© С. Ермаков, предисловие, комментарии, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

В XII в. Русь, сложившаяся двумя веками ранее на берегах Днепра, та самая, которую историки для удобства условились называть Киевской, переживает жестокий кризис. Набеги кочевников, междукняжеские войны привели к крушению централизованной власти, начинается феодальная раздробленность, ослабившая государство и в конце концов приведшая к его окончательному крушению. Еще столетием ранее начинается процесс дробления единой Киевской Руси на обособленные отдельные княжества. Завершило его татарское нашествие 1229–1240 гг.

Впрочем, все это достаточно хорошо известно любому, кто интересуется историей нашей страны этого периода. По вполне понятным причинам мы неплохо знаем историю Руси Новгородской, Владимиро-Суздальской, которой было суждено стать центром нового объединения страны, но гораздо хуже нам знакома история Руси Юго-Западной – Волынской (или Галицко-Волынской), Червенской (также известной как Червонная), то есть тех издревле заселенных и хорошо освоенных русскими людьми земель, которые расположены на территориях правобережья Днепра и на западе современной Украины.

Татары опустошили их настолько, что количество населения после прихода войск Батыя и его преемников резко сократилось. Множество людей погибло, часть была уведена в плен. Письменные свидетельства очевидцев донесли до нас удручающую картину разорения и множества непогребенных останков.

Тем не менее юго-западные русские княжества выстояли и даже смогли противостоять нашествию. Впрочем, установление хрупкого мира с татарами не принесло желанного покоя, пусть они и появлялись здесь нечасто. Постоянно шли конфликты с жившими по соседству балтскими племенами, то и дело приходилось воевать с венграми и поляками. Это существенно ограничивало развитие княжеств, расположенных на экономически выгодной местности, в плодородных землях, богатых ресурсами.

Галицкое княжество отделяется от Волынского в середине XII в. Оно достигает своего расцвета при правлении князя из рода Ростиславичей Ярослава Осмомысла (1153–1187), зятя Юрия Долгорукого Ольге, полиглоте и успешном властителе, о котором «Слово о полку Игореве» говорит: «Высоко сидишь ты на своем златокованом столе; ты подпер горы Венгерские своими железными полками, заступил путь королю венгерскому, затворил ворота к Дунаю, отворяешь ворота к Киеву».

Более древнее Волынское княжество находилось под властью потомков Владимира Мономаха. Его внук Роман Мстиславич (1170–1205) сумел объединить Галицкую и Волынскую земли, а в 1202 г. стать и великим киевским князем. При сыне Романа Данииле единая власть устояла буквально чудом, и только в череде бесконечных войн и конфликтов территория Галицко-Волынского княжества расширяется настолько, что его можно сравнить со Священной Римской империей.

В противостоянии княжеской власти центробежным устремлениям знатных боярских родов здесь складывается особая система управления, в которой особенно важную роль играет вече. И эта роль сохраняется вплоть до возникновения Великого княжества Литовского в XIV в. Кстати, именно тогда в документах впервые начинает появляться словосочетание «Малая Россия» как обозначение Юго-Западной Руси.

И если об особенностях экономики, организации власти и прочих тонкостях жизни Великого княжества можно прочитать в недавно изданной в серии «Неведомая Русь» книге А.С. Грушевского «Великое княжество Литовское. XIV–XVI вв.», то исследование Александра Михайловича Андрияшева (1863–1933) посвящено древнешему прошлому этих земель и собственно истории Волынской Руси.

Диссертация А.М. Андрияшева «Очерк истории Волынской земли до конца XIV столетия», положенная в основу настоящей книги, была удостоена золотой медали и премии Н.И. Пирогова Советом Императорского университета Св. Владимира.

Несколько слов стоит сказать и об авторе. Выпускник историко-филологического факультета Киевского университета служил по административной части, работал в Лифляндии, Эстляндии, Санкт-Петербурге, а в годы Первой мировой войны был военным цензором.

Одновременно занимался наукой, в 1903–1905 гг. слушал курс Археологического института в Санкт-Петербурге, работал в Петербургской археологической комиссии, изучал историю Новгорода Великого, опубликовал ряд ценных архивных документов. После революции продолжил научные изыскания. Много работал в архивах Киева, Ленинграда, состоял действительным членом Археографической комиссии при АН СССР в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург) и Археографической комиссии при ВУАН, сотрудник Историко-географической комиссии при ВУАН, руководитель Комиссии старой истории Украины при ВУАН (1928–1930), редактор Комиссии по составлению биографического словаря деятелей Украины. После ареста М.С. Грушевского по делу Украинского национального центра в 1931 г. ученый потерял возможность публикации работ. Скончался А.М. Андрияшев в Киеве в феврале 1933 г.

С. Ермаков

Уже давно высказано и теперь общепринято то мнение, что только изучением и разработкой истории отдельных частей, составлявших Древнюю Русь, возможно довести познание ее истории до должной высоты.

В настоящее время мы имеем уже довольно значительное количество монографий, относящихся к истории отдельных областей Древней Руси; мы имеем историю Рязанского княжества г. Иловайского, Тверского княжества г. Борзаковского, Ростовского княжества г. Корсакова, монографии гг. Голубовского и Багалея по истории Северской земли, монографии Костомарова, Беляева и Никитского по истории Новгорода и Пскова, труд Беляева по истории Полоцка, труды гг. Зубрицкого, Шараневича, Дашкевича, Смирнова и Лонгинова по истории Галицко-Володимирской земли и ее отдельных частей и т. д.

Прежде чем приступить к изложению истории Волынской земли, мне кажется необходимым объяснить, почему я довел изложение истории Волыни только до Витовта, и затем указать источники и пособия, которыми я имел возможность воспользоваться.

Александр Михайлович Андрияшев

Грани в истории народа кладутся не сменами правительствующих лиц и не переменой его внешней судьбы, а теми глубокими, коренными изменениями, которые, происходя во внутреннем строе его, направляют народ по иному пути, чем тот, по которому он шел прежде. В данном случае такою гранью может служить 1569 г., когда Волынь вошла в состав Польского королевства, но, для того чтобы такой факт, как уния 1569 г., мог пройти без кровопролитной борьбы, нужна была долгая, постепенная подготовка, и она проявилась впервые именно при Витовте. Еще начиная с Болеслава Храброго ляхи предъявляют притязания на южнорусские земли; одновременно в Южной Руси начинается католическая пропаганда, направлявшаяся, главным образом, тоже из Польши. Пока Южная Русь была сильна, пока там княжили такие князья, как Изяслав Мстиславич, Роман, Даниил, а, наоборот, Польша была раздроблена и бессильна, притязания эти не имели никакого реального значения. Но в XIV ст. Южная Русь, разоряемая татарами и литовцами, имея на престоле князей слабых и недалеких, а после прекращения рода Романовичей разъединенная в руках поляка Болеслава Тройденовича и литвина Любарта Гедиминовича, понятно, не могла отстаивать своей независимости. Следствием такого стечения обстоятельств было то, что Галицкая земля, попав в руки поляков, превратилась в польскую провинцию; Волынь осталась за литовцами и под управлением православных – Любарта и его сына – еще на несколько десятков лет сохранила хоть тень прежней независимости. Изменений в строе земли за это время быть не могло, так как Любарт и его сын совершенно обрусели, а, с другой стороны, литовцы в культурном отношении стояли гораздо ниже своих соседей, и потому не им было производить реформы на Волыни. Они грозили с другой стороны. Все княжение Любарта прошло в упорной борьбе с Казимиром Великим и затем с Людовиком Венгерским. Уже после смерти Людовика удалось Любарту окончательно объединить всю Волынь, но в это же время, вследствие брака Ягелло с Ядвигой, произошло первое соединение Литвы с Польшей, а вскоре за тем Волынь досталась в руки католику Витовту. Учрежденная папой Григорием XI католическая епископия во Владимире, бывшая сперва только номинальной, становится теперь действительной[1]. Витовт переносит ее в Луцк и наделяет землями и привилегиями[2]. Естественно, католическая пропаганда развивается очень быстро, тем более что сам князь – католик[3]. Что касается правовых отношений, то они тоже сильно разнообразятся. Вместо общего прежде всем русского права, появляются местности с Магдебургским или Польским правами. Острог был отдан Федору Даниловичу Острожскому «cum libertate terrigenarum regni Poloniae»; в 1392 г. Ягайло дает Луцкой земле «omnia ea jura, modos et consuetudines iurium universos, quibus terrigenae terrae nostrae lemburgensis fruuntur»[4]. Таким образом, новые правовые и религиозные элементы начинают со времени Витовта врезываться и если не вытесняют совершенно русских прежних порядков, то все-таки занимают видное место и мало-помалу подготовляют почву для окончательного объединения Юго-Западной Руси с Польшей.

1. Летописи: Ипатьевская (изд. 1871 г.), Лаврентьевская (изд. 1872), Густынская (П.С.Р.Л., т. II), Воскресенская (П.С.Л., т. VII–VIII), Никоновская (изд. 1767 г.). Т. I–III.

2. Monumenta Poloniae Historica Т. I–II (1864–1872). Wyd. А. Bielowski, т. III, wyd. nakładem akademii umiejętności w Krakowie, 1878.

3. Ioannis Dlugossi Historia Polonica. T. I. 1711.

4. Cromer. De origine et rebus gestis Polonorum, 1. XXX. Basileae. 1568.

5. Guagnini. Sarmatiae Europeae descriptio. Spirae. 1581.

6. Latopisiec Litwy i Kronika Ruska. Staraniem i praça J. Danilowicza. 1827.

7. Kronika Litewska (Bychowca) Pomniki do dziejów litewskich pr. T. Narbutta. 1846.

8. Stryjkowski. Kronika polska, litewska, zinódzka, i wszystkiéj Rusi, t. I–II. 1846.

9. Kojałowicz. Historiae Lituanae, t. I–II. 1650–1669.

10. Codex epistolaris Vitoldi cd. A. Prochaska. 1882.

11. Акты, относящиеся к истории Запад. России. Т. I–II. 1846 сл.

12. Historica Russiae monumenta ab. A. Turgenevio, t. I. 1841.

13. Архив графа Сангушка (еще не издан).

14. Daniłowicz. Scarbiec diplomatów, etc. T. I. 1860.

15. Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и руси. 1870.

16. Плано Карпини. Путешествие к татарам. Изд. Языкова, 1825.

17. Baliński і Lipiński. Starozytna Polska. T. II, cz. 2. 1845.

18. Татищев. История Российская. Т. I–II. 1767.

19. Арцыбашев. Повествование о России. Т. I–II. 1838.

20. Карамзин. История государства Российского. I–II. 1846.

21. Соловьев. История России. Т. I–III, изд. I. 1851–1853.

22. Иловайский. История России. Т. I–II. 1876–1878.

23. Бестужев-Рюмин. Русская история. Т. I. 1872.

24. Максимович. Полное собрание сочинений. Т. I–II. 1876–1877.

25. Зубрицкий. История Галичско-Русского княжества. Т. I–III. 1852–1855.

26. Зубрицкий. Критико-историческая повесть временных лет Червонной или Галицкой Руси. 1845.

27. И. Шараневич. История Галицко-Володимирской Руси. 1863.

28. В. Антонович. Очерк истории В. к. Литовского. Монография. Т. I. 1885.

29. И. Дашкевич. Литовско-русское государство, условия его возникновения и причины упадка. Киев. унив. изв., 1884.

30. К. Stadnicki. Synowie Gedymina, t. I–II. 1849.

31. К. Stadnicki. Bracia Władysława Jagełły. 1867.

32. Дашкевич. Княжение Даниила Галицкого. 1873.

33. Линниченко. Взаимные отношения Руси и Польши до конца XII в. К. ун. изв., 1882–1883.

34. Голубинский. История русской церкви. Т. I.

35. Чистович. Очерк истории западнорусской церкви. Ч. I.

36. Stecki. Wołyń pod względem statystycznym, historicznym i archeołogicznym. T. I–II. 1862–1871.

37. Łuck staroźytny i dzisiejszy. 1876.

38. Барсов. Очерки русской исторической географии. 1885.

39. Материалы для историко-географического словаря России. 1865.

40. Шараневич. Исследование на поле отечественной географии и истории. 1869.

41. Беляев. О географических сведениях в Древней Руси. Зап. геогр. общ. 1852. Кн. VI.

42. Погодин. Исследования, замечания и лекции по русской истории. Т. I–VI. 1846–1859.

43. Дашкевич. Болоховская земля. 1876.

44. Лонгинов. Червенские города. 1885.

45. Бобровский. Гродненская губерния. Т. I–II. 1863.

46. Заметки о западной части Гродненской губ. Этнограф. сборник. Т. III. 1858.

47. Батюшков. Памятники старины в западных губерниях империи. Вып. I, II, III, VII. 1868–1886.

48. Stupuicki. Galicya pod względem topographiczno-geographiczno-statystycznym. 1869.

49. Ст. Руссов. Волынские записки. 1809.

50. Волынские губернские ведомости за 1854–1859, 1866, 1868–1869, 1877–1879 и 1881.

51. Гр. Уваров. Археология России. Каменный период. Т. I–II. 1881.

52. Самоквасов. Древние земляные насыпи и их значение для науки. Древн. и нов. Россия. 1876. № 3 и 4.

53. Древние города России. 1873.

54. Труды III Археологического съезда. Т. I–II. 1878.

55. Zbior wiadomośći do antropoiogii krajowej, t. I–IIІ, VI.

56. Wiadomośći archeologiczne, 1876, t. III.

57. Хмыров. Металлы, металлические изделия и минералы в Древней Руси. 1875.

58. Погодин. Атлас к древней русской истории. 1871.

59. Карты: 1) Волынской и Гродненской губ., изданные Полторацким и Ильиным; 2) Карта Волынской губ., изд. Шуберта и 3) карта царства Польского, изд. 1816 г.

В древнейшие времена Волынская земля была заселена дулебами[5]; позже это племя носило другие имена: оно называлось бужанами, волынянами или велынянами и, наконец, частнее – владимирцами, лучанами, червянами и т. д. Без сомнения, перемена имени не могла произойти случайно; каждый раз должен был быть известный политический переворот, о котором мы можем только догадываться.

Весьма возможно, что дулебами они назывались еще в первичном периоде централизации, так как под этим именем они известны в VII в.[6] Под давлением аваров они сплотились в одно целое и приняли имя от реки, на которой они жили, Буга[7] – бужан; теперь они группируются около главного города Бужска. С течением времени значение Бужска пало, хотя он существовал и в историческую пору, а бужане получили имя от другого города, сделавшегося теперь центром, – от города Велыня или Волыня и стали называться теперь велынянами или волынянами[8].

Порядок изменения имени был именно такой, как это видно из летописных указаний: «Дулебы же живяху по Бугу, кде ныне волыняне»[9] и «Бужане, зань седять по Бугу, после же волыняне»[10].

Имя «волыняне» не дожило до времени летописца, оно исчезло, сообщив название стране, сами же жители в историческое время, во время составления летописи назывались по имени главных городов: владимирцами, лучанами, червянами и т. д.[11] Очевидно, произошел еще один и последний долетописный переворот, вследствие которого единая Волынь распалась на несколько частей самостоятельных, но не потерявших сознания своего близкого родства. Вероятно, это и было причиной быстрого и полного подчинения Волыни киевским князьям.

Наконец, и в историческое время центры земли не перестают изменяться, так можно с большою точностью проследить, как постепенно терял свое значение Владимир и приобретал его Луцк, или, еще раньше, как значение Червна пало вследствие усиления Владимира.

Расселение восточнославянских племен в VI–VII вв. (карта-схема)

При таком постоянном передвижении центров земли, естественно, определить ее границы и определить их точно, для известного времени, безусловно невозможно. К этому нужно прибавить еще скудость и сбивчивость летописных известий, представляющих главный материал для географии Древней Руси, в особенности для первого, древнейшего периода русской истории, для IX–XI веков.

Ниже мы постараемся поточнее определить и этнографические и политические границы Волыни, теперь же мы ограничимся тем, что в кратком, общем очерке определим их и их главные изменения. Древнейшая летопись застает волынян расселенными по нынешним уездам Волынской губ.: Владимирскому, Луцкому, Кременецкому, Дубенскому и прилежащих частях других уездов Волынской губ., Галиции и Люблинской губ. В XII в. в состав Волынского княжества вошли земли по течению Горыни и земли по среднему течению р. Буга и по средним же левым притокам Немана с главными городами Берестьем и Дрогичином. Высшего могущества княжество достигло при Данииле и его ближайших преемниках, но уже с XIV в. оно начинает падать, от него отделяется Берестейская земля, и к концу этого столетия оно дробится на значительное число мелких княжеств и теряет свою самостоятельность.

На этом пространстве резко различаются два характера местности: гористая собственная Волынь и низменное Полесье.

Собственная Волынь расположена на так наз. Кременецких горах, отрогах Карпат, которые длинной бесплодной грядой тянутся от Авратына чрез Белозерку до Нового Алексина[12], отделяя таким образом бассейн Черного моря от бассейна Балтийского. В этой части своей некоторые вершины их достигают 1300 футов. На север они отделяют от себя массу отрогов, заполняющих весь Дубенский, Кременецкий и Староконстантиновский уезды и южные части Владимирского, Луцкого, Ровенского, Острожского и Заславльского уу., а также весь тот угол Галиции, который входил в состав древней Волыни. Собственная Волынь в высшей степени плодородна[13], все склоны холмов покрыты толстым слоем чистейшего чернозема, в изобилии производящим всевозможные сорта зернового хлеба[14]. По берегам рек тянутся богатые луга, дающие возможность с успехом развиваться скотоводству. Под лесом находится тоже довольно значительное пространство земли, хотя, конечно, несравненно меньше, чем в Полесье. Значительная площадь, сплошь покрытая лесом, находится между городами Дубной и Кременцом и течением р. Иквы. Она носит название Малого Полесья[15]. Других значительных лесных пространств теперь уже нет, но, без сомнения, в начале нынешнего тысячелетия их было несравненно больше, а в доисторическую пору вся страна сплошь была покрыта лесами, так как чернозем, покрывающий толстым пластом почву, образовался из перегноя листьев, ветвей и пр. росших здесь деревьев. Впоследствии леса большею частью погибли от пожаров и беспорядочной вырубки и разработки земли под пахоту. Лес здесь главным образом черный, преимущественно дуб и береза. Хвойный лес попадается сравнительно редко.

Совсем другой характер имеет Полесье. Оно так резко отличается от собственной Волыни, что можно легко провести границу между обеими частями. Граница эта, начинаясь у м. Усти-луга, идет, параллельно почтовой дороге, через Владимир, Торчин, Луцк, Олыку и Клеван; здесь она оставляет почтовую дорогу в стороне и прямо направляется к д. Бронно, затем по течению Горыни, через м. Тучин, Корец, Новоград-Волынск и дальше. С последними отрогами Кременецких гор почва все больше и больше понижается и незаметно переходит в обширное болото, называемое Пинской котловиной. На ней не подымается ни одного возвышения; страна представляет низменную равнину, перерезанную во всех направлениях множеством рек и речек. Чем дальше к северу, тем все чаще и чаще встречаются болота, заросшие тростником и мелким кустарником и никогда не пересыхающие. Их особенно много в северных частях Владимирского и Ковельского уездов, по берегам Стыри в Луцком и Случи в Ровенском уездах. Почва песчаная и глинистая, только изредка по берегам рек встречаются более плодородные поля.

Полесье не имеет такой твердой, гранитной подпочвы, как собственная Волынь; под верхним твердым слоем земли здесь находится вода. Иногда случается, что целые громадные глыбы земли с растущими на них большими деревьями проваливаются и образуют озерца, из которых выглядывают вершины провалившихся деревьев[16]. В северной своей части Волынское Полесье представляет из себя почти сплошную трясину. Весною, во время половодья, вся страна превращается в громадное озеро с островками, образуемыми городами и деревнями. Почти целая треть Полесья покрыта лесами; прежде же, в летописную пору, наверно можно сказать, все оно было покрыто сплошным девственным бором. Лес преимущественно хвойный; гораздо реже попадаются дубовые, ольховые и др. пролески[17].

Все эти леса и заросли кишат миллионами зверей и птиц; многие породы их только здесь и сохранились еще до сих пор. Олени жили здесь в громадном количестве, теперь они совершенно исчезли. Изредка встречаются рыси, выдры и черные куницы в Ковельском и Ровенском уездах. Бобры исчезли совсем, а между тем еще в различных королевско-польских привилегиях и пожалованиях, как об одной из самых доходных статей говорится о «бобровых гонищах». Когда-то здесь водились туры, как это видно из названий разных местностей, напр. Турово болото в Заславльском уезде, река Турия и т. д. Изредка встречается лось. Обычные же теперь породы диких животных в Полесье – это кабаны, серны, медведи, волки, лисицы и пр. и пр. Таким образом, Полесье самим характером своей природы определяет образ жизни и занятия человека: он должен быть или скотоводом, или охотником.

Без сомнения природа страны имеет громадное значение для населения; она определяет привычки, характер и даже умственный уровень его. Чем народ менее развит, менее образован, тем больше влияния оказывает на него природа и, наконец, в древнейшие времена человек был всецело подчинен окружающей природе. Возьмем, напр., полещука; весь его кругозор умственный и нравственный не выходит из пределов окружающего его леса; все его потребности и привычки согласуются с условиями лесной и болотистой страны: лес ему дает все. Он питается дичью, которую ему удастся убить деревянной стрелой, ягодами и грибами, которые он соберет в лесу; живет он в деревянной хижине, сделанной из того же леса и покрытой древесной корой. Он суеверен, населяет окружающие леса и болота лесными же и болотными божествами. Лес, наконец, дает ему защиту от врагов. Поддерживая таким образом самостоятельность жителей, давая им все средства для существования, лес задерживает в то же время умственное и нравственное развитие жителей. В то время, когда поляне, жившие в открытой местности, занимавшиеся земледелием и торговлей, достигли той сравнительно высокой степени культуры, которая дала возможность распространиться христианству и единодержавию, в Полесье ни о чем подобном и речи быть не могло; там по-прежнему еще «умыкали девиц у воды».

Игрища и пляски северных племен (радимичей, вятичей и северян). Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Насколько лес уединяет племя от соседей и способствует его обособленности, настолько реки, соединяя племена, приводя их интересы в более частые столкновения, содействуют их развитию. Волынь в этом отношении находилась в невыгодном для себя положении. В данном случае наиболее удобное положение занимают племена, живущие по средним течениям больших рек, так как они тогда являются передаточным и соединительным пунктом верхних и нижних своих соседей. Между тем Волынь расположена на верхнем течении рек, сравнительно небольших и соединяющих ее к тому же с землями, стоящими и по богатству и по развитию их населения несравненно ниже волынян, – с землями дреговичей и мазовшан.

Реки, орошающие Волынь, следующие:

Западный Буг с притоками: Распой, Солокиней, Гучвой, Лугом, Угером и Влодавой;

Вепрь с Быстрицей;

Припять с притоками Выжвой, Турией, Стоходом, Стырью с Иквой и притоком Случи Горынью с Вилией.

Перечислены здесь, конечно, только главнейшие реки, так как число всех (даже мельчайших речек) достигает нескольких тысяч.

Без сомнения, в летописное время реки эти были гораздо многоводнее, чем теперь. Насколько измельчали теперь реки, видно из примера Почайны, на которой при Ольге была пристань, или Супоя, из которого теперь иногда выкапывают целые судна. Причина этому кроется, конечно, в истреблении лесов. Но и в летописное время едва ли эти реки в состоянии были служить проводниками цивилизации для жителей Волыни, так как они соединяли их с племенами еще менее развитыми, чем были они сами. Так что самая существенная выгода, приносимая ими, – та, что они служили путями колонизации.

Славяне, которых мы застаем в историческую пору на территории Волыни, не были ее первыми насельниками. Известно, что славяне позже всех прочих членов арийского пранарода вышли из своей общей родины. Но и первая партия арийских племен не нашла Волынь пустынною; еще задолго до этого переселения вся страна была более или менее густо заселена истинными автохтонами этой страны – людьми каменного века. Единственный источник для определения распространения и степени культуры этого древнейшего народа – археологические раскопки[18].

К несчастью, до последнего времени раскопки эти велись без системы и большая часть материала, добытого прежними исследователями, не имеет теперь почти никакого значения, так как при раскопках не был веден точный протокол или они сами производились неправильно и неосторожно[19]. Кроме того, если даже раскопка велась вполне научно, все-таки является множество сомнений относительно приурочения найденного к той или другой эпохе, так как часто ни костяк, ни другие предметы не дают точных для этого указаний.

Есть несколько теорий относительно подразделения доисторического времени на отдельные периоды. Самая устойчивая, хотя и несколько неопределенная, это теория, предлагающая деление на каменный, бронзовый и железный периоды.

Период камня существовал повсюду, хотя начался он не везде в одно время и не в одно время кончился. Орудия человека состояли из камня, кости и дерева; с появлением первых металлических орудий каменный период оканчивается, хотя каменные орудия продолжают вырабатываться еще очень долго, так что иногда в одной и той же могиле находятся вместе и каменные, и бронзовые, и даже железные орудия. В каменном периоде замечены две главные эпохи, соответственно материалу орудий и его обработке: палеолитическая, когда этим материалом был рог и грубо обделанный кремень, и неолитическая, когда каменные орудия более или менее искусно шлифовались. Когда же начался и как долго продолжался каменный период? Вопрос этот при настоящем состоянии науки неразрешим. Хотя некоторые ученые, преимущественно французы, поспешили составить свои классификации эпох каменного периода и при помощи их пытались решить этот вопрос, но неудачно, так как все их классификации страдают голословностью или основаны на мелких, часто только местных, случайных фактах. Таковы теории Ed. Lartet с поправками Garrigou и Hamy, Ed. Dupont'a, Mortillet, проф. Renevieux и, наконец, датского ученого Worsaae, в котором он касается и России[20]. Вот что говорит об этом известный археолог гр. Уваров в своей «Археологии»: «В данную минуту всякая попытка такого подразделения кажется мне преждевременной не только для России, но и для всей Европы»[21].

Начало существования человека совпадает с началом четверичной эпохи, так как, хотя и есть гипотеза о существовании человека еще в третичную эпоху, но она, по крайней мере для Европы, остается недоказанной. С концом третичной эпохи совпадает так наз. ледниковый период, когда большая часть суши была покрыта ледяным сплошным покровом. О размерах области, покрытой ледниками, можно судить по громадной области распространения валунов, перенесенных с гор движением льда, по шлифовке горных пород, произведенной этим движением, и, наконец, по распространению так наз. лесса – осадка, характеризуемого полным почти отсутствием слоистости, присутствием раковин сухопутных моллюсков и отсутствием речных. Но не вся Россия одинаково долго была под этим ледяным покровом. Юг России именно там, где почва покрыта толстым слоем чернозема, вышел из-под ледников очень рано, так как для образования чернозема, состоящего, по исследованием академика Рупрехта[22], из сухого перегноя дерна и растений, нужно громадное число лет. Судя по этому, решительно можно утверждать, что юг России старее севера. Это видно еще и из того, что преобладающее дерево севера – ель, на юге встречается уже в верхних слоях меловой формации и покрыта третичным миоценовым морским осадком вымерших раковин, затем – делювиальными слоями с костями мамонта и носорога и, наконец, черноземом[23]. Ак. Рупрехт указал, что страна между Бугом, Днепром, Пинскими болотами и почти самым побережьем Черного моря была сушей уже в самые древнейшие времена, когда все окружающие местности были еще покрыты водой; доказывает это он отсутствием здесь какой бы то ни было позднейшей формации, отсутствием валунов и полировки горных пород. Черноземом же она покрылась вследствие выветривания гранитных пород. Таким образом, если доказано, что черноземная полоса, и в особенности вышеуказанная часть ее, прежде других приняла нынешний свой вид, то здесь, без сомнения, должны были находиться древнейшие и многочисленнейшие поселения палеолитической эпохи[24]. Поселения эти характеризуются совместным пребыванием мамонтовых костей и отбивных орудий. Но, насколько нам известно, до сих пор во всей России таких находок сделано только две, что же касается Волыни, то здесь, хотя и были находки мамонтовых костей[25], но не вместе с отбивными орудиями, а отдельно[26].

Что касается быта этого древнейшего человека, то он был охотником исключительно. Это доказывается и родом орудий и находками костей животных с признаками употребления их в пищу. Человек этот умел добывать огонь и грубо обрабатывать камень. Расы, к которой принадлежали люди древнейшей эпохи каменного века, мы определить не имеем возможности, так как не найдено до сих пор ни одного скелета человека, который можно было бы отнести к этому времени.

О периоде неолитическом мы знаем уже гораздо больше, и некоторые данные касаются прямо Волыни. Гр. Уваров указывает[27], что около половины неолитического периода или, скорее, в конце переходного времени между палеолитическим и неолитическим периодами, Азия выслала новую группу переселенцев, которая принесла некоторые знания, составляющие признак полного расцвета культуры неолитического периода, именно сверление, а не выдалбливание дыр в каменных орудиях, причем выбираются уже преимущественно мягкие, более удобные для обработки породы камня. Вместе с тем домашняя утварь и орудия покрываются более или менее сложной и изящной орнаментировкой и, наконец, появляются первые зачатки ваяния. Но самым характерным признаком этого расцвета культуры являются орудия из нефрита и жадеита, весьма твердых каменных пород, находимых только в Средней Азии. В это же время впервые были сделаны попытки приручения животных.

А.С. Уваров. С портрета И.С. Куликова

О самом человеке неолитического периода мы тоже уже кое-что знаем. Кроме раскопок, сделанных вообще по России, есть несколько специально волынских, сделанных в 1870-х и 1880-х годах местными исследователями. На основании этих последних можно прийти к следующим выводам. На всем пространстве Волыни довольно густо[28], особенно по берегам рек, было расселено племя, оставившее после себя довольно много следов в занимаемой им стране. Племя это – долихоцефалы самого чистого типа[29], следовательно, оно не принадлежало к арийцам, короткоголовым по преимуществу[30]. Роста эти древнейшие обитатели Волыни были среднего (174–183 см по измерениям д. Коперницкого[31]), стройно и пропорционально сложены. Вместе с костяками в могилах попадаются различного рода и назначения орудия и утварь: топоры, пращные камни, наконечники стрел и копий, иногда великолепно отделанные и вышлифованные, такие же ножи, скребки и т. д., затем встречаются разнообразные по величине, форме, орнаментировке и, наконец, материалу и качеству обжига сосуды; некоторые из них имели ушки, другие нет; большинство очень плохо обожжено и сделано из самого грубого материала, так как самое назначение их не для практических целей, а для погребения, не требовало от них прочности. Наконец, в могилах попадаются и предметы украшения, например глиняные кольца, бусы из красного шифера и пр.

Раскопки в гористом Дубенском уезде и в полесских Острожском и Овручском уездах ясно показали, насколько физический характер страны обусловливает быт и характер развития жителей. Болотистое и лесистое Полесье защищало само своих жителей, и они главным образом направляли свою изобретательность на улучшение домашнего быта; в то же время жители богатой, открытой нагорной страны, привлекавшей отовсюду завоевателей, должны были заботиться об улучшении военных принадлежностей. Действительно, в могилах собств. Волыни всегда попадается масса оружия, чего почти никогда не бывает в могилах полесских.

В момент, когда мы получаем первые сведения о племени, населявшем Волынь, оно уже стояло на относительно высокой ступени развития. Раскопки доказали, что племя это имело уже довольно ясно сложившиеся воззрения на загробную жизнь. Без сомнения, смерть более всех других фактов в жизни человека поражала неразвитый ум дикаря каменного века; таинственность и безусловная общеобязательность смерти повела впоследствии к особенно точной и старательной выработке формальностей обряда погребения, но в неолитическую эпоху этот обряд еще не вполне установился. Труп без всякой одежды или, может быть, в одежде из кожи, но без участия кости или рога, клался боком, в полулежачем положении, головой на запад или (очень редко) на восток, причем под голову ему подкладывали характерные валики из белой глины. Такой же глиной, в симметрично расположенных кусках, покрывался и весь труп. Лежал он на поверхности земли, а за тем уже над ним насыпали курган. Руки его укладывались в различных положениях: иногда они вытянуты над головой и скрещены, иногда вытянуты вдоль тела или, наконец, сложены на груди. Ноги несколько подогнуты. В могилу ставили сосуд с землей с пережженными костями каких-то животных, может быть, принесенных жертву при погребении, и другой – наполненный какой-то смесью, в которой главное место занимают зерна проса; кроме того, в могилах иногда находится и третий пустой сосуд, вероятно, первоначально наполненный водой. Из оружия в могилу обыкновенно клали топор, иногда нож.

Благодаря одной находке в кургане вблизи д. Радзимина, в Острожском уезде, можно, кажется, констатировать факт существования уже в это время сословий. Кажется, в этом кургане похоронен был какой-то начальник поселения или, может быть, и кто-либо другой, но, очевидно, человек, высоко стоявший между своими соплеменниками. Он был похоронен в большом кургане в 5½ ф. вышины и 18 ф. в диаметре. Труп лежал в гробу из тонких известковых досок, навзничь, головой на запад, руки были вытянуты вдоль тела, правая нога несколько согнута, левая – выпрямлена; вместо обычных валиков из белой глины, под головой находились 2 подушки из мрамора, отесанные треугольниками; под левым коленом тоже находилась квадратная мраморная подушка. В гробу найдены были 3 горшка с различной пищей.

Вот, кажется, все, что можно было извлечь из того незначительного материала, который известен теперь. Без сомнения, при дальнейших раскопках, если не все, то очень многие, по крайней мере, пробелы в познании физического и культурного состояния человека неолитической эпохи будут пополнены.

За периодом шлифованного камня вообще следовал бронзовый период. Собственная Волынь в данном случае представляет исключение: здесь бронзового периода, кажется, совсем не было; по крайней мере никаких находок, которые можно было бы приурочить к этому времени, до сих пор не найдено вовсе. Дело в том, что период шлифованного камня здесь затянулся, так что в Азии в это время уже кончился бронзовый век. Какое-то неизвестное племя, вышедшее в это время из Азии и долго жившее на берегу Черного моря, вследствие неизвестных нам причин, весьма возможно, давления со стороны новых переселенцев, подвинулось к северу, заняло ныненшнюю Волынь и, как более культурное, слившись с туземным населением, ассимилировало его. Это племя, правдоподобно, круглоголовое, между тем как туземцы – чистые долихоцефалы. Как переживание от этого туземного племени остался обычай класть в могилу каменные орудия, хотя, конечно, уже давно все пользовались только металлическими. Находки медных наконечников стрел еще не доказывают существования на Волыни бронзового периода, так как они, благодаря своей ковкости и удобству, могли сохраниться еще от времен, когда круглоголовые пришельцы жили в Азии и не знали употребления железа. Что касается Полесья, то там, вследствие физических условий местности, каменный век сменился бронзовым, который, однако, продолжался недолго и скоро уступил место железному. Нам известна только одна находка, которую с вероятностью можно отнести к бронзовому веку: в 1856 г. в Войниховской долине, в Острожском уезде была найдена масса скелетов и между ними разбросаны были горшки и медные браслеты.

Когда нашу страну заселили славяне, сказать решительно невозможно, но во всяком случае они жили здесь задолго до нашей эры. О славянах мы имеем не только вещественные данные, но, кроме того, и известия некоторых писателей древности и Средних веков.

К сожалению, археология Волыни этого периода почти совсем не разработана и мы имеем только несколько незначительных фактов, на основании которых никакой даже приблизительно цельной картины быта и развития древнего славянина составить невозможно. К тому же и то немногое, что уже добыто раскопками, обыкновенно не издано и находится в личном обладании местных любителей и собирателей древностей или, если и издано кое-что, то часто в виде курьеза, без всяких научных указаний, без которых оно теряет всякое значение.

Керамика райковецкой культуры

Сведения, сообщаемые всеми древними и средневековыми писателями, все носят один и тот же характер неопределенности. Искажая имена, трудные для их выговора, принимая часто имена городов за названия целого народа, имена рек – за имена городов и т. д., писатели эти в высшей степени запутали и затемнили древнейшую историю славян. Но в то же время известия эти представляют единственный источник для истории этого времени и уже по одному этому заслуживают внимания. Известия некоторых из них могут быть отнесены прямо к определенной местности, но это случается очень редко, так как обыкновенно все их известия ограничиваются простым перечислением искаженных имен различных мелких племен и сообщением более или менее фантастичных подробностей из их быта. Постараемся свести только те указания, которые с большей уверенностью можно приурочить к Волыни, так как такие указания, что будто бы здесь жили аммониане и сидониане, носившие общее имя бастары (Страбон), не дают ровно ничего[32].

Очень ясно и определенно говорит о Волыни Геродот. Нынешнюю Волынь и Белоруссию заселяли будины, позже к ним переселились невры, которые, как уверяет Геродот[33], принуждены были покинуть свою страну, вследствие того что там развелось множество змей[34].

Без всякого сомнения, к Полесью и прилежащим местностям относится также следующее замечание Геродота[35]: «Земля их поросла густыми лесами и в наибольшем из них находится огромное озеро, окруженное трясинами и тростником, а в этом озере ловят выдр, бобров и других зверей». Далее он говорит[36], что в это озеро впадают 4 реки: Λύκος, Ὂαρος, Τάναїς и Λύκος комментаторы отождествляют Лихо с Случью, Ὂαρος с Горынью, Τάναїς с Пиной (Эйхвальд) и Σύργις с Стырью.

Из писателей средневековых я приведу только известие одного Географа Баварского, жившего во второй половине IX в. Перечисляя племена, живущие на север от Дуная, он говорит: «Busani habent civitates CCXXXI», и немного дальше: «Velunzani – civitates LXX»[37]. Таким образом, это важное известие, указывая на совместное существование и относительное население обоих частей племени, определяет тот момент, когда, вследствие каких-то неизвестных нам обстоятельств, г. Волынь поднялся и начал постепенно объединять вокруг себя бужанские волости.

Известия арабов, важные в бытовом отношении, очень мало дают исторических данных; к тому же, сталкиваясь со славянами, арабы не различают племен, а все известия относят вообще к славянам. Есть, впрочем, два известия, которые прямо можно отнести к Волыни. Аль-Масуди (в ¹/₂ X в.) говорит: «Славяне суть из потомков Масдая… Они составляют различные племена… из этих племен одно в древности имело власть, его царя называли Маджак, а само племя называлось валинана… Еще племя, называемое дулаба, царь же его Вандж-Слава»[38]. Без всякого сомнения валинана – волыняне, а дулаба – дулебы[39].

Ибн Даст и Мухадесси утверждают, что Руссия находится на острове, окруженном озером. Остров этот занимает пространство трех дней пути, покрыт лесами и болотами; не здоров и сыр до того, что стоит наступить ногой на землю, и она уже трясется по причине обилия в ней воды[40]. Во всей Европе нет ни одной местности, которая больше бы подходила к этому описанию как Полесье. Переходя, наконец, к известиям летописи о племени, населявшем нашу Волынь, повторим сущность уже высказанного выше. Вследствие различных политических переворотов, а именно главным образом возвышения городов, которые стремились при этом объединить вокруг себя большую или меньшую территорию, племя это делилось и принимало различные имена. В VII в. оно носило имя, правдоподобно, родовое – дулебы. Вследствие возвышения Бужска и объединения вокруг него территории, племя начало называться бужанами, но уже в ¹/₂ Х в. Географ Баварский указывает на возвышение г. Волыни, занимавшего лучшее географическое положение и вскоре поглотившего все бужанские волости. Однако очень скоро после этого децентрализация появилась вновь; впрочем, лучше сказать, она никогда и не исчезала, – вместе с централизацией одних областей, другие стремятся децентрализироваться. Процесс децентрализации развивался с такой быстротой, что уже в X в. выделяется Червенская земля, а позже получают более или менее значительную особность и земли: Бельзская, Холмская и Луцкая.

Выше мы в кратких чертах указали границы Волынской земли; попытаемся теперь определить их поточнее.

Определение земельных границ в высшей степени важно, так как вместе с тем определяются и этнографические границы племени, населяющего эту землю. Известно, что население страны распространяется преимущественно по рекам, так как они составляют вообще лучшие пути колонизации; естественными этнографическими границами поэтому являются водоразделы речных бассейнов. При этом определение границ облегчается тем, что племена, населявшие или колонизировавшие известную местность, стремились называть свои порубежные поселения или разными специальными именами, указывавшими на пограничное их положение, напр. Межа, Сутень, Ворота, Осек, Твердь, Стражники, Городно и пр., или же, и это особенно при встрече с инородцами, своим племенным или земельным именем. Конечно, при определении границ на основании таких данных необходима величайшая осторожность и значительная филологическая подготовка[41].

Для определения древнейшей этнографической границы дулебов можно представить следующие соображения чисто топографического характера: Волынь состоит из двух частей, в высшей степени резко различающихся между собой, – гористой и черноземной собственно Волыни и сплошь покрытого лесом и болотами Полесья. Трудно представить себе, чтобы одно и то же племя сразу заселило обе части. Мы думаем, что дулебы первоначально жили только на Волынских отрогах Карпат, по верховьям обоих Бугов, т. е. занимали юго-западную часть нынешней Волынской губернии, северные уезды Подольской и прилегающий сюда угол Галиции. Позже, вследствие колонизации, которая с особенным удобством могла идти именно к северу, и, с другой стороны, давления сильных племен – уличей (автор употребляет устаревшую форму «улучи», которую мы заменяем на принятую ныне. – Ред.) и тиверцев, занимавших страну к югу от Волыни, этнографическая граница дулебов передвинулась к северу и охватила южную часть великой Пинской котловины, так наз. Волынское Полесье. Одно из двух: или дулебы, при своем появлении на территории Волыни, заняли ее всю, т. е. нагорную страну и Полесье, или они заселили которую-нибудь одну из этих частей. Едва ли их была такая масса, чтобы они не могли поместиться на площади одной нагорной или полесской части Волыни; из известия летописи об обрах мы имеем право заключить о прямо противоположном. Затем, дулебы не могли сначала занимать Полесье, потому что впоследствии нужно было бы сильное давление со стороны северных соседей, чтобы заставить их подняться на горы и, без сомнения, вытерпеть упорную борьбу с занявшим прежде эти горы племенем; но на такой толчок со стороны слабых дреговичей мы не имеем никакого права рассчитывать. Остается последнее, т. е. дулебы занимали первоначально нагорную страну, а затем уже спустились и заняли Полесье.

Более точную этнографическую границу племени, населявшего Волынь, можно составить по распространению местностей, с именами, происходящими от одного корня с именами: нашего племени (дулебы, бужане и волыняне) и племен, населявших соседние области: дреговичей, древлян, тиверцев, уличей, хорватов, ляхов и ятвягов.

Местности с именами, напоминающими дулебов, бужан и волынян, идут с востока на запад в таком порядке[42]: Дулибы к северо-востоку от Острога, Дулбунов к югу от Ровно, Дулибы на р. Турье, в Ковельском уезде, Дулибы и Дулибска Воля во Владимирском уезде; далее к западу, отдельные поселения в стране хорватов: Дулибы к юго-востоку от Львова, между рр. Зуброй и Липой, Дулибы на р. Стрые, Дулонбен – на Вислоке Вислянском, к юго-западу от г. Ясла, Дулибы близ р. Стрипы, к северу от Черткова; Божкевичи – в Дубенском уезде, Богуши – в Ровенском, Богушовка – в Ковельском, Богошовка и Бужки – в Луцком, оз. Божок – во Владимирском уезде, там же деревни Божанка, Божов и Бужаны, Бужск – в Галиции, Божский – где-то на притоке Южн. Буга и, наконец, названия двух больших рек: Западный Буг и Южный Буг, у последнего приток – Бужок; Велимче – в Ковельском уезде, Волянка – там же и Вулынянка – предместье Ружина – в Луцком уезде.

На западе соседями волынян были хорваты и ляхи. Летописец, помещая хорватов рядом с дулебами, уличами и тиверцами, ни в одном из списков славянских племен не обозначил их местожительства. Их собственное имя пополняет этот пробел: хорбаты или хробаты – от слова «хорб», «горб», т. е. они жили по Карпатам преимущественно, хотя поселения их могли заходить далеко во все стороны[43].

Этнографическая граница с этой стороны держалась очень упорно, так как здесь соприкасались два одинаково сильных и энергичных племени. Менее устойчива и определенна граница с ляхами; для определения ее в подробностях у нас очень мало исторических данных, и, с другой стороны, все почти географические имена здесь настолько полонизированы, что применить метод г. Барсова почти невозможно[44].

На севере поселения волынян соприкасались с поселениями ятвягов и дреговичей. Граничная линия с первыми была очень невелика; она шла от Буга до верхних притоков Припяти. Здесь сохранились: Ятвизь на р. Лососне, 2 дер. Ядзвины, около Несвижа, Ятвизь к западу от Несвижа и т. д. Крайние поселения дреговичей смешивались с поселениями дулебов, таковы, напр., Дорогуски на Западном Буге, Дорогуча на Вепре, к северу от Красностава, Дорогиничи – во Владимирском уезде, урочище Драга – в Ковельском и т. д. В особенности же сильно это смешение на восточных границах Волыни, где находятся Дорогобуж на Горыни, Дорогищы у г. Острога, недалеко от с. Дулибы и т. д.

Поселения с именами, напоминающими восточных соседей волынян древлян, разбросаны по всей территории Волыни; но, конечно, принимать их во внимание и по ним проводить этнографическую границу между волынянами и древлянами нельзя, так как названия этих поселений могут происходить от слова «дерево», а не «древляне»[45].

К югу от волынян жили тиверцы и уличи. Эти некогда могущественные племени занимали, по указаниям летописи, страну по Днестру и Южному Бугу до Черного моря и Дуная на юге и до поселений волынян на севере[46]. Под напором кочевников они должны были передвинуться и пришли в более близкое соприкосновение с волынянами. От тиверцев осталось очень мало следов в топографической номенклатуре Юго-Западной Руси, только один Тивров на Ю. Буге можно производить от одного корня с именем племени; все прочие примеры, приводимые г. Барсовым, не имеют никакого отношения к этому племени[47]. Что касается уличей (улучей), так как имя их произошло от слова «лука», «излучина», то хотя подобозвучные имена поселений и испещряют карту Волыни[48], но отнести их к поселениям уличей мы не считаем возможным.

На основании этих географических имен можно составить до известной степени точную границу сплошных поселений волынян. Поселения их были раскинуты по обоим берегам Зап. Буга и его притокам, почти от самых истоков и до устья Влодавы, по истокам Припяти и ее верхним правым притокам, до водораздела между Стырью и Горыныо. Начинаясь от Зап. Буга у устья Влодавы, граница с дреговичами идет к оз. Туру и Припяти, затем по водоразделу между Турией и Стоходом, пересекает Стырь, проходит по водоразделу между Иквой и Стублой, причем крайние поселения волынян подходят к самой Горыни и здесь смешиваются с дреговичскими; кажется, истоки Горыни тоже принадлежали волынянам, затем граница следует направлению Кременецких гор до истоков Середа, отсюда поворачивает к северо-востоку, пересекает Буг выше г. Бужска, идет по водоразделу между Саном и Бугом к Вепрю, захватывает верхнее течение его до устья Быстрицы и, наконец, оттуда, по течению р. Влодавы, идет до впадения ее в Буг.

При наложении на нынешнюю карту территория волынян займет весь Владимирский и Дубенский уезды, части Ковельского, Луцкого, Ровенского и Кременецкого уездов Волынской губернии; северо-восточную часть Галиции – округа Бродский, Струмиловский, Сокальский и части Злочевского, Жолкевского и Равского; Томашовский, Грубешовский, Замостьский и части Красноставского и Холмского уездов Люблинской губ. и, наконец, части Влодавского и Радзинского уездов Седлецкой губ.

Границы эти, понятно, непостоянны; вследствие колонизации, вследствие военных приобретений и потерь, пределы Волыни беспрестанно то раздвигались, то суживались опять; при этом в состав Волынского княжества попадали и другие племена, так что граница этнографическая перестала быть в то же время и земельной, как это было в древнейшие времена. Эта последняя, естественно, часто изменяется, и определить ее для целого известного периода времени гораздо труднее, чем первую; напр., рубеж, который в эпоху начальной летописи шел по водоразделу между Стырью и Горынью, в половине XII в. передвинулся значительно на восток до водораздела между Горынью и Случью, охватив таким образом всю Погорину, которая впоследствии никогда уже и не отделялась, в умах современников, от собственной Волыни.

Конечно, границы, определенные нами, будут далеко не точны, так как для определения их мы имеем только такие указания, на основании которых можно составить себе о направлении их лишь самое общее представление.

Граница собственной[49] Волыни довольно ясна только на западе, где, вследствие частых столкновений с галицкими князьями и затем с Польшей, была возможность восстановить их по большему количеству фактов, и на востоке с Киевской землей. Не так ясны северные границы, прилегавшие к Турово-Пинскому Полесью и земле ятвягов и еще менее южные и особенно юго-восточныя, в соседстве с Подольем и загадочной Болоховской землей.

С галицкой стороны граница Волыни начинается у истоков Горыни и идет к северо-западу, мимо галицких городов Збыража, Моклекова и Быковна[50], прямо по отрогу Кременецких гор, то следуя нынешней границе с Австрией, то входя в Кременецкий уезд. Отрог этот, немного севернее Ново-Алексинца, круто поворачивает на запад, составляя таким образом водораздел между рр. Середом и Иквой. Граница тоже направляется на запад мимо галицких городов Плеснеска или Преснеска[51], Злочова[52], Голых гор, Звенигорода[53], волынского – Бужска[54] и неопределенной местности Рожне Поле, но, перейдя Зап. Буг, поворачивает на юго-запад и, охватив течение левых притоков Зап. Буга, подходит к водоразделу бассейнов Зап. Буга (Солокия и Гучва), Сана (Любачовка и Танев) и Вепря, где начинается граница с Польшей[55]. Граница эта, смутная в эпоху Начальной летописи, выясняется особенно в XIII веке. Она довольно точно определяется местоположением городов, принадлежавших к Червенскому, а потом к Холмскому княжеству. Начинаясь от водораздела между Бугом, Саном и Вепрем[56], она идет по Вепрю, или, вернее, по водоразделу его со своим левым притоком Быстрицей, причем на волынской стороне находятся следующие летописные местности: Сутейск[57], Червень[58], Грабовец[59], Ухане[60], Щебрешин, Туробин[61], Орельск[62], Щекарев[63], Комовь[64], Холм[65], Столпье[66], Бусовно, Охоже[67] и урочище Сухая Дорогва[68]. По Вепрю тянулась Украйна[69]. С польской стороны, около самой границы, лежал г. Люблин[70]. От устья правого притока Вепря, Быстрицы, граница идет прямо на восток, следуя течению р. Влодавы, мимо гг. Андреева[71] и Верещина[72] до самого ее впадения в Зап. Буг. От Влодавы[73] рубеж принимает прямо восточное направление. Летопись начерчивает его уже в гораздо более общих чертах, так как, с одной стороны, она имеет для этого гораздо меньший промежуток времени (именно до присоединения Берестейской земли) и кроме того столкновений с соседями с этой стороны было гораздо меньше.

Вообще, граница от Влодавы шла по верховьям Припяти и затем правой стороной ее через притоки Турию, Стоход и Стырь до водораздела ее с Горынью. С севера ближайшими городами были Берестье[74], Кобрин[75] и Выгошев или Вышгород[76], лежавший на самой границе, наконец, Пинск. Со стороны Волыни можно указать гг. Турийск[77], Черторыйск[78], Камень[79], Мельницу[80], Ратно[81] и Небль[82], лежавший на границе с Турово-Пинскими землями. По этому водоразделу между Стырью и Горынью проходит вся восточная граница собственной Волыни. Ее ясно определяет положение столиц мелких погорыньских княжеств Городна[83], Дубровицы[84] и Степаня[85], и с волынской стороны Черторыйска; она даже захватывает часть течения притока Горыни, Путиловки (с Миловидной), на которой стоит волынский город Чемерин[86]; против него, на Стубле, – погорыньские города, Пересопница[87] и Клеван[88]. Следуя дальше по водоразделу между Стырью и притоками Горыни, Стублой и Билией, видим на волынской стороне гг. Муравицу[89], Дубно[90], Стожек[91] и Кременец[92], а на киевской – Зарецк[93], Мыльск[94], Гнойницу, Тихомль, Выгошев и Бужск[95]. Затем граница поворачивает на запад по хребту отрога Кременецких гор, составляющего водораздел Горыни и притока Стыри, Иквы, где, на волынской стороне, находится г. Торчев или Торьцьвск[96] и, наконец, сходится с галицким рубежом при пересечении двух отрогов Кременецких гор, на самой нынешней границе с Австрией.

Дулебская группа восточных славян в Х – XII вв.: а) памятники волынян; б) древлян; в) полян; г) дреговичей

Все это пространство не представляло, однако, нераздельного целого, но уже с самого начала доступного нам периода ее истории делилось на части.

Прежде всего мы имеем известия о так наз. червенских городах. Существование их как отдельной единицы продолжалось в исторический период очень недолго; в 981 г. Владимир захватил «Червен и ины городы». Какие города и сколько их входили в эту федерацию – неизвестно. Известен, впрочем, наверно только один, кроме, конечно, самого Червеня – это Бельз[97]. После вторичного присоединения червенских городов к Руси, они уже, как отдельная политическая единица, исчезают из истории. Дело в том, что здесь употреблен был обычный прием, практиковавшийся при завоеваниях земель с сильно развитым вечевым устройством: князья, чтобы не считаться с сильным червенским вечем, сосредоточили центральное управление всей землей во Владимире и, таким образом, развили его на счет Червеня. О внутреннем строе этой федерации мы не имеем никаких сведений.

Во второй половине XII в. Киев для князей утратил значительную долю своего обаяния; они прочнее уселись каждый в своем уделе и больше стали заботиться о своих землях. Вместе с тем род княжеский размножался, искать уделов вне своей земли уже нельзя было и, таким образом, приходится дробить землю на части. На Волыни в 1188 г. мы видим Всеволода Мстиславича, князя Бельзского, а в 1204 г. – Всеволода Всеволодовича, князя Червенского. Это деление бывшей федерации червенских городов на Бельзское и Червенское, а после основания Холма Холмское княжество просуществовало до самого конца рассматриваемого нами периода времени.

Волынь, лежащая к востоку от Западного Буга, в начале исторического периода составляет одно целое. С течением времени рядом со стольным городом Владимиром, поднимается Луцк и скоро становится во главе всей восточной половины Волыни. Но в особый удел он обособляется только во второй половине XII в., когда в нем поселился Ярослав Изяславич и долгим княжением своим (1155 – около 1180 г.) упрочил его за своим родом. Прежде бывшие здесь князья: Святослав Давыдович, Владимир Мстиславич и Мстислав Изяславич не были в нем удельными, а только или стояли там с войском, как Святослав, или были наместниками князя Владимиро-Волынского, или, может быть, жили, наконец, просто частными людьми, имея здесь личные имения. Род Ярослава прокняжил здесь более 70 лет, пока в 1227 г. Ярослав Ингваревич, внук Ярослава Изяславича, не принужден был уступить удел этот Даниилу, основывавшему свой захват на том, что Луцк был завещан ему дядей Ярослава Ингваревича, Мстиславом Немым, умершим в 1226 г. Конечно, это завещание едва ли было сделано добровольно, вернее, тут не обошлось без давления со стороны Даниила, который находил неудобным такое отделение части Волыни в руки другого рода. Здесь в истории Луцка происходит перерыв до смерти Василька, когда в Луцке появляется отдельный князь Мстислав Данилович; впрочем, он тоже скоро объединяет в своих руках всю Волынь, и только при Льве Юрьевиче Луцк обособляется опять. После смерти этого князя в 1324 г. он переходит к Любарту Гедиминовичу и, как постоянная столица его, в остальной период времени получает полное преобладание над Владимиром.

В конце рассматриваемого нами периода и Владимирский, и Луцкий уделы выделили из себя еще более мелкие уделы; так, из территории Владимирского удела было выкроено маленькое Ратненское княжество, а из Луцкого – Острожское.

Выше мы высказали предположение, что дулебы занимали первоначально одну нагорную часть Волыни, доходя к северу только до Волынского Полесья. Колонизаторские стремления населения имели обширное поле для своего развития. Только с запада и с юга они встречают серьезное сопротивление; прочие же соседи, которыми были по преимуществу дреговичи и древляне, легко позволяли оттеснить себя дальше к северу и востоку. Таким образом, к началу летописного периода все Волынское Полесье было вполне колонизовано дулебами-волынцами, а к половине XII в. в состав Волыни окончательно вошла Погорина[98].

Границы Погорины определяются довольно легко: на востоке они идут по водоразделу с Случью, захватывая иногда верхние течения левых ее притоков, а на юге заходят далеко даже за Случь и достигают истоков Ю. Буга, где находился г. Межибожье. Все города, которые выше были указаны как пограничные – Городно, Дубровица, Степань, Пересопница, Шумск, Тихомль, Выгошев и т. д., входят в состав Погорины. Крайним городом на границе с киевскими землями был г. Кореческ[99]. До соединения своего с Волынью, Погорина представляла из себя, так сказать, запасной капитал для Великого князя Киевского: когда ему нужно было успокоить какого-нибудь князька, он давал ему несколько погоринских городов. Погорина таким образом постоянно переходила из одного рода в другой; она принадлежит то Мстиславичам, то Андреевичам, то Вячеславу с сыном, то сыновьям Юрия Долгорукого. Только с присоединением ее к Волыни здесь появляются отдельные мелкие княжества с установившимися княжескими родами, которые в большинстве случаев дожили до конца описываемого периода и постепенно сошли в конце концов в ряды служилого боярства. Территория Погорины вошла южной своей половиной в состав Луцкой земли и впоследствии образовала владения князей Острожских; северная половина распалась на несколько мелких княжеств – Городненское, Степаньское и Дубровицкое, составившихся из остатков прежних княжеств Дорогобужского и Пересопницкого.

Русские княжества в XII–XIII вв.

Когда население Погорины более или менее прочно установилось, колонизаторские стремления волынян, сдерживаемые с трех сторон, с востока, запада и юга, с особенной силой направились на север и северо-запад. Нельзя, конечно, думать, что до окончательного заселения Погорины, страны к северу и северо-западу не колонизовались волынянами, – колонизация была, хотя сравнительно в слабых размерах, но так как она началась очень рано и не встречала особого сопротивления со стороны туземцев, то и развилась настолько, что к началу исторического периода охватила вполне и ассимилировала все Волынское Полесье. В эпоху Начальной летописи известны уже города, находившиеся глубоко в Полесье, напр. Черторыйск. Все центральные пункты земли – Волынь, Червень и Владимир находились на границе с Полесьем; такое положение их, нам кажется, уже показывает, в какую сторону направлялись в это время стремления населения.

Завладев окончательно Волынским Полесьем, волыняне встретились с племенами неславянского происхождения, с ятвягами и литовцами. Собственно литовцы жили по среднему течению Немана и по Вилии, а ятвяги занимали территорию к югу от них, по левым притокам Немана – Молчади, Пиаре, Зельве, Роси и Свислочи и затем страну между Западным Бугом и Припятью почти до самого волынского рубежа[100]. Позже, под давлением своих соседей-славян, они совершенно изменили свое положение и перешли далеко на северо-запад. Больше всего сведений дает нам о литовском народе Ипатьевская летопись, затем древнейшие литовские летописи и, наконец, известия некоторых западных писателей: Галла, Кадлубека, Дюсбурга и друг.

Главная характерная черта литовцев в рассматриваемый древнейший период их истории – это отсутствие всякой государственности. Все почти авторы, писавшие о литовцах, согласны в том, что городов у литовцев не было, а жили они в деревнях, полагаясь на защиту своих болот и лесов. Во время неприятельских нападений на их страну они часто ограничивались для своей защиты только порчей дорог и засеками. Если устранить совершенно баснословные рассказы летописи так наз. Быховца, то только половину ХІІІ в. можно принять как время появления городов собственно литовского происхождения[101], так как раньше основанные здесь города обязаны своим происхождением колонистам-славянам[102]. Вместе с тем у них не было единой государственной власти, что очень естественно при отсутствии центров. Ни в летописи, ни в каком-либо другом источнике ни разу не упоминается о ятвягах под властью одного князья; князья у них являются всегда более или менее значительными группами; так в сравнительно небольшом сражении Василька с отрядом ятвягов, вышедших на грабеж, у Дрогичина было убито 40 ятвяжских князей[103], но нужно предположить, что не все же их князья были перебиты и часть их успела убежать. То же самое было и у литовцев до половины XIII ст. Очень характерен образ действий этих князей. Они мало сознают общенародную пользу; иногда они остаются безучастными зрителями гибели своих соседей, или даже предают их, чтобы спасти только себя[104]. Таким образом, очевидно, что эти князья были старейшинами отдельных родов и власть их простиралась только на их один род.

Пока колонизация шла мирным путем, или хотя и посредством оружия, но без особого напряжения, литовцы крепко стояли, хотя разрозненные, с незначительными силами и принуждены были мало-помалу уступать. Так дело шло до появления на берегу Рижского залива немецкого Ордена крестоносцев. Обладая громадным превосходством в вооружении и умении сражаться, рыцари, с помощью постоянно вновь прибывавших из Западной Европы знатных особ, стремившихся полегче овладеть славою рыцаря-крестоносца, энергично принялись ad majorem Dei gloriam захватывать земли и крестить туземцев, обращая их, при этом удобном случае, в рабство или облагая непосильными налогами. Пока латыши и пруссы гибли медленною смертью, у соседних – жмуди и литвы появляется стремление сплотиться для отражения неизбежно грозившей опасности и неразрывная вместе с этим борьба за преобладание. Однако, к тому времени как северные литовские племена были покорены немцами, борьба эта, по крайней мере, в первой своей стадии развития – борьба между представителями многих княжеских родов, уже окончилась, и немцам пришлось считаться с сильным, стойким государством, быстро развившимся и охватившим громадную массу русских земель.

Еще задолго до дулебов-волынян, землю ятвягов начали колонизовать дреговичи; к началу летописного времени, их передовые поселения проникли глубоко на север, по течению Западного Буга; в это время, вероятно, уже существовал значительнейший из городов их – Берестье. Когда к дреговичам присоединились волыняне, за которыми стояли силы Великого князя Киевского, дело колонизации пошло гораздо быстрее и систематичнее. С самого основания г. Владимира начинаются в летописи известия о походах князей на ятвягов и Литву: в 983 г. «Иде Владимир на ятвяги и взя землю их»[105] в 1038 г. «Иде Ярослав на ятвяги»[106]; в 1112 – «Ярослав ходи на Ятвязе, сын Святополчь, и победи я»[107]. Конечно, в летописи перечислены далеко не все походы на ятвягов, а только главнейшие, когда сил одной Волыни не хватало для дальнейшего движения. Некоторые намеки в летописи указывают, что борьба шла гораздо интенсивнее и походы с обеих сторон были гораздо чаще: «Тое же зимы ходи Роман Мьстиславичь на ятвягы отомьщиваться: бяхуть бо воевали волость его»[108]; между тем о нападении ятвягов летопись умалчивает; и дальше: «Василько иже иногда многажды побежаше поганые, или иногда многажды посылающима има на поганыя. И во иная времена Божиею милостью, избьени быша поганим, их же не хотехом писати от множества ради»[109]. Особенно резкий характер приняла борьба при Данииле и Васильке. Страна, уже пронизанная во всех направлениях славянскими поселениями, опустошенная постоянными набегами, перестает укрывать своих жителей и ятвяги постепенно отступают все дальше и дальше вглубь страны на северо-запад, за Нарев и Бобр, в болота и дебри нынешней Восточной Пруссии. Можно проследить до некоторой степени, как быстро совершилось это отступление. В 1227 г. (по счету Гал. – Вол. лет.) ятвяги воюют в окрестностях Берестья[110]; в 1229 г. Даниил и Василько, идя на помощь к Конраду Мазовецкому, оставляют Владимира Пинского с берестьянами и угровчанами стеречь землю от ятвягов[111]. В 1248 г. Василько бьется с ятвягами у Дрогичинских ворот, следовательно, на границе[112], но уже в 1250 году Конрад и Василько воротились из похода на них с Нура[113] и в следующем году грабили Ятвяжскую землю за Наревом и Лыком, т. е. в самой глубине прусских болот[114]. Наконец, в 1256 г. Даниил с громадным ополчением нанес им окончательный удар[115]. После этого разгрома ятвяги держались еще несколько лет, но голод 1279 года сломил, наконец, их стойкость, и они подчинились литовскому князю Тройдену. С этого времени они исчезают из истории, хотя следы их сохранялись в продолжение долгого времени[116]. Часть ятвягов еще раньше подчинилась Руси и осталась на своих старых местах; Миндовг в 1259 г., в грамоте своей упоминает о «Denova tota, quam etiam quidem lacwezin vocant»[117]. Нужно думать, что именно эти ятвяги обязались давать Даниилу дань «и работе быти», а не ятвяги северные – занаревские и забобрянские.

Поход Ярослава Святополковича Волынского на ятвягов. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

По мере отступления ятвягов, земля их все больше заселялась выходцами из окрестных славянских земель[118]. При первом взгляде на карту бывшей Ятвяжской земли, бросается в глаза, что почти все названия поселений – славянские, рек же и озер – литовские[119]. Следовательно, первоначальное население, давшее имена рекам, было вытеснено не сразу, а постепенно, так как иначе и имена рек были бы славянские.

Постараемся указать границы территории, на которую простиралась здесь власть волынских князей.

Крайним северо-западным пунктом, где сходились волынские, мазовецкие и ятвяжские границы, был г. Визна, некоторое время принадлежавший Волыни, а затем опять отошедший к своим первоначальным владельцам, князьям мазовецким[120]. Отсюда граница шла на восток, по Нареву, на левом побережья которого тянется целый ряд местностей, определяющих ее направление: Грудок-на-Нареве, Стражи, Васильков. Стражники, Гродиско – к юго-востоку от м. Нарева, Гродек-на-Супрасли; немного ниже г. Васильков, Городянска, Стражна – к северо-востоку от Василькова; Заслав – к северо-западу от Белостока, а к юго-западу от него с. Городнены на р. Городне[121]. Крайним городом с волынской стороны был г. Бельск-на-Орленке[122], левом притоке Нарева и в XIII в. основанный Каменец на р. Лесне[123]. Далее граница шла на восток до истоков Шары и Сырвеча и далее по водоразделу между Неманом и Припятью; здесь опять тянется целый ряд местностей, напоминающих граничные укрепления: сс. Городяны, Воротна и Городец – к югу от Пружан, Осека и Подгородье – к востоку от Пружан, р. Городечна – приток Мухавца, Воротиничи-на-Мухавце, Стражовщина на притоке Шары – Гривде, 3 городища на Верхней Шаре, Городники у самых истоков Шары, Городище у истоков Сырвеча[124]. Кроме того, на пограничное положение Шары указывает и сама летопись[125]. Наконец, начинаясь недалеко от Здитова, как можно думать, идет граница с Турово-Пинскими землями; она проходит около самого города и озера Небля (Небель)[126], затем сливается с указанной уже выше границей собственно Волынской земли. Что касается западной границы, то она переходила через Западный Буг и тянулась узкой полосой, почти параллельно реке до самой исходной точки нашей границы.

Весьма интересно было бы, хотя и очень трудно, очертить область распространения славяно-русской колонизации на левом побережье Западного Буга. Определить границы эти трудно, главным образом, потому, что летопись, главный и единственно бесспорный источник для исторической географии, вовсе почти умалчивает о пограничных, с этой стороны, местностях; по характеру топографических названий тоже трудно определить ее, так как страна так долго находилась под исключительным польским влиянием, что, за немногими исключениями, все эти названия известны теперь в полонизированной форме. Благодаря недавно появившейся книге г. Лонгинова «Червенские города»[127] мы можем, однако, в значительной степени устранить шаткий, особенно в данном случае, филологический метод г. Барсова. Западной границей сплошных русских поселений вообще было среднее течение Вепря. К югу она заходила далеко на запад[128], а к северу шла по Тысменице, захватывала Войн[129], находившийся «на Вкраиници», затем, по верховьям р. Кросны, нын. Кржны[130], где стоял мазовецкий город Луков, по водоразделу между Бугом и его левым притоком Ливцом с Збучинкой, на которой находится тоже мазовецкий город Венгров и где есть ясные следы русского населения[131], и заканчивалась у Стердыня на Буге[132]. Здесь же находятся след. местности с именами, указывающими на русское происхождение: Киевец к северу от Бреста, Хвалатице-Русские к юго-западу от Мельников, Межки и Русаков несколько к юго-западу от Дрогичина; сс. Русски (на полдороге к Соколову), Бучик-Русский и Русска-Строна (оба на дороге из Соколова в Нур); близ них с. Вратнов. Далее за Бугом находятся сс. Андржеево, севернее него Дрогошево, немного на северо-восток – Высоки-Мазовецки, затем Русь на р. Манке, к югу от Мазовецка, Русколонки к северо-западу от Андреева, Драги, Острожна и т. д.[133]

Берестейская земля сперва принадлежала Великому князю Киевскому; в половине XII ст. она перешла в руки волынских князей, но уже в первой четверти XIV в. вошла в состав незадолго пред тем сформировавшегося Литовского государства. Это произошло, кажется, в 1316 г., когда, после битвы под Владимиром, в которой погиб князь Юрий Львович[134], Гедимин остановился в Берестье и распустил войско по домам.

Страна эта называлась Подляхией и составляла только один удел с главным городом Берестьем. Татищев сохранил нам отрывок из недошедшей Полоцкой летописи, который указывает на существование еще особого Дрогичинского княжества; о Дрогичинском княжестве говорит и Кадлубек. Нам кажется, что существование этого княжества – чисто фиктивное. Дело в том, что Дрогичин только временно был столицею князя, владевшего всей Подляхией, т. е. он играл по отношению к Берестью точно такую же роль, какую Луцк по отношению к Владимиру в период его процветания.

Так как татищевский отрывок один только бросает свет на этот темный и запутанный факт в истории Волыни, то мы приведем его целиком.

Остатки ремесленного квартала XIII в. в музее «Берестье». Брест (Беларусь)

Василько Ярополчич был близким родственником волынского княжеского рода: он был сыном Ярополка Изяславича, следовательно, двоюродным братом Романа. Мы мало знаем о его судьбе до появления его в Дрогичине. Он княжил прежде на Поросье и стоял всегда на стороне Мстислава Изяславича; после взятия и разграбления Киева войсками Андрея Боголюбского он напал на половцев, отпущенных домой великим князем Глебом, был разбит и затем осажден в г. Михайлове Глебом и Ростиславичами; примирившись с ними, он ушел в Чернигов. После смерти брата Романа Владимира[136], сидевшего в Берестье, которую летописец помещает под 1173 г. (хотя эта дата несколько сомнительна) он получил Дрогичин и Берестье, где и женился на дочери Болеслава Кудрявого[137].

Другое действующее лицо в этом отрывке – Владимир Володаревич Минский. Он не упоминается ни разу в летописи, не помещен также в списке князей, составленном Погодиным. Впрочем, его с большой уверенностью можно считать сыном минского князя Володаря Глебовича, упоминаемого в последний раз в летописи под 1167 г.[138]

Отрывок этот бросает яркий свет на какое-то внутреннее движение в Берестейской земле, направленное против волынского княжеского рода; жители стремились, при помощи князя из другой линии, добиться известной самостоятельности. Василько получил Брест и Дрогичин, и между тем он живет в Дрогичине, Брест же, очевидно, тянет к Владимиру Минскому; Василько с мазовшанами и поляками идет к Бресту, о который, главным образом, опирался Владимирко; и, одержав победу, он, только с помощью поляков, успевает овладеть упорно защищавшимся Брестом, «обаче бояся сам тут быть», уходит, оставив польский гарнизон. Владимирко, взяв город опять, не делает никакого вреда жителям, а избивает только часть гарнизона.

На время подавленное восстание в Берестейской земле прорывалось еще несколько раз. «И приде (Даниил) ко граду Дорогычину и восходе впити во град, и вестьно бысть ему, яко „не внидеши во град“; оному рекшу, яко „се был град нашь и отець наших“ – „вы же не изволисте внити в онь“ и отиде мысля си, иже Бог послеже отмьстье створи держателю града того»[139]. В другой раз, после смерти Владимира Васильковича, роль Владимирка Минского сыграл, впрочем очень неудачно, Юрий Львович[140] за эту последнюю крамолу берестяне были обложены в наказание новою податью «ловчим»[141]. Кажется, вследствие того же враждебного отношения к своим князьям, страна эта так легко подчинилась литовцам.

Не отвергая верности общего содержания этого отрывка, мы должны указать на несообразность ее подробностей. Принимая без изменения фразу «принудил его, оставя Подляшие область Василькову вытти к Бресту, за реку Буг», придется предположить, что Брест считался владением Владимира Минского, что, конечно, неверно и не подтверждается никакими другими фактами. Далее, так как Василько не имел возможности заплатить Лешку за помощь, то он «уступил ему по себе все свое владение, понеже он детей не имел». Василько не мог завещать Лешку свой удел, так как Роман, конечно, не позволил бы распоряжаться таким образом с его отчиной; в летописи, за это время, нет ни малейшего намека, что Подляхией владел мазовецкий князь. Здесь летописец или, может быть, и сам Татищев перепутал события: в первой четверти XIII в. Дрогичин, действительно, некоторое время принадлежал князю Мазовецкому. Наконец, еще две более мелкие ошибки: Лешко был не тестем Васильку, а зятем, и затем Лешко умер бездетным, и его земля не по завоеванию, а по наследству досталась Казимиру Справедливому.

Казимир Справедливый. С портрета Я. Матейко

Есть еще одно указание на существование Дрогичинского княжества у Кадлубека[142]. Неизвестный дрогичинский князь возбуждал подляшцев против Польши, и Казимир, начавши войну с Литвой, прежде всего напал на Дрогичин и взял его, а князь дрогичинский признал себя вассалом Польши. Сколько истины во всем этом, сказать решительно невозможно, так как это известие стоит совершенно особняком; категорически отрицать можно только указание на вечное подданство Польши, которое несовместимо с последующими фактами. Во всяком случае, ни первый отрывок, ни второй не могут еще служить доказательствами существования отдельного Дрогичинскаго княжества.

Таким образом, на территории Волыни можно указать следующие части, составлявшие особые княжества, хотя, правда, они постоянно сознавали свою тесную племенную и территориальную связь: кроме собственно Владимирского княжества, существовали еще Луцкое, Холмское, Бельзское, Червенское, Острожское, Ратненское, Степаньское, Городненское и Дубровицкое княжества (три последних образовались из остатков Пересопницкого и Дорогобужского княжеств) и, наконец, земля Берестейская, или Подляхия. Сверх того, временно возникали еще более мелкие уделы, напр. один г. Кременец, принадлежавший в 60-х годах XIV в. Юрию Наримунтовичу; Бужск и Межибожие, принадлежавшие в 1146 году Святославу Всеволодовичу, а в 1148 г. Ростиславу Юрьевичу; одно Межибожие, принадлежавшее Ярославу Ингваревичу в 1227 г.; ему же раньше составлял удел один г. Перемиль и т. д.

Очень интересно было бы проследить границы этих княжеств между собою. В некоторых случаях именно там, где граница какого-нибудь княжества совпадает с этнографической границей волынян, напр. северная граница Луцкого княжества и т. д., они определяются легко – по старой границе (племенной), но во всех остальных случаях размежовка эта в высшей степени спутана и сбивчива.

При определении границ мы будем указывать их не для одного какого-нибудь определенного времени, но для целого рассматриваемого периода. При этом, конечно, мы можем впасть в анахронизмы, так, напр., указывая местность пограничную в XII в., мы принимаем ее (если только нет указаний на противоположное) за таковую же и в XIV в., хотя она, на самом деле, может и не стоять на границе, постепенно изменившейся с течением времени[143]. Для избежания, по возможности, таких ошибок мы не будем проводить самых граничных линий, а определим их приблизительно, перечислив все города, которые заключались внутри их. При этом мы избегаем и повторений, которые необходимо должны были бы явиться во всяком другом случае. Главным источником нашим остается, конечно, летопись (особенно Галицко-Волынская), но кое-какие указания, особенно важные при определении территориальных границ, мы возьмем из актов и грамот. Указания иностранцев по части исторической географии не имеют никакой почти цены; только «Sarmatiae Europeae descriptio» Гуаньини имеет некоторое значение, да и то преимущественно только для топографии городов. Обыкновенно при определении какой-либо местности сперва намечают ее положение приблизительно, по сравнению с другими, уже известными, местностями и затем уже подыскивают местности одноименные или с именами, происходящими от одного корня с именем искомого пункта; но при этом часто на данной территории оказываются целые десятки таких названий, и, конечно, в таких случаях эта местность остается так же мало определенной, как если бы здесь ни одного такого названия не было. В подобных случаях много помогают, а иногда даже и решают вопрос – остатки древних укреплений отыскиваемых поселений – городища.

Городища, по их форме, определяющей время их возникновения, можно разделить на несколько групп. Древнейшие – круглой или эллиптической формы, с двумя противоположными выходами, обыкновенно на север и юг; снаружи, на равном расстоянии от обоих выходов насыпано по сторожевому кургану; это – городища дохристианской эпохи. В княжеский период укрепления городов располагались иначе: детинец занимал крутой выступ нагорного берега в реку; с трех сторон его обыкновенно окружала река или река и ее приток, с четвертой шли глубокие рвы и высокие валы, отрезывавшие доступ со стороны суши, кроме того, по склону горы устраивалось еще несколько концентрических рвов и валов. Одним из лучших примеров городищ такого рода может служить Вышгород. Но подобные типические городища встречаются редко; дело в том, что, с улучшением техники и в особенности с появлением огнестрельного оружия, подобные укрепления оказались не достигающими своей цели и были заменены новыми. Вообще городища, относящиеся к доогнестрельному периоду, расположены не по плану, а применительно к местности, следуя всем изгибам возвышенности, на которой они стоят, между тем в последующее время они принимают точные геометрические формы – сперва прямоугольника или какой-нибудь другой менее правильной фигуры, а с половины XVII века, после реформы Вобана, – форму прямоугольника с бастионами или форму звезды. При определении эпохи, к которой относится данное городище, форма представляет единственный достоверный признак. Бесспорно, могут быть и городища княжеской, напр., эпохи в форме прямоугольника, но только тогда, если характер местности требует этого; это, конечно, исключительные случаи, которых в расчет принимать нельзя.

Г. Багалей не признает значения формы при определении древности городища; он не согласен с тем, что городища с неправильными извилистыми линиями относятся к времени до изобретения огнестрельного оружия, а с правильными угловатыми – к более поздним временам. Он указывает несколько случаев, которые, по его мнению, опровергают эту теорию, предложенную г. Самоквасовым. «Городок, в Ярославецкой волости, в самом селе Ярославце, на берегу озера Бычка, на месте, где ныне стоит приходской храм. Это – круглая плоскость на возвышенном холме, обведенная валом и глубоким рвом. Когда в 1841 г. разрывали насыпь вокруг церковной ограды и ровняли площадь для сада, то найдены были три ядра величиною с большое яблоко; одно из них было или казалось вроде стеклянного». «По своему круглому очертанию, прибавляет г. Багалей, этот городок должен быть причислен к дотатарским, а найденные там ядра указывают на его позднейшее происхождение»[144]. Почему бы не объяснить появление здесь ядер каким-нибудь сражением, происходившим вблизи? Это во всяком случае гораздо проще и вероятнее. Далее г. Багалей указывает другой пример. «Городец в Воробеинской волости (Мгл. уезд); в 200 саж. на западе от села Воробейни находится возвышенная в виде укрепления насыпь, в простонародье называемая „городец“. Величина площади насыпи имеет около десятины, вид имеет шарообразный, с западной и с южной стороны примыкает к берегу речки Теремушки, а с восточной и с северной стороны отрезана от косогора канавою или рвом, имеющим до 4 сажен ширины и до 3 сажен глубины, высота насыпи со всех сторон около 4 сажен; по канаве или рву растут вековые деревья; поверхность площади насыпи – ровная, к краям покатая, имеет длину и ширину до пятидесяти сажен; вход или въезд на насыпь, как заметно, был на северо-западной стороне. В 1866 г., при пахании этой насыпи, сделался провал в глубину до полутора сажен, в котором найдены местным священником Иоанном Немцовым заржавелые ядра, величиною с гусиное яйцо, свинец и ящик, который был с порохом, побелевшим от времени. В настоящее время провал тот засыпан землею. Преданий о нем в народе нет никаких». «Опять – городец», прибавляет г. Багалей, «который, по своему круглому очертанию, может быть отнесен к до татарской эпохе, а на самом деле позднейшего происхождения»[145]. И опять это объясняется так же просто: здесь стояли когда-то войска и вырыли себе погреб для склада военных припасов, который с течением времени разрушился. «С другой стороны, – продолжает дальше г. Багалей, – мы имеем и обратные примеры: городище имеет правильные угловатые очертания, а между тем мы должны отнести его к дотатарской эпохе». «Городец в Старопочепье, на берегу р. Косты. Это – возвышенная, круто и ровно со всех сторон обрезанная площадь; в длине ее с запада на восток 43 сажени, а в ширину 16 саж. С южной и северной стороны городца поселения жителей отделяются глубокими провальями; по восточной стороне, при подошве горы протекает р. Коста, с берегом болотистым и поросшим деревьями. На западной стороне город узким перешейком соединяется с горой; на этом перешейке стоят храмы – старый обветшалый и новый на каменном фундаменте, тот и другой во имя Св. Николая»[146]. Этот последний пример решительно ничего не доказывает. Городище ясно и безошибочно относится к княжескому периоду, так как правильная форма его – следствие физическаго строения почвы.

Ясно, что предметы, находимые в городищах, могут иметь значение только тогда, если они указывают не на более позднее, а на более раннее происхождение городища, напр., если в городище с правильными формами будут найдены какие-нибудь вещи бесспорно княжеского времени, то, конечно, ясно будет, что древнее городище княжеской эпохи было потом переделано и приняло правильную форму. Точно так же часто случаются ошибки вследствие плохого состояния городища: часть его может быть разрушена рекой, запашкой или наконец постройками, так что иногда приходится судить о целом по незначительным уцелевшим остаткам.

К сожалению, о городищах, в особенности Галиции, Гродненской и Люблинской губ., мы имеем весьма неполные и неточные сведения. Более разработана в этом отношении Волынская губ.: кроме отдельных указаний в различных сочинениях, напр. у Отецкого «Wołyn etc.», и др., мы имели под руками извлечения из донесений волостных правлений в губернский волынский статистический комитет. Сведения эти довольно полны, хотя страдают неясностью и неопределенностью; часто указывается только на существование в данной местности городища, но не описываются ни его форма, ни размеры, ни местоположение[147].

Все вышеуказанные части Волыни могут быть, с некоторой точностью, разграничены только на основании данных второй половины XIV века. Кроме летописи, в этом случае очень важны для нас раздельные акты между Казимиром Великим и литовскими князьями. Так, акт 1366 г. перечисляет все главнейшие города, входившие в состав Владимирского княжества и, таким образом, указывает приблизительно границу этого княжества. Города эти, кроме Владимира, были: Городло, Любомль, Турийск, Ратно, Кошер, Влучим, Ветлы, Льбяж, Черный городок, Камень и Мельница. Таким образом, Владимирское княжество занимало территорию нынешних уездов Владимирского и Ковельского.

Важнейшим городом в княжестве была столица всей Волыни Владимир, основанный Владимиром Святым в 80-х годах X века. Расположен он при впадении р. Смочи в р. Луг. Город был хорошо укреплен толстыми деревянными стенами, валами и глубокими рвами[148]. Укрепления были настолько громадны, что при погроме Бурундая, Василько принужден был сжечь его деревянные стены, «зане немощно бысть розметати вборзе его величеством»[149]. Но и после уничтожения стен, валы и рвы представляли еще такую солидную силу, что Бурундай потребовал и их разрушения. Внутренний город, в котором находился и княжеский терем, был тоже обнесен стеной и валом, и, кроме того, его окружала еще Смочь. Город раскидывался на огромном пространстве. О прежней его обширности можно судить по тому, что с. Зимно, находящееся ныне в 5 верстах от города, было прежде предместьем Владимира, о чем упоминается в инвентаре зимнинской церкви; точно так же предместьем Владимира было и с. Когильно, находящееся теперь в 7 верстах от города, как это видно из эрекционной в пользу Михайловской церкви надписи, сделанной бывшим вотчинником села, Исидором Колленским, собственноручно на Евангелии, писанном в 1508 г.[150] Древнейшая церковь, выстроенная, по преданию, Владимиром Св., находится теперь за версту от города, в дер. Федоровцы, а естественно, что главная церковь в городе должна была находиться в его центре. В городе было несколько ворот, из которых мы знаем только двое: Гридшины и Киевские на берегу Луга[151]; последние находились, конечно, на восточной стороне города, обращенной к Киеву.

Руины Успенского собора XII в. во Владимире-Волынском (перестроен в XVIII в.)

В городе еще до сих пор сохранилась древнейшая церковь во имя Св. Василия, основание которой приписывается Владимиру Святому; летопись о ней, впрочем, не упоминает. Владимир же основал и кафедральный собор Успения Св. Богородицы, совершенно обновленный и перестроенный в византийском стиле Мстиславом Изяславичем[152]. Развалины его, существующие и поныне, сохраняют еще следы былого великолепия этого храма, за дверями которого некогда укрылось и спаслось множество горожан[153]. Кроме того, в летописи упоминаются еще церковь Св. Димитрия, расписанная при Владимире Васильковиче, церковь Св. Николая Мирликийского, существовавшая еще в XVI в.[154], и монастырь Св. Михаила Великого, в котором был убит и погребен Войшелк[155]. Конечно, это далеко не все существовавшие здесь церкви. Кроме православных церквей, во Владимире был еще и католический кафедральный костел во имя Св. Богородицы: во Владимире жило много католиков[156]; немцы даже играют здесь известную политическую роль, так Мстислав Данилович, получив от Владимира Васильковича Волынь, приказывает читать грамоту об этом при боярах Владимирских, местичах русских и немцах[157]. В 1364 г. Казимир Великий основал здесь католическую епископскую кафедру, но до 1375 года она оставалась только на бумаге, так как и власть Польши над западною частью Волыни была чисто номинальная. Первым епископом быль здесь Исидор (1375–1380), а затем Rugian (ум. ок. 1400 г.). В 1427 г. она была перенесена Витовтом в его любимый город Луцк. Из частных зданий летопись говорит о доме какого-то Вакея, куда был привезен ослепленный Василько Ростиславич[158].

В южном предместье Владимира, нынешнем селе Зимне, находился княжеский загородный двор и при нем древняя каменная Успенская церковь, построение которой приписывается Владимиру Святому; ниже нее расположена другая, по архитектуре ей современная церковь, так наз. Малая Зимнинская церковь[159]. Здесь же, по направлению к с. Шистову, находится треугольное городище, в 400 саж. в окружности, расположенное на берегу Луга[160], очевидно – остаток древних передовых фортов Владимира.

Из других предместий Владимира нам известны Житань и Пятидно, в которых, во время разгрома Волыни Бурундаем, он останавливался ночевать[161]. Где именно находится Житань, мы не могли определить, а Пятидно можно отождествить с нынешним с. Пятидни на Луге[162].

К югу от Владимира, на Луге, недалеко от с. Зимна лежали Хвалимичи[163] (д. Фалимичи). К юго-востоку от Хвалимичей находилось с. Бужковичи и около него – упоминаемое при описании маршрута Телебуги на поляков[164], Бужковское поле, ныне это село Бушковичи на правом притоке Луга (южнее, около Горохова – с. Божов). Еще далее к югу, на притоке Луга, расположены летописные Свинуси – нын. д. Свинюхи[165]. Наконец, где-то в окрестностях Владимира находился город Всеволож, разграбленный в 1097 г. Володарем и Васильком Ростиславичами[166], а в 1287 г. отданный кн. Мстиславом каким-то боярам[167].

У устья Луга лежал город, а ныне местечко Устилуг[168], входивший в состав линии укреплений, окаймлявших берега Западного Буга. Здесь и теперь существует городище четырехугольной формы; оно расположено на высоком берегу Буга, окружено валами и имеет въезд с северо-востока[169].

Немного южнее Устилуга, по течению же Буга, находятся остатки древней столицы Волыни, города Волыня или Велыня[170]; на месте его, на правом берегу Буга, против устья р. Гучвы и теперь сохранился обширный вал с особым городком Словенским и множеством могил внутри него[171].

Гораздо больше населенных пунктов известно нам к северу от Владимира.

Ближе других к Владимиру находится г. Турийск[172], известный еще со времени борьбы, происшедшей после ослепления Василька Романовича. Ныне это – местечко Ковельского уезда, на Турии; невдалеке от Турийска, между ним и м. Дубенкой, находится с. Ставки с церковью Св. Евстафия. Есть мнение[173], что эта церковь стоит на месте любимого монастыря кн. Владимира Васильковича во имя Свв. апостолов, который он украсил и потом завещал своей жене[174].

К северо-западу от Турийска, на верховьях р. Выжвы, находится любимый когда-то город Владимира Васильковича – Любомль[175]. Князь этот был страстный охотник, и этой страсти обязан своим существованием Любомль. Владимир выстроил здесь свой дворец и около него каменную церковь во имя Св. Георгия, украсил ее, расписал, снабдил утварью, книгами и пр.[176] Здесь же он и умер. После его смерти городок этот заглох.

Далее по течению р. Выжвы стоит мест. Выжва – летописный, как думают[177], Выгошев, жители которого, вместе с берестьянами и пинянами, охраняли однажды Владимир от Давыда Игоревича[178]. Сколько истины в этом сближении, основанном только на созвучии, и то еще отдаленном, имен Выгошев и Выжва, сказать трудно.

На притоке р. Стохода, Мельнице, лежит г. Мельница[179], ныне местечко Ковельского уезда. Город этот имел довольно значительные размеры, его городище правильной круглой формы достигало до полуверсты в диаметре[180]. Вблизи Мельницы находилось селение или, может быть, и город Лековня или Лековно, окрестности которого однажды были пограблены литовцами[181].

В 50 верстах к северу от Ковеля расположено местечко Камень-Каширский – летописный город Каменец или, как он позже назывался, Кошер, составлявший одно время единственное убежище знаменитых братьев Романовичей[182].

Еще севернее на Припяти находится г. Ратно, в самом конце XIV в. выделившийся в особое маленькое княжество[183]. В летописи он не встречается точно так же, как и гг. Ветлы, Льбязь, Влучим и Черный городок. Все они известны только из акта 1366 г.[184] и позднейших. Ветлы – теперь убогая деревенька на берегу Припяти, недалеко от границы с Минской губ. На ее прежнее значение указывает древнее городище довольно значительных размеров[185]. Льбязь – теперь д. Любядзь, при озере того же имени в Пинском уезде. Влучим[186], позднее Овлучим или Овлучин – село к северо-северо-западу от Владимира, в Владимирском уезде. Что касается Черного городка или Чернечь-городка, о котором говорит только один акт 1366 года, то определить его положение мы не могли, хотя с большой вероятностью его можно поместить где-нибудь в Ковельском уезде[187].

Наконец, остается указать еще один город, находившийся во Владимирском княжестве, – г. Небль, нынешний Нобель, при озере того же имени, в Пинском уезде, который, по смыслу летописного известия, лежал на самой границе с Турово-Пинскими землями[188].

В стороне и от Владимирского, и от Луцкого княжеств[189] в XIV в. стал город Кременец, нын. уездн. город. В половине этого столетия, во время борьбы между Казимиром Великим и Любартом, он составил владение Юрия Наримунтовича. Этот удел устроен был в видах политического равновесия, так как владение Кременцом, бесспорно сильнейшей крепостью на Волыни, давало значительный перевес той из борящихся сторон, которой он принадлежал. Удел этот постоянно переходил из рук в руки: в 1380-х годах он принадлежал Федору Любартовичу, после того как тот лишился Луцкого княжества, доставшегося Витовту, и наконец, конец рассматриваемого нами периода застает его в руках Скиргайла[190]. Кажется, территории, тянувшей к нему, кроме собственно городских земель, не было, и он имел значение только как точка опоры, пункт, владение которым обеспечивало владельцу господство над окружающей страной.

Кременец живописно раскинулся на оврагах и лощинах, окруженных отрогами Татр, достигающими здесь наибольшей своей высоты и господствующими над всей окрестной страной. Уже по самой природе местности, Волынской Швейцарии, как ее называют, город не может представлять сплошной массы, а состоит только из одной улицы с разбросанными по сторонам, без всякого порядка, домиками. На горе, господствующей над городом, и теперь еще сохранились остатки некогда сильнейшей крепости на Волыни, которую не мог взять даже Батый с его бесчисленными полчищами. В этих развалинах нет, конечно, и следа древних княжеских укреплений, много раз разрушенных и опять восстановленных в продолжение одного только XIV века. Крепость соединялась с городом посредством узкой насыпи и мостов[191]. Укрепления были деревянные, иначе их трудно было бы уничтожить так быстро, как это сделал Василько при погроме Бурундая, а, с другой стороны, еще в XVI в. он представлял «civitas ampla lignea, castrum quoque ligneum, argila circumlinitum habet»[192].

Руины Кременецкого замка. Современный вид

На самой границе с галицкими землями находилась другая сильная крепость – Олеско, нын. м. Олеско в Галиции, на верховьях Стыри. Олеско тоже не стоит ни в одном списке владимирских и луцких городов, что едва ли было возможно, если бы он входил в состав какого-либо из этих княжеств. В летописи Олеско не встречается, впервые он появляется в XIV ст. и сразу занимает выдающееся место как передовая крепость с галицкой стороны. Вообще он разделяет участь Кременца: вместе они попадают в руки поляков, вместе же и переходят опять к Любарту и Волыни.

Вся остальная часть собственной исконной Волыни, а впоследствии, после присоединения Погорины, и юго-восточная часть этой последней, тянула к Луцку. По акту 1366 года в состав Луцкого княжества входили следующие города: Стожек, Данилов, Закамень, Шумск, Острог, Полонный и Межибожие[193]. Затем, сюда же относился город Дубно и некоторые другие, о которых мы знаем из летописи[194]. Впоследствии, однако, значительная часть этой территории выделилась и сгруппировалась около Острога, объединившего вокруг себя почти всю юго-восточную часть бывшей Погорины. Ягайло в 1386 г. подтвердил Федору Даниловичу владение Острогом, и прилежащими уездами: Корцом, Заславом, Хлопотином, Иванином, Хрестовичем, Красным и Крупой[195].

Столица восточной половины Волыни и соперник Владимира Луцк[196] расположен на возвышенности, при слиянии Стыри с ее маленьким притоком Глушцем. В этом месте Стырь, направлявшаяся все время прямо к северу, делает внезапный поворот к юго-западу и образует крутую луку, охватывающую город с трех сторон, оставляя его открытым только с востока, где к нему прилегают предместья Хмельник, Вулька, Яровичы и Юрисдика. В прежнее время размеры города были гораздо значительнее. Есть местное предание, что окружающие деревни Гнидава, Красная, Черчицы, Дворец, Княгининск, Жидичин, Киверцы и Забороль были тоже некогда предместьями города. Относительно первых четырех это может быть принято с большой вероятностью, прочие же слишком удалены от города, особенно Жидичин и Киверцы, так что едва ли они могли быть предместьями, а скорее разве подгородными деревнями. Известно также, что дд. Гнидава и Красная были соединены с городом мостами и греблями, а Черчицкая церковь и теперь считается за городскую. Мост, который упоминается, между прочим, и при осаде Луцка в 1431 г., соединял город с Гнидавой.

Весь город с предместьями, за исключением Яровичей, был укреплен валами с деревянными палисадами и рвами. В палисадах были проделаны укрепленные ворота; в актах упоминаются Заглушецкие ворота – за Глушцом, ведущие к Хмельнику и противоположные им, которыми обыкновенно въезжали в город. В предместьях тоже было двое ворот: на Юрисдике, в конце улицы, ведущей к еврейскому кварталу, и Владычные – в валах, при выезде из Хмельника. Юго-восточная, не защищенная рекой часть города была укреплена двумя замками: верхним и нижним или «окольным»[197]. Верхний замок стоял на возвышенном холме, вдавшемся в реку, которая окружала его с трех сторон; с четвертой же он отделялся от нижнего замка и города глубоким каналом с шлюзами, который, таким образом, можно было в случае необходимости наполнить водой. Стены нижнего замка касались берегов Стыря и Глушца, с одной стороны, а с другой, юго-западной, примыкали к верхнему замку. Оба замка начаты были Любартом. В люстрации 1555 года говорится: «Люстраторам было указано, что самый первый начал строить оба замка – князь Любарт, а по нем кончил кн. Свидригайло»[198].

По актам, хотя и более позднего времени, можно составить довольно полное представление о размещении населения. Луцк в конце рассматриваемого периода высоко поднялся и занял первое место на Волыни по своей торговле. Купцы наезжали изо всех окрестных стран, а некоторые даже совсем селились здесь; таким образом появились целые кварталы, населенные немцами, поляками и т. д. Собственно в городе, между замками и мостом, жили христиане: русские, поляки, немцы и литовцы, кроме того, здесь же жили и христиане армяно-грегорианского исповедания. Евреи селились по направлению к с. Жидичину, которое, вероятно, от них получило свое наименование. Позже при Сигизмунде I появились в Луцке и караимы, поселившиеся в нын. д. Омельяниках[199]. У каждого из этих разноверных народов были свои церкви и молитвенные дома.

Замок князя Любарта в Луцке со стороны главного входа. Фото начала XX в.

Из летописи, захватившей только первую половину истории Луцка, когда он был еще в периоде развития, мы знаем только об одной церкви Св. Феодора, которая была княжеской церковью и родовой усыпальницей княжеского дома[200]. В ХIII веке здесь была основана епископия, которая упоминается в первый раз уже как существующая в 1288 г.[201] Г. Голубинский говорит в своей «Истории Русской церкви»[202]: «После соединения Волыни с Галицией Романом Мстиславичем первая составила в последней частнейший удел и после смерти Романа, в продолжение 60 лет, имела своим князем его младшего сына Василька, одновременно с тем, как на галицком столе сидел старший сын, Даниил. Как старший брат открыл у себя одну новую епископию (Угровскую), так то же самое мог сделать и младший; как одним епископия была открыта еще до нашествия монголов, так тогда же она могла быть открыта и другим. Во всяком случае, заканчивает он, мы не имеем об этом положительных сведений»[203]. В начале XV в. здесь было до 15 церквей, известных нам из различных источников. Кафедральный собор во имя Св. Иоанна Богослова, выстроенный из камня уже в XIV в., находился в верхнем замке; здесь же был и владычий двор; из других церквей, относящихся к этому времени, можно указать еще церковь Св. Димитрия, в Нижнем замке, основанную, по преданию, Мстиславом Владимировичем, одарившим ее различными угодьями и деревней Демьяновкой; наконец, на так называемой Святой Горе стоял основанный тем же Мстиславом Владимировичем женский Пречистенский монастырь[204]. Почти все церкви в это время были деревянные и потому очень часто исчезали в беспрестанных пожарах, периодически опустошавших все города Древней Руси. Так, все луцкие церкви сгорели при осаде города в 1431 году, когда Свидригайло сжег его весь, чтобы не дать укрепиться в нем неприятелю[205].

У католиков в начале XV века было уже два костела; один из них, деревянный, – Св. Креста[206]. В 1427 году Витовт перевел сюда Владимирскую епископию и богато одарил ее деревнями и льготами[207]. Колония польская здесь существовала очень давно, но основание доминиканского монастыря и костела определенно относится к 1390 году, хотя в учредительной грамоте Ягелло о доминиканцах говорится как о бывших здесь и прежде[208]. Развалины этого монастыря и теперь находятся в черте Нижнего замка.

Была, наконец, в Луцке армяно-грегорианская церковь Св. Стефана[209] и еврейская синагога. Здание, в котором она теперь помещается, по архитектуре относится к концу XIV столетия[210].

С севера ближайшим подгородным селением был Жидичин, о котором есть предание, что он входил в число предместий Луцка. Он был укреплен; городище его существует и теперь[211]. Жидичин славился своим монастырем Св. Николая, пользовавшимся глубоким уважением на Волыни[212]. К югу от него, под Луцком, стоял загородный дворец Мстислава Даниловича, Гай – «место же то красно ведением и устроено различными хоромы, церкви же бяше в немь предивна, красотою сияющи, тем же угодно бысть князю пребывати в немь»[213]. К юго-востоку от Луцка, на правом берегу Стыри, теперь – два сс. Б. и М. Подгайцы. Может быть, остатки его сохранились в городище, находящемся между Б. Подгайцами и с. Романовом, около хуторка Горадже[214]. К северу от Жидичина, на левом притоке Стыри, Ставе, в 18 верстах от Луцка, стоял город Шеполь[215], ныне село Шепель, который некогда Давыд Игоревич предлагал ослепленному Васильку[216].

Здание синагоги в Луцке (бывший «Дворец Любарта»). Фото начала XX в.

Еще севернее, на Стыри, находится селение Копылы (в Луцком уезд.), которое, как можно думать, упоминается в летописи под именем Копыля, «Мстислав… шел бяшеть от Копыля воюя по Полесью»[217].

Наконец, на полудороге из Луцка в Пинск расположен на Стыри город Черторыеск – один из значительнейших на Полесье. Он принадлежит к числу самих древних городов Волыни: в 1100 году он уже был большим городом[218]; сохранившееся доныне городище его имеет все признаки, относящие его к началу княжеского периода[219]. В 1291 г. он был укреплен каменным столбом или вежей[220].

Вид на замок князя Любарта в Луцке. Фото начала XX в.

Гораздо больше населенных местностей известно нам к западу, югу и востоку от Луцка, так как богатая и открытая страна здесь представляет гораздо больше удобств и для поселения и для прохода через нее, чем болотистое Полесье. Таким образом, здесь чаще происходили различные столкновения во время беспрестанных княжеских усобиц, и летописец чаще имел повод говорить об этой части Волыни и больше делать различных географических указаний.

Между Владимиром и Луцком находился г. Полоная, упоминаемый в 1149 г.[221] Теперь к юго-западу от Луцка, на притоке Стыри Тыкве, находятся два подобноименных поселения: село Полонное и немного ниже – с. Полонка: кроме того, верстах в 80 ниже Луцка, на Стыри – третье Полонное. В данном случае подходят только первые два; с большей же уверенностью можно остановиться на первом, в 1¹/₂ верстах от которого, на болоте, у речки Черногузки и теперь сохранилась какая-то земляная насыпь[222].

«И тако поиде Телебуга на Ляхи… пришедшу же ему к Горине – и срете и Мьстислав с питьем и з дары и поиде оттоле мимо Кремянець ко Перемилю, ту и срете Володимир… на Липе; и по семь угони и Лев князь ко Бужьковичемь и с питьем и с дары… и оттоле поидоша и к Володимирю и стапта на Житани»[223]. Этот маршрут Телебуги же лучше всего определяет положение г. Перемиля, первое известие о котором относится еще к 1097 г. Все другие указания[224] в летописи не дают почти ничего для определения этого города. Местностей с подобозвучными именами есть довольно много: Боремец – на правом берегу Стыри, в Дубенском уезде; Боремль и Перемель – несколько выше первого, на левом берегу Стыри; Перемиловка – на притоке Стублы, по дороге из Дубна в Клеван; Беремилов[225], в Галиции между Трембовлей и Сатиновом и т. д.[226] Ближе всего подходит Перемель-на-Стыри. В свое время это был довольно значительный город; городище его представляет овал в 210 саж. в окружности, возвышающийся на 10 саж. над окрестностями[227]; между прочим у Перемиля существовал при Данииле мост через Стырь[228].

Немного ниже Перемиля, при впадении в Стырь р. Липки, находилось с. Липа (нын. деревня Дубенского уезда), где Телебугу встретил Владимир Василькович[229].

Почти по самой границе (в половине XII века) между собственной Волынью и Погориной протекает речка Путиловка – по всем соображениям, летописный Олыч. На ней и теперь находится д. Чемерин, упоминаемая в летописи в 1149 году[230]. Старое имя речки сохранилось в именах двух сел, лежащих на ней: Олыки и Олычки (почти у самого устья Путиловки)[231].

«Князь же Дюрги, с братом своим Вячеславом… поидоша к Лючьску. Ростиславу Дюргевичю с братом своим Андреем ходяче на перед, с Половци и ставшим им у Муравици и бы ночь, пополох зол… и сдумавшим им отступишася назад и сташа у Добна»[232]. Добен или Дубен[233], упоминаемый здесь, конечно, – нынешний уездный город Дубно на Икве. Он принадлежит к числу древнейших волынских городов и упоминается в первый раз в 1097 г.[234] Положение Муравицы определяется тоже весьма ясно. Это местечко Муравица, на Икве, между Дубном и Луцком, в 17 верстах от первого. В XII в. он, кажется, был значительным укрепленным городом, по крайней мере, городище его древнейшей формы, сохранившееся очень хорошо, достигает размеров, далеко превосходящих городища таким значительных городов, как Черторыйск, Степан и мн. др.; оно достигает 900 саженей в окружности и обнесено валами в 10 саж. вышины с двумя выездами на запад и юг[235].

Дубенский замок. Старинная гравюра

Окольский и Несецкий, рассказывая о роде Денисков-Мокосеев, упоминают, что сын родоначальника этой фамилии Петр завладел между прочим и Стожком. Это, конечно, не более как простая фамильная легенда. В летописи Стожек упоминается только два раза, и то довольно поздно, после 1260 г.[236] В XIV веке он считается одним из больших городов, принадлежавших к Луцкому княжеству, и в списке городов, уступленных Любарту Казимиром Великим по договору 1366 года, он стоит первым. Между нынешним с. Стожком (в Кременецком уезде к северо-востоку от г. Кременца) и дер. Антоновцами, в 3 или 4 верстах от первого, на высокой горе, в урочище Униасе, находится овальное городище, довольно больших размеров – 310 саж. в окружности. Городище окружено рвом и валами до двух саженей вышины; въезды обращены к востоку, западу и югу. На площади городища находится множество могил[237], и иногда весной вода вымывает «различные предметы, приготовленные искусством рук человеческих»[238], так что у местных жителей даже составилось предание, что некогда здесь был город Кременец. Вернее, однако же, что здесь был не Кременец, а Стожек, впоследствии, может быть, перенесенный, как это известно о некоторых других местностях, на то место, где он находится теперь. Здесь же, где-то неподалеку, находился Холм, известный из акта 1354 года: «Литовьским кнѧзем стати оу Холме а королеви оу Сточьце, кде смолвѧть тут будет суд»[239]. Как то, так и другое имя произошли от характера местности: от формы холмов, похожих на стог сена[240].

В соседстве с Кременцом и Стожком[241] находился сильно укрепленный город Данилов, основанный, без сомнения, Даниилом Романовичем. В 1240 году Батый, проходя через Волынь, «видив Кремянець и град Данилов, яко не возможно прияти ему и отиде от них»[242]. Бурундай настоял на разрушении его укреплений, а в договоре 1366 года он находится в числе важнейших тянувших к Луцку городов. Положение его точно неизвестно. Из указаний летописных можно вывести только, что он был где-то в смежных частях Кременецкого и Дубенского уездов и его нужно искать в городищах сс. Кокорева, Старого Таража, Перенятина, Пещатинцев, Борщувки, Иваниничей и др., смежных с ними. Даниловки, на которую указывает Stecki[243], мы не нашли. Не менее трудно определить положение волынскаго Торчева; по летописи он находился где-то к западу от Шумска: «Даниил… наутрея же перейдеть реку Велью на Шумьск… и исполнив полны свое, поиде ко Торчеву» и дальше там же: «Идущу ему (королевичу Андрею) по ровни, Данилови же и Василькови съехати бе со высоких гор»[244]. В указанном направлении нет ни одной местности с подобозвучным именем, так что приходится с большой натяжкой подвести сюда с. Старый Тараж, лежащий недалеко от истоков р. Иквы[245]. Впрочем, он имеет за себя то, что здесь находится обширное городище[246], и он, действительно, расположен на склонах гор.

Крайними западными городами, тянувшими к Луцку, были Броды и Закамень, находившиеся на самой границе с Галицкой землей. Первый из них появляется очень рано и затем совершенно исчезает; Владимир Мономах в своей духовной говорит: «И на ту весну (ходил) к Ярополку совокупляться на Броды»[247]. Теперь это, без сомнения, Старые Броды в Галиции, у самой русской границы. Последний появляется очень поздно – в 1366 г., но уже в это время он был значительным городом. Теперь, кажется, он несколько изменил свое имя и называется Подкаменем. Подкамен – в Галиции, к юго-востоку от Брод, у самых истоков р. Иквы.

Указание летописи «(Даниил) перейдет реку Велию на Шумьск» определенно прикрепляет летописный Шумск к нынешнему местечку Кременецкого уезда того же имени, на р. Вилии. Шумск находился уже на территории не собственной Волыни, а на погоринской и еще в 1170 годах принадлежал дорогобужскому князю Владимиру Андреевичу[248]. Впоследствии он обособился и имел собственного князя Святослава, погибшего в 1224 году в битве на Калке[249]. Вероятно, после этого он, вместе с другими южными погоринскими городами, попал в руки Даниила и начал тянуть к Луцку. Шумск был сильно укреплен. Древние укрепления были большей частью уничтожены позднейшими, но сохранились еще остатки валов, охватывавших город с запада и севера; с остальных сторон его огибал большой, глубокий пруд, образуемый течением Вилии[250]. Через Вилию здесь был перекинут мост[251]. В городе находился очень уважаемый в окрестностях монастырь (или, м. б., церковь) во имя Св. Симеона[252].

Южные погоринские города являются в летописи почти всегда группою: «И пришед Изяслав Володимерю, посла посадники своя в городы, на них же бяше крест целовал Володимирь: в Бужеск, в Шюмеск, в Тихомль, у Выгошев, у Гнойницю»[253].

Бужеск, упоминаемый здесь, – ни в каком случае не тот Бужск, что стоит на Западном Буге, так как, по смыслу летописного известия, это был город киевский, а Бужск на Западном Буге всегда был волынским городом. Этот же Бужеск, как кажется, упоминается и раньше, в соседстве с Межибожием и Котельницей[254]. Если это так, то его нужно искать где-то по течению притока Юж. Буга – Божка. На украинное положение Бужеска указывают слова Изяслава Мстиславича, отправлявшегося в поход на север; он посылает в Бужск Ростислава Юрьевича и говорит ему: «А ты постерези земли русской оттоле»[255]. Позже он, вместе с Межибожьем, вошел в состав Подольской земли[256].

Положение Тихомля не определяется точно ни одним местом в летописи. Впрочем, всем требованиям[257] удовлетворяет нынешнее село Тихомель[258] на Горыни, у самой границы Острожского уезда. Тихомль был сильно укреплен. Городище его, расположенное на гористом берегу ямпольского пруда, достигало довольно значительных размеров; с востока, севера и запада оно было окружено глубокими рвами и валом, а с юга находился пруд[259]. Кроме того, и весь город, с не защищенных рекой сторон, был окружен рвами, достигавшими самого пригорыньского луга[260].

Выгошев, Надеждин и Неволин[261] ищут в нынешнем местечке Вышгородке, в южной части Кременецкого уезда. Сколько истины в этом указании, трудно сказать; считаем нужным прибавить только, что в Вышгородке находится городище со следами какого-то замка[262].

Наконец положение Гнойницы определяется селами Б. и М. Гнойницей в Острожском уезде, вблизи течения Горыни[263].

Бужск, о котором мы упоминали выше, встречается в летописи тесно связанным с четырьмя городами: Межибожием, Котельницей и двумя другими, имен которых летопись ни разу не называет[264]. Даниил отдал Межибожие и затем Перемиль Ярославу Ингваревичу Луцкому в вознаграждение за потерю Луцка[265]. После татарского нашествия Межибожие с окружающей территорией обособляется и пристает к федерации болоховцев[266]. Но уже в 1366 году Межибожие считается в числе коренных луцких земель[267]. В 1395 году он, вместе с Бужеском, входит в состав Подолья. Межибожие – это нынешний Менджибож – местечко Проскуровского уезда, на Южном Буге. Что касается Котелницы или Котельнича, то, если это нын. местечко Житомирского уезда Котельня на Гунве[268], мы ее касаться не будем, так как она не входила в состав Волыни.

Наконец, в самом крайнем юго-восточном углу Волыни, образуемом течением рек Случи и Хомора, расположена группа из четырех городов: Микулина, Каменца, Колодежна и Полонного. Первый из них – Микулин – упоминается в летописи только один раз в 1169 г.[269]; его можно приурочить к д. Микулино Заславского уезда, на р. Хоморе. Каменец – нын. м. Каменка на левом берегу Случи. Это именно тот Каменец, который наделал столько хлопот и так долго производил путаницу в южных границах Волыни и в географическом положении многих местностей этой части Руси. Предполагали, что почти все указания на Каменец относятся к нынешнему Каменец-Подольску, причем граница Волыни опускалась далеко к югу и захватывала значительную часть среднего течения Днестра. Между тем теперь различаются существовавшие одновременно Каменец-Лосненский, Каменец в окрестностях Кобрина, Каменец-Каширский и, наконец, Каменец-на-Случи. Положение последнего особенно рельефно выставляется при описании борьбы Даниила с болоховскими князьями: «Придоша Галичане на Каменец и вси Болоховьсции князи с нима и повоеваша по Хомору и поидоша ко Каменцю Данилови же бояре выехавши ис Каменца… и постигоша е»[270].

В нескольких верстах к югу от Каменца-на-Случи расположена сильнейшая когда-то в этой местности крепость Колодяжен, которую не мог взять сам Батый и должен был прибегнуть к обману, чтобы овладеть им[271]. Одновременно с Колодяженом взят и разрушен был и Каменец; больше они и не подымались. В перечнях городов Волыни XIV в. они уже не упоминаются.

Наконец, четвертый город из этой группы просуществовал дольше всех. Он упоминается в числе коренных луцких городов в акте 1366 г.[272] Город Полонное – нын. м. Полонное на Хоморе, в Новоград-Волынском уезде. Положение его точно определяется след. отрывком летописи: «Данил же… угони и во Полоном, и яша и в лузе Хоморьскомь»[273]. В нем сохранилось городище, но, кажется, позднейшего происхождения[274].

Наконец, со времен Даниила в состав Луцкой земли вошла еще одна часть Погорины, не выделявшаяся уже потом более, – это именно центр бывших Дорогобужского и Пересопницкого княжеств с городами Дорогобужем и Пересопницей во главе. В 1227 г. Даниил получил, по завещанию Мстислава Немого, Луцк. Мстислав раньше был пересопницким князем и, естественно, сделавшись князем Луцким, объединил оба княжества, которые таким образом оба сразу и попали в руки Даниила. По крайней мере, захватив Луцк, которым овладел было племянник Мстислава Ярослав Ингваревич, он отдает брату Васильку «Луческ и Пересопницю»[275].

Поход Изяслава в 1151 году в Киев сразу указывает почти все населенные местности, известные здесь. «Изяслав же ида мимо Пересопницю, пожже Зареческ и ста у Мыльска[276] поиде к Дорогобужю… и перешед Горину и ту ста на Хотрии; оттоле же поиде ко Коречьску»[277].

Пересопница[278], чередуясь с Дорогобужем, во все время отдельного существования Погоринского княжества была его столицей. Город был сильно укреплен[279], так как он представлял первый оплот для киевских князей против волынских. Когда Погорина вошла в состав Волыни, то и Пересопница потеряла всякое значение[280]. Ныне это село Пересопница-на-Стубле, в Ровенском уезде.

Из окрестностей ее летопись указывает на Выдбучи[281], но что это такое – селение, урочище или, может быть, река, – сказать трудно.

Далее, немного выше Пересопницы, на Стубле же, находится сел. Зареческ[282], который в 1150 г. сжег Изяслав Мстиславич.

Летописный Милеск, с большой достоверностью, ищут в окрестностях нынешней дер. Нового Мыльска на притоке Горыни Осневице, в Острожском уезде. Он находился между нынешними Старым и Новым Мыльском, в одной версте от последнего, где и теперь находится небольшое городище круглой формы (в 210 саж. в окружности), укрепленное валами[283].

О другом более значительном городе погоринском, Дорогобужка, мы имеем несколько больше сведений. Все исследователи[284] единогласно указывают его в нынешнем местечке того же имени, на Горыни, в Острожском уезде[285]. Детинец, в котором находился и дворец княжеский, был расположен на самом возвышенном месте; с севера и запада он примыкал к речке и пруду, а с остальных сторон его окружал ряд рвов и валов. Город был расположен, главным образом, на востоке от детинца, на низменности, и занимал все пространство до нынешней деревни Подолян, само название которой указывает, что она была некогда частью города[286]. Кроме детинца, и весь город был окружен рвами и валами, следы которых и теперь видны около Подолян[287]. Через Горынь здесь был перекинут мост[288].

Что касается Хотрии, то местность эта до сих пор еще не определена; трудно даже сказать, населенная ли это местность или какое-нибудь урочище. Во всяком случае, она находилась где-то на правом берегу Горыни, по дороге из Дорогобужа к Корцу[289].

Наконец, недалеко от Дорогобужа находился г. Сапогынь, у которого, в 1151 г., Владимирко Галицкий перебил угров Мстислава Изяславича[290]. Мы не могли определить его положение; во всяком случае это не Сапожин Острожского уезда, за Горынью, как думают Надеждин и Неволин и за ними повторяет г. Барсов[291], так как зачем было бы Мстиславу бежать в Луцк, когда ему гораздо удобнее было направиться в Киев, где его ждал отец. Это и не Сапогов (в 13 верстах от Луцка), так как он слишком далеко находится от Дорогобужа[292], и едва ли Владимир Андреевич мог послать Мстиславу «питье из Дорогобужа много», если бы он находился верстах в 50 от него.

Прочие части Погорины составили несколько мелких княжеств.

Почти весь юго-восточный угол ее заняло княжество Острожское, образовавшееся при Любарте и в зависимости от него[293]. Первым князем Острожским был Данило Дмитриевич, внук пинского князя Юрия Владимировича, умершего в 1292 г.[294] О деятельности его мы почти ничего не знаем[295]. Не знаем также, когда он сделался острожским князем и когда умер. Истинным основателем могущества этого рода был сын его, Федор Данилович.

В 1386 г., 4 ноября, Владислав Ягелло вместе с двоюродным братом своим Витовтом издали в Луцке грамоту, точно определившую границы, в которых стояло тогда Острожское княжество. «Consideramus fidele servitium ducis Feodor Danilowicza… donamus plenam omnimodem potestatem castrum ipsius Ostrog et cum districtibus sitti Ostroviensis, sicut pater ipsius dux Daniel habuit, ad dictum castrum Ostrog pertinentium, istos districtus nominamus: Korzecz, Zossław, Chlapothyn, Iwanyn, Chrestowicz, Krasne, Krupa, ad dictum castum Ostrog spectantibus»[296]. Таков был первоначальный объем этого княжества, но оно постоянно, из года в год, увеличивалось новыми селами и местечками, переходившими острожскому князю по завещаниям, дарственным записям, покупкой и т. д.[297] Уже через 10 лет, в 1396 г., Витовт подтверждает Федору Даниловичу владение следующими раньше приобретенными селами: Бродовом, Радоселками, Радогощей, Межиричами, Дьяковом, Свищовом с приселками Озерянами, Городницей и двумя Ставками[298].

Положение этих местностей точно определяет границы Острожского княжества в конце XIV в. Корец – нынешнее местечко того же имени, в Новоград-Вол. уезде, на полудороге между Ровно и Новоград-Волынском. Зосслав – нын. уездный город Заславль. Хлапотын, позже известный под именем Красностава[299], – ныне дер. Красный Став Берездовской волости Новоград-Вол. уезда, на р. Корчике. Иванин – может быть, Ивановка – к западу от Заславля. Хрестович – с. Христувка на истоках Хомора, в Заславском уезде. Красне – может быть, Красноселки на границе с Ровенским уездом, на Горыни, или Красноселка около Дьякова, или Красноселка к востоку от Заславля. Крупа – с. Крупец около Острога, на Горыни. Бродов – к северу от Острога, на Горыни Радоселки – Радошевка к северу от Заславля. Радогоща – есть Вол. и Мал. Радогощ – на притоке Вилии, к югу от мест. Кунева, Межиричи – может быть, Мензиричи – около Острога, а вернее – Межиричи – недалеко от Корца, в Ровенском уезде[300]. Дьяков – на самой границе между Острожским и Новоград-Волынским уездами, недалеко от Корца. Свищов с Озерянами, Городницей и двумя Ставками должны находиться неподалеку друг от друга. Свищов есть в Дубенском уезде на каком-то маленьком притоке Стыри с правой стороны; здесь же недалеко находятся с. Ставище на притоке Путиловки и два сельца Городницы (Бол. и Мал.) на той же речке, что протекает и в Свищове[301]. Озерян вблизи нет, но много подобноименных сел разбросано по Луцкому, Ровенскому и Дубенскому уездам; наконец, так как имя Озерян произошло от характера местности, то они могли находиться на том же притоке Стыри, образующем несколько небольших озер. То, что эти села находятся так далеко от Острога, в центре луцких земель, едва ли может служить опровержением такого определения их положения, если припомнить, какими способами увеличивали свои владения князья острожские.

Только очень немногие из перечисленных местностей являются раньше последней четверти XIV века и известны нам из летописи.

Во главе княжества стоял г. Острог, о котором впервые мы узнаем из летописи еще в самом начале XI века, именно в 1100 году, он был отдан Давыду Игоревичу по Уветичскому съезду[302]. Затем он исчезает из летописи и появляется опять только в акте 1366 года, как один из главных городов, тянувших к Луцку. Он расположен при слиянии Иквы с Горынью, как показывает само его имя, и был сильно укреплен[303].

В летописи упоминается также Корец или Корческ, самый восточный погоринский город. В 1150 году Мстислав Изяславич, выпроваживая из Погорины засевшего было в ней Глеба Юрьевича, довел его до Корца и отсюда отпустил его к отцу, со словами: «Поеди же брате к отцу своему, а то волость моя и отца моего по Горину». Корец был значительно укреплен; городище его треугольной формы, 130 саж. в окружности, было окружено валом и рвами, соединяющимися с рекой[304].

Русские князья заключают мир в Уветичах. С картины С.В. Иванова

Заславль упоминается в летописи только один раз, и то очень поздно – во время татарского нашествия: «И приде (Батый) Каменцю Изяславлю (и Заславлю), взят я»[305].

Наконец, в Северной Погорине находился ряд маленьких княжеств. Одни из них возникли раньше, другие позже; прекратили свое существование они тоже в разное время.

Раньше других обособился в Городне род Всеволодка Владимировича[306], княживший здесь в продолжение почти ¾ XII ст., от 1116 по 1182 г.[307] Были ли князья здесь позже, сказать трудно, так как, хотя в XIV веке и появляется целая значительная группа мелких князьков на Волыни, но, к несчастью, места их княжения в большинстве случаев неизвестны[308]. Городно или Городен – теперь мест. Пинского уезда, на самой линии водораздела бассейнов Стыри и Горыни. Он был значительно укреплен. В летописи под 1184 г.[309] упоминается здесь какая-то каменная церковь, сгоревшая от молнии.

Немного южнее Городна находился город Дубровица[310], промелькнувший только в истории Волыни. О существовании его в эту пору мы знаем только по известию о князе Глебе Юрьевиче Дубровицком[311]. Кажется, раньше Дубровица тянула к Городну, и отец Глеба, Юрий Ярославич получил ее как приданое за женой, дочерью Всеволодка Городенского[312]. Дубровица – теперь м. Домбровица на Горыни, недалеко от слияния ее с Случью[313].

Наконец, еще южнее Дубровицы лежит столица третьего княжества, на которые распалась Северная Погорина, – Степань (нынешнее местечко того же имени на Горыни, в Ровенском уезде)[314]. Появляется он довольно поздно, но уже сразу как местопребывание отдельного князя; именно в 1292 году здесь умер князь Иван Глебович и «нача княжити в него место сын его Володимир»[315]. К какому роду принадлежали эти князья, определить решительно невозможно, так как самое известие слишком отрывочно[316]. Княжество это просуществовало, кажется, дольше других соседей своих: еще в 1375 году мы имеем известие о князе Семене Степаньском[317]. О границах всех этих мелких княжеств никакого представления мы составить не можем, так как, кроме самих столиц, нам неизвестно ни одного населенного пункта.

К западу от всех перечисленных частей Волыни находится так наз. Червенская земля.

Под именем Червенской земли – червенских городов – многие исследователи понимают чрезвычайно обширную территорию. Г. Лонгинов, автор специального исследования о Червенских городах, говорит: «С половины XI столетия, наряду с Люблинской землей, на территории Несторовых червенских городов, стали выделяться отдельные области – Брестская, Холмская, Бельзская, Галицкая и Перемышльская. Вся остальная территория, не вошедшая в состав этих областей, сохранила название Червенской земли»[318]; и в другом месте: «Под червенскими городами, наша Начальная летопись разумеет обширную страну, заключавшую в себе Галицко-Перемышльскую область, вместе с землями Бельзской, Бусской, Любачевской, Звенигородской и Терембовельской, забужные части земли Брестской, земли Холмско-Червенскую и Люблинскую»[319]. Нам кажется, что размеры эти слишком преувеличены. Такое представление о границах Червенской земли основывается на одном лишь месте летописи; «Иде Володимир к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины городы, иже суть и до сего дне под Русью»[320]. Во всех других случаях летопись, говоря о червенских городах, не дает никаких указаний на размеры их территории[321]. Разберем подробнее этот первый текст: Владимир напал на ляхов и захватил какие-то их города[322], затем Перемышль и наконец Червень и «ины городы». Выражение «ины городы», естественно, относится только к одному Червеню, так как, если бы летописец считал и Перемышль за червенский город, то он, конечно, подвел бы Перемышль под понятие червенских городов, назвав сперва главный город Червень, а затем уже Перемышль и «ины городы»; между тем летописец ставит Перемышль особняком, между какими-то польскими городами, которые захватил Владимир, и Червенем. Наконец, непонятно, каким образом червенские города оторвались от Галицко-Перемышльской земли и во все остальное время тянули не к Галичу, а к Волыни, а также как мог Владимир, а затем Ярослав завоевать такую громадную территорию в один поход и Болеслав отнять ее у первого. Самая форма известий о захвате Червенской земли опровергает предположение о громадных размерах ее: Болеслав «грады Червеньскыя зая собе»[323], Ярослав и Мстислав «заяста грады Червенскыя опять»[324]. Слово «заяти» едва ли может быть употреблено для обозначения захвата целой большой страны; в таком случае употребляется имя племени, а не страны, и другой глагол: «Поча Олег воевати на древляны»[325], «Иде Олег на севяры, и победи северы»[326], «И бе обладая Олег деревляны, полянми, радимичи, а со уличи и тиверьци имеяше рать»[327]. «Заяти» употребляется обыкновенно для обозначения захвата имущества, одного города или, наконец, небольшой территории, напр.: «Давыд зая грекы во Олешьи и зая в них все именье»[328]. «Володимиричь, сыновець Изяславль зая все городы Подесненскыя»[329] и т. д.

Наконец, говорят, что под именем Червонной Руси теперь разумеется гораздо большая площадь, что польские географы прошлого столетия причисляли к Червонной Руси воеводства Русское, с землями Холмской и Галицкой, Бельзское и даже Волынское и Подольское, что Иоанн Кразинский, уставщик и каноник в Кракове и Гнезне, называя Червонную Русь Роксоланией, говорит, что она заключает в себе области Львовскую, Люблинскую, Подляхию, Бельзскую, Волынь и пр., доходит до Карпатских гор, начинаясь недалеко от Кракова[330]; но из всего этого еще вовсе не следует, чтобы объемы понятий червенских городов и Червонной Руси были совершенно одинаковы, чтобы червенские города времени Владимира были тем же самим, что Червонная Русь XVII и XVIII веков. Отождествлять их на основании только сходства имен мы не имеем права. Имя «Червень», как доказывает сам г. Лонгинов[331], происходит от корня «черви», отсюда – червленый, чермный – в значении «красный, прекрасный». «Такие названия местностей обязаны своим происхождением преимущественно плодородию почвы, но многие из них, очевидно, сложились так по живописному или же выгодному в каком-либо отношении географическому положению»[332]. Земли, которые помещаются в состав Червонной Руси, действительно, удовлетворяют всем требованиям, представляемым для такого названия, точно так же, как и в отдельности местность, занимаемая червенскими городами. Но и только[333].

Нам кажется, что, придерживаясь точных указаний летописи, мы должны ограничить территорию червенских городов позднейшими княжествами Холмско-Червенским и Бельзским с землей Бужскою, которые во все рассматриваемое время находились в известной тесной связи между собой.

Первоначальная история червенских городов очень темна. Первое известие о них мы имеем под 981 годом: «Иде Володимир к Ляхом и зая грады их, Перемышль, Червен, и ины городы, иже суть и до сего дне под Русью»[334]. Как мы выше уже сказали, только первые «грады» принадлежали полякам. У кого же Владимир «зая Перемышль, Червен и ины городы»? На это нам дает ответ грамота имп. Оттона II и папы Бенедикта VI пражскому епископу 973 г., которая определяет границы Пражской епископии на востоке до Буга и Стыри[335]. Летописец, рассказывая о жизни Владимира Святого после принятия христианства, говорит: «И бе живя с князи околными его миром, с Болеславом Лядьскым, и сь Стефаном Угорьскым, и с Ондроником Чешским, и бе мир межи ими и любы»[336]. Таким образом, Русь при Владимире граничила с владениями короля чешского, и, если принять во внимание вышеуказанную грамоту Оттона II и Бенедикта VI, то ясно будет, что червенские города и Перемышль были в зависимости, может быть, только номинальной, от чехов. О борьбе за них с чехами нет никаких указаний. В 1018 году червенские города были захвачены Болеславом Храбрым, но через 12 лет были возвращены к Руси и затем в продолжение почти всего рассматриваемого периода были неразрывно связаны с Волынью. Правда, за это время, несколько раз то Бельз, то Червень[337] выделялись в особые княжества, но эта самостоятельность их продолжалась недолго, и сознание близкой, кровной связи не терялось никогда; если в это время и происходили усобицы с князьями владимирскими, то они ничем не разнились по своим мотивам от усобиц, постоянно происходивших в роду князей черниговских и др. В начале XIV века мы теряем из виду червенские города, и только во второй половине этого столетия история их несколько проясняется. Они выступают теперь с князем Юрием во главе. Сам князь Юрий – лицо в высшей степени загадочное; трудно даже определить, славянин ли этот князь или он литовского происхождения; одни исследователи считают его сыном Наримунта Гедиминовича, другие склонны видеть в нем внука известного волынского князя Мстислава Даниловича и отцом его считают Даниила Мстиславича, о жизни которого не известно ровно ничего. И то и другое мнение имеют за собой известные данные. Подробнее о них мы скажем ниже. Во всяком случае, этот князь, человек, очевидно, очень энергичный и талантливый, является ярым врагом поляков и ревностным сподвижником Любарта в его борьбе за самостоятельность Волыни. Несмотря на все старания Казимира Великого и Людовика Венгерского, им не удалось одолеть окончательно этого беспокойного соседа; он терял отдельные области своего удела, но продолжал твердо сидеть в своем сильно укрепленном Бельзе. Наконец, только вследствие брака Ягелла на Ядвиге и новых отношений, в которые стал Великий князь Литовский к Польше, князь Юрий Бельский и сын его Иван лишились и остатков своего удела, которыми Ягелло спешил успокоить важнейшего из своих соперников – претендентов на польский престол – кн. Семовита Мазовецкого.

Червонная Русь, Подолье, Волынь и Украина на карте Якоба фон Зандрарта. XVII в.

Область червенских городов делилась на две главные части: на княжество Бельзское, выделившееся впервые в 1184 году, и на княжество Червенское. После основания или, скорее, возобновления Холма Даниилом начинается поглощение Холмом волостей, прежде тянувших к Червеню. Еще в самом конце ХIII века есть известие о существовании Червенского княжества, но с XIV в. оно совершенно входит в состав Холмского княжества и сам Червень исчезает из истории навсегда.

Северная граница[338] Червенской земли не переходила летописной р. Кросны[339] (нынешняя р. Кржна, приток Западного Буга с левой стороны), так как Войн «село на Вкраиници» – нынешний Вохин[340] (к юго-востоку от Радзина) принадлежал к Берестейской земле[341]. На западе граница шла по Тысмянице к устью Быстрицы, притока Вепря, потом по водоразделу между Быстрицей и Гелчевом, притоком Пора, огибая Быхаву, и между рр. Санной, притоком Вислы и Пором, на котором лежит Туробин[342]. Далее она шла по верховьям Лады, Танева и Белой[343] и здесь пересекалась с северной границей Галицко-Перемышльской земли. Затем она проходила по водоразделу между Саном, Бугом и Вепрем, на нынешний Потелич – летописный, как можно думать, Телич[344], мимо Щекатова[345] и Звенигорода по рр. Полтеву и Ярычевке, мимо Львова[346] – к Западному Бугу; захватив, таким образом, бассейн части Западного Буга, ниже впадения р. Полтева, граница переходила несколько южнее г. Бужска через Западный Буг, проходила мимо Плеснеска и Олеска, по водоразделу между Стырью и З. Бугом и наконец сливалась с его течением вблизи того места, где он теперь входит в пределы Волынской губернии, чтобы не расставаться с ним до самой исходной точки своей – около впадения Кросны в Западный Буг.

Ягайло и Ядвига. С картины Я. Матейко

Территория эта делилась на две части: Холмско-Червенское и Бельзское княжества. Пределы Холмско-Червенской земли, занявшей северную половину территории червенских городов, не переходили за линию, проведенную от верховьев Танева и Вепря к верховьям Гучвы и р. Сулимовки, левого притока Западного Буга.

Границу между Холмской и Червенской землями определить почти невозможно, так как первая постепенно и безостановочно поглощала последнюю. Однако для конца XIII века г. Лонгинов определил еб, ограничив собственно Червенскую землю частями Грубешовского и Замостьского уездов и целым Томашовским уездом. Таким образом, от Волыни она отделялась Западным Бугом, а от Холмской земли верховьями Вепря и Гучвой[347].

Бельзская земля занимала южную часть прежней территории червенских городов.

Есть несколько противоречивых мнений о том, где находился летописный Червень. Соловьев и его последователи предполагают, что это – Червоноград в Чертковском округе, в Галиции, на Дзуроше, левом притоке Днестра. Карамзин и Беляев указывают на с. Чернеев к югу от Холма, и, наконец, остальные исследователи по этому вопросу, и притом большинство – Ходаковский, Шафарик, Зубрицкий, Шараневич, Барсов, Иловайский, Лонгинов и др., – указывают на дер. Чермно близ Тышовцев в Томашовском уезде, на р. Гучве. Последнее мнение – наиболее верное; оно, с одной стороны, не опровергается никакими летописными указаниями, а с другой стороны подтверждается топографическими данными. Между деревнями Чермно и Бакиевом, находящимися вблизи друг от друга, почти на самом берегу р. Гучвы находится громадное городище, разделенное на три неправильной формы укрепления. Собственно «Городищем или Замчиском» называется та часть, которая находится у самого берега Гучвы. Городище достигает до 183 сажен в окружности. Местные жители рассказывали одному исследователю, что Чермно было когда-то гораздо обширнее: оно захватывало и противоположный берег Гучвы, где также есть следы укреплений, покрытые дремучим бором. Замечательны также названия двух урочищ, находящихся неподалеку друг от друга: одно из них называется Подмонастырем, другое – Первенец. «Как бы то ни было, – говорит г. Лонгинов при топографическом описания Червена, – название Червеня кроется не в той местности, которую ныне зовут Чермно, а в той, которая, на Вакиеве, зовется Первенцем. Несомненно, здесь был главный пункт города, обнимавшего, вероятно, своими валами и предместьями Чермно, Вакиев, Замчиско, монастырь, а быть может, и близлежащие с двух сторон, на расстоянии около версты от Чермна и Вакиева, села Переспу и Майдан – Переспу. На местах, где находятся обе Переспы, вероятно, были насыпные валы, так как „переспа“, по нашей летописи, означает насыпь»[348]. Разновременно здесь были находимы остатки различных каменных построек. Соседний лес наполнен множеством могил.

К северу от Червеня находился другой центр земли – Холм, основанный или, может быть, возобновленный только Даниилом Романовичем. Существуют некоторые указания, позволяющие отнести этот город к числу самых древнейших городов на Руси, хотя, нужно признаться, они представляются вовсе не убедительными. Данные эти собраны у г. Лонгинова[349] и в VII томе «Памятников русской старины в западных губерниях», в статье г. Хрусцевича[350]. Vilkina saga, на которую ссылается г. Лонгинов, ни слова не говорит о Холме: сага перечисляет области Känungardhia, Holmgardhia, Palltescia и Smalenskia, т.e. Киев, Новгород (а не Холм), Полотеск и Смоленск, следовательно, именно те области, с которыми скандинавы имели преимущественно сношения, области, лежавшие на речных путях «из варяг в греки». Холм на путях этих не лежал, о сношениях его с скандинавскими народами мы ничего не знаем[351], и потому толкование Шафарика, видящего в «Holmgardia» Новгород, нам кажется гораздо более правильным, чем ясно тенденциозное чтение Вельтмана, а за ним и г. Лонгинова. Указания Длугоша, Кромера и Нарушевича, на которые ссылается далее г. Лонгинов, тоже очень сомнительны. По их словам, Болеслав Смелый в 1073 году пытался взять Холм, но ему это не удалось, и он ограничился опустошением только окрестностей. Летопись об этом ничего не говорит, и, кроме того, мы не знаем ни одного факта, который бы мог послужить причиной быстрого упадка города, служившего долгое время оплотом целой страны. Наконец, указания, находящиеся в книге Якова Суши «Phoenix tertiato redivivus», что на колонне Холмского кафедрального собора был обозначен по-гречески 1001 год и затем стены собора от древности казались как бы литыми из олова[352], тоже не бесспорны, так как сам Яков Суша этой надписи не видел и самая колонна была разрушена за много лет до его рождения; что же касается до крепости стен, то постройки княжеского периода известны своей прочностью и долговечностью[353]. Нам кажется, что большим городом Холм до Даниила никогда не был, но нет ничего невозможного в том, что здесь находилось какое-нибудь местечко или деревенька, называвшаяся Холмом, хотя из летописи даже и этого нельзя заключить[354].

Как бы то ни было, но около 1237 года Даниил основал здесь «градець мал», укрепил его стенами и выстроил церковь во имя Св. Иоанна Златоуста. Это было время, когда Даниил, утомившись бесконечной борьбой с непокорными галицкими боярами, искал новой столицы. Сперва он остановился было на Угровске, но после основания Холма окончательно решил утвердиться в Холме. «Видев же яко Бог помощник ему и Иоан спешник ему есть, и созда град иный, его же татарове не возмогоша прияти, огда Батый всю землю Русскую пойма»[355]. Вскоре он здесь выстроил и великолепно изукрасил церкви Троицкую, сгоревшую во время нашествия татарского, и Козьмо-Демьянскую. В видах укрепления и украшения города Даниил устроил вежу на каменном фундаменте, достигавшем 15 локтей. Сама вежа была из тесаного дерева «и убелена яко сыр, светящися на всей стороны»[356]. На случай осады, чтобы не было недостатка в воде, вырыт был замечательно глубокий колодезь; он достигал 35 саж. Колодезь этот существует и теперь. На «поприще» от города, по дороге к нему находился столб каменный с орлом наверху, выстроенный, очевидно, с целью указать, что этот город – столица. В 1259 г., во время самого нашествия Куремсы, Холм загорелся от неосторожности какой-то «оканьныя бабы» и сгорел весь дотла. Пламя было так велико, что зарево видно было во Львове. Окрестные жители, предполагая, что Холм уже в руках татар, разбежались по лесам. Отбившись от Куремсы, Даниил принялся за возобновление любимого города, но новый Холм был уже далеко не таков, как прежде: у Даниила прибавилось теперь много новых забот по укреплению других городов Волыни, и он не имел теперь ни времени, ни средств восстановить все в прежнем виде. Он возобновил только старые церкви и устроил новую во имя Пресвятой Богородицы, в которой был похоронен он сам и два его сына, Роман и Шварн[357]. Вскоре после татарского нашествия сюда была перенесена епископия из Угровска, и первым епископом был Иоанн «от клироса великое церкви Святой Богородици Володимерьской»[358]. В 1377 г. Холм отошел к короне польской, и в этом же году здесь была основана католическая епископия, перенесенная в 1473 году в Грубешов.

Каменецкая вежа. С рисунка Н. Орды

В 1213 году Даниил «еха с братом и прия Берестий, и Угровеск, и Верещин и Столпе, Комов, и всю Украйну»[359]. Под Украйной здесь подразумевается территория, расположенная на запад от перечисленных городов, выделявшихся, как это ясно из точного смысла текста, из понятия украйны, следовательно, это – земли по Вепрю и верховьям Лады, Танева и Белой.

Кроме Берестья, не принадлежавшего к числу холмско-червенских городов, мы из этого текста узнаем о четырех городах: Угровеск – нынешний Угруск на Западном Буге, выше Влодавы, с монастырем Св. Даниила[360]. Верещин[361] – на самой границе Люблинской и Седлецкой губерний, на р. Влодаве. Столпье[362] – близ Павлова, по дороге из Холма в Люблин, и Комов[363] – ныне Кумов – к югу от Холма. Замечательна история первого из них – Угровска. Волею Даниила этот незначительный городок одно время даже имел своего епископа. Это было в то время, когда Даниил искал себе новой столицы, чтобы избавиться от вечной борьбы с родовой галицкой аристократией, с боярством. Взгляды его сперва остановились и на Угровске, городке недавнего происхождения, даже, кажется, им самим построенном[364]. Тогда то и был поставлен Угровску особый епископ Иосаф, лишенный епархии за самовольный захват митрополичьего сана[365]; сама же епископия была перенесена в только что основанный Холм.

К северу от Угровска стоял г. Володава[366] – нын. местечко Влодава у устья р. Влодавы в Зап. Буге, это самый северный населенный пункт, известный нам в Холмско-Червенской земле.

Южнее его на Влодаве же находился Андреев – нынешний (может быть) Андржейов[367]; г. Лонгинов указывает Андреев в дер. Андреевке близ Фрамполя[368], что по ходу обстоятельств кажется вернее, но мы этой Андреевки ни на одной из карт царства Польского найти не могли.

Еще далее к югу, рядом стояли гг. Бусовно[369] – нынешнее с. Бусовна между Холмом и Верещином и Охоже, ныне деревня Охожа в окрестностях Стоянья[370]. Спускаясь далее к югу встречаем Сухую Дорогву[371], нынешний Суходол у Файславиц, Ухани[372] – нынешнее местечко Ухане, на полудороге между Красноставом и Грубешовом, и Городло – на Западном Буге, немного ниже впадения в него р. Луга. В первый раз Городло появляется в 80-х годах XIII века; его завещает своей жене Владимир Василькович; в это время он был еще селом[373]. Впоследствии оно было сильно укреплено и сделалось одним из сильнейших оплотов всего Забужья[374].

К югу от Красностава, немного в сторону от дороги во Владимир, находятся в самом близком друг от друга расстоянии селения: Орлов Майдан, Орловская Воля и Орлов Древняный, под которыми, как думают[375], скрывается летописное селение Орельск[376].

Во второй половине ХШ столетия появляется впервые город Грабовец[377] (местечко Грабовец между Грубешовом и Красноставом), позже, в конце XIV ст., занявший видное место в числе городов, защищавших берега Буга; он обязан этим, главным образом, удобству своего местоположения. Гванини говорит о нем: «…arx in colle eminentissimo natura et oportunitate loci munitissima accessuque ardua»[378].

На Гучве, недалеко от ее устья, расположен г. Грубешов (ныне уездный город) с церковью Св. Николая[379]. Южнее Грубешова находится дер. Чернечин, покрывшая собою, как думает г. Лонгинов[380], летописный Чернечьск, где съезжались в 1142 году Святослав Всеволодович, Изяслав Давыдович и Владимир Галицкий с Владиславом Польским[381].

Наконец, дарственная грамота Юрия Холмского кафедральной холмской церкви, данная в 1376 году, перечисляет еще четыре села, уже существовавшие в это время: Стрижово на Западном Буге, немного выше Городла, Слепче, тоже на Западном Буге в нескольких верстах к югу от Стрижова, Космово[382] – близ Крылова, почти на границе Владимирского и Люблинского уездов, и Цуцнево – где-то на Западном Буге, так как оно было подарено «з объема береги обапол Бугу»[383].

На Украйне мы знаем несколько местностей, появившихся очень поздно, в большинстве случаев только в XIV столетии. Щекарев[384] находился на месте нынешнего уездного города Красностава, основанного в 1394 году на полях села Щекарева[385].

Щебрешин на Вепре и Туробин на Поре существовали уже в XIV веке, как это видно из жалованных грамот Владислава Опольскаго и Ягайла Дмитрию из Горая[386].

Наконец, где-то здесь же находился и летописный Сутейск, лежащий, по словам летописи[387], вблизи Червеня, но так как именем своим он указывает на существование здесь какой-то границы, то мы и помещаем его в этой украинной местности.

Гораздо меньше населенных местностей известно в Бельзской земле. Во главе земли стоял город Бельз, нынешний Бельц-на-Солокие, известный еще с 1030 года[388]; впоследствии он был сильно укреплен и в 1377 г. был в состоянии отразить целую громадную армию Людовика Венгерского. Еще древнее другой значительный центр страны – Бужск, бывший центром бужанских поселений, хотя в летописи он встречается гораздо позже, чем Бельз, именно в конце XI века[389].

Кроме этих двух городов, мы можем назвать только разве Телич[390] – нынешнее местечко Потелич около г. Равы, который входил в число городов Бельзской земли.

Переходим, наконец, к Берестейской земле. Последней (в половине XII века) она вошла в состав Волыни и первой отпала от нее: в начале XIV века (в первой четверти его) она уже принадлежала Кейстуту. Переход этот совершился, кажется (мы об этом очень мало знаем), без особенной борьбы. Вообще жители этой земли были недовольны волынскими князьями и постоянно старались выбиться из-под их власти: в конце XII века они ищут помощи у минского князя; после смерти Владимира Васильковича обращаются к Юрию Львовичу. Наконец, неожиданная преданность, которую они высказали по отношению к Романовичам во время их детства, тоже очень и очень подозрительна и ее с полным основанием можно истолковать теми же стремлениями добиться некоторой самостоятельности[391].

Выше, в очерке колонизации, мы указали направление движения и развитие славянского населения, медленно, но без перерыва оттеснявшего ятвягов все дальше и дальше вглубь болот и лесов, за Нарев и Бобр. В момент наибольшего своего распространения земля Берестейская тянулась довольно узкой полосой с юга на севере, от границ собственной Волыни и до Нарева и Бобра. Начинаясь от точки пересечения северной границы Владимирской земли с течением Зап. Буга, граница Берестейской земли шла к северу по Бугу; невдалеке от Берестья она переходила на левый берег Буга и затем направлялась на запад, следуя течению р. Кросны и ее притока Зелявы. Охватив Вохин, она шла к северу, мимо Соколова, Стердыня и Нура к Визне, самому северному пункту земли. Отсюда граница поворачивала на восток и юго-восток, следуя линии водораздела бассейнов Немана и Буга с Припятью. У Здитова она принимала южное направление и, отделяя таким образом Берестейскую землю от владений князей турово-пинских, доходила до оз. Небля, где опять встречалась с северной границей собственно Волыни.

Земли по левому берегу Буга и между Бугом и Наревом назывались, точно так же, как в Червенской земле побережье Вепря, – Украйной. Мы знаем очень немного городов на этой Украйне. В южной части ее находился Воин[392] – «село на Вкраинице», которое пограбил Лешко у Владимира Васильковича, нынешний Вохин, близ г. Радзина. На Западном Буге находился г. Нур[393], нынешнее местечко Нур, откуда в 1260 году князья вернулись из похода на ятвягов. Наконец, при слиянии Бобра и Нарева стоял мазовецкий город Визна[394] (ныне местечко), уступленный в 1145 году мазовецкими князьями Болеславом и Мешком. Впрочем, в 1250 г. он уже не принадлежал волынским князьям, как это видно из рассказа летописи: Даниил, возвращаясь из похода на ятвягов, «приде ко Визне и перейде реку Наровь и приидоста на землю свою»[395].

На Буге, при впадении в него Мухавца, лежал г. Берестье, нынешний Брест-Литовск[396]. Город этот – один из древнейших в крае; в летописи он упоминается в первый раз под 1019 годом[397], и в это время он уже был значительным городом. Украшением своим и укреплением он особенно обязан был Владимиру Васильковичу, который выстроил здесь церковь Св. Петра, украсил ее и снабдил всем необходимым[398]; кроме укрепления стен, он выстроил каменную башню – «столп высотою яко Каменецкий»[399], а в Каменце башня достигала 17 сажен высоты. Сила его укреплений увеличивалась еще местоположением; Длугош так описывает его: «Situm enim illud castrum optimum habet, paludinibus longe versus Poloniam protensis et limosis gurgitibus, alveoque fluminis Bug, qui in illo loco vada raro praebet aliisque qualificationibus plurimis natura consitum et munitum, ut quasi quidam portus et janua in terras Lithuaniae et Russiae possit aestumari»[400].

Следующее место за Берестьем по древности и значению занимал Дрогичин, ныне местечко Брянского уезда, на Западном Буге[401]. В 1237 году он попал в руки так наз. добрыньских рыцарей, отданный им Конрадом Мазовецким[402]. Вскоре, однако, Даниил опять возвратил его Руси[403]. Здесь же спустя несколько лет он принял королевский титул и корону[404]. Город делился Бугом на две части: Русскую и Лядскую стороны. Г. Лонгинов утверждает, что на одной Лядской стороне было 3 православных церкви[405]. Укрепления сохранились еще, хотя Буг сильно подмыл замковую гору и половина ее обрушилась в реку[406].

Детинец в Берестье. Реконструкция

Между Берестьем и Дрогичином находился город Мельник (ныне Мельники) на Буге; здесь была церковь Св. Богородицы с чудотворной, пользовавшейся глубоким уважением в окрестностях, иконой «Святого Спаса Избавника»[407].

Прямо к северу от Мельника, на притоке Нарева Орленке, стоял г. Бельск, в котором Владимир Василькович «поустрои церковь иконами и книгами»[408].

Владимиру Васильковичу обязан не только украшением, но и самым существованием город Каменец-на-Лосне, нынешний Каменец-Литовский. Основан он был «на пустом месте»[409], запустевшем «по 80 летех по Романе»[410], для обороны страны от нападений и разорений литовцев. Это был один из любимых городов Владимира Васильковича. Он построил здесь церковь Благовещения и снабдил ее богатой утварью, а самый город сильно укрепил, выстроив между прочим каменный столб «подобен удивлению всем зрящим нань»[411]. Столп этот существует и теперь; он имеет в вышину 17, а в окружности 16 сажен; верх зубчатый, 3 очень узких окна в виде амбразур. Сохранились даже погреба, своды которых поражают своей прочностью и превосходной отделкой[412]. Во время последней своей, смертельной болезни, Владимир Василькович жил преимущественно в Каменце. Если летописец не ошибся, определяя время основания Каменца 1285 годом, то придется признать существование еще одного Каменца, окрестности которого были пограблены литовцами в 1262 и 1276 годах[413]. Беляев[414] указывает этот Каменец в нынешнем Камне-Королеве или же Камне-Шляхетском, находящихся к востоку от г. Кобрина. Весьма интересно было бы проследить судьбу этого последнего города (Кобрина), появляющегося впервые в завещании Владимира Васильковича[415]. Почему именно он один, принадлежавший жене Владимира Васильковича, по договорам Любарта и его братьев с поляками, достался Ольгерду?

Где-то между Любомлем и Каменцем-Лосненским находился загородный дворец Владимира Васильковича – Рай[416]. Ни в каком случае нельзя смешивать этот Рай, которого само имя указывает на его назначение[417], с Райгородом, который видел Даниил «на горе красной»[418] во время похода на ятвягов; было бы странно думать, чтобы Владимир Василькович мог делать такие экскурсии, лежа на смертном одре и сознавая, что он умирает.

Позже и в актах, и у западных летописцев мы встречаем еще довольно много указаний на существовавшие здесь новые города, но так как земля Берестейская отошла от Волыни в первой четверти XIV века, а данных о времени основания этих городов мы никаких не имеем, то мы и ограничились лишь теми, о которых говорит летопись.

В нашем изложении мы вовсе опустили рассмотрение всего того, что обыкновенно понимается под общим заглавием «внутреннее состояние страны», т. е. развития торговли и промышленности, образованности и пр. Но мы слишком мало имели данных, относящихся собственно к Волыни, чтобы составить из того незначительного материала, который у нас был под руками, хоть сколько-нибудь удовлетворительный очерк этих вопросов. В Codex'е Vіtoldi, Архиве Сангушка, «Актах Зап. Руси» и других собраниях актов мы имеем очень много материала, в особенности по первому и второму вопросам, но, к несчастью, почти весь этот материал относится к времени, хронологически выходящему из рамок, которые мы себе поставили.

О древнейшей истории Волыни мы знаем очень мало. Резюмируем все сказанное по этому поводу выше. Волыняне (дулебы, бужане) жили по верховьям обоих Бугов и правых притоков Припяти, по Кременецким горам и их далеко раскинувшимся отрогам. С течением времени, благодаря колонизации и, с другой стороны, давлению южных соседей, они передвинулись на север и заняли ту страну, на которой застает их летопись. Волыняне составляли сильное государство с отдельными племенными князьями и имели значительное число городов. Одно время они даже стояли во главе какого-то союза соседних племен. К несчастью, Масуди[419], сохранивший нам это известие, ничего не говорит ни о времени, ни о составе и цели этого союза, и мы можем только догадываться, что он был заключен ради целей военных, быть может, для борьбы с Византией[420]. В VII веке, во времена императора Ираклия, как сообщает летопись, «обри воеваша на словены и примучиша дулебы, сущая словены»[421]. Неизвестно точно, когда удалось Волыни выбиться из-под власти аваров, но в начале X века она входила уже в состав Киевского княжества, так как в 907 году волыняне участвовали в походе киевского князя на греков. Кажется, потеря самостоятельности не была тяжела для волынян, по крайней мере ни малейшего намека на какую-либо борьбу с киевскими князьями в летописи нет. Далее в истории Волыни следует большой пробел. Единственный источник наш, Несторова древнейшая летопись, ничего не говорит нам о Волыни до самого времени Владимира, и мы можем только догадываться, что в общерусских предприятиях дело не обходилось без участия волынян.

Аварский воин с пленником-дулебом. Золотой сосуд из Надьсентмиклошского клада

Со смертью Святослава прошла пора геройских и бесполезных предприятий, походов в Булгарию и на Кавказ. Государство настойчиво требовало прочного устройства – коренных реформ внутри и большей безопасности извне. Эта тяжелая, но славная обязанность выпала на долю Владимира Святого. Два новых врага грозили в это время Руси: с юга – печенеги, с запада – молодое ляшское государство, во главе которого вскоре стал энергичный Болеслав Храбрый, и Владимир забыл планы своего отца и занялся расширением и укреплением границ своего государства с юга и запада.

В 981 году он сделал первую попытку в этом направлении и результатом ее было приобретение Червенской и Перемышльской земель, находившихся в какой-то зависимости от чешского короля, и кроме того – каких-то городов польских. В это же время был основан или, может быть, только укреплен и переименован г. Владимир, который, составляя оплот страны против враждебных соседей и, с другой стороны, противовес прежнему центру земли – Червену, с вечем которого князю пришлось бы в ином случае крупно считаться, сослужил стране двойную службу.

В самом конце X века на Волыни опять является особый князь, хотя уже не своего племени, а чуждый – киевский «и посади (Володимер), говорит летопись под 988 годом, Вышеслава в Новегороде, а Изяслава в Полотьсце… Всеволода в Володимере»[422]. Но это – первое и последнее известие об этом первом волынском князе. Больше мы ничего о нем не знаем. До какого времени он княжил, перешел ли он в какой-нибудь другой удел или здесь и умер, – летописец этого не знает. Можно констатировать лишь одно: что во время борьбы Святополка с Ярославом он князем волынским уже не был, так как Святополк не потерпел бы такого близкого соседства.

При смерти Владимира не присутствовал ни один из его сыновей. Ближе всех к Киеву жил Святополк, которого отец, ревностный христианин, после истории с Рейберном, старался держать подле себя[423]. Святополку удается захватить стол великокняжий; чувствуя себя нетвердым на великом княжении, он избивает трех братьев и вступает в упорную борьбу с четвертым братом – Ярославом. Театром войны была Южная Русь. После первого поражения на р. Альте Святополк обращается за помощью к тестю своему, Болеславу Храброму. Этот эпизод очень подробно рассказан польскими летописцами. При этом не обошлось, конечно, и без поэтических прикрас, на которые так щедры средневековые хронисты. Фантастичность этих подробностей увеличивается по мере отдаления авторов от описываемого ими времени. Мы не будем, конечно, приводить всех этих рассказов, а постараемся выбрать только то, что было на самом деле[424]. Наиболее достоверными источниками в данном случае являются наша летопись и хроники Титмара и Мартына Галла. Г. Линниченко, рассматривая известия летописи, Титмара и Галла об этом походе, пришел к следующим результатам: летопись и Титмар почти вполне достоверны, Галл несколько менее; источниками у летописца были устное предание дружинного происхождения и, кажется, песня или былина новгородского происхождения; у Титмара – рассказы саксонских воинов, помогавших Болеславу; у Галла – эпическое сказание, современное событию, сильно попорченное и временем и самим Галлом[425]. После первого своего поражения Святополк обращается к Болеславу Храброму, и тот без всяких предвзятых планов о завоевании Руси, о том, чтобы сделать ее своей данницей (как об этом говорят все польские летописцы, начиная с Галла), отправляется на Русь. Первая встреча произошла на берегах Буга, и Ярослав был разбит. Он убежал в Новгород сам-пят, как говорит летопись, но Титмар уверяет, что он захватил предварительно какой-то город[426]. Между тем Болеслав с Святополком шли к Киеву, не встречая задержки, так как Киев и прочие южные города видели в Святополке своего прирожденного князя, а Ярослав был для них чужд. Не доходя до Киева, князья посылают вперед печенегов, но их, как и нужно было ожидать, киевляне в город не впустили, а отворили ворота только перед Болеславом и Святополком. Здесь Болеслав, считая поход оконченным, распускает свои наемные войска по домам[427], а через 1–2 месяца и сам спокойно уходит в Польшу с большими подарками и с сестрами самого князя Святополка, что не особенно удивительно, так как Святополк родственными чувствами вообще не отличался. Кроме того, Болеслав получил еще нечто более существенное: Святополк уступил ему червенские города. На обратном пути Болеслав еще раз разбил Ярослава[428]; несмотря на это, Святополк недолго продержался в Киеве; он еще раз сразился с Ярославом, потерпел поражение, бежал опять к тестю и где-то на дороге погиб.

Итак, результатом этого междоусобия для Волыни было опустошение ее двумя враждующими сторонами и отторжение большой и богатой территории червенских городов.

Ярослав с этим последним помириться не мог, и уже в 1022 году[429] он намеревался сделать нападение на ляхов из Берестья, которое, после отторжения Червенской земли, очутилось на границе с Польшей. Нападение Мстислава Тмутараканского и последовавшая за тем долговременная неурядица приостановила на несколько лет исполнение планов Ярослава. Наконец, в 1030 году[430] он почувствовал себя в силах возобновить свои притязания. Обстоятельства как нельзя больше благоприятствовали исполнению его планов. Вся Польша в это время была взволнована внутренними неурядицами. Летопись относит причину этих беспорядков к смерти Болеслава, но Болеслав умер гораздо раньше – именно в 1025 году[431]. Причина же теперешних смут совершенно иная. Болеслав оставил престол не старшему сыну Бесприму, а второму – Мешко. В то же время после его смерти начинает все с большей и большей силой проявляться реакция, так долго сдерживавшаяся Болеславом, с одной стороны, религиозная (языческая), а с другой, направленная против централизации областей, стремление их врозь. Во главе этих реакционных движений стали братья Мешка Бесприм и Оттон. Вот эта-то борьба и разыгралась в 1030 году. Сначала Мешко одержал верх и прогнал Бесприма на Русь. Здесь Бесприм нашел поддержку у Ярослава[432], который незадолго перед этим уже захватил Бельз[433] и теперь желал овладеть и остальными червенскими городами. Ему, действительно, это и удалось: «Ярослав и Мстислав… заяста города Червенские опять, и повоеваста Лядьскую землю и многи ляхи приведоста, и разделиста я; и посади Ярослав своя по Реи, и суть и до сего дни»[434]. Но Ярослав, как государь и ревностный христианин, не мог, конечно, по убеждению помогать Бесприму, стоявшему во главе противухристианской и противугосударственной реакции; помог он ему, только преследуя личные цели, и, достигнув их, он тотчас же оставил его на произвол судьбы. С тою же целью – упрочения за собой нововозвращенной территории – Ярослав выдает за сына Мешка, Казимира, когда он овладел польским престолом, свою сестру Марию Доброгневу[435] и помогает ему в борьбе с Моиславом, предводителем мятежных мазовшан.

Болеслав Храбрый и Святополк у Золотых ворот Киева. С картины Я. Матейко

Мазовшане сопротивлялись очень упорно: потребовалось 7 лет войны и три похода Ярослава[436], пока, наконец, в 1047 году союзникам не удалось разбить их наголову, причем погиб Моислав, и Мазовия должна была покориться[437].

Таким образом, мир между Русью и Польшей, нарушенный Болеславом, был опять восстановлен, и яблоко раздора – червенские города – возвратилось к их первоначальному владельцу.

Летопись в немногих лаконических фразах описывает эту борьбу, тянувшуюся так долго, о других событиях она и вовсе не упоминает; таким образом, о Волыни мы ничего почти не знаем. Специально Волынская летопись за это время до нас не дошла, а киевский летописец говорит о Волыни только при случае, описывая дела великого князя. Благодаря этому мы знаем только о походах Ярослава на ятвягов[438] и литву[439] с целью, как можно думать, обеспечения и распространения здесь волынской колонизации. О результатах этих походов летопись ничего не говорит; вероятно, Ярослав ограничился опустошением ближайших вражеских поселений.

Бесприм. Гравюра XVII в

В 1054 году умер Ярослав. Сыновья его поделили Русскую землю между собой, причем Волынь досталась на долю Игоря Ярославича. Впрочем, через два года умер младший из братьев, Вячеслав Смоленский, и Игорь перешел в Смоленск, где вскоре и умер[440].

На Волыни стал княжить сын старшего из Ярославичей, умершего еще раньше, Владимира – Ростислав[441]. Летопись нам об этом ничего не говорит, но мы можем с полной уверенностью сделать такое предположение, потому что впоследствии дети Ростислава добивались себе волости именно на Волыни. Как долго княжил здесь Ростислав и какие причины вынудили его покинуть Волынь, неизвестно, но в 1064 году[442] он убежал в отдаленную Тмутаракань и, несмотря на сопротивление Святослава Ярославича Черниговского, сына которого Глеба он выгнал из Тмутаракани, он удержался здесь до самой своей печальной смерти в 1066 году[443]. Может быть, одной из причин его бегства в Тмутаракань был недостаток простора на Волыни, где он постоянно находился под строгим надзором у дядей.

После его бегства Волынь взял великий князь Изяслав себе и посадил, вероятно, кого-нибудь из сыновей; когда же в 1073 году на стол великокняжеский сел Святослав Ярославич, то Волынь была отдана сыну его Олегу, который и прокняжил здесь до самой смерти своего отца; со смертью же его он потерял и удел[444].

Наставление Ярослава сыновьям. С гравюры Б.Н. Чорикова

Мирное течение событий после смерти Ярослава вскоре было нарушено. В половине XI века в степях появляется новый кочевой народ – половцы. Они делают сперва несколько небольших набегов-рекогносцировок в Русь[445] и затем уже с громадными силами вторгаются в Переяславскую землю и на Альте наносят страшное поражение соединенным силам трех братьев Ярославичей[446]. Изяслав убегает в Киев, но здесь подымается восстание, и Изяслав принужден оставить его. Он обращается за помощью к Болеславу Смелому, своему родственнику[447], и тот охотно берется ему помочь. Ценой этой помощи были, как можно догадываться, опять-таки червенские города. Поход был как нельзя более удачен. Всеслав Полоцкий, который с своими двумя сыновьями[448] сидел во время народного возмущения в тюрьме, в Киеве и был поставлен киевлянами князем, убежал в Полоцк, не ожидая неравной битвы. Киев без сопротивления сдался Изяславу. Болеслав пробыл в Киеве около 10 месяцев[449], пока, наконец, жители, на которых лежала обязанность содержать польское войско, не стали избивать своих квартирантов, и это движение приняло такие размеры, что Болеслав был принужден уйти как можно поспешнее домой[450].

Братья жили мирно до 1073 года, когда «вздвиже дьявол котору в братьи сей Ярославличих»[451]. Изяслав опять бежит к Болеславу, которому всякая междоусобица в среде русских князей была очень выгодна; Болеслав охотно берется помогать бежавшему князю, имея в виду вторичный захват червенских городов. О последней попытке говорит один только Длугош, и рассказ его, неправдоподобный в частностях, в общем имеет значительную долю вероятия[452]. Оставив в стороне ту часть рассказа его, которая относится к завоеванию Киева, рассмотрим только все, относящееся к истории Волыни. Характерной особенностью польских летописцев, и в особенности Длугоша, было стремление разукрашивать факты возможными, но не происходившими на самом деле подробностями. В данном случае, если сопоставить этот рассказ с указаниями, находящимися в «Поучении Мономаха», то все подробности придется выбросить и многословный рассказ можно передать в нескольких словах: Болеслав взялся помогать Изяславу и пожег Берестье; «(Владимира) тое же зимы той посласта Берестию брата на головне, иде бяху пожегли, той ту блюдох город тех»[453]; затем он долго и безуспешно осаждал Перемышль, но в это время у Сутейска появился Владимир Мономах, которому поручено было охранение Волыни, начались переговоры, сущность которых нам неизвестна, но результатом их было то, что ляхи «показаша Изяславу путь от себе» (сравн. «а по Велице дни ис Переяславля та Володимерю, на Сутейску мира творить с ляхи, оттуда паки на лето Володимерю опять»).

Изяслав возвратился на Русь, как известно, только после смерти Святослава, с помощью поляков. Причиной такого поворота в отношениях Болеслава к Изяславу было следующее обстоятельство: Болеслав находился в это время во враждебных отношениях с Вратиславом Чешским; он пригласил себе на помощь русских князей. К нему явились Владимир Мономах и Олег Святославич, сидевший тогда на Волыни, и они вместе ходили «за Глотовы до Чешского леса, ходив в земли их 4 месяца»[454]. Татищев добавляет следующие подробности: когда Вратислав узнал о приближении союзников, он поспешил примириться с Болеславом, Болеслав предложил тогда Владимиру и Олегу вместо чехов отправиться на поморян, но князья не согласились и одни отправились в Чехию, взяли г. Глац и здесь заключили с Вратиславом мир, получив от него 1000 гривен серебра и большие дары[455]. Это происшествие и было главной причиной ссоры Болеслава с старшими русскими князьями и того, что он решился помочь Изяславу занять опять Киевское княжение. В это время Святослава уже не было в живых, а Всеволод, по своему мирному характеру, не захотел бороться с братом и уступил ему Киев добровольно.

Изяслав княжил недолго. Через полтора года, в 1078 году, он пал в сражении с двумя изгоями: Борисом, сыном умершего в 1057 году Вячеслава Смоленского, и Олегом Святославичем[456], который после смерти отца не только потерял свой удел – Волынь, но и был объявлен изгоем, так как его отец умер прежде старшего брата; то, что Святослав был все-таки великим князем, не приняли во внимание, объявив его незаконным.

Время от 1076 по 1097 год наполнено почти исключительно борьбой дядей с их племянниками – изгоями. Изгои до этого времени жили тихо, мирились с своею незавидною участью безудельных. Появление в их среде богатых средствами и сильных духом Святославичей возбудило их, и они то с помощью половцев, то разными другими средствами стараются добыть себе уделы. Так, например, Давыд Игоревич добился себе удела[457], засев с дружиной у устья Днепра и прекратив таким образом всю торговлю с Византией, составлявшую один из главных источников дохода великого князя и всего Киева.

После смерти Изяслава Всеволод отдал Волынь Ярополку Изяславичу, прибавив ему еще Туровскую землю[458]. У него же жили три брата Ростиславичи и Давыд Игоревич. Жилось им, вероятно, не особенно хорошо, по крайней мере в 1081 году Давыд Игоревич и Володарь Ростиславич бежали в Тмутаракань[459], это последнее прибежище всех изгоев. Здесь они выгнали наместника киевского князя Ратибора, которого Всеволод посадил там, после того как Олега Святославича взяли в плен греки и заточили на остров Родос. Через два года, однако, они сами были прогнаны возвратившимся с Родоса Олегом, но куда они ушли, где нашли себе прибежище, – решительно неизвестно.

В 1084 г. Ростиславичи сделали еще одну попытку добыть себе уделы. Ярополк, отправляясь на Пасху в Киев, к дяде, взял с собой и обоих оставшихся братьев, Василька и Рюрика[460], но те убежали от него с дороги обратно во Владимир и захватили его, но удержаться в нем не могли, так как Всеволод выслал на них сына Владимира. Однако, кажется, эта последняя попытка их была причиной того, что Всеволод дал, наконец, им в удел Галицко-Перемышльскую землю, где эти очень умные и энергичные князья оказались как раз на месте, ввиду близкого соседства Польши и Венгрии.

В том же 1084 году получил удел на Волыни и Давыд Игоревич[461]. Таким образом, Ярополк очутился между двух огней, между энергичными Ростиславичами и не менее их умным и энергичным Давыдом; все они с полным основанием утверждали, что Волынь их отчина и стремились ею овладеть. Положение Ярополка было очень тяжело, и виновником его он считал великого князя, самовольной раздачей которым его земель он имел полное право оскорбиться. Явились крупные неудовольствия, и Ярополк под влиянием своей дружины решил идти к Киеву. Но Ярополк был в высшей степени нерешительный, даже больше – трусливый человек[462]; узнав, что против него выступил Владимир Мономах, он не решился вступить с ним в борьбу и убежал в Польшу, оставив дружину и семейство в Луцке[463]. Дружина была возмущена таким поведением своего князя и без всякого сопротивления позволила Мономаху овладеть Луцком. Во Владимире сел Давыд Игоревич[464]. Ярополк убежал в Польшу и обратился за помощью к Владиславу Герману, тоже не отличавшемуся силой характера; чтобы вернее склонить его на свою сторону, Ярополк предложил руку своей сестры Евдокии[465] племяннику его и наследнику престола Мечиславу[466]. Несмотря на все это, осязательной помощи он не получил и поэтому решился лучше покориться дяде, признать себя виноватым и просить извинения. Он получил обратно Владимир. Кажется, одной из причин, почему он не получил помощи у поляков, было влияние там Ростиславичей; поэтому уже через несколько дней, – «переседив мало дней», – говорит летопись, он отправляется к Звенигороду на Ростиславичей, но на дороге гибнет от руки подосланного Рюриком Ростиславичем убийцы – Нерядца[467].

Волынь опять досталась Давыду Игоревичу.

Еще одна ветвь княжеского дома – Святославичи – оставалась в изгойстве, но и она в 1094 г. получила себе в удел Северскую землю[468], принадлежавшую их отцу. В обеспечение себя от дальнейших неурядиц из-за уделов по предложению Владимира собран был в 1097 г. известный Любечской съезд; по договору, заключенному на этом съезде, Волынь осталась за Давыдом, а Ростиславичи утвердились в Галичине[469].

Ярополк Изяславич Волынский с дружиной выступает против Всеволода Ярославича Киевского и Владимира Всеволодовича Мономаха (Черниговского); бегство Ярополка к полякам. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Известно, что после этого съезда был ослеплен Василько и произошли новые смуты. Единственным виновником этого преступления был, без сомнения, Давыд Игоревич. Святополк Изяславич (великий князь) был слишком трусливый, слишком ничтожный человек, чтобы он сам мог решиться на такой поступок, да и выгоды ему от этого не представлялось никакой. Между тем как последующее поведение Давыда показывало, чего он ожидал от устранения самого энергичного и талантливого из Ростиславичей. Приведя Василька во Владимир, он немедленно нападает на Володаря. В решительную минуту он, однако, струсил и, вместо того чтобы выйти на поле и решить дело сражением, он предпочел запереться в Бужске и был там осажден. Но Давыд был ловкий дипломат; он успел убедить Володаря, что в ослеплении его брата виноват не он, что он действовал только по приказанию великого князя. Володарь согласился его выпустить с условием, чтобы Василько был немедленно освобожден. Василько, действительно, тотчас же получил свободу и, конечно, объяснил брату все и указал настоящих виновников своего ослепления. Когда весна уже вполне установилась, Володарь и Василько появились под стенами Владимира, взяв предварительно и совершенно разрушив городок Всеволож, находившийся где-то невдалеке от Владимира. Подойдя к городу, они потребовали выдачи трех бояр: Туряка, Лазаря и Василя, которых обвиняли в том, что они уговорили Давыда ослепить Василька. В городе собралось вече и потребовало у Давыда, чтобы он выдал их Ростиславичам, но Давыд еще заранее поспешил выслать их в Луцк. Туряк убежал оттуда в Киев, а остальные два зачем-то вернулись назад в Турийск, были схвачены и казнены. После этого Ростиславичи сняли осаду и ушли домой.

Между тем Святополку удалось оправдаться пред Владимиром и прочими князьями и свалить всю вину на Давыда. Князья – искренно ли или притворно – но поверили его оправданиям и даже поручили ему наказать его же сообщника. Промедлив до весны, он прежде всего пошел к Берестью и оттуда завел переговоры с поляками о помощи. Узнав об этом, и Давыд поспешил обратиться за тем же к Владиславу и предложил ему 50 гривен золота[470]. Владислав вел себя в данном случае очень двусмысленно: он взял у Давыда деньги и обещал ему примирить его с Святополком и в то же самое время заводит с этим последним переговоры насчет брака своего сына Болеслава с Сбыславой Святополковной и обещает ему не только не помогать Давыду, но даже выдать его, если Давыд попадет ему в руки[471]. Ведя таким образом двойную игру, Владислав на самом деле не помогал пи тому, ни другому, хотя ясно склонялся на сторону Святополка. Обеспеченный со стороны Польши, Святополк осадил Владимир и после семинедельной осады, наконец, принудил Давыда сдать город. Давыд ушел в Червень, но не пожил здесь долго; вследствие ли давления со стороны Святополка, или, может быть, вследствие несочувствия к себе жителей, он должен был оставить и Червень и удалился в Польшу. Волынь, таким образом, целиком попала в руки Святополка. Цель, к которой он стремился, была достигнута. Для округления владений ему нужно было только овладеть еще Галицко-Перемышльской землей. Но это ему не удалось. В битве на Рожни-поле он был разбит и ушел во Владимир, а сына своего Ярослава послал за помощью в Венгрию. Общность опасности сблизила врагов и Ростиславичи примирились с Давыдом Игоревичем. Давыд оставил свою жену у Володаря в Перемышле, а сам отправился за помощью к половцам. Между тем сам король венгерский Коломан с громадной армией осадил Перемышль. Давыд воротился с небольшим отрядом хана Боняка и в происшедшем вскоре после этого сражении наголову разбил венгров[472]. Пользуясь всеобщим замешательством после этого сражения, Давыд захватил Сутеск и Червень и подошел к Владимиру, где уже засел Мстислав Святополчич с ополчением из Берестья, Пинска и Вышегорода. Во время осады был убит Мстислав; город, однако, не сдался, так как значительная оставшаяся в городе дружина князя не позволила горожанам передаться Давыду. Известили Святополка об отчаянном положении города. Святополк послал на выручку воеводу Путяту с войском. Соединившись с кн. Николой Святошей, стоявшим лагерем в Луцке, Путята врасплох напал на Давыда и истребил часть его дружины. Давыд ушел опять к половцам за помощью, Путята же и Никола Святоша вошли в город и сменили прежнего посадника новым, неким Василием, человеком преданным Святополку. Между тем Давыд возвратился из степей опять с тем же ханом Боняком, выгнал Святошу из Луцка и в свою очередь завладел Владимиром[473].

Борьба непрерывно тянулась три года. Все устали, и решено было покончить дело общим советом. На Витичевском сезде в 1100 году согласились дать Давыду только города Бужск, Острог, Дубен и Черторыйск, т. е. южную и восточную части Волыни, и денежное вознаграждение в 400 гривен, но через несколько времени[474] Изяслав отнял у него и это и дал ему один только Дорогобуж[475], где тот и умер в 1112 году[476]. Что же касается Волыни, то Святополк посадил там сына своего Ярослава. Никто ему не противоречил в этом, так как единственно кто мог бы заявить неудовольствие – Владимир Мономах, но ему такой захват был прямо на руку: он знал, что после смерти Святополка великим князем будет он, и тогда ему будет легче прибрать Волынь к рукам.

Осада Владимира Волынского силами Давыда Игоревича; гибель Мстислава Святополковича Волынского. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Борьба из-за Волыни однако же не прекратилась. Был еще князь, справедливо считавший Волынь своей отчиной. Это был сын Ярополка, убитого Нерядцей, Ярослав. Ни по Любечскому, ни по Витичевскому съездам он ничего не получил, а после того как Волынью завладел Святополк, он потерял надежду получить что-либо от него и решился последовать примеру своих троюродных братьев Ростиславичей и силой добиться себе волости. В 1101 году он захватил Берестье, но неудачно; он не мог удержаться в городе, попал в руки Святополка и был посажен в тюрьму. Митрополит и духовенство печаловались о нем пред великим князем, и Ярослав получил свободу[477]. Гораздо хуже для него окончилась вторая попытка, в октябре следующего года. Ярослав собрался убежать в Польшу; окольными путями достиг уже Нура, но здесь его нагнал Ярослав Святополчич Волынский, схватил и привез к отцу. Заключенный опять в тюрьму, Ярослав вскоре там и умер[478].

В 1113 году умер великий князь Святополк. Преемником его был Владимир Мономах. В руках его уже в это время сосредоточивались земли Киевская, Переяславская, Смоленская и Ростовская. Очередь была теперь за Волынью. Трудно определить точно, какая причина была столкновения его с Ярославом Святополчичем: хотел ли Ярослав присоединить к своей волости погоринские города, в которых сидел Всеволод, сын Давыда Игоревича[479], или причиной этой были семейные недоразумения его с женой, внучкой Мономаха[480]. Вернее, впрочем, и то, и другое вместе. Как бы то ни было, но в 1117 году Ярослав был осажден Мономахом и после двухмесячной упорной обороны принужден сдаться на его милость[481]. Ярослав очутился в очень тяжелом положении: ему тягостна была даже мысль стать в положение подручника, а дома, на Волыни, он не имел опоры, так как не ладил с самым сильным сословием на Волыни – с боярством[482]. Ему ничего не оставалось, как искать помощи за пределами Руси. В течении всей своей жизни Ярослав сохранял самые дружественные отношения с поляками. Еще отец его Святополк вошел в тесные отношения с Владиславом Польским[483] и сговорил за его сына Болеслава дочь свою Сбыславу, на которой Болеслав женился уже после смерти отца, в 1102 году[484]. Позже он помогал Болеславу в борьбе с его братом Збигневом[485]. Наконец, кроме родственных отношений их соединяла еще и общность политических отношений к врагам их обоих – Ростиславичам, а после смерти Святополка – и к Великому князю Киевскому. Понятно, что польским князьям выгоднее было поддерживать на Волыни слабого князя, да к тому же и родственника, чем иметь соседом грозного Владимира.

Сношения Ярослава с поляками между тем сделались так часты и оживленны, что наконец возбудили у Владимира подозрения, и так как Ярославом многие были недовольны и между прочими вся боярская партия, то он скоро узнал о всех его замыслах. Тогда он, не обращая никакого внимания на права князя, посылает во Владимир не то для наблюдения только, не то настоящим князем[486] сына своего Романа, который и явился сюда с приличной поддержкой. Несчастному Ярославу ничего не оставалось, как бежать к своим друзьям, что он и сделал в 1118 году[487]. Завернув сперва в Венгрию, чтобы и здесь заручиться помощью, Ярослав явился наконец в Польшу. Несколько лет прошло в сборах. В это время Ярослав от времени до времени делал попытки утвердиться где-нибудь на границе; так в 1121 г.[488] он пытался захватить Червень, но был отражен посадником Фомой Ратиборичем. Наконец, в 1123 году[489] ему удалось составить громадное ополчение из венгров, чехов и поляков; к нему пристали и Ростиславичи[490]. Союзники осадили Владимир, но осада эта кончилась очень печально для Ярослава. Во время одной рекогносцировки он был убит какими-то двумя ляхами, вышедшими из города[491]. После смерти Ярослава союзникам, конечно, ничего более не оставалось, как разойтись по домам.

В княжение Ярослава Святополчича необходимо указать на особое движение колонистов из Волыни в Ятвяжскую землю. Для защиты и помощи их Ярослав ходил в 1112 году на ятвягов; дело кончилось обычным опустошением земли[492]. Наконец, Ярослав, конечно, участвовал и во всех походах общекняжеских на половцев[493]. Описывать их мы не будем, так как прямого отношения к Волыни они не имеют.

Таким образом Волынь попала в руки Мономаховичей и осталась в их владении, почти без перерыва, до самого пресечения их южной владетельной линии. Еще в 1117 году Владимир посадил на Волыни сына своего, Романа; через год, в начале 1119 года, Роман умер, и его место занял другой сын Мономаха, Андрей[494]. Тихо, незаметно прошло почти все княжение Андрея Владимировича. Великими князьями в это время были Владимир и затем старший его сын, Мстислав; они строго относились к всякой попытке князей вспомнить старину, недолго думая, они даже выгоняли иных совсем из Русской земли. Так, например, Мстислав поступил с полоцкими князьями, осмеливавшимися ослушиваться его. Сперва он послал на них нескольких удельных князей, между которыми был и Андрей Волынский. Они пограбили землю Полоцкую и взяли несколько городов[495], а когда полоцкие князья и после этого не смирились, Мстислав захватил их в плен и выслал в Византию, а по городам посадил своих наместников[496]. В 1132 году умер Мстислав, и вступил на киевский престол брат его Ярополк. Ярополк – бывший переяславский князь – был человек очень храбрый и мужественный; казалось бы, что в его княжение удельным князьям будет еще тяжелее, чем прежде, что они и головы не посмеют поднять перед великим князем, но вышло совсем наоборот: только лишь вступил он на престол, как начинается междоусобица в самом племени Мономаха: борьба ведется из-за старшинства между младшими дядями и старшими племянниками (т. е. старшими сыновьями старших братьев этих дядей).

Ярополк был бездетен; он обещал умирающему Мстиславу заботиться об его детях, и первым делом его по вступлении на престол было устроить своих племянников – Мстиславичей. Старшего из них он перевел из Новгорода поближе к себе в Переяслав. Но в роду Мономаха уже сложилась традиция, по которой князь Переяславский был уже почти объявленным наследником великого князя. Дяди – Юрий и Андрей – возмутились таким нарушением своих прав, и Юрий Ростовский выгнал Всеволода из Переяслава. После нескольких смен князей[497] в Переяславе утвердился Юрий, но в это время второй сын Мстислава[498], Изяслав, которого перевели, против его желания, из Полоцка сперва в Переяслав, а затем в Туров, выгнанный из последнего Вячеславом Владимировичем, соединился с братом Всеволодом, воротившимся опять в Новгород, и с Ольговичами и пограбил Переяславскую землю. По миру, который заключили борющиеся стороны, старый порядок был на время восстановлен, и в Переяславе сел Андрей Владимирович. Волынь досталась Изяславу Мстиславичу[499].

Таким образом выступил на историческое поприще первый из целого ряда талантливых князей, сидевших, почти без перерыва, в течение полутораста лет на волынском княжении. Князь в высшей степени умный и честолюбивый, он неутомимо стремился к раз намеченной цели и всегда достигал ее. С непостижимым искусством и ловкостью он выпутывался и выходил победителем из самых запутанных и невыгодных для него положений. Он положил начало обособлению своего рода на Волыни и с этого времени Изяславичи княжат здесь до половины XIV века.

В 1139 году умер Ярополк, и Киевом завладел Всеволод Олегович Черниговский. Такая узурпация, с точки зрения Мономаховичей, у которых уже сложилось убеждение о принадлежности Киева одному их роду, не могла пройти без протеста с их стороны. Они забывают на время ссоры и сговариваются опять завладеть Киевом и великокняжеским столом. Всеволод попытался было предупредить их соединение, напав на каждого поодиночке, но его план не удался: он отправился сам на Андрея Переяславского, а на Изяслава Мстиславича послал двоюродного брата своего, Изяслава Давыдовича с половцами; с ним должны были соединиться галицкие князья – Владимир Володаревич и Иван Василькович. Но как тот, так и другой поход кончились ничем. Владимирко и Иван Василькович вступили сперва в переговоры с Изяславом; кажется, они требовали от Изяслава за свой нейтралитет уступки каких-то городов, но, когда Изяслав отказал им в этом, ляхи[500], бывшие вместе с галицкими князьями, начали грабить Волынь и Изяслав, угрожаемый с двух сторон, принужден был просить мира. Всеволод отказал было, но потом, «сдумав оже ему без них нельзя быти»[501], примирился с ним.

Всеволод Олегович Черниговский. Из «Царского титулярника» 1672 г.

Всеволод из одной крайности бросился в другую. Помирившись с Мономаховичами, он отстранил своих братьев на второй план и начал выказывать особенную заботливость об интересах Мономаховичей, так, в 1142 году он перевел Вячеслава из Турова на важнейший после Киева переяславский стол, а Туров отдал сыну своему, Святославу. Тогда братья его решили добиться силой, на что они, по их мнению, имели право, и напали прежде всего на Вячеслава[502]. Попытка эта кончилась не совсем удачно для нападающих: на помощь Вячеславу пришли дружина великого князя, Ростислав Мстиславич Смоленский и наконец Изяслав Мстиславич со своей волынской дружиной. Ольговичи были разбиты, и союзники пограбили их же волости. Для успокоения братьев Всеволод прибавил к тому, что он давал прежде[503], еще несколько городов и помирился с братьями, однако эта борьба так напугала добродушного старика Вячеслава, что он немедленно передал Изяславу Мстиславичу Переяслав, а сам уехал в свой любимый Туров. На Волыни сел бывший туровский князь Святослав Всеволодич[504]. Пока на Волыни сидел Изяслав, Владимирко был в союзе с Всеволодом, но, как только Владимир занял сын Всеволода, Святослав, Владимирко сейчас же переменяет свою политику по отношению к Всеволоду Ольговичу: «…раскоторастася Всеволод с Володимерком, – говорит летописец, – про сына, оже седе его сын Володимири, и почаста на ся искати вины»[505]. «Вина» скоро нашлась, и Всеволод, имея громадное, небывалое еще ополчение со всей Южной Руси[506] и войско Владислава Польского, вторгнулся в галицкие пределы и нанес страшное поражение Владимирку. Впрочем, это поражение не имело для князя Галицкого особенно тяжелых последствий, как ловкий дипломат, он ловко вывернулся из своего тяжелого положения и отделался страхом да дарами, которые он раздал, чтобы умилостивить князей[507].

Владимирко не успокоился в своих происках, ему слишком невыгодно было такое близкое соседство сына сильного киевского князя. Следствием этого был новый поход Всеволода на Владимирка с такими же громадными силами, хотя далеко не с таким успехом: дело кончилось только осадой Звенигорода; даже не взяв его, князья воротились по домам. Неудачу эту нужно приписать болезни Всеволода, от которой он и умер[508].

Раньше мы говорили, что Всеволод при самом вступлении своем на великокняжеский престол вошел в близкие отношения с Владиславом Польским. Владислав находился в это время в очень тяжелом положении, он постоянно опасался, что братья прогонят его из Польши. В борьбе с ними он часто обращался за помощью к свату своему Всеволоду. Борьба эта[509], вообще очень запутанная, шла с переменным счастьем; так, после поражения на р. Пилице[510], Владислав с вспомогательным русским отрядом[511] побеждает своих братьев, но при осаде Познани он терпит полное поражение и бежит к императору Конраду III; сын его Болеслав убегает к Всеволоду[512]. Но Всеволод не мог в это время помочь ему, он сам был занят войной с Володимирком Галицким, а после окончания ее вскоре и умер; преемник же его, Изяслав Мстиславич, был расположен более к младшим Болеславичам[513].

Известно, что после Игоря Ольговича, княжившего только несколько дней, на престол великокняжеский вступил Изяслав Мстиславич. Ольговичи потеряли все свои приобретения. На Волыни после Святослава, которому Изяслав Мстиславич дал другой удел, именно Южную Погорину – города Божский, Межибожие и три других, которых летопись не называет[514], сел Владимир Андреевич, сын Андрея Владимировича Переяславского; но княжил он здесь очень недолго: он был посажен здесь Вячеславом, который, будучи в это время старшим в роду Мономаховичей, решил, что хотя Киевом овладел не он, а Изяслав, но он, как младший в роду, должен будет уступить великое княжение ему. Основываясь на таком предположении, он заранее отдал Волынь Владимиру Андреевичу; но он не рассчитал того, что теперь уже не те времена, и за это сильно поплатился: Изяслав отнял у него даже Туров. При этом погроме, вероятно, досталось и Владимиру Андреевичу: он едва ли усидел на Волыни[515].

Летописец не говорит, кто сменял Владимира Андреевича на Волыни. Весьма вероятно, что там сел брат Изяслава, Владимир Мстиславич, который раньше княжил в Берестье; затем в 1148 году во Владимире сел другой брат великого князя, Святополк Мстиславич[516], а Владимир Мстиславич перешел в Луцк, где он упоминается в 1149 г.[517]. Впрочем, ведя борьбу за Киев, Изяслав не выпускал из рук Волыни, и братья его были скорее его наместниками, чем самостоятельными князьями. При жизни Изяслава мы не имеем ни одного указания на самостоятельную их деятельность на Волыни[518]; кроме того, во время борьбы за Киев изгоняемый оттуда несколько раз, Изяслав прямо убегает на Волынь, как к себе домой, и братья всегда уступают ему без сопротивления.

Тяжело пришлось Изяславу на великом княжении, которое он занял совершенно неправильно, против всех обычаев. Захватив его, он нарушил и интересы Ольговичей, которые при этом потеряли все, что было приобретено Всеволодом, и интересы старших Мономаховичей – Вячеслава и Юрия, так как они – дяди его – имели преимущественное право на стол киевский по родовым счетам и традициям, не успевшим еще потерять свою силу.

Сперва ему пришлось вынести продолжительную борьбу с Святославом Ольговичем, добивавшимся освобождения брата, Игоря, а после того как Игорь был убит киевлянами, мстившим ему; потом началась еще более тяжелая война с дядей Юрием, которому по старшинству должен бы был достаться Киев, так как Вячеслав был совершенно неспособен постоять за свои права.

Изяслав предпринимал три похода на Ольговичей, и все они кончились приблизительно одинаково: Изяслав опустошал Черниговскую землю и затем спокойно уходил в Киев. Далее дело не шло. Эта продолжительная и бесполезная война тяжело отзывалась на жителях Черниговской земли и самих Ольговичах, и они решились наконец просить мира и оставить навсегда, забыть смерть Игоря; к такому решению они пришли тем скорее, что единственный их союзник, Юрий Долгорукий, отказал им в помощи[519], а польские князья, после изгнания Владислава, находились в тесной дружбе с Изяславом. Изяслав охотно согласился примириться – он чувствовал себя несколько виноватым перед Ольговичами за смерть Игоря, – и осенью 1148 года[520] Изяслав был на снеме у Городка с Владимиром и Изяславом Давыдовичами «и ту вси быша».

Устроив таким образом свои дела с Ольговичами, Изяслав хотел отделаться и от последнего возможного соперника на великокняжеский стол – Юрия. Под предлогом, что Юрий обижает новгородцев, у которых княжил сперва брат его, Святополк Мстиславич (1142–1148 г.), а затем сын Ярослав, Изяслав Мстиславич отправляется в Новгород[521] и оттуда вместе с новгородским ополчением и братом Ростиславом Смоленским нападает на Поволжье. Впрочем, опустошением Поволжья дело и окончилось – Юрий перенес и это: он не хотел рисковать, начиная борьбу одними собственными силами, не заручившись сочувствием на юге. Еще перед отъездом Изяслава в Новгород, к нему явился Ростислав Юрьевич; он рассказал Изяславу о своей ссоре с отцом и просил защиты. Изяслав принял его дружелюбно и дал ему Бужск, Межибожие, Котельницу и два других города (бывшую волость Святослава Всеволодовича), но, воротясь из похода на Юрия, он узнал, что Ростислав устраивал против него заговор с целью передать Киев отцу. Взбешенный Изяслав не обратил никакого внимания на оправдания Ростислава и с позором изгнал его из Киева; однако Ростислав все-таки успел склонить на сторону отца киевлян и черных клобуков. После этого Юрий немедленно собрал все свои силы, соединился с Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодичем, призвал половцев и подошел к Переяславу. Изяслав с своей стороны соединился с Ростиславом Смоленским, вызвал своих волынцев и тоже подошел к Переяславу. Сражение кончилось очень несчастливо для Изяслава: он был разбит и бежал сначала в Киев, а оттуда во Владимир[522].

Во Владимире Изяслав принял немедленно все меры к продолжению войны: пригласил венгров, чехов[523] и ляхов. В борьбе с Юрием, которую он вел от своего имени, общественное мнение высказалось против него, так как он нарушил давно уже сложившиеся традиции о престолонаследии и старшинстве. Желая склонить опять общественное мнение на свою сторону и в то же время достигнуть и своих целей, Изяслав придумал закрыться, как щитом, именем старшего из оставшихся еще в живых Мономаховичей, Вячеслава, оспаривать права которого Юрий не мог. Но прежде нужно было заставить трусливого старика решиться предъявить свои права. Изяслав сгоряча, забыв об его характере и том, что у него еще не прошли впечатления недавнего урока, данного ему им же самим, начал действовать слишком круто и этим совсем испугал Вячеслава. Он послал сказать Вячеславу, что если он не объявит себя претендентом на великокняжий стол, то его волости несдобровать. Испуганный Вячеслав обратился за помощью к Юрию и просил у него защиты, и Юрий, хорошо понимая, как важно для него сохранить расположение Вячеслава, немедленно же выступил против Изяслава. До битвы, однако, дело не дошло: к Юрию пришел отряд галичан, и сам Владимирко подошел к Шумску, кроме того, князья польские Болеслав и Генрих оставили Изяслава, так как им пришло известие, что пруссы грабят их земли[524]. При таких обстоятельствах Изяславу ничего не оставалось делать, как просить мира; посредником явился начальник венгерского вспомогательного отряда. Юрий прежде всего потребовал, чтобы союзники разошлись по домам[525]. Требование это было исполнено. Мирные переговоры, однако, не привели ни к какому результату: Юрий не соглашался возвратить Изяславу новгородских даней, захваченных им раньше. Война возобновилась. Андрей и Ростислав Юрьевичи осадили брата Изяслава, Владимира Мстиславича, в Луцке, а когда Изяслав хотел прийти к нему на помощь, Владимирко Галицкий стал у Подонного, между Владимиром и Луцком, и таким образом загородил ему дорогу. Но Владимирку было бы очень невыгодно, если бы Юрий окончательно победил Изяслава и завладел его волостью; он предпочитал иметь соседом хотя и энергичного и сильного князя, но все-таки удельного, а не великого. Таким образом, когда доведенный до крайности Изяслав попросил его посредничества, он охотно согласился. После долгих споров мир наконец состоялся. Изяслав получил Владимир и новгородские дани, но зато навсегда отказался от Киева.

Мир продолжался недолго: Юрий не исполнил условий его, не отдал новгородских даней, и Изяслав, призвавши опять ляхов и чехов[526], направился к Киеву, по дороге захватил без всякого сопротивления земли по Горыни, составлявшие удел Глеба Юрьевича, увеличил свои силы черными клобуками и овладел Киевом. Движение это было так быстро, что Юрий не успел собраться с силами и убежал в Городец, свое обычное пристанище во время борьбы за Киев. Сюда к нему пришли черниговские князья, затем он послал просить помощи у Владимирка. Изяслав таким образом очутился меж двух огней. Положение его было тем более опасно, что надежного войска у него было очень мало: киевляне в борьбе с Юрием поддерживали его очень слабо, так как Юрий был тоже Мономахович[527], на черных клобуков, опыт уже показал, надеяться было нечего, ляхи действовали тоже вяло. Вся надежда была только на своих волынцев да на полк Вячеслава, с которым он в этот промежуток времени близко сошелся и успел убедить его принять участие в борьбе. Действительно, при встрече с Владимирком дело даже до битвы не дошло, так как киевляне и черные клобуки разбежались. Изяслав должен был поневоле уйти сперва в Киев, а затем к себе во Владимир. По дороге он захватил погоринские города и посадил в них сына своего, Мстислава, но тот недолго владел ими: Владимирко, на обратном пути из Киева, проходил мимо Дорогобужа, где сидел Мстислав Изяславич; этот последний испугался и ушел в Луцк к дяде Святополку, а в Дорогобуже Владимирко посадил сына Юрия, Мстислава. Через несколько времени Мстислава сменил здесь самый храбрый и деятельный из Юрьевичей – Андрей. Отец к Погорине прибавил для него еще Турово-Пинскую землю. Андрей поселился не в значительном Турове, а в маленькой Пересопнице, так как она была наиболее выгодным стратегическим пунктом для наблюдения за Изяславом.

Князь Юрий Долгорукий бежит из Киева в Городец. Миниатюра Лицевого летописного свода

Изяслав очутился опять в самом стесненном положении: с одной стороны грозил Владимирко Галицкий, захвативший у него уже земли по истокам Горыни[528], а с другой – храбрый Андрей Юрьевич. Он сделал было попытку выйти из своего тяжелого положения мирным путем, требуя только, чтобы ему отдали Погорину, так как иначе он никогда не мог быть покоен в соседстве с Андреем, но Юрий об этом и слышать не хотел. И только с помощью короля венгерского, приславшего ему 10 000 войска[529], Изяславу удается не только выйти из своего тяжелого положения, но и овладеть Киевом, несмотря на то что на пути к Киеву, в Пересопнице и Белгороде, сидели Андрей и Борис Юрьевичи и за ним по пятам гнался Владимирко. Эту удачу можно объяснить только той популярностью, которой пользовался Изяслав не только на Волыни, но и в Киевщине. На всем пути его – в Дорогобуже, Корческе, Мичеке, Белгороде – везде жители принимают его с знаками глубокой привязанности и уважения[530]. Вообще этот поход Изяслава может считаться образцовым по той ловкости, с которой он увертывался от преследовавшего его Владимирка. Немало, конечно, помогла ему достигнуть цели и нерасторопность Бориса Юрьевича, который беспрепятственно дозволил ему овладеть укрепленным Белгородом.

Юрий ушел в Городок, а Владимирко возвратился домой, рассердившись на Юрия и Юрьевичей, позволивших так себя обойти[531]. По дороге, однако, он не преминул ограбить все города, лежавшие на его пути.

Таким образом, Изяслав в последний раз овладел Киевом и не расставался с властью уже до самой своей смерти. На самом деле, он не носил великокняжеского титула, уступив его и все почести, с ним связанные, старику Вячеславу. Только таким способом он, в глазах народа, властвовал по праву, а не силой только.

Юрий не оставил своих притязаний на Киев. Вместе с Ольговичами и половцами он перешел через Днепр у Заруба[532]. Но тут его ждала полная неудача. Изяслав приготовился к решительной битве: кроме своей волынской дружины, киевлян и полка Вячеслава, с ним были еще полки Ростислава Смоленского, Изяслава Давыдовича Черниговского, Бориса Городенского, Владимира Мстиславича и черные клобуки[533]. После неудачного приступа к Киеву и продолжительных переговоров с Вячеславом Юрий отступил на юг и на берегах р. Рута потерпел страшное поражение. Юрий принужден был бежать за Днепр в Переяслав. Но, пока он имел пристанище в Южной Руси, до тех пор Изяслав не мог быть вполне спокоен, и первым его делом после занятия Киева было заставить Юрия уйти из Переяслава в Городок; в Переяславле же он оставил его сына Глеба. Но в это же самое время Изяслав получает известие, что Владимирко напал врасплох, ночью, на венгерские полки, которые вел отцу Мстислав Изяславич, и совершенно истребил их, а также что Юрий зовет Владимирка к себе на помощь. Тогда он заставил Юрия совсем удалиться из Южной Руси, а в Городке посадил Глеба Юрьевича. В следующем, 1152 году Изяслав окончательно разрушил Городок и, лишив таким образом Юрия точки опоры на юге, отнял у него всякую возможность вредить себе[534].

Покончив с Юрием, Изяслав решил покончить и с Владимирком, и это было для него тем легче сделать теперь, что король венгерский явился сам к нему на помощь с 73 полками строевого войска, да кроме того, с Изяславом были полки свой собственный, Вячеслава, Владимира Мстиславича Дорогобужского, Владимира Андреевича Берестейского и Святополка Мстиславича Владимирского, киевляне и черные клобуки. Владимирко с силами одной Галицкой земли не мог устоять против такого войска: он был совершенно разбит на берегах р. Сана, убежал в Перемышль и оттуда, притворившись умирающим, уговорил короля помириться с ним, и тот, несмотря на протесты Изяслава и его сыновей, заключил с ним мир. При этом Владимирко обещал Изяславу возвратить города Бужск, Шумск, Тихомль, Выгошев и Гнойницу, которые он раньше захватил. Но когда Изяслав послал в эти города своих наместников, то Владимирко их не пустил; таким образом, вторая война была неизбежна. В это самое время умер скоропостижно Владимирко, но Ярослав Владимирович, руководимый старыми боярами отца, неуклонно следовал его политике. Противники[535] встретились на берегах р. Серета у Теребовля, и битва осталась нерешенною: Изяслав набрал много пленных галичан, а те – своих противников. Тем дело и кончилось. Изяслав ушел домой.

Этим и закончил свою деятельность Изяслав Мстиславич. Вскоре после смерти своего брата, Святополка Владимирского[536], умершего по пути к Киеву (ожидалась война с Юрием), умер и сам Изяслав. Это было 13 ноября 1154 года.

Смерть Изяслава давала Юрию полную возможность с успехом возобновить свои притязания. Действительно, Ростислав, занявший было по приглашению Вячеслава Киев, не отличался стойкостью своего брата и после первой же стычки под Черниговом с Изяславом Давыдовичем отказался от дальнейшей борьбы и уехал в свой Смоленск. Одной из причин, что Ростислав так легко отказался от Киева, было известие о смерти Вячеслава, принесенное ему почти накануне битвы; таким образом, теперь Юрий имел уже неоспоримое, в глазах народа, право на Киев, (а ясно было, что Изяслав Давыдович не может удержаться в Киеве ввиду кандидатуры Юрия и нерасположения киевлян к Ольговичам); кроме того, Ростислав еще не «утвердился» с киевлянами и легко мог ожидать, что они не станут его поддерживать ввиду прав Юрия. Он уехал в Смоленск, а помогавший ему в борьбе племянник Мстислав Изяславич Переяславский оставил на произвол судьбы свой удел Переяслав, из которого Юрий его все равно прогнал бы, и ушел в родовую Волынь к брату Ярославу, княжившему в Луцке, так как Владимир, после смерти Святополка Мстиславича занял их дядя, Владимир Мстиславич. Здесь братья поделились так, что Ярослав остался по-прежнему в Луцке, а Мстислав утвердился в Погорине. Однако он недолго прожил здесь: в это время уже Изяслав Давыдович принужден был уступить Киев Юрию, и тот не замедлил воспользоваться своими силами, чтобы отомстить сыновьям Изяслава и лишить их возможности себе вредить. Сперва он отнял у Мстислава земли по Горыни, а затем послал Ярослава Галицкого и Владимира Мстиславича Владимирского, соединившегося с Юрием с целью после изгнания племянников овладеть всей Волынью, к Луцку, но Мстислав, не ожидая их, ушел за помощью в Польшу[537], а Ярослав отсиделся от них в Луцке.

Вскоре Ростиславу Смоленскому удалось примирить их с Юрием. Решено было съехаться в Киеве. На этом съезде участвовал и Владимир Мстиславич, который, видя неуспех своего плана завладеть всей Волынью и боясь, чтобы племянники, помирившись с Юрием, не лишили его удела, старался восстановить прежние дружеские отношения. Мстислав не явился на съезд, он не очень-то доверял Юрию. Положение Юрия ввиду ожидаемой войны за Киев с Изяславом Давыдовичем было таково, что он проглотил обиду и примирился с Изяславичами. Опасения Владимира Мстиславича сбылись. Уже в следующем году Мстислав Изяславич выгнал его из Владимира, и он убежал сперва в Перемышль, а потом в Венгрию за помощью[538]. С другой стороны поднялся опять и Юрий; он хотел захватить Волынь, но не для того, чтобы возвратить ее Владимиру Мстиславичу, он это сделал в интересах другого своего племянника, Владимира Андреевича; еще с отцом его, Андреем Владимировичем, с которым он был очень дружен, он условился, что оставшийся в живых брат будет заботиться о детях умершего. Поход был неудачен; соединившись с Владимиром Мстиславичем, он осадил Владимир, но после десятидневной упорной осады Юрий «сжалиси о погыбели людьстей», сказал на совете: «Не можем стояти сде, зане он мний бу да не покоритьмися; а яз не радуюся о погыбели его, ни прогнанью его, но рекох: уведу и в хрестьное целование, яко и братью его; он же не всхоте того, но паче радуется о пролитьи крови»[539]. Несмотря на это последнее, Юрий все-таки ушел в Киев, а Мстислав шел за ним по пятам и пограбил всю Погорину до Дорогобужа. Владимир Андреевич, не менее Юрия неудачно пытавшийся овладеть Червенем, принужден был удовольствоваться только одними погоринскими городами.

Владимир Мстиславич остался без волости. Позже Изяслав Давыдович с Ярополком Андреевичем, Ярославом Луцким и галицкими полками пытались Добыть ему Турове; но сидевший там Юрий Ярославич отбился, и они воротились ни с чем[540]. В 1162 году мы его видим в Слуцке, но его и оттуда изгоняют Рюрик Ростиславич и некоторые другие князья[541]. Наконец, он уходит к брату Ростиславу в Киев, от которого и получает Треполь и четыре других города[542].

Между тем собиралась новая война: Изяслав Давыдович соединился с Ростиславом Мстиславичем и Мстиславом Изяславичем, чтобы изгнать Юрия из Киева, и только внезапная смерть Юрия помешала ей разыграться. Изяслав занял Киев, но недолго пришлось ему воспользоваться столь желанным великокняжеским титулом: он в короткое время успел перессориться со всеми сильнейшими князьями. Причиной этого был Иван Ростиславич – двоюродный брат Ярослава Галицкого, живший у Изяслава Давыдовича. Ярослав, желая во что бы то ни стало отделаться от соперника, потребовал его выдачи; имея громадные связи, он «подмолвил» предъявить такое же требование «князе руские, и короля, и лядьския князя»[543]. Между прочим, в числе их были и все волынские Изяславичи, Изяслав все-таки отказал выдать Ивана и даже отпустил его к половцам набирать войско, а потом и сам отправился на Ярослава добывать Ивану волость. В это время уже грозное ополчение галицкого и волынских князей подвигалось по направлению к Киеву. Изяслав пересек им путь и стал около Белгорода на киевской дороге, но тут ему изменили черные клобуки: они передались Мстиславу, зажгли обоз Изяслава, так что ему только и оставалось теперь немедленно уходить не только с поля сражения, но и вообще из Киевской земли, что он и сделал с большой поспешностью. Мстислав же, войдя в Киев, захватил себе все его имущество и возвратился домой, пригласив в Киев дядю Ростислава Смоленского[544].

Целый год после этого было тихо на Волыни. Но уже следующий 1161 год начался войной с Юрием Ярославичем Туровским, который питал старую вражду ко всем Изяславичам. Еще отец его, Ярослав Святополчич, был лишен своего удела – Волыни – Владимиром Мономахом и погиб, добывая ее. Мстислав отправился в поход с братьями Ярополком и Андреевичами – Владимиром и Ярополком, осадил Туров, но, простояв понапрасну 2½ недели под городом, вернулся ни с чем[545]. Какая собственно была причина войны – неизвестно.

Князь Владимир Мстиславич присылает князю Мстиславу Изяславичу, венграм и чехам много пития, а также сообщает о том, что на них идет князь Владимирко Галицкий. Миниатюра Лицевоголетописного свода

Между тем Изяславу Давыдовичу удалось-таки, после продолжительной борьбы, овладеть опять Киевом. Ростислав ушел в Белгород и был здесь осажден Изяславом. Но вскоре обстоятельства переменились: на зов Ростислава к нему на помощь явились Мстислав со своим полком и с галичанами, Рюрик из Торческа с Владимиром Андреевичем, Васильком Юрьевичем и с берендеями, коуями, торками и печенегами. Соединившись у Котельницы, они вместе подошли к Белгороду; Изяслав бежал без битвы, и во время этого бегства он был настигнут торками, преследовавшими его по пятам, и убит[546].

Ростислав опять вошел в Киев. Таким образом, Мстислав Изяславич уже второй раз добыл дяде великокняжеский стол. Немудрено поэтому, что он предъявил ему какие-то требования, вероятно, еще о прибавке волости[547], и, получив отказ, рассорился с дядей, «много речи вста межи ими», и он ушел во Владимир. Ростислав захватил себе города его, находившиеся в Киевской земле.

Через несколько времени Мстислав обратился за помощью к Владимиру Андреевичу Пересопницкому, но тот отказался помогать ему. Попытка добыть других союзников тоже не увенчалась успехом, кроме того, он сам чувствовал неправоту свою пред великим князем и в следующем году примирился с Ростиславом.

Ростислав возвратил ему его города в Киевской земле[548]. С этого времени и до самой смерти Ростислава Мстислав Изяславич уже находился в полной дружбе с дядей. В 1168 году он участвовал вместе со многими другими князьями в походе к Каневу для охранения купеческих караванов от кочевников[549].

После смерти Ростислава сильнейшим и наиболее популярным князем в Южной Руси был Мстислав Изяславич[550], наследовавший вполне все хорошие качества своего отца. Взоры всех и обратились на него. Одновременно он получает приглашение занять великокняжий стол от князей Владимира Мстиславича и Ростиславичей – Рюрика и Давыда, от киевлян и, наконец, от черных клобуков. Мстислав, конечно, с удовольствием принял такое единодушное приглашение. Немедленно выехать в Киев он не мог и до своего прибытия поручил Васильку Ярополчичу, своему племяннику, известному впоследствии дрогичинскому князю, управление Киевом и прислал своего тивуна.

Владимир Мстиславич и другие князья, приглашая Мстислава в Киев, уговорились предварительно заставить его за великое княжение, на которое все они имели известные права[551], уступить им волости по их выбору; между прочим, Владимир Мстиславич хотел к своей волости прибавить еще Торческ со всем Поросьем, Владимир Андреевич – Берестье, а Ярослав Изяславич – Владимирскую землю[552]. Обо всем этом Василько немедленно же узнал и донес Мстиславу. Мстислав снесся с «ротниками» своими: Ярославом Галицким, польскими князьями[553] и Всеволодковичами Городенскими, собрал их на съезд и здесь получил помощь в пять полков от Ярослава Галицкого; обещал также прийти со своей дружиной Мстислав Всеволодович. Позже у Микулина к нему присоединились и все черные клобуки. С этими силами он беспрепятственно вступил в Киев. Из этих предосторожностей видно, что дело было нешуточное, что союзники-заговорщики решились бы на крайние меры. Теперь же они, узнав о силах Мстислава, струсили и притаились в своих уделах. Главой и инициатором заговора был Владимир Мстиславич. Чувствуя, что ему теперь несдобровать, он бросил на произвол судьбы свой удел и убежал в Вышгород, где и был через несколько времени осажден Мстиславом. Впрочем, все они вскоре сговорились в волостях и помирились. Владимир Мстиславич получил только один маленький городок – Котельницу. Он согласился взять этот удел ввиду своего стесненного положения, но и не думал оставлять своих притязаний на более значительный удел. «И нача Володимирь Мьстиславличь думати на Мьстислава»[554]; «дума» его вскоре стала известна и Мстиславу, и Владимир должен был приехать «оправливаться» перед племянником. «Оправился» он не совсем удачно, хотя Мстислав и ограничился тем, что заставил его поцеловать крест в том, что «он на него не думал и зла ему не ищет». Но неудовлетворенное честолюбие не давало ему покоя: в надежде на хорошую волость он отказался от права на великокняжий стол и между тем не получил и волости. Он не мог оставить дела в таком положении, не мог помириться на участи мелкого котельницкого князька, и вот он опять заводит сношения с берендичами, уверяет их, что с ним заодно стоят и Владимир Андреевич, и Ярослав, и Ростиславичи. Те поддались на обман, но, узнав о нем, едва не убили самого Владимира. Владимир убежал в Дорогобуж, но Владимир Андреевич не впустил его в город, и он нашел убежище уже в Рязани. Таким образом, последний враг Мстислава в Южной Руси сделался для него неопасен, и он спокойно мог заняться другими, гораздо более важными для страны делами. Торговля с греками сильно страдала от грабежей кочевников-соседей. Уже давно половцы видели у себя в степях только князей, набиравших толпы их для междоусобных войн, они уже забыли времена Мономаха; Мстислав напомнил им о них. Громадное ополчение князей со всей Южной Руси вошло в землю Половецкую: «Свкупившеся, – говорит летописец[555], – вся братья Рюрик и Давыд, полк весь, а самому ему не сдраву сущю, и Всеволодича Святослав и Ярослав, Олег Святославич, брат его Всеволод, Ярослав из Лучьска, Ярополк, Мьстислав Всеволодковичь, Святополк Гюргевичь, Глеб из Переяславля, брат его Михалко, и инии мнози». С такими силами князья сперва пошли к Осколу и пограбили половецкие вежи по Углу и Снепороду; возвратившись, Мстислав с «братией» только: Ярославом Луцким, Владимиром Андреевичем Дорогобужским, Рюриком Овручским, Давыдом Вышегородским и Иваном Юрьевичем Туровским ходил к Каневу стеречь караваны «гречников».

При кажущемся могуществе положение Мстислава было довольно шаткое: самые родственники его были обижены тем, что он не дал им волостей[556], другие князья с завистью смотрели на его возраставшее могущество[557]. Таким образом, когда Андрей Ростовский поднялся против него, с ним немедленно соединились все недовольные, и составилось ополчение, почти небывалое до тех пор на Руси: кроме суздальцев, владимирцев и ростовцев, в походе участвовали Глеб Юрьич Переяславский, Роман Смоленский, Владимир Андреевич Дорогобужский, Рюрик Овручский, Давыд и Мстислав Вышегородские, Ольговичи: Олег и Игорь Святославичи и, наконец, Всеволод Юрьевич и его племянник, Мстислав Ростиславич. Мстислав заперся в Киеве, но долго продержаться здесь не мог и ушел на Волынь. Киев, как известно, был разграблен, и Мстислав Андреевич, предводитель ополчения посадил в нем дядю своего, Глеба Юрьевича Переяславского[558].

Когда все успокоилось, князья разъехались по волостям, и Мстислав Андреевич ушел в Суздаль, Мстислав начинает проявлять признаки жизни. Он отправляется на Владимира Андреевича, но ограничивается тем, что берет Шумск и несколько других городов, так как Владимир в это время лежал при смерти и вскоре умер[559]. Затем, соединившись с галицким, туровским и городенским князьями, с торками и берендеями, он беспрепятственно овладевает Киевом. Глеб Юрьевич в это время был в Переяславе, устраивая дела своего малолетнего сына Владимира с половцами. Утвердившись в Киеве, Мстислав прежде всего заключает договоры с братией: Ярославом, Владимиром Мстиславичем, недавно овладевшим Дорогобужем, Ярославом Галицким, с Всеволодковичами городенскими, с Святополком Юрьевичем Туровским и наконец с киевлянами. Урядившись с ними, он отправился на ближайшего из своих врагов Давыда Ростиславича Вышегородского. Осада была неудачна. Союзники начали расходиться: сперва ушли галичане, затем начались движение и колебания между черными клобуками; в то же время пришло известие, что к Давыду пришла помощь, и Глеб Юрьич с половцами переправляются через Днепр. Мстислав должен был оставить осаду; он ушел на Волынь, надеясь в следующем году опять предъявить свои притязания. Ему это не удалось; он заболел и, поручив детей своих брату Ярославу Луцкому, «и крест целовав, якоже ему не подозрети волости под детми его», умер. Это было 19 августа 1170 года[560]. Он был похоронен в церкви «Святей Богородици в епископьи, юже бе сам созда в Володимери»[561].

Мстислав умер в полном расцвете сил; ему было еще только около 40 лет[562]. Он оставил четырех сыновей: старшего Романа, сидевшего во время смерти отца в Новгороде, Святослава[563], Всеволода[564] и Владимира, княжившего в Берестье и умершего на другой год после смерти отца[565].

После смерти отца Роман не мог уже удержаться в Новгороде, так как внешняя сильная поддержка исчезла. Новгородцы, так крепко стоявшие за него, пока жив был его отец, теперь немедленно «показали ему путь от себя». Он ушел во Владимир[566], который и занял как старший в роду. Остальные два брата, Святослав и Всеволод (Владимир, как известно, скоро умер), княжили в Западной Волыни: Святославу принадлежали Червен и Бужск[567], а Всеволоду – Бельз[568].

Здесь в наших сведениях о Волыни наступает большой перерыв. Летописец в продолжение почти 20 лет, начиная от смерти Мстислава (1170 г.) до вступления Владимира Ярославича на галицкий стол (1187 г.), не пользуется совершенно волынской летописью; известия его почти исключительно касаются севера, Черниговской земли и Киева, изредка встречаются известия о Галиче. О волынских делах летописец или вовсе умалчивает, или говорит вскользь, между прочим и только когда выступает вопрос о галицком наследстве и притязаниях на него Романа, – там указания летописи делаются подробнее.

Дело о галицком наследстве, очень запутанное и сложное, тянулось с промежутками в продолжение около 50 лет. Уже с самого начала в нем приняли участие ближайшие соседи – волынские князья.

Дело в первое время заключалось в следующем: у князя Ярослава Владимировича было два сына – законный, но нелюбимый Владимир, и любимец Олег – незаконный. Кому из них наследовать Галич после отца? Сам Ярослав и кучка бояр, родственников матери Олега, стояли на стороне последнего, весь же остальной народ, очень косо смотревший на соблазнительное поведение князя, предпочитал иметь своим князем Владимира. Отношения между обеими сторонам так обострились, что Владимир принужден был бежать из Галицкой земли в Польшу. Оттуда он переехал в Червень к Святополку Мстиславичу, чтобы оттуда легче сноситься со своими приверженцами в Галиче[569]. Но дорогой он получил известие, что обстоятельства изменились в его пользу; в Галиче произошло возмущение: народ сжег Настасью, мать Олега, а самого Олега упрятали куда-то в тюрьму – и Владимир беспрепятственно вернулся в Галич[570].

Галицкие бояре тащат на костёр попадью-колдунью Настасью, любимицу князя Ярослава Осмомысла. С рисунка К.В. Лебедева

В 1174 году Владимир опять бежал – уже к Ярославу Изяславичу в Луцк. Ярослав Галицкий обратился с требованием к Ярославу Изяславичу выслать к нему сына; он пригласил себе в помощь поляков, опустошил и сжег два пограничных луцких городка и грозил опустошить всю землю. Владимир ушел к дяде своему Михалку в Торческ[571]. Через несколько времени отец все-таки убедил его воротиться, но в 1183 г. Владимир опять бежит сперва к Роману Мстиславичу, затем к Ингварю Ростиславичу Дорогобужскому, но ни тот, ни другой его не приняли, боясь мести Ярослава. Скитаясь таким образом, он, наконец, прибыл к Игорю Святославичу в Путивль; здесь он прожил два года и с его помощью помирился с отцом. Ярослав, умирая, разделил землю свою между Олегом и Владимиром, причем великое княжение – Галич – отдал Олегу, а Владимир получил Перемышль. После смерти Ярослава[572] борьба партий возобновилась с новой силой: Олег был прогнан из Галича и убежал в Овруч к Рюрику Ростиславичу, а Владимир объединил всю Галицкую землю. Владимир не был хорошим князем: он был пьяница и развратник; но главное, чем он восстановил против себя и могущественных бояр и простой народ, это тем, что отнял у какого-то попа жену и жил с нею. Вот в это-то время и вмешались в дело князья волынские.

Роман Мстиславич в это время спокойно княжил у себя во Владимирской земле, не вмешиваясь в чужие дела, не добиваясь Киева, который после своего разорения и усиления ростово-суздальских князей потерял значительную долю своего обаяния. Он занимался устроением и защитой своего княжества от нападений ятвягов и литовцев; сам ходил в их землю, расчищая таким образом путь волынской колонизации. Но такое поле деятельности было слишком узко для него, и он задумал овладеть Галичем. Пользуясь беспорядками в Галицкой земле и недовольством народа своими князьями, он успел приобрести сочувствие простого народа и составить себе громадную партию между боярами, не знавшими еще, что за человек Роман, и думавшими еще более расширить при нем свои права и привилегии.

По его наущению вече потребовало от своего князя, чтобы он разошелся с попадьей, и Владимир, помня страшный пример Настасьи, матери Олега, и не решаясь расстаться с женой, предпочел бежать в Венгрию, а Роман, отдав брату Всеволоду Владимир, сам занял Галич: он был вполне уверен, что Владимир Ярославич не в состоянии будет бороться с ним более. «Боле ми того не надобе Володимирь», – говорит он, отдавая Владимир брату.

Вернемся теперь немного назад и бросим взгляд на историю других волынских княжеств. В момент смерти Мстислава в Луцке сидел Ярослав Изяславич, а землями по Горыни владел Владимир Мстиславич.

Владимир в 1173 году, после смерти Глеба Юрьича, занял Киев[573], а в Дорогобуже оставил сына своего Мстислава, который, кроме того, владел и Триполем[574]. Через четыре месяца Владимир Мстиславич умер, и в Киеве сел Роман Ростиславич Смоленский.

Известна неудачная борьба Андрея Юрьича с Ростиславичами: несмотря на громадные силы, нападающие потерпели неудачу, одной из причин которой было поведение Ярослава Луцкого. Ярослав Изяславич потребовал себе старшинства над Ольговичами, т. е., другими словами, уступки Киева, но в этом ему отказали, тогда он перешел к Ростиславичам. Осаждающие разошлись, и Ярослав получил Киев[575].

Еще прежде Ярослав заключил условие с Святославом Всеволодовичем Черниговским, что если кто-нибудь из них добьется великого княжения, то наделит и другого. Теперь Святослав потребовал себе волости; Ярослав отказал, тогда Святослав внезапно напал на Киев, выгнал Ярослава Изяславича, пограбил все его имущество и, захватив с собой жену Ярослава и его младшего сына, ушел домой так же быстро, как и явился. Ярослав немедленно после его ухода занял Киев и, подозревая измену себе со стороны киевлян, «попрода всь Кыев, игумены и попы, и черньце, и чернице, латину, и госте, и затвори все кыяны»[576]. Этим он стал во враждебные отношения к киевлянам и впоследствии при первом подозрении о враждебных замыслах Ольговичей он оставил Киев и уехал в Луцк[577], где и умер около 1180 года.

Ярослав Осмомысл. Антропологическая реконструкция

Ярослав оставил четырех сыновей: Всеволода, Ингваря, Мстислава и Изяслава, из которых старшему, Всеволоду, было уже лет за 30 (в 1167 году он уже женился на дочери Юрия Ярославича Туровского)[578]. Все они охотно участвуют в делах, касающихся всей Южной Руси, так, в 1183 году в походе на половцев, предпринятом Великим князем Киевским Святославом и Рюриком Ростиславичем, участвовали между другими и волынские князья Всеволод и Мстислав Луцкие и Мстислав Владимирович Дорогобужский. Поход был весьма удачен: было пограблено много веж и избито половцев «без числа»[579]. Мстислав Владимирович имел волость и в Киевской земле и благодаря этому стоял в более тесных отношениях к Киевской земле и ее князю – так, мы видим его участвующим в борьбе между Романом Смоленским и Ольговичами за великое княжение[580].

Мы имеем известие еще об одном княжестве – Дрогичинском, но о нем мы уже говорили раньше.

Выше мы сказали, что Роман овладел Галичем, но княжил он там недолго. Владимир убежал к королю венгерскому Беле III и склонил его помочь себе. Роман с одной своей дружиной не мог и думать о сопротивлении; он поспешно ушел из Галича, где не мог надеяться на поддержку, так как скоро число его приверженцев между боярами значительно поуменьшилось, после того как надежды их, с которыми они призвали Романа в Галич, совершенно не оправдались. Сперва он направился во Владимир, но брат Всеволод, которому он его отдал, теперь не впустил его в город. Роман ушел тогда в Польшу, где у него были большие связи по матери, польской княжне[581], и много товарищей детства; известно, что первоначальное воспитание он получил в Польше, при дворе Казимира[582]. Помощи, однако, он никакой не получил и с пустыми руками явился к тестю, Рюрику Ростиславичу, в Белгород. Вместе с ним были и те из галицких бояр, которые слишком скомпрометировали себя в деле изгнания Владимира, чтобы остаться в Галиче, и таким образом волей неволей должны были следовать за Романом. Пользуясь поддержкой этих бояр, сохранивших все-таки значительное влияние на родине, Роман не терял надежды опять овладеть Галичем, тем более что Бела III, заняв Галич, не отдал его Владимиру, а посадил здесь своего сына Андрея, чем, понятно, народ доволен быть не мог.

Бела III. Антропологическая реконструкция

Первая попытка Романа овладеть г. Плеснеском, который мог бы послужить очень удобным базисом для военных действий и агитации в Галицкой земле, не удалась: передовой отряд его был разбит венграми и галичанами, силы у Романа были очень невелики, и он не решился вести дело дальше. Ему необходимо было прежде возвратить себе свой прежний удел – Владимир, который Всеволод Мстиславич упорно отказывал возвратить ему. После неудачного нападения на Плеснеск, Роман ушел в Польшу и уговорил дядю Мешка быть посредником, но переговоры их с Всеволодом не привели ни к каким мирным результатам, а брать Владимир осадой и приступом Роман не хотел. Отпустив поляков, он ушел к тестю, Рюрику, получил от него Торческ и через него опять завел переговоры с братом: Рюрик с самого начала переговоров принял угрожающий тон и так перепугал своими угрозами Всеволода, что тот добровольно уступил Роману Владимир, а сам уехал в Бельз, где и умер в 1195 г.[583]

В это самое время в Галич возвратился Владимир Ярославич, убежавший из заключения, и Роман принужден был оставить на время свои планы на приобретение Галицкой земли, так как галичане, испытав, что такое значит чужеземное владычество, предпочитали держаться хоть худого, но своего прирожденного князя.

Роман Мстиславич был женат на дочери Рюрика Ростиславича Киевского и стоял, таким образом, в самых близких к нему отношениях. Дружба этих сильнейших и энергичнейших князей Южной Руси внушала сильные опасения Всеволоду Юрьевичу Ростовскому, и он давно уже изыскивал средства их поссорить. Наконец он придумал очень хитрый план, который и увенчался полным успехом. Кроме Владимирской земли, Роман владел еще пятью значительными городами в Киевской земле, данными ему Рюриком. Это были Торческ, Триполь, Корсунь, Богуславль и Канев. Эти-то города и послужили причиной ссоры между зятем и тестем – ссоры, продолжавшейся всю их жизнь. Всеволод потребовал от Рюрика себе волости в Киевской земле: «Вы есте нарекли мя, – говорил он, – во своем племени во Володимере старейшего, а ныне сел еси в Кыеве, а мне еси части не учинил в Руской земле, но раздал еси инемь моложьшим братьи своей; да же в ней мне части нет, да то ты, а то Киев и Руская область; а кому еси в ней часть дал, с тем же еи и блюди и стережи; да како ю с ним удержишь, а то узрю же, а мне не надобе»[584]. Всеволод потребовал именно тех городов, которые принадлежали Роману, и ни за что не хотел взять других, «и бысть межи ими распря велика и речи, и хотеша межи собою востати на рать»[585]. При посредстве митрополита Никифора и с согласия самого Романа мир был восстановлен и требуемые города были отданы Всеволоду. Но Всеволод самый богатый и значительный из этих городов отдал своему зятю, сыну Рюрика, Ростиславу. Роман тогда понял, конечно, это так, что Рюрик сам хотел отнять у него эти города, но, не решаясь сделать это открыто, придумал такую хитрость. Несмотря на все уверения Рюрика, на то что он давал ему такую же волость, как и прежняя, дружба их уже была нарушена. Роман начал сноситься с Ольговичами, а Рюрик послал просить помощи у Всеволода.

С теми же целями – добыть к предстоящей войне как можно более союзников – отправился Роман к своим польским родственникам, но и здесь застал междоусобицу. После смерти Казимира Справедливого[586] появились две партии: одна старалась доставить престол брату Казимира Мешку, а другая стояла за малолетних сыновей Казимира, Лешка Белого и Кондрата. Во главе партии Казимировичей стояли архиепископ краковский Фулько и его брат, знаменитый воевода Николай; благодаря их влиянию перевес остался на стороне Казимировичей, и Лешко Белый был возведен на престол. Мешко не думал, однако, отказываться от своих притязаний: с силами всей Великопольши он направился к Кракову, намереваясь силой завладеть престолом. В это-то время и приехал Роман к своей тетке Елене[587], матери Лешка. При таком положении дел немедленной помощи он и ожидать не мог; взамен того ему предложили, чтобы он помог сперва одолеть Болеслава, а после – все силы Казимировичей будут к его услугам[588]. Роман принял это предложение, но расчеты его не осуществились: противники встретились на берегах речки Мозгавы, и Роман потерпел страшное поражение; он был ранен и едва живой принесен во Владимир. Ему теперь ничего не оставалость, как смириться перед Рюриком. Рюрик простил и даже возвратил ему часть его прежней волости в Киевской земле[589].

Но раз пошатнувшаяся дружба уже больше не восстановилась. Роман, оправившись от ран, хотя и клялся Рюрику «в его воле быти и зрети на нь», сносится с Ольговичами и приказывает из Подонного грабить окрестные земли, принадлежавшие Давыду Ростиславичу и Ростиславу Рюриковичу. Тогда Рюрик снесся с давнишним врагом Романа, Владимиром Ярославичем Галицким, и с двух сторон одновременно напали на Романа: Владимир пограбил Перемиль, а Ростислав Рюрикович с черными клобуками – Каменец[590].

Раздор между тестем и зятем еще больше усилился, когда Роман, из вражды ли к тестю или по другим каким-либо причинам[591], стал принуждать жену свою постричься и, наконец, отправил ее к отцу[592], чем, конечно, в высшей степени оскорбил его.

В это время умер Владимир Ярославич Галицкий, оставив только двух незаконных сыновей от попадьи. Роман имел теперь полную возможность предъявить свои претензии на галицкий стол. Партия его между боярством хотя и поуменьшилась, но все-таки была еще, да и черный народ был за него, он хорошо испытал все прелести иноземного, венгерского господства. С помощью Мешка Старого[593], давшего ему значительный отряд под начальством воеводы Николая, как кажется, старого друга и товарища детства, Роман спешит к Галичу, опережает венгров, которые были в это время уже около Карпат, и занимает Галич. Есть известие, что галичане (или, вернее сказать, галицкие бояре) не хотели Романа и давали большие дары полякам, чтобы они покинули Романа[594]. Известие, не лишенное значительной доли правдоподобия, если принять во внимание, что была громадная венгерская боярская партия, что был известен энергичный, настойчивый и ни перед чем не останавливающийся характер Романа, и его взгляды на взаимные отношения между князем и его подданными. Это нежелание принять Романа имеет полное оправдание в будущем. У польских историков[595] мы находим несколько прикрашенную, правда, картину того, как обращался Роман с ненавистным ему галицким боярством. Множество из них он казнил, многие спаслись бегством преимущественно в Венгрию[596], и только после смерти Романа, воспользовавшись междоусобицами во время малолетства Даниила и Василька Романовичей, боярская партия ожила в Галиче и даже еще более расширила свои права.

Руины Галицкого замка. Современный вид

Соединив в своих руках Владимир и Галич, находясь в тесной дружбе с польскими князьями, Роман был, бесспорно, сильнейшим князем в Южной, если только не во всей Руси, и борьба его с Рюриком вступает в новый фазис: зять одерживает верх над тестем.

В 1202 году Рюрик, соединившись с Ольговичами и двоюродными братьями своими Ростиславом, Мстиславом и Ярославом Владимировичами, собрался идти на Романа, но Роман предупредил его и сам первый вступил на киевскую территорию, Владимировичи отступили от Рюрика, так как иначе их волости, лежавшей на пути Романа, угрожала опасность быть опустошенной. На всем пути Романа принимали с радостью, наконец и сам Киев отворил ему ворота; только в верхнем городе засел Рюрик с Ольговичами, но и им пришлось вскоре помириться с мыслью, что дело проиграно, и разойтись по домам. Рюрик ушел в свой Овруч, а в Киеве Роман посадил своего двоюродного брата Ингваря Ярославича Луцкого, которому он и впоследствии не отказывал в помощи, так, в том же году он ходил в Половецкую землю и нанес половцам много вреда[597].

Рюрик не оставил своих притязаний на Киев: 2 января 1203 г. он с Ольговичами и громадным ополчением половцев взял Киев. Город был страшно опустошен. Тут, впрочем, нельзя обвинять Рюрика: это было, без сомнения, делом одних половцев, которых было очень много: «вся Половецкая земля», как говорит летопись[598]. Трудно себе представить, чтобы люди с таким развитым религиозным чувством, какими были тогдашние русские, оскорбляли свою же высокоуважаемую святыню. Новгородская I летопись прямо указывает, что грабеж был делом одних половцев: «А кого дойдет рука, цьрница ли, цернице ли, поп ли, попадье ли, а ты ведоша в поганыя… а что по монастырем и по всем цьрквам вся узорочья и иконы одраша, и везоша погании в землю свою»[599]. Поэтому-то Роман так легко и миролюбиво отнесся к этому несчастному происшествию: узнав о грабеже и разорении Киева, он сейчас же отправился на Рюрика, но у Овруча он получил точные известия о том, как было дело, и не только сам примирился с Рюриком, но и ходатайствовал за него перед великим князем Всеволодом Юрьевичем. Как бы то ни было, но Рюрик примирился со всеми противниками[600] и получил опять Киев.

Мир продолжался недолго. В том же году[601], возвращаясь вместе из очень удачного похода на половцев, они опять рассорились: «…восхотеша ряд положити меж собою, како кто пострадал за Русскую землю, и бысть смятение и брань меж их велика»[602]. Роман схватил Рюрика, постриг его и заключил в монастырь; той же участи подверглись и жена Рюрика и дочь, разведенная жена самого Романа; двух же сыновей Рюрика Ростислава и Владимира он взял с собой в Галич, но вскоре опять выпустил их по требованию тестя Ростислава Рюриковича, великого князя Всеволода. Таким образом, Роман объединил в своих руках три самых сильных и богатых княжества Южной Руси: Галицкое, Владимирское и Киевское[603].

Выше мы сказали, что Елена, мать Лешка Белого, уступила Краков Мечиславу Старому, с тем чтобы он их оставил в покое, но после смерти Мечислава в 1202 г.[604] Лешек опять выступил с своими притязаниями и потерпел неудачу: Краковом овладел сын Мечислава, Владислав Ласконогий. Роман[605] опять выступил в защиту прав Лешка. Окончив свою борьбу с Рюриком, он вступил в польские пределы и уже овладел двумя городами Владислава, когда сам Лешек, убежденный Владиславом, «детск бо бе», стал просить Романа прекратить войну. Роман прекратил военные действия, но потребовал уплаты себе денег за военные расходы и в виде залога Люблин с землей, тянувшей к нему. Владислав не согласился. Война готова была возгореться снова, но тут во время рекогносцировки около г. Завихвоста произошла стычка с поляками, Роман был окружен и убит[606].

Смерть его произвела чрезвычайное впечатление, так она была неожиданна и имела такие важные последствия. О ней мы встречаем известия во всех хрониках и рочниках, касающихся этого времени, и замечательно, что год смерти его почти везде выставлен один и тот же, тогда как обыкновенно датировка, особенно у польских летописцев, очень спутана и колебания дат иногда достигают пяти и даже больше лет[607].

Смерть Романа была тяжелым ударом для всей Южной Руси, но в особенности же много потеряла Волынь; со смертью его она теряла не только защитника своих интересов пред другими князьями, русскими и иноземными, но и охранителя и защитника от нападений и грабежей ятвягов и литовцев, этих половцев Западной Руси. С того времени как волынские князья перестали добиваться Киева, они обратили больше внимания на свои уделы, на увеличение их и защиту от окружающих врагов. Роман в первой половине своей деятельности не принимает участия в княжеских усобицах, он сидит дома, в своем Владимире, и ведет борьбу с ятвягами. Прежде вся борьба против них ограничивалась отражением набегов их, почему о ней не сохранилось никаких упоминаний в летописи в продолжение почти 100 лет (1112–1196). Теперь же Роман сам предпринимает походы на ятвягов, так, более других значительный поход записан летописцем под 1196 годом[608], причем он говорит, что Роман ходил «отомыциваться: бяхуть бо воевали волость его». О других походах летопись умалчивает, но их было очень много, и они всегда были удачны, так что память о них еще целые полвека держалась в народе[609] и, наконец, попала даже в поэму «Слово о полку Игореве»: «А ты буй Романе и Мстиславе, – говорит автор его, – су суть бо у ваю железныя папорзи под шеломами латинскими. Теми тресну земля и многи страны: литва, деремела, и половци сулицы твоя повергоша, а главы своя поклониша под тыи мечи харулужныя».

Погиб Роман в самом пылу деятельности[610]. В высшей степени энергичный, проницательный, храбрый и ни пред чем не останавливающийся человек, он снискал если не любовь, то по крайней мере всеобщее уважение и страх всех врагов своих. Память о нем долго хранилась в народе; летописец вспоминает о нем через 80 лет[611] после его смерти; его смерть служит летописцу и его современникам как бы гранью, от которой они отсчитывают года. Слава его имени гремела не в одной только Руси и у ближайших соседей: чехов, ляхов и т. д. К нему обращается император византийский Алексей Ангел, прося у него помощи против половцев, грабивших Фракию, и Роман помог ему[612], затем тот же Алексей, изгнанный из Константинополя крестоносцами, ищет убежища у Романа; папа Иннокентий ІII предлагал корону, но Роман отказался[613]; он был не в таком положении, как впоследствии его великий сын.

После смерти Романа все пошло назад: междоусобицы между князьями Южной Руси, прекращенные Романом, возобновились с новой силой; боярство, полузадавленное Романом, но теперь не сдерживаемое ничьей сильной рукой и, питаясь массой претендентов на стол, занятый четырехлетним ребенком, развилось до высших крайних пределов, до того, что один из вожаков его успел занять княжеский стол и довольно долго удерживаться на нем.

Галицко-Волынское княжество в XII–XIII вв.

В момент смерти Романа старшему сыну его, Даниилу, было только четыре года. В таких случаях (при малолетстве князя) бывает очень редко, в виде исключения только, что страна остается спокойной. Положение детей Романа было далеко не в числе этих счастливых исключений; напротив того, оно было в высшей степени шатко. Первенствующую роль в Галицкой земле играло боярство, преследовавшее вообще только свои сословные цели и очень мало заботившееся об общем благе. Боярство это находилось при Романе в очень тяжелом положении. Он не щадил его, и только преждевременная смерть помешала ему с корнем уничтожить все притязания этого сословия. Для бояр в высшей степени важно было, чтобы князь находился в известной зависимости от них, чтобы он основывал свои права на княжение не на праве наследства, не на том, что это – его отчина. Даниил не удовлетворял этим требованиям: его отец княжил в Галиче, и он считал Галич своей отчиной и требовал полного повиновения себе. «Князь ваш аз есмь, повеления моего не творите, землю грабите»[614], – говорит он впоследствии галицким боярам. Естественно, бояре стремятся найти противников Даниилу и находят их в изобилии. Конечно, большинство из них не рискнуло бы бороться с Даниилом, если бы не имело для себя готовой почвы в самом Галиче. То, что галичане присягнули Даниилу сейчас, после смерти Романа, и потом призывали его, не противоречит общему характеру их взаимных отношений, потому что в первом случае за Даниилом стоял король венгерский, оставивший в Галиче часть своего войска для защиты Романовичей: «…и за то не смеша галичане ничтоже створити»[615], – говорит летописец. Призывали его они два раза, и оба раза – когда им приходилось очень плохо; в первый раз – от Ольговичей[616], начавших уже слишком круто, по-романовски, обращаться с ними, а в другой раз – против Мстислава Мстиславича[617]; при этом, приглашая его добровольно, они тем самим ставили его как бы в некоторую зависимость от себя. Первая половина жизни Даниила наполнена борьбой за Галич, борьбой с постоянно вновь появляющимися на него претендентами.

После занятия Романом галицкого стола история Волыни затемняется. Неизвестно, сидел ли во Владимире в это время кто-нибудь из князей – родственников Романа или он управлял им через наместников, но Владимир всегда был вполне предан Роману, и в летописи нет и тени каких-либо неудовольстий между ними. Из остальных волынских уделов только земля Берестейская принадлежала Роману, и там княжил какой-то подручный князь, имени которого мы не знаем (может быть, известный Василько Ярополчич Дрогичинский), умерший в 1209 году[618].

В прочих частях Волыни сидели другие Изяславичи: в Западной Волыни – двоюродные братья Даниила, Всеволодовичи – Александр в Бельзе и Всеволод в Червене, а в Восточной – двоюродные дяди, Ярославичи – Ингварь в Луцке и Мстислав Немой в Пересопнице[619].

Главный источник наш, Галицко-Волынская летопись, занимается почти исключительно судьбой одного только Даниила. «Начнем же сказати, – говорит летописец, – бесчисленныя рати, и великыя труды, и частыя воины, и многия крамолы, и частая востания, и многия мятежи, из млада бо не бы има покоя»[620]. О других Изяславичах летописец говорит только вскользь, при случае.

Как мы уже выше сказали, положение Романовичей, несмотря на поддержку венгров, было в высшей степени шатко, и действительно, вскоре княгиня-мать с детьми принуждена была оставить Галич, так как с разных сторон все грознее наступали враги: Рюрик сбросил клобук и с большим войском пытался взять Галич, а Владислав Ласконогий угрожал Владимиру. Только благодаря помощи короля венгерского удалось княгине безопасно добраться и водвориться во Владимире. В это время являются новые враги: Игоревичи Черниговские, сыновья Игоря Святославича, героя «Слова о полку Игореве» – враги тем более опасные, что, кроме чрезвычайной энергичности и неразборчивости в выборе средств, они обладали и военными талантами и значительными силами и даже правами на Галич, правда, по женской линии[621]. Владимир и Роман Игоревичи были в войске Рюрика Ростиславича, когда к ним явились послы галичан и пригласили их в Галич; впоследствии к ним прибыли еще 2 брата – Святослав и Ростислав.

Легко овладели Игоревичи одной половиной наследия Романа, естественно было ожидать, что они постараются завладеть и другой. Действительно, вскоре после ухода венгров Владимир Игоревич прислал во Владимир какого-то попа с требованием выдать Романовичей и принять к себе князем брата его, Святослава. Когда посланец заявил об этом требовании Игоревичей на вече, в городе поднялось страшное волнение. Хотели убить попа. Но и во Владимире в это время оказалась немалая партия, по всему видно, боярская (во главе ее стояли какие-то Мьстьбог, Мончюк и Микифор[622]⁾, шедшая по следам галицкого боярства и желавшая посредством перемены князя расширить свои права. Движение в городе приняло вскоре такие размеры и такой зловещий для Романовичей характер, что княгиня-мать сочла более безопасным для себя и для детей оставить город. Ночью с детьми и несколькими приближенными лицами она выбралась из города и убежала в Польшу, к так много обязанному ее мужу Лешку Белому. Лешко принял беглецов очень радушно. С общего согласия решено было Даниила отослать к королю в Венгрию, где тот и оставался несколько лет, Василько же с матерью поселились у Лешка.

После бегства княгини с детьми из Владимира боярская партия осилила, и в город был призван Святослав Игоревич. Все Изяславичи, тихо жившие в своих уделах и не вмешивавшиеся в эти усобицы, оказались в очень неприятном положении: между ними, на главном столе, вдруг очутился князь из всегда враждебной им линии, князь энергичный и с весьма сильной поддержкой извне. Естественно было, конечно, предполагать, что, завладев главным уделом в стране, он не замедлит прибрать к своим рукам и остальные. Опасность была общая; необходимо было и действовать общими силами. Серьезная опасность также грозила и соседним полякам, так как если бы вся Волынь попала в руки Игоревичей, то тогда в руках одного рода сосредоточилась бы вся Южная Русь: земли Галицкая, Волынская, Киевская[623] и Черниговская. Таким образом, связанные общей опасностью князья Александр Бельзский, Ингварь Луцкий и Мстислав Пересопницкий соединились с Лешком и Конрадом Мазовецким и осадили Владимир. Во главе ополчения стоял Александр Всеволодович, и в городе опять поднялось волнение; приверженцы Романовичей одержали верх и открыли ворота союзникам. «Се есть сыновець Романови»[624], – говорили они; для них это казалось лучшей рекомендацией нового князя. Но несчастный, не предвиденный Александром случай подорвал доверие к нему народа. Едва только жители отворили перед союзниками ворота, как поляки хлынули в город и начали грабить и убивать жителей, «и поплениша град весь»[625], только соборная церковь Св. Богородицы, дверей которой поляки не были в состоянии выломать, уцелела от разграбления. Князья Лешко и Конрад едва успели приостановить грабеж. Жители поняли это несчастное происшествие так, что оно произошло не без ведома Александра, и очень жалели, что впустили ляхов в город. «Аще не был бы сродник их с ними Александр, то не перешли быша ни Буга»[626], – говорили они.

Отношения владимирцев к их князю сделались так натянуты, что вскоре после ухода Лешка и Конрада, взявших с собой Святослава Игоревича, Александр должен был удалиться, и во Владимире начал княжить Ингварь Ярославич Луцкий; но и он недолго усидел здесь, так как он также был в числе князей, допустивших, как думали горожане, разграбить их город. Во Владимире опять сел Александр Всеволодович и на этот раз прокняжил здесь несколько лет[627].

Князь Роман Мстиславич Галичский сажает на великом княжении в Киеве князя Ингвара Ярославича. Миниатюра Лицевого летописного свода

В то время как Александр Всеволодович спокойно княжил во Владимире, в судьбе Романовичей произошли большие перемены. Василько был приглашен берестянами к себе и принят с большой радостью, «яко великаго Романа видящи», – говорит летописец[628]. Вскоре за тем при помощи Лешка он получил от Александра Всеволодовича Бельз[629].

В это же самое время Даниил, спокойно живший в Венгрии, был приглашен прежними врагами своими – боярами – на стол в Галич. Дело в том что Игоревичи решили сразу покончить со всеми безурядицами, исходившими от бояр, и избили до 500 человек из них; однако главнейшие вожаки партии успели убежать в Венгрию, где и пригласили к себе Даниила, не без основания думая, что под покровом его имени им удастся собрать большое ополчение. Действительно, в помощь Даниилу король Андрей дал сильное войско, затем к нему присоединились Мстислав Немой и Александр Всеволодович с братом, Ингварь Луцкий прислал сына с своей дружиной, прислал свою дружину и Василько Романович, наконец пришел отряд поляков Лешка Белого. Игоревичи, несмотря на подоспевший им на помощь значительный отряд, приведенный сыном Владимира Игоревича Изяславом, не в состоянии были бороться с такими силами; кроме того, они были захвачены врасплох, не имели времени соединиться и были разбиты поодиночке. Три из них были захвачены в плен: Святослав был захвачен при осаде Перемышля, Роман – в Шумске; где был захвачен Ростислав, летописец не говорит[630]. Судьба их известна: они были повешены галицкими боярами. Ни один из присутствовавших князей не заступился за них, так как они, явившись так внезапно на Западе, всем стали поперек дороги.

Даниил был для галичан, так сказать, рекламой, благодаря которой они избавились от Игоревичей, но которая для них, как только миновала опасность, сделалась обременительной, и они постарались ее устранить. Сперва они заставили удалиться из города княгиню-мать, рассчитывая, что без нее легко уже будет им достигнуть всего, чего им угодно; когда же король Андрей помог ей вернуться опять в Галич, они призвали Мстислава Пересопницкого[631], и Даниил с матерью принуждены были покинуть Галич. Они ушли в Венгрию, но в это время король изменяет своей прежней бескорыстной дружбе к Даниилу и старается извлечь из положения дел в Галиче пользу для самого себя: он выпускает на свободу главного врага Романовичей, боярина Володислава, и тому удается захватить Галич; правил он, как предполагает с большими основаниями Карамзин, в некоторой зависимости от короля Андрея[632]. Из Венгрии Даниил с матерью перешли к Лешку, а затем к Васильку Романовичу, который в это время лишился Бельза, отнятого у него Александром Всеволодовичем и жил в одном Каменце (Каширском)[633]. Берестье в это время уже не принадлежало ему, так как едва ли бы он жил тогда в маленьком Каменце. Таким образом, волость обоих братьев, наследников громадных земель, заключалась в одном маленьком городке.

Вокняжение боярина было делом слишком необычным, чтобы оно могло остаться безнаказанным, «не есть лепо боярину княжити в Галиче»[634], – говорил Лешко. Однако первая попытка Лешка, собравшего к себе дружины Даниила, Всеволода и Александра Всеволодовичей и Мстислава Немого, овладеть Галичем кончилась ничем: несмотря на то что Володислав потерпел поражение на р. Боброке и бежал в Галич, самого Галича Лешко взять не мог, так как Володислава поддерживал король Андрей. Позже Лешко заключил договор с Андреем, чтобы посадить в Галиче Коломана, малолетнего сына Андрея, обручив его с дочерью Лешка Саломеей, и тогда Володислав был без всякой борьбы схвачен и заключен в тюрьму.

Лешко Белый. С портрета Я. Матейко

Летописец весьма наивно объясняет, почему Лешко стоял за Даниила: «Бе бо вой Данилов болши и креплейши, – говорит он, – бяху бояре велиции отца его вси у него; видив бо Лестько се, и поча имети любовь велику ко князю Данилу и брату его Василку»[635]. Следовательно, не столько искреннее уважение и признательность Роману руководили Лешком, сколько влияние этих «великих бояр». Этим, нам кажется, можно объяснить, почему после первого неудачного похода на Володислава Лешко выхлопотал Романовичам Тихомль и Перемышль, а затем, после Зпишского договора, по которому Галичина доставалась в руки венгерского короля и Лешка, этот последний (по совету воеводы Пакослава, принимавшего большое участие в заключении Зпишского договора) силой[636] отнял у Александра Всеволодовича Владимир и отдал его Романовичам. Александр должен был ограничиться прежним уделом своим – Бельзом.

В это время Даниил впервые выступает на поприще самостоятельной деятельности. Во все время своего княжения на Волыни он добивается Галича и, добившись его наконец, овладев им окончательно, он переходит туда и уступает Волынь брату Васильку. Этот период его деятельности характеризуется стремлением собирать земли, принадлежавшие отцу его, в свои руки. Дело поведено было так удачно, что ко времени татарского нашествия в руках Романовичей сосредоточивались уже все волости их отца. Рассматривая эту часть истории Волыни, мы сперва вкратце расскажем ход борьбы за Галич и затем уже события, относящияся только к Волыни.

Зпишский договор сохранял свое значение только четыре года. Король Андрей нарушил его, отняв у Лешка и воеводы Пакослава те части Галицкой земли, которые им достались по этому договору[637]. Лешко не чувствовал себя в состоянии бороться с Андреем собственными своими силами и пригласил в Галич известного старого воина-рыцаря, князя Мстислава Мстиславича Удалого, княжившего в это время в Новгороде[638]. Князь этот, представлявший из себя тип князя-дружинника в его лучшем выражении, пользовался на Руси репутацией непобедимого и борца за правое дело. При вести о его приближении галичане в страхе послали просить к себе опять Даниила, на которого Мстислав не напал бы, так как он был законным князем в Галиче. Но Даниил опоздал – Мстислав занял уже Галич. Соперничество это не помешало им вскоре познакомиться и даже породниться: Даниил женился на дочери Мстислава Анне[639]. Теперь только понял Лешко, как он ошибся, пригласив Мстислава, так как естественно было, что теперь тесть и зять станут действовать вместе и бороться с ними обоими будет очень трудно. Чтобы избавиться от такого неприятного соседства, Лешко входит в сношения с королем венгерским и уступает ему свои права на Галич. Соединенное войско поляков и венгров вошло в галицкие пределы. Мстислава в это время не было в Галицкой земле[640], и воеводы его с самого начала потерпели несколько неудач и этим погубили все дело: Мстислав не успел собрать достаточно войска и был оттеснен за пределы Галицкой земли – в Каменец, а Даниил, покинутый в решительную минуту Александром Всеволодовичем[641], заперся было в Галиче, но, получив известие о тяжелом положении Мстислава, вышел из города, чтобы соединиться с ним. Отступление это – одно из наиболее замечательных в военной истории: преследуемый со всех сторон, Даниил прошел через степь к Кучелмину, переправился через Днестр на проходивших мимо торговых судах и, наконец, благополучно соединился с Мстиславом в Каменце. Здесь общим советом решено было Мстиславу идти за помощью к половцам, а Даниилу вернуться во Владимир.

В следующем году Мстислав возвратился с половцами и сам, одними своими силами, захватил Галич. Даниил, уже собравший войско, не мог к нему поспеть на помощь, так так Лешко вошел в Червенскую землю и занял угрожающую позицию у Щекарева. Он приехал к тестю, когда уже все было кончено, «в мале дружине»[642].

В 1222 г. был заключен мир с венграми, а вскоре за тем и с Лешком Белым. Какие были условия обоих договоров – неизвестно, но, наверно, они были не невыгодны для наших князей.

На короткое время все споры и раздоры были прерваны: был предпринят поход на общего врага – на татар, которые в это время впервые появились на половецкой территории; все силы Южной Руси были стянуты на Калке, и все почти они погибли. Сильно пострадали здесь и галицкие и волынские полки, бывшие передовыми. Но, как только князья возвратились по домам, первый страх и печаль прошли, и татары исчезли, междоусобицы возобновились с новой силой;

Начал Александр Бельзский, давно уже злобившийся на Романовичей, лишивших его Владимира. Ему удалось оклеветать Даниила перед Мстиславом. Пылкий, несмотря на свои лета, Мстислав, соединился с Александром, не наведя точных справок. К Даниилу пришел Лешко, всегда готовый раздуть вражду, которая была ему на руку. Мстислав потерпел поражение около Бельза (лучшие силы его погибли на Калке) и ушел в Галич, а волость Александра подверглась во второй раз ужасному опустошению. Борьба была готова возобновиться, когда во время переговоров открылась клевета Александра, и тесть с зятем помирились. Александр Всеволодович и теперь сохранил свою волость: Даниил пощадил его в угоду тестю.

Мстислав Удатный просит Даниила Галицкого перейти реку Калку. Миниатюра Лицевого летописного свода

Мы говорили уже, что Мстислав был очень недальновиден и плохой дипломат; доказательств можно было бы привести множество, но самый яркий пример этого представляет поступок, которым он закончил свою деятельность. Завладев Галичем, он сошелся с некоторыми боярами и вполне подчинился их влиянию, так что слушал их одних, и они делали что хотели; таким образом, несмотря на недавнюю войну с венграми, из которой Мстислав с большим трудом вышел победителем, они убедили его не только выдать за сына короля Андрея свою вторую дочь Марию, но и уступить ему Галич; «Аже даси королевичю, когда восхощеши можеши ли взяти под нимь; даси ли Данилови, в векы не твой будеть Галич»[643], – говорили ему важнейшие представители боярской партии и главные его советники Судислав и Глеб Зеремеевич. Мстислав согласился с ними и потом горько сожалел о своей ошибке; «Сыну! – говорил он Даниилу. – Сгреших не дав тобе Галича, но дав иноплеменьнику, Судислава льстьца советом, обольсти бо мя»[644]. Мстислав ушел в новый свой удел – Понизье и в 1227 году умер здесь во время приготовлений к новому походу для возвращения Галича.

Смерть Мстислава развязала Даниилу руки в его стремлении добыть Галич, так как при жизни его он не решался действовать от своего имени, боясь оскорбить тестя[645]. Но зато со смертью Мстислава Даниил лишился последней опоры своей и верного защитника; между тем ему грозила новая война. Ростислав, князь Пинский, сыновей которого Даниил недавно захватил в плен (подробнее об этом – см. ниже), соединился с Владимиром Рюриковичем Киевским и Михаилом Всеволодовичем Черниговским; они призвали хана Котяна с половцами и осадили Каменец. Даниил, в свою очередь, соединился с Лешком, уговорил Котяна отстать от союзников и этим принудил их отступить к Киеву. Котян же даже напал на Галицкую землю и таким образом помешал королевичу подать помощь союзникам.

Вскоре после этого Даниилу удалось овладеть Галичем. Возвращаясь из похода в Польшу, он узнал, что боярин Судислав, глава боярской партии, ближайший советник и главная опора королевича, с значительным отрядом ушел на Понизье, и королевич был, таким образом, очень обессилен. В три дня прошел Даниил расстояние от Угровска до Галича, к нему подошли все силы Волыни с князем Владимиром Ингваревичем, и они без особого труда захватили Галич, так как и самим боярам даже, не говоря уже о простом народе, тяжело было венгерское владычество с неразрывной с ним католической пропагандой и угнетением народной совести. Не легче, впрочем, для бояр было и правление Даниила; и вот опять составляется заговор, во главе которого становится Александр Всеволодович. На этот раз заговор был направлен на самую жизнь братьев. Случай только помешал исполнению злодейства: заговор был открыт, и Александр поплатился уделом. Однако число недовольных так увеличилось, что король Бела решился еще раз попытать счастья, и ему удалось на этот раз не только захватить Галич, но и овладеть Владимиром, где начальствовал старый воевода еще князя Романа – Мирослав. «Иногда же храбру ему сущю, Бог ведать, – недоумевает летописец, – тогда бо смутися умом, створи мир с королем без совета князя Данила и брата его Василка»[646]. Галич оставался, по этому договору, за королем, а Александр Всеволодович получил Бельз и Червень. Даниил был очень недоволен самовольным поступком своего воеводы и отказался утвердить условия договора; особенно ему неприятно было, что личный враг его Александр Всеволодович получил Бельз и Червень (хотя Мирослав утверждал, что Червень в договоре помещен не был и Александр Всеволодович завладел им самовольно). В сердцах он немедленно напал на волость Александра и пограбил окрестности Бужска. Этот поход Белы был так удачен потому, что Даниила не было в Галицкой земле, он был занят на востоке, помогая Владимиру Рюриковичу Киевскому против Михаила Всеволодовича Черниговского.

Опустошив Бужскую землю, Даниил снова ушел на помощь к Владимиру Рюриковичу, а в его отсутствие королевич Андрей составил новое ополчение; кроме венгров, в его ряды стали Александр Всеволодович, Изяслав Новгород-Северский и князья болоховские. Война продолжалась долго с переменным счастьем, но вообще перевес был на стороне Даниила. Воевода Даниила Володислав отразил Андрея на Случи[647]; затем, после кровопролитной, но нерешительной битвы на берегах р. Вилии, королевич был принужден отступить к Галичу. Театр войны, таким образом, передвинулся на запад и приближался уже к границам владений Александра Всеволодовича. Боясь за целость их и видя, что на венгров плохая надежда, что они постоянно терпят поражения и отступают, Александр предпочел перейти к Романовичам, приняв вид раскаивающегося грешника: «Не лепо ми есть быти, кроме ваю, – сказал он братьям, и те, – прияста и с любовью»[648], так как теперь всякая, даже незначительная поддержка была для них очень важна. Соединенными силами они взяли г. Плеснеск.

Церковь Св. Пантелеймона в Галиче. XII в.

В следующем году война достигла высшей степени напряжения. К Андрею пришел воевода Дионисий с громадным войском; Даниил призвал на помощь Владимира Киевского, хана Котяна и Изяслава Владимировича Новгород-Северского. Впрочем, Изяслав, несмотря на крестное целование, скоро покинул Даниила да еще пограбил Тихомль[649] (Изяслав Владимирович был родным племянником тех Игоревичей, которые погибли позорной смертью в Галиче). Даниил был значительно ослаблен этим уходом Изяслава, но все-таки оттеснил королевича в Галич и осадил его. Тут уже и сами бояре галицкие стали перебегать в лагерь Даниила, и вскоре в Галиче остались только венгры да их приверженцы. Начался голод. Тогда боярин Судислав решился попробовать еще одно не новое, но верное средство: он обещал Александру Всеволодовичу передать ему Галич, если он отступит от Даниила, рассчитывая, что Даниил, потеряв значительную часть своего войска (так как половцы и киевляне ушли еще раньше[650], снимет осаду. Александр согласился и поспешно ушел в Бельз. Но план Судислава не удался, помешало обстоятельство, которого никак нельзя было предвидеть: внезапно умер королевич; венгерская партия потеряла точку опоры, Судислав ушел в Венгрию, и Даниил был призван в Галич. Между тем Александр Всеволодович ожидал в своем Бельзе приглашения занять галицкий стол, как вдруг он узнает о том, что королевич умер и Даниил уже в Галиче; чувствуя, что теперь уже ему не будет пощады, он как можно поспешнее бежит в Киев, но Даниил не терял его из виду: три дня и три ночи гнался он без отдыху за ним и, наконец, настиг у Подонного, на лугу, окаймляющем течение р. Хомора[651]. Что было с Александром Всеволодовичем, как с ним поступил Даниил, неизвестно. С этих пор он исчезает навсегда с исторической сцены. Весьма вероятно, что Даниил засадил его куда-нибудь в отдаленный городок, в заключение, где он и закончил свою беспокойную жизнь.

В одном из галицких альманахов 60-х годов есть маленькая статейка об Александре Всеволодовиче[652], которая заканчивается такими словами, образно характеризующими Александра и его деятельность: «Так зойшол, – говорит автор, – з театру света Александр Бельзский, наробивши много лиха и другим й собе – через свою непостоянность, зменность, хитрость, коварство, трусливость, слабодушность, злое сердце, як оно звычайно в слабодушных, поставленных на важнейшее и труднейше становище вырабляеся, готове в навале чувства допуститися и найболыпой збродне – лукавств; через легковерие, легкомысленное чепание ся найневернейших надей, не будучи в стане россудити можливе от неможливого, не могучи прозрети через мглу стосунков и погадати, же и инак быти може. Ничого он доброго никому не зробил, бо там, где был приятелем и союзником, его помочь была звычайно запозна, або слаба и без вартости и николи певна; а там, где был неприятелем, также сам ничого злого не зделал, бо не мал деятельной силы; найбольше лихого делал своим языком, интригами и подущиваниями сильнейших на своих ворогов; не хотел он, щобы так сказати своими пальцями жар доставити з печи, но волел его доставити пальцями других»[653].

Казалось бы, теперь уже ничто не мешало Даниилу спокойно владеть Галичем: все враги его были уничтожены, все претенденты были отстранены. Одни только бояре галицкие еще не угомонились, и им еще раз, и в последний, удалось изгнать Даниила. Они пригласили к себе Михаила Всеволодовича Черниговского. И раньше Даниил был во враждебных отношениях к Михаилу Всеволодовичу, он помогал Владимиру Рюриковичу Киевскому против него; теперь же Даниил опять получает от Владимира известие, что Михаил угрожает ему: «Помози ми, брате», – говорил ему Владимир. Со значительными силами явился Даниил в Киев, соединился с Владимиром Рюриковичем и завладел самим Черниговом, где и посадил двоюродного брата Михаила, Мстислава Глебовича. Но обстоятельства вскоре переменились: Михаил соединился с Изяславом Владимировичем и половцами и под Торческом разбил совершенно Даниила. Почти все его сторонники из галицких бояр пали в битве, и он лишился своей поддержки в Галиче. Наконец, прибыв в Галич, Даниил поддался на хитрость, придуманную заправилами боярской партии, и сделал крупную ошибку: был пущен слух, что Михаил Всеволодович хочет напасть на Владимир, Даниил обеспокоился и выслал оставшуюся у него дружину во Владимир, а сам остался, таким образом, без всякой опоры. Только этого и ждали враги его – бояре, они немедленно пригласили Михаила Всеволодовича, и Даниил должен был бежать из Галича. Михаил был уже в галицких пределах, недалеко от Галича, и Даниилу оставался свободным только путь в Венгрию, оттуда он проехал в Польшу и затем уже на Волынь, где и соединился с братом, который с своей дружиной и польским отрядом направлялся к Галичу ему на выручку. Они пограбили только галицкие окраины и ушли ни с чем[654].

В следующем году война возобновилась с новой силой: Михаил послал галицкое ополчение и болоховских князей на Волынь; те пограбили Каменец и земли по р. Хомору, но были здесь разбиты, и все болоховские князья попались в плен. Михаил потребовал их выдачи, а когда Даниил отказал ему, соединился с Конрадом Мазовецким и призвал половцев, но ни те, ни другие ему никакой помощи не оказали: Конрад послал отряд в Червенскую землю, но отряд этот был уничтожен Васильком, а половцы, очевидно, не знавшие даже, против кого они будут направлены, теперь, узнав, что борьба идет с Даниилом, отказались участвовать в войне и даже пограбили Галицкую землю. Обессиленный таким образом, Михаил поспешно возвратился в Галич, а Конрад ушел в Мазовию.

После короткого, не имевшего особых результатов похода к Галичу Даниил заключил с Михаилом Всеволодовичем перемирие, а затем в том же году окончательно примирился с ним и получил Перемышльскую землю. Но Михаил вскоре перешел в Киев, княжить в котором было его давнишней мечтой, а в Галиче оставил сына, знаменитого Ростислава[655]. Ростислав, отличавшийся чрезвычайно беспокойным характером, свойственным, впрочем, всей линии черниговских князей, немедленно разорвал добрые отношения, установившиеся между его отцом и Даниилом: он отнял у Даниила Перемышль и «бывшю же межи ими овогда миру, овогда рати»[656]. Во время одного из походов Ростислава (он ходил на литовцев, помогая Конраду Мазовецкому), Даниил с чрезвычайной быстротой прошел расстояние, отделявшее Холм, где он был в это время, от Галича[657] и овладел им. Ростислав же, видя полную невозможность возвратить его себе опять, ушел в Венгрию. Таким образом, Даниил наконец окончательно овладел Галичем и владел им до самой смерти. Однако Михаил[658] и Ростислав примирились с ним только тогда, когда увидели себя совсем без помощи. Даниил дал Ростиславу Луцк, а Михаил Всеволодович жил у братьев как бы в гостях: «Даниил же и Василко вдаста ему ходити по земле своей, и даста ему пшенице много, и меду и говяд и овец доводе»[659]. Впрочем, вскоре они оба удалились из Волыни, так как приближался Батый.

Князь Михаил Всеволодович Черниговский садится на великом княжении в Киеве. Миниатюра Лицевого летописного свода

Рядом с этой стороной деятельности Даниила шла другая, несравненно более для нас важная, хотя не так заметная, не так ясно и выпукло обрисованная нашими источниками. Это – все то, что дает ему право на название «собирателя земли». Летописец не обратил достаточно внимания на эту сторону деятельности своего героя и, с подробностями описывая все, относящееся к борьбе за Галич, он вкратце, да и то не всегда, говорит о возвращении старых и присоединении новых уделов, так что иногда только по намекам более позднего времени приходится догадываться, что такая-то область принадлежит уже Романовичам.

Первое самостоятельное «дело», предпринятое по собственной инициативе и исполненное Даниилом собственными силами, относилось именно к этой стороне его деятельности. Около конца 1219 или в 1220 году, вскоре после свадьбы своей с дочерью Мстислава Мстиславича, Даниил просил у тестя помощи, чтобы идти на Лешка: «Яко отчину мою держит», – говорил Даниил. Мстислав отказался помочь ему, так как еще недавно этот же Лешко пригласил его занять Галич: «Сыну! – отвечал он Даниилу. – За первую любовь не могу на нь востати; а налези собе други»[660]. Дело шло о Берестье и нескольких забужских городах, которые Лешко захватил в пору смут, во время малолетства Романовичей[661]. Без всякой посторонней помощи, с братом только он возвратил Волыни Берестье, Угровск, Верещин, Столпье, Комов и всю Украйну Червенскую. Попытка Лешка овладеть опять этими городами окончилась неудачей: Даниил нанес полное поражение высланному Лешком отряду у Сухой Дорогвы.

Ко времени нашествия татар объединение страны было уже кончено, и кончено было бы гораздо раньше, если бы внимание Даниила не было устремлено главным образом на Галич. В Киеве перед нашествием татар тоже уже правил воевода Даниила, хотя вообще Даниил не дорожил им, так как из-за него постоянно приходилось иметь столкновения с другими претендентами[662]. После нашествия он не добивается возвращения Киева и спокойно дозволяет Ярославу Всеволодовичу, а затем Александру Невскому владеть им и управлять через воевод[663].

Столпьенская башня – часть крепости в Волынской земле в селе Столпье неподалеку от города Холма. 2-я половина ХІІI в.

Вслед за Берестейской землей была объединена и Восточная Волынь. Во время малолетства Романовичей здесь княжили сыновья Ярослава Изяславича, Ингвар и затем Мстислав Немой, владевший при жизни брата Погориной. Когда умер Ингварь, неизвестно; в летописи он упоминается в последний раз под 1214 годом[664].

Он еще участвовал в походе Мстислава Мстиславича на Всеволода Чермного[665], но на Калке уже не сражался. Он оставил трех сыновей: Ярослава, Владимира и Изяслава. После смерти Ингваря Луцк занял Мстислав Немой; где же княжили Ингваревичи, сказать трудно. Возможно, что Ярослав княжил в Черторыйске, который он уступил князю Пинскому за помощь его при захвате Луцка после смерти дяди Мстислава[666]. Позже он княжил в Перемиле и, наконец, в Межибожье[667]. После этого он надолго исчезает из виду и появляется опять уже перед самым нашествием татарским на Южную Русь: после того как Михаил Всеволодович бежал перед татарами в Венгрию, он захватил в плен его семейство и пограбил гор. Каменец[668]. Были ли у него сыновья, неизвестно. Второй брат, Владимир, после объединения Волыни стал в подчиненные отношения к Даниилу; он упоминается только раз – при осаде Галича, где он помогал Даниилу[669]. Наконец, третий – Изяслав – погиб в Калкской битве[670].

После смерти Ярослава в Луцк перешел из Пересопницы Мстислав Немой. Он участвовал, вместе с другими волынскими князьями, в Калкской битве и счастливо избежал смерти. Летописец говорит, что Мстислав очень любил Даниила и, умирая, поручил ему сына и волость в ущерб родным племянникам. О любви Мстислава к Даниилу летописец судит на основании следующего случая: в Калкской битве Даниил упал с лошади, и ему грозила верная смерть, но Мстислав бросился в самый пыл битвы и спас его. Но летописец ошибается: такой поступок легко мог быть следствием только воинственного воодушевления, овладевшего Мстиславом, между тем мы имеем факты, которые плохо вяжутся с этой любовью: так, он дважды пытался захватить Галич прямо в ущерб интересам Даниила. Завещание его легко объясняется, с одной стороны, давлением со стороны Даниила, а с другой – тем, что, оставляя малолетнего сына, Мстислав полагался более на слово Даниила (он знал его благородный характер), чем на родственное чувство своих племянников. Как бы то ни было, но в 1226 году (по хронологии Гал. – Вол. летописи) Мстислав умер[671], а вскоре потом умер и малолетний Иван Мстиславич. Но тут, прежде чем Даниил успел прийти в Луцк, его занял Ярослав Ингваревич, считавший себя законным наследником; свою прежнюю волость – Черторыйск – он уступил князю Ростиславу Пинскому, в благодарность за его помощь[672]. Но и тот и другой недолго пользовались своими приобретениями. Сперва Даниил и Василько подошли к Луцку, и лучане немедленно передались им[673]. Затем, в самый день Пасхи, они подошли к Черторыйску, и через два дня он был уже в их руках, причем были взяты в плен дети Ростислава Пинского[674]. После короткой борьбы с князем Ростиславом[675], требовавшим освобождения своих детей, был заключен мир. Пинские князья были выпущены на свободу и даже стали в некоторого рода зависимые отношения к Даниилу, по крайней мере Владимир Пинский, во время вскоре за тем последовшего похода в Польшу, был оставлен Даниилом в Берестье оберегать страну от литовцев и ятвягов[676].

Все, что было добыто в этот раз Даниилом на Волыни, Луцк, Пересопницу, Черторыйск, Даниил отдал брату Васильку, точно так же, как раньше он отдал ему Берестье и Червенскую Украйну. Все стремления его были направлены на Галич, и Волынь он уступает брату. Дурных последствий от такого раздробления земель пока не было, так как братья всю жизнь прожили замечательно единодушно.

В 1234 году, одновременно с окончательным вытеснением венгров из пределов Галицкой земли, сходит с исторической сцены Александр Бельзский, схваченный Даниилом и куда-то им заточенный. Еще раньше умер брат его, Всеволод Червенский[677]. Волости их достались Даниилу, который уступил Червень Васильку, а Бельз и Холм оставил себе, по крайней мере, позже они принадлежали Шварну Даниловичу. У Александра Всеволодовича оставался еще сын Всеволод, но он уже совершенно сошел в ряды бояр[678].

Через несколько лет после присоединения Луцкой земли[679] случилось однажды Даниилу предпринять поход на ятвягов; выступили ранней весной в надежде окончить поход до начала таяния снегов, но внезапно наступила оттепель, реки разлились, и дальше идти было невозможно, тогда «Данилови рекшу: „не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь, Тепличемь, рекомым Соломоничемь“, и поидоста на не в силе тяжьце; приаста град месяца марта, старейшину их Бруна яша и вой изоимаша»[680]. Существует разногласие по поводу того, какой город был отнят Даниилом у тамплиеров; нам кажется наиболее вероятным мнение г. Дашкевича[681], который утверждает, что этот город – Дрогичин. Данилович[682] поместил в своем собрании материалов извлечение из дарственного акта Конрада Мазовецкого магистру Герману и братьям Ордена тамплиеров, называвшихся также добрыньскими рыцарями. Конрад чувствовал себя не в силах удержать Дрогичин, которым он завладел во время междоусобиц детства Романовичей[683], и отдал его тамплиерам, с тем чтобы они защищали его пределы от Руси и ятвягов. Если сопоставить это известие со словами Даниила о Дрогичине: «Се град мой, преже бо приях и копьем»[684] и принять во внимание, что летописец нигде не указывает на завоевание Даниилом Дрогичина, то кажется несомненным, что город, который Даниил отнял у тамплиеров, был именно Дрогичин. Рыцари и впоследствии продолжали беспокоить Даниила, так, в 40-х годах, Даниил просит папу запретить рыцарям селиться на землях русских без позволения его – Даниила[685].

Трудно сказать, уступил ли Даниил Дрогичин Васильку, или, может быть, позже Василько отдал его племянникам, только после смерти Даниила им и г. Мельником владел Лев Данилович. Таким образом, ко времени татарского нашествия была объединена вся Волынь, и вся почти она находилась под управлением одного Василька, так как в это время Даниил занял, наконец, Галич, и уже навсегда[686].

Здесь, для уяснения дальнейших событий, необходимо выяснить отношения братьев между собой.

Гигантская фигура Даниила завладела вполне вниманием летописца, и образ Василька только изредка проскальзывает в его повествовании. Между тем нельзя сказать, чтобы Василько был слабым, неспособным человеком, он был и умен и храбр, хотя, правда, не воинственен. «Василько бо бе… умом велик и дерзостью, иже иногда многажды побежаше поганыя»[687], – говорит летописец. В другой раз, описывая битву с венграми, он говорит, что Даниил, беспокоившийся о брате, нашел его «добре борющася, и сулици его кровави сущи и оскепищю и(з) сечену от ударенья мечевого»[688]. Братья жили в высшей степени мирно и согласно между собой; за всю их долгую жизнь мы не знаем ни одного самого мелкого случая, где бы они действовали не единодушно, не с общего согласия. Первенствовал, конечно, Даниил, как старший и сильнейший духом; Василько с ним всегда соглашался и без согласия его не решался никогда ни на что важное. В походы обыкновенно отправлялся один Даниил, причем Василько отдавал в его распоряжение свою дружину[689]. Изредка, когда брату не было времени помочь ему или дело было неважное, поход предпринимал один Василько. Чаще всего это было в тех случаях, когда на страну нападали ятвяги или литовцы[690].

В своих предприятиях Даниил всегда нуждался в помощи брата. Василько был для него как бы ширмою, которой он закрывался в случаях крайней опасности; напр., когда Бурундай шел на Даниила, обвиняя его в измене и грозя уничтожить все, Даниил скрылся и выслал вместо себя Василька ему навстречу. С одной стороны, Василько и не участвовал явно в замыслах Даниила против татар, а с другой – известна была их дружба и единомыслие. Таким образом, Василько очутился в двусмысленном положении, принужден был выносить всю тягость татарского обращения и в то же время должен был лавировать, кланяться, угождать, чтобы спасти и свою жизнь и свою страну. Василько оказался достойным своей трудной задачи. И не раз он бывал в таком положении.

При дальнейшем изложении нашем судеб Волыни Даниил все-таки будет играть первенствующую роль. События из галицкой и волынской истории перепутываются по-прежнему так тесно, что при последовательном погодном описании их невозможно отделить друг от друга. Мы и здесь поэтому воспользуемся тем же методом, который мы приняли для описания истории Волыни в период первой половины жизни Даниила, и сперва коснемся истории Волыни в отношениях междукняжеских, затем – в отношениях к соседям: полякам, литовцам, ятвягам и татарам, наконец рассмотрим изменения во внутреннем строе Волыни, выразившиеся в появлении общин с стремлениями к самостоятельности и децентрализации.

Предварительно, однако, мы изложим ход самого нашествия татар на Южную Русь как факта, случившегося в самом начале обозреваемого периода и в очень многих отношениях обусловившего деятельность наших князей в таком, а не ином направлении.

В 1240 году, опустошив Черниговскую и Киевскую земли, Батый вошел в пределы Волыни. Войско разделялось на несколько отрядов, которые позже, приближаясь к галицким пределам, соединились вместе (если бы войско не было раздроблено, наверно, Батыю не нужно было бы прибегать к обману, чтобы завладеть маленьким Колодежным). Отдельные отряды взяли и разграбили Каменец и Заславль, но более укрепленных городов – Кременца и Данилова – они взять не были в состоянии; разрушен был также Владимир и «иные грады многы, им же несть числа»[691]. Во Владимире не осталось ни одного живого человека. Опустошив Галицкую землю, татары вышли частью в Польшу, частью в Венгрию.

Волынь не дала никакого активного отпора татарам. Даниила не было в стране: узнав о походе татар на Киев и предугадывая и свою участь, он поспешил в Венгрию за помощью против общего врага, но татары от Венгрии были еще далеко, и близорукие дипломаты королевские видели в бедствии, постигшем Русь, только одни выгоды для себя и отказали в помощи. Итак, единственного человека, который решился бы стать лицом к лицу с татарами, не было в пределах страны, а благоразумный Василько предпочел удалиться с семействами своим и брата на север, в Мазовию. Народу ничего не оставалось делать, как бежать в леса – единственное надежное убежище, так как города при всеобщем упадке духа представляли верную добычу татарам. После выхода татар в Венгрию вся южная плодороднейшая и населеннейшая часть Волыни представляла картину полного разрушения. На обратном пути татары точно так же опустошили всю Северо-Западную Волынь[692]; таким образом, только одно бедное, непроходимое Полесье уцелело, да и то только благодаря тому, что оно было непроходимо.

Даниил Галицкий. Книжная иллюстрация начала XX в.

Много труда стоило Даниилу и Васильку собрать разбежавшееся население, восстановить и снова укрепить разрушенные города, и только начавшимся после этого беспорядкам в Орде и гению Даниила Южная Русь обязана тем, что не стала в такие тягостные и унизительные отношения к Орде, как Северная. Но все-таки Романовичи были сильно ослаблены, и это дало возможность побежденным прежде врагам – Ростиславу Михайловичу и болоховским князьям – вновь поднять голову.

Ростислав Михайлович, после нескольких попыток возвратить себе Галич, был окончательно поражен в известной Ярославской битве в 1245 году[693], ушел в Венгрию, где получил княжество Мачву[694], и после этого навсегда исчез из истории Руси. Болоховские князья поплатились разорением своей земли.

С поляками наши князья стояли в самых разнообразных отношениях, обусловливаемых родственными связями их с польскими князьями и теми безурядицами, которые поднялись в Польше, после того как 1227 году[695] Лешко был убит на сейме заговорщиками, во главе которых стоял Владислав Одонич Опольский.

Младший брат Лешка Конрад просил помощи у Романовичей. С большим войском прошли они так далеко вглубь Польши, как не заходил ни один русский князь, кроме Владимира, «иже бе землю крестил». Они дошли до Калита, осадой и взятием которого и окончился поход[696]. Между прочими в условиях мира помещен был следующий замечательный пункт, представляющий один из первых проблесков международного права на Руси: «Аще посемь коли будет межи ими усобица, не воевати ляхом руское челяди, ни Руси Лядьской»[697]. Условие, к сожалению, забытое при первом же неудовольствии.

Конрад желал захватить себе землю Лешка, но у того остался еще малолетний сын Болеслав – прямой наследник ее, кроме того, он нашел себе соперника в лице Генриха Бородатого, представителя силезской линии. Все время до совершеннолетия Болеслава Стыдливого тянулась неустанная борьба, когда, наконец, он утвердился в землях отца. Во время татарского нашествия Болеслав ушел из своего удела, и Конрад решился воспользоваться удобным моментом и захватить его земли. Он просил помощи и у родственников своих, Романовичей[698]. Четырьмя отрядами вошли русские войска в Краковско-Сандомирскую землю[699] и жестоко пограбили весь край между Люблином и Саном. Узнав, что польский отряд вошел в Червенскую землю и пограбил окрестности Андреева, они во второй раз вторглись в Люблинскую землю, осадили Люблин и, хотя взять его не могли, так как у них не было осадных орудий, но все-таки поставили его в какую-то зависимость от себя[700].

Очень темен и спутан вопрос о Люблине; был ли он завоеван Даниилом или нет? Стадницкий[701] категорически отрицает это, за ним следуют и некоторые из русских ученых, напр. г. Дашкевич[702]. Самый достоверный источник истории Юго-Западной Руси, Ипатьевская летопись, указывает только, что Люблинская земля стала в какие-то более тесные[703] и как бы подчиненные отношения к Руси, но о завоевании не говорит ничего. «Мечющим же пращам, – рассказывает летописец, – и стрелам яко дожду идущу на град их, и уведевпие ляхове, яко крепцее брань руская належить, начата просити милость получити. Данил же и Василко створиста завет положив им, река: „Не помогайте князю своему“; они же обещашася то створити»[704].

Известие о завоевании Люблина находится в польских источниках: у Длугоша[705] и в различных рочниках. Rocznik Swiętokrzyski под 1244 годом прямо говорит: «Rutheni per diversos insultus Lublin et totum territorium devastant et succe(n) dunt, et castrum pro se edificare ceperunt et turrim muratam fecerunt»[706]. Этот факт является тем более вероятным именно потому, что он передается самими польскими авторами, которые, как известно, очень не любили записывать своих неудач. Люблинская земля оставалась в зависимости от Руси до 1253 года, когда «Boleslaus, dux Cracoviensis, filius Lesthkonis… Lublin a Ruthenis recepit, vacatis Ruthenis»[707].

Юго-Западная Русь, вследствие своего близкого соседства с Западной Европой и католичеством, смотрела на него далеко не с той точки зрения, как Северо-Восточная Русь. Частые походы в Польшу и Венгрию то с мирными, то с враждебными целями и не менее частое появление тех и других на Руси давали им возможность лучше узнать друг друга[708]. Католики никогда не были для южнорусов чем-то вроде язычников, как для позднейших жителей Северо-Восточной России. Убеждая Даниила женить сына Льва на дочери венгерского короля, Василько говорит: «Иди к нему, яко крестьян есть»[709]; летописец о короновании Даниила выражается так: «Он же венець от Бога прия, от церкве святых Апостол и от стола святаго Петра, и от отца своего папы Некентия и от всих епископов своих»[710] и т. д.

Никогда до сих пор сношения с папой не были более оживленными. До нас дошла масса грамот пап по самым разнообразным случаям – и величайшей важности (по вопросу об унии) и часто очень не важным; видно, что между папами и нашими князьями установились тесные и правильные сношения, разрешившиеся, как известно, коронованием Даниила папским легатом Опизой в Дрогичине в 1253 году[711].

Время княжения Даниила и Василька совпало с пробуждением сознания племенного единства и объединением литовских народцев в одно сильное государство.

Папский нунций подносит князю Даниилу I королевскую корону. С рисунка К.В. Лебедева

Это объединение литовцев последовало около половины XIII столетия, благодаря деятельности одного из величайших людей своего времени – Миндовга. Объединились главным образом только два племени: собственная литва и жмудь. Ятвяги упорно стояли за свою самостоятельность и подчинились Миндовгу только тогда, когда силы их были вконец подорваны и они сами были загнаны в забобрянские дебри.

Рассмотрим прежде отношения наших князей к ятвягам.

После смерти Романа, который «бе изоострился на поганыя, яко лев»[712] и «губяше яко и коркодил, и прехожаше землю их яко и орел»[713], во время безурядиц детства Романовичей, ятвяги оправились и опять начали нападать на Волынь и грабить ее. В 1226 году[714] «повоеваша ятвязи около Берестия»[715]. В 1227 году, идя на помощь Конраду Мазовецкому, князья оставили в Берестье Владимира Пинского «стеречи земле от ятьвязь»[716]. В 1244 г.[717] «воеваша ятвязе около Охоже и Бусовна, и всю страну ту поплениша». Конечно, это далеко не все набеги ятвягов; масса их осталась не записанной в летопись: «Их же не хотехом, – говорит летописец, – писати от множества ради»[718]. В свою очередь и князья наши не раз входили в Ятвяжскую землю, грабили и уничтожали целые селения[719]. Пока Даниил не достиг своей заветной цели, не овладел Галичем, а Василько не вокняжился над всей Волынью, до тех пор борьба шла с равным успехом для обеих сторон и велась одинаковым образом – постоянными мелкими набегами. Но, после того как у Романовичей оказались силы почти всей Южной Руси[720], обстоятельства круто повернулись в пользу Руси. Походы в Ятвяжскую землю сделались гораздо чаще, и так как, кроме неравенства сил у воюющих сторон, было еще замечательное неравенство в вооружении[721], то можно только удивляться, как могли ятвяги продержаться еще столько времени.

В три похода Даниил принудил их смириться. В первый поход, предпринятый с помощью князей Болеслава и Семовита около 1248 года[722], князья прошли за Визну и р. Лук. После второго похода в 1253 г.[723] ятвяги выслали одного из своих вождей – Комата, «обещевающимся им в работе быти». Наконец, в третий поход «бысть рать велика, якоже наполнити болота ятвяжьская полком»[724], были уничтожены главные поселения ятвягов, и они, изнемогая, явились к Даниилу «дающе таль и мир, молящеся, дабы не избил колодников». Когда же впоследствии они узнали, что Даниил опять задумал поход в их землю, «послаша послы своя и дань даша, и обещевахуся работе быти ему и городы рубити в земле своей»[725], и вскоре после этого была собрана с ятвягов первая дань. Этими походами ятвяги были загнаны в глубину забобрянских и занаревских болот и лесов, набеги их на Волынь прекращаются, и они исчезают из истории Волыни навсегда.

Не менее часты были набеги и литовцев; они отличались таким же разбойническим характером и так же были опустошительны. В 1217 году они пограбили всю страну от Турийска и до Червеня[726]. Около 1220 года к Романовичам прибыли послы от литовских и жмудских князей и заключили мир[727], который продолжался довольно долго[728] и был очень выгоден для наших князей, так как они пользовались их помощью для нападения на поляков с двух сторон. После нашествия татар отношения к литовцам снова обостряются; теперь уже нельзя было отправиться в поход со всеми наличными силами, а необходимо было в пограничных городах оставить отряды для охранения земли от литовцев[729]. В 1243–1244 гг. литовцы грабили окрестности Пересопницы, а затем Мельницы и Лековни[730]. Плано Карпини, проезжавший по Волыни в 1246 году, пишет: «Дорогою мы были беспрестанно в опасности от литовцев, которые вообще часто делали набеги на Русскую землю, а на те места, которыми нам приходилось проезжать, – в особенности»[731].

Все эти набеги имели характер разбойничий, они были вредны, но для государства не опасны. Совсем иное положение заняла Литва, после того как во главе соединенных литовских и жмудских племен стал Миндовг. Приходилось теперь бороться не с отдельными разбойничьими шайками, а с силами целого народа (хотя, конечно, и мелкие набеги не прекращались). Это возрождение литовского народа было тем опаснее, что он немедленно проявил стремление к захвату соседних русских земель и, так как литовцы отличались веротерпимостью и не старались угнетать побежденных, то они скоро обжились там и прочно объединили приобретенные земли с своей родиной. Так случилось сперва с Полоцкой землей и русским Понеманьем.

Печать Миндовга. XIII в.

Грозное положение, которое заняло вновь образовавшееся государство, не могло не обратить на себя внимания Даниила; он предвидел, что рано или поздно литовцы заявят свои притязания и на Южную Русь, если только не удастся теперь же уничтожить их самостоятельности. Он входит в сношения с немцами и поляками[732], но ни те ни другие не оказали ему существенной помощи[733]. Первая борьба[734] в защиту прав Товтивила и Эдивида, шурьев Даниила, не имела решительных результатов: после обоюдного опустошения земель[735] Миндовг просил мира. Шварн Данилович женился на дочери Миндовга[736], а Роман Данилович получил в удел Понеманье, впрочем, в зависимости от Миндовга[737]. Несколько лет продолжался этот мир; Миндовг даже помогал Даниилу в борьбе с возвяглянами[738]. Новая борьба произошла вследствие того, что Василько участвовал, как известно, против воли, в татарском походе на Литву. Миндовг принял это за нарушение мира, и опять началось обоюдное опустошение земель: Василько искал племянника Романа, которого Миндовг приказал схватить и куда-то заключил, и в поисках разорил всю землю Литовскую и Нальщанскую[739]; а Миндовг пограбил окрестности Каменца и Мельницы[740]. Смерть Миндовга, убитого осенью 1263 года, положила конец этой борьбе; в Литве начались безурядицы, продолжавшиеся до самой смерти Даниила. Конец им положил Войшелк, сын Миндовга. С помощью пинских князей ему удалось овладеть Новгородком. Все враги его вскоре были истреблены или бежали: Войшелк – ревностный христианин и бывший монах – вошел в тесные отношения с Васильком и Шварном Даниловичем и все время жил с ними душа в душу[741]. Дважды они ходили вместе в походы: один раз – против внутренних врагов Войшелка, а в другой – на Болеслава Стыдливого[742]. Войшелк вскоре после этого отдал всю Литву Шварну, а сам ушел в Даниловский Угровской монастырь. Через несколько времени он был убит Львом Даниловичем на пиру «завистью, оже бяшеть дал землю Литовьскую брату его Шварнови»[743], а вскоре[744] умер и Шварн, и в Литве опять восторжествовала литовская национальная партия и вокняжился «оканьный и безаконьный, и проклятый, немилостивый Тройден»[745].

Татары одинаково опустошили и Северную Русь, и Южную, но стечение разных благоприятных для Южной Руси обстоятельств поставило их в совершенно различные положения, и, кажется, самим главным из этих обстоятельств было то, что в Южной Руси заправлял в это время всем Даниил Романович.

В то время как севернорусские князья едут на поклон к хану в Орду и там уже начинаются интриги и подыскивания князей друг под другом, князья Южной Руси, собственно Романовичи, как бы совершенно забыли о татарах и стараются только как можно скорее поправить и пополнить весь тот вред, который нанесли стране татары двукратным опустошением: они восстанавливают разрушенные города, строят и укрепляют новые[746] и т. д. Целых 5 лет[747] продолжалась эта кажущаяся независимость Южной Руси. В то время как у хана уже перебывали почти все русские князья, одни Романовичи и не думали этого делать. Наконец, Даниил получил решительное требование или явиться к хану на поклон, признать свою зависимость от него или оставить Галич[748]; Даниил выбрал первое, так как он чувствовал себя еще недостаточно приготовленным, чтобы вынести борьбу с силами целой Орды. «Бысть в печали велице, – говорит летописец – зане не утвердил бе земле своея городы»[749].

Слава имени Даниила имела известное обаяние и на хана[750]; он был принят так, как никто другой из русских князей. Через 25 дней он был отпущен, достигнув всего, чего только можно было тогда достигнуть русскому князю. Все было оставлено в прежнем положении, только Романовичи признали свою зависимость от татар и обязались платить известную дань, собираемую не баскаками, а ими самими[751], но им не нужно было ездить в Орду ни на поклон хану, ни за ярлыками на княжение и т. д.

Эта поездка еще более увеличила значение Даниила в глазах соседей[752]. Но с возрастанием благосостояния внутри и распространением и увеличением его славы извне Даниила все более и более тяготила даже та незначительная, сравнительно, зависимость, в которой он находился. Еще с большим, чем прежде, рвением укрепляет и строит он города, составлявшие в то время главный оплот страны, входит в тесные сношения с папой и принимает королевскую корону и унию. Но время Крестовых походов прошло, и Даниил разорвал всякие связи с папой.

Дорого обошлись Даниилу и Южной Руси эти кратковременные надежды. Весть о короновании Даниила быстро дошла до баскака Куремсы, жившего на левом берегу Днепра, и он напал сперва на Подоль, затем пограбил окрестности Кременца, хотя самого города не взял. При этом погиб какой-то князь Андрей[753]. Но Куремса не отличался ни дарованиями, ни энергией, и Даниил нисколько не опасался его. Пользуясь беспорядками в Орде, он решился даже с одними силами Галичины и Волыни выступить против татар и принудил подчиниться себе все те общины, которые находились в непосредственном подчинении татарам, – Болохово, Возвягль, Потетеревье и пр. Куремса подошел было к Луцку, но было половодье; мост лучане сломали, и Куремса удалился, ничего не сделав.

Такое положение дел продолжалось только до окончания смут, происходивших в это время у татар. Когда же в 1259 году великим ханом утвердился Кубилай, а в Орде – Берке, дела круто повернулись. Слабый Куремса был сменен, и на его место прислан был Бурундай, старый полководец Батыя, человек энергичный, жестокий и к тому же еще очень ловкий и умный политик. Он немедленно приступил к усмирению Даниила. Но Даниил был силен, в его руках, кроме сил всей Юго-Западной Руси, сосредоточивались силы Литвы, так как с Миндовгом он был в самых лучших отношениях. Нужно было сначала как-нибудь рассорить союзников. Внезапно он собирается в поход на Литву и требует, чтобы Даниил шел ему помогать. Требование это захватило наших князей врасплох, сопротивляться не было возможности, нужно было повиноваться. Но Даниил побоялся ехать к Бурундаю[754], а поехал Василько. Литовская земля была пограблена, и цель Бурундая достигнута: добрые отношения между Литвой и Русью были уничтожены.

На следующий год Бурундай приступил к достижению второй и главной своей цели: лишить Южную Русь возможности когда-либо восстать против татар. Князья собрались у Василька и весело праздновали свадьбу его дочери с Андреем Всеволодовичем Черниговским, когда пришла весть, что Бурундай уже вошел в пределы Волыни. Он был уже у Шумска, когда к нему явились Василько, Лев Данилович и владыка холмский Иван. Даниил опять побоялся приехать и ушел сперва в Польшу, а затем в Венгрию. Бурундай, ожидавший главным образом Даниила, принял посольство так грубо, что «владыка стояще в ужасти велице»[755], он потребовал уничтожения укреплений в главных городах, и князья опять должны были повиноваться. Так уничтожены были укрепления Стожка, Данилова, неприступного Кременца, Луцка и, наконец, Владимира. Укрепления этого последнего были так велики, что их пришлось сжечь, «зане не мощно бысть розметати вборзе его величеством»[756]; Бурундаю и этого показалось мало, и он велел раскопать валы и засыпать рвы, окружавшие город. Каким-то чудом спасся любимый город Даниила Холм: Бурундай слишком спешил в Польшу с целью нарушить добрые отношения и между поляками и Русью (так как русские ополчения тоже обязаны были идти с ним) и поэтому не имел времени останавливаться надолго у Холма, города сильно укрепленного, тем более что Даниил и так был уже не опасен.

Таким образом, разом рухнули все планы и надежды Даниила. Пришлось опять оставаться данником, и теперь уже без надежды когда-либо вырваться из-под ига варваров. Несмотря на бессилие Даниила, татары не решились поставить Южную Русь в такое положение, в каком находилась Северная; они боялись доводить Даниила до отчаяния. Все пока было оставлено по-старому. Много помогла, конечно, начавшаяся в это время война в Орде между Берке и Гулагу. Русь отдохнула на несколько лет, но разрушение всех надежд сильно подействовало на Даниила, он перестал заниматься делами правления, быстро и преждевременно одряхлел и умер в 1264 г.

Во время княжения Даниила и Василька в Южной Руси проскальзывают новые и не имевшие раньше ничего аналогичного явления. Проявляются они в юго-восточном углу Волыни и в смежных с нею землях. Вопрос о них неразрывно связан с вопросом о Болохове и болоховских князьях[757].

Вопрос о болоховских князьях в высшей степени темен. Единственный источник наш, Галицко-Волынская летопись, относится к ним очень неодобрительно и старается как можно короче говорить о них там, где уже их минуть невозможно. При таком состоянии источников, естественно, является неограниченное поле для гипотез. Пока таковых представлено уже довольно много, но ни одна из них не решает вопроса во всей его полноте, так как, объясняя одну часть фактов, она не касается остальных. Вопрос о болоховцах важен для нас пока только в географическом отношении, так как только лишь в том случае, если доказано будет, что их земля составляла часть Волыни, мы будем иметь право коснуться его и в других отношениях.

Местность Болохова определяют главным образом положением городов, перечисленных под 1241 г.; эти города – Деревич, Губин и Кобуд, Городец, Божьскый и Дядьков[758]. Но местностей с подобозвучными именами разбросано множество по всей Руси[759]. Нужно сперва, хотя бы приблизительно, определить местность, где их нужно искать. Болохово появляется впервые в 1150 году: через него проходил Владимирко Галицкий по такому маршруту: из Галича на Болохово, мимо Мунарева[760], к Володареву[761], затем на Перепетово, Ольшаницу[762] и в Киев. Таким образом, ясно, что Болохово находилось где-то между Галичиной и Мунаревом и Володаревом, т. е. или на юге Волыни, или в смежных с ней частях Подолья и Киевской земли[763]. Дальнейший свет бросает на положение Болохова Божский, известный и раньше из летописи. Он находился где-то на границах с кочевниками: «Иди в Божьскый, – говорит Изяслав Мстиславич своему двоюродному брату Ростиславу Юрьевичу, – и постерези земле Руской оттоле»[764]. Он три раза упоминается в тесной связи с Межибожьем[765], положение которого известно, и два раза – с Котельницей[766], положение которой тоже известно. Наконец, окончательно определяет положение Болохова описание похода Даниила на непокорные ему общины[767]. Даниил шел от Галича и сперва взял Межибожье, затем Болохово и потом уже Потетеревье и пр. Таким образом, Болохово находилось между двумя ясно определенными пунктами: с запада Межибожье – с востока Потетеревье. (Поход велся отдельными отрядами, так что Городок, Семоць и Городеск могли и не быть между Болоховом и Потетеревьем). С юга оно до некоторой степени отграничивалось Побожьем, что же касается севера, то здесь мы можем провести довольно точную границу. Течение р. Хомора не принадлежало Болохову, на нем стоял волынский город Каменец[768]. Здесь же был и Колодяжен, разрушенный в 1240 г. татарами[769]. Оба они были сильными пограничными крепостями. Южнее городов волынских мы не встречаем, следовательно, граница здесь пролегла приблизительно по водоразделу между Хомором и Деревичкой. Точнее местность могла бы быть определена сопоставлением имен городов болоховцев с названиями современных местностей; но этот источник, вообще довольно мутный и сомнительный, для данной местности еще мутнее; стоит только вспомнить одну борьбу с турками при Дорошенко, когда край этот обратился буквально в пустыню, не говоря уже о постоянных набегах крымцев. Впрочем, некоторые местности, где, кроме сходства имен, находятся еще остатки древних укреплений, можно с большой вероятностью приурочить к летописным болоховским городам[770]. Таковы Деревичи (летописный Деревич) на Деревичке в Новоград-Вол. уезде, Губино (лет. Губин) на Случи, в том же уезде и Кудинка (лет. Кудин) предместье Нового Константинова[771]. «Таким образом, – говорит г. Дашкевич, – по нашему мнению, Болохово находилось в пункте соприкосновения древних земель Галицкой, Волынской и Киевской и занимало южную часть теперешнего Новоград-Волынского уезда, восточную часть уездов Староконстантиновского и Проскуровского, весь уезд Летичевский и, может быть, также юго-западную часть Житомирского и западную Бердичевского. В теперешней Киевской губернии оно могло простираться и далее на восток, но мы не можем положительно утверждать этого»[772]. Хотя основания, на которых проведены границы г. Дашкевичем, и не везде удовлетворяют требованиям строгой критики, но общее положение их, бесспорно, верно, и ошибки могут быть только в частностях. Г. Молчановский не согласен с этим[773], но, к сожалению, он не мог представить ни одного основательного соображения[774] для доказательства своего мнения, что Болоховская земля находилась в пределах Волыни. Единственная местность, известная здесь раньше, – Божский – никогда не принадлежал Волыни, а тянул к Киеву. Правда, Межибожие, с которым тесно соединен был одно время Божский, в 20-х годах XIII ст. принадлежало к Волыни, но оно могло быть временно оторвано от своего соседа.

Таким образом, Болоховская земля не входила в состав Волынской земли.

Во второй половине XIII века рядом с Болоховом являются и другие общины, стремящиеся добиться автономии. Не будучи в состоянии достичь ее каким-либо другим образом, они добровольно подчиняются татарам. Летописец при этом различает два рода подчинения: «люди татарскии» и «седящыя за татары»[775]. Первые, без сомнения, находились в большей зависимости, чем вторые, хотя, в чем выражалась эта зависимость, мы не знаем. Зависимость вторых, кажется, выражалась в том, что они платили дань, и притом прямо татарам, без посредства какого-либо князя.

Все местности, обнаружившие такие сепаратистские стремления, находились в более или менее близком соседстве с Болоховом, хотя только положение Межибожья и Возвягля[776] известно точно; что же касается прочих, то местностей с именами Городок, Городеск очень много, так что невозможно определить, к какому из них нужно приурочить летописный город; Семоць[777] указывают в деревне Симаках Житомирского или Литинского уездов[778], но точно не определяют; точно так же и Жедячев, хотя отождествление его с Жидовцами на Гнилопяти не имеет ничего невероятного.

Интересно было бы выяснить вопрос, почему стремления к автономии развились и приняли такой своеобразный характер именно в этой местности. Как кажется, одной из причин этих было украинное положение этой местности, дававшее возможность большего развития вечевого режима вследствие того, что центральная власть была слишком удалена; тем более что, находясь на границах Галицкой, Волынской и Киевской земель, общины эти при постоянных междоусобицах князей могли с большим удобством сохранить старое вечевое устройство, чем большая часть других местностей. Затем, при татарском нашествии, к обособлению понудил их просто инстинкт самосохранения, менее чем в прочих местностях связанный традицией: им приходилось или погибнуть первыми под ударами татар, или добровольно подчиниться и, став в даннические только отношения к иноверцам, приобрести полную самостоятельность внутри себя. Немудрено, что они приняли второе. О внутреннем устройстве этих общин мы ничего не знаем; положительно можно утверждать только, что здесь не было ничего, подобного князьям болоховским.

Великое княжество Литовское в XIII–XV вв.

Эти сепаратистские стремления городов Болоховской земли и пр. нашли себе ярого противника в лице Даниила. Уничтожив в 1241 году 7 городов болоховцев, он так же обошелся и с прочими общинами; особенно тяжело пришлось Возвяглю, жители которого «солгаша Шварном, поемше тивуна, не вдаша ему тивунити»[779]. Даниил «и город зажьже, люди же изведе и вдасть я на подел, ово брату си, ово же Лвови, другия Шварнови»[780]. Впрочем, при последовавшем затем разгроме Волыни Бурундаем, общины эти опять приобрели автономию: Мстислав Данилович «одержа землю свою величеством олны по татары, а семо по ляхы (и) литву»[781]. Но так как они более не соприкасались с Юго-Западной Русью, где после смерти Даниила не было уже больше «собирателя земли», и интересы страны обратились к северу, откуда грозили литовцы, то летопись о них не упоминает, и они навсегда исчезают из истории.

В 1264 году умер Даниил Романович. Он был, бесспорно, великий, гениальный человек, но все-таки он был сыном своего века; он не понимал всего вреда дробления страны на уделы и разделил свои земли между двумя старшими сыновьями: Лев получил Галич, Перемышль и Дрогичин[782] с тянувшей к нему землей; Шварн – Холмско[783] —Бельзскую[784] землю, наконец, третий сын Даниила, Мстислав, получил уже позже от Василька или даже, может быть, сына его Владимира Луцк, Дубно и Стожек.

Во главе семьи стал теперь Василько Романович, но согласие и единодушие со смертью Даниила исчезли навсегда; яблоком раздора были, как и всегда, волости. Лев Данилович, которому от отца перешло стремление к собиранию земли, стремление очень симпатичное, если бы оно не сопровождалось другими, в высшей степени отталкивающими, чертами характера – трусливостью, жадностью и полною неразборчивостью в выборе средств – Лев был недоволен, что младший брат его Шварн владеет лучшими, как ему казалось, землями, и он начинает уклоняться от участия в общих предприятиях; так в 1268 году Шварн, Василько и сын его Владимир участвуют в походе Войшелка на Болеслава Стыдливого, Лев же отказывается принять в нем участие[785]. Когда Войшелк отдал всю Литовскую землю Шварну, Лев убил его «завистью»[786]. После смерти Шварна, он становится в тесные отношения к Тройдену, представителю национальной партии в Литве, постоянному врагу Владимира Васильковича – Тройдену, которого летописец сравнивает с Антиохом, Иродом и Нероном. Затем он первый из южнорусских князей призвал себе на помощь татар.

Вскоре после смерти Шварна, в 1271 году, умер и Василько Романович. На Волыни сел сын его Владимир, «правдолюбием светяся ко всей своей братьи, и ко бояром и ко простым людемь»[787].

После смерти Василька рознь в потомстве Романа усиливается. Против общих врагов они еще сражаются вместе, но о том дружеском единении, какое было между их отцами, нет и помину. Вместе идут они на помощь Болеславу Стыдливому, воевавшему с князем Братиславским, вместе затем посылают войска на ятвягов. Но, чуть только интересы их разошлись, они чужие друг другу. Нужно заметить, что единственным виновником такого положения дел был Лев Данилович.

Из всех подвигов Льва тяжелее всего обошлось Южной Руси и особенно Волыни призвание татар. Это случилось при следующих обстоятельствах. Тройден сперва находился в большой дружбе с Львом, а с Владимиром вел мелкую войну[788] (когда-то отец его в битве, вероятно, при оз. Небле[789], убил трех его братьев), но затем он поссорился со Львом и пограбил его город Дрогичин. Тогда Лев, не доверяя братьям, обращается за помощью прямо к татарам. Этот поступок, ни в каком случае не оправдываемый обстоятельствами, был причиной неисчислимых бед для Южной Руси. Обратившись теперь к татарам за помощью, Лев подал им повод и на будущее время вмешиваться в дела Романовичей, и с этих пор история Волыни наполнена известиями о татарах и том зле, которое они причиняли ей при каждом своем посещении. «Осташа же татарове друзии, – рассказывает летописец, – у Володимера кормити любивее коне; си же учиниша пусту землю Володимерьскую, не дадяхуть бо из города ни лезти в зажитье; аще ли кто выехашеть, овы избиша, а другия поимаша, а иныя лупяхуть и коне отимахуть, и во городе изомре в остою, Божиимь гневом, бесчисленное множество»[790]. Отношения их к князьям Южной Руси все более и более подходят к тому образу поведения, который они уже приняли относительно князей Северной и Восточной Руси, так что летописец имел полное право сказать: «Тогда бяхуть вси князи русции в воли татарской покорени»[791].

Поход этот не привел ни к чему, несмотря на то что силы собрались огромные: кроме Романовичей, пришли князья заднепровские – Роман и сын его Олег Брянские, Глеб Смоленский и многие другие, наконец, пришло и татарское ополчение. Не дождавшись прихода союзных князей и желая сам поживиться всей добычей, Лев напал на Новгородок, но взял только «окольный город». Пришедшие же затем князья так возмутились его жадностью, что немедленно разошлись по домам[792]. Тем дело на этот раз и кончилось.

Лев Данилович на фоне города Львова. С портрета Л. Долинского, XVIII в.

Через несколько времени опять произошло столкновение с Литвой. Часть пруссов, теснимая на родине рыцарями, переселилась с позволения Тройдена на юг и получила на жительство Слонимскую и Городенскую земли. Появление новых воинственных соседей заставило князей призадуматься, общая опасность соединила их, и Владимир вместе со Львом отправились и захватили Слоним. Литовцы пограбили окрестности Каменца, а Владимир – Турийск и села по Неману. Затем они помирились, но Владимир сейчас же начал укреплять свои границы с этой стороны. Таким образом получил, между прочим, свое начало и город Каменец-на-Лосне, основанный в 1285 году[793].

В это время впервые проявились последствия близорукой политики Льва; хан Ногай, узнав, что князья примирились с литовцами, – а это было, конечно, невыгодно татарам, – присылает к князьям послов с такою речью: «Всегда ми жалуете на Литву; осе же вы дал есмь рать и воеводу с ними Мамъшея, пойдете же с ними на вороги свое»[794]. Предложение это имело такой характер, что отказаться от него было очень опасно, и князьям волей-неволей пришлось идти воевать литву. Поход окончился разграблением татарами Новгородка и осадой Городна, но Тройден знал, что участие наших князей была вынужденное, и не мстил им.

В 1279 году умер Болеслав Стыдливый[795]. Сыновей у него не было, а были только племянники. Предвидя, что в Польше начнутся междоусобицы, Лев заявляет и свои притязания сперва на всю землю Болеслава, а потом – только на «город на Вкрайни», т. е. Люблин, которым одно время владел Даниил Романович. Избран был Лешко Казимирович Черный, князь Серадзьский, и Лев, как и нужно было ожидать, не получил ничего. Тогда он опять обращается к Ногаю за помощью и, конечно, получает ее. В походе принуждены были принять участие и Владимир Василькович и Мстислав Данилович с сыном своим Даниилом[796]. Поход был совершенно неудачен; не сделав ничего серьезного, князья потеряли много войска в бесполезных стычках, много денег на военные расходы и вернулись с «великим бесчестьем».

Через несколько времени Владимир Василькович и Юрий Львович помогали Конраду Мазовецкому, которого жестоко оскорбил его родной брат Болеслав; между прочим они взяли любимый город Болеслава, богатый Гостынин. Вскоре после этого князья должны были участвовать в походе татар в Венгрию; дома оставался один больной Владимир, да и то без войска, так как дружина его ушла с татарами. Болеслав, пользуясь этим, пограбил окрестности Щекарева и Берестья по р. Кросне и захватил «село на Вкраинице» Воинь; но в это время вернулся Лев, Владимир призвал на помощь литовцев, и с их помощью они отбили неприятелей, а затем и сами пограбили около Вышгорода и Люблина и взяли г. Сохачев.

Поход татар на Венгрию не удался совершенно. Большая часть татар Телебуги погибла при переходе через Карпаты, и он должен был вернуться, не перейдя их. В каком положении возвратились русские полки, летописец умалчивает. Точно так же не удался и поход на Польшу, предпринятый в 1287 г.[797]: Татары шли двумя отрядами и только мешали друг другу; они пограбили Польшу, но еще больше принесли вреда Руси. Остановившись у Владимира, а затем у Львова, они страшно опустошили землю, так что в одной Львовской земле погибло, как говорит летописец, 12 с половиной тысяч человек.

Замковый холм в Сохачеве. Современный вид

Владимир в этом походе уже не участвовал, он был очень болен: у него был, как кажется, рак нижней челюсти. Последние два года своей жизни он уже отказывался от военных походов и проводил время в Каменце или в своих загородных дворцах – Любомле и Рае. Детей он не имел и во избежание всяких междоусобиц после своей смерти уступил заранее землю свою Мстиславу Даниловичу, хотя не позволял ему самовластно распоряжаться здесь до своей смерти. Для того чтобы после его смерти прав Мстислава не мог никто оспаривать, он оставил ему землю по формальному завещанию. Таким же завещанием он оставлял своей жене г. Кобрин, Городло и несколько сел. Устроивши все свои земные дела, он промучился еще год и умер в Любомле 10 декабря 1288 года[798].

Владимир Василькович – это одна из симпатичнейших личностей не одного только своего времени. Высокообразованный, умный человек, он хорошо понял, что необходимо для страны в это тяжелое время. Он не начинает бесполезных войн с соседями, а старается по возможности держаться вдали от всяких споров и раздоров и предпочитает охранять только свою землю. Он не щадит усилий для этого. С одной стороны, он строит новые города на плохо защищенных окраинах и укрепляет старые (напр., Каменец-Лосненский, Берестье)[799]. С другой стороны, он ставит себя в такие отношения к соседям, что все его уважают. Когда ему нужна была помощь литовцев, они с готовностью предложили свои услуги: «Володимере, добрый княже, правдивый! Можем за тя головы свои сложити; коли ти любо, осе есмы готовы»[800]. Конрад Мазовецкий находится к нему в сыновних и даже, как будто, зависимых отношениях: «Господине брат мой! – говорит он. – Ты же ми был во отца место, како мя еси держал под своею рукою, своею милостью; тобою есмь, господине, княжил и городы свое, держал, и братьи своей отъялся есмь, и грозен был»[801]^{, —} и затем просит его заступничества у Мстислава. Лев, Юрий и Мстислав тоже уважают его. Мстислав «бьет челом перед ним»[802] и говорит ему: «Господине брате, яз есмь во твоей воли, а дай ми тя Бог имети аки отца собе, и служити тобе со всею правдою до моего живота»[803], и в другой раз: «Мьстислав удари челом, – рассказывает летописец, – противу словом брата своего, река: ты же ми брать, ты же ми отець мой Данило король, оже мя еси принял под свои руце; а что ми велишь, а яз рад, господине, тебе слушаю»[804]. Лев и Юрий только просят у него волости, прикрываются различными выдумками, но не осмеливаются при жизни его напасть на его земли, между тем как, сейчас же после его смерти, Юрий уже захватывает Берестье. Да иначе и быть не могло, так как это был не только человек с твердым характером, но и человек в высшей степени честный, добрый и благородный. Во время голода 1279 года, когда хлеб не уродился на Руси и в Польше, Литве и Ятвяжской земле, Владимир не отказал ятвягам, исконным врагам Руси, умиравшим от голода, в хлебе. Когда он умер, то по нем плакали не только владимирцы, но и иноземные купцы, жившие во Владимире, «Жидове плакахуся, – по картинному выражению неизвестного автора вставочного эпизода о болезни и смерти Владимира, – аки и во взятие Иерусалиму»[805]. Не любя войны, видя в ней одно из величайших зол в жизни, он предпочитал мирные занятия; он старался развить торговлю: во время его смерти во Владимире жили «немцы, сурожци, новгородци и жидове» – страна богатела. Он созидал церкви в различных городах, посылал в них драгоценную утварь и украшения и между прочим в церковь Св. Богородицы во Владимире, в монастырь Св. Апостолов и в кафедральный собор в Перемышле послал собственноручно переписанные Евангелия, «зане бысть книжник велик и философ»[806].

Вот как характеризует Владимира тот же неизвестный автор: «Сий же благоверный князь Володимерь… глаголаше ясно от книг, зане бысть философ велик, и ловець хитр, хоробор, кроток, смирен, незлобив, правдив, не мьздоимець, не лжив, татьбы ненавидяще, питья же не пи от воздраста своего. Любовь же имеяше ко всим, паче же и ко братьи своей, во хрестьном же целованьи стояше со всею правдою истиньною, нелицемерною… иже не помрачи своего ума пьяньством, кормитель бо бяшеть черньцемь и черницам и убогим, и всякому чину яко возлюбленый отець бяшеть, паче милостынею бяше милостив»[807].

Не успели похоронить князя Владимира, не успел Мстислав, не присутствовавший при погребении, въехать во Владимир, как Юрий Львович, которому еще прежде покойный князь отказал в волости, теперь с помощью некоторых «молодших» бояр захватил Берестье, Бельск и Каменец. Мстислав обратился сперва к нему с требованием очистить его города, затем к его отцу Льву и пригрозил, что он уже послал за татарами. Это так испугало Льва, что он, в свою очередь, пригрозил сыну лишением наследства. Юрий принужден был уйти, но прежде, в бессильной злобе на дядю, разграбил все его поместья в этих городах. Этой твердостью Мстислав с самого начала добился уважения соседей и занял между ними то же место, какое занимал Владимир Василькович. Так, Конрад Мазовецкий, стоявший в сыновних, так сказать, отношениях к Владимиру, встал в такие же отношения и к Мстиславу. Еще в 1288 году, когда умер Лешко Черный[808], Конрад добивался Люблина, но ему не удалось овладеть им; теперь же он обращается за помощью к Мстиславу и овладевает Сандомирской землей «и тако седе Кондрат князь в Судомире князем Мстиславом, сыном Королевым, и его помочью»[809].

На 1292 году прерывается наш главный источник, Галицко-Волынская летопись. О дальнейшей судьбе Волыни мы имеем только отдельные, отрывочные известия, так что цельной, обстоятельной картины судеб и положения Волыни мы решительно не можем составить и принуждены говорить обо всем только в общих чертах.

Мстислав, как кажется, всю жизнь сохранил свое положение всеми уважаемого князя; так, вышли какие-то недоразумения между ним и литовскими князьями Будикидом[810] и Буркивидом, и они без битвы уступают ему Волковыск. Подобно своему предшественнику, он старается улучшить положение своего княжества: он занимается укреплением (Черторыйск)[811] и украшением (гробница своей бабке, жене Романа) городов и т. д. Когда он умер, решительно неизвестно. Что сталось с его сыном Данилом – тоже. Из приписки на одном Евангелии (из Румянцевской библиотеки) видно, что в 1376 г. в Холме княжил Юрий, сын Даниила Холмского[812]; весьма возможно, что этот Даниил и есть именно Даниил Мстиславич, который был вытеснен из своей отчины, собственной Волыни Юрием Львовичем.

Юрий I Львович после смерти своего отца, в 1301 году[813], объединил в своих руках Галицкую землю и Волынь и был таким образом самым сильным и богатым князем во всей Руси. Он принял королевский титул и титуловался «rex Russiae et princeps Lodomeriae»[814].

Казалось, что Южная Русь сразу достигла того единства и цельности, которых Северная добилась двухвековыми усилиями, но, к несчастью, и сам Юрий, и его преемники не были достаточно сильны духом и талантливы, чтобы удержать ее в целости и оборонять от врагов. Внезапное прекращение дома Романовичей сразу отдало Южную Русь в добычу соседям.

О событиях внутренней жизни страны за это время мы не имеем почти никаких сведений. Несколько больше известно нам об отношениях, в которые стала Волынь к своим соседям. В самом начале княжения Юрия произошло столкновение с поляками, следствием которого была потеря Юрием Люблина, недавно перед тем приобретенного им. Люблин был захвачен им в промежуток между 1292 г. (прекращение Гал.-Вол. летописи) и 1302 г.[815], когда он был отнят поляками. Затем и впоследствии, в междоусобицах в Польше и в войнах литовцев с поляками, часто встречаются отряды русских, но были ли это вспомогательные отряды Юрия или просто шайки, набранные воюющими сторонами, решить трудно.

Прорисовка княжеской печати с лицевой стороны с портретом Юрия I Львовича

С орденом Юрий поддерживал союз, заключенный еще его отцом, вследствие чего часто[816] вторгался в земли литовцев, с которыми орден вел неустанную борьбу[817].

В 1315 году произошло столкновение между Юрием и братом Великого князя Литовского Витеня Гедимином[818]. Гедимин одержал верх, захватил Берестье и Дрогичин, затем осадил Владимир, который был столицей Юрия; между тем Юрий получил вспомогательный отряд татар, напал на него, был разбит и пал в битве. Владимир спасся от разорения только тем, что в это время Гедимин получил известие о смерти брата и поспешил в Литву утвердиться на престоле. Дело кончилось потерей Берестейской и Турово-Пинской земель[819].

У Юрия остались два сына, Андрей и Лев. О княжении их мы знаем так же мало, как и о княжении их отца. Кажется, первое время они княжили вместе, а затем разделились: Андрей из Волынских земель получил Владимирскую, а столицей Льва был Луцк[820].

Оба князя во всем продолжали политику своего отца; точно так же, как и он, они были в тесной дружбе и союзе с орденом и во враждебных отношениях с Литвой. В 1316 г. они возобновили союзный договор с орденом, по которому обязались защищать орден от татар и «других врагов». До нас дошел только обнародованный договор. Кроме того, существовал еще другой – относительно этих «других врагов», под которыми, конечно, подразумеваются литовцы и поляки[821]. Затем в 1320 г. заключен был новый договор от имени одного только князя Андрея «Ducis Wladimiriae et Russiae». Договор этот имел чисто торговое значение. Под конец княжения Андрея между ним и орденом произошли какие-то крупные неудовольствия, так как при возобновлении союза в 1325 году[822] Юрием II в грамоте, при перечислении предков князя, находившихся в дружбе с орденом, ни слова не сказано об Андрее, между тем уместнее всего было бы в этой грамоте указать на то, что и в последнее время они жили мирно между собой (так сделано в грамоте 1324 года[823]). Следствием, как кажется, первого договора была известная нам из литовских источников борьба с Гедимином. Пользуясь войной Гедимина с орденом, Лев Луцкий вторгнулся в Литву с целью овладеть Подляхией[824]. На первых порах это ему и удалось, но потом Гедимин отнял опять эту область, вторгнулся на Волынь, разбил Льва и заставил его бежать из страны. Он ушел к своему родственнику, князю Брянскому, но уже вскоре возвратился, так как в 1324 году Владислав Локетек сообщает о смерти обоих братьев[825]. По отношению к Польше князья держались мирной политики[826] и, как кажется, заключили с Владиславом такой же договор, как и с орденом; по крайней мере, дружественное чувство к нашим князьям проглядывает в письме Локетка к папе, описывающем их смерть: «Hinc est, – пишет Владислав, – quod Sanctitati Vestrae insinuatione praesentium cum dolore reverentius intimamus, quod duo ultimi principes Ruthenorum de gente schismatica, quos immediatos pro scuto inexpugnabili contra crudelem gentem Tartarorum habebamus, descesserunt ex hac luce»[827]. Кроме того, остались некоторые следы католической пропаганды, направлявшейся из Польши[828]. Наконец, из вышеприведенного письма мы узнаем, что князья вели, не без успеха, войну с татарами.

После смерти обоих братьев Волынь осталась по-прежнему разделенной на две части: Западная Волынь с Владимиром и Галиция остались за сыном Андрея Юрием II, восточная – с Луцком принадлежала зятю кн. Льва Любарту Гедиминовичу, мужу его единственной дочери, носившей очень странное имя Буши. Есть мнение, что Лев принужден был отдать свою дочь за Любарта вследствие мирных условий своих с Гедимином. Едва ли можно согласиться с этим, если припомнить ту любовь и уважение, которыми пользовался Любарт на Волыни и которые едва ли были бы возможны, если бы он был навязан волынцам против их воли. Вернее предположить, что брак был действительно следствием мира, но что он был заключен с обеих сторон совершенно добровольно, для большего упрочения мира. О деятельности Любарта до смерти Юрия II мы не знаем решительно ничего; о самом Юрии нам известно тоже очень мало.

Время княжения Юрия ознаменовалось фактом, не имевшим себе ничего подобного во всей предыдущей истории Волыни, – именно особенным развитием боярства и ограничением им власти князя. Как кажется, Юрий остался после смерти отца еще малолетним и впоследствии не отличался особым развитием тех качеств, которые необходимы всякому правителю, таким образом, опекуны, заправлявшие делами в малолетство князя, удержали свою власть и после его совершеннолетия. Какова была деятельность и какое значение имели эти опекуны-бояре во внутренней жизни княжества, точно мы не знаем; вероятно, без их утверждения не обходилось ни одно важное предприятие. В сношениях же с другими государствами они утверждали заключаемые акты своими подписями и печатями. Такого значения они достигли не сразу: в первых грамотах, дошедших до нас от времени правления Юрия, мы подписей боярских не видим, появляются они впервые в грамоте 1335 года: князь Юрий «ex dono Dei natus Dux et Dominus Russiae» дает грамоту от имени своего «cum nostris baronibus, nec non commilitaribus»[829]. Что касается состава этой боярской думы, то он, как кажется, был совершенно случайный; сюда входили и высшие духовные лица, и высшие придворные чины, и государственные чиновники, и, наконец, просто представители знатнейших местных фамилий. Что состав совета был случаен[830], мы выводим из сравнения состава лиц, подписавшихся на первой грамоте 1334 года и на второй – от 20 октября 1335 года. На первой грамоте, писанной во Львове, подписался епископ Галицкий Феодор, между тем как на второй, выданной из Владимира, его подписи нет; придворные чиновники – дядька князя[831] Димитрий и надворный судья, сперва Хотко, а затем Васко Кудринович подписались на обеих грамотах. Обе же грамоты подписали Михайло Елеазарович и Борис Кракула, сперва не имевшие никакой должности, а потом, в 1335 г., получившие первый – воеводство в Бельзской земле, а второй – в Львовской земле; остальные подписались по одному разу. То, что во второй грамоте подписались воеводы Бельзский, Перемышльский, Львовский и Луцкий[832], нужно приписать случаю, так как во всяком случае воеводы не могли участвовать постоянно в совете.

Замок Любарта Гедеминовича. Современный вид

Высшей степени своего развития получило боярство в последние годы правления Юрия II, и особенно во время беспорядков, последовавших за смертью Болеслава Тройденовича. В эту пору оно представляет полную аналогию с боярством галицким во время детства Романовичей.

От времен Юрия II мы имеем четыре грамоты 1325, 1327, 1334 и 1335 годов[833]. Все они имеют почти одинаковое содержание: подтверждается союз с орденом на тех же основаниях, на каких он был заключен с его предшественниками Романом, Даниилом, Львом, Юрием и Андреем.

Об отношениях к Литве и Польше мы ничего не знаем; можно догадываться, что особенно значительных столкновений не было, а, как обыкновенно, происходили мелкие грабежи с обеих сторон.

С венграми в 30-х годах произошло более серьезное столкновение. Русские помогали валахам в их борьбе с венграми. Борьба велась наездами: разграбив несколько деревень, они исчезали в горы. Король Карл решился наконец прекратить эти грабежи и в 1332–1334 годах предпринимал походы в Галицию, кажется, увенчавшиеся успехом[834].

Наконец, отношения к татарам были преимущественно враждебные. Об этом можно заключать отчасти и потому, что татары за это время часто нападали на Польшу и Литву[835], а для этого нужно было прежде столкнуться с Русью; кроме того, известно, что и предшественники его были «щитом непобедимым» для их западных соседей. Перевес, кажется, в большинстве случаев был на стороне Руси; биограф митрополита Петра говорит, что Волынь в это время пользовалась благосостоянием «по многих ратех»[836]; «рати» эти были, очевидно, с татарами, так как иначе в иностранных источниках было бы хоть какое-нибудь указание.

В 1336 году, как это вообще принято, хотя утверждать этого мы не можем, умер последний представитель старшей линии Изяславичей. Прямых наследников не было, и все окружные владетели пришли в движение; одни из них выставили своих кандидатов или сами явились ими, другие помогали тем или другим из них.

Ближе всех к умершему князю стоял представитель младшей линии Даниловичей, Юрий Данилович Холмский, приходившийся ему двоюродным дядей[837]. Второе место занимали другие Рюриковичи, уцелевшие до сих пор; это были потомки Ярослава Изяславича Луцкого; с течением времени они захудали и частью сошли в ряды боярства, частью княжили еще в микроскопических своих уделах; таких князей в это время было довольно много[838], хотя большинства из них мы не знаем даже по именам. Все эти князья не могли предъявить своей кандидатуры, так как они были непопулярны, а с оружием в руках поддержать себя они не могли, так как недостаточно были сильны для этого; и их роль в предстоящей борьбе состояла в том, что они старались сохранить только то, чем владели раньше. Затем следовал Болеслав Тройденович. Он был сын мазовецкого князя Тройдена Болеславича, который еще в 1310 году женился на Марии, дочери Юрия Львовича[839]. Болеслав Тройденович княжил в какой-то части Волыни, которую ему выпросила мать его у своих братьев Андрея и Льва или, может быть, у племянника Юрия II. Этот удел был, по весьма вероятному предположению Шараневича, Побужье, прилегающее к Мазовии[840]. Воспитывался он в православии, но, окруженный постоянно католиками, сохранил его только до смерти матери, после же немедленно принял католичество. Немалую роль в этом играл Владислав Локетек[841]. Это был сильнейший претендент, так как он пользовался поддержкой Литвы и Польши, будучи мужем Марии, третьей дочери Гедимина, а с другой стороны Владислав Локетек приходился ему двоюродным дедом (pronepos), а его преемник Казимир Великий – свояком, так как он был женат на другой дочери Гедимина[842]. При жизни Болеслава Казимир его поддерживает и предъявляет свои права только после его смерти[843].

Печать Болеслава Тройденовича

Последним претендентом является Любарт Гедиминович, женатый на Буше, дочери Льва Юрьевича и уже владевший Луцкой землей[844].

Что касается венгров, то хотя они и имели права на Галицкую землю, так как когда-то королевичи Андрей и Коломан занимали галицкий стол, но в данное время король был занят внутренними безурядицами, и, несмотря на то что в Галицкой земле существовала еще боярская партия, желавшая видеть у себя на столе венгерского принца и делавшая предложения королю в таком смысле, Венгрия не представила своего кандидата[845].

Наконец, хан Узбек, пользуясь безурядицами, послал было одного за другим двух наместников «reges satis idoneos», как выражается флорентинец Виллани[846], но они оба погибли от яда. Узбек не был в состоянии теперь отомстить и оставил Южную Русь в покое.

Таким образом, Южная Русь в 1337 году представляла такую картину: с одной стороны, на Побужье, сидит непопулярный своим характером и особенно переходом в католичество Болеслав Тройденович, но зато он пользуется поддержкой поляков и литвы; с другой стороны, в Луцкой земле, княжит более популярный, но менее сильный Любарт Гедиминович. Представители младших линий княжеского дома робко предъявляют также свои права. Между тем в обеих столицах, Владимире и Львове, идет ожесточенная борьба партий. Эта борьба продолжалась два года, так как еще в 1338 г. к королю венгерскому приезжал какой-то боярин князь Лохта и звал его на стол[847]. Дело кончилось тем, что Болеслав занял, как кажется, всю Галицкую землю, а Владимирская и Луцкая земли достались, не без упорной борьбы с Изяславичами, Любарту[848].

Болеслав недолго княжил во Львове. Натянутые отношения к нему народа быстро превратились в ненависть. Болеслав – католик, не любил ничего русского, окружил себя иностранцами, на которых и сдал все дела: наконец, развратное поведение его довершило все: составился заговор, и Болеслав Тройденович был отравлен[849]; он умер в 1340 году, не просидев и двух лет на княжеском столе.

Партийная борьба возгорелась с новой силой, и все шансы были теперь на стороне Любарта, как православного и владельца всей Волыни. Но тут вмешался Казимир Великий, приходившийся свояком Болеславу и имевший давнишнее право на Галицкую землю, так как некогда, по Зпишскому договору, часть ее принадлежала Польше. С этих пор начинается продолжительная борьба Любарта с Казимиром и затем с Людовиком Венгерским, борьба, тянувшаяся всю жизнь Любарта. Каждый из борящихся старался объединить в своих руках всю Галицко-Владимирскую землю. При описании истории Волыни при Любарте только эта сторона ее и может быть прослежена с довольно удовлетворительной полнотой; что же касается других сторон деятельности Любарта, то мы о них не имеем почти вовсе никаких известий, благодаря, с одной стороны, характеру наших источников и, с другой стороны, тому, что борьба за Галич, а затем за Владимир так же поглощала все другие интересы Любарта, как столетие назад у Даниила.

С небольшим отрядом Казимир внезапно появился в галицких пределах, захватил Львов[850]; затем, собравши больше войска, овладел Перемышлем, Любачевом, Галичем, Теребовлем и Тустанью[851] и дошел даже до Кременца на Волыни. Таким образом, он сразу овладел всей Галицкой землей[852].

Естественно было ожидать, что ни Любарт, ни сами жители Галицкой земли не отнесутся равнодушно к такому захвату, и Казимиру предстояла долгая борьба. Брожение началось прежде в самой стране. Перемышлем в это время владел или, может быть, управлял только старый боярин еще Андрея Юрьевича, княжеского происхождения, Дмитрий Дедко или Детко[853]. Неизвестно, вследствие каких причин, весьма вероятно потому, что Казимир не исполнил своих обещаний относительно Галицкой земли, так как едва ли он мог одной силой оружия овладеть целой страной в один поход, но Дмитрий соединился с Даниилом, князем Острожским, родоначальником этой знаменитой фамилии, и вместе отправили посольство с просьбой о помощи к хану Узбеку. Это было еще в 1340–1341 годах, но в это самое время хан Узбек умер, в Орде начались междоусобицы, и, только когда они утихли и на престол вступил новый хан Джанибек, на помощь им явился отряд татар, к ним присоединился, без сомнения, и Любарт с силами Волыни. Поход окончился изгнанием польских гарнизонов из галицких крепостей и опустошением привислянской Польши[854].

Казимир III Великий. С портрета М. Баччарелли

Этот поход не доставил, однако, Галицкой земле самостоятельности. Во избежание новой войны с Казимиром, которая необходимо должна была произойти, Дмитрий Детко заключил с ним какой-то мир, о котором мы знаем из дошедшей до нас грамоты его к торнским купцам; в этой грамоте Детко убеждает их приезжать, как прежде, торговать, уверяя их, что страна уже успокоена[855]. По этому миру Галицкая земля стала в известные зависимые отношения к Польше.

В течение почти шести лет мы не встречаем указаний на какую бы то ни было борьбу. Кроммер, впрочем, сохранил известие о мирном договоре, в существенных чертах схожем с известным нам договором, текст которого сохранился. По этому договору Владимирская, Луцкая, Бельзская, Холмская и Брестская остаются во владении прежних владельцев, князей литовских; Юрий Наримунтович владеет Кременцем, и Галицкая земля остается за Казимиром[856]. В таком положении дела стояли до 1349 года[857], когда Казимир почувствовал себя в состоянии нанести решительный удар Любарту, который не успел еще оправиться от того страшного поражения, которое нанесли ему с братьями рыцари на берегу р. Стравы за год перед этим[858] в походе, предпринятом вел. кн. Ольгердом. Пользуясь бессилием Любарта и раздорами его с мелкими князьками Изяславичами, он привлек их на свою сторону и легко овладел Владимиром, Луцком, Берестьем и многими другими городами. Наконец, он осадил и после продолжительного сопротивления принудил к сдаче последний державшийся еще город – Холм, где засел известный своей храбростью Юрий Данилович. Завладев им, Казимир распорядился чрезвычайно умно: предвидя, что Любарт не оставит дела в таком положении, и пользуясь поддержкой братьев, рано или поздно возвратит себе отнятые им земли, он отдает их прежним владельцам[859] на известных условиях[860] и в то же время укрепляет и снабжает сильным гарнизоном Берестье, как, так сказать, ключ к Волыни, и Львов – центр Галицкой земли.

Страшная моровая язва 1349–1352 годов помешала Любарту немедленно начать борьбу, но, как только она прекратилась, Любарт с братьями Ольгердом и Кейстутом вступили в пределы Владимирской земли. Многие города сдались добровольно, так как жители не симпатизировали полякам, а из остальных, где были польские гарнизоны, они должны были выйти после более или менее продолжительной осады. Таким образом, в скором времени в их руках уже были города Владимир, Берестье, Холм и Бельз[861]. Движение князей удержал один Львов, который, благодаря новоустроенной Казимиром каменной крепости и громадному гарнизону, представлял солидную силу. Встретив здесь серьезный отпор, они повернули на север, ворвались в самую Польшу и опустошили земли Луковскую, Сандомирскую и Радомскую. Происходило много стычек, но решительной битвы не было.

Любарт не оставлял еще надежды овладеть и Галицкой землей, но ясно было, что сил одной Литвы и Волыни будет недостаточно для этого, тем более что всех сил Литвы нельзя было двинуть, так как тогда Северная Литва осталась бы совершенно беззащитной от нападений рыцарей. Решено было просить помощи у хана Джанибека.

Усиление Литвы уже давно беспокоило Великого князя Московского Симеона Ивановича; находясь в самых лучших отношениях с ханом, он представил ему, как опасно усиление литовцев для Орды, и убедил его не только не помогать литовским князьям, но и выдать ему послов их, князей Кориата и Симеона Явнутьевича. Только за большой выкуп выпустил Симеон литовских послов. Чтобы обеспечить себя с этой стороны на будущее время, Ольгерд и Любарт женились па родственницах Симеона: Ольгерд – на Ульяне Тверской, а Любарт – на Анне, кн. Ростовской. Теперь уже и сам Симеон присоединяется к ходатайству литовских князей, и благодаря его влиянию они получили значительный отряд[862]. Казимир тоже не терял времени. По его просьбе папа пожертвовал 1/₁₀ часть церковной десятины, собираемой в Польше, на военные расходы; а когда надежда обратить в католичество князя Кейстута[863], остававшегося язычником, исчезла, так как он отверг предложения папы и присоединился к братьям, то папа приказал архиепископу Гнезненскому и епископам Краковскому и Братиславскому объявить Крестовый поход на схизматиков и татар с обычными льготами крестоносцам[864]. С другой стороны, Казимир возобновил договор с Людовиком и Стефаном Венгерскими, по которому эти последние уступают ему свои права на Галицкую землю и обязываются помогать ему в случае чьего-нибудь нападения на нее, а взамен того Казимир обещает, в случае если он умрет бездетным, завещать Галицкую землю вместе с Польшей королю венгерскому[865].

Любарт Гедеминович. С гравюры XVI в.

Военные действия начались нападением татар сперва на Покутие, а затем на Венгрию. Борьба продолжалась до 1354 года и кончилась неудачно для Любарта и его братьев. Татары были разбиты воеводой Седмиградским Андреем и прогнаны из пределов Венгрии. В то же время силы литовских князей разделились, так как Казимиру удалось убедить Великого магистра ордена, что усиление Литвы опасно и для него; таким образом, против Казимира были теперь только силы Любарта, Явнутия, Кейстута и нескольких еще мелких князьков, а Ольгерд, Кориат и Патрикий остались на севере охранять землю от рыцарей[866]. Князья были сбиты на всех пунктах. Наконец, Любарт был осажден во Владимире и обманом захвачен в плен; через несколько времени он был выпущен на свободу за порукой Кейстута[867]. Но в это время роли меняются – перевес оказывается уже на стороне литовских князей, так как венгры ушли домой, а на помощь Любарту пришел Ольгерд с свежими силами; Казимир принужден был выйти из пределов Волыни. Вскоре после этого заключено было перемирие на два года, по условиям почти совершенно сходное с заключенным раньше, в 1347 году. За Казимиром остается Галицкая земля; князья литовские удержали за собой всю Волынь; Юрий Наримунтович сохранил в своих руках сильнешую крепость на Волыни, Кременец, в зависимости от короля и князей литовских как пункт, владение которым обеспечивало владение всей Юго-Западной Волынью. Владеть им он мог до заключения полного мира, а до тех пор не имел права укреплять его; вообще запрещено было строить новые укрепления и возобновлять старые как на Волыни, так и в Галицкой земле. Наконец, чтобы обеспечить на будущее время такой раздел земель, было сделано следующее условие: литовцы не могут помогать татарам в их походах на Галицкую землю, а поляки – венграм, если они предпримут поход на земли, «што Литвы слушают»[868].

Вскоре после заключения этого перемирия Любарт окольными дорогами прошел к Галичу, взял его и опустошил; затем, через несколько времени, сделал новый набег на Польшу и зашел так далеко, что боялись, чтобы он не взял Плоцк; оба набега были так быстры и неожиданны, что Казимир не успел даже собрать войск и Любарт беспрепятственно воротился с добычей. Война возобновилась. В общем, как описывают ее польские источники, она очень сходна с войной 1354 года, так что можно было бы сомневаться в том, что она на самом деле происходила, и принять ее как следствие особого приема Длугоша и некоторых других польских авторов, которые часто один и тот же факт разбивают на части и ставят их под разными годами; но в данном случае этого не было, так как борьба эта подтверждается документальными данными. Казимир опять призвал на помощь короля венгерского, вошел в сношения с семью татарскими князьками и пригласил их к себе на службу[869] (впрочем, об их участии мы ничего больше не знаем) и, наконец, просил помощи у ордена[870]. Папа, как и прежде, отдал десятую часть церковных пошлин на расходы. Поход, кажется, состоялся, по крайней мере папа в письме своем к Людовику Венгерскому упоминает о какой-то его победе над литовцами и Русью. Вследствие вмешательства Ольгерда, который в это время успел заключить мир с орденом[871], Казимир принужден был заключить мир на тех же условиях, что и прежде[872].

Мир, таким образом, продолжался до 1366 года. В этот промежуток времени замечается какое-то отчуждение Любарта от братьев. Причина его заключалась, как нужно думать, в неудовольствиях из-за волостей. Волынь теперь не вся принадлежала Любарту, а была раздроблена между несколькими владельцами: Кейстут владел Берестейской землей, Ольгерд – гор. Бобрином, Юрий Наримунтович – Кременцом[873]. Такая раздробленность, конечно, не нравилась Любарту. Как бы то ни было, но мы не имеем никаких указаний на участие Любарта ни в походе Ольгерда на татар и в битве на Синих Водах[874], ни в завоевании Киевской земли и Подолья. Особенно враждебно[875] он относился к завоеванию Ольгердом Подолья, так как теперь Любарт очутился окруженным со всех сторон или польскими владениями, или владениями братьев, которые не прочь были отхватить у него частицу его богатой земли, как это уже сделали с Кременцом, отданным Юрию Наримунтовичу.

Кейстут. С гравюры XIX в.

В то время как Ольгерд, завоевывая Подолье, боролся с одной ордой татар, другая помогала Любарту и Юрию Бельзскому опустошать польские пределы[876]. В 1366 году прекратилась наконец борьба между императором немецким и королем венгерским, в которой принимал участие и Казимир. Немедленно он отправляется на обоих князей; с ним соединились и Кориатовичи – Юрий и Александр. Прежде всего они подступили к Бельзу; Юрий сдался без борьбы, и страна и город остались целы. Затем один за другим были взяты почти без сопротивления Холм, Владимир, Луцк, Олеско и многие другие города. Вся Волынь попала таким образом в руки Казимира, так как Любарт, не осмеливаясь на решительную битву, отступал все дальше и дальше к востоку. Ольгерд был в это время занят борьбой с орденом. Хотя он и не ладил с Любартом, но усиление Казимира казалось ему слишком опасным, чтобы не забыть семейных раздоров; дело было улажено путем дипломатических переговоров. Любарт получил только то, чем он владел с самого начала[877], т. е. Луцк со всеми тянувшими к нему пригородами: Стожком, Даниловом, Закаменем, Шумском, Острогом, Полонным и Межибожьем. Вся северная часть Волыни – Берестейская земля с городами Брестом, Каменцем, Дрогичином, Мельником и Бельском окончательно была утверждена за Кейстутом; Ольгерд остался по-прежнему владеть Бобрином. Что касается Владимирской земли, то она была поделена на две части: Владимир с округами Городельским, Любомльским, Турийским, Ратненским, Кошерским и Влучимским, а также г. Кременец, Перемышль (?) и Олеско достались королю, другая же часть, именно г. Ветлы, Льбязь, Черный Городок, Камень и Мельница[878] с их округами остались Любарту, но по отношению к ним он становился в зависимые отношения к Казимиру[879]. Кроме того, Казимир получил всю Холмско-Бельзскую землю. В доставшихся частях Волыни он оставил прежних мелких владельцев, а Юрию Бельзскому даже отдал Холм. Во Владимирской земле он посадил Александра Кориатовича, который помогал ему в войне с Любартом и, кроме того, во Владимире оставил своего коменданта[880]. Во всем этом виден тонкий расчет гениального политика: он предпочел назначить Александра правителем Владимирской земли, для того чтобы переход от литовского к польскому владычеству с его новыми уставами и обычаями не показался слишком резким, и он приготовляет новоприобретенную страну к объединению с Польшей посредством ряда постепенных нововведений. Любарт становился в зависимость к Казимиру и должен был помогать ему во всех случаях, кроме тех, когда война будет идти с Литвой, тогда Любарт должен был оставаться нейтральным; в свою очередь Казимир обязался помогать Любарту[881]. Для решения пограничных споров была учреждена особая комиссия из двух судей со стороны Польши – люблинского подкомория Крота и королевского подкомория Рафала и двух – со стороны князей литовских Олизара от Ольгерда и Ивана Мстишинского[882] со стороны Любарта, комиссия судила польских подданных по польским законам, а литовских – по литовским.

Но все это были паллиативы и дела существенно не решали. Уже в 1368 г. Кейстут напал на Пултовск, владения Семовита Мазовецкого, и пограбил его[883], а в 1370 году во время беспорядков, последовавших за смертью Казимира, все плоды его трудов были потеряны для Польши.

Прорисовка печати Александра Кориатовича

В отношении к новоприобретенным землям Казимир поступал как великий политик[884]. Кроме того уже, что он оставил прежних владельцев, мелких князьков, он не теснил религии своих новых подданных, хотя, конечно, католическая пропаганда при нем усилилась; наконец, он старался теснее привязать их к Польше различными привилегиями городам и развитием торговли. Торговля до этого времени подвергалась многим затруднениям; теперь же был устроен главный торговый путь из Торна (Торуня), через Люблин и Берестье к Владимиру[885]. Путь этот был совершенно безопасен и обеспечен от всяких задержек со стороны местных властей и мелких владельцев; такой же путь был устроен и в Венгрию. Налоги, взимавшиеся при переездах через границу, увеличены не были, и иностранные купцы имели по-прежнему право торговать где угодно: «а мыто не примышляти», – говорит Сангушковская грамота, – «но как из века пошло, а по старым дорогам гостем поити куда хочеть, а гостя не приневолити, но куда хочет, туды пойдет»[886]. Мы не имеем никаких сведений о том, были ли даны новоприсоединенным землям какие-нибудь привилегии, но предполагаем, что были даны, как они были даны и Галицкой земле, напр. гг. Львову, Саноку, Решову, Коломне и другим, так как это одно из лучших средств привязать к себе жителей.

Не довольствуясь одними мирными средствами, Казимир старался упрочить владение страной и постройкой новых крепостей. С особенным рвением он принялся за устройство каменных укреплений во Владимире. На одни материалы была отпущена громадная по тому времени сумма денег – 3300 гривен серебра. Строил ее инженер из духовных, какой-то Венцеслав из Тангина. Постройка продолжалась два года и все-таки не была окончена[887]: ее прервала смерть Казимира. С его смертью Польша потеряла и все его приобретения. Любарт, Кейстут и Юрий Бельзский воспользовались временем бескоролевья и осадили Владимир, где начальствовал комендант, назначенный Казимиром, Petrassius Thurskij. Александра Кориатовича не было; он уехал на похороны Казимира в Краков. Положение Петраша было весьма шатко и неопределенно, так как со смертью Казимира необходимо было ожидать смут и усобиц между наследником престола Людовиком Венгерским и Пястовичами – Казимиром Штеттинским, Владиславом Опольским и Семовитом Мазовецким. Кроме того, владимирцы не сочувствовали полякам. Сообразив все это, Петраш, человек к тому же, как видно, не особенно решительный, сдал город Любарту, выговорив гарнизону свободный проход со всем имуществом. Завладев городом, Любарт прежде всего разрушил новоустроенную Казимиром крепость[888] – поступок довольно странный, объяснимый разве желанием стереть даже память об обладании городом поляками. Взамен того он возобновил старую деревянную крепость; оставив здесь значительный гарнизон (так как у Александра Кориатовича тоже была своя партия, и нужно было опасаться, чтобы они не сдали ему город, в случае если он возвратится), князья бросились в Польшу и опустошили Люблинскую и Сандомирскую земли. Александр Кориатович в Кракове узнал о своей потере; он не пытался возвратить ее себе и удалился к братьям на Подолье, где и погиб в борьбе с татарами[889].

Борьба за Галицко-Волынское наследство при Казимире была делом одного короля. Она была так продолжительна и малоуспешна именно потому, что велась почти исключительно силами одного короля, без участия знати и местного духовенства, с которыми Казимир был постоянно в разладе. После смерти Казимира дело его было заброшено, и Любарт в продолжение семи лет спокойно владел всей Владимирской землей. Отношения его к Польше были, конечно, не очень дружественны, хотя прямого разрыва тоже не было.

В 1376 г., неизвестно, вследствие каких причин, может быть, даже просто с целью грабежа, Любарт, Кейстут, Юрий Бельзский, Ягайло и Витовт[890] опустошили Сандомирскую землю до самого города Тарнова, который задержал их и которого взять они не могли. Набег этот отличается особенной нетерпимостью нападавших к жителям и католическому духовенству[891], бывшей следствием, быть может, известия об устройстве епархий католических в Южной Руси. Как долго продолжался этот набег[892], мы точно не знаем, но он прошел очень благополучно для нападающих благодаря безалаберности правления королевы Елизаветы (Людовик жил в Венгрии), страна была совершенно не приготовлена к какому бы то ни было отпору, и князья литовские нигде во всей опустошенной ими стране не встретили серьезного сопротивления.

Этот набег обратил, наконец, внимание польского правительства на положение дел в Южной Руси. Вспомнили походы Казимира и его завоевания, и Людовик начал собирать войско; он обратился с воззванием о помощи к высшему польскому духовенству и получил ее в изобилии[893]. В 1377 году назначен был сбор польским и венгерским войскам в Сандомире. Здесь они разделились на два отряда; первый, под предводительством самого короля, осадил Юрия в Бельзе, а второй, заключавший в себе ополчения Краковской, Сандомирской и Серадзьской земель, под командой воеводы Судивоя из Шубина, взял г. Холм, Грабовец, Городло и Всеволож и, наконец, соединился с первым под стенами Бельза[894]. Бельз был одной из самых сильных крепостей Волыни, и Юрий оборонялся до последней крайности, зная, что теперь для него после двукратной измены ничего хорошего не предстоит. Осада затянулась. Поляки и венгры в лагере перессорились, а в это время подошел на выручку Юрию Кейстут, завязались переговоры; положение Людовика оказалось теперь настолько дурно, что он принужден был согласиться на невыгодные для себя условия: Волынь по-прежнему осталась за Любартом, а Холмско-Бельзская земля стала в ленные отношения к Польше, хотя Людовик принужден был оставить здесь Юрия, которого современники считали виновником борьбы («auctor hujus sceleris»), и, кроме того, отдать ему еще Любачов и 100 гривен ежегодного дохода с соляных копей в Бохне[895].

Есть указания, что Юрий еще два раза делал набеги на Галицкую землю, но каждый раз получал отпор[896]. Нет никакой возможности определить, участвовал ли Любарт в бесконечной борьбе братьев с орденом. Все источники этого времени указывают на присутствие русских в литовском войске, но откуда они были – неизвестно; имени Любарта тоже нет в числе князей, боровшихся с орденом, так что мы имеем полную возможность предполагать, что эти русские войска были из Полоцкой, Берестейской и т. д. земель, принадлежавших тем князьям, об участии которых мы имеем указания в источниках.

Ягайло. С портрета М. Годлевского, 1863 г.

Точно так же неизвестно, какое положение занимал Любарт в борьбе между Ягайло и Кейстутом. Ни в одном из источников этого времени нет ни малейшего намека на его участие, ни в одном акте, заключенном борющимися сторонами, нет его подписи. Кажется, он вполне изолировался от всякого участия в делах старших братьев. Все его внимание было обращено на запад, на возвращение той части Волыни, которая оставалась еще за Польшей и в которой правил в это время Владислав Опольский[897], управлявший и Галичиной.

Но еще при жизни короля Людовика[898] Владислав отказался от Галицкой земли и получил взамен земли Добрыньскую, Быдгощскую и нек. др. Причина такого, с первого взгляда невыгодного, обмена была очень проста: Владислава не любили в стране, он не имел в Галицкой земле прочной опоры и держался там только поддержкой Людовика. Нелюбовь к нему народа коренилась, с одной стороны, в ненависти к чужеземному владычеству и в тех притеснениях коренному населению, которые необходимо сопровождают всякое чужеземное владычество, а с другой стороны, и в том давлении религиозном, которое, без сомнения, тоже имело место при князе – ревностном католике. Недаром же в это время были учреждены католические кафедры в Галиче, Перемышле, Холме и Владимире. Владислав, таким образом, имел опору только в одном Людовике. Между тем Людовик не имел сыновей; после его смерти должны были начаться смуты, и Владислав легко мог потерять Галицкую землю, которой и так постоянно угрожали князья литовские. Таким образом, этот обмен был шагом, глубоко обдуманным; все задолго было предусмотрено и рассчитано Владиславом.

Людовик послал приказание занять венгерскими гарнизонами крепости Галицкой земли и Волыни, которые прежде охранялись польскими войсками Владислава Опольского, именно Кременец, Снятин, Олеско, Лопатин, Рогатынь, Перемышль, Ярославль, Городок, Теребовль, Галич и Львов.

Гарнизоны состояли из венгров и отчасти из силезцев[899], которые не ушли с Владиславом, а предпочли остаться на новой родине.

Людовик старался привязать к себе города: так, в 1379 году он подтвердил Львову весьма важные торговые привилегии, данные ему еще Казимиром Великим и Елизаветой. Но в то же время он назначал комендантами городов исключительно одних поляков и венгерцев и, кроме того, в видах теснейшего слияния страны с Польшей и Венгрией, он роздал массу сел и даже городов во владение различным выходцам оттуда[900]. Где он роздал эти поместья, в Галицкой земле или же на своей части Волыни, определить не беремся.

В 1382 году умер король Людовик; сыновей у него не было, и старшая дочь Мария, которая прежде была признана королевой польской, заняла теперь венгерский престол. Польский престол после долгих переговоров достался младшей дочери, Ядвиге, так как поляки требовали, чтобы их королева жила в Польше, а не в Венгрии. Отказавшись от Польши, Мария вовсе не думала отказываться от Галицкой земли и прилежащей части Волыни. С другой стороны, необходимо было ожидать, что поляки не уступят без борьбы страны, которою их великий король овладел «non sine magnis laboribus et expensis ac effusione sanguinis Polonorum»[901]. Воеводы, оставленные Людовиком, очутились в очень тяжелом положении: надежда на помощь со стороны Венгрии была сомнительна, в Польше происходили смуты, между тем с востока грозили литовские князья. Этим положением воевод воспользовался Любарт. И раньше он агитировал в Галиции и в Западной Волыни против венгров: так, в 1376 г. он распустил слух, что Людовик умер, и приглашал жителей перейти к нему в подданство[902]; теперь же он просто предлагает воеводам продать ему крепости, ими занимаемые. Воеводы согласились и сдали ему Кременец, Олеско, Лопатин и пр. города[903].

Людовик I Великий. С портрета М. Баччарелли

Затруднений больше не было, так как симпатии населения всегда были на стороне Любарта, и Волынь таким образом опять объединилась. Это было последнее дело Любарта, достойно заключившее его многотрудную жизнь. Он умер в 1385 или начале 1386 года. В 1386 году в Луцке и Владимире уже княжил сын его, Федор Любартович.

Несмотря на свою полувековую деятельность, Любарт во многом остался для нас таинственной личностью. Мы знаем о нем очень мало; дело в том, что он рано удалился на Волынь, мало вмешивался в дела Литвы, и летописцы литовские мало имели случаев говорить о нем; безустанная борьба его и ненависть к полякам были причиной того, что польские летописцы мало и неохотно говорят о нем и относятся к нему очень недружелюбно; между тем местная волынская летопись утеряна. Таким образом, существуют различные мнения даже о его происхождении. Он был младшим сыном Гедимина. Длугош[904] уверяет, что Любарт Гедиминович умер перед 1340 годом, а затем выводит другого Любарта – Ольгердовича. Стрыйковский, а за ним Коялович смешивают мифического Любарта Ольгердовича с Федором Любартовичем, и таким образом являются Федор Любарт Ольгердович и Федор-Любарт Гедиминович.

Любарт был, без всякого сомнения, крещен еще в молодости; на это можно представить много веских доказательств: Любарт был женат на дочери Льва Луцкого, а затем в 1344 г. женился на дочери кн. Константина Ростовского[905]. Конечно, ни Лев, ни князь Константин не выдали бы дочерей за язычника, и он никогда бы не пользовался такою любовью и приверженностью населения, какую оказывали ему жители Волынской земли на самом деле. Далее, кроме языческого имени Любарт, он носил еще и христианские Дмитрий и Федор[906]. Наконец, письмо папы Григория XI к Ольгерду, Кейстуту и Любарту, в котором он приглашает их перейти в лоно католической церкви, только еще более подтверждает, что Любарт был христианин и православный[907].

Что касается внутренней деятельности его, то мы о ней знаем очень мало. Он выстроил множество церквей по всей Волыни и между прочим основал храм Св. Иоанна Евангелиста в Луцке; он запретил силою обращать русских в католичество[908]. Далее он положил основание каменной крепости в Луцке, довершенной Витовтом и Свидригайлом, и, наконец, основал город Любар (в нынешнем Новоградволынском уезде).

Первое время после смерти Любарта отношения Волыни к соседям оставались те же, но вскоре обстоятельства изменились. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и таким образом соединил Литву с Польшей. Поручителями за исполнение условий этого соединения являются князья Скиргайло, Витовт, Михаил Явнутиевич, Иван Юрьевич Бельзский и Федор Любартович Волынский; они поклялись защищать интересы королевы.

Положение Ягайло было довольно двусмысленно; он хотя и был уже коронованным королем Польши, но не мог быть уверенным в прочности своего положения после смерти Ядвиги; с другой стороны, братья его с недоверием и боязнью смотрели на его могущество. Для упрочения своего авторитета в Польше Ягайло необходимо было иметь достаточно прочную опору в Литве, ему необходимо было сосредоточить в своих руках, как можно более сил и земель литовских. Как всегда бывает в таких случаях, сперва погибают слабейшие. Первым из них был Федор Любартович. Его землями Ягайло думал склонить на свою сторону самого сильного и опасного из своих родственников – Витовта, которому два года тому назад он отдал уже Подляхию[909] взамен Великого княжения Литовского, которое получил брат его Скиргайло. Для того чтобы это перемещение произошло без всяких беспорядков и волнений, решено было удалить Федора Любартовича на время из Волыни: ему дали поручение, для которого необходимо было ехать куда-то вглубь Литвы, и Ягайло задержал его там [на] целый год; только требование польского сейма явиться на помощь королеве Ядвиге, осаждавшей Галич[910], которое Федор Любартович, благодаря своему поручительству, должен был исполнить во что бы то ни стало, принудило Ягайло позволить ему в 1388 г. вернуться на Волынь. Положение дел на Волыни оказалось очень печальным для него. Только один Владимир с его округом оставался еще в его руках, Луцком же, столицей его и его отца, владел уже Витовт[911], причем как бы соправителем или, скорее, надзирателем за ним был поставлен поляк Креслав из Курозвенк, каштелян Сандомирский, имевший обязанностью, очевидно, блюсти польские интересы[912]. Далее, Острог с тянувшими к нему округами Корецким, Заславским, Хлапотынским и т. д.[913], которыми и прежде владел Федор Данилович Острожский[914], в зависимости от Любарта и затем его сына, остались за ним и теперь: владение ими было подтверждено Ягайло, но при этом он уже становился в зависимость прямо от Польши; он получил эти земли «cum libertate terrigenarum regni Poloniae», и это пожалование немедленно же было подтверждено Ядвигой.

Ядвига. С портрета М. Баччарелли

Описание судеб Волыни под управлением Витовта уже не входит в поставленные нами рамки. Мы проследим еще только судьбу последнего князя волынского, имевшего значительную долю самостоятельности, – Федора Любартовича. Из окружавших его волынских князей, степаньских, ратненских и др.[915], все уже (мы исключаем кн. Острожского[916]) потеряли и тень политического значения; они сохраняют свой княжеский титул, управляют в своих микроскопических уделах, но вмешиваться в политические дела и не думают. Наконец, одновременно с потерей Федором Луцка, последний бельзский князь Иван Юрьевич тоже лишился своего удела[917], который был отдан князьям мазовецким; он вступил на службу к Витовту, получил от него какой-то удел и погиб в 1399 г. в битве с татарами на р. Ворскле. В 1390 году Федор Любартович сделался наконец жертвой новой борьбы Ягайла с Витовтом; для удовлетворения последнего Ягайло пожертвовал Федором и отдал ему последнюю волость его – Владимир с его округом. Целых три года после этого Любартович носил еще титул «dux Wladimiriensis,» но волости не имел вовсе и, наконец, удовлетворился тем, что ему предложили, – частью Северской земли[918]. Удел был очень непривлекателен, и через 10 лет, в 1403 г., он поменялся с Свидригайлом и за весь свой удел взял маленький городок Жидачев с его округом; здесь он жил еще в 1430 г.[919] Есть указание, хотя очень сомнительное и невероятное, что он жил еще в 1463 г.[920] Что касается до его потомства, то, если оно и было, оно сошло в ряды служилого класса и навсегда исчезло для истории.

Бросим еще последний взгляд на то, чем сделалось еще за 100, даже меньше, лет сильное и могущественное княжество. Оно раздробилось и разошлось по рукам. Главной массой владел Витовт; Острог с окружающими землями был в руках Федора Даниловича Острожского; Кременец и Стожек были во власти Скиргайло[921]; земля Холмская – в руках Польши, наконец, в Бельзе сидели мазовецкие князья[922]. Польское влияние, таким образом, все более и более распространяется на Волыни, и в конце рассматриваемого периода оно сделало уже очень большие приобретения: в Бельзе и Холме вполне уже господствуют польские порядки, Острог отдан Федору Даниловичу «cum libertate terrigenarum regni Poloniae», наконец и сам Витовт не свободен был от польского давления; он принужден был несколько раз давать клятвы в верности, в том, что он не изменит короне польской[923], принужден был допустить у себя польского чиновника, который бы наблюдал за ним и защищал интересы Польши.

Витовт. С портрета неизвестного художника

Польша была, таким образом, у самой цели, которую она преследовала еще от времен Болеслава Храброго: захватить западнорусские области. Галичем ей удалось уже завладеть вполне и образовать из него польскую провинцию. Та же участь ожидала не в далеком будущем и Волынь, но тут великие личности Витовта и его продолжателя Свидригайло задержали дальнейшие успехи Польши и отсрочили ополячивание Волыни и ее окончательное объединение с Польшей на 150 лет, до самой унии 1569 года.

Такие номинальные епископы были и прежде, напр. Tomasz de Sienno Холмский в 1359 г. Cristinus Галицкий в 1367 г. см. Stadnicki. Syn. Ged. II, пр. 101.

В 1428 г. Витовт подарил еп. Луцкому Андрею деревни Лучицу, Вишнев, Терчин, Виден и Скуден в Луцк. уезд., дд. Хотачев, Стрижпалицу и ¹/₂ Шелепова в Владим., мельницу в Крочельницах и д. Парохово – в Брестск. и Шерешево – в Дрогицком. Жители их освобождаются от всех податей, кроме «exaccio terrestris generalis». Codex. Vitoldi, № MCCCXXII, p. 795. См. также Daniłowicz. Scarbiec, t. I, st. 273, № 559.

Когда Казимир B. овладел Галицкой землей. «Multae personae utriusque sexus dictarum partium operatione dicti regis, nec non praelatorum et religiosorum ad orthodoxam fidem et oboedientiam conversi sunt». Stadnicki, op. cit., пp. 100.

Arch. Sang. № ХШ. Львов в 1356 г. получил от Казимира В. Магдебургское право.

Długosz, L., I, р. 49. «Dulebianie а Duce eorum Duleba vocabuntur, qui nunc Luczanie appellati sunt».

«В си же времена бысть и обре, иже воеваша на царя Ираклия… Си же обри воеваша на словены и примучиша дулебы, сущая словены». Ип. лет., с. 6–7. Император Ираклий царствовал от 610–641 г.

«Бужане, зань седять по Бугу». Ип., с. 6. По теории г. Барсова должно было бы быть побужцы (как посемцы, поросье и т. д.), но в данном случае теория г. Барсова не может быть принята, если принять во внимание прямое указание летописи, что они называются так «зань седять по Бугу» и аналогичные еще: «инии (славяне) седоша по Двине и нарекошася полочане, речькы ради, яже втечет в Двину, именемь Полота, от сея прозвашася полочане». Ип., 4, также морава на р. Мораве (Ип., с. 6), как указывает сам г. Барсов (Очерки, 1885, с. 68).

Есть много объяснений происхождения имени Волыни. Самое естественное и потому верное – производящее его от города Волыня; тем более что на существование этого города есть указания еще в историческое время. Он находился в 20 верстах от Владимира, при впадении Гучвы в Зап. Буг. На месте его сохранился обширный вал с особенным городком Славенским и множеством могил внутри вала (Ходаковский. Рус. ист. сборн., т. I. См. Карамзин, т. I, пр. 70). В 1018 г. около него была битва между Ярославом и Болеславом Храбрым; затем в 1078 г. сюда приходил Всеволод Ярославич мириться с братом Изяславом. Длугош придерживается такого же мнения о происхождении этого имени: «Item Uczew, – говорит он, – cujus fons ex silvis Grodek villa Podhoricze, ostia in villa Grodek, ubi prius antiquitus castrum Wolyń, a quo universa terra Volynska apellatur, erat» (L., I, p. 18). Стрыйковский и Гваньини производят это имя от Волги, на которой будто бы первоначально жили волыняне. «Z tych że Wolgarów albo Bulgarów, od Wolgi rzeki Moskiewskiej drugi się naród Ruski odiaczyi, którzy w tych krainach, które dziś Wołhyniem zowiemy osiedli, a od Wolhy rzeki i od Wolharów Wolhynczami z ziemią swoją Wolhyniem są nazwani» (L. IV p. 104). «Hij vero populi a Walga fluvio amplissimo… in hanc regionem venerunt, quam a suo nomine (Volgari a Volga dicebantur) Volgariam, postea successu temporis Voliniam nuncupaverunt». Sarmatiae Europeae descriptio, p. 58/₂). Много есть других мнений, более или менее странных, но те уже не выдерживают никакой критики.

Ип. л., с. 7.

Ип. л., с. 6.

Константин Порфирогенет в своем сочинении «De administrando imperio» говорит: «Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие славинии…» (М. P. Н., t. I, cap. 9, p. 16) и в другом месте: полуостров Ябдертим граничит с землями, платящими дань Руси: «а фема Иавдиертим соседит с подплатежными стране Росии местностями, с ультинами, деревленинами, лензанинами и прочими славянами» (ib., cap. 37, p. 42). Без сомнения, как в первом, так и во втором отрывках под λενζενίνοι подразумеваются лучане.

Авратин – село Староконстантиновского уезда, около самой границы с Галицией, остальные 2 – тоже около границы, но в Кременецком уезде.

Est autem (Volinia) amplissima frugum omnigenarum abundans… Guagnini 58/₂.

В 1279 г., когда был голод в Галиции, Польше, Литве и у ятвягов, Волынь не только обходилась своим хлебом, но еще могла помочь ятвягам (Ип. л., с. 580).

«Из путевых заметок по Дубенскому и Кременецкому уездам. Дерманьские горы, Антоновский лес и стожкообразные возвышенности в составе Кременецких гор» (Вол. губ. вед., 1868 г., № 74–76).

Этим качеством почвы объясняется появление в народе преданий о провалившихся домах, церквах и даже целых городах, напр. предания о городищах сс. Любчи и Бабки Луцкого уезда и т. д.

О количестве, распространении и породе леса можно составить довольно полное представление по именам поселений, урочищ и пр., происшедшим от названий различных пород деревьев и пр.

Владимирский уезд: Залисье, Березичи, Березовичи, Березово болото, болото Березное, урочище Березовое, Ольшанка, ур. Ельник, бол. Подберезник, д. Подберезы, р. Липа, д. Липник, лес Липск, дд. Смоляры, Роговые Смоляры, Лиски, Лесники, Сосновки, Борково, Дубники, Дубечно, Грабово; урочища Смолявка, Дубовый Переход, Дубовила, Грабовец;

Козельский уезд: дд. Залисне, Залисы, Залесцы, Залесище, Залисье, Березники, Березница, Ольшанка, Ольховое, Подлесье, Смоляры, Лесище (дер. и ур.), Лесняки, Усадище-Ясены, Берестяница, Боровецкая-Гута, Бирчи, зд. Борково, Боровна, Дубовая, Дубецк, Грабово; урочища Залисье, Залесье (бол. и ур.), л. Залипичи, г. Береза, ос. Березовый, Березовка, ос. Еловый, Липники (2), Смолище, л. Смольня, Соснова, Боровуха, ос. Дубова, Дубровна и Дубровы; бол. и оз.: Залипи, Березня, Березово, Березницкое, Ольшино, Липово, Боровики, оз. Борково, Дубы, Дубовое, Дуброва;

Луцкий уезд: дд. Залесе, Залесцы, Березка, Б. и М. Березолупы, Ольшане, Подберезье, Б. и М. Подгайцы, Ольшище, Подгайники, Поддубцы, Липовец, Липно, Липна, Липляны, Ясеновка, Берестяны, Борок, Боровицы, Дубище, Дубовка; ур. – а Елье, Дубовец, Дубовик, Дыброва, Дубровое; бол. и оз. Вольховое, Берестинец, Бирок, оз. Боровое; р. Дубровка;

Дубенский уезд: дд. Русиново Берестечко, Боремль, Липа, Смолево, Берестечко, г. Дубно, Дубляны, Боремец, Подгайцы (2), Подлесцы, Листвин, Березня, Подлесье, Липы, Липова, Липовец, Смоляры, Смоляна, Дубище, Дубины, Дубовая, Дубовища; ур. Еловица; р. Дубровка;

Ровенский уезд: дд. Грабов, Ясеневичи, Залепианы, Березно, Березовка, Ельно, Елки, Подлески, Липки, Липники (д. и 2 ур.), Ясенец, Ясныбор, Берест, Берестовица, Домбровица; ур. – а Залипичи, Ольховик, Подлиски; р. Березница и руч. Ясеновка;

Кременецкий уезд: дд. Залесцы, Подберезцы, Темногайцы, Залесцы (2), Загайцы, Борки, Ольшаница, Подгайчики, Осники, Вязовец, Березино, Бржезина, Ольховец, Подлесцы, Лиски, Сосновка, Берестечко, Боричик, Дубрава;

Острожский уезд: дд. Сосновка (2), Подлески, Дубенка, Сосновка и Б. Боровица;

Староконстантиновский уезд. Только одна д. Дубище.

Кроме того, сюда можно отнести села с именами «Турово», «Борсуков», «Медведево» и т. д., которые, указывая, что здесь водились в изобилии дикие звери, вместе с тем указывают на присутствие здесь леса. О распространении леса в Волыни см.: Оссовский. «Геологическо-геогностический очерк Волынской губ.» в Трудах Вол. статист. комитета за 1867 г., затем его же статью «Из путевых заметок по Вол. губ.» (Вол. губ. вед., 1868 г., № 76–78, 86, 94–96, 102–104, 107–111, 135–127, 139). Первою книгою я, к сожалению, не имел возможности воспользоваться.

В России сравнительно очень мало сделано для древнейшей археологии; кроме капитального труда гр. А.С. Уварова «Археология России. Каменный период» (Москва, 1881. 2 тома), нет ни одного систематического сочинения; все остальные статьи по археологии заключают в себе одни только материалы и изредка решение каких-нибудь мелких археологических вопросов. Я перечислю здесь только статьи, относящиеся к Волыни, которыми мне удалось воспользоваться. Довольно много материала, относящегося к Ю.-Зап. Руси, Польше и Галиции, собраны в «Zbiór wiadomośći do antropologii krajowej», начавшем издаваться в Кракове с 1877 г. Собственно к Волыни относятся след. статьи: «Poszukiwania archeologiczne w powiecie Ostrogskim pr. Z. Głogera i Z. Luba-Radzimińskiego we wrzesniu r. 1876», t. I, st. 8–11; «Wiadomośći о nowych wykopaliskach w powiecie Ostrogskim na Wołyniu» pod. Z. Luba-Radzimiński, t. II, 73–79; «Dalsze poszukiwania archeologiczne w powiecie Ostrogskim na Wołyniu dokonane w r. 1878» pr. Z. Luba-Radzimińskiego, t. III, st. 62–69; «Z nowych poszukiwań archeologicznych w Radziminie na Wołyniu» pr. Z. Luba-Radzimińskiego, t. VI, st. 16–20; «O kosciach i czaszkach ludzkich z kurhanów w Radziminie na Wolyniu» pr. d. I. Kopernickiego, t. I, st. 48–54; «Czaszki z powiatu Ostrogskiego na Wołyniu» opis. d. Kopernicki, t. III, 114–123. Затем в журнале «Wiadomośći archeologiczne», Warsz. 1876, № III помещена статья «O nicktórych zabytkach kamiennego wieku na Wołyniu» (в Острожском, Овручском и Дубенском уу.) pr. G. Ossowskiego (st. 100–113). В трудах III археологического съезда помещены: статья В. Рогге «Материалы для археологии Волыни», с. 161–169; статья г. Оссовского «О находках предметов каменного века в Волынской губ., I, ст. 171–180; ст. Я. Волошинского „В каких местностях Киевской и смежных с ней губерний находимы были каменные орудия?“», т. II, приложения, с. 13–21. Кроме того, кое-какие указания рассыпаны по разным археологическим статьям, относящимся к другим частям России. Главнейшие из них перечислены у гр. Уварова во II томе его «Археологии», там же и карта археологических находок в России.

Так, раскопки велись гр. Уваровым в Средней России, В.Б. Антоновичем – в Южной России, проф. Петербургского университета А.А. Иностранцевым – у Ладожского озера и некоторыми местными исследователями: гг. Каминским, Люба-Радзиминским, Завишею, Поляковым и др. Раскопки на Волыни начались довольно давно, в 1828 г. гр. Растворовский раскопал несколько могил у м. Мирополья Новоград-Волынского уезда; в 1862 и 1872 гг. кн. Любомирский раскопал 4 кургана в с. Малые Рыканы; в 1876–1877 гг. в Островском уезде раскапывал г. Люба-Радзиминский; в 1879 г. г. Баторевич раскопал 5 курганов в Ровенском уезд. (см. Вол. губ. вед., 1879 г., № 78) и т. д.

Об этих системах подробнее у гр. Уварова, т. I, с. 25–28.

Археология России, I, ст. 28.

«Геоботанические исследования о черноземе» с картой распространения чернозема в Евр. России. Зап. Имп. ак. н., т. X. 1867.

Уваров, с. 78.

Датский ученый Worsaae в своем сочинении «La Colonisation de la Russie et du Nord scandinave et leur plus ancien état de la civilisation» (Mémoires de la société des antiquités du Nord. Nouv. serie 1873–1874) и его критик проф. Гревингк в ст. «Zur archäologie des Balticum und Russlands» (Archiv für Anthropologie. 1874) утверждают, что в России никогда не встречаются вместе каменные орудия и кости мамонта, т. е. что в отдаленнейшие времена Россия была необитаема. Такое заключение было преждевременно и вскоре вполне опровергнуто раскопками у с. Карачарова Муромского у. и с. Гонцов Дубенского, где были в изобилии найдены мамонтовые кости и каменные орудия самого древнейшего образца. На основании этих раскопок можно с полной достоверностью утверждать, что Россия была населена с самых древнейших времен.

«Волынские записки, сочиненные Степаном Руссовым в Житомире» (СПб., 1809, с. 113): «…найдены были кости бегемота или, может быть, слона».

См. подробное перечисление этих находок у гр. Уварова, т. I, с. 150.

Т. I, гл. XV.

Для того чтобы хотя [бы] до некоторой степени составить себе понятие о населенности Волыни в эту эпоху, постараемся свести все известия о находках каменных орудий на территории Волыни.

Владимирский уезд: у г. Владимира, у с. Ворончина;

Луцкий уезд: у с. Голубы и в Луцком Полесье;

Ковельский уезд: у г. Ковеля;

Дубенский уезд: у сс. Б. и М. Мощаниц, Ступна, Суймы, Будеража, Листвина, Нагорян, Покачева, Пусто-Иванья, Клевани, Борцовки, Мизоча, Святого и Высших Нагорян. Такое подавляющее количество местонахождений каменных орудий в Дубенском у. объясняется только тем, что здесь почва более исследована;

Ровенский уезд: у сс. Бронник, Голубина, м. Клевани, м. Томашгрода, в самом г. Ровно, в с. Глинке. При с. Грушице 117 курганов и древнее городище;

Кременецкий уезд: у м. Ямполя, с. Суража и в Кременце;

Острожский уезд: у с. Корытного, на Кушкинских горах (на границе Ровенск. и Острожск. уездов), у сс. Окнина, Залужья, Черторыи, Секеринец, Радзимина, Перерослого и Стадник.

В Люблинской губ. находки сделаны в след. местах: у д. Чемерники на Тысмянице, в д. Лешковцах Любартовск. у., у дд. Чернеева (тоже), Ящова (Холмск. уезд.), Бялки (тоже) и Милеева (Любарт. уезд.). Кроме того, по всей Волыни разбросано бесконечное множество еще не тронутых курганов и могил. Стецкий («Wołyń», t. I, st. 11) говорит: «Нигде нет столько замчиск, могил, городищ, как по берегам Горыни». «Юго-западная часть Волынской губ. особенно богата курганами и городищами» («Исследование о кладах Волынск. губ.» из Вол. губ. вед. 1884 г. Житомир, 1885 г., с. 3). У с. Новоселки Влад. уезд. 101 могила. У с. Белева Ров. уезд. – 263 могилы и у Самострелы – 163 мог. У с. Ровки Остр. уезд. – 137 мог. У с. Суража Крем. уезд. – 300 мог. и т. д.

Сравнить измерения д. Коперницкого черепов, найденных в могилах дд. Перерослом, Секиринцах, Сивках и Радзимине, в статье «Czaszki z pow. Ostrogskiego» (в Zbiór wiad. do antrop. kr., t. III, st. 122–123), с измерениями, сделанными А.А. Тихомировым над известными волосовскими черепами (протоколы заседания Комиссии по устройству Антропологической выставки, № 45: «О черепе каменного века из раскопок гр. А.С. Уварова 1879 г.», а также гр. Уваров, «Археология», I, 302–310) и гр. Уваровым над фатьяновскими черепами (ib., I, 418–419). Черепной указатель, найденный д. Коперницким, колеблется между 71,2 (из Сивок L–188, Q–134) и 73,8 (Радзиминский III, L–191, Q–141).

У нынешних русских и поляков долгоголовые – исключение, они составляют не более 1–3 % всего населения.

«О kosciach i czaszkach z kurhanów w Radziminie na Wołyniu» (Zbiór wiad. do antr. kr., t. I, st. 48–54).

Так же темны и сбивчивы подробное исчисление племен Птолемея и известия Помпония Мелы, Плиния, Аммиана Марцеллина и др.

L. IV, сар. 105.

Шафарик признает историческими только эти два народа. Летописец говорит: «От сих же 70 и дву языку бысть язык Словенеск от племени же Афетова, нарицаемеи норци, иже суть словене» Ип. 3. Конечно, норци – Геродотовы neupou.

L. IV, с. 108–109.

L. IV, с. 123.

М. Р. Н. I, st. 10–11.

Гаркави, с. 135–136, отрыв. 17.

Так утверждает D'Ohsson, Шармуа указывает на vilin'ов – народ между Эльбой и Одером.

Гаркави, с. 267, с. 3 и 282–283, ст. с. 5.

Этот метод определения границ получил особенное применение в книге г. Барсова «Очерки исторической географии». При определении границ г. Барсов поступает так: обозначив приблизительно, где живет какое-либо племя, он подбирает здесь все имена, происходящие от одного корня с корнем имени данного племени. Но, так как он часто берет имена, происходящие не от такого корня, а от корней, только схожих с ним, да и то не всегда (так как, напр., какое же сходство между тиверцами и тарногурой (с. 274), дулебами и дуплисками (с. 102), дреговичами и дречанами (с. 176 и т. д.), и, кроме того, он часто принимает имя, сложившееся от топографических условий местности, за имя, происшедшее от имени племени (таковы, напр., большинство имен поселений, приведенных как хорватские, которые, происходя от одного корня с словом «горб» (с. 95), могут встречаться везде, где только говорят на славянском языке), то вследствие всего этого у г. Барсова является иногда ужасная путаница племен в одном и том же месте; возьмем Волынь: селения хорватов встречаются около Владимира, Ровно и Острога, «что свидетельствует о распространении хорватов до области з. Буга и Припяти» (с. 95). Дреговичи жили по Случи, по среднему течению Горыни и около Острога (с. 126). древляне – на Стоходе, у оз. Нобля и в Дубенском уезде (с. 128), кроме того, можно подобрать еще достаточно примеров: Древени в Владимирском у., Деревяни – в Ровенском и т. д. Что касается улучей, то поселения с подобозвучными именами разбросаны по всему пространству нын. Волынской губернии (см. Молчановский. Ист. Подольской земли, с. 27, пр. 4). Таким образом, на территории Волыни вместе с главным племенем перепутаны еще 4 других, причем, напр., древлянские поселения являются на стороне, как раз противоположной той, где было их главное ядро, так что если быть последовательным, то надо предположить, что древляне жили по всей стране, но что только очень немногие поселения их уцелели, а остальные погибли.

Все данные эти взяты у Барсова (Очерки ист. геогр., 1885) и дополнены мною по списку географических имен, составленному проф. В.В. Антоновичем.

См. Барсов, с. 95 и 118. В данном случае очень трудно различить, какое из данных поселений получило имя от имени племени, и какое – от физических условий местности. Можно с большей уверенностью утверждать происхождение имени селения от хорватов только в том случае, если местность сама не объясняет его, если там нет холмов – «горбов».

См. Лонгинов. Червенские города. Исторический очерк в связи с этнографией и топографией Червонной Руси. Варшава, 1885.

См. прим. 42.

Ип. л., с. 7.

Барсов, с. 274, пр. 159.

Напр., Лука – Луцкого уезда, Луки – Ковельского, Луцк, Лучица – Ковельского и Луцкого уездов, Лушники – Заславского уезда и т. д.

В отличие от Волыни позднейшей, когда к ней принадлежали Погорина и Берестейская земля.

Збыраж – нын. Збараж, недалеко от Тарнополя. Лешко, помогая Даниилу и Васильку Романовичам, вошел в Галицкую область; на р. Боброве (начинается в Бережанском округе и впадает в Днестр) передовые отряды его поразили галичан, но Галич взять им не удалось и «Лестко… шед воева около Теребовля и около Моклекова и Збыража, и Быковен взят бысть…» (Ип. л., c. 488). Таким образом, положение их определяется путем Лешка от Теребовля к Збаражу. Моклеков должен быть на юго-запад от Збаража, а Быковен – севернее. В таком случае Милоков г. Барсова (с. 117 «Очерков») сюда не подходит. Между Моклековом и Малашовцами Над. и Нев. (Погодин, IV, с. 199) слишком мало сходства. Биков или Веков (карта Шуберта) едва ли соответствует летописному Быковну; он – очень далеко на юго-запад. Может быть, Буковно ниже Галича, на Днестре. Уже в XV веке, судя по актам, оно было большим городом.

«Роман же (желая захватить Галич) перед свой посла ко Пресньску, да заедут Преснеск переди» (Ип., с. 445). Недалеко от Подгорче, первой почтовой станции между Бродами и Злочевом. Он лежит сейчас же за границей, проходящей по здешним горам; существуют и остатки города: окопы и курганы, заросшие лесом (Погодин. Иссл., зам. и лекции, т. IV, с. 194 и Барсов. Словарь, с. 113).

Злочев в XV веке принадлежал к Львовскому уезду. «Villa nostra Złoczow; in districtu Leopoliensi», в акте 1443 г. кор. Владислава Варненского (Cod. dypl. Vars., t. I).

«И выидепротиву им(ъ) (В.К. Всеволодъ и др.) к Теребовлю… и не могошабитися, зане бяшеть межи имарека Серег, идоша обои подлереку за неделю, къ Звенигороду; и на Рожни поли не могошасябити, зане Володимер стоя на Голых горах». Лавр.л. ст. 295. Звенигород – в Бережанскомокруг, к юго-востоку от Львова; здесь находятся остатки древнего городища. См. Ж.М.Н. Пр. 1844 г., и. XLI, отд. II, ст. 233. Погодин. Иссл. зам. и лек., IV, 169 ст. Голые горы нын. Голо-горы, как указывает г. Барсов. Рожне поле – неопределимо.

«Поиде Давыд, хотя переяти Василькову волость; и усрете и Володарь… у Божьска, и не сме Давыд стати противу Василькову брату… и затворися в(ъ) Бужьске» (Лавр., 257). В Злочевском округе, на З. Буге.

Здесь же награнице – Белжец, на почтовой дороге из Жолкева в Томатов.

Реки Изволь и Лада принадлежали Польше (Ип., c. 529).

«А по Велице дни ис Переяславля та Володимерю, на Сутейску мира творить с ляхы». Дух. Вл. Мон. (Лавр. л., с. 238). «Давыд займ Сутеску и Червень» (Лавр. л., c. 261. Ип., c. 178). Сутейск – в Красноставском уезде (Ходаковский); я не нашел его. См. также: Барсов. Словарь, с. 193. М. б. – граница (Стень, Сутень и т. д.).

См. Ип. л., с. 105, 175 и т. д. Ныне с. Чермно.

«Василько поиде к соньмове до Тернави, и бывшу ему у Грабовци…» (Ип. 571–572). Грабовец – между Замостьем и Грубешовым, на р. Калиновке.

«Литва… бишася у ворот Червенескых, и застава бе Уханях» (Ип., 483). Ухане – к югу от Холма.

Владислав Опольский отдал Дмитрию из Горая холмский город Щебрешин на Вепре, а Ягайло придал еще ему в 1380 г. гор. Туробин (к юго-востоку от первого). Таким образом, это – самые западные города в Холмской земле; Горай – уже польский город (Balínski. Star. Polska, t. III).

«Поя у него (Ингваря) Лестко дщерь и пусти, иде же ко Орельску (из Владимира)» (Ип., c. 482). М.б., к югу от Красностава, где Орлов Древняны, Орловский, Майдан и воля.

«Болеслав… воева около Щекарева и взя десять сел» (Ип., c. 585). Нын. Красностав см. Зубрицкий. Кр. ист. пов. под 1219 г. (Барсов. Очерки, с. 121).

«Даниил прия Берестий, и Угровеск, и Верещин, и Столпье, Комов и всю Украйну» (Ип., c. 490). Кумовь – на полдороге от Холма до Ухани.

Ип., c. 516 и 557–558. См. ниже.

См. пр. 8. Столпье – к северо-западу от Холма. В нем известная Столпинская башня или вежа; см. статью Ревякина «Столпы или вежи под Холмом» в Холмском месяцеслове за 1868 г., с. 129–142. Также Батюшков. Холмская Русь, 1885 г.

«Воеваша ятвязе около Охоже и Бусовна… еще бо Холму не поставлену» (Ип., c. 531). Бусовно – по дороге из Красностава во Влодаву. Охоже – в окрестностях Столпья. См. вышеуказанную ст. Ревякина, с. 132.

Ляхи «повоеваша по Бугу», Даниил послал войско «и бита и до Сухое Дорогве» (Ип., с. 490). Должно быть, где-то на Вепре, а не Сухава на Влодаве (Барсов. «Очерки», с. 121).

См. пр. 8. Украйна выделяется от перечисленных городов.

Ип., c. 571. См. ниже.

Ип., c. 529. Андреево-на-Влодаве или, может быть, Андреев-на-Броке. Летопись не определяет точно его местоположения. Г. Лонгинов указывает на Андреевку близ Фрамполя (с. 95), но я ее не нашел.

См. пр. 8. Нын. Верещин на Влодаве; к югу от Грубешова есть Верешин и Вершжица.

Г. Лонгинов (Червенские города, ст. 138) указывает на Мухавец и его приток Тросцяницу, как на пограничные между Владимирской и Брестской землями. Гораздо естественнее провести границу так, как мы ее провели, тем более что г. Лонгинов не представил никаких доказательств, которые подтвердили бы его положение. См. также раздельный акт 1366 г.

Ип., c. 101 и т. д. Брест-Литовск.

Ип., c. 595. У.г.

Мстислав заперся во Владимире «и беша у него берестьяне, пиняне, выгошевци» (Лавр., 261), Вышегородци (Ип., 178). Нын. Выжва на р. Выжве, здесь же Выжевка (Барсов. Словарь, с. 45). Едва ли это будет слишком глубоко в Волынской земле.

Сравнить Ип. л., с. 175, 483 и 544.

См. Ип., c. 501.

См. Ип., c. 468. Нын. Камень-Каширский в Ковельском уезде.

«Воеваша литва около Мельнице, Лековни… Данило же… гнаста по них до Пиньска» (Ип., 530). Мельница Луцк. у.; здесь же уроч. Лековня. Пинск – нын. у.г.

Упоминается Fedorius Rathniensis. Cod. Vit. N CIX, p. 35. Ратно – на Припяти. См. Guagnini, p. 40/₂.

Cp. Ип., c. 566. Небль на оз. Нобеле.

Ип., 428. Кн. Борис Городненский, см. Ип., c. 285 и Лавр., c. 282. Городно – в Пинском уезде.

Ип., 426. Кн. Глеб Юрьевич Дубровицкий. Домбровица на Горыни.

Ип., 616. В списке городов (ПСРЛ, VІІ, ст. 240) – в числе волынских; на Горыни.

«Поидоша полкы от Лучьска и шедше сташа у Чемерина по Олыче» (Ип., 270). Чемерин – на р. Путиловке, притоке Стублы. Прежде она называлась Олычем, и теперь на ней находится м. Олыка, а выше, почти у устья Путиловки – с. Олычка.

«Глеб стояше выше города Пересопницы на Стубле» (Ип., c. 275), нын. д. Пересопница.

В списке городов (ПСРЛ, VII, с. 240) «Колывань» в числе волынских. На Стубле, в Ров. уезде.

Ип., c. 271. На Икве, в Дубенском уезде.

Ип., c. 272. У.г.

Ип., c. 600. К северо-востоку от Кременца.

Ип., c. 500 и 588. У.г.

Изяслав «ста выше Пересопници и пожьже Зареческ» (Ип., c. 284). На Стубле в Ровенском уезде.

Ип. л., c. 285. Н. Мильск в Острожск. уезде.

Ип., c. 313. Гнойница – нын. Б. или М. Гнойница, в Острожском уезде. Тихомль – Тихомель на Горыни. Выгошев – м.б., Вышгородка в юж. части Кремен. уезда. Бужск – неопределенное место, но это не Бужск на Западном Буге, так как он волынский город, а не киевский.

Даниил перешел через р. Вилию на Шумск и «поиде ко Торчеву» (Ип., c. 511). М. б. Старый Тарам в Кременецком уезде.

Ип. л., с. 105, под 1030 г.

Относительно последней позволим себе высказать гипотезу, которая кажется весьма вероятной, хотя и не подтверждается ясными историческими фактами. К югу от волынян жили тиверцы и улучи. Они первые подверглись напору кочевников и частью погибли в борьбе, частью подались к северу и заняли часть позднейшей Киевщины и именно главным образом земли по течению Горыни, заселенные малокультурным племенем древлян и уже пронизанные во всех направлениях волынянами. Этим смешанным характером населения, как кажется, и можно объяснить ту упорную борьбу, которая происходила между киевскими князьями, предъявлявшими на Погорину свои права, так как это была коренная древлянская земля, владетелями которой считали себя они, и волынскими, основывавшими свои права на симпатиях пришлого населения.

Выпроваживая Глеба из Волыни, Изяслав дал ему конвой до Коречска, нын. м. Корца, Новоград-Вол. у. (Ип., c. 276).

Г. Барсов в своих «Очерках» (с. 39–41) иначе очерчивает границы ятвягов. Он основывается главным образом на географическом распространении местностей с именами, производными от имени народа, так как литовско-польские сказания (Narbutt. Dzieje Litwy. II, 174 и Jaroszewicz. Obraz Litwy. I, 17 st.) о победе Ярослава над ятвягами и основании Дрогичина, Брянска, Мельника и, м. б., Бельска, едва ли имеют за себя что-либо достоверное, если принять во внимание умолчание о таком исходе похода Ярослава главных списков летописи, Ипатьевского и Лаврентьевского, и прямое отрицание позднейших сводов, Никоновского и Воскресенского (см. также Карамзин, II, с. 35). Следуя распространению этих имен, г. Барсов так определяет границы первоначальных (до первой половины XI в.) поселений ятвягов. «Они находились между собственной Русью, червенскими городами и ляхами – с одной стороны и Литвой – с другой; между старославянскими поселениями в области Немана, Припяти и Зап. Буга и старолитовскими по правую сторону Немана, в области Вилии, т. е. что они занимали тогда пространство по Неману и его южным притокам Молчади, Шаре, Зельве, Роси и Свислочи, от водораздела с Припятью и Побужьем на северо-западе, до того места, где Неман принимает северное направление у Гродно» (с. 40).

В доказательство нашей граничной линии можно привести следующее соображение: Владимир в 983 году в первый раз столкнулся с ятвягами (Ип., c. 54); в 988 г. (Ип., c. 83), при распределении уделов, в первый раз является г. Владимир; если предположить, что г. Владимир основан немного раньше (около 982 г.) этого столкновения, что очень вероятно, если принять во внимание, что в 981 г. были присоединены червенские города, и Владимиру нужно было выставить противовес сильному Червену, то ясно будет, что поход на ятвягов предпринят был в защиту г. Владимира и что они жили очень недалеко от него, а так как известно, что левое побережье Буга занимала территория червенских городов, а по Припяти жили дреговичи, то ятвягам остается только середина между ними.

См. В.Б. Антонович. Ист. В. к. Литовского, с. 11.

Ип. лет., c. 553.

Ип. л., c. 501–502, 531, 551–553, 575.

Ип., c. 551–553.

Ип. лет., c. 54.

Ип. лет., c. 108.

Ип. лет., c. 196.

Ип. лет., c. 471.

Ип. лет., c. 531. Даниил и Василько возвратились из похода на ятвягов, «наследивши путь отца своего великого князя Романа, иже бе изострился на поганыя, яко лев, им же половца дети страшаху» (Ип. лет., с. 540). Здесь, конечно, «половци» – ошибка вместо «ятвязи».

Ип. лет., c. 501.

Ип. лет., c. 503 и 517.

Ип. лет., c. 581. Если принимать Дрогичинские ворота в том значении, как в 1268 г., «се же беашеть место твердо, зане немощно бысть обоити его никуда же, темже наричахуться ворота теснотою своею» (Ип. лет., с. 572).

Ип. лет., с. 537.

Ип. лет., с. 549.

Ип. лет., с. 551–553.

«Terra lacuitarum» упоминается в 1422 г. (Cod. Vit., р. 573). Miechovius, р. 146: «primum linguagium (Lithuanicum) est Iazwingorum, ut horum, qui circa castrum Drohiczin inhabitarunt et pauci supersunt».

Барсов. Очерки, с. 237.

Кроме волынян и дреговичей, ятвяжскую землю колонизовали и мазовшане. Крайним мазовецким городом был Визна. Можно и теперь проследить линию в Бельском и Белостоцком уездах, где столкнулись две славянские колонизации: на русской стороне находятся дд. Слохы, Огородники, Клекотово, Крупец, Роговка, Клюково, Верешейки, Журобице, Горново, Лубрейки; везде здесь говорят теперь по-белорусски; в следующих же соседних деревнях говорят уже по-польски: в Якубовиче, Верценице, Дубине, Муличе, Малинове, Баньках, Нивино, Ольшанице, Мелевиче, Страбле (Бельск. уезд.), Дорочках, Зимнохах, Ходорах, Чачках, Туросле, Костельне, Наводнице, Чаплине, Хороще, Денце, Яворовке, Храболах, Пенске, Богушеве, Магнусах, Сикарах, Калиновке, Рудковских, Монюшках, Долистове (Бестоц. уезд.) «Гродн. губ.», I т., с. 618.

Так, напр., реки Котра, Жижва, Зельва, Меречанка, Дитва, Каравка, Изва и мн. др.

Ип. лет., с. 227. Визна-на-Нареве.

Барсов. Очерки, с. 132.

Ип., с. 544. М. Бельск.

Ип., с. 572. Существует и ныне.

Барсов. Очерки, с. 132–138.

Ип. лет., с. 543.

Ип. лет., с. 566.

Книга г. Лонгинова называется «Червенские города. Исторический очерк в связи с этнографией и топографией Червонной Руси». Специальная цель ее – «подобрать и вызвать к жизни памятники русской старины там, где она была наиболее забыта и где, потому, многие вовсе не подозревали ее существования, сгруппировать их и привести хоть в какую-нибудь систему» (с. 239). Метод г. Лонгинова в данном случае таков: он рассматривает церковные и другие архивы и, найдя там указания, что в известной местности существовало некогда православное население или православная церковь, и если при этом в актах этих, обыкновенно сравнительно поздних, подтверждаются права, данные церкви предками дателя или указывается, что церковь ими владела издревле, то он делает заключение, что эта местность – коренная русская (с. 233). В общем такой метод довольно верен, но, нам кажется, здесь есть одна крупная ошибка: автор предполагает, что русское население, заняв известную территорию по левому берегу Западного Буга, перестало дальше двигаться, что оно, встретившись с мазовшанами, прекратило поступательное движение и начало только воспринимать в себя новые элементы; заключаем это из того же положения автора, что местность хотя бы с незначительным православным населением – коренная русская. Между тем есть полное основание думать, что именно русские двигались вперед, как более культурная нация (см. напр., Дашкевич. «Княжение Даниила Галицкого, гл. II, и Линниченко. Взаимные отношения Руси и Польши, гл. IV. Отношения экономические, культурные и религиозные»). Таким образом, хотя мы и имеем указания, что русские жили и даже имели свои церкви в Сандомире, Лысце (Ип., c. 564–565) и т. д., хотя мы имеем известия о значительном чисто русском населении в Люблине (Лонгинов, с. 91 и сл.), то это доказывает только, что здесь действительно жили русские и православные, но нисколько – что они были здесь коренными жителями. Нам кажется, что можно принять за коренные русские земли только те, о которых мы имеем прямое или косвенное указание в летописях и в актах, причем указание на существование церкви или православного населения мы можем считать за подтверждающее только, а не за решающее обстоятельство. Г. Лонгинов считает Люблинскую землю за коренную русскую (см. с. 96), часть Червенской земли; если бы это было так, то почему же Люблин не был присоединен к Руси еще Ярославом? Если же впоследствии из-за него и боролись Роман и Даниил, то это просто можно объяснить особенно сильным развитием здесь русского населения.

Один из главнейших недостатков этой книги – спутанность и отрывочность изложения: автор постоянно отвлекается в сторону каким-нибудь мелким вопросцем, теряет нить рассказа и вследствие этого беспрестанно повторяется.

Подробнее об этом ниже.

Нын. Вохин (Ип. лет., с. 586).

Ип. лет., с. 586.

См. «Память о древнем православии в Соколове» (Холмск. Варш. епарх. вест., 1877 г., № 10, с. 1–16).

Стердынь – крайний пункт с русским населением, по опред. Риттиха (Лонгинов, с. 53).

Барсов, с. 131 «Очерков».

В.Б. Антонович. Ист. В. к. Литовского, с. 57–58.

Татищев, т. III, с. 247.

«В то же время преставился бяшеть брат ему меньшии мир в Берестии» (Ип. лет. ст. 383). Другого русского имени на «мир», кроме Владимир, нет.

См. Линниченко. Вз. отн. Руси и Польши. Глава о браках. В отрывке Лешко называется то братом жены Василька, то тестем; тестем Лешко, конечно, не мог быть, так как в это время ему было только 24 года. Он родился в 1156 г. «Anastasia… Boleslai consors, filio edito, cui nomen Leszko datum est, morte absumpta est» (Dlug., V. 496).

Ип. лет., с. 361.

Ип. лет., с. 524.

Ип. лет., с. 610 и сл.

Ип. лет., с. 613.

М. Р. Н., t. I, st. 421–422.

Так, напр., Бужск и Межибожие в XIV ст. были волынскими городами, как это подтверждается, по крайней мере, относительно последнего актом 1366 г., между тем в 1396 г. они уже считаются в числе подольских городов см. Cod. Vit. № СХV и Arch. Sang. № XIX.

История Сев. земли, с. 60 (Самоквасов. Древние города России, приб. к с. 6).

Багалей, с. 60–61. Самоквасов, приб. к с. 14.

Багалей, ст. 61. Самоквасов, приб. к с. 15.

Те же донесения легли в основание статьи Л. Баторевича «Историческое значение городищ н сведения о городищах и курганах, существующих в Волынской губернии» (Вол. губ. вед. 1880 г., № 93, 1881, № 27–29).

Długosz, IX, р. 1150; Guagnini. р. 59/₁.

Ип. лет., с. 562.

Памятники старины в западных губерниях империи, вып. I, с. 7.

Ип. лет., с. 334.

Ип. лет., с. 108, под 1039 г.

Ип. лет., с. 482. Он служил также княжеской усыпальницей; здесь были похоронены Василько Романович в 1271 г. (Ип., 574), его жена Елена – в 1265 г. (Ип., 570) и Владимир Васильевич – в 1289 г. (Ип., 604).

Ип. лет., с. 608. «Данилови же молящуся (во Владимире) Богу и святому архиерею Николе» (Ип. лет., с. 516).

Ип. лет., ст. 573.

Ип. лет., ст. 605.

Ип. лет., с. 596.

Ип. лет., с. 171.

Иловайский, т. II, с. 23. Памятники старины в Зап. губ., вып. I.

Донесение Заречанской вол.

Ип. лет., 562 и особенно с. 588.

На одной из могил, разбросанных на полях д. Рыловицы, в версте от Владимира, находится древний голый камень. Здесь местное предание указывает церковь Св. Юрия, в которой было погребено тело князя Андрея, погибшего в битве с Гедимином (Stecki. Łuck. 21, прим.).

Ип. лет., ст. 334.

Ип. лет., 588 ст. Здесь же невдалеке находится Загоровский Св. – Рождественский монастырь, упоминаемый в житии св. Феодосия под 1071 г. См. Холмская Русь, с. 324.

Ип. лет., с. 334.

Ип. лет., с. 125.

Ип. лет., с. 592. Сравн. Шараневич. История Гал. – Вол. кн., с. 220. Если это один и тот же Всеволож, то он должен находиться на левом берегу Буга. Воложки Ковельского уезда (Погодин. Иссл. зам. и лекции т. IV, ст. 158) решительно не годятся.

Ип. лет., с. 283.

Городище незначительных размеров: 36–23 саж. Дон. Хотячевской волости.

Ип. лет., с. 100 и 140.

Ходаковский. Русский истор. сборник. Карамзин, т. III, пр. 79. Dług., I, р. 13.

Ип. лет., 175, 483 и 544 ст.

См. статью А. Перлштейна «Древнейший монастырь в селе Ставках, близ Турийска» (Вол. губ. вед., 1854 г. № 5).

Ип. лет., с. 595 и 669.

Ип. лет., с. 592 и с. 596–598.

Ип. лет., с. 608–609.

Погодин. Иссл., зам. и лекции, т. IV, с. 162. Соловьев, т. II, пр. 130.

Лавр. лет., с. 261.

Ип. лет., с. 530 и 566.

Донесение Мельницкой волости.

Ип. лет., с. 530. Существует урочище Лековня вблизи Мельницы. Может быть также, это нынешняя деревня Луково на Стыри.

Ип. лет., с. 487 и др. В 5 в. от него, в д. Езюрке находится громадное городище круглой формы, 420 саж. в окружности; окружено озером, а с севера, юга и востока – валом и двумя рвами (Донес. Кам. – Каширской вол.).

См. Зубрицкий. Крит. ист. повесть, с. 290, пр. 177 и Шараневич. Гал. – Вол. Руси, с. 373. Baliński и Lipiński, t. II, st. 768 совершенно верно определили его. Кн. Fedario de Rathin (1375) Cod. Vit. № CIX, p. 35. В 1433 г. оно принадлежало кн. Сангушке. Arch. Sang. № ХХХШ; также и Ветлы № XXXIX р. 38–9.

Daniłowicz. Scarbiec, № 432.

Дон. Велико-глушской вол.

См. люстрацию замка Владимирского 1552 года. Были князья Овлучимские. Stadnicki называет его Wołczyn. Syn. Ged. I, st. 50.

Шараневич в карте, приложенной к «Ист. Гал. – Вол. Руси», помещает его в Подольской губ. на Юж. Буге, что не оправдывается актом 1366 года (см. также Arch. Sang., № I). Кроме того, теперь там находится не Черный город, а Черный Остров. О Городле см. ниже.

Ип. лет., с. 556.

Кременец не встречается ни в одном списке гг. Луцкого и Владимирского княжеств.

Cod. Vit., XCVIII, p. 31.

См. люстрацию 1542 г. Bal. i Lip.

Guagnini, р. 59/₁. О Кременце см. «Кременец, уездный город Волынской губ.» (Вол. губ. вед., 1868 г., № 98–101).

Daniłowicz. Scarbiec, № 432, st. 210.

Ип. лет., с. 596 и др.

Arch. Sang. № VI, р. 6.

Описание это составлено преимущественно по Steck'ому «Łuck». Многие подробности относятся к более позднему времени, но их отграничить очень трудно. См. также Батюшкова «Памятники старины в западных губерниях империи», вып. II.

Luczko – civitas provincialis lignea, sede episcopali Ruthenorum et Romanae oboedientiae clara, arces muratas duas in colle eminenti habet (Guagnini, p. 59/₁).

Stecki. Łuck, s. 120–121.

Площанский. Жиды-караимы. Лит. сб… Гал. – руск. мат., 1870, с. 112 и сл.

Ип. лет., с. 464. «Преставися князь Изяслав Ярославич Меньший… и положиша тело его во святем Феодоре близь отня гроба».

Ип. лет., с. 609.

Т. I, с. 579.

Бартошевич говорит, что епископия Луцкая была основана в 1238 г., но, откуда он почерпнул это известие, неизвестно. Некоторые указывают на время княжения Юрия II, когда был поставлен еп. Феодосий, наконец, есть указания на время Любарта, основывающиеся на дарственном документе церкви Св. Иоанна Богослова. Документ этот сгорел в 1589 году, но осталось несколько различных копий, довольно сомнительной достоверности. Самый факт пожалования, впрочем, едва ли подлежит сомнению. См., напр. Łuck, 40–41. Этот же документ по-русски у Л. Крушинского «Исторический очерк Волыни» (Жит., 1867, ст. 69–70), но мы не имели его под руками. Уже по слогу видно, что документ поддельный. Чистович полагает основание Луцкой епархии в 1326 г. (т. I, ст. 7), но на каких основаниях – не говорит.

Батюшков, II вып.

Шараневич. Ист. Гал. – Вол. Руси, с. 358.

Шараневич, ор. cit., с. 358.

Grodno, 1428, 1 апреля. Витовт дарит еп. Андрею Луцкому деревни: Лучицу, Вишнев, Терчин, Скуден и Виден в Луцком уезде; Хотачев, Стрижпалицу и пол-Шеленова в Владимирском; мельницу в Крочельницах и д. Парохово в Брестском и Шерешево в Дрогицком уездах. Жителей их освобождает от всех податей, кроме воловщизны – exaccio terrestris generalis (Cod. Vit., № 1322, p. 795).

M. Grabowski i A. Przezdziecki. Żródła do dziejów Polskich., t. I, st. 147–150 (см. Łuck, 197–199).

Stecki. Łuck. st., 211.

Stecki. Łuck. st., 219.

Городище четырехугольное; имеет признаки сравнительно более позднего происхождения. Здесь была когда-то церковь Св. Духа (Дон. Теремецкой вол.).

Ип. лет., с. 501.

Ип. лет., с. 597.

Городище – круглое; 400 саж. в окружности. По преданию здесь был замок (Дон. Романовской вол.).

Городище четырехугольное. Каждая сторона по 95 саж.; по преданию сооружено шведами (Доп. Торчииской вол.).

Ип. лет., с. 173

Ип. лет., с. 576.

Ип. лет., с. 180.

Дон. Медвежской вол.

Ил. лет., с. 616.

Ип. лет., с. 273.

В донесении Лавровской волости больших указаний нет, и времени, к которому относится эта насыпь, мы определить не можем.

Ип. лет., с. 568.

Ип. лет., с. 173, 468, 488, 498, 502 и 513.

Карта Шуберта Л. XL. у Погодина – Перемилов (ор. cit., т. IV, с. 158).

Г. Лонгинов определяет Перемилов где-то на истоках р. Липы, притока Днестра, к юго-западу от Буска, с. 158.

Донесение Берестецкой вол.

Ип. лет., с. 513.

Ип. лет., с. 568.

Ип. лет., с. 270.

Название м. Олыки известно уже в XVI в. О ней см. Вол. губ. вед., 1848, № 22 и статью Пероговского «Местечко Олыка» в Вол. губ. вед. 1869 г., № 15–16.

Ип. лет., с. 272.

«Дубна» (Лавр. лет., с. 307), также Ип. (с. 180 и 596).

Лавр. лет., с. 264.

Донесение Млыновской вол.

Ип. лет., с. 562 и 600

Донесение Белокриницкой вол.

См. статью Г. Оссовского «Из путевых заметок по Дубенскому и Кременецкому уездам. Дерманьские горы, Антоновецкий лес и стожкообразные возвышенности в составе Кременецких гор» (Вол. губ. вед., 1868, № 74–76, см. № 76).

Акты, отн. к истории Зап. России, т. I, с. 1.

См. вышеуказанную статью Оссовского.

Ип. лет., с. 523 и 562.

Ип. лет., с. 523.

Wołyn, t. II, st. 41. Есть Даниловка прямо к югу от Ляховцев и к юго-востоку от Ямполя.

Ип. лет., с. 511.

См. Барсов. Очерки, с. 292, пр. 220. Раньше в «Словаре» г. Барсов указывал на Торчин, местечко Луцкого уезда. Беляев ищет его в Галиции, на Серете около Тарнополя. Нам кажется, его можно с некоторой уверенностью искать в многочисленных городищах к северу от Шумска.

Городище – круглой формы, 360 саж. в окружности. У местного населения известно под именем Десяти валов (Дон. Лопушанской вол.).

Лавр. лет., с. 239.

Ип. лет., с. 373.

Никон. лет., т. II, с. 353. Летопись по Академическому списку (прод. Лавр.), 1872 г., с. 482.

См. статью в Волынск. губ. вед. 1869 г., № 8–10, под заглавием «Кременецкие горы в уезде того же имени, в Волынской губернии», № 9.

Ип. лет., с. 486.

Ип. лет., с. 511.

Ип., лет., с. 313.

Ип. лет., с. 235 и 243.

Ип. лет., 258 ст.

Codex Vitoldi, № СХV и Arch. Sang., № XXI. Документ датирован 13 июня 1395 г.

Ип., с. 321, 488, 513 и особенно 313 и 500.

Погодин, т. IV, с. 186. См. также карту при «Ист. Гал. – Вол. Руси» Шараневича. Беляев (О географ. свед. в Древней России, ст. 122), при определении положения Тихомля делает ошибку: помещает Станков на Серете (Ип., 321 ст.) в Волынской земле, а Тихомель прямо на север от Станкова, между тем как он лежит прямо на восток.

Дон. Семеновской вол.

См. статью «Южная часть Острожского уезда» в Вол. губ. вед., 1868, т. № 36, 87, 47, 64–67 и статью св. Николая Трипольского «Исторические исследования о городах, местечках и селах Волынской губ.». Там же. 1877 г., №№ 4–10, 12–16, 18–23, 25, 28, 30, 31, 37, 40, 42, 45, 47, 54, 58, 64, 67, 69, 73, 74. 79, 84, 89; 1878 г., № 1, 3, 4, 6, 9, 11, 14, 16, 18–19, 22, 26, 28, 30, 32, 35, 40, 42, 48, 50, 52, 55, 57, 59, 65, 67, 69, 76, 81, 90, 93. 1879 г., № 2, 5, 12, 13, 17, 27, 29; См. 1878 г., № 57 и 59.

Погодин, ор. cit., IV, с. 162. Барсов, Очерки, пр. 217.

Stecki. Wołyn, II, st. 388.

Погодин, ор. cit., т. IV, с. 188.

Ип. лет., с. 234, 243 и 257.

Ип. лет., с. 502.

Ип. лет., с. 555.

Оно входит в состав «terrae cum omnibus territoriis primaevis, quaemadmodum fuit a principio», см. Шараневич. Ист. Г.-В. Руси, с. 192, пр. 39.

Погодин, ор. cit., т. IV, с. 171.

Ип. лет., с. 365.

Ип. лет., с. 516. См. также Ип. лет., с. 468, 503 и 523.

Ип. лет., с. 523. Считая Каменец-на-Случи за Каменец-Подольск, Колодяжен указывали в Ладыжине Гайсинского уезда. См., напр., карту при «Истории Гал. – Вол. Руси» Шараневича.

Daniłowicz. «Scarbiec», t. I, № 432.

Ип. лет., с. 514.

Над прудом р. Хомора – многоугольное городище, 770 саж. в окружности. Площадь его застроена, ширина валов – до 20 саж. Въезды с севера, юга и запада. Были ворота с каменными стенами (Донесение Полонской вол.).

Ип. лет., с. 501.

Лав. лет., с. 313.

Ип. лет., с. 285.

Ип. лет., с. 275.

Хотя детинец был не особенно велик – 263 шага длины и 252 – ширины (Дон. Милостовской вол.).

Ип. лет., с. 355. «Мстислав поиде из Володимиря… к Пересопници, и пришед ста на Въдбучи».

Ип. лет., с. 284. Зареческ 1106 года (Ип. лет., с. 186.), кажется, сюда не относится, так как половцы никогда не заходили так далеко на северо-запад.

Погодин, op. cit., т. IV, с. 179–181.

Дон. Здолбицкой вол.

Карамзин, т. II, пр. 147. Арцыбашев, т. IV, с. 151. Беляев, О геогр. свед., с. 12. Барсов, Словарь, с. 66–67 и т. д.

Ср. Ип. лет., с. 285, 275, 308 и 367.

Точно так же Подол в Киеве и в Полтаве.

См. вышеуказанную статью св. Трипольского в Вол. губ. вед., 1879, № 13–17.

Ип. лет., с. 367.

«Изяслав… перешед Горину и ту ста на Хотрии; оттоле же поиде ко Коречьску». Ип. лет., с. 285.

Ип. лет., с. 305.

Погодин, ор. cit., т. IV, с. 184, Барсов, Словарь, с. 182.

Карамзин, II, пр. 343.

Первый акт Ягелла от 4 июня 1386 г. подтверждает Федору Даниловичу владение Острогом, «eo modo et condicione, quibus dictus dominus Fedor illustri principi olim domino Lubardo, duci Włodimiriensi, potruo nostro legitimo, ab antiquo dinoscitur servi visse» (Arch. Sang., № V, p. 5).

Ип. лет., с. 616, см. также с. 566. Максимович, т. I, с. 164–167.

Между прочим, он подписался на раздельной грамоте между Казимиром Великим и Любартом в 1366 г.: Кнѧзь Данилий (Arch. Sang., № 1).

Arch. Sang., № VI.

Arch. Sang., № II, XII, XX, XXX и т. д.

Arch. Sang. В Cod. Vit., № CXXVІІ, p. 90, не два Ставки, а Dwastawki. В Arch. Sang. документ датирован 3.07.1396, а в Cod. Vit. – 17.07.1396.

См. Арх. Ю.-З. Р., отд. I, т. VI, с. 416, 440–442.

См. Bałiński і Lipiński. Star. Polska, t. II, czr. II.

Здесь же, в окрестностях села Острожец, находятся два городища.

Ип. лет., с. 180.

Батюшков. Памятники старины в зап. губ., вып. III.

Дон. Корецкой вол. Stecki. Wołyn, I, str. 279.

Ип. лет., с. 523. У Даниловича «Lat. Litwy» вариант «I pride ko Kamenciu i nemohy rozbiti steny ich, Ziaslawliu i ziat' ja» (60 ст. рук.). Текст испорчен; слова «nemohy rozbiti steny ich» вставлены не к месту и искажают смысл фразы; сравн. Ип. лет., с. 523: «И приде к городу Колодяжну и постави порока и не може разбити стены».

См. Ип. л., с. 226–227.

Погодин. Иссл. и зам., т. VI, с. XXXI.

См. Cod. Vit., № XXXV, р. 13. Князья Степаньский, Ратненский и др. Arch. Sang. (№ VIII, р. 8). Князь великий Федот с братьями Симеоном и Лазарем. (№ XI, р. 11). Князь Роман Федорович, кн. Симеон Иванович и др.

Ип. лет., с. 428.

Максимович. Дубровица, во II т. Полн. соб. соч. В Вол. губерн. вед. за 1855 г., № 39 помещен перевод польской статьи «Домбровица» гр. Плятера, представляющей компиляцию или, скорее, просто перевод статьи Максимовича с добавлением нескольких генеалогических заметок.

Ип. лет., ст. 426. Умер в 1195 г., см. Ип. лет., с. 466 и Погодин. Исследования и заметки, т. VI, с. 188.

Ип. лет., с. 226–227.

Г. Барсов (Очерки, с. 122) помещает к югу от Дубровицы, в нын. с. Городце на Горыни летописный Городеск 1257 г. Едва ли так. Сопоставление с соседними Межибожьем, Волоховом, Побожьем, Городком, Семоцем, Возвяглем и т. д. (Ип. лет., с. 555) указывает скорее на Житомирский и Новоград-Волынский уезд, а не на берега Нижней Горыни.

См. ст. Новоселецкого «Местечко Степан», Вол. губ. вед., 1855 г., № 37.

Ип. лет., с. 616.

К с. 114. Не сын ли он Глеба Волковыского – см. Ип. лет., с. 561. Ни один ни другой Глеб сюда не подходит, см. Погодин. Иссл., зам. и лекции, VI т., и указатель к летописи.

Cod. Vit., № XXXIX.

Лонгинов. Червенские города, с. 96.

Там же, с. 187.

Ип. лет., с. 64.

Ип. лет., с. 101, 105. Лавр. лет., с. 145 и 146.

Червенские города не принадлежали в это время ляхам. Лонгинов, с. 60–64.

Ип. лет., с. 101.

Ип. лет., с. 105.

Ип. лет., с. 13.

Ип. лет., с. 13.

Ип. лет., с. 14. См. также Ип. лет., с. 25, под 914 г., с. 28, под 942 г., с. 42, под 965 и 966 гг. и т. д.

Ип. лет., с. 144 под 1084 г.

Ип. лет., с. 333 под 1156 г.

Лонгинов, с. 53.

Лонгинов, с. 6–9.

Там же, с. 9.

Зубрицкий, всю жизнь изучавший и разрабатывавший историю своей страны, предоставил Червонной Руси сперва такую территорию. «Часть нынешнего Галицкого королевства, отделяемая р. Вислоком, от истоков ее до впадения в р. Сян, потом р. Сяном до границы царства Польского и лежащая на восток (затем) еще значительная часть Волыни, Подолия, Подлесия» (Кр. ист. пов., с. 16). Но затем он отказался от своего мнения: «Червонной Русью, – говорит он, – мог называться край в окрестностях Холма, Люблина, Бельза и Любачева и, может быть, еще Перемышль; наша же Русь звалась частью Волынью, Подолом, а частью – Галицкой Русью» (ibid., пр. 179, с. 304).

Ип. лет., с. 54

Лонгинов, с. 60. Здесь же приведен перечень мнений ученых по этому вопросу.

Ип. лет., с. 87, Лавр. лет. с. 124.

В Бельзе Всеволод Мстиславич (1188–1195), Василько Романович, Всеволод и Александр Всеволодовичи и др. В Червене Всеволод (1204) и Александр Всеволодовичи и др.

Очерк границ составлен преимущественно по Лонгинову.

«Ляхове воеваша у Берестья по Кросне… Берестьяни же собрашася и гнаша по них». Ип. лет., с. 586.

Г. Лонгинов говорит, что в древних грамотах Вохинской церкви село называется Воином, с. 96.

«И воспомяну Володимер, оже преже того Лестко, послав Люблинець, взял бяшеть у него село на Вкраиници, именем Воин» (Ип. лет., с. 586 под 1282 г.). Червенская земля не принадлежала в это время Владимиру Васильковичу.

Основываясь на ординации Заморского (1589 г.), г. Лонгинов говорит (с. 231): «Пунктами, через которые до самих истоков р. Белой проходила древняя межа, отделявшая Холмско-Червенскую землю от Люблинской были, кроме Красника, следующие села: Сухиня, Выжница, Выжнянка, Стружа, Слодков, Блинов, Вильколаз, Волька Рудницкая, Пониква, Товары, Бискупе, Тернава и Хута». Затем в другом месте он определяет границу Люблинского воеводства при Казимире Великом, около 1342 г. на востоке она шла, начинаясь от Воина на села Парчев, Остров, устье р. Быстрицы, далее она огибала с левой стороны Туробин, проходила мимо Янова и упиралась в Сан около Радомысля (с. 16).

Подтверждение этой граничной линии г. Лонгинов видит в эпизоде, рассказанном в Ип. лет., с. 529, и Андреев видит в Андреевке около м. Фрамполя. Этой Андреевки мы ни в одной из четырех бывших у нас довольно подробных карт Люблинской губернии не нашли.

Ип. лет., с. 566.

Городище близ с. Глинска, в Жолкевском окр. См. Барсов. Очерки, ст. 118.

Когда был пожар в Холме, причем сгорел весь город: «Сице же пламени бывшу, якоже со всее земли заре видити, якоже и со Львова зряще видити, по полем Белзьскым, от горения силнаго пламени» (Ип. лет., с. 557).

Лонгинов, с. 170.

Лонгинов, с. 186. Описание составлено по отрывку из «Поездки в Червонную Русь», помещенную у Барсова («Очерки», прим. 172), и по Лонгинову, с. 182–187.

См. выше.

Статья называется «Город Холм», с. 13–45.

Вопрос о сношениях Холма и вообще Волынской земли со Скандинавией может с известной точностью быть решен на основании находок, сделанных здесь. На Волыни найдено было множество монетных кладов; большинство их относится к XVI–XVII вв. Но найдены также монеты римских императоров в с. Машеве Владим. уезде (Марка Аврелия), в Александрии Ровенск. уезда (Антонина) (см. Исследование о кладах Волынской губ. из Вол. губ. вед. за 1884 г.; Житомир, 1885 г.) У с. Антоновцы Крем. уезда (Stecki. Wołyn., II t., st. 87), у с. Киверцы Луцк. уезда (Имп. Марка Аврелия, Максимина, Герения Этруска и т. д. Brączynski. Actuarium historiae naturalis Regni Poloniae, 1742, p., 24–25). и т. д. и т. д.

Монеты испанские X в. найдены были в Ковельском уезде (Иссл. о кладах 8 ст.). Монеты куфические найдены в имении Чапле-Обремпалке, Седл. губ. Соколов. уезда (713–871 г.) и в д. Костомлотах Седл. губ. (около Бреста) – X в. (Тизенгаузен. Монеты восточного халифата ст. XXXVI) и т. д.

Византийские монеты были найдены вместе с куфическими в Костомлотах. Монеты германских владельцев относятся к более позднему времени: у М. Шликолосы Владим. уезда – монеты имп. Карла IV (½ XIV в.) и в Луцке – монеты богемских королей: Венцеслава II (1278–1305) и Иоанна I (1311–1346). См. Известия Археол. общ., т. VI ст. 2 с. 212. О находках англосаксонских мы не нашли ни одного указания, несмотря на то что нами пересмотрены, почти все тома «Известий археологического общества», «Древностей» (Труды Моск. арх. общ.), «Древностей», издававшихся под редакцией А.А. Котляревского, «Записок Имп. археолог. общества», «Записок отделения русской и славянской археологии Импер. русского археологического общества», «Отчетов Имп. археол. общества», а также сочинение Б.В. Кене «Описание европейских монет X, XI, XII вв., найденных в России».

Холмская Русь, с. 15.

Сравнить Ип. лет., с. 558. Если бы Холм до Даниила был когда-либо значительным городом, то этот рассказ летописи не имел бы смысла, так как Даниил без всякого сомнения знал бы об этом. Хронология Галицко-Волынской летописи чрезвычайно спутана, и точно определить, к какому году нужно отнести основание Холма, невозможно. Впервые он упоминается под 1223 годом, но, как известно, епископ Асаф «скочи на стол митрополичь» и за то «свержен бысть стола своего» – во время татарского нашествия, когда митрополит Иосиф, только что прибывший из Константинополя, пропал без вести; следовательно, это известие попало под 1223 год случайно. Точно так же не на месте поставлено известие, находящееся под 1248 годом, что в это время «Холму не поставлену бывшю Данилом» (Ип. лет., с. 531), так как дальше летописец говорит, что его «татарове не возмогоша прияти, огда Батый всю землю Рускую пойма» (Ип. лет., с. 558). Следовательно, он был основан до 1240 года. В первый раз он как уже существующий упоминается под 1235 годом: «Данилу, в Холме будущю», говорится здесь (Ип. лет., с. 517), но под 1235 годом в летописи сгруппированы события нескольких годов. В начале известий, помещенных под этим годом, летописец говорит: «Кондратови же ставшу кде ныне град Холм стоит», следовательно, Холм еще не существовал, между тем через два года (лету наставило… весне же бывши… по том же лете) Даниил уже был в Холме, устраивал его. Если поход на тамплиеров произошел в 1238 году (Дашкевич. Даниил Галицкий, с. 18, прим.), то это пребывание Даниила в Холме нужно отнести к 1239 году, но, очевидно, заложен он был раньше (около 1237 г.), так как в 1240 году он уже мог выдержать осаду татарского войска.

«Яздящу же ему по полю и ловы деющу, и виде место красно и лесно на горе, обьходящу округ его полю и вопраша тоземець…» «Тоземець» может обозначать жителей окрестных сел, вероятно, собранных загонщиками на княжую охоту.

Ип. лет., с. 558.

Ип. лет., с. 559.

Ип. лет., с. 600.

Как на одно из веских доказательств древности Холма указывают на текст Никоновской летописи, что при перенесении мощей свв. Бориса и Глеба присутствовал епископ Иван Холмский (Ник. лет., I, с. 165), но если принять во внимание все вышесказанное и умолчание об этом всех прочих более достоверных и древних списков летописей, то приходится и это доказательство признать недостаточным.

Ип. лет., с. 460.

Близ него с. Воля-Угруйска. На «карте Царства Польского, служащей к продолжению подробной карты России» 1816 года – Уруск. О монастыре Св. Даниила см. Ип. лет., с. 575.

На карте 1816 года – Вересежин. Барсов. Материалы, с. 27 указывает на Верешин между Бельзом и Грубешовом.

Столпье получило свое имя от известных веж или столпов. Один из них сохранился и теперь (было их три). Другой находится у дер. Белавино в 2 верстах от Холма. Автор статьи «Белавинская и Столпьенская башни под Холмом», помещенной в «Холмской Руси», с. 44–63, г. Хрусцевич предполагает, что это были охотничьи дворцы местного князя, как говорит предание Щека. Рисунки обеих башен в нынешнем их состоянии приложены к ст. Ревякина «Столпы или вежи под Холмом» (Холмский месяцеслов за 1868 г., с. 131–142).

Кумов считался городом уже в 1494 году (Лонгинов, с. 140).

«Даниловы бо княжащу во Володимере, созда град Угорескь и постави во немь пискупа» (Ип. лет., с. 558).

Г. Чистович говорит (История зап. – рус. церкви, т. I, с. 175), что епископия угровская была основана еще в конце XI столетия или в начале ХП и, в первое время своего существования, обнимала все православные церкви между Западным Бугом и Вислой, включая сюда Краковскую область, и на севере простиралась за Вислу до Опатова (Радомской губ.). На каком основании он говорит это, мы не знаем, и принять все это без подтверждения фактами не решаемся.

Ип. лет., с. 528.

Ип. лет., с. 529.

Лонгинов, с. 95.

Ип. лет., с. 531.

Ип. лет., с. 531; а не Оцкоржа Барсова (Очерки, с. 121). См. статью Ревякина о вежах или столпах.

Ип. лет., с. 490. Г. Барсов указывает на две Сухавы в 10 верстах от Влодавы (Очерки, с. 121).

Ип. лет., с. 483.

«Иже дал есмь ей село свое Городел и с мытом… и т. д.» (Ип. лет., с. 595). Одно время Городло принадлежало к Владимирскому княжеству см. Daniłowicz. Scarbiec, № 432.

Guagnini. p. 40/₁. «Hrodlo… arcem in colle, Bugo praeterfluam, habet».

Надеждин и Неволин – у Погодина. Иссл. и зам., IV, с. 196. Барсов. Материалы, с. 154 и Очерки, с. 121.

Ип. лет., с. 482.

Ип. лет., с. 572.

P. 40/₁.

Ип. лет., с. 550. См. также Лонгинов, с. 267–271.

С. 284. Погодин думает, что он был в Польше. Иссл. и зам., т. IV, с. 167.

Ип. лет., с. 224.

Погодин. Иссл. и зам., т. IV, с. 147.

Холмская Русь, с. 73. Также Зубрицкий. История, т. III, пр. 249.

Ип. лет., с. 492 и 585.

См. Лонгинов, главу «Красностав и его православные церкви», с. 247–330; а также «Памятную книжку Люблинской губ.» на 1874 г. Описание г. Красностава с. 121–123.

См. Шараневич. История, с. 221, пр. 17. По Лонгинову Щебрешин существовал в XII, с. 224–225. см. также «Холмская Русь», статья «Успенская церковь в Щебрешине», с. 234.

Ип. лет., с. 178.

Ип. лет., с. 105. О положении и укреплениях его Гваньини говорит: «Arcem lighnan lutosis paludibus late flagnsntibus circumductam habet, quam nequaquam Tartarica sagittal attingit», p. 40/₁.

Ип. лет., с. 174.

Ип. лет., с. 566.

Срав. также рассказ Ипатьевской летописи, с. 524. Рассказ о приеме берестьянами Даниила (Ип. лет., с. 482–483), конечно, нельзя понимать буквально.

Ип. лет., с. 586, см. также Лонгинов. Червенские города, с. 96.

Ип. лет. с. 537.

Ип. лет., с. 227.

Ип. лет., с. 540.

Теперь город расположен преимущественно на правом берегу Мухавца, а на левом находится предместье Волынское. За городом, на равнине, на правом берегу Мухавца, много курганов, и среди них один, отличающийся своей высотой. Живописная Россия, т. III. Статья А.К. Киркора «Города и поселения в Литве», с. 195.

Ип. лет., с. 101.

Ип. лет., с 610.

Ип. лет., с 610.

Lib. IX, р. 1093.

Предположение Погодина (Исслед., зам. и лекции, т. VI, с. 166), что Дрогичин – местечко Кобринского уезда, не выдерживает критики.

Daniłowicz. Scarbiec, t. I, st. 63, № 79.

Ип. лет., с. 517.

Ип. лет., с. 549.

Лонгинов, с. 134.

Живописная Россия, т. III, с. 202. «С восточной стороны на высоте 10 сажен от основания (горы) есть вход в подземелье».

Ип. лет., с. 560. «Замковая гора сохранилась и до сих пор, на ней построен костел» (Живописная Россия, т. IIІ, с. 202).

Ип. лет., с. 608.

Ип. лет., с. 608.

Ип. лет., с. 578. Следовательно, он основан около 1285 года. По летописи – в 1276 г.

Ип. лет., с. 608.

Живописная Россия, т. III, с. 194.

Ип. лет., с. 565 и 577.

О географических сведениях, с. 131.

Ип. лет., с. 595. Очень трудно определить, где находились села Садовое и Сомино, подаренные князем по той же духовной, так как не указано даже, где их нужно искать: в собст. Волыни или где-нибудь в другом месте; местностей же с похожими именами много разбросано повсюду.

Ип. лет., с. 593 и 596.

«Богатые люди, – говорит г. Иловайский, – в особенности князья любили пребывать в своих обширных загородных жилищах, называя их обыкновенно „раем“, „красным двором“, „красным селом“ и т. п.» (История России, т. II, с. 314).

Ип. лет., с. 549.

Гаркави. Ск. мус. пис. о Poс. с. 17, с. 135–136.

Византийские писатели этого времени постоянно жалуются на частые и опустошительные набеги славян. Черты, которыми они их описывают, дают полную возможность предположить, что в этих набегах не последнюю роль играло и наше племя.

Ип. лет., с. 7.

Ип. лет., с. 83.

Иловайский. История России, т. I, с. 82.

Относительно темной судьбы Святослава Древлянского, Зубрицкий делает предположение, что после смерти Всеволода Волынь и Галич были отданы Святославу, который после борьбы с Святополком, разбитый им, бежал в Венгрию и на дороге был настигнут и убит (История др. Гал. рус. княж., II, с. 5–6). Как на место, где он был убит, указывают на долину около Сколья, по дороге в Венгрию. Жители и теперь называют это поле Святославовым и рассказывают, что здесь был убит какой-то Святославчик («Зоря» на 1860 г., с. 295).

Подробный разбор этого похода см. Линниченко. Взаимные отношения между Польшей и Русью до половины XIV в. Ун. изв., 1882, № XI, с. 281–295.

Туров, по предположению г. Линниченко, там же, ст. 284.

300 немцев, 500 венгров и 1000 печенегов. Mon. pol. hist., t. I, р. 317–818 (Thitmar).

Ип. лет., с. 108.

Ип. лет., с. 102.

Ип. лет., с. 105

Liber ecclesie s. Crucis. M. P. H. t. II st. 773. Rocznik Capitulny Krakowski ib. st. 794. R. Traski ib. st. 829. R. Sędziwoja ib. st. 873 и т. д.

Vipo. Vita Chuonradi imperatoris. M. G. SS XI, p. 29.

Ип. лет., с. 105, под 1030 г.

Ип. лет., с. 105 под 1031 г.

Соображения относительно времени брака и личности невесты см. у Линниченко (oр. cit. № IX, с. 227–231).

По Ип. лет. – два: в 1041 и 1047 гг., а по Воскресенск. лет. П.С.Л., т. VII, с. 331–332, и по Никоновской (1767 г.), т. I, с. 137–139 – три: в 1041, 1043 и 1047 гг.

Известия польских летописцев об этой борьбе очень рельефно выставляют их тенденциозное отношение к Руси. Им тяжело было признаться, что, после того как при Болеславе они объявили Русь данницей Польши (Gallus. М. P. Н., t. I, р. 404), теперь только с ее помощью Польше удается восстановить мир внутри самого государства. Они или совсем умалчивают об участии Руси (Галл) или даже говорят о помощи Руси мазовшанам (Кадлубек, Богухвал).

Ип. лет., с. 108 под 1038 г.

Ип. лет., с. 108 под 1040 г. Никон. лет. под 1040 и 1044. «Того же лета ходи Ярослав на литву, а на весну заложи Новгород и содела и», с. 138; Воскр. лет., то же. П. С. Р. Л., т. VII, с. 332.

Ип. лет., с. 114 под 1055–1060 гг.

Татищев, II т., ст. 117. Соловьев, т. II, пр. 32.

Ип. лет., с. 115.

Ип. лет., с. 117.

См. Духовную Влад. Мон. «И Святослав умре… и Олег приде, из Володимеря выведен» (Лавр. лет., с. 239).

Ип. лет. под 1055 и 1061 гг. Появлению их в 1068 г. предшествуют различные знамения, см. Ип. лет., с. 115.

Ип. лет., с. 118 и дальше.

Изяслав был женат на дочери Мешко II, следовательно, тетке Болеслава. Брак этот произошел около 1047 года, когда Ярослав помог Казимиру окончательно овладеть Мазовией. Под 1050 г. Новгор. I и II лет. упоминают уже о сыне его Святополке.

Długosz. L. III, р. 249.

Поляки провели в Киеве лето, осень и зиму, Dług. L. III, р. 266.

Польские летописцы здесь опять тенденциозны. М. Галл совсем умалчивает об этом, а у Кадлубека (L. II, сар. 18, р. 294), Богухвала (сар. 13, р. 488) и Длугоша (L. III, р. 267), у которого, впрочем, это происходит после второго занятия Киева Болеславом, причиной ухода поляков из Киева является слух о неверности их жен и связи их с рабами (сравн. известный классический миф). Кромер (р. 60 по изданию 1568 года) прибавляет к этому, что Болеслав уходил очень поспешно, боясь, чтобы жители не напали на него. Об этом походе передают много баснословных рассказов, так М. Галл говорит об ударе копьем в Золотые ворота (сар. 10, р. 406–407; сравн. подробности похода Олега на Царьград), об osculum pacis, данном Болеславом русскому князю (сар. 23, р. 419–420). Это известие Кадлубек разукрашивает новыми подробностями собственного изобретения (L. II, сар. 18, р. 291–292). Еще более фантастическим оттенком отличается рассказ Богухвала (с. 13, р. 486). Что касается рассказа Длугоша, то здесь можно обозначить две части: I) действия Болеслава в пользу Изяслава представляют весьма неудачную перефразировку и раскраску известий летописи, и II) действия Болеслава с целью завладеть червенскими городами; вторая часть, если отбросить все украшения и оставить только один скелет рассказа, весьма вероятна и подтверждается «Поучением Владимира Мономаха».

Ип. лет., с. 128. Длугош выставляет как причину борьбы ссору «pro finibus terrarum et spoliis utrinque secutis» (L. III, p. 271).

Рассказ Длугоша (L. ІII, p. 266–268) вкратце таков: уйдя из Киева, Болеслав берет города по Сану и после очень долгой осады Перемышля захватывает его (1071). Затем он отправляется на Соломона Венгерского (1072). К нему прибегает изгнанный Изяслав, и он опять идет в Перемышль и оттуда на Волынь (1073). После 5-месячной осады одного из трех главных волынских городов, Волыня, ему удается захватить город. Князь Всеволод хочет вступить в битву, но, видя силы Болеслава, уходит. Болеслав хочет завладеть Владимиром и Холмом, но к нему является князь Георгий, который обещает ему покорность Волыни и дает ему заложников, если он уйдет из пределов Волыни (1074 г.). Болеслав идет в Киев, разбивает Всеволода, но при этом у него оказывается 1000 раненых, и он уходит домой. Дальнейший рассказ никакого значения для нас не имеет.

Лавр. лет., с. 238.

Сравнить «Поучение Владимира Мономаха», Лавр. лет., с. 238 и Ип. лет., с. 139, под 1076 г.

Татищев, II, с. 130.

Ип. лет., с. 140.

Ип. лет., с. 144.

Ип. лет., с. 143.

Ип. лет., с. 143.

Ип. лет., с. 144. Обыкновенно считают Рюрика старшим из Ростиславичей, по крайней мере в родословных он всегда помещается первым. Старшим вернее считать Володаря, который первый выступил на поле деятельности.

См. выше. Ип. лет., с. 144.

«Так бо бяше блаженный князь Ярополк кроток, смирен, братолюбив и нищелюбец» (Ип. лет., с. 145). Такова почти монашеская личность князя; в нем нет ни одной мужественной черты. Он вполне наследовал черты своего такого же невоинственного отца.

Ип. лет., с. 144.

Ип. лет., с. 144.

Dlug., IV, р. 312. Брак этот совершен был только в 1088 году, а в следующем году Мечислав был отравлен (см. М. P. Н., t. II. Rocz. Swiętokryzski dawny, p. 773; Rocz. Kapitulny Krakowski, p. 796; Rocz. Sędziwoja, p. 874 и т. д.).

Болеслав Кривоустый родился в 1088 г.

Инициатива убийства принадлежала, несомненно, одному Рюрику, так как, во-первых, Нерядец убежал к нему в Перемышль, а, во-вторых, в том же году Всеволод ходил к Перемышлю. Василько и Володарь – слишком рыцари для такого поступка.

Ип. лет., с. 157–158.

Ип. лет., с. 167.

«Massam auri» (Dlug., L. IV, p. 328).

Татищев, II, с. 187–188.

Без сомнения, летопись преувеличила разницу в числе враждебных армий: число венгров она определила в 100 000 человек, между тем как русских – 400, в том числе 300 половцев (Воскр. лет., с. 16), но во всяком случае потери их были очень велики (летописец определяет их тенденциозно в 40 000 чел.), так что Коломан, умирая, взял со своего сына клятву отомстить русским (Thurocz, сар. 62).

Ип. лет., с. 176–179.

Очень скоро после Витичевского съезда, так как автор вставочного рассказа в Ипатьевской лет. под 1097 г. совсем не знает об этом решении съезда, а прямо указывает, что на этом съезде Давыд получил один Дорогобуж: «…и не даша ему Володимеря, но даша ему Дорогобуж, у нем же и вмре» (Ип. лет., с. 179).

Ип. лет., с. 180–181.

Ип. лет., с. 197.

Ип. лет., с. 181.

Ип. лет., с. 182.

Татищев, т. II, с. 219.

Никон. лет., II, с. 53. «Ярославец Святополчич отсла от себе жену свою, Мстиславлю дщерь, внуку Володимирову, и про то пойде нань Владимир Мономах».

Ип. лет., с. 204–205: «…и наказав его Володимер о всем, веля ему к собе приходити „когда тя позову“».

Ип. лет., с. 205: «бояре и отступити от него».

Эти сношения не прерывались до самой смерти Владислава. Поэтому-то, без сомнения, и сохранилась в летописи заметка о смерти последнего (Ип. лет., с. 182).

Ип. лет., с. 182. Rocz. Swiętokrzyski dawny (М. P. Н., t. II, s. 773). Rocz. Traski (ib., s. 831).

Лавр. лет., с. 271 под 1106 г.

«Володимерь же посла сына Романа во Володимерь княжити» (Ип. лет., с. 205).

Ип. лет., с. 205.

Ип. лет., с. 205–206.

Ип. лет., с. 206.

Ростиславичи первое время оставались на стороне Владимира, с которым они были связаны родством. Роман Владимирович был женат на Володаревне (Ип. лет., ст. 199). Кроме того, они еще не теряли надежды овладеть Волынью; но когда, после смерти в 1118 году Романа, Владимир посадил там другого сына, Андрея, и таким образом выказал твердую решимость присоединить Волынь к своим землям, Ростиславичи сообразили, как опасно иметь такого соседа, и соединились с Ярославом. Таким образом, ни в каком случае не выдерживает критики предположение, что Ростиславичи помогали Ярославу вследствие зависимости, в которую они стали к Польше после плена Володаря Петром Властом.

Длугош (L. IV, р. 419–420), Татищев (II, с. 226–227) и Туроч (сар. 63) утверждают, что Ярослав погиб в битве с осажденными во время вылазки из города.

Ип. лет, с. 196.

Лавр. лет., с. 275.

Ип. лет., с. 205. По Лавр. лет., это было в 1119–1120 гг. (с. 277).

Ип. лет., с. 210–211.

Ип, лет., с. 211 под 1130 годом.

Всеволод Мстиславич, Юрий Владимирович, Изяслав Мстиславич, Вячеслав Владимирович и опять Юрий.

См. Соловьев, т. II, генеалогическая таблица 4.

Ип. лет., с. 213–214.

Это было войско Владислава, старшего сына Болеслава Кривоустого. Владислав, теснимый братьями, искал помощи на Руси, сблизился с Всеволодом, который в это время только что вступил на великокняжеский стол, и предложил ему обручить своего еще малолетнего сына Болеслава с дочерью Всеволода Звениславой. Всеволод принял предложение и был с ним в тесной дружбе до самого изгнания Владислава из Польши; так, в 1142 году, он посылает сына своего, Святослава Волынского, с Владимиром Галицким на помощь ему против его младших братьев. Впрочем, они, соединившись у Чернечьска, ограничились опустошением земли «вземьше боле мирных, иеже раатьных» (Ип. лет., с. 224). Польские летописцы утверждают, что они были разбиты Вшебором, воеводой Сандомирским, и потом уже отпущены Владиславом. (Bielski, р. 91, Kromer. р. 165). В 1143 г. поляки приезжали на свадьбу Святослава Всеволодовича «и пиша у Всеволода и тако разидошася» (Ип. лет., с. 224).

Ип. лет., с. 219.

Причина их нападения сперва на Вячеслава объясняется тем значением, которое имел Переяслав как последняя ступень к великому княжению.

Он давал им четыре города: Берестье, Дрогичин, Клецк и Черторыйск. В 1140 г. Всеволод отдал Мстиславичам Берестье с тем только, чтобы они не шли в Новгород, куда их приглашали (Ип. лет., с. 220).

Ип. лет., с. 222–223.

Ип. лет., с. 225.

Всеволод из Киева, Игорь из Городца, Святослав из Курска, Владимир из Чернигова, Вячеслав из Турова, Изяслав из Переяслава, Ростислав из Смоленска, Святослав из Владимира, Борис и Глеб Городенские и Ростислав Глебович Курский.

Ип. лет., с. 225–226.

Ип. лет., с. 228–229.

Летопись говорит только о двух походах: 1142 (Ип. лет., с. 224) и 1145 г. (Ип. лет., с. 227); оба с удачным исходом. Но польские источники указывают их гораздо большее число.

Kadlubek. М. Р. Н., II, р. 366.

При осаде Познани Богухвал указывает на присутствие в польском войске какого-то русского князя: «…princeps Ruthenus Boleslai propinquus» (M. P. H., II, cap. 32, st. 522). Возможно, что это был Святослав Волынский.

Он упоминается во втором походе на Владимирка (Ип. лет., т. 228). Затем его же посылает Всеволод в Переяслав к Изяславу Мстиславичу удостовериться в верности его Игорю (Ип. лет., с. 229). Здесь в летописи по ошибке переписчика стоит «Владислав» вместо «Болеслав».

Изяслав отказался участвовать в походе 1145 года на младших Болеславичей под предлогом болезни (Ип. лет., с. 227).

Святослав Всеволодович недолго усидел в новом уделе. Сперва он помогал Изяславу в его борьбе с Святославом Ольговичем, но затем вместе с Давыдовичами перешел на сторону этого последнего (Ип. лет., с. 244). В уделе, данном ему Изяславом, он упоминается еще раз (см. Ип. лет., с. 243). После его измены Изяслав, конечно, отнял у него эти земли и вскоре после этого отдал их Ростиславу Юрьевичу (Ип. лет., с. 257).

В битве у Переяслава летописец говорит об участии Владимира Андреевича, но не упоминает, что он предводительствовал волынским полком, а полк этот поставлен особо от него – «и Володимерский полк приведе (Изяслав)», – говорит летопись (Ип. лет., с. 254).

Новгор., I, с. 10 под 1148 годом говорит: «…той же осени присла Изяслав из Киева сына своего Ярослава, и прията новгородьци, а Святополка выведе, злобы его ради, и дасть ему Володимир».

Ип. лет., с. 273.

Ил. лет., с. 254, упоминается «Володимерьский полк» без князя.

Ип. лет., ст. 256.

Ип. лет., ст. 256–257.

Ип. лет., с. 259–260.

Ип. лет. ст. 261–268.

Святополк Мстиславич был женат на родственнице Владислава II Чешского (Карамзин, т. II, пр. 282).

Кажется, нападение пруссов было одним предлогом, а истинной причиной их ухода было то, что они опасались нападения Владислава, судьбой которого занялся в это время сам папа Евгений ІII.

Чемерин, где стоял Изяслав с союзниками, принадлежал Глебу Юрьевичу.

Ип. лет., с. 279.

Вот что сказали киевляне Изяславу, когда тот приглашал их идти на Юрия: «Княже, ты ся на нас не гневай, не можем на Володимере племя рукы възняти» (Ип. лет., с. 243).

Бужск, Шумск, Тихомль, Выгошев и Гноиницу, так как позже, во время борьбы с Владимирком, Изяслав требует возвратить эти города «русские» (Ип. лет., с. 313).

Поляки совсем не явились, хотя к ним Изяслав тоже посылал: «Ляхове же не идоша, а угре идоша» (Лавр. лет., с. 319).

Вот что говорит ему на военном совете дружина: «А что ти будешь на Тетереви, а ту к тобе дружина твоя вси приедуть, а что ти Бог дасть и до Белагорода дойдеши перед ним, а боле дружины к тобе приедеть, а болши ти сила» (Ип. лет., с. 286). Еще раньше летописец говорит, что Изяслав отправился в Киев «повабившим его мужем Вячеславлим и Берендеем и Кианом» (Ип. лет., с. 284).

«Володимер же рече Андрееви Гюргевичю и Володимеру Андреевичю: „Како есть княжение свата моего, аже рать на нь из Володимеря идеть, а како того не у ведати? А ты сын его седиши в Пересопници, а другый Белегороде, како того не устеречи?“ и рече с гневом к Андрееви Гюргевичю: „Оже тако княжпте с своим отцем, а правите сами, а яз не могу на Изяслава один поити“» (Ип. лет., с. 289).

Нын. Зарубинцы в Полтавской губ.

Венгров незадолго перед тем Изяслав отпустил домой с большими дарами и вместе с ними отправил для переговоров сына Мстислава (Ип. лет., с. 291).

Юрий было еще раз попытался возвратить себе прежнее значение, это – после первого похода Изяслава на Владимирка; но поход кончился полной неудачей. Он осадил Чернигов, но, не взяв его, ушел в Суздаль при приближении Изяслава. Изяслав осадил Новгород-Северск, где скрылся союзник Юрия, Святослав, взял его и потом уже примирился с Ольговичем (Ип. лет., с. 314–316). Эту попытку можно считать последней, так как попытка 1154 года не имела решительно никаких результатов: Юрий едва вошел в Черниговскую землю, как сейчас же и повернул назад, так как к нему пришло слишком мало половцев (Ип. лет. ст. 323).

С Изяславом были полки: свой, Вячеслава, Владимира Дорогобужского, Мстислава Изяславича Переяславского, Владимира Берестейского и Святополка Владимирского (Ип. лет., с. 321).

Изяслав послал на место его сына Ярослава (Ип. лет., с. 322).

Dlugosz (L. V, р. 498–499) говорит, что Болеслав Краковский, Мечислав Познаньский и Генрих Сандомирский дали ему большое войско, Юрий, испуганный его силами, отдает ему Переяслав «jurejurando se astringens nunquam ad occupationem eorum dominiorum aspiraturum». Татищев (III, с. 92) несколько иначе говорит о помощи поляков: «Поляки, договорившись с Мстиславом и взяв от него мзду, немедленно войска с ним отправили, но оныя пришед более его области вреда и никакой пользы ему учиня возвратилися». Летопись совершенно умалчивает о помощи поляков.

Ип. лет., с. 333.

Ип. лет., с. 335.

Ип. лет., с. 337–338.

«Рюрик и Святополк Гюргевичь Туровьский, и Святослав Всеволодичь с братом Ярославом, и с Олгом Святославичем, и с Володимиричем, и с кривьскими князьми» (Ип. лет., с. 356).

Ип. лет., с. 356.

Ип. лет., с. 341.

Ип. лет., с. 342–345.

Ип. лет., с. 349.

Ип. лет., с. 353–354.

Мстислав в это время владел уже городами Торческом, Белгородом и Триполем в Киевской земле, см. Ип. лет., с. 357.

Вместо Триполя он получил Канев, так как Триполь был отдан Владимиру Мстиславичу (Ип. лет., с. 356).

«И приде (к Ростиславу) Мьстислав из Володимеря, Ярослав брат его из Тучьска, Ярополк (другой брат) из Бужьска, Володимир Андреевич (Пересопницкий), Володимир Мьстиславич (Трипольский), Глеб Юрьевич (Переяславский), Рюрик, Давыд, Мьстислав (Смоленские), Глеб Городенский, Иван Ярославич (Туровский) и галичьская помощь» (Ип. лет., с. 361). Дело касалось интересов всей Южной Руси.

Андрея Ростовского на юге не любили, а старший по родовым счетам Владимир Мстиславич был слишком слаб, и, кроме того, он дурно зарекомендовал себя прежней своей деятельностью.

Владимир был старший в роду, а Рюрик и Давыд – сыновья умершего только что великого князя.

Мстислав, заняв Киев, удержал за собой Владимир, так как при перечислении «братии» Мстислава о князе Владимирском летописец ничего не говорит (Ип. лет., с. 370). Может быть, здесь сидел какой-нибудь из его малолетних сыновей.

Неизвестно, какая причина была, что вообще дружественные Мстиславичам поляки пограбили в 1163 году Червень (Ип. лет., с. 357). Известие летописи слишком отрывочно. В 1158 году, как можно думать, волынцы помогали Болеславичам в борьбе с Фридрихом Барбароссой, который энергично взялся за дело Владислава, изгнанного Болеславичами (М. Р. Н., t. І, st. 21–22).

Ип. лет., с. 366–367.

Ип. лет., с. 368–369.

Владимир Андреевич во второй раз просил у него волости, и он не дал ему (Ип. лет., с. 371).

Сын его Роман в 1170 г. сел в Новгороде; таким образом, в его руках были силы Киева, Владимира и Новгорода.

Ип. лет., с. 372–373.

Его с торжеством перевезли и похоронили в Киеве. Между тем Владимир Мстиславич, который незадолго перед тем возвратился в свой старый удел Котельницу и Полонное, подошел к Дорогобужу, дал крестное целование жене Владимира Андреевича, что он не тронет ни ее, ни города, был впущен в город – и преступил клятву: захватил город, а княгиню выгнал (Ип. лет., с. ст.). Мстислав и братья согласились его оставить здесь, с тем чтобы он навсегда отказался от прав на Киев (Ип. лет., ст. 385).

По Ипат. лет. в 1172 г. (с. 381–382), но это ошибка, см. Погодин. Иссл. и зам., IV, ст. 96. По Лаврент. лет. – в 1170 г. осенью, с. 346.

Ип. лет., с. 381–382.

В первый раз он упоминается под 1146 г., он участвовал в походе Изяслава Мстиславича к Киеву; ему было в это время во всяком случае не более лет 16–17, так как едва ли такой энергичный князь и в то беспокойное время мог оставаться долго бездеятельным. Старший его сын при его смерти оставался еще несовершеннолетним.

Неизвестно, почему г. Шараневич (История, с. 53) считает Святослава старшим и полагает его смерть в 1175 г. Мы нигде не нашли указаний на время его смерти.

Всеволод умер в 1195 г., приняв монашество, и похоронен в церкви Св. Богородицы во Владимире (Ип. лет., с. 459).

Ип. лет., ст. 383. «В то же время преставился брат ему меньший… мир в Берестии». Другого имени на «мир», кроме Владимир, нет.

Ип. лет., с. 384–385.

Ип. лет., с. 446.

Ник. лет., т. II, с. 215

Ип. лет., с. 384–385.

Ип. лет., с. 388–389.

Это было в 1187 г. (Ип. лет., с. 441).

Ип. лет., с. 445.

«Он же, преступив крест к ротником своим к Ярославу и ко Мьстиславнчем, иде Клеву утаився» (Ип. лет., с. 386–387).

Ип. лет., с. 420.

Ип. лет., с. 392.

Ип. лет., с. 393.

Ип. лет., с. 407. В последний раз он упоминается под 1176 г., а в 1180 г, в летописи уже появляются Ярославичи Луцкие.

Ип. лет., с. 361.

Ип. лет., с. 427. О трех братьях Ярославичах автор «Слова о полку Игореве» говорит: «О вы, славного гнезда шестокрильци! Заградите поле врагу стрелами острыми».

Умер в 1195 г. (Ип. лет., с. 464).

Родство между Романом и Казимиром Справедливым чрезвычайно спутано вследствие того, что мы о нем имеем несколько противоречивых известий. Летописец говорит, что Мешко, брат Казимира был уем Роману (Ип. лет., с. 445), а по Кадлубеку (L. IV, с. 24) Роман и Мешко находились в «secundo consanguinitatis gradu». Г. Линниченко предлагает такую гипотезу: «…не был ли скорее Казимир женат на сестре Мстислава Изяславича? И в таком случае Лешек и Роман были бы двоюродными братьями и Мешко мог называться уем Романа» (Взаимн. отн. Пол. и Руси. Ун. изв., гл. II, с. 257–259).

«Meminit namque idem Romanus, quanta erga se Casimiri fuerint beneficia, apud quun, paene a cunabulis educatus» (Kadlubek, L. IV, cap. 23. M. P. H., I, с. 433).

Ип. лет., с. 459.

Ип. лет., с. 459.

Ип. лет., с. 459.

В 1195 г. Roc. Traski (М. P. Н., II, st. 833), R. Sędzivoja (ib., st. 876), R. Małopolski (ib., III, p. 160) и т. д.

Dlug., I., V, р. 513.

Ип. лет., с. 461.

«Половое и полтртака Корьсуньского» (Ип. лет., с. 462). Соловьев. История, II, пр. 357, и Погодин. Иссл. и зам. VІ, с. 293, предлагают читать «Полторческа Руского». Зубрицкий (Крит. ист. пов.) указывает на слово «тартак» – лесопильная мельница. Едва ли, впрочем, оба предположения можно принять. Они слишком натянуты.

Ип. лет., с. 468.

Может быть, вследствие ее неплодия.

Лавр. лет., с. 392.

Елена, после Мозгавского поражения, отчаялась в возможности удержать престол за сыном и предпочла добровольно уступить его Мешко.

Это известие находится у Кадлубека (М. Р. Н., t. II, st. р. 436–441). Он по обыкновению тенденциозен. По его рассказу выходит, что все дело велось по инициативе поляков и что Роман был посажен Николаем в Галиче в зависимости от Польши. «Sed quia, – говорит он, – sese viribus aliis videt (Romanus) disparem, duci Lestconi obnixe supplicat, ut eum perpetuo sibi famulatu obliget, ut ej us obsequio cunctis Ruthenorum principibus ac Parthorum per ipsum non principem Galiciae, sed procuratorem ibi suum constituit» (p. 437). Что касается до известия, что галичане дары давали воеводе Николаю, это весьма вероятно: не желая Романа, они, конечно, старались подкупить поляков и лишить Романа их помощи. Все последующее поведение Романа опровергает даже мысль о его подданничестве Польше.

Главный источник наш – Ипатьевская летопись – в этом случае нам ничего не дает, так как в ней здесь недостает нескольких листов; пробел в значительной степени восполняют Кенигсбергская (Радзивилловская. – Ред.) лет. и польские писатели, так как Роман входит в особенно близкие отношения с поляками в это время.

«Vix enim dux Lestco pedem cum suis dimoverat, – рассказывает Кадлубек. – quam Galiciensium satrapas et eubagionum florentissimos, incautos occupat ac trucidat; quosdam vivos terrae infodit, quosdam membratim discerpit, alios excoriat, multos, quasi signum, ad sagittam figit, nonnullos prius exenterat, quam interimit. Omne supplicii genus in suis experitur, grassantior civibus hostis factus, quam hostibus. Nam quos palam apprehendere non potuit, paene cunctis ad alias provincias metu dilapsis; donis, blandimentis et quibus plurimum viguit ingeniis revocat, amplectitur, honorat, sublimat. Mox quibusdam insimulando figmentis immeritos praecipitat; praecipitatos tormentis iubet inexcogitatis interne: sive ut fortunas interemptorum eripiat, sive ut finitimis terrorem incutiat, sive ut potentioribus de medio sublatis securius imperet. Unde solenne illierat quasi proverbium: meile securius uti apum non posse, nisi penitus oppresso, non rarefacto examine (Ип. лет. ст. 509); nec sapere species, nisi creberrime pilo contusas. Aliorum ergo adverisitate, immo sua prosperitate brevit crevit in immensum, ut omnibus paene Russiae provinciis ac principibus poten tissime imperaret» (Kadlubek. M. P. H. t. II, p. 440–1). См. также Dlugosz L. VI, p. 580.

«Малу же времени минувшю, и приведоша кормиличича, иже бе загнал великый князь Роман, неверы ради» (Ип. лет., с. 481).

Лавр. лет., с. 397. Кенигсб. лет., с. 297.

Лавр. лет., с. 397.

Нов. I лет., с. 26.

Олеговичи примирились позже: «Февраля 6… целоваша крест Олеговичи к великому князю Всеволоду и к его сыном, и к Романови и возвратишася восвояси» (Лавр. лет., с. 400). Это было в 1206 г. по хронологии Лавр. лет., которая немного спешит; см. Погодин. Иссл. и зам., т. IV, с. 101.

Лавр. лет. датирует это 1205 г., Густынская и IV Новгородская – 1204 г., а I Новгор. и Никон. (т. II, с. 276) – 1203 г. Последняя дата кажется наиболее верной; см. предыд. прим.

Никон. лет., т. II, с. 276.

По Никон. лет., т. II, с. 276, Роман не только выпустил на свободу Ростислава, но и посадил его в Киеве. Но тогда почему же его отец сбросил клобук только после смерти Романа, когда он имел полную возможность сбросить его раньше. Это, очевидно, ошибка, происшедшая оттого, что составитель Никоновской лет. отнес выражение Лаврент. лет. «и бысть князь Киевский» (с. 400) не к Роману, а к Ростиславу.

R. Kapit. М. Р. Н. t. II st. 800; R. Sgdziw., ib. st. 876; R. Franc. Krak., ib. t. III st. 46.

Относительно последних событий в жизни Романа сохранилось несколько несходных известий. Лавр. лет. (с. 404–405) указывает только один поход и не указывает его причин. Кенигсб. лет. (с. 300–301) указывает на 2 похода, причем первый был еще при жизни Мешко, следовательно, до 1202 года. Причина его ясно указана: «Мстя ляхом неправды и раны». Второй поход был предпринят после избрания Ласконогого на престол. У поляков рассказано, по обыкновению тенденциозно. Rocz. Franciskanski Krakowski (M. P. H., t. III, st. 46) рассказывает это дело так: «Illo quoque in tempore Romanus potentissimus princeps Ruthenorum, congregato magne numerositatis exercitu, duci Lestcone tributa dmegat, audacter se opponit, potenti manu Polonie metas aggreditur insperate. Quod cum auribus Lesthkonis insenuit, illico cum paucis sibi occurritin Zawichost, occupat, irruit et trucidat. Quod Rutheni cernentes, qui primum pompatice venerant, vulneratis occisisque quam plurimis, confusi relique fuge presidium ininiere». Длугош рассказывает это несколько иначе (L. VI, р. 595–599): Пользуясь благоприятными обстоятельствами, «Polonorum imperium laceratum et distractum, et in plures scissum principatus, Procerum Regni schismata et discordiae, Ducum quoque ipsorum Leszkonis et Conradi semiplena aetas», Роман начинает войну; врывается в Люблинскую землю. Он грозит: «se non solum Poloniae regnum vastaturum, sed et paginam Divinam Latinorum exterminaturum». В сражении при Завихвосте поляки нападают на Романа, разбивают его и убивают. Мы придерживаемся первых двух источников.

Длугош (L. VI р. 599) рассказывает, что Роман был сперва похоронен в Сандомире, а затем выкуплен вельможами русскими и похоронен во Владимире. Ник. лет., т. II, ст. 292 говорит: «…убиша его, и положиша в Галиче в церкви Пречистые Богородицы». См. также Лавр. лет., с. 405.

Boguchwal М. P. Н. II st. 553. Rocz. Kapit. Krakow, ib. 800–801, Rocz. Traski i Krakowsk, ib. st. 836. Rocz. Sędziwoja. ib., st. 877. Kal. Krakowski. ib., st. 911. Rocz. Swiętokrz ib, t. III, st. 70. Zdarzenia godne pami^ci, ib., st. 305. Catalogi biskupów krakowskich ib., st. 353. (Dlug. L. VI, p. 599 отсюда взял свое указание на погребение Романа в Сандомире). Rocz. Franciskanski Krakowski (ib., st. 46) и Rocz. Kujawski (ib., st. 206) не обозначают года, но не противоречат основной дате Diugosz. L. VI, р. 596 и т. д. Никон. лет. II т. 292 ст. Воскрес. лет., I, ст. 113. Густынск. лет., 329 ст. Лаврентьевская лет. идет немного впереди и ставит его под 1206 г. Впрочем, в некоторых рочниках дата другая, но это очевидно ошибка переписчиков, так как все эти рочники позднего происхождения. Rocz. Malopolski в Cod. Szamotulsk. датирует 1207 г., а Kod. Królewsk. – 1227 г. (М. P. Н., t. III, st. 168), rocznik повторяет это известие еще раз под 1265 г. (st. 171). R. Gornoszlęski датирует 1196 г. ib. st. 715.

Ип. лет., с. 471.

Ип. лет., с. 479–480. Здесь, конечно, ошибка переписчика – «половци» вместо «ятвязи».

Он был еще не стар: отец его умер в 1170 году и оставил детей на попечении брата, следовательно, малолетних, так что рождение его можно отнести к 55–60 гг. XII века; таким образом, в 1205 г. ему было около 50 лет.

Ип. лет., с. 578.

Карамзин, т. III, пр. 107.

Кенигсб. лет., с. 300–301.

Ип. лет., с. 525.

Ип. лет., с. 481.

Ип. лет., с. 484.

Ип. лет., с. 489.

См. Шараневич, История, с. 70.

Шараневич (ор. cit., с. 67) называет Ингваря кн. Пересопницким.

Ип. лет., с. 501.

Мать их Евфросиния была дочерью Ярослава Осмомысла.

Ип. лет., с. 481.

В Киеве сидел в это время Всеволод Святославич.

Ип. лет., с. 482.

Ип. лет., с. 482.

Ип. лет., с. 482.

Он должен был уйти оттуда между 1214 г. (Зпишский договор. Шараневич, с. 74) и приходом Мстислава Удалого в конце 1218 или начале 1219 г., так как в начале 1218 года он был еще в Новгороде (Новг. I лет., с. 36).

Ип. лет., с. 483. К Берестейской земле тянули также и червенские города Угровск, Верещин, Столпье и Комов (Ип. лет., там же).

Ип. лет., с. 483.

Вероятно, в Звенигороде. По другим источникам, погибли только двое Игоревичей (Арцыбашев, т. II, с. 285, пр. 1778).

Поведение Мстислава нисколько не согласуется с той любовью к Даниилу, которую приписывает ему на основании летописного указания (с. 497 Ип. лет.) г. Дашкевич. Даниил Галицкий, с. 12.

Они указаны г. Дашкевичем, ор. cit., с. 46, пр. 7.

Летопись в этом месте представляет нелепый набор фраз: «Приде Лешко к Белзу, убежен Александром Олександр же не прияиие, хотя зла Романовичем, и прия Белз и да Олександрови» (Ип. лет., с. 487). Отрывок этот будет иметь смысл, если выбросить середину: «Олександр же не прияше, хотя зла Романовичем», но тогда она не согласуется с последующим известием о приеме Лешком Даниила. Кажется, здесь пропущена фраза, и смысл всего отрывка будет такой: Александр потребовал возвращения Бельза, Лешко, защищая интересы Романовичей, предлагал ему какую то другую волость, но он не соглашался, «хотя зла Романовичам», и Лешко должен был уступить.

Ип. лет., с. 489.

Ип. лет., с. 488.

«Дай Володимерь, – говорит Лешко, – Романовичема Данилова и Василькови; не даси ли, иду на тя и с Романовичема; оному же не давшю, Лестько же посади Романовнча в Володимери» (Ип. лет., с. 489).

Лешко владел Перемышлем, а Пакослав – Любачевом (Ип. лет., с. 489).

Он был там еще в начале 1219 г. (Новг. I лет., с. 36).

Летописец помещает известие о браке непосредственно за приходом Мстислава (Ип. лет., с. 489). Но из позднейшего известия о детях Даниила можно заключить, что брак состоялся позже, но, во всяком случае, до первого изгнания Мстислава из Галича, так как это родство и было причиной соединения Лешко с Андреем. Немного позже летописец называет уже Мстислава тестем Даниила (Ип. лет., с. 492).

Он был на каком-то съезде: «Мьстислав бо бе со всими князьми рускыми и черниговьскыми» (Ип. лет., с. 490), так как не в характере Мстислава было уклоняться от битвы и посылать вместо себя воевод.

Ему дорого обошлась эта измена: покончив с венграми и поляками, Даниил отправился на него и в одну ночь жестоко пограбил все его княжество, и только благодаря заступничеству Мстислава Александр не лишился совсем волости. Нужно заметить, что Мстислав был хороший полководец, но очень плохой политик; все его политические соображения и советы всегда неудачны. Там, где нужно действовать не силой, он всегда терпит неудачи.

Ип. лет., с. 493. Лешко должен был уйти на защиту своей земли от литовцев, напавших на него, исполняя условия незадолго перед тем заключенного союза с Даниилом (Ип. лет., с. 491–492).

Ип. лет., с. 501.

Ип. лет., с. 502.

Зубрицкий, История, т. III, с. 105, и Шараневич, История, с. 81, уверяют, что после смерти Мстислава Мстиславича Понизье досталось Роману. Г. Дашкевич отказывается высказаться на этот счет решительно. «Даниил», с. 12, пр. 6; но едва ли единственный факт, что Судислав ходил «во Понизье» с войском, может подать повод к колебанию, когда столько фактов, совершенно ясных, опровергают мнения Зубрицкого и Шараневича.

Ип. лет., с. 510.

«Володиславу же ехавшу во стороже от Данила ис Кыева и стрете рать во Белобережьи, и бившимся им о реку Случь и гоииша их до рекы Деревное, из леса Чертова» (Ип. лет., с. 511).

Ип. лет., с. 513.

Ип. лет., с. 513.

Ип. лет., с. 514.

Ип. лет., с. 514.

В. Ильницкий. Александр, князь Бельзский, пом. в альманахе «Зоря» на 1860 г., см. с. 350.

Ип. лет., с. 514.

Ип. лет., 515–516.

О Ростиславе Михайловиче см.: г. Палаузов. Ростислав Михайлович, русский князь на Дунае. СПб., 1857.

Ип. лет., с., 517.

Ип. лет., с. 517.

Михаил бежал из Киева пред татарами (Погодин. Иссл. и зам., VI, с. 281).

Ип. лет., с. 521.

Ип. лет., с. 489.

Кажется, это случилось, после того как Василько по ходатайству Лешка получил Бельз вместо Берестья. Возможно, что именно Берестье предлагал Лешко Александру Всеволодовичу с тем только, чтобы он не отнимал у Василька Бельза (Ип. лет., с. 487). Наконец, можно привести еще следующее соображение: когда Романовичи жили в Каменце, Берестье им не принадлежало, а владел им Лешко; вследствие настояния «сильных» бояр братьев, он взамен Берестья добыл им Тихомль и Перемил, а затем и Владимир.

«Данил же из Руской земли взя собе часть – Торцький, и паки да и детемь Мьстиславлим, шюрятом своим, рек им: „За отца вашего добродеанье приимете и держите Торцький город“» (Ип. лет., с. 511).

Лавр. лет., с. 448.

Никон. лет. т. II, с. 517.

Ип. лет., с. 487.

Ип. лет., с. 501.

Ип. лет., с. 502.

Ип. лет., с. 521.

Ип. лет., с. 506.

Никон. лет., т. II, с. 353. Здесь же погиб какой-то князь Святослав Шумский. Не сын ли это тоже Ингваря? «Ингварь же посла сына своего из Лучьска, из Дорогобужа со многими вой, и Шюмска» (Ип. лет., с. 485).

Ип. лет., с. 501.

Кажется, договор между Мстиславом и Даниилом держался в тайне, так как иначе едва ли у Ярослава достало смелости приглашать Даниила в Луцк, когда тот приехал помолиться в Жидичинский монастырь (Ип. лет., с. 501).

Ярослав был схвачен и после получил Перемиль, а затем Межибожие (Ип. лет., с. 502).

Ип. лет., с. 502.

Ростислав пригласил на помощь Владимира «со всеми князи и куряны, и пиняны, и новогородци, и туровьци» (Ип. лет., с. 503).

Ип. лет., с. 503.

Даниил посылает против Ростислава Михайловича сына Льва, а так как он слишком молод, то он с ним «посла сыновца своего Всеволода, Андрея, и Якова, иныи бояре» (Ип. лет., с. 529); в другой раз против того же Ростислава Михайловича Даниил «посла 20 мужь избранных на помощь ему (дворскому Андрею), Василей же Глебович и Всеволод Олександрович, Мьстислав, не мога Андрееви, бежаста назад ко Сянови» (Ип. лет., с. 533).

Относительно времени завоевания Дрогичина возникают кое-какие сомнения: г. Дашкевич указывает на 1238 г. («Даниил», с. 18, прим.), но он неверно прочитал год в надгробной надписи магистра Германа, помещенной у Даниловича; там ясно стоит: Obt. Ao. Dn. М.СС.XXXXVIII, т. е. 1248 г. Может быть, это опечатка, но в списке опечаток она не исправлена.

Ип. лет., с. 517.

В последний раз он упоминается незадолго перед Зпишским договором, следовательно, около 1213 (Ип. лет. ст. 488).

Даниил Галицкий, с. 14, пр. 4.

Daniłowicz. Scarbiec. X* 79 t, I st. 63.

Г. Дашкевич (Даниил, с. 14, пр. 4) думает, что Дрогичин был возвращен Даниилом вместе с Берестьем и Червенской Украйной и потом опять – уже Конрад захватил его в 1235–1236 году, во время борьбы с Даниилом. Едва ли это так; раз летописец перечислил все мелкие городки, которыми овладел Даниил в 1220 г., он не мог пропустить такого города, как Дрогичин.

Ип. лет., с. 524.

Turgenewius «Historica Russiae Monimenta», I, p. 62. Ответ папы Иннокентия IV. Datum Lugduni VI Kal. Septembris anno V (1247).

Мы не принимаем в расчет двух попыток изгнать его из Галича (Ип. лет., с. 527 и 550), так как они не имели никаких результатов.

Ип. лет., с. 531.

Ип. лет., с. 512.

«Василько же князь остал бе стеречи земле от Литвы, послал беаше вое свое со братом» (Ип. лет., с. 526).

Напр., Ип. лет., с. 531.

Ип. лет., с. 523.

Ип. лет., с. 528.

В Ип. лет. под 1249 г. (с. 531). Соображения насчет даты см. Дашкевич. Даниил, с. 57, пр. 2.

Мачва – часть Сербии на правой стороне Савы и Дуная, с главным городом Белградом.

Летопись помещает это под 1229 г. (Ип. лет., с. 503). Но более достоверные в этом отношении рочники польские колеблются между 1226 и 1228 гг. Rocz. Krakowski (М. P. Н., II, st. 837). В. Sędziwoja (ib., st. 887) и В. Francisk. Brak. (ib. t. III, st. 48) помещают его под 1226 г.; Bocz. Kapital (ib. t. II, st. 803) и E. Swiętokrz. (ib. t. III, st. 71) под 1227 и B. Traski (ib. t. II, st. 837) под 1228 г. Мы берем среднее.

Г. Лонгинов (Червенские города, с. 175) указывает на ошибочную поправку летописи ее издателями: «Ветру» на «Вепру» (Ип. лет., ст. 503 пр. + +). Ветра – это Ветровице в Кольском уезде Калишской губ.

Ип. лет., с. 505.

Он женат был на какой-то их родственнице Агафье (Зубрицкий. «История» т. III, с. 142–143).

«Сам Данило воева около Люблина, а Василко по Изволи и Ладе, около Белое, дворьскый же Ондрей по Сяну, а Вышата воева Подгорье» (Ип. лет. с. 529).

Зубрицкий указывает еще третий поход, в который и был завоеван Люблин (ор. cit., т. III, с. 143–144).

Synowie Gedymiua, t. II, st. 219–224

Даниил, с. 70, пр. 4.

О русском населении в Люблине см. Лонгинов, с. 91 и след.

Ип. лет., с. 529.

L. VII р. 698 s. а. 1244. Стрыйковский указывает на 1245 год, t. I, st. 344. «Tak zamek Lublski po piącidziesiąt i siedmi leciech, jako byl Polakom przez Russaki, za Daniła Romanowieza Ruskiego wydarty, w ten czas jest ze wszystką ziemia Lubelską do Polski przywrocony i odiskany» (s. a. 1302).

M. P. H., t. III, st. 72; точно также в Zdarżenia godne pamięci, id. st. 307.

R. Swiętokrz (M. P. H., t. III, st. 573). В конце XIII в. русским удалось опять захватить Люблинскую землю; они владели ею до 1302 г. Ding. L. IX р. 900–901. Stryikowski, I, st. 344. R. Traski, M. P. H., II, st. 853. R. Sędziwoja ib. 879. R. Małopolski ib., t. III, st. 188–189. и т. д.

Кроме того, тевтонские рыцари часто селились на Русской земле (Hist. Rus. Mon., I, № LXXX) и временно проживали здесь, может быть, из-за торговых целей, ib. До LXXVII.

Ип. лет., с. 537.

Ип. лет., с. 548.

Ип. лет. ставит его под 1259 г., г. Шараневич следует летописи, ор. cit., с. 97. Но см.: R. Krasinskich: «А. D. 1253. Daniel dux Russie in regem coronatur» (M. P. H., t. III, st. 132).

Ип. лет., с. 540.

Ип. лет., с. 480. Stryikowski говорит, что он «Litwę też і latwieżów, ludzi leśnych w sąsiedztwie przyległych, zwojował, zhołdował i do posłuszeństwa Ruskiego mocą, przypędził» (t. I, st. 211) и дальше указывает, что в одном походе он собрал «wielkie wojska jezdne i piesze prawie ze ivszystkiej Rusi, z latwieżów i z Litwy», t. I, st. 212.

По летописи – 1227 г., но в данном месте хронология летописи отстает года на полтора (сравн. датировку смерти Лешка, см. выше).

Ип. лет., с. 501.

Ип. лет., с. 503.

По Ип. лет. в 1248 году (с. 531), но он помещен как раз перед Ярославской битвой, которая произошла в 1245 году (см. выше).

Ип. лет., с. 531.

«Василько бо… иногда многажды побежаше поганые, или иногда многажды посылающими има на поганыя… И во иная времена, Божиею милостью избьени быша погании, их же не хотехом писати от множества ради» (Ип. лет., с. 531).

Иногда им помогают и польские князья: Конрад Мазовецкий (Ип. лет., с. 537), Семовит Мазовецкий (с. 538–539, 549 и т. д.), Болеслав Стыдливый Краковский (с. 538, 551 и т. д.).

«Воемь же всим сседшим, и воружьшимся пешьцемь из стана, – так картинно описывает летописец русский строй, – щите же их, яко зоря бе, шолом же их яко солнцю восходящу, копиемь же их дрьжащим в руках яко трсти мнози, стрелцемь же обапол идущим, и держащим в руках рожанци свое, и наложившим на не стрелы своя противу ратным. Данилови же на коне седящу и все рядящу» (Ип. лет., с. 640).

По летописи в 1251 г.; он случился вскоре после смерти Болеслава Мазовецкого, который умер вскоре после смерти своего отца Конрада, скончавшегося в 1247 г. (см. Rocz. Wielkopolski. М. P. Н., t. III, st. 13).

Ип. лет., с. 549. Этот поход произошел немедленно после коронации Даниила, следовательно, в 1253, а по лет. – в 1255 г.

Ип. лет., с. 551. Это было около 1254 года. Хронология летописи все время спешит года на полтора-два.

Ип. лет., с. 553.

Ип. лет., с. 483 под 1205 г.

Ип. лет., с. 492.

Ип. лет., с. 503.

Ип. лет., с. 526.

Ип. лет., с. 530. В Ип. лет. – в 1246–1247 гг., но это случилось перед Ярославской битвой, которая произошла в 1245 г. (сл. выше).

Языков. Путешествия к татарам, т. I, с. 8.

Ип. лет., с. 541.

Ип. лет., с. 543–544.

Она кончилась около 1253–1254 гг., вскоре после коронации Даниила.

Ип. лет., с. 541–544.

Ип. лет., с. 551.

«Пришлю к тобе Романа и новогородце», – говорит Миндовг (Ип. лет., с. 555).

Ип. лет., с. 555.

Ип. лет., с. 561.

Ип. лет., с. 565–566.

«Се ми зде, – говорит Войшелк, – близ мене сын мой Шварно, а другий господин мой отец князь Василко, а тема ся иму утешивати». Ип. лет., с. 573.

Ип. лет., с. 570.

Ип. лет., с. 573.

«Княжащю же по Войшелке Шварнови. в Литовьской земли, княжив же лет не много и тако преставися» (Ип. лет., с. 573–574).

Ип. лет., с. 574.

«Бе бо грады иныя (кроме Холма) зиждай, противу безбожным татаром» (Ип. лет., с. 559–560).

По Ип. лет. (535 ст.) Даниил ездил в Орду в 1250 г., но Плано Карпини, ездивший к татарам в 1246 г. и проезжавший через Волынь в январе, уже не застал Даниила. Даниил же переплавлялся через Днепр на лодке; следовательно, из Киева он выехал не позже ноября 1245 г.

Ип. лет., с. 535.

Ип. лет., с. 535.

Когда Изяслав Владимирович просил помощи у татар, чтобы завладеть Галичем, он получил ответ: «Како ядеши в Галич, а Данило князь лют есть; оже отиметь ти живот, то кто тя избавит» (Ип. лет., с. 550).

«Аже будет князю город рубити, и ни к городу, а побором и тотарщиною князю» (Ип. лет., с. 595. Завещание Владимира Васильковича).

Король Венгерский поспешил отдать свою дочь за Льва Даниловича (Ип. лет., с. 537).

Это было сейчас же после коронации Даниила и похода на ятвягов, следовательно, в начале 1254 г.

«Ведяхуть бо, аще Данил поедет и не будет с добром» (Ип. лет., с. 560).

Ип. лет., с. 562.

Ип. лет., с. 562.

О Болохове и болоховцах до 1870-х годов встречаются только отрывочные заметки в различных общих трудах по русской истории. В 1872 г. вопрос о них был затронут г. Дашкевичем в «Данииле», с. 51–54. Затем он был решен им же в ст. «Болоховская земля и ее значение в русской истории» (1876). Весьма придирчивая критика г. Молчановского в его «Очерке известий о Подольской земле до 1434 г.», с. 104–143, и ответ на нее г. Дашкевича «Новые домыслы о Болохове и болоховцах» (Ун. изв., 1884, № 6). Здесь же отзывы о мнениях по этому вопросу Петрушевича, Миклошича и Похилевича,

Ип. лет., с. 526

Г. Молчановский подобрал соответственные местности в Дрогичинском повете (ор. cit., с. 124, пр. 1).

Мунарев неизвестен. Мишуров, который предлагает г. Дашкевич (Болох. земля, пр. 23), решительно не годится.

Володарка Сквирского уезда.

Между Стугной и Росью, Ольшаница – на Роси; см. «Перепетовское поле» М. Андриевского (Киев. стар., 1882, № 9).

Ип. лет., с. 234, 243, 257–258, 262 и т. д.

Ип. лет., с. 258.

При слиянии Буга с Бужком.

Котельня на р. Пустохе в Житомирском уезде.

Ип. лет., с. 555.

«Приидоша галичане на Каменец и вси Болоховьсции князи с ними и повоеваша по Хомору, и поидоша ко Каменцю, вземши полон велик поидоша» (Ип. лет., с. 516).

Ип. лет., с. 523.

Они указаны в ст. г. Дашкевича «Новейшие домыслы о Волохове и болоховцах» (Ун. изв., 1884, № 6).

См. ст. св. И. Кудлаевича. Земляные валы близ села Кудинки (Киевск. стар., 1882, № 6).

Болоховская земля, с. 19.

Очерк известий о Под. зем., с. 105.

Кодня (Житомирского уезда) не имеет никаких преимуществ перед Кудинской г. Дашкевича (с. 127).

Ип. лет., с. 555.

Звягель – Новоград-Волынск.

Ип. лет., с. 380.

См. Дашкевич. Болоховская земля, пр. 31.

Ип. лет., с. 555.

Ип. лет., с. 556.

Ип. лет., с. 618.

Ип. лет., с. 575.

Ип. лет., с. 571.

Ип. лет., с. 572.

Ип. лет., с. 512.

Ип. лет., с. 513.

Ип. лет., с. 574.

«Тройдений же послав пешце татем воевашеть Володимиря, а Володимир послав такоже воевашеть и тако воевастася лето цело» (Ип. лет., с. 575).

Ип. лет., с. 566.

Ип. лет., с. 588.

Этого он раньше не говорит, так как подобное же выражение раньше (с. 575) относится явственно только к заднепровским князьям.

Ип. лет., с. 576.

Ип. лет., с. 578.

Ип. лет., с. 578.

R. Traski, M. P. H., t. II, st. 846, R. Sędziwoja ib., st. 878 – под 1280 г. и т. д.

Ип. лет., с. 578.

В летописи этот поход отнесен к 1283 г., но вернее принять начало 1287 г. (Rocz. Traski, М. P. Н., t. II, st. 852). Вставочный в летописи рассказ о болезни и смерти Владимира Васильковича начинается описанием этого похода: Владимир, дойдя до р. Сана, воротился, сославшись на свою болезнь. Он болен был четыре года и умер в 1288 г., но первые два года он еще ездил на коне.

Ип. лет., с. 604. Мы перевели год на наще январское счисление.

Ип. лет., с. 608 и 610.

Ип. лет., с. 568.

Ип. лет., с. 596.

Ип. лет., с. 591.

Ип. лет., с. 596.

Ип. лет., с. 600.

Ип. лет., с. 605.

Ип. лет., с. 601.

Весь этот отрывок по своему складу очень напоминает надгробную речь.

R. Traski, М. P. Н., II, р. 852, но R. Krakowsk. (ib.) – в 1289 г.

Ип. лет., с. 614.

Будикид – возможно – жмудский князь Butegeide (см. Daniłowicz. Skarbiec, t. I, st. 125, № 243).

Ип. лет., с. 616.

Зубрицкий. История, ч. III, пр. 249.

Зубрицкий. Крит. – ист. повесть, с. 63–64, пр. 36.

Карамзин, т. IV, п. 204.

См Dług. L., IX, р. 900–901. Stryikowski, t. I, st. 343–344, Густынская лет., с. 348 (1300 г.). Добавление к Ипатьевской лет. (1305 г.), R. Traski, M. P. H., t. II, st. 853. R. Sędziwoja., ib., st. 879. R. Malopolski, ib., t. III, st. 188–189. R. Swiętokrzyski, ib., st. 73. Разбор этих известий см. Stadnicki. Syn. Ged., t. II, st. 213–224.

Волынские князья «до litewskich, powilejskich dzierzaw i Nowogrodzkich najazdy miast poinocy czynili» Stryjk., t. I, st. 363.

Грамота Юрия II ордену: «Quod quem admodum nostri progenitores felicis recordationis Rex Daniel, seu Leo noster atavus aut Georgius noster avus carissimus, pacem et omnimodam caritatem cum ordine prenominato tenere consueverunt» (Daniłowicz, t. I, st. 163, № 319). Этот союз устроил какой-то родственник Романовичей, комтур замка Берглау, Сигегард из Шварцбурга (Daniłowicz, t. I, st. 145). Русские в ордене иногда занимали очень выдающиеся места; так, напр., в 40-х годах XIV ст. был одним из главных начальников ордена Henricus Ruthenus provincialis Culmensis. (Dlug., L., IX, p. 1032).

Летопись так назыв. Быховца (с. 15–16) и Стрыйковский (т. I, с. 363–368) рассказывают о непосредственно следовавшем одно за другим покорении Гедимином Волыни и Киевской земли. Рассказ этот, бесспорно, в высшей степени недостоверен (см. В. Антонович. Монографии, т. I, с. 47–58) в целом, но в частностях он заключает исторические факты. Мы коснемся только той части рассказа, которая относится к Волыни. Гедимин напал на Владимира Волынского, разбил его под Владимиром, причем погиб сам князь. Владимир был взят. Затем он отправился на Льва Луцкого (Стрыйковский прибавляет: за то, что тот хотел у него отнять Подляхию). Лев убежал к князю Брянскому, а Волынь присягнула Гедимину. Перезимовав в Берестье, он двинулся на Киев. Рассказ этот у Быховца не имеет даты. Он ясно распадается на две части: 1) поход на Владимира; 2) поход на Льва. Без сомнения, Гедимин вел войну с князьями волынскими, так как они были ревностными друзьями ордена. Весьма возможно, что он вторгнулся в пределы Волыни, поразил князя под самой столицей, и князь этот погиб в битве. Дейсівительно, мы не знаем, какой смертью умер Юрий Львович, которого думают найти под именем Владимира, не существовавшего в это время. Но город взят не был, и Владимирская земля присоединена к Литве тоже не была; сам Стрыйковский указывает, что были присоединены Турово-Пинские земли (т. I, с. 381), кроме того, из подробностей второго похода видно, что Литве принадлежала уже и Подляхия. Второй поход более определенен: его можно отнести к 1320 г. (приблизительно), так как от этого времени до нас дошла грамота (договор с орденом) от имени одного Андрея, без всякого упоминания о Льве. Но опять-таки результаты похода совершенно невероятны.

Fiasko ze wszystkiemi okolicznemi przileglosciami nad Przipęcia rzeka az dosięgaiącemi dostał byl Gedymin woina pod Wlodzimirzem, raskiem kniazem (Str., t. I, st. 381).

Что Луцк принадлежал одному только Льву, видно из того, что после его смерти он не переходит к племяннику Юрию II, а достается зятю – Любарту, и впоследствии в борьбе Любарт терял несколько раз все свои владения, но каждый раз получал назад именно Луцк. Сын его Федор титуловался князем Луцким.

Шараневич. История, с. 129.

Daniłowicz. Scarbiec, с. 163.

Ibidem, с. 173.

Гедимин напал па Льва Луцкого «dia tego, iz Drohiczin i Brzescie Litewskie byl odjat czaszu wojny Krzyzackiej» (Stryik, t. I, st. 364).

Выражение «descesserunt ex hac luce» показывает, что они не были убиты, как утверждает Шараневич относительно Льва (История, с. 132), а умерли естественной смертью.

Хотя есть свидетельства, что русские опустошали Польшу, но, вероятно, это были отдельные шайки (см. Daniłowicz. Scarbiec, st. 149, № 290: «…ucisnione napadami sasiednich Rusinow, Litwynów i Tatarów, oraz innych pogan»).

Карамзин, т. IV, пр. 275.

В 1317 г. папа пытается обратить в католичество двух каких-то русских князей. Raynaldi «annales» (Шараневич, с. 137). Dlug., L., IX, р. 928. На Руси были уже католики, платившие папе десятину (Daniłowicz. Scarbiec, t. I, st. 162, № 315).

Зубрицкий, ор. cit., т. III, с. 253.

I грамота: «Chodor Episcopus Galiciensis, Demetrius Detko, Chotko Judex nostre curie, Georgius Calvus, Micliahel Elezarowicz, Alexander Moldaowicz, Borisco Krakula. 11 грамота: Demetrius Detko noster, Mychal Jelezarowicz Pallatinus Belzensis, Wasko Kudrinowicz Judex curie nostre, Hryczko Kossaczowicz Pallatinus Premysslensis, Borisko Cracula Pallatinus Lemburgensis, Chodor Otek Pallatiuus de JLutzek, Chotko filius Jeromiri» (Зубрицкий, op. cit., t. III, с. 253).

Кормиличич сравн. Daniłowicz. Scarbiec, t. I, № 233 (Ostafij Djalko и Mikuta Djadkowicz).

Присутствие в думе воеводы Луцкого как будто указывает на какую-то зависимость Любарта от Юрия II. Возможно, что в общих для всей Волыни делах участвовали депутаты и от Восточной Волыни.

Daniłowicz. Scarbiec, t. I, № 319, 328, 341 и 345.

Pray. annales regum Hungariae. ad. an. 1332 (см. Шараневич, с. 137–138).

Scarbiec, № 290, 309, 315 и т. д.

«Тогда бо бяше в своей чести и времени земля Волыньская всяким обильством преимущи, и славою, аще и ныне по многих ратех» (см. Зубрицкий, ор. cit., t. III, с. 255).

Что этот Юрий – Данилович, неоспоримо доказывает приписка на Румянцевском Евангелии (Зубрицкий, ор. cit., т. III, с. 266–268). Ян из Чарикова называет его filiaster Любарта. Шараневич преполагает, что Даниил Мстиславич был женат на сестре Любарта и что поэтому Ян имел право называть его «сестренцем» (ор. cit., с. 148, пр. I). Стадницкий доказывает, что Юрии Бельзский был сын Наримунта Гедиминовича (известен из мирного договора Казимира с князьями литовскими; Акты, отн. к ист. Зап. Poс., I, с. I). Он основывается главным образом, на том, что другого Юрия, более подходящего, он не знает, затем что Стрыйковский везде называет Юрия Наримунтовичем: «…а gdy go mianuje „Turij Narimuntowicz“, widać, że wiadomośći swoje о nim czerpai ze zródeł ruskich i litewskich» (Stadnicki. Synowie Gedymina, II, пр. 20). Но, во-первых, Stryikowski не безгрешен – вспомним двух Любартов, которых он изобрел, а, во-вторых, Стадницкий не знал о приписке на Румянцевском Евангелии.

В Уневской рукописи на 3-м листе находится роспись потомства Льва І-го; кроме имен королей Даниила и Льва и князей Юрия и Дмитрия, помещены здесь имена 36 человек (31 мужчины и 5 женщин), между которыми находятся и 2 епископа: Антоний и Алексей (Истор. Гал. Сборн., II ст., 152–153, пр. 69). «Rex Casimirus, nonnulorum ducum Russiae (plures enim ea tempestate exstabant) praecibus placatus»… (Dlug. L. IX, p. 1088). «Lubardus, ejectis antiquis Russiae principibus cum nonnulis aliis pertinenciis occupabat» (Dlug. L. IX p. 1087).

Мы думаем, что Мария – дочь Юрия I, а не внучка, потому, что Мария в 1310 г. должна была иметь по крайней мере 15 лет, следовательно, она родилась в 1295 году, так что едва ли можно допустить, чтобы у 34-летнего Юрия была уже внучка (Юрий родился в 1261 г., см. Ип. лет. 567 ст.) Stadnicki (Syn. Ged. t. II, 7 st.) думает, что она была дочь Юрия II, что уже совершенно невозможно.

История, с. 136.

См. Theiner, t. I, p. 299 и Scarbiec, I, с. 168, № 329.

Существует мнение, отождествляющее личности Болеслава Тройденовича и Юрия II. Основывается оно, насколько нам известно, на следующих словах Яна из Чарикова: «Mortuo magnifico principe Kazimiro, dicto Georgio totius regni Russiae duce, filio Troydini ducis Mazoviae» (M. P. H., II, p. 620–621). Г. Дашкевич, согласный с этим мнением, указывает еще на какую-то грамоту Болеслава от 1339 года, которая, хотя уже давно напечатана, но осталась доселе неизвестной русским исследователям (Литовско-русское государство, Ун. изв., 1882 г., № 8, ст. 332–333). Мы ее не знаем, а потому у нас остаются еще некоторые сомнения. Ян из Чарикова называет Юрия Казимиром; это не ошибка писца, как думает г. Шляхтовский (M. P. Н., т. II, с. 620, пр. 1), так как немного далее он опять назван Казимиром. Приписать же эту ошибку самому Яну, современнику всех этих событий, решительно невозможно. Далее, каким образом, сидя на русском княжении, окруженный с малолетства одними православными, и притом очень могущественными боярами, Юрий мог принять католичество и потом еще 13 лет (с 1327 года) княжить беспрепятственно. Если бы, наконец, он принял католичество, то разве Владислав Локетек ограничился простым извещением папы о таком решительной важности событии, о таком приобретении Западной церкви, которого безуспешно добивались папы, начиная со времен Владимира Святого. Между тем эта гипотеза очень выгодна в том отношении, что она объясняет выражение Локетка в письме к папе, что Андрей и Лев Юрьевичи – «ultimi principes». (Не сказал ли он это, зная неспособность Юрия II?) Во всяком случае, вопрос этот не может быть решен в ту или иную сторону с помощью только источников, которые теперь у нас есть.

«Hoc anno rex Ruthenorum moritur et rex Cracoviae ratione consortis, quae filia regis Lithvaniae fuerat, terram apprehendere festinavit». Ioannes Vitoduranus (см.: Стадницкий, op. cit., t. II, пр. 68).

«A Liuborta priniat Woiodimerskij kniaä kdotce wo Woiqdimer i w Lucesk, i wo wsiu zemliu Wolynskuiu» (Лет. Даниловича, ст. 27 рук.). Здесь летописец ошибся; позже, действительно, он овладел и Владимирской землей; это случилось сейчас же после смерти Болеслава Тройденовича. По жене же Любарт получил только Луцк: «Lubardo Luceoriensi – terra cum omnibus territoriis primaevis et villis quemadmodum fuit a principio, id est Stozek, Danilow, Zakamien, Szumsk, Ostrog, Pölonne et Międzyboże» (Daniłowicz. Scarbiec, I, № 432).

Pray «annales Hungariae» (см. Шараневич, op. cit., с. 150).

Стадницкий, op. cit., т. II, с. 7. Bielowski M. P. H., t. II, st. 623 not.

Шараневич, op. cit., с. 150, пр. 11.

«Lubardus Gedimini… filius, cum Vladimiriensium ducis filiam uxorem duxisset omni eo tractu Russiae, qui Litwauis finitimus est, Russiae ducibus, vel ejectis, vel in ditiori em acceptis, potitus est» (Kromnier L., IX, p. 308). «Lubardus ejectis (из Волыни) antiquis Russiae principibus cum nonnulis aliis pertinendis occupabat» (Dlug. L., IX, p. 1087).

Witoduranus «Cum numerum et ritum Latinorum iilic multiplicasset». M. P. H., t. II, p. 623 (not.). Jan z Czarnkowa «Quia legem et fidem eorum (русских) immutare studebatur» (ib., p. 628). Dlugosz: «Odii autem et necis causas varias plerique astruunt, quod videlicet ritus eorum schismaticos abrogare, et fidei Catholicae duritatem, ritumque et obedientiam Bomanae ecclesiae introducere, firmareque illic plurimo studio quaesiverit; sive quod tributis datisque crebro illis exactionaverit gravaveritque, sive quod conjuges filiasque eorum sua incontinentia foedaverit, sive quod praefectos suos et officiales, curiensesque ex Polonis et Bohemis et Almanis collectos, probiis et injuriis eos afficere non prohibuerit» (L., IX, p. 1058).

Кроммер утверждает, что Любарт после смерти Болеслава успел захватить Галицкую землю. «Illo (Boleslao) interempto Lubartus eum ducatum possidebat» (L., XII, p. 309).

Длугош рассказывает (L., IX, р. 1058–1059), что в первый свой приход Казимир захватил и Владимир и оставил там свой гарнизон; во второй же раз захватил все остальные города Галиции и Волыни. Это неверно, так как решительно невозможно пройти громадное расстояние от Кракова до Львова и затем до Владимира (около 600 верст), взять оба города и вернуться назад всего в один месяц (Зубрицкий. Крит. – ист. пов., с. 109–111), и притом весной и окольными дорогами. Позже Витовт, описывая в письме к магистру ордена свое путешествие, говорит: «Und von danken (из Киева) das unser Podolie landt uff der lincken handt habende ken Luczske in XIII tagen nut gotes hulfe getruwen czu gelangen» (Cod. Vitoldi, № MCCXCVIII, p. 780).

У Стадницкого (op. cit., t. II, st. 12–13) собраны известия Яна из Чарнкова Леобенской хроники, Яна Витодурана и Густынской летописи, которыя доказывают, что первый захват Галиции Казимиром произошел в 1340 году.

Детко, конечно, тот князь, которого отыскивал Зубрицкий по поводу надписи на колоколе 1341 года во Львове: «В лет(о) 6849 сольѫн бы колокол сий стому Юрью при кнѫзи Димитрии игуменом Евфимьем» (Крит. – ист. пов., с. 78).

Dlug., р. 1071–1072. Ian z Czarnkowa. M. P. H., t. II, 623 st.

Daniłowicz. Scarbiec № 366, t. I, st. 182. «Demetrius Dedko provisor seu capitaneus terre Russie» Datum Lemburgo anno presenti. Без точного обозначения года (см. также М. P. Н., t. II, st. 621–622 not.).

Krommer, L., XII, p. 309 (по польскому изданию 1767 г. st. 346). Daniłowicz. Scarbiec, t. I, st. 189, № 362.и «Inventarium», p. 371. (см. Шараневич, с. 163).

Acta patriarchatus, t. I. В письме от сентября 1817 года Иоанн Кантакузен, император Византийский, называет Любарта князем Владимирским.

Daniłowicz. Scarbiec № 383. «», т. ч. участие Любарта очень вероятно.

Любарту он возвратил только одну Луцкую землю.

В 1340 г. он дает привилегию торнским купцам покупать, торговать и жить во Владимире. Scarbiec, № 392.

Dlug., L., IX, p. 1092, и Kpommer, L., XII, p. 315.

Длугош приписывает приглашение татар одному Ольгерду: «Tartari magna glomerati multitudine, et ab Olgierdo Litbuaniao duce donis et promissionibus variis illecti terram Podoliae regno Poloniae subjectam varia caede et spoliis vastarunt. Grandi enim praefatus dux Olgierdus cruciabatur spiritu, quia Casimirus Poloniae rex plaenam Leopoliensis terrae possessionem, mortuo Boleslao, filio Troydeuis, ducis Mazovie nactus fuisset» (L., IX, p. 1093). Конечно, указание на Подолье здесь ошибочно, так как оно завоевано Казимиром не было и не принадлежало Польше. Длугош считает здесь за него юго-восточную часть Галичины.

Daniłowicz. Scarbiec, № 388 и 390.

Daniłowicz. Scarbiec, № 398.

В первый раз в таком духе заключен был договор еще в 1339 году на съезде в Вышеграде между Казимиром и отцом Людовика Карлом. Акт его нам неизвестен, а знаем мы о нем только из Яна из Чарнкова (ст. 637–638); по его рассказу, в благодарность за объявление сына наследником Карл обещает возвратить Польше собственными силами Померанию, захваченную рыцарями. В 1352 г. мы имеем второй акт, по которому, в случае если Казимир женится и у него родится сын, то король венгерский имеет право выкупить у него «regnum Russiae», которое он теперь уступает, имея в виду наследовать польский престол (см. Stadnicki, ор. cit., t. II not. 79, st. 231–232). В акте Людовик титулуется Galiciae et Lodomeriae rex без всякого прочного основания, так как венгры никогда не владели ни одним клочком Волынской земли. Наконец, в 1364 г. был заключен новый договор, по которому Людовик в случае рождения у Казимира сына отказывался и от права на выкуп Regnum Russiae (Стадницкий, ор. cit., т. II, с. 232). Очевидно, на рождение сына у Казимира мало было надежды.

Акты, отн. к ист. Зап. Руси, т. I, с. 1.

«Lubartus superioribus bellis captus et ad cautionem fratrum suorum verba et litteris praestitiam dimissus» (Dlug., L., IX, p. 1150). Коялович уверяет, что при осаде Владимира захвачен был Кейстут, что он обещал креститься и, пользуясь свободой, убежал; Любарта же вывел из города какой-то боярин Богдан из Иванич (Bogdanus de Iwanice), которого Любарт богато одарил и который сделался родоначальником фамилии Иванецких (Iwanieciorum, т. I, с. 316–317). Длугош тоже говорит, что Кейстут был захвачен в плен в каком-то сражении, обещал со всеми братьями креститься и убежал, пользуясь сравнительной свободой (L. IX, р. 1092–1093). Наконец, Кроммер (L., XII., р. 354, изд. 1767 г.) утверждает, что взят был в плен Любарт, но выпущен ли был он по договору или сам убежал, не говорит. Основываясь на акте (Акты, отн. к ист. Зап. Рос., т. I, с. 1) договора, должно утверждать, что Любарт был взят в плен королем венгерским, и Кейстут имел тут какое-то близкое отношение: «будет ли ял его король по кривде, Любарт будет прав и я князь Кистютий буду прав перед въгорьским королем, будет ли король прав, нам своего брата Любарта дати оугорьскому королеви оу ятъство». Dlugosz уверяет, что взятый в плен Любарт был выпущен на срок на поруки братьям, но обещания своего не исполнил и не явился опять. Он – «vir ambiguae fidei et dolositatis plurimae» (Lil., IX, p. 1150).

Под Владимиром существует д. Литовище. По преданию здесь стоял королевский обоз, в который ходил на разведки Богдан. А на полях этой же деревни – высокая могила «Иванича», в которой, по преданию, был он похоронен, убитый в битве.

Грамота эта не имеет даты, и ее легко можно было бы отнести и к 1357 году и к более раннему времени, но одно обстоятельство указывает именно на 1354 г. С польской стороны, кроме Казимира, указаны еще князья Мазовецкие – Селовит и Казимир. Казимир наследовал свое княжество Плоцкое (которое упоминается при перечислении земель, принадлежащих Казимиру) после Болеслава, племянника Болеслава Тройденовича, который умер в 1351 г. («А. D. 1357 obiit dux Boleslaws Plocensis, amicus ecclesie». Spominki Władyslawskie, M. P. H., t. II, st. 944), так что если бы эта грамота относилась к более раннему времени, то был бы, без сомнения, упомянут и этот Болеслав; она не может относиться и к более позднему времени, так как Казимир умер в 1355 г. (M. P. Н., t. II, st. 620 not. Spominki Plockie i Sochaczewskie ib. t. III, st. 120, 124, также Rodowód xiążąt Polskich ib., st. 284) и его землями завладел его брат, то о нем бы и не упоминали в грамоте. Стадницкий (ор. cit., II, st. 31–36) относит его к времени между 1341 и 1349 гг. на довольно шатких основаниях: он указывает, что в грамоте первым, во главе литовских князей стоит Явнутий; считая его поэтому великим князем, Стадницкий относит договор к времени между 1341–1345 гг., между тем теперь уже вполне выяснено, что Явнутий в данном случае был только заместителем Ольгерда, на которого грамота ясно указывает как на великого князя. Далее он говорит, что впоследствии Казимир так сошелся с Людовиком, что едва ли он мог, назначив его своим наследником, влючить в число условий такое требование, «аже пойдет оугорьскыи король на литву, польскому королеви помагати, аже пойдет на русь, што литвы слушает, королеви не помагати» (А. О. К. И. З. Р., т. I, с. 1); на это можно ответить, что первый договор между Казимиром и отцом Людовика был заключен еще в 1339 г. Свидетельство Кроммера (Stadnicki, t. II, st. 35, not. 55) нам кажется не вполне убедительным, так как он также мог впасть в заблуждение вследствие того, что Явнутий помещен на первом месте. Наконец, если это было до 1349 года и венгры не участвовали в походе, то чем объяснить слова акта «и я князь Кистютий буду прав перед вгорьским королем».

Daniłowicz. Scarbiec t, I, № 411.

Людвиг, курфюрст Бранденбургский, зять Казимира, пишет письмо к Великому магистру ордена и извещает его о том, что литовцы, татары и русские совершенно опустошили землю Казимира и что летом следующего 1356 года предпринимается большой поход против них, поэтому он просит и магистра помочь им (Daniłowicz, Scarbiec, t. I, № 410).

В сентябре 1356 года папа в письме упрекает магистра Генриха де Книпроде и рыцарей за то, что они захватили некоторые замки, принадлежавшие Казимиру Мазовецкому (Daniłowicz. Scarbiec, I, № 415).

В январе 1357 г. папа упрекает Казимира за то, что он примирился с литовцами и татарами (Tiriner, t. I, р. 581).

Явнутий владел Заславом: по Шараневичу – Волынским, по Стадницкому – Литовским.

Kojalowicz (I, р. 2–58) относит ее к 1331 г., но см. Стадницкий «Syn. Ged.» (Кориат, пр. 58) – в 1362 г.

Братья Кориатовичи, которым Ольгерд отдал Подолье во время борьбы Любарта с Казимиром, в 1366 г. стояли на стороне последнего.

В 1363 г. (по Raynald'y) папа Иннокентий VI прислал отпущение грехов на 12 лет всем, которые будут помогать Казимиру против литовцев, татар и всех прочих неверных и схизматиков (Danilowicz. Scarbiec., t. I, № 427).

Daniłowicz. Scarbiec, t. I, № 432.

В новом, еще не выпущенном издании архива гр. Сангушка, на первом месте помещен раздельный акт, где точно указаны границы обеих частей: «…к Володимирю ωступается по толе: поо́уймице, по Песчаный Брод, по Еоуфимково село, от Еоуфимкова села до Маркова става, от Маркова става по Львовскую дорогу к Скоморохом, а от Песчана броду по пиньскый мост, а от толе по Турью, по коле Турья прошла» (ст. 1). Эта линия отделяет польскую половину Владимирской земли от оставшейся за Любартом. К сожалению, эти местности почти все не определены.

Daniłowicz. Scarbiec, t. I, № 432.

Dlugosz L., IX, p. 1150.

Все это было определено в особом условии между Казимиром и Любартом: «А князи Дмитрию помагати королеви на всякого неприятеля опроче своее брагье, безо всякое хитрости и льсти… а коли братья княжа пойдут на короля, князю Дмитрию братьи не помагати; а кто пойдет памене (Любарта) королеви помагати мне на мое пеприятеле безо всякое хитрости и льсги, а мне королеви помагати, ωль на год минет Дмитриев день» (arch. Sang. I р.) Таким образом, срок исполнения договора полагается в один год.

Добавочный документ напечатан у Нарушевича (т. VI, р. 328). Иван Мьстишинский подписался на вышеуказанной грамоте (Ar. Sang., № 1) в числе пяти знатнейших лиц в княжестве; эти лица: владыка Луцкий Арсений, князь Данилий, без сомнения, отец Федора Даниловича Острожского, Васко Киреевич (ср. Scarbiec, № 345), Иван, воевода Луцкий и Иван Мьстишинский. О Васке мы имеем еще одно известие от 1388 г. (Ar. Sang., № XI): он поручился за верность какого-то Олехна королю, вместе с кн. Федором Даниловичем Острожским, кн. Романом Федоровичем, кн. Семеном Ивановичем, кн. Александром Четвертинским, Планом Несвисским, Иском Романковичем и Андрейком Романковичем, причем он занимал предпоследнее место после падения Федора Любартовича и Васко, занимавший первое место среди приближенных князя не княжеского происхождения, должен был уступить его приближенным кн. Острожского и затем Витовта.

Dlug., L., IX, р. 1054–1055. Jan z Czarnkowa, p. 631.

Стадницкий вкратце перечисляет заслуги Казимира, дающие ему право на прозвище «Великий» (Syn. Ged., t II, st. 39, not. 62).

Daniłowicz. Scarbiec, № 392.

№ I, ст. 1.

«Castrum vero Wladimiriensem ligneum et in pluribus locis putridatum… forti muro ex cocto latere, extunc et annis sequentibus sumptuoso opere coepit extruere» (Dlugosz, L., IX, p. 1150. Jan z Czarnkowa, M. P. H., t. II, st. 641).

Jan., M. P. H., t. II, st. 643. Dlug., L., X, p. 3.

Папская булла от 1378 г. восхваляет Александра как бойца с татарами (Theinert, I, р. 748). Он назван здесь «Dominus de Kamnitz».

Dlug., L., X, p. 32.

«A. D. 1376 Litwani omnino inopinante terram Sendomiriensem intrantes IV kalendas Novembris multas villas populosas igne cremaverunt, populumque Christianum innumerabilem, sacerdotes et nobiles cum uxoribus et pueris, alios occiderunt alios in servitutem suam redigerunt et diduxerunt» (Rocz. Kujawski, M. P. H., t. III, st. 212. Jan z Czarnkowa, M. P. H., t. II, st. 675).

Стрыйковский уверяет, что он продолжался 10 недель (L., XII, st. 418 по изд. 1766 г.).

Jan, р. 678.

Rocz. Kujawski. M. P. H., t. III, p. 212.

Jan (р. 679) утверждает, что Людовик заменил Лобачев и доход с копей на Бельз: «Georgius, dux de Beiz gratiae Domini regis se submittens castrum Belz Lodwigo regi praesentavit, a quo tamen aliud castrum Lubaczew, et 100 niarcas redituum in suppa Bochnensi de benignitate regia liheraliter accepit». Стадницкий (Syn. Ged., t. I, st. 22) склоняется на сторону Яна, но прибавляет (пр. 23), что весьма вероятно, что Бельз был после опять захвачен Юрием: «Dwie historyczne okolicznosci, – говорит он, – mowią, za tem, jedna jest nadanie zemli beizkiej przez Wladysiawa Jagełłę w posagu siostrze swej wydanej za Ziemowita Mazowieckiego, со by dowodziło, śe uwożano tę ziemię jako posiadłość litewską druga ze nostępcy Narymontowicza pisali się długie lata ksiązętami belzkiemi». Бельский утверждает: «Jż Georg xiążę Belzkie mial się poddać pod moc krolewską że wszystką włoscią swoja, у posłuszen bydz na każde rozkazanie kroloin polskim, czego poprawił przysięgą. Krol ufaiąc nui, nietyłko go zostawił w dzierzanie oney ale ieszcze роstapił mu jurgelt dawać po stu grzyweń każdy rok z Bochenskich zup» (К., III, st. 210, wyd. 1764 r.).

Кромер говорит: «Wspomina Bonfinius, że ieszcze potym dwa kroć Ludwik Król Litwę naieżdżaiącą, z Rusi wyrzucał, а one uspokajał» (Ks., XIII, st. 332).

Происхождение Владислава очень темно. См. Stadnicki. Syn. Ged., t. II, st. 233–236, not. 94. Получил он Русь, кажется, только в управление: «Ludovicus… fidelibus in regno Hungariae et Poloniae. Cum nos cognita virtute… principis Ladislai duci Opoliensis… regnum nostrum Russiae eidum duci perpetue contulerimus gubernandum et conservandum…» (Stadnicki, op. cit., t. II, not. 93), хотя он распоряжается там совершенно самостоятельно: раздает имения своим приближенным (ib., not. 95), дает привилегии торнским и прусским купцам, причем титулуется «Terre Russiae dominus haeres» и т. д.

В 1379 г., так как в грамоте от 13 января 1379 года ко всем жителям Галицкой земли Владислав отказывается от управления Галицией и титулуется уже «dux Орoliensis, Wielunensis, Wladislawiensis et Dobrynensis» Людовик подтверждает привилегии Львова в грамоте от 9 мая 1379 года. Ян ошибочно указывает 1377 год (р. 6801; возможно, впрочем, что Владислав решился на этот шаг еще в 1377 г., а до 1379 г. затянулись переговоры и сдача управления. Длугош (L., X, р. 37) уверяет: не Владислав отказался, а самому Людовику так понравилась Галиция, что он пожелал ею управлять. Очевидно, натяжка, так как Галиция была так опустошена в это время, что едва ли могла быть особенно привлекательна.

Впоследствии Ядвига захватила Галицкую землю: «…ejectis Silesis et Ungaris, quorum fid i arces illi a rege olim comendatae erant» (Кrommer, L., XV, p. 372).

Шараневич делает очень вероятную догадку, что эти выходцы и были именно начальники крепостей (История, с. 235).

Jan., р. 722.

По крайней мере, до нас дошел один документ – письмо Людовика к жителям г. Львова, как предполагает издатель этого документа А. Prochaska (Codex Vitoldi, p. 959), в котором он извещает их, что «Jam enim cum clarissima principe regina Ungariae matre nostra taliter disposuimus, quod ipsa unum exercitum a parte Ungarie expediat, nos quoque a parte Polonie de die in diem versus Russiam properamus» (г. Прохаска видит здесь ошибку писца; так как в это время Елизавета была в Польше, а Людовик в Венгрии, а не наоборот), и предлагает им крепко держаться, так как «Lubardus Litwanus suos ad vos miserit nuncios postulans, ut vos se sue subdere deberetis dicioni, allegans regem Ungariae mortuum et alia plura, que non sunt consona rationi».

Jan., p. 722. Ср. Шараневич, с. 244, пр. 76, относительно Городла.

Dl., L., IX, р. 1057.

Карамзин, т. IV, пр. 351.

У Зубрицкого, в его «Истории г. Львова» (с. 50) помещен документ от 1379 года, начинающийся словами: «Wir grosser fürste Demeter von den Genaden Gottes von Ladimir und von Luck», а тогда князем Луцким был Любарт. В грамоте, помещенной в «Arch. Sang.», Vs 1, Любарт пишет «Се ѧз кнѧзь великый Дмитрий». Стрыйковский называет Любарта «Lubart Fiedor na chrzcie rzeczony xiąże Wlodzmierski». Стадницкий нашел в Униевской церкви листок под заглавием «род кнѧзѧ Феωдора Любарта» (см. Syn. Ged., т. II, приложение к с. 261).

См. Stadnicki. Syn. Ged., II, nota 229 (st. 157–159) и st. 157–160.

Зубрицкий. «О Червонной Руси», с. 302.

«Vitoldus revocatus а Jagellone M. D. testatur, se accepisse Bresc, Drohiczyn, Mielnik, Bielsko, Suraż, Kamieniec, Wołkowisk et Grodno cum districtu» (Daniłowicz. Scarbiec, t. I, st. 251).

Кроме Федора Любартовича, в этой осаде участвовали: Витовт, Юрий Бельзский, Федор Ратненский, Василий Пинский, Григорий Слуцкий, Симеон Степаньский и некоторые другие князья, которые не поименованы. Codex Vitoldi № XXXV «Nos Alexander alias Vitoldus dei gratia dux Brestensis et Haradiensis etc. una cum fratribus nostris dilectis eadem gratia ducibus videlicet Georgio alias Debek (Debek = de Belz? но тогда почему alias?), Fedario de Ratbin, Vassilio de Pinsko, Fedario de Ladomi(ri)a, Gregorio de Sluczsko et Symeone Stepansky etc.» (значит, были и другие). О Федоре Ратненском мы встречаем еще одно упоминание – в грамоте, выданной в Долятичах от 18 февраля 1394 г.: князья «Vytowdus dei gracia Skirgello eadem gracia duces Litwanie, Wlodimirus Kijowiensis nec non Fedorius Rathnensis duces» ручаются за какого-то князя «Andrea eciam fratre nostro» (Cod. Vit., № CIX, p. 35. Daniłowicz. Scarbiec, t. I, № 647. О Василии Динском см. Scarbiec, t. I, № 534).

«Kniaż weliki Jagoiło perezwał jeho yz Nemec у dał iemu Luczesk i wsiu Wolinskuiu zemlu.» (Лет. т. н. Быховца, ст. 51, рук.). В Познаньской рукописи прибавлено «и с Подольем, а у Литве отчизна его». Далее: «А kniaziu welikomu Wіtoltu tohdy derżzaczy Łuczesk i wsiu Wolynskuiu zemlu a w Litowskoj zemli otczyznu swoju» – там же, на ст. 58 рук. То же подтверждает и летописец Daniłowicz'а. В акте от 1387 г. 11 августа Витовт еще титулуется только «dux Brestensis et Haradiensis» (Cod. Vit., № XXXV, но уже в акте от 1 июля 1388 г. он пишется: «Великий князь Литовский и дедич Городенский, Берсстейский, Дорогицкий, Луцкий и Володимерский» (Акты, отн. к ист. Зап. Руси, I, № 9) и, наконец, в 1390 г. 9 января: «Herczog czu Luczig und czu Garthin» (Cod. Vit., № 63). На основании этих неопровержимых данных нельзя верить Длугошу, который совсем умалчивает об этом, и Кромеру, который утверждает, что Витовту была отдана одна только Подляхия, категорически отрицая факт принадлежности Волыни. Здесь опять проглядывает тенденциозность поляка, желавшего во что бы то ни стало доказать, что Волынь – извечная польская провинция.

Длугош утверждает, что «cistrum Luczko et omnem regionem ad illud pertinentem Creslao de Kurozwęki Castellano Sandomiriensi, quatenus illud suo ex regni Poloniae nomine gubernaret contulit in tenutam» (L., X, p. 118–19). Кромер (p. 247) поправляет его в том смысле, что Креслав был только старостой в Луцке.

Arch. Sang., № VI.

Вместе с Острогом Федор Данилович получил на некоторое время и наместничество в Луцке. Об этом мы знаем только из недавно опубликованного документа (Ar. Sang., № VII). Федор Данилович и его брат Михаил дают Ягайло грамоту: «ωсподарь мой великий король дал ми наместничати оу Луцьску, и с его руки сел самь, а города Луцьска блюсти ми, а никому не дати, алижь ωсподарь мой великий король возметь». Как долго он там наместничал, сказать трудно, но весьма возможно, что правил он там до водворения в Луцке Витовта, так как в грамоте о Витовте нет и речи, между тем как если бы Луцк в это время принадлежал уже Витовту, то, конечно, о нем было бы упомянуто. Очевидно, Ягайло боялся сразу возвести католика на стол княжеский и предпочел обессилить партию Федора Любартовича, отняв у нее князя Острожского, главную ее опору, и потом противопоставить этого князя партии, стоявшей за старину.

Кроме князей Острожских и потомков Любарта, мы имеем еще имена: Юрий и Иван Бельзские, Федор Ратненский, Симеон Степаньский (Cod. Vit., XXXV); dux Andreas (Cod. Vit., CIX); князь великий Федот с братьями Лазарем и Семеном (Arch. Sang., № VIII); князь Роман Федорович, кн. Семен Иванович (Степаньский?) Александр Четвертенский и Иван Несвицкий (Арх. Сан., № XI. Jwam de Nieswyes. Cod. Vit., № CCLXVIII от 1403 г.).

Витовт актом от 17 июля 1396 г. подтверждает владение им Острогом и другими местностями, «как и ωтец его держал, и з селы и зо всим, што к тому прислушает, как при отцы его было. Также што придала есмо кндзю Федору село Бродов, а также Родоселки, Радогоща, Межирече, Дьѧков, также Свищово и с приселки: ωзеряны, Городница, два Ставки» (Arch. Sang., № XX). В Cod. Vitoldi, № CXXVII – Dwastawki. Этим актом Витовт не дарил этих сел Федору, а только подтверждал то, что было приобретено самим князем Острожским в промежуток времени от утверждения его Любартом; т., напр., есть указание, что село Бродов принадлежало Федору еще в 1385 г.: «В лето шести тисѧчное и ωсмисотное девяносто третее… А се яз Чурило Бродовский дал есми село свое Бродово кнѧзю Федору Данилевичу и детем его при своем животе» (Arch. Sang., № II). В 1390 18 декабря Ягайло подтвердил ему владение «Ostrog, Zaslaw і Borodu», акт дан в Козеницах (Cod. Vit., прим. к № СХХVІІ; Arch. Sang., № XII).

После войны 1377 г. Юрий Бельзский владел уделом только пожизненно.

В присяжной грамоте по поводу пожалования ему Северской земли он последний раз титулуется «Dei gratia dux Wlodimiriensis». Датирована она из Вислицы от 23/V 1393 г. (Arch. Sang., № XIV и XV).

Акты, отн. к ист. Зап. Руси, т. I, № 30, с. 42–45; также Шараневич. История, с. 316.

Stadnicki. Synowie Gedymina, t. II, st. 170.

«A. 1392. Vitold testatur, Skirgiello suo consensu ei et haeredibus datum est districtum et arcem Krzemieniec et districtum Stozek propterea quod is iussu regis patrimonio suo in gratiam Vitoldi cessit» (Cod. Vit., № XCVIII).

Грамота Ягелло от 7 января 1396 г. перечисляет города, отданные Семовиту Мазовецкому; это Бельз, Бужск, Любачев, Грабовец, Городло, Всеволож и Лопачов, Golebiowski. Panowanie Wladysława Jagelly, t. I, st, 498. Шараневич, op. cit. с. 273.

Daniłowicz. Scarbiec, № 498 (ст. 251), 521 (st. 260), 554 (от 3 мая 1388 г., с. 271), 618 (st. 294 от 1392 г.) и т. д. точно так же и в Codex Vitoldi, № XXVII от 3 марта 1386, № II in appendice, p. 959 от 5 августа 1392 г. и в то же время от его жены Анны № ХСІІ, р. 30; также № ССХХХIII, р. 71 от 8 января 1401; № СССІІ от 18 сентября 1404 г. и т. д.