вытеревшись затертым вафельным полотенцем, висевшим на стене рядом с умывальником, Настя повернулась к Дугину.

– Что, не узнал? А когда-то обещал жениться на мне, как подрасту.

Услышав ее спокойный, не плачущий голос и взглянув ей в лицо, Дугин широко улыбнулся.

– Настя Макиенко, ты, что ли? Вот выросла-то, я и не узнал сразу. А почему Воротникова?

– Я замужем.

– Понятно. Муж-то на фронте?

Настя молча кивнула.

– Пишет?

– Нет. Как уехал, так ни письма, ни весточки.

– Понятно, – вздохнул Дугин.

– А ты чего не на фронте, а сидишь здесь? – Настя окинула взглядом конторку начальника охраны.

– А мне нельзя в армию, у меня язва желудка да грыжа. – Константин поморщился. – Думаешь, самому приятно сидеть здесь, когда все воюют? С радостью все бросил бы и ушел на фронт, да не пускают. Да ладно, что все обо мне. Как ты живешь-то?

– Сам видишь, Костя, вот до воровства дожилась. Я сама бы ни за что не полезла за этим углем, будь он трижды проклят, но в доме ничего деревянного не осталось, протопить нечем, а морозы сам видишь, какие. У меня же ребенок маленький. Голодный сидит да в холоде, плачет постоянно. Иногда такая тоска нападает, что повеситься от такой жизни.

– Всем тяжело сейчас. – Дугин вздохнул. – Но ты не расстраивайся, что-нибудь придумаем.

– Что ты придумаешь? – Настя посмотрела на него с укором. – В тюрьму меня посадишь?

– Да перестань ты. – Дугин обиделся. – Не собираюсь я никуда тебя сажать, сейчас домой пойдешь. Только скажи свой адрес, я привезу тебе угля. Немного, но экономно до конца зимы хватит.

– Ты что это, серьезно? – Настя с удивлением посмотрела на Дугина.

– Конечно, привезу. Только договоримся сразу, чтобы здесь я тебя больше не видел – это раз, и второе – никому об этом не говори. Если что, меня тоже по головке не погладят за незаконную растрату государственного имущества. Сама знаешь, уголь запрещено частным лицам давать, только госпиталям и госучреждениям.

– Костя, да я молчать буду, как рыба. Честное слово.

– Ну, вот и хорошо. Завтра вечером, как стемнеет, подвезу. У тебя во двор можно заехать?

– Да, я ворота с вечера открою и буду ждать.

Записав адрес, Дугин проводил Настю за территорию гортопа, чтобы никто не задержал ее. Выйдя за ворота, Настя опрометью бросилась домой, представив, в какой панике сейчас Ира с двумя детьми. Маруся наверняка уже рассказала, что ее поймали сторожа. И она не ошиблась. Обе ее подруги сидели в полутьме, напуганные и растерянные от случившегося. Когда Настя, рывком распахнув дверь, вошла в дом, они от удивления вскочили и разом воскликнули:

– Настя! Ты?

– Я, девчонки, я. Как видите, живая и здоровая.

– Тебя отпустили?

– Ну, раз я здесь, значит, отпустили.

– Господи! Мы так испугались за тебя, – чуть не плача, проговорила Маруся.

– Ничего, девчонки, на этот раз все обошлось.

– Ну, я тогда домой побежала. – Маруся, накинув телогрейку и повязав платок, быстро вышла из дома.

Оставшись одни, подруги стали укладываться спать. Уже лежа в постели, Ира, тяжко вздохнув, спросила:

– Ну что, подруга, как жить будем дальше? Чем отапливаться?

– Как чем? Углем, – спокойно, как будто ничего не произошло, ответила Настя.

– Ты что, после всего, что случилось, снова пойдешь?

– Нет, конечно! – Настя немного помолчала, не зная с чего начать. Она все-таки решила рассказать обо всем Ирине. – Поклянись, что то, о чем я расскажу тебе сейчас, никогда никому не расскажешь.

– Настя, что-то еще случилось? – Ирина испугалась, так серьезно Настя спросила её о клятве.

– Нет, ты поклянись, что будешь молчать.

– Хорошо, хорошо. Конечно, я клянусь тебе, обещаю, что буду молчать. Но что случилось-то?

– В общем так, подруга, если ты кому-нибудь об этом скажешь, то посадят и меня, и того человека, который нам поможет. Это понятно?

Ирина испуганно кивнула, а Настя продолжала:

– Завтра вечером, как стемнеет, мне привезут уголь. Немного, но на зиму растянуть можно будет. Там начальник охраны оказался мой старый знакомый, из нашего села, откуда я родом. Когда-то даже замуж звал. – Настя кокетливо улыбнулась.

– А что не пошла за него? – поинтересовалась Ирина, чувство любопытства уже победило страх.

– Да я еще маленькая тогда была. Он сказал, что подождет, а я вот замуж вышла, да и он, наверное, уже давно женат. Он ведь старше меня намного.

– Ну дела. – Ирина покрутила головой. – Везет же тебе. А вот что мне теперь делать? Как жить-то, чем топить?

– Как чем? – удивилась Настя. – Будешь у меня брать понемногу и носить домой. Можно днем, как с работы идешь, так заходи и набирай.

– Настя, ты это серьезно? – Ирина чуть не заплакала, растрогавшись. – Но ведь тебе же не хватит на всю зиму.

– Не тебе, а нам, – поправила ее Настя. – Ирка, да выкрутимся как-нибудь. Первый раз, что ли? А детей давай так же вместе оставлять. Когда у тебя, а когда у меня, по очереди. Им вдвоем-то веселее, чем одному в доме целый день. Договорились?

– Договорились. – Ирина растроганно обняла подругу. – Спасибо тебе, Настя, ты настоящая подруга.

– Да ладно, проживем как-нибудь. Зима кончится когда-нибудь, придет теплое времечко, так что еще погреемся на солнышке.

На следующий день Настя с вечера открыла все запоры на воротах, но створки открывать не стала, чтобы не привлекать внимания. Уложив Толика спать, уселась ждать, когда приедет Дугин. Ждала долго, даже начала сомневаться, приедет ли он вообще. Уже где-то к полуночи, когда Настя начала дремать, сидя за столом, у дома заурчала машина. Она быстро выскочила во двор и открыла ворота. Развернувшись, машина въехала задним ходом во двор и остановилась.

– Ворота-то прикрой! – приказал ей Константин, – Не ровен час увидит кто.

Пока Настя закрывала ворота, Дугин, открыв борта, взобрался в кузов и начал сам выгружать уголь. Когда весь уголь ссыпался на землю, Дугин, спрыгнув с машины, сказал Насте:

– Есть, чем прикрыть сверху?

Побежав в сарай, Настя в темноте нашла большой кусок старого брезента и, с трудом подняв его, вынесла во двор. Накрыв кучу и придавив брезент по краям большими кусками угля, Настя наконец-то перевела дух.

– Ой, спасибочки тебе, Костя. Теперь я не пропаду, перезимую как-нибудь.

– Ну что, Настюха, чайком напоишь?

– Конечно, чай на плите еще горячий. Зови шофера, пусть тоже попьет с нами.

– Нет, ему нельзя. Пусть возвращается побыстрей.

Отправив машину и закрыв ворота, Дугин смело вошел в дом и огляделся в полутьме тусклой лампочки.

– Хорошо живешь, вон электричество есть. А полгорода без света сидит.

– А наша улица от железной дороги, потому нам и не отключают. Садись, сейчас чаю налью. Только у меня без сахара да и хлеба нет.

– Ничего, и так сойдет. Наливай!

Прихлебывая чай, Константин оглядывал скудное жилище Насти.

– Да-а, небогато живешь.

– А с чего богатеть-то, все на рынок снесла, что можно было. Если бы вещи не продавала, так и с голоду бы померли. Ну а ты как живешь? Женат, дети есть?

– Да, есть и жена, и дети. Вот только жена какая-то хворая попалась, все болеет. Может быть, ты пригреешь, приласкаешь?

– Перестань, Костя. – Настя испугалась даже. – Ты что, рехнулся? У меня муж есть.

– Да где ж он твой муженек, если за три года ни одного письма, сама ведь говорила.

– Ну и что, может, он воюет в таких местах, откуда писем не пошлешь.

– Ладно. – Константин поднялся. – Пойду я, а ты жди своего. Как устанешь ждать – позови.

– Костя, да как ты можешь такое говорить, – возмутилась Настя. – Это при живой-то жене?

– А что толку с нее, я же тебе говорю: болеет она. Ну, прощевай. Не мерзни. Если что, заходи. Помни, никому ни гу-гу про уголь, да еще бабам скажи, чтобы больше не лазали, мы охрану усилили по ночам.

Лежа в постели, Настя все думала, как же ей прикрыть такую кучу угля, чтобы никто не видел. Долго не могла заснуть, но так ничего и не придумала.

А морозным зимним утром за нее это решила природа. С утра повалил большими хлопьями снег и прикрыл толстым пушистым слоем кучу угля, превратив ее в обыкновенный сугроб.

Через несколько дней как-то вечером на огонек к Насте заглянула Маруся, удивилась, как у нее тепло. Настя и ей предложила брать у нее уголь. Она жалела своих подруг, таких же, как она, одиноких, горемычных женщин военной поры, которые тянули на себе и работу, и дом, и детей. Но иногда втайне по-доброму завидовала им. Вон у Ирины муж танкист, воюет и письма шлет регулярно, даже фотокарточку прислал. Маруся тоже получает треугольнички от своего Петра. Пишет он ей всегда понемногу, но часто. А Настя уже и в военкомат ходила, но и там не смогли ей ничего сказать о Васе, нет никаких сведений.

Куча угля, привезенная Дугиным, таяла на глазах и к середине марта от нее ничего не осталось. В последний раз Настя вместе с мерзлой землей насобирала в ведро угольные крошки, дома перебрала все это руками и засыпала в печь. Прикрыла заслонку в трубе, чтобы горело помедленнее, но и это не помогло. Остатки угля быстро прогорели. Настя долго сидела с Толиком у раскрытой топки, глядя, как бегают огоньки по остывающей золе. Вскоре и они погасли. Тяжело вздохнув, Настя плотно прикрыла заслонку и, уложив заснувшего у нее на руках сына, стала сама укладываться.

Неожиданно она услышала, как слегка стукнула калитка, скрипнул снег под ногами. «Кого это несет на ночь глядя?» – подумала она, выглянув из-за занавески в окно. Какая-то тень мелькнула перед окнами, заскрипели ступеньки крыльца. Осторожно, стараясь не разбудить Толика, Настя вышла в сени, и тут раздался легкий стук в дверь.

– Кто там? – вполголоса спросила она.

– Это я, Константин. Впусти погреться.

Открыв дверь, Настя приложила палец к губам.

– Тихо, сын спит, не разбуди.

Стараясь не скрипеть половицами, Дугин осторожно прошел в дом, снял шапку, полушубок.

– Чайком-то напоишь?

– Напою, отчего ж не напоить. Только он у меня остыл, наверное. – Настя приложила руку к чайнику на плите. – Да, совсем остыл, чуть теплый.

– Что, уголь закончился? – сразу понял Константин. – Быстро ты что-то его сожгла. Или давала кому?

– Да, давала. – Настя не стала отнекиваться. – Давала подруге, у которой тоже ребенок маленький и она тоже замерзает, муж на фронте, как все. Вернее, почти как все.

Константин слегка обиделся на её слова.

– Если ты на меня намекаешь, то зря. Я же тебе говорил, что меня по состоянию здоровья не берут в армию.

– Да я это уже слышала, сочувствую, – съязвила Настя, окинув взглядом тучную фигуру Дугина.

Константин встал, взялся за шапку.

– Ладно, пойду. Я вижу, сегодня ты не в духе. А я по-хорошему пришел, хотел узнать, может, чего надо. Помочь хотел.

– Ладно, Костя, не обижайся. Настроение паршивое. Сегодня уже и землю подмела, где уголь лежал, завтра топить нечем будет. Вот оттого и злюсь, а на кого, сама не знаю.

– Зато я знаю. Не надо было раздавать уголь подружкам своим. Глядишь, и хватило бы до теплых дней.

– Послушай, Костя, что же – я буду сидеть в тепле, а моя подруга, у которой такой же маленький сынишка, будет замерзать в это время? Я не могла иначе поступить.

– А подруга твоя никому не сболтнет про уголь? Смотри, а то вместе сядем.

– Не бойся, она девка надежная. – Настя усмехнулась про себя, подумав, что Костя еще ничего не знает про Ирину, а то бы вообще запаниковал. – Чай-то будешь пить? Чего за шапку схватился?

Пока пили чай со смородиновым листом, насушенным Настей с лета, она расспрашивала Дугина, что было в селе после их отъезда.

– А что там было? Дом ваш так и стоял заброшенный. Все, что в хозяйстве было, растащили: что в колхоз, а что и так по дворам. Да, а запруду вашу прорвало в ту же ночь, как вас увезли. Ливень сильный был, вот и прорвало. Так что и озера не стало, все ушло балкой. Ну а твои где? Живы-здоровы?

– Не знаю. – Настя пожала плечами. – Я ведь не поехала с ними, осталась в городе. Работала на фабрике, потом замуж вышла и вот теперь здесь живу. Про родителей и сестру ничего не знаю, да и сейчас не до этого.

– Да-а, дела. – Константин допил чай, посидел немного, потом встал, снова взялся за шапку. – Ну, я пойду, наверное. А то, может, оставишь на ночь? – Он с хитрецой посмотрел на Настю.

– Нет, что ты, Костя, иди домой. У тебя дома жена больная, дети, а ты…

– Ну, ладно, ладно. Понял все. Пойду я. Завтра вечерком не ложись спать, может, уголька подвезу, если получится, конечно. У нас сейчас учет строгий.

– Не надо, Костя. Что ты из-за меня рисковать будешь.

– Посмотрим, но на всякий случай оставь ворота незапертыми, хорошо?

– Конечно, Костя, ты сам смотри. Не получится ничего, не беда. Я сарай разберу на дрова, все равно никакой живности там сейчас нет.

– Не спеши с сараем. Я все-таки попробую.

Когда Дугин ушел, Настя, заперев дверь за ним, не спеша разделась и, взглянув, как сопит во сне сын, тоже легла спать.

На другой день Настя весь вечер просидела с незапертыми воротами и только далеко за полночь не раздеваясь заснула, так и не дождавшись Дугина с обещанным углем. А в доме уже было так холодно, что изо рта шел пар, как на улице, на морозе. Не дожидаясь Константина, через день, взяв топор, Настя вошла в сарай и осмотрелась. Когда-то здесь тетя Варя держала поросят и курочек. Теперь же здесь выветрился даже запах от животных. Жалко было ломать такой крепкий сарай. Она все еще надеялась, что вот вернется ее Вася и заживут они опять, как до войны, заведут хозяйство, будет тепло и сытно. А что сейчас делать? Как дожить хотя бы эту зиму? Чем топить печь? В доме, что можно было, Настя уже давно порубила на дрова – это и лавку, что стояла в сенях вдоль стены, и две табуретки, и даже посудный шкафчик, сделанный из добротных досок. Все сгорело в этой ненасытной печи. Остались два гнутых венских стула, но их она не хотела сжигать, ведь Вася так любил сидеть на них.

Тяжело вздохнув, Настя все-таки решила разбирать сарай. Вот только с чего начать? Может быть, с крыши? Поправляя платок на голове, она нечаянно уронила тяжелый топор. Раздался звонкий стук о замерзший пол. Наклонившись за топором, Настя вдруг подумала: «А если сломать пол? Здесь же очень толстые доски, их надолго хватит. А Вася вернется и новые полы постелит».

Первые удары топора, как удары колокола, прозвучали в сарае. Но от толстых плах, затвердевших на морозе, только мелкие щепки отлетели, как брызги от удара по воде. Потюкав немного топором, Настя поняла, что так ей ничего не добиться. Кое-как нашла щель между досок, плотно пригнанных одна к другой. Воткнув лезвие топора в щель, она попыталась приподнять хоть одну доску, но и это ей не удалось. В отчаянии Настя начала бить топором в каком-то исступлении. Мелкие щепки летели в разные стороны, били в лицо, но она продолжала стучать и стучать топором, пока на месте небольшой щели не образовалась широкая дыра, куда могла войти ладонь. Но доска так и не шелохнулась. Тогда Настя сходила за большим и тяжелым ломом. Воткнув его плоской стороной в образовавшуюся дыру, она всем телом налегла на лом и вдруг почувствовала, как заскрипели выдираемые гвозди. Доска оторвалась от балки, и Настя, не удержавшись на ногах, вместе с тяжелым ломом упала на пол. Несмотря на то, что она больно ударилась при падении, душа ее ликовала от сделанного. Оторвав доску полностью, Настя выволокла ее во двор и, положив на землю, принялась раскалывать.

Когда Настя, набрав охапку дров, вошла в комнату, Толик уже проснулся. Он вылез из кроватки и, подойдя к порогу, стоял и тихо плакал. Сбросив дрова у печки, Настя кинулась к нему.

– Ну что ты, маленький, успокойся. Сейчас печку затопим, тепло будет.

Сунув ему в руку маленький сухарик, она принялась растапливать печь. Наколов лучин, Настя уложила их в печи, сверху положила несколько поленьев и подожгла. Огонь, как бы нехотя, стал разгораться, постепенно набирая силу, перекинулся на дрова, и вот уже заполыхали поленья, уложенные в топке. Дверцу печи Настя не закрывала, чтобы тепло побыстрей поступило в дом. Толик, перестав сосать сухарь, уставился на огонь и завороженно смотрел на пламя, пожирающее дрова, добытые с таким трудом.

Дугин появился только через неделю. Извиняясь, он долго объяснял Насте, как трудно сейчас стало с углем, каждая тонна на строгом учете.

– Да ладно. – Настя отмахнулась от его объяснений и извинений. – Как видишь, не замерзли, выжили.

– Чем топишь-то? – поинтересовался Дугин, видя, что в доме тепло.

– Сарай начала разбирать. Все равно живности никакой.

– Ты уж, Настюха, не обижайся на меня. Ну, никак сейчас не получается. А на следующую зиму я тебе заранее угля привезу. Вот отопительный сезон закончится, и не будет такого контроля, как сейчас.

– Да не переживай ты, Костя, до следующей зимы еще дожить надо. А там, глядишь, и война закончится, слышал, как наши наступают по всем фронтам. Скорей бы уже война кончилась, да Вася мой вернулся.

– Все еще ждешь? – удивился Дугин.

– А как же. Похоронки ведь не было, значит, вернется Вася, – уверенно ответила Настя.

– Ну, жди-жди, – усмехнулся Константин.

После ухода Дугина Настя загрустила. Все валилось из рук, ничего не хотелось делать, и только Толик вывел её из этого состояния. Проснувшись, он вылез из кроватки и, подбежав к матери, уткнулся ей в колени. Настя наклонилась к нему и, прижавшись, прошептала: «Ничего, сынок, дождемся мы своего папку. Вернется он, непременно вернется».

С приходом теплых весенних дней уже не надо было топить эту прожорливую печь, каждый день махать топором и тяжелым ломом, растаскивая сарай по бревнышкам да по досточкам. Настя понимала, что впереди их ждет еще одна холодная и голодная зима, поэтому надо бы засадить огород, да нечем, все давно съедено. Купить семенной картошки было не на что: на рынках за деньги уже давно ничего не продавали, а только меняли продукты на вещи. Настя еще зимой почти все снесла на базар, обменивая на продукты. Правда, оставалось еще одно красивое ярко бордовое с белой оторочкой платье, подаренное ей Василием, когда они только поженились. Настя все берегла его, не надевала, но и на базар не несла, да уж, видно, пришел срок и этому платью.

В воскресенье, утром, она надела его, расправила перед зеркалом, оглядела себя и, вздохнув, сняла. Завернув платье в старую газету, сказав Толику, что скоро вернется, Настя ушла на базар. Повесив платье на руку, она прошлась вдоль рядов, где продавали картошку. Ходила она недолго. Одна из торговок сама окликнула её:

– Девушка, постой-ка. Что это у тебя такое красивое? Ну-ка, покажи.

Настя подошла к ней и протянула платье. Женщина, сняв его с руки, приложила к себе.

– Ну как?

Соседка, стоящая рядом с ней, тут же толкнула ее в бок.

– Бери, Кирилловна, тебе очень пойдет.

Женщина посмотрела на нее, спросила у Насти:

– Что хочешь за него?

– Картошки бы мне.

– Тебе поесть или для посадки?

– Не знаю, – замялась Настя. – И есть хочется, и посадить бы немного.

– Ну, ты губу раскатала. Да за это платье больше чем полведра картошки тебе никто не даст.

– Не надо ничего мне. Отдайте платье. – Настя протянула руку, но женщина остановила её. Было видно, что платье ей очень понравилось.

– Погоди, не горячись. Ладно, насыплю я тебе ведро целое и научу, как можно и съесть его, и посадить на огороде.

– Как это? – Настя удивленно посмотрела на женщину.

– А вот так. – Торговка взяла в руку картофелину. – Смотри, видишь глазки больше с одной стороны?

Настя кивнула.

– Ну, так вот, срезаешь с этой стороны кожуру как можно толще и садишь ее. Если глазков много, то можно и разделить на две части, а остальное съедаешь. Только срезанную часть с глазками окуни в древесную золу, чтобы не загнила.

– Правда так можно? – неуверенно переспросила Настя.

– А как же иначе. Я почти всю войну так делаю.

– Спасибо вам. – Настя пересыпала картошку к себе в мешок и поспешила домой.

Первое, что увидела Настя, открыв дверь, – голодные глаза сына. Он с надеждой смотрел на мешок, что мать принесла с базара.

– Сейчас, мой маленький, сейчас я тебя накормлю. Подожди немного.

Набрав из печи холодной золы в большую миску, Настя взяла несколько картофелин и, внимательно осмотрев их со всех сторон, срезала толстый слой, там, где было много глазков. Окунув в золу срезанной стороной, она положила их в корзину. Оставшуюся большую часть картофелины, тщательно отмыла и, не срезая кожуры, поставила на плиту. Растопив печь, Настя уселась рядом и стала ждать, пока картошка сварится. Когда в кастрюльке закипело и по кухне пошел такой запах, что слюнки потекли, Толик стал поглядывать на печь и спрашивать, когда же наконец-то они будут есть.

Прошло много лет, но Настя всю жизнь, как великое лакомство, помнила вкус этой картошки. Толик глотал, почти не пережевывая, закрыв глаза от блаженства.

Через два дня, перекопав огород, Настя посадила срезы картошки. Посадила со страхом: а вдруг не прорастут кожурки?

Как-то роясь в чулане, Настя нашла оставшиеся от тети Вари какие-то семена, разложенные по маленьким кулечкам, свернутым из газеты. Не зная, где что, она все равно рассадила по огороду эти семена. Лишь бы все это было съедобным. На отдельной грядке посадила немного гороху. Еще раньше, зимой, Настя обменяла на базаре большой кусок марли, что дала ей Ира, на стакан гороха. Горох сварила для Толика, разделив его на несколько порций, а вот несколько горошин оставила, чтобы весной посадить.

В начале лета появилась молодая крапива, и Настя стала варить зеленые щи. С теплом стало сытней и веселей. Как-то прибежала Маруся и позвала Настю в лес.

– Бери своего Толика и пошли в лес. Там сейчас дикий лук да чеснок вырос. Наберем про запас, насолим.

Так, за всеми заботами и хлопотами о хлебе насущном и пролетело жаркое лето.

Где-то в середине июля у Насти в доме появился Дугин.

– Ну что, Настюха, как живешь-то?

– Как видишь, еще не померли. А у тебя как?

– У меня все хорошо. Я сейчас назначен директором гортопа, так что не боись, в эту зиму не замерзнешь. Где-то на днях завезу тебе целую машину угля. Так же вечерком, попозже.

– Спасибо, Костя. Только что это ты так о нас заботишься?

– Свои ведь односельчане. Я же после смерти родителей, когда приехал в город, так никого из знакомых не было. Все чужие, и обратиться не к кому. Так никого и не встретил за эти годы. Вот только ты одна – как память о старой жизни.

– Но у тебя же есть жена и дети.

– А, это потом уже было. А пока не женился, тяжко пришлось, пока освоился. Ну, а сейчас, как видишь, уже директор, – не удержался и прихвастнул Дугин.

– Ну да, пока все мужики воюют, ты себе и местечко теплое подыскал, – съязвила Настя. Но увидев его обиженное лицо, вздохнула: – Ладно, Костя, не обижайся на меня. Просто я устала ждать своего Васю. Скорей бы уж война закончилась.

Дугин не обманул. Где-то через неделю, поздно вечером, когда Настя уже уложила Толика спать и сама собиралась укладываться, она услышала шум подъехавшей машины. Сразу смекнув, что это Константин, она выскочила во двор. Распахнув створки ворот, Настя выглянула на улицу, не видит ли кто, что ей уголь завезли. Дугин рассмеялся.

– Не боись, Настюха. Я тебе уголь завез на законном основании.

– На каком еще таком законном основании? – не поняла Настя.

– Да разрешили выписывать населению по одной тонне угля.

– Но здесь же целая машина. – Настя с испугом посмотрела на Дугина.

– Ну и что, я тебе тонну выписал, а загрузил столько, сколько надо. Или я не директор гортопа? – Дугин покровительственно положил руку Насте на плечо. – Теперь не пропадешь. На всю зиму хватит.

Когда выгрузили весь уголь, Дугин перед отъездом сказал:

– А чтобы подружки не перетаскали твой уголь, скажи им, чтобы пришли и выписали по тонне. Лучше сейчас, летом, а то зимой будет строже, да и народу нахлынет столько, что не пробьешься. Только пусть меня найдут и скажут, что от тебя. Я тогда им по домам развезу, пока эта «колымага» на ходу. – Он постучал по капоту машины. – Ну, прощевай, как-нибудь заскочу вечерком. Чаем напоишь?

– Ну, конечно, Костя, что ты еще спрашиваешь. Заходи в любое время.

Закрыв ворота, Настя не стала ничего убирать во дворе, а сразу пошла спать.

Наутро она накрыла кучу угля брезентом, прижала его большими кусками, чтобы ветром не снесло и, не утерпев, побежала сначала к Марусе, а потом к Ирине, чтобы сообщить им приятную новость.

Наступил сорок пятый год. Судя по сводкам с фронтов, война уже приближалась к победному концу. Но от Василия так и не было вестей. Настя еще несколько раз ходила в военкомат, делала официальный запрос, но так ничего вразумительного не услышала. Лишь весной сорок пятого года получила официальную бумагу, где было написано, что рядовой мотострелковой роты Воротников Василий Иванович пропал без вести. Эта запись в извещении пугала её и в то же время вселяла маленькую надежду, что, может быть, Василий еще жив.

Наконец-то настал день, когда пришла долгожданная Победа и фронтовики стали возвращаться по домам. Вернулся Иринин муж, веселый танкист, вернулся Марусин Петр, весь израненный, но живой.

Настя понимала, что её Вася уже никогда не вернется, но продолжала ждать. Каждый день, проходя мимо вокзала, она с тоской поглядывала вокруг, провожала все проходящие эшелоны, вглядываясь в каждый вагон, в каждое лицо проезжавшего солдата. Прибегала домой, прижимала сына к груди, шепча ему, а может быть, и себе: «Вот подожди еще немного, вернется наш папа, обязательно вернется». Но пролетало лето, потом осень. Уже вернулись солдаты с японской войны, а от Васи так ничего и не было. Она все еще продолжала верить в его возвращение, пока однажды Толик не спросил ее, глядя прямо в глаза своим детским чистым взглядом:

– Мама, а нашего папу немцы убили?

Уверять сына, что отец вернется, Настя больше не могла, но и не было сил сказать правду, в которую сама же не хотела верить. Молча обняв сына и прижав к себе, она поняла, что успокаивать себя и его больше нет смысла. Дети войны взрослеют быстро, и ее Толик уже сам все понял в свои неполные пять лет.

В начале осени Настя зашла в гортоп, чтобы выписать немного угля на зиму. Помня, что Дугин обещал помочь с доставкой, она решила зайти к нему и узнать, возможно ли это. Подойдя к двери с табличкой «Начальник гортопа», она неожиданно оробела и остановилась в нерешительности, слушая громкие голоса, доносившиеся из кабинета. Неожиданно дверь открылась и оттуда выскочил человек, весь взъерошенный, но с сияющими, довольными глазами и бумагой в руке. Он забыл даже дверь закрыть за собой, и Настя осталась стоять перед открытой дверью в кабинет начальника. Ее вывел из оцепенения веселый голос Кости Дугина:

– Настюха! А ты что здесь стоишь? Заходи!

Выйдя из-за стола, Константин подошел к ней, взял за руку и завел в кабинет. Усадил на стул и сам сел рядом.

– Я так давно тебя не видел, забегался что-то, замотался. А ты какими судьбами сюда? Ах да, что я спрашиваю, ведь зима на носу. Наверное, угля надо выписать? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

– Спасибо, Костя. Я уже была у вас в бухгалтерии и выписала. – Настя показала ему накладную.

Взглянув в бумажку, Костя удивился:

– А что так мало выписала?

– А разве можно больше? – удивилась Настя.

– Конечно, не война же. – Дугин подумал немного. – Оставь эту бумажку мне, а вечерком, после работы, я завезу тебе уголь на нашей машине.

– Но ты же говоришь, что можно больше выписать, – Настя опять протянула руку.

Константин рассмеялся.

– Да нагружу я тебе сколько надо, не волнуйся. Или я здесь не начальник?! – не удержавшись, прихвастнул он.

– Хорошо, Костя, я буду ждать вечером.

– Только я приеду в конце рабочего дня. Мне сейчас нельзя поздно возвращаться, у меня же двое детей дома.

– А жена?

– Она умерла еще летом. Я сейчас сам с детьми управляюсь. Вот такие-то дела. Ну а как у тебя? Про мужа ничего не слышно?

– Нет, – Настя покачала головой. – Сказали, что пропал без вести, и все.

– Значит, уже не вернется, война-то закончилась. – Дугин вздохнул. – Не повезло тебе, Настя.

– Значит, не повезло. – Настя усмехнулась. – Многим не повезло за эти четыре года войны.

– Ничего, Настюха, не горюй, не пропадешь.

За зиму Дугин несколько раз наведывался к Насте. Приходил просто так вечерком, после работы. Пил чай, расспрашивал про житье-бытье, рассказывал о своей доле вдовца с детьми. Первое время делал намеки, что пора бы и Насте подумать о своей жизни, потом как-то напрямую предложил ей выйти за него и объединить их семьи. Сначала Настя и слушать об этом не хотела, но к весне задумалась сама. Что же ей теперь, всю жизнь одной куковать? В конце концов она согласилась с Дугиным.

В тот же день вечером он появился у нее со своими двумя детьми, девочкой и мальчиком уже школьного возраста. Испуганно поглядывая на Настю, они топтались у порога, не решаясь снять верхнюю одежду.

– Вы что, меня испугались? – удивилась Настя. – Ну-ка, быстро раздеваться – и за стол. Не ужинали еще?

– Да не успели мы. – Дугин замялся. – Я только с работы, и сразу к тебе пошли.

– Понятно. Быстро мыть руки – и за стол, – скомандовала Настя.

Усадив Костиных детей, Настя посадила рядом и своего Толика. Наложив всем по полной чашке пшенной каши, сдобренной подсолнечным маслом, Настя вручила каждому по ложке и усмехнулась: «Ничего себе семейка».

Дугин достал из кармана бутылку с водкой.

– Ну а мы, Настя, отметим этот день. Приготовь что-нибудь закусить.

Пока дети уплетали кашу, Настя слазила в подполье, достала немного квашеной капусты, соленых огурчиков. В свое время голод научил ее садить огород и заготовлять овощи на зиму, вот уже вторую зиму она не бедствовала.

Отправив детей в комнату, Настя быстро собрала на стол, поставила два стакана и вздохнула:

– Вот только хлеба мало, почти все детям скормила. Завтра карточки отоварю.

– Ничего, – успокоил ее Константин. – Завтра я тебе свои карточки отдам. У меня рабочая карточка да две детские, иждивенческие. Проживем.

На следующий день после работы Дугин собрал дома кое-какие вещи, свои и детей, и перевез все это к Насте. Немного смущаясь, переступая с ноги на ногу, он подвел Настю к зеркалу и попросил:

– Закрой глаза на минуту, у меня подарок тебе есть.

Прикрыв глаза, Настя замерла, чувствуя, что Константин вешает что-то ей на шею.

– Подожди, не открывай глаз. – Он поправил что-то и радостно скомандовал: – Смотри!

Когда Настя открыла глаза и глянула в зеркало, она обомлела от неожиданности. Вокруг ее шеи обвивалось, голубея бирюзой… бабушкино монисто, когда-то подаренное ей матерью. Она ведь тогда, когда их выселяли из родительского дома, так и не успела достать его из сундука.

Работая в нарсуде, Настя успела познакомиться со многими документами, в том числе и по раскулачиванию, где говорилось, что половина имущества достается тому, кто донесет властям о врагах народа. Так вот кто, значит, написал донос на ее родителей! Николка Дугин, этот пьяница и лентяй, не привыкший сам работать, а живший только за счет других.

– Откуда у тебя это монисто? – спросила Настя с каменным лицом, глядя прямо в глаза Константину.

– Тебе что, не понравилось? – не понял он.

– Я спрашиваю, откуда оно у тебя? – повторила Настя свой вопрос, повысив голос.

– Настя, ты что? Эти бусы подарила моей покойной жене моя мама.

– А у неё откуда? Ты хоть знаешь?

– Да нет, как-то не задумывался. Наверное, отец подарил.

– Может быть. Только где он взял это?

– Наверное, купил.

– Это твой отец-то купил? На какие шиши? У него, кроме как на водку, и денег-то не было.

– Настя, я ничего не понимаю. Тебе что, знакомы эти бусы?

– Вот что, Константин, это монисто моё. Мне его подарила моя мама, а ей подарила бабушка, а вот как оно к вам попало – это вопрос. Хотя теперь мне все ясно, кто написал донос на мою семью и по чьей милости я осталась одна скитаться по белу свету. Я хорошо помню, как твой папаша бегал и суетился больше всех, когда нас выселяли, ведь ему половина нашего имущества отходила как доносчику.

– Настя, но я же ничего не знал, – растерялся Константин. – Честное слово, я не знал.

– Ну да, ты же маленький был, – съязвила Настя. – Тебе же всего семнадцать лет было, и ты не понимал, почему твой папаша тащил все из нашего дома, когда мы выезжали. Небось сам помогал ему, я же помню, ты с ним был в тот день. У-у, доносчики! Сволочи вы со своим папашей. Ну и что, богатыми стали, как нас выселили?

– Да нет, пропил все отец. Недели две пьянствовал, пока все не спустил. – Константин стоял, опустив руки в растерянности, и боялся взглянуть Насте в глаза.

А Настя вспомнила все. Вспомнила тот день, когда их выселяли, как бегал по усадьбе Николка Дугин и радовался чему-то, вспомнила Настя, как осталась одна. Где сейчас отец, мать, сестренка? Вспомнив все это, она опустилась на стул и заплакала. Константин подошел к ней, хотел успокоить, но она так обжигающе взглянула на него, что он отодвинулся от нее подальше.

– Уходи, – тихо проговорила Настя. – Видеть тебя не могу.

Дугин не стал спорить, объясняться. Он молча начал одевать детей и собирать вещи. Пока он собирался, Настя немного успокоилась. Собрав детей, Константин остановился у двери.

– Ну, мы… это… пойдем.

Настя подняла голову и посмотрела на них. Дети стояли испуганные и какие-то жалкие, не понимая, что происходит. Им не хотелось уходить из этого дома, где так вкусно пахнет, где они почувствовали какую-то заботу о себе, и вдруг… все кончилось. Почему? Они смотрели на тетю Настю, не понимая, почему они должны уходить, они же ничего плохого не сделали.

У Насти, глядя на детей, испуганно жавшихся у порога, вдруг защемило сердце. Она поднялась со стула, подошла к детям, обняла обоих, прижала к себе.

– Ладно, оставайтесь, чего уж там. Дети не виноваты, что у них дед такой… да и папаша хорош тоже. Дети не должны из-за этого страдать. Раздевайтесь, будем жить вместе.

Прошло еще несколько лет, пока разрешили разыскивать родственников репрессированных в 1930—1940 годах. Настя тут же подала заявление в розыск на родителей и сестру. Долго ходила по различным инстанциям, делая запросы в архивы. Конечно, помогло то, что она работала в нарсуде: зачастую требовали официальный запрос, что она сама и делала.

Наконец-то пришел тот день, когда ее поиски увенчались успехом. Держа в руках маленькую бумажку, где указывалось, что Макиенко Никита Васильевич проживает в селе Киселевка Ульчского района. Не откладывая дела в долгий ящик, Настя тут же села и написала письмо. Подробности о своей жизни она все еще боялась писать, больше расспрашивала отца и мать, как они жили эти годы. Написала, что очень хочет их увидеть и попробует скоро приехать.

Долго ждала ответ, но как-то вечером раздался стук в дверь. Когда она открыла её, за порогом увидела отца. Постаревший, слегка сгорбившийся, он больше походил на деда Василя, чем на того батьку, которого Настя помнила.

Зайдя в дом, отец долго вглядывался ей в лицо, ища родные черты той тринадцатилетней девочки, которую они, спасая, вынуждены были оставить одну в Благовещенске.

– Папа… – Настя не выдержала и заплакала, уткнувшись ему в плечо.

Никита Васильевич осторожно дрожащей рукой гладил ее по плечам, по спине.

– Настя, доченька, прости нас, – почему-то просил прощения он.

– А мама, Полинка где? Что с ними? – Она заглядывала отцу через плечо, как будто они стояли у него за спиной.

– Мамы нет, умерла уже давно, а Полинка жива и здорова. Замужем, в Комсомольске живет.

Горько и обидно стало Насте, что так и не увидела мать. Она ведь так скучала по ней. Иногда, проснувшись ночью, даже разговаривала с ней, советовалась о чем-то. А оказалось, что её уже давно нет в живых. Настя села и заплакала от обиды и бессилия, что ничего уже нельзя вернуть. Одна радость, что отец жив, только постарел сильно, да сестренка жива и здорова.

В тот вечер просидели допоздна. Настя коротко поведала о себе, о своих скитаниях, упуская неприятные подробности той жизни, что ей выпала. Никита Васильевич рассказал, что сначала их отправили на прииск Ключи. Первую зиму жили в землянке, строиться не разрешали. Мама сильно простыла, долго болела. На следующую зиму построили дом, но мать это уже не спасло, вскоре она померла. Отец проработал на прииске до самой реабилитации, да так и остался там. Заработал неплохую пенсию и переехал в Киселевку, что на Нижнем Амуре. Научился сапожничать, теперь ремонтирует обувь всей деревне, пользуясь уважением односельчан.

– А что про дядю Матюшу слышно, про его семью? – спросила Настя, ожидая услышать хоть что-то хорошее. Но отец разочаровал ее своим ответом.

– Ничего не знаю про них. За все время ни одного письма, ни одной весточки. Я уже писал запросы на розыск, но так до сих пор ничего неизвестно. Знаю только то, что увезли их тогда куда-то на Зейские прииски. – Отец тяжело вздохнул, задумался, потом тихо произнес: – Ты уж прости нас, дочка, что тебя тогда оттолкнули. Мы хотели как лучше, мы ведь совсем не знали, куда нас повезут и что там будет. Знали только то, что куда-то на край света. А выживем мы там или нет, никто этого не знал.

– Что ты, папа, я не в обиде. Вы ведь тогда спасали меня. Никто не виноват, что мы так жизнь прожили, время такое было. Хотя нет, я ведь знаю, кто на нас тогда донос написал.

– Да я и сам догадываюсь. – Отец кивнул на притихшего Константина. – Небось без его папаши тут не обошлось?

Настя молча кивнула, а Никита Васильевич, как бы подытоживая весь разговор, сказал:

– Что поделаешь, жизнь прожита. Где-то не так, как хотелось, но я не жалею ни о чем. Внуков дождался, надеюсь, что у них все будет хорошо, им не придется скитаться по белу свету. Главное в этой жизни – трудиться на совесть, где бы ни пришлось, а работящий человек нигде не пропадет. В старину говорили: и всяк, живущий на земле, есть путник.