© Боровков Д.А., составление, предисловие, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Константин Николаевич Бестужев-Рюмин (1829–1897), племянник декабриста М.П. Бестужева-Рюмина, казненного в 1826 г., учился на историко-филологическом и юридическом факультетах Московского университета (1847–1851), где его преподавателями были К.Д. Кавелин, С.М. Соловьев, Т.Н. Грановский. В середине 1850-х – середине 1860-х гг. занимался преподавательской и журналистской деятельностью в Москве и Санкт-Петербурге. В 1863 г. избран членом Археографической комиссии.

В 1865 г. в качестве исполняющего должность доцента К.Н. Бестужев-Рюмин возглавил кафедру русской истории в Санкт-Петербургском университете после отставки Н.И. Костомарова несколькими годами ранее. В 1868 г. защитил магистерскую диссертацию «О составе русских летописей до конца XIV века», за которую ему была присуждена степень доктора русской истории. В 1868–1884 гг. – ординарный профессор университета; первый директор Высших женских курсов, названных по его фамилии Бестужевскими (1878–1882); тайный советник (1884); академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук (1890). Глава научной школы, к которой принадлежали Е.Е. Замысловский, С.Ф. Платонов, Е.Ф. Шмурло, В.И. Семевский, А.С. Лаппо-Данилевский и др. Преподавал русскую историю членам императорской фамилии – великим князьям Александру Александровичу (будущий император Александр III), Константину Константиновичу (КР) и др.

В своих работах К.Н. Бестужев-Рюмин сформулировал принципы источниковедческого и историографического исследования, ввел в научный оборот русской историографии термин «источниковедение». Его главный труд «Русская история» (1872–1885), доведенный до кончины Ивана Грозного, был построен как справочное пособие, в котором наряду с изложением исторических фактов большое внимание уделялось обзору источников и изложению различных гипотез, но при этом отсутствовала обобщающая концептуальная оценка, что являлось характерным для методологии позитивистов.

«Русская история» представляет собой заключительный этап формирования концепции К.Н. Бестужева-Рюмина, в то время как еще до защиты магистерской диссертации он опубликовал ряд научно-популярных очерков: «О Крещении Руси, о Владимире Святом, о сыновьях его и о монастыре Печерском» (1864), «Князь Владимир Всеволодович Мономах и потомки его Мономаховичи» (1865), «О злых временах татарщины и о страшном Мамаевом побоище» (1864), «О том, как росло Московское княжество и сделалось Русским царством» (1866). Эти работы, впервые собранные воедино в настоящем издании в современной орфографии, позволяют получить представление о начальном этапе научной деятельности К.Н. Бестужева-Рюмина, из которого впоследствии выросла имеющая уже более специализированное содержание «Русская история».

Д.А. Боровков, кандидат исторических наук

Откуда произошел русский народ. – Про предков наших – славян. – Кто у них враги были. – Как наши предки жили. – Про веру языческую. Какие боги водились у славян, и как они назывались. – Кому платили подать наши предки, и зачем они призвали первых князей. – Про Киев. – Про первоучителей славянских. – Первые князья русские. – Про Олега Вещего. Про Игоря. Про воеводу Свенельда. Про Св. Ольгу Премудрую. Ее крещение во св. веру. Про Святослава и битвы его. Свидание его с Цимисхием. Смерть Святослава. Битвы между сыновьями его. – Про князя Владимира Красное Солнышко. – Про Рогнеду. Про первых русских мучеников за святую веру. – Владимир вознамерился принять святую веру. Его беседы с послами от разных вер. Собирает совет. Посылает послов. Вера греческая пленяет князя. – О том, как крестился Владимир, и как крестил он народ русский в реке Днепре. – Бунты народа русского против новой веры. – Про волхвов на Волге, в Новгороде. – Как распространялась вера Христова в Ростовской земле, в Муромской земле, у вятичей. – Про церковь Св. Богородицы в Киеве. – Про печенегов и про битвы с ними. – Смерть Владимира Святого и Равноапостольного. – Святополк Окаянный. Убиение св. князей Бориса и Глеба. – Ярослав мстит за смерть братьев. – Про Мстислава Удалого. – Ярослав издает первые русские законы. Ставит первого митрополита русского. Заводит первые училища. Перед смертью пишет завещание детям. – Св. преподобный Антоний Печерский. – Св. преподобный Феодосий Печерский. Житие его. – Про святые пещеры киевские и про святых подвижников их. – Св. Варлаам. Св. Никон. – Св. Ефрем. – Про Печерскую обитель и строгость общежития.

15-го июля празднуем мы память святого равноапостольного князя Владимира, а равноапостольным он назван за то, что крестил Русскую землю и стали с той поры русские люди христиане, а прежде были идолопоклонниками: идолам поклонялись, а в истинного Бога не веровали. Как же жили люди русские до крещения, как крестил их Владимир, и как вера православная принялась в Русской земле – обо всем этом мы и поговорим теперь.

Русский народ племени славянского и вместе с братьями своими, другими славянами – поляками, чехами, болгарами, сербами и другими – пришел в свою теперешнюю землю во времена незапамятные из стран, соседних с богатою Индиею, о которой в песнях поют и где теперь англичане владеют. Называются эти все народы одним именем, славяне, потому что, с каким из них ни заговорим по-русски, каждый поймет нас хоть немного; а заговорим с немцем, так если он не учился по-русски, то совсем не поймет. Оттого и называют его немцем – немым. Жили сначала славяне по Дунаю и до сих пор в песнях поют о тихом Дунае, да пришли разные другие народы и прогнали их с Дуная; тогда поселились они дальше, на полночь, а после, впрочем, часть их (сербы и болгары) опять пробралась к Дунаю, там и живут до сих пор. Теми дунайскими славянами завладели турки и до сих пор держат их под своею властью.

Много было славян, и велика была земля их от Эльбы (р. в земле немецкой) до Волги, от Балтийского моря и Ильмень-озера до Дуная и моря Черного, да погубило славян то, что жили они не в ладу между собою, а каждый особняком, да еще ссоры завязались между ними. Воспользовались этим немцы, покорили себе многих славян и онемечили их так, что теперь только по названиям городов да рек, да по старой памяти можно догадаться, что жили тут когда-то славяне; зато русские люди разошлись по таким землям, где прежде славян и не слыхали: заняли всю Сибирь и сделали ее русскою. Здесь некогда нам рассказывать о других славянах и о том, что было с ними, мы помянули о них только к слову, а поговорим о славянах русских. Поселились они по рекам Днепру, Волхову, Припяти, Оке и другим и назвались разными именами: которые поселились по Днепру, около Киева, назвались поляне; которые поселились по Двине (той, что пала в Балтийское море) да по верховьям Днепра, назвались кривичи; которые жили у Волхова около Новгорода, назвались славяне; в лесах (Волынской губернии) поселились древляне. Были и другие, о них скажем, когда придется к слову.

Славяне на Днепре. Художник Н.К. Рерих

Славяне любили больше жить в деревнях, а не в городах. Города их – Киев, Смоленск, Новгород, Чернигов – были обнесены деревянною стеною или окопаны валом, и строение в них было все деревянное: лесу было тогда вдоволь, и в лесах водились звери, которых теперь и не слыхать в наших краях, хоть бы бобры. Леса были дремучие, непроходимые, оттого ездили больше реками: так все реками спускались от Невы до Черного моря: Невою, Ладожским озером, Волховом, Ловатью и потом волоком (сухопутьем) в Днепр; а оттуда в Черное море и в Царьград; из Мурома в Киев ехали Окою, Угрою, потом волоком к Смоленску и Днепром спускались в Киев. Сухопутьем почти что и проехать было нельзя: славились леса муромские и брянские, грязи и топи смоленские. Оттого до сих пор в песнях поминается, как богатыри рубили леса и мостили мосты калиновые. В деревнях славяне жили враздробь, каждая семья особо. Вот как рассказывают о построении славного города Киева. Были три брата: Кий, Щек и Хорив; каждый поселился со своею семьей на особой горе, построили город и назвали его Киев, по имени старшего брата. Город в старину значил крепость, стало быть, город построили затем, чтобы, в случае нападения неприятельского, снести туда всю свою рухлядь, а сами в городе не жили. По Руси много и теперь сохранилось окопов (называются они городищами), те окопы, должно быть, и были такими городами. Иностранцы, которые видели тогдашних славян, говорят, что они жили в дурных избах; камня у них не было, да и строить каменных домов не стоило: в то смутное время нападет враг, все сожжет и разломает, а деревянной избы не так жаль, как каменного дома. А врагов тогда было много в те непоседные времена: в степях между Волгою, Доном и Днепром, близ Черного моря вечно кочевали народы, похожие на нынешних калмыков, которым привольно в степи: съел скот весь корм – он идет себе дальше. А славяне в то время, как уже сказано, жили маленькими племенами, стало быть, напасть на них, ограбить и заставить платить дань было очень легко. У славян, которые жили по Днепру, были враги, это – кочевые народы, в то время хазары, потом печенеги, а там половцы, после татары; у иных из этих народов и города заводились: у хазар – Этель (Итиль. – Прим. ред.), где нынче Астрахань, но все-таки по быту и привычкам они оставались похожими на народы кочевые.

У Новгорода были свои враги: за морем, где теперь Швеция, жили варяги; земля у них бедная, а они были храбры, хорошие мореходцы, и стали они заниматься войною, вели ее сами от себя или нанимались к тем, кому нужно бы вести войну. Был у них такой обычай: если которому королевскому сыну не достанется наследства, он наберет удальцов, приготовит корабль да и плывет с ними, куда вздумает, чтобы пограбить и повоевать. Таких удальцов называли морскими королями. По их вере, только тот и попадал в рай, кто убит в бою. Проведали эти удальцы, что за Русью есть богатое царство Греческое, где город Царьград (нынче им владеют турки), а у царя греческого своего войска нет, и войско он нанимает. Проведав это, стали варяги ходить в Черное море по тому пути, о котором сказано, и по дороге, конечно, притесняли славян.

Такие сильные враги были у наших славян, а сами они жили не в куче: земли было много, а народу мало; на беду еще и между собою они жили не дружно, так против врагов не могли защититься. Занимались они хлебопашеством, водили пчел в бортях, а те, кто жил в лесах, ловили зверей. Шкурами, медом и воском торговали они с окольными народами, которые присылали им деньги и разные фабричные изделия. Где теперь Казань, жили тогда болгары. Эти-то болгары вели торговлю с отдаленными землями и к нам по Волге присылали разные товары; от них-то и шли к нам, на Русь, деньги, эти-то древние деньги и теперь находят в разных кладах. Деды наши боялись держать деньги при себе, а больше зарывали их, оберегаясь от врагов, чтобы не пришли да не ограбили. Там, где теперь Пермь, жили другие торговые народы: пермь, югра; от них получали меха пушного зверя сибирского. Из Греции получали наши славяне разные дорогие ткани и вина, их-то и продавали болгарам. Такой торг шел уже в те времена. Трудно было жить тогда купцу: ни дороги спокойной, ни удобства какого; даже весть передать трудно: почты не ходили, жди оказии; постоялых дворов тогда не знали, а зашел по пути во всякий дом – угостят и не возьмут ничего за то; не угостить странника считалось тогда нечестным; даже украсть позволено было для гостя, коли своего ничего в дому не случилось.

В каждой семье хозяином был отец или дед, если дед еще был жив. Он распоряжал работы. В деревнях старики сходились на сходку и миром вершили все дела и суд судили. В город сходились на сходку из окольных деревень; на этой же сходке выбирали и князя (у некоторых племен были свои выборные князья). У одного из славянских племен (в нынешней Австрии) вот как в старину выбирали князя: выборы делались в роще или в поле, близ большого камня. Выбрать надо было единогласно; для всех дел на сходках, по-тогдашнему вече, нужно было единогласие; потому сходки нередко оканчивались дракою; если не соглашались долго, то позволялось старшим жечь дома и портить поля, чтобы показать, как плохо жить без судьи. Когда выбирали кого, то сажали его на камень и спрашивали: будет ли он судить по правде, будет ли защитником сирот? Дом князя считался священным; кто убежал туда, того не могли трогать. Князь пользовался таким почетом, что даже в схватках славянин не смел поднимать на него оружие. Для суда князь ездил по разным местам своего княжества, где к нему сходились все, кому было на что пожаловаться. За убийство сначала родичи убитого мстили всему его роду и часто истребляли этот род до последнего; потом, чтобы не проливалось много крови, стали откупаться деньгами (у нас, вместо денег, платили долго шкурами зверей). Князья были, однако, не везде; иные племена управлялись без князей, миром, в других князья выбирались из одного рода, как бы по наследству. Писаных законов не знали, а судили по старине, как велось искони, потому и слушались стариков: им старина известнее, они люди опытные, бывалые. Оттого-то и на сходках сначала бывали только старики.

Старики же и богам молились за весь свой род. Сказано уже, что славяне истинного Бога не знали, а молились богам выдуманным. Так было сначала и у всех народов, кроме евреев, которым дан был Моисеев закон, и было так до самого Рождества Христова. Прежде люди, видя, что солнце ходит по небу, думали, что это бог едет в колеснице; гром гремит – это другой бог ездит (и до сих пор у нас верят, будто гром гремит оттого, что Илья-пророк катается по небу: это остаток язычества, только имя переменили – вместо Перуна, так звали прежде бога-громовника – говорят: Илья), болезнь ли постигнет людей, это значит, третий бог стреляет из лука, в кого попадет, тот и заболеет. Не знали люди, что единый Бог все установил в своей премудрости и что, по Его святому слову, держится все в мире. У каждого племени славянского был свой главный бог; у нас он назывался Перуном и был богом грома и молнии.

Песнь Перуну. Художник П.И. Субботин-Пермяк

Кроме того, славяне поклонялись солнцу и звали его Даждь-богом, придумали ему и отца, и звали этого отца Сварогом, богом неба. Думают, что прежде, когда еще они не уселись по местам, они переходили и путь свой держали по звездам: оттого и придумали бога звездистого неба и назвали его Сварогом; а потом, когда уселись, стали пахать землю, тогда для них солнце стало нужнее звезд, и стали они поклоняться солнцу и придумали, что солнце – сын их прежнего бога. Заметили они, как нужны грозы для удачи в их деле, и стали поклоняться богу грома, Перуну, и, как страшный бог, он скоро сделался у них первым. Был у них, должно быть, и бог земледелия: у нас в песнях до сих пор поминается Микулушка Селянинович, у которого:

Богатырь Вольга ехал несколько дён и все не мог догнать ратая; только и остановил он его добрым словом. Послал он свою силу рать великую обрать ту сошку. Рать с сошкою не совладала; подходит к сошке Микулушка и пихнул ее:

Когда Илья Муромец собирается выходить на свой подвиг, отец заповедует ему не биться с тем, с другим богатырем, и говорит под конец:

У братьев наших чехов и ляхов есть тоже рассказ о таком ратае. Вот чешская сказка. Была у чехов княгинею вещая дева, Любуша, которая праведно судила народ свой, и до сих пор еще вспоминают об ее судах. Начал народ роптать на то, что правит им девушка, и просил ее выйти замуж. Любуша сказала послам, которых к ней нарядили: «Ступайте на Белую реку и там на поле стаднице найдете вы ратая, который пашет двумя пегими волами: он будет обедать на железном столе, тот человек и будет нашим князем». Дала она им в проводники своего белого коня. Конь привел их к тому месту, где был ратай, и пал перед ним на колени. Ратая звали Премысл (у ляхов тоже рассказывают, что выбрали они когда-то себе в князья Премысла). Прежде чем идти к послам, стал ратай обедать и на соху положил свой обед: хлеб и сыр (вот и железный стол). Пока он обедал, быки поднялись на воздух, расселась каменная гора, они в нее ушли, и гора опять сдвинулась.

Вместе с пахотою славяне разводили стада, и был у них бог стад Волос, и до сих пор завивают Волосу бороду, т. е. завязывают один сноп на поле.

Мертвых своих иные славяне сжигали и ставили пепел в столбах при дороге. После похорон устраивали тризну, т. е. поминки, на которых бились и дрались между собою. Они верили в то, что душа живет и после смерти, думали, что душа является иногда к родным; а всегда души, по их вере, жили на острове Буяне, на море-океане. На Масленой до сих пор поминают усопших блинами: это остаток язычества. В то темное время человек всюду думал видеть богов: в лесу – леший, в воде – водяной, в доме – домовой; один, без помощи богов своих, шагу ступить не смел, и богов своих он считал такими же людьми, оттого и в жертву им приносил разные кушанья; в старину это называли покорм. Сначала, однако, люди не делали идолов, а только ходили на горы да в леса и там молились своим богам, а потом стали строить храмы и делать кумиров. В ту пору стали приносить им в жертву животных и потом, особенно когда появились христиане и стали говорить, что боги их – дерево, и есть один Бог на небе, стали славяне приносить и людей в жертву.

В честь своих богов установили славяне праздники: авсень и коляда (перед Рождеством); Масленица, Красная горка (когда чествовали весну); семик и зеленые святки (Троицын день; зовут их и русальями); купалу, когда, чтоб очиститься, скакали через огонь и искали траву папоротник. На этих праздниках сходились парни с девицами, в хороводах: выбирали каждый себе невесту; часто даже уводили, потому что в старину неохотно отпускали девушку в чужую семью. Когда так похищали девицу, родные ее часто гнались, догоняли, начиналась драка; иногда, съехавшись, мирились и жених платил выкуп, что тогда называли вено. Потом уже у тех племен, которые занимались земледелием, стали выдавать охотно и давать приданое. У славян было позволено иметь много жен; но так бывало только у князей да у богатых, а у простых людей было всегда по одной. Когда умирал князь, то, говорят, жены его сжигались с ним. Жены нередко ходили с мужьями своими в поход у тех славянских племен, которые занимались войною, оттого и до сих пор в песнях поминаются женщины-богатыри. «Сказка – складка, а песня – быль»; в песне сохраняется память о том, что было во времена стародавние, да за давностью времени кое-что перепутано: одно то держится прочно и навеки сохраняется, что записано; а что остается только в памяти, то можно и забыть и спутать, а все-таки в памяти остается много такого, что в самом деле было.

Так жили наши славяне, когда, за тысячу лет тому назад, начали брать дань варяги с Новгорода и племен славянских и финских, которые жили около него. Финны (чудь, чухны) старожилы нашей земли Русской: пришли они сюда прежде славян и, как народ мирный, робкий, отходили все далее и далее на север (на полночь), потому что славяне, размножаясь, все дальше и дальше заводили свои селения, а финны все отходили, и до сих пор много их живет между нами. Мордва, зыряне, чухны и другие – все это народы одного корня, все говорят похожим языком. В то же время хазары положили дань на полян киевских и другие окольные племена и заставили платить по белке со двора.

Всадница. Поленица удалая. Художник А.П. Рябушкин

Надоело новгородцам платить дань варягам, вздумали они от них избавиться; удалось им прогнать варягов, и стали они по-прежнему вольными, да ненадолго: как и все славяне, не умели они уживаться в мире между собою; начались ссоры; род встал на род, не было у них правды. Тогда, с горя, они стали искать чужого человека, третьего, который был бы судьею между ссорившимися, и отправили за море к варягам – руси (должно быть, не тем, которых выгнали) и велели сказать им: «Земля наша велика и обильна, а порядку у нас нет; идите княжить и владеть нами». В совете с новгородцами были чудь (финское племя, которое жило в нынешней Эстляндии, где Ревель, и Псковской губернии), весь (финский народ, живший у Белого озера, там его и следов нет), часть кривичей (народ славянский, жил по Двине и верховьям Днепра; города у него Смоленск, Полоцк и Изборск).

Пришли к ним три брата: Рюрик, Синеус и Трувор, и разделили между собою землю: Рюрик сел в Новгороде, Синеус – на Белоозере, а Трувор – в Изборске. Это было в 862 году, а в 864 году братья умерли; Рюрик остался один и посадил в города людей из своей дружины, которые пришли с ним. Прежде войска не было, а каждый князь собирал себе дружину из охотников и вместо жалованья награждал их землею, или данью с разных покоренных народов, делил с ними добычу с завоеванных земель, или поручал им суд; а в старину за суд платили судье те, которые по суду оставались виноватыми. Вот был и доход дружине. Из дружины после вышло дворянство.

Были у Рюрика два мужа: Аскольд и Дир, и отправились они служить в Царьград, куда всегда ходило так много варягов. И пошли они по Днепру, увидели на горе городок и спросили: «Чей городок?» Им отвечали: «Были три брата: Кий, Щек и Хорив, построили город и умерли, а мы теперь платим дань хазарам». Аскольд и Дир остались в Киеве, созвали к себе варягов и сделались князьями той земли. Отсюда задумали они идти уже не служить в Царьград, а громить его: знали, что у царя греческого много денег, и надеялись, что он даст им богатый выкуп. Собрали они двести лодок, а лодки тогда делали такие легкие, что как дойдут до порогов днепровских, то берегом переносили их на себе. Собравши лодки, пошли на них Днепром в Черное море, а оттуда в Царьград. Царя в то время не было в столице; к нему послали весть, что пришли враги к самому городу. Царь воротился, и вместе с патриархом взяли ризу Богородицы из Влахернской церкви и погрузили ее в море: сделалась буря, разбила суда русские, и Аскольд и Дир едва воротились в Киев. Говорят, что после того они крестились. Дело возможное, потому что около этого времени переведено было на славянский язык Св. Писание. Перевели его св. Кирилл и Мефодий, первоучители славянские. Они были братья, родились в македонском городе Солуни (теперь в Турции); так как в тех местах было много славян, а грамоту они еще не знали, то св. Кирилл, в 855 р., составил для них азбуку по образцу греческой; а каких букв у греков недостало, те взял от других народов. Проповедь свою св. братья начали с соседних дунайских болгар. Болгары были народ, сродственный туркам и татарам; они завоевали славян и назвали их болгарами; а так как их было мало, то они приняли язык славянский и сами сделались славянами. Мефодий крестил их князя Бориса. О Кирилле говорят, что он ходил проповедовать к хазарам, которые держались веры еврейской; переспорил тамошних ученых евреев, но все-таки не обратил хазар. Главный же подвиг их был в Моравии. Тамошние славянские князья – Святополк, Ростислав и Коцел – владели не только Моравиею (теперь принадлежит Австрии), но и большею частью Венгрии. Венгры тогда еще кочевали в степях, около Урала, вместе с нашими башкирами, которые им и сродни. Князья эти были христиане, только не было у них учителя, который бы объяснил им священные книги. Михаил послал им св. Кирилла и Мефодия, и начали они переводить на славянский язык книги Священного Писания и другие нужные для церковной службы. Скоро Кирилл ушел к болгарам, а Мефодий остался в Моравии и сделан был епископом. Много нужды он перенес: восставали на него хулители, говорили, что не следует служить литургию на других языках, кроме тех, на которых была надпись на кресте Христове, т. е. греческом, латинском (римском) и еврейском; но всех своих врагов победил Мефодий и самого даже папу римского (тогда еще Рим не совсем отделился от церкви православной) склонил на свою сторону и кончил святое свое дело; а плодом трудов его мы и до сих пор наслаждаемся: слушаем божественную службу на понятном для нас языке, а не по-латыни, как у католиков.

Недолго христиане-князья Аскольд и Дир владели Киевом. В Новгороде умер Рюрик (879 г.) и оставил после себя малолетнего сына Игоря. Сына своего Рюрик поручил Олегу, кажется, родственнику своему. Олег и стал править, а Игорь до смерти Олега во всем его слушался, так что и жену ему Ольгу выбрал Олег по своей воле. Случилось несколько лет спустя, что надоело Олегу жить в Новгороде; пошел он с ратью, дружиной своею, вниз по Днепру и заставил попутные народы платить себе дань и всюду поставил от себя наместников. Пришел к Киеву, воинам велел спрятаться в ладьях, а сам назвался купцом и послал сказать Аскольду и Диру: «Мы купцы, идем к грекам от Олега и Игоря княжича; приходите к нам». Времена тогда были простые: заезжему человеку все были рады и старались угодить ему, потому что заезжий человек бывает в разных сторонах и разносит и хорошую, и худую славу. Пришли князья киевские; тогда воины выскакали из ладей; Олег и сказал Аскольду и Диру: «Вы не князья и не рода княжеского, а я рода княжеского», – и потом вынес Игоря и сказал: «Вот сын Рюриков». Тут и убили Аскольда и Дира. На могиле Аскольда поставили потом церковь Св. Николая, а Дирова могила – за церковью Св. Ирины. И сел Олег в Киеве и назвал Киев «матерью городов русских». Окольные племена он заставил платить дань: иные смиренно покорились, других он принудил силою.

Так прошло несколько лет; в 907 г. собрался Олег на греков и пошел на конях и на лодках; лодок у него было две тысячи. Пришли к Царьграду; греки затворили город, а вход в гавань, которая в Царьграде длинный залив, и потому называется Золотым Рогом, заперли цепью. Вышел Олег на берег и велел лодки вывозить на берег, и стали жечь загородные дома и церкви, а пленных мучили, расстреливали, кидали в море; тогда на войне иначе и не поступали, особенно же идолопоклонники. Говорят, будто Олег велел воинам своим сделать колеса, поставить суда на те колеса и распустить паруса; поднялся попутный ветер, паруса надулись, и русские подошли к самому городу. Испугались греки и послали сказать Олегу: «Не губи города, а возьми откуп». С послами прислали кушаний и питий разных. Олег не принял этого угощения: догадался, что оно с отравою; взял с них Олег большой откуп и заключил мир. Когда шли назад, дал Олег своим варягам паруса шелковые, а славянам – крапивные (еще и теперь в Сибири из крапивы ткут полотна). Ветер разорвал эти паруса, и славяне сшили себе, по-прежнему холстинные. Пришел Олег в Киев с большою добычею; люди встретили его с радостью и назвали вещим (мудрым).

Смерть Аскольда и Дира. Гравюра Ф.А. Бруни

Еще пять лет княжил Олег, наконец умер. Вот как рассказывают о его смерти. Спросил Олег у волхва (колдуна): «От чего я умру?» – «Ты умрешь от коня своего, которого любишь и на котором ездишь», – отвечал волхв. Олег поверил его слову и сказал себе: «Не буду садиться на коня этого и не увижу его больше», – и велел кормить коня, только не велел водить его к себе. Прошло много лет, вспомнил Олег о коне, призвал старшего из конюхов своих и спросил: «Где конь мой, которого я велел кормить и холить?» – Конюх отвечал: «Он умер». Олег посмеялся над волхвом и сказал: «Солгал волхв, конь умер, а я жив», – и велел вести себя к тому месту, где лежали кости коня. Когда приехал к тому месту, увидел кости, сошел с коня и, ставши ногою на череп конский, сказал, смеясь: «Не от этого ли черепа умру?» Из черепа выползла змея, ужалила Олега, и он умер. Конечно, все это сказка; только, стало быть, в то время все верили этому.

После Олега стал править Игорь; он два раза ходил на греков. Один раз собрал Игорь десять тысяч лодок и стал со своими воинами грабить и жечь по берегам Черного моря: жгли города, села, церкви, монастыри; кого полонили, тех расстреливали из лука стрелами, связывали и вбивали в голову гвозди. Потом, когда греческое войско собралось, оно разбило Игоря и заставило его уйти к лодкам: но этим не кончилось: греки знали секрет (теперь потерянный) такого огня, который в воде не гас; этот-то огонь пустили греки на лодки Игоря, немногие спаслись и, воротясь домой, рассказывали: «У греков есть огонь, похожий на небесную молнию; этим-то огнем они жгли нас, а потому мы их не одолели». Через три года собрался Игорь отмстить грекам и опять пошел на них. Дошла о том весть до царя, и послал он сказать Игорю: «Не ходи; дам тебе откуп, который дал Олегу». Игорь дошел в то время до Дуная и, созвав свою дружину, стал с нею советоваться. «Если так говорит царь, – сказала дружина, – то чего лучше, не бившися, взять серебро, золото и парчи? А кто знает, мы ли одолеем или они? С морем нельзя сговориться: мы ходим не по земле, а по морю». Послушался их Игорь и помирился с греками. Чтобы мир был тверже, Игорь и дружина его поклялась в Киеве перед греческими послами: христиане в соборной церкви Св. Илии (стало, тогда христиан уже было много, и им было свободно иметь свою церковь), а некрещеные вместе с князем клялись перед идолом бога Перуна, положив перед ним свои щиты и мечи, и клялся Игорь сохранять этот мир, покуда солнце сияет и свет стоит.

Был у Игоря воевода Свенельд. Этому Свенельду отдал Игорь княжеский суд и дань в земле уличей, которые жили у Черного моря; а тогда, как уже сказано, ездили сами князья по землям своим, судили, дань собирали и к осени возвращались в Киев. Стала дружина Игоря жаловаться: «Запаслась дружина Свенельда оружием и одеждою; а мы наги, пойдем с нами собирать дань: и ты добудешь, и мы». Послушался их Игорь и пошел в землю древлянскую; собрал дань, стал возвращаться домой, да подумал, что можно собрать еще, и сказал: «Ступайте домой, а я похожу еще». Осталось с ним очень мало людей, и опять он вошел в землю древлянскую. Сошлись древляне на сходку с князем своим Малом (стало быть, киевский князь только заставил древлян платить дань, а князя им оставил своего, а не от себя прислал кого-нибудь), и сказали древляне: «Повадился волк ходить к овцам, так перетаскает все стадо, если не убить его; так и этот, если не убить его, то погубит нас всех». Однако все-таки послали наперед сказать Игорю: «Зачем опять идешь? Ведь ты взял всю дань». Не послушался их Игорь. Тогда вышли древляне из своего города Искоростеня и убили его со всею дружиною.

Князь Игорь собирает дань с древлян в 945 году. Художник К.В. Лебедев

Осталась после Игоря вдова Ольга с сыном Святославом. Ольга отомстила за своего мужа. Вот как рассказывают об ее мщении. Сказали древляне: «Вот мы убили князя русского, выдадим жену его Ольгу за нашего князя Мала; возьмем Святослава и сделаем с ним, что хотим». И послали древляне 20 лучших своих мужей; шли они, по-тогдашнему, по рекам, вошли в Днепр и стали у самой горы киевской. Сказали Ольге, что пришли древляне; позвала она их к себе и спросила: «Скажите мне, зачем пришла сюда?» Отвечали древляне: «Послала нас древлянская земля и велела сказать: мужа твоего мы убили, потому что муж твой, как волк, грабил нас; а у нас князья добрые, пасут древлянскую землю. Пойди замуж за нашего князя Мала». Ольга сказала им: «Люба мне ваша речь; мужа мне уже не воскресить. Хочу завтра почтить вас перед всеми людьми. Ступайте к своим лодкам и лягте там, величаясь; а когда завтра пришлю за вами, вы скажите: не едем на конях, ни пешие нейдем, а несите нас в лодках, и понесут вас в лодках». Прежде лодки считались, что гроб: в лодках сжигали мертвых. Ушли древляне. Ольга велела у терема своего за городом выкопать большую и глубокую яму. Утром послала за древлянами, а сама села в тереме. Посланные от нее пришли и говорят древлянам: «Зовет вас Ольга на великую честь». Они же сказали: «Ни пешком нейдем, ни на конях не едем, а несите нас в лодках». Киевляне сказали: «Нам теперь неволя: князь наш убит, а княгиня идет за вашего князя замуж», – и понесли их, а они сидели нарядные и величалися; принесли их на двор княжий и с лодкою кинули в яму. Нагнулась Ольга к яме и спросила: «Хороша ли вам честь?» – «Смерть нам, – отвечали они, – пуще Игоревой». Потом велела их засыпать – и засыпали. Послала Ольга к древлянам сказать: «Если вправду просите меня, то пришлите самых лучших людей, чтобы пришла к вам в великой чести выходить замуж за вашего князя; а то не пустят меня киевляне». Услыхали это древляне и выбрали самых лучших своих людей и послали за нею. Когда они пришли, Ольга велела истопить баню и сказала: «Вымывшись, приходите ко мне». Когда древляне вошли в жарко натопленную баню, их заперли, а баню подожгли. Послала опять Ольга к древлянам и велела сказать: «Я уже иду к вам; приготовьте много меду в том городе, где убили моего мужа: поплачу я над его могилою и сотворю над ним тризну» (то есть поминки). Услыхали это древляне и наварили много меду. Пришла Ольга налегке с малою дружиною и велела насыпать над мужем высокую могилу. Таких могил древних времен и теперь еще много в разных местах Русской земли; их копают и находят разные вещи, и по тем вещам узнают, как жили люди в старину. Когда насыпали могилу, велела Ольга творить тризну. Потом древляне сели пить. Ольга велела своим киевлянам прислуживать им. Опросили древляне: «Где наши послы?» Ольга отвечала им: «Идут позади с дружиною моего мужа». Когда древляне перепились, Ольга велела избивать их, и избили их 5000. Воротилась Ольга в Киев, чтобы собрать войско и покорить всю землю древлянскую.

На другой год (946 г.) собрала Ольга сильное войско и пошла к древлянам с сыном своим, Святославом. Сошлись оба войска. Был обычай, что сражение тогда начинается, когда князь кинет копье. Кинул копье Святослав; но он был еще так мал, что копье, которое он кинул, пролетев между ушей коня, ударило коню в ногу. Сказал тогда воевода Свенельд, бывший прежде у Игоря, и Асмуд, дядька Святослава: «Князь уже начал; пойдем, дружина, за князем». Древляне были разбиты, побежали и затворились в своих городах. Ольга с сыном обступила город Искоростень, где убили ее мужа, а древляне храбро защищали этот город: сами знали, что убили князя и чего им за то ждать. Стояла Ольга перед городом целое лето, не могла взять его и придумала хитрость: послала сказать в город: «Чего вы ждете? Все ваши города отдали мне, дали дань и теперь пашут свою землю, а вы с голоду, что ли, хотите умереть, что не даете дани?» Древляне сказали: «Рады бы дать дань, да ты будешь мстить за мужа». Отвечала Ольга: «Я уже три раза мстила за мужа: два раза – когда вы присылали своих послов в Киев, а в третий – когда совершила тризну по мужу, а теперь не буду мстить; возьму дань, помирюсь с вами и пойду назад». Сказали древляне: «Чего ты хочешь? Готовы дань дать медом и звериными шкурами». Она сказала им: «Нет у вас теперь ни меду, ни шкур; прошу у вас небольшого: дайте от двора по три воробья и по три голубя; не хочу налагать на вас тяжелой дани, как делал мой муж; знаю, что вы изнемогли в осаде, потому прошу мало». Обрадовались древляне и с поклоном послали Ольге по три голубя и по три воробья. Сказала Ольга: «Покормили вы меня и сына; ступайте теперь в город, а я завтра пойду в Киев». Когда послы рассказали об этом в городе, все возрадовались. Ольга же раздала своим воинам кому по воробью, кому по голубю, велела привязать к хвосту каждой птицы горючие вещи в тряпке, а как смеркнется, велела, зажегши тряпки, пустить птиц. Полетели голуби в свои голубятни, а воробьи под крыши и зажгли все дворы в городе, так что люди побежали вон, и Ольга велела, захвативши старшин, остальных избивать или брать в рабство. Потом пошла по всей земле древлянской, устанавливая повсюду дани и оброки, а затем уже воротилась в Киев. Прожив год в Киеве, поехала Ольга в Новгород и установила по дороге дани и оброки. Долго вспоминали о ней в тех местах с любовью за то, что правильно все распорядила; а в Пскове, откуда она была родом, долго сохраняли ее сани.

Мщение Ольги древлянам. С гравюры XIX в.

Задумала Ольга креститься: должно быть, наслышалась от тех христиан, которых тогда было много в Киеве, и поехала в 957 г. в Царьград, столицу Греческого царства, веры православной, где обыкновенно жили царь и патриарх. Приняли ее с почетом; крестил ее сам патриарх в соборе Св. Софии Премудрости Божией. Из этого собора турки, когда завладели Царьградом, сделали мечеть; теперь христиан не пускают туда; а был тот собор красоты дивной; турки его испортили: по стенам образа были, так все образа замазали они известкой: в их мечетях не положено быть никакой живописи.

Когда кончилось крещение, патриарх сказал Ольге: «Благословенна ты в женах русских, потому что свет полюбила, а тьму оставила. Благословят тебя люди русские до последнего рода», – и поучил ее о церковном уставе, о молитве, о посте, о милостыни и целомудрии. Она же стояла, наклонивши голову, внимая учению, и, поклонившись патриарху, сказала: «Да сохранят меня, владыко, молитвы твои от сетей дьявола». В крещении дано было ей имя Елены, в память святой матери царя Константина, первого из царей, принявшего веру Христову и обновившего Царьград, который и назвал в свое имя – Константинополь. С него начались цари греческие, а прежде жили в Риме. Говорят, будто, когда Ольга воротилась в Киев, прислал к ней царь греческий сказать: «Много дарил я тебе; ты же сказала, что когда возвратишься в Русь, то отдаришь меня рабами, воском и шкурами и дашь войско в помощь». Отвечала Ольга послам: «Скажите царю, что я дам ему все это, если он постоит у меня в Почайне (ручей в Киеве) столько же, сколько я стояла у него в гавани», – и отпустила послов. Если это и неправда, то все-таки видно, как тогда чванились греки и как русским было неприятно такое чванство.

Возвратясь в Киев, Ольга жила с сыном своим Святославом и уговаривала его креститься. Святослав же и слушать о том не хотел. Когда мать говорила ему: «Как я, сын мой, Бога познала и радуюсь, так и ты, познавши Бога, будешь радоваться». Он же отвечал: «Как я один переменю закон: дружина моя будет надо мной смеяться»; а когда она говорила ему на то: «Если ты крестишься, то и все то же сделают», – он и слушать не хотел, и хотя никому не мешал креститься, но смеялся над такими. Когда Святослав взрос и возмужал, он собрал большую дружину и стал ходить с нею на войну. Он был легок на ходу, никогда не возил с собою обоза, ни даже котла, а, нарезавши тонким ломтем говядину, зверину или конину, сам жарил на углях; шатра у него тоже не было; а спал он, подложив под себя потник, а под голову – седло. Так поступали и воины его. Когда собирался он идти против кого-нибудь, то посылал вперед сказать: «Иду на вас».

На Оке встретил Святослав славянское племя вятичей; спросил их: «Кому дань даете?» Отвечали те: «Хазарам». Заставил их Святослав платить дань себе; потом разорил царство Хазарское и тогда же завладел городом Тмутороканем (Тмутараканью. – Сост.), который стоял на острове Тамани, где река Кубань вливается двумя рукавами: одним – в Черное, другим – в Азовское море.

В 967 году позвал Святослава греческий царь Никифор на помощь против дунайских болгар. Победил их Святослав и поселился в их столице Переяславце. Пока жил он в Переяславце, забывши свою землю, на Киев напали печенеги – новый кочевой народ, который появился в степях после разрушения Хазарского царства. Ольга с внуками своими, Ярополком, Олегом и Владимиром, затворилась в Киеве. Обступили город печенеги силою великою, и нельзя было из города ни выйти, ни вести послать; изнемогали люди голодом и жаждою. По другую сторону Днепра собралось много людей; но нельзя пройти ни от них в Киев, ни из Киева к ним. Запечалились люди в городе и сказали: «Не найдется ли кого, кто бы мог пойти на ту сторону и сказать людям, которые там собрались, что если завтра не придут к нам на помощь, то передадимся печенегам?» Вызвался один отрок, сказав: «Я перейду». И говорят ему: «Переходи». Он вышел из города с уздою и, проходя сквозь толпу печенегов, спрашивал по-печенежски: «Не видал ли кто-нибудь моего коня?» Они и сочли его за своего. Подошедши к берегу, отрок снял с себя платье и кинулся в реку; печенеги начали стрелять по нему, но стрелы его не настигли. Увидали его с той стороны и перевезли к себе. Он же, пришедши к воеводе Претичу, стоявшему там с малою дружиною, сказал: «Если не подступите завтра к городу, то люди предадутся печенегам». После того Претич сказал: «Подступим завтра к городу в лодках; возьмем княгиню и княжичей и увезем их на эту сторону; если этого не сделаем, то Святослав погубит нас». Утром на рассвете сели они в лодки и стали переезжать реку, громко трубя в трубы; в городе люди закричали от радости. Печенеги подумали, что пришел князь, и разбежались, а Ольга с внуками вышла к лодкам. Увидавши это, воротился князь печенежский один и спросил Претича: «Ты не князь ли?» – «Нет, я муж его: он послал меня вперед, а сам идет за мною с сильным войском», – отвечал Претич. «Будь мне друг», – сказал князь печенежский, и обменялись они подарками. Печенег дал Претичу коня, саблю, стрелы; тот отдарил его мечом (меч прямой, как теперь шпага, и остер с двух сторон; а сабля кривая и острая об одну сторону: сабля – оружие всех кочевых народов), броней и щитом. Отступили печенеги от Киева, но стали невдалеке на речке Лыбеди. Послали киевляне сказать Святославу: «Ты, князь, ищешь чужой земли, а свою оставил; а печенеги едва не взяли нас, и матери твоей, и детей; если не придешь, не защитишь нас, то опять возьмут нас; разве не жаль тебе своей отчины, детей и старухи-матери?» Услыхав это, Святослав быстро сел на коня с дружиною, пришел в Киев и прогнал печенегов.

Соскучился Святослав на Руси и сказал матери и боярам: «Не любо мне в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае: там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греции – золото, шелковые ткани, вина, разные овощи; от чехов и венгров – серебро и кони, из Руси – шкуры, мех, воск и рабы». Сказала ему Ольга: «Видишь, что я больна. Куда хочешь идти? Погреби меня и иди, куда тебе угодно». Через три дня умерла Ольга. Плакали по ней сын, внуки и все люди. Похоронил ее священник, который был при ней, а тризны по себе она делать не велела.

Когда мать умерла, Святослава уже ничто не держало в Киеве, и, собираясь в свою милую Болгарию, он разделил Русскую землю сыновьям: Ярополку дал Киев, Олегу – землю древлянскую. Тогда думали, что можно делить землю, как делят всякое имение; оттого, когда князей стало много, каждый из них получил свою область, и начались между ними ссоры. Но об этом после. Пришли и новгородцы просить себе князя. «Если никто не пойдет к нам, то найдем князя на стороне», – говорили они. Святослав отвечал: «Только бы кто-нибудь пошел к вам». Ярополк и Олег отказались. Добрыня (посадник, т. е. правитель новгородский) сказал: «Просите Владимира»; а Владимир был сын Малуши, ключницы Ольгиной и сестры Добрыни. Новгородцы и сказали Святославу: «Отдай нам Владимира». Святослав сказал: «Возьмите». Тогда Владимир пошел в Новгород, а Святослав – в Переяславец.

Князь Святослав. Художник Ф.Г. Солнцев

В 971 году пришел Святослав в Болгарию. Болгары затворились в городах своих; да и у греков был тогда новый царь Иоанн Цимисхий, храбрый воитель, которому очень не нравилось соседство беспокойного Святослава. С болгарами Святослав скоро справился и послал сказать грекам: «Иду на вас». Греки приготовили большое войско. Говорят, что здесь они схитрили: послали будто к Святославу предложить ему дань и спросить, сколько у него войска. Святослав, догадавшись, что они хитрят, прибавил вдвое свою силу, сказав, что у него 20 000 человек, а у него было всего 10 000. Греки, вместо дани, приготовили 100 000 чел. войска. Святослав все-таки ворвался в Грецию и разорил много городов. Говорят, что раз, когда окружили его греки, он сказал своей дружине: «Нам уже некуда деться; волею ли, неволею, должно сражаться; не посрамим земли Русской, ляжем костьми: мертвые не знают срама; а если побежим, то будет нам срам; не побежим, а станем крепко; если моя голова ляжет, то думайте о себе». Дружина отвечала ему: «Где ты сложишь голову, там и мы головы положим». И разбили греков; но все-таки должны были уйти в Болгарию, куда скоро пришел с войском царь греческий. Святослав, видя, что дружины у него мало, а Русская земля далеко, а печенеги, с которыми он был не в ладу, сели на порогах днепровских, посоветовался с дружиною и заключил мир. Клянясь сохранить мир, русские говорили: «Если не сохраним мир, то да проклянут нас боги, в которых веруем: Перун и Волос, скотий бог; пусть пожелтеем, как золото, и будем иссечены своим оружием». Когда мир был заключен, Цимисхий пожелал видеться со Святославом. Русский князь приплыл на свидание в лодке по Дунаю и сам греб вместе с гребцами. Он был среднего роста, нос у него был плоский, глаза голубые, густые брови и длинные косматые усы. Все волосы на голове были выстрижены, кроме одного клока, который висел на обе стороны, что означало его знатный род. Шея у него была плотная, грудь широкая; весь вид суровый и свирепый; в ухе висела серьга с карбункулом и двумя жемчужинами. Одет он был, как и все остальные, в белое, только одежда его была чище. Заключив мир, Святослав вздумал возвращаться в лодках через пороги, и сказал ему отцовский воевода Свенельд: «Пойдем лучше, князь, на конях, около; а то на порогах засели печенеги». Не послушался его Святослав и пошел в лодках. Болгары послали сказать печенегам: «Идет Святослав с большим имением и малою дружиною». Печенеги и засели в порогах. Святославу пришлось зиму провести у устья Днепра, где случился такой голод, что конскую голову покупали за полгривны (гривна – фунт серебра). Весною пошел Святослав через пороги; печенеги напали на него и убили его. Князь их, Куря, оковавши его череп, сделал из него чашу, из которой и пил на пирах. Остаток дружины со Свенельдом пришел в Киев к Ярополку.

Лучше бы этому Свенельду было не возвращаться; он стал первой причиною ссоры между братьями. Сын Свенельдов, Лют, вышел поохотиться из Киева и зашел с охотою в землю древлянскую, где встретил его Олег, также охотившийся. Увидел его Олег и спросил: «Кто это?» Ему сказали: «Свенельдич». Он и велел его убить: должно быть, он заехал в заповедный лес, где охотиться нельзя было без воли хозяина. Стал Свенельд подущать Ярополка на Олега и говорить: «Поди на брата и возьми его волость». Так хотелось ему отомстить за сына.

Встреча Святослава с византийским императором Цимисхием на берегу Дуная. Художник К.В. Лебедев

Прошло два года, и в 977 году пошел Ярополк на Олега в древлянскую землю и разбил его. Когда Олег бежал в город свой, Овруч (Волынской губернии), на мосту от множества бежавших сделалась большая теснота, и Олега столкнули с моста в ров; повалились на него и люди, и кони, и задавили его. Вошел на другой день Ярополк в город и послал искать, где брат. Никто не мог найти его; тогда один древлянин сказал: «Я видел вчера, как его столкнули с моста». И послал Ярополк искать брата во рву; таскали трупы с утра до полудня и нашли Олега в самом низу. Принесли его во дворец и положили на ковре. Ярополк пришел, стал плакать над братом и сказал Свенельду: «Смотри на то, чего ты хотел». Похоронили Олега у города. Услыхал Владимир, что Ярополк убил Олега, убоялся и бежал за море, к варягам. Ярополк посадил в Новгороде своих посадников и стал один владеть Русью.

Через три года вернулся Владимир в Новгород и сказал посадникам Ярополковым: «Идите к брату моему и скажите ему: „Владимир на тебя идет; готовься с ним биться“». Сам сел в Новгороде и послал к соседнему князю полоцкому Рогволду сказать: «Хочу взять за себя дочь твою Рогнеду». Рогволд этот был варяг, который овладел Полоцком и княжил там. Рогволд спросил дочь. «Не хочу разуть сына рабыни», – отвечала Рогнеда: тогда был обычай (кое-где он и теперь есть), что молодая разувает мужа в первый день свадьбы; а сыном рабыни она назвала Владимира потому, что мать его была ключницей у Ольги; а если кто шел в ключники или ключницы, без ряда, тот становился рабом. «Хочу за Ярополка», – прибавила Рогнеда; а Ярополк, хоть и женат был на расстриженной монахине-гречанке, которую Святослав вывез из Болгарии, сватался и за Рогнеду. Тогда у князей было по нескольку жен. Владимир тоже был уже женат тогда. Когда передали Владимиру гордую речь полоцкой княжны, он собрал войско и пошел на Рогволда, взял Полоцк, убил князя и двух его сыновей и взял Рогнеду, которую собирались уже вести к Ярополку, в жены себе. О том, что было с Рогнедою после, рассказывают так: когда Владимир завел у себя много жен, а ее поселил в Преславине (около Киева), она много негодовала и от горя названа была Гореславою. Случилось раз Владимиру ночевать у нее. Она ночью хотела его зарезать; Владимир проснулся и взял ее за руку. Она же сказала: «Я закручинилась: ты убил отца моего и землю его полонил из-за меня, а теперь меня не любишь». Велел ей Владимир одеться в царское платье, в котором была она в день брака, и ждать в храмине на великолепной постели, когда он придет убить ее. Она все исполнила и, призвав сына своего, Изяслава, дала ему обнаженный меч и сказала: «Когда придет отец, выходи и скажи ему: „Отец, ты думаешь, что ты один“». Так и сделалось: пришел Владимир; Изяслав подал ему меч и сказал, что мать велела. Владимир сказал тогда: «А кто думал, что ты здесь?» – бросил меч, созвал бояр и рассказал им все; они сказали: «Не убивай ее ради этого дитяти; но отдай им область отца ее». Владимир так и сделал и в честь сына построил город Изяславль.

Окончив с Рогволдом, Владимир пошел на Ярополка. Ярополк не мог выйти против него в поле – так мало было у него войска – и затворился в городе. Послал Владимир сказать Блуду, любимцу Ярополка: «Окажи мне услугу; когда убью брата, буду почитать тебя, как отца, и много чести воздам тебе. Не я начал убивать братьев, а он; я только потому пошел против него, что убоялся за себя». Блуд отвечал послам: «Я буду служить Владимиру», – и начал думать, как бы убить Ярополка; но боялся киевлян и потому стал пугать Ярополка, будто киевляне ссылаются с Владимиром, и советовать Ярополку уйти из Киева. Ярополк послушался и ушел в маленький городок Родню; Владимир же вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне. Тогда Блуд начал опять пугать Ярополка и говорить ему: «Видишь, сколько войска у брата твоего? Нам с ним не совладать; помирись с братом». Ярополк сказал: «Пусть так будет». Блуд послал сказать Владимиру: «Сбылось мое обещание, что приведу к тебе Ярополка; приготовься убить его». Владимир, услыхав это, ждал брата с дружиною своею в каменном тереме отцовском. А Блуд в то время сказал Ярополку: «Пойди к брату и скажи ему: что дашь – всем буду доволен». Был у Ярополка верный слуга Варяжко; тот сказал князю: «Не ходи, убьют тебя; лучше пойди к печенегам и приходи с их помощью». Ярополк не послушался и пошел к брату. Когда хотел он отворить дверь, два варяга ранили его мечами под мышками, а Блуд в то время сторожил у двери, чтобы не вошел кто-нибудь из слуг его. Варяжко же бежал к печенегам и с ними приходил на Владимира; едва удалось Владимиру совладать с ними. Взял Владимир жену брата своего, и от нее родился ему сын Святополк.

Великий князь Владимир, Рогнеда и Изяслав. Гравюра по рис. Ю. Шюблера

Пришли к Владимиру варяги и сказали: «Город наш; мы взяли его; дай нам окупу по две гривны с человека». Владимир сказал: «Погодите месяц: соберем деньги». Ждали месяц, и не дал им Владимир, и сказали варяги: «Обманул нас; пусти нас к грекам». Владимир сказал: «Идите». Выбрал из них, которые получше, и дал им в управление города; прочие же пошли в Грецию. Послал Владимир сказать царю греческому: «Идут к тебе варяги, не держи их в городе, а то наделают столько же зла, как и здесь, размести их по разным городам и сюда не пускай ни одного».

Когда Владимир остался один владеть Русскою землею, он поставил перед княжеским теремом в Киеве идолы богов своих; главного из них, Перуна, сделали деревянного с серебряною головою и золотыми усами. Дядю своего, Добрыню, посадил Владимир в Новгороде, и тот поставил идола Перуна над Волховом. Зажил Владимир весело в Киеве. Больше всего он любил женщин, и было у него, кроме четырех законных жен, множество наложниц: 300 – в Вышегороде, 300 – в Белгороде, 200 – в Берестове. И было у него от них 12 сыновей; не забывал он и войны: ходил он на ляхов, на ятвягов (народ, который жил в нынешней Гродненской губернии), и покорил ятвягов. Пришедши в Киев, захотел поблагодарить богов своих и посоветовался с боярами и старцами; сказали ему старцы и бояре: «Кинем жребий на отрока и на девицу: на кого жребий падет, того зарежем богам». Был один варяг, пришедший из Греции, христианин, и был у него сын, прекрасный и телом, и душою; на него-то и пал жребий. Пришли к варягу посланные от бояр и сказали: «На твоего сына пал жребий; он угоден богам; сотворим их волю». Варяг отвечал им на то: «То не боги, а дерево; сегодня есть, а завтра сгниет; они не едят, не пьют, не говорят, потому что сделаны руками. Бог един, Которому поклоняются греки; Он создал небо и землю, солнце, луну и звезды; Он создал человека и поселил его на земле; а эти боги что сделали? Они сами сделаны; не дам своего сына бесам». Посланные рассказали это людям; они взяли оружие, пошли и разметали двор его; он же стоял в сенях. Сказали ему: «Отдай сына, мы дадим его богам». Он отвечал: «Если они боги, то пусть пришлют одного из своих и возьмут моего сына, а вы чего требуете?» Тогда закричала толпа и подсекла сени. Так погибли эти два первые мученика, Феодор и Иоанн. На том месте, где был дом их, Владимир, когда крестился, поставил церковь Божией Матери. Ходил Владимир и на болгар камских (где теперь Казань), и победил их. Посмотрел Добрыня на пленников и сказал: «Они в сапогах, от них не дождемся дани; поищем лапотников». Болгары были, как уже сказано, народ богатый, торговый. Заключил Владимир с ними мир. Болгары клялись: «Сохраним тот мир, покуда камень не будет плавать в воде, а хмель тонуть».

На другой год после мира (986 г.) пришли к Владимиру послы этих болгар, которые были веры Магометовой, и сказали ему: «Ты князь, мудр и смышлен, но живешь беззаконно; прими закон наш и поклонися Магомету». Спросил их Владимир: «Какая вера ваша?» Они отвечали: «Веруем Богу, а Магомет учит нас: обрезаться, свинины не есть, вина не пить; позволяет иметь много жен и на том свете даст каждому по 70 жен прекрасных». Владимиру приятно было слышать о том, что можно иметь много жен (он любил женщин); не нравилось ему обрезание и запрещение есть свинину, а особенно пить вино: «Пить – веселие Руси; без того не можем быть», – сказал он. Приходили католики и сказали, что их заповедь – пост. Владимир отвечал им: «Ступайте прочь; отцы наши не приняли этого». Пришли хазарские евреи и сказали: «Слышали мы, что приходили болгары и христиане, уча каждый своей вере. Христиане веруют Христу, которого мы распяли, а мы веруем единому Богу Авраамову, Исаакову и Иаковлю». Владимир спросил: «В чем же закон ваш?» Они отвечали: «Обрезаться, не есть свинины, ни заячины; сохранять субботу». Владимир опять спросил их: «Где земля ваша?» Они отвечали: «В Иерусалиме». – «Там ли вы теперь?» – спросил Владимир. – «Нет, – отвечали они, – Бог разгневался на отцов наших, расточил нас по всем странам за грехи наши, а землю отдал христианам». На это сказал им Владимир: «Как же вы, сами отверженные Богом, других учите! Если бы вы и закон ваш были угодны Богу, то не расточил бы Он вас по чужим землям. Хотите ли вы, чтобы и с нами то же было?» Пришел, наконец, философ от греков и сказал: «Слышал, что приходили к вам болгары и учили своей вере; но вера их ведет к погибели. Приходили и католики: их вера малым от нашей различается; только служат они на опресноках или о(б)латках, а Иисус Христос повелел служить на хлебе». Владимир сказал ему: «Приходили еще евреи, говорили, что вы верите тому, кого они распяли. Правда ли это?» – «Правда», – сказал философ и вкратце рассказал ему всю священную историю; потом, когда кончил, показал картину, на которой изображен Страшный суд: праведные направо, с веселием идут в рай, а грешники налево, идут в муку. Владимир, вздохнув, сказал: «Хорошо тем, кто направо; горе тем, кто налево»; на что философ ответил: «Крестись, если хочешь быть направо». Владимир, положа руку на сердце, сказал: «Пожду немного»; он хотел еще рассмотреть разные веры. Потом, одарив философа, отпустил его с честью.

Первые христианские мученики при Св. Владимире. Художник П.С. Сорокин

Созвал Владимир бояр и старцев городских и сказал им: «Приходили ко мне болгары и говорили: „Прими наш закон“; потом приходили евреи, после же пришли греки, хулили все законы, свой же хвалили, много сказывали о бытии всего мира от начала его; красно говорили, и чудно их слушать и приятно каждому; говорили, что есть другой свет, и что, кто вступит в их веру, тот, если умрет, оживет и вовек не умрет; а кто другой закон примет, тому гореть в огне на том свете. Что посоветуете?» Бояре и старцы ответили ему на то: «Ты знаешь, князь, что всякий свое не хулит, а хвалит; а если хочешь узнать правду, то есть у тебя мужи: пошли их, пусть посмотрят, как каждый народ служит Богу». Понравился этот совет Владимиру и всем людям; выбрали десять человек хороших и смышленых и послали их сначала к болгарам – и не понравилось посланным магометанское богослужение. Потом послал их Владимир к немцам, а оттуда к грекам. Пошли они к немцам, посмотрели их службу; потом пошли в Царьград, а тогда было там два царя: Василий и Константин. Когда пришли они, цари спросили: «Зачем пришли?» И, узнав причину, обрадовались и приняли их с честью. Поутру послали цари сказать патриарху: «Пришли русские разузнать о нашей вере; убери церковь, а сам оденься в святительские ризы: пусть видят славу Бога нашего». Услыхав это, патриарх велел убрать церковь по-праздничному, осветить ее всю и приготовить певчих. Когда послы пришли в церковь, им объяснили всю службу; потом отпустили с честью. Когда послы воротились в Киев, Владимир созвал опять бояр и старцев и велел послам рассказать все по порядку. «Были мы у болгар, – сказали послы, – видели, как они молятся в мечетях: стоят без пояса; поклонятся и потом сядут и глядят по сторонам, как бешеные; не весело у них, но печально; нехорош их закон. Были у немцев и видели в храмах их многие службы, но нет у них никакой красоты. Потом пришли к грекам, и повели они нас туда, где служат своему Богу, и не знаем мы, на земле мы были или на небе? Такой красоты на земле нет; мы знаем только то, что там Бог пребывает с людьми. Мы не можем забыть той красоты; каждый человек, когда попробовал сладкого, не может вкусить горького, так и мы». Бояре сказали на то: «Если бы дурен был греческий закон, то не приняла бы его бабка твоя, Ольга; а она была мудрейшая из людей». Спросил Владимир: «Где же мы крестимся?» Отвечали бояре и старцы: «Где тебе угодно».

На следующий год (988) Владимир пошел войною на греческий город Корсунь (там, где теперь Севастополь): должно быть, он хотел показать грекам, что он хоть и примет крещение, но все-таки не хочет подчиниться им. Корсунцы затворились в городе, а Владимир окружил город, став от него на расстоянии выстрела из лука. Начали горожане изнемогать. Владимир послал сказать им: «Если не сдадитесь, то хоть три года простою у вашего города». Они, однако, не сдались. Велел Владимир сыпать насыпь к городским стенам, а корсунцы сделали подкоп под стеною городскою и, выходя по ночам, уносили ту землю и ссыпали ее внутри города. Тогда один корсунянин, по имени Анастас, бросил стрелу в стан русский, а на стреле было написано: «Перекопай колодезь, который от тебя к востоку: из него по трубе вода идет в город». Владимир, услыхав это, поднял руки к небу и сказал: «Если это сбудется, то крещусь». Тотчас велел перекопать трубу, и вода перестала идти в город; люди изнемогли от жажды и сдались. Владимир вошел с дружиною в город и послал сказать царям Василию и Константину: «Я взял ваш славньй город; слышал я, что у вас сестра дева; если не отдадите ее за меня, то так же сделаю с Царьградом». Услыхав это, цари запечалились и отвечали: «Не следует христианке выходить за язычника; если крестишься, то получишь ее, и Царство Небесное наследуешь и будешь с нами одной веры; а если этого не сделаешь, то не можем отдать сестры за тебя». Когда передали это Владимиру, он отвечал: «Скажите царям, что я крещусь. Еще прежде испытал я ваш закон, и нравится мне ваша вера и служение, о чем рассказали мне мои посланные». Услыхав это, цари обрадовались, уговорили сестру свою, Анну, и послали сказать Владимиру: «Крестишься, тогда пошлем сестру свою». Владимир отвечал: «Пусть крестят меня пришедшие с сестрою вашею». Тогда цари стали посылать сестру, некоторых сановников и священнников. Анна же не хотела идти: «Иду, как будто в плен, – говорила она, – лучше бы мне было умереть здесь». И сказали ей братья: «Через тебя Бог обращает Русскую землю к покаянию, а греческую избавляет от лютой рати. Разве не видишь, сколько Русь сделала зла грекам? Если не пойдешь, то они будут продолжать по-старому». Едва ее принудили. Севши в судно, она со слезами стала прощаться с родными и с плачем ехала через море; когда приплыли в Корсунь, корсунцы встретили ее почетом. В то время заболели у Владимира глаза, и послала царевна сказать ему: «Хочешь выздороветь – крестись». Владимир сказал: «Если это сбудется, то поистине велик Бог христианский». Епископ Корсунский крестил Владимира; в крещении дали ему имя Василия; князь выздоровел и прославил Бога, говоря: «Теперь я узнал истинного Бога». Увидевши это, многие из дружины тоже крестились. По крещении совершен был брак Владимира с царевною.

Великий князь Владимир избирает религию. Художник И.Е. Эггинк

Владимир, возвращаясь назад в Киев, взял с собою царицу, и Анастаса, и священников корсунских с мощами св. Климента и Фифа, ученика его, с иконами и церковными сосудами. На том месте в городе, где жители ссыпали землю, унося ее из насыпи, насыпаемой войском русским, Владимир поставил церковь во имя Св. Василия, а самый город отдал грекам в вено за царицу (так назывался подарок, который новобрачный давал жене и родственникам ее). Возвратясь в Киев, велел повалить идолов, рубить их или жечь огнем; Перуна же велел привязать к конскому хвосту и спустить с горы в реку, и потом, преследуя до порогов, отталкивать палкою, если пристанет к берегу. Говорят, что язычники, стоя на берегу, кричали: «Выдубай (выплывай), наш боже». Оттого это место прозвано Выдубицы, и построен здесь впоследствии Выдубицкий монастырь. Потом послал Владимир клич кликать по городу: «Кто не придет к реке, богатый или убогий, нищий или раб, тот будет мне противен». Все шли креститься, говоря: «Если бы не добро было, то не принял бы князь с боярами». Утром вышел Владимир со священниками царицыными и корсунскими к Днепру, и сошлось множество людей; вошли в воду, кто стоял до шеи, кто до груди; дети стояли у берега; другие держали детей; взрослые уходили далее, и священники стояли и молитву творили. Нашлись, впрочем, и такие, которые не хотели креститься и, боясь, чтобы их не заставили креститься насильно, бежали в леса; а тогда думали, что можно и насильно спасти душу человека.

Крещение князя Владимира. Художник Ф.А. Бронников

Крестив Киев, Владимир и прибывший к нему первый митрополит Михаил стали назначать епископов в разные города и посылали их крестить те города. То же делали и сыновья его, которых он рассадил по городам: Вышеслав – в Новгороде, а по смерти его Ярослав; Изяслав – в Полоцке; Святополк – в Турове; Ярослав – в Ростове. Когда его перевели в Новгород, туда отправился Борис; Мстислав в Тмутаракани; Всеволод – на Волыни, Святослав – в земле древлянской, Глеб – в Муроме. У Владимира было еще три сына: Станислав, Судислав и Позвизд. Где они были – не знаем; знаем только, что Судислав жил в Пскове; должно быть, и княжил там. Проповедники пошли по Днепру вверх, всюду крестили и ставили церкви. Наконец, дошли до Новгорода и поставили здесь церковь Преображения. Отсюда пошли в Ростов. Крестив Ростов, Добрыня, который был с проповедниками, опять пришел в Новгород; здесь нашел он, что язычники взбунтовались: всех подущал какой-то Соловей (должно быть, волхв). Когда пришел Добрыня, новгородцы разметали мост, соединяющий две части города, и поставили на том берегу пороки (так называли машины, метавшие каменья). Проповедники же крестили на другом берегу. Так прошло два дня. Новгородец Угоняй, ездя по городу между бунтовщиками, вопил: «Лучше нам помереть, чем дать богов своих на поругания». Народ, рассвирепев, сжег дом Добрыни и разграбил жену его и родственников. Владимиров воевода Путята, между тем, с пятьюстами воинов переплыл ночью Волхов выше города и, вошедши в город, сжег дом Угоняев. Горожане начали жечь церковь Преображения. К рассвету пришел Добрыня, и бунтовщики начали смиряться, потому что он хотел сжечь их дома. Тогда горожане послали к Добрыне послов. Добрыня же велел жечь идолов и кидать их в воду. Тогда многие некрещеные, чтобы их не принуждали, стали уверять, что они крещены. Добрыня велел всем крестившимся надевать кресты, а кто без креста, тому не верить.

Крещение киевлян князем Владимиром. Художник А.Д. Кившенко

Много ходило потом рассказов об этом крещении: говорили, что будто, когда волокли идол Перуна, он кинул свою палку на мост (это уже и потому неправда, что мост был разметан), и после того, будто стали новгородцы драться на том мосту. Говорят также, будто шел новгородец с горшками, увидал, как плывет Перун и, оттолкнувши его шестом, сказал: «Ел ты, Перунище, досыта, а теперь плыви прочь».

Перун. Новгород, XII в.

В Новгороде и в далеком от Киева Поволжье долго еще не укреплялось христианство. Еще при внуках Владимира появлялись здесь волхвы и смущали народ. Так, раз сделался голод в земле Ростовской; из Ярославля пришли два волхва и сказали: «Мы знаем, кто укрывает запасы», – и пошли по Волге; как, придут в село, так и указывают на богатых жен, говоря: «Эта хлеб держит, а та – мясо, а эта – рыбу». И обманутые люди приводили к ней сестер своих, жен и матерей; волхвы разрезывали у них за плечами и потом показывали хлеб, мясо и рыбу, будто вынутые из их тела. Случилось тогда на Белоозере быть Яну, собиравшему дань на князя Святослава, внука св. Владимира, и сказали ему: «Пришли сюда два волхва, которые избили много людей по Волге и Шексне». Ян стал спрашивать, какого они князя люди, и узнал, что его князя. Тогда сказал окружающим их, которых было до 300: «Выдайте мне волхвов: они люди моего князя». Те не послушались его. Ян пошел было к ним навстречу без оружия, но бывшая с ним дружина, 12 человек, уговорила его взять оружие. Когда подступил он к толпе, стоявшей с волхвами, вышли ему навстречу трое и сказали: «Идешь на смерть – не ходи». Он же велел убить их и пошел к прочим. Они было кинулись на Яна; один из них хотел ударить его топором, да промахнулся; Ян ударил его обухом своего топора и велел дружине бить их; они и разбежались. Пошел потом Ян в город Белозерск и сказал горожанам: «Если не поймаете волхвов, не уйду от вас целое лето»; а если он останется, то, по тогдашнему обычаю, им следовало кормить его, как данщика, со всею дружиною; а кормить целое лето было бы накладно. Испугались белозерцы и переловили волхвов. Когда привели их, Ян спросил: «Зачем погубили столько человек?» – «Теперь, когда мы истребили их, будет обилие; хочешь, мы вынем перед тобою хлеб или рыбу, или что другое?» – «По правде, – сказал Ян, – все это ложь: сотворил Бог человека из костей и жил, и нет в нем ничего постороннего». – «А мы знаем, – сказал волхв, – как сотворен человек». – «Как же?» – спросил Ян. – «Мылся Бог в бане и отерся тряпкою и сверг ее с неба, и заспорил Сатана с Богом, кому сотворить человека, и создал дьявол человека, а Бог вложил в него душу: оттого, если умрет человек, тело его идет в землю, а душа – к Богу». Нелепость эта удивила Яна, он спросил волхвов: «Какому вы богу веруете?» Те будто отвечали ему: «Антихристу, который живет в бездне». Нетрудно было Яну доказать, что Бог в бездне не живет. Потом он прибавил: «Вы и здесь от меня муку примете и по смерти там». Они же сказали: «Наши боги говорят, что ты нам ничего не сделаешь». – «Лгут ваши боги», – сказал Ян. Они сказали на то: «Судить нас Святославу, а ты не можешь ничего нам сделать». Ян стал их бить и дергать за бороды; они стояли на своем: «Судить нас Святославу», – и вложил им Ян обрубок деревянный в рот и велел волочить по Шексне за своими лодками. Остановясь на устье Шексны, спросил он их: «Что говорят ваши боги?» – «Говорят они, что не быть нам живыми от тебя». – «Правду говорят они», – сказал Ян. – «Если ты нас пустишь, – прибавили волхвы, – то будет тебе много добра; а если погубишь нас, то будет много зла». Он же сказал: «Пущу вас, то будет мне много зла от Бога», – и спросил гребцов: «Не убили ли они кого из родственников ваших?» Оказалось, что у одного убили мать, у другого – сестру, у третьего – дочь. «Мстите за своих», – сказал Ян, и взяли гребцы и повесили волхвов, а на другую ночь пришел медведь и съел их тела.

Ян Вышатич и язычники. Художник С.В. Иванов

Другой волхв появился в Новгороде при князе Глебе, сыне этого Святослава, и прельстил почти весь город потому, что говорил: «Я все ведаю», – и хулил веру христианскую; говорил он: «Перейду через Волхов перед всеми». Встал мятеж в городе; все поверили волхву и хотели погубить епископа. Епископ, взяв крест, облекся в ризу и, став посреди народа, сказал: «Кто верит волхву, пусть идет за ним; кто верит кресту, пусть идет ко мне». Только князь Глеб и дружина его подошли к епископу, а все остальные пошли за волхвом. Князь, спрятав топор под плащом, пришел к волхву и сказал ему: «Знаешь ли, что будет утром или хоть до вечера?» – «Все знаю», – сказал волхв. Глеб опять спросил его: «Знаешь ли, что будет сегодня?» – «Чудеса великие сотворю», – сказал волхв. Глеб вынул топор и убил его.

Князь Глеб Святославович убивает волхва на новгородском вече. Художник А.П. Рябушкин

В Ростове тоже христианство приживалось туго: первые епископы, Феодор и Иларион, принуждены были бежать от ярости язычников, и Феодор только в окрестностях Суздаля обратил некоторых. Св. Леонтий явился в ростовскую землю почти через сто лет после крещения святого Владимира (1070); язычники и его изгнали; он ушел за город, построил там деревянную церковь Св. Михаила архангела и стал сзывать к себе детей: ласкал их, кормил, а потом крестил. За детьми стали обращаться некоторые и взрослые. Закоренелые язычники сердились на Леонтия, но святой, укрепляясь постом и молитвой, явился опять в город и вошел в соборную церковь. Язычники, кто с дубинкою, а кто и с оружием, окружили церковь и хотели убить св. Леонтия. Причет церковный испугался; святой успокоил его; потом, надев ризы и велев священникам и дьяконам тоже облачиться, вышел к язычникам: увидя, как он спокоен и тверд, язычники смутились и смирились. Тогда многие приняли веру христианскую. Однако и после того язычники не раз вооружались на святителя и, наконец, убили его. Много трудился и преемник его св. Исайя. Около того же времени жил в ростовской земле св. Авраамий. С малых лет святой возгорел ревностью к вере христианской и хотел разрушить идола Волоса, которому поклонялись в Ростове, и не мог сделать этого. И было ему видение, чтобы он шел в Иерусалим, помолился там, в доме Иоанна Богослова, и получит желаемое. Пошел Авраамий; но дорогой было ему новое видение: получил он жезл и тем жезлом разрушил идола и на его месте поставил монастырь. Вот как долго христианство боролось с язычеством в Ростове, где князем был св. Борис!

В Муроме, где князем был св. Глеб, тоже туго приживалось христианство. После убиения Глеба, о котором расскажем после, здесь даже почти и не осталось христиан. Около 1100 г. прибыл туда князь Константин Святославич (правнук св. Владимира, которого, как говорят, иначе звали Ярославом). Отправляясь в свою область, князь Константин послал перед собою сына своего князя Михаила с немногими в город Муром, который не хотел покориться. Михаил хотел склонить муромцев льготами, но те убили его. Муромцы затворились в городе в ожидании прихода князя, который на пути нашел тело сына своего, брошенное в лесу, и горько плакал над ним; потом поразил вышедшую ему навстречу вооруженную толпу граждан и заставил покориться город. Вступив на свой престол, построил он в Муроме церковь Благовещения, а потом другую – Бориса и Глеба. В церкви Благовещения похоронил он своего сына. Язычники дивились, что хоронили без тризны, которая состояла в драках и в том, что для выражения печали родственники резали себе лица ножом; дивились и тому, что не насыпали над умершим высокого холма, как то водилось у язычников. Горько было видеть князю Константину, что народ его все-таки оставался языческим, и говорил он сам себе: «Что вся жизнь моя? Что мое богатство? Все то за суету считаю! Если не обращу людей, мне подвластных, к Господу Богу, то как предстану пред лице Его?» – и старался он склонить свой народ креститься иногда ласкою, а иногда и строгостью; но ничто не помогало; составился даже заговор убить его, и пришли люди на двор княжий с оружием и дрекольями.

Князь заперся в своем тереме с семьей, священниками и дружиною и усердно молился, постился и потом один, с образом Богородицы в руках, вышел к разъяренному народу и кротким словом усмирил его. Народ до того умилился, что стал просить князя крестить их. Князь с радости пошел благодарить Бога в храм Богородицы; потом, положив на весь народ пост, приготовил их к крещению. После крещения, на радости, сделал великий пир всему народу. С тех пор любил народ своего князя и горько плакал о нем, когда он умер. Так и рассказывается в житии его о крещении города Мурома.

Земля вятичей по Оке, в окрестностях Курска, оставалась некрещеною еще лет сто после Мурома. Здесь явился св. Кукша, один из иноков Печерского монастыря, о котором расскажем после, и здесь погиб он во время своей проповеди.

Все это мы рассказали, для того чтобы показать, как долго утверждалось христианство на Руси; обычаи же языческие существовали еще дольше, а иные и до сих пор существуют; теперь же опять обратимся к св. Владимиру.

На другой год после крещения своего начал строить Владимир церковь Св. Богородицы; для постройки вызваны были мастера из Греции, и только через восемь лет была она окончена. Церковь вышла дивная: теперь, после татарского погрома, остались от нее только развалины, и то приходят дивиться им. Рад был Владимир окончанию церкви и, вошедши в нее, начал молиться Богу, говоря: «Господи Боже! Кто помолится в церкви сей, исполни молитву его ради Пречистыя Твоея Матери». Потом, помолясь, сказал: «Даю в церковь сию десятую часть от имений моих и городов моих», – и стала потому называться церковь та Десятинною, и поставил в ней Владимир священником корсунянина Анастаса и дал в нее все сосуды и иконы, которые привез с собою из Корсуни. На радости сделал великий пир епископам и боярам. После крещения стал Владимир очень милостив. Слыша раз в церкви слова Евангелия «блажени милостивии, яко тии помилованы будут», велел всякому нищему и убогому приходить на двор княжий и брать, что ему нужно: пищу, питие и даже деньги. Устроив это, он сказал: «Больные и старые не могут приходить к двору моему», – и велел положить на воз хлеб, мясо, рыбу, овощи разные, налить в бочки мед и квас, возить все это по городу, кричать: «Где больные, нищие, которые не могут ходить?» – и раздавать таким пищу. Для дружины своей, бояр и почетных горожан устроил постоянный стол в своих хоромах, где каждый мог пить и есть при князе и без князя: всего было в изобилии. Раз, когда гости подпили, начали они роптать на князя: «Срам нашим головам: едим мы деревянными, а не серебряными ложками». Дошло это до Владимира, и велел он выковать ложки серебряные, говоря: «Серебром и золотом не добуду дружины, а дружиною добуду серебро и золото, как добывали отец мой и дед». Много любил Владимир свою дружину и советовался с нею обо всех делах, и до сих пор живет память в песнях о пирах Владимира Красного Солнышка и о богатырях его. Раз, когда увеличилось число разбойников (может быть, из не желавших креститься некоторые ушли в леса, пошли на разбой), епископы греки, непривычные к русским порядкам (тогда смертной казни не было, а существовала денежная вира, т. е. штраф), стали говорит Владимиру: «Умножились разбойники, отчего ты не казнишь их?» – «Боюсь греха», – сказал Владимир. – «Ты поставлен от Бога, – сказали епископы, – на казнь злым и на награду добрым. Должно казнить разбойников, но с разбором». Владимир начал казнить; но, когда стало недоставать денег на войну с печенегами, те же епископы посоветовали снова брать виры.

Закладка Десятинной церкви в городе Киеве в 989 г. Художник В.П. Верещагин

Нападения печенегов были главною бедою того времени. Раз пришли они за реку Сулу. Владимир встретил их у реки Трубежа (что близ Переяславля, в Полтавской губернии), и стояли оба войска, каждое на своей стороне, не смея перейти на другую. Приехал к реке князь печенежский, вызвал Владимира и сказал: «Выпусти ты своего мужа, а я своего: пусть борятся; если твой победит нашего, то не будем воевать три года; а если наш победит твоего, то будем воевать три года». Владимир, возвратясь в свой стан, послал клич кликать по обозу: «Нет ли мужа, который поборолся бы с печенегом?» – и не нашлось никого. Наутро приехали печенеги и привели своего мужа, а у нас не нашлось никого. И начал тужить Владимир и послал по войску, и пришел старик к князю и сказал ему: «Князь! Я вышел с четырьмя сыновьями, а меньшой сын остался у меня дома; с детства никто не мог его ударить. Раз я побранил его, а он мял кожи и, рассердясь на меня, перервал их руками». Князь был рад и послал за юношею; привели его к князю, и, когда князь рассказал ему все, он сказал: «Не знаю, могу ли я. Попробую: нет ли большого и сильного быка?» Нашли такого быка; раздразнили быка раскаленным железом и потом пустили. Побежал бык мимо юноши; он схватил его за бок и выхватил кожу с мясом, сколько мог захватить рукою. Владимир сказал после этого: «Можешь бороться». Поутру пришли печенеги, начали кликать: «Нет ли мужа? Наш уже готов». Еще ночью Владимир велел вооружиться юноше, и сошлись богатыри. Выпустили печенеги своего богатыря: он был огромного роста и страшной силы и посмеялся над русским богатырем, который был среднего роста. Отмерили место между двумя войсками и пустили их драться; крепко боролись они, наконец, русский богатырь задушил печенега и повалил его на землю. Побежали печенеги с криком, а русские погнались за ними, рубя их.

Испытание силы Яна Усмаря. Художник Г.И. Угрюмов

В другой раз пришли печенеги к Василеву (близ Киева); вышел против них Владимир с малою дружиною, и стали одолевать печенеги. Владимир спрятался от врагов под мост. Сеча эта была в день Преображения, и обещался Владимир, если спасется, построить в Василеве церковь Преображения. Когда спасся, исполнил обещание, поставил церковь и сделал пир: сварил 300 корчаг меда, накормил бояр и старцев из всех городов, а убогим роздал 300 гривен (т. е. фунтов серебра). Праздновал князь 8 дней и, возвратясь в Киев, опять сделал пир и созвал на него множество народу.

Раз пошел Владимир в Новгород набирать войско против печенегов, которые беспрестанно тревожили его землю. Узнали об этом печенеги и стали около Белгорода; обступили город так, что никому и выйти было нельзя; сделался голод, а помощи от Владимира ждать было нечего: у него самого не было войска. Собралась в городе сходка, и стали говорить на сходке: «Мы уже умираем с голода, а от князя нет помощи. Чем умирать всем, не лучше ли отдаться печенегам: они кого убьют, а кого и отпустят; все равно, ведь умираем же с голода». На том и решили. Был один старик, не приходивший на сходку. Спросил он: «Зачем была сходка?» И сказали ему: «Люди хотят завтра отдаться печенегам». Услыхав это, послал он за старшинами и сказал: «Слышал я, что хотите отдаться печенегам». Они сказали: «Люди не могут переносить голода». На это сказал он им: «Послушайтесь меня: не передавайтесь три дня и сделайте, что я вам скажу». Когда они обещались, он сказал: «Оберите хоть по горсти овса или пшена, или отрубей»; они исполнили. Он велел женщинам сварить принесенное, как варят кисель, потом выкопать колодец, вставить кадку и влить в нее это варево. Потом велел сыскать меду; нашли, рассытили этот мед, по его наставлению, и влили в кадку, поставленную в другой колодец. Утром, по его совету, позвали печенегов, которые послали десять человек из своих, когда горожане дали им своих заложников. Пришли печенеги в город, надеясь, что горожане сдадутся, а те сказали им: «Зачем вы себя губите? Разве можете заставить нас сдаться? Десять лет простоите и все-таки ничего не сделаете: нас кормит земля; если не верите, посмотрите». Попробовали печенеги из обоих колодцев, подивились и сказали: «Князья наши не поверят, если сами не поедят». Попробовали и князья и отступили от города.

За год до смерти новое горе узнал Владимир: сын его Ярослав, князь новгородский, отказался платить дань 300 гривен, которую всегда платили новгородцы. Велел Владимир поправлять дороги, мостить мосты, готовясь идти на Ярослава, а Ярослав послал к варягам за море искать помощи. Готовясь к войне, Владимир разболелся в любимом селе своем Берестове и умер (15 июля 1015 г.). Бывшие при нем хотели скрыть его смерть, потому что любимый сын его, Борис, был в то время на войне с печенегами, а в Киеве был старший сын его, Святополк. Окружавшие Владимира не любили Святополка и не хотели, чтобы он сделался князем киевским, а тогда киевский князь считался старшим, и все остальные должны были повиноваться ему. Потому они спустили тело Владимира ночью, проломав пол (жилье было в старину наверху, а внизу помещались службы). Борис, однако, не подоспел, и они должны были везти тело Владимира в Киев и поставить в церкви Богородицы. Узнавши это, люди сошлись плакать по нем без числа: бояре плакали, как о защитнике земли, убогие – как о заступнике и кормильце; со слезами положили тело блаженного князя в мраморную раку и схоронили его.

Легенда о белгородском киселе. Радзивилловская летопись

Святополк сел, таким образом, в Киеве по отце своем, призвал киевлян и начал дарить им; они принимали его дары, но сердце их было не с ним, потому что братья их были с Борисом, а Борис тогда уже возвращался: печенегов он уже не настиг; на возвратном пути он услышал, что отец умер, и горько плакал об отце, который его очень любил. Остановился он тогда на реке Альте (в Полтавской губернии); пришла к нему дружина и сказала: «У тебя отцовское войско, пойди и сядь на столе (престоле) отцовском в Киеве». Он же отвечал им: «Не подыму руки на старшего брата: теперь, когда умер отец, он мне вместо отца». Услыхав это, дружина разошлась. Святополк спешил обмануть Бориса и послал сказать ему: «Я хочу быть в ладу с тобою и еще прибавить к тому, что дал тебе отец», – а между тем поехал ночью в Вышгород (близ Киева) и позвал к себе какого-то Путшу и нескольких вышгородцев и сказал им: «Преданы ли вы мне всем сердцем?» Они отвечали: «Мы готовы сложить за тебя свои головы». Тогда он сказал им: «Не говоря никому, пойдите и убейте брата моего Бориса». Ночью пришли убийцы на Альту и, подступив к шатру Бориса, услыхали, что блаженный поет заутреню: он уже знал, что его хотят убить. Помолясь, он лег спать. Тогда убийцы, как дикие звери, обступили шатер и прокололи копьем Бориса и слугу его. Слугу этого, родом венгра, по имени Георгия, очень любил Борис и надел ему на шею золотое ожерелье. Убийцы, не могши снять ожерелья, срубили ему голову и потому после не могли найти тела в трупах других, тогда же убитых слуг Бориса. Бориса повезли на телеге: он еще был жив. Узнав об этом, Святополк послал двух варягов приколоть его мечом. Так умер Борис.

Святополк, убив Бориса, задумал также убить Глеба, и с коварством послал сказать Глебу: «Приезжай скорее: отец очень болен». Глеб собрался быстро, сел на коня и поехал с небольшою дружиною. У Волги конь его споткнулся, и он ушиб ногу; тогда сел в лодку; потом перешел в Днепр и подходил уже к Смоленску. Был он уже вблизи от этого города, как получил известие от Ярослава: «Не ходи: отец умер, а брата убил Святополк». Услыхав это, Глеб начал плакать и молиться, говоря: «Господи! Лучше бы мне умереть с братом, чем жить на сем свете. Брат мой! Если бы я видел твое лицо ангельское, если бы я умер с тобою! А теперь зачем я остался один?» Когда он так говорил, пришли убийцы, посланные Святополком, захватили Глебову лодку и обнажили оружие. Уныли бывшие с Глебом; убийца Горясер велел скорее оканчивать с Глебом, и повар Глебов, по имени Торчин, вынув нож, зарезал Глеба. Тело святого оставили в лесу между двумя колодами. Только после нашли его и вместе с братом положили в Вышгороде, где построили сначала маленькую, а потом большую церковь, и стали на всей Руси чествовать память святых мучеников. Потом Святополк послал убить Святослава, которого настигли на пути в Венгрию, куда он собирался бежать. Тогда начал помышлять: «Избью братию и буду один владеть на Руси», – и начал задабривать киевлян, даря кому платье, кому – деньги.

Между тем Ярослав в Новгороде сначала еще не знал о том, что делается, и готовился к войне с отцом. Варяги, которых он собрал, начали притеснять новгородцев. Встали новгородцы и избили варягов. Ярослав рассердился, но схитрил: послал сказать новгородцам: «Мне уже не воскресить их», – и позвал к себе важнейших горожан, будто на пир, и изрубил их. В ту же ночь прислала ему из Киева сестра Предслава сказать, что случилось. Опечалился Ярослав, послал известить Глеба, а сам поутру собрал новгородцев и сказал им: «Милая моя дружина! Вчера изрубил ее, а сегодня она мне нужна»; потом утер слезы и прибавил: «Отец мой умер, Святополк сидит в Киеве, избивая братию». Сказали ему тогда новгородцы: «Хоть и избиты наши братья, но мы можем оборонять тебя»; и собрал Ярослав варягов 1000, а других 40 000 и пошел против Святополка, призвав на помощь Бога и сказав: «Не я начал избивать братью, а он; да мстит Бог кровь братии моей; безвинно пролил кровь праведную Бориса и Глеба. Да судит Бог по правде». Святополк, услыхав о походе, тоже приготовил войско и стал на берегу Днепра, у Любеча. И стояли оба войска одно против другого три месяца, и стал воевода Святополков, ездя по берегу, укорять новгородцев: «Зачем вы, плотники, пришли сюда с этим хромым? Мы заставим вас строить хоромы». Тогда Днепр начал мерзнуть. У Ярослава был приятель в стане Святополка и послал к нему Ярослав ночью сказать: «Что посоветуешь сделать: меду варено мало, а дружины много». Он отвечал: «Скажите Ярославу: коли меду мало, пусть подаст его к вечеру». Ярослав понял, что он советует биться ночью, и велел своим готовиться, повязать платками головы, чтобы в темноте можно было распознавать друг друга; а Святополк всю ночь пил со своими. Переправился Ярослав, бились до свету и победили Святополка, который бежал к тестю своему, польскому королю Болеславу.

Убийство Глеба в ладье. Клеймо иконы Борис и Глеб с житием

Прошел год. Болеслав пришел со Святополком против Ярослава. Ярослав вышел навстречу им к реке Бугу на Волыни. Оба войска стали друг против друга; река разделяла их; дядька Ярослава, Будый, начал задирать Болеслава, говоря: «Дай-ка я проткну палкою твое толстое брюхо», а Болеслав был так толст, что едва мог сидеть на коне; но был он смышлен и сказал войску: «Если вас не обижает эта укоризна, то я один погибну», сел на коня, переплыл реку, а за ним все войско. Ярослав не приготовился, был разбит и убежал в Новгород только с четырьмя человеками; Святополк же с Болеславом пришли в Киев. Сказал Болеслав Святополку: «Разведи мое войско на покорм по городам», – что и было сделано. Когда Ярослав прибежал в Новгород, он хотел уйти за море к варягам, но Константин, сын Добрынин, с новгородцами разрубили его лодку и сказали: «Хотим биться с Болеславом и Святополком», – и стали собирать деньги; на те деньги наняли за морем варягов, а между тем, Святополк велел избивать ляхов, которые стояли по городам. Болеслав, обиженный этим, ушел из Киева, захватив все имение Ярослава, взял сестру его себе в наложницы и корсунянина Анастаса к себе в казначеи. Ярослав тогда пошел на Святополка, выгнал его из Киева, и бежал Святополк к печенегам, а на следующий год пошел с печенегами на Ярослава.

Ярослав встретил Святополка на берегу Альты и, став на том месте, где убит был Борис, поднял руки к небу и сказал: «Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыко! Мсти за кровь праведного, как мстил за кровь Авеля, положив на Каина стенание и трясение», – потом прибавил: «Братья мои! Хоть вы телом и не здесь, но молитвою помогите мне против этого гордого убийцы». Битва началась с восходом солнечным и продолжалась до вечера; три раза сходились в рукопашный бой, наконец одолел Ярослав, а Святополк убежал в пустыню между чехами и ляхами и там умер. Ярослав же сел опять в Киеве. Из братьев остались в живых только Судислав и Мстислав, да был еще племянник Брячислав Полоцкий. Брячислава скоро Ярослав подчинил себе; с Судиславом жил он сначала мирно, а через несколько лет посадил в тюрьму; с Мстиславом же было не так легко справиться.

Мстислав этот княжил в Тмуторокани, на устье Кубани-реки. Он прозван за свою храбрость Удалым. Вот как рассказывают об одном его подвиге. Воевал он с касогами (черкесами); князь их Редедя сказал ему: «Зачем мы губим дружины свои; давай лучше бороться: ты одолеешь – возьми имение мое, жену мою и детей; я одолею – возьму все твое». Мстислав согласился. Боролись долго, начал одолевать Редедя: был он высок ростом и силен. Тогда Мстислав воскликнул: «О, Пречистая Богородица! Помоги мне: если я одолею, то дострою церковь во имя Твое». Сказавши это, повалил Касога на землю. Воротясь в Тмуторокань, он построил церковь Св. Богородицы. Недовольный тем, что Ярослав все взял себе, а с ним не делится, Мстислав пришел к Киеву, когда Ярослав был в Новгороде; но киевляне не пустили его к себе; тогда он пошел к Чернигову и сел там. Узнал об этом Ярослав и послал за море к варягам; пришел к нему Якун, который носил золотом тканный плащ (луду). Пошли они на Мстислава и сошлись у Листвена, близ Чернигова. Мстислав так устроил войско, что против варягов поставил северян (славянское племя, жившее в Черниговской области: от них и до сих пор называется город Новгород-Северский), а сам с дружиною стал на крыле. Наступила темная ночь, поднялась гроза, и тогда Мстислав вступил в битву: изрубили варяги северян и утомились; тут Мстислав повел на них свою дружину. Страшна была эта сеча при блеске молнии. Увидал Ярослав, что его побеждают, ушел в Новгород, а Якун, который потерял даже свой плащ, бежал за море. Обошел поутру Мстислав поле битвы, посмотрел на тела убитых северян и варягов и сказал: «Кто бы не был рад этому? Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина цела», – и послал сказать Ярославу: «Сядь в Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет та сторона»; но Ярослав долго не верил ему и не шел в Киев; наконец, они помирились и разделили Днепром Русскую землю. Пока жив был Мстислав, братья жили в мире; на двенадцатый год (1036 г.) после битвы лиственской Мстислав пошел на охоту и умер. Был он толст; лицо у него было красное, глаза большие; был он храбр на войне; много любил свою дружину, не щадил для нее ни денег, ни питья, ни кушанья. Тогда Ярослав остался один владеть землею Русскою.

Единоборство Мстислава с Редедей. Художник Н.К. Рерих

Ярослав не оставлял войны: так ходил он не раз в Польшу на помощь тамошнему королю, ходил в землю чуди, где построил город Юрьев, по своему христианскому имени: звали его Юрием или Георгием (теперь на этом месте город Дерпт); посылал сына своего Владимира против греков, которые стали обижать русских купцов. Поход этот был неудачен: греки набрали много пленных и ослепили их всех. Но больше Ярослав оставался в Киеве и строил церкви и монастыри. Самая важная из церквей, которую он построил – Св. Софии, сооруженная по образцу царьградской. Обвел он Киев новою стеною и, как в Царьграде, устроил золотые ворота. При нем вера христианская начала сильно укрепляться. Ярослав любил беседовать с священниками, любил читать книги, собирал писцов и приказывал им переписывать книги (тогда еще печатать не умели); а если какая книга была еще не переведена, да узнавал о ней Ярослав, что есть она по-гречески, то велел переводить ее. Не одними церковными делами занимался Ярослав: новгородцам, которые так много помогли ему, он дал льготные грамоты, и новгородцы требовали от каждого князя, чтобы он клялся сохранить грамоты Ярославовы. Память его они сильно чтили: двор княжий у них постоянно назывался Двором Ярославовым. Кроме того, при Ярославе записаны те обычаи, по которым судили исстари, и назвали эту запись Русскою Правдою, потом ее дополняли, и долго только по ней велся суд на Руси. В ней еще не отменен был обычай – за смерть родственника мстить всему роду убийцы, только указано, кто именно может мстить: могли мстить самые близкие родные. Сыновья Ярослава и это уничтожили и установили за убийство платить деньги. Показаны цены за убийство, раны и т. д.; показано, что, в случае если не найдут убийцу, платит пеню вся община: стало быть, еще тогда существовала у нас круговая порука.

До Ярослава наши митрополиты не только ставились в Царьграде патриархом, но и назначались там; даже епископы были или греки, или болгары; только священники были уже и из русских. Еще Владимир велел при церквах учить детей читать, чтобы сделать их священниками. Сначала матери, отпуская детей в училище, плакали по ним, как по мертвым. Ярослав в то время, как не ладил с греками, задумал поставить митрополита из русских, и чтоб его поставили русские епископы. Был в селе Берестове, куда Ярослав любил ездить, священник в церкви Святых апостолов, по имени Иларион, человек добрый, книжный и строгий постник: часто ходил он молиться в лес над Днепром, ископал себе в берегу пещерку и там молился; его-то выбрал Ярослав и поставил в митрополиты. Пещерка осталась пустая; поселился там св. Антоний и основал Печерский монастырь. Об этом скажем после.

Великий князь Ярослав Мудрый. Художник В.П. Верещагин

Поставив Илариона, Ярослав прожил только три года. Собираясь умирать (1054), позвал он своих сыновей и сказал им: «Отхожу от этого света, дети мои; имейте между собою любовь, потому что вы братья, одного отца и одной матери дети. Если будете любить друг друга, то Бог будет с вами и покорит вам всех супротивных и станете жить мирно; если же будете с ненавистью ссориться, то погибнете сами и погубите землю, которую отец и дед ваш добыли трудом великим. Пребывайте мирно, слушайтесь (как меня слушались) старшего брата Изяслава, которому оставляю старший город Киев, Святославу даю Чернигов, Всеволоду – Переяславль, Вячеславу – Смоленск, Игорю – Владимир Волынский». И, разделив им города, запретил переступать предел братнин и сгонять брата. Изяславу же сказал: «Если кто обидит брата, то помогай тому, кого обидели». Потом уже, совсем больной, поехал в Вышгород и там еще больше разболелся, и был при нем только Всеволод, которого он любил больше других братьев. Когда он умер, повезли его в Киев и положили в мраморную раку в церкви Св. Софии.

Незадолго до смерти Ярослава в той пещере, где спасался Иларион, поселился, как сказано, Антоний. Был он родом из города Любеча (в Черниговской губернии); в миру его звали Антипою. С детства благочестивый, он почувствовал желание к уединенной жизни и решился идти на Святую гору Афонскую, которая в то время славилась святостью иноков своих. Обходя тамошние монастыри, Антипа еще сильнее пожелал иночества и упросил одного из тамошних игуменов постричь его; в монашестве он получил имя Антония. Постригшись, он удалился в пещеру, которую и до сих пор показывают на Святой горе. Игумен, постригавший Антония, видя его подвиги, сказал ему однажды: «Антоний! Иди опять в Русь, и да будет над тобою благословение Святой горы: многие иноки произойдут от тебя».

Пришел Антоний в Киев и пошел по монастырям тамошним; но не понравилась ему жизнь в этих монастырях: построены они были князьями да знатными людьми, и жили в них иноки, как в миру. Пошел тогда Антоний по дебрям и горам и пришел к пещерке, выкопанной Иларионом, понравилась она ему, и начал он со слезами молиться Богу: «Господи! Утверди меня в месте сем! Да будет на нем благословение Св. горы и игумена, который постриг меня». Стал он копать пещеру, трудясь с постом и молитвою. Скоро узнали о нем люди и стали приносить ему все, что нужно для жизни. Приходящие просили у него благословения, а иные поселялись с ним. Первый поселился св. Никон; мы не знаем, откуда он был родом, знаем только, что он был священник и что св. Антоний поручил ему постригать тех, кто желал с ними остаться. Потом пришел св. Феодосий.

Родился Феодосий в городе Василеве (близ Киева); родители его были христиане и люди благочестивые. По повелению князя переселились они в город Курск. С детства святой отличался большим благочестием: ходил каждый день в церковь и внимательно слушал слово Божие; игр детских не любил; носил всегда одежду худую и в заплатах. Родители заставляли его надевать чистую одежду и идти играть с детьми, он же не слушался их и все просил отдать его поучиться читать. Нашли учителя, и он скоро выучился. Когда умер отец, Феодосий был тринадцати лет от роду и тогда уже отличался подвигами смирения; стал он выходить с рабами своими в поле и там работать. Мать его часто за то бранила и даже била: была она сильна и крепка, как мужчина; но Феодосий не слушался ее в этом: не одевался в нарядное платье и не шел на игры к детям. Слышал он о святых местах, где пострадал Господь наш Иисус Христос, и захотел идти поклониться тем местам. Пришли в дом к его матери странники; Феодосий принял их с любовью и спросил: «Откуда вы?» Странники отвечали: «От святых мест, и, если будет угодно Богу, идем опять туда же». Феодосий стал просить их взять и его с собою; согласились странники. Феодосий встал потихоньку ночью и ушел за ними вслед; узнала об том мать и погналась за ним. Когда она догнала сына, то схватила его за волосы и начала бить ногами, а странников стала бранить. Потом связала Феодосия и связанного привела его в свой дом, где опять стала бить его, пока не устала. Когда же кончила, заперла его в пустую комнату и привязала тут. Через два дня она принесла ему пищу и выпустила его, но на ноги надела ему железо. Прошло еще несколько дней, сжалилась мать над Феодосием, сняла железо и начала просить его не уходить; Феодосий обещал ей это. После по-прежнему стал ходить каждый день в церковь. Заметив, что иногда не бывает службы, оттого что некому печь просфор, он вздумал заняться этим делом. Так прошло двенадцать лет; сверстники его часто над ним смеялись, но Феодосий ничем не смущался; мать же его оскорблялась этими укоризнами и начала просить сына бросить это дело. Феодосий отвечал ей: «Послушай меня, мать, прошу тебя, послушай: Сам Господь наш смирился и принял вид раба; тем дал он нам пример, чтобы и мы смирились Его ради. Был Он поруган и оплеван и заушен и все претерпел нашего ради спасения, так не должны ли мы все терпеть, чтобы приобрести Христа? А о деле моем скажу тебе вот что: когда Господь возлежал на вечери с учениками, тогда взял хлеб, благословил, преломил его и сказал: „Примите, едите, сие есть тело, еже за вы ломимое во оставление грехов“. Если сам Господь нарек хлеб Своею плотью, то как же не делать мне этого дела с радостью?» Удивилась мать его мудрости и оставила его на время в покое; но через год, видя, что он печет просфоры и почернел от дыма печи, огорчилась и начала опять то ласкою, то угрозою, то побоями отучать его от этого дела. Феодосий опечалился этим и не знал, что ему делать, встал раз ночью и ушел в другой город, бывший неподалеку; там поселился у священника и стал продолжать свое занятие. Мать стала искать его в Курске, не нашла и, узнав, где он живет, с гневом пришла в дом священника, начала бить сына, увела домой и сказала ему: «Не смей уходить от меня! Уйдешь – найду, побью и связанного приведу домой». Покорился Феодосий и только тем и веселился, что каждый день ходил в церковь. Узнал о нем начальник города, полюбил его за смирение и велел жить в церкви при своих хоромах; дал ему хорошую одежду и велел ходить в ней. Феодосий несколько дней носил это платье, но потом оно надоело ему, как тяжесть какая, снял его и отдал нищим, а сам по-прежнему надел свое изорванное платье. Увидал это начальник города, дал ему еще лучшую одежду; он снял и ту и отдал нищим. Так делал он много раз, и, видя то, начальник города стал еще больше любить его за смирение. Однажды пошел Феодосий к кузнецу и велел ему сковать вериги, которые и надел на себя. Как-то в праздник пришла к нему мать и велела надеть ему чистое платье: в тот день Феодосию нужно было служить за столом начальника города, у которого назначен был пир для всех знатных людей того города. Начал Феодосий одеваться при ней; мать же, увидя кровь на сорочке его, разорвала сорочку, нашла под нею вериги, въевшиеся в тело, сорвала вериги и стала бить с яростью. Феодосий же все перенес со смирением и с веселым лицом пошел служить на пир.

Святой Феодосий Печерский. Икона

Потом, слыша слова евангельские «аще кто не оставит отца или матери и вслед Мене не грядет, тот несть Мене достоин», Феодосий, воспользовавшись тем, что мать уехала на несколько дней в поле, вышел тайно из дома, взяв с собою только платье, которое на нем было, да немного хлеба, и пошел к Киеву, где, как он слышал, было уже много монастырей. Так как дороги он не знал, то, встретив тяжелые возы, идущие в Киев, пошел вслед за ними издали, не показываясь извозчикам. Когда они останавливались ночевать, он тоже ложился в стороне; так шел он три недели. В Киеве обошел Феодосий все монастыри; но монахи, видя простого юношу, в изорванном платье, не хотели принять его.

Услыхал тогда Феодосий о святом Антонии, что он живет в пещере, пришел к нему, поклонился ему в землю и со слезами просил взять его к себе. Антоний сказал: «Видишь эту пещеру: она место скорбное и тесное; ты же, кажется, молод и не вынесешь скорби на месте том». Феодосий же отвечал ему с умилением: «Знай, честный отче, что всеведец Бог привел меня к твоей святости и велит спасти меня, потому буду делать, что ты велишь». Антоний сказал на то: «Благословен Бог, чадо, укрепивший тебя на этот подвиг; будь в сем месте». Феодосий опять поклонился ему; старец благословил его и велел Никону постричь его, и стал Феодосий жить с ними в пещере, занимаясь постом, молитвою и трудами.

Мать долго искала его в своем городе и окольных городах, но, не находя, скорбела о нем, как о мертвом, однако все-таки объявила по всей стране той, что даст большую награду тому, кто скажет ей, где ее сын. Пришедшие из Киева сказали, что, четыре года перед тем, ходил он по монастырям и просил постричь его. Услыхав это, пошла она, нимало не медля, в Киев искать сына. Пришедши, обошла все монастыри и узнала, наконец, что он в пещере у Антония. Пришла она к пещере и стала хитростью вызывать старца: «Скажите, – говорила она, – преподобному, чтобы он вышел ко мне. Пришла я издалека, чтобы видеть его, беседовать с ним и быть от него благословленною». Вышел к ней Антоний; сначала говорила она о постороннем, потом уже открыла причину своего прихода и сказала: «Прошу тебя, отче, скажи, здесь ли сын мой? Много печалюсь я, не зная, жив ли он?» Простодушный старец, не поняв ее хитрости, сказал: «Сын твой жив и здесь; не печалься о нем». Сказала она ему на то: «Отчего же я не вижу его? Пришла я издалека, чтобы видеть его и уйти назад». Сказал ей старец: «Если хочешь его видеть, то ступай домой, а я пойду уговорю его, потому что он не хочет никого видеть; приходи завтра и увидишь его». Пошел Антоний к Феодосию, стал просить его выйти к матери; он не соглашался. На другой день пришла мать. Антоний опять пошел к Феодосию, опять уговаривал его и опять Феодосий отказался. Вышел Антоний к матери и сказал ей: «Много просил я сына твоего выйти к тебе, да он не хочет». Тогда мать начала гневно кричать: «Обидел меня этот старец: сын мой у него, а он его спрятал и не хочет мне показать его. Покажи мне его, старец, а если не покажешь, то убью сама себя перед пещерою». Тогда Антоний снова взошел в пещеру к Феодосию, стал просить его выйти к матери и едва упросил. Не хотел Феодосий ослушаться старца и вышел к матери. Опечалилась мать, когда увидала, как изменился сын от трудов и воздержания; обняла его и так горько заплакала, что едва могли ее успокоить; потом села и начала говорить Феодосию: «Возвратись, чадо, в дом свой, делай на воле, что считаешь нужным для спасения души своей, только не разлучайся со мною; когда же я умру, тогда возвращайся в пещеру, а я без тебя жить не могу». Отвечал ей Феодосий: «Если хочешь видеть меня каждый день, то пойди в женский монастырь и постригись; а если этого не сделаешь, никогда меня не увидишь». Долго не хотела сделать этого мать, наконец постриглась в монастыре Св. Николая, где прожила еще много лет до мирной своей кончины.

Так жили в пещере святые подвижники, и стал часто ходить к ним сын первого Изяславова боярина Иоанна; наслаждался беседою их и захотел, презрев славу и богатство мира сего, поселиться с ними и сказал о том Антонию. «Хорошее твое желание, чадо, – сказал Антоний, – но берегись, чтобы богатство и слава опять не привлекли тебя, Господь сказал: „Никто же возложь руки своея на рало и зря вспять, управлен есть в царствии небесном“, так и монах, который мыслию обращается к миру и заботится о мирском, не внидет в жизнь вечную». Много еще говорил он юноше, а в юноше еще более усилилось желание вступить в монастырь. Ушел он домой, а на другой день, одевшись в лучшее платье, сел на коня и поехал к старцу; за ним рабы вели другого коня. Когда приехал он к монастырю, старцы вышли ему навстречу и поклонились, как тогда кланялись вельможе, а он сошел с коня, снял с себя одежду и, положив ее у ног старца, сказал: «Все это, отче, прелесть мира сего; делай с ними что хочешь, а я уже все презрел; хочу быть монахом, не возвращусь в дом свой и останусь жить с вами в пещере». Сказал ему на то Антоний: «Берегись, чадо! Кому обещаешься, чьим воином хочешь быть? Ангелы слышат обеты твои, а вдруг придет твой отец, силою уведет тебя, а мы тебе помочь не можем, и солжешь ты пред Господом». – «Верую Богу моему, отче, – сказал юноша, – если отец и мучить меня станет, не послушаю его, не возвращусь в мир. Прошу тебя, отче, вели скорее постричь меня». Велел Антоний Никону постричь его, и дали ему имя Варлаам. Пришел тогда же к старцам любимец князя, который поручал ему весь свой дом, и стал просить Антония постричь его; постригли его и назвали Ефремом. Узнал Изяслав о пострижении Варлаама и Ефрема, сильно разгневался и тотчас повелел привести к себе одного из старцев, и привели к нему Никона. Взглянув на старца с гневом, князь спросил его: «Ты ли постриг боярина моего без повеления моего?» – «Благодатию Божиею я постриг, – отвечал Никон, – повелением Царя Небесного, Иисуса Христа, призвавшего его на такой подвиг». – «Или увещай его возвратиться домой, – сказал князь, – или сошлю всех вас в заточение, а пещеру вашу раскопаю». – «Как угодно тебе, владыко, – сказал Никон, – так и делай, только не мне отвращать воина от Царя Небесного». Пока Никон был у князя, Антоний и братья, взяв свои одежды, ушли из Киева. К князю пришел некто из дружины и сказал об уходе старцев; тогда княгиня уговорила своего мужа воротить их. Изяслав послушался, отпустил Никона, а за Антонием послал вслед с просьбою вернуться. Три дня уговаривали старцев, и наконец они согласились. Узнал боярин Иоанн, что князь ничего не сделал старцам, собрал слуг своих и пошел к пещерам. Приехавши, разогнал монахов, схватил своего сына, увел его с собою, снял с него мантию и клобук и кинул их в овраг; а потом одел его в платье боярское. Варлаам же сбросил с себя это платье; опять одели его, он опять сбросил и повторял это несколько раз. Рассердился отец и велел связать ему руки и связанного вести его по городу. Варлаам по дороге увидал грязную яму, скинул в нее свое платье и стал попирать его ногами. Когда пришли домой, отец посадил его за стол; он же сидел, не ел ничего и смотрел в землю. После обеда отпустил его отец в его комнату и велел присматривать, чтобы он не ушел. Пришла к нему и жена уговаривать его. Варлаам же сел в угол и просидел так три дня. На четвертый день пришли сказать боярину, что сын не ест и не пьет три дня. Сжалился он над ним и отпустил его в пещеру. Весь дом шел провожать его с плачем, как мертвого; в пещере же встретили его отцы с радостью.

Приходящих к Антонию становилось все больше и больше, и хотя некоторые ушли из пещер (Никон – в Тмуторокань, Ефрем – в Царьград), все-таки скоро собралось до пятнадцати братий. Тогда Феодосий, по повелению Антония, был поставлен в священники, а сам Антоний, не терпя шума и говора и любя уединение, затворился в одной из келий пещеры, а игуменом поставил Варлаама. А потом ушел Антоний на другой холм и выкопал там пещеру, где и теперь покоятся его святые мощи. Варлаам же поставил над пещерою небольшую церковь Св. Богородицы, куда сходились братья на общую молитву. С тех пор все начали знать Печерскую обитель.

Жизнь в пещере была тесная и скудная; ели отшельники только хлеб с водою, а в субботу и воскресенье варили себе чечевицу; а если ее не было, то варили зелень. Плели они из шерсти камилавки и клобуки и носили их продавать в город, покупали на эти деньги хлеб в зернах, который и разделяли между собой, а ночью каждый смалывал свою часть на ручной мельнице (сначала люди толкли хлебные зерна в ступе, потом придумали ручные мельницы, а после уже ветряные и водяные); потом пели заутреню, а после каждый занимался своим делом: кто плел, кто копал в огороде, и так продолжали до обедни; после обедни каждый съедал немного хлеба и шел на свою работу. Так жили в пещере; святой же Феодосий был ревностнее всех: носил воду, дрова из лесу, ночью же молился. Случалось иногда ему видеть, что кто-нибудь из братьи не смолол своего зерна и уснул: возьмет за него то зерно Феодосий и смелет.

Когда князь перевел Варлаама игуменом в обитель Св. Дмитрия, им построенную, собрались братья и выбрали себе в игумены Феодосия. Феодосий, став игуменом, остался по-прежнему смиренным: помнил он евангельское слово: «Кто из вас хочет быть старшим, пусть будет меньше всех и всем слуга». Стала тогда обитель еще больше возрастать; братии все прибавлялось; приходили многие богатые люди просить благословения и приносили от себя дары. Видя, что в пещере уже слишком тесно, выбрал Феодосий место на горе; пошли братья к Антонию и сказали ему: «Отче, братии стало больше, хотим поставить монастырь». Антоний отвечал: «Благословен Бог обо всем; да будет с вами молитва Св. Богородицы и отцов Св. горы», и послал к Изяславу: «Бог умножает братью, а места у нас мало, отдай нам гору». Изяслав отдал им гору. Поставил Феодосий церковь, обвел оградой и поставил много келий. В 1062 г. освятили новую церковь, перешли в монастырь. Тогда же введено и общежительное житие по уставу цареградского Студийского монастыря.

В обители все совершалось по благословению игумена и освящалось молитвою. Когда наступало время службы церковной, один из пономарей приходил в келью преподобного Феодосия и просил у него благословения созывать братию. Точно так же, когда повар собирался варить пищу, он прежде приходил за благословением к игумену, потом клал три земных поклона у алтаря, зажигал у того алтаря свечу и ею разводил огонь. Кто что-нибудь сделал без благословения, на того игумен накладывал епитимью; а пищу, приготовленную без благословения, Феодосий приказывал бросать в огонь или в реку.

Варлаам Печерский. Икона XIX в.

В кельях не позволялось братии держать ничего своего: ни пищи, ни одежды, сверх положенной, никакого другого имущества. Если преподобный Феодосий, обходя кельи, находил что-нибудь такое, то приказывал кидать в огонь, а провинившемуся брату давал наставление.

В кельях братья должны были молиться, петь псалмы или заниматься рукоделием; после вечерни запрещено было ходить друг к другу в келью беседовать. Если Феодосий, обходя ночью кельи, слышал молитву, то благодарил Бога; а если слышал беседу двух или трех, то стучал в дверь и уходил. Наутро призывал виноватых и уличал в грехе: кто покается, того прощал, а другим назначал епитимью.

Ночью братия молилась; для отдыха назначен был полдень, когда запирались монастырские ворота и до вечерни никого не впускали в монастырь. Раз в полдень пришел к монастырю князь Изяслав. Приехав к воротам, он сошел с коня, потому что никогда не въезжал верхом на монастырский двор. Остановясь, князь велел отворить ворота; но брат, стоявший у ворот, сказал ему, что игумен не велел никого ни впускать в монастырь, ни выпускать оттуда до вечерни. «Это я, – сказал Изяслав, – пусти одного меня». Инок, не узнав князя, сказал: «Я уже говорил тебе, что велено мне от игумена не отворять ворот, даже если бы пришел сам князь; если хочешь, потерпи до вечерни». – «Я князь! Разве ты и мне не отворишь?» – Поглядел инок и узнал князя, но ворот не отворил, а пошел к игумену. Феодосий пришел сам, увидал князя и поклонился ему. «Правду ли, отче, – спросил князь, – говорит, что ты не велел пускать и князя?» – «Я дал такое повеление, – отвечал Феодосий, – для того чтобы иноки не выходили в такое время; а твоему приходу мы всегда рады». Тогда вошли они оба и начали беседовать.

Много поучал Феодосий своими наставлениями, еще больше поучал своим примером. Ел он только сухой хлеб или вареную зелень без масла, пил только воду; ночи проводил в молитве; в Великом посту до Вербной недели уходил в пещеру, которая теперь называется Феодосиевою; в пятницу перед Лазаревою субботою, во время вечерни, возвращался в монастырь и, став в дверях церковных, поучал братию. В работах он помогал братии, пособлял даже хлебы печь и никогда не знал ни усталости, ни отдыха: был он крепок и силен телом. Пришел к нему однажды келарь и сказал, что некому носить воду. Феодосий встал, нимало не медля, и начал носить воду из колодца; увидал это один из братии, сказал другим – и все пришли помогать игумену и наносили воды даже больше, чем нужно. В другой раз не было дров. Пришел келарь к Феодосию и сказал: «Повели тому из братьи, который празден, наносить дров». – «Я празден», – сказал Феодосий, взял топор и пошел рубить дрова, а братии приказал идти обедать. Братия, окончив трапезу, увидали, что игумен рубит дрова, взяли топоры и нарубили столько дров, что их стало на много дней. Случилось раз Феодосию долго просидеть у Изяслава, который в то время был где-то за Киевом; так как наступала ночь, то князь велел заложить повозку и свезти преподобного в монастырь. По дороге слуга, не знавший, кого он везет и по худому платью считавший Феодосия за простого монаха, сказал ему: «Черноризец! Ты всегда празден, а я работаю и не могу от усталости ехать на коне; садись ты на коня, а я лягу в повозку». Феодосий, не говоря ни слова, так и сделал. Начинало рассветать; стали им по дороге попадаться бояре, которые ехали к князю; бояре, узнав преподобного, сходили с коня и кланялись ему. Тогда Феодосий сказал: «Теперь уже утро, чадо, садись на коня». Увидавши, что бояре кланяются Феодосию, испугался слуга и пересел на коня; еще больше испугался, когда, подъехавши к воротам монастыря, увидал, что черноризцы вышли и поклонились игумену в ноги. Феодосий же взял его за руку, велел накормить и дал ему еще денег. Рассказал об этом сам повозник; Феодосий же никому не говорил о том. Феодосий был милосерд: близ монастыря велел он построить особый двор с церковью во имя первомученика Стефана и принимал туда нищих, слепых, хромых и прокаженных, и на содержание их отпускал десятую долю всего монастырского имущества. Каждую субботу посылал он воз хлеба заключенным в темницы. Милостив он был и к тем, кто делал зло обители. Раз поймали воров в монастырском селе и привели их к Феодосию. Он велел их развязать и накормить и стал поучать их, чтобы впредь они никому не делали зла. Потом отпустил, наделив всем нужным. Все неправедно обиженные шли к Феодосию, как к своему заступнику. Пришла раз вдова, которую обидел судья неправедный; навстречу ей попался Феодосий; не узнав его, вдова спросила: «Где игумен?» – «Зачем он тебе? – сказал Феодосий. – Он человек грешный». – «Грешен он или нет, не знаю, – отвечала вдова, – знаю только, что он многих избавил от печали и напасти; пришла и я просить у него заступления». Феодосий обещал сказать игумену; вдова рассказала свои дела; тогда пошел он к судье и добился того, чтоб все неправедно отнятое было отдано назад.

В 1069 г. большое горе постигло обитель Печерскую. Князь Изяслав рассердился на Антония и, боясь его гнева, Святослав, брат его, взял Антония ночью и увез к себе в Чернигов, где он выкопал себе пещеру в Болдиных горах; на месте том после был монастырь, который теперь закрыт. После Антоний опять возвратился в Киев. Случилось это вот как. Всеслав, князь полоцкий, внук Рогнеды, о которой уже говорено, напал на Новгород. Изяслав и братья его пошли помогать новгородцам, разбили Всеслава; потом зазвали его к себе, обещавши под присягою не делать ему зла. Всеслав поверил им, пришел, а они захватили его и посадили в темницу. Этого-то и не одобрял Антоний. Потом, когда напали на Русь половцы, новый кочевой народ, появившийся там, где когда-то бродили печенеги, и выгнавший их, князья, выступившие против них, пришли просить благословения у старца. Он сказал им, что половцы разобьют их. Так и случилось. Изяслав и Всеволод бежали в Киев, а Святослав в Чернигов. Собрались киевляне на сходку на площади и послали сказать князю: «Половцы разошлись по всей земле; дай нам, князь, оружие и коней, мы пойдем биться с ними». Не послушался Изяслав; тогда в народе началось большое смятение: одни пошли к княжьему двору, другие – к тюрьме. Князь сидел в сенях; народ начал с ним спорить; а в это время один из бояр княжеских увидал, что другие идут к тюрьме, и сказал князю: «Пошли стеречь Всеслава». Когда народ подходил уже к тюрьме, дружина сказала князю: «Пошли вызвать Всеслава хитростью к окошку и убить его». Князь послушался, а народ в то время сломав тюрьму, уже выпустил Всеслава. Изяслав бежал из Киева, а Всеслав сделался князем. Пошел Изяслав в Польшу и через семь месяцев возвратился на Русь с Болеславом Польским. Вышел против него Всеслав к Белгороду (около Киева) да ночью и бежал в Полоцк. Увидали киевляне, что Всеслав бежал, собрались на сходку и послали сказать Святославу и Всеволоду: «Дурно мы сделали, что прогнали князя; а теперь он идет на нас с ляхами. Пойдите в город отца вашего; а если не пойдете, то мы сожжем город и уйдем в Грецию – больше нам делать нечего». Святослав отвечал им: «Пошлите к брату; если придет с ляхами губить вас, то мы пойдем на него ратью, не дадим погубить отцовского стольного города; если придет с миром, то пусть идет с малою дружиною». Утешились киевляне, а Святослав и Всеволод послали сказать брату: «Всеслав бежал, противника у тебя нет, не води ляхов; а если хочешь погубить Киев и гневаться, то знай, что нам жаль отцовского города». Услыхав это, Изяслав пошел к Киеву с Болеславом и небольшою дружиною, а перед собою послал сына своего Мстислава. Пришел Мстислав в Киев, изрубил 70 человек из тех, которые выпустили Всеслава, других ослепил; попадались и невинные. Ляхов, расставленных по городам, народ стал избивать; тогда Болеслав ушел в Польшу; Изяслав пошел к Полоцку, выгнал Всеслава и посадил в Полоцке своего сына. После, однако, Всеслав опять вернулся. Покончив со всеми своими врагами, вспомнил Изяслав об Антонии, тогда-то и спас его Святослав.

Древнейшее сохранившееся изображение Антония Печерского

Недолго оставался спокойным Изяслав. Святослав, желая более власти, обольстил Всеволода, пославши сказать ему: «Изяслав советуется против нас со Всеславом; если мы его не выгоним, то он нас выгонит». И выгнали Изяслава. Пошел Изяслав к ляхам, захватив с собою много денег и надеясь на те деньги добыть помощь, да не удалось ему. Долго ходил он по разным землям, возвратился в Киев только тогда, когда умер Святослав (в 1077 г.).

Изгнавши брата, Святослав и Всеволод стали искать поддержки в Феодосии Печерском; послали звать его к себе обедать, но Феодосий отвечал: «Не вкушу брашна, исполненного крови и убийства, и не пойду на трапезу иезавелину». (Иезавель, царица израильская, известна своим нечестием, ненавистью к пророкам, и в особенности к жившему тогда пророку Илии, и, наконец, своею ужасною кончиною: она выброшена была из окошка и съедена собаками). После того не раз Феодосий обличал Святослава: написал к нему письмо и говорил в том письме: «Кровь брата вопиет на тебя к Богу, как кровь Авелева на Каина». Разгневался Святослав и бросил письмо на землю. Стали говорить, что Феодосий будет сослан в заточение. Феодосий с радостью готовился принять мучение за правду; но Святослав побоялся тронуть праведника, хотя Феодосий долго не велел поминать его на ектениях, а поминал Изяслава, и только по общей просьбе велел поминать его после Изяслава. Тогда перестал он и обличать, надеясь тронуть Святослава просьбой. Святослав, который давно хотел побеседовать с Феодосием, узнав, что он перестал говорить против него, послал спросить, не позволит ли он приехать к нему в монастырь. Когда Феодосий дозволил, Святослав пришел. Феодосий с братиею вышел к нему навстречу и поклонился. «Отче! – сказал Святослав, – не смел я прийти к тебе в монастырь: думал, что ты гневаешься на меня и не пустишь в монастырь». – «Что наш гнев для твоей власти, добрый князь! – отвечал Феодосий. – Наше дело – сказать вам, что нужно для спасения души, а ваше дело – послушать». Вошли они в монастырь и стали говорить. Феодосий говорил ему от Священного Писания, что нужно любить брата; а Святослав складывал всю вину на брата и не хотел с ним помириться. Много раз после ходил Феодосий к Святославу и увещевал помириться с братом, но всегда безуспешно. Хотя Святослав так любил Феодосия, что говорил ему: «Отче! Правду говорю тебе, что если бы сказали мне, что отец встал из гроба, не так бы я обрадовался этому, как твоему приходу; не боялся бы его и не смущался бы так пред ним, как перед тобою». – «Если так боишься меня, – сказал Феодосий, – то возврати брата». Святослав на это ничего не отвечал. Случилось раз Феодосию прийти к Святославу. Вошел в комнату, сел и увидал перед собою музыкантов: кто играл на гуслях, кто – на органах, а иные пели песни. Блаженный сидел, потупив голову, потом сказал: «Будет ли так на том свете?» Святослав умилился, заплакал и с тех пор не велел играть, когда приходил преподобный.

Не дождался Феодосий возвращения Изяслава: он скончался 3 мая 1074 г. Почувствовав приближение кончины, позвал Феодосий братию и начал со слезами поучать их ревностно исполнять свои обязанности; потом благословил их и отпустил. Холод стоял жестокий, но жар жег тело Феодосия. Лег он на одре и сказал: «Да будет воля Божия, что угодно Богу, то и сотворит со мною». Сказав это, замолк и больше ничего не мог говорить. Три дня лежал он молча, потом позвал братию и сказал: «Братия моя и отцы! Вот я знаю, что время жизни моей оканчивается, как открыл мне Бог отшествие из сего света, когда я постом был в пещере. Подумайте, кого выбрать игуменом после меня». Они стали просить его самого назначить. Феодосий выбрал Иакова. Братья отреклись и сказали, что Иаков не у них пострижен: он был прежде священником на Альте, где убит Борис; и выбрали они Стефана. Феодосий сказал: «Я выбрал вам по Божьему повелению Иакова, но вы хотите Стефана», – и, благословив Стефана, сказал: «Чадо! Отдаю тебе монастырь: охраняй его, не нарушай предания монастырского и не изменяй устава». Когда на шестой день зашел навестить его Святослав, Феодосий просил князя не дать в обиду Стефана. Когда он скончался на восьмой день, тело его, по его завету, положили в пещере. После (в 1091 г.) перенесли его святые мощи в церковь Печерскую. Незадолго до Феодосия скончался Антоний.

Преподобные Антоний и Феодосий Печерские на фоне Успенского собора Киево-Печерского монастыря. Икона XVII–XVIII вв.

Обитель Печерская осталась верна наставлениям двух святых своих основателей. Много вышло из нее и проповедников Слова Божия у язычников, много и епископов благочестивых. Так распространялась вера православная в Русской земле вскоре после св. Владимира.

Князь Владимир Всеволодович, прозванный Мономахом (греческое слово, которое значит «единоборец»), по имени деда своего по матери, греческого царя Константина Мономаха, был правнук св. Владимира, крестившего Русскую землю.

Тяжело было то время, когда жил Мономах, по тогдашнему обычаю делить государство, как обыкновенно делят наследство, между всеми сыновьями князя, а в Русской земле было много князей, чуть не на каждый город приходилось по князю. Князья эти должны были слушаться старшего, который жил в Киеве; да не всегда исполняется то, что следует исполнять; так и старинные князья наши не слушались старшего, да и старший не всегда охранял, часто обижал младшего. Особенно часто ссорились между собою из-за того, кому быть старшим или кому владеть таким городом, который побольше и попочетнее. В одном старинном сочинении, которое называется «Слово о полку Игореве», т. е. о походе (мы еще будем говорить о нем), описывается поход князя Игоря на половцев, кочевавших, как теперь кочуют калмыки, в степях придонских. В этом-то сочинении говорится о княжеских ссорах: «В этих ссорах коротался век людской, тогда редко в поле можно было слышать голос пахаря, а чаще кричали вороны, деля добычу, да разговаривали между собою галки, спеша на пир». Еще хуже княжеских ссор были нападения половцев, которых часто нанимали князья друг против друга, а иногда и сами дикари нападали, видя, что князьям некогда от них обороняться. Половцы, нападая на русские города, грабили и жгли их; а жителей городов и сел уводили в полон. Вот как очевидец описывает половецкое нашествие: «Одних ведут в полон, других убивают, иных мучат, иные трепещут, видя смерть ближних, других морят голодом и жаждою. Города и села опустели; пойдем в поле: где прежде паслись кони, волы и овцы, там теперь все выжжено; поля заросли травою, на них поселились дикие звери. Много христиан страдало в плену: ведут их, печальных, мучат, зимою морозят; от голода, жажды и печали похудели их лица, почернело тело; идут они но чужой земле, наги и босы, терн колет им ноги; со слезами говорят друг с другом: „Я из такого-то города“, – говорит один; „Я из такого-то села“, – отвечает другой».

В такое смутное и тяжелое время люди приучались думать только о себе самих и ни за что считать вред, который делается ближнему: христианство тогда почти только что было введено и мало удерживало от злых дел. Мономах оставил своим детям завещание, как им жить. Из того, что он не велит им делать, лучше всего видно, что тогда делалось.

«Больше всего, – говорит он, – не забывайте бедных, но кормите сколько можете по силе; подайте сироте, сами судите вдовицу и не позволяйте сильным погубить человека. Не убивайте ни правого, ни неправого и не давайте убивать: если кто и будет достоин смерти, не погубляйте человека. Когда говорите что-нибудь, хорошее или худое, не клянитесь именем Божиим, не креститесь: в том нет никакой нужды. Если вам будет нужно в чем-нибудь присягнуть братьи или кому-нибудь другому, то подумайте прежде, можете ли исполнить, тогда присягайте, а присягнувши, сохраняйте присягу, чтобы не погубить своей души». Надо сказать, что в то время клятвою дорожили очень мало.

«Не имейте ни в сердце, ни в уме гордости, – продолжает Мономах – а говорите: мы смертны; сегодня живы, а завтра в гробу. Все, что ты нам дал, – твое, а не наше. Поручил нам на мало дней. Не зарывайте в землю: это великий грех. Старых почитайте как отца, молодых – как братьев. В дому своем не ленитесь, не полагайтесь на тиуна (так назывался доверенный человек князя, которому он иногда поручал и суд), ни на раба, чтобы не посмеялись приходящие ни дому вашему, ни обеду вашему. Отправясь на войну, не ленитесь, не полагайтесь на воевод, не предавайтесь питью, ни еде, ни сну. Сами расставляйте сторожей и, когда все устроите, ложитесь спать. Вставайте рано. Не снимайте с себя оружия, не оглядевшись: от лености часто вдруг погибает человек. Берегитесь лжи, пьянства и блуда: в том душа погибает и тело. Когда идете через свои земли, не позволяйте окружающим вас делать зло ни своим, ни чужим, ни в селах, ни в полях, чтобы вас не проклинали. Куда же ни пойдете, где ни остановитесь, напоите и накормите нищего; а более всего почитайте гостя, кто бы он ни был: простой человек, или знатный, или посол; не можете подарить чем-нибудь, то напоите и накормите: ходя по разным землям, они прославляют человека добрым или злым. Посещайте больных, ходите на погребение мертвых: все мы смертны; не обходите никого своим приветом, каждому скажите доброе слово. Жену свою любите, но не давайте ей над собою власти. Наконец, выше всего ставьте страх Божий. Если что позабудете, то перечитывайте чаще: и мне будет не стыдно, и вам хорошо. Что знаете хорошего, того не забывайте; чего не знаете, тому учитесь; так отец мой, сидя дома, выучился пяти языкам. За это уважают в чужих землях. Леность всему мать: что знает, то забывает, чего не знает, тому не учится; не ленитесь ни на что доброе. Прежде всего ходите в цѳрковь: пусть солнце не застает вас в постели. Так делали отец мой блаженный и другие мужи совершенные. Воздав утреннюю хвалу Богу, следует, когда взойдет солнце, взглянув на него, прославить Бога с радостью и сказать: „Просвети очи мои? Христе Боже, и дай ми свет свой красный; и еще, Господи, приложи ми лето к лету, да прок грехов своих покаемся, оправдим живот, тако похвалю Бога. Потом сесть советоваться с дружиною, или судить людей, или ехать на охоту“».

Завещание Владимира Мономаха. Художник В.П. Верещагин

Так наставлял детей своих добрый князь; так и сам поступал он; а потому, когда он умер, оплакивая, называл его: «братолюбец, христолюбец и добрый страдалец за Русскую землю». Много лет спустя после его смерти один из его внуков, Изяслав Мстиславич, звал киевлян на дядю своего Юрия. «Не подымем руки на племя Владимирово», – отвечали киевляне. Так долго жила в народе добрая память о Владимире.

Пока великими князьями были дядя его Изяслав Ярославич (два раза свергаемый, но ненадолго) и отец, Всеволод Владимир покорно исполнял волю старших, как и следовало по тогдашним обычаям; другие не всегда следовали этому обычаю; но Мономах никогда не отступал от него. В то время много было ссор между старшими князьями (Изяславом и Всеволодом) и племянниками их, сыновьями прежде умерших братьев, которым дяди не хотели дать земель. Мономах, разумеется, стоял за отца. Между младшими самым смелым был Олег Святославич. Его отец когда-то изгнал брата Изяслава из Киева. Когда он умер, Изяслав снова вернулся и изгнал детей его из отцовского города Чернигова и отдал этот город Мономаху. По-нашему, он был не прав: разве дети виноваты в том, что сделали отцы? Но тогда думали иначе, и даже если в чьей-нибудь семье случалось убийство, то родственники убитого мстили убийце и всей его семье; потом начали мстить только убийце, а при Изяславе положено было окупаться деньгами; но все-таки долго еще с виновным отцом ссылали и невинных детей. Вот почему Мономах занял Чернигов. Олег, которого звали Гориславичем за то, должно быть, что много горя сделал он Русской земле тем, что всегда приводил с собою половцев, пришел с половцами и на этот раз и выгнал Мономаха. Дядя выступил против Олега, Изяслав был убит в сражении, но все-таки Мономах опять сел в Чернигове. Олега захватили в полон половцы, и потому он долго не беспокоил Всеволода, занявшего, по тогдашнему обычаю, место брата своего в Киеве: тогда не сын наследовал отцу, а брат брату, и только по смерти последнего из братьев великим князем делался сын старшего.

Всеволод некоторым из племянников дал города, а других, в том числе и Олега, оставил безземельными. Много было дела Мономаху при отце: то он отражал половцев, то наказывал непокорных князей. Всеволод был уже очень стар, так что не только не ходил сам в походы, но и не занимался судом и расправою. Так как до князя уже ничего не доходило по болезни его, то, пользуясь безнаказанностью, тиуны и судьи немало притесняли народ. Наконец (в 1093 г.) Всеволод сильно разболелся и послал за сыновьями: Владимиром, который был тогда в Чернигове, и Ростиславом в Переяславль (Полтавской губернии). Пришли сыновья, и старик умер на их руках.

Похоронив отца с честью, Владимир сказал себе: «Если сяду на место отца своего, то придется воевать с Святополком (сыном Изяслава), потому что прежде престол был отца его». Подумавши так, послал Владимир за Святополком, и встретили его киевляне с радостью. Святополк был человек нехороший; больше всего любил деньги: когда он узнал, что печерские монахи продают народу по дешевой цене соль, – а соль тогда была дорога, потому что не пустили соли, которую тогда больше привозили из Галича, – Святополк взял эту соль себе и начал продавать ее сам по дорогой цене. Из корысти позволял он евреям грабить народ. К тому же он был труслив, и всякий мог его напугать, и тогда он решался на самое злое дело: пример этого мы увидим, когда будем рассказывать об ослеплении Василька, князя галицкого. Все-таки он был старший, и Мономах, как старшему, уступил ему; но так как он был и умнее, и добрее, и храбрее, то нередко заставлял Святополка слушаться себя.

Услыхав о смерти Всеволода, половцы прислали к Святополку послов для переговоров о мире. Святополк, не посоветовавшись с дружиною отца своего и дяди, посоветовался только с теми, которые пришли с ним, и посадил послов половецких в тюрьму. После того половцы пошли войною и обступили один городок близ Киева. Тогда Святополк хотел было помириться, но половцы отказались. Стал Святополк собирать войска, и сказали ему люди смышленые: «Не покушайся идти против: у тебя еще слишком мало воинов». Святополк отвечал: «У меня восемьсот человек, с ними могу идти». Начали говорить несмышленые: «Иди, князь!» А смышленые: «Если бы ты собрал три тысячи человек, и то было бы не дурно; но земля наша оскудела от войны и поборов; пошли за помощью к брату своему Владимиру». Пришел Владимир с братом своим Ростиславом. Между Святополком и Владимиром началась ссора: Владимир хотел мира, а Святополк – войны. Помирили их, и пошли они к реке Стугне. Владимир опять предлагал помириться; но киевляне сказали: «Хотим биться: перейдем через реку». В сражении русские князья были разбиты, и Ростислав, брат Владимиров, утонул в реке. Сильно ограбили тогда половцы Русскую землю. На другой год Святополк, чтобы помириться с половцами, женился на дочери половецкого хана.

Половцы, впрочем, опять появились с Олегом, которому Мономах решился уступить Чернигов, чтобы только не поддерживать больше ссоры.

Прошло два года; не было ладу между князьями, и половцы не нападали на Русскую землю. Святополк и Владимир послали сказать Олегу: «Приходи в Киев, уладимся между собою перед епископами, игуменами, мужами отцов наших и горожанами, чтобы можно было оборонить Русскую землю от поганых». Возгордился Олег и ответил: «Не следует судить меня ни епископу, ни игуменам, ни смердам (простые люди)». Братья послали сказать ему: «Не идешь ты с нами на поганых, не хочешь и советоваться с нами; стало быть, ты задумал что-нибудь против нас, хочешь помогать поганым. Пусть Бог рассудит нас», – и пошли к Чернигову. Олег убежал в Стародуб (Черниговской губернии); тридцать три дня князья осаждали этот город и стали изнемогать сидевшие в городе. Олег пошел на мир и обещал вместе с братом своим Давидом (владевшим тогда в Смоленске), прийти в Киев и там уладиться со всеми князьями. Но вместо того пошел к Мурому. Муромом, городом тогда черниговским, завладел один из сыновей Мономаха, Изяслав. Олег послал сказать Изяславу: «Иди в Ростов – волость отца своего, а здесь волость моего отца. Я хочу отсюда переговаривать с твоим отцом: он выгнал меня из отцовского города Чернигова; а ты и здесь не хочешь дать мне моего хлеба». Изяслав не захотел уступить и был убит в сражении; после того пошел Олег на Суздаль и Ростов. Тогда Мстислав, старший сын Мономаха, княживший в Новгороде, послал сказать Олегу: «Или из Суздаля в Муром, а в чужом городе не сиди. Тогда я пошлю к отцу своему и помирю тебя с ним. Хотя ты убил моего брата – что же делать? На войне погибают и князья, и цари». Олег не уступил; Мстислав пошел против него. Олег, зажегши Суздаль, пошел к Мурому; Мстислав опять предложил ему мир: «Я моложе тебя, – писал Мстислав, – перешлись с отцом моим и вороти людей моих, которых пленил (в Ростове и Суздале), и я во всем буду тебя слушать». Олег хотел обмануть Мстислава и послал сказать, что «делает так, как он желает», а между тем вышел против него. Олег был разбит. Тогда Мстислав опять предложил ему мир, и сам Мономах написал к нему письмо.

«Пишу к тебе, – сказано в этом письме, – потому что упросил меня мой сын, а твой крестник. Он прислал ко мне грамоту и пишет: „Уладимся и помиримся; брату Бог судил погибнуть, и мы не будем за него мстить; пусть Бог рассудит, а мы не погубим Русской земли“. Увидав смирение сына своего, я умилился и, боясь Бога, сказал: „Он, несмотря на молодость свою и неразумие, так смиряется и все возлагает на Бога, а я что делаю? Я – самый грешный человек“. Послушавши сына, пишу к тебе эту грамотку: добром или злом ты ее примешь, увижу по твоему письму. Господь наш не человек, а Бог всей вселенной, что хочет, то и сделает в мгновение ока, а Он претерпел хуление, оплевание, ударение и на смерть отдался, владея и жизнью и смертью; а мы что, грешные люди? Сегодня – живы, а завтра – мертвы; сегодня – во славе и чести, а завтра – в гробу и без памяти. Посмотри, брат, на отцов наших, что они взяли с собой? Только то, что сделали для своей души… Прислать бы тебе ко мне сноху, потому что от нее нет тебе ни зла, ни добра; а я бы обнял ее, и поплакали бы вместе об ее муже: не удалось мне видеть ее свадьбы по грехам моим; сядет она у меня в слезах, как горлица на суку, а я утешусь в Боге».

Должно быть, письмо усмирило Олега, потому что в следующем (1097) году он, вместе с другими князьями, приехал на съезд в Любеч (Черниговской губернии). Договорили между собою князья: «Зачем мы губим Русскую землю, ссорясь между собою? Половцы разоряют нашу землю и рады нашим спорам. Соединимся же». Тут и решили, чтобы каждый владел тем, чем владел его отец. Присягнувши верно сохранять условие, князья разъехались. Недолго, однако, было между ними мирно; совершилось кровавое дело. Вместе со Святополком приехал в Киев волынский князь Давыд Игоревич, двоюродный брат его, и стал, по совету злых людей, клеветать на Владимира Мономаха и Василько (их двоюродного племянника, который вместе с братом своим Володарем владел областью Галицкой, – теперь эта область называется Галицией и принадлежит австрийскому императору). Святополк смутился, не знал, правду ли говорит Давыд, или неправду, и сказал ему: «Если правду говоришь ты, то Бог будет за тебя, а если говоришь от зависти, то Бог будет за них». Потом подумал Святополк: «А что если это правда?» И Давыд нашептывал ему: «Если не захватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне на Волыни». И послушался его Святополк. 4 ноября заехал Василько, по дороге из Любеча к себе в Галицкую землю, помолиться в Михайловский Выдубецкий монастырь (близ Киева) и там остался ночевать. Наутро пришел к нему Святополк сказать: «Не уходя от моих именин» (Святополка звали в крещении Михаилом. Михайлов день 8 ноября). Василько отказался: «Не могу ждать, – сказал он, – что если дома будет война?» И прислал к нему Давыд сказать: «Не ослушайся старшего брата». Не захотел Василько послушаться. «Видишь, – сказал Давыд Святополку, – он не послушался тебя здесь, когда он в твоих руках; а когда воротится домой, то захватит твои города; тогда помянешь меня. Лучше теперь созови киевлян, захвати его и отдай мне». Послушался Святополк и послал сказать Василько: «Если не хочешь остаться до именин, то зайди хоть теперь, и посидим с Давыдом». Василько, который ничего не знал, обещал прийти. На дороге встретил его юноша из его дружины и сказал ему: «Не ходи, князь, хотят тебя захватить». Не послушался его Василько, подумавши: как же они захватят меня, когда все мы целовали крест, говоря: «Если кто вооружится против другого, то да будет против него честной крест и мы все»; потом перекрестился Василько и сказал: «Да будет воля Господня!» – и приехал он с немногими на княжий двор. Навстречу ему вышел Святополк; вошли в избу и сели. Начал говорить Святополк: «Останься на праздник». – «Не могу, брат, остаться – ответил Василько: – я уже велел своему обозу ехать вперед». Давыд сидел молча, и сказал Святополк: «Позавтракай, брат!» Василько согласился. Святополк вышел, для того будто бы, чтобы распорядиться завтраком. Василько заговорил с Давидом, но тот ничего не отвечал ему и сидел бледный. Посидев немного, Давыд сказал: «Где брат?» Ему ответили: «В сенях». «Пойду и я к нему, – сказал он, – а ты, брат, посиди». Как только Давыд ушел, Василька оковали и приставили к нему сторожей.

Наутро созвал Святополк киевлян и бояр и пересказал им клевету Давыдову: «Тебе, князь, – сказали ему собранные, – следует заботиться о своей голове. Если Давыд сказал правду, то Василька должно наказать, а если он сказал неправду, то пусть судит его Бог». А игумены стали просить Святополка за Василька. Святополк отвечал им: «Это все Давыд». Стал Давыд советовать ослепить Василька: «Не сделаешь этого, – говорил он Святополку, – ни тебе не княжить, ни мне». Святополк хотел было отпустить Василька, но послушался Давыда и передал ему несчастного. Повезли его на телеге скованного. Остановились в Белгороде, городке близ Киева, и внесли его в избу. Здесь увидел он, как Торчин, Святополков овчарь, бывший с ними, точит нож, понял, что хотят ослепить его, и со слезами начал молиться Богу. Тогда вошли в избу Сновид, конюх Святополков, Дмитр, конюх Давыдов, положили на пол ковер, схватили Василька и хотели повалить его на ковер. Василько начал бороться с ними и боролся так крепко, что они должны были призвать к себе на помощь. Когда повалили и связали Василька, тогда сняли с печи доску и сели на нее Сновид и Дмитр. Василько продолжал биться; тогда взяли еще доску; на нее сели еще двое и так придавили плечи Васильку, что грудь его трещала. Подошел тогда Святополков овчарь, Торчин, ударил в глаз и выколол его, а потом выколол и другой. Василько обеспамятел и лежал как мертвый. Обернули его в ковер, положили на телегу, как мертвого, и повезли. Привезли его в город Вздвижень (в Киевской губернии, теперь не существует), остановились у попа, сняли с него кровавую сорочку и отдали вымыть ее попадье. Пока они обедали, попадья вымыла сорочку, надела ее на князя и плакала над ним, как над мертвым. Очнулся Василько и спросил: «Где я?» – «В городе Вздвижени», – отвечали ему; тогда он попросил воды и, когда выпил, очнулся совсем, пощупал на себе сорочку и сказал: «Зачем сняли ее с меня? Я в той кровавой сорочке хотел умереть и предстать перед Богом». Оттуда повезли его в Давыду, во Владимир. Давыд посадил его за крепкую стражу.

Услыхал Владимир об ослеплении Василька, ужаснулся, заплакал и сказал: «Не бывало такого зла в Русской земле ни при отцах наших, ни при дедах». Нимало не медля, послал к Олегу Святославичу и брату его Давыду сказать: «Пойдите к Городцу (близ Киева), чтобы поправить зло, которое совершилось в Русской земле между нами, братьями: бросили между нами нож. Если не накажем за это, то встанет еще большее зло: брат начнет убивать брата, Русская земля погибнет, придут враги наши, половцы, и возьмут нашу землю». Опечалились Олег и Давыд и сказали со слезами: «Не бывало этого в роду нашем», – и пошли на помощь Владимиру. Все они вместе пошли к Киеву и послали сказать Святополку: «Зачем сделал такое зло и бросил между нами нож? Зачем ослепил брата? Если была за ним какая-нибудь вина, то обличил бы его перед нами и по суду мог бы наказать его; а теперь скажи, в чем его вина? За что ты так поступил с ним?» Святополк сложил всю вину на Давыда. «Не говори, что ослепил его Давыд, – сказали послы от князей, – не в Давыдовом городе он взят и ослеплен, а в твоем». Наутро Святополк хотел бежать из Киева, да не пустили его киевляне, а послали ко Владимиру мачеху его и митрополита, и поручили сказать: «Молим тебя, князь, и братьев твоих, не губите землю Русскую; будете воевать между собою, возрадуются поганые, возьмут землю вашу, которую добыли отцы ваши и деды трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю; а вы ее губите». Расплакался Владимир и сказал: «Правда, что отцы и деды наши оберегали Русскую землю, а мы губим ее», – и послушался мачехи, которую чтил как мать, в память отца. Князья помирились и сказали Святополку: «Так как все это дело Давыда, то иди на него ты, Святополк, и захвати или прогони его».

Ослепление Василька Теребовльского. Художник Ф.А. Бруни

Василько в то время сидел в тюрьме у Давыда во Владимире-Волынском. Раз, Великим постом, призвал к себе Давыд какого-то Василия и сказал: «Сегодня ночью Василько сказал сторожам своим: „Слышал я, что Владимир и Святополк идут на Давыда. Если бы Давыд послушался меня, то я послал бы от себя к Владимиру, и он воротился бы назад“. Ступай же к тезке своему, Васильку, и скажи ему: „Если пошлешь от себя к Владимиру и он воротится, то Давыд отдаст тебе один из своих городов: Треполь или Перемиль“». Пошел Василий к слепому князю и пересказал ему слова Давыдовы. «Не говорил я этого – сказал Василько, – но надеюсь на Бога и пошлю, чтобы из-за меня не лилась кровь». Дивлюсь только тому, что дает мне свой город, а не пускает меня в мой Теребовль. Скажи Давыду: «Если пришлешь Еулмея, то я пошлю к Владимиру». Давыд опять послал того же Василия сказать: «Еулмея нет». Василько, отослав слугу, стал говорить: «Слышу, что Давыд хочет отдать меня ляхам. Разве он еще мало насытился моею кровью, что отдает меня ляхам: много зла я сделал им и хотел сделать еще больше. Бог наказал меня за гордость! Думал я: придут ко мне торки, берендеи и печенеги, и скажу я брату своему Володарю и Давыду: „Дайте мне свою дружину, а сами веселитесь“. И думал я идти на ляхов, потом на дунайских болгар (теперь это славянское племя покорено турками); и потом хотел проситься у Святополка и Владимира идти на половцев. Все эта я хотел сделать, а против Святополка и Давыда ничего не замышлял. Клянусь в том Богом. Бог наказал меня за гордость и смирил».

Наступила Пасха; пошел Давыд на землю Василькову, и встретил его Володарь, Васильков брат, у Бужска (в Галиции); не смел он выйти против Володаря и затворился в Бужске, и осадил его Володарь. Послал Володарь сказать Давыду: «Зачем ты не каешься, сделав такое зло? Вспомни, сколько зла ты сделал!» Давыд начал слагать все на Святополка и сказал: «Я ли это сделал, в моем ли городе? Я сам боялся, чтобы меня не захватили и не сделали того же. Поневоле я сделал это: сам был в руках». – «Бог рассудит все; а ты отпусти брата, и я помирюсь с тобой». Рад был Давыд и отпустил Василька.

Весной Василько с братом пошли на Давыда, осадили Владимир и послали сказать владимирцам: «Не на вас мы пришли, а на врагов своих Лазаря, Василя: они наговаривали на нас Давыда; послушался их Давыд и сделал нам зло. Хотите за них биться, то мы готовы, или выдайте нам врагов наших». Созвали граждане вече (сходку) и сказали Давыду: «Выдай этих людей, за них мы не хотим биться; если не выдашь, мы отворим ворота; а ты делай, как знаешь». Приходилось выдавать их, но Давыд сказал: «Их нет здесь». И точно: он выслал их из города, а Туряк бежал в Киев. Узнали владимирцы, где эти люди, и заставили призвать их. Владимирцы помирились с Васильком и повесили врагов его на стене; и Васильковы воины расстреляли их из луков. Тогда Василько отошел от города.

Святополк, который обещал прогнать Давыда, обратился за помощью к ляхам; Давыд обратился к ним же. Ляхи обещали за деньги помирить его со Святополком; но Святополк дал больше, и они обманули Давыда. Святополк пошел тогда на него войною и прогнал его. Когда прогнал Давыда, он надумал отнять у Володаря и Василька их область. Вышли против него Володарь и Василько и, когда встретились на Рожновском поле (в Галиции), Василько поднял над собою тот крест, на котором Святополк клялся ему и брату, что он пришел не на них, а на Давыда, и сказал: «Сначала ты ослепил меня, а теперь хочешь убить; да будет между нами тот крест, который ты целовал». Сильно было сражение, и Святополк бежал во Владимир, а Ростиславичи (Володарь и Василько) стали на меже и сказали: «Дальше нам идти не следует».

Святополк оставил одного сына своего, Мстислава, во Владимире, другого, Ярослава, послал за помощью к королю венгерскому, а сам пошел в Киев. Ярослав вернулся с королем, и осадили Володаря в Перемышле; а между тем вернулся Давыд от ляхов, оставил у Володаря жену свою и пошел за помощью в половцам. Пришел он с половецким ханом Боняком и напал на венгров. Накануне сражения Боняк завыл по-волчьи и, когда волки отвечали ему воем, он сказал Давыду: «Завтра победим венгров». Венгры были разбиты, и Давыд осадил Владимир, где заперся Мстислав Святополкович. Однажды, когда Давыд подступил к городу, Мстислав вышел на стену, хотел стрелять из лука, в то время прилетела стрела и ударила его под пазуху. Три дня не сказывали горожанам, что он умер. Когда владимирцы узнали об этом, послали сказать Святополку: «Сын твой убит, мы погибаем от голода; не пришлешь помощи – сдадимся». Прислал помощь Святополк, Давыд был прогнан; воротился опять с половцами и завладел Владимиром.

Почти три года прошли в этих ссорах; наконец в 1100 г. собрались князья в Витичеве (Киевской губернии, близ Триполя), позвали и Давыда Игоревича. «Зачем позвали меня? – спрашивал Давыд, – у кого есть на меня жалоба?» – «Ты сам прислал к нам сказать: „Хочу, братья, прийти к вам и жаловаться на свою обиду“. Теперь ты сидишь на одном ковре с нами; что же ты не жалуешься? Кто тебя обидел?» – отвечал ему Владимир. Потом сели на коней и отъехали в сторону, а Давыда не подпустили к себе, потому что говорили о нем. Уладившись, послали к нему сказать: «Вот что говорят тебе братья: не хотим тебе дать земли Владимирской за то, что бросил между нами нож, чего не было в Русской земле; мы тебя не захватим, не сделаем тебе никакого зла; а Святополк дает тебе Бужск и еще три города, Владимир – двести гривен (фунтов серебра), и столько же – Олег и брат его, Давыд».

Часто князья наши бились в то время с половцами: иногда оборонялись от них, а иногда и сами ходили в их землю. Больше всех тут показал храбрости Мономах. В 1103 г. Владимир и Святополк съехались у озера Долобского (близ Киева), чтобы посоветоваться о походе на половцев. Сели они в одном шатре, каждый со своею дружиною. Тогда князь ничего не делал без дружины. Дружиною называли тех людей, которые по своей воле вступали в службу князя, а за службу он платил им землями, или давал в управление город, или поручал суд: тогда, кто судился, платил судье; ему же шли и штрафы. Стала говорить дружина Святополкова: «Нехорошо идти на войну теперь, весною: погубим смердов (крестьян) и пахоту их». Тогда брали у крестьян лошадей для ратных людей, которых набирали из городов. Отвечал на это Владимир: «Дивлюсь, что жалеете для ратных людей лошадей, которыми пашут, и того не подумаете, что начнет пахать смерд, приедет половец, ударит его стрелою и уведет его лошадь; а потом пойдет в его деревню, возьмет у него жену, детей и все имение. Если жаль лошади, то самого его не больше ли жаль?» Ничего не могла отвечать на это дружина, и Святополк сказал: «Я готов». – «Великое добро ты делаешь, брат, что идешь», – отвечал ему Владимир. И послали к Олегу и брату его, Давыду, звать и их. Олег отвечал: «Я болен». Собрались князья и пошли: пешие в лодках по Днепру, а конные – по берегу; дошли они так за пороги. Остановились у Хортицкого острова. Отсюда пошли степью и шли четыре дня. Услыхали половцы о походе русских князей и сошлись на совет. Один из ханов говорил: «Попросим мира у русских; крепко станут они биться с нами: много зла сделали мы Русской земле». На это сказали ему молодые: «Если ты боишься руси, так мы не боимся; изобьем этих, а потом пойдем в их землю, тогда некому будет защищать ее». А русские князья между тем молились Богу и давали обеты. Кто обещал раздать милостыню нищим, а кто – подать в монастырь. Прежде всего русские сторожа разбили половецких сторожей; а 4 апреля было большое сражение: половецкое войско казалось дремучим лесом: так много было половцев, и все-таки победили русские; двадцать князей половецких убито в бою; а Белдюзю привели к Святополку; стал он давать в выкуп за себя серебро и золото, коней и оружие; не соблазнился Святополк и отослал его к Владимиру. «Часто клялись вы, – сказал ему Владимир, – не воевать Русской земли. Отчего же не учили вы своих сыновей и родичей не нарушать клятвы, не проливать крови? Кровь твоя да падет на твою голову», – и велел его убить: его рассекли на части. Собрались князья, и сказал Владимир: «Сей день, иже сотвори Господь; возрадуемся и возвеселимся в онем; Господь избавил нас от врагов наших, сокрушил голову змея и дал их брашно людям русским». Взяли тогда много скота, и овец, и лошадей, и верблюдов, и палатки с имением и рабами.

Долобский съезд князей – свидание князя Владимира Мономаха с князем Святополком. Художник А.Д. Кившенко

Но половцы не унимались, и в 1109 году собрались князья в новый поход. Вышли они во вторую неделю поста; перешли реки Хорол, Псел и Ворсклу, пришли к Дону. Владимир велел священникам ехать перед войском и петь тропари и кондак Кресту Честному и канон Пресвятой Богородице. В пятницу на шестой неделе выступили половцы к бою. Князья наши, возложивши надежду на Бога, поцеловались между собой, говоря: «Здесь мы можем найти смерть, станем крепко». Половцы были разбиты. Собрались они снова в понедельник Страстной недели и тьмами тем обступили русских князей; но опять победили их русские князья, а особенно в этой битве отличился Владимир. Потом рассказывали, будто находили убитых там, где не было русских, и приписывали это чудо ангелам.

Прославился тогда Владимир еще больше прежнего, и долго потом рассказывали, как он своими «золоченым шлемом пил из Дона», как он далеко загнал половцев. В 1113 г. умер Святополк. Плакали по нем только бояре его и дружина, да княгиня, которая раздала так много милостыни, что все удивились, а киевляне послали сказать Владимиру: «Иди на престол отца своего и деда». Владимир не шел (должно быть, потому что – по-тогдашнему – великим князем следовало быть Олегу). Киевляне же разграбили дом Святополкова любимца Путяты и дома евреев, которые при Святополке грабили народ; а потом опять послали сказать Владимиру: «Иди, князь, в Киев; если не пойдешь, то разграбим не только Путятин двор и жидов, но и невестку твою, и бояр, и монастыри. Ты будешь отвечать перед Богом, если разграбим монастыри». Пришел Владимир; обрадовались киевляне, и мятеж утих.

Великий князь Владимир Мономах. Художник И.Я. Билибин

Двенадцать лет был Мономах великим князем: он умел наказывать тех князей, которые его не слушались; умел справляться и с половцами; потому при нем было почти совсем спокойно. Когда он умер в 1125 году, весь Киев плакал о нем.

После Владимира Мономаха великими князьями были два сына его: Мстислав и Ярополк. Сильною рукою держал Мстислав остальных князей в своей воле; а при Ярополке опять замялась Русская земля, опять начали враждовать князья: младший сын Мономаха, Юрий Долгорукий, княживший в земле Суздальской (т. е. в нынешних губерниях: Московской, Тверской, Костромской, Ярославской – городской и Владимирской), не хотел допустить, чтобы после Ярополка Киев перешел к сыновьям Мстислава мимо него и его брата Вячеслава. Мстиславичи, Всеволод (который скоро умер) и Изяслав, не хотели уступить дяде. Всеми этими ссорами воспользовался черниговский князь Всеволод Ольгович (сын Олега, женатый на дочери Мстислава, внучке Мономаха) и сел после Ярополка в Киеве.

Пока Всеволод был жив, Мстиславичи поддерживали его в Киеве, чтобы только великим князем не сделался Юрий, Вячеслава не боялись: он был человек слабый и неумный. Собираясь умирать (1146), Всеволод призвал к себе киевлян и сказал: «Я болен; когда умру, возьмите себе брата моего Игоря». Киевляне обещали и поцеловали крест. Изяслав Мстиславич тоже поцеловал крест Игорю. Когда умер Всеволод, киевляне сошлись на вече и стали звать к себе князя; Игорь послал вместо себя брата своего Святослава. Стали киевляне жаловаться на тиунов Всеволодовых и сказали Святославу: «Целуй нам крест, что если кого из нас обидят, то вы с братом будете судить нас». – «Целую вам крест, – сказал Святослав, – на том, что не будет вам никакого насилия, а тиуна вам дадут какого хотите». Поцеловали крест на том, и пошли киевляне грабить дома Всеволодовых судей, и едва успели усмирить их князья.

Не хотели киевляне служить Игорю и, когда присягали, только обманывали его, а сами послали сказать Изяславу Мстиславичу: «Ты наш князь; не хотим переходить к Ольговичам по наследству; где увидим твое знамя, туда и мы пойдем». Дошел Изяслав из Переяславля и по дороге набрал себе войско из торков и других народов, одноплеменных с половцами, которых в разное время поселили около Киева, чтобы оберегали они Русскую землю от своих братьев, половцев. Даже двоюродные братья Игоря, Изяслав и Владимир Давыдовичи, пристали к Изяславу. Подошел Изяслав к Киеву, и стали переходить в нему киевляне; увидел это Игорь и хотел идти со своею дружиною, но и дружина стала изменять. Он же все еще не унывал, пошел в поле с теми, которые остались: был разбит и, уходя, завяз в болоте; тут его взяли и привели в Киев пленником.

Сел Изяслав в Киеве, и с тех пор всю жизнь пришлось ему бороться: то выгоняли его, то он опять возвращался. Не боялся Изяслав всех опасностей; у него была любимая поговорка: «не голова идет к месту, а место идет к голове». Главных врагов у него было два: дядя Юрий да Святослав, брат Игорев. Послал Святослав сказать Юрию: «Брата Всеволода Бог взял; а Игоря захватил Изяслав; пойди к Киеву и освободи брата; а я, надеясь на Бога и на силу креста животворящего, буду тебе помощником». С тех пор стали они вместе воевать Изяслава. А с Изяславом соединились двоюродные братья Святослава: Изяслав и Владимир Давыдовичи, князья черниговские. Давыдовичи и Изяслав, да еще племянник Святославов, Святослав Всеволодович, начали войну тем, что разграбили имение Игорево в его селе и Святославово в городе Путивле (Курской губернии): у Игоря отогнали конское стадо: три тысячи кобыл да тысячу жеребцов, да в погребах все, что нашли, вина и меда, и всякого запаса, и всякой посуды; даже железо и медь, и то все увезли. У Святослава нашли 500 берковцев меда да 80 корчаг вина. Все, что нашли, поделили между собою; поделили также и семьсот рабов: рабы тогда бывали купленные, пленные из инородцев и кабальные. Кабальным называли каждого, кто взял деньги взаймы и обещал, если не уплатит, идти в рабство, иногда и с детьми. Рабом был тогда также всякий, кто женится на рабе или выйдет замуж за раба, а также кто без уговора пойдет к кому-нибудь в ключники.

Князья, после того как разграбили имущество Святослава, встретили его самого у Карачева и разбили. Изяслав сказал Давыдовичам: «Возьмите себе землю; и из имущества: что Игорево, то мое; что Святослава, то ваше»; и возвратился в Киев. Здесь Игорь, совсем больной, просил позволения постричься, и позволил ему Изяслав.

Святослав же пошел за помощью к Юрию, и съехались они в Москве. Здесь в первый раз поминается имя этого города (1147 г.), впоследствии славной столицы Русского царства, а тогда небольшого городка. Сильно попировали князья, одарили друг друга и разъехались. Юрий отпустил со Святославом в помощь сына своего Глеба.

Написали Давыдовичи Изяславу, что на них собирается идти Святослав. Созвал Изяслав киевлян и сказал им, что собирается идти на помощь к Давыдовичам с братом Ростиславом, князем смоленским: «Князь, – отвечали ему киевляне, – не ходи с Ростиславом на дядю своего Юрия; лучше уладься с ним, а Ольговичам не верь». – «Не могу сделать этого, – указал Изяслав, – я уже целовал крест братьи». Сказали ему на то киевляне: «Князь! Не сердись на нас: не можем поднять руки на племя Владимирово, а против Ольговичей пойдем и с детьми». Не послушался их Изяслав и вышел в поле со своею дружиною, а в Киеве оставил брата Владимира. На дороге сказали ему: «Князь! Не ходи отсюда; обманывают тебя Давыдовичи, хотят убить или захватить вместо Игоря: они уже целовали крест Святославу и Юрию». Возвратился назад Изяслав и послал к этим князьям просить их еще раз поцеловать ему крест: он хотел увериться, точно ли они его обманывают. Отказались Давыдовичи. Тогда Изяслав передал им чрез своего посла, что слышал. Ничего не могли на то ответить Давыдовичи, только поглядели друг на друга, и сказал Владимир послу: «Выйди ненадолго вон и подожди, пока тебя не позовут». Потом поговорили между собою, позвали посла и сказали ему: «Правда, что мы целовали крест к Святославу; жаль нам стало брата нашего Игоря: он уже теперь схимник. Пусть Изяслав выдаст нам Игоря. Любо ли ему, чтобы мы держали у себя Игоря?» Изяслав в ответ послал им назад те грамоты, в которых они обещались с ним быть заодно, и велел сказать: «Вы, братья, преступили крестное целованье. Обманом заманили меня, чтобы убить. Да будет со мною Бог и сила крестная. Увидим, что Бог даст!»

Тогда послал он сказать о том братьям своим, Ростиславу в Смоленске и Владимиру в Киеве. Владимиру велел он созвать киевлян и заставить посла рассказать об измене черниговских князей. Сошлись киевляне от мала до велика у соборной церкви Св. Софии. Стал говорить посол Изяславов: «Кланяется вам князь ваш и велел сказать: вы не хотели вместе с князем черниговским идти на дядю Юрия, а сказали, что против Ольговичей пойдете и с детьми. Теперь Изяслав и Владимир Давыдовичи и Святослав Всеволодович, которому я сделал много добра, забыли свое крестное целование, втайне сговорились со Святославом и Юрием и меня хотели обманом заманить и убить или захватить. Вспомните же свое обещание, соберитесь от мала до велика: у кого есть конь – на коня; у кого нет коня – в ладье и выступайте, потому что они не только хотели убить меня, но и вас разорить». – «Рады мы, – сказали киевляне, – что Бог спас тебя от обмана; все идем, как ты хочешь». Тогда один из киевлян сказал: «Мы рады идти помогать нашему князю; вспомним только, что враг нашего князя, Игорь, в монастыре, могут найтись люди, которые выведут его оттуда и сделают князем. Прежде кончим с ним, а потом пойдем к нашему князю». Князь Владимир и митрополит хотели было удержать киевлян, да никто не послушал их. С криком пошла толпа на монастырь Св. Федора, где жил Игорь. Князь Владимир сел на коня и хотел было поехать туда же, чтобы остановить убийство; но толпа мешала ему проехать. Он повернул направо, чтобы объехать толпу. Потому киевляне пришли прежде него. Когда Игорь услыхал, что ждет его, пошел он в церковь и стал молиться Богу со слезами и говорить: «Господи! Призри на немощь мою, воззри на смирение мое, на злую печаль и скорбь, которая меня постигла; подай, чтобы, уповая на Тебя, я все стерпел. Ты, Спасе, сказал: „верующий в Мя, аще умрет, жив будет во веки“; ныне, если кровь мою прольют, я буду мучеником Господу моему».

Пока он так молился про себя за обеднею, в церковь ворвались убийцы, как свирепые звери, и стащили с него мантию. Он же сказал им: «Враги, законопреступники, отступники правды Христовой! За что хотите убить меня, как разбойника? Не за то ж, что когда-то целовали мне кресты, как вашему князю? Так я уже все забыл: Бог сподобил меня принять схиму». Толпа не слушала его, а кричала еще громче: «Побейте, побейте!» – и стащила с него свитку. «Окаянные! – сказал он им. – Сами не знаете, что делаете. Что же, если и совсем нагим меня оставите: наг пришел в мир, наг и уйду». Они же схватили его и поволокли из монастыря. В то время подоспел к монастырю Владимир. Взглянул на него Игорь и сказал: «Ох, брат, куда это меня ведут?» Вступился за него Владимир и, сказав киевлянам: «Братья, не делайте этого зла, не убивайте Игоря», – закрыл его своим плащом и довел до ворот хором своей матери. Здесь опять толпа кинулась на Игоря, била и Владимира, который прикрывал его. Владимир успел втащить несчастного на двор и запереть ворота. Толпа сломала ворота и кинулась с яростью на Игоря и убила его. Услыхал это Владимир и велел его похоронить. Когда узнал Изяслав о том, что случилось, он заплакал и сказал: «Беж бы это прежде, то послал бы дальше Игоря и был бы он жив».

Пошел Изяслав с братом Ростиславом на земли черниговские и так опустошил их, что князья – родные Игоря, которым Юрий почти вовсе не помогал, послали сказать Изяславу: «При отцах и дедах наших, бывало, что мир стоит до рати, а рать до мира; так не сердись на нас, что подняли на тебя рать: жаль было нам брата нашего Игоря, и хотели мы, чтобы ты отпустил его. А теперь брат наш убит: отошел к Богу, где и всем нам быть; так к чему нам губить Русскую землю, не лучше ли уладиться». Поговорил Изяслав с братом и помирился с князьями черниговскими.

Тогда у Изяслава остался один враг, Юрий, и задумал он идти на землю Юрия. Поехал Изяслав в Новгород, чтобы помогли ему богатые и сильные новгородцы, у которых княжил сын его Ярослав. Помощь от Новгорода нужна была затем, что новгородцы были самые ближайшие соседи Юрия: из их земли брала начало Волга, а по Волге был самый удобный путь в Ростовскую землю Юрия. Пошел Изяслав в Новгород с малою дружиною. Когда услыхали новгородцы, что идет к ним Изяслав, сильно обрадовались и вышли к нему навстречу за три дня пути от Новгорода, и пришел он в Новгород с великою честью; встретил его в городе сын его с боярами новгородскими. Прежде всего доехал он к обедне в соборную церковь Св. Софии, а потом послал кликать клич по городу, чтобы все, от мала до велика, шли на обед к князю. Угостил он новгородцев, и все были веселы. На другой день поутру велел звонить в вечевой колокол: в Новгороде веча были чаще, чем в других городах русских, и собирались по звону колокола. Сошлись горожане на вече, и сказал им Изяслав: «Братья! Сын мой и вы прислали сказать мне, что обижает вас дядя мой Юрий; теперь я оставил свою Киевскую землю и пришел защитить вас от обид; уговоримтесь же, братья, что нам делать: помириться ли с ним, или идти на него ратью?» – «Ты наш князь, наш Владимир, наш Мстислав! – закричали новгородцы. – Готовы идти за наши обиды! Все поедем, даже и тот поедет, у кого гуменцо пострижено, да еще не поставлен в дьячки; а кто поставлен, тот будет молиться Богу».

Вышел Изяслав с новгородцами; сошелся с ним брат его Ростислав со смольнянами, и пошли они льдом по Волге и стали пустошить землю Ростовскую; дошли до Ярославля; пошли бы дальше, да обманули их Давыдовичи, не пришли к ним на помощь; да и реки начали расходиться: дело шло к весне.

Воротился Изяслав в Киев. Здесь ждала его новая беда: еще до похода его на Юрия пришел к нему старший сын Юрия, Ростислав, который поссорился с отцом за то, что отец не дал ему города у себя в Суздальской земле, и сказал Изяславу: «Обидел меня отец, не дал волости; пришел я к тебе, потому что ты самый старший из внуков Владимира: хочу биться за Русскую землю и ездить подле тебя (т. е. слушаться тебя)». – «Старше всех твой отец, – сказал ему Изяслав, – да не умеет он с нами жить; а я прошу Бога, чтобы по правде быть со всеми вами, своею братьею. Не дал тебе отец волости, так я дам!» – и дал ему несколько городов. Когда же Изяслав вернулся из похода, стали ему говорить: «Много зла затеял Ростислав: подговаривает на тебя киевлян; если Бог поможет его отцу, то он въехал бы в Киев и взял бы дом твой и жену, и сына. Отпусти его к отцу: он твой враг, держишь его на свою беду». Изяслав вышел за Киев к Михайловскому монастырю и велел туда прийти и Ростиславу. На поле поставили особый шатер для Ростислава. Когда приехал Ростислав, Изяслав послал сказать ему: «Ты говорил, что отец обидел тебя; я поверил и дал тебе волость, какую дал бы тебе и отец; а ты замыслил на меня зло: если бы Бог помог твоему отцу на меня, ты въехал бы в Киев». – «Брат и отец, – отвечал ему Ростислав, – ни в уме моем, ни в сердце того не было. А кто на меня говорит, князь ли, или простой человек, христианин или язычник, ты старше меня, ты и суди меня с тем». – «Не проси от меня того, – сказал Изяслав, – ты хотел поссорить меня со всеми!» – и велел посадить его в лодку и везти вверх по Днепру. Пришел Ростислав к отцу и рассказал, как его осрамили. Заплакал Юрий, сказав: «Неужели ни мне, ни детям моим нет места в Киевской земле?» – и двинулся против Изяслава.

Из князей черниговских только Давыдовичи остались с Изяславом. Киевляне стали уговаривать его мириться с дядею. «Пойдемте со мною; хорошо ли мне мириться, когда у меня сила». Послушались киевляне своего князя, только не очень охотно. У Переяславля Изяслав был разбит; пришел в Киев и стал опять звать киевлян идти на дядю. «Господа наши, князья, – отвечали киевляне Изяславу и Ростиславу, – отцы, сыновья и братья наши в сражении или полонены, или убиты; а теперь, чтобы совсем нас не полонили, ступайте из Киева. Вы знаете, что с Юрием мы не уживемся. Тогда, где увидим ваши знамена, там и будем с вами». Поехал Изяслав на Волынь, Ростислав – в Смоленск, а Юрий въехал в Киев.

Князь Изяслав Мстиславич предлагает мир и дружбу дяде своему Вячеславу. Старинная гравюра

В соседстве с княжеством Волынским, в Турове (теперь Минской губернии) княжил Вячеслав, старший из живых сыновей Мономаха. Он был человек не умный, не бойкий и не храбрый, и потому, хотя ему бы надобно быть старшим, но другие всегда успевали удалить его. Изяслав, сидя в Киеве, и не думал о нем; теперь же, когда ему пришлось плохо, послал сказать Вячеславу: «Будь мне вместо отца, сядь в Киеве; с Юрием я не могу жить. А если ты не пойдешь, то пожгу твою землю». Испугался Вячеслав этой угрозы тем больше, что в то время, как он узнал, Изяслав позвал к себе венгров, чехов и поляков и послал сказать об этом Юрию и звать его к себе на помощь.

Пришел Юрий, а к нему на помощь пришел Владимир Галицкий, сын Володаря, племянник несчастного Василька. Владимир был князь сильный: после отца и дяди он успел захватить земли своих братьев, родных и двоюродных, и один остался владеть богатым Галичем. А к Изяславу пришли венгры и поляки. Стали готовиться к войне, как вдруг поляки узнали, что соседи нападают на их земли. Нельзя им было больше оставаться на Волыни, а надо было идти в свою землю; поговорили между собою король польский и венгерский и послали сказать Юрию и Вячеславу: «Все мы христиане, все братья в Боге; всем нам должно жить в мире между собою; мы хотим только того, чтобы дал Бог вам уладиться с вашим братом и сыном Изяславом; возьмите Киев – кому из вас он приходится, а Изяславу отдайте его Владимир; пусть только Юрий отдаст новгородские дани, которые он захватил». – «Бог в помощь вам, – отвечали Вячеслав и Юрий, – за то, что хотите нам добра. Только если вправду хотите помирить нас, то не стойте на нашей земле, не разоряйте наших сел; ступайте к себе, а с Изяславом мы сами уладимся». Ушли поляки и венгры, а князья стали говорить о мире и не сговорились. Узнал Юрий, что совсем ушли союзники Изяслава, сказал: «Выгоню Изяслава, захвачу его землю», – и пошел к его городу Луцку (Волынской губернии), где сел брат его Владимир. Подошли они к Луцку. Навстречу им вышла из города пешая рать. Наехал на нее Андрей, старший сын Юрия, со своею дружиною и погнал к городу. Разгорячился он в погоне и не видал, как очутился почти один между неприятелями: конь под ним был ранен двумя копьями; камни сыпались со стены; один немец едва не убил его рогатиною; помолился Андрей св. Феодору и вынул меч; быстрый конь, хотя и раненый, вынес его из битвы и пал мертвый. Андрей велел похоронить его над р. Стырем.

Шесть недель стояли князья над Луцком и не взяли его. Изяслав спешил на помощь городу, да помешал ему Владимир Галицкий, который стал между ним и Луцком. Стал тогда Изяслав просить Владимира помирить его с дядею, и помирились они на том, чтобы Юрию оставаться в Киеве, а Изяславу – во Владимире; а все, что пограблено друг у друга и у бояр после последней войны, возвратить.

Юрий возвратился в Киев и забыл о своем обещании; стал Изяслав на то жаловаться. Вздумал Юрий прикрыться братом Вячеславом и начал звать его в Киев, да отсоветовали ему бояре: «Брату твоему, – говорили они, – не удержать Киева, и не будет его ни тебе, ни ему». Послушался их Юрий и посадил брата в Вышгород (около Киева), а сына своего Глеба посадил в его земле. Опять прислал Изяслав сказать дядям: «Вы, мои братья, целовали крест отдать мое мне; я уже посылал к вам и во второй раз посылаю: сделайте, что обещали; а не сделаете, я в обиде быть не хочу». Не послушался Юрий его слов, и пошел на него Изяслав. Когда Юрий узнал об этом, то бежал из Киева; а Вячеслав сел на княжем дворе. Послали киевляне сказать Изяславу: «Юрий бежал; у нас сидит Вячеслав, а мы его не хотим». Тогда Изяслав послал сказать ему: «Звал я тебя в Киев, ты не поехал; а теперь, когда брат твой бежал, зачем ты здесь? Ступай в свой Вышгород». – «Хочешь убить меня, сын? – отвечал Вячеслав. – Так убей, а сам я не поеду!» И сел с дружиною в сенях наверху (тогда терема строились так, что несколько домов соединялись переходами, и эти переходы назывались сенями; жили князья наверху, а внизу были караульни, кладовые и т. д.). Изяслав же помолился у Св. Софии и въехал на княжий двор, и стали говорить ему многие: «Возьми его, захвати его дружину»; а другие говорили: «Подрубим снизу сени: пусть они упадут». – «Не дай Бог того, – сказал Изяслав, – я не убийца братьи; а он мне дядя вместо отца: пойду к нему сам». Вошел наверх с небольшой дружиной, поклонился Вячеславу и сказал: «Отец, кланяюсь тебе. Здесь нельзя нам с тобою рядиться: видишь, как много собралось народу, и замышляют на тебя недоброе; ступай в Вышгород, там будем рядиться». – «Сам ты, сын мой, – отвечал Вячеслав, – прежде звал меня в Киев; а теперь я уже целовал крест Юрью; а если уже так случилось, что ты взял Киев; так оставайся в нем, а я иду в Вышгород», – и уехал.

Не дремал и Юрий, который в то время был в Городке Остерском (теперь Черниговской губернии) и звал к себе на помощь князей черниговских и Владимира Галицкого. Две рати с разных сторон шли на Изяслава. Послал Изяслав сына своего Мстислава нанимать берендеев (родичи половцев), а сам поехал к Вячеславу в Вышгород. «Ты мне отец, – сказал он Вячеславу, – возьми Киев; возьми какие угодно тебе волости, а остальное отдай мне». – «Что же не дал ты мне его прежде и со срамом выгнал меня? – отвечал ему Вячеслав. – А теперь отдаешь, когда идут на тебя две рати». – «Звал я тебя и прежде, – сказал Изяслав, – и говорил тогда, что с тобой могу быть, а с Юрием мне не управиться; тебя же люблю, как отца. Киев твой, поезжай туда». Понравилось Вячеславу это слово, и поклялись они над ракою Бориса и Глеба: Изяславу считать Вячеслава отцом, а Вячеславу любить Изяслава, как сына. «Не трудись сам, – сказал Изяслав дяде, – поезжай в Киев, а я поеду, против Владимира; дай мне свою дружину». Согласился Вячеслав, и поехали они в Киев. Вышел Изяслав против Владимира. Берендеи, которые были с ним, испугались того, что у Владимира больше войска, чем у Изяслава, и сказали своему князю: «Князь! Сила его велика, а у тебя мало дружины, не погуби нас, да и сам не погибни. Ты наш князь: когда будешь силен, будем с тобою». Изяслав сказал им на то: «Братья! Лучше умрем здесь, чем возьмем на себя такой срам!» И стали киевляне уговаривать его: «Поезжай, князь, прочь», – и побежали. Побежал тогда и сам Изяслав. Приехал в Киев, видит, что одни переходят к Юрию, другие на лодках перевозят его дружину, и сказал Вячеславу: «Поезжай, отче, в свой Вышгород, а я поеду во Владимир; а там что Бог даст!» Дождался ночи и уехал. Юрий вступил в Киев, а сына своего Андрея послал в Пересопницу (Волынской губернии), город Вячеслава.

Послал Изяслав за помощью к венграм и с венграми пошел к Киеву. Обойдя Владимира Галицкого и Андрея, которые вышли против него в поле, напал он на Белгород, где сидел Борис, сын Юрьев, и, ничего не ожидая, пировал с дружиною. Если бы мостник не разломал моста, то Борису бы и не уйти. Прибежал Борис к Юрию: испугался Юрий и бежал из Киева; а киевляне с радостью приняли Изяслава. Владимир, который в то время стоял с Андреем на дороге, по которой ожидали Изяслава, услыхав о том, что случилось, сильно рассердился на Юрия и детей его, что не могли устеречь Изяслава, и ушел в Галич.

Изяслав, въехав в Киев, позвал к себе и Вячеслава. Вячеслав был доволен тем, что Изяслав почестил его и дал ему распоряжаться своею дружиною. Юрий опять двинулся к Киеву, и стал Изяслав в лодках на реке и не пускал его перевестись на ту сторону. Устроил Изяслав чудные лодки: гребцов было не видать, видны были только весла, а гребцы были под навесом; наверху стояли стрельцы в бронях, а кормщиков было два: один на корме, другой на носу, так что, не обращая лодку, можно было ехать куда угодно. По полкам Юрьевым удалось переправиться ниже Киева; князья расставили свои дружины по городским воротам, чтобы биться и Киева не отдавать.

Прежде чем биться, задумал Вячеслав послать к брату посла с миром и велел сказать: «Изяслав хотя дважды и переступал свое слово ко мне, по теперь добыл Киев и мне поклонился, посадил меня в Киеве, назвал меня отцом, а я назвал его сыном. Ты сказал: не поклонюсь младшему, а я тебя старее не малым, а многим: я был уже бородат, когда ты только родился. Хочешь идти против моего старшинства, так пусть судит нас Бог». – «Кланяюсь тебе, брат, – отвечал Юрий, – все правда, что ты говоришь: ты мне вместо отца; если хочешь урядиться со мною, так пусть Изяслав идет во Владимир, а Ростислав – в Смоленск». – «У тебя семь сыновей, – послал ему сказать Вячеслав, – я не гоню от тебя сыновей и прошу тебя, ради Русской земли и ради христиан, поезжай в Переяславль с сыновьями, а там у тебя еще Ростов; только отпусти Ольговичей домой, и тогда уладимся. Если же не откажешься от того, что задумал, то пусть судит нас Матерь Божия и сын ее, Господь наш». Не послушался Юрий брата и пошел воевать. Наутро сошлись княжеские дружины: Андрей Юрьевич далеко заехал в неприятельское войско вперед своей дружины, и если бы не взял его коня за узду один половец, то был бы он изрублен. Юрий отступил и пошел навстречу Владимиру Галицкому. Изяслав вооружил всех киевлян и погнался за ним. Сошлись на реке Руте (теперь Раток, впадает в Рось). В этой битве был ранен Андрей Юрьевич; победил же Изяслав, потому что побежали от Юрия половцы. Сам Изяслав был тоже ранен. Киевляне, которые гнали неприятеля, подбежали к нему и хотели его убить, не узнавши. «Я – князь», – сказал Изяслав. – «Тебя-то и нужно», – отвечал один воин, и ударил мечом по шлему и прорубил шлем до лба. «Я Изяслав, князь ваш», – сказал раненый. Тогда подхватили его с радостью и запели элейсон (Господи, помилуй). Юрия же выгнали из Переяславля в Суздаль и даже сожгли его Городок Остерский, который служил ему прибежищем в земле Киевской.

После того соединился Изяслав с королем венгерским и пошел на Владимира Галицкого. Хитрый Владимир, видя, что ему приходится плохо, притворился больным и разжалобил короля. Тот уговорил и Изяслава помириться. Владимир поцеловал чудотворный крест, который остался после венгерского короля Стефана, уважаемого венграми, как святого. Ушел король, а Изяслав опять пошел на Юрия и прогнал его от Чернигова. Тогда послал Изяслав к Владимиру напомнить о том, что он целовал крест отдать ему несколько городов, – «Крест-то был маленький», – сказал Владимир. – «Да сила его велика», – отвечал посланный Изяславов. Прогнал его Владимир, не велел давать ни подвод, ни корма. Уехал боярин. Поутру рано приехал гонец, зовет его к князю. Удивился он, однако должен был поехать назад. Приезжает и встречает нового князя, Ярослава: Владимир умер в ночи. Ярослав обещался исполнить то, в чем клялся отец его; да и он обманул. Опять пошел на него Изяслав и опустошил землю Галицкую. Возвратясь в Киев, Изяслав расхворался и умер (1154 г.); восемь лет боролся он за великое княжение. Вскоре после [его] смерти Юрий достиг своего и сел в Киеве, да недолго сидел: в 1158 г. он умер внезапно в ночи. Киевляне так не любили Юрия, что едва он умер, как разграбили все его терема и двор сына его, Василька, а также ограбили и избили всех суздальцев по городам и селам.

Не любили Юрия в Киеве за то, что приходил он туда выгонять любимого князя, приводил с собою половцев, и когда садился княжить, то его суздальцы забирали верх над киевлянами; оттого, когда он умер, народ разграбил и его двор, и двор его бояр. Совсем другим был он в своей земле Суздальской или Ростовской, которую называли то тем, то другим именем, по ее двум большим городам – Ростову и Суздалю. В то время земля эта была лесистая; в Москве до сих пор есть церковь Спаса на Бору, одна из самых старых; на ее месте, когда Москва была еще большим селом, был густой бор; до сих пор Переяславль (Владимирской губернии) называется Залесским, некогда так же назывался и Владимир. Городов в этой земле было мало; князья жили в ней редко. Юрий начал строить здесь новые города и украшать те, которые были уже построены, начал сзывать людей селиться в лесах непроходимых и прокладывать дороги. Он построил Юрьев-Польский (т. е. в поле, теперь Владимирской губернии), Переяславль-Залесский, Дмитров (Московской губернии), Москву и др. Любил он городам и урочищам давать те же имена, которыми назывались города и урочища около Киева; так во Владимире он прозвал речку Лыбедью, как в Киеве, в Переяславле своем – Трубежем, как в Переяславле киевском.

Юрий завещал свою землю Суздальскую меньшим своим детям. Не послушались его суздальцы и выбрали себе в князья старшего его сына, который еще при жизни отца ушел из Вышгорода (под Киевом), где отец посадил его княжить, и поселился в земле Суздальской. Не любил Андрей Киева: он видел, сколь многих трудов и бед стоило отцу доискиваться киевского престола, и много раз звал он воротиться домой; но не слушался его Юрий и рад был, что хоть под старость добился своего.

Уезжая из Вышгорода, взял с собой Андрей икону Богоматери, которую писал – по преданию – евангелист Лука, украсил ее золотою ризою в триста фунтов, также серебром, жемчугом и многоценными камнями. Вез он ее во Владимир. Говорят, что, не доезжая одиннадцати верст до города, кони, на которых везли образ, остановились. Подумал Андрей, что это место избрано Богом, назвал его Боголюбовом. Здесь он построил город и терем, в котором и любил жить. Оттого и называют его Боголюбовом. Икона эта, которая потом стояла во Владимире и потому называется иконою Владимирской Божией [Матери], а теперь находится в московском Успенском соборе. Не один Боголюбов украсил Андрей: он построил во Владимире Золотые ворота по образцу киевских; также собор во имя Божией Матери. Для строения этого храма выписал мастеров из разных земель и любил потом показывать его заезжим иноземцам.

Великий князь Андрей Боголюбский. Художник И.Я. Билибин

Прогнал Андрей меньших своих братьев, которые поехали в Царьград, прогнал и бояр отцовских и стал силен в своей земле, и силен он больше всего стал тем, что долго не путался, как другие князья того времени, в княжеские ссоры и не искал себе Киева, пока совсем не укрепился дома. В соседстве с землею Суздальскою, на Волге и Каме, жил торговый народ болгарский, столица которого, Великий Город, была вблизи теперешней Казани. Через этих болгар шли на Русь разные товары с Востока; до сих пор еще выкапывают в земле клады старинных денег, которыми вместе с товарами платили за шкуры звериные, мед, воск и рабов – одним словом, за те товары, которыми тогда торговали русские люди. Болгары, впрочем, не только торговали, но иногда начинали войну и нападали на наши города, особенно на Муром. Чтобы смирить их и отучить от нападений, Андрей Боголюбский пошел на них ратью (1164 г.). 11 августа болгары были разбиты, и царь их едва убежал в свою столицу.

В 1167 г. в Киеве сел Мстислав Изяславич, сын того Изяслава, с которым боролся всю жизнь свою отец Андреев Юрий. Мстислав послал в Новгород, который в то время был не в ладу с Андреем, сына своего Романа. Андрею все это было очень неприятно, но он молчал до времени, а между тем Мстислав не поладил ни с дядею своим Владимиром, ни с двоюродными братьями, сыновьями Ростислава, князьями смоленскими. Воспользовался всем этим Андрей, собрал большое войско, поручил его сыну своему Мстиславу, с которым соединились еще одиннадцать князей; между ними были и Ростиславичи Смоленские. Сошлись князья в Вышгороде и на второй неделе Великого поста (1169 г.) обступили Киев. Мстислав затворился в городе и крепко бился. Два дня осаждали Киев; на третий стали торки и берендеи изменять Мстиславу, и сказала ему дружина; «Что стоишь, князь, поезжай из города; нам их не перемочь». Побежал Мстислав из Киева; город был взят 8 марта, и два дня грабили его, и не было никому пощады: ни старикам, ни женщинам, ни церквам, ни монастырям: уносили иконы, книги, ризы, колокола. Так Киев был в первый раз взят приступом, как неприятельский город, и свои хуже поступили с ним, чем поступали половцы. Мстислав Андреевич после грабежа города ушел к отцу; в Киеве князем остался дядя его, в городах около Киева посадили сыновей Ростислава Смоленского. С тех пор перестал Киев быть старшим городом в Русской земле, и честь эта перешла к Владимиру, и князь Владимирский, Андрей, сделался самым сильным князем.

Когда Киев был покорен, задумал Андрей смирить и Новгород. Новгородцы – люди вольные – сами выбирали себе князей и, когда два сильных князя ссорились между собою, они выбирали сына или племянника, или подручника того князя, который был дальше от них, и только уже когда от соседнего князя приходилось им очень плохо, выбирали они и из его рода. Так и в это время выбрали они Романа, сына Мстислава Киевского, и прогнали Святослава Ростиславича, за которого стоял Андрей. Рассердился Андрей на этот выбор. У новгородцев были богатые владения по Двине (что впала в Белое море). Послали новгородцы собирать туда дань Даислава Лазутича с 400 чел. дружины. Послал Андрей 7000 чел. рати и велел перехватить ту дань; новгородцы разбили это войско, да еще собрали дань с волостей Андреевых, которые были около Устюга Великого. Обиделся Андрей и захотел отомстить: зимою 1169 г. послал он к Новгороду большую рать с сыном своим Мстиславом. Зимою пошли они потому, что ни летом, ни, того больше, весною или осенью, к Новгороду и подступиться нельзя было по болотам. Были в рати Андреевой дружины ростовские, суздальские, рязанские и муромские. Сильно опустошили они по дороге (как в то время всегда делалось) новгородские волости. Новгородцы положили не сдаваться и обнесли город свой деревянным тыном. Тогда во всяком городе была крепость (кремль); когда все не могли уместиться в кремле – селились около; это называлось посадом. Вот такой-то посад и обнесли новгородцы тыном. Февраля 22-го 1170 г. подступили суздальцы к городу и, когда жители не сдались, 25-го сделали приступ. В этот решительный для новгородцев день, чтобы воодушевить своих сограждан, архиепископ Иоанн вынес на стену икону Божией Матери; один суздалец стрелою попал в икону: слезы потекли из глаз ее. Новгородцы, ободренные чудом, вышли из города, разбили и погнали суздальцев. В этой погоне они набрали так много пленных, что продавали их дешевою ценою. По дороге суздальцы не находили ничего съестного и должны были есть своих собственных коней. Да и Новгороду не даром обошлась эта война: суздальцы так разорили Новгородскую область, что на другой год сделался голод; подвоза ждать было нечего, потому что хлеб везли в Новгород больше всего по Волге, из Андреевых областей, а Андрей загородил путь. Пришлось новгородцам смириться, прогнать Романа и взять князя из-под руки Андрея. Совсем всемогущ стал Андрей в Русской земле, но неожиданно отпор встретил себе там, где не думал: в Киеве оставил он брата своего, Глеба, а около Киева посадил Ростиславичей, князей Смоленских. Когда Глеб умер, Андрей посадил в Киеве одного из Ростиславичей, Романа. В 1174 г. стали ему клеветать, будто Глеба уморили некоторые бояре, которых приняли к себе Ростиславичи. Послал к ним Андрей требовать выдачи этих бояр. Не послушались Ростиславичи, и послал Андрей сказать Роману: «Не ходишь по моей воле с братьями, так ступай из Киева, а Давыд – из Вышгорода, а Мстислав – из Белгорода: у вас есть свой Смоленск: им и делитесь». Роман ушел, и посадил Андрей в Киеве брата своего, Всеволода. Пять недель сидел Всеволод в Киеве. Ростиславичи собрались с силами и послали сказать Андрею: «Брат! Вправду мы назвали тебя отцом себе и целовали тебе крест. Ты же без вины гонишь нас из Русской земли. Пусть рассудит нас Бог и сила крестная». Андрей ничего не отвечал, а Ростиславичи выгнали Всеволода из Киева и посадили брата своего, Рюрика. Рассердился князь Суздальский и послал своего мечника Михна сказать князьям, которые не хотели его слушаться: «Если не слушаетесь меня, так ты, Рюрик, ступай в Смоленск к брату Роману; ты, Давыд, ступай в Берлад (молдавский город, где собирались всякие беглецы), по-тогдашнему не велю тебе быть в Русской земле; а ты, Мстислав, также ступай из Русской земли вон: от тебя все зависит». С юности своей не привык Мстислав никого бояться, обрил он послу и голову, и бороду; отослал его назад к Андрею и велел сказать: «Доселе любили мы тебя, как отца; а если прислал ты к нам с такими речами, как к подручнику и простому человеку, а не как к князю, то делай, что задумал, а Бог нас рассудит». Потускнело лицо князя Андрея, собрал он 50 000 чел. рати и наказывал своему воеводе Борису и сыну своему Юрию: «Рюрика и Давыда изгоните из их отчины, а Мстислава возьмите, ничего с ним не делайте, а приведите ко мне». Много князей по дороге пристало к войску Андрееву. Осадили они Мстислава в Вышгороде. Девять недель облегали этот город и не могли его взять; на десятую неделю подошел на выручку Мстислава двоюродный брат его Ярослав Мстиславич Луцкий. Дрогнула рать Андреева и побежала. За такую услугу посадили князья Ярослава в Киеве.

Недолго пожил после того Андрей; совершилось злое дело. Не любили Андрея бояре за то, что он был горд с ними: когда только выбрали его владимирцы, он выгнал бояр отца своего, а теперь велел казнить брата жены своей, сына боярина Кучки. Брат казненного Яким сговорился с другими, а в том числе с зятем своим, Кучковым, и ключником княжьим, Анбалом, убить Андрея. 29 июня 1174 г., ночью, пошли в Боголюбове заговорщики к княжеской спальне, да на дороге напал на них страх, и пошли они в медушу (погреб), напились допьяна и вошли в сени. Подошли они к опочивальне; один из них постучался в дверь и сказал: «Господин, господин!» – «Кто тут?» – спросил Андрей. – «Прокопий» (так звали княжеского любимца). – «Нет, это не Прокопий», – сказал Андрей мальчику, который спал при нем. Убийцы сломали дверь и ворвались в комнату. Андрей стал искать меч св. Бориса, который всегда висел над его постелью; меча не было: Анбал еще прежде припрятал его. Двое убийц схватили князя, Андрей повалил одного из них; в темноте убийцы кинулись было на своего; но потом, распознав князя, напали на него с саблями, мечами, копьями. «Горе вам, нечестивые! – говорил Андрей: – Зачем хотите походить на Горясера (убийцу св. Глеба)? Какое зло я вам сделал? Если прольете мою кровь, то Бог отомстит вам на небеси!» – и упал. Убийцы сочли его мертвым и стали выносить труп своего товарища. Андрей в суматохе пробрался в сени и сполз с крыльца. «Мы погибли, ищите его скорее!» – закричали убийцы, когда заметили, что он скрылся. Зажгли свечу, пошли искать и нашли его всего в крови. Андрей про себя молился, когда они подошли. Курков отсек ему руку. «Господи! В руки твои предаю дух мой!» – сказал Андрей и умер. Потом убили Прокопия и стали грабить казну.

Убийство великого князя Андрея Юрьевича Боголюбского во Владимире Кучковичами. Лицевой летописный свод

Поутру послали сказать владимирцам: «Что вы замышляете на нас? Мы были не одни, с нами были и ваши». – «Кто был с вами, – отвечали владимирцы, – пусть с вами и остается, а нам ею не нужно».

Всякий думал только о себе; один верный слуга Андрея, Кузьма, вспомнил о своем князе и спрашивал у всех: «Где князь?» – «Его выволокли в огород, – отвечали ему, – не бери его: хотим бросить его там; кто поднимет тело, тот наш враг и того мы убьем». Не послушался Кузьма таких угроз, подошел к телу и стал плакать над ним: «Господин! Как ты не узнал скверных и нечестивых врагов своих? Как не победил их, как некогда побеждал болгар?» Начались смуты, и несколько дней тело Андрея оставалось непогребенным. Горько плакал народ, когда его хоронили.

По смерти Андрея начались ссоры между братьями его, Всеволодом и Михаилом, и племянниками их, сыновьями старшего брата Ростислава, а также городами Суздалем и Ростовом, которые по-прежнему хотели быть старшими, и Владимиром, который не хотел уступить своего старшинства. Только в 1177 г. Всеволод Большое Гнездо утвердился во Владимире, наказал убийц брата, он, говорят, зашил их в короба и бросил в озеро, и стал, как брат, самым сильным из князей русских.

В то время как укреплялись князья суздальские, в земле Киевской все было по-старому: князья ссорились между собою, отымали друг у друга Киев, а половцы нападали и грабили города и села. Иногда князья собирались отомстить им и сами входили в степь половецкую: походы такие бывали и счастливые, и несчастные. Об одном таком походе Игоря Святославича, князя Новгорода-Северского, сохранились нам два рассказа: один – в летописи, другой – в особой повести, которая называется «Слово о полку (походе) Игореве».

В 1185 г. ходил Святослав Всеволодович, князь киевский, на половцев и разбил их за Хоролом. Двоюродному брату его, Игорю, не удалось поспеть к нему на помощь. Обидно это показалось ему, и собрался он сам идти на половцев. Выехал он из Новгорода-Северского апреля 23-го, позвал с собой брата своего Всеволода из Трубчевска (Орловской губернии), племянника Святослава Ольговича из Рыльска (Курской губернии), сына своего Владимира из Путивля (Курской губернии); и у черниговского князя Ярослава, брата киевского князя, взял в помощь коуев.

Коуями, как и торками и берендеями, звали половцев, которые поселились между русскими и служили русским князьям. Тихо шли князья, сбирая дружину, потому что кони у них были очень тучны. Когда подъехали к Донцу, Игорь увидал, что солнце стоит, как месяц, и показал это своей дружине. Поникла дружина головой и сказала князю: «Князь! Знамение это не на добро». – «Братья и дружина! – отвечал Игорь, – тайны Божией никто не знает: Бог творец всему миру: что пошлет Он нам, добро или зло, еще увидим!» – и перешел через Донец. На реке Оскол два дня ожидал он брата, который шел из Курска другим путем. На реке Сельнице пришли к ним сторожа, которые посланы были вперед, чтобы посмотреть, где половцы. «Видели мы половцев: они ездят в доспехах, готовы на бой. Вам нужно спешить скорее или лучше идти назад: не наше время». – «Идти домой, не бившись, – сказал Игорь, – будет срам, а срам хуже смерти; что Бог даст». Шли они целую ночь и на другой день около полудня встретили половцев за речкою Сююрлеем. Расставил Игорь полки и впереди поставил лучших стрелков, которых выбрал изо всех дружин. «Братья! – сказал Игорь. – Вот чего мы искали; пойдем биться». Пустили половцы по стреле из-за реки и бежали, погнались за ними русские князья, догнали до их веж (кибиток) и захватили много полону. «Бог дал нам победу, – сказал Игорь, – только все ли половцы тут были? Мы их видели много. Поедем ночью». – «Кони мои устали, – сказал Святослав Ольгович дядям своим. – Далеко я гнался за половцами; теперь не могу ехать дальше; если мы поедем, то многих придется оставить на дороге». Послушался его Игорь, и остались ночевать на поле. Рано поутру показались половцы: их было так много, что рать их казалась густым лесом. «Собралась на нас вся земля Половецкая», – сказал Игорь, когда увидел эту толпу. Князья и дружина спешились, и сказали князья: «Если побежим, то сами спасемся, а черных людей оставим. Будет то грех перед Богом. Останемся же на месте: или умрем, или будем живы». Стали биться. Игоря ранили в руку. Бились, однако, весь день до вечера, и много было раненых и убитых. К утру побежали коуи. Игорь, который, как раненый, был на коне, погнался за ними и снял шлем; он думал, что, когда узнают его, тогда от стыда воротятся; но никто не воротился. Тогда Игорь опять поехал к тем, которые еще бились. Всех сильнее бился Всеволод. «Буй тур Всеволод», – говорит сочинитель «Слова», – «стоишь ты впереди, прыщешь на войско стрелами, гремишь мечами булатными о шлемы аварские. Где тур доскочит, своим золоченым шлемом посвечивая, там лежат поганые головы половецкие; рассек ты шлемы аварские калеными саблями. Что ему раны, братья, не думает он ни о почестях, ни о жизни, ни о городе Чернигове, ни об отцовском золотом престоле, но о свычаях и обычаях своей милой жены, прекрасной Глебовны». Долго бились князья, доходя до реки Каялы, да, наконец, поведены были в плен. «Бог наказал меня, – сказал Игорь, – и связанным передал в руки врагов за то, что не щадил я христиан в ссоре за Переяславль; тогда немало зла сделал и безвинным: разлучал отцов с детьми, жен с мужьями и дочерей от матери; тогда живые завидовали мертвым. Все это сделал я: и за то теперь мучусь. Но, Владыко Господи, не отринь меня до конца и будь милостив в рабу твоему».

Святослав Киевский собирался сам идти опять на половцев и сердился на Игоря за то, что тот пошел один. Когда же узнал о той беде, что с ним случилось, то, собрав князей и дружину, сказал им: «Сыновья и братья, и мужи земли Русской! Бог помог мне побить поганых, да не дал удержать юношей, теперь отворивших ворота в Русскую землю. Да будет воля Господня! Сердился я прежде на Игоря, теперь стало мне жаль его». Печаль разлилась по всей Русской земле, и вся она взволновалась. Святослав послал звать к себе на помощь Давыда Смоленского. Пришел Давыд и стал у Треполя (близ Киева); а Ярослав стал собирать войска в Чернигове. Возгордились половцы победою, и стали они собираться на Русскую землю, и осадил Кончак Переяславль, где заперся и сильно отбивался Владимир Глебович, три раны получил Владимир в бою, едва успели увести его в город, и все-таки он держался. Послал он за помощью к Святославу и Давыду; Святослав пришел, а Давыда не пустили смольняне, которые сказали: «Пришли мы оборонять Киев и стали бы драться, если бы там была война, а к Переяславлю нейдем: устали». Услыхали половцы, что идет Святослав, отошли от Переяславля, и по дороге ограбили Ромны.

После побоища Игоря Святославича с половцами. Художник В.М. Васнецов

Игорь все это время жил у половцев. Приставили они к нему сторожей, но пускали всюду: чтили его храбрость. Долго думал остаться Игорь у половцев и вызвал себе с Руси священника. Нашелся половец Лавр, который сжалился над Игорем и сказал ему: «Пойду с тобою в Русь». Не хотелось бежать Игорю, и сказал он: «Не бежал я и тогда от дружины; уйду ли теперь не славным путем?» И стали уговаривать его те из русских, которые были с ним, и долго не могли уговорить; только тогда и согласился, когда сказали ему, что половцы, которые уже воротились от Переяславля, хотят его убить. Стали выбирать время, когда бежать: нельзя было ни днем, ни ночью, потому что стерегли его крепко; придумали, что лучше всего при закате солнца, когда половцы напьются кумыса. Лавр должен был ждать его с конем за рекою. Настало время, и пришли сказать Игорю, что Лавр ждет его. Встал Игорь с трепетом, поклонился образу и сказал: «Господь сердцевидче, спасешь ли меня, недостойного, Владыко!» – и вышел; сторожа думали, что он спит, и пировали. Одиннадцать дней шли они степью до города Донца и много натерпелись бед: питались только птицами, которых убивали на лету. Когда пришел Игорь в Русскую землю, все обрадовались.

Страшной бедой для Руси были половцы; еще страшнее были княжеские усобицы, когда каждый князь только о том и думал, чтобы побольше захватить себе корысти да занять город попочетнее да повыгоднее. Немногие думали тогда о других, а из этих немногих самым лучшим, самым, храбрым был Мстислав Мстиславич, князь торопецкий, из рода смоленских князей, сын того Мстислава, который так храбро отбивал войско Андреево от Вышгорода. Мстислав был всегда там, где кого-нибудь обижали, и вступался за того, кого считал правым.

Всеволод Суздальский, который верховодил всем в Русской земле, подчинил себе Великий Новгород и ставил туда князьями, то сыновей своих, то других, ему угодных; выбирал даже архиепископа своею волею, что в Новгороде никогда не бывал: там архиепископа выбирали на вече, а если не знали, кого выбрать, то клали три жребия на престол в Св. Софии; там вынимал их мальчик, и, чей жребий оставался, того и почитали выбранным от Бога. Мало того, без суда Всеволод велел убить новгородского боярина, в Новгороде князь не мог судить без посадника; посадника же выбирало вече: посадник и судил с князем, и войско водил, и без князя правил городом. Всеволод даже и не сказал вечу, за что убил боярина. Любимец его, посадник Дмитр, грабил народ; за то, когда Всеволод в благодарность новгородцам за помощь ему в войне с Рязанью сказал: «Кто вам добр, тех любите, а злых казните», – новгородцы присудили на вече разграбить двор Дмитра: в старину было такое наказание. Всеволод хотел только успокоить новгородцев, а может быть, и надеялся, что, при постоянной ссоре новгородцев между собою, за него всегда будут многие; а в Новгороде дело доходило иногда до того, что собирали два веча на двух сторонах реки и дрались на мосту; тогда только архиепископ мог их помирить. Обидело Всеволода это решение веча, и сын его, тогда князь новгородский, стал притеснять горожан, а Всеволод захватил купцов новгородских, которые были в его области. Плохо пришлось Новгороду. Мстислав жил тогда (1210 г.) в Торопце {Псковской губернии). Должно быть, переслались с ним новгородцы, только он появился в Торжке, послал сказать Новгороду: «Кланяйся Св. Софии и гробу отца моего (Мстислав Ростиславич умер князем новгородским) и всем новгородцам; пришел к вам потому, что слышал о насилиях княжеских и жаль мне своей отчины». Послали новгородцы звать его; а Святослава посадили на архиепископском дворе. Мстислав пошел было войною на Всеволода, да Всеволод не любил напрасного пролития крови и послал сказать ему: «Ты мне сын, я тебе отец; не держи Святослава, а я отпущу купцов». Так и сделали.

В 1214 г. Всеволод Святославич, князь киевский, из рода черниговского, стал гнать из Киевской земли родственников Мстислава; они же послали звать Мстислава к себе на помощь. Созвал Мстислав вече и рассказал все, что было. «Куда ты, князь, взглянешь, – сказали новгородцы, – там мы головы сложим». И пошел Мстислав с новгородцами в Киев, через Смоленск. В этом городе новгородцы поссорились со смольнянами и захотели идти назад. Мстислав созвал их на вече; они не пошли. Обиделся Мстислав и сказал, что уходит от них. Собрались новгородцы пообсудить, что им делать, и сказал посадник Твердислав: «Как отцы и деды наши боролись за Русскую землю, так и мы пойдем с нашим князем». Одумались новгородцы и помирились с князем. Они выгнали из Киева Всеволода и посадили там Мстислава Романовича, двоюродного брата Мстислава, и воротились домой. В следующем году ушел Мстислав из Новгорода в Галич (об галицких делах мы еще будем говорить), а новгородцы выбрали себе князем сына Всеволода Суздальского, который умер еще в 1212 году.

Ярослав, как приехал, так и начал обижать новгородцев: схватил двух бояр и послал их в свой город Тверь. Потом собрал вече из своих приятелей против тысяцкого Якуна. Тысяцким назывался в городах начальник городовой рати. В Новгороде он, как и посадник, выбирался городом. Толпа эта кинулась грабить дом Якуна, а князь захватил его сына. Тогда жители Прусской улицы, самой богатой в Новгороде, вооружились, убили Ярославовых приверженцев, Овстрата и Лугату, а тела их кинули в ров. Ярослав уехал в Торжок. Между тем в Новгороде сделался голод: мороз побил осенью посевы, а князь, сидя в Торжке, не пропускал и воза с хлебом. Голод был так силен, что люди ели кору сосновую, липовый лист и мох; многие отдавали детей своих в рабство, чтобы только спасти от смерти; другие бежали вон. Трупы валялись по улицам, по площадям; построили для приборки тел особый дом (скудельницу), и весь он наполнился трупами. А князь не только не ехал сам, да и княгиню свою, дочь Мстислава, перевез в Торжок и послов, которых посылали к нему новгородцы, захватил и не выпускал.

Услыхал об этом Мстислав, приехал в Новгород и сказал: «Или ворочу захваченных новгородцев, или сложу голову!» – и целовал на том крест. Потом перековал бояр Ярославовых и послал сказать ему: «Сын! Кланяюсь тебе: отпусти моих бояр и купцов, сам выходи из Торжка». Ярослав в ответ на это перековал всех новгородцев, которые были в Торжке, а было их 2000 человек, и послал их в свои города. Приуныли новгородцы: все знатные люди у них были захвачены Ярославом, а из черных людей многие перемерли, многие разбежались. Князь Мстислав ободрил их; созвал вече и сказал: «Пойдем поищем своей братьи и своих волостей. Не быть Торжку Новым городом, а Новгороду – Новым Торгом. Где Св. Софья, там Новгород; и в силе Бог, и в мале Бог, и правда».

Собираясь на Ярослава, Мстислав позвал с собою смольнян, да кроме того – старшего брата Ярославова, Константина, князя ростовского, который считал себя обиженным от отца. Всеволод хотел еще при жизни устроить детей и послал сказать Константину: «Отдаю тебе Владимир, а Ростов – второму сыну Юрию». – «Батюшка, – отвечал Константин, – дай мне старый город Ростов и к нему прибавь Владимир». Всеволод послал к нему еще раз и, когда Константин повторил тот же ответ, рассердился и отдал Владимир Юрию. С тех пор Константин считал Юрия своим врагом. Так как Ярослав был с Юрием, то Мстислав соединился с Константином.

1 марта 1216 г. вышел Мстислав из Новгорода; на р. Вазузе соединился с ним смоленский князь Владимир Рюрикович, и послали они к Ярославу сказать: «Мирись». – «Не хочу мириться, – отвечал Ярослав, – пошли, так идите: на сто наших не будет и одного вашего!» – «Ты, Ярослав, с силою, – сказали друг другу князья, – а мы „крестом честным“». И пошли к Твери. Услыхал об этом Ярослав и тоже пошел к Твери. У Твери Мстиславово войско разбило передовую рать Ярослава, и на Тверь не пошли. 9 апреля пришел к Мстиславу. Тогда и Юрий вышел из Владимира и подошел к Юрьеву (Владимирской губернии). Туда пошел и Мстислав. Когда же стал близ Юрия, то послал сказать Юрью: «Кланяемся тебе, у нас на тебя ничего нет, а есть на Ярослава». – «Мы одно с Ярославом», – сказал Юрий. Послали сказать Ярославу: «Не проливай крови, и отпусти новгородцев и отдай новгородские волости». – «Мира не хочу, – отвечал Ярослав, – шли вы далеко, и теперь как рыба на суше». Еще раз попробовал Мстислав уговорить на мир: «Не дай Бог пролить крови, – послал он сказать Юрию и Ярославу, – мы не за то пришли: мы все одного племени. Отдайте старшинство Константину, а себе возьмите Суздаль». – «Скажи Мстиславу и Владимиру: „Идите, куда хотите“, – отвечали посланному князья, – а брату скажи: „Перемоги нас, вся земля твоя“». Понадеялись они на свою силу и не послушались того боярина, который им советовал мириться, а похвалили того, который сказал: «Мы их седлами закидаем». И сказали они боярам: «Товар сам пришел к нам в руки: будут вам кони, и брони, и платье; а человека кто захватит, тот убей его, хоть бы и золотом было шито оплечье, а о князьях мы подумаем». Сели потом пировать и поделили между собою на словах Русскую землю; и потом стали звать Мстислава и Константина на бой, на Липецкое поле. Пошли они ночью; услыхали Юрий и Ярослав трубы в рати Константиновой, переполошились, перешли за дебрь и стали на горе. Князья дослали сказать Юрью: «Или мирись, или сходи в поле». – «Не мирюсь и не сойду, – отвечал Юрий. – Прошли много, не уже ж не перейдете через дебрь!» Он надеялся на тын, которым укрепился. Послали князья молодых людей биться с Ярославом, да бились они нехорошо: день был бурный и холодный. Задумали князья идти прямо на Владимир, и стали готовиться в их стане; увидев это, полки Юрьевы сошли с горы, но те остановились и опрокинули назад. Стал тогда Мстислав, и Константин, и Владимир думать, куда идти. Константин сказал: «Если пойдем, то они нападут на нас в тыл, а люди мои не все храбры: боюсь, что разбегутся в города». – «Гора не поможет, гора нас и не победит; пойдем на них, надеясь на крест честной и на правду», – сказал Мстислав, и стали расставлять полки. Когда рать была выведена, Мстислав сказал новгородцам и смольнянам: «Братья! Вошли мы в землю сильную, станем крепко, в надежде на Бога и не оглядываясь назад; бегством не спасемся. Забудем, братья, дома, и жен, и детей! Умирать всем нужно. Кто хочет сражаться конный, пусть бьется на коне; а кто хочет биться пешим, пусть сойдет с коня!» – «Хотим биться пешими, как бились отцы наши», – сказали новгородцы. Пешие первые вступили в бой с полком Ярослава. Увидал Мстислав, что им не осилить врага, и, сказав Владимиру: «Не дай Бог выдать добрых людей!» – кинулся в бой. Трижды проехал он сквозь войско Юрия и рубил на все стороны своим топором. Увидели Юрий и Ярослав, что их дружину пожинают, как колосья на поле, и побежали. Убитых было более 9000; а раненых так много, что крики их слышались в Юрьеве. Бой был 21 апреля в полдень, а на другой день, в то же время, прискакал Юрий к Владимиру в одной рубашке на четвертом коне: трое пали под ним. Владимирцы сначала обрадовались, думали, что это посол от князя; но, когда узнали правду, запечалились. На другой день созвал их Юрий на вече и сказал: «Затворимся в городе». – «С кем нам затвориться? – сказали владимирцы. – Братья наши убиты, а другие прибежали наги». Мстислав и подступил к городу; в городе загорелся княжий двор, но Мстислав не захотел воспользоваться этого бедою, и Юрий сам выехал из города: ему дали Городец (теперь село Нижегородской губернии), а потом Суздаль. После смерти Константина он опять получил Владимир. Ярослав тоже помирился с братом и остался княжить в Переяславле-Залесском; только Мстислав не пустил к нему жену его, а свою дочь.

Мстислав Удалой въезжает в Новгород. Художнк К.В. Лебедев

Мстислав со славою вернулся в Новгород, но побыл там недолго; на другой год уехал он в Галич, где тридцать лет почти не переставали смуты.

Могуч был Ярослав Владимирович Галицкий, да и при нем вольничали бояре: а бояре были богаты в Галиче, чего не могло быть в других княжествах, где как князь менялся, так и бояре с ним уходили и, стало быть, не могли нажить больших имений; а в Галиче князья не менялись; здесь все княжил один род и никуда не переходил из Галича. Эти-то бояре и были главною причиною смут. Когда умер Ярослав (1187), он оставил Галич меньшому своему сыну, Олегу, невзлюбили бояре этого Олега и призвали старшего сына, Владимира, которому отец дал Перемышль. Владимир любил только пить, а не любил думу думать, и стали бояре сговариваться с соседним князем Волынским, Романом Мстиславичем, тем самым, который отбивал Новгород от Андреевых войск. Хитростью заставили они уйти Владимира и призвали Романа, и Владимир бежал к королю венгерскому Беле. Тот выгнал Романа, да посадил не Владимира, а сына своего Андрея, а Владимира запер в башню. Бояре были очень недовольны этим и всюду искали помощи против венгров, но все неудачно. Венгры озлобились и стали притеснять галичан: отнимать у них жен, дочерей, ставить лошадей в церкви. Между тем Владимир бежал из башни и с помощью поляков завладел Галичем и владел до самой своей смерти в 1198 г.

По смерти Владимира Роман, с помощью поляков, опять завладел Галичем и стал уничтожать бояр; говорят, что у него была пословица: пчел не передавить – меду не есть. Роман был храбр; враги боялись его. В Литве, тогда дикой и жившей в лесах теперешних Ковенской, Виленской и Августовской губерний, долго сохранялось предание о нем, и жила пословица: «Роман, Роман! Худым живешь, Литвою орешь!» Говорят, будто он запрягал их в соху; с князьями соседними он тоже был грозен: не поладил он с тестем своим, Рюриком Ростиславичем, князем киевским, и заставил его постричься в монахи. Вмешался Роман в дела польские и был убит в битве (1205 г.).

После Романа оставалось двое малолетних детей: Даниил и Василько. Рюрик, который тотчас по смерти Романа скинул монашескую рясу, пошел с войском к Галичу, где бояре готовы были принять его, да не посмели, потому что король венгерский Андрей, в последнее время подружившийся с Романом, прислал войско на защиту его детей. Когда же ушли венгры, дети Игоря, что ходил на половцев, с помощью поляков выгнали Романовичей не только из Галича, но даже и с Волыни. Игоревичи тоже не ладили с боярами и погубили 500 человек, в том числе и самых знатных. Остальные начали сноситься с венграми. Самый знатный из них, Владислав, бежал в Венгрию и стал просить короля помочь им посадить Даниила. С венгерским войском пришел Владислав в Галич; на помощь ему пришли некоторые русские князья; а у Игоревичей были только половцы. Из городов немногие стояли за них; когда Владислав пришел к Перемышлю, он только сказал жителям: «Братья! Что вы раздумываете, разве не Игоревичи перебили отцов наших и братьев, разграбили ваше именье, дочерей ваших отдали за рабов? Неужели положите вы за них свои души?» И город сдался. Игоревичи были полонены и убиты. Даниила посадили на престол. Мать его явилась было в Галич, чтобы править за него, но бояре ее не пустили. Скоро изгнали и Даниила, и в Галиче вокняжился Владислав (единственный из бояр, который, хоть ненадолго, был князем). Скоро соединились против него поляки и венгры; Андрей женил своего сына Коломана на польской княжне и посадил его в Галиче; а Даниилу с братом отдали Владимир-Волынский. Скоро поляки поссорились с венграми, и Лешко Польский пригласил на помощь к себе Мстислава Мстиславича (1215 г.).

Мстислав пришел, выгнал венгров, сам сел в Галиче, а дочь свою выдал за Даниила. Даниил стал просить его помочь отнять у поляков волынские города, которыми те завладели во время смут. «Сын! Не могу так заплатить за прежнюю дружбу, – сказал Мстислав, – ищи других союзников». Даниил взял своего брата и отнял эти города. Лешко думал, что это сделано по наущенью Мстислава, и опять сдружился с венграми. Вместе пошли они к Галичу; как ни сильно защищал этот город Даниил, но должен был уступить. Похвалил его Мстислав за храбрость и сказал: «Отомстим за свой срам!» Не удалось ему, однако, отомстить на этот раз, потому что пришлось с новгородцами идти против Юрия и Ярослава; но после Липецкой битвы он опять вернулся в Галич (1218 г.), разбил венгерского воеводу Филю Прегордого, который говорил: «Один камень много горшков побивает; острый меч, борзый конь – много руси», и взял Галич, где венгры не могли долго держаться, потому что недоставало им воды.

Изображение князя Даниила Галицкого на памятнике Тысячелетия России в Новгороде

В 1223 г. впервые пришли на Русь татары. Мстислав с другими князьями пошел против них и был разбит на реке Калке.

В 1225 г. князь бельзский Александр, двоюродный брат Даниила, которого этот очень не любил, стал наговаривать на него Мстиславу; тот поверил и пошел против него, наняв половцев; Даниил привел поляков. Больше всех досталось Александру: волость его была опустошена; но он не унимался: наговаривал Мстиславу, будто Даниил хочет его убить. Мстислав, как человек простосердечный, поверил этому, но скоро узнал правду, потому что посланный Александров стал путаться в рассказе. Советовали Мстиславу отнять у него область, но добрый Мстислав не сделал этого, и все похвалили его. Этим, однако, не кончилось: Мстислав помирился с Даниилом; но бояре стали ему внушать, чтобы он выдал дочь свою за королевича Андрея. Мстислав слушался всех в последнее время своей жизни; послушался и на этот раз и дал Андрею Перемышль, Андрею, должно быть, хотелось всего Галича, он пришел на тестя войною и взял помощь от поляков, но изменник Судислав уговорил его все-таки отдать Галич королевичу – он говорил Мстиславу: «Бояре тебя не хотят». И Мстислав, хотя и очень любил другого своего зятя, Даниила, но отдал Галич Андрею. Бояре так не любили Даниила, что даже старались не пускать его к Мстиславу, который умер в 1228 г. и очень жалел, что послушался бояр.

Только в 1239 г. Даниил окончательно утвердился в Галиче, а в 1240 г. Галич был опустошен татарами, и после того Даниил, как и остальные князья русские, должен был покориться им и ехать в Орду поклониться хану татарскому.

Кто были татары, и откуда пришли. – Первая с ними встреча и несчастная битва русских на реке Калке. – Татары прямо на Русь идут. – Про Батыя и про неистовства его в Рязани. – Ужасы во Владимире. – Русский богатырь Евпатий Коловрат. – Битва при реке Сити. – Про злой город. – Про город Сарай. – Татары в Киеве. – Вся Русская земля покорена. – Про мучения святого князя черниговского Михаила и боярина его Феодора. – Князья русские идут кланяться в Орду поганую. – Про Даниила, князя галицкого. – Тяжело стало Русской земле. – О правежах и о кнуте. – О том, сколь боялись татар русские люди. – Про злодея Ахмата. – Русские князья промеж себя ссорятся. – О том, как страшно было жить в то время. – Плач Серапиона. – Где спасались люди тогдашние. – Про монастыри. – Святой Варлаам Хутынский. – Святой Прокопий-юродивый, чудотворец устюжский. – Святой Стефан, просветитель идолопоклонников пермской стороны. – Святой Сергий, радонежский чудотворец. – Про Петра, царевича ордынского или татарского. – Святой Михаил, тверской князь, замученный татарами в Орде. – Избиение татар в Твери. – Как зачиналась Москва. – Святой митрополит Петр. – Митрополит Феогност. – Святой митрополит Алексей, второй московский чудотворец. – Про безбожного Мамая. – Мамай идет на Русь. – Дмитрий Донской ополчается, с ним поднимается вся Русская земля. – Святой Сергий благословляет. – Грозная суббота и страшная битва на Куликовом ноле. – Про русских богатырей и про татарского. – Спасение Русской земли.

Кто не слыхал об том, что когда-то приходил на Русскую землю татарский царь Мамай и что русский государь Дмитрий Иванович Донской разбил его за Доном, за что и назван Донским? В память этого побоища установлено поминать побитых в роды и роды в Дмитриевскую субботу. Что это за царь Мамай, и зачем он приходил?

Еще за полтораста лет до нашествия Мамая (а приходил он в 1380 г. от Рождества Христова, стало быть, скоро будет тому 500 лет), Русскую землю завоевали татары и заставили платить себе дань или подати. Случилось это вот как: тогда Россия не была, как теперь, одним большим государством, а чуть не в каждом городе был свой князь: в Киеве – свой, в Чернигове – свой, во Владимире – свой, в Рязани – свой; то же было и в других городах. Князья эти – все родные между собою – должны были все слушаться старшего, который жил в Киеве; но скоро начались между ними споры о том, кому быть старшим, а потом всякий захотел быть совсем вольным, ни от кого не зависеть. Тогда началось такое время, когда кто был силен, тот был и прав. В этих-то ссорах гибло много народа и беднела земля. А соседи, особенно те, которые кочевали в степях (как теперь калмыки) – а тогда степи были населены такими народами от Дона до Днепра и по берегу Черного моря, – соседи приходили грабить и разорять города. Иногда же сами князья друг против друга нанимали этих степных разбойников, которые ни земли не пахали, ни промыслом никаким не занимались, а только грабили других. Самый сильный из этих народов назывался половцы. Раз (в 1223 г.) пришли к русским князьям половцы просить помощи против нового народа, который напал на них. Народ этот был татары. Жили эти татары в теперешней Сибири, около устьев реки Амура, которую недавно забрали мы за себя; жили они так же, как половцы. Вдруг появился у них хан (так назывались у них цари); хану этому, звали его Чингисханом, не сиделось на месте; он завоевал разные слабые народы, которые жили около; собрал у себя разных удальцов и тогда возгордился и вздумал завоевать весь мир. Войско его шло к Дербенту, что за Кавказом, встретилось здесь с половцами и погнало их перед собою. Тогда-то половцы пришли к русским князьям просить помощи.

Один из половецких князей, Котян, был тестем князю Мстиславу Мстиславичу, сидевшему тогда в Галиче (Галич – земля около Венгрии, прежде была русская; потом завладели ею поляки, а теперь владеют немцы, но народ там русский). Мстислава знали все по его храбрости: где сильный обижал слабого или где русских обижали другие народы, Мстислав всегда являлся и помогал; так и теперь он прогнал венгров из Галича. К этому-то Мстиславу пришел Котян, принес ему дары и сказал: «Нынче нашу землю взяли татары, а завтра придут и возьмут вашу, так помогите нам. Если не поможете, то они перебьют нас сегодня, а завтра вас перебьют». Мстислав, подумав, стал уговаривать других окольных князей русских помочь половцам. «Если мы не поможем, – говорил он, – то они соединятся между собою, и сила их будет еще больше». Князья, собравшиеся на совет в Киеве, согласились сделать так, как говорил Мстислав, и стали собираться в поход.

Самыми старшими из собравшихся князей были три Мстислава: киевский Мстислав Романович, черниговский Мстислав Святославич и галицкий Мстислав Мстиславич, а из младших самый храбрый был Даниил Романович, князь Волынский (нынче Волынская губерния); а самый сильный – князь Владимирский Юрий Всеволодович – в совете не участвовал; говорят, будто после послал он свою помощь, да было уже поздно.

Когда татары узнали, что русские идут против них, они послали сказать им: «Мы слышали, что вы, послушавшись половцев, идете на нас; а мы не трогали ни вашей земли, ни ваших городов и сел и пришли не на вас, а на наших рабов и конюхов, поганых половцев. Помиритесь с нами, потому что мы не с вами воюем. Если половцы побегут к вам, то бейте их и отымайте их имущество. Мы слышали, что и вам наделали они много зла, за то и пришли на них». Князья наши не послушали татар, избили послов и, не дошедши до Олешья (теперь Алешки, город Таврической губернии) стали на Днепре; сюда опять пришли к ним послы от татар и сказали: «Если послушались половцев, избили наших послов и идете против нас, то идите, а мы вас не трогали. Бог вас рассудит». Князья пощадили этих послов.

Когда все рати сошлись в этом сборном месте, Мстислав Мстиславич переправился через Днепр, напал на татарских сторожей и побил их. Вслед за тем на тысяче лодок переправилась вся рать через Днепр. Татары прислали своих соглядатаев посмотреть на русское войско. Даниил Романович с некоторыми другими погнался за ними до татарской рати. В первый раз увидев татар, иные говорили: «Стрелки они пуще половцев»; а другие считали их простыми людьми. Возвратясь, молодые князья сказали старшим: «Мстислав! и ты, Мстислав, не стойте, пойдем против». Князья перешли Днепр и на конях вошли в половецкую степь, встретили татар и отогнали у них скот.

Татары, куда бы ни приходили, гнали с собою стада, потому что скотоводство было их промыслом: оно-то питало их; в городах и селах они не жили, а разбивали себе кибитки в степи и стояли на одном месте, покуда скот не приест всю траву, и потом шли дальше. Когда они стали богаче и завели торговлю, то зимой жили в городах, а летом шли кочевать.

Битва на Калке. Летоисный лицевой свод

Через 8 дней после того дошли наши князья до реки Калки (теперь Калец, близ Мариуполя, в Екатеринославской губернии). Мстислав велел сначала переправиться Даниилу, а сам перешел после него. Когда показались полки татарские, то он велел своим вооружаться, а князьям киевскому и черниговскому ни о чем не дал знать: он был тогда с ними в ссоре. Эти-то ссоры князей и губили больше всего Русскую землю. Когда сошлись оба войска, Даниил выехал наперед, был ранен, но, по молодости и сгоряча, не заметил своей раны. Даниил уже побежал, как вдруг половцы, бывшие в русской рати, побежали и потоптали, на бегу, стан русских князей и смяли русские полки; сеча была лютая, и русские не устояли. Даниил, увидя победу татар, тоже повернул коня: на пути захотелось ему пить; он зачерпнул воды и только тогда заметил свою рану. Мстислав, князь Киевский, видел все это, но, продолжая гневаться, не пошел на помощь к своим, а, построив из кольев городок над рекою, три дня отбивался от татар; наконец, был взят в плен вместе со Мстиславом Черниговским. Татары положили на них доски, сели на них обедать и так задавили их. Мстислав Мстиславич, переехав через Днепр, сжег лодки и тем спасся. Говорят, что одних киевлян убито в этом бою 10 000 человек. Татары вошли в самую Русскую землю и убивали жителей тех городов, которые выходили к ним навстречу с крестом и просьбою о пощаде. Вдруг получили они приказание возвратиться домой: хану их понадобилось войско для войн с соседями. Несколько лет не было ничего слышно о татарах; князья русские думали, что они уже больше не воротятся и что они так же без следа исчезли, как и неожиданно явились.

Татары, пирующие после битвы на Калке. Рисунок Н.А. Кошелева

В 1237 году, завоевав землю Болгарскую (где теперь Казань) и Мордовскую (в Пензенской и Нижегородской губерниях), татары опять пошли на Русь. Новый хан, Октай, наследник Чингисхана, который завещал ему щадить только покорных, послал племянника своего, Батыя, завоевать землю около Каспийского моря. Из Мордовской земли татары вступили в Рязанскую и послали к князьям жену-чародейку (может быть, шаманку, какие и теперь существуют в Сибири) и с нею двух послов – требовать от князей десятой доли их имущества. Князья рязанские, выехав на реку Воронеж, отвечали им: «Коли всех нас не будет, то все ваше будет», а сами послали с просьбою о помощи к владимирскому князю Юрию Всеволодовичу. Юрий ни помощи не прислал, ни сам не пришел: он думал отбиться один, надеясь на свою силу, и помогать Рязани не хотел потому, что желал бы ее ослабить, чтобы после ею же завладеть. Когда услыхал князь Юрий Ингваревич Рязанский, что от владимирского великого князя не будет ему помощи, то собрал на совет своих родственников, князей: муромского, коломенского и пронского, и решили они утолить Батыя дарами. С дарами послал князь Юрий сына своего, князя Федора. Батый дары принял, но потребовал, говорят, чтобы ему отдали князья своих жен; особенно хотел он завладеть женою князя Федора; за отказ велел он убить князя Федора. Княгиня Евпраксия, жена Федора, когда услыхала, что сделали с ее мужем, бросилась вниз с высокого терема и заразилась (т. е. убилась до смерти). На том месте построили потом город Зарайск. Князь Юрий увидел тогда, что добром с татарами не кончить, и вышел на границы своего княжества; бой был сильный; храбро бились рязанцы, но на каждого рязанца приходилась сотня татар. Одолел Батый и избил всех князей, которые были в бою; в плен взяли только Олега Красного (т. е. красивого). Хотел Батый сделать Олега своим, да не поддался Олег: и разъяли его за то ножами.

И пошли татары на Рязань (теперь село Старая Рязань, верстах в 7 от города), грабили, жгли города и села и избивали народ. Взяли и Рязань, декабря 21-го, и избили всех жителей. Некому было ни стонать, ни плакать: ни отцу, ни матери о любимых чадах, ни брату по брате, ни родному по родном – все вместе лежали мертвые.

Взятие Рязани Батыем. Лицевой летописный свод

Покончив с Рязанью, пошли татары к Владимиру, а князь Юрий ушел в теперешнюю Ярославскую губернию к реке Сити, где поджидал к себе братьев и собирал войско. Тогда войско собиралось труднее, чем теперь: войско тогда было то же, что ополчение; всегда на службе считались только дворяне, которым вместо жалованья давали землю, и за то они должны были приводить с собою, сколько приходилось, воинов. По дороге татары взяли Москву, тогда еще маленький городок, где захватили сына князя Юрия, князя Владимира, и пленным повели его к Владимиру. К этому городу подступили они февраля 3-го 1238 года и обступили его как саранча. Когда татары потребовали, чтобы город сдался, владимирцы и не подумали сдаваться. Татары же, приехав к Золотым воротам (так называлась и до сих пор называется во Владимире башня с въездными в город воротами) и, поставив перед собой княжича, стали спрашивать: «Здесь ли князь Юрий?» Владимирцы начали стрелять из луков стрелами (пороха, ружей и пушек тогда не знали), а стены разбивали таранами, пороками – особыми машинами. Татары отвечали также стрелами и потом сказали владимирцам: «Не стреляйте». Когда горожане перестали, татары спросили их: «Знаете ли княжича вашего?» Владимир был очень бледен и худ от пленной истомы, но братья, тоже стоявшие с другими на Золотых воротах, узнали брата и, заплакав, хотели идти выручить его; но воевода Петр, бывший с ними, отговорил их делать вылазку.

Татары между тем разделились: часть пошла к Суздалю, взяла и сожгла этот город, а часть осталась у Владимира. Февраля 6-го, в субботу, перед Масленицей, стали татары ставить пороки и леса. Княжичи, увидя, что город должен быть взят, постриглись в монахи. На другой день город был взят и зажжен. Епископ Митрофан с княгинями заперся в храме Св. Богородицы. Епископ начал молиться: «Господи, Боже сил, Светодавче, седяй на херувимех и научивый Иосифа, и укрепивый Давида пророка на Голиафа, воздвигнувший Лазаря четверодневного из мертвых! Простри руку твою невидимую и прими с миром души раб твоих!» Татары, между тем, отбили и отворили двери церковные, наволокли леса около церкви и в самую церковь и зажгли ее; много народа задохнулось в пожаре; иные были избиты мечом, а святую церковь татары разграбили и чудную икону Владимирской Божией Матери ободрали. От Владимира пошли они в разные стороны жечь и грабить города, а главная толпа татарская пошла отыскивать князя Юрия. Когда Юрий узнал, что случилось во Владимире, то начал молиться со слезами и в печали говорил: «Ох мне, владыко, зачем я один остался!»

В то время возвращался из Чернигова в Рязань боярин рязанский, Евпатий Коловрат. Услыхав, что случилось, собрал он, говорят, из оставшихся рязанцев 1700 человек рати, настиг Батыя в земле Суздальской и нечаянно напал на его орду; замешались татары, как будто пьяные и безумные. Евпатий до того, говорят, бил татар, что мечи у него притупились; татары считали его рать за воскресших мертвецов, схватили пятерых рязанцев и спросили их: «Какой вы веры и какой земли? За что нам делается зло?» – «Веры мы христианской, рабы князя рязанского Юрия; послал нас Евпатий тебя, царя сильного, почтить и проводить». Послал Батый против Евпатия богатыря Хоздровула. Евпатий же в сечи разрубил его пополам. Тогда татары окружили Евпатия и убили его. Дружину его, говорят, отпустили невредимо, дивясь ее мужеству.

Между тем татары приближались к Сити. Услыхав об этом, князь Юрий отложил всю печаль, пошел им навстречу и был убит в бою; братьев с ним не было, а племянник его Василько взят был татарами в плен живой, и нудили они силою соединиться с ними; но Василько твердо стоял на своем и умер с молитвою: «Господи, Иисусе Христе Вседержителю! Прими дух мой, да и аз почию в славе Твоей». Было это марта 4-го. Тело Юрия нашел епископ ростовский Кирилл, возвращавшийся на свой престол с Белоозера, и привез его в Ростов, а тело Василька нашла в лесу одна женщина и обвила его плащаницею. Когда узнал об этом Кирилл, он перевез и его. От Сити пошли было татары на Новгород, который тогда был богат и силен, но, испугавшись болот, вернулись, не дошедши ста верст. Повернувши от Новгорода, Батый пришел к Козельску, где был малолетний князь Василий. Козельцы решили защищаться, сказавши: «Так как князь наш мал, то положим за него живот свой и здесь славу сего света примем и там наследуем венцы небесные от Христа Бога», – и стали резать татар ножами; потом даже вышли из города, избили много татар, но и сами были избиты. Когда Батый взял город, он никого не помиловал, даже грудных младенцев. Что было с князем – не знают: говорят, что он утонул в крови. Татары прозвали Козельск злым городом, потому что бились под ним семь недель. Оттуда Батый отступил на Волгу, где и кочевал со своей ордой в степях саратовских; впоследствии орда эта назвалась Золотою. Для зимы построили здесь ханы город Сарай (около Царева на Волге).

На другой год рати татарские опять появились на Руси: сожгли Переяславль (в Полтавской губернии) и Чернигов, а в 1240 г. пришли к Киеву. Говорят, что татары прежде посылали посмотреть на город и удивлялись красоте его. Киевом в то время завладел Даниил, сделавшийся тогда князем галицким. Это тот самый Даниил, который так храбро бился на Калке. Сам он не остался в городе, а посадил здесь своего воеводу Дмитрия. Батый сам обступил город; войска у него было так много, что люди городские не могли слышать друг друга от скрипа телег, рева верблюдов и ржания конского, и вся область наполнилась ратными людьми. У ворот Лядских татары поставили пороки, прорвались; городские люди сильно отбивались; сам Дмитрий был ранен; но, ворвавшись, татары все-таки нашли новое укрепление вокруг храма Св. Богородицы (храм этот построил еще Св. Владимир и назвал Десятинным, потому что на содержание его шла десятая часть доходов Русской земли). Но в главах церкви, в приделах, скопилось слишком много народа; повалились главы, а с ними и стены, и на Николин день татары взяли город. Дмитрия не убили за мужество его, а раненого взяли в плен. Оттуда пошел Батый на землю Волынскую и Галицкую. Даниил ушел в Венгрию. Дмитрий, жалея Русскую землю, начал подговаривать Батыя идти на Венгрию, говоря: «Не медли здесь: тебе пора идти на Венгрию; если же помедлишь, то они соберут войско; земля та очень сильна, и не впустят тебя венгры в свою землю». Батый послушался совета, пошел на Венгрию и пробыл там три года.

Возвратясь из похода, Батый расставил по всей Русской земле своих начальников (баскаков) и потребовал, чтобы те князья, которые остались в живых, ехали к нему в Орду на поклонение, и некоторых, как владимирского князя Ярослава, послал на поклон к великому хану в Китайскую Татарию.

Как обходились с нашими князьями у татар, можно видеть из рассказа о мучениях святого князя Михаила Черниговского.

Еще не ходя в Орду, Михаил слышал, что татары, прежде чем приведут к хану, заставляют пройти между двух огней, чтобы очиститься от всех вредных для хана намерений, а потом поклониться солнцу и огню. Михаил решился не исполнять этого обряда, неприличного для христианина, хотя другие князья и подчинялись ему, из страха и ради мирских выгод. Михаил же хотел лучше пострадать за Христа, чем быть отступником от веры. Когда он пришел к Батыю, хан велел волхвам своим его именем потребовать от Михаила исполнения обряда. Волхвы пришли звать Михаила к хану. Михаил пошел с ними; но, когда дошли они до двух разложенных костров, между которыми следовало проходить, Михаил отказался и сказал: «Не подобает нам, христианам, проходить сквозь огонь и поклоняться солнцу и огню; мы поклоняемся Господу нашему Иисусу Христу. Тебе же, царю, человеку смертному, но имеющему власть, мы воздаем честь и поклонение, ибо вручено тебе царство от Бога и власть мира сего, скоро погибающего; но ты никогда не принудишь нас отвратиться от Христа Бога и поклониться твоим несуществующим богам: они – тварь Божия». Батый, удивясь его мужеству, послал уговаривать его своего приближенного Елдегу и сказать ему: «Послушайся меня: поклонись солнцу и луне – если поклонишься, воздам тебе великую честь; не послушаешься – умрешь злою смертью». Михаил стоял на своем и прибавил: «А что царь обещает мне княжение и славу мира сего скоро погибающего, то все это непостоянно. Сам царь не знает, что с ним будет: сегодня он властитель, а завтра нищ; сегодня здоров, а завтра болен; сегодня сияет красотою плотскою, а завтра смердит гноем и червями; сегодня жив, а завтра умер». Елдега дивился мудрости Михаила, но грозил ему смертью; Михаил же сказал: «Готов умереть ради Христа, Бога моего; нагим вышел из чрева матери, наг и отыду». Бывшие с ним начали уговаривать его покориться; только боярин Феодор подкрепил его намерение пострадать за Христа. Потом Михаил причастился Святых Тайн и велел Елдеге объявить Батыю: «Богам твоим не поклонюся и не послужу и повеления твоего беззаконного не послушаю». Батый разъярился и велел казнить Михаила лютыми казнями. Долго мучили его, и наконец один отступник отрубил ему голову. Вслед за ним замучен был и его боярин Феодор. Было это сентября 20-го 1246 года.

В Новгороде был в то время князем Александр Ярославич, сын великого князя владимирского, племянник того Юрия, которого убили на Сити. Александр разбил шведов при впадении Ижоры в Неву, за что и назван Невским; разбил и немцев на льду Чудского озера; но и этот должен был ехать к Батыю. Прислал к нему Батый в Новгород сказать: «Мне покорил Бог многие народы; ты ли один не хочешь покориться державе моей? Хочешь соблюсти свою землю – приди, поклонися и увидишь славу и честь царства моего». Александр, благословясь у ростовского епископа Кирилла, пошел в Орду. Батый принял его с честью, сказав: «Нет подобного этому князю», – и послал его к великому хану.

Князь Михаил Черниговский перед ставкой Батыя. Художник В.С. Смирнов

Пришел, наконец, поклониться и Даниил Галицкий. Вошел он в кибитку хана; хан сказал ему: «Данило! Почему давно не пришел? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли черное молоко, наше питье, кобылий кумыс?» Он сказал: «Доселе не пил; нынче же, если велишь, выпью». – «Пей! – сказал Батый. – Ты уже наш, татарин». Потом пошел поклониться ханше, – та угостила его вином.

Так покорились русские князья татарам, и тяжело стало Русской земле!

Через несколько лет после завоевания татары велели пересчитать, сколько жителей в Русской земле, и обложили всех, кроме духовных, поголовною податью. Часто отдавали эту подать на откуп разным купцам, бухарским, армянским и другим.

Откупщик, как наши бывшие откупщики, платил хану, что было назначено, а с народа собирал, сколько хотел. Говорят, что эти откупщики первые завели на Руси правеж: того, кто не платит, били каждый день по несколько часов сряду палками по икрам, пока он не заплатит. С татарского времени, кажется, начали у нас бить кнутом – прежде о кнуте не было слышно. Все это делалось в тихое время. Что же делали татары, когда какой-нибудь князь (что бывало иногда) звал их на помощь против другого князя? Некоторые князья и некоторые города пробовали было отбиваться от татар, да без общего согласия трудно было совладать с такою силою. А как боялись татар русские люди в то время – покажет вот какой случай.

В Курском княжестве держал на откупу всякие дани корыстолюбивый и лукавый Ахмат, сын Темиров, и много тягости было от него князьям и черным людям в Курской земле. Этого мало. Вздумал он построить слободы свои в областях князей, рыльского Олега и Святослава липецкого; а кто жил в слободах, тот, по-тогдашнему, не платил никаких податей, или пользовался какими другими льготами по суду, по даням: только работал на того, чья земля. Конечно, многие селились в эти слободы Ахмата, который обещал заступаться за них во всяком случае. Скоро слободы эти стали очень многолюдными, завелись в них торги, мастерства разные, и слобожане начали выходить на разбои, грабежи и опустошали вокруг Рыльска и Липецка. Князья же Олег и Святослав, бывшие родственниками, хотя и ссорились между собою, но на этот раз согласились и пошли жаловаться хану Телебуге, разумеется, с дарами: без даров нельзя было и приступиться к татарскому хану. Телебуга дал им позволение разрушить слободы. Олег и Святослав, с позволения хана, послали рать, которая напала на слободы, в то время как Ахмата не было дома, разграбила их, а людей иных побила, иных, заковав в цепи, увела в свои земли. Ахмат был тогда в Орде у царя Нагая (вар.: Ногая. – Сост.), врага Телебуги; у татар тогда уже (через сорок лет по покорении Руси) начались уже ссоры. Узнавши, что без него случилось, Ахмат нажаловался на Олега и Святослава Нагаю и сказал ему: «Князь Олег и сродник его, князь Святослав, только по имени князья, а на деле – разбойники, и тебе, царю, противники; а если не веришь мне, то испытай: в княжестве Олега много ловищ лебединых, пошли своих сокольников, пусть наловят тебе лебедей и позовут к тебе Олега; если он исполнит твою волю, то я солгал, а он прав». Царь послушался этого совета. Олег не пошел: он боялся быть в ответе перед царем за то, что хотя сам не грабил, а все-таки грабили его люди. Возвратясь, сокольники донесли обо всем царю и сказали: «Ахмат прав: и Олег и Святослав – разбойники и не слушаются тебя. Когда мы ловили лебедей, Олег твоего слова не послушал и нас обидел (здесь татарин приврал) и к тебе не пошел». Нагай разгневался, позвал Ахмата и сказал ему: «Князь Олег виноват перед тобою и мне враг; я посылаю на него рать, и ты иди с нею». Пославши рать свою, он велел воеводам опустошить княжество Олега, бояр же его выдать [с] головою Ахмату: «пусть он делает с ними что хочет, а самого князя привести в Орду».

Татары пришли в землю Олега января 13-го. Олег, услыхав об этом, бежал с женою и детьми к Телебуге, а Святослав убежал в землю Рязанскую. Татары гнались за ними и не догнали их; но зато нагнали бояр Олеговых и привели их скованными в слободы Ахматовы, а землю всю ограбили. Бояр этих Ахмат, которому царь позволил делать с ними что хочет, повесил их на деревьях, отрубив у каждого правую руку. Попались в плен ошибкою несколько купцов немецких и цареградских: их тотчас выпустили, сказавши: «Вы торгуете и ходите по разным землям, то говорите всюду, что, кто заспорит со своим баскаком (сборщиком податей), тому будет то же, что и этим князьям». Сам Ахмат уехал к Нагаю: не поймавши ни Олега, ни Святослава, он не смел оставаться в своих слободах.

Баскаки. Художник С.В. Иванов

В слободах оставил Ахмат двух своих братьев. Когда однажды пошли эти братья из одной слободы в другую и с ними служащих у них русских людей 35 человек, князь Святослав задумал, не посоветовавшись с Олегом, схватить их на пути. Так и сделал: в бою убито 25 человек да два татарина, а братья Ахматовы успели бежать и начали из слободы нападать на Святослава. Ахмат послал к Святославу и хотел мириться, но Святослав не захотел и убил посла.

В то время вернулся и Олег. Сотворивши поминовение по своим избитым боярам, он послал сказать Святославу: «Зачем ты, брат, так сотворил, что правду свою и мою в неправду обратил и возложил на меня и на себя имя разбойничье: и прежде ты грабил слободы баскака (как будто сам и не посылал своих людей), и теперь бил его братьев? Ты знаешь обычаи татарские, да и у нас, христиан, разбой и неправда – не благо: от Бога за то будет месть в сем веке и в будущем. Покайся, брат, живи мирно, пойди в Орду, утешь и уласкай царя и князей его». Святослав отвечал на то: «К чему ты так трудишься? Что тебе до меня за дело? Я сам себе хозяин: что хочу, то и делаю. В том, что я грабил слободы, в том я прав: не человека обидел, а зверя, и мстил врагам своим неверным, поганым татарам. Не будет мне укоризны ни от Бога, ни от человеков за то, что избивал поганых кровопийц». Олег отвечал ему: «Было у нас с тобою укрепление жить мне с тобою заодно и по совету мне с тобою, и тебе со мною все творить; а ты крестное целование забыл и все ни во что положил. Пришли на нас татары ратью; я побежал в Орду к царю, а ты остался на Руси, спрятался с своими боярами в лесах воронежских, хотел выждать, чтобы после можно было разбойничать. Так ты и сделал. Много ты разбивал, много напасти мне и себе сделал, и княжение свое и мое до конца погубил. Если бы пошел ты со мною в Орду, то можно было бы нам, при помощи Божией, потягаться с Ахматом перед царем; а ты дерзнул разбой творить; сделал ты это без вести мне и сидишь теперь на своем княжении, как будто бы все можешь, а ты ничего не можешь; не идешь ни к Телебуге, ни к Нагаю оправдываться: беда к беде прибывает, и напасть к напасти. Как-то Бог меня с тобою у правит?» Потом пошел Олег в Орду, привел татар и убил Святослава. Брат Святослава, Александр, сел на его княжение, оплакал брата и, переждав немного, пошел в Орду с дарами, привел татар и убил Олега.

Вот что делалось на Руси только через 50 лет (да и того не прошло) после мученической смерти Василька и Михаила; после того как епископ Митрофан так доблестно благословил людей на напрасную смерть и сам умер с ними в соборе владимирском! У таких отцов были такие дети! Но не до конца погибла Русская земля; прошло еще лет сто, и люди стали понемногу освобождаться от татар.

Страшно было жить в то время! Вот что говорит блаженный Серапион, епископ Владимирский, в одном из своих поучений: «Господь навел на нас народ немилостивый, народ лютый, не щадящий ни красоты юной, ни немощи старцев, ни младости детей. Мы подвинули на себя ярость Бога нашего. По Давиду вскоре возгорелась ярость его на нас: разрушены божественные церкви, осквернены сосуды священные, потоптана святыня; святители мечу в пищу достались; тела преподобных иноков птицам повержены в снедь; кровь отцов и братьев наших, как многая вода, напоила землю. Исчезла крепость наших князей и воевод; храбрые наши, исполненные страха, бежали. Большая часть братьев наших отведена в плен. Села, пашни поросли травою, и величество наше смирилось, красота погибла, богатство наше другим в корысть досталось; труд наш поганые наследовали. Земля наша сделалась достоянием иноплеменников; в поношение стали мы живущим в соседстве земли нашей, в посмех врагам нашим. Как дождь с небес, мы свели на себя гнев Господень… не было казни, которая бы нас миновала; умаленные мы еще величаемся… Зависть умножилась, злоба перемогает нас: величание вознесло ум наш, ненависть к ближним вселилась в сердца наши; корыстолюбие поработило нас; нет в нас милости: не милуем и сирот, не сознаем естества человеческого, но, как звери алчут плоти, так и нам бы всех погубить да чужое заграбить! Бог говорит устами пророка: „Не разумеют ли люди, что величайшее беззаконие снедать людей вместо хлеба!.. Лихоимцы и грабители осудятся вместе с идолослужителями…“ Моисею что сказал Бог? „Если озлобите вдовицу и сироту, слухом услышу вопль их и разгневаюсь яростью и погублю вас мечом“. И ныне сбылося реченное. Не от меча ли мы падали, не один раз и по два!.. Вспомним наибольшую заповедь: любить друг друга… не воздавать злом за зло. Нет ничего ненавистнее Господу, как человек злопамятный. Как же мы скажем: „Отче наш, остави нам грехи наши, – а сами не оставляем! В ню же меру мерите, отмерится вам“».

В погроме татарском многие земли русские подчинились иноплеменникам сами; другие взяты были мечом. Литовские князья заняли Киев, Чернигов, Полоцк, Волынь; Польша взяла себе Галич.

Где же находил спасение себе русский человек? Где отдыхал он душою?

Спасение находил в молитве да в монастыре.

В нашествии татарском благочестивые прадеды наши видели казнь Божию и спешили делами веры и милосердия отвратить гнев Господень. Оттого-то в татарщину возникло много монастырей, появилось много угодников Божиих. Поселялся святой где-нибудь в пустыни (были и такие, что жили в дупле дерева), но недолго успевал он укрыться от людей; скоро молва узнавала о нем, и люди спешили к нему послушать слова спасения, иные постригались и составлялся монастырь; другие поселялись близ монастыря, потому что татары, которые никого не щадили, когда делали набег, в мирное время уважали духовенство, грамотами подтверждали им всякие льготы, освобождали их от дани и защищали села монастырские: тогда у монастырей были свои крестьяне. Обо всех святых того времени нам и не рассказать; припомним только некоторых.

Св. Варлаам Хутынский (скончался 1243 г.) построил свою обитель в десяти верстах от Новгорода. Тогда у новгородцев хотя и был князь, но многие дела они решали миром (что называлось у них вечем); миром выбирали себе разных чиновников: посадника, тысяцкого; выбирали даже епископа, которого потом митрополит рукополагал; когда они были недовольны князем, то миром же звали другого. Часто у них были и беспорядки: одна половина города вставала на другую, бояре – на черный народ; а иногда и бояре одни тянули к одному князю, другие – к другому; вот тогда опять случалась драка, иногда и смертоубийство. Миром они часто и судили, и осуждали на смертную казнь; а казнили у них больше всего свержением с моста в Волхов. Раз св. Варлаам, увидав, что они хотят так казнить кого-то, одним словом, выпросил у них помилование. В память того, какой он был милостивый, до сих пор живет обычай в его Хутынской обители, в день его смерти, ноября 6-го, не отказывать в милостыни ни одному нищему, в покое – ни одному страннику.

О святом Прокопии Устюжском рассказывают, что он был родом немец, приехал в Новгород торговать, принял здесь веру православную, которая пленила его благолепием в церквах богатого Новгорода: крестил его и наставлял в вере св. Варлаам Хутынский. Имение свое Прокопий раздал на помощь нищим и на украшение церквей. Слава об его святости распространилась скоро; но он укрывался от людей, принял на себя юродство и, пройдя много городов и сел, поселился в Великом Устюге, на паперти соборной церкви, где жил и зимой и летом, днем и ночью, не заходя ни к кому в дом. Добрые люди одевали и кормили его. Он звал народ к покаянию и на паперти церковной, и ходя по улицам города, но народ не слушался. Ужасные тучи с громом и бурею скопились над Устюгом; испуганные жители собрались в храм на всенародное молебствие; святой молился с другими и провозглашал себя, пришельца, виновником кары небесной. Туча пронеслась над городом и разразилась каменным градом – над пустым местом.

Преподобный Варлаам Хутынский в житии. Икона

Говорят, что, встретив девочку, которая после была матерью св. Стефана Пермского, Прокопий поклонился ей до земли и предсказал будущее. Ходил он в рубище, в сапогах без подошв, по ночам обходил все храмы Устюга и молился в каждом. Часто сиживал он на берегу Сухоны, на камне, смотрел, как люди в лодочках переправлялись через реку, и молился, чтобы Господь даровал им тихое плавание. Раз его не видели в церкви, удивились, пошли искать; искали три дня и нашли мертвым у монастыря Архангела Михаила; он умер, сложив себе крестообразно руки. Рассказывают, что проходящие слышали, как, умирая, он сам прочел себе отходную молитву.

Стефан Пермский, о котором мы упомянули выше, совершил подвиг великий. Земля Пермская, богатая тогда пушными зверями и где находят руды железные, еще не была крещена: пермяки молились идолам, и в числе их – золотой бабе с двумя младенцами на руках, которая считалась одним из главных идолов; молились также деревьям и вешали на них шкуры зверей, которых приносили в жертву. Стефан родился в Устюге Великом. Отцом его был причетник соборной церкви и, готовя его в то же звание, выучил грамоте. В Устюге от зырян он выучился их языку, которым говорили в Пермской земле, и разведал о самой земле. Решась на свой подвиг, он постригся в ростовском монастыре Св. Георгия. Здесь он составил пермскую азбуку и начал перелагать на пермский язык священные книги. Потом, благословясь у Герасима, епископа коломенского, который правил тогда церковью за отсутствием митрополита, взял у него мощи святых, антиминсы – все потребное для освящения церкви: святое миро, священное масло, а также грамоты от князя. Из родного своего города Устюга Стефан поплыл Двиною, а потом Вычегдою в Пермь. Сначала пермяки встретили его как недруга, не раз покушались убить его, ходили на него с дубьем и дрекольем, стреляли в него из лука, грозили сжечь соломою. Кротостью Стефан побеждал их. Некоторые начали обращаться. Для них-то Стефан на устье Выми, где пала она в Вычегду, построил первую деревянную церковь во имя Благовещения. При церкви после построилась обитель. Народ разделился на две стороны: на христиан и идолопоклонников. Идолопоклонники, разумеется, ненавидели христиан, а с ними и Стефана; но он не унывал: ему удалось крестить 700 человек и построить три церкви. Больше всего он привлекал народ своим бескорыстием: дары, которые ему приносили, он кидал в огонь и тем отличался от прежних зырянских ведунов (волхвов), которые брали все дары эти себе. Больше всех, конечно, ярились на Стефана эти самые волхвы. Говорят, что наибольший из них, Пама, предложил ему поспорить, чья вера лучше. Когда на словах Стефан переспорил его, Пама пошел на хитрость и предложил ему два испытания: пройти через огонь и потом подо льдом реки Вычегды. Стефан отвечал, что дело превосходит его смирение и выше сил, но не отказался. Когда принесли огонь и разложили костер, Стефан, совершив молитву и, простясь с народом, три раза звал Паму идти, но Пама не пошел. То же случилось и у проруби. Народ рассердился на волхва, приговорил его к казни и отдал Стефану; но Стефан сказал, что Христос послал его не бить, а благовестить; не мучить, а учить с кротостью, и потому только запретил волхву учить и оставил его в живых.

Крестив землю Пермскую, Стефан поехал в Москву. Здесь митрополит поставил его епископом, и он снова возвратился в Пермь. Ставши епископом, Стефан не раз заступался за народ и выпрашивал у князя разные льготы и защиты от грабителей-чиновников. Даже новгородские разбойники, которые нередко приходили туда на лодках по Каме, слушались его слов. Он был милостив к нищим и странным; не раз скупал хлеб в Вологде и привозил его в Пермь, где раздавал нищим. Когда он умер, весь народ плакал о нем.

Много святых угодников было тогда на Руси, но всех славнее был Сергий Радонежский. О святых митрополитах Петре и Алексии скажем после.

Родители св. Сергия, которого в миру звали Варфоломеем, Кирилл и Мария, были бояре ростовские. В смутное для Ростова время, когда это княжество начали теснить князья московские, Кирилл, вместе с другими боярами, уехал из Ростова и поселился в Радонеже (нынче село Городок, в 12 верстах от Троицы-Сергия), где тамошний князь (один из московских) Андрей Иванович обещал большие льготы. Еще младенцем до 12 лет, Сергий изнурял себя постом: в среду и пятницу не ел ничего, а в другие дни – хлеб да воду, и большую часть ночи проводил в молитве. Мать уговаривала его не истощать себя, но он не послушался ее. На седьмом году его посадили за грамоту. Долго грамота ему не давалась; но в поле встретил он неведомого старца, который вдруг открыл ему дар грамоты, но прежде сказал слово на пользу души. В первый раз выказал бойкость в чтении на часах пред службою, которую совершал старец, приглашенный в дом его родителей. Рано пожелал он отречься от мира. Еще в детстве не ходил на игры к детям, избегал смехотворного слова, а устремлялся на славословие Божие. Юношею он начал проситься у отца с матерью в пустынь. Они сказали ему. «Чадо, потерпи немного для нас: мы в старости, скудости и болезни. Твои братья, Стефан и Петр, женились и стараются, как угодить своим женам. У тебя одна забота: угодить Богу, Твоя благая часть не отнимется у тебя. Послужи еще нам немного, и, когда проводишь нас до гроба и покроешь землею, тогда сотворишь волю свою». Варфоломей послушался слова родительского и, только схоронив отца и мать, постригся в монахи; потом, наследство отдав меньшому брату (старший уже постригся), пошел в пустынь.

Святой Стефан Пермский с житием. Икона

С братом Стефаном вошел преподобный в чащу леса. Там, сотворив молитву, начали они своими руками рубить лес, носить бревна. Сначала сколотили кровать, потом срубили хижину и покрыли ее и затем – одну келью и малую церквицу. Церковь эту митрополит Феогност, по желанию Сергия, благословил освятить во имя Св. Троицы и прислал священника для освящения.

Житие братьев в пустыни было скорбное: ни пищи, ни питья, – ничего на потребу; вокруг все лес да пустынь, ни деревень, ни дворов, ни пути; а потому не было и путников. Стефан долго не пожил здесь, а ушел в Москву, в монастырь Благовещенский, а Варфоломей остался и скоро постригся от игумена Митрофана и наречен Сергием. Семь дней он оставался в храме, питаясь одною просфорою, и потом опять удалился в пустыню, где прожил в единении два года, строго соблюдая иноческий устав и во всем терпя недостаток. В лесу были только звери; волки выли вокруг его хижины, но Сергий не устрашался: говорят, что он даже приучил к себе одного медведя; святой выносил ему хлеб и клал на пень или колоду; иногда он уступал ему свой последний кусок хлеба, а иногда оба они терпели голод.

После двух лет стали приходить к Сергию иноки; сначала – по одному, потом – по двое, по трое. Сергий отговаривал их, показывая, в каких недостатках он живет; но они умоляли позволить остаться, и отшельник наконец соглашался. Так собралось 12 человек: срубили кельи; некоторые срубил сам Сергий, который и во всем подавал пример братии: сам дрова рубил, муку в жерновах молол, хлебы пек, варево варил, делал обувь, одежду кроил и шил, а по ночам молился. Братия начали просить Сергия принять на себя игуменство; он долго отказывался. Наконец Афанасий, епископ переяславский, правивший тогда митрополиею, посвятил его в иеромонахи, а потом в игумены.

Преподобный Сергий Радонежский. Художник М.В. Нестеров

Долго иноков было только 12, но, наконец, число их стало увеличиваться. Прежде других пришел Симон, который был архимандритом в Смоленске, но захотел лучше быть простым иноком в обители Св. Сергия. Игумен принимал всех, но сначала одевал в длинную черную свитку и постригал тогда только, когда пришедший хорошо узнавал все монастырское дело. Выходить из обители за подаянием запрещено было и тогда, когда в монастыре был самый большой недостаток. Иногда иноки по два, по три дня оставались без хлеба, пока кто-нибудь не подвезет. Все, что они имели, было общее: иметь свое им запрещалось.

Слава пустынника привлекала народ отовсюду; около монастыря вырос посад. Сами князья уважали Сергия; Дмитрий Донской (как скажем после) приходил просить его благословения, когда шел на Мамая. Митрополит Алексей хотел, чтобы Сергий сделался по нем митрополитом, но Сергий отказался от высокой чести. Патриарх царьградский Филофей писал к нему любовную грамоту, но Сергий не возгордился. Какой-то крестьянин пришел издалека и хотел его видеть; увидавши работника в ветхом рубище с заплатами, который сам копался на огороде, он не хотел верить, чтобы он-то и был святой муж, и поверил тогда только, когда отогнала его толпа бояр и слуг княжеских, и сам князь, поклонившись старику в рубище, сел с ним за один стол.

Шесть монастырей, кроме Троицкого, основал преподобный или благословил их основание: Благовещения на Киржаче, Андрониев в Москве, Симонов там же, на реке Дубенке, во имя Успения, Голутвин в Коломне, в Серпухове – Высокий.

Был случай, что и татарин принял христианство и сподобился получить небесное блаженство: то был Петр, царевич ордынский. Когда еще в начале татарского пленения ростовский епископ Кирилл рассказывал в Орде хану Беркаю о том, как Леонтий крестил Ростовскую землю, племянник хана слушал святителя, пленился христианством, оставил все богатство отца и вместе с епископом ушел из Орды в Ростов. Богослужение в храме Богородицы, где на левом клиросе пели по-гречески, а на правом – по-русски, поразило царевича; он упросил Кирилла крестить его. По смерти Кирилла, при епископе Игнатии, Петр был раз на охоте на берегу Ростовского озера и, утомившись, заснул. Тогда явились ему два светлых мужа. Когда царевич в ужасе упал перед ними, они, взяв его за руки, сказали: «Друже Петре, не бойся! Мы посланы к тебе от Бога, в которого ты уверовал и крестился, и посланы затем, чтобы укрепить род твой и племя и внуков твоих до скончания мира». Потом дали они царевичу два мешка, в одном – золото, а в другом – серебро, и велели выменять ему три иконы: Богородицы с Младенцем, Св. Дмитрия и Николая-чудотворца, а с вымененными иконами явиться к епископу и от имени апостолов Петра и Павла сказать, чтобы он соорудил церковь на том месте, где царевич спал. Когда церковь была готова, князь сказал царевичу, глумясь: «Владыко тебе церковь устроил, а я места не дам, что тогда будешь делать?» Петр отвечал: «Княже, повелением св. апостолов я куплю у тебя, сколько благодать твоя отлучит от земли этой». Князь же видел мешки Петра у епископа и, помолчав немного, сказал: «Дашь ли за всю землю столько, сколько дал за иконы: дашь ли девять литр (фунтов) серебра, а десятую золота?» Петр сказал, что апостолы велели ему делать, что укажет владыка. Владыка велел дать. Князь велел измерить место вдоль озера веревкою, и Петр просил выкопать ров на память, как делается в Орде. Князь исполнил эту просьбу.

Спустя несколько времени, однажды князь и владыка говорили между собою о царевиче Петре: «Если этот муж царского племени уйдет в Орду, будет неладно нашему городу!» А Петр был ростом велик и лицом красив. И потом оба они говорили ему: «Петре! Хочешь ли, мы выдадим за тебя невесту?» Петр же прослезился и отвечал князю и владыке: «Я возлюбил вашу веру и пришел к вам: да будет воля Господня и ваша!» Князь взял ему от великих вельмож невесту, потому что были тогда в Ростове ордынские вельможи. Владыка венчал его.

Раз на охоте князь сказал Петру: «Велию благодать обрел ты перед Богом и граду нашему. Писано есть: „что воздам Господеви о всех, яже воздает нам“, – прими же, господине Петре, малую эту землю от нашей отчины и воды от озера: я тебе напишу грамоту». Петр отказывался было от грамоты, но князь сказал: «Грамоты для того, чтоб после нас мои дети, внуки и правнуки не отняли тех земель у твоих детей и внучат». Так и сделали.

Орда была тиха много лет, и князь так любил Петра, что и хлеба без него не ел и при владыке побратался с ним в церкви; и прозвался Петр братом князю, и сердились на него сыновья княжие. Спустя малое время умерли и владыка, и князь, а дети его звали Петра дядею. Преставился Петр в глубокой старости, постригшись в монахи.

Внуки ростовского князя, забыв Петра, начали отнимать луга и земли у Петровых детей. Тогда сын Петров пошел в Орду, сказался внуком брата царева и выпросил себе посла, чтобы пришел и судил. Посол ордынский оправдал его.

Когда посол воротился в Орду, молодые князья стали говорить между собою и с боярами: «Слышали мы, что родители наши звали Петра дядею и что дед наш много серебра у него взял. А ведь это род татарский, что это нам за племя? Серебра же не оставили нам родители наши». Больше же всего сердились они за то, что Петровы дети в Орде выше их честь принимали.

Потом стали князья (уже другие) оттягивать у племени Петрова воды, и сходил внук Петров в Орду, и присудил ему ордынский посол и воду.

При правнуке Петрове, Игнатии, пришел на Ростов татарин Ахмыл – и бежали князья ростовские, бежал и владыка Прохор. Игнатий погнался за владыкою с обнаженным мечом, напал его и сказал: «Если не пойдешь со мною против Ахмыла, то убью тебя! Это наше племя и сродники». И послушался его владыка: со всем клиросом, в ризах, с крестами и хоругвями, пошел против Ахмыла, а Игнатий с гражданами – перед крестами. Взял на потеху царскую соколов и кречетов и дорогие одежды, и питья различные, стал на колени перед Ахмылом и сказался ему древнего брата царева племени, и Ахмыл помиловал город. Потом владыка вылечил у него сына; тогда Ахмыл сказал: «Благословен высший Господь, вложивший мне в сердце прийти сюда! Праведен еси ты, господине епископе Прохоре! Ибо молитва твоя воскресила сына моего. Благословен и ты, Игнатие! Ты уберег людей своих и спас этот город; ты – наше племя, царева кость, и, если будет тебе здесь обида, не ленись дойти до нас». Потом, одарив серебром владыку, ушел.

Так тяжело было жить от татар! Всякий воевода татарский мог разграбить и разорить город; надо было умилостивлять его: силою стоять против него князю и думать одному нельзя было; потом на каждого князя можно было жаловаться в Орде; а каков ордынский суд – мы увидим из рассказа о мучениях св. князя Михаила Тверского.

Спорили о том, кому быть великим князем, т. е. старшим изо всех князей: князь тверской Михаил Ярославич и князь московский Юрий Даниилович. Сначала хан утвердил великим князем Михаила; но потом Юрий сходил в Орду, женился там на сестре хана Узбека, Кончаке, выпросил себе великое княжение и с татарским войском, под начальством Кавгадыя, явился на Русь. На дороге соединились с ним некоторые князья и новгородцы. Михаил встретил их в 40 верстах от Твери, разбил и взял в плен Кавгадыя и Кончаку. Михаил не велел избивать татар, а принял их с большою честью. Татары начали с хитростью говорить ему: «Отныне мы твои, а приходили с князем Юрием без повеления царева и боимся за то опалы от царя, что сотворили такое дело и пролили столько крови». Михаил поверил татарам и отпустил их с дарами, а Кончака умерла. Говорили иные, будто бы она была отравлена ядом.

На другой год Юрий пошел в Орду, и с ним Кавгадый, и наклеветали они царю Узбеку на князя Михаила и сказали: «Князь Михайло Тверской по городам собрал многие дани и хочет бежать к немцам, а к тебе идти не хочет и твоей власти не повинуется». Разгневался царь и повелел захватить Михайлова сына, Константина, бывшего тогда в Орде, посадить его в тюрьму и уморить голодом. Когда его уже посадили, стали говорить царю: «Если убьешь сына, то отец никогда не придет к тебе». Послушался Узбек и велел выпустить Константина.

Потом велел царь позвать Михаила в Орду и сентября 8-го 1318 г. Михаил приехал в Орду, которая тогда кочевала подле устьев Дона, и одарил, по обычаю, дарами князей и княгинь, а потом – царя и царицу.

Жил Михаил в Орде полтора месяца, а Кавгадый беспрестанно клеветал на него царю: «Князь Михайло Ярославич по суду достоин смерти. Как повелишь ты, вольный царь? Твое слово велико». И много вин возвели они на князя Михаила. Царь велел перевертить суд. Кавгадый сказал: «На меня, царь, возложи и на мою душу; мне все ведомо, а по их словам, как мы судили их, Михаил достоин смерти. Если ты велишь, перевертит суд, то пусть Михаил будет скован: не хотим мы видеть, как тебя, царя, обижают и нас, твоих князей, поносят. Наше бесчестие – твое бесчестие, а твоя слава – наша честь». Царь сказал ему: «Делайте, как хотите, только судите праведно: нашему царскому суду подобает быть праведным. Рассудивши, скажите нам».

На другую неделю сели опять князья на судилище и привели Михаила связанного, и во всем слушались слов Юрьевых и отвращались от слов Михайловых. Сказали они Михаилу: «Горд ты и непокорлив царю нашему; посла его, Кавгадыя, осрамил и с ним бился и татар его побил, и дани царевы взял себе, а царю не дал; к немцам с казною бежать хотел, и княгиню Юрьеву зельем уморил». Михаил отвечал на это: «Царя слушал и слушаю и служу ему телесно и дани даю; а посол царев пошел на меня ратью, и я бился с ним против воли, а потом чтил его и дарил; а княгиню Юрьеву не уморил: она сама умерла. Брату же моему Юрью следовало бы помнить мою дружбу и любовь: я отцу его много помогал в бедах и ему не супротивник; он сам восстал на меня и хотел всем завладеть, не по нашему обычаю. Теперь же что хочет, то пусть и возьмет по воле царя, а мне покажите милость». Кавгадый же, встав, сказал: «Не достоин милости, но достоин смерти», – и с яростью начал бранить его. Потом судьи пошли к царю и сказали: «В другой раз говорим тебе, царь, что Михаил по суду достоин смерти». Царь же отвечал: «Если так по правде, то делайте». Это было в пятницу поздно вечером, а в субботу князья опять сели на судилище и привели Михаила связанного, приставили к нему сторожей, принесли железные оковы и хотели положить на него, но только положили ему оковы на руки, на шею – цепь железную, и никого не подпускали к нему из его приближенных, но всех били и отгоняли. На другой день, в воскресенье, надели ему на шею большую деревянную колодку и повели за царем на охоту, и был он в такой нужде двадцать пять дней. Потом велел Кавгадый в том же унижении вести его на базар, как разбойника и злодея, и сказал при множестве народа: «Милость царская всегда пребывает с осужденными на наказание. Он достоин смерти: по суду обыскалось, что князь Михаил Ярославич своими злыми делами отчудился от милости и к смерти приблизился. Нынче он в тягости и нужде, и скоро смерть примет; но, по царской милости и по его величеству, подобает его почтить потому, что он уже при смерти». Потом велел Кавгадый развязать его и расковать, принести воды, омыть его и надеть дорогую одежду; потом принести овощи разные и питье. Михаил же ничего не ел и не пил.

Напутствие великого князя Михаила Тверского. Художник П.Н. Орлов

Все люди, которые сошлись туда (а было там много народа, были и православные), не могли без слез смотреть на Михаила. Потом велел Кавгадый опять заковать его, и пробыл он в такой муке еще двадцать шесть дней за рекою, за Тереком. На двадцать седьмой день встал Михаил рано и позвал к себе духовника своего, игумена Марка; с ним было несколько священников, и сказал Марку: «Сегодня ночью три раза чудилось мне, что пришел день моей кончины. Сотворите мне любовь, поминайте меня в своих молитвах; никогда не забывайте этого, да простит мне Господь мои согрешения: много согрешил я перед Ним». Потом велел петь заутреню и часы, сам читал во время служения, исповедался и приобщался Св. Тайн от духовника своего Марка; потом обнял и поцеловал своих священников и просил их не забывать его в своих молитвах.

Потом позвал сына своего Константина, дал ему наставление в христианской жизни и наказал, что передать княгине своей и другим сыновьям, особенно о том, чтобы не забывали тех, которые были с ним в горести и печали. Потом сказал: «Уйдите от меня все – прискорбна душа моя даже до смерти: приближается час разлучения», – и облился слезами. Затем немного заснул. Проснувшись, велел принести псалтырь и начал молиться. Еще он не кончил молитву, как прибежал один из его приближенных и сказал: «Господин князь великий! От царя из Орды идет Кавгадый, а с ним Юрий Данилович и много народа прямо к тебе». Михаил спросил: «Знаешь ли, зачем они идут?» Тот отвечал со слезами: «Знаю, чтобы убить тебя!»

Михаил послал сына своего к царице сказать ей: «Обещалась помогать мне; если можешь, помоги». А тем временем Кавгадый и Юрий, сойдя с коней на базаре, бывшем близ кибитки Михаила, разогнали всех его слуг, между которыми были и татары, и все горько плакали. Потом убийцы вошли в ставку, взяли Михаила за колодку, которая была у него на шее, и повесили на стене; стена – войлочная – проломилась; тогда какой-то Иванец взял Михаила за уши, начал бить его головою о землю; а другой, Романец, воткнул ему нож в правое ребро и, повертывая его в разные стороны, сказал: «Пей же чашу добрую». Михаил, возопив громко, испустил дух ноября 22-го 1318 г.

Кибитку его разграбили татары и ограбили донага всех служивших ему русских и татар.

Тело его было брошено нагое. Уже Кавгадый, сжалясь над ним, начал укорять Юрия: «Не брат ли он тебе был старший? Что же ты оставляешь его тело на поругание? Возьми и вези его в свою землю».

Юрий послушался этого совета: перевез тело в Москву и долго не соглашался отдать его детям покойного. Через шесть лет сын Михаила, Дмитрий, встретясь с Юрием в Орде перед царем, не вытерпел и зарезал убийцу брата, за что и сам был убит.

Другой сын Михаила, Александр, был объявлен великим князем, но через год после назначения рассердил хана, избив у себя в Твери татар. Случилось это вот так.

В Тверь приехал татарский посол Шевкал. В городе разнесся слух, будто татары говорили царю: «Если не погубишь князя Александра и всех князей русских с ним, то не будет у тебя власти над ними». И будто Шевкал сказал царю: «Господин царь! Если велишь, я пойду на Русь и разорю христианство и князей изобью, а княгинь и детей приведу к тебе». Конечно, все это неправда; только тогда этому верили, и потому еще больше верили, что Шевкал, приехавши в Тверь, прогнал великого князя со двора его и сам стал на том дворе с великою гордостью и поднял гонение на христиан: насильничал, бил, грабил и наругался. Народ же, оскорбленный гордостью татар, часто жаловался великому князю и просил обороны. Великий князь, видя озлобление людей своих и не зная, как им помочь, просил потерпеть. Тверичи терпеть не хотели и ждали удобного времени.

Августа 15-го в половине утра, когда снимается торг, тверитянин, диакон Дудко вел на Волгу поить молодую и тучную кобылу. Татары, увидевши, отняли ее; дьякону стало жаль кобылы; он начал вопить: «Тверичи, не выдавайте!» Начался бой; татары сначала шли бодро, потом народ ударил в набат: сошелся весь город, явился и князь; бой продолжался до вечера. Шевкал убежал в княжий терем, и зажгли под ним сени: терем сгорел весь и Шевкал с ним. Татар всех избили; некому было и весть подать, если бы некоторые татары не были в то время в поле, где пасли коней. Они-то, когда началось смятение, вскочили на лучших жеребцов и поехали в Москву, а оттуда в Орду и повестили о случившемся.

Восстание против татар в Твери. 1327 г. Лицевой летописный свод

Александр бежал. Много лет жил он в изгнании; наконец соскучился по Твери, воротился, да ненадолго. Хан призвал его к себе по клевете и велел убить.

После погибели тверских князей самыми сильными остались московские; тогда в Москве был князь Иван Даниилович. Московские князья задумали подчинить себе всю Русскую землю и для того стали скупать имение одних князей, изгонять других и кончили тем, что могли наконец вступить в борьбу с татарами. Больше всего помогли им в этом деле митрополиты, которые переселились жить в Москву; а митрополиту подчинялись церкви во всей Русской земле; к тому же митрополита все уважали; стало быть, князь, к которому в город поселился митрополит, должен был сделаться непременно самым сильным. Первым митрополитом, который переехал в Москву, был св. Петр. О нем-то и поведем теперь речь нашу.

Петр родился в Волынской земле. Отца его звали Федором. Семи лет посадили его учиться грамоте; но грамота давалась ему туго, и много печалились об этом родители. Раз ночью видит он сон, будто подошел к нему старец и сказал: «Отверзи, чадо, уста свои». Он открыл уста, старец прикоснулся к языку – и уста его наполнились сладостью. С тех пор учение Петра шло успешно и он превзошел всех своих сверстников. 12 лет он поступил послушником в монастырь и с покорностью исполнял все, что на него возлагали. Так живя, он сделан был сначала иеродиаконом, а потом иеромонахом. По любви к уединению удалился в пустынь, на реке Рате, где построил сначала келью, а потом церковь. Петр был до того милосерд, что если ему нечего было дать нищему, то он творил милостыню иконами, которые сам писал; случилось, что в зимнее время он отдавал неимущему власяницу с себя. Молва о нем разносилась повсюду. Когда тогдашний митрополит Максим объезжал свою паству и был в земле Волынской, Петр подал ему образ своего письма. Митрополит так полюбил этот образ, что, украсив его драгоценной ризою, ежедневно молился перед ним. Когда умер Максим, игумен Геронтий задумал самовольно восхитить сан митрополичий и поехал ставиться в Царьград от патриарха: тогда патриархи цареградские ставили митрополита, который был один для всей Руси. Многие вознегодовали на это в Русской земле. Князь же волынский, тогда еще русский, задумал сделать особую митрополию для Галича и Волыни и начал уговаривать Петра идти ставиться в Царьград. Петр согласился, сел на корабль и поплыл в одно время с Геронтием. Так как Геронтия задержала на море буря, то Петр приехал прежде его и был поставлен. Потом Петр возвратился на Русь митрополитом всея Руси и начал править своей митрополией и отличался большою кротостью и смирением. Некогда Андрей, епископ тверской, оклеветал Петра перед патриархом, который известил его об этом письмом: «Знаешь, что избранием Святого Духа поставлен пастырем и учителем словесного стада Христова; а ныне дошло до нас от вашей страны и твоей области объявление на тебя, которое смутило мой помысл; постарайся очиститься от него». Петр, который и прежде знал о клевете, получив послание патриарха, собрал епископов на собор в Переяславле, куда прибыли и сыновья тогдашнего великого князя Михаила Ярославича; сам же Михаил был в Орде. Посреди собора Петр сказал: «Братия и чада возлюбленные! Я не лучше Ионы-пророка; если за меня такое смятение, то изгоните меня, и уляжется молва». Собор не захотел исполнить этого и начал разыскивать, от кого идет эта клевета; узнали, что от Андрея, и перед всеми он был посрамлен и унижен. Петр же не захотел сотворить ему зла, но сказал: «Мир тебе, о Христе чадо, не ты это сотворил, но диавол, изначала завидующий роду человеческому. Остерегайся вперед, а что было, да отпустит тебе Господь». С тем и распустил собор. Обходя разные города своей области, прибыл святитель и в Москву, тогда еще небольшой и малолюдный город, и, полюбив князя Ивана Даниловича, Петр жил в Москве больше, чем в других городах.

Начал он советовать князю построить каменную церковь во имя Св. Богородицы и притом говорил: «Если послушаешь меня, сын, и воздвигнешь храм Пресвятой Богородицы, то не только сам прославишься паче других князей, но и сын твой и внуки в роды, и град сей будет славен во всех городах русских, и святители в нем поживут, и взыдут руки его на плещи врагов, и мои кости положены будут в нем». Князь послушал совета и начал строить храм, а святитель – готовить себе гроб. Скоро, вправду, настал его последний час; князя тогда не было в Москве. Святитель же призвал к себе некоего Протасия и сказал ему: «Чадо! Я отхожу от жития сего. Оставляю же сыну своему возлюбленному, князю Ивану, и мир, и благословение от Бога, и семени его до века за то, что он успокоил меня. Бог воздаст ему сторицею в мире сем и жизнь вечную наследит и да обладает род его, не оскудевая местом сим». Затем преставился.

Святой Петр, митрополит Московский. Икона

Благословение святителя не осталось тщетно: наследники его жили в Москве и помогали князьям московским; много сделал бывший после него Феогност, умерший вместе с князем Симеоном Ивановичем в бывшую в Москве заразительную болезнь, похожую на чуму, которую тогда называли «черною смертью».

Этого Феогноста раз оклеветали в Орде перед царем Джанибеком: «Митрополит Феогност не дает дани в Орду с освященного чина и со всего церковного причта, а сам себе на них дань взимает серебра и золота бесчисленное множество, и тебя, царя, обижает. Следует ему платить тебе дань ежегодно». И стал царь требовать от него этой дани. Феогност же отвечал: «Христос искупил нас своею кровью, и мы рабы только Божии». Татары много мучили его за то, забыв, что прежних царей грамотами духовенство было освобождено от всяких даней. Феогност, чтобы заставить татар отказаться от этого требования, раздавал им своих денег рублей до 600 (тогда это были большие деньги) и настоял на своем. Когда псковичи приютили у себя Александра Тверского, врага московского князя, Феогност велел затворить все церкви во Пскове и тем заставил Александра удалиться из Пскова.

Еще больше сделали для Москвы св. Алексей, второй из московских чудотворцев.

Алексей родился от черниговского боярина Феодора Беконта и жены его Марии. Родился он в Москве; отец его переселился туда из Чернигова, на который постоянно нападали татары, В мире он назывался Елевферием. Когда настало время – лет 12 – Елевферия начали учить грамоте. Раз, ставя силки на птиц, мальчик заснул и во сне слышал голос: «Алексее! Что всуе трудишься? Отселе будешь ловить человеков!» Проснувшись, он задумался: что значит этот голос? И с тех пор сделался молчалив и задумчив. Стали родители печалиться об этом и расспрашивать, что с ним случилось, отчего он так прилежно читает книги? «Все это дела иноческие, а не мирские». Алексей же, утешая их, отвечал: «Не печальтесь, но радуйтесь, что я успеваю во благих; как угодно Богу обо мне, так да будет». С пятнадцати лет задумал он идти в монастырь и 20 лет постригся в Москве у Богоявления. Здесь он возбудил общую любовь; слава его дошла и до князя Семена Ивановича. Митрополит же так уважал его, что назначил его своим наместником и поручил ему суд в церковных делах, а через несколько времени поставил его в епископа Владимирского. Потом князь и митрополит послали в Царьград посла, с тем чтобы, когда умрет митрополит, не ставили в митрополиты никого другого, кроме Алексея. Послы эти, возвратясь, привезли Алексею приглашение от патриарха идти в Царьград: Алексей поехал. В Царьграде он нашел уже поставленным другого митрополита, Романа, по желанию литовского князя, но патриарх поставил и Алексея. Так явились два митрополита, и каждый из них требовал, чтобы ему повиновались. Дело кончилось тем, что патриарх разделил митрополию: Роману поручил Русь Южную, Алексею – Северную. По этому делу Алексей вторично ездил в Царьград. Когда Роман умер, Алексей остался один.

Слава Алексея разнеслась далеко, дошла и до татар. У царя Джанибека была три года больна глазами царица Тайдула. Джанибек послал к Ивану Ивановичу письмо: «Слышал я, что есть у вас священник, которого Бог слушает во всем, что он просит. Пришли мне этого служителя Божия, да исцелеет его молитвами царица моя, Тайдула. Если пришлешь – буду жить в мире с тобою, не пришлешь – пленю землю твою», Святитель, когда ему сообщили это, сказал: «Дело это выше силы моей, но верую, что если Бог даровал прозрение слепому от рождения, то призрит прозрение того, кто с верою просит». Отслужив молебен в Успенском соборе, Алексей отправился в Орду. Еще Алексей был в пути, как царица видела его во сне в святительских ризах и велела к приезду его сшить такие ризы, какие видела. Отслужил Алексей молебен над болящею, окропил ее св. водою – и царица прозрела. В благодарность хан дал Алексею богатый перстень. Джанибек был убит сыном своим, Бердибеком, который удавил и 12 своих братьев. Новый хан прислал грозного посла в Москву с разными требованиями. Алексей поехал в Орду смягчать жестокосердие его и успел даже добиться милости от Бердибека, который и дал ему льготную грамоту. Когда в 1359 г. скончался великий князь Иван Иванович, святителю осталась опека над малолетним сыном его, Дмитрием. А тем временем князь нижегородский Дмитрий Константинович выпросил себе великое княжение в Орде. Алексей, по долгу своему, благословил его; но, как Дмитрий ни уговаривал его остаться во Владимире, Алексей, помня завет св. Петра, возвратился в Москву. В Орде явилось несколько ханов. Московские бояре выпросили у одного из них звание великого князя для Дмитрия Московского и выгнали Дмитрия Нижегородского из Владимира. Алексей с радостью благословил нового великого князя и помогал ему своими советами; по его внушению заключил Дмитрий договор с двоюродным братом своим, князем Серпуховским, Владимиром Андреевичем, который был его верным помощником во всех делах его. Когда в Нижнем поссорились между собою князья Борис и Дмитрий, Алексей вступился за Дмитрия и послал св. Сергия затворить в Нижнем церкви; тогда Борис должен был уступить.

Алексей построил несколько монастырей: женский Алексеевский, Андроников, Владычный в трех верстах от Серпухова, Благовещенский в Нижнем Новгороде, Константино-Еленинский во Владимире и Чудовский на месте, подаренном царицею Тайдулою.

Митрополит Алексий излечивает царицу Тайдулу. Клеймо иконы «Митрополит Алексий с житием»

В конце жизни он опять должен был бороться с двумя митрополитами, поставленными для Киева и Галича, по желанию литовского князя и польского короля: эти митрополиты были Антоний, а по смерти его – Киприан.

Святитель скончался 12 февраля 1378 г. Он указал положить тело свое в Чудовской обители за алтарем; но великий князь не захотел исполнить этого смиренного желания и приказал похоронить его с честью в самом храме, близ алтаря.

Так умом своих князей, при старании и заботах святителей, возрастала сила Москвы; а в Орде все более и более усиливались раздоры; бывали случаи, что, пользуясь этими раздорами, князья русские переставали вовсе давать дань; но иногда Орда опять на время становилась грозною: являлся человек, который всех подчинял себе. Таким стал в то время Мамай: сам он не был ханом, а только воеводою. Однако слабые ханы, которых он сменял по своему произволу, делали все, что он хотел, а потому на Руси и называли его царем.

В 1378 г. Мамай незадолго перед тем вместе с мордовским царевичем Арапшею разбил врасплох нижегородских князей на реке Пьяне, отчего и пошла пословица: за Пьяной люди пьяны – и, опустошив Нижний, послал рать свою под начальством Бегича на Дмитрия Московского. Князь же Дмитрий со своею ратью пошел против них и, переехав через Оку, вступил в землю Рязанскую и встретил татар на реке Воже. Встали русские с одной стороны реки, татары – с другой (Вожа впала в Оку с правой стороны в Рязанском уезде).

Прошло несколько дней. Татары переехали на ту сторону, ударили коней своих, поскакали борзо и с криком напали на наших; но с одной стороны ударил на них Тимофей, окольничий (старинный чин), с другой – князь Данило Пронский, а с лица – сам великий князь Дмитрий Иванович. Татары в тот же час повернули, побросали оружие свое и побежали за реку Вожу; наши погнались за ними, рубили их, кололи, избили множество, а других в реке потопили. Потом настал вечер, зашло солнце, и во тьме нельзя было гнаться за татарами, а наутро была мгла великая, и татары бежали всю ночь и все утро. Только перед обедом или в полдень Дмитрий захотел гнаться за ними, но они уже убежали далеко, покидая в поле свои телеги, кибитки и всякое богатство. Бой этот был 11 августа. Дмитрий с честью возвратился в Москву, а татары со стыдом пришли к Мамаю. Мамай, увидев, что прибежала к нему рать истомленная и многие убиты, сильно разгневался. В ту же осень собрал рать и послал ее на рязанского князя Олега, в земле которого был бой. Князь Олег не приготовился стоять против татар, бежал из своего города Переяславля (нынче Рязань) и переправился через Оку; татары же сожгли Переяславль, пожгли села и города, а людей многих побили, иных отвели в полон.

Наказав Олега, Мамай задумал наказать и Дмитрия и, собрав большую рать в 1380 году, пошел на Русь. Ему мало показалось одних татар, он нанял разных народов; армян, черкесов, ясов (это народы кавказские) и других. Обещал ему помощь и Ягайло, литовский князь, и Олег, который помнил еще опустошение своего края и не думал, чтобы нашелся человек, который совладает с Мамаем. Переправляясь через Волгу, Мамай говорил князьям своим: «Обогатеете вы русским золотом»; а когда дошел до реки Воронежа, сказал своим: «Не пашите хлеба: готовьтесь на русский хлеб».

В августе узнал Дмитрий, что идет на него Мамай, и пробовал было он посылать к Мамаю с миром; писал, что будет платить выходы по их уговору прежнему, а выходы те были меньше древних. Мамай же требовал древних выходов, и не уладились они. Потом, помолясь Богу перед иконою Богоматери, позвал брата своего двоюродного, Владимира Андреевича, и воевод русских и сказал им: «Братия! Пойдем против окаянного сего безбожного и нечестивого и темного сыроядца, Мамая, за правоверную веру христианскую и за святые церкви, и за всех младенцев, и старцев, и юношей, и за всех христиан». И послал он стражу твердую, Родиона Ржевского, Василия Тупика, и иных к реке Тихой Сосне языка добыть, истинное хотение Мамая узнавать, и послал грамоты по всем городам звать князей и людей русских на брань с Мамаем. Скоро явились и стражи; привели языка. Язык сказал, что царь точно идет на Русскую землю, только не торопясь: ждет-де Олега, чтобы быть на русские хлеба. На Успеньев день назначил Дмитрий собраться всем в Коломне, чтобы осмотреть полки и распределить их между воеводами. Пришли к нему тогда князья белозерские, ярославский, ростовский и иные. Перед отходом из Москвы зашел Дмитрий в монастырь Св. Троицы просить благословения у св. Сергия, и молил его св. Сергий отслушать литургию. Было это августа 18-го, на память св. Флора и Лавра; по отпуске же литургии молили св. Сергий с братиею великого князя вкусить святого хлеба. Князь же не хотел оставаться: со всех сторон приходили к нему вести, что татары приближаются, а Сергий сказал: «Замедление это будет поспешливо; тебе, князь, много лет носить венец от победы, а многим здесь стоящим плетутся венцы нетленные». Князь остался; когда же встал он от трапезы, Сергий окропил его св. водою и положил на чело Дмитрия крестное знамение и стал говорить ему Дмитрий: «Дай мне, отче, два старых мниха воеводы от полку своего и тем нам пособишь». Спросил Сергий: «О ком говоришь, господине?» Отвечал Дмитрий: «О брянских боярах Пересвете и Ослябе». Преподобный велел им готовиться и дал им вместо тленного оружия нетленное: крест Христов, нашитый на схиме, и, передавая их великому князю, сказал: «Вот мои оружники, а твои излюбленники». А потом сказал им: «Мир вам, братия, постраждите, как добрые войны Христовы».

Возвратясь в Москву, Дмитрий обошел все соборы, помолился у гроба св. Петра в соборе Успенском и у гроба родителей в Архангельском и 22 августа, на память Агафоника и Луппа, двинулся из Москвы. Когда выходила рать, великая княгиня Евдокия и княгиня Владимирова и другие княгини и воеводские жены со слезами провожали мужей своих на брань. Простилась Евдокия с государем своим великим князем и в слезах не может слова вымолвить. Князь же великий не заплакал только народа ради и, утешая жену, говорил: «Аще Господь по нас, то кто может на ны зло помыслить»? И возвратились жены в свои терема, а князь Дмитрий сел на своего любимого коня, а за ним и все сели на коней. Солнце играло, и веял тихий ветер, когда они выезжали из Москвы. Взял с собою Дмитрий 10 купцов, гостей сурожских (был город Сурож, при устье Дона), чтобы поведали потом в дальних странах его подвиг.

Отпустил Дмитрий Владимира Андреевича брашевскою дорогою; а белозерских князей – болвановскою; сам же пошел на Котлы. Потому не пошли они одною дорогою, что всем нельзя было поместиться. Княгиня же Евдокия взошла в то время с другими княгинями и воеводскими женами в свой набережный терем златоверхий, села под южным окном и сказала: «Уже в последний раз смотрю на тебя, великий князь», – залилась слезами и начала молиться: «Господи! призри на меня, смиренную, сподоби видеть государя своего. Дай, Господи, ему помощь, да победит противных. Не дай, Господи, погибнуть оставшемуся христианству. У меня, горькой, две отрасли: князь Василий да князь Юрий: но они еще малы. Возврати им, Господи, отца их поздорову, то и земля здорова их будет, и они во веки царствуют».

Пока Дмитрий собирался в поход, в Новгороде сошлось вече у Святой Софии, и говорят мужи новгородские: «Уже нам, братие, на помощь не поспеть к великому князю Дмитрию, уже как орлы слетелись со всей Русской земли, съехались дивные удальцы, храбрых своих пытать». Так и не пошли новгородцы на помощь.

Августа 28-го, в середу, на память св. Моисея Мурина, выехал князь Дмитрий в Коломну. На речке на Северке встретили его многие воеводы и ратные люди; в городских воротах встретил его епископ Герасим с крестами и молитву сотворил: «Спаси, Господи, люди своя и благослови достояние свое».

Наутро рано велел князь выехать всем в поле и стал уряжать полки. Взял к себе в полк белозерских князей с воинством их: были они удалы и мужественны; правую руку дал брату своему, Владимиру Андреевичу, и дал ему ярославских князей с воинством их, а левую руку – князю Глебу Брянскому; передовой полк – Дмитрию Всеволожу Холмскому. Урядив полки, пошел помолиться в церковь и сказал Герасиму-епископу: «Благослови меня, отче, идти против татар!» И благословил Герасим и его, и все его воинство.

Пойдя из Коломны, стал Дмитрий у реки Оки, где впала в нее речка Лопасна (ныне Лопасня. – Сост.). Сюда пришел к нему воевода его Тимофей Васильевич Вельяминов, с теми полками, что остались в Москве. Выслушав тут разные вести, велел Дмитрий переходить через Оку-реку; только заповедал каждому полку: «Кто идет по Рязанской земле, пусть ничего не касается и ничего не возьмет, ни единого волоса». И велел счесть свою силу, и насчитали более 200 000 человек.

Когда узнали в Москве, что великий князь переправился через Оку в Рязанскую землю и идет на бой, все начали скорбеть и сетовать, и говорить со слезами: «Почто пошел за Оку, если и вернется сам, сохранен Божиею милостию, то все-таки многие бедные падут от полка его!»

Когда Дмитрий стоял в двадцати трех верстах от Дона, пришли к нему послужить два брата Ягайловы, Андрей и Дмитрий, и много помощи они оказали великому князю.

Послал князь великий в степь Семена Мелика с несколькими удальцами – посмотреть, где теперь Мамай. Вернулись они скоро и привели с собою языка и сказали, что Мамай не спешит, ожидает помощи от Олега и от Ягайлы. Спросил князь: «Много ли у него войска?» Они отвечали: «Многое множество».

Тогда призвал Дмитрий Владимира Андреевича, князей и воевод своих и спросил: «Биться ли на этой стороне Дона или переправиться на ту сторону?» И встали князья литовские и сказали: «Останемся здесь – войско русское будет слабо; а если перейдем на ту сторону – будет оно крепко и мужественно; ибо все в животе отчаются, смерти с часу на час ожидая, и тогда одолеем татар, и будет слава и тебе, и нам; а если погибнем, то общею смертью умрем: не в силе Бог, а в правде; кого хочет, того и милует». Дмитрий, помолясь, сказал: «Братия! Честная смерть лучше худой жизни, лучше было не ходить на татар, чем прийти и ничего не сделать. Пойдем же через Дон и там положим свои головы за святую церковь и за всех христиан», – и велел сделать мосты через Дон. Когда же переправились, он велел те мосты сломать.

Войско остановилось при устье Непрядвы на Куликовом поле (Тульской губернии, Епифанского уезда). Перед этим опять считали войска и со всеми пришедшими насчитали 400 000 человек. Собралось на том месте множество волков, и выли они каждую ночь. Храбрые только утверждались в мужестве своем, и слабые начинали унывать. Вороны и чайки слетелись отовсюду, и орлы прилетели от устьев Дона, и лисицы собрались все, как будто ждали дня грозного, Богом назначенного, когда падет много трупов человеческих. Наступила ночь на Рождество Богородицы. В тот год осень стояла долгая, дни были светлые, солнечные, ночи – тихие и теплые.

С князьями литовскими пришел воевода Дмитрий Боброк, родом из земли Волынской; все знали его и уважали за мужество. Он-то пришел к великому князю и сказал: «Если хочешь, то, когда наступит глубокая ночь, я покажу тебе приметы, чтобы заранее знал, что будет». Дмитрий согласился, и, когда наступила глубокая ночь, выехали они на поле Куликово и стали между двух ратей, и обратясь к татарской рати, слышали стук и клик великий, как будто базар идет, как будто город строят или в трубы трубят; сзади страшно выли волки, а направо слышен был крик птиц и биение крыл их на реке Непрядве. Волынец спросил великого князя: «Что ты слышал?» Отвечал Дмитрий: «Страх и грозу великую слышал». И сказал ему волынец: «Обратись, князь, на войско русское». Он обратился – там было все тихо. Спросил волынец: «Что слышал?» Отвечал Дмитрий: «Ничего не слыхал; только видел, как от множества огней зари занимаются». И сказал волынец: «Благодари, князь, Св. Богородицу и чудотворца Петра и всех святых: огни – знамение добра; молись и не оскудевай в вере. Есть у меня и другая примета». Прилег он на землю правым ухом, лежал долго, встал и поник головою. Стал спрашивать его Дмитрий: «Что, брат Дмитрий, скажи мне!» И не хотел он сказать, а князь все его упрашивал. Он же заплакал; князь великий ужаснулся и спросил: «Брат, Дмитрий, скажи: сильно болит у меня сердце». Дмитрий начал утешать и отвечал ему: «Скажу одному тебе, ты же никому не рассказывай – две вести: одна – на великую радость, другая – на великую печаль. Припал я к земле и слышал, что плачет земля с двух сторон горько и страшно: на одну сторону плачет будто жена и кричит татарским голосом о своих чадах, бьется и льет слезы рекой; а на другую сторону девица плачет свирельным голосом в скорби и печали великой. Много я был в боях и приметы те испытал. Уповаю на милость Божию: ты победишь татар, а воинства твоего христианского падет многое множество». Заплакал Дмитрий. «Воля Господня да будет! Воли Его кто может противиться?» – и обещал никому не рассказывать об этом видении. Много было и других видений в этот день. Все готовились к страшному бою. Мудрено ли, что каждый по-своему толковал разные приметы?

На другое утро, при восходе солнца, была сильная мгла, и лежала та мгла до девяти часов утра и стала убывать. Владимира Андреевича и волынца послал Дмитрий с запасным полком вверх по Дону, в дубраву, и стал уряжать полки. Ратники, надев доспехи, стали на поле Куликове, на устье Непрядвы. Поле то велико и чисто и отлого к реке. Князь Дмитрий, пересаживаясь с коня на конь, объезжал полки и говорил: «Возлюбленные отцы и братия! Господа ради и Пречистыя Богородицы и своего ради спасения, подвизайтесь за православную веру и за братью нашу. Все мы, от мала до велика, братья: все внуки Адамовы, все – один род и племя; у нас одно крещение, одна вера, один Бог, Господь наш Иисус Христос; умрем за него, за святые церкви и за братий наших!» Услышав слова эти, все прослезились.

Куликовская битва. Художник Ф.А. Ивон

Потом пришел князь под свое черное знамя и сел на коня. Снял он с себя царскую свою одежду и позвал любимца своего, Михаила Андреевича Бренка, велел ему сесть на своего коня, надел свою одежду и повелел возить перед ним свое знамя. Тогда пришли к нему посланные от Сергия и принесли письмо, в котором было написано: «Да поможет тебе Бог и Пречистая Богородица и святой чудотворец Петр». А с письмом был хлебец Пречистой Богородицы. Дмитрий взял и съел тот хлебец и прочел молитву: «Велико имя Пресвятой Троицы: Пресвятая Госпожа Богородица, помогай нам! Тоя молитвами и святого Петра чудотворца, Христе Боже! Помилуй и спаси нас от басурман, на нас вооружившихся». И велел полкам выступить.

В полдень сходились русские полки у устья Непрядвы. Вдруг татары сошли с горы и стали стеною: не было им места расступиться, и стоял один ряд татарский за плечом у другого; копья переднего ряда были короче, у заднего длиннее. Страшно было смотреть, как шли две великие рати на кровопролитие, на скорую смерть. Мамай с пятью своими князьями остался на горе, чтобы видеть, как пойдет бой. Прежде всего начали съезжаться передовые полки русские с татарскими. Сам князь Дмитрий был сначала в передовом полку, потом возвратился в большой полк. Когда обе силы были близки одна к другой, из татарской рати вышел огромный ростом богатырь, широкий в плечах и мужественный. Все боялись его и говорили друг другу: «Хорошо как бы кто-нибудь вышел против него», да никто не выходил.

Тогда Пересвет, инок Троицкого монастыря, бывший в миру великий витязь, сказал великому князю и князьям: «Не смущайтесь! Велик Бог наш и велика крепость его. Я хочу с помощию Божиею с ним переведаться». Все отвечали и говорили: «Помоги ему, Боже, молитвами Пречистыя Твоей Матери и всех святых, как древле Давыду на Голиафа». И ударились богатыри крепко, так громко и сильно, что земля потряслась, и пали оба на землю мертвы, и кони их пали тогда.

Наступил первый час пополудни, и великий князь сказал войску. «Братия! Уже время нам пить чашу; место это нам будет гробом за веру христианскую и за всех христиан». И сошлись обе силы великие на бой, и была сеча зла и крепка, и лилась кровь как вода, и падало много мертвых, и татар и русских; падало тело христианское на тело татарина, а тело татарское – на тело христианское, и смешивалась кровь татарская с христианскою. Всюду лежало множество мертвых, и не могли кони ступать по мертвецам, и многие убиваемы были не оружием, а умирали под конскими копытами, задыхались от великой тесноты: на поле Куликовом нельзя было вместиться всему собравшемуся войску. Пешая сила русская сломилась, как дерево; была скошена, как сено; страшно было смотреть. Христианское же воинство билось, не ослабевая; но, по Божьему попущению, начали одолевать татары, и многие из князей, бояр и воевод, как дерева клонились с земле, и самого князя великого, Дмитрия Ивановича, сбили с коня: он же переменил коня, и этого убили татары и самого князя ранили. Дмитрий, раненый, вышел из боя и лег под дерево, вновь срубленное, которое и скрыло его своими ветвями. Тогда уже убили и Михаила Андреевича Бренка.

Прошел второй час и потом третий; татары всюду одолевали. Тогда Владимир Андреевич, сидя в дубраве, сказал волынцу: «Какая, брат, польза от нашего стояния, и кому мы пойдем помогать, когда все христианские полки лежат мертвые?» И сказал ему волынец: «Беда, князь, великая: пришел на нас за грехи наши гнев Божий; и еще не время нам выходить, подождем немного и будем молить Господа, да пошлет победу на супостаты». Князь Владимир, подняв руки к небу, начал молиться. Когда же они хотели выходить, поднялся сильный ветер им в лицо; волынец сказал: «Бог воспрещает нам выходить на бой». Все плакали; он сам заплакал.

В конце третьего часа ветер переменился; тогда волынец сказал Владимиру: «Господин князь! Настал час, приблизилось время». А войску сказал: «Господа, отцы, братия, чада и други! Подвизайтесь; настало время благое, сила Святого Духа помогает нам». И все кинулись на врага. Татары дрогнули и побежали, говоря: «Горе нам! Христиане нас перехитрили: лучших и удалых князей и воевод спрятали и неутомленных выпустили на нас, когда и мечи наши устали и кони оцепенели, и оружие иступилось». Сам Мамай побежал; много татар было избито, другие потонули в реке; русские гнались за ними до Мечи и даже до станов их, и нашли здесь большие богатства. Возвратясь, князь Владимир Андреевич стал на костях и увидел множество русских избиенных: всюду протекли кровавые реки. Стал он искать великого князя и нигде не находил его; бился головою и терзался от печали. Велел трубить: сошлись оставшиеся в живых. Владимир спрашивал их: «Не видал ли кто великого князя Дмитрия Ивановича, брата моего?» Одни говорили, что видели, но сильно раненного, в трупах; другие видели его сильно бьющегося и бежащего; третьи – окруженного четырьмя татарами и бьющегося с ними. Князь Стефан Новосильский сказал: «Я видел его, идущего с побоища, пешего; он был сильно ранен; помочь ему не мог, потому что за мною гнались три татарина».

Тогда Владимир Андреевич, собрав всех, сказал: «Господа и братия, сыновья и друзья! Поищите прилежно великого князя Дмитрия Ивановича. Кто найдет его живым, то, говорю вам не ложно, если славен и честен, еще прославится; если же будет из простых и убогих, даже из нищих, то будет первый богатством; честью и славою возвеличится». И разошлись все искать по лесу; два костромитянина, Федор Морозов да Федор Холопов, уклоняясь в правую сторону дубравы, нашли князя, едва дышащего, под новопосеченным деревом. Сошедши с коней, они поклонились ему; потом пошли к Владимиру Андреевичу и сказали, что великий князь жив. Владимир тотчас же сел на коня и, приехав к дереву, сказал: «Брат мой милый, великий князь Дмитрий Иванович! Ты древний Ярослав, ты новый Александр! Но прежде всего слава Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, и великому чудотворцу Петру, и святым чудотворцам Борису и Глебу, и всем угодникам Божиим за то, что невидимою помощью Божиею побеждены татары и милость Божия воссияла на нас». Князь великий едва мог выговорить: «Кто это говорит и что это за слова?» Владимир сказал: «Я, брат твой Владимир Андреевич». Дмитрий едва мог встать; доспех его весь избит, но смертельной язвы нигде не нашлось. Бился он впереди всех. Много говорили ему князья и воеводы: «Господин князь! Не становись вперед биться, но становись назади или в крыле, или где в другом опричном месте». Он же отвечал им: «Как скажу – подвизаемся, братия, на врагов, а сам буду стоять назади и лицо свое скрывать! Не могу этого сделать, а хочу прежде всех начинать и словом, и делом, и прежде всех сложить голову свою за веру Христову и за всех православных». Как сказал, так и сделал: прежде всех начал биться с татарами, и обступили его татары и справа и слева, как вода, и много били и колотили его по голове, и по плечам, и по утробе; но Бог спас его. Был он крепок и силен; телом велик, широк и толст, борода и волосы у него были черные, взгляд быстрый. Когда он понял, что ему говорили, тогда сказал: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в нем». Сел на коня и с радостью затрубили на поле боя.

Потом, отдохнув, похвалил он ратных и пошел осматривать поле. Мало осталось вокруг него, и видел он тела мертвых, лежащие грудами. Нашел на трупы князей белозерских; были они мужественны и крепки, и умерли один за другого. Нашел тело Пересвета и близ него богатыря татарского, и сказал Дмитрий: «Видите, братие, победил подобного себе, от кого многим пить бы горькую чашу!» И много еще убитых было в тот день. Когда стали считать войско, оказалось только сорок тысяч, а пришло всех четыреста тысяч человек, и велел князь разобрать убитых своих от татар, и велел похоронить убитых и петь по них панихиды, а живым сказал: «Господа мои, отцы, братия и сыновья, благодарю вас за такой подвиг. Вам подобает служить, мне – вас жаловать. Когда Бог даст, приеду в Москву: тогда всех вас пожалую».

Когда Дмитрий возвращался, и в Коломне и в Москве встречали его с честью, с крестами и иконами. Отдохнув, он поехал поклониться святому Сергию и благодарить его.

Олег бежал из Рязани; только Сергий помирил его с великим князем. Ягайло вернулся с дороги, услыхал о поражении, а Мамай был убит в Кафе (Феодосии, в Крыму) новым ханом Тохтамышем.

После этой победы еще сто лет татары считали нас своими данниками; еще иногда являлись они и даже жгли Москву (при Тохтамыше); еще князья наши ездили кланяться в Орду; но русский народ понял, что уже можно биться с татарами, и татары стали менее страшны. Скоро и самое царство их распалось и части его, одна за другою, стали доставаться Русскому государству.

Теперь татары народ смирный – торгуют халатами и мылом и приносят пользу государству, как и все другие его народы.

Из этого рассказа видно, почему до сих пор жива в памяти людей битва Куликовская и от каких бед она нас избавила.

Шестьсот лет тому назад страшная беда постигла Русь, тогда поделенную на мелкие княжества, – пришли татары; князья не соединились; татары разбили их поодиночке, разорили Русь из конца в конец и стали владеть ею. Пришлось русским князьям ездить в Орду и вымаливать у ханов татарских и жизнь свою, и власть. Так прошло около ста лет. Татары поразбогатели и стали ссориться между собою; тогда начала отдыхать Русская земля. Московский князь Иван Данилович, один из самых слабых, добился звания великого князя и потихоньку стал скоплять богатства и покупать вотчины других князей; татар он старался не обижать, для того чтобы до времени они не опомнились и опять не задавили Руси. То же делали его наследники. Им помогали святые митрополиты Петр и Алексей, которые и переехали жить в Москву. Москва так усилилась, что внуку Ивана Даниловича, Дмитрию Ивановичу Донскому, удалось разбить татарские силы Мамая на поле Куликовом и тем показать, что и татар можно бить.

Бежал Мамай с поля Куликовского, а в Кафе (теперь Феодосия в Крыму) убил его татарин же, Тохтамыш, который стал с тех пор ханом и начал грозить земле Русской, хотел опять заставить князей русских платить себе дань. Русская земля тогда еще не оправилась от погрома Мамаева: дорого стоила ей победа над татарами, много и князей, и бояр, и простых воинов осталось на поле Куликовом. После такой натуги надо было бы отдохнуть несколько лет; а татары собрались на Русь ровно через год после Мамаева побоища.

Перешел Тохтамыш через Волгу и шел к рязанским пределам: этим путем всегда в то время вступали татары в Русскую землю. Услыхал об его походе князь нижегородский Дмитрий Константинович, тесть великого князя Дмитрия Ивановича, испугался беды и послал сыновей своих, князя Василья да князя Семена, догнать Тохтамыша и смирить его своею покорностью. Едва удалось им догнать татар на меже рязанской. Услыхал о походе татарском и князь Олег Рязанский и вышел навстречу Тохтамышу, поклонился ему, поднес дары и указал броды через Оку.

Когда же услыхал о том великий князь Дмитрий Иванович, задумал он сначала выйти биться с татарами, но увидал, что войска у него мало, и не остался в Москве, а пошел через Переяславль и Ростов в Кострому.

Перешел Тохтамыш Оку, взял Серпухов и пошел к Москве; а в Москве парод волновался: кто собирался бежать, кто хотел остаться в городе.

Оборона Москвы от хана Тохтамыша. Художник А.М. Васнецов

Кто хотел остаться, те стали с мечами в воротах и не пускали никого из города; другие влезали на стены и камнями бросали в убегающих. Никто не слушался ни великой княгини Евдокии, ни митрополита Киприана, ни больших бояр, и даже великую княгиню и митрополита едва выпустили из города. При таком волнении нашлись и злые люди, которые убивали своих, чтобы ограбить. Из всех воевод, которые оставались в городе, один только князь Остей, родом литвин, который служил великому князю, нашел, что надо делать: он уговорил москвичей защищаться и принял над ними начальство.

В полдень 23-го августа (1381 г.) подступил Тохтамыш к Москве. Стал он сначала в поле на расстоянии двух выстрелов от города. Увидали его москвичи со стены и затрубили в трубы. Потом подъехали татары к стенам и стали спрашивать: «Здесь ли князь Дмитрий?» – «Его здесь нет», – отвечали горожане. Осмотрелись вокруг татары и отъехали: они заметили, что москвичи сожгли посад, не оставили ни деревца, ни кола, чтобы нечего было татарам приметать к стенам, как в то время делывали, для того чтобы зажечь город. Обрадовались этому отходу горожане и возгордились; стали говорить: «Не боимся мы татар, город у нас каменный, твердый, ворота железные, недолго постоят татары под городом – уйдут скоро: и нас испугаются, да и вспомнят, что князь великий может прийти с войском и напасть на них сзади». Ободрились многие такими мыслями, выкатили на площадь бочки меда из барских погребов, и пьяные влезали на стену и ругались над татарами, а татары ездили, грозили им саблями, потом отошли; еще больше прибодрились москвичи и стали пировать на радости.

На другой день поутру сам хан подступил к городу, татары не стреляли, а только осматривали город; горожане первые начали стрелять из луков и метать камни. Разъярились татары, и посыпались стрелы их как дождь на город; стрелы тучею застилали небо и убивали многих москвичей на стене, потому что татары стреляли искуснее русских: были у них такие искусники, что без промаха стреляли на скаку. Пока одни стреляли, другие принесли лестницы и полезли на стену; горожане же обливали их со стен горячею водою. Утомились татары и отступили; скоро, вместо усталой толпы пришла другая, свежая, и стала приступать еще свирепее. Москвичи храбро отбивались от них стрелами и камнями.

Три дня стоял Тохтамыш под городом, а на четвертый обманул князя Остея и москвичей. В полдень по слову цареву подъехали к стенам несколько знатных татар и князья нижегородские. Дали знать городу, что пришли для мирного дела. Стали они говорить народу, который собрался на стенах: «Царь хочет вас, своих людей, жаловать: вы ни в чем не виноваты, и не на вас он пришел, а на князя Дмитрия; вам же он ничего не сделает, если выйдете к нему с дарами и пустите его в город: хочется ему видеть ваш город».

Князья нижегородские клялись москвичам, что все это правда и что им нечего бояться татар. Поверили этому москвичи и вышли из города с крестами и дарами. Татары заманили к себе князя Остея и убили его, потом ворвались в город и стали бить людей или уводить в полон; стали жечь и грабить имение горожан и церкви.

Взявши Москву, пошли татары грабить другие города: Владимир, Переяславль, Звенигород, Можайск и другие. Князь тверской Михаил послал к татарам послов с дарами и тем спасся от нападения. На возвратном пути татары ограбили землю Рязанскую, хоть и думал князь Олег спастись от них тем, что прежде указал им броды, но не помнили татары никаких услуг.

Когда ушел Тохтамыш, великий князь вернулся в Москву и велел хоронить убитых и платить по рублю за восемьдесят убитых – выдано было триста рублей; стало быть, всех убитых было двадцать четыре тысячи; уведено в Орду было так много, что и счесть нельзя.

Враг московского князя, Михаил Александрович Тверской, увидав, что Орда опять стала сильна, поехал в Тохтамышу хлопотать о том, чтобы его сделали великим князем; но Дмитрий послал в Орду сына своего Василия, и дело уладилось. Василий заплатил в Орде 8000 рублей. Не сразу можно было освободиться от татар.

Прошло пять лет, отдохнуло Московское княжество от двух татарских погромов, тогда великий князь вспомнил, что новгородцы перестали платить дань ему, великому князю, и грабили области и его, и тех князей, которые были с ним заодно. Собрал он сильную рать и пошел войною на Новгород.

Новгород и Псков, который звался меньшим братом Новгорода и который иногда зависел от него, а иногда брал себе особого князя, были тогда богаты и сильны. Богат был Новгород тем, что вел большую торговлю: сюда немцы привозили свои товары, для чего завели свой гостиный двор, а отсюда получали меха сибирские. За теми мехами ходили новгородцы за Печору и в Пермь и давно уже завладели нынешней Архангельской губернией. Там, по Двине, были богатые владения новгородских бояр. Много денег накопилось в Новгороде от этой торговли, и обстроился Новгород лучше других тогдашних городов; много было в нем церквей богатых, были и каменные палаты – тогда еще редкость на Руси. Богат был Новгород, и завидно было его богатство соседям иноплеменным, шведам и немцам, и не раз приходили шведы на Новгород, а немцы – больше на Псков, и приходилось новгородцам и псковичам отбиваться от них. У шведов с новгородцами ссора велась больше всего за устье Невы: за то место, где теперь Петербург. Хотелось новгородцам пробиться к морю, чтобы легче торговать с заморскими немцами, а шведам, которые владели тогда Финляндией, сильно не хотелось пускать их к морю.

В 1240 г., в тот самый год, как татары брали Киев, собрал воевода шведский Биргер большое войско, посадил его на лодки, пришел в реку Неву и встал в том месте, где впадает в нее Ижора. Высадившись на берег и разбивши свой стан, послал Биргер сказать тогдашнему новгородскому князю Александру Ярославичу: «Противься мне, если можешь; а я пришел пленить твою землю, и будешь раб мне и дети твои». Пошел Александр в храм Св. Софии, помолился Богу, благословился у архиепископа и стал укреплять свое войско. «Не в силе Бог, а в правде», – сказал он новгородцам и, севши на коня, повел рать навстречу шведам. Был некто Пелгусий, в крещении Филипп, старейшина земли Ижорской, которому поручил Александр стеречь берег морской. Пошел он повестить князя о приходе шведов. На пути было ему видение: видел он, что по морю плывет лодка, а посреди нее, обнявшись, стоят святые Борис и Глеб в алых одеждах, и говорит Борис Глебу: «Вели грести скорее, чтобы успели мы помочь сроднику нашему Александру». Пелгусий рассказал это Александру.

Пришел Александр на Ижору, и бились крепко. Один из богатырей новгородских, Гаврило Олексич, въехал с конем в лодку шведскую по той доске, по которой всходили в лодку и сходили с нее; спихнули его в воду с конем; выплыл он и начал рубиться, и много пало от руки его. Другой, Сбыслав Якунович, бился с топором в руке и побил многих. Сам Александр мечом положил печать на лице воеводы Биргера.

Побежали шведы и только трупы самых знатных своих людей захватили с собою; наложили этими трупами три лодки, и лодки те потонули в море; а прочие тела закопали в одну большую яму. Воротился Александр со славою в Новгород и за ту победу прозван Невским.

Но война со шведами этим не кончилась; несколько раз она опять возобновлялась.

Александр Невский поражает Ярла Биргера. Художник Н.К. Рерих

В 1323 году, когда новгородцы на истоке Невы построили город Орешек (теперь Шлиссельбург), шведы заключили было с ними вечный мир, да ненадолго. В Швеции воцарился король Магнус. Магнус был ревностный католик; а папа незадолго перед тем сделал воззвание во всем католикам, чтобы шли они обращать под власть папскую все народы, которые ей не подчиняются. Послушался этого воззвания Магнус и в 1348 году послал сказать новгородцам: «Пришлите на съезд своих философов, а я пошлю своих, пусть поспорят о вере: я хочу знать, которая вера лучше, наша или ваша. Если ваша вера лучше, я пойду в вашу; если наша вера лучше, вы ступайте в нашу. Хочу быть с вами за один. Не пойдете на спор, то иду на вас со всею своею силою». – «Если хочешь знать, – отвечали новгородцы, – которая вера лучше, то пошли в Грецию: мы оттуда приняли веру; а мы с тобой о вере спорить не станем. Посылаем к тебе послов, чтобы разобрать, нет ли каких обид между нами». – «Обиды нет никакой, – сказал Магнус, – а хочу, чтобы вы шли в мою веру. Не пойдете, буду с вами воевать».

Стал тогда Магнус на Березовом острове (близ Выборга), откуда и пошел Невою к Орешку, где затворились новгородцы, и стал он осаждать Орешек, а живших вблизи ижорцев (чухон) принуждать креститься в свою веру: кто не крестился, того убивали. Послали новгородцы войско против тех шведов, которые насильничали над ижорцами, и разбили их, а Магнус тем временем обманом взял Орешек, где посадил 800 человек своих. Призвали новгородцы псковичей и пошли с ними к Орешку. Простояли они под городом от Успеньева поста до Великого и, хотя псковичи ушли от них потому, что немцы напали на землю Псковскую, все-таки взяли город: стали на Федоровой неделе кидать примет и зажигать, загорелся и город. Шведы убежали в башню, а новгородцы взяли город.

Кроме шведов, у новгородцев, и особенно псковичей, врагами были немцы ливонские (теперешние губернии Эстляндская, Лифляндская и Курляндская). Немцы пришли в тот край незадолго перед тем, как Русь покорили татары. Коренные тамошние жители эсты, ливы, латыши и другие, с давних пор платили дань Новгороду и русским князьям полоцким; еще русский великий князь Ярослав, сын Владимира Св., построил в этой земле город Юрьев (теперь Дерпт); жители оставались язычниками, и крестился только тот, кто хотел. Спокойно жили эти племена в своих лесах, как раз к устью Двины прибит был корабль немецких купцов из города Бремена. Жители сначала не хотели пускать немцев на берег и начали драку: немцы одолели и тогда стали уговаривать ливов меняться с ними товарами: у бедных ливов глаза разбежались на заморские товары. Немцы стали возвращаться и скоро на берегу Двины построили для приюта себе городок Укскуль. Как только немцы утвердились, они стали уговаривать ливов креститься; ливы их не слушались и они задумали обратить их силою и привели войско: в то время в Европе считали самым богоугодным делом силою обращать язычников в христианство; папа обыкновенно благословлял на такой подвиг. Такие воины назывались крестоносцами, а походы их – Крестовыми походами. Сначала они ходили на завоевание Иерусалима, а потом обратились на разные языческие народы.

Пришли крестоносцы и разбили ливов: где было бедному народу, не знавшему войны, бороться с немецкими воинами, закованными в железо, с отличными мечами и копьями! Ливы покорились. Чтобы остаться навсегда в Ливонии, немцы с разрешения папы устроили Орден меченосцев: так называли рыцарей (воинов), которые с тем вместе были и монахами; кроме обыкновенных монашеских обетов, целомудрия и послушания, они давали обет воевать с неверными. Таких орденов было уже несколько прежде, и по их-то образцу устроился и Орден меченосцев.

Немцы разделили между собою землю Ливонскую, а жителей крестили и обратили в рабов. Ливонцы стали христианами только по имени, потому что самая служба, по обычаю всех католиков (а немцы были тогда католиками), совершалась на латинском языке; Священного Писания они не знали, потому что у католиков тогда позволялось знать Священное Писание только духовным. Чтобы больше укрепить за собою землю Ливонскую, немцы настроили городов, из которых самый важный – Рига, и перезвали туда жителей из Германии. По деревням они настроили замков (большие каменные дома со стенами и башнями, как крепости). В замках жили немцы, а кругом замков, в лачугах и землянках жили ливонцы – рабы.

Покоривши Ливонию, задумали немцы Крестовый поход на Русь: русских они тогда не считали христианами, потому что русские папе не повиновались и молились Богу не по-латыни, а по-славянски. Войны между русскими и немцами тянулись более трехсот лет и кончилась тогда только, когда царь Иван Васильевич так стеснил орден, что он должен был уничтожиться. Ливония переходила от Польши к Швеции и, наконец, при Петре Великом завоевана Россией.

Псков был смежен с Немецкою землею; оттого псковичам чаще всего приходилось бороться с немцами.

В 1242 году взяли немцы Псков и посадили в нем своих наместников; многие псковичи бежали в Новгород. Новгородский князь Александр Ярославич Невский пошел к Пскову, выгнал немцев из города, наместников их заковал и послал в Новгород; а сам пошел на землю Ливонскую. Стал он рассылать своих людей по земле Ливонской за вестями; напали на них немцы: кого избили, кого захватили, а иные бежали к Александру. Александр стал со своим войском на Чудском озере (на рубеже теперешней Псковской губернии), на льду; дело было в апреле месяце. Немцы говорили: «Возьмем руками князя Александра!» А русские говорили: «Князь наш честный и дорогой! Настало время положить нам свои головы за тебя!» Князь же Александр, подняв руки к небу, сказал: «Рассуди, Господи, спор мой с этим народом велеречивым и помоги мне, как помог прадеду моему Ярославу на окаянного Святополка». В день Похвалы Богородицы была битва. Взошло солнце; немцы поставили войска свои свиньей, то есть клином, острый конец которого был обращен к неприятелю, и ворвались в русское войско; от треска копий и звука мечей был такой шум, будто ломается замерзшее море; лед покраснел от крови. Победил Александр немцев и гнал их озером семь верст; пятьсот немцев было убито, много было взято в плен. Когда Александр въезжал в Псков, его встретили священники в ризах и с крестами и толпа народа; он ехал верхом, а пленных рыцарей вели подле коня его. Из Пскова поедать Александр в Новгород. Сюда немцы прислали просить мира и возвратили все, что недавно отняли у русских; но война кончилась только на время.

Ледовое побоище. Лицевой летописный свод

В этой войне особенно прославился псковский князь Довмонт, родом литвин. Довмонт был родственник великого князи литовского Миндовга. Литовское племя (т. е. литва и жмудь) очень бедное: жило в лесах (в теперешних губерниях Ковенской, частью Виленской, Гродненской и Минской); бедно оно было до того, что платило русским князьям дань лыками и вениками. Управлялась Литва мелкими князьями, которые все больше или меньше слушались своего старшего жреца. Когда русские князья слабели в своих ссорах, литва стала делать нападение на их области, особенно после того как другое племя литовское – пруссы – было покорено немцами, а те, кто не хотел покориться, бежал в Литву. Тогда-то один из князей литовских, Миндовг, задумал один владеть Литвою; перебил многих из своих родственников и других князей. Зато те, которые остались, положили убить его самого. В числе убийц был и Довмонт. Убили Миндовга, а сын его Войшелк, который крестился в православную веру и пошел в монахи, скинул с себя на время рясу и пошел в Литву мстить за отца. Кого он не успел захватить, те бежали; бежал и Довмонт и пришел в Псков. Псковичи назвали его своим князем; он крестился, опустошал с псковичами Литву и женился на дочери тогдашнего новгородского князя Дмитрия Александровича, сына Невского. Новгородцы позволили псковичам держать своего особого князя, что прежде было редко. Не раз ходили псковичи с Довмонтом, которого в крещении назвали Тимофеем, и на немцев, и на литовцев. Любили псковичи своего князя, и было за что: он был милостив паче меры, любил священников, украшал церкви, заступался за сирот, за вдов и за всех, кого обижали сильные. Когда же он умер от мора, горько плакали по нем псковичи.

Так боролись новгородцы и псковичи с врагами иноплеменными и оберегали со своей стороны Русскую землю; а новгородцы, как уже сказано, и расширяли ее: приходили в какую-нибудь землю сначала торговать, а потом селились, строили свои города и села, пахали землю, а тамошних жителей заставляли платить себе дань. Такие походы были часты: новгородцы – хоть и был у них князь – управлялись по-старому сходкой (вечем); на этом вече все новгородцы были с голосом и дела обсуждались по общему решению; только то и можно было сделать, на что все были согласны. Бывало и так, что несогласных били или даже топили; сходились иногда два веча: одно – по одну сторону реки, другое – по другую, и шли через мост, каждое думало заставить другое сделать по-своему; на мосту они сталкивались, и начиналась битва; часто только архиепископ новгородский, пришедши на место со св. крестом в руке, мирил спорщиков. Вот после какой-нибудь такой ссоры, а иногда и так, набиралась толпа удальцов: набирал их больше какой-нибудь богатый да удалый человек, и все, кому тесно было от горланов и кто надеялся поживиться в чужой земле, а может, и добыть себе земли, шли за ними охотно. Выходила толпа эта в ушкуях (лодки по-старому) из Новгорода; оттого и звали их ушкуйниками: шли они к Северной Двине, которая пала в Белое озеро (т. е. море. – Сост.) и на которой теперь Архангельск; около этой реки и сложилась мало-помалу новгородская область Двинская, иногда шли они на Волгу. Как завладевали новгородцы разными землями, всего лучше увидим на примере земли Вятской.

Еще до татар (в 1147 г.) пошли такие удальцы на Волгу; Волгою вышли в Каму, где тогда еще русские не владели, и построили тут городок. Кама – река большая, путь, для всех открытый, могут прийти люди из иных мест, те или другие удальцы из Новгорода, и прогнать их, или пошлет войско князь суздальский, тогда сильный на Волге, или болгары (народ татарский, владевший тогда около Казани) прогонят их. Потому отрядили удальцы часть своих смотреть дальше, нет ли побезопаснее места. Вошли посланные в реку Чепец, нашли здесь трусливых вотяков и пошли жечь и разорять их имение; взяли и город их на реке Вятке, который звался Болванским; город был крепок; помолились новгородцы святым Борису и Глебу и взяли город. Русские назвали этот город Никулином (теперь село в Вятской губернии). Услыхали остальные (что оставались на Каме), о том, как удалось им, пришли и завладели другим городком, который назвали Котельничем (теперь город в Вятской губернии). Потом на реке Хлыновице построили Хлынов (теперь Вятка). Место выбрали отличное: с двух сторон обведен был город глубоким рвом, а с одной прилегал к реке Вятке. Вместо стены служили дома, плотно построенные один подле другого: внутрь города были их окна и двери, а с наружной стороны – глухая стена. В этом городе отбивались вятчане от всех окружных народцев и долго сумели держаться, не поддаваясь никому: ни Новгороду, ни великому князю; только великий князь Иван Васильевич, который соединил под рукой своей почти все русские земли, покорил и Новгород, покорил и Вятку, и не всегда ходили новгородцы против чужих народов, доставалось от них иногда и своим: так в 1366 году ходили новгородцы в ушкуях с воеводою Осипом Варфоломеевичем и другими на Волгу и около Нижнего разграбили купцов, и московских, и татарских. Рассердился великий князь Дмитрий, и послал сказать новгородцам: «Зачем ходили на Волгу и пограбили моих купцов?» Отвечали новгородцы: «Ходили люди молодые, без позволения Новгорода, и только побили басурманов, а твоих купцов не трогали; прости нам». И князь великий простил.

В 1375 году, в то время как Дмитрий Иванович смирил главного недруга своего, князя тверского, вышло из Новгорода 70 ушкуев с воеводою Прокопом. Через Волгу прошли они в реку Кострому и стали у города Костромы. Вышли костромичи из города с воеводою великокняжеским Плещеевым; увидели новгородцы, что их много: более 5000, а у них только 1500, и пошли на хитрость: послали одну половину зайти за лес, чтобы ударить костромичам в тыл, в то время как другая половина ударит им в лицо. Дрогнули костромичи и побежали, а новгородцы взяли город; грабили его и жгли целую неделю: что могли взять, взяли с собою на лодки, а что было потяжелее – побросали в реку; захватили также с собою много полону. То же сделали и с Нижним; и все награбленное и пленников продали татарам в Казани: потом опять пошли на Волгу и стали грабить и своих, и чужих. Когда же дошли до Астрахани, то здесь избил их князь татарский Солчий.

Много и еще такого делали новгородцы; но терпел князь Дмитрий, пока не покончил с татарами; но когда новгородцы отказались платить ему дань, то он собрал войско на Новгород. Много войска было с ним, и послали новгородцы послов к нему просить мира, но отказался дать мир великий князь и стал в 30 верстах от Новгорода в поле. Пришел к нему владыка новгородский Алексей и сказал ему: «Князь! Я тебя благословляю, а Великий Новгород челом бьет о мире; а за вину свою дают тебе люди 8000 р.» (тогда 8000 р. были большие деньги). Отказал князь и ему; перепугались новгородцы и стали готовиться защищать город, а для того зажгли все монастыри около города и все посады, хоть и было оттого много убытка и чернецам, и людям новгородским. Увидал князь, что трудно взять Новгород, где люди приготовились биться до конца, и согласился взять с Новгорода откуп.

Через три года после того (в 1389 г.) умер князь Дмитрий, оставив после себя князем сына своего Василия, а двоюродного брата своего Владимира Андреевича, которому по старому порядку приходилось быть великим князем, заставил особым договором отказаться от наследства и покориться Василию. С тех пор пошло в царском роде наследство от отца к сыну.

Много было дела молодому князю Василию: приходилось ему ладить и с татарами, и с Литвою, которая стада очень сильна, потому что правил при нем Литвою умный и хитрый Витовт. О нем расскажем дальше, а теперь посмотрим, что делалось в Орде.

В Орде царем был Тохтамыш, тот самый, что так сильно разорил Москву. Понял великий князь, что, хоть и можно бить татар, нельзя, однако, совсем от них отделаться, и поехал в Орду, одарил там всех и получил от Тохтамыша ярлык (грамоту) на княжество Нижегородское: в Нижнем княжил тогда Борис. Знал Борис, что нечего ждать ему от Москвы, где его не любили, чувствовал он, что московским князьям нужно собрать все княжества, потому что только тогда Русь будет сильна, и потому созвал своих бояр и заставил их присягнуть, что они будут ему верны. Бояре присягнули; а старший из них, Румянец, сказал князю: «Князь! Не скорби и не плачься, мы все за тебя стоим и готовы за тебя и кровь пролить, и головы сложить». Все это было притворство, а сам он переписывался с великим князем московским. Тем временем пришли к Нижнему бояре московские и послы татарские. Борис не хотел пустить их в город, и тут Румянец стал уговаривать его и сказал: «Пришли послы от царя и бояре московские, хотят с тобою мир подкрепить, а ты начинаешь брань; пусти их: мы все за тебя». Послушался Борис и пустил их. Когда они вошли в город, то стали звонить в колокола; сошелся парод. Князь испугался, но послал сказать своим боярам: «Друзья и братья! Вспомните, что вы целовали крест не выдавать меня». – «Не надейся на нас, – отвечал Румянец, – мы не с тобою, а против тебя». Так Борис должен был уйти. Приехал великий князь, и город присягнул ему.

Скоро в самой Орде начались ссоры, и едва было новое Батыево нашествие не постигло Русь. Случилось это так: в теперешней Бухаре, в городе Самарканде, правил царь Тамерлан. Тамерлан, или Тимур, был сын одного небогатого татарского князя, кочевавшего в степях около Аральского моря. Здесь когда-то было сильное татарское царство, названное Джагатайским, и владело им потомство одного из сыновей того Чингисхана, при котором татары в первый раз пришли на Русь. Распадалось царство Джагатайское: подручные князья ссорились между собою, не слушались хана и часто меняли ханов. В это-то время вблизи Самарканда, столицы хана джагатайского, родился Тимур, мать которого была из царского рода Чингисхана. Беден был отец Тимура и оставил ему в наследство только старую лошадь да старого верблюда. Собрал около себя Тимур шайку разбойников, и скоро кругом начали его бояться; сделался царем джагатайским и пошел со своею ратью воевать окрестные народы. Горько приходилось тем, кто не покорялся Тимуру: жег он большие города дотла, и до сих пор стоят там развалины, где прежде жили богато и где шла торговая дорога.

Московский Кремль при Дмитрии Донском. Художник А.М. Васнецов

Чтобы дольше помнили о нем, Тамерлан, где проходил, оставлял кучи, сложенные из черепов людей, убитых его воинами. Этот-то Тамерлан очень любил Тохтамыша, которому и помог сделаться ханом: Тохтамыш когда-то ходил с ним в походы. Да не слушался его Тохтамыш. Собрался Тамерлан наказать его и разбил на реке Тереке. Посадил Тамерлан своего хана в Сарае, а сам пошел на русские земли (в 1395 г.). Ужаснулись в Москве, когда узнали, что Тимур перешел через саратовские степи, подошел к Ельцу, взял город и полонил князя елецкого; со страхом ждали, как новый Батый подойдет к Москве, и боялись, что опять потекут реки кровью. Вспомнил тогда великий князь о чудотворной иконе Пресвятой Богородицы, писанной, по преданию, евангелистом Лукою, и стоявшей во Владимире, и вздумал он, посоветовавшись с митрополитом Киприаном, перенести ее в Москву на утешение народу, а сам поехал в другие города собирать войска. В самый праздник Успения взяли икону из Владимирского собора и понесли в Москву. Когда подошли к городу, митрополит Киприан вышел за город с епископами, священниками, князьями и боярами, которые собрались в Москву, чтобы здесь отсиживаться от татар. С пением псалмов внесли икону в Успенский собор. Потом узнали, что в тот же день, как чудотворную икону принесли в Москву, Тамерлан вышел из Ельца и пошел назад. Благочестивые люди рассказывали потом, что заснул хан в ночь на этот день и видел страшный сон: видел он гору, и шли с горы святители с золотыми жезлами в руках и грозили ему; а над ними на воздухе – жена в багряных ризах с силою несметною, и тоже грозила ему. Проснулся Тамерлан и стал просить растолковать ему, и никто растолковать не мог. Тогда-то велел он своему войску идти назад. Узнал князь великий о том, что Тамерлан поворотил назад, вернулся в Москву; на том месте, где встретили икону, велел построить монастырь Сретенский, который и наделил многими богатствами, а вместе с тем уставил на вечные времена праздновать тот день, когда внесли икону в Москву 26 августа.

Богоматерь Владимирская. Икона

Долго после того тихо было со стороны Орды; нескоро оправились татары после Тимурова погрома, пока не явился у них второй Мамай, Едигей, да и тому сначала было не до Москвы. Враг его, Тохтамыш, бежал к литовскому князю Витовту, и шел Витовт на Едигея, чтобы опять посадить Тохтамыша в Сарае. Силен был Витовт, а почему силен, об этом надо нам теперь поговорить.

Было уже сказано, как, пользуясь невзгодами русских князей и их притеснениями от татар, стали захватывать русские земли князья литовские. Первым сильным князем литовским был Миндовг (как его убили, мы уже знаем). Из князей, бывших после него, особенно силен стал Гедимин. Разбил он князей русских при реке Ирпени и завладел Киевом, который уже не был тогда так богат и велик, как был прежде до татар: вскоре после нашествия Батыя проезжал под Киевом один католический монах и говорит, что в Киеве осталось всего только домов с двести; а кругом города валялись неприбранные черепа и кости человеческие. С тех пор прошло 80 лет, а все-таки Киев уже не мог быть по-старому. Однако Гедимину пришлось простоять под ним два месяца. Не хотелось русским людям покориться язычнику-литовцу, да помощи не было ниоткуда. Покорил Гедимин Киев; затем женил он своего сына на княжне волынской; а так как у княжны не было братьев, то стал этот сын Гедиминов, Любарт, князем волынским. Полоцк еще прежде покорен был литовцами, и стала Литва сильна, после того как завладела почти всею Русью Южною (теперешними Белоруссией и Малороссией). Только Чернигов и Галич оставались еще под рукою русских князей; скоро и Галич, после того как пресекся род законных князей, перешел к Польше.

С тех пор Гедимин стал называться великим князем литовским и русским, поселился в городе Вильне, который сам построил. Говорят, будто охотился он в лесах над р. Вилиею; устал на охоте и лег заснуть; видит он во сне большого железного волка; воет тот волк так сильно, как будто в нем сидит сотня других волков; испугался Гедимин, проснулся и, позвав к себе жреца, велит ему растолковать себе тот сон. «Железный волк (сказал жрец) – крепкий город; а волки в нем – множество жителей». Задумал после того князь построить город и поселился в том городе. Был он умен и хоть сам не крестился, но христиан не гнал: он знал, что их больше в его земле, чем язычников, и даже не мешал своим детям креститься; один из них правил даже одно время в Новгороде. Все они, и сам Гедимин, были женаты на русских княжнах. Скоро в Вильне половина жителей были православные. Говорили при дворе и в городе по-русски, и так как у литовцев не было своей грамоты, то и писали на русском языке. По примеру русских князей, и Гедимин насажал сыновей своих по разным городам и одного из них, князя Виленского, назначил старшим над другими и назвал великим князем.

По смерти Гедимина (1340 г.), князь Евнутий – по завещанию отца – сел в Вильне. Евнутий был младший из сыновей Гедимина. Старшим показалось обидно подчиниться младшему, да еще не самому умному из братьев. Двое из Гедиминовичей, Ольгерд и Кейстут, сговорились между собою, напали на Вильну, выгнали Евнутия, но не убили его, а только перевели в другое княжество. В Вильне же сел Ольгерд.

Ольгерд, безустанный в трудах и всегда трезвый (он не пил ни вина, ни меда, что тогда было редкостью), был храбрый воин, и много приходилось ему биться: то вместе с братом Кейстутием отстаивал он свою землю от немецких рыцарей, то завоевывал русские земли у мелких князей. Три раза он ходил к самой Москве, и много труда стоило великому князю Дмитрию Ивановичу отбиться от него. При нем и русский язык и православная вера еще более усилились в Литве: он был женат два раза, и оба раза – на русских княжнах. Сначала он был язычник и даже позволил своим литовцам-язычникам замучить трех православных. Вот как это случилось: были у князя два любимца, Еунец и Нежила. Оба они крестились, и назвали одного Антонием, другого – Иоанном; крестившись, перестали они приносить жертвы идолам и в пост не ели скоромного. Жрецы пожаловались на них Ольгерду и добились того, что их посадили в темницу; сидели они год; один из них ослабел и отрекся от Христа. Тогда их выпустили, но другой остался твердым; раскаялся и ослабевший и объявил самому князю, что он христианин и, как его ни били, оставался твердым. Опять посадили обоих в тюрьму и после разных мук повесили на дубе. Родственник мучеников, по имени Еруглец, узнав об их кончине праведной, сделался христианином и назвался Евстафием. Его страшно мучили: били по ногам железными прутьями, содрали с головы кожу и волосы и, когда он не отступился от веры, повесили на том же дубе. С тех нор церковь православная чтит память трех мучеников: Антония, Иоанна и Евстафия. Ольгерд после того перестал преследовать христиан и даже, по внушению второй своей жены Иулиании, крестился сам перед смертью и еще до того построил в Вильне церковь Пресвятой Богородице.

В 1377 году умер Ольгерд и разделил свою землю между своими двенадцатью сыновьями, а в Вильне великим князем поставил младшего сына своего, Ягайлу, крещенного в православную веру и названного Яковом. Старик Кейстутий, брат Ольгерда и верный товарищ всех его походов, поклялся брату перед смертью его помогать его сыну и считать великим князем, как считал и покойного брата. Свято исполнял старик свою клятву, но племянник отблагодарил его за добро злом, и поссорил их между собою любимец молодого князя, Бойдилло. Бойдилло этот был слугой у Ольгерда: из хлебопеков Ольгерд сделал его стольником и так сильно полюбил, что послал управлять городом.

Когда Ольгерд умер, Бойдилло подделался к Ягайле, который задумал отдать за него сестру свою, Парию. Обидело это намерение старика Кейстутия, и стал он попрекать за это племянника. Узнал об этом Бойдилло и начал накликать на Кейстутия, который княжил на Жмуди (в теперешней Ковенской губернии), соседей его, немецких рыцарей. Хотел он, чтобы немцы убили Кейстутия, а земли бы Ягайло отдал ему. Узнал об этом Кейстутий, пошел на Вильну, захватил там Ягайлу, забрал и грамоты, которые тот писал к немцам. Сел Кейстутий в Вильне, повесил Бойдиллу, а Ягайло поклялся не подниматься против него. Тем временем пришли на помощь Ягайле немцы. Кейстутий уступил; поклялся Ягайло не трогать его, да не сдержал клятвы, а посадил его в тюрьму и там велел удавить. Сына Кейстутиева, Витовта, также посадил в тюрьму. Узнавши, что было с отцом, Витовт задумал бежать. Он сидел с женою в башне, и сюда ходили служить им две женщины. Витовт переменился платьем с одною из этих женщин и, переодевшись, бежал к немцам. Испугался Ягайло того, чтобы Витовт не привел на него немцев, вызвал его в Литву и дал ему княжение (1384).

Ягайло. Художник А. Лессер

В то время в соседней Польше по смерти короля Людовика осталась дочь Ядвига. В Польше тогда всем правило дворянство, и только дворянам и хорошо было жить в Польше. Дворяне польские подумали, что если с Польшею соединится сильная Литва (а Польша была государством небольшим, чуть ли не меньше теперешнего Царства Польского), то Польше легче будет отбиваться от соседей-немцев; латинское духовенство, тоже сильное в Польше, очень радо было случаю обратить в латинство великого князя литовского, а с ним и его подданных, литовцев и русских. Потому, когда Ягайло прислал сватов к Ядвиге, то стали уговаривать ее выйти за него замуж. Ядвига была веры латинской, считала православных язычниками и боялась Ягайлы, который к тому же был немолод. Но шляхта (т. е. дворянство) уговорила ее; им помог папа, и Ядвига согласилась. Приехал Ягайло и, прежде всего, переменил веру; с ним переменили веру и некоторые из его братьев; другие же ни за что не хотели отказаться от православия.

После венчания короною королевскою поехал Ягайло в Литву и стал крестить в латинство тех, которые были еще язычниками. Из Вильны поехал по другим городам и тоже крестил язычников: крестили, говорят, толпами, в одной называли всех Петрами, в другой – Павлами, и так далее. Каждому, который крестился из язычников, Ягайло давал белый суконный кафтан, и язычники, большая часть которых до того ходила в звериных кожах, охотно шли на приманку. Но латинскому духовенству мало было обратить только одних язычников; православных они считали хуже язычников, и против православных Ягайло выдал строгий указ: принявшим латинскую веру запрещено было жениться на православных, а если кто-нибудь женится, то требовать, чтобы православный муж или православная жена обратились в латинство; если же не обратится, то можно было принуждать к тому телесным наказанием. Вот как наученный ксендзами (так зовут латинских священников в Польше) вздумал действовать против своих православных подданных великий князь литовский Ягайло.

После крещения язычников Ягайло уехал из Литвы и оставил наместником по себе брата своего Скригайло. Умного Витовта он боялся. Витовт был этим обижен и стал искать союзников себе на стороне: он сговорил дочь свою, Софью, за Василия Дмитриевича, который тогда еще не был великим князем, потому что отец его, Дмитрий Донской, еще был жив. Узнал об этом Ягайло, испугался союза Витовта с великим князем русским и перевел его в другой город. Витовт бежал к немцам; с их помощью явился в Литву и взял Вильну. Русские люди, недовольные Ягайлом за союз с Польшею и принятие латинской веры, всюду приставали к Витовту. Испугался этого Ягайло, уговорил Витовта отказаться от союза с немцами и назвал его великим князем литовским. С тех пор стал Витовт владеть Литвою и только по имени признавал Ягайло своим государем. Чтобы еще больше усилиться и совсем развязаться с Ягайлою, он выгнал последнего князя смоленского Юрия; покушался и на Новгород. Великий князь московский Василий Дмитриевич принимал к себе всех тех, кого выгнал Витовт; но явно против него не восставал; он знал, как трудно было бороться с таким сильным князем. Вздумал Витовт подчинить себе и татар и принял к себе Тохтамыша, который бежал из Золотой Орды, и собрался возвратить его в Сарай, чтобы самому владеть от его имени.

В 1399 г. собрал Витовт силу многую: одних князей с ним было 50 человек – и пошел с Тохтамышем на татарскую Орду. «Я посажу тебя в Сарае, – сказал он Тохтамышу, – а ты отдай мне Москву!» До того, что за князем московским была его родная дочь, Софья Витовтовна, ему не было никакого дела, лишь бы только усилиться. В Орде в то время всеми делами правил Едигей; он, как и Мамай, хоть и не назывался царем, но царь от него зависел. Услыхал Едигей, что Витовт идет против татар, и пошел к нему навстречу; сошлись они 12 августа на реке Ворскле (в Полтавской губернии). Долго бились обе рати; под конец татары одолели; бежал Витовт, с малой дружиною поставил Тохтамыша, а Тохтамыш ограбил землю Витовта; ограбил ее и Едигей и с одного Киева взяли окупа 3000 руб. Присмирел на время Витовт и перестал уже быть так страшен Московскому княжеству. Василий, однако, не хотел с ним биться, а если случалось ссориться за пограничные области, то он старался уладить дело мирно. За то от Орды он задумал отделиться: сам не ездил, дань посылал не всегда, и когда можно было – оттягивал.

В 1408 г. задумал Едигей напомнить великому князю старые времена и собрал большую рать; но, чтобы тот не успел приготовиться, послал ему сказать: «Иду на Витовта мстить за все зло, которое он сделал твоей земле; пошли кого-нибудь из своих поклониться царю». Изумился этой вести Василий Дмитриевич, почуял что-то недоброе; однако послал в Орду своего боярина. Едигей задержал этого боярина у себя, и только тогда узнал великий князь, что татары идут на него, когда они вошли в Русскую землю. В Москве никто не был готов встретить их. Великий князь оставил в городе дядю своего, Владимира Андреевича, того самого, что так храбро бился на Куликовом ноле, а сам поехал в Кострому собирать войско. Едигей тем временем подошел к Москве. Сожгли москвичи посад и заперлись в городе; а Едигей к городу не подступал: так крепок был город, и так много было в нем хороших стрелков; а у Едигея не было пушек. Послал он звать на помощь князя тверского; тот вышел из Твери, но не торопился подойти в Москве, выжидая, кто победит. Татары тем временем жгли и грабили города окружные: Переяславль, Ростов, Серпухов, даже Нижний. Едигей думал зимовать под Москвою, но получил весть из Орды, что там хотят прогнать царя, которого он поставил. Поторопился Едигей воротиться в Сарай; взял окуп с Москвы три тысячи рублей, написал гордое письмо к Василию и ушел.

Еще семнадцать дет после того Василий Дмитриевич княжил в Москве и, умирая, оставил наследникам десятилетнего сына. С братьев он еще до смерти взял обещание, что они признает государем его сына: не послушался один Константин Дмитриевич: «Дело это не бывалое», – отвечал он брату и уехал в Новгород. Опеку над сыном поручил Василий своей жене, княгине Софье Витовтовне, и просил Витовта защищать внука. Думал Василий, что он все-таки не обидит внука, хоть и знал, как мало Витовт хочет добра Москве, а не знать того он не мог, потому что всю жизнь свою Витовт старался вредить, сколько мог, и Василию приходилось улаживать всячески, чтобы дело не доходило до войны. Еще за десять лет до смерти Василия Витовт, боясь того, что его православные подданные слушаются московского митрополита, а московский митрополит хочет добра московскому князю, задумал поставить особого митрополита в Киеве. Собрал архиереев, чтобы поставили своего особого митрополита; архиереи сначала было не хотели делать этого, но под конец послушались Витовта и выбрали в митрополиты Григория Цамвлака. С тех пор стали на Руси два митрополита: один – в Москве, другой – в Киеве. Знал все это Василий, да так боялся братьев, особенно старшего, Юрия, что положился на Витовта.

Не ошибся Василий Дмитриевич в своем брате: Юрий хотел, как водилось в старину, сесть по смерти брата на великом княжении, и, едва умер Василий, как он прислал к племяннику с угрозами, а сам стал у себя в Галиче (Костромской губернии) собирать сильную рать. Князь Василий был еще мал: было ему всего десять лет, и потому за него распоряжались мать его и бояре. Собрали они большую рать, к которой пристали и другие дяди великого князя, и с тою ратью пошли к Костроме, чтобы оттуда идти на Галич. Испугался Юрий и ушел к Нижнему. Московское войско пошло за ним. Юрий ушел за Суру. Через реку нельзя было перейти, потому и битвы не было. Постояли, постояли и разошлись. Юрий опять воротился в Галич и послал в Москву с мирными словами.

Великая княгиня и бояре поехали к нему в Галич для переговоров митрополита Фотия. Когда Фотий приехал, князь Юрий собрал на горе у города весь народ из города и сел, чтобы показать митрополиту, как много у него народа, но Фотий только посмеялся: «Никогда не видал я, – сказал он князю, – столько людей в овечьей шерсти». Он сказал так потому, что те люди были одеты в сермяги. Стали говорить о мире; митрополит хотел заключить прочный мир, а князь хотел только перемирия. Не сговорились они: пошел Фотий из города, не благословив народа. В городе сделался мор: смутился Юрий и подумал: не оттого ли сделался мор, что митрополит уехал, не благословивши? Сел на коня и поскакал догонять Фотия; вернулся митрополит и благословил народ. Князь же послал вслед за ним бояр в Москву, чтобы заключить мир. Кончили на том, чтобы положиться на волю царя татарского: кого царь сделает великим князем, тому и быть.

Прошло пять лет, а князья все еще не ехали в Орду; тем временем умер и Витовт. Умер он с горя; затеял он быть не просто великим князем, а королем, и послал просить венца у папы. Совсем уж он думал, что дело сделано, и созвал к себе соседних государей на коронование; приехали государи, приехал и Василий Васильевич из Москвы. Однако дело не состоялось: папа, которого уговаривали поляки не присылать венца, обманул Витовта, а поляки боялись, что Витовт тогда совсем разойдется с Польшею. По смерти Витовта в Литве великим князем сделан был Свидригайло.

Наконец собрались князья в Орду (1432). Первым поехал Василий Васильевич; за ним отправился Юрий. У каждого в Орде были свои приятели из князей ордынских; у этих-то приятелей в кибитках останавливались наши князья: приятель Юрьев, мурза Тягиня, на зиму откочевал в Крым: с собою он взял и Юрия. С Василием Васильевичем приехал в Орду старый и умный боярин московский Иван Дмитриевич Всеволожский. Боярам московским всем не хотелось попустить Юрия завладеть Москвою: они знали, что им первым придется тогда плохо: навезет Юрий с собою бояр из Галича и раздаст им все важные места и должности; а боярин Иван Дмитриевич еще задумал выдать дочь свою за великого князя. Тогда это водилось: князья не раз женились на боярских дочерях. Мы увидим, как это не удалось боярину и сколько горя от того случилось. Этот-то боярин задумал, пока Юрия нет в Орде, уладить дело так, чтобы великое княжение отдали Василию, и стал он говорить князьям ордынским: «Так-то много у вас силы у царя и так-то вы радеете князю Василию, что не можете добиться, чтобы царь не слушал Тягиню и не отдавал великого княжение Юрию. Помяните мое слово: если Юрий будет великим князем, то станет Тягиня сильнее вас всех». Так испугало это слово князей ордынских, что стали они приставать в царю и добились того, что царь обещал дать великое княжение Василию и сказал: «Станет Тягиня говорить за князя Юрия, я велю его убить». Весной воротился Тягиня из Крыма, а с ним и князь Юрий. Пересказали Тягине речи царские, и не посмел он говорить за Юрия.

Митрополит Киевский и всея Руси Фотий идет из Москвы во Владимир. Лицевой летописный свод

Тогда велел царь Махмет своим князьям рассудить, кому следует великое княжение. Князь Василий ссылался на то, что он наследует отцу и деду, а князь Юрий вспоминал о старых порядках, когда брат наследовал брату. Тогда встал боярин Иван Дмитриевич и сказал царю: «Государь вольный царь! Дозволь мне, холопу великого князя, молвить тебе слово: государь наш великий князь ищет великого княжение по твоим грамотам, как и отец его владел по твоему жалованью, а князь Юрий хочет взять великое княжение по завещанию отца своего, а не по твоей воле; а ты волен жаловать, кого захочешь». Полюбилась речь эта царю Махмету, и дал он власть князю Василию, а Юрию – по татарскому обычаю – велел вести коня его под уздцы. Только Василий не захотел обесчестить дядю и не сделал по воле ханской.

Воротился великий князь в Москву. Стал тогда Всеволожский требовать, чтобы великий князь женился – по обещанию – на его дочери. Не угодно это было великой княгине Софье, матери великого князя, и нашла она ему невесту, княжну Боровскую. Обиделся этим боярин Всеволожский, уехал к князю Юрию и стал подговаривать его на великого князя.

На свадьбе великого князя на сыне Юрия, князе Василии Косом, заметили дорогой пояс, который когда-то был дан в приданое жене Дмитрия Ивановича Донского. Тогда пояса, которыми опоясывался кафтан, носили очень дорогими и передавали из рода в род. Этот пояс был на свадьбе князя Дмитрия подменен, переходил из рук в руки и достался в приданое жене князя Василия. Когда узнала об этом великая княгиня Софья, она тут же на пиру сорвала пояс с князя Василия. Обиделся князь Василий и уехал к отцу в Галич.

Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежащий некогда Дмитрию Донскому. Художник П.П. Чистяков

Тогда князь Юрий собрал рать и пошел на племянника войной. Великий князь ничего не ожидал и войска собрать не успел. Тогда войска распускались после войны по деревням и, когда была нужда, собирались опять. Потому и послал князь Василий к Юрию попытаться уговорить его на мир; не пошел князь Юрий на мир, и великому князю пришлось собирать рать. Собрал он тех, кто был около Москвы, да московских купцов (по-тогдашнему гостей), и встретил Юрия на реке Клязьме. Разбил Юрий племянника и вступил в Москву; Василий ушел в Кострому. Юрий пошел было на Кострому, только боярин его, Морозов, уговорил оставить племянника в покое и дать ему Кострому во владение. Москвичи, которые любили своего князя, стали сходиться к нему в Кострому: шли и бояре, и дворяне и сыновья князя Юрия, Василий Косой, Дмитрий Шемяка, да Дмитрий Красный рассердились на боярина Морозова за то, что уговорил он отца пощадить князя Василия. Подстерегли они боярина: «Ты злодей, крамольник, – сказали ему князья, – навел ты беду на отца нашего; всегдашний ты наш злодей!» Тут же они и убили его, а сами пошли на Кострому. Рассердился князь Юрий на детей за такое своевольство и позвал Василия Васильевича в Москву. Сел опять Василий на свой престол и послал воевод наказать детей Юрьевых. Князья эти были разбиты. На другой год (1434) собрался он войною на самого Юрия, потому что, как он узнал, воеводы его были в рати у его детей. Совокупился Юрий с детьми и опять засел в Москве, а детей послал на князя Василия, который был тогда в Нижнем. Тем временем Юрий умер и вокняжился сын его, Василий Косой. Обиделись братья тем, что вокняжился он без их совета, и позвали в Москву Василия Васильевича. Князь Василий Юрьевич не хотел покориться; великий князь разбил его, взял в плен и ослепил.

Весною следующего года (1437) приехал в Москву новый митрополит, Исидор, из Греции. Митрополит русский, которому подчинены были все русские епископы, сам зависел в то время от греческого патриарха. Иногда патриарх ставил в митрополиты того, кого выбирал великий князь, а иногда выбирал кого-нибудь из греков. Так случилось и на этот раз. Исидор был выбран патриархом. В церкви Греческой было тогда тяжелое время: все почти царство Греческое заняли турки; оставался за царем только Царьград. Царь Иоанн, чтобы как-нибудь спасти свое царство, задумал соединить церковь православную с латинскою. Ему казалось, что тогда другие государи: немецкий, французский и др., которые все держали латинскую веру, охотно помогут, послушавши своего папы. Соединить церкви в то время значило подчинить себя папе, потому что Латинская церковь была горда уже тем, что в то время столько сильных народов держались ее, а православная тогда (по воле Божией) была почти везде подчинена неверным: в Греции – туркам, в России – татарам, а в другой половине России – литве. Приходилось православным бороться с латинщиками, которые стали появляться, после того как великий князь Ягайло принял латинскую веру. Подумал об этом царь греческий и согласился созвать православное духовенство на собор с латинским. Он забыл только одно, что в то время в самой Латинской церкви был собор, на котором рассуждали, не много ли уже власти присваивали себе папы, да рассматривали все беззаконие, которое делали папы. Не подумал об этом хорошенько царь и дал папе обмануть себя. Собор собрался. На этот собор поехал и Исидор. Долго не пускал его князь великий, наконец согласился, только сказал: «Отче! Мы не повелеваем тебе идти на собор в Латинскую землю; ты же не слушаешь нас, хочешь идти, так знай: воротишься, приноси к нам ту же веру, которую прадеды наши приняли от греков». Поклялся Исидор и поехал. Собор сошелся сначала в Ферраре, городе итальянском (Рим – столица папская в Италии), оттуда перенесен был во Флоренцию, тоже итальянский город. Большую часть греческих духовных, которые пришли на собор, выбрал царь из самых податливых, но и то споры велись очень долго; греки не хотели отступить от православия; больше всех говорил Марк Эфесский, который не уступал до конца. Остальных почти всех удалось папе уломать: он перестал давать им денег на содержание; греки, тогда уже обедневшие, жили на счет папы; император со своей стороны понуждал; нашлись и из греков такие, которые хлопотали; больше всех хлопотал наш Исидор. Наконец собор разошелся, и порешили признать власть папы, признать то в учении, в чем была разница между церквами, только и осталось, что служба по-гречески и по-русски. Так и разошлись. Немного получил от этого собора император: в Царьграде породил он раскол и споры, а из других государей только польский король Владислав, сын Ягайлы, пошел к нему на помощь против турок и был разбит и убит в сражении (1444).

Вернулся Исидор в Москву (1441) и привез с собою грамоту от папы Евгения. Подивились в Москве и ужаснулись, когда за службою в Успенском соборе вместо православных патриархов помянул он папу. Кончилась служба, велел он протодьякону с амвона прочесть грамоту о соединении церквей. Ужаснулись все и не знали, что делать; не потерялся только великий князь: «Не было этого, – сказал он, – ни при прадедах, ни при отцах, ни при братьи нашей великих князьях, и я не допущу этого». Потом велел посадить Исидора под стражу в Чудовский монастырь, пока он не покается. Год сидел Исидор, и удалось ему убежать из-под стражи. Великий князь не велел искать его, и так удалось ему пробраться к папе; а на Руси править церковью поручено было рязанскому архиерею Ионе, который потом был поставлен в митрополиты.

Тем временем царь ордынский Улу-Махмет бежал из Орды от брата своего. Это тот самый царь, который дал Василию Васильевичу старшинство над дядей Юрием. Царь, когда бежал из Орды, остановился в Белеве (Тульской губерний), укрепил город: обвел плетнем, плетень полил водою, пока он не замерз, и хотел тут зимовать. Великий князь боялся вмешиваться в татарские ссоры, чтобы не пришли татары на Москву, и послал войско выгнать его из Белева. С этим войском пошли из Москвы два сына Юрьева: Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный. Когда князья пришли к Белеву, царь Улу-Махмет, увидавши, какое большое войско пришло с ними, стал просить мира: князья не хотели с ним мириться, но воевода (по-тогдашнему как бы губернатор) Григорий Протасьев сказал им: «Великий князь прислал ко мне; биться с татарами не велел, а велел мириться». Послушались его воеводы, стали готовиться к бою; а он стакнулся с татарами и послал сказать царю: «Выходи утром на рать великого князя». Так получилось: русские воины были не готовы в бою, напали на них татары и перебили многих, а другие бежали; едва спаслись сами князья.

Перезимовав в Белеве, Улу-Махмет в 1439 году приходил к самой Москве. Увидал великий князь, что у него много войска, и ушел за Волгу, а город поручил князю Юрию Патрикеевичу, из литовцев. Десять дней стоял царь под городом, не мог взять и только сжег посад, а сам пошел на Коломну, сжег ее и прошел до Нижнего Новгорода, где и поселился. Отсюда ходил он на другие русские города, особенно на Муром. В 1445 году великий князь ходил на него сам, и передовые полки русские разбили татар у Гороховца (Владимирской губернии) и Мурома. Тогда князь Василий воротился в Москву; здесь узнал, что Улу-Махмет выслал к Суздалю сыновей своих. Собрал великий князь войско небольшое, человек с тысячу, пошел к Суздалю и стал станом на реке Каменке; сюда собрались к нему и другие князья, только Шемяка ни сам не пришел, ни рати не послал. На поле близ Ефимьева монастыря сошлись русские с татарами, которых было почти четыре тысячи. Сперва наши начали было одолевать, но, вместо того чтобы гнать татар, которые побежали, пустились грабить татарский обоз; татары тем временем оправились и пошли бить наших; многих перебили, а великого князя, израненного (крепко бился он), взяли в полон. Оттуда татары воротились в Нижний и князя великого захватили с собой; а в Москву послали к матери и жене крест его, тельник, чтобы показать, что он в плену, и чтобы княгини спешили его выкупить. В Москве посланцы татарские не нашли великих княгинь, потому что тем временем в Москве случилось великое горе: загорелось внутри Кремля, и сгорел весь город: дома тогда строили деревянные и слишком близко один от другого, пожарных команд и в заводе не было: оттого пожары были сильны. На этот раз не только сгорели деревянные дома, но и церкви каменные трескались и разваливались, а также и стены. Княгини уехали в Ростов; жители, которые побогаче, хотели бежать, но бедные не пустили их и начали укреплять город, чтобы не пришли татары. Оттого долго не выкупали великого князя. Тем временем татары послали сказать Шемяке, не хочет ли он быть великим князем, тогда – разумеется – задержали бы или убили Василия Васильевича. Обрадовался этому Шемяка и послал к царю своего посла с разными наговорами на великого князя; но, покамест посол его ехал в царю, который был тогда в Курмыте (Симбирской губернии), великого князя успели выкупить. С дороги послал он к матери в Москву весть о том, что он идет из полона; посланный его перехватил на Оке посланного от Шемяки к царю и скованным привез в Москву. Испугался Шемяка, что узнали его злой умысел, и ушел в Углич. Тем временем он воротился в Москву. Всюду по дороге встречали его с радостью; радостно встретили его и в Москве. Задумал он поехать к Троице в Сергиев монастырь, чтобы помолиться Богу и поблагодарить Его за свое избавление у гроба чудотворца Сергия.

Узнал об этом Шемяка; он знал, что для него добром не кончится, что великому князю все известно, и подговорил он брата своего двоюродного, князя Ивана Андреевича Можайского, чтобы занять им вдвоем Москву, покамест князь великий ходит к Троице. Так они и сделали: вошли в город, где подговорили кое-кого, и подговоренные отворили им ворота. Вошедши, захватили они великих княгинь, забрали казну, ограбили тех бояр и горожан, которые стояли за Василия Васильевича, и задумали захватить самого великого князя. Ночью поехал к Троице князь Иван. Василию Васильевичу приехал сказать о том некто Бунко, но не поверил ему Василий Васильевич. «Может ли это быть? – сказал он. – Разве братья не целовали мне крест?» Князь Иван посадил своих воинов в сани, которые покрыли рогожами, как будто возы: так он обманул сторожей, стоявших на дороге, и подъехал к монастырю. Узнал об их приходе князь великий, хотел бежать, да поздно: коня не нашлось. Тогда он заперся в церкви Троицы. Князь Иван пошел по монастырю и начал искать его всюду; увидал Василий Васильевич, что не укрыться ему, и стал он молить князя Ивана: «Брат! – говорил он. – Не отнимай у меня зрение; я здесь останусь и постригусь!» И, взявши образ, отпер дверь. Князь Иван обещал ничего ему не сделать, а сам велел его захватить. Потом свезли его в Москву и ослепили. Княгинь же разослали по разным городам; а боярам, которые были за Василия, князьям Ряполовским и Федору Басенку, удалось бежать. Князья Ряполовские ушли в Муром, куда взяли с собою и детей великого князя. Басенок ушел в Литву. Задумался князь Дмитрий Шемяка над тем, что дети великого князя ушли от него, призвал в себе рязанского архиерея Иону и сказал ему: «Пойди в Муром, возьми на епитрахиль свою детей великого князя; я готов пожаловать их, и отца отпущу, и дам ему вотчину». Поверил Иона и поехал в Муром. Приехавши, стал он уговаривать бояр. Подумали бояре: «Если не послушаем святителя и не пойдем к князю Дмитрию с детьми великого князя, то он придет к городу с ратью; возьмет их и сделает и с ними, и с отцом их, и с нами все, что захочет». Подумавши так, сказали Ионе: «Возьми их; только заручи нам чем-нибудь, что они будут невредимы; возьми их на свою епитрахиль». Иона так и сделал. Когда они приехали в Москву, Шемяка послал их к отцу в заточенье, в Углич. Увидали тогда бояре, что обманул их князь Дмитрий, и ушли в Литву, где жил шурин великого князя, князь Василий Ярославич. Иона стал говорить Шемяке: «Учинил ты неправду, а меня ввел в грех и срам; обещал выпустить великого князя, но и детей посадил с ним; освободи меня от греха: выпусти великого князя; сам он слепой, а дети его малы; чего тебе бояться?» Поехал тогда Дмитрий в Углич, выпустил Василия Васильевича из заточения; помирился с ним, угостил обедом и дал ему в вотчину далекую Вологду.

Благоверный князь Димитрий Юрьевич Шемяка. Роспись Парадных Сеней ГИМ

Побыв недолго в Вологде, поехал великий князь в Кириллов монастырь на Белоозеро, где игумен Трифон разрешил его от клятвы Шемяке. В Вологду он уже не возвратился, а отправился в Тверь и там помолвил за своего сына Ивана дочь тверского князя Бориса Александровича, княжну Марию. Так добыл он себе сильного пособника, а тем временем стали к нему сходиться бояре и дети боярские (боярскими детьми звали в старину незнатных помещиков; а помещиком был тот, у кого было поместье, т. е. земля, данная за службу вместо жалованья деньгами; приходила война – каждый помещик должен был выставить столько ратников, сколько положено с каждой десятины, и кормить их на свой счет). Стали собираться и те, которые бежали в Литву; собрались они у князя Василия Ярославича Боровского (Боровск, Калужской губернии), жившего тогда в Мстиславле (Могилевской губернии), городе, тогда принадлежавшем Литве. В Мстиславле еще не знали, что великий князь выпущен из заточения, и собрались идти освободить его из Углича. Когда же узнали, что Василий Васильевич в Твери, то пошли туда; на пути у Ельни (Смоленской губернии) встретили они каких-то татар и начали сначала стрелять в них, а потом разговорились и узнали, что и татары, царевичи Касим и Ягуп, идут тоже на службу великого князя Василия, и пошли вместе. Когда князь Василий узнал, что сил у него довольно, то послал он своего воеводу с малым отрядом в Москву, где в то время князя Дмитрия не было. Когда великокняжеский воевода подошел к Кремлю, то ворота по случаю были отворены: ехала в заутрене одна из княгинь. Этими воротами вошел воевода и перековал людей князя Дмитрия, а москвичей привел в присяге. Узнал Шемяка, что Москва взята и что идут на него, с одной стороны князь великий, а с другой бояре, которые были в Литве и татарские царевичи, и ушел в Галич, а оттуда в Чухлому (оба города Костромской губернии); с собою увез он в полон княгиню – мать Василия Васильевича. Погнался за ним князь великий и из Ярославля послал сказать ему: «Брат, князь Дмитрий Юрьевич! Какая тебе честь от того, что держишь мать мою и свою тетку в полону; мстить ты мне не можешь: я сижу на своем столе». Собрал князь Дмитрий своих бояр и сказал: «Зачем томить мне свою тетку; сам я бегаю, люди мои истомлены, стеречь ее не могу; пущу ее лучше». И пустил, а потом поцеловал крест великому князю, и помирились.

Недолго жили они в ладу: на другой год (1449) опять пришлось великому князю усмирять Шемяку; а на следующий год (1450) опять узнали в Москве, что князь Дмитрий в Вологде. Пошел на него великий князь, настиг его, когда тот воротился к Галичу, и здесь разбил. Тогда князь уехал в Новгород, где и умер в 1453 г., а Василий Васильевич выгнал всех тех князей, которые стояли за Шемяку и стали тогда переводиться удельные князья. Тверского и рязанского, которые были посильнее, удалось Василию подчинить себе. Еще мало слушались новгородцы и принимали к себе всех врагов великого князя, и пошел он на Новгород (1456).

Когда великий князь был на Волоке (теперь Волоколамск, Московской губернии) стали собираться к нему князья и бояре; из Новгорода пришел с челобитьем посадник, но не принял его челобитья великий князь и пошел на Новгород. Когда вступил в пределы новгородские, он послал князя Оболенского да Басенка на Старую Руссу. Тамошние жители еще не успели бежать, а воеводы московские собрали в городе много добычи и с нею распустили своих людей; осталось у них не более 200. Здесь услыхали они, что идет на них 5000 новгородцев, и стали говорить между собою: «Что делать? Если не пойдем биться, то разгневаем великого князя: распустили мы людей своих с добычею; лучше умрем за своего князя». Дело было зимою. На Новгород летом ходили только в засуху, потому что болота мешали пройти, и стали воеводы великого князя за снежными сугробами и начали стрелять; стреляли они не по людям: на людях доспехи были крепки: тогда надевали на грудь и на руки и на ноги железные доспехи, а на голову железный шишак – стреляли по лошадям. Лошади понесли: и новгородцы не могли справиться со своими длинными копьями; много их было убито, другие побегали, а пленных взято мало: брать было некому. Прибегли остальные в Новгород и рассказали, как было дело. Закручинились новгородцы и положили послать владыку (архиерея) просить милости у великого князя. Смиловался великий князь и ушел от Новгорода, взявши окуп в 14 000 рублей.

Василий II Тёмный садится на Московский престол. Лицевой летописный свод

После того еще шесть лет мирно правил Василий Васильевич, прозванный Темным, с тех пор как ослепил его Шемяка. Заболел он сухоткою и велел – по тогдашнему обычаю – прижигать себе трут на спине; сделались оттого у него раны, пошел от них гной, и болезнь усилилась. Умирая, отдал он великое княжение старшему сыну своему, Ивану, а остальным дал – по старому обычаю – уделы, только небольшие, чтобы не могли они смутить Русскую землю.

Сильную землю завещал Василий Васильевич своему сыну: князей удельных оставалось мало, да и те, которые оставались, слушались и боялись Москвы: рязанский князь Василий даже воспитывался в Москве, а Рязанью правили московские бояре. Великий князь Иван Васильевич женил Василия на своей сестре и отпустил в Рязань, и Василий не выступал из его воли. Новгород был нестрашен: новгородцы то и делали, что ссорились между собою, и великому князю нужно было только поджидать случая, чтобы совсем покорить его. Татары были тогда уже не те, что прежде: мы видели, как часто сменялись у них ханы; смененные или дети их селились в каком-нибудь дальнем городе, завладевали краем вокруг этого города, и так являлось новое царство; несколько татарских царств, которые все были в ссоре между собою, не то уже были, что одно сильное и грозное царство. Ссорами татар давно уж умели пользоваться князья московские; теперь же они стали принимать на свою службу татарских царевичей и давать им города; так Василий Темный дал царевичу Касиму городок Мещерский (по народу мещеряки одного рода с мордвою), и назвали тот городок Касимовом (теперь уездный город Рязанской губернии).

В то время, кроме сарайского царя, было еще два царя татарских: в Крыму – крымский и в Казани – казанский, первым казанским царем был Мамутяк, сын того Улу-Махмета, который пленил Василия Васильевича. Царевич Касим был брат этого Мамутяка. Когда по Мамутяке стал править Казанью сын его, Ибрагим, тогда некоторые князья казанские прислали звать к себе Касима. Пошел Касим в Казань (1467) и взял с собою рать великого князя. Воротился назад с неудачею: шли осенью, было и холодно и дождливо; кони умирали, оттого что не было корма; люди, впрочем, пришли целы. Татары, чтобы отомстить, кинулись на Галич (Костромской губернии), но города не взяли, потому что люди приготовились отбить их; только пограбили села. Той же зимой послал великий князь рать на черемисов, подданных казанского царя, а весною (1468) другую рать – на Казань. Рать эта собралась в Вятке, и только что они вышли из Вятки, как пришли на Вятку татары, и вятчане покорились им. Пограбили воеводы землю татарскую и возвратились; приступать к Казани и не думали – так мало было у них войска.

Весною другого года (1469) велел великий князь собираться большой рати в Нижнем Новгороде и идти на судах к Казани; из Москвы пошли не только дворяне великого князя, но и купцы московские. Из Москвы рать шла Москвой рекою в Оку, из Коломны и Мурома – Окою, из Владимира да Суздаля – Клязьмою, из Ярославля, Костромы и других городов волжских – Волгою; а другую рать послал великий князь с Устюга и Вологды в Вятку. Стали воеводы звать с собою вятчан. А вятчане привыкли не слушаться никого и жить на своей воде: «Изневолил нас царь, – сказали вятчане воеводам, – обещали мы не помогать ни царю на великого князя, ни великому князю на царя». Был в то время на Вятке казанский посол, вернулся он в Казань и сказал там, что идет на Казань рать московская. Сошлась тем временем вся судовая рать в Нижнем; а воеводою над ними поставлен был Константин Беззубцев. Здесь, в Нижнем, получена грамота из Москвы, чтобы Константин послал охотников грабить казанские места, а сам бы оставался в Нижнем. Собрал он всех воевод, что были с ним, прочел им грамоту и спросил, кто хочет идти воевать татар, пусть идет, только к Казани не ходить. «Все пойдем на окаянных татар, за святы церкви, за государя нашего!» – закричали собравшиеся; все и пошли, а воевода Беззубцев остался в Нижнем. Отслужили молебен, выбрали воеводу себе и в двое суток приплыли к Казани на ранней заре, и тотчас кинулись на посад. Затрубили в трубы; татары еще не опомнились со сна, как наши кинулись на них, стали бить и брать в полон, а дома жечь. Много татар с женами и детьми заперлись со всем имением в мечетях и там сгорели. Наши, высвободив русских полоняников, отошли на остров. Семь дней они отдыхали тут, а сюда пришел к ним из Казани русский пленник и сказал, что идет на них царь Ибрагим со всею своею ратью. Распорядились воеводы отослать большие суда с молодыми людьми к острову на Волге, только не велели им ходить и узкое место, чтобы не доставали их стрелы конных татар с берега. Не послушались молодые люди, и удалось им отбиться от татарских стрел; отбились и остальные воеводы, прогнали татар до самой Казани и стали на острове в 30 верстах от города. Сюда пришел к ним из Нижнего Беззубцев и тотчас послал звать на помощь вятчан. Отказали вятчане: «Коли пойдут братья великого князя, так и мы пойдем!» – отвечали они. Простоял Беззубцев под Казанью почти месяц, стало ему недоставать корма, и пошел он назад в Нижний. Дорогой встретилась им вдова царя Касима, который тогда уже умер. Прежде она была за царем Мамутяком (у татар можно вдове одного брата выходить за другого), и царь Ибрагим был ее сын. «Отпустил меня великий князь к сыну, – говорила царица воеводам, – с добрыми словом; теперь не будет между ними лиха». Поверили воеводы и поехали без опасения вверх и остались ночевать в 40 верстах от Казани. Поутру (день был воскресный) отслужили обедню; вдруг пришли татары, и едва отбились от них русские воеводы. Осенью послал великий князь братьев на Казань. Заняла русская рать всю реку и отрезала город от воды. Смирился царь Ибрагим и подчинился великому князю. Тогда рать русская ушла с миром.

Только что уладились дела казанские, как великому князю пришлось смирять Новгород. Новгородцы издавна привыкли выбирать себе князей. Покуда в Русской земле князей было много, новгородцам легко было всегда найти такого, который бы пошел к ним в князья, и когда были недовольны одним, легко было на его место найти другого. Так как поодиночке каждый князь был слабее богатого и сильного Новгорода, то им легко было отбиваться от великого князя. Только тем и смиряли их в старину князья владимирские, самые сильные из соседей Новгорода, что запрут подвоз хлеба: хлеб в неплодородные места новгородские шел снизу по Волге, а на волжских притоках и на верховье самой Волги владели князья владимирские. В такой невзгоде искали новгородцы какого-нибудь храброго князя, который оборонял бы их от сильного соседа, и опять все шло по-старому. Так и привыкли новгородцы владеть сами собою и все свои дела решать на вече (сходке). На вече, кто побогаче, наберет себе тех, кто победнее: кто ему должен, того и подкупит, и станут они кричать, что ему угодно. И так дело доходило до драки, потому что для всякого дела нужно было общее согласие; оттого несогласных били, а иногда и убивали. Плохо приходилось жить бедным; зато богатым было хорошо, и ссорились они между собою и смотрели только, как бы им было хорошо. Увидали теперь новгородские бояре беду себе неминучую: московские великие князья усиливаются, подчиняют себе удельных и никак уж не дадут новгородцам жить по-прежнему. Задумались бояре и решили поддаться великому князю литовскому Казимиру, который был и королем польским. Думали они, что Казимир за то, что они сами подчинились ему, сохранит то, что они напишут в грамоте, и им будет хорошо жить с ним; а если и станет нехорошо, то еще можно будет поторговаться с Москвою. К тому же Казимир силен, и потому думали они, что он оборонит их от Москвы. Была в то время в Новгороде Марфа, вдова посадника Борецкого (посадник в Новгороде выбирался из людей богатых: он вместе с князем судил, вел рать на войну и без князя правил народом: стало быть, был самым важным человеком). В доме этой Марфы собирались все те, кто боялся силы московского государя, и толковали, как бы избавиться от его власти. Тем временем умер в Новгороде архиепископ; новгородцы положили по старому обычаю три жребия на престоле в соборной церкви Св. Софии: чей жребий останется, того и считали выбранным. На этот раз остался жребий Феофила. Послали в Москву просить позволения приехать Феофилу ставиться к митрополиту, великий князь позволил, хотя и сердит был на Новгород. Новгородцы захватили те земли, которые по старым грамотам считались княжескими, приходили толпою на двор великокняжеского наместника, бесчестили его и делали другие бесчинства. Когда приезжал в Москву посадник новгородский по разным делам, великий князь говорил ему об этих непорядках; «Мне об этом Великий Новгород не наказывал», – угрюмо отвечал посадник. Рассердило это Ивана Васильевича, только решился он посмотреть, что будет, и потому позволил Феофилу приехать в Москву.

Когда приехали назад послы от великого князя, в Новгороде началось волнение. Марфа и друзья ее наняли крикунов, которые пошли кричать на вече: «Не хотим за великого князя московского, не хотим зваться его отчиною! Мы вольные люди: хотим за Казимира!» Другие же в то время кричали: «Хотим за великого князя!» И стали Марфины наемники кидать каменьями в тех, кто был за великого князя. Напрасно многие старики и сам нареченный архиепископ уговаривали новгородцев не начинать нового дела; их не послушали и послали послов к Казимиру сказать: «Мы, вольные люди новгородцы, челом бьем тебе, честному королю. Будь государем Великому Новгороду и нам господином; пришли нам князя от себя и дозволь поставиться нашему архиепископу у киевского митрополита»; а в Киеве был – как уже сказано – в то время особый митрополит. Рад был Казимир, написал грамоту, в которой наобещал новгородцам всех льгот, каких они хотели, и прислал к ним наместником князя Михаила Олельковича. Недолго князь Михаил пробыл в Новгороде; скоро умер брат его, князь киевский, и он уехал в Литву искать киевского княжения, да еще по дороге ограбил Руссу; но, пока был он в Новгороде, только и видели от него новгородцы, что должны были кормить и поить его и его людей да готовить им дары. Другой помощи новгородцы от короля не дождались, и пришлось им одним отбиваться от великого князя.

Новгородское вече. Художник К.В. Лебедев

Тем временем великий князь, выжидая, что сделают новгородцы, послал к ним сначала грамоту увещательную от митрополита, а потом отправил своего посла сказать: «К латинству не приставайте, покайтесь передо мною; а я готов держать вас по старине». Не послушали новгородцы увещаний. Наступило лето: летом обыкновенно к Новгороду не было прохода от болот. Новгородцы это знали и оттого, может быть, особенно упрямились; но на беду их начались такие засухи, что болота пересохли и путь открылся. Тогда великий князь сам двинулся с ратью к Новгороду, а другую свою рать послал в богатую новгородскую область, Двинскую, куда новгородцы еще прежде послали своего воеводу, князя Шуйского. За Двинскую область они потому стояли, что здесь были большие земля у всех богатых бояр и через эту землю получал Новгород сибирские меха и серебро. Жаль было новгородцам расстаться с таким золотым дном. Снарядив рать, послал великий князь и в Псков; он знал, что псковичи не любят новгородцев, которые все хотели совсем подчинить себе Псков. Псковичи хотели было помирить новгородцев с великим князем, и просили новгородцев пропустить их посла через свою землю. Не согласились новгородцы, и псковичи повестили их, что идут с великим князем.

Помолился великий князь в московских соборах, благословился у митрополита и пошел из Москвы, а вперед себя послал воеводу своего, князя Холмского, и велел ему воевать новгородские места около Руссы по сию сторону озера Ильменя. Воеводы сожгли Руссу и двинулись дальше по берегу озера. У деревни Корыстыни пришла на них судовая рать новгородская и тихо высадилась на берег. Воеводы не ждали нападения; но сторожа заметили новгородцев; поднялась тревога, и началась битва. Москвичи разбили новгородцев: много их было побито, много утонуло в реке. Снарядили новгородцы другую рать и послали ее с детьми Марфиными к Шелони, чтобы встретить там псковичей, а сами, чтобы отвести глаза москвичам, послали к великому князю просить опаса (грамоты для безопасного проезда) своим послам; но им не удалось обмануть. Великий князь велел Холмскому, возвратившемуся было к Руссе, идти на р. Шелонь для встречи с псковичами. Пошел Холмский – пришли и новгородцы; их было 40 000, а москвичей – всего 4000 человек; остальные разошлись по окольным местам за добычею. «Братья! Пришло нам время послужить великому государю! Хоть бы их было 300 000, все же нам нужно биться с ними за правду своего государя», – сказал Холмский своей рати, когда узнал о приходе новгородцев. Новгородцы вышли из судов и стали за рекою. Поутру на другой день москвичи вплавь перешли реку, и перешли счастливо: как ни крут берег, как ни быстра река, но никто не утонул. Когда началась битва, из новгородцев бились только пешие, которые пришли на судах, а конная рать не билась: полк архиепископа (новгородский архиепископ был так богат, что из его людей собирался целый полк) отказался биться и говорил: «Владыка послал нас против псковичей, а на великого князя не велел подымать рук»; не бились многие и из богатых, которые были в конной рати, ссылаясь на усталость коней. Все-таки новгородцы чуть не прогнали москвичей за реку, если бы не подоспели татары, служившие в рати московской и стоявшие в засаде. Сильно побиты были новгородцы, и много их попало в полон; пленены и сыновья Марфы. Перепугались в Новгороде и послали сказать королю Казимиру: «Садись на кони!» Да не доехал до короля их посланный: поехал он чрез землю Немецкую, и задержали его немцы. Узнал о том великий князь, распалился гневом и велел переказнить пленных новгородцев. Еще сильнее перепугались в Новгороде: расставили сторожей по стенам и башням, сожгли посады; но в городе сделался голод; ржи и не вывозили на торг; был только пшеничный хлеб, который могли покупать одни богатые, да и того было мало; тогда начали роптать бедные на богатых: «Это вы привели великого князя на Новгород». А тем временем узнали, что и на Двине новгородцы разбиты. Пришлось мириться: послали к великому князю владыку Феофила. Помиловал их великий князь, взял с них 15 000 руб. окупа, оставил им до времени старые порядки, а сам возвратился в Москву. После смирения Новгорода великий князь послал свое войско в землю Пермскую, которая платила дань Новгороду, и подчинил ее себе.

В конце 1472 года пышно праздновали в Москве вторую свадьбу великого князя. Невестою была греческая царевна Софья Фоминишна. Турки взяли Царьград и убили дядю ее, императора Константина. После того турки кинулись на владения ее отца в нынешнем Греческом королевстве. Отец ее, Фома, бежал в Италию и нашел убежище в Риме, у папы; мы уже знаем, что, по Флорентийскому собору, греки соединили церкви. Когда княжна выросла, папа стал ей искать жениха. Тогда-то вспомнили в Риме, что русский государь становится все сильнее и сильнее; подумал папа, что если он женится на княжне греческой, то пойдет вместе с другими государями выгонять турок, которых тогда сильно боялись в Европе, боялся и папа. Султан турецкий обещал прийти в Рим и кормить коня в церкви Св. Петра. К тому же подумал папа, что княжна может уговорить своего мужа принять – как приняли все ее родные – соединение с Латинскою церковью; он не знал только того, что в душе княжна оставалась православною. Подумал все это папа, и в Москве явились послы, которые предложили великому князю руку царевны. Это было в 1469 году. Обрадовался великий князь, созвал на совет митрополита и бояр, и все советовали ему призвать невесту. Князь великий не хотел, однако, решиться, пока не узнает через своего посла о невесте и послал в Рим Ивана Фрязина (итальянца). Этот Фрязин привез с собою портрет княжны. Тогда уже великий князь отправил за нею посольство. С княжною поехал папский посол (легат), перед которым – по обычаю римскому – несли литой серебряный крест. Из Рима княжна ехала сухим путем до Любека (в Германии), здесь села на корабль и приехала в Ревель, которым тогда владели немецкие рыцари. Немцы, постоянно торговавшие с Новгородом, пышно угостили будущую государыню русскую. Отсюда послан гонец в Москву с известием о ее благополучном прибытии; а в Дерпте (Юрьеве) приветствовал ее русский посол. Первым русским городом, где она остановилась, был Псков. Псковичи заранее знали об ее приезде и готовились к приему: сытили меды, собирали корм и выслали на озеро Чудское навстречу княжне несколько лодок. Когда приехала Софья Фоминишна, то псковичи налили меду и вина в кубки и золоченные рога, подошли к ней и ударили челом. Княжна приняла их ласково и, севши с ними в лодку, поехала по озеру. В псковском Печерском монастыре остановилась она отдохнуть и отсюда, переодевшись в царское платье, поехала в Псков. Перед городом встретили ее священники с крестами и горожане. В городе пошла она по церквам. Пять дней пробыла она в Пскове и, прощаясь, сказала: «Хочу ехать теперь к государю своему и вашему, а вас всех благодарю за честный прием, за хлеб, за вино и за мед. Когда, даст Бог, буду в Москве, и вам что будет нужно, всегда готова просить за вас государя». С честью проводили ее псковичи до своего рубежа. Из Пскова выехала она октября 17-го, а только 12 ноября приехала в Москву; всюду по дороге ее принимали с честью. Когда стала княжна подъезжать к Москве, услыхал великий князь, что перед послом несут литой крест латинский, и стал он советоваться с боярами и митрополитом, и сказал ему митрополит: «Если это позволишь, то он войдет в одни ворота, а я, отец твой, выйду в другие». Послушался его великий князь и запретил послу нести перед собою крест. С честью въехала царевна в Москву, а скоро была и свадьба.

Встреча царевны Софьи Палеолог псковскими посадниками и боярами в устье Эмбаха на Чудском озере. Художник Ф.А. Бронников

Когда Иван Васильевич начал государствовать, Москва была еще город небольшой и весь деревянный, даже государь жил в деревянных палатах. Каменные стены кремлевские, которые построены при Дмитрии Донском, обвалились: так неискусны были каменщики, строившие их; пробовали строить каменную церковь Успения, да только что довели до верха, как и она повалилась. Потому-то, когда царевна приехала из Италии, вызвал оттуда великий князь архитекторов и разных других мастеров: Италия была тогда самою богатою землею, и были там самые искусные архитекторы. Изо всех приехавших самый лучший был Аристотель (он построил Успенский собор). Сам он учил наших каменщиков, как обжигать кирпич, как приготовлять известку; образцом для этой церкви велел ему князь великий взять церковь во Владимире. Тогда же выстроены были и другие два собора московские: Архангельский и Благовещенский; выстроены были стены кремлевские и дворец великого князя (это начало теперешнего теремного дворца); выстроена была славная Грановитая палата, где до сих пор государи наши кушают после коронации. Пошли строить каменные хоромы и прочие москвичи, и скоро Москва золотоверхая сделалась лучшим городом в Русской земле. Государь сильный и богатый, Иван Васильевич потом завел и пышный двор, и великолепные приемы послов, когда он сидел на троне в парчовом платье, усыпанном драгоценными каменьями, в короне Мономаховой (о которой говорят, что она прислана греческим царем великому князю Владимиру Мономаху). Кругом комнаты, на лавках, покрытых шелковыми наволочниками, сидели бояре в дорогих нарядах и высоких меховых шапках, а у трона стояли рынды (молодые дворяне) в белых атласных кафтанах, с серебряными топорами в руках. Иван же Васильевич первый вырезал на печати двуглавого орла, теперешний герб России; этим гербом печатали свои грамоты цари греческие. Все это было сделано по совету с великою княгинею, которая знала, как все делалось в Царьграде в то время, когда там владели еще православные цари. Понятно, все это заводилось мало-помалу. Когда же царевна приехала в Москву, царь татарский мог считать Ивана Васильевича своим данником: еще не совсем он отрекся от дани, и в Москву приезжали послы и привозили басму (т. е. болвана ханского вместо портрета), и эту басму должно было встречать с поклоном за городом (на том месте, где встречали эту басму, построили при Иване Васильевиче церковь Спаса на Болвановке). Говорят, что Софья Фоминишна все скорбела о том, что послы татарские живут в Кремле, и писала к ханше, что видела сон и хочет по этому сну воздвигнуть церковь на том самом месте, где живут послы. Ханша согласилась; послов вывели и с тех пор не пускали в Кремль. Думать совсем освободиться от татар еще было не время, надо было прежде окончательно смирить Новгород, и потому Иван Васильевич вошел в союз с царем Крымским Менгли-Гиреем, врагом царя сарайского Ахмата. Этот Менгли-Гирей много помогал потом ему в войнах и с татарами, и с поляками; а чтобы он не подумал изменить, Иван Васильевич принял к себе брата его Нордулата, которого Менгли-Гирей выгнал из Крыма. Он не отпускал от себя этого Нордулата и тем делал удовольствие своему союзнику; а в случае измены с его стороны готов был пустить Нордулата в Крым. Так умен и осторожен был Иван Васильевич.

В 1475 году поехал великий князь в Новгород. Ехал он целый месяц, останавливаясь в Твери и в разных станах на пути, куда приходили к нему с поклоном знатные новгородцы; архиепископ Феофил встретил его за 90 верст от города. Еще до въезда в город стали приходить к нему черные люди новгородские, с жалобою на своих бояр. Жалоб еще было больше в самом городе: богатые бояре новгородские сильно притесняли черных людей, живя на своей воле, и оттого черные люди искали прибежища в великом князе. Так две улицы новгородские пришли жаловаться на посадника Василия Онаньина и нескольких бояр в том, что они наехали со своими людьми на эти две улицы, убили несколько человек и пограбили имение на тысячу рублей. Великий князь назначил жалобщикам суд при архиепископе и посадниках и велел обидчиков всех захватить, а награбленное на них доправить. Стали просить владыка и посадники помиловать тех обидчиков, и сказал им великий князь: «Ведомо тебе, богомольцу нашему, и всему Новгороду, сколько лиха делалось и прежде от этих бояр, и теперь делается; могу ли я их за это лихо жаловать», – и велел отправить их в Москву, а с ними и тех, которые прежде приставали в королю. Стали еще просить новгородцы: и великий князь смиловался, обидчиков им отдал, а изменников своих не отпустил. Прожил он в Новгороде больше двух месяцев и пировал у владыки и бояр, а те посадники и тысяцкие и всякие новгородские люди, которые не успели устроить пира для великого князя, давали ему дары, и великий князь принимал их милостиво. После этой поездки стали новгородцы приезжать с жалобами в Москву, чего прежде никогда не бывало. До сих пор новгородцы во всех своих уговорах с великими князьями писали, чтобы князь великий судил в Новгороде, потому что при суде всегда должен быть посадник; новгородцы находили, что свой человек лучше разберет, чем московские; но теперь очень уж сильно теснили их свои бояре, и стали они искать правды в Москве.

Иван III. Гравюра XIX в.

В том же году (1477 г.) пришли из Новгорода послы Назар да Захар, и назвали они великого князя, по ошибке или в самом деле им было так поручено, не господином (как водилось прежде), а государем. По-новгородски в этих словах разница была большая: назвать государем значило отдаться в полную волю великому князю; а новгородским боярам сильно не хотелось расставаться с своею властью. После этих слов послал Иван Васильевич спросить у новгородцев: «Какого государства они хотят?» Новгородцы отвечали: «Не посылали мы с тем; все это ложь». Сильный мятеж начался в Новгороде; стали убивать тех, кои думали, что они радеют великому князю. Услыхал об этом великий князь, пошел к митрополиту и сказал ему: «Не хотел я у них государства, сами же они присылали ко мне, а теперь запираются». Благословил его митрополит идти на Новгород войною; то же посоветовали и бояре. Тогда стал великий князь собирать рать. Испугались новгородцы и послали просить позволения приехать к нему архиепископу. Великий князь не отвечал ничего, а только велел задержать посланного в Торжке. Осенью он сам пошел с ратью к Новгороду, и стали на дороге приходить к нему новгородцы проситься в службу. Явились посланные от архиепископа и просили позволения приехать самому владыке. Дал это позволение великий князь; а тем временем сам все шел вперед и послал к псковичам сказать, чтобы и они выходили на реку Шелонь. В Сытине (в 30 верстах от Новгорода) архиепископ встретил великого князя. «Государь, – сказал ему Феофил, – бьем тебе челом. Положил ты гнев на свою отчину, меч твой и огонь ходят по Новгородской земле, и льется кровь христианская. Смилуйся, государь, пощади! Бьем тебе челом со слезами». То же говорили и посадники; велел государь переговорить с ними своим боярам. Стали новгородцы просить оставить их волю по старине, и отвечали им на то бояре по приказанию государеву: «Сами ведаете, что пришли в Москву послы и назвали великого князя государем, а потом вы оттого отреклись, и много других неправд причинили вы, и не мог более терпеть великий государь и пошел на вас». С тем и ушли новгородцы обратно. А тем временем послал великий князь рать свою под город, чтобы не допустить новгородцев жечь подгородные слободы и монастыри; они хотели было сделать это, чтобы не было где остановиться московской рати. Вслед за ратью и сам великий князь подошел к Новгороду. Затужили новгородцы, когда увидали, что город их со всех сторон обступила рать великого князя, и собрались они все в город и, кроме каменных стен, окружили еще посады свои стеною деревянною, по обе стороны реки Волхова и на судах через реку. Воеводою был у них князь Василий Васильевич Шуйский. Увидал великий князь, что город огражден крепко и что пойти брать – много надо пролить крови, и положил обступить его своею силою московскою, тверскою и псковскою: псковичи тоже подошли к Новгороду. Стоять войска должны были, до тех пор пока не сдастся город от голода: в Новгороде не было никому ни прохода, ни проезда, а в стан великого князя возили псковичи и хлеб, и товары. Опять пришли к нему и владыка, и новгородцы просить о помиловании; велел отвечать им великий государь: «Если вы повинились и спрашиваете, как мы хотим владеть в Новгороде, то знайте, что мы хотим в Новгороде так же владеть, как в Москве». Задумались новгородцы и опять пошли в город, и когда вернулись, то спросили: «Какие порядки в Москве? Мы тех порядков не знаем». Приказал государь боярам отвечать: «Желаем, чтобы вечевого колокола не было, посадников не было; чтобы земли княжеские, которые забрали бояре, воротились к князю; остальных земель мы не будет в Новгороде по старине». Приходили еще раз новгородцы просить разных льгот, но великий князь отвечал, что, как он сказал, так и будет. Сильно замялся Новгород: иные хотели биться с великим князем; другие хотели покориться. Этих было больше, потому что в городе от тесноты сделался голод и мор, да и многим надоело уже боярское своеволие. Увидал такое настроение и смуту воевода их, князь Шуйский, сложил с себя присягу Новгороду и поехал к великому князю. Милостиво его принял великий князь. Подумали еще новгородцы и 13 января 1478 г. отворили ворота великому князю. Восемь недель стоял Иван Васильевич под Новгородом. Вече уничтожено, посадники и тысяцкие – тоже; вечевой колокол увезен в Москву; туда же взята и Марфа, а также и те новгородцы, которые были побуйнее. Устроил великий князь дань и разные порядки в Новгороде и отписал к себе некоторые из сел монастырских: в то время у монастырей были свои села, и были монастыри самыми богатыми помещиками. Устроивши все в Новгороде, вернулся великий князь в Москву. В 1480 г. попробовали было новгородцы, узнавши, что на Русь собирается царь Ахмат и что братья государевы недовольны им, опять завести у себя все по-старому, и владыка был с ними в умысле. Узнал это великий князь и пошел к Новгороду, опять отменил посадников и тысяцких, а владыку привез с собою в Москву. Тем и кончилось это дело.

Арест Марфы Посадницы с внуком Василием Федоровичем в Новгороде в 1478 г. Художник В.М. Васнецов

Тем временем собрал царь Ахмат всю свою силу, списался с королем польским Казимиром, и обещал ему король Казимир с другой стороны войти в Русь. Поверил ему Ахмат и пошел; шел он тихо, поджидая вестей от короля. Узнали о том в Москве и стали собирать рать и посылать ее к Оке, где всегда переправлялись татары. У Серпухова ждал их Иван Иванович, старший сын великого князя и наследник его. Услыхал Ахмат, что ждут его у Серпухова, и повернул к Угре, чтобы пройти литовскими землями и скорее получить помощь от короля. Туда же велел великий князь идти и своей рати с сыном своим. Иван Васильевич тем временем помирился с братьями и, благословись у митрополита, посоветовавшись с боярами и распорядясь, кому оставаться в Москве, сам пошел тоже к Угре (тогда границею была Утра, почти у самой Калуги; потом – мы увидим – удалось Ивану Васильевичу отодвинуть эту границу).

Ахмат стал в Воротынске (Калужской губернии), тогда городе литовском, ожидая помощи от короля; но королю было не до помощи: на землю Подольскую напал Менгли-Гирей крымский, верный союзник великого князя. Не получив помощи, Ахмат двинулся дальше и стал на берегу Угры против русского войска. Стали татары стрелять из-за реки, и наши отбили их от берега. Так стояли несколько времени друг против друга. Дело было в октябре, река начала мерзнуть, и великий князь велел войску своему отойти до Кременца, а сам пошел далее к Боровску. Здесь, говорят, хотел он ожидать Ахмата, чтобы побить его.

Многие жаловались на великого князя, что он медлит сражением; ростовский архиепископ Вассиан писал даже послание, в котором уговаривал его биться. «Слышали мы, – писал владыка, – что твои прежние развращенные советники шепчут тебе в уши льстивые слова и советуют не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам стадо Христово, в нем же тебя дух святой поставил, о, боголюбивый государь! Подумай только, от какой славы в какое бесчестие сводят они тебя и скольким народам должно погибнуть, и сколько церквей Божьих будет разорено и осквернено. Кто, каменосердый, не заплачет о такой гибели? Убойся же и ты, пастырь! Куда же ты избежишь и где воцаришься, погубив свое стадо? Не слушай, государь, таких, которые хотят твою честь обратить в бесчестие, твою славу – в бесславие; подражай прежде бывшим прародителям своим, великим князьям, которые не только обороняли Русскую землю от поганых, но и иные страны покоряли: я говорю об Игоре, Святославе, Владимире, которые и от царей греческих брали дань, и о Владимире Мономахе, который много раз бился с половцами за Русскую землю; других ты сам помнишь лучше меня. А достохвальный великий князь Дмитрий, прадед твой, какое мужество показал он за Доном над этими сыроядцами, что сам бился напереди и не пощадил живота своего ради христиан. Подражай прадеду своему и потщися избавить стадо Христово от мысленного волка, и Господь, видев твое мужество, поможет тебе покорить враги твои под ноги, и будешь здрав и невредим, потому что Бог сохранит тебя и осенит главу твою в день брани».

Так писал Вассиан, так думали многие и дивились: отчего великий князь не только не вступает в бой, но еще отходит все дальше? Вдруг все удивились, когда узнали, что Ахмат бежал от Угры. Но великий князь знал, что это должно случиться, и только тянул время: он послал Нордулата по Волге на Сарай; Нордулат благополучно доплыл и разорил пустой город. Узнал об этом Ахмат и поспешил воротиться домой. На дороге он был убит. Сыновья его блуждали по степи, и с тех пор не вставало царство Сарайское, и Россия больше уже не платила дани татарам. Так заранее все предвидел и устроил Иван Васильевич.

Смирив Новгород и отделавшись от татар, великий князь выступил в 1485 г. против соседнего княжества Тверского. Князь тверской Михаил Борисович, конечно, не был так силен, как некогда сильны были князья тверские, но все-таки он был опасен великому князю. Тверские князья не могли забыть того времени, когда они спорили с московскими о том, кому владеть Русскою землею. Ослушиваться открыто Ивана Васильевича он не смел; однако переписывался с Казимиром Польским. За то-то и пошел великий князь на него войною. Лишь только он обступил город, тверские бояре вышли к нему навстречу и стали вступать к нему на службу, а князь Михаил бежал в Литву. Иван Васильевич вступил в город. Так кончилось Тверское княжество.

Иоанн III и татарские послы. Художник К.Е. Маковский

Еще в то время как великий князь в первый раз ходил на Новгород, царь казанский Ибрагим получил ложную весть, будто новгородцы разбили великого князя и он сам-четвертый воротился в Москву. Обрадовался этой вести царь Ибрагим и разорил землю Вятскую, за что великий князь послал на него войско: он помирился и обещался поступать, как великому князю угодно. Когда он умер, два сына, Магмет-Аминь, мать которого, по смерти мужа, вышла за Менгли-Гирея крымского, союзника Ивана Васильевича, и Ильгем, стали спорить между собою о том, кому быть царем. Магмет-Аминя великий князь принял к себе, когда в Казани одержал верх Ильгем, а за самим Ильгемом поручил присматривать своим послам. Начал Ильгем владеть в Казани, но казанцам многим стал несносен и великому князю не угодил. В 1487 г. пришли к великому князю казанские мурзы (знатные, князья) и сказали ему: «Отпустили мы к тебе нашего царевича с тем, что если начнет наш царь обходиться, с нами лихо, то ты отпустишь к нам царевича; а нынче, услыхав об этом, зазвал царь нас к себе на обед и хотел перебить. Мы бежали в поле, а он погнался за нами». Тогда послал великий князь с Магмет-Аминем в Казань рать свою судовую и конную, а воеводою дал этой рати князя Холмского. Вышел против них царь Ильгем, но должен был уйти назад в город; остался только один мурза Алгазый; много вреда он сделал нашим, но и его прогнали за Каму. Три недели стояли воеводы под Казанью; не раз царь выходил из города, и всякий раз прогоняли его. Напоследок стало тесно в Казани. Вышел Ильгем и покорился. Посадили в Казань Магмет-Аминя, а Ильгема свезли в Москву. Великий князь послал его жить на Вологду. С тех пор Казань стала зависеть от великого князя, который начал называться «государем болгарским» (прежде на том месте, где было тогда царство Казанское, жили болгары).

Тем временем вятчане выгнали наместника великокняжеского: в 1489 году послал Иван Васильевич к Хлынову (так звали тогда город Вятку) свою рать; туда же велел приходить и казанскому царю. Всего войска было 64 000 человек. Вятчане затворились в городе; видят, однако, что не отстоять им, и посылают просить помилования. «Целуйте крест, – послали им сказать воеводы, – и выдайте заводчиков измены». Подумали вятчане два дня и отвечали, что не выдают заводчиков. Тогда стали воеводы приступать к городу: у города поставили плетень и велели воинам сносить солому и бересту, чтобы зажечь тот плетень и спалить город (а город был, как тогда делали, деревянный). Испугались вятчане, и вышли их большие люди бить челом и выдали заводчиков. Тех заводчиков били кнутом и повесили, а вятчан многих развели по городам; с тех нор смирилась и Вятка.

С Казимиром Польским явной войны не было, а только старались оба государя, сколько можно, вредить друг другу: Иван Васильевич постоянно посылал на землю Литовскую крымского царя, которому за то давал то деньги, то подарки; а король подучал детей Ахматовых, но эти очень были слабы и потому не могли вредить. В Литве оставалось еще много русских князей православной веры; государи литовские оставляли владеть их в тех городах, которые достались их отцам; тяжело было этим князьям жить под властью латинских государей, которые, сколько могли, вредили православию, с тех пор как Ягайло женился на Ядвиге и принял католичество: православным не давал никаких должностей и даже иногда позволял принуждать принять латинство. При короле Казимире запрещено было даже строить новые православные церкви и починять ветхие. Князья же, особенно те из них, у которых владения были близ границ московских, Одоевские (Одоев Тульской губернии), Белевские (Белев тоже), Воротынские (Воротынск Калужской губернии) и др., начали друг за другом переходить на службу московского государя. Казимир жаловался на это Ивану Васильевичу. «Князья племени Владимирова, – велел ему отвечать великий князь, – служили Литве добровольно, и потому, когда хотят, могут возвратиться со своими отчинами в свое отечество!» В 1492 году умер Казимир и Литва отделилась от Польши: литовцы выбрали своим князем одного из сыновей Казимировых, Александра, а поляки – другого, Яна Альбрехта. Когда так отделилась Литва от Польши, воевать стало легче, и Иван Васильевич послал сказать Менгли-Гирею: «Король умер, остались после него дети, такие же Москве и Крыму недруги; пусть хан не мирится с ними, а сядет на коня, и великий князь тоже сядет». Вслед за тем русские воеводы пошли на литовские города. В Литве испугались и стали подумывать о мире; а, для того чтобы мир был прочен, надумались женить великого князя литовского Александра на дочери великого князя Ивана Васильевича. Великий князь требовал, чтобы прежде заключен был мир, а потом говорили о свадьбе. Так и сделали, и, когда заключили мир, приехали в Москву послы литовские и обручили дочь великого князя, Елену, с литовским государем. Отпуская дочь в Литву, Иван Васильевич требовал от зятя, чтобы он не принуждал свою супругу переменять веру, а самой Елене дал такое наставление: «В латинскую божницу не ходить; а захочешь посмотреть латинскую божницу и на монастырь, посмотреть тебе один или два раза, а больше не ходить; а когда будет в Вильне королева, свекровь твоя, и пойдет в свою божницу и станет звать с собою, то проводить ее до дверей, а самой вежливо отпроситься в свою церковь». Кроме того, послам русским наказано было требовать, чтобы во дворце великого князя литовского построена была для Елены православная церковь. Александр на первых же порах пошел против воли своего тестя: венчали их в латинской церкви, и венчал латинский епископ; русский архимандрит только присутствовал при венчании – служить ему не позволили; из православных служил только священник. Церковь Александр не построил, отговариваясь тем, что великая княгиня может ходить и в приходскую; русских, которые были с нею, выслал мало-помалу из Литвы и старался всячески уговорить ее принять латинство или хоть унию, потому что папа хотя и позволил ему жениться на православной, но наказывал стараться обращать ее в латинство. Все это не правилось Ивану Васильевичу, и он начал неприятную переписку с зятем, и, как ни старалась Елена помирить их (чтобы не быть причиною ссоры, она старалась уверить отца, что ей хорошо, но отец не верил), ссора разгоралась все больше и больше, и через шесть лет после брака началась новая война с Литвою.

Тем временем Иван Васильевич старел; старший сын его от первой жены, Иван Иванович, которого он очень любил и при жизни своей объявил великим князем, умер еще в 1490 году. Он заболел какою-то болезнью в ноге. Лекарь Леон, родом из жидов, взялся его вылечить, стал давать ему зелье внутрь и прикладывать в ноге стоянки с горячей водою. Молодому князю сделалось хуже, и он умер. Разгневался великий князь и велел сжечь лекаря. После Ивана Ивановича осталась молодая жена с сыном Дмитрием.

Этого-то Дмитрия захотел Иван Васильевич сделать своим наследником. Не понравилось это Софье Фоминишне; захотела она, чтобы государем был сын ее Василий, и, видя, что великий князь настаивает на своем, стала она собирать у себя баб-колдуний (тогда верили в то, что можно приворожить к себе человека); а у сына ее стали собираться недовольные великим князем и сговариваться погубить Дмитрия. Узнал все это великий князь и разгневался. Сына и жену посадил под стражу, заговорщиков казнил, а внука задумал венчать на царство. 4 февраля 1498 года увидала Москва небывалое дотоле торжество царского венчание. В Успенском соборе, где литургию совершал митрополит с пятью епископами, венчан был Дмитрий на царство: митрополит подал великому князю бармы (оплечье) и венец Мономахов; Иван Васильевич сам надел их на внука и притом сказал ему: «Внук Дмитрий! Я пожаловал и благословил тебя великим княжеством; а ты имей страх Божий в сердце, люби правду, милость и пекись обо всем христианстве». Недолго Елена с сыном пользовалась милостью великого князя: в следующем году казнены были некоторые самые знатные бояре, в числе их сын того Ряполовского, который некогда спас великого князя. Все видели казнь и не знали, за что казнены бояре. Говорят, будто великий князь узнал, что они оговорили перед ним жену и сына. Вслед за тем Софья Фоминишна и Василий Иванович были освобождены; сына великий князь назвал государем новгородским и псковским. Испугались псковичи, что опять наступят времена кровавых браней, и прислали в Москву послов бить челом великому князю: «Который будет великий князь на Москве, тот бы был и у нас государем». Разгневался великий князь и сказал послам: «Разве я не волен в своем внуке и своих детях? Кому хочу, тому и дам княжество», – и велел посадить псковичей в тюрьму. С тех пор он перестал быть ласковым к внуку и в 1502 году посадил и его и мать в тюрьму, а сына объявил великим князем.

Говорят, что гневу великого князя на невестку помогло еще дело о новгородских еретиках, которых звали жидовствующими.

В то время как Новгород собирался отложиться от Руси и призвал к себе литовского князя Михаила Олельковича, с ним приехал в Новгород жид Схария. Этот Схария поселился в Новгороде и занялся торговлею. Так как в то время весами на базарах распоряжалось духовенство, то он познакомился с несколькими священниками и диаконами. Он был очень умен, а новые знакомые его были в вере нетверды, и стал он сбивать их с толку: говорил им, что Христос был человек, что Троицы Святой нет и всякие такие ереси. Чтобы больше привлечь к себе народа, еретики с виду казались благочестивыми и только тех учили по-своему, в ком видели склонность. Когда в 1480 году Иван Васильевич посетил Новгород, двое еретиков, Дионисий и Алексей, так понравились великому князю, что он взял их с собою в Москву и сделал Дионисия священником в Архангельском соборе, а Алексея – в Успенском. В Москве они нашли новых учеников, и сама Елена очень полюбила ересь; пристал также к ереси симоновский архимандрит Зосима. В Новгороде тем временем архиепископом сделался Геннадий. Некоторые еретики спьяна проболтали о своем учении. Геннадий написал к митрополиту, а митрополит не счел этого важным. Умер митрополит Геронтий, Иван Васильевич сделал митрополитом Зосиму, не зная, что и он еретик, не знал этого и Геннадий и написал к нему письмо. Зосима, как ни хотел защитить своих, но дело пошло в огласку, собрали собор, который и проклял еретиков. Но тайные еретики все-таки оставались и привлекали к себе новых учеников. Геннадий не знал, что делать, стал искать помощника и нашел преподобного Иосифа Волоцкого.

Иосиф был из богатого семейства, но рано возлюбил жизнь монастырскую, потому что его на восьмом году отдали учиться грамоте в Кресто-Воздвиженский монастырь, в Волоколамске. В год он выучился хорошо читать и писать, и прилепился к чтению. До 20 лет он провел в монастыре бельцом и потом пошел искать монастыря постричься и обратился к св. Пафнутию Боровскому, строгому подвижнику. Здесь он постригся. Строгому старцу понравился молодой человек по его ревности к делам благочестия. Умирая, Пафтнутий назначил его по себе игуменом. Одно только не нравилось Иосифу в монастыре Боровском: старцы работали вместе, но что получали за работу, то каждый берег у себя. Задумал Иосиф завести в монастыре общежитие. Старцам это не понравилось. Нашлись только немногие, которые согласились с игуменом. Тогда Иосиф тайно ушел из обители и пошел по разным монастырям, не выдавая своего имени и высматривая, какие где правила общежития. Те, кто не любил его, хотели было назвать нового игумена; но великий князь запретил это. Когда Иосиф воротился, то опять созвал монахов и опять говорил о том, что надо ввести общежитие. Сильно заспорили с ним иноки, и он, взявши тех, на которых надеялся, ушел с ними в Волоколамск, где и основал новый монастырь; в этом монастыре завел строгое общежитие. Сам подавал пример во всех трудах, а деньги, которые были в монастыре, шли на бедных.

Иосиф Волоцкий. Икона

Строгий старец с любовью поспешил на призыв Геннадия. Много он говорил великому князю о еретиках, и Зосима был сведен с митрополичьего престола: но еретики не успокоились; за них сильно стояла Елена. Когда Дмитрий был назначен наследником, еретики опять подняли голову. Тут-то, говорят, удалось Иосифу помочь Софье и Василию Ивановичу; но хотя Елену с сыном заточили, и многих бояр казнили, все-таки еретики были так сильны, что им удалось оклеветать Геннадия и лишить его сана. Только при Василии Ивановиче собран был новый собор, на котором еретиков они прокляли и некоторых казнили. Тогда думали, что это лучшее средство против ереси; забывали только, что никогда оно не удавалось: еретики скрываются, а не обращаются; только проповедью можно заставить человека отказаться от ереси.

Пока в Москве творились все эти дела, война с Литвою опять возобновилась. Иван Васильевич жаловался, что у дочери его не было церкви, как ей обещали, и что православным дурно жить в Литве. И точно, когда татары убили киевского митрополита Макария, Александр сделал митрополитом смоленского епископа Иосифа, который не горячо стоял за православие и, говорят, сам сносился с папою: «Что делается в Литве? – писал великий, князь Иван Васильевич к зятю. – Строят латинские божницы в русских городах; отнимают жен у мужей, детей у родителей и силою крестят в закон римский. Это ли называется не гнать веры?» Оттого многие князья русские, которые еще держались за литовского великого князя, переходили к московскому; перешли даже внуки Шемяки и его верного помощника, князя Ивана Андреевича Можайского. Тогда Иван Васильевич объявил зятю войну и послал в Литву две рати: к Мценску (Орловской губернии) и Серпейску (Калужской) с царем казанским Магмет-Аминем; а другую с боярином Захарьиным (праотцем царя Михаила Федоровича Романова) и князем Даниилом Щенею – к Дорогобужу (Смоленской губернии). Города один за другим сдавались русским воеводам.

Когда князь Щеня пришел к Дорогобужу, он стал на реке Ведроше, на широком поле. Против него большое литовское войско вел князь Константин Острожский. Лишь только пришли литовские войска, часть войск московских отступила за реку, чтобы заманить. Началась битва; долго одно войско не уступало другому; вдруг вышел из засады московский отряд, стоявший за лесом, и кинулся на неприятеля. Литовцы побежали; более восьми тысяч легло на месте. Сам Острожский с знатнейшими воеводами взят в плен и свезен в Москву. Радостно отпраздновал великий князь такую победу и послал спросить воеводу о здоровье (в старину это было большою наградою).

Тяжко было Александру вести войну с Иваном Васильевичем даже и тогда, когда по смерти брата (1501 г.) сделался он королем польским, и тяжело было потому, что большая часть из православных, покоренных Литвою, радели московскому православному государю, так как епископ виленский Табор выпросил себе у папы право смертью казнить еретиков (так они называют православных). Стал тогда Александр искать себе союзников на стороне: первым был брат его Владислав, король чешский и венгерский (обе эти земли теперь за австрийским императором), но он помогал только тем, что присылал послов к Ивану и старался помирить его с братом. Искал Александр помощи у детей Ахмата, бывшего царя Сарайского, да Менгли-Гирей разорил и последние остатки Сарая. Больше всего помогли Александру немцы ливонские. Давно, как мы видели, немца дрались с псковичами; так было и при Иване Васильевиче. Попросили псковичи его защиты, он послал рать, и сильно опустошила она Ливонскую землю. Испугались немцы и заключили мир. Но эти они не унялись и сожгли в Ревеле одного русского; когда русские жаловались на это, ответили: «Мы сожгли бы и вашего великого князя, если бы он сделал то же», – и много других обид чинили. Рассердился Иван Васильевич и велел выгнать из Новгорода всех немецких купцов. Это было в 1495 году. Поняли немцы, что мстить еще не время: тогда великий князь был в союзе с Литвою, и до поры смирились. Когда же началась война с Литвою, немцы захватили псковских купцов и пошли к Изборску (Псковской губернии). Здесь они разбили псковичей, но вдруг заболел их магистр (так звали главного начальника рыцарей, которые были и воинами, и монахами; начальник у них был выборный пожизненно). Болезнь начальника заставила их возвратиться назад. Тогда Иван Васильевич послал в Ливонию князя Даниила Щеню. Князь Даниил разорил все вокруг Дерпта и близ Гельмста (Перновского уезда, Лифляндской губернии) и так разбил немцев, что «не осталось и вестоноши», – говорит летописец, – москвичи и татары не саблями светлыми рубили поганых, а били их, как вепрей, «шестоперами» (шестопер – стальная, железная, а иногда золотая или серебряная палка с таким же набалдашником; на нее же опирались и держали ее в руках).

Еще раз попробовал магистр напасть на Россию, подошел к самому Пскову, но должен был ни с чем воротиться. Снова русские били немцев, Степан, воевода молдавский, отец невестки Ивана Васильевича Елены, разорял землю Галичскую, которая тогда была за Польшею, и тем мешал Александру собрать все войска на русской границе.

Война кончилась в 1503 году, и заключено было перемирие на шесть лет, по которому великий князь оставил за собою всех тех князей, которые ему покорились, а немцы дерптские должны были платить дань, которую некогда платил Дерпт. Город этот был построен великим князем Ярославом и назван Юрьев; но в смутное время уделов немцы завладели этой исстари Русской землей.

Сильный перед Литвою, великий князь Иван Васильевич распоряжался Казанью по своей воле: в 1496 году, когда казанцы жаловались на Магмет-Аминя, он его вывел из Казани и на его место посадил брата его, Абдул-Латифа. Не угодил ему Абдул-Латиф, и он опять призвал Магмет-Аминя. Жене царя казанского было неприятно, что он подчинился государю русскому, и стала она говорить своему мужу: «Перебей всех русских, которые в Казани; сделаешь это – много лет процарствуешь, не сделаешь – сведут тебя с бесчестием в заточение, как брата твоего Ильгема». Царь послушал ее совета: иных купцов избил, других ограбил и отослал к ногайским татарам, потом пошел в Нижнему и два дня простоял под городом; а в третий должен был вернуться назад, потому что воевода Хабар Симский созвал на стены всех горожан, и даже литовских пленников, и велел им стрелять из пушек и ружей по неприятелю. Великий князь не успел послать войска на самую Казань, потому что в октябре 1505 года он умер после сорокатрехлетнего царствования и оставил престол сыну своему Василию. Со времен Ивана Васильевича Россия становится сильною, и узнают о ней и ближние, и дальние земли, и начинают присылать послов и звать в союзы. При нем обстраивается город Москва. С его времени князья удельные перестают быть независимыми государями, а скоро и совсем исчезнут. Для народа он издал Судебник, т. е. законы, по которым следует судить. Умен и осторожен был великий князь Иван Васильевич: ни за какое дело не принимался он, не обдумав и не осмотрев его; знал он, где искать себе союзников, и даром не терял ни людей, ни денег. Конечно, тогда были времена суровые, а потому он был строг в своих делах и речах, и бояре начали его бояться.

Новому государю, великому князю Василию Ивановичу, прежде всего надо было наказать казанцев, и послал он в Казань свою рать: на судах – брата своего Дмитрия, а на конях – князя Александра Владимировича Ростовского, Первая пришла рать судовая; Дмитрий вышел на берег и пошел к городу (Волга от Казани в 7 верстах); татары вышли к нему навстречу; а другой татарский отряд стал сзади, между ними и рекою, чтобы они не могли возвратиться к судам. Началась сеча, татары победили; много наших попалось в плен; много потонуло в Поганом озере. Князь Дмитрий, однако, не ушел от Казани, а только послал в Москву сказать о неудаче. Великий князь нарядил на помощь ему князя Холмского и велел сказать, чтобы до прихода его не двигался князь Дмитрий. Тем временем подошел к Казани князь Ростовский. Тогда не стал дожидаться князь Дмитрий прихода Холмского и опять приступил к городу. Вышли против него татары, разбили стан и, как будто испугавшись русских, побежали, а палатки оставили. Пока русские грабили палатки, татары кинулись на них и разбили их так, что Дмитрий ушел к судам, побросавши стенобитные орудия (какие привез с собою). Часть войска пошла берегом к Мурому; погнались за ними татары и были разбиты.

Судебник (разворот). Список начала XVI в.

Великий князь собирался отмстить казанцам, только Мегмет-Амин прислал просить о мире, зная, что не всегда удастся бить русских. Согласился великий князь только с тем, чтобы Мегмет-Амин выпустил прежде захваченных русских: и, когда это сделал, мир был заключен.

Тем временем (1506) умер король Александр, и великий князь послал к сестре своей Елене просить ее похлопотать, чтобы его выбрали в великие князья литовские. Много бы горя миновала Русская земля, если бы сделалось так, как хотелось Василию Ивановичу; ранее бы соединились под одну руку все русские земли; не успели бы поляки наделать столько зла нашим братьям; да что делать? Поздно хватился великий князь: в Литве и в Польше выбран уж был Сигизмунд, брат Александра. Еще Александр хотел начать войну с великим князем русским, чтобы опять отнять все, взятое нашими: он надеялся, что по смерти Ивана Васильевича начнутся в Москве смуты и многие пожелают Дмитрия; но смут не было. Сигизмунд также приготовлялся к войне. Василий знал все это и готовился со своей стороны. Вдруг нашелся ему союзник в самой Литве: Александр очень любил одного из своих бояр, князя Михаила Львовича Глинского. Этот Глинский, потомок татарина, был православный и совсем русский (в его владении был город Глинск, Полтавской губернии). Как за это, так и за гордость многие не любили его и старались наговорить на него Александру; но Александр не верил наговорам. Когда же великим князем сделали Сигизмунда, он поверил наговорам на Глинского, поверил тому, что тот хотел отделить русские земли, и потому отнял у его брата воеводство киевское. Рассердился на это Глинский и, сказав королю: «Ты заставляешь меня покуситься на такое дело, о котором после оба будем жалеть», – уехал в свои поместья и начал переписку с государем русским. После того начал воевать со своим бывшим государем; а Василий Иванович прислал своих воевод с другой стороны. Догадался Сигизмунд, что дело может быть плохо: недовольных было много в Литве и кроме Глинского, а помощи ему ждать не от кого: правда, что татары крымские после смерти Ивана Васильевича не были уже, как прежде, в услугах русскому государю; да толку от них было мало: они брали деньги и с Литвы, и с России, и поочередно грабили то ту, то другую. А тем временем Глинский ушел в Москву и мог с войском опять прийти в Литву. Подумал обо всем этом Сигизмунд и спешил мириться: он отдал Василию Ивановичу все, что взято Иваном Васильевичем, и обещал не требовать выдачи Глинского (1509). В то же время немцы ливонские опять подтвердили мир, который заключили с Иваном Васильевичем, и великий князь позволил им торговать в Новгороде всем, кроме соли.

Заключивши мир с королем, поехал великий князь в сентябре 1509 г. в Новгород. Сюда прислали к нему псковичи своих посадников (у псковичей сохранились еще и вече, и посадники), сказать: «Обижены мы от твоего наместника, князя Ивана Михайловича Репни». – «Хочу вас защищать, как защищал вас отец и дед мой», – отвечал великий князь, – «и, если на наместника будут еще жалобы, я его обвиню». Псковичи воротились домой, а наместник, как только узнал об этом, сам поехал с жалобой к великому князю. Посадники тем временем разослали по всей земле Псковской грамоты, писали в них: «У кого есть жалоба на князя Репню, пусть едет к великому князю в Новгород». Стали собираться жалобщики, и велел им сказать великий князь: «Пусть ждут до Крещения, тогда дам им управу, а теперь управы не дам». Настало Крещение; отправили обряд водосвятия, пришли бояре к псковичам и сказали им: «Посадники псковские, и бояре, и жалобщики! Велел вам государь собираться на государев двор, а кто не пойдет, ждать ему казни; хочет государь дать управу». Когда все собрались, бояре посадили посадников под стражу в палате, а остальных жалобщиков раздали на поруки новгородцам. Стало быть, Репня успел уже наговорить великому князю, да и сам великий князь задумал отменить в Пскове вече, которое в Новгороде наделало столько крамол. Ехал в то время к Новгороду псковский купец с товарами; услыхал, что сделалось, бросил товар и поскакал назад в Псков и повестил обо всем псковичей. Собрали псковичи вече и стали советоваться, что им делать: не запереться ли в городе или покориться и послать просить государя помиловать свою отчину и сказать ему: «Мы и теперь не отступаемся от тебя и не противимся тебе; волен в нас Бог да ты». Послал к ним великий князь дьяка своего Далматова (так звали в старину секретарей; они сидели в приказах (старинные суды и палаты) и у воевод; они были люди грамотные и – может быть – вначале набирались из духовных). Пришел дьяк на вече и сказал от великого князя: «Отчина моя псковичи! Хотите жить по старине – сотворите две мои воли: пусть не будет веча, и колокол снимите; пусть будут у вас два моих наместника. Сделаете это – заживете по-старому; не сделаете – готово у меня много силы, и падет кровопролитие на тех, кто пошел против моей воли». Зарыдали псковичи. Не плавали только грудные ребята. «Посол государев! – сказал народ Далматову. – Подумаем мы до завтра, а там сделаем, что Бог на душу положит». На другой день на рассвете сошлось вече, и сказали псковичи Далматову: «Целовали мы крест князьям нашим, не отходить ни к Литве, ни к немцам, а не исполним той клятвы, будет на нас гнев Божий, голод, пожар и нашествие вражье; тот же обет и на князьях наших: а теперь Бог да государь вольны в своей отчине, не хотим нарушать обета». Сняли колокол, повезли его в Новгород, и со слезами провожали его псковичи. С тех пор стали жить в Пскове, как и в остальных городах русских. «Все то зло было на нас, – говорит летописец-пскович, – за злые поклепы и лихие дела, за крики на вече, когда голова не знала, что язык говорит; когда те, кто домом своим управлять не умеет, задумали править городом, за самоволие и непокорение друг другу».

Почти через два года после того опять началась война с королем польским; мир был непрочен; это знали и в Москве, и в Вильне, и готовились к войне. Король нанимал крымских татар, чтобы они пустошили окраины Русской земли; а великий князь нашел себе союзника в другой стороне: в нынешней Пруссии были в то время такие же рыцари, как в Ливонии. Еще Казимир, отец Сигизмунда, воевал с рыцарями и победил их, отнял у них некоторые земли, а в остальных оставил их только с тем, чтобы они ему покорились. Тогдашний гроссмейстер (главный начальник ордена) не хотел оставаться под рукою короля польского. С ним-то и соединился наш великий князь: рыцари были нужны, для того чтобы помешать Сигизмунду собрать все силы в нашей стороне, а кроме того, за них были все немецкие государи и рыцари ливонские, которые считались в зависимости от прусских, тоже не могли воевать с нами; стало быть, с этой стороны мы могли быть совсем покойны. Тем временем принеслась еще в Москву весть, что Сигизмунд теснит Елену Ивановну, которая и умерла скоро после того, как война началась. В Москве и верить не хотели, что она не отравлена.

Сильно готовился к войне великий князь и, через Глинского, нанял ратных людей из немцев. Когда все было готово, он сам пошел к Смоленску, самому близкому из важных городов, тогда принадлежавших Литве. Два раза ходил великий князь к Смоленску, и все неудачно; наконец двинулся в третий раз (8 июля 1514 г.). С ним были двое его братьев, Юрий и Семен; третий, Дмитрий, послан был на Оку смотреть, чтобы не напали крымцы; четвертый, Андрей, остался в Москве. Великий князь, как только пришел к Смоленску, обложил город со всех сторон и велел стрелять из пушек и пищалей (ружей), пускать огненные ядра и приступы делать без отдыха; от дыму ничего нельзя было видеть; от шума выстрелов и криков людских поднялся такой гул, что казалось: земля трясется, и город падает. Случилось главному пушкарю Степану так удачно выстрелить, что ядро, пущенное им из орудия, ударило в городскую заряженную пушку; пушку эту тотчас разоряло, и много людей убило. Задумались горожане: биться нечем; а отдаться – король придет, что будет? Тем временем великий князь велел еще раз стрелять по городу. Владыка смоленский сам вышел на мост и со слезами просить срока до завтра; не дал ему срока великий князь и велел опять палить. Воротился владыка в город; собрал весь причет церковный и всех горожан, и вышли из города с крестами и иконами. Встретил их великий князь, ударили они челом и сказали: «Государь! Много крови христианской лилось, и земля, твоя отчина, пуста; не погуби города и возьми его». На другой день послал великий князь людей своих в Смоленск привести горожан к присяге; это было 1 августа. Великий князь был на водосвятии, потом вошел в город с крестами и иконами; после молебна в соборе протодиакон провозгласил многолетие великому князю; а когда он подходил к кресту, епископ сказал ему: «Божиею милостию радуйся и здравствуй, царь Василий, великий князь, самодержец всея Русии в отчине и дедине твоей, Смоленске, на многие лета». Воеводе королевскому Юрию Сологубу сказал великий князь: «Хочешь мне служить, я тебя пожалую, а не хочешь мне служить, иди, куда хочешь». Сологуб отпросился к королю. Служилых людей тоже спросил великий князь: хотят ли они ему служить? Которые захотели, тех наградил и послал в Москву, а которые не захотели, тем дал по рублю и отпустил к королю. У кого были поместья, те поместья не трогал. В старину у дворян кроме отчин, которые шли по наследству, были еще поместья, которые давали вместо жалованья. Тогда деньги были дороги, и потому жалованье давали землею, а деньги в придачу; точно так же и подати платили часто натурою: хлебом, припасами, мехами, или подводы ставили, работы отбывали и т. д. Воеводою в Смоленск царь поставил князя Василия Васильевича Шуйского.

От Смоленска пошел великий князь к Дорогобужу; а воевод своих послал по разным городам. Князь Михаил Глинский был послан к Орше (Могилевской губернии). Глинский был недоволен великим князем: говорят, будто он думал, что Смоленск следует ему; а тем временем король венгерский Владислав, брат короля Сигизмунда, обещал ему, что Сигизмунд примет ею милостиво. Соблазнился этим Глинский и задумал опять уехать в Литву. Узнали об этом русские воеводы, перехватили Глинского на дороге и скованным отвезли к великому князю, который и послал его в Москву, где его посадили в тюрьму. Пока наши воеводы шли к Орше, с другой стороны к тому же городу шел воевода литовский, князь Константин Острожский, успевший еще прежде уйти из плена. Князь Острожский был православный, но так богат и силен, что его не трогали за веру; ему удавалось иногда отстаивать своих единоверцев; оттого он оставался верным Сигизмунду, который очень его ценил. Поживши в Москве, он знал, что у короля больше льготы боярам, чем в Москве; говорили же в старину: «Польша – рай для панов и ад для крестьян!»

8 сентября 1514 года, постлав мост через Днепр, близ Орши, Острожский переправил свою пехоту; конница же переправилась вброд через Днепр под самою Оршею. Воеводе великого князя Челяднину сказали, что половина войска переправилась. «Подождем, – ответил он, – когда переправится все войско: у нас так много силы, что конечно мы можем разбить это войско или окружить его и гнать до Москвы, как быков!» Войска московские начали первые биться, и долго было не решено, кто победит: то войско Василия Ивановича прогоняло войско литовское, то опять литовцы теснили наших. Тогда нарочно отступили: московская рать погналась за ними; подведши наших к своим пушкам, литовцы дали сильный залп. Дрогнуло русское войско, и только ночь остановила сечу. Недалеко от Орши есть судоходная река Крапивка; в ней потонуло столько бежавших, что на время течение ее остановилось; все главные воеводы были полонены.

Услыхали об этом бое в Смоленске, и горожане смутились; боялись, чтобы не досталось им от Литвы; смутился даже владыка и стал переписываться с королем: «Если пойдешь теперь к Смоленску или пошлешь воевод своих, то легко возьмешь город». Узнал об измене князь Шуйский и посадил изменников в тюрьму, а владыку послал в Москву. Когда же Острожский подошел к городу, Шуйский велел повесить изменников по стенам, и на каждого надели то, что подарил ему великий князь, когда был в Смоленске. Кто был заодно с изменниками, те перепугались, и город можно было отстоять.

После того долго тянулась война; но важного ничего не было: то русские войдут в Литву и опустошат ее почти до самой Вильны, то крымцы, подкупленные великим князем, нападут на Литву, и немцы оттянут силы Сигизмундовы в другую сторону. Пробовал было император немецкий помирить великого князя с королем, да не удалось ему: король хотел Смоленска, а великий князь требовал Киева, как старого русского города, – так и разошлись. Тем временем Сигизмунд совладел с рыцарями, а у великого князя явился новый враг: Казань соединилась на него с Крымом.

Сигизмунд I. Неизвестный художник

В Казани умер Мегмет-Амин, и великий князь назначил туда царем Шах-Али, родственника бывшего царя сарайского Ахмата и родового врага крымского царя Магмет-Гирея, который задумал собрать в свои руки все царства татарские и быть новым Батыем. Шах-Али невзлюбили в Казани; Магмет-Гирей проведал о том и стал сноситься с казанскими мурзами. В 1521 г. брат царя крымского Сагип-Гирей прошел степью и явился с войском в Казани; казанцы отворили ему ворота; а Шах-Али отпустили в Москву. Завладев одним царством татарским, Магмет-Гирей стал хлопотать, чтобы привести другое в свою волю, и послал звать астраханского царя на помощь, чтобы вместе идти к Москве. Астраханский царь не хотел идти с ним вместе, опасаясь, чтобы он совсем не подчинил его себе. Когда получено было известие обо всем этом в Москве, оба брата, и казанский и крымский, шли уже с разных сторон к Москве. Едва успели послать из Москвы войско навстречу царю Магмет-Гирею к Оке, где обыкновенно переправлялись крымцы, когда шли на Москву. Воеводы русские, князь Дмитрий Бельский и князь Андрей, брат великого князя, стали не там, где следовало; пропустили хана через Оку и только тогда начали бой, но были разбиты. У Коломны оба царя соединились и вместе пошли к Москве; сильно опустошили они весь путь от Коломны до Москвы: убивали и полонили людей, жгли села, сожгли монастырь Угрешский и подступили в городу. Великого князя в то время в Москве не было, а оставались крещеный татарский царевич Петр да бояре. В Москве тогда была только одна стена кремлевская, потому в Кремль собрались все жители Москвы и соседних сел, сожженных татарами, и привезли с собою все свое имение. В тесной крепости стало еще теснее от множества набравшихся туда людей. Оттого стали бояться, чтобы в городе не сделалось заразы; впрочем, еще можно бы отбиться: в городе были и хорошие пушки, и хороший пушкарь немец Никлас, но пороху было мало. Что было тогда делать? Знали бояре, что татары любят деньги и подарки, и спешили откупиться от хана. Говорят, будто дали они ему грамоту, в которой обещали дарить его ежегодно. Не тронул Магмет-Гирей Москвы и пошел назад мимо Рязани. Перед городом татары разбили лагерь и стали звать к себе рязанцев покупать у них товары, награбленные по дороге. Этою хитростью хотели они обмануть рязанцев и взять город. Тогда в Рязани князя уже не было: незадолго до этого происшествия великому князю сказали, что князь Иван Рязанский переписывается с Магмет-Гиреем; великий князь позвал его в себе и удержал его. Хоть и удалось князю Ивану бежать в Литву, но в Рязань он уже больше не возвращался; а здесь посажен был наместником Хабар Симский. Хан, чтобы обмануть Хабара, послал ему досмотреть московскую грамоту; Хабар задержал ее у себя, а по татарам велел стрелять пушкарю своему Иордану. Тот выстрелил так искусно, что разом положил много татар. Тем временем Магмет-Гирей узнал, что на его царство напал царь астраханский, и поторопился вернуться домой. Боясь нового нашествия ханского, Василий Иванович заключил с королем польским перемирие на пять лет, по которому Смоленск остался за нами; потом это перемирие еще продолжили.

Ушедши от Рязани, пошел Магмет-Гирей на Астрахань и завоевал это царство, так удалось ему наконец собрать под свою руку все тогдашние татарские царства; но недолго он владел Астраханью: его убили тамошние татары и пошли из Астрахани воевать Крым. Без Магмет-Гирея можно было справиться с Сатином, который в то время избивал христиан и даже убил русского посланника. Василий Иванович сам пошел; дошел до Суры; построил здесь город Васильсурск на самой границе татарской; а к Казани послал воевод с царем Шах-Али, который и опустошил Казанскую область. На следующий год (1525) послал опять великий князь новую рать (говорят, до 150 000 человек) на Казань, с князем Иваном Бельским. Сагип-Гирей ушел из Казани, оставив здесь царем малолетнего племянника своего Сафи-Гирея. Воеводы наши подошли к Казани, но двадцать дней ничего не делали, даже не напали на город; когда загорелась деревянная стена, позволили гасить и строить новую стену. Думали, что воеводы взяли деньги с казанцев и оттого ничего не делали; на деле же было иначе: Бельский ожидал подхода конницы; которую вел Хабар Симский, и судовой рати, плывшей с Палецким, которая должна была подвезти съестные припасы. Ни тот ни другой не шли: в войске начался голод; вдруг разнесся слух, что конница побита. Думали уже бросать суда и воротиться через Вятку. Тут только узнали, что слух вздорный и что Хабар разбил черемисов и спешит к Казани; но запасов не подошло: между волжскими островами черемисы запрудили реку каменьями и деревом; суда русские разбивались одно об другое, а черемисы с берега обсыпали их стрелами и бревнами. Палецкий пришел к Казани с немногими судами, и воеводы должны были согласиться на мир, по которому Сафи-Гирей оставался царем в Казани. Рассердился на них Василий Иванович, и едва митрополит уговорил его помиловать Бельского. В то же время, чтобы не дать казанцам грабить и убивать русских купцов, приезжавших в Казань на ярмарку, Василий Иванович запретил русским купцам ездить в Казань, а учредил новый торг на Волге, ниже Нижнего Новгорода, где был тогда монастырь Макария Унженского, называемый Желтоводским (этот монастырь был возобновлен после). Так началась знаменитая Макарьевская ярмарка, потом перенесенная в Нижний.

В том же году Василий Иванович развелся со своей великой княгиней Соломонией из рода Сабуровых, с которой он жил двадцать лет, но детей у них не было; а тот брат его, которому должно было перейти наследство, Юрий, был человек слабый. Не хотелось Василию Ивановичу, чтобы государем был человек, который не поддержал бы государства таким сильным, каким сделал его он и отец его Иван Васильевич. Рассказывают, что раз поехал он в объезд по разным городам. По пути въехали они в лес; увидал великий князь гнездо птичье на дереве и сказал: «Горе мое! Птицы небесные и звери лесные плодовиты, а я неплоден». Сказавши, заплакал. Когда приехал в Москву и стал говорить боярам: «Кому после меня царствовать в Русской земле: братьям моим? Так они и своими княжествами править не умеют», – и опять плакал, говоривши это. «Государь, – отвечали бояре, – неплодную-то смоковницу срубают и выкидывают вон из вертограда». То же стал говорить и митрополит. Послушался их великий князь и развелся со своею супругою, которую тогда же постригли в монахини.

На следующий год великий князь выбрал себе новую супругу, княжну Елену Васильевну Глинскую, племянницу князя Михаила, который все еще сидел в тюрьме. Так обе супруги Василия Ивановича были не царского рода. Он первый выбрал себе невесту из боярышень, и с тех пор долго цари наши держались этого обычая. Обыкновенно делали так: когда царю придет время жениться, собирают молодых девушек изо всех городов, и, которая больше полюбится царю, та и становится царицей. От Елены у Василия Ивановича было два сына: Иван и Юрий. Когда родился первый сын, Иван, великий князь через десять дней отвез его в Троицкий монастырь и положил на раку св. Сергия, да благословит его угодник Божий; потом роздал богатую милостыню: выпустил многих из тюрьмы, особенно тех, которые прежде не доброжелательствовали его второму браку; для мощей угодников Петра и Алексея заказал великий князь раки золотую и серебряную. Вся Москва радовалась рождению наследника, и из дальних мест приходили благословить его отшельники.

Между тем казанский царь прислал своих послов уверить великого князя в том, что он останется смирен. Поверил ему Василий Иванович и послал в Казань своего посла; но в Нижнем посол этот узнал, что царь казанский замышляет недоброе, и вернулся назад. Василий Иванович послал тогда на Казань свою рать, с которою пошел и князь Глинский, выпущенный из тюрьмы по просьбе племянницы своей. Рать пошла под Казань и разбила царя Сафи-Гирея; тогда казанцы смирились, и послы их поехали в Москву. Послы в Москве снова поклялись, что будут смирны; а из Казани извещали, что царь не отпускает пленных, да еще требует, чтобы прежде возвратили казанцев, привезенных в Москву. Великий князь велел сказать послам казанским: «Вы клялись, что царь и вся земля Казанская будут нам во всем послушны, а теперь вот какое их послушание». Заклялись послы, а потом сказали напрямик: «Видим сами, что царь непрям, клятву свою преступил, дело свое презрел, нас забыл: какому от него добру быть? А царя, какого нам государь пожалует, тот нам и люб». И стали просить дать им опять Шах-Али. Велел спросить их государь: «Есть ли у них поручение от земли просить этого царя?» Отвечали они, что поручения нет. Тогда государь послал в Казань расспросить тамошних мурз, как они думают. Когда в Казани получили эту весть, Сафи-Гирея выгнали и стали просить не Шах-Али – его они не любили, а младшего его брата, Енали. Послал им государь этого царя (1531 г.). Сафи-Гирей ушел в Крым и подстрекал дядю своего, царя крымского, напасть на Россию. Тот послушался и дошел до Рязанской области, где и побили крымцев наши воеводы.

Венчание Василия III Иоанновича и Елены Глинской. Лицевой летописный свод

В конце 1534 года Василий Иванович пошел с великою княгинею и с детьми в Троицкую обитель: он был очень богомолен и часто ездил в разные монастыри, особенно в Троицкий. С богомолья поехал он на охоту, и в селе Озерецком (Московской губернии) сделалась у него болячка на стогне. Василий Иванович был еще не стар (ему было только 52 года) и силен, и не думал о болезни, переезжая из места в место; в Волоколамске был на пиру у Шигоны, своего дворецкого тверского и волоцкого. Дворецкий начальствовал всеми дворцовыми делами и дворцовыми крестьянами; у Шигоны были, стало быть, в управлении все имения бывших тверских и волоцких князей. Плохо царю моглось, но все-таки на другой день он поехал на охоту. Проехавши верхом 50 верст, он уже не мог дальше ехать, приехал в Колпь и за столом уже не мог сидеть. Стали его лечить: лекари были плохие, и ему все становилось хуже и хуже. В Волоколамск его уже понесли на носилках. Отсюда он послал в Москву за духовным завещанием и отца и деда, чтобы по их образцу написать и свое; только не велел ничего сказывать ни митрополиту, ни боярам. Когда грамоты были привезены, он написал вместе с боярами, бывшими при нем, свою духовную. Тем временем почувствовал он некоторое облегчение и задумал ехать в Москву; его положили в каптану (старинная карета), а на дороге другие должны были поворачивать его с боку на бок. Так доехал он до Иосифова Волоколамского монастыря. В церковь его привели под руки; приготовлен был для него одр. Из монастыря поехал он в Москву; ехал медленно, потому что часто останавливался. Когда подъехали они к городу, река уже становилась, и потому прорубили лед и построили мост; но мост этот обвалился, когда готовилась вступить на него каптана. Потом мост опять перестлали. Когда приехал великий князь в Москву, стал он готовиться постричься и велел сделать себе монашеское платье. В то время редкий князь умирал, не постригшись в монахи; думали, что от этого скорее душа попадет в рай. Тогда же позвал он к себе бояр своих и братьев и сказал им: «Приказываю сына моего Ивана, Богу и Пречистой Богородице и даю ему свое государство, которым благословил меня отец мой, великий князь Иван Васильевич. А вы, братья мои, стойте крепко на своем крестном целовании и старайтесь о земском строении, ратных делах против недругов наших, чтоб высока была рука православных христиан над басурманами и латинами. А вы, бояре, служите сыну моему, как мне служите. Мы вам государи прирожденные, а вы нам извечные бояре. Вы же, братья, стойте крепко, чтобы сын мой учинился на своей земле государем и чтоб была в земле правда». Так прошло еще десять дней, и сказал государь своему лекарю-немцу: «Пришел ты ко мне из земли твоей и видел пока великую милость к себе; можешь ты сделать, чтобы мне было легче?» – «Государь! – отвечал лекарь. – Помню я твою милость и хлеб, и соль: да нельзя мне оживить мертвого: я не Бог».

Умирающий Василий III благословляет своего сына. Гравюра XIX в. из журнала «Нива»

Обратился тогда великий князь к своим боярам и сказал им: «Братья! Уведал Николай (так звали лекаря), что я не ваш». Горько заплакали все. Стал он потом говорить поодиночке с боярами своими, с митрополитом – все о сыне. Долго не хотел он, чтобы принесли к нему сына: «Сын мой мал, а я лежу в великой немощи, и может сын мой испугаться меня». И стали просить его братья: «Пошли за сыном и благослови его». Принесли сына, и со слезами благословил его великий князь. Пришла и великая княгиня; двое держали ее под руки, и горько плакала она; едва мог уговорить ее великий князь: «Жена, – говорил он, – не плачь; мне, слава Богу, лучше», – «На кого ты меня оставляешь? Кому детей приказываешь?» – спрашивала Елена. – «Сына твоего, – отвечал великий князь, – я благословил государством; а о тебе наказал в духовной, как водилось прежде у наших прародителей». И стал он после постригаться, постриг его митрополит и назвал Варлаамом: а уже у него язык перестал служить, и скончался он в ночь на 4 декабря 1534 года. Великая княгиня еще не знала о его преставлении, и стали унимать народ, чтобы не слишком плакали: не дали бы знать о несчастье. Поутру митрополит и бояре пошли к великой княгине: увидала она их приход, поняла, зачем они пришли, упала на пол и пролежала часа два, как мертвая. На погребении ее несли: идти она не могла.

Тогда начал царствовать Иван Васильевич. Три года правила за него мать. Она была женщина умная; при ней построена другая крепость в Москве – Китай-город (где Гостиный Двор, который и теперь зовут городом). В народе ходило много фальшивых денег. Елена велела казнить делателей фальшивой монеты: им заливали тогда горло оловом; братьев великого князя, недовольных ее правлением, посадили в тюрьму; посадила она также и своего дядю, Михаила Глинского. С Литвою вела счастливую войну и кончила миром на пять лет, по которому сохранилось все то, что взято было Иваном Васильевичем и Василием Ивановичем. Когда в Казани убили царя Джен-Али, казанцы выбрали опять Сафи-Гирея; Елена освободила Шах-Али, которого за крамолу заключил было Василий Иванович, и готовилась послать в Казань, да не успела: она скончалась неожиданно 3 апреля 1538 года, и в тот же день похоронили ее в Вознесенском монастыре, построенном Евдокией, супругою Дмитрия Донского, где похоронили всех великих княгинь и где жили невесты государя до брака.

Едва умерла Елена, как правлением завладели бояре. Тогда самыми сильными из бояр были князья Шуйские и князья Бельские. Елена же особенно отличала молодого князя Оболенского, из семьи Телепневых (некоторые многолюдные княжеские роды делились еще на семьи: так были Шуйские-Скопины и просто Шуйские; Ростовские-Лобановы, Бахтеяровы, Голубые и т. д. Сестра Оболенского была мамкою великого князя. Шуйские, между которыми старшим был Василий Васильевич, тот самый, что, бывши смоленским наместником, удержал Смоленск, захватили Оболенского и посадили в тюрьму, где он и умер, а сестру его сослали. Шуйские стали править и злобствовали против бояр, им недружелюбных: Бельского посадили в тюрьму, кого сослали, кого казнили, даже самого митрополита свели с престола и посадили нового. Но митрополит Иоасаф догадался, что и с ним может быть то же, и потому умолил государя выпустить из тюрьмы Бельского. Рассердился на это Иван Васильевич Шуйский (Василий Васильевич уже умер тогда) и перестал ездить в совет государев. Править начал Бельский. Во время этих смут о воспитании молодого великого князя никто не думал. Шуйские думали только о том, как бы ограбить казну: из посуды великого князя они наделали посуды себе; придет князь Шуйский к великому князю сидеть в спальню и ночью обопрется о его кровать. И начал с детства Иван Васильевич не любить бояр. Против недругов русских ничего не делали Шуйские: казанцы опустошали области, смежные с Казанью. «Хуже было, чем при Батые, – говорит современник, – он один раз прошелся по Русской земле, как молния, пожигая города и посекая мечом христиан; казанцы же не выходили из Русской земли, входя вместе с царем своим и посекая людей как пшеницу; ни на час не давали они покоя христианам, и ни один воевода не мог устоять против них. Страх от варваров влиял на всех христиан: укрывались от них в лесах, в пещерах, пустынях с женами и детьми. Города были сожжены или до того опустели, что заросли мхом; церкви и монастыри были сожжены и осквернены; из священных сосудов пили нечестивые, как из простых; ризы с икон обдирали и делали мониста и серьги женам и дочерям, и украшали свои ермолки. Над монахами ругались; православных отводили в плен; и над стариками и больными ругались: иным отсекут руки и ноги и бросят как камень на дороге; другим рубили головы, вешали за ребра, сажали на кол; младенцев же, оторвавши от груди матери, давили за горло или, взяв за ноги, разбивали о камень. Многих заставляли принимать свою веру; а кто не принимал их веры, того продавали в рабство в дальние страны». В 1540 году, однако, прогнали Сафи-Гирея от Мурома. Тогда приехало из Казани посольство к великому князю, и сказали послы: «Государь! Отдай нам вины и пошли своих воевод с людьми, а мы тем послужим тебе, что убьем своего царя или выдадим его твоим воеводам. От царя нам сильно тяжко: у многих князей он подати поотнимал да крымцам поотдавал: а земским людям великое разорение: копит казну да в Крым посылает».

Тогда посланы были воеводы, и главным над ними сделан князь Иван Шуйский, и велено им стоять во Владимире и ссылаться с Казанью. Узнал об этом Сапиг-Гирей, тогда ставший царем в Крыму, стал собирать рать на Москву и повел с собою всю орду; остались дома только стар да мал. С ними шли и ногайцы, и астраханцы, и люди турецкого султана с пушками и пищалями. Люди, посланные в Степь разведать о том, как велика татарская сила, приехали и сказали, что по сакмам (следам конских копыт) идет, должно быть, тысяч до ста, и по тем вестям послана из Москвы большая рать к Оке с воеводою князем Дмитрием Бельским. В июле подошел царь к городу Остру (Черниговской губернии). Когда узнали о том в Москве, пошел великий князь молиться в Чудовский собор и, поклонясь гробу св. Петра-чудотворца, сказал: «Остались мы с братом малолетние после отца; пришла на нас великая скорбь от басурманов. Тебе, чудотворце, подобает о нас молиться. Поставил тебя Бог стражем рода нашего и всего православного христианства». Из собора пошел он в совет боярский. Стали рассуждать бояре: ехать ли великому князю из Москвы, или остаться в городе? Многие говорили, что надо уехать, другие советовали остаться, потому что великий князь малолетен и ехать скоро не может, и потому, если будет погоня, может случиться худо. А митрополит сказал притом, что «города, в которые прежде уезжали великие князья: Кострома и др., теперь с Казанью не смирны, а в Новгород и Псков государи не уезжали: оттуда близки литовский и немецкий рубежи». Решили бояре, что государь из Москвы не выедет, и стали укреплять город и расставлять ратных людей.

Когда узнали, что царь готовится перейти через Оку, то послана к войску грамота от имени государя. В грамоте было сказано: «Крепко стойте за святые церкви и за православное христианство; а я за то буду жаловать не только вас, но и детей ваших; кого убьют, записать имя его на вечные времена в поминание, а жену и детей буду жаловать». С умилением прочли воеводы эту грамоту, помирились и те, которые были в ссоре между собою. А тогда воеводы часто ссорились: был обычай, если отец одного был на службе выше другого, то и сын должен быть выше, а иначе внуки не могут уже занимать высших мест. Этот счет местами назывался местничеством. Такой обычай велся еще долго после, и не один раз иноземцы разбивали русские войска только потому, что воеводы местничали.

Тем временем царь пришел к Оке и стал готовить паромы, чтобы переехать через реку. Воеводы послали против него передовой полк. Татары, думая, что тут все войско, перестали переправляться и осыпали передовой полк стрелами; передовой полк дрогнул. Тогда на помощь к нему подоспели остальные. И удивился царь такому множеству людей. Позвал он своих князей и сказал им: «Как же мне говорили, что русское войско все пошло к Казани и встречи мне не будет; а я никогда не видал стольких хорошо вооруженных людей в одном месте; да и старые татары, бывавшие в походах, не видывали». И отбили русские татар от берега; а поутру привезли еще в русское войско пушек. Услыхал об этом царь и убежал от Оки, за ним погнались воеводы. Но тут сказал царь своим князьям: «Получил я большое бесчестие, привел с собою много орд и Русской земле ничего не сделал». Чтобы сделать что-нибудь, он пошел к городу Пронску (Рязанской губернии). Целый день приступали татары к городу; к вечеру послали сказать воеводе: «Сдай город, царь милость покажет; а не сдашь, царь возьмет город: не взявши город, не пойдет прочь». – «Божиим велением, – отвечал воевода, – город ставится, а без Божьего веления кто может взять город: пусть подождет царь немного: за вами идут вслед наши воеводы!» И в самом деле, воеводы подходили, царь узнал об этом и пошел наспех назад.

Вскоре после этого бояре, приятели Шуйских, недовольные тем, что всем правил Бельский, посадили его под стражу, позвали в Москву из Владимира князя Ивана Шуйского. Все это делалось, не спросясь государя, которому тогда было только 12 лет. Бояре ворвались даже в комнаты государя, искали там митрополита и не нашли, пошли потом в келью, кидали каменьями в окна. Едва оставили его в живых, но свели с престола и отослали в Кирилло-Белозерский монастырь; а Бельского сослали в Белоозеро, где через три месяца он был убит. Править начали опять Шуйские. Они так возгордились, что (через два года) взяли из комнат государевых его любимца Воронцова, стали бить его и едва не убили. Сам великий князь просил за него, и тогда они пощадили, но все-таки выслали из Москвы. Ивану тогда было уже 14 лет. Надоело ему своеволие боярское, и велел он раз своим псарям схватить Андрея Шуйского и вести в тюрьму; на дороге Шуйского убили. Другие их приятели были разосланы по разным городам. С тех пор Иван Васильевич начал править сам; но так как он все-таки был еще молод, то многое делали за него его дядья, князья Глинские. В 1547 году венчался Иван Васильевич на царство и стал с тех пор называться царем и великим князем. Через две недели после царского венчание вступил он в брак с Анастасией Романовной, из рода Захарьиных. Царицу Анастасию любила вся Россия за ее доброту к бедным и кротость, и, когда наступило потом безгосударное время и обуяли Русь иноплеменники и свои разбойники и крамольники, вспомнил народ о кроткой царице и в память ее выбрал на престол Михаила Федоровича Романова, сына ее племянника, митрополита Филарета. С тех пор начал царствовать в России дом Романовых.

Свадьба Ивана IV и Анастасии Романовой. Лицевой летописный свод

Вскоре после свадьбы начались сильные пожары в Москве; горело и в Кремле; сгорел и царский дворец; митрополит едва вышел из храма Успенского с иконою письма Петра-чудотворца, и охватило его дымом и жаром; когда он тайником сходил в Москве-реке, веревка оборвалась, и его, едва живого, привели в село Новое. В Кремле сгорели монастыри, сгорели деревянные крыши на стене кремлевской; башню, где лежал порох, взорвало; в Китай-городе сгорел и посад. Людей сгорело 1700 человек. Царь с царицею уехали за Москву-реку в село Воробьево, а в Москве недобрые люди стали сваливать пожар на князей Глинских. Народ взволновался; князь Юрий Глинский спрятался в церкви; его вытащили и убили; перебили также много людей Глинских; приходили с криком в Воробьево и говорили, что во дворце пряталась княгиня Глинская, о которой уверяли, что она колдовством зажгла Москву. Государь велел казнить бунтовщиков.

Когда во время пожара царь был в Воробьеве, к нему пришел священник Благовещенского собора Сильвестр (в Благовещенском соборе венчали царские свадьбы, и старший протоиерей благовещенский был царский духовник). Он стал говорить царю, как много зла наделалось в его малолетство и как ему самому следует управлять. Стал каяться царь Иван Васильевич и полюбил особенно Сильвестра, с которым после советовался во всех делах.

Прошло три года, царь уже возмужал, было ему 20 лет; видел он, как много неправды и крамол и ссор, и посоветовался с митрополитом, как все это прекратить, и по совету его созвал в Москву из городов людей выборных. В первое воскресенье, когда съехались выборные люди, вышел царь и митрополит со всем духовенством и со святыми крестами и иконами. Взошел царь на Лобное место и сказал митрополиту: «Молю тебя, святой владыка, будь нам помощник; я знаю, что ты желаешь всякого блага. Остался я после отца своего четырех, а после матери восьми лет; сильные мои бояре обо мне не радели, были самовластны, сами себе почести похищали моим именем и занимались хищением, и обидами, и корыстью. Лихоимцы и хищники! Какой ответ дадите теперь? А я же чист от крови. Ожидайте от меня воздаяние». Потом, оборотись к народу, сказал: «Люди, нам дарованные Богом! Молю вас, верьте Богу, а нас любите. Ныне обид и разорений, какие вы понесли от нашей лености и беспомощства и от неправды бояр наших, всех исправить нельзя; а теперь я сам буду судья и оборона, и стану неправду разорять и похищенное возвращать!» Потом подозвал в себе Алексея Адашева и сказал ему: «Алексей! Взял я тебя из нищих потому, что слышал о доброте души твоей. Принимай челобитные у бедных и обиженных и рассматривай их. Не бойся сильных и славных; все рассматривай с испытанием и нам доноси: бойся только Бога».

Сподвижники Ивана Грозного Сильвестр и Адашев. Художник А.Д. Кившенко

Вслед за тем царь поручил своим боярам составить новый Судебник, в котором были бы дополнены правила о суде, изданные дедом его. После составления Судебника созвал царь духовенство и на соборе задал сто вопросов о том, как бы исправить разные непорядки в тогдашней духовной жизни. Из ответов на эти вопросы составилась книга Стоглав.

Тем временем в Казани умер Сафи-Гирей; после него остались вдова царица Сююнбеке и двухлетний сын Утемыш-Гирей. Этого-то мальчика казанцы объявили своим царем; были, однако, и такие, которые послали просить царя в Крым. Не мог допустить в Казани нового царя из крымцев царь Иван Васильевич и сам собрался войною на Казань; он ходил к Казани год тому назад, но за разливом Волги должен был вернуться; а воеводы его воевали казанцев без успеха. Теперь же царь двинулся зимою (4 ноября 1549 года). Зима была морозная; люди и лошади мерзли; но царь все терпел. Под Казанью сошлось 60 000 войска. Казалось, Казань должна быть взята: царь был малолетен; мурзы многие перешли на службу к царю русскому; но казанцы храбро отстаивали свой город: бой тянулся целый день и кончился ничем; а там пошли оттепели: пушки перестали стрелять; потом лед разломало, дороги испортились, перестали подвозить припасы. Пришлось идти назад. По дороге зашел царь на Круглую гору у реки Свияги. Понравилось ему это место, и сказал он: «Здесь будет город христианский; стесним Казань: Бог даст нам и ее в руки». На другой год на этом месте стали строить новый город – Свияжск, куда послан был царь Шах-Али. Деревянные стены и церкви для нового города рубили в Угличе и по Волге сплавляли до Свияги. Пока еще город не был заложен, здесь собралась новая рать, посланная к Казани с князем Серебряным. Серебряный сделал набег на Казань и, возвратясь, принялся строить город; воины его принялись рубить лес, который покрывал гору; очистивши место, размерили его, окропили святою водою и начали постройку. В четыре недели выстроили город. Жители нагорной стороны Волги: чуваши, мордва, черемисы, увидя новый город, спешили покориться русскому царю; их приписывали к Свияжску, брали с них дань, заставляли ходить в Казань; за то царь их ласкал; их старшины ездили в Москву, где их кормили, поили и дарили. Так началось русское господство в той стране; недалеко уже было и до покорения Казани.

В Казани тем временем началась рознь: крымцы, которые пришли туда с бывшими царями и оставались при молодом царе Утемыше, стали надоедать казанцам, и начали казанцы переходить к русским. Когда в походе к Вятке их побили русские, казанцы послали просить у царя Ивана Васильевича дать им царя Шах-Али, а Утемыша с матерью взять к себе. Так и было сделано: в Свияжск послан был Алексей Адашев сказать Шах-Али, что государь жалует его царством казанским, только с тем чтобы горная черемиса (которая живет по горной стороне Волги) отошла от Казани к Свияжску и чтобы русские пленные, которых насчиталось до 60 000, были выпущены. Не хотелось новому царю уступать черемису; знал он, что казанцам будет это противно; попробовал было попросить, да бояре ответили ему, что государь не уступит. Делать нечего, надо было согласиться. Так Шах-Али выехал в Казань.

При царе Шах-Али (чтобы казанцы не сделали ему зла) были татары, приехавшие с ним из Касимова, где он прежде был царем, да стрельцы русские, и жили все они в его дворе. Приехавши в Казань, заметил царь Шах-Али, что ему не будет спокойно, казанцы никак не хотели уступить России черемисов, и стал он посылать к государю просить отдать назад эту черемису. Государь отказывал ему; отдать – значило опять позволить казанцам грабить русские места и дать усилиться этому разбойничьему гнезду; не было бы покоя во всех городах волжских. В Казани же оттого было неспокойно, что мурзы казанские выпустили не всех русских, и которых оставили у себя, тех сажали в ямы; царь Шах-Али не унимал их, говорил: «Боюсь бунта». Да и поблажкою ничего не сделал; мурзы, которым он и потому был противен, что уступил черемисов, стали ссылаться с ногайскими татарами, кочевавшими за р. Яиком (теперь Урал), и звать их на своего царя. Узнал об этом Шах-Али, зазвал тех мурз к себе на пир и там перебил их всех.

Когда услыхал об этом царь Иван Васильевич, то подумал, что пришла пора взять Казань совсем за себя, и послал сказать казанскому царю: «Видишь ты, как лгут казанцы; они и брата твоего Джан-Али убили, и тебя не раз выгоняли; введи к себе в Казань русские войска». – «Сам знаю, – отвечал царь, – что в Казани мне прожить нельзя, если государь отдаст горную черемису, то жить будет можно, и будет при мне Казань крепка государю». Отвечали ему на то воеводы, что этого сделать нельзя, что тогда не удержаться Свияжску; а Свияжск нужен как охрана от разбоев. На то Шах-Али ответил: «Тогда придется мне бежать к государю». – «А коли так, – сказали послы – отчего не введешь русских ратных людей в Казань?» – «Я басурман, – отвечал Шах-Али, – и против своей веры не пойду, да и государю изменить не хочу; все, что могу сделать: извести злых людей, которые против государя». С тем послы и уехали.

Рознь в Казани не переставала: одни пришли к царю Ивану Васильевичу и просили его свести царя Шах-Али, а им дать своего наместника; другие послали к ногайцам просить у них царя. Шах-Али никто не хотел: его не любили и за то, что мурз избил, и за то, что поступился такою большою частью царства. Царь Иван Васильевич послал в Казань Адашева сказать царю Шах-Али, чтобы он выехал. Царь Али, когда ему повестили волю государеву, ответил: «Сам отдать вам басурманского города не хочу; а жить мне здесь нельзя: казанцы убьют; да и ехать прямо нельзя, а надо бежать», – и уехал, будто бы рыбу ловить, и так приехал в Свияжск.

Когда царь ушел, казанцы поклялись принять русских воевод, но лишь только пришли к городу воеводы, то затворили город, а сами послали к ногайцам за князем Ядигаром, которого хотели взять в себе в цари. Стали тогда в Казани собираться татары со всех сторон: чуяли все, что, когда царь Иван Васильевич возьмет Казань, никогда уже не вставать больше татарской власти и за Казанью придет черед Астрахани, а там когда-нибудь доберутся и до Крыма.

Готовились казанцы, готовился и царь к походу. В апреле 1552 года собрал царь на совет братьев своих: родного Юрия и двоюродного Владимира Андреевича, митрополита и бояр. На совете говорили о том, идти ли самому царю в поход на Казань или остаться, потому что может прийти крымский царь. Много говорили. Наконец сам царь сказал: «Никак не могу видеть гибели людей, преданных мне самим Богом; как скажу Богу: се аз и люди, а что до других наших недругов, то уповаю на того же милосердого Бога; увидит нашу веру неотложную и избавит всех нас». Тогда положено было, что в Свияжск посланы будут на судах пушки и всякие запасы с судовою ратью; а потом сам царь пойдет сухопутьем на Муром, и в Муром велено было собираться ратным людям изо всех городов. На Каму посланы были другие воеводы с Вятки. Они должны были мешать Ядигару пройти в Казань: но Ядигар перебрался тайно с немногими людьми и сел на царство. Когда прибыли в Свияжск воеводы, они нашли, что черемиса бунтует и пристает к казанцам. В самом Свияжске начались болезни, особенно цинга. Воины упали духом; в Москве митрополит торжественно совершает молебен с водосвятием и, чтобы духовно утешить унывших, посылает им святой воды при своем поучительном послании.

В мае начал собираться в поход сам царь.

Распределил он воевод, призвал к себе из Касимова царя Шах-Али, и стал царь Шах-Али советовать помедлить походом до зимы, потому что летом трудно воевать Казанскую землю, где много озер и болот. «Я уже отпустил воевод в судах, – отвечал царь Иван Васильевич, – послано много людей и пушек и запаса; а что до дороги, то надеюсь на помощь Божию: он и непроходимые места проходимыми сотворит». Положено было, что царь пойдет на Коломну; а царю Шах-Али велено было ехать на судах. Около 16 июля вышел Иван Васильевич из Москвы. Стал он прощаться с царицею и просить ее часто молиться за него, за себя, за всех православных. Молча слушала его слова царица; потом от великой скорби едва не упала без чувств на землю, если бы не поддержал ее царь. Долго не могла она ничего сказать, а потом сквозь слезы промолвила: «Свет очей моих! Ты хочешь душу свою положить за православную веру, как же мне не горевать?» Поручив и царицу и город молитвам митрополита, благословился у него царь Иван Васильевич. Еще не дойдя до Коломны, узнал государь, что к Оке идет крымская рать. По этим вестям остановился царь в Коломне, чтобы дать отпор крымцам. Здесь узнал он, что татары пришли к Туле, и тогда же послал к Туле воеводу своего, князя Андрея Курбского, а сам пошел к Кашире. Когда пришел Курбский, татары испугались, стали разбегаться: они думали, что пришел сам царь; когда же узнали, что русских только вступили с ними в бой; бились полтора часа, и побежали татары.

Тогда царь воротился в Коломну и отсюда послал в Москву пушки и верблюдов, которые отняты были у крымского царя. Из Коломны через Владимир пошел царь в Муром и пришел туда июля 13-го; 20 июля вышел из Мурома и пошел степью (по тогдашнему – полем); на дороге узнал он, что черемиса опять покорилась. 13 августа пришел царь в Свияжск. Таким образом, от Москвы до Свияжска шли почти два месяца. В Свияжске было положено идти на Казань, но с пути послать грамоты к царю казанскому и к ногайцам и звать их покориться; на эти грамоты царь казанский отвечал, что готов биться; русские уже двигались к Казани. Из самих татар были такие, которые на пути приставали к русским.

От беглецов узнали, что царь Ядигар хочет биться до последнего истощения и что крепкую надежду кладут казанцы на некоего Япанчу, которому поручено с выборными ратниками сесть в арской засеке (от крепости казанской до города Арска на шестьдесят верст идет Арское поле; на нем-то и была эта засека в десяти верстах от города Казани). В самой Казани у царя было 30 000 человек войска. Казань показалась нашим воинам сильною крепостью. Ее обтекают две реки: Казанка и Булак, очень тинистый и трудный для перехода; город был построен на крутой горе, и кроме рек был еще глубокий ров; здесь же, на горе, стояли каменные палаты царские и мечети.

Подходя к городу, царь велел войску остановиться на царском лугу, развернуть ту хоругвь, которая некогда была с Дмитрием Донским на Куликовом поле, и служить молебен. После молебна, созвав к себе и воевод, и воинов, стал говорить им: «Пришло время нашему подвигу; потщитесь пострадать единодушно за святую веру, за нашу братью православных христиан, что полонены много лет тому назад и зло страждут от казанцев. Не пощадим голов своих; это не смерть, а живот: умереть все-таки придется, не теперь, так после, на то я с вами и пришел; лучше я хочу умереть, чем видеть за грехи свои поругание Христа и мучение людей, которые мне вверены. Господь пошлет нам, может быть, свою милость; да будет воля Его. Я же готов жаловать вас; а кто пострадает, того семейство буду жаловать». – «Видим, государь, – отвечали со слезами воины, – что ты тверд в законе и за православие не щадишь себя, да и нас утверждаешь; должно нам единодушно помереть, сражаясь с агарянами». Тогда, помолясь, царь сел на аргамака (коня), распорядился, где стоять воеводам, и пошел к городу. Это было 23 августа.

Пока подходили русские, в городе было тихо: многие люди, не бывшие в бою, думали, что царь казанский бежал со страха, люди бывалые поняли, что тут-то и должно опасаться. В самом деле, едва только 7000 стрельцов перешли через Булак, как 15 000 татар, конных и пеших, напали на них: у наших конницы не было, но они отстояли грудью. Казанцы ушли в город. На другой день, после того как наши стали у города, поднялась сильная буря, снесла шатры царские и, что всего хуже, разбила на Волге несколько судов с запасами. Воины встревожились; спокоен остался только царь: он распорядился о присылке припасов из Москвы.

С тех пор дня не проходило без боя, особенно тревожил русских Япанча из своей арской засеки: он то нападал на войска, то мешал кормовщкам добыть в окрестности припасы, потому что после несчастия с судами люди питались только сухим хлебом. Когда хотели в Казани, чтобы Япанча напал на русских, то ставили знамя на башне; увидит это знамя Япанча и делает набег. Не истребив его, нельзя было взять Казани, и потому царь отрядил князя Александра Горбатого уничтожить Япанчу. Вышел князь Александр с 45 000 человек конной и пешей рати. Спрятал он свое войско за горою и послал в лес небольшие отряды; Япанча кинулся на них; они побежали, отманили его от лесу, и тогда русские разбили их и забрали много пленных, которых и подвели к стенам Казани. Привязали их к кольям и стали уговаривать казанцев сдаться, а то грозили побить пленных. Казанцы вместо ответа стали стрелять по пленным: «Лучше, – говорили они, – видеть вас мертвыми от руки мусульманской, чем убитыми от необрезанных».

Думали взять город недостатком воды и отрезали его от Казанки. Казалось бы, воды у них не было, а казанцы все держатся. Удивило это царя, и спросил он о том у выезжих и пленных казанцев; те сказали ему, что ходят казанцы подземельем к реке. Велел царь немцу-инженеру (по-старинному – размыслу) подкопаться под тот тайник; копали десять дней и, наконец, услыхали над собою голоса татарские: доложили государю; государь приказал подложить в подкоп 11 бочек пороху. Рано утром, когда царь объезжал войско, подкоп взорвало: полетели на воздух люди, взорвало и стену городскую; наши ворвались в пролом и избили много татар; но татары заставили их уйти и починили стену. Воды, однако, все-таки у них не было. Началась рознь: одни думали сдаться; другие стали копать воду и докопались до смрадного источника, из которого и брали воду до взятия города.

Перед воротами царскими, главными в городе, велел царь Иван Васильевич поставить большую башню, с которой стрельцы наши стреляли из пищалей по улицам городским; стали казанцы прятаться в ямах, вырытых под стенами, воротами и тарасами (деревянными башнями, поставленными за рвом перед каждыми воротами), и, поочередно вылезая из этих ям, бились с русскими.

Царь приказал князю Воротынскому подкатить туры (плетушки, набитые землей) ко рву, окружавшему город, потому что из-за них легче было стрелять. Это было сделано в несколько дней; из-за туров наши бились успешно. Однажды, когда, утомившись, пошли отдыхать и сели обедать, десять тысяч казанцев вылезли из своих ям, подошли к турам, прогнали тех, которые тут оставались, и завладели пушками. Наши вышли и стали отбивать: много воевод наших было ранено; ранен был и Воротынский, и, если бы не подоспели муромцы, не отбить бы казанцев. Муромцы погнали их до рва; казанцы побежали так, что давили друг друга. Государь навестил раненых воевод и благодарил всех за службу.

30 сентября подложили пороху под тарасы: и землянки казанцев у Арских ворот полетели на воздух. Пока казанцы еще не оправились от испуга, наши подкатили туры к самым воротам. Опомнились казанцы и высыпали из города: сильно бились с ними наши воины; сам царь выехал к городу. Увидали его русские войска и еще сильнее стали биться: стрельцы стреляли из пищалей; беспрестанно летели в город огненные ядра. Бились и рукопашно, и взошли уже русские на городскую стену (то была деревянная стена дубовая, внутри засыпанная землею; а внутри был еще кремль каменный) и взяли башню у Арских ворот. Князь Воротынский просил государя назначить в этот день приступ; да другие полки еще не были готовы, и приступ был отложен до другого дня. Государь велел выехать своим людям из стен казанских (осталась за нами Арская башня); велено зажигать и стену, и мосты. Шли с ропотом; а мосты и стены зажгли, и горело всю ночь.

На другой день, 1 октября, в воскресенье, назначено быть приступу. Велел государь засыпать ров лесом и землею. Хотелось еще царю миновать кровопролитие, и послал сказать казанцам: «Бейте челом царю; выдайте изменников, и государь оставит свой гнев на вас и не сделает вам зла». – «Не бьем челом! – отвечали в один голос казанцы. – На стенах и в башне русь, а мы иную стену поставим, и все умрем или отсидимся». После этого ответа надо было готовиться к приступу: царь распределил, где кому стоять из воевод; велел вести подкоп под стену. Ночь всю проговорил он со своим духовником, поутру надел юмшан (стальная кольчатая рубашка) и пошел к обедне, ожидая, когда взорвет подкоп.

Обедня началась рано; взошло солнце; диакон читал Евангелие и только прочел он: «и будет едино стадо и един пастырь», послышался как будто гром и потряслася земля. Царь подошел к двери и увидал, что стену взорвало; летели бревна и люди. Царь опять взошел в церковь и во время ектении, при словах «еще молимся Господу Богу нашему помиловати государя нашего царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руссии, и подати ему державы, крепости, победы пребывание; о еже Господу Богу, нашему наипаче поспешити, и направит его ко всем, и покорити под нозе его всякого врага и сопостата» грянул второй удар, еще страшнее первого.

И пошло тогда царское войско со всех сторон на город, призывая Бога на помощь; татары же бились отчаянно: «Умрем все за свой город!» Царь стоял в церкви и молился со слезами за свою рать. Тогда пришел к нему один боярин и сказал: «Государь! Время тебе ехать: бьются твои воины крепко». – «Подожду до конца обедни, – отвечал царь, – получу совершенную милость от Христа». За первым боярином пришел второй и сказал: «Время царю ехать; увидя царя, воины укрепятся». Тогда царь, помолясь Богу и приложась к образу чудотворца Сергия, пошел к войску и увидал, что знамена русские уже на стене городской. Приехал царь – воины еще больше ободрились и бились и на стенах городских и в улицах. Заперлись татары в своей мечети, и оттуда выбили их русские. Другие заперлись в царском доме вместе с царем своим Ядигаром. Тем временем те, кто остался в царевом дворце, увидели, что не отстоять им Казани, вывели царя своего на высокую башню и сказали: «Пока была у нас столица, бились мы за землю свою до конца; теперь отдаем вам царя нашего, а сами идем в поле пить с вами последнюю чашу». И отдали царя, а сами вышли из дворца, хотели пройти через речку Казанку, сквозь стан Курбского. Здесь начали стрелять по ним из пушек, и повернули они вниз по берегу и стали раздеваться, чтобы переплыть реку, в этом месте мелкую, Курбский перегородил им дорогу. Хотя остальные войска наши, стоявшие на горе крутой и высокой, не могли прийти на помощь, и сам Курбский был тяжело ранен, все-таки татары дрогнули и побежали. Догонять их царь послал своих воевод, и немного казанцев осталось в живых.

Когда привели царя казанского к царю Ивану Васильевичу, он принял пленного милостиво, но велел брать в плен только жен и детей, а мужчин избивать за измену их. В городе накопилось столько убитых, что ходить можно было только по трупам; рвы были полны мертвых тел, а там, где сильнее бились, трупы лежали один на другом вровень со стенами городскими.

Так взята была Казань. Царь Иван Васильевич прежде всего спешил благодарить Бога: «Слава Тебе, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! – сказал он, поднявши руки к небу. – Ты дал нам победу на врагов, чем заплачу Тебе, Господи, за то, что Ты даровал мне?» Потом велел по полкам петь молебны, а на том месте, где стояло во время битвы царское знамя, водрузил животворящий крест и на том месте приказал строить церковь. Затем пришли к царю воеводы и поздравили его с завоеванием царства Казанского. Велел тогда царь очистить от трупов улицу до царева двора. Здесь снова все славили Бога: «Благодарим Тебя, Христе Боже, что сделал над нами чудо: в месте темном дал воссиять свету истины; вместо Магомета воздвиг Свой Крест животворящий и в един час погубил неверный род и с царем их». Потом велел царь гасить те места, где еще был пожар. Добычу и пленников отдал всему войску, а себе взял только пленного царя да знамена и пушки городские.

Взятие Казани. Художник А.Д. Кившенко

Затем покорилась царю русскому вся земля Казанская. Послал он с вестью о том в Москву. 4 октября очистили весь город от мертвых тел, и государь поехал по городу; посередине Казани выбрал он место для соборной церкви, а потом пошел по стенам с крестами и святой водой, и освятили стены городские. Заложив церковь и поставив воеводу в Казани, царь отправился назад в Москву октября 11-го. До Нижнего ехал он на судах и остановился в Свияжске; и в Свияжске и в Нижнем встречали его с радостью и торжеством. Из Нижнего ехал царь на Владимир, Суздаль и Юрьев, где тоже радостно встречали его. Не доезжая Москвы, ночевал он в своем селе Тайницком; здесь поздравлял царя князь Юрий, брат его, В Москве встретило его так много народа, что едва помещались по обе стороны пути, и весь народ кричал: «Многая лета царю благочестивому, победителю варварскому, избавителю христианскому!» У Сретенского монастыря встретил его митрополит со всем духовным чином. После этой встречи переоделся царь в царское одеяние: надел на голову венец Мономахов, на шею – животворящий крест, на плечи – бармы и во всем своем царском наряде пошел в церковь Успения и со слезами благодарил Бога за Его великие милости. Оттуда пошел к своей царице, которая еще не оправилась после рождения сына Дмитрия. Радостную весть о рождении наследника узнал царь на дороге. Светел и радостен был царь Иван Васильевич после победных подвигов; дарил он всех богатыми дарами: шубами, иноземными кубками и дорогими ковшами. Три дня светло праздновали в его палатах, и в эти три дня роздано подарков на сорок тысяч рублей (на нынешние деньги – около полумиллиона); кроме того, всем воинам были увеличены поместья. В память казанского взятия построен в Москве Покровский собор, который называется в просторечии церковью Василия Блаженного, потому что на кладбище, бывшем здесь прежде, погребен был этот блаженный, скончавшийся незадолго до того времени.

Из Москвы царь поехал к Троице, где крестил своего новорожденного сына; возвратясь же, занемог горячкою. Болезнь была так сильна, что он составил духовное завещание. По завещанию царство он отдавал сыну своему; сын был еще мал, и бояре, а особенно князь Владимир Андреевич, двоюродный брат царя, могли бы крамольничать. Потому и стали говорить царю, чтобы он взял присягу с князя Владимира. Присягать князь Владимир не захотел, и, когда князь Воротынский (что так сильно бился под Казанью) начал его уговаривать, он сказал Воротынскому: «Ты бы со мною не бранился и мне не указывал». – «Я клялся, – ответил Воротынский, – всею душою служить царю и царевичу; велят они, я готов не только браниться, но и биться с тобою».

Смотря на князя Владимира, и другие бояре замыслили ослушаться царя; были такие, которые помнили, что было в малолетстве царя Ивана, и задумывали царем взять Владимира. Сильно спорили и шумели. Услыхал шум больной царь и сказал им: «Если не хотите целовать крест сыну, стало быть, у вас есть другой государь; а вы мне не однажды обещали не искать другого государя. И хочу, чтобы вы целовали крест моему сыну и Захарьиным (родные царицы Анастасии). Не хочу много говорить с вами; скажу только, что, кто не хочет служить государю в пеленках, тот не будет служить и взрослому. Если мы вам не надобны, пусть все падет на вашу душу». И стали тогда бояре отговариваться, чем каждый умел: «Ведает Бог, да ты, государь, – сказал Федор Адашев, отец Алексея, – что мы готовы целовать крест твоему сыну, только не хотим служить Захарьиным: много мы видели беды от бояр в твое малолетство».

После толков и криков стали главные бояре один за одним присягать. Тогда написали присяжный лист и поднесли его князю Владимиру; Владимир отказался присягать. «Не хочешь крест целовать, – сказал царь, – пусть падет на чью душу, что случится, мне до того дела нет». Так и ушел из дворца, а вечером созвал своих служивых людей и стал дарить их деньгами. Показалось это сомнительным верным боярам, и перестали они пускать князя Владимира к царю. На другой день собрал царь всех верных бояр и сказал им: «Бояре! Вы клялись служить мне и сыну моему. Если Богу будет угодно призвать меня к себе, то помните свою клятву, не дайте боярам извести моего сына, и, если будет нужно, бегите с ним в чужую землю. Да вы, Захарьины! Неужели вы думаете, что бояре вас пощадят? Они убьют вас первых; так стойте до смерти за моего сына и его мать; не дайте жены моей на поругание боярам». Заметили и остальные бояре твердость государя; додумали, что худо им будет, если царь выздоровеет, и стали присягать. Так кончилась эта смута. Запомнил ее царь Иван Васильевич, только молчал до первого случая и, когда выздоровел, никому не показал немилости. После выздоровления поехал он молиться по монастырям, доехал до Кириллова Белозерского, а на возвратном пути умер царевич Дмитрий. Скоро, однако, родился у царя другой сын, царевич Иван.

В 1556 г. почти даром досталось России другое татарское царство – Астраханское, где укрылись последние потомки царей Золотой орды Сарайской. Астрахань, которая стоит у моря и богатеет от торговли, была местом привольным; вблизи от нее со всех сторон степи, приволье для кочевых татар; а за Урут-рекою (прежний Яик) кочевали татары ногайские, храбрые и дикие, которые когда-то с Едигеем приходили на Москву и завладели Сараем. Одним только не могло держаться Астраханское царство: татарские князья ссорились друг с другом, и один другого прогонял из Астрахани. Оттого там цари и держались недолго. Что погубило Казань, то погубило и Астрахань. В то время, когда взята была Казань, в Астрахани царствовал Ямгурчей. Этот царь сначала хотел было покориться России, но во время казанской войны его сбили царь крымский и ногайский мирза, отец казанской царицы Сююнбеке. Когда все кончилось, царь Иван Васильевич задумал наказать Ямгурчея и посадить на его место прежде бывшего царя Дербыша и потому в 1554 г. послал на Астрахань свою рать под начальством князя Пронского. Передовой русский отряд разбил астраханцев; от пленных узнали, что царь Ямгурчей ждет русских в пяти верстах от Астрахани; пришли, а Ямгурчей уже бежал. В Астрахани посадили Дербыша, который обещал быть верным царю русскому и платить ему в год 40 000 алтын (в алтыне 3 копейки) и 3000 рыб; русские могли ловить в море рыбу безданно. Недолго и Дербыш был верен; он стал переписываться с Крымом; против него послали в 1556 г. стрелецкого голову Черемисинова. До тех пор не было у нас постоянного войска, а набирали в случае войны. Царь Иван Васильевич завел стрельцов, которые и поселены были слободами при городах: их дело было постоянно быть готовыми к войне; они жили под начальством своих голов и в мирное время имели разные льготы по торговле; это было войско пешее. Черемисинов разбил Дербыша и взял Астрахань. С тех пор не было уже больше астраханских царей, и Астрахань стала русским городом, куда начали селиться русские люди.

Тем временем царь русский дал знать всю свою силу и третьему татарскому царству, Крыму. В 1555 году, когда, по крымскому наущению, царь Дербыш отказался покоряться русским, крымский царь Девлет-Гирей собрался на Москву, чтобы застать Россию врасплох, распустил слух, что идет на черкесов, которые незадолго перед тем искали покровительства царя русского (между черкесами в то время были христиане). Чтобы защитить черкесов, царь послал на Крым Шереметева. По дороге Шереметев узнал, что царь крымский идет на Рузу, дал знать об этом в Москву. Сам царь вышел в поле на татар; крымцы повернули назад; Шереметев пошел за ними следом, отбивал обоз и в 150 верстах от Тулы вступил с татарами в бой. Бились день, и татары потеряли много людей, но все-таки не ушли. Настал другой день, опять началась битва: Шереметеву помощи не было ниоткуда; а татары от пленных узнали, что людей у него мало, и сильно стали напирать на него; в бою он был ранен, и татары смяли русских. Узнал об этом царь и поспешил на выручку Шереметеву, но узнал тем временем, что татары идут назад, и идут так скоро, что не догнать их.

Царь Иван Васильевич Грозный. Художник В.М. Васнецов

В следующем году, по слуху о татарах, царь послал Ржевского из Путивля на Днепр, чтобы он вышел этою рекою к крымским пределам: на Нижнем Днепре стоял татарский город Ислам-Кермель. Сам царь собрался идти в Тулу. По дороге к Ржевскому пристали малороссийские казаки, и с ними вместе он доходил до Очакова, при устье Днепра. Тогда это был город турецкий, Ржевский благополучно возвратился в Москву.

После этого похода начальник казацкий (гетман, как они его называли) прислал просить царя принять его в свое подданство. Казаки были люди русские, нашей православной веры. На Днепре, близ самой степи, откуда татары так часто ходили на русские земли, бывшие тогда под властью литовскою, стали селиться удальцы, которых главное дело было воевать с татарами, они принимали к себе всякого, лишь бы только был он православной веры. Многие из них поселились на острове днепровском, ниже порогов, и жили сообща артелью. Эти назывались запорожцами. Другие были казаки женатые и жили в селах и городах, и только ходили в поход или отбивали татар, когда заслышат об их приходе. Они не подчинялись тогда еще ни России, ни Польше, и сами выбирали своих начальников, которых сменяли, когда вздумается. Такие же казаки появились в стороне рязанской, откуда ходили татары на области, близкие к Москве, а потом и в самой степи на Дону. В легких лодках спускались они по Днепру до Очакова и даже выходили в Черное море, а по Дону ходили до Азова. Татары их боялись; не всегда, впрочем, они щадили и своих, и в шайках волжских разбойников бывали донские казаки. Над этими-то казаками гетманом был кн. Вишневецкий, богатый помещик на Руси, православной веры, человек храбрый. Он служил прежде польскому королю, а теперь, увидевши, что Россия так сильна, что посылает рать на Крым, объявил, что хочет служить России, а сам тем временем взял Ислам-Кермель и пушки оттуда увез на свой Хортицкий остров на Днепре (на этом-то острове жили запорожцы). Вместе с тем он занял города литовские; царь, не хотевший разрывать мира с королем, потому что затеял в то время войну с Ливонией, вызвал Вишневецкого в Москву. Отсюда в 1559 году царь послал его и Адашева на Крым. Вишневецкий по Дону пошел к Азову, где и разбил татар, пробиравшихся к Казани. Адашев же вышел в море Днепром, захватил два турецких корабля, пришел в Крым и освободил русских пленных. Татары перепугались; царь крымский едва успел собрать их, и потому не удалось ему догнать Адашева. Когда Адашев возвратился, татары пришли просить мира. Бояре советовали царю покончить с Крымом, но царь не согласился на это: он понял, что завладеть Крымом еще не пришла пора, потому что между Крымом и Россией степь, и держать Крым будет трудно; это не то что Астрахань и Казань, куда легко посылать рать по Волге. К тому же за Крым вступился бы султан турецкий, а нам с турками еще рано было начинать войну: турки тогда были еще очень сильны. Больше же всего хотелось царю Ивану Васильевичу смирить ливонских немцев, которые тогда очень ослабели и завладели берегом моря. Хоть то место, где теперь Петербург, и было тогда в русской власти, да соседи, с одной стороны шведы (в Финляндии), с другой немцы, не позволили бы приставать сюда каким-нибудь кораблям.

За берег моря – мы знаем это – еще новгородцы бились со шведами; во время Ивана Васильевича нам тем нужнее было владеть этим берегом, что ливонцы мешали нам сноситься с другими землями. Когда в 1547 г. царь послал в Германию немца Шлитте набирать разных ремесленников – пушкарей, рудознатцев, а также лекарей и аптекарей, ливонцы уговаривали других немцев не пускать никого в Россию; они боялись, чтобы русские не покорили их. Сам Шлитте был посажен в тюрьму, а другой немец, пробиравшийся в Россию, казнен смертью.

Только одно море и было тогда в полном владении России – Белое; моря этого, впрочем, до тех пор не знали другие народы, кроме шведов и норвежцев, и никто не ходил в него. Особенным случаем узнали эту дорогу англичане и с тех нор завели с нами торговлю. Англичане тогда вовсе не были так сильны и богаты, как теперь; были другие народы и сильнее, и богаче их. Потому и стали они отыскивать новых торговых путей, на которых бы другие народы не мешали им. Составилась компания, собрали деньги, купили три корабля и отправили их в северные моря искать, нельзя ли там завести торговлю. Король дал начальникам этих кораблей свою грамоту ко всем государям, которые встретятся им на пути. В 1553 г. корабли поплыли; буря разнесла их, и один из кораблей, которым командовал Ченслер, пристал к Норвегии, дожидался здесь своего товарища, не дождался его и поплыл далее. Потом узнал, что его корабли затерты льдом и все люди погибли от холода и голода. Скоро приплыл он в большой залив, в котором заметил несколько рыбачьих лодок; удивились туземцы невиданному прежде большому судну и разбежались в страхе. Их догнали, привели к капитану, который обласкал их. Начались расспросы, и англичане узнали, что они в великой земле, которую звали Россией и где правит царь Иван Васильевич. Тогда и они сказали, что хотят завести торговлю и что у них грамота от короля. Начальство холмогорское донесло об этом царю (тогда Архангельска еще не было: он построен, когда усилилась торговля с англичанами). Царь велел Ченслеру приехать к себе в Москву; принял его милостиво. Ченслер воротился в Англию, откуда приехал послом от новой королевы Марии, и тогда условились о том, как впредь вести торговлю. Англичанам дано много льгот: для них повсюду открыт свободный путь; они могли торговать беспошлинно; суд у них был свой, и подчинялись они только своему главному управителю. К англичанам царь Иван Васильевич был всегда благосклонен, особенно когда вместо Марии воцарилась умная сестра ее, Елизавета. С тех пор начинается торговля англичан с Россией.

Ричард Ченслор перед Иваном Грозным. Фрагмент старинной гравюры

Если так выгодно было далекое море, покрытое льдом, и путь к которому не был безопасен, то как же было бы выгодно море Балтийское, сообщение по которому было бы ближе и удобнее и по берегам которого жили народы, уже издавна торговавшие с Новгородом. Все это вспомнил царь, вспомнил и то, как мешали ливонцы всяким сношением нашим с другими народами, и потому задумал покончить с Ливониею. Тогда это казалось делом нетрудным: между немцами не было никакого ладу и порядка: епископ рижский, который когда-то призвал себе на помощь рыцарей, считал себя государем Ливонии; а гроссмейстер (начальник рыцарей, выбиравшийся пожизненно) не хотел ему уступить. Рыцари теперь оставались без дела, потому что уже не оставалось более язычников, которых они могли бы обращать, а воевать с соседними государствами, польским и русским, они боялись; другого же дела, кроме войны, они не знали и потому ссорились между собою, корились и с гроссмейстером; подчиниться ему они не хотели. Каждый из них, живя в своем замке, привык к самоволию: он мог делать с бедными латышами, обращенными в рабов, все, что угодно: хоть убивать; за это никто не взыскивал. Немудрено, что они привыкли к самоуправству, и часто гроссмейстеру приходилось силою усмирять рыцарей и брать приступом их крепкие замки. Дома рыцари только и делали, что пьянствовали и развратничали. Жители городов, тоже немцы, боялись рыцарей, которые готовы были их грабить, и вместе с тем ненавидели их, да и гроссмейстера мало слушали: у них были свои льготы, и за эти льготы они готовы были стоять. Незадолго до того времени прибавилась еще причина ссоры: в Ливонии появилось лютеранство, тогда еще новая вера, которая очень понравилась в Германии, где не любили власти папы, а лютеранство прежде всего учило, что не нужно слушать папы. Многие рыцари сделались лютеранами; другие остались католиками. Начались ссоры и попреки из-за веры. Время начать войну было самое удобное.

В 1554 г. магистр предложил возобновить мир, которому вышел уже срок. Начались переговоры. Русские потребовали, чтобы притом помянули о дани с Дерпта (древнего русского Юрьева), которая некогда платилась русским и на которую согласились немцы при великом князе Иване Васильевиче, дяде царя. Немцы заметили, что русские стоят на своем, решились обмануть: обещать дань на письме и, когда придется платить, сказать русским, что платить запретил им император немецкий, которого они по имени считали своим государем. Так и сделали: в 1557 г. приехали в Москву послы, а дани не привезли. Когда их спросили, привезли ли дань, они ответили: «Не привезли»; тогда с ними прекратили всякие переговоры. Из Москвы послали приказ купцам русским остановить торговые дела с Ливониею и начали готовить войско. Узнал магистр и заключил мир с Польшею; но попробовал еще раз обмануть русских: посланы были послы с обещанием дани, но дани не привезли опять. Говорят, что царь позвал их обедать, и, когда сняли крышки с блюд, послы увидали, что блюда пустые. С тем послы и уехали. Ливонцы не ждали скорого нападения русских и все важное дворянство пировало на свадьбе какого-то ревельского горожанина, когда пронеслась весть, что царские войска уже вступили в Ливонию, несмотря на то что время было зимнее. Войска эти не брали крепостей, но жгли, грабили и убивали по пути. Тогда все вели так войну; только недавно поняли, что должно сражаться с неприятелем, а безоружных следует щадить. Неприятели тогда не встретили наши войска и спокойно ушли в Ивангород (река Нарова была тогда границей, на одном берегу ее стоял немецкий город Нарва, а на другом – русский Ивангород). Когда писали они немцам, чтобы спешили покаяться; послушались немцы и послали просить мира. На время остановилась война; но в самый Великий четверг немцы спьяна начали стрелять из Нарвы по Ивангороду. Царь велел наказать за то немцев: явилось войско и сожгло несколько селений. Немцы опять начали стрелять, им ответили с Ивангорода; Нарва загорелась, и тогда немцы послали в Москву с повинною. Царь потребовал, чтобы Нарву отдали русским: послы согласились; но, когда вернулись назад, в городе зашумели; к ним пришла подмога из Ревеля. Нарва нечаянно загорелась; русские ворвались в нее, и царь объявил город русским. Когда магистр прислал сказать, что дерптская дань готова, царь отвечал ему, что теперь дерптской дани мало и что он потребует дани со всей Ливонии, и война началась еще сильнее.

28 мая русские войска вступили в Ливонию и шли с воеводами, Петром Шереметевым и князем Курбским, к Дерпту. Войско ливонское (всего до 8000 чел.) не могло успешно биться с русскими, и только и надежды было у рыцарей, что на города, но и в городах было не лучше. В Дерпте ливонцы продолжали свои ссоры, и те самые, которые кричали, что скорее дадут 100 талеров на войну, чем один талер для мира, не давали ни копейки. Лишь только русские взяли первый пограничный город, сам магистр ушел от войска и за старостью отказался от своего звания; выбрали нового магистра – Кетлера, которому пришлось быть последним магистром Ордена ливонских рыцарей.

Взятие Нарвы Иваном Грозным. Б.А. Чориков

Тем временем Шереметев осадил Дерпт, жители с отчаяния послали просить помощи у магистра; магистр ответил им, что хвалит их храбрость, а помочь не может, потому что у самого нет войска. Послали тогда дерптцы бить челом воеводам; им обещаны были разные льготы. Кто хотел выехать, тех выпустили и дали караул, чтобы с ними не случилось чего-нибудь дурного. Вошедши в город, Шереметев оповестил, чтобы ратные люди под страхом жестокого наказание не смели обижать горожан, а жители не смели продавать им вина. За порядком смотрели строго; каждую ночь караульные объезжали город, забирали пьяных и буянов из своих. Жителям воевода велел сказать, что готов выслушать всех, кто придет жаловаться на ратных людей. Узнав о таком милостивом обращении русских, 20 городов сдались Шереметеву. Наступила зима, и воеводы, оставив только немного людей по городам, со всем своим войском возвратились по домам.

Узнал Кетлер, что русских людей осталось мало, и задумал их выгнать. Перед тем он хотел было мириться и послал просить мира у царя. «Пусть сам придет в Москву, – отвечал царь, – сколько будет покорен, столько и милости окажу». – «Лучше смерть, чем стыд!» – сказал Кетлер и стал собирать войско. Собрал до 10 000 чел. и осадил Ринген (близ Дерпта) и взял его, когда у русских недостало зарядов, чтобы отразить. Посылал свой отряд и за границу грабить русские места, но больших городов не осаждал: так мало у него было войска, да и самый Ринген скоро оставил, убивши с досады 400 человек русских. В январе 1559 г. русские «пять пришли в Ливонию: их было 130 000 чел., они разбили магистра и целый месяц пустошили Ливонию». Попробовали было ливонцы обратиться за помощью к королям датскому и шведскому; но оба эти короля, уже старики, не хотели начинать войны с Россией, а только просили царя пощадить Ливонию; царь отвечал им, конечно, что это не их дело, они и отступили. Тогда Кетлер обратился к королю польскому Сигизмунду-Августу, сыну короля Сигизмунда, последнему из потомков Ягайлы.

Между польским королем и русским царем не было прочного мира: в Польше помнили, что вся Русь Западная, которая, как мы знаем, была тогда во власти великого князя литовского, а великий князь литовский был и польским королем, вся эта Русь, как единоверная той Руси, которая была под властью своего родного царя, захочет рано или поздно соединиться с государством этого царя, а не подчиняться власти католиков. Тем только держалась польская власть в той стране, что русским папам было лучше быть заодно с Польшею, где паны делали что хотели, а в Москве приходилось слушаться воли государя. Чем сильнее становился царь русский, тем больше боялись его в Польше, где не могли еще забыть, как отец тогдашнего царя отнял Смоленск. Знали, что ему хочется и Киева и всех русских городов, да и теперь еще русские войска ходили по Днепру на Крым, и русский царь принял на службу свою казацкого гетмана. Казаки жили на землях, которые считались принадлежащими Руси Литовской, и потому должны бы подчиняться великому князю литовскому. Польше же всего не нравилось полякам то, что литовский государь мог быть отдельным: бывали примеры, что литвины выбирали себе особого государя. «Что если выберут они себе царя русского?» – думали поляки и хлопотали всеми силами, чтобы соединить неразрывно оба государства, чего и достигли немного позже на сейме Люблинском (1569). По всему этому поляки не могли желать добра России: они даже не хотели называть русского государя царем, чтобы не возвысить его даже именем (об этом велись длинные споры). Как же обрадовались в Польше, когда Кетлер явился просить помощи.

Сигизмунд-Август обещал ему помощь, и Кетлер поспешил в Ливонию.

Пока король собирался начать войну, Кетлер вернулся в Ливонию и спешил идти к Дерпту. В городе засел князь Катырев-Ростовский, который решился обороняться; Кетлеру не удалось взять города страхом, а долго стоять под городом было нельзя: начались холода, ненастье, пронесся слух, что идет русское войско. Пришлось Кетлеру со стыдом отступить. А русское войско шло: оно опустошило Ливонию, взяло крепкий Мариенбург, построенный на озере; озеро замерзло, и рать русская подошла к городу по льду. Весною пришли новые воеводы, в их числе был князь Курбский, так храбро бившийся под Казанью, и сам Алексей Адашев, любимец царский. Они разбили старика Фюрстенберга, бывшего магистра, лучшего из всех воинов немецких: вышел Фюрстенберг из Феллина и стал за болотами. Он думал, что русские не пойдут через болото, и ошибся: русские перешли через болото; Курбский заманил Фюрстенберга к тому месту, где стояла засада, и старик едва успел бежать в Феллин. Вслед за тем 60 000 чел. русских пошли к Феллину. То был город крепкий, его защищали три каменные крепости и глубокие рвы; в нем было 450 пушек и множество запасов. Когда же подошли русские к городу, они начали стрелять: в городе загорелось. Перепугались немцы и попросили мира, воеводы наши согласились и обещали всем свободу, требовали только выдачи Фюрстенберга. Его повезли пленником в Москву. Кетлер был в бешенстве, перевешал многих из воинов, которые не могли отстоять разных городов от русских, но горю, не помог: города сдавались без боя, и русские били не только немцев, но и поляков, пришедших на помощь немцам. Кетлер стал уже думать не о том, как защитить орден, а о том, кому бы его выгодное продать. Соседи готовились вступить в Ливонию, чтобы заранее захватить богатую добычу. Шведы захватили Ревель. Кетлер поторопился отдать свою землю королю польскому в полное владение и только выговорил себе в полное владение Курляндию (1561 г.). Так кончился орден, и России пришлось воевать уже с Польшей и со Швецией. В Москве тем временем сделалась важная перемена: царь Иван Васильевич сделался грозным своим боярам. Началось с того, что осенью 1569 г. возвращался он с царицею с богомолья; в Можайске она захворала. Сделалась беспутица: ехать было дальше нельзя. В болезни царица сказала боярам нетерпеливое слово: бояре обиделись. Узнал об этом царь и рассердился: он все еще не мог забыть, как у его постели, когда он умирал, крамольничали бояре и не хотели признавать царем его сына. Знал он, что и главные его советники, Сильвестр и Адашев, не любят царицы. Тогда-то, раздосадованный, он послал Адашева воеводою в Ливонию; а Сильвестр сам выпросился на покой в Кириллов монастырь. Когда ушли от царя прежние его советники, появились у него новые. Эти новые стали ему наговаривать на прежних, и недовольный царь охотно верил новым советникам. Тем временем Анастасия поправилась было, но в июле 1560 г. сделался в Москве пожар: загорелось на Арбате. Поднялся ветер и пошел дальше по деревянным и тесным улицам, горели Арбат, Чертолье (теперь Пречистенка), Новинское. Пожар испугал царицу; царь, еще живую, отвез ее в Коломенское, а сам пошел тушить пожар. В этот день потушили, а чрез два дня пожары возобновились. Царице, которую привезли в Кремль, становилось все хуже и хуже, и, наконец, 7 августа она скончалась. Неутешно плакал по ней царь: его должны были поддерживать под руки. Плакала вся Москва, провожая ее в Вознесенский монастырь, где тогда хоронили цариц. Говорили, что даже нищие пришли не за милостынею, которую тогда щедро раздавали, а для того, чтобы оплакать свою кормилицу и поилицу.

Тогда новые советники царские стали уверять царя, что царицу извели Сильвестр, Адашев и друзья их. Поверил царь, собрал во дворце своем бояр, митрополита и других архиереев и приказал им судить тех, кого называли изменниками. «Позовите их, – сказал митрополит, – мы выслушаем, что они скажут». – «Разве не знаешь, – стали кричать советники царские, – что колдуют силою дьявольскою? Они заворожили царя, заворожат и нас». Тогда все верили в колдовство, и митрополит замолчал. Сильвестра и Адашева осудили за глаза: Сильвестра сослали в Соловки; Адашева посадили в тюрьму в Дерпте, где он и умер. Всех друзей их разослали в ссылку. Потом иные из них были казнены. Царь начал подозревать всех, а советники еще прибавляли к его подозрением и старались наговаривать, на кого могли; царя веселили пирами да травлями. Когда умер Адашев, они не постыдились сказать: «Вот твой изменник сам отравил себя!» Тогда-то Вишневецкий, который так много помог в Крымском походе, спешил опять уехать из Москвы. Так почти на сто лет потеряна была возможность взять под царскую руку казаков днепровских; только при царе Алексее Михайловиче гетман Хмельницкий подчинился России.

Тем временем поляки вошли в Ливонию; но сначала дело проходило в неважных сшибках; поляки даже начинали переговоры и хотели добиться Ливонии. Паны просили митрополита помочь им: «Не знаю мирских дел», – отвечал Макарий; царь же отвечал прямо: «Не отдаю Ливонию; пусть знает король польский, что и Литва – моя вотчина, пусть исправится, пока есть время, или ждет себе наказание».

Переговоры кончились. В декабре 1562 г. сам царь собрал большое войско: у него было, говорят, 80 000 конницы, более 200 000 пехоты и 200 пушек; при войске было три бывших царя казанских, четыре царевича татарских и князь Владимир Андреевич. Царь шел на крепкий Полоцк (Витебской губернии). Король испугался; любимец его князь Радзивилл пошел на выручку городам, но, пока он шел, царь занял уже часть города. В городе открылся голод, потому что из окрестностей все сбежались в его крепкие стены; оттого припасов недостало; а подвозу и быть не могло: русские со всех сторон окружили город. Воевода городской Довойна думал-думал, что делать, и придумал выслать из города всех лишних; так прогнано было 20 000 человек. В городе поднялся ропот, царь принял всех высланных ляхов, велел их кормить и одеть; в город послал сказать: «Отворите добровольно – ждите милости; не отворите – буду казнить». Тогда полочане потребовали от своего начальника, чтобы он сдал город; послушался Довойна и впустил русских. Воевода был отослан в Москву; все деньги казенные были взяты на царя: много серебра и золота; войску, которое стояло в Полоцке, позволено было или уйти, или остаться на службе царской; кто уходил, тем не делали вреда. В Полоцке царь оставил воеводою князя Петра Ивановича Шуйского и дал ему наказ: город укрепить наспех; в крепость никого без нужды не пускать; горожан не притеснять, а судить их по их старым обычаям. Так Радзивилл ничего не сделал против русских.

Устроив все в Полоцке, царь поехал в Москву. По дороге народ весело сбегался ему навстречу. У Москвы тоже далеко за городом встретил его народ; митрополит ожидал его у церкви Бориса и Глеба (на Арбате). Отсюда царь пошел пешком в соборы. С Польшею заключено было перемирие на шесть месяцев. Завязались переговоры. Поляки воспользовались этим временем и собрались с силами: в начале 1564 г. Радзивилл разбил у Орши князя Шуйского. Русские побежали; поляки разграбили область Дерптскую. Около того же времени царь узнал другую горькую новость: один из лучших его воевод, князь Андрей Курбский, друг Адашева, которого царь щадил за его храбрость, вдруг ушел в Польшу и получил разные милости от короля: король был рад такому знатному изменнику. Скоро Курбский затеял дерзкую переписку с царем: писал ему укоры; царь отвечал на его письма тоже укорами и тем больше опалялся против бояр. Если Курбский (думал царь) бежал от одного гневного слова, которое сказал царь два года тому назад, когда его разбили поляки, то чего же ждать от других? И стал думать царь, как бы сделать, чтобы избавиться от измены: он никому больше не верил. Думал он долго и наконец придумал.

Осада Полоцка. Рисунок современника событий

3 декабря 1564 г. приказал царь уложить в сани все свое золото, серебро, посуду, одежду, кресты и образа, велел боярам и духовенству прийти в Успенский собор, где митрополит служил обедню. После обедни царь простился со всеми, сел в сани с царевичами и царицею (тогда он был женат во второй раз на горской княжне Марии Темрюковне), велел ехать за собою некоторым своим любимцам и отряду конницы. В Москве не знали, куда он уехал, только через месяц проведали, что он живет в Александровской слободе (город Александров, Владимирской губернии); узнали потому, что от царя приехал гонец и привез две грамоты митрополиту и горожанам. К митрополиту царь писал о том, как много мятежей и неправд видел он прежде от бояр. «И теперь они таковы же, – писал царь, – воеводы не хотят служить отечеству и выдают его врагам; когда же я по правде разгневаюсь на них, то митрополит и духовенство начинают просить за виноватых и тем досаждают царю и огорчают его. Не хочу больше сносить этого; оставляю царство и поселюсь, где Бог укажет». К горожанам писал царь, что к ним он милостив и на народ не гневается. Грамоты были прочитаны вслух. Народ взволновался. Приступили к митрополиту, стали просить его, чтобы он умилостивил царя; говорили, что сами готовы растерзать царских изменников. Духовенство и бояре поехали в слободу. Иван Васильевич допустил их к себе и после долгих просьб сказал, что для митрополита и архиереев принимает опять державу.

2 февраля царь опять приехал в Москву, собрал все чины, духовные и светские, и объявил им свою волю: он опять принимает державу, но только с тем, чтоб не мешали ему наказывать изменников и ослушников воли царской, казнить их, отбирать имение и делать, что ему угодно. Не верил он прежним своим слугам и потому набрал 1000 человек, с которых взял присягу, что они готовы жертвовать царю всем и жизнью, и друзьями, и родными. Этих людей он назвал опричниками; а на содержание себя и опричнины назначил около 30 городов с их уездами. В Москве отделил себе несколько улиц и даже велел заложить новый дворец между Арбатом и Никитскою. Все остальное государство поручил в управление боярам, которых назвал земскими. Все важные дела эти бояре должны были докладывать царю.

Грозный в Александровской слободе. Художник К.В. Лебедев

Устроив опричнину, царь казнил тех из бояр, которым верил меньше других. Тяжелы стали опричники земле: они делали, что хотели; царь не верил, когда ему жаловались на опричников, а опричникам всегда верил. Они тешились над всяким, и никто слова против них не мог сказать. В Москве царь жил мало, а больше в слободе, где дворец был как крепость. Часто нападало на него раздумье, и он долго и много молился Богу; а потом опять или подбивали его, или сам пугался чего-нибудь и грозным приезжал в Москву.

Тем временем с Польшею начались переговоры: поляки отдавали Полоцк, хотели только Ливонии. Ливония нужна им, потому что здесь было много крепостей и отличные гавани для судов. Царь не хотел отдать Ливонии: недаром так много лет думал о ней; за нее он готов был отдать без выкупа всех пленных, готов был заплатить выкуп за русских пленных. Поляки спорили. Тогда царь задумал собрать выборных со всей Русской земли и спросить их: отдать ли Ливонию Польше? Выборные съехались 2 июля 1566 г. и в один голос сказали, что отступить от Риги и других городов нельзя: тогда поляки всегда будут грозить Новгороду и Пскову: «Пусть будет мир или война, как угодно государю, задумает воевать, мы благословляем такую мысль», – сказали духовные. «Мы холопы государевы, и если к его делу годны, то готовы головы класть», – сказали служилые люди. «Мы люди не служилые, – говорили купцы, – службы не знаем, ведает дела Бог да государь; за животы же свои не стоим, готовы и головы сложить, только чтобы была государева рука везде высока и победительна».

Затем стали готовиться в войне: строить крепости, собирать войска. Сам царь вышел из Москвы (в 1667 г.), да вернулся с дороги: он услыхал, что в Ливонии язва. Все дело кончилось тем, что русские жгли и пустошили земли ливонские; поляки – русские; настоящей войны не было. А скоро (1570 г.) заключено было перемирие на три года: паны представили царю, что по смерти Сигизмунда выберут в короли его самого или одного из царевичей. В Польше короли выбирались: умирал король, сходилось все дворянство (шляхта) и выбирали короля, на которого все соглашались. Пока были несогласные, короля не считали королем, оттого нередко дело доходило до драки: те, которых было больше, заставляли остальных силою признать своего короля. До сих пор выбирали из одного рода Ягайлова; но у Сигизмунда детей не было, и с ним род королевский кончился.

Тем временем нашелся еще новый враг – турки. Турецкому султану Сулейману (который завоевал много земель и при котором турки были так сильны, как никогда, ни прежде, ни после) обидно было видеть, что христианский царь завладел мусульманскими царствами, Казанью и Астраханью. Султан считал себя главою всех мусульман (т. е. верующих в Магомета, что у нас называется басурман) и хотел, чтобы и эти царства покорялись ему, как покорился ему царь крымский. Оттого он и затеял послать на Астрахань крымского царя и свои войска. Крымский царь принялся за это дело неохотно: он хотел бы покорить самому себе все татарские царства, а не туркам, и потому тянул дело и даже писал о том в Москву. Сулейман умер, но сын его Селим не бросил отцовского дела и велел хану Девлет-Гирею готовиться к походу, велел также выступить и кафинскому паше (теперь Феодосия в Крыму; Кафа-город тогда принадлежал туркам). Всех войск у них было около 100 000 человек, и идти они должны были Доном, при устьях которого стоит город Азов, тогда турецкий. На Дону турки не встретили никакого препятствия: царь знал сам, как труден поход в этих местах, и потому почти не думал обороняться. Турки, когда дошли до того места, где Дон подходит близко к Волге, затеяли копать канал, чтобы им перевести суда из одной реки в другую; но дело было трудное, и потому бросили его, только даром потративши время, и пошли сухопутьем в Волгу. На походе к Астрахани, когда паша, боясь идти на город, задумал зимовье, турки взбунтовались, к ним пристали и татары: хану поход этот был противен. К тому же паша узнал, что идет сильная рать русская на помощь городу; тогда он решился идти назад. Хан повел его безводною степью. Много турок погибло по пути, и только одна треть возвратилась домой. Паше было бы плохо, если бы он не догадался послать подарки султанским любимцам; у турок и теперь еще за деньги можно от всего откупиться. Больше турки не беспокоили России, потому что начали войну с венецианцами: торговый город Венеция в Италии тогда был богат и силен; у него были большие владения в соседстве с турками и много кораблей.

Подвести турок и не дать им завладеть бывшим татарским царством было приятно хану крымскому; но так же приятно было ему грабить и жечь Россию, и потому в 1571 г. он вышел в поход, распуская слух, что идет на Астрахань, а сам шел к Москве. Царь стал было в Серпухове защищать берега Оки, но скоро уехал к себе в слободу, а оттуда в Ярославль; воеводы не успели сберечь переправы, и хан шел уже в столице. Тогда воеводы спешили перегнать его и заслонить город. Татары рассудили, что сжечь предместье лучше, чем приступать к стенам или биться. От предместья пожар перекинуло в Кремль: церкви расседались от пожара; люди, которые были в церквах или каменных погребах, задыхались: так задохся в своем погребе раненый князь Бельский; в кремлевских палатах толстые железные связи перегорели и изломались от жара. Хан не пошел в это пламя, а остановился в селе Коломенском. Потом, возвращаясь назад, послал грамоту, в которой требовал отдачи Астрахани и Казани. Царь, чтобы выиграть время, обещался вступить в переговоры об Астрахани.

Не надеялся хан на обещание царское и летом 1572 г. собрал 120 000 войска и опять пошел к Москве. У Оки ждал его воевода князь Воротынский. Хан отобрал 20 000 войска, и послал их к Москве, а остальным велел перестреливаться с русскими; русские отстреливались до вечера, а к ночи сам хан переправился через Оку. Воротынский узнал это и погнался за ним. Он догнал его на берегу реки Лопасны, в 50 верстах от Москвы. Было несколько сшибок; много татар убито. Увидел хан, что не пробраться ему к Москве, и бежал ночью. Более он уже не тревожил России при Иване Васильевиче.

Царь этим временем все оставлял опричнину, и много зла она наделала России: много людей подпало через нее царскому гневу, подпал и митрополит Филипп.

Из рода бояр Колычевых, Филипп, рано возлюбил постническую жизнь и 30 лет от роду в 1537 г. постригся в строгом монастыре Соловецком. Своим постничеством, умом и строгою жизнью он заставил братью полюбить себя; его выбрали в игумены. Стал он тогда наблюдать, чтобы монахи жили честно; завел во всем порядок; устроил богатые вотчины монастырские и порядком, который завел, увеличил с них доход; поправил монастырские строение, завел разные ремесла. Тогда был обычай, чтобы игумены монастырей приезжали к царю в Москву и царь давал им подаяние. Филипп также ездил в Москву; узнали его бояре, узнал и царь, и все полюбили святого инока. Умер митрополит Макарий. Афанасий, выбранный на его место, отпросился на покой. Царь хотел сделать митрополитом Германа, владыку казанского. Герман стал поучать царя, как ему жить; не понравилось это царю, а любимцы нашептали ему, что Герман хочет быть вторым Сильвестром. Тогда царь вспомнил о Филиппе и вызвал его.

Митрополит Филипп обличает Ивана Грозного. Художник Я. П. Турлыгин

Филипп приехал и объявил, что только тогда примет паству, когда царь уничтожит опричнину. Прогневался царь. «Я не искал великого сана, – сказал Филипп, – да позволит мне царь удалиться». Стали духовные уговаривать Филиппа. Он послушался, обещался «не вступаться в опричнину и домашний царский обиход» и поставлен в митрополиты.

Вскоре донесли царю, что самые важные бояре и князь Владимир Андреевич затевают пристать к Польше. Царь задумал испытать своих бояр и велел тайно передать им письмо, как будто от польского короля. Бояре отвечали на это письмо бранью; но не поверил царь: показалось ему, будто они догадались, откуда пришли письма, и начал он опять казнить. Бояре просили митрополита заступиться; но святой отец вспомнил свой обет и хоть с горем, но промолчал. Все-таки опричники не могли ему простить, что он хотел уничтожить опричнину, и не переставали клеветать на него.

Раз, 28 июля 1568 г., Филипп служил в Новодевичьем монастыре, где были царь и бояре. Митрополит шел крестным ходом по стене и собирался читать Евангелие: оглянувшись назад, видит он одного опричника в тафье (шапочка, какую носят татары, бреющие голову). «Державный царь! – сказал митрополит. – Должен ли благочестивый следовать магометанской вере?» – «Как! – сказал царь. – Посмотри на служителя своего: он точно из лика сатанинского». А опричник успел уже спрятать тафью. Государь, которому уже прежде наговорили на Филиппа, подумал, что он все выдумал, и начал его укорять. Затем ушел и нарядил суд. На суде стали говорить против Филиппа не только опричники, но и многие духовные, даже соловецкий игумен Паисий, назначенный на его место. «Что посеешь, то и пожнешь», – сказал Филипп Паисию, а царю сказал он: «Умру так же честно, как жил, и готов лучше умереть, чем оставаться митрополитом и терпеть всякие беззаконие».

Прошло несколько недель. Филиппа не трогали. Раз, 8 ноября, служил он в Успенском соборе; в церковь пришел один из царских любимцев, Алексей Басманов, с бумагою в руке; за ним толпа опричников; митрополита схватили, совлекли с него ризы святительские, одели в платье простого монаха и вывезли в один из московских монастырей; оттуда отправили в Отроч монастырь. Народ бежал за святым мучеником, плакал и рыдал. «Молитесь, молитесь!» – говорил старец, благословляя народ.

В 1569 г. какой-то волынец Петр донес царю, что новгородцы написали грамоту к королю польскому; его послали на следствие в Новгород, и он привез оттуда грамоту, которую нашел будто бы за образом в Софийском соборе. Царь разгневался, послал вперед себя войско занять монастыри около Новгорода и заставить все пути, а за войском вслед поехал и сам. По дороге послал просить благословение у Филиппа. «Я благословляю только добрых и на доброе», – ответил св. мученик, и тут же царский посланный Малюта Скуратов задушил его.

В Крещенье приехал царь в Новгород. На мосту встретил его с крестом архиепископ: «Злочестивый! – сказал ему царь. – Ты держишь в руках не крест, а оружие. Ты со своими единодумцами замыслил предаться польскому королю». Вечером велел он схватить его. На другой день вместе с сыном своим Иваном поехал царь на Городище (близ Новгорода); сюда приводили к ним людей, которых царь судил и приказывал казнить: больше топили в проруби в Волхове. Так продолжалось до 13 февраля. Тогда царь позвал к себе выборных по человеку с улицы и сказал им: «Судит Бог общему нашему изменнику, владыке Пимену: вся та кровь взыщется на нем и на его советниках, а вы теперь живите, не печальтесь».

Из Новгорода царь поехал в Псков; но здесь никого не казнил; говорят, что сердце его смягчил блаженный Никола Салос, который разъезжал на палочке и говорил царю: «Покушай хлеба-соли, а не человеческой крови».

Что же было тогда в Ливонии? Слух о казнях в Москве дошел и до Ливонии, и боялись ливонцы покориться грозному царю. Тогда двое пленных, Таубе и Крузе, предложили Ивану Васильевичу поискать такого князя, которого можно было сделать под своею рукою государем Ливонии. Говорили они царю, что такой князь есть, брат датского короля Магнус живет на острове Эзеле (у берегов Ливонии, теперь в Лифляндской губернии), и что того Магнуса можно уговорить сделаться королем ливонским под рукою великого государя. Ливонцам обещали сохранить их права и льготы, не порочить их веры, даже давать, когда нужно, помощь, только чтобы Магнус помогал царю, когда потребуется, и не задерживал тех, которые едут в Россию. Магнус приехал в Москву; царь обещал отдать за него племянницу свою, дочь Владимира Андреевича, и отпустил его с тем, чтобы он шел добывать Ревель, которым завладели шведы. Осада не удалась. Шведы подвезли запасы к городу морем, а в русской рати, бывшей с Магнусом, показалась зараза. Магнус остался, однако, до зимы, но все-таки должен был уйти, ничего не сделавши. Таубе и Крузе, боясь гнева, решились перебежать к шведам или полякам, но, чтобы их лучше приняли, задумали завладеть Дерптом. Они вошли в город со своим полком и начали избивать русских; но русские разбили их и прогнали. Тогда и Магнус подумал, что можно и его заподозрить, и ушел опять на остров Эзель. Царь спешил его успокоить и обещал сам прийти к нему на помощь. Магнус опять ободрился.

В 1572 г. умер король польский Сигизмунд-Август. В Польше и Литве начались смуты: каждый почти пан хотел своего государя; особенно ссорились литовцы с поляками; литовцам сильно не нравилось то соединение Польши с Литвою, которое сделано было в конце царствование Сигизмунда насильно и с хитростями; литовцы знали, что оно выгодно для поляков. Поляки теперь надеялись захватить себе все должности в Литве и накупить здесь земель; к тому же, как католики, поляки думали обратить в латинство и Литву, где почти весь народ и много панов были православными. Православные и хотели выбрать королем польским царевича Феодора. Но царь хотел, чтобы выбрали его самого если не королем, то, по крайней мере, великим князем литовским; только он забыл дарить панов, а это было всего нужнее; оттого и вспомнили, что он и в Москве казнил много бояр; вспомнили, что он и туркам враг (а турок боялись в Польше), и королем выбрали Генриха, брата французского короля Карла. Карл скоро умер, и Генрих после него остался наследником; ему приятнее было царствовать в своей земле. Тогда он бежал из Польши. Опять начались ссоры между панами, и выбрали, наконец, в 1576 г. королем Стефана Батория, подручника турок, князя Семиградского (теперь Трансильвания, область австрийская).

Пока в Польше шли споры, царь сам пошел в Ливонию на шведов и взял с собою Магнуса. В декабре 1572 г. осадил он крепость Виттенштейн (в Эстляндии); при осаде был убит его любимец Малюта. За то, когда крепость была взята, царь велел сжечь пленников, сам же вернулся в Новгород; а шведы пришли и разбили Магнуса. Царь послал переговариваться о мире; а Магнуса позвал в Новгород и здесь отпраздновал его свадьбу.

В разных переговорах и мелких сшибках тянулось все время, пока Баторий не укрепился на престоле. Иван Васильевич не считал его врагом опасным и, видя, что от поляков ему ждать нечего, напал (в 1577 г.) на ту часть Ливонии, которую заняли поляки. Магнус тоже занял некоторые города и заставил их присягать себе, как ливонскому королю.

Царь был рассержен тем, как смел Магнус это сделать без его позволения, и пошел отнимать те города, которые он занял. Сам Магнус был в Вендене и не знал, что ему делать. Царь подошел к Вендену; потребовал к себе Магнуса, тот пришел и поклонился царю в землю. Царь велел запереть его в какую-то хижину, но город не сдался: «Умрем и не отдадимся на муки, – говорили начальники города, – умрем, если Бог не сотворит для нас чуда». Три дня осаждали город и наконец ворвались. Воины, сидевшие в крепости, ушли в дом бывших магистров: здесь приобщились; потом подожгли порох, заранее положенный под дом, и взлетели на воздух. Царь взял еще несколько городов и, возвращаясь в Россию, отпустил к Стефану одного пленного поляка, приказывая сказать королю: «Видишь ли мое величие? Мирись, если не хочешь погибнуть!»

Едва ушел царь из Ливонии, его воеводы не могли стоять против поляков, соединившихся со шведами, и города начали сдаваться один за другим. Сам Магнус, которого царь отпустил в Ливонию, перешел к полякам. В 1579 году в Москве узнали, что король польский выступает в поход сам и идет к Полоцку. Полоцкие воеводы больше трех недель держались в дубовой крепости и оборонялись храбро: когда загоралось где-нибудь, жители, даже женщины и старики, тушили пожар, спускались со стены по веревкам за водою; многих убивали, тогда другие становились на их место. Тяжело было и рати короля польского: трудно было добывать припасы в краю лесном, где людей мало и где еще недавно велась война. Король придумал зажечь город с разных сторон; сделался пожар; жители гасили целый день и ждали помощи; помощи не приходило; пришлось сдаваться. После Полоцка Баторий взял Сокол, где перерезано было до 4000 русских, и потом воротился в свою землю.

В 1580 году Баторий опять выступил в поход. Долго он собирался, потому что поляки не давали денег: по их обычаю, чтобы собрать деньги, надо было созвать выборных из дворянства (шляхты). Деньги Баторию нужны были и потому, что войско у него было наемное: тогда были такие люди, которые нанимались на военное время; это были люди, привычные к войне, а то войско, которое собиралось на военное время, а на мирное распускалось, было и своевольнее, и меньше привычное. Так польская шляхта не хотела служить у Батория в пехоте; по их обычаю, конная служба была почетнее пехотной: в старинные годы все дворянство служило на конях, оттого воин и назывался по-немецки рыцарь (конник). Справился Баторий со своими поляками и пошел на Русь; взял несколько городов, опустошил землю и вернулся назад.

На третий год Баторий занял денег и вытребовал от своей шляхты, чтобы она собрала деньги за два года вперед, потому что неудобно всякий раз останавливать войну и просить денег. На этот раз Баторий пошел к Пскову. Псков был крепость сильная, потому что псковичи, которым так часто приходилось драться с ливонцами, только и думали о том, как бы укрепить свой город. Воеводою в городе был князь Иван Петрович Шуйский; войска сидело в городе до 12 000 человек; но у Батория было до 100 000 человек. Когда король подступил к крепости, то увидел, что крепость эта сильнее, чем он думал, и что у него мало военных запасов, но делать уж было нечего. 1 сентября начали осаду, а 8-го пробили стену и пошли на приступ: неприятели ворвались в пролом и взяли две башни. Русские начали было отступать, тогда князь Шуйский стал уговаривать их стоять крепко. Пришел печерский игумен с крестом, и ратные люди прогнали войска польские; одну башню взорвали, из другой прогнали венгров, служивших у Батория. После этой неудачи король долго не мог ничего делать: у него не было пороху; послал он за ним к Кетлеру. Привезли порох, стали еще делать приступы, подкапывать подкопы; но все напрасно: приступы отбивали; узнавали, где подкопы, пробирались туда и резали неприятелей. Когда подходили польские войска, то стали их убивать из окон, прорезанных в стене; обливали со стен горячею смолою и кипятком. В войске польском начался ропот, потому что припасы к ним не шли, а чтобы город сдался, на это и надеяться скоро было нельзя: сколько ни посылал Баторий грамот в Псков, сколько ни обещал льгот, воеводы и слышать не хотели о сдаче. Королю надо было ехать на сейм (шляхетское собрание), но у него правою рукою был Замойский. Замойский остался под Псковом и строгостью успел заставить замолчать тех, которые роптали; он был справедлив: одинаково наказывал и знатных, и незнатных. Полякам оставалось только стоять: они не взяли не только Пскова, но и Печерского монастыря. Пока русские храбро отстаивали Псков, шведы вели войну в Ливонии. Их воевода Делагарди взял Гапсаль, потом Нарву, Ивангород, даже старые русские города Ям (теперь Ямбург) и Копорье.

Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 г. Художник К.П. Брюллов

Тяжела была двойная война царю: он хотел по крайней мере помириться с Польшею. Все попытки, которые он делал, до сих пор были неуспешны: Баторий требовал всей Ливонии и не мог забыть, что вначале царь не хотел назвать его «братом» (государи обыкновенно зовут друг друга братьями), а называл соседом. Он писал царю обидные письма. Но теперь царь захотел мириться и стал искать посредника: Баторий был католик, должен был послушаться папы. Вспомнил это царь и написал папе, что готов воевать с турками, только бы освободил его от войны польской. Обрадовался этому случаю папа и послал в Москву ученого монаха Антония Поссевина, которому поручил и посредником быть, и о соединении церквей говорить (а соединение церквей у папы значило подчинение ему). Начались эти переговоры еще до псковской осады. Поссевин приехал в Москву и начал говорить о вере; царь ответил ему, что прежде надо заключить мир. Сошлись послы в Запольском Яме (Псковской губернии, Порховского уезда). Послам нашим, князю Елецкому и Алферьеву, велено было стоять за Ливонию до последней крайности; но в переговорах Поссевин больше стоял за поляков: ему казалось выгоднее, чтобы Ливония была за польским королем-католиком; потому, несмотря на неудачу, Баторий до тех пор будет стоять под Псковом, пока не возьмет город; а Баторию так или иначе приходилось кончить войну: поляки наотрез отказали давать и денег, и людей. Царь, когда Поссевин обманул его, велел послам быть уступчивее, оттого Поссевин грубил им на каждом шагу, когда они говорили не по нем: князя Елецкого он взял за воротник шубы, перевернул его, пуговицы оборвал и кричал: «Пойдите от меня из избы вон! Я с вами не стану ничего говорить!» Так велись переговоры и кончились тем, что 6 января 1582 года заключили перемирие на десять лет: царь уступал Полоцк и Ливонию, а король – все, что он взял в Псковской области. Когда Поссевин вернулся в Москву, он опять заговорил о вере, но царь долго не хотел говорить с ним, а потом заспорил. «Папа не Христос, – сказал он ему, – престол, на котором носят его, – не облака, а те, кто носят, – не ангелы. Если папа живет не по учению Христову, то он волк, а не пастырь!» – «Если папа – волк, – сказал Поссевин, – так что уж мне и говорить!»

Зимою 1582 г. против шведов послан был Мстиславский, который и разбил их. Сам Делагарди пошел к Орешку (теперь Шлиссельбург), узнал, что идет Мстиславский, и поворотил от города. Вдруг царь велел переговаривать о мире, и заключено было перемирие на три года, по которому царь уступал Ивангород, Ямь, Копорье.

Около этого же времени обрадован был царь вестью о покорении третьего татарского царства – Сибирского. Случилось это так: в Пермском краю издавна поселились промышленники Строгановы, завели соляные варницы и получили от государей грамоты на пустые земли, которых в том краю было много. Сюда стали сходиться люди со всех сторон России, и край начал заселяться. Богаты были Строгановы и от соли, и от торговли пушным товаром; не раз они своим богатством служили государям русским: так дали денег на выкуп Василия Васильевича из татарского плена. Богатство их завидно было разным народцам, жившим в окрестностях – вогулам, татарам, киргизам, которые только и жили, что грабежом. Чтобы оборониться от них, Строгановым дано было позволение собирать ратных людей и строить крепости. Самый опасный их враг был царь сибирский. Его царство, которое называлось Сибирским от города Сибири (в нынешней Тобольской губернии), не было так велико, как то, что мы называем Сибирью: у него была только одна Тобольская губерния; но другие народы были еще слабее, и царь сибирский был опасен тем, что часто нападал и тревожил. Задумали Строгановы начать войну за Уралом, в самой земле Сибирской, и выпросили на то царское разрешение. Стали они для этого дела искать ратных людей и подумали, что по Волге ходят казаки и грабят, что этих грабителей можно обратить на доброе. Задумали и послали на Волгу переговариваться с казаками. Посланный Строгановых нашел на Волге атамана Ермака Тимофеевича, который и пришел в Чердынь к Строгановым с 540 чел. казаков. Это было в 1579 году. Этих-то казаков Строгановы снарядили для похода в Сибирь; прибавили к ним еще 300 чел. своих ратных людей, дали жалованье, одежду, пушки, пищали, проводников.

Посланники от Ермака на красном крыльце перед Иваном Грозным. Художник С.Р. Ростворовский

Узнал царь, что Строгановы наняли разбойников-казаков, прислал к ним гневную грамоту, грозил Строгановым опалою и велел воротить казаков; но их воротить уже было нельзя: они уплыли далеко. Ермак переходил из реки в реку и вступил в Туру, где начиналась Сибирская земля. Несколько татарских городков сожгли казаки и захватили пленных. Один из пленных был приближенным сибирского царя Кучума. Ермак отпустил его домой. Этот пленный в страхе сказал своему царю: «Русские воины сильны: когда стреляют из луков своих, то огонь пышет, дым выходит, стрел не видать, а уязвляют разными ранами и до смерти побивают; защититься от них ничем нельзя: все навылет пробивают». Это он говорил о ружьях; татары тогда знали только луки. Испугался Кучум, послал царевича Маметкула навстречу русским, а сам укрепился над рекою Иртышом. Ермак разбил Маметкула и шел на царя. Задумались казаки и хотели бежать; нашлись храбрые и сказали им: «Братцы! Куда нам бежать? Время осеннее, в реках лед смерзается: не побежим, худой славы не примем, укоризны на себя не положим, а будем надеяться на Бога: он и поможет». Тогда и другие ободрились, пошли на ханское укрепление и взяли его. Царь бежал в свой город, забрал сокровища и бежал дальше. Казаки взяли Сибирь; но богатырь Маметкул был еще на свободе: он тревожил казаков. Его разбили на реке Вагае и взяли в плен. В 1582 г. Ермак известил Строганова о своем счастье и послал своего товарища Ивана Кольцо (когда-то осужденного на смерть за грабежи на Волге, но бежавшего) с вестью к царю, что он, Ермак, счастьем великого государя Ивана Васильевича, Сибирское царство завоевал. Государь допустил к себе Кольцо, простил его и милостиво принял; велел служить молебны в соборе и раздавать милостыни нищим. Казаков, пока они жили в Москве, содержали на казенный счет и дарили деньгами. К Ермаку послал царь милостивую грамоту и богатые дары: два панциря, серебряный ковш, шубу со своего плеча и велел править Сибирью, пока не приедет воевода.

Смерть Ивана Грозного. Художник К.Е. Маковский

Царь не дожил до погибели Ермака, что случилось при его сыне Феодоре. Ночью Кучум из степи напал на казаков и сонных перебил; Ермак кинулся в Иртыш и утонул. Но Сибирь уже осталась за нами; пришли воеводы и утвердили Сибирь за Россиею.

С 1581 г. царь начал уже слабеть. Зимою 1584 г. он совсем разболелся: внутренность его начала гнить и тело пухнуть. Иногда ему становилось легче: тогда на кресле выносили его царские сокровища. Накануне ему стало легче от теплой ванны; он велел приготовить себе ванну и на другой день. Царь просидел в ней три часа; потом на постели начал играть в шашки с Бельским и упал без чувств. Пришел митрополит и наскоро постриг его.

У него остались два сына: Феодор, добрый, набожный, но больной, который после него царствовал и был последним царем из рода Рюрика, и младенец Дмитрий, сын седьмой жены царской. Мученическая кончина этого Дмитрия много бед принесла России. Старшего своего сына, царевича Ивана, царь в гневе ударил жезлом (который и до сих пор стоит в Москве в Оружейной палате), и царевич больше не вставал.