© Короткова Н.С., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

К своему новому жилищу Головин подходил медленно – одышка проклятая.

От станции до поселка через лес минут сорок ходу. По дороге несколько раз останавливался дух перевести. Совсем мотор не тянет. Когда до дома было уже рукой подать, решил передохнуть как следует.

Оглядевшись, присел на поваленное дерево. Достал из объемистого, потрепанного портфеля пузырек с лекарством и, вытряхнув на ладонь таблетку, закинул под язык. Он сидел ссутулившись, рассеянно глядя перед собой. Над головой его нежно шелестел молодой листвой березняк. Где-то вдалеке звонко долбил дятел. В траве, у самых ног, Головин заметил кустики земляники. Сорвал несколько ягод – лекарство подсластить.

Передохнув, двинул дальше. Выйдя из пролеска и увидав край деревенской улицы, с облегчением вздохнул: «Дошел. Слава богу! Вот оно – Растеряево. Зря Тамарка переживала. Есть еще порох в пороховницах», – распрямил плечи Головин.

С женой они накануне крепко разругались: не хотела одного отпускать. Все порывалась с ним поехать. Заполошничала: прихватит, мол, и будешь где-нибудь под кустом в лесу валяться. Или в деревне своей загнешься. Какая скорая в такую дыру поедет?

«Ну и загнусь. Делов-то», – отрубил Головин, всерьез решивший объявить войну неожиданно свалившейся на него болезни. Тамарка в этом деле ему не помощник. От суеты ее только хуже. Замучила заботой своей. Да и сама замучилась. Оно и понятно: последнее время он из больниц не вылезал. Сначала давление, потом вот сердце барахлить стало. А ведь не такие уж это и годы – шестьдесят с небольшим. Он и на пенсию-то уходить не собирался, пока не прихватило. «Здоровье есть, – думал. – Чего дома сидеть?» Но теперь, похоже, и впрямь пора на заслуженный отдых. С другой стороны: а кому работать? В школе одни пенсионеры, считай, и остались. Из последних сил тянутся. Молодые разве ж пойдут на такую зарплату?

Игорь Иванович Головин без малого сорок лет отработал учителем истории. От звонка до звонка – в буквальном смысле. До сих пор в памяти, как зашел первый раз в свой десятый «Б». Сур-ровый! А у самого поджилки тряслись. На сколько он их там старше-то был? Девчонки глазки строили, хихикали, в краску вгоняли. Таньку Комарову (вот ведь, на всю жизнь запомнил!) взялся отчитывать за невыполненную домашку, а она, зараза, смотрит на него исподлобья не отрываясь, улыбается и вкрадчиво так, с придыханием говорит: «А глаза такие голубые-голубые…»

Надо же… Как вчера! Бабка его, бывало, так говаривала. Он тогда, по молодости, думал – это она к слову. А вот сейчас, когда у самого внуков двое, оказалось, действительно, как вчера! Давно ли он к Тамарке своей на свиданки бегал? Да… Время – штука жестокая.

В общем, совсем Игорь Иванович захандрил, как седьмой десяток разменял. А уж когда болеть начал… Поначалу трухнул не на шутку и все рекомендации врачей неукоснительно выполнял: таблетки, процедуры… Да толку мало. Потом стал замечать, что боится дома один оставаться – вдруг поплохеет? А на улице? Прихватит сердце – и свалишься. А кругом люди. Да не дай бог – знакомые! Стыдобища! Головин презирал себя за свою слабость. Никак не мог привыкнуть, что он – еще недавно крепкий, сильный мужчина – враз превратился в старую развалину.

Словом, опостылела Игорю Ивановичу такая жизнь до крайности. И решил он тогда: вот сколько ему отмерено на этом свете – столько и проживет. Трястись больше не будет. Покуда сил хватит, поработает, внуков понянчит. И хорошо бы мечту свою давнюю исполнить наконец. Куда уж дальше-то откладывать?

А мечта была… Купить дом в деревне. Нет, не так чтобы жить насовсем переехать, а навроде дачи. В отпуск, на каникулы школьные. И непременно в какой-нибудь глухомани. Где и лес под боком, и речка. И людей немного. Всю жизнь в школе – шум, гам… С утра до вечера. Домой приходишь – в голове гул стоит. А дома жена, дети, внуки. Он, конечно, в них души не чает, да только… Чувствовал в последнее время, что подрастерял, поистратил себя. Душа просила уединения.

«Ну что ж… Видать, и впрямь старею», – вздыхал про себя Головин.

Игорь Иванович отворил калитку. Та жалобно заскрипела ржавыми петлями. Пройдя по заросшему без хозяйского пригляда двору, устало опустился на выцветшее, местами прогнившее крыльцо. С облегчением выдохнул: сердце вроде отпустило. Огляделся вокруг.

Дом он купил километрах в ста от города. Не такая уж глушь, как мечталось, ну да иначе не доберешься. А тут пару часов на электричке – и ты, считай, на месте. А местечко славное! Дом у него крайний, за огородом сосновый бор. А посреди деревни озеро, поросшее по берегам камышом. Будет где порыбачить.

Домик Головину достался небольшой, кособоконький. На что заработанных репетиторством денег хватило, то и взял. Да ему хоромы и не нужны. Не за тем он сюда приехал. От прежних хозяев осталась небогатая обстановка и кое-что из домашнего скарба. В кухне самым примечательным был старый пузатый буфет с рифлеными стеклами. В буфете Головин обнаружил несколько щербатых тарелок, кружки и пару гнутых вилок.

В комнате же сразу бросались в глаза книжные стеллажи. Игорь Иванович заперебирал пыльные тома: Лесков, Бунин, Диккенс…

«Надо же», – удивился он. Скромная деревенская обстановка никак не наводила на мысль, что хозяева были людьми образованными. Рядом со стеллажами, у окна, стоял круглый, с потрескавшейся полировкой стол. В углу располагалась кровать с панцирной сеткой и потускневшими от времени никелированными шарами на высоких спинках. На стене – полинялый ковер с оленями. Над ним два больших портрета в деревянных, выкрашенных синей краской рамках. На одном из них мужчина в военной форме, с орденами. На другом – красивая, с выразительными глазами женщина. Фотографии были старые, выцветшие.

Что же это он? Разве так можно? Родители все-таки…

Дом Игорь Иванович приобрел у сына хозяев – наследника, так сказать. Старики умерли, а сын в городе давно обосновался. Неприятный тип. На вид лет сорока, рыхлый, глаза водянистые, рыбьи. Разговаривает снисходительно, через губу.

– Не жалко? – осматривая дом, поинтересовался Игорь Иванович в первую их встречу. – Все-таки родной, родительский.

– Да че тут жалеть-то? Деревня эта всегда дыра дырой была, – презрительно скривился хозяин. – У меня дача двухэтажная, с бассейном. И под боком. В элитном поселке. На кой мне эта халабуда?

В доме пахло так, как часто бывает в жилище стариков. Запах, который не спутаешь ни с каким другим, наводил тоску. Ну что ж… Надо обживаться. В сарайке нашлись старые тряпки, ведро цинковое. Головин набрал в колодце воды. Да, теперь у него был свой собственный колодец! Правда, давно нечищенный – и потому застоявшаяся в нем вода для питья не годилась, но для хозяйственных дел сойдет.

Игорь Иванович энергично приступил к уборке. Смахнул веником паутину по углам. Мусор, разбросанный по комнатам, собрал и выкинул. Портреты оставил: выбросить рука не поднялась. Затем прошелся влажной тряпкой по шкафам, по корешкам запылившихся книг и принялся за пол. Наконец, отдраив затоптанные половицы, Головин подхватил ведро с грязной водой и вышел на улицу.

Во дворе напротив копошился мужик в камуфляжной куртке. Игорь Иванович прищурился: надо бы познакомиться. Или не надо? Он ведь сюда от людей сбежал, а тут опять начнется: разговоры, выпивка, не дай бог. Кто его знает – этого соседа? Может, алкаш какой. Привяжется – не отстанет… Решил сделать вид, что не заметил.

На ужин Головин отварил картошки, благо в погребе ее полно оказалось, открыл тушенку. Кроме тушенки в пузатом портфеле были еще бутерброды, заботливо приготовленные женой, чай, печенье.

Ужинал на веранде, сидя у раскрытого настежь окна и наслаждаясь непривычной для городского слуха деревенской тишиной. Нарушал ее лишь непрерывный стрекот сверчков да редкий перелай соседских собак. Хорошо-то как!

Поужинав и прибрав со стола, Игорь Иванович отправился на боковую. Он долго не мог заснуть на новом месте. Ворочался с боку на бок, перебирая в голове прошедший год.

Что-то надломилось в нем. И вовсе не из-за болезни. Нет. Раньше.

В школу Головин пошел по призванию. Предмет свой, историю, любил страстно. И любовью этой учеников своих умел заразить. Хоть и строг был, но дети к нему тянулись. Игорь Иванович к работе подходил творчески, с выдумкой. Это сейчас всякими гаджетами и электронными досками в школе никого не удивишь, а когда он преподавать начинал, ничего такого и в помине не было. Сам изобретал. Соберет нехитрую электрическую схему. Картонку на нее налепит. А на той картонке в один столбик события исторические напишет, в другой – даты. Вот и тычет ученик одним проводком в Куликовскую битву, а вторым – в подходящую дату. Правильно сообразил – лампочка загорелась. Молодец! Неправильно – не обессудь. Снисхождений Игорь Иванович никому не делал. Даже отличникам. И учебником никогда не ограничивался. Сам много читал и детей приучал читать и думать. «Хотите понимать, что сегодня вокруг вас происходит, – говорил он им, – учите историю. Все повторяется».

А когда страна его в одночасье рухнула и навалилось лихолетье девяностых, работа для него стала служением. Его Куликовым полем. И бился он на поле этом с нечистью всякой, что из всех щелей повылезала. С коллегами хлестался, дорвавшимися до «свободной прессы» и начавшими вдруг с каким-то странным, непонятным ему упоением взахлеб оплевывать свое прошлое. Спорил до хрипоты. Их послушать, так и в войне-то мы победу одержали только потому, что врага трупами завалили. И полководцы наши – сплошь бездари. А без штрафбатов да заградотрядов так и вовсе бы армия по домам разбежалась. Поскольку, с их слов, и народ-то у нас… сволочь, одним словом, а не народ. Да и страна – сплошной ГУЛАГ: одни сидели, другие охраняли.

«Слава тебе господи, отец-фронтовик не видит и не слышит всего этого. Не дожил», – скрипел зубами Головин, листая новые учебники с методичками. Вот и бился он за доброе имя отца и за всех оклеветанных. Живых и мертвых. Сердце рвал. А еще – за учеников-несмышленышей. Кем они вырастут? Как жить им, когда Родину с грязью мешают и ничего, кроме презрения, такая Родина вызвать не может? И так год за годом.

А тут выдохся. Вымотался до невозможности. Надоело ему смотреть в пустые глаза учеников, у которых одна забота – ЕГЭ сдать; на коллег, замордованных бесконечными отчетами и аттестациями, уставших от безденежья и оттого равнодушных ко всему. А ему что, больше всех надо, в конце-то концов?! Один в поле не воин.

«Да и какой смысл?» – спрашивал он себя. Сколько ему осталось-то? Всю жизнь кому-то что-то доказывал, спорил, на баррикады за правду лез… А кому нужна его правда? Может, пора успокоиться? Для себя пожить?

Под такие невеселые мысли он и задремал.

Вдруг за окном пьяно затянули:

«Вот тебе и тишина! Вот тебе и покой! Вот тебе и деревенская идиллия!» – зло выговаривал Головин сам себе. А песня крепчала… Не иначе как в доме напротив гуляют. Ему вспомнился давешний мужик в камуфляжке.

Наконец, не выдержав, Игорь Иванович поднялся и пошлепал босиком по скрипучим половицам на крыльцо. Так и есть! Соседские окна были распахнуты, по деревне лилось раскатистое:

«Тьфу ты!» – с досадой сплюнул Головин. Но не скандалить же с соседями. Да еще с пьяными. Того и гляди, наваляют еще. Он вернулся в дом и, поплотнее притянув за собой дверь, накинул крючок.

На другой день проснулся он поздно. После бессонной ночи чувствовал себя неважно. Выйдя во двор, увидел сидящего на лавке у дома напротив вчерашнего мужика.

Тот тоже заметил Головина, поднялся и, сильно прихрамывая, направился к нему.

– Здоро́во, сосед! Ну что, – протянул руку, подходя, – будем знакомы: Михаил.

– Доброе утро. Игорь Иванович.

Отвечая на крепкое рукопожатие соседа, Головин обратил внимание, что кисть левой руки у того неестественно скрючена, как будто пальцы судорогой свело.

– Ты, что ли, у Генки Поскребыша дом купил? – Сосед с ходу, без церемоний перешел на «ты».

Головина это покоробило. Он к такому не привык. Ишь, щегол молодой… Сорока, поди, еще нет. Хотя, может, у них в деревне так принято.

– Да вот купил. А почему Поскребыша?

– Бабы наши так его кличут. С детства приклеилось.

Новый знакомый слегка заикался. Игорю Ивановичу он с первого взгляда не понравился: резкий, дерганый какой-то, как на шарнирах. Еще и перегаром от него разит за версту. И глядит с прищуром: что, мол, за гусь у нас тут объявился?

– Сам-то местный? – поинтересовался Головин.

– Тутошний, – кивнул Михаил. – Дом родительский. Отец строил.

– И как родители? Не возражали, когда вы тут всю ночь гулеванили?

– Родители померли давно. А мы с мужиками так, чисто по ностальгии… По тихой грусти, так сказать.

– Извини, – смутился Головин.

– Да ладно…

Сосед потянул скрюченной рукой из кармана пачку сигарет. Неловко прикурил.

– Сам-то каким ветром к нам?

– Да вот… к земле потянуло на старости лет. К природе.

– Тяжело тебе будет, городскому, да еще без хозяйки.

– Так я не насовсем. В городе и квартира есть, и хозяйка. А здесь так… Что-то вроде дачи. Стресс снять после работы.

– А-а-а… Я в городе не смог бы. Пробовал, – хмыкнул Михаил. – Дачник, значит? Дело хорошее. У нас тут благодать. И рыбалка, и охота… У тебя ружье-то есть?

– Откуда? Не охотник я. А вот с удочкой люблю.

– Заметано. – Михаил затоптал окурок. – Посидим, значит, завтра на зорьке. Ну, бывай, сосед. Загляну еще вечерком. Побег я. Некогда мне: обещал Саврасихе помочь баню стопить. Ты тоже обращайся, если что.

– Кому помочь?

– Соседке моей. Вредная бабка, спасу нет! Да одинокая, помочь некому. Вот взял на себя соцобязательство, – хохотнул Михаил и похромал прочь.

Головин проводил его взглядом. Подумал: «Мужик молодой, а рука калеченая, хромает, еще и заикается. Видать, бурная молодость была у соседа».

День прошел незаметно. Головин прогулялся по деревне, познакомился с местными. В магазине затарился продуктами, бельишком постельным, ну и так… по мелочи. У почты поговорил со стариками, поинтересовался, у кого молоко можно брать. Дошел до фермы, что располагалась на краю деревни. У ворот фермы стоял «лексус», рядом с ним маячил знакомый камуфляж. Михаил что-то энергично доказывал водителю, холеному мужику в темных очках. Тот слушал молча, недовольно. Общаться с соседом не хотелось, и Головин, не желая быть замеченным, развернулся в сторону дома.

Вечером позвонил жене, успокоил – жив, мол, здоров. Жена было принялась за старое, рвалась приехать, но Игорь Иванович сказал как отрезал: не нужна ему здесь скорая помощь. Договорились, что раз в неделю-другую сам домой наведываться будет – отметиться. Чтобы Тамарка лично могла удостовериться, что не запаршивел мужик без ее догляда, не захирел.

Поутру Головина разбудил стук в окно. Негромкий, но настойчивый. И кого в такую рань нелегкая принесла? Поднявшись с постели, он подошел к окну и толкнул створки. Во дворе стоял Михаил с удочками в руках.

– Дрыхнешь? – Сосед довольно улыбался. – Собирайся. Всю рыбалку проспишь.

– Ох! – Головин спросонья потряс головой. – Я ж думал, ты так… про рыбалку-то. Дай хоть умоюсь!

– Умывайся. Я пока червей подкопаю.

Игорь Иванович махом собрался, накинул ветровку (поутру у воды свежо), на ходу глотнул холодного чаю – и во двор. За соседом он поспевал с трудом. Шагал тот резво, даром что хромой.

Подошли к озеру. Расположились на сырых мостках, закинули удочки. Над водой стелился тонкий туман. Заросли камыша по берегам тонули в мягком утреннем свете. Пахло тиной. Мимо, не торопясь, проплыл утиный выводок. И ни звука. Слышно только, как вода глухо бултыхает о борта дюралевой лодки, привязанной к мосткам. Покойно. Хорошо. Так бы и сидел весь день.

– А ты, Михаил, – первым нарушил молчание Головин, – чем занимаешься? Работаешь?

– Ага. На ферме, скотником.

– Платят нормально?

– Семь тыщ.

Головин присвистнул:

– А я думал, у меня зарплата маленькая. Не разгуляешься, однако, на семь-то тысяч.

– Так пенсия еще.

– Пенсия? Рановато вроде для пенсии. Нет?

– А мне как участнику боевых действий положено.

Головин с интересом глянул на Михаила:

– Так ты воевал? А где? Когда?

– В первую чеченскую. Как призвали, так сразу после учебки и загремел. Это потом туда только контрактников стали брать, а поначалу-то всех подряд.

– Понятно… И долго воевал?

– Почти год. Пока не ранили.

Михаил перезакинул удочку.

– Рука?.. – Игорь Иванович кивнул на его скукоженные пальцы.

– Да я весь как худое сито! – засмеялся тот. – Контузия еще – вишь, заикаюсь.

Помолчали.

– Ну и как там, на войне? Страшно, наверное, было?

– По первости – нет. Радовался даже. Я же с детства военным хотел стать. Сколько книг про войну перечитал, сколько фильмов пересмотрел – что ты! Готовился. Спортом серьезно занимался. Я ж кэмээс по боксу. За область выступал… А тут война! Настоящая. Переживал, как бы там без меня не управились. – Михаил покачал головой. – И вот, веришь, нет, в голову не приходило, что убить могут. Помню, в Ачхой-Мартан нас привезли, мы с машины попрыгали, я – последний. Хотел борт закрыть, а командир мне: «Не спеши». Смотрим, пацаны ящики какие-то тащат. Я сразу и не понял, что это. А это «двухсотые». Цинковые ящики, досками обитые. А на досках – фамилии краской. Мы сюда, а они… домой, значит. Вот только тут я и охолонул маленько. Дошло наконец: это тебе не кино…

Игорь Иванович хорошо помнил то время. В девяносто пятом Алешку Нечаева, ученика его, из Чечни в цинке привезли. Всей школой хоронили. А сын как раз в тот год школу оканчивал. Боялись с матерью за него страшно! Да пронесло, слава богу. У сына легкие с детства слабенькими были. Негодным оказался к строевой службе. Правду люди говорят: нет худа без добра! Головин вздохнул.

– А ты? На пенсии? – Михаил дернул удочку: на крючке трепыхался приличный подлещик.

– Ух ты! – Игорь Иванович подставил ведро. – Да так-то на пенсии. В прошлом году оформился. Но все равно работаю пока. В школе. Учителем истории.

– Хорошее дело. А я так и подумал. Как глянул – вылитый Сан Саныч!

– Это кто?

– Бывший хозяин твоего дома. Тоже учителем работал – в нашей школе, математиком. Пока школу не закрыли. Жена его, Александра Ивановна, литературу у нас вела. Душевные старики были.

– То-то я смотрю: полон дом книг. А сына их ты хорошо знаешь?

– Генку-то? Поскребыша? Однокашник мой бывший.

– Неприятный тип, – осторожно заметил Головин. – Разговаривает – вроде как одолжение делает.

– Генка – он такой… – усмехнулся Михаил. – Он у нас бизнесмен. Деловой! В городе у него сеть «стошек». Как после школы в институт поступил, только его и видели. За все время пару раз показался в деревне – и все. Деньги, правда, родителям исправно присылал, мать его хвалилась. – Сосед насадил на крючок червя, поплевал на него. – А на похороны ее не приехал. Она перед смертью болела сильно, все ждала его. Сан Саныч к тому времени уже помер, так что ее Люська Печенкина дохаживала. Помню, Александра Ивановна, пока силы были, на лавочку возле дома выберется и все в сторону станции глядит. Караулит… – Михаил поморщился. – Не дозвонились мы до него. Он, как оказалось, в Таиланде с семьей отдыхал. Сами схоронили.

– А почему его Поскребышем зовут?

– Да детей у его стариков долго не было, они и ждать перестали. Им уж за сорок перевалило, когда Генка родился. Потому и Поскребыш. Мать его радовалась! Надышаться на него не могла, от всякой работы оберегала. Это мы все лето с родителями на огородах, а этот – не-е-е… Оно и понятно. Генка в детстве дрыщом был, бледным да золотушным. Болел без конца. Вот она и тряслась над ним. Это он сейчас раскабанел.

– Я гляжу, ты его не очень…

– А нас с ним никогда мир не брал. Мы ж в одном классе учились, так редкую неделю не дрались.

– Что так?

– Да… – Сосед опять поморщился. – С гнильцой парень был. Родители его баловали: то из города апельсинов привезут, то конфет шоколадных, дорогих. Нам-то петушка на палочке купят – мы и довольнехоньки. Помню, как-то раз на перемене высыпали из класса, смотрим, а Генка у окна в коридоре стоит и персик жрет. Здоровущий! Жрет – и сок у него по щекам бежит. А мы рядом стоим, слюни глотаем. Мы ведь персики эти только по телевизору и видели. А Поскребыш на нас ноль внимания. И до того мне обидно стало! Не потому обидно, что так уж персика захотелось. Нет… Просто жмотяра этот на нас как на пустое место смотрел. А когда он сожрал свой персик, Женька, сосед мой по парте, аж икнул. Ну и… Навалял я Поскребышу по дороге домой за такое нетоварищеское поведение. Мне от матери, правда, тоже потом влетело. – Михаил рассмеялся. – А как подросли – из-за девчонок хлестаться начали. Генка в десятом классе на Машку мою глаз положил. Как вечер – он под окном у нее. Весь в джинсе, на плече кассетник. Как щас помню: «Вега», последняя модель. Тогда круто было! Ну я ему, само собой, быстро объяснил, чьи в лесу шишки. Так он, гаденыш, выждал, когда меня в армию заберут. Сам-то закосил: грыжа у него внезапно образовалась. И давай клинья опять подбивать. Машка писала – проходу не дает. Я ей наказал тогда передать Поскребышу, что, как вернусь, грыжу ему враз вправлю. Сразу отстал. А потом и вовсе в город свалил.

– А ты в город после армии не думал перебраться? Чего здесь парню молодому делать?

– Думал. Да разве мать одну бросишь? Мои, как извещение получили, так отец сразу помер. Инфаркт.

– Какое извещение?

– О смерти! В госпитале что-то в бумагах перепутали. Ну и сообщили родителям: мол, ваш сын, ефрейтор Жданов Михаил Петрович, выполняя боевое задание, верный военной присяге… Ну и так далее. Батя как услышал, так и… – Михаил махнул рукой.

Головин на миг представил себя на месте его родителей – и тут же отогнал эту страшную мысль.

– Одно время и правда думал в городе обосноваться, – продолжил сосед. – Ну, это уж после того, как мамку похоронил. А куда я без образования? Да еще это… – Он махнул изувеченной рукой. – Сторожем по знакомству на обувную фабрику устроился. Три месяца, как чурка, просидел на проходной. Чуть не опух. Не-е-е… Не по мне это.

– А учиться не было желания?

– Да ты что, Иваныч? Какая учеба? Кто бы меня с матерью кормил? А мечта была! После школы думал в военное училище пойти. – Михаил вздохнул. – А тут, вишь, как оно повернулось. Ни работы путней, ни семьи.

– Что? Не дождалась невеста?

– Почему? Дождалась. В армию знаешь какие письма писала! «Люблю – неба не вижу!» Как вернулся, сразу поженились. А через полгода сбежала от меня…

– Характерами не сошлись?

– Да нет, тут другое. Я после контузии совсем плохой был. Спать не мог. Орал по ночам. В лес как-то пошли по ягоды. Вокруг благодать такая! А мне кажется, что по «зеленке» иду. По спине пот холодный ручьями. На каждом дереве снайпера выглядываю. Дома не лучше. Во двор выйду – по траве идти не могу: растяжки мерещатся. Жена меня в город к психиатру потащила. Тот таблеток каких-то выписал. Посттравматический синдром, говорит. Да толку с тех таблеток! Ночью раз чуть не задушил ее. Приснилось, будто в окопе сижу, а надо мной «дух» стоит, целится. Я на него – врукопашную… – Михаил сорвал травинку, пожевал. – После этого и ушла. В город уехала. Решила, наверное, что навсегда таким останусь. Да я и сам тогда сильно испугался. Шутка ли – родную жену чуть не порешил! Себя бояться стал. А вишь, оклемался, ниче вроде. – И он горько усмехнулся.

За разговором время прошло незаметно. Деревня потихоньку просыпалась. Пощелкивая кнутом, пастух прогнал вдоль берега стадо коров. Немного погодя протарахтел трактор. Следом, старательно объезжая коровьи лепешки, проехала на велосипеде молодая сдобная бабенка с почтальонской сумкой через плечо. Велосипед под ней дребезжал и позвякивал на каждой кочке.

– Привет, Люськ! – Михаил вскинул руку и разулыбался во весь рот.

Та приветливо кивнула в ответ, с интересом разглядывая Игоря Ивановича.

– Люська Печенкина, почтальонша наша, – пояснил сосед, заметив, как Головин провожает ее взглядом. Помолчав, с гордостью добавил: – Зазноба моя!

– Хорошая, – одобрил Игорь Иванович. – Вместе живете?

– Не… так. Дружим. С переменным успехом, правда.

– А чего?

– Потому как единство и борьба противоположностей промеж нас, Иваныч. У меня ж характер заводной, сам видишь. И Люська – язва та еще. Вот и воюем. Но! – Михаил поднял указательный палец. – С регулярными перемириями. На войне как на войне! Ну что, покедова, сосед! Хорошо посидели. – Он неожиданно подхватил удочки.

– А рыба? – удивился Игорь Иванович.

В ведре плескалась пара подлещиков и один так вполне ничего себе лещ.

– Да на кой мне она? Тебе там в самый раз на обед. На жарешку.

И потекли неспешно сельские будни Игоря Ивановича. Постепенно у него сложился свой незатейливый житейский уклад. Вставал Головин рано, с петухами. Он, быть может, и поспал бы еще, тем более что так сладко ему с юности не спалось, да и вставать в такую рань особой надобности не было, но соседский петух имел на этот счет свое мнение. Для утренней побудки он облюбовал место как раз под окном Игоря Ивановича. Лихо взлетев на плетень, петух самозабвенно драл горло, после чего начинал шуровать среди своих кур, так что только шум стоял.

– Что ж ты, брат, как муэдзин на минарете каждое утро? Другого места себе не нашел? – незлобиво ворчал Головин.

По правде сказать, он был рад столь раннему подъему. Самые благословенные часы! Деревня только-только просыпается, и чудный ее покой еще никем и ничем не нарушен. Разве что петушиным криком. А в утренней зыбкой, повисшей над крышами домов дымке робко нарождается новый день.

Умывшись и позавтракав, Игорь Иванович шел на озеро. Иногда с удочкой, иногда так – посидеть. Домой возвращался не торопясь, окольной, самой длинной дорогой, полной грудью вдыхая терпкий, настоявшийся за ночь на луговом разнотравье воздух.

Прогулявшись, принимался за хозяйство. Со временем поправил забор, крыльцо новое изладил. Спасибо Михаилу, сам бы не справился. Да! Косить научился! Тоже не без помощи соседа. В сарайке нашлась старая литовка. Мишка отбил косу на наковаленке, слегка прошелся по тонкому лезвию брусочком и опробовал инструмент в деле.

– Ты, главное, пяточку косы к земле прижимай, а носочек чуток выше держи, – втолковывал он Головину.

Поначалу у того неловко выходило, а потом ничего, приспособился. И пошло дело! Приведя в порядок двор и заросший огород, прошелся за оградой. Войдя во вкус, перекинулся на двор Саврасихи.

Работал, как положено, поутру – пока роса не сошла, – млея от звонкого, чистого пения косы. И казалось ему, что нашел он наконец то, что так давно и мучительно искал. И вот, точно путник, утомленный дальней дорогой, припал к роднику живому – пил взахлеб и напиться не мог!..

За хозяйственными делами день протекал незаметно. После обеда Головин отдыхал за домом, в теньке. Лежа под развесистой черемухой на продавленной, местами аккуратно заштопанной раскладушке, Игорь Иванович перечитал добрую половину книг из библиотеки бывших хозяев. А вечером он отправлялся на другой конец деревни – к Люське Печенкиной, за молоком.

Люська – крепкая, молодая баба с миловидными ямочками на лице и жилистыми натруженными руками. Жила она без мужа, с сыном Митькой – пацаном лет шестнадцати. Работала на почте. Держала при этом нешуточное хозяйство: двух коров, поросят, кур полон двор.

– Не тяжело, Людмила, одной управляться? – спросил ее как-то Игорь Иванович, придя за молоком.

– Тяжело, не тяжело… Мне сына подымать надо. После школы в город поедет – в институт поступать. На какие шиши учить? На почте что за деньги?

– Ну а муж?

– А… Выгнала! Пил, как собака.

– Не жалеешь?

– Больно надо – жалеть! Я ж после развода как с войны вернулась. Вспомнить страшно… Он так-то мужик неплохой был. Заботливый, хозяйственный. Пока трезвый. Сколько же я натерпелась от него! Сколько на себе таскала с пьянок этих, сколько по дружкам рыскала ночами… А зимой! Один раз под забором, у магазина, в сугроб завалился. Ночь. На улице ни души. Его уж снежком припорошило, сердешного. Еле растолкала. Поморозился. Думала, без пальцев останется. Уж как только не просила его: не пей! Сын ведь растет. Какой пример ему? Все без толку!

– И где он теперь? – поинтересовался Головин.

– В город уехал. Соседка говорит, видела его недавно. С бомжами у вокзала выпивал.

Люська вздохнула.

– И что ж это нынче за мужик такой пошел? А, Игорь Иванович? – Она горестно подняла брови. – Поизмельчал ваш брат однако. Другой раз смотришь – вроде мужик. А приглядишься – так, видимость одна. Коснись чего – сразу в кусты. Взять хоть деревню нашу. Поразбежались ведь, как зайцы, – легкой жизни искать. Однокашники мои все до одного усвистали. Кто сразу после школы, а кто уже и детишек нажить успел. Так ведь и баб своих, и детишек побросали. Разве ж это мужики? Вот, помню, мамка моя про дедов своих рассказывала – прадедов моих, значит. Так те в свое время по Столыпинской реформе аж из Саратовской губернии сюда перебрались. Вот люди были! Сначала до Томска по железной дороге в теплушках ехали. А после до места – уже на подводах. Со всем скарбом домашним. Скотина, опять же, с ними. Можешь себе представить? Детишки с бабами на подводах, а мужики – рядом, пешком. По сорок верст в день проходили! Обутка, рассказывали, в труху. Тряпками перемотают ноги – и вперед. Ночевали под открытым небом. А дело весной было. Бабка мамкина вспоминала: через реку переправляться сунулись вброд – тонуть начали. Вода ледяная! Отец ее, пока детишек на руках выносил да утварь домашнюю спасал, застудился. В дороге и помер. А как до места добрались – первым делом землянок нарыли, целину распахали, отсеялись, потом дома взялись рубить. Ты нынче много мужиков знаешь, кто дом сумеет поставить? Да ладно – дом! Землянку бы вырыли – и то хорошо… А наши?! Не успели обжиться на новом месте – тут тебе революция. Следом – Гражданская. Мужики, после того как колчаковцы пришли да деревню пожгли, в партизаны подались. Слава богу, все живы остались. Прадед, правда, после ранения всю жизнь с рукой маялся, прямо как Мишка наш. А потом коллективизация. Тоже хватили лиха. И вот вроде все наладилось, вроде жить начали по-человечески… Тут опять война – Отечественная! Мужики – на фронт. С фронта вернулись – хозяйство восстанавливать надо, хлеб сеять… Я к чему это все? Вот ведь порода была – и воевать, и работать горазды! Дом ли поставить, скотину обиходить, хлеб ли вырастить. И рыбаки, и охотники. На все руки мастера. Не то что нынешние. А детей – детей сколько в семьях было!.. И возьми сейчас. Помню, когда Митяйка мой подрос, я только заикнулась своему, что хорошо бы второго, пока молодая. Так ему, бедному, аж поплохело. Это ж ответственность, говорит, какая! Одного бы прокормить! По телевизору только и слышно: демография в стране хуже некуда, рождаемость падает. Думаешь, бабы рожать не хотят? Мы-то родим. Так его ж еще на ноги поставь, в люди выведи. А мужикам оно надо? Ответственности они, видишь ли, боятся! А деды наши ничего не боялись. Можешь ты себе представить, чтобы сейчас вот так сорвался кто – и на другой конец страны, на пустое место? Своим ходом, да с семьями? Да чего далеко ходить, ты погляди вокруг! Сколько земли заброшенной – и никому дела нет…

Люська с остервенением сдернула с головы платок. По всему видать, наболело у бабы.

– Чего молчишь?

– Да, Людмила… Тяжело, однако, за весь мужской род ответ держать, – качнул головой Игорь Иванович. – Припечатала. Нечего сказать.

– Да уж ответь что-нибудь!

– Ну хорошо. Вот ты говоришь: поразбежались мужики, земля брошенная… А сама Митьку своего на город настраиваешь. Деньги на институт копишь. Так?

– Коплю! – с вызовом ответила Люська. – А какая мать не хочет, чтобы ее ребенок в достатке жил? Тут-то какой достаток… Всю жизнь в навозе копаешься, жизни не видишь. Государству-то мы шибко нужны? Колхоз развалили. Школу и фельдшерский пункт закрыли – в Легостаево теперь таскаемся. Перекупщики, паразиты, ездят – мясо за бесценок скупают. А ты видел, сколько оно в магазине стоит? А молоко? Вот и получается, рабочему – полтина, а нарядчику – рубль! Мы ж для них не люди, а так, – она мотнула головой, – трава на обочине. Затоптали – и не заметили.

Люська всхлипнула.

– Ты прости меня, Людмила, – растерялся Головин. – Я ведь не в осуждение… – Он с трудом подбирал слова.

– Да это ты меня прости, Игорь Иванович. И чего я на тебя накинулась? – Люська виновато улыбнулась. – Разбередил ты мне душу расспросами своими про бывшего. Давай банку-то. Налью парного.

Так, прежде городской до мозга костей житель, Головин проникался мало-помалу заботами и нуждами сельчан. И не переставал удивляться. Одна страна вроде. Один народ. Два часа езды на электричке – а какая разная жизнь, какие разные проблемы! Сноха вон страдает, что в этом году в Турцию слетать не получится: доллар вырос. А у Люськи Печенкиной голова болит, чем скотину кормить. Внук старший ноет: айфон бы ему последней модели, у всех одноклассников уже есть. А Митька до школы, что в соседней деревне, полтора часа пехом добирается. Свою-то, в Растеряеве, закрыли давно. Или Михаила взять. Не из-за жалких же семи тысяч он на ферме надрывается. Прожил бы на свою пенсию.

Так что же тогда держит этих людей здесь? Что не дает им бросить все и найти себе местечко потеплее? Так примерно размышлял Головин, и становилось ему отчего-то стыдно.

Отчего и перед кем стыдно?

Вечерами в гости заходил Михаил. Днем-то он на ферме пропадал. Игорь Иванович соседу был рад. Всегда веселый, энергичный, Мишка оживленно принимался рассказывать последние деревенские новости. О том, что Флянтиков, хозяин фермы, опять, болван, не те корма закупил. Что Саврасиха сегодня с крыльца навернулась. Ребятишки соседские прибежали, говорят: встать не может. И пришлось среди рабочего дня все бросить и мчаться со всех ног оказывать неотложную помощь. Люська – та, бестолочь, спину сорвала. Уголь привезли, так она – одна! – его весь в углярку перетаскала.

– Вот куда? Говорил же, что помогу. Нет! Неймется ей. Надо упластаться! – горячился Михаил.

До всего ему было дело. Обо всем была забота.

Иногда Мишка приходил с другом, Вовой Лиходеем.

– Лиходей – это кличка или фамилия? – поинтересовался Игорь Иванович, услышав о Вове впервые.

– Это, Иваныч, натура. Познакомишься – поймешь.

Вова, действительно, оказался ходячим недоразумением. Дня не проходило, чтобы с ним не случилась какая-нибудь неприятность. И всякий раз из передряг вытаскивал его Мишка, потому что сам Вова, несмотря на устрашающее прозвище и внушительную наружность, был беспомощен, как ребенок, и ласков, как теля. Более добродушного человека, чем Лиходей, во всей округе не сыскать. Но, где бы он ни появлялся, повсюду его сопровождали беды, напасти и всяческое неблагополучие. К чему бы ни прикладывал руки – неизменно случалась потрава, урон и разорение. Реабилитировать непутевого товарища в глазах сельчан, исправляя его «косяки» и компенсируя причиненный ущерб, опять же приходилось Михаилу.

Помимо тотального невезения отличало Вову и редкое в наши дни нестяжательство. Последнее с себя готов был снять и отдать первому встречному, чем не упускали попользоваться все кому не лень. К тридцати годам ни дома не нажил своего, ни хозяйства, что созданию семейной жизни, разумеется, никак не способствовало. И потому жил Вова с семьей сестры. Все, что зарабатывал на лесопилке, тратил на племянников. «У Вовы в кармане одна вошь на аркане, – насмехались над ним деревенские невесты. – А в другом – блоха на цепи!»

Вскоре и Головин оказался невольным свидетелем очередного Вовиного злоключения.

Вызвался тот баньку Саврасихе поправить. Ну, как поправить… Там делов-то всего ничего – окошко заменить. Косяки оконные сгнили совсем. Михаил уже новые сделал и раму к ним, осталось по месту установить. Только сам он последнюю неделю на ферме зашивался, а Саврасихе приспичило: вынь да положь!

Бабка, конечно, понимала, что сильно рискует, но, видать, рассудила так, что дело-то пустяшное и навредить Вова при всем желании не сумеет.

Но на то он и Лиходей!

Надо отметить, что банька у Саврасихи была едва ли не древнее ее самой. Шлаколитая, под тесовой крышей. Шлак со временем местами выветрился, а вокруг окошка так и вовсе посыпался: щели в палец толщиной! Естественная вентиляция, короче, образовалась.

Вова к делу приступил с энтузиазмом. От выдерги, предложенной Саврасихой, снисходительно отказался и, пригнувшись, решительно шагнул в предбанник. Вскоре в окошке замаячила его сияющая физиономия. Глядя на Головина, он сделал успокаивающий жест: дескать, будь спок! Щас все будет! Ухватился ручищами за оконные косяки – и со всей дури рванул на себя.

Что произошло дальше, Головин с бабкой не сразу сообразили. Раздался страшный грохот, над банькой взметнулся столб пыли. И в неожиданно образовавшемся проеме они в полный рост увидели присыпанного шлаком Вову – с вытянутым лицом и оконным коробом в руках. Со стороны можно было подумать, что в несчастную Саврасихину баньку попал невесть откуда прилетевший снаряд.

Пока Головин оценивал масштабы разрушения, Вова на полусогнутых ногах вышел наружу, бережно прислонил короб к уцелевшей стене и, ни слова не говоря, припустил со двора. Вслед ему неслись проклятья Саврасихи. Фронт работы на ближайшее время Михаилу был обеспечен.

Мишка каждый раз костерил своего непутевого приятеля на чем свет стоит, но при этом относился к нему с трогательной отцовской нежностью и заботой. Деревенские знали: если вдруг кто позволит себе Вову обидеть, дело будет иметь с Михаилом.

Когда друзья вместе прохаживались по деревне, выглядело это забавно. Вова – долговязый, мосластый и нескладный – шагал широко, размеренно, размахивая на ходу огромными клешнями. Каждая ладонь что твоя лопата! А рядом, едва поспевая за ним, припрыгивал Мишка – невысокий, поджарый, пружинистый. Скроен он был по-мужски ладно, и даже хромота его не портила. Головин, как-то раз моясь с ним в бане, подивился, что тот, щуплый с виду, оказался мускулистым, жилистым. Под левой его лопаткой Игорь Иванович заметил след от пули. Ноги все осколками посеченные. Рука шрамами исполосована. Одним словом, живого места на парне не было.

Иногда Головин с Михаилом заходили к Саврасихе. Бабка подслеповато щурилась, изображая радушие:

– Проходите, проходите, помощнички дорогие… Уж как бы я без вас…

– Да как-как? Замухоморилась бы совсем! – с порога подзуживал ее Мишка.

Бабка обиженно поджимала губы. Пока сосед таскал воду в баню, жалобно вздыхала, глядя на Головина:

– Охо-хонюшки-хо-хо…

– Что такое, Анна Григорьевна? – участливо интересовался Игорь Иванович.

– Помру я скоро, милок, как есть помру!

Она опускала глазки, наблюдая исподтишка за его реакцией.

– Да ну что вы, Анна Григорьевна! С чего это помирать-то собрались?

– Сон плохой видела, милок. Не иначе на Яблочный Спас и преставлюсь.

Саврасиха сквашивала скорбную физиономию и заводила привычный, доставлявший ей странное удовольствие разговор обо всех почивших в последнее время жителях деревни. Головин спешил найти уважительный повод, чтобы улизнуть во двор:

– Пойду Михаилу помогу…

Мишка топил баню.

– Чего она там? Жалуется? На меня небось?

– Помрет, говорит, скоро.

– Ага, щас! Да она нас с тобой переживет. Вот до чего ж хитрая бабка! Я, говорит, Мишенька, не вижу совсем ничего. А тут как-то на днях печку ей чищу, а сам боковым зрением секу: сидит она – скучает! И от нечего делать палкой своей ромбики на ковре у ног обводит. Ро-о-овнехонько так! Щеколда старая.

– Нехорошо так о пожилом человеке, Миш.

– Да она ж ведьма! К ней бабы наши все гадать бегают. Она тебе если вдруг предлагать чего будет – водички там попить, – ты не вздумай!

– Неужто отравит?

– Зря смеешься. Мужик ты еще ничего так. Бабы наши на тебя заглядываются. Смотри… Надумает тебя кто приворожить – Саврасиха тут первая помощница.

– Ну что ты на человека наговариваешь?

– Я наговариваю?! – Мишка задохнулся от возмущения. – Плохо ты ее знаешь! Тот еще персонаж… Прикинь, что она мне тут недавно заявила. «Я, – говорит, – Миша, как помру, так ты мне в гроб очки положи. Смотри не забудь!» – «На что, – интересуюсь, – тебе, бабка, очки на том свете? Дорогу в царствие небесное боишься не найти?» А она мне ласково так: «Положи, Миша. А не то я тебе, сопля свинячья, во сне являться буду». Нет, ты понял?! Это мне заместо благодарности! «Это как так – являться?» – удивляюсь. «А помнишь, – говорит, – деда Митрия из Легостаева? Лет пять назад помер. Седенький такой. С костыльком все ходил». – «Ну, помню», – отвечаю. А она мне ехидно так: «Хорошо, что помнишь. Так вот… Он, как помирал, попросил жену свою, Варьку, в гроб костыль его положить. А та, тетеха, забыла». – «И что?» – спрашиваю. «А то, – объясняет мне Саврасиха, – что в первую же ночь и явился старчик!» Во, думаю, заливает бабка! А сам, значит, дальше выпытываю: «Костыль, что ли, требовать?» – «А то зачем же?» – гнет свое Саврасиха. «И чего жена?» – интересуюсь. А она мне в ответ: «Ну чего… Давай каяться да прощенья просить. Хорошо, старик невредный был. Простил. Велел только костыль ему передать». О как! Новый поворот! Спрашиваю опять: «Это как же так – передать?» А Саврасиха: «Через месяц, сказал, в соседней деревне баба помрет. Вот с ней передать и наказал». – «В смысле? – смеюсь. – Бандеролью?» А она мне: «До чего ж ты, Михаил, умом слаб. – Мишка смешно передразнил Саврасиху. – В гроб ей положить!» Интересное кино получается. Я опять с вопросом: «Так че? Жена прям так в соседнюю деревню и поперлась? С костылем?» Саврасиха поморщилась и ответствует мне: «А то как же? Съездила. Аккурат в тот срок, как Митрий и указал. И в самом деле там баба померла». Во дела! «А родные-то, – удивляюсь, – не возражали, когда она костыль в гроб пихать начала?» А она мне, старая перечница: «Так люди ж с понятием. Не то что ты. Сообразили: ежели откажут – дороже будет. Дед же им покою не даст! Так что ты, Миша, очки мои не забудь. Не забудь!..» Мишка потряс скрюченным пальцем, вновь изображая Саврасиху. «Не сомневайся, – говорю, – бабка. Положу». А куда, Иваныч, деваться? Она ж, ведьма старая, и впрямь припрется. Я ее знаю!

– Интересная у вас дружба получается, – от души посмеявшись, заметил Головин. – Все время в контрах, а сам помогаешь ей.

– Ну а как не помочь? Соседи все ж таки. Она хоть бабка противная, но… Знаешь, как говорят? Всякая живая душа калачика хочет. Ладно. Пошли.

И вот так день за днем, неделя за неделей… Не успел Головин оглянуться, а лето, считай, пролетело. На календаре август. Пора домой собираться: занятия в школе на носу. Хотя в последнее время все чаще и чаще стал он подумывать: а не уйти ли ему с работы? Все нервы поистрепал в школе. Нет, в самом деле? Здоровье дороже. В крайнем случае учеников можно взять – к экзаменам готовить. Чего время тратить на тех, кому история не нужна?

«Проживем!» – думал он.

Незадолго до его отъезда Михаил решил организовать не раз обещанную охоту. Да тут, как на грех, с Игорем Ивановичем неприятность случилась: ячмень, будь он неладен, выскочил. Просифонило, видать, где-то. Глаз отек, еле открывается. Болит, чешется. Какая уж тут охота? Попробовал мазь прикладывать – Люська поделилась – толку никакого. И болячка-то вроде пустяковая, а измучился – сил нет.

– Пойдем, Игорь Иванович, к Саврасихе. Она враз заговорит. Чего мучиться-то? – увещевала его Люська.

– Люда! Я заслуженный учитель России. У меня сорок лет педагогического стажа. И ты хочешь, чтобы я, человек с высшим образованием, потащился к темной бабке ячмень заговаривать? Молодая, современная женщина! Ну как не стыдно? Ты смеешься надо мной?

– Знаете что? – обиделась Люська. – Смех смехом, а вот когда Митька у меня в полгодика грыжу пупочную наорал себе, так врачи сразу сказали – оперировать. А Саврасиха вправила. Без всяких операций. Соседка моя, Наташка, тогда тоже надо мной смеялась. С ее пацаненком такая же беда приключилась. Только вот она его под нож положила, а мы так обошлись! Саврасиха, помню, пробочку резиновую от пенициллинового бутылечка в пупок ему вставила, сверху монету пятикопеечную, советскую еще, пластырем все это крест-накрест заклеила. И что ты думаешь? Как не бывало грыжи-то! Сходи-сходи, Игорь Иванович! От тебя не убудет.

– И правда, Иваныч, – подключился Мишка. – У меня вот как нога на непогоду разболится, так я разве что на стену не лезу. Спасу нет! Никакие таблетки не помогают. А Саврасиха компрессами своими вонючими ногу мне обложит – и как рукой всю боль снимает. Точно тебе говорю!

– Да отстаньте вы от меня! Что за мракобесие такое? Я же себя уважать перестану после этого.

– Ну и мучайтесь дальше, – обиделась Люська. – Нечего тогда жаловаться.

– Заговаривать не дам, – подумав, объявил Головин. – Вот если она травками какими полечит, примочками – это пожалуйста. Фитотерапию пока еще никто не отменял.

– Да какая там фитотерапия? – отмахнулась Люська. – С ячменем-то? Пошепчет немного бабка да поплюет в глаз. И всего делов! Она меня не раз так пользовала от этой заразы.

– Поплюет?! – Игорь Иванович аж задохнулся от возмущения.

Мишка зашелся в хохоте:

– Не, тут ведь как, Иваныч? Тут, главное дело, навык должен быть хорошо отработан. В глаз-то еще попасть надо! А Саврасиха, боюсь, сослепу промахнется. Тот еще ворошиловский стрелок! Опять же у нее слюна, стопудово, ядовитая, с таким-то характером. Я предлагаю, Иваныч, все-таки к окулисту.

– Вот и я говорю: к окулисту! – обрадовался тот.

– Конечно, – продолжал Мишка. – Я считаю, в глаз плевать профессионал должен. У него как-никак диплом!

– Да ну тебя! – психанул Головин.

Ему было не до шуток.

– Ну, не хотите, чтобы плевала, она по-другому полечит. Чего вы катыритесь?[1] – снова встряла Люська.

Короче, уговорили. Болезного, понятное дело, вызвался сопровождать Михаил.

В сенцах у Саврасихи было тесновато – вдвоем не развернуться. По углам развешаны пучки сушеной травы, какие-то коренья, под потолком нитки с грибами. Сбоку, у входа, лавка, а на ней большущая эмалированная кастрюля с квасом. Мишка зачерпнул ковшиком, приложился, смачно крякнул: хорош квасок! Головин, недовольно хмурясь, ждал, когда тот напьется. Поставив ковшик на место, Михаил постучал в дверь и вошел в дом.

– Здорово, хозяйка! Как жизнь молодая?

Саврасиха сидела за кухонным столом у окна и перебирала ягоду.

– Ишь, – подмигнул Головину Мишка, – зрение у нее плохое. Даже очки не надела.

В доме пахло лампадным маслом, пареной тыквой и еще чем-то приторно-сладким. Полы были устланы домоткаными половиками, на окошках – голубенький в мелкий цветочек ситчик, на полках буфета – белоснежные вязаные салфетки.

Михаил потянул за рукав мявшегося у порога Головина.

– Вот, бабка, привел к тебе пациента, – без предисловий начал он. – Только ты того… В глаз ему плевать не моги. На это он не согласный! И вообще, может, у тебя слюна какая заразная. Ты анализы давно сдавала?

Саврасиха недобро, исподлобья посмотрела на Михаила:

– Мели, Емеля, твоя неделя.

Она тяжело поднялась из-за стола, кряхтя и переваливаясь, подошла к Игорю Ивановичу. Отерев руки о фартук не первой свежести, ухватила его за подбородок.

– Ты бы, бабка, хоть руки помыла! – возмутился Мишка. – А то, понимаешь, никакой гигиены…

– Да замолкни ты, балаболка безголовая! Пошли, милок, на свет. А этого пустобреха не слухай.

Игорь Иванович прошел в зал и присел у окна на облезлую, обитую дерматином табуретку, с опаской следя здоровым глазом за манипуляциями Саврасихи.

Бабка зажгла свечку перед иконами, помолилась и подошла к Головину. Наклонилась к его лицу и, скрутив кукиш, принялась водить им прямо перед больным глазом. Водит кругами, а сама что-то бормочет себе под нос. Прислушавшись, Игорь Иванович с трудом разобрал: «Ячмень, ячмень, на́ тебе кукиш, что хочешь, то и купишь…»

«Стыдоба-то какая! – страдал он про себя. – Хорошо, хоть Тамарка не видит. Со свету бы сжила насмешками своими. Вот до чего отсутствие цивилизации доводит!»

Бабка тем временем продолжала что-то бухтеть и вдруг резко сунула ему фигу под самый глаз. Игорь Иванович от неожиданности откинулся головой назад и саданулся затылком об оконный косяк.

– Может, компресс какой из травок все же или мазь, Анна Григорьевна? – потирая ушибленное место, со стоном взмолился он.

– Сиди уж, – махнула на него Саврасиха. – У самого полрожи заплыло, а туда же: учить меня вздумал! Еще спасибо скажешь. Назавтрева все пройдет. Ступай себе с богом.

– И правда, Иваныч, че тебе – жалко глазу фигу показать? – гоготнул Мишка.

– А ну, чешите отседова! – уже не на шутку разозлилась Саврасиха.

– Может, я вам должен чего, Анна Ивановна? За лечение, – постарался сгладить ситуацию Головин.

– Свечек мне купишь, как в город поедешь. У церкови. И будет с тебя, – отмахнулась бабка.

Выйдя со двора, Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу:

– Ну все, Иваныч, назавтра от твоего ячменя и следа не останется.

– Да ну тебя, Михаил.

– Вот зря, зря ты Саврасихе не доверяешь! Она у нас, считай, заместо фельдшерского пункта. И грыжу вправит, и ребеночка примет, если кому приспичит, – до роддома-то сто кэмэ. И простуду, и другую какую хворь снимет. Она вообще бабка непростая.

– В каком смысле?

– А ты знаешь, что она в лагере сидела?

– В каком еще лагере?

– Ну не в пионерском же! Я от родителей слыхал: они с мужем приехали сюда в пятидесятых. А до этого лес валили на северах. Там и познакомились.

– А за что сидела?

– Да я толком не знаю. Одни говорят, за то, что во время войны, в оккупации, полы у немцев в комендатуре мыла. Другие – за то, что солярку списывала, когда в гараже работала. Это уже после войны. Кто знает? Но бабка непростая, точно тебе говорю. Ей палец в рот не клади. В прошлом году, помню, Флянтиков бригаду нанял – ферму подлатать. А шабашники – сразу видно, что из этих… из сидельцев. На озеро купаться пришли, разделись – синие все, расписные. И рожи соответствующие! Ну так вот… Раз они на «газельке» своей неаккуратно развернулись на нашей улице, забор-то Саврасихе и повалили. Я к «бугру» их сунулся: дескать, поправить надо бы. А они на меня как поперли! Думал, хана. Куда я один против шоблы такой? Тут, на мое счастье, Саврасиха, божий одуванчик, за ворота как раз выползла. К пахану их подволоклась и на ушко ему что-то шепнула. Потом развернулась и почапала себе потихоньку домой. И что ты думаешь? Тот как заржет – и вслед ей: «Ну ты, мать, даешь! Сильна!» Своим головой кивнул, те инструмент похватали – через полчаса забор как новый стал. А ты говоришь… То-то, брат!

На следующий день ячмень у Головина и впрямь прошел.

– А я что говорил? – обрадовался Мишка, заскочив к нему вечером после работы. – Саврасиха лучше любого профессора. Зря сомневался!

Игорь Иванович только в затылке почесывал, пытаясь найти разумное объяснение своему нечаянному выздоровлению.

– Ну что? На охоту-то идем? – Мишка довольно потирал руки.

– А как же!

– Лады! Я тогда к Люське заскочу сегодня, горючим подзатарюсь. У нее знаешь какая самогонка? У-у-у!

Головин поморщился. Михаил заметил это и, улыбнувшись, поддел его плечом:

– Да ладно тебе, Иваныч! Ты прям как гаишник – все унюхать норовишь. На охоте можно. Мы ж чисто по ностальгии, так сказать. По тихой грусти…

За эти несколько месяцев Головин прикипел душой к своему соседу. И все бы хорошо, но с момента их знакомства Михаил трижды уходил в глубокие недельные запои. Помешать ему в этом не представлялось никакой возможности. Завязав, он дня три ходил мрачнее тучи, на глаза Игорю Ивановичу старался не попадаться. Целыми днями с остервенением драил полы, мыл посуду, стирал… Словом, приводил свое запущенное за период обильных возлияний хозяйство в надлежащий вид. А затем все возвращалось на круги своя: Мишка носился по деревне, помогал Саврасихе, чихвостил Вову Лиходея, ругался с Флянтиковым…

Головин не раз пытался наставить Мишку на путь истинный. Да все впустую.

– Ты ж рукастый мужик, и голова варит как надо! А последнее здоровье пропиваешь, – увещевал он соседа.

– Тоска меня, Иваныч, заела. Тоска зеленая. Можешь ты это понять?

– Да с чего тоска-то?

– Смысла жизни нет! Понимаешь?

– Женился бы на Люське, детишек бы нарожали. Вот и был бы тебе смысл.

Михаил невесело усмехнулся:

– Иваныч, ты глянь на меня. Я ж инвалид. Какие дети? Родить – дело нехитрое, а подымать кто будет?

– Знаешь, как говорят? Бог дает детей – даст и на детей.

– Да я не про то. Я, может, загнусь не сегодня завтра, а Люське одной корячиться? Ей вон Митьку своего бы вырастить, выучить.

– Да что это за разговоры такие? – возмущался Головин. – «Загнусь»…

– А… – отмахивался Мишка. – Вот на войне у меня смысл был. Когда пацанов своих из ущелья выводил, когда прикрывал, вытаскивал… Был. А здесь…

– Ну а как же другие-то живут?

– Да че мне другие?! – тут же заводился Михаил. – Другие с утра до вечера деньгу заколачивают, чтоб жрать побольше да пить послаще. А мне неинтересно. Можешь ты это понять? Не же-ла-ю! Вот ты, Иваныч, зачем живешь?

– Спросил! – растерялся Головин под его напором.

Он в последнее время и сам задавался тем же вопросом.

– Я детей учу. Сына родил. С женой мы сорок лет бок о бок. И вообще, Михаил, не нашего это ума дело. Дал тебе Господь Бог жизнь – живи! Ему видней – для чего.

– Так я, может, то, для чего предназначен был, все там исполнил. – Мишка мотнул головой куда-то в сторону. – А сейчас – так… небо зря копчу.

– Погоди, а как же отцы наши? Деды? Такую войну отломали! У меня отец без ноги с фронта пришел. И сразу на завод…

– Сравнил! Они страну восстанавливали.

– Вот и ты восстанавливай. Что, в деревне восстанавливать нечего? Ферму ту же.

– Для кого? Для Флянтикова? Чтоб он себе еще один «лексус» купил?

– Ну, не знаю… Должен же кто-то строить, лечить, учить… Государство кто-то должен наше укреплять?

– Я это государство укреплять не желаю! Лечить? Вон по телевизору всем миром детишкам на операции деньги собирают. «Отправьте СМС – не то помрет ребенок…» Я и отправляю. И Люська со своей смешной зарплаты отправляет… Это ж надо! Люди грошами своими жалкими делятся, а у государства, значит, денег нет. У нас что – война? Разруха? Ты посмотри телевизор, глянь, как чиновники наши жируют. Ведь воруют будто не в себя! Твари! И откуда оно только повылазило, охоботье это? А ты хочешь, чтобы я на них ишачил? Хребтину гнул?

– Да ты ж воевал за это государство!

– Воевал! Да! Только это другое… Ладно. Все. Свернули тему, – обрывал Головина Михаил.

Разговор на этом обычно заканчивался.

Надо сказать, что все то время, пока Головин обретался в Растеряеве, чувствовал он себя вполне сносно. Про болячки свои почти забыл. Жена по-прежнему звонила каждый день, беспокоилась, грозилась приехать. Но тут Игорь Иванович был категоричен: нет – и все. Идиллию свою деревенскую нарушать ни в какую не желал. Тамарка приедет – разведет здесь активную деятельность. Командовать начнет, заботиться… Не-не-не! Не для того он сюда сбежал. На свежем воздухе да на парном молоке, да без колготы городской Головин окреп и даже, как ему казалось, помолодел. Плечи распрямились, походка стала пружинистой. Бородку отпустил! Не без удовольствия замечал, что бабы деревенские и впрямь вслед ему оглядываются. Не соврал Мишка!

– Слышь, мать, отец-то в затвор ушел, не иначе, – намекая на его бороду, посмеивался сын Алексей во время редких домашних побывок Головина. – Удалился от суеты нашей мирской.

– Это еще посмотреть надо, в какой он там затвор ушел, – ревниво посматривала на мужа Тамара Николаевна, отмечая про себя, что тот, действительно, стал выглядеть не в пример лучше прежнего.

– Вы и в самом деле, Игорь Иванович, на себя не похожи, – вставила свое слово и сноха. – Умиротворенный да благостный, прямо завидки берут. Тут как белка в колесе, головы поднять некогда. А вы – гляди-ка…

Головин улыбался в бороду, тетешкая на коленях младшего внука.

– Тамар, а ты в храме нашем бываешь? – поинтересовался он у жены.

– Да захожу по праздникам. Кто еще за вас, непутевых, свечку поставит?

– Как там лавка церковная работает, интересно?

– А тебе зачем? – удивилась жена. – Ты что, и правда в религию ударился? Бороду вон отпустил…

Мать с сыном переглянулись.

– Да свечей мне купить надо. Саврасиха попросила, соседка моя.

Вечером Тамара Николаевна делилась своими переживаниями с сыном:

– Ох, Алексей, неспокойно мне!

– Да чего ты волнуешься? Отец, слава богу, оклемался.

– Вот чего он там все лето делает? Один… Или не один?

– Да ты не ревнуешь ли?

– Может, и ревную! Я на него молодость положила. Все для Игоречка! Только он да работа. Подруг за всю жизнь не нажила. А он – ишь… На старости лет свалил из дома. Да еще при этом цветет и пахнет! Не нужна, значит, стала?

– Да ладно тебе, мать. Куда он без тебя? – успокаивал ее сын. – Ты вспомни, какой он весной был – смотреть страшно. А теперь – гладкий да румяный. Чего тебе еще надо?

Мать была вынуждена согласиться: в Растеряеве муж и правда окреп. И не только телом, но, что не менее важно, и душой. Спокойствие и уверенность сквозили во всем: в походке, взгляде, в разговоре…

«Ну и слава богу», – благоразумно решила Тамара Николаевна.

За неделю до намеченной охоты Головину неожиданно позвонил бывший владелец дома. Сообщил, что собирается заехать на днях, забрать кое-что из оставленного барахлишка.

«Какое барахлишко? – недоумевал Игорь Иванович. – Дома шаром покати. Разве что в сарайке или, может, на чердаке? Ну да пускай приезжает, не жалко».

– Только имей в виду: мы на охоту собрались в субботу. Ты когда приехать-то хотел?

Узнав про охоту, Гена загорелся, стал уговаривать взять его с собой.

– Ладно, поговорю с мужиками, – нехотя пообещал Головин.

Не нравился ему этот человек. Мутный какой-то.

Остальные тоже к просьбе Поскребыша отнеслись без энтузиазма, да отказать было как-то неудобно. Порешили: шут с ним, пускай идет.

Гена нарисовался на пороге накануне дня охоты, поздним вечером. Головин притащил из сада раскладушку – для себя, а гостю, хоть и незваному, постелил на кровати. Поскребыш не отказался, принял как должное. Он вообще вел себя по-хозяйски. Сам поставил чайник, порылся в буфете. Осадить бы его, да проклятая интеллигентность мешала. И Головин поспешил отправиться на боковую.

Лежа в темноте, ворочаясь под храп Поскребыша, он пытался представить себе, как тот когда-то рос, взрослел в этом доме. Делал уроки за круглым столом, помогал отцу по хозяйству, ластился к матери…

Нет, не получалось!

Поутру охотники собрались у Мишкиного дома. Вскоре на стареньком уазике к воротам подкатил местный егерь – Макарыч.

– Мы что, на этой колымаге поедем? – поморщился Гена.

– Можем на твоем крузаке, – хмыкнул Михаил.

– Все, мужики, грузимся! – Макарыч открыл багажник.

– Лиходея нет, – сообщил Мишка.

– Как обычно, – не удивился егерь.

Пока укладывали ружья, провиант и разное охотничье снаряжение, показался Лиходей. В болотных сапогах, в прорезиненном плаще химзащиты. Где только откопал? За спиной ствол. Сам довольный – рот до ушей.

– Это что за чучело? – ухмыльнулся Гена.

Мишка нехорошо зыркнул в его сторону.

– Давай, Лиходей, поторопись! А ты, Ген, – он повернулся к Поскребышу, пожевывая соломинку и с издевкой рассматривая одноклассника, – сколько козлов планируешь взять?

– Как повезет. А что?

– Да, я смотрю, вооружился ты так, будто целое стадо собрался окучить. Куда добычу складывать будем? Прицеп нужен, не иначе.

Мужики с улыбкой переглянулись. На Гене была военная разгрузка. Накладные карманы под магазины на груди и на животе угловато топорщились. Плюс к основному боекомплекту имелся еще полный подсумок патронов. На голове – бандана камуфлированная, на руках – кожаные новенькие перчатки с обрезанными пальцами. Бинокль на груди подчеркивал брутальность образа.

– А это – бинокль-то – на кой? У тебя ж «эсвэдэшка» – того… с оптикой, – искренне удивился Вова.

Ответом его Гена не удостоил.

– Ну все, мужики, двинули! – скомандовал Макарыч.

До охотничьей заимки добрались к полудню. Разгрузились – и вперед. Охота, однако, не задалась. Хорошо, хоть Макарыч подстрелил пяток глухарей. А так бы день зазря прошел.

Обратно на заимку вернулись затемно. Егерь, разведя костер, затеялся с ужином. Мужики развалились у огня. Они уже немного приняли на грудь и пребывали в самом благостном расположении духа.

– Ну как, Макарыч, долго еще ждать? Жрать охота – сил нет! – Мишка похлопал себя по впалому животу.

– Ниче. Потерпишь!

– А куда у нас Лиходей делся? – Приподнявшись на локте, Михаил беспокойно огляделся. – Где он опять шарохается?

– До ветру, наверное, пошел. И чего вы парня всякий раз шпыняете? – с осуждением заметил Головин.

– Так его не шпынять – он тебе всю охоту угробит! – тут же с пол-оборота завелся Мишка. – Ты за ним, Иваныч, присматривай. Я тебе серьезно говорю. У нас же ни одна охота не обходится без приключений. Лиходей – он и есть Лиходей! В прошлом году вот так же вчетвером – с нами мужики из соседней деревни еще были – на козлов собрались. Тоже на уазике. Едем. Уже смеркаться начало, но мы фары не включаем – стережемся. И тут смотрим, метрах в двухстах от нас – стоят! Пять штук, как щас помню. Мы мотор заглушили – не спугнуть бы. Я «эсвэдэшку» свою расчехлил и окошко ти-и-ихо так опускаю, прицеливаюсь… Тут этот тип, Лиходей проклятый, за пукалку свою хватается и дверь расхлобучивает. А как дверку-то откроешь – в салоне свет загорается! Понял Вова, что спалил нас, и решил, видать, положение поправить – дверкой обратно как долбанет! На всю округу грохот. Козлы в разные стороны! А этот сидит и в окошко без интереса так смотрит – вроде не при делах он. Не, ну не вредитель, а?

Он дождался, пока мужики прохохочутся.

– А самое главное, Иваныч, у него ж двустволка! Картечью заряженная. Она ж максимум метров на шестьдесят берет. Смысла стрелять – ну никакого!

– Все равно, Миша, очень уж ты непедагогично с ним, – посмеиваясь, возразил Головин.

Тем временем из-за деревьев к костру вышел и сам Лиходей.

– Легок на помине! – улыбнулся Макарыч.

Вова что-то нес в пригоршнях. Пошатываясь, подошел к костру, склонился над котелком.

– Э-э-э! – осадил его Мишка. – Ты чего туда сыпать собрался?

– Грибочков… – Лиходей пьяно улыбался.

– Каких еще грибочков? Ну-ка, покажь! – Михаил подскочил к котелку. – Етить-колотить! Ты нас потравить вздумал?! Мужики, – нет, вы гляньте, – этот деятель нас извести решил!

– Так сыроежки же… для вкусу… – жалобно промямлил Вова.

– Для вкусу, говоришь? Бледных поганок? И ты тоже, – он зыркнул в сторону егеря, – кашевар хренов! Следи за котелком-то! Тут вишь какие околачиваются рядом? Только бдительность потеряешь, он тебе не только поганок – он тебе дусту насыплет!

– Ну-ка… – подошел Макарыч, вытянул из разлапистых Вовиных ладоней гриб. – Е-мое… – И оттащил Лиходея от костра.

– Лежали бы тут пять трупов. Капец! – не мог успокоиться Мишка. – А ты, Иваныч, говоришь… Какая тут педагогика? Тут никакой Макаренко не поможет. Вова – это ж хуже любого диверсанта. Только отвернись!

Среди ночи Головин проснулся. Тихонько, чтоб не побудить мужиков, выбрался из душной хижины, присел на порог. Поеживаясь от ночной прохлады, он с наслаждением вдыхал сырой таежный воздух, напитанный незнакомыми, пьянящими запахами. С детским восторгом разглядывал острые, блескучие, запутавшиеся в густых ветвях кедрача звезды. Затаив дыхание, вслушивался в таинственные звуки ночной тайги.

Наконец, озябнув, он поднялся и вернулся в дом. Осторожно пробрался между спящими товарищами к лежаку. Прежде чем заснуть, долго лежал с открытыми глазами, упиваясь волнующим ощущением причастности к чему-то первородному, изначальному, коренному.

С утра, плотно позавтракав, выдвинулись. Охотники серьезно нацелились добыть козлов. Не успели встать на номера, как Головин услышал по рации: «Мужики, на вас идут восемь штук. Ждите».

Игорь Иванович замер. Сердце в груди часто бухало. Он даже вспотел от напряжения. Вот ведь! Никогда в жизни ружья в руках не держал, а тут вдруг такой азарт охотничий его охватил. Не иначе гены. Дед, рассказывали, знатным охотником был – на медведя с рогатиной хаживал. Эх, не промахнуться бы! И хотя Мишка инструктаж по всей форме провел, да и по банкам целую неделю за деревней стреляли, а все ж волнительно.

Головин залег за поваленной березой, а за сосенкой, метрах в тридцати, Вова схоронился. Вскоре за деревьями мелькнули обещанные егерем козлы. Вот они, голубчики! Головин прицелился… И тут прямо перед ним из кустов выскочил заяц. Игорь Иванович и охнуть не успел, как рядом прогремело несколько выстрелов подряд. Заяц – в кусты. Козлов как ветром сдуло.

Сплюнув в сердцах, Головин подошел к стрелку.

– Промахнулся! – Лиходей сокрушенно рассматривал ружье. – Видать, это… Непристрелянное!

– Вова… – Головин старался говорить максимально спокойно, насколько, конечно, позволяла ситуация. – Ты сообщение по рации получал?

– Получал, – утвердительно кивнул Вова.

– То есть ты слышал, что козлы на нас идут? – сдерживаясь из последних сил, уточнил Игорь Иванович.

– Слышал.

– Так какого же лешего, етить-колотить, ты по зайцу палишь? – разом забыв всю педагогику, заорал Головин.

Вова виновато хлопал глазами:

– Так это… Оно ведь как?.. Больше не буду.

– Тьфу!

Головин резко развернулся и, не разбирая дороги, пошагал к мужикам. Лиходей – следом. В кармане у Игоря Ивановича запиликала рация.

– Че так быстро отстрелялись? Взяли хоть одного? – проорал егерь.

– Ага. Взяли. Два раза. Щас Вова перезарядит и еще возьмет. Лиходей хренов! – Головин отключил рацию.

Уже на подходе навстречу им выскочил Михаил:

– Просохатили?!

– А-а… – Игорь Иванович расстроенно махнул рукой. – Вова зайцам войну объявил.

– В смысле?

– В смысле: козлы перед нами, а он по зайцу палить принялся.

Лиходей, пряча глаза, виновато переминался с ноги на ногу.

– И что ж ты за недоразумение такое? – Мишка снизу вверх смотрел на Лиходея. – И уродится же такая… – он сверлил его взглядом, – тютя.

– Миш, да я… это…

– Зима – лето! В общем, так: ружье твое я конфисковываю. Пока ты нам тут всех козлов не распугал. Изымаю! Вплоть до возвращения домой. И выношу выговор от всего личного состава. Понял, нет?

– Да понял…

Генка все это время стоял неподалеку. Когда воспитательная беседа была закончена, он зло сплюнул:

– И на фига ты только этого урода с собой взял? Охотники, мать вашу…

Михаил замер. Затем медленно повернулся и смерил Поскребыша взглядом. Головин похолодел, впервые увидев, как у человека белеют глаза.

– Он, вообще-то, друг мой, – сквозь сжатые зубы, сильно заикаясь, процедил Мишка. – А вот ты…

Он двинулся в сторону Генки. Тот трусовато заозирался.

– Мужики, мужики… – бросился к ним Игорь Иванович, сгреб Мишку за плечи и потащил в сторону.

Того сильно потряхивало. Он долго не мог прикурить. Жадно затянувшись пару раз, похлопал Игоря Ивановича по плечу:

– Все нормально, Иваныч… Все нормально.

В деревню охотники вернулись ближе к вечеру. Разгрузились у Михаила. Там их уже дожидалась Люська. Она скоренько собрала на стол, сама же отправилась во двор ощипывать птицу.

Разлили по первой. Егерь поднял стакан:

– Ну че, мужики? За охоту!

– За нее, родимую! – подхватили остальные.

Выпив, дружно навалились на закуску.

– Было бы за что пить, – пробурчал Поскребыш с набитым ртом. – Козлов-то прохлопали.

– Да ладно… – Макарыч разлил по второй. – Нормально поохотились. Глухарь – тоже добыча. И вообще… Главное же не результат, главное – процесс! Да, Вов? – Он подмигнул Лиходею.

Тот сконфузился:

– Я ж это… блин… Я ж хотел… А он… эт-т самое…

– Да расслабься, – хлопнул его по плечу Мишка. – Че мы, козлов не видали? Мы этих козлов столько брали… Скажи, Макарыч!

– А то! – согласно кивнул егерь, с аппетитом наворачивая фирменную Люськину яичницу.

– Вот и я говорю! – Михаил приобнял Лиходея. – Щас Люська птицу ощиплет, я тебе такого глухаря сварганю! М-м-м… Вот ты, Иваныч, – он повернулся к соседу, – ты знаешь, как глухаря готовят? Не-е-ет… Ты не знаешь! – Мишка уже слегка захмелел и на приятелей глядел с теплотой. – А я тебе расскажу! Вот ежели ты его, скажем, весной взял – первым делом вымочить надо. Он же, как снег лег, всю зиму хвою жрет. И мясо у него, – Мишка поморщился, – хвоей шибко попахивает. А вот осенью – дело другое. Осенью мясо глухаря на вкус приятное, брусникой отдает. Потому как брусника у него – любимое лакомство. А уж перед тем как готовить начнешь, – Михаил назидательно поднял указательный палец, – тушку ломтиками сала нашпиговать нужно. Это уж будь любезен! Глухарь не гусь, своего жира в лесу не нагуливает. Мясо сухое. А как он, голубчик, в духовке окажется – тут, самое главное, соком не забывай поливать. Ну и готовить часа три, не меньше. Так что, други моя, не расходимся! Будете потом всем рассказывать, какого вам Мишка Жданов глухаря заделал! – И он довольно оглядел товарищей.

– Хорошо тут у вас, мужики, – улыбнулся Головин. – Я ж городской. Сколько я раз в лесу-то бывал? По пальцам пересчитать. Да и то в детстве: по ягоды да по грибы иногда с родителями выбирались. А жизнь деревенскую разве что в кино видел. И только сейчас, на старости лет, понял, какая тут благодать!..

– Ага. Благодать… Лето вот закончится – ты в город вернешься, к теплому сортиру и непыльной работе, – ухмыльнулся Гена. – А скажи тебе здесь остаться насовсем, тогда как? Так-то хорошо про благодать рассуждать.

Головин растерялся от подобного тона.

– А тебе, Ген, как в городе живется? Не скучаешь по родным местам? – попытался сгладить ситуацию Макарыч.

– А по чему скучать? По дыре по этой? В городе у меня квартира четырехкомнатная, дачу в прошлом году достроил двухэтажную. И вообще… Удивляюсь я на вас! Живете здесь, как жуки навозные.

Мужики переглянулись. Очень уж неожиданно, ни с того ни с сего, поменялось настроение за столом.

– А как же ты сам до семнадцати годов тут прожил? – усмехнулся Макарыч.

– Слава богу, хватило ума вовремя свинтить. Я вообще думаю: валить надо из страны этой. Как тут жить можно?

– А мы это… ниче вроде… живем, – расплылся в улыбке Вова. – Иванычу вон тоже нравится. Ага. Все лето здесь с нами…

– Знаешь, Гена, говорят, где родился – там и пригодился. Родина как-никак, – начал Головин примирительно.

– Да ладно, родина… – отмахнулся Генка. – Где тебе хорошо, там и родина, я так считаю. Вот у меня сват в Германии. Так у него пособие по безработице – как у тебя зарплата за полгода. Дом двухэтажный, машина… А ты говоришь: «Родина!» И вообще… Там же Европа! Вот тебе что она, твоя родина, дала? – Он повернулся к Михаилу. – У тебя пенсия по инвалидности какая?

– Мне хватает, – глухо ответил тот.

– Да ладно! Хватает… – ухмыльнулся Генка. – Тебе государство, которое само же тебя в Чечню и отправило, копейки за подвиг твой геройский платит. За то, что ты на всю жизнь инвалидом остался. За то, что баба от тебя, от такого, ушла. А в Америке тебе бы такой пенсион на всю жизнь…

– А я не за государство. Я за Родину воевал. За пацанов своих, что там остались. За русских людей, которых там бросили, а «духи» их резали, как баранов, – сквозь зубы процедил Мишка.

Тут не выдержал Макарыч:

– А что ж ты сам, Геннадий, в Германию не поедешь? К свату своему? Валил бы себе.

– И поеду. В этой стране все равно ловить нечего. – Гена вальяжно откинулся на спинку стула. – Он давно меня звал.

– Я вот не пойму никак, – покачал головой егерь. – Че уж так-то пресмыкаться? А, Ген? У тебя же дед с ними воевал, до Берлина дошел… И не западло тебе? – Он не отрываясь смотрел на Поскребыша. – А могилы родительские? Не жалко оставлять?

– Ты мне еще про патриотизм расскажи! Родители… Родители сами судьбу свою выбрали. Матери предлагали после института в Москве остаться. Так нет! За отцом в Сибирь, в деревню, потащилась. Декабристка нашлась… И тот тоже! Ну ладно, по распределению сюда загремел. А после-то? Кто здесь держал? Народник, блин… Были бы поумнее, так я, может, сейчас бы уже ого-го где был! – Генка закатил глаза к потолку. – А дед… Дед мой тоже не лучше… У него отца раскулачили, а он за них – вот как наш Мишка – грудь пулям подставлял.

– Миша – он… это… он герой, так-то… Да! – закусился Вова. – А ты от армии косил, блин…

В комнате повисла тягостная тишина. Михаил глядел на Поскребыша исподлобья, нехорошо прищурившись.

– Да ладно… Ты, Миш, не обижайся, – снисходительно проговорил тот, – но ты в самом деле малахольный какой-то. Тебе побрякушку на грудь повесили, а ты и рад. Лучше бы ты…

Поскребыш не договорил. Мишка стремительно метнулся в его сторону, перегнувшись через стол. В руке его была вилка. Если бы сидевший рядом Макарыч не успел его толкнуть, дальше бы Гена вещал без глаза.

– С-сука-а-а! – Михаил бился на полу, вырываясь из рук егеря и Головина. – Сука продажная! Да ты же и мать родную продал… И деда своего продал… Ты же… Ты же… Вражина!

Ошалевшие от неожиданности мужики с трудом удерживали тщедушного Мишку. Наконец тот затих:

– Да отпустите вы меня. Не трону я гниду эту.

Он сел на полу, обхватив голову руками. Мужики молча стояли рядом.

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, мил человек. – Макарыч легко приподнял тучного Гену за шкварник. И подтолкнул его к выходу так, что тот головой вынес дверь.

– Надо выпить, – заключил егерь, закрыв за Поскребышем и ополоснув руки под рукомойником.

Сев за стол, молча выпили.

– Миш, а ты это… расскажи… ну, как орден получил, – попросил Вова. – Ты ж это… не рассказывал никогда.

– Да ну, – отмахнулся тот, закуривая.

– Ну правда, Миш, расскажи, – поддержал Лиходея Головин.

– Не тушуйся, Михаил. – Макарыч разлил еще по одной. – Про такое не стыдно рассказывать. Про такое люди знать должны.

Мишка неторопливо пару раз затянулся и притушил окурок о торец покоцанного стола. Мужики молча ждали.

– Наша часть тогда под Бамутом стояла, – начал он. – Разведгруппа приказ получила: район прочесать. Шли всю ночь. Четырнадцать бойцов. На рассвете в ущелье спустились. Идем вдоль ручья. Туман – ни черта не видно! Тут мы и напоролись на них. Командира и еще четверых сразу положили. Мы за автоматы. «Духи» вроде назад оттянулись. Они ж тоже не видят ни шиша, в тумане-то. Откуда им знать, сколько нас? Мы по ущелью рассыпались, окапываемся под огнем. Я с пулемета откусываюсь, не даю подойти. Полчаса с начала боя прошло, не больше – огляделся, а, кроме меня, на ногах никого. Пацаны, кто еще живой, все раненые. Все тяжелые. Ну, думаю, кирдык нам. Вот и все, Мишаня, отгулял ты свое. А «духи»: «Сдавайся, русский свинья!» И такая тут меня злость взяла! Хрена вам, думаю. Своих, кто в живых остался, стащил всех вместе. Залегли за валунами. А «духи» садят из подствольников – крошево от камней в разные стороны! Пацаны перетянулись, перебинтовались как могли. Я отстреливаюсь, а они – кто ленты заряжает, кто мне передает. Ствол греется. Второй пулеметчик-то сразу погиб. Так я от одного пулемета к другому… И тут слышу, Леха, кореш мой, орет дурниной: «Миха, сюда! Миха, ранили меня!» Куда – «сюда»? В тумане не видно ни хрена. Где его искать? И я ж понимаю: убьют меня – всем хана. «Духи» лупят со всех сторон, отстреливаться не успеваю. А тот блажит… Я ему: «Не могу! Давай сам – на голос!»

Мишка помолчал. Мужики не торопили.

– Как он дополз, не знаю. В окоп перевалился. Вместо лица – месиво. Я его перемотал, промедол вкатил. Он, как в себя пришел, тоже давай помогать. Ленту заправляет – глаза стеклянные, того и гляди отключится. Сам тоже чую: бежит по пузу, тельник кровью пропитался уже весь. Понять не могу: куда меня? Не чувствую ничего. И тут вдруг затихли «духи». Слышу: «Пацаны… Свои… Не стреляйте…» Ага, думаю, щас! Мы тогда уже знали, что там у них и наши были, и хохлы… Всякой, в общем, сволочи хватало. «Как, – ору, – командира части зовут?» Тишина. Я – по ним! А у самого уже в глазах двоится. Думаю, перебинтоваться надо. К Лехе обернулся, а над ним «дух» стоит. Видать, в тумане как-то пробрался незаметно. Я его очередью пулеметной срезал, но он все-таки успел – зацепил Леху, плечо ему прошил.

Короче, когда наши подошли, я почти в отключке был. Сразу не поверил, что свои. Продолжал отстреливаться, пока паренек один не побоялся под пулеметом ко мне в окоп пробраться. Ну а после я уже не помню ничего. В госпитале мне потом сказали, что отряд, с которым мы хлестались, триста голов насчитывал, а бой четыре часа шел. И что к званию Героя России меня представили. Правда, со званием пролет вышел.

– Как это? Почему? – удивился Головин.

– Так завернули штабные меня, – усмехнулся Мишка. – Должно быть, решили – не достоин. Хватит с меня и ордена Мужества.

– А в госпитале долго лежал?

– Долго. Сначала вроде ничего, подлатали. А через какое-то время нога сохнуть стала. Сказали, операцию сложную надо делать. Дорогую. Квоты, мол, на десять лет вперед все расписаны. Так мне мужики всей частью деньги собирали. Только благодаря им и хожу. Вот такие дела.

Закончив рассказ, Михаил похлопал себя по карманам, достал сигареты. Головин смотрел на него и пытался представить: как этот парень, с виду совсем не супермен, а в то время и вовсе пацан, против трехсот головорезов выстоял?

…Когда Люська вернулась в избу с ощипанными глухарями в руках, изрядно захмелевшие мужики негромко пели:

Перед отъездом Головин зашел к Саврасихе. Попрощаться.

– Ну что, Анна Григорьевна, отбываю я к месту постоянной приписки, – отрапортовал он.

– Да и то, загостился ты, Игорь Иваныч! Семья-то уж заждалась небось?

– Ну да… Соскучились, говорят.

– Да от-тож… Удивляюсь я жинке твоей. Мужик цельное лето шаболдается незнамо где, а ей и дела нет. Не показалась ни разу.

– Да это я запретил.

– А что так? Или плохо живете?

– Нормально живем. Просто одному побыть захотелось.

– Ишь ты… – Саврасиха пожамкала губами. – И детки есть?

– И детки есть, и внуки.

– Ишь ты! – опять подивилась Саврасиха. – Чудно́ живете, молодые. Был бы мой Николай Михалыч жив, рази ж я от него куда делась?

– Хорошо жили?

– Душа в душу. – Саврасиха промокнула кончиком платка уголки глаз. – Только вот ребятишек Господь не дал. Застудилась я да надорвалась… В лагере. На лесоповале. Я ведь зэчка. Слыхал, поди?

– Разное люди говорят, – смутился Головин.

– Ну да… – Она опять утерла глаза. – Чужой рот не свои ворота, не затворишь.

– А за что сидели, Анна Григорьевна? – не удержался он.

– Так убивица я.

Головин опешил. Что угодно ожидал он услышать, только не такое.

– Вижу, не веришь?

Он замялся.

– Да ты не пужайся, – печально улыбнулась Саврасиха. – Я девчонкой тогда совсем была, только школу закончила. В техникум поступать собиралась. Мы с мамкой в Свердловске жили. Папку мово на фронте убило. Война только зачалась, а мы уж в августе похоронку получили. Мамка по первости убивалась. А потом… Сама-то она на заводе работала. Ну и сошлась там с этим контуженым… Это уж после войны. – Она вздохнула. – Пил он. А как напьется – гонял нас. У соседей, бывало, переночуем, поутру домой вертаемся, а он и не помнит ничего. А в тот раз я с танцев пришла, за полночь уже. На крыльцо поднялась, глядь – дверь расхлобучена, а в дому тёмно. Я поначалу-то не поняла ничего. Слышу только, возня на кухне и хрипит кто-то. Страшно так, со свистом. Я свет зажгла, а там…

Саврасиха вдруг жалобно, по-детски заплакала. Игорь Иванович смотрел на нее потрясенно.

– Гляжу, – продолжила она, – мамка на полу лежит, в крови вся, а он ее сапожищами по голове… Дальше и не помню, как и что. Опамятовалась, смотрю – а у меня топор в руке. Откуда взялся? И этот… рядом с мамкой, на полу… В общем, дали мне десять лет – фронтовика убила! Сначала в лагере, потом на поселении. Там и встретила Николая Михалыча мово. Как освободились, решили на новом месте жизнь начинать. – Она опять всхлипнула. – Мамка моя к тому времени померла. У Николая тоже никого родных…

Саврасиха замолчала, с умилением глядя на портрет мужа, что висел на стене. Очнувшись, добавила:

– А жили с ним, слава богу, хорошо… Хорошо жили. Грех жаловаться.

– И давно он умер, Анна Григорьевна?

– Почитай, сорок годков одна.

– Надо же… И не пожил совсем. Болел чем?

– Не-е… Не болел. На мотоцикле как-то вечером ехал по полю, на кочку наскочил – да головой о камень. Поутру нашли. Вот и кукую с тех пор одна. А ты говоришь, одному побыть… – Старуха вновь задержалась взглядом на портрете мужа. – Он же всю войну прошел, Николай Михалыч мой. В плену побывал. Бежал… Первый раз, как споймали – собаками рвали. Расстрелять хотели. А после войны попустил Господь у своих в лагерь угодить.

– За что его?

– У них в автопарке поганец один бензин сливал, налево приторговывал. Так Коля мой и прижучил его. Силушку только вот не рассчитал – покалечил маненько. А у того сродственник важной шишкой оказался. Крыса тыловая! Вот так мы и встренулись с ним, с Николай Михалычем моим, в лагере-то.

Игорь Иванович глядел на соседку новыми глазами.

– Надо же, – покачал головой он. – Всю войну пройти – и так обидно погибнуть!

– Так смерть, милок, не выбирают. Она дорогу всяко сыщет.

– Да-а… Ну, пойду я, – засобирался Головин.

– Погоди. Травок тебе соберу с собой.

– Да не надо, Анна Григорьевна…

– А ты не перечь! Не перечь… Зимой прижмет – вспомнишь тогда бабку Саврасиху. Тебе, с сердцем твоим, кажный день эту травку пить надо. Скажешь своей, чтоб заваривала…

Она тяжело поднялась и, охая, хватаясь за поясницу, поковыляла в кладовку. Головин смотрел ей вслед и думал: как же страшно, как трагично складывается порой судьба человеческая. За что такие испытания молодой, жизни еще не видевшей девчонке? Мужу ее, всю войну прошедшему, а в лагерь попавшему из-за какого-то паразита? А Мишке? За какие такие грехи? И как же стыдно за себя, за свое бесконечное нытье…

«Прости меня, Господи!» – подумал Игорь Иванович и неожиданно для себя перекрестился на освещенную лампадой икону в красном углу.

До станции Головина провожали Мишка с Вовой Лиходеем. Стоя на перроне и глядя на них, он с удивлением отметил про себя, как же дороги, как близки стали они ему за это короткое лето. Казалось бы, что общего между городским интеллигентом в третьем поколении и этими простыми деревенскими ребятами? А вот ведь! «Сроднились», – думал он, прощаясь и крепко обнимая их напоследок.

Вновь в Растеряево Головин приехал на зимних каникулах. Новый год встретил с семьей, как положено. Долг исполнил – и ходу. Тамарка, как всегда, разобиделась, а потом рукой махнула: нашел, дескать, дурак игрушку. Езжай уж, что с тебя взять. И сама к сестре гостить отправилась.

Мишку Головин увидел, как только свернул в свой проулок. Тот стоял посреди улицы и, отчаянно жестикулируя, о чем-то переругивался через забор с Саврасихой.

– Здравствуйте, Анна Григорьевна! Как жизнь, Михаил? – Головин широко улыбнулся. Он сам не ожидал, что так обрадуется встрече.

– О! Иваныч! – Мишка, раскинув руки, похромал к нему, разом забыв про соседку. – Я как знал! Зайца вчера подстрелил. Прикинь, прям в огород ко мне заскочил. Ты рагу из зайчатины пробовал когда? То-то! Не пробовал. Заходи вечерком. Я щас на ферму метнусь – бабы просили проводку починить. Электрик-то наш все Новый год празднует, в дело негож!

– А ты, смотрю, ничего? Сухой, как лист! – похвалил Игорь Иванович.

– А то! Нет, ну мы, само собой, с мужиками отметили праздник. Но культурно! Чисто по ностальгии, по тихой грусти…

Михаил был, как всегда, энергичен, рот до ушей, а под глазом у него сиял огромный фингал.

– По тихой грусти, говоришь? – усмехнулся Головин, кивая на синяк.

– Да это Люська, зараза. Приголубила.

– Неслабо она тебя приголубила, – посочувствовал Игорь Иванович, разглядывая Мишкин заплывший глаз. – Это за что ж тебе такая немилость выпала?

– Да темная баба! Дура, одним словом. Никакого понятия о научно-техническом прогрессе! Ко мне Леха, кореш мой армейский, приезжал недавно. Телефон свой старый подарил. Гляди, какой! – Он вытянул из кармана обшарпанный, с треснувшим экраном «самсунг». – Вишь? Ну вот. У меня-то старый был кнопочный и не фурычил уже ни шиша, а тут сенсорный экран, все дела. Интернет, само собой. А еще, гляди, мне Леха показал, здесь штука есть такая – «Алиса» называется. Ты ее спрашиваешь, а она тебе на любой вопрос отвечает. Прикинь!

– Да знаю я, – улыбнулся Головин.

– Не, ты смотри! Алиса, когда в наш магазин водку привезут?

– Ой, даже не хочу об этом говорить, – промурлыкал в телефоне девичий голос.

Мишка довольно захохотал.

– Ты, Миш, как ребенок, честное слово, – покачал головой Игорь Иванович. – С этой Алисой, поди, и дела все забросил?

– Дела у меня днем. А вечером куда деться – зимой-то? Сидишь один, как сыч. Словом переброситься не с кем. А тут – пожалуйста…

– Я так и не понял, какая связь между Алисой и фингалом у тебя под глазом?

– Да че там понимать! Я ж тебе толкую! Пришел я к Люське Печенкиной – похвастаться. Мы же с ней подруживаем иногда. Когда она в настроении. Баба-то одинокая, сам понимаешь. Ну вот… Смотри, говорю ей, какая у меня полюбовница есть. Спрашиваю у Алисы: «Любишь меня?» А она: «Люблю». Я ж для смеху! А эта дура приревновала! Нет, ты прикинь – к телефону ревновать? Ну и засветила мне со всей своей рабоче-крестьянской любовью промеж глаз! Етить-колотить! – Михаил с обидой рубанул воздух рукой. – Хожу теперь по деревне вечером, дорожки освещаю фонарем своим.

– Ох, Михаил, добром ты не кончишь. Тебе бы жениться. Чем тебе та же Люська плоха?

– Да ты че, Иваныч, на кой черт я ей сдался? Ты ведь Люську знаешь. Это ж танк, а не баба! Самоходная, блин, установка! Она картошку копает – от нее пар валит. А дрова, ты видел, как она колет? Она ж полено с одного раза – хрясь! – и в лоскуты. А от меня в хозяйстве проку, как от козла молока. Култышкой своей вон ковыряю потихоньку… Не-е! Не готов я ущемлять свое мужское самолюбие. Не дождется.

– Так сопьешься же один!

– Не боись. Я свою норму знаю. Ладно, покедова! – Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу. – Я на ферму. А вечерком жду. На дичь!

Вечером за столом, разговорившись под дичь и привезенный Головиным коньячок, Мишка доложил, что в Растеряеве все по-старому. Саврасиха жива-здорова. Че ей, старой кочерыжке, сделается? Митька Люськин четверть на «отлично» закончил.

– Вот ведь головастый пацан! – восхищался Михаил. – Я-то обормотом был в школе.

В общем, все идет своим чередом. А вот на ферме беда. Флянтиков зарплату три месяца не платит, половина баб поувольнялись. С такими делами и последние разбегутся. Кто за скотиной смотреть будет? А тут еще слухи пошли, что на Флянтикова налоговая наехала. Так он затихарился где-то, на ферме не показывается. Не сегодня завтра корма закончатся, а ему – етить-колотить! – и дела нет. Хозяин, называется…

– Ты-то как? – Игорь Иванович с улыбкой смотрел на разошедшегося соседа.

– Да че мне сделается?

– Не тоскливо зимой одному?

– А мне когда тосковать-то? – удивился Мишка. – Бабы поразбежались, так я на ферме с утра до вечера. Веришь, нет – с доильным аппаратом наловчился управляться. Дальше так пойдет – я почетным дояром сделаюсь. Вечерами вот только… Сижу как неприкаянный, в ящик этот проклятый пялюсь да с Алиской вон разговоры разговариваю…

У Головина сердце сжалось, когда он представил, как Мишка вечерами беседует с телефоном. Один. В пустой избе.

– А как насчет этого? – Игорь Иванович кивнул на бутылку.

– Иваныч, ты что?! Я ж обещал! На Новый год… и то чисто символически. По тихой грусти. Чес-с-слово!

– Мужик!

– Ну так!

У кровати на полу Головин заметил стопку книг. На корешке одной из них разглядел: «Судьбы России».

– Читаешь?

– Да лучше бы не читал. Расстройство одно. Вот скажи мне, Иваныч… Как так получается? Возьми хоть ту же Германию. Ни нефти у нее, ни газа. На карте и то хрен разглядишь! Но старики у них на свою пенсию по всему миру путешествуют. А наши? Куда наша Саврасиха может путешествовать, кроме как до сортира в огороде и обратно? Или вот ты. Всю жизнь в школе горбатился, детей разумному, доброму, вечному учил. И много ты заработал? Че ты себе окромя больного сердца и давления нажил? Может, ты в отпуск на море ездишь? Или в санаторий? Ведь гад этот, Генка, Поскребыш который, – он же, ежели по совести сказать, прав! Это что у нас за государство такое, если ты на свою учительскую зарплату, окромя еды и штанов, ничего купить не можешь? Митька после школы в университет хочет поступать. Люська узнавала: три бюджетных места, а платно – сто двадцать тыщ в год. Где Люська тебе сто двадцать тыщ возьмет? У нее зарплата – восемь. А пацан башковитый. Все олимпиады по математике выигрывает в области.

– Так-то оно так, Миша. – Игорь Иванович невесело усмехнулся. – Самому тошно на все на это смотреть. А что делать? До неба высоко, до власти далеко.

– Так гнать такую власть надо! Поганой метлой!

– Я тебе, Миш, как учитель истории скажу: у нас всякий раз, как народ власть скидывал, страна кровью умывалась.

– И что ж? Молчать теперь в тряпочку?

– Не знаю, Миша, не знаю. – Головин вздохнул. – Нет у меня для тебя ответа. – И тут же, улыбнувшись, добавил: – А ведь ты Поскребыша за такие же разговоры чуть глаза не лишил. А?

– Я его не за это. Я за то, что ему на родину свою глубоко плевать, – возразил Мишка. – Поскребышу без разницы, какая власть! Он при любой власти свою страну хаять будет. Генка же всегда землю эту презирал. И людей, что на ней живут и пашут ее. И родителей своих – за то, что не гнались за длинным рублем, а всю жизнь здесь, в родной деревне, детишек учили. Не могу я тебе всего этого, Иваныч, объяснить! Не умею.

– Да понятно, Миш. Все так. Таких поскребышей хоть золотом осыпь, все равно дерьмом плеваться будут.

Михаил поднял рюмку. Замер.

– Знаешь, Иваныч, мне в последнее время сон один и тот же снится.

– Что за сон?

– Мне лет десять, наверное, было. – Мишка поставил рюмку на стол. – Поехали мы с родителями на море, в Гурзуф. Батин сослуживец армейский в гости позвал. А там – красотища! Пляж, море, солнце. Фрукты – ешь не хочу! Я из воды целыми днями не вылазил. После нашей-то лужи! Со скал нырял. Мамка ругалась! А тут как-то раз с батей решили с лодки порыбачить. Там рядом станция лодочная была. Отошли от берега недалеко, якоря бросили, рыбачим. Вода прозрачная-прозрачная – дно видать. Просидели уж не помню сколько – не клюет. Батя скупнуться решил, нырнул и погреб к берегу. А я в лодке остался. Он порядком уж отплыл, когда, гляжу, теплоход прогулочный из-за мыса выруливает. Музыка, отдыхающие на палубе… И, ты понимаешь, прямо на меня прет! Уже расстояние между нами всего ничего, метров двадцать. То ли капитан пьяный был… Вода бурлит под винтами, буруны белые накатывают, меня качает… И тут лодку с якоря сорвало! Я испугался, в воду сиганул и к отцу погреб. Он мне машет: мол, назад плыви, к лодке. Я назад – а лодки-то и нет: ее далеко в сторону откинуло. И тут чую: к теплоходу меня тянет, вот он, борт! Помню, вдоль борта того, у самой воды, приступочек. На нем матрос: одной рукой за веревку держится, другой – до меня пытается дотянуться. «Руку, – машет мне, – руку давай!» Кто-то круг спасательный кинул, но его отнесло сразу. Отец видит это все, кричит мне что-то. А меня вдоль борта тащит. Борт скользкий. Я по нему ногтями царапаю, зацепиться хочу – и чувствую: меня под корму затягивает. Хана, думаю. Внутри все захолодело. Распластался я на воде, чтобы ноги винтом не отрубило. Как сообразил только? Тут меня под корму затянуло – и в сторону отбросило. Далеко, к лодке как раз. Я – в нее. Тут батя подгреб, белый весь, губы трясутся. За лодку зацепился, а залезть не может. Я его тащу… – Голос у Михаила пресекся, он ненадолго замолчал. – Кое-как батя через борт в лодку перевалился, из последних уже сил. Он ведь тогда подумал, что конец мне. Представляешь, Иваныч: твой ребенок у тебя на глазах погибает, а ты сделать ничего не можешь!..

Мишка встал, прошелся по комнате. Остановился у окна.

– И вот снится мне уж какую ночь, что опять вдоль того борта меня тащит. Только на теплоходе уже нет никого. Ни души. И некому мне помочь. И тянет меня под корму – под винты! – как тогда. С такой силой тянет, что не спастись. И гул стоит от махины этой железной жуткий! А сквозь гул этот крик отца слышу. Зовет меня.

Михаил замолчал, сосредоточенно вглядываясь в холодную мглу за окном. Достал из кармана сигареты, приоткрыл форточку. В комнату потянуло колючей уличной стужей.

Через пару дней Головин был вынужден отправиться домой: сердце опять поприжало. Михаил с беспокойством поглядывал на друга. В конце концов не выдержал:

– Давай-ка, Иваныч, до дому. А? Там, в городе, жена, врачи под боком. А тут тебя прихватит – мы чего делать-то будем? Давай, брат, давай… от греха подальше.

– Я, Миш, этих каникул знаешь как ждал? Дни считал! Думал, мы с тобой в лес выберемся, на зайцев поохотимся…

– Обязательно поохотимся! На выходные приедешь, как поправишься, и поохотимся. А летом мы с тобой на кабана пойдем! И Лиходея возьмем. У них все равно на лесопилке нынче сплошь простои. Один фиг – без дела мается. А тут, слышь, – Мишка хлопнул себя по коленке, – заявил мне недавно: в город, говорит, поеду. В охранники подамся. Наши мужики, мол, с лесопилки собрались, а я чем хуже? Работа не бей лежачего: сутки работаешь, двое отдыхаешь. Так я ему живо хвоста накрутил! Какие, на хрен, охранники? Какой город? Он же, Иваныч, хуже ребенка. Ей-богу! Любая сволочь его облапошит. Да еще в блудняк какой-нибудь втравят. Охранник, блин… Так он, слышь, обиделся! Дня три пыхтел, не разговаривал.

– Ты, Миш, помягче бы с ним, – улыбнулся Головин.

– Да я что? Я ж для его пользы. Он уже в прошлом году чуть не вляпался в историю. Объявились тогда у нас доброхоты в деревне, уболтали его в соседнюю область поехать лес валить. «Черные лесорубы» – слыхал? И наш, значит, с ними собрался. Так я его в баньку к Саврасихе заманил, вроде как печь истопить, а сам дверь лопатой подпер, пока вербовщики эти с деревни не свинтили. Он же лось здоровый, я разве с ним справлюсь? – Мишка рассмеялся. – А так бы щас в местах не столь отдаленных лесорубил. Этих-то красавцев накрыли потом, ага. И нынче Лиходей наш без работы совсем захандрил. Забегал тут к нему на днях – квасит. По тихой грусти…

– Миш, ты сам-то тоже, смотри…

– Чего?

– Ну… спиртным не шибко увлекайся.

– О-о-о! Опять… Я ж обещал! – Мишка приобнял соседа. – Не журись, Иваныч. Болей себе на здоровье, а об нас не беспокойся. Все путем будет!

На следующий день Михаил проводил Головина до станции. На прощание крепко обнялись.

– Ты, брат, держи оборону, – пошутил Игорь Иванович. – Не поддавайся буржуям недорезанным.

– Ты про Флянтикова, что ли? А я на него жалобу в Гринпис накатаю, чтоб над животиной не издевался. Мы-то потерпим. А вот скотину жалко. Ладно, Иваныч, прощевай!

Головин зашел в вагон. Электричка тронулась. Он выглянул в окно: Мишка одиноко стоял на перроне. Рука его, с зажатой в кулаке шапкой, была поднята в прощальном взмахе. Сердце Игоря Ивановича тоскливо защемило.

Перед самыми весенними каникулами у Головина опять прихватило сердце. Довел он таки себя на работе. Доконал. Как ни зарекался не высовываться и беречь нервы – не удержался. С педсовета на скорой и увезли.

Две недели под капельницей на больничной койке провалялся. А как только малость отпустило, запросился на выписку. Лечащий врач и слушать не хотел, все инфарктом стращал. Договорились, что Головин дома отлежится, амбулаторно долечится. Дома, как известно, и стены помогают. А тут от одного запаха больничного, да на соседей болезных глядючи, захиреешь. Одним словом, уломал доктора.

Однако пациентом Игорь Иванович оказался несознательным: как выписался – сразу в Растеряево засобирался. Тамарка в слезы, ведь только-только оклемался! Но Головин одернул причитающую жену: не голоси, дескать, как по покойнику, мне там на свежем воздухе сразу полегчает.

Подъезжая к знакомой станции, Головин почувствовал, что ему и впрямь как будто стало лучше. Щурясь на яркое солнышко за окном электрички, он представлял, как, добравшись до дома, растопит печь, отогреет промерзшую за зиму избу, заварит себе чаю с мятой и смородиновым листом и станет просто пить чай, слушая, как гудит огонь в печи. А вечером пойдет в гости к Мишке. Будут они, сидя за столом, вести неторопливый мужской разговор. Выпьют Люськиной самогоночки – так, чуток. Для задушевности беседы. «Чисто по ностальгии, – улыбнулся Игорь Иванович, – по тихой грусти…»

Пока он добирался от станции до деревни по узкой, протоптанной сельчанами тропинке, весь взмок. Солнце припекало. Слежавшийся снег вокруг покрылся ледяной коркой и перламутрово переливался под ласковыми весенними лучами. А над головой раздавался радостный щебет натерпевшихся за зиму птах.

Головин с трудом отворил калитку. Пробрался по осевшему снегу к дому, постоял, облокотившись о перила крыльца. Отдышался, сходил в сарай за лопатой и – потихоньку, с передыхами – стал расчищать тропинку от крыльца к калитке. Время от времени он поглядывал на соседский дом. Странно… Запил Мишка, что ли? Двор заметён, крыльцо снегом завалено. Уехал куда?

Он уже заканчивал с расчисткой, когда подошла Люська:

– Здравствуйте, Игорь Иваныч.

– Здравствуй, Людмила.

– Давненько не показывались. Все на работе? Заняты, поди, с охламонами вашими, забыли нас совсем? Думала, на весенних каникулах приедете…

– Да я, Люда, приболел. На днях только из больницы выписался.

– Ну да, ну да… – Она отвела глаза.

– А у вас как дела? Что-то Михаила не видать. Снег во дворе, гляжу, не убран… Загулял, что ли?

Люська всхлипнула.

– Ты чего, Люд? – Игорь Иванович с тревогой посмотрел на соседку, только сейчас обратив внимание на ее черный платок.

– Нету больше нашего Миши. Помер. В прошлую пятницу схоронили.

Головин, оглушенный страшным известием, долго молчал. Наконец, придя в себя, с трудом выдавил:

– Как же так?

– Затосковал он в последнее время. Как ферму закрыли, так и затосковал. Мужик без работы – сам знаешь… Телевизор целыми днями смотрел, про политику все. Да Трофима слушал, «Аты-баты» свои… Не разговаривал ни с кем. Сидел и пил. А он же до этого три месяца – ни грамма. Я, говорит, Иванычу обещал. А тут Вова, паразит, какую-то отраву притащил. Лиходей проклятый! У самого ноги отнялись, еле откачали. А Миша…

Игорь Иванович обессиленно опустился на скамейку у ограды:

– Так что же вы молчали? Почему не позвонили?!

– Миша не велел. Он ведь не сразу умер. В больнице еще сутки жил. Я с ним до конца была. – Люся опять всхлипнула. – Так он строго-настрого наказал не звонить тебе, не тревожить.

– Да почему?!

– У Иваныча, говорит, сердце больное. Ему волноваться нельзя. Беспокоился.

Головин зачерпнул снега, отер лицо.

– Надо было позвонить. Надо было…

Люська осторожно присела рядом.

– Ты не думай, Игорь Иванович, мы Мишу по-людски похоронили, как положено. – Она вроде как оправдывалась. – Церкви-то у нас, сам знаешь, нет, так Саврасиха всю ночь над ним Псалтырь читала. Подкосила ее Мишина смерть. – Люська сокрушенно покачала головой. – Они ж если когда и ругались, так это так… шутейно. Любила она его. Своих-то детей Бог не дал, так она его, точно сына родного… А как схоронили Мишу – совсем сдала, старая. Забегаю к ней после работы, приглядываю. Миши нет, вот и некому.

– А Вова? Вова как?

– Лиходей-то? Вот уж с кем натерпелись! Он ведь как узнал, что Миша помер от отравы его, так мы думали, умом тронется. Уж как кричал да бился! Сестра его боялась одного дома оставлять: как бы чего не сделал над собой. Осиротел он без Миши. Че уж говорить? Осиротел. За ним ведь, как за дитем неразумным, догляд нужен. Они ж с Мишей были как ниточка с иголочкой. Каково Вовке теперь без него?

Головин достал из кармана пузырек, закинул под язык таблетку.

– Люд, а у тебя ключи есть от Мишиного дома?

– Зачем тебе?

– На память хочу что-нибудь взять. Можно?

– С собой у меня ключи, Игорь Иванович, – почему-то обрадовалась Люська.

Пробравшись к крыльцу по серому ноздреватому снегу, они обнаружили, что замок сорван. В доме кто-то основательно похозяйничал. Люська первым делом сунулась к ящичку с документами. Орденская книжка лежала в стопке бумаг. Сам орден пропал.

– Сволота! – выругался Головин.

– Это не наши! – дернула головой Люська. – Наши не могли. Залетные, видать.

В доме было пусто, холодно и неприютно. Кое-что из вещей, как водится, разобрали на память деревенские. На столе Головин заметил дембельский альбом. Смахнув пыль, раскрыл. С фотографии на него смотрел непривычно серьезный, совсем еще юный Мишка. В новенькой форме, с автоматом на груди, рядом знамя части. Фотография с присяги.

– Я возьму, Люсь?.. – спросил он осипшим голосом.

– Бери, Игорь Иваныч, бери.

Он последний раз окинул взглядом холостяцкое жилье своего товарища. Задержавшись в дверях, погладил дверной косяк – попрощался.

Вышли во двор.

– Айда, Игорь Иванович, ко мне, – предложила Люська. – Помянем Мишу. Да и ночевать у меня оставайся. Чего ты один в нетопленой избе будешь? – Она с беспокойством поглядывала на бледного, осунувшегося соседа. – Гляжу, лихостит[2] тебя?

– Пойдем. Помянем. Только сначала на кладбище сходим. А ночевать не останусь. Домой поеду.

Как Люська ни уговаривала, ночевать Головин так и не остался. Отправился домой на последней электричке. Людмила велела сыну его проводить: очень уж неважно Игорь Иванович выглядел.

До станции шли молча. Митька простуженно шмыгал носом. Подоспели вовремя: вдалеке как раз показались огни электропоезда.

Головин протянул руку:

– Ну что, Митя? Прощай. Слушайся мать. Ей, сам знаешь, нелегко. Один ты у нее теперь.

– До свидания, Игорь Иванович.

Митька по-мужски крепко тряхнул его руку в ответ.

– Как поступать соберешься – звони. Чем смогу – помогу. Телефон мой у мамы есть.

– Спасибо, – смущенно ответил Митька.

– Ну, бывай.

Головин взялся за поручни. Пройдя в вагон и сев у окна, вгляделся в темное стекло. На пустом перроне одиноко маячила щуплая фигурка. Митька не уходил. В тусклом фонарном свете было видно, как он зябко ежился и поджимал ноги в худых ботинках. Вот так же совсем еще недавно Головина провожал Михаил. Электричка тронулась. Митька, сделав несколько шагов, вдруг сдернул с себя шапку и, сжав ее в кулаке, вскинул над головой. Порывистый жест был до боли знаком. Игорь Иванович глухо застонал.

Приникнув лбом к холодному стеклу, Головин безучастно смотрел в окно вагона. Мимо проносились серые полустанки, заброшенные избы с заколоченными крест-накрест окнами, покосившиеся электрические столбы. Вдали, на фоне белеющего в полях снега, неприкаянно торчали черные скелеты деревьев.

Глядя на эту сирость и бесприютность, Игорь Иванович вспомнил рассказ Михаила о том, как умирала его мать. Она последние полгода лежачая была, не вставала совсем. Мишка сам за ней ухаживал, никого не подпускал. Последние несколько суток, перед смертью, не отходил от нее. Рассказывал, что мать несколько раз вытягивалась уже. Тогда он усаживал ее в постели, обнимал со спины и держал. Прижмет – и держит. Не отпускал. Туда не отпускал!.. И так несколько раз. А она, удивлялся Мишка, маленькая, легонькая – как ребенок. Посидит он с матерью – она вроде ровнее задышит. А в последнюю ночь сморило его. Под утро очнулся, а она уж неживая. Михаил простить себе не мог, что не выдержал, задремал. Верил, что, не усни он тогда, жила бы мать.

Вспомнил Игорь Иванович эту историю, и так горько на душе стало! Горько, что не случилось ему быть рядом с Мишкой в последний его час. Обнял бы, прижал к себе – глядишь, и не отпустил бы. Удержал.

На одной из станций в вагон с шумом и хохотом ввалилась молодежь. Улюлюкая, перекрикиваясь и не обращая внимания на невольно напрягшихся пассажиров, компания с ходу облепила несколько лавок. У одного из ребят, в яркой нелепой шапке с помпоном, через плечо висела гитара. Девчонки, умостившиеся на коленях своих ухажеров, наперебой принялись просить его сыграть. Гитарист что-то им отвечал. Те закатывались от хохота, ничуть не смущаясь бабулек, которые с осуждением глядели на их немыслимого цвета шевелюры, пирсинги в носу и коротюсенькие, едва прикрывающие срам, юбчонки.

– От бесстыжие… – проворчала сидящая напротив Головина старушка. – Что из них только выйдет? О-е-ей…

Игорь Иванович отвернулся к окну.

Гитарист тем временем заперебирал струны. Гомон умолк. И, сдернув с головы дурацкую шапку, парень запел:

Остальные дружно подхватили:

Головин замер и, оторвавшись от окна, поднял на них повлажневшие глаза. Ах, ребятки, ребятки… Родные вы мои! А ведь он в последнее время, к стыду своему, во всем и вся разуверился. Покоя искал, мира… И теперь, глядя на поющих ребят, чувствовал себя дезертиром, бежавшим с поля боя. Надо же! В деревне думал отсидеться.

«Мы ж для них трава на обочине», – вспомнились ему Люськины слова. Ничего, ничего, Людмила… Не все потеряно. Рано играть отходную. Вот пока дети наши песни такие поют – есть для чего жить. И есть за что воевать. Есть!

А Растеряево… В Растеряево он больше не вернется – сил не достанет. Но часть его надорванного, измученного сердца навсегда останется на старом деревенском погосте с сиротливым холмиком и латунной табличкой на кресте: «Здесь лежит Герой России Михаил Жданов».

Юрка сидел на старой покрышке от КамАЗа у распахнутых настежь ворот СТО и неторопливо потягивал чай из помятой жестяной кружки.

Станция, на которой он впахивал целыми днями вот уже без малого год, лепилась на самом краю города в полузаброшенной промышленной зоне. По одну сторону от нее день и ночь гудела федеральная трасса, по другую – расположилась площадка Вторчермета, с вечно отирающимися у ворот бомжами. Бомжи с утра и до вечера тащили туда разные, невесть откуда добытые железяки, зарабатывая таким образом на пропитание и на прочие нужды нелегкой бродяжьей жизни. Прямо по курсу тянулась жиденькая лесополоса, за деревьями возвышались дымящие трубы химзавода – единственного сохранившегося производства в их некогда благополучном городке. Время от времени было слышно, как по подъездным путям, то и дело сигналя, громыхал маневровый локомотив.

На работу Юрка всегда приходил первым. Нравилось ему, пока народ еще не подтянулся, посидеть в тишине, помечтать, разглядывая дымное, расчерченное проводами небо. И не важно о чем. Сегодня, например, глядя на проносящиеся по трассе один за другим большегрузы, он вдруг подумал, что хорошо, пожалуй, было бы податься в дальнобойщики. Едешь вот так, едешь… И ни о чем не думаешь. Ни о чем не переживаешь. Мимо незнакомых городов и поселков, лесов и перелесков, рек и речушек… А вдоль дороги по обе стороны – поля, поля, поля… Ехать! Днем и ночью. Зимой – по заснеженной, переметенной дороге, а летом – по серому, пахнущему только что пролившимся дождем асфальту. Хорошо! Или вдыхать через приоткрытое окно машины колкий, морозный мартовский воздух. Курить… Вести неторопливый разговор о жизни с напарником или просто со случайным попутчиком. Юрка обязательно бы подбирал автостопщиков. Вот у кого жизнь! Сегодня – здесь, завтра – там. Сам-то он в свои двадцать с небольшим нигде особо побывать не успел. Родился и вырос недалеко от столицы, в маленьком, заштатном городишке, каких много; в стороне от шумного, энергичного мегаполиса с его яркой, насыщенной, до краев наполненной событиями жизнью. Но Юрку это обстоятельство никогда не тяготило. Он любил эти вязкие сонные улицы и проулки, облупившиеся милые его сердцу пятиэтажки и покосившийся деревянный штакетник частного сектора, где день и ночь по вкривь и вкось уложенным рельсам стукотят облезлые трамваи. Все ему здесь было знакомо: каждый угол и каждый закоулочек. А люди? Ему казалось, он знает всех в своем городишке, и его тоже все знают.

Родители Юркины в свое время, как и большинство горожан, трудились на химзаводе. Жили они неподалеку. Юрка еще мелким пацаном, встречая отца и мать с работы, всякий раз с замирающим отчего-то сердцем наблюдал за бесконечным потоком людей, идущих со смены домой. Многолюдный этот поток выплескивался из заводских ворот разом – шумный, оживленный! – и вскоре заполнял собою всю улицу. Многих из проходящих мимо Юрка знал в лицо, его тоже узнавали – улыбались. Знакомые, родные лица. Юрка любил их. И они… они тоже – он был уверен в этом! – любили его. И сидящие целыми днями на лавочке во дворе старушки-соседки, и приблудный пес Тошка, для которого Юрка со своими закадычными друзьями Славкой и Шишей соорудил конуру из выброшенной кем-то на помойку старой тумбочки, и водитель хлебовозки, разгружавший по утрам хлеб у магазина и угощавший при случае Юрку булочкой с посыпушкой, – все они любили его. И весь мир, казалось Юрке, был переполнен этой любовью. А будущая жизнь представлялась ему одним бесконечным, радостным, солнечным летним днем!

Но, вернувшись из армии, Юрка не узнал свой город. Точнее – людей. Изменились люди. Они больше не улыбались. Хмурые, усталые, чужие лица. А может, это он изменился? Кто знает…

Юрка Воробьев дембельнулся по осени. С институтом пролет вышел, вот и загремел после школы в армию. А все потому, что учился он, прямо сказать, неважнецки. И не оттого, что бестолочь, – нет. Просто… очень уж натура увлекающаяся. То в студию театральную запишется, то в спорт ударится, то рок-группу соберет. В общем, пока друзья-товарищи корпели над учебниками, готовясь к экзаменам, Юрку мотыляло из стороны в сторону: все никак не мог определиться – куда податься. В итоге вопрос решился сам собой, и оказался он на Дальнем Востоке, в погранвойсках, о чем, впрочем, ничуть не пожалел. Да и то сказать, что ты за мужик, если в армии не служил? Примерно так рассуждал Юрка, трясясь в плацкартном вагоне по дороге к месту службы с полсотней таких же стриженных под ноль пацанов. В учебке, что и говорить, нелегко пришлось, а потом ничего – втянулся. Благо Юрка – парень спортивный, за спиной уже несколько прыжков с парашютом к тому времени было. С сослуживцами он тоже быстро сошелся: парень-то заводной, веселый, да еще на гитаре играет! С командирами опять же повезло. Ему вообще везло на хороших людей.

Вернувшись домой, Юрка с удивлением осознал, что служба, похоже, была самым беззаботным временем в его жизни. Поначалу как-то даже растерялся. Пока он тянул армейскую лямку, друзья-товарищи поразъехались: кто учиться – как Славка, кто бизнес в Москве мутить – как Шиша. Все при деле. А тут еще… Пока служил – мать с отцом развелись. Отец сразу же новой благоверной обзавелся, из города уехал. Пару раз Юрке написал и пропал. А Юрка… Юрка отца так и не смог простить. Потому что многое можно простить в двадцать лет, многое… но не предательство. Мать после развода да после сокращения на заводе сразу как-то сдала, постарела. Перебивалась случайными заработками – в городишке с работой не ахти. Юрка тоже поначалу потыкался в одно место, другое – не берут: везде опыт нужен. А где его взять, опыт этот? Спасибо Аверьянычу – соседу по подъезду, – выручил, взял к себе в автомастерскую, обещал поднатаскать. «Толковый спец завсегда в цене, – говорил он Юрке. – Потому как машины ломаются независимо от курса рубля к мексиканскому песо! – Аверьяныч ободряюще похлопывал Юрку по плечу. – Не сомневайся, Юрок! На кусок хлеба с маслом и даже с икрой всегда заработаешь». Да тот вскоре и сам в этом убедился. Ну а как?

Весна пришла, подвеска оттаяла после холодов – народ ходовую ремонтирует. В зиму – масло меняет. А с такими убитыми дорогами, как в их городе, подвеску по круглому году шаманить надо. Оттого и переработки у автомеханика – в порядке вещей. А выходные и праздники – вообще самый сенокос. Дух перевести некогда! Хочешь не хочешь, а к утру клиенту машину отдай. Труд тяжелый да и опасный. Аверьяныч рассказывал случай: молодой машину на подъемнике не закрепил как надо – и все… Три месяца в больнице, в гипсе. Да еще кредит пришлось брать, чтобы клиенту убыток возместить. А то, бывает, в смотровую яму раззява какой свалится, или током кого долбанет. В общем, как говорит Аверьяныч: «Сплошная анархия и перманентный хаос». Это тебе не менеджером в офисе часы высиживать, где тепло, светло и мухи не кусают. Тут с утра до вечера не разгибаясь корячишься, в мазуте и масле. Та еще работенка! Но Юрке были по душе спартанские условия гаража.

А к технике его всегда тянуло. Он еще в детстве с отцом частенько по выходным в их стареньком жигуленке копался. В четырнадцать лет самолично двигатель перебрал. Так что в гаражном боксе у Аверьяныча Юрка себя чувствовал как рыба в воде. Слесарное дело осваивал, что называется, по ходу пьесы. Брался за все: хоть рулевую отрегулировать, хоть подвеску поправить. Собрать-разобрать двигатель – запросто, как автомат Калашникова в армии. И вскоре Юрка, несмотря на свой молодой возраст, заслужил у клиентов непререкаемый авторитет. Заработало сарафанное радио, и каждый старался именно к нему машину на ремонт загнать.

В общем, не прошло и года, а Юрка вполне себе уже прилично зарабатывал. Тут ведь как? Как потопаешь, так и полопаешь, – сдельщина! Мог бы и больше: клиента развести – дело нехитрое, даже если он опытный. Возможностей масса! Тот же топливный насос в бензобаке: сроду не увидишь – новый он или нет. Сеточку забора топлива почистят, а скажут, что бензонасос поменяли. Или ремень ГРМ, тоже далеко спрятан, – иди проверь, поменяли, нет. И некоторые его напарники нередко такое практиковали. Но Юрка себе ничего подобного не позволял. К заказчику относился с уважением. Хотя… Иной, случается, так достанет вопросами своими! Спасу нет! А то еще советы под руку давать начнет. Всю душу вымотает! В таких случаях Юрку прямо распирало от «добрых» слов, да куда деваться? Ему с этого клиента еще деньги получать.

Аверьяныч, наблюдая за Юркой, нарадоваться не мог. Еще бы! В наше время толкового механика днем с огнем не сыщешь. Бывает, такие экземпляры попадаются – не знают, в какую сторону гайка откручивается. Аверьяныч даже пообещал Юрке, что если дела и дальше так пойдут – со временем на свое место поставит. На хозяйство. А сам – на пенсию. Хватит уже под машинами валяться. Ну а что? Юрка – парень рукастый, и башка варит как надо. Не ошибся Аверьяныч в помощнике.

В общем, жизнь у Юрки налаживалась. Даже мать, он заметил, улыбаться чаще стала – радовалась за сына. А недавно Славка из Москвы приехал на каникулы, следом Шиша – в отпуск, родителей проведать… И показалось Юрке, что все вернулось на круги своя: лето, гитара, друзья-товарищи… С девчонками вот только не везло. А все потому, что ухажером Юрка был привередливым. На него не угодишь! У одной – руки, видите ли, недостаточно изящные, у другой – щиколотки широкие, у третьей – походка некрасивая. А то еще случай был: познакомился с очередной. Такая прям вся из себя!.. Отношения вроде какие-то наметились, то да се… И тут она эсэмэску присылает, а там… В каждом слове по три ошибки! А Юрка этого на дух не выносил! Ему еще в школе учительница русского языка говорила, что у него грамотность врожденная. В самом сложном диктанте – ни единой ошибки. А у этой… Ну вот какие тут могут быть романтические отношения… после такого? Сплошные разочарования. Но Юрка надежды и бодрости духа не терял и всякий раз, когда парни из гаража посмеивались над его любовными неудачами, смущенно бросал:

– Да не, пацаны… Так себе вариант. Не то пальто! Не то…

– Ты, Юрок, не под тем углом на женский вопрос смотришь, – пытался вразумить его Аверьяныч после очередного любовного фиаско. – Вот ты думаешь, что в бабе самое главное?

– Что?

– Известно – что! Баба, она ласковая да покладистая должна быть. И по хозяйству чтоб шуршала, и мужика своего ценила. Пришел ты, скажем, домой, а там полный порядок! Ну и пожрать – это уж само собой.

– Примитивно ты, Аверьяныч, мыслишь, – не соглашался Юрка. – Пожрать… Хозяйство… Всё это… Ну, не то пальто! Мне такая женщина нужна… – он замолкал, подбирая слова. – Такая… Ну, чтобы вот посмотрел ты на нее – и все… Полный крышеснос! Да ну тебя, все равно не поймешь, – отмахивался Юрка.

– Куда уж мне!

– И вообще… У человека мечта должна быть! Вот и в работе тоже…

– Чего тоже? – напрягался Аверьяныч.

– Ну как чего? – улыбался Юрка, заметив реакцию старика. – Думаешь, я на тебя тут всю жизнь батрачить буду? Не-е-е… Не то пальто!

– А-а-а, – тут же с пол-оборота заводился Аверьяныч. – В Москву свалить решил? Давай, давай… Только тебя там и не хватало! Лажа это все, Юрок! Я знаю, это тебя Славка с панталыку сбивает. Он, змей! Он!.. Вот что ты этого трепача слушаешь? Сам-то он нигде не пропадет. Об нем папа с мамой позаботятся. А ты-то! Ты…

Аверьяныч подскакивал с места и, размахивая руками, принимался нервно расхаживать по мастерской.

– Ну вот кому ты там сдался? Славке? Нужен ты ему, как рыбе зонтик! Ты же прирожденный автомеханик! Уж мне-то поверь. Я в этом деле понимаю. Через годик-другой я тебе дела передам. Считай, хозяином станешь. Чем плохо-то? Да и какой с тебя москвич? – махал рукой старик. – Москвич с тебя, Юрок, прямо скажем, как с дерьма пуля.

– Нет, Аверьяныч, спасибо тебе, конечно, на добром слове, хотя про пулю все-таки обидно, но… Не прав ты. Не прав! – Юрка едва сдерживал смех, глядя на распалившегося не на шутку старика. – Нет, ну до осени я, так и быть, доработаю, а там… Уж прости-извини. – Юрка картинно разводил руками.

Напрасно Аверьяныч беспокоился. Никуда, ни в какую Москву Юрка не собирался. Так… старика подначивал. Хотя Славян ему и впрямь все уши прожужжал с Москвой своей. Как приехал, так и насел.

– Да ты чё, Воробей? Так и будешь всю жизнь гайки крутить? Валить отсюда надо куда подальше, из дыры этой. Пока молодой. А не то оглянуться не успеешь, а тебе тридцатник! А сороковник? О-о-о… Это ж, считай, все – кранты! Жизнь прошла. Наши вон все уже перебрались кто в Питер, кто в Москву. А если ты насчет жилья загоняешься, так вообще не вопрос! Даже не заморачивайся на эту тему. Жить есть где. Мне родаки в Москве хату снимают. Там еще и дядька родной. У него фирма своя, кресла массажные продают. Давно к себе зазывает. И тебя возьмет – менеджером. Круто же! Через год можно будет тачку взять… Ты у Шиши джипа видал? То-то же!

Юрка слушал, какие завлекательные перспективы рисовал ему друг-товарищ, и думал: откуда это в Славке? Сам-то давно ли москвичом заделался? На одной улице росли. Да… Забурели пацаны без него… Забурели. Шиша тоже весь из себя важный. Юрка даже не сразу узнал того при встрече: раскабанел, поперек себя шире стал. И какими такими делами он там в Москве занимается, что джипа нового взял? Это ж бешеные деньги. Ну ладно Славка, у того родители состоятельные, он всегда в мажорах ходил. А Шиша? Отец – мент, мать – домохозяйка. После школы так же, как и Юрка, никуда не поступил. И загремел бы Шиша в армию за милую душу, если бы его батя не отмазал. А теперь гляди, как поднялся!

Юрку в столицу никогда не тянуло. Да и мать, как она тут одна, без него? А самое главное, прикипел он к слесарному делу. Машину клиенту возвращает после ремонта, а у самого душа радуется. Юрке даже запах мастерской родным стал. Да и какой с него менеджер? Какие массажные кресла? Только разве Славке это объяснишь?

– Славян, да ты пойми, ну не то это пальто… Не то.

– Да почему?

– Да потому! Я же здесь каждую собаку знаю, – улыбался Юрка на очередной Славкин заход. – Как у Есенина, помнишь: «В переулке каждая собака знает мою легкую походку…»

– Есенин, тот, между прочим, как раз из деревни в Москву сбежал. Не то что ты! Сидишь тут… Вот скажи мне, ну чего здесь хорошего?

– Да ну как, чего хорошего? Вот иду я по нашей с тобой улице – со мной все здороваются, я со всеми здороваюсь. Мне приятно. Понимаешь? А в Москве твоей ну кто я? Так… Один из… А тут меня знают, уважают. Я даже всех местных бомжей знаю. Тимоха вон заходит ко мне. Помнишь, в соседнем доме с нами жил? Будку еще помогал для Тошки строить.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Заходит зачем?

– Ну как зачем? Поговорить.

– Не, ну нормально? Он уже с бомжами разговоры разговаривает.

– Ну а чего такого? Интересно же. И вообще… Я их всех… Люблю, что ли…

– Кого?

– Всех, – улыбался Юрка. – Аверьяныча, парней с гаража…

– И бомжей?

– Ну а что? Бомж – не человек, что ли?

– С ним серьезно, а он… – вздыхал Славка.

– Да я тоже серьезно! Как тебе объяснить-то? – Юрка на минуту замолкал, подбирая слова. – Ну вот дед мой… Он же на нашем химзаводе всю жизнь отпахал – сорок с лишним лет. Знаешь, как его там уважали? Дед уже сто лет как на пенсии был, а его каждый год с днем рождения с завода поздравлять приходили. И он – в цех свой, к мужикам… в гости. А знаешь, как помер?

Юрка закурил.

– Я тогда в армии был. Мне мать рассказывала. Дед к тому времени совсем плохой был – болел сильно, ему уж под девяносто лет как-никак было. Последнее время лежал, не поднимался уже. А тут вдруг, говорит, встал и давай одеваться. Она ему, мол, куда ты, папа? А он: «Так, на работу». «На какую работу? – спрашивает. – Ты же не работаешь давно. На пенсии ты!» А дед: «Да? Ну ладно». Пошел к себе в комнату. Лег и помер.

Славка озадаченно глядел на Юрку.

– Вот ты к чему мне сейчас это рассказал? Ты, как дед твой, хочешь? До девяноста лет в гараж таскаться? Помереть здесь? Нет, Воробей, ты, конечно, не обижайся, но ты совсем того…

Юрка улыбнулся:

– Да ладно, Славян. Каждому свое, видать. Кому – Москва, кому…

– Нет, Воробей, не будет с тебя толку. Хоть говори тебе, хоть нет. Дело твое, конечно, хочешь – крути гайки в захолустье своем. Только…

– Моем? – удивленно перебил его Юрка. – Оно и твое вроде? Нет?

– Да нет уж, спасибо. Я тут месяц в гостях, и то… Чуть не озверел. Хорошо, хоть с Нинкой замутил, а то совсем тоска зеленая.

Юрку со своей подругой Славян недавно познакомил. А тот как увидал ее, так и… Короче, случился с Юркой полный крышеснос – тот самый, о котором он Аверьянычу толковал. Скажи ему кто раньше, что такое бывает, – не поверил бы. Ведь словом не перебросились! Да… Только это же последнее дело – на девушку друга запасть. Не по-пацански.

«Может, она тупая, как пробка, – уговаривал он себя. – Дура дурой?» И сам же себе отвечал: «Да и пускай. Может, оно и лучше, если дура? А то и так страшно при ней слово сказать, а если еще и умная, так вообще шансов никаких». То есть где-то там, в глубине души, надеялся, видать, Юрка на что-то. Хоть и гнал от себя такие мысли, но… Надеялся.

Допив чай, Юрка взглянул на часы: ух ты! Скоро народ подтягиваться начнет. Он поднялся и хотел уже было заняться поставленным в гараж еще с вечера «хендаем», как из-за угла выполз Тимоха.

Тимоха, как и его сотоварищи, время от времени пробавлялся тем, что сдавал разные железяки во Вторчермет. Юрка любил с ним, как говорится, «побазарить за жизнь». Тот частенько заходил к парням в мастерскую: потрындеть и почифирить. К этому делу он на зоне пристрастился. При этом старался подгадать так, чтобы Аверьяныча на месте не оказалось. Тот эту публику на дух не переносил и именовал не иначе как дармоглотами и гопотой подзаборной.

На глаз определить Тимохин возраст было весьма затруднительно. Но Юрка знал, что тому давно перевалило за полтинник: Аверьяныч рассказывал, они еще в советское время на автобазе вместе работали. Про себя Тимоха говорил, что полжизни «чалился» на зоне. На самом деле, со слов того же Аверьяныча, в колонии он провел всего пару лет. А до того, как загреметь туда, жил Тимоха, как и все нормальные люди: дом, семья, работа. И вот раз по пьяному делу обнесли они с дружбаном ларек. И что обидно? Взяли-то – пару ящиков пива. А дальше как в песне: «Голуби летят над нашей зоной…» Ну а как на волю вышел – глядь, жены и след простыл. Да ладно бы просто свалила – так нет же: она, зараза, еще и квартиру продала! Союз к тому времени распался. Автобазу к рукам прибрал местный депутат. Тимоху с его «волчьим билетом» на пушечный выстрел туда, само собой, не подпустили. Так, неожиданно для себя, стал Тимоха бомжом, сдающим во Вторчермет старые чугунные батареи, бачки от унитазов и прочий металлолом, что под руку подвернется. Доходов с этого ему хватало не только на пропитание, но и на выпивон, чтобы «жизнь свою поломатую», как выражался Тимоха, хоть сколько-нибудь скрасить. И что самое удивительное, такая «поломатая» жизнь его, похоже, вполне устраивала. Вот этого Юрка, как ни старался, понять не мог.

– Давно не появлялся. Я уж думал, случилось чего. – Юрка подвинулся, освобождая место рядом. – Падай.

Тимоху колотило с бодуна. Примостившись на лавку, он согнулся, весь скукожившись.

– Фигово выглядишь. Что? Совсем плохо? – посочувствовал Юрка.

– Помираю, Воробей, – пробормотал Тимоха, выбивая дробь немногими уцелевшими в борьбе за место под солнцем зубами. – Налей сто грамм, будь другом. Не то прям щас кони двину.

– Так нет ничего! Сам знаешь, у нас же сухой закон. Аверьяныч бдит за этим делом.

– А-а-а… Сдохну сейчас! – заскулил Тимоха, раскачиваясь из стороны в сторону. – Может, найдешь? А, Воробей? Ну, в мастерне же по-любому есть чего-нибудь!

– Тебе говорю – нету ни шиша.

– Воробей, ну поищи, а? – Тимоха умоляюще, по-собачьи заглядывал Юрке в глаза. – Ну, Воробушек, ну, загнусь же прямо здесь. Оно тебе надо?

– Тьфу! – психанул Юрка. – Иди сам ищи, если мне не веришь.

Зайдя в гараж, Тимоха тут же кинулся судорожно рыскать по всем углам. Юрка с жалостью наблюдал за страдальцем.

– Я же говорил! – наконец радостно взвыл тот. – Не могёт такого быть, чтобы Тимоха у вас в мастерне да ничего не нашел!

Юрка подошел и увидел, что тот держит в руках банку с клеем БФ.

– Клей?

– Он самый! Эх… Молодой ты еще, Воробей, жизни не нюхал. – Тимоха с вожделением потянул носом. – Это ж «Борис Федорыч», ёк-мокарёк!

– Какой, на хрен, Борис Федорыч? Совсем допился?

Тимоха, не отвечая, суетливо пошарил взглядом по сторонам:

– Воробей, ты это… Короче… Дрель нужна.

– Зачем?

– Давай, давай… Скоренько… Мы его щас это… на сверло намотаем! – банка в его руках ходила ходуном.

Юрка, глядя на воспаленные, почти безумные Тимохины глаза, решил не спорить и принес из подсобки дрель:

– Держи.

– О! – обрадовался тот. – Еще ведро, посудину какую… Ну давай, Воробей, шевели поршнями, видишь же, кончаюсь… И воды… Воды еще.

Юрка подал пустое пластмассовое ведро и пятилитровку с чистой водой. Тимоха трясущимися руками перелил клей в пустое ведро, добавил воды.

– Соль тащи.

– Соль зачем?

– Для вкусу, ёк-мокарёк! Тащи, говорю. Ни хрена химию не знают. И чему вас только в школе учили? Как же мне хреново, Воробей… Как хреново!

Сыпанув в ведро соли, Тимоха опустил туда сверло:

– Врубай!

– Дрель?

– Ну а чего еще?!

Юрка воткнул шнур в розетку.

Дрель, разбрызгивая вокруг ошметки клея, стала наматывать на сверло клейкую массу, оставляя на дне вонючую жидкость. Наконец Тимоха выдернул шнур и отбросил в сторону инструмент с намотанным на сверло липким комком.

Юрка, склонившись над ведром, брезгливо поморщился.

– Блин, Тимоха, ты что, это пить будешь?

– Само собой! Это ж спирт! Ничего-ничего… – усмехнулся он, глядя на скосоротившегося Юрку. – Нормалек! Не «Кузбасслак», конечно, но тоже потянет.

Он взял с верстака граненый стакан, нацедил в него мутную жижу и, ухватив стакан обеими руками, поднес к трясущимся губам:

– Эх!.. Жизнь моя поломатая! – Мучительно давясь, Тимоха потянул в себя содержимое. Острый, поросший щетиной кадык его судорожно ходил туда-сюда, точно поршень, загоняя внутрь измученного организма вонючую отраву. Юрку передернуло.

Опустошив стакан, Тимоха с минуту стоял, уткнувшись носом в грязный рукав. Наконец выдохнул с облегчением:

– Хух!

– Загнуться не боишься? – поинтересовался Юрка.

– Боюсь. А куда деваться?

– А за каким тогда пьешь?

– Не выпьешь – быстрее загнешься. Молодой ты еще, Воробей. Мы с мужиками в советское время, когда Меченый кислород нам перекрыл насчет спиртного, чего только на автобазе ни пили: и тормозуху, и…

– Да ладно гнать! Тормозуху?

– Хех! Это ж народная вещь – тормозуху по рельсе пустить. Но ее, рельсу-то, для начала выморозить надо, так что это только зимой. Да… Было дело.

Он утробно икнул и схватился за живот.

– Ох, Воробей, давай на воздух. Чё-то мне… Не того…

Выйдя на улицу и присев на лавку, Тимоха откинулся, прислонившись спиной к нагретой на солнце металлической стене гаража. Было видно, что его немного отпустило. На скулах даже румянец появился.

– Ничё-ничё… Нормалек.

– А кореш твой где, Толян? – поинтересовался Юрка, видя, что говорить Тимоха вроде уже в состоянии.

– В психушку забрали.

– О как!

– Ага! Прикинь, мы тут недавно у ханыги одного зависали. Бухло, само собой, кончилось. Я пока ходил, искал, Толян на хате остался. Возвращаюсь, а он на полу сидит. Забился в угол и глаза таращит: «Смотри, говорит, Тимоха, снег идет…» И руками так перед собою машет, машет… Ну, я струхнул, конечно, маненько. Скорую вызвал: думал, они ему успокоительное вколют какое-нибудь – и все. А эта клизьма в белом халате, прикинь, Толяна в наркологию упекла. Сама сопля молодая… Врачом небось без году неделя, а туда же – диагнозы ставить. «Белая горячка», – говорит. Я ей: «Ты погоди диагнозы ставить! Ты его обследуй сначала всего как следует». А она ему, Толяну, значит: «Вы, – говорит, – голоса слышите?» И тут я возьми сдуру и ляпни, по запаре-то: «Какие, нахрен, голоса? Я же с ним тут все время торчал, пока вы не приехали. Не было, – говорю, – никого!» Тут она ко мне поворачивается, гляделками своими сквозь очёчки уставилась и спрашивает… подозри-и-ительно так: «А как ваша фамилия?» Ну тут уж я сообразил, что тупанул, и дальше в дискуссии вступать не стал, от греха подальше. А то сидел бы сейчас с Толяном в дурке на пару.

Юрка, просмеявшись, спросил:

– Тимоха, а на фига тебе все это? У тебя же мать еще живая – жилье есть, работать бы мог… Да хоть бы у нас в мастерской. Аверьяныч говорит, ты классным мастером был. Жил бы как человек!

– Пошел твой Аверьяныч куда подальше, буржуй недоделанный. Еще не хватало, чтоб я, Тимоха Постников, на него чертомелил. Я ж его еще по автобазе помню, змея! Он меня, промежду прочим, тринадцатой зарплаты как-то лишил. Думает, я забыл… не-е-ет… Я все-е-е помню! – Тимоха злорадно потряс пальцем. – Мы с мужиками накатили тогда чуток перед сменой, а этот гад сдал нас начальнику гаража. А дело-то как раз под Новый год было. Ну и все – амба! Шиш тебе, Постников, а не тринадцатая зарплата!

– Вспомнил, – хмыкнул Юрка. – Ты давай с темы не соскакивай. Ты мне честно скажи, как есть: нравится тебе такая жизнь или нет? Только честно!

– Молодой ты еще, Воробей, не поймешь…

– Да что ты заладил: молодой, молодой… Вот и объясни мне, молодому, как так?.. Дома у тебя нет, семьи нет. Живешь как пес подзаборный. Друзей – и тех нет, собутыльники одни.

– А у тебя?

– Что у меня?

– У тебя-то друзья есть?

– Конечно! – удивился Юрка. – Славка, Шиша… Мы ж с первого класса дружим.

– Ну-ну, – хмыкнул Тимоха. – Друзья…

– Чего «ну-ну»? – возмутился Юрка.

– Молодой ты еще…

– Да у тебя одна песня! Ты старый, ну и скажи мне, вот на фига ты живешь?

Тимохе после выпитого заметно полегчало. Порывшись в карманах, он достал было замусоленный окурок, но Юрка протянул ему свои сигареты.

– О! Спасибочки. – Тимоха закурил. – Вот смотри, Воробей, крутишь ты целый день гайки. Так? Так. А зачем?

– Ну как зачем? – удивился Юрка. – Нравится. Ну и денег хочу накопить.

– Зачем?

– Зачем? Квартиру куплю, машину… А может, не знаю… Может, в Москву махну.

– Х-ха! В Москву! А зачем? – Тимоха с наслаждением затянулся.

– Да вот, Славян зовет. С работой, говорит, поможет.

– А чем тебе здесь не работа? Обязательно в Москву надо?

– Сравнил! Там возможности другие, – неуверенно возразил Юрка.

– Возмо-о-ожности… Ну так!.. Нешто мы не понимаем! – ухмыльнулся Тимоха. – Вон, – он махнул головой в сторону завода, – маневровый наш… Всю жизнь по одной и той же узкоколейке ходит. И никакая другая дорога, с нормальной колеей, ему не подойдет. Потому как ширина колеи только под него заточена. Нестандартная ширина! – Тимоха назидательно поднял палец. – Вот и у человека так же. У каждого в жизни своя колея есть. С которой не соскочишь. И пытаться не надо, зря только намучаешься. Да… Думаешь, я не пробовал новую жизнь начать? Пробовал. И чё толку? Сижу с тобой тут… Вот и ты, Воробей, держись своей колеи накатанной. И не рыпайся попусту. Думаешь, в Москве этой шибко румяно живут?

– Да уж, поди, получше нас!

– Да где уж там! Ну, хорошо! Купишь ты себе квартиру, машину… Дальше что?

– Да как что? Женюсь!

– На кой? – Тимоха циркнул слюной под ноги. – Думаешь, много от них, от баб, радости? Это они до загса все белые и пушистые, а потом только и слышно: дай денег, дай денег… А случись с тобой что – и все! «Вот она была и нету…»

– Да ну тебя, Тимоха. Тебя послушать, так лучше по помойкам лазить да в теплотрассе ночевать.

– А чем плохо? – Тимоха вскинул брови. – Вот ты Библию читал?

– Нет… – удивился вопросу Юрка.

– Зря! Мудрая, я тебе скажу, книга. В ней, промежду прочим, как раз про таких, как я, написано!

– Да ладно?!

– Прохладно! Я дословно, конечно, не вспомню, но общий смысл, так сказать… – он поморщил лоб. – В общем, живите, сказано там, как птицы! И ни в коем разе не вздумайте ничего копить, никакие такие сокровища или еще чего! Потому как все равно найдутся лихие люди – сопрут! Мудрые слова, промежду прочим, это я тебе как человек сидевший авторитетно подтверждаю. Да… И тряпье ваше моль сожрет. И вообще, живи, сказано, и не парься, что ты хавать и что ты пить будешь, обо всем Господь позаботится. Вон птицы ни фига не работают, а всегда сыты. А человек, промежду прочим, ничуть не хуже птицы. Так что об человеке отец небесный всенепременно позаботится. Будь спокоен! Так и сказано: нефиг о завтрашнем дне заботиться, он сам о себе позаботится. Очень правильные, я считаю, слова. Вот и получается, Воробей, что я, в отличие от некоторых, живу по заповедям Божьим.

– Ничего ты завернул! Сомневаюсь я, Тимоха, что это для тех писалось, кто ворованные дорожные люки во Вторчермет сдает и клей с бодуна пьет.

– А это не тебе, Воробей, судить. – Тимоха с укоризной покачал головой. – Не тебе… Клей пить – не самый страшный грех, промежду прочим. Кому плохо-то от того, что я выпил, а?

– Нет, Тимоха. Я не согласен, – возразил Юрка, – ну, как это так: поел, выпил, поспал… И все?! У человека же какой-то смысл должен быть в жизни. Цели… Стремиться надо… К чему-то.

– Например?

– Ну… Не знаю… Достичь чего-нибудь. Чтоб уважали тебя. Родители чтоб гордились…

– Вот видишь, Воробей, сколько тебе для счастья надо, – усмехнулся Тимоха. – Вертишься, крутишься, гоношишься… Аверьяныч тебя строит целыми днями. А мне для счастья чего надо? Червячка заморил, где ночь перекантоваться, нашел – и все! Ну выпить, само собой. И никому я ничего по жизни не должен. Ни одна собака мне не указ. Потому как я птица вольная! Вот и ты, Воробей, – еще раз тебе говорю! – держись своей колеи накатанной. И не рыпайся попусту. А то: Москва, Москва…

– Что? Неужели правда жить по-человечески не хочется?

– По-человечески – это как? Горбатиться с утра до ночи? Так я и без работы твоей по-любому себе и хавчик всегда найду, и одежей разживусь. Во, зацени, как я вчера на свалке отоварился! – он вытянул ноги в почти новых кроссовках.

– Да при чем тут твои кроссовки? Я ему про одно, он про другое. Пропадешь же! Замерзнешь где-нибудь зимой под забором по пьяному делу.

– Ты, Воробей, пойми. – Тимоха глубоко затянулся и, сложив губы трубочкой, виртуозно выпустил несколько колечек дыма, одно за одним. – Ты пойми, что каждому человеку боженька свою судьбу уже определил. Там… – он потыкал заскорузлым, пожелтевшим от курева пальцем над головой. – И ежели мне суждено от синьки загнуться, я так и так загнусь. Не боись! Что с работой, что без… Ну и за каким мне тогда пуп надрывать?

– Ничё ты философию подвел. А чего ж ты полчаса назад трясся тут: помираю, Воробей, помоги… Ну и помирал бы, раз тебе все равно, – поддел его Юрка.

Тимоха, поплевав на ладонь, притушил об нее окурок:

– Ты, Воробей, промежду прочим, мне благодарен должон быть. – приходя в себя после выпитого, Тимоха борзел на глазах. – Я, ежели хочешь знать, дал тебе шанс проявить, так сказать, свои лучшие человеческие качества.

– Да ну! – изумился Юрка. – Я ему банку клея пожертвовал, с риском для жизни, можно сказать: Аверьяныч если узнает – прибьет. Мне еще сверло очищать от «Борис Федорыча»! А он же мне еще, оказывается, и великое одолжение сделал.

– А ты как думал? – удивился Тимоха. – Как же, по-твоему, по другому-то спознать: правильный перед тобой пацан или так… дерьмо на палочке? То-то же! Вот ты мне помог? Помог. И теперь мне доподлинно известно, что Воробей не фраер дешевый, а… – он осекся.

На дороге показался Аверьяныч.

– В натуре, не мой сегодня день, – подорвался Тимоха, охая и хватаясь за печень. – Прощевай, Воробей. Почапал я. А то вон смотрящий ваш пилит. Бывай!

День выдался бестолковый, суматошный. Мало того, что Юрке от Аверьяныча за дрель с «Борис Федорычем» прилетело, так еще напарник на работу не вышел – загулял, видать, водилось за ним такое. А клиенты, как на грех, – один за одним, только успевай поворачиваться. Ближе к обеду вышел наконец на свежий воздух – передохнуть. Не успел присесть, как тут же к мастерской подрулил джип. Из машины выпрыгнул Славян, следом, задышливо сипя, выполз Шиша.

– Мужики, помогите. – Он открыл багажник.

В багажнике лежал связанный по ногам баран. Баран был грязный, как черт. Шерсть свалявшаяся, в репейниках.

– Это что за чучело? – удивился Юрка.

– Да вот… бате подарок. Он у нас только баранину уважает. Ну вот, свежачка ему. – Шиша хохотнул. – Его бы постирать, а то больно вид нетоварный. Давай, Воробей, «керхером» пройдись по нему.

Барана загнали на мойку, Юрка врубил «керхер» и направил струю на животное. Тот заметался, заблажил дурниной. На крик заглянул Аверьяныч.

– Чего у вас тут?

Узнав, в чем дело, покачал головой.

– Да-а-а, пацаны… И как же вы живете-то? Без мозгов? А? – он с участливым состраданием посмотрел на парней.

– Но-но… – Шиша угрожающе зыркнул в его сторону. – Ты за базаром-то, отец, следи.

– Ты, Шиша, мужчина, конечно, авторитетный… только малость недоразвитый, – вздохнул Аверьяныч. – Ухайдокали вы животинку, живодеры.

– Да чё ему будет? – Юрка с сомнением посмотрел на жалобно блеющего барана. Тот слегка покачивался на неловко раскоряченных ногах.

– Вот ведь как: на крутых тачках катаются, в компах шарят, а мозгов нет, – продолжал Аверьяныч. – Там же уровень давления – о-го-го! Вы ему все нутро отбили.

– Да ладно… – не поверил Шиша.

– А ты вставай к стеночке, я тебе прям щас душ Шарко и устрою. И ты, Юрок, рядом располагайся. Опробуем аппарат.

– Чё-то я как-то того… Не подумал, – стушевался Юрка. – И чего делать теперь?

– Чего-чего? Резать скорей. Пока не издох.

Шиша озадаченно почесал затылок.

– Аверьяныч, а ты барана когда-нибудь резал?

– Не-не-не… Резать! Я даже мясо не ем.

– Вегетарианец, что ли? – удивился Славян.

– Ага! Вегетарианец… В детстве видел раз, как свинью резали, с тех пор и зарекся. В горло не лезет. До сих пор в ушах визг стоит. Так что вы свои душегубские дела без меня решайте.

– Мужики, поможете? – Шиша повернулся к парням.

– С ума сошел?! – замахал руками Славка.

– Я пас, – категорично отрезал Юрка.

– Ладно. Сам управлюсь. А еще друзья называются.

Загрузив барана в багажник, Шиша сел в машину и дал по газам.

Юрка проводил взглядом джип.

– И как он его, интересно, резать будет? Живой все-таки… Жалко.

– Этот зарежет. Не сомневайся, – мрачно хмыкнул Аверьяныч. Сплюнул, развернулся и пошел в гараж.

Парни удивленно переглянулись.

– Чего это он? – спросил Славка.

– Да не обращай внимания, – отмахнулся Юрка. – Он сегодня вообще… Не в духе, короче.

– Ну так чё? Вечером в «Киты»? – толкнул его в бок Славка.

– Как договорились.

– Ну, окей! Ты тогда часикам к десяти подтягивайся. Мы с Нинкой тоже к этому времени там будем.

Услышав про Нину, Юрка почувствовал, как сердце у него предательски екнуло.

В обед Юрка сгонял на рынок: шмоток прикупить. А то совсем обносился. А с другой стороны, куда ему наряжаться? С утра до вечера на работе. Но сегодня дело другое: в «Китах» Нина будет. Вернувшись с рынка, Юрка решил сразу и примерить обновки, прям тут – в мастерской.

– В клуб, значит, пойдешь? – Аверьяныч задумчиво ковырял спичкой в зубах, глядя, как Юрка вытряхивает из пакета свертки.

– Ага. Джемпер вот, штаны новые…

– То-то, я смотрю, ты из старых портков прям выпрыгиваешь. Чем тебе старые-то плохи?

Старик сегодня и правда был не в духе. Не нравились ему эти Юркины гулянки с друзьями. Переживал – сбаламутят парня, утащат в Москву свою.

Юрка, не обращая внимания на старика, скинул джинсы и принялся примерять обновки. Аверьяныч недовольно наблюдал за ним.

– Мелко ты, Юрок, мыслишь. Разве ж это главное в мужике – штаны! Вот я, – он привстал, – я в этих штанцах, ежели хочешь знать, десять лет хожу. И ничего! Как новенькие.

Заметив, что Юрка на него ноль внимания, Аверьяныч, помолчав, продолжил:

– Я это к чему? Я это к тому, что фигня все это: шмотки, побрякушки, айфоны-майфоны. Знаешь, как говорят? Встречают по одежке, а провожают по уму.

– Это ты сейчас на что намекаешь?

– Ни на что я тебе не намекаю. – Аверьяныч раздражался на глазах. – а только противно мне на нынешних мужиков смотреть. Хуже баб стали. Да и девки ваши тоже… – он многозначительно помолчал.

– Чего тоже? Девки-то наши тебе чем не угодили?

– Да всем! Гляди-ко ты, моду взяли – фитнесы-шмитнесы… Губы варениками накачают – жуткое дело! Рожать перестали! У меня внучка третий год с хахалем своим живет. Я им: вы когда мне правнуков народите? А они: ну что ты, дед, какие правнуки? Сначала надо для себя пожить, мир посмотреть, квартиру побольше купить…

– Ты, Аверьяныч, ничего не понимаешь в современной жизни, – отмахнулся Юрка, разглядывая свое отражение в прислоненном к стене треснувшем лобовике крузака.

– Да уж куда мне! – хмыкнул Аверьяныч. – И что вы за поколение такое? Я же говорю: одно барахло на уме. Это ж не жизнь, а лажа какая-то. Вот я помню…

– Ну, начинается… Тебе лет-то сколько? Тогда все по-другому было.

– Да отчего ж? В наше время тоже всяких хватало. За джинсами да за разной другой фирмо́й гонялись. А то еще, помню, мода была: клеши со вставками и колокольчиками таскали. Брюки сами черные, а вставки по бокам красные, бархатные! И колокольчики повдоль.

– Какие колокольчики? – удивился Юрка.

– А в магазинах рыбацких для закидушек колокольчики специальные продавались: рыба клюнет – колокольчик звенит. Вот клоуны эти и приспособили их на штаны нашивать. А то еще, слышь, чудилы были: банку к ноге консервную привяжут – и вперед. По Бродвею! Это у нас улицу Свердлова тогда так называли. Ее вечером перекрывали, чтобы, значит, без машин, ну и вся городская молодежь туда подтягивалась. Идет такой полудурок по улице, банкой гремит, а из каждой подворотни собаки лают, заходятся!

– Во! А еще на нас наговариваешь, – хмыкнул Юрка.

– Так в наше-то время таких дурачков раз-два и обчелся было! Да и тех мы гоняли, как зайцев. А у вас? Ты погляди! Вы ж, как помешанные, с айфонами своими.

– Айфоны-то тут при чем? – удивился Юрка. – К айфонам у тебя какие претензии?

– А такие! – Аверьяныча уже понесло, и спорить с ним было бесполезно. – Вот хоть вчера взять: смотрю в окно, соседский парнишка с девчонкой на лавочке сидят во дворе. До-о-олго сидят. Ну, думаю, воркуют! А мне их только со спины видать. Через час где-то выхожу мусор вынести. Иду мимо, глядь, а они в телефоны свои уткнулись – оба-два – и ноль внимания друг на друга! Во житуха настала! Повыродимся скоро к едрене фене с такими делами. Да я б рядом с такой кралей, в его-то годы, о-о-о!..

– Ладно, Аверьяныч, кончай политинформацию.

– Нет, ты послушай! Вот ты думаешь, отчего лажа такая? А оттого, что родители ваши непутевые носятся с вами всю жизнь, как с писаной торбой. То ли дело у нас было! Вот я. Я ж в деревне рос. Батю не помню почти, он рано помер, мать одна нас четверых растила. Ну, как растила? Вкалывала с утра до вечера на ферме, а мы сами по себе, как трава сорная. Да… – Аверьяныч задумался. – Ну и сам понимаешь, как деньги доставались. Каждая копеечка на счету. На всем экономили. А уж чтоб нам подарочки какие дареные… Такого сроду не бывало. И ничего. Я не в претензии. Помню, пора мне пришла в первый класс идти. А портфеля нет. Так мать, недолго думая, завернула мне учебники в газетку, и я со свертком этим под мышкой в школу и подался. На первом уроке все, значит, из своих новеньких портфелей учебники достают, а я газетку разворачиваю. Разворачиваю, а сам про себя отмечаю: лажа какая-то! Все люди как люди – с портфелями, один я – с газеткой. Но ничего! Подумаешь, дерьма-то – портфель… Не в портфелях счастье.

– Вот ты к чему это сейчас? – удивился Юрка. – Портфель… Газетка…

– А ты не перебивай, не перебивай, – одернул его Аверьяныч. – Ты послушай умного человека. Я жизнь-то повидал!

Юрка хмыкнул.

– В другой раз интересней история была, – продолжил Аверьяныч. – Под Новый год в школе утренник объявили и велели нам костюмы, значит, приготовить. Какой такой костюм еще? Матери сказал, а та кофту свою, как щас помню, в которой в стайке у курей убиралась, на меня нацепила, юбку веревкой бельевой подвязала, а на голову – платок какой-то драный. И для полного антуражу, видать, золы еще из поддувала черпанула и по морде мне размазала! «Это чего ж, – спрашиваю у нее, – у меня за костюм такой?» «Бабой-ягой, – говорит мне родительница моя, – будешь». Вышла на двор, принесла метлу, в руки сунула и за дверь выставила. В общем, в таком виде я и заявился в школу на утренник. Ну чистый бомж! Тогда, правда, ни слова такого не было, ни самих бомжей. Одноклассники меня окружили и спрашивают: что, дескать, за костюм такой? А я гордо так: «Баба-яга!» А вокруг меня сплошь лисички, зайчики да мушкетеры… Начали тут, значит, хороводы водить. Вижу – косятся на меня. А я уже подозреваю, что дело нечисто. Лажа, одним словом, какая-то! А тут еще подарки за костюмы давать начали. Кому конфетку шоколадную, кому мандаринку, а меня вроде как не замечают и технично так обносят. Я уж и так и сяк, и перед самым носом у Деда Мороза выскочу. Не… Игнорируют! Тут сестра моя старшая за руку меня берет и к Деду Морозу подводит. «Вот, – говорит, – дедушка, у мальчика тоже костюм». А дедушка посмотрел на меня – жа-а-алостливо так! – и карамельку протягивает. А я чую – опять лажа какая-то. Дальше – больше. Всех фотографируют, а меня на общую фотографию не берут. Ну, тут уж я точно понимаю, что лажа полная. Вокруг, блин, одни мушкетеры, один я – Баба-яга в мамкиной юбке с кофтой. Да… В общем – яркий момент моей жизни. Запомнилось.

Юрка хмыкнул.

– А так-то хорошее детство было. – Аверьяныч повеселел от воспоминаний. – Как у всех. Но!.. Иногда возникали сомнения. В кино раз с ребятами собрались. А кино в деревне, сам понимаешь, событие значительное! Ждешь его, ждешь… Тут уж одеться, понятно дело, поприличней надо. А у меня из приличного – портки драные с рубахой да школьная форма. И ту мамка, как назло, постирала. Ну и обрядился я, не поверишь… В пижаму! Черт ее знает, откуда она взялась. Я в пижаме сроду не спал. Подарил, видать, кто-то. Пижама в полосочку, новенькая, с пуговками. Шикарная вещь! Ну, я, значит, обрядился и отправился. А на улице, как назло, дождь пошел, похолодало, блин. Все в куртках болоньевых, а у меня и куртки нет. На входе меня контролер и тормознул. «Ты, – говорит, – мальчик, что? Из больницы сбежал?» И не пустил, зараза. И вообще, с кино у меня много событий связано, и всякий раз лажа какая-то…

– Аверьяныч, утомил. – Юрка вздохнул. – Чего тебя кидает из стороны в сторону? То портфели, то пижамы… Ты чего сказать-то хочешь? Что я должен, как ты, десять лет в одних штанах ходить?

– Я это к тому, что не ведись ты, Юрок, на всякую мишуру. Думаешь, я не знаю, за-ради кого вот это вот все? – Аверьяныч кивнул на пакет с обновками. – Видел я, как ты на Нинку эту пялился, когда они со Славкой заезжали в прошлый раз.

Юрка вспыхнул. Вот ведь пенек старый, все сечет. А если и Славка заметил?

– Аверьяныч… Вот чё ты несешь? При чем тут Нинка?

– Да ладно… Думаешь, я старый? Ничего не вижу? Зря ты это, Юрка. Не твоего поля ягода. Да и чего в ней хорошего? Ну, смазливая. Ну, ноги… Фасад один! Ты подумай, что ты с ней делать будешь? Она же к совсем другой жизни привыкла. Да разве тебе такая нужна? Тебе надо…

– Завязывай, Аверьяныч, – оборвал его Юрка. – Давай за работу. Вон… Подъехал кто-то.

Отдав последнему клиенту ключи от машины, Юрка рванул домой. Дома первым делом отправился в душ. Не успел выйти из душа, как в дверь позвонили. Вытираясь на ходу полотенцем, пошел открывать. На пороге стоял Тимоха: весь мокрый и с подбитым глазом. Вдобавок ко всему от бомжа разило бензином.

– Не понял… – удивился Юрка. – Ты чего мокрый? Случилось что?

Тимоха молча клацал зубами.

– Давай на кухню. – Юрка посторонился, пропуская Тимоху в квартиру.

Оставляя на полу грязные следы, тот прошлепал на кухню. Юрка, зайдя следом, присел на табурет:

– Ну, рассказывай.

– Да чё рассказывать? Попал я, Воробей. Крепко попал – на большие бабки.

– Ты давай толком говори, чего случилось?

– Это ты у дружка своего спроси, – жалко усмехнулся Тимоха. – У Шиши.

– Не понял.

– А что тут понимать? На счетчик меня кореш твой поставил.

– Кто? Шиша? На счетчик? Ты, Тимоха, совсем допился? Короче, ты или рассказывай нормально, что случилось, или вали отсюда, – разозлился Юрка. – Несешь хрень какую-то.

– Хрень? Ну-ну… – Тимоха сник. – Эх, жизнь моя поломатая… – он ухватился за голову. – Воробей, дай хоть закурить, что ли?

– С дуба рухнул? Закурить ему. В бензине весь с головы до ног! Закурить… Самосожжение решил мне тут учинить? И квартиру спалить заодно? Совсем уже?

– Ох, блин, и правда…

– Ладно. Давай дуй в ванную. Помоешься, халат мой банный надень, увидишь там. А я пока одежду какую поищу из своего.

Тимоха отправился в ванную, а Юрка распахнул окно пошире – проветрить. В кухне воняло, как на бензоколонке.

Из ванной Тимоха вышел уже немного повеселевший.

Юрка налил ему чаю покрепче.

– Ох, Воробей, – суетливо зашвыркал чаем Тимоха. – Спасибо тебе. Правильный ты все-таки пацан. Я ж моюсь два раза в год, да и то под дождем. – Тимоха гоготнул. – А тут как белый человек… Я там кремом еще помазался, на полочке стоял. Ничего?

– Ничего. Ты что там про Шишу-то молол? Я так и не понял.

– Так это… Толяна же сегодня из дурки выпустили. Ну мы это дело, само собой, отметить решили. За магазинчиком расположились, тут – во дворе, чин чинарем. Культурно отдыхаем, в натуре. А на площадке напротив пацанва играет: банки из-под пива в ряд выставили и камнями по ним из рогаток шмаляют… Соревнуются, кто больше выбьет. Ну, мы, значит, чекушечку с Толяном оприходовали, хотели уже за следующей пойти, и тут какой-то «соколиный глаз» Шишиному джипу в лобовик камнем со всей дури и засандалил. Сигналка как заорет! Ребятня, понятно дело, драть. А мы с Толяном, два дурака, поближе подошли – поглядеть. Черт нас дернул! Смотрим, а там по всему стеклу вот такущая трещина! – Тимоха раскинул руки. – Тут Шиша из дома выскакивает и на нас… Как попер! Мол, вы чё, козлы вонючие, машину мне бить? Ухватил меня за шкварник, кабан здоровый, да как тряханет. Веришь, нет – думал, душу из меня вышибет. Вы, говорит, бабки мне теперь должны. Я ему: да ты чё, в натуре, не трогали мы твой джип. А он мне: а кто трогал? – Тимоха замолчал.

– А ты?

– Чего я?

– Ну, ты сказал, что это пацаны?

– Да ты чё, Воробей! Я как глаза его бешеные увидел… Не… Мне пацанов жалко стало.

– Ну и?..

– Ну, я ему: да ты чё, Шиша? Откуда, говорю, у нас деньги? Ну, хочешь, мы отработаем? Вон хоть на даче у отца твоего. Отработаем и разойдемся краями. А он: ты мне бабки гони, а не то я тебя, говорит, вместе с дружком твоим закопаю. Ну тут уж я не стерпел. «Да чё ты мне, козел, сделаешь?» – говорю. А он… – Тимоха жалобно всхлипнул, – по морде мне и, как щенков, нас с Толяном в машину покидал.

– И?..

– На кладбище привез. Специально, видать, чтобы жути нагнать побольше. А ты же знаешь, Воробей, меня пугать – надо шубу выворачивать! – Тимоха разошелся, потихоньку приходя в себя. – Не будет же он, думаю, нас в самом деле за лобовик убивать? А Шиша, сука, как давай нас метелить, а потом на колени поставил, канистру с бензином достал и поливать принялся.

Юрка слушал молча.

– Он над нами куражится, а у самого глаза… Я, Воробей, повидал на зоне таких. В общем, когда Шиша зажигалку достал, тут я взаправду трухнул.

Юрка слушал, сжав зубы.

– Дальше что?

– А что дальше? До завтра сроку нам дал. А не отдадим, Шиша сказал – знает, где мать моя живет. Сопля… – он опять всхлипнул. – мы ж в одном дворе жили, я его пацаном помню, а он… – Тимоха заплакал.

Юрка слушал и не верил. Шиша? Да ну на фиг! Он его с первого класса знает. Ну, любит крутого из себя покорчить, форсу бандитского напустить. Бывает. Но чтобы такое… В городе, правда, разные слухи ходили. Рассказывали, что, пока Юрка в армии служил, Шиша и еще несколько «залетных» вроде какого-то мужика чуть не до смерти забили. За долги. Так это так… Слухи. Городок-то маленький. Чего только не сочинят друг про друга. Да нет… не может быть. Заливает Тимоха.

– Короче. – Юрка помолчал. – Сиди пока здесь, не высовывайся.

Он накинул рубаху и вышел во двор. Джипа Шиши вроде не видно. Юрка достал телефон и собрался ему позвонить, но передумал. Помедлив, набрал Славку:

– Славян, встретиться надо.

Через полчаса они сидели у СТО. Мужики уже разошлись, Аверьяныч тоже ушел, так что можно было без лишних ушей все обсудить.

– Да… – выслушав друга, вздохнул Славка. – Стрёмная тема… Тимоха сейчас у тебя?

– У меня.

– Чего делать будем?

– Разговаривать будем.

– Думаешь – правда?

– Не знаю, Славян. Но ты бы Тимоху видел.

– Да ну бред же! Ты что, в самом деле веришь, что Шиша живых людей бензином поливает, точно фашист какой, и поджечь грозится?

– Да бред, конечно. Хотя… – Юрка поморщился, точно от зубной боли. – Ладно, кончай базарить. Звони ему.

Вскоре, мягко шурша по гравию, к мастерской подкатил Шишин джип.

– Здорово, мужики! Ну, чё за кипеж? Хоть бы объяснили, в чем дело, а то все бросай, понимаешь, приезжай… У меня дела, между прочим. – Шиша, недовольно сипя, вывалился из джипа.

Юрка, не торопясь, обошел машину. Остановился перед капотом.

– Где это ты так? – кивнул он на лобовик с трещиной через все стекло.

– Да уроды какие-то! На пять минут домой заскочил, выхожу, а тут… Вот поеду сейчас новое заказывать.

– Дорого небось обойдется? – поинтересовался Юрка, пристально глядя на товарища.

– Да не так чтобы… Возни больше.

– А-а-а… Так что же ты тогда бомжей убить грозился из-за лобовика этого поганого?

У Шишы забегали глаза.

– Каких бомжей?

– Сам знаешь каких. Так что?.. Правда, значит? А я поначалу не поверил.

– Да слушай ты их больше, Воробей… Они расскажут… – начал было Шиша, но Юрка его оборвал:

– Ты кому лепишь? Тимоха ко мне сегодня весь в бензине, мокрый приполз. Зуб на зуб от страха не попадает.

– Шиша, ты совсем охренел? – вмешался молчавший все это время Славка, ошарашенно пялясь на товарища.

– Да ладно, парни, я же так… попугать только. Ну, а с фига ли я сам платить должен, если они…

– Да… Шиша. – Юрка поиграл желваками. – В бандосы подался? А чего с бомжами-то связался? Тоже мне, ровню нашел.

Шиша вдруг зло осклабился:

– Я, Воробей, в твои дела не лезу… Вот и ты в мои – не лезь. Понял?

У Юрки вдруг заложило уши. В следующий момент он с удивлением увидел, как Шиша, точно в замедленной съемке, вскинув руки валится на спину. Юрка пришел в себя от боли в кисти. Он тряхнул рукой. Шиша тем временем подхватился и, ни слова не говоря, ломанулся вдоль трассы в сторону лесополосы. Отбежав на приличное расстояние, он наконец обернулся. Время шло, Шиша ждал, переминаясь с ноги на ногу.

– Без машины не уйдет, – усмехнулся Славка.

– Паскуда… – Юрка пошарил глазами у ног, наклонился и поднял с земли большой гнутый гвоздь.

Подошел к джипу и смачно проборонил ему бочину.

– Вот теперь нормально. – он отбросил гвоздь в сторону.

Сплюнув под ноги, Юрка пошагал прочь. Славка, то и дело оглядываясь на Шишу, – следом. Шли молча. И только у самого дома, сев на лавку, Юрка не выдержал:

– Славян, как так-то?

– Да уж… Стрёмная тема.

Они вновь замолчали.

Напротив, на детской площадке, ребятня играла в футбол. Один из пацанов ударил по мячу, и тот, отскочив от штанги, подкатился к Юркиным ногам. Он пнул его обратно ребятишкам.

– Спасибо, дяденьки!

– А помнишь, – вдруг спросил Славка, – как в третьем классе Шиша на пляже ржавым гвоздем ногу пропорол? А мы его с тобой по очереди до самого дома на себе тащили.

– Ага. Он еще ревел всю дорогу. Мы же его новые кроссовки на берегу оставили. Боялся, что ему от отца влетит.

– Ну так я бы тоже боялся. Помнишь, как отец его за двойки ремнем порол? Милицейским. С бляхой.

– Помню. Шиша потом еще в школьном туалете всем синяки свои показывал. Гордился! Мол, видали, какой у меня батя зверь! Тоже хотел милиционером стать. Чтоб боялись все.

Они снова помолчали.

– Славян, а как так получается? – Юрка достал из кармана зажигалку с сигаретами, хотел прикурить, но зажигалка не работала. Зло выругавшись и засунув сигареты обратно в карман, Юрка продолжил: – Живет вот так бок о бок с тобой нормальный вроде человек. Ты с ним когда-то за одной партой сидел, девчонок кадрил, самым сокровенным делился… И вдруг – на тебе! Он, оказывается, зверюга, каких мало. Так это мирное время! А если война, не дай бог, гражданская или какая другая заваруха? Он же тебя грохнет, как за не фиг делать!

– Да ладно тебе. – Славка нахмурился. – Грохнет… Скажешь тоже. Ну, перегнул Шиша палку…

– Перегнул? – вспыхнул Юрка. – Перегнул, говоришь?

– Да ты пойми, – поспешил его успокоить Славка. – Я Шишу не оправдываю. Стрёмная тема. Но ты тоже подумай: он на этот джип знаешь сколько копил, в долги влез… Ну, соскочил с тормозов. Шок у человека! Можешь ты такое допустить? Состояние аффекта!

Юрка пристально посмотрел на друга:

– Ты это серьезно? То есть ты бы тоже так смог?

– Дурак, что ли? – психанул Славка. – Ты меня что… Плохо знаешь?

– Да я вот думал, что Шишу тоже хорошо знаю.

– Пошел ты. – Славка поднялся со скамейки.

– Ладно, прости, брат. Что-то я и правда совсем… того… – Юрка схватил друга за руку. – Прости. Просто раньше все проще как-то было. Понятней. А теперь… Я после армии все никак к новой жизни привыкнуть не могу.

– Чего изменилось-то? Нормальная жизнь. Мне нравится. Ты, Воробей, просто закис тут совсем. Тебе говорю, давай со мной, в Москву. Здесь ловить нечего. А там жизнь, там деньги… А если ты про мать беспокоишься, так она только рада будет, если ты устроишься там. Помогать будешь.

– Пойду я, – устало проронил Юрка, поднимаясь со скамейки. – Мать скоро с работы придет, а у меня там Тимоха.

– Давай, брат. А вечером как договаривались. В «Китах» тебя жду. Там договорим.

«Три кита» располагались на окраине города, в бывшей городской бане. Местный олигарх ввалил кучу денег, заведение получилось вполне себе приличное, а по меркам их городка – даже очень.

Юрка зашел в полутемный зал. Народу в клубе было еще мало, основная масса начинала стекаться ближе к полуночи. На танцполе под ритмичное тыц-тыц с индифферентным видом подергивалось несколько девчонок. За полупустыми столиками сидели парочки. Как раз недалеко от танцпола Юрка заметил Нину и Славку. У него захолонуло сердце и вспотели ладони. Нет, так дело не пойдет… Надо выпить. Юрка подошел к барной стойке. Неловко взгромоздившись на высокий барный стул, поджал ноги. Клубы он не любил. Все ему здесь казалось каким-то ненастоящим. Парни, строящие из себя этаких прожигателей жизни. Девицы, к которым не знаешь, с какого боку подойти: холеные, смотрят свысока, что ты!

– Водки мне налей, – кивнул он бармену.

Тот, выхватив из разноцветного стеклянного ряда за спиной бутылку «Финляндии», налил и ловко запустил рюмку по барной стойке в его сторону. «Вот рожа, – усмехнулся Юрка, – самую дорогую выбрал».

Не успел он замахнуть свои сто грамм, как кто-то хлопнул его по плечу. Юрка оглянулся.

– А ты чего здесь? Сидит, не подходит. Игнорируешь, что ли? Мне Нинка говорит, друг твой вон, а я гляжу – и правда… Ты чё, Воробей? – Славка уже был навеселе.

– Да я как-то не заметил вас впотьмах-то, – смутился Юрка.

– Пошли, пошли… – Славка приобнял его за плечи.

Они подошли к столику, за которым со скучающим видом сидела Нина.

– Вот, Нин, знакомься! Друг мой. Лучший. Мы с ним с первого класса не разлей вода. – Славка плюхнулся на стул.

– Да мы знакомы вроде, – напомнил ему Юрка.

– Да? А, ну да! Чё-то я того… Перебрал чутка. – он хохотнул. – А ты знаешь, Нин? – Он повернулся к девушке. – знаешь, какой Воробей друг? Вот у тебя нет такого друга, Нин. Нет… Да и какая у вас, у баб, может быть дружба?

Девушка снисходительно улыбнулась.

– А… – он махнул рукой. – А я вот скажу ему, вот хоть ночью: приезжай, Воробей, на сто первый километр. С топором! И приедет. Не спросит даже – зачем. Да, Воробей? Скажи? Нет, ты скажи! – он ухватил Юрку за шею, вроде как в шутку изображая удушающий.

– Ты бы на мерсе папином по полям не катался. – Юрка скинул Славкину руку. – Не пришлось бы к тебе с топором на сто первый километр ездить.

Ему не нравился покровительственный тон товарища, раньше тот себе такого не позволял. Или Юрка не замечал просто? Да… Что ни говори, изменились пацаны. Как ни гнал Юрка от себя эти мысли…

– А-а-а!.. Помнишь, да? Помнишь! – Славка обернулся к Нине. – Мне тогда от бати так влетело… Мама дорогая! Это мы в десятом классе с Шишей на дачу с девчонками поехали. Весна, грязюки по колено… Ну и застряли на сто первом километре, в поле. По уши! Пока Воробей не приехал да березок не нарубил под колеса нам, сидели куковали. А ночь еще, на улице холодина, бензин заканчивается… Да… Во какой у меня друг! Видала? – он опять полез обниматься к Юрке.

К столу подскочил официант:

– Заказывать что будем?

– Мне коктейль, пожалуйста, «Маргариту», – улыбнулась Нина.

– А нам водочки! Да, Юр? – Славка повернулся к другу.

– Мне не надо.

– А! Боишься? – Славка захохотал. – Правильно. Ты неси, неси… – обернулся он к официанту. – Представляешь, Нин, он же пить совсем не умеет. Помню, Воробей на выпускной в школу дедов самогон притащил…

Юрка незаметно пнул Славку под столом. Он готов был сквозь землю провалиться. Не хватало еще, чтобы тот сейчас эту историю при Нине начал вспоминать.

– Да ладно тебе, Воробей! Ну, не буду, не буду. Да ты чего смурной такой? – Славка обернулся на танцпол. – Ты посмотри, посмотри, какие девчонки! Не, ну, скажи?

– Скажу, скажу, – проронил Юрка и невольно глянул на Нину.

– Э, брат, – перехватил его взгляд Славка. – Стоять, стоять… Да ты не иначе как на Нинку мою запал? А?

У Юрки все оборвалось внутри.

– Не, чё, реально? Ну ты даешь!

Славка откинулся на спинку стула и приобнял Нину.

– Не, брат, Нина у нас девушка дорогая, да, Нин? – улыбаясь, он привлек девушку к себе. – Тебе, с твоими доходами, не по карману. Ты себе чё попроще присмотри: вон их сколько… – Славка махнул головой в сторону танцпола.

Юрка вспыхнул, сжав зубы. Хорошо, что темно. Однако Славка заметил, как переменился в лице товарищ.

– Да ты не обижайся, Воробей. Я же тебе как есть, по дружбе говорю! Пока ты в армии прохлаждался, мы тут с пацанами дела делали. Накапливали первоначальный капитал, понимаешь, чтобы потом вот таких вот девочек кадрить. Да, Нин? – Нина ласково прильнула к Славке. – А как ты хотел?..

– Да я уже понял, как вы его тут накапливали, – процедил сквозь зубы Юрка.

– Ты чё? Про Шишу, что ли, опять? Да ладно, брось. Ну, перегнул пацан, что теперь… Стрёмная тема, конечно. Так ты ему за то – по морде… И правильно, я считаю. За дело! За дело, Воробей, базара нет! Но Шиша друг нам, мы ж с первого класса… Ладно, проехали. – Он поморщился. – Ты с темы-то не съезжай. Ты в Москву со мной поедешь? Или всю жизнь под машиной будешь валяться? Так ведь и останешься нищебродом. Ты пойми: тут ловить не-че-го! А там мы с пацанами тему одну нормальную замутили… Ты не думай. Я те по-любому пропасть не дам! Поднимешься со временем, человеком станешь. А там, глядишь, может, и Нинка к тебе переметнется, а? Нин? – он дурашливо хохотнул. – Ты как? А чё?.. Воробей у нас парень что надо. Приодеть только…

Юрку как кипятком окатило.

– Не боишься, что я тебе сейчас тоже, как Шише, по морде? – он тяжело глянул на друга исподлобья.

– Ты? Мне? Да ты чё, Воробей? – Славка глупо разулыбался. – Ты обиделся, что ли? Да ты не обижайся! Видала, какой он у нас? – Славка обернулся к Нине. – Чуть чё не так, сразу – с ноги в зубной состав! Ха…

К столу тем временем с водкой и фужерами подлетел официант.

– Девушке «Маргарита», мужчинам водочка. – ловко накрыв на стол, официант растворился в темноте.

– По дружбе, говоришь?

В голове у Юрки было звонко и пусто. Только сердце гулко бухало в груди, отдавая в затылок. Он хорошо знал это состояние. А драки не хотелось. Здесь, при Нине… Да и этот дурак пьяный. Нет. Не хотелось.

Он взял со стола бутылку, потянулся за рюмкой, но передумал. Взял стакан из-под сока и до краев наполнил его водкой.

– Воробей, ну ты чё? Ну, на фига? Ты же не пьешь, я чё с тобой делать-то потом буду. – у Славки у самого язык заплетался.

Он сунулся было к товарищу, но тот осадил его взглядом. Медленно, глоток за глотком Юрка влил в себя водку, перевернул стакан кверху дном и, выдохнув, в упор посмотрел на Нину. Та улыбалась, с интересом наблюдая за происходящим. Изящно изогнув кисть, она тоже взяла бокал и тянула через соломинку коктейль. Юрка смотрел на тонкую загорелую руку, на влажные, мерцающие в темноте губы, длинные, чуть опущенные ресницы…

– Вкусно? – Юрка забрал фужер из ее рук.

Попробовав, поморщился и выцедил сладкую муть. А потом, чуть помедлив и не отрывая взгляд от девушки, откусил край фужера. Улыбнулся и стал жевать стекло. Стекло мерзко скрипело на зубах. Юрка почувствовал во рту солоноватый привкус крови.

Нина, не выдержав, отвела глаза:

– Слава, проводи меня, пожалуйста. – она потянулась за сумочкой.

Юрка остался за столом один. Музыка тупо долбила по стремительно хмелеющим мозгам: тыц-тыц-тыц… Он сплюнул на пол крошево стекла. Медленно утерся рукавом. На рукаве остался размазанный кровянистый след. Да… Слишком много для одного дня. Слишком много. Перебор. И вдруг, бог знает почему, в памяти всплыло…

Дело было в десятом классе. Они со Славкой в тот вечер со школьной дискотеки возвращались. Осень, дождь, слякоть… Только от школы отошли, как в полсотне метров от себя увидали толпу – человек пять-шесть, а может, и больше. Пацаны с Ферганы. Самый бандитский район в городе.

Их сразу взяли в круг. Разворачиваясь спиной к спине, Юрка еще успел прикинуть, что двоих-то он уделает… Как нефиг делать – уделает! А может, и троих… В общем, вдвоем по-любому отобьются. И… понеслась!

Помощи ждать было неоткуда. Темень. Улица пустая. Юрка отмахивался – и отмахивался хорошо. Иногда попадал. Правда, пару раз все ж таки пропустил по корпусу, но по лицу ни разу не прилетело. «Главное – на ногах удержаться. Главное – не упасть… – лихорадочно думал Юрка. – Как там Славян-то?» – он старался боковым зрением выхватить друга из толпы. Драка тем временем выкатилась на дорогу. Юрку гоняли по кругу, как зайца. «Не… Не отобьемся. Бежать? – мелькнуло в голове. – А хрена вам! Не дождетесь, жабы».

Постепенно драка с дороги стала смещаться на обочину, в кусты. И тут Юрка поскользнулся на мокрой траве. Упал. Попробовал вскочить – его повалили. «Ничего… Главное – ребра… И голова». Толпа обступила плотным кольцом. Юрка сгруппировался, напряг все мышцы. Вспомнил, как отец в детстве учил: «Упал – вертись! Подворачивайся! Так, чтобы удары вскользь приходились. А как только просвет какой – подскакивай и беги». И Юрка вертелся, стараясь по возможности увернуться от прилетавших то с одной, то с другой стороны ударов. Толпа, смрадно дыша перегаром, тяжело ухала над головой. «А ведь убьют…» – подумалось ему вдруг. Несколько раз Юрка подскакивал. Его валили опять. Боли он не чувствовал. Только ярость. Драка незаметно сместилась к кинотеатру. На Юркино счастье, как раз в это время закончился сеанс. Двери кинотеатра распахнулись, и в ярко вспыхнувшем свете на улицу повалил народ. Драка замерла и тут же рассыпалась. Юрка, скукожившись, остался лежать на мокрой траве. Люди проходили мимо. В темноте его никто не замечал. Он негромко постанывал. Наконец с трудом приподнялся, отхаркивая кровью на дорогу. Огляделся. Славки рядом не было…

Тот потом долго извинялся, просил прощения, говорил, что сам не понял, как это случилось. А Юрка и не обижался. Нет! Правда, не обижался. Ему даже неудобно было, что друг у него прощения просит. Неловко как-то… Ну, струсил человек – бывает. Да ему бы и самому надо было завалить парочку – и ходу. Да ума-то нет – хлестаться давай.

Про этот случай он никогда не вспоминал. А вот сейчас вспомнилось. Вдруг…

Тыц-тыц-тыц… – продолжало молотить у него в висках. Столик с фужерами и недопитой бутылкой медленно покачивался перед глазами. К столику подплыла девица с сигаретой в руках. Присев напротив, закинула ногу на ногу, вызывающе заголив бедро:

– Мужчина, прикурить не найдется?

Девица, круто изогнувшись в талии, подалась вперед. Перед Юркиными глазами нарисовалось глубокое декольте с призывно выпирающим бюстом.

– Не… – Юрка, замотав башкой, махнул перед собой рукой, отталкивая девицу. – Не надо… Не то… Не то пальто… – с обидой пробормотал он.

Тяжело поднялся и, покачиваясь, с грохотом роняя попадающиеся на пути стулья, направился к выходу.

– Все, Аверьяныч, увольняюсь! Достало! Пропади оно все пропадом! Уеду! – Юрка с остервенением кидал в спортивную сумку свои вещи.

– Далеко ли? – вкрадчиво поинтересовался Аверьяныч.

Он только что пришел на работу и неожиданно застал помощника за сбором манаток.

– В Москву! Что я, рыжий, что ли, – пропадать здесь? Хватит!

– Та-а-ак… – Аверьяныч поиграл желваками. – Сбил тебя все-таки Славка с панталыку!

– Плевать я хотел на Славку твоего!

– Да ладно!.. А то я не знаю. Он! Он – главный застрельщик! Сам бы ты не насмелился. Нет, ну, какой же ты все-таки балбес, Юрка… А? Ведь я ж тебя заместо себя хотел поставить. Думал, толк из тебя будет. А ты…

– Да за каким оно мне надо? Место твое?! – вспыхнул Юрка. – Чтобы я всю свою жизнь под машиной, как ты, провалялся? Вот ты, что ты в жизни-то своей видел, кроме гаражного бокса? У меня, может, все это – во уже где! – Он рубанул ребром ладони по горлу. – Обрыдло! У меня, может, душа к другому тянется.

– Знаю я, к чему она у тебя тянется! – взвился Аверьяныч. – Это все из-за Нинки этой. Из-за нее у тебя крышу снесло. Вот ведь дурачина! Пошлет тебя эта фря куда подальше. На кой ты ей, пролетарий, сдался? Ей таких, как Славка, подавай!

Юрка зло прищурился:

– Да мне смотреть тошно на это вот все! – он махнул головой в сторону ютившихся на окраине домишек. – Можешь ты это понять? На сараюхи эти ободранные, на трубы вонючие. – он ткнул рукой в сторону химзавода. – Я это видеть больше не могу! Я жить хочу, как люди! Там, – Юрка махнул головой куда-то в сторону. – Там жизнь настоящая! Понимаешь? Настоящая. А здесь – болото! Отстой!

Аверьяныч, не ожидавший такого отпора, ошалел.

– Ты чего орешь-то? Собрался и собрался. И вали себе на здоровье. Скатертью дорога. Тоже мне, напугал ежа голой задницей! Уедет он… Да езжай! Езжай… Только знай: обратно вернешься и на работу проситься будешь – шиш тебе! – он скрутил у Юрки под носом кукиш. – Понял, нет?

– Не вернусь. Не надейся.

– Ну-ну… – Аверьяныч сплюнул и, помолчав, начал уже примирительно: – Что ты там только делать будешь? В Москве своей? У тебя ж ни образования, ни…

– Бизнесом буду заниматься.

– Бизнесмен хренов! Гайки где-нибудь в гараже крутить вот так же будешь.

– Ну и буду! Уж лучше там, чем здесь. Здесь я нищеброд для них. Понимаешь, нет? Не человек. Нищеброд!

– Тьфу! – опять психанул Аверьяныч. – Для кого – для них-то? Слушай, ну, давай я тебе процент подниму. Хочешь вот прям… – Он замялся. – Вот прям пять… Нет! Десять процентов сверху положу. Начиная с этого месяца! Вот! – выдохнул он.

– Ну ты, Аверьяныч, даешь! – вскинул брови Юрка, которому была хорошо известна прижимистость старика. – Прям-таки десять?

– Н-ну!

– Да нет. – Юрка вымученно улыбнулся. – Спасибо, конечно, но… Нечего мне здесь больше делать.

– Юрка, ты горячку не пори. Расскажи толком, что случилось-то? Я же вижу – лица на тебе нет. Я, может, помогу чем… А?

– Да нет, Аверьяныч. Ничем тут не поможешь. Пойду я.

Он крепко тряхнул на прощание руку старика и, закинув сумку на плечо, вышел из гаража.

Ночью Юрка толком не спал, прислушиваясь, как, тяжело вздыхая, ворочается за стеной мать. Тоже не спит… Он еще с вечера, вернувшись домой, учуял в квартире стойкий запах корвалола. Юрка этого запаха с детства боялся: у матери всегда сердце слабенькое было. Потому планами своими, понятное дело, делиться не стал. Соврал только, что решил вроде как друга армейского проведать. Сгонять в гости на недельку-другую, по Москве погулять, то да се… Завтра, мол, с утра и поедет. Мать попросила разбудить ее, как уходить будет. Проводить хотела.

А у Юрки на сердце кошки скребли. Эмоции схлынули, и теперь в голову неотвязно лезли вполне здравые вопросы: куда едет? зачем? где остановится? Знакомых – никого. Денег, тех, что удалось скопить, хватит ненадолго. А если не получится сразу на работу устроиться? А мать? Как она тут одна?.. Под утро не выдержал. Решил ехать на первой электричке, не дожидаясь, пока мать проснется. Духу не хватит в глаза ей смотреть. Тихонько собрался и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

На улице моросило. Накинув капюшон толстовки и засунув руки поглубже в карманы, Юрка скоро пошагал по безлюдной улице, то и дело перескакивая через лужи. Проходя мимо школы, решил срезать, свернув во двор. В этой школе, которую не так давно окончил он сам, в свое время учились и Юркины отец с матерью. Там они и подружились – первая любовь, понимаешь. Где она теперь – эта любовь? Куда делась? Отец последний раз звонил, когда Юрка к дембелю готовился, про мать даже не спросил. С тех пор ни слуху ни духу. Любовь, дружба… Придумают тоже! Юрка прибавил шагу.

К школьному забору плотно примыкала стеной городская пожарная станция. Юрке вспомнилось, как в пятом классе играли они с пацанами в казаков-разбойников и залезли на крышу этой самой пожарки. Там-то их сторож и застукал. Славка, тот сразу с крыши сиганул – и драть. А Шишу, пока Юрка за трубой прятался, сторож прям за ногу ухватил, когда тот примерялся, как бы ему ловчее вниз соскочить. И такой ему допрос учинил, что Шиша сразу же всех сдал: кто, откуда, из какого класса, кто классный руководитель, подельники кто… На следующий день родителей, само собой, – в школу. Да… Вспомнив Шишу, Юрка сжал зубы.

Перейдя трассу, он прямиком направился к железнодорожному мосту. У кассы еще никого не было. Купив билет, Юрка вышел на перрон, кинул на скамью сумку и сел.

Так уж вышло, что, кроме как в армию, надолго он из города никогда не уезжал. Ну, разве что в детстве, к бабке в деревню на недельку, тут недалеко – ночь на поезде. Да в пионерлагерь летом. И всякий раз, возвращаясь домой, Юрка, завидев еще из окон поезда здание вокзала, чувствовал в груди нежное, щемящее чувство: дома… Даже когда с картошки с родителями возвращались – отцу завод землю за городом выделял, – даже тогда! Вроде как он не в получасе езды на электричке полдня картошку полол, а на другом конце страны где-нибудь несколько лет обретался. Ну а уж когда из армии возвращался, тут, уж чего греха таить, защипало в глазах.

Вот и сейчас, глядя на пустой перрон, Юрка почувствовал, как засосало под ложечкой. Он потянулся было за куревом, но передумал: электричка вот-вот подойдет. Скорей бы уж… Взгляд его упал на оставленный кем-то на скамейке журнал: потрепанный, в серой неприметной обложке, в отличие от пестрого, вызывающего глянца в соседнем ларьке. Такие журналы когда-то выписывали Юркины родители. Он взял, полистал, задержался взглядом на одной из пожелтевших от времени страниц. С журнального разворота с подборкой стихов на него смотрел молодой парень, по возрасту, похоже, Юркин ровесник, с большим изогнутым шрамом на щеке. Чем-то Юрку этот портрет зацепил. Он сунул журнал за пазуху – в электричке почитает.

Потихоньку начал подтягиваться народ. Небольшими стайками и по одному люди стекались с разных концов привокзальной площади. Вскоре отъезжающие заняли всю платформу. Казалось, что полгорода здесь собралось. Так оно, считай, и было: бо́льшая часть жителей их городка ездила на заработки в Москву. Юрка с интересом разглядывал хмурые, невыспавшиеся лица людей. Вон мужик прохаживается по перрону, искоса поглядывая на окружающих. Сильно немолодой уже, в камуфляже, с какой-то нашивкой на рукаве и на спине. Охранником, видать, где-нибудь подвизается. А вон тетки с огромными клетчатыми баулами сбились в кружок. На рынок, наверное, едут – торговать. Куда еще с такими сумищами? Стоят молча, не глядя друг на друга, не разговаривая. Да и о чем говорить? Обо всем уж небось переговорено. О мужьях-козлах, о детях-паразитах, о хозяине – каком-нибудь Гургене или Армене, который с них три шкуры дерет…

Подошла электричка. Народ оживился, начал кучковаться, примеряясь, в какой вагон сунуться. Юрка, закинув сумку на плечо, тоже поспешил к ближайшему вагону. Ухватившись за поручень, заскочил в тамбур.

Народ торопливо рассаживался, норовя занять место у окошка. У окна кемарить удобней: сел, прислонился головой к стеклу – и… до самой до Москвы.

Юрка вновь окинул взглядом сидящих в вагоне: работяги с помятыми после выходных физиономиями, бесцветные, изможденные постоянными заботами лица немолодых уже женщин и холодные, неприступные, со старательно нанесенным макияжем мордашки офисных работниц. Никто не смотрел друг на друга, не разговаривал, не улыбался. «Точно на каторгу едут», – подумалось Юрке. Ему вдруг представилась его мастерская, Аверьяныч… В груди опять предательски защемило.

Напротив Юрки уселся мужик-охранник, тот самый, которого он заприметил на перроне. Он так же, как другие, безучастно уставился в окно. Юрка представил, как стоит этот мужик целый день истуканом в каком-нибудь огромном, кишмя кишащем людьми торговом центре. Бдит! Не дай бог, кто упрет чего. А вечером торопится на последнюю электричку, мечтая вновь занять место у окна и дремать до самого до дома. Дремать и ни о чем не думать. И так изо дня в день, от выходных до выходных…

Юрка вздрогнул от оглушительной металлической скороговорки диспетчера, объявившего что-то невнятное. Вагон дернулся. Мимо окна медленно поплыли одноэтажное здание старого, еще довоенной постройки, вокзала, за ним – водонапорная башня из красного кирпича, в которую они с пацанами частенько забирались в детстве, опустевший перрон, лавочки… На одной из них спал мужичонка, прикрывшись каким-то тряпьем. Сквозь заляпанное, в грязных разводах стекло Юрка разглядел, как бомж, уютно умостившись щекой на по-детски сложенных лодочкой ладонях, чему-то блаженно улыбается во сне беззубым ртом. Тимоха…

Это был единственный улыбающийся человек, который встретился Юрке этим утром.

На следующий день, подходя к мастерской, Аверьяныч заметил сидящую на покрышках к нему спиной знакомую фигуру. Вот тебя на! Все еще не веря глазам, он прибавил шагу. Подойдя ближе, увидел, что Юрка увлеченно читает какой-то журнал. Старик кашлянул:

– Кхе… Здорово, Юрок!

– Ну что, Аверьяныч? У мерса двигатель капиталить будем, нет? – спросил Юрка, переворачивая журнальную страницу.

– Так это… Само собой! – засуетился Аверьяныч. – Клиент еще в четверг в гараж загнал, а взяться-то некому. Я уж сам хотел. Обормотам этим разве доверишь? Так наколхозят, что исправлять замучаешься. Ты это… Переоденься только. У меня роба там есть запасная, в кандейке.

Потоптавшись, он присел рядом, на покрышку, вытянул из кармана курево и сунул Юрке, осторожно подтолкнув того плечом:

– А как же Москва, Юр? Огни большого города? А?

Юрка, захлопнув журнал, вытянул из протянутой пачки сигарету:

– Да никак, Аверьяныч. Все это, знаешь… – он замолчал, подбирая слова. – Не то пальто, в общем!

– Ну да, ну да… – с готовностью согласился старик. – И то верно! На кой черт она сдалась, Москва эта? Моя вон старуха с утра до вечера ток-шоу эти дурацкие смотрит про звезд разных да про этих… как его? Во! Про светских львиц! Тьфу! Срамота! – Аверьяныч сплюнул. – Да они ж там извращенцы все! Смотреть тошно́! Я, бывает, сяду рядом, ну так… ради интереса, так – веришь, нет? – с души воротит от рож этих… Не, я считаю, у нас все ж таки лучше. И люди попроще, и вообще… Спокойне́й как-то… Ты-то сам как считаешь, а?

Юрка улыбнулся.

– Знаешь, Аверьяныч, в девяностых в Свердловске жил очень хороший поэт. У него стихотворение одно есть.

Юрка сделал пару глубоких затяжек и раскрыл лежащий на коленях журнал.

– Вот послушай:

Замолчав, Юрка вновь глубоко затянулся и какое-то время так и сидел: удерживая дым в груди и прикрыв пощипывающие глаза.

– Душевно… – протянул старик с уважением. – Про работяг хорошо. Как там? Поправляются с утра? И про хмурых ребят – тоже хорошо. Молодой поэт-то?

– Двадцать шесть лет… – Юрка запнулся. – Было.

– Умер, что ли?

Юрка не ответил.

– Уфалей… Уфалей… Это где же, интересно, город такой? – пробормотал старик.

– Да это, Аверьяныч, не важно, – вздохнул Юрка.

По трассе мимо них одна за другой проносились грохочущие фуры. Вдалеке раздался протяжный гудок маневрового поезда. Аверьяныч и Юрка курили, задумчиво глядя на прокопченное заводскими трубами небо и на зыбкие солнечные лучи, пробивающие дымную завесу над чернеющей вдали лесополосой.

Иван Матвеевич Переладов надумал разводиться. Вот так. Ни с того, казалось бы, ни с сего. И это – подумать только! – после сорока лет совместно прожитой жизни. О своем скоропалительном решении он сообщил дочери по телефону. Так прямо и заявил:

– Хватит. Попила моей кровушки. Вот теперь пускай одна поживет, помыкается, помотает соплей на кулак…

Дочь, зная шебутной характер отца, к новости этой поначалу отнеслась несерьезно. Однако, приехав на выходных вместе с мужем навестить родителей, встревожилась не на шутку. Мать из своей комнаты выходить отказалась, сославшись на нездоровье. Отец же был занят тем, что делил на кухне нехитрую утварь, громыхая посудой и нарочито громко комментируя свои действия:

– Чайник, так и быть, оставляю – владей, я и в кастрюльке себе чай вскипячу. А вот ножичек свой любимый – извини – заберу!

– Продукты тоже делить будете? – попыталась пошутить дочь.

– Смейтесь, смейтесь… – нахмурился Иван Матвеевич. – Отец родной из дома уходит, а им все хаханьки.

– И далеко ли собрался? – все еще улыбаясь, поинтересовалась дочь.

– Поначалу в летней кухне перекантуюсь, дальше посмотрим. А дом родительский… – Старик выпрямился, прервав свои сборы. – Дом… – голос его дрогнул, – этой оставляю. – Он мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пускай тут одна барствует. Не жалко.

– Папа, ну честное слово, смешно же… – начала было дочь примирительно. – Сорок лет прожили – и на́ тебе! У вас же юбилей через неделю – рубиновая свадьба. Гости съедутся, друзья…

– Вот и гульнете тут без меня! А я всё – баста! Умываю руки. И вообще… У меня, может, новая жизнь начинается. Я, может, заново женюсь! А что? Найду себе молодую…

– Ну конечно, – поддела его дочь. – Жену молодую в летнюю кухню приведешь? Да и зачем ты ей, молодой, нужен-то? Ты у нас кто? Олигарх? Подпольный миллионер Корейко?

– Иван Матвеевич, ну действительно, – попытался деликатно вклиниться в разговор зять. Он все это время сидел тут же, уткнувшись в экран смартфона.

– А ты вообще помалкивай. – Старик грозно зыркнул в его сторону. – Тещин подпевала!

Зять тут же осекся.

– Тебе по сроку службы вякать не положено! Ты сколь лет женат? Семь-восемь? То-то! А ты сначала поживи с мое с этаким хомутом на шее, а потом уж советы раздавай.

Зять благоразумно предпочел промолчать и снова уткнулся в телефон – от греха подальше.

– Деда, деда… А можно я тоже с тобой? В летнюю кухню! – обрадовался внук Санька, с интересом наблюдавший за сборами главы семейства. – Мама, можно?

– Кыш отсюда! – цыкнула на него та. – Ты бы хоть внука постыдился. – Дочь с укоризной посмотрела на отца. – Ведь пожилой человек… Разводиться он собрался. Срам, да и только.

– А ты меня не срамоти! Ишь, сопля! – взъярился старик, бухнув на стол мешок с собранными пожитками, и, громко хлопнув дверью, вышел из дома.

– Что делать будем? – Татьяна присела рядом с мужем.

– Да ладно тебе, не переживай, – попытался ее успокоить тот. – Что ты, родителей своих не знаешь? Тут же налицо первый закон диалектики: единство и борьба противоположностей. А самое главное в этом законе что?

– Что?

– То, что противоположности эти друг без друга обходиться никак не могут. Помирятся.

Татьяна вышла во двор. Отец, опустив голову, сидел на приступке у летней кухни.

– Папа, – дочь, присаживаясь рядом, приобняла его за плечи, – ты бы рассказал толком, что тут у вас произошло?

Старик, оскорбленно поджав губы, молчал. Наконец, выждав должную паузу, заговорил.

Началось все, как выяснилось, с совершеннейшей ерунды. На пустом, можно сказать, месте.

Иван Матвеевич давно обещал жене починить теплицу – зимой снегом крышу из поликарбоната продавило. Надежда Петровна даже придумала как. Поликарбонат менять – целая история, поэтому попросила зятя – тот купил самой плотной пленки. Осталось только затянуть тепличку. О помощи по хозяйству Надежда Петровна мужа почти никогда не просила, полагая, что инициатива должна исходить от него самого. Хозяин как-никак! Тот же к хозяйству относился весьма индифферентно. И не по лености либо нерадению, а исключительно потому, что круг его интересов отличался необыкновенной широтой и разнообразием и пределами домохозяйства никак не ограничивался. Он много читал, живо интересовался политикой. А с тех пор как самостоятельно освоил компьютер, мог сутками «зависать» на просторах интернета.

– Надька! – выскакивал он, бывало, за полночь из комнаты и бежал к жене. – Что делается! Негры Капитолий захватили! Во у них заваруха пошла! Так им, пиндо́сам, и надо! – Старик победно тряс кулаком.

Или:

– Нет, ты погляди! Америка-то хваленая… Нас, русских, ругают: дескать, бардак, живем как свиньи. А сами-то! Я нынче весь их Нью-Йорк вдоль и поперек излазил. По Гуглу, – пояснял он, столкнувшись с удивленным взглядом жены. – Дыра дырой! Грязюка кругом, мешки с мусором на каждом шагу. А дороги?! Хуже, чем у нас.

Жена, будучи человеком сугубо практичным, интересов мужа не разделяла. Ей не было никакого дела ни до негров с Капитолием, ни до дорог в Нью-Йорке. У нее огород не вскопан до сих пор, морковку сеять пора, тепличку ту же починить надо. Так что добытую супругом информацию она пропускала мимо ушей, проявляя возмутительную, с точки зрения Ивана Матвеевича, аполитичность в вопросах международной обстановки.

Она бы и в этот раз обошлась без мужниной помощи, да одной несподручно. Старик же в назначенный для ремонта теплички день захандрил. С утра слонялся по дому, вздыхал, покряхтывал… Несколько раз хватался за тонометр.

– Нет, ну ты посмотри! Давление, как у космонавта, а нехорошо, ломает всего… – Он присел рядом с женой, заглядывая той в глаза. – Может, вирус какой? А?

– Откуда ему взяться, вирусу? Ты ж из дома три дня не выходил.

– Так Жанна Игоревна твоя вчера притаскивалась. Она, поди, и принесла заразу. Я заметил, она носом шмыгала. Вот и у меня в носу тоже свербит. И глаза еще…

Старик, встав, прильнул к зеркалу.

– Во! И глаза красные. Ну точно – вирус!

– Что-то я не заразилась.

– Это все потому, что ты человек скучный и для микроба неинтересный, – парировал Иван Матвеевич. – А если какой сдуру к тебе в организм и попадет – сам скопытится. И все оттого, что шибко ты ядовитый человек стала в последнее время, Надежда. Что ни слово – все со значением, с подначкой…

– Сдался ты мне, подначивать тебя еще.

– И недовольная еще все время! Ты брала бы пример с меня. Вот у меня всегда хорошее настроение. А почему, спрашивается? Потому что я всем и всегда в жизни доволен и всему радуюсь. Вот вышел я во двор: солнышко светит, птички поют – и мне уже радость. А ты? Вот чем тебя, скажи, можно обрадовать?

– Теплицу мне почини.

– Вот до чего же ты, Надежда, меркантильный человек! Приземленный, я бы даже сказал. Дальше своего огорода ничего не видишь. Никаких у тебя других интересов в жизни нетути!

– Зато у тебя, – закусилась бабка, – интересов как у нашего Валета блох!

– А как же? – оживился старик, разом позабыв про вирус. – Ты вот знаешь, сколько я уже фильмов накачал с интернета? Наших, советских, – Саньке. И фильмов, и мультиков, и аудиокнижек, и музыки всякой. И «Радионяню» даже! Помнишь, раньше, бывало, радио утром включишь, а там: «Радионяня, радионяня, есть такая передача… – запел дед, смешно приплясывая. – Радионяня, радионяня, у нее одна задача…» Ты подумай, ведь по телевизору смотреть страшно, что нынче показывают. Дети идиотами вырастут. А я Саньке вчера…

Дед оседлал любимую тему. Часами просиживая в интернете, он поражался тому, сколько же всякой разной полезной информации у него теперь под рукой. Раньше газеты да журналы выписывали, а теперь вот оно – всё в одном месте. И всего-то за каких-то пятьсот рублей в месяц. Одно плохо: жена не разделяла его восторгов.

– Мне это неинтересно, – обрывала она его всякий раз.

– Так расширять надо круг интересов, Надежда! Работать над собой! – Старик ласково похлопывал жену по плечу.

– Некогда мне над собой работать, мне на огороде работать надо.

– Да ты подумай, вот помрем мы с тобой – кто твою теплицу вспомнит? И вообще… Что после тебя останется? А я уже три жестких диска закачал – внукам наследство. Считай, бесплатно! Ты думаешь, это всегда такая халява будет? Не, они эту лавочку скоро по-любому прикроют или – еще хуже того! – поменяют все к едрене фене, переформатируют. Вот ты слыхала про эффект Манделы, к примеру? Жуткая штука Мандела эта! – продолжал он. – Вот скажи, помнишь ты фильм «Место встречи изменить нельзя»?

– Да отстань ты, некогда мне.

– Не, ты погоди. Помнишь, Высоцкий говорит Конкину: ну и рожа у тебя… А дальше как? А? – Старик только что не подпрыгивал от нетерпения. – Как фраза звучит, помнишь?

– Вот пристал! Как-как… «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»

– А вот и нет! – Иван Матвеевич радовался как ребенок. – Пошли, покажу. Нет! Пошли, покажу!

Он тащил жену к компьютеру и щелкал по сохраненной на рабочем столе вкладочке.

– Ну и рожа у тебя, Володя! – со вздохом произносил Высоцкий.

– Во! Видала! – подпрыгивал на месте старик. – А ты говоришь!

Бабка обескураженно смотрела на экран, пытаясь найти какое-то разумное объяснение увиденному. Она-то этот фильм сто раз видела и прекрасно помнила выражение про «рожу».

– Нет, ты понимаешь? Они же специально нас с ума сводят!

– Кто?

– Известно кто! – Иван Матвеевич со значением закатывал глаза наверх. – Они уже много где поменяли. Вот смотри…

Но Надежда Петровна, потеряв уже интерес к увиденному, направлялась к выходу.

– Я ж не просто так, от нечего делать, целыми днями в интернете сижу, – вышагивал следом старик. – У меня, можно сказать, миссия такая! Я интеллектуальный багаж для наших с тобой внуков собираю. Ох, – он схватился за поясницу, – вступило что-то! Слушай, черт с ней, с теплицей этой. Завтра сделаем.

– Ага, щас!

– Не, ну правда, разогнуться не могу.

– Завтра у тебя еще какой-нибудь геморрой приключится.

Старик знал: если бабка себе что в башку втемяшит – всё, пиши пропало. Хоть потоп всемирный, хоть Третья мировая – задуманное она доведет до конца.

– Что ж мне теперь – загнуться из-за теплицы твоей? Вот же хохляндия вредная!

Надежда Петровна по отцовой линии была хохлушкой, и муж в минуты раздражения всегда припоминал жене ее принадлежность к нации, хорошо известной своим невероятным и порой совершенно необъяснимым упрямством.

Бабка, снисходительно усмехаясь, отправилась в огород. Старик же, в сердцах плюнув, прилег вздремнуть. Сон, однако же, не шел, и через полчаса, охая и хватаясь за спину, Иван Матвеевич поднялся с дивана и выглянул в окно. Жена, примостив старую табуретку к теплице, опасно балансировала в попытке набросить пленку на крышу теплицы.

– Вот упертая, навернется же!

Накинув фуфайку, старик вышел из дома.

Управившись с теплицей, Иван Матвеевич присел отдышаться на завалинку, неодобрительно поглядывая в сторону супруги, которая о чем-то оживленно беседовала через забор с соседкой.

– Чего вы там с Жанной Игоревной шушукались? Мне небось кости перемывали? – поинтересовался он у подошедшей и присевшей рядом жены.

– Делать нам больше нечего.

– А то я не видел, как она в мою сторону зыркала!

– Да успокойся ты. Я на юбилей наш пригласила их с Анатолием.

– Час от часу не легче! Этих-то зачем?

Иван Матвеевич соседку терпеть не мог. Та, по его глубокому убеждению, разлагающе влияла на жену. Манерная, напомаженная, на голове всегда укладочка… Недавно еще и подтяжку лица себе сделала. Пенсионный фонд Российской Федерации, а туда же… Строит из себя…

Соседа своего – Анатолия, мужа Жанны Игоревны, – он тоже не жаловал:

– Припрется опять со своими «простите-извините»… Вежливый до поносу! Да еще стихи свои дурацкие начнет декламировать.

Анатолий состоял в местном поэтическом кружке пенсионеров. Мало того – еще и председателем числился.

– Ну а стихи-то его чем тебе не угодили? – хмыкнула Надежда Петровна.

– Да слушать тошно! Стихоплет. Ему лет… – Иван Матвеевич замер, припоминая, сколько же соседу лет. – Да он небось еще Ленина видел! А все туда же: про цветочки да про любовь. Тьфу!

– Ты, главное, молчи, – одернула его жена. – Никто твоего мнения по поводу его творчества не спрашивает. И вообще, не все же такие дундуки черствые, как ты.

– А ты мне не указывай! Привыкла, понимаешь, у себя в школе командовать.

Надежда Петровна до того, как выйти на пенсию, преподавала в школе английский язык.

– И почему это я дундук, интересно? – Старик угрожающе вскинул брови.

– Ну а кто ты есть? – продолжала его подначивать Надежда Петровна. – Ты вспомни! Ты ж мне за всю жизнь ни одного цветочка не подарил.

– О как! Да ты ж сама меня и отчихвостила бы за то, что я деньги на всякую ерунду трачу. – Иван Матвеевич, хорошо знавший прижимистость жены, был искренне возмущен ее неожиданными обвинениями.

– Конечно, отчихвостила бы! А все равно – приятно. Анатолий вон, Жанна рассказывала, несколько лет в день их знакомства цветы приносил на автобусную остановку, где они впервые повстречались.

– Это еще зачем? – опешил Иван Матвеевич.

– Потому что человек тонкой душевной организации. Не то что ты.

– Ну конечно… Куда нам! Со свиным рылом – да в калашный ряд! – криво усмехнулся Иван Матвеевич. – И долго, интересно знать, он цветы на остановке возлагал?

– Да пока у него не спросили однажды, кто, мол, здесь погиб. – Надежда Петровна, не сдержавшись, прыснула.

Ивану Матвеевичу же было не смешно. Он прямо-таки оскорбился:

– Цветы… А ты забыла, как я тебе пальто за шестьсот пятьдесят рублей купил в девяностых, когда все вокруг последний хрен без соли доедали?

Это правда. В чем угодно можно было обвинить Ивана Матвеевича, только не в жадности. Скорее – в неразумной расточительности. Если уж что понравится, то… Так и с пальто получилось. С хлеба на воду перебивались, а тут заходит в магазин коммерческий – так, из любопытства, тогда только-только первые открылись… А там – пальто: драповое, в пол, с воротником из чернобурки! Ни секунды не думал. Сбегал домой, собрал последнее, что было, еще и у мужиков подзанял на работе. Принес домой обнову. Надежда надела, стоит перед зеркалом и плачет. И не поймешь: то ли от радости, что такое богатство на нее свалилось, то ли от горя, что последние деньги профукали. А он ей: «Один раз живем, Надюха!»

– Пальто… – усмехнулась бабка. – Когда это было?

Старик просто задохнулся от возмущения:

– Вот и выходила бы за своего Анатолия замуж! Он же к тебе клинья по молодости подбивал, я знаю. Что же ты за меня-то пошла?

– Дура потому что, – вроде как опять в шутку, но с легкой досадой, как показалось Ивану Матвеевичу, ответила жена. – Я вон как в огород ни выйду, он мне всегда комплимент какой отпустит. А от тебя разве доброго слова дождешься?

Надежда Петровна не заметила, как зашла на опасную для себя территорию. Иван Матвеевич, невзирая на свой солидный возраст, был тем еще ревнивцем.

– Чего-чего? Это еще какие такие комплименты?! То-то, я смотрю, она из огорода целыми днями не вылазит. Я думал, об урожае печется, а она, оказывается, там с соседом перемигивается.

– Да ладно, ладно… Уж и пошутить нельзя! – Надежда Петровна включила было заднюю, но было поздно.

– Комплименты… Ты в зеркало-то посмотри! Тебе годов сколько? Старуха, а туда же…

Тут уже дал маху Иван Матвеевич. Замечания в свой адрес по поводу возраста и внешности жена не прощала.

– Старуха, говоришь?! – взвилась она. – Сам белый как лунь, бородища до пупа, а туда же – старуха. Да мне сроду никто мой возраст не дает!

Что правда, то правда. Надежда Петровна, несмотря на то что к услугам косметологов никогда не прибегала, кремами и теми не пользовалась, выглядела значительно моложе своего возраста. Стройная, подтянутая, да еще и одевалась всегда со вкусом. Со спины – так вообще девчонка. Выйдет, бывало, Иван Матвеевич жену до ворот проводить, когда та в магазин или еще куда соберется, калитку вроде прикроет, а сам одним глазом – так, чтобы та не заметила! – глядит ей вслед. Любуется, как она по тротуару вышагивает: каблуками цок-цок. Спина прямая, руку этак еще в сторону отведет… Как старик ни шифровался, бабка давно это дело просекла. И потому иной раз, не поворачиваясь, кукиш скрутит и за спиной выставит – на, мол, тебе. Выкуси! «Вот же щеколда старая!» – посмеивался старик, любуясь и гордясь своей «хохляндией».

Надежда Петровна особой красотой не отличалась даже в молодости, когда они познакомились. Миловидная – да, ну так много их, миловидных, вокруг. Но сколько в ней было грации, чистоты, легкости! Только Иван ее увидал, так сразу все и понял: вот же она – моя! Вроде всю жизнь только ее и ждал.

А руки? Какие у нее были руки! Аристократические, можно сказать, руки. Пальцы длинные, тонкие. Ноготочки вытянутые, овальные. Иван сердцем обмирал, любуясь на них. «И куда только все подевалось?» – удивлялся он, глядя теперь на изработанные, со вздувшимися венами руки жены. «Да и сам-то… – вздыхал он, разглядывая себя в зеркало. – Ничего от того прежнего Ваньки не осталось. Ничего…»

– Ну ладно. Поговорили – и хватит! – подскочил Иван Матвеевич. – Плохо тебе, значит, со мной жилось все эти годы? Ни цветочка, ни стихов… Жизнь мимо прошла! Ну ладно же, Надежда, хорошо. Я понял, понял…

Он шагнул к крыльцу, но тут же стремительно развернулся:

– Раз-з-звод!

И, войдя в дом, хлопнул дверью.

Татьяна, выслушав рассказ отца, с облегчением вздохнула:

– Я-то думала… Господи боже мой! Из-за какой-то ерунды – и такие страсти. Ну что ты, в самом деле, маму не знаешь? Давай-давай, папа, подурачились – и хватит. Пойдем, я вас помирю.

– Помирю… Я думал, она прощения попросит, а она… – Голос у старика дрогнул.

– Я же еще и прощение должна просить?! – Надежда Петровна, все это время таившаяся за дверью, выскочила на крыльцо. – Я? Прощение? Не дождешься!

С этого дня чета Переладовых начала жить раздельно. Каждый – своим хозяйством. Из окошка Надежды Петровны доносились дурманящие ароматы разносолов. Иван же Матвеевич, который уже день сидящий на подножном корму, сглатывал слюну. Готовить он не умел.

– Вот до чего же зловредная женщина! – сидя на крыльце, жаловался старик лежащему у ног Валету. – Это ж она нарочно плов готовит. Знает мою слабость. Сама-то терпеть рис не может. Все, все мне назло… Одно слово – хохляндия! Древний укр! Ты, Валет, не знаешь, нет? Они ж теперь в учебниках пишут, что от древних укров произошли. Ага. Ну что ты! И море они Черное выкопали, да… Вот люди не верят, а зря! Я, конечно, за всех не скажу. За всю, так сказать, нацию. Но моя – точно, как пить дать! – самый что ни на есть древний укр. Ей и море выкопать – раз плюнуть. Она ж в прошлом году, когда меня чуть инсульт не долбанул, считай сама сливную яму вырыла. Веришь, нет? На три куба! Начали-то мы, конечно, вместе. И нет чтобы потихоньку, с передышками, не торопясь… Куда там! Она же нормально, как человек, работать не может. Не-е-е… Ей пятилетку за три года подавай! Не зря в свое время секретарем комсомольской организации в школе была. Стахановка, блин! Сама упластается и других до смерти ухайдокает. Ухватила лопату и давай типа помогать. Я раз копну, она – два. Я – раз, она – два. А мне ж от бабы отставать неудобняк. Ну и загнала меня совсем: давление как шандарахнуло! В нашем-то возрасте разве так можно? Сижу на краю ямы этой проклятущей, а сам думаю: «Вот и всё, Иван Матвеич, отработался». Надьке говорю: «Вызывай скорую». А она мне: «Да ты погоди маленько – может, отпустит». И снова за лопату! Какое «отпустит»?! Тут, того гляди, самого вскорости прикопают! И веришь, нет – прямо замогильным холодом в ту минуту на меня от ямы той пахнуло. А Надька лопатой знай намахивает. Мужа, не ровен час, вперед ногами со двора вынесут, а жене по барабану. А ты говоришь… Ей что яма сливная, что Черное море – всё одно!

Да… А ведь сколько девок за мной ухлестывало. И покрасивше этой. И надо же мне было так напороться! Обмишурился я, брат, крепко обмишурился. И ведь, считай, пятый десяток с ней маюсь. На руки ее повелся, дурак. Какие у нее были руки, Валет! Нет, все остальное, что бабе положено, – старик изобразил руками в воздухе нечто волнообразное, – тоже, само собой, присутствовало. Да только где оно все теперь? А характер ее поганый – вот он, туточки! Кушайте, не обляпайтесь! Да… Разменял я свою молодость вот по такому, можно сказать, неравноценному курсу.

Валет подхалимски вилял хвостом: дескать, понимаю, хозяин, сочувствую.

– Да ладно, не подлизывайся, сам-то к хозяйке харчеваться бегаешь. Предатель! Да и то… Мне-то тебя угостить нечем.

Старик помолчал, что-то вспоминая, и вдруг хохотнул:

– Хех! Это ж, я помню, мы с ней только поженились – медовый месяц, сам понимаешь… Дай, думаю, устрою ей сюрприз! С работы пораньше приехал. И, пока училка моя со школы не пришла, приготовил салат! Думаю, придет голодная, а тут банкетное, можно сказать, меню! А я ж сроду раньше не готовил. Ну, покрошил все, что в холодильнике нашел: колбасу, сыр, лук, яйца… Не помню уж, что еще. И все это, значит, сметанкой решил заправить. А сметана жидкая, ну я и ливанул прямо из банки через край. Да малость не рассчитал. Ну ладно… Перемешал. Смотрю. А салат мой – жи-и-иденький получился. Что, думаю, делать? А покрошу хлеба туда – горбушечка бородинского в хлебнице была. Какая, думаю, разница? Все равно в животе все перемешается. Салат же с хлебом едим. Посолил, поперчил, перемешал как следует. Дай, думаю, пробу сниму на всякий случай. Продегустирую, так сказать. Ложку в рот взял, и – веришь, нет, Валет, – чуть меня не стошнило. Салат-то мой жрать невозможно. Ну натурально отрава! И главное, ингредиенты-то все по отдельности съедобные. Обидно! Вот тебе и сюрприз. Авторская, блин, кухня. Ладно, думаю, не накормить, так рассмешить хоть. В салатницу все это дело переложил, петрушечкой украсил – живописно так. Жду, когда моя, значит, явится. Та правда, как пришла да увидала красоту такую – обрадовалась! А я ей: садись дорогая, угощайся. Та за ложку. Раз-другой с голодухи-то хватанула. И тут, вижу, скривилась вся. Сидит, глазами лупает. А потом выскочила из-за стола, дверью – хлобысть! Обиделась, понимаешь.

Ну что делать? Нет у человека чувства юмора. Ничего не попишешь. Да только что же я – зря старался? Не пропадать же добру. Я тогда на автобазе еще работал. Дай, думаю, отнесу мужикам в мастерскую: у них там пара кошек жила. Кошки-то небось не такие привередливые – сожрут за милую душу. Отнес. И что ты думаешь? На следующий день после того захожу к мужикам, а они мне: «Ты чем кошек наших накормил?» – «Что, – удивляюсь, – такое?» – «Сдохли, – говорят, – от угощения твоего!» Вот тебе и на… Веришь, нет? До сих пор неловко. От чистого сердца же! Я так понимаю, что, видать, какие-то я несоединимые компоненты в этот салат замешал, от сочетания которых даже кошки дохнут. Бинарное оружие, в натуре! А Надька мне еще до-о-олго припоминала случай тот. «Это ты, – говорит, – нарочно меня травануть хотел. Тогда уже, видать, задумал меня жизни лишить».

Старик закатил глаза.

– У нас за неумышленное убийство сколько дают? А? Это что ж? Если бы я ее тогда и впрямь того… Я бы уже давно отсидел и вышел. И жил бы себе спокойнехонько, горя не знал. Да… Ну ничего…

Старик, хватаясь за поясницу – переклинило все-таки после теплички-то, – поднялся с крыльца.

– Нам, Валет, фигня война – главное маневры! Пойду борщ сварганю. Пускай не думает, что я тут без нее совсем пропадаю.

Из дома тем временем вышла бабка.

– О! – поморщился старик. – Вспомнишь солнце – вот и лучик… Иди, Валет, иди отсюда, нечем мне тебя угостить. Ступай к хозяйке вон.

Насчет борща – это Иван Матвеевич погорячился, конечно. Борщ… Это ж целая история! Решил сварить себе лапшички.

Он зажег газ, поставил на плиту кастрюлю с водой и в ожидании, пока та закипит, присел на табуретку. Глядя на облезлые стены, Иван Матвеевич прикидывал, с чего бы начать благоустройство своего нового жилища.

Летняя кухня по назначению давно не использовалась и со временем попросту превратилась в сарай. Тащили сюда всё что ни попадя: тюки со старым тряпьем, пришедший в негодность огородный инвентарь, банки с засохшей краской – после ремонта остались, колеса от велосипеда с погнутыми спицами… По-хорошему, выбросить бы! Иван Матвеевич сколько раз собирался. И вроде возьмется уже, да все как-то жалко. Прямо рука не подымается: и то, думает, пригодится, и это еще, глядишь, в дело какое пойти может. А, пускай лежит… Нет, ну в самом деле. Вон холодильник «ЗИЛ», что родители еще на свадьбу подарили, дождался же своего часа. Припасы в нем съестные хранить – куда с добром! А то мыши совсем одолели. Хорошо, Надьку в свое время не послушался. Та ведь ему всю плешь проела: увези на свалку да увези.

«Ничего-ничего… – Иван Матвеевич оценивающе разглядывал свое пристанище. – Я из времяночки этой такую лялю сделаю – Надька еще обзавидуется».

Да бардак-то ладно. Прибраться – не проблема. Другое дело, что летняя кухня давно требовала ремонта. Штукатурка на потолке местами отвалилась, обнажив дранку. Половицы под ногами ходили ходуном. На входной двери из-под рваного дерматина клочками торчала вата. «Надо бы еще дверь заново войлоком по периметру обить, чтобы зимой не сифонило. Старый истрепался совсем, – отметил про себя Иван Матвеевич. – И штапик на окнах поменять». До зимы ему здесь обретаться совсем не улыбалось, но, как говорится, врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

Пока он накидывал план работ, вода на плите закипела. Достав из холодильника пакет, Иван Матвеевич на глазок сыпанул в кастрюлю вермишели. Помешал поварешкой, показалось – маловато будет. Подсыпал. Снова помешал. «Не, не наемся!» Добавил еще. «А вот теперь в самый раз!» – решил он, уже с трудом проворачивая поварешку.

Только накрыл кастрюлю крышкой, как на пороге нарисовался внук.

– О-о-о… Санек! – обрадовался старик. – Да ты проходи, проходи. Чего в дверях-то застыл?

Иван Матвеевич обнял внука, усадил на табурет.

– А я, понимаешь, кашеварю тут. – Он кивнул на плиту. – Щас обедать будем. Садись.

– Меня бабуля пловом накормила.

Старик поджал губы:

– Пловом, говоришь? Ну да, плов с лапшой, конечно, не сравнить. Какое тут может быть сравнение!

– Да ладно, я и лапши поем, – поспешил успокоить Санька деда, заметив, что тот обиделся. – А ты, что ли, готовить умеешь?

– Само собой. Каждый мужик должен уметь готовить. Это только так принято считать, что кухня – не для мужчин. А на самом деле… – Иван Матвеевич многозначительно потряс поварешкой над головой. – На самом деле готовка женских рук на дух не терпит. Вот почему, думаешь, в самых знаменитых ресторанах что ни шеф-повар, то наш брат.

– Почему это? – удивился Санька.

– Да потому это! Мужик, он же в любом деле женщине сто очков вперед даст. Вот вам в школе про женщин-ученых каких-нибудь рассказывали? Нет? Правильно. А почему, думаешь? Да потому, что все самые великие открытия мы сделали. А художники? Левитана, Поленова, Саврасова все знают. Помнишь «Грачи прилетели» в учебнике у тебя? А женщин-художников – ну вот хоть одну назови? То-то же! А композиторы? Да что там говорить!

Старик подскочил с табуретки и, с воодушевлением размахивая поварешкой, заходил по комнате.

– А в политике? Ведь женщин в большой политике раз-два и обчелся. И слава богу, я считаю. Баба, она только власть почует – всё, пиши пропало!

Ведь что такое женщина, если подумать? Женщина – существо легковесное, поверхностное! И мыслит она неглубоко. Мелко мыслит!

А мужик? Он же в самый корень зрит! Ему в любом деле до самой сути дойти надо. Оттого и подход у нас ко всему серьезный. Основательный! А у этих? Они ж за что ни возьмутся – тяп-ляп и готово. И бабка твоя такая же! С той же теплицей взять. Это ж курам на смех! Я-то как хотел? Подкоплю, думаю, деньжат, куплю поликарбоната пару-тройку листов да заново теплицу перекрою. Чтобы не на соплях, как сейчас, а капитально. На совесть! Да куда там… Ей же все с наскока, все бегом надо! И что в итоге? Сварганили залипуху какую-то. Перед соседями стыдно. И так в любом деле, чего ни коснись! А все почему? Все потому, что женщину ни до одного серьезного мероприятия на пушечный выстрел допускать нельзя. Категорически! И вообще… Женщина, она место свое должна знать. А то ишь – моду взяли: что ни начальник, то баба! А в семьях что творится? Кто у нас нынче в семье главный? Мать! Отец, тот иной раз вообще права голоса не имеет. Развели, понимаешь, матриархат. Вон хоть сосед наш. Сидит, понимаешь, как мышь под веником, – и не мыркает поперек Жанны Игоревны своей. А в школах? Вот у вас в школе среди учителей мужчины имеются? Физрук, поди, только?

– Не-е-е… Физру у нас Изольда Генриховна ведет.

– Кто-кто?

– Изольда Генриховна.

– Дожили. И сюда уже добрались. Вашей Изольде Генриховне с таким имечком где-нибудь в школьной библиотеке книжки бы выдавать, а она… Да… Вот так, Санек, по беспечности нашей, они власть и захватывают. Большое мы им послабление дали. А уж что касаемо поварского искусства, тут, брат, я тебе скажу…

Иван Матвеевич не договорил. Крышка на кастрюле приподнялась, и вермишель полезла через край.

– Ох ты ж!.. – Старик подскочил к плите, ухватился за крышку и тут же, обжегшись, уронил ее на пол. – А-а-а… Санька, тащи посудину какую-нибудь… Бегом!

Санька кинулся к посудному шкафу, выхватил из него тарелку, в которую дед тут же принялся торопливо выгребать разбухшую вермишель. Но одной тарелкой дело не обошлось: лапша продолжала лезть наружу. Наконец старик долил в ополовиненную кастрюлю воды и снова накрыл ее крышкой.

– Я, видать, Санек, пропорции не выдержал. Ишь, неприятность какая приключилась… А ты чего смеешься-то?

– Да я, деда, вспомнил. – Санька кивнул на заставленный тарелками стол. – У нас с тобой как в книжке получилось.

– В какой еще книжке? – отмахнулся Иван Матвеевич, оттирая тряпкой заляпанную плиту.

– Ну в книжке! «Мишкина каша». Я недавно читал. Там пацаны кашу варили-варили, а она у них из кастрюли все лезла и лезла. Ну прям как у нас с тобой.

Иван Матвеевич почесал затылок:

– Ну что тут скажешь… Молодец, Санек. Правильные книжки читаешь. Я вот «Мишкину кашу» не читал, упустил как-то, и вишь, промашка какая вышла?

– Деда, пойдем лучше к бабе Наде, она тебя пловом накормит.

– Еще чего не хватало! Нет уж. Спасибо. Обойдусь как-нибудь. А ты смотри мне, – старик нахмурился, – не вздумай ей рассказать вот про это вот все… – Он кивнул на плиту. – Иначе дружба наша с тобой, Санька, врозь. Так и знай.

– Она, деда, переживает. Думает, что ты голодаешь тут.

– Переживает она… Раньше переживать надо было. Ты давай, Санек, это… Иди и скажи ей, что у деда Вани все вери гуд! Так и передай. Пусть не думает себе. Ступай-ступай… – Он подтолкнул внука к выходу. – Мне еще лапшу доваривать.

Санька, вздохнув, направился к двери.

– Вери гуд, вери гуд… Откуда только дедушки слова такие знают?

На следующее утро, пока жена была в магазине, Иван Матвеевич вышел в огород – лучка пощипать с грядки молоденького. Хоть какие-то витамины…

Здесь, у забора, у них с соседом и состоялся разговор.

Анатолий поздоровался первым:

– Здравствуй, Иван!

– Здоров… – неприветливо буркнул в ответ Иван Матвеевич.

Меньше всего ему хотелось сейчас общаться с соседом. Ночь не спал – бессонница совсем замучила. Да еще изжога эта проклятая. Раньше бы ему бабка таблеточку какую: у нее на каждый случай свое средство заготовлено. А сейчас… Один – как бомж. Без всякого медицинского вспомоществования. Так что настроение с утра хуже некуда. Тут еще этот… А между прочим, это из-за него у них с бабкой такой кандибобер вышел!

– Мне моя Жанна Игоревна говорит, ты вроде как от Надежды ушел? Неужели правда?

– Ну ушел и ушел. Тебе-то что?

Анатолий с осуждением покачал головой:

– И как тебе живется – в сарае?

– Ну, допустим, не в сарае, а во времянке. А живется мне – дай бог каждому. У меня там теперь почище, чем у тебя дома. Я там такой порядок навел! Отмыл, отдраил все до блеска. Хожу теперь – жмурюсь, сам себе завидую!

– Возвращаться, значит, не думаешь?

– Еще чего!

– Напрасно ты, Иван, так. Напрасно. Разве можно? Надежда – такая женщина! И хозяйка отменная, и человек душевный, и просто красавица…

– Ты вот что, сосед, – сквозь зубы процедил Иван Матвеевич. – Ты в наши с женой дела не лезь. Понял, нет?

– Да разве я лезу? – всплеснул руками Анатолий. – Только ты, Иван, не прав. – Он скорбно приподнял брови. – Ох как не прав! Она же всю свою жизнь над тобой трясется. Неужели забыл, как три месяца тебя выхаживала, когда в гипсе лежал? С ногой-то? Э-э-э… Не помнишь. А когда сердце прихватило? Неблагодарный ты человек!

Старик, не дослушав соседа, резко развернулся и пошел прочь.

Иван Матвеевич включил телевизор. Настроение у него испортилось пуще прежнего.

– Ишь! Морали он мне будет читать. Святоша! Из-за него, можно сказать, ячейка общества распалась, а он же меня еще и воспитывает.

По местному каналу шли новости: губернатор кого-то награждал.

– Почетное звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации» присваивается преподавателю музыкальной школы Васнецовой Елене Ивановне.

У Ивана Матвеевича екнуло сердце: это ж Ленка! Одноклассница, любовь его первая! Он приник к экрану телевизора и прибавил звук. Сколько же лет они не виделись? Да сорок лет и не виделись, как женился, так и…

Любила она его!.. Ленка-то. Парни говорили, что даже к ЗАГСу приходила во время регистрации, плакала. Да только до того ли ему тогда было? Он же, дурак, кроме Надьки своей, ни о ком думать не мог. Ну надо же! Ленка… А может, не она? Да нет, точно она: и фамилия, и имя совпадают, и то, что в музыкалке работает.

Иван Матвеевич с удивлением отметил, что волнуется. Надо же – даже ладони вспотели. А ведь он, оказывается, все помнит… И родинку на шее, и губы мягкие, податливые, и даже запах волос. Старик напряженно вглядывался в экран, подслеповато щурясь. Изменилась, наверное? Конечно, изменилась – столько лет прошло.

Зал аплодировал. По направлению к сцене, сильно сутулясь, семенила какая-то сухонькая женщина. Подойдя к микрофону, она повернулась, и… Иван Матвеевич увидел испещренное морщинами лицо с седенькими, еле заметными бровками и ярко напомаженными губами. На сморщенной черепашьей шее красовался кокетливо повязанный красный газовый шарфик. Старушка улыбалась, кланялась, прижимая к груди букет. Зал продолжал аплодировать, а Иван Матвеевич заметил, что у его первой любви не хватает одного зуба.

Старик заплакал…

Вечером Иван Матвеевич напился. Крепко напился. Так-то он был не любитель. Разве что по праздникам, за компанию. По молодости, случалось, позволял себе лишнего. Ну так а кто не позволял? Не зря говорят: грехи молодости. Другое дело – старость. Какие уж тут грехи? Здоровья – чуть да маленько.

А тут вот согрешил. Да так, что не помнил, как до дивана дополз и отключился. Да и как не напиться от таких дел? На старости лет навроде сироты неприкаянной живет.

Ночью Иван Матвеевич проснулся оттого, что во рту пересохло. Не вставая с дивана, нашарил рядом на полу баклажечку с водой. Была у него с некоторых пор привычка: чтобы ночью лишний раз не подыматься, загодя водички себе приготовить. Прильнув к горлышку, хлебнул раз, другой и… поперхнулся. Что такое?! Ох ты ж! Перепутал! Не та баклажечка! Совсем забыл после генеральной уборки поставить на место моющее средство для посуды – так и осталось на полу, рядом с диваном.

Он подскочил как ошпаренный и, отплевываясь, кинулся к ведру с водой. Зачерпнув ковшиком, принялся пить – торопливо, взахлеб. Вскоре почувствовал, что содержимое просится наружу. Етить твою…

Зажимая рот ладонью, он выскочил за дверь и в панике заметался по двору. Наконец ринулся в огород. Забежав за теплицу, рухнул на колени и дал волю «чувствам». Его выворачивало так, что казалось – все кишки на грядках оставит. Жидкость, покинувшая чрево старика, красиво пенясь, пузырчатой рекой стремительно расползалась по грядкам, заполняя собой все близлежащее пространство. Опроставшись, он обессиленно откинулся на спину, запрокинув всклокоченную бороду в ночное мглистое небо.

Ночь выдалась тихая, безмолвная… Легкий ветерок чуть слышно шевелил листву яблонь, склонивших свои ветви над измученным ликом страдальца. Из палисадника доносился робкий щебет пробудившихся раньше времени птах, должно быть встревоженных дедовым икотным рыком. А на небе из-за набежавших с вечера туч выплыла сияющая золотистая луна. Ничто больше не нарушало ночное безмолвие. Старик лежал чуть живой, а из полуоткрытого его рта выдувались и медленно уплывали ввысь огромные, переливающиеся в лунном свете мыльные пузыри. Они плавно поднимались и устремлялись высоко вверх, цепляясь за ветви яблонь.

«Крас-сиво!» – подумал старик, любуясь причудливой фантасмагорией, представшей его недужному взору. И тут же одернул себя. Вот выйдет бабка поутру, а ты уже того… остыл! В таком-то неприглядном виде. Стыдоба! Да еще все грядки ей испоганил. Тут, даже если сам не окочуришься, Надька добьет. Не-е-е… Так дело не пойдет. Отступать надо, пока не поздно. На ранее укрепленные позиции, так сказать.

Жалобно постанывая, Иван Матвеевич с трудом поднялся и, покачиваясь, направился к времянке, откуда уже доносилось беспокойное поскуливание Валета.

Проснулся Иван Матвеевич поутру – голова раскалывается… Сил нет! Да, завязывать, однако, надо с такой жизнью беспризорной. Не то либо язву себе наживешь, либо траванешься чем.

И спина болит. Конечно, попробуй поспи на драном диване третью ночь подряд. Остеохондроз еще этот проклятый! Иван Матвеевич перевернулся на другой бок. А дома – матрас. Ортопедический. Дочь подарила. Почивал бы себе сейчас как младенчик. Горя бы не знал! Опять же, Надька за стеночкой… А тут, как сыч, один.

«И чего я, в самом деле, взъелся на нее? Ну наговорила сгоряча. С кем не бывает?» Да и прав Анатолий… Сколько она для него сделала! Взять ту же историю про ногу про поломанную. Ведь Надежда за ним, как за дитем малым, ходила. Хотя, с другой стороны, ногу он сломал, надо сказать, по ее милости. Чё уж…

Приспичило ей, понимаешь, на чердак мешки со старым тряпьем перетаскивать. И, как всегда, не вовремя: по телевизору только-только новости начались. Нет, он и не отказывался помочь. Новости бы только одним глазом глянул. Тут в мире не пойми что творится! Америкосы совсем страх потеряли – санкциями грозят. Японцам – тем Курилы, понимаешь, отдай. В стране опять же все через пень-колоду. А этой хоть бы хны! Да и какая разница-то, когда эти мешки на крышу закинуть? Часом раньше, часом позже… Новости бы только посмотрел… Так нет, она же ни в какую. Сама поперлась!

Иван Матвеевич, чертыхаясь, отобрал у жены мешок. Полез. И вот уже под самым потолком впопыхах – все ж на нервах! – оступился, ну и… Загремел. А упав, так затылком об пол саданулся, что даже отключился на какое-то время. Очнулся от Надькиных воплей. Сгоряча хотел подняться, да какое там! Боль в ноге такая, что шары на лоб лезут. Иван Матвеевич даже, грешным делом, матюгнулся сквозь зубы. Хотя сроду за ним такого не водилось.

Надежда сбегала за одеялом, кое-как перевалила на него пострадавшего и поволокла с веранды в дом. А в нем весу-то – девяносто кэгэ! Тащит она его, точно санитарка по полю боя. Сама подвывает от страха. А его и злость, с одной стороны, берет, что покалечился из-за жены родной, а с другой стороны – жалко бестолочь! Он ей:

– Брось меня, командир! Брось… – Ну вроде как рассмешить, напряжение снять.

А та еще пуще рыдать давай. И смех и грех…

Вспомнил он картину эту, и так вдруг неловко ему стало. Вот старый дурак! Разводиться он надумал. Да таких жен, как его Надька, еще поискать! Ведь чего только за сорок лет не пережили вместе!

Вот в этой самой времянке и начинали они свою семейную жизнь. С батей за месяц построили – к свадьбе торопились. Дело нехитрое: опалубку сколотили, шлаком залили, стены заштукатурили. Своими силами обошлись. Печника только пришлось приглашать. Родители предлагали молодым, пока те своим постоянным жильем не обзаведутся, с ними пожить – дом-то большой, просторный. Но они с Надюхой ни в какую! Шибко уж им самостоятельной жизни хотелось. Только во времянку перебрались, сразу принялись на кооператив копить. Правда, в квартире пожить им так и не довелось. К тому времени, когда они денег заработали, неожиданно умерли родители Ивана, один за одним. Сначала отец, следом мать. И ведь молодые ж совсем. Моложе его теперешнего.

Иван Матвеевич, вспомнив покойных родителей, потянулся за папиросами на тумбочке. Не вставая с дивана, закурил. Вот ведь, с армии не курил! Закуришь тут.

Да… А как мать схоронили, стали думать – что с домом делать. Ведь не сегодня завтра ордер на квартиру должны получить. Иван уже и ремонт начал. Ну что? Подумали-подумали – и решили отказаться они от кооператива. Рука не поднялась чужим людям родительский дом продавать.

Дочка на ту пору уже в школу пошла. А поначалу… Вот в эту самую времянку Танюшку из роддома и принесли. Обстановка: диван, по дешевке с рук купленный, да стол конторский списанный – отец с работы притартал. Дочь первое время в ванночке для купания спала.

Иван Матвеевич улыбнулся, вспомнив, как перепугался, когда Танюшку первый раз распеленали. Он же младенцев до этого не видал никогда. А тут… Лежит перед ним сморщенная, красная, в присыпке вся… Ручонки-ножонки тонюсенькие, кривенькие. И трясутся еще. Жуть! Больной, короче, ребенок. Невооруженным взглядом видать. А жена – ничего: агукает с дитем. Веселая такая! Чему радуется? Горе такое – урод родился! Шок, видать. Защитная реакция. Вот и делает вид, будто не замечает, что неведому зверушку народили. Не по себе Ивану стало, но виду не по́дал, чтобы Надьку не расстраивать. Потом все ж таки не утерпел и осторожненько так спрашивает: а чего, мол, с ребеночком такое? Ну тут Надежда ему, дураку, объяснила, что маленькие – они все такие. Не поверил. Вот только когда Танюшка щеки наела да лосниться начала от молока грудного, вот тогда только от сердца отлегло.

А дочка беспокойной была – кричит и кричит без конца. Бывало, проснется Иван ночью, смотрит: жена, над кроваткой согнувшись, стоит – грудью кормит. Окликнет ее, а она не отвечает – спит. Иван так в армии, в карауле у полкового знамени части, стоя спал. Так там хотя бы после дежурства днем давали отдохнуть. А тут? Тут и днем присесть некогда. Сам-то на работе с утра до вечера, а после работы да по выходным калымил – на квартиру зарабатывал. А Надька – одна. Это сейчас у них дома и газ, и туалет тебе теплый, и кабина душевая… А тогда? Печь истопи. За водой на колонку сходи. Стирка – на руках. Машинки стиральной и той попервости не было. Да огород еще. Так что о прежних ручках Надиных, на которые он наглядеться не мог, только память и осталась.

Нет… Все ж таки женщины – это особый народ. Ни один мужик такого не выдержит. То зубки у ребенка режутся – плачет, то животик, то еще беда какая приключится. Поди пойми, чего ему надо. А когда мастит у жены случился да грудь ей в больнице располосовали? У самой температура, грудь перебинтована, Танюшка не спит, орет-надрывается… А ведь ему тогда и в голову не приходило пожалеть жену лишний раз, приласкать. Не… Вроде как так и надо. Дурак молодой!

А девяностые?

Такое разве забудешь! После того как завод закрыли, Иван Матвеевич почти целый год случайными заработками перебивался. То грузчиком в соседнем магазине, то дворником. Боялся: только бы знакомых не встретить. Стыдоба же! В недавнем прошлом – начальник цеха, уважаемый человек. А теперь вот – с метлой в руках. А куда деваться? Жить как-то надо. Дочь на ноги ставить: она в тот год в институт поступила. Денег на дорогу туда-обратно да там на поесть. Опять же, девчонка молодая – одеться хочется. А у нее с матерью – смешно сказать – одно пальто на двоих. То самое, которое он на последние деньги купил. Хорошо, жена в школе во вторую смену работала, а Танюшке на учебу с утра. Бежит в обед с занятий, торопится, чтобы пальто матери отдать, опоздает – той на работу идти не в чем.

Так что за любое дело хватался Иван. Даже в тюрьме довелось поработать. В охране. Бывший коллега, можно сказать, по блату устроил. И ведь что интересно… Кругом разруха, производства стоят, зарплату месяцами не платят. Только в тюрьме полный порядок: паек, форма. Атмосфера та еще, конечно, но… «Ничего, – уговаривал себя Иван, – уж как-нибудь». Через месяц-другой он и в самом деле вроде как пообвык. Да тут, на беду, в его дежурство зэка одного привели – в больничку отправить. Он рот себе проволокой медной зашил. В знак протеста: типа не желает с начальством разговаривать. Иван как глянул на этот флешмоб… Ноги в руки – и в отдел кадров. Пропади она пропадом, служба такая.

В итоге и сам без работы, и Надьке в школе зарплату какой месяц не платят. В магазинах – шаром покати. На прилавках один сок березовый. Как сейчас помнит – в банках стеклянных, трехлитровых. И главное дело, никто в толк взять не может – как так? Страна в три смены пашет, а в магазинах ни шиша. У них соседка на продуктовой базе работала, так она рассказывала, что на складах-то всего полно. Иван тогда не поверил. Да и как в такое поверить? Это уж потом все понятно стало. Когда в девяносто втором, сразу после Нового года, цены отпустили. Зашли они с женой в магазин, а там… Прилавки ломятся: и масло тебе, и колбаса пяти сортов, и сыр… В один день все появилось! Все что душеньке угодно. И народу – никого.

Стоят они с Надькой, на ценники пялятся и понять не могут – это что? Сосиски? Тридцать рублей?! А были два рубля шестьдесят копеек. На молоко в десять раз цена выросла! На сыр – в шесть. «Шоковая терапия», ети ее!.. Вышли они из магазина. Посмотрели друг на друга… И давай хохотать! Ну натурально, истерика случилась. Хохочут-заливаются. До слез. А что еще делать остается, когда на Надькину учительскую зарплату только хлеб да молоко купить и можно?

Хоть плачь, хоть смейся, а жить как-то надо. Иван предложил кольца обручальные продать. Никаких других богатств за душой у них не имелось. Да только Надежда не согласилась. Примета, говорит, плохая. Хорошо, им знакомые подсказали, что кольца в ювелирном раскатать можно. Благо они у них широкие. Так и сделали. Из двух золотых шесть штук получилось. Два себе забрали, а за оставшиеся продавец тут же с ними и рассчитался. Вышли они из магазина, Иван из кармана кольца достал, взял Надежду за руку и, как двадцать лет назад, на палец ей колечко это тонюсенькое и надел. Та в слезы.

А вскоре совсем худо стало. Зима – а дом топить нечем. В Гортопе машину угля заказать денег не хватало. И накопить – никак. Инфляция бешеная! Так они приспособились в розницу мешками покупать. На соседней улице ларек был, в нем летом капусту продавали, а зимой – уголь. Взвесят им на амбарных весах мешок, Иван на санки детские погрузит, на которых когда-то дочку катал, – и вперед.

И вот наконец – теперь уж и не вспомнить откуда – появились у них деньжата, и решили они сразу машину угля заказать. А в Гортоп идти надо было на другой конец города, да с утра пораньше, чтобы очередь занять. Машин, на которых уголь развозили, всего пара штук. Ну, очередь – это еще полбеды, уголь бы нормальный отгрузили. Хороший-то, окатыш, по блату своим отпускали, а остальным – что останется. Не хватало угля. Шахтеры по всей стране бастовали. Проторчали Иван с Надеждой на базе полдня, наконец подошла их очередь. Смотрят, а там вместо угля – земля голимая вперемешку с угольной пылью. Пошли к весовщику, а тот ухмыляется: бери, мол, чего? Нормальный уголек. И как Иван ему тогда в морду не дал? Плюнул только, развернулся и домой пошагал. Надежда – за ним.

Идут они обратно по мосту переходному через железнодорожные пути. Дошли до середины. Иван остановился, облокотился на перила, глядит вниз, а внизу бабенки в жилетках оранжевых копошатся, молотками по рельсам стукотят и таким матом отборным правительство дорогое кроют! А из репродуктора «блатняк» какой-то доносится. Тогда почему-то на каждом шагу «блатняк» этот играл. Вроде как и не увольнялся из тюрьмы.

И так Ивану тошно стало. Так паршиво. Хоть кричи. Он и закричал. Во весь голос закричал. Страшно. По-звериному. И этот его жуткий, нечеловеческий крик слился с железным грохотом проходящего под мостом товарняка. Надька перепугалась, в рукав его вцепилась:

– Ваня, Ваня… Чего ты?!

А он:

– Да вот думаю: сигануть вниз головой с моста этого и не мучиться больше… Веришь, нет, Надька, не могу унижения этого дальше терпеть. Край, понимаешь? Край… Как же я их ненавижу, тварей! Не-на-ви-жу…

Тут уж и Надька заревела в голос.

Он ей:

– Ты-то чего?

А у нее губешки трясутся.

– Тебя, – говорит, – жалко.

Вот так. А будь у него какая другая жена, еще неизвестно, как бы он все это пережил тогда. Вон у Костяна – в цехе у них работал мастером, пока завод не закрыли, – жена такая змея оказалась! Ультиматум ему выкатила: не найдешь работу – домой не приходи. Дескать, мужик должен в дом деньги приносить, а иначе он и не мужик вовсе.

А где найдешь ее, работу эту? Кругом разруха. Три завода в городе было. Три! И какие заводы! Все с молотка пошли. За копейки. Электромеханический, на котором Иван семнадцать лет оттрубил, и вовсе обанкротили. Сотрудников, двенадцать тысяч человек, – на улицу. Только производственные корпуса и остались. А завод этот еще отец его строил.

Зашел Иван как-то на территорию, а по цехам, в которых они с Костяном когда-то навигационное оборудование для космической отрасли производили, ветер гуляет. В административном корпусе – магазины кооперативные со шмотьем китайским. До гаража заводского дошел: стоит брошенный. И такое запустение кругом! Из щелей выветрившейся кирпичной кладки трава лезет, а из-под карниза клен молоденький пробивается, мотыляется на ветру. Ну просто декорации к фильму про послевоенную разруху, ей-богу! А ведь не война. Ведь сами, своими руками…

А как радовались! Как радовались, дураки, еще недавно: перестройка, ускорение, гласность… Когда генсек-то новый пришел. Знать бы тогда, чем все кончится…

А Костян… Костян потыкался туда-сюда – не берут нигде. Он старше Ивана был, ему в ту пору за сорок уж перевалило. Ну и… Жена как-то с работы вернулась, а Костян – в кладовке. Висит.

Да… Не приведи господи такое еще раз пережить. Чудом тогда страна устояла. Чудом! А день, когда среди безнадеги той беспросветной душа его изверившаяся воспрянула, Иван Матвеевич на всю жизнь запомнил.

На краю их города располагался военный аэродром. Сколько себя помнил Иван Матвеевич, над домом его с утра и до вечера нарезали круги вертолеты. Выйдешь, бывало, в огород, а они над головой гудят. И белые купола парашютов в небе. Хорошо!..

Все это было неизменной частью его жизни. Как заводской гудок в детстве, зовущий родителей на работу. Как гимн Советского Союза из кухонной радиоточки по утрам. Как первомайская демонстрация – с ее шарами, транспарантами и песнями… И не-воз-мож-но, немыслимо было представить, что все это однажды исчезнет! Что Родину его, ту, которой он присягал когда-то пацаном восемнадцатилетним, отменят. Враз! Раскромсают по живому. Растащат, распродадут – оптом и в розницу. И флаг спустят с флагштока Кремля. На камеру. Чтобы видели! И вся страна, точно в оцепенении, будет смотреть, как на фоне ночного неба медленно спускают пламенеющий в свете прожекторов красный стяг.

А Иван, глядя на экран телевизора, вспомнит отчего-то, как беспечно дремал он в карауле у полкового знамени части. Да… Вот так и проспали страну. И ведь никто – никто! – не вышел на ее защиту в тот момент, даже армия. В армии в то время такое творилось… Реформы, сокращения… Сколько офицеров на улицу выкинули. Буквально! Жилья-то никто не давал. А сколько из них, оказавшись без копейки за душой, руки на себя наложили, сколько спились, а кто-то и в бандиты подался. Техника, танки, самолеты – все разворовывалось, растаскивалось либо ржавело по пустырям. Денег даже на утилизацию не давали – мужики знакомые из военной части рассказывали. Горючего, авиатоплива для боевой подготовки – и того не было. Не избежал общей участи и вертолетный полк, что базировался в их городе. И над их с Надеждой домом на долгое время повисла гнетущая тишина. Будто умер кто. Кто-то, кого с детства знал и любил.

И вот как-то раз копают они с женой картошку в огороде, и вдруг слышит Иван: вроде гул знакомый. Поначалу ушам своим не поверил. Прислушался. Ну точно! Вертолет. И Надька тоже замерла. Стоят они, в небо всматриваются. А гул нарастает. И вдруг из-за девятиэтажки, что по соседству, со стороны аэродрома, – летит! Ми–2! За ним – второй, третий… Шесть бортов! Не успели они опомниться, как вертолетное звено с ревом пронеслось над их головами и, заложив крутой вираж, скрылось из вида.

Обалдевшие Иван с Надеждой, проводив взглядом вертолеты, еще какое-то время так и стояли. Молча. А когда наконец пришли в себя – обнялись и давай по огороду скакать… Иван мешок из-под картошки с земли подхватил, машет над головой.

– Ур-р-ра-а-а! – кричит. – Ур-р-ра-а-а…

Мешок грязный, земля с него сыплется. Иван хохочет! Надька ревет! Как всегда.

И ведь что интересно. Жить им в ту пору уже полегче было: жене зарплату перестали задерживать, Иван в кооператив устроился строительный, зарабатывать наконец-то неплохо начал. По крайней мере, над каждой копейкой больше не тряслись. Но вот только когда вертолеты эти в небе увидали – вот только тогда и поверили. Поверили, что не все… Не все еще потеряно, не все в распыл пустили, не все прахом пошло. И есть еще надежда. Есть! Это – как на войне. Когда уже и патроны на исходе, и враг напирает, и подмоги вроде неоткуда ждать. И вдруг вот они – свои! Родненькие! Дождались…

Дождались. А вот Костян не дождался. И сколько их таких еще не дождалось? А ведь Надя в самый тяжелый год ни разу Ивана за безденежье не попрекнула. Ни разу!

Иван Матвеевич поднялся с дивана и в волнении заходил по комнате. Что же он, старый дурак, а? Как же он мог все это забыть?

К операции по воссоединению семьи Иван приступил с раннего утра. Позвонил зятю и попросил купить в цветочном магазине самый роскошный букет. Ради такого дела была распечатана заначка, предназначавшаяся для покупки нового съемного жесткого диска. На старом памяти совсем не осталось. А ему еще качать и качать для Саньки и книги, и учебники, и фильмы. Но ничего, диск подождет, раз такое дело.

Зятю было строго-настрого велено дочери ничего не говорить, чтобы та матери не проболталась. Потому как сюрприз! Однако же Иван Матвеевич посчитал, что одними цветами не обойтись. Тут надобно что-то особенное. За советом он решил обратиться к соседу.

– Ну не дураки ли мы, а, сосед? Ты подумай, ведь уж седьмой десяток лет, а все собачимся, все что-то доказать друг другу хотим. А сколько нам осталось-то! Ты погляди, сколько наших ровесников поумирало уже! – Иван Матвеевич в волнении размахивал руками.

– Это да, это да… – согласно кивал Анатолий.

– Виктора помнишь? – продолжал Иван Матвеевич. – На заводе с нами работал. С зятем расхлестался из-за гаража – вот тебе и инфаркт. А ведь он моложе нас с тобой! И на кой ему этот гараж, спрашивается? Он машину свою лет пять как продал.

– О-хо-хо… – сокрушенно качал головой Анатолий.

– А Васька Иноземцев? В прошлом году от инсульта помер! Все мечтал новый холодильник купить, двухкамерный – «Бош»! На кой тебе, говорю, этот «Бош»? Он же стоит как крыло от самолета. Чем тебе старый плох? Жене, говорит, приспичило. Будет, говорит, на зиму овощи морозить. Кому морозить? Вдвоем живут. А он же, Васька, царствие ему небесное, прижимистый был. Пожадничал грузчикам заплатить, вдвоем с соседом и поперли на третий этаж. Сосед – ладно, он кабан здоровый, молодой. А Васька-то? Ну и всё – удар!

– Все так, все так…

– Нет, ты видишь, сосед, к чему дело идет? Снаряды-то уже рядом ложатся! Да мне, может, жить осталось два понедельника. Ты знаешь, Толян, у меня прям глаза открылись. Нам с тобой в нашем-то возрасте каждому дню радоваться надо. А жены наши? Сколько они от нас за всю жизнь натерпелись? А?

– Ну, Иван… – Анатолий фарисейски опустил глаза. – Ты уж не обобщай. Я-то к своей Жанне Игоревне всегда с большим моим уважением. А вот ты и впрямь…

– Скажешь тоже… – отмахнулся Иван Матвеевич. – С уважением! А то я не знаю, как ты с Тамаркой из отдела кадров шуры-муры крутил.

– Ну уж это ты напрасно! – Сосед задохся от возмущения.

– Да ладно тебе, – одернул его Иван Матвеевич примирительно. – Ты лучше скажи, чего мне моей-то на годовщину свадьбы подарить? Чем удивить?

– Ну что-что? Букет подари.

– Да тут одного букета мало.

– Купи ей скороварку. Полезная в хозяйстве вещь.

– Да ну тебя, Толян! – махнул рукой Иван Матвеевич. – Скороварку! Что это за подарок такой на годовщину свадьбы? Сомнительный какой-то подарок. Вроде как с намеком. Кашеварь, дескать, и дальше для меня. А еще поэт, называется! Не, тут что-то такое надо, понимаешь, чтобы ух!.. Во! – У Ивана Матвеевича загорелись глаза. – Я ей стихи напишу.

– Стихи… – снисходительно усмехнулся Анатолий. – Думаешь, это так просто? Тут ведь талант нужен! Ну или какие-никакие способности, на худой конец. А он сроду не писал и вдруг – на́ тебе!

– А что? – вскинулся старик. – Думаешь, не напишу? Напишу! Не сомневайся. Не хуже тебя напишу.

Иван Матвеевич мучился до самого утра. Он то широко вышагивал по комнате, еле слышно бубня себе под нос и решительно отсекая рукой стихотворный ритм. То с ходу плюхался в кресло и, запустив пальцы во всклокоченную шевелюру, раскачивался из стороны в сторону, стеная, как от зубной боли. То вдруг подскакивал – хватался за бумагу, карандаш и торопливо записывал пришедшие на ум строчки. И тут же, в ярости скомкав бумагу, кидал ее в угол комнаты. Со злости он пару раз даже стуканул лбом о косяк: а-а-а!.. Вот они муки творчества! Раньше думал – это так, фигура речи… А теперь понял: не-е-е! Никакая не «фигура»! Самые что ни на есть муки.

А тут еще, не иначе как на нервной почве, тахикардия началась. «Ну вот, не хватало еще загнуться накануне рубиновой свадьбы», – подумал Иван Матвеевич, закидывая под язык таблетку.

И вот наконец, когда за окном забрезжило, на белоснежный лист бумаги из-под пера мученика излилось:

Веришь, нет? Я не спал этой ночью.

Сорок лет – это ж очень и очень!

Пробравшись на цыпочках в комнату спящей жены, Иван Матвеевич поставил купленную зятем корзинку с букетом на пол рядом с кроватью и направился было к выходу, но тут же передумал. А если не заметит, когда вставать будет? Наступит. На подоконник? Нет, места мало.

Наконец он принес из кухни табуретку, умостил на нее букет и тут же пристроил листочек со стихами.

Надежда Петровна, пока он копошился, едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, не выдать себя. Букет она еще вечером обнаружила, заглянув к мужу во времянку. Завтра годовщина, гости придут, а тут на́ тебе – брань междоусобная. Хочешь не хочешь, а мириться надо. Но мужа, как нарочно, на месте не оказалось. Окинув взглядом холостяцкое жилище, Надежда Петровна машинально поправила занавеску и неожиданно обнаружила припрятанные цветы.

То-то же! Она приосанилась, расправила плечи и победно улыбнулась.

И вот теперь, доигрывая, так сказать, финальную часть семейной трагикомедии, Надежда Петровна старательно притворялась спящей.

Старик же, пристроив букет, прилег в зале на диван в ожидании, когда его благоверная проснется. Он заранее представлял, как та удивится и обрадуется. Да что там удивится – восхитится! Это ж кому сказать – не поверят: он, Иван Переладов, сам стихи написал.

Жена, как назло, долго не вставала. То ни свет ни заря подымется, а тут разоспалась.

Пока ждал, он и сам закемарил.

И приснилось ему, будто стоит он на берегу моря. А море синее-синее. И солнце! Столько солнца вокруг, столько солнца – как в детстве! И так оно слепит – глазам больно. И радуга – с одного берега на другой. И… пузыри мыльные вокруг. Огромные-преогромные! Переливаются в солнечных лучах.

Загляделся старик на этакую красоту! Хочет он отражение свое в них рассмотреть, да только вместо себя Надю видит. Но не теперешнюю, а ту – его Надю. Молодую, красивую. Смотрит она на него и хохочет. Заливается прямо. И так радостно ему, так волнительно, прям сердце обмирает.

Проснулся и в уголках глаз слезы почувствовал.

С улицы доносились радостные, возбужденные голоса и смех: собирались гости.

Старик поднялся с дивана и зашел в комнату жены. На аккуратно заправленной кровати лежал свернутый бумажный листок. Иван Матвеевич развернул его:

Верю я, что не спал этой ночью.

Столько лет не живут – это точно!

«Вот хохляндия!» – Иван Матвеевич утер повлажневшие от умиления глаза и пошел встречать гостей.

Она мучилась уже неделю. Спина болела до тошноты, до темени в глазах. Боль отдавала по всему телу. И раньше, случалось, прихватывало поясницу. Ну, да мазью натрешься какой – оно и отпустит. А тут…

Катерина – сухощавая, жилистая старуха. Энергичная и деятельная не по годам. Целыми днями колготилась она по хозяйству, приводя в порядок свое изрядно обветшалое за последнее время подворье и старенький дом-пятистенок. Вздыхала, ревниво поглядывая на добротные соседские усадьбы. Сделать бы все по уму, да силы уже не те… С зятя-то что возьмешь?! А мужа своего уж сколько лет как схоронила. Молодые же, пока своим домом не обзавелись, жили с нею. И как они ни старались ее угомонить – куда там!

Не было в хозяйстве такого дела, с которым бы Катерина не справилась. Особенно уважала работу мужскую: дрова ли колоть, снег ли чистить, огород ли копать – все едино! Сарайку опять же старую разобрать, яму сливную вырыть – с превеликим тебе удовольствием! А вот кухню терпеть не могла. Ее ж, бабскую-то работу, не видать: сварил – съели, дома убрался – глядишь, опять беспорядок. Внуки. Что тут поделаешь? С утра до вечера колотишься без продыху, и никакого тебе наглядного результата.

А работала Катерина без удержу! Иной раз поесть забывала.

– Ох, нехорошо мне что-то сегодня, – жаловалась она дочери Антонине.

– Чего нехорошо-то? В каком месте?

– Слабость, – прислушавшись к себе, заключала Катерина.

– Слабость… Опять, поди, не ела! Ела, нет – спрашиваю?

– Да не помню я! – отмахивалась мать.

Добро бы только поесть забывала – это еще куда ни шло. А то ведь подвиги ее трудовые зачастую сопровождались нешуточным членовредительством. Катерина ходила вечно перебинтованная, заклеенная пластырями, руки-ноги в синяках – страшное дело!

С месяц назад, к примеру, рубила дрова и угодила топором по пальцу. Благо вскользь. Вгорячах замотала тряпкой – и дальше колоть. Потом уж глянула, а там…

– Да что ж ты за человек-то такой?! – ругалась на нее дочь. – Тебе лет сколько? Помнишь, нет? Другие, приличные, старухи с внуками нянькаются или на лавочках возле дома сидят да семечки лузгают. Ну, если уж не сидится на месте – так блинчиков, что ли, ребятне напекла бы или пирогов каких. Чего тебя все на подвиги-то тянет?

– А ты поучи, поучи мать! – недовольно ворчала в ответ Катерина. – Мать-то совсем дура, без тебя не знает, что ей делать.

– Да ведь перед соседями стыдно! – распалялась Антонина. – Ведь они ж думают, мы тебя эксплуатируем на старости лет. В доме мужик, а бабка по крышам лазит! Вот за каким лешим тебя на крышу вчера понесло? Ведь опять чуть не навернулась!

– А чего ж! – возмущенно вскидывалась Катерина. – Вас, что ли, дожидаться, пока антенну поправите?

– Тьфу! Вот правильно говорят: горбатого могила исправит, – махала рукой дочь.

– Ничего… недолго, поди, уж осталось. – Катерина оскорбленно поджимала губы.

«Вот и поговори с ней после этого!» – вздыхала Антонина.

И правда: чем старше мать становилась, тем сложнее детям было с ней сладить. Порой казалось, назло все делает или доказать кому что хочет. При этом, как мать ни хорохорилась, по всему было видно: сдает Катерина Петровна. Возраст – никуда не денешься. Прошлым летом у нее в очередной раз переклинило спину: ни согнуться, ни разогнуться. Ей бы врачу показаться, да только никаких врачей Катерина не признавала. Поэтому дочь, не спросясь, записала ее к массажисту. И деньги вперед заплатила, о чем и сообщила матери.

Катерина, узнав, вскипела:

– Это ж в район мотаться!

– Ничего. У тебя зять есть. Свозит. Не переломится.

Делать нечего – деньги уплочены. На массаж она честно десять дней отходила. Спину отпустило. Но дочери за это время пришлось много чего о себе выслушать.

– Ну чем ты опять недовольна? – недоумевала Антонина. – Прошла ведь спина! Не зря сходила.

– Прошла… Мне же врач твой делать ничего не велел. А у меня вон на огороде конь не валялся!

– Да кому он сдался, огород твой?! – в свою очередь раздражалась дочь.

– А!.. Вам ничего не надо!

Однако ослушаться доктора Катерина не могла. Сунется в огород – все лечение насмарку. Деньги, считай, на ветер.

Болезни Катерина привыкла переносить геройски: стиснув зубы, серея лицом, сдерживая стоны. Таблетки не пила принципиально. Обходилась народными средствами. Очень уважала газету «Знахарь». В кухне на шкафу у нее всегда стояла батарея склянок с разными снадобьями.

– Чего это опять у тебя? – брезгливо морщась, принюхивалась дочь к стоящей на буфете трехлитровой банке, прикрытой марлей.

В банке было намешано не пойми что. В темной вонючей жидкости Антонина разглядела плавающие куриные яйца – целые, в скорлупе. Ее передернуло.

– Господи, мама, ты себя в могилу когда-нибудь вгонишь своими зельями!

– В могилу… Чё б ты понимала. Это ж такая вещь! Нет, ты послушай, послушай… – хваталась за газету Катерина. Глаза ее возбужденно блестели.

– Я этот «Знахарь» в печке спалю! – кипятилась дочь, слушая очередной жутковатый рецепт. – Кстати, где лекарство, что я на прошлой неделе покупала?

– Да ерунда это твое лекарство, – отмахивалась мать, пряча глаза. – Зря только деньги потратила.

– Так ты пила его или нет?

– Ну, не пила! Не пила! – психовала Катерина. – Толку-то его пить?!

Если же вдруг мать обнаруживала какой недуг у дочери, глаза ее загорались охотничьим блеском. На прошлой неделе Антонина имела неосторожность пожаловаться на горло.

– Луковицу режешь пополам, берешь в зубы и глубоко дышишь. Через рот. Аж ноги трясутся! – восхищенно сообщила Катерина.

Дочь прыснула.

– Ну чё ты ржешь-то? – обиделась мать. – Я всегда так-то спасаюсь. Ты попробуй! Как рукой снимет!

Порой эксперименты ее по части народной медицины едва не заканчивались трагически. Прошлым летом загремела в больницу. Целую неделю провалялась под капельницей. А все потому, что вычитала, будто бы от зубной боли надо жевать листья чистотела. Зубы у Катерины были в полном порядке, но в целях профилактики – не повредит! Да и чистотела этого в огороде у нее было навалом. Не пропадать же добру. Вот только беда: рассуждая так, что натуральный продукт повредить никак не может, дозировку она не соблюла. Ну и… Увезли ее в итоге на скорой – как полагается, с мигалками, под вой сирены. Хорошо, успели вовремя.

С тех пор дочь держала это дело на контроле. Но если очередной рецепт явной угрозы здоровью не представлял – не вмешивалась.

На этот раз спину Катерина надорвала, таская уголь. Правда, теперь она уже сомневалась: а спина ли это? Лежа в своей комнатенке, вытянувшись на кровати и упрямо уставив длинный, с горбинкой, нос в потолок, Катерина перебирала в памяти все известные ей болезни – одна страшнее другой, – испытывая при этом малопонятное удовольствие. Водилась за ней такая странность.

Перед ней ясно, как на экране, разворачивалась картина неотвратимого грядущего. В красках. В лицах. В мельчайших деталях. Прокручивая в голове жутковатые сценарии развития событий, Катерина, однако, не преминула сделать себе выговор за давно не беленный потолок.

В самый разгар «кино», когда ближайшие родственники под траурные звуки похоронного марша уже несли ее за Паутовское озеро – на местное кладбище, пришла дочь, не дав насладиться печальным зрелищем до конца. А у Катерины к тому времени уже и скупая непрошеная слеза нарисовалась.

– Ну что, лежишь?

– Лежу. Чего мне?.. – В голосе матери слышалось неудовольствие.

– В больницу, конечно, не пойдешь?

– Щас! Все брошу и побегу.

– Ну да, чего я спрашиваю?! Я там баньку стопила. Ты как?

Катерина помолчала.

– Попозже.

– Может, помыть тебя?

– Помру – помоешь.

– Тьфу!

Как ни храбрилась Катерина, а все ж таки на сердце нехорошо скребло. Третий-то день пластом! Такого она и не упомнит. А с другой стороны… «Почитай, семьдесят пять годков пожила, – уговаривала она себя. – И хорошо пожила. Дочь подняла. Считай, одна! Внуков, опять же, полон дом. Пожила… Пора и честь знать. Хочешь не хочешь, а придется. Куда денешься? На том свете, поди, уж прогулы ставят…» – Она невесело усмехнулась.

Первый раз вот так вот задумалась она о неминуемом и впервые с горечью осознала: сколько ни поживи, а все мало. Ишь, жизнь-то как пронеслась! Все работа, работа… И не заметила! А тут, видать, и впрямь время помирать пришло. И как это старики, бывает, жалуются, что устали, дескать, жить, помереть бы? «Брешут небось! – разозлилась вдруг Катерина. – Устали они… Как же! Так я и поверила! Придуриваются!»

Такие вот невеселые мысли ее одолели. Но натуру-то не переделать! Стала прикидывать, с какими хлопотами столкнутся родные в случае чего. Сам не позаботишься – через пень-колоду ведь все сделают!

Так… Смертное она давно уж приготовила, а дочери, невзирая на ее протесты, строго-настрого наказала, в чем хоронить:

– Туфли-то, смотри, вон те, коричневые, а то напялишь чё попало. Буду потом, как Зинка-покойница, дура дурой лежать, прости господи!

С Зинкой, соседкой, история та еще была. Подарил ей муж туфли на золотую свадьбу. Сроду подарками не баловал, а тут на́ тебе. Та было поначалу, как коробку-то увидала, обрадовалась… Да только туфли оказались ядовито-зеленого цвета. Ну просто вырви глаз!

Зинка мужа обижать не хотела, но и носить такую срамотень, как она выразилась, душа не принимала. «Выкрасить да выбросить!» – плевалась Зинка. На назойливые вопросы мужа, почему туфли не носит, отвечала, что жалко, мол, такую красоту по деревне-то трепать.

И тут случилось ей помереть. А перед смертью шибко она переживала, в какой обуви в последний путь отправится, и потому снохе наказала ни в коем разе не надевать ей новые, мужем даренные туфли. Сноха клятвенно пообещала свекрови позора не допустить. Ну а как померла Зинаида да стали ее обряжать, тут и оказалось, что старик, то бишь вдовец, ни на какие другие туфли не согласен – плачет, убивается: дескать, не довелось жене поносить их при жизни, берегла все, пусть хоть там… «Ладно, – махнула рукой сноха и про себя решила: – На кладбище переобую. Незаметно».

На кладбище, дождавшись, пока все попрощаются, пряча под мышкой «сменку», подошла она к гробу… Но не тут-то было! Старик от жены не отходил до последнего. И переобуть свекровь не представлялось никакой возможности. Так и похоронили Зинку в зеленых туфлях. Сноха, правда, в последний момент изловчилась и незаметно пакет-то с переобувкой в ноги свекрови сунула. Хоть так, мол…

Ох и сокрушалась потом… Ох и переживала, плачась подружкам, что свекровь, и при жизни не отличавшаяся покладистым характером, приходит теперь к ней по ночам и поносит ее распоследними словами: почто, дескать, обещание не сдержала.

«А ты зачем пакет-то ей сунула в гроб? – посмеивались те над ней. – Думала, она там сама переобуется?»

В общем, и смех и грех! Памятуя об этой истории, туфли Катерина приготовила загодя. Кого на похороны позвать, чем кормить-поить – она тоже распорядилась заранее. А вот как с могилкой быть? Кто копать-то будет? В деревне мужиков – раз-два и обчелся. Зять в командировке, как на грех. Обычно в таких делах обращались к Виктору Перевозчикову – мужику непутевому, запойному. Однако ж выбирать не приходится. Да и пристрастие его сильно дело облегчало. В подвале у Катерины четверть самогона давно стояла, дожидалась своего часа. Видать, время пришло.

– Антонина…

– Да, мам? – заглянула в комнату дочь.

– Зови Виктора, – велела Катерина.

– Зачем это? Чего опять удумала?

– Не твое дело. Зови.

Виктор жил на краю села. Один. Жена с детишками в прошлом году в город перебралась. Долго она терпела пьянство мужа, да, видно, силы кончились. Мыкался мужик теперь бобылем.

Несмотря на то что пил Виктор беспробудно и трезвым его сроду никто не видал, выглядел он тем не менее исключительно. В свои пятьдесят был строен, подтянут, на лице ни морщинки. «Проспиртовался, собака! – делали вывод деревенские. – Вишь, не стареет, и ни одна бацилла его не берет!»

– Ну чё, Катерина Петровна, никак помирать собралась? – Сняв замызганную кепку, Виктор, пригнувшись, вошел в комнату.

– Пора, видать, – отозвалась Катерина.

– Да уж, как ни хорониться, а от смерти не оборониться.

– Это да… – Она вздохнула.

– Да ты вроде бабка-то крепкая. Или болит чего?

– Спроси лучше, чего не болит, – отмахнулась Катерина.

– Ну так, – некстати хохотнул Виктор. – Смерть одна, а болезней тьма! Но ты того… Не переживай. Оприходуем в лучшем виде.

– Тоже мне, оприходовальщик нашелся. – Катерина недовольно поморщилась: ей не нравился легкомысленный тон Виктора. Она настроилась на разговор серьезный, обстоятельный, а тому все хаханьки. – Ты, смотри, место-то посуше выбери. На взгорке. А то знаю я тебя! Лежи потом в слякоти…

– А тебе, бабка, не один хрен?!

Катерина недобро глянула на Виктора. Тот поежился под ее взглядом.

– Да не переживай, мать, все будет на должном уровне. Ты послушай, что говорил об смерти Блаженный Августин… – Виктор потянулся в карман, вытащил небольшую замусоленную книжицу и, послюнявив пальцы, полистал.

– Ну все: понесли калоши Витю! – Катерина махнула рукой.

В деревне все знали об этой его придури. Виктор всегда носил с собой записную книжку с разными умными изречениями, которую периодически, в редкие минуты просветления, пополнял новыми премудростями.

– «Заботы о погребении, устройство гробницы, пышность похорон – все это скорее утешение живым, чем помощь мертвым», – подняв палец, многозначительно изрек Виктор. – А вот что на сей счет говорил Сенека…

– Да залепися ты! – зло одернула его Катерина. – Вот будешь сам помирать, тогда и читай Сенеку свою.

– Понял, мать. Не расположена. – Виктор с сожалением сунул книжку в карман. Помялся. – Ну… Ты таксу-то мою знаешь?

– Да знаю. Будет тебе пол-литра. Не переживай.

– Так чего тогда? Пошел я. – Виктор поднялся.

– Да и то… засиделся. – Катерина уже с трудом сдерживала раздражение.

– Аванец бы… – Виктор продолжал топтаться в дверях и смущенно мять в руках кепку.

– Вот паразит! – изумилась Катерина. – Да ить не померла еще! Аванец тебе…

– Ну так подготовиться надо… Место посмотреть… То да се…

– Тьфу! Дармоглот!

Под кроватью стояла початая пол-литра водки – спину растирать.

– Возьми вон, – кивнула Катерина.

Виктор радостно засуетился, подхватил пузырь.

– Ты, мать, не переживай. Все в лучшем виде будет. Не сомневайся, мать…

– Катись уже! – Старуха окончательно вышла из себя.

Виктор ушел.

Катерина вздохнула… «Чего колгочусь? Поди, так лежать не оставят. Уж управятся как-нибудь». Хотя… Где там управятся! Самогонку вон достать надо из погреба. Она там за бочкой с капустой припрятана, чтоб зятю на глаза не попалась. Не найдут ведь. Да и кому в погреб-то лезть? Зять уехал. Скажи дочери, та опять голосить начнет: чё, дескать, придумала…

Катерина кое-как сгреблась с кровати. Держась за стеночки, охая и причитая, потащилась в сенцы – к лазу в погреб. Дочь бы не встренуть…

Добравшись до цели, Катерина открыла крышку погреба. Кряхтя и стеная, нащупывая ногой в темноте ступеньки, поползла вниз. Не хватало еще сверзиться… Благополучно спустившись, потянула дверь на себя. Та поддалась тяжело, со скрипом.

«Ишь… Забухла, поправить бы. Зятя-то не допросишься. Без меня тут совсем запаршивят», – с досадой подумала Катерина.

Она пробралась к бочке с капустой. Тяжело нагнувшись, потянулась за четвертью самогона… И тут по спине ей вдруг чем-то страшно хрястнуло!

– Ох!..

У Катерины от боли перехватило дыхание. Она стояла, согнувшись, боясь пошевелиться, не понимая, что произошло. И только увидев валяющийся на земле здоровенный кочан капусты, сообразила, в чем дело. К потолку в погребе были прилажены металлические крюки, на которых висели кочаны. Вот один из них, видать, подгнил и, сорвавшись, по спине и долбанул.

Она прислушалась к себе. Живая вроде, слава тебе господи! Потихоньку переставляя ноги, направилась к выходу, от греха подальше. А то как бы навовсе тут не остаться!

Одолев первые несколько ступенек, с удивлением обнаружила, что у нее ничего не болит: ни спина, ни желудок, никакой другой орган. Поднялась еще на пару ступеней – ничего!.. Выбравшись на свет божий, Катерина подошла к распахнутому окну – глотнуть свежего воздуха.

В огороде дочь с внучкой пололи грядки. Возле внучки вьюном вился щенок, тыкался мордой в коленки, то и дело опрокидывая ее на землю. Та заливисто хохотала.

Глаза у Катерины повлажнели, черты лица стали как будто мягче. Она усмехнулась:

– Ишь, старая, помирать собралась! Поживем еще.

Промокнув рукавом слезы, она направилась было к себе, но вдруг замерла, вспомнив о чем-то.

– Вот же паразит! Ну паразит… Аванец ему. Будет тебе аванец! Оглоед проклятый. Жучара!

Антонина, поливая грядки, услышала, как стукнула калитка.

– Иди, доча, погляди, кто там.

Девчушка с готовностью сорвалась с места:

– Ой!.. Бабушка куда-то пошла.

Антонина, бросив лейку, поспешила за ограду.

– И куда ее потелепало?! – Она беспокойно выглядывала из-под руки. – Помирать ведь собиралась!

Юбка Катерины полоскала уже в конце улицы.

Николай курил, стоя у приоткрытой кухонной форточки. За окном, сквозь мглистую снежную заверть едва пробивалось холодное мерцание неоновой вывески над торговым центром. По заметённым тротуарам, в тусклом свете фонарей, спешили домой припозднившиеся одинокие прохожие. «Март на дворе, а оно ишь как завывает, – подумал Николай, прислушиваясь к гулу в вентиляционной трубе. – Точно нечистый в кулак дует».

Николаю вспомнилось, как в детстве частенько гостили они с братом у бабули, в деревне. Прибегут, бывало, вот в такую же непогодь с улицы, скинут одежонку – и на печь: греться. А в углу – все в снежных катышах – колом стоят, взявшиеся ледяной коростой штаны с начёсом, примёрзшие к валенкам. Оттаивают.

Внуки Николая, те зимой и в хорошую-то погоду из дома носа не высунут, – сидят сиднем, в планшеты свои уткнувшись! – чего уж про мороз говорить? А они с Пашкой целыми днями в любую погоду на улице пропадали. Иной раз так загуляются, так закоченеют, что уж и ног не чуют, а домой всё одно не загонишь. То с пацанами соседскими в Царя горы хлещутся, то пещеры в сугробах возьмутся рыть. А то ещё на лыжах затеятся. По периметру огорода лыжню проложат – и давай круги наматывать. Батя покурить выйдет, подбадривает: «Олимпийскому резерву физкульт-привет!» А огород-то у бабки большущий, прям как стадион, на который они с батей за его заводскую футбольную команду болеть ходили. Сам отец из-за ранения на фронте играть не мог, а до войны классным вратарём был. Он и сыновей с детства к спорту приучал. Пашка – тот страсть как хотел знаменитым спортсменом стать! Вот и носился по огороду во все лопатки, норовя обогнать старшего брата, то и дело наступая тому на лыжи.

Набегаются, бывало так, нагуляются, промёрзнут до самых до костей, а потом на печи сидят – отогреваются. А за окном… Ну прямо как сейчас: темень, вьюга… Ветер на дворе бухает незапертой калиткой, жутковато завывает в печной трубе, деревянные ставни на железных крючьях жалобно поскуливают, точно пёс дворовый… А бабка, орудуя ухватом у печи, приговаривает: «Ишь как вьюга-то разыгралась, точно нечистый в кулак дует».

Братан трусится, жмётся к Николаю, шепчет:

– И чего это у нас бабаня чуть что – нечистого своего поминает? То он у неё в кулак дует, а то вчера, у дядьки Ивана в гостях, за столом стаканы перепутала, бражки хлебнула из дедова – и опять: «Ох! Нечистый попутал». И смеётся. А когда я капелюшечку попробовал, она мне по уху! Я ей: «Меня, бабаня, тоже нечистый попутал». А она: «Нечистому ещё у тебя поучиться надо».

Пашка обиженно шмыгал носом.

– И вообще, нам в школе говорили: нет никого. Ни бога, ни чёрта. Выдумки всё это, для таких вот тёмных старушек, как наша бабаня, – продолжал бухтеть Пашка, теснее прижимаясь к старшему брату.

Да… Сколько с тех пор прошло? Уж больше полувека. Подумать страшно. Николай докурил и, прикрыв форточку, отправился на боковую.

Ему вновь, в который уже раз, приснился родительский дом. Снилось ему, что стоит он у калитки. Промозглый, сырой ветер задувает со всех сторон. Николай поднимает воротник плаща, поёживаясь то ли от холода, то ли от неясной мучительной тревоги. Он заходит во двор, засыпанный осенней листвой. Проходит мимо ржаво поскрипывающих на ветру детских качелей. Опасливо заглядывает в окна с побитыми стеклами.

Подойдя к покосившемуся крыльцу, Николай кладёт ладонь на шершавые, растрескавшиеся от дождей и солнца деревянные перила. Шаткие ступени со скрипом прогибаются под ногами. Неожиданно резкий порыв ветра настежь распахивает перед ним входную дверь…

В доме пусто.

Ни мебели. Ни вещей. Только голые, ободранные стены. Сквозняк гоняет по полу обрывки обоев и старые, пожелтевшие от времени газеты. Николай подымает глаза – на стене портрет родителей. Смотрят – как живые. Строго так смотрят. Николаю хочется убежать, спрятаться, как в детстве бывало, когда нашкодит. Развернувшись, он спешит прочь и неожиданно всем своим нутром чувствует тягучий, протяжный вздох за спиной. Леденея от ужаса, Николай выскакивает из дома. И, уже подбежав к калитке, вдруг слышит негромкий, тоненький плач. Оборачивается – брат. Маленький совсем. Лет пять ему, не больше. Стоит на крыльце: штанцы короткие, пальтишко старенькое, отцовым ремнём перепоясано, шарфик, молью побитый… Стоит, носом шмыгает. Николай хочет подойти к нему, а ноги, точно ватные, не слушаются. Руки тянет, а руки, будто свинцом налиты, – не поднять. Кричит ему что-то, а голоса нет. Только чувствует – слёзы на лице. Так и проснулся.

Он включил ночник, посмотрел на часы: без четверти семь. Можно, конечно, ещё поспать, тем более что лёг он далеко за полночь, да какой теперь сон. Осторожно, чтобы не разбудить жену, поднялся и направился на кухню. На кухне включил чайник, полез в шкаф и замер, неосторожно загремев посудой. Чай уже закипал, когда из комнаты донёсся телефонный звонок. Ну вот… Брат. Больше некому. Кому ещё придёт в голову в такую рань звонить? Может, не брать?.. Трубку-то. Николай тяжело вздохнул. Да как не брать? Вдруг случилось что? А с другой стороны – чё с ним случиться может?

Тьфу ты! Чтоб тебя!..

Трезвым Павел с братом не общался. Да и когда он трезвым-то последний раз был? Ну а с пьяным какие разговоры? Одно да потому. Звонил он всякий раз, как будто нарочно, в самый что ни на есть неурочный час: то посреди ночи, когда добрые люди спят давно, то утром, чуть свет. В общем, как глаза продерёт с бодуна, так и названивает. И несмотря на то, что разговор обычно начинался тихо-мирно, как говорится – за здравие, заканчивался он всё одно за упокой. А именно – скандалом. И причиной тому была привычка Павла искать виноватых во всех своих бедах и несчастьях. Виноваты у него были все: начальство, бывшая жена, правительство, само собой… Но самым крайним в этом ряду в оконцовке всякий раз оказывался брат.

Иногда Павел заявлялся самолично: как правило, деньжат перехватить. Заявлялся уже крепко поддатый. Ещё и с собой приносил. Был он при этом болезненно оживлён, глаза лихорадочно блестели, руки тряслись от возбуждения. Бутылка в кармане не давала покоя. Николай с тоской смотрел на младшего брата, силясь разглядеть в нём хоть что-то от того, прежнего, Пашки. Того, которого он помнил с малых лет. Но… Ничего от него, от прежнего, не осталось. Ни-че-го…

Николай не раз себя спрашивал: почему у брата в жизни всё наперекосяк? Вроде и умом бог не обидел. И наружностью. Да и с людьми Павел легко сходился. С детства у всех в любимчиках ходил. К бабке в деревню приедут, так Николай в первый же день с местной пацанвой передерётся. Тех же хлебом не корми – дай городских позадирать. А Пашка… Тот, глядишь, уже со всеми задружился, уже на великах с деревенскими рассекает. И так по всей жизни. Не сказать, чтобы близкие друзья у него были, но, чего ни коснись, у Пашки на каждый случай нужный человек имелся. Достать чего, найти, договориться – тут ему равных не было. И так это легко у него получалось! В отличие от старшего брата. Пашка над тем только посмеивался: дескать, не умеешь ты, Колька, жить – ни украсть, ни покараулить.

И руки у Павла тоже откуда надо росли. Ещё пацаном в технике лучше иного взрослого разбирался. Хоть мопед свой починить, хоть матери – швейную машинку. Раз даже батин транзистор реанимировал – тот его уже выбросить собирался. «Иди, сынка, в техникум, – говорил ему отец. – Хорошее дело. С такими-то руками и головой – самое оно». «Да ну! – отмахивался тот. – Охота была в железяках копаться».

Не о такой жизни мечтал Павел. Нет, не о такой. Душа просила жизни красивой! Вот лётчиком – это да! Или моряком. Ну или спортсменом, на худой конец, как когда-то в детстве мечталось. В общем, подумал-подумал Павел и подался после школы в лётное училище. На оханья и причитанья матери – мол, это же опасно – только посмеивался, напевая: «Лётчик высоко летает, много денег получает, мама, я лётчика люблю…»

– Ты же высоты всю жизнь боялся! – удивился его выбору брат. – Ты как летать-то собираешься?

– А как другие летают? Там видно будет. Нет! Ты только представь, братан! – хватая Николая за рукав, закатывал глаза Пашка. – Брат у тебя – лётчик-истребитель. Офицер! Золотые погоны! Ну, или… Как тебе такая картина? Лётное поле. Ту–134. И я! Весь из себя: синяя форма, белый шарф, фурага… Красаве́ц! А вокруг меня – стюардессы, стюардессы… И все сплошь как Елена Проклова в «Мимино»! А я такой: «Чито-грито, чито маргарито…»

– Шёл бы ты лучше в техникум, «Мимино». Правильно батя тебе говорит.

– Ничего ты не понимаешь в красивой жизни, брат. Это ж скукота – техникумы ваши, институты. Не… Жизнь надо так прожить, чтобы… Как там у классика? – морщил лоб Пашка. – Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Во!

В общем, Пашка твёрдо решил поступать в Оренбургское высшее военное авиационное Краснознамённое училище.

– А почему именно в Оренбургское? Можно и поближе найти, – опять удивился Николай.

– Да ты чё, братан! Там же Гагарин учился! Вот увидишь, будут и про меня песни петь: «Знаете, каким он парнем был…»

– Эва, ты куда замахнулся! – присвистнул Николай. – Ну-ну… Только вот песню эту, между прочим, написали уже после того, как он разбился. Ну это так, если что…

Сам Николай выбрал профессию вполне себе обыкновенную, земную. Закончил строительный институт, работал в местном СМУ и к выбору брата относился скептически. Нет, дело-то, конечно, благородное… У него в классе тоже парень был, который после школы в лётное пошёл. Ну так тот и в секцию парашютную ходил при аэроклубе, и солнышко на турнике каждый день крутил. А этот ни с того ни с сего – и в лётчики. На тебе! Да ещё и приятеля своего Лёху на это дело подбил.

До Оренбурга они долетели на самолёте, а от аэропорта до училища решили шикануть и доехать на такси. Шофёр сходу просёк: лопухи молодые, первый раз от мамкиной юбки оторвались – ну и повёз самой длинной дорогой. По пути к ним подсели двое. Ехать долго, скучно. Тут попутчики эти и предложили в картишки перекинуться. Сначала так, на интерес, потом решили по рублю на кон ставить. А чего не поставить? Карта сама так и идёт в руки. Ну а дальше… Известно, что дальше: обобрали их с Лёхой. Вчистую! У Пашки рублей триста с собой было и у Лёхи не меньше – всё до копеечки продули. Думали отыграться, да один из мазуриков этих попросил водителя тормознуть у магазина: минералки купить. Вышел – и с концами. Сунулись к товарищу его, а тот: да вы чё, парни, я его в первый раз вижу. И тоже – ходу. Те к водителю: дескать, в милицию давай. А тот их на смех поднял. Мол, какая милиция? Кто там, в этой милиции, такой ерундой заниматься станет? И вообще, сами виноваты: никто силком играть в карты не заставлял. Это уж потом парни сообразили, что водитель, видать, в доле с каталами этими был и дело это у них, наверняка, на поток поставлено. Но попробуй докажи. Деваться некуда. Пришлось срочно телеграфировать родственникам, просить выслать деньги на обратную дорогу и возвращаться с позором.

Но расставаться с бесславно рухнувшей мечтой о форме и погонах Пашка не желал. В городе у них к тому времени открыли авиационный учебный центр ДОСААФ для вертолётчиков. Вот в него Пашка и поступил. Всё лучше, чем в армию. Закончив курсы, – причём на отлично! – стал летать на Ми–2, занимаясь грузопассажирскими перевозками.

– Ну а что? Нормально, – подбадривал его Николай. – Ты ж хотел, как Мимино. Ну вот! Тот тоже на Ми–2 в конце концов вернулся. Не переживай!

А Пашка и не переживал. Чего ему переживать? Жил он теперь красиво, весело, как и мечталось когда-то. Зарплату получит и… Понеслись лихие горы! Рестораны, девицы… И даже женитьба и рождение сына никак не повлияли на его разгульный образ жизни.

Заскочит, бывало, к Николаю после ночного кутежа, прикорнёт, сидя в углу на диване, а через час-другой встрепенётся:

– А поехали, братан, в гости к кому-нибудь заметелимся…

– На чём поехали?

– Так вон оно, такси. Под окнами. Ждёт-дожидается.

– Не понял. Он что же?.. Всё это время под окнами стоял?

– А чё такого?

– Ну, не дурак ли ты? Это ж сколько денег там натикало?

– Да ну, брат! Деньги… Деньги – это что? Так… Мусор!

– Ротшильд хренов… – качал головой Николай.

И в кого только чудо такое уродилось? Жлобов у них, конечно, отродясь в семье не было, это – да, но и вот чтобы так деньги направо и налево швырять тоже не принято было. Наверное, потому что нелегко они доставались, деньги-то. И Николаю, у которого к тому времени уже детишек трое народилось. И тем более родителям покойным, что полжизни на земле, в колхозе, проработали и цену трудовому рублю знали. С уважением к нему относились. А этому, ты посмотри, обязательно хлестануться надо! Подкатит ни свет ни заря к дому Николая на такси – и давай сигналить. Музыка в салоне орёт. И плевать ему, что все ещё спят. Что добрым людям с утра на работу.

– Иди давай, опять… братец твой непутёвый припожаловал, – сонно бурчала жена. – Ох, господи-господи… И за что нам такое счастье?..

– Брат-а-ан… – радостно раскидывал руки Пашка. – А мы к тебе!

Из машины высовывалась пара изрядно помятых девиц.

– Ты не боись, у нас всё с собой. – Он вытягивал из кармана бутылку дорогущего коньяка. – Ты посмотри, какие крали. Вон та, брюнетка – тебе. Давай-давай, собирайся. От винта!

– Да что ж ты за придурок такой? Ты бы ещё с цыганами приехал! – заводился Николай. – Ну какие, к ёжику, крали? Ты где этих шмар откопал? У меня дома жена с детьми. Твоя, между прочим, тебя тоже обыскалась, все провода оборвала – иззвонилась. Вали к чёртовой матери отсюда!

– Бра-а-ат… – разочарованно протягивал Пашка. – Ты мне не рад? Бра-а-ат… – Губы его обиженно кривились.

– Тьфу! – плевался Николай.

– Так да? Так? – Пашка срывал с плеча китель. Прижимал ногой один рукав к земле, хватался за другой – Н-на-а! … Оторванный рукав летел в сторону.

– Н-на-а! – рвал он на груди рубаху. Пуговицы веером рассыпались вокруг.

– Н-на-а! – сдёргивал с головы фуражку и отрывал козырёк.

На этом показательное выступление заканчивалось. Пашка опускался на колени, собирал с земли свои ремки. После этого, поднявшись и повинно склонив голову, сгребал Николая в охапку:

– Братан, прости дурака! Я тебя люблю! Вот чес-с-с слово! Прости, братан!

Он прижимался лбом к плечу Николая и с чувством, нараспев, выводил:

– «А коль так, то прости-извини, я, пожалуй, пойду…»

– Вали уже! – выходил из себя Николай.

– Все путём, братан! – Пашка, ничуть не обижаясь, весело хлопал брата по плечу. – Шеф! – Он поворачивался к водителю. – От винта! И заваливался в машину к девицам.

– «А к окну на огонь всё летят и летят мотыльки…» – неслось из раскрытого окна отъезжающей машины.

– От ведь чеканутый… – ахала жена Николая, наблюдая эту картину из окна, а картина эта повторялась периодически. – Ну-у-у чеканутый… И как только его дома терпят?

– Мне вот другое интересно, – почёсывал затылок Николай. – Он китель всякий раз новый покупает или того… штопает?

Была у Пашки ещё одна фишка. Коронная! Пролетая мимо по своим делам, заложить вираж-другой над домом брата. Поприветствовать, так сказать, родственников. Копаются Николай с женой и детишками на огороде. Тишина и покой. И тут: вот он! Снижается. Да так низко, что кажется – трубу печную снесёт. Гул! Грохот! Дети с визгом кто куда! А из раскрытой двери кабины накренившегося вертолёта, чуть ли не по пояс вывалившись и подняв сжатый в приветствии кулак, что-то радостно кричит пилот.

– Вот ведь, олух царя небесного! – ругалась в сердцах жена Николая. – Пьяный он, что ли?

– Да ну, Маш, – возражал Николай, – у них там, поди, медкомиссия какая-никакая перед полётом должна быть.

– Ага… Так ему и помешала медкомиссия твоя! Свинья грязь найдёт.

Мария как в воду глядела: Пашка и в самом деле стал употреблять на работе.

– Ты хоть, когда летаешь, воздерживайся. А то навернёшься где-нибудь с косых глаз, – пытался вразумить его Николай.

– Легко сказать «воздерживайся»! Страшно, блин, трезвому-то летать. Это вы ни хрена не знаете, вам же по телевизору не покажут и в газетах не напишут. А нам как выдадут сводку: тот упал, тот разбился… Жуткое дело А выпьешь, стресс снимешь – и вроде бы ничего… От винта!

Со временем стресс Пашка стал снимать всё чаще и чаще. И однажды ему крепко пришлось поплатиться за такую свою невоздержанность.

Полетели как-то с напарником в соседний район. Ну и прихватили с собой… Как всегда, не хватило. Решили, в селе каком-то по пути, в сельмаге, подтариться. Полянку подходящую приглядели, пошли на посадку. А уже хорошие были, ну и не заметили линию электропередач. Намотали провода на винт. А винт, оказалось, чуть ли не самая дорогая деталь в вертолёте. Так что, расплачивался Пашка за него до самой пенсии.

История эта, однако, ничему его не научила: как закладывал за воротник, так и продолжал. И хотя пилотом он был классным, но… Возраст подошёл и спровадили его на заслуженную пенсию. Пашка устроился помощником техника на аэродроме, где когда-то курсантом летать начинал. Мог бы, конечно, и не работать – пенсия хорошая – да жена заставила. Нечего, мол, без дела-то шататься.

Николай как-то заглянул к нему. Долго искал его на лётном поле, а найдя, не сразу узнал. Павел, в замызганном синем комбинезоне, вяло колупался отвёрткой в кабине вертолёта.

– Ну, брат! Насилу нашёл тебя. – Николай тряхнул ладонь Павла. – Ты чего тут? Работу работаешь? Чего делаешь?

– А я и сам, брат, не знаю, чего я тут делаю, – ответил Павел, вылезая из кабины вертолёта.

Сев на землю и прислонившись спиной к нагретому на солнце фюзеляжу, он тоскливо глянул на небо. Прямо над их головами медленно барражировали учебные вертушки. Невдалеке, под весёлый матерок инструктора, укладывали парашюты курсанты. Пашка грустно усмехнулся.

– У меня, братуха, теперь всё, как в поговорке: и живу без радости, и пришибить некому.

– Да ладно, Паш, чё уж так-то? – Николай обнял брата. – Ты как с такими настроениями дальше-то жить собираешься?

– Как жить? – Павел сорвал травинку, задумчиво пожевал её. – А я нынче, как этот «колдун». – Он кивнул на возвышающийся неподалеку шест, на котором вяло колыхался полосатый ветроуказатель. – Куда ветер, туда и я.

Павел поднялся.

– Ладно, брат, ты давай… Это… От винта, в общем. Работать мне надо. – Хлопнув Николая по плечу, он полез обратно в кабину.

С той поры запил Павел пуще прежнего и вскоре с работы его турнули. Дома начались скандалы. Жена иной раз на порог не пускала. Тогда Пашка приходил к брату, где ему ставили раскладушку на кухне. Со временем такие визиты стали регулярными. И однажды, в очередной раз кое-как угомонив пьяного родственника, не выдержала уже жена Николая:

– Что хочешь делай, а только я алкаша этого больше на порог не пущу. Что ему тут – вытрезвитель, что ли? Не хватало ещё детям на срамоту эту глядеть. Ещё раз притащится – выгоню взашей.

Николай попытался было поговорить с братом. По-хорошему. Мол, братан, имей совесть. Трезвому я тебе всегда рад. Ну, а уж если под градусом – извини. Пашка разобиделся, дверью хлопнул и с тех пор носа не казал. Вскоре до Николая стали доходить слухи, что видели брата то ночующим в подъезде, то на вокзале с бомжами. А спустя какое-то время Павел и сам бомжом оказался: выгнала его жена из дома – квартира-то на ней была записана. Выгнала – и дело с концом. Иди куда хочешь. А куда ему идти? К брату опять и пришёл.

Николай, живший до этого в родительском доме, к тому времени квартиру купил, а из дома хотел что-то навроде дачи сделать: участок большой, на окраине… А тут, раз такое дело, пустил брата пожить, несмотря на то что в своё время выкупил у того долю.

Павел воспринял это как должное. Даже спасибо не сказал! Он вообще сильно изменился с тех пор, как перестал летать. Злым стал, дёрганым, обидчивым и – вот уж чего за ним никогда не водилось прежде – завистливым. Дом превратил в настоящий притон, в котором день и ночь отирались его собутыльники. Николай, заглянув как-то раз проведать брата и ужаснувшись увиденному, зарёкся приходить впредь. А Павел к брату захаживал. И визиты его неизменно заканчивались скандалом.

– Не пускай ты его ко мне, ради бога! – просил Николай жену. – Скажи: нет меня дома. Не могу я. Доведёт ведь! Прибью его когда-нибудь.

И жена самоотверженно вставала на пути у непутёвого шурина. А Николай мучился, страдал, чувствуя себя виноватым.

– Да что ты сделать-то можешь? Он ведь не дитё малое. Взрослый мужик, – уговаривала его жена.

– Я же старший…

Родители их умерли рано. Николай лишь, когда свои дети подросли, понял, что Пашка ведь пацан тогда совсем был. Ему только-только двадцать исполнилось, когда отец с матерью один за другим ушли. А Николай как-никак старший. Хотя… на сколько он его старше-то? На пять лет. Но уже семья была, детей двое. Своих забот выше крыши. Николай, конечно, брату на первых порах как мог помогал, и всё ж таки терзала его вина, особенно последние годы. Как ни старался не думать о непутёвом брате – нет, не отпускало.

Он-то помнил его ребёнком. Помнил, как того из роддома принесли, как нянчился с ним, в кроватке качал. Помнил, как они у бабки, в деревне, по выходным зимой гостили. Зимы тогда холодные были. Не то что нынче. Изба к утру выстывала. А брательник прижмётся к нему под одеялом, ручонками обхватит, пригреется – и сопит себе, носом в спину уткнувшись. Николай даже запах его – детский, чистый – до сих пор помнил. И сейчас, всякий раз, глядя на брата, – постаревшего, обрюзгшего, пропитого, – морщась от смрадного перегара, Николай тщетно искал в сердце своём остатки той любви, почти отцовской, что питал когда-то к нему. Искал – и не находил. Не осталось любви. Только вина. Вина и жалость по пропащей душе…

…Телефон продолжал настойчиво звонить. «Жену же разбудит!» – спохватился Николай. Внуки вчера допоздна загостились, уморили бабку совсем, а этот паразит… Ну, что ты будешь делать! Николай поспешил к телефону. Попил, блин, чаю!

– Николай Иванович? У нас для вас очень выгодное предложение. Только для вас и только до конца месяца одобрен кредит…

Не дослушав, Николай бросил трубку. «Сукины дети…».

Звонок всё-таки разбудил жену. Они вместе позавтракали, посмотрели новости по телевизору. Жена осталась прибираться на кухне, а Николай потихоньку взялся переклеивать обои в спальне. Он давно уже собирался, да всё руки не доходили: то одно, то другое. А вчера наконец всё для ремонта прикупил, всё приготовил… Только начал – брат позвонил. Ну и… Опять разругались вдрызг. А теперь душа не на месте. Вот ведь зараза! Сам-то сейчас небось спохмела дрыхнет без задних ног, а ты тут переживай. За работой Николай вроде как отвлёкся от дурных мыслей. Однако, раскатывая по полу очередной рулон, он поймал себя на том, что прислушивается, ждёт. Звонка ждёт. От брата. Сон ещё этот… Больше всего боялся Николай, что траванётся брат гадостью какой-нибудь.

Он подошёл к телефону, набрал номер Павла. Подождал. Нет, не берёт. Пора бы ему и проснуться: время к обеду.

Николай вышел в прихожку, накинул пуховик.

– Ты куда собрался? – высунулась из кухни жена.

– Пойду Павла проведаю.

– У тебя здоровья много? Ты вчера только зарекался общаться с ним. Доведёт тебя паразит этот.

– Да ладно, Маш. Я туда и обратно. Гляну только: живой он, нет.

– Да что ему, алкашу, сделается?

Николай вышел из подъезда, застёгивая на ходу пуховик, и невольно зажмурился. Солнце вовсю слепило, отражаясь в льдистом искрящемся глянце на заметно осевших сугробах. С козырька подъезда, радужно переливаясь, свисали длинные, тонкие, тающие на глазах сосульки. Первая оттепель. Надо же… Как будто и не было ночной снежной замяти. Николай пошагал к остановке трамвая.

Шёл и думал…

Вот придёт сейчас к брату, а тот с похмелья. А может, уже с утра накатить успел. Ведь опять скандалить начнёт. Опять истерики его пьяные терпеть. Сил уже нет! И не денешься никуда. Брат… всё-таки.

Добравшись до места, он остановился у ворот дома.

Так… главное – спокойствие! Главное: ни на какие провокации не поддаваться. Он решительно зашёл во двор. Двор был нечищен. К крыльцу вела узкая протоптанная дорожка, над которой опасно нависали сползающие с крыши пласты подтаявшего снега. Не доходили у хозяина руки до хозяйства. Недосуг, видать! Пробираясь к крыльцу, Николай услышал, как за спиной с шумом ухнуло. Обернувшись, он увидел на месте тропинки, по которой только что шёл, сошедшую с крыши гору снега. «А могло бы и на голову… – с досадой подумал Николай. – Пошёл проведать братца, называется. Лежал бы тут…»

Поднявшись на крыльцо, он прошёл на веранду, постучал в неплотно прикрытую дверь и переступил порог:

– Есть кто живой?..

В доме было нетоплено. Живым и не пахло. Хотел было разуться, но, глянув на грязный, затоптанный пол, передумал. Давно он не был у брата. Это ж надо было так родительский дом запустить! Да… Вытерев ноги о драный половик, он прошёл в комнату.

Павел сидел за столом, уронив голову на руки. Стол был заставлен стаканами, пустыми бутылками и тарелками с остатками скудной засохшей закуски вперемешку с окурками. По всему видать, не один день гуляет брат. Николай огляделся по сторонам: из всех углов веяло запустеним и безысходностью. Потрескавшаяся, с отвалившейся местами штукатуркой, печь. Раковина – с горой давно немытой, уже взявшейся плесенью посуды. Колченогая кровать – со сбитой в комок несвежей постелью. Одна из ножек кровати была сломана и вместо неё хозяин подложил пару кирпичей. Со стены свисал оборванный край обоев. На окне – замызганные занавески. Николая покоробило от увиденного. Да, брат… Как же ты дошёл до жизни такой? Он присел на табурет напротив. Павел поднял голову.

– А-а-а… – Пришёл…

Из-под тяжело нависших бровей на Николая воспалённо смотрели мутные, в красных прожилках глаза.

– Ты чего трубку-то не берёшь? Я думал уж, случилось что.

Николай с жалостью смотрел на худого, осунувшегося, заросшего серой многодневной щетиной брата.

– Беспокоишься, значит? Ну как же… Брат у тебя алкаш.

– Не начинай, Паш. Я же по-хорошему…

– По-хорошему он… Ладно. – Плеснув в гранёный стакан водки, Павел пододвинул его Николаю. – Пей, раз пришёл.

Остатки он вылил себе в стакан и опрокинул тот, не поморщившись, точно он не с водкой был, а с водой. Пошарив взглядом по столу и не обнаружив ничего съестного, занюхал выпитое рукавом. Вытянул из кармана пачку с сигаретами. Закурил.

– Ты не думай… Я ж не просто так. Был повод. Мы тут с мужиками с работы обмывали…

– С какой работы? Ты же не работаешь давно.

– Кто? Я?.. Да! Не работаю – с вызовом ответил Павел. – А тебе какое дело? – Он зло сощурился. – Я на пенсии, на заслуженной! А вот ты? Ты почему не работаешь?

– Да ты что, Павел? Я же тоже на пенсии давно.

Но тот как будто не услышал:

– Не работаешь, потому что зять тебя кормит!

– Ну что ты мелешь?

– А что, не правда? Да? Не правда? Ишь ты… устроился. Дети кормят его, поят, подарки дарят ему, по курортам возят… Думаешь, не знаю? Знаю! Машка твоя хвасталась.

– Мне и своей пенсии хватает. А то, что дети помогают, так я их, детей-то, вроде не на помойке нашёл? Мои дети-то! Я их растил, учил. Упрекнуть меня вроде не в чем?

– Устроился? Да? Захребетник… Всё ему. Жена, та аж трясётся над ним, как над малым: Коля! Коля… Угодить не знает чем. А я!.. Я, после того как моя выхухоль мне «от винта» скомандовала, двадцать лет – двадцать лет! – как пёс подзаборный, один… – Павел всхлипнул. – Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя Машка такую фигуру пилотажа тебе сделала. Посмотрел бы…

– Паш, ну чего ты начинаешь? У тебя же тоже дети есть, внуки. – Николай, старался говорить миролюбиво, хоть и чувствовал, как закипает в груди. – Ты когда внуков-то своих последний раз видел?

– Твоё какое дело?

– Да ведь за тебя, дурака, душа болит! Брат как-никак, родной. Ты посмотри в кого ты превратился. Пьёшь без продыху. Сколько можно-то? У тебя здоровья осталось на две затяжки.

– У меня здоровья поболе твоего будет.

– «Поболе» у него… Нам лет-то с тобой сколько? Помнишь, нет? Ведь помирать скоро, а мы всё собачимся с тобой.

– Помирать… – хмыкнул Пашка. – Я лично помирать не собираюсь. Поживу ещё! А ежели всё-таки, не дай бог, раньше тебя помру. – Пашка неожиданно повеселел. – Ты не переживай, я тебе там займу свободную лавочку. По-братски! – Он хохотнул. – Только чур! Ты меня за это в дубовом гробу похоронишь. Лаковом!

– С чего это в дубовом? – удивился Николай.

– Такая моя последняя воля. – Павел, посуровев лицом, стукнул кулаком по столу.

– Не жирно тебе в дубовом-то гробу лежать будет?

– Ничего, раскошелишься для родного брата. Не обеднеешь.

– Нормально! Ты, значит, свою пенсию заслуженную пропивать будешь, а я тебе со своей грошовой – гроб лаковый? – усмехнулся Николай.

– Пожалел? Для родного брата пожалел?!

– Дурак ты, Паша, нашёл, о чем мечтать. Тебе не всё равно в каком гробу лежать будешь?

– Значит, не всё равно… И наших всех с аэродрома мужиков позови. Начальство, само собой. Чтоб речь сказали. И жену мою бывшую. Обязательно! Пускай послушает, стерва, кого она в отставку отправила. – Пашка мечтательно закатил глаза. – Хорошо бы ещё, чтоб из винтовок залп дали!

– А чего из винтовок? – хмыкнул Николай. – Не, Паш… Раз пошла такая пьянка, я лично считаю – салют артиллерийский должен быть!

– А что? – Пашка аж подскочил на стуле. – Думаешь, не достоин? Не достоин? Да? Лёху, дружка моего закадычного, когда хоронили, вон как бабахнули. Я чем хуже?

– Так Лёха-то военным лётчиком был, в Афгане в своё время воевал, а не провода по пьяни со столбов на винт наматывал.

– Подумаешь! Я бы тоже мог в Афгане. Я, между прочим, даже в военкомат ходил – не взяли.

Историю эту Николай знал. Пашка и впрямь однажды, после очередного скандала с женой, в военкомат припёрся. Вояка! Дескать, пропади оно всё пропадом, Убьют – будет тогда знать. Благо военком хорошим знакомым их покойного отца оказался, отправил Пашку домой. Пожалел дурака.

– Желаешь, значит, чтоб всенепременно с воинскими почестями тебя на тот свет сопроводили? – Николай улыбнулся.

– Желаю! Имею полное право. Я как-никак капитан запаса. Офицер!

– Ну так это, стало быть, и оркестр военный придётся приглашать.

– Само собой! – Пашка приосанился, расправив плечи. – Что я, собака какая, чтоб меня без оркестра хоронили?

– Ну да, ну да… – согласно закивал Николай. – А я в таком разе, Паш, подушечку орденскую понесу. Не возражаешь? У тебя же значок парашютиста за пять прыжков имеется? Во! Его и понесу. Торжественно!

– Глумишься, да?.. Издеваешься?! – взвился Пашка.

– Да ну что ты, Паш! Что ты! Как можно? Мы и почётный караул организуем. Не сомневайся. Я вот, правда, не знаю, тебя как? На обычном катафалке в последний путь отправлять или на лафете орудийном сопроводим? Как считаешь?

– Тоже мне, Петросян хренов. – оскорбился Пашка. – Брат ещё называется. – Павел вновь потянулся к бутылке. – Дождёшься от вас последних почестей. Что от тебя, что от Машки твоей.

Обнаружив, что бутылка пуста, Павел с досадой отставил её в сторону.

– Вам дай волю, так вы меня, как собаку безродную, в яме помойной зароете. – Подбородок его задрожал.

– Так, по мощам и елей, Паша. Ты живи, как человек, может, кто и помянет добрым словом.

– А я, значит, не человек, да? – обиженно поджал губы Пашка. – Ну спасибо тебе… Спасибо!

– Ты бы, Паш, чем о всякой ерунде мечтать, нашёл бы себе женщину хорошую. Пропадёшь ведь один.

– Женщину… – Павел махнул рукой. – Да у меня этих женщин, если хочешь знать…

– Да видал я твоих женщин – три холеры, две чумы. Смотреть страшно. Тебе бы к нормальной, порядочной прибиться. Вон хоть соседка твоя, разведёнка. Чем не вариант?

– Ну ладно… С бабами я как-нибудь без тебя разберусь. А знаешь, брат, какая у меня ещё есть мечта? – Пашка вновь оживился.

– Какая?

– Только ты не смейся! – Пашка гоготнул. – Начальником хочу быть!

– На кой?

– Ну как на кой? Ты бы вот разве не хотел?

– Да ну его к лешему. Я в школе даже командиром октябрятской звездочки не хотел быть.

– Зря. – Пашка откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и, глубоко затянувшись, пустил дым в потолок. – Не случилось мне в жизни в начальниках походить. И все! Все кому не лень норовили мной покомандовать: начальство на работе, жена, ты вот тоже… А нынче я сам хочу в командирах походить. Вот ничего, понимаешь, в этой жизни поганой больше не хочу, а начальником побыть напоследок хочу.

– С тебя начальник, как…

– Не скажи, – самоуверенно перебил его Павел. – Я бы им всем… – Он погрозил пальцем. – Всем бы показал! С меня, знаешь, какой начальник бы вышел? О-о-о… Или депутат! А лучше – мэр! Они бы у меня все!.. Все по струнке ходили. Я бы их научил свободу любить. Уж я бы порядок навёл!

– Навёл бы он. Ты у себя дома для начала порядок наведи. Да во дворе. Меня вон чуть не убило сейчас. Тает всё, а ты снег до сих пор с крыши не скинул.

– А что? – не слушая брата, продолжал развивать мысль Пашка. – У нас родня большая. Если каждый проголосует, это ж сколько голосов наберётся? Во ты за меня разве не проголосовал бы?

– Я?.. Да ни за что!

– Это ещё почему? – опешил Пашка.

– Да это ж городу сразу хана.

– Шкура ты, а не брат. – Павел сплюнул прямо на пол. – Все вы… Пока деньги были, Пашка всем нужен был, а как отлетал своё… Всё! Приплыли. Греби ушами в камыши, Паша. Каждый морду воротит. Брезгует! Саньку́, корешу своему, звоню, так он даже разговаривать со мной не стал. Он, понимаешь, полгода не пьёт, так ему теперь со мной и поговорить западло́!

– Ну, свату своему бы позвонил. Вы же с ним дружбу вроде водите.

– Свату? – Пашка презрительно скривился. – А с этим-то о чём базарить? С алкашом. Он же пьё, как собака.

– Кто бы говорил!

– Ты меня-то со сватом не ровняй. Да мне бросить… как два пальца об асфальт! Я, если хочешь знать, в любой момент, если захочу, я…

– Вот и захоти. А, Паш? Перед родителями же покойными стыдно. Мне перед ними ещё ответ держать, как помру да встречу их там.

– Родителей вспомнил! – Пашка зло ощерился. – А что ж ты родителей не вспоминал, когда меня с работы выпнули, как собаку? А? А когда меня жена родная из дома…

– Ну чего? Чего ты вызверился? Ты, между прочим, в дому моём живёшь.

– В родительском дому! Не в твоём. Имею право!

– Так ты за него деньги получил. Забыл?

– Рассказывай… Деньги! Да были бы живы родители…

– Да слава богу, что не видят родители, во что ты превратился.

– Так, да? Так?! Ну и пошёл вон!

– Я вижу, без толку с тобой говорить. – поднялся Николай. – Ты нормальных слов, видать, не понимаешь.

Он направился к выходу.

– Уходишь, да? Уходишь? Ну и вали! А-а-а… – Пашка рванул на груди рубаху. – Пропади она пропадом, жизнь эта поганая. Ненавижу! Повешусь – будете тогда знать… Будете потом…

– Кончай комедию ломать! – прикрикнул на него Николай. – Повесится он… Если ты для меня стараешься – не старайся: я к этому цирку уже привык.

– Не веришь, да? Не веришь? – Павел с ненавистью смотрел на брата. – А и правильно. Не дождётесь. Ты ещё раньше меня загнёшься! Я ещё на поминках твоих напьюсь. Я… – Он запнулся.

Николай развернулся и взялся за ручку двери.

– Да чтоб ты сдох! – ударило его в спину.

Николай выскочил на крыльцо и в сердцах с такой силой долбанул дверью, что с крыши тяжёлой массой рухнул оставшийся снег. Тьфу! Правильно бабка про этого дурака говорила: нечистому ещё у него поучиться надо. Николай с трудом перелез через огромный сугроб, свалившийся с крыши, и вышел со двора.

Уже подходя к остановке трамвая, он остановился. С минуту постоял, прислонившись спиной к тянувшемуся вдоль тротуара забору. Продышался. «Ну и чёрт с тобой! В самом деле, права жена, сколько можно сердце рвать. Хочешь жить, как свинья? Да на здоровье! – с остервенением думал Николай. – А хочешь подыхать – подыхай! Гроб ему ещё дубовый. Лаковый!» Николай направился было дальше, но в сердце тревожно ворохнулось: «А если и в самом деле? Возьмёт да и повесится? А-а-а… Да язви ж тебя!»

Николай, развернулся и пошёл обратно, злясь на себя не пойми за что. Подойдя к воротам, рванул калитку и увидал, как Павел – красный, взмокший, – тяжело дыша, раскидывает лопатой сошедший с крыши огромный сугроб.

– Ты чего? – удивился Николай, заходя во двор.

Павел замер и, подняв голову, ошарашенно поглядел на брата.

– Чего ты, я спрашиваю?

– Так это… – Павел утёр катившийся градом со лба пот. – Тебя откапываю.

– В смысле?

– Так ты вышел, а я слышу – с крыши ухнуло. А я же ещё это… Чтоб ты сдох, значит, а тут… Ну, я на улицу выскакиваю, вижу… Ну, я и решил, что тебя завалило.

– А тебе не всё равно? – всё ещё злясь на брата, нахмурился Николай. – Ты ж сам грозился на моих поминках напиться.

Павел, пошатываясь, подошёл к Николаю.

– Брат… – Побелевшие губы Павла ходили ходуном. – Брат, ты прости меня… Брат… Ты прости. У меня же, кроме тебя… Я ж никому… Никому не нужен: ни детям, ни внукам. Один ты у меня. Ты не бросай меня, братка.

Николай сгрёб Павла за плечи и прижал к груди. Того била крупная дрожь – то ли с похмелья, то ли от пережитого.

– Нечистый меня попутал, нечистый… – всхлипывал Пашка. – Ты только не бросай меня. Только не бросай. Я завяжу. – Внезапно оторвавшись от груди брата, он по-собачьи заглянул тому в глаза. – Гадом буду, завяжу! Не веришь?! – Лицо его судорожно подёргивалось, а по лицу вперемежку с потом градом катились слёзы.

– Эх, братка, братка… – Голос Николая пресёкся. Он вновь прижал Павла к груди, как когда-то в детстве.

Так они и стояли… А капель с крыши заполошно барабанила по-старому, помятому топливному баку от вертолёта, который Пашка в своё время зачем-то приволок с аэродрома. Применения ему в хозяйстве он так и не нашёл. И вот теперь тот валялся без дела во дворе, а первая весенняя капель яростно молотила по нему, выбивая беспорядочную, суетливую дробь. Как будто торопилась, опасаясь очередного заморозка и радуясь при этом пусть и короткой, пусть и обманной, но такой долгожданной оттепели…

Егору не спалось. Лежа на диване, он щелкал пультом от телевизора, перескакивая с канала на канал. Задержался на новостях.

– Украинская армия открыла огонь по территории донецкого аэропорта… Горловку обстреливают из реактивных систем залпового огня… Работают минометы и самоходные артиллерийские установки… Среди мирного населения по меньшей мере пять погибших…

На экране мелькали кадры военных действий. В какой-то момент камера выхватила крупным планом нечто бесформенное, искромсанное, жуткое – то, что еще совсем недавно было живым человеком.

– …международные санкции. Европейский союз призывает Россию… – продолжал вещать диктор.

– С-суки!

Егор выключил телевизор, отбросил пульт в сторону и, резко встав, вышел во двор. Он присел на крыльцо. Закурил. Дачный поселок безмятежно спал. Лишь со стороны железнодорожной станции изредка, нарушая полночную тишину, доносились гудки тепловозов, вагонный лязг и дробный перестук колес. Егор немного успокоился.

Весь этот ужас, творившийся в последнее время на Украине, он переживал страшно. У него, человека, родившегося и выросшего в Советском Союзе, в голове не укладывалось, что такое возможно.

«Да как так-то?! – просматривая очередной выпуск новостей, восклицал он, обращаясь к жене. – Ведь в одной стране росли! Ну ладно малолетки: им мозги двадцать лет промывали, пока мы дипломатию разводили. А эти-то?! – тыкал он в холеные рожи военных и чиновников на экране. – Они же ровесники наши. В одной армии со мной служили! Пионерами были когда-то, тимуровцами, блин! Ездили в „Артек“. „Взвейтесь кострами“ пели. Как так-то?!»

Со многими своими знакомыми из Незалежной Егор разругался. Да и здесь, среди земляков, не все понимали, чего он так сердце рвет. Кто-то сочувствовал людям, в такой замес попавшим, а кто-то и отмахивался: своих, мол, проблем хватает. О других еще переживать! Потихоньку от жены Егор перечислял деньги через Интернет на разные счета поддержки ополченцев. Вместе с дружком армейским Николаем (тот в Обществе ветеранов боевых действий состоял) гуманитарку собирали, лекарства, бинты – все, что там пригодиться могло. Николай с ребятами потом через границу, окольными путями переправляли груз на Донбасс. Он после армии остался на сверхсрочную, в горячих точках побывал, так что связи сохранились, друзья. Пригодилось теперь.

Егор чем мог помогал Николаю: лекарствами, расходкой медицинской. Отгружал ему со склада фирмы с минимальной наценкой. Все дешевле, чем в аптеке. В прошлый раз долго искали армейские кровоостанавливающие жгуты-закрутки. Вещь в боевых условиях крайне необходимая! Если, не дай бог, кому руку оторвет – одной-то с обычным жгутом не управиться.

Егор – крепкий, пятидесяти без малого лет мужик. Умный, цепкий, хозяйственный. Последние несколько лет работал в солидной иностранной фармацевтической компании – директором филиала. Большая удача по нынешним временам. В городишке их заштатном с работой не ахти. А о такой зарплате, как у него, только мечтать. Да соцпакет еще. Плюс пару раз в году поездки за границу – на слеты, семинары – за счет фирмы.

За это время он собрал толковую команду. Дело организовал так, что все работало, как часы. Долю свою на рынке держали крепко. Конкурентов сильных давно вытеснили. Осталась так… мелочовка разная. Надо же и другим жить давать. Словом, филиал был на хорошем счету. Начальство опять же над душой не висит: головной офис в Москве.

А у Егора свой собственный «офис» – на даче. Нет, было, конечно, и в городе помещение. Там у него бухгалтер да офис-менеджер на хозяйстве сидели. Заезжал он туда только планерку провести. Соберет торгпредов утром, взбодрит как следует – и «в поля», то бишь по аптекам да по больницам отправит, план продаж выполнять. Сам тем временем на дачу. Вечером опять людей соберет, выслушает отчеты, кому надо – выволочку устроит, кого надо – похвалит.

Так бы оно все и шло, да недавно руководство в московском офисе поменялось. Новая метла – она известно чего… Новоиспеченный начальник ему сразу не приглянулся: резкий, несдержанный, в выражениях не стесняется. Виду Егор, разумеется, не подавал, когда тот со своими помощниками наведывался с инспекциями. Да и повода для недовольства у начальства вроде не было: в делах филиала полный порядок. Гостей московских принимал в дачном «офисе». Как положено. Чин чинарем. Потчевал настойками да наливками собственного изготовления, баньку топил. С директором даже на «ты» перешли. Тот, оценивающе оглядывая угодья Егора, подвал с винными бочками, добротный дом, снисходительно посмеивался и называл его в шутку куркулем.

В общем, столичное начальство всякий раз оставалось довольным. Казалось бы, живи да радуйся… Но Егора с души воротило от всех этих дел холуйских. А тут еще слух прошел: вроде как аттестацию будут проводить для топов, тестирование какое-то. «Пацан я им, что ли?» – скрипел зубами Егор. И ведь не уйдешь. Где еще такую работу найти? Ни дать ни взять – золотая клетка. Одно радовало – что далеко отцы-командиры.

Однако год от года все больше скребло у Егора на сердце. Все чаще спрашивал себя: а зачем? Зачем ему это все? На что жизнь уходит? На «купи-продай»? Дела хотелось. Настоящего! Эх, хорошо бы свое что-нибудь замутить – ни от кого не зависеть. А что? Жилка предпринимательская у него есть. Он за свою жизнь и торговым агентом поработал, и ипэшником довелось побывать, и региональный филиал опять же открывал с нуля.

Увидел он как-то сюжет по ящику про мужика одного: тот открыл осетровую ферму. В гараже! Через год окупилась. Егор загорелся тогда. А что мешает? Поначалу, конечно, вложиться надо: оборудование, малька запустить… Загореться-то загорелся, да боязно соскакивать с наезженной колеи. Ведь увольняться придется. Совмещать не получится. С мальками этими, как с детьми малыми, ни днем ни ночью покоя не будет. А не дай бог, свет отключат зимой. Сибирь все-таки. Без обогрева рыба враз передохнет. Да и денег сейчас свободных нет: полгода назад купил дочери квартиру. А тут людей на работу брать: хоть одного сторожа, а надо. Короче, с какого боку ни зайди, накладно выходит. Нет, не ко времени. Может, потом когда…

Так что душу Егор по-прежнему отводил на рыбалке да на даче.

Дача ему досталась от отца. Мать у Егора умерла давно, а отца в прошлом году схоронил. И остался он один. Ну, как один? По паспорту – человек семейный: и жена, и дочь имеются. Да уж так получалось, что лишь по паспорту.

С женой у них давно не ладилось. По молодости, как поженились, так первый год с колен ее не спускал, точно маленькую нянькал. Егор – мужик только с виду суровый. А Галина – та и в молодости была не больно ласковая, а с годами все больше отдаляться стала.

И вроде на первый взгляд все хорошо. И в доме достаток. И за Егором она как за каменной стеной: за всю жизнь ни дня не работала. Да только никак не могла смириться, что живут они в своем захолустье и никуда отсюда муж уезжать не собирается. Хотя сколько раз его звали в Москву на повышение. Так нет! Уперся – и все. Родина у него здесь, понимаешь ли. Рыбалка, дача… «Да будь она проклята, эта дача! – плевалась Галина. – Всю жизнь в навозе копаться?» Не о такой она жизни мечтала, когда выходила замуж за молодого да перспективного. Поначалу думала – пережмет. Перекроит на свой лад. Воспитает. Куда там! Егор каждую свободную минуту то в огород, то на речку с удочками. Какая Москва? «Лапоть деревенский!» – чуть не плакала Галина.

А в последнее время совсем беда: скандал за скандалом на ровном месте, по поводу и без. А уж если Егор к ней с лаской какой… тут жену аж передергивало!

И потому все чаще и чаще стал Егор оставаться ночевать на даче. А нынешним летом и вовсе туда перебрался. Насовсем. Жена не возражала. Егору даже показалось – обрадовалась. Приезжала по выходным – с грядок домой собрать редиски, зелени, того-сего. При этом была оживленной, разговорчивой, не то что раньше. Однако же ночевать не оставалась, уезжала на городскую квартиру. Мышей, мол, летучих боюсь, спать не могу. Те и впрямь шебуршали на чердаке так, что будь здоров. Егор молчал. Догадывался, что у жены появился кто-то. Поначалу от одной этой мысли стервенел. А затем вдруг заметил, что, когда Галина уезжает, на душе становится будто легче.

И если с отношением жены он почти смирился, то вот дочка… Изболелся сердцем, извелся. Хоть и не родной она ему была – Егор с Галиной поженились, когда Иришке едва годик исполнился, – а принял ее как родную.

Так случилось, что общих детей у них с Галиной не было. Жена не хотела. Все страдала, что денег мало. Дай бог одного ребенка поднять – куда уж больше, в наше-то время? Нищету плодить? Вот на ноги встанем, купим квартиру, машину – тогда… Время шло. Егор ждал. А потом у жены начались проблемы со здоровьем. И вспомнилось ему, как мать рассказывала, что еще в молодости нагадала ей цыганка: «Не видать тебе внуков».

Дочь подрастала. И начал Егор замечать, что сторонится она его. Стесняется, что ли? А уж когда в возраст вошла, и вовсе стала нос воротить. Разве что «деревней» не называла, как мать. Егор роду крестьянского, его всегда тянуло к земле. И городок свой невзрачный любил, от перевода в Москву отказался. Не лежала душа в сутолоке жить. Здесь-то на вольном воздухе, на природе… А речка? Рыбалка? Куда он без нее? Так и остался в родном городе.

Этого, видать, ни дочь, ни жена ему простить не смогли. Ирина после поступления в столичный институт нос в родительский дом не казала. Егор только успевал делать переводы, чтоб доча ни в чем не нуждалась. На деньги, что копил не один год, купил ей квартиру. Студия крохотная, да все лучше, чем в общаге. Машину подержанную взял. Ну и так… по мелочи. Какая уж тут ферма осетровая?

Егор часто думал: правильно ли он поступил, что не ушел от жены? Своих детей не понянчил. А ведь он мечтал о сыне… «Ишь, cпохватился! На пятом десятке!» – обрывал сам себя. Да и любил он жену. Хоть и стерва она, конечно, порядочная. Любил… Однако же, когда лучший друг, Николай, тоже бездетный, признался, что новая секретарша от него забеременела и не знает он теперь, как быть – то ли с женой оставаться, то ли к любовнице уйти, – Егор в сердцах рубанул: «Уходи! И думать нечего».

В общем, по всему получалось, что не сложилось у него с семьей, как мечталось когда-то. Не сложилось.

Егор поежился. Зябко. В последний раз затянулся, запрокинул голову: в ночном небе беспокойно метались летучие мыши.

«Порасплодилось нежити! Пора выкуривать…» Тут пальцы его обожгло. Он затушил окурок о крыльцо. Встал. Глубоко и с наслаждением вдохнул влажный, пропитанный за день горечью полыни воздух.

Вернулся в дом. Однако спать не пошел, а прямиком направился в кладовку. Там, пригнувшись, спустился в подвал – пробу снять, ну и нервишки успокоить. На даче у него был оборудован самый что ни на есть настоящий цех по производству самогона, а также наливок, виски и бурбона. Самогонщиком Егор был продвинутым и к обустройству «производства» отнесся с присущей ему основательностью. Все у него было по уму: парогенератор, котел сусловарочный, шлем вискарный и прочие приблуды и навороты, необходимые в таком тонком деле. Но это все на кухне. А в подвале закрома: вдоль стены несколько фляг восемнадцатилитровых; бак из нержавейки – воду отстаивать; на стеллажах стеклотара разномастная – от чекушек до внушительных четвертей; в углу две небольшие обожженные дубовые бочки – это для бурбона и виски.

Бочки Егор специально заказывал и обжигал у мастеров, которых долго искал и нашел аж в соседнем городе. Перевелись мастера-то. Можно, конечно, и щепой, как другие, обожженной обойтись: накидал в бутылки – и готово дело. Щепа – она и привкус даст нужный, и цвет. Но Егор привык действовать обстоятельно. Легких путей не искал.

Для изготовления столь изысканного в наших широтах продукта, как бурбон, он засаживал кукурузой заброшенный соседский участок. На своем-то огороде каждый метр обихожен – ступить некуда. А виски готовил из ячменного солода. Три месяца – и можно пробу снимать. Ну а если потерпеть месяцев восемь – так вообще улет. А какие наливки и настойки делал – на ягоде, орешках да на травках! Ассортиментный ряд был широко представлен на подвальных полках. Здесь же, в подвале, имелся дубовый стол и кресло, тоже на заказ изготовленные, – всё для комфортной дегустации. Сидишь вот так, любуешься всем этим великолепием, смакуешь изделия свои… А уж как он любил собрать застолье, попотчевать гостей! И не пьянки ради, а, как говорится, радости для. Пить ведь тоже надо с умом!

Три недели назад Егор перегнал бражку, разбавил до нужной крепости, всыпал ягоду, а сегодня как раз подошло время для дегустации наливки. Это только бестолочи сразу пробуют. Она ж, голубушка, настояться должна. Тогда она, родимая, и заиграет всеми красками, тогда и запоет…

Вернувшись на кухню, он услыхал, как хлопнула калитка. Выглянул в окно.

«О! Костя, сосед…» – обрадовался Егор. Костян характер имел шебутной, заполошный. Вечно с ним приключались разные истории. Да ему все нипочем – знай похохатывает! С таким не заскучаешь.

– Здорово, сосед! А я думаю: спишь, не спишь? – улыбаясь во весь рот, грузно ввалился в дом Костян.

На кухне сразу стало тесно.

– Пробу снимаешь?

– Ты как чуял! Проходи.

Сосед держал в руках что-то длинное, объемистое, завернутое в газету.

– Так я тоже не с пустыми руками. Вот… – Костя развернул сверток. – Сам поймал, сам закоптил. Хорош?

На столе красовался огромный судак.

– Хоро-о-ош… – уважительно протянул Егор. Заядлый рыбак, он ревниво оглядел рыбину. – На что брал?

– Так, помнишь, ты блесны делал? На них и брал.

– Однако… – Егор склонился к рыбине, потянул носом: – М-м-м… Ну, проходи. Вовремя ты с закуской-то. Счас по-быстрому на стол соберу.

Начали с клюковки.

– Так, говоришь, хорошие блесны?

– Что ты!

– А я уж подумал, ты каким другим способом изловчился. Кабана такого умучал!

– Это каким таким другим?

– Ну… мало ли способов? Браконьерских, к примеру, – улыбнулся исподлобья Егор.

Сам он такие методы не жаловал, рыбачил из спортивного интереса. А про соседа знал, что тот позволяет себе.

– О! – оживился Костян. – А ты не слыхал про Мишаню-то?

– Про какого, про Рыжего? Не… А чего?

– Да решили они с Андрюхой Удальцовым добыть рыбки. Злодейским, правда, способом. Провода припасли, аккумулятор – все как положено… Перед этим делом, естественно, употребили. Как следует употребили. Так что ни тятя, ни мама. Ну и вот… – Костя подлил себе клюковки. – Андрюха концы в воду закинул, разряд дал – рыбешка тут же и повсплывала. А следом и он, голубчик. Осетр. Здоровущий! Всплыть-то всплыл, а живой! Видать, его только контузило слегка. Мишаня на радостях за ним в воду. Обхватил руками, а тот бьется! Не удержать. Миха на него тогда верхом сел, между ног зажал. А он же колючий, зараза! Впился ему шипами своими в голые ляжки. Мишаня и закричи Андрюхе: поддай, поддай, дескать, чтобы добить, значит…

– Ну-ну!

– Ну, тот и поддал. Оба и всплыли.

– Твою ж дивизию… – замер со стаканом в руке Егор. – Насмерть?!

– Да нет, слава богу. Аккумулятор у них слабенький был. А Мишаня-то – лось здоровый. Ему, чтоб загнуться, знаешь сколько надо? В больничке счас: сердце все ж таки прихватило слегка. Да Андрюха и сам чуть кони со страху не двинул! Думал, каюк Мишане-то. Как пить дать посадят. Мало того, что браконьерничал, – еще и друга порешил.

– Вот клоуны, – хмыкнул Егор. – Это ж надо!

– Так это еще не все! Ты дальше слушай… – заколыхался от смеха Костян. – Там еще бобер под раздачу попал.

– В смысле… бобёр? Ты шутишь, что ли?

– Да какие там шутки?! Андрюха в воду-то полез, Мишку схватил, тащит его, причитает… А тут аккурат из-под Михи бобёр всплывает кверху пузом. Здоровый! Андрюха говорит, килограмм тридцать. Лапки на груди сложил и смотрит на него застывшими глазами. Печа-а-льно так смотрит… укоризненно. Что ж ты, дескать, наделал? Нехороший ты человек!

– Да ладно! Откуда там бобру-то было взяться?

– Кто ж его знает… Залетный какой-то. Анекдот, короче!

– А все почему? Потому что пить надо меньше.

Егор подлил Костяну клюковки.

– Эт-точно! – поднял стакан Костя. – За здоровый образ жизни!

– И за бобра! Чтоб ему на том свете…

– Не… – Костян пригубил. – Оклемался он. Пока Андрюха Миху из воды тащил, бобёр руки в ноги, ну… или что там у него – и погрёб. Только его и видели. – Костя выпил. – Плохая у тебя клюковка, сосед!

– Ты охренел, что ли? – изумился Егор. – Выжрал бутылку – и плохая она ему!

– Да я к тому, что заканчивается быстро, – захохотал Костян.

– Намек понял, – тут же отошел Егор. – Я счас… У меня как раз… – И, пошатываясь, отправился в закрома.

– А ты, сосед, смотрю, вроде как не в духе сегодня? – подрезая огурцы, поинтересовался Костя, когда Егор вернулся с поллитровкой в руке.

– Да… Новости смотрел. Опять Донбасс показывали. Вот скажи мне, Костя: как такое может быть? Чтоб в наше время, в центре Европы – не в Африке какой! – белым днем по своему народу… по мирным… по бабам с детишками – из «градов»? Это как? А общественность наша мировая? Молчит, зараза! Не вякает даже никто. И ведь свои же по своим! «Тихий Дон» какой-то!

– И не говори! – подхватил Костян. – Ты, Егорша, знаешь, я ведь с Черниговщины. Бабка у меня там, тетки с дядьями – полдеревни родни. Так я к ним прошлым летом ездил – проведать. Это было как раз после Крыма. Ну вот… Иду я по деревне родимой, а навстречу мне Гришка Сопля. Одноклассник. Проходит мимо – морда тяпкой, не здоровается. Я ему: привет, Гришаня, не признал, что ли? А тот, прикинь, свысока так: я, говорит, с оккупантами не здороваюсь. Нет, ты слыхал? Я – оккупант! Вот же гнида золотушная! Да какой же, говорю, Гришаня, я, к свиньям собачьим, оккупант?! Я здесь, в деревне этой, родился и вырос. Мы с тобой, гаденыш, за одной партой сидели. Забыл?.. Не, Егор, я тебе отвечаю, еле сдержался. Чуток головенку ему не открутил, самостийнику хренову. Слушай, их там, может, опыляют чем? А? Он ведь не один такой. Ну не может же быть, чтобы у них у всех враз ни с того ни с сего крыша потекла? Одномоментно.

– Да в том-то и беда, что не одномоментно. Давно там колобродило. Прохлопали мы это дело – вот и получили. Пока сопли жевали, у них по улицам дивизия «Галичина» маршировала. Песком трясли, недобитки! А теперь видал сколько их? И какие?! Молодые, мордатые, страшные. Такие и шкуру с тебя спустят, и в землю закопают, и живьем сожгут – не дрогнут.

– Да…

Помолчали.

– Знаешь, Егор, – помрачнел Костя, – я ведь после Одессы, ну… когда они людей сожгли в Доме профсоюзов, хотел было махнуть туда.

– Куда – туда?

– На Донбасс.

Егор с удивлением взглянул на соседа. Не ожидал от него. Весельчак, балагур, выпить не дурак – несерьезный, короче, человек. Ничего героического. И вдруг… на Донбасс.

Сам он, признаться, когда началась заваруха, тоже не раз себя спрашивал: а смог бы ты бросить все – и туда? С женой у него разладилось, дочь уехала, работа достала. И честно себе отвечал: нет. Духу не хватит. Да и не готов – чего уж душой кривить! – отказаться от болотца своего теплого. «Засосало…» – невесело усмехался Егор. А Костян-то, смотри…

– Я как по телику увидал, что там творилось… – продолжал Костя. – Как они битами добивали тех, кто из окон выпрыгивал… А потом еще в Интернете на видео наткнулся: лежат по углам – обугленные, страшные. А уроды эти, фашисты, на камеру снимают и глумятся: колорады, мол. Бабу, телефонными проводами задушенную, беременную, как увидел… Веришь, нет, сердце зашлось… – У Кости сорвался голос. – Сунулся к Коляну, корешу твоему: помоги! Я же знаю, ты гоняешь туда.

– Ну и?..

– Отказал. Ты, говорит, когда стометровку последний раз бегал? В спортивном зале давно был? Куда тебе с пузом-то твоим? Вояка! Там, говорит, молодых да здоровых хватает. Ты ж балласт! Сиди уж…

– Надо же! – удивился Егор. – А он ничего мне не говорил.

– Да об этом разве трепятся попусту?.. Вот так, Егорша! Балласт… – Костян с горькой усмешкой мотанул головой.

Егор не знал, что сказать товарищу. Огорошил тот его своим признанием.

– А давай, брат, споем? – предложил он.

– Давай… Давай споем, братуха. Мою любимую. Запевай…

Егор закрыл глаза и тихонько, с чувством запел:

Костя подхватил:

Мужики пели проникновенно, обнявшись, покачиваясь из стороны в сторону.

Допев песню, они минуту-другую сидели молча. Наконец Костян встряхнулся:

– Что-то ты того… Совсем, смотрю, загрустил. – Он пододвинул Егору стакан.

– И не говори…

После очередной порции зашел – это уж как водится – разговор про женщин.

– Вот ты скажи мне: чего этим бабам надо? Ведь все ж есть: дом – полная чаша, машина, мужик не из последних вроде… – искренне недоумевал Егор.

– Забей, – махнул рукой Костя. – Нам их сроду не понять. Моя вон тоже квартиру взялась делить.

Егор знал, что Костя полгода как развелся. И Анжелку его знал: в одной школе когда-то учились. Стервоза та еще! Но краси-и-ивая… Через это, видать, Костян ее и терпел столько лет. Развестись-то они развелись, а жить продолжали в одной квартире. Как соседи в коммуналке. И ругань как в коммуналке. То посуду делят, то очередь в ванную устанавливают.

– Продаете, что ли? Так у вас же двушка в хрущевке. Чего вы с нее себе выгадаете?

– Зачем продавать? – Костя подцепил вилкой квашеной капусты. – Так поделили.

– Это как это – так?

– Да вот так! Посидели мы тут с мужиками после работы. Душевно посидели. Я домой уж под утро притащился чуть живой. Ну и отрубился сразу. До вечера продрых. А крысильда моя тем временем позвала с соседней стройки гастарбайтеров – те мне дверной проем кирпичами-то и заложили. Я теперь как этот… как его… Узник совести. Во!

– Это как это – заложили? – опешил Егор. – А из дома как выбираешься?

– Да через окно! – хохотнул Костян. – Этаж-то первый!

Егор представил себе, как тот корячится, выползая на свет божий из окна. Е-мое! Этаж хоть и первый, но до земли метра два будет.

– А мне чего? Она измором думает меня взять. Думает, я сдамся, уйду из дома на радость ей… Чтоб она нового мужика привела? Ага, щас! А шишок под носок не желаете, нет? – Костян скрутил внушительный кукиш. – Ничего-ничего… Питаюсь я в столовке заводской, так что кухня мне без надобности. А чтоб выбираться удобней было, лесенку замастырил.

– А в туалет? Умыться, постирать?

– По нужде – на стройку к мужикам. А так – к Михалычу, соседу. А че ему, старому хрену? Все равно целыми днями дома сидит. Я и лестницу у него храню. А ему, на нас с Анжелкой глядючи, какое-никакое развлечение на старости лет.

– Капец… – Егор покачал головой.

Он, конечно, Анжелку знал как облупленную. Но это даже для нее чересчур. В очередной раз подивившись бабьему сволочизму, Егор налил «узнику совести». Его, надо сказать, искренне восхищало, что Костя при всей крайности своего положения бодрости духа не терял и относился ко всем передрягам на удивление легко. Еще и посмеивался над собой.

– А дачу тоже делить будете?

– Дача – это святое! – вскинулся Костян. – За дачу я знаешь… За дачу я ей такую козью рожу устрою! – Он угрожающе потряс пучком зеленого лука над головой. – Она же мне от родителей досталась. Я же в нее всю душу…

– Так и перебирался бы совсем.

– Не могу. – Костя с досадой покачал головой. – Не могу я ей, брат, такого удовольствия доставить. Ты не думай – я так просто не капитулирую. Не на того напала! Да и…

Он замолчал, пожевал стрелку лука и вдруг тоскливо – так тоскливо! – посмотрел на Егора исподлобья. Как пес побитый.

– Люблю я ее… заразу.

Егор опустил глаза.

– Давай, Костян, я тебя «свойской» угощу. Эксклюзив!

Он похлопал гостя по плечу и неверной походкой снова направился в кладовку.

…Разошлись далеко за полночь. Как добрался до постели, уже не помнил. Всю ночь Егору снилась Анжелка, которая заколачивала ставни дома, тяжело ухая молотком. Да так громко, словно она орудовала не снаружи, а по самому его темечку шарашила.

Проснулся Егор от пиликанья почты. За окном было еще темно. Он встал с кровати, пошатываясь, подошел к столу, долго целился мышкой по входящему письму… Щелкнул.

– Вот твари! Детей Сомали они, значит, пожалели!

Егор сел за клавиатуру и, с трудом попадая по кнопкам, напечатал:

Он нажал «отправить», дошел до кровати и рухнул на постель.

Утром Егор услышал сквозь сон настойчивое дребезжание. На этот раз его разбудил телефонный звонок.

– Ты чего же это творишь? А? – раздалось в трубке.

Звонил московский шеф.

– А что такое? – удивился Егор.

– Ты там совсем допился?! – заорал шеф.

Егор отставил трубку от уха, поморщился:

– Да что случилось-то? Толком объясни!

– Я тебе объясню, хрен моржовый, я тебе объясню… Ты письмо Даниэлычу отправлял?

– Какое письмо?

Егор в недоумении потер виски. Последнее, что он помнил из вчерашнего, это то, как закрывал за Костяном калитку.

– В поддержку детей Донбасса! Миротворец хренов! Ты хоть представляешь, придурок, что́ я тут по твоей милости выслушал? Думаешь, я за тебя впрягаться буду?

Егор слушал, и недоумение его сменялось на легкую панику. Клюковка, конечно, вещь забористая, но не до такой же степени! Не может же он совсем ничего не помнить?

– Это же общая рассылка была! Твой меморандум все филиалы читают. Идиот!

– Да ты что, Иваныч? Ты, может, не понял чего? Может, это ошибка? Спам какой?

– Какой, на хрен, спам? Ты до сих пор не очухался, что ли? Да я тебя, гада, уволю без выходного пособия! Ты у меня в своем захолустье работу вовек не найдешь! Лапоть ты деревенский!

А вот это уже был перебор.

– Да пошел ты… – И Егор загнул такой крендель с вывертом, что сам обалдел.

Шеф на какое-то время замолчал. А затем зло прошипел:

– Пиши заявление!

В трубке раздались короткие гудки.

– Да и хрен с тобой!

Егор отключил телефон.

Он зашел на кухню. Налил чаю. Размешивая сахар в стакане, Егор смотрел в раскрытое окно и сосредоточенно думал: что дальше? На душе его было муторно.

За окном тем временем рассвело. Остывшая за ночь земля сладко парила. За забором у соседа радостно надрывался петух. Жизнь шла своим чередом. И… Егора отпустило. Так покойно ему стало! Так хорошо! Он с удивлением прислушался к себе. Что-то давно забытое просыпалось в нем и волновало. Волновало до щекотки. Как когда-то в молодости. И такую он вдруг почувствовал в себе уверенность! Уверенность в том, что все еще будет. Все сложится…

Где-то там, далеко-далеко, оставалась опостылевшая работа, не любящая его жена… Все оставалось там… Позади. Начинался новый день. Новый день – и новая жизнь.

Егор сел за компьютер и набрал в поисковике: «Осетровая ферма. Инструкция по разведению и выращиванию».

Старик умирал…

Смерть его была удивительно покойной. Мирной. Незадолго до того, как впасть в беспамятство, стал бредить. Улыбаясь, он тянул к потолку исхудавшие за время болезни руки и тихо, едва слышно шептал: «Гуси летят… Гуси…»

Из районной больницы старика забрали неделю назад. Сергей с Аленой, как узнали, что у отца инсульт, сразу в машину – и за ним.

Последние несколько лет после смерти жены старик жил один. Однако дом без хозяйки не запустил, сохранив во всем заведенный его Нюрой порядок. Каждая вещь оставалась на своем когда-то отведенном для нее месте. И даже фланелевый в цветочек халат жены продолжал висеть на стуле рядом с его кроватью. Старику так было легче.

И огород не забросил. Хотя управляться год от года было все тяжелее. Но как мог, переползая на коленях от одной грядки к другой, то чеснок рыхлил, то лук пропалывал. Иной раз свалится без сил на землю, полежит-полежит – и опять за работу.

«Совсем поизносился», – усмехался про себя старик.

Дочь с зятем не раз звали его к себе, да он ни в какую. Здесь родился, здесь вырос. Отсюда мальчишкой совсем на фронт уходил. Один только раз за всю свою жизнь и покинул он тогда деревню на долгие пять лет. Сюда же с женой молодой после войны вернулся. Детей народили… Где же, как не здесь, и помирать ему?.. Ну а даст Бог еще пожить, так уж всяко лучше в родном дому, на своей земле. Тут хочешь не хочешь, а помаленьку копошиться будешь. А в городе что? В квартире… В окно смотреть да смерти дожидаться? Нет уж…

Так и жил один.

Да оно и верно: на новом месте старики редко приживаются. Потому Алена с отцом не спорила, смирилась, только в гости теперь почаще старалась выбираться.

Была у старика еще старшая дочь, но та в Прибалтике жила, в Эстонии. Заграница! Пока визу оформишь, то да се… На одну только дорогу деньжищ сколько надо! Не ранешние времена. А младшая, хоть и за триста с лишним километров, но все ж таки одно государство.

Да… Никак не мог он привыкнуть, что прежней его страны давно нет.

Старика везли, разложив задние сидушки старенькой «короллы». Тот спал после укола, поставленного в больнице перед дальней дорогой. Сон его был тревожен.

Снилось, будто стоит он в своем огороде. Зябко. Сыро. Ветер насквозь продувает старый, изношенный ватник. На ногах стоптанные кирзачи, за голенищем кнут. Он оглядывается вокруг: огород огромный, соток тридцать. В конце огорода – небольшой березняк. В нем когда-то пасли корову, а по весне с ребятишками собирали березовый сок. Дом старика крайний. За плетнем – степь с редкими околками; между ними – то здесь, то там – разбросаны затянутые ряской, поросшие по краям рогозом небольшие озерца, скорее похожие на лужи: раздолье для уток да гусей. Но сейчас ни птицы, ни людей вокруг. Никого. Только резкий порывистый ветер гоняет по убранному огороду большущие сухие катуны – со степи принесло. Пусто и неприютно: и вокруг, и на душе у старика.

Он видит, как стылое, до краев затянутое дождевой наволочью небо тяжело нависло над крышами деревенских домов. Ветер гонит в сторону околка рваные тучи, готовые вот-вот разрешиться проливным дождем. Неожиданно черные ветви деревьев оживают, и предгрозовая тишина оглашается хриплым, простуженным вороньим граем!..

Ишь, поналетели… Старик вытягивает из-за голенища кнут. Замахивается. Хлесткий, короткий звук! – И птицы с пронзительным, душераздирающим криком срываются с деревьев. Серое осеннее небо разом чернеет…

Последний год был особенно тяжелым для старика. Молодые разъехались – оно и понятно: работы нет. Кирпичный завод – тот еще в девяностые растащили. По кирпичику. Колхоз развалился. Без надобности оказался государству. А какой колхоз был! Молокозавод – и тот закрылся: перестали деревенские молоко сдавать. В добрые-то времена в каждом дворе была скотина. Корову разве что самые захудалые хозяева не держали, самые лодыри. На ином подворье и не по одной кормилице было. Вечером за ворота выйдешь, так стадо с выпаса идет по улице – конца-края не видно. А сейчас? Пять-шесть коровенок. На всю-то деревню! А кому держать? У стариков сил уж нет. А молодые, что не сбежали, те или пьют по-черному, как сосед напротив, или в «Одноклассниках» сидят. Тьфу, да и только! Словом, куда ни глянь – кругом беда!

А тут еще и больницу закрыли. Оптимизация… «Слово-то какое паскудное!» – плевались старики. Вот фельдшерица – одна на три деревни – и разрывается. Разве за всеми доглядишь? Так что не дай бог расхвораться нынче: пока помощь подоспеет, десять раз загнешься.

Они и загибались.

Старик обычно коротал вечера на лавочке возле дома. Один за другим потихоньку подтягивались соседи, такие же одинокие пенсионеры, как и он. Последний год круг его товарищей стремительно редел. К осени на лавочке остались они с Агнессой Ивановной одни.

Агнесса – дородная старуха в потрепанной куртанайке, в резиновых галошах. На голове – полинялый, застиранный платок. Ходила она еле-еле, тяжело опираясь на палку. Больные, распухшие ноги туго перетягивала эластичными бинтами. Трудно было сейчас в Агнессе узнать первую деревенскую красавицу, певунью-говорунью. А когда-то, бывало, ни один митинг без нее не обходился – страсть как любила выступать! Заведовала клубом, вела кружок самодеятельности, ставила спектакли. Клуб давно закрылся. Ни тебе артистов, ни зрителей. В прежние времена веселая и заводная, теперь Агнесса все больше помалкивала.

Изредка по улице проносились мотоциклисты – не местные. Дачники. Проезжала на велосипеде почтальонша, кивала издалека. Следом Леня-пастух, местный дурачок, гнал мимо свое немногочисленное стадо. На Лёне старый, с чужого плеча, растянутый свитер, подпоясанный солдатским ремнем. На голове – выцветшая на солнце пилотка. В руке кнут, которым пастух задумчиво помахивал, ведя сам с собой только ему понятный диалог. Коровы шли, понуро опустив головы, точно думая какую-то свою невеселую коровью думу. Время от времени они останавливались и, отмахиваясь от назойливого гнуса, стегали себя хвостами по грязным, в репейниках, бокам. Пастух терпеливо ждал, когда они вновь тронутся с места. Не дождавшись, лениво щелкал кнутом. Коровы нехотя двигались дальше. Со стороны стадо напоминало поредевший после боя отряд.

Заметив стариков, Леня радостно улыбался щербатым ртом и, сдернув с головы пилотку, низко и часто кланялся. Те кивали и улыбались в ответ. Поравнявшись с ними, пастух строжел лицом. Надевал пилотку, по-солдатски оправлял ремень и, вытянувшись в струнку, отдавал старикам честь. После этого он нагонял свой «отряд».

Агнесса, провожая Леню взглядом, мелко крестила его вслед. Старик сидел, опустив голову.

Иногда сосед, что жил через дорогу, перебрав лишнего, устраивал очередное представление. Сначала из дома напротив доносились заполошные причитания жены. Затем на порог выскакивала она сама. Как правило, босиком, в лучшем случае – в тапочках на босу ногу. Халат на сдобной фигуре то и дело распахивался, и наружу выглядывала замызганная комбинашка. Соседка, несмотря на свои пышные формы, резво устремлялась в огород, лихо перемахивая на ходу через плетень. Следом на крыльцо вываливался сам хозяин – тщедушный, взъерошенный мужичонка с настолько пропитой физиономией, что человеку стороннему возраст его определить едва ли было возможно.

С диким ревом сосед устремлялся вдогонку за женой. Через пару десятков метров он выбивался из сил и, махнув рукой, отправлялся домой – спать. А супружница, выждав за стожком в конце огорода некоторое время, шла ночевать в баньку – от греха подальше. Когда же она особенно допекала своего благоверного, тот, похоже, принимал радикальное решение: порешить ее навовсе. Во дворе у соседа стоял трактор «Беларусь», на котором тот калымил в редкие периоды воздержания. Пьяный в хлам, он кое-как вскарабкивался на него, заводил двигатель и, поддав газу, решительно выруливал в сторону огорода, снося плетень и круша все, что попадалось на пути. Жена пределами огорода в таких случаях не ограничивалась. Видимо, жалея посадки, она выскакивала на улицу и устремлялась к дому участкового, голося дурниной на весь околоток.

Старики на все на это смотрели молча. Что тут скажешь? Они помнили другую деревню. Другую…

Так вот посидят бывало – время расходиться.

– Ох-хо-хо… – вздохнет протяжно Агнесса напоследок.

– Д-да! – припечатает старик.

Вот и весь разговор.

Из больницы старика забрали. Все, что могли, тамошние медики сделали. Нужды держать его там дальше никакой не было. Да и условий тоже никаких. Дети обнаружили его на старой продавленной койке в обшарпанном коридоре, возле процедурки.

По приезде домой Алена несколько дней бегала по знакомым врачам, доставала дефицитные лекарства, договаривалась с медсестрами. Отцу назначили уколы, капельницы. В жизни немногословный, суровый даже – внуки, те и вовсе побаивались его, – сейчас он тепло смотрел на родных, охотно разговаривал, иногда пошучивал. В какой-то момент Сергею с Аленой показалось, что старику стало лучше.

А тут еще знакомые порекомендовали врача хорошего, кандидата наук. Созвонились. Та обещала на следующий день приехать. И дети поверили – отец поправится. Но к вечеру он впал в беспамятство.

Старик видел себя опять молодым. Стройным, подтянутым, при капитанских погонах. Таким он вернулся в деревню летом сорок шестого. На груди кроме медалей орден Красной Звезды и два ордена Отечественной.

Звезду за Берлин получил. Он тогда со своими ребятами-минометчиками от Одера до самого центра города вместе со штурмовыми группами пехоты прорывался. Первыми на окраине закрепились, первыми – под его командованием – открыли огонь по центру города. Уличные бои – дело тяжкое. Квартал за кварталом… Как только жив остался?

А домой вернулся не один – с молодой женой. Сослуживец как-то фото сестры показал – ну и… Приглянулась, в общем, девчонка. Взял да и написал письмо. И фотографию свою отправил. Парень видный. Офицер! Как тут было Нюре голову не потерять? На фото глянула – и пропала девка!

После Победы он еще год в Берлине служил. Предлагали в армии остаться – не захотел. Душа по дому истосковалась. Да и Нюра заждалась. Как она там?.. Писала, что, когда линия фронта вплотную к их городу приблизилась, вместе со всеми окопы рыла; во время налетов дежурила на крышах с девчонками – зажигалки гасила; позже в госпиталь санитаркой устроилась. За войну и мать, и отца схоронила. В общем, натерпелась лиха.

Родня молодую жену поначалу не приняла: мало, что ли, в деревне своих девок? Чужую привез. Да еще городскую. Думали, что сбежит молодуха. Тут тебе не город! Но Нюра девкой бойкой оказалась, работящей, до чужой беды отзывчивой. Кому помочь – она завсегда первая: хату ли глиной обмазать, побелить ли, с огородом управиться… В общем, прижилась в деревне, своей стала. А мать, та и вовсе на невестку нарадоваться не могла…

…И вот видит старик, как идет он по пыльной проселочной дороге домой. Со станции идет. Рядом Нюра, на руке виснет. В другой руке – аккордеон трофейный, брату младшему подарок. Жарко! Гимнастерка мокрая от пота. Во рту пересохло. Водички бы…

– Инсульт. Повторный. Тяжелый… – Врач, молодая миловидная женщина, с сочувствием смотрела на Сергея и Алену. – Ну, и возраст… Сами понимаете.

Она вздохнула:

– Можно, конечно, госпитализировать. У нас очень хорошее отделение. За ним будут ухаживать, искусственно кормить, но в сознание он уже не придет. А дома, среди родных, близких… Оно в любом случае лучше будет. Все необходимые лекарства, чтобы состояние облегчить, я выпишу. В общем, решайте.

После ухода врача Аленка легла рядом с отцом, прижалась, обняв сухонькие стариковские плечи. Она держала отца за руку, как маленького, и беззвучно плакала. Серега, присев рядом, взял его за запястье: пульс еле прощупывался. Он в панике заметался по комнате. Что же делать, господи?! Чем помочь?.. И вдруг его осенило! Ну конечно же! Тесть не раз ему рассказывал, как чудом выкарабкался после тяжелейшего ранения. Считай, с того света вернулся. А все почему? Да потому, что жить хотел! К Нюре своей ненаглядной рвался. Значит, нужно, чтобы старик снова, как тогда, захотел жить! Только бы докричаться до него, только бы суметь разбудить в душе самые яркие, самые дорогие сердцу воспоминания. Но как?!

Сергей в смятении беспомощно оглядывался вокруг. Взгляд его случайно упал на гармошку, давно без дела пылившуюся под столом. А может?..

Он схватил инструмент:

– Сейчас, батя… Сейчас…

Накинув ремень на плечо, судорожно вспоминая полузабытое, бегло прошелся пальцами по кнопкам. Раз. Другой. Наконец, нащупав мелодию, замер, как бы собираясь с духом, и рванул меха. Он играл марш «Прощание славянки». Играл самозабвенно. Со сдержанной, нарастающей силой. Отбивая ногой ритм строевого шага.

– Полк! Смирно! – во весь голос, растягивая слова, как, бывало, командир части на армейском праздничном разводе, прокричал Сергей. – К торжественному маршу! Поротно! На одного линейного дистанции! Первая рота – прямо! Остальные – напра-во! Равнение направо, шагом – марш!

Аленка сидела рядом с отцом, уткнувшись в ладони. Плечи ее ходили ходуном.

Серега кричал срывающимся голосом, не сводя с тестя глаз, не смахивая бегущих по лицу слез.

Старик сразу узнал этот плац, вымощенный серой брусчаткой.

Берлин взят!.. Их поредевший, измотанный боями полк разместился на отдых в старых немецких казармах. В майском воздухе разливается запах цветущих лип и акаций. Развалины домов еще дымятся, и чад пожарища смешивается с нежными, пьянящими цветочными ароматами. Запах Победы! Старик почувствовал его вновь.

Полк выстроился на плацу. На них все та же пыльная, пропахшая порохом и гарью полевая форма, в которой они еще вчера штурмовали город. Перед строем – командир полка:

– Товарищи солдаты, сержанты и старшины! Товарищи офицеры! Поздравляю вас со взятием Берлина! Ура-а!..

– Ура-а! – подхватывает полк.

И в тот же миг это ликующее многоголосье сливается с торжественными, пробирающими до слез звуками марша: полковой оркестр грянул «Прощание славянки».

Старик открыл глаза. Взгляд его был совершенно ясным и осознанным.

– Ты чего?

– Батя!..

Серега и раньше относился к тестю с симпатией, но особо родственных чувств к нему не испытывал, так как виделись они редко. А за эти дни всем сердцем прикипел.

Старик был в сознании еще два дня. Он снова улыбался и даже посмеивался, слушая в который раз рассказ зятя о том, как тот, испугавшись, отчаянно пытался реанимировать его. Он даже поесть не отказался. После первого инсульта ему трудно было глотать, теперь же он с удовольствием ел йогурт, которым Алена кормила его с ложечки.

– Как вкусно! – удивлялся привыкший к простой пище старик.

Можно было подумать, что он пошел на поправку, но во взгляде, да и во всем его облике чувствовалось что-то отстраненное – как будто он уже и не здесь, не с ними. «Понимает ли он, что умирает?» – спрашивал себя Сергей, впервые вот так вплотную столкнувшийся со смертью, вернее, с ее грозным, неотвратимым приближением.

Отношение тестя к неминуемому концу его изумляло. Тот не жаловался, не изматывал капризами, как это часто бывает с тяжелобольными. Не спрашивал, что с ним, не задавал неудобных вопросов, которые вынуждали бы родных прятать глаза и бодро врать, что все, дескать, хорошо и он скоро поправится. Ничто не выдавало в нем страха перед неизбежным.

И ведь невозмутимость старика не была показной, вымученной – для того, чтобы детей не расстраивать, внуков не испугать. Нет! Он на самом деле был удивительно спокоен. Даже умиротворен. И это никак не укладывалось в голове зятя.

Серега только в житиях святых читал о таком. Так то ж святые! А ведь старик и верующим вроде не был – во всяком случае, никогда об этом не заговаривал. Правда, жена как-то обмолвилась, что отец крещеный.

В ночь на воскресенье старик снова впал в забытье и в сознание уже не приходил. В бреду повторял:

– Гуси летят… Гуси…

На рассвете, когда сквозь неплотно задернутые занавески в комнату проникли первые солнечные лучи, он задышал часто-часто и через несколько минут, глубоко вздохнув в последний раз, испустил дух…

Старик стоял за околицей, на краю заброшенного колхозного поля. Стоял с непокрытой головой, легкий ветер теребил седой чуб. Снег уже сошел, лишь местами белели небольшие редкие его островки. Кое-где сквозь прошлогоднюю жухлую траву пробивалась первая зелень. Старик вдохнул полной грудью бодрящий утренний воздух – еще морозный, но уже напитанный еле уловимым дыханием весны. И вдруг услышал протяжное: «Кгаа-кгаа…»

Он поднял голову – по небу пролетал гусиный клин. Гуменники! Старик улыбнулся. Пора… Оглянулся последний раз на деревню, оправил гимнастерку и уверенно зашагал по полю – вслед за гусиным клином[5]. Он шагал, а в утренней тишине над землей торжественно плыл праздничный пасхальный благовест, перекликающийся с тонким, чуть слышным перезвоном наград на груди солдата.

Хоронили его в родной деревне, рядом с женой, как и просил. На кладбище везли в кузове открытого грузовика. Алена сидела в изголовье, бережно придерживая голову отца. Везли по безлюдной, точно вымершей, деревенской улице.

Народу на кладбище – раз-два и обчелся. Рядом с вырытой могилой – Агнесса Ивановна в черном платочке, пообок от нее – Иван Мороз, тоже фронтовик, в пиджаке с орденами. Да пара ветхих старушек в стороне.

Хмурый водитель неторопливо вылез из кабины, откинул борт грузовика. К нему подошел Сергей. Они приняли обтянутый кумачом гроб на руки, поставили на привезенные с собой табуретки. Старушки, вытирая платочками глаза, потянулись к гробу – попрощаться. Последней подошла Агнесса.

– Спи спокойно, дорогой наш Николай Яковлевич, – негромко, склонившись над покойным, произнесла она. – Спи спокойно и не тревожься, сосед.

Она выпрямилась, оглянулась на односельчан. И вдруг, как бывало в молодости на митинге, торжественно и ясно зазвучал ее голос в кладбищенской тишине:

– Николай Яковлевич принадлежал к той редкой когорте людей, которых уж и не осталось вокруг. Людей, цель жизни которых – служение ближним своим. Офицер, орденоносец – он и служил. Служил беззаветно. Отечеству – с оружием в руках в грозную годину. Селу родному, семье, соседям… Такой был человек. И ведь ни разу ничего для себя не попросил. А мог бы! Имел полное право. Потому как всю жизнь без остатка отдал Родине. Да только где она теперь – наша Родина? – Агнесса вопрошающе-грозно огляделась вокруг. И сельчане, давно отвыкшие от таких речей, вдруг увидели перед собой не измученную и разбитую болезнями старуху, а их прежнюю Агнессу. – Где та Родина, для которой жили? Работали тяжко, не жалея себя? Жилы рвали! Где она – наша Родина?! Похоже, опять пришла пора выручать ее. Да только плохие из нас теперь выручальщики. Кто придет на смену нам? – Она тяжело вздохнула. – А хочется… Ох, как хочется верить, что придут…

Агнесса замолчала, опустив голову. Но тут же встряхнулась:

– А ты не тревожься! Не тревожься за нас, Николай Яковлевич! Хоть и поредело войско наше, мы не подведем. И найдутся еще те, кто ряды наши пополнит. Найдутся!

Ветер трепал сгорбленные фигуры сельчан и ковыль вокруг.

Найдутся ли?

Лёха проснулся от неясной, щемящей тревоги. Открыл глаза. Полежал. Прислушался к себе. Не отпускало. Попытался припомнить события предыдущего дня. В тяжёлой с похмелья голове мысли ворочались с трудом, медленно и натужно.

Лёха пил. Мало сказать – пил. Пил крепко. В свои пятьдесят он выглядел лет на десять старше. Худой, высохший, с мятым, сморщенным, как печёное яблоко, лицом. Серая кожа тяжёлыми мешками свисала под глазами. При этом, в отличие от таких же приятелей-горемык, алкоголиков со стажем, он не опустился. Следил за собой: одет был всегда чисто, опрятно, можно сказать – фасонисто. Газельку свою тоже содержал в чистоте – Лёха шоферил. Раз в три дня выходил на маршрут. Спиртного себе накануне не позволял. За все время работы ни разу не сорвался. За это и ценил его хозяин. Даже обещал подарить старенькую газель, если тот ещё пару лет продержится, не уйдёт с маршрута. Работа – та ещё… Собачья.

Приподняв голову, Лёха протяжно застонал…

– Ой-ё…

Чем-же это мы так вчера злоупотребили-то? Погоди-погоди… Колян… Колян пришёл вечером с бутылкой. Столичной. Точно! Столичной не хватило…

– Ой-ё!

Лёха посмотрел на часы – без четверти пять. За окном светало. Спать бы да спать ещё, но голова раскалывалась, а в груди саднило – мерзко и нудно. Хоть вой! Что ж такое?

Незадолго до того, как пришёл Колян, Лёха вернулся от Валентины – соседки-разведёнки. Сам он тоже жил один. Жена от него ушла лет пять тому назад. Или шесть? Не вытерпела бесконечных пьянок. Сын взрослый – отрезанный ломоть. Вот и сошлись они с Валентиной. Та была лет на пять моложе. Не сказать, что красивая или даже симпатичная, но что-то потянуло к ней. Какая-то беззащитность, покорность, что ли? Неяркая, в отличие от бывшей жены: голос тихий, уголки губ всегда опущены. Что-то напоминало в ней мать. Лёха совсем пацаном был, когда та умерла. Но именно такой она и осталась в памяти: с вечно виноватой улыбкой. В общем, прикипел к бабе. Да и каково оно мужику одному?

Валентина безропотно терпела Лёхины пьяные выходки. Не попрекала. Он потом случайно узнал от соседок, что та, оказывается, баптистка. Лёха ничего против веры её не имел. «Может, через это она такая тихая? – рассуждал он. – А может, после муженька своего». Валентина как-то разоткровенничалась: призналась, что бывший её поколачивал. Лёха же в самом пьяном угаре ничего себе такого не позволял. Ни-ни!

Он встал, прошёл на кухню, открыл кран, набрал кружку воды и залпом выпил. Налил еще. Отхлебывая, продолжал мысленно перебирать вчерашний вечер.

Сидели. Смотрели телевизор: концерт какой-то… Нет, не то… Тут Лёха вспомнил, что накануне Валентина жаловалось на сердце: говорила – покалывает, мол, таблетками на кухне шуршала…

«Нет. Неспроста мне так хреново. Неспроста! А может, с Валентиной, что случилось? Может, это предчувствие у меня такое?» – Лёха беспокойно заходил по комнате. Чем больше он думал, тем больше укреплялся в мысли, что не зря… Ох, не зря вот так подорвался он среди ночи и носится теперь в трусах по комнате, из конца в конец.

«Сердце-то чует! Не чурка же я!.. Как бабка-то, бывало, говорила? Про сердце. Вещун? Точно! Вещун. Вот оно мне и вещует, итить твою…»

Лёха бросился к телефону. От волнения, да ещё с бодуна, не смог вспомнить номер. Трясущимися руками начал судорожно листать записную книжку, жать кнопки. Телефон не отвечал. Набрал номер ещё раз: «Ну, возьми, возьми трубку…» Гудки…

Он бестолково заметался по комнате: надо же что-то делать! Как был, в трусах, кинулся к двери. Тут же спохватился:

– Вот блин!

Схватил штаны. Кое-как натянул на себя, путаясь в брючинах. Рубашку накинул уже на ходу.

Выскочив за ворота, Лёха припустил вниз по улице, оглушительно шлёпая в предутренней тишине резиновыми тапками по тротуару. Добежав до дома Валентины, рванул калитку – и замер… Сердце колотилось так, что отдавало в затылок, – то ли от волнения, то ли от неожиданно приключившегося утреннего марафона. Лёхин организм, изрядно подорванный алкоголем, был не готов к таким вызовам.

Покачиваясь, он подошёл к крайнему окошку: тут она – комната Валентины. Рядом окно квартиранта, Саида. Саид – гастарбайтер. На соседней стройке работает. Деньги с него небольшие, но какая-никакая копеечка. Вот Валентина ему комнату и сдавала.

Лёха осторожно постучал. Тишина. Постучал сильнее. Глухо.

– Валя… Валечка моя… – жалобно протянул он.

В доме не подавали признаков жизни.

Валентина слышала, как Лёха шарахался по двору. И открывать ему не собиралась. Пошатается с перепою, да угомонится. Не первый раз. Характер-то беспокойный. А «под мухой» он и вовсе с головой не дружил. Мог среди ночи закатиться к приятелю, которого со школы не видел, или к соседу – отдать столетишний долг. И хотя в силу своего характера Валентина мирилась с Лёхиными пьяными закидонами, однако же и у неё терпение было небезграничным. Последний случай окончательно её доконал.

В прошлую субботу, после очередной пьянки, Лёха очухался поутру, как позже выяснилось, в здании электромеханического техникума, что на другом конце города. Как он туда попал – хоть убей, не помнил. В панике, запинаясь в темноте о мебель, станки и ещё не пойми что, кинулся искать выход. Двери оказались закрыты. Снаружи! Тут он не на шутку трухнул. Кое-как нашёл окошко. В ужасе подвывая, полез наружу.

Выбравшись на волю, определить своё расположение на местности не смог. Ломанулся к неподалеку стоящей телефонной будке – благо была мелочь в карманах. Начал звонить Валентине. Пьяный, перепуганный, плакал в трубку, пытаясь описать своё местонахождение. Просил приехать, привезти какую-нибудь обутку, потому как в довершение всех своих несчастий оказался неожиданно для себя бос. Пришлось Валентине среди ночи ловить такси, тащиться на другой конец города – с тапочками под мышкой.

Лёха сиротливо жался за автобусной остановкой. На вопрос, как он оказался в здании техникума и где его новёхонькие, всего-то пару раз надёванные ботинки, ничего вразумительного ответить не смог.

Так что к таким выходкам Валентине было не привыкать. Обойдётся – решила она, услышав шум во дворе. Не обошлось. Лёха продолжал метаться по двору. И тут у сарайки попался ему на глаза черенок от лопаты.

– Щас, щас, Валюша…

Он схватил черенок, подбежал к дому и что есть дури саданул по окну. Стекло – вдребезги! Лёха замер.

– Валентина! – позвал со слезой в голосе. – Отзовись!

Валентина подошла к расхлёстанному окну. В белой рубашке на тёмном фоне оконного проёма она походила на привидение. Уголки губ её, как всегда, были обиженно опущены.

– Дурак…

Не говоря больше ни слова, она развернулась и скрылась в глубине комнаты.

Лёха развернулся, как оплёванный, и пошёл прочь со двора. Он обессиленно тащился по мирно спящей улице и зло выговаривал сам себе:

– Вещун, блин… Придурок! В дурку тебе пора! Вещун… Олень педальный – вот кто ты есть, Алексей Васильевич!

И вдруг он тормознул: нехорошая мысль осенила его страдающую с бодуна головушку.

– А чего она не открывала-то? А? Чего не открывала? – Глаза его налились кровью. – Саид, твою душеньку…

Лёха развернулся и снова рванул к дому Валентины. Но тут силы окончательно оставили его. Он, едва волочил ноги, задышливо сипел и, то и дело теряя тапки, останавливался, громко матерясь:

– Я тебе покажу дружбу народов, рожа нерусская… Я тебе устрою… И эта – тихушница! Лярва!

На следующий день во двор к Лёхе зашёл участковый. Тот угрюмо подметал двор.

– Что ж это ты, Алексей, себе позволяешь?

– Чего ещё? – напрягся тот, отставляя метлу в сторону.

– Жалуются на тебя.

– Кто жалуется?

– А то ты не знаешь? Известно кто: Дёмушкина Валентина Афанасьевна жалуется.

Лёха, пряча глаза, зашмыгал носом, как нерадивый ученик.

– Ты за что соседке своей все окошки в доме перебил?

– Недоразумение это…

– А фингал под глазом гражданки Дёмушкиной – тоже недоразумение?

Лёха сел на крыльцо, обречённо уронил голову на руки.

– Ну, чего ты, дурья башка, попёрся-то к ней? Ночью. – участковый сел рядом. – На кой ляд?

– Это всё вещун, Иваныч.

– Какой, к лешему, вещун?

– Сердце-вещун, вот какой, Иваныч.

И Лёха поведал участковому о своих ночных злоключениях.

Тот, выслушав рассказ до конца и от души насмеявшись, вытер слезы.

– Завязывал бы ты, Алексей Васильевич, пить. Вот что я тебе скажу! – Иваныч поднялся с крыльца и оправил китель. – Счастье твоё, что Саид на стройке дежурил, а то сидеть бы тебе, Лёха… Как пить дать – сидеть! Скажи спасибо Валентине – не стала писать на тебя, дурака, заявление.

Надев фуражку, участковый пошагал со двора, но у самой калитки обернулся:

– Как там бабка-то твоя говорила?

– Вещун… – вздохнул Лёха.

– Вещун? Вот и я тебе вещую, Алексей: бросай пить! А то добром это не кончится.

Участковый ушёл, а Лёха остался сидеть на крыльце. В приоткрытую калитку сунулся знакомый бездомный пёс, который с недавних пор обретался на той самой стройке, где работал Саид. Мужики его не гнали, подкармливали. Какой-никакой – охранник. Пес был старый, жизнью битый. Глаза у него слезились, с худых боков клочьями свисала пыльная свалявшаяся шерсть.

– Заходи, Чалый!

Лёха гостю всегда был рад. Особенно, когда хватит лишка и поговорить страсть как охота – да не с кем… Вот разве что с этим приблудным горемыкой.

Пес подошёл, ткнулся мордой в тапки – и замер. Лёха ласково потрепал его по загривку. Пальцами нащупал запутавшийся в шерсти репей. Стал осторожно вытаскивать. Чалый не сопротивлялся, только жалобно поскуливал. И тут, в эту минуту, Лёха почувствовал себя таким же старым, неприкаянным, никому не нужным псом.

Он тихонько, по-собачьи завыл.

Каждый день, за редким исключением, Максим начинал с утренней пробежки. Выходя из подъезда своей новенькой высотки, он лёгкой трусцой спускался вниз по Добролюбова, затем сворачивал на Большевичку к Речному вокзалу, по подземному переходу перебирался на противоположную сторону улицы. И… Вот она – Михайловская набережная. За спиной стукотит, лязгая и громыхая колесными парами, железнодорожная станция. В длинную вереницу выстраиваются друг за другом маршрутки на автобусной остановке. С шумом, прямо над головой, проносятся вагоны по метромосту. А перед глазами… Сияет, несет свои воды, широкая неспешная Обь.

Бегать он начал полгода назад. Шеф подсадил на это дело. Любители бега – они такие. Им мало самим марафонить, им непременно надо всех знакомых и родственников в свою «секту» вовлечь. Благодаря шефу у Максима в конторе уже половина отдела в бегуны записалось. Кто-то из корпоративной солидарности и желания начальству угодить. Кто-то – рассчитывая таким образом здоровье поправить. А кто-то в погоне за стремительно уходящей молодостью, как завхоз, Михалыч. Тому сорок недавно стукнуло. Кризис, понимаешь, среднего возраста. Вот и запаниковал мужик: мол, как так? Еще, казалось, вчера от баб отбою не было, а тут… Пузико, одышка, прочие безобразия сообразно возрасту. Ну и побежал… С армии не бегал, а тут сдуру на первой же тренировке рванул. Мотор и не выдержал, стуканул. Со стадиона с мигалками увезли.

Максим в этот «клуб любителей легкой атлетики» вступил исключительно из любопытства. Времени у него, конечно, свободного в обрез: недавно начальником отдела назначили. Ответственность большая – их строительная компания одна из самых крупных в Сибири. Но, глядя на то, как коллеги скачивают себе на телефоны специальные приложения для бегунов, соревнуются между собой, кто сколько пробежал и с какой скоростью – тоже решил попробовать. Да и форму в последнее время подрастерял – чего уж… Однако, помятуя о печальном опыте Михалыча, прежде чем выйти на беговую тропу, пересмотрел кучу роликов на Ютубе. Изучил, так сказать, вопрос. Спортивную одежду, опять же, купил самую лучшую из той, что нашел, кроссовки крутые японские – асиксы, фитнес-браслет навороченный. И… Вот никогда бы раньше не подумал – втянулся!

Тренировался Максим регулярно. В любую погоду. Дождь ли, снег ли… Слабины себе не давал. Бежал медленно, мягко, пятками не долбил. Дистанцию наращивал постепенно. Через месяц догнал до десяти километров. Иногда, в охотку, пробегал и пятнадцать. Мог бы и больше. Но обычно на этом останавливался. Хотя чувствовал, что и силы еще есть и пульс держит.

Максим бежал, любуясь на снующие по Оби прогулочные катера и речные трамвайчики, на огромные самоходные баржи и малогабаритные, но мощные буксиры-толкачи. Когда-то много лет назад, его – деревенского паренька с Алтая – с головой захлестнуло, подхватило и понесло бурным, кипучим потоком неукротимой энергиии этого молодого, стремительно растущего мегаполиса. Максим не разу не пожалел о своём выборе. Выставки, фестивали, гастроли столичных знаменитостей… Жизнь в этом городе не замирала ни на минуту. Даже по ночам. Под окнами его дома сутками напролёт и днём и ночью, громыхая, проносились большегрузы, идущие транзитом через Новосибирск. И это неустанное движение бодрило, питало и заряжало своей неиссякаемой мощью.

По выходным он отправлялся в Заельцовский парк. Лучшего места для бегуна в городе не найти! Считай, граница города, за парком – лес. В самом парке два асфальтовых кольца для лыжной трассы. А в лесу столько дорожек и тропинок, что пару раз он даже заблудился, но зато это тебе не по асфальту ноги бить!

В отличие от других бегунов, он никогда не надевал наушники, наслаждаясь звуками леса. Природа – это, пожалуй, единственное, чего не хватало ему в городе. А тут… Один сосновый дух чего стоит! Почти как дома.

Вскоре Максим с удовольствием отметил, что заметно похудел. Постройнел. Походка стала энергичной, пружинистой. А самое главное… Самое главное – настроение. Временами во время пробежки его безо всякой на то, казалось бы, причины начинал переполнять буквально какой-то щенячий восторг. Прямо повизгивать хотелось от ощущения силы, здоровья, молодости…

А в прошлом месяце Максим зарегистрировался на участие в Мюнхенском полумарафоне – опять же шеф подбил, поэтому теперь он тренировался с удвоенной силой. Да еще вдобавок ко всему увлекся лечебным голоданием. И все бы хорошо, да только в последнее время как-то неважно стал себя чувствовать.

На здоровье Максим никогда не жаловался. Какие могут быть жалобы, если тебе едва за тридцать? Тем более что к организму своему он относился с таким же вниманием, как и к автомобилю, который раз в полгода в обязательном порядке загонял на СТО, справедливо полагая, что легче и – что немаловажно! – дешевле будет устранить вовремя обнаруженный незначительный косяк, чем оплачивать потом ремонт, который обойдется тебе в копеечку.

И потому для Максима стало полной неожиданностью, когда у него вдруг обнаружили диабет. Диабет оказался второго типа. Врач объяснил, что такое у молодых хоть и редко, но встречается, особенно после перенесенных инфекций. Максим же и правда зимой переболел гриппом. Вот оно, видать, и аукнулось. Однако, узнав о диагнозе, рук он не опустил. Да и доктор его успокоил, сказав, что в данном случае инсулин колоть не нужно, таблетками можно обойтись. А так: диета, физическая активность… Но предупредил, что излишних нагрузок следует все ж таки избегать и тем более – никакого голодания. «Ничего-ничего, – бодрился Максим. – И не с такими болезнями живут. Прорвемся!» Пробежать полумарафон стало для него теперь делом принципа. И он продолжил заниматься с прежним рвением.

Максим вообще не привык давать себе спуску. С самого детства. Лет десять ему было, когда завел он дневник, в котором тщательно анализировал и контролировал выполнение поставленных перед собой целей и задач. Ещё и девиз на первой странице написал: «Если быть, то быть лучшим!» Вот так. Ни больше, ни меньше. И надо сказать, Максим неуклонно следовал этому девизу. Сначала школу с отличием закончил. А не такая уж это и простая задача была в его случае, поскольку родился и вырос он в глухой алтайской деревне. Ни тебе репетиторов, ни другой какой помощи. До всего своим умом доходил. А пришла пора поступать – рванул в Новосибирск. Как мать ни уговаривала на Бийск – всё ближе к дому, но Максим ни в какую. Подал заявление на прием сразу в три вуза – благо высокие балы по ЕГЭ позволяли – и во все три прошел по конкурсу. Немного подумав, остановил свой выбор на строительном.

А дальше: общага, жизнь студенческая… Дело это, как известно, веселое. Ко второму году обучения треть его сокурсников из института повылета́ла. Максим тоже не прочь был гульнуть, но учеба у него всегда оставалась на первом месте. Дневник, как в детстве, он уже не вел, но привычка расставлять приоритеты и во всем полагаться только на себя так и осталась. Жизнь у Максима была на десять лет вперед расписана.

Вот и с полумарафоном так же: пока готовился к забегу в Мюнхене, уже прикидывал, как в следующем году на такой же в Мадрид махнет. Заработок позволял, с отпуском на работе – спасибо шефу – проблем никаких, а дома… Дома его никто больше не ждёт.

С женой он с разошелся месяц назад – студенческий брак, первая любовь… Десять лет вместе прожили. Юношеские страсти улеглись, детей не завели, а интересов общих, как оказалось, никаких. Поговорить – и то не о чем. Жена, закончив институт, устроилась офис-менеджером в контору через дорогу от их дома. Как устроилась, так десять лет на одном стуле в приёмной у директора и просидела, перекладывая бумажки из одной папки в другую. Глядя на неё, Максим никак не мог взять в толк: что её там держит? Сам он за это время уже не единожды сменил место работы, раз от разу получая все более и более интересные предложения.

И вот недавно совершенно случайно застукал супругу в кафе за одним столиком с ее начальником. Чем дольше он наблюдал за ними через окно, стоя на улице, тем меньше у него оставалось сомнений в характере их отношений. Максим безотрывно, с яростью и брезгливостью одновременно, смотрел на рыхлого, с глубокими залысинами, уже немолодого мужика. А в голове исступленно долбило: «Как? Как она могла?.. Да еще с таким! Что она вообще в нем нашла?..».

Вот ведь! Вроде и любви между ними уже давно особой не было, однако измена жены больно ударила по самолюбию. Нет. Он не ворвался в кафе, не набил сопернику морду. Посчитал это ниже своего достоинства. Глубоко оскорбленный, Максим без лишних объяснений и разборок подал на развод. Жена, в тот же день собрав вещи, ушла. К этому… Своему.

Пожалуй, впервые жизнь пошла не по плану. И, похоже, он не был к такому готов. Максим решил сделать передышку. Столько лет в постоянном загоне: то учеба, то работа, то ипотека. Еще и диагноз этот… И развод – до кучи. А тут… Захотелось простого человеческого тепла. Поддержки, что ли. Чувство это оказалось новым и неожиданным. И как-то под вечер, сидя в пустой квартире, Максим набрал телефон матери.

На следующий день оформил недельный отпуск за свой счет, заскочил в магазин за подарком и, залив полный бак на заправке, рванул поутру на своём «солярисе» по Чуйскому тракту.

– Эй, есть кто дома?

Максим, держа перед собой объемистую коробку с подарком, толкнул ногой скособоченную калитку и с трудом протиснулся во двор.

У собачьей будки, радостно взвизгнув, завертелся на цепи Алтан. Максим прошел вдоль беленного известью забора, по заросшему спорышем двору и, поставив на землю коробку, ласково потрепал пса по загривку. Алтан, не находя места от счастья, залаял во весь голос, приветствуя хозяина.

– Сы́ночка! – На крыльцо, услышав лай собаки, выскочила Анна. – Максимушка! А я целый день караулю! Вроде автобус проехал, а тебя все нет и нет.

– Так я ж на машине.

Максим, подхватив подарок, подошел к матери. Обнял одной рукой.

– Забыла! – рассмеялась Анна, прижимаясь к сыну. – Забыла, что на машине. Да ты проходи, проходи в дом-то.

Она суетливо ухватилась была за коробку.

– Давай помогу.

– Да куда ты, мам! Я сам. Она же тяжелая, – улыбнулся Максим, только сейчас понимая, как соскучился по матери.

С позапрошлого лета не виделись. Да и нынче, сказать по совести, не должны были – отпуск-то он для полумарафона в Мюнхене приберегал. «Ну вот… – невесело усмехнулся он про себя. – Не развод, так и с матерью неизвестно, когда бы еще увиделся».

Анна, войдя в дом, продолжала суетиться, не зная куда посадить долгожданного гостя. Максим, присев на диван, с улыбкой наблюдал за ней, отмечая, что мать с прошлой их встречи почти не изменилась. Для своих лет выглядела на удивление хорошо: стройная, живая… И не скажешь, что пенсионерка. Седины вот только прибавилось.

– Мам, да ты присядь, – поймал он ее за руку.

Та послушна опустилась рядом.

– Какой ты у меня. – Она с любовью огладила его голову.

– Какой?

– Крас-с-сивый…

– Скажешь тоже. – Максим, смутившись, прижал мать к себе и та, как воробушек, приткнулась где-то у него под мышкой.

«Да… Отвыкли друг от друга», – подумал он, заметив, как стесняется мать. Да и ему отчего-то неловко.

– Как ты тут?

– Да что мне сделается? Огород нынче весь засаживать не стала. Вы-то ничего не берёте, а мне куда одной? Так… Понемногу всего: картошка, огурцы, помидоры… А вот цыплят взяла. Да, взяла… По осени дядьку Ивана попрошу зарубить. На зиму. Приедешь за мясом-то? – Она робко глянула на сына. – У тебя камера, ты говорил вроде морозильная?

– Да куда мне? Надо будет – в магазине куплю. Ты смотри лучше, что я тебе привёз.

Он достал из коробки мультиварку.

– Ой, да зачем сы́ночка? Дорого же поди?

– Да ну, мам, дорого… Отличная вещь! С вечера продукты заложил, а наутро у тебя уже всё готово. Хочешь – каша, а хочешь – борщ. И не надо у плиты стоять.

– Так я и в обычной кастрюльке сварила бы, – заохала Анна, с опаской разглядывая подарок. – А кнопок-то сколько, кнопок… Я ж сроду не разберусь. Сломаю ещё чего.

– Да тут все просто, – засмеялся Максим. – Я покажу. Я и сам в такой готовлю.

– Это как же? – Анна удивленно вскинула брови. – А жена что же? Не готовит?

– Да… – осёкся Максим сообразив, что сболтнул лишнего. – Она ж тоже на работе, целыми днями. Ты смотри, здесь вот выбираешь нужный режим… – поспешил он увести разговор в сторону.

Про развод он матери не говорил. Знал, что расстроится.

– Ну да, ну да… – Анна внимательно посмотрела на сына. – И с работы, видать, не отпустили. Так занята?

– Не отпустили.

– Ну-ну… А сам-то надолго? – поинтересовалась она, убирая коробку с мультиваркой в шкаф, туда, где хранились в неприкосновенности остальные сыновьи подарки.

– На недельку, мам.

– На неделю… Так мало? – Анна опять прижалась к сыну, вдыхая родной запах. – Ну, хоть на неделю… И то ладно.

За ужином, глядя на то, с каким аппетитом ест Максим, Анна грустно улыбалась. Хоть и хорошо все у сына в жизни складывалось, а все ж болела душа за него. Сама не знала отчего, но болела. Больше всего, конечно, переживала, что внуков до сих пор не народили. У снохи неловко вроде как спрашивать, а Максим всякий раз разговор в шутку переводил. «Не может, видать, родить», – решила Анна. И вот уж какой год в церкви свечки ставила Богородице. Молилась. Заикнулась было сыну, что неплохо бы им тоже с женой в храм-то сходить. Но…

Максим хоть и крещеный в детстве был, в Бога не верил. Да и немудрено. Анна сама уж в годах была, когда её в храм потянуло. В молодости разве о таких вещах задумываешься? При том, что отец Анны был человеком воцерковлённым. Однако и у него не получилось в своё время дочь к вере приобщить. Да и внука своего, привести в храм отец тоже не успел – умер рано. Максимке в ту пору лет шесть-семь было. Вот и приходилось теперь Анне одной за всю родню перед Господом стоять, каждый свой день начиная с молитвы: «Спаси и сохрани, Матерь Божья, под Покровом своим, родных и близких моих…»

После ужина Анна постелила сыну в его бывшей комнате, на раскладном диванчике. С того времени, как Максим уехал, здесь почти ничего не изменилось: те же, только выцветшие плакаты с любимыми музыкальными группами на стенах, старый магнитофон-кассетник, полки с книгами. Да ещё фотографии: вот он у матери на коленях на лавочке возле дома, вот на выпускном, а вот дед…

Отца у Максима не было. Мать никогда не рассказывала о нем: кто он, где он? Знал только, что разбежались родители по молодости, ещё до его рождения. И с тех пор – ни слуху ни духу от родителя. Сгинул, как будто и не было его никогда. Отца мальчишке заменил дед. Максим его очень хорошо помнил. Сидит тот, бывало, за кухонным столом у раскрытого окна, самосадом трубку набивает. Табак он на огороде выращивал сам, казенного не признавал. Максим и по сейчас помнил ядреный запах того табака.

Деда он обожал и страшно гордился им перед другими пацанами. Ростом тот был под притолоку. Плечища в дверной проем едва проходили. А кулак у деда – чуть ли не с Максимкину голову. Да еще и окладистая борода с проседью. Одно слово – богатырь! Вылитый Илья Муромец с картины Васнецова.

– Дед, а дед… Расскажи сказку.

– Про Сивку-Бурку?

– Ага.

– Ну, слушай…

Старик не спеша набивал трубку табаком, приминал его пальцем и неторопливо начинал:

– Было у старика трое сыно́в…

Эту сказку Максим знал наизусть, но каждый раз слушал ее с благоговейным вниманием.

После зачина дед прерывался и с минуту другую, в задумчивости поглядывая в окно на пустынную деревенскую улицу, раскуривал трубку. Максимка изнывал в ожидании продолжения. И дед, попыхивая дымком, продолжал свое сказание.

По мере развития сказочного сюжета он постепенно вживался в роль: голос его креп, жестикуляция усиливалась, а глаза разгорались тусклым таинственным огнем. Дойдя до момента, когда Иван вызывает коня, повествующий, привстав с места, обращал свой взгляд куда-то в незримую даль, и, вскинув руку, зычным голосом рокотал:

– Сивка-Бурка, вещий каурка! Стань передо мной, как лист перед травой.

Делал он это столь убедительно, что Максим всякий раз оборачивался назад, куда был устремлен огненный взор деда, уверенный в том, что из соседней комнаты в сей же миг должен выскочить Сивка-Бурка. Ему даже казалось, что он стук копыт его слышит.

– Конь бежит, земля дрожит, из ушей пламя, из ноздрей дым столбом валит! – продолжал дед, а Максим, немея от восторга, не сводил с него глаз.

И вот кульминационный момент:

– Влез Иванушка коню в правое ухо…

Максимка, затаив дыхание, представлял, как Иван залезает в ухо коню, не на минуту не сомневаясь, что так оно все на самом деле и было. Да что там говорить! Станиславский – окажись он рядом – и тот, наблюдая, как дед держит театральную паузу, непременно бы воскликнул: «Верю! Верю, чёрт побери!»

И всё же, когда Максиму случалось покататься верхом на соседском Воронке, он заглядывал коню в ухо и не переставал удивляться: как это Иван-царевич умудрился там поместиться. Но деду при этом продолжал верить безоговорочно. Беззаветно!

– Влез, значит… – продолжал дед. – А из левого уха… – Тут он делал глубокую затяжку, выпускал дым и, прикрыв глаза, долго-долго молчал. – Из левого… Вы-ы-лез.

Максимка, отлично знал, чем дело кончится, но природный артистизм деда всякий раз придавал стократ рассказанной сказке новый, неожиданный окрас. И Максим облегченно выдыхал, услышав, что Иван все ж таки выбрался на свет божий.

А дед между тем попыхивая трубкой, завершал свое сказание:

– И стал он таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Когда Максимка подрос и научился читать сам, он с удивлением обнаружил, что сказка, оказывается, на том не заканчивалась. Но дед, видимо, считал, что с внука и этого будет довольно.

Умер он неожиданно. Застудился. Пошёл на рыбалку и провалился в полынью. Пока выбрался, пока дошёл… А морозы в ту пору крепкие стояли. Через неделю скончался.

Для маленького Максима это стало настоящим потрясением. Поверить в происходящее он не мог. «Не может быть, – думал Максимка, глядя на лежащего в гробу деда. – Притворяется он». Казалось, вот откроет сейчас глаза, подмигнет и скажет: «Ну что, брат, приуныл? Это я так… Приболел малость. Мы с тобой еще на перепело́в пойдём. Непременно! Даже не сомневайся».

У деда в сенях стоял старинный деревянный сундук, обитый коваными железными полосами, со снастями для ловли птиц. «Вот ближе к осени пойдём с тобой, Максимка, на перепело́в», – не раз говорил ему дед, доставая из сундука ловчую сеть. «Это еще мой отец вязал. Ты думаешь, я зачем в конце огорода рожь посеял? Вот как раз для этого. Перепела́ они шибко любят в хлебных полях гнездиться. А вот и мано́к…»

Дед доставал из сундука деревянную свистульку и, приложив к губам, свистел: «Слышишь? Спать пора… Так перепела́ кричат. Идешь вечером по полю, а они отовсюду: спать пора, спать пора…» Он протягивал Максимке деревянную свистульку на шнурке: «На. Тренируйся перепело́в подманивать». И Максим, повесив мано́к на шею, бегал по деревне, то и дело посвистывая: спать-пора, спать-пора…

Увидев, как гроб с дедом опускают в могилу, Максим убежал с кладбища. А дома вечером, когда мать, поцеловав его перед сном, ушла к себе, полночи проревел под одеялом, представляя, что вот так вот и его когда-нибудь… Как деда.

С тех пор он ужасно боялся смерти. До холода в животе, до тошноты. И все, что связано со смертью, тоже вызывало отвращение. И похороны терпеть не мог, и кладбища… Даже к деду никогда на могилу не ходил, как мать ни уговаривала. И в церковь. В церковь тоже – ни шагу, хотя в детстве с дедом каждую воскресную службу отстаивал. Обида в сердце жила – за деда, за то, что так рано умер. Что Бог не уберёг.

А когда вырос, увлекся психологией, много читал литературы по саморазвитию и вскоре вполне уверовал в то, что всё в этой жизни зависит только от человека, от его воли и стремлений. Глядя, как мать пишет записочки о его здравии перед тем, как пойти в храм, снисходительно улыбался, считая, что самый лучший залог его здравия – это правильный образ жизни. Спиртным он не увлекался, не курил, регулярно посещал тренажерный зал, теперь еще и бег.

Проснулся Максим поздно. Стрелка на часах, тикающих на стене, подбиралась к десяти. С удовольствием потянувшись, сел, сунул ноги в заботливо поставленные матерью рядом с диваном новые тапки, поднялся и пошел на кухню. На столе его ждал накрытый вышитым полотенчиком завтрак: молоко, мед, яйца, козий сыр – всё своё, домашнее.

Матери в доме не было. По-быстрому умывшись, Максим сел было за стол, отломил кусок от еще тёплой булки, но… Остановился, передумав. Отпуск отпуском, а утреннюю пробежку никто не отменял.

Надев трико, майку и зашнуровав кроссовки, глянул на себя в зеркало – красаве́ц!

Максим вышел во двор. Поначалу сунулся было за ограду, однако тут же передумал. Все-таки бегающий с утра без всякого дела по улице мужик – картина для деревни непривычная. Засмеют! После некоторых раздумий направился в огород. Ну как огород? Из тридцати соток от силы три были заняты грядками, соток пять засажено картошкой, остальное – чистое поле. Бегай – не хочу. Никто слова не скажет. По левую руку – огород крёстного, дядьки Ивана. По правую – сосновый бор. Дом их крайний на улице. Правда, сразу за огородом, через проулок, дом соседки – тетки Райки. Не хотелось бы ей на глаза попадаться. Впрочем, день-то будний, она на работе поди.

Добежав до края огорода, Максим развернулся и припустил в обратную сторону. И так несколько раз, пока, в очередной раз подбегая к дому соседки, не увидел, как та, высунувшись по пояс в раскрытое окно, активно жестикулирует и жестикуляции эти были явно обращены к нему.

Максим, не добежав до конца огорода, ответно помахал ей рукой в знак приветствия и развернулся в сторону своего дома. На деревне за теткой Райкой давно и прочно закрепилось прозвище «ботало коровье». Стоило с ней только языком зацепиться – и все: не переслушаешь. Как говорит мать – семь вёрст до небес и всё пёхом.

Во дворе Максим, набрал из колодца воды и, заголившись по пояс, с удовольствием окатил себя из ведра. Хорошо!

Анна, вернувшись из магазина, сына дома не застала. «Должно быть, прогуляться по деревне пошёл», – решила она и принялась выкладывать продукты из сумки на стол.

И тут на пороге, появилась запыхавшаяся, с вытаращенными глазами соседка Райка.

– Ань, чего у вас случилось-то?

– Ничего вроде не случилось… – замерла Анна. – А что такое?

– Да как же ничего?! – Райка, тяжело дыша, рухнула на табуретку у порога. – Максимка твой где?!

– А что такое? Что с ним? – Анна схватилась за сердце.

– Так это я тебя спрашиваю – что с ним? Я щас в окошко смотрю, а он несётся по огороду, как угорелый. Ну, думаю, случилось чего. Я на двор. А он до плетня добёг, развернулся и назад чесанул. Я ему: Максим, Максим… Да какое там, не слышит! Ну, думаю, может забыл чего. Домой вернулась, а сама к окну – караулю. Мало ли… Глядь – снова бежит! Добёг он до плетня, а у самого: морда красная, шары навыкат, волосы дыбом… Жуть! Махнул мне рукой и опять назад. Ну, тут уж я избушку на клюшку – и к вам. Не иначе, думаю, приключилось чего, а у заполошного твоего, видать, шок. Вот он и носится туда-сюда. Ну, я и припустила к вам. На помощь! – Райка, сдернув с головы платок, утерла взмокшую от бега и волнения шею.

– Тьфу на тебя! – Анна опустилась на стул. – Холера ты бестолковая! Напугала же до смерти.

– Так, а чего, заполошный-то твой по огороду марафонит с утра пораньше?

– Спортом он занимается. Пробежка у него утренняя.

– На кой? – вытаращила глаза Райка.

– Для здоровья.

– Вот малахольный.

– Сама ты малахольная, – обиделась Анна. – За своей бы лучше приглядывала. Вон, опять на курятник полезла – медитировать, прости господи.

Райка, соскочив со стула, прильнула к окну.

– Вот жеж дурында! Вот чего с ней делать, Ань? Ведь перед соседями стыдно.

Дочь Анны – Танька, замерев в позе лотоса, с задранной к солнцу головой сидела на крыше пристроенного к сараю скособоченного курятника.

– У самой девка каждое утро на курятнике истуканом сидит, а туда же… Сына моего поносит. Ты мне скажи – вот чего она там сидит?

– Так она теперь это… – Райка сморщила лоб, вспоминая мудреное слово. – Праноед!

– Божечки… – всплеснула руками Анна. – Это чего ж такое?

– Она теперь, Ань, солнечной энергией питается. Сидит и на солнце – веришь, нет – не мигая смотрит. А у самой слёзы из глаз ручьем. Я ей: дура ты дура… Ты ж глаза угробишь. А она мне: ты, мама, ничего не понимаешь. Человеку, говорит, для полноценного функционирования достаточно одной солнечной энергии и гармонии духа с телом.

– И что же? Она правда ничего не ест?

– Ну как тебе сказать… Днем – да, не ест, держится. А как дело к ночи, так хряпает за милую душу. Все потому, говорит, что не достигла пока полной гармонии.

– Замуж ей надо, – заключила Анна, глядя в окно на неподвижную Таньку.

– Да кто ж ее возьмет такую, прости господи, – вздохнула Райка. – Она мне тут знаешь, что заявила? Я говорит, мама, замуж выйду в шестьдесят два года! Мне, говорит, так по гороскопу Ба Цзы выпало. Это что ж, спрашиваю, за Бацзы такое. А это, говорит, мама, калькулятор такой специальный, в Интернете. Он столпы судьбы рассчитывает. Я, говорит, согласно моей натальной карте, дерево Инь, потому что я родилась в год Кролика, а моя звезда брака – Крыса.

– Рай, так, а ты чего ждешь-то?

– А что такое?

– Так ей же к врачу надо. Ты в город ее свози. Может, ей там таблеток каких дадут. Психиатр-то.

– Ага, счас! Что же это я родную дочь к психиатру повезу?

– Так дело-то нешуточное. Как бы у неё совсем крыша не съехала.

– Ты за своим бегуном присматривай, а я со своей девкой уж как-нибудь сама разберусь! – поджала губы Райка и, хлопнув дверью, выскочила на крыльцо.

Вечером за празднично накрытым столом собрались гости.

Крёстный – дядька Иван. Да тётка Райка с дочерью Татьяной – девкой, по единодушному мнению односельчан, тихомутной. С легким прибабахом, проще говоря.

Танька была не намного моложе Максима, однако замуж так до сих пор и не вышла. До недавнего времени проживала в Бийске. Вот в городе-то она, со слов тётки Райки, головой и подвинулась. А все оттого, что без конца таскалась на курсы какие-то дурацкие по саморазвитию до тех пор, пока все деньги, скопленные для неё матерью, не профукала. И, поскольку с последнего места работы она уволилась, – Татьяна в принципе надолго нигде не задерживалась: все искала себя! – платить за съемную квартиру стало нечем. Так что пришлось ей волей-неволей возвращаться к матери под крыло.

И вот уже второй месяц маялась она без дела. В деревне-то скукота. Одни старики остались. Поговорить – и то не с кем. А тут… Максим – молодой, интересный мужчина. В кои-то веки! По такому случаю Татьяна принарядилась: макияж, причёсочка, все дела… Сидя за столом, она с интересом поглядывала на соседа и без конца, видать, от волнения, поправляла рюши на новой кофточке. Максима она со школы помнила. Он на пару лет её старше был и внимания на неё, соплюху, понятное дело, тогда не обращал. Да с тех пор уж почти пятнадцать лет прошло. Теперь – дело другое. Танька так-то ничего из себя. Шанс есть. Родительница её, надо сказать, мыслила в том же самом направлении. Изболелась всё ж таки душа за дочь. А тут, глядишь, чего и выгорит.

– Ну что, Максим, доклада́й, как жизнь городская проистекает, – начал разговор дядька Иван, распечатывая принесенную с собой бутылку самогона.

– Отлично, дядя Ваня, проистекает. – Максим с удовольствием подхватил шутливый тон крёстного.

– То-то я смотрю, машина новая, мать подарками дорогими хвастает… Забурел брат, совсем забурел… – Иван одобрительно похлопал крестника по плечу.

Он потянулся к нему через стол, собираясь налить самогонки, но Максим прикрыл ладонью стоящую перед ним рюмку:

– Извини, дядь Ваня, не пью!

– А я разве пью? – застыл с бутылкой в руке дядька. – Я ж чисто символически! Нам с тобой еще в баню идти.

– Не-не-не…

– Так собственного же приготовления. Натурпродукт!

– Не могу, дядя Ваня. Спортивный режим!

– Ну, как знаешь. – Иван поставил бутылку на стол. – Так, значит, говоришь, жизнь удалась? Начальником вроде большим стал.

– Да каким там начальником? Так… Руководитель отдела небольшого. Расскажите лучше, как вы тут?

– Да ты не тушуйся, Максим. Чего ты? Не так много из нашей деревни молодёжи в люди выбилось. В город-то почти все поуезжали. А толку? Кто спился, кто снаркоманился, а кто и вовсе – сидит. Вон Танька наша тоже! Помыкалась, помыкалась в городе, да к матери под крыло. На реабилитацию.

– А что такое? – Максим повернулся к Татьяне. – Заболела?

– Дядя Иван шутит у нас так, – завела та глаза к потолку.

– Ну так а чего? Разве я неправду говорю? – повернулся к Максиму Иван. – У Таньки всегда мозги набекрень были. А в городе и вовсе крыша поехала. Что не утро – она на курятнике. Связь с космосом устанавливает. Кристалл сознания формирует! О как!

– Ты язык-то прикуси, – возвысила голос тётка Райка, всерьёз возмечтавшая заполучить Максима в зятья. – Тоже мне, Петросян недоделанный. Не слушай его, Максим, пустобрёха. Ты к нам как? Надолго – нет?

– На неделю.

– У-у-у… – расстроенно протянула Райка. – А чего ж так мало? С работы не отпустили?

– Вот и я говорю, – вздохнула Анна. – Что та неделя! Пролетит, и не заметишь. Я думала, ты мне крышу в сарайке подлатаешь.

– Ну так завтра, мам, и начну.

– Да что ты, сы́ночка? Завтра праздник большой – Троица. Завтра к деду на могилку сходить надо. Отца Василия позовем, он панихиду отслужит.

– Мам… Давай это… – поморщился Максим. – Без меня.

– Да как же без тебя? Не по-людски это. Я и конфетки купила на могилку, и яички покрасила.

Максим вздохнул.

– Ты же знаешь мое отношение. Все эти обедни, панихиды, свечки… В наше время? Ну какая церковь? Какая загробная жизнь? Смешно, честное слово.

Анна только горестно вздохнула…

– Мать дело тебе говорит, – вмешался в разговор дядька Иван. – Не по-людски это. В такой-то день и не сходить к родному деду на могилку!.. Не помянуть. Ты ж единственный внук, как-никак. Наследник! Продолжатель фамилии. Ну, сам посуди: кому, как не нам, память о близких хранить, за упокой их душ молиться? Ну ладно, сейчас мы с матерью, так сказать, вахту несём. А как нас не станет? Нас-то кто помянет? Смотри, Максим, оно ведь как аукнется, так и откликнется. Как ни крути, а все там будем. А ну как и к тебе никто не придёт, не помянет?..

– А я никого и не зову к себе приходить. И вообще, кому это нужно? Кладбища эти? Столько земли зря пропадает.

– А куда ж прикажешь покойников девать? – изумился дядька Иван.

– Так для этого крематории давно существуют. Я вот, например, не хочу, чтобы меня в землю зарывали. Кремировать – и дело с концом. А прах за огородом вон, над речкой развеять. И не придётся никому потом по кладбищам ходить.

– Ой, божечки! – всплеснула руками мать. – Ты ж крещеный! Православный. Мы ж тебя младенцем в храме нашем с дядей Иваном и дедом твоим крестили.

– Ну так я ж никого об этом не просил.

– Да как же, сы́ночка, без Бога-то? Ведь это все одно что сиротой неприкаянной мыкаться. И жить тяжко и помирать страшно.

– Вот оттого и проблемы наши, – усмехнулся Максим. – Привыкли все надеяться на кого-то. На правительство. На президента. На Бога… Лично я сам всего добился, никто мне не помогал. И ответственность за свою жизнь я ни на кого никогда не перекладываю.

– Ох-хо-хо… Сыночка! Да ведь Господь все одно приведет. Лишь бы не поздно оказалось. Пожалеешь потом, что не сам да не по своей доброй воле.

За столом повисла неловкая пауза.

– Неужто ты, Максим, смерти нисколько не боишься? – прищурился дядька Иван.

– А чего её бояться? Какой смысл? Нерационально это, дядь Вань.

– Чего-чего?

– Нерационально, говорю. Бойся – не бойся, итог-то один.

– Нет, ты погоди, – остановил его жестом дядька. – Не боится он… Ишь, герой нашёлся! Вот я. Я, положим, в душу бессмертную верую. В то, что жизнь моя не оборвётся после телесной, так сказать, смерти. И то… – Он болезненно скривился. – Как представишь иной раз, что будешь на двух табуретках посередь комнаты лежать. – Он глянул в сторону красного угла, где под Спасом теплилась лампадка и перекрестился. – И то… Душа стынет. А ты? Тебе-то что жить помогает? Какая такая сила? А?

– Здравый смысл, – улыбнулся Максим. – Здравый смысл мне, дядя Ваня, жить помогает!

– Нет, это ж подумать страшно! – не унимался дядька. – Это как же? Вот жил ты, получается, жил… Любил, значит, страдал, стремился к чему-то… А срок пришёл – и привет? Помер, в землю тебя зарыли, или – хуже того – сожгли, как ветошь какую ненужную… И всё?! Что же это получается? Зазря, выходит, всё было?

Максим усмехнулся.

Не любил он эти разговоры. Хотя понять стариков можно. Возраст как-никак, вот и ищет человек, за что зацепиться. Но вот когда молодые на полном серьёзе так рассуждать начинают, вот этого он понять никак не мог.

– А вот я согласна! – вскинулась молчавшая до сих пор Танька.

– С чем это ты, интересно знать, согласна? – повернулся к ней дядька Иван.

– Я с Максимом согласна. Ведь это же и правда ерунда какая-то! Религия ваша. Ну как можно, например, верить в непорочное зачатие? Ну бред же!

Максим с интересом посмотрел на соседку. Танькины глаза горели, как ему показалось, нездоровым блеском.

– А во что же ты, скажи на милость, веришь? – вскинул брови дядька Иван. – В экстрасенсов своих? Или ты, как Максим?.. Ни в Бога, ни в чёрта?

– Ну почему же? Очень даже верю.

– И во что же, скажите, пожалуйста?

– Я верю, что все мы когда-то уже жили на земле. И еще будем жить! Только в другом качестве.

– Это, Татьяна, реинкарнация называется, – подсказал ей Максим. – Есть такая, сомнительная, на мой взгляд, теория. У буддистов.

– Почему сомнительная? – обиделась Танька.

– Да все потому же. Потому что нет никакого тому научного обоснования.

– Ну почему же – нет? Напрасно вы так о буддистах. Вот вы слышали, что недавно, где-то, кажется, в Бурятии, откопали мумию одну. В деревянном ящике, в позе лотоса. Семьдесят пять лет под землей мумия эта лежала, а когда ученые откопали, биополе её измерили, а это биополе живого человека оказалось. Представляете?

– Это как же это они измерили это самое биополе? – удивилась Анна.

– У них для этого приборы специальные имеются, маятник какой-то. Они его к голове мумии поднесли, а он как давай вращаться!

Дядька Иван крякнул:

– А я-то всё думаю, Танька, чего это ты каждый день на курятнике в позе лотоса восседаешь. А тут вон оно чё! Вона ты куда, оказывается, метишь. Тоже… Как та мумия, желаешь? Ты поимей в виду, Татьяна, я не знаю, как там у бурятов, а в нашей деревне никто тебя откапывать не станет. Даже и не надейся!

– Не смешно! – надула губы Танька. – Просто я, в отличие от вас, верю, что если вести правильный образ жизни, то в будущем есть шанс переродиться…

– Знаем-знаем, – хохотнул Иван, – слыхали. Это как у Высоцкого: «Удобную религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем…»

– Зря смеетесь, – вспыхнула Татьяна. – Вот я, например, точно знаю, кем я была в прошлой жизни.

– Я тоже, Танька, знаю, – хитро сощурил глаз дядька Иван.

– Ну вы-то… – фыркнула та. – Вы-то откуда знать можете?

– А тут, Танька, и знать нечего! Деревом ты была.

– Почему это деревом?

– Потому что тупая ты, Татьяна, как пробка! – Дядька Иван довольно гоготнул.

– Вот как? – Татьяна, горестно закатив глаза, повернулась к Максиму. – Как с такими людьми жить? Ведь кругом серость и ограниченность. И невежество! Максим, ну вы-то хоть меня понимаете?

– Ну что ты, Тань? Не обижайся, дядя Иван шутит.

– Тань, слышь, Тань, а кем… Кем ты в прошлой жизни была-то? – Анна настороженно смотрела на соседку.

У Татьяны опять лихорадочно заблестели глаза.

– Я в городе ходила к астрологине одной…

– Астрология эта ваша… – со значением изрёк дядька Иван. – Мерзость перед Богом.

Но Татьяна на его слова – ноль внимания.

– Так вот она мне сказала… Она мне сказала, что я в прошлой жизни была солдатом и воевала в отряде Гарибальди! – Она победно обвела взглядом сидящих за столом.

Сидящие за столом притихли. А тетка Анна осторожно отодвинулась от Таньки подальше вместе с табуреткой.

– Ну все… – Дядька Иван с сочувствием поглядел на Татьяну. – Покатились камушки с горы…

– А знаете, как я погибла? – Татьяна кокетливо улыбнулась опешившему от столь неожиданного заявления Максиму.

Выдержав театральную паузу, она объявила:

– В бою! От вражеской пули. Пуля прямо в голову попала! Представляете?

– А я, Танька, всегда говорил, что у тебя полснаряда в голове! – обрадовался дядька Иван. – Но сегодня, Татьяна, ты превзошла самоё себя. Это ж надо до такого додуматься! Пуля… Гарибальди… Х-ха!

Танька, зло сощурившись, зыркнула в его сторону.

– Ты, Татьяна, не обращай на него внимания, – с трудом сдерживая смех, успокоил ее Максим. – Ты рассказывай, рассказывай…

– А я и не обращаю. Зря смеетесь, дядя Иван. У меня всю жизнь голова, думаете, почему болит? Я же после астрологини этой в больницу пошла. МРТ сделала, между прочим. И что бы вы думали?

– Что? – вскинул брови дядька Иван.

– Киста! – победно провозгласила Татьяна и торжественно обвела взглядом сидящих за столом. – Киста у меня в мозгу в виде пули. Я как на снимок глянула – ну, точно! Она. Пуля.

– Господи помилуй! – всплеснула руками тетка Райка. – Ещё не хватало! Киста… Ты чего ж молчала-то? Дурында ты этакая!

– Да… – протянул в задумчивости дядька Иван. – Я-то, Танька, думал, ты просто так дуркуешь, а тут дело-то серьезное, оказывается.

Татьяна, воодушевленная произведенным впечатлением, продолжала:

– И насчет кремации я с Максимом тоже совершенно согласна. Нормальный, цивилизованный подход. Вот к чему? К чему эти огромные кладбища, эти пластмассовые цветы, оградки… Это же отвратительно!

– То есть тебя, Татьяна, я так понимаю, тоже по ветру развеять, если что, – хмыкнул дядька Иван. – Нет, ты уж определись как-нибудь! Будем из тебя все ж таки мумию делать или кремируем к едрене фене?

– Молчи, дурак старый, – замахнулась на него тётка Райка. – Типун тебе на язык! Я тебя щас самого развею.

– Да я-то чего? Я токмо волю покойницы исполнить…

– И-и-и-и… – тоненько затянула тетка Райка.

– Можно не развевать, для этого колумбарии есть. Вон в Европе все чистенько, аккуратненько – приятно посмотреть. А можно и дома оставить.

– Что оставить? – замер дядька Иван, не донеся вилку до рта.

– Урну. Я интересовалась, они очень симпатичные бывают, прекрасно в интерьер впишутся.

– Это как же? В интерьер, – ужаснулась Анна. – Это что же? Человека сжечь, а урну, значит, на комоде держать.

– А что здесь такого? – удивилась в свою очередь Танька. – К тому же вы подумайте: а если другие родственники далеко живут? Это же не наездишься на могилу. А тут каждый может отсыпать себе по чуть-чуть – и всё. Очень удобно. И никому не обидно.

– Слыхала, Раиса, чего тебя опосля смерти ждёт? – повернулся к соседке дядька Иван. – Сожгут тебя дети ро́дные, расфасуют по разной таре, и будешь ты…

– Да замолкни, старый хрен, – взвилась Райка. – И ты Танька, замолчь! Замолчь, тебе говорю! Это ж надо до такого додуматься. Вот они к чему ваши интернеты приводят. Начитаются всякого, а потом… Это ж надо живого человека, точно сахар-песок, пересыпать.

– Почему живого? – удивилась Танька. – Как раз неживого. Тебе разве не все равно будет потом?

– Замолчь, я тебе говорю!

– Да что у вас за разговоры такие в самом деле? За столом! – не выдержала Анна. – В кои-то веки сын родной приехал, и целый вечер чёрт-те о чем разговоры. Прости господи!

– Да-а-а… – покачал головой дядька Иван. – Замуж тебе, Татьяна, надо. Сразу вся дурь из головы вылетит. Точно тебе говорю.

– Семья, дядя Ваня, в наше время – это изжившее себя явление. В наше время главное – это самореализация.

– Ну-ну… А ты всё ж таки подумай, Татьяна, подумай. У тебя времени, между прочим, в репродуктивном, так сказать, смысле всего ничего осталось! А ты, заместо того, чтобы мужа себе нормального найти, по астрологам таскаешься. Я тебе на полном серьёзе говорю – загремишь ты со своим Гарибальди по известному адресу, в одну палату с Наполеоном.

Он потянулся было за самогонкой, но, вспомнив о бане, с огорчением крякнул и поднялся из-за стола.

– Айда, Максим, лучше париться. А то, пока мы тут лясы точим, выстыло поди уж всё. Пойдём, а не то с такими разговорами ум за разум зайдёт. Попарю тебя – глядишь, в башке и прояснится. Таньке – той, как я посмотрю, ничто уже не поможет… Одно слово – «Пуля Гарибальди»!

Татьяна презрительно скривила губы и вновь выразительно закатила глаза. А Райка, всхлипнув, промокнула платком уголки глаз.

– А на тебя, Максим, – продолжил Иван, выходя из-за стола – У меня все ж таки какая-никакая, а надежда имеется. Я твоего деда хорошо помню. Правильный мужик был. Настоящий. Не могёт такого быть, чтобы такие гены и зазря пропали. Пошли-пошли…

Иван направился к выходу. Максим следом.

Баня ютилась на краю огорода. Потемневший от времени сруб под тесовой крышей тонул в гигантских лопухах. За огородом, от крайнего дома проулка сразу начинался бор. В ласковом вечернем свете мягко тонули верхушки рослых сосен. А вдали, у самого окоёма, вольно раскинулись похожие на волны, вытянутые в длину пихтовые гривы.

Максим задержался у порога, невольно залюбовавшись представшей картиной. А дядька Иван, пригнувшись, занырнул в полутёмный предбанник.

– Ну точно – остыла. Заболтался с вами, – донеслось изнутри. – Ща… Пого́дь маленько: дровишек подброшу.

Через пару минут дядька Иван вышел из бани:

– Ну что, курнём, пока греется?

Он протянул Максиму сигареты.

– Не курю я.

– Ишь ты… Не пьёшь, не куришь… За здоровьем, стало быть, следишь? Молодца! Одобряю. А я вот с двенадцати лет к этому делу пристрастился. С дружком моим школьным Колькой, помню, первый раз в четвертом классе попробовали. Физрук нас тогда за школой прихватил. По шее надавал. Да только не помогло. Вот с тех пор и дымлю. Не могу бросить.

Они присели на сухой, выбеленный дождями поваленный тополь. Над головой с протяжным криком пролетела стая гусей.

Максим запрокинул голову:

– На озеро полетели?

– Ага. Там у них гнездовье. – Иван глубоко затянулся. – Вот ты, Максим, говоришь, Бога нет. Хорошо. Допустим. А как же тогда вот это вот всё? – Он повел рукой вокруг. – Каким таким образом всё это так разумно обустроилось, скажи, пожалуйста? А? Можешь ты мне это объяснить?

– Что именно, дядя Иван?

– Да всё! Вот хоть гуси эти. Чуть зима на порог – они на крыло и в теплые края. Ну, это ладно, это как раз понять можно: жрать нечего, холодища. Кому понравится? Но ты мне вот что скажи: за каким таким лешим они по весне обратно сюда летят? А? Чего им там не сидится? Тепло, светло, еды навалом. Куда с добром, казалось бы? У меня вон сват в Краснодарский край лет пять назад умотал – не нарадуется. Никаким калачом его назад в Сибирь не заманишь. Оно и понятно: девять месяцев в году снег, дождь, слякоть, грязь по колено. А эти? Вот за каким они назад прутся? Что им тут – мёдом намазано?

– Ну так инстинкт у них.

– Инстинкт! – хмыкнул Иван. – Какой-то неправильный инстинкт. Человек, и тот ищет где лучше, а птица небось не дурнее. Да хоть бы и инстинкт! А кто ей этот инстинкт в башку заложил? А?

– Да никто не закладывал. Врожденный он у нее.

– Ишь ты! Интересно у тебя получается. А ты вот знаешь, к примеру, что птицы обучаются без участия других птиц. Не веришь? Я этой темой специально интересовался. Да! Вот скажи мне: ребенок человеческий многому сам научится без отца-матери? Нет. А эта птаха только народилась, уже знает куда ей лететь. Это как? У них что? Компас в башке? Ведь за тыщи километров прутся и не собьются ни разу. А?

– Ну как-как? По солнцу, по звездам… Ты что, дядя Иван, в школе не учился?

– Я-то учился. Да только ты мне объясни: что это за система навигации такая у них? Совершенная! Человек вон по приборам – и то заплутает.

Мы тут как-то с соседом Васькой Бельмесовым поехали в Бийск. Запчасти он там заказал на машину. Ну и я с ним за компанию, мне тоже прикупить кое-что надо было. И ведь нет чтобы поутру выехать. Куда там… Это ж Васька! Время к обеду, а он всё собраться не может. Наконец выдвинулись. А дорога-то неблизкая. Часа два ехать. Да в Бийске, пока по магазинам мотались, пока к родственнику Васькиному заехали – жена там что-то передать велела ему – уже и вечер. Мы и так-то еле-еле ориентируемся – сто лет в город не выбирались, а тут ещё и по темноте. А у Васьки зрение, чтоб ты понимал, минус три. Он и днём-то не так чтобы очень видит, а уж вечером… Тут еще дождик, как на грех, накрапывать начал. Фонари не горят, встречные фары слепят. А Васька мне: «Я, – говорит, – обочину совсем не вижу. Ты мне подсказывай». Хорошее дело, думаю. Ладно. Едем. А сам мыслю себе: не заплутать бы. А Васька: «Не волнуйся, – говорит. – У меня навигатор на телефоне». Ну ладно, думаю, раз навигатор. С навигатором-то уж по-любому доедем. С навигатором-то любой дурак смогёт. Знай баранку крути да команды слушай: поверните направо, да поверните налево… Ну, едем, значит. Только что-то уж очень долго. Я Ваське говорю: «Слушай, сосед, что-то твой навигатор брешет, похоже. Не та дорога». А он мне: «Не боись, это он оптимальный маршрут ищет».

Ну ладно, думаю, может, и впрямь каким более удобным путём повел нас. И тут вдруг – на тебе! Речка перед нами и мост. Откуда, думаю, мост? Не было моста. Точно помню. Я опять к соседу: «Давай спросим у кого-нибудь дорогу – ну точно не туда навигатор твой ведет нас». А Васька – он же упертый. Ему хоть кол на голове теши, все одно на своем стоять будет. Да злится еще! Не лезь, говорит, под руку. Навигатору виднее. Хрен с тобой, думаю. А сам тоже уже от злости, чувствую, закипать начинаю. Но ничего… Сижу. Помалкиваю.

Переехали мы мост, а прямо перед нами – стена кирпичная. И все машины, как с моста съезжают, сразу налево уходят. А гад этот, в навигаторе который, сообщает нам: поверните направо. А куда направо? Направо – лес! А вдоль стены этой кирпичной, между ней и лесополосой – дорога железная. Заброшенная, видать – вся травой поросла. И что ты думаешь? Васька морду тяпкой и прямиком на рельсы сворачивает. Я ему: «С ума сошел? Ты куда едешь?» А он шары выпучил, в руль вцепился и прёт, понимаешь, напропалую. Это ж такой товарищ, он же не в жизнь не признается, что не прав. Хорошо – у него «Нива», а не пузотёрка какая. И все равно, чую, по днищу нам бьет. Я ему: «Стой, идиот идиотский! Застрянем щас. Как машину вытаскивать будем?» А у того то ли шок, то ли он из вредности: молчит да газует. А я думаю: «Вот смеху-то будет, если ни такая уж она и заброшенная, железка эта? Выкатится нам сейчас какая-нибудь дрезина навстречу – и чего делать будем?» И вдруг как нам по днищу долбануло! Ну тут уж Васька остановился наконец. Сидит молча. Сопит. Ну, что делать? Вышел я из машины и давай команды подавать. Кое-как выбрались задним ходом. А если бы застряли? Это ж кого-то искать надо – машину вытаскивать. Вот бы объясняли потом, как мы на этих рельсах оказались. А ты говоришь…

Иван притоптал окурок и снова полез в карман за куревом.

– У гуся, у того мозг с орех, а он за двадцать тыщ километров прёт и не собьется. И днем, и ночью. И в любую непогодь. Я слыхал, они даже как-то по магнитному полю Земли ориентируются. Это как тебе?

Максим улыбнулся:

– Это у них в ходе эволюции такие способности развились.

– Какая там эволюция, – сплюнул Иван. – Что-то у Васьки вон в ходе эволюции не хрена не развилось. Он белым днем в трех соснах заблудится. А ты говоришь… Нету у твоих учёных ответа, так и скажи. И вообще, учёные эти, они ж – день за «белых», день за «красных». На моей памяти еще дело было: не признавали, понимаешь, факт существования шаровых молний. Нет, мол, у них никаких научно обоснованных доказательств. А как нет, ежели я ее самолично, своими глазами, вот как тебя сейчас, видел? После грозы через окно раскрытое ко мне в комнату залетела. Покрутилась, покрутилась и – обратно. Будут они мне еще рассказывать! А сейчас? Шныряют у них эти молнии под самым носом. И ноль внимания! Помалкивают твои учёные в тряпочку. Так что лично у меня веры к ним никакой!

– То есть ты науку в принципе отвергаешь? Правильно я понимаю? – уточнил Максим, усмехнувшись. – Всю как есть?

– Всю, не всю, а брехунов и шарлатанов среди этой публики, я тебе скажу… Будь здоров! Вон американцы раструбили на весь мир, что якобы на Луну летали. А тут вдруг выясняется – дурилка это всё картонная. В павильоне они снимали полёт свой «липовый».

– Ну-у-у… Это еще тоже доказать надо.

– Да чего тут доказывать, если режиссер их, этот… Как его? – наморщил лоб дядька, вспоминая. – Кубрик… Стэнли Кубрик! Признался в итоге, что он и снимал эту их «высадку». Ну и какие еще после этого доказательства нужны? А про Марс? Про Марс слыхал небось.

– А с Марсом-то что не так? – удивился Максим.

– Да всё не так! – дядька разошелся не на шутку. – Они же, америкосы эти, типа беспилотные зонды тут на Марс давай запускать. Ага! Снимки размещать один за одним, вроде как это поверхность Марса. А независимые эксперты глянули на снимки эти, исследовали как следует, фрагменты отдельные увеличили, а там – опаньки! – скелет суслика. Нашего. Родненького! И кроме суслика, чего там только нет: и кирпичи, и шпалы, и прочие вполне себе земные предметы. Такие ушлые ребята оказались. Остров какой-то арктический арендовали – уж не помню, как называется – и давай его под марсианский ландшафт маскировать. А тут на тебе – и такая неувязочка. В лице суслика. И всё!!! Притухли тут же с полётами своими. Одно слово – жульё! Бабки заколачивают, вот и все дела. Так что, возвращаясь к нашей с тобой теме – насчет гусей, та же история. Придумали, понимаешь, объяснение: инстинкт! Ну, правильно, надо же что-то говорить. А на самом деле ни шиша твои учёные не знают. Даже такую малость объяснить не могут. А уж что касаемо человеческой жизни… – Иван махнул рукой.

Максим смотрел на тускнеющее предзакатное небо. На старый, потемневший от времени скворечник среди узловатых ветвей березы. На штакетник, увитый пахучим хмелем. И так ему стало хорошо, так покойно на душе, что продолжать дискуссию пропало всякое желание.

А Иван между тем продолжал:

– Вот ты, думаешь, почему мы так бестолково живём?

– Ну и почему?

– Да потому, что у каждого из нас в голове своя «пуля Гарибальди»! Зря смеешься, между прочим. Ты не смейся. Ты послушай лучше. Я в этой жизни много чего повидал… Помотало меня в свое время будь здоров! Кем я только не был: и на северах по молодости шабашничал, и машинистом на буровой вкалывал, и на угольном разрезе водителем БелАЗа – сорок пять тонн. Махина, я тебе скажу!.. И матросом на сейнере случалось ходить. Да всего и не упомнишь. В какие только передряги ни попадал. А уж сколько народа разного довелось повидать… И вот что я тебе скажу. Современный человек во что только ни поверит, лишь бы только не в Господа Бога. Ты думаешь эта одна Танька у нас такая? Не… Я телевизор-то поглядываю иногда. Вон недавно в Москве арестовали одного деятеля – секту организовал. Денег ему тащили… Мешками! Вся комната завалена: до потолка. А самое смешное знаешь, что?

– Что?

– Он себя богом Кузей называл! Нет, ты представляешь? Бог Кузя! И вот ему целые десять лет народ последние деньги тащил.

Понятно дело, среди сподвижников его в основном бабы были. Ну да им ладно – простительно. Какой с бабы спрос? Но ведь среди них и наш брат попадался. Отдельные, так сказать, экземпляры. Вот что удивительно! Я даже не стал дальше смотреть, чему он их там учил. А гадалки, ведьмы, битвы экстрасенсов? То есть в Господа Бога они поверить не могут, а в колдунов – пожалуйста. А в девяностые? Ты-то не застал уже, конечно. Был такой деятель, не помню, как фамилия. Народу полные залы собирал – лечил, понимаешь. От всех болезней! Да… А лечил знаешь как? Это ж анекдот! Движением рук. Помашет, понимаешь, руками, помашет – и все! Шрам, говорит, у тебя рассосался! А народ в зале сидит и тоже кто башкой машет, кто руками… Страшное дело! Так его ж по телевизору, на всю страну показывали. А еще, слышь, чего придумал? Воду заряжать! Поводить руками, поводит – и готово дело. Лечебная! Так полстраны у телевизора с банками и сидели, как идиоты. Воду заряжали. И моя туда же! Банками обставится. И слова ей не скажи! А я боюсь. Совсем, думаю, кукухой поедет. У меня сват в Новосибирске жил, так он рассказывал: сеанс закончился, а жена башкой так и машет сидит. Скорую пришлось вызывать.

Не-е-е… Похоже, и впрямь последние времена настают. Совсем у народа панамку снесло. Танька наша со своей «пулей Гарибальди» в башке – еще не самый плохой вариант, я тебе скажу. У других таких пуль… Целая обойма.

– Ну и какая же, по-твоему, у меня пуля? – улыбнулся Максим.

– А чего тут думать? Самая обыкновенная. Гордыня называется.

– С чего бы это? – удивился Максим.

– А что? Скажешь, не так? Она самая. Ну а как же? Тебе лет-то сколько? Тридцать один – тридцать два?

– Тридцать два.

– Ну вот. Щегол молодой, а уже при должности. Машина у тебя крутая. Квартиру, мать говорила, купил.

– И что ж в этом плохого? – удивился Максим. – Я, между прочим, и на машину, и на квартиру сам заработал. Никто не помогал. Думаешь, легко мне было из деревни пробиваться? Без связей, без денег. В общаге пока в институте учился, на одном «дошираке» сидел.

– А я разве говорю, что плохо? Молодец, говорю! Да только ты шибко-то не заносись. Это ж тебе только кажется, что ты сам с усам. А на самом деле… Знаешь, как в Евангелии сказано? Ни один волос не упадет с головы человека, если на то не будет воли Божьей. Жизнь наша, она же на волосочке – во-о-от таком… тонюсеньком – висит. И волосок этот в любой момент может того… Понимаешь меня? Так что… не гордись, Максимка! Не гордись. Дал тебе Господь ум, здоровье, удачу – вот и благодари его. Благодари! Это ты пока молодой – не понимаешь, а время придет… Как прижмёт – враз забудешь гордыню свою. Сразу Господа вспомнишь! Мать правильно говорит: Господь все одно приведёт. Вопрос только – как? Вот в чем заковыка. Я ведь тоже таким, как ты, когда-то был. Думал, круче меня не найти. Да только это до поры до времени. Уж поверь!

Максим, слушая дядьку, тоже завёлся.

– Так я же не отрицаю, что есть во вселенной некий, так сказать, высший разум. Который организует в какой-то степени жизнь на Земле. Но только вот при чём тут храмы ваши, свечки, панихиды? Вот это вот всё? Я лично считаю, что если даже и верит человек в Бога, то посредники ему в этом не нужны.

– А ты знаешь, как в народе говорят? Кому церковь не мать, тому Бог не отец.

– Да мало ли что народ говорит. Это же всё слова.

– Слова, говоришь? – усмехнулся Иван. – Ну-ну… Расскажу я тебе одну историю, как товарищ мой помирал – Колька Солдатенко. Тяжко умирал. Рак у него был. Сам понимаешь, болезнь страшная. Поначалу в городе лечили, а потом все – выписали. Домой помирать отправили. Им там зачем статистику себе портить? А лекарства обезболивающие просто так не купишь. Пока рецепт выбьешь, пока в город съездишь, в аптеке выкупишь… Героин проще достать! Да что я тебе рассказываю – сам знаешь, как у нас с медициной тут. Скорая помощь за сто с лишним километров едет. Или такси бери – полпенсии туда-обратно.

В общем, закончились у Кольки лекарства, не успели выкупить. И вот ведь… Мужик, я тебе скажу, он геройский был. Про таких говорят: у него стальной стержень вместо позвоночника. Всю жизнь в армии прослужил. Офицер! Все горячие точки прошёл. А тут в голос воет.

Я жене его говорю: «Ты пистолет-то спрячь наградной. Не дай бог…» Жена у него сильно верующая была – каждое воскресенье в храме. А Николай тот не то чтобы богоборец какой, нет… Но вот навроде тебя: зачем, дескать, мне храм, если у меня Бог в душе? А жена извелась вся, что некрещеный муж. Ведь даже записочку в храме не подашь за здравие. А, случись, помрёт? Ни отпеть, ни сорокоуст заказать. Горе, да и только. А тут… Сам попросил. Чтобы, значит, мы батюшку привели, покрестили его. Душа-то взыскует…

Пришёл отец Василий, притворили они двери в комнате, поговорили о чём-то. Пока разговаривали, Николай стонал без конца. А как батюшка его окрестил – затих. Поисповедовал тот его тут же, причастил… Чашу ему к губам поднес для целования, а сам говорит: «Ну вот, раб Божий Николай, и стало у Господа Бога нашего на одного воина Христова больше. Новое у тебя теперь место воинской приписки». А тот улыбнулся и прямо лицом посветлел. И ни тебе стона, ни крика. Так и умер с улыбкой в тот же день. Сам бы не видел – не поверил… А ты говоришь: свечки, панихиды…

Он помолчал.

– Ладно, айда. Попарю тебя по-нашенски.

Зашли в баню. Иван снял с себя металлический крест, надел, как положено, деревянный – и скрылся за дверью парной. Максим же замешкался в тесном предбаннике, то и дело цепляясь головой за подвешенные под потолком веники, сушеные пучки полыни, можжевельника и еще каких-то незнакомых ему трав.

Ему вспомнилось, как дед, бывало, запаривая веник в тазу приговаривал: «Полынь, Максимка, она всякую черноту из человека изгоняет, а веник полынный – он ещё и суставы лечит и усталость как рукой снимает. А можжевельник – тот и душу, и тело бодрит. Вот мята, та – нет. Мята, напротив, она успокаивает. Потому некоторые веточки мяты в веник березовый и добавляют. Ну или в дубовый. Так что каждая травка свою хворь лечит».

– Ты долго ещё там? – прервал его воспоминания выглянувший из парной дядька Иван. – Заходи!

Максим, шагнул в дверной проём и в нерешительности остановился. Кожу обожгло сухим жаром. Дыхнув нестерпимо горячего воздуха, он зажмурился: «Ох, ты ж…»

– Дверь притяни! – прикрикнул на него дядька. – Весь жар выпустишь. Давай на полок!

Максим огляделся в тусклом банном сумраке, задержав взгляд на внушительной фигуре дяди Ивана. Несмотря на годы тот всё еще был крепок собою, жилист, подтянут. Во всем его облике чувствовалась нерастраченная за многие годы сила.

– А чего темень-то такая? – проворчал Максим, наощупь забираясь на полок.

– Потому как в бане должно быть темно, тепло и тихо! Так что ложись да знай помалкивай, крестничек.

Пока Максим умащивался на узком полке, Иван взял пучок какой-то травы и, держа над каменкой, плеснул на него кипятком из ковша. Парная наполнилась горьким полынным духом. Иван поддал еще парку.

– О-о-о… – взывыл Максим. – Дышать нечем!

– Ничего-ничего! Самый раз. Сейчас погоди…

Иван выхватил из кадушки с холодной колодезной водой березовый веник и водрузил крестнику на голову. Дышать сразу стало полегче.

Слегка покачивая вениками, дядька принялся разгонять над ним пар. Максим лежал на животе, вытянув руки вдоль тела, и ему казалось, что над его телом завис шар – большой, теплый… А Иван, время от времени поддавая горячей воды на каменку, всё продолжал и продолжал загребать пар.

– Чувствуешь теплую волну?

– Чувствую. Только у меня почему-то мурашки побежали.

– Это хорошо, это так и должно быть, – удовлетворенно сказал Иван, продолжая плавно, не касаясь тела, помахивать вениками, точно укрывая крестника горячим одеялом из пара.

Максим повернул голову набок и сквозь паровую завесу увидел, как из сучка в сосновой доске медленно течёт густая, вязкая смола.

Дядька наконец выпустил веники из рук:

– Что, прогрелся? Ну, айда, подышем.

В предбаннике Максим жадно припал к бидону с квасом.

– Как тебе квасок-то?

– Хорош… Вкус необычный.

– Ну так! На березовом соке. Сам делал. В погребе у меня с мая месяца стоит. Само-то после баньки. Ты как? Продышался? Ну, пошли.

Вернувшись в парную, дядька с новой силой принялся за дело. Плеснув на каменку, он вновь нагнал пару и, легонько труся над Максимом веником, мягкими неспешными движениями принялся поводить им от ног к голове.

– Спина-то как? Не беспокоит?

– Да, есть немного.

– А хочешь скажу, где больше всего болит?

– Где?

– А вот тут, под правой лопаткой. Угадал?

– Угадал, – удивился Максим. – А как это ты?

– А у банщиков поверье есть. Если по человеку провести веником, то там, где на нём листочек остался, там и болит. В этом месте его и надо как следует пропарить. У тебя зажим тут. – Дядька слегка помял ему спину. – Ничего-ничего… Сейчас мы его… Уврачуем!

Иван еще несколько раз огладил Максима веником от пят до головы: по одному боку, по-другому… Приложил веник к лопаткам и, прижав рукой, подержал несколько секунд, потом – к пояснице… И опять подержал, приговаривая:

– Полежи-ка, веник, тут, откуда ноженьки растут!

После этого начал слегка постёгивать. С каждым разом всё сильнее и сильнее. А потом… Дядька пошёл хлестать его вдоль и поперёк уже двумя вениками сразу: по пояснице, по стопам, по икрам… Он выстукивал, выхлапывал и выбивал Максима, как старый пыльный ковер. А тот желал только одного: живым бы выползти на свет божий.

– Что, крестничек, отвык от бани нашенской? В городе, в джакузях своих? А? То-то же! Это тебе не петушками сахарными на рынке торговать! Ты чего, мизинцы-то на ногах поджимаешь? Неужто жарко так?

– Не то слово…

– Что, проняло? – хохотнул дядька. – Должно было пронять!

Иван, сжалившись, приоткрыл дверь, запуская в парилку свежий воздух. И тут же давай по новой охаживать крестника.

Максим несколько раз выскакивал на улицу. Передохнув и дождавшись, когда восстановится нормальное сердцебиение, делал очередной заход.

Наконец, дядька вывел его под руки из бани и окатил из ведра холодной водой.

– А теперь – на догрев. Живо!

Максим лежал, в изнеможении распластавшись на банном полке. Он казался себе невесомым. Почти бесплотным!

В последнее время Максим напоминал собой сжатую до упора пружину. Жизнь в режиме хронического цейтнота. Авралы на работе. Горящие дедлайны… С одной стороны, всё это заводило и подстёгивало его. Вызывало азарт, драйв, желание победить. Оказаться круче, чем другие. Но с другой… В этой бесконечной гонке за успехом Максим, похоже, упустил что-то самое главное. А ведь остановись, притормози он хоть на чуть-чуть… Кто знает? Возможно, и с женой всё сложилось бы иначе.

И вот, лежа на влажном полке обветшалой, вросшей в землю баньки на краю огорода, он испытал почти забытые ощущения: необремененности и бестягостности. Да! Именно бестягостности. Как в детстве.

И вдруг:

Раздалось за его спиной.

Максим, только что изнывающий от жары, вдруг почувствовал, как по загривку пробежал холодок.

Дядька Иван пел, а Максиму казалось, что это дед… Дед его покойный за спиной у него стоит. Так же вот когда-то охаживал его веником – пацаненка. И песню эту самую пел.

Из бани Максим вышел каким-то… Просветленным, что ли?

На следующее утро Максим первым делом собрался на пробежку. На этот раз сразу направился за околицу села – подальше от любопытных глаз.

Он бежал по пыльной, извилистой грунтовке. По одну сторону от которой плотной стеной возвышался напоённый ночной влагой и пронизанный янтарным солнечным светом сосновый бор. По другую – наперегонки с Максимом, ласково огибая обросшие мхом валуны, струила свои бирюзовые воды река Бия.

Здесь когда-то они рыбачили с дедом. Самое уловистое место! Ленок, хариус, таймень… В городе такую рыбу поди поищи.

Полной грудью вдыхая густой смолистый воздух, Максим любовался на тонущие в молочном тумане верхушки холмов, что раскинулись вдали; на зеркальные, чуть дрожащие на воде, отражения берез, укоренившихся по обе стороны берега; на то, как играет лучами солнце на красноватых стволах сосен. И все эти запахи, краски, звуки… Все они обволакивали, пронизывали, завораживали… Тревожа и одновременно согревая душу.

Однако вскоре Максим почувствовал неожиданную слабость. Он замедлил бег. Затем и вовсе перешел на шаг. Слабость продолжала нарастать. Во рту пересохло. У него потемнело в глазах. «Сахар упал», – обожгла мысль. Тяжело и часто дыша, Максим остановился, привычно сунулся в карман за леденцами. Пусто! «Ну, конечно! Мать же вчера штаны постирала. Вот чёрт… И до дома далеко. И вокруг ни души. Чего делать-то?» – мысленно заметался Максим. Вот тебе и лечебное голодание, вот тебе и физические нагрузки. А врач предупреждал… Предупреждал дурака. Да ещё до бани вчера дорвался!

Хватая ртом воздух, он медленно опустился на колени прямо в дорожную пыль. По лицу градом катил пот. Сердце сбивчиво, из последних, казалось, сил колотилось о ребра. А воздух вдруг стал каким-то тягучим, липким. Почувствовав, как немеет язык и лицо, Максим совсем запаниковал. Неужели все? Конец? Глупо, до чего же глупо…

А ведь через какое-то время мать хватится его. Кинется к дяде Ивану. Начнут искать. И найдут. Лежащим на дороге. Он представил себе растерянное лицо дядьки, как начнет голосить мать…

«Да нет… Не может быть. Нет! Не хочу! Господи! Господи, помоги!» – взмолился Максим.

И тут боковым зрением сквозь деревья он увидел на обочине дороги металлическую оградку, окрашенную голубой краской и сваренный из арматуры крест. Пригляделся. Дальше еще, и еще… Кладбище! Это же старое деревенское кладбище. То самое, где когда-то схоронили деда и где он ни разу с той поры не был. Сердце у Максима захолонуло.

Ну вот и всё… Вот она, Максим, и настигла тебя – твоя пуля Гарибальди. Правильно дядька Иван говорил. А ведь какого героя из себя вчера корчил! Что ты!.. Смерти он не боится. Господи… Господи…

«Постой, сегодня же Троица!», – осенило его. – «Накануне народ по любому конфет на могилки принес. Родных помянуть».

Максим собрался с силами и пополз на коленях по росной траве, продираясь сквозь сухие ветки, расцарапывая руки, обжигая крапивой лицо.

– Господи, Господи… – стучало в висках. – Прости меня, грешного! Прости меня, дурака проклятого! Господи, помоги… Только бы успеть…

Крайние могилки, как на грех, оказались заброшенными. И вот наконец сквозь заросли Максим с замирающим сердцем разглядел свет едва теплящейся лампадки. Сцепив зубы, уже на последнем дыхании он подполз к аккуратно прибранной могилке и судорожно сгреб с блюдца конфеты. Дрожащими руками развернул фантик и, засунув в рот карамельку, обессиленно откинулся спиной на могильный холмик. Успел!

Через какое-то время Максим почувствовал, что в голове прояснилось, а пульс начал выравниваться. Он лежал, запрокинув голову, и смотрел сквозь зелёную крону деревьев на зыбкое прозрачное облачко, невесомо парящее в бездонной синеве.

– Чек-чек, чек-чек… – послышалось где-то рядом.

Максим повернул голову на знакомый стрёкот и увидел в кустах небольшую, чуть больше воробья, красновато-коричневую птичку с широкой чёрной полоской вдоль глаз. Жулан!

Жуланчик…

Однажды, возвращаясь из леса, нашли они с дедом попавшего в поставленный деревенскими мальчишками лучок такого же певуна. Птаху из плена они вызволили. Максим на всю жизнь запомнил трогательно-щемящее ощущение живого тепла в своей руке. А еще – жалость. Сострадание. И волнительное, осознанное понимание того, что только от тебя в данный момент зависит жизнь этого крохотного, трепещущего от страха существа.

И вот сейчас, лёжа среди могил на старом деревенском кладбище, Максим – обессиленный и беспомощный – ощутил себя тем самым жуланом, чудом спасенным из приготовленной кем-то ловушки. Крохотной птахой в чьей-то невидимой руке. Невидимой, но такой теплой… И такой бесконечно любящей руке.

«А ведь здесь где-то и дедова могила…» – он приподнялся и огляделся по сторонам. «Господь все одно приведет…» – вспомнились ему слова матери. Вот и привёл.

– Дед, ты прости меня. Прости, ради бога.

Со стороны реки потянуло свежестью. От едва уловимого движения воздуха листва над головой нежно затрепетала. И Максим невольно стал вслушиваться в этот тихий, невнятный шёпот, точно пытаясь разобрать незнакомую ему речь.

Незнакомую, но такую родную и близкую.

Просто забытую когда-то.

Катыриться (местн.) – упрямиться, вредничать.

Лихостить (местн.) – знобить, лихорадить.

Стихотворение Бориса Рыжего.

Полкать – слоняться без дела.

Образ гусей в северном фольклоре – это символ жизни и смерти. Способность этих птиц быть вестниками умирания и воскресения природы побуждала людей обращаться к ним с просьбой о возвращении умерших близких. – Примеч. автора.