По бескрайней Монгольской степи, покрывающейся в это время года изумительно нежной зеленой травой, под уже жарким, но еще не обжигающим апрельским солнцем, на юго-восток не спеша двигался караван из двух десятков навьюченных лошадей и пяти десятков пеших. Поверх вьюков сидели, крепко держась своими ручонками, ребятишки постарше. Младшие, еще не умеющие как следует ходить, были на материнских руках, крепко посапывали после вкусного мамкиного молока. Подростки шли уже своим ходом, под присмотром матерей. Отцам же было не до них: кто-то из них вел караван, кто-то гнал за караваном небольшое смешанное стадо из нескольких коров, коз и десятка овец.

Навстречу, из глубин тех же центральноазиатских степей двигалась полуторатысячная конница вооруженных шашками, карабинами и пулеметами, навьюченными на лошадей, воинов. И не сразу можно было определить по их одежде, по их обветренным и обожжённым солнцем и злой непогодой лицам, чьи они, кто по национальности? Но то, что это были воины, готовые умереть в любую минуту за свою, только им известную правду, не вызывало никакого сомнения. Вел этих воинов поджарый, закаленный в многочисленных боях, походах и войнах человек средних лет, одетый в красно-вишневый монгольский халат и белую папаху. В руке у него был ташуур – монгольская плеть: оберег и символ власти, за спиной – короткий кавалерийский карабин, а по бокам – шашка в ножнах и «маузер» в деревянной кобуре.

В том месте, где почти незаметный уклон степи прекратился, а из-под земли совсем неожиданно для несведущего человека, но органично для природы обнаружился буйный, словно маленький фонтан, родник с ледяной и кристально чистой водой, пожилой, но еще очень крепкий мужчина с длинной и широкой никогда не стриженной бородой, сделал останавливающий жест ладонью, подошел к роднику и, перекрестившись двумя пальцами, припал к нему, оперевшись руками о траву. Сделав пару небольших глотков – вода ломила зубы, вдруг насторожился, поднялся на ноги, приставив ладонь к бровям, посмотрел на юг. Ничего не рассмотрев, он припал ухом к земле.

– Что, Савватий? – спросил его мужик с такой же дикой, но черной бородой и возрастом помоложе.

– Вскочи на коня да глянь, Корнил, – сказал ему Савватий.

Корнил быстро это исполнил.

– Скачут.

– Кто?

– Не разобрать. Но тьма.

Савватий оглянулся: до пологих гор, которые были покрыты с северной, восточной и западной сторон лиственничной тайгой, было полдня пути. Других укрытий не было. Из оружия были только две старые гладкоствольные берданки от волков, охотничьи ножи да пара топоров. Савватий разделся до нижнего белья, подошел к роднику, обмыл от пота руки, лицо, шею, ступни ног и пошел навстречу приближающимся всадникам.

Корнил и еще три младших, таких же бородатых, брата разделись до исподнего, обмылись в роднике и так же босиком двинулись вслед за Савватием. Метрах в пятнадцати от каравана они остановились, встали в неровную шеренгу, опустились на колени и начали молиться:

Полуторатысячная конница остановилась, и уже вблизи был отчетливо виден воинский порядок в их рядах – деление на сотни. Всадник в белой папахе и красно-вишневом монгольском халате с ташууром в руке громко спросил:

– Откуда вы здесь, люди истинной веры, и далеко ли путь держите?

Савватий ответил:

С верховья мы Большой реки, а путь держим к Желтому морю.

– Что же вас погнало в такую даль с мест ваших намоленных и насиженных?

Савватий внимательно окинул взглядом всадника, его адъютанта в золотых царских погонах.

– Бежим от бесовской власти, – выдохнул он.

– Так, а почему к Желтому морю, а не в Ургу – мы освободили её от китайцев, или не в Маньчжурию?

– Так, по морю дальше двинемся, в Америку Южную – там есть наши братья по вере, истинно верующие, – ответил Савватий.

– Так, значит, свою Большую реку бесовской власти оставляете? – Конь под седоком нетерпеливо заходил, всадник инстинктивно потянул руку к шашке, ощутив её, успокоился.

– Там у нас брат остался – присмотрит, – сглотнув слюну, сказал Савватий.

– А как звать-величать брата?

– Онисим.

– Привет передать? – озорно засмеялся всадник.

Старовер понурил голову.

– Тебя звать-то как?

– Савватий.

Улыбавшийся золотопогонный адъютант спросил:

– Что с ними делать будем, Роман Федорович?

– Пусть идут с Богом, и выдать каждому из них из моей императорской казны по золотому червонцу и сопроводить полусотней казаков в два дня пути!

– Спасибо, да хранит вас Господь наш Батюшка. – Савватий перекрестился и низко поклонился. Вслед за ним начали креститься и кланяться его братья. – Только денег мы не возьмем и от казаков откажемся.

– Ну, сами решайте, – усмехнулся всадник. – Сейчас у нас в Монголии неспокойно – китайских лазутчиков много. – И легонько стегнув ташууром коня, поскакал, уводя за собой полуторатысячную императорскую армию, которая перед этим выбила китайские войска из Урги – столицы Монголии, и со всей территории Внешней Монголии, а вслед за освобождением Верхнеудинска, Урянхайского Белоцарска, Иркутска, Красного Яра, Новониколаевска и Омска от бесовской власти, планировала реставрировать империю Чингисхана, которая должна была раскинуться от Тихого океана до Каспия.

Еще задолго до прибытия на место, когда лодка, преодолевая сильное встречное течение, надсадно ревя двумя старенькими «Вихрями», медленно продвигалась к цели, Тайга непонятно каким чутьем поняла, что он где-то здесь. Кобели Самур и Грай, может, от того, что плыли в другой лодке, а может, потому, что им это было знать не дано, спокойно посматривали на проплывающие берега, обыкновенно реагируя, на ту или иную дичь: вскакивали на лапы и, напряженно глядя в ту сторону, нетерпеливо повизгивали, особенно, если добыча была совсем близка от них. А, проплыв её, спокойно усаживались опять на дно лодки. Тайга же стояла, вытянувшись в напряжении, готовая встретить того, кого никогда раньше не встречала. И лишь длинная лодка своим высоким носовилой въехала плавно на берег, Тайга спрыгнула на сушу и, пока хозяин, ухватившись за цепь, затаскивал нос лодки подальше на берег, чтобы её не сорвало течением, бросилась в сгустившуюся темноту.

На суше, после отражающей водной гладью света луны, было совсем темно, а черные высокие ели, куда бежала Тайга, придавали этой темноте ощущение кромешной тьмы. Но у семимесячной Тайги уже прорезались острые коренные резцовые клыки, которые еще не достигли своего максимального размера, но уже были остры, как бритвы, способные порвать в клочья любого врага. Но, несмотря на появившееся такое грозное оружие, дух у Тайги еще оставался щенячьим. А оружие без сильного духа является ничем другим, как лишь грозной маскировкой, которая, конечно, может отпугнуть раз, другой, но когда враг почувствует, что грозное оружие – лишь бутафория, то будет делать с его обладателем все, что захочет.

Еще совсем недавно щенячий дух не давал Тайге справиться даже с драчливым петухом, защищавшим своих кур, а кошка – та вообще могла ударить когтистой лапой по любопытному носу Тайги, не прерывая мурлыканья своим котятам. Было, конечно, больно, но обиднее было еще сильнее. А Самур, которого она почитала за вожака их собачьей стаи, никак не реагировал на выходки злой Муси, продолжая радостно часто дышать, высунув длинный язык, от того что котята ползали по нему в его же собачьей будке.

Сейчас же, мчась по ночному и совершенно незнакомому полю, Тайга думала лишь об одном – не сбиться бы с пути, не опоздать. Потому что то, к чему её неудержимо тянуло, могло неожиданно исчезнуть, раствориться в бескрайней ночи. И тогда бы стало неизвестно, как сложится её жизнь на новой земле, на новом месте. Как сложится жизнь её стаи: вожака – Самура и её родителя – Вовки, который был с самого её несчастного рождения и матерью, и отцом. И кормильцем, и воспитателем…

Но детство заканчивалось, и Тайга своим неопытным нутром еще не понимала, что с каждым прыжком по этому ночному полю она становилась все взрослее и взрослее.

Добежав до песчаного увала, на котором росли сосны, она свернула вправо, в лог, поросший черными елями. И вязкая чернота, казалось бы, тормозила её, схватив за толстый хвост и приводя её душу в смятение. Но та неведомая сила, которая тянула её сюда, потянула вперед с невероятной, неземной мощью, и она оказалась у огромного камня, взглянув на вершину которого, она обомлела.

Огромный волк с золотой шерстью стоял на вершине камня и грозно, и спокойно взирал на то, что происходит на его земле. Он видел и длинные лодки с незнакомыми людьми и собаками, причалившими на берег, видел и серого щенка, бежавшего к нему, видел и многое другое, что не дано было видеть простому смертному.

Желтая луна освещала его, как днем, придавая его серой, такой же, как у Тайги, шерсти золотистый цвет. Тайга брюхом покорно легла на мягкий мох. Казалось, что золотой волк её не замечает. Тогда она на полусогнутых лапах обогнула сбоку камень и стала ползти по пологому подъему к вершине камня. Когда до золотого волка оставалось не больше метра, она опять легла брюхом на мох, которым был покрыт огромный камень, и стала терпеливо ждать. Золотой волк, окончив осмотр своих владений, развернулся и, прежде чем сделать гигантский прыжок, протянул свою крупную голову к щенячьей морде, терпеливо ожидающей своей участи, и лизнул её в мокрый нос. И Тайга ощутила, что совсем малая часть его невероятной силы перелилась к ней. Но ей этого хватило, чтобы мгновенно стать взрослой и ощутить в себе такую мощь духа, что никто уже её и никогда не смог бы ни напугать, ни сломить, ни одолеть. И она совсем по-волчьи взвыла, извещая об этом всему окружающему миру.

Тайга и не заметила, как Золотой волк, будто растворившись в воздухе, исчез. Но ей уже и не нужен был покровитель. Теперь она брала под свое покровительство и защиту всех, кто находился в этой местности, включая и собак, и скот, и людей. Теперь она была ответственна за них, и Тайга серой ночной стрелой метнулась назад на берег, где люди выгружали из лодок свой скарб, птицу и скотину…

Столь разительные перемены в Тайге невозможно было не заметить, и первым, конечно, это почувствовал сам Вовка. Раньше Тайга все время лезла ему под ноги, будто напоминала о себе, что ей нужна защита, а сейчас, вместо приветствия лизнув руку хозяина, она уходила за Вовкину спину – теперь она его защищала, чуя самое уязвимое его место.

Сергей Лукич тоже заметил, что Тайга уже не носилась по полю, по огороду, вдоль изб, хаотично выплескивая энергию, а в её движениях появилась цель: она словно очерчивала границы, куда чужим доступ был запрещен, совершая большие круги вокруг тех же изб, стаек, огородов, людей, а когда молодой скот и овец начали пасти, – нарезать круги и вокруг них. И это поведение уже было поведением не охотничьей собаки, но сторожевой. И хотя Самур часто выполнял и сторожевую функцию, присматривая за телкой и бычком, но делал это без особого рвения, так, между охотничьим делом.

«Посмотрим, какой из тебя охотник будет», – размышлял, глядя на Тайгу, Сергей Лукич, но на душе у него от такого поведения Тайги становилось все же спокойней.

– Вовка, кажись, у твоей волчицы клыки вылезли? – сказал он сыну.

– Наверное, – улыбнулся Вовка.

– Так, наверное, или вылезли? – спросил Лукич.

– Ну, так посмотри! – улыбнулся Вовка.

– Так не дастся она мне, – сказал Лукич.

– Так и мне может не показать! Поди, не на собачьей выставке экстерьера. Нам ведь что – медали не нужны, – намекая на то, что когда-то по молодости возили в город Самура, где он занял второе место.

– А почему не первое? – удивился тогда Сергей Лукич. – По всем стандартам подходит, и красив, и умен.

– А ноздри у него слишком широкие, – нашелся что сказать один из членов экспертного совета, который голосовал за городскую лайку.

После этого пустого разговора с собачьим экспертом по всяким выставкам они с Самуром перестали ездить. Вовка тогда был еще подростком и очень гордился, что у его собаки есть медаль, пусть даже и за второе место, и ему хотелось, чтобы медалей было много, потому что он любил Самура и гордился им. Но было не до этого – в город мотаться было все-таки слишком далеко, да и не для медалей нужен был Самур, а для охоты.

Сергей Лукич тоже вспомнил про медаль и улыбнулся:

– От одного вида Тайги все эксперты, да и городские их шавки, разбежались бы кто куда!

– Это точно, – с легкой гордостью произнес Вовка.

И на внешность Тайга как-то уж почти мгновенно преобразилась. Обычно собаки растут до года и потом еще до полутора лет набирают крепость и мощь, а Тайга после прибытия на новое место вдруг в одночасье вымахала в рост и стала в холке вровень с Самуром, но тело у нее было длинным, как торпеда. У лаек тело короткое, удобное для того, чтобы можно было легко увернуться от удара медвежьей лапы, и по насту с коротким, а значит, с более легким телом легче передвигаться – лапы не проваливаются сквозь жесткую корку снега и потому не ранятся в кровь. У Тайги тело было, как у овчарки или как у волка. Она была, может быть, не такой юркой, как лайка, но если она нападала, то делала это наверняка из засады, все рассчитав, и редкая добыча могла от нее ускользнуть. И охотилась она, особенно на небольшую добычу, своим особым способом. Выследив из засады суслика на поле, затаившись для этого надолго в траве, она внезапным прыжком оказывалась рядом, но не вцеплялась в добычу пастью, как многие собаки это делают, а, клацкнув клыками, подбрасывала суслика вверх, чтобы он в агонии своими острыми резцами на располосовал ей морду, а когда он падал, не давая упасть ему на землю, наносила контрольный удар своими клыками, дробя у добычи череп.

Вместе со взрослой внешностью к Тайге пришли невероятные напор и сила, а главное, безоглядность на то, что она делает. Она устанавливала свою жесткую, но справедливую власть над окружающим её миром. И первым на пути к достижению этой цели попал Грай. Грай был старше нее. И занимал второе место после Самура в собачьей иерархии. Но надо было видеть, как Тайга мгновенно сместила его с этого пьедестала, налетев из засады стремительно и молча, опрокинув его ударом своего тяжелого и мощного тела, на спину и сжав своими челюстями шею кобеля. Если бы он попытался вырваться из этого смертельного капкана, то длинные острые клыки мгновенно порвали бы его гортань и кровеносные сосуды. Шансов у Грая не было – он покорился новой силе, уступив Тайге второе место в собачьей иерархии.

Среди остальных домашних животных все, кроме Муси, безропотно подчинились Тайге, за что она охраняла их от непрошеных вторжений дикого мира, безжалостно истребляя всех, кто переходил границу, ею же и очерченную. Труднее всего Тайге далась борьба с самым страшным таежным хищником – лаской. Этот небольшой зверек с длинными, как иглы, клыками абсолютно не ведал страха, мог напасть на дичь, во многом превосходящую его по размеру и силе, вцепляясь обычно в основание черепа, там, где мозжечок, высасывая у убитой жертвы кровь вместе с мозгом. Кроме бесстрашия ласка обладала еще незаурядным умом и изобретательностью, находя пути к добыче и стараясь нападать на спящую жертву, когда та не могла оказать никакого сопротивления.

Тайга несколько раз натыкалась на следы ласки, пыталась её выследить, но та на день либо укрывалась в подкорневые норы, либо уходила далеко в тайгу, где её след терялся среди горных ручьев. Но, когда ласка проникла в стайку и задавила двух подросших уже цыплят, Тайга легла в засаду. Место для засады она выбрала на опушке соснового бора, чтобы, когда ласка выйдет на поле, отсечь пути отступления её в лог.

Сергей Лукич с Вовкой тогда даже запереживали: куда же исчезла Тайга?

Но на вторую ночь ласка вышла на охоту. Она шла бесшумно и неспеша, обнюхивая уже старые, двухсуточной давности, следы Тайги. Ветерка, который мог бы принести свежий запах, не было. И когда она отошла от спасительного для себя ельника на несколько сот метров, Тайга стремительно ринулась к ней. Ласка, конечно, увидела её, метнулась из стороны в сторону, но укрытия подходящего не было. Бежать назад в лог было поздно, и ласка приготовилась к последнему своему бою.

Сначала она встала на задние лапы, чтобы точно определить направление и скорость, с какой движется смертельный враг. Потом опустилась всеми лапами на землю и сжалась, словно пружина, и, когда до врага оставалось метра полтора, взвилась вверх, пытаясь оседлать загривок Тайги. Но не тут-то было. Тайга своим отработанным приемом, неуловимо вскинув голову, клацкнула клыками, переломав ей ребра, и подбросила её вверх. Ласка отчаянно растопорщила лапы с когтями, чтобы вцепиться в морду врага, и обнажила для удара свои острые, как иглы, клыки, но челюсти Тайги сомкнулись второй раз уже на голове ласки. Для ласки все было кончено, а для Тайги все только начиналось:

Пришло время выстраивать свою иерархию и среди людей. И она, уже по-серьезному, зарычала на Татьяну, которая погнала её от деревянного стола на улице, на котором летом женщины разделывали еду, жаря, паря и варя её на выложенном речным камнем очаге.

– Ух ты, падина! – заругалась на нее Татьяна. – Готовить не буду – подохнешь с голоду!

Вовка был рядом, схватил Тайгу двумя руками за морду и, глядя в глаза, произнес:

– Убью!

Тайга не испугалась – она любила Вовку больше всех и готова была от его руки принять и смерть, но она поняла, что и её господству есть предел, как есть предел всему живому на этой земле. Поняла и больше на своих не рычала: ни на Сергея Лукича, ни на Семена, ни на Татьяну, ни на Любашу. И даже Мусю, которая последнее время от нее пряталась, снисходительно приняла, облизала – пусть Муся ловит мышей в стайке. Не ей же самой заниматься еще и мышами.

Господин Журавин Михаил Иванович еще в комсомольскую юность понял и на практике отработал простую, казалось бы, истину. Чтобы был результат, положительный результат, и чтобы не было неприятных неожиданностей, которые могут выкинуть тебя на обочину этой прекрасной жизни, нужен труд и время, потраченное на этот труд. Но под трудом – и он это быстро усвоил – нужно понимать не то, что ты делаешь сам, своими руками, своими знаниями и своим интеллектом медленно, добросовестно, но мало результативно, точнее, малопродуктивно, а труд, его труд, – это правильно организованный трудовой процесс окружающих и зависимых от него людей, специалистов, интеллектуалов. И этим Михаил Иванович успешно пользовался, сначала заинтересовывая комсомольцев и комсомолок с высоты своей районно-секретарской должности грамотами, мандатами на пленумы, путевками на черноморское побережье, а став миллиардером – денежным эквивалентом. Миллиардером делать было это легче и намного продуктивнее.

Вернувшись на главный свой горно-обогатительный комбинат, господин Журавин дал команду сутки отдыхать начальнику геологоразведки, его подчиненным и проектировщикам.

– Спите, отмокайте в ваннах, отъедайтесь домашними борщами, а завтра, в десять утра, жду вас. Работать будем долго, поэтому предупредите жен, что домой ночевать не придете. Можете прихватить термосы, домашние бутерброды, если моим не доверяете. Форма одежды – комфортная. Все, – сказал Михаил Иванович.

Когда все вышли из кабинета, господин Журавин нажал кнопку дистанционной связи и сказал референту:

– Пусть зайдет генеральный директор.

После доклада генерального директора о мерах, принятых по ликвидации последствий разлива нефтепродуктов, Михаил Иванович сказал:

– Занимайтесь текущими делами, если потребуетесь – я вас приглашу.

Генеральный директор вышел из кабинета, а господин Журавин вновь задал себе засевший, как заноза, глубоко в мозгу вопрос: «Так кто же все-таки слил информацию об аварии?» Ответа у него не было. Во всяком случае – пока.

Михаил Иванович посмотрел на часы – в Москве начинался рабочий день, поднял трубку стационарного телефона. Поразмыслив, аккуратно положил её обратно, взял мобильный телефон.

«Он, конечно, менее защищен от прослушки, чем стационарный, но от местных возможных информаторов, наверное, вариант получше», – подумал Михаил Иванович и нажал вызов.

На другом конце не сразу, но ответили.

– Это Журавин. Разрешите прибыть к вам, доложить, как идет ликвидация последствий аварии, и предложить план по новым инвестициям.

– Конечно, Михаил Иванович. Вы у нас ВИП-персона. Когда будете? – ответил московский абонент.

– Через два дня.

– Ждем, – ответил московский абонент и прервал связь.

Господин Журавин отключил мобильный, положил его на край огромного итальянского письменного стола.

«Вроде все идет по плану, но какой-то нехороший осадок в душе, – подумал он. – Надо разобраться, от чего?»

Михаил Иванович встал с удобного кожаного кресла, прошелся по огромному, но уютному кабинету со звукоизолирующими стенами и потолком, огромным ковром на полу с надежной охраной, референтами и ресепшеном и в приемной, и при входе в административное здание. Это его немного успокоило, но вскоре раздался сигнал второго мобильного телефона. Михаил Иванович подошел к столу, взглянул на экран – звонили из лондонского офиса.

– Слушаю.

– Добрый день, Михаил Иванович. Извините за беспокойство, но ваши адвокаты не могут никак с вами связаться.

– Да, я улетал в глухую тайгу, а там почта только голубиная, – через силу улыбнулся господин Журавин. – Я с ними сейчас созвонюсь. Как там у вас дела? Все нормально?.. Ну хорошо, скоро буду, работайте.

Михаил Иванович опять прошелся по кабинету, оттягивая неприятное действо – звонок адвокату. «Вот от этого и нехороший осадок на душе, от этого и стресс, который незаметно, словно грибок, подтачивает могучий деревянный столб, на котором и держится вся конструкция. И однажды, если не принять мер, рухнет и этот прочный некогда столб, а вместе с ним и вся конструкция полетит в тартарары», – думал он и непроизвольно начал расчесывать локоть левой руки, короста с которой сошла после водных процедур на Диком аржаане.

– Надо решать, – самому себе твердо сказал Журавин и пальцем коснулся контакта на экране мобильного, обозначенного как «Адвокат». – Монинг, мистер Цитрин! Я был в медвежьих местах, где нет совсем цивилизации: ни газет, ни радио, ни телевидения, ни телефонов, ни Интернета. Там и людей даже нет – одни медведи, поэтому и не отвечал на звонки, – сказал господин Журавин. – Как наши дела? Согласилась леди взять сто миллионов фунтов и подписать мировое соглашение? Нет? А что её не устраивает?.. Хочет половину моего бизнеса?.. Так! Аппетит приходит во время еды!.. У нас так говорят: «Аппетит приходит во время еды!» – повторил господин Журавин, еле сдерживая гнев на свою бывшую жену, с которой уже год не мог оформить развод. И это при наличии лучших адвокатов Великобритании. Но, наверное, и она неплохо подготовилась – сидит там в Лондоне, в его поместье, и только этим занимается! – Мистер Цитрин, у вас есть чем ответить этой безумной леди?.. Надо подумать?.. Ну, так думайте – за что я вам плачу такие огромные деньги?!

Господин Журавин отключил телефон, не сдержавшись, выругался по-русски от всей души – иногда это помогает от инфаркта, крепко сжал кисти рук в кулаки.

– Получишь ты у меня половину бизнеса! Жди! – И он через силу улыбнулся. И если бы кто-нибудь видел его в это время со стороны, то понял бы, насколько опасен этот человек в гневе.

Минут десять господин Журавин ходил по кабинету от письменного стола до двойной двери, обдумывая план действия, потом взял третий мобильный телефон и позвонил своему брокеру, торгующему ценными бумагами на Лондонской фондовой бирже.

– Хелло, мистер Скотт! Как дела? Всё сделали, как я просил?

– Хелло, господин Журавин! Все сделали! Было трудно, но мы справились и даже закон не нарушили – все разрешения от контролирующих органов получили быстро и в срок, – засмеялся брокер. – Сначала указанную позицию продали, а когда рынок рухнул – успели все количество проданных бумаг выкупить по более дешевой цене. И сделали это молниеносно – до того, как торговля ценными бумагами вашего холдинга была приостановлена. И даже немного заработали на этом, точнее, осталось немного денег от высокой цены, – доложил брокер.

– Сколько? – спросил господин Журавин.

– Один фунт с девятью нолями, – засмеялся брокер.

– Хорошо. Свой процент не забыли? – спросил господин Журавин.

– Да какой процент, Михаил Иванович? Сотая доля процента! – засмеялся брокер.

– Не прибедняйтесь, мистер Скотт, получаете с каждой сделки! У нас говорят: «Курочка по зернышку клюет»… Ну, хорошо, мистер Скотт, объявляю вам благодарность. Это плюс к процентам. И вышлите мне подробный отчет о всех покупках-продажах, котировках, комиссиях, разрешительную документацию на сделки, – сказал Михаил Иванович.

– Окей, господин Журавин! Уже отправляю.

При всём при том, что еще с комсомольских времен господин Журавин научился и привык делегировать свои полномочия и дела, которые поручались непосредственно ему, но было и то, что он не мог передоверить никому – это его личные деньги, его личный капитал. Были времена, тогда и деньги были небольшие по сравнению с нынешними, когда он контролировал денежные потоки, ставя свою подпись на платежных поручениях. Но времена изменились, и пришлось стать специалистом по онлайн-платежам. Было непросто, а порой и муторно, и недоверия было много к этим Интернет-счетам, офшорным компаниям-прокладкам, зарегистрированным в малонадежных государствах-островах, и много паролей приходилось держать в памяти. Но осилил, выстроилась определенная логистика в голове, которая целиком была доступна только ему и больше ни одному человеку в этом мире.

Господин Журавин открыл сейф, в котором когда-то хранились пачки денег, а сейчас ноутбук, мобильные телефоны, банковские карты, да и пара пачек долларов на непредвиденные мелкие расходы, достал компьютер и мобильный телефон, к которому были привязаны онлайн-счета. Сев в удобное кожаное кресло, позвонил по внутреннему телефону референту:

– Меня ни для кого нет – я вне доступа, понял?

– Понял, Михаил Иванович.

Господин Журавин открыл ноутбук, подключил к Интернету, ввел пароли, внимательно изучил отчет брокера и начал выводить деньги с брокерского счета.

Завибрировал мобильный телефон – звонил брокер.

– Не переживайте, мистер Скотт, это я вывожу деньги, – сказал Михаил Иванович. – Не переживайте, мистер Скотт, деньги на налоги поступят позже. Где их взять – решим позже. Всё – конец связи.

Когда все поручения на вывод денег были сформулированы, Михаил Иванович через код подтвердил вывод денег десятью траншами с брокерского счета, а когда деньги поступили на счета его офшорных компаний, начал их перегонять с одного счета на другой, с одной компании на другую, пока они не сгинули от зоркого нехорошего взора недоброжелателя, будь то его бывшая жена или налоговый инспектор, или въедливый журналист, или еще бог знает кто.

Закончив эту тяжелую, важную и напряженную работу, Михаил Иванович вышел из всех программ, выключил ноутбук и привязанный к нему мобильный телефон, закрыл их в надежный сейф и, подойдя к бару, налил в большой бокал настоящего французского коньяка. Присел на роскошный кожаный диван и, откинувшись на удобную спинку, сделал глоток ароматного напитка.

«Половину бизнеса захотела?! Ну-ну, посмотрим, что ты получишь!» – но ни в мыслях, ни в голове господина Журавина уже не было той жесткости, что изначально: действия, правильные действия, они всегда побеждают негативные мысли и чувства, приводящие к стрессу, который является главным убийцей людей в двадцать первом веке.

Перевод денег в заначку на самый черный день и выпитый коньяк подействовали успокоительно на господина Журавина, и он хорошо выспался в комнате отдыха при его кабинете. И на следующее утро он был снова готов к привычной работе: давать указания и контролировать исполнение их. И, когда ровно в десять утра в кабинете собрались начальник геологоразведки, его помощники, проектировщики, финансовый директор с бухгалтерами и экономистами, господин Журавин распорядился:

– Мы сегодня должны проделать важную и пока абсолютно секретную работу: составить бизнес-план, проектно-сметную документацию, заявки на получение лицензии по разработке нового рудного полиметаллического месторождения, получения льготного кредитования, освобождения от налогов на время строительства горно-обогатительного комбината и так далее и тому подобное. Объем работы большой, но и нас немало. – Он окинул взглядом своих специалистов, собравшихся в его огромном кабинете. – Все вы – профессионалы. Работаем здесь, в моем кабинете, никто сегодня домой не уйдет, пока работа не будет сделана.

– А обед будет? – задал вопрос геолог.

– И обед будет, и чай, и кофе, и ужин, – улыбнулся господин Журавин.

– А диван, чтобы вздремнуть после обеда? – спросил все тот же геолог.

– Будет, – улыбнулся господин Журавин. – Для тех, кто досрочно и качественно выполнит свою работу… А теперь занимайте удобные для каждого из вас места, в том числе и мое, и приступаем к работе.

Медленно, почти через силу, даже с паникой и непроизвольным ропотом, начиналась объемная бумажная работа, которая необходима в любом большом и серьезном проекте, но к обеду начали обозначаться уже ощутимые контуры, формы, которые нужно было заполнить цифрами, таблицами, графиками, фабулами, аналитическими записками и заключениями. Конечно, все это легко ложилось на бумагу, переделывалось, исправлялось, дополнялось благодаря современным цифровым технологиям, а если кратко – компьютерам, сканерам, ксероксам, цветным принтерам, которые были доставлены в кабинет господина Журавина его референтами заблаговременно.

Обедали партиями по профессиям: геологи, проектировщики, финансисты, в комнате отдыха господина Журавина. Стол накрывал личный повар Михаила Ивановича с помощниками. Здесь же можно было воспользоваться и туалетом, чтобы вымыть руки и привести себя немного в порядок.

Все было предусмотрено, работа была организована и раскручивалась, как огромный тяжелый маховик, но господин Журавин и не думал никуда уходить или отвлекаться еще на что-нибудь. Он был здесь, готов был к любым вопросам, на которые формулировал быстрый четкий и убедительный ответ, стимулируя тем своих специалистов к быстрой и продуктивной работе.

– Понятно, что все цифры сейчас приблизительные, будут в дальнейшем корректироваться. Это не страшно – ведь финансирование будет идти в основном за счет собственных средств. Главное, чтобы цифры бились, – говорил господин Журавин.

– Михаил Иванович, а где будем ставить административный корпус комбината? – задавал вопрос проектировщик.

– Мы же были с вами на месте – там, где стояли палатки. На противоположной стороне лога от основного дробильно-обогатительного корпуса. Лог перекроем дамбой, выше дамбы будут очистительные сооружения, а по дамбе будет проезд и проход между промзоной и административной, – отвечал господин Журавин.

В семь часов вечера был обещанный ужин, а к полуночи работа была закончена: толстые переплетенные и пронумерованные, копированные в десяти экземплярах тома лежали на столе господина Журавина, служебный автобус развозил специалистов по домам, а сам Михаил Иванович уже собирался в Москву.

В Москве все прошло без сучка и задоринки: пока референты сдавали подготовленные документы в канцелярию Правительства, развозили запросы и документы по другим учреждениям и ведомствам, господин Журавин заглянул в кабинет к Премьеру – благо он был не очень занят, коротко доложил о проделанной работе и об устранении последствий аварии, и о проекте нового горно-обогатительного комбината. И все было вроде как хорошо, но небольшой негативный осадок от посещения Белого дома на набережной Москва-реки, у него остался. Господин Журавин, уже отъезжая на своем скромном «майбахе» от здания Правительства, стал анализировать все детали, разговоры, встречи – вроде и прицепиться не к чему: все как обычно, и вежливые улыбки, и доброжелательные рукопожатия: «О, Михаил Иванович, собственной персоной к нам пожаловал?! Как там Лондон? Как Италия?.. А? Только из Сибири?.. Ну, как там Сибирь?!»

Но что-то все равно было не так – господин Журавин нутром чувствовал, – и он вновь и вновь прогонял все в памяти: «Ну, то, что господин Премьер не пригласил к себе ни замов по экологии, ни по финансам, ни по промышленности, можно было оправдать тем, что совещание не планировалось, а у всех своя плановая работа», – думал господин Журавин. – И то, что никто, даже в шутку или из вежливости, не предложил ему ни коньячка, ни другого горячительного напитка – кофе, чай не в счет, – тоже понятно. Утро же еще. Но, с другой стороны, эта непонятная радостная суета в приемной у одного из вице-премьеров, свидетелем которой случайно стал Михаил Иванович: «Подумаешь, медвежьи шкуры! Эка невидаль! Вон сколько шастает по тайге этого зверя!»

Два дня, которые дал Премьер своим службам на анализ документов, чтобы одобрить длительную подготовку разрешительной документации и согласования между различными министерствами и ведомствами по строительству нового горно-обогатительного комбината, господин Журавин решил провести в Москве, но в свой особняк на Рублевке ехать не хотелось – слишком много было негативных воспоминаний о совместном проживании с женой, поэтому он заселился в роскошную гостиницу с видом на Кремль и занялся тем, что начал собирать информацию о бракоразводных процессах его коллег-миллиардеров, о наследственных делах их потомков, о налогообложении этих наследств. И пришел к выводу, что и ему давно уже нужно было подумать обо всем этом.

Через два дня, в назначенное время, господин Журавин прибыл к Премьеру. В большом, но уютном кабинете кроме самого Премьера его уже ожидали вице-премьер, курирующий экологию, и вице-премьер по финансовому блоку.

Господин Журавин это сразу про себя отметил, но виду не подал – вдруг вице-премьер промышленности просто запаздывает?

– Не буду долго тянуть, Михаил Иванович, – после приветствия и приглашения за стол для переговоров доброжелательно произнес Премьер, – сразу приступлю к делу. А как вы смотрите, если мы заключим с вами сделку: мы освобождаем вас от строительства нового горно-обогатительного комбината, а те инвестиции, которые вы предполагали потратить на стройку, пустим на восстановление экологии?

Господин Журавин от такого поворота событий на некоторое время онемел, но в жизни он сталкивался и не с такими проблемами, да и интуиция его в очередной раз не подвела, и он спокойно спросил:

– А как же решение Первого лица?

– Решение Первого лица будет беспрекословно выполнено, – сказал Премьер. – Это уже дела Правительства! – И, сделав паузу, продолжил: – Что скажете, Михаил Иванович?

– Хотелось бы услышать конкретные цифры, – сказал господин Журавин.

Премьер посмотрел в сторону вице-премьеров.

– Сейчас на ваш металлургический холдинг наложен штраф. – Вице-премьер, курирующий экологию, начал по-деловому листать страницы толстого документа так, как будто сумма ему была неизвестна. – Сумма всех штрафов составляет около ста миллиардов рублей, – наконец доложил он.

За ним взял слово вице-премьер по финансам. У него арифметика была проста:

– К этим ста пополним бюджет еще на шестьдесят. И ограничимся общей суммой в сто шестьдесят миллиардов рублей.

– А рассрочка возможна? – спросил господин Журавин.

– Конечно, разобьем поквартально, – сказал вице-премьер по финансам.

Господин Журавин вспомнил, сколько он заработал денег при падении акций на Лондонской бирже, вздохнул и произнес серьезно:

– Деньги серьезные, но для нашей матушки-природы не жалко…

Уже в машине он сделал несколько звонков.

– Хелоу, мистер Скотт! У вас компьютер рядом? Да, да сейчас будем продавать, а когда будет новость и акции рухнут, будем покупать – все по той же схеме и на ту же сумму! И разрешительные документы готовьте!..

– Срочно ко мне в гостиницу нотариусов и журналистов! – Этот звонок был сделан своим помощникам.

– А почему в гостиницу, а не в офис?

«А потому что среди наших сотрудников завелся крот, или, может, „слушает“ кто?» – мог ответить господин Журавин, но сказал своему референту другое: – Немного подустал – хочу отдохнуть.

Пока господин Журавин пробирался по московским пробкам до гостиницы – даже проблесковый маячок плохо помогал двигаться быстрее, к гостинице, очевидно, на метро, уже стали подтягиваться нотариусы с помощниками и журналисты. Но, прежде чем начать с ними работать, господин Журавин уединился в своих апартаментах и позвонил в Лондон.

– Мистер Скотт, как дела? Начали продавать?.. Сколько еще времени надо?.. Минут пятнадцать?.. А документы в контролирующие органы отправили?.. Успокойтесь, мистер Скотт, никто нас не посадит!.. – Господин Журавин отключил мобильный.

«Нужно, наверное, уходить с Лондонской на Московскую биржу – у нас все вопросы решать легче», – подумал он, и усмехнулся, вспомнив сегодняшний отказ по строительству нового горно-обогатительного комбината. – «Все равно выясню, кто перешел мне дорогу».

Ровно через пятнадцать минут в апартаменты господина Журавина референты пригласили нотариусов.

– Хочу оформить дарственную моим детям: каждому из пяти моих детей от двух браков дарю по одному миллиону долларов США, но деньги можно тратить только на определенные цели, например, на учебу и т. д. – список у моих референтов. У них же – копии документов моих детей, – сказал господин Журавин.

Все, участвующие в этом процессе, понимали, что это еще не всё.

Господин Журавин посмотрел на часы, выждал еще некоторое время, потом произнес:

– То, что я сейчас произнесу, является абсолютно конфиденциальной информацией – даже мои помощники еще не в курсе. Поэтому постарайтесь, чтобы не было утечек до поры до времени. – Господин Журавин опять сделал паузу. – Я хочу передать двадцать процентов от общего количества акций металлургического горно-обогатительного холдинга, – а вы знаете, у меня всего чуть более тридцати шести процентов, сотрудникам наших предприятий. Из оставшегося количества акций еще часть я планирую продать, чтобы выплатить штрафы за экологическую катастрофу. О ней вы все слышали. И хочу, чтобы вы совместно с нашими юристами проработали этот вопрос.

В уютных апартаментах вдруг повеяло холодом. Все – и нотариусы, и их помощники, и референты, смотрели на господина Журавина и не понимали, что происходит.

Господин Журавин ушел в спальню, плотно прикрыл за собой дверь, помощники нотариусов приступили к оформлению дарственных.

«Всё равно кто-нибудь из помощников или самих нотариусов проболтается, и тогда акции полетят вниз», – удовлетворенно подумал господин Журавин, взглянул на часы – счет шел на считанные часы.

Минут через двадцать в дверь постучал референт:

– Михаил Иванович, дарственные готовы, можно подписывать.

Господин Журавин подписал бумаги, нотариусы заверили, внесли записи в регистрационные журналы, господин Журавин расписался еще и в них.

– Спасибо, господа, деньги за услуги перечислит мой финдиректор.

После нотариусов в апартаменты были допущены журналисты.

– Я вас пригласил, чтобы вы из первых уст узнали, что мы сейчас здесь произвели. А произошло следующее: я оформил дарственные всем моим пятерым детям в размере одного миллиона долларов каждому. Подробности у моих референтов или у нотариусов. И второе, я решил полностью нивелировать последствия экологической катастрофы и для этого решил продать часть акций металлургического холдинга, – сказал господин Журавин и, прежде чем журналисты начали задавать вопросы, удалился в спальню.

Через час позвонил лондонский брокер мистер Скотт:

– Мистер Журавин, котировки акций холдинга обрушились – торги временно приостановлены. Когда будем покупать?

– Давай дотерпим до утренней сессии, а там посмотрим, – спокойно произнес Михаил Иванович.

– А что, еще будут падать?

– У русских есть поговорка, мистер Скотт: «Поживем – увидим».

Через минуту раздался звонок от второго по количеству акций акционера холдинга.

– Что случилось? – еле сдерживаясь, спросил он.

– Ничего, – спокойно сказал господин Журавин. – Журналисты вечно панику устраивают. Про многомиллиардные штрафы ты знаешь. Ну, может, еще добавят… Да ты пока не спеши подбирать – может, еще скорректируются.

– Да было бы на что! Ты же знаешь, что американский минфин обложил основную мою компанию – хочет своих людей в совет директоров впихнуть.

– Ну, тогда не парься – жди дивиденды.

Минут через десять после разговора с главным партнером по холдингу господин Журавин набрал номер адвокатской конторы в Лондоне.

– Мистер Цитрин, направьте моей бывшей леди новое предложение: пусть забирает мой лондонский дом и получит отступные в размере пятидесяти миллионов фунтов.

– Но это же в два раза меньше, чем раньше?

– Пусть соглашается, а то и этого может не получить! Но это нужно сделать на следующей неделе – тогда вся информация до нее и её адвокатов дойдет. И вы сами последите за прессой, за котировками, ладно, мистер Цитрин?

«Ну, кажется, все – ничего не забыл», – и господин Журавин лег прямо в одежде на кровать. Так ощутимо и нестерпимо захотелось на свою великолепную виллу в Тоскану! И тут он вспомнил еще про одно небольшое дельце, которое потонуло и ушло на самый задний план. Он позвонил генеральному директору своего металлургического горно-обогатительного холдинга, в Сибирь.

– Мне нужны документы на скульптуру, чтобы ввести её на территорию Италии, будь добр, откомандируй юриста и начальника геологоразведки – выдели им вертолет, пусть разыщут этого Антонио.

Легкомоторный самолет на высоте птичьего полета, если бы не назойливый, но уже давно привычный убаюкивающий гул мотора, казалось, невесомо парил над бескрайним полем кукурузы. И кто бы мог представить еще каких-то пятьдесят лет назад, что здесь, в бразильской дикой, не пригодной абсолютно для жизни человека, кампос – бразильской саванне – поселятся люди? Гигантские муравьеды, раздирающие своими стальными и длинными, как у сибирских медведей, когтями прочные, словно кирпичи, термитники, доисторические, ровесники динозавров, массивные и никого, кроме пятнистых ягуаров, не боящиеся, броненосцы, сами гигантские кошки, охотящиеся на любого движущегося обитателя этих неведомых мест, – все эти звери, не боясь, с удивлением смотрели на странных двуногих существ, мужские особи которых были в рубахах и с большими, не знающими ни бритв, ни ножниц бородами, а женские особи были все, как на подбор, в светлых двойных платках и длинных цветастых сарафанах до пят. И ребятня голубоглазая, белобрысая, со светлой, необычной для этих мест, кожей, любознательная, готовая сунуть палец и свой любопытный нос и в термитник, и даже в пасть дикой кошке.

Пилот самолета, в котором трудно было сейчас узнать одного из тех голубоглазых мальчишек, легко тряхнул головой, словно отгоняя воспоминания своего далекого детства, зорко, хозяйским глазом, оценил работу зеленых комбайнов, которые, словно гигантские газонокосилки, используя джи пи эс – спутниковый навигатор, ровными рядами скашивали желтое поле созревшей кукурузы.

«Молодцы сыны, Слава тебе, Господи, заматерели уже – и себя прокормят, и свои семейства, и нас с матерью тоже», – подумал невольно пилот, чуть повернул штурвал – самолет послушно пошел на плавный разворот, пролетая над гречишным полем, к которому примыкало поле с соей, а за ним, в небольшой влажной низине, созревал рис…

«Да и старшие внуки уже туда же – трудятся наравне, и все благодаря тебе, Господи!» – пилот придержал штурвал культей левой руки – кисть была ампутирована уже как лет десять назад, а правой неспешно перекрестился, прикладывая два пальца ко лбу, животу и плечам.

«Какой простор – десятки тысяч гектаров пахотной земли, а начинали, страшно сейчас подумать – буквально с нескольких соток. Землицы хватало лишь под огород, чтоб только с голоду не подохнуть», – думал бородатый пилот. И ведь все это собиралось по крупицам, покупалось маленькими клочками на оторванные от семьи, от детей деньги. И какой дух нужно было иметь, чтобы трижды начинать свою жизнь с нуля: сначала там, в Сибири, в верховьях Большой реки, потом в Китае, под Харбином – так уж случилось, что застряли там на целых три десятилетия – всё ближе к дому, и все надеялись, что вернется жизнь на круги своя – ну, не может же бес победить навечно! А бесовская красная власть и в Китай пришла, и пришлось его родичам переселяться уже сюда, в Бразилию, как и задумывалось его старшими родичами первоначально, – пилот вспомнил своего деда Савватия, его братьев: Корнила, Онуфрия, Ермила и Макария. – Перекрестился.

Задумавшись, пилот непроизвольно чуть потянул штурвал на себя, легкий самолет послушно и плавно, словно пушинка, стал набирать высоту. Бородатый человек привычно всматривался в синеющую легкой дымкой на далеком горизонте Амазонскую сельву, гигантскую, сопоставимую лишь с сибирской тайгой фабрику по производству кислорода, необходимого для всего живого на Земле, и вспоминал, как еще ребенком открывал для себя этот новый и опасный мир тропического леса, огромной своенравной реки, разрезавшей южный континент с запада на восток. Кайманы, анаконды, пираньи, выдры, изумительной красоты птицы: от колибри до попугаев ара, ядовитые насекомые, змеи, лягушки, муравьи… И, конечно же, царствующие кошки – ягуары! Все это было после скромной природы Северного Китая так колоритно и необычно, словно и не на одной планете это чудо сотворилось.

Спохватившись, пилот плавно развернул самолет, и уже перед ним до самого горизонта, где проходит граница с Аргентиной, распростёрлась совсем другая картина – кампос – бразильская саванна. Другая, но не менее удивительная…

Пилот вдруг вспомнил, как был в детстве поражен ночной картиной, когда каждый термитник, словно отдельная галактика в черном космосе, вдруг засиял бесчисленным количеством звезд. И это было так удивительно – космос на земле, пока он не узнал, что мерцающие призывно зеленоватые огоньки были всего лишь ловушками для вылетевших из гнезд миллиардов самок и самцов термитов и муравьев в поисках новых мест для колоний, ловушки, которые устраивали личинки жуков-щелкунов, которые мощными челюстями хватали обманутую добычу и пожирали её, чтобы стать взрослыми жуками.

Бородатый пилот вдруг вспомнил агитаторов в близлежащем городке, которые раздавали листовки и рассказывали, что в России все поменялось и теперь Родина призывает своих сыновей вернуться домой: им выдадут и пособие, и землю для занятия сельским хозяйством, и помогут оформить документы.

«Не окажется ли это приглашение такой же ловушкой, как те светлячки, что призывно светят в бразильской ночи?» – подумал пилот, но выбросить мысль посетить, хотя бы с разведкой, оставленную когда-то его дедами Русскую землю, он уже не мог. Тянула его Русская землюшка, как магнит тянет металл, к себе, видимо, на генном уровне, потому что он Русскую землюшку никогда и не видел – родился под Харбином, вырос и всю жизнь прожил здесь, в бразильском кампосе, здесь уже схоронены деды, здесь уже народились и дети, и внуки. А все равно тянет туды, где брат деда Савватия, Онисим, остался с семейством.

«И все-таки странное существо – человек! Вроде бы сотворен Богом, но, видимо, согрешили шибко наши пращуры Адам и Ева и вместо того, чтобы исполнять Божьи заветы – довольствуйся меньшим, а если Бог пошлет сверх, то радуйся, но все-равно знай меру и благодари за это Господа! – а человек никак не может остановиться, успокоиться. Всё ему мало, еще чего-то хочется?!» – размышлял бородатый пилот. – «Вот даже меня возьми – все Бог дал: и дом, и семью, и землю, и даже этот самолет – живи, Богу молись и радуйся! Ан нет: то туды тянет, то сюды!» – думал, словно оправдываясь перед самим собой и Господом, бородатый пилот. Но поделать с собой уже ничего не мог – потому что решение ехать в Россию, в верховья Большой реки, он уже принял. Правда, пока только на разведку. Оставалось поставить в известность свою Евдокию – она тоже полетит с ним, младшего, десятилетнего, сына, названного по святцам, но совпавшего с именем деда – Савватия, которого он решил тоже взять с собой, ну и старших своих сыновей, их жен, внуков, которые остаются здесь.

Самолет плавно начал снижаться, мягко коснулся утрамбованной, выровненной по нивелиру, почвы посадочной полосы, сбросив скорость, подкатил к большому навесу, под которым хватало места не только для самолета, но и для нескольких единиц сельхозтехники. Правда, сейчас под навесом стоял только один серебристый пикап – сельхозтехника разъехалась по своим работам.

Бородатый пилот вылез из кабины самолета, спустился на землю по небольшой лесенке, подошел к автомобилю. Пикап ему нравился: надежный, практичный и вместе с тем комфортабельный. Но суть была в не любовании, а в том, продавать его или нет – ведь простаивать будет, пока хозяин в отъезде.

«А вдруг поездка затянется?» – и легкий холодок, несмотря на жаркий тропический день, пробежал по его спине.

Майор Блинов, одетый в штатскую свою повседневную одежду: темно-синий костюм, белую рубашку без галстука, привычно раскрыл служебное удостоверение при входе в Главное областное управление МВД, дежурный сержант, экипированный в легкий бронежилет и с короткоствольным штурмовым автоматом на ремне, висящим на уровне солнечного сплетения, взглянул на удостоверение, несмотря на то что Блинов за полгода после перевода из районного УВД уже, что называется, примелькался, и вежливо показал пройти через рамку металлоискателя. Рамка металлоискателя ожидаемо засигналила, майор Блинов выложил на стол мобильный телефон, связку ключей, мелочь из кармана брюк, попытался опять пройти через рамку. И она опять засигналила. Дежурный сержант непроизвольно немного напрягся:

– Товарищ майор, еще раз, пожалуйста.

Блинов, вспомнив, улыбнулся, мотнул головой, вытащил из оперативной кобуры – из-под мышки, пистолет, запасную заряженную обойму к нему, положил этот металл на стол, прошел через рамку металлоискателя.

– Так привык уже к нему, что не замечаю, – сказал, улыбаясь, майор Блинов. – Вот только кто бы еще деньги на пиджаки выдавал – рвет, но друг надежный – приходится терпеть.

Сержант понимающе улыбнулся.

У дежурной части по привычке, выработанной за многие годы службы в уголовном розыске, майор Блинов остановился:

– Здравия желаю, есть для меня что-нибудь?!

– Майор, это тебе не на «земле» служить – это область, – улыбаясь, ответил дежурный подполковник Федоров.

– Понял. Ну тогда хоть суточный рапорт дайте?

– Рапорт дадим – читай на здоровье.

По широкой сталинской лестнице – здание было построено еще в начале пятидесятых годов прошлого века, майор Блинов поднялся на третий этаж и пошел по длинному коридору к своему кабинету. Даже сейчас, в утренние часы, коридор был пустынен и тих, а длинная красная ковровая дорожка скрадывала одинокие шаги. Эта тишина, конечно, настраивала на серьезную аналитическую и руководящую работу, но по-прежнему была непривычна оперу с территориальной зоны, которым майор Блинов оставался еще в душе и которым еще был по своим служебным привычкам – ему было проще самому что-то сделать, чем поручать другим операм, а потом выслушивать или читать их отчеты.

В кабинете тоже, естественно, стояла тишина – сосед по кабинету был в командировке – проверял оперативную работу в отдаленном северном районе. Майор Блинов положил суточный рапорт на стол, включил чайник и, дождавшись, пока вода в нем закипит, заварил в чашке пакетик черного цейлонского чая. Бросив в чашку пару кусочков сахара, сел за свой рабочий стол и начал читать суточный рапорт, прихлебывая горячий сладкий чай.

В суточном рапорте все было как обычно: убийства, грабежи, кражи и другие серьезные происшествия, произошедшие на территории области за истекшие сутки. Нераскрытых убийств, которыми непосредственно занимался майор Блинов, не было, и он, несмотря на то что ночью вроде бы хорошо выспался, зевнул:

«Вот жизнь – синекура сплошная, но почему она меня не радует?» – подумал майор Блинов, и в это время зазвонил мобильный телефон.

Он взглянул на экран мобильника – на нем высветился незнакомый номер.

«Кто бы это мог быть прямо с утра?» – подумал Блинов, коснулся пальцем экрана и поднес телефон к уху:

– Слушаю.

– Доброе утро, а можно пригласить старшего уполномоченного уголовного розыска майора Блинова?

– Слушаю вас внимательно, – повторил Блинов.

– Вас беспокоит начальник геологоразведки горно-металлургического холдинга. Меня зовут Виктор Комаров. Нам рекомендовали обратиться лично к вам – у нас есть информация, которая может вас заинтересовать.

– Кто рекомендовал?

– Знающие люди характеризуют вас как непредвзятого и честного офицера.

– Ерунда, таких сотрудников много… Если не хотите, чтобы я отключил телефон, говорите по существу.

– По существу я вам сейчас сброшу несколько фотографий и перезвоню. – Абонент отключился.

Через несколько секунд на мобильный Блинова пришли файлы с фотографиями. На них крупным планом был изображен труп человека с размозжённой головой. Большой белый камень лежал поверх головы погибшего. Было несколько снимков и общего плана, в который попал и склон горы, и большой белый камень с отбитыми краями, отдаленно напоминающий человеческую фигуру, и ружье, прислоненное к стволу ели, росшей поблизости, и старый рюкзак, лежащий рядом с этим ружьем, и инструменты: кувалда, молоток, зубило и еще незнакомые майору Блинову металлические предметы, предназначенные, очевидно, для обработки камня, которые были разбросаны вокруг белого камня, напоминающего человеческую фигуру.

Зазвонил телефон.

– Слушаю, – ответил Блинов.

– Фото получили?

– Получил. А я здесь при чем – вызывайте местного участкового, дежурного опера…

– Не хотят ехать – явного криминала нет. И транспорта сейчас у них подходящего нет.

– А что, это так далеко?

– На Диком ааржане.

– Ну, может, родственники есть – помогут?

– Родственников у него здесь нет – в Москве мать у него да бабушка.

– Так вы его знаете, что ли?

– Да. Он скульптор. Его звать Антонио… Вернее, звали.

– Так, – задумчиво произнес Блинов. – А ваш-то какой интерес заниматься этим? Скорее всего, это несчастный случай…

– Интереса никакого нет – просто жалко парня – талантливый скульптор был… А насчет несчастного случая… Я всю жизнь только и занимаюсь геологией, камнями там разными и, уж поверьте, знаю, как камни падают с гор. Знаю, какой должен быть уклон у горы, чтобы камень мог сорваться и упасть так, чтобы убить человека.

– И что вы хотите от меня?

– Чтобы вы занялись этим делом, полетели на место происшествия, осмотрели все как следует… Мы готовы предоставить вам вертолет и другую помощь, в том числе материальную…

– Деньги меня не интересуют, – отрубил Блинов, – я на государственной службе! Да и ваши аргументы не слишком убедительны.

Начальник геологоразведки некоторое время молчал – Блинов уже подумал, что тот отключился.

– Есть еще одна информация – не знаем, связана она с гибелью Антонио или нет, – наконец произнес начальник геологоразведки. – Примерно в это время там, на Диком ааржане, побывал Торба. Слышали про такого?

Теперь замолчал Блинов – Торба и его бригада уже давно были знакомы старшему оперуполномоченному уголовного розыска майору Блинову. Но подступиться к ним было не так-то просто, даже легально работая по убийству каталы – картежного игрока Андрея, друга и сослуживца по погранвойскам Вовки Петрова из деревни Таёжной.

«С этого нужно было и начинать», – подумал Блинов и произнес в трубку:

– Готовьте вертолет! Через час вылетаем!

Отключив телефон, Блинов встал из-за стола, подошел к огромному, в человеческий рост, металлическому сейфу, открыл его, разыскал оперативное дело, заведенное на Торбу еще несколько лет назад, но до сих пор еще незакрытое.

«Заодно и продлю еще на очередной срок», – подумал он.

Сев за стол, он выписал постановление о продлении дела, написал подробное сообщение об открывшихся новых обстоятельствах и рапорт с просьбой командировать его в Дикий ааржан сроком на три дня с выдачей легкого бронежилета и короткоствольного штурмового автомата.

Перечитав бумаги, он порвал рапорт, написал новый, в котором не стал просить разрешения на выдачу автомата, ограничиваясь только легким бронежилетом. Кроме табельного пистолета он решил, что его охотничий карабин с оптическим прицелом будет более необходим в таежных условиях, чем короткоствольный автомат. С этими бумагами он пошел к начальнику управления уголовного розыска, который, выслушав подробный доклад и полистав дело, бумаги подписал, но на словах добавил:

– Человек серьезный, со связями. Как говорят: «Не уверен – не обгоняй!» Поэтому никакой никому лишней и, самое главное, преждевременной информации, понял?

– Конечно, я же опер, – улыбнулся майор Блинов.

– И еще, статистику не порти, если нет доказательной базы, «висяка» не делай – уголовное дело не требуй возбуждать. Поэтому никакой прокуратуры там не должно быть. Только оперативные мероприятия и доследственная проверка.

– Понял, но протокол осмотра места происшествия сделаем с понятыми, как положено, и эксперта-криминалиста из района вызовем, и рапорт заставим написать участкового и местного опера, и опросим свидетелей, если таких найдем…

– Да, но только в рамках доследственной проверки, понял? – Начальник управления уголовного розыска повысил голос.

– Есть, товарищ полковник!

– Иди, опер, – смягчил тон начальник. Он сам много лет отпахал оперативным уполномоченным и все понимал, но должность и требования руководства вынуждали его быть порой суровым и неуступчивым по отношению к своим подчиненным.

Получив бронежилет и командировочное удостоверение, майор Блинов на своей личной праворукой «тойоте» заехал домой, переоделся в охотничью экипировку, надев на футболку под легкую непромокаемую куртку типа штормовки бронежилет и оперативную кобуру с пистолетом, таежные, с высокой голяшкой, кожаные и практически непромокаемые, что-то среднее между броднями и берцами, башмаки, взял шляпу с москитной сеткой, фляжку с водой, охотничий нож, бинокль и карабин, в рюкзак положил небольшой топор, литровый котелок, спички, зажигалку, банку тушенки, по пачке сухарей и макарон, чая, сахара и соли и в этом камуфляжном обмундировании с рюкзаком за спиной и с зачехленным карабином в руке прибыл в офис представительства горно-металлургического комбината.

Его уже ждали. Охрана запустила его скромный, ничем не выделяющийся авто на стоянку, а его сопроводили в переговорную, куда заглянула молодая симпатичная секретарша в строгом деловом костюме:

– Вам чай, кофе или просто воды? – улыбнувшись, спросила она.

«Вертолет, пожалуйста», – хотел пошутить Блинов, но сдержался.

– Спасибо, ничего не надо – я из дома.

Через минуту в переговорную зашли два человека. Тот, который был постарше, представился:

– Начальник геологоразведки Комаров Виктор. Это я вам звонил. А это наш юрист. Он тоже с нами полетит. И еще два охранника. Мало ли что?

– Что? – улыбнулся майор Блинов.

Начальник геологоразведки окинул взглядом одетого, как опытный охотник, сотрудника МВД: камуфляж, удобная обувь, шляпа с москитной сеткой, рассмотрел висящий на ремне нож в ножнах, фляжку, нагруженный рюкзак, зачехленный карабин, удовлетворенно улыбнулся:

– Да, подготовились вы профессионально!

– Ничего я не готовился, – улыбнулся майор Блинов. – Просто я бывший охотник.

– Почему бывший? – улыбнулся начальник геологоразведки. Этот опер ему явно нравился.

– Да потому что до службы в розыске охотился, сам я из деревни, а у нас там и рыбалка, и охота. Почти круглый год. А сейчас разве что в отпуске могу себе позволить, – сказал Блинов.

– Да, работа у всех у нас слишком много времени отнимает, – посочувствовал начальник геологоразведки. – Но охранников все-таки с собой возьмем. Это требование генерального директора.

– Не буду спорить. Главное, побольше топлива залейте в баки вертолета. Сейчас мы летим сразу на место происшествия, на Дикий ааржан, потом нужно будет оперативную группу из райцентра забрать, затем их назад доставить, а там, возможно, нужно будет покружить над местностью – вдруг что интересного увидим, ну и назад, чтобы хватило. На все про все у меня три дня, – сказал майор Блинов.

– Понятно, – кивнув, сказал начальник геологоразведки.

Про чудодейственный Дикий ааржан Блинов слышал еще в детстве от родителей. Но до сих пор побывать здесь так и не удавалось. И первое впечатление от этого знаменитого на всю округу места было не очень впечатляющим: скудная растительность, покосившиеся от времени и непогоды деревянные срубы, из-под которых текли подозрительно желтоватого цвета ручейки, старые строения гостевого дома и бани. На всем был налет запустения и угасания. Но настроение его сразу же изменилось, когда Блинов оказался на краю ровной площадки, откуда начинался спуск к радоновым ваннам и Белой горе. Необозримая даль, словно с высоты полета беркута, раскинулась перед ним: и величавые одинокие ели, и удивительной округлой формы Белая гора, с растущей редколесной тайгой и поросший травой да колючим кустарником – карагатником, плавный спуск в широкую долину, тянущуюся до самой монгольской границы, и дальше – до горизонта, – поражали своим масштабом, природной девственностью и первозданной красотой. И созерцать это было удивительно не через небольшой иллюминатор вертолета, а воочию. И хотелось оттолкнуться от земли и полететь над этим удивительным миром. Хотелось стать тем беркутом, который, раскинув мощные крылья, парит в высоком голубом июньском небе, зорким взором высматривая зазевавшуюся добычу.

И майор Блинов прочувствовал – почему скульптор Антонио задержался в этом месте на десяток лет. И дело было не только в Белой горе, состоящей из мрамора. Он шел по тропе, идущей мимо радоновых ванн к Белой горе, следом за начальником геологоразведки, взглядом фиксировал окружающую обстановку, и один вопрос все настойчивее крутился у него в голове:

«Почему в самый сезон, в таком чудодейственном месте, нет ни одного, кроме них, живого человека? Ни людей, ни машин. Одни старые, брошенные за ненадобностью, костыли, трости, клюки, носилки… А где люди? Болеть перестали? Или есть какая-то причина? Обнаруженный труп? Но он далеко от дома, от лечебных источников».

Увидев всю картину трагического происшествия своими глазами и бегло осмотрев окружающую обстановку, сказал:

– Здесь никто не толкался?

– Только я подходил близко, – сказал начальник геологоразведки. – Убедился, что Антонио мертв, и фотографии сделал.

– Так, а натоптано так, как будто здесь выставка какая проходила, – сказал задумчиво Блинов. – А вообще, куда народ весь подевался?

– Какой народ? – Начальник геологоразведки наклонился, пытаясь рассмотреть следы на месте происшествия.

– Ну, больные, персонал?

– Персоналом здесь был лишь Антонио. И то на добровольных началах. А больные разбежались – трудно пережить весь этот ужас.

– Какой ужас? Отсюда до источников полчаса ходьбы.

– Нет, дело не в Антонио, вернее, не в его трупе.

– А в ком?

Начальник геологоразведки оглянулся на юриста, на охранника, которые сопровождали их, понизив голос, сказал:

– В Духе этой горы.

– Какой дух? – улыбнулся Блинов.

– Дух Белой горы. Он не разрешает без спроса находиться здесь, а тем более брать что-нибудь с этой горы: хоть камешек какой, хоть кедровую шишку или ягоду. Обязательно накажет, – сказал начальник геологоразведки.

– Как накажет? Кто вам все это внушил? – спросил Блинов.

– Пошлет несчастье. А рассказали мне местные, которые приехали было сюда.

– И где они сейчас?

– Уехали. Да и кто такое выдержит, когда всю ночь напролет такие вопли раздаются?!

– Откуда?!

– С вершины Белой горы! Да на разные голоса: и плач, и молитвы, и стенания, и проклятья! Жутко слушать такое!

Майор Блинов внимательно посмотрел на начальника геологоразведки:

– Виктор, вы успокойтесь… А как же Антонио? Столько лет ходил к этой горе, отесывал камни!

– Ну его Дух Белой горы любил. Вот только защитить не смог.

Майор Блинов развернулся, еще раз посмотрел на труп и негромко произнес:

– А может, это он его?

– Нет. Склон не очень крутой, а камень почти квадратный – не мог он сам по себе сорваться, – почти шепотом произнес начальник геологоразведки.

– Виктор, вот вы уже совсем взрослый человек и многое уже, наверное, повидали в своей жизни, а верите в каких-то духов, – улыбнулся Блинов.

– А вы?

– А что я? Я вырос в тайге – мне положено верить, в том числе и в духов, – улыбнулся Блинов. – Кстати, водки случайно ни у кого нет?! – Вопрос он задал громко, чтобы услышали его и юрист, и охранник.

– Нет. Не положено, – ответил охранник.

– У меня есть спирт, а вам зачем? – сказал начальник геологоразведки.

– Давайте.

Начальник геологоразведки вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку, протянул сотруднику уголовного розыска.

Блинов оглянулся, выбирая место поровнее:

– Идемте. Вот здесь присаживайтесь, на этот камень, а я вот здесь. – Блинов сел прямо на землю, снял шляпу и, положив её рядом, открутил крышку фляжки и аккуратно, чтобы не перелить лишнего, наполнил крышку с обратной стороны спиртом.

– Прости за беспокойство, Дух Белой горы, прости и прими в дар. – Блинов обмакнул большой и безымянный пальцы в спирт и щелчком побрызгал спиртом в четыре стороны света. – Разреши нам подняться на Белую гору – мы ничего плохого не замышляем и без твоего спроса ничего не возьмем… Теперь вы.

Начальник геологоразведки взял протянутый колпачок со спиртом и проделал то же самое.

– Ну а теперь пошли, – сказал Блинов, направляясь по склону горы вверх.

– А они?

– А они пусть ждут нас здесь – это много, я думаю, времени не займет.

И, действительно, подъем до вершины Белой горы занял не много времени даже с учетом того, что поднимались они как раз над тем местом, где лежал труп погибшего, и старались это делать не спеша, выискивая место, откуда мог сорваться камень. Но такого места они обнаружить не смогли. Склон был покрыт ровным слоем мха и редкими хвойными деревьями: елями, кедрами и лиственницами. Деревья хоть и росли на большом расстоянии друг от друга, все же закрывали от взора пологую вершину. Сама Белая гора была относительно невысока – метров на двести – двести пятьдесят возвышалась над относительно ровным пологим спуском в широкую долину, но на фоне серого песчаника, из которого был сформирован весь окружающий ландшафт, словно белая ворона, выделялась и удивляла своим необычным материалом – белым мрамором, который, впрочем, со стороны не был и виден, потому что был покрыт мхом, а на более-менее ровных местах, где задерживалась влага, и брусничником.

Майор Блинов тщательно осматривал все пространство, ища хоть какую-то зацепку – оголенный от мха участок склона, от которого мог оторваться камень, убивший Антонио, но чем выше они поднимались, тем сильней становилась уверенность в том, что здесь произошло убийство.

Несколько раз он замирал, вглядываясь в то, что даже опытный геолог, начальник геологоразведки, не замечал, рукой показывал, чтобы тот обходил то или иное место стороной, не затаптывал его. А уже почти у самой вершины, там, где был совсем пологий подъем и брусничник затянул весь склон, начальник геологоразведки увидел то, что на всем склоне замечал майор Блинов – вдавленные в брусничник следы.

– Им уже несколько дней – видите, кустики уже стали подниматься, но отломленные ветки еще не начали отрастать? – сказал Блинов.

Начальник геологоразведки внимательно рассматривал следы:

– Похожи на подростковые, размер так тридцать семь – тридцать восемь.

– Или на женские, – добавил майор Блинов. – Фиксировать не будем – на доказательства не тянут, а вот свидетелей преступления найти нужно. Только об этом, что есть свидетели, должны знать всего два человека: вы и я! Понятно, Виктор? Никому! Ни слова!

– Понял. А почему вы думаете, что было несколько свидетелей?

– Следы разного размера, да и натоптано их много. Я думаю, что у нас есть как минимум три свидетеля: две женщины, или как вариант женщина и подросток, и Дух Белой горы. – Блинов улыбнулся.

– Вы шутите? Вы же не верите в духов! – последнюю фразу начальник геологоразведки произнес шепотом.

– Еще как верю! – улыбнулся Блинов. – Если бы не он, мы бы могли и не найти эти следы… Спасибо тебе, Дух Белой горы. – И Блинов поклонился в сторону вершины.

Поднявшись на самую вершину Белой горы, майор Блинов, насколько позволяло редколесье, внимательно осмотрел окрестность в бинокль. Потом достал из внутреннего кармана мобильный телефон, попытался позвонить в районный отдел внутренних дел. Но из этого, конечно, ничего не вышло. Начальник геологоразведки протянул ему спутниковый. На другом конце не сразу, но ответили.

– Старший оперуполномоченный управления уголовного розыска Главного управления МВД майор Блинов на связи. Готовьте опергруппу на выезд в составе: дежурного опера, участкового, эксперта-криминалиста и дознавателя, чтобы оформил протокол осмотра места происшествия. Понятые у нас есть на месте. Прокуратуру ставить в известность не надо. Будем собирать материалы для доследственной проверки. Все понятно? Через час у вас будет вертолет… Да, прихватите мешок для транспортировки трупа, перчатки резиновые, ну и пару противогазов.

Вернув спутниковый телефон начальнику геологоразведки, майор Блинов сказал:

– Странно как-то: кругом один песчаник – и вдруг эта мраморная гора?

– Ничего странного, – ответил начальник геологоразведки, – когда-то миллионы лет назад это было морским дном. Песчаник – это морские отложения, а под ним гранит, базальт, другие твердые породы. И мрамор – это горная порода, образовавшаяся в результате метаморфизма осадочных карбонатных пород, чаще всего известняковых или доломитовых.

– А можно по-русски? – улыбнулся Блинов.

– Короче, мрамор образовался из известняка. И это происходило в глубине земли, под огромным давлением. А потом движения тектонических плит, землетрясения выдавили его на поверхность, дожди, тающие снега сточили мягкий песчаник, который был вокруг, унесли его вниз в долину, а более твердый мрамор оказался Белой горой, – сказал начальник геологоразведки.

– А большую ценность он представляет? – спросил Блинов.

– Конечно, это не золото и не редкоземельные металлы, но в художественном смысле – не дешевле золота. Да и в отделочных работах недешево стоит. А почему вы спрашиваете об этом?

– Да так, интересно, – ответил Блинов.

Вернувшись к вертолету, они вместе с охранниками выгрузили из него съестные припасы, раскладные столы, стулья, навес от дождя и солнца, котелки, топоры, ножи и посуду.

– Ничего не забыли? – спросил майор Блинов.

– Да вроде все, – ответил один из охранников, и тогда Блинов дал команду пилотам лететь в райцентр за опергруппой.

После отлета вертолета, когда движение воздуха от мощных лопастей улеглось, а вместо рева двигателя в ушах зазвенела вековая тишина, майор Блинов сказал начальнику геологоразведки и юристу:

– Они пусть займутся лагерем, готовкой обеда. – Он кивнул в сторону охранников. – А мы продолжим осмотр территории, помещений и личных вещей Антонио, если таковые имеются.

Низкое облачко пыли еще некоторое время держалось в воздухе в том месте, где взлетала винтокрылая птица, но и оно вскоре осело или было унесено легким порывом ветерка. И уже ничто не напоминало о ней, о той мудреной птице. И лишь люди, которые сейчас копошились вокруг сгруженных вещей, да покосившиеся срубы напоминали о человеческой цивилизации, которую и саму, придет время, словно сдувший пыль ветерок, унесет в прошлое этот могучий, выживший не в одном катаклизме мир природы. Живой и гармоничный мир природы, переживший и динозавров, и, скорее всего, не одну разумную расу, и здесь, на Земле, и, возможно, даже в далеком космосе.

Осмотр территории ничего не дал, тогда майор Блинов приступил к осмотру жилого сруба. Там тоже ничего интересного обнаружено не было. Ну, разве только письмо в открытом потрепанном конверте, которое лежало на столе.

Майор Блинов аккуратно за края взял конверт, прочитал:

«РФ, Абакан. Антону».

Написано это было красивым девичьим почерком. Фамилия получателя не была указана, потому как и адреса точного не было. И уж если суждено было этому письму дойти до адресата, то оно и так дойдет…

Кто-то пошутил, дописав своей рукой: «Любимому».

Так и получилось: «РФ, Абакан, Любимому Антону».

– На деревню, дедушке, – усмехнулся майор Блинов. – А ведь дошло! – Старший опер перевернул конверт, изучил почтовый штемпель. Датировано письмо было абаканским главпочтамтом почти пять лет назад.

– Интересно… – Блинов вытащил из конверта читаное-перечитанное уже много раз многими людьми письмо и начал читать:

Прочитав письмо, майор положил его на стол, сфотографировал на мобильный телефон, сделал крупным планом фото конверта, чтобы были видны почтовые штемпеля, вложил письмо в конверт.

– Не забыть бы приобщить к делу, но сначала пусть криминалист пальчики посмотрит, а фото я для себя сделал, так сказать, для памяти, – сказал майор Блинов. – Фотографии для дела будет снимать криминалист – у него должна быть хорошая профессиональная камера. Ну, давайте посмотрим, что еще здесь есть интересного.

Других вещей Антона или чьих-либо еще, кроме посуды на кухне, в доме не оказалось.

– Странно, не может же жить годами здесь человек и никаких вещей не иметь? – сказал майор Блинов.

– У него были какие-то, была одежда. И для переодевания, и зимняя, и даже книжку я видел на его кровати, – сказал начальник геологоразведки.

– А на какой кровати он спал? – спросил Блинов.

– Вот на этой.

Старший опер сдернул с кровати одеяло с простыней, перевернул подушку, приподнял матрац и, ничего не обнаружив, застелил постель как было.

– А мог он куда-то съехать отсюда?

– А куда тут съедешь? Разве что в баню.

Майор Блинов на всякий случай заглянул под все кровати, так же перетряс их и застелил заново.

– Ну, пойдем в баню – посмотрим, что там есть, – сказал он.

Вещи Антона действительно оказались в бане. Блинов перетряхнул постель – брошенный на две составленные лавки старый матрац, подушку одеяло, потом внимательно осмотрел, ощупал, проверил карманы зимней куртки, теплых непромокаемых зимних штанов, старых джинсов, рубашек, перевернул стоящие в углу предбанника валенки, резиновые сапоги, потом взял большой брезентовый мешок с мелкими вещами и вывалил его содержимое на одеяло.

Начальник геологоразведки и юрист стояли рядом, наблюдая, как старший опер разбирает старое, но постиранное белье, выцветшие рубахи, футболки, шерстяные свитера, старый, еще кнопочный, мобильный телефон, зарядное устройство к нему, фонарик, батарейки, обнаружилась даже книжка, которая, очевидно, когда-то лежала на кровати Антона, и прочая многочисленная мелочевка, которую неизбежно человек накапливает за свое, даже такое аскетическое, существование.

– Да ничего интересного для дела, – произнес майор Блинов, складывая назад в брезентовый мешок вываленные вещи. – Разве что телефон подзарядить да в нем покопаться. Но не уверен, что он им пользовался последние несколько лет. А вот для связи с родственниками вполне сгодится, – сказал старший опер.

– А что вы, собственно, ищете, товарищ майор? – спросил начальник геологоразведки.

– Если бы я сам знал! – улыбнулся Блинов. – Зацепки какие-нибудь! А какие – я и сам не знаю.

Начальник геологоразведки помолчал, взглянул на юриста.

– У Антона должны быть деньги, – сказал начальник геологоразведки.

– Откуда? – спросил старший опер.

– Дело в том, что я купил у него статую – он вырубил её из мрамора, – сказал начальник геологоразведки.

– Так. С этого нужно было и начинать! За сколько вы купили? Для какой цели? Рассказывайте.

– Десять тысяч долларов, пачка стодолларовыми купюрами. Подарок хотел сделать на день рождения нашему самому главному боссу – он любит искусство.

– Ого! Хороший подарок! – присвистнул майор Блинов.

– От коллектива хотел геологоразведки – деньги потом бы собрал с сотрудников… А подарок действительно хороший – очень талантливый скульптор Антонио… был, – сказал начальник геологоразведки.

– Так, а где деньги? Мог он их куда-то спрятать? – задал вопрос, адресованный больше самому себе, старший опер.

– А куда тут спрячешь? Не в дупло же – там мыши, белки – погрызут – это же все-таки бумага. Хоть и дорогая очень. Но белкам-то на это что?! – произнес начальник геологоразведки. – При нас, я видел, что он сунул пачку в карман, когда мы улетали.

Майор Блинов помолчал, осмысливая услышанное, потом сказал:

– Ну вот, возможно, что нашли зацепку, надо еще раз внимательно осмотреть одежду на погибшем – в рюкзаке, кроме инструмента да перекуса, ничего не было, – сказал Блинов. – Но про эту зацепку местным операм рассказывать не надо, а то займутся поисками денег, а не… – Он сделал паузу. – А не происшествием с Антоном.

Старший опер зашел в парилку, внимательно её осмотрел, пристально, подсвечивая фонариком мобильного телефона, осмотрел полки, половые доски, щели между ними. Ничего похожего на кровь не обнаружил.

– Ну на этом пока все. Про доллары пока никому не рассказывайте, в том числе районным операм и участковому, – повторился Блинов. – Я сам все задокументирую, – сказал он. – И вообще, будьте поосторожней: никакой утечки информации!

– А шефу доложить можно? – спросил начальник геологоразведки.

– Только самому главному, – улыбнулся Блинов. – Вас это тоже касается, – уже строго сказал старший опер юристу… И еще вопрос: «Кто-то был здесь, когда вы прилетели сюда и обнаружили погибшего скульптора?»

Начальник геологоразведки переглянулся с юристом:

– Да, конечно. Было две машины: одна вроде с местными номерами, а вторая – с городскими, но они после бессонной ночи – Дух Белой горы не дал поспать – всю ночь завывал! – поспешно собрались и уехали.

– А не мог кто-нибудь из них прихватить доллары Антона? Вот вам и аргумент, из-за которого не нужно местным операм про это рассказывать. Начнут не тем заниматься, – как для школьников, повторил старший опер. – Ну все, пора перекусить, пока опергруппа не прилетела.

Юрист вышел первым из бани. Задержавшийся в предбаннике начальник геологоразведки участливо спросил:

– Вы что, совсем никому не доверяете? Даже своим?

– Время сейчас такое – все помешались на деньгах.

– Не все. Вон тот же Антон – не хотел брать деньги – для него главное – любовь, искусство… Да и для вас деньги тоже не главное. Поэтому к вам и обратились.

– И предложили деньги, – улыбнулся майор Блинов.

– На карманные расходы.

– А кто рекомендовал-то?

– Не знаю. Информация мне пришла сверху.

Старший опер недоверчиво улыбнулся, спросил:

– Виктор, а вам-то это зачем надо? Вы же геолог – не ваш это профиль совсем.

– Ну может, кто-то и мне тоже доверяет, – улыбнулся начальник геологоразведки. – И потом, жалко этого Антонио. Такой талант человеческая культура потеряла.

Торба был в бешенстве.

– Где?! Куда они исчезли?! Я вас спрашиваю?! Вы хоть понимаете, какое мы бабло вложили в это дело?! Вы что думаете, я только одни шкуры медвежьи в Москву увез?! – орал он.

Перед ним, вытянувшись чуть ли не по стойке «смирно», стояли Бритый и Кабан.

– А-а-а! Что с вас взять! Где Вован Костолом?! Он тоже куда-то исчез?! Бритый, я же просил тебя доставить его ко мне. Не хочет полюбовно, с Катей, приставь ему «ствол» к затылку – тащи сюда! Но только чтобы был живой. Он нужен мне живой! Ты понял?!

– Понял, – выдавил Вася Бритый.

Торба встал с кресла, взял пистолет со стола, сунул его в кобуру под мышкой, открыл сейф, пересчитал оставшиеся в нем пачки долларов, зачем-то достал из сейфа огромный, словно у священнослужителя, золотой с красными рубинами крест на толстой золотой цепи, надел его на шею. Потом подошел к шкафу-серванту, где был бар, открыл дверцу, плеснул в широкий стакан из толстого стекла желтый виски.

– Вискаря хотите? – немного успокоившись, спросил Торба.

– Угу, – издал звук Кабан.

Торба поставил на совещательный столик, приставленный к его огромному столу, два стакана, початую бутылку виски.

– Наливайте сами вискаря. – И прошел на свое место.

Упав в свое роскошное кожаное кресло, окончательно успокоился и стал смотреть на Бритого и Кабана, как они наполняют стаканы.

– Да присаживайтесь, господа, – усмехнулся Торба – он понимал, что эти, как он выразился, «господа» не могут прыгнуть выше своей головы. А потому орать на них в таких случаях бесполезно. Поэтому и нужен был ему Вован, который не только умеет хорошо кости ломать, но и хорошо соображать умеет, думать на опережение может! Только Вовану нужно больше денег предложить или еще чем-то заинтересовать, например, взять в долю или вообще его выделить в отдельную, так сказать, фирму, но под его, Торбы, крышей. Чтобы часть прибылей он ему отстегивал. Вован, он честный и, несмотря на те «недоразумения», на те «тёрки», Торба предъяву ему не предъявлял, другое дело – его отец, Лукич, который из карабина изрешетил его джип!.. А ему, Вовану, Торба по-прежнему доверял и хотел заполучить его.

– Так куда исчезли китайцы? – выждав, пока Бритый и Кабан отхлебнут из стаканов вискаря, спросил Торба.

– На телефоны не отвечают, по электронной почте – тоже тишина, на лесозаготовках не появляются. Как сквозь землю провалились, – сказал Вася Бритый.

– Да знаю, сам звонил. Вы мне ответьте – почему они исчезли? Может, кто пуганул их? – Торба пристально посмотрел на Бритого, потом на Кабана.

– Нет, Иван Геннадьевич. Все было, как обычно – никаких разборок, – сказал Бритый.

– Нет, все было ништяк, – сказал Кабан.

Торба сделал пару глотков виски, поставил стакан на лакированную поверхность итальянского стола, открыл сейф, достал оттуда пачку долларов, немного подумав, снял с себя золотой крест и положил его в сейф.

– Значит так, сегодня же едете в Китай, ищете наших партнеров, спокойно выясняете, что не так. Сообщаете мне…

В это время зазвонил внутренний телефон. Торба снял трубку.

– Да, Люся, заходите, – сказал он секретарше.

В кабинет вошла элегантная, ухоженная молодая женщина в вызывающе бирюзовом, но строгом деловом костюме: юбка до колен, жакет плотно облегал и подчеркивал достоинства фигуры, но без кокетливого выреза на груди, туфли на высоком каблуке под цвет костюма.

Торба взглянул оценивающе на нее, потом перевел взгляд на Бритого и Кабана. Ему стало ясно, что без спонсорской помощи Васи Бритого Люся не обошлась. Но это была не новость для Торбы – Вася Бритый особо и не скрывал, что ухлестывает за секретаршей, а вот с какой похотливой улыбкой взглянул на нее Кабан – была новость. И довольно неприятная.

«Не сцепились бы из-за бабы», – подумал Торба.

– Люся, слушаю, – сказал Торба.

– Иван Геннадьевич, извините, что прервала совещание, но есть новость, которая может вас заинтересовать, – сказала секретарь.

– Говори.

– В Китайской Народной Республике арестовано несколько десятков чиновников и бизнесменов. Им вменялось получение взяток, ну и, соответственно, дача взяток в особо крупных размерах. Суд вынес им суровый приговор – смертную казнь. И вчера этот приговор был приведен в исполнение.

– Откуда информация? – спросил Торба.

– Из Интернета. Наберите в поисковой системе «Яндекс» «новости» – сами можете убедиться.

Торба включил ноутбук, лежащий на его столе, нажал на ярлычок «Яндекс», прочитал новости, пришедшие из Китая.

– Фамилий нет, названий компаний тоже, но все может быть, – сказал Торба. Потом добавил: – Спасибо, Люся.

– Пожалуйста, Иван Геннадьевич.

Секретарь хотела было направиться на выход из кабинета, но Торба остановил её.

– Люся, а не хотела ли ты стать моим новым заместителем?

Секретарь заулыбалась:

– У вас уже есть заместители… Ну, разве что заместителем Василия Петровича.

– А кто это? – спросил Торба.

– Ну как кто, – улыбаясь, произнесла секретарь. – Ваш зам – Вася Бритый.

Торбе такой расклад явно не понравился, и он сказал:

– Спасибо, Люся. Насчет заместителя я пошутил, но премию, если информация подтвердится, вы заработали.

– Значит так, – сказал Торба. – Вован пока подождет, ты, Бритый, едешь в Китай, возьми с собой Хука. Аккуратно выясняете, что случилось с нашими партнерами. Мне докладывать каждые три часа. Если Люсина информация подтверждается, приглядись к другим фирмам, предпринимателям. Особенно к тем, кто может и хочет работать за наличку и у кого есть выход на крупные строительные компании типа «Метростроя» или на те, кто клепает небоскребы. Но сам никаких решений не принимай. С тебя только информация. А потом будем думать. Понял?

– Понял, – кивнул Бритый.

Торба протянул Бритому пачку долларов.

– Да, деньги считайте! Никаких казино или борделей – все будет, когда дело замутим!

– Да какие казино, какие бордели?! Там красные флаги везде – борются за нравственность! – запротестовал Бритый.

– Знаю вас! Сам такой, – улыбнулся Торба.

– А я? – ухмыльнувшись, спросил Кабан.

– А тебе – тем более, – нахмурился Торба. – Бери Штангу и дуйте на лесоповал.

– Как, вроде суда еще не было? – попытался пошутить Кабан.

Правая рука Торбы медленно потянулась к пистолету:

– Я твой суд и прокурор, и мать родная: сам тебя породил – сам тебя и порешу.

– Понял, – быстро проговорил Кабан. – А что там делать?

– Поживите недельку, побывайте на всех заготовках, посмотрите, как работает техника, какое настроение у рабочих, как идет складирование древесины, проведите совещания с начальниками участков: объясните, что идет проработка вопроса по переработке древесины, ищутся новые партнеры, поэтому пока вывоз леса приостановлен, – сказал Торба.

– Понял, – сказал Кабан. – Нужно, чтобы народ не бузил.

– Правильно! А для этого нужно народу вселить уверенность в завтрашнем дне – рассказать – народ любит сказки! И карабины не забудьте взять. Напомнить нелишне, что закон – тайга, а прокурор – медведь.

– Может, еще кого прихватить с собой? – спросил Кабан.

– Пока не надо, но, если что – звони. Возьми мой спутниковый.

Когда Бритый с Кабаном вышли из кабинета, Торба взял стакан с недопитым виски, откинулся на удобную спинку кресла, сделал глоток.

«Блин, всё же развалится без меня! А ведь мечтал же пожить за границей, покайфовать на океанских тропических островах! А тут как раб на галерах – только сам себя приковал цепями! – думал Торба. – Систему надо выстраивать! Чтобы сама работала. А где людей брать?.. Ну вот, опять вернулся к Вовану. А если на нем не зацикливаться, а взять, например, ту же Люсю: и образование есть – языки знает, и голова вроде соображает – компьютер, гаджеты всякие – это ей в помощь, и внешность, как с обложки журнала, – красивые всё же у нас бабы, в Сибири, – думал Торба. – Но ключевое здесь слово „баба“ – куда её одну пошлешь? Охрана нужна! Сопровождение. Да и передраться из-за нее могут пацаны…»

Торба поднял трубку:

– Люся, зайди, пожалуйста.

Секретарь вошла в кабинет.

– Слушаю, Иван Геннадьевич.

Торба внимательным взглядом окинул элегантную женщину, стоящую перед ним, задал неожиданный вопрос:

– Люся, а вы стрелять умеете?

– Нет, – еле скрывая удивление, ответила секретарь. – Но, если надо, могу научиться.

«Вот! А Вовкина Любаша и стрелять умеет, и ножи метать может не хуже, чем я или Вован», – вдруг вспомнил свою деревенскую жизнь Торба.

– Ладно, идите, – сказал разочарованно он. – Да, пригласите ко мне главного бухгалтера и финансового аналитика. И сами тоже зайдите вместе с ними.

Секретарь вышла из кабинета и плотно закрыла за собой дверь. Торба сделал еще маленький глоток вискаря.

«Эх, мама, ты моя мама, как же ты много сделала для меня: родила, воспитала таким, какой я есть, а вот брата мне не родила! А брат мне такой, как Вовка, очень бы пригодился в жизни. Без брата и опереться не на кого!» – думал Торба.

Вертолет летел на высоте птичьего полета на минимальной скорости, и, хотя до верхушек деревьев было несколько десятков метров, пилот очень внимательно следил за высотой, потому что гора могла взметнуться перед носом вертолета так неожиданно, что уклониться от нее уже было бы невозможно.

Майор Блинов, начальник геологоразведки, юрист и охранники смотрели в иллюминаторы, пытаясь увидеть то, о чем говорил, инструктируя, старший оперуполномоченный.

– Мы ищем людей, это раз, – говорил Блинов. – Места пребывания этих людей: избы, палатки, шалаши – это два. И следы пребывания этих людей: костры, угли от костров, средства передвижения. А если кто рассмотрит следы от ног – так тому сразу будет благодарность лично от меня!

Сделав короткий полукруг над таежно-гористой местностью, вертолет полетел над степной долиной.

К майору Блинову подошел командир вертолета, доверив пилотирование крылатой машиной второму пилоту, спросил:

– Будем снижаться?

Блинов секунду подумал, потом, глядя в иллюминатор, сказал:

– Мне, кажется, не надо. И так все просматривается, как на ладони, – не спрячешься!

А давайте сделаем над долиной кружок пошире, чтобы совсем уж убедиться, что никто в ту сторону не пошел?!

– Давайте, – охотно согласился первый пилот.

– Границу только не нарушайте? – улыбнулся Блинов.

– У нас же навигация, – улыбнулся пилот.

– А потом покружим над тайгой от Большой реки до Большого озера, – сказал Блинов.

– Так это же огромный квадрат – неделю будем кружить! – сказал пилот.

– Ну, тогда на удачу – долетим до Большой реки и от нее километров двадцать-тридцать в сторону Большого озера. Или, наоборот: отсюда по прямой в сторону Большого озера километров двадцать – двадцать пять – дальше навряд ли они ушли, а там повернем и к Большой реке.

– Есть, товарищ…

– Майор, – подсказал Блинов.

– А кого ищем? – не удержался и из любопытства спросил пилот.

– Ну, если бы я сам знал, – улыбнулся старший опер.

– Ну и работа у вас, – мотнул головой пилот

– Служба, – поправил Блинов.

Когда под брюхом вертолета склон горы ушел вниз и он полетел над песчаной долиной в пятисотметровой толще воздуха, вибрация и оглушительный треск двигателя, и шум винтов стали не так чувствительны и громки, и, несмотря на то что скорость вертолета увеличилась, казалось, что он завис неподвижно, но это был лишь оптический обман из-за высоты и из-за однообразного ландшафта, раскинувшегося внизу. Но даже с этой высоты из-за идеальной прозрачности воздуха хорошо просматривались даже редкие небольшие кусты карагатника. А уже человеку, не имеющему специального маскировочного маскхалата, укрыться от зорких глаз старшего опера было невозможно.

«Да и вряд ли кто-нибудь ждал бы его, опера, на этом открытом пространстве несколько суток», – размышлял Блинов.

Сделав большой полукруг, вертолет полетел в сторону Большой реки. Горы, поросшие редколесьем, взметнулись вверх, и теперь они летели опять в нескольких десятках метров над верхушками деревьев, распугивая диких зверей и птиц, которым и не надо было посылать сигналы опасности на всю тайгу, – шум работающего двигателя и крутящихся винтов были слышны за километры раньше, чем появлялась винтообразная машина.

Майор Блинов внимательно смотрел в иллюминатор, непроизвольно любуясь картинами, проплывающими внизу. Горы, которые были водоразделом, становились все ниже, тайга становилась все гуще. И вот уже вдали ярко блеснула на солнце лента Большой реки, которая текла у оснований этих гор, с юга, с обширного высокогорного плато, где она вбирала в себя воду многочисленных родничков, ручейков, таящих все лето ледников.

Звонок спутникового телефона раздался как будто из другого мира.

– Вас, товарищ майор, – сказал начальник геологоразведки, протягивая телефон старшему оперу.

– Блинов слушает, – произнес старший опер.

– Давай, Блинов, все бросай и вылетай срочно в ГУВД! – вместо приветствия сказал начальник Управления уголовного розыска. – У нас резонансное убийство, в райцентре, который курируешь ты. Дело на контроле у губернатора. Начальник главка приказал задействовать все самые лучшие силы и средства. Все! Это приказ!

– Так, здесь, тоже серьезное дело, – попытался возразить старший опер.

– Это приказ начальника главка! Все понял, майор Блинов?!

– Понял, – ответил старший опер.

Он вернул спутниковый телефон начальнику геологоразведки, взглянул в иллюминатор и вдруг вдалеке, метрах в пятистах, увидел на берегу Большой реки новый сруб избы и двух мужиков, которые с помощью веревки и нехитрого рычага-подъемника затаскивали очередное бревно наверх.

– Виктор, скажите пилотам, чтобы садились. – Блинов указал пальцем в иллюминатор.

Начальник геологоразведки взглянул в иллюминатор, увидел сруб и мужиков и направился в кабину пилотов.

Вертолет, сбрасывая скорость, еще немного снизился и уже летел над строящейся избой. Майор Блинов внимательно смотрел в иллюминатор и видел все, как на ладони: и длинные деревянные лодки, вытянутые на берег, и выложенный камнями очаг, рядом с которым был вкопан длинный деревянный стол с двумя скамьями по бокам, и две старые избы, стоявшие параллельно неглубокому логу, заросшему лиственницами и елями. Видел, как двое мужиков, бросив работу быстрым шагом направились к этим старым избам, видел, как третий мужик спрятался за бревна, лежащие рядом с новым срубом. Потом увидел, как мужики вышли из изб: один, что повыше и поздоровей, с карабином в руках направился в елово-лиственничную чащу, а второй с двумя мелкокалиберными винтовками вернулся назад к срубу и отдал одну мелкашку мужику, прятавшему за бревнами.

Майору Блинову сразу, когда вертолет уже почти завис над этой крошечной деревней и когда собаки с отчаянным лаем бросились облаивать неведомую железную птицу, показалось, что он уже когда-то видел и этих собак, и этих мужиков. Но, когда наконец он окончательно убедился, что их всех знает, у него почему-то на душе стало спокойно и тепло.

Начальник геологоразведки, тоже наблюдавший все это из своего иллюминатора, с тревогой сказал:

– Товарищ майор, они вооружены! Вы думаете, это они убили Антонио?

– Нет.

– А, понял, это они натоптали следов там, на Белой горе!

– Вы размер тех следов помните?

– Детские или женские.

– А у этих минимум сорок третий, а то и сорок четвертый.

– А вон у того маленького мужичка!

– Ну, у него сейчас, когда приземлимся, и замерим. – Блинов еле сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Думаете, нам опасаться их не стоит? – спросил начальник геологоразведки, видя, что майор Блинов и не думает расчехлять свой карабин.

Старший опер внимательно посмотрел на начальника геологоразведки.

– Если бы они были на Белой горе, дорогой Виктор Комаров, то ваш Антонио остался бы жив.

– Это почему? – не понял начальник геологоразведки.

– Потому что эти мужики – охотники. И они здесь – Закон! Они бы не стали ждать, когда приедет полиция, – сказал Блинов.

– Значит, закон – тайга, а прокурор – медведь, – с легким разочарованием произнес начальник геологоразведки.

– Нет. Просто они нормальные люди и нормальные мужчины, которые могут защитить и себя, и других.

Вертолет медленно опустился на поле, за огородом, где была посажена картошка, и, хотя до него от сруба было всего метров сто, Сергей Лукич глядел в бинокль, и, когда двигатель перестал реветь и винты, крутящиеся по инерции некоторое время, стали останавливаться, изнутри открылась дверь и первым на землю спустился человек в охотничьем камуфляже, но с кобурой пистолетной на боку. В руках у него был зачехленный, судя по форме и весу, карабин, а его лицо показалось знакомым.

Кобели Самур и Грай с лаем бросились к этому человеку и порвали бы, если бы вдруг человек в камуфляже не произнес:

– Фу, Самур! Свои! Не признал?!

Самур остановился, потянул воздух широкими ноздрями, но приближаться к человеку из вертолета не стал – стал настороженно наблюдать за другими людьми, спускающимися из вертолета на землю, молча скалясь и зло повизгивая, предупреждая и незнакомых людей, что с ним шутки плохи, и своего хозяина о возможной опасности.

Хозяин же Самура наконец вспомнил человека в камуфляже, спустился со сруба и пошел навстречу непрошеным гостям, кинув Семену:

– Кажется, опер Блинов к нам пожаловал.

Семен окликнул своего Грая, но вылезать из своего укрытия из бревен пока не стал.

Когда Сергей Лукич с мелкашкой в руке подошел к гостям, человек в камуфляже радостно воскликнул:

– Давно не виделись, Лукич, здравствуйте! Как вас сюда, в такую глушь, занесло?!

– Здорово, коль не шутишь, капитан Блинов.

– Майор, – встрял в разговор начальник геологоразведки.

– А для меня что капитан, что майор, – недовольно произнес Сергей Лукич, глянув сердито на начальника геологоразведки. – Прежде чем дальше гутарить, можно я взгляну в ваш вертолет?

Старший опер немного опешил:

– А я думал, что только я здесь сыскарь. Ну, раз так – смотри, конечно, Лукич. А то по-другому разговора у нас не получится?

– Правильно понимаешь, – ответил Сергей Лукич и скомандовал Самуру: – За мной!

Самур первым подбежал к вертолету, огибая незнакомых людей и обнюхивая их на расстоянии, обнюхал крылатую машину вблизи. Реакции, которая нужна была Сергею Лукичу, он не проявил, значит, того, что искал Сергей Лукич, в вертолете не было, но он все-таки поднялся в вертолет и внимательно осмотрел содержимое салона, внимательно осмотрел дюралевый пол.

Спустившись с вертолета, Сергей Лукич, повесил мелкокалиберную винтовку на плечо, потрепал за ухом Самура.

– Похоже, ты что-то ищешь, Лукич? – спросил майор Блинов.

Сергей Лукич не ответил.

– Ну а поздороваться-то сейчас по-нормальному можно?

– Можно, – кивнул Сергей Лукич и протянул майору Блинову руку для рукопожатия.

Пока Сергей Лукич здоровался и знакомился со всеми прибывшим, Семен выполз из своего бревенчатого схрона и, взгромоздившись на тележку, покатил навстречу гостям.

Начальник геологоразведки, увидев его, рассмеялся из-за своей глупости, на секунду представив, какие следы оставляют его культи, облаченные в кожаные штаны, и протянул Семену руку:

– Виктор Комаров – начальник геологоразведки горно-обогатительного комбината.

Семен осторожно пожал его руку, держа во второй мелкокалиберную винтовку. Грай оскалился, но нападать на незнакомца не стал. Семен взглянул на Сергея Лукича.

– Вовку зови, ну и Татьяну с Любашей.

Вскоре из ельника вышел Вовка с карабином наперевес, но Тайга, залегшая в засаду, выходить на открытое пространство не спешила.

– Ко мне! – крикнул Вовка, а когда собака, нехотя оставив свое удобное для нападения место, все-таки подошла, несколько раз сказал: – Фу! Фу! – указывая в сторону гостей.

Майор Блинов, увидев Вовку, еще раз оценил его сухую, состоящую из одних мышц и сухожилий, мощную фигуру, отметив мимоходом: «Какого кадра лишился Торба!», радостно произнес:

– Здорово, Вован! – Но приближаться к нему не спешил, видя, как серая длинная, вылитая волчица, Тайга заходит сбоку.

– Вовка внутренне слегка вздрогнул – его давно никто так не называл, но быстро собрался и, поняв настроение Тайги, сказал:

– Фу! Фу! Свои!

Тайга нехотя подчинилась и, поводя длинным тяжелым хвостом, зашла за Вовкину спину.

– Майор Блинов протянул руку.

– Как дела?

– Ну, дела у прокурора, – улыбнулся Вовка.

– Ну и у вас, судя по поведению Лукича, – улыбнулся Блинов. – Кого ищем?

– А это вы у него и спрашивайте, – опять улыбнулся Вовка.

– А зачем на елку в засаду садился, это тоже у Лукича спрашивать?

– Не на елку, а на лиственницу… Так я старые навыки, чтоб не забыть, отрабатываю, в погранвойсках все-таки служил, – засмеялся Вовка.

Татьяна с Любашей, окликнутые Семеном, вышли из избы, поздоровались и принялись радостно суетиться.

– Только чаю, больше ничего готовить не надо! Мы спешим! – распорядился Блинов.

– Ну, к чаю немного мяса вяленого, маралятины, да яичницу сделаю – куры, слава богу, хорошо нестись стали! А то после переезда, с перепугу, вообще не неслись, – сказала Татьяна.

– Ну, тогда и от нашего стола принимайте. – Майор Блинов шепнул охраннику: – Тащите еду из вертолета, да мужикам что-нибудь покрепче.

– Понял, – обрадовался охранник, для которого наконец-то нашлось дело.

Подошел начальник геологоразведки, с извиняющейся улыбкой сказал:

– Товарищ майор, я был не прав в отношении того маленького мужика.

– Семена? – уточнил Блинов.

– Да, – улыбнулся начальник геологоразведки. – Ну у вас и шутки, майор!

– Бывает, – улыбнулся старший опер. – Заносит.

– Виктор, вы слышали разговор по спутнику, начальство требует срочного моего возвращения, поэтому долго чаи распивать не будем – я переговорю с Лукичом и адью. Да, а вы никому ничего про скульптора не рассказывайте. Да, еще… Люди живут вдали от цивилизации, сами видите, магазинов здесь нет, автолавка тоже сюда не приезжает, поэтому просьба, если есть что лишнее, ну там консервы какие, крупы, сахар, соль, из шмутья, может, что, рыболовные снасти… Про патроны я не говорю, – подчеркнул старший опер, но посмотрел многозначительно, – это противозаконно. Ну вы, Виктор, сами понимаете.

– Понял, – сказал начальник геологоразведки и, позвав второго охранника, направился назад к вертолету.

Любаша принесла из стайки тарелку со свежими куриными яйцами, Татьяна на столе нарезала тонкими ломтиками вяленое маралье мясо и раскладывала его на большом желтом блюде. Таких керамических блюд, покрытых ярко-желтой гладкой краской, было привезено сюда два, но одно, к сожалению, оказалось надколотым у самого края. Вроде бы и эстетический вид эта выбоинка не особо портила, и функционал, тем более, не нарушала, но примета была плохой – пользоваться битой посудой, потому и решили его унести в курятник – выведутся желтые цыплята – вот и пусть клюют себе зерно с такого же желтого, как они, блюда. Хотя и зерно нужно было еще вырастить, да и цыплятам еще предстояло появиться на свет – пока лишь одна несушка распушилась и ходила по курятнику, по-хозяйски кудахтая, подыскивая место для гнезда.

Вовка принес от поленницы охапку дров, Семен принялся в выложенном гладкими камнями с реки очаге разжигать костер, нащипав предварительно большим ножом лучины, Сергей Лукич с двумя ведрами направился в лог, где летом можно было набрать чистейшей воды из ручья.

– Поговорить бы, Лукич? – сказал майор Блинов.

Сергей Лукич посмотрел на старшего опера внимательно, понял, что разговор не для больших ушей и длинных языков, сказал:

– Иди позагорай на бревнышках, возле сруба, воды наберу и приду.

Майор Блинов дошел до сруба. Яркие солнечные лучи, отражаясь от недавно очищенных от коры бревен, придавали этому еще не законченному строению вид торжества человеческого созидания, цельности и гармоничности окружающего, оторванного от цивилизации, от её проблем, мира, создавая иллюзию тишины и полного покоя. Блинов прикоснулся рукой к светло-коричневому, слегка шершавому, пахнущему еще еле уловимо сосновой смолой бревну. Ему стало на душе хорошо от этого прикосновения, и сразу было не понять, почему: то ли из-под корки памяти всплыли безотчетные ощущения и воспоминания детства, которое он провел в своей деревне, то ли его психика требовала защиты и опустила своеобразные жалюзи, отсекая неприятное недавнее прошлое и неопределенное ближайшее будущее, погружаясь в покой и тишину настоящего мгновения. Но было хорошо. И от этого Блинов увидел вновь, как в детстве, много новых ярких красок зеленой травы, темно-зеленой хвои елей и нежную зелень лиственниц, и голубое небо, почти бездонное, в своей высоте, переходящее в космос, и коричнево-красные стволы стройных сосен, и блеск холодной прозрачной речной воды. Увидел красоту и гармонию этого мира, вдохнул воздух, пахнущий неповторимо перемешанными запахами реки, тайги, поля, далеких гор, услышал тишину, наполненную щебетом птиц, жужжанием шмелей и мух, порханием бабочек и стрекоз, плеском рыбы на реке, и ему захотелось остаться в этом мире, чтобы прожить здесь свою жизнь.

Он присел на ободранные от коры бревна, облокотил на них зачехленный карабин и стал смотреть на противоположный берег реки, где, как в известном фантастическом фильме, казалось, висели в воздухе гранитные красные скалы, покрытые сверху зеленым ковром с редкими искривленными, словно в бонсае, соснами, из-под которых вытекали ручьи, падавшие отвесно с этих скал. Мелкие капельки воды прозрачных водопадов преломляли солнечные лучи в цвета радуги.

Подошел Сергей Лукич.

– Красиво у вас, – возвращаясь к действительности, произнес майор Блинов.

– Ну, хорошему человеку мы всегда рады. Приезжай, поможем сруб поставить, живи, – сказал Сергей Лукич.

– Спасибо. Было бы еще время – служба.

– Выйдешь на пенсию, приезжай.

– Ну, до пенсии еще ого-го-го сколько… Лукич, хочу спросить: что ты искал в нашем вертолете?

– Нет, сначала ты, майор, скажи, что вас сюда занесло? Не на прогулку же прилетели? – прищурил глаз Сергей Лукич. – Да еще такой разношерстной оравой?!

– Хорошо. Лукич, знаешь Дикий ааржан?

– Знаю, бывал там давно, но пока до него не дошли, надо обустроиться, а потом будем разгуливать, – сказал Сергей Лукич.

– Белую гору помнишь?

– Помню, из мрамора она.

– Откуда ты знаешь?

– Так все местные знают.

– У подножия Белой горы обнаружили труп скульптора – камень на голову упал.

– Кто обнаружил?

– Вот как раз начальник геологоразведки, со мной который прилетел.

– Так, – сказал Сергей Лукич. – А скульптор-то откуда там взялся?

– Гора же из мрамора. Он выбивал из него статую своей девушки… Но не в этом дело. Дело в том, что там примерно в это время побывал на вертолете ваш с Вовкой друг – Торба со своими подручными.

– Земляк, с одной деревни он. Значит, он расстрелял медведей! – сплюнул на землю Сергей Лукич. – Шкуры снял, они как люди там на склоне остались.

– Значит, ты шкуры искал в нашем вертолете? – спросил старший опер.

– Да, – ответил Сергей Лукич.

– Интересно. А где?

– На Медвежьей горе, расстреляли с вертолета. Убивали из автоматов. Медведица с детишками: два пестуна и два совсем еще малых медвежонка.

– Думаешь, они?

– Одно из двух: либо они, либо вы, – через силу улыбнулся Сергей Лукич. – А от нас-то что надо?

– Выше по склону я обнаружил следы. Небольшие: то ли женские, то ли подростковые. Это свидетели. Мы их как раз и искали, пока не наткнулись на вас. Не знаешь, Лукич, кто бы это мог быть? – спросил старший опер.

– Не знаю, – сказал Сергей Лукич. – А если бы даже знал, все равно не сказал бы.

– Почему? – Старший опер опасался такого поворота разговора. Он знал психологию этих таежных жителей, которые не любили людской суеты, наплыва людского, вмешательства в их жизнь, предпочитая самим разбираться даже в таких делах.

– Лукич, мы же вроде друзья? – попытался сгладить тупиковую неловкость старший опер.

– С Блиновым я друг, а с майором – нет, – улыбнулся Сергей Лукич.

И старший опер понял, что разговор с Лукичом закончен.

Двухметровые ледяные торосы, вскинувшиеся почти вертикально, словно толстое прозрачное стекло, преломляли декабрьские лучи маленького холодного солнца, которое совсем не грело, а лишь освещало суровый замерзший мир. С обеих сторон Большой реки крутые горы, склоны которых поросли труднопроходимой тайгой, подходили к самой реке, не давая путникам прохода. Свободным оставался лишь путь по льду реки.

На порогах мороз еще не в силах был сковать бьющие упругие струи ледяной воды, образуя коварные полыньи, и потому лошади вели себя настороженно, вперед идти не хотели, переступали на месте с ноги на ногу, скользя копытами и пятясь. Всадники в форменном обмундировании сотрудников НКВД, в накинутых поверх шинелей овчинных полушубках и в будёновках с большими красными звездами на лбу, на которые некоторые из бойцов умудрились натянуть малахаи из собачьих шкур, пытались удержать фыркающих коней, успокоить. Издалека из-за овчинных полушубков и малахаев всадников можно было принять за местных, но внимательный глаз различал за их спинами и длинные винтовки, предназначенные для пеших бойцов, а не короткие кавалерийские карабины и слишком громкий, не привычный для этих мест, говор.

– Может, к чёрту этих кержаков? – выругался один из них. – Вернемся после Нового года!

– Отставить разговоры! – крикнул командир отряда, на боку которого висела кобура с торчащей наружу деревянной ручкой револьвера. – Боец Матвеев, про сплошную коллективизацию слышал?!

– Так точно, – вяло ответил боец.

– А в ноябре что мы праздновали?.. Правильно, Двадцать лет победы Великой Октябрьской социалистической революции! И, когда весь советский народ двадцать лет строит светлое будущее, эта кержацкая контра не желает вступать в колхоз!

Командир свою речь закончил, развернул жеребца и легонько пришпорил его.

– Но-о-о! Пошел!

Жеребец заржал, выгнул шею и, раздумывая, очевидно, сбросить ли в отчаянии всадника, посылающего его на верную смерть, скосил на него испуганный глаз.

– Ладно, – разговаривая с жеребцом, сказал командир, – я пойду первым.

Он спрыгнул с коня и, крепко ухватив его за уздечку, пошел вперед, обходя ледяные торосы. Бойцы последовали его примеру, и караван из двух десятков вооруженных людей, ведущих за собой лошадей, растянулся по замершему руслу Большой реки…

Громко протопав по крыльцу, в избу вбежал старший сын.

– Крестятся при входе и шапку снимают, – недовольно осадил сына Онисим.

Сын стянул с головы шапку, перекрестился двумя перстами, перевел дыхание.

– Седай. – Онисим кивнул на лавку.

– Батя, они идут по реке!

– Кто? – не понял Онисим.

– Человек двадцать, с винтовками, лошадей за собой ведут!

– А лошадей-то почему ведут? – не понял Онисим.

– Так, батя, лед скользкий, еще не весь снегом покрыт, да и промоины на порогах. Животина боится.

– До нас им еще сколько топать? – спросил Онисим.

– Я-то срезал напрямки, но часа через три-четыре будут здесь, – сказал сын.

Онисим задумчиво почесал седую уже бороду, встал с лавки, упал на колени перед иконой Спаса:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Сын упал на колени рядом с отцом.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Онисим прервал молитву, сказал сыну:

– Кликай всех. Мать с девчонками в стайку пошли, брат твой дрова колет, деда с бабкой в соседней избе не позабудь.

Когда все собрались, Онисим сказал:

– Уходить бы надо, но дьявольское отродье на лошадях, нагонят – снега еще не шибко много.

– Куды нам с бабкой? – категорично спросил дед. – Поздно нам уже кого бояться, кроме Господа.

Бабка, соглашаясь с дедом, кивнула:

– Я здеся помирать буду.

Онисим посмотрел на жену.

– И я куды? С грудным-то? Далеко не уйду. – Жена прижала, покачивая, трехмесячного сынка, который, наевшись молочка, крепко спал, пока родня в избе не собралась.

Онисим с досады закашлял.

– И то верно, – произнес он. – Мы с матерью, Игнашкой и Маруськой… – Он посмотрел на трехлетнюю дочку. – Остаемся. А вы сбирайтесь – уходите. Идите до старого скита, там отогреетесь, заночуете, а оттудова топайте на Большое озеро. Люди добрые там, чай, подмогнут. Сюда ни-ни. Если шо, сам вас ссыщу. Поняли?!

Старшие дочери – четырнадцатилетняя Евдокия и восьмилетняя Пелагея, заревели, а старший сын твердо произнес:

– Я тебя, батя, не оставлю, хошь что делай.

– И я, – поддержал его сын-погодок.

– Так, отца не слушать? – вскипел было Онисим, но жена его осадила:

– Может, Бог смилует?

Онисим посмотрел на жену, сказал:

– Собирай Евдокию с Пелагеей, им еще засветло бы добраться до скита.

Трехлетняя Маруська уткнулась в материнское плечо и заревела в голос:

– Хочу с Дуней!

У Онисима что-то екнуло в левой стороне груди.

– Справитесь? – Он смотрел на старших дочерей.

– Снега немного, а бегает она быстрее меня, – улыбнулась Евдокия.

– Мать, вяленого мяса им да рыбы копченой, ну и сухарей мешок. Ну и чай, соль, спичек, котелок, топор, нож и мой карабин пусть забирают.

– Тяжесть ведь какая, – возразила жена Онисима. – Может, ружье?

– Энта тяжесть лучше сгодится. Евдокия, ты стрелять с карабина умеешь?

– Ты ж, батя, меня сам учил, – ответила дочь…

– Да, вот ишо! – Онисим встал, подошел к домовому иконостасу и, перекрестившись, снял икону Спаса. – Пуще карабина её берегите, – сказал он, протягивая икону дочерям…

Семен протер глаза и с удивлением глянул в окно. За окном стоял солнечный теплый сентябрь. Зеленые листья деревьев лишь только кое-где начинали окрашиваться в желто-красный цвет, а трава дальнего пригорка, на котором росли великолепные столетние сосны, и вовсе была зелена, как летом.

– Ну и приснится же! – сказал Семен и, вспомнив, чему его учил Лукич, зажал пальцы в фиги и произнес, глядя в окно:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!..

Когда теплым по-летнему сентябрем ночью с дальних гор, где выпал первый снег, потянуло в долину холодом, над теплой водой Большой реки встал белый туман. Он был плотным и белым, как молоко, и низко парил над самой водой, отчего, казалось, что это река несла белые воды. Туману не нравилось, что его путают с рекой, и он, как халиф на час, надувался от своей важности. Но чуть стоило ему подняться выше, как первые лучи встающего солнца быстро растворяли его.

Сергей Лукич стоял на берегу и, словно зачарованный, смотрел на белую реку. Он понимал, что через мгновение это невероятное неземное видение исчезнет. И он с легким сожалением думал о том, что такую, можно сказать, священную картину, он лицезрел один.

«Спят долго, – с досадой подумал Сергей Лукич. – Ну, ладно, Любаша, ей по положению положено, а вот Вовка с Семеном да и Татьяна могли бы и посмотреть на это чудо. А потом будут длинными зимними вечерами у теплой печи пытать меня, что я знаю про страну такую Беловодье. Есть ли такая страна и где находится, и далёк ли до неё путь? А она вот – рядом: встань пораньше да присмотрись получше. И поймешь, что это не легенда, а истинная правда! Правда, что есть такая страна – Беловодье!..»

И Сергей Лукич направился к избе будить друга. И, когда Семен договаривал последнюю фразу: «ночь – прочь, сон – прочь», не стучась, вошел в избу.

– Дрыхнете! И чудес не замечаете! – сказал с осуждением Сергей Лукич.

– Какие чудеса, Лукич? Тут опять такое снится!

– Какое?

– Как наяву!

– Опять медведь? – Сергей Лукич сплюнул через плечо.

– Если бы! Есть хищник пострашнее – человек! Целый отряд с винтовками, идут, похоже, к нам. Лошадей ведут!

– Почему ведут? – не понял Сергей Лукич.

– Так по льду! И копыта скользят, и полыньи на порогах – лошади боятся!

– А зачем к нам?

– Кержаков каких-то ищут… А что у тебя? Что за чудо? – спросил Семен.

– Так пойдем быстрее, может, сам и увидишь! – сказал Сергей Лукич.

По дороге к ним присоединился и Вовка.

– Пап, Семен, вы куда?! – вместо приветствия спросил он.

– Не закудыкивай, – произнес отец. – Если хошь – беги быстрей!

Подойдя к небольшому обрыву – спуску к реке, они остановились. Семен со своей низенькой коляски ничего особого не видел и, чтобы все-таки рассмотреть то чудо, о котором намекнул Сергей Лукич, приподнялся на руках.

Большая река уже давно сбросила полноводный весенний поток воды и еще не приняла излишнее дождевое осеннее пополнение, текла на самом низком своем уровне, но вода в ней, как никогда в другое время года, была прозрачной. Прозрачной до такой степени, что в солнечных лучах отчетливо были видны темно-коричневые спины хариусов и искрящие миллиардами разноцветных звездочек бока ленка, который лениво ждал на мелководье свою добычу в виде мелкой рыбешки или попавшей в воду мыши или другого мелкого зверька, если его, конечно, не опережал император этих вод – таймень.

На берег подошли Татьяна и Любаша и молча стали смотреть туда же, куда смотрели и мужики, пытаясь понять, что их так заинтересовало. И собаки Самур и Грай тоже подбежали на берег вслед за людьми. Тайга, лежавшая у Вовкиных ног, на всякий случай молча оскалилась на них. Но этим дело все и закончилось.

– Ну и где твое чудо, Лукич? – наконец произнес Семен.

– А разве это не чудо? – спросил Сергей Лукич. – А не продрыхли бы – увидели бы и белую молочную реку! Как в Беловодье! – добавил он.

И еще некоторое время они стояли на берегу, непроизвольно наслаждаясь и тишиной, и земной красотой, и тем неповторимым запахом чистой реки, в котором уже улавливались и запахи ранней осени – редкие пока листья уже падали в реку, да и ранние зимние запахи – кое-где в горах по ночам уже выпал первый снег, который от лучей солнца, конечно, таял, но еле уловимый запах от него оставался.

Плотный, неторопливый завтрак с длинным чаепитием, как обычно, в хорошую погоду проходил за большим деревянным столом под навесом, рядом с костровищем, выложенным округлыми камнями из реки. С другого торца стола находилась небольшая печка с чугунной плитой из песчаника и глины, и вкопанные в землю скамьи не мешали подходу к столу, на котором не только расставлялась готовая еда, но и на торце которого происходила разделка продуктов для приготовления.

Со скамьи, если сидеть спиной к реке, хорошо просматривались две будущие улицы деревни, которые упирались друг в друга перпендикулярно, аккурат в том месте, где была летняя кухня. Правда, на каждой из этих улиц было всего по два дома: две старые избы, которые остались еще от прежних жителей деревни, крыши которых были заново крыты Сергеем Лукичом и Вовкой еще два года назад; и два новых дома, тоже срубленных из бревен, но избами которые уже называть было нельзя, потому что у них были и теплые прихожие с подведенными трубами канализации, и были палисаднички перед парадной стороной, с вкопанными столбами и поперечеными, но еще не обрешетенными, и со временем появятся и навесы для техники и, конечно же, сараи, теплые стайки для скота и птицы, и ограды. Будут ли это закрытые заборы из досок или жерди, пока решено не было – не до этого было.

Много было сделано за лето, много было еще, что требовало еще и немалого труда, и уйму времени, но начало было положено. И Сергей Лукич удовлетворенно хмыкнул своим мыслям.

– Что? – Семен перестал дожевывать вчерашнюю лепешку.

– Все хорошо, но вот как будем звать свою деревню, мы не решили, – сказал Сергей Лукич.

И тема оказалась настолько важной, что все – и Вовка, и Татьяна, и Любаша, перестали есть и запивать еду чаем.

– Может, Петровка? – спросил Вовка.

– Может, и Петровка, – сделав паузу, сказал Сергей Лукич. – Вот эту часть… – Он махнул рукой в сторону новых домов, – назовем Петровка. А ту… – он указал на старые избы, – назовем Семеновка.

Татьяна с Любашей засмеялись, а Семен горделиво выправил грудь.

Вовка тоже улыбнулся:

– Предлагайте, какие у кого варианты?

– Может, Лукичёвка? – глядя на друга, предложил Семен.

– Неблагозвучно как-то, – после небольшой паузы сказал Сергей Лукич.

– Сам-то что думаешь? – спросила Татьяна своего мужа.

Сергей Лукич задумчиво почесал затылок:

– Есть у меня название этому месту, но…

– Папа, ну, не тяни кота за хвост, – сказал Вовка.

– И вы бы поддержали, если бы не проспали…

– Лукич, Чудовка, что ли? – не утерпел Семен.

– Беловодье, – сказал Сергей Лукич.

– Беловодье? – переспросил Семен.

– Беловодье, – повторил Вовка. – А что, хорошее название!

– И мне нравится, – поддержала Татьяна.

– И мне, – закивала головой Любаша.

– Так-то оно так, – сказал Сергей Лукич, – но не хочется красть мечту у людей.

– Какую мечту? – не понял Семен.

– Мечту о заповедной стране, где все равны перед Богом! Где нет ни царей, ни начальников! Где царят правда и справедливость!

– Ишь, ты куда Лукич загнул, – сказал уважительно Семен.

– Да, папа, ты прав! Приедут к нам люди, увидят, в каких мы новых домах живем, увидят, в какой старой избе живет Семен, и скажут: «И не Беловодье у вас вовсе», – улыбнулся Вовка.

Сергей Лукич внимательно посмотрел на своего друга – Семена.

– Пойдем, Вовка, ставить третий сруб.

– Какой сруб? А картошку кто копать будет? – спросила Татьяна. Любаша легонько толкнула её в бок. Татьяна посмотрела на Любашу, которая чуть заметно кивнула в сторону Семена. Татьяна перевела взгляд на самого Семена, и то ли ей показалось, то ли это было на самом деле – в его глазах она увидела накатившие слезы.

– Давайте все же картошку выкопаем, а потом будем сруб ставить. И мы с Любашей поможем, – сказала, оправдываясь, Татьяна.

– Да сиди ты, – сами управимся, – сказал Сергей Лукич…

Еще когда в начале июня сажали картошку, у Сергея Лукича было небольшое сомнение – уродится ли урожай из-за поздней посадки, но, когда начали перекапывать землю под картошку, сомнения начали исчезать, потому что земля оказалась до такой степени плодородной, что было понятно даже по внешнему её виду: черная, насыщенная гумусом, густая, потому что стояла столько лет не использованная, но и вместе с тем после удаления дерна становилась в меру рыхлой. И дождевых червей, которые усердно поработали в этой почве, оставляя многочисленные ходы, через которые в почву поступали и кислород, и дождевая вода, и различные органические соединения от перегнившей травы, было множество. А уж когда из мешков, которые привезли сюда с Таежной, начали извлекать семена, которые по случаю раздобыли еще накануне, осенью, то сомнения, что картошка на этом месте не уродится, совсем исчезли. Дело в том, что новые семена картофеля были от Лыковых, которые ушли из цивилизованного мира сразу после октябрьского переворота, во времена смуты – Гражданской войны, и несколько десятилетий жили в тайге, в своем затерянном мире, что не мешало им заниматься для прокорма себя и своих многочисленных детей выращиванием разных огородных культур, в том числе и картофеля. Но сорт картофеля у них был особый: в одной лунке вырастал лишь один клубень. Но зато какой! Двух-трех клубней порой хватало на то, чтобы наполнить целое десятилитровое ведро. И главное, этот картофель ничем не болел, был приучен уже к таежному климату, не гнил по поводу и без повода, а для посадки огромный клубень разрезался на несколько частей.

И ожидания Сергея Лукича оправдались. Чтобы извлечь клубень из лунки, приходилось подкапывать его с двух сторон, но зато время больше на эту лунку не тратилось, потому что не нужно было шарить рукой, ища еще другие картошины. Поэтому копка картошки шла удивительно быстро, картофелины высыпались из ведер на пустые еще мешки, чтобы могли обсохнуть на ласковом сентябрьском солнышке, потом ссыпались в мешки, которые Вовка перетаскивал в подпол своего нового дома, а потом в подпол нового дома родителей. В доме, где обосновался Семен, тоже был старенький подпол, который можно было немного углубить, можно было укрепить досками стенки, но решили, что пока Семену хватит на зиму и двух мешков, тем более лазить ему в подпол без ног не очень удобно. Хотя Семен старался все делать сам, чтобы не быть обузой. И у него это хорошо получалось. Во всяком случае, он вынимал картофелины из лунок не хуже Татьяны, а тем более Любаши, у которой большой живот не давал уже достаточной резвости, чтобы быстро нагибаться.

– Ты бы отдохнула, – говорила ей Татьяна, видя, что дело спорится, а на голубом небе нет ни облачка, а значит, дождя не будет, а потому и спешить-надрываться не надо. – Иди вон посиди на мешочке, рядом с собаками, – предлагала Татьяна.

Но Любаша не слушала свекровь, в ней, носившей под сердцем ребенка, проснулись инстинкты выживания. А инстинкты подсказывали, что надеяться не на кого: никто им зимой еду не принесет! Под «им» она понимала и себя, и своего мужа, и его родителей, и дядю Семена, и его – она бережно коснулась рукой своего живота – своего сына. Она почему-то точно знала, что у нее родится именно сын!

А собаки Самур, Грай и Тайга, нагулявшие за спокойное для них лето жирок, лежали на скошенной травке у изгороди огорода, наслаждаясь хорошей погодой и, главное, присутствием рядом своих хозяев, понимая, что их время – время охоты – еще не пришло. И что оно придет, у них собачьего сомнения не было в отличие от Семена, который, смахнув пот рукавом, неожиданно сменил картофельную тему на охотничью.

– Лукич, мы что, в этом году и не поохотимся?

Сергей Лукич от этого вопроса на секунду замер, потом с силой вогнал лопату в землю. И сразу стало понятно, что и его эта тема гложет.

Вовка, который хотел перекинуть очередной мешок через плечо, чтобы нести его в подпол, передумал это делать и замер, глядя на отца.

Татьяна с Любашей распрямили спины, передыхая, повернулись к мужикам, чтобы тоже послушать.

И, казалось, даже собаки насторожили свои уши, услышав знакомое слово «охота».

Сергей Лукич попытался сделать вид, что ничего не произошло, но в следующий момент мотнул недовольно головой:

– Умеешь же ты, Семен, настроение испортить!

– А я при чем? – возразил Семен.

– Сдалась тебе эта охота, – распаляясь, сказал Сергей Лукич. – Пушнина никому не нужна, ну, если только даром. Пусть соболёк с белкой лучше уж живут, чем даром их переводить! – И только сам Сергей Лукич знал, как тяжело ему, прожившему всю жизнь охотой, произносить такие слова.

Но, похоже, и Татьяна, и Семен, знавшие Сергея Лукича дольше, чем Вовка, а тем более Любаша, понимали это. Да и Вовка, не веря своим ушам, продолжал стоять, как окаменевший. Лишь один Самур, подбежавший вдруг к хозяину, лизнул его руку, будто говоря: «Я все понимаю, хоть и не говорю по-человечески!»

В наступившей тишине в сосновом бору, за которым начиналась уже настоящая тайга, вдруг отчетливо послышался крик сойки, которая, вильнув легкомысленным бирюзовым хвостом, бесшумно порхнула в чащу, затрещали, потряхивая черными с переливами длинными хвостами, молодые сороки, закаркали умные серые вороны, и полилась лесная перекличка-разноголосица все дальше и дальше от деревни без названия, вдаль, к горам, встающим, как обрамление этому месту, где человек приложил свою трудолюбивую руку. И звучала эта лесная музыка, словно призыв: «Придите, человеки, вы же тоже дети природы».

А сентябрьское ласковое солнце продолжало лить на землю свои теплые лучи, за которые, казалось, цеплялась тонкая паутинка, бесшумно парившая в чистейшем прозрачном воздухе, неся на себе невидимого глазу, еще бесцветного, лишь только появившегося, паучка, у которого все только начиналось в этой жизни.

– Не нужен мне новый дом, – сказал Семен. – Давайте лучше срубим пару маленьких избушек в горах. Расстояния здесь большие, тайга пореже здесь, чем в Таежном, чтоб было где переночевать на переходах.

Сергей Лукич посмотрел на друга.

– Ладно, пойдем на охоту с первым снегом. Там, в горах, когда ходили за голубикой, я пошел по звериной тропе и через большой лог видел в бинокль старый скит. Подходить не стал – лето, вдруг там есть кто? Но в зиму мало вероятно кто там задержится. Попробуем использовать его для ночлега. А избушки будем рубить следующим летом – к тому времени уже все основательно разведаем, – сказал он.

– Что ты за человек, Лукич? – в сердцах сказал Семен. – Всё из тебя вытягивать надо! Почему раньше не сказал про скит?!

– А ты и не спрашивал, – улыбнулся Сергей Лукич.

Вовка тоже улыбнулся:

– Ну и шуточки у вас, мужики!

«Когда дела по тем или иным причинам стопорятся и решить их грубой силой сразу нельзя, необходима либо пауза, либо нужно поменять тему», – так думал Торба, сидя в своем роскошном кабинете уже второй день подряд. Первый день, когда он отправил Бритого с Хуком в Китай, а Кабана со Штангой на лесозаготовки, Торба тупо пил виски. А напившись, завалился спать в своей комнате отдыха прямо в одежде.

Утром, когда пришла на работу секретарь, он умылся, но принять душ и надеть свежую рубашку желания не было, и, когда Люся принесла кофе, он сказал, что все совещания, переговоры и телефонные разговоры отменяются, потому что «он в командировке». Хлебнув глоток кофе, он поморщился – от кофе головная боль только усилилась, и он опять подошел к своему бару, достал новую бутылку вискаря и плеснул его себе в широкий стакан из толстого стекла. Сделав глоток, Торба поморщился – дорогой вискарь отдавал неочищенной деревенской самогонкой с сивухой.

«Вот, допился», – мотнул головой Торба. И через силу сделал еще глоток.

Зазвенел внутренний телефон.

– Иван Геннадьевич, вам бутерброд с семгой сделать? – спросила секретарша.

– Какая семга, мы же в Сибири живем, Люся! Свежего бы харюзочка с белым хрустящим хлебушком или, на худой конец, копченого омуля, – ответил Торба.

– Будет сделано, Иван Геннадьевич, сейчас закажу, – сказала секретарь.

– Ладно, Люся, не заморачивайся. Давай с семгой.

Торба сделал еще один глоток вискаря.

«Может, послать всех к черту да и поехать к бабам? Счас сколько времени? Всего десять? Утра!» – Торба опять начал пьянеть.

Зазвонил личный мобильный, Торба глянул на экран – звонил Кабан по спутнику с лесозаготовок.

– Да?

– Все нормалёк: народ пашет, мы со Штангой контролируем, бузы нет, погода хорошая. Хотел спросить: когда нам можно будет на базу?

– Работайте! – Торба отключил мобильный.

– От Бритого с Хуком ждать вестей еще рано, и Торба, подойдя к бару, плеснул в стакан еще желтой жидкости. Взяв стакан, он направился в свое огромное кресло.

В это время, постучав, в кабинет вошла секретарь с подносом.

– Можно, Иван Геннадьевич?

– Тебе, Люся, можно, а им нельзя! – сказал Торба.

Секретарь не стала вникать – кому нельзя, а просто сказала:

– Ваши бутерброды, Иван Геннадьевич.

Торба дошел до своего кресла, опустился в него, поставил стакан с виски на стол, взял с тарелки бутерброд, откусил.

– О, с маслом, в самый раз! А то не жрал со вчерашнего дня… Да и семга, на худой день, сойдет… Люся, а хочешь вискаря?

– Нет, Иван Геннадьевич, я же на работе.

– А кто не на работе? Я тоже на работе!.. А вот приходится пить… Потому что работа у меня такая… Нервная. – В паузах между словами Торба откусывал и жевал бутерброды.

Секретарь молча слушала.

– А я вот уже давно хотел у тебя, Люся, спросить: ты ведь училась в одном классе с Вованом Костоломом. Скажи, что он за человек?

– За одной партой сидели с ним, Иван Геннадьевич. А что за человек? – Люся на секунду задумалась. – Надежный он и упертый.

– Правильно, Люся! А я все никак не мог понять: какой он? Правильно – надежный. Нож в спину не воткнет. Ну, если только в лоб выстрелит, – усмехнулся Торба.

– А зачем ему стрелять? Его руки видели?

– Задушит? – усмехнулся Торба

– Может, но не будет.

– Почему?

– Ему это не нужно.

– А что ему нужно? Деньги? Власть? Слава? – спросил Торба.

– Зачем ему это? У него есть тайга, охота. Люба, у него есть, – грустно сказала Люся.

Торба доел бутерброды.

– А тебе, Люся, деньги нужны?

– Да.

– А что еще?

– Карьера… И Вовка, – неожиданно разоткровенничалась секретарь.

– Правда? – Торба даже протрезвел от такого неожиданного признания. – И мне он нужен, – сказал Торба.

Секретарь осторожно вздохнула и, собрав на поднос пустые тарелки и чашку с блюдцем из-под кофе, сказала:

– Может, еще кофе, Иван Геннадьевич?

Торба посмотрел на секретаря, махнул рукой:

– А давай, крепкого зеленого чая с молоком! Да кусочек сливочного масла положи!

– С сахаром или с солью? – задала вопрос секретарь. Она уже знала вкусы своего шефа, но пока не могла понять его настроения: будет он дальше продолжать пить виски или начнет трезветь и займется делами.

Торба прислушался к себе – в душе и голове была еще каша от выпитого накануне, а истрепленные последними неудачами нервы требовали продолжения спиртного наркоза.

Секретарь осторожно сказала:

– В приемной ожидает финансовый директор, говорит, что все посчитал.

«Да ну его, пусть сходит на обед и дальше ждет», – хотел сказать Торба, но в это время зазвонил другой мобильный, номер которого знал только один человек.

Торба схватил мобильник – мобильник был дешевым кнопочным, чтоб никто не позарился. Хотя кто мог на него позариться, если он почти всегда лежал в сейфе, потому что звонили по нему редко, а разговоры были короткими.

Вот и сейчас, после того как Торба нажал на зеленую кнопку и приложил мобильник к уху, мужской голос произнес только одну фразу:

– Старший опер Блинов летал на Дикий ааржан артрит лечить.

От этой ничего не значащей для постороннего уха фразы у Торбы выступил холодный пот на лбу. Он внимательно посмотрел на секретаря: слышала ли она, а если слышала – поняла ли, о чем речь?

– Да, Иван Геннадьевич? – сказала секретарь.

– Люся, принеси зеленого чая с солью и молоком! Да, пусть сварят его из плиточного китайского в баре. И масла не забудь положить.

– У нас своя плита на кухне есть, я сама сварю, – сказала секретарь.

– Хорошо, Люся. А финдиректор пусть подождет еще немного. Приму. Да, стакан еще возьми. – И Торба показал на стакан, стоящий на столе, с недопитым виски.

Когда секретарь вышла из кабинета, Торба направился в комнату отдыха, где у него был индивидуальный туалет и душ. Сняв с себя одежду и бросив её на не заправленную кровать, он вошел в душевую кабину. Струя воды, которую он регулировал, делая то горячей, то прохладней, окончательно привела его в нормальное рабочее состояние. Намылившись дорогим ароматным немецким шампунем и смыв его, он окончательно почувствовал себя в норме, но, чтобы быть на высоте, покрыл рыжую бороду и лысый череп тоже немецким бальзамом, после смытия которого борода и лысина заблестели.

Тщательно промокнув тело полотенцем, он феном высушил бороду и после этого открыл шкаф, где висели чистые рубашки, белье, носки, а на нижней полке в картонных коробках лежали новые туфли.

Не спеша одевшись во все чистое, выбрал удобные туфли, вернулся в туалет, где из гигиенического шкафа с большим зеркалом достал флакон французских духов, попрыскал за ушами и на запястья.

Когда все процедуры были закончены, он надел чистую белую немецкую с широким швом рубашку, чистый в темно-синею клетку из натуральной тонкой шерсти костюм, новые из темно-коричневой мягкой итальянской кожи туфли, и вернулся за свой огромный стол.

В это время, постучав, в кабинет вошла секретарь с подносом, на котором стоял изящный фарфоровый заварной чайник со сваренным плиточным зеленым чаем с солью и с молоком. Отдельно на фарфоровом блюдце лежало три кусочка сливочного масла. И на отдельной тарелочке – бутерброды с семгой.

Сосредоточенная секретарь была стройна и красива, и одета элегантно. Пахло от нее тоже французским парфюмом.

Торба удовлетворенно про себя отметил: что все встало на свои места, а проблемы он порешает. Порешает он и с теми людьми, которые создают ему эти проблемы.

Секретарь налила ему из чайничка чая в чашку. Торба жадно отпил полчашки ароматного китайского чая, в животе у него стало все оживать, и он принялся есть бутерброды. Бутерброды быстро закончились, секретарь налила еще чашку чая и, видя, что шеф окончательно готов к работе, спросила:

– Иван Геннадьевич, финдиректора запускать?

– Запускай, – улыбнулся Торба.

Слушая доклад финдиректора о многомиллиардных перспективах добычи мрамора Белой горы, Торба окончательно утвердился во мнении, что структуру, которую он создал и которой он управлял уже пять лет, требуется укреплять. Потому что деньги всегда нуждаются в контроле, особенно большие деньги, которые они начнут вскоре зарабатывать. А для этого нужны преданные, повязанные с ним этими деньгами люди. И люди должны понимать всю ответственность: стукачей и предателей нужно, чтобы вся система не развалилась, устранять, а преданных лично ему, а значит, их делу, нужно заинтересовывать и поощрять. Растить и воспитывать таких людей у Торбы желания не было, да и решать нужно было все быстро. Хотя основа его будущей структуры уже была. Был и антураж. Был и костяк. Но должна была быть создана система, которая будет работать сама по себе, даже если он сам куда-нибудь на время исчезнет. И нужен, наверное, ритуал посвящения…

Вечером позвонил Бритый из Китая.

– Иван Геннадьевич, фирма испарилась: нет ни вывески на здании, где она была, в помещениях, которые они арендовали, делают косметический ремонт. На все наши вопросы никто: ни охрана, ни персонал бизнес-центра, ни сотрудники прилегающих кафе и ресторанов – ответов не дают. Только улыбаются и кивают головами.

– Ну, это, может быть, и к лучшему, – задумчиво произнес Торба. – Давай, Бритый, возвращайтесь.

После разговора с Бритым Торба позвонил на спутниковый телефон Кабану.

– Место есть еще для складирования древесины? – спросил он.

– Так после нас только степь и остается. А она большая, – засмеялся Кабан. – складываем бревна в огромные поленницы. Уже с полкилометра будет.

– Ну и пусть дальше складывают, а вы со Штангой возвращайтесь в офис.

– Понял, Босс! – обрадовался Кабан.

А через три дня, когда все были в сборе, кавалькада из трех черных джипов и черного «мерседеса» подъехала к белому храму с золотыми куполами, и молодые крепкие люди в строгих черных дорогих костюмах, белоснежных рубашках, через расстегнутые воротники которых можно было рассмотреть толстые золотые цепи на их шеях, с бритыми налысо головами и длинными, закрывающими кадыки, бородами, неспеша устремились к парадному входу. Среди этих десяти мужчин была и стройная молодая женщина, одетая в строгий темно-синий костюм, состоящий из обтягивающей стройные бедра юбки до колен и подчеркивающего девичью грудь жакета с длинным, до запястья, рукавом. Под жакетом была белоснежная блузка с кружевным воротничком, прикрыващим длинную шею, и с кружевными рукавами, выступающими из рукавов жакета.

В храме их уже ожидали батюшка и служка. Кроме священнослужителей и двух старушек, которые зажигали лампадки у икон и поджигали толстые, щедро оплаченные заранее свечи, которые они еще до входа в храм необычных посетителей установили на кадила – большие подсвечники перед иконами, никого не было.

Молодая женщина перед входом в храм надела на голову белый платок из тонкого китайского шелка и вслед за мужчинами вошла вовнутрь.

Глядя на главного – крепкого, молодого, но с большой рыжей бородой и с огромным, как у священника, золотым крестом с красными рубинами на груди, молодые люди начали креститься, медленно продвигаясь в центр храма. Одна из старушек, увидев необычных посетителей, все поняла и принялась креститься и отодвигаться от них подальше.

Батюшка, крестясь и поводя дымящимся кадилом, начал службу:

– …Пресвятая Троице, помилуй нас, Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь…

После храма кавалькада из черных дорогих машин подъехала к бизнес-центру, на фасаде которого висела светящаяся реклама «Сибирские лесные системы», и все, кроме двух водителей, оставшихся приглядывать за автомобилями и входом в бизнес-центр, поднялись в офис.

Первым, как и было положено по иерархии, в кабинет босса вошел Вася Бритый.

Торба сидел в своем большом кресле, которое было выдвинуто из-за стола и теперь стояло у торца этого итальянского темно-коричневого шедевра. К креслу был пододвинут ковер. Торба указал глазами, Бритый подошел к нему, опустился на одно колено на ковер, поцеловал большую золотую печатку с вензелями на пальце босса и склонил голову.

Торба положил свою ладонь на голову Бритого, произнес:

– Не предай! – И убрал руку.

Ритуал был закончен. Бритый поднялся с колена и встал рядом с креслом босса.

Следующим в кабинет вошел Кабан. За ним – Хук, потом – Штанга. И только после них – Люся.

Она все понимала, что происходит, но не понимала, какие последствия могут иметь эти действия для всей её жизни. Конечно, это не японская якудза и не китайская триада, и не итальянская коза ностра, про которую она смотрела известный фильм. Но ни она, ни один из её сообщников не могли предположить, что скоро и здесь, в России, будет принят закон о преступных сообществах. Хотелось денег, хотелось карьеры, хотелось быть в центре внимания, хотелось романтики, от которой слегка пощипывало между лопаток, и она опустилась на колено перед Иваном Геннадьевичем, как она всегда называла своего начальника. Иван Геннадьевич отныне для нее становился боссом.

После нее ритуал прошли все, кто был в храме, включая и водителей, которые присматривали за автомобилями и за входом в бизнес-центр.

– Отпразднуем позже, а сейчас приступим к работе, – сказал Торба, передвигая кресло за стол. – Остаться Бритому, Кабану, Хуку и Штанге. Люся, пригласите юриста и сами заходите.

Юрист пришел с ноутбуком, сел за приставной стол, включил компьютер. Посмотрел на Торбу. Торба повел взглядом по присутствующим, сказал:

– Учреждаем новую фирму. Название – «Сибирские мраморные системы». Генеральный директор – я. Коммерческий директор – Люся. Сразу приказы подготовьте.

Юрист с интересом взглянул на бывшую теперь секретаршу.

– Учредители, – продолжил Торба. – Моих – восемьдесят один процент. Вася Бритый – пять процентов. Вован Костолом – пять процентов. Кабан – пять процентов. Хук – два процента. Штанга – два процента. – Торба прервался, взглянул на Бритого. – Где Вован?

Бритый промолчал, не зная что ответить.

– Пока долю Вована приплюсуй к моей доле, – сказал он юристу и перевел взгляд на бывшую секретаршу.

– Люся, вы тоже получите свою долю, если будете хорошо работать, – сказал он и продолжил диктовать: – В виды деятельности в наш типовой устав вместо лесозаготовок впишите добычу мрамора карьерным способом. Во внешнеторговую деятельность – торговля мраморной крошкой. А весь нормальный мрамор мы будем транспортировать через Монголию до Транссиба, и будем его реализовывать на территории Российской Федерации. Иначе нам лицензии на разработку Белой горы не получить. – Торба улыбнулся. А когда юрист вышел из кабинета, добавил: – На самом деле под видом мраморной крошки будем в Китай продавать мрамор.

Белый снег искрился на солнце, словно ободряя сестренок, которые уходили все дальше и дальше от дома, поднимаясь по плавному подъему пологой горы. До перевала их сопровождал старший брат, который нес за плечами большой мешок, лямки которого на плечи совсем не давили, потому что, несмотря на объем, он был нетяжелым – в нем лежало свернутое большое теплое одеяло из верблюжьей шерсти, в котором была спрятана икона Спаса, и запасная сменная одежда, которая могла пригодиться в тайге, чтобы переодеться в сухое. На одном плече брата висел тяжелый отцовский кавалерийский карабин, заряженный полной обоймой калибра 7,62 миллиметра самого убойного в то время патрона, а на втором он нес небольшую елочку, срубленную под самый корень.

Старшая из сестер – четырнадцатилетняя Евдокия – шла первой, протаптывая еще в неглубоком снегу тропу. Следом за ней шла восьмилетняя Пелагея, стараясь наступать след в след, а трехлетняя Маруся шла последней из сестер. У каждой из них была своя котомка за спиной, соразмерная и возрасту, и физической силе, в которых были распределены продукты: вяленое мясо, копченая и вяленая рыба, сушеные грибы, сухое молоко, пшено, рис, сухари, соль, чай и даже кусок сахара, и, конечно же, кедровые орешки, которыми можно одними питаться на протяжении долгого времени, если вдруг другие продукты закончатся. Мать каждой из дочерей положила в котомки по ложке и по металлической кружке. Кроме того, Евдокия и Пелагея несли котелки: для супа побольше, для чая – поменьше, топор, ножи, ножны которых были прикреплены к ремням, которые опоясывали овчинные полушубки. Овчинные полушубки доходили своими полами до валенок, но не были тяжелыми, как могло показаться со стороны, потому что были каждой по размеру. На головах у девчонок были теплые вязаные платки, на руках рукавички, тоже вязанные из теплого собачьего подшерстка. И, конечно же, у каждой в кармане были спички. А разжигать костер умела даже трехлетняя Маруся.

На перевале они остановились. Отсюда дома их деревни были не видны, но не из-за таежного редколесья из елей, лиственниц и молодых кедров, а из-за высоких сосен, росших у подножия горы, верхушки которых закрывали единственную улочку. Но отсюда хорошо было видно покрытое льдом русло Большой реки. Старший брат с тревогой посмотрел на реку, потом на низкое декабрьское солнце, которое перевалило свой дневной зенит, и заспешил:

– Прощевайте, сестренки. Дай бог, свидимся… Тропу-то не запамятовала? – обратился он к Евдокии.

– И ночью сыщу, – ответила она.

Брат передал ей отцовский карабин, помог надеть на плечи лямки большого мешка с одеждой, потом перекинул через её голову ремень карабина.

– А энту котомку? – спросил он.

– В руках попру.

– Ну, покедова! – сказал брат и, взяв елочку за комель, потянул её за собой, заметая протоптанные в снегу следы.

Сестренки некоторое время смотрели вслед возвращающемуся в деревню брату, слышали, как еловые ветви скребли незатвердевший еще снег, потом просто смотрели в ту сторону, где остался их дом. Наконец, Евдокия отчетливо поняла, что она осталась за старшую и что ей больше никто не подскажет, что делать, чтобы выжить самой и сохранить жизнь своим сестренкам.

– Нам пора. Маруся, иди за мной, ступай в мои следы – я широко шагать не буду, а ты, Пелагея, пойдешь за Марусей. Только не отставай. Ежели устанешь, скажи. Отдохнем.

И они пошли. Сначала медленно, Евдокия то и дело оглядывалась, но сестренки были хоть и младше нее, но были привычны и к морозу, и к ходьбе. Снега было здесь, на обдуваемой ветрами вершине горы, совсем мало, и они, насколько позволял скарб, шли быстро.

Тропа была лишь слегка припорошена снегом и легко угадывалась – была ниже уровня земли и почти не заросшая травой, которая желтыми пучками торчала из-под снега по сторонам. Тропа стала плавно спускаться по северному склону горы, на котором совсем не росли деревья, обходя глубокий лог справа, а потом так же плавно, по склону соседней горы стала подниматься вверх, петляя между редкими деревьями. Время, казалось, застыло на месте, но это было обманчивое впечатление, и Евдокия это понимала, поэтому остановки делали короткие, чтоб только немного отдышаться, и шли дальше.

Тропа была звериной, но свежих следов на тропе сначала не было: копытный зверь – марал, козел, косуля и кабарга – не проходил, а мелкий, пока снег был неглубок, заяц, лиса и куропатка, испещрил белое пространство вокруг.

Но все стало меняться, когда они миновали второй перевал и перед ними открылась широкая долина, впрочем, не ровная абсолютно, со вздымающимися то здесь, то там, поросшими густой тайгой горами, которые были намного ниже, чем оба этих перевала, которые они уже прошли, потому что эти перевалы являлись водоразделами: если раньше все ручьи и речки текли к Большой реке, теперь вся вода стремилась к Большому озеру, которое было еще очень далеко. Так вот, в этом месте, на тропе, они увидели свежий след марала, потом тропу пересек след горного козла, рядом с которым тянулся свежий след крупной собаки. Но даже восьмилетняя Пелагея понимала, что здесь собак нет – место-то совсем безлюдное.

– Дуня, – позвала негромко Пелагея.

– Что? – остановилась Евдокия.

– Дай котомку, – попросила Пелагея.

Евдокия передала котомку сестре, сняла карабин, передернула затвор, вогнав патрон в патронник. Некоторое время они шли медленно, настороженно. Солнце, как это бывает в конце декабря, стремительно село за горы, но было еще некоторое время светло благодаря белому снегу, который отражал свет невидимого уже солнца.

А тропа опять не стала спускаться резко вниз, напрямую, как протоптал бы неопытный человек, а шла по склону горы, лишь плавно спускаясь вниз или, так же плавно делая ответвление, поднималась на гребень хребта.

Евдокия хорошо помнила, где находится скит. Отсюда, когда она бывала здесь вместе с родителями, казалось, было уже совсем близко. Но сейчас было по-другому. Не было рядом ни родителей, ни даже старших братьев, и короткий день закончился. Лютый мороз устремился с небес на землю, от которого в логах деревья начали трещать так, будто ломающийся лед на реке по весне. И почему-то на небе не было ни луны, ни звезд, будто какая-то недобрая пелена окутала землю. Евдокия пропустила вперед сестренок, указывая рукой дорогу, когда они оглядывались, шла с карабином в руках, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в пелену, будто можно было услышать, подкрадывающегося лютого зверя. От напряжения она устала так, как не уставала всю эту дорогу. И тогда решилась довериться Богу. Сняла мешок из-за спины, достала упакованную в одеяло икону Спаса, перекрестилась двумя перстами:

– Защити нас, Господи! – И, посмотрев на младшую сестренку, спросила: – Маруся, ты сможешь нести икону?

– А как её нести?

– Прислони к груди и иди. А мы за тобой.

И лишь Маруся сделала первый шаг, на небе вдруг появились яркие звезды, а вслед за ними и желтая яркая луна, и стало светло, почти как днем. Из-за хребта донесся вой волка, но сестренки, будто у них появилось второе дыхание, быстро шли по тропе, которая вскоре вывела их на ровную седловину между вершин хребта, где располагался скит.

Скит был скрыт от редкого случайного прохожего, идущего по звериной тропе, густым молодым ельником, но сам находился на небольшой таежной полянке, которая в солнечный день была полна света, отчего на ней летом буйно росло разнотравье, которое все теплое время года цвело таежными цветами, на которые слетались дикие пчелы и шмели, бабочки и прочие любители сладкого нектара и пыльцы. На краю, в самом низком месте, этой уютной полянки бил родник, который углубили, чтобы можно было черпать воду ведром, монахи-отшельники, крепители старой веры, которые и построили этот скит еще в конце девятнадцатого века. Могила одного из них находилась на другом краю полянки, на небольшой возвышенности. Над могилой стоял в человеческий рост крест из лиственницы, который от жары, мороза и от дождей немного растрескался, но не стал от этого менее прочным, а наоборот, затвердел, как камень. Второй монах-отшельник, который был моложе первого, ушел вместе с братьями отца сестренок в Монголию еще до их рождения.

Главное строение скита представляло из себя прочный, законопаченный мхом сруб, крытый от непогоды поверх прочных полубревен берестой, с низкой, но прочной дверью и узким застекленным окном, чтобы хозяин тайги не мог покуситься на провизию. Внутри довольно-таки просторного помещения располагалась печь, сложенная из камня песчаника с глиной с чугунной плитой и дверцей топки. Поддувало прикрывалось металлической заслонкой. Печь была при входе. Напротив, у другой стены, был умывальник, рядом с которым, в углу, стояла чурка с ведром, накрытым крышкой. Под узким окошком, которое смотрело на юг, стоял большой стол с двумя лавками с двух сторон, у другой стены от стола располагался просторный настил для сна, а на восточной стене был небольшой иконостас с одной уцелевшей старой потемневшей от времени металлической иконой, а перед иконостасом находился аналой – подставка для церковных книг, на верхней дощечке которого стояла оплавившаяся толстая свеча.

Рядом с основным срубом, который являлся и кельей для жилья монахов, и молельным местом, располагался дровяник, примыкающий к сараю, в котором хранились разные необходимые в хозяйстве приспособления: лопаты, грабли, большая зубчатая пила, старые ведра, чуть поодаль от сарая был сбитый из самодельных досок туалет, а метрах в двадцати от сруба, в самом нижнем месте полянки, стоял еще один небольшой сруб – это была баня, которая топилась по-черному, и постирочная заодно.

А все пространство между основным срубом и баней занимал когда-то огород, который за много лет зарос высокой травой, но почва которого была мягка и плодородна до сих пор. Евдокия это помнила еще с лета, когда они с отцом и старшими братьями приходили в скит, чтобы посмотреть, не течет ли крыша у срубов, не поселился ли зверь, используя срубы под логово, ну и заодно подчистить полянку от валежника, пустив его на дрова.

Евдокия вспомнила, как она отбирала ручку пилы у среднего брата, чтобы напилить чурок, потому что братья это делали легко и весело, вытягивая по очереди длинную пилу на себя, из-под острых зубьев которой вылетали веселые желтые опилки. И ей хотелось участвовать в этом веселье! А жизнь-то вон как поворачивалась: то, что было летней забавой, зимой обернулось жизненной необходимостью. И Евдокия мысленно поблагодарила Бога.

«Слава тебе, Господи, – благодарю тебя, Господи!.. Только ты, Господи, знаешь, что с нами будет!» – уже совсем по-взрослому подумала она и внимательно окинула взглядом освещенную луной полянку.

Следов крупного зверя видно не было, а то, что были видны следы мелких зверушек и птиц, так это только радовало: сестренки обожали и белочек с пушистыми хвостами, и белых зимой зайчиков, и даже рыжих лисиц, которые охотились на этих зайчиков. А что уж говорить про веселых синичек и красногрудых снегирей или про желто-красноголовых юрких щеглов, которые налетают за семенами на высокую траву, или свиристелей и дроздов, которые обожают красные гроздья дикой рябины или мягкие от мороза, если их, конечно, растаять, плоды яблони-дички.

Увидев в лунном свете скит, восьмилетняя Пелагея обессиленно выпустила из рук котомку и замерла, потому что сил двигаться у нее уже не было.

Трехлетняя Маруся оглянулась на старшую сестренку: «Дошли до места или нет?» и, поняв по вдруг расслабленной от усталости фигуре Пелагеи, широко зевнула, но из последних сил, покачиваясь, пошла, прижимая икону Спаса к черному на фоне белого снега срубу. Снега здесь, за вторым перевалом, на широкой седловине, было намного больше – он был почти вровень с её валенками, но он был еще совсем свежим, а потому рыхлым, не затрудняющим движения.

Евдокия, держа наперевес карабин, двинулась вслед за Марусей, но та, не зная, с какой стороны вход, остановилась.

Евдокия прислушалась – стояла зимняя звенящая тишина, оглянулась. Пелагея, словно заснув стоя, неподвижно стояла на том же месте. Евдокия сказала негромко Марусе:

– Стой здесь. – Вернулась за Пелагеей, закинула карабин на плечо, подняла со снега котомку, второй рукой обняла сестренку: – Сейчас печку растопим и будем спать. – И повела её к срубу.

Низенькая входная дверь была подоткнута той же палкой с рогулькой на конце, которую вырубил летом отец из верхушки упавшей березы, значит, здесь после них никого не было. Евдокия убрала палку, перекрестилась, открыла дверь, первой вошла в монашескую келью, перекрестилась на иконостас – расположение она помнила еще с лета, поставила к бревенчатой стене карабин, стянула со спины большой мешок, положила его на настил. У нее появилось почти непреодолимое желание лечь на этот настил и крепко-крепко уснуть, но, пересилив это искусительное желание, которое привело бы их всех к гибели, она вернулась ко входу, подняла со снега котомку, которую она выпустила из рук, когда открывала дверь, сказала:

– Слава богу, дошли! Еще чуть-чуть – и будем отдыхать!

Сестренки вошли в келью, Евдокия, перекрестившись, взяла у Маруси икону Спаса, поставила её на полочку иконостаса, опять перекрестилась, потом достала из кармана полушубка коробок спичек, чиркнула спичкой. Спичка вспыхнула с первого раза, Евдокия подожгла фитиль свечки, яркое, после ночной тьмы, стоявшей в келье, пламя, разгоняя тени, заиграло отблесками желтого теплого света на иконах, на стенах, на скудной мебели их пристанища. Евдокия помогла снять со спин сестренок котомки, положила их на скамейку, из своего мешка достала большое верблюжье одеяло, но раскладывать его на настиле не стала, а, осмотревшись, увидела у печки два веника. Взяв веник посвежее, вышла с ним на улицу, на всякий случай почистила его о снег и, вернувшись в келью, аккуратно смела пыль с настила.

– Все, можете залазить, пока не раздевайтесь, а чтобы не простыть – накиньте сверху одеяло. – Да, Пелагея, отвяжи от пояса котелок. Ночью за водой на родник я не пойду – чай сегодня будем кипятить из снега.

Пока сестренка отвязывала котелок, Евдокия подошла к печке, открыла на трубе заслонку, открыла дверцу топки. Рядом с печкой лежали три сухих полена, береста. Она положила в топку кусок бересты, сверху наложила лучины, которую нащипала большим ножом от полена, чиркнула спичкой. Береста и сухая лучина, потрескивая, вспыхнули, словно порох, ярко осветив теперь уже все помещение. Евдокия аккуратно положила сверху два полена, прикрыла дверцу.

– Все, сестренки, скоро будет жарко, но вы не раздевайтесь – дерево должно прогреться! А я быстро принесу еще дров и снега наберу в котелки.

И только тут Евдокия увидела, что входная дверь в келью распахнута настежь. И она поняла, что её подспудно беспокоило, пока она зажигала свечу, доставала одеяло из мешка с лямками, пока растапливала печь, – она поняла, что чувствовала все это время чей-то взгляд – незнакомый и настороженный, совсем бесстрашно-дикий, но вместе с тем и осмысленный. От этого Евдокии стало немного не по себе, и, если бы это она почувствовала где-нибудь в тайге или в горах, она, конечно, перепугалась бы сильно, но здесь, в келье, у нее за спиной был иконостас и горевшая свеча, младшие сестренки, которые обессилили так, что им было уже все равно: смотрит на них кто неизведанный и потому страшный или нет, трещавшая сухими поленьями печь, от которой теплый, еще слегка влажный, словно дымка, воздух поднимался к низкому, тяжелому, а потому прочному потолку. В конце концов рядом у стены стоял заряженный мощными патронами карабин, пуля которого с близкого расстояния убьет любого зверя на этой земле. Евдокия пристально смотрела в проем двери, но не видела того, кто смотрит на нее, наверное, в тот момент ей не дано было это видеть. Как не видела она никакого движения там, за пределами кельи. И она поняла, что бояться этого неосознанного еще ею взгляда ей не надо, и она, поклонившись – проем двери был низким, шагнула на улицу, прошла до дровяника, где набрала охапку поленьев, а потом натромбовала полные котелки снега.

А утром сестренки обнаружили возле кельи, на снегу, следы гигантского волка. А потом, когда Евдокия принесла с родника ведро воды и поставила варить с сухим молоком кашу из пшена, с низкого неба, затянутого с утра серыми тучами, повалил снег. Снег заваливал и малоснежные по сих пор перевалы, и звериную тропу, которую теперь даже знающий сюда дорогу человек не мог определить на глаз, и следы гигантского волка, и их следы, идущие через два перевала к скиту. И снег был спасением не только для сестренок – теперь даже на лошадях сюда было добраться трудно, а когда снег затвердеет – и вовсе невозможно, но и для всего живого. Снег укрывал от морозов и корни растений, и многочисленных мелких грызунов: мышей и бурундуков, которые, впрочем, уже залегли в зимнюю спячку, и куропаток, которые пробивали под снегом глубокие туннели, и даже берлогу хозяина тайги – медведя…

Семен проснулся, тряхнул головой.

«Совсем, что ли, с ума схожу? – подумал он. – И за что мне Господь посылает такие сны, как наяву? Зачем? И к чему бы это?»

Он посмотрел в окно, сжал пальцы в фиги и произнес:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!

«Надо бы Лукичу рассказать», – только подумал он, как по крыльцу раздались шаги, дверь растворилась и в избу вошел легкий на помине Сергей Лукич.

– Утро доброе, еще дрыхнешь?! Видел, какое небо низкое? Того и гляди снег повалит. Как будем добираться до места? – произнес, впрочем, спокойным голосом он.

– Да погодь ты! Мне опять такое снилось, Лукич, – начал говорить Семен.

– И что? Теперь охоту отменим? Сказал, как я тебя учил? – перебил Сергей Лукич.

– Сказал…

– Опять про энкавэдешников на лошадях? – спросил Сергей Лукич.

– Нет. Про сестренок, дочерей старовера… Но, как в кино, прямо вторая серия.

– Интересно, – сказал Сергей Лукич, – к чему бы это?.. Ну, ладно, по дороге расскажешь.

Погода для середины октября, учитывая здешнее высокогорье, стояла удивительно теплой и сухой. И хотя листва уже почти сплошь была ярко-желтой, она еще не облетала с берез и тополей. А на лиственницах хвоя была еще даже не до конца пожелтевшей. Но такая природная идиллия была хрупкой – лишь стоило тяжелым облакам обволочь плотно небо и сбросить на вершины ближайших гор первый снег, как все в одно мгновение поменяется: потянет с этих заснеженных гор холодом, а желтая листва, высушенная окончательно морозцем, начнет осыпаться, бесшумно кружась в прозрачном, пропитанном осенними запахами воздухе, укрывая еще совсем теплую землю золотым ковром. А если вдруг налетит порыв холодного ветра, так в мгновение ока березы и тополя оголятся, а лиственницы окончательно окрасятся в золотой цвет, который, как драгоценное обрамление, украсит елово-кедровую вечно-зеленую тайгу.

Сергей Лукич шел первым. За спиной у него привычно висели крест-накрест карабин и мелкокалиберная винтовка, на боку в деревянных ножнах висели большой тесак, которым можно даже медведя проткнуть насквозь, рядом металлическая фляжка со сладким чаем, а за голенищем бродней в мягких кожаных ножнах покоилась острая, словно бритва, финка из японского штыка. Под мышками он нес два больших мешка с сухарями, одеялами, прочими необходимыми для таежной жизни вещами, но самое ценное: патроны, свечи, спички, соль, сахар, чай, вяленое мясо, копченную рыбу, крупу – он сложил в рюкзак, который надел за спину, распустив по максимуму лямки. Сначала карабин и мелкокалиберная винтовка, а сверху – рюкзак, с надеждой, что пока огнестрельное оружие не понадобится.

За Сергеем Лукичом на низенькой тележке катил Семен, энергично отталкиваясь от земли короткими палками с заостренными концами, что было оптимальным при движении на относительно ровном пространстве по полю и сосновому бору. У него за спиной была короткая мелкашка и огромный мешок, который возвышался над его головой. Несмотря на свой размер, мешок был не очень тяжелым, чтобы он Семена не перевернул кверху культями – в нем было еще одно одеяло, кусок брезента – вдруг придется заночевать под открытым небом, одежда для переодевания и пустые котелки, тарелки, кружки и ложки.

Замыкал шествие Вовка. У него кроме мелкокалиберной винтовки за спиной и рюкзака с продуктами и топором в руках был мешок из-под картофеля. Мешок был наполнен только на треть, но был невероятно тяжелым – каменная соль была тяжела, как камень. А если учитывать, что тащить её нужно было в гору, то весила она, как чугун. И главное, ухватить её под мышку было невозможно, и забросить за спину тоже – била острым ребром по спине, приходилось нести мешок в руках, меняя по очереди руки, чтоб не затекали. Кроме того, Вовка вызвался еще нести и длинную зубчатую пилу с двумя деревянными ручками с двух краев. Она была нетяжелой, хотя и металлической, но из-за своих больших габаритов была не удобна для носки: если на веревке закрепить за спиной, то била сзади по ногам и нельзя было резко наклониться или присесть, а под мышкой – приходилось лавировать на тропе, чтобы не цеплять ветки.

Но, несмотря на все эти тяжести и неудобства, у всех у них было приподнятое настроение и от того, что наконец-то занялись любимым и главным делом своей жизни, и от того, что сменили обстановку – все-таки, в общем-то, однообразной деревенской жизни, и от того, что все пока складывалось хорошо и погода, хоть и небо заволокло низкими серыми тучами, была и теплой, и безветренной, а главное, сухой.

Через каждые метров двести-триста они останавливались для небольшой передышки, бросали мешки на землю, Сергей Лукич доставал из пачки папиросу, но прикуривать не прикуривал, чтобы не расслабляться, и, немного отдохнув, шли дальше. По полю, за деревней, несмотря на то что оно было почти горизонтальным, идти, как ни странно, было тяжелее всего. А было это из-за того, что они еще не приспособились, не разогрелись. По сосновому бору, несмотря на то что он уже плавно поднимался вверх, было идти уже легче, а уж когда начался подъем в гору, поросшую редколесьем, их тела окончательно вошли в привычку – естественно, лишь приходилось чаще делать короткие остановки, чтобы перевести дыхание.

Собаки, которые нетерпеливо повизгивали, увидев охотничьи сборы, лишь только небольшой караван втянулся на поле, умчались далеко вперед, радостно извещая хозяев и тайгу своим коротким звонким лаем. И для них охота была большим праздником и даже не потому, что они оказывались в горах, в тайге, где им можно было носиться где хочешь и охотиться на кого хочешь, но и потому что на охоте они становились ближе, как нигде, к своим любимым хозяевам – были самыми близкими друзьями и самыми востребованными и ценными партнерами.

Солонец решили сделать недалеко от деревни, чтобы ближе было таскать мясо подстреленного марала, на склоне горы, еще до первого большого перевала. Чуть заметная звериная тропа, идущая по этому склону, в одном месте выходила на почти ровную десятиметровую в ширину площадку. По центру этой площадки не росли деревья, а значит, была оптимальная видимость в ночное и предрассветное время, и зверь был открыт для выстрела, не заслонен толстыми стволами. Но две молодые еще лиственницы росли как раз на краю этой площадки, делая это место удобным для постройки укрытия с бойницами. Каменную соль разложили на другом конце площадки, в семи-восьми метрах от предполагаемого укрытия. Но само укрытие сейчас строить не стали, потому что требовалось время, чтобы зверь распробовал соль и привык ходить сюда регулярно ночью.

Избавившись от тяжелого мешка с солью, Вовка взял один мешок у отца, а второй у Семена, отдав ему свой более удобный для носки рюкзак. И это было очень кстати, потому что Семен, забросив на лямках за спину свою тележку, стал подниматься в гору, отталкиваясь от земли руками, выбрасывая культи вперед. Так было и легче и быстрее, и они двинулись дальше, вверх на перевал.

Сергей Лукич, внимательно посматривающий на Семена, рюкзак, который тому отдал Вовка, забирать, чтобы не обидеть друга, не стал, в который раз удивлялся его силе воли, его тяге не быть обузой, а, наоборот, быть настоящим, равноценным партнером в их охотничьей артели, и от того, что Сергей Лукич понимал, что его друг в трудную минуту не подведет, не струсит, он улыбался.

– А вот и белые мухи полетели, – немного удивленно и радостно сказал Вовка, увидев первые падающие с неба снежинки.

– Хорошо, что успели, – произнес, глядя на висящее прямо над головой серое небо, Сергей Лукич. – Подъем на первый перевал здесь самый тяжелый. Дальше легче. Второй перевал более пологий будет.

– Да знаю я, – произнес Семен.

– Откуда?! Ты же не был еще здесь? – спросил Сергей Лукич.

– Так я сон видел! Пока все точь-в-точь!

– Может, ты и скит знаешь, где находится? – с недоверием спросил Сергей Лукич.

– Конечно, знаю, – сказал Семен. – Если, конечно, сон в руку.

– А почему ты его не рассказываешь? – спросил Сергей Лукич.

– А когда? – спросил Семен.

– А прямо сейчас! – с вызовом сказал Лукич. – Что там, за перевалом?

– За перевалом тропа пойдет правее, сильно не спускаясь вниз по склону, плавно поднимемся на второй перевал, с него будет плавный спуск по склону хребта и в седловине, на еловой полянке, стоит скит, – как на уроке, ответил Семен.

– Это я тебе рассказывал? – с недоверием спросил Сергей Лукич…

Вовка, услышав, что его отец с Семеном опять начинают спорить, улыбнулся, весело мотнул головой и, не теряя времени, устремился на перевал, благо до него оставалось каких-то метров сто, и, оставив там мешки, спустился опять вниз.

– Папа, Семен, давайте мешок, рюкзак и тележку подниму на перевал, пока вы спорите, – сказал он.

– А мы и не спорим, правда, Семен? – улыбнулся Сергей Лукич.

– Не спорим. Не хочешь верить, ну и не верь, – произнес Семен.

– Ладно, вечером подробно все расскажешь, – примирительно сказал Сергей Лукич.

– К вечеру ты, Лукич, и сам все сам увидишь! – сказал Семен.

С перевала тропа плавно уходила вниз по склону горы. Звериная тропа была хорошо заметна, а первые снежинки, кружившиеся в воздухе, казалось, еще не достигали земли, потому что либо таяли, либо были еще так редки, что оседали в основном на пожухшей траве, на ветках низеньких колючих кустарников. Но надо было спешить, и Семен, надев свой рюкзак, отчаянно заработал руками, отталкиваясь от уже сухой, но еще не промерзшей каменистой почвы. Тележка, удерживая его грузное, обрубленное тело, легко катилась под уклон, а сам Семен, словно спортсмен-сноубордист, искусно управлял ею, перераспределяя вес тела то на один, то на другой бок.

Сергей Лукич с Вовкой еле поспевали за ним, но не останавливали его, а наоборот, подбадривали:

– Давай, Семен, не задерживайся! А мешки мы сами перетаскаем, сделав по две ходки за каждый раз!

Все прекрасно понимали: когда навалит снег, придется у тележки менять колеса на короткие лыжи, а это займет много времени. Да и снег еще совсем рыхлый – покатятся ли лыжи?

Семен, доверяя своему сну, не боясь сбиться с пути, гнал по тропе. У него было приподнято-радостное настроение от того, что он ощущал силу в своих руках и теле, и от того, что был причастен, несмотря на инвалидность, к такому серьезному мужскому занятию, как охота. И он был не в тягость своему другу – Лукичу, ни его сыну Вовке, что рос на его глазах и незаметно превратился в крепкого и ловкого мужика, который, если потребуется, дотащит его со всей его поклажей на любую гору. Но Вовка в этот первый охотничий сезон на новом месте с ними охотиться не останется – лишь поможет донести мешки с вещами и продуктами, да напилить и наколоть дров и уйдет обратно к беременной жене, да и матери помочь надо – мало ли что может случиться на новом месте. И Семен с легкой грустью вспомнил давно обжитые места в деревне Таежной и охотничьи угодья, на которых они с Лукичом, Григорием и Ламой охотились столько лет.

Когда Семен достиг второго перевала, снег уже шел вовсю, превратившись из отдельных кружащихся снежинок в сплошной белый поток, который бесшумно опускался на землю, укрывая все своим белым полотном. И от ощущения этой белой новизны и от легкого морозца, которым пах этот снег, настроение у Семена, от того, что теперь труднее придется добираться до скита, не испортилось, а осталось таким же радостным, как и было. И он, недолго думая: менять ли колеса на лыжи, устремился вперед, рыхля колесами и без того рыхлый еще снег. И первый снег не сильно затруднил его движение, и он теперь катил уже по склону хребта. Справа у него оставался сам хребет, а слева, если бы не снежная завеса, открывался бы вид на огромную долину, которая тянулась до самого Большого озера.

Чем ниже по склону хребта спускался Семен, тем деревья росли чаще и были выше и разлапистее. Тайга становилась все больше похожей на ту, в которой они охотились у деревни Таежной. И это радовало и глаз, и душу Семена. Он, несмотря на быстрое движение, осматривался по сторонам и вдруг увидел совсем свежий волчий след. Волчий след пересекал тропу и уходил вверх, на хребет. Семен остановился, рассматривая след. След был необычайно крупным. И это, с одной стороны, настораживало – с таким волком, если он нападет, справиться будет сложно, а с другой стороны, судя по тем прыжкам, он уже ушел далеко, на хребет, и вряд ли заинтересуется им, Семеном. А вот собакой?

– Грай! Ко мне! – крикнул Семен.

Лайка, которая ушла вперед, вернулась на зов хозяина, подбежала, вильнула хвостом, но, почувствовав волчий дух, оскалилась и ощетинилась, глядя внимательно по сторонам. Потом, сунув нос в волчий след, шумно потянула воздух и через мгновение вдруг притихла, жалобно взвизгнув.

Семен с удивлением наблюдал за поведением собаки, потом, видимо, что-то поняв, перекинул через спину мелкокалиберную винтовку, которую он взял в руки, когда увидел следы, сказал:

– Что, Грай, не по зубам добыча?

Собака виновато вильнула хвостом и преданно посмотрела прямо в глаза хозяину, говоря, что, если надо – я не задумываясь отдам за тебя свою жизнь! Но поможет ли это?

– Ладно, Грай, не убегай далеко, – сказал Семен и потрепал по-дружески пса за ухом.

Собака поняла слова Семена и далеко уже не убегала, пока они не спустились на седловину, поросшую густым ельником. Здесь кобелек рванул в чащу, откуда вскоре послышался его призывной лай.

– Да иду уже! – сказал Семен, удивляясь точностям деталей своего сна. В жизни все так и было, и он уже знал, что за ельником будет поляна, на которой расположился скит староверов. Но, судя по спокойному лаю собаки, никого из людей там нет. И Семен начал пробираться сквозь густой ельник.

И то, что он увидел на поляне, его не удивило: все было, как во сне: и сама главная изба, и изба-постирочная, и сарай с дровяником, и деревянный туалет, и даже небольшой погост на краю поляны – только на нем стоял не один старый крест, как во сне, а еще два. Один постарее, а один совсем свежий – этого года. Он еще не успел рассохнуть и потрескаться от времени и непогоды. Семен глянул на дверь главной избы, которая была подоткнута палкой, чтобы зверь не зашел внутрь, проехал к погосту, перекрестился на кресты, наклонил голову, прочитал короткую молитву:

– Упокой души грешные рабов Твоих…

Семен прочитал имена, вырезанные на верхних перекладинах крестов.

– Евдокии и Пелагеи. Прости им вольные и невольные прегрешения, даруй им Царствие Небесное! И пусть земля им будет пухом.

«Значит, Маруся, еще жива, – подумал Семен. – Но где же она? Не заявится ли домой?»

Он подъехал к избе, убрал палку и толкнул дверь. Дверь легко и бесшумно отворилась и Семен, перекрестившись, перекинул тело через порог.

После дневного света, хоть и приглушенного падающим снегом, ему показалось, что в скиту темно. Но вскоре глаза Семена обвыкли, тем более что стекла единственного окна были чисто вымыты и света с улицы было достаточно, чтобы все рассмотреть в деталях. Семен, который первым делом прикоснулся рукой к печи, а потом заглянул в топку, чтобы определить – давно ли она топилась, вдруг увидел у иконостаса белую человеческую фигуру. От этого видения Семен даже внутренне вздрогнул, но в следующее мгновение понял, что это была скульптура в половину человеческого роста, которая стояла на деревянном постаменте. Семен, не отрывая взгляда, подобрался поближе к ней, с удивлением разглядывая черты лица, глаза, изящные руки, державшие светлолицего младенца, прикрытые накидкой длинные волнистые волосы, складки белой одежды. Женщина и её младенец, словно живые, светились изнутри, и тут Семен понял, кто перед ним, и бухнулся лбом о пол:

– О, Пресвятая Богородица, Матерь Божья! Заступница земли Русской! Спаси и сохрани нас, грешных! Спаси и сохрани нашу землю, наши горы, озера и реки, нашу кормилицу-тайгу!

А потом Семен рассматривал мраморную скульптуру, которая была удивительно красива, и не мог понять – откуда она могла появиться в этом скиту. Ведь у православных, даже старой веры, для проведения религиозных обрядов приняты были иконы. А скульптура? Из белого светящегося мрамора? На эти вопросы Семен не знал ответов, потому что Лукич, дав слово майору Блинову никому не рассказывать, о чем они говорили, уединившись тогда на бревна, ничего своему другу Семену не рассказал.

Пока выгружали из бобика Любашу с Лукой, её вещи из роддома и переносили в дом, открывая и прикрывая из-за сильного мороза входные двери, Тайга каким-то неуловимым способом проникла в дом, и, когда Любаша, лишь скинув теплый овчинный тулуп, в который её заботливо еще в городе обрядил Вовка, начала распелёнывать семидневного и потому совсем крошечного еще, но уже так любимого сыночка, откуда ни возьмись из-под её руки просунулась длинная волчья морда. От неожиданности Любаша даже присела на кровать, на которой поперек лежал Лука, а Тайга, воспользовавшись этим замешательством, сначала широкими ноздрями втянула молочный запах младенца, а потом, как своё дитя, начала вылизывать ребенка. Опомнившись, Любаша схватила Луку, а появившаяся в комнате свекровь выпроводила вон упирающуюся Тайгу.

– Ты, Любаша, не переживай – она не тронет, – успокаивая невестку, произнесла Татьяна. – А ну, где же наш Лука?! Дай его рассмотреть! – И увидев внука, шутливо поплевала в его сторону: – Тьфу на тебя, чтоб не сглазить!

Но проблемы с Тайгой на этом инциденте не закончились. Она с крыльца теперь даже в самые лютые морозы никуда не уходила, караулила и тщательно обнюхивала выходящих из дома: и Вовку, и Любу, и Лукича с Татьяной. К Вовке она как будто охладела и стала относиться с легким недоверием – обнюхивала его с особой тщательностью, и каждый раз норовила его отодвинуть от распахнутой двери, чтобы прошмыгнуть в дом. И очередная попытка ей удалась. И пока Вовка сообразил, что произошло, зашел в дом, Тайга забежала в спальню, где на большой общей кровати мирно посапывал Лука, аккуратно подлезла к нему и, облизав личико, подставила своё брюхо ему. Запеленатый малыш чуть сдвинул головку вбок, зашевелил губками.

– Иди отсюда, падина! – разозлился Вовка, но тут рассмотрел разбухшие молочные железы Тайги и все понял. – Да, интересные дела, Лука, у всех – одна мамка, а у тебя две.

Об этом своем наблюдении Вовка со смехом рассказал во время обеда, когда за общим столом в Вовкиной горнице трапезничали все жители нового поселения: Сергей Лукич с Татьяной, Семен, Гришка с Клавдией и, конечно, Вовка с Любашей. Исключение составляли лишь новоявленные жители и этих мест, и всей планеты под названием Земля – Иван и Лука, которые мирно и сытно посапывали на большой хозяйской кровати, лежа поперек нее.

– Представляете, легла и подсовывает Луке свои разбухшие титьки: тронешь – так и брызнет молоко! А Лука, не будь дураком, так и зачмокал губками! – захохотал Вовка.

– Ты ври, да не завирайся! – сказал Семен.

– Я вру? – Вовка вскочил с места. – Я счас её запущу – сам увидишь!

Лукич с Семеном тоже захохотали.

Гришка с Клавдией выскочили из-за стола: Клава быстрым шагом направилась в спальню, где находился её долгожданный первенец – Иван, Гришка метнулся к входным дверям проверить закрыты ли они, и для надежности накинул крючок, чтобы снаружи никто не смог открыть их. А Татьяна цыкнула на мужиков:

– Да тихо вы! – И, покрутив пальцем у виска, обняла еле сдерживающую слезы Любашу.

Любаша, уткнувшись в плечо свекрови, зарыдала:

– Я что, для этой волчицы родила сына?!

– Успокойся, успокойся, Любаша. А вы… – Татьяна погрозила кулаком мужикам. – Еще одно слово – и пойдете за дверь.

– Так, – озадаченно произнес Лукич – значит, матриархат?!

– Будет вам матриархат, если у Любаши молоко пропадет!

– Главное, чтоб у Тайги молоко не пропало, – попытался пошутить Семен.

– Ну всё, Семен, у тебя с сегодняшнего дня сухой закон! – сказала, как рубанула с плеча, Татьяна.

Теперь уже, глядя на Семена, засмеялись Лукич с Вовкой.

– Надо что-то делать? – озабоченно произнес Гришка, появившийся у стола.

– Надо, – сгоняя улыбку с лица, произнес Лукич.

Все за столом замолчали – даже Любаша перестала всхлипывать, Лукич в задумчивости потер лоб:

– А скажи, Вовка, сколько уже Тайге? Не пора ли её уже вязать?

– С кем? – Вовка не ожидал такого вопроса.

– Но не с волком же, с Самуром, конечно!

– Мне щенка! А то ваша Угба, кроме соболька, никого и не шарит, – сказал Гришка.

– Была наша – стала ваша, да погодь ты, – отмахнулся от него Лукич.

– Так месяцев пятнадцать, как я её подобрал, – сказал Вовка.

– Надо же, а мне показалось, что уже года три прошло с тех пор? – сказал Лукич.

– Да, почти шестнадцать. – Вовка посчитал месяцы, загибая пальцы, чтобы не ошибиться.

– Ну, чуть рановато, но можно уже вязать, – сказал Лукич.

– Почему рановато? – включился в разговор Семен. – Сейчас она кобеля к себе не подпустит – она же кормящая мать. – Семен покосился в сторону Татьяны с Любашей. – А если её отлучить от Луки, то через месяц-другой у нее начнется течка, и будет в самый раз.

– Ну вот, на этом и порешим. Ты, Вовка, больше не пускай её в избу. А будет упираться, построим для нее вольер – пусть там сидит, – сказал Лукич.

Новое поселение постепенно превращалось уже в полноценную деревню. Гришка с Вовкой, когда лед на Большой реке встал и от сильных морозов основательно укрепился, перегнали на новое место уазик, пробив дорогу через ледовые торосы. Уазик и Гришкин бобик, когда собирались в путь, загрузили бочками и канистрами с бензином, взяли про запас моторного масла, тормозной жидкости, кой-какие расходники для автомобилей. Когда пробивали ледовую дорогу, ехали на двух машинах. Потом Гришка вернулся в Таежную, благо что на машине до нее можно было добраться часа за три-четыре, а когда его жена Клавдия родила, они уже втроем, вместе с маленьким Иваном, переехали на новое место.

Татьяна с Лукичом предложили им поселиться у себя, в новом доме – Татьяна первое время помогла бы Клавдии ухаживать за ребенком. Но Клавдия разумно решила:

– Тебе скоро придется помогать Любаше. – И уговорила мужа поселиться отдельно, в пустующей избе староверов.

– И то верно, – сказал Сергей Лукич. – А то две хозяйки на кухне еще рассорятся. А весной, Гришка, поставим и вам новый дом. Леса уже наготовили.

А когда пришло время рожать Любаше, повезли её в райцентр на бобике, чтобы не гонять зря две машины, потому что в первые ходки удалось не все перевезти на новое место, и пока Любаша рожает, а Вовка находится рядом с ней в райцентре, Гришка увезет из Таежной то, что не вместилось в машину ранее, а через недельку приедет в райцентр за Вовкой, Любашей и, дай бог, Лукой.

Имя «Лука» в честь Вовкиного деда и отца Сергея Лукича, если родится мальчик, Сергей Лукич, Татьяна и Вовка решили дать единогласно. Другие имена, просто не обсуждались. Любаша согласилась, ей и самой нравилось это редкое имя, лишь бы сынок родился здоровым. То, что родится мальчик, несмотря на то что Любаша узи не делала, были уверены все.

– Вот смотрите, – говорила опытная Татьяна. – Если женщина носит девочку, то живот у нее ровно округлый. А если мальчика – то чуть-чуть заостренный.

Вовка внимательно смотрел на живот Любаши, пытаясь увидеть заостренность. Но, ничего такого не увидев, просто нежно обнял жену и проговорил:

– Конечно, у нас будет мальчик! А потом девочка! А потом опять мальчик!

И Любаша согласилась с Вовкой и доверчиво положила голову ему на грудь.

Как жила Любаша, выйдя замуж за Вовку и уехав навсегда от городской и районной суеты? Она над этим вопросом даже и не задумывалась, потому что некогда было об этом думать – жизнь была полна и забот, и новых впечатлений, и любви. А была ли она счастлива? Конечно, была. Она и об этом тоже не задумывалась – она просто была счастлива от того, что дальнейшая судьба её была предопределена, что рядом были люди, которых она знала с самого детства и которых понимала, как саму себя, счастлива была тишиной и природой, окружавшей её, и той размеренной несуетливой жизнью, в которой нет ничего лишнего, наносного, ненужного. Счастлива от того, что была любима, и от того, что сама любила.

Конечно, это не означало того, что она не переживала, не огорчалась. Так устроена жизнь, что и яркое дневное солнце иногда скрывают хмурые серые тучи. Бывают и дожди, и грозы. На то она и жизнь.

А что, касается её работы фельдшером – навыки, которые она получила, в отдаленном месте были бесценны. У нее был необходимый запас и лекарств, и шприцев, был и стетоскоп, и хирургический набор инструментов с шовным материалом, была даже стойка для капельниц. Не было только фельдшерского помещения и официального статуса. Вовка как-то, смеясь, сказал, что выстроит Любаше фельдшерско-акушерский пункт. А там, глядишь, и официальный статус в районе дадут… Так что бросать свою профессию Любаша не собиралась. Да и нужна была её профессия здесь, за сотни километров от цивилизации, куда добраться можно было летом только на лодках, а зимой, когда встанет прочный лед на Большой реке – по зимнику. Или на вертолете. Но их друг Мерген еще не выучился на вертолетчика, а кто кроме него сюда полетит?

Вовка, пожив в городе, понимал, что жизнь в бытовом комфорте лучше, чем без него. И старался обустраивать их жизнь и жизнь своих родителей городскими удобствами. Не зря он вез в лодке и канализационные трубы, и унитаз для теплого туалета и солнечную панель. Современные технологии способствовали бытовому комфорту. Вовка сразу, когда еще сруб ставился, сделал подводку к будущему дому и канализации, и водопровода, подразумевая качать воду насосом из будущего колодца, потом, когда сруб был уже готов, сделал под будущим полом разводку труб для отопительных батарей, подразумевая в пристройке сделать котельную для отопления и для нагревания горячей воды. На южный склон крыши он установил солнечную панель, которую подключил к автомобильному аккумулятору. Аккумулятор был не самой большой мощности, да и одной солнечной панели было маловато, но благодаря этому нехитрому приспособлению по вечерам в их доме горели лампочки и даже можно было смотреть телевизор, если бы он был.

Но много зараз, даже на таких больших лодках, которые были у него с отцом, полезного для хозяйства, а уж тем более, чтобы сделать полностью благоустроенный дом, не привезешь. И когда они с Гришкой пробили зимник через ледяные торосы, то стали завозить на своих бобике и уазике все необходимое.

Гришка с техническим складом ума и руками Левши закупил сразу несколько солнечных панелей и мощных аккумуляторов.

– Зачем столько, дядь Гриша? – спрашивал Вовка.

– А поставлю в деревне столбы и начну вам продавать электричество, – смеялся Гришка.

А потом он из Таежной перевез стиральную машинку и холодильник, и старый японский электрогенератор «хонда», работающий на бензине.

– Вот, у нас будет круглосуточная электростанция и в снег, и в дождь, а летом, когда снег сойдет, посмотрим – может, удастся поставить плотину на ручей – так туда и генератор-турбину установим, – размечтался Гришка.

– А что, я готов помочь, – не зная то ли шутит дядя Гриша, то ли нет, сказал Вовка. – А то я думал котельную строить.

– А чем топить котел будешь? – прищурился Гришка.

– Так дровами, – сказал Вовка.

– Малопродуктивно, хотя сейчас хорошие котлы есть – экономные и универсальные. Вот еще где-нибудь поблизости уголька бы найти, сделали бы разрез… Тогда бы и плотина не понадобилась, – задумчиво произнес Гришка.

Все шло хорошо, пока у Вовки с Гришкой не закончились деньги и прошлогодние соболя. На новом месте охотились только отец и Семен, и то всего лишь пока не встала Большая река и не нужно было пробивать зимник. Добычи было немного. За соболем надо было идти дальше, к Большому озеру, где горы были покрыты столетним кедрачом. Да и белки там было немерено. Но кому сейчас нужна эта белка? Соболька – и того брали с неохотой: дорого и непрактично. И моль может поесть, и где-нибудь в общественном транспорте зацепиться за что-то можно, а роскошную шапку может сорвать в темном переулке какой-нибудь наркоман.

Но выход подсказала мать Любаши – тетя Поля, которая приехала в роддом, когда туда привезли её дочь.

– А пенсию Лукич получает?

– Нет, – сказал Вовка.

– А почему, молодой еще?

– Да просто никто и не вспомнил про пенсию из-за переезда.

– Документы везите, доверенность пусть от руки напишет, у меня знакомая в Пенсионном фонде работает, попрошу, чтобы быстро оформила, – сказала тетя Поля.

– Так можно и на вас? – спросил Вовка.

– Можно и на меня. Деньги будут переводить на карточку, да, кстати, старая сберкнижка у отца есть? Привяжем к ней карту, будете приезжать в райцентр и по карте покупать все, что нужно. Сейчас так. Я скоро без работы останусь, – улыбнулась тетя Поля, проработавшая всю жизнь почтальоном, разносившим по домам не только корреспонденцию, но и пенсии.

– Так приезжайте к нам. У нас хорошо. С внуком будете нянчиться, – сказал Вовка.

– Идея хорошая, спасибо. Может, к лету и пожалую, – сказала тетя Поля.

– Летом к нам только на лодке. Или на вертолете, – улыбнулся Вовка.

Гигантский лайнер Aeroflot Russian Airlines через восемнадцать часов сорок девять минут после вылета из Сан-Паулу с посадкой в Стамбуле начал снижение. Десятилетний белобрысый мальчишка не отрывал глаз от иллюминатора, вжавшись лбом в стекло. Крупный мужчина с длинной бородой, сидевший рядом, положил покалеченную на своей пилораме еще десять лет назад левую руку ему на плечо.

– Ты, Савватий, голову немного двинь, мать тоже хочет глянуть – какая она, Москва.

– Да погляжу, погляжу еще, – сказала женщина в традиционном русском сарафане и в двойном платке на голове.

– А ты глянь сейчас, Евдокия. Больше, чем наш Сан-Паулу, кажись. А облака слоеные кучевые, как у нас зимой, – сказал мужчина с бородой.

– Так это у нас зима, а тут, должно быть, лето. Вон смотри деревья зеленые, да и поля, – сказала женщина в платке, заглядывая через головы мужа и сына в иллюминатор.

– Так и у нас зимой все зелено, – сказал мужчина.

Лайнер сбросил скорость и уже, казалось, завис над многополосной дорогой, плотно забитой автомобилями.

– Кажись, машин здесь поболее, чем у нас, да и побогаче, и поновее они, – озвучивал вслух свои мысли мужчина. – Ну а где ты, Евдокия, поля увидела? Это же газоны. На них, кроме травы, ничего не растет? Да и что может расти в таком огромном городе?

Разговоры затихли, и пассажиры, затаив дыхание и эмоции от того, что длинный, тяжелый перелет подходит к концу, ждали, когда шасси лайнера коснутся бетонной полосы. Лайнер, казалось, уже, как гигантский кондор, просто парил, плавно снижаясь, и вдруг раздался выдох амортизаторов, и резиновые колеса покатились по посадочной полосе, передавая лайнеру мелкую вибрацию от небольших выбоин, чуть заметных неровностей и залитых черным битумом швов и микротрещин. Турбины двигателей напоследок взревели, и тормоза плавно начали гасить скорость. Пассажиры счастливо выдохнули, сразу загалдели и громко захлопали в ладоши экипажу самолета.

Мужчина с бородой хлопать в ладоши не стал и даже не потому, что у него не было левой кисти, а перекрестился двумя пальцами Господу.

Женщина в платке и мальчик, сидящий у иллюминатора, тоже перекрестились.

После всех неспешных процедур, перехода государственной границы и получения багажа семья староверов оказалась на таможенном контроле, но и здесь их никто долго не мурыжил – лишь просветили на рентгене чемоданы и спросили, заглядывая в паспорта:

– Запрещенных предметов нет?

И это было так удивительно для староверов – все вокруг говорили по-русски. И мужчина с бородой ответил по-русски:

– Нет. Нам не положено. – И размашисто перекрестился.

Таможенник внимательно посмотрел на него, на его жену в платке и сарафане, на отпрыска в рубахе-косоворотке и понятливо улыбнулся:

– Добро пожаловать на Родину.

– Благодарствуем, – ответил ему бородач и слегка поклонился.

После таможенников они шли по длинному широкому коридору, катя на колесиках три больших чемодана, пока не подошли к выходу в огромный зал шереметьевского терминала. При выходе, мешая проходу, толпились таксисты, и стояли встречающие кто с цветами, кто с табличками в руках. На одной из табличек, которую держала женщина в деловом строгом костюме, бородатый мужчина, прибывший с семьей из Сан-Паулу, прочитал свое имя: Фрол. Рядом с этой женщиной стояла, тоже по обличью староверческая, семья, которая прилетела этим же рейсом, но была в переднем салоне лайнера, откуда выгрузка была произведена первой. Дети этой семейной пары при всей строгости родителей еле сдерживались, чтобы не начать баловаться, разминая затекшие за длинный перелет свои растущие тела. Ребятишек было четверо. Видимо, ехали староверы в Россию всей семьей.

Женщина с табличкой, увидев Фрола, Евдокию и Савватия, сразу поняла, что они те, кого она встречала и, поздоровавшись, вежливо поинтересовалась:

– Как долетели? Как самочувствие? – И бросила неосторожный взгляд на покалеченную руку старовера.

– Благодарствуем, хорошо… А это… Я и с одной хорошо справляюсь: и за комбайном, и за рулем машины, и за штурвалом самолета.

– Даже самолета? – улыбнулась встречающая, но развивать дальше эту тему не стала. – А остальные детки?

– Остальные – на хозяйстве, их у нас семеро, а мы с младшим, с Савватием, на разведку, – сказал Фрол.

– Ну, если все в сборе, тогда грузимся в микроавтобус, едем сразу в наше ведомство, оформляем все бумаги, подписываем и заказываем вам билеты до места. Лететь вам еще долго – страна у нас огромная.

– Постойте! А помолиться? На Рогожскую заставу разве не поедем? – Старовер, прижав культей рекламный проспект к чемодану, правой рукой открыл его на нужном месте.

– Вот написано. Сначала едем в наш религиозный центр, потом экскурсия по столице, а потом уже в ведомство – оформлять документы.

Встречающая женщина вздохнула:

– Хорошо, сейчас едем в Рогожскую заставу, а потом на оформление документов. Ну а по Москве вы уж и сами погуляете. Русские ведь, язык знаете.

– Лады, – согласился Фрол.

И они пошли через огромный современный зал терминала, который отсвечивал яркой разноцветной рекламой, которая изображалась на огромных телевизионных экранах. В терминале изобиловали многочисленные кафе и ресторанчики, магазинчики и стойки по продаже напитков, цветов и мороженого, а главное, было огромное количество людей, говорящих на русском языке.

И это было поразительно: современная роскошь убранства гигантского зала, идеальная чистота – пол блестел огнями, отражая сменяющую, двигающуюся шумную разноцветную рекламу, чувствовалось, что во все это были вложены баснословные деньги и везде русская речь. Разве это не чудо?

Когда загружались в микроавтобус, одного посадочного места в общем салоне не хватило, но оказалось свободным место впереди, рядом с водителем и встречающей сотрудницей.

Фрол предложил на это свободное сесть своей жене, но Евдокия засмущалась, и тогда ему самому пришлось туда садиться. Обзор отсюда, конечно, был лучшим, чем из салона, но из-за огромных пробок водитель то резко разгонялся, то резко тормозил, чтобы не врезаться в задний бампер передней машины. Поначалу Фролу было не до панорам города, он, привыкший водить машину сам, инстинктивно, одновременно с водителем нажимал на ножной тормоз. А так как под его ногой педали не было, он топал ногой по полу, чем забавлял водителя микроавтобуса.

– У вас там, в Бразилии, таких пробок, наверное, нет? – спросил водитель.

– Как нет? Сан-Паулу тоже большой город и машин много. И ездят там тоже по-разному, – сказал старовер.

– Тоже лихачат?

– Лихачат, лихачат, – повторил Фрол слово, которое слышал в первый раз. – Есть и такие, но в основном никто никуда особо не спешит. Расслабуха, – улыбнулся старовер. Ему было приятно говорить по-русски с незнакомым ему человеком. – А у вас тут как?

– Да как, вот так всегда! Даже ночью! Это же Шереметьево! – сказал водитель.

Микроавтобус медленно вполз на Ленинградское шоссе. Движение стало поживее, но машин становилось не меньше – просто полос для движения транспорта стало больше.

Старовер топать ногой перестал, потому что движение сделалось ровнее, и стал смотреть на строения, которые были возведены вдоль автомобильной трассы. Он понимал, что высотные многоэтажные дома являются жилыми, а огромные, вытянутые вдоль трассы стеклянные здания с яркой рекламой – это не что иное, как торговые центры, автосалоны, крупные магазины. Этого добра, и многоэтажек, и торговых центров, хватало и в Сан-Паулу. Но многоэтажки в центральной части Сан-Паулу были уже старыми серыми и смотрелись невзрачными коробками. Не то что здесь!

– Вот это Москва! – с легким восхищением произнес Фрол.

– Это пока не Москва – это город Химки, – сказала сопровождающая.

– Химки? Нет, не слышал. А до Москвы далеко? – спросил старовер.

– Нет, МКАД переедем – и будет Москва, – улыбнулась женщина.

– А МКАД?..

– МКАД – это автомагистраль, которая опоясывает Москву. Сразу поймете, когда увидите: там по пять полос в каждую сторону.

Когда переезжали по мосту через МКАД, глядя на огромное количество машин, едущих в одну и другую стороны, Фрол спросил:

– У вас здесь столько машин, столько народу, зачем мы, староверы, вам нужны?

– Страна большая, здесь народу много, а на Дальнем Востоке людей не хватает. А места там красивые: море Японское, горы, тайга, земли плодородные, а работать на них некому, – сказала сопровождающая. – Вот наш Президент и провел встречу с Предстоятелем Русской православной старообрядческой церкви митрополитом Корнилием. После встречи и было создано наше Агентство по развитию человеческого капитала на Дальнем Востоке.

– Вон оно как! – удивился старовер, что их веру признал сам Президент России. Иначе зачем ему было встречаться с митрополитом Корнилием?

– Да, все серьезно. И финансовая помощь, и землю бесплатно выделяют, – сказала сопровождающая.

А сколько землицы-то выделяется бесплатно? – заинтересовался старовер.

– На Дальнем Востоке от трехсот до шестисот гектаров, в зависимости от места, от плодородия земли, на семью.

– Не густо, но на первых порах хватит, а там, глядишь, можно и арендовать, и прикупить чуток, – стал размышлять Фрол. – А в верховьях Большой реки тоже так? – задал неожиданный для сопровождающей вопрос старовер.

– Не знаю. Мы занимаемся только Дальним Востоком. А на Большой реке, видимо, такой программы нет, – сказала недовольным голосом женщина.

Еще на подъезде к Рогожской заставе староверы увидели величественную церковь-колокольню Воскресения Христова. Восьмидесятиметровая колокольня была лишь на метр ниже колокольни Ивана Великого в Кремле. Но это было не важно для бразильских староверов: какая колокольня выше или ниже на метр. Главное, что церковь-колокольня Воскресения Христова Старообрядческой церкви была целой, отреставрированной и притягивала к себе взор издалека своей красотой и возвышенностью. И это славное видение вызвало у ехавших в микроавтобусе староверов праведную радость, они начали осенять себя двумя перстами, негромко приговаривая молитву Всевышнему. А уж когда микроавтобус остановился у самой Рогожской заставы, вышедшие староверы увидели обихоженную с любовью территорию староверческой слободы, отреставрированные белые ворота, Покровский собор, храм Рождества Христова, резиденцию митрополита, старое кладбище, где были похоронены казачий генерал Платов, промышленники Морозов и Рябушинский – известные всей России старообрядцы, Иордань. Пруд со святой родниковой водой – Иордань, в котором было запрещено и купаться, и стирать, не говоря уже о сливе в него нечистот, большевиками был в свое время варварски засыпан, под предлогом борьбы с малярией, мусорными отходами, утрамбован, и на нем сделали спортивное поле. Но природа брала свое, праведный родник подточил изнутри это неугодное в этом месте поле, оно пошло трещинами, образовались ямы-провалы. А когда вся территория Рогожской слободы была возвращена староверам, они вычистили святую Иордань, и пруд опять стал радовать верующих и просто любопытных посетителей своей чистотой и благообразием.

Прямо в церкви-колокольне Воскресения Христова, в которой обе старообрядческие семьи из далекой Бразилии истово помолились, располагался и музей со старинными книгами, писанными еще вручную много веков назад и украшенными золотой вязью, и древние иконы, одна из которых была написана иконописцем Андреем Рублевым…

Бразильские староверы молились – и последние сомнения о том, нужно ли возвращаться на Родину, в Россию, улетали прочь.

А потом их повезли на оформление документов и подписание договоров, но Фрол наотрез отказался ехать на Дальний Восток.

– Мои деды с Большой реки, и я хочу туды поехать, – сказал спокойно, но твердо старовер.

– Но тогда занимайтесь этим сами, за свой счет, – обиделась чиновница.

И тогда Фрол сгрузил из микроавтобуса чемоданы, взял такси и поехал на Ярославский вокзал, где купил три билета на поезд «Москва – Абакан», благо рубли он приобрел еще в банке, в Сан-Паулу. До прибытия поезда на перрон было еще много времени, и они пошли в зал ожидания, катя чемоданы по выложенному плиткой полу. И на их немного непривычный вид мало кто обращал внимания – мало ли кого можно встретить на российских вокзалах, с которых поезда идут на Восток.

Декабрьское солнце, казалось, замерло на белесо-синем небе, но это впечатление было обманчивым, потому что уже к трем часам пополудни оно стремительно покатилось к западу, потянув за собой, словно штору, серую предсумеречную мглу. От лютого мороза деревья трещали, как выстрелы комиссарского револьвера. Но по всем признакам – на небе уже появились одинокие бледные звезды – ночь обещала быть еще холодней.

Отряд НКВД спешил добраться до деревни староверов, пока ночная тьма совсем не укутала промерзшую землю. Бойцы, шедшие пешком через торосы и тянущие за собой лошадей, изрядно устали и, когда горная гряда наконец-то отступила от реки, вывели лошадей на плоский берег и с облегчением взобрались в седла, но ехать им в легкой дреме не пришлось – командир отряда понимал, что сороки уже давно донесли до деревни весть о том, что едут к ним чужие люди, и, как это уже бывало не раз в его карательной практике, мужики, противившиеся вступлению в колхоз, при их подходе начинали резать скотину, прятать зерно, семена и съестные запасы. Поэтому он подгонял бойцов, которые пятками пришпоривали лошадей в бока, заставляя бежать легкой рысцой. От лошадей и людей поднимался в морозный воздух жаркий пар, который тут же застывал на волосах и ворсинках, превращаясь в белый иней.

В густых сумерках отряд подскакал к деревне.

– Первое отделение обходи слева, второе – справа! Если обнаружите свежие следы – идти по следу! Всех задерживать! Кто оказывает сопротивление – расстреливать на месте! Все понятно?! Действуйте! – отдал приказ командир.

Боец первого отделения Матвеев поскакал вслед за своими товарищами. Их отделение обходило деревню слева, отсекая пути отхода в сосновый бор и дальше в горы с лиственнично-елово-кедровым редколесьем. Несмотря на то, что уже совсем смеркалось, на белом снегу легко можно было бы разглядеть человеческие, а уж тем более следы скота, если бы его вздумали угнать в тайгу. Следов не было, и это бойца Матвеева да и других его товарищей по отделению обрадовало: кому хочется ехать в тайгу в ночь, особенно после такого длинного пешего перехода по льду реки? Правда, он умолчал о странной молодой елочке, которая росла у изгороди крайней избы. В его деревне мужики издревле изводили все деревья в деревне. Да и росла она, как-то странно наклонившись, как будто и корней у нее нет.

Второе отделение, которое обходило деревню справа, проскакало по берегу вдоль реки до таежно-лесного клина, спускающегося с гор по неглубокому логу до самой Большой реки. В этом направлении свежих следов человека и скотины тоже обнаружено не было. И оба отделения, сомкнувшись за деревенскими огородами, двинулись в центр деревни, а точнее, к тем семи избам с хозяйственными постройками, которые и составляли деревню.

У избы, из трубы которой шел дым, бойцы второго отделения спешились. Белый дым, будто натянутая тетива, поднимался вертикально вверх. И многие из бойцов, что были сами из крестьян, еще помнили, что это было к лютому морозу.

Командир вынул из кобуры револьвер, кивнул двум бойцам с винтовками.

– Вперед!

Бойцы клацнули затворами и, взяв винтовки на изготовку, двинулись к избе.

– За окнами следите, – сказал командир оставшимся бойцам. – Почему-то собак нет.

– Убрали собачек, чтоб не постреляли, видимо, знали, что мы едем, – проговорил, улыбаясь, один из бойцов.

– Сейчас проверим, – сказал командир. Дверь в избу оказалась не запертой изнутри, и они втроем ввалились внутрь.

Онисим стоял на коленях перед иконами, крестясь двумя перстами, и отбивал поклоны, касаясь лбом пола. Рядом с ним, стоя так же на коленях, молился его отец – седой, но крепкий еще старик, по обе стороны от них – сыновья-погодки Онисима. Мать Онисима и его жена с младенцем на руках, которых бойцы сразу не разглядели из-за большой печи с полатями, тоже о чем-то молили Бога.

Но, видимо, сегодня Господь решил проверить крепость веры истинной этих Рабов Своих и потому не вмешивался.

– Встать! Времени у нас мало! – скомандовал командир отряда.

Онисим, а вслед за ним и его отец, и его сыновья поднялись с колен, повернулись к непрошеным гостям.

– Я буду задавать вопросы – вы четко отвечайте! Понятно?

Командир спрятал в кобуру револьвер, достал из планшета блокнот и карандаш.

– Как называется деревня?

– А зачем нам название? – переспросил хмуро Онисим.

– Сколько в деревне душ проживает?

– Так все тут. – Онисим оглянулся на свою семью.

– Сколько? – У командира требовательно зазвенел голос.

– Так семь.

– Было же больше?

– Так когда это было? Кто в Монголию ушел, кто к Господу, – произнес спокойно Онисим.

– Предъявите документы на всех!

– Так документов у нас не было и нет, – сказал Онисим.

– Как нет?

– А зачем нам бумажки? Мы у государства ничего не просим.

– Ладно. Называй имена и возраст. Будет у вас первый документ, – недобро улыбнулся командир энкавэдешников.

Онисим перечислил всех, кто был в избе.

– А теперь говори, сколько у вас скота, лошадей, зерна? Да не ври – все проверим.

– А это зачем? – спросил Онисим.

– Как зачем? Это взнос вашей семьи в колхоз.

– А детей?

– И детей, и вас. Всех в колхоз. Дети в школу пойдут, пионерами станут, комсомольцами, коммунизм будут строить! Завтра с утра и двинем всем табором в райцентр, – улыбнулся командир.

– А ежеле нам этот колхоз не нужен? – спросил Онисим.

– Про сплошную коллективизацию слышал? – спросил командир.

– Нет.

– Вся огромная страна строит первое в мире коммунистическое государство, где нет места разной контре: попам, буржуям и кулакам! Ты хоть знаешь, как называется это государство?

– Рассея? – спросил Онисим.

– Неправильно! Учить вас всех надо! Наше государство называется Союз Советских Социалистических Республик! И у нас все принадлежит трудовому народу: и заводы, и земля, и скот! Всё всему народу, а не отдельным отщепенцам вроде тебя. Понятно?

Онисим промолчал.

– А если понятно, то одевайся – пойдем скот считать! Да и бойцам нужен ночлег, покажешь, где можно расположиться.

– А что показывать? Берите любую избу, а то и две, двери не заперты, печи топите, дрова есть, наготовлены. Скот и кони в стайках, в загонах, хотите – считайте, – произнес Онисим.

– Оружие у вас есть? – спросил командир.

– А как же? Вон две берданки – от волков защита.

– Забери, – сказал командир бойцу…

Пока часть бойцов протапливала печи в трех пустых избах да готовила горячую еду, остальные, не считая караульных – двух верховых, которые патрулировали подходы к деревне со стороны реки и со стороны тайги, во главе с командиром принялись пересчитывать живность староверов, занося сведения в командирский блокнот, да ссыпали зерно из ларей в мешки, благо его было не так уж и много – выращивалось только для себя, а не на продажу.

Кержак уперся, не пошел переписывать скот даже под угрозой трибунала, и энкавэдешникам пришлось все делать самим: открывать стайки, благо что с собой были загодя взяты керосиновые лампы, которые освещали темные помещения, считать коров, телок, бычков, лошадей, овец.

– Кур тоже считать? – спросил боец.

Командир на секунду задумался.

– А как мы их потащим до райцентра? А если запишем, так с нас же и спросят, – сказал командир.

– Так что с ними делать? – повторил боец.

– А ничего. В суп их! Хотя мясо-то у несушек жесткое. Ладно, утром порешаем. А сейчас с десяток пожирнее отбери – по акту реквизируем на прокорм бойцам.

– Так тут всего их десяток и есть, – посчитал боец.

– Ну тогда о чем разговор? – сказал командир.

Когда проходили мимо старого сарая, из-под подпертой двери просунулась собачья морда. Широкие ноздри втянули чужой запах, и появился недобрый оскал.

– Ты прав, – кивнул командир бойцу. – Закрыли они своих собачек и приказали не лаять.

Собаки, будто ждали команды, начали рычать, лаять и скрести когтями хлипкую дверь.

– Изготовиться! – сказал командир, вытащив из кобуры револьвер.

Бойцы сняли из-за спин винтовки, клацнули затворами, направили стволы в сторону сарая.

– Открывай! – скомандовал старший бойцу, который поделился догадкой насчет собак с командиром.

Боец ногой сбил подпорку, дверь распахнулась, и собаки, которые скребли и лаяли, бросились на чужаков.

Командир, вместо команды: «Огонь!» первым выстрелил из револьвера. Вслед за револьверным выстрелом зазвучали винтовочные выстрелы. Собаки, взвизгивая, падали на снег, окрашивая его своей кровью. Впрочем, в свете взошедшей над горизонтом луны кровь не казалась, как кумач, красной, а была лишь темным пятном на белом снегу. Лишь одной крупной белой лайке, которая метнулась под ноги бойцу, сбившему подпорку двери, удалось спастись. Она от растерявшегося бойца прыгнула за угол сарая и, сливаясь с белым снегом, рванула по полю к спасительной тайге. И ей не страшны были в этот момент лесные волки – здесь был зверь беспощаднее и страшнее!

Онисим, конечно, слышал и выстрелы, и визг собак. Слышал, как мычал потревоженный чужими людьми скот, как ржали его лошади, не подпуская к себе чужаков, как блеяли овцы и как испуганно кудахтали куры. Слышал и все исступленнее молился. Молился и его отец, седой, как лунь, старик, молились и мать Онисима, и жена, встав рядом на колени. Молились и сыновья-погодки, стоя на коленях рядом.

Но ближе к полуночи, когда чужие люди снаружи их избы наконец угомонились, Онисим сказал сыновьям, чтобы лезли на печь спать. А когда звезды на небе и луна засветили особо ярко, на пике лютой ночной стужи, Онисим переоделся в чистое исподнее белье и в одном исподнем и босиком вышел из избы.

Он шел медленно по мягкому снегу, минуя избы, где спали чужие люди, минуя стайки, загоны, огороды и поле. Шел к высокому сосновому бору, который уже не сторожил верховой караульный, сморенный морозом и усталостью. Дойдя до бора, Онисим повернул вправо, в небольшой, поросший тайгой лог. Когда он сворачивал, то краем глаза увидел, как следом за ним, на небольшом расстоянии от него, идут в чистом исподнем белье и босиком седой, но еще крепкий, старик, его отец, его мать в одной нижней белой сорочке и тоже босиком, и его жена тоже босиком и в одной сорочке. Волосы у женщин были непривычно распущены, прикрывали плечи и их спины до пояса. Жена прижимала к груди младенца Игнашку, на котором была лишь одна белая распашонка. Игнашка от холода начал было плакать, но мать дала ему титю с горячим молочком.

И никто не остановил их, никто не помешал им. Видимо, на все была воля Божья. Или, может, Бог отвлекся в это время на более важные дела – ведь в тот год взошли на эшафот сотни тысяч ни в чем не повинных людей.

Онисим остановился у огромного камня, который катился миллионы лет назад по логу, но так и не докатился до Большой реки, где вода да лед со временем раскололи бы его на мелкие кусочки, превратив в камни кругляши, которые устилали русло реки. Место было укромным и тихим. Он двумя пальцами перекрестил и этот камень, и укромное место под ним, перекрестился и поклонился на восток, выбрал место поровнее и лег на спину. Мягкий снег, словно перина, принял его, но под жаром тела начал подтаивать, становясь негостеприимно твердым. Но это было уже не важно. Онисим поправил деревянный крест у себя на груди, начал негромко молиться:

– В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой:

Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми.

Аминь.

Рядом легла на снег жена Онисима. Одной рукой она прижала к себе Игнашку, второй взяла за руку мужа.

С другой стороны Онисима, метрах в двух – там место было поровнее, легли на снег отец и мать Онисима. Старик тоже смотрел на звезды и читал молитву, голос его постепенно становился все тише и тише.

Организм Онисима был еще сильным и сопротивлялся лютому морозу дольше всех. Первая душа вылетела из маленького тельца Игнашки, который, вскрикнув надрывно несколько раз, успокоился, погружаясь в ледяной сон, и Онисим видел, как его светлая душа взмыла в небо, к звездам, где её встретили Белокрылые Ангелы. А вслед за ней взмыла в небо душа его матери, потом отца, потом жены. И Белокрылые Ангелы встречали их там, на Небесах. Онисим, пораженный этим видением, пытался получше рассмотреть этих Божественных Ангелов, и ему удалось наконец-то это сделать: Белокрылые Ангелы начали к нему приближаться. Точнее, его душа, оставив на земле бренное тело, летела к ним. И Белокрылые Ангелы встретили её там, на Небесах, и повели к Господу…

Утренний снегопад утихомирил лютый ночной мороз, на улице потеплело, но низкое серое небо, с которого падали на землю снежинки, будто придавило все живое к земле и убавило яркость и звуки. Даже стройные желтоствольные сосны с ажурной зеленой хвоей на верхушке казались блекло-серыми, а что уж говорить про остальной мир? Да и сам мир скукожился почти до деревенских огородов – не были видны ни горы, ни тайга, ни Большая река. Река, конечно, была рядом, но снег прикрыл её своим белым покрывалом, сровняв, в зрительном восприятии, с берегами. И звуки были глухи и не звонки, словно в комнате с ватными стенами.

Сыновья Онисима стояли у загона для лошадей, где их перехватили верховые караульные, которые под утро вынырнули из теплой избы на улицу. Их допрашивал командир отряда.

– Еще раз спрашиваю: где родители? Где дед с бабкой?

Растерянные погодки сами этого не знали, проснувшись еще до рассвета, они обнаружили, что находятся в избе одни, сначала подумали, что родители и деды отправились в стайки скотину кормить. Но потом забеспокоились, что так долго их нет, оделись и пустились в поиски. На окраине деревни они увидели уже припорошенные, но еще различимые человеческие следы, которые вели к сосновому бору.

Но было странно и тревожно: почему же их не разбудили, не позвали с собой?

И братья решили, что нагонят их на лошадях, потому и вернулись к загону с лошадьми…

В это время к загону подскакали пятеро бойцов. Один из них – боец Матвеев – с ужасом в голосе крикнул:

– Они там, в логу, лежат мертвые!

– Что?! – рассвирепел старший энкавэдешник. – Кто допустил?! Где были караульные?! Всех отдам под трибунал!

Братья сначала застыли от такого страшного известия, но в следующе мгновение старший толкнул брата в бок, и они перемахнули изгородь, пробежали по загону, прячась за лошадей, перелезли через вторую изгородь и бросились бежать по полю в сторону спасительной тайги.

Старший энкавэдешник выхватил из кобуры револьвер и, прицелившись, выстрелил. Но то ли расстояние до беглецов было уже неблизкое, то ли от гнева руки дрожали – он промахнулся. Тогда скомандовал бойцам:

– Огонь!

Боец Матвеев передернул затвор винтовки, загоняя патрон в патронник, но делал он это медленно, а когда ему все же удалось справиться с винтовкой, лошадь под ним вдруг заходила, развернулась.

Раздалось четыре винтовочных выстрела, и звучали они в том приглушенном мире, словно игрушечные хлопушки, но один из бежавших братьев упал лицом в снег.

– Что ты телишься?! Уйдет! – закричал старший энкавэдешник и, выхватив из рук бойца Матвеева винтовку, облокотился на жердину изгороди и тщательно прицелился.

Старший брат оглянулся на своего младшего-погодку, упавшего лицом в снег, долю секунды раздумывал: вернуться к брату или нет? И этой доли секунды хватило на то, чтобы старший энкавэдешник нажал на спусковой крючок винтовки и пуля 7,62 калибра ударила прямо в сердце. Старший сын Онисима в последний раз взглянул на свою родную деревню и повалился спиной на снег, задрав голову. Последнее, что он увидел в своей земной жизни, это вдруг разверзнувшейся в низком сером небе голубой солнечный осколок-проем, куда летела светлая душа его брата…

Страшный стон понесся над землей. И был он нечеловеческий, потому как не мог так стонать человек, не мог! Так могла лишь стонать сама Вселенная, сотворившая и Бога, и человека! Огромный волк из самого сердца Азии бежал невероятными прыжками, пролетая над застывшими речками и логами, над горными хребтами и таежными чащами, над уснувшими в зимней спячке озерами и укрытой недавним снегопадом степью. Бежал, пока не оказался рядом с Большой рекой, и замер он на большом камне, внизу, в тени которого лежали тела в белом исподнем одеянии, от которых исходил необычайный свет – это светлые души покидали уже не дышащие, недвижные тела и устремлялись в небеса, где их встречали Белокрылые Ангелы. И взвыл волк неволчьим воем. И содрогнулась земля, и притихла. И притихло все живое на азиатской земле, потому что знали – страшен гнев Тенгри…

Громадный волк метнулся в поле, замер над застывающими в своей вечности телами совсем юных, еще не успевших стать мужчинами братьев, скосил свой недобрый взгляд на горящие избы и пустые сараи и взвыл опять. И огонь, подбирающийся к крышам крайних к реке двух изб, вдруг погас, а вдалеке, на ледяном русле Большой реки, заблеяли овцы, замычал скот и зафыркали лошади. Громадный волк ринулся к реке.

Настигнув вооруженный отряд НКВД, гнавший скот, овец и лошадей по льду реки, громадный волк сделал прыжок, изображая нападение. Бык и коровы сначала от страха замычали, попятились, стали разворачиваться и сначала медленно, потом все быстрее, в панике, тесниться, подпирая, сбивая в плотное единое стадо и табунок лошадей, и отару овец. И, когда эта живая масса достигла максимальной концентрации, лед треснул и образовалась огромная льдина, на которой оказался и скот кержаков, и гнавший его отряд НКВД. На льдину хлынула с невероятным напором ледяная вода, льдина стала раскалываться на части и затягиваться под впереди стоявший твердый лед.

Боец Матвеев отчаянно пришпорил коня, и тот, каким-то чудом перепрыгнув разлом, оказался на твердом льду. Конь под ним сначала взбрыкнул, но боец Матвеев удержался в седле и с ужасом смотрел на то, как уходят под лед кони, люди, скот, которые извергали последние в своей жизни, а потому и страшные в своей правде истошные крики, ржания, мычания… В какой-то момент все звуки слились в единый предсмертный рёв, и вдруг все стихло, как будто ничего и не было. И от этой тишины зазвенело в ушах. Громадный волк выждал, когда стих последний крик, оскалился на выжившего чудом бойца Матвеева, но трогать его не стал, а, развернувшись, не торопясь потрусил сначала вдоль русла Большой реки, а потом и вовсе исчез из виду, как будто растворился в морозном воздухе…

Семен проснулся, но не от ужаса, потому что понял, что сны снились неспроста и, когда в его избу вошел Сергей Лукич, сказал другу:

– Лукич, опять тот сон про староверов приснился. Наверное, уже последняя часть!

– Ты сделал, как я учил?

– Нет. Я понял, что нас это не касается. Эти сны про них. Сделать мы должны для них что-то важное. Вот и снится.

– Что? – не понял Сергей Лукич.

– Сейчас поймешь. Помнишь тот огромный камень в логу, где мы собирали мох на дома?

– Ну?

– Идем туда. Если сон в руку, то сам все и поймешь!

Семен катил на своей тележке, отталкиваясь короткими заостренными палками, по тропинке, которая когда-то еще была нахожена староверами и по которой, если верить сну, они уходили в свой последний путь. Сергей Лукич неспеша шел за другом, внимательно посматривая по сторонам – что же он мог пропустить такого, что увидел во сне Семен? Собаки Самур и Грай увязались за хозяевами – им эта тропа тоже была давно известна. И не только тропа – все эти прилегающие к избам места они уже давно избегали и излазили, изгнали всех крупных зверьков, знали, где гнездятся птицы, знали, куда могут прийти лисы, чтобы поживиться мышами-полевками, отгоняли их, не давая даже приблизиться к сараям с курами и цыплятами и к их местам выгула. Одна только хитрая и безжалостная ласка однажды ночью проникла в стайку и убила двух подросших цыплят, высосав вместе с кровью и их мозг. Но к её поимке подключилась Тайга, которая на генном уровне была знакома с этим самым страшным таежным зверем, если, конечно, не считать клещей. Знала все её повадки, места, где она могла сделать себе логово. И однажды утром Вовка на своем крыльце обнаружил выслеженный и передавленный весь выводок ласки вместе с ней самой.

Вовка, который проснулся чуть позднее отца и Семена, услышал негромкое, но требовательное поскуливание Тайги на крыльце. В этот раз она никакого подарка хозяину не сделала – ничего не принесла, но вскочила на лапы и сделала несколько нетерпеливых прыжков, призывая Вовку отправиться вслед за идущими по тропинке к сосновому бору мужиками и собаками. Все они, конечно, были для нее не указ – для нее существовало в этом мире только два человека: Вовка и Лука. Но Лука был для нее совсем еще щенок, который и ходить-то не умел – только ползал по ней под приглядом Вовки. Лука рос, становился тяжелее, имел острые локти и коленки, порой хватал своими ручонками за её длинные уши, выдергивал шерсть с боков, но она, как мудрая мать, все это терпела, вылизывая в ответ его уши, ручки и лицо. А из собак она подпускала к себе лишь Самура, признавая его вожаком собачьей стаи. Но себя она к этой стае не относила.

Вовка, который успел надеть только джинсы с висящим по привычке на ремне ножом в ножнах, не накинув даже рубашку, устремился вслед за отцом и Семеном. День обещал быть хорошим. Солнце, несмотря на ранее утро, уже приятно согревало кожу плеч, и Вовка понимал, если бы этот поход по тропе в сторону соснового бора был надолог, то его предупредили бы. Значит, это была всего лишь утренняя прогулка, может, подтверждение чьей-то истины в очередном споре. А поспорить отец с Семеном любили.

Весело размышляя над этим, Вовка взглянул на новую улицу из трех уже жилых домов и одного сруба, который все-таки, несмотря на то, что Семен скромно отказывался, уже поставили для него, но пока решили закончить отделку дома дяди Гриши. Вовке нравилась их новая улица, обращенная парадной частью к Большой реке – он часто смотрел с высокого крыльца на реку, на гранитные изрезанные скалы на противоположном берегу, с которых падали струйки водопадов, на новые дома, поставленные по одной линии. И он понимал, что, если так дальше пойдет, то будет у них настоящая красивая деревня, которую они выстроят своими руками и в которой жить его детям, детям дяди Гриши. И от того, что у них все получалось, от того, что вокруг было так спокойно и красиво, жизнь ему казалась счастливой. Тем более у него были и любимая Любаша, и любимый Лука, и живы были и деятельны родители, да и собака-несобака была у него на зависть любому. И он негромко свистнул, Тайга обернулась, внимательно посмотрела на хозяина, Вовка кивнул головой в направлении соснового бора, и Тайга, чуть прижимаясь к земле, длинная, словно смертоносная серая торпеда, устремилась в указанном направлении, впрочем, иногда оглядываясь на хозяина – недалеко ли отстал.

У соснового бора, когда подошел Вовка с Тайгой, спор между отцом и Семеном уже подходил к завершению, и по тому тону, каким задал вопрос отец:

– Гришка все еще дрыхнет? – было ясно, что Семен остался при своем мнении. Возможно, он скрыл какие-то весомые аргументы, с которыми Сергей Лукич и согласился бы. Но Семен о своих догадках промолчал, ссылаясь только на приснившийся сон.

Вовка на вопрос отца отреагировал спокойно:

– Отдыхают еще – ночью что-то Ванька плакал, наверное, зубы режутся… А об чем спор? – улыбнулся Вовка.

– Да какой спор?! С ним разве поспоришь – упрется рогом, как бык, – махнул рукой отец. – Я ему про Фому, он мне – про Ерему!

– Ну, не хотите говорить – и не надо, – улыбнулся Вовка и оглянулся назад.

По тропе к сосновому бору шел Григорий, а за ним, переваливаясь с боку на бок, вальяжно вышагивала Угба. Тайга при виде собаки беззвучно оскалилась.

– Ну что, Гришку подождем? – сказал примирительным тоном Семен.

– И подождем! – с напряжением в голосе сказал Сергей Лукич.

Когда подошел Григорий с Угбой, Сергей Лукич сказал вместо приветствия:

– Ему опять приснился сон. – Он сердито кивнул на Семена, – идем проверять: сон в руку или нет?

– А об чем сон? – спросил Григорий.

– Опять о староверах. О тех, кто жил здесь до нас, – сказал Сергей Лукич.

– И что? – не понял Григорий. – Они же все ушли в Монголию?

– Все, да не все. Скит помнишь? – спросил Сергей Лукич.

– Вы же без меня там охотились.

– А, точно, но рассказ про монашек слышал?

– Слышал.

– Так вот, если верить снам Семена… – Сергей Лукич назвал друга по имени, потому что легкая обида уже развеялась. – То монашки – это дочери старовера Онисима.

– Так.

– А сам он, Онисим, по сну Семена, лежит здесь, у большого камня. И он, и его жена, и его родители, и его самый младший сын. А двое старших сыновей-погодков были застрелены вон там, на поле.

– Кем застрелены? – спросил Григорий.

– Да погодь ты со своими вопросами – Семен потом подробно все расскажет, – сказал Сергей Лукич.

– Так в чем спор? – спросил, не удержавшись, Вовка.

– А в том, что я говорю, что надо идти налево – искать его сынов. Это ближе. А Семен говорит, что нужно идти в лог, к большому камню, там сначала искать самого Онисима, а потом, если сон в руку, идти искать его сынов.

Вовка, несмотря на всю серьезность гибели семьи староверов, улыбнулся:

– Так, пока вы спорили, можно было уже давно дойти и до большого камня, и на поле сходить.

– Может, разделимся? – спросил Григорий.

– И ты туда же, дядя Гриша! – засмеялся Вовка.

– Я вспомнил, – вдруг вступил в разговор Семен. – Когда мы собирали мох для сруба, я оголил тогда немного белый круглый камень. Еще удивился – откуда здесь такой камень? А сейчас думаю, что, может, это был и не камень вовсе, а человеческий череп?

– Ну, что ж молчал о самом главном? Ну, что ты за человек такой?! – И Сергей Лукич первым направился к большому камню.

Солнце взбиралось все выше и выше на небосвод, и его живительные лучи становились все теплее. Разнотравье, растущее по обе стороны еле заметной тропинки, было еще все в больших каплях утренней росы, и огромные сине-зеленые стрекозы с влажными от этой росы крыльями подставляли их солнечным лучам, расправляя их и отряхивая чуть заметными вибрирующими движениями. Рыжий, словно в тельняшке, шмель тоже уже проснулся с первыми лучами солнца, но так же, как и стрекоза, взлетать с травинки не спешил, не просушив свои крылышки и ворсинки, покрывающие его сбитое тело. И разноцветные бабочки выползали из-под травяных былинок на яркое солнышко и медленно разводили свои дивные крылышки, готовясь к прекрасно-бесконечному жаркому дню, насыщенному пыльцой и нектарами цветущих трав. И сколько таких дней отведено им судьбой – лишь Богу ведомо!

И на фоне этого великолепия Вовка не мог не улыбаться. Окружающий мир был прекрасен! И люди, которые были рядом с ним, тоже были добры и прекрасны! И у него в голове в это прекрасное летнее утро никак не укладывалось, что может быть совсем по-другому.

Первый человеческий череп Семен, помня место, где он собирал в прошлом году мох, нашел быстро. Рядом, буквально в полуметре, нашли и второй человеческий череп. Сомнений теперь ни у кого не было – страшный сон Семена оказался правдой. Но верить в это не хотелось, и Вовка принялся бережно убирать сухие веточки, еловые, выпотрошенные птицами и мышами, шишки, мох и оголил сначала одну кость, примыкающую к ней другую – это было похоже на человеческую руку, а потом и на кисть. Кости от времени были уже совсем чисты, омыты талой и дождевой водами.

Улыбка давно уже сползла с Вовкиного лица, а Семен все рассказывал и рассказывал, что увидел во сне.

– Это отец Онисима, а рядом с ним его мать, а сам Онисим с женой легли в снег вон там, метрах в двух отсюда. Место там поровнее. И жена его прижала к себе младшего сынишку – Игнашка его звали.

Семен, оставив тележку до спуска в лог передвигался исключительно с помощью рук. Перекинув короткие культи, облаченные в кожаные штаны с зашитыми и обрезанными штанинами, быстро отыскал во мху еще один человеческий череп.

– Все верно – это жена Онисима.

А ниже Семен на реберных костях нашел еще один маленький человеческий череп.

– А это Игнашка.

Черные тучи, казалось, накрыли и так темный из-за густых елей и огромных лиственниц влажный лог, Вовка ежился от этой невыносимой влаги и от, словно в кладбищенском склепе, холода, и желание было только одно – быстрее вырваться из этого жуткого темного мира, который создала не природа, нет! Которую устроил человек.

– И зачем они так? И ребенка малого загубили? – спросил Григорий.

– А как их судить? – спросил Семен. – Судить надо тех, кто сотворил это! Но и не нам это делать! А Господу! – И Семен перекрестился.

Сергей Лукич тоже перекрестился и низко поклонился староверу Онисиму и его семье.

– Все, Семен, пока больше не тревожь их. Нужно приготовить гробы, будем каждого перекладывать в отдельный гроб, а могилу выроем общую, место подходящее, на опушке соснового бора. Там и возвышенность – крест издалека видать будет, и песчаная почва. И копать будет легко, и покоиться будут в сухом месте… Да, как-то надо известить Прокопыча. Хоронить будем по староверческим обрядам.

Вовка перекрестился и тоже низко поклонился староверу Онисиму и его семье. И Григорий, как и Вовка, отпустивший бороду после переезда с Таежной сюда, тоже размашисто перекрестился и поклонился Онисиму.

К тому времени, когда старовер Прокопович со всем своим многочисленным семейством – на новом месте к его десятерым детям еще прибавились внук и внучка, приплыл на двух больших лодках в деревню Сергея Лукича, Вовка с Семеном изготовили из упавших еще в прошлые годы сосен шесть больших гробов и один маленький. Сосновые доски, несмотря на то что были уже почти сухими, все же пахли таежной свежестью. Дно гробов устелили ровным слоем мягкого зеленого мха, а уже на него аккуратно сложили обнаруженные человеческие черепа и кости. На доске каждой крышки гроба Семен подписал карандашом некрупными печатными буквами принадлежность косточек: «Онисим»; «Игнашка»; «жена Онисима»; «отец Онисима»; «мать Онисима»; «старший сын Онисима»; «второй сын Онисима».

Обивать тканью гробы не стали – не было черного сатина.

А в это время сам Сергей Лукич с Григорием на опушке соснового бора выкопали большую общую могилу. Копать её, несмотря на большой объем, было легко – влажноватый песок не был пропитан водой, потому был не очень тяжелым и держал форму, не ссыпаясь с лопат. Стены могилы, чтобы не сыпался внутрь её песок, укрепили остатками досок, которые Вовка изготовил бензопилой, распустив бревна.

Приплывшие на лодках староверы, помолившись, молча приступили к изготовлению пятиметрового восьмиконечного креста и вязанию из еловых веток большого венка.

Пока мужчины были заняты приготовлениями к похоронам, женщины и подросшие дети староверов перетаскивали небольшой скарб из лодок в свободную старую избу, где решили переночевать и должным образом помолиться за Рабов Божьих Онисима и его погибшую семью. Татьяна, Клавдия помогали им, а Любаша присматривала за своим Лукой и Иваном Клавдии. Одна из невесток Прокоповича тут же, на берегу, на зеленой травке, присматривала за своим малышом и за такой же маленькой еще племянницей.

Несмотря на трагический повод для встречи, все были рады друг другу, женщины сдержанно улыбались, а ребятня весело визжала, возясь друг с другом. Были довольны все, кроме ревнивицы Тайги, которая, увидев чужих ребятишек рядом с Лукой, молча оскалилась, но потом шумно втянув воздух крупными ноздрями, почуяла запах грудного молока, исходивший от малышей староверов, и скалиться перестала. Но Вовка все же увел её с собой на опушку соснового бора, где помог отцу и дяде Грише доделать могилу.

Сделав дела, мужчины уселись на бревна у сруба Семена, а женщины, перетаскав вещи из лодок, приступили к готовке. Семен, в который раз стараясь не упустить никакие подробности, рассказывал про свои реалистичные сны – Прокопович и его старшие сыновья внимательно слушали и, хотя были сдержанны, эмоций старались не проявлять, но было видно, что рассказ Семена их поразил до глубины души. Они крестились двумя пальцами, кланялись на восток и продолжали слушать дальше. А в это время женщины в больших ведрах и котелках варили уху из свежей рыбы, которую привезли староверы, готовили салаты из яиц и свежей зелени, варили зеленый чай с молоком.

Хоронили старовера Онисима и его семью на следующий день. Перед тем как опустить гробы в могилу, Прокопович провел обряд отпевания. Отпевание проводили рядом с выкопанной могилой, которую в тот день немного углубили, освежили, под пятиметровым восьмиконечным крестом, который поддерживали в вертикальном положении Вовка и старший сын Прокопыча. Мужчины, каждый на свой лад, крестились, женщины в черных платках с малыми детьми на руках плакали – каждая из них тоже знала все подробности страшной трагедии, разыгравшейся здесь уже более восьмидесяти лет назад. Но безвинных людей было все равно жаль, особенно маленького Игнашку. И женщины плакали, но так, чтобы не испугать своих детей, молча, промокая кончиками платков текущие по щекам слезы.

Когда опустили гробы в могилу и засыпали их мягким песком, в изголовье усопших, по староверческой традиции, установили крест. А на него облокотили венок из еловых веток.

Восьмиконечный пятиметровый крест был виден из любой точки деревни Лукича и стал он не только памятным крестом, похороненным здесь, но и, пока не возведена часовня, будет служить местом обращения молитв, идущих в поле, в сосновый бор или в тайгу проходящих здесь путников.

«И откуда в мире столько зла? И зачем это зло дано миру? – думал Лукич. – Ведь изначально природа и весь мир устроены так, что в нем всё равномерно, устойчиво, поровну. И пользуйся этим умный Человек: если где-то что-то взял для своего выживания, так возьми ровно столько, сколько нужно – лишнее не бери! А если взял сверх, побыстрее восполни. А если нет, то и получишь в ответ то, что, наверное, и называется „злом“. То, что может и жизнь спокойную, гармоничную испортить, что может и покалечить, и убить. И калечит зло, в первую очередь душу – смотришь, с виду по обличью вроде человек, а душа у него уже покалечена или вовсе убита. И творит эта мертвая душа в человечьем обличье зло по всей земле: и тайгу вырубает, и горы раскапывает, и реки-озера с морями отравляет, и воздух портит так, что дышать им невозможно. И как её – эту мертвую душу – остановить? Убьёшь это человечье обличье, мертвая душа вырвется из его тела и метнется в тебя, потеснит твою живую душу. И будут они всю оставшуюся твою земную жизнь мучить тебя, грызясь между собой в одном теле, внутри тебя, будут денно и нощно перебарывать друг друга. А то, глядишь, мертвая душа окажется сильнее и изгонит из твоего тела живую душу. И тогда что? Ты сам станешь этим Злом в человечьем обличье!» – Лукич перекрестился:

– Господи-и-и! Обереги мою душу грешную!

Сейчас мало кто знает, что Новониколаевск, ныне Новосибирск, состоялся как крупнейший город Сибири не столько благодаря железной дороге, которая связала Санкт-Петербург с Владивостоком, столицу – с самым отдаленным теплым портом Империи, но и, главное, наличием полноводной речной артерии, соединившей крупнейшие города тогдашней Томской губернии: от Барнаула, Тюмени, Тобольска, Семипалатинска, Омска до Новониколаевска, Томска, Нарыма и Салехарда. И мало кто помнит, что сибирские купцы по сибирским рекам торговали напрямую со шведами, англичанами и даже с американцами. И всё благодаря этой великой реке под названием Обь и благодаря её могучим притокам: Иртышу и Томи, Туре и Тоболу.

Вот у этого счастливого пересечения двух магистралей, на пристани, с которой хорошо просматривались полупараболические стальные фермы железнодорожного моста, и стояла Антонина.

Колёсный двухпалубный, еще, наверное, царской постройки, пароход был пришвартован у причала. И был он, как и положено пароходу, белым. По его верхней палубе уже гуляли первые пассажиры, его паровые котлы уже работали, передавая чуть ощутимую дрожь всему старому металлическому корпусу, из широкой трубы вился пока еще негустой черный дымок, и весь он, чисто отдраенный, призывно блестел на летнем солнце.

Егорка, серьезный двухлетний пацан, которого держала за ручку Антонина, так и так изворачивался – он стоял спиной к реке, чтобы получше рассмотреть это белое чудо.

Провожали Антонину с Егоркой две сестрёнки: родная – Шура, и её муж, да двоюродная – Валя. Муж Шуры, высокий статный мужчина, по-городскому, со вкусом одетый в строгий черный костюм и белую отглаженную рубашку с тонким – в две тесемки – галстуком, в котором походил на дореволюционного аристократа. Под большим, но правильным прямым носом он отрастил густые черные усы «а-ля император Александр Второй», только набриолиненные, а потому, несмотря на свою величину, усы смотрелись аккуратно и по-современному модно. И еще он звался императорским именем – Александр. Александр, чуть сгибаясь от тяжести, занес по трапу чемодан, поставил его на металлическую палубу. Человеком он был добрым и молчаливым – не то время было, когда можно было языком болтать: работу, хоть он был и хорошим специалистом, потерять можно было запросто, да что там работу? В лагерь, на лесоповал, угодить за язык можно запросто. А работа у него была хорошей, «хлебной», как тогда говорили, хоть и платили за нее немного, но у шеф-повара столовой оборонного завода еда всегда была под рукой. И уважение было – халтуры он не допускал, работал с душой – все блюда, к которым он прикладывал свою большую руку, были вкусны и имели свои «вкусовые изюминки», которые были не навязчивы, но которые напрашивались на распробование еще и еще раз. Он не воровал, был со всеми интеллигентен и вежлив, но был небольшой грешок – иногда прикладывался к водочке, но и это делал тихо, в меру и тоже интеллигентно. А свою Шурку он обожал безмерно. Да как её можно было не любить? Белокурая, синеглазая с фигурой Мерилин Монро, озорная певунья! И городской лоск она как-то быстро приобрела, хоть и родилась и всю жизнь провела в нарымской деревне, со странно звучащим названием – «Варгатёр», что в переводе с селькупского означало «Круглое озеро». Почти всю жизнь… Он знал, что не сладко ей пришлось в северных лагерях, куда угодила тогда еще не его Шурка из-за своей тяги к технике, на комбайне хотелось работать, а не на ферме, как все. Вот и подвел тот комбайн, запчасть сломалась, И за эту запчасть – два года лагерей дали… И так не сладко было ей багром по грудь в ледяной обской воде тралить тяжелые бревна, вязать их с другими зечками в гигантские плоты – мужики-то все, даже зека в штрафбатах, на фронте были, так не сладко, что детей у неё уже никогда своих не будет… К работе Александр прикипел, но и отдача была – лишь только зарегистрировали они брак с Шурой, сразу выделили от завода отдельную большую комнату на втором этаже деревянного дома барачного типа. Правда, кухня и умывальник были общими, в конце коридора, и туалет был на улице, но комната была шикарной. Вместе с молодой женой он обставил эту комнату с любовью, даже настоящий трельяж с тремя зеркалами раздобыл. А на нем, на белых вязаных салфетках, фарфоровые белые слоники, синие павлинчики и даже добрые львята разместились. Всё по-городскому. Чисто, уютно. Живи и радуйся, деток заводи с красавицей-женой. А деток нет. И как же было радостно, когда к ним пришла жить Шурина сестра, Антонина, с маленьким Егоркой. Хотя повод был нерадостным. Развод…

А вот тяжести переносить Александр отучился, потому и кованый чемодан ему показался слишком уж тяжелым. Но поди там, куда собралась Антонина с Егоркой, их встретят?

Расцеловались, всплакнули, как положено девчонкам, – им и хотелось еще быть девчонками и выглядели они, как модные городские девчонки: в недорогих, но красивых ситцевых платьишках, сидящих цветочно-изящно на фоне серого послевоенного фуфаечно-кирзового и гимнастеро-медального привычного повсеместного одежного интерьера, в платьишках, которые были не только свежи, удобны и легки, но которые и подчеркивали их девичьи фигурки. На стройных, уже позолоченных легким загаром ножках были надеты белые носочки и черные туфельки с набитыми высокими каблучками, а высокие прически-коконы из густых, не вытравленных химией, блестящих на солнце, естественных волос завершали весь их невесть какой, но прекрасный девичий наряд. Лучшей косметикой их юным лицам служили черный жирный карандаш, которым чернили и так черные реснички и брови, чернильно-химический карандаш, которым подчеркивали и так выразительно-очаровательные большие нежно-голубого василькового цвета глаза, и майско-июньское (заканчивался май) солнце, которое румянило их широкие скулы, которые, как и глаза, указывали на их родство между собой и которые не портили красоту их естественных славянских лиц с нежно-плавными изгибами и закруглениями носов и подбородков, с натянутыми, почти впалыми, щеками. А вот цвет волос у них был разный: у Шуры – белокурый, у Вали – русый, у Антонины – темно-каштановый…

– Ты маму защищай, – сев на корточки, стала говорить Егорке Шура. – Да и себя береги – ты у нас последний мужик в роду остался.

– А дед в деревне? – спросил Егорка.

– Александр Филиппович – нам дед, а тебе – прадед. Старенький уже совсем. А твой дед Костя после войны от ран умер, и твой дядя Лёня, наш брат, на войне без вести пропал. – Шура нахмурилась, чтоб опять не расплакаться.

– А что такое «без вести»? – выговорил с трудом незнакомое слово Егорка.

– Мама тебе потом расскажет, а сейчас – вам уже пора. – Шура крепко поцеловала крестника в щечку, подошла Валя, чмокнула в другую:

– Егор, дай слово, что болеть не будешь? – Валя была самой молоденькой из сестёр и к своему племяшу и крестнику обращалась, как к ровеснику.

– Не буду, – серьёзно ответил Егорка.

Александр подхватил Егорку на руки и понес к трапу.

– Дядя Саша, а вы к нам приедете?

– Конечно, приедем, в отпуск. Вы там устраивайтесь получше, обживайтесь. А за нами не заржавеет, – улыбнулся Александр.

– А батончики привезете?

– Конечно, целый килограмм! – засмеялся Александр.

Для полноты картины на пристани не хватало только городского духового оркестра с блестящими на ярком солнце трубами: альтом, тенором, баритоном, валторной, тромбоном и аккордеоном, на котором во время ожидания посадки выводил бы аккордеонист знаменитую мелодию: «Рио, Рио!» и большим бухающим барабаном, который приводил в трепет малолетних беззубых пацанов. Оркестра, который при отбытии парохода заиграл бы «Амурский вальс» или «Прощание Славянки», что раньше, еще в царские и довоенные времена, всегда и происходило при отплытии большого пассажирского парохода. Но сейчас оркестр лишь иногда приглашался на пристань, лишь в особо праздничные дни, например, при открытии навигации, потому как во время войны вслед за движением народных масс, в основном с Востока на Западный фронт по Транссибу, переместился на городской железнодорожной вокзал, а после её окончания и возвращения эшелонов с мобилизованными солдатами-победителями стал играть в городском парке и по праздникам на главной городской площади.

Матросы отдали швартовые. Антонина стояла на палубе, держась за перила ограждения, а Егорка сидел на кованом чемодане и смотрел сквозь металлическую крашеную сетку на медленно удаляющийся берег, на людей, махавших руками и платочками, отплывавшему в другой, суровый мир пароходу с огромными, шлёпающими, словно ластами, лопастями колес по обоим бокам судна. Они смотрели, пока пароход не вышел на стремнину и не прибавил ходу, и пока не известил, казалось, на весь мир протяжным гудком, что теперь он главный на фарватере.

В какой-то момент Антонина увидела, как с крутого берега на пристань сбежал сухопарый мужчина в начищенных сапогах, галифе, ладно сидящем кителе, опоясанном скрипящей портупеей. Мужчина, увидев, что отчаливший пароход уже далёк от берега, с легкой досадой натянул на коротко стриженную голову форменную кубанку с красным верхом и стал молча смотреть на полноводную мощь Оби-реки, уносящую своим стремительным течением ту, которую он знал с детства и с которой у него всё никак ничего не складывалось.

На следующий день после похорон матери Антонина положила на стол председателя колхоза учётные документы по молочной ферме и заявление с просьбой отпустить её из колхоза: «…в связи с личными обстоятельствами и необходимостью дальнейшей учёбы, уже в городе, а не в райцентре, на бухгалтера».

– Ох, не вовремя, ты, Тонька, не вовремя! У нас уборочная еще не закончена, план не выполнен. Шкуру с нас, со всех, сдерут! – заругался председатель. Но, вспомнив, что учётчица только вчера схоронила свою мать, смягчил тон: – Ты, Тоня, пойми… Мы с тобой уже сколько лет в одной упряжке. Тебе сколько тогда было? Шестнадцать?

– Пятнадцать, – всхлипывая, поправила председателя Антонина.

– Пятнадцать, – сказал председатель. – Это когда я заступил на должность? В сорок втором, сразу после госпиталя. – Председатель кивнул на пустой рукав гимнастерки.

– В сорок втором. Тогда еще все были живы. Алексей только без вести пропал. Братик наш. И отец был дома – его в сорок третьем призвали, и Шурка была еще в деревне, и мама, а теперь у меня никого здесь больше нет. Ни-ко-го! – И Антонина, уже не стесняясь, заревела в голос.

Председатель вспомнил своего друга Алексея, который пропал в сорок первом, во время контрнаступления под Москвой, вытряхнул из пачки папиросу, сунул её в рот, смял единственной рукой в гармошку и, прижав культей спичечный коробок к столу, чиркнул спичкой. Когда огонек разгорелся, прикурил папиросу. Махнул кистью руки, гася спичку, сделал глубокую затяжку, от которой немного поперхнулся. Выпустив дым, он прокашлялся, сказал:

– Возьми, сестрёнка, сегодня отгул, сходи на кладбище – тетю Машу попроведуй, а завтра будем решать.

Учетчица ушла, а председатель откинулся на спинку единственного в конторе стула и вспомнил, как он в сорок втором уговаривал Тоньку стать счетоводом в колхозе, а она совсем еще застенчивый, по сути, ребенок, только-только окончивший успешно семилетку, пряталась от смущения за большой печкой.

– Тоня, ну, не ко мне же пришли, выйди послушай – все-таки председатель, а не кто другой с тобой разговаривает, – говорила тогда Мария Игнатьевна…

Антонина стояла у свежего холмика земли, прислонившись к белому стволу березки, зеленые листья которой уже начинали играть золотыми сентябрьскими красками. Стояла и беззвучно ревела, сиротливо содрогаясь всем телом. Стало легче, глубоко вздохнула, внимательно, уже прощаясь, осмотрелась по сторонам, запоминая расположение маминой могилки, чтобы можно было её потом быстро разыскать. Деревенский погост хоть был еще небольшим, но на нем за полсотни лет, с момента основания деревни, было похоронено уже немало людей. И все они были близкие или дальние, но родственники. Мамина могилка была на краю пологого холма, на котором располагалось кладбище, и отсюда была видна и тихая река Чая с прозрачной водой цвета байхового черного чая, и Круглое озеро, которое вместе с рекой являлись естественными границами деревни, а дальше за рекой уходила под самый горизонт вечнозеленая тайга. Антонина не помнила, но брат Алексей, которого все почему-то звали Лёня, который был старше нее на семь лет, и сестрёнка Шурка, которая была старше нее на три года, рассказывали, как еще до колхоза, в той свободной, счастливой жизни, после уборочной они всей семьей на лошадях уезжали в тайгу, где собирали грибы и бруснику, а с конца сентября – и кедровый орех. Маленькая Тонька, увидев, как отец тяжелой березовой колотушкой с четырехметровым черенком, приставив конец к комлю ствола, лупил, как молотом, по стволу кедра, с вершины которого, словно с небес, сыпались смоляные молодые шишки, тоже пыталась помогать отцу и матери с сестренкой, которые собирали эти шишки под огромным деревом. Пыталась помогать и брату, который карабкался по толстому стволу, чтобы сорвать крепко сидящие, не поддающиеся колотушке шишки, неумело подсаживая его на дерево. И однажды у нее что-то получилось – она сама нашла в брусничнике свежую кедровую шишку и закричала:

– Мама, папа, я пыхку нашла!

И от радости прижала «пыхку» к своей кофте, испачкав руки и кофту в смоле, которую мама потом так отстирать и не смогла. Хорошо, хоть ручки отмыли.

Антонина посмотрела на свои руки и грустно улыбнулась.

На следующий день в конторе Тоня увидела троюродную сестру Лошкарёву Верку, которая жила с родителями на другой стороне широкой деревенской улицы. Верка от стеснения стояла у самой двери конторы, перегородив вход.

– Ну, что вы там толпитесь? Рассаживайтесь по своим рабочим местам, – громко с нарочитой сердитостью в голосе сказал председатель.

Рабочее место: стол, заваленный стопками прошитых счетов, нарядов, актов, ордеров, и табуретка возле него – было одно. У Тони в груди облегченно ёкнуло – она поняла, что председатель её отпускает и что скоро она поедет в Новосибирск, где после Севлагеря осела её родная сестренка – Шура, по которой за столько лет Тонькина душа истосковалась. Тоня легонько подтолкнула Верку к столу, ногой пододвинула табуретку:

– Садись. – А сама уселась на лавку у стены.

– Значит так: когда последний пароход до Новосибирска? – спросил председатель.

– Через три недели, – не веря еще в свое счастье, произнесла Тоня.

– Значит, Тоня, у тебя три недели, чтобы обучить Верку. – Председатель взглянул на раскрасневшуюся и совсем растерявшуюся девчушку, поправился: – Веру… Обучить так, чтобы она могла свободно ориентироваться во всех этих бумагах, а зимой мы её направим в Подгорное на курсы счетоводов.

В конторе стало тихо, председатель посмотрел в небольшое заляпанное за лето мухами окно.

– Если не обучишь – никуда не поедешь, поняла? – Председатель строго посмотрел на Тоню.

– Поняла, – еле сдерживая улыбку, сказала Тоня.

– Да, окно помойте и вторую раму вставьте, и щели затыкайте… Да смотрите у меня, слухи по деревне не распускайте, а то тебя… – он посмотрел на Тоню, – никуда не отпущу, а тебя… – председатель сурово взглянул на Верку, – отправлю назад на ферму. – Разговор был закончен, и председатель привычно вытряхнул папироску из пачки, сунул её в зубы, смял гармошкой и, прижав культей к столу коробок, чиркнул спичкой. Прикурив, глубоко затянулся, поперхнулся от крепости табака, закашлял, выпуская густую струю дыма.

До дебаркадера Тоню довёз на колхозной телеге родной дед и по совместительству колхозный конюх, которого они с Шурой уважительно называли по имени-отчеству – Александр Филиппович. По обыкновению молчаливый и улыбчивый, он занес на дебаркадер полмешка картошки, поставил на металлическую палубу:

– Шурке привет! Ты, энто, картошка закончится – приезжай. – Не прощаясь, спустился по трапу на берег и, не дожидаясь, пока пароход отчалит, взобрался на телегу и хлестнул поводьями колхозную кобылу: – Но-о-о! Пошла!..

Через сутки с небольшим с момента отбытия из Новосибирска по левому борту проплыл до боли знакомый дебаркадер. Плыл, конечно, пароход, а дебаркадер стоял у самого берега, надежно и надолго пришвартованный, но было такое ощущение, что плыл именно дебаркадер, и плыл… из настоящего в прошлое. От дебаркадера до родной деревни было рукой подать – каких-то два десятка километров по сосновому бору да по полям и угоркам до тихой речки Чая, вода в которой цвета чая, которую обрамляют озерки, да озёра: Золотое, Чёрное, Круглое и еще сотни, если не тысячи, сине-кареглазых слезинок Земли, которые издревле смотрят в голубое сибирское небо, и коренная тайга с вековыми кедрами, длинная изумрудная хвоя которых и прозрачно-янтарная смола неповторимым ароматом пропитывают густой от болотно-речных испарений чистейший воздух.

– Ты чего, мама? – спросил Егорка, увидев стекающую слезу по щеке Антонины.

– Ничего, сынок. Всё будет у тебя хорошо… У нас хорошо, – поправилась крепкая молодая женщина и подняла на ручки маленького сына. – Посмотри, какая река! Сильная! И мы будем с тобой такими же сильными. – Антонина не вытирала текущие по лицу слёзы, и, глядя на нее, маленький Егорка расплакался. И вместе со слезами от него уходило его младенчество с первой его тяжелой болезнью, с первой клинической смертью, с первыми важными расставаниями – с родным городом и родным отцом – и наступал новый этап в жизни, еще, может быть, не такой уж и осознанный, но уже с крепкой памятью, с пониманием «свой-чужой», и с пониманием того, что в этом мире нужно бороться за свою жизнь.

А пароход тем временем, размеренно шлёпая лопастями и редкими громогласными гудками, распугивая дикое таёжное зверьё, шёл все ниже и ниже по течению. А величественная река от бесчисленных притоков становилась всё шире и шире, всё многоводнее и многоводней и текла всё дальше на север, к самому Ледовитому океану, разделяя пополам неоглядную, абсолютно плоскую, с самыми большими Васюганскими болотами в мире, территорию размером с Францию. И звалась эта земля – Нарымский край.

На берег сходили по ненадежно прогибающимся и вибрирующим от каждого шага длинным доскам, по которым матросы скатывали на землю невесть откуда взявшиеся – на палубе их раньше было не видно – большие металлические бочки с соляркой. Принимали солярку бородатые мужики, одетые не по-летнему: в шапках, телогрейках и кирзачах. Взамен бородачи закатили на палубу пару деревянных бочонков то ли с соленой лосятиной, то ли с копченной рыбой. Потом не мешкая взгромоздили бочки с соляркой на ржавый прицеп трактора.

– Кода назад бушь? – спросил бородач матроса.

– А тебе чего? – спросил матрос.

– Чаво, чаво – бочки возвернуть, вот чаво, – сказал бородач.

– Так если сегодня не считать, то через три дня, – ответил матрос.

Бородач посчитал, загибая пальцы, чтоб не сбиться.

– А тебе куды? – спросил он Антонину.

– В леспромхоз. – Антонина взялась за ручку чемодана, держа второй рукой Егорку.

– А энто туды. – Бородач кивнул головой на расхристанную тракторами и лесовозами грунтовую дорогу, уходящую от реки в глубь необъятного материка.

Бородачи залезли в трактор, сочувственно, как показалось Антонине, посмотрели на неё: на женщину с маленьким ребенком и тяжелым чемоданом, неодобрительно покачали головами. Но через мгновение старенький трактор, собранный из бог весть каких частей, чудовищно взревел, выбросив черное облако полусгоревшей солярки, и, отчаянно, но надежно тарахтя, укатил по малозаметной дорожке, идущей вдоль реки.

Антонина оглянулась. Отчаливший пароход, который выходил уже на стремнину реки, на прощанье прогудел, спугнув прибрежных уток, которые полетели низко над водой дальше на север, и привычно равномерно зашлёпал лопастями, уходя всё ниже и ниже по течению.

«Неужели там дальше кто-то еще живет?» – пронеслось в голове у Антонины. Она еще некоторое время смотрела на уплывающий пароход, на реку, на уток, летящих все так же низко над самой водой, потом, развернувшись, окинула пустынный берег. На берегу, на сколько хватало глаз, кроме старой подгнившей с углов избы с маленьким оконцем, которая, видимо, выполняла роль речного вокзала, да пары сараев из выцветших от времени, ветра, дождей и солнца, не струганных досок, да такого же покосившегося туалета, ничего больше не было: ни кустов, ни деревьев, ни повозок с лошадьми, ни тракторов, ни какой другой техники и ни собак, и ни людей. Оглушительная первозданная тишина свалилась на землю, на воду, на весь тот затерянный среди болот, озер и бескрайней тайги мир. Казалось, что всё умерло вокруг, да и живым, наверное, никогда и не было, потому что не слышно было даже ни мошки, ни комаров, ни мух, ни птиц – последние утки – и те улетели. Ничего и никого. Пустота! Только женщина с маленьким ребенком и большим чемоданом, и ничего больше.

Антонина замерла, прислушиваясь к этой пустоте, потом глубоко вздохнула, словно набиралась храбрости, посмотрела на маленького Егорку:

– Ну что, сынок, пойдем?

– Пойдем. – Детский голос разорвал в клочья, разбил в дребезги эту оглушительную пустоту. Егорка ухватился за мамину руку и сделал первый, неуверенный, но мужской, шаг по этой еще совсем неизведанной, порой суровой, но прекрасной земле.

Антонина второй рукой взяла за ручку тяжелый кованый чемодан со всем нажитым их скарбом, и они пошли.

Ровная, как отполированное плато, земля всё-таки самую малость шла на подъем от русла реки. Они медленно шли по сухой и гладкой обочине дороги в глубь необъятного материка. Тяжелый чемодан оттягивал до онемения руку Антонины, она ставила его на землю, бралась другой рукой, а Егорка послушно обходил маму, брался за её освободившуюся от чемодана руку, а потом вдруг, воспользовавшись тем, что мама смахивала пот с лица, сделал несколько самостоятельных шагов вперед, остановился и оглянулся назад, на маму, но был поражен тем видом, который открылся ему. Перед ним раскинулась широченная, уходящая в бесконечность земля, которая далеко-далёко на горизонте сливалась с синим, уходящим в фиолетовую стратосферу космоса небом, по которому парили редкие кучевые ярко-белые, пронизанными ослепительным солнцем облака. И река, извивающаяся, словно гигантская анаконда, по этой бескрайней земле, ослепительно сияла, словно отполированное стекло, и превратившийся уже в маленький игрушечный кораблик белый пароход, словно соринка в глазу, нарушающий эту дивную дикую картину, предстали пред ним. Предстали и навсегда поразили его в маленькое сердце, всколыхнув в нем еще не ведомое ему чувство – любовь к родной земле.

Расхристанная тракторами и лесовозами грунтовая дорога лишь только пошла под легкий уклон, превратилась в мокрую кашу с лужами и разбитыми, изъезженными колеями, которые даже в жаркий июньский день не просыхали. Из глубины материка появился темный хвойный лес, который становился все выше и выше по мере приближения к нему. И вот уже наступил момент, когда тайга, могучая сибирская многовековая, заслонила собой весь горизонт и подступила вплотную к дороге.

Антонина с Егоркой остановились, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Егорка по привычке уже сел на кованый чемодан, Антонина, которая до этого из-за жары сняла демисезонное пальто, зябко поежилась. Огромный комар, пронзительно звеня, сел на Егоркину щёку. Вдруг откуда ни возьмись появилось облачко мошки. И это уже было серьезным испытанием для детской, да и для её кожи.

Антонина аккуратно придавила комара, который еще не успел насосаться Егоркиной крови, показала его сыну:

– Не комар, а зверь какой-то! – сказала она.

Егорка осторожно взял комара маленькими пальцами, поднес поближе к глазам, внимательно стал рассматривать насекомое.

Антонина надела пальто, плотно, до самого подбородка, застегнула его, подняла воротник, взглянула на свои загорелые ноги, на белые носочки и туфельки с набитыми каблучками: «Человек быстро привыкает к хорошему», – подумала она, впрочем, без огорчения и, опустив сына на ноги, на землю, положила плашмя чемодан, щелкнула двумя металлическим замками, откинула крышку, достала из него Егоркин свитерок с длинными рукавами, чулки и калоши для себя – на Егорку размера калош в магазине не было. «Да и, судя по глубине луж, калоши здесь не помогут», – подумала она. Потом, засунув руку в кармашек на крышке чемодана, достала дешевый вонючий одеколон. Одеколоном протерла сыну лоб, щеки, подбородок, шею и кисти рук, натянула ему через голову свитерок с узким и высоким горлом.

– Мам, мне и так жарко, – пытался противиться Егорка.

– Зато комары и мошка не будет кусать. А они могут и насмерть заесть.

– Они же маленькие – я их видел, – сказал Егорка.

– Маленькие, да удаленькие! Посмотри их сколько. – Антонина кивнула на приближающееся облачко мошки. – А в тайге будет во сто крат больше!

Закрыв чемодан и поставив его на ребро, аккуратно присела на него, сняла туфли, стянула белые носочки и надела плотные из коричневой ткани чулки, сверху натянула туфли. Туфли немного давили пальцы ног, пятки, но было терпимо. На туфли надела калоши. Потом, немного поразмышляв, открутила крышку флакона и налила в полусогнутую ладошку одеколона. Бьющий в нос резким запахом одеколон размазала обильно по лицу, шее и кистям рук.

«Теперь даже медведь не подойдет», – улыбнулась Антонина.

– Ну что, сынок, готов к дальнейшему путешествию? – пытаясь говорить бодро, спросила Антонина.

– Готов, – сказал Егорка.

– Панамку на голову надеть не забудь, – сказала Антонина.

Сначала они пытались идти по обочине, но ели все ýже и ýже сдавливали свободное пространство с обеих сторон дороги, острые зеленые иголки нещадно кололись, упругие ветви хватали за одежду, за чемодан, словно говоря: «Нечего вам там делать! Куда вы прётесь? Поверните назад, пока не поздно!»

Но, когда тайга совсем вплотную сжала дорогу и ветки деревьев, ободранные лесовозами и тракторами, порой засохшие от надломов, стали стальными-острыми, Антонина ступила на расквашенную грязь дороги и сразу, с первых шагов, провалилась в серую жижу почти до колен.

Так и шла Антонина, изнемогая от жары и усталости: в одной руке тяжеленный чемодан, другой держа своего сыночка, по нарымской дороге, устланной лишь хлыстами, да стволами небольших деревьев в самых глубоких болотных местах, и думала только лишь об одном: «Не упасть бы, не уронить бы свой бесценный груз и не потерять бы калоши!»

– Ты, сынок, за шею мамину крепче держись, а то мамины ручки устали – уже не держат.

И такой свою маму Егорка запомнил навсегда. И такой его мама оставалась всегда – свою ношу, какой бы она тяжкой ни была, она несла сама.

Казалось, полуденное солнце жгло нарымскую землю нещадно, хотя было всего начало июня, болотные испарения, пропитывая всё окружающее своим запахом, поднимались над землей, создавая эффект бани – влажный и горячий воздух. Всё, что могло летать, прыгать и ползать, пришло в движение, наполняя тайгу звенящим убаюкивающим гулом. И если бы не пахучий одеколон, тяжко бы пришлось Антонине с Егоркой. И вдруг, не сразу, но сквозь этот звенящий гул начал пробиваться инородный звук. И Антонина не сразу, но поняла, что так надсадно, но упорно гудит автомобильный двигатель. И от этого узнавания она совсем обессилела, руки сами начали разжиматься, и из последних сил она опустила чемодан на крошечный с чистой зеленой травкой островок сухой земли.

Лесовоз, почему-то не груженный бревнами и с отцепленным прицепом, остановился прямо перед Антониной с Егоркой. Шофер, не глуша двигатель, вылез из кабины, обошел спереди машину, открыл пассажирскую дверь:

– Давай! – махнул он рукой.

Но Антонина, обмерев от усталости, не могла пошевелиться.

Шофер подошел к ней, взял Егорку на руки и понес его к кабине. Антонина попыталась сделать шаг к чемодану, но калоши засосала грязь так, оторвать ноги, не оставив их здесь навечно, было мучительно тяжело.

Шофер тем временем поднял чемодан, мотнул головой, почувствовав его тяжесть, торцом, чтобы осталось место для взрослого пассажира, поставил его в кабину.

Антонина с трудом высвободила из грязевого плена одну ногу, не потеряв колошу, и с таким же трудом и осторожностью высвободила вторую. У места, где остановился лесовоз, грязи было поменьше, и шофер, увидев стекающую густую грязь по полам пальто, по ногам, засмеялся.

– Сразу видно – городская!

– Сам ты городской, – вырвалось от обиды у Антонины. – Из Варгатёра я.

– Да ты что? Не врешь?

– А чего мне врать-то?

– Землячка, значит! Я с Усть-Бакчар!..

– Это соседний район, – выдохнула Антонина.

– Зна-а-ешь! Ну все равно – землячка… А как зовут?

– Тоня.

– А меня Николай. Николай Петрович.

– А чего так вырядилась, Тоня?

– С Новосибирска едем.

– Понятно, ну, садись, землячка, поедем. Только нам бы еще развернуться, а то как бы не пришлось до самой пристани пилить.

Антонина взялась за внутреннюю ручку дверцы, поставила ногу на подножку и, видя, как с ноги стекает жидкая серая грязь, опустила ногу опять на дорогу. Оглянувшись, ища сухую ветку, чтобы хоть чуть-чуть счистить грязь с ног и пальто, никакой подходящей ветки не обнаружив, она увидела молодую березку, которая каким-то чудом выжила среди густого ельника. Антонина подошла к березке, обломила ветку и толстым концом начала счищать грязь с полы пальто, с чулок, туфель и калош.

Шофер сначала было занервничал из-за того, что пассажирка не спешит сесть в кабину, но, когда понял, чем она занимается – не хочет тащить грязь в машину, проникся к ней уважением и по-землячески – теплотой. У него в Усть-Бакчаре была семья: жена, трое детей, старшенькая дочка была ненамного младше Тони. По жене и ребятишкам он скучал, но нужно было семью кормить, а здесь, в леспромхозе, были и заработки, и надбавки появились, так называемые «северные», да и стаж шёл нормальный – не колхозный, и автомобиль, на котором он работал, был что надо: трехосный мощный американский «студебеккер», за которым он следил, как за личным, и любую свободную минуту посвящал ему: что-то подделывал, подтягивал, смазывал, чистил. Вот и сегодня, хотя и был выходной, он решил поменять масло в двигателе, благо его доставили вместе с соляркой, продуктами и прочим необходимым для леспромхоза, на барже.

Баржу приволок в затон толкач и оставил там под загрузку – плоты гнать против течения – что воду в ступе толочь. Хотя плоты они тоже вязали, сплавляли древесину по течению и в Салехард, и другие поселки, стоявшие на Оби вниз по течению, где своей тайги уже было мало, так, редколесье, где поюжнее. А древесина нужна была и для деревянных тротуаров, и для центральных улиц – спиленными кружками бревен вместо камней утрамбовывали проезжую часть, и для дров – отопление практически повсеместно было печным. А на баржах лес отправляли вверх по течению, в крупные города, например в тот же Новосибирск…

Так вот, вместо того чтобы в выходной расслабиться, попить разбавленного спирта, который был доставлен на той же барже, что и солярка с маслом, или идти на рыбалку, Николай занялся с утра своим «студебеккером» – слил старое масло, и тут нарисовалась Василиса Васильевна, грузная, уже в возрасте женщина с тяжелой одышкой, но удивительно всё знающая и умеющая: на ней была и готовка, и хозяйственно-снабженческие дела, и кадровые. Рассказывали, что в молодости у нее были и муж, и дети. Муж давно погиб на рыбалке, провалившись на реке под лед, выросшие дети уехали в город учиться – так там и остались, а она как будто проросла в эту землю, в этот леспромхоз.

– Николай, я вчера совсем замоталась, запамятовала сказать, что сегодня новая учетчица к нам в леспромхоз прибывает. Встретить бы её надо на пристани. Пароход уже скоро будет.

Николай молча продолжал закручивать гайку.

– Ну, Николай Петрович, мне больше некого просить… Ну, как я могла вчера забыть? – вздохнула Василиса Васильевна. – А учетчица молодая, да еще с ребенком, сама к нам дорогу не найдет.

Николай вылез из-под машины, сплюнул на землю и, взяв тряпку, начал протирать руки:

– Ладно, сейчас масло залью и поеду. – Он знал, что Василиса – так её звали за глаза – без дела никого ничего ни у кого не просит. И знал, что в долгу не останется. И к его просьбам отнесётся с вниманием – ведь выбила же на Большой земле новый комплект ключей для его «студебеккера»? Выбила! И красочки бы вертолётной у неё попросить – подкрасить ободранный и уже начинающий ржаветь капот…

Когда Антонина села наконец-то в кабину, захлопнув осторожно дверцу, шофер врубил первую скорость и нажал на удобную педаль газа. «Студебеккер» послушно взревел и, плавно набирая скорость, двинулся по привычной ему и совсем нестрашной для трехосного вездехода дороге назад к пристани. Но скорость его была всё же невелика, он плавно погружался в глубокие ямы, наполненные густой жижей, так же плавно и легко их преодолевал и ехал дальше. От этого ровного гудения мотора и плавного покачивания Егорка, прижавшись к маме, быстро уснул. Антонина опустила его на свои ноги и прикрыла его, оберегая от падения и от всех других невзгод своей тяжелой ширококостной, но нежной рукой.

Шофер, понимая, что учётчица с сыном, тащась с таким тяжелым чемоданом по жуткому бездорожью, вымотались, с разговорами не лез и выкурил только одну папиросу, выпуская едкий дым в открытое окно.

Антонина склонилась над Егоркой, подложила под голову руку на торец стоящего чемодана и тоже крепко уснула.

Последним пароходом Тоня прибыла на городскую пристань Новосибирска. Но огромный город, в сравнении с её деревней, не был чужим – она здесь родилась девятнадцать с половиной лет назад.

До колхозов крестьянские люди были свободны. Весной, летом и осенью жили в деревне, занимались сельским трудом, в свободное время рыбачили на озерах и Оби, ходили или ездили на своих лошадях в тайгу, где охотились и заготавливали ягоду, грибы и кедровый орех, а с последним пароходом, как сейчас Тоня, отбывали на зимние заработки в Новониколаевск, ныне Новосибирск, оставляя свои дома, подросших детей и хозяйства под присмотр старшего поколения – дедов и бабок, еще крепких, работящих, но уже нелегких на подъем, да и заработавших уже все своё, – пусть теперь их дети поработают всласть. В городе мужики работали на стройках – город рос, как на дрожжах. Сначала рубили топорами избы, потом дома и поболее, а когда пришло время каменного строительства – обучились класть кирпичи, штукатурить эти здания изнутри и снаружи. А женщины торговали на рынках, продавая излишки продуктов: масла, сыра, сала и дары тайги, озер и рек: орехи, ягоды, сушеные грибы, копченую и вяленую рыбу и дичину. А были такие мастера, что изготавливали колбасы из натурального мяса. Вкус у этих колбас был изумительным – как говорят, пальчики оближешь…

Вот в один такой приезд на заработки молодых еще родителей – маме было двадцать семь, а отцу и вовсе на год меньше, и родилась Антонина. В метриках так было и записано: дата рождения – второе марта тысяча девятьсот двадцать седьмого года; место рождения – город Новосибирск.

На пристани её уже ждала Шура. Тоня не видела сестру несколько лет, с осени сорок третьего, когда её арестовали, и потому и невероятно сильно обрадовалась своей роднулечке – последней живой душе в их семье, и удивилась той перемене, которая произошла и во внешности, и в поведении сестры. Шура из крепкой деревенской девки, которая могла и мешок картошки вскинуть на плечо, и косить широко, размашисто по-мужски, и была шумно-смешлива-говорлива: что в душе и в голове, то и на языке и, казалось, ничего и никого не боявшейся, вдруг, словно городское пальто, застёгнутое до самого горла, оберегавшее от непогоды хрупкое тело, запахнула свою добрую душу для окружающего мира, который она так наивно, безоглядно любила и который оказался вдруг таким непонятно почему жестоким. И взгляд её, некогда озорно светившийся небесной синевой, вдруг поблек, становясь иногда выцветшим – белесым и совсем уже безрадостным, если не сказать – безжизненным. И слов не было. Сестры крепко обнялись и долго стояли, выплакивая всё, что накопилось за эти годы.

Потом, обнявшись, как в детстве, словно боясь потерять друг друга, они двинулись с пристани.

– А картошка? – спохватилась Тоня.

– Какая картошка? – переспросила Шура. – А, мешок, да накормлю я тебя, – улыбнулась она.

– Нет, это же моя зарплата – надо забрать, – сказала Тоня.

– Трудодни? – спросила Шура.

– Денег в колхозе нет, вот и выдали картошкой, – сказала Тоня.

Шура пристально посмотрела на сестрёнку:

– Не вздумай кому-то еще рассказывать про колхоз, тем более что там голод, о том, что наша мама умерла, по сути, от голода, что вместо денег там одни палки-трудодни – донесут. Ты меня поняла, Тоня? Лучше молчи. Как наш дед Александр Филиппович. Молчи и улыбайся.

– Но Александр Филиппович не всегда был таким тихим, – сказала Тоня.

– Не всегда, но… помни, что я тебе сказала. – Шура улыбнулась. – Пойдем за твоей картошкой.

Тоня оценивающе взглянула на сестру, внимательно рассматривая черное облегающее фигуру пальто, белые волосы кудрями, спадающие на плечи, черные с подбитыми каблучками туфли. Потом посмотрела на свою телогрейку, чуни, подтянула узел платка:

– Ты же в туфлях. На каблуках неудобно, наверное… Стой здесь, я сама дотащу.

Шура впервые с их встречи засмеялась:

– С первой твоей зарплаты поедем на барахолку – тебе такие же купим и каблуки у сапожника дяди Гриши такие же набьём. – Легкий порыв ветра сорвал несколько желтых листков с березки, закружил их и отбросил подальше от тротуара, облегчая работу дворнику. Шура посмотрела на осенние оторванные от веток листочки, вздохнула: – Хотя для начала купим тебе теплые валенки и подошьем их, как положено городским девчонкам, подошвой с маленьким каблучком.

До общежития оборонного завода, в столовой которого работала Шура официанткой, шли пешком. Редкие прохожие, все-таки было рабочее время, уступали дорогу двум девушкам, которые тащили мешок с картошкой, ухватив его за края. Для двоих мешок был вполне подъемным, держать было его удобно, благо что он был неполным, но дорога была неблизкой и от пристани шла на подъем. Они сделали пару остановок, чтобы отдышаться и поменять руки, а потом шли дальше. Мешком в то время никого удивить было нельзя – это была привычная и удобная тара, а вот контрастом в одежде девушек – да. Редкие мужчины оглядывались, женщины смотрели с любопытством и пониманием, а старая, но еще крепкая старуха, уступая дорогу, проворчала:

– Еще одна припёрлась.

Вахтерша общежития, как и следовало было ожидать, Тоню дальше вахты не пропустила.

– Вот когда устроится, когда комендант даст бумагу, тогда и пущу, – громко, чтобы все слышали, включая и коменданта, сказала она.

– Мария Степановна, ну, на одну ночь, а завтра с утра – в отдел кадров, – говорила негромко Шура.

– Вот завтра, после отдела кадров и после коменданта и поговорим, – во весь голос сказала вахтерша, делая упор на слово «комендант».

– Ну, Мария Степановна, я с работы на два часа отпросилась, мне бежать уже надо, – говорила Шура.

– Пусть здесь ждет – проход только не загораживает, но в одиннадцать ноль-ноль общежитие закрывается, и все посторонние должны его покинуть, – все так же во весь голос сказала вахтер.

Из своей каморки вышел комендант, как положено бывшим военным – в гимнастерке с солдатским ремнем, галифе и начищенных сапогах, мельком взглянул на вахту и пошел в кастелянский склад, который находился в конце коридора.

– Мест нет, Шурка, сама знаешь, – негромко сказала вахтерша.

– Теть Маша, это ж родная сестренка, младшая, мы как-нибудь на одной кровати уместимся, – негромко сказала Шура.

– А в мешке-то что, поди, сало. – Вахтерша непроизвольно сглотнула слюну.

– Да откуда у нас са… – начала говорить Тоня, но сестра больно наступила ей на ногу.

– Картошка, рассыпная деревенская, – почти шепотом сказала Шура. – сами посмотрите. – Шура подтолкнула мешок за вахту. – Возьмите, тетя Маша, попробуйте.

– Сама, Шурка, принесешь, вон пустое ведро, – негромко сказала женщина. – Быстро проходите, но завтра не пущу…

Можно долго и с мельчайшими подробностями рассказывать о том, что происходило с Тоней и другими миллионами наших сограждан, бежавших из колхозов в города. О трудностях, которые почти всегда преодолевались, и о жизни, которая рано или поздно устраивалась. Но об этом уже написано тысячи раз и фильмов снято столько, что тема стала проходной и до такой степени заштампованной, что и писать об этом и не стоило бы, если бы не нужно было мотивировать действия нашей героини. Поэтому буду краток: Тоню на работу в столовую оборонного завода, где работала сестра официанткой, не взяли – не оказалось места, а в производственный цех уборщицей она не пошла. «Там одно железо, а железо – не человек, ломается. А поломку могут повесить на тебя», – шепотом предупредила сестрёнку Шура.

Но мир оказался не без добрых людей – шеф-повар, который был влюблен в Шуру, чиркнул записку бывшей своей ученице, работавшей на авиационном заводе, и Тоня пошла на проходную того завода, попросила вызвать повариху, долго, очень долго ждала её – уже совсем отчаялась, думая, что придется ехать ночевать на железнодорожный вокзал, но когда повариха пришла на проходную и прочитала записку, то всё очень быстро устроилось: Татьяна Макаровна, так звали повариху, взяла Тонины документы, зашла в кабинет к заведующей столовой, та позвонила в стол пропусков, Тоня прошла на территорию завода, сопровождающий довел до столовой, Тоня зашла в кабинет заведующей. Та внимательно взглянула на нее:

– Откуда?

– Из Варгатёра Чаинского района, – ответила Тоня.

Заведующая просмотрела документы.

– Учетчицей работала в колхозе?

– Да.

– Училась?

– Школа-семилетка и курсы в райцентре.

– Образованная, значит, – почему-то улыбнулась заведующая.

Тоня промолчала.

– Ладно, иди оформляйся – посуду будешь мыть.

– Правильно, что согласилась, – одобрительно сказала Татьяна Макаровна. – У нас все начинают с мытья посуды. Даже сама заведующая с этого начинала.

После собеседования с заведующей Татьяна Макаровна провела Тоню в отдел кадров, где ей выдали анкету – завод-то тоже оборонный, хоть и авиационный, образец заявления, чистый лист бумаги. Тоня быстро с этим справилась: написала заявление, заполнила все графы в анкете и, приложив свои документы, передала кадровику.

Тот быстро пробежался глазами по анкете, взглянул на заявление, спросил строгим голосом:

– Правду написала про родственников? Будем проверять! – И выписал временный пропуск на завод и ордер на койку в заводское общежитие. – Подойдешь к окошку охраны – пусть внесут тебя во временные списки. Принесешь две фотографии три на четыре с уголком и одну фотографию шесть на четыре. Не затягивай. Всё – иди работай…

Поселок леспромхоза, расположенный на берегу Обского затона, который когда-то являлся одним из русел большой реки, был небольшим, деревянным: контора, несколько складов и навесов для техники, столовая с летним навесом, баня с постирочной и несколько жилых бараков. Общей котельной не было – в каждом рубленом строении, а в жилых бараках – в каждой комнате, была печка, воду брали ведрами для готовки и питья из колодца, для бани и прочих нужд – прямо из затона, дизельный генератор был один, но запитывал он лишь небольшой подъемный кран, который осуществлял выгрузку с барж и погрузку на них тяжелых бревен. Те времена, когда это делалось вручную, уже миновали, но электрическое освещение в бараки еще не было проведено – для этого существовали керосиновые лампы. Отхожие места, естественно, тоже были деревянными, уличными.

– Просыпайся, землячка, приехали, – сказал шофер «студебеккера», заглушив двигатель.

Антонина чуть заметно вздрогнула и сразу проснулась, и даже не от голоса шофера, а от наступившей вдруг тишины. Егорка крепко спал, приоткрыв ротик.

– Сынок, мы приехали, вставай, – погладив по головке, сказала Антонина.

Егорка потянулся, вытягивая руки над головой, сладко зевнул и вдруг резко вскочил на ножки. Но свободного пространства для движения совсем не оказалось: справа – мама, впереди – чемодан, слева – рычаг переключения скорости. Недолго думая, Егорка перелез через рычаг, плюхнулся на водительское сиденье и начал крутить руль:

– Би-би-би-п!

Шофер засмеялся:

– Вот и сменщик у меня появился! А гайки крутить будешь?

– Буду! – громко выкрикнул Егорка и опять начал крутить тяжелый руль.

Антонина спустилась на ступеньку «студебеккера», попыталась сдвинуть чемодан.

– Слазь, землячка, ты его не выковыряешь, дай, помогу. – Шофер отстранил рукой Антонину, встал на ступеньку и вытащил стоящий торцом чемодан из кабины.

– Спасибо, Николай Петрович.

– Да чего уж, сочтёмся – пару бревен приплюсуешь, и лады, – засмеялся шофер.

– Я тебе приплюсую! – вмешалась в разговор подошедшая Василиса Васильевна. – Не слушай его.

– Антонина, – подсказала новая учетчица и вытащила из кабины сына.

– Антонина, – подхватила Василиса Васильевна, – никого не слушай, кроме меня, – засмеялась она. – А тебя как зовут?

– Егор.

– А меня – баба Василиса. Запомнил?

– Запомнил – баба Вася.

Шофер и сама Василиса Васильевна покатились со смеху. Антонина осторожно улыбнулась, поправила сына:

– Тетя Василиса.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросила тетя Василиса.

– Хофером! – твердо ответил Егорка.

– Ну, пойдем, «хофер», подыщем вам с мамой комнату получше, – улыбнулась Василиса Васильевна. – Потом получите необходимый инвентарь, поедите – и отдыхайте до утра. А утром приедет с рыбалки директор, оформим вас – и на работу, – сказала Антонине комендант, завхоз, повар и начальник кадров в одном лице. – Будешь бабе Васе помогать уху варить? – обратилась опять к Егорке Василиса Васильевна.

– Буду, – громко сказал Егорка.

– Ну вот и договорились.

Жилые бараки были разбросаны по поселку хаотично – единого архитектурного плана, естественно, не было. Прямой, обозначенной улицы тоже не было, потому что бараки строились в разное время, на постоянное проживание не рассчитывались, люди были все пришлые, сезонные – отработали свой срок, заработали кой-какую копейку – и домой. Задерживались на постоянку немногие: Василиса Васильевна да директор уже который год тянули леспромхоз – так с ним и жена была его верная, да бывшие зэка, отсидевшие большие сроки в лагерях, пообвыкшие в этих суровых краях. А кто их там ждет, на Большой земле?

Комендант загремела большой связкой ключей, подыскивая подходящий, чтобы открыть навесной замок. У нее был порядок и в голове, и в поселке, который она малозаметными, на первый взгляд, действиями поддерживала ежедневно, ежечасно. Она понимала, что только где-то недоглядит, то все может, как снежный ком, превратиться в неуправляемый хаос, который разгребать придется ей с нервами, слезами и матами. Поэтому все делалось вовремя, без отлагательства на потом: свободные комнаты были закрыты на замки, весь рабочий инвентарь был пересчитан, и если не использовался, то хранился на складе. Всё вовремя ремонтировалось, дрова заготавливались, бумаги подшивались и на плите всегда вовремя варились большие кастрюли с едой.

Комната была размером три на пять метров. При входе, с правой стороны, была вешалка в виде вбитых в бревенчатую стену длинных гвоздей, дальше, в полутора метрах, стояла кирпичная печка с чугунными дверцами для топки и поддувала и чугунной плитой с двумя отверстиями для готовки, которые закрывались круглыми шаюшками. Между стеной и печью стоял небольшой стол для готовки. С левой стороны от входа стояла чурка под ведро с питьевой водой, в углу – рукомойник. Это хозяйство отгораживалось перегородкой, за которой ближе к большому окну стояли металлическая панцирная кровать и табуретка.

Василиса Васильевна подошла к окну, открыла узкую форточку:

– Вот такие хоромы, – улыбнулась она. – Главное, комната теплая, печка не дымит и надежный крючок… Печку топить умеешь?

– Я ж деревенская, – осматривая комнату, ответила Антонина.

– Крючок не забывай набрасывать, даже днем. Ночью в туалет на улицу не ходи. У нас коллектив мужской, в общем-то, хороший, но бывает выпивают, и, сама понимаешь, мужики здесь без жён, а ты вон какая, – кивнула Василиса Васильевна и, помолчав, спросила: – А муж-то есть?

Антонина непроизвольно вздохнула, кивнула головой:

– Был. – И прижала к себе Егорку, который насторожился, прислушиваясь к разговору.

– Поняла, – сказала комендант. – Вы располагайтесь, переодевайтесь, если есть во что, а я подожду на крылечке – надо вас накормить и выдать ведра, матрас, подушку, одеяло, постельное белье, лампу керосиновую, спецодежду… Дров принесет Николай Петрович – по ночам бывает еще прохладно, да и чай скипятить, ну а за водой сама сходишь. Колодец я тебе покажу.

Антонина первым делом усадила Егорку на табуретку, стянула с него свитер.

– Теперь не жарко?

– Нет, – ответил Егорка и начал крутить головой по сторонам, изучая их новое жилье.

Антонина сняла пальто, потрогала полы – грязь начала уже подсыхать, но трогать её еще было нельзя – впиталась бы в ткань, и тогда пришлось бы застирывать, повесила пальто на гвоздь, потом взяла чемодан и положила его на панцирную сетку. Щелкнув металлическими замками, открыла его, достала чистые чулки и легкую кофту. Поразмышляв, нашла осеннюю Егоркину курточку. Переоделась, стянула калоши с туфель. Туфли промокли и тоже были в грязи, но смотрелись гораздо аккуратнее без калош.

«Ничего, принесу воды, отмою – и будут как новые», – подбадривая себя, подумала Антонина. Потом накинула курточку на Егоркины плечи, взяла со стола навесной замок с воткнутым в него ключом, и они вышли в длинный темный коридор барака. Антонина закрыла комнату на замок, сунула ключ в карман кофты, взяла за ручку сына.

Василиса Васильевна терпеливо ожидала их на крыльце, поглядывая, как к столику со скамейками, стоявшими чуть поодаль, за которым по выходным рабочие играли в домино, куря и прикладываясь к бутылке со спиртом, словно мухи на варенье, подходили мужики один за другим. И были они почему-то по-праздничному оживленны, хорохорились друг перед другом. Мест на скамейках уже не хватало, и некоторые стояли, окружив столик полукругом, но почему-то все поглядывали в сторону барака, куда въехали новые жильцы. И, когда на крыльце появилась молодая женщина в модной розовой кофточке, надетой поверх яркого ситцевого платья, да еще в туфлях на небольших, но каблучках, с ребенком, державшимся за ручку, все разговоры были забыты, не говоря уже про игру, и всё мужское внимание было обращено лишь на них, точнее, на неё. И в этот миг стрелы Купидона почти наверняка стали ранить огрубевшие мужские сердца, а некоторые стрелы были жестоки и точны, пронзив сердца насквозь.

– Я вам покажу, кобели, – шепотом сказала Василиса Васильевна, грозя кулаком за спиной Антонины, когда они проходили мимо.

Среди мужиков, глазевших на Антонину, выделялся своим поведением один в блатной серой кепке, надетой чуть на бекрень. И был он хоть и не самого высокого роста и не самого мощного телосложения, но был достаточно жилист и нагловат и имел «школу» лагерного общения. Вытащив из-за пояса нож, он с силой воткнул его в деревянный стол:

– Ша! Баба будет моей, – сказал он и, глядя по сторонам, улыбнулся рандолевой улыбкой.

– А чё за нож-то сразу хвататься, Фикса? – воспротивился один из мужиков, поднимаясь со скамейки. – Корешей на бабу што ли променял?.. Как-то не по-людски это: баба сегодня есть, а завтра – нет, а кореша всегда рядом.

– Ты прав, Сохатый, кореша всегда ближе, – сверкнул зубом из цыганского золота Фикса. – А вдруг я с серьезными намерениями? Женюсь и всех корешей на свадьбу приглашу! Денег на спирт и жратву не пожалею – неделю будем гулять! – улыбнулся Фикса.

– Ну, так бы сразу и сказал, – дал заднюю Сохатый. – А то мы тут с пацанами забеспокоились было, но будь поосторожней, с бабой-то. Сам знаешь, что бывает с теми, кто в лагерь попадает из-за несогласия бабского.

Сам поселок леспромхоза, на взгляд новых жителей, вид имел нефотогеничный: отсутствие улицы разрешало тракторам и лесовозам ездить где угодно, оставляя грязные глубокие колеи и возле жилых бараков, и возле кухни-столовой, и возле складов. Более-менее утрамбованные деревянными спиленными кругляшами, а потому сухими, были площадки лишь у конторы да возле причала с одиноко стоящим краном. Кругом, несмотря на то что территория поселка регулярно убиралась, были видны остатки хлыстов, огрызков бревен. А уж мелкие сучья и остатки коры составляли почти повсеместное покрытие грунта поселка, оставляя для зеленого травяного покрова лишь небольшие случайно разбросанные островки. Но на этих весьма скудных и притесняемых человеком пространствах гудела, порхала, стрекотала дикая и естественная жизнь насекомых, собирающих нектар диких цветов. А что уж говорить про то, что творилось за условными границами поселка?

Здесь для Егоркиного свежего не замыленного еще взгляда открывалась совсем чудная картина. Сразу за околицей вставали ровными высоченными рядами вековые деревья, которые под страхом изгнания из поселка и, естественно, с денежной работы рубить было запрещено – заготовка древесины шла в глубине тайги, оставляя вокруг поселка километровое зеленое полукольцо. Этот остроконечный хвойный ряд подходил вплотную к Обскому затону, глубокая вода которого была совершенно тиха и, несмотря на старые затонувшие бревна, была чиста и, хотя была непрозрачна, на солнце, казалось, светилась изнутри, из глубины, светилась своей природной чистотой и объемом. И было понятно, что затон, несмотря на деятельность человека, кишел рыбой – уж слишком удобным он был и для нереста, и для выроста молодняка, и для нагула взрослых особей. Низко над водой беззвучно кружили насекомые, которые становились добычей для таежных птиц, которые налетали с высоких деревьев, и для рыб, которые плавились, звонко шлепая хвостами по воде, выпрыгивали из неведомых глубин и, схватив цепкими рыбьими губами насекомое, падали в воду, оставляя круги на гладкой поверхности. Егорка всё это видел впервые, был заворожен таким открытием, и его еще совсем незаполненная память фотографировала чудные картины, а душа, совсем юная, воспарила над телом и любовалась всем этим чудным миром яркого белого солнца, высокого летнего голубого неба, зеленого океана тайги и бескрайнего моря реки. Почему моря? Да потому, что Обский затон был длинным, вытянутым, переходящим в реку. И отсюда многокилометровый водный горизонт, не имеющий береговых преград, казался настоящим морем. Моря, пусть и с пресной водой.

– Сынок, вернись на землю, – потянув за ручку, сказала Антонина.

Остановившаяся тоже Василиса Васильевна улыбнулась, глядя на Егорку.

– Пусть помечтает, спешить, особо некуда.

– Он не мечтает – он летает, – сказала негромко Антонина.

– Как? – не поняла Василиса Васильевна.

– Он сильно болел – двухстороннее воспаление легких было, и он умер. Прямо у меня на руках. Глазки закатились, судороги пошли по всему телу… Хорошо, что в больнице были, врач прибежала – стала массаж на сердце делать, искусственное дыхание, через две минуты только откачали. А через полгода, когда он уже стал хорошо говорить, вдруг спрашивает у меня:

– Мама, а почему ты тогда плакала?

– Когда? – спрашиваю я.

– В больнице. Я полетел и все видел: и тебя, и тетю врача…

– Я опешила и спрашиваю: «А куда ты полетел, сынок?»

– Вверх, – говорит.

– А почему не улетел?

– Тебя жалко стало, – отвечает.

Василиса Васильевна покачала головой:

– И что, он с тех пор таким стал?

– Каким?.. Он нормальный!

– Ну, летает? – улыбнулась Василиса Васильевна.

– Не знаю, может, он таким был с рождения – грудным же был до болезни, постоянно растет, поведение тоже меняется, – сказала Антонина.

Василиса Васильевна погладила Егорку по голове, вздохнула:

– А я своих внуков не вижу совсем, сюда не приезжают, и я все никак не соберусь к ним, в город…

На складе Антонина получила спецодежду, включая кирзовые сапоги, телогрейку и шапку-ушанку, постельное белье, матрас, две подушки, одеяло, чистое десятилитровое ведро, две металлические кружки, по две ложки, вилки, тарелки.

– Сама готовить, наверное, не будешь? – спросила Василиса Васильевна.

– Почему? Я хорошо готовлю, – сказала Антонина.

– У нас все едят в столовой. Ну ладно, вот вам маленькая кастрюля на всякий случай. И вот здесь распишись.

Антонина расписалась в расходной ведомости чернильным карандашом, взглянула на вещи.

– За раз и не перетащим.

– А вы одну ходку сделайте, потом приходите в столовую, поедите, я пока разогрею для вас чего-нибудь, потом вторую ходку сделаете и приходите на обед, опять в столовую. Только переоденься – не гарцуй здесь в платьишке.

Со склада Антонина с Егоркой шли медленно. Егорка держался за дужку ведра, в которое Антонина сложила посуду, вилки, ложки, чайник и кастрюльку. Второй рукой Антонина держала прижатую к боку спецодежду, завернутую в телогрейку, сапоги, перевязанные веревкой, висели на плече.

Увидев их, к ним, как петух перед курицей, наступая на полную ступню и выгнув впалую от природы грудь, важно подошел Фикса.

– Вам помочь, мадам?

– У меня есть помощник, – сказала Антонина и ускорила шаг.

Фикса оглянулся на мужиков, которые наблюдали за этой сценой с неподдельным интересом, сделал жест ладонью, который означал: «Ша, не кипишуйтесь, все будет как я сказал!»

Зайдя в комнату, Антонина выложила посуду на стол, чайник с кастрюлькой поставила на холодную плиту печки, телогрейку с ушанкой повесила на гвозди возле двери, потом развязала завязки на сапогах и стала переодеваться в рабочую одежду.

Егорка все это время стоял сначала, как неприкаянный, посреди комнаты, потом зачем-то залез на панцирную сетку кровати, потом попытался взобрался на табуретку, но сесть на нее сам не смог, а только полежал на ней на животе.

Антонина, наблюдавшая все время за Егоркой, сказала:

– Игрушек нет? Да, сынок?

Егорка грустно кивнул головой.

– Но ничего, сынок, обживемся – и игрушки у тебя будут, и велосипед… Да, ты мне напомни, чтобы я попросила у Василисы Васильевна тазик. Выкупать тебя нужно, да и мне надо кое-что постирать. Хорошо?

– Хорошо, мама.

Антонина, надев черные рабочие брюки, стала натягивать кирзовые сапоги. Ноги в новеньких портянках лезли в них с трудом, но сидели зато сапоги на ноге как влитые. Хотя смотрелись они, конечно, как кирзачи, а не как туфли. Потом Антонина надела черную куртку спецовки, которая была ей больше на пару размеров и делала её фигуру совсем неженской, обезличенной, как сейчас назвали бы – «унисекс». И завершала все её новое одеяние темная косынка, которую она прихватила на всякий случай из города. Под косынку она убрала свои роскошные темно-каштановые волосы, завязав косынку на узел под затылком.

Егорка, если бы не видел, как мама переодевается, где-нибудь на улице мог бы и не узнать свою маму – так она разительно изменилась, поэтому удивленно спросил:

– А ты моя мама? Или тебя подменили?

– Твоя, сынок, а чья же еще? – улыбнулась Антонина. – Ну, пойдем, а то Василиса Васильевна уже, наверное, заждалась.

Антонина, крепко держа сына за ручку, шла быстрым шагом мимо мужиков, которые, увидев их, прекратили стучать костяшками домино и демонстративно стали пялиться. Перемены, произошедшие с Антониной, многих разочаровали, но реагировали на новую внешность новенькой в их поселке каждый по-разному. Николай Петрович, который привез Антонину с Егоркой в леспромхоз на своем «студебеккере», успокоительно выдохнул, Сохатый, который плохо воспринимал женщин в мужской одежде, с досады плюнул на землю, как будто ему в рот попал табак из папиросы, и лишь Фикса, который был на изготовке, чтобы продолжить дальнейшие ухаживания, соскочил со своего места и ринулся к Антонине.

– Женщина, а можно вас проводить?

– У меня есть провожатый, – категорически ответила Антонина.

– Ничё-ничё, – успокоительно сказал Фикса, повернувшись к мужикам. – И не таких уламывали.

Василиса Васильевна на кухне заканчивала варить суп, заправляя его порезанными на небольшие кусочки солеными огурцами.

– Вы немного перекусите каши, выпейте чая с сахаром и хлебом с маслом. Только сильно не наедайтесь, скоро будет рассольник готов, – сказала она.

– Может, вам помочь? – спросила Антонина.

– Помочь. Встанешь на раздачу? – Я покажу, как, что делать! Только сначала ребенка покорми, а то ведь голодный. Да и сама перекуси.

– Так я работала в столовой и на раздаче стояла, – сказала Антонина.

– Ну, тем более, – улыбнулась Василиса Васильевна…

Фикса дал маху – на обед не пошел, думая, что Антонина пойдет сначала еще раз на склад за матрасом и постельными принадлежностями, а потом уже пойдет на обед. Вот тут-то он, Фикса, мог и отыграться за предыдущие отказы, завалившись в столовую вместе с новенькой. Поэтому, когда кто-то из мужиков, придя с обеда, сказал, что рассольник из рук Антонины был вкуснее обычного, распсиховался и бросился в столовую, но новенькую уже там не застал, потому что обед закончился и она с сыном пошла на склад.

Нести матрас, несмотря на то что он был скатан и расположился на плече у Антонины, было не очень удобно из-за того, что в него было закатано и одеяло, и подушки, и простыня, и наволочки для подушек, и пододеяльник. То подушка, то наволочка, то даже одеяло от легкого встряхивания пытались выбраться из скрученного матраса, Антонина замедляла шаг, вправляя второй рукой, но ноша становилась от этого еще более расхристанной, а останавливаться, чтобы опустить матрас на траву и закатать его снова, сделав потуже скрутку, не хотелось из-за мужских глаз, которые исподволь наблюдали за ней. Так и шла, мучаясь, Антонина от неудобства, пока одна из подушек наконец совсем не выпала из матраса. Егорка пришел на помощь маме, поднял подушку, прижал её к себе.

Увидев это, Николай Петрович, который пришел, чтобы наколоть на всякий случай дров, хотя поленница была уже наполовину наполнена к зиме, подошел к Антонине.

– Давай, помогу, землячка, – сказал он.

– Спасибо, мы сами, – улыбнулась раскрасневшаяся Антонина.

– Да я без всяких там, – улыбнулся шофер «студебеккера».

– Ну, если без всяких, то водички нам принесите, – сказала Антонина.

– А ведро?

– Ведро в комнате, сейчас я открою.

Пока шофер «студебеккера» ходил к колодцу за водой, в дверь, которую Антонина забыла закрыть, легонько постучали, и она, думая, что это Николай Петрович, сказала:

– Открыто, заходите!

Через порог комнаты шагнул Фикса:

– Здрасьте, – улыбнулся он рондолевой улыбкой. – Чем могу помочь?

Антонина от неожиданности замерла с простыней в руках, которой она хотела заправить матрас.

– Да вроде сами справляемся, – сказала она, но, поняв, что просто так от него не отвяжешься, не подумав, произнесла: – Дров принесите, если не трудно.

И только она это произнесла, как в комнату вошел Николай Петрович, который принес ведро холодной колодезной воды.

– Не трудно, нам будет не трудно, – ухмыльнулся Фикса, глянув победоносно на шофера, выскользнул из комнаты.

Николай Петрович поставил ведро с водой, спросил:

– Куда это он?

– Не знала, как избавиться, – сказала с досадой в голосе Антонина, – послала за дровами.

Шофер «студебеккера» вышел из комнаты, прошел по длинному коридору барака и пошел к поленнице, где Фикса выжидал, когда из барака выйдет Николай.

Николай подошел к поленнице, глянул на Фиксу:

– Ты не балуй! – с угрозой в голосе произнес он.

– Не лезь, – прошипел Фикса, – я уже, считай, лет двадцать без бабы. – И он вытащил нож.

– Какая она баба? Разуй глаза, Фикса, – девка еще совсем молодая! – Николай отвел руку Фиксы с ножом. – Воровать надо было меньше, не сидел бы.

– Ша, про прошлое! Я же завязал, тружусь вот на благо Родины, на лесоповале… У нее же пацанчик уже, значит, баба! А какая – проверим, – ухмыльнулся Фикса. – Если хорошая, так я готов с серьезными намерениями.

– Только не сильничай, – процедил Николай.

– А то что? – нехорошо улыбнулся Фикса.

– А то… – Николай установил две березовые чурки одну на другую, взял топор-колун и со всей мощи ухнул так, что верхняя чурка разлетелась на две части.

– Не боись, – сказал Фикса. – Все будет полюбовно. Есть такой прием – через пацанчика и подъедем.

– Ну-ну, – пробурчал Николай и опять ухнул колуном.

Фикса сунул нож в ножны, набрал охапку поленьев и по-хозяйски направился в комнату Антонины.

Николай еще раз махнул колуном, потом сплюнул на землю и не торопясь направился к окну Антонины, крепко зажав тяжелый инструмент в руке.

Фикса громко потопал ногами при входе, открыл незапертую дверь и, войдя в комнату, сгрузил поленья на лист железа, который был прибит перед топкой печки, и по-хозяйски прошел в центр комнаты.

Антонина к этому времени уже надела пододеяльник на одеяло, наволочки на подушки и, разув сына, посадила его на кровать.

– Сейчас дядя уйдет, мы растопим печку, нагреем воду и будем мыться, – сказала она, успокаивая себя и Егорку.

Егорка пристально смотрел на незнакомого дядю, который забыл снять кепку в помещении, и он ему явно не нравился.

Фикса достал из пачки папиросу, смял пальцами её бумажный мундштук и потянулся за спичками.

– У нас не курят, – спокойно сказала Антонина и сделала пару шагов к печке, чтобы быть поближе к двери.

Фикса сунул папиросу обратно в пачку и, видимо, вспомнив про свой прием, обратился к мальчишке.

– Как дела, пацанчик? – Рандолевый зуб высветился в неярком свете комнаты темным провалом.

Егорка инстинктивно отодвинулся от дядьки на дальний край кровати и уцепился пальцами за панцирную сетку, потому что, пока он елозил, перебираясь на этот самый край, тонкий матрас оголил сетку.

Фикса оглянулся, ища, куда можно присесть, – на единственной табуретке лежал раскрытый чемодан, и решил тоже сесть на кровать, поближе к пацанчику, с которым он хотел потолковать за жизнь. Для этого он откинул с другого края кровати матрас и уселся на панцирную сетку. И в это время произошло то, что-то очень незначительное, но то, которое иногда меняет всю последующую жизнь. Да так, что трудно даже и представить! Егоркин пальчик оказался прижат металлической сеткой к железной раме, и Егорка громко закричал. Фикса от неожиданности подскочил с кровати, Антонина, как рысь, бросилась к сыну.

– Что, что случилось?!

И Егорка, заливаясь слезами и крича во все горло, поднял к небу пальчик, который наливался синевой.

Антонина начала дуть на посиневший пальчик. А Егорка не унимался: ему было уже не так и больно, но ему совсем не нравился этот незнакомый дядя, у которого была и несуразная, сползающая набекрень замызганная кепка, и очень страшный зуб, и пахло от этого дядьки каким-то чужим запахом… И Егорка продолжал кричать, обливаясь горючими слезами. И Антонина, кажется, поняла сына, она посмотрела в упор на Фиксу:

– Вы не могли бы покурить на улице, пока я успокою ребенка?!

И сказано это было таким тоном, что Фикса вышел из комнаты.

Антонина метнулась к двери и накинула тяжелый крепкий крючок на кольцо, такое же основательное и надежное. И только это было сделано, Егорка сразу реветь перестал.

– Пальчик болит? – спросила Антонина.

– Нет, – мотнул головой Егорка.

– Дядька не понравился? – улыбнулась Антонина.

Егорка ничего не ответил.

– Мы больше никого к себе в комнату не пустим, – сказала Антонина и обняла своего самого любимого человека в этом мире, совсем еще маленького, но который уже и помогал ей, и защищал её.

Поначалу Антонина никак не могла заснуть – сказывалось и нервное, – Фикса еще некоторое время стучал в дверь, надеясь, что ему откроют, сказывалось и физическое перенапряжение. Измотавшись за длинный день, она понимала, что нужно хорошо выспаться, чтобы восстановить силы, и закрывала глаза, пытаясь думать о чем-то постороннем, не связанном ни с леспромхозом, ни с привязчивым Фиксой, ни с завтрашней работой. Иногда ей это удавалось, она начинала ровнее дышать, незаметно засыпая, но в следующую секунду вздрагивала всем телом, мгновенно просыпалась и хваталась за топор, который стоял тут же, у кровати, деревянным топорищем опираясь на металлическую перекладину кровати. Прислушавшись и оглянувшись на окно, она опускала топор на пол и пыталась вновь погрузиться в сон.

Егорка тихо сопел рядом, от её дерганья не просыпался, но делал резкие неглубокие вздохи, похожие на всхлипывая. Антонину это почему-то успокаивало.

А под утро, когда на востоке только-только появилась узкая светлая полоска у верхнего края горизонта, она всё-таки провалилась в глубокий сон. И снилась Антонине её прошлая городская жизнь…

Большой, по тем временам, деревянный дом, где снимали угол Шура и Тоня, находился в районе реки Каменка. Когда-то на берегу этой реки, в каменоломнях, добывали серый прочный гранит, из которого изготовляли жернова для многочисленных водяных мельниц, стоявших на Каменке. Сам молодой город Новониколаевск-Новосибирск строился изначально с размахом, будто знал свою судьбу – обогнать по размеру и значимости все старинные сибирские города, которые строились медленно, размеренно, целые столетия. И главный стиль молодого города был конструктивизм с опорой на функционал. Но город строился, как и крупнейший русский город Москва, не на пустой дикой территории – на месте Новониколаевска давно уже располагались многолюдные деревни: Кривощёково, Верх-Чемская, Нижне-Чермкая, Бугринская… – на левом берегу Оби, и Усть-Инская, Каменская и Ельцовская – на правом. И город поглощал их, потому что для его широких, прямых проспектов, для его красивых каменных домов, для его заводов, для театров, наконец, требовалось все больше и больше территорий. И с реки Каменки еще до рождения Антонины сначала исчезли водяные мельницы, потом начали засыпаться овраги, стали сноситься многочисленные еще дореволюционные лачуги, и на их месте стали появляться частные дома поосновательней, улицы становились похожими на настоящие улицы, хотя были и не такими прямыми и широкими, как после того, как архитекторами было принято решение закатать окончательно загаженную стоками речку в трубу. А ведь были времена, когда в Каменке купались и местные ребятишки, и жители постарше, не желавшие бить ноги, идя на пляж Оби или, на худой конец, на Иню. Но к тому времени, когда Антонина с Шурой сняли угол, район Каменки был еще испещрён огромным количеством улочек, переулков и тупиков.

Но место было дешевым для съема жилья, и располагалось в пешей доступности до их работы, и до центра города. Вот только до городской пристани было далековато.

Тем более и хозяйка показалась им приветливой, особо в их жизнь не вмешивающейся. Комната, где стояли кровати, на которых спали сестры, была небольшой, проходной. Кровати отделялись от остальной части комнаты занавесками. Кроме кроватей в комнате у окна, смотрящего на улицу, стоял стол, два стула с торцов и при входе – большой сундук, на котором спала бабушка, мать хозяйки, когда приезжала из деревни в город погостить. Хозяйка, повторюсь, особо не вмешивалась в жизнь квартиранток, но и сама не допускала в свою жизнь чужих: была молчалива и скрытна.

Чем было это обусловлено, Шура и Тоня особо не задумывались, да и дома бывали только для того, чтобы поспать – а всё остальное время проводили либо на работе, либо ходили по гостям к своим новым городским подружкам, либо к дальним деревенским родственникам, которые тоже перебрались в город, либо просто гуляли по городу. Город рос, становился всё красивее и красивее. А если вдруг наваливалась грусть, шли на пристань, смотрели на пароходы, плывущие вниз по Оби, мимо их дебаркадера, от которого до Варгатёра было рукой подать. Стояли, обнявшись, и плакали, вспоминая свое детство, брата Лёню, отца и мамочку. После этих слез и воспоминаний жизнь становилась чуть светлее и вновь появлялись силы, чтобы работать и просто жить: разговаривать, смеяться, петь и даже ходить на танцы. Так, подбадривая и поддерживая друг друга – они потому и съехали из своих общежитий, где у них были койки, на съемное жилье, чтобы быть вместе, жить своей семьей.

Недостатком было то, что общественный транспорт тогда в том районе не ходил, поэтому возвращались с работы пешком. Городское освещение было только на Красном проспекте, и приходилось идти по темным улочкам, ускоряя от страха шаг. Но время притупляет всё, в том числе и страх, и со временем они привыкли и к этим вынужденным пешим прогулкам, и к темным улочкам. Иногда их сопровождали кавалеры-смельчаки, вызвавшиеся сопровождать до самой калитки. Но большинство кавалеров после таких длинных проводин, попробовав раз, исчезали. А некоторых сестры и сами отшивали. Но двое провожатых все же делали это регулярно, и если бы позволяла работа, каждый вечер. Но Александр был шеф-поваром в заводской столовой, где работала Шура, рабочий день у него начинался в четыре утра, и работал часов до четырех дня, а Шура – официантка, приходила на работу к десяти и уходила часов в девять-десять вечера. Что называется, графики не совпадали, и Александр провожал Шуру только перед своим выходным. А Сергей, Тонин ухажер, и вовсе служил в линейном отделе милиции на железнодорожном вокзале и, как говорят, и вовсе жил на работе, вырывался на проводы редко. Да и Тоня его особо не жаловала, близко не подпускала, да и Шура после Севлагеря к людям в форме относилась со страхом и ненавистью, исключение, пожалуй, составляли лишь военные, участники войны, поэтому Сергей всегда шел позади них, отставая на несколько шагов. А после того памятного мартовского вечера Сергей, казалось, и вовсе исчез из их провожатых.

Тоня стояла на темной стороне улицы почти напротив большого кирпичного дома с колоннами, которые, впрочем, были закрыты гигантским красным полотном с портретом вождя всех народов в черной траурной рамке, с черными траурными бантами-лентами по углам. Март в Сибири еще считается зимним месяцем, улицы, кроме проезжей части и узких проходов по тротуарам, были завалены снегом, который яркое, нацеленное на весну, солнце, находясь в дневном зените, уже начинало безжалостно растапливать, особенно на южной стороне. Почерневшие, протаявшие ледяные сосульки сугробов источали в воздух запах весны, который и придавал свежее настроение, и надежды на новую, счастливую жизнь. Тоня, еще до конца не осознавая, вдруг интуитивно почувствовала это. И уже внутренне не сдерживала себя, как бы сделала шаг навстречу и этому неизведанному новому, и новому отношению к своей жизни.

Шура запаздывала. Тоня начинала немного переживать за сестренку, взглянула на Сергея, молча ожидавшего в нескольких шагах от нее. Сергей пришел прямо с многосуточного дежурства, на котором он находился с момента извещения о смерти вождя всех народов и до всенародного прощания с ним. И был в форме: в форменном полушубке с сержантскими погонами, перепоясанном портупеей, к которой крепилась кобура с пистолетом, милицейских галифе, подшитых валенках, подвернутых сверху, и в теплой зимней кубанке с красным верхом. Сергей молчал и даже не делал попыток заговорить. Тоня вдруг вспомнила, как Сергей вскоре после войны приезжал в свою деревню, которая была в пяти километрах от Варгатёра, чтобы попроведовать родителей, и пешком пришел к ней. Мама знала его еще с довоенной поры, пустила в дом, Сергей сел на лавку, возле стола и просидел молча несколько часов. Молчал он и тогда, когда с работы пришла Тоня – всё смотрел на нее. А потом так же молча поднялся со скамьи и ушел, не сказав ни слова. От этих воспоминаний Тоня чуть не засмеялась, но, поймав суровый взгляд покойного вождя всех народов, сдержалась.

В это время из проулка появилась Шура. В отличие от Тони, она не сдерживалась, громко крикнула:

– Уже иду! Бегу даже, прости, сестрёнка! – И, перебежав улицу, остановилась, запыхавшись.

Тоня почувствовала запах спиртного.

– Ты что, выпила?

– Да, Тонька, так мне что-то сегодня захотелось. И повод был – поминки! – усмехнулась Шура. – Ну, что ты смотришь, таракан усатый? – обращаясь к вождю всех народов, громко сказала Шура. – Тебя поминали! – И она плюнула в сторону портрета.

Всё дальнейшее произошло в считанные мгновения: Сергей, оказавшийся рядом, схватил Шуру за предплечье и быстро затащил её с центральной улицы в подворотню.

– Отпусти ты меня, Мухомор! – закричала Шура. – Да отпусти – синяки будут!

Сергей разжал руку.

– Ну чего ты всё ходишь?! Не любит она тебя! Скажи ты ему, Тоня!

Тоня, еще до конца всего не осознавшая, стояла молча.

Сергей развернулся и ушел, не сказав, как всегда, ни слова…

Перемены в стране назревали исподволь, и какое-то время еще казалось, что всё остается по-прежнему. Так же, как прежде, люди ходили на работу, так же, как прежде, люди были молчаливы и хмуры, так же, как прежде, город был серым и все, что было в нем, было тоже серым, телогреечным, но, как неотвратимо наступающая весна растапливает почерневший от яркого солнца залежавшийся снег, а первый весенний дождь смывает всю зимнюю копоть от печных труб и котельных, так и первые признаки больших перемены в жизни людей стали проявляться, казалось бы, в самых необычных, неожиданных местах. И Шура первой это почувствовала.

– Смотри, сколько народу! – сказала она Тоне, когда они приехали на барахолку за новыми туфлями к лету.

И, действительно, людей было много, и поведение их изменилось: стало то ли более шумным, то ли более уверенным в своих действиях.

И поведение Шуры тоже менялось – она опять превращалась в ту веселую, жизнерадостную деревенскую Шурку, которая и громко могла смеяться, и громко, без оглядки, говорить и петь.

Сначала, когда наваливалось такое настроение, Шура с Тоней уходили на пристань. Отправки пароходов были не так часты, людей было немного, они садились на скамейку, поставленную в зоне ожидания, и запевали:

– Белым снегом, – начинала Шура первым голосом.

– Белым снегом, – вторила ей вторым голосом Тоня.

– Ночь метельная ту стежку замела / По которой, по которой / Я с тобой, любимый, рядышком прошла…

Песня была новой, не знакомой для большинства людей, поговаривали, что автор родился в Харбине, и где только её подслушала Шурка? Их голоса переливались из унисона в многоголосье и обратно и звучали абсолютно чисто и искренне, потому что изливались из их сердец и уплывали опять в их сердца и души, облегчая их и наполняя необъяснимой светлой тоской и радостью по чему-то такому, счастливому и новому, что должно обязательно произойти в их жизни.

Случайные прохожие замедляли шаг или вовсе останавливались, чтобы послушать: мужчины пристально разглядывали певуний, женщины замирали, вслушиваясь в каждое слово, в каждую ноту, а девчонки откровенно ревели, вспоминая своих бывших и настоящих возлюбленных…

А потом, по настроению, Шура и Тоня стали петь просто на улицах, возвращаясь с работы домой, если, конечно, было не слишком поздно или не слишком темно, или когда просто гуляли по городу…

Однажды, вернувшись с работы в свой съемный угол, они увидели на сундуке посторонние вещмешки и брошенные на них телогрейки. Из кухни раздавались громкие мужские голоса.

Хозяйка вышла с кухни, плотно прикрыла двустворчатые двери, негромко сказала:

– Сыновья вернулись.

– С фронта? – спросила Тоня и почувствовала легкий толчок Шуркиной ноги.

– С фронта, – тихо сказала хозяйка. – Но вы живите дальше, не бойтесь, места для всех хватит. – Хозяйка собрала вещмешки, телогрейки, унесла в глубь дома.

На кухне вскоре все стихло, Шура с Тоней лежали на своих кроватях, отделенные лишь тонкими занавесками, настороженно прислушивались.

– Тоня, если что, беги на улицу, ори, стучи в ставни соседям. За меня не бойся, – шепотом сказала Шура. Она села, из-под кровати вытянула чемодан, открыла его и достала шило для подшивания валенок. – Вот, – крепко сжала рукоятку в руке. Пусть попробуют.

Но, как ни странно, ни в эту ночь, ни на следующую, ни последующие никто к ним через легкие занавески не прорывался и даже с разговорами не лез – лишь иногда здоровались, столкнувшись нос к носу. Видимо, мать имела колоссальное влияние на своих сыновей. И не только дома они вели себя тихо, но и на улице. Соседи видели их редко: днем они обычно отсыпались, а выскользали на улицу, когда темнело и сразу молча уходили подальше от дома. Куда? Никто не знал. Возвращались еще по темну, под утро. Чем занимались сыновья хозяйки, никто не знал. Лишь однажды утром, уходя на работу, сестрёнки увидели большой тюк с вещами, лежащий в сенках.

– Постирать взяла, – поспешила успокоить квартиранток хозяйка. – На работу устроилась.

И сестрёнки поверили, а что еще оставалось делать? А хозяйка, действительно, почти каждое утро еще засветло куда-то уходила, прихватывая большой баул с лямками, сшитый из мешковины. Где она работает, квартиранткам не рассказывала, но однажды Шура с Тоней увидели её торгующей вещами на барахолке.

– Вот, сыновья переросли, распродаю старую одежду, – сказала хозяйка, пристально посмотрев на квартиранток. – Особо не трепитесь, ладно?

– Ладно, – ответила Шура и потащила Тоню подальше.

– А вы сами-то что здесь делаете? – остановила хозяйка.

– Туфли Тоне присматриваем, – ответила Шура.

– Какой размер?

– Тридцать восьмой. Только чтоб не маломерки были – нога у Тони широкая, – сказала Шура.

– Помогу, – сказала хозяйка. – А деньги приберегите – найду дешево.

– Не нужны мне от нее подарки, – когда отошли подальше, сказала Тоня.

– Молчи и соглашайся, а там посмотрим, что делать, – сказала Шура сестре.

К съемному углу в доме на улице, идущей вдоль Оби, за несколько лет они уже привыкли. Все было хорошо, но вот в последнее время ходить по ночам с работы стало совсем страшно. Ползли упорные слухи, что в районе завелась жестокая банда, которая по ночам грабила и убивала прохожих, снимая с них одежду, обувь, забирала ценные вещи, деньги. Совершались ночные налеты и на дома. Сначала эти слухи будоражили лишь жителей района, потом отзвуки ночных разбоев дошли и до других частей города. Там, конечно, тоже были свои криминальные проблемы, но были они разрозненными, разовыми.

Но, как ни странно, на Шуру с Тоней никто не нападал, хотя и провожатый остался только один – Александр. И провожал он, как и раньше, редко. А потом, после очередного ночного убийства в районе, Шура и вовсе запретила Александру провожать её. Так и продолжали жить некоторое время сестрёнки, дрожа вечерами от страха по дороге домой и забывая про страхи, когда было светло на улице. Но в это время вдруг начались быстрые перемены в их жизни: Александр сделал предложение Шуре, а Тоню перевели из официантки столовой на должность: бухгалтер-калькулятор.

Несмотря на раннее, по городским шаблонам, утро весь таежно-речной мир с первыми отблесками зари оживился, начал подавать первые, сначала робкие полусонные звуки: зевания – сладкого потягивания и трепыхания, но вместе с волной белого света, который неизменно миллионы, а может, миллиарды лет приходит с востока, всё живое стремительно начинало двигаться, громко извещая на весь окружающий мир о своем существовании. А с первыми лучами солнца пришел в движение и поселок леспромхоза. Да так, что все почти одновременно загудело, затарахтело, что, если бы кто-нибудь и хотел еще вздремнуть часок-другой, все равно бы не смог – такой шум стоял на улице от лесовозов, тракторов и бензопил, которые заправлялись топливом и проверялись на работоспособность.

Антонина тоже проснулась с первыми лучами солнца, которые совершенно неожиданно для нее хлынули через большое окно в комнату, превратив её из мрачно-барачного убожества во вполне уютное, пригодное для проживания жилье. Антонина посмотрела на Егорку, мирно посапывающего рядом, прикрыла одеялом, раскидавшееся ногами и ручонками свое самое главное в жизни счастье, осторожно, чтобы не разбудить, села, ногой нечаянно зацепив стоящий у кровати топор. Топор с грохотом упал, Антонина, еще окончательно не проснувшись, удивленно посмотрела на него: «Откуда он здесь взялся?» И, всё вспомнив, окончательно проснулась.

Егорка от грохота топора проснулся, вскочил на ноги – судя по веселому настроению, он хорошо выспался и, почувствовав колебания панцирной сетки, начал подпрыгивать на кровати.

Антонина встала, повернулась к сыну и растопырила руки, оберегая, чтобы тот не вылетел с кровати.

– Сынок, я вижу, тебе здесь нравится? – улыбнулась Антонина.

– Не-а! – улыбался Егорка.

– Почему не нравится?

– Хочу на пароход!

– Из-за того дядьки? Так мы его больше не пустим.

– Не-а! Из-за пауков!

– Из-за каких пауков? – удивленно спросила Антонина.

– Из-за этих! – Егорка указал пальцем в верхний угол комнаты, где, действительно, была паутина.

– Ты пауков испугался? Так мы их сейчас быстро выметем веником!

– Не-а, пусть живут!

– А почему тогда тебе здесь не нравится? – пыталась выяснить у сына Антонина. Но она бы не делала это с таким занудством, если бы сама была уверена, что ей самой здесь нравится и что самой ей хочется здесь остаться.

– Пароход нравится, а здесь – не-а!

Антонина уже и сама со всей отчетливостью начала понимать, что совершила большую опрометчивую глупость, уволившись поспешно с заводской столовой, где она проработала столько лет сначала мойщицей посуды, потом – официанткой, а в последние три года – бухгалтером-калькулятором, и завербовалась на «северá».

«Нужно было попросить комнату в общежитии», – подумала она.

– Сынок, пароход будет проплывать обратно только через три дня, – сказала Антонина. Сказала и поняла, что решение уже она приняла. И решение это, по мнению её сына, было правильным. Она немного удивилась этой мысли – ведь раньше, кроме сестры Шуры, она ни с кем больше и не советовалась, а вот теперь рядом вдруг появился родной человек, человечек еще совсем, но с которым можно и нужно было теперь советоваться. И это прибавило ей силы и уверенности.

К столовой Антонина и Егорка подошли, когда до общего завтрака было еще полчаса. Антонина была одета в полученную накануне рабочую одежду: мужские штаны, куртку-спецовку, которые были больше на несколько размеров, но не спадали, затянутые на поясе. Большие штаны, а главное, спецовка делали фигуру бесформенной, мужиковатой. На ногах были кирзовые сапоги, тоже бóльшего размера, но из-за накрученных портянок все же не болтались, ноги не натирали, на голове – косынка, плотно прикрывающая роскошные волосы, длинные рукава спецовки были загнуты по локоть.

Василисы Васильевны в столовой не было – она убежала на топливный склад выдать необходимое количество солярки для техники и дефицитного бензина для бензопил. На большой плите прела огромная кастрюля с перловой кашей, закипали три пятилитровых чайника. Длинный худой истопник колол рядом с кухней чурки, заносил дрова на кухню и тут же засовывал поленья в печь.

Увидев Антонину, он замер, разглядывая её. Антонина мельком взглянула на него, поняла, что он еще совсем молод, несмотря на старческие морщины на лице. Морщины были не из-за возраста, а из-за худобы. А от чего была худоба – не понятно. Но точно, не от болезни, судя по тому с какой силой он колол дрова и какие большие охапки поленьев он заносил на кухню.

– Я Тоня, а это мой помощник – Егорка, – сказала Антонина.

– Алексей, – чуть заикаясь, выговорил истопник, по-видимому, пораженный стрелой Купидона в самое сердце.

Антонина по-хозяйски подошла к плите, открыла крышку кастрюли с кашей, помешала черпаком.

– Алексей, пока больше не подбрасывай, чтоб не пригорела.

А вскоре в столовую прибежала Василиса Васильевна.

– Доброе утро, дорогие наши! – радостно поздоровалась она. – Как спалось на новом месте?.. Невеста не приснилась? – Это уже относилось к Егорке.

– Не-а, – ответил Егорка.

– Нормально, – ответила Антонина. – Хотела с вами поговорить, – сказала она.

– Поговорим! Давай сначала накормим нашу ораву! Поможешь?

– Конечно!

– Давай, Тоня, тогда снимаем с плиты кашу, завариваем чайники, ты встаешь на раздачу, а я режу масло и хлеб… По полной поварешке в каждую тарелку, но без верха, чтобы всем хватило.

– Знаю, – улыбнулась Тоня, – год стояла на раздаче.

Сами завтракали в последнюю очередь. Егорка с удовольствием съел две большие столовые ложки каши, выпил полстакана чая, отколотый кусок сахара засунул в карман шорт:

– Ну, все, я побежал! – Он давно заинтересовался большой лужайкой с сочной таежной травой, которая начиналась метрах в десяти от кухни.

– А где спасибо? – спросила Антонина.

– Спасибо, баба Вася! – крикнул Егорка.

– Ты только к воде близко не подходи! – крикнула вдогонку сыну Антонина.

– Сколько ему? – улыбнулась Василиса Васильевна.

– В конце лета три года исполнится… Бабушек ему не хватает, потому и тянется к вам, – сказала Антонина.

– А где его бабушки? – спросила Василиса Васильевна.

– Моя мама умерла в сорок шестом, ровно за десять лет до Егоркиного рождения. А… – Антонина взглянула на истопника Алексея.

Василиса Васильевна перехватила этот взгляд:

– Иди, Алёша, готовь дрова, сейчас будем уху ставить.

Когда истопник нехотя ушел, Василиса Васильевна сказала:

– Поняла, а со второй бабушкой вы не общаетесь?

– Да, – сказала Антонина, сделала небольшую паузу, спросила:

– А можно, Василиса Васильевна, я не буду оформляться на работу? Пока буду помогать вам по кухне, в столовой без оформления, бесплатно?

– Что, не понравилось у нас? – нахмурилась Василиса Васильевна.

– Наоборот, очень даже: и комната хорошая, и коллектив. Вы, Николай Петрович да и Алексей… Сыну здесь не очень. Вчера ревел, еле успокоила, а ночью покашливал… Больницы, что случись, нет…

Василиса Васильевна, расстроившаяся от такой новости, молчала, потом выдавила:

– Жаль. Но насильно мил не будешь… А когда назад поедете?

– Пароход через три дня назад будет плыть, причалит за бочками.

– За какими бочками? – не поняла Василиса Васильевна.

– Староверы должны пустые вернуть, – сказала Антонина.

В это время, истошно крича, на кухню забежал Егорка:

– Баба Вася! Баба Вася! Смотри, какую лягуху я поймал!

– Где? Кого? – не поняла Василиса Васильевна.

Егорка подбежал к ней, держа обеими руками огромную зеленую жабу, задние лапы которой свешивались, как два жирных куриных окорочка, а пасть, которой она хватала воздух, была такого размера, что спокойно могла целиком заглотить не только мышь, но и маленькую крысу. А какие уродливые были на её теле пупырышки, что большинство бы с ужасом отпрыгнуло бы от такого чудовища на метр минимум.

Егорка сунул свою добычу Василисе Васильевне прямо под нос:

– Вот! Баба Вася!

Баба Вася от неожиданности взвизгнула, чуть не упала с табуретки.

– Да она не кусается! – засмеялся Егорка. – Лягуха только комаров ловит!

– Убери эту жабу! – закричала Василиса Васильевна. – От них появляются бородавки на руках!

На крик прибежал истопник Алексей. Увидев, в чем дело, рассмеялся:

– Наша Василиса боится только жаб! Даже медведей не боится, а вот жаб!

Антонина поднялась с табуретки:

– Пойдем, сынок, выпустим её на свободу.

– А может, суп из нее сварим? – засмеялся истопник.

– Я такой суп есть не буду, – сказал, насупившись, Егорка.

– Это почему? Будет вкусный, наваристый, – улыбался истопник.

– Жалко лягух… жабу, – поправился Егорка.

Целый день Антонина помогала Василисе Васильевне на кухне готовить, стоять на раздаче в столовой, а в промежутках между готовкой и раздачей мыла посуду, отдраивала ножом, поливая кипятком из чайника, до белизны деревянные столы, подметала. Егорка был здесь же, во что-то самостоятельно играл, а когда уставал, Антонина укладывала его на лавку отдохнуть, подкладывая для мягкости телогрейку, висящую при входе на кухню с улицы. А сама, заглаживая вину, «пахала», не жалея сил, да так уработалась, что, придя в барак, сразу уложила спать сына и сама прилегла рядом. И словно провалилась в сон. И снилась ей прошлая городская жизнь.

Очень часто крутые перемены в жизни начинаются, казалось бы, совсем с незначительных, на первый взгляд, событий, которые, как детонатор, воспламеняют мощный заряд, который рушит старую, устоявшуюся уже годами жизнь.

У Шуры случился скандал на работе: среднего возраста невзрачная бабенка, новоявленная работница отдела технического контроля, до этого долгое время работавшая токарем в цехе, вдруг ни с того ни с сего приревновала своего мужа, токаря того же цеха, к красивой официантке.

– Что ты ходишь тут, задом водишь, неси быстрее компот! – грубо сказала бабенка, высокомерно посмотрев сначала на Шуру, потом на своего мужи, будто говоря: «Смотри, как я, новая сотрудница ОТК, её, „подносчицу“, белокурую пустышку, уделала!»

Может, это была и не только ревность, а еще и утверждение своего нового статуса в жизни, но Шура в этих психологических хитросплетениях разбираться не хотела, она просто пришла в ярость, и компот, который она должна была принести, неизбежно бы оказался вылитым на голову той бабенке, но старшая официантка вовремя перехватила поднос у Шуры, видя её раскрасневшееся лицо и глаза, искрящиеся ненавистью, а Шура сорвала с себя белоснежный фартук, скомкала его, бросив на стол раздачи и выскочила сначала в коридор, ведущий на улицу, по которому на кухню доставлялись продукты для готовки, а потом и вовсе вышла на крыльцо. На крыльце она облегчила душу слезами и матами, которым научилась еще в Севлагере, успокоилась и, успокоившись, поняла, как надоела ей эта работа, как надоела эта заводская жизнь: от звонка до звонка. И поняла, что никто другой за нее эту проблему решать не будет. И, если бы в это время был кто-то рядом с папиросами, она бы, наверное, смяла папиросину крест-накрест и, сунув в рот, прикурила, а прикурив, сделала бы глубокую, жадную затяжку, как это делали бывалые женщины-зэка. Но рядом никого не было, да и порыв закурить был всего лишь порывом, потому как Шура в жизни никогда не курила, даже там, в лагере…

«И почему же я так отчетливо вспомнила лагерь? – подумала она. – Не потому ли, что вся моя нынешняя жизнь с работой на заводе, жизнью на съемной квартире, где шаг за занавеску или громкий смех является уже преступлением, и чтобы запеть любимую песню нужно уходить на пристань или на улицы города». И Шура ясно осознала, что она поняла и приняла этот самый большой из всех городов, в которых она бывала, и самый красивый город, с величавым оперным театром, в который они с Тоней за столько лет так и не сходили, а вот принял ли город её, она узнает в ближайшее время. И Шура легко, словно сбросила непомерную тяжесть, сбежала по крыльцу и направилась в отдел кадров писать заявление на увольнение, но её окрикнул шеф-повар Александр, который в это время вышел на крыльцо.

– Ну, куда ты пойдешь? Здесь сытно, уже все знакомо, – спокойно, не повышая голоса, уговаривал остаться Александр.

– А куда глаза глядят! – отвечала Шура.

– Ну, ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

– Как?! – задорно спросила Шура.

– Люблю.

– Это признание, чтобы я осталась? Не-ет, не сработает, Александр Федорович.

– Ладно, возьми сегодня отгул, я скажу заведующей. А завтра снова поговорим.

– Не будет никакого «завтра» – сегодня напишу заявление, отработаю две недели – и прощайте, Александр Федорович…

Шура сходила в отдел кадров, написала заявление на увольнение, но на рабочее место вернулась лишь для того, чтобы переодеться – решила воспользоваться предоставленным отгулом. Привычно, показав пропуск, прошла через проходную завода, привычно быстро выскочила на улицу, ноги сами, по привычке, направились было к съемному жилью, но тут Шура остановилась, на мгновение почувствовала легкую пустоту и неуверенность, но вместе с тем и эфемерную, ни с чем не сравнимую радость свободы и она, гордо вскинув голову и еще больше распрямив спину, направилась на центральную улицу города, Красный проспект. И город с радостью встретил молодую, красивую женщину. Ведь ни один большой красивый город не может обойтись без молодых, красивых женщин. И Шура шла, распустив кудрявые белые волосы, которые рассыпались по плечам, шла, уверенно постукивая набитыми каблучками. И яркое солнце освещало ей путь, а встречные прохожие оглядывались: «Кто это?! Откуда она такая?! Уж не с Москвы ли?! А может, даже из-за границы?! Ведь вернулся же из скитаний сам Александр Вертинский, песни которого звучат по всей стране!» И, словно в подтверждение этих мыслей, из открытого окна полилась песня:

Слышен был скрежет иголки проигрывателя по заезженной пластинке, но музыка, голос и слова были божественными, будоражившими душу. И песня еще долго звучала в Шуриной голове, пока она шла по Красному проспекту, чуть-чуть покачиваясь, словно танцуя танго:

Она шла, пока не дошла до главной площади города: справа возвышался, словно храм с огромным куполом, театр оперы и балета, слева – магазинные ряды. Поющая душа повела Шуру на ту сторону площади, к театру, куда с её внешностью и певучестью был, наверное, шанс устроиться сначала в массовку, а потом уже, после учебы, возможно, и на отдельные роли, но трезвый рассудок развернул её в другую сторону. Она вошла в помещение с ярким синим названием: «Гастроном». Немного растерялась от яркой витрины с выставленными в ней большими бирюзовыми банками: «Икра зернистая», от чистых белых, словно в больнице, халатов, которые ладно сидели на молодых женщинах, и таких же белых накрахмаленных колпаках, пришпиленных невидимками к прибранным волосам.

– Вам помочь, девушка? – спросила услужливо продавщица – покупателей в этот час в магазине не было, и сотрудницы гастронома явно скучали.

Шура открыто улыбнулась:

– Я работу ищу, – громко сказала она.

– А, работу?! Тогда вам сюда, проходите. – Продавщица подняла откидной прилавок. – Пойдемте, я провожу.

Заведующая окинула Шуру цепким взглядом:

– Работаешь?

– В заводской столовой, официанткой.

– А в торговле работала?

– Нет.

– Но ничего, научим… Выходи завтра, документы приноси, будем оформлять.

– Так мне еще две недели отрабатывать.

– А ты икорки черной пообещай – может, отпустят без отработки, – подмигнула шутливо заведующая. И добавила серьезно: – У нас редко бывают свободные места, приходи…

Всё это рассказала Шура своей сестре, когда они шли домой, в свой съемный угол. Но, как радость и беда, так и перемены в жизни не происходят часто лишь в чем-то одном. Так, вслед за сменой в Шуриной работе у Антонины тоже случилось то, что должно было случиться: бухгалтер-калькулятор их столовой ушла в декретный отпуск, и Тоню вызвала к себе заведующая:

– Ну, как тебе работается у нас, Антонина? – спросила она, внимательно глядя на сотрудницу.

– Да хорошо, Мария Степановна.

– А свою специальность учетчицы еще не забыла?

– Нет, не забыла, – осторожно ответила Антонина, уже начиная догадываться, для чего её вызвала заведующая.

– А что, если я тебе предложу поработать бухгалтером-калькулятором? Сможешь? Ассортимент-то у нас приличный, владеешь ценообразованием, знаешь, как считать затраты материальные и нематериальные? – Заведующая продолжала внимательно рассматривать Антонину.

– Мария Степановна, я в колхозе была одна по части бухгалтерии, хоть и называлась счетоводом: и считала, и проверяла все затраты, и трудодни начисляла, и отчеты составляла, сдавала их, и ценообразованием занималась, и составляла калькуляции, и ордера выписывала, и амортизацию, и инвентаризацию проводила, да всего сейчас не перечислишь, – раскрасневшись, выпалила Тоня.

Заведующая немного помолчала, потом, охлаждая пыл сотрудницы, сказала:

– Здесь не колхоз! Знаешь, сколько человек работает на заводе?! В твоей во всей деревне жителей в десять, а то и в двадцать раз меньше! И мы, работники общепита, все на виду. Чуть что – сама знаешь!.. Ладно, приступай прямо сейчас: сдай фартук, поднос старшей, твой рабочий стол в соседнем кабинете, в бухгалтерии. Работаешь, пока Лида из декрета не выйдет, а там посмотрим. Приказ отдел кадров подготовит…

– Спасибо, Мария Степановна, не подведу, – сказала Антонина.

– Не подведи! Возьми вот эти копии счетов и попроси зайти ко мне главбуха.

Тоня, еще не веря в перемены, робко постучала в дверь бухгалтерии, вошла в кабинет, остановилась в нерешительности у порога. Главбух уже была в курсе, видимо, они раньше с заведующей обсуждали её кандидатуру, сказала:

– Проходите, Антонина, вот ваш стол… Девушки, Антонина будет работать вместо Лиды.

Одна из бухгалтерш засмеялась:

– Только будь осторожна!

– Это почему же? – спросила главбух.

– На этом месте все беременеют.

Антонина от такого неожиданного предупреждения замерла:

– Да у меня даже парня нет!

– А давайте поспорим? – опять засмеялась бухгалтерша.

Положив копии счетов на свой рабочий стол, Антонина села на стул, немного осмотрелась, потом вспомнила, что нужно было сдать старшей официантке белый фартучек, который до сих пор был на ней, и так называемый поднос – то есть предупредить, что переходит на работу в бухгалтерию. Антонина встала из-за стола, сказала, что нужно сходить сдать старые дела и вышла из кабинета.

Старшая официантка, увидев Тоню и не дав ей сказать ни слова, быстро вручила поднос с четырьмя стаканами компота:

– Вон тот дальний, у окна, стол, – унеси, пожалуйста.

Все официантки знали, что столик у окна в дальнем углу столовой, стоявший рядом с буфетом, в котором продавались табак и алкоголь, был навсегда зарезервирован за заводской элитой – летчиками. Это были не те летчики-испытатели, которые ходили на обед в отдельный кабинет в компании заместителя главного конструктора завода и чьи портреты висели в актовом зале, а летчики – перегонщики готовых изделий с заводского аэродрома на аэродромы заказчиков. И хоть портреты этих летчиков пока и нигде не висели, они пользовались безусловным уважением и почитанием, особенно со стороны женской части заводского коллектива.

Антонина тоже их знала, вежливо здоровалась с ними, принося им подносы с едой, но как-то особо на них не обращала внимания. Вот и сейчас она, подойдя к столику, вежливо их поприветствовала, аккуратно правой рукой расставила стаканы с компотом перед каждым из них, держа левой рукой поднос на весу. На мгновение задержалась, думая о том, что это её последнее действие в качестве официантки, улыбнулась. Улыбка, видимо, осветила её лицо в необычном ракурсе, сидевший напротив загоревший элегантный молодой мужчина вдруг тоже улыбнулся, Антонина сделала шаг от столика.

– Официантка! – крикнул, чтобы задержать её, загоревший летчик.

Антонина остановилась, открыто и смело взглянула прямо в глаза летчику, спокойно сказала:

– Я не официантка. Просто меня попросили принести вам компот, чтоб вы от жажды не умерли, – улыбнулась она.

– А кто вы? – Летчик встал со стула.

– В бухгалтерии работаю, – ответила с достоинством Антонина и сама удивилась себе.

Утром, таким же ранним, как и накануне, разрывая глухую ночную тишину, в поселке леспромхоза затарахтели заведенные трактора, загудели прогреваемые лесовозы, завизжали заправленные маслом и бензином бензопилы. Ну, понятно, бензопилы – прежде чем тащить их на лесоповал, нужно заправить и тут же проверить на работоспособность, но трактора и лесовозы – лето же, чего их прогревать так долго? Но, во-первых, это, конечно, привычка: лето-то в этих краях короткое, а зимой, в морозы, попробуй с ходу заведи, промерзший за ночь трактор или автомобиль, да и время нужно, чтобы их основательно прогреть. А во-вторых, вдруг какая небольшая поломка – можно устранить, пока рабочая бригада завтракает, а завтрак прихватить с собой и употребить его уже на месте, пока лесорубы бензопилами валят деревья, а сучкорубы топорами срубают ветви. И лишь потом уже вступают в работу трактора, тросами вытягивая бревна к лесовозам, где трактор-погрузчик грузит их. Рабочий день, даже с учетом получасовой дороги, у рабочих начинался летом в шесть часов. А завтракали в пять – начале шестого.

Антонина с Егоркой были уже в столовой, когда первые рабочие начали выстраиваться в небольшую очередь с пустыми подносами. Антонина с Василисой Васильевной спустили с плиты огромную кастрюлю с манной кашей, Антонина встала на раздачу и, пока Василиса Васильевна нарезала хлеб и масло, стала разливать из больших тяжелых чайников чай по стаканам, которые стояли на подносе. Егорка, зная уже своё место, улегся на лавку досыпать – было, конечно, не так удобно, как на кровати, но подложенная телогрейка смягчала жесткость дерева, да и спать сильно еще хотелось.

Рабочие терпеливо, молча, ожидали, когда их пригласят к трапезе. Василиса Васильевна, нарезав хлеб и масло, ушла на кухню, предупредив:

– Еще пару минут. – И оттуда вышла уже с большим блюдом, на котором были разложены куски копченой рыбы.

– Муксунчик от директора за перевыполнение плана, – громко сказала она.

В это время очередь оживилась, но даже не от роскошного вида и запаха деликатеса, а от того, что Фикса пролез без очереди вперед:

– А ну-ка, Тонька, положи кусок мне пожирнее! – сверкнул он рондолевым зубом.

Антонина от такой наглости сначала замерла, потом громко ответила:

– Не Тонька я вам! А вообще-то, люди стоят в очереди.

– Да ладно, Тонюся, не ломайся! – улыбаясь, громко сказал Фикса.

Антонина ответить не успела – из кухни вылетел истопник.

– Стань в очередь, сказали тебе. – Алексей себя еле сдерживал.

– А ты кто такой?! – заводясь, громко спросил Фикса. – Мужики на лесоповале лес валят, а ты возле бабских юбок трешься! – Фикса посмотрел на очередь. – Хочешь поговорить? Пойдем выйдем!

– Пойдем! – Истопник выскочил из-за раздачи в зал, подскочил к Фиксе и, схватив его за ворот телогрейки, потянул к выходу.

Дальше, на входе в столовую, всё происходило еще стремительней: Фикса выхватил нож, ударил истопника в живот, но до живота не дотянулся – удар пришелся в левую руку Алексея. В ответ истопник со всей дури ударил кулаком правой руки. Фикса рухнул в дверной проем.

– Убил! – кто-то сказал негромко, но отчетливо в наступившей тишине.

Истопник поднял нож, сунул лезвием в щель между порогом и полом и, нажав на наборную рукоятку своим сапогом, отломил рукоятку у основания лезвия. Подбежала Василиса Васильевна, в руках у нее была коробка с медикаментами:

– Помогите кто-нибудь!.. Нет, Антонина, ты корми народ! – И она приказала истопнику: – Алеша, сними телогрейку и закатай рукав рубашки.

Двое рабочих подняли под руки Фиксу. Тот начал нечленораздельно материться, кровь, текшая из разбитого носа и рассеченной верхней губы, попала в рот, он выплюнул её на пол и вместе с кровью на пол упала фикса из цыганского золота. Рабочие попытались усадить его на скамью, но тот с нее сполз на пол, видимо, еще находясь в полусознательном состоянии от нокаутирующего удара.

Обработав спиртом и плотно перебинтовав ножевую рану истопника, которая, к счастью, оказалась неглубокой и не повредившей ни сухожилий, ни крупных сосудов, Василиса Васильевна приступила к обработке лица Фиксы: кусочком бинта, смоченного спиртом, она протерла его лицо, ребрами ладошек выправила свернутый на бок нос.

– Когда будешь умываться, не сдвинь – пусть так прихватится, – сказала она Фиксе.

– Доктор, а можно внутри спиртом смазать? – приходя в себя и пытаясь шутить, сказал Фикса.

– В другом месте бы тебе смазать, да скипидаром, чтоб бежал куда подальше от нормальных людей. Не мешал бы им жить, – ответила Василиса Васильевна.

Рядом оказался Сохатый, взглянул на Фиксу.

– Ну что, поел? – спросила Сохатого Василиса Васильевна.

– Угу, – ощерился он.

– Рыбка понравилась?

– Угу.

– Не «угу», а спасибо директору нашему сказать надо.

– Так мы же баш на баш: план на рыбу, – опять ощерился Сохатый.

– А, что с вас возьмешь, – махнула рукой Василиса Васильевна. – Кореша своего забирай.

– Я его предупреждал, – зло сказал Сохатый.

– Забирай, он нам тут не нужен! Да сухой паек ему возьми – пусть поест, когда сможет.

Антонина с Егоркой и Василисой Васильевной завтракали в последнюю очередь.

– Егор, ты манную кашу любишь? – спросила Василиса Васильевна, добавляя в кашу кусок масла.

– Очень, баба Вася, – ответил Егорка.

– А чай?

– С сахаром, очень!

– А копченую рыбку?

– Не-а!

– Это же муксун! Он очень вкусный! Ты ел его когда-нибудь?

– Не-а. Не ел.

– Тогда попробуй – пальчики оближешь.

– И ты, Тоня, тоже больше на рыбку налегай – кашу-то и дома поедите.

Рыба, действительно, была отменного вкуса, пахла дымком, специями, а малокостистое филе было жирным и прямо таяло во рту. Свежий, хрустящий хлеб, который пекли тут же в печи, не только подчеркивал вкус муксуна, но и впитывал в себя излишний рыбий жир. Егорка распробовал муксуна и особенно ему понравилось рыбье брюшко – наиболее сочная и ароматная часть, прикрепленная к прочной толстой рыбьей коже, которую Егорка обскабливал зубами, но саму кожу не ел, складывал на край тарелки, и свежий хлеб, кусочки которого он пропитывал рыбьим соком, оставшимся на его губах, и затем отправлял их в рот, причмокивая и, отчаянно, словно это было в последний раз, жуя челюстями.

– Теперь вы понимаете, почему я не могу здесь остаться? – спросила Антонина.

Василиса Васильевна доела кусок рыбы, сказала негромко:

– Кобели!

– Не дадут спокойной жизни, – подтвердила Антонина. – Ехали бы в город – там после войны столько одиноких женщин.

– А вот об этом не надо! Кто здесь работать будет? Может, еще я и на лесоповал поеду? – улыбнулась она.

Антонина молча кивнула, соглашаясь. Она смотрела на сидящую перед ней пожилую уже, но крепкую еще женщину невысокого роста с располневшей, но сбитой фигурой, с длинными, уложенными косой на затылке седыми волосами, которую в какой-нибудь городской очереди и выделить из толпы ничем особым невозможно. А здесь, и это было даже странно, но, впрочем, легко объяснимо её невероятным трудолюбием и душевной добротой, – на ней многое держалось. И Антонина начала понимать: почему Василиса Васильевна никуда не уезжает из леспромхоза – она была здесь нужна людям. И люди её по-своему, не объясняя и не признаваясь в этом, любили, ценили и уважали. И она людям платила своим почти материнским чувством и материнской заботой. Все или почти все люди чувствуют это отношение, особенно маленькие дети. Егорка прямо привязался к Василисе Васильевне: о чем-то с ней разговаривал, задавал кучу вопросов, а когда, сделав всю текущую работу на кухне и в столовой, Антонина решила прогуляться с сыном на затон, Егорка потянул за руку Василису Васильевну:

– Ну, баба Вася, пойдем с нами! Я покажу тебе, где рыба плавится!

Антонина с Егоркой сидели на старом, выцветшем от солнца, ветра и дождя белесом бревне, которое когда-то давно занесло на противоположный от пристани берег затона, и смотрели на кран, который грузил бревна на ржавую, давно не крашенную, баржу, стоявшую у пристани, на тайгу, встававшую зеленой плотной стеной на том берегу затона, на сам затон, тихая вода которого отражала высокое июньское небо с белыми кучевыми облаками и кран, и баржу, и кромку игольчатой тайги, и молчали. Потом Егорка спросил:

– Мама, а почему вода в реке не белая?

– Прозрачная? А зачем тебе эта прозрачность? – Антонина обняла сына.

– Чтоб рыб видеть!.. А бывают реки с прозрачной водой?

– Конечно, сынок, бывают. Наша речка в деревне прозрачная, правда, цвет воды в ней, как у чая. Потому и назвали её «Чая». Но рыб я в ней не видела.

– Почему? Рыб в ней нет? – спросил Егорка.

– Есть. Много рыбы, но лес кругом – тень от деревьев. Лучи солнца не пробиваются сквозь воду, потому и рыб не видно.

Егорка помолчал, а потом спросил:

– Мама, а есть такая река, вода в которой совсем прозрачная?

Антонина помолчала, потом ответила сыну:

– Есть, наверное. Родники, ручейки прозрачные видела, воду пила из них, а вот рек больших с прозрачной водой не видела.

Ночью Антонине опять снился сон о её прошлой жизни.

Через два дня после начала работы Антонины в бухгалтерии в кабинет вошел тот самый, смуглый от загара, летчик, которому Тоня в последний день работы официанткой приносила компот на подносе.

– Вот, документы принес, велели вам отдать, – поздоровавшись, сказал он, пройдя сразу к Тониному столу. – Вот посмотрите, пожалуйста, кстати, как вас зовут?

Тоня удивленно посмотрела на летчика, взяла из его рук бумаги, взглянула на них.

Бухгалтерша, стол которой стоял рядом, прыснула от смеха.

Антонина и без этого ехидного смеха соседки тоже все поняла, лишь прочитав первую строчку на бумаге.

– Это не ко мне. – Она вернула бумаги. – Подойдите к главному бухгалтеру.

Летчик улыбнулся:

– Так как вас зовут?

– Зачем пристаете к сотруднице? Что там у вас? – громко сказала главный бухгалтер.

Летчик, не дождавшись от Тони ответа, подошел к столу главбуха, протянул ей бумаги. Та, взглянув на бумаги, сказала:

– Товарищ, у нас здесь бухгалтерия столовой, а не планово-производственный отдел! Идите, не мешайте, пожалуйста, работать.

Антонина поняла, что сейчас может разразиться скандал, встала со стула, вышла из-за стола и направилась к выходу из кабинета. Летчик забрал свои бумаги и направился следом. Выйдя из кабинета, он плотно прикрыл дверь.

– Вы хотите, чтобы меня уволили? – негромко спросила Антонина.

– Нет. Я просто хочу узнать ваше имя, – так же негромко сказал летчик. – Кстати, меня зовут Виктор.

– А меня Тоня. Но сюда больше не приходите!

– Хорошо, Тоня. Тогда буду ждать вас на проходной сегодня после работы, – сказал летчик.

– Не надо меня нигде ждать, – сказала Антонина.

– Вы что, замужем?

– Нет.

– И я не женат, – улыбнулся летчик.

Войдя в кабинет, Тоня посмотрела на бухгалтершу-соседку, которая что-то хотела сказать, и буркнула сердито:

– Мы даже с ним не знакомы.

Бухгалтерша засмеялась:

– Ты, Тоня, здесь ни при чем – это всё он! – Она кивнула на стол.

– Тише, девушки, давайте будем работать, – осадила их главный бухгалтер.

Антонина с некоторой опаской взглянула на стол: «А, всё это глупости!» – отмахнулась она от дурацких мыслей и уселась на свое рабочее место. Документы были все на месте, новую работу с учетом своего колхозного опыта и своего математического склада ума она уже освоила, втянулась, но пока делала её еще медленно, перепроверяя цифры, не дай бог ошибиться, показывая главбуху. Та терпеливо вникала, перепроверяла, кивала головой: «Всё нормально» и возвращала документы новому бухгалтеру-калькулятору.

Внешне посещение летчика на поведении Антонины не отразилось, но в душе у нее было смятение и не похожий на нее хаос. Да и было от чего. Несмотря на привлекательную внешность, опыта общения с мужчинами у нее не было. С Сергеем они были так давно знакомы, что она его воспринимала как привычную обыденность, которая вроде есть, а вроде её нет. Дело в том, что Сергея она знала еще до войны, вернее, еще до его призыва в армию, в сороковом году. Ждать его она не обещала – была еще тринадцатилетним ребенком в сороковом, и он, конечно, тогда про нее как про свою девушку еще не думал, а когда вернулся, через шесть лет, она была уже взрослой девушкой – колхозным счетоводом, и орденами и медалями, и военной выправкой её удивить было, а тем более поразить в девичье сердце, было трудно. А поговорить тогда Сергей с Тоней так и не поговорил – полдня, словно заколдованный, просидел молча у нее дома, на лавке за столом, куда его пригласила её мама… И была у Тони еще одна небольшая девичья тайна – фотография моряка, ровесника из соседней деревни, которую она бережно хранила. Но и ему, этому симпатичному морячку, она тоже ничего не обещала. Лишь её сердечко романтично ёкало, когда она рассматривала фото морячка и читала дарственную надпись на обратной стороне: «Тонечке – на добрую память!» И всё! Больше ничего серьезного и никаких попыток встретиться с ним после его демобилизации. А здесь, с этим летчиком, было все по-другому: была и романтика – летчик всё-таки, и он был рядом: выйди на проходную – он там её ждет, и самое страшное, в чем Тоня боялась признаться даже самой себе – он ей нравился. И не просто нравился, а её к нему тянуло. И началось это сразу, в тот момент, когда она его увидела первый раз вблизи, когда первый раз обменялись с ним первыми фразами, в тот момент, когда она принесла ему компот. И вот от этого нового чувства, с которым она не могла ничего поделать, и стоял в голове, и в душе легкий головокружительный хаос. И Антонина еще не понимала, что это уже начало её настоящей первой любви!

На проходной Антонину никто не ждал. Она даже немного возмутилась:

«Надо же, обманул!» Непроизвольно взглянула по сторонам – летчика нигде не было. – «Ну и хорошо!» – Антонина прошла через турникет, показав пропуск сотруднику ВОХР, вышла с проходной и направилась привычным путем на съемную квартиру. С Шурой, когда совпадал график, они обычно встречались на пересечении улицы с Красным проспектом. Но в последние дни, после того как сестра уволилась с заводской столовой и стала работать продавцом в гастрономе, который работал до восьми вечера, а Тоня в новой должности работала до пяти, на съемную квартиру они стали возвращаться порознь. Одиночное возвращение домой, особенно в темное время суток, становилось всё опасней: озверевшие бандиты распоясались до такой степени, что два дня назад убили молодую девушку. И это было не изнасилование, а убийство из корыстных побуждений: говорили, что с нее сняли модное пальто и новые туфли, которые она надела первый раз – ведь весна только начиналась.

Было страшно возвращаться домой по темным, неосвещенным улочкам-проулочкам, которые сокращали путь. И Сергей уже года два не появлялся – исчез куда-то после того, как Шура сказала ему, что Тоня его не любит. Антонина стала думать о Сергее: «Немного он, конечно, странный, молчит почти всегда, о чём думает – не понятно, но с ним было, конечно, спокойно. Надежно как-то»…

Вдруг кто-то сзади взял Антонину за руку. Антонина от неожиданности отскочила, вырвав руку, развернулась, готовясь отразить нападение.

– Извините, не хотел вас напугать, – сказал смущенно летчик и улыбнулся.

Антонина то ли от улыбки летчика, то ли от того, что осознала – опасность была мнимой, расслабленно выдохнула:

– Больше так не смейте делать, ладно?

– Ладно, Тоня, – сказал серьезно летчик. – Меня зовут Виктор, – напомнил он.

– Я помню, Виктор, – сказала Антонина. – Вы меня только не провожайте.

– А что, вас кто-то дома ждет? – забеспокоился летчик.

– Сестра и хозяйка квартиры, – улыбнулась Антонина.

– Ну а в чем тогда проблема? – спросил летчик.

– Район у нас опасный, два дня назад девушку убили.

– Ну тем более, – улыбнулся летчик. – Мне только надо получить табельный пистолет.

– Вам и пистолеты выдают?

– Да, мы же военные самолеты перегоняем, мало ли что? Вдруг какая-нибудь непредвиденная посадка или… – Летчик поплевал через плечо. – Или авария?

– Работа, значит, у вас опасная? – спросила Антонина.

– Да обыкновенная, – улыбнулся летчик.

– Но всё равно до дому меня провожать не надо – хозяйка увидит – с квартиры может прогнать.

– А вы с сестрой откуда?

– С Варгатёра.

– А это где?

– Там, – показала рукой на север Тоня и улыбнулась, – двое суток на пароходе вниз по течению Оби.

– А-а-а. Ни разу не был – я городской. На улице Льва Толстого в своем доме с родителями живу. И младшей сестрой…

Так незаметно, за разговором они дошли до того места, где раньше Антонина дожидалась свою сестру, чтобы вместе идти до дома.

– А что вы, Тоня, делаете в воскресенье? Может, сходим куда-нибудь? – спросил летчик.

– Куда? – Антонина смотрела на этого стройного, узкокостного молодого мужчину, который был выше её на полголовы и у которого были красивыми и пропорциональными и лицо, и фигура, и кисти рук, и серые большие глаза которого внимательно и очень-очень доброжелательно смотрели на нее, и еще не верила, что это происходит с ней сейчас, а не во сне. Не верила, что это не шутка, не розыгрыш какой-то.

– Можем в кино, можем в ресторан. Кстати, Тоня, вы танцевать танго умеете?

Антонина замешкалась, не зная, что ответить: вальс они с Шурой танцевали хорошо и с удовольствием, а танго – она видела этот танец в каком-то кино, но пока с Шурой не разучили.

– Я научу, – улыбнулся летчик. – А в театре оперы и балета вы были? Вот точно, давайте, сходим на оперу «Иван Сусанин»! Билеты я достану!..

Антонина была так погружена в открывающийся новый для нее мир, что не заметила Шуру, которая ждала на обычном их месте встречи. А когда увидела её, стеснительно покраснев, словно её застали за чем-то нехорошим, скороговоркой проговорила:

– Всё, Виктор, уходите скорее – меня сестра ждет!

Летчик удивленно взглянул на Антонину, посмотрел по сторонам, увидел стоящую невдалеке красивую блондинку с распущенными по плечам волнистыми волосами, которая быстро отвела взгляд в сторону, как будто их не заметила.

– Ну так, Тоня, познакомьте с сестрой.

– Нет, не сейчас, я должна сначала с ней поговорить, – еще сильнее смущаясь, проговорила Антонина.

– Тогда я пошел?

– Идите, Виктор, идите, – сказала Антонина.

Летчик перешел улицу, оглянулся, помахал на прощанье рукой.

– А ты почему не на работе? – спросила Антонина сестру.

– Нет, сначала ты мне ответь на вопрос: кто это такой, симпатичный, сразу скажу?!

– А, этот, – с легкой досадой и смущением сказала Антонина, – летчик с нашего завода.

– Летчик?! – засмеялась Шура. – Ну, ты, Тонька, даешь! Молодец!

– Да шли просто рядом, – оправдываясь, сказала Антонина.

– Не ври! Я видела, как он на тебя смотрел!.. Кстати, я тебе раньше не хотела говорить, что Сергей женился.

– Женился? А я думаю, куда он пропал? – переспросила Антонина.

– Да, охамутала его какая-то дура городская! Дочку ему родила… Но всё к лучшему. Теперь у тебя новый провожатый будет, – засмеялась Шура.

– Да ну тебя, – махнула рукой Антонина и направилась к съемной квартире. Шура нагнала её:

– А почему ты не спрашиваешь, почему я не на работе?

– Я спросила – ты не ответила.

– Представляешь, ко мне сегодня в магазин приперся Александр Федорович и заявляет прямо при наших девчонках-продавщицах: «Шурочка, не могу без тебя! Ты либо увольняйся из гастронома и возвращайся на завод, в столовую, либо выходи за меня замуж!»

– А ты? – спросила Антонина.

– А я говорю: «Александр Федорович, вы ошиблись помещением – театр оперы и балета напротив!»

В это время заведующая гастрономом, которую я даже и не заметила, когда она из своего кабинета подошла, вдруг говорит: «Александра! Такими мужчинами не разбрасываются! Так и знай, уволю, если откажешься замуж выходить!» – и сама смеется. – «Правда, девчонки? Даю тебе отгул и жду приглашения на свадьбу!»

– А ты что? – спросила Антонина.

– А что?! Пришлось согласится! Вот кольцо! Золотое, пришлось на палец надеть, чтобы не потерять. Александр Федорович подарил. – Сестра показала Антонине палец с кольцом.

– А свадьба будет? – спросила Антонина.

– И свадьба будет, и регистрация брака. Попозже, когда Александру Федоровичу комнату на работе выделят… Только я свою фамилию решила оставить.

– Почему? – удивилась Антонина.

– Наша фамилия мне больше нравится, – сказала Шура.

За разговорами сестры незаметно подошли к дому, в котором много лет они снимали угол, и, войдя в проходную комнату, увидели на сундуке новые или почти новые женские туфли. Шура из любопытства взяла одну туфлю, взглянула на подошву – подошва была практически не исцарапана еще – только по центру немного. Правда, слева, у самого носка, было небольшое бурое, еле заметное пятнышко.

В это время из кухни вышла хозяйка:

– Как и обещала – вот тебе, Тоня, туфли. Примерь. Денег не надо – считайте подарком, – сказала она бодро. Но голос был нерадостным, подавленным.

– Да вы что? Не надо мне никаких подарков, – возмутилась Антонина.

Но Шура толкнула её в бок:

– Спасибо большое! Не привыкла сестрёнка к подаркам! Сейчас примерим! – И толкнула Антонину за занавеску.

– Молчи, дура! – губами произнесла она и прижала вертикально палец к губам.

Ни свет ни заря уже привычно вместо городского будильника или деревенских петухов завизжали заправленные бензином и маслом бензопилы, затарахтели трактора, загудели лесовозы. Антонина, стараясь потише скрипеть панцирной сеткой, чтобы дать Егорке поспать пару лишних минут, встала с кровати, подошла к ведру с водой, черпанула ковшиком теплую – комнатной температуры – воду, вылила в рукомойник.

Умывальные процедуры не заняли много времени, а вот густые длинные волнистые волосы требовали тщательного расчесывания и времени. Если этого не делать, то уже через несколько дней появятся колтуны, как у дворовой собаки, которые уже никакая расческа не возьмет, и придется их выстригать ножницами. Антонина, глядя в мутное из-за тусклого рассветного света зеркало попыталась это сделать быстро, но время подстегивало – Антонина представила, как Василиса Васильевна одна на разрыв выдает горюче-смазочные материалы со склада, потом бежит на кухню и от такого бешеного ритма, если бы не руки, которые знали каждое движение до автоматизма и, казалось, сами делали всю работу, то могла бы запаниковать и впасть в ступор. Представив эту картину, Антонина отложила расческу и пошла будить Егорку.

– Вставай, сынок, нам на работу пора, – ласково сказала она, погладив его по грудке и животику.

Егорку долго уговаривать не пришлось, он тут же вскочил на ноги и начал подпрыгивать на сетке кровати.

– Я видел во сне наш пароход! Он белый и блестящий от солнца и плывет по реке к нам!

Антонина улыбнулась:

– А что ты еще видел?

– Велосипед, который мне подарили дядя Саша и лёля Шура.

– Ну, это к дальней дороге, – опять улыбнувшись, сказала Антонина. – Но давай сегодня, сынок, еще поможем бабе Васе?

– Давай! – согласился Егорка.

На кухне в большой кастрюле каша уже была готова, но, как говорится, еще распаривалась на горячей, но не раскаленной уже плите.

«И когда она все успевает – не спит совсем, что ли?» – подумала Антонина о Василисе Васильевне.

И тут же, легка на помине, на кухню вбежала Василиса Васильевна.

– Ух, никак не могу привыкнуть, что у меня здесь есть помощники! – сказала она.

– Доброе утро, баба Вася, – сказал Егорка.

– Доброе-доброе! Утро у нас всегда доброе! – сказала Василиса Васильевна и, наклонясь, чмокнула Егорку в щечку.

– А мне сегодня приснился наш пароход!

– Так пароход только завтра будет, – улыбнулась Василиса Васильевна, – а сейчас нужно всех накормить!

Она подхватила ручку большой кастрюли с кашей, вторую ручку которой уже держала Антонина.

И опять всё закрутилось по знакомой спирали: нарезка хлеба и масла, разлив из тяжелого чайника сладкого чая по стаканам, два черпака жидкой манной каши в каждую тарелку и по кусочку рыбы на краешек. А после завтрака сбор посуды и её помывка, протирание столов и подметание пола, а потом чистка и резка картофеля, лука, моркови для сытной ухи к обеду, которую в большом военном термосе увозили рабочим на лесоповал попутным ходом лесовозы. И только после всей этой работы, не считая быстрого своего завтрака, женщины присели за стол наконец-то отдохнуть и поесть горячей ухи.

Егорка, уже основательно выспавшийся на скамейке, казавшейся уже не такой жесткой, как в первый раз, несколько раз выбегал на улицу, обследовал всё, что можно было обследовать вблизи кухни-столовой, но далеко не уходил, помня, что сказала мама: если не будет убегать к затону, то после обеда они пойдут далеко-далеко, туда, где затон переходит в реку. Или река переходит в затон. И если они найдут песчаный пологий берег, то будут купаться! И мама покажет ему, как надо плавать.

Честно говоря, Егорка от ожидания изрядно измаялся: он уже бесчисленное, как ему казалось, количество раз забегал на кухню, но мама с бабой Васей всё работали и работали.

«Ну, когда же закончится эта работа? Или она никогда не кончается?» – почти по-взрослому размышлял Егорка. И от этой беготни, а главное, от этих мыслей он так проголодался, что, когда баба Вася налила в глубокую тарелку с золотым ободком уху из голов огромных рыб, он без особых уговоров начал сам хлебать большой ложкой, зажатой крепко в кулачке, рыбный суп. Причем он сначала разглядывая в прозрачном бульоне, покрытом слоем желтого жира, который приходилось разгонять ложкой, чтобы увидеть красную морковку и белую крупно порезанную картофелину, пытался решить: с чего же начать: с морковки или с картошки? Но, сделав лишь первый маленький, чтобы не обжечься, глоток, он уже не мог остановиться. И даже про вкусный хрустящий белый хлеб, который мама дала ему во вторую ручку, он забыл и всё черпал и черпал сытный бульон, с аппетитным звуком всасывая его губами, – так он проголодался… А может, просто уха была такой вкусной!

– Пожили бы здесь – и не так бы откормили, – глядя на Егорку, улыбаясь, сказала Василиса Васильевна. – Что-что, а снабжение у нас хорошее, да и директор заботится о народе: то рыбки подбросит, то дичины! А не успеешь оглянуться, и клубничка пойдет, а там голубика и брусника с клюквой! А грибы, а орех кедровый!..

– Спасибо, Василиса Васильевна! Правда, очень вкусно! – Антонина посмотрела на сына, который спустился со скамейки и, довольный, поглаживал полный животик. – Что нужно сказать, сынок?

– Спасибо, баба Вася! – улыбнулся Егорка.

– Хорошо тут у вас, – произнесла Антонина. – Но мы уже решили ехать. Вот и велосипед Егорке ночью приснился, – улыбнулась она.

А потом они долго шли вдоль берега затона, противоположного, где работал кран, грузивший бревна на баржу, пока не нашли подходящее место: когда-то давно, когда еще затон не был затоном, а был руслом Оби, омывающий огромный остров, на котором сейчас располагался поселок леспромхоза, в этом месте русло делало изгиб вправо. И за долгие годы на этот берег нанесло множество мелких легких песчинок, которые, плавно намываясь за годы и годы, образовали песчаный пляж, а позднее, когда Обь пробила себе новое глубокое русло, там, где сейчас плыл пароход, часть старицы пересохла, поросла тайгой, образовав широкий переход на бывший остров, а наиболее глубокая часть её превратилась в затон. А на том месте, где был песчаный пляж, образовалась еще и песчаная отмель. На этой отмели течения почти не было, и вода прогревалась уже с мая, что способствовало удобному нересту для некрупной рыбешки: плотвы, окуня, язя. Хотя и рыба покрупнее – сазан и щука, не чуралась этого места. И, когда Егорка, раздетый мамой догола, подошел к краю воды, то целые тучи мальков, напоминающие блестящие стальные плавучие гвоздики, метнулись прочь. Впрочем, недалеко – сил на дальние плаванья у них еще не было! Да и зачем? Здесь, на мелководье, тепло, сытно и безопасно!

– Ух ты! – только и вымолвил от удивления Егорка.

– Сынок, ты, панамку забыл надеть!

Егорка оглянулся на маму. Мама, нагая, с распущенными волосами по плечам и спине, шла, словно русалка из сказки, осторожно, будто по битому стеклу, ступая на песок. В руках у нее была его панамка, которой она стыдливо прикрывалась, хотя вокруг на километры никого, кроме них, не было.

Мама надела Егорке панамку на голову и с разбегу бросилась в воду.

– Мама, ты же на них наступишь! – с ужасом крикнул Егорка.

– Что, сынок?!

– Ты на них наступишь!

– На кого? – не поняла мама. Она, окунувшись с головой в воду, сидела на корточках, потому что глубины здесь было всего по пояс.

– На рыбок! – крикнул Егорка.

– Нет! – засмеялась мама. – Они юркие, уплывут! Да ты сам попробуй поймай!

И Егорка принялся ловить мальков. Сначала у него ничего не получалось: как бы резко он ни хватал рукой, они еще резче и проворней уплывали. Потом он зашел по колено в воду, присел на корточки – мальки были совсем рядом, и он обеими ручками попытался схватить хотя бы одного малька, но потерял равновесие и плюхнулся в воду. Вода была теплой, и тело мгновенно привыкло и приняло её и свежесть, и непривычность. Егорка взвизгнул от легкого страха, радостно ударил ручками по воде, подняв рой брызг, которые всеми цветами радуги заиграли на солнце, и счастливо засмеялся. В следующее мгновение он уже освоился, привык к воде – тем более мама была рядом, стало совсем не страшно, и он принялся за старое: начал ловить мальков. Быстро он перепробовал разные способы и наконец понял, как это сделать: он опустил ладошки в воду, сделал пригоршню и затаился. Любопытные мальки сами подплыли к нему, потыкались ртами о его белую еще кожу, а два малька заплыли в приготовленную Егоркой засаду. Егорка плавно поднял пригоршню с мальками из воды.

– Мама, мама! Я поймал гвоздиков! – закричал радостно он.

– Каких таких гвоздиков?! – удивилась мама.

– А вот посмотри!

– Ух ты! Я бы так не смогла! – искренне обрадовалась мама. – Молодец!

Егорка был счастлив и от того, что поймал гвоздиков, и от того, что мама обрадовалась этому, и от того, что было так необычно – плескаться в реке, и от того, что яркое солнце так горячо грело тело, покрывая его коричневым загаром, как у па… Как у того загоревшего дяди, который почему-то остался без них в городе. И Егорке вдруг стало так грустно, что он чуть не заплакал.

– Что с тобой, сынок? – удивилась мама.

– А что мне делать теперь с этими гвоздиками? – перемаргивая слезы, спросил Егорка.

– А ты отпусти их. Пусть они вырастут. А пока они растут, и ты вырастешь. А потом поймаешь, и мы сварим из них уху, такую же вкусную, как баба Вася сварила!

– Не хочу из них уху, – всхлипнул Егорка и выпустил мальков.

– А хочешь, я покажу тебе, как я плаваю? – спросила мама.

– Ага.

И Антонина зашла поглубже в воду и поплыла, булькая ногами и по-бабьи подгребая под себя руки. А Егорка смотрел на маму, которую скрывало облако волос, и удивлялся: «Вот какая у меня мама – не рыбка, не русалка, а плавать умеет!»

И еще долго они плескались и загорали, а потом Антонина намылила Егорку мылом и заставила окунуться в реку с головой и сама вымыла голову с мылом, а потом долго расчесывала волосы, сидя на берегу. А Егорка у самой кромки воды стал ловить больших улиток, которых, внимательно рассмотрев, отпускал, а ручки тёр о песок, чтобы очистить от слизи.

Такого праздничного и счастливого времени у Антонины не было ни до, ни после в её довольно продолжительной и в целом благополучной жизни. Бывали годы, когда она была счастлива работой, которая доставляла удовольствие и на которой её ценили и уважали, счастлива, когда её дети, красивые и смышленые, успешно учились в школе, и если не выделялись, то и не задвигались на задний план сверстниками из генеральских и обкомовских семей, и, наверное, счастлива с мужем, который не был ни алкоголиком, ни тюфяком каким-то, а пользовался и уважением, и известной востребованностью и на службе, и среди друзей… Но то время, о котором пойдет речь дальше, было просто Праздником. Праздником, который она потом пыталась уже не вспоминать, Праздником, о котором никогда никому не рассказывала, и Праздником, который сыграл с ней на контрасте злую, очень злую, шутку. Не было бы этого Праздника – не было бы и такого страшного разочарования, которое чуть не разрушило её жизнь и жизнь её маленького сына. Но Антонина никогда ни о чем не жалела и лишь однажды, уже будучи в почтенном в возрасте – за восемьдесят лет, произнесла одну-единственную фразу: «Нужно было, наверное, нам остаться тогда в Новосибирске!» Но эта фраза продолжения не имела: свою жизнь Антонина уже прожила, а Егор не хотел говорить на эту тему, чтобы ненароком не обидеть свою мать, которая не заслуживала ни обсуждения, ни, тем более, осуждения…

Огромный театр оперы и балета, под одним куполом которого мог свободно поместиться знаменитый московский Большой театр, встречал Антонину с Виктором двенадцатью спаренными гигантскими колоннами, которые квадратными упорами поддерживали своды и которые были и суровыми помпезными украшениями, и которые являлись символами другой жизни, и которые настраивали и подавляли, и впечатляли, если и не навсегда, то надолго.

Антонина, конечно, много раз проходила мимо этого храма культуры, много раз с удивлением осматривала его. Но одно дело – видеть издалека, походя, а совсем другое дело – приблизиться к нему и пройти сквозь эти невероятные колонны, чтобы оказаться в другом мире: сказочно необычном, волшебном и вечно монументальном. Красота и мощь поражали: начиная с тяжеленной двери, высота которой была раза в два выше самого большого строения в их деревне – школы, которую в начале века срубили её дед с братовьями, фойе, коридоры, лестницы, всюду мрамор, хрусталь, паркет, ковровые красные дорожки и, наконец, зал с огромной сценой, закрытой тяжелым бархатным занавесом.

– Тоня, посмотри, какая люстра! В ней четыреста лампочек. Можешь такое представить! – Виктор придерживал Антонину под руку, ощущая её прохладную бархатистую кожу, и невольно любовался и её белой девичьей кожей, которая казалась еще белее на фоне черных бровей, выщипанных Шурой в узкие длинные, слегка закругленные к носу полоски, на фоне темно-каштановых, казавшихся почти черными в этом театральном свете, блестящих волнистых волос, которые были уложены коконом на голове, отчего Тонино лицо казалось вытянутым, словно у аристократки, и чуть впалые, натянутые тетивой, щеки, подчеркивали этот аристократический образ. И, конечно, глаза – большие, синие, обрамленные густыми черными ресницами. И, когда Антонина смотрела на Виктора, он на мгновение обмирал от такой невероятной красоты. А уж когда Антонина улыбалась, то ему казалось, что он сойдет с ума от счастья, что может лицезреть эту красоту, эту невинность и эту природную благородность в одном лице, в одном человеке. И этот человек, кажется, поверил ему и двигался ему навстречу, сближался с ним. И это чувство было невероятно простым и естественным, и одновременно очень редким. Редко, раз, а у кого-то и ни разу в жизни, бывает так, что он и она, мужчина и женщина, тянутся друг к другу. И эта тяга не физическая, особенно в начале отношений, а это тяга душ человеческих, которые истосковались в своем одиночестве. И эта тяга взаимна и эта тяга, в конце концов, созидательна!

А потом были свидания-прогулки, которые длились многие часы, во время которых были исхожены десятки километров с посещением самых знаменитых и модных мест города, и были танцы под звуки городского духового оркестра и картинные галереи, и заведения общепита.

Особенно Антонине нравилось кафе, прозванное в народе: «Под строкой», которое располагалось на Красном проспекте. И понравилось не только местоположением, но тем, что в нём не было официанток: в кассе оплачивались закуски и горячие напитки в обмен на жетоны, и счастливые обладатели этих жетонов шли… к автоматам, которые за жетоны выдавали горячий чай и бутерброды. И это было так необычно и ультрасовременно, что Антонине, казалось, что светлое будущее, о котором столько писалось во всех газетах, уже наступило. И это невероятно воодушевляло не только её и её кавалера, Виктора, но и многих новосибирцев, которые шли непрерывным потоком в это относительно небольшое заведенье, окна которого сверху закрывали красные плакаты с коммунистическими лозунгами, откуда и пошло народное название кафе: «Под строкой».

Но автоматы в конце концов не выдержали такого потока желающих попасть в будущий сытый и весёлый и без утопических идей и лозунгов мир, отчего быстро сломались, и пришлось Виктору с Антониной переключиться на рестораны. Но эти посещения были нечастыми – всё-таки недёшево, да и Антонина в них чувствовала себя скованно – не привыкла она к ресторанам и, видимо, привыкать к ним не собиралась. Но два посещения ресторанов ей запомнились не только своей яркостью и помпезностью, но теми событиями, которые круто изменили её жизнь.

Ресторан «Центральный» был типичным рестораном той эпохи: с помпезными колоннами и высоченным потолком, с которого, как и положено достижениям социализма, свисала огромная хрустальная люстра, а буфетчица и официантки носили строгие темные платья с вызывающе накрахмаленными снежно-белыми кружевными фартучками и чепчиками в виде корон на головах. Столики, как и положено советскому стилю, были застелены белоснежными скатертями, на которых стояли на длинных ножках тяжелые прозрачные бокалы из толстого стекла и лежали массивные посеребренные приборы ножей, вилок и больших ложек. Была, конечно, и живая музыка, которую исполняли музыканты, одетые в строгие черные костюмы, белоснежные рубашки с бабочками, но исполняли они музыку разную, чаще не очень подходящую под всю эту давящую помпезность.

Вот и сейчас, когда Антонина с Виктором уже расположились за столиком и уже заказали себе блюда и напитки, вдруг зазвучала, совсем некстати, – посетители были еще заняты поеданием пищи и были еще трезвы, песня:

Виктор посмотрел на Антонину, улыбнулся загадочно и сказал:

– Это Александр Вертинский.

– Да, я слышала эту песню по радио, – сказала Антонина и стала разглядывать музыкантов, которые играли такую фривольно-шутливую песню. Но песня, как ни странно, строгой Антонине нравилась больше, чем вся эта строгая помпезность вокруг. И она подумала, что одеться нужно было бы музыкантам во что-то более красочно-клетчатое, непринужденное, и пальму бы рядом со сценой поставить большую с попугаем. И странным было это видение, ведь ни на море она никогда не бывала, ни пальмы живой ни разу не видела. Но настроение от этой представленной картины у Антонины вдруг улучшилось, она улыбнулась, посмотрела на Виктора. Виктор перехватил её взгляд, улыбнулся:

– Танцевать пока не пойдем, – полуутвердительно сказал он.

– Нет, – согласилась Антонина. – Она отвела взгляд от музыкантов, посмотрела на ресторанный зал – танцевать одним, когда все взгляды будут прикованы к ним, ей не хотелось.

Официанты принесли салаты, нарезанный хлеб, большой графин морса, бутылку шампанского и графинчик с водкой.

– Вам горячее сейчас принести или чуть позже? – спросил один из них.

Виктор посмотрел на Антонину:

– Ты как хочешь?

– Ну, вообще-то, ты сказал, чтоб я днем не наедалась, – засмеялась Антонина.

– А несите прямо сейчас, чтоб не разогревать сто раз, – махнул рукой Виктор. – И шампанское нам откройте.

Второй официант открыл бутылку и налил шампанское в бокалы.

Антонина смотрела на мелкие пузырьки газа, поднимающиеся к поверхности бокала, и думала о том, как поменялась её жизнь с момента знакомства с Виктором. «Летчиком», как она его еще долго называла, пока не привыкла к его имени и к нему самому. Правда, ей до сих пор иногда казалось, что всё это сон: вот проснется она, и ничего этого не будет! И ей не жаль было бы ничего: ни театров, ни ресторанов, ни шампанского, ни даже этих песен Вертинского, которые ей очень нравились, и даже не жаль было бы самого Летчика-Виктора. Ничего, кроме того нового состояния души, которая, казалось, воспарила над той обыденной, монотонной серой жизнью, которой она, казалось, жила всегда. Ну, кроме яркого детства, конечно!

Антонина взглянула на официанта:

– Налейте, пожалуйста, морса!

А когда официанты отошли от их столика, спросила:

– Виктор, а почему всех обслуживают девушки-официантки, а нас парни?

– А потому что у нас сегодня особенный день, – улыбнулся Виктор.

– Чем он особенный? – улыбнулась Антонина.

– А тем… Возьми, пожалуйста, шампанское, – начал говорить Виктор и поднял свой бокал. – Особенный тем, что я хочу выпить за тебя, Тонечка, и признаться тебе кое в чем, – продолжил Виктор.

Антонина подняла бокал с шампанским. Музыка, как специально для этого случая, смолкла, и Виктор сказал:

– Я хочу выпить за тебя, Тонечка, потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж!

Сколько миллионов, миллиардов девушек в мире мечтают и ждут слова признания и предложение вступить в брак. Наверное, и Антонина много раз втайне об этом мечтала, но, когда это произошло, она вдруг, смелая и гордая, испугалась. Испугалась не любви – она сама любила этого свалившегося почти с неба Летчика. Испугалась потерять то, что у нее раньше было: плохое ли, хорошее, но оно было её и ни чьё больше. Она поставила бокал с шампанским, взяла бокал с морсом и сделала глоток.

– Ты согласна?! – спросил, улыбаясь, Виктор.

– Согласна, – хотела сказать Антонина, но капля морса попала в горло, она поперхнулась, закашлялась и закивала. – Согласна!

А потом они ели салаты и горячее и танцевали. Виктор после шампанского налегал на водочку, но пил небольшими стопками и, казалось, не пьянел. Антонина и вовсе не пила спиртного – так, сделала лишь глоток шампанского из любопытства. Но было весело. Виктор в разгар вечера заказал музыкантам еще раз ту песню Вертинского. И звучала она уже по-другому и была как некстати уместна, и они танцевали под нее то ли танго, то ли просто медленный танец:

В ресторан на железнодорожном вокзале Новосибирска они зашли дней за десять до регистрации брака и скромной свадьбы, которую решили сыграть в доме Виктора. Почему скромной? Да потому что со стороны Антонины было всего четверо приглашенных: Шура с Александром Федоровичем и двоюродная сестренка Валя с женихом Владимиром. А со стороны Виктора, естественно, должны были быть: его родители, его младшая сестра и бабушка, которые, впрочем, все жили в этом же доме. Из друзей Виктор, по настоятельному требованию матери, никого приглашать не стал.

– Понапьются алкаши – перед соседями потом стыдно будет!

– Мама, ну, какие же они алкаши – лётчики же?! – пытался возразить Виктор.

– Всё, я сказала! Ты их лучше, сынок, потом, после свадьбы, в ресторан своди… А тут хотя бы с новыми родственниками разобраться, – недовольно сказала мать.

Впрочем, и соседи по той же причине приглашены не были – мать Виктора была строга и к ним:

– Убирай потом за ними! Своего алкаша хватает. – Она недовольно посмотрела на тихого, опрятного мужа, который вовсе не походил ни на сильно пьющего, ни, тем более, на тех колдырей, которые отирались у пивнушек и рюмочных…

Так вот ресторан на железнодорожном вокзале был очень похож на ресторан «Центральный» – такие же высоченные потолки с хрустальными люстрами, колонны, поддерживающие высокий свод, столики, накрытые белыми скатертями и сервированные бокалами на длинных ножках из толстого стекла и тяжелыми приборами… Отличия были лишь в том, что колонны были не круглыми, а квадратными, а огромные окна уходили почти под самый ребристый потолок, что являлось единым архитектурным стилем всего огромного здания вокзала, но, так же как и в «Центральном», эти окна были украшены тюлевыми изысканными белыми занавесками и тяжелыми плотными шторами. И меню было таким же: и бифштекс, и антрекот, и шницель, и котлета по-киевски, и, конечно же, борщ или солянка, и сибирские пельмени, и бефстроганов, не говоря уже про салаты и блюда под заказ. Было и такое, но за отдельную немалую плату. Но желающих посетить этот вокзальный ресторан, несмотря на дороговизну, было много. Он почти всегда по вечерам или выходным был забит до отказа, в основном городскими посетителями, пока не ввели новое правило – обслуживать только граждан с билетами. Но договориться можно было всегда, если знали, что ты клиент, а не замаскированный проверяющий.

Вот и в этот раз Виктор оставил Антонину одну в огромном вестибюле вокзала и пошел в ресторан договариваться. Антонина с интересом смотрела по сторонам, разглядывая и интерьер вокзала, и суетившихся с чемоданами, баулами и мешками пассажиров – сама она еще ни разу не ездила по железной дороге и не заметила, как к ней подошел милиционер, перепоясанный портупеей, с кобурой на ремне, в котором был закрыт на хлястик пистолет, на голове которого была летняя кубанка с красным верхом, которая была удобней, чем форменная фуражка, которая при задержании правонарушителя обязательно слетала с головы, катилась или падала под ноги.

Когда милиционер остановился перед ней, Антонина от неожиданности слегка вздрогнула и с трудом узнала в нем Сергея: он был изможденным, с серой кожей, а впалые щеки делали его похожим на старика. А главное, глаза – они были безжизненны и казались высушенными, глубоко ввалившимися в глазные впадины

– Ах, это ты! – сказала она. – Что с тобой?

Сергей попытался улыбнуться и, как ни странно для него, заговорил:

– Ничего. Захворал немного.

– Я слышала, что ты женился? Дочка у тебя родилась?

– Да, – еще сильнее помрачнел Сергей.

– А я вот тоже замуж собралась, – улыбнулась Антонина.

– За него? – Сергей кивнул в сторону ресторана.

– А ты видел?

Они стояли, молча смотрели друг на друга, не зная, о чем еще говорить.

Потом Сергей собрался с силами:

– Я слышал, у вас там банда завелась – людей грабят, девушку недавно убили… Будь осторожна, Тоня… С меня сейчас защитник никакой – увольняюсь я с органов, последнее дежурство. Лечиться буду.

– Что с тобой? – упавшим голосом спросила Антонина.

– Врачи подозревают туберкулёз.

– Но он же лечится солнцем, сухим воздухом – вон Горький сколько лет прожил на Капри! – стараясь подбодрить Сергея, сказала Антонина.

– Так на Капри! – попытался улыбнуться Сергей. – Ну, я пошел, – увидев возвращающегося за Антониной Виктора, сказал милиционер.

Несмотря на последний день пребывания Антонины с Егоркой в поселке леспромхоза, проснулись они так же рано, как и накануне. Собрали чемодан, оставив лишь одежду, в которой они должны были ехать, разложив её аккуратно на заправленной кровати. И хотя эти сборы не отняли много времени, они все-таки немного запоздали на кухню-столовую к обычному времени.

Василиса Васильевна уже прибежала со склада и с помощью истопника Алексея сняла большую кастрюлю с кашей с плиты:

– Доброе утро! А я думала, что вы уже пешком отправились на пристань, – засмеялась она.

– Простите, немного прокопалась с чемоданом, – улыбнулась Антонина. – Вроде вещей не прибавилось, а закрываться не хотел.

– А я вижу, вы еще решили поработать? – спросила Василиса Васильевна для блезира, хотя было и так понятно – Антонина была одета в рабочую одежду.

– Если можно? – улыбнулась Антонина.

– Не только можно, но и нужно! – Василиса Васильевна сказала это бодро, но все равно в её голосе чувствовалось огорчение из-за того, что люди, к которым она успела уже привыкнуть за эти несколько дней, а возможно, и полюбить, уезжают. И, чтобы скрыть ту пустоту, которая появляется всякий раз, когда от нас уходят, уезжают те, к которым привязываешься сердцем своим и которые занимают не только физическое, но и психологическое пространство рядом и внутри тебя, Василиса Васильевна начала с каким-то излишним рвением резать хлеб и масло.

Антонина схватила тяжелый чайник с плиты, начала разливать чай по стаканам. И делала она это быстрее, чем вчера или позавчера, не осознанно торопясь выполнить последнюю работу здесь, в этом затерянном среди бескрайней топи болот и девственной тысячелетней тайги, поселке, в котором ни она, ни её сын уже никогда не побывают. Да и вспоминать, наверное, уже никогда не будут ни эту глупую, безрассудную поездку, ни эту глухомань, ни людей, живущих здесь. И в какой-то миг Антонине показалось, что они с Егоркой оказались совсем на другой планете, на которой жизнь идет своим чередом, или в кино – закончится пленка, зажжется свет и они, выйдя из кинотеатра, окунутся в свою привычную жизнь. И от этого чувства на душе у Антонины стало грустно, потому что она, может быть, впервые так остро почувствовала, как летит время, как меняется жизнь. Её жизнь. Как летит её время: стремительно и неумолимо.

Накормив рабочих, сами уселись за стол завтракать.

– Не спешите, поешьте поплотнее, все равно Николай Петрович еще с лесоповала не подъехал, – сказала Василиса Васильевна. – А я сейчас.

Василиса Васильевна ушла на кухню, но вскоре вернулась с холщовым мешочком, листком бумаги, документами Антонины и химическим карандашом.

– Вот ваши документы – проверьте, все ли на месте? Сухой паек в дорогу и расчет – вот здесь, распишись.

– За что? – удивилась Антонина.

– Вы же работали. – Она улыбнулась Егорке. – А у нас все по-честному. – Василиса Васильевна отсчитала сто рублей. – На дорогу хватит, – улыбнулась она.

– Спасибо! – Антонина в порыве обняла справедливую женщину.

– Заработали, – сказала Василиса Васильевна – А если вдруг надумаете вернуться – знайте, что вас здесь ждут, – улыбнулась она.

– Спасибо, баба Вася, – произнес Егорка.

– На здоровье! – Василиса Васильевна обняла мальчишку и чмокнула его в щечку. – Ну все. Провожать вас не буду. Когда переоденешься и возьмешь чемодан, ключ от комнаты отдашь Николаю Петровичу… А вот и он подъехал.

У столовой остановился груженный бревнами «студебеккер», из него вышел шофер, зашел в столовую.

– Еще раз доброе утро! – сказал он. – Я сейчас быстро разгружусь, прицеп отцеплю и подъеду!

– Езжай, Николай Петрович, сразу к бараку, – сказала Василиса Васильевна.

– А посуду помыть? – спросила Антонина.

– Без тебя управлюсь. Николай быстро обернется – там же кран. А ему надо за новой партией бревен ехать на лесозаготовки. Так что идите собирайтесь и будьте наготове! – скомандовала напоследок Василиса Васильевна.

До пристани доехали быстро и спокойно. Под мерный гул мотора Егорка, как в прошлый раз, не уснул, а смотрел по сторонам: на огромные ели, сжимающие дорогу с двух сторон, которые своими колючими зелеными лапами пытались схватить за бока «студебеккер» и остановить его; на узкую дорогу, глубокие колеи которой так и были заполнены водой, и это несмотря на то, что дождей в эти дни не было. Только вода в этих колеях была прозрачной, отражала редкие высокие облака, которые плыли, покачиваясь, в такт автомобиля, пока колеса лесовоза не въезжали в эти лужи-колеи. Смотрел на дядю Колю, который уверенно рулил этой мощной машиной. Антонина, напротив, под мерный гул машины погрузилась в себя, лишь изредка выныривая из своих мыслей, когда натыкалась на знакомые места на дороге: вот здесь они стояли с Егоркой и огромным чемоданом посреди огромной лужи, когда первый раз увидели «студебеккер», вот в этом месте, она первый раз вступила с обочины в расхристанную грязь дороги. Вспоминала, и казалось, что это было уже так давно. И вновь погружалась в беспокойные думы: придет ли сегодня пароход или придется ночевать в заброшенной избе при пристани? И, главное, как там будет в городе? Что их там ждет?

– Приехали! – сказал шофер. – Значит, не понравилось у нас, землячка?

– Почему? Наоборот, понравилось! Отдохнули, как на курорте, – улыбнулась Антонина.

– Не понравило-о-ось, – добродушно потянул Николай.

– Почему? Люди хорошие. А природа?! Но ему надо в детсад, а там и в школу, – кивнула на Егорку Антонина.

– Отца ему надо хорошего. – Николай погладил Егорку по голове.

Антонина промолчала, потом сказала:

– Спасибо вам за все, Николай Петрович!

Шофер помог вытащить из кабины стоявший торцом чемодан, сел в «студебеккер», хлопнул дверцей и, врубив первую скорость, нажал на газ. Лесовоз развернулся и неспеша тронулся в сторону поселка леспромхоза, а шофер смотрел в зеркало заднего вида на молодую женщину, одетую по-городскому: в ситцевое платье, в туфли на каблучках, надетые на белые носочки, на тяжелый с металлическими уголками чемодан, стоявший рядом с ней, и на мальчишку, державшегося за руку мамы, у которого на голове была белая панамка. Женщина и ребенок с высокого берега смотрели вдаль, туда, куда уходила извивающаяся лента великой реки, пытаясь разглядеть плывущий белый пароход. Но самого шофера с его лесовозом ждали на лесоповале, и потому он сильнее нажал на газ, разгоняя быстрее свой надежный «студебеккер».

Когда удаляющийся гул мотора совсем стих, в мире наступила первозданная тишина, нарушаемая лишь звуками крыльев огромных сине-зеленых стрекоз с огромными округлыми глазищами, которые выслеживали больших черных жужжащих мух, которых они ловили на лету. А потом, или это, может, только показалось, послышался чуть свистящий звук крыльев пары диких уток, которые летели с севера низко над водой. С севера, откуда должен был приплыть пароход. И утки в том месте, откуда они четыре дня назад взлетали, вдруг спикировали на воду, резко и часто махая крыльями против движения и тормозя лапами о воду, и, плавно опустившись, поплыли к берегу, поросшему осокой. И, видя все это, Егоркина душа поднялась над этим потрясающим миром, чтобы видеть еще больше прекрасного и удивительного, и полетела над высоким берегом, над блестящей на солнце широченной с водоворотами рекой, над теми утками, плывущими к своему гнезду, над зелеными, с отражающими небо осколками чистой воды, болотами, над тайгой, занимающей все свободное от реки и болот пространство, и где-то там, почти на горизонте, мелькнула, отражая яркое солнце, белая точка, над которой, словно перистое облачко, стоял черный дымок. И Егорка понял, что это такое, и постарался быстрее вернуться на землю, чтобы сообщить маме:

– Там пароход! Я видел его! – показал он рукой.

И Антонина ничего не успела ответить, потому что послышался новый резкий звук, который нарастал с каждой секундой. Они обернулись на звук и увидели трактор, на прицепе которого стояли пустые металлические бочки, которые бились бортами друг о друга, но металлический звук ударов тонул в реве тракторного двигателя.

Поравнявшись с ними, трактор остановился, бородач, глядя на Антонину с Егоркой, перекрестился двумя пальцами. Потом, насмелившись, высунулся в проем двери, крикнул:

– Куды?!

– Туды! – невольно подражая бородачу, сказала Антонина и показала рукой на реку.

Бородач, поняв, что перед ним живые люди, заглушил трактор, но из кабины вылезать не стал – мало ли что?!

Через час к пристани причалил пароход, матросы спустили деревянный трап, по которому на палубу поднялись Антонина с Егоркой. Чемодан, несмотря на то что Антонина впихала в него еще и холщовый мешочек с едой, не казался уже таким тяжелым. Они стояли с Егоркой на палубе со своим чемоданом и смотрели, как матросы грузили пустые металлические бочки, которые привез бородач.

– Ну, покедово! Кода назад буш? – и бородач, услышав ответ матроса, начал загибать пальцы, считая дни.

Антонина улыбнулась.

– Ну вот, сынок, мы и на пароходе, – произнесла она и почувствовала физически, как тяжелая ноша, которая давила её все эти дни, сползла с её плеч. Антонина расправила плечи. Легкий порыв ветерка заиграл подолом её платья, переметнулся к волосам, которые были скованы заколками, и чуть не сорвал панамку с Егоркиной головы. Антонина схватила панамку:

– Пойдем, сынок, в каюту, поищем место. Ты уже есть, наверное, хочешь?

– Не-а, – мотнул головой Егорка, но пошел вслед за мамой, крепко вцепившись в её руку.

Чтобы попасть в общую каюту, нужно было пройти на корму по узкому проходу между палубными надстройками и ограждением из крашеных металлических стоек и сетки, натянутой между этими стойками, на которых сверху крепились деревянные, отполированные и покрытые лаком перила. В одном месте металлическая дверца в палубную надстройку была не закрыта, и, глянув туда, Егорка замер.

Огромные, поблескивающие металлом задние лапы кузнечиков медленно, но ритмично двигались, набирая частоту сгибания и распрямления, и, казалось, что вот-вот, разогревшись, они оттолкнутся так, что пароход со всем, что было на нем, подпрыгнет на невероятную высоту. У Егорки захватило дух, и он даже немного прикрыл глаза, готовясь к этому прыжку. Но прыжка почему-то все не было и не было. Тогда Егорка из любопытства заглянул внутрь. Из утробы, где поселились огромные кузнечики, шел тяжелый низкий гул, и тянуло горелым маслом и жарким теплом, которое было влажным, насыщенным, обволакивающим.

– Это паровой двигатель. Он паром толкает поршни, а эти рычаги, к которым прикреплены поршни, двигают шестеренки, вон те, с зубьями, а они крутят вал, который, в свою очередь, крутит колеса с лопастями, – сказала громко мама. – Вон, сынок, посмотри. – Она отвела Егорку от машинного отделения и подвела к огромному колесу на боку парохода. – Вот этими лопатками пароход гребет воду, и мы плывем, – улыбнулась Антонина.

– Ух ты, – выдохнул от восхищения Егорка. И легкий порыв ветра бросил ему в лицо облачко мелких брызг, летящих с лопастей огромного колеса. Егорка от неожиданности вздрогнул, но тут же счастливо засмеялся.

Пароход выходил на фарватер и потому послал всему речному миру пару коротких и один длинный гудок, а Антонина с Егоркой, остановившись еще раз, но уже на корме, чтобы полюбоваться водным простором и взглядом попрощаться с уплывающим берегом, на котором волею судьбы и своему решению пришлось им оказаться, увидели лишь трактор с пустым прицепом и с бородачом в кабине. Трактор, казалось, беззвучно, еще некоторое время катил по крутому берегу вдоль реки, пытаясь обогнать медленно набирающий скорость против течения пароход, но вскоре и он свернул с берега в глубь материка, и перед ними раскинулось совсем дикое, без каких-либо намеков на цивилизацию, уходящее к горизонту пространство.

Общая каюта пока не была окончательно затрамбована пассажирами и их тюками, мешками и котомками, но свободных сидячих мест на деревянных скамейках, стоящих двумя рядами, как кресла в кинотеатре, не было. Впереди у парохода было еще много остановок, в том числе в таком крупном населенном пункте, как Колпашево, да и на дебаркадере у Варгатёра тоже всегда было много пассажиров. Поэтому Антонина обрадовалась тому свободному пространству на полу и, выбрав место у противоположной от двери стенки, но прямо напротив двери, которая разделяла большую, во всю ширину парохода, каюту, как раз там, где начинался проход между скамеек, опустила на металлический пол тяжелый чемодан. Сев на корточки, Антонина потрогала крашеный пол, ощутила тепло, идущее от него, и легкую, еле заметную, вибрацию – под каютой находилось моторное отделение, взглянула на пальцы, пальцы не нашли пыли или еще какой-то грязи на отдраенном матросами полу, открыла чемодан и, немного поразмышляв, вытащила из него холщовую сумку с едой и свое пальто.

Женщина, сидевшая на скамейке, обнявшись с большим мешком из-под картошки, видимо, редко, а может, в первый раз совершавшая столь дальнюю поездку, настороженно-подозрительно смотрела на Антонину с Егоркой, на их большой чемодан и особенно на пальто, которое было вынуто из чемодана.

«Ох уж эти городские, умело отвлекают, не зря про них еще дед сказывал! Да еще и пацана науськивают! Да, все так и есть: пока эта цыганка – эка как вырядилась: в платьишке, да белых носочках, пальтом своим машет, пацан и дело сделает – сцапает! Не дам!» – думала женщина, еще крепче вцепившись в свой мешок. От этих потуг толстый платок съехал у нее с головы, прикрыв один глаз. Но и с одним глазом она многое могла: «Главное, пацаненка не пропустить!»

Антонина глянула на женщину с мешком, вспомнила, как она сама с картошкой ехала из деревни в Новосибирск, улыбнулась и, свернув в два раза повдоль пальто, подкладом наружу положила его на пол, усадила на него Егорку и, закрыв на замки чемодан, тоже села на пальто рядом с сыном. Подумав, сняла туфли, поставила их у металлической стенки и принялась разбирать холщовый мешочек с едой. Кроме нарезанного белого, еще пахнущего печкой хлеба с хрустящей корочкой, и порезанного ломтиками копченого муксуна в котомке была отваренная круглая картошка, сливочное масло, упакованное в плотную бумагу, щепотка чая и кусочки сахара.

– Ну, баба Вася постаралась! – сказала с благодарностью в голосе Антонина. – Давай, сынок, перекусим, а потом я схожу за кипятком – чаю попьем.

«Имена у них, у цыган, странные – ишь, баба Вася! И пацан, кажись, ворованный – белобрысенький, не чета ей – вон черны кудри распустила!» – подумала женщина с мешком, увидев Егорку без панамки. – «Хотя нет, кожа-то у него смуглая, цыганская!» – маялась женщина.

Пароход, набрав крейсерскую скорость, ритмично работал, не делая ни резких поворотов, ни стуча на стыках рельсов колесами, как паровоз, ни подпрыгивая на ухабах, как телега, плавно шел против сильного течения, убаюкивал. И женщина с мешком, со сползшимся платком на глаза, совсем было уже уснула, ослабив цепкость рук, и, мешок, почувствовав свободу, начал, так же как и платок, предательски сползать на пол. Женщина вовремя спохватилась, подхватила его и вдруг услышала голос:

– Женщина, ставьте мешок рядом с нашим чемоданом, пока место есть! А то дорога слишком долгой покажется с ним на коленях.

Неопределенного возраста мужик, сидящий рядом, беззвучно усмехнулся в бороду.

– Она уже, считай, двое суток не ест, не спит, сидит обнявшись с ним!

– А тибе чаво? – встрепенулась женщина.

– Чаво-чаво, расчавокалась! Не позорься! Говори правильно! А то девушка приезжая подумает, что у нас тут все так говорят. А у нас, в Сибири, самый чистый русский язык. Это в Москве – акают, а в Вологде – окают, а на Волге – чавокают, – поняв, что его слушают, начал, не торопясь, рассуждать мужик.

– Так, значит, ты оттудова? – Женщина попыталась отодвинуться от мужика.

– Откуда оттудова?! Отсюдова я, – передразнивая, сказал мужик. – Просто у нас в Нарыме разный люд бывал. С людьми разговаривал, а не сидел, как ты с мешком.

– Я знаю. Мы сами отсюда. Из Варгатёра, – сказала Антонина.

– Так это еще за Колпашево плыть.

– Да здесь были с сыном по делам, – улыбнулась Антонина.

– У бабы Васи, – сказал громко Егорка.

– У хорошей женщины были в гостях. Василисой Васильевной зовут, живет в поселке леспромхоза… Не присмотрите за ребенком – кипятка наберу? – спросила Антонина.

– Как не присмотреть? Присмотрим, – сказал неопределенного возраста мужик и, взглянув на женщину с мешком, усмехнулся в бороду.

После чая потянуло в сон, и Антонина с Егоркой растянулись на пальто, подсунув под головы чемодан вместо подушки. Для Егорки чемодан был подушкой неподходящей, он опустился на мягкую мамину руку и уснул. А Антонине в самый раз, и она, несмотря на продолжающийся еще день, крепко уснула. И снился сон про прошлую её жизнь.

В конце октября день в сибирских широтах стремительно шел на убыль, и это было особенно заметно по вечерам. Летом, когда Антонина с Шурой возвращались по не освещающимся фонарями закоулкам домой, если уже и не светило солнце, но было еще совсем светло – это же не тропические широты, где черная тьма приходит сразу за уходящим за горизонт светилом. А в октябре уже было все по-другому. Особенно в тот час, когда Шура выходила на работу во вторую смену и закрывала гастроном.

В те дни, а точнее, в вечера, если сестру не провожал Александр Федорович, Антонина задерживалась на работе насколько это можно было сделать, а потом ждала сестру в привычном уже для них месте, на Красном проспекте, который хоть не ярко, но освещался уличными фонарями и по которому даже в столь поздний час спешили прохожие.

Вот и в тот злополучный вечер, который резко изменил их жизнь, Антонина с Шурой встретились на Красном проспекте и поспешили домой, на съемный угол, к которому они уже привыкли за столько лет так, что называли его своим «домом».

Большие перемены в жизни только на первый, не посвященный со стороны взгляд происходят резко и неожиданно. Но на самом деле это не так. Перемены в жизни Шуры и Антонины уже назревали давно, им были уже сделаны предложения «руки и сердца», и оставалось только за формальным заключением брака, за свадьбой, после которой они должны были разъехаться со съемного угла: Шура – в комнату Александра Федоровича, которую ему уже выделили от завода, но в которую Шура пока не переезжала, и даже не по причине того, что брак был еще не зарегистрирован – в конце концов, Александр Федорович мог пока поспать и отдельно, на полу, а из-за Тони. Шуре очень не хотелось оставлять сестру одну в съемном угле – было у нее какое-то нехорошее предчувствие из-за тех странных знаков внимания, которые, особенно в последнее время, стали уделять её сестре и сама хозяйка дома, и её младший сын. Взять хотя бы эту историю с дареными туфлями, которые Тоня так категорически не стала носить и которые, сказав, что унесут туфли на работу, Шура с Тоней выбросили в Обь…

Так вот, в тот вечер, лишь свернув с Красного проспекта в темные закоулки, Шура боковым зрением заметила странную фигуру, которая двигалась на отдалении от них, но на видимом расстоянии. Шура толкнула в плечо сестру, приложила палец к губам: «Тс-с!», сделала вид, что в туфлю что-то попало, наклонилась, посмотрела назад – никого не увидела, для блезира вытряхнула туфлю, надела её, и они пошли дальше. Когда дошли до первого переулка, который был им и вовсе не по пути, они свернули в него, быстро пробежав несколько домов, они остановились, присели за узким палисадником из штакетника, затаились – никого не было.

– Показалось, – шепотом произнесла Шура. Но на привычный маршрут они возвращаться не стали, решили дальше пройти по переулку и свернуть на параллельную улочку. В этих не хоженых ими местах, казалось, было еще темней, и сердца их бились сильней, но не только от страха, но и от того, что они просто так сдаваться не хотели, были готовы к борьбе за свою жизнь.

– Если что – громко кричи, выйти навряд ли кто выйдет, но… И бей каблуком, старайся в глаз! – шепотом поучала сестру Шура.

– Как? – спросила Антонина.

– А вот так: сними туфлю, зажми в руке за носок и бей со всего маху!

Теперь замерла Антонина:

– Тс-с! – Она поднесла палец к губам.

Они уже в открытую смотрели назад, но в такой кромешной тьме разве что-нибудь разглядишь?

– Видела? – еле слышно спросила Шура.

Антонина закивала головой.

– В капюшоне, в плащ-палатке! – так же еле слышно произнесла она.

– Так дождя же нет! Значит…

И они побежали, уже не разбирая дороги и не опасаясь больше никого, только лишь бы оторваться от преследования. Они петляли по улочкам-переулкам, и вдруг из-за туч вышла желтая яркая луна, и стало так светло, что их фигуры стали отбрасывать тени, и эти тени бежали рядом с ними, а когда они сворачивали в очередной переулок, – впереди них. И стало уже не так страшно, и в какой-то момент им показалось, что в этот раз они спасутся. Тем более уже и дом был не так далеко!

И тут впереди они увидели две фигуры, которые двигались им навстречу не спеша, не выпячиваясь, почти беззвучно, но с какой-то звериной уверенностью. Антонине показалось что-то знакомое в этих фигурах, в этих бесшумных, но стремительных движениях, но Шура, сообразив быстрее, резко остановила сестру рукой, не дав ей броситься к этим «спасительным» фигурам, сестры попятились, прижимаясь к заборам, пока не протиснулись в сбитую из досок калитку размером с человеческий рост, которая каким-то чудом оказалась не запертой. Оказавшись во дворе частного дома, Шура нащупала щеколду, неслышно её накинула, потом так же тихо сдвинула деревянный брус-засов, который не позволял открыть ворота. Теперь засов заблокировал и калитку.

– Они? – еле слышно спросила Антонина.

– Они, – кивнула Шура.

– А тогда там кто? – спросила Антонина.

Шура пожала плечами. Сестры, затаив дыхание, смотрели в щелки калитки. Две фигуры, словно тени, неслышно поравнялись с калиткой. Старший, который был чуть повыше ростом, затягивался папиросой, зажатой в кулаке, дым выпуская узкой струйкой вниз, в сторону от себя, младший играл финкой, перекидывая её из одной руки в другую. Вдруг они остановились. Шура с Антониной замерли.

Старший затушил пальцами папиросу, сунул окурок в карман, тряхнул рукавом, из которого выпала финка, привычным движением поймал её за рукоятку, сказал:

– Эй, фраерок, закурить не найдется?

Человек в плащ-палатке, а это был именно он, к кому обращались с просьбой закурить, остановился, но ничего не ответил. Его лица из-за тени капюшона нельзя было рассмотреть, а вот еле уловимое движение руки под плащ-палаткой Шура увидела. Антонина от страха перестала дышать.

Еле слышный щелчок взводимого курка братья с финками не расслышали, потому что в это время младший спросил:

– Фраерок, а плащ поносить не дашь?!

Человек в капюшоне и в этот раз не ответил.

Младший сделал шаг чуть левее, оставляя место для нападения старшего брата, взмахнул финкой, чтобы пугануть фраерка, но тот не шелохнулся, поняв их тактику, и выжидательно смотрел на старшего. Бандит не ожидал, что фраерок не будет уклоняться от удара финкой, и пропорол на уровне плеча плащ-палатку и зацепил само плечо.

– Погодь, братишка, не порть имущество! – прошипел старший и прыгнул к фраерку, намереваясь ударить его ручкой финки по фиску.

В этот раз человек в капюшоне хладнокровно, в последний момент, сделал шаг назад, откинул полу плаща.

Сухие пистолетные выстрелы прозвучали один за другим. Первая, предупредительная, пуля ушла вверх, вторая вошла в глаз нападавшего, застряв на выходе в затылочной кости. Старший по инерции повалился на стрелявшего, а младший, взревев:

– Ах ты, сука позорная! – И тоже кинулся на фраерка.

Третий выстрел прозвучал так же сухо, метнувшись и сразу же загаснув в ближайших дворах. Человек в капюшоне, держа наготове руку с пистолетом, склонился над упавшим, потрогал второй рукой пульс на шее – пульса уже не было, значит, пуля попала ему прямо в сердце, подошел к первому нападающему, внимательно на него глянул, плавно спустил курок пистолета, сунул его под плащ-палатку и, развернувшись, растворился в темноте переулков.

Антонина с Шурой стояли какое-то время в оцепенении от увиденного, потом внутри дома, за калиткой которого они укрылись, послышалось какое-то шевеление, шаги.

– Бежим отсюда, – сказала Шура и, отодвинув засов, подняла щеколду. Чтобы не брякать щеколдой калитку, закрывать не стали – только плотно прикрыли и бросились бежать.

Уже подбегая к дому, Шура остановилась и, еле переведя дыхание, сказала:

– Ох, какая же я дура! Знала же, я знала, чем они промышляли!

– Были только догадки, – сказала Антонина, успокаивая сестру.

– Все их «ночные смены», торговля шмотками на барахолке, а эти туфли?! На них же была кровь той убитой девушки! – заревела Шура.

– Потому ты их и выбросила в Обь?

– Да! Почувствовала!.. Ну, дура, я дура! Сразу надо было съезжать с квартиры, как только эти её сынки, из лагеря откинулись!

– Ты думаешь, хозяйка все знала?

– Да! Я думаю, что она у них за главную!

– И что делать будем? Может, в милицию обратимся? – спросила Антонина.

– Да ты что?! Хочешь, чтобы и нас замели? Ни в коем случае! Молчи! Молчи до скончания дней своих! Поняла? – Шура сделала паузу. – Значит так: сейчас возвращаемся домой… – Она сплюнула от слова «дом». – Тихо собираем вещи, а утром благодарим хозяйку и съезжаем.

– Поняла, – сказала Антонина и, пересиливая себя, пошла вслед за сестрой «домой».

Всю ночь, конечно, сестры не спали, а лишь забрезжил рассвет, быстро собрали вещи, которых оказалось немало – четыре огромных тюка.

– Ну, куда же вы? – огорчилась хозяйка. – Я к вам привыкла, как к родным. – Тем более, у вас еще уплачено на две недели вперед, поживите!

– Извините, что заранее не предупредили – комнату надо занимать, пока другим не отдали, – соврала Шура.

– Понятно, нельзя рот разевать – брать надо свое!.. И моих что-то долго с ночной смены нет, чтоб помочь с вещами. – Хозяйка в плохом предчувствии схватилась рукой за сердце. – Ох, тяжело как-то расставаться!..

В жизни часто так бывает, что порой загадки кажутся трудными и неразрешимыми. А когда открывается правда, то и думаешь: «И почему же я такой дурак, что раньше не догадался?! Все же так просто!» Но в раскрытии загадок подводит часто субъективный фактор, когда хороший человек думает и о других хорошо. Судит по себе. И как можно убивать людей из-за шмоток каких-то? Ведь человеческая жизнь бесценна! И эта незыблемая моральная догма затмевает белым туманом мозг, который бы и выдал верное решение, сопоставив все факты, намеки, обрывки фраз… Но, когда этот белый туман развеивается, наступает прозрение, шок, в котором коришь себя самыми последними словами и даешь себе слово, что такое больше никогда не повторится. И человек ищет опору в себе, в окружающих. И, когда не находит, обращается к Богу.

Так и Шура с Антониной, измаявшись от страшных ночных событий, от бессонной ночи, от тяжелого в психологическом плане расставания с хозяйкой дома, от переноски тяжелых тюков с вещами, увидев позолоченный купол храма с позолоченным крестом на маковке, который как бы раньше и не замечали, вдруг остановились:

– Господи, и за что же ты посылаешь мне такие тяжелые испытания? За что?.. Ну, ладно я? А сестрёнке-то моей зачем? Ей-то за что? – заревела Шура, крестясь и кланяясь в сторону храма…

Антонина тоже неумело перекрестилась – не приучена она была к этому – к тому времени, как от рождения она что-то стала запоминать, молельный дом в деревне, построенный её дедами, новые власти сначала превратили в колхозный склад, а потом и вовсе сожгли. Говорили, что молния попала.

– Прости, Господи, нас! Меня и мою сестренку Шуру! Прости нас за все, что мы, дуры глупые, по недомыслию нашему натворили! – Антонина крестилась и плакала.

А потом они сидели на тюках и, обнявшись, ревели. Пока не выревели все слезы, которые текли из глаз, а омывали их души.

И вдруг с самых небес на серую землю начали падать кристально-белые крупные снежинки, которые, медленно кружась, пробудили небесную мелодию в их очищенных слезами душах. Мелодию, которая наполняла их сердца светлой грустью. Грусть, которая рождала и крепнувшую надежду на счастливое будущее, и любовь ко всему этому прекрасному миру, и веру в Бога и в грешных, но таких уже понятных им и потому близких им людей.

И они, не сговариваясь, запели:

Многие прохожие, услышав песню, останавливались, молча слушали звенящие болью и искренностью девичьи голоса. Кто-то тихо вздыхал о своем, кто-то, не дослушав песню до конца, уносил её с собой, напевая под нос мелодию, а кто-то радостно улыбался, не зная, чему больше: снегу ли, песне ли? Но улыбался! А молодой, совсем еще юный парнишка вдруг предложил:

– А давайте, я вам помогу! – И, когда песня закончилась, подхватил сразу два тюка с вещами, по одному тюку на каждое плечо. – Показывайте дорогу!

– Да и я помогу, – вызвался еще один мужчина.

– И я! – схватился за тюк третий…

А тем временем новость, о том, что ночью перестреляли всех бандитов, облетела не только все улицы, закоулки, переулки и тупики в районе, где люди жили долгое время в страхе, но и весь большой город. Везде: на остановках, в магазинах, на заводах и, конечно, дома, в семьях, народ обсуждал, как доблестные то ли чекисты, то ли угрозыск накрыли банду в момент подготовки к очередному кровавому преступлению. И передавали из уст в уста, как «брали» бандитов, какие автоматные, а может даже, пулеметные очереди звучали в ночном городе, а потом, как на каретах скорой помощи развозили трупы бандитов по городским моргам. А из «наших» был ранен только один: «вот такая бандитская финка» – показывалось двумя руками – воткнулась в плечо доблестного защитника народа. И все теперь ждали, когда же по радио объявят и напишут в газетах о том, что этот герой награжден высокой правительственной наградой!

Пароход, борясь с течением, медленно, но неуклонно шел вверх по Оби. Обь в этом месте была полноводной в любое навигационное время: в начале лета из-за тающих снегов на Алтае, летом – из-за обильных дождей и простирающихся на многие километры болот, которые, как губка, впитывали и тающие снега, и дожди, а потом, отфильтровывая торфом и густой травяной растительностью, сцеживали чистейшую водицу в ручейки и речушки, которые уже с виду неприметным, но постоянным потоком вливались в главное русло этой гигантской речной системы, занимающей всю Западную Сибирь от Уральских гор до восточного водораздела, который отделял её от бассейна не менее великого Енисея. И смотреть на эту неиссякаемую водную стремнину было одно наслаждение, особенно осознавая, что ты находишься не на утлой лодочке, борта которой может перехлестнуть волна от проходящего катера или баржи, а на двухпалубном большом белом пароходе, которому уступали дорогу и те лодочки с низкими бортами и катера, и огромные баржи, которые толкали мощные буксиры-толкачи, которые, когда шли одни, без баржи, своими тупыми носами поднимали перед собой огромные буруны, которые, так казалось Егорке, толкачи, словно мячи, гнали перед собой.

В таких дальних многодневных поездках главными развлечениями у пассажиров были сон, еда и любование той красивой и разнообразной природой, которая проплывала за бортом то ли парохода, то ли за окном поезда. Неотъемлемой частью такого путешествия, конечно, являлись разговоры с попутчиками, но у Антонины с Егоркой ближайшая соседка с мешком, который она на третий день её путешествия все-таки выпустила из рук, крепко прижав его ногами к скамейке, была не особо разговорчивой, а мужик с бородой нашел себе компаньонов среди мужской части пассажиров, с которыми они и курнуть выходили на палубу, а может, и чего-нибудь отхлебнуть из чекушки домашнего что покрепче. Поэтому недостаток разговоров Антонина с Егоркой компенсировали гуляниями по палубе, оглядывая проплывающие за бортом окрестности, и обследованием самого парохода: они истоптали и верхнюю и нижние палубы, исследовали и нос, и корму, заходили в коридор, где находились индивидуальные пассажирские каюты и даже поднимались в капитанскую рубку, куда им скучающий капитан великодушно разрешил заглянуть. Егорка обомлел от огромного штурвала, за который ему даже разрешили подержаться, и от вида, который открывался с высоты капитанской рубки, откуда река казалась уже, а идущие навстречу баржи были так близки от них, что, казалось, неминуемо врежутся в их пароход.

Увидев восхищенное лицо пацаненка, старый уставший капитан спросил:

– А кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Шофе-е-ером, – ответил Егорка, держась за штурвал. Антонина, державшая на руках сына, пояснила:

– Мы до пристани на лесовозе добирались, а Егорка помогал дяде Коле баранку крутить.

– Правда, что ли? – спросил капитан.

Егорка взглянул на маму, приукрасившую его роль, кивнул головой:

– Немножко.

– А капитаном стать хочешь?

– Капитаном? – переспросил Егорка и посмотрел на маму.

– Дядя – капитан. Он главный на нашем пароходе, – пояснила мама.

– Хочу! – громко сказал Егорка.

Капитан снял со своей головы фуражку, аккуратно надел её на Егоркину голову. Фуражка оказалась ему почти в пору, капитан засмеялся. – Ну вот и смена подрастает большеголовая! Умный будешь, только учиться надо! Будешь учиться?!

– Буду! – громко сказал Егорка…

И еще было одно развлечение у Антонины с Егоркой. И такое «развлечение» появилось через двое суток их пребывания на пароходе, когда за бортом поплыли знакомые с Тониного детства берега. Сначала пароход причалил в Колпашево. Колпашево – старинный городок, основанный еще первыми потомками того русского люда, который пришел в Сибирь вслед за Ермаком. В то время городская пристань была местом оживленным и очень важным для Колпашево. И когда прибывал пароход, многие жители, особенно те, кто приехал сюда из обозримых окрестностей, а это сто – двести километров от Колпашево, устремлялись на пристань. Устремлялись, чтобы встретить родню, соседей или просто знакомых, узнать новости – ведь тогда не было ни телефонов, ни тем более Интернета с удобными сетями, гаджетами и прочими атрибутами двадцать первого века. Моста для переезда на левый берег Оби не было, а аэродром для регулярных рейсов только строился.

После поселка леспромхоза, где каждый знал друг друга, Колпашево, казался большим городом, хотя и был весь деревянным, начиная с частных одноэтажных домов, которые раскинулись на просторной, ровной, почти как поверхность реки, территории, проезжей части улиц, замощенных кругляшами распиленных бревен, дощатых тротуаров и заканчивая такой же деревянной пристанью. У Колпашево был и свой городской песчаный пляж, и свой кинотеатр, и магазины, и большая лесопилка с просторным складом… А главное, была работа, за которую платили реальные, пусть небольшие, но деньги, а не пустые палки-трудодни. Потому народ и бежал из деревень, от колхозов, в города, пусть даже такие небольшие и сплошь деревянные.

В Колпашево у Антонины жила тетя – родная сестра её отца. У нее были взрослые дочери, у которых были уже свои дети, и потому они с Егоркой с палубы всматривались в лица людей, которые кого-то встречали, кого-то провожали и которые просто пришли в надежде увидеть кого-то знакомого, чтобы обняться, поговорить, передать привет. И Антонина не ошиблась в своих ожиданиях. В толпе она увидела свою двоюродную сестру с девочкой лет пяти, которая, чтобы не потеряться, крепко держалась за руку матери.

– Лида! – громко крикнула Антонина.

Сестра не сразу поняла, откуда её зовут, стала смотреть по сторонам.

– Лида! Мы на палубе! – еще раз крикнула Антонина. И вовремя успела это сделать, потому что заиграла гармонь, и кто-то громко запел:

Сестра увидела Антонину с Егоркой, радостно взмахнула руками:

– Давайте спускайтесь!

– Нет, лучше вы к нам! А то народу много – место не заняли бы!

Лида с девочкой поднялась на палубу, сестры крепко обнялись:

– Тонька, это ты?! Сколько лет не виделись! Как вы попали на этот пароход?! Он же идет с Нарыма?! А это кто с тобой? – посыпались радостно-удивленные вопросы.

– Это сын мой, Егорка!

– Егорка?!

– А это дочка моя – Любанька!

– Знакомьтесь, ребятишки! Все-таки мы близкая родня!

Девочка внимательно посмотрела на Егорку и, подражая матери, сделала шаг вперед и неумело его обняла.

Егорка от неожиданности оттолкнул её руками. Любонька на ногах устояла, но возмутилась:

– Мам, а чего он пихается?

– Сынок, – улыбнулась Антонина. – Любонька же твоя сестренка!

– Я с девчонками не обнимаюсь! – сказал, как отбрил, Егорка.

– А я тогда не покажу тебе качающую землю! – сказала, обидевшись, девочка.

– И не надо!

– Почему?

– Потому что такой земли нет – земля твердая! – топнул ногой по палубе Егорка.

– А вот и есть! Наступаешь, а она качается под ногой! Скажи, мама?

– Да, – засмеялась Лида. – Вчера трактор врюхался – с виду-то она сухая, черная, утрамбованной кажется, а под этой коркой болотина!

– Да помню я, – засмеялась Антонина.

– А вы далёко? Может, у нас погостите?

Антонина посмотрела на сына.

– Походишь, Егорка, по качающейся земле, – улыбнулась Лида.

Егорка уже почти согласился, но тут вмешалась Любонька:

– Да он не сможет по ней ходить – сразу упадет: он же маленький – равновесие не удержит!

– Сама ты маленькая! – сказал Егорка. – …У нас с мамой дела в городе!

Антонина улыбнулась:

– Ладно, Лида, погостим в следующий раз. А сейчас расскажи, как вы тут живете, как тетя Евдокия, как сестренка?..

Следующая остановка была у дебаркадера, от которого до Варгатёра можно было и пешком за полдня дойти.

Когда пароход пришвартовался и Антонина увидела до боли знакомые с детства места: сам дебаркадер, низ которого был покрашен темно-зеленой, надстройка – нарядной светло-голубой, а иллюминаторы и сетка, ограждающая палубу, белой, блестящей на солнце краской, наезженную телегами дорогу, которая поднималась от реки на высокий песчаный берег, поросший высокими соснами, стволы которых горели янтарным цветом на ярком солнце, а зеленая хвоя, переливала изумрудом, и лица встречающих пароход до боли знакомых людей, которых она знала с самого рождения и которые были ей родными не только по крови, но и по месту проживания, и по совместной работе, и просто по жизни, с её радостями и горем, праздниками и буднями, походами на рыбалку и в тайгу за ягодой и орехом… И это был целый мир, их мир, её мир… И Антонина, инстинктивно взяв сына за руку, пошла в каюту, чтобы собрать чемодан, и, пройдя с ним и сыном через дебаркадер, спуститься по деревянному трапу на родную землю и на освободившейся телеге от пассажира, уезжающего в город, неспеша покатить в свою деревню. И это бы непременно произошло, если бы среди провожающих был её дед – колхозный конюх Александр Филиппович, который на своей телеге довез бы Антонину с сыном до своего дома, где угостил бы их и первым молодым медком, и баньку бы протопил, и если бы не сын, который задал отрезвляющий вопрос:

– Мама, ты куда? Мы же еще до города не доплыли!

И пока Антонина осмысливала вопрос сына, в общую каюту стали входить новые пассажиры, которые, увидев Антонину, сразу же узнали её, и женская половина которых радостно бросилась обниматься и целоваться, а мужская – сдержанно улыбалась.

– Как ты?! Откуда?! А это кто такой? Егорка?! Сын?! А Александр Филиппович не поехал на пристань – не знал же, что ты будешь здесь, тем более с правнуком познакомиться! Обрадовался бы: Егорка-то вылитый он в молодости!

– Так ты тогда еще не жила, почем знаешь? – вмешалась троюродная сестра Галина.

– Да ты сама внимательно глянь на брови, на глаза, на улыбку!

– Ты не права: брови, как у Анастасии Стефановны, нашей прабабки! Такие черные, выразительные, а глаза бабкины, Марии Игнатьевны, – у них, у Безносых, такие глазищи – высматривали добычу на Каме, ушкуйники. Только серые почему-то, не голубые! Соглашусь лишь, что улыбка Александра Филипповича! Так у нас у всех такая улыбка, – засмеялась троюродная сестра.

– Как он там? – спросила Антонина про своего деда.

– У Александра Филипповича все хорошо – вышел наконец-то на пенсию, ходит на рыбалку, ульи у него, самосад ростит…

– Как на пенсию? – Антонина сколько знала своего деда – он всегда работал.

– Так годков-то ему сколько? Правильно, под девяносто!..

А в последнюю ночь на пароходе, когда не совсем обычное путешествие Антонины и Егорки подходило к концу, Антонине опять приснился сон-воспоминание о прошлой её жизни… Так часто бывает, чтобы начать что-то новое, нужно осмыслить и вновь промотать пленку воспоминаний, которые тянут назад, не отпускают, не дают начать новое. Вот и у Антонины, словно многосерийный фильм, в снах пронеслась её жизнь, фильм, в котором она подсознательно искала, что она сделала не так?.. Но, странное дело, чем чаще она погружалась в свое прошлое, тем все чаще и чаще её посещала мысль: «А может, и не было никакой ошибки? Может, было все определено свыше, без её воли?»

И эта простая до примитивности мысль успокаивала и давала силы начать жизнь заново.

Деревенский уклад подразумевал, что мужчина в семье главный. Даже во время пожара или другого стихийного бедствия сначала спасали мужчину, потом женщину детородного возраста, а в последний момент стариков и детей. Логика была суровой, но простой: если погибал мужчина, то прерывался род, погибало хозяйство, на котором держалось это хозяйство. Выживал кормилец-мужчина, женщина могла новых детей нарожать, а если погибала женщина, мужчина мог снова жениться и снова нарожать детей. И несмотря на то, что и женщины в их роду были крепки и трудоспособны, и даже в тяжелую годину могли за себя и детей и физически с оружием постоять, на подсознательном уровне у Антонины закрепилось, что мужчина в семье все же главный и что решения должен принимать он. И это понимание традиционной роли мужа и жены в семье было роковой ошибкой. Потому что в семье её мужа, в дом которого она пришла в день регистрации брака, главенствовала его мать, которая изначально хорошо встретила невестку.

– Тонечка, вот мы с отцом посоветовались, и я решила… – свекровь улыбнулась, – что пока вы поживете у нас, а потом, когда подкопите немного денежек, купите домик по соседству.

– Мама, ну, никто же из соседей ничего не продает, – сказал Виктор.

Свекровь окинула взглядом накрытый стол с праздничным ужином, за которым кроме её семьи: её, мужа, младшей дочери и молодоженов сидели сестра невестки Шура с мужем Александром, и двоюродная сестра Валентина со своим парнем, сказала провидческим тоном:

– Сын Татьяны Ивановны устраивается на работу в райком комсомола, а значит, ему рано или поздно выделят квартиру. Ну вот тогда и уговорим Татьяну Ивановну продать домишко. Он старенький и небольшой – недорого стоит. А на его месте постепенно можно и новый выстроить.

– Мам, ну можно о делах не сегодня?! – сказал Виктор.

Свекровь посмотрела внимательно на невестку. Антонина, по неопытности, не нашлась что сказать. Свою свекровь и свекра, и сестру мужа она видела впервые, первый раз была в их доме, и растревоженные бракосочетанием мысли её были, конечно, далеки от такой дальней перспективы. И сестрёнка Шура тоже сплоховала – не подсказала, не надоумила.

А потом Виктор сговорился с Александром Федоровичем, и сыграли двойную дорогую свадьбу в ресторане «Центральный», на которую пришли и друзья Виктора – заводские летчики, и заведующая гастрономом со свободными от смены продавщицами, в котором работала Шура, и девчонки со столовой бухгалтерии во главе с главбухом, и заведующая столовой, где работала Антонина, и коллеги по работе Александра Федоровича. Были все, кто был причастен к городской жизни: и двоюродная сестра Валя со своим ухажером, и даже старенькая мама Александра Федоровича. Не было на свадьбе только свекрови и свекра Антонины и, понятно, младшей сестры Виктора.

Свадьба была безудержно веселой, с поздравлениями на весь ресторан от музыкантов, с музыкой под заказ, роскошными закусками, салатами и горячими блюдами и, конечно, с шампанским и водочкой, которые текли рекой. Были и подарки от приглашенных гостей: и деньгами в конвертах, и постельным бельем, и посудой, и даже баночкой черной икорки, которую тут же выставили на стол, а услужливые официанты принесли сливочного масла, чтобы наделать бутербродов. Вот только цветов не было – стоял ноябрь, а в Новосибирске это уже зимний месяц.

И свадьба пела и плясала, как поется в одной песне. Шуру это радовало – она чувствовала себя королевой, а вот Антонина смущалась такому вниманию к себе и со стороны гостей, и со стороны обслуживающего персонала ресторана. Хорошо, хоть не стали красть невест по какому-то городскому обычаю. А то бы досталось и похитителям, и её мужу. Антонина, сделав пару глотков шампанского, больше спиртного не пила, с некоторой тревогой посматривала на официантов, все несущих и несущих за их большой длинный стол подносы с едой и спиртным: «За это за все придется же платить!» Но от тревожных мыслей её отвлекали многократные радостные крики: «Горько!» или приглашения на танец. И лишь танцуя с Виктором, глядя на его счастливое лицо, успокаивалась: «Да чего это я в самом деле – свадьба бывает же только раз в жизни!» И сама отдавалась этому всеобщему веселью.

– Тонь, а Тонь, давай поменяемся столами, – хохотала соседка по бухгалтерии, принимая ухаживания летчика, друга Виктора.

– Так она же еще не забеременела! – смеялась другая коллега по бухгалтерии. – Погоди немножко!

От таких шуток Антонине хотелось сбежать со свадьбы, она обращалась к мужу:

– Давай уйдем отсюда.

– А как же гости? – улыбался муж.

– А они пусть веселятся! – говорила Антонина.

– Ну, давай еще немножечко, – уговаривал её Виктор. И веселье продолжалось.

Уже ближе к закрытию ресторанной кухни и буфета официанты принесли счет. Счет взял Александр Федорович. К нему подсел Виктор.

– Посмотри, пожалуйста, очки дома забыл!

Виктор начал читать счет, но в голове у него была кутерьма от выпитого, и он сказал:

– Может, Тоню позовем? Она все-таки бухгалтер?!

– Зачем женщин в это посвящать? – сказал Александр Федорович. Он повернулся к официанту. – Сколько с нас, голубчик?

Официант вежливо склонился и негромко произнес:

– Ну с учетом аванса с вас еще… – И он назвал сумму, которая показалась бы Антонине космической.

Виктор, отрезвляюще тряхнул головой, Александр Федорович прикурил папиросу и полез во внутренний карман за деньгами. Виктор тоже достал деньги, пересчитали, сложили – денег не хватало. Взяли подарочные конверты, чтобы не привлекать внимание, под столом стали доставать из них деньги, довкладывать. Суммы опять не хватило, тогда Виктор стал подходить к своим друзьям-летчикам и брать у них в долг. Благо недостающая сумма была небольшой – хватало одной будущей зарплаты Виктора, чтобы рассчитаться с друзьями-коллегами.

А потом молодой гурьбой шли на улицу Льва Толстого, к дому Виктора, неся подарки и горланя песни:

Звонкая песня разносилась по всей округе, а хрустящий молодой снежок под ногами выполнял роль и аккомпанемента, и декораций одновременно. Идти такой гурьбой было и весело, и не страшно совсем. Тем более желтая луна освещала эти бесфонарные улицы так, что от идущих фигур, как днем, плясали тени, а белый чистый снег, казалось, светился изнутри, подсвечивая дорогу.

При этих словах Виктор крепче за плечо прижимал к себе Антонину и смеялся.

Высокая, вровень с деревянным забором, калитка оказалась запертой изнутри. Виктор начал стучать кулаком, весело крича:

– Дорогу молодоженам!

Калитка через некоторое время приоткрылась и из нее выглянула свекровь Антонины:

– Потише – ребенок спит, – сказала она недовольно. – Продолжения не будет, расходимся по домам.

– Мам, ну ненадолго! – произнес Виктор.

– Нет. Ребенок уже спит, – негромко, но твердо произнесла свекровь.

– Ну, мам?! – Виктор оглянулся на провожающих. – Ну, тогда на посошок! – Он достал из кармана початую бутылку водки. – Вы… – он обратился к Антонине с Шурой, – заносите пока подарки в дом. А я провожу гостей…

Молодая гурьба медленно удалялась. Так же медленно вместе с ней удалялась и песня:

А Антонина с Виктором укладывались уже на свою совместную кровать в небольшой, но отдельной комнатке, в которой Антонина еще не ощущала себя, как дома.

Со временем Антонина освоилась в своем новом жилище, узнала привычки и пристрастия жильцов, поняла иерархию отношений в семье, в которую она пришла, но в её голове, в её опыте, в её традиции, еще устойчив был постулат: мужчина – главный в роду, семье и хозяйстве. И исходя из этого, она пока всецело доверяла мужу, который говорил:

– Подожди, все образуется как надо. К тебе привыкнут, и ты привыкнешь. Вы поладите…

Но своим домом новое жилье, положа руку на сердце, она так назвать и не смогла.

А началась проблема взаимоотношений между Антониной и свекровью на следующий же день после свадьбы в ресторане.

– А ты куда смотрела?! Знала же, что все деньги прогуляете!

– Так Витя же так хотел, – пыталась оправдываться Антонина.

– Витя?! Не надо на него сваливать! Как говорят: муж – голова, а жена – шея. Куда шея повернёт, туда голова и будет смотреть!

После этой ссоры Антонина первый раз задумалась над тем, что нужно было бы поискать для них с Виктором отдельное жилье. Она даже сказала об этом мужу. Но Виктор тогда первый раз и сказал:

– Подожди, все образуется…

А потом, в январе, Антонина поняла, что беременна. Виктор обрадовался и сказал:

– Если родится девочка, то назовем её в честь моей мамы – ей это понравится!

– А если мальчик? – спросила Антонина.

– Ну, мальчику она тоже обрадуется, – сказал Виктор. – И к тебе отношение изменится. Вот увидишь!

Но, даже узнав о беременности невестки, свекровь отношения к ней не очень-то и поменяла и продолжала недовольно указывать: что делать, как делать и зачем делать.

Антонина держала себя в руках, не отвечала на выпады свекрови, а в поздние месяцы беременности и роды и вовсе было не до выяснения отношений.

Сын родился в последний день лета, и, когда его принесли на первое кормление, Антонина поняла, что мечтала именно о сыне, а когда он ухватился губками за грудь и стал жадно сосать молочко, причмокивая при этом, она поняла, что любит его больше всех на свете. А когда, насытившись, сын уснул, Антонина, глядя на его сморщенное и еще красное личико, назвала его по имени: «Спи, Егорушка, спи!»

Через пять дней Антонину с Егором выписывали из роддома. Встречали муж, Шура с Александром Федоровичем, двоюродная сестра Валя со своим парнем. Антонине и медсестре, которая вынесла ребенка, подарили букеты цветов из георгинов и астр. А медсестре – еще и коробку дефицитных конфет. Медсестра таким подаркам обрадовалась и, прежде чем передать новорожденного, откинула конверт и показала личико ребенка:

– Вот какой парень! Папа, принимайте!

Виктор неумело взял туго спелёнатого ребенка, улыбнулся, глядя на спящее личико.

– Правда на Егорку похож? – спросила осторожно Антонина.

– Егор – так Егор! – весело сказал Виктор. – Знакомьтесь, люди, это – Егорка.

Шура и Валя тоже захотели подержать Егорку на ручках, но Виктор сказал:

– Еще успеете, тетушки, нанянчитесь!

Егорка громко закряхтел, все замолчали в ожидании: что же будет дальше, но он не заплакал, а лишь попытался повернуть головку.

– Дай мне, есть, наверное, хочет? – обеспокоенно произнесла Антонина. И взяла сына на руки.

Всей веселой гурьбой дошли до калитки дома, и Шура, с которой Антонина однажды поделилась о ссоре со свекровью, сказала:

– Все, мы дальше не пойдем!

– Шурик, а отметить такое событие? – спросил Александр Федорович.

– Дома отметим, – сказала Шура. – Ребенка сейчас нужно кормить, потом купать, потом спать укладывать.

Провожатые развернулись и пошли от дома прочь, а Виктор с Антониной и ребенком на руках вошли в дом, где их уже ждала свекровь.

– Знакомьтесь: это Егорка, а это – бабушка!

– Без меня, значит, решили, как назвать? – сказала, словно холодной водой окатила, свекровь, но внука на руки все же взяла, немного подержала его, пока Антонина переобувалась в тапочки и ополаскивала руки в умывальнике, а потом обиженно ушла в свою комнату.

– Мама, ну что ты опять начинаешь? – только и сказал Виктор.

Антонина посмотрела ей вслед, перевела взгляд на мужа.

– Я сейчас, Егора покормлю, а через полчаса-час нужно его обязательно выкупать, поможешь?

– Конечно, – расстроенно сказал Виктор.

Пока Антонина кормила сына, Виктор пошел в сенки, снял с гвоздя висевшую ванночку из оцинкованного железа, вынес её во двор, ополоснул водой из ковшика и занес подготовленную посуду для купания в дом.

– Ну что, печку растапливать, чтобы воду скипятить? – спросил Виктор у Антонины.

– Ну, вообще-то, кипятить необязательно, главное, чтобы вода была теплой, как температура тела, а для дезинфекции добавим отвар из ромашки.

Дверь комнаты свекрови открылась:

– Витя, печку не надо топить, скипяти самовар и разбавь холодной водой или нагрей воду нагревателем прямо в корыте, но смотри, чтобы током не ударило, – подсказала свекровь и опять скрылась в своей комнате.

Виктор, порасмыслив немного, спросил у Антонины:

– А воды много надо?

– Да нет, немного, – ответила она, – плавать ему еще рано.

Виктор налил полный самовар воды, включил его в розетку, потом занес две табуретки в их комнату, поставил на них металлическую посудину, которая выглядела просто огромной на фоне маленького свертка из простынки, в котором шевелился совсем еще крошечный человечек, крошечный, но уже претендующий на свободу.

– Поел, сынок, пока отдохни, а потом будем купаться. Ты же еще ни разу не купаный! Чистенький будешь, баюшки будешь крепче, а мама тебе песню споет:

Антонина прервала песню.

– Витя, самовар закипит, завари отвар ромашки, в холщовом мешочке в сенках висит, и достань из шкафа пару пеленок, чтобы на дно подстелить и чтоб завернуть его… Чтоб завернуть Егорку после купания, – даже ей, матери, требовалось время, чтобы привыкнуть к новому, совсем еще маленькому, но уже человеку.

– Ладно, все сделаю.

Неплотно прикрытая дверь свекрови отворилась:

– Марганцовка в пакетике есть, в посудном шкафу. Размешай не густо – слегка розовый цвет чтобы был. В сто раз лучше ромашки. – И дверь свекрови вновь затворилась…

Первые дни после роддома Антонине дались тяжело: муж работал, поэтому помогал только по вечерам, когда приходил домой. Антонина в это время могла часа два-три поспать, пока Виктор носил Егорку на руках. Свекровь хоть и помогала – нянчилась с Егоркой пока Антонина стирала подгузники и пеленки, но стоило лишь Антонине что-то сказать, демонстративно отворачивалась и, если отвечала, то односложно: или «да», или «нет». Антонине, конечно, это досаждало, но, измотавшись от непривычной нагрузки, от недосыпа и от переживаний по любому поводу – ведь это был её первый ребенок, а значит, опыта не было никакого – то вдруг у Егорки поднимется температура, то вдруг он зачихает, то беспричинно плакать начнет… И посоветоваться не с кем. Муж на работе. Да и какой с него советчик? Но по выходным Виктор старался, целый день стирал, развешивал сушиться подгузники и пеленки, носил воду, помогал купать, ну и, конечно, нянчился с Егоркой, давая Антонине хоть немного отоспаться.

Но постепенно и Антонина, и Виктор втянулись, а Егорка рос, начинал уже осмысленно смотреть на родителей, все чаще вырывался из пеленки, высвобождая то ручку, то брыкая ножками. Потом, как и большинство детей, начал разговаривать на своем, понятном лишь ему, языке и переворачиваться сначала на бок, а потом и на животик.

И все бы хорошо, но в шесть месяцев Егорка заболел воспалением легких. Где простыл – на прогулке или дома, на сквознячке, недоглядели, или инфекция какая-то попала, было непонятно, но Егорку вместе с Антониной поместили на лечение в больницу, где лечили грудного пациента пенициллином, ставя по четыре укола в день.

И, конечно же, по мнению свекрови, виновата в этом была Антонина: «Если на улице мороз, то и необязательно гулять, а если дома открыты форточки для проветривания, то ребенка нужно укутывать одеялом…»

Пенициллин и грудное молочко сделали свое дело, Егорка начал выздоравливать. А за окном больницы наступала весна. Днем мартовское солнце начало всерьез прогревать промезший за зиму город, по улицам потекли ручьи, радостно зачирикали на голых еще деревьях воробьи, и Шура, пришедшая в больницу попроведовать сестру и племянника, потащила их на весеннюю улицу, в больничный скверик. На улице была прекрасная погода. Солнце радовало и согревало, предвещая скорое лето, Егорка развеселился, подпрыгивая на ножках, придерживаемый под мышками тетей Шурой, но вот вечером у него опять поднялась температура, а утром, при обходе, врач констатировала уже двухстороннее воспаление легких. Все уколы и лекарства, казалось, не помогали, и через сутки у Егорки остановилось сердце, глазки закатились и по его маленькому тельцу пошли судороги.

Антонина прижала тельце сына к себе, словно хотела свою жизнь вдохнуть в него, и держала его до тех пор, пока не прибежали врач с медсестрой и врач не начала делать массаж сердца и искусственное дыхание, а медсестра ставить укол.

Сколько прошло времени, точно никто сказать не мог: Антонине показалось это целой вечностью, врач потом сказала, что прошло всего около двух минут, но Егорка вдруг сделал судорожный вдох, его сердце забилось, а врач устало выдохнула:

– Хорошо, что днем.

Она двумя пальцами осторожно раздвинула Егоркины веки, потом приложила ухо к груди Егорки, вспомнив, что сунула стетоскоп в карман халата, когда бежала сюда, достала его и стала внимательно слушать сердце и дыхание Егорки.

– Сердце работает, как часы, – улыбнулась она, покачав головой, – а легкие, чтоб не было хрипов, мы подлечим. Главное, следите за температурой. Знаете народное средство, чтобы сбить высокую температуру? – спросила у Антонины врач.

Антонина еще не пришла в себя от пережитого, отрицательно покачала головой.

– Нужно слабым раствором уксуса протирать все тело, пока не собьете температуру, но это в крайнем случае, – сказала врач. – Небольшая температура нужна – организм же должен бороться с простудой.

Егоркин организм и лекарство боролись как могли с воспалением, но болезнь уходить не хотела – в одном из легких по-прежнему были слышны хрипы, и тогда апрельским днем, когда стало совсем по-летнему тепло, тётушки Шура и Валя решили крестить Егорку. Они под видом прогулки унесли племянника в православный храм. Сестру известили по факту. Но Антонина восприняла эту новость с воодушевлением, потому что сама уже не раз подумывала над этим таинством – они-то все были крещеными. Поэтому и хворь от Егорки не отставала – не было у него небесного заступника?

Конечно, может быть, это было совпадением, но после крещения Егорка наконец-то начал выздоравливать.

– Все чисто! – улыбнулась врач – Егоркин спаситель, прослушав легкие пациента.

– Я даже и не знаю, как вас благодарить, – сказала Антонина.

– А не надо никак меня благодарить – это моя работа. – Врач смотрела на маленький крестик на груди Егорки. – Свечу за здравие поставьте, – шепотом произнесла она.

Но Шура все-таки притащила в больницу две коробки конфет: врачу, которая спасла Егорку, и медсестрам, которые ставили ему уколы.

А дома свекровь устроила Антонине скандал, когда увидела на Егорке крестик.

– Ты понимаешь, что подставляешь своего мужа?! Обязательно же донесут! Хочешь, чтобы его выгнали с работы?! Знаешь, сколько желающих занять его место?!

Антонина сняла с Егорки крестик, завернула его в бумажку и сунула этот небольшой сверточек в свидетельство о рождении сына.

А вечером, когда все дела были сделаны, Антонина решила поговорить с мужем.

– Скажи, пожалуйста, Витя, почему твоя мама так ко мне относится?

Муж насторожился, говорить на эту тему ему явно не хотелось, но он все же спросил:

– Что, опять поссорились?

– Да не ссорюсь я с твоей мамой.

– Так что случилось?

И Антонина спокойным голосом рассказала, что произошло днем, когда она пришла с Егоркой из больницы.

Муж все внимательно выслушал, подумал, потом спросил:

– И что – она не права?

– Может, права, а может, нет – не в этом дело.

– А в чем?

– А в том, что я, с её слов, с её отношением, являюсь врагом и ей, и тебе. Скажи, Витя, я тебе – враг? – спросила Антонина спокойным голосом.

– Ну, что ты, Тонечка, выдумываешь? – замотал головой муж. – Нет же, конечно!

Антонина помолчала, потом спросила:

– Может, все-таки, Витя, мы съедем от твоей мамы? Пока поживем на съемной квартире, а потом, глядишь, получим от завода и свою.

– Конечно, съедем! Нужно только немного подождать! А я на следующей неделе поговорю со своим начальством, может, посодействуют – дадут нам пока хотя бы комнату, – сказал, облегченно выдохнув, Виктор. Пообещал, только чтобы закончить этот неприятный для него разговор.

Но ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода Виктор так и не нашел времени для разговора с начальством – его лично, видимо, вполне устраивало проживание в родительском доме, в котором распоряжалась его мать.

Так и тянулось время для Антонины в ожидании, с постоянными придирками свекрови, но она терпеливо ждала, находя утешение и жизнерадостную отдушину и на работе, и особенно видя, как растет Егорка.

Но вечно это продолжаться не могло: Антонина должна была либо сломаться, подчиниться свекрови и судьбе, потеряв всякую волю к сопротивлению и перестав уважать себя, или ответить. Нет, не словами. Антонина была из той редкой породы людей, которые даже в самой тяжелой ситуации, не теряли над собой контроля и, тем более, она никогда не срывалась, повышая голос.

Вот и в то воскресенье, после трех лет жизни в доме, на улице Льва Толстого, Антонина спокойно сказала:

– Все, хватит.

И, собрав большой кованый чемодан, взяла Егорку за ручку и ушла к сестре Шуре, оставив за собой в прошлом свекровь, кричавшую вслед: «Бесприданница! Приперлась сюда на все готовое! А я в своем доме ей замечание сделать даже не могу!» – И мужа, сидевшего в сторонке на стуле, который, зажав голову руками, повторял одно и то же слово: «Успокойтесь. Успокойтесь. Успокойтесь», – с этой минуты уже бывшего. Потому что со всей отчетливостью Антонина поняла, что ей не нужен рядом такой мужчина, который не готов защитить ни её, ни себя, который не готов бороться за счастье своей семьи. Да и была ли у нее, у Антонины, семья с этим безвольным человеком – большой вопрос. Потому что после она уже никогда и ни с кем не говорила про эти три прожитые с Виктором года.

Пароход, шлепая лопастями колес, плавно развернулся на стремнине и медленно стал причаливать. И вдруг на пристани заиграл духовой оркестр. Пассажиры, даже те, кто был уже собран и сидел в трюме, как говорится, на чемоданах, и не собирался особо спешить, высыпали на палубы.

Золотые трубы, валторна и тромбон, блестя в лучах солнца, играли «Амурские волны», огромный барабан громко и торжественно бухал, инкрустированный аккордеон, перламутром переливаясь на солнце, растягиваясь в гармошку, издавал не такие громкие, как духовые инструмента и барабан, но чрезвычайно мелодичные звуки.

И вдруг, когда пароход своим бортом мягко коснулся резиновых шин торца причала, а матросы бросили на причал толстые канаты швартовых, оркестр заиграл совершенно новую мелодию. И она оказалась такой необычной, такой жизнерадостной, что пассажиры по трапу шли, чуть ли не пританцовывая под нее.

И мир стал чуточку другим. Из-за яркого солнца, скопления людей на палубах и пристани, из встречавших и тех, которые пришли просто поглазеть на пароходы в выходной день и, конечно, же из-за громкой мажорной музыки, настроение было праздничным. Народ громко разговаривал, смеялся.

– Никита Сергеевич приближает коммунизм! – сказал подвыпивший мужчина, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубахе.

– Тише ты, – попыталась приструнить мужа издерганная жизнью женщина.

– А я что? Я – за коммунизм! – громко, ища поддержки у окружающих, сказал подвыпивший. – За коммунизм и за Никиту Сергеевича! Пусть приезжает, посмотрит, как хорошо сибиряки живут!

Антонина, зараженная общим настроением, спросила у молодой пары, которая поднялась по трапу на пароход, чтобы встретить с тяжелым багажом пожилую женщину:

– А какой сегодня праздник?

– Да Генеральный секретарь партии Никита Сергеевич Хрущев приезжает, – громко подтвердил парень.

– Прямо сюда? – удивленно спросила Антонина.

– Да нет, в город, на самолете, наверное, прилетит, – улыбнулся парень.

– Сегодня?

– Нет, никто не знает! Но музыкантов свезли в Новосибирск со всех окресных городов: теперь во всех парках и на всех площадях, на всех вокзалах играют!

– Правда? – удивилась Антонина.

– Правда! – в тон ответил парень. – Никита Сергеевич будет сельское хозяйство в Сибири поднимать! В этом он спец!

– И не только в сельском хозяйстве, – сказала девушка. – Вон какой Академгородок строят! Прямо в сосновом бору на берегу Обского моря! Съездите, посмотрите!

– А музыка-то зачем? – улыбнулась Антонина.

– Так коммунизм же скоро, чтоб веселей было, – улыбнулся непонятливости Антонины парень.

Антонину с Егоркой на пристани никто не встречал. Она попрощалась с родней из Варгатёра, подняла тяжелый чемодан, взяла сына за ручку.

– Дядя Саша, наверное, еще не успел купить твои любимые батончики, – улыбнулась Антонина. – Заявимся сейчас, как снег на голову. Шура, наверное, на работе. Но ничего, чемодан оставим и пойдем к ней в гастроном, – сказала Антонина, быстро привыкая к городу, к его ритму, к его звукам. А поездка в леспромхоз, которую можно назвать бегством, бегством то ли из города, то ли от самой себя, как сон с лучами утреннего солнца, уходила в прошлое, и на фоне привычного городского пейзажа казалась сейчас лишь приключением, слава богу, со счастливым концом. И, как ни странно, Антонина не думала с тревогой о будущем, а напротив, в её душе был покой, умиротворение и даже радость от предстоящей встречи с любимой сестрой и встречи с городом, который она полюбила уже не меньше, чем свой Варгатёр.

Поднявшись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, Антонина, несмотря на то что немного запыхалась, останавливаться не стала, а быстро прошла по длинному коридору и уже у двери поставила тяжелый чемодан на пол. Чтобы перевести дыхание, Антонина не стала в ту же секунду стучать в дверь, а, глубоко вздохнув, посмотрела на сына. Егорка в отличие от мамы дышал спокойно и, несмотря на достаточно длинный путь от пристани, не выглядел уставшим. За тонкой дверью в это время звякнула стеклянная пробка о стеклянный графинчик, и после небольшой паузы раздались звуки мелодии, уже слышанной на пристани песни «Ландыши, ландыши», но уже в исполнении Александра Федоровича.

Антонина постучала.

– Да-да, открыто, входите, – послышался громкий голос хозяина комнаты.

Антонина открыла дверь. Александр Федорович, не ожидая увидеть таких гостей, перестал жевать и мурлыкать себе под нос модную мелодию.

– Вот это да! Откуда?! – Александр Федорович вскочил с венского стула.

– Егорка батончиков захотел, – сказала шутливо Антонина.

– Вот это да! – повторил Александр Федорович, схватил тяжелый чемодан, занес его в комнату. – Располагайтесь. Шурик на работе, а у меня сегодня выходной, коньячком балуюсь. Тоня, хотите?

– Я же не пью, – улыбнулась Антонина.

– Ну, тогда ешьте бутерброды, я сейчас пельмени поставлю варить. А тебе, Егор, шоколадка – держи! Ты ел когда-нибудь шоколад?

– Баба Вася меня сахаром кормила, – гордо сказал Егорка.

– А кто это, баба Вася? – спросил Александр Федорович.

– Вечером расскажем, а сейчас пойдем прогуляемся, к Шуре на работу зайдем… Так что пельмени не ставьте, спасибо, Александр Федорович, – улыбаясь, сказала Антонина.

– Спасибо, дядя Саша, – сказал Егорка. Он снял бумажную обертку и хотел уже попробовать на зуб блестящую фольгу, в которую был упакован шоколад, но Антонина ему помогла, аккуратно освободила коричневую в квадратиках плитку. Егор откусил кусочек и замер, чувствуя, как сладкий шоколад тает во рту. Вкус был настолько необычным, что, когда Александр Федорович спросил:

– Ну как, нравится?

Егорка ответил:

– Батончики вкусней!..

Новосибирск рос и преображался, казалось, прямо на глазах. Антонина шла, держа за ручку Егорку, и удивлялась переменам. То тут, то там возвышались, казалось, упираясь в само небо, строительные краны, большой желтый каток медленно катил по Красному проспекту, утюжа черный, дымящийся еще асфальт, березки, высаженные в скверике перед Оперным театром прошлой осенью, дружно принялись и трогательно оттеняли серый монументальный фасад театра своими живыми белыми стволами и кучерявыми зелеными кронами. Они, действительно, напоминали скромных деревенских девушек, но смотрелись на фоне театра удивительно гармонично. В самом воздухе витал непривычный запах молодости и свободы, кругом слышался смех и обрывки музыки. Стайки молодых девчонок и парней, словно паря над землей, проплывали мимо… Было ли это действительно так, или только казалось Антонине, на контрасте с леспромхозом, трудно было сказать. Но новый асфальт укладывали, и белоствольные березки играли зелеными кудрями…

Когда тяжелый каток укатил подальше, Егорка остановился. Остановилась и Антонина. Егорка, высвободив ручку, присел, потрогал пальчиком еще теплый и податливый черный асфальт.

– Мама, эта черная земля качается! – И Егорка сделал осторожный шаг, ступив на черную необычную «землю».

– Сынок, это асфальт! Он скоро затвердеет, и по нему будут ездить машины, – улыбнулась Антонина.

– А люди смогут по нему ходить? – спросил, немного волнуясь, Егорка.

– Конечно, и ты первый, кто будет это делать! Смотри, ты же уже по нему идешь, – засмеялась Антонина.

Егорка тоже почему-то засмеялся и побежал по новому асфальту вслед за катком, ощущая под своими тонкими подошвами теплую и ласковую черную «землю», которая ничуть не хотела его стряхнуть с себя, да так, чтобы он непременно упал.

К Шуриной работе они подошли в шестом часу вечера. До закрытия гастронома было еще почти три часа, спешить было некуда, и Антонина с Егоркой перешли Красный проспект и пошли по аллее сквера. Июньское солнце, палившее с неба целый день, стало клониться к западу, его лучи кое-где начали застревать в крышах высоких зданий, но все равно было жарко – асфальт, бордюрный камень и даже скамейки, впитавшие за день солнечный жар, отдавали теперь миру свое тепло. Антонина с сыном уселись на свободную скамейку. Егорка, одетый в короткие шорты, подскочил.

– Жжет? – улыбнулась Антонина, ощущая сквозь ткань платья, нагревшиеся крашеные деревянные брусья.

– Ага, – сказал Егорка.

– Садись на мое место – я уже его остудила. – Антонина присела рядом.

Егорка осторожно прикоснулся рукой к скамейке, она не была уже такой горячей, и смело забрался на нее. Посмотрев внимательно по сторонам и не увидев ничего, чтобы его могло сильно заинтересовать, он помахал ножками – это было делать не совсем удобно, потому что скамейка закруглялась книзу, и тогда он от скуки откинулся на спинку скамейки. Спинка еще была горячей, но не так уж чтобы сильно, и Егорка терпеливо выжидал: когда же она еще сильнее остынет. Но и это занятие быстро ему наскучило, он соскочил на асфальт, взглянул на маму и побежал по аллее в сторону Оперного театра. Сначала он бежал не спеша, а потом понесся что было мочи. Вязкий жаркий воздух неохотно расступался, но вскоре под Егоркиным напором, а может, от того, что солнце спустилось еще ниже на запад и уже грело лишь чуть-чуть, лицо, шею, оголенные руки и ноги овеял легкий ветерок, который, впрочем, не сильно-то и освежал.

Пробежав почти до самых колонн театра, он остановился. Ему было любопытно взглянуть на эти гигантские серые громадины вблизи, потрогать их руками, но без мамы было это делать боязно, поэтому он повернул назад. Назад он бежал уже не с такой скоростью, но все же немного вспотел и запыхался. Остановившись рядом с мамой, он глубоко вздохнул, выдохнул и сказал:

– Пойдем. – И увлек Антонину за собой.

Они медленно шли возле колонн, Егорка трогал шершавые и тоже нагревшиеся за день серые колонны, смотрел вверх, куда они поднимались, чтобы поддерживать крышу, и шли дальше, пока не дошли до высокой двери. Егорка потянул дверь за массивную ручку, встав для этого на цыпочки, но не тут-то было – дверь даже не шелохнулась. Тогда Антонина открыла тяжелую дверь, и они вошли вовнутрь. Помещение было небольшим, но с высоченным потолком. На одной стене висела большая красочная картина с бородатым дядькой, а на противоположной стене были небольшие застекленные оконца.

– Это касса. Здесь продают билеты в театр, – пояснила Антонина.

– А этот дядя на афише – Иван Сусанин. Он врагов завел в дремучий лес, где их съели волки, – сказала Антонина.

Егорка на мгновение замер, рассматривая афишу, потом потянул Антонину к кассам.

– Хочу на волков посмотреть, – сказал он.

Антонина улыбнулась:

– Сынок, волков мы посмотрим в зоопарке, а здесь все ненастоящее: людей изображают артисты, вместо того чтобы говорить – поют, и лес на сцене картонный. – Антонина вдруг отчетливо вспомнила сон, приснившийся на пароходе.

– Пойдем отсюда, сынок, – сказала она расстроенно.

И они пошли в гастроном, который был совсем рядом, через дорогу, но казался совсем другим миром, где было все по правде, все по-настоящему. Хотя дорогущие банки с черной икрой, выставленные на витрине, у многих прохожих вызывали сомнение. Но сестренка Шура была точно настоящей и обрадовалась она появлению в магазине Антонины с Егоркой тоже по-настоящему. И, когда пыл встречи прошел и Егорка был вознагражден долгожданным кульком батончиков, Шура рассказала последние новости. И касались они в основном Виктора и Сергея.

– Виктор приходил уже два раза. Все выспрашивает, куда вы с Егоркой уехали? Приходит подвыпивший, похоже, его из летчиков попёрли, – сказала негромко Шура, внимательно глядя на сестру.

Антонина на эту информацию никак, казалось, не отреагировала. Для нее, даже психологически, семейная жизнь с Виктором уже закончилась. А то, что еще снились сны, так это было лишь посттравматическим синдромом. И у нее уже не было даже жалости ни к бывшему мужу, ни к её прошлой замужней жизни. Ни жалости, ни сожаления – путешествие на пароходе в далекий и суровый леспромхоз подвело черту, за которой неизбежно у них с Егоркой должна наступить новая жизнь. И в этой жизни Антонины и Егорки места для Виктора уже не было.

Шура оглянулась на Егорку, смачно уплетающего батончики, который сидел на стуле, из кабинета заведующей. Прямо в торговом зале.

– И еще один товарищ заявлялся. Угадай, кто? – улыбнулась она.

– Да чего уж тут угадывать – Сергей. У меня других знакомых нет, – так же тихо сказала Антонина.

– Так вот, пока он лечился от туберкулеза, городская сумасшедшая ушла от него и дочку забрала. А может, он сам ушел? Ну, точно не знаю… Но факт, что он болезнь победил!.. Но врачи рекомендовали ему сменить климат. Собрался уезжать. Про тебя спрашивал. Я ему сказала, что ты разошлась с летчиком. Он сказал, что уже знает об этом.

– Откуда? – спросила Антонина.

– Не сказал. А я и спрашивать не стала – ты же знаешь, какие у нас с ним отношения: как кошка с собакой… Спрашивал твой адрес.

– А ты?

– Да откуда я адрес-то знаю?!

Сестры помолчали, думая каждая о своем, потом Антонина спросила:

– А с органов-то он уволился?

– Да нет! Завалил сюда при полном параде, всех перепугал, заведующая до сих пор передо мной заискивает, – шепотом сказала Шура.

Сестры опять замолчали. Антонина посмотрела на Егорку. Егорка, наевшись батончиков до отвала, откинулся на спинку стула и смотрел в большое витринное окно. А Шура, стоявшая за прилавком, оглянулась на своих коллег-продавщиц, скучавших без покупателей.

– Любит он тебя, Тоня, – негромко сказала Шура. – Любит и всегда любил.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила Антонина.

– Чтоб знала, – сказала Шура.

– Я и так знаю, – сказала Антонина.

Сестры опять замолчали. В это время негромко хлопнула входная дверь магазина. В зал вошел посетитель. Антонина, хотя прошло еще не так много времени, его не сразу узнала. Виктор метнулся к Антонине, бросил на пол плащ-палатку, которую он зачем-то прихватил в такой жаркий день, и хотел встать на нее на колени, но неведомо откуда появившаяся заведующая пресекла это громким, нетерпящим возражения, голосом:

– Что за представление? Театр – напротив! Выйдите, пожалуйста, из магазина.

Виктор поднял плащ-палатку, буркнул:

– Я вас на улице подожду. – И покорно удалился.

Пока Антонина приходила в себя, на улице бабахнуло так, будто артиллерийский снаряд разорвался рядом с магазином.

– Мама, гроза! – крикнул Егорка.

И все уставились на окна, по которым потекли потоки воды.

Антонина подошла к Егорке, обняла его:

– Пойдем, сынок, не будем мешать людям работать.

– Да куда вы? Льет, как из ведра!

– Дождь теплый, а мы не сахарные – не растаем, – грустно улыбнулась Антонина.

Они вышли из магазина, остановились под козырьком. Первый шквал воды и ветра вроде утих, но с неба лилось еще сильно. Антонина вытянула руку, подставляя кисть под льющуюся с козырька воду. Вода была теплой. Егорка тоже вытянул руку, намочил её, водя из стороны в сторону. По углам гастронома, словно часовые на своих постах, стояли два человека в одинаковых плащ-палатках. И Антонина, вероятно, испугалась бы человека в плащ-палатке и капюшоне, если бы он был один и поджидал бы её где-нибудь на темной улице. Но сейчас был день, и их было двое. И сразу можно было понять, что они не друзья и не товарищи-подельники. Они были соперниками. И один из них сделал шаг к Антонине с Егоркой, и распахнул свой плащ-палатку:

– Егор, иди ко мне! – сказал он.

Егорка посмотрел на маму и еще крепче вцепился в её руку. Антонина шагнула под дождь, Егорка за ней, мать немного наклонилась над сыном, прикрывая его своим телом от дождя, и они пошли прочь от того, кто звал. А, когда поравнялись со вторым человеком в плащ-палатке, тот неожиданно сорвал с себя брезентовое одеяние и накинул его на Антонину с Егоркой. Теплый дождь опять усилился и хлестал со всей мочи по вымокшему мгновенно человеку, который, казалось, не замечал ни дождя, ни другого человека в такой же плащ-палатке, не посмевшего приблизиться к ним, не замечал вообще ничего и никого в этом мире.

– Я завтра уезжаю, поедете со мной? – сказал промокший человек.

Антонина перевела взгляд на Егорку. Егорка, как будто его этот разговор и не касался, смотрел на опустевший из-за грозы Красный проспект, на черном асфальте которого остался стоять лишь большой желтый каток. Смотрел, как вода текла по новому, еще не изъезженному и не истоптанному, а потому абсолютно гладкому асфальту, смотрел и улыбался.

Антонина тоже чему-то улыбнулась и сказала:

– Поедем… Ты только нас, Сергей, пожалуйста, сейчас проводи.

Сергею для переезда на новое место жительства был дан трехдневный отпуск, из которых день он потратил на перелет на военно-транспортном самолете из Кызыла до Новосибирска с посадками в Абакане и Кемерово, и день, чтобы доделать все свои дела и еще раз зайти в гастроном к Шуре, сестре Антонины, чтобы узнать: не пришла ли весточка от Тони, и оставить свой адрес – ему уже выделили комнату для проживания по новому месту службы. И для него это и было самой важной целью и краткосрочного отпуска, да и всей его личной жизни. На обратную дорогу времени оставалось ровно сутки, поездом ехать до Абакана было слишком долго, поэтому оставался единственный способ – лететь самолетом. Но маленькие Ли–2, блестящие белым алюминием двухмоторные самолеты, не могли вместить всех желающих пассажиров, и билеты продавались заранее, и, если сам Сергей в парадной сержантской форме при кобуре с табельным пистолетом ТТ мог и уговорить первого пилота взять его на борт по служебной необходимости, то Антонину с ребенком уже точно нет. Поэтому пришлось опять обращаться к военным летчикам, с которыми он летел сюда. Капитан ВВС даже обрадовался, увидев старого знакомого сержанта, потому что он часто летал по службе в Кызыл, любил этот небольшой, несуетливый городок с хорошим рестораном на центральной улице и летним рестораном в роскошном городском парке, расположенном на зеленых островах Енисея. Ситуации в жизни бывают разными, а этому молчаливому серьезному сержанту с табельным пистолетом в кобуре можно было доверять.

– Сержант, ты, знаешь, что у нас в салоне пассажирских кресел нет? – улыбнулся капитан ВВС, поглядев на Антонину с белобрысым пацаном, сидевшим на большом кованом чемодане.

– Знаю, – сказал Сергей.

– Но летим мы только до Абакана с посадкой в Кемерово, а там придется вам добираться на попутке, а это четыреста с лишним километров, – сказал капитан ВВС.

– Знаю, – сказал Сергей.

– На постоянку едете или по службе, или посмотреть? – спросил капитан ВВС.

– По службе, ну и жить там будем, – сказал Сергей.

– А где служить будешь, сержант, если не секрет? – спросил капитан ВВС.

– Не секрет, в городском отделе, – сказал Сергей.

– Там у вас в парке есть замечательный ресторан, «Летний» называется, – засмеялся капитан ВВС.

– Понял, – улыбнулся Сергей. – Встречу – сопровожу прямо до входа.

– Почему до входа, сержант?! – спросил весело капитан ВВС.

– Потому что на службе не положено, – сказал Сергей. – Но угостить – угощу!

– Ну, договорились. – Капитан пожал жесткую ладонь сержанта. – Анатолий.

– Сергей.

Капитан ВВС оглянулся на солдат, которые грузили большие тяжелые зеленые ящики в самолет под присмотром второго пилота в лейтенантских погонах.

– Сейчас примем груз, пришвартуем его как следует, а потом и вы на борт поднимайтесь.

– Спасибо, товарищ капитан, – сказал Сергей.

– Спасибо скажешь в «Летнем», а пока долететь еще нужно, – уже серьезно сказал Анатолий Верещагин.

Когда подошли к низенькому металлическому трапу, Егорка замер от нахлынувших на него чувств: одно дело – издалека рассматривать самолет с настоящими крыльями, на которых крепились настоящие моторы с пропеллерами, на высокое хвостовое оперение, возвышающее над фюзеляжем, на круглые окна-иллюминаторы, на черные резиновые колеса шасси, которые крепились к крыльям и которые своими высокими стойками задирали вверх стеклянную кабину летчиков, а другое дело – видеть весь этот самолет в такой близи, что можно потрогать его рукой, чтобы убедиться, что он настоящий, а не какой-то там игрушечный. Самолет блестел алюминиевыми боками на солнце, а на его хвосте и крыльях были красные звезды, которые указывали на то, что самолет был военным. А уж когда мама поднялась по трапу в самолет и остановилась в полукруглой двери, чтобы взять чемодан, который подал мужчина в портупее, и его, Егорку, он понял, что наконец-то сбудется то, о чем мечтают все мальчишки в его возрасте – полетать на настоящем самолете.

Штурман закрыл дверь самолета и прошел в кабину, где было его рабочее место, но дверцу за собой оставил открытой, поэтому Егорка видел и самого штурмана, который склонился над картой, и кресла, в которых сидели пилоты, слышал, как первый пилот переговаривался по рации с диспетчером аэродрома, видел, как пилоты переключали тумблеры, нажимали кнопки. И вдруг раздался оглушительный звук – завелись двигатели, и мама показала Егорке рукой в круглый иллюминатор, где со стремительной скоростью закрутились пропеллеры, сливаясь в один полупрозрачный ровный круг.

Двигатели, разогревшись, стали работать более равномерно, монотонно, и намного тише, чем вначале, и только Егорка начал привыкать к этому ровному звуку, как стали происходить более интересные события: летчик снял самолет с тормозов, и он плавно начал выруливать непосредственно на взлетную полосу. На взлетной полосе двигатели заработали еще сильнее, раскручивая пропеллеры на больших оборотах, но Егорка расслышал голос диспетчера:

– Взлет разрешаю!

И самолет стремительно покатился по бетонному полю, разгоняясь все сильнее и сильней и в какой-то момент самолет перестало потрясывать на стыках бетонных плит, и вдруг нос самолета устремился вверх, и Егорка с удивлением увидел в иллюминатор, как под ними проплывают деревья, становящиеся маленькими, как кустарник, и постройки, превратившиеся в какие-то маленькие домики, словно будки для собак, и машины, которые стали казаться игрушечными. И это было так удивительно, что Егорка, сидевший на деревянном зеленом ящике, рядом с мамой, высвободился из её рук и уперся лбом в иллюминатор.

Огромный город, в котором он родился и в котором он умирал клинической смертью, и в котором он прожил большую часть своей маленькой жизни, проплывал под крылом. Прощаясь, сверкнула своей гладью Обь, по которой он с мамой еще совсем недавно плыл на белом пароходе, и начались поля и перелески, которые рассекали грунтовые дороги, и небольшие речушки, а вскоре и вовсе самолет нырнул в белые облака, а когда вынырнул из них, они оказались совсем в другом мире: вверху солнце и бескрайнее голубое небо, уходящее за горизонт, а внизу ковер из белых кудрявых облаков, которые казались Егорке такими же твердыми, как земля, по которой можно ходить. Егорка почему-то вспомнил про сестренку Любашу, которая рассказывала про качающуюся землю, на секунду пожалел, что не походил по той качающейся под ногами земле, но в следующее мгновение забыл и про сестренку, и про её качающую землю, потому что самолет вдруг резко наклонился на одно крыло, ложась на выверенный штурманом курс.

И вдруг звук двигателей стал приглушенным, а в ушах закололо. Егорка повернулся, чтобы сказать об этом маме, сглотнул слюну, в ушах боль прошла, но по-прежнему что-то мешало слышать, как раньше. Мама давила пальцами на свои уши, потом широко зевнула.

– И ты зевни, – сказала она сыну.

– А я спать не хочу, – сказал Егорка.

– Зевни от давления, и все пройдет, – повторила мама.

И Егорка зевнул, в ушах что-то заскрипело, забулькало, и все стало, как прежде – шум двигателей стал отчетливо слышен, а боль в ушах прошла совсем.

Потом мама достала из авоськи свертки из газеты, развернула их, и они начали есть котлеты из заводской столовой, которые на прощанье наложил им Александр Федорович, хлеб с вареными яйцами, которые солили щепотками соли из спичечного коробка, а запивали все сладким чаем из военной фляжки Сергея, который пили вприкуску с твердыми галетами. И, когда они закончили трапезничать, самолет вдруг резко начал снижаться.

– Кемерово, – сказал Сергей.

– Идем на посадку, – сказала Антонина.

– Так быстро, – расстроенно произнес Егорка.

В Кемерово военные выгрузили половину зеленых ящиков, штурман со вторым пилотом распределили оставшиеся ящики равномерно по грузовому отсеку, пришвартовали их брезентовыми длинными ремнями к полу, и самолет полетел дальше.

И опять Егорка безотрывно смотрел в иллюминатор, потому что белые кучерявые облака куда-то растворились, а под ними бескрайне раскинулась залитая солнцем земля, которая уже не была такой ровной, а даже с такой громадной высоты можно было различить пока невысокие, но уже горы, которые были зелеными от росших на них деревьев, и видны были озерки и речки и узенькие, словно нитки, дороги, и небольшие скопления маленьких домиков. Можно было даже рассмотреть машины, которые, казалось, стояли на этих дорогах, а не неслись на большой скорости к этим домикам. И Егорка не уставал любоваться этой картиной, пока вдруг откуда ни возьмись на небе появилась черная туча, которая в одно мгновение закрыла весь горизонт.

Из пилотской кабины выглянул штурман:

– Крепче держитесь за ручки ящиков! – перекрывая шум двигателей, крикнул он и быстро вернулся на свое место.

Антонина схватила за плечи Егорку.

– Мама, я сам! – крикнул Егорка, который уже давно заприметил ручки на зеленых ящиках и вцепился в одну из них. – Мама, ты сама держись!

Антонина, по примеру сына, тоже ухватилась за ручку ящика. Сергей улыбнулся, но тоже взялся рукой за ручку. И сделали они это вовремя, потому что самолет сначала резко тряхнуло, а потом он начал вертикально падать, проваливаясь в воздушную яму.

У Антонины перехватило дух, а Егорка громко засмеялся – так ему понравился этот свободный полет, когда тело стало на мгновение абсолютно невесомым, и, если бы он не держался за ручку пришвартованного ящика, то поплыл бы по фюзеляжу, как рыба плывет в воде.

А потом ударила молния, да так рядом, что, казалось, задела край крыла. Егорка, пожалел, что смотрел в это время на маму, а не в иллюминатор, и решил больше не пропускать такой миг и прильнул к холодному стеклу, по которому катились крупные капли дождя. И только он это сделал, как ударило так, что, казалось, самолет развалится на мелкие-мелкие части! Да что там, самолет?! Казалось, что сама земля от такого удара расколется пополам!

– Это гром! – крикнула Антонина.

Но Егорка и сам уже знал, что это гром! И что тут началось! Бросало, ослепительно сверкало, грохотало, лилось сверху, как из бездонной бочки, и все это, если не считать молний, в полной темноте, потому что черная туча окутала все вокруг. И, казалось, что вся земля погрузилась в кромешную тьму! И все небо!

И вдруг все закончилось, так же же неожиданно, как и началось. Из пилотской кабины выглянул штурман, вытирая рукой пот, текущий по лицу:

– Как вы?!

– Весело! – сказал Сергей.

– Да уж, – попытался улыбнуться штурман. – Скоро посадка – Абакан, конечная…

Усинский тракт, который замыслили построить русские купцы для торговли с Китаем еще в конце девятнадцатого века, проходил по красивейшим местам с Севера, от Минусинска, Красноярского теперь края, на Юг, через Западный Саян, к Белоцарску, переименованному теперь в Кызыл, а от него к Монголии, которая в то время не имела своей государственности и находилась под экономическим влиянием Китая. Тракт на протяжении восьмидесяти километров тянулся вдоль реки Ус, притока Енисея, которая и дала название этой дороге, по которой на попутном грузовике, в кабине, ехали Антонина с Егоркой. Сергей, для которого в тесной кабине места не нашлось, забрался в деревянный кузов, который был гружен тюками с сеном, и сидел на чемодане, поставленном ребром, держась за доску нарощенного борта кузова, и смотрел на удивительный мир, проплывающий медленно мимо. Первое время он немного опасался, что из-за резкого набора скорости машины тюки с сеном прижмут его к заднему борту, но этого не происходило и даже не потому, что шофер подпер черенком от лопаты ближний к Сергею тюк, уперев другой конец черенка в основание заднего борта, а потому, что груженный до предела грузовик еле тащился в гору, поднимаясь на перевал.

Водяной радиатор охлаждения двигателя часто закипал, и тогда шофер плавно тормозил, чтобы тюки с сеном не снесли ненароком кабину, и негромко матерился, опасаясь то ли пассажира в милицейской форме с пистолетом в кобуре, то ли стесняясь молодую женщину с ребенком.

Когда грузовик останавливался и шофер выходил из кабины, Сергей спрыгивал с кузова, чтобы размять затекшие ноги, и принимал из кабины от Антонины Егорку, который ему все больше и больше нравился. Подхватив его под мышки, он поднимал его высоко над головой, а когда тот начинал смеяться, ставил его рядом с собой и тоже улыбался.

Антонина, не привыкшая к антимониям, резво сама спрыгивала с подножки на дорогу, а шофер в это время открывал капот грузовика, из-под которого шел белый горячий пар, тряпкой откручивал крышку радиатора и бежал с десятилитровой канистрой к реке, если это было недалеко и не высоко, где набирал в канистру ледяной воды, да и сам не забывал умыть руки, лицо и голову водой, смывая с себя и пот, и дорожную пыль, и усталость, которая непременно появлялась и от жары, и от монотонно гудящего мотора, и от опасной горной дороги.

В одном месте, где река Ус, протекала совсем недалеко от дороги, Сергей с полупустой уже канистрой, вместе с Егоркой, держа его за ручку, спустился к реке. Река в этом месте широко разливалась, окаймленная с одной стороны дорогой, а с другой – невысокой горой, и была неглубокой, а чистейшая, прозрачная вода пронизывалась солнечными лучами, в которых на дне переливались округлые чистые камешки бело-красно-черно-зеленого цвета. А в том месте, где был перекат и речка была совсем мелкой, вода, перекатываясь с камешка на камень, словно рыбья чешуя, отблескивала на солнце тысячами крошечных зеркал.

– Смотри! – крикнул Егорка. – Река течет в гору!

– Так, не может такого быть! – сказал Сергей, но, присмотревшись, удивился. – А ведь правда! Кому скажи – и не поверят: река течет в гору! Чудеса, да и только! – засмеялся Сергей.

Сергей, пригоршнями черпая воду, намочил голову, вымыл лицо и шею, расстегнув для этого ворот кителя, стал наполнять канистру. Егорка, подражая, тоже погрузил руки в воду, удивляясь её прохладе и прозрачности. Потом пригоршней плеснул себе в лицо, засмеялся от того, что вода такая холодная, а ему на таком жарком солнце и не холодно вовсе. И снова плеснул воды в лицо. Вода стекала по его лбу, носу, попадала на губы, он стал их облизывать, а потом догадался и стал пить из пригоршни.

А когда поднялись от реки с полной канистрой к грузовику, Егорка громко доложил:

– Мама, вода здесь такая прозрачная, что я не удержался и попил! А еще на дне реки лежат цветные камушки, а на перекате – блестят маленькие такие зеркала! А еще она течет в гору!

– Как в гору?! – не поверила Антонина.

– И я всем говорю, – вступил в разговор шофер. – А мне никто не верит! Смеются! С пьяну, говорят, показалось… А она, правда, в гору течет! Ни одна река в мире в гору не течет, а Ус – течет!

– Ну и дела, – удивилась Антонина.

А потом грузовик долго и медленно тянулся на высокий перевал, который, казалось, отделял старый мир, оставшийся позади, со всеми его заботами, переживаниями и разочарованиями, от нового мира, искрящегося в лучах знойного солнца, который, конечно, будет намного счастливее прежнего. И, когда уже казалось, что мотор грузовика вот-вот совсем заглохнет и от перегрузки, и от нехватки кислорода – высокогорье ведь, шофер нажал плавно на тормоз и, когда грузовик остановился, заглушил мотор.

Сергей соскочил с кузова на дорогу, принял из рук Антонины Егорку, высоко поднял его над головой.

Егорка взглянул на небо, по которому плыло одинокое и белое, как барашек, облачко, за которое спряталось солнышко, а потом посмотрел на мир, который был у него под ногами. И эта была не дорога, на которой стоял грузовик, а рядом с ним мама и шофер, а тот мир, который уходил под дальний, почти необозримый горизонт. И в это время из-за облачка выглянуло солнце, которое добавило новых ярких изумительных красок на и так удивительную картину, раскинувшуюся перед ним: внизу, по дну глубокого лога текла горная речка с кристально-чистой водой, журчание которой доносилось и сюда, на дорогу; над речкой возвышалась красная гранитная скала, которая, казалось, дышала жарким зноем; плоская вершина скалы была покрыта нежным зеленым покрывалом травы, из которого в небо взлетали почти такие же красные, как скала, но с мягким желтовато-коричневым оттенком стройные и прямые, как гигантский бамбук, стволы сосен, вершины которых, словно причудливые зонты, украшали темно-зеленые игольчатые кроны. А за ними… А над ними воздух такой прозрачный, что за десятки километров от этого великолепия, как на ладони, были видны остроконечные сверкающие белизной снега, суровые, но совсем не страшные отсюда вершины Саян.

Потрясенный и полюбивший с первого взгляда навсегда этот мир, открывшийся перед ним, Егорка замер, готовясь к полету, но крепкие руки держали его. Егорка ничуть не расстроился, а, наоборот, обрадовался, что он не один видит эту божественную красоту, и радостно глубоко вдохнул и изумился еще больше – пахло чем-то неповторимым: солнцем, тайгой, ледяной речкой, раскаленной гранитной скалой, снегом с далеких Саянских вершин, хотя, казалось, это невероятным, и… машиной.

Егорка внимательно осмотрелся, словно запоминая мельчайшие подробности, посмотрел на маму, одетую в легкое ситцевое платье в горошек, на держащего его человека в форменном обмундировании: темно-синем кителе, такого же цвета галифе с красным кантом по бокам, в черных, начищенных до блеска сапогах и коричневой кожаной портупее, на широкий ремень которой была надета кобура с большим черным пистолетом внутри, но без форменной летней кубанки с красными квадратами на макушке, которую он видел раньше на нем.

Егорка перевел взгляд на грузовик, в кузове с нарощенными бортами которого было тюками уложено сено, на шофера в замасленной кепке, натянутой по самые уши, который, открыв капот, подливал в радиатор холодной воды, чтобы и остудить мотор и восполнить жидкость, которая выкипела при медленном и надсадном подъеме на высокий перевал по серпантину дороги.

И тут Егорка увидел такое, чего ни разу в своей жизни он не видел. Из кузова грузовика начали выскакивать серые проворные зверьки с длинными гладкими хвостами.

– Смотрите! – крикнул Егорка.

– Ой, правда! – крикнула изумленно мама.

– Надо же! – удивленно произнес Сергей, он опустил Егорку на землю, а его рука инстинктивно потянулась к кобуре с пистолетом.

Вдруг совершенно неожиданно, и откуда она просто свалилась – может, с неба? – на дорогу спикировала огромная коричневая птица, которая мощной лапой с острыми когтями схватила серого зверька и стала медленно набирать высоту, пролетев рядом с Егоркой, обдав его волной воздуха из-под своих размашистых крыльев. Егорка хорошо рассмотрел суровый орлиный взгляд, загнутый острый клюв с желтой окантовкой по краям рта, и даже успел рассмотреть затравленный взгляд зверька, который истошно визжал и кусал когти птицы, пытаясь вырваться на свободу.

Егорка от восторга потерял на миг дар речи, посмотрел на маму. Мама испуганно взмахнула руками, а Сергей вытащил из кобуры пистолет.

– Крысы бегут с корабля, – засмеялся шофер. – Не выдерживают высокогорья!

– У вас нет крыс? – спросила Антонина.

– В Туве все есть – нет только крыс и моря!.. Все, можем ехать дальше. – Шофер с силой захлопнул капот.

Если доехать до того места, где начинается спуск с перевала, то пред вами предстанет удивительная картина: огромная Уюкская котловина, которую разрезает тонкая, как нить, и прямая, как стрела, дорога, которая теряется в горах, покрытых густой кедровой тайгой. Из-за прозрачнейшего воздуха те дальние горы, кажется, находятся не так уж и далеко, но это впечатление обманчиво – до них, с учетом серпантина спуска с перевала, почти сто километров пути. Сама Уюкская котловина – почти плоская сухая степь, просматривается от гор до гор, обрамляющих её со всех сторон, является первым прибежищем русских купцов и строителей Усинского тракта, которые заложили здесь первый город Урянхайского тогда еще края – Туран.

Грузовик теперь легко катился с перевала, и шофер, экономя бензин, включал нейтральную скорость, держа ногу уже не на газе, а на тормозе, чтобы притормаживать вовремя, потому что лететь с полуторатысячнометрового перевала можно было только сразу на небеса. А туда никому спешить не хотелось. А в какие-то моменты, где дорога была достаточно прямой и где так же плавно уходила вниз, шофер и вовсе выключал двигатель, и они ехали в полной тишине, которую нарушал лишь ветерок, который задувал в открытые окна кабины. И от этой тишины, и от этого ветерка, и от этого бесшумного движения создавалось ощущение полета. Как будто они: Егорка, мама и дядя шофер – медленно, как беркуты, парили над землей. И это было таким невыносимым счастьем для Егорки, что он долго затаенно молчал, а потом сказал с восхищением:

– Мама, так высоко даже я не летаю!

А когда спустились с перевала и поехали по прямой, как натянутая тетива, дороге, у Антонины появилось ощущение, что она оказалась в другой стране, потому что и воздух был здесь совсем другим – сухим и жарким, и пахло выжженной солнцем травой, и впервые она увидела войлочную юрту, невдалеке от которой пастух на лошади отгонял отару овец на новое пастбище. Пастух был одет в национальный халат, подпоясанный кушаком, и собаки, которые помогали пастуху перегонять овец, тоже выглядели необычно – были худощавыми и серыми, под цвет выгоревшей травы. И ощущения её не обманывали – ведь еще каких-то пятнадцать лет назад это и была другая страна, это и было другое государство – Тувинская Народная Республика. Она с легкой тревогой взглянула на своего белобрысого Егорку.

– А люди-то здесь есть? – спросила она у шофера, обозревая огромные пустые пространства.

– В городе навалом! И вообще, вам здесь понравится, – засмеялся шофер.

– Почему? – спросила Антонина.

– Потому что всем нравится! – засмеялся шофер.

Антонину успокоил не сам ответ, а жизнерадостный тон, каким он был сказан, но некоторая тревожность за будущее своего сына осталась, и она обняла Егорку, защищая его своей любящей рукой от будущих незримых напастей.

К вечеру, когда они проехали самую скучную часть пути по плоской Уюкской котловине и когда огромная темная тень от горы накрыла все окружающее пространство, приближая сумерки, а сама лесистая громадина загородила горизонт, шофер съехал с дороги на небольшую ровную площадку и заглушил мотор.

– Все, приехали, – сказал спокойно он.

Антонина удивленно оглянулась, посмотрела в окошко заднего вида – там, кроме досок борта и тюков сена, ничего не было видно, на всякий случай еще внимательно посмотрела сначала в одно боковое стекло, потом в другое, потому что в переднее стекло она и так смотрела, пока они ехали, – и видела перед собой только огромную, поросшую тайгой гору.

– А где город? – недоуменно спросила она.

– Город будет завтра. Он рядом, за перевалом. – Шофер устало зевнул.

Из кузова спустился на землю Сергей, потянулся, расправляя затекшее тело, подошел к кабине. Антонина открыла дверцу и привычно уже протянула Егорку Сергею. Тот уже привычно подхватил пацана под мышки, поднял его над головой:

– Что ты видишь? – улыбнулся Сергей.

– Вижу город, – засмеялся Егорка.

– Где?

– Рядом, за этими горами!

Сергей опустил Егорку на землю. Тот сделал шажок-другой, разминаясь, и вдруг побежал по чуть заметной колее назад к дороге.

– Стой, ты куда?! – крикнула Антонина, тоже вылезшая из кабины грузовика.

Егорка, засидевшийся без движения, стремглав добежал до пустынной дороги и с такой же скоростью пустился назад.

Сергей подошел к капоту:

– Что, опять закипел?

– Нет.

– А почему тогда встали?

– До темноты осталось минут двадцать-тридцать, за это время мы сможем подняться лишь вон до того отвеса. – Шофер показал на гору, по склону которой извивался серпантин дороги. – А дальше, до самого Веселого, притулиться нам будет негде, а стоять ночь без габаритов нельзя – вдруг какой дурак поедет – врежется.

– А зачем нам останавливаться? Недалеко же осталось? Что, фары не работают?!

– Работают, но я по Веселому ночью не езжу, – сказал, как отрубил, шофер.

– Это почему же? – спросил Сергей и инстинктивно поправил кобуру с пистолетом.

– Жить хочу, потому и не езжу, – устало произнес шофер.

– Так мне же на утренний развод успеть надо, – сказал Сергей.

– Во сколько?

– В восемь смену сдают, а в девять новая заступает.

– Успеем, светает сейчас рано, по свету ехать часа три, если не подведет, – кивнул на грузовик шофер, – там понтонная переправа, ну, аккурат к восьми тридцати и будем у министерства.

– А их куда? – Сергей кивнул на Антонину и Егорку.

– Так и быть, подожду, пока развод не пройдет, а потом доброшу их и тебя, товарищ сержант, куда надо. Город-то небольшой.

– Да знаю, – махнул рукой Сергей.

– А, вообще-то, я вас возить не нанимался, – устало улыбнулся шофер.

– Да знаю, но еще не раз ко мне обратишься, – сказал Сергей. – А сена хоть разрешишь из тюка надергать, а то на досках спать жестковато? – Он кивнул в сторону Антонины и Егорки, которые стояли и слушали разговор, не зная, что делать: или садиться в кабину, чтобы ехать дальше, или готовиться ко сну в этой безлюдной и, если бы не дорога, совсем дикой местности.

– Дергайте, чего уж там. А я в кабине спать буду.

Сергей развернулся, подошел к борту грузовика, взялся за край, поставил ногу на колесо, приподнялся и, перекинув вторую ногу через борт, оказался в кузове. Чтобы не уделать парадное форменное обмундирование, из своей балетки достал свернутую плащ-палатку, накинул её на себя, запахнул и спереди так, чтобы только руки выходили из-под нее, и принялся вытягивать из тюка сено, чтобы устелить им пол кузова. Потом, убедившись, что мягкий матрац из сена готов, надавив на него ладонью, спрыгнул с кузова на землю. При приземлении капюшон плащ-палатки оказался у него на голове и в таком виде он предстал перед Антониной.

Антонина обомлела, увидев Сергея в капюшоне, который был так похож на их преследователя на темных улочках Новосибирска, но, собравшись с духом, спросила:

– А это что у тебя сбоку?

– Где? – не понял Сергей.

– Там, где плечо.

– А, заплатка, за сучок зацепился, – сказал Сергей.

Антонина, пересилив свой давнишний страх, сделала шаг вперед, провела рукой по заплатке.

– Осторожней надо быть, – сказала она задумчиво.

Укладывались спать уже в полной темноте, если не считать свет миллиардов звезд, которые яркими драгоценными бриллиантами усыпали высокий ночной небосвод. Перед сном, там же, на мягком сене, которое застелили плащ-палаткой, перекусили галетами, запив водой из фляжки, в которую Сергей набрал чистой воды из родника, который бил недалеко от их стоянки, и насытились пригоршнями дикой клубники, которую насобирали у того же родника. Вкуснее ягоды, чем та клубника, Егорка еще в жизни не ел, а когда улеглись спать, он лег между мамой и Сергеем, и мама накинула сверху, чтоб уберечь от ночной прохлады, свое пальто, вынутое для этой цели из большого кованого чемодана, Егорка стал смотреть в небо и увидел, как белая звездочка, оставляя яркий след, упала с черного небосвода, но загадать желание он не загадал, потому что еще не знал, что нужно загадывать желания, когда падает звезда, да и желаний, которые бы не сбылись, у него сегодня уже не было. А потом с неба упала еще одна звезда. И еще… Но звезд на небе было столько, что казалось, они никогда не закончатся. И Егорка уснул, ощущая рядом тепло своей мамы и дяди в форме, которого он не знал еще как называть.

А утром, на рассвете, когда легкий туман развеялся под первыми лучами солнца, они продолжили свой путь. Грузовик, очевидно, тоже отдохнувший за ночь, поначалу резво катил по дороге, пока не начался крутой и муторный подъем на новый перевал. Порой грузовик упирался своим капотом в отвесную каменную стену, которая преграждала путь, и шоферу приходилось отчаянно крутить баранку, чтобы не врезаться в эту стену, а резко свернуть перед ней влево или вправо, в зависимости от того, куда закручивался серпантин дороги.

А когда поднялись на сам перевал, который оказался длинным, заросшим с левой стороны столетними кедрами и по которому дорога виляла то влево, то вправо, повторяя рельеф горы, шофер остановил грузовик. Все вышли из кабины, а Сергей спустился из кузова. С правой стороны дорога шла по самому краю крутого склона горы, который почти отвесно уходил вниз на сотню, другую метров.

– Веселый! – сказал шофер.

– А почему Веселый? – спросила Антонина.

– А потому, что дорога виляет то влево, то вправо, и потому – смотрите! – Шофер показал рукой в самый вниз горы, у основания которой лежал остов сгоревшего грузовика. – И вон туда!

Антонина, придерживая Егорку за руку, глянула в пропасть и увидела покореженную легковушку, а чуть дальше перевернутый вверх колесами небольшой автобус.

– Вот потому и Веселый перевал, – грустно сказал шофер.

– А людей-то спасли? – спросил Сергей.

– Ну, кто успел выпрыгнуть, те живы остались, а так… – Он кивнул головой на противоположный край дороги, за которым на склоне горы были установлены самодельные траурные таблички с именами и датами, рулевая колонка с круглым рулем, на которой тоже была заржавевшая уже от времени металлическая табличка.

После этого ехали некоторое время молча. Антонина, прижимая к себе Егорку, с опаской посматривала в окошко. Порой ей казалось, что заднее колесо, состоящее из двух спаренных колес, частично нависало над пропастью. Но вскоре дорога перестала вилять влево и вправо, начался плавный спуск, и шофер, высунув в окно голову с надетой до самых ушей, чтоб не улетела, кепкой, вдруг запел:

А через полчаса они поднялись еще на один небольшой, и уже последний, перевал и с его высоты увидели раскинувшуюся до самого горизонта песчаного цвета котловину, увидели реку, текущую по ней, и город на берегу этой реки. И отсюда не посвященному взгляду сразу трудно было определить: то ли это текла одна река, обходя слева и справа гору с отвесной скалой, то ли это две разные реки сливались у города. Не разглядеть было и отдельные зеленые острова у слияния этих рек – издалека казалось, что это один сплошной лиственный лес.

Шофер сбросил скорость:

– Это «Девятка». До города осталось девять километров, а сюда ездят, чтобы посмотреть на город – отсюда виден, как на ладони. Обычно тут останавливаются, но мы не будем, а то ваш папка опоздает на работу, – улыбнулся шофер.

Егорка посмотрел на маму: «О каком еще „папке“ говорит шофер?»

Но мама промолчала, не поправила водителя.

А вскоре, когда подъехали к реке, им пришлось выходить из кабины, потому что через понтонный мост можно было переходить только пешком, а машина ехала следом с открытой дверцей шофера.

Такой реки в своей жизни Егорка еще не видел: большая, полноводная, течение которой закручивало страшные воронки, которые могли утащить на самое дно, а вода в ней была прозрачной, как в той горной речке под названием Ус. Понтонный мост ненадежно покачивался от мощного напора воды, и что его удерживало, было известно только лишь Богу. Но самое удивительное произошло на самой середине реки – неожиданно для такого тихого солнечного утра налетел ураган, и порыв ветра бросил с силой острый песок в лицо Егорки. И сам понтонный мост заходил под ногами, словно корабль, попавший в шторм. Егорка зажмурил глаза и, несмотря на то что держался за мамину руку, вцепился второй рукой в галифе Сергея:

– Папа! Держи нас! – крикнул Егорка.

Сергей удивленно взглянул на Егорку, на Антонину, поставил большой кованый чемодан на понтон, свою небольшую балетку передал Антонине и взял на руки мальчишку.

– Держись за шею, сынок. – И, подхватив высвободившейся рукой чемодан, решительно направился к берегу.

А Егорка с высоты папиного роста смотрел на страшные воронки, которые могли кого угодно утащить на самое каменистое дно, и ему было совсем не страшно.