© ООО «Издательство «Вече», 2025

Все начинается с начала, – начну же и я с него. Мой мальчик родился. Ничто не предшествовало его обыкновенному рождению: не приготовлялись за полгода, не толковали об этом за целый месяц, не приглашали ни акушеров, ни ученых по книгам повивальных бабок, не шушукали в девичьей барыньки с девками, не ходили даже слуги на цыпочках и не орали во все горло: «Тише ты, леший! что ломишься? барыня-то тово»… Словом, не было этого ничего. Мать попросту, без затеи, родила его в бане; бабушка-повитушка, поймавши на руку нового живого человечка, с любовью перевернула его вверх брюшком; посмотрела на красного шевелящегося рака; перекрестила его большим крестом «во имя Отца и Сына и Святого Духа» и не утерпела – напророчила, что он будет счастливец, потому что родился в сорочке. Мало того, она в то же время успела и пошутить с новеньким внучком своим, лежащим в корыте и, пересыпая все это молитвами, назвала его даже кряхтелкой и самодовольно над ним проворчала: «О, чтоб те, Христос с тобой! Какой крикун-то вышел».

Эта девяностодевятилетняя бабушка-пророчица называлась Сампсониха, и сам полицмейстер не был столько известен дворникам и купцам, как Сампсониха всему городу по женской линии. Все будущее второе поколение выкладывалось на руки Сампсонихе, как будто все родители хотели сказать ей: «На, бери и коверкай наших ребятишек, как ты там знаешь, по-своему».

Впрочем, надобно отдать и справедливость Сампсонихе. Никто так ловко не умел швырять под церковь пупочек детский, затем, чтоб новорожденный внучек ее был преклонен к церкви; никто так важно и пользительно не умел спрыскивать ребятишек от глазу или притки; никто так наставительно не поучал молодых супругов и матерей обходиться с новорожденными, как бабушка Сампсониха. Все эти детские крики, притки, грыжи, младенческие собачьи старости и всякие лихие болести Сампсониха знала решительно как пять своих пальцев: а что касается до лечения этих детских недугов, так даже сама полицмейстерша, и та присылала за Сампсонихой в ту решительную минуту, когда молодой ее доктор, прописавши все рецепты, разводил наконец над ребенком руками да только ахал. Ну, да нам нечего высчитывать великие достоинства многолетней опытности бабушки-повитушки, – вам достаточно сказать одно: к Сампсонихе обращались за советом и в ту несчастную минуту, когда молодым супругам не давал Господь бог детей. И в ту несчастную минуту Сампсониха отделывалась как будто смешками, да все как-то шутя приговаривала: «Ну, уж на этот счет будьте у меня без сумления; я вам докладываю, что мной останетесь оба предовольны; у меня есть спрыг-трава, так не только что иное – замки железные и те без ключа раскидываются на двое; а это? – тьфу! прости Господи! – вот что мне это ваше дело; – стоит только вон мой корешок волшебный подпустить, так сию минуточку, все так само собой и удалится»…

Вот какова была Сампсониха.

Что же касается до того, чтоб, например, приворожить доброго молодца, или заставить полюбить красную девицу! так на этот счет у Сампсонихи была тоже приворот-трава, которая просто за пятак, так приковывала на всю жизнь одного человека к другому, как собачонку на цепь. Как же за все за это не чтить было Сампсониху? Не дивитесь же после того, что Сампсониха обходилась с новорожденными своими внучатами вовсе не церемонясь. Вот и теперь: растопырив пеленочку, она принялась укладывать в нее маленькую каракулю, а чтобы внучек ее не барахтался, она сперва вытянула его за ноги, по-солдатски, потом так подсунула ему в брюхо, что тот, бедный, крикнул и наконец, свернув его в трубку, прибавила в знак любезности: «Наткось, постреленыш, ишь, какой, не дается еще, – корючится туда же!» – Затем Сампсониха принялась затягивать внучка своего покромкой и наконец так его закрутила, как закручивают у вас одних только буянов на Масленице, такие навертела на него вериги мученические и такие подворотила под него рубчатые подгузки, на случай всякий, что у маленького вытаращились даже глазенки и так разинулся ротишко, как будто он усиливался выговорить Сампсонихе: «Что ты, старуха? из ума, что ли, выживаешь? Ведь ты меня задушишь, наконец!» За что Сампсониха, перекрестивши еще разочек внучка своего, прихватила его еще и за нос, в знак какой-то чертовщины, а потом, пошептавши еще молитвы и показавши его матери, чтоб и та улыбнулась на свое произведение, засунула его наконец в темный угол и, нахлобучивая шубенкой, шепнула ему на ухо: «Ну теперича спи, Христос с тобой!»

Но в том-то и дело, что маленькому живому человечку уже не спалось. Он верно понял, что значит жить, и потому для начала опять крикнул, а затем закатился во все горло кричать. Из этого бестолкового крику бабушка вывела разом два мудрых заключения: первое, следует дать ребенку жвачку, называемую сосочкой, что Сампсониха тотчас устраивала сама из жеваной моркови и хлеба с солью; второе, следует ребенка скорее «окстить», авось он тогда будет посмирнее. Со вторым Сампсониха обратилась к отцу и даже настращала его, что внучек ее, пожалуй, этак до крещения и с крику зайдется.

– Окстить, – говорит, – надо, да и порешать все разом.

«Вот это так дело», – подумал отец и пошел искать куму да кума.

Как обыкновенно это всегда бывает, нашел он кума вместе с кумою, и в тот же день за вечерню кум да кума, да бабушка-наставница потащили маленького нехристя в церковь, там окрестили его в холодной воде и молодой поп назвал его Василием. Старая Сампсониха не любила молодых безбородых попов, и потому оказалась чем-то недовольна и сердита. Старуха даже нахмурилась, когда подступила к молодому попу с запросом, чтобы тот растолковал ей: «Простой ли внук ее Василий, или Василий Блаженный, или Василий Великий, который живет как-то о святках, под новый или на новый год?» – На что поп молодой ласково начал толковать неотвязчивой старушонке, что внук ее отнюдь не простой Василий, а именно Великий, тот самый, который живет на святках и бывает именинник на другой день Васильева вечера. Толкование Сампсониха верно поняла ясно, потому что, уходя, поклонилась стриженому попу так низко, как только кланяются старые маркизы своим бритым молодым аббатам.

Дорогою кум, перекрестясь на паперти, с улыбкой заметил было куме, что у них теперь завелся новый сынок крестный – Вася; кума без улыбки ответила куму: «Слава богу; жаль только, что дети-то все мрут у них; шутка ли, вот уж это, кажется, пятнадцатый!» На что Сампсониха тотчас строго плюнула через плечо, налево, важно прошептала над своим внучком какую-то молитву и как будто про себя добавила: «Не пятнадцатый, а семнадцатый, и все мои». Тем и кончился весь разговор над новым христианином.

Крошку Васю из церкви определили в избу. Там за курником[1] пожелали отцу с матерью вырастить сына большим, а Сампсонихе, за бабушкиной кашей, пожелали внука женить да побывать у внучат его тоже на покое. Там же крошечный Вася начал помаленьку осматриваться да оглядываться, да знакомиться со всякой всячиной, как всякий из нас на новом месте, или в новом городе. К счастью же Васи, тятя с мамой были люди самые простые, они вовсе не думали о том, что такое сквозные ветры, да простуды, да скарлатины, да всякая весенняя и осенняя дрянь, без разбору нападающая на детей боярских, а потому и не так-то заботливо и мучительно укрывали сыночка от холоду и свету, что-то слишком скоро выпустили его на свет божий – ко всей дворне на руки. И пошел Вася в ход, как новый медный грош, которым всякий любуется сначала.

Вот как началось воспитание ребенка. Сперва заботливый отец выбрал место и ввернул в матицу кольцо, чтоб Васю своего повесить. В кольцо это он продел веревку, повисел сперва на ней сам, а потом уверил Сампсониху, что внучек ее не сорвется. К веревке этой Сампсониха подцепила какую-то четырехугольную штуку, похожую на маленький чердачок на беседке, где, вместо крыши, исправляла должность красная мамина юбка, а вместо стропил – четыре белые сыромятные ремни. В беседке этой Сампсониха с молитвой устроила новому внучку своему постельку, да такую спокойную, что на ней можно было засыпать решительно так же беззаботно, как курочке на шесточке, и стоило только не вертеться, то решительно никогда не выпадешь и не бякнешься[2] земляным комом об пол. В новое жилище Васи первая залезла по пояс Сампсониха сама и, несмотря на ее вечным потоком журчащие молитвы, не вытерпела – выбранила там кума скупущим жидомором, за то будто бы, что тот положил такой толстый посеребренный крест такому славному внуку, каков был у нее Вася. Впрочем, крест этот, с материным образком Богородицы, Сампсониха прицепила к сыромятному ремню, чтобы бестолковый Вася почаще посматривал на бога; на шею же новому христианину, вместо креста, которые будто бы все упирается в бок, Сампсониха повесила на гайтан[3] змеиную головку, или куколку, затем, чтоб у маленького легче резались зубы. А в куколку, как в ухо, Сампсониха еще и пошептала.

За Сампсонихой тотчас полезли в колыбельку к Васе и прочие старухи; те, посматривая бестолковому в глаза, толковали ему все какие-то «агунюшки» да «гулюшки», да попаивали его молочишком из рожочка жестяного, до того зеленого внутри, как сама венецийская ярь[4]. Потом принялись за Васю и молодые бабенки; те даже отрезывали и пальцы от старых барыниных перчаток, да устраивали из этих пальцев лайковых подобие каких-то сосцев, которые засыхали на рожке и делались там жестки, как сапожишики, размоченные в бугульминской грязи. Эти питательные сосцы зубастые бабенки разгрызали, как орехи, и, таким образом уже размягчивши, смело засовывали их в рот Васе. Если же и это наконец было Васе не по вкусу, и он начинал выталкивать угощение изо рта языком, то бабенки принимались кормить его жеваной кашей с пальца, тютюшкать да пришлепывать, чтобы она, родная, поплотнее укладывалась в чемодан маленького человечка. Таким-то образом скоро наконец познакомилась с Васей и вся дворня, и все стали покармливать его соленым и горьким, кислым и пресным, и всем, чего только хотел маленький забавник. Стали иногда даже тормошить мякенького Васю так, что он у них крякал, стали иногда утешать его от плача, приговаривая уже, как, человеку толковому: «А вон огонек-то какой красненький, смотри-ка; а вон собачка-то, ав, ав, как полаивает, слушай-ка!» И Вася все смотрел и все слушал, а иногда и сам задумывал выразить свое собственное мнение – болтал языком непонятный вздор, что бабы и старухи находили не только очень толковым и забавным, а даже уверяли всех, что Вася начинает намекать, – значит, скоро будет говорить. А одна голосистая бабенка даже взвизгнула, когда здоровый и развитый Вася в первый раз задумал показать ей свой талант и двинулся по избе на своих запятках, как на салазках; она даже турманом полетела на погреб, чтоб рассказать матери, как Вася ее выкинул новую штуку – ползет.

За такие таланты Вася, тятя и мама служили ему как верные слуги. Чуть лишь проснется сыночек, все уж готово: и титя, и рожок, и тюря, и горшок с кашей, и кусочек сахарцу, и все, что только послаще; чуть заблажит и не хочет он сласти – тотчас готовы игрушки, карты, картинки, красная шапочка, сафьянные сапожки, а не то, так и отец с прутом, и мать с угрозами: «Съест бирюк, унесет солдат, идет поп!» Захочет ли Вася поплакать – и тятя, и мама утешат его, приласкают и в пух расцелуют; захочет ли он посмеяться – ему улыбаются оба; захочет ли он и баиньки – сама родная убаюкает его на груди своей, припевая родимую песенку; даже когда заснет он – благословение ее и божие веет благодатным сном над его колыбелью. А боже сохрани, если Вася делался болен! – отец со слезами нес свечу за престол Божией Матери, а мать тотчас давала обеты идти в Калухановку к чудотворной иконе.

Хорошо было жить прошеному и молевому дитятке Васеньке в первые годы его младенческой жизни; посмотрим, каково-то будет ему дальше.

Так прошло три года. Вася перестал ездить по избе на четверне; старухи выучили его сперва стоять дыбки, а потом от них же он выучился ходить на задних лапках и даже бегать, по-бабьи переваливаясь, да по-старушечьи спотыкаясь. От них же Вася выучился и говорить, да так речисто, что вся дворня прозвала его – «говорок». Мало того, он даже выучился разбирать хорошее и скверное: он, например, перестал без разбору глодать и уголь и мел, он очень хорошо раскусил, что сальные огарки, которые он прежде едал запросто, как колбасу, не так вкусны, как соус и пирожное, которые живут там на кухне, у Анхимыча. Вася повадился ходить за ними через сени на кухню к Анхимычу.

Анхимыч был повар крайне добродетельный; он готов был весь барский обед употчевать в Васю и все-таки ему казалось, что он еще не угостил; а Ионовна, жена его, бездетная старушонка, до того была чадолюбивая баловница, что себя отдала бы на съедение Васе, и все-таки ей казалось, что она его не употчевала. Часто вдвоем старики сходились над Васей, хватали его под руки, усаживали, как старосту на свадьбе, для угощения, и в это трудное для них время, сокрушаясь сердцем, решительно недоумевали, чем бы его наконец еще напичкать. Там-то Вася и распознал окончательно, что такое эти соблазнительные миндальные закорюки и крючья, на которые с такою любовью посматривает в окошко к булочнику бедный петербургский чиновник; там-то Вася и пробовал все, что ему подставляли; ел, конечно, только то, что больше было ему по вкусу, и наконец, когда уже слишком приступали к нему с гостеприимством и угощением, он упорно начинал проситься к маме домой, и даже часто хныкал от французского обеда. А Ионовна уже понимала, что «домой» значит – в общую людскую избу, в особый чулан, отгороженный там для помещения дворецкого Павла Кузьмича и жены его, ключницы Марфы Семеновны, и тотчас отводила туда его, нежно приговаривая ему сверху в голову: «Ну, ну, золотой мой, пойдем, пойдем, что ли, уж к маме, – нечего с тобой уж больше делать!»

Именно нечего было делать. Вася и сам знал хорошо, что стальные крючья, закорюки и загогулины канальски подманивают к себе человека; ну, а все-таки огурец с медом, толокно с молоком, орехи в патоке и маковники медовые гораздо слаще, – это потому, конечно, что они мамины.

Так прошло еще с полгода, и круг Васиных познаний еще более расширился. Кроме сеней и кухни, Вася узнал наконец, что на божьем свете есть еще и двор, а на дворе этом – амбар и погреб, куда часто побегивают и тятя с мамой; он даже зорко высмотрел, что в тятином амбаре стоит на полочке образ Николая-чудотворца, да тут же лежат: долото, подкова, факел, бирка, да два ржавые гвоздя, а у мамы, в темной яме – в погребе – растут и морковка, и репка и все этакое, что можно и в рот запустить. Мало того, он даже скоро смекнул, что в тятинькином амбаре не так-то сладко, как в мамынькином погребе: из мамина погреба часто прилетали в Васино брюхо и яблочко с вареньицем, а из тятинькина амбара тащили все только мешками овес. Но и этого всего мало; сам тятя еще далее развил познания Васи. Он, например, однажды сказал: «Экой ты, братец, дурачок еще у меня! не все же ведь на свете вольном только погреба да амбары: это вон конюшни называются, в них лошадки живут, а это вон барский дом называется, в нем живут сами господа». О господах Вася имел уже понятие; он видал часто, как тятя с мамой бросали ложки за столом, давились недожеваным кусочком и бежали куда-то, испуганные, спрашивая один другого: «Никак барин кричит?» И признаться, сначала Вася думал, что барин – это тот самый бука-то и есть, которым стращала его бабушка по дяде Чудиха, да уж после как-то дело-то разъяснилось. Раз отвели Васю в барские хоромы – поздравить господ с праздником и поцеловать ручку у барина и барыни; Вася внял наставлениям родительским, пошел собственными глазами посмотреть, что за птицы эти господа; и хотя тупо и глупо, но все-таки понял, что на свете в самом деле есть господа, и что им даже понравилось, как он ловко и громко чмокнул их в ручку. Кроме того, он увидал там, что господа его и не так живут, как тятя с мамой и Ионовна с Анхимычем, и что у них гораздо светлее и наряднее, нежели у него в избе, даже и пахнет-то там как будто не жареным, а Вася решил наконец, что ему не мешало бы туда и почаще похаживать.

И вот сперва изредка да робко, а потом посмелее и каждодневно, Вася начал пешешествовать мелким шагом через барское парадное крыльцо, через зал, через гостиную наконец, отыскивал там маму, и нисколько не стесняясь присутствием барина с барыней, ходил за мамой и, прицепляя себя карманом к родительскому подолу, пищал ей вслед: «И мне кафенку́ дай!»

Добродушные, старосветские помещики Василий Иванович и Марья Александровна, любя свою экономку и ключницу Марфушу, почти всегда ласкали маленького Васю, гладили его иногда по головке и даже часто говорили: «А, Василий Павлыч пришел! Здравствуй, Василий Павлыч, здравствуй!» И Василий Павлыч, иногда дико, а иногда и важно раскланивался, мазал носом и губами барские ручки и даже выучился шаркать ножкой, что господам очень нравилось и они часто смеялись.

Нередко Марья Александровна спрашивала Марфушу: «Чего просит твой Василий Павлыч?»

И Марфуша с улыбкой должна была сознаться в глупости своего любимца Василия Павлыча: «Да что, сударыня, кофею просит, – туда же как люди».

На что Марья Александровна почти всегда отвечала одинаково: «Ну что же, Марфуша? А ты налей ему».

«Да погодит, сударыня, не больно, чай, барин какой», – отнекивалась довольная мама.

«Ну вот еще новости – погодит? – когда погодит: он маленький, ему ждать нельзя долго, – подай-ка сюда чашку-то с водой, я сама ему налью».

И действительно, добрая Марья Александровна часто и сама наливала в воду сливок или молока, или, отдавая матери кофейные остатки, с достоверностью уверяла, что гущу можно и подварнуть – она для Васи еще очень годится. При чем Васе в подачку жаловалось кусочек сахарцу. Таким-то манером Вася каждодневно, как в кондитерской, выпивал порцию гущи и, свободно прохаживаясь по всем комнатам, посматривал да попевал, а иногда, как модный гость, валялся даже и по дивану, задирая кверху ноги. В эту свободную пору жизни маленький Вася был еще такого мнения, что общественные приличия – это такие пустяки, на которые решительно не стоит обращать внимание. А потому, когда ему все надоедало, он, не церемонясь много, начинал просто хныкать и проситься с мамой домой. Тогда уж Марфуша непременно должна была его проводить. Если же, боже сохрани, Марфуше не было времени заняться своим Васильем Павлычем, то он так начинал рявкать, что мама должна была непременно наскоро зажимать ему рот горстью или затыкать салфеткой, вытаскивая его иногда в сени и обыкновенно всегда заканчивая таким нравоучением: «Ты дурак, Васька, у меня: кто же плачет при господах, глупый ты этакой? Да еще ревешь ты этак! я тебя высеку за это в другой раз! пошел в избу, не смей у меня и проситься сюда больше никогда, – слышишь!»

Но это были только мамины острастки. Завтра обыкновенно все забывалось; утром чесали Васе голову; скоблили и вычищали под носом и снова посылали к господам с наказом: «Смотри же, голубчик сынок, не забудь, поцелуй ручку-то у барина с барыней». И Вася опять шел, и опять выпивал порцию гущи, или милостиво был отжалован костяной карамелькой.

Скоро Вася выучился ходить и за воро́та: ему, видите, весьма было нужно встречать тятю, который, возвращаясь с базару, обыкновенно приносил гостинец. Для этого Вася всегда уткой выступал на встречу и, любопытно заглядывая ему в глаза, допрашивал: «Остинцев-то принес?»

«Принес, мой друг, принес; пойдем-ка домой, задавят тебя еще тут, господа поедут», – говорил обыкновенно тятя с улыбкой и при этом вручал ему ковригу, широкую и толстую, исписанную как скрижаль, которую Вася торжественно и высоко нес к маме на показ. Скоро, очень скоро узнал Вася все великое достоинство тятькиных коврижек, и приладился ходить за ними еще и через дорогу, к соседу-барину – прокурору.

Почему это было так – я вам сейчас расскажу. Отец Васи был, что называется, проныра и как-то особенно умел всегда обратить на себя внимание. Он, например, куме всегда кстати шил ботиночки на крепость, да такие, которые и по имени называл трехгодовалыми; зато всегда был уверен в том, что кума не откажется крестить у него хоть в двадцатый раз; куму, например, он подносил когда в подарочек живенького подлещика своего собственного лову – за то был уверен в том, что и подлещик его сыграет ему какую-нибудь штуку; барину часто, утром, подставлял к постели раков в решете, да таких молодцев, что Василий Иваныч, отдергивая босые ноги господские, с изумлением проговаривал: «Откуда ты, брат, Павел, откапываешь таких чертей, прости Господи?» А Павел только крякал, да подумывал про себя, что и раки ведь вывезут ему со временем. Положим, сосед раков не любил; ну за то любил он дичь, а жена его, прокурорша, так без дичи и жить не могла; а это Павлу Кузьмичу было тоже на руку. Павел Кузьмич сам был стрелок и как-то уж повадился лучшую дичь свою относить в подарок к прокурору. Между нами будь сказано, эти подарки обходились соседу подороже покупки, – ну да это все ничего. Это все потому, что губернаторы, председатели и прокуроры вообще любят честь, поэтому им все равно, хоть дичь неси, но лишь бы это было с почтением; они и дичь вашу примут за уважение, они и за нее отблагодарят вас при случае по-министерски. Павел Кузьмич и это также смекнул, а потому не только сам таскал свои подарки к прокурору, даже часто для своей собственной потехи и Васю обвешивал бекасами да чирками, да посылал его вперед, в виде разносчика с сапогами; а сам, с отеческой улыбкой следуя за ним и растопырочкой забегая вперед, отворял ему дверь и одобрительно вводил сынка за шею в прокурорскую прихожую. Было же это всегда или под праздник царский, когда у прокурора обедали чиновники, или под именины прокурора, или еще важнее – под именины самой прокурорши. Всякий, конечно, догадывается, что прокурор любил за это дворецкого Павла и даже вскрикивал: «А! Павел Кузьмич, здравствуй! что, братец, с дичью пришел? спасибо тебе, спасибо, родной мой!» При этом, конечно, прокурор не забывал гладнуть по головке и Васю, если тот попадал ему под руку, и всегда при такой оказии дарил ему двугривенный с ковригой, или полтину серебром да почтенный вяземский пряник, величиною с вывеску над лестницей, на которой написано: «Фхот».

По поводу этих заманчивых соседских пряников часто случались с Васей анекдоты и приключения, почерпнутые из ручейка житейского, конечно такие же маленькие, как и он сам, но все-таки необходимые здесь для полной связи моего рассказа.

Раз, например, прокурорский казачок, Прошка, попросил у Васи пряничка попробовать и одним хватком так его отпробовал, такую, бестия, выхватил зубами круговину, что Вася не вытерпел, заплакал даже от досады, – так это было больно! Казалось, легче, если бы он тяпнул самого Васю, нежели такой прекрасный прокурорский подарок. А в другой раз так и еще было хуже. Вместо Прошки вдруг откуда-то появилась большая дворная собака: сперва было так вежливо подошла к Васе, даже вильнула хвостом в знак знакомства и истинной к нему дружбы, а потом невежливо, по-собачьи, выхватила из рук прокурорский подарок и, даже не благодаря, утащила его тотчас куда-то под амбар – полакомиться. Вася ужасно испугался такого разбойничьего нападения, и закричал: «Со-ба-ка!» – маминька с тятинькой тотчас прибежали на звонкий его крик, бросились освидетельствовать и руки, и ноги, и прочие части тела: не откусила ли проклятая собака, не испортила ли – дьявол – ребенка? Когда же в наличности оказалось, что Вася был совершенно цел, то страх прошел у тяти с мамой, и они, узнавши истинную беду, скоро успокоили Васю родительскими ласками и другой запасной ковригой. Во всех таких случаях обыкновенно являлась Ионовна, и она была для Васи как само утешение. Ионовна тотчас рассказывала ему сказки: «Скрипи-скрипи нога, скрипи липовая» и «Детушки-козлятушки»… И если не плясала перед Васей в утешение, так только собственно потому, что в ее лета плясать уж было как-то грех, – а то и пела и говорила, и, несмотря на старость свою и дребезжащий разбитый голос, даже блеяла сама, как настоящая коза! – Чудо, как было весело Васеньке в эту минуту; чудо, как весело слушать Ионовнины сказки. Так бы и жил все этак, да слушал, да вечно смеялся!

Не все однако же в жизни Васиной были только сладости, пришло наконец в свою очередь и горе. Черт знает откуда, летучка какая-то вроде наполеоновской[5] козлиной бороды прилетела и села к Васе на подбородок; летучку вздумали, по совету Сампсонихи, пресекать огнивом, и из этого выходило что-то забавное до слез. При каждом ударе в кремень, брызги огня так летели и в нос, и в рот, и в глаза, что Вася отдергивал назад голову, наподобие лошади с норовом, или морщился на манер того, как будто он нюхнул тертого хрену. Вслед за летучкою – не знаю, откуда и зачем – вроде бобов насели на руки бородавки. О бородавках Ионовна отозвалась так, что на руки насадили их лягушки, в то время как ее милый Вася купался в овраге в Сибирке, и что она теперь припомнила, что бородавки эти следует лечить выжиганием зажженного березового прута. Эта дьявольская операция была гораздо позабористее первой. Лечение Ионовны здесь заключалось вот в чем: березовый прут, взятый непременно из голика, обжигали до красного угля; уголь этот, как мехами, раздували в два рта сама мама и Ионовна, и потом уже всовывали его в бородавку так, чтобы она зашипела. Сами можете представить, как отдергивал Вася руку, когда его ужаливала такая штука. Я слыхал только одно, что при каждом втыкании угля в бородавку маленький мальчуган визжал, как поросенок в мешке.

После таких операций Вася уже, конечно, долго плакал, а по поводу новых огорчений начинались опять новые утешения. Ионовна окончательно заманивала Васю в свои поместья, на кухню, и так его бессовестно по-купечески окармливала, что бедный ребенок хлопал только глазенками, и уж ничего не мог выговорить, как только одно, что у него болит брюхо и голова. О болезнях брюха и головы Ионовна рассуждала так, что это все от черного глазу глазуна – лихого человека, и что милого Васю непременно следует спрыснуть. А за этим начиналось тотчас шептание у дверной скобы, да прысканье, да фырканье холодной водой прямо в рожицу Васи, так что испуганный мальчуган, моргая глазенками, подумывал только: «Что за чертовщину они со мной делают?» Часто, как мученика, водили Васю даже под куриный насест, по вечерним и утренним зорям, и там мама с Ионовной такие над ним строили штуки, которые никак не могут прийти в голову даже и самоновейшему и самомоднейшему французскому врачу. Но и этого всего наконец мало: злодеи-господа уговорили еще маму привить Васе оспу, и мама, как ни отнекивалась, однако вынуждена была согласиться. И вот еще новое горе.

Пришел старик в очках, нечесаный и небритый; наточил ножичек об стеклышко; сердито посмотрел Васе в глаза и еще сердитее вскрикнул: «Пораньше бы надо!» Потом засучил рукав и давай у Васи резать руку. Вася испугался, закричал, задрягал даже ногами, бросился головой в брюхо к маме, к Ионовне наконец; а мама с Ионовной точно с ума сошли – сцепили его обе за руки и так под ножик-то и подталкивают. Еще, к счастию Васи, старик-то попался верно добрый: поколол немножко руку-то, да как плюнет на ножик, обтер его об полу, крякнул и захрипел опять: «Ну, ничего, молодец, небось, – теперь уж все…» И в самом деле завернул он лениво в бумажку свое нападательное оружие; засунул в боковой карман жилета; почесал той же рукой за галстуком щетинный подбородок; протянул к тяте руку за беленьким грошиком; сказал спасибо, мотнул головой и ушел домой.

Вася с удовольствием посмотрел за ним в окошко и даже подумал: «А верно добрый был; попадись-ка я этак другому – ух! напрочь бы отрезал руку-то!»

Долго следил еще Вася глазами за стариком, задавая себе вопрос: «А что, если воротится? – ведь убегу в подпечек, право, так!» Но видя, что тот и не думает возвращаться, Вася перестал высматривать темные закоулки чулана и, как ребенок, скоро успокоился и забыл свое горе.

Между тем оспа созрела, руки разболелись, маленький баловень плакал и бередил их, и еще больше блажил оттого, что его не пускали даже и кувыркаться. Но как в мире все имеет свой конец, то и это также окончилось. Васю наконец выпустили на свободу, и он тотчас отправился к своим господам засвидетельствовать им свое нижайшее почтение и даже шаркнуть перед ними ножкой.

Барыня, Марья Александровна, верно обрадовалась приходу Васи, потому что пригласила его к себе в будуар, подвела к красивому резному столику, выдвинула ящик и предложила Васе взять из него на выбор, что он захочет. В ящике лежали конфеты, золотые монеты и ее дорогие брильянты. Вася на все посмотрел; казалось, обо всем подумал; даже что-то пофилософствовал и вытащил наконец за вихор самую красную и самую дрянную конфетку. Барыня расхохоталась; позвала ключницу Марфушу и с ней вместе еще простодушно посмеялись над бестолковостью Васи, – а Вася простодушно хотел конфетку. И стал Вася по-прежнему похаживать к господам своим, да утешать их своими бестолковыми песнями, вроде такой: «Сват Данило – посконное рыло», да беспорядочными ребячьими рассказами вроде того, как «генерал Лобков летал до облаков, да просил богов о заплате долгов, а боги отказали – ни слова ему не сказали».

Часто случалось Василий Иваныч пальцем подзовет Васю к себе, заставит его повторять скоро вывороченное на изнанку слово: «рак-я-ду», а потом, вслушавшись в речь его, внезапно захохочет во все басистое горло. Часто случалось, Марья Александровна пальчиком подзовет Васю к себе и заставит выговорам трудные для него три слова: «шит колпак не по-колпаковски», и когда Вася, переконфуженный, замешавшись, понукает свой непослушный язычишко выговорить: «непокал-кал-покаковски», – Марья Александровна засмеется над ним и даже заставит его это забавное слово повторить. А за все такие забавы Василий Иваныч и Марья Александровна, в знак ласки и привета своего, жаловали Васе к великому празднику ситцу на рубашонку, а к именинам, когда он приходил с поклонным кренделем, так и коленкорцу на штанишки.

Иногда случалось также, что Марья Александровна зазовет Васю к себе в спальню для забавы. Тут она велит, например, поймать ему за хвост муху. Вася подкрадется, хватит и окажется, что муха улетела; он следит за мухой глазами, а Марья Александровна следит за его глазами. В другой раз, она укажет на пустой потолок розовым своим пальчиком и скажет Васе ласково: «Вася, посмотри, какая там летает милая пестрая бабочка». И Вася, как любитель пестрых бабочек, смотрит вверх, ищет глазами на пустом потолке бабочку и дивится, что ее там нет. А это было вовсе неудивительно, потому что Марью Александровну занимали в это время не бабочки, а что-то другое: Марья Александровна всегда почти при этом обращалась к сестре своей, Софье, с вопросом такого рода: «Не правда ли, Софи, какие у него хорошенькие глазенки? – Смотри еще туда, Вася». И Вася еще смотрит. А старая дева Софи всегда отделывалась от сестры своей длинным университетским рассуждением о глазах с поволокой и о их привлекательном выражении, а иногда даже заканчивала и тем, что на свете, во всю свою жизнь, она видела одни только глаза – это глаза уланского корнета Шипстикова.

Часто также случалось, что Марья Александровна трепала Васю по щеке, гладила ему шею, поднимала пальчиком голову за подбородок и даже гладила его по голове, если голова не была намазана маслом. Она даже рекомендовала Васю с отличной стороны гостям своим. Но при гостях всегда случались такие обстоятельства: или Вася не может выговорить, как его зовут, и сколько ни допытываются, все как будто стыдно выговорить ему слово: «Вася», или, заупрямившись, на все вопросы гостей не ответит ни полслова, – как обыкновенно это всегда бывает со всеми дикими детьми простолюдинов, которые конфузятся, – или наконец гости были так важны, что решительно не хотели знакомиться с Васей и даже не обращали на него никакого внимания. Во всех таких случаях Марья Александровна слегка брала Васю за рукав, отводила к двери и, по своему всегдашнему мягкому обращению спальни, говорила ему ласково: «Э, какой ты стал вдруг глупый – ничего не говоришь, ступай туда…» Не знаю, из любви, или страху, но только Вася всегда соглашался с мнением Марьи Александровны, никогда не упрямился, никогда не навязывался с своим знакомством к гостям важным и тотчас же уходил «туда». А куда – он уж знал, и немедля же отправлялся к маме в девичью. За что даже вдогонку часто слышал, как Марья Александровна говорила об нем гостям своим важным: «А прекрасный будет мальчик».

Если же в девичьей мамы в наличности не оказывалось, то Вася задними проходами перебирался за ней в избу и тотчас же рассказывал ей или Ионовне, что у него прекрасные глаза, и что он прекрасный будет мальчик, – так говорила об нем там барыня.

– А мне там вон что дали… – говорил он иногда, показывая маме, из маленького кулачишка, хвостик красненькой карамели.

– Ну-ка что-о? – допрашивала его мама, как будто не догадываясь, в чем весь секрет.

– А я не покажу тебе… – И Вася закладывал кулачок за спину, или секретно выкусывал из горсти голову леденцовому петуху, с божбой уверяя маму, что он не покажет ей того, что у него есть. Мать, конечно, очень-то и не допытывалась узнать, чтоб уж не огорчить еще любимца.

А Вася, после подобных интересов жизни, где-нибудь в углу за печкой, сладко засыпал со своей конфетной сигарой, задумывая, как бы завтра отправиться в гости еще и к постояльцу.

Постоялец, к которому собирался Вася завтра, жил во флигеле на заднем дворе. Первое знакомство Васи с постояльцем было очень чудаковато. Как-то любопытный ребенок заполз на задний двор, чтобы поближе рассмотреть, из-за чего там так дерутся лошади, да зачем они обнюхивают одна другую, да громко кричат. В это время Вася заметил в окне торчащую рыжую голову да белую руку, которая кидала хлеб индейским петухам. Это бы, конечно, неважно, – и мама также кидает, – да важно то, что красноголовые индейские петухи понимали красноголового барина, как люди. И как только рыжий барин закричал им в окошко: «Здорово ребята!» – петухи тотчас подняли носы, вытянули шеи и все в раз заболтали так, как будто они силились выговорить: «Здравия желаем, ваше благородие!» – Такой военный разговор заинтересовал Васю так, что он не утерпел, подвинулся еще поближе. В это время Артамон Артамоныч Пентюх всем своим тучным туловищем выдвинулся в окно, подманил к себе Васю толстым пальцем с перстнем и еще громче закричал: «Здорово, ребята!» Ободренный зовом, Вася просмеялся, когда заболтали индюки, а капитан Пентюх, подергивая ежовый ус свой, еще и спросил Васю: «А что, брат, каково?» – на что бестолковый Вася ответил только улыбкой, как будто обдумывая: «А что, в самом деле, каково это? действительно ли это прелесть военная, или это только так кажется?»

Капитан после того пригласил Васю в комнату и на первый же раз, как паролем, опросил его: как его зовут, да который ему год, да что он больше любит – тараканов или лягушек; да гладил ли он ежей с поросятами? На что Вася отвечал удовлетворительно, и для поддержания беседы спросил в свою очередь капитана: зачем у него такой большущий, с брюхо величиной, кисет табачный; да отчего у него гнется так чубук его волосяной; да зачем на фарфоровой трубке, изображающей турку, смеется так рожа?.. А на ответ капитана, что любимая его трубка пенковая, сомневающийся Вася ответил так: «Вы все меня надуваете, это совсем не пенка; я, чай, пенки-то знаю, Ионовна мне давала, я их уж ел».

После чего Вася, конечно, еще больше понравился капитану, до того понравился, что капитан спросил его: пьет ли он водку? – и тотчас пригласил его выпить с собою рюмочку, даже дал закусить кусочек балычка и довольно-таки потешился над его сморщенным носом. В заключение пригласил он Васю приходить к нему почаще.

Артамон Артамоныч, по роду жизни, был ленивый, вечно-халатный барин, по образу жизни когда-то военный, теперь отставной капитан, средних лет холостяга. Занятия его почти всегда были вроде тех же, какие я сейчас представил. То Вася находил его сидящим над дырочкой, и капитан таинственно шептал: «Тише, брат, не испугай!..» – и за этим вдруг пред удивленным Васей выволакивал из дыры крысу, которая по глупости, вместо леща, попадалась на капитанскую удочку; то приходящий Вася с любопытством рассматривал, с каким неподражаемым искусством капитан выстригает на хвосте своего пуделя пушистую кисточку и какие хорошие шарики отделывает ему на задних ногах; то вдруг капитан окончательно поражает Васю удивлением, потому что сам обмазывает своего Юпитера мылом, сам усердно выбривает его сзади и, даже еще поглаживая по голому пуделю, допрашивает краснеющего Васю: «Ну, что, братец, каково выбрито? Что, ведь голенький стал Юпитер-то?»

Капитан скоро полюбил Васю, как забавного ребенка; стал почаще подманивать его к себе от скуки и даже позволял ему обходиться с собой запросто, на короткую ногу, по-ребячьи, или по-стариковски тожь. Вася, например, имел полное право приходить к Артамону Артамонычу когда угодно и говорить ребячий вздор, какой угодно. Часто даже доходило до того, что и на самопустейшие ребяческие вопросы, как например: «А что, Артамон Артамоныч, будем мы сегодня мух-то бить?» – отставной капитан отвечал благосклонно: «Будем, братец, будем, – отчего же и не поколотить их бестий? пойдем-ка, брат, Василии Павлыч, попробуем; ты хорошо сделал, что пришел – я-то вишь не умею; да они, канальи, и не трусят меня, верно привыкли; ну а ты человек новый».

После чего Артамон Артамоныч действительно поднимался с кожаного своего волтера и, как на салазках, перекатывался на туфлях в ту комнату, где больше было мух. Причем Вася вооружался хлопушкой, а отставной капитан садился, как главнокомандующий, и указывал именно на те места, где сильнее нужно было сделать нападение. После чего разъяренный Вася, с кожаной лепешкой, прикрепленной гвоздиком к палочке, так носился из угла в угол, как угорелая кошка, и так пришлепывал к стене несчастных шестиножек и осенних жигалок, что от них оставались только одни красно-желтые рисуночки. В одном углу отдавалось хлопанье, а из другого слышалось простодушное восклицание капитана Пентюха: «Ай да молодец, как он эту стегнул!» Даже в голосе слышно было, что вечно ленивый, неслужащий дворянин находил, что от скуки и это смешно и забавно. Когда же хлопанье и храбрость домашней армии до крайности надоедали, Артамон Артамоныч тотчас находил и другую забаву. Он, например, начинал угощать Васю чаем со сливками или кофеем с сухарями, до чего Вася был такой же лакомка, как и до мух. Но когда тот доканчивал свою порцию – вторую сладкую, с сухарем, Артамон Артамоныч с удивлением и аханьями начинал над ним говорить: «Что ты это наделал? а?.. Ведь ты оскоромился? а?.. ведь день-то сегодня постный – середа! Ах, беда, ах беда!» А Вася как на беду боялся отца, не хотел огорчить матери и вперед предвидел, как ужасно будет ахать Ионовна над тем, что он совершил такое прегрешение – оскоромился в середу. Оторопевший Вася вскакивал после того со стула и с ревом отправлялся к маме покаяться в прегрешении. А отставной капитан, поддразнивая его еще из окошка, приговаривал: «Надул реву, надул; что, брат, ревешь? Васька-козел, полно блеять-то!» На что осерчавший Вася плевался, или сквозь слезы сердито отвечал: «Сам ты козел Васька, псиная борода, оскоромил меня, собака, не пойду больше к тебе!» На что Артамон Артамоныч изволили хохотать во все горло.

Время между тем летело стрелой; Васе исполнилось четыре года. Смышленый ребенок стал отчасти понимать, что так докучливо и часто толковала ему мама: будто он не барин у нее и будто ему не след часто тискаться и торчать в гостиной, потому что он стал побольше. «Пожалуй, еще, говорит, господа на тебя осерчают». Вася даже и сам стал замечать, что Марья Александровна как будто не так уже ласкова, как прежде: в пустой потолок заставляет смотреть не часто, конфеты стала давать редко, только по праздникам большим, а в последний раз так и ничего – на именины. Он даже подметил, что к Марье Александровне из детской стали часто приносить маленькую беленькую девочку – всю в белом, а Марья Александровна вместо его, Васи, потрагивает ее по щечке розовым своим пальчиком да нежно выговаривает ей: «Лили, милек!»

Но это еще все бы ничего, если б Марья Александровна не разобидела Васю однажды окончательно.

Раз Вася отличнейшим манером возился на ковре с косматой Жужуткой, любимицей Марьи Александровны. Жужутка отлично кидалась на Васю, и для потехи рвала ему рубашонку. Вася тыкал Жужутку пальцем в шею, зацеплялся за гарусный ошейник, находил, что это чрезвычайно весело и даже обнявшись с нею начал ее примерно грызть.

И что же бы вы думали из этого вышло? Та самая Марья Александровна, которая так много любила смеяться над Васей, в то время, как он играл на ковре с ее Жужуткой, – та самая Марья Александровна теперь ни с того, ни с другого как закричит вдруг на Васю: «Ты шалишь, говорит, Василий Павлыч, – пошел вон!» – Каково это вам покажется? – Васе до такой степени стало стыдно, что у него покраснели даже уши, тем больше, что Вася терпеть не мог этого обидного слова – «вон», да и слышал-то его в первый раз своей коротенькой жизни. А потому и вышло, что он сразу свернулся в комочек, вскочил сперва на ноги, сначала как будто оторопел, но потом тотчас напыжился, надулся и выходя чрез прихожую на двор, хлопнул дверью и проворчал: «Да больно мне нужна твоя Жужутка-то, как же! Я захочу, так и с Азоркой пойду поиграю, еще получше Жужутки – он бегает со мной по всему двору».

И вот Вася познакомился с Азором, и познакомился на короткую ногу, до того коротко, что стал на нем ездить по двору верхом. Познакомился он даже и с Шариком, который был еще смиреннее и еще уважительнее к Васе: тот даже позволял совать себе в нос щетину, а в уши целые пучки соломы и перьев; кроме того, прямой свой хвост держал, как дышло, и Вася имел полное право прицепляться к этому дышлу, как коляска, и, сидя на земле, ехал до тех пор, пока под эту коляску не подвертывался камень, или не ужаливала заноза. Мало того, Вася познакомился еще и с кроткой Шеверюшкой, у которой репьи[6] были натыканы в морду и в хвост, и с сердитым Цепляем, у которого репьи сидели только в ляжке, а из хвоста он выкусывал их с шерстью; он даже запускал руку в длинную косматую шерсть обеих своих собственных собачонок и, как настоящий учитель собачий, такую задавал им таску, какую задает только нравоучительный сапожник Лапин, запуская лапу в нечесаных учеников своих, живущих у него в мальчиках. И этого мало; Вася познакомился даже с самим грозным Соколкой, который вечно сидел на цепи, и не только познакомился, даже – по доброте своего ребяческого сердца – сострадал о горькой его участи, и когда несчастный Соколка, смотря на свою свободную братию, побрякивая цепью, выл у амбара, Вася подходил к нему с сожалением, Вася обнимал его косматую шею и узкий ошейник, Вася ложился щекой на голову Соколки, Вася заунывно спрашивал Соколку: «Что, бедный Соколушка? что-о? скучно тебе? Ох, ты бестия!»

Вася познакомился даже и с Пальмерстоном-рыжим, который был серьезнее всех дворовых псов, и на первый же раз из дружбы, чуть было не прохватил насквозь Васе руку. Пес этот назывался кабинетною собакою самой барыни, и в самом деле имел такую серьезную морду, которая походила на что-то очень замысловатое. Но и этого знакомства было мало. Вася познакомился даже с серым волчком, которого хотя и называли ручным, однако держали в клетке, прикованного к стене, и не выпускали никогда, будто за то, что он был слишком строг к курам и взыскателен к поросятам. Несмотря на то, что сама мамынька толковала Васе, будто волчок не собачий сын, а самого того волка, которым его пугали; несмотря наконец на то, что мамынька запрещала Васе ходить в хлев и грозила, что его съест там волк, Вася все-таки делал по-своему, он носил туда кусочек хлебца и говядинки, гладил волчка по спинке и продолжал его гладить до тех пор, пока наконец с этой спинки люди не содрали шкуры, о чем Вася очень сожалел.

И утешился только тем, что завел себе жирного кота Ваську, которого сам обучал прыгать в обруч, да завел себе еще двух отличных котят с великолепными усищами, да еще толстого мопса, очень похожего на петербургского швейцара, которого сам тятя учил стоят на задних лапах, как лакея перед барином. Завел было Вася также и Жужуточку тоненькую, да жаль, скоро перекусил ее пополам Соколка разбойник. В утешение от горя последнего Вася узнал от мамы историю о знаменитом происхождении Азора, сестры его, Шеверюшки и сына их Цепляя, что мама и сама любила рассказывать ему от скуки и о чем даже сам Вася иногда канючил на распев:

– Мама, а, мама! расскажи-ка о Шеверюшке-то?

– Ну да ведь ты уж знаешь о Шеверюшке-то? – возражала мама ласково: – Сто раз ведь уж слыхал об этом, надоедало ты этакой!..

– Ну да еще расскаж-жи? а? расскажи-и…

– Ну вот: Емельянушка-то Пырочкин взял слепых кутят-то в полу, да и идет по улице да плачет над ними; и Марья-то Александровна смотрит этак в окошко-то да и спрашивает: «Что это ты, – говорит, Емельянушко, плачешь то об чем?» – «Да чего, – говорит, – сударыня, кутяток моих приказала барыня закинуть в овраг, а мне вот жалко-с их оченно-с больно, маленькие, – говорит, – вон, как дети этакие, какие-нибудь». А та, знаешь, всякую животную оченно любит, ну и говорит ему: «ну полно, – говорит, – Емельянушко милый, не плачь, дайка их сюда». А тут отца-то нашего и вскрикнули к себе: «Павел, – говорит, – поди-тка, – говорит, – возьми их от него, да воспитывай хорошенько; смотри-же, говорит, у меня, не бей их – слышишь!» Ну вот и вышло оно, что они этакие балабаны вздрочены отцом то твоим, – настоящие обреутки. А тому гривну дала за них, аль, кажись, и две за пару-то; ну, а Емельянушке это и на-руку, ему ведь только это и нужно было, он уж человек от известно какой, только из-за выпивки и колотится; взял вон пошел в кабачок, да и дернул там за их здоровье. Ну вот и дело с концом, еще песенку попевает, назад-то идучи. Вот так они у вас и остались в ту пору, и теперича вон живут да поживают: Азорка-то вон, старик стал, а Цепляй-то еще молоденький.

Но как Азорка, Шарок, Соколка, волчок, кот Васька, мопсик, – словом, весь дворовый собачий и кошачий мир далеко не удовлетворял пытливости свежего детского взора, а для игры и забавы всего этого было недостаточно, то Вася и стал мало-помалу знакомиться и с прочим его окружающим. Любил он, например, встречать мамину Субботку, идущую важно из стада, как толстая купчиха; ту самую Субботку, о которой завистливая соседка говорила часто маме: «А твоя, брат, Субботка, настоящая король-корова изо всего стада». Любил Вася гладить и глупого теленка, Бунеюшку, привязанного в избе к шайке и до того глупого, что он даже и от молока-то топырился и его не умел порядочно выхлебать. Любил он и гусей-молодцов, и несмотря на то, что боялся грозного их шипенья, все-таки любопытно посматривал на них издали, и когда они, поднявши гордо голову, гоготали во все горло, он с замиранием сердца выговаривал: «Го-го-го! как славно!» За то не любил он кислых индеек, которые все как будто спали ходя, даже синие носы их называл не иначе как соплями, и даже, ходя за ними, передразнивал, говоря: «Тя-тя-тя: чего тебе не тя, – эх, вы кислятина!» Любопытно засматривал он на двух маминых уток, которые переваливались от жиру, как беременные женщины, и даже делал над ними своего рода заключения: «Что это, мама, они, как дураки, ходить-то совсем не умеют? не выучились, что ли? вон как! точно кувыркаются?» – Узнал Вася хорошо и оборванную, хитрую мамину курицу Анну Андревну, узнал ее немочи, бедность, хилость и, сокрушаясь об ней сердечно, всегда отдельно от прочих давал ей от себя крошечки хлебца и творогу, заботливо отгоняя от нее прочих бестий рябушек, которые – и в его то глазах – готовы были бессовестно выхватить у Анны Андревны творог и хлеб не только из-под носу, а прямо выклюнуть из носу. Он знал также с хорошей стороны и всегда хвалил от себя, при случае, горластого маминого петуха Антошку-долговязого, который отличнейшим басом и так весело певал свое: «Кукареку» и так с соседними петухами расправлялся по-свойски, что от них летело решительное клочье, – словом, отчаянный Антошка-долговязый был не только забияка, но и отличнейший дуэлист. За что сама мама наименовала его петухом голландским, а по отчеству величала чуть-по не королем дювгерландским. Он познакомился даже коротко с черным прокурорским козлом Васькой, которого прежде так боялся, как бабы боятся домового, и от которого в первый раз так прыснул с испугу, что спрятался головой маме в подол, между разведенными коленями. Впрочем, Ваську-козла он любил все-таки не так, как мамину козу Машу, которая еще однажды, забравшись за ним в сад к Оленьке Почечкину, так аккуратно обстригла там все верхушки цветов, что оставшиеся бустыли представлялись похожими на стриженые волосы школьника.

Но как и этого широкого знакомства пытливому Васе все-таки было недостаточно, – он еще дальше стал заглядывать на широкий божий мир. Со вниманием стал он рассматривать сизеньких голубчиков, парочкой сидящих на крыше и целомудренно целующихся в весеннее теплое время; в особенности любил он смотреть на них в то время, когда они таскали один другого за нос, за то недолюбливал он черных бестий-галок, которых мама с Ионовной – не знаю за что – называли пустой птицей, а тятя с Анхимычем – знаю почему – величали нахалками и сероглазыми канальями. На прыгунью сороку он смотрел с особенным любопытством, как на редкость, иногда даже покрикивал: «Эй, сорока-белобока!» – и почти всегда, складывая вместе ножонки, пробовал сам прыгнуть сорокой. Равнодушнее всего смотрел он на карканье глупой вороны, никогда не вытягивал шеи из подражания оной, никогда не глотал так воздух, как глотает та при своем карканье и даже никогда не пробовал по-вороньи почистить свой нос об мерзлую кочку, несмотря на то, что в это время нос и очень нужно было чистить. Впрочем, в последнем отношении не только советы, и даже самые приказания и угрозы мамы нисколько не действовали на Васю. Васе решительно некогда было заняться чисткою своего носа: его более занимали резвые прыгунчики-воробышки, особенно когда они, перед теплом прыгали на одной розовой маленькой ножке, а другую поджимали под себя от лютого морозу, все-таки весело выговаривая «чуть жив!» Вася даже неутомимо следовал за ними под сараи и там подробно рассматривал, как грели они розовые ноженки свои, зарывая их в кучи теплого, парного навоза. Вися даже неустрашимо заглядывал за ними и в колодцы, и там зорко высматривал, как цепко сидели они на срубе, как заботливо спасали маленькую жизнь свою от жестокой русской зимы. С наслаждением следил Вася полет резвой ласточки-касаточки, скользящей, как молния, по земле пред грозою; он часто с растопыренными ручонками кидался перед ней, также, как перед летучею мышью вечером, чтоб обеих изловить. Жаль только, что изловить-то никак не удавалось: уж быстро очень летали. Конечно, в это время он чувствовал, что и сам он человек очень быстрый, ну да все нет – не ловится! Что же касается до появления первого скворчика, так это было такое щекотанье, которое веселило Васю всего. Вася готов был заплясать в то мгновение, когда отец начинал ставить первую – мастерски отделанную – скворечницу и еще пророчил Васе, что скоро прилетят скворцы. Вася решительно по сотне раз на день просился из избы во двор посмотреть: не прилетели ли в самом деле его милые скво́рушки. По правде сказать, он часто вылетал из сухой избы прямо в лужу, в ручей и в грязь – словом, в такие места, куда скворцы уж вовсе не летают, – ну, да это ему нипочем.

Вот тот маленький, чудный мирок, в котором по-своему по-младенчески безгрешно и свято витал мой пятилетий крошка Вася. Чистые его наслаждения природою подслащались еще то душистым желтым одуванчиком, то сочным и румяным яблочком, то багряною гладкою вишенкой, то наконец ласковым словом и сказочкой воркуньи Ионовны, то поглаживанием да похваливанием самого тятеньки, то наконец уж тем, что всего слаще и милее на свете – ласковым поцелуем и приголубливанием самой родимой мамыньки. О, золотое времечко!

Конечно, иногда случалось оно и так: Ионовна уходила к своей чудотворной иконе в Калуханову или Богомилово – богу молиться; тятя говорил жестковато: «Отставь, братец, с пустяками, мне некогда теперь с тобою толковать». А мама так еще неприветливее и жестче покрикивала на Васю: «Ну, что ты как за язык повешен, Васька! Мамкай еще! Видишь, некогда мне? пошел от меня прочь! опять вон черти – гости наехали, прости Господи! Не надоедай мне, как горькая редька, убирайся от меня к шуту!» Ну и ступай мой бедный Вася к шуту, а к какому шуту? где он живет? Этого он не знает, да и никто не знает, бог один знает. Поневоле после того взгрустнется так, что захочется всплакнуть.

Хорошо еще, что это было в такое время, когда плакать-то вовсе было некогда: то подвернется под руку такой милый цветок, который так сам и впрыгивает в очи резвушки Васи, то зеленый бархатный лужок сам нежно подманивает маленького Васю покататься, да поваляться по нем, то там из-за куста вспорхнет и заиграет перед Васей, как радуга – пестрая бабочка, то здесь вместо мамы улыбнется ему и приголубит его само ясное божье солнышко.

И вот Вася забыл уже, что его обидели тятя с мамой, и вот Вася не сердится уже на то, что его отогнали от себя мама с тятей. И этим чудным забвением ребенок как будто хочет сказать нам: «Я чистый младенец; у меня есть другая нежная мама, она меня никогда не обидит и не отгонит, эта ласковая мама моя – мать природа». И этим ангельским незлобием ребенок как будто хочет сказать нам: «я святой младенец; у меня есть другой нежный тятя, он меня никогда не обидит и не отгонит, – этот ласковый мой новый тятя – отец мой небесный – бог!»

Да, да! мое дорогое дитя! отжившим сердцем моим чувствую, что ты говоришь мне вечную правду, и веруя в тебя, мой непорочный младенец, я утверждаю вечную истину слов твоих словом великой книги: «Не возбраняйте детям приходить ко Мне».

Вот как я представил тебе, читатель, моего пятилетнего младенца Васю. Но что такое пятилетний ребенок у таких родителей, как наши чем-то вечно занятые крепостные люди? Не есть ли это мешок, напичканный до сыта грубою пищей от черствого стола или месячины, и разве еще изредка дополненный ворованными лакомствами от сытного господского стола? Безошибочно можно сказать, что вся его физическая жизнь заключается в пяти только словах: есть, пить, спать и играть, а пятого нельзя уже и сказать. А умственное развитие такого ребенка ограничивается любопытством его глаза и памятью; он знает название многих предметов и вовсе не знает их настоящего употребления или назначения; он знает несколько десятков счета и вовсе не знает его настоящего применения к делу; он с грехом пополам заучивает название дней недели, без порядка, и много-много разве при строгости родителей – узнает, что среда и пятница дни постные, а воскресенье – это праздник. Все нравственное его убеждение есть безусловное повиновение воле родительской и начинается и оканчивается оно только бранью матери, и угрозами отца и отцом, да иногда разве – при резвости и упрямстве ребенка – плесками, теребачками, подзатыльниками и прутом. Все его религиозное понимание заканчивается заучиванием той молитвы, которую нанесла над ним бабушка Сампсониха, при его появлении на свет божий, да много-много разве еще знанием наизусть: «богородицы диварадавайся». О боге ребенок знает только то, что он у мамы, в чулане, висит в переднем углу на веревочке, или стоит на божнице в медном облачении, за стеклышком, и что у него черное лицо; – разве еще ненароком узнает от кого-нибудь, что бог живет на небесах, там, дале-е-ко…

Что же из него должно выйти? Что? если ко всему этому присоедините еще целую дворню учителей, беспрестанно своими живыми примерами поучающих ребенка и тому, и сему, и одному, и десятому – и вовсе уж не тому, чему нужно бы учить маленького пятилетнего ребенка. А между тем в этом пятилетнем ребенке, при таком неудовлетворенном состоянии и при такой страшной суете и деятельности, беспрестанно затрагивается не только любопытство, а даже и сердчишко его и маленький его ум. Вот настоящее положение моего пятилетнего Васи.

Рассмотрим же теперь, чем в особенности затронуто было, в настоящий период, его любопытство. Первая картина, которая в особенности затронула его любопытство и ярко сверкнула пред очами ребенка, как что-то целое и даже с ним нераздельное и неделимое – это рождение брата его Вани. Рождение Васина брата Вани было вот как. Раз как-то Вася, проснувшись утром, заметил, что у него пропала мама. Во всех таких пропажах Вася имел обыкновение реветь, ибо вперед уже был уверен в том, что ему стоит только покрепче рявкнуть, так непременно кто-нибудь из двух – тятя, или мама – а уж явятся на свидание и утешат сироту в уединении. Но на этот раз случилось как-то не так; и мама не приходила, и тятя не являлся, а просто какая-то голосистая бабенка закричала на него с печки: «Васька, шкура-сте долой, что ты глотку-то дерешь, жаба-те в горло! Наткось поди наладил: мама да яма! Мамка твоя в бане, ступай туда; она там тебе братишку родила. На-ка вот: штанишки-то надевай, что ли!»

Вася очнулся и как будто образумел. «Пожалуй, – подумал он, – и штанишки можно ведь надеть, когда мама братца родила – надобно его посмотреть». Вася после того живо напялил на себя амуницию и тотчас покатил в баню. Отец с удивлением спросил его в дверях: «ты, брат, зачем сюда появился? тебя кто звал?» Однако после того тотчас показал ему маленького нового брата, красного как говядина, а даже прибавил: «видишь, как он спит?»

Рождение Вани, читатель мой, для тебя не так уже интересно. Бабушка Сампсониха – дай ей бог царство небесное – отживши последний сотенный год своей славной тысяче-внучатной жизни, переселилась в вечность! Новая бабушка Сидориха не только не умела отхватать этак что-нибудь замысловатое: – там дунуть, плюнуть или пошипеть на нечистого да отогнать нелегкого воскресной молитвой, не умела даже пупочка детского порядком перевязать, – допустила-таки надуть грыжу. Сама мама, состарившаяся пятью годами, уже гораздо хилее перенесла этот обычный период, к которому верно и в восемнадцатый раз нельзя женщине легко привыкнуть. Она даже на самый сердечный вопрос: «Как для нее назвать нового ее сынка?» – махнула как-то отчаянно рукой и только вяло выговорила: «Ну, зовите, как хотите, Господь с ним!.. Всякие были у меня, матушка Сидоровна, и Сергеи, и Андреи, да проку-то в них как-то все мало – непрочны больно, только и знай, что хорони да рожай. Не стоит и иметь – о их вовсе: только одно горе с ними…» На что, впрочем, Сидориха тихо ответила: «Ну, полно, Семеновна, грешить-то! когда не стоит ничего? что уж это, больно? кормилец, чай, будет тоже? – сын вишь». Но в самом голосе Сидорихи слышалось, что и сама она мало веровала в новорожденного – ибо новенький братик Васи ни крепостию мышц, ни упругостию тела нисколько не походил на Васю новорожденного, а был так какая-то неподвижная разваренная свекловица. Самый тятя как будто осовел, как будто он устал уже и крестить и хоронить детей своих: он не пошел даже искать и кума с кумою, махнул как-то горько рукой, и просто тут же из дворни отрядил, как на барщину, портного Аскалона да коровницу Лепестинью, и они в этот же день за обедню отнесли в церковь новорожденного Ваньку. Кума даже объявила Васе, что они идут в церковь за тем, чтобы нового братца его ввести в «крестьянскую веру». Вася любил всякие новости и потому тотчас с кумой же борзо отправился в церковь, чтоб высмотреть подробно, как это там будут еще водить нового его братца. Но напрасно и ходил; пошел-то он было и бодро да оселся: вовсе ничего для него не было веселого и в церкви. Просто сторож Романы с храпом натаскал холодной воды и вылил ее в какую-то большую медную рюмку с донышком, которая стояла в углу на полу. Потапыч, дьячок, бегая взад и вперед суетливо по церкви, выронил уголек из кадила и наклонясь, чтоб поймать его, жалостливо пропел что-то. Парамоныч, дьячок, в темном углу невнятно читал какую-то божественную молитву, а иногда задумавшись почесывал у себя за ухом. Молодой нос опушился уже бородой, и служил медленнее, важнее, чем пять лет тому назад.

По возвращении из церкви, вместо курника съели только пирог с горохом, да закусили огурцом: это потому, что и день был постный да и новорожденного назвали Иваном Постным. А потом дальше так и пошло все плоховато, да ветховато, да гниловато.

Иному новорожденному маменька, пожалуй, заготовит еще и распашоночки какие-нибудь батистовые, с заграничными кружевами, да одеяльце стеганное атласное, а то и на лебяжьем пуху; а у вашего Вани-постного и рубашоночки не оказалось порядочной, не только теплого халата. Мама, видишь, вовсе не рассчитывала, что у нее родится еще какой-нибудь бедный Ваня, кроме ее боженного и молевого дитятки Расвасюрыньки: ну так ничего и не думала сначала-то, а потом было и задумала, да за хлопотами, да за суетой все как-то и шить-то было некогда.

Вместо беседки, в которой Вася беседовал в старые годы с Сампсонихой, теперь повесили лукошко, в котором индейка выводила в эту зиму пырышат; – вот в лукошко-то и высадили Ваню запросто, как пырышенка. Это, видите, все потому так случилось, что Марфа Семеновна, давши себе слово никогда более не родить, подарила еще в третьем году Васину колыбельку какой-то бедной солдатке, у которой муж был уже лет двадцать пять на царской службе. Индейское проклятое корыто с первых же дней как-то ненароком спрыгнуло с оцепа, и маленький крошка Ваня так брякнулся об пол, что у него закрылись глазенки и он полчаса лежал неподвижно, белый как полотно. Сидориха уж только и отходила его от смерти, подувая ему в плешивую голову – в темя.

А там и недели не прошло, как Вася заполз по глупости в индейское корыто приголубить своего братца Ваню да так родственно бросился ему в объятия, что левым мизинцем чуть было и глаз не выковырнул ему, вместо изюмины, – впрочем не многим поплатился Ваня за это свидание: разорвалось немножко с краешку веко – и только! На третий день после того ловкий Вася, в качестве хорошей молочной кормилицы, чуть было не утопил возлюбленного братца в молочке. А кажись ведь ничего и не сделал такого: просто только приставил рожек себе ко рту, понатужился немного, да дунул в него. А вышла вон какая оказия: молоко точно из пожарной трубы так ударило и в рот и в глаза Ване-постному, что тот чуть совсем не подавился братцевым угощением. А через денек и опять вышла новая история: у новой кормилицы Ваня чуть было не проглотил соску! Мама даже в толк не могла взять, как это все случается: лайка, что ли, была гнила, или ниточка – только сосочка сорвалась с рожка-то да как прыгнет, шельма, в горло, словно устрица – так было там и засела, да уж мама постаралась – вытащила ее оттуда за хвост. А через два денька еще случилось с Ваней две новых истории, на которые уж мама за недосугом своим да беготней только махнула рукой да добавила, убегая в погреб: «Ах, Ванька, Ванька несчастный, и накормить-то тебя некогда!»

А на несчастного Ваню к году еще и немочи напали. Злобная золотуха такой ему подставила желвак в подзатылину, вместо подушки, что бедному Ване и лежать-то на спинке было невозможно. А за этим (вероятно, еще мало было) так потянула Ваню за левое ухо, что и глаз-то левый искосила ему на всю жизнь. Сама мама, которая не совсем-то долюбливала Ваню, и та грустно над ним выговорила: «Эх, Ваня, Ваня несчастный, хоть бы ты умер у меня; и Господь-то тебя не прибирает!..» На что Ваня смотрел только с удивлением своими большими синими глазами.

И в самом деле с Ваней все что-то не так клеилось, и как с Васей. Уж, кажется, самое близкое к Ване существо, бабушка Сидориха, и та как-то недолюбливала его писку, хвори и неуемного плача, и та скажет этак изредка: «Господи! что это с этим ребенком маята-то какая, какой он неуемчивый-то!» А потом и пошла опять: «У! шелопоглазый-пучеглазик! вылупил уж опять луковицы-то, не уймешься ты верно никогда, каторжник! Эк, опять глотку-то раздирает! Лежи! А то буку приведу». И за этими убеждениями Сидориха примется пугать Ваню (обидно даже сказать – чем) или маминой козой Машкой, или просто скрипучим колесом у телеги. Вавила дворник пойдет за водой, у него заскрипит колесо, а Сидориха уверяет, что это за Ваней коза пришла. А после этого еще в добавок так страшно выворотит свою черную косматую шубищу, что и сам неустрашимый Вася и тот затрясется от внезапного ужаса, а у трусливого Вани, так просто выпученные его глаза выворотятся на левую сторону. Полуторых годов чуть было какая-то соседняя свинья не съела Ваню, хорошо еще, что за него заступился отчаянный Цепляй, да соседней свинье оторвал за это напрочь левое ухо. Дальше, барыня Марья Александровна не обратила никакого внимания на Ваню; когда он в первый раз пришел поцеловать у нее ручку: это потому, конечно, что к этому времени Марья Александровна развела и своих собственных детенышей чуть ли не косой десяток. «Мне, – говорит, – и свои-то надоедают криком – несите этого вон! не сметь и носить его в горницу!» Вот и только! А пальчиком опять подманила к себе Лили с кормилкой. Василий Иваныч был верно такого же мнения, что своя рубашка к телу ближе. Словом, с Ваней все было иначе, нежели с Васей. И если кто не изменился в ласках к Ване маленькому, так это одни только дворовые бабенки да собачонки, особенно последние – те так и остались с ним приятелями по возрасту, как и с Васей. Да и то, я думаю, это осталось в них по привычке; мне кажется, у них уж так было заведено: они и перед губернатором виляли хвостом, если он приезжал к господам в гости, и перед немцем булочником виляли, если он приносил свои заскорблые хлебы немецкие, сильно засиженные русскими мухами, и перед трубочистом виляли, когда он приходил чистить барские трубы, и к жиду Марейке ласкались они, когда он хотел купить их на выделку собачьего меха, вместо бобра… Такая уж была верно ласковая собачья дворовая порода!

А прочая природа, не знаю, была ли сколько-нибудь ласковее к Ване. Первый, самый близкий, сивый тятин мерин – и тот оказался против Вани какой-то злой мачехой: ну, как через двадцать старых лет так вздумал вдруг разыграться и так копытом зацепил Ване за ухо, что некрепкую Ванину кожу пришлось зашивать и чинить ниткой. Тятя с мамой так и ахнули; они решительно не могли надивиться: как старый сивый мерин мог у них через двадцать лет так разыграться? «Еще слава богу, – говорили, – что по уху, не по голове, а то так на месте бы и уложил». Вот как недоброжелателен был против Вани и даже сам сивый тятинькин мерин, чего же ему, бедному, должно было ожидать от чужих лошадей, собак, свиней и козлов? Конечно, всякая чужая свинья готова была проглотить его целиком. Одним словом, рассматривая жизнь Вани с правой и левой стороны, ясно было видно, что это человек простой, ясно было даже видно, что он и рожден-то без сорочки, хотя этого нам и не сказывала бабушка Сидориха.

Но пока довольно. Теперь мы обратим внимание на то, что в особенности затрагивало маленькое сердчишко Васи, к чему он в это время более был привязан и кого в особенности бессознательно любил.

Не получивши от пеленок правильного понимания об окружающем мире, Вася начал уже и с этих нежных лет мало по малу относиться к нему как-то враждебно. Вместо чистого наслаждения милым цветком, он уже находил наслаждение другое – человеческое: растерзать его милую головку, расщипать его чудную красоту и, как прах земной, развеять его по земле; вместо того, чтоб любоваться милой и пестрой бабочкой, Вася уже изобретал средства, как бы поймать эту милую бабочку, и потом, наигравшись ею, оборвать ее прелестные крылышки и растерзать это маленькое существо. Наконец далее: чувствуя в себе какую-то особенно-животную силу, любуясь милым воробушком издали, Вася в то же время загребал в маленькую горстишку свою большой камень и силился уже половчее запустить его так, чтоб пополам перешибить этого маленького крошку-воробушка. С голубями он поступал отнюдь не почетнее, – о галках и воронах нечего и говорить. А против мух и тараканов, которых мама с Ионовной и тятя с Анхимычем называли зловредным гадом, Вася оказался самый зловредный человек. Мух, например, он выучился необыкновенно ловко хватать горстью со стола, на кухне (где была главная столица мушиного королевства), и после каждого взмаха, поднося еще кулак к уху и послушавши, как в нем ревет целый пчелиный рой, бесчеловечно швырял их всех в лохань с помоями, или, размахнувшись, сильно хватал об пол и еще подробно рассматривал, много ли он из них сразу до смерти заколотил. Гораздо снисходительнее обращался он с тараканами. Забившись на печь (где была главная столица тмутараканского царства), он хватал за ус рыжака, выглядывающего на него с удивлением из щели, обрывал ему ноги и только вывешивал его за усы. Более всего любил он рассматривать тараканье яйцо, похожее на маленький дорожный чемодан, до того укладистый, что в чемодане этом помещается до пятидесяти новеньких таракашков, которые когда все выползут, так делается непостижимо, как они могли все поместиться в такой маленькой квартирке, которая, право, теснее еще чиновничьей квартиры в Петербурге. Вася делал также бойкое нападение на пауков, и – к несчастию же всех пауков – в это время он узнал от Ионовны, что тому прощается даже сорок грехов, кто убивает паука. И вот, узнавши, что несчастные долговязые секи-ноги были самые смиренные и плохие пауки, Вася засел их ловить и не более, как в один счастливый месяц передушил их бездну. С раннего утра вплоть до глубокой ночи он только тем и занимался, что выдергивал длинные ноги коси-ногов, клал их на стекло или на что-нибудь гладкое, и беспрестанно повторял над ними: «Коси нога, коси нога!» До тех пор, пока эти ноги не переставали судорожно подергиваться, или косить. За этим клалась на стекло новая свежая пара ног, которая для удовольствия Васи должна была тоже без туловища поплясать по стеклу. Впрочем, в настоящее время Вася был уже смел не только против одних коси-ногов, секи-ногов, или, по-ученому, косарей он даже, по приглашению мамы, ловил с ней и мышей в амбаре, в крупе, да не только изловчался смести крылом в воду маленького серенького злодея, а прямо даже ухищрялся подсечь его на бегу.

Впрочем, эти бессознательные, неразумные шалости, где еще вовсе не намекалось на то, что значит умертвить или убить, происходили, конечно, более от резвости ребенка, нежели от жестокости его сердца. Да, по моему трудно допустить теплую мысль, будто человек может родиться с жестоким сердцем. Не направление ли во всем этом виновато? Очеркивая злодеяния моего маленького резвушки, мне хочется заступиться за него и не только извинить, а прямо оправдать его перед вами: ибо и соприкасаясь к такому жесткому миру, как барская дворня, сердце маленького Васи в это время было готово еще на многое мягкое и доброе. И вот тому примеры.

При сломке старого флигеля отец подарил Васе пару вынутых из гнезда, маленьких и слабеньких желто-шелковых голубят, и при этом растолковал Васе, как только мог, что они теперь сиротки – без тяти и мамы – и потому так жалобно пищат; растолковал также, что они голодны и что их надобно бы покормить. Вася тотчас вызвался быть голубиной мамой и в тот же день выучился от отца своего – изо рта кормить птенцов своих творогом, и заботливо выполнял эту материнскую обязанность до совершеннолетия своих детей. Правда, что в то же время он невзлюбил другую пару – маленьких, синих и голых галченят: тех он называл не иначе, как обжорами, не мог слушать, когда они кричали по-галочьи, и даже не решался брать в руки холодное их тело. Но все-таки, когда мама растолковала ему, что и эти без матери умрут с-голоду, Вася вызвался тотчас и этих воспитывать. Конечно, воспитание последних было похоже на воспитание пасынков, и Вася никак не решался кормить галчат изо рта, уверяя маму, что они и губу его откусят; но все-таки, из сожаления, каждодневно забивал крикунам своим, в широкие их рты, порядочные куски каши, и они все-таки не умирали, глотая пилюли от нового своего родителя. А когда этот родитель добирался до горшочка Ванина, так отпускал им, как пансионерам, по порции и молочной кашки.

Рассматривая сердечную жизнь моего маленького Васи, я готов здесь до мелочей представить еще и другие события, где она проявлялась.

Вася, например, с удовольствием посматривал, как отцовский легавый кобель Евтушка, что-то в особенности злобный против котлет, отлично подбирался к ним на кухню, через окошко, и еще так дружелюбно посматривая стеклянными глазами на повара Анхимыча, шельмовски пошевеливал перед ним хвостом. Вася не только веселился сердцем, что у тяти его такой ловкий пес, Вася даже прямо разражался громким смехом, когда ловец-Евтушка, из-под самого Анхимычева носа, выхватывал-таки себе подачку, да так ловко, что Вася не успевал вовремя вскрикнуть: «Посмотрите, посмотрите, Анхимыч, этакий подлец Евутшка-то, какую опять изловил штуку!» – За то с сокрушением сердца посматривал Вася на глупую Алоизу, которая, как нищая ханжа, с поникнутой головой, заходила блудить на кухню в двери и тоже протягивала глупый свой нос к остальным котлетам. Вася вперед уже чувствовал, что ловкий поваренок Типка поддаст Алоизе кипятку с-заду, как на каменку, и ребяческое сердце его сжималось от боли; когда Вася заслыхивал жалобное южание[7] Алоизы, похожее на плачь человека, он как будто пугался, и слезой подергивало его детские глаза, когда он смотрел на бедную Алоизу, ползущую как ребенок, или вертящуюся на одном месте, как кубарь.

Эту сердечную нежность, теплоту и соболезнование ко всему окружающему в нем еще более поддерживала сама мама. В этот нежный период Вася более всего на свете любил маму, слушался ее безусловно и постоянно был при ней. Тятя заметен был более по гостинцам с базара и употреблялся еще только для острастки Васи, а от мамы Вася получал первые свои убеждения, около мамы учился он мыслить и маме же доверял первые свои незрелые, глуповатые мыслишки… конечно, когда маме было время с ним толковать или терпеливо его выслушивать.

Нежные их отношения можно видеть и из случаев таких, например: Вася не только с особенной заботливостью кормил маленьких маминых цыплят яичком (которое сам даже и рубил как можно мельче, чтобы крошки не подавились), он даже иногда подкарауливал и летающего над пырышатами ястреба и с страшным испугом прибегал к маме объявить такую неминучую беду. С особенною нежностью слушал он, как его звонкая мама заливалась на заднем дворе, с любовью подманивая к себе бестолковых птенцов своих: «Пыр, пыр, пыр!» – или вдруг строго вскрикивала: «Цыпышь, вы, чертенята этакие! Тига, вы, лешие!» Он даже с любовью поглядывал, как мама, шепча и поплевывая налево, мыла из корытца ножки новокупленному цыпленку, затем, чтобы тот не сбежал у нее со двора. Он даже как будто сердился на тятю, когда тот, проходя мимо в амбар свой, кричал на маму: «Полно тебе бабьими глупостями заниматься-то! Ты лучше отруби ему ноги-то, вот он тогда и не уйдет от тебя никуда. А то с ворожбой-то твоей да с чертовщиной… Выпусти-ка его из хлева-то, как он прыгает, – он тебе хвост-от покажет». На что кроткая мама отвечала только: «Ну, когда же хвост покажет! Что пустяки-то говоришь? не покажет он хвоста!» И все-таки с шепотом домывала ножки до конца. А Вася был на ее же стороне: Вася и сам был того же мнения, что маленький цыпленок не покажет маме хвоста.

Вместе с мамой потешались они над плутоватым ее цыпленочком Оборвышем, который хотя всех был меньше, но при этом всех сметливее и шельмоватее. Оборвыш, например, всегда ложился на землю в то время, когда мама кидала кашу всем своим воспитанникам-цыплятам, и когда прочие глупцы бегали по нем, топтали его, с писком поднимая к верху носы и бестолково прося еще корму, Оборвыш, лежа под ними, выклевывал всю кашу, и так за всех наедался, что кожа на нем раздувалась, как пузырь, и жесткое перье поднималось, как на еже щетина; так что этот плутоватый Оборвыш и маму занимал до улыбки, да и Вася смеялся до слез, указывая на раздутого карапузика и повторяя: «вон как опять налопался, мама, – смотри!»

А после веселого смеха над Оборвышем, они вместе с мамой горевали о молодом котике Мурыске, который подрос было с такими славными усищами, да Вавила дворник нечаянно-злобно перешиб его избной дверью; вместе с мамой тужили они также о кончине хилой маминой курочки Анны Андревны. И так это все было горько, что Вася дал маме родственное обещание обоих покойников богато и пышно похоронить, под сараем, и даже поставить над ними монументы из кирпича, а если достанет силы, так, пожалуй, взворотить и надгробные камни из тяжелого алебастра.

Маме же Вася жаловался на то, что теперь ему скучно без молодого и резвого Мурыски, и в маминых же глазах припадал к шее мурыскиной сестры, Маришки, и нежно ей выговаривал: «что, Маришинька, скончался брат-от твой? – теперь и не с кем поиграть-то тебе, бедной» – а действительно молодой бедной Маришке не с кем было поиграть, потому что серьезный старый кот Васька спасался все в кладовых и подвалах. А бедная молодая Маришка оставалась дома одна и от скуки загребала себе в окошко лапкой гостей с улицы. А иной раз, например, заслышавши свою маму, звонко кричащую: «цип, цип, цип!» Вася весело прибегал и вступал с нею в разговор такого рода:

– Мама, а мама! отчего эта курочка с коротеньким хвостиком, а эта вон с каким хохлатым?

– Это, сынок, петух называется, а не курица.

– А-а… Что же, кто петух-то, значит, мама, такая же ведь курочка?

– Ну когда же курочка, – поправляла мама с ласковой улыбкой: – не курочка, а петушок; – это мужчинка значит, а курочка-то девушка.

– А-а!.. А что, мама, петушок яички-то несет, что ли? Такие же, как курочка, или большие?

– Ну вот, глупенький… Ну когда петух несет яйца! Петухи никогда не несутся.

– Ну, так что же, мама, его в пирог не изрежут?

– Ну, потому не колят петуха, что он нужен бывает.

– А?.. нужен бывает? Да зачем же он, мама, нужен-то бывает: ведь он яичек-то не несет?.. а?.. мама?..

Мама при последнем вопросе переставала улыбаться. Она даже как-то особенно нахмуривала левую бровь и отвечала с запиночкой: «Ну, это… ты, сынок, там когда-нибудь сам после узнаешь».

Из чего Вася выводил свое собственное заключение, что-то верно мама и сама-то не совсем твердо знает. И стал после того бессознательно отличать петушка-утиного от курочки-уточки, и стал даже приходить к матери с жалобой: что селезень, петушок-утиный, все дерется с уточкой, да кричит на все, да теребит ее за хохолок. Да стал рассказывать маме, что петушок ее голландский Антошка-долговязый все только похаживает, да курочек к себе подманивает, да покрикивает: сам не клюет, а любит только их угощать – так весь навозик им и пожертвовал.

Вот каковы были понятия Васи в этот период его жизни. И как бы мне хотелось, мой дорогой читатель, еще подолее задержать перед тобою этот непорочный образ милого моего ребенка. Но… увы, мой бесценный читатель! жизненный напор, как в худое днище ладейки, начал уже отовсюду сочиться в душу ребенка, и милый мой дорогой Вася начал уже проявлять такие поступки, которые сами собой заговаривали ясно, что его начинает топить уже жизнь – и вот уже обхватывает его она – великая, как океан – в свои роковые пучины!

Да, и с пяти лет уже стало заметно, что пытливому ребенку Васе было очень недостаточно одного обыденного животно-бессловесного мира. Воробышки, голубки, котятки, азоры, шиверюшки – и даже самый глупый Ваня с ними – говорить ничего не умели, а Васе часто хотелось уже и поговорить. И как на беду еще тяте с мамой вечно было некогда; Ионовна – целое лето на богомольях, а Анхимыч все только жарил да варил и ничего не говорил.

Оставленный и брошенный всеми, Вася пускался в новые, изобретенные им для убивания времени, игры. Он, например, от нечего-делать стриг иногда ножницами блины, или в масляный блин завертывал ломоть хлеба, чтобы вкуснее поесть, или, еще лучше, выкусывал в блине четыре дырки, надевал этот блин себе на рожицу, как маску, просовывал в последнюю дыру язык и поддразнивал им маленького, удивленного Ваню. Когда бестолковый Ваня расчухивал, что под блином сидит сам Вася, он начинал ухмыляться и протягивать к блину лапки. Васе в это время делалось как будто немного веселее; ну, а все скучно, потому что Ваня ничего еще не говорит.

И вот из всего этого вышло наконец то, что, несмотря на запрещения мамыньки не уходить далеко от ворот и не связываться крепко с уличными мальчишками, которые, говорит, зашибут еще Ваню, – Вася не вытерпел, свел-таки знакомство и с Ванькой-рыжим, и с Матюшкой-разбойником и с Акулькой-сверстницей, которую барин называл еще девкой-чернавкой – и даже с соседними полунемцами, детьми настоящего немца столяра.

Что же сказать вам о новом знакомстве и друзьях Васи? Если бы я был смелый аналитик сердца человеческого и его духовных сил, я не затруднился бы найти место для новых друзей Васи в кругу мировых существ, а теперь я не знаю, как их точнее и определить? Это были не кутята и не волчата, потому что имели дар слова и что-то лепетали по человечьи; а с другой стороны, разбирая жизнь их, мысль и слово, никак нельзя предположить, чтоб это было люди-дети, имеющие что-либо общее с человеком – в настоящем смысле этого слова. Они даже не были чем-то средним между человеком и домашним животным, – и если кому-либо из них принадлежит это почетное место, так разве только Оленьке Почечкину и Акульке-сверстнице, которые, хотя и бегали по-собачьи, травили телят и кошек по-зверски, кусались по-волчьи и царапались по-кошачьи, но все-таки имели на себе облик человечий: опрятно ходили, причесывали волосы и даже изредка отмывали себе руки и лицо; эти не только говорили, даже и ругались как-то нежно и благородно. Прочие же приятели Васи и этого благородства не имели, а были – если можно так выразиться – какое-то особенное домашнее зверье, сильно испорченное нахальным воспитанием дворовой, людской и конюшни, да окончательно загаженное наречием заднего скотного и скотского двора. Ванька, например, рыжий: он был вовсе не то, что называется уличный мальчишка, а мальчишка-мерзавец в полном значении этого слова. Он переругивал всякого кучера вдоль и поперек самыми крупными, размашисто-широкими перебранками. Самое удалое его лихачество заключалось в том, что он за кусок калача, или копейку съедал на показ цельную свечу и еще торжественно допрашивал зрителей: «Каково?» Самая веселая его штука заключалась в том, что он веснушчатый свой нос и даже вместе с головой засовывал минут на десять в парной назем, чтоб распотешить всю честную компанию кучеров и форейторов, которые, залпом хохоча над представлением Ваньки, кричали еще ему в похвалу: «Ай да Ванюшка, молодец!» Матюшка-разбойник был зверь совершенно другого сорта: приземистый и коренастый, он сцеплялся со всеми уличными мальчишками и, несмотря на то, что в побоищах этих и глаз ему покосили, и вечно ходил он с синяками и подставленными под глазенки фонарями, все-таки был грозен для всего детского робкого народонаселения. Матюшка-разбойник, в случае нападения большого человека лихо хватал даже острую кость или горлышко бутылки и, размахивая ими, с налитыми кровью глазенками, кричал почти с неестественным скрежетанием зубов: «Подойди только, так и разражу!» Самые удалые фарсы его заключались в том, что он стоял на одной ноге на домовой трубе, и, кувыркнувшись в воздухе, верно спрыгивал на конец крыши и плясал тут в присядку так же смело, как и по забору, убитому железными гвоздями, торчащими вверх наподобие гребенки. Самая важная его штука заключалась в том, что Матюшка-разбойник, на показ, со словами: «раз, два, три!» проглатывал нежеванным живого черного таракана, с божбой уверяя, что он шевелится у него в брюхе, и еще, залихватски обращаясь к оторопевшему Васе, приговаривал: «А ты, брат Васька, дрянь, вкусу не знаешь: это просто черносливинка-матушка, вот что!»

Вот те образцовые типы, с которых Вася, как с модных львов гостиных, должен был заимствовать для себя свой новый модный покрой. И признаться, если кто из приятелей поближе подходил к Васе по характеру, трусости, робости и детской простоте, так это дети Богдана Иваныча, или Ивана Богданыча – что-то вроде этого. Карлуша и Карпуша сначала и очень было снюхались с Васей, даже частенько стали к нему похаживать, да вдруг – черт знает, что с ними сделалось – в них оказалось что-то этакое немецкое: они вдруг стали прислушиваться, да присматриваться, да ахать, да вылуплять белки свои, похожие на луковицу, да заговаривать с Васей по-русски так закомуристо, что и сам черт их не разберет; даже форейтор Никишка, этот уж стал над ними смеяться, да стал называть их «немчура, картофельное брюхо, крахмальные ноги». А потому так и вошло на разлад между Русью-матушкой и немцами-карлушами: чуть Вася дунет этак одного – ну тотчас оба в слезы, как будто слезы-то у них были вовсе не покупные. Так и не сошлись. Чуть этак маленькая завороха – смотришь, сам немец тащится к дворецкому, дворецкий зовет Васю на расправу – к допросу: как было дело? А потом и пошла писать, – так и расклеились со столярятами. Ну, за то крепче всего склеился Вася с Оленькой Почечкиным, с которым они не только ходили в сад мечтать около малины и крыжовника; часто даже видали их рядышком висящими на высоком дереве. Акулька-сверстница запрягалась, как лошадь, в салазки и тележки, а если не ездил еще Вася на ней верхом, так собственно только потому, что Акулька была мала и бессильна.

Вот тот приятельский кружок, в котором Вася повел было свои маленькие дела. Был ли Вася сердцем привязан к этому кружку? – я этого, читатель, тебе не скажу; узнаешь впоследствии. А теперь я сообщу тебе только, для порядка событий, что, несмотря на новые запрещения, новые подтверждения, новые угрозы маменьки, не связываться с такими головорезами, Вася свел-таки знакомство с целым кварталом и часто-часто стал к соседям не только похаживать, даже через заборы помахивать, а Ваню маленького протаскивать за собою туда же сквозь заборные дыры, или собачьи подлазы.

Вот так-то и началось дальнейшее развитие ребенка. Сначала опытные в шалостях соседи смеялись только над простотой Васи, как над глупостью, и делали с ним истинно злодейские штуки. Уверят, например, Васю, что белый, заиндевелый топор – в сахаре, и предложат Васе лизнуть. Вася так лизнет, что с половины языка примерзшая кожа останется на топоре. А приятели еще потешаются: – смешно, – рады – надули фефелу.

Потом ученые соседи обучили Васю прыгать по улице на одной ноге и кричать, бестолково вылупив глаза: «Дождик, дождик, перестань, мы поедем во Рязань, богу молиться, Христу поклониться!» И Вася, как жрец Ваала, беснующийся перед жертвенником, взывал о прекращении дождя, в то время, когда дождя вовсе и не было. В дополнение к этой нелепице выучили его говорить еще чепуху такого рода: «Убоихса зело, чтобы в наше село сила вражья не вступила, сиречь перцу не дала». А за этим выучили его еще тверже выговаривать вот и такой длинный вздор: «Первелики, другелики, трынцы, волынцы, четверо – дранцы, пятой – ладов, шахман – лохман, шишел – вышел, Родивон – поди вон!» И хотя эта соседская ученая дичь, по нашему человеческому разумению, не имеет никакого применения и даже здравого смысла, однако – по мнению ученых соседей Васиных – не знаться – считалось за решительное невежество, и того даже не принимали в военные игры, кто не знал этой закомуристой чепухи, – точно так же, как у нас не признают того за врача, кто не знает твердо того языка, которым говорили на кухне Цицерона. И Вася, чтобы попасть в компанию ученых соседей, должен был твердо знать всякую соседскую дичь. Что же делать? такие уж положены были соседями условия: ученики должны знать то, что задают учители.

После того, снюхавшись поближе, ученые соседи заманили Васю пробежаться с ними взапуски около всего квартала, в крещенские морозы – босиком. Это кругосветное путешествие было так жутко для неопытного в этом деле новичка Васи, что, по возвращении с бегу, окоченевшие ноги свои он засунул под плиту на кухне, как головешки, и несмотря на сильный кухонный огонь, они не могли отогреться ранее, как через полчаса! И хотя Вася плакал над своими крепкими русскими отмороженными ногами так же горько, как барыня, носящая шляпочку французскую на морозище русском, однако не утерпел – опять ушел к соседям.

Зато ученые соседи осмелевшего Васю начали понемногу натравливать даже и против таких передовых личностей, каковы, например, были Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник-косоглазый. И этим Вася издали начинал уже покрикивать нечто вроде такого собачьего подзадоривания: «Рыжий красного спросил, чем ты голову красил?» Или Матьке-косому: «Косой заяц, нанес яиц, вывел детей косых чертей!» Конечно оно, за все за это, сплоховавшему Васе временем и очень-таки больно доставалось; ну, да за теребачкой он так же не гнался, как русский мужичок за зуботычиной и тычком; наплевать, говорит, на все это: до свадьбы заживет! За то уж канальски стал смел.

Он не только стал покрикивать прямо в глаза Ваське-рыжему: «Рыжая собака! рыжий семерых выжил!» или Матюшке с правого прямого глазу: «Косой черт! цыганенок!», стал даже покрикивать дремавшему на бочке водовозу: «Эй, дядя, смотри: ось-то в колесе!» да так громко, что проснувшийся водовоз начинал вертеться на бочке, как на шиле, и заглядывать с обеих сторон под телегу, чтоб распознать окончательно, что в са́мом деле случилось с его экипажем, на что ему указал добрый мальчик. А добрый мальчик захохочет со всей челядью, подожмет еще одну ногу к заду, а на другой ускачет в сторону, как воробей. И этого всего мало; он стал даже из-за забора покрикивать идущему с ношей ярмарочному татарину: «Князь-лошадиный! татарин-собака! татарин, кошку ожарил!» Покрикивал даже с крыши и крещеному жиду Марейке: «Эй, Зюзя! жид, свиное ухо! Иуда христопродавец!» и не только покрикивал, а как-то особенно ловко свертывал полы своего сюртучишка наподобие свиного уха и показывал эти уши из-за трубы рассерженному Марейке. Не щадил он даже и семинаристов и тем ловко кричал вдогонку: «Поповичи-дергачи! шиняшка, и-го-го! жеребята! дурья-порода! птру-со, птру-со!» А под конец так даже до того стал смел Вася, что и голодным приказным, поздно-бегущим из должности, покрикивал смело сквозь щели забора: «Срокули, стрекуляция! канцелярское семя, приказеры, крючки, приказная строка!»

И все сходило ему с рук. Сходило ему с рук и самое катанье на бешеных лошадях с пьяными кучерами, когда объезжали они бешеную русскую тройку барскую; цел он оставался в то время, когда форейтор Никишка, растерявши всех пьяных кучеров, каким-то чудом привозил Васю одного домой; сходило ему даже бешеное бросанье на запятки чужих санишек, или на дровни мужицкие в то время, когда они во весь опор мчались вдоль улицы. Да и мало ли что ему сходило – всего даже не перечтешь! Ну, за то скоро узнал он все уличные школьничества: стал хорошо играть в свайку, прекрасно в козны, отлично клеил змей с трещоткой, и как кошка стал цепок на заборах, и как векша стал он лазить по углам и крышам.

А что касается до стравливания Азора и Цепляя с чужими собачонками, телятами и боровами, так Вася так ловко выучился их взыкать, как взыкает только самый ловкий доезжачий в отъезжем поле. Часто даже случалось так, что глупый теляш, вылупив с испугу оловянные глаза и поднявши при этом хвост строкой, как полусумасшедший забегал сдуру туда, откуда приходилось вытаскивать его из ямы народом, всего опачканного желтою краской. Боровов, по приказанию Васи, рыжий Пальмерстон выводил вежливо за ухо на улицу и, несмотря на страшный визг их, провожал всякого до угла и разве только там уже, при размашистом и крутом повороте в переулок, отрываясь от свиного уха, кувыркался иногда вверх тормашкой, что, впрочем, по ловкости Пальмерстошки, было очень редко. В настоящее время Вася уже с наслаждением посматривал на шельму Азора, когда тот, султански пошевеливая хвостом, поглядывал красными, огненными глазами в ловушку, где сидела приготовленная для него, бедная заключенная крыса. Вася с наслаждением рассматривал ловкость Азора, когда тот, запускаясь по двору охотиться за выпущенной крысой – к величайшему удовольствию и крику дворовых – на лету хватал ее поперек и тряс до тех пор, пока несчастная не издыхала. Еще интереснее для Васи была охота на ежей. Задорный и злобный Цепляй до такой степени был враг ежовый, что несмотря на свои собственные мучения, несмотря на свое жалобное южанье, вытье и лай, несмотря на то, что в кровь исцарапывал себе морду и лапы, несмотря наконец на то, что кровь лила ручьями с его собственного языка – Цепляй все-таки злобно кидался на ежа, свернутого клубом, и снова раздирая себя жестокими его иглами, одерживал-таки победу – задушал наконец ежа зубами, или перекусывал пополам! Васю даже начинала теперь затрагивать и интересовать сцена такого рода: лихой поваренок Моська, отрубивши напрочь голову индейце, для потехи дворни, выпускал ее из рук, и безголовая индейка, брызгая и обливаясь кровью, бегала по всему двору. Дворня с наслаждением смотрела на эту сцену и хохотала, а забрызганный кровью лихой поваренок Моська носился за нею с окровавленным ножом и, растопыривая руки, кричал во все горло: «Помогите, братцы, не поймаю проклятую!» И Вася первый готов был оказать помощь лихому поваренку, и первый загребал в маленькую горстишку камень, чтобы еще-таки ударить бедную индейку, уже лишенную жизни человеком!

Вот, вот что вышло из Васи! И это не более, как через два года после того, как виделись мы с ним в первой главе.

Тут-то бы вот и подвернуть нравоученьице, хоть вроде такого: «как там, мол, ужасно вредно давать детям свободу; да не лучше ли защемить их родительскими клещами, да не водить ли их за собой на привязи, на веревочке, как собачонок по Невскому проспекту», – ну, словом, подвернуть такое нравоученьице, которым у нас, во время оно, заканчивались хорошие басни. Но как рассказ мой не басня, а нравоучений мой важный читатель терпеть не может, – они ему уж насолили, – так мы и объедем околесиной на нашу прежнюю дорогу, да поведем опять рассказ о том: в самом ли деле это так ужасно, что мой резвый Вася сделался таким неуемным шалунишкой, или это нам только показалось, будто он сделался негодяем?

Да, именно только так показалось. И хотя сильно загрубел его голос и нежная речь, хотя сильно загрязнились и заскорбли его руки и ноги, хотя сильно порыжела его белая, нежная кожица на шее, хотя сильно потемнели и ощетинилась его мягкие светло-русые волосы – в нем все-таки не потемнел его младенческий образ. Вася еще очень грустно посматривал на отца, с притачиванием ножей готовящегося заколоть мамина цыпленка. Вася еще с сильным биением сердца смотрел на трепетание крошки-цыпленка под ножом тятиным, и полною младенческою грудью выговаривал отцу: «Эх, тятя, зачем ты его этак!..» И затем слезы брызгали из его прекрасных глаз. Нет, не потемнел в нем его младенческий образ! А мне он-то и нужен, мой дорогой читатель. Да, – он! Много я видал на своем веку и нежных ручек, и белотелых шеек, и мягко-шелковых волос, но они большею частью сделались мне противны, потому что в них потемнел их младенческий образ. Я даже сам себе противен в эту минуту, потому что и во мне потемнел мой младенческий образ!

А младенческие годы Васи шли своим чередом, и к нему еще ничто нечистое и грязное крепко не льнуло! Шалил он потому, что другие шалили, выкидывал скверную штуку потому, что другие ее выкидывали, бранился скверными словами потому, что все около него бранилось – да еще погуще его; наконец ссорился и дрался со всеми собственно потому, что порядочный человек без буйства и ссоры уж жить не может, – это уже так заведено. Да и как мне примирить Васю с ребятишками, когда перед ним, для примера, даже целая дворня грызлась по собачьи? А всякому известно, какое важное значение, для начала дела, имеет передовой тявк собачий и как легко потом заливаются за ним и все прочие моськи, шавки и даже щенята. Как же после всего этого не огрызнуться и Васе? Но и огрызался он все-таки бессознательно.

И если подкрадывалось к Васе в это святое время какое-то темное, как призрак, сознание, так это только то сознание, на которое беспрестанно указывала ему мама, а именно: что он у нее не барчонок, и что он стал теперь грязный уличный мальчишка.

Действительно, когда Вася (по указанию мамы) искоса посматривал на барчат, то он и без объяснений видел, что на тех не только рубашки и пояса, но и кресты-то христианские – и те были вовсе не такие, как у него, простого мальчика, – такие славные рубашки и кресты, что только посматривай да дивуйся. – Но и на это Вася как-то мало обращал внимания: он будто уже практически и основательно познал, что тому нельзя быть вечно чистым, кто с утра до ночи копается в земле. А поэтому и выходило всегда, что и, прослушавши совет мамы и посмотревши на барчат нарядных, Вася как будто подумывал: «Ну, они сами по себе, а я сам по себе. Пойдем, Азорка, вальнем!»

И затем тотчас начинались гимнастические упражнения с Азором и Шеверюшкой, которые ей-ей лучше и живее французских – жаль только, что не обратят на них у нас внимания.

Здесь кстати бы сказать, что в настоящее время Васе было бы приличнее делать свои гимнастические упражнения с братом Ваней, нежели с Азором и Шеверюшкой. Да вот беда: от брата Вани Вася как-то все топырился прочь. Мама иногда и сама приглашала Васю понянчиться с Ваней, да как очутится на том синяк или шишка – смотришь, Васе большаку опять и досталось за Ваню. – «Играй, говорит, да не заигрывайся смотри!» – Вот на этом-то основании Вася и думал о брате так: «что с ним возиться?» – Ну, а с Азором и Шеверюшкой можно было и покрупнее обращаться: плакать они не плакали – взвизгнут только изредка разок: шишка у них никогда не вскочит, а синяк хоть бы и очутился, так его решительно не видать под косматой их шубой. С ними и опять-таки свободно можно было развивать своя физические силы. А за развитием физических сил, Вася незаметно дошел и еще до новых, свежих сознаний. Он, например, стал замечать за собой, что в руках у него делается какой-то зуд, и как будто они, вместо маминой иголочки с лоскутчиком, теперь более хватаются за то, что потяжелее и погрубее – ну, словом, за то, за что более хватался уже тятя, а не мама. Он даже стал замечать, что в маленькой его голове все чаще и чаще вертится вопрос: «а как это он там делает? – а что, не посмотреть ли?» И эти вопросы стали Васю частенько переманивать на тятину сторону, и Вася незаметно стал более поглядывать, да более подсматривать, да более выпытывать, что и как там делает тятя. А из этого и вышло, что тятя с Васей как-то скоро снюхались, и тятя незаметно показал ему все свои многосложные деяния, да стал его иногда и с собой поприхватывать: то в лавочку, то за базар, то за водой, а то, пожалуй, и на рыбную ловлю. Не прихватывал его тятя только на охоту, потому что Вася с мамой боялись тятиного ружья, которое больно хлопает пистоном, да обоих их пугает. Одним словом, не более, как в полгода, из мальчика-девочки с помощью тяти превратился в совершенного мальчика, и только разве по одному уж лизоблюдничеству слыл еще за маменькина сынка.

За тятей Вася стал попристальнее всматриваться и в деяния прочей дворни по мужской уже линии. Впрочем, мужские личности, окружавшие его в этот период, двигались еще перед ним, как какие-то бестелесные, неосязаемые тени, и весь этот омут житейский, называемый большою барскою дворней, был похож – если можно так выразиться – на огромный шипящий и клокочущий котел, в котором, Вася уже замечал, что-то варилось; но по слабому запаху, а еще более по неразвитому вкусу, – он далеко еще не мог раскусить: что это такое и зачем? Только самые близкие личности, мама с тятей да Ионовна с Анхимычем, выяснялись перед ним, как милые, незабвенные образы детства, да и то понимал и любил он их более сердцем, нежели умом. И если бы кто-нибудь из любопытства спросил ребенка: «За что он их так любит?», то немудрый Вася конечно ответил бы не более: «Так люблю: маму за то, что она целуется все со мной; тятю за то, что он на салазочках все меня катает да растолковывает; Ионовну за то, что она сказочки сказывает славные, а Анхимыча за то, что он больно сладко меня кормит». Вот и только! А если кроме этих сердечно милых образов, кто-либо более и ярче представлялся Васе, так это один только соседний лавочник, который, по доброте своей, иногда давал Васе такие жемочки, которые тятя с мамой по сахарному разрубали ножом, да так, что от жемочков летели искры, как от кремня; – решительно уж один только Васин зуб и мог точить этакие милости. Лавочника этого Вася издали узнавал по ястребиному носу с загибом да по козлиной бороде. Дворня называла лавочника-соседа Скупчиком, а тятя для разнообразия величал его «шклярвой» и «сквалыгой»; мама же изредка отзывалась он нем таким изречением: «А добрый, брат, мужик-от, – ничего». Конечно оно бы ничего, – с этим и я согласен, потому что Скупчик попаивал иногда тятю с мамой и соломенным чайком, притом же и кланялся всегда нижайшим манером, – да мне-то он известен как естественная скряга, такая уж естественная скряга, у которого даже собственная борода, и та росла скупо: не пушисто, как у всякого порядочного моховика, из породы бородатой купеческой, а так, какими-то плешинками с клочьем, наподобие редечного хвоста, да с такими жесткими и толстыми костышами, вместо человеческих волос, как будто сам Господь дал ему эти дикобразовы щетины на крепость, собственно затем, чтоб они никак уже не оборвались и не причинили бы этому человеку убытку, ибо человек этот от убытку удавится.

Вот тот небольшой, но полный мирок, в котором по-своему жил мои маленький шести или семилетний Вася. Чистые наслаждения его природою в это время подслащались и разнообразились не одной уже только вишенкой да сладкой маминой малинкой с пушком, а часто и тятиной родимой красной смородиной – кислятиной. Как насыплет в шапку тятя, да скажет запросто: «ешь, брат, покуда не вспотеешь!» – так не только глаз на сторону покосит, просто как гвоздем оба выворачивает из глазниц, рожицу-то всю Васе покоробит: нос-то весь сдернется сморчком, – вот каково тятинькино угощение! Ну, а спроси-ка кто у Васи: «Что, брат, каково?» Ей-богу, скажет: «Сладко, ничего!» Впрочем, не нужно бы и божиться: этому пока все мы безусловно верим. Раз уж только чересчур напавши на смородину, потрясет головой, скажет: «Будет, уж не хочу». Да спросит затем отца: «Что это, тятя, на зубах-то как скверно?» А тятя, для пояснения житейских истин, отвесит ему новый медицинский термин: «Это, сынок, оскомина называется». Вот тебе и объяснение. А что такое оскомина? откуда она? зачем?.. ну, это ты, сынок, так после когда-нибудь сам уж узнаешь. И Вася приходит опять к тому же заключению, что это верно тятя и сам-то не совсем твердо знает.

Узнавши, что это и весь окружающий Васю мир, мой строгий критик укорит меня в непростительной ошибке, что я не очеркнул пред ним ярче и не представил менее образов тяти и мамы; а по его справедливому мнению, они здесь главные действующие лица. Это потому, мой ценитель и расценщик, что они сами пройдут пред тобою об руку с Васей сквозь весь роман, и сами, вместо описания моего, представят тебе свои личности и поступки. А из поступков, по-моему, виднее человек, нежели из его незамаранного, непорочного формулярного списка. Что же касается до портретов тяти и мамы, то для тебя верно все равно: будут ли они беленькие или черненькие кожей – лишь бы были люди. А что они «люди», так в этом нечего и сомневаться: их даже во всем городе никто не называл ни крестьянами, ни мещанами, ни купцами, ни дворянами, а просто – «людьми». Иногда к этому как будто для пояснения добавлялось: «крепостные», «дворовые», «господские», – ну, а в сущности все-таки выходило: «люди», а не что иное.

Главная моя забота теперь вот в чем: показать, что такое Вася. Вот это дело другого рода.

До сих пор вы видели только котят, да голубят, да маленького мальчугана, который забавлялся с ними, как котенок и голубенок; да видели мы еще собак и людей, да бегающего между ними шестилетнего ребенка. А что такое Вася? – Этого мы еще не видали. Я даже не сделал ему обыкновенной училищно-гимназической оценки головы, я даже не указал на него инспекторским роковым перстом, не изрек над ним вперед судьбы его и даже не заклеймил его казенным приговором: «этот вот мальчик, Вася, будет с головой; а тот вон мальчик, Ваня, будет без головы». А ведь, говоря серьезно, Вася мой в таком уже возрасте, где действуют не одни только инстинкты да плотские побуждения; в шестилетнем возрасте уже во многом проявляется и смышленость и ум ребенка, при всей его животной неразвитости. Что ж бы мне сделать, чтоб точнее определить: умен ли Вася и имеет ли он какие-нибудь познания в окружающем его?

А! вспомнил: следует проэкзаменовать его и непременно проэкзаменовать по уставу, да по уставу наших русских учебных заведений, то есть сперва из закона божия, ну, потом из словесности и математики, там из истории и географии, а потом уж и пошла писать: из языков да рисования, из музыки да танцевания, из пения да фехтования, из гимнастики да марширования, а потом уж и из прочего в руках и ногах человеческого познания. Вот и дело с концом. Выведите только из всего этого средний бал с поведением, – голова из него так сама собой и выглянет.

Начнем же с главного. По закону божию Вася знал богородицу – молитву, да богородицу на дощечке, у мамы, на полке в чулане; знал он также, что недалеко есть церковь – троица, в которой живет бог, что троица эта повыше барского дома, а внутри ее гораздо понаряднее, нежели в господских хоромах: впереди все зеленое с золотцем, а по бокам стены так разукрашены, что уж и не разберешь, какой краской – больно хорошо. Вася знал также, что в церковь эту мама велит относить свечечку богу да копеечку нищему, в большой праздник. Из священной истории Вася узнал от Ионовны, что земля стоит на трех большущих китах, которые плавают на море-океане. Раз было кучер Ларионыч-кривой (который в домашнем быту Кривым-бельмесом назывался) начал при Васе повествование о том, «что фараонова воинства вся потонула, и из ефтого самого места вылезли песьи головы, единоглазые замаряне, и что даже теперича в самой Европеи две веры заключается: значит, ледранская одна называется, да катаврическая еще другая, а потом после так вместе и сходятся, в одного, вишь ты, бога веруют». Ну да этого, слава богу, Вася ничего на понял, видел только, что вся присутствующая тут дворня, молча и с глубоким вниманием, слушала законоучителя своего Ларионыча. Вот и все его познания в законе божием. Из словесности Вася знал твердо одно: «Мама, я есть хочу». Из математики он вычислял уже, что один да один – два, два да два – четыре, а пять да пять – если подсказать – всегда выходило десять. Из географии Вася узнал, что есть город Сибирь, в котором он живет с тятей и мамой, на Дворянской улице, которая проходит через весь Сибирь и упирается прямо в Сибирку, куда Вася уже ездил с тятей за водой. Да знал он еще не совсем основательно, что от Германа под горой до Шагаровской будки такая страшная даль, как от Козьего болота в Петербурге до самой Козихи – в Москве; знал он также, что до них ни за что не доедешь, – доходил до них только один сильный тятя да и тот больно уставал. А до крайнего полюса Васиных географических познаний – до барыниной деревни Задерихвостихи, так такая заграничная даль – просто пятьдесят пять верст, да еще с половиной – говорит барин Василий Иваныч. По истории Вася знал одно только важное событие в мире: историю о знаменитом происхождении Азора и Шеверюшки. Из языков Вася знал один только язык, которым часто говорил Матюшка-разбойник, а именно язык тарабарский, да и тот он знал плоховато, – ну, словом, по-гимназически – только понимал, а сам не говорил. Из рисования – он имел бойкую руку академическую, и, пожалуй, трехоконный дом с крышей и трубой так отмалюет, что только разве уж строгому экзаменатору покажется, что дом покосился, а тятя с мамой всегда находили, что дом ничего – хороший, – даже и очень! Мало того, самую старую церковь ухитрился изобразить на двери амбара, или каретника, в виде новомодной, высоко-выведенной куличи немецкой, так что сам тятя, проходя мимо, остановился, чтоб разобрать, что это такое, и сказал: «Ай да хват; славно, брат!» Ну, словом, с головы и рук Вася был очень-таки бойкий мальчуган, даже по фехтовальному искусству, – он так однажды просадил глаз лучиной полунемцу Карлуше, что тот недели две ходил повязанный синим платком. И если был плоховат Вася в чем-нибудь, – так это с ног: никак не мог он выучиться танцевать по забору, усеянному гвоздями, или проплясать удалого камаринского в присядку по коньку на крыше, и такая всегда забирала его благодетельная робость, что, мне кажется, в этом искусстве он не подавал решительно никакой надежды, – разве впоследствии развились у него способности. Впрочем, тебе, читатель, известно, что некоторые дети и очень поздно развиваются. В музыке и пении часто испытывала Васю сама итальянская музыкантша и певица – Марья Александровна, и та оставалась им довольна, уж если услышит Вася какую-нибудь новую песенку, так он так ее переймет и споет, что Марья Александровна не только заставит его повторить и похвалит, а еще размечется от его пения – досыта нахохочется. Услышит ли Вася, как Филатка Шебарша сыграет на рожке барыню (а Филатка лихо пищал на рожке), Вася попросит рожок у Шебарши и тоже пропищит на нем, хоть не совсем настоящую барыню, однако ж и не кухарку же, так что сама мама, слушая его музыку, не вытерпит и прибавит: «Ай Вася, Вася! на все-то ты у меня горазд, сыночек; не знаю вот грамоте-то будешь ли ты у меня учиться когда-нибудь?» – А Вася повернется на одной ножке, запоет да и уйдет поскорее, как будто не слышит, что говорит ему мама о грамоте.

А слово «учиться» как острым ножом кольнет Васю в сердце. И грустно, и тяжело, и невесело во весь этот день резвому Васе: не бегается ему и с Акулькой, превращенной в лошадь, не играется ему в большом саду с другом и приятелем Оленькой Почечкиным, не поется ему даже беззаботно: «Туру, туру пастушок, калиновый подожок», – все хочется взгрустнуть да заплакать, а мысль, что насильно посадят за книгу, как безотвязная тень, следует за ним до заката солнца, до глубокой ночи, до безмятежного сна.

Он бы может быть и подумал: почему именно ему не хотелось учиться? – да думать было решительно некогда! С вечера устанешь и скоро заснешь; утром, чуть встал с постели – времени нет: то голубят накорми – пищат (они же такие хорошенькие и понимают все: на руку уже стали садиться, а Вася их любит за это); то там, смотришь, еще глупый галчонок выпал из гнезда – ну, ему заступи место матери; то там, пожалуй, мама еще зовет: «брата, говорит, покачай; мне некогда – иду на погреб»; то соседний забияка-петух подрался с маленьким карапузиком Оборвышем: ну, конечно, его нужно пугнуть хорошенько, чтоб он вперед не смел разбойничать на чужом дворе; то там, смотришь, и Оленька пришел: зовет в свой сад картофелю порыть: «Мамынька, – говорит, – велела звать, – яблоками хотела обоих накормить». Ну как не идти? А там, смотришь, Матюшка-разбойник моргает из-за угла да зовет рассмотреть какую-то новую секретную штуку. А тут вдруг и ветер подул – ну, змей непременно нужно пустить. А там, смотришь, травля чужого теленка, да кто-то проехал, да еще какой-то крик на улице, да мама опять зовет зачем-то: верно сладкого опять уж приготовила – хочет подсластить Васю. Ну, конечно все это нужно просмотреть, везде побывать, все разузнать. А время-то между тем нисколько не ждет. А там, смотришь, уж опять вечер; а там, не успеешь глянуть, и опять ночь. Беда да и только; – у детей день впятеро короче, нежели у больших людей.

Так бы, мне кажется, день за днем и капал в вечность, а Вася верно до глубокой старости не разрешил бы нового для него вопроса: нужно ли в самом деле ему учиться? и почему именно ему не хотелось?

Вдруг совсем случайно и нежданно Васю сняли с заборов и посадили за книгу. Случай, кажется, вовсе ничтожный, а между тем он дает уж новое направление ребенку. Этот ничтожно-замечательный случай указывает нам ясно, что в моем любезном отечестве многое еще родится, растет и зреет безо всякой посторонней помощи. И хорошо еще, если на сильной почве само вызревает, а то часто, часто – о, как часто! – и самое благое и хорошее семя заглушается плевелами, и впоследствии очень мало, или даже и вовсе не приносит плода!

Отчего это все так идет у нас? Не в романе рассуждать об этом; расскажем лучше случай, который случился с моим маленьким Васей. Здесь кстати уже заметить, что Вася окончательно становился сынком тятиным; а поэтому и случаи последующие стали чаще совершаться между им и отцом, а не мамой, как это было до сего времени. Вот этот случай.

Однажды Вася что-то очень усердно работал мелом на дверях амбара.

– Полно марать тебе стены, пачколя, твоей пачкотней! – сказал отец, выдавая овес кучеру. – Вишь, как амбар-то опять у меня испестрил, как ситцем отделал. Ты, верно, брат, у меня рисовальщик будешь какой-нибудь, а? Не купить ли тебе, брат, карандашика с бумажкой, вместо пряников-то, а?

Но Вася на все эти аканья не сказал ни слова: фыркнул только носом, покосил губу вместо улыбки, да как будто подумал: «Оно хорошо бы, пожалуй, и карандашик с бумажкой, да ведь и пряники тоже славная штука – ох, как сладка!»

Отец между тем выдал овес, посвистал над Васиной работой, погладил его во голове и прибавил: «А знаешь, что, брат, мы с тобой сегодня сделаем? Пойдем-ка со мной: а покажу тебе такое место, откуда можно, пожалуй, нарисовать хоть все дома, какие есть в городе».

Вася при этом известии как будто окунулся в радость и вынырнул совершенно в какую-то новую жизнь. Радость его, как радость ребенка, была так велика, что он мог только с стесненным сердцем вывести тоненьким просьбенным голоском:

– Где же это? куда же мы поедем с тобой, тятенька? Сейчас, что ли, идти-то, тятенька?.. а? – А ноги между тем сами уже встали и, не спросясь головы, готовы были бежать. Вася с трепетом сердца ожидал тятина ответа.

– Ну нет; не сейчас оно, а после обеда, мой друг, – прибавил кротким тоном тятенька, щелкнул при этом нутряным замчищем амбарным и, поигрывая ключом, пошел к себе в избу.

– Да я ведь уж не хочу обедать-то, я ведь уж обедал давно, я еще давеча утром обедал! – пустил было вдогонку свои убеждения Вася.

– Ну, не хочешь, как хочешь, – жди, пока я отобедаю! – сказал жестко и утвердительно отец.

И Вася на это уж ни слова не возразил. Вася уже стал привыкать к этим твердым ответам, – он знал уже сам твердо, что тятя не мама – его уж не заставишь проплясать по своей дудочке. А поэтому и подумал только про себя: ай-й… какой! все жди да жди его; шутки ли это ждать, когда он пообедает, да еще ляжет, да отдохнет? Что это у больших все это как там делается? Все они этак: вон и барин с барыней ложатся спать днем, да еще и ставни велят затворить, чтоб не видать было, как они там спят; и тятенька также на лавочке подложит кулачок под голову да захрапит так, что не слышит, как и мухи кусаются у него на носу. Нет, я так не люблю спать днем. Что за сон днем? – мама говорит правду: бог велел нам спать ночью, – а днем лучше петь или рисовать.

– Туру, туру, пастушок, – запел Вася смело, хватил опять мелом по старому забору и вышло у него что-то как будто корова, или сам пастушок. – Калиновый подожок! – запел он еще смелее, черкнул снова и у него с одного маху вышел уже подожок. – От моря до моря, до Киева города… – уныло пропищал Вася полутоном ниже и не черкнул уже мелом смело по доске – тоскливо опустил он поднесенную руку и о чем-то не шутя задумался. Задумался мой ребенок о том, что в это мгновение хотелось ему изобразить и море, и Киев, а он еще не видывал ни того, ни другого, – и крепко задумался Вася.

А отец тут, как тут, и кричит уже ему с крыльца:

– Эй, маляр! пойдем, что ли?

А сам уж в сереньком мутном сюртучке с красной волжанкой под мышкой и в кожаном картузе.

А в руке держит сюртучок и картузик для своего маляра, которого, как видно, старик-то любил слаще обеда и отдыха.

Чуть лишь заслышал Вася голос своего тятеньки, как птичка вспорхнул от радости и в три прыжка очутился на крыльце, мигом оделся, застегнулся, надел фуражку и даже успел заговорить весело:

– Пойдем-ка, тятенька; куда ты меня поведешь?

– А вот увидишь…

– Ну, ладно…

И Вася, любопытно посматривая в глаза тятеньке, с веселым лицом побежал вперед отца на улицу.

Вася знал уже заранее, что тятенька покажет ему что-нибудь такое, чего он никогда прежде не видывал. Тятенька всегда так и прежде делывал; он, например, возьмет Васю за руку и поведет его далеко, далеко…

И приводил он Васю туда, где какие-то кожаные мешки все топорщатся, дуются как пузыри, да пыхтят все этак: фу-у, фу-у! а огонь синий да с искрами так и лезет из горнушки кверху, как шило вострое. А тятя покажет еще ему как черномазый мужик в кожаном фартуке и в рукавицах возьмет из огня клещами какой-то красненький хорошенький уголек, да и давай его молотком постукивать на толстом железном куске, так что только брызги летят во все стороны; а тятя покажет еще ему, как этот черномазый мужик сунет этот уголек в воду, в лоханку, а уголек там только этак – чик! и выходит из него железка. Да еще это ли видал там Вася; черномазый мужик подносил железку-то прямо к Васину носу и даже подробно показывал, что это настоящая железка, в руки только не велел брать: «Погоди, – говорил, – а то укусит». – Да и это ли одно. Вася даже видал там, как черномазый мужик из одной железки сковал веретено, а из другой железки, тоненькой, вырезал ножницами такого петуха, как живой, настоящий петух, – так что тятя его, вместо живого-то, проткнул веретеном железным да посадил на колодец, а он так там и вертелся всегда, и теперь еще вертится. – «Так вот как делают железки-то», – подумывал Вася, а тятя при этом еще и растолкует ему: что черномазый мужик в рукавицах кузнец называется, толстый кусок железа, похожий на птичью голову с носом – наковальня, а чурбан, на котором птичья голова-то посажена – стулом называется; а то, что он тут делает, кузнец-то – «Это, говорит, дурачок, он железо кует». И Вася вздохнет да и поймет, что говорит ему тятя.

В другой раз тятя отводил Васю туда, где другой черномазый кузнец все колотит по самовару, потом нальет в него светленькой серебряной водицы, наденет хлопочек на палочку да и давай водицу-то размазывать по всему самовару; водица пристает к краешкам, а самовар делается белый да светлый внутри. «Так вот как самоварчики-то делаются», – думает Вася; а тятенька начинает ему толковать, что этот черномазый кузнец – медник называется, а то, что он там размазывает в самоварце-то: «Это, – говорит, – он медь лудит, сынок». Вася даже видел, как тятя отсылал к этому меднику целый воз кастрюль с поваренком Тишкой; а кастрюли-то все клал одна в другую, – при чем Вася подметил также, что большая барская кастрюля так велика, что в ней быка можно сварить, а маленькая так мала, что ее можно надевать Ване на голову, вместо картуза. Тут-же Вася узнал от тяти подробно, что длинная кастрюля, похожая на гроб человеческий, сделана для того, чтобы варить в ней рыбу целиком: видишь, будто по французскому поварскому уставу, русский осетр целиком гораздо деликатнее и важнее, за званным господским столом. И на эту длинную, похожую на гроб человеческий, кастрюлю Вася подивился-таки не мало.

В третий раз тятя отводил Васю туда, где делают ружья для больших людей и для маленьких. И вот видит там Вася такие же маленькие ружьецы, как и его деревянное, да только те не деревянные, а заправские ружьецы – настоящие, как у барчонка Илиньки, – тятя называл их пистолетами. Впрочем, как видно, делание пистолетов Васе не понравилось: раз, потому, что устройство было слишком мудрено – перенять не переймешь, – и дома себе такие-же сделать не ухитришься; второе и потому, что в доме этом больно уж страшно: все ширчало, стучало, визжало, да шипело. А я так думаю, что тут была еще и третья причина, да и не главная-ли: нам уже известно, что Вася побаивался ружейного выстрела, а здесь он видел, что мастер беспрестанно примеривал ружье к своему носу и так прикладывался к нему и щурил глаза, как будто хотел подстрелить Васю, как утку. Вася сперва было как вежливый человек сторонился от выстрела и направо, и налево, да видя, что тот не унимается, а все в него прицеливается, тотчас сообщил отцу свое замечание такого рода, что здесь больно скверно южит железо, когда его трут железной палочкой, и что он этого не любит, и писку такого слышать не хочет. «Пойдем домой». На что тятя тотчас соглашался и даже переводил Васю и в другие замечательные, по его мнению, места.

Так однажды отвел он Васю в ту избушку, где из воску делались свечки, да такие тоненькие, какие стоят у бога в церкви. Ну, свечечки конечно делались тихо – не южали; там даже не прицеливались так злодейски в Васю, – что Васе очень понравилось, до того понравилось, что, пришедши домой, он тотчас решил, что свечи вещь очень немудреная – их можно дома и самому накатать, – стоит только достать у мамы воску. За последним дело тоже не стало: Вася для пробы тотчас стянул у мамы свечу, приготовленную за престол Божией Матери, и из вся мигом накатал по-своему свечей маленьких, своей собственной фабрикации. Подумал было он и зажечь их, чтобы попробовать, будут ли гореть, – да как вспомнил при этом, как однажды досталось ему за трут, которого он не умел потушить, запрятать горящее клочье в бочонок, из которого такой повалил дым, что и сама мама заплясала было от страху, – он тотчас отложил намерение притвориться старостой церковным.

Тятя однажды отвез было Васю и на чугунный завод, даже показывал ему так страшную кадушку, которую называл Домной Ивановной; хотел было растолковать, что в этой Домне Ивановне сущий ад, да Вася ничего не понял, потому что не знал еще, что это за штука сущий ад; самый же завод больно ему не понравился, потому что был темен, черен и страшен. Больше всего любил Вася смотреть, как на веревочном заводе вертятся маленькие колесики: так хорошо вертятся, как настоящие игрушки. Он даже, возвратившись оттуда домой, всегда весело рассказывал маме, что там, – где они были с тятей, – есть такие колесики, как у нее скальница, и так на них сучится ниточка, как у нее на веретене; так даже из ниточек-то выходит после такая толстая веревочка, просто толщиной с Васину ногу.

Иногда отводил тятя Васю туда, где ветреная мельница шумно махала большими своими руками, да ворочала какое-то бревно, а в ней все дрожало, тряслось, да все так страшно ворчало: «Жур-р», до того страшно, что Вася в первый раз не хотел было и идти туда, да уж сам тятя взял его плечо, подвел к жернову да показал, как там серыми кольцами бегает жернов-камень, и растолковал, что сто́ит только плюнуть на этот камень, тотчас отскочит назад да плюнет в тебя же. И Вася, как ни боялся, однако не вытерпел, сделал опыт и ему показалось очень смешно, как камень плюется на человека. Осмотревшись на мельнице, Вася заметил там белого мужика, который весь был размазан мукой, а как занял Васю, что тот, пристально на него посматривавши, спросил даже отца: «Тятя, зачем это у него рожа-то такая размазанная? нос-то точно с белой заплаткой!» – на что тятя отвечал поучительно: – «так это, сынок, мельник он, сморкнул верно он неосторожно, да нос и прихватило мучкой, вот кончик-то беленьким и смотрит». Насмотревшись на мельника с беленьким кончиком, Вася сделал на мельнице еще новое открытие: он подметил там наверху какую-то палочку, которая все подплясывает, да как будто выговаривает: «Клок, клок!» и увидел он, что из-под этой палочки сорятся на камень зернышки; даже заглядывал было и в камень, чтоб узнать хорошенько, как эти зернышки в муку там превращаются, да нет – не видать: под камнем все это делается. А тятя еще рассказал ему дорогой, как родятся зернышки на поле, как сушат их в деревне над огоньком, в овине, – в котором еще, по рассказам Ионовны, черти водятся, – как мужички деревянными плеточками секут эти зернышки на току, как мельница мелет их, а они делаются мучкой, как наконец возьмут мучки, да водицы наболтают – выйдет лепешечка; лепешечку поджарят на огоньке и отдадут сесть Васе. А в субботу вон мама из мучки гречневой с водицей таки-еще и блинков напечет, а тятя говорит: «Родителей поминать». Вот и все тут. Но чудо как хорошо это все рассказывает тятя.

Да и не только рассказывает, а еще возит он Васю с собой, куда захочет, и показывает ему все новое. Раз тятя свозил Васю в подгорную сибирскую деревню, Паранькину, ну и показал там сперва мальчишек, да таких удивительных мальчишек, что Вася разъехался, увидавши на них сапоги не простые, а с пятью пальцами. Да уж после, как подошел да рассмотрел Вася, оказалось, что это были не сапоги, а просто собственная их шкура, ими же – без завода и выдубленная на манер конины. Тятя показал Васе также, в каких черных хлевушках живут паранькинские мужички, – даже и огонь-то у них не в трубу ходит: так по избе-то с дымом и ползает по потолку, так что Вася совсем и глазами то смотреть не мог, даже горько сделалось ему там, чуть было не задохнулся, – так у них скверно в избе. Да уж тятя ему растолковал: «Это ничего, – говорит, – сынок, что дымок в глаза к тебе залезает – у них это всегда так бывает: они уж к этому привыкли, им это ни почем, как ерофеич с калачом». Тятя также растолковал Васе, что косматые бабы-замарашки – это жены и дочери этих деревенских мужичков; они также, согнувшись на поле, кривыми ножами режут золотую травку, да из травки этой вяжут метелочки, а из метелочек выходят опять такой же хлебец, какой ест Вася. – «Это, – говорит, – сынок, они хлебец жнут: направо-то, говорит, вон белый хлебец пшеничный, налево-то – вон тут под оврагом – черный оржаной; беленький-то они на базаре продадут, а черненький себе возьмут да съедят; вот и то только!»

Чудо как хорошо все это растолковывал Васе тятя! Тятя даже подружился с приказчиком Паранькиной деревни, и тятя не только приглашал их без господ к себе в гости, а даже часто просил беседовать и в барский дом, в гостиную, где уж тятя прямо, указывая кверху, говорил маленькому Васе: «А вон, брат, где повешен сам паранькинский барин, – поди-ка, порассмотри его». И Вася отправлялся рассмотреть старый оплеванный мухами портрет паранькинского барина-покойника.

Чудо как все это хорошо указывал и растолковывал Васе тятя! А тут еще купит глиняного соловья, да сам же и поиграет на нем, чтоб выучить сынка насвистывать по-соловьиному; купит калиновую дудку, да научит сынка размачивать ее в колоде, чтоб дудка не сохла. «На мокренькой-то, – говорит, – зычнее играется, сынок!» А тут, смотришь, весна пришла. Тятя с Васей сходят на приставь, да принесут оттуда апельсин душистый: и маме дадут полакомиться, да и Васе выдерут шутя ушко. – «Это, говорят, брат, новинка, так ушко тебе следует подрать за это». А тут рака черного покажет тятя да удивит Васю тем, что рак ходит задом; а там, пожалуй, еще сварит его да покажет, как рак превратился в красного; а там еще евши вынет из него белые жерновки, да отдаст Васе поиграть. И все покажет и растолкует ему милый тятенька!

За то уж как и подружился с тятей Вася. Он так подружился с тятей, что для него забыл все, что составляло прежде его жизнь: забыл он и Жужутку, с которой весело игралось ему на мягком ковре, забыл он и Марью Александровну и ее маленькую аристократическую ручку, которая гладила его шелковую головку и шейку, забыл он и то, как она сама наливала ему кофей, забыл он ее красные привлекательные конфеты, разучился он даже ходить поздравлять господ с праздником и отвык шаркать перед ними ножкой. Да чего: сама мама теперь уже не так была лакома для Васи, потому что мама все только кормила да бранила, а тятя все растолковывал. И все хотелось Васе идти к тяте, да все хотелось у него обо всем подробно допросить да распознать.

Так возникла дружба между отцом и сыном, – и это была не та мимолетная дружба, которая основывается на свайке, кознах, взаимной потасовке и сладком примирении после розги, не та идеальная дружба, которая разрывается с разлукой и потом забывается с переменою обстоятельств и образа жизни. Нет, это была дружба прочная, которую чувствует во всю жизнь ученик к своему учителю, чувствует даже учитель к своему хорошему ученику; это была та вечная дружба, которой связаны все разумные существа во вселенной, – дружба святая которой семя было в сердце и голове ребенка; и это семя было живо, это семя уже росло! И вот росла между ними любовь; любовь на основании не той только общей мысли, что отец должен любить сына за то, что тот кусок его собственной плоти; сын должен любить отца за то, что тот виновник его жизни; вот, между ними росла любовь не плоти, не одних естественных законов и обязанностей, предписанных природой, – нет, между ними росла любовь более глубокая, сокрытая в сродстве их умов, в одинаковости их понятий, в общей связи их мечтания и предчувствий, в согласии их родного чувства и родственных биений сердечных… и к ней уже прибавьте горячую любовь отца в сыну, влекущую любовь сына к отцу. Так любил Павел Кузьмич сынка своего Васю, так любил сын Вася своего отца и наставника.

Но что такое был этот наставник? Дал ли этот темный Павел сыну своему ту вторую жизнь нравственную, которая так важна перед первой, как душа перед телом, как жизнь мира перед жизнью личности? Об этом нечего и спрашивать; конечно – нет!

Достаточно сказать, что безграмотный Павел был так темен, как только может быть омрачен безграмотный русский человек; поэтому и учение такого наставника ограничилось конечно лишь преподаванием тех правил, которые сам Павел получил от отца своего, как завет и как что-то священное и неприкосновенное; к этому он присоединил еще опыты своей собственной жизни и свое крайнее разумение добра и зла. Вот и только.

Переманивши на свою сторону от матери слабого Васю, отец скоро внушил ему бодрость и терпение тем, что решительно перестал с ним нежничать по-бабьи. «Дрянь ты», говорил он ему обыкновенно: «И брать тебя никуда с собой не буду, когда будешь этак губу распускать да бабиться; так и сиди там дома с бабами, не мой и сын!» Этого уже было достаточно, чтобы Вася опять насторожился и сделался ко всему терпеливым. После этого Вася уже не решался отцу жаловаться на жар или холод, а переносил то и другое так же терпеливо, как переносил это сам крепостной Павел Кузьмич, по нужде и без нужды. Находясь в вечной суете, Павел как будто мало обращал внимания на игры Васи и даже вовсе не останавливал его шалостей, но в то же время конечно не был для него и чужим человеком. Он при случае принимал живое участие в его детских играх и интересах, сам даже помогал ему, где останавливалось Васино ребячье дело, а в минуту свободы готов был даже поиграть с ним в козны, или даже запустить змея. Но в то же время, через полчаса, где-нибудь нечаянно из окна, или из-за угла, покрикивал на Васю и грозился, когда тот намеревался устроить какую-нибудь большую проказу. Он даже чисто бранивал Васю жесткими словами на месте преступления, и всегда обещался высечь его, когда он сделает это еще и в другой раз. Первая забота Павла была – сделать сына вежливым и, конечно, в особенности против господ; он даже учил Васю еще издали снимать шапочку перед господскими окнами, даже и у чужих знакомых домов, что всегда и сам выполнял с особенною заботливостью. Он даже иногда говорил сыну: «Ты, брат, ведь что еще? червячок капустный – больше ничего, – раздавят тебя, как гадину, вот и дело с концом; а вежливым будешь, так тебе же лучше», добавлял он в заключение. С другой стороны, он всегда, так же, как и мама, осматривал Васю, чтоб он с немытыми руками или с нечесаной головой не приходил к столу господскому; это не затем, конечно, чтоб Павел Кузьмич в особенности любил чистоту и опрятность, а потому, что Вася, как сын дворецкого, и еще старший сын, должен же был отличаться от прочих мальчиков дворовых хоть вытертым, чистым носом. Кроме того, Павел знал уже вперед, что если господам вздумается дать подачку, так скорее всего для этого выкричат из буфета уж конечно Васю. Вон почему Павел Кузьмич и следил за Васиным носом так же наконец зорко, как и за нравственностью. Прибавил было Павел подучать сынка своего лакейскому искусству, да оказывалось слишком рано. Раз отец послал было Васю к маме на погреб с тарелкой за огурцом, и Вася с охотою согласился, даже бойко слетал, да на парадном крыльце и вышла какая-то запятая. Черт знает как, Вася верно запутался, что ли, за ноги свои и вышло, что тарелка-то полетела по скользкому полу, а огурец, подлец, пробежал по всем ступеням парадной лестницы и так напугал ребенка, что Вася со слезами и мокрыми руками пришел к тяте отжаловаться на огурец, и уверял еще тятю, что если б огурец не покатился, то он уж конечно не разбил бы тарелки. С тех пор так уж и перестали пользоваться Васиной послугою. В нравственном мире Павел Кузьмич слегка запрещал сыну и лгать, и таскать чужое без спросу; даже при случае крепко его побранивал, когда Вася, соблазнившись, отщипывал клочочек от барского жаркого или пирожного и делал его без заметного хвоста. Много ли имели влияния на Васю эти нравственные уроки, когда вся прочая дворня, не моргая глазом, врала напропалую пред господами и тащила от них что только было можно, чуть ли не на половину? Там даже случались курьезные оказии такого рода. Старший поваренок Моська, скормивши барские свиные почки своей семиюродной сестрице, нахально приходил к старой, выживающей из ума барыне, и смело допрашивал барыню сам: «Какие вы, сударыня, спрашиваете от меня еще жареные почки? Я вам уже третьего дня докладывал, что свинья была черная! Какие же у нее почки?» И озадаченная барыня только спрашивала поваренка Моську: «Да как же, Мосей, разве у черной свиньи совсем не бывает почек?» – «Да разрази меня на сем месте, лопни моя утробушка, если я съел ваши барские почки. Да что же это такое? Это каторжная какая-то жизнь после этого!» – И старший поваренок Моська, как чистейшая невинность, начинал рыдать, а старая, выживающая из ума барыня, испугавшись сильного бычачьего мычанья, говорила Моське тихо: «Ну, ну, ступай, ступай, Господь с тобой, ничего больше не нужно, ступай только Христа-ради!» Конечно, иногда этот жизненный факт так занимал старую барыню, что ей не спалось целую ночь, и она – желая проверить, правду ли говорил Моська – призывала к себе на другой день дворецкого Павла и допрашивала его: «Бывают ли в самом деле у черных барских свиней почки?» Но дворецкий Павел во всех таких случаях держался середины и как-то особенно умел помирить обе враждующие стороны. Он отвечал, как Талейран: «Да оно, сударыня, когда уж свинья может быть без почек? что уж говорить не дело-то? да вышло-то верно у него так: это ведь он, сударыня, правду говорил, что у черной-то свиньи почечки как-то бывают помельче; а как он их зажарил неосторожно, да подсушил – вот они, поди, чай, и вышли на беду с орех величиной; он побоялся их вам подать-то, да сам и съел». – «Ну, то-то же; a я уж думала, что в самом деле свинья без почек, да опять и думаю: как же это?..» – «Да вот так верно, сударыня, и случилось». – «Ну, то-то случилось, – пусть уж случилось, да зачем же он, глупый, не сказал мне правду-то?» – «Да правду-то, сударыня, побоялся вишь сказать: гневаться изволите; ну, он, чтоб отойти от греха-то, да не прогневать вас, вот и… соврал немножечко»… «Ну, то-то же, – а я уж думала, как же это свинья без почек?.. да опять и думаю, как же ведь это?.. Он плакал! Значит, правду говорит человек».

Повторяю: много ли имели влияния на Васю нравственные уроки Павла, там, где господа изволят гневаться на правду, – это вы увидите сами впоследствии. А здесь я должен повторить-таки опять, что весь этот омут житейский – барская дворня – для Васи был еще совершенно темен; а уроки, которые давал ему тятя, как близкий человек, конечно так были ясны и понятны, как дважды-два-четыре. А если и случалось, что Вася, как ребенок, и эти ясные уроки не хотел понимать и забывал, или просто думал; нельзя ли этак пустить в ход и свои правила? – так Павел тотчас и очень жестоко доказывал сыну свое: что у него, старого дворецкого Павла, пустить в ход правил своих нельзя и думать! Это Вася очень скоро почувствовал; словом, чем дальше, тем влияние Павла на Васю становилось больше и больше. Конечно, опять-таки я должен завести здесь речь о том, что в нравственном мире влияние Павла было не более того, что он запрещал Васе кричать, когда он играет с барчатами, – запрещал шибко бегать, когда Вася возил их на тележке (особенно маленькую Лили), и наконец учил его как можно мягче и вежливее с ними обращаться, – «а то, говорит, тебя будут гонять оттуда по шее». И, словом, по мнению дворецкого Павла: Вася скорее мог обращаться по-собачьи с Ванькой, братом кровным, нежели грубо или невежливо с барскими детьми. Относительно прочих личностей было то же. Если бы приходил паранькинский приказчик, то перед ним приказывалось быть вежливым, потому что он приказчик; а если бы приходил маститый старец-нищий, или паранькинский крестьянин, старик почтенный, то перед ними, конечно дозволялось быть и невежливым, и грубым, потому что это были мужики, а не барины и не приказчики. Словом, при всей строгости правил, почтенный Павел Кузьмич никак не мог отрешиться от важного для него в мире слова «барин». Он даже прочим молокососам из дворни поговаривал часто: «оно так что ни говоря, какой ни на есть, да все-таки барин; все-таки он сидит за столом да кушает, а мы с тобой только стоим за столом да поглядываем на него, – вот оно что! так, значит, и говорить об них нечего; а просто делай только, что прикажут, да и дело с концом; их дело барское, а наше лакейское». Вот на каком основании Павлу хотелось утвердить также и сына своего. – «Наше дело служить», говорил он с наслаждением истинного слуги, и говорил это даже пятилетнему и ничего еще непонимающему Васе. И Вася видел ясно, что отец его неутомимо и безропотно служил, и день и ночь, и ночь и день, и в будни и в праздник! А из этого и выходило, что, при всей неутомимой заботливости Павла о сыне, многое, очень многое из нравственной жизни Васи или вовсе ускользало без внимания, или проходило едва заметным, или выказывалось наконец и очень приметно, да все откладывалось, – как обыкновенно у всех у нас, заботливых родителей, занятых суетою житейской, – до следующего дня. А время между тем все шло.

А если что и было важно для Васи, так это разве то, что серьезный Павел Кузьмич был наставлен отцом своим тоже довольно серьезно. И если, например, Вася, после рассказов Ионовны, сильно начинал потрушивать мертвецов или привидений, так он просто говорил сыну: «это, брат, пустяки – бабьи бредни, ты их меньше слушай; трусить этого нечего: стоит только сотворить вон воскресную молитву, так все эти привидения так прыснут, как черт от ладану – это уж дело известное. А чтобы не приходили они, так нужно всегда, когда ложишься на ночь, помолиться богу – вот и не будет ничего». И после этого, если Павел замечал, например, что Вася ложился вечером не молясь, то он настоятельно требовал, чтоб сын помолился, и даже поднимал его с кровати, уверяя, что без молитвы уснуть спокойно нельзя. Так он часто выводил его из-за стола за то только, что тот, не перекрестясь перед образом, садился. Словом, во всех случаях жизни, Павел, в самой простой оболочке самого не затейливого детского слова, хотел дать сыну понятие о том, что есть бог, которому должно молиться. Но у Павла решительно недоставало уменья объяснить, что такое этот бог, которому нужно молиться? Точно так же, как заставляли его самого молиться, теперь он заставляет своего сына; и точно так же, как мама, указывая в передний угол на божницу, заставляла Васю усердно класть земные поклоны за тятю с мамой, точно так же теперь заставляет его отсчитывать их тятя. Вот и все понимание обязанности человека: как должно чтить бога. И если в чем-либо отчасти проявлялось для Васи, величие божие, так это в грозных явлениях природы. Вася с трепетанием сердца и страхом переживал те торжественные минуты, когда испуганные тятя, мама и вся дворня приготовлялись ко встрече грозы. Первый трусливый тятя толковал Васе, что в громе пророка Илии, едущего по небу на колеснице, слышно, как гремит сам Господь, и при этом он заботливо крестил все окна, и при каждом сверкании молнии набожно выговаривал: «Свят, свят, свят Господь Саваоф!» и в то же время заставлял он непременно креститься Васю, уверяя, что того непременно убьет бог, кто не хочет молиться ему в такое страшное время, как божья гроза. И Вася, конечно еще более тяти трусивший грозного бога, гремящего и сверкающего в небесах, с любопытством поднимал туда прекрасные свои глаза и, крестясь, с изумлением посматривал – то на торопливого тятю, с молитвой закрывающего и трубы и окна, то на бледную маму, стоящую иногда в уголке на коленях пред Богородицею. И конечно, хотя бестолково и бессознательно, но глубоко западали в душу ребенка эти торжественно-великие минуты. Маленький и глупый Вася, хотя и непонятно, но как будто уже ясно, со страхом и биением сердечным, чувствовал, что верно на самом деле есть гремящий, грозный бог.

В другие, спокойные и счастливые минуты жизни, после – например – обильного рыбного лова, после удачной и счастливой охоты, или в минуту семейного покоя, когда Павел может быть считал себя даже счастливым, – ему, как любящему отцу, и хотелось может быть выразить маленькому Васе, что есть и другой бог, не только все грозящий и карающий, но бог милующий человека, бог посылающий человеку и счастие, и свои великие милости. Но, читатель – Павел и в эти прекрасные минуты ничего не мог выразить даже и своему возлюбленному ребенку, сыну, решительно ничего! Может быть и очень хотелось бы, да…

Говоря правду, маленький Вася мало понимал отца, особенно если отец этот хотел высказать ему то, что было выше его простых и темных пониманий. К этому еще нужно добавить, что простая и грубая речь Павла Кузьмича была-таки больно, больно неказиста. Если приносила речь отца пользу сыну, так разве только тем, что сын сердцем веровал в эту речь и сыновнею любовью глубоко проникал в смысл ее. Речь Павла Кузьмича не была развита пустозвонной болтовней, как наше говорливое время; о речи такой не мешало бы здесь подвернуть нашу общую русскую, родную похвалу: «так, говорит, скажет, как обухом тебя дернет во лбу», – за то уж она прямо и отпечатывалась в сердце ребенка, и самые летучие истины так плотно пришлепывались в голову Васи, что навсегда там и оставались; – отцу очень редко приходилось говорить с укором: «тебе, брат, как к стене горох лепи». Словом, в речи этой был виден отец, который одной сжатой истиной поучал сына, виден был даже сын, который со страхов слушал наставника-отца, и опять-таки повторяю: если мало понимал, то безусловно верил ей, как самому тяте – вперед уже зная, что не верить этому нельзя, потому что жесткий отец заставит всему этому верить. А из всего этого выходило почти всегда вот что. Если скажет тятя: «Вася, не кидай на пол хлебец, – бог убьет», Вася в детской горсточке доедал крошки божьего хлебца, а упавшие подбирал на стол или прямо в рот, как из угождения к тятеньке, так и из боязни, что за это в самом деле убьет бог.

Вот почему Вася был так привязан в тяте, так бежал к тяте: тятя был для него само развитие его познаний, свет сего мира.

Вася часто, например, слыхал и от Ионовны, что «на море, на окияне, на острове на Буяне стоит бык печеный». Но это ведь были только сказки – бредни. Слыхал он часто и от мамы, что она седьмой год все сбирается в Киев – помолиться богу. Положим, это была и сказка, но Вася все-таки и до сих пор не видал ни моря, ни Киева, ни даже деревни, полной оборотней и мертвецов. А между тем когда Ионовна по обыкновению начинала так: «у нас, говорят, на старике, в Белозерье, было вот какое чудышко», – то сердце ребенка Васи сжималось такой тоской и таким любопытным и заманчивым страхом, что ему сейчас бы хотелось слетать за старину, чтобы самому в подробности рассмотреть чудышко, о котором с такими вздохами и так страшно рассказывала Ионовна. А он все-таки ни чудышка, ни старины не видал, и все это представлялось ему в одних только неясных чудовищных образах сказки, поддразнивая и привлекая к себе его детское любопытство.

А вот он теперь только спел, стоя у забора, свою любимую песенку, и ему захотелось изобразить с пастушком и море, и Киев; и он не видал ни того, ни другого. И вот его детская мечта хотела бы лететь к морю да к Киеву – но куда лететь? Он сам не знал! Его детский взор хотел бы видеть что-то… но что? Он сам не постигал! Бедный был ребенок Вася: весь круг его познаний сосредоточивался на одном дворе и обнесенном со всех четырех стран света высокими заборами с гвоздями. Правда, знал он, что за этим забором живет Матюшка, затем Ванька-рыжий; знал, что через эти заборы можно перемахнуть к ним в гости, поучиться от них разным гадостям, и только. Только ведь и знал этот бедный уличный мальчишка Вася. А между тем душа его, как душа человека, жаждала познаний и вечной истины; между тем его детская игривая мечта, раскаленная волшебством сказок, колдунов, оборотней, ведьм, привидений, как рьяный конь неслась куда-то… Но куда неслась? Над этою мыслию Вася часто-часто задумывался у амбара. И без песни, и от песней ему делалось грустно и тоскливо… и тогда его детское курлыканье и бессмыслица имели такой же тайный смысл, как те глубоко-знаменательные, сжато тоскливые отголоски песни русской, в которой поет и плачется на судьбу свою русский человек…

Читатель, ты уже понимаешь, чего хотел любознательный мой мальчик Вася; ты очень хорошо понимаешь, что ребенок был жив, а около него все страшно несло той ужасающей мертвечиной, тем гнилым застоем сжатого крепостного русского ума, который еще не просветлен ни науками, ни знанием жизни, ни даже истиной духовной!

Мне и самому представлялось, что тятенька, как отец, и сам что-то чуял; но как отец темный, решительно не понимал, чего хотелось его сыну. Он делал все для сына, что находил нужным по своей близорукости. Он с охотою готов был отдать последние свои десять копеек за знаменитые картины: «Как мыши кота погребают» и «Как генерал-мороз ухватился за большой нос», и отдал он эти последние десять копеек за то только, что эти знаменитые произведения слишком понравились Васе. Павел Кузьмич, даже с некоторым увлечением, упросил лавочника оказать ему с Васей великую милость – прочитать надписи на картинках, над которыми и сам хохоча приговаривал: «Слышишь, брат, слышь, как тут прописано?» – да и Васю подзуживал, чтобы тот ухмыльнулся. Павел даже торжественно подарил эти картины сыну своему и, растолковывая ему, как они придут домой и разукрасят ими стену, еще добавил: «Вот бог даст выучишься читать со временем, так и прочитаешь мне подпись, как лавочник». Павел даже часто останавливался перед какой-нибудь новой вывеской и со вздохом говорил своему сыну: «Эх, брат, Вася, как бы ты читать-то умел теперича у меня – вот бы мы с тобой и разузнали, что тут прописано, – ишь какая нарядная!» По всему этому видно, что темный Павел как будто и сам от сына своего чего-то добивался. А чего? Он и сам не знал чего.

Так он, например, в настоящий поход действительно купил сыну и карандаш и бумаги, действительно отвел его даже туда, откуда мальчик его мог нарисовать и весь город и все окрестности, – словом, Павел Кузьмич казал своему сыну весь полный мир своих детских понятий, весь тесный кругозор людей дворовых, таких же темных и близоруких, каким быль он сам. Но, боже мой! ты, образованный читатель, очень хорошо понимаешь и видишь, что тятенька в своем темном невежестве ничего не мог показать светлого и ясного сыну! Водил он Васю, чтоб показать ему механизм мельницы, водил он Васю, чтоб показать, как куют железо, как делают наконец свечи. Тятя был твердо убежден в том, что чем больше Вася увидит, тем больше узнает. Но… этими ли путями можно просветить ум человека? этого ли хотелось Васе? тверда ли была эта стопа, чтоб идти к свету, к солнцу науки? – этих вопросов тятя решительно не понимал, решительно даже и не подозревал, что они существуют… О бедный Павел Кузьмич!..

Одна только божественная идея, вложенная самим Господом в темную голову невежды Павла Кузьмича, время от времени шевелилась в уме его, – эта идея заключалась в том, что Павел Кузьмич иногда подумывал: «Поучу и я никак моего Василия грамоте, не будет ли в этом проку?» Да и эта идея тотчас исчезала в сомнении пользы от грамоты, и даже временем страшила старика, когда он раздумывался о том, что сын его может угодить и в солдаты, как большая часть из тех, которые чересчур переучились грамоте, а родом были тоже из его лакейской братии.

В минуты сомнения старик обращался было за советом к своей подруге жизни, к своей темной Марфуше; а Марфуша, только желавшая лучшего своему любимцу Васе, но в тоже время совершенно не постигавшая, в чем это лучшее для человека, – тупо устремляя в пол или стену взор материнский, полный думы, но не видевший там ответа – советница Марфуша вяло и безжизненно отвечала на это Павлу Кузьмичу: «А бог знает, как выйдет это дело; будет ли прок в том? Иногда и ученый человек, кажись, да черт ли в нем! Делай ты, как сам знаешь, тебе это виднее». А между тем ей, как чадолюбивой мамыньке, представлялось тотчас, что ребенка будут мучить наукой, день-деньской тиранить за книгой, – она уже и теперь в мечтаниях видела только слезы Васи, которых она никак не могла видеть равнодушно, да еще подзатылины и постегивания плетью, без которых русская грамота и существовать не может. И вот она таким грустным хвостиком заканчивает свою разбитую противоположными думами речь: «По-моему, кажись, так и рано еще сажать его за науку; пусть уж десяточек-то дотянет; там, пожалуй, можно и попробовать проучить чему-нибудь; а-то теперь что еще за ученье? – он ведь младенец». И при этом обыкновенно мамынька вздыхала, тятя раздумывал, и у него выходило ни то, ни се. А между тем быстро мчалось время – и все вперед, вперед да вперед.

А между тем мы сейчас видели, как сам Вася кидался к тяте, видели, как восторженно-весело шел он туда, куда вел его тятя. Сам Вася вперед уже предчувствовал сердцем, что тятя покажет ему то, что давно хотелось ему видеть, что тятя расскажет ему то, что давно хотелось ему слышать, что тятя наконец укажет ему и на то, к чему он давно уже, но еще так темно, смутно и неопределенно стремился.

Мы сейчас видели, как вечно-живой Вася и вечно-задумчивый тятя шли вместе по улице, и к удовольствию Васи, что тятя взял его с собою, была еще такая нарядная, весело-смеющаяся праздничная природа. А именно – была половина мая, полдень, все улыбалось. Как пошел Вася с тятей мимо Оленькина сада, увидал он что-то такое, чего он никогда прежде не видывал: увидал он, как ярко-зелено цветет акация, как веселый ветерок играет с листочками, а веточки обнимаются и шепчутся, будто радуются теплому утру. Все птички словно смеются; говорят, хвалят весну и красное солнышко. Кресты божьих храмов, как звезды, блещут в голубом небе. А небо – эта пучина радости и восторга – беспредельное, широкое, привольное и свободное, дышит прохладой и зноем, жизнью и любовью. Мотылек тонет в его эфире, резвая ласточка носится в его струях, а там чуть видный крошка-жаворонок вспорхнул и исчез в его синеющей лазури. Там поет он свою чудную песенку, оттуда слышится и льется она, чарующая вас волшебным звуком, и, жадно слушая ее и не наслушавшись, туда бы улетел и растаял в голубом сиянии, как черная точка-жаворонок. Туда хотела бы унестись душа ребенка Васи, такая же свободная, как небо, и такая же чистая и светлая, как само солнце. Туда хотелось унестись ей, где не было ни тучки, ни облачка, ни пятнышка, где только солнце, как царь жизни и света, стоит по средине неба, любуется праздничной природой, а вокруг него все живет, все блещет, все смеется! Туда просилась душа ребенка, в эту вечную свободу, отрешенную от всего земного и житейского, и Васе в эту минуту хотелось плакать, хотелось даже молиться! И, как ребенку, все-таки было крайне весело.

– Эх, куда мы пойдем, – вскричал весело маленькой Вася. – Высоко больно!

Он взглянул на леса нового собора, смело пробежал первую лестницу; но взглянув вниз, оробел, как ребенок, и остановился.

– Я боюсь, тятя; голова качается; ноги этак устанут, – пожалуй, упадешь еще…

– Экая, брат, ты дрянь – ноги устанут! да об этом и думать-то нечего: ты мальчик, а не девчонка, – тебе молодцом следует быть… иди, иди, нечего тут…

И тятя, за руку приподнимая кверху, тащил Васю, как окорок ветчины, а внизу болтались ноги и тоже представляли, будто идут вверх. По временам слышно было: «Ну-ну-ну! этакой ты, брат, лентяй!» По временам только слышалось, как запыхавшийся и совершенно растрепанный ходьбой Вася силился вскрикнуть: «Ух, как делается высоко!»

Наконец сам Павел, желавший, чтоб никогда и ни в чем не уставал сын его, сам Павел Кузьмич почувствовал, что Вася его действительно устал. Он велел сыну зажмурить глаза, чтоб не кружилась голова, взвалил его на плечо, и хотя почувствовал, что Вася был весом с порядочного барана, упорно понес его вверх. Отцовское желание показать сыну-любимцу то, что крайне нравилось и самому Павлу Кузьмичу, это желание придало ему такие силы, что он борзо вознес Васю под самый купол и наконец остановившись, чтоб перевести дух, с новою силою понес его еще выше, выше и выше… Лежавший недвижно на плече Вася, как было приказано, жмурил глаза и закрывал их еще сверху ладонью от страха. Наконец старик торжественно поставил Васю на самом верху здания и сказал: «ну, вот смотри теперь; видишь, брат, как здесь славно!»

Вася испугался от восторга: он стоял на вершине купола и как будто один над всем миром. Внизу, как мухи, шевелился черный народ, а лошади и телеги были так малы, как его игрушки. Весь город, все улицы, все дома как будто с удивлением смотрели на Васю; а сам он никогда и не представлял себе ничего подобного: даже не воображал, что он когда-нибудь будет стоять так высоко. Высота имеет чарующее обаяние на человека; но такая громадная высота на ребенка должна была произвести влияние страшное, обхватывающее дух ужасом, но все-таки полное величия и очарования. В первое мгновение дух ребенка объят был каким-то чудным, выспренним восторгом. С трепетанием сердца, с весельем и страхом обвел Вася удивленным взором окрестность – и ему представилось невиданное и неслыханное, но диво-дивное, во мгновение ока унесшее его в ту область мечтаний, где виделось ему и море, и город. Пред ним в первый раз в жизни развернулась картина, полная величия и красот природы.

Там серебряной лентой тянулась Сибирка-река, там зеленым бархатом раскинулась степь, там в далеком тумане мелькали селения и ярко сверкали белые их церкви. Здесь Царь-река, широкая как море, узорчатая как вышиванье; с серебряными заливами и озерами, с живыми лугами и островами, переметанными желтыми песками, с красно-глинистыми, изрытыми, крутыми берегами и с дальними сизыми и белосияющими горами, – все так было хорошо, что Васе оставалось только повторить: «ах, как здесь славно!»

И когда Вася опомнился от изумления, он скороговоркой залепетал, прыгая и дергая за полу отца: «Тятя, тятя! посмотри-ка, посмотри-ка: вон и ме́ленка с крылышками, куда мы ездили с тобой к куму-то; вон и кузница, где мы сивку-то ковали; а вон и Сибирка наша; вон плотина, где мы с тобой раков-то ловили; а вон и плоты видно, – какие маленькие отсюда плотики-то виднеются! а вон и озера – вон, вон – где сазанчики-то живут. Все видно отсюда! Ах, тятенька, тятенька! посмотри-ка! посмотри-ка! вон и дом-то ваш! Во-он где сидит – вон! Колодец-то с петушишкой! а крыльчишко-то у Артамона Артамоныча какое маленькое отсюда. Да отсюда все видно до крошечки! как славно здесь! Я беспременно, как приду домой, так все и нарисую. Хорошо вот Царь-реку-то нарисовать – какая славная она, точно море какое… с судами. Эх, какие они все пузатые! Что это на них беленькое-то? а?»

– Это паруса, мой друг, – подхватил Павел Кузьмич, задумчиво всматриваясь в окрестность.

– Паруса? а-а! славные паруса! – прибавил Вася в полном раздумье, засмотревшись на обширные степи и на великолепную панораму реки-Царя.

– Ну, пойдем домой, сынок! а?

– Ну, зачем?.. погоди, я посмотрю еще… – затянул Вася элегическим напевом, на тот лад, как обыкновенно нищие просят милостыньку Христа-ради. – Эх, Царь-река-то больно хороша, – прибавил он со вздохом, как будто прощаясь с великолепною рекою.

– Ну, сынок, хорошего понемножку; посмотрел да и будет. Давай-ка тебя сюда, – молвил лаконически Павел Кузьмич и, поддерживая Васю за плечи, начал спускаться с ним вниз. Вася, расставляя вилами ножонки, пошаливал понемногу, где было можно, ухал там, где оступался, покрикивал для смелости, где было боязно, и таким образом незаметно дополз до земли.

Всю дорогу лепетал Вася без умолку, делал множество своих ребячьих замечаний, и из всей болтовни ясно было видно, что все виденное им необыкновенно ему нравилось, и что он беседует теперь с отцом в самом лучшем расположении духа.

– Тятя! я вот что скажу тебе, – говорит он, захлебываясь воздухом от удовольствия: – я как приду домой теперича, сейчас и расскажу маме, куда мы с тобой ходили. Больно славно паруса-то!.. Эх, какие!.. так и идут по воде-то бегом! – я и Ване нашему расскажу, где я был с тобой – высоко! – а? – рассказать?..

– Ну, мне что? Расскажи.

– Расскажу и Ваньке-курносику… Тятя! а что это бабушка Сидориха все говорит вон сказку об Иванушке-дурачке? разве Ваня-то дурачок у нас? а?.. тятя?..

– Нету, братец, когда дурачок? он только кажется дурачком, потому что мало понимает; а то когда дурачок? ведь и ты был этаким же…

– Да что же это, тятя, Сидориха-то сказывает: Иванушка, говорит, дурачок сивку-бурку поймал; и Ионовна тоже рассказывает все об Иванушке?..

– Да ведь это, братец, не об нашем, – это только так сказка сказывается – из сказки слова не выкинешь: там это ведь о другом Иванушке-дурачке; тот мужик был сиволапик.

– А! ну, я так и думал, что другой, а не наш… Наш умненький будет, а не дурачок. – Тятя! я вчера Ване-то нашему подставлял галченка-то голоногого – шустрого-то, что ты все французом-то зовешь; а он его и гладит… Ваня-то взял да и погладил его…

– Ну, этого, брат, не надобно делать – рано еще. Ты погоди, дай вот сперва Ване нашему подрасти немножечко, да поправиться: француз твой мерзавец, он и глаза-то ему повыклюет; так слепым и сделает ребенка… видеть ничего не будет Ваня, – да!

– А-а!.. ну, я не стану француза подставлять к Ване. А вот что, тятя, я хочу… голубочка можно подпустить к нему приласкаться?

– Ну голубочка еще ничего: это птица тихая. Вот когда подрастете с Ваней, я вам и заведу пару голубков немецких; они и будут около вас ворковать.

– Ах! хоть бы скорее, Господи, уж вырасти!.. А вот что, тятя, еще: на Пальмерстона можно садить Ваню верхом?

– Э, нет! это стара-штука, чтобы Пальмерстошка допустил вас ездить на себе верхом, – это, брат, дудки! Ты верно забыл, как он в старые годы на тебя гавкнул? К нему совсем не нужно подходить близко: это собака злобная, – чуть что не по ней, так она опять так вас хватит, что вы и своих-то не узнаете! Да!

– Э-э!.. ну, пожалуй, я уж не стану подходить.

– Да и не советую, если хотите остаться целы.

– Ну, не будем уж…

Так незаметно дошел Вася до дому. Очаровательный Олимп исчез, но не исчезла мысль о нем; она усилила только деятельность ребенка.

Едва успел Вася дойти домой, как-то особенно торопливо сбросил сюртучишко и картуз, которые мешали ему производить задуманные дорогой работы.

Он уже давно забыл намерение срисовать город или рассказать все маме. Пока шел домой, у него явились уже десятки новых планов и желаний.

По приходе, он тотчас размежевал двор, провел прямые улицы, забил кольями заборы, наставил кирпичей, и углем и мелом разрисовал на них окна и двери, и назвал их каменными домами; наклал тут же чурок, и назвал деревянным строением; насадил кругом травы белены с дурманом, и назвал это загородными садами, и даже нагреб в уголок кучку сору, чтоб она издали представляла подгородную Паранькину деревню. И вот, на барском дворе, у хлевушка, на одной квадратной сажени, не более как через час выстроился целый губернский город Сибирь, со всеми его соборами и заборами, монастырями и пустырями, сухими бульварами и мокро-гнилыми тротуарами, по всем правилам топорной доморощенной архитектуры. Но впереди еще много было работы. Вася составил проект непременно скласть и новый свой собственный собор. А как для этого потребно было много материалов, то посмотрели бы вы, как он работал: он сам был зодчий, мастер, каменщик, плотник, водовоз, лошадь! и вероятно думая только о том, чтоб здание было на славу, безо всяких подрядов дворянских и обрезных мест казенных, с улицы, от кухни, с заднего двора, от бани, стаскал в кучу все кирпичи, камни, чурки, склянки, кости, и из всего этого принялся воздвигать громаду.

Работа кипела, за то уж и платье и обувь горели. И вот через три дня собор был совершенно окончен, и не только деревянный крест из лучинок торчал на верху, даже вместо иконостаса был установлен внутри лоскуток цветной зеленой бумаги, с прорезанными окошечками для святых. Оленька и Матюшка, Ванька-рыжий и дети Богдана Иваныча-столяра, все соседние мальчишки и даже Акулька-босоногая, в виде царицы Савской, – все приходили подивиться на великолепный храм. Все хвалили Васю, – Вася был в восторге. Сам звонил ртом в большой колокол: бумм-бумм! и трезвонил: тилим-пом! Сам возглашал мнимым басом многолетие, сам пел: «Господи помилуй» и «аминь», даже брал на себя исполнять должность дьякона и священника, и всех больше припадал к земле, всех больше ползал на локтях и на коленках, всех больше рвал брючишки и сапожишки.

Вдруг он почувствовал, как будто кто-то обжег его сзади, обернулся, – а мамынька с грозным лицом и плеткой говорит над ним:

– Я тебе запрещала, каналья, чтоб ты не пел божественного, когда играешь; я тебе, разбойнику, говорила, чтоб ты не смел даже звонить – это не твое дело; говорила я тебе, или нет?

Вася встал с удивлением и посмотрел в глаза мамыньке.

– Говорила я тебе, чтоб ты не валялся и не рвал на себе платье? давно ли я его чинила? а? Посмотри-ка на себя, на что ты стал похож, оборванец ты этакой? а?..

– Да что, я ведь ничего…

– А-а? ничего еще?.. Ну, так и я ничего…

Вася не успел мигнуть, как мамынька вздела ему на шею хвостик плетки и потащила его, как пленника, заарканенного к себе в избу, привязать к столу на сахарную бечевку, где обыкновенно тиранили Васю, то есть заставляли молчать, не плакать, не чесаться, сидеть прямо, и даже не ковырять в носу. Ужасное положение! истинно ужасное положение для Васи, свободного как ветер и изобретательного на шалости как ветреная жена перед мужем.

А за что? – Да за то: не ходи пузато, не носи двойни! – именно так. На вопрос: за что? здесь, мне кажется, только и можно ответить такой чепухой, ибо и все мы не разрешим вопроса: за что, в самом деле, был засажен на веревку мальчик? – Платье его рвалось, потому что сильно производились работы; а работы сильно производились потому, что сильно производил их дух и тревожная деятельность ребенка; а тревожную деятельность ребенка беспрестанно разжигал сам отец. В чем же виноват здесь Вася? Да какое до всего этого дело мамыньке? – мамынька запрещала Васе, чтоб он не пел божественного? – ну, и не пой; мамынька запрещала Васе, чтоб он не рвал на себе платье? – ну, и не рви! Не послушался мамыньки? – вот и досталось! мамыньке некогда заниматься глупостями: думать еще о тревожной деятельности своих ребятишек, когда у нее и своей тревожной деятельности с излишком: у нее вон и кофей перекипел, да и черти гости опять наехали. Очень достаточно, что третьего дня вечером, после полуночи, утомленная дневной беготней, засела она еще на целые часы и принялась дошивать Ванину рубашонку, да выставлять Васе на колено четырехугольную заплатку, в виде арестантской метки; а Вася уж опять выдрал эту заплату? – ну вот мамынька выдерет за это его самого с досады; потому что мамыньке некогда же заниматься только вечным чинением твоих штанишек: к ней вот опять едут еще гости, опять пить да есть! – Вот за все за это бедный Вася и сиди на цепи по-собачьи! Что делать! мамынька заковала. А за что? – ну попробуй-ка сделать такой вопрос, так, пожалуй, и сам тятя спустит еще шкуру дудкой! – А за что? – Да так – здорово живешь. За то, конечно, что Господь бог сделал их родителями, да отдал им Васю в дрессировку.

На нынешний раз и дрессировка-то была всех разов хуже: Васю даже не спустили с цепи до прихода отца с охоты.

Был уже поздний вечер, когда Евтушка залаял на дворе, голос отца послышался в сенях, – у Васи екнуло сердце.

Как стыдно было ему в эту минуту, как боялся он взглянуть на дверь, в которую должен был войти тятя, как неловко было ему с веревкой на шее (как будто бы он не знал даже причины, за что было дано ему такое украшение на шею); ему даже неловко было взглянуть на тятю, который везде брал его с собой и все ему показывал, который так ясно растолковывал ему, что стыдно и что не стыдно, который, наконец, так нежно любил и ласкал кротких и скромных детей Ивана Богданыча-столяра и так ненавидел и шугал разбойника рыжего Ваньку, да так шугал, что тот часто летал от него турманом с забору. Все представил себе Вася в эту горькую минуту; представил даже, что он теперь, с веревкой на шее, как будто и сам помахивает на Матюшку-разбойника, и тятя его будет так же ненавидеть и так же шугать.

И ко всему этому еще тяжело ныло сердце этого бедного мальчика: ныло оттого, что на него так осерчала нежная его любящая мама; ныло еще более оттого, что мама ничего с ним не говорила, мама даже грозила рассказать все отцу; ныло оно еще более оттого, что и тятя наконец на него осерчает так же, как милая мама. И вот как будто весь любящий его мир оторвался от его нежно-любящего сердца, и оставался он один-одинокий, не любимый в эту минуту даже и самим тятей, и самой милой мамой! Это ужасно!

После этого раздумья Васе стало еще грустнее, так что он наклонил голову, как будто хотел свой маленький носишко воткнуть в стол или себе в брюхо.

Еще грустнее стало Васе, когда Евтушка, нисколько не предчувствовавший Васиного несчастия, вбежал борзо с ягдташем, лизнул три раза Васю по мордочке, вильнул ему хвостом в знак свидания, и обнюхивая его кругом, еще и веселился.

Еще стыднее стало Васе, когда, вслед за Евтушкой, вошел и сам отец, довольный охотою и совершенно веселый и ласковый.

– А, сынок! ты здесь? Какого, братец, я тебе гостинца принес, – смотри-ка: вот славная какая штука-то! (И тятя выворотил из ягдташа ежа, который пополз по комнате, как барин в зимнем дорожном платье.) А ты, братец, и не встретил меня сегодня? Хорош, голубчик!..

– Да как ему встретить-то? ты посмотри-ка на него! – зарычала сурово сердитая мамынька.

– Ба! это что значит? Ты никак на веревочку зацеплен? а?.. За что это, мать? а? Расскажи-ка, брат!

Вася заплакал.

– А я еще было и гостинца принес, как порядочному человеку.

– Я от него совсем отступаюсь, и вот тебя только ждала: нечего с ним больше биться – ни платья, ни обуви, ничего на него, разбойника, не наготовишься, – все как огнем горят на нем; просто засади ты его, головореза, учиться!

И как страшное слово «засади» с таким скрежетанием зубов прошипела мамынька, что Васю будто спрыснуло холодной водой, так что волосенки поднялись на макушке, и у Васи второпях мелькнула страшная мысль: «этакая беда стряслась надо мной; упрячут верно меня, голубчика, подальше, нежели в острог. Вон как мама зубами-то скыркнула».

А когда отец, снимая долговязые сапоги охотничьи, прибавил: «что же? это недолго сделать: отец вон крестный здесь; попросить его ужо – вот и только», – Васю обдало варом и он горько заплакал.

– Ну, а ты молчи, брат, пока цел; не бит еще, так не напрашивайся; а то ведь ты знаешь меня, я, пожалуй, и прутом попотчую как-раз.

Вася знал обычаи отца: наскоро вытер слезы кулаком, чтоб угодить ему, перестал даже всхлипывать, подумывая: «Ведь он любит, когда я слушаюсь, – ну, авось взмилуется и не засадит меня учиться? А то как бы совсем забыл, вот бы штука-то славная, – это еще бы лучше было». И при этом Вася пришипился[8], совершенно замолчал и языком достал со щеки остальную слезу.

Но и это не помогло; дело было совершенно кончено. Вечером же Павел Кузьмич передал куму Федосию Лупычу давно желанную мысль – поучить маленько Васю грамоте. А кум был такой злодей против Васи, что тотчас же сразу и сказал:

– Дельно ты, кум, придумал; право, дельно. Я давно и сам хотел тебе посоветовать; что мальчишке повесничать? Наука, брат, как так ни говори – дело доброе.

«Вот, вот он, тот ответ, которого я добивался от кого-нибудь!» – подумал Павел Кузьмич, глубоко вздыхая. – «А в самом деле, что мальчишке повесничать? Ведь он правду говорит, – человек он умный, на ветер слова не выпустит. Попытать никак – приняться уж и мне за мальчишку, – чего еще откладывать дальше?»

И тятя тотчас принялся просить крестного вплотную:

– Пожалуйста, уж, куманек, сделай такую божескую милость, не оставь… Я уж тебе…

– И не проси, кум, нечего тут еще… Ведь ты меня знаешь! Просто приводи его завтра – да и дело с концом. Свои люди – ведь как-нибудь сочтемся.

Тятя после того безответно и глубоко задумался.

– Ну, буди его святая воля!.. – сказал он наконец и сильно махнул правой рукой.

– Что, брат, промыслил еще?.. Молодец! – говорил утром Павел, похваливая кота Ваську, который волок по избе крысу величиной с борова. – Черт, не кошка!.. – продолжал он, обращаясь к куму Аскалову, с которым уговорился идти вместе на базар: – Одни усищи чего стоят! право, лучше Лешинского, который ездит к господам, – не правда ли, кум? У того как-то, точно лошадиные хвосты, вниз висят по обеим сторонам, а это – с брызгом, канальство! во все стороны так фонтаном и свищут! а!.. и глаза зеленые! шельма-кот!.. – Ну, пойдем.

И полюбовавшись на красоту Васьки с крысой, тятя с кумом ушли.

Вася встал попозднее, покормил своих голубят, остриг даже для разнообразия хваленые усы с брызгом и только было принялся за завтрак, подбрасывая безусому своему приятелю разваренное в мочало клочье говядины, – отец возвратился с базару.

– А что, гостинца-то принес, что ли? – спросил весело Вася, по старой привычке.

– На-ка вот тебе гостинец, – выговорил ясно тятя и при этом как-то особенно ловко выхватил из-за пазухи и козырнул красной азбукой, прихлопнув по столу.

Васю как будто чем-то жегнуло, а он оторопел и осовел.

– Бери да помни, – продолжал отец: – «ученье, брат, свет, а неученье – тьма», говорят люди умные; и при этом уж не забывай и того, что за ученого дают двух неученых. – Пойдем-ка вон к крестному.

– Кись-кись-кись! – раздалось жалобно, и Вася при этом засунул голову под стол, думая хоть ласками к коту нельзя ли отделаться от неотвязчивого тяти с азбукой. Ничего не бывало: тятя тотчас возвысил голос и заговорил покруче:

– Слышишь, что ли? Я ведь не об кошках с тобою говорю, а об учении; ты ведь очень хорошо знаешь, как меня не слушаться: кошку-то я сегодня удавлю, а тебя-то отпорю, тем и кончатся твои кошачьи затеи.

Тятя на этом было и остановился, но, к несчастию, взглянул на кота.

– Вона! ведь этакой ты сквернавец! и когда ты успеваешь сочинять свои гадости? Посмотри-ка: какого ты черта из него устроил? а?.. для какой, например, надобности выстриг ты ему морду? Где у него усы теперича? на что он стал похож? Скажи ты мне на милость, разбойник, когда ты перестанешь у меня озорничать надо всем? Что это такое? а?..

И неотвязчивый тятя выхватил из-под лавки испуганного, ощетинившегося кота, и выставил его, обделанного по моде, напоказ перед Васей, тряся и допрашивая:

– Что это такое? Или тебя только на пакости и держать в доме? Смотри-ка! ведь ты совсем испортил кошку-то!

– Да будет уж… – заговорила тихо мама.

– Что «будет уж?» – Смотри – не жалко ли?..

– Не жалко, а вспомни, куда ты его ведешь? – ответила грустно мама.

– Ну да, чего и говорить! не на виселицу ли его ведут, разбойника? а ты заплачь. Как-же! ведь в каторжную работу его хотят – учиться.

– Не в каторжную; а все ребенку с непривычки-то не того… неловко; дай уж ему сначала-то пообглядеться.

– Ну да, побалуй на свою шею: он тебе сядет верхом со временем! – Тятя замолчал.

А Вася безответно стал выползать из-за стола и чуть-чуть не со слезами стал медленно собираться к крестному в ученье. Сама мама взялась его одеть и проводить учиться. Во все время сборов она ободряла сынка по-матерински, вычисляя при этом все великие пользы от знания рассейской азбуки, даже развернула перед ним картину: как будет славно, когда он сделается ученым и ей, как маме, первой прочитает всю свою азбуку.

На все на это Вася только сопел, а молчал.

– Ну, с богом, с богом, полно окошеливаться; да харю-то, брат, перекрести, вспомни, куда идешь, – отхватил тятя на дорожку. И вслед за этим мама, вместо лба, перекрестила уходящего из избы сына сзади и вошла за ним проводить его в сени.

Крестный, как управитель и приказчик, жил на антресолях в доме; а родной, как дворецкий, в избе.

Долго-бы мне пришлось рассказывать, почему именно крестный жил в барских хоромах, повыше, а родной в избе, пониже. Достаточно, если в настоящую минуту я очеркну портрет Федосея Лупыча, крестного, и представлю его читателю. Известно, что самый лучший портрет человека пишется теми людьми, которые его окружают. О крестном крестьяне, которыми он управлял, говорили единогласно: «это золотой человек, Федосей Лупыч – такая тишь божия, что не замутишь ее и водой; дай Господи, чтобы и внучатами-то нашими он же правил». Самый староста, который более всех сталкивается с управителем, и тот отзывался о Федосее Лупыче перед барином в таких лестных выражениях: «смирение, батюшка, ангельское, чего уж и говорить; от него не то что брани, а слова-то никогда не дощупаешься, и все единственно теперича, что нет его; – скажет только изредка: «Ха-ра-шо», да и все тут». Старостиха была отменно довольна тем, что Федосей Лупыч не талек ее, ни холстов в руки никогда не брал. Ключница была крайне довольна тем, что Федосей Лупыч яиц у нее не считал. Месячинные[9] были довольны тем, что Федосей Лупыч даже и дров барских таскать не запрещал. Ничем и никогда недовольная дворня была так же довольна тем, что Федосей Лупыч махнул уж на все рукой. Наконец после дворни всей, сама Ионовна, и та оказалась довольна Федосеем Лупычем; она даже хвалила его, называя хорошим человеком, за то, что у него всегда в рожке есть заморенный табак. Сами исправник и становой, и те единогласно свидетельствовали, что крестный – человек исправный, к тому же непьющий и знающий свои дело, даже и по письменному кое-что, а посему и на деревне у него всегда обстоит благополучно. Поп деревенский говорил, что он такого человека и отродясь не видывал; он даже не видывал, чтобы крестный читал какую-нибудь другую книгу, окромя божественной, а святое писание, так, говорит, знает, не хуже меня грешного, и всю Чети-Минею словно проглотил: о чем с ним не заговори, – это, говорит, вот где прописано, да сию минуточку и отыщет. Даже сосед по деревне, и тот отзывался удовлетворительно: и тот говорил, что крестный не зазнаишко, и знает сам, которая спица в колеснице, и всегда стоит без шапочки перед барином чужим, а в воскресенье так даже и с праздником приходит поздравить. Дворня соседская торжественно утверждала, что Федосий Лупыч не только никогда ничего не говорит, а будто и рожден собственно только затем, чтобы всю жизнь свою поздравлять с праздником да сопеть. Поэтому вся соседская дворня и сговорилась называть его «сопелкой», и даже, увидя его, добавляли: «А вон, ребята, сопелка идет с праздничком поздравлять». Самые старухи из соседней деревни утверждали с божбой, что Федосей Лупыч большой божественный грамотей: по этому самому и ходит он так важнительно, как отец благочинный. А для нас он удивителен тем, что, бывши человеком русским, и к этому еще управителем, он не только не пил водки, даже не пил и чаю! Наконец о крестном сам Василий Иваныч отзывался дворецкому Павлу в таких выражениях: «Он, брат, у вас человек грамотный, так ему и книги в руки: ты вот купи там чего понадобится, к столу господскому, а он тебе счетец-то и сведет; ты, поди, я чай, иной раз и над пятаком голову-то ломаешь бог знает сколько, а ему, брат, так и рубли плевка стоят. Я, вон, с позволения тебе сказать, и сам ведь глуповат временем бываю на счетах-то, что прикажешь делать? Иной раз, словно тумана тебе в глаза-то насядет какая-то, музюкаешь, музюкаешь, черт знает, что выходит, – чепуха какая-то, дребедень; а он, вон присядет только: шелигнет раза два по счетам, у него и готово, как пить даст. А отчего? – конечно оттого, что все-таки ученый человек, хоть он на медцу учился, да бог его вадразумил, значит». – На что Павел обыкновенно отвечал только вздохом или такою речью: «Истинную правду взводите говорить, батюшка Василий Иваныч; само-собою уж разумеется, что человек грамотный не вашему брату чета – с позволения вашего сказать – олуху царя небесного; что уж и говорить об этом самом».

И безграмотный Кузьмич смиренно покорялся грамотному Лупычу, а в настоящую минуту так даже чувствовал и милость, которую Федосей Лупыч хотел оказать Васе.

Между тем Вася с поникнутой головой, как озабоченный чиновник, и с красной азбукой, вместо портфеля, шел через двор. Тятя, как на смерть, вел его учиться, а мама, желая сердцем благословить его на доброе дело, с рукой, положенной на сердце, стояла в сенях за косяком, и одним глазом выглядывала на медленную походку сына, подумывая: «дай ты Господи, чтоб из этой науки вышло что-нибудь путное». – Ионовна, скорчившись, тоже посматривала из-за плеча мамы, как будто для пополнения картины, и даже на вопрос Анхимыча: «Чего это вы там рассматриваете?» – дрожащим голосом вывела грустно: «Да вон золотого Васеньку повел отец учиться».

А между тем Вася уже тяжеловесно ступил на то крыльцо парадное, на которое сразу и весело вбегал когда-то. Когда-то само бежалось потому, что Вася бежал туда, чтобы поиграть с Жужуткой, получать конфетку, напиться кофею и с удовольствием поглазеть на светлые барские хоромы да послушать приятных барских речей. А теперь? Ну, теперь не бежится. Ноги подкашиваются, когда задумывается Вася о том, что он идет учиться.

А кажется самое обыкновенное явление в жизни человеческой – учиться, и если разобрать подробно жизнь человека, так мы придем к такому заключению, что он от первой минуты его рождения до последней его минуты на земле – всю жизнь учится. Что же это такое значит, что ребенку не хотелось учиться?

«Да верно лентяй будет мальчишка», – решит ценитель, быстрым взглядом оценивающий способности детей. И это, по-моему, справедливо, потому что вечно-закормленный русский мальчик всегда почти неохотно ходит в школу. Справедливее всего конечно укорять русского человека в лености и нерадении; трудно только отыскать в нем причину: отчего у него эта леность и нерадение? Так и в настоящем положении, рассматривая строго состояние ребенка, я не решусь укорить его в лености и нерадении, хотя на самом деле и действительно налегли на него уже леность и нерадение. Посмотрим лучше причины, почему именно не хотелось учиться Васе.

Хорошо осуждать со стороны леность и нерадение ребятишек тем, кто уже выучился почти жить и служить; но каково-то моему милому и живому Васе? Он еще ведь идет только учиться. Да и нейдет еще, а ведут, да и ведут-то куда, если бы вы знали!

Вас, например, кто учил? – уж верно гувернантка или учитель по урокам? Ну вот из этого и следует, что вы ровно никакого не имеете понятия о том, как будет учиться Вася. Да если б даже я и начал трактовать с вами о том: на сколько было живо ваше учение иностранное, и какая ужасная и убийственная мертвечина родное учение Васи, то мне пришлось бы откровенно сознаться в том, что в моем любезном отечестве все хорошо, кроме азбуки, и во всем далеко ушли мы, кроме русской грамоты. Француз д'Аббе хотя и был француз убогий, он все-таки сделал ваше иностранное учение на сколько-нибудь живым и интересным; а Федосей Лупыч самое живущее и самое близкое душе, животрепещущее учение – нашу родимую славянщину, и ту, матушку, таким сделал для Васи трупом, от которого на версту пахнет ленью, скукой, безынтересностью и бестолковостью. Нет, нет и нет, вы даже не можете себе представить, как будет учиться Вася!

Это что за ученье, когда гувернантка пред обедом возьмет вас в сад, да дорогою от скуки выучит с вами шутя пять-шесть французских слов; это что за ученье, когда учитель по урокам, три раза в неделю, как комета с фрачным хвостом, пробежит чрез вашу классную, луной улыбнется гувернантке и опять исчезнет, да и исчезнет-то так, что даже не затронет вашего детского любопытства, и вы даже не спросите никого: зачем он к вам приходил? – Разве уж напомнит вам его гувернантка же.

Это что за ученье, которое все заключается в сшивании да обрезывании тетрадей, да в вечном линовании и приготовлении их к классу, да в красивом уставливании чернильницы, да в заготовлении тряпочек для учителя, да в размачивании перышков в стакане, да в построении пирамид из книг перед приходом мимолетного учителя по урокам, да разве еще в беготне за грифелями и карандашами во время класса. Это что за ученье? – это все игрушки. У Васи – вот так ученье! Это что за ученье, когда сама «маман» тащится в классную и, прикладывая пуховую ручку к головкам своих любимцев Коко, Жако и Нико, с сокрушением сердца выговаривает: «Мистрис Берк, поводите детей по чистому воздуху». Вот наука, когда сама мамынька говорит тятеньке: «Ну-тка, отец! засади-тка, говорит, его вплотную». А тятенька, из угождения мамыньке, так присадит за науку свое родимое чадо, что тот, бедный, по целым дням не сползает с места, сидя в душной избе, скорчившись над книгой. Вот это ученье! А там что – так, забавы!

Хорошо вам было, когда мистрис Берк, из угождения вашей маменьке, водила вас с утра до вечера все на Конюшенном бульваре по чистому воздуху; хорошо было, что ваша заботливая гувернантка, с учителем так и сторожили, как любопытное небесное явление, стрелку часов, и когда ваши аккуратные немецкие часы еще только ширчали колесами и собирались пробить двенадцать, – вы уже стремглав, вместе с вашей гувернанткой, летели с верхнего этажа в Усачов переулок или на Гороховую пользоваться чистым воздухом перед обедом. Нет, поучились бы вы хоть денек так, как учился Вася, – ну, тогда и вы узнали б, что такое коренная-то наука.

Там не было этих пустяков: «Этот, говорит, часик поучись, да два погуляешь; часик, говорит, за фортепьяно посиди, да два потанцуешь для моциона»; нет, там просто все было на чистоту: захотелось танцевать – танцуй под плеткой; захотелось гулять – гуляй задами по азбуке. Вот это наука! А эти бестолковые часы, которых Вася не понимал и не допытывался – они и в комнате-то висели только для общего беспорядка; вечно с оборванными гирями, вечно с повисшей вниз стрелкой, они уже шесть лет показывали все только шесть часов. Следовательно, здесь на часы была надежда плоха; а как сказала мама утром: «Тебе пора, сыночек, никак и учиться? теперь поел, ступай, голубчик!» – Ну и ступай, голубчик: значит, пора, когда сказала сама мама. А там, как пришел в ученье, сел да приклеился к стулу, перекрестись, как обедня в колокол, да и мели языком до тех пор, пока не придет другая пора: крестный возвратится с базару и, соскучившись слушать чепуху, скажет: «Ну, шабаш; теперь есть, брат, пора, – ступай домой». Хорошо еще, что Вася сам был догадлив: по солнышку иногда стал допытываться – скоро ли отпустят? Да как пошлют, бывало, куда-нибудь крестного со двора, да на беду еще и день базарный, ну тогда уж и солнышко ничего не поможет: так и сиди себе да мели день-деньской до тех пор, пока он не придет по окончания базару. А солнышко еще, как на зло, идет да заглядывает в окошки, как будто с любопытством или насмешкой хочет спросить: «А ты все сидишь, Вася, за наукой?» А после того как будто и поманит Васю на улицу.

Вот оно – то тюремное состояние, которого так боялся Вася! Вот оно – то странное тюремное состояние, о котором с таким скрежетанием зубов говорила глупая мама: «Засади ты его учиться!» Вот оно – то ложное и ужасающее ребенка положение, в которое ставят его глупые отец и мать, по своему невежеству. Со дня рождения у русского человека только три страха, которым пугают его во всю жизнь: в младенчестве стращают букой; в ребячестве грозят засадить за азбуку, а в зрелом возрасте – сослать на каторгу. Вот оно – то мертвящее состояние, обхватывающее ужасом сердце ребенка, когда его сажают за книгу! – да за какую книгу!.. за какую же глупую, как он сам, и за такую же бестолковую, как все его учителя! – Вот так поучились бы вы хоть неделю, тогда вы узнали бы, что «корень учения горек», как утверждает Федосей Лупыч крестный.

Тогда и у нас заморозило бы сердце; тогда и у вас заковало бы ум, как у Васи в ту минуту, когда он делал первый шаг в училище. Тогда и вы почувствовали бы, что вам страх не хочется учиться, а если идете и учитесь, так собственно потому, что вам велят. Велят от раннего утра вплоть до глубокой ночи молоть тот вздор, которого вы не понимаете сами, которого не слышит с базару ваш учитель и который нестерпимо надоедает и самому учителю, не только ученику! Велят вам сидеть и не оглядываться, иначе вы встретите пренеприятный хвост плетки, торчащий перед глазами вашими отовсюду, из-за спины; велят как болтать языком вечно вздор, похожий на усыпительное журчанье ручья и только разве машинально повторяют над вами ваши бессмысленные учителя: «Читай, читай! что встал рот-от разиня!» Или иногда только для разнообразия добавляют: «Уткни нос-от в книгу!» Вот те пресловутые возгласы, которые – нечего греха таить – слышатся иногда и в наших казенных школах. Вот так поучились бы вы, хоть денек один, тогда и вы поняли бы ясно, что такое коренное русское учение и какая это горькая горечь!

Поэтому очень неудивительно, что мои бедный ребенок Вася так лениво-робко подступал к своему храму просвещения. Сердце человеческое всегда полно предчувствий!..

Вот наконец отворилась стеклянная дверь, в которую вошел Вася с отцом, и перед ним представился наконец этот храм просвещения.

На стенах клочье обой, такое же засаленное и грязное, как полотенца, вывешенные тут же вместо украшений. Два сильно-поношенные жилета, с подкладкой из непромокаемой от поту и сала материи; очень жирные помочи тятеньки крестного, как балыки, вывешенные тут же для провялки; отлично прожаренная в сале теплая шапка, из-под которой еще высунулся, как фунтовая колбаса, палец замшевой перчатки; пропыленный и просушенный насквозь скарб комнатный: перо, да крыло, да метелочка платяная; бутылка с чернильной гущей: тарелка с мухами вместо ягод; жестяная коробка с мылом, и даже чернильница с такой плесенью, как будто мама приготовлялась делать в ней сметану, – все это в крайнем беспорядке, в пыли и нечистоте и еще в мушиных веснушках. Стол, как старый покосившийся поднавес, уставлен был самим Лупычем на трех своих собственных ногах, и на клюке четвертой, как у хромоножки; три прошловековые кожаные стула, сколоченные гвоздями вместо бронзовых украшений; еще что-то как будто похожее на вещь, да еще что-то как будто похожее на дрянь; а там тряпочка с голенищем, выглядывающие из-за сундука; а здесь черное белье, завернутое в сахарной бумаге, и обмотанное бечевкой, вместе с кульком, засунуто в пряничный ящик; из того угла выглядывает закопченная печь с заслонкой вечно хилой и обломанной, как все заслоны и двери в барских домах; из этого – поседевшие от пыльной старости стенные часы; там висит какая-то фламандская баринова картонка с вечно разбитым стеклом; тут на полу сидит кот и глубоко философствует над тем же полом. Все это освещено двумя небольшими окнами, до того отделанными мухами в густой серый мрамор, что в комнате становилось темно, как в лесу. Вот и вся полная рама для картины, изображавшей еще вот что:

Высокий мужчина, в длинном сюртуке, воротник и галстук хомутиной, в очках, с большим носом, похожим на архитектурный треугольник, с большими опущенными красивыми веками, похожими на закрытые западни, сидит спокойно за столом и читает толстую книжищу Четьи-Минею, облокотившись на нее двумя могучими локтями.

– Здравствуй, крестник! Что, учиться, любезный, пришел? Хорошо, братец; молодец! – И за этим крестный, перекрестившись, со всего размаху заворотил книжищу, сильно надавил ее сверху и так щелкнул застежкой, как будто раскусил орех.

– Да уж, куманек, сделай такую божескую милость: научи нас, наставь уму-разуму; не забудем твоих милостей, – засеменил родной и поклонился при этом крестному в пояс.

– О чем же плакал-то? Это не годится: умные мальчики не плачут, – отпечатал речь свою крестный, – ты вот с богом клади сорок земных поклонов, да говори за мной так: «Боже в помощь мою вонми и вразуми мя во учение сие».

Вася принялся счетом отмеривать сорок земных поклонов, навзрыд пропел молитву, дошел до мя, мякнул так, что отдалось в соседней пустой комнате, и, заливаясь горючими слезами, не договорил остальных двух слов.

Крестный между тем вытащил жернов из кармана, посмотрел на часы, посаженные на цепь, с сердоликовыми печатями, величиною в лошадиное копыто, и с достоинством только крякнул в заключение.

– Ну, ну, плакать-то не об чем; теперь горько, под старость будет сладко, сынок, – говорил родной, наклонившись над головой сына, которую поглаживал и которую хотелось ему обучить книжной мудрости.

– Ну, да, брат, корень учения горек, зато плоды его сладки, – отдернул крестный, причем стащил он с носу очки старого покроя с зелеными ставнями и веревочкой, проходящей по затылку вместо обруча. В очки эти крестный хукнул, как паровая труба, и протерши их кончиком своего носового платка и взглянувши еще разок прищуристо в одно стеклышко, принялся опять усаживать их на нос. Потом на обе ладони раскрыв платок, как книгу, приложил к сторонам носа, тщательно высморкался, свернув платок клубком и как птица почистил об него конец длинного носа. Наконец, систематически откупорив синий стеклянный рожок и засучивши обшлаг рукава, медленно натрусил на ладонь табачку, любовно сгрудил ободрительное зелье, указательным пальцем крепко забрал в щепоть, как только было можно, и нюхнул во всю ивановскую.

– Ну, теперь садись, крестись и говори за мной: аз, аз.

Началась перекличка на азах. По временам слышно было: «Не так, не так, не то, не то… что ты мелешь, братец? не тяни, не пой… видишь это аз большой, а это аз заглавный, а это аз такой – аз маленький называется». А слезы кап, кап на книгу.

Родной не выдержал, тихонько отворил стеклянную дверь, махнул из-за нее рукой крестному и на цыпочках выбрался вон. А крестный широкой ладонью, как утюгом, разгладил Васе затылок и спину, даже провел по азбуке, у которой топырились кверху новые листки, и добавил вроде ласки: «Что, брат, верно топырится еще от тебя книжка-то? Ну, ничего: это новая-то; она как будто бы этак того… врозь глядит; а то оботрется, обожмется, все по-старому пойдет». – На что Вася только ободрительно крякнул и, фыркнув в нос для ловкости, начал немного на распев: «Аз буку ведаю, како люди мыслете»… и прочее этакое хитро-бестолковое учение.

Что думал ребенок в то время, когда он читал первый урок? Этого определить невозможно. Отец, пришедший с базару, красная азбука на столе, стриженые усы кота, строгое приказание одеваться, особенные ласки мамы, мученическое шествие к крестному, потом его фигура и в особенности жилет с дутыми стеклянными пуговицами, его манеры и речь, толстая книга с подтяжками, торжественная тишина комнаты, важные изречения крестного, горькие дешевые слезы Васи, временные порывы скорей научить буквы, обыкновенное детское желание скорей отучиться, и беспрестанно мелькающий в голове вопрос; да скоро ли в самом деле меня отпустят? – все это до такой степени смешалось, сбилось, сплелось, что Вася решительно потерял сознание, где он, что он, что с ним и как и зачем он здесь очутился, и в такую пору, когда уже пора бы и поесть? Наконец ему стало представляться уже только одно: что он чрезвычайно долго сидит за наукой, до того долго, что ребенок в заключение, переплакавшись и осморкавшись, зевнул и глубоко вздохнул, подумавши, как будто мимоходом: «Какие большие у него сапоги; я думаю, меня всего можно туда засунуть!»

– Ну, что, крестник, – устал, брат? Ну, крестись, закрой книгу, ступай домой да попроси отца, чтобы он сделал тебе указку, – а то вон, как мазилкой, пальцем-то и размазал всю книгу, грязь-то со слезами и смешалась. Да скажи ему, не забудь: «Крестный, мол, говорит: без азбуки и розги учиться нельзя», – слышишь?

Вася не успел даже порядочно выговорить «слышу», схватил скорее со стола азбуку и тотчас же побежал к своему собору. Но собор уже весь был разорен отцом до основания, так что не осталось и камня на камени, будто после пленения вавилонского. Сам тятя ласково встретил Васю на крыльце, и как будто и не думал разорять собора, поздоровался с ним и научил его прятать красную азбучку на божницу за богородицу, и всегда креститься, когда он будет ее оттудова брать. За этим сам тятя тотчас же отправился в столярную делать указку, а Васе насильно велел поиграть.

Но Вася не мог уже играть свободно. Вася, как старуха, побрел к амбару и, пошаривая у себя в брючных карманах, как будто что-то потерял, сел только на крылечке да грустно подумал: «А какой у тятеньки крестного славный кот Бурмасека, как он важно все сидит в уголке и глаза прищурил, смотрит в вол, тоже как читает. А калоши-то у него какие большие, как ящики стоят. Ну, надо посмотреть завтра: какая у него картиночка там приклеена». – Фют!.. Азорка!.. ах ты, шельмак: сейчас уж опять и хвостом зазудел. Плясун, шельма настоящий.

Но и Азорка не так уже веселил Васю, как прежде. И им уже не много занялся Вася. И, словом, как будто с первого аза, ребенок уже взглянул на древо познания добра и зла, и вот нежная его мать природа уже мрачит пред ним его прежний прекрасный эдем!

Грустно провел Вася весь день остальной; еще грустней стало ему к вечеру, когда он подумал о том, что завтра опять потурят его учиться, и еще грустнее стало ему к ночи, когда он раздумался о том, как завтра ласковая мама припадет к его головке да скажет ему ласково: «Ты, сыночек, теперь уж ведь съел и яичко, и лепешечку, – ну, золотой, поди же проучись крошечку».

И вот наконец пришло это гнусное завтра, и Васе велели повторить зады; послезавтра опять зады; а там за послезавтром опять-таки зады; так что на Васю запала смертельная скука. Через неделю началось: буки-азба – баба, а через две: мыслете-азма – мама. Вася хотя и стал привыкать к скуке смертной, а все часто посматривал в окно сквозь слезы.

Бывало, сданный ветер; змей Алеши Почечкина так и вьется: трещит, летает весело размашисто, а главное – летает вольно, куда хочет; а Вася сиди только на одном месте, как пришпиленный к стулу, да все учись да учись! Просто беда да и только! Все это вышло скучнее старушечьего гаданья на бобах, или нескончаемого гранпасьянса вице-директора Звонарева.

Сколько в это ужасное время съел Вася одних указок и сколько просадил он, как близ, и протыкал насквозь, как вафлю, несчастных азбучных листов! – Ничто не помогало: неутомимый тятя будто создан был для того, чтобы вымучивать заучившегося Васю. Указку наконец он сделал костяную и грозил (если эту изгложет) заказать кузнецу железную, а об азбуке в последний раз выразился наконец решительно так: «Я тебе просто сошью азбуку кожаную из подошв, если ты не уймешься грызть их, собака! Шутка сказать, – это уж, кажется, седьмая! как на огне горят, и не напасешься на него! Вот ученый подлец навязался!..»

Подите вы потолкуйте с этаким тятей!

Месяца через три все это наконец до того надоело Васе, что у него под навесом составился совет с Ванькой-рыжим, в котором заседал также, как непременный член, и Матюшка-разбойник. Последний, как отчаянный советник, не только подзудил Васю, а прямо с укором и кислой рожей сказал ему в глаза:

– Плох ты, брат, больно, Васька! Размазня ты, кислошерстая дрянь! – вот что. Как бы на меня этак насунулись с ученьем, я бы их отсунул: на подволоке удавлюсь, а уж не дамся учиться, – вот что, да!

«А что в самом деле, – подумал Вася, – что же я-то за кислошерстый такой? Матюшка называет все кислошерстым – врет он. Я, пожалуй, этак и сам попробую, я… что же? пусть давиться нельзя: это боязно, да и умрешь еще, пожалуй, совсем; а отсунуть, что же? Можно. Отчего ж не отсунуть?»

К этому Вася еще вспомнил, что Ванин крестный отец Аскалон Иваныч «кислошерстыми» называет только тех барских гостей, о которых говоря, всегда плевался, как будто говорил о чем-то с очень дурным запахом: «Вот опять эти кислошерстые-то швабры приплелись». И при этом он так плевал, что Вася, припомнивши все это теперь, решительно уж ни за что не хотел быть этакой дрянью.

Он даже встал и крякнул, а после заседания с Матюшкой-разбойником вышел из-под сарая таким смелым и храбрым, хоть бы против Соловья-разбойника, не только бунт поднять против отца и науки. «Вот я докажу вам, какой я кислошерстый!» – шептал Вася.

В простоте сердца, сгоряча он высказал отцу все, чему научил его Матюшка: «Я, говорит, лучше уж в сапожники пойду, бурлаком буду, а учиться не хочу и не стану!» – «Посмотрим», – сказал упрямый тятя и, как видно, посмотрел у Васи зады.

«Подлецы, рыжий дьявол, косой черт, смутьяны, за них терпи все этакое… проклятые! не пойду к ним больше никогда теперь», – ворчал Вася в минуту горькой досады на своих тайных советников Ваньку-рыжего и Матюшку-разбойника. И с тех пор как будто рукой сняло, никакой этакой крутой блажи не приходило ему и в голову. Васю попросту сказать взнуздали ученьем. Поутру читает, как поет – бойко, голосисто, а иногда и защурившись, для пробы – твердо ли знает наизусть; после обеда пишет такие крючья и загогулины, что просто на! куда к черту все эти, пишущие по праздникам мыслете, письмоводители, гораздо бойчее их!

Когда Вася промахнул кавыку и ерок, и аз первое на десять, и како двадцать, и люди тридцать, и самые мыслете сорок – все прокатил, и стал уже добираться до той страницы, где было прописано: как быть благочестивым и уповать на бога, – тут еще больше стало возни с ученьем, так что решительно некогда у Ионовны и сивку-бурку хорошенько послушать. Только бедный Вася окончит у крестного ученье, не успеет еще хорошенько с Ваней и голубчика понянчить, или проехаться верхом на Шеверюшке, не успеет даже закатить камнем в соседнюю свинью, – родной сейчас привяжется: «Почитай да почитай ему», – видишь, будто скучно одному башмаки шить или бредни вязать. И Вася сиди целый осенний вечер да разбирай по складам, как быть благочестивым. А тут еще и мать пристанет: прочитай и ей, да еще без книги растолкуй, что значит «уповать на бога и любить его всем сердцем»? А тут слушает-слушает да еще и прибавит: «Ничего, сынок, не пойму, что ты читаешь». Вот тебе и растолкуй!

Васю просто замаяли. И ночью ему не спится: уснул бы, и тут мама-то, как днем, ясно видится, да опять со слезами и говорит: «То-то, мой друг, золотой Васенька, вот что в книгах-то хороших пишут, а ты учись понимать-то это все, да и нас, людей темных, научи!» – Да так живо припадет к Васиной головке, что Васе сгрустнется и он заплачет сквозь сон. А тут и Ионовна видится во сне, и та тоже что-то бормочет о науках разных, да о хороших русских книгах, и та тоже со слезами просит Васю выучиться понимать, что там прописано в хороших русских книгах. Васе жалко маму, жалко и Ионовну, и хотелось бы постараться, да как поймешь? Бог знает ведь, как выучиться понимать, что там прописано в хороших русских книгах? Ничего не поймешь, так-таки ничего и не поймешь в хороших русских книгах! И слова-то там, как ежи да дикобразы, все неслыханные, да невиданные, да непонятные, будто их сейчас только дьячок Парамоныч родил, а Потапыч дурак в воду окунул, да на свет пустил. И Вася об этом обо всем крепко задумывается и с этой крепкою думою скоро и крепко заснет.

А там только встанет, покормит голубят, позавтракает поплотнее, высунет раз-другой Ване язык в утешение, да и пойдет сам учиться, без понукалки уже. Между нами будь сказано: понукалкой в домашнем управлении мама называла не что иное, как плеть.

Давным-давно забыл Вася, где лежит его свайка, продал даже все козны: видишь, будто тому, кто учится писать, не след уже играть в свайку и бабки – руку испортишь, говорит крестный, – ну, Вася и продал все козны Матюшке, по старой дружбе, за пятнадцать копеек – сто шестерок с тройкой. Словом, чрез полгода Вася привык ко всему грамотному и таким сделался беспечным студентом азбучного факультета, что даже с песенками стал побегивать из ученья, да похлопывать себе по руке азбукой, да лягать себя в запятки пятками, совершенно как студент-юрист, ходящий на лекцию, вечно посвистывая и вечно поигрывая тетрадками профессора. А приходя к маме домой в веселом расположении духа, он иногда прилаживался на корточки перед бестолковым братом младшим и, повертывая перед ним красную азбуку, как удивительную штуку, говорил ему заманчиво́: «А у меня вон что есть!» – И в заключение Вася щелкал еще раз языком.

Бестолковый Ваня, начинавший уже кое-что смекать, сперва посматривал на азбуку свирепо, или глуповато, а потом, войдя во вкус и видя что-то красное, так крепко прицеплял ее за ухо и так сильно начинал теребить и тащить себе ее в рот, что новая азбука хрустела и трещала. А Вася с испугу начинал кричать:

– Мама, Ванька-скот азбуку мою съел! батюшки!

Мама, знавшая уже, как достается Васе от отца за азбуку, заговаривала скороговоркой:

– А ты уйди от него, да будь поумнее – не давай ему: ишь он, как теленок, ему бы все жевать только!..

– Да я ведь показать ему…

– Да что казать дураку этакие вещи: много он смыслит в азбуке? У него вон своя азбука – каши горшок! Спрячь на божницу и не подходи никогда к нему, пока не бит еще. А то за него отец-от тебе опять приварку задаст.

– Ну, реви, теленок-скот, мама не велела давать! На, вот – гложи козны.

– А ты не брани его; хуже будет реветь.

– А вон посмотри-ка, какой голубочек – видишь?

И Вася подставлял уже брату Ване голубочка, вместо брани с азбукой.

Ваня, засмотревшись на голубочка, тотчас переставал плакать о красной, не попавшейся ему в лапу азбуке, и все трое – дети и мать – оставались довольны собой.

Сделавшись бумажным человеком, Вася и в играх стал употреблять более бумагу, нежели козны и свайку. Конечно не карты, как у нас у всех, у больших людей, а змей, как это обыкновенно бывает у детей. К счастью же Васи, рука его сделалась так бойка и зудка на письмо, что он зараз исписывал целые вороха бумаги, – можно было клеить хоть по десятку змеев на каждый день. А из этого всего и выходило, что маленький Вася, что ни нарисует, что ни напишет, тотчас все это на змей и тотчас все это летит на воздух. А ветра-злодеи, как нарочно, стояли в это лето самые злобные: чуть Вася запустит змей – разбойник-ветер тотчас оторвет витку и унесет сданный змеек черт-знает куда! Васе опять забота: опять клей другой да устраивай путцы да хвост, да хлопочи, да запускай, да еще и на крышу полезай, когда он там засядет. А там: и сам-то боится Вася на крыше, да и мама увидит его, так обомрет да закричит, да и тятя увидит, так оборвет да даст небольшую подзатылинку, да еще, говорит, и припарку задам: «Не лазь по крышам, искалечишься – уродом выйдешь». А посмотрите-ка все это вместе: сколько тут хлопот, беготни! Так целые месяцы и улетают за змеями.

Кончилось все это наконец вот чем.

Отец как-то заглянул в ларчик к Васе, куда он сам незадолго перед тем положил две дести бумаги для письма: бумаги там было только два листа. Отец позвал Васю и начал допрашивать, где бумага. Вася очень ловко рассказал, что бумагу он всю изрисовал и исписал. Отец потребовал тетради и рисунки. Вася открылся, что из тетрадей он все выдирал да клеил змеи и себе и детям Богдана Иваныча-столяра. Не сказал только, что подарил два листика Ваньке-рыжему да четыре отнял Матюшка-разбойник. А не сказал этого потому, что вообще, при допросах отцовских, он боялся употреблять эти знаменитые исторические имена, от которых отец всегда делался сердитее и строже, и уж непременно всегда сам задавал таску. А поэтому и вышло, что тятя не сказал ни слова, так что Вася с удивлением подумал: «Что это он сегодня какой добренькой и не бранится нисколько?»

Вскоре после того Вася, уверивши себя по-ребячьи, что он совсем отделался от следствия отцовского, вытащил последние два листа: один по дружбе подарил Оленьке Почечкину, а из другого смастерил себе славный листовой змей, такой змей, что при одной мысли, как высоко он будет стоять, занимался у Васи дух и трепетало сердце. Мало того, даже наклеил золотую конфетную бумажку для великолепия, вырезал из старой просьбы гербового орла, да слупил с бутылки шампанского ярлык и все это прилепил на великолепный змей; промыслил даже голландских бечевок, затем, чтоб этот отличный змей никак уж не оборвался. И только было приготовился с ревучими трещотками пустить его на удивление и Оленьке, и Матюшке, и даже симоновскому Петру, который выше всех запускал свои змеи в городе, – вдруг шасть на двор будочник, черный, как голенище, страшный и злой, в серой толстой шинели, с медным лбом и с палкой в руке; тигром бросился на змей и безбожно его исковеркал, спрятал сейчас себе за пазуху бечевки подальше и так бойко раскричался на дворе, как никогда не крикивал и сам самарский городничий на пшеничных своих купцов. А кажется еще знакомый был будочник, тяте всегда кланялся так почтительно да говорил ласково: «Велите-с травку посечь на улице к царскому дню». А теперь словно белены объелся, даже на заступника Васина, Цепляя, и на того так пригрозил палкой, что тот, бедный, уполз в собачью закуту, оставленную ему в наследство после старика Соколки. Точно будто его и самого спустили с цепи, а не из полиции, так и бросается на все да заграбастывает. Сам нетрусливый Вася – и тот убежал на задний двор, да залез под хлевушок на столбах. Да хорошо еще сделал, что заполз – спрятался, а то просто бестия будочник хотел было и его забрать в полицию. Каково это вам покажется! А полицией нельзя шутить: Вася уж слыхал, что такое полиция.

Вот с тех-то пор все так и пошло: как только Вася подумает о том, чтоб запустить змея – рука-то и не поднимается от страху, так что совсем должно было бросить все змеиные затеи. А без змеев еще стало скучнее: поневоле после того будешь только учиться да сидеть.

И живой Вася стал не шутя привыкать к своему мертвому учению, то есть к вечному сиденью за книгой, к вечному качанью, как маятник, к вечному болтанью языком и ногами, как машина, нисколько не сознавая головой, что лепечется языком. Так пригвоздил тятя Васю наукой, что Вася уж и не уползет от этой острожной русской науки! Что делать! Так велел тятя…

Иногда разве, для разнообразия пустынно-мертвого учения, придет наверх барин Василий Иваныч, да погонит опять крестного на ярмарку и в губернское правление по делам, или от нечего делать остановится перед часами, да ткнет маятник, как будто в шею казачка, а маятник начнет опять мотаться и день и ночь. Ну, маятник, признаться, не мало занимал Васю в его ужасной одинокой скуке. Вася по целым часам смотрел на эту простую, вечно мотающуюся машинку и дивился тому, как это все хитро устроено: ткнет его барин – ну, он мотается, и день и ночь мотается; не ткнет его барин – ну, не мотается, стоит; отцепит и положит его барин – ну, лежит на окне, или на полу валяется. Вася даже (когда никого не было в комнате) на цыпочках подкрадывался к этой хитрой машине – часам, все хотелось ему рассмотреть, как это сделал барин? на что прицепил этот вечно мотающийся маятник – на веревку или железо? Он даже ловил иногда этот маятник за голову, он даже сильно его потягивал; но нет, не отрывается – видно крепко барин пристегнул его… И сколько ни смотрел на него Вася, только и видел, что маятник, как живой, и день и ночь все мотается! Только одно и заметил зоркий Вася, что голова у этого маятника в ногах!.. Так больше ничего и не мог рассмотреть любопытный Вася.

Бывало часто, крестного нет дома – на базаре, Вася смотрит на симоновский змей, или вовсе защурит глаза и от нечего делать, поводя указкой, где вздумается или как рука ведет ее, валяет себе на память: буки-азба – ва-га, добро-ажза! – ка-ла, мыслете-азна – па-ра, слово-анса – сала… Вдруг из соседнего угла слышится ему голос Аскалона Иваныча, крестного Вани: «Ну, у тебя, брат, в этом месте что-то не так выходит – торопишься уж больно». А Вася приостановится, взглянет и подумает: «Это еще что за учитель появился? Больно зудок!»

А этот учитель был тот самый Аскалон Иваныч, портной, крестный отец Вани, который еще так недавно, с своими лоскутками, утюгами, прасолкой, ножницами, иголками, натыканными в борта жилета и прочим портняжим скарбом, переселился босиком в комнату к крестному. Вася тогда еще заметил, что верхняя губа у Аскалона Иваныча такая толстая, как будто ее укусила благая муха, а волосы такие жирные, как масляный блин, и так прилизаны на макушке, словно покрыты глазурью или лаком. Вася даже подметил, что портной Аскалон беспрестанно поглаживает голову свою гребенкой, а из гребенки вечно вытаскивает грязь, и гребенку эту непременно кладет себе в карман; Вася также заметил, что у Аскалона Иваныча такой толстый и грубый голос, как у приходского учителя, и такие неуклюжие штаны и сапоги, как у учителя уездного. Вася даже подметил, что и азбуку портной так же не твердо знает, как один учитель истории, по имени тоже Аскалон Иваныч. Вася в первый раз с удивлением и любопытством долго смотрел на то, как Аскалон Иваныч выкусывал шов, как собака блох; еще более подивился Вася тому, что этот простой портной-мужик и невежда, ничего не знавши прежде, слушая как читает Вася, от него же выучился читать по складам. А еще более удивился Вася тому, что этот простой портной-мужик и невежда теперь уже, как настоящий учитель, не только поправляет его, Васю, а иногда даже и покрикивает на него: «Эк ты, брат, какую чепыжину несешь – врешь!» – так что Вася, вспыхнувши и покрасневши, тотчас и поправляется: ему уж совестно делается, что на него кричит и Аскалон Иваныч портной, мужик простой.

После этого и Вася стал ясно видеть, что ему пора усердно приняться, и принялся. Через полгода он от корочки до корочки, защурившись, без запиночки стал читать склады, а еще через год, от доски до доски проучил насквозь седьмую азбуку, так что за этим стали было поговаривать и об часослове.

Крестный между тем уехал в деревню, управлять имением Василия Иваныча. Он не был постоянный жилец в городе: он приезжал на время, как ходатай по делам, по базарам и по присутственным местам, от лица самого Василия Иваныча, потому что подобное хождение для самого Василия Иваныча считалось уже слишком грязно и скверно, слишком низко и подло, слишком даже неловко для дворянина, – как об этом выражался сам Василий Иваныч. «Особенно, говорит, вот эти ваши присутственные места: ой-ой уж только! и говорить-то о них совсем не хочется. Только, говорит, я знай, что тут, да там все сунь, да дай; ну, а как дашь благородному человеку? черт знает, как ему дать? А ты, брат, можешь с ними и по-свойски: сунул им в глотку без зазрения совести, ну и дело с концом. Что на них смотреть? Ведь это уж известное отродье – подьячие, это хапуги! им, брат, лишь бы зацепить как-нибудь человека, а там хоть шкуру долой, вместе с рубашкой, так и ту они вежливо обдерут, да попросят еще: нет ли другой? им все вы по чем. Это ведь уж… ну, да что и говорить о них!»

И вот крестный, приехавший в город на недельку, года полтора прожил только затем, чтобы хорошенько и без зазрения совести сунуть приказным, и отправляясь в деревню – несмотря на то, что был тишь божия, которую и водой не замутишь, при всей своей совестливости и набожности не вытерпел – садясь в ободранный приказчичий тарантас, плюнул и, перекрестясь, сказал: «Ну, слава тебе Господи! избавился я наконец от этих всех обдирал! голодные чернильные пьявицы – вот сатанинское племя».

Вася по этому случаю сделался опять свободен, как птица, и начал снова летать по крышам и через заборы, что заметно не понравилось Павлу Кузьмичу. Павел Кузьмич начал искоса поглядывать на грязное и оборванное свое чадо и стал иногда поговаривать: «Исповесничается весь мальчишка, хоть брось; нет, верно надо опять его приструнить!» И за этим Павел Кузьмич тотчас принялся откапывать нового учителя, как допотопного мамонта.

И вот для дальнейшего образования передали Васю еще и к башмачнику Федору Жбанчику, за два с полтиною в месяц – еще по старому курсу, на ассигнации. Хотя новый наставник Федор Федосеич Жбанчик и сам чувствовал, что грамоту он знает весьма плохо и учить грамоте не может даже и телят, не только ребят, однако все-таки взялся учить Васю, и даже на вопрос Павла Кузьмича: «Не можешь ли, брат, моего большака оболванить немного?» – смело отвечал: «Могим – отчего же?» Впрочем, к ответу такому побудили Федора Федосеича, сапожника, и обстоятельства: во-первых, жил он в соседстве; во-вторых, Васи недалеко ходить; а в-третьих, больно скучно одному кроить и строчить вечное голенище: «пусть, говорит, вместо колокольчика звенит хоть Вася, все веселее с мальчишкой». А по-нашему, так даже и читанье Васи было гораздо толковее, нежели бестолковая сапожничья песня. Впрочем, Федор Федосеич о новом своем учительском звании рассуждал еще и так: «Отчего же не поучить вьюношу неразумного? Наплевать: пусть ходит и болтается около меня, пока бог грехам терпит; место есть – сиди сколько хочешь, хоть ночи насквозь; меня же он не укусит, а два с полтинкой все-таки в кармане. Да и кто же нонче отказывается от денег? Разве дурак-дуракович один, да и тот, пожалуй, уж подумает: «Эй, никак взять?»

Так и порешили; с другого же дня Вася по соседству с Азором и Шеверюшкой стал побегивать через дорогу в новый башмачный пансион. Но туг опять вмешалось одно обстоятельство: сам Павел Кузьмич заметил, что наука у Жбанчика шла по-сапожному тугонько, и потому тотчас решил перевести Васю (как обыкновенно переводят учеников из класса в класс) к отцу дьякону.

Ну, конечно, приходский дьякон Гурий Варсонофиев Амаликоиерусалимов – само собою уж разумеется – не был похож на башмачника Федора Жбанчика. Павел Кузьмич был самого высокого мнения об отце-дьяконе Гурие, и так был доволен, что тот взял учить его Васю, что даже с одышкой прибежал домой, и еще с улицы закричал в окошко своей Марфуше: «Нашел, матушка, нашел! Да еще какого человека-то нашел! Просто сокровище!» Мало того, когда бестолковая Марфуша заметила было что-то о дороговизне дьяконского учения, так Павел Кузьмич даже осердился на нее и закричал: «Дура ты баба и есть! Ну, да ты забери себе в голову-то хоть это: ведь не с бухту же барахту поставили его в дьяконы-то к нам? Пословица говорится: Не учась в попы не ставят; ну, значит и в дьяконы тоже. Уж верно он протер лямку-то по-солдатски: поди, я чай, в восминарии-то одной, примерно лет пятнадцать высидел, между четырьмя стенами! Ну, так неужели же по-твоему, по-бабьи, как вошел он туда, так и вышел оттудова дурак-дураком? Хоть по строчке он зубри в год, так все-таки пятнадцать-то строк знает. Не Федор же он Жбанчик какой-нибудь наконец, все-таки отец-дьякон называется – человек ученый, человек образованный!»…

А действительно ученый и образованный отец-дьякон, как человек просвещенный, взялся учить Васю не просто одной только грамоте; нет, он взялся за двадцать пять рублей, на выучку, обучить Васю всему и даже петь по нотам. А чтобы дело шло ходчее и учиться было веселей, отец дьякон денежки взял вперед. Павел Кузьмич безусловно веровал в отцов попов, дьяконов и монахов, а потому, посоветовавшись с Марфушей, тотчас занял у барина беленькую и с почтением вручил ее отцу-дьякону. А Марфуша с этого же дня начала караулить субботы и в каждую из них стала отсылать к отцу-дьякону свои блины. А мне из достоверных источников известно, что блинам этим отец-дьякон спуску не давал, и даже на скромный субботний приход Васи с поклоном всегда отвечал громогласно: «Го-го-го! опять блины? – давай-ка их сюда».

Дьяконское просвещение Васи началось вот чем: Вася каждое воскресенье стал ходить в церковь, становился на клирос, и стоило только отцу-дьякону толсто выговаривать: «Господу помолимся!» – Вася так выводил за дьячком Парамонычем: «Господи, помилуй», – что сам Павел Кузьмич с умилением думал в эту минуту: «Ай да злодей мальчишка, как он славно выводит!»

Но Павел Кузьмич, несмотря на восхищение, был человек беспокойный: он и тут скоро заметил, что у отца-дьякона все шло только пенье да пенье, а главные науки – читанье и писанье – вперед не подвигались; Павел Кузьмич взбунтовался против отца-дьякона до того, что не вытерпел, и самому Васе сказал однажды: «Твой отец-дьякон верно дьячка из тебя хочет сделать; оставайся-ка сегодня дома, нечего туда шататься: ты там все шалберничаешь да орешь, да сапоги только дерешь». Сердце Васи возрадовалось, когда он услыхал о том, что наука опять кончилась. И вот, почувствовав свободу, он опять стал действовать так размашисто, что от рубашонок и сапог полетело только клочье. Павел же Кузьмич на это размашистое житье сына опять взглянул искоса, – словом, Павел Кузьмич был из числа тех беспокойных и упрямых людей, которым если попадет что в голову, обухом не выколотишь. Через неделю он еще отшарил какого-то нового учителя, Асафа Мироныча Бутылкина, по настоящему его ремеслу – сапожника, и упросил убедительно, чтобы тот уж наконец доучил ему сына, как следует, до конца.

– Народишко-то больно нонче бессовестный стал, – говорил Павел, когда они окончательно поладили с новым учителем: – Деньги-то берут, а ребятишек ведь ничему не учат. Шутка сказать: вон отец-диякон двадцать-пять рубликов взял с меня, а спроси-ка его: чему научил он мальчишку? – Петь разве только, а уж больше-то ничему. Ну, а ведь для нашего брата двадцать-то-пять рублей – капитал! их на полу не поднимешь.

– Что и говорить, золотик, конечно… вишь народ уж стал такой, – заключил глубокомысленно сапожник, смотря в землю: – до денег-то больно падки, так и трясутся, как кощеи…

– То-то, друг, падки, а это, по-моему, не годится; по-нашему возьми, так возьми за дело, а попусту-то что обирать человека? Это не дело какое; там хоть за труды, – а это что?.. Пожалуйста уж, Мироныч, будь отец родной: прошколь хорошенько, сделай милость, я уж тебе того…

– Не сумлевайтесь, я уж… чего тут толковать – это мне дело известное – не первого вашего: вон у меня и Перепелкин старшенький-то учился – ну, тоже остались бабушка с дедушкой довольны так, что-и!..

Таким образом за Васю принялся еще и сапожник Асаф Бутылкин, который верно не читал басни Крылова.

У нового учителя Асафа Мироныча Вася начал закомуристо отхватывать заглавные буквы, величиною в полстраницу, начал даже слегка пробовать себя и по прописи, проучил насквозь часослов, перешел легонько на псалтырь и стал в последней строке пописывать и цифры до десяти.

Павел Кузьмич был отменно доволен новым учителем Асафом. Да чего же и лучше: сапожник вечно сидит на одном месте, а Вася сидит около сапожника; сапожник вечно мурлычит свою песню, а Вася сверчит, как сверчок, свой псалтырь. Иногда разве только для разнообразия сапожник постучит молотком, а Вася в это время молча разинет широко рот и выпишет свой заглавный аз. Самое позевание учителя учеником, и то было удивительно согласно. Стоит только начать раздвигать челюсти учителю – Вася уже разевает рот свой как западню, – и наоборот: стоит только Васе разинуть ротишко и перекрестить его крестом – учитель Асаф уже гамкнул, как волк! Даже в самом разговоре, и то придерживались они какого-то согласного порядка. Если бы вздумалось, например, учителю спросить ученика: «А что, брат, никак уж позевается?» – ученик отвечал, как эхо: «Да-с, Асаф Мироныч, позевается».

– Ну, а что, брат, поэтому не пора ли нам кончить?

– Да-с, Асаф Мироныч, пожалуй, пора уж и кончать.

Словом, когда ни забегал Павел Кузьмич с базару – в качестве штатного смотрителя – всегда он находил в отличном порядке училище Асафа; так что наконец, проходя мимо, он уж только подумывал: «Да что мне их смотреть? Мне уж ведь известно наперед, что там один читает, а другой поет». И весело махнув рукой, он мимо проходил домой.

Таким образом познакомившись на короткую ногу, Вася стал замечать, что учитель его Асаф Мироныч был очень добрый учитель, гораздо лучше отца-дьякона. Тот никогда и не думал отпускать Васю раньше вечерен: ударят в колокол – ну и ступай домой, а не ударят – так и сиди да дожидайся вечернего звона. А Асаф Мироныч мало того, что отпустит раньше утром; еще спросит иногда: «А что, брат, Вася, поесть не хочешь ли? Не пора ли уж и домой махнуть?» А иногда так и просто хватит: «Сегодня, – говорит, – брат, суббота – баня, так после обеда можно бы и не учиться; а сегодня, говорит, понедельник, за вениками поедем в лес после обеда, так ты уж не учись; а завтра, говорит, купанье лошадей после обеда, некогда, ученья тоже не будет». А после завтра, смотришь, скажет: «Не забудь, – говорит, – с тяпкой приходи – капустки нужно порубить, кочерыжек поедим, братец, с тобой». Смотришь, опять целый день нет ученья! А как хорошенько развозятся с капусткой, так глядишь, не только другого, и третьего денька прихватят половинку. Что же делать? – житейское все: не без капусты же сидеть учителю Асафу, – без капустки жить русскому учителю нельзя. А время между тем идет да идет своим чередом. А там, смотришь, и осень пришлепнула дождями – грязно ходить учиться; а там и зима заворотила с русским морозом – ну, холодно ходить учиться, да темно, да еще день короток; а там и весна пришла и можно бы ходить учиться – уж тепло и светло – ну некогда. Масленица подкатила – нужно блинков поесть; а там и чистый понедельник пришел, – ну кто же учится по чистым понедельникам? – и в казенных-то училищах этот день отдается на баню, да и так-то все в этот день отдыхают после блинов. А там и вторник на дворе – кажись-бы великопостный, самый легкий день для начала ученья – и опять нельзя: сборная ярмарка; суетливо как-то все – некогда! Самый неподвижный человек Асаф Мироныч, сапожник, и тот говорит в это время: «Пойти никак и мне на ярмоночку сбродить» – ну и отправится сбродить на ярмоночку, да так сбродит, что целый день там и болтается. – «Нельзя, говорит, знакомые попадаются, поговоришь, кажись, немного, а день-то весь и ушел». А так на говенье мамыньки с тятенькой по недельке отойдет, да на говенье самого учителя Асафа неделька отхватится; а там Васе нужно позаботиться тоже своих прегрешениях, а там страстная, а там и пасха, – так весь год-то и проскочил мимо науки.

Да, добрый был учитель Асаф Мироныч; он, например, когда давал бумаги на змей, а иногда и сам устраивал Васе змей хороший, а в добрый час так и запускал его, когда был заманчивый ветер; ну сам также трещетки привязывал и послов пускал. По милости миронычевых змеев Вася давным-давно забыл уже, как в старые годы будочник пошугивал его за змей. Очень добрый был учитель Мироныч: на пасху, например, он сам в козны игрывал с учеником своим Васей; на Рождество в носки и мельники, а на Евдокею да на кузьминки так хватал даже и в дураки! А что касается этак до учительского носа, так в носках Вася так обходился с книг бесцеремонно, так лупил его иногда и шестью еще картами безбоязненно, что ему в азарте даже представлялось, будто он играет с Вавилой дворником, или с Никишкой форейтором, а не с учителем своим Асафом, – ему решительно все равно – так и лупит! Учитель Мироныч только морщился.

Да и кроме всего этого, Асаф Мироныч все-таки был добрый учитель; никогда, например, и ни за что он не бранивал Васю, даже не кричал на него так голосисто, как кричал всегда отец дьякон. Конечно, иногда стегнет его, бывало, и по́тегом раза два-три, да за этим что же гнаться? кого же в жизни не постегивают, если хотят из человека сделать теплого парня? Сердиться же за это никак было нельзя, потому что все это было ни шум, ни брань, ни побои на Масленицу с фонарями под глазом, ни училищное наказание с двойными криками учителя и ученика, а так ни то, ни се – словом: попался под руку – ну стегнут раз-другой, а не попался – ну и не нужно – не взыщи! Это постегивание Асаф Мироныч называл так: «А перцу-азра, говорить, задать оно не мешает; оно значит: так, для полировки крови, ну и для порядка тожь!» Сапожник на этот счет был мнения сапожного: он знал, что у нас на Руси святой ученику в училище и сапожнику в мальчиках без этого обойтись нельзя: как задашь им перцу-азра, дело-то и пойдет опять как по маслу! Действительно, все мы видим из опыта, что в мире русской деятельности все так и идет своим чередом, как лошаденка по проселочной дороге: заленится, остановится – стегнуть, ну опять пойдет.

Так может быть и Васе пришлось бы понемногу проучиться лет двадцать, – словом, до тех пор, как пришлось бы ему наконец жениться и начать учить детей своих. Асаф Мироныч Бутылкин на этот счет знал даже какую-то забористую пословицу, кажется в таком роде: «Курочка, говорит, по семечку клюет да сыта живет». – Ну, а пищу духовную ведь нельзя же глотать кусками, и Вася верно уж наклевался бы со временем.

Но тут опять вмешалось что-то, что перекувыркнуло и учителя и ученика и все окружающее Васю, и обработало все по-своему; так что, читая следующую главу, не придется ли нам сознаться в том, что сама судьба заботилась об этом ребенке больше, нежели тятя с мамой и все его учителя. С Васей случилось вот что.

К Васе приехал дядя из Петербурга, такой же лощеный, как сам Петербург.

Дядя был черный усач, и такой славный, высокий, видный, ловкий; ходил прямо, как палка, носил густые бакенбарды котлетами и узкие кольями сапоги на высоких каблуках, как человек офранцуженный. Носил он даже сначала – как приехал – на шее и стеклышко очковое на один глаз, и толковал тяте, что в Петербурге носят эти стеклышки не одни слепые старики, а все молодые, и не затем, чтобы зорче видеть, а просто так – по моде. Раз даже так распялил глаз этим стеклышком, что простой тятя плюнул и добавил: «Вот чертовщина-то придумана!» Петербургский человек, на первый же день, объявил всей дворне, что он служил там не просто где-нибудь, а прямо при дворе – ламповщиком. Он все знал, все видал и все рассказывал.

Он рассказывал, как ел корюшку, ряпушку и салакушку, и при этом расставлял пальцы по столу, чтобы вернее показать величину рыбок, уверяя тятю с мамой, что они так сладки, как мед, и жаль только одного, что скоро приедается. И тут же кстати объяснял, что корюшка и ряпушка эта рыбка – морская, а салака – рыба не русская – немецкая; поэтому и дано ей такое смешное название: «салака». А в заключение еще и добавит: «Есть, говорит, этакие немцы-чухонцы, – у нас еще свиньи чухонскими называются, – вот у них-то такая рыбка-то и есть. На Сенной площади, так около Спаса-Милостивого живет все народ богомольный и постный; там для него и продается эта салака, да так, что просто хоть пробками затыкай нос, когда идешь мимо: такой душище поддаст тебе, особенно в пост-от великий – самый уж великопостный!.. так по носу тебя и дернет… Полиция уж только крякает, как от крепкого табаку».

Он рассказывал также, как выпивал порцию спирту, не морщась, и при этом, вроде кукиша, выставлял всем на показ палец, чтобы точнее определить величину стаканчика, и заканчивая речь свою тем, что здешнего, простого, поганого винишка там и во сне не подносят. А тятю с мамой уверял, что ему и горла никогда не перехватывало, – «так, говорит, как на каменку и поддашь!». Он даже иногда проговаривался, что царские поставщики не то, что откупщики, – они ни за что раков не подпустят и близко купоросного маслица, вместо сивушного, и что ерофеич там ерофеичем, а минеич минеичем, – всякий под своей печатью и ярлыком, и что немец аптекарь, хоть сто лет нюхай их, ничего не пронюхает: не будет ерофеич минеичем, а минеич ерофеичем, так и останутся всякий с своим запахом и вкусом. О светлане и ночной красавице петербургский человек так сокрушался, как сокрушаются у нас в провинции только о потере жены-друга, с которой прожито душа в душу лет двадцать пять, до серебряной свадьбы. Он даже иногда добавлял, что, если бы Петербург был так близко, как барынина Задерихвостиха, так он непременно сходил бы в него пешком и принес бы оттуда на себе бочоночек действительной светланы, да бутылочку настоящей ночной красавицы, и что та ночная красавица, которую употребляют здесь в захолустье, решительно и не пахнет той прелестью, какая там, собственно в Петербурге. «У нас, – говорит, – в Петерфурге», – да и начнет он рассказ о кушаньях царских, да о том, как на кухнях у царя чисто и опрятно: мункоки все при часах, с завитыми волосами, а кухмистеры во фраках и белых перчатках; все важно так ходят по кухне; кушанья же никто из них не готовит, потому что за них готовят кушанье повара да поварята простые; а они около блюд похаживают, да посматривают, да покрикивают, чтобы все было чище, да понюхивают, да полизывают, чтобы узнать только вкус – чем попахивает царское кушанье. Петербургский человек, как знаменитый Диккенс, великолепно описывавший свои свиные котлеты, подробно расписал пред всей дворней щеголеватую царскую кухню. Каменные белые стены, сверкающие как зеркала; мраморные гладкие поды, ровные как стол и лавка в застольной; воздушные шкафы с воздушными французскими пирожными; паровые котлы с паровыми немецкими сосисками; духовые печи с духовыми английскими пудингами, – все было так подробно изображено, как может только изобразить человек, живущий на кухне царской, как дома. Самый дворник Вавила, и тот заметил, что во всем этом была видна наблюдательность самого наблюдательного Вальтера Скотта. А простые слушатели – тятя с мамой, да Ионовна с Анхимычем – так те до того заслушивались диковинок, что просто разевали рты, что подметивши, придворный петербургский человек – чтоб озадачить всех окончательно – добавлял еще в заключение: «Я и сам зажигал мои лампы в дворцовых сенях, и даже в самом дворце и коридорах!»

«Эк куда его занесло! затесался вишь в самый царский дворец», – подумывал бестолковый Вася о питерском дяденьке.

А дяденька после того приостановится рассказывать о кушаньях царских, возьмет гитару, да как хватит трепака или барыню, да так бойко, что половицы и стол запляшут в застольной от притопывания лихого петербургского человека. А потом и поведет опять рассказ свой о том, какой у царя кучер, да как другие лошадей ему закладывают и подводят, а он только сядет, тряхнет важно вожжами да и поедет с самим царем или царицей. Сам-то он, видишь, никогда лошадей не закладывает – даром что кучер, – потому что он благородный, или повыше того; ну, ему и закладывают все подмастерья, другие кучера подначальные, а он только катается по Петербургу. Да-с, вот как там поживают и кучера-то, самые, не только господа! А о господах уж и говорить нечего!..

И дядя о петербургских господах махнет только сильно рукой.

– Поглядишь этак иной раз попристальнее на какого-нибудь княжеского кучера, так и глаза-то, пожалуй, просмотрите, право, так! Шапочка на нем, шельмовство, бобровая, как на архирее каком-нибудь, – так золотом и горит; кафтан запушен весь бобрами; кушак, в ладонь шириной, весь золотой, как поповский пояс. Одна бородища чего стоит: просто цены ей нет! у одного разве турецкого салтана еще такая борода… А вот посланник его, – так при мне он тут приезжал ко двору, – я у ворот стоял: нарочно еще полюбопытствовал, взглянул, – ну, нет – далеко не кучерская борода! – клинышек какой-то – кисточка, просто каким-то козелком французским отзывается, даром что турок. Ничего в ней нет этак ни осанистого, ни великатного! Сам как сухарь сухой, приземистый да дрянненький; глаза как угольки горят, – весь как головешка черный; спрыгнул да побежал… По-моему, так нейдет даже ему и посланником-то быть: так какой-то блинник, оладьи бы ему продавать…

По людской раздался хохот дворни.

– Да право – уверяю вас! оладьи бы… Сулея с постным маслом, больше ничего.

По людской повторился глухой сдержанный смех.

– А что делают там с этими кучерами господа петербургские, так уж просто только рукой махни! Ну, кормят-то там их не то, чтобы очень жирновато: не то, что наш царь-горох-батюшка, – другой так себе напрется, что лопнуть с него хочет; там, пожалуй, и баранья похлебочка из мосолков там за лакомство; поэтому и выходит, что кучера петербургские не совсем-таки жирноваты. На другого этак посмотришь в торговой бане, так стерва стервой, сух пересух, как вон пересушенная вобла-щепка. Ну, а попробуй посмотри на него в парадном выезде зимой, на катанье, или в представлении ко двору, так просто ахнешь… ей-богу так! С рожи-то будто сидит тот же Сидор графский, – мертвечинкой отзывается; а по туловищу бочка бочкой, настоящий Илья Муромец. А как порасспросишь его где-нибудь втихомолку, в закоулочке: «Как это с ним случилось?» – ну, и обнаружится, что на него три тулупа наворочено, да еще, пожалуй, ваточный халат-пудовик, чтобы он дюжее казался. Барин-граф говорит: «Кучер должен быть кучером, а не сухарем». А к этому, пожалуй, еще и бородки прикупит у цирюльника, да так привесит и расчешет на обе стороны Сидору-сухону, что иной и на святки так не ухитрится. Так и выходит, что весь Петербург щеголяет с жирными кучерами, да пушистыми бородами.

Дворня начинает ахать и дивиться над тем, как в Петербурге тоненького человека переделывают в толстого, и сухого, не кормивши, выкармливают жирным, а петербургский человек заканчивает свое повествование еще и таким умным заключением: «Да это все вам здесь только в диковинку, а в Петербурге все эти штуки нипочем: в Петербурге-батюшке и на бороду-то матушку придумана надувательная система. Там у иной барыни голова-то, как арбуз, не только косы, и волоска с огнем не отыщешь; а как разрядится, да выйдет на Невский пройтись с кавалером, так такие букольки с кудерками распустит, словно у молодого щеголя попа. А у кавалера-то иного, по будням, запросто, так и хлеба-то нечем откусить – ни одного зуба во рту нет, а как вышел в праздник на улицу, посмеяться над публикой, так такие тебе клыки выставит, такой окажется зубастый, что только иди да сторонись, чтоб он не укусил тебя. А пришел домой к вечеру – ну, опять зубы на полку: неделю-то опять деснами жует. А там как нужно опять, – ну, и опять их выставил, как частокол, на показ всему Петербургу. Так эта невидаль не очень дорога: за какой-нибудь рублишко серебром, так, пожалуй, тебе зубарь-лекарь целую челюсть в рот-от вворотит, не только один зуб; так и гложи себе на здоровье во всю свою жизнь. Ему немцу из жидов не очень грешно торговать христианскими костями. Там это все уж нипочем».

И не успеют еще тятя с мамой надивиться порядков и над кучером царским, как, смотришь, питерский дяденька распространился уже и об лакеях придворных:

– Ну, а что касается до царской прислуги, так я вам скажу, это просто мое почтение, да-с! Это не то, что мы вот здесь атак грешные фуфлыги, – морду тебе начистят, а ты только облизывайся, да еще кланяйся и благодари; ну, нет, шалишь! там не то, там не начистят: там чистые, сударь ты мой, дворяне служат в лакеях, и все благородные да высокоблагородные, а иногда между ними, смотришь проскочит и генерал! Да-с! Особливо вот когда ко двору приедет кто-нибудь из земель иностранных – посол там этакой какой-нибудь, или королишко какой ни на есть. А этих, что там этак крест на шее, или медалька – этих и везде встретишь. В Петербурге небось не выйдет квартальный среди базару, не будет указывать мужику на медаль свою, не закричит на него во всю глотку: «Ты меня бойся, – видишь это!» Там медалью мужика не запугаешь: уж укажут или нет на звезду, – это еще похоже на что-нибудь; пожалуй, и страху можно внушить где-нибудь дорогой; а медалей там так много, что на них уж и не смотрит никто – просто копейка серебром, или вместо солдатской пуговицы. А сколько всякого этого народу при дворце царском! Боже мой!.. И каких там, братец ты мой, нет названий и должностей, просто пересчитать-то трудно. Ну, а всякому свое дело назначено, как поглядишь, дело все нешуточное. Все целый день заняты. У меня, вон, бывало, целый день чистка идет, заправка светильни, перетирка стекол, наливанье масла; потом тебе вскомандуют: «Зажигать», – ну, зажигаешь почти целый час – и все в деле, и отдыха тебе нет! И народ все молодец к молодцу, точно на отбор. Видано все…

А как щеголяют, черт бы их ободрал! это уму человеческому непостижимо: другой тут цепь на себя наворотит просто думаешь, веревка у него на шее-то – ей-богу, с палец толщиной; у того там перстень торчит на руке этакой, как подкова лошадиная – просто весь зияет, тот там галстук себе хомутинный какой-то наворотит – этак вот: торчит на пол-аршина; у этого там пуговицы на жилете висят балаболками, как колокола; у того там собака целая пришпилена, вместо какой-нибудь манишной булавки. Просто загляденье! Глаза-то все просмотришь на них.

А шаркуны какие тонкие! в обхождение этак войти с ними, – да просто, что твои дворяне наши! хоть любого сейчас в какую ни на есть гостиную, там и то не уронят ее лицом в грязь. – Пырсиков вон здесь и оченно-таки зудкий кавалер; уж, кажется, больно манерно увивается около вашей барыни, – ну а все далеко не то. Там тотчас видна придворная птица. Подкрадется к тебе, бестия, как лисица, шаркнется перед тобой тихонечко с улыбкой, и начнет допрашивать: «Позвольте, говорит, узнать, с кем имею честь говорить? А какую вы должность при дворе изволите занимать?» – и все этакое. Ну, конечно, ответишь ему, что я вот такой-то Мирон Ерофеич Огаркин – занимаюсь с лампами. – «Ах, говорит, очень, очень приятно познакомиться: это вы нас просвещаете по ночам?» – ну и пошел расписывать: «Как приятно, говорит… вы нас из темноты на свет выводите…» и все такое. С удовольствием можно его прослушать; – так примет! А народ все этак видный, молодой, красавцы (дяденька-питерский при этом и сам приосанится, да крякнет, как будто подумает: «Оно, конечно, и мы тоже в свою очередь»…). Ну, много там есть из них и таких, которые по-французскому да по-немецкому так и чешут. Послушаешь этак иной раз – непонятно, ну и слышно, что точат между собой язычок по-немецки. Или к ним этак туда проберешься во дворец – в шашечки сразиться, – и это можно, ничего! У всякого своя комнатка нумерная, и все так чистенько. Сами уж это наблюдают: всякий конечно понимает, что он не в хлеве свином.

Ну, а на гулянье где-нибудь, в загородном, пойдешь этак с ним, так только смотри на него да дивись. Так, шельма, шаркает с знакомыми мамзелями, с чиновными, что просто – барин настоящий, да и барин-то еще не простой: деликатность такая у него, манерничает со всякой мамзелькой, просто, как чистый граф. Небось, не купит уж жомочка[10] с подсолнечным семечком, – нет, шалишь! просто по-княжески, бестия, закричит: «Эй, человек! мороженщик! подавай, говорит, порцию мороженного этой мадемуазели». – Ну и закипит у него все живо. Слабодно все, так что любо! Ему и дела нет, что рядышком с ним гуляет настоящий светлейший; он и в ус ему не дует – сам себе князь. Посвистывает, да пофыркивает тому под самый нос; а тот только поглядывай на него, да посматривай, как он веселится! Здесь вон выпьешь на какую-нибудь заржавленную копейку, да уж и лезешь скорей с заднего двора куда-нибудь на сенницу, чтобы барин тебя не увидел, да еще лупку бы тебе не задал, а там так этого нет… там как дернет человек порядком, так тотчас и в публику лезет; ему там что за лицо, что это, говорят, министр? он и с министром, пожалуй, рядышком сядет, да табачку с ним разнюхает, или еще, пожалуй, тютюнцу министерше самой подпустит под нос, – нюхай барыня на здоровье. Вот как там, – это не по-нашему, верно, по-мужичьи… Слабодно так, что и!..

Вся дворня начинает глупо ухмыляться, а некоторые из восторженных слушателей так даже и добавляют: «Вишь, как там поживает наша-то братья!.. по-питерски, верно…»

– Н-да! не по-нашенски – видно, отвечают тихо тятя с мамой, и о чем-то даже весело задумались древние их; простодушные, грустные лица выразили как будто предчувствие новой жизни и души их шептали: «Да, это не по-вашему!..»

– Кажется ведь уж обыкновенный человек в Петербурге, ну а все не то, что здесь. Есть у него лишняя копейка, – пошел, закричал себе Ваньку, развалился к нему на дрожечки господином, выставил тут себе трость с птичьей или звериной головой, как барин какой, ну и едешь себе да покачиваешься, как помещик в своей колясочке, – и знать-то никого не хочешь! Барин знакомый попался – ну, шляпу поправит вместо поклона; а нет, так отвернется, да и так мимо промахнет, будто не видит. Впрочем, так и от своего-то собственного, так и то можно морду отворотить, а чужой-то и не прогневается, давно уж к этому всему привык… Да там, впрочем, на это на все уж как-то и ни смотрят. Всем-то кланяться, так козырь переломишь…

– Ай-ай, ты, светик мой Ерофеич, больно притоманно рассказываешь, словно сказку какую старушечью; как гусельки звончатые распевают у тебя под языком-то, настоящий ты кот заморский… Тебя верно не переслушаешь? – сказала чуть слышно старая Ионовна и пошла отдохнуть на свою широкую и теплую русскую печь. А петербургский человек все-таки продолжал рассказ свой о лакеях петербургских, и в особенности о лакеях царских.

– Ну а как скоро на службу, – говорил он важно, – в дежурство – во дворец – так там все вам почтение; хвост-от тоже прижимают и им. Хомутины все свои долой, к черту, и надевай формочку. Да, красный воротничок с обшлажками, как у квартального; жилет тоже красный весь – грудь выйдет такая славная, как у снегиря – красная; на ноги – штиблетцы с башмачком, хоть в танц пускайся!.. Так в этом всем целые суточки и торчи на месте, повертывайся перед царскими зеркалами. А уйти уж и не думай, ни-ни, не смей. За это, пожалуй, как раз и вон попросят: свиней-то там очень недолюбливают. Да много-то с ними и не рассуждают: если скажут «вон!» – так уж, мое почтение, в другой раз не пожалует – и близко-то не подойдет к двору царскому. Да, вот как!.. Ну, а все-таки великое дело – придворный человек: это уж одно чего стоит – «на лицо у царя!»

«Эк, как там поживают! – думает маленький Вася. – Вот посмотрел бы на их житье-бытье… Грудь, видишь, вся красная – снегирем, у царского лакея! это стало быть больно уж хорошо – по-настоящему, по придворному».

И бестолковый Вася глубоко задумается, и еще вздохнет, как мехи, о том, что до сих пор не видал он здесь ничего этакого прекрасного – петербургского.

А дяденька после того приостановятся рассказывать, отдергает на гитаре «по мосту-мосту», хватит еще рассказец о том, какие лихие и ухорские штуки выделывают петербургские лакеи во время иллюминаций в Петергофе и в других садах царских, и за этим уж и пустится в описание историческое.

– У нас, говорит, в Петербурге… ну, и начнет рассказ о том, как там в Петергофе маленькие мальчики-кадеты лезут на водяную гору, по команде; а сквозь воды светятся плошки да разноцветные стаканчики – «чичайно, говорит, привлекательный вид». – Хотя, говорят, оно, конечно, перемочатся, а точно сейчас из воды вылезли, ну, а все-таки весело, смеются да лезут вперед и вверх.

А после того и дальше продолжает рассказ свой петербургский человек, еще в таком роде: как там в Павловске маленькие мальчики, морские кадеты, по веревочкам лезут на мачту, да по верхушкам так и бегают высоко, как пауки. И такие-то выделывают штуки, что просто с непривычки никак не поймешь: шалят они, или учатся. После уж только разнюхаешь, что тут где-нибудь у них стоит учитель, да командует: раз, два, три!.. Конечно оно: трудна и эта наука – морская, особливо для маленьких-то детей, ой-ой солоно обходится и им! По-нашему, кажись бы, оно ничего. В лагере тоже стоят летом, как солдаты, так уже целое лето и не возвращают их в Петербург, в палатках и живут вплоть до осени. Издали составляют приятный вид.

Но более всего понравился Васе дяденькин рассказ о том, как в Петербурге маленькие мальчики-кадеты ходят зимою в одних военных мундирчиках с ружьями по улице; каски и кивера на них тоже как на военных; шапочки перед начальством не снимают, даже не кланяются никому так низко, как кланяется всем Вася, а просто, как солдаты прямые, ружьем отдают честь царю и всяким большим генералам; как наконец сам царь бывает часто у них в училище, и как наконец эти маленькие кадеты играют даже с царем самим, по-ребячьи, кричат ему: «ура!» и лезут под ноги, а он только так ласково в ответ им: «Дети, дети, ни уроните царя!» А сам после того еще заедет к ним в училище корпусное, в праздник царский, и привезет им конфеток с орешками – полакомить детей.

Чудо как хорошо это место рассказывает питерский дяденька. А Вася по своему глупому уму-разуму заключит еще и так: «А ведь скот я порядочный; ничего такого славного – петербургского – и во сне мне не снилось. Господи, Господи! хотя бы глазком одним посмотрел на этих маленьких солдатиков! Царь уж сам, и тот с ними заигрывает да потчует их орешками, – значит, хороши. А поди, я чай, все не простые ведь мальчики? – генераловы дети, да всяких этаких больших господ чиновных: сенаторов, да губернаторов, да флюгеров-дютантов, да таких вот, как у меня на картинке сидит?» И Вася при этом благоговейно взглянул на измятую лубочную картинку свою, представляющую какого-то проеденного насквозь прусаками русского генерала с выломленной рукой, и крепко задумался о том, как хорошо генераловым детям учиться у царя, в Петербурге.

А дяденька после того, чтоб возбудить интерес в слушателях, рассказал тут же ни к селу, ни к городу о том какие длинные сумерки в Петербурге зимою, и как весело проводит их молодежь на Невском.

– Там даже, братец ты мой, можно этак и мамзельку любую под ручку прицепить – погулять, лишь бы только целкач[11] в кармане шевелился! – выговорил громко и лихо петербургский человек, и при этом еще так подщелкнул языком и так подмигнул глазом, как будто проглотил что-то уже слишком лакомое. Вся дворня захохотала залпом, а, удивленный, ничего не понявший Вася только подумал:

«Господи! какой он счастливец: все-то он видал и высмотрел этакое-такое петербургское, от чего уж только рот разевай, да дивуйся, да ахай. Ай-ай, он должен быть пройдоха».

И после генерала, изображенного на картинке, Вася тотчас взглянул на питерского пройдоху.

А питерский пройдоха тотчас за этим отваляет на гитаре бойко какой-то нерусский либеравгустен, да опять за этим и ударится в историю.

– Раз, говорит, порядком я тоже кутнул, так что до чертиков чуть дело не дошло, вот и… – И затем длинный рассказ о кутеже петербургском дяди.

Словом, исторические повествования петербургского человека относились всегда более к летним гуляньям, разводам и прогулке по Невскому, да к тому еще, как он там лихо кутил. Да если разобрать жизнь питерского дяди, так окажется, что более этого он и видеть-то ничего не мог: потому что и на гуляньях, и без гуляний, он вечно был подшофе. В разговоре только себя не выказывал и всегда говорил о себе: я все видал.

– Эх, счастливец! – говорил обыкновенно с глубоким вздохом Вася. – Хоть бы глазком одним посмотреть мне сквозь какую-нибудь щелочку на царский двор. Просвещенье, видишь, какое у них: одних свечей сожигают с тысячу пудов в вечер; ай-ай, должно быть светло живут там?.. Вот посмотрел бы на их житье-бытье царское! Да где уж мне соваться с моим посконным рылом; поди, я чай, там за версту и к забору-те царскому не подпускают близко, не только к людской, али кухне?

И после этого Вася еще так глубоко вздохнул, что сам бестолковый Ваня вылупил на него большие синие глаза свои и долго смотрел с таким удивлением, как будто силился выговорить: «А что ты, брат, так сопишь? что тебя забирает?»

А петербургский человек между тем все-таки продолжает:

– Да, оно мило служить и в придворных, ну а все как-то страшновато: неловко тебе делается, все как-то думается, что ты не дома у себя на печке. Особливо вон с первоначалу-то: и ступить-то ты боишься, все будто скользко тебе становится, и сказать-то ты боишься, словно у тебя уж и речь-то какая-то звериная. Ну, а тут как пообыркаешься, так ничего: иной раз так смело лезешь вперед, будто уж и не знай какая птица. Сам себе дивишься, братец ты мой, откуда что возьмется в человеке? гордость какую-то возымеешь противу всех, нос поднимешь так высоко, что самому на диво; иной раз даже думается, будто уж и сам черт тебе не брат! Ну, а тут опять как столкнулся где-нибудь с каким-нибудь важным лицом, глядишь – сень-пень да и смерклось, и осекся уж; так и перетрусишься его, как заяц косой. Первый-то год, как поступил туда в услужение, все прятался по закоулкам. Чуть этак заслышишь издали звякнет сабля, или что-нибудь этакое – ну, сейчас и в куст: куда-нибудь в темный уголок и марш! А тут, как пообсмотрелся после, ну и поговаривать стал, кто этак о чем спросит. А там как попривык совсем, так и смелости поприбавилось. У придворного у истопника, у моего приятеля, был дядя гвардеец, такой лихой бакенбардист – чудо! Вот этакие помелы висят у него тут с обеих сторон на щеках, так он нам тоже часто рассказывал много хорошего. Парады такие, что и…

– Слышишь, Никишка?

– Ну, молчи, леший, – не мешай.

– А славная тоже это штука – майский парад, – продолжает петербургский человек. – Я вон посмотрел теперича третьего дня: прокурорский барчонок вот с Васей расставили по столу своих деревянных солдатиков, ну я припомнил, как бывало в Петербурге, глядишь этак же на Царицыном-то лугу. Артиллерия несется тебе на встречу, так что земля-то вся дрожит – настоящий гром небесный идет за тобой по земле; от одной проклятой стукотни так заползешь куда-нибудь подальше в канаву, особливо, как тяжелое-то орудие лезет; гул такой, как света преставленье: а еще заметьте, не палят ни в кого, а просто только едут! Генералы тут летают взад и вперед, как вихри какие – все на конях верхами. Войска все вытянуты в струнку; ну, также с разными музыками проходят мимо палатки царской; пыль такую пустят в глаза всем, что просто не дохнешь! Ну, а весело смотреть издали, когда этак все-то идут церемониальным маршем, кричат «Ура!» да полегохоньку подвигаются вперед. Вот дьявольщина выходит, когда вдруг протрубит трубач и всем вскомандуют: «Марш-марш!» Ну, тогда уж держись: того и гляди, что-нибудь случится. Так вихрем и летят. Ну, а с стороны все-таки приятный вид. Чичайно привлекательно!

«Эх! дай Господи только скорее бы вырасти, а то, как только буду большой, выучусь хорошенечко грамоте, отпрошусь у мамы и сейчас же уйду туда, к царю, в ламповщики. Ну что здесь? – просто наплевать на все!»

А питерский дяденька вздохнет еще о прошлом своем житье-бытье в Петербурге, задумается над своим прошлым страхом, громогласно пропоет под гитару: «Коль славен Господь в Сионе», добавит глупой дворне, что это же самое чудесно наигрывают в Петропавловской крепости колокола, и потом уже прибавит как будто в заключение: «А удивительно подлажены эти колокола, точно органчик какой; так и выигрывают, просто прелесть! «Боже царя храни» тоже играют и тоже чичайно хорошо! – очень похоже, словно музыка какая полковая. Ну и нельзя не молиться за него: одним словом – царь! Он, братец ты мой, добрейший у нас, чудо! никого не обидит словом, боже сохрани! Да чего как еще: он до того добр, что вот, например, на пасху, или на новый год там этак, в какой-нибудь так праздничный день царский, или на именины чьи-нибудь, так мало того, что генералам-то всем большим придворным по кресту да по звезде подарит, да лентами их разукрасит, фрейлинам-то пришпилит по звезде; а для первого-то дня праздника, так и дрянцу-то всю – нас-то, например, задворников – и то всех обделит: кого чинами, кого деньгами; да еще что-о? – до гроба этого не забуду – эх, как теперь помню! и я подошел с прочими – сам христосовался с нами!»

«Фу, ты Господи! какой царь-то у вас, просто чудо!» – думает Вася.

И эта последняя весть так изумляет всю дворню, что даже сам форейтор Микишка, и тот останавливается с разинутым ртом, и тот произносит очень явственно: «Э!..» Между тем как всей дворне известно было, что Микишка с роду ничему не дивился, да и не имел этого глупого обыкновения. Сама старая Ионовна, и та призадумалась и вздохнула; тятя с мамой уставились и смотрели в землю; а Вася маленький только и думает о том, как бы ему скорее вырасти, отучиться, бросить тятю и милую маму, и уйти туда к царю в ламповщики.

А дяденька после таких правдивых рассказов обыкновенно на время перестает говорить о Питере, берет гитару и так плавно и нежно начинает распевать: «Боже царя храни», – гораздо лучше самого Василия Иваныча, – басом еще.

Петербургский человек, как будто желая подманить Васю в свой волшебный Питер, начнет еще иной раз рассказывать Павлу Кузьмичу и об удовольствиях столицы: о том, например, как часто бывал он в итальянской опере и театре; о том, как так страшно дорого платят за одно место и за один вечер те, кто садится к представлению ближе, и, напротив, как мало и дешево платил он сам, потому что садился в раек, и выбирал себе такое славное место, откуда все видно, как с колокольни.

– Хотя, – говорит, – и не разберешь, что там впереди, за версту от тебя, поют и говорят актеры, ну а все-таки так хорошо, что этого нельзя никакими манерами и пересказать; ничего этакого нет здесь, да и быть не может, да и представить себе нельзя, как хорошо там на театре! Другая шельма так выведет голоском да пискнет на конце, что весь театр, так и заревет фору, – точно сбесятся все. А эти плясуньи, черт бы их ободрал, такие выделывают ногами финтифлюшки перед публикой, – просто уж только рукой махни! Другая, проклятая, обе ноги задирает враз выше головы!..

– Тьфу, какая скверность! – плюнула неутерпевшая мама, а Ионовна так даже перекрестилась и прошептала: «С нами крестная сила!»

– Э, нет, нареченная кумушка, ты погоди – не плюйся: я сам сперва также думал, что это скверность, а тут как раскусил эту штуку, так вышла просто – прелесть. Во-первых, они все в штанишках, – значит тут, нет ничего этакого такого… а во-вторых, ты себе представить не можешь, какие она штукенции вырабатывает обеими ногами, – просто мое почтение! Засмотришься на все.

– Ну, да вы ведь все таковские: вам бы только погоготать было над чем. А по-моему, так женщине все-таки не приходится так кобениться перед мужчиной.

– Напрасно ты так думаешь! она вовсе не кобенится, а это уж танец такой выдуман, – по театральному.

– Черт, я думаю, выдумывал там и танцы-то ваши, прости Господи!

– Да уж черт ли, дьявол ли, я не знаю наверное, который из них; знаю только, что танцовщица на сцене делает чичайно привлекательный вид. Самые старики со звездами, у которых плешь вот с это решето, и те все выскакивают из кресел, как пробки, да стучат теплыми сапогами.

– Да, рассказывай. Я думаю, там и старики-то ваши почтенные такие, что ой-ой… Свистни только девка-халда, так, поди, любой готов пуститься с ней в присядку не только в театре, хоть перед храмом божьим!..

– Есть тот грех – и это бывает: ну, за то там пляшут и перед гробовой доской; живут весело!

– Ну, до смерти пляшут, так когда невесело жить? В могилах-то там не поют ли хоть песни?

– Этого наверно не могу тебе сказать, кума, – не знаю.

Веселый петербургский человек, после этого ответа, о чем-то слегка задумался; но тотчас-же очнувшись, по-прежнему стал весело продолжать свой рассказ.

– А какие там, братец ты мой, холщовые небеса представляют на театре, – говорил петербургский человек, обращаясь с речью своей более к Павлу Кузьмичу, – или теперича волны морские из досок устроют, так с непривычки-то просто ты не различишь их с настоящими!

– Вот как?

– Право, не различишь. Дождик у них, у чертей, как настоящий, так и зашумит, как вон у нас здесь днем, да еще что? – представь себе это: не сухой, а настоящий, как есть, мокрый дождик, так и польет сверху на сцену ливнем.

– Что за шут?.. Ну так всех и перемочит? актеры-то как же? или они прячутся на это время?

– Вот в том-то и штука, что и не прячутся: тут же под дождем стоят, да их не мочит ни капли.

– Это уж какая-то дьявольщина выходит наконец! Ну, как теперича человек стоит под дождем и вдруг его не промочит? Этого не может быть.

– Не может да может – у них, видишь, так уж устроено: машинами, значит, все подделано. – Или теперь еще представят вон дворец самой русалки Лесты. Что это за прелесть такая! просто не выговоришь, как это хорошо: словно пожар какой, так и горит весь золотой бумагой да фольгой. Музыка в это время так, мне кажется, и ревет словно корова с громом. Одних барабанов при ней, так черт знает сколько: так все и зудят, как тревогу. А тут и пойдут еще: и цимбалы жидовские, и бубенчики, и колокольчики, и гремушки, и трещотки, и крякалки еще какие-то, черт их знает, трубы военные. Другая бестия так тебе крякнет в самое ухо – словно буравом просверлит всю голову, – поморщишься только; ну, а ничего – вынесешь! Настоящие знатоки говорят, что без этого нельзя: крякалки, слышь, в хорошей музыке так же нужны, как колокола и турецкие барабаны. Мне вот там понравился больно турецкий-то барабан в Александринском театре: ну, тот уж барабан! – настоящий шельма – пушка; как ухнет, так все и заглушит! За-версту от театра-то раздается: так весь оркестр на нем и выезжает; его уж только и слушай; словно колокол какой-нибудь соборный, так без умолку и гудит! Так же, помню, мне понравились очень какие-то чертовские медные тарелочки: так, бестии, звякают, словно кто в раму, или в сотню стекол кирпичом хватит, канальство! так что и человека-то испужает спервоначала. Вот какова там музыка театральная! Сто двадцать человек, братец ты мой, сидит всегда в одном театре! да еще что-о! – один играет на трех инструментах, особливо вот из барабанных-то музыкантов. А как все-то примутся отдергивать какую-нибудь увертюру, так просто стон-стон; такой пойдет треск и лом во всему театру, громче пожару; турецкий, шельма, барабан так и усаживает – прелесть! кондробасы как медведи ревут, а этих пискуньев-скрипок – дряни – так вовсе уж и не слыхать ни крошечки! А как да к этому еще гром тебе на сцене представят с провалами, или молнию, в какой-нибудь этакой волшебной пиесе, где люди – черти, обшитые в черное сукно, бегают по сцене, так другой с непривычки-то так уж и пришипится где-нибудь в темном уголке в галерее, – боязно, даже страшно сделается ему. Ужасть просто!.. Вот как там работают на театре.

– Н-да, – ответил молчаливый Павел Кузьмич.

А петербургский человек тут же, как будто кстати, тотчас начал рассказывать молчаливому своему слушателю о торжественном служении митрополита, особенно в дни царские, в которые он всегда ходил в собор.

– А певчие, братец ты мой, митрополичьи, так уж и говорить нечего; особливо вот когда идут толпой по парадной-то форме: не поймешь, что это такое на них: просто прелесть – заглядишься: как жар-птица, все горят в золоте; басоном обложены кругом, просто вот в ладонь шириной. А потом как поют! эх и не говори. Придешь этак иной раз из собору-то послушавши их, так целый день в ушах все гудит и отдается певчими.

По людской раздался Васин вздох, а старая Ионовна произнесла только: «Господи!» Тятя с мамой молча и набожно смотрели в землю.

– Э, да уж и рассказывать-то всего не хочется, так хорошо!

Затем петербургский человек отчаянно махнул только рукой, и с каким-то горем и досадой добавил заключение:

– Э-эх, Питер, Питер!.. Славный ты, брат, был для меня городишко! Как бы можно, можно – их! так сейчас и улетел бы туда живьем! Да, ей-богу так. – Ну, что мы живем-то здесь? – ведь небо только коптим сальными огарками, больше ничего. Баре вон ведь тоже называются, – положим хоть наши вот. Ну, и есть все у них: и чины, и деньги, и именьице порядочное, и все этакое приличное при доме, а как посмотришь теперича на их житье-бытье домашнее, – ну, что в нем путного? – сидят только вон по углам, да сопят про себя, да дремлют, да позевывают! – Нет, там не позеваешь, небось! – уснуть тебе не дадут порядком: часу до второго все ходенем ходит; весь город дрожит от скачки карет, возков, да Ванек со своими дребезжалками. А там угомонились час-другой, смотришь, в четыре-пять опять пошла возня: все идут и едут, и так день целый, как нетолченая труба; улицы так полны народу, как здесь на пасху никогда не бывает. Там Невский проспект один, или эта там, как бишь еще? – Миллионная, с Гороховой – так это просто тысячи, – право, в торговой бане у нас по субботам меньше народу. Или эти опять гулянья, например, первого-то мая?.. Впрочем, первого мая, пожалуй, иной раз и нос отморозишь, – а вот в июне в Петергофе, или в Стрельне, что это такое? пылища, давка, народу-народу! яблоку негде упасть. А уж как вечер придет да сад осветят, да заиграет во всех концах музыка всякая, и на трубах, и на скрыпках, и на инструментах разных, и всякая этакая духовая и роговая, или просто новая – голосная, да подхватят песенники жуковские, или какие-нибудь другие этак лейб-гвардии гренадерского полка – семеновцы, или преображенцы, – так просто так уж и разинешь рот, и осовеешь, и растаешь, и дурь какая-то на тебя нападет, и глаза разбегутся: так уж и не знаешь, смотреть-то на что!..

Петербургский человек в этом месте воодушевился. Вся дворня сдвинулась в тесный кружок, и вся дворня слушает его молча и внимательно, гораздо внимательнее домашнего своего законоучителя Ларионыча. Маленький Вася с детским любопытством думает про себя: «Эх, кабы все это да мне пересмотреть когда-нибудь!»

Питерский дяденька продолжает дальше:

– До чего, братец ты мой, доходит там этот народ! Возьми, что хочешь, – все там не по-нашему. Коснись вот хоть самого этакого-такого: ну вот возьмем примерно теперича хоть лавочку распивную. Ну – лавочка, по-нашему, так лавочка и должна быть – ну, словом, кабачок! Кажись, ведь что такое? Ну кабак, так кабак и есть: ну – бочка, стойка, лавка, грязь – только ведь, кажись по-нашему? – Ничего не бывало: так тебе шельма откупщик-цаловальник распишет ее и внутри, и снаружи – войти приятно, словно в собрание какое благородное, или в маскерад, – да-а; как честный благородный человек! Тут тебе мамзель какая-нибудь в шляпочке, зонтиком поигрывает да поглядывает умилительно, дескать: не угодно ли пройтись по хересам? там гусар какой-нибудь золотой смотрит черным глазом в стену, да молча покручивает усы, еще прикрикнет для важности; шарманка в уголке турлыкает какую-нибудь околесину; гардинка тоже растопырена на окне; цветочек посажен в баночку для украшенья; и у лампы тоже зашалит, бестия, вечером. Закусочка там мило нарезана кусочками на тарелочке, селедочка с лучком приготовляются и перчиком обсыпана, бутербротцы по три копейки серебром тут же где-нибудь торчат, графинчик полненький и аккуратненький с ночной красавицей, ну и очищенная наша тут же присутствует – нельзя и без нее. Все это так мило – чистенько. Порцийку селяночки подвергнет тебе ловко шаркун-ярославец; спросишь чаю – ну и чай тоже с таким вывертом подмахнет, что только чашки задрожат на подносе. Выпьешь когда с приятностью, – ну и побеседовать всегда есть тоже с кем. И чиновники ведь временем заползают туда – ничего, потому что все чистенько; с ними побалагуришь – ничего, говорят; там не воротят этак рыло в сторону, как здесь вон какой-нибудь калеской легистратор[12]; так были бы только денежки любезные в кармане, и с крестом тебя обнимет, не только с пряжкой беспорочной. Все друзья, только деньги им за дружбу заплати.

Петербургский человек остановился, чтобы перевести дух.

– А деньги Петербург любит! ай-ай любит он деньги, это просто какой-то омут, так уж и держись за оба кармана; так и рвут у тебя из рук по-собачьи во все стороны. На одних Ванек в месяц-то уйдет не десяток рублей, – сущие разбойники! Тот тебе кричит: «Барин, дай на водочку», этот: «Ваши благородие, на табачок», – ну и давай, а то, собака, обругает, так при всех на улице и острамит. Еще, говорят, барин называется – фуфлыга, больше ничего, одно слово; божьего, говорят, человека-извозчика ограбил, я уж, говорит, знаю, что за меня Господь накажет. А чего накажет: сам как разбойник, глаза красные, и еще пьян, как сапожник. Вот тебе и накажет Господь! А денежки все-таки ему подай. Тут прачка с тебя теребит столько, что просто волосы становятся дыбом – белье, говорит, у вашего благородия больно было грязно. Хорошо, если еще смазливенькая попадется, так скоро с ней помиришься, а нет, так такой бестия шум подымет, просто пыль коромыслом пойдет, – не отвяжешься от нее. А в ряды там уж и не ходи – не думай, ни-ни – такой соблазн, что просто ни на что не похоже: никак не вытерпишь, хоть безделушку ненужную да купишь. А вот эти треклятые, жидконогие французики-магазинщики – особливо на Невском пришпехте в магазинах – ну так там дерут уж! – живьем, канальство! Перчатишки такие какие-нибудь – так на мизинец-то не напялишь ее, бестию, и кожа-то на ней словно бумажная, тоненькая, так что и носить-то, кажись, нечего, – а смотришь, рубль, полтора, а не то так и два серебрецом! Вот тут так уж ухают наши баре денежки. Так тысячи и летят на какие-нибудь финтифлюшки-финтифлю. У меня там знакомый был из конторы – трубочку ходил ко мне покуривать – так он иногда говаривал: «Верите ли, говорит, все жалованье уходить на одни перчатки!» И это верно – ужасно дорого. Да что перчатки – одни ли так перчатки: булочники там немцы, и те из булок себе выстраивают трехэтажные каменные дома, да выдают дочерей своих замуж за генералов! Вот как-с! Сапожники строят дачи себе, да разъезжают на таких рысаках, что другому барину здесь и во сне не приснится. Ну, а все оттого, что дерут со всех; так без зазрения совести лупмя и лупят! И ведь это не одни сапожники, а все! Попробуй, попроси ты там кого-нибудь сходить куда-нибудь, он и за это слупит с тебя деньги. Да еще что: ну, положим покупаешь ты хоть товар, уж черт бы с ним, и что он берет с тебя дорого, – говорят же ведь у нас здесь «дорого, да мило?» – нет-с: возьмет дорого, да надует тебя и обочтет, да еще отпустит-то с тобой такую чертовщину, что ты и не разберешь после: что это у тебя куплено? За то, все это с улыбками канальскими, разговорцами, да такой божбой, которой и сам дьявол не верит, не только люди. Там есть, например, помойная яма, так-называемая – Щукин двор. Вот уж где пословица-то говорится: «На то щука в море, чтобы карась не дремал». Уж там не дремли карась, – целиком тебя, шельмы, проглотят! штанишки с тебя ходя снимут – не услышишь, крест с шеи отгрызут, если вздумают с тобой похристосоваться на пасху – вот каков там народец православный, – да! Божба у них, так это вместо закуски какой-то, как хлеб солью, так и посыпают, бестии; и надуть кого-нибудь, – так это все равно, что утром помолиться богу: без этого он уж и дня своего не начинает, – тошно ему, если до завтраку не успел обшельмовать человек десяток. Вот туда тоже приезжие олухи царя небесного много спускают своих денежек. – А все приманка на дешевизну. Часы ли без потрохов, сюртук ли без рукавов, брюки ли на одну ногу, или на обе до коленок, сапожки ли щегольские с бумажной подошвой – там все можно купить и сходно, и дешево! С таким почтением все это засунет тебе в карман, бестия, что ты дома и навозу-то не выгребешь в две недели. И дешево, и сердито! Ну, за то уж домой неси, так не тряси, дорогой никому не показывай, а то и сам нахохочешься до слез, да приятель-то твой наплачется с тобой досыта. Уж если купил, примерно, в апраксином, или щукином, хоть мыла кусочек, так неси его до дому в горстке, а в карман не клади – и не думай: мокренько только останется – все уплывет дорогой в Неву, – поэтому верно оно и называется «Невским» по всему Петербургу. Я сам сначала повадился ходить туда покупать фраки. Пять рублей пара, – думаю себе: ведь это шалина, – дешевле пареной репы! – дай хватим и мы? ну, и хватил горяченького до слез! Как принес его домой, голубчика, да как распялил его на себя середи дня-то белого, ну и пошла писать! Гляжу: в спину залеплена такая четвероугольная заплатища, с окошко величиной, как у исправного арестанта; рукав один, правый – красный; левый очутился содранным с ломберного стола – зеленый; фалда одна за каким-то дьяволом – верно для красы, что ли? – приставлена коричневая. Ну, а другую с воротником? – мы как пристально ни разглядывали, – так и не могли рассмотреть, какого она цвету… Называли после черной, потому только, что весь фрак разношерстный куплен был за черный. И только. В другой раз я купил там же себе к светлому празднику лакированные сапоги. И дал еще тогда что-то очень дорого; думаю: «Купить, там купить подороже, а то ведь опять надуют». К заутрени-то пошел в новеньких, а от заутрени-то пришел на своих собственных подошвах; а новенькие-то отклеились да в церкви остались у праздника! Вот и только. А куплено было еще по знакомству: в великую пятницу так, мошенник, распинался предо мной, словно присягу принимал на верность отечеству. Ходил было тут на третий-то день праздника к нему поругаться, и сапоги носил даже напоказ с теми же голенищами и возвратился вспять. Говорю: «Разве не совестно тебе для такого великого праздника?» Только ухмыляется, аршинник бессовестный. Спрашиваю: «Что делать мне теперь с ними?» – «Да что, говорит, делать уже теперь с ними – все сделано; разве вот что, говорит, еще весна теперича идет, так скворешницы из них хорошо устроить». – Каково это вам покажется, слышите? – из пятирублевых-то лакированных сапожков, не надевая их ни разу, скворешницы устроить? – Ну, я тут взял плюнул, да и ушел домой.

Павел Кузьмич тоже молча плюнул и куда-то ушел. А Микишка-форейтор, который никогда и ничему не удивлялся, в этот раз почему-то громче всех прокричал: «Ай-ай! вот так Штукин-двор! да там какие-то черти живут вместо людей!..»

На этом слове точно оборвался рассказ петербургского человека, и затем вся внимательно слушавшая дворня побрела по своим местам, в свои темные, невидимые закоулки.

Петербургский человек, как-то после уж, далеко после описания помойной ямы и Апраксина двора, досказал внимательной дворне о каких-то еще благородных мошенниках петербургских, о которых маленький Вася – и внимательно слушая – ничего не понял; понял только, что дяденька называл их «мазуриками» и «салопницами», да в заключение еще так громко закричал:

– Это не то, что в Москве! придет мошенник в толкучку примерить сапоги, да прыснет из лавки так, что только каблуки засверкают: опорки свои без подошв оставит купцу, а в новеньких на-здоровье пощеголяет. Это не то! В Петербурге обрабатывают дела свои почище Москвы. Там, если увидал ты, что мазурик вытягивает у тебя из кармана платок, да спросил его: «Что ты делаешь?» – он уж не убежит от тебя по-московски, нет – шалишь! Он просто ответит: «Ничего, – говорит, – не делаю», – пойдет прочь да посвищет. Вот и только. В Петербурге вот как воруют мазурики: что съешь ты, и то из тебя вытащут – не услышишь. Да!

Дворня дико захохотала, а Микишка добавил дурковато: «Вот так Питер, глаза вытер!» И затем петербургский человек пустился уже в описание великолепных улиц петербургских, да в рассказы о том, что по мостовой петербургской можно так же танцевать, как «по мосту-мосту, по калиновому». – «Петербургская, говорит, шоссея идет и за Петербург бог знает куда, и везде-то она так гладка, как вот этот стол». Не сказал только ничего петербургский человек об улицах Плуталовой и Теряловой, да почему-то не знаю, опустил без описания улицу Петровскую, в которой живут чиновники небольшого полета, без четвертака даже на Ваньку, и питаются великопостно грибами, тут же растущими у них на тротуарах, – на тех самых тротуарах, которые на столбах своих висят, как балаганные канаты, и покачивают на себе чиновников своих, как балаганных плясунов! Да! только об улице Петровской, о тротуарах, лезущих кверху от наводнения, да о мелких чиновниках, боящихся глубокого падения, и умолчал петербургский человек; а то он все знал, все видал и все рассказывал.

Все эти волшебные сказки о Петербурге так располагают Васю к дяде, что он всюду следит за ним, чтобы только послушать, как и что будет говорить новый петербургский человек.

А эти новые стороны жизни петербургского человека? Его уменье одеваться чистенько, носить скворчиные жилеты, дудками брюки и востроносые стерляжьи сапоги; особенное уменье повязывать узелки перед зеркалом и наворачивать на шею свою хомутину, которую петербургский человек выставлял на груди своей то пирамидой, то просто копром, смотря по очереди моду, которую он сам же и выдумывал; уменье выдергивать из кармана часы, прищуристо посматривать на них и показывать их внутренний механизм бестолковой дворне; уменье иностранное не валяться по-русски, и не пачкаться, как дворовая скотина Николашка; уменье, на манер военного, ловко закручивать усы, отбрасывать залихватски назад голову и размахивать резонно-некстати руками; уменье лихо отдергивать на гитаре трепака с «барыней» да Ваньку с Танькой, и торжественно рассказывать пошло-занимательный вздор лакейский; уменье наконец размашисто и широко высказывать себя перед всеми, как птица высшего полета. Все это, как новость, чрезвычайно интересовало Васю. С другой стороны, бойкая речь петербургского человека, которую дяденька решительно не процеживал сквозь зубы, как цедила ее большая часть дворни, как будто пожевывая да потягивая с языка по одному только слову; его ухорское пение пошловатых театральных куплетов, которых прежде не только Вася, и самая дворня не слыхивала; его лихие манеры и фарсы, нисколько не похожие на манеры мешковатого Павла Кузьмича и всей прочей дворни, объевшейся барского дарового хлеба. Все это, как новость, чрезвычайно занимало Васю, и Вася так начал поглядывать и засматриваться на своего питерского дяденьку, как обыкновенно поглядывает дикообразый провинциал деревенский, в первый раз увидавший перед собою человека столичного, и поглядывает на него до тех пор, пока окончательно не раскусит, что за птица перед ним – этот человек столичный? Сегодня и завтра, видя и слыша все новое, невиданное и неслыханное им прежде, Вася наконец так принялся следить всюду дядю, как астроном новую любопытную комету.

Правда, что влияние этой кометы на жизнь моего героя было непродолжительно и невелико, однако очень важно, потому что впечатления детства сильны и неизгладимы, и часто впоследствии отражаются в жизни человека. А поэтому я считаю здесь нужным еще сильнее осветить картину и ярче показать сущность; что такое, в самом деле, был этот дядя из Петербурга.

Надобно отдать справедливость: этот человек был не из числа тех буффонов, о которых у нас обыкновению говорят: «Он умеет бахвалить – и больше ничего!» Нет, он действительно имел врожденные способности русского человека, и способности очень сильные, но растратил их на мелочи и пустяки. Он кое-что видал и слыхал, и не только бойко читал, писал и рисовал, а даже с грехом пополам прочитывал конфетные билетики по-французски, да говорил с дворней в-шутку «гут-морген» по-немецки. Конечно, при этом он ничего не смыслил в русской грамматике, ну да этого с него и требовать было нельзя. Скажите-ка по совести, кто у нас смыслит русскую грамматику? За то петербургский человек много слыхал об Лондоне, Париже, Варшаве, о землях аглицкой, галанской, французской, не исключая конечно самой близкой к нам земли – немецкой и о которой беспрестанно говорили с ним в Петербурге тутошные иностранцы. Он даже фальшиво наигрывал на фортепьяно, расставляя по нем руки наподобие каракулей или граблей, смотря по характеру музыки. Словом, это была такая же недоделка в образовании, как барышня, окончившая курс в частном пансионе Шиссенталя, кажется, в городе Самаре, и разница между ними заключалась только в том, что барышня, окончив курс, только чуть-чуть расставляет по гитаре свои соломенные пальцы и чуть-чуть тренькает на ней и поет никак не более «Кольца души-девицы» или много-много разве «Прощаясь, ангел мой, с тобою», между тем как петербургский человек – мы уже знаем – лихо отдергивал на гитаре все, что ни попадалось, и даже «Ванька Таньку полюбил» – на гармонике. А что касается до пенья, так иногда и так отдирал громко, что маленький Ваня уползал от него подальше с испугу, а Вася, с изумлением посматривая на дядю, только шептал: «Эх, Господи, как он закатывает – просто, ого-го!»

Что же касается до других клочкообразных сведений в каких бы то ни было науках, так петербургский человек над барышней, кончившей курс в степном пансионе, брал решительный верх. Он, например, не только видал, а даже раз прочитал до конца алгебру, о которой кончившая курс барышня только и слыхала, что есть на свете книжка алгебра; он, например, в геометрии был до того силен, что в квадратном поле мог даже высчитать число десятин, между тем как кончившая курс барышня-степная о геометрии только и слыхала одно, что геометрию знает ее папаша-землемер.

Наконец петербургский человек архитектуру знал так хорошо, что даже спорил с ярославскими плотниками о постройке мостов поперек реки, а не вдоль, и о постройке тротуаров вдоль улицы, а не поперек; а в технике был до того силен, что от него далеко летели щепки и чурбаны, когда он, вместо ярославского подрядчика, сам отхватывал что-нибудь скоблем или топором, – между тем как кончившая курс барышня в обеих этих науках решительно уж не смыслила ни уха, ни рыла! В заключение, ученый Васин дядя привез с собою из Питера такие чертежи и проекты судов с колпаками, да котлов с паровиками, что называл их не иначе, как умными вещами, о которых кончившая курс губернская барышня не только никакого не имела понятия, а даже самую бумагу-то, на которой они были нарисованы, считала годной только на папильотки, да на зашпиливание вышитых по канве туфлей со звездочками.

Что же касается до практики, то какая бы ни была эта барышня, хотя бы окончившая всевозможные курсы, все-таки ей и во всю жизнь не сделаться на столько практичной, как был практичен петербургский человек в некоторых частях человеческих знаний и в особенности в механике. Он, например, по приезде тотчас разобрал часы, которые столько лет хранились под серо-бархатным колпаком пыли, обдул их, потер и заставил наконец идти и показывать не только один вечный шестой час, – заставил высовываться из них деревянную кукушку, и лайковым горлом аккуратно, по-немецки, куковать все двенадцать часов, чему дивился не только Вася, а даже и отец его, Павел Кузьмич. Сам Павел Кузьмич, посматривая на мудреный часовой механизм и покачивая головой, тихо проговаривал: «Ай-ай, какой ты, брат, Ерофеич, дотошный до всего!» А петербургский дядя принялся после того устраивать еще, в барской бане, кожух в предбаннике, и устроил его так, что при каждом отворении двери западня этого кожуха поднималась вверх, и пар, вместо того, чтобы ползать по потолку предбанника, да капать оттуда черт знает какою-то гадостью в лицо самого Василия Ивановича барина, теперь, по приказанию петербургского механика, выползал весь в дыру на подволоку, а оттуда в слуховое окно на улицу, и там уже капал, как ему угодно, лишь бы подальше от барского лица. Этому дивились уже не один Павел Кузьмич с Васей, а вся перепарившаяся в бане дворня. Все голые мужики и бабы останавливались перед этой хитрой штукой и, посматривая вверх, проговаривали с изумлением: «Ай-ай! он должно быть башка мозголовая: какую тут восстановил, брат, дьявольщину!» Но петербургский человек и похвалой всей дворни остался все-таки недоволен, потому что после всего этого он принялся еще устраивать какое-то хитроременное сверло для сверления стали, да модель какой-то самодвижной ветряной мельницы. И в своей комнатке наверху, где жил до этого степенный отшельник Федосей Лупыч – такую развел пропасть колес, валов, зубцов, шестерней, и такую выстроил из всего этого чертовщину, что на весь его треск, скрип, лом и стукотню, от сделанного русским топором механизма, часто прибегал к нему наверх сам испуганный Василий Иваныч-барин – и тот в свою очередь приговаривал: «Ерофеич! что ты, братец, как развозился с твоими колесами? Это беда, ей-богу, с тобой! ты у меня и дрова-то все переведешь на свои машины; топить-то нам с тобой нечем будет». На что Ерофеич всегда почти отвечал так: «Ничего, сударь, много еще их». А Василий Иваныч после того торопливо уходил на половину жены своей и рассказывал ей о чудесах, которые сотворил там, наверху, петербургский человек, и затем оба они приходили наверх еще подивиться на крепостного своего инженера-механика.

Что же, смотря на все это, должен был чувствовать Вася? Ответ очень короток: начиная от этой чертовщины – колес, до самого воска модного стерляжьего петербургского сапога – все влекло Васю непостижимой силой к такому чудному петербургскому дяде.

Было время, когда Вася не мог обойтись без того, чтобы не бегать по улице тройкой, не кувыркаться турманом на сеновале, не лазить по-кошачьи и не делать всевозможных, а иногда и невероятных шалостей, могущих прийти в голову только изобретательному и свободному уличному мальчишке, – теперь он стал совсем не тот.

Было время, когда Вася с поникнутой головой грустно и медленно полз на тот же самый верх к крестному учиться, – скука и тоска преследовали его там, и много-много слез было пролито на этом ненавистном верху! теперь совсем стало не то. Теперь, тот же самый Вася, только окончит свое форменное ученье у Асафа, не запрягая Азора в корень и Джулки на пристяжку, весело бежит на тот же самый верх, даже норовит набежать на него с одного маху: то есть, не переводя духу и растопыривая крошечные свои ноженки на три и на четыре ступени. Бежит он туда затем, чтобы подробно выглядеть и рассмотреть, как его дядя-машинный устраивает там свои машины, как его дядя-архитектор рисует свои питерские дворцовские планы, как наконец его дядя-красильщик раскрашивает черносажные свои картинки, да такие нагие картинки петербургские, каких Вася и от роду не видывал, живя в темном углу у тяти с мамой. И Вася до такой степени засматривается на все этакое, такое славное петербургское, что и есть ему вовсе не хочется: совсем забывает он о том, что ему нужно бы еще пообедать, змей попускать после обеда, да потом еще и пописать малую толику у Асафа. Теперь тот же самый Вася готов целый день торчать наверху у петербургского своего дяди; вовсе нейдется ему в избу; так и забывается само, что в темных конурах этой избы проживают тятя с мамой и Ионовна с славной сказкой. Только и является он туда затем, чтобы наконец устроить все то, что окончательно пережил он у хитрого дяди. Жаль только одного, что устраивалось-то у него все как-то не так. Увидал, например, Вася у дяди, как тот устроил подвижной календарь, Вася и сам задумал было устроить подвижной календарь, и бумажку даже ухитрился разграфить так же на клеточки, да только чисел-то у него в июле написалось сорок три! А то все было верно.

Между тем Павел Кузьмич, замечая отношения сына своего Васи к питерскому дяде, стал заискивать в этом не простом человеке, и даже для большого сближения с ним, как только Марфа Семеновна представила случай, тотчас покумился, что он обыкновенно делывал со всеми, кажущимися ему людьми порядочными, или могущими, по взгляду его, быть ему полезными. Он даже вскоре после того с какой-то приветливостью выучился говорить: «кум любезный», и с какой-то особенной мягкостью и задушевным выражением простоты выучился приговаривать: «Куманек, куманечек, кум-голубчик, кум золотой и серебряный кум, краснобай ты наш, гусельки-самогудочки!» Каждый день раза по два начал он заманивать в конурочку свою кума золотого, приговаривая ему в плечо приветливо: «Пойдем-ка, пойдем, любезный вам золотой куманек, выкушаем с нами чайку чашечку». А по праздникам там даже и так умасливал кума золотого: «Пойдем-ка, серебряная ты наша головушка, поедим-ка мы с тобою малую толику пирожка, авось на сердце-то у тебя повеселеет, а то ты все верно о Питере своем воздыхаешь? А рыбка-то свеженькая: вчера такого сазанчика поддедюлил, – что в рог, то спасибо! А пирожок-то горяченький: кума-то вон для кума постаралась. Садись-ка, любезный кум, хватим горяченького до слез!..»

И питерский куманек бесцеремонно пил чай и поедал пироги кума простого-провинциального.

Однажды кум, золотой-краснобай, пришел к Павлу Кузьмичу на чашку чаю в тот уголок, где, как нам известный, имел проживательство с тятей и мамой наш Вася. По обыкновению петербургский человек начал так: «У нас, говорит, в Петербурге»… и за этим чрезвычайно ловко расхвалил то, как там запросто, играючи, учатся всему царские дети; потом с большой похвалой отозвался о том, как на военную ногу учатся кадеты; потом, как-то кстати, коснулся того, как и сам он, несмотря на то, что был человек уже взрослый, много учился разным наукам на заводах, да разным художествам на машинах; «да сверх того, говорит, я дома еще по вечерам от нечего делать читал грамматику с геометриями разными, да алгебру с риториками всякими». А под конец, чтобы уж окончательно озадачить своею ученостью Павла Кузьмича, петербургский кум-золотой начал беспрестанно прихватывать в речь свою слова иностранные; а разговорившись решительно, он как будто для сильного выражения своей петербургской речи поставил на конце еще три в раз: «коронация», «вариация» и «эмансипация» – так что простой, обыкновенный человек Павел Кузьмич не только после того нахмурился и потер себе лоб ладонью, а прямо напыжился, как будто делал что-то понудительное, и с сопеньем и вздохами только подумал: «Ну, человек! поди ты вот пойми, что он говорит! пусть «коронация» – царев праздник, это я понимаю, а дальше-то?.. Да дальше-то, видно теперича, хоть всю жизнь здесь проживи, не поймешь ничего этакого… Это, значит: как написано тебе на роду быть человеком темным, так верно теперича и в могилу сойдешь человеком темным! Так уж, вишь, Господу богу угодно!..»

И Павел Кузьмич, при всей своей сметливости, за которой не приходилось ему лезть в карман, при всем своем здравом смысле и уме, которого даровал ему Господь бог безобидно, так был ошеломлен, что не нашелся даже и слово от себя подставить, только дакнул раз, другой, да молча про себя подумал: «Вон оно что значить Питер-то батюшка! кажись, ведь такой же простой человек, как и наш брат замухрыга, а куда тебе!.. ну-ка ко с померяйся-ка с ним теперь в какой там ни на есть науке, так смотришь, рукой его не достанешь. Да, верно правду говорит пословица-матушка, что ученье свет, а неученье тьма». И, вздохнув, Павел Кузьмич стал молча дослушивать куманька серебряного. А серебряный куманек после того пустился еще в рассуждения и в таком тоне:

– Эх, Питер!.. Питер так Питер и есть уж, – что ни говори, а все так не по-нашему. Дети вот, например, так теперича, простые-то, и то, как посмотришь, да поглядишь, будто не там сотворены они, как наши: другой, например, вот этакой тебе чертеночек, просто и от земли-то его чуть только видно, – право, с клопика величиной, не больше будет, – ну, а посмотри-ка его, как он по французскому да по немецкому валяет, просто не поспеешь слушать! Словно он так уж об трех языках и родился. Шут его знает, как он все это успевает и болтает?.. Чудо, ей-богу! А что этак вот коснись того: сын булочника, например, немца, или портного какого там ни-на-есть иностранного, так это такие бестии образованные, просто на обе корки разучены всему, чему угодно! Как благородный человек! Да и вообще там у всех оченно умненькие детки.

Павел Кузьмич как будто этого только и ждал. Павел Кузьмич как будто нашел какую-то новую мысль, так что встрепенулся и зуднул на лавочке, даже возвысил голос и как-то особенно нежно вывел свою покорнейшую просьбу ученому петербургскому человеку.

– Уж конечно, оно без сумнения там все образованные люди, – заговорил он скороговоркой: – это уж что и толковать об эвтом самом. А мне хотелось бы вот что, голубчик-куманек, Мирон Ерофеич, кабы ты проучил мне хоша малую толику Василия моего, не в службу, в дружбу; сделай такую божескую милость!

И Павел отвесил еще три убедительных поклона.

– Василия? – выговорил важно петербургский человек. – Что ж! можно поучить, отчего же нет? Он мне понравился; он у вас такой сметливый малый, – любопытный такой; допрашивает вон все у меня наверху: это, говорит, дяденька, зачем, да это вот что такое?..

– Да он на этот счет уж будь покоен: не даст никому покою; ведь, у него вон и с отцом такая же история: ему чем больше толкуй, тем он еще больше надоедает со своим расспрашиванием, – подхватила мамынька в похвалу сынку.

– А-а? да ты, брат племянник, молодец верно будешь у нас? Вот как. – Дяденька за это погладил по голове племянника, который обоими локтями, упершись в стол, подпер себе голову. Поглаживание дяди так понравилось Васе, что он из скромности закрыл глаза, как кот.

Бестолковый Ваня, который тут же присутствовал на столе, для полного семейного заседания, думая верно, что он тоже сумеет погладить Васю по головке, так вцепился ему в затылок обеими руками, по-братски, что Вася недаровым матом заревел:

– Мамынька! Ванька дерет меня.

– Я тебя… шельма ты этакая! Посмотрите-ка: настоящий клещ; как вцепился ему в голову-то! Вот бестия-то будет. Я тебя, драчун!.. ишь… повадился с котятами-то царапаться…

Ваня посмотрел на мать и тоже заревел.

– Полно тебе орать-то с ними. Слова путного вы не дадите сказать с человеком порядочным. – Поди, не перекусил ли того?..

– Ну вот еще новости: так это и дать ему драться с большим. Я тебя, гадина!..

– Ну, вытащи, что ли, его вон отсюдова; да дай нам кончить!..

Мамынька подхватила Ваню. Павел Кузьмич обратился к куму:

– Признаться, я ведь давно-таки подумывал об этом, золотой наш куманек, попросить тебя на счет моего Василия (Павел Кузьмич подсел к куму поближе), да право, мне было все как-то совестно говорить-то тебе о таких пустяках: дела, вишь, у тебя всегда такая пропасть; дело же все этакое-такое сурьезное, махинное; ну да признаться, – и от Асафа-то мне не хотелось его отрывать, – он уж как-то и попривык к нему. Ну, а теперь все это как-то к слову уж пришлось. Сделай такую божескую милость, куманек!.. До гроба не забудем, друг, тебя, оба со старухой!.. Хотя оно конечно… я, как видишь, человек… хоша оно… и не того: не больно по науке-то… ну, а все-таки я ведь уж оченно разбираю: вижу наконец, что Асаф совсем не то, что ты. Питерщинка-то, брат, и больно-таки из тебя повыглядывает…

Провинциальный кум после этого дружески потрепал по плечу кума столичного.

– Ну, да об этом что говорить, Павел Кузьмич! Оно само собой разумеется: «Столицу увидать, не мутовку облизать». Там как в солдатах, всему понатрешься да понаучишься. Это дело сторона. Главное – нужно вот твое согласие, а об ребенке что говорить – ребенок глуп: привык он к Асафу – привыкнет и ко мне.

– Слышишь, Вася? – сказала ласковая мама, тютюшкая Ваню. – Хочешь, что ли, учиться-то у дяди? а? – И мама умилительно наложила руку на спину молчаливого Васи, которому в эту минуту представлялись все нагие картинки петербургского человека.

– Э, да уж я знаю, что он хочет! – перебил ее дяденька. – Так, что ли? а? Что, братец, молчишь?

– А ты говори же, – добавила довольная мама.

– Ну, да ведь он лошадь с норовом, его понукать все нужно: разевай рот-от, отвечай, что ли!..

– Говори, братец: молчать нехорошо, – увещевал петербургский.

– Ну-у!.. – заговорил по лошадиному родной.

И Вася тотчас после того начал вытягивать из себя слова.

– Когда же… не хотеться… дяденька? оченно… к вам хочется.

– Ну вот и только, братец! – сказал сияющий петербургский человек. – Наконец, значит, племянник; славно, братец; спасибо тебе, голубчик! Значит, это кончено? Значит, ты завтра у меня начнешь твой класс?

«Глаз?.. – подумал Вася. – Это еще что за штука?» Но дядя не дал ему и подумать хорошенько. Он тотчас спросил племянника:

– Ну, а покажи-ка мне, братец, теперь, как ты пишешь. Вот что посмотрим пока: не испорчена ли у тебя рука?

Вася торопливо вскочил из-за стола, вытянул из своего ларчика за ухо лоскуток бумаги и поднес его торжественно петербургскому человеку. На страничке, по двум графам, крупно и четко было написано так:

«Люпесная Тетника Дария Сименьевна жилаем, тибе добрыва зравия и всякыва благапалучия навеки ниурушимова цилуим тебя все…» и прочие семейные вежливости и нежности.

Это был верх его чистого правописания, потому что Вася любил пощеголять перед родными как слогом, так и изяществом письма.

Дяденька пристально посмотрел на письмо и прямо, и с боку, и сказал наконец, смотря на Васю:

– У тебя испорчена рука.

«Это еще что значит?» – спросил сам себя Вася и при этом искоса посмотрел исподтишка на обе руки, и нашедши, что они обе одинаковы и ни одна не выломлена так, как у генерала на картинке, усомнился, и прошептал: «Правду ли говорит дяденька?»

– Ну, молодец, так завтра ко мне – не забудь. А с Асафом я переговорю сам. – И с этим словом дядя вышел.

Асаф Мироныч к этому времени был взят с оброку во двор, для обшивания самого Василия Иваныча, да верно кстати еще потребовалось какие-нибудь детские ботиночки смастерить, да девкам обувь починить, да сделать на пузырях с пробками, чтоб не боялись мочи, калоши самому Василию Ивановичу, да для главной прислуги по паре сапог отвалять, в числе которых одна была и с востроносыми стерляжьими носками. И вот, как работа была барская, то Асаф Мироныч со своими колодками, шильцами, клещами, шайкой вонючей воды для размачивания кожи, смело поселился, по приказанию Василия Иваныча, в боковой лакейской, и там, постукивая громко молотком и попевая сапожную песню, в синей рубахе и грязном фартуке, с ременным обручиком на голове, как обыкновенный сапожник, рассматривал свой сапожный талант, то есть спускал дратву, варил варом концы и потом отдергивал на обе руки, подшивая на крепко господскую подошву, или, пожалуй, еще и стельку.

А если какой-нибудь господин, гость, не нашедши никого в главной прихожей, заглядывал в боковушку к Асафу и сквозь постукивания и мурлыканья песни выкликивал его: «Эй, человек!» – или просто говорил: «Послушай, братец, а что, ваши дома?» Асаф Мироныч, видя, что ему мешают, и чувствуя, что ему некогда, обертывался обыкновенно к гостю сидя и отвечал так, как будто не его дело: «Дома, сударь, дома-с, пожалуйте вон туда-с, проходите насквозь». – При этом он простодушно махал рукой гостю и приказывал, чтоб тот проходил мимо – насквозь. Если же видел, что гость подавал ему визитную свою карту, то отвечал запросто: «Положьте тут где-нибудь, руки-то у меня больно не того… не совсем чисты, знаете – я после доложу-с». – «Слушаю-с», – обыкновенно заканчивал он глухо, и затем начинал опять постукивать и попевать. А Василию Иванычу всегда жаловался на гостей так: «Напрасно, сударь, изволите гневаться, что работа идет теперича не спешно, по евтой самой причине, что я допрежь того докладывал вашей милости, что нельзя тут мне теперича работать; хоша в гостиную изволите посадить, – все единственно: и там равномерно так же будет, по евтому самому, что всеконечно отрывают от дела-с, мешают-с больно часто: приезд велик-с у вас!»

– Послушай, брат Асаф! – сказал вошедший в боковушку питерский дядя. – Передай мне нашего Василия поучиться?..

– Что же? оченно хорошо-с, извольте… Оно конечно, что же: историю он у меня вытвердил твердо, псалтырь тоже почти весь наизусть валяет; ну, а вы совсем не то: конечно человек питерский! ряхметики, грамматики так все – они, одно слово, как пять пальцев известны, – чего уже говорить об этом! Ну вот тоже тепереча и художеством этаким всяким завиваетесь. Он же этакой пронзительный мальчишка, сметливый на все этакое, ну и понатрется кое-чему около вас. Возьмите, возьмите, что ж?.. для чего не взять? Я ведь, оно тоже, конечно, могу и других найти, если найдутся. Агапынька, вон Перепелкиных внучек, в третьем году у меня тоже выучился читать грамоту; ну теперича подчаянно еще навернется кто-нибудь… Что ж, ничего – по мне, пожалуй, берите! я ведь за хвост его не держу.

– Благодарствуй! – сказал слушающий отовсюду похвалы дяденька столичный и протянул после того руку нестоличному Асафу, но все-таки человеку с достоинством, такому человеку, который был и сапожник, и лакей, а по нужде так даже и учитель.

Впрочем, петербургский человек был совершенно уверен в том, что Асаф непременно согласится на его просьбу, потому что с Асафом они уже снюхались и сделались закадычные друзья, почти на ты: с Асафом они часто (как только улягутся спать господа) ночи насквозь резались в три листка с бардадымом[13], фалей[14], темной и подходцем, – ну одним словом, в подкаретную[15], да так резались, что боже упаси, такие возили вороха пятаков по ларю в прихожей, что просто – что твои екатеринбургские казенные обозы. Как же после того не согласиться Асафу? Петербургский человек и теперь; бесцеремонно ощупавши засаленный табачный кисет Асафа, с какой-то особенной радостью сказал: «Никак в нем уж опять пятаки поживают? Значит, ужо можно будет вам и засесть? а что, гривеничек из тавлинки[16] явится?» На все эти вопросы сапожник Асаф ответил коротко и ясно: «Могим»… Как же после всего этого не согласиться Асафу?

Действительно, на другой день Вася пришел учиться к дяде наверх. Дядя, на выигрышные у Асафа деньги, купил ему новую азбуку с картинками, купил даже новую пропись московскую, в которой на первом листе изображена была пишущая рука, купил даже новую чернильницу петербургскую, которая смеялась сама, потому что изображала собою смеющегося беса с рогами. Петербургский человек основательно думал так, что ребенку охотнее будет учиться по-новому, и посему он не только купил все новое для Васи, а даже и учить-то стал по-новому – не прежним манером – не по крестьянскому, а по-петербургски.

Удивленный дяденька петербургский громко засмеялся, когда Вася в первый раз выворотил букву: «Аз». Он даже с наморщенным лбом сказал ему сердито: «Фу, братец! как это тебе не совестно? ну, что за азы такие с буками? кто же это нынче учится так, кроме сапожников и дьячков? Брось ты, братец, эти гадости и наплюй на все. Что за старообрядчина такая? ведь я не Федосей Лупыч твой крестный?» И после этого, чтоб сторообрядчина не мешала ученью, он тотчас велел Васе смело бросить в печь просаленную насквозь старую азбуку, в которой были мудрые изречения, и даже басня о медведе у пчел. Петербургский человек тотчас отрекомендовал Васе новую славную азбуку, в которой все было так знатно разрисовано, и велел непременно говорить так: а-арбуз, бе-беседка, ге-генерал. Дяденька окончательно уверил Васю, что «слово-анса» и «твердо-онто» – это решительно не то, и что аз, буки и веди – учат теперь уж только мужики да поповичи-дураки, а что русские господа, немцы, французы, галанцы и аглицкий народ и весь свет учат: а, бе, ве, ке, ле, ше, ме, не, ре, се, те, фе. Нечего делать: нужно верить. Дяденька сам только что приехал из Петербурга; дяденька своими собственными глазами видел там, и галанцев и аглицкий народ, значит – все знает и говорит так, как есть оно в натуре.

«Каково это в самом деле? – думал Вася. – Ведь вот оно что значить быть петербургским-то человеком! Ну, здесь, например, ну что у нас за читанье? – я думаю, что там и читают-то эдак не по-нашенски, когда у них такие знатные галанские буквы?»

И что же? каково было удивление ребенка, когда он, переучившись сызнова на ке-ле-ме-не, стал читать точно так же, как и прежде! Вася и после того долго, долго… и вырос, и состарился – все не мог дать себе строгого отчета в том: почему именно один учит: аз-буки; другой учит: ке-ле-ме-не, и оба читают одно и тоже! Не мог даже сообразить себе: почему именно люди порядочные спорят, умные доказывают, а ученые так пишут и диссертации о том, что новые ке-ле-ме-не гораздо лучше, нежели старые коренные: аз да буки.

С первого же классу петербургский дядя озадачил Васю и новой методою учения. Он запретил ему писать по бумаге чернилами, – видишь, опять собственно потому, что у Васи испорчена рука, и «чтобы, – говорит, – она поправилась, пиши-ка ты пока по песку». Не знаю, заставлял ли Васю питерский дядя писать по воде; но без воды сухим пером выводить буквы по печатной прописи заставлял, и даже часто. К довершению же преобразования племянника, дядя отрекомендовал ему еще и третью азбуку, взятую от барчат на прочтение, – самую легчайшую азбуку Дараган[17], в которой уж решительно не было ничего трудного: ни заповедей, ни славянских молитв, ни тех жестких нравоучительных изречений, о которые можно было занозить язык, словом – ничего шероховатого; но за то были самые легкие для чтения слова: дух, бух, пух, дон, тон, звон, рак, брак, крак, и все этакое самое легкое, да того легкое, что даже самый процесс чтения по этой азбуке назван легчайшим способом; вовсе ничему не учившись, выучишься скоро читать. Поэтому и самая азбука носила название «самоучителя», как будто в доказательство того, что по ней вовсе не нужно учиться, а учится по ней все само.

Любя своего дядю, Вася полюбил и его новое ученье, созданное из пустяков и вздору, по образцу петербургскому. Под руководством нового учителя, он скоро переучил все свои старые склады на новый лад, и у него вместо буки-азба-баба, мыслете-азма-мама – стало выходить только: бе-а – ба и ме-а – ма. Несмотря на то, он все-таки добился только до того, что мог разбирать книгу прямо, а не тогда, когда она ложилась перед ним вверх ногами. Дяденька же петербургский, после церковной азбуки, тотчас напал на псалтырь, и как дважды два четыре доказал своему племяннику, что в псалтыре он ничего не понимает, а потому и учить его наизусть совершенно бесполезно. После того он прямо велел застегнуть его на обе пуговки и отправить вместе с старой историей в кладовую на полку. Вместо старой истории, которая начиналась словами: «Бог сотворил небо и землю так прекрасно и великолепно», – петербургский учитель подсунул Васе новую историю Зонтаг[18], которую перехватывал у барчат на воскресенье. По этой новой истории Вася к понедельнику должен был заучить страничку и бойко рассказывать своему учителю о том, как Господь сотворил козочку с барашком и его самого Васю в шестой день, о чем в старой истории ничего не говорилось.

Не успел Вася пройти по новой истории до потопа, как новый учитель сказал однажды Павлу Кузьмичу: «А что, кум, не начать ли нам с твоим Василием грамматику?» На что темный Павел махнул только рукой, что в переводе означало: «Делай с ним, что хочешь». Одобренный этим маханием, петербургский учитель на другой же день подменил в толкуне на рогожке ту старую департаментскую грамматику, изданную во время оно, в которой было еще семь родов, десять частей речи, десять склонений и два супружества вместо спряжения. По этой грамматике дядюшка каждый день аккуратно начал отмечать крестами по пяти строк, и требовал от Васи, чтобы он непременно знал их наизусть, беспрестанно повторяя племяннику, что грамматика книга важная, без которой нельзя почти жить на свете, если он хочет быть человеком. Вася безусловно верил своему питерскому дяденьке и потому усердно принялся за грамматику. Сама мама с Ионовной часто видали, как маленький Вася шептал про себя: «Господи, Господи, что же это такое значит? Господи, я ничего не понимаю!» – Но, и ничего ни понимая, он все-таки учил твердо в долбежку, потому что Господь дал ему такую славную память, с которой он ни в чем не затруднялся, и так все прокатывал насквозь, как будто бы учил писанную стихами арифметику времен Ломоносова.

За успехи в науках дядя дарил племяннику бумагу, карандаши, резину, и даже дозволял копировать легонькие планы петербургских домов. А родной за успехи в науках дарил ему еще больше: он давал Васе и сурик, и сибирлит и другие яркие краски, которые хранились у него в барской кладовой. Мало того, из маминой вязальной иглы он сам устроил Васе циркуль, а из старых негодных подошв, взятых у старого учителя Асафа, выкроил даже транспортир и треугольник, как настоящему архитектору. Кроме этого всего, он даже упросил нового архитектора Васю нарисовать ему дом и флигель, которые стояли напротив. Правда, что Вася несколько раз начинал рисовать одно и тоже, портил, рвал, досадовал и плакал, но все-таки наконец добился до того, что отец сказал ему: «Ну, спасибо, сынок; вот теперь так изобразил, как живенький домик; что, этот дом прокурорский? Мать, посмотри-ка».

Но оценку мамыньки вам нечего описывать. Мамынька, не глядя еще, начинала уже охать от восхищения; а когда она заглянула да рассмотрела работу сына, так нашла, что лучше этого и свет никогда не производил. Оставалось только упросить, чтоб Вася подарил ей свою работу. А нам остается пожалеть, что это знаменитое произведение скоро съел у мамыньки Ванька-скот. Ванька-скот, видите, около этого времени начинал пробовать свои крепкие зубы, и, к чести его зубов надо сказать: от него не только планам, а доставалось теперь больно и архитектору.

Под руководством нового учителя Вася стал также развивать и заборную свою живопись. Так однажды, только успел он возвратиться с отцом из Паранькиной деревушки, как у него на целом листе тотчас очутились и копны, и плетни, и черные свиньи в луже, и белые гуси на лужайке, и деревенский кабак с елкой, и даже ходивший перед ним мужик без шапки, – ну, словом все, что видел он там достопримечательного, как свежий путешественник.

Таким образом, когда деятельность ребенка была занята, буйная воля его и размашистые, заборные деяния стали сами собою пропадать; даже в нравственном отношении ребенок стал изменяться к лучшему. Бывало, имел он странное обыкновение (от времени еще Федосея Лупыча) приходить иногда в класс с кусочком хлебца. Вася отщипнет тихонько в кармане кусочек, и, заворотивши его секретно за щеку, пожевывая почитывает себе, как ни в чем не бывало. Пройдоха-дяденька стал это замечать: он обыщет карманы, отнимет хлеб, а Васю до вечера оставит не евши. Васе, наконец, это наскучило – и Вася бросил коровью жвачку. Бывало, имел он старинное обыкновение (от времен отца дьякона) изловить где-нибудь у тяти пятак и купить на него калач. Зоркий тятя тотчас излавливал Васю самого вместе с калачом, и спокойно повесит аппетитный калачик с рожками на гвоздь вместе с плетью. А потом еще в продолжение недели пред каждым обедом и ужином дает Васе понюхать и калач и плеть. Такого рода понюхивание было чрезвычайно невкусно, и Вася бросил старинное обыкновение воровать пятаки.

Зато уж если хорошо вел себя Вася, то тятя и дядя делали для него все, что только могли. Мало того; когда наконец и бумага, и краска, и похвалы, и все прочие детские пустяки стали уже тупо действовать на Васю, как поощрение, дяденька и тятенька тотчас же придумали еще и новые средства заставить Васю учиться. А именно: если Вася хорошо, например, читал и учился поутру, дядя выпрашивал у барчат и читал ему за то вечером Рауля Синюю Бороду, и Кота в сапогах, и Шапочку-невидимку, и Сапоги-скороходы-семимильные, и Сам с ноготь, борода с локоть, – и все этакое петербургское да французское, милое да страшное; а если Вася хорошо писал после обеда, дядя писал ему за это в книжечку стихи: как кот, жеманный баловник служанки, за мышкой крадется с лежанки; мало того, даже кота и мышку изображал ему тут же на картинке. А если, например, Вася читал или писал дурно, то в этот день дядя ничего уж не читал, а только тятя исписывал сыну кое-что прозой. Словом, вдвоем они так принялись за Васю, что тот бедный начал худеть. Мамынька начала над Васей вздыхать и побаиваться, чтоб любимца ее вовсе не заучили до смерти, а Ионовна так даже сердилась и ворчала, что нелегкая принесла из Питера такого еще учителя, который не дает ни дня, ни ночи покою ребенку, – да еще такому милому ребенку, как ее любимец Вася.

Но опасения старух были совершенно напрасны, ибо с тех пор, как модно-ученый дядя приехал из Петербурга, Вася будто машинами его был крепко притянут к нему наверх. Минуя отцовские поучения прутом, он, как заклятый гимназист, готов был целые шесть часов сряду торчать у нового своего учителя! И сначала ему вовсе не было там скучно: то он засматривается на голые картины петербургские, то он, как знаток, разглядывает планы петербургских домов, то читает какие-то легчайшие способы, да Елки, да басни, то на память закатывает свою грамматику, то пишет какие-то мудреные слова Сенеки философа, то, постукивая бойко грифелем по аспидной, выставляет вторую сотню цифры, то выправленной рукой выписывает такие прописи, которые дяденька откладывает прямо напоказ, то наконец к именинам мамыньки, в виде сюрприза, начинает Америку, богатую серебром и золотом. Словом, Вася оказывается так усидчив за книгой, что сам Василий Иваныч задумывает употребить его как пример для понукания старшого своего сына-лентяя Илиньки. Сам Василий Иваныч распорядился и приказал, чтобы Вася, кроме занятий наверху, учился еще вечером, вместе с детьми его, у школьного учителя Павла Павлыча. Это конечно не затем, чтобы Василий Иваныч в особенности заботился о развитии и усовершенствовании Васи, а вот зачем. Когда кантонистский учитель Павел Павлыч жаловался Василию Иванычу на сына его – лентяя Илиньку, Василий Иваныч становился перед сыном в драматическую позу и начинал громко говорить так:

– Ну, Илья, ты меня огорчаешь! Вон – он твой собственный человек, да как учится; а ты у меня, ослятина, на что похож? В пастухи не будешь годиться! – вот что. А еще сын дворянина называешься. Пороть, брат, тебя надо, – да!

– Он у нас умный будет мальчик, – откуда ни возьмись прибавляет к слову Марья Александровна, и при этом гладит Васю по голове. – Смотри, Василь, какие у него умные глазенки? не правда ли?..

– Да, да, да… – заговорит на это Василий Иваныч, и пойдет после того в свой кабинет, насвистывая какую-нибудь арию.

После ухода Василия Иваныча обыкновенно скоро и с шумом заканчивался барский детский класс. А Вася тотчас убегает в избу, запирается в своем чулане, пялит глаза перед зеркалом, гримасничает, прищуривается и косится, и долго рассматривает себя, как он, по его собственному ему мнению, будет еще интереснее и умнее казаться.

Иногда эти похвалы выходили как будто иначе. Не жаловался кантонистский учитель Павел Павлыч на Илиньку, не кричал Василий Иваныч на Илиньку и не ставил в пример ему Васю. Просто Марья Александровна, как мать, подходила к столу, за которым в зале учились дети, и спрашивала Павла Павлыча, вечно считающего с Илинькой на аспидной доске:

– А что, как учились сегодня дети?

Павел Павлыч при этом вопросе имел обыкновение вскакивать вкось со стула, и, крепко держась руками за оба борта военного, расстегнутого мундира, с почтением отвечал так:

– Анна Васильевна, нынешний класс изволили вести себя довольно добропорядочно и учились также хорошо-с, а вот Илья-с Васильич, осмелюсь доложить, так они и в прошлый и в позапрошлый классы не совсем вели себя исправно – все пошаливают немножечко-с, да и учатся не совсем, чтобы этак, как следует – плоховато-с.

– Это вечный лентяй – шалун! За то кататься сегодня не поедешь.

– Да за что же, мамынька? я ведь…

– Ну за то наконец, что оправдываешься еще, дерзкий мальчишка!.. Ну, а что этот, как?.. – Марья Александровна при этом вопросе указывала на Васю, а Вася после этого обыкновенно вскакивал со стула, как пружина, и вытягивался в струнку пред своей доброй барыней.

– Да про этого что и говорить-с, преспособный будет мальчишка-с; то есть так сказать: если б этому мальчику да дорога была дана-с, далеко-бы он по ней прошел-с… Огонь-с – не ребенок.

Павел Павлыч при этом всегда имел обыкновение свертывать голову на левую сторону, и со вздохом посматривал на Васю, своего прилежного ученика.

– Он верно по дяде пойдет. Вы видели, я думаю, у нас тут человек, который недавно из Петербурга приехал? – очень неглупый человек, – и знаете, что в нем необыкновенно: он ничему не учился, а все знает, – да! Вообразите: высшие науки, как например, риторику, алгебру – и о тех он может говорить.

Марья Александровна при этом улыбалась, а Павел Павлыч закончил речь по-учительски:

– Да-с; да ведь это оченно обыкновенно: уж если примерно даст бог человеку дарование, так и алгебру можно приняться и выучить твердо, не знавши ее никогда прежде того. Это, то есть так сказать: гению стоит только захотеть, у него все закипит живо-с!..

– А что вы думаете, Павел Павлыч, об этом: разве из него не может выйти современный ученый?..

– Да бог его знает-с, что из него может выйти-с? Вперед как же-с можно угадать судьбу человека? Это ведь… то есть так сказать-с: оно как поведут человека-с, по какому, то есть, пути: и ученый, и неученый может из него выйти; ему нужна сперва дорога-с.

– Да дорогу мы ему дадим, – сказала барыня так великодушно, как будто бы сам Спаситель дал ей власть разрешать и вязать душу человеческую на земли. – Он ведь умный будет мальчик, и» продолжала барыня еще великодушнее, погладив одним пальцем сальную голову крепостного своего раба Васьки. – Умеют ли только ценить эти хамы наши милости? и» выговорила торжественно великодушная русская барыня, и так взглянула на школьного учителя, что тому поперхнулось от ее вопроса, и он, вместо ответа, только кашлянул в горсть.

Маленький Вася, ровно ничего не понимая, опускал только в землю глаза, и, краснея от стыда и удовольствия, гордо выпрямлялся пред обаятельной похвалой своей барыни, подумывая про себя так: «Каков я? когда и мама, и тятя, и Павел Павлыч, и даже сама барыня Марья Александровна – все хвалят меня в запуски! – каков должен быть я-то?»

И Вася, еще ничему не научившись, начинал уже чувствовать, как он хорош, умен, учен.

Обаятельные похвалы барыни и глупого учителя Павла Павлыча – первые начали оказывать свои последствия: Вася мало по малу стал небрежен к матери, которую нежно и горячо любил. Воображая себя умным, он уже пробовал иногда ослушаться ее приказаний, как будто сознавая, что мать теперь нужна ему только затем, чтобы дать поесть. Правда, что нежные ее ласки и горячие поцелуи по-прежнему были для него лакомы и обаятельны, но все-таки слегка стало заметно, что Вася от них уже порывался куда-то в сторону, как будто задумывая: «А что, не уйти ли опять к дяденьке посмотреть его славные нагие картинки?» Впрочем, сердце ребенка было еще так глубоко чувствительно и нежно, а душа так по-детски беспредельно предана матери, что эти порывы в сторону были едва заметны, и вовсе еще не причиняли боли глубоко-любящему материнскому сердцу. Сквозь временного каприза, ослушания или упрямства, у ребенка тотчас проглядывали самые чуткие и тонкие проявления детской ласки: Вася еще с особенным удовольствием бежал к старухам и им первым рассказывал, что он увидал нового и достопримечательного на улице, или там, наверху. Он им первым рассказывал с удовольствием, как похвалил его Василий Иваныч, или Марья Александровна, зная наперед, что мама и Ионовна не только порадуются его радости, а еще и расцелуют его, и обгладят кругом и по голове, и по спине, и по рукам. Он им первым бежал рассказывать, какую славную сказку или басню услыхал он сегодня от нового своего учителя, и в то же время совал под нос старухам книгу, прося их послушать, как хороша его петербургская сказка. Словом, теперь он, без понукания матери, готов был с удовольствием читать все, что ему в особенности нравилось, или что занимало его и читалось само хорошо.

Но вот на этих-то пагубных сказках и баснях Вася и не мог сойтись со старухами. Это не потому конечно, что они были старухи, а он дитя, – нет, эти крайние полюсы человеческой жизни удивительно стройно сводятся и гармонируются матерью-природой: самое влечение ребенка и его сердечные отношения к старухам уже показывают, что природа связала их тесно; нет, тут вмешались разные их взгляды на ученье. Первой суровой маме не поправились басенные пустяки, – и вот там, где Вася с особенным увлечением начинал читать, мама останавливала его, начинала спорить и доказывать, что звери не говорят, что это все – неправда, и что он теперь начинает учиться пустякам. При этом она как будто вздыхала о старой церковной азбуке и сердцем припоминала, как хорошо было в той книжке прописано: как быть благочестивым и уповать на бога. Старая Ионовна, в свою очередь, слушая о бесовской силе Рауля Синей Бороды, в то же время перебивала Васю и заговаривала с ним о псалтыре. Ей как будто хотелось сказать, что-то время было ближе и отраднее ее старушечьему сердцу, когда Вася сидел пред ней с псалтырем, а она с любовью и благоговением смотрела на славянские узоры с приятными красными буквами, и слушала хотя вовсе непонятное, но все-таки такое, где слышались ей слова «Боже» и «Господи», – значит, божественное и важное для человека. И затем Ионовна даже глубоко вздыхала: зачем этот псалтырь, книга божья, поставлен теперь там невозвратно на полочку в амбар, у образа.

А из этого всего выходило вот что…

Равнодушное слушание такой милой сказки на первый же раз так охлаждало ребенка, что он во второй раз читал уже вовсе не так горячо; а споры родной мамы поселяли какое-то недоверие к новой заманчивой науке и делали ребенка к ней день ото дня равнодушнее.

Ко всему этому Вася так был чуток к своим старухам, как могут быть только чутки дети его лет. По одному взгляду Ионовны мальчик уже понимал, что это было не по ней, и по одному ее вздоху ему уже слышалось, как ясно говорила старуха: «Это все бесовщина, золотой мой; а божеского-то тут нет ничего». А также и по одному взгляду мамы он уже понимал, что это маме было не-по-нутру, и по одному ее вздоху чуял, как мама хотела ему сказать: «Нет, он учит моего ребенка не по-божески».

Что же из этого должно было выйти?

Что? Кроме того, что мой бедный Вася от младенческих лет сделался уже беззащитной жертвой какой-то ужасной борьбы!

Мы сейчас говорили о том, как Вася любил своего дядю и верил ему безусловно, как человеку всевидящему и всезнающему. Но когда против уроков его говорила сама мама: «Это, сынок, пустяки – звери не говорят», – то хотя Вася и опечаливался, что мама ему не верит, и как будто сердился на то, что не верит она даже и той книжечке, которую ему похвалил сам дяденька петербургский: но задумавшись над этим, с какой-то духовной тоской, как будто восчувствовал, что он лежал под сердцем этой женщины, ребенок сердцем соглашался с нею и сердцем же отвергал хорошую книгу дяди. То же было и со второй его матерью – Ионовной. Хотя Вася наотрез сказал Ионовне, что псалтырь он ничего не понимает, и дядя читать ему не велел, – однако, когда он видел Ионовну опечаленною, когда он услыхал, с какой задушевной тоской выговорила ему она: «псалтырь – книга божия, Васенька: ее не надобно оставлять», Вася, и ничего не понимая, задумывался над этим глубоко. Смотря на Ионовну, и видя ее грустное выражение, он как будто хотел прошептать в эту минуту: «Эх, дядя, дядя, зачем ты не велел читать псалтырь? видишь, как задумалась моя Ионовна, а мне ведь ее жалко». И ребенок с задушевной тоской припадал к коленям Ионовны, и просил, хоть бы она рассказала ему какую-нибудь сказочку от скуки.

И затем Ионовна налагала свою костлявую руку на голову ребенка. И в это мгновение души этих двух детей опять единились с такой любовью, как будто бы сам Господь присутствовал при их сочетании. Святой дух его осенял и малого ребенка с баснями, и глупую Ионовну с псалтырем, и присутствовал Он, вечный, и в басне, и в псалтыре, как выражение вечной непреложной истины, представленной в двух различных формах древнего и нового человека.

Но старая, окоченевшая Ионовна, и не старая, но сильно-загрубелая мама и знать этого не хотели. Им не открывал Господь, что в истинах басни есть то же вечное присутствие святого духа. Окостенелые по-своему в предрассудках, мама и Ионовна твердили одно, что новое учение дяди – пустяки, и что в нем нет ничего божеского и псалтырского!

И вот, как-только почуяли старухи порывы от них Васи куда-то в сторону, они обе всеми силами нравственного своего бытия вцепились в ребенка, и решились до последнего вздыхания не давать его на жертву, как не дает свое возлюбленное дитя мать, в крайней опасности, когда он у нее горит, тонет, или попадает в когти плотоядному зверю.

Как только заметили старухи, что золотой их сыночек Развасюрынька начал иногда мыслить, задумываться, а наконец и худеть еще – они, бедные, с материнским горячим сердцем кинулись на него с своими врачеваниями: утешением, ласками, обаянием и даже приторным баловством. Первая мама начала заботливо посматривать на дверь, как будто ее, деревянную, допрашивая: «А что, не идет еще мой золотой сыночек от ученья?» Особенная радость выказывалась у нее на лице материнском, когда в этой двери показывался он; с особенной лаской целовала она его в голову, приговаривая: «Что, устал, мой голубчик-сыночек? Заучился сегодня; что-то уж больно долго тебя не пущали, – не хочешь ли поесть?» И затем тотчас высчитывалось, что бы такое поесть: «Не хочешь ли лапшицы, жарева, молочка, дрочёны, – яишеньки не сделать ли?» Яблочка, наконец, моченого не дать ли, а наконец и пряничка с орешками? несмотря на то, что это было натощак! И Васенька, мамынькин сынок, так опять заедал свою петербургскую науку, что у него хлопали только глаза. А за мамою тотчас являлась и Ионовна. Старая Ионовна, как кукушка, повторяла за мамой, что уж оченно безбожно томят за наукой золотого ее Развасюрыньку; этак, пожалуй, ведь можно совсем замучить учебой ребенка-младенца, и охоту всю отбить. И затем, в тоскливом недовольстве против нового учения, старая Ионовна еще приторнее приголубливала к себе своего любимца. И воркованию Ионовны не было конца. «Не сказать ли тебе сказочку про белого бычка?» – спрашивала она раз по девяти на день, сходясь с Васей для того, чтобы повидаться с любимцем. «Да вот еще хорошая загадка, голубчик мой Васенька; да вот еще, послушай-ка, славную прибауточку. Я тебе расскажу; да вот еще, как на море на окияне стоял бык печеный, а в него еще засунут и чеснок толченый, с боков-то порезывай, а с заду-то помакивай и ешь, так жирно и смачно, что по усу тебе потечет, да в рот не попадет». А после того еще и уверит Ионовна золотого Развасюрыньку, что там и она сама была, и мед пила, и по усу у нее текло, да в рот тоже не попало. И так все это хорошо и заманчиво, что до другого-то дня некогда и за книгу приняться – за грамматику департаментскую. Несмотря на то, что отец каждый день встречал Васю и говорил ему жестко: «А? кончил, братец? ну, поиграй часок, да и за урок, слышишь!» И слышал Вася, все он слышал, да разве оторвешься от такой милой сказки, какую, с поглаживанием и приголубливанием, рассказывает ему милая его Ионовна, не оторвешься от нее ни за что!

Да, и сам петербургский дядя с приманками своими не мог оторвать Васю от сердца старух. После нагих картин петербургского человека, ребенок еще отраднее клонил головку на лоно целомудренной своей матери, и после умного французского Рауля Синей Бороды, Вася еще обаятельнее заслушивался волшебно-золотой нити гомеровской речи Ионовны и ее целомудренного голубиного воркования.

Засидевшись целый день у петербургского учителя, Вася с какой-то сладостной дремотой преклонил вечером усталую свою головку в колени Ионовны, и тут-то сердце его навзрыд плакалось над «детушками-козлятушками», которых пожирал-таки, наконец, страшный для ребенка, серый волк. С сердечной тоской слышалось ему, как из реки Аленушка-сестрица заунывно пела милому своему братцу Иванушке-козелку: «Горючь камень ко дну тянет, змея-тоска сердца сосет!» Ныло, ныло его бедное сердчишко в этой глубокой задушевной тоске, и ребенок, лежа головкой в коленях старой своей мамы Ионовны, торжественно говорил: «Нет, это лучше французского Рауля; как она хорошо рассказывает! какая эта Ионовна!..»

А Ионовна, как великий Гомер, выше лесу стоячего, выше облака ходячего раздвигает над волшебным миром свою узорчатую, мощную, чудодейственную фантазию. И вот маленький Вася, сквозь которого пробегает сладостный трепет, уж ясно видит, как мчатся мимо его кощей с костяными руками, колдуны с локотными бородами и чародеи с бурями и грозой! Ужасом обхватывает его черная ночь, и нагоревшая лучина кажется ему свечкой в переднем углу; сама вечно-рокочущая дворня притаивает свое дыхание, и в это мгновение – вдруг лопается железный обруч, поднимается крыша гробовая и встает мертвец! Заживо всхватывает Васю всего, и летит с ним высоко-высоко… наш державно-могущественный Сивка-Бурка; прядают под ним далеко низко косматые киевские ведьмы на своих помелах и метлах. И вот всю эту страшную вереницу с грохотом заканчивает, в железной ступе своей, грозно-русская Баба-яга, и ясно говорит она сердцу малого ребенка: «Фу, фу, фу! здесь русский дух, здесь Русью пахнет! Слыхом было не слыхано, видом было не видано, а ноне он стал в глазах вершиться!»

Часто за полночь, как очарованный, поднимался Вася с колен своей волшебницы Ионовны, в каком-то сладостном полусне отходил он к своей ребячьей постельке, и, помянув усопших своих родителей-сродничков, прежде-отшедшую братию и всех православных христиан, долго еще не мог заснуть, приговаривая только одно: «Какие славные сказки! Им, в книгах там нет таких, у дяденьки! это точно живые!»

И на другой же день Вася снова приходил к своей воркунье-волшебнице Ионовне, прикладывался головой к ее теплым коленям и упрашивал ее рассказать ему еще другую.

И вот уж едет он путем-дорогою, стороною далекою – и далеко уносится опять за тридевять земель, в тридесятое государство, за Добрыней Никитичем и за простым Алексеем Поповичем. С дома падает ребенок от силы Ильи Муромца и посвиста Соловья-разбойника. Сила и могущество этих богатырей, быки, ими пожранные, и котлы, ими слопанные – все, кто проходит сквозь сердце маленького неразумного Васи, как что-то свое, родимое, широко-мощное и крепко-сильное, и затем уж так само и растет в его мышцах! И доброта, и простота этих неподдельных богатырей русских – все это, с поцелуем Ионовны и ее приголубливанием, каким-то божественным наитием осеняет его душу. Так что ребенок опять только за полночь поднимается с колен своей голубицы Ионовны – у него даже слов нет, как ее благодарить!

И вот на третий вечер он сам бежит уж к ней, как к чему-то близко-родному, живыми ласками умасливает он свою старую волшебницу, и снова, под журчанием ее веретена, плывет где-то там, бог знает в какой дали, словно на утлой ладейке на море на окияне, или дремлет под шатрами Бовы-королевича, да Ивана-царевича. Самое седло богатыря кажется ему колыбелью матери, и песнью кормилицы убаюкивает его монотонный рассказ о Петре Золотых-ключах! И в полусне и в полубдении уже ясно видится ему сама она, летящая Жар-птица, от которой и в ночи так светло, как днем. И затем уже слышится ясно, как сама святая Русь говорит очарованному ребенку: «нет, у питерского дяденьки нет таких славных сказок, какие знает твоя кормилица Ионовна».

Вот как началось перевоспитание ребенка. Старая Ионовна вместо неразобранного ею псалтыря, напустилась на Васю с своими россказнями. Жалея ребенка и думая только о том, чтобы хотя чем-нибудь его утешить, она без разбору принялась толковать ему: как оборотни, на святые вечера, бегают по перекресткам в виде свиней и поросят; как иногда кладами разсыпаются в деньги дохлыя собаки; как свиные туши хрюкают на погребах и предвещают девице судьбу; как мохнатая рука поглаживает в бане девушку, вместо богатого жениха; как домовые шепчут хозяину на ухо к худу; как ведьмы, вместо двери, прилетают в заветные дома в трубу, и как, наконец, в мертвеца, чтоб он больше не вставал из могилы, забивают осиновый кол. Сколько разумный петербургский человек ни уверял Васю, что это все старушечьи бредни и слушать их ему не след, – нет! сердце само слушало эти старушечьи бредни, и Вася, после разумной арифметики, опять сладко дремал в коленях Ионовны и опять просил ее в десятый раз рассказать ему и девушку-снегурку, и коток золотой лобок, и даже курочку-поташурочку с петушком золотым гребешком.

И вот опять, в длинный осенний вечер, шурчит и звучит оно, однообразно-певучее веретено Ионовны, и плавна, как божественный гимн, ее старушечья речь, и торжественна она, как само восшествие во храмы русской славы. Недосягаемо велики представляются в глазах маленького ребенка могучие образы ею сотворенных богатырей! Так бы и слушал вечно милую сказку Ионовны, так бы и лежал и баюкался всю жизнь в теплых коленях старушки-воркуньи. А она еще и спросит Васю: «слышишь ли, светик мой?» А где страшно ему – поцелует его; а где жутко ему – там обоймет его, припадет над головкой любимца и так сладко шепнет ему на ухо: «Ну, не бойся, мой свет, это сказка!» – Но это была такая сказка, от которой сам бестолковый Ваня, ловя ручонками мыльный пузырь, радужно играющий в ярком пламени вспыхнувшей лучины, и тот надолго останавливается с поднятыми кверху ручонками, и обратя с любовью ясные свои очи на Ионовну, как будто силится уже сказать: «Вот и я подросту, так пойму тебя, моя старая волшебница!»

Вся дворня, в тесном кружке, обращает свой жадный взор на Ионовну и в томительном нетерпении ожидает: что-то будет дальше с Иваном царевичем? Десять рук протягиваются быстро, поднять оторвавшееся веретено Ионовны, и двадцать очей хотят прочитать в глазах простодушной старухи: что-то будет дальше с ее русским богатырем? А Вася все лежит на коленях Ионовны и, подперши локотком голову, смотрит в очи, и с любовью думает: «Милая, как ты хорошо говоришь!»

А кроме сказки разве мало знала Ионовна? Сидя летнею порою вечерком, она так же ясно, как учитель географии, толковала милому Развасюрыньке о планиде божьей – месяце, и даже изъяснила, что вместо ученых пустяков – пропастей и морей – на нем сам бог нарисовал Ваньку Каина, того самого разбойника, который в старые годы убил брата своего родного: а сделал бог это для того, чтобы казнился человек. Ионовна даже знала таких допотопных людей – знахарей, которые могли скрадывать с неба эту божью планиду, да так, что вдруг сделается темно; а в ведре, куда они стянут месяц-то, очутится человечья кровь. О падающих звездах Ионовна отзывалась своему любимцу, что это душеньки грешников: они сорвались с небеси от Господа и падают там на краю света в реку, – там, вишь, и погаснут, – так, слышь, судил им бог. «От этого самого и выходят утопленники», – добавляет она, так уж, для круглоты речи. О сильных вешних зорях Ионовна только и знала, что летом заря с зарей сходится, точно так же, как зимою, говорят, сумерки с сумерками, – да к этому еще добавляла, что зарница по вечерам сожигает в поле хлеб у того человека, который посеял его не в урочный час. Год свой старая Ионовна делила по-своему: на петровки и страду, на спожинки и кузьминки, на филипповки и михайловки, на великое говенье, фомину, да сплошную, и без всяких чисел и месяцев у нее верно определялось время, и выходило всегда: то перед петровым заговеньем, то на богородицыно заговенье, то после великого заговенья, то перед казанской, то после Покрова, то перед Иваном-постным, то около великого праздника. Родительские субботы она знала, как пять свои пальцев, а дмитровскую, как собственную ладонь; девятую и десятую пятницу она не прокарауливала ни разу в остальные сорок лет. По понедельникам понедельничала, в память того, что понедельник есть понедельник, – и верно русскому человеку уж таки назначено судьбой – после праздника отрезвляться. Времена года и распределение работ Ионовна так расписывала, как самый точный церемониал или распределение дежурства во дворце. Знала она, когда придут Петры-повороты и поворотят солнце на зиму, а лето на жары; знала она также, когда придет Спиридон-солнцеворот и перевернет у нее обратно солнце на лето, а зиму на мороз. За этим Ионовна, как первое и главное, знала основательно, что в именины мученика Луппа – бабы лен лупят и семя из него трясут. И по заметкам Ионовны счастливее этого дня, для бабьего льна, и сам свет не производил: «Тот раскается и себя проклянет, кто в этот день льна не соберет». Ионовна даже замечала, что на Марьи-росы – льны всегда уж живут сыры и косы. Это уж как дважды два четыре. Твердо также знала Ионовна, что на Семен-день семена с поля долой – и не сей больше ни маковой росинки: земля-матушка не примет. Затейница Ионовна караулила и апостола Луку, чтобы в день его лук из грядок выдергать; иначе, говорит, – я уж сорок лет вот это знаю, – и сладок он не будет, да и в прок не пойдет; ползимы не проживет, так весь и прогниет, а то осопливеет да в рост уйдет. «Всему, вишь, Господь определил время свое», – добавляла она в виде рассуждения. А за этим не забывала также заметить питомцу своему, что на великий праздничек Воздвиженье – шуба уже с кафтаном сдвигается: зиму, значит, почуяли; хотя Вася в это время вовсе еще не чуял зимы, и в состоянии был отхватывать по улице и босиком, – ну, а все-таки ему сообщено было это для того, чтобы он позвал порядок времен и течение божиих планид. Аккуратный календарь-Ионовна заметила даже, что около этого времени как-то живут и Феклы-заревницы, и утром, говорит, придется уж с заревом вставать да лучинку ярую зажигать. «Вишь, Господь уж, значит, ведет к тому; наступает верно осень темная да ночи черные. – Еду, еду, знать, да пощупаю: тут ли лошади-то мои? Вот как, золотой мой Васенька, бывает осенью». – «Да, хорошо», – отвечает Вася, и вздохнет. А тут за россказнями незаметно и Покров привалит. На Покров-то землю Господь снежком покрывает: это Ионовна очень твердо знает. – «Ну, а до Покрова, что еще за холода?» – говорит храбрая Ионовна, сильно корчась от старушечьей зябкости: «вот на Федора-Студита – так уж будет студить зима; да и то на Введенье сломает в иной год леденье. А вот что-то скажет нам Никола-зимний? после Николина дня – говорят люди добрые – можно и зиму похвалить. Как придут они, мои батюшки: Егорий с мостом да Никола с гвоздем, ну так уж и закует… и закует уж и речушку, и ручеек всякой; так уж и ступай, как по калинову мосту… и ступай и взад и вперед, и вдоль и поперек по всякой лужице. Ну, а там за никольскими-то рождественские наступят – ух! лютущие морозища бывают в иную зиму, – беда! А там уж и крещенские – трескучие…» И за этим словом Ионовна хоть в августе, а ползет уже на печь.

А там не успеет еще наш профессор-Ионовна прочитать и половину годичного своего курса, – смотришь, и сочельник на дворе. Пристукнет под углом рождественский капитан-мороз, и затем тихо подкрадется ночь-ярая, и загорится как серебро; звезды так и прядают, словно от радости. А профессор-Ионовна натягивает уже шубенку, и с печи отправляется на двор: ей, видите, нужно пересчитать звезды, чтобы уж доподлинно узнать, много ли уродит в этот год Господь бог ягнят да гороху?

А вот за этим и святки, и святые вечера. Ну, тогда еще увлекательнее сказка волшебницы Ионовны; тогда уж того и гляди, что в самом забористом и страшном месте с ревом распахнется морозная скрипучая дверь, хлынет из сеней в избу пар, словно дым колдуна, и повалят из него, как из омута, и черти с балалайками, окутанные в черные армяки, с рожами, размазанными сажей, и с искрами во рту; и попы в рогожных ризах с мочальными бородами, лихо пляшущие в присядку; и медведь с гармонией, в вывороченной бараньей шубе, до поту лица выделывающий, как ребята воровали горох; и гусар в инвалидной шинели, со звездою на груди, с выведенными углем усами по всей щеке, с бумажными эполетами и в сине-бумажном дурацком колпаке с орлом; и румяный мальчик в узеньких белых офицерских штанах и куртке, с полными грудями и косой, торчащей из под соломенной фуражки; и мельник-колдун с толстым ваточным брюхом, конопляной бородой, торбаном и диким басом, и с таким же диким и бессмысленным вздором. Все это зараз обхватывает сердце ребенка и холодом и жаром, и враз ему и весело и страшно, и забирает самого охота замаскировать рожицу свою сажей, или пуститься в присядку с попом! По самой фигуре его, стоящей на прилавке, видно, как бы он теперь отдергал трепака с этими всеми чертями, если бы только был не маленький.

А там, на другой половине барского двора, в барских светло-высоких хоромах, целая вереница сенных горничных девушек с визгом подхватывает похороны золота, гораздо звончее похорон самих господ. Сам питерский дяденька подыгрывает им на гитаре щуку из Нова-города и даже сам Василий Иваныч подтягивает басом для пополнения хора, воспевающего славу солнцу высокому на небе и государи на сей земле. А так, только схлынет ватага чертей из избы и приумолкнет на время хор, воспевающий славу коням и слугам царским, – опять пошла писать: и деревня, полная мертвецов и привидений, и покойник с кладбища, подошедший постучать в окно, и морозная сверкающая ночь, и сенная девушка с зеркалом перед месяцем, и предательский скрип ноги человека по морозу, и резвушки, бегущие на перекресток спросить: как зовут молодого парня Кувардашку, и овин, и подслушивание, и церковь, и бани, и оборотни, и колдуны, и ведьмы, и журчание веретена, и дрема Васи, и длинная заманчивая сказка волшебницы-Ионовны – и все это наконец смешивается и представляется воображению ребенка в каком-то сияющем ореоле старины. Чуден твой волшебный мир, широкая святая Русь!

Как теперь мне чудится она, сидящая перед дымной, нагорелой лучиной, и прихотливое сверкание и замирание огня играет с ее добродушным лицом. Ярко озарится изба, сильно вспыхнет пук сухой лучины, и в это время непременно смеркнет пред всеми добродушная улыбка сказочницы Ионовны; запищит мозглявая сырая лучинка, синие язычки огоньков покажутся из обоих ее боков, уголек стрекнет от кончика в сторону и завертится буравчиком дымок… «Что ты, Господь с тобой, так не весело горишь у нас?» спросит озабоченная старушка у лучинки. А затем, как будто утомившись, возьмет и заговорит опять ласково своему любимцу:

– А вот, мой батюшка, золотой Васенька, и Васильев вечер к нам подошел. Люди добрые говорят: на Васильев-то вечер денька на куриный шаг прибывает. Вот как уж… А там, глядишь, и весна уж не за горами: как-раз подкатит к нам с тобой, со своими ясными деньками. Тепло таково будет человеку, а на душе – так ясно, особливо как придет праздничек-то светлый Христов. О, о-хо-хо! кому-то приведет Господь бог разговеться да встретить ее, матушку? Птички таково весело будут распевать! ну, скворчики опять пожалуют к нам, жаворо́нушки тоже прилетают на сороки-то мученики. Ну и мы жаворонку с тобой испечем, – знатного такого – просто залюбуются все! А там, после сорок-то мученик, уж недалеко и весне быть. Пристукнет еще после того ровно сорок утренничков легоньких, да уж на великий-то праздничек Благовещенье лето зиму-то и поборет, – так уж и поборет!.. Вишь, Господом все так устроено, родимый мой Васенька! Сперва-то наперво, вишь, Василия-капельник, угодник божий, подходит, – ну, он и пожмет немножко зиму-то: она и заплачет капельками… и заплачет с крыши-то… Слезки, вишь, роняет зима-то, – знать, жалко нас ей… А тут, за угодником-то божьим Василием, и Евдокей сейчас на дворе. Вот на нее-то и подуют вешние ветры. Да уж, золотик мой, около Евдокей-то и засвищут, и засвищут уж… ветры. А тут – около же Евдокеев живет рядышком и Гарасим-грачевник: на него, батюшку, грачи прилетают к вам, – такие черноносые да большие!.. беда!.. А каркают то как, – страх возьмет человека! словно он все к чудушке какой ни-на-есть скырчить, – даром уж, небось, не каркнет ни разу: как разинул рот – ну, и поминай, как звали – и нет человека!

– Разве они кусаются, бабушка? – спросил было Вася со страхом.

– Не кусаются, голубчик, а больно люты смерть рассказывать: вишь, чуют, когда человек замрет. В иную пору на крышу сядут на ту избу, где быть покойнику-то, да и учнут на ней выкликивать душеньку-то… Ну их к богу!.. и рассказывать-то про вас не след бы… Ну, а тут уж вот после грачевника-то и Федул – вешний ветер подул, и Алексей с-гор-вода, а там уж и Агафов-руфы – лед весь порушат на реках, и Дарьи-плющихи – грязные пролуби. – Намочат бабам хвосты-то так, что я!.. А там уж Антип-водополь. Так все сберутся в кучечку, да зиму-то и столкнут уж, так и столкнут ее!.. Ну, а там уж на Василия-то-парня, говорят по заметам, хошь оглобли выверни да сани клади на повет, – так уж до Еремея-запрягальника и проходу нет божьему человеку; так уж она, матушка, вода вешняя, вода полая, и растечется по всей земле!.. А все больше тут действует Алексей, божий человек. Другой раз, Васинька-батюшка, на Сибирке вон так подопрет, что и мосток-от своротит. Что с ней будешь делать? где возьмешь? Стихея божия, стихея вольная – ее в остроги не запрячешь. Поди – ищи: она вон своротит мосток-от, да и ушла; ступай, жалуйся на нее богу, пожалуй! А что возьмешь? – шиш. Ну, а все-таки без моста, а иной год и без плотинки, – одно слово: вода – стихея вольная… Ну, а там уж на апостола-то Пуда и пчелок божиих вынут из-под спуда. А как пришел так уж вешний Егорий с припеком, да Никола с теплом – ну! там уж и лето почитай-что настоящее. А тут же под рукой и поворот-Петры – так уж и поворотит лето на жары, а зима пойдет на покой. Вот как все это бывает, сынок мой, Васюрынька! – И старая Ионовна, разнежившись будущим теплым летом своим, еще и поцелует своего Васеньку лишний раз.

– Ну, не пора ли, родимик мой, тебе на покой? Завтра именинник ты у меня: ну, мы пораньше встанем с тобой, принарядимся, чем бог послал, да к обеденке сбродим – ангелу твоему свечечку отнесем. Поди, золотик, Христос с тобой! постелька такая тепленькая…

И как Васе ни хотелось еще остаться, однако нужно было послушаться Ионовну – и лечь. Отходя ко сну, ребенок опять-таки подумал: «Все-то знает эта Ионовна».

Э, да это ли одно знала затейщица Ионовна. Иониха точно будто сама ходила в царство небесное и поглядывала да высматривала, чем там занимается всякий угодник? Кроме Спиридона и Петра, которые поворачивали ей божью планиду – солнышко красное, она познакомила еще Васю своего со Флором и Лавром, и уверила его, что это лошадиные угодники. – «Когда заболит, или пропадет у кого лошадушка, так, вместо Миколы-милостивого, им можно поставить свечечку – и они найдут лошадушку, беспременно найдут!» – божий угодник Власий занимался у нее коровами. И уж если заболела мамина Субботка, Ионовна неутомимо твердит одно и то же: «Что стоит только Власию поставить свечу – беспременно, как рукой снимет, батюшка, всякую лихую болесть коровью». А Кузьма и Демьян занимались у нее скотами без различия. «Тут уж, говорит, все равнехонько: корова ли, лошадь ли, да коли поставил свечу этим угодникам, ну и поможет». Ионовна выводила даже это так: «бессребреники, светик мой, Васенька, были эти угодники, – денег-то, значит, не любили, ну вот помогают всякому – и человеку, и скоту. Им, вишь, все едино, что тот, что другой». Курям, кажется, старая шутиха Иониха не назначала никакого угодника, – ну, зато всякий разбитый горшок и всякий безмордый кувшин тащила к ним в хлев и все это подвешивала под самый насест, уверяя Васю, что это куриные боги, которым куры молятся. Правда, что куры не очень-то почетно обходились со своими богами, тем больше, что эти боги и вешались у них под ногами, и были в этом отношении куры бесчиннее даже мух с своим кушаньем; но что до этого за дело: куры глупы! По крайней мере все-таки у них есть свой бог, – вот что можно. Ионовна была только распространительница куриных религий, а как принимали их сектанты-куры – это не ее дело: в настоящее время и за человеком не усмотришь, не только еще за курицей или скотом!

Кроме святых угодников, старая шутиха Иониха была также знакома и с чертями. Но, как видно, последних она сильно побаивалась, потому и мало об них распространялась с Васей. Скажет иной раз только к слову: «они-то больно побаиваются грозы божьей, так полезут в это время к человеку в жилье. Ну, а как перекрестишь со Христовым именем все окна и двери – ну, и ничего, не пройдут. Так там на поле где-нибудь и зашибет иного. Мужики, вонь, пашут иной раз землю, да и найдут: этакую выкопают каменную стрелу Господню. Все это, вишь, бог в них пускает во время грозы. Всякий человек, где бы он ни был в это время, беспременно должен перекреститься во время божьей грозы, а то беда!.. Или вот таперича, в крещенский сочельник – водяному, знать, как жутко приходится в реке: в самую то есть полночь значит, в ту самую минуточку, как Христос-от окстился, батюшка, в Ердани, во всех пролубях вода-то так страшно заколышется, что и боже упаси! Значит, это он, вишь, поворотится, – тошнехонько, вишь, приходит сидеть, невмоготу под своей мельницей. По евтому-то самому – ты видал ведь? – отец-то наш вон и крестит в это время мелком все двери и трубы в избе, чтоб он-то к нам, храни бог, ни пришел. Ну, а коли перекрестят – ну и ничего!.. Ну, а уж когда воля-то им дана – ну, так воюют! и-и, как воюют – беда! Особливо вот пред светлой-то заутреней, до той самой минутушки, как пропоют: «Христос воскрес» – просто стон у них стоит, и не попадайся человек: того и гляди, в омуте очутится где-нибудь, али в пролуби, али уж, пожалуй, туда заведут, что и в пять лет дороги-то назад не найти! Они ведь на это мастера: так подлестятся, что просто беда!.. Ну их совсем! и говорить-то ажно про них страшно…

Но и переставши говорить об них, словоохотливая Ионовна-шутиха не могла остановиться на этом, и благочестиво еще рассказывала Васе, как барин читал ей житие святых и растолковывал, как они жили и что ели, а к этому и добавлял, как они сделались святыми. Вася иногда со вниманием слушал о столпниках.

В особенности любила старая Ионовна рассказывать своему любимцу «о двух братьях, о двух Лазарях». Куда сладко витийствовала она о том, как бедный-то Лазарь попал в рай пресветлеющий, прямо в дому Рагамову, и как богатый-то Лазарь попал в такой жарища, что и язык-от весь ему пересушило. Как после того умаливал богатый Лазарь брата милого, Лазаря бедного, помочить тут персту одну в водице холодной, да дать обсосать братцу богатому. А тот уж и ответил: «У меня, говорит, братья псы посольные, а у тебя, братец, князья да бояре, – так проси, говорит, теперича их, а я уж не хочу теперича. Я, говорит, теперича тебя и знать не хочу, как на том свете живой ты меня знать не хотел!»

В иные дни, вместо Лазарей, Ионовна рассказывала еще и вот какой стих: как матушка Морея шла из города Ерусалима: шла она – приустала, легла – приуснула; вот и привиделся ей сон-страшо́н: на той ли на горе на Сиенской жиды прокляты Христа у нее распинали, да шиповыми прутьями пытали! Да в заключение добавляла, что кроме этого, есть еще и длинный сон Богородицын, весь расписанный на бумажке, и что тот дом, в котором есть этакая бумажка, избавляется и от пожара, и от смертей, и от нечистой силы.

Но увлекательнее и трогательнее всего у Ионовны был еще вот какой стих:

«Мимо раю, мимо светлого, мимо царствия небесного, пролегала тут дороженька, дороженька непроходная, сквозь темна-леса все дремучего, сквозь терна-куста все колючего. Тута шли прошли двоя ангелы, божья ангела, два архангела: один ясен был как день-солнечный, другой темен был как черна ночь. Провели-то они вдоль путинушки, провели тута душу грешную. – Как возговорит ей первой ангел: «Что ты, душенька! что ты, грешная! ты зачем, зачем мимо раю прошла? мимо раю, мимо светлого, мимо царствия небесного! Что ты, душенька! что ты, грешная! ты зачем, зачем не вошла к нам в рай? Хорошо у нас во раю светлом, хорошо у нас да жить некому, цветут цвет-цветы все лазоревы, растут дре́вы-древа́ кипарисовы, на древах-то сидят птички райские, поют песенки херувимские и гласы гласят серафимские». Как возговорит ей второй ангел: «Что ты, душенька! что ты, грешная! ты зачем, зачем его слушаешь? Мы пойдем с тобою до конца-дорог; ты узнаешь всю, всю путинушку; мы придем, придем на ночлег с тобой; мы приляжем тогда по скончании; отдохнешь ты со мной сладко-дремотно, и заснем мы с тобой на всю ноченьку, и заспишь ты, заспишь крепко-на-крепко, не пробудит никто и во веки веков!..»

Часто, часто дрожал старый голос Ионовны, прошибала слеза ее самое, и рассказ ее в эту минуту был похож на рыдание по покойнике, так что бедный Вася, как ни любил свою милую Ионовну, а иногда останавливал ее на половине, и умоляющим взором тоски упрашивал: «Будет уж, не рассказывай, бабушка, о втором-то ангеле-хранителе – мне больно плакать хочется… не знаю, отчего»… Ионовна, по просьбе Васеньки, как нитку обрывала рассказ на половине, целовала своего золотого Развасюрыньку и нежно приговаривала ему в голову: «что это уж больно?.. отчего плакать захачивается тебе, мой светик?.. Это ведь так-все стих только такой божий идет, а то ничего, – храни тебя Господи! Отчего тут плакать человеку, кажись?.. Божеское все только поется одно»… – И затем в утешение своего воспитанника Ионовна пускалась в область загадок.

Какой был мастер Вася угадывать загадки, – особенно те, которые уже рассказывала ему Ионовна раз по двадцати, – чудо! Вы, например, читатель, вовсе не мастер отгадывать загадки, и поди, я чай, и самых обыкновенных не можете разгадать? Но нашему, например, что бы это значило: четыре потатя, да четыре мотата, да два охтухта, да один махтук? – Вот и не знаете! А если бы Вася мой был тут пред вами в эту минуту; он и сказал бы вам чистосердечно: «Эх вы, и этого не знаете! а я так вот знаю. Это просто – корова! четыре потата-то – но́ги значут, а мотата-то – вымечки, а два охтухта-то – рога, а махтук-от – хвост. Вот и вся она, мамина Субботка – как есть! Поняли теперь»? А поняли, так разгадайте вот еще что: «идет свинья из Питера, вся истыкана?» И это не хитро! Другой, пожалуй, подумает, что тут и в самом деле идет речь о петербургской свинье, которых я, благодаря бога, до сих пор в Петербурге и не видывал. А если бы Вася был в это время, так он просто сказал бы: «Это наперсток, а не петербургская свинья».

А кроме этого, разве мало узнал Вася от забавницы Ионовны и мамы? Он, например, твердо пел над Ванькой-братом: «баю-баюшки-баю, колотушек надаю: колотушек с пять, лучше будет спать». Спал ли после того крепко Ваня – этого я не знаю; знаю только то, что Вася песенку эту знал твердо и часто певал над родным братом. Доучил он также до конца «турушка-пастушка» и даже часто певал: «Как поповы ребята горох молотили, да попа не спросили, а поп-от с казенки вытаращил глазенки». Видишь, верно, удивился поп, что ребята-то его ныне уж не спрашивают. – Певал он иногда забавно, как княгиня умаливает русского купца, а может быть и откупщика: «Пенек, пенек, отдай твою дочку за мово сыночка, за моего князя, за князя младова. У нашего князя кареты высоки, да все однобоки; кони вороные, да все-то храмые, кобыленка гнеда, на ней едет беда». И тут же – как будто кстати – добавлял: «Как ворона-невеста села не на место, а воробушек-шурин глазки прищурил». – «Смеется, вишь, знать?» – добавляет старуха: «Как пенек-то отдал свою дочку за князя-то. Воробышку все смешно: он ведь, веселенький, золотой мой Васенька». А Васенька узнал еще: «Как у вашего господина разыгралася скотина: и коровы, и быки, и дворовы мужики, тараканы в барабаны…» И все это рассказывал отлично, защуривши глаза. А за этим вдруг еще и пропоет весело: «Ты Николка-Николай, сиди дома не гуляй: твоя жена пышка, на улицу вышла; на камышек села, три лягушки съела». – Зачем этот невкусный французский соус? – Вася с Ионовной не рассуждали много, а просто пели, потому только, что из песни слова не выкинешь. А после этого еще звончее пелось ему: «Как Сашуркина мать собиралась умирать, умереть не умерла, только время провела».

Но это еще все теория, а то и в практической жизни много узнал от старух своих маленький Вася.

Если, например, кошка вытягивала строкой хвост и бросалась из угла в угол, или сидит на окне и лижет лапу – да как еще весной это, или летом – так, по приметам мамы и Ионовны, это непременно означало: к теплу. Ну, а вся при этом кошка еще и по морде себя прихватит: это, говорит, она умывается перед гостями – непременно. А если дворовые собаки переставали играть и начинали выть, то Ионовна тотчас спрашивала маму: «Что это псы-то смердящие опять заголосили? верно, Семеновна, старая-то барыня умрет у нас?» И действительно старая барыня, которая лет семьдесят была в чахотке, по предсказанию Ионовны с собаками, умирала наконец. Курица ли где-нибудь загорланит от ястреба, или собаки, – Ионовна тотчас предскажет дождь. Петуху ли Матюшка-разбойник заворотит палкой хвост на сторону, – это уж, по словам мамы, он непременно подманивает тучи. Глупая ли ворона, или шельмоватая галка сядет перед Ионовной, да вздумает почесаться под крылом, – так уж и жди не сегодня, так завтра, дождя. Голубь ли там начинает нежничать да ворковать на крыше с голубкой, – ну, опять ненастье. Пара воробьев завозятся между собою и зароются в пыль на дороге, – это непременно гроза будет – это уж как сам барометр у Ионовны. Ласточка пролетела низко под окном, – «это она, птичка божья, за грозой летала, Васенька-батюшка», – говорит Ионовна. Мухи ли, наконец, западут на Ионовну, – «это они, проклятые, перед ненастьем едят так человека». А наконец и человека этого – себя – Ионовна разбирала по косточкам. Не говоря уже о том, что нездоровье и немочь Ионовны всегда предсказывали ненастье, Ионовна предсказывала не одни эти пустяки, что правая рука чешется, например, к тому, чтоб отдавать деньги, а левая к тому, чтоб взять деньги; нет, она, мне кажется, знала: у какого из наших сословий чешется больше правая рука, и у какого зудит больше левая; у кого, по какому министерству, чесотка на правой, и у кого завелись шелуди на левой? Она, мне кажется, знала даже: кто из нас встает с постели правой ногой и переходит по бархату счастливцем в пуховое свое кресло, и кто пораньше встает левой ногой и ползет верст за семь на службу, а кто наконец вскакивает в раз обеими, и целый день мечется, как угорелая кошка, не приседая даже и по нужде глядя. Об одном этом у Ионовны так, мне кажется, читался трактат обширнее славного трактата профессора Пирогова о руке. Если только кончик носа зачесывался – это означало: в рюмочку смотреть; а если подальше чесался – ну, это означало уж тогда: в стаканчик заглянуть. С другого конца зачесывался нос, то есть-с переносицы – ну, это видеться с гостем, или кланяться с приятелем. А как на беду да весь нос зазудел – ну, это уж не хорошо: это не собачий вой, – пожалуй, как раз и барину русскому напророчит карачуна, не только старой барыне. Зуд в правой ноздре всегда у нее означал: или встретиться с попом или снюхиваться табачком; а зуд в левой, кажется, встречу, или знакомство с самим чертом. В обеих же ноздрях появившийся зуд – по-нашему, это просто насморк, – ну, чихнул раз-другой по-русски, пожелал здоровья… и только! – а у Ионовны – нет! у нее это предвещало чуть ли не мор с голодом, или уж по крайней мере войну с Наполеоном – вот как! Что-то такое-этакое больно замысловатое!..

Впрочем, довольно и этого. Всего ведь не перескажешь, что по заметам своим предвещала старая вещунья Ионовна человеку, у которого чешется нос. Недаром Ионовна прожила чуть ли не столетие: она много-таки видала на своем веку.

По одной народной медицине (которою теперь так дорожат у вас) Ионовна стояла гораздо выше бабушки-Чудихи, и даже не уступала Зверобоихе-лекарке, которая во всем городе без разбору лечила всех – и коров, и людей, и лошадей. Каких не знала болезней и трав хитрая Ионовна! Чирей, например, она называла барином, и даже утверждала окончательно, что лечить его ничем нельзя; он тогда только проходит, когда сорвешь ему голову, и то это ужасно больно. Барыня называла какую-то бесполезную чилигу – колючий желтый пустоцвет. Барченком она называла репей и утверждала окончательно, что он так сильно отращивает волосы, что и плешивый человек обрастает, когда вытопишь из него сок да помажешь голову больному. Обыкновенный наш лопух, она, замысловатая, называла холостым репьем, и он с величайшею пользою употреблялся у нее во всех женских болезнях, и еще при сидячей жизни чиновника, да в собачьей старости. Всесильный сороконедужник и знаменитую матрешку знахариха-Ионовна употребляла не только ото всех недугов даже с пользою советовала и бабам употреблять их, вместо волшебного корешка бабушки Сампсонихи, и всем девкам, в случае необходимости, предлагала прибегать непременно к матрешке. Это конечно не потому, чтобы Ионовна сама восставала против волшебных корней покойницы, а потому собственно, что под старость она как-то избегала наговоров и ворожбы, чтобы лишний грех не пал на ее душу. Наговоры она делала только над мордвинником или татарами. Вот только их и решалась старуха заламывать с нашептываньем: «трава-травица, трава-мордвинничек, ты выгонь мне, ты выведи злобных червей из коровушки, из коровушки моей, матушки – свет Субботушки, в три дня, в три часа, в три минутушки: выгонишь – так выпущу, не выгонишь – так высушу». Но и делалось это Ионовной не греха ради, а только уж для одной Васиной Субботки, – только для нее и ворожила греховница! А для чужих коров Ионовна заломить мордвинник верно-бы не решилась – грех! Да; большею частью употреблялись у нее в лекарство травы самые невинные, как например, «девичий разум» да «бабье раздумье», что в переводе на аптекарско-кухонный язык означало – «перекати-поле». О знаменитых же зельях «плакун-траве», «разрыв-траве» и «жабрей-траве» трусливая Ионовна повествовала всегда с таким страхом, что у нее округлялись глаза и закатывались зрачки. «В них, – говорит, – это уж сам он-то и сидят!» И затем старуха или крестилась, или плевалась, или уж махала только рукой.

Раз было видел Вася, как Ионовна с мамой понесли Ваню-братишку к короткому столбу и, смотря на него, что-то долго ворчали, а Ионовна так даже и вслух выговорила: «воротный крюк, придорожный крюк, сними с раба божья Ивана крик, денной-полуденный, ночной-полуночный, от светлого-месяца до красного солнышка, во имя отца и сына и святого духа». Да и то дело-то было перед масляной, а на первой-то мама с Ионовной говели: верно покаялись обе в глупостях старому своему духовнику Макарычу, а тот верно и шугнул их за это. Да на деле-то оказалось после – порядком, – так шугнул, что с тех-пор, как рукой сняло – не ворожат и до сих пор ни та, ни другая. Вот так духовный отец! вот этаких бы нам побольше, так мы бы тогда раскидывали на бобах-то поменьше.

Из всех познаний, которые почерпал в это время от старух своих Вася, всего плоше удавались ему наши бедные славянские молитвы. Это не потому, конечно, чтобы мама их не знала, или Ионовна не могла его научить, – напротив! они обе были настоящие молитвенники: звали очень много, и с охотой та и другая порывались взапуски научить своего любимца Васеньку главному – молиться богу. Да дело-то здесь в том, что охота-то смертная, да участь-то горькая: знали-то они так, что лучше бы вовсе ничего не звали! И это еще самое правильное, когда вместо «семени Авраамова», читалось у них на молитве «Семена Романова», а то были у них места еще и позамысловатее этого. – Одно, что благодетельно было для Васи: это строгий и своеобразный взгляд мамы на эти молитвы. Если бы, например, Вася по лености утверждал, что такую-то длинную молитву он еще не доучил, как следует, до конца, – мама, во своему разумению, строго отвечала: «ну, ничего, что не доучил; половину проговори и то с тебя будет: богу не нужно, что ты много болтаешь языком, – хоть немножко помолись да с толком». И за эти разумные слова верно Господь бог прощал и самое маму, которая, по неведению ее и по рабскому вечному недосугу, так безбожно перевирала наши великие и чудотворные, святые славянские молитвы!

Да, строга была мама относительно моления богу, ай-ай строга! Часто, часто над заленившимся Васей стояла она с плеткой и совершенно спящего постегивала для возбуждения к вечерней молитве. Нежно и горячо любила она своего баловня-Развасюрыньку, ну, а что касается до праздников или молитвы, так только держись! «Успеешь, – говорит, – после научиться чему-нибудь другому, а молиться не научишься уж, – учись теперь вот, пока я учу!» – и за этим хоть сквозь слезы, а все-таки разрешала Васю своего стегнуть. Однажды бедный маленький Ваня, выучившийся от брата старшого так хорошо высовывать свой язычок, высунул его к несчастию в то время, когда Вася с мамой молились богу. Вася, недовольный, что возмущают дух его, тотчас же заревел: «Мамынька, что Ванька все высовывает язык, смущает меня, как смутьян какой, – уйми его: нельзя молиться богу!..»

– А ты плюнь да отвернись от него! – выговорила мама твердо, стегнув разок возмутившегося духом богомольца, а затем так принялась отстегивать и маленького смутьяна Ваню, что тот, бедный, после и во всю жизнь свою помнил, что не следует порядочному человеку высовывать свой язык в то время, когда православный христианин молится богу. Словом, скорее тятя-рыбак, долго растолковывающий своему сыну о перышках окуня и красноперки, отставал наконец от Васи и говорил так: «Ну, брат, ты верно мал еще – бестолков: не понимаешь, что у этого идет перышко вот куда, на спинку, а у того вон куда, на брюшко». Какими бы то ни было средствами, хоть с помощью Ионовны, Чудихи и прочих старух, которые еще бестолковее перевирали молитвы, она все-таки доучивала их с Васей до конца! Какие плоды от всего этого вкушения закона божия – разбирать теперь рано. Достаточно сказать, что Вася побегивал один уже к обедне, усердно отмаливался на колокольне, и вовремя прибегал домой, прямо под поцелуи мамы, которая еще и допрашивала его: «Ну, что, сынок, помолился?» На что Вася всегда смело отвечал: «отмолился, мамынька, совсем уж отмолился, – вся уж отошла…» И затем тотчас начиналось опять заботливое допрашиванье мамы: «Ну, теперь не хочешь ли, сынок, позакусить до обеда?.. Да не хочешь ли закусить вот и этого еще?.. Да закуси вот крошечку еще пирожка с яичками…» И Вася так опять закусывал, что у него начинали слипаться глаза.

Сильное влияние старух на ребенка не затем здесь так широко рассказано, чтобы этим затмить влияние на него отца. Ничего не бывало. Нам уже известно, что тятя потасовкой, тузами и теребачками превосходил иного уездного учителя и даже всех приходских, взятых вместе; но дело здесь в том, что он передавал сыну терпеливо и с толком, отнюдь не требуя того, чего требовать было нельзя. Мама же, напротив: она, например, знать не хотела, что Вася спит. «Во сне молись!» – кричала она в азарте русского религиозного духа. И разница их учения заключалась в том, что у тяти Вася исподволь научался только тому, что ему больше нравилось или занимало. Сокрушаясь, например, о том, что тятя принес с охоты много пташек, и все убитые, Вася незаметно узнал, что это за птички и для чего их тятя убил. Вздыхая о покойниках и с сожалением поглаживая их перышки, Вася незаметно научился разбирать, который из них куличок, а который бекасик, который чирочик, а которая кряковая. Познал, наконец, что такое пигалица и что такое Мартын, – тот самый Мартын, которого еще петербургский дяденька называл «Мартын Задека». – «Этакий, говорит, есть какой-то в гадательной книжке у старой барыни». Узнал Вася постепенно и научился скоро отличать убитого скворца от убитой перепелки. Узнал он даже пение певчих птиц: видал в клетке желтобокого чижика и молодца-щегленка. Видел даже у соседа попугая, и часто с удивлением посматривал, как твердо и ясно выговаривает тот своему барину: «Дуррр-ак!» У тяти были даже два соловушка, которые сидели в зеленых коленкоровых клетках, – и их узнал Вася, и научился даже щипать и черных тараканов для тятиных соловьев. Отличал уже голубя немецкого от мохноножки, а мохноножку, от верхолета и турмана, не говоря уже о сизяках и голубях диких. Звал твердо зиньку, которая была сущий разбойник против тараканов-прусаков, и глотала их живыми; знал даже это, что Вавила-дворник, появившийся из каких-то верховых мест, называл эту же самую пташку смешным названием «берглеска». Вася познакомился даже с соседним ястребом помещика Смирного и оттащил ему парочку своих голубей, – конечно не подозревая того, что ястреб их не помилует. Впрочем, последнее обстоятельство был обман. Помещик Смирной купил голубей очень смирно, много об этом с Васей не рассуждал и не рассказывал ему: зачем именно нужны были ему голуби, а просто подманил Васю к окну, спросил: не наловил ли он ему голубей? и потом насыпал ему за принесенных столько в подол яблок, что Вася в восторге прибежал домой. Да после уж, когда Ионовна растолковала ему, что ястреб, наверное, голубчиков его съел, Вася вздумал было задать реву о покойниках, да и то должен был вытереть кулаком слезы, потому что грозная мама, сказавши пословицу такую, что «снявши голову, по волосам не плачут», хотела еще Васю поколотить: зачем отдал своих голубей, не спросив ее. «А отдал, так уж, – говорит, – молчи, – теперь не воротишь их: они съедены». Ну, словом, в настоящее время Вася узнал уже так много житейского, что всего и не перескажешь.

Достаточно, если я обращу внимание на то, как велико было влияние старух в религиозном настроении ребенка, и было ли это в самом деле религиозное настроение, или это были только одни угловатые формы, неуклюжие и непонятые сердцем, а внушенные только страхом и плеткой. Проследим для этого тот любопытный период, когда Вася перестает уже быть непорочным младенцем, и религиозной своей стороной – первым своим говеньем – входит уже в жизнь.

Мы уже видели, как мама учила Васю молиться богу, видели, как вторая его мать, Ионовна, – вздыхая беспрестанно о божьей книжке псалтыре, в которой она ни слова не понимала, – научала ребенка всякому вздору. И конечно точно также, как научили они Васю предрассудкам, поверьям, заметам, преданиям, – словом, всякому хламу, заграждающему прямую дорогу к истине, точно также научили бы они его и суеверию, и ворожбе, и колдовству, и волхвованию, если бы самих их не шугнул за это старый их поп, Макарыч. Теперь посмотрим, как старухи научили Васю говеть, и в чем именно, по их пониманию, заключалось значение этого таинства.

Нет сомнения, что в сердце строгой и твердой мамы была глубокая преданность Промыслу, страх божий, упование и сокрушение сердца, – ну, словом, все прекрасные начала, которые мы всюду находим в детях природы безыскусственного воспитания. Но что такое эти прекрасные начала? Вечно подавленная неволей Марфа Семеновна разве могла их чем-нибудь выяснить своему любимцу сыну, когда у нее даже не было для этого слова, не было, наконец, и минуты свободной, чтобы обдумать, обсудить, прояснить себе, а потом уже передать своим детям?

И она, как Ионовна, начинает бессмысленно с того же совершенно непонятного ей псалтыря, и она, зная только одно, что псалтырь книга божия, так же, как бестолковая сказочница Ионовна, вздыхает и говорит своему ребенку: «Грех тебе будет, друг мой, Васенька, что ты совсем псалтырь оставил – псалтырь книга божественная, а от бога грех отставать. Тебе уж вот семь лет исполнилось, пост скоро будет, говеть со мной будешь; как-то попу-то ты скажешь, что ленился учиться-то?»

А за этим тотчас опять является Ионовна и начинает вздыхать безмолвно и благочестиво, или за вздохом еще не вытерпит и добавляет: «Поп-то, золотой мой, сядет на железный стул, да и заставит возить себя по всей церкви, да так, что просто и… как, – беда! А за леность-то еще заставит в ступе воду толочь, аль еще хуже – из песку веревки вить, – просто смерть, как мудрено, ни в жисть не совьешь с непривычки-то. Ну, а за скоромное! ну!.. уж нечего и говорить! просто-запросто напрочь ухо отрежет, да на известное место заплату и положит. Так и ходи с заплаткой! Вот как, золотой мой! Ты еще не оскоромься, кормилец, постом-то? сохрани тебя Господи, – беда! Поп же такой сердитый, старый-то, страх! А ему стоит только слово пикнуть, так Господь ведь уж ни за что не даст разговеться, – и яичка красненького не даст, так и сиди целую пасху без яйца. Да что уж и за праздник без яичка? особливо пасха-то без красненького – что?..»

И за этим наставница Ионовна наскажет еще такие страхи ребенку, что тот, бедный, не знает, как и с собой справиться. Как на самом деле пойдешь к попу, когда этот отец святой по рассказам Ионовны, вышел страшнее медведя, которого, кажется, более всего на свете боится русский человек? Поневоле после того будешь благочестиво вздыхать, да смиренно поджидать великого поста.

Но вот и пост пришел. Вася не ходит и на кухню к Анхимычу, не хочет и думать о скоромном; только в благонастроении нетерпеливо допрашивает маму: «Скоро ли будут печь кресты да жаворонки?» Вот только этим и утешал себя Вася: Вася уже знал основательно, что кресты и жаворонки – это такая штука, около которой можно еще поститься. Стоит только обработать парочку, то так наешься исправно, как наедаются у нас только на Масленицу, да еще на поминках.

Вот наконец и кресты пришли. Вася разломил один из них и нашел в нем, как и в прежние годы, свои запеченный гривенник. Ионовна сама же этот крест с гривенником и подсунула Васе, чтобы не огорчить его: будто он у нее такой несчастный, что ему уж и гривенничка не достается на счастье. И Вася был доволен своим счастьем в гривенник и крест тотчас съел, а гривенничек после того проел на лакомства. И стал после того еще смиреннее поджидать подлета жаворонков.

Жаворонки наконец прилетели из печки, как из жарких стран, да такие важные жаворо́нки, с растопыренными, как у орла, крыльями, с заслон величиной; голова в кулак, нос как бородавка, а вместо глаз изюмины воткнуты. У одного так даже на заду такая вздулась шишка от жару, словно кто ему на хвост-от пушку поставил. Сама мама научила Васю, как подсовывать ладонь под хвост к жаворонку – из предосторожности, чтобы весенний певец не переломился! А Ионовна так даже наставила Васю, как должно нести певца на двор, где удобнее выставить на высокое место, как будто на удивление всем глупым воронам и воробьям, и как бы получше пропеть то, что певала она сны когда-то в детстве: «Жаворо́нушко, мой батюшко, полетай в теплый край, принеси весну, весну красную!» Или вот так еще: «жаворо́нушко лесной, не пой рано весной!..» Или наконец уж еще вот как: «Жаворо́нки, на море полетите, весну красную принесите!..» Ионовна даже сама поплелась за Васей, как тень его, сама и место ему указала, сама и песенку ему подсказала, чуть-чуть только не подтянула тенора́. Так было любо Васе, что скоромного уж вовсе есть не хочется.

Правда, что тут случилась с ними маленькая неприятность: на новом неудачно-выбранном месте – пока они рассуждали между собою – первого жаворо́нка тотчас стянула бестия-Шеверюшка, и, даже не поделившись с Азором (который было так ловко подскочил), в глазах Васи и Ионовны, проглотил чуть не целиком! Но это огорчение Ионовна тотчас же замяла: вместо одного жаворо́нка, она живо принесла еще двух, и даже принялась объяснять Васе в утешение, что их обоих можно съесть. Последнее, конечно, Вася и сам знал очень твердо, но все-таки отраднее ему, когда тоже повторяет и уставщица Ионовна. А потому, покараулив уже зорко второго, сидящего высоко на крыше, Вася, как только окончил свое отпевание, тотчас стянул его за хвост и с азартом отхватил зубами крыло, с тем, чтобы жавороночек его уж не беспокоился – не летел далеко за границу. С другого хватка он перекусил его голову, а с третьего раза выкусил из хвоста что-то вроде магометанской луны, – так что, когда после всей этой операции Вася взглянул на своего жаворонка, то сам себя спросил: «Что это за птица? Ну, на что он стал теперь похож? – настоящий блин без головы-то!» И Вася решил наконец, что в память Масленицы не худо и блин съесть, – блин съел. И после того забыл Вася день, в который прилетали сытные жаворонки из печи, забыл даже и то, что был у него истыканный ключом, рябой и желтый, как канарейка, великопостный жаворонок.

За жаворонками и Алексей – Божий человек пришел. Об Алексее божием-человеке Ионовна наверняка пророчила, что около этого времени непременно пойдет с гор вода, по долинам трава; а между тем с Алексеева дня, на целую неделю, такой заворотил генерал-мороз, что и сама пророчица убралась на печку и, скорчившись, как сморчок, смирно посматривала на запушенные белой мерлушкой стекла, да с кашлем приговаривала: «Какая ноньче сердитая зима-то стоит у нас на дворе, – беда. Сохрани Господи, коли долго будут этакие морозищи! – пожалуй, этак и на печке-то совсем заморозит человека… Страх Господень как студено!..»

Но за то вслед за этим, такой дохнуло весной, что в один день живо заплясали все навозные кофейные ручьи и даже зашлепали мужицкие лапти по зеленой грязи; высоко замочились бабьи хвосты, а две из них так, под общий хохот, растянулись еще и на базаре. Словом, все опять ожило до того, что даже сама Ионовна сползла с печи и пошла посмотреть, в которую лужу запускает Вася грецкие скорлупы, с соломенными мачтами, представляя в лицах бесчисленный флот королевы Виктории.

Более всех весна, конечно, подействовала на Васю. Сами ручьи не плясали так живо, как плясал он по всем лужам и во дворе, и на улице. Никакие лапти, никакие даже онучи, не принимали в себя столько воды, как Васины сапожнишки, – словом, вечером они так мягко спускались с ног, что твой чулок, и не только хлюпали и чавкали скромно, а прямо мама выливала воду из них, как из кувшина. Наконец у самой скромной бабы с бельем, на речке, хвост не был так высоко вымочен, как у Васина тулупишка, и мама говорила величавшую скромность, если она бранила Васю только так: «посмотри-ка, собака, ведь ты по пояс шубу-то отделал!» – Не по́ пояс, нет, совсем не так: а самый воротничишко-то, черт его знает, какими-то окольными дорогами, – сползал с шеи на пятки и полоскался тоже в лужах! Словом, если оставалось на Васе что-нибудь истинно-сухое, так это шапка, и то уж только потому, что выше шапки Вася в лужи никогда не заползал. Да, более всех действовала весна на Васю. Сам Вавила, стоящий среди улицы, – облокотясь на лопату и мысленно думая над кучею навоза: «А что, не спустить ли весь в реку? – эй, стечет?..» – сам Вавила не мог испугать Васю даже в то время, когда говорил ему: «Эй!.. вон мать идет, – смотри»… Ничего не бывало: и на эту страшную грозу Вася только взглядывал в ту сторону, да бурчал про себя: «Ну, ври еще, – где она идет?» И затем опять принимался устанавливать в быстрейку свою мельницу, вертлявую как петербургская модистка. Сама Ионовна, подойдя и говоря: «Опять ты, Вася, весь размок, золотой мой; мать-то побьет тебя, – поди хоть на кухню ко мне – просушись маленько», – и сама Ионовна не действовала в то время, когда заманчиво ревел полуденный навозный ручей. Сам тятя, бегущий на базар и кричащий издали: «Эй, любезный, опять ты мочишься? пошел-ка в избу!..» – и сам тятя действовал не более Ионовны. И если убегал Вася после того за калитку, так собственно только для того, чтоб посмотреть из-за нее: далеко ли ушел тятя? не заворотил ли уж в переулок? А затем шалун опять прыскал на самую середину улицы. Наконец сама грозная мама, плеткой указывающая на штанишки, окрашенные в навозную грязь, и та действовала не более, как на полчаса, – словом, до тех пор, как появлялось у Васи такое непреодолимое желание, которое не в силах уже была превозмочь и самая мамина гроза.

Да и могло ли быть иначе? Посудите: солнышко точно смеется, и после длинной скучной зимы само манит всякого человека на улицу, так что и взрослый, и старик, а больной – все порываются погулять. Каково же терпеть Васе? А тут где-нибудь на проталинке, смотришь, уж высунулся хохолок новенькой травки, да такой ярко-зеленый, что просто поцеловал бы его, если б только выпустила мама. А там резвая быстрейка под лучом солнышка-красного таким серебром шевелится и таким живьем прыгает, что и сам не заметишь, как опять упрыгнешь за ней из избы. А тут еще зажурчит, заревет, да набьет в ямке такие славные белые клубья пены, что так бы вот и подхватил их на руку! – Ни за что не усидишь в избе; мне кажется, с само́й маминой сахарной бечевки и то сорвешься весною, в полдень. А тут еще мельница так катает, что только в глазах пестрит крыльями; а там еще лодку так хватило в рытвину, гораздо сильнее какого-нибудь Ненасытинского Порога! Здесь уже не таким нужно быть ловким лоцманом, как на Днепре: здесь, чуть только сплошай – глядишь, и лодку унесло, и сам за ней полетел носом в лужу, особливо когда стоишь на одной только кочке, на которой сверху разогретый мокрый навоз, а под ним, как плешь, скользкий, гладкий лед. Вот и стой на этом ловко! А все-таки хорошо весною, особенно маленькому Васе, – эх!.. – как хорошо!

За играми и просушиванием Васи незаметно подвинулись и вешние праздники. Прошло и Благовещение, в которое – по сказаниям Ионовны и всех дворовых старух – даже птица гнезда не завивает, – так велик этот праздник! Прошли наконец и воскресенье за воскресеньем, и дошло до того, что очутились и два рядом: лазарево и вербное.

В последнее воскресенье, поутру, мама с Ионовной пришли с заутрени с порядочными пучками вербы, из которых один – у Ионовны – был голый и длинный и готовился для коровы, чтобы стегнуть ее разок-другой, когда весной погонят ее в первый раз в стадо; другой – у мамы – коротенький и мохнатый, как пушистая муфта, готовился для Васи, чтобы и его уж стегнуть раз-другой, хотя он и не похож был на теленка и не готовился отправиться в стадо. Стегнуть же все-таки следовало. Конечно, оно не затем, чтобы он, как Субботка, давал больше молочка, а затем… то есть так, как и многое, еще делается у нас на Руси святой, делается часто всеми, и делается все-таки собственно потому, что прежде там делалось нашими стариками. А почему стариками так делалось? – так на это всякий из внуков отвечал только: «Да так, вишь обычай был таков в стары годы. А теперь уж что его бросать? не нами век начался, не нами и кончится: уживались с ним кое-как наши старики-дураки, да жили еще припеваючи, жили – говорят – не тужили, – ну, значит, и мы как-нибудь проживем по старому обычаю…» Ну, а обычаи старых годов затейница Ионовна знала так хорошо, как не знает твердо и монах иной своего старого монастырского устава.

С умилением, чуть ли не с молитвой, заворотила мама живописно-раскинутую рубашонку спящего Васи, и так благочестиво принялась его постегивать, что, иной, смотря издали, думал-бы, что она подошла только благословить спящего ребенка. Одно только умильное подпевание: «Вербы хлест, бей до слез, на куличи, на перепочины, на красные яйца!» – одно только подпевание и доказывало, что мама была занята не материнским благословением, а делала свое дело – занималась полицейским постегиванием воскресным.

Удивленный Вася со сна хотел было покрепче рявкнуть, чтобы уж сразу отшугнуть тех наглецов, которые так рано и так бессовестно осмелились распорядиться без спросу его спиной; – оказалось, что плакать решительно было некстати, потому что мама и Ионовна стояли перед ним, как само утешение, хотя и с прутьями, но с такими веселыми лицами, с такими материнскими улыбками, которые замечались у старух только разве уж в самые большие праздники, когда смеется весь христианский мир.

А проказница Ионовна – только открыл Вася удивленные глаза – тотчас принялась ему рассказывать: «Тебя, Васенька, Господь бог велел похлыстать за то, что ты проспал вербную заутреню».

«Полно, так ли? правда ли, однако?» – подумал Вася, наскоро одеваясь, как обыкновенно одевался он в праздник. И хотя любил Ионовну и верил ей, как уставщице, однако в настоящую минуту усомнился и подумал: «Да что это такое, однако: как только проснется человек, тотчас его, по велению божию, хлыщут вербами? – это что-нибудь да не так! Верно, врет наконец Ионовна-бабушка? ну да! прихвастнула немного, знать, старая шутиха. И по глазам то вижу, что прихвастнула. Как бы бог-то в самом деле велел, глаза-то не смеялись бы так у нее…»

А Ионовна между тем продолжала все:

– Какая жалость, мой батюшка Васенька, что ты не был у вербушки-то на заутрени! какие там знатные вербы-то были, любо-дорого посмотреть, уж на всякие-то манеры разукрашены: и золотцом, и тряпочками-то, и бумажками-то, да уж так что и сказать-то тебе всего не умею. Особливо вон барская-то верба – у-у! как знатно разубрано! всякой-таки вот всячиной и расписана! просто загляденье да и только! А ты, знаешь, что: как вот умоешься, да помолишься богу, возьми да и сходи в горницу то, да и посмотри в углу там, в зале, верба баринова поставлена: Чудо, какая знатная, – просто глаза-то все пересмотришь на нее. Словно праздник какой нарядный…

– А?.. ты правду говоришь, не врешь, бабушка?

– Еи-богу, золотое! да разве я буду тебе напраслину говорить для праздника такого? Что ты, золотик?

– Ну, я схожу, пожалуй, погляжу. Вот только чулок найду.

«Ах, ты Господи! Какова однако эта старая Ионовна?» – думал Вася: «А еще ведь каждый день со вздохом рассказывает: «Не вижу, – говорит, – батюшка кормилец, не вижу: глаза уж больно плохи стали!» – Ну, а вот и оказывается, что она просто все видит; выходит, значит, что она притворяется только, старая шутиха. Вишь и к заутрени успела уж слетать, и там все разнюхала, у всех выглядела и высмотрела все хорошие-то вербы. Ай-ай, какая она птица! Настоящий гусь лапчатый! А все не вижу, говорит…»

Так рассуждал Вася. Между тем его подергивало любопытство, и он только что вздел сапожнишки, поутру жесткие, как железные, и напялил брючишки с навозной бахромой внизу, живо побежал из своего чуланчика в господский дом, чтобы рассмотреть, что это за барская верба такая?

– Эх, какая штука-то! – сказал он, осматривая в переднем углу что-то мохнатое. И с этим словом подвинулся вперед, ближе. Оглянувшись, нет ли кого в комнате, чтобы невидимая рука не схватила его за чуб, Вася принялся пальцем потыкивать в коленкоровые цветы, да поглаживать скользкую золотую бумагу, чтобы уж окончательно убедиться, что Ионовна говорила правду.

Действительно, в переднем углу стояла верба, пушистая, как древо, и пестрая, как ситец для обивки мебели. И чего там не было: на ней были нашиты и цветы из тряпочек, и звезды из золотой бумаги, и искусственные конфетные плоды и ягоды, и огарочки восковых свечей, прилепленных со всех сторон, как на паникадиле, и горевших во время всенощной на дому, и наконец восковые, сильно румяные херувимы, от собственной тяжести висящие вниз головой, как живые куры, которых несут с базару. Словом, это было такое великолепие, что Вася, совершенно сбитый с толку, только подумал, уходя в свою избу: «Ну, да не может же ведь быть, чтоб Господь не любил того человека, который с этакой знатной вербой приезжает в церковь. Мамина, например, верба, или Ионовнина перед этой, да что они такое значат, – просто розги какие-то! А эта?..» И он со вздохом остановился в дверях, оглянулся, чтобы еще издали окончательно обозреть царскую вербу, и еще-таки добавил в заключение: «Какие же счастливцы эти господа, – все-то они себе сделают, что захотят; вон ведь уж херувимчики-батюшки, и те тут же привязаны – мотаются. Чудо как все это красиво. Ну, славная это штука! Э-эх! мне с этакой вербушкой никогда не придется молиться?..»

И он со вздохом затворил дверь, и понурив голову, пошел к себе в избу.

В тот же день вечером мама объявила Васе, что он с завтрашнего дня должен будет говеть, вместе с нею, на что Вася охотно согласился, и только про себя по-ребячьи подумал: «Как это еще говеют? что там делают в церкви-то?»

И вот в понедельник Васю действительно заставили говеть, то есть: велели ему умыться, помолиться, прочитать кроме богородицы еще и другие молитвы, хоть с подсказыванием, а многие по половине только, но зато все – много молитв. Запретили таскать с раннего утра хлеб и притрагиваться к маминым сухарям, словом: не дали есть до тех пор, пока мать не пришла от обедни. Надзирательницею над всем этим была поставлена Ионовна, которая по этой необходимости и говела сама на шестой.

Но понедельником Вася остался недоволен, потому что, как нарочно, именно в понедельник и напал на него страшный едун, в особенности после сытного вербного пирога с соминой. Вечером, на сон грядущий, он даже сделал такое заключение: «Это, значит, дома так говеют – не едят, а вот узнать бы надо, как в церкви-то они еще говеют?..»

Для этого во вторник Вася сам напросился было с мамой идти в церковь к обедни, чтобы уж окончательно распознать, как там еще говеют православные христиане; но остался недоволен и вторником, а именно тем, что служили очень долго, и – главное – не пели, как в праздники большие, а все что-то читали из золотой книжки. В этот день, на сон грядущий, Вася сделал вот какое заключение: «Совсем не так служат, как на Масленицу». – И даже спросил маму свою, зачем дьякон был в черном? На что засыпающая мама ответила: «Это страсти Господни, сынок, всегда уж так бывает на страшной-то неделе».

– А, а!.. – отозвался Вася. И оба заснули.

В среду, несмотря на то, что Вася отнекивался было и отзывался болезнями брюха и головы, его все-таки повели в церковь насильно, да еще два раза: поутру и после обеда. Мама и Ионовна говорили ему – со вздохом – важно, что это «так уж следует…». Все приближенные к нему провожали Васю, как в поход. А некоторые из дворни, в людской, так даже и спрашивали заботливо: «А что, брат, грешки-то попу свалил, что ли, или нет еще?.. Поди, я чай, порядочный-таки мешочек понакопилось, али один грешок во весь мешок? – а? Ступай-ка, брат, отвороти его…»

– Ну, много еще на нем греха – съел, петуха, – экая важность! – говорил, лихо подбоченясь; петербургский человек: – не очень-то скоромная штука! вот кабы до курочки-то самой добрался!.. ну, так оно погрешистее тогда было бы.

Раздался хохот. Вася не понял, но вздрогнул.

– Что вы, ребята, ржете над ребенком, словно жеребцы какие? Он у меня всю сороковку умницей был, поста держался.

– Да что пост? Это ничего. Пост дело известное теперича: ешь только меньше, да не греши. А вот, как он-то туда пойдет?..

– Куда это, ребята, исповедоваться, что ли? – спрашивает заштатный учитель Аскалон.

– Да, вот… с Васей говорим: как на исповедь ему идти…

– Ну да, брат, ты этим не шути – туда идти: веревочку совьешь, совьешь веревочку, это я тебе предсказываю… – подбавлял наставительным тоном учитель.

– Ничего… я думаю: вы все стращаете меня только? – выговорил наконец скромно Вася.

– Ничего?.. ну, нет, не ничего! Поди-ка, сходи, попробуй это «ничего-то», так знаешь, небось, Ерша Ершовича Щетинникова. Батько-то – не свой брат, он как раз тебя обделает! Он, брат, впряжет тебя лихо; стул-от, у него ой-ой, какой закомуристый, покряхтишь небось!.. А ты вот дай-ка сюда брюхо-то, я пощупаю: плотно ли поел-то сегодня то? Смотри, брат, не острамись, сделай милость, как-нибудь: вывози уж хорошенечко! На славу, шельмовство, прокати! так чтобы уж ну-ну только!.. до паперти так и отдерни!..

– Да уж я знаю его! – поддакивал другой учитель Асаф. – Ученого учить, значит – уж портить только!.. Он лихо отработает, – ты уж не сумлевайся, Аскалон Иваныч; провезет на славу! Одно только вот и конфузно, канальство: силишки мало, – изговелся весь!.. А то бы из него вышло просто иго-го!..

– Так, что ли, брат? а?.. – допрашивал Асаф, поворачивая за плечи отвернувшегося ребенка.

– Ничего я не знаю, – ответил обидчиво Вася, вывернулся и ушел.

А за все эти наставления мама еще велела поклониться в ноги: и учителю Асафу, и портному Аскалону, и тяте, и себе, и Ионовне, и всей дворне – и всем вслед сказать: «Простите меня Христа-ради». И тотчас после того повела Васю в церковь со свечою в руке.

Дорогою бедная мама материнским сердцем принялась было толковать своему сыну: что значит говеть; но у нее на словах ничего не выходило, и ничего не оказалось! По одним только слезам ее Вася подумал: «Это стало быть совсем невеселое – говеть-то?» Кое-как она уже объяснила сыну, что он идет теперь исповедоваться к батюшке-попу, и что он должен священнику рассказать всю подноготную; «что и когда он делал нехорошего».

– А если я забуду, мама, что-нибудь? – спросил, испугавшись, Вася.

– Ну, бог тебя простит, когда забудешь, только на духу покайся.

После двух остальных слов, совершенно непонятных для ребенка, Вася окончательно сбился. В воображении его опять мелькнули и ступа, и веревка из песку, и железный стул, и слезы мамы, и ее печальный вид, – и все это вместе так встревожило беспечного Васю, что он не вытерпел и спросил: «Что же, мама, поп-то со мной сделает?..»

– Ничего не сделает, а просто будет спрашивать: не делал ли этого, или чего-нибудь там другого? ну, а ты на все ему и отвечай все только: «грешен, батюшка». Вот и все тут. А потом не забудь, пятачок-то ему подай, поклонись в землю, – ну, и пойдем назад домой.

Но не смотря на успокоения мамы, Вася, по приходе в церковь, зорко искал в темных углах стула поповского, веревок, свитых исповедниками, которые тут же сидели тихо с печальными лицами; искоса посмотрел на купель и прошептал: «Это, верно, самая ступа-то и есть; ну, слава богу, она без воды».

Мама принялась тотчас усердно молиться в землю, а Вася стал любопытно заглядывать за ширму, чтоб подробнее рассмотреть: что там делают старухи, и зачем они так громко охают и вздыхают.

Сильно забилось сердце ребенка, когда мама нечаянно схватила его холодной рукой за шею и повела тоже туда за ширму. Но там-на самом деле ничего страшного не было: просто Васю спросили: «Не ленился ли молиться богу? знаешь ли молитву Богородицы? не припомнишь ли еще какой-нибудь особенной? не ел ли скоромного? не ленился ли учиться? не бранил ли мать, отца, учителя? не брал ли без спросу чужого?» Вася на все это скромно ответил, что велела мама: «Грешен, батюшка».

– Ну, хорошо, ступай домой да приходи завтра, – ответил на все это старый священник.

«Когда же веревку-то вьют?» – подумал ребенок и вышел из храма. Молясь низко на паперти, вместо молитвы Вася шепнул: «что же это железного-то стула не было? Асаф-от Мироныч верно для страху только придумал его? Ай-ай, они молодцы с Асколоном-то Иванычем учить меня нелепице; самую околесину наврали мне; я верить им больше не стану».

Но только что ребенок в дверь, Асаф и Аскалон с улыбками уже встретили его, и тотчас заговорили в запуски: «что, брат что-о? каково-о?»

– Ничего!.. – ответил смущенный Вася.

– Ну, да чего тебе, – ничего! растопыривай карман-от, – ничего как же! Знаем мы ведь это ничего-то: повозил верно вот что! А что? как этак на твой взгляд: стул-от поповский тяжело-весоват?.. а?..

– Эк, как его отделали! и не говорит ничего. Какой сердитый стал!

– Что мне сердиться-то? – прибавил кротко Вася, совершенно сбитый с толку: – Я не сержусь, а не верю вам, Асаф Мироныч, вы все меня обманываете – там стула-то не было…

– Ну да! ладно!.. и мы ведь не совсем верим, и нас ведь тоже не надуешь. Прокатил, знать, попа-то? а? уж мы ведь знаем это? Кайся нам: прокатил разочек? что уж скрываться-то от нас?.. а? Сами были грешны в старые годы, сами тоже важивали частенько, да еще так, бывало, что только ну-ну, держись знай! индо хребет трещит!

Вася молчал и сильно досадовал на то, что ему не верят. Спорить же и возражать не смел, потому что спорить и возражать до завтра было грех, – так по крайней мере растолковала ему законодательница Ионовна.

Весь вечер мать беспрестанно говорила Васе, чтобы он не сердился, не говорил ничего лишнего и ни под каким видом не смел бы класть ломти хлеба на нос Ептушке, с прочитываньем ему азбуки церковной до буквы есть. Мама принесла на этот вечер псалтырь из амбару и не утерпела – прочитала-таки с Васей две совершенно ей непонятные странички, беспрестанно вздыхая и простодушно толкуя сыну, что завтра он будет святой, когда его причастят в церкви. А случившаяся, как на грех, тут Ионовна, та даже распространилась и о том, как приобщать ребенка святых тайн. С глубокими сокрушительными вздохами она говорила своему питомцу:

– Молись, батюшка, Васюрынька, как можно больше молись, золотой, особливо завтра у обеденки. Так в землю так и клади поклончики. Поп-то из елтаря увидит, что ты больно хорошо молишься, ну и даст тебе кое-чего за это. Как можно нужно больше молиться, серебряный, и бог увидит, что ты молишься, и Он полюбит тебя за это: ну, и сейчас вышлет тебе с отцом-то дьяконом сладкого. А кто не будет молиться, – ну, тому и не вышлет, – не прогневайся… Он – ведь все видит. Царь Небесный, Его не обманешь, ты думаешь: вон барыня со стулом ездит в церковь, да сидя молится богу, так ей и достанется что-нибудь? как же! дожидайся – шиш возьмет она, вместо причастья-то! Дядя-то вон сказывал, что этак-то, в Пентенбурке; сидя-то немцы только молятся; а хороший человек, да коли он хочет замолить Иисуса Христа, – так стоя молись! Вот это похоже сколько-нибудь на дело. А сидя-то, али лежа еще, так этак-то всякий замолить сумеет. Завалился вон на печку вместо церкви-то, да и шепчи себе: «Господи помилуй». А Господь-то так сам и пойдет к тебе да и помилует, – дожидайся!..

Отец и петербургский человек тоже говорили Васе, что нужно молиться, только мнения их были различны. Отец говорил просто, что нужно молиться, а как? – этого не толковал. А петербургский человек не вытерпел и сказал при этом какую-то умную речь, кажется, в таком роде:

– Нужно, братец, различать: что постное и что скоромное? – У нас вон крупинку яйца откуси или маслица лизни, – так это скоромное, а мужика возьми да зарежь – ну это постное, – ничего! Этак, братец, только бабы-дуры говорят, а умные люди так уж не думают. По-моему: есть мало, не делать зла, делать добро, быть добрым, заниматься добродетелью и все такое – вот он пост-великий! А сердце, злоехидство, коварство, недоброжелательство, ну вот гордость еще – это уж, скоромное-настоящее. Вот как, братец, племянничек! да!..

Вася над этим задумался и все-таки ничего не понял. А петербургский человек между тем продолжал:

– Или теперича вот – молитва. Молитва молитве рознь. Другой и в землю кланяется – да ничего не вымолит, а другой и не кланяется – да все вымолит. А отчего? – оттого, что духом нужно, братец, молиться, – духом… Образ – это изображение, – ты понимаешь? – изображение, братец! А вот кто духом помолится, – ну так это будет молитва!.. Это уж…

«Что же это такое: «духом сбегаю», «духом слетаю», «духом помолюсь»?.. а! скорее значит нужно верно отмаливаться…» – решил племянник, по-своему понявший наставления петербургского дяди.

На другой день, утром, Васю нарядили как на пасху: надели новые сапоги, которые еще в лужах не путешествовали, надели новый сюртук, с сухим хвостом, который Аскалон Иваныч сшил к великому дню, надели новую рубашечку красненькую, новую манишечку беленькую. Всем этим заведовал новый камердинер Васи – Ионовна. Все это надела она на Васю с молитвой, и все так одернула и ощипала, таким представила торчащим и глаженным, что стоило только самой полюбоваться Васей. Мамынька между тем, оделась и сама: сама надела белое платье коленкоровое, белую косынку на голову и белый, с голубыми полосками, шерстяной платок на шею. И пошли они в церковь.

А в церкви словно праздник большой. Народу много, и все почти одеты в белом. Все идут к алтарю, да отдают своя просвирки Парамонычу-дьячку, а Парамоныч носит их в алтарь и передает батюшке-священнику.

Вася опять пошел в алтарь с маминой просвирой, единственно затем, чтобы окончательно подглядеть, что там делают с просвирами. Гусем вытянул он голову из-за толстого дьячка Парамоныча, зорко высмотрел, что совершал священник; но конечно ничего не понял и тотчас же отправился к матери спросить: «Зачем батюшка сделал на просвирке четыре дырочки?» Мамынька принялась было толковать Васе, что это «вынимают части»; но Вася и этого не понял, зачем вынимают, тем больше, что мама сказала об этом только два-три слова, да и закончила так: «После, – говорит, – сынок, когда-нибудь я тебе растолкую, а теперь некогда: молись богу!»

В половине обедни Вася не вытерпел: обернулся назад – посмотреть, что делают православные христиане. Ан глядь за ним стояла уже Ионовна. Вася с радости еще обернулся посмотреть, как молится Ионовна; Ионовна тотчас сообщила ему, что батюшка истинный Христос очень не любит тех, кто много вертится в церкви. Вася тотчас перестал вертеться.

Вскоре после того Ионовна припала к самому уху Васи и так горячо дыша ему в шею, заговорила так: «Сию минуточку будешь причащаться, золотой мой, – слышишь, ширкнула занавесь-то? вон и ворота царские отворяются, – сделай еще земной поклончик.

«Все-то знает эта Ионовна», – подумал Вася, и бухнул в землю тяжеловесно.

Действительно отец дьякон отворил царские врата, вознес святые дары, и на основания завета Спасителя: «не претите детям ко Мне», – первых подвели детей, в числе которых был и Вася. Мама сама подвела его за плечи.

По возвращении от св. причастья где-то в уголке подвернулась опять Ионовна. Ионовна поцеловала в голову Васю, пожала даже ему руку с закушенной просвирой, и шепнула ласково: «Устал, и чай, голубчик мой сизенький, обедня-то больно долго шла; поди-тка вон сядь, отдохни в уголок, на мою шубенку: сюртучок-то и не замарается, к пасхе-то опять новенький и будет». Вася тотчас отправился и воссел на шубенку, устроенную копром наподобие старинного стула. И, перекрестившись еще, сильно принялся за просвиру. Заплаканная мама скоро пришла туда же и горячо поцеловала сына в губы.

По окончании всего, Вася положил отцу дьякону и Парамонычу по грошику за обедню, и пошел домой. На паперти он долго и с любопытством ребенка засмотрелся на то, как хромой нищий, плюгавый старичишка, задавал теребачку мальчишке за то, что тот ловко просунул руку вперед и словил целый грош сразу. Хромоногий как в колокол звонил, подергивая за чуб товарища и приговаривая: «Не суйся Аксинья на чужие истины! Будь вежлив, – каналья! я старший, – подлец! здесь храм божий, – собака ты этакая!..»

По возвращении домой, мама тотчас настроила Васю, чтоб он отправился к господам и поздравил их с говеньем. Барин с барыней в этот день были необыкновенно ласковы и добры, и не только принимали ото всех поздравления, но даже в числе прочих поздравили и Васю самого. Марья Александровна сказала ему приветливо: «Будь умен, Вася»; старый барин сказал ему по-старому: «Ну, поздравляю и тебя также, брат: телу во здравие, душе во спасенье». Старшая барышня-институтка, двумя пальчиками обмакивающая в чай самый великопостный сухарик, от немецкого булочника, манерно проговорила сквозь зубы: «Я тебя также». А Илинька-лентяй, так тот даже познакомил Васю с каким-то праздником, и пожелал ему того, что и сам не понимал. Даже обе барыньки-приживалки: карлица и Степанида Ивановна Шустиха, и те поздравили Васю с принятием святых таинств. А мама с Ионовной, так те не знали даже, что им и сделать с Васей. Не знали даже, чем и накормить Васю: и просвиру ему еще целую дали, и чай сладкий ему сделали, и пирожного Ионовна уже сунула – не утерпела, и сам Анхимыч какого-то грибного соусу принес. И наконец еще сам барин с барыней, через маму, прислали ему две просвиры. Вот как все заботились о Васе в этот не обыкновенный день! Даже сам тятенька и дяденька поцеловались с Васей дружески, говорили с ним запросто и даже шутили очень на короткую ногу, а что всего важнее, в этот день не только не побранили его, даже целый день не учили ничему! Так что, когда Вася вырос наконец и состарился, он все-таки помнил, что самый покойный и счастливый день в его жизни – был этот, а самый веселый и радостный – была чрез два дня пасха!

В великую субботу, несмотря на то, что эта суббота в самом деле великая, – начали хлопотать около куличей, зудеть и соваться около яиц и горшков с сандалом. А когда между всем этим забегали еще и девки со своими утюгами, ну тогда пошла работа суетливее тасканья дров на пароход, а суета вышла, как на самой большой ярмарке.

– Лба-то не дадут перекрестить, не токмо-что в церковь божию сходить, для таких великих дней! – утверждали мама и Ионовна, командуя всем этим, как полководцы в решительную минуту. «Согрешила я, грешница, с ними окаянными!» – говорила сокрушительно мама, называя в этот день окаянными не гостей господских, а девок, которые бессовестно надоедали ей со своими пасхальными юбками. Тятя, как отшельник от суеты мира сего, так на целый день и закатился по закупям, так до ночи и прошатался где-то на привозном базаре и отыскивая какие-то вареные чесноковые колбасы, господам на розговенье. Сам петербургский дяденька объявил Васе, что в этот суетливый день учиться некогда, потому что ему решительно нет минуточки свободной – дела по самое горло. Да если посудить резонно, да разобрать подробно, так и самому Васе тоже было решительно некогда: то он сунется посмотреть, как мама красит яйца, – ну, конечно, и ему нужно не опоздать также запустить в краску свое маленькое шпанское яичко, собственно для своей праздничной забавы; то он сунется посмотреть, как она оплетает веревочками из теста праздничные куличи, – ну, конечно, и ему нужно также отхватить кусочек теста и из него слепить свой узорчатый маленький куличок, собственно для своего розговенья завтра; то сунется посмотреть, как от луковичной шелухи красятся у тетушки Лепестиньи желтые яйца; то сунется рассмотреть, как от шелковых лоскутьев расписываются у Ионовны пестро всякие яйца; то вдруг сама мама даст ему особое поручение: окончательно отделать ей куличу нумера второго, и даже выставить на ней решительно все миндальные и изюмные украшения, – словом, нарядить ее так, как следует к такому великому празднику. А это ведь, осмелюсь доложить, господа петербургские булочники, труд не шуточный! Положим, что тыкать пальцем в сырое тесто и всякий из нас сумеет; но так искусно подтыкать все бока у самой лучшей, великолепной, нумера второго куличи, едва ли кто возьмется, да едва ли кто и кончит такое большое дело так безукоризненно и добросовестно, как у Васи. Он растычет не просто как-нибудь, очертя голову – нет! он растычет с чувством, с толком, с расстановкой, да еще подумавши, да еще сообразивши, да еще несколько раз выковырнувши и поставивши изюмный и миндальный глаз и посмотрев на это дело издали, с таким удовольствием, как будто желая кого-нибудь спросить: «А? каков я-то? каково, например, я тыкнул ее в последний-то раз!» Так что, смотря на него, вам даже делается даже грустно, что такой необыкновенный талант гибнет без образования. «Родись-ка такой гений в Петербурге! – думаете вы: – О-о! да он непременно выстроил бы себе трехэтажный дворец из плюх плюх с кренделями». Ну, одним словом, Вася был один из величайших булочных гениев погибших в неизвестности. Впрочем, к чести сказать, поощрительная мама не только всегда с удовольствием смотрела на произведения Васи, а даже с особенным удовольствием задавала сынку такую работу, не говоря уже о том, когда сынок вызывался на нее сам.

А между тем, такое родственное обращение с изюмом и миндалем, такое близкое сношение с великолепной куличой, нумера строго, вводило постного Васю в такое искушение, что он едва-едва крепился, и чуть-чуть было не словил горсточку изюму при отделке; хорошо еще, что сама мама догадалась и дала сама ему, будто за работу.

Но вот наконец отделанные нумер первый, второй и третий и Васина маленькая куличика, – все это, как свадебный поезд поскакало на лопату и все это наконец запятили в печь. Печь эту, для пробы, подсыпали было и мукой, но все-таки, как видно, оказалась она безнадежна, потому что мама, Лепестинья, бабушка Чудиха, Ионовна даже сам Анхимыч, как часовые, безпрестанно заглядывали в чело и будто у заслона допрашивали: «А что, ваши-то каковы? Э, еще не зарумянились хорошенечко; верно плохи выйдут. Экая беда какая?..» Однако, несмотря на пророчество самой Ионовны, что куличи для такого великого праздника, наверное, выйдут не то, чтобы этак-так того… все-таки, когда их допекли, да вынули, да расклали по столам, лавкам и полкам, да пошел от них праздничный, благородный, масляный запах, не такой, как от будничного ржаного, да еще из-под чистых полотенец выглянули они таким смеющимся лакированным глянцем, то такой вышел соблазн для Васи, что хоть вон беги. Да оно, признаться, и лучше было бы, если б он вовремя вышел вон, а то как-то нечаянно и случилось с ним вот что…

Вася смотрел, смотрел на все это, да как вспомнил, что поповский стул и веревки – все это дудки, не вытерпел и искусился. Мать только было отвернулась куда-то, вышла, что называется на минуточку, Вася степенно выковырнул из кулича нумера второго один миндальный глаз и тотчас его проглотил; еще отвернулась мама, он еще слупил с пяток и этими полакомился. А как вышла она зачем-то в амбар – минут на десять, – Вася в такое впал искушение, что совершенно забыл о посте великом, и о говенье, и о всех наставлениях законоучительницы Ионовны. Он не только облупил окончательно кулич нумера второго, а даже как-то ненароком прихватил еще и одно красное яйцо. Живо кокнул его о печь, чтоб не смело вперед соблазнять Васю; запел что-то великопостное, чтоб не слышно было из соседней конурки, как Вася занимается луплением, и после всего, запрятал скорлупу в сапог, скромно засел в угол – попробовать разговеться заблаговременно. Надобно же было случиться беде, или как говорят об этом старухи: вышел грех такой – полосой. Мама вслед за этим пришла из амбара и, как на беду, стала считать яйца: одного все у нее не доставало. Осмотрелась кругом, ан для порядку в хозяйстве и Васи не доставало; еще осмотрелась, и что же? самая великолепная кулича нумера второго облуплена и вот уже стоит без миндальных глаз!

Мамынька тотчас сообразила, что все это значит, и очень свирепо зарычала:

– Василий!

Вася грустно и нежно вывел из-за печки:

– Я здесь, мамынька!

– Ты, что ли, взял отсюдова яйцо?

«Эх, какая скверная штука!» – подумал оторопевший Вася, и затем, как можно скорее, как пробку, заколотил пальцем вторую половину яйца в рот, чтобы уж спрятать его окончательно и потом отнекаться, сказать: что он не брал, и не знает, кто взял; не видал даже. А в случае нужды так все это и подтвердить, примерно, хоть такими доказательствами: «Лопни у меня утробушка; дай Господи в тартарары мне провалиться и не сойти с сего места!» Или уж заплакать наконец, и убедительными слезами убедить маму, что все это поклеп на него взведен, и что он совершенно непричастен этому греху.

Но не тут-то было. Вася сам подпортил все дело тем, что слишком поспешил. Он вовсе не знал свойства яичного желтка: второпях никак не мог проглотить его, как кисель – закашлялся, как от мякины, и крошки полетели изо рта во все стороны. А мама на этот грех подошла еще со свечкой и ярко осветила огарком все эти дела тьмы. Вася совершенно осовел от стыда и решительно не зная, что ему с собой делать, стал молча собирать яичные крошечки.

– Эх ты, бессовестный! – заговорила еще свирепее мама. – Не мог разве ты подождать до завтра? Целых ты семь недель не брал в рот ничего скоромного, а тут, на-тко, вот что придумал! Пошел в хлев, скот; у меня не смей и разговляться приходить сюда, слышишь! не смей и думать! так там с курами и разговляйся. Да еще вот отцу скажу, пусть он тебя за это хорошенечко!..

Вася, не говоря ни слова, стал лениво одеваться, и только глаза засверкали слезой.

«Это еще ничего, – думал он про себя, – что ты разговеться не дашь мне, – это штуки. Я знаю, ты всегда меня так стращаешь; а по правде-матке, ты такая для меня добренькая мама, что сама же придешь за мной, да ласково скажешь: «Вася, поди ко мне». А вот это, что ты отцу-то хочешь сказать – это вот очень неловко! Я ведь уж знаю, каков он: чуть, этак, не в добрый час подвернешься, так опять глядишь, и того…»

Вася искоса посмотрел на плетку, которая, как представительница отцовского страха и домашнего управления, тут же смиренно висела на гвозде, – и процедил сквозь зубы:

– Мамынька, а мамынька!..

– Чего тебе нужно еще? я сказала: пошел вон…

– Да я пойду уж вон-то, так и быть, только тятеньке не сказывай…

– И не думай этого, поросенок эдакой! скажу непременно все отцу: пусть он задаст тебе баню для субботы-то великой…

«Эх, скверность какая! больно худо будет», – подумал Вася и пошел невесело на двор.

Подходит вечер, мамынька за Васей нейдет. Вот и ночь легла на черный город, темная, холодная, страшная… а мамынька все нейдет за Васей. Даже с крыльца не слыхать этих обычных ласковых слов: «Вася, где ты? поди-ткось сюда!» – а это очень худо. Очень худо, когда мама не хочет приголубить Васю: ему грустно становится от ее неприветливости. И вот он сидит у амбара, да разливается – плачет. Правда, хотелось было ему по-прежнему, чтоб мама сама пришла за ним, да нет! верно и не думает она о нем: в суетах совсем забыла про Васю.

А между-тем Вася сидел, сидел, да начал уж и зябнуть. А мороз, известно, как голод – не тетка, не приголубит. Надобно было придумать, что-нибудь решительное. Вася для такого случая избрал себе посредника Матюшку-разбойника и настроил его, чтоб тот сходил к мамыньке и донес ей решительно, что Вася начинает мерзнуть. Ловкий Матюшка тотчас сделал донесение, и чтобы уж сразу острастить маму, окончательно объявил, что Вася замерз совсем.

– Э, пусть его мерзнет, умнее будет! – выговорила суровая мамынька и затем так прицыкнула на посланника, что тот, как можно скорее, убрался вон из избы. А мамынька и после донесения все-таки не пошла за Васей, даже с крыльца не позвала его к себе ласково.

«Ну, плохое мое дело», – думает Вася. Пождал было еще; прислушался даже: не зовут ли его, но наконец видя, что строгая мамынька и не думает звать, решился сам отправиться в избу. Для этого обошел он избу кругом, посмотрел в окно, нет ли там отца, и убедившись окончательно, что там никого постороннего нет, пошел просить прощенья. С повинной головой вошел он в чуланчик и издали еще затянул свое обычное: «Мамынька, прости-и… меня!»

Мамынька к этому времени устряпалась и отдохнула – значит, вплоть до христовой заутрени можно было читать Васе наставления о грехе. И Ионовна тоже устряпалась и отдохнула, и тоже пришла в чуланчик затем, чтоб уж окончательно объявить Васе «насколько батюшка истинный Христос не любит тех, кто по субботам ест яйца, и какое именно за это будет наказание на том свете». Даже как будто Ионовна сама ходила на тот свет, потому что решительно объявила Васе так:

– Беда ведь, кормилец мой, по постам-то есть скоромное, – что уж и говорить об этом самом! Они вон прицепят грешника-то за брюхо на железный крюк, да так в огонь-то всего и повесят: брюхо-то, знаешь, виновато – оно, ведь, яичко то съело, – ну, вот за него и прицепят раба божьего, да спину-то и учнут поджаривать, да подпекать, как блин какой. Вот и узнаешь тогда, что значит есть по субботам яйца! Они ведь шутить с нами не любят: силища такая, что у-ух!

Затем Ионовна тут же, как-то кстати уж, распространилась и насчет того, что в эту ночь, до той самой минутушки, как запоют: «Христос воскрес», нечистая сила так воюет, что чуть-чуть только не ездят верхом на нас, православных христианах.

– Батюшка-то истинный Христос, значит, теперича умерши, вот им и слабодно без него-то: ну уж они тут и кутят и мутят… и кутят уж!.. Ну, а вот как завтра-то оживет Он – вот опять хвост-от и прижмут уж… да, и прижмут!.. При нем ведь много-то не нашумаркают; у него силы-то побольше будет ихняго. Стоит только послать вон архангела Михаила: ткнет пикой-то разочек, ну и провалились сквозь землю все. Боятся тоже и его батюшку – так боится, что и… беда!

А между тем пришел и дяденька. Мамынька не утерпела и тотчас ему сказала: «Ведь вот, – говорит, – что наделал сахар-то мой», да еще и прибавила: «Ну что, – говорит, – с ним делать-то станете, когда он, скот этакой безрогий, еще читает книгу, а видит-то верно фигу: как будто уж там и не прописано все этакое, что грех и что не грех хорошему человеку. Нет уж верно и книга вам не поможет; не поможет ли разве вон отец?»

– А в чем? Пожалуй, помогу! – сказал, как будто восставший из земли, отец, пришедший с базару.

– Да вот ведь что сделал дурандас-то ваш…

Мама не утерпела, и тятеньке рассказала все также до крошечки: и про куличу облупленную, и про яйцо проглоченное, да так подробно, что тятенька наморщил даже лоб.

И вот наконец все они: и тятя, и мама, и Ионовна взапуски пустились говорить над Васей, как стыдно есть скоромное, и какой это грех; и какой великий грех есть скоромное в такие великие дни, да еще после причастия; как наконец бог этого не любит, и как он наказывает за это человека: не дает ему разговеться и увидеть пасху.

– Да и на том свете, в светло Христово воскресение, за это, ни за что не дадут красного яичка, – добавляет Ионовна. – Ангелы-то божьи все будут разговлятися яичками, ну и угодники христовы с ними тут же уж… а ты и сиди да посиди где-нибудь в уголке без яичка, по этому самому, что здесь не соблюлся, согрешил, значит – оскоромился. Вот и взгрустнется тогда! и-их, как взгрустнется!.. Тошнехонько будет…

– Да тем больше не следовало есть, что всего и осталось-то часа четыре до заутрени. Это баловство только одно, за которое вот порку тебе, брат, следует задать перед праздником-то, – говорил жестко тятя.

– Что это, братец, у тебя за нетерпение такое ребяческое! – вскрикивал петербургский дяденька. – Ну, как это тебе не совестно?

– Да добро бы уж, хоша бы поел-то вплотную, как следует человеку: ну, тогда бы уж хоть не досадно было; а то ведь так себе – лизнул только, и больше ничего: выходит одно только баловство, – заключила после всех мама, и что-то вроде угрозы добавила: – ну, а ты смотри, Василий, отец-от вон не сечет тебя, дурака, потому только, что нынче дни такие… а уж при случае он тебе этого не забудет!

– Да, любезный, ты пока это заруби-ка себе на нос, а уж я, брат, тебе это в добрый час припомню! Ты ведь знаешь меня? – отхватил наконец тятенька.

Вася знал этот добрый час; притом же все, что говорилось ему, было в самом деле так трогательно и горько, что ребенок расплакался, и, засыпая в полусонном бреду, подумал: «Счастливцы, ей-богу, эти люди – господа; целый пост они едят скоромное, как нехристи, и все им ничего! А я вон раз только попробовал всего то одно только яичко съесть, – все принялись со мной ругаться; а их вон так никто не ругает. А я-то?.. Эх, Господи – несчастненький! попробуй-ка хоть крошечку откусить, так тятя, пожалуй, отпорет так, что небо покажется с овчинку. Вот оно что значит простой-то человек!..»

И на этом слове Вася заснул накануне светлого Христова воскресенья.

Мама с тятей тоже прикорнули перед заутреней; петербургский дяденька пошел установить на окно свой транспарант, а над сонным Васей осталась одна только вечно бессонная Ионовна. Ионовна с таинственным шепотом и бормотаньем про себя усадила в лукошко чучела петуха и курицы, слепленные из хлеба, клейстеру и прочей дряни, учителем Асафом, и купленные у него за пятак с уступкою, собственно для Ионовны. С молитвою подсунула под них старуха маленькие шпанские яйца своего пестро-всякого раскрашивания; даже вместо подстилки очутился в лукошке ее праздничный нарядный платок. Все это собственно для того, чтоб с этим явиться к своему Васе утром и окончательно развеселить его по праздничному, а в беседе с ним, пожалуй, и уверить бестолкового, что эти яички снесли ему деревянные куры к светлому дню.

Вечно занятая заботой о своем Васе, Ионовна долго еще возилась около своего коробка, усаживая, высаживая и пересаживая все тех же деревянных болванов и раздумывая, как бы приличнее их усадить, и как бы ловчее представить их внезапно обрадованному праздником ребенку. Окончив хлопоты, она вышла взглянуть на черную ночь, и даже послушать, не ударили ли уж и к заутрени; но тотчас с дрожью возвратилась на свою родину – печь, кряхтя, покашливая и бормоча: «Ночь-то какая бедовая, Христос с ней! точно света преставленье… Я думаю, скоро и к заутреньке ударят, вот и праздничок при… ш… ш… ш».

А между тем черная ночь все гуще и гуще ложилась над святою Русью! Старая Ионовна на много ошиблась в часах, и потому ей еще очень долго пришлось почесываться да повертываться на горячих кирпичах. Не скоро дождалась Ионовна светлого праздничка, так долго и нетерпеливо ожидаемой пасхе!..

– Сынок, вставай!

Но мать остановила поднесенную над сыном руку, как будто в раздумье: будить, или нет, ей своего любимца, который так крепко спит.

– Светик мой, пасха!.. – выговорила над ухом ребенка старая Ионовна, и Вася быстро вскочил. Но тем пока и кончилось: он сел на кровати таким растрепой, как будто ему сейчас только задавали таску. Продирая глаза и протирая их кулаком, он еще не очнувшись спросил:

– А что, разве пришла пасха?

– Пришла, золотик мой, пришла – с яичками… – взволнованным голосом, перебивая родную, ворковала Ионовна: – да с красненькими, – добавляла она в заключение. Родная между-тем говорила твердо:

– Пришла, мой друг, и пасха наша. Вставай теперь. Слышишь, везде звон какой?.. Это нас зовут: пойдем к заутрени.

– К заутрени?.. – Вася почесал в затылке, позевнул в раздумье и даже сел поперек кровати. Но тем опять и кончилось; он прищуристо посмотрел на маму, которая светила ему огарком, а опять-таки позевывая, повторил: – Да там дадут, что ли, мне яичко-то?

– Дадут, светик мой, беспременно дадут… – перебивала дрожащим голосом Ионовна: – красненькое дадут, славное такое – съесть можно.

Родная в этот раз заговорила построже:

– Да ну! одевайся, полно ломаться-то! ведь скучно стоят-то наконец перед тобой; дадут и яичко в свое время, только сбирайся скорее!

– Ну ладно, пойду, пожалуй, – давай нарядиться-то во что?

И Вася свесил уж с кровати ноги.

– Нарядись-ка, золотик мой! на-ка, вот халатик-то твой… – и старуха впопыхах растянула пред Васей длиннополый старый кафтан, который приготовила сыну родная мама к заутрени.

– Это не тот, бабушка, – что ты, какой?!

– Ах, какой ты скучной! – заговорила уже нетерпеливо родная: – тебе говорят, вставай да умывайся скорее, – не продеремся совсем вперед, так и придется стоять в сенях. – Надевай!..

– Старый-то? ну как бы я не пошел в старом на пасху! Чего тебе – все наряжаются, а я в старом ступай…

– Наряди уж его, Семеновна, родимая, в новенькой-то, – вишь как захотелось ребенку; знать, брюшком уж… что уж? Праздничек светлой же… – умоляя, дребезжала Ионовна.

– Знаю я, матушка Ионовна; наряжу я его к обедни, как должно быть; а у заутрени-то его воском зальют: сюртучок от новенькой, ну и испакостит его за один раз – вот ведь что! – надевай, сынок, этот…

– Надевай, светик мой, надевай; мамынька-то сущую правду говорит. Дай-ка ручку-то правую, я всуну в рукавом-от.

– Не пойду я в старом на пасху! – прикрикнул Вася на попечительниц, и вырвал у Ионовны руку, которую старуха взяла было так бережно, как самый нежный цветок.

– Ну, оставь его дома, да запри, сказал строго отец.

«Эх! – подумал Вася. – Опять попался».

Вася совсем не заметил спросонок отца, который тут же сидел за тенью матери. Как можно скорее стал натягивать Вася штанишки, чулчишки и сапоги. И чтобы как-нибудь замять это сердитое дело, одним плеском умылся и на скорую руку мольнулся, прочитав только: «Во имя», да «Господи помилуй тятю с мамой», – не договорил даже: «Васю с Ваней».

Впрочем, сама мама, поторапливая Васю, сказала: «Ну, говорить, в церкви уж домолишься, сынок; а теперь будет и этого; пойдем только скорее, чтоб не опоздать». Вася враз всунул обе руки в рукава, и застегиваясь уже на улице, борзо пошел к заутрени с тятей и мамой, помахивая руками от веселого расположения духа.

А в самом деле весело было идти к заутрене: везде звонят во все колокола, везде плошки да свечи на окнах, – а в дяденькином окне наверху так растопырен даже и транспарант с большими красными буквами «ижем» и «хером», под короной, да с херувимами по углам; вдоль улицы так светло, по обеим сторонам играют огоньки. А Вася еще прищуривает глаз, и от плошек идут лучи, такие прямые да длинные, – очень хорошие лучи. А над всем этим черные небеса и мрачные переулки, а тут еще и яркий свет, перемешанный с черными тенями. И вот на белом доме мелькают уродливые тени, да огромные головы людей; а тут вдруг высунется страшная рука; а там черные ноги идут, как бревна. Васе как будто страшно; за то весело и хорошо, даже дрожь пробегает от легонького сюртучка и легонького морозца. Куда ни посмотри, везде бежит народ: торопливо стучат старички и старухи своими подожками, произнося удушливо: «Господи, Господи!», стучат каблуками мастеровые по тротуарам, произнося ясно: «Соборной-то как ревет, батюшка»; шаркают новыми башмаками девки в новых лакированных кушаках, бессовестно шумя лубочными своими ситцами и растопыренными, как павлинье хвосты, юбками. В запуски бегут к церкви Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник, показывая на ожерелье из плошек около церковной главы.

– Лихо! – закричал Ванька-рыжий на всю улицу от восторга.

– Ловко! – заревел Матюшка-разбойник, придерживая своего приятеля. И оба закатились бежать.

– Пришла матушка!.. пришла светлая!.. – повторяла, крестясь, Ионовна, усиливая старушечью поступь за Васей.

– Слава тебе Господи, дождались праздничка Христова! – выговорила ясно мама, поправляя на сыне воротничок.

– Ну-ну, братец, не заглядывайся! – добавил строго тятя, посовывая слегка сына вперед. И все пошли скорее.

В это время вышли они на площадь, прямо против освещенной церкви.

И вот предстала она лучезарная в своей сияющей праздничной ризе. «Доподлинно уж светлый праздничек, – повторяла, крестясь, Ионовна: – Храм-от Господень как разукрашен, Господи! Посмотри-ка, золотик мой, как горят окошки-то, – знатно таково!..»

В самом деле, на паперти словно пожар был от огней: все лестницы заставлены плошками, на колокольне, туда – высоко, по самому карнизу тоже ряд плошек, под колоколами фонари, на куполе церкви двойной ряд бисерных мелких огоньков. Так что Вася, вывернувшись из-за угла и взглянув разом на всю горящую церковь, вывел свое собственное заключение такое: «Поди, а чай, тут плошек будет с тысячу целую!» И сказавши это, оборотясь к молящейся маме, веселыми ногами вошел в верхнюю церковь по лестницам, освещенным тоже плошками.

Внутри церковь тоже была убрана разноцветными стаканчиками, и сильно освещена свечами в вычищенных паникадилах и подсвечниках у икон. Бантики, которые пожертвовала на эти подсвечники добрая барыня Марья Александровна, красовались тут же пред всеми православными христианами.

Народ уже густел, и особенно тяжела была масса его около старосты церковного. Сотни рук протягивались со всех сторон с грошами и копейками, прося передать оные праздничку Христову; у многих зажжены были уже в руках свечи, и от холоду ярко освещали веселые, сияющие лица. Мама с Ионовной побрели на левую сторону церкви, уговариваясь встать в уголок, чтоб им не помешали молиться богу. Васю отец отвел на клирос. Вася громко уже пел ирмосы пасхальные, которые слыхал часто от отца, сам любил их, и знал наизусть. Сам тятя повел его в алтарь отрекомендовать батюшке благочинному, старому попу Степану Макарычу, и даже прибавил: «Вот, отец святой, мой-то». Батюшка, как и все мы на пасху, был очень добр, приласкал Васеньку, погладил по голове, похвалил за то, что он звонко поет, даже похристосовался и благословил его, а что всего важнее – дал Васе золотое яйцо. А тятя еще и прибавил в похвалу сынка: «Да он у меня, будьте покойны, что касается до того, чтобы спеть что-нибудь, ведь ученый на этот счет: он ведь ученик отца-то дьякона, он и на высокую ноту выдержит».

– Вот как! – сказал отец благочинный, и хотел было подивиться. Но дивиться талантам Васи было решительно некогда: нужно было скорее переменить ризу и выходить опять со крестом, евангелием и богородицей христосоваться с прихожанами.

Тятенька тронул Васю по влечу и сказал тихо:

– Ну пойдем, молодец, теперь уж домой.

– Как? разве вся уж заутреня-то? Отошла разве?

– Вся, мой друг, отошла.

Вася еще посмотрел на утомленные и гаснувшие от жару разноцветные стаканчики, взглянул на нагоревшие свечи в висячем в куполе паникадиле и подумал со вздохом: «В самом деле, значит, вся заутреня: шабаш стало быть; идти уж верно домой, нечего здесь больше делать».

При этом Вася запустил было руку в карман, чтобы пощупать, где там заседают два шпанские маленькие яичка, приготовленные для христосования с мамой и Ионовной; а яички в тесноте сплюснулись в блин. Вася сообщил отцу, что у него в кармане сделалась настоящая яичница, и пошел со вздохом за тятей домой, обтряхивая да облизывая пальцы, да поплевывая в оставшиеся на улице, кое-где мелькавшие плошки. Поплевывание делалось конечно так ловко, чтоб не увидал отец; ну, а все-таки плюнуть в плошку нужно было непременно, потому что Васю забирала сильная охота посмотреть, как фыркнет сердитый огонь на его плевок. А шалилось еще конечно больше потому, что все члены Васи прыгали и шалили сами от веселого праздника.

На кого из нас не производило глубокого впечатления это могущественное, воскрешающее слово «пасха»? Что же должен чувствовать ребенок, который семь недель ожидал ее с томительным нетерпением детского возраста, который свежим младенческим взглядом проследил всю суматоху предпраздничных дней, который наконец сердцем подслушивал всякий вздох ожидания мамы и Ионовны, в полночь пробужден был сияющими их праздничными лицами и, еще не очнувшись, слышал уже высокоторжественные звуки колоколов и видел уже яркое сияние праздничного света? Что чувствовал Вася в то мгновение, когда он был звонким певцом, восхваляющим свою милую пасху, и к этому был еще отовсюду окружен веселыми лицами праздничных людей? Что почувствовал ребенок, когда наконец самое слово «праздник» – такой очаровательный и милый звук для детей – лежало у него на сердце, как он сознавал, что пришло то время, когда можно не учиться целую неделю, бегать и играть сколько душе угодно, ходить и гулять везде и с тятей, и с мамой, и с Ионовной, и наконец, без брани за ученье, можно все высмотреть и расспросить? Что после всего этого мог высказать на словах маленький ребенок Вася? – Ответ короток: все это так подействовало на свежие детишки нервы, что он, как будто захлебываясь праздничным воздухом, дорогой же обращаясь к отцу, сказал:

– Какая славная была заутреня!

– То-то и есть, а ты еще не хотел идти к заутрене!

Вася на это ничего не ответил. Враз ему сделалось и стыдно, и жалко, и досадно, что он, по упрямству своему, не хотел идти к такой веселой заутрени. Он даже подумал про себя: «А ей-богу славно было у заутрени, еще бы выстоял такую-другую».

Но за этим непорочным и милым желанием и ребяческое малодушие взяло-таки свое. Вася после похвалы великой заутрене, тотчас обратился к отцу с скромным вопросом такого рода:

– А что, теперь можно поесть? Пасха пришла ведь?

– Нет, мой друг, есть рано еще теперича – после обедни есть; а теперь ляжем-ка да уснем, – вот это дело другого рода.

– Значить, еще не настоящая пришла пасха-то? – прибавил Вася вроде рассуждения с отцом.

– Ну, там настоящая или не настоящая, это не твое дело – ложись да спи! говорят тебе, – выговорил твердо отец: – сон разгуляешь, после не заснешь.

Вася тотчас по голосу родительскому услыхал, что его рассуждения не принимаются, тотчас начал завертывать себя в одеяло, как будто от тятиной двухвостки, и кренделем уложил себя в постель, пошептывая про себя:

– Да, чего тебе, уснешь, как же! есть – смерть как хочется. Что уж это такое? молишься – кусочка не дают! – И затем он глубоко вздохнул.

В это время в чуланчик пришла мама и за нею просунула голову Ионовна, ища глазами своего любимца и поглаживая в руке еще какое-то особенное, маленькое, шпанское яичко, которое она выменяла у соседки – именно для Васи.

– Вы уж пришли, а мы вас там было посматривали.

– Да нечего там долго глазеть-то: отзвонил, да и с колокольни долой; отошла, – ну я сейчас и вон. Отдохнешь хоть немного до обедни-то.

– Ну, а этот улегся уж?

Мама с любовью наложила руку на одеяло, а Ионовна высунулась из-за плеча.

– Я уж сплю, мамынька, – отворив одеяльную западню, проговорил тоненько Вася.

– Ну, Христос с тобой! – спи.

Старухи еще поговорили о том, кому идти к обедни, а кому остаться дома – караулить свечи у образов да маленького Ваню: потому что бабушка Сидориха караулила в заутреню, и ее нужно было отпустить к обедни. Сделавши кое-какие замечания о корках куличей, да о неудачной выборке сандала, за которым ходила знающая свое дело Ионовна, – решили даже, что маленькую куличу Васи тоже непременно следует отнести в церковь. «Петая будет лучше для ребенка», – заметила Ионовна. Затем старухи разбрелись.

– Мамынька, а мамынька! я что хочу сказать…

– Спи, говорят тебе! – выговорил твердо тятя. – Экой ты, братец, болтун, спать не даешь.

И Вася после того окончательно нахлобучился одеялом с годовой, сделал только окошечко, чтобы просунуть свою мордочку. И затем тотчас принялся сопеть и представлять спящего.

А между тем долго, долго виделись ему и разноцветные стаканчики, и фольгою наряженная свеча у священника, и новые, беспрестанно меняющиеся, светлые ризы, и его собственное пение, и рекомендация тятиньки, и похвала батюшки-священника, с золотым яйцом, и свеча пред ликом каждого молящегося христианина, и отражение всех их разом в стеклянном шаре под паникадилом, и движение и волнование тяжелой народной массы, и священник там далеко движущийся с кадилом в этой черной, громадной туче народа, и его веселое смеющееся лицо, и его торжественный выход с крестом, на котором распят Тот, Кто теперь воскрес, и торжественное поднятие этого креста в воздух, и звучное его слово: «Христос воскресе»; и затем этот дрожащий, пробегающий по церкви, как молния, ответный шепот: «Воистину воскрес!» – и это торжественное рокотание народа, отдающееся во всех уголках, и весело носящееся под сводами церковными, и радостно улетающее на небо от сонма всего христианского мира! И наконец это страшное волнообразное движение ко кресту, – натиск и давка, где кипит такая полная сила нашей народной свободно торжествующей жизни. Все, все мерещилось Васе, все представлялось ему, что только было в заутреню на первый день пасхи!

Васю точно также разбудили к обедне, но уж безо всяких условий надели на него новый сюртук, новые брюки и сапоги, над которыми Ионовна трудилась целую страшную пятницу, подмазывая их жирцом да маслицем, чтобы смотрели по-праздничному, – надели новую клетчатую фуражку с кисточкой, даже новые пеньковые перчатки, пальцы которых были похожи на дули. Так что, когда Ионовна подвела его к осколышку зеркала и предложила заглянуть, так Вася решительно увидал, что это просто прелесть.

Отец завернул в салфетку куличи (свой большой и Васин маленький), яйца, сыр, три свечи желтого воску – и пошел с Васей к обедни. Вместо мамы, поплелась за ними скорченная Ионовна.

«Вот она верно настоящая-то пасычка где сидит! – подумал Вася, запуская глаза в салфетку. – Как-только приду от обедни, сейчас отхвачу себе половину: есть до смерти хочется!» И за этим Вася даже облизнулся.

Всю обедню – как велено было, так и молился Вася – прилежно, часто, даже раз бухнул в землю, – беспрестанно допрашивая отца: «Скоро ли это отойдет обедня? долго ли еще?» – и даже временем прибавлял свое рассуждение: «Сегодня, кажется, долго уж больно служат?»

Наконец и обедня кончилась, а отец только поглядывает во все стороны, да стоит, вовсе не думает о том, что Васе уже очень хочется есть.

– Да что еще ждать вам? Пойдем, что ли? Народ вон уж выходит! – спросил голодный Вася.

– Какой ты, брат, зуда; долго ждал – потерпи немного: вот как пасху отпоют.

«Это еще что такое?» – подумал Вася и решился поджидать без вопросов, чтобы уж окончательно увидать, как будут еще отпевать пасху.

Подождавши еще с четверть часа и посмотревши на народ, движущийся из церкви и идущий ко кресту, как на приступ; рассмотревши наконец подробно, как петербургский дяденька, придерживая рукой новый торчащий во все стороны галстук, пролез через всех до креста, Вася увидал наконец, что из алтаря поспешно вышел Парамоныч дьячок, в таком же золотом платье, как Васин учитель – отец-дьяков, только без ленты чрез плечо. Парамоныч вынес в руках огромную чашку, а в чашке лежал большой ножик.

Парамоныч отрезал наскоро у каждого по куску куличи, сыру, яйца – и все это ловко положил в чашку.

«Это зачем же он этак делает?» – хотел было спросить у тяти удивленный Вася.

Но и спросить было некогда, потому что в это мгновение Парамоныч протянул уже обе руки к Васину куличику. Кулича Васи была такая маленькая, хорошенькая, разукрашенная необыкновенно искусно самой мамой и Ионовной, а от нее, как от других, Парамоныч отрезал тоже кусок, причем еще испортил все бывшие на ней украшения, так что отпали и веревочки из теста. Вася так и обмер.

«Экой… Господь с ним! – прошептал про себя Вася. – Изломал все мамынькины завиточки».

По окончании обряда отпевания куличей, отец с сыном и пасхой, под громкий трезвон колоколов во всех церквах, весело шли домой. Улица ярко пестрела народом. Мимо их пронеслась в четвероместной своей карете, на четверке, Марья Александровна, с петербургским человеком на запятках и с московским кучером Ларионычем на козлах; Микишка звонче праздничных колоколов кричал: «Пади!» Василий Иваныч в десятиместном тарантасе проехал за нею с детьми. Прокурор с женой прокатил в таком экипаже, которому до сих пор нет имени. Всем им отвесил по низкому поклону Вася. Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник разговелись уже и попались на встречу: летели звонить на колокольню. Высунувшаяся из окошечка мама давно поджидала их, как гостей, чтобы с нею похристосоваться, разговеться и отпраздновать пасху, как это заведено было ее отцами; даже столик накрыла мама самым лучшим столешником.

Ионовна, как-то вперед Васи приплетшаяся домой, уже выглядывала из калитки, с веселием истинного праздника, первая встретила Васю у ворот, и первая же подошла с ним похристосоваться. Ионовна и тут не вытерпела: пожалела о том, что Вася не проснулся утром пораньше, – увидал бы, как весело солнышко играло на восходе. – «Солнышко-то божье, вишь, радуется, золотик мой, тому, что Христос-батюшко воскрес». И за этим тотчас потащила Васю к поставленному на стол лукошку, в котором сидели и поглядывали красными сургучными глазами черненький петушок и беленькая курочка.

– Ну, мать, теперь давай христосоваться, а ему разговляться; он и так долго ждал пасхи.

Отец перекрестился и расставил по столу узлы. А Вася вздохнул поглубже, чтобы уж окончательно показать маме, как он устал и как он долго ждал.

Веселая мамынька заговорила: «Ну, сейчас, сейчас». Начала суетиться около узлов, вывязала из одного петые куличи, из другого пасху и красные яйца; сняла с полочки от образов еще яйцо отдельное, которое получила в церкви, в заутреню, от священника, разрезала его на три части, посыпала четверговой солью и стала христосоваться с тятей и Васей.

Вася, по растолкованию старой Ионовны, должен был подойти сперва к отцу и матери, и сказать им: «Христос воскрес!», потом точно так же он должен был сходить и сказать то же Василию Иванычу, Марье Александровне, институтской барышне, Илиньке, дяденьке питерскому, Асафу Миронычу, Аскалону Иванычу и всем, кого встретит и увидит, ко всякому протянуть снизу вверх губы и со всяким поцеловаться непременно трижды крест-накрест, по старинному прекрасному обычаю христианскому, – обычаю, столь же дорогому и заветному для мамы и Ионовны, как наша святая старина. В заключение она добавила, что самое целование непременно нужно начинать с правой стороны, а не с левой, и что целование без яиц не так еще важно, как целование с яйцами, и что яйца непременно нужно брать куриные, и лучше всего – у кого есть – от курицы белой.

– Так-то так, да вон-то как! что к господам-то мы не идем? А ведь похристосоваться с ними нужно? Как ты об этом думаешь, старая Ионовна?

– Ах! в самом деле, сыночек; хорошо, что вспомнил отец-от: ступай-ка, ступай, пока никого нет у них. Вот было беда-то, а у меня и из ума вон вышли господа-то.

И затем все трое – и тятя, и мама, и Ионовна – пустились изъяснять Васе, как вежливее нужно ему подойти к господам и как поучтивее следует с ними похристосоваться. А мама, несмотря на то, что это все было на пасху, даже потыкала сынка пальцем в голову, как свайкой, и провожая добавила:

– Смотри же!

– Да ты бы сама его отвела, – добавил тятя: – а то, смотри, один-от пойдет, чтобы не вышло еще чего-нибудь…

Что могло выйти – это я расскажу впоследствии; а теперь поведем наш скромный рассказ о том, как маленький Вася, по совету отца и матери, отправляется поздравить господ своих с праздником.

Маленький Вася хочет уже поумнее и поаккуратнее, – словом, по-праздничному послушать и выполнить все, что говорили ему тятя с мамой относительно поздравления господ, а главное – относительно христосования с ними. Но вот опять обстоятельство: тятя с мамой как-то не сходятся на этом пункте. Тятя, например, поддерживает сторону барина, и утверждает, что барин любит, чтобы целовались с ним по-христиански, непременно три раза; и даже сердится на тех, кто христосуется с ним не трижды. Мама, напротив, поддерживает сторону барынину, толкует Васе свое, чтоб он не лез к господам с своим рылом, а просто бы подошел к ручке: барыня, говорить, целоваться терпеть не может, а барышня институтская и еще того хуже; следовательно, нечего выводить их из терпения для такого великого дня. «Грех-то весь на тебе же, Вася, и будет, если ты их разгневишь. Поскромнее-то лучше будет, – продолжала мама, – они же похвалят тебя, как подойдешь тихонько к ручке, еще и скажут, пожалуй: «Вот, дескать, какой умненький мальчик». А с рыву-то бросаться на них не хорошо, хошь и на пасху, а все-таки помни, что там не кухня, а гостиная; не на кулачки драться с ними пришел, а знаешь, зачем… осудят еще, да еще, пожалуй, и мимо пройдут, и не посмотрят на тебя, – вот оно и вошел, как несолоно хлебал, и стыдно тогда будет. А коли сами-то будут напрашиваться поцеловаться, так губки-то, смотри, оботри перед этим. Понимаешь? А руки-то назад в это время загни. Слышишь? Смотри, не полезь на них с обниманьями твоими – боже тебя сохрани! Это ведь не мы с Ионовной: они этого терпеть не могут. Ну, подойдешь тихонечко, поскромнее к ручке, али там в щечку приложиться, да и отойди на цыпочках к сторонке. Вот оно и хорошо выйдет! Да ты слушай, что я тебе говорю! Губы-то, смотри, держи покрепче, рот-от не разевай, да на барина-то с барыней смотря попригляднее, слышишь? Исподлобья-то не косись, а то барыня-то и скажет: «Вот, дескать, какой мужик пришел сюда, и в гостиной-то барской стоять не умеет». А держи-то себя как следыват: руки-то вниз опусти, к носу-то не задирай их, да не чешись, как мужлан какой-нибудь; смотри, умненький будь. Ступай же, Христос с тобой!»

После совета Вася отправился к господам в гостиную христосоваться. Путеводительницей его была конечно Ионовна, которая, по старости и болтовне своей, также что-то позамешкалась и не ходила к господам с поздравлением.

Барская гостиная на пасху – это предмет, достойный описания. С великого четверга начинается в ней возня: вытаскивается на двор мебель для рванья, называемого выбивание пыли; целые десятки лакеев слоняются взад и вперед с страшенными щетками для выметания двух пауков-дураков, которые не нашли себе места в покойной избе. Бессовестный стук, возня и ломка идут на целый дом, и к пятнице все это заканчивается тем, что из барской гостиной выметают наконец к празднику за год сор. Затем появляются также целые десятки баб, с голыми ногами и заткнутыми хвостами, и домывают, по приказанию барыниному, гостиную до того чисто, что она становится наконец как дорогая игрушечка. За то перебранки и огрызанья баб с лакеями продолжаются вплоть до Христовой заутрени, пока поставленные на карачки кресла и вверх ногами стулья не уставятся по-праздничному в порядок. Дворецкий и камердинер до самого удара к заутрени понукивают поломоек, и наконец в гостиной к празднику появляются полы, сверкающие как зеркала, зеркала, сияющие как окна, и наконец окна, светлые и прозрачные как вода. Ловкий петербургский человек пред праздником снимает кисейную юбку с серединой лампы и вывешивает это бальное светило пред поздравляющими с праздником; трехрожковые подсвечники, – с распущенными розетками, изделия петербургского человека, – в этот день сверкают на столах своею позолотой и серебром. Великолепные гардины, так тщательно глаженные почти трое суток, теперь пышно рисуются на окнах для дополнения праздничного вида. Картины, бронза, хрусталь и камень, все это, сверкающее ярче самого праздника, – по прихотливому вкусу самой барыни-хозяйки – разметано, развешано и разставлено так, как не придумает и самый изящнейший в пустяках француз в своем модном французском магазине. Но это все решительно ничто в сравнении с тою картиною, которую вы увидите на праздничном барском столе. Стол русского помещика на пасху – это уж не откупщичья закуска. Нет, он не только в состоянии подманить к розговенью такого человека, который в этот день пообедал по крайней мере раза три, а прямо в состоянии выдержать первенство над всеми европейскими выставками всех обжорных рядов. Попробуем взглянуть.

Первый и главный предмет стола – это пасха русского помещика. Она ставится на самой средине стола и так велика и душиста, что разносит свои заграничные ароматы корицы, мускатов и кардамонов даже во все соседние закоулки. Двухэтажная кулича, искусно построенная булочником-немцем, наподобие игрушечного павильона, с портиками, колоннадами и гирляндами из тряпочных цветов, изображает решительно храм любви… Около этих главных предметов красуются еще на столе, как пополнение к щеголеватому городу, построенному из хлеба, масла и творогу, еще и другие замысловатые куличи и пасхи маленькие, переделанные немецкими хлебниками и французскими поварами в троянову колонну, в обелиск, в пирамиду, в минарет и в такие наконец здания нового стиля над которыми задумается и сломает голову сам новейший архитектор. Тут вы встретите и бабу, румяную, как красная девка, и каравай, похожий на брюхана старосту деревенского, и торты, начиненные вареньем как граната, и паштеты, куда пошли и бедные маленькие воробьи, конечно не на розговенье, а так, и великолепный черепок с стразбургской гнилью, и смиренные рябчики, плавающие в масле, как рыба в воде, и индейка, взлелеянная птичницей Фадеевной, величиною с лошадь. Тут же и скромный чухонский масленый баран, с золотыми рогами и зеленою травой петрушкой во рту, с ошейником на шее в виде розовой бумаги, и даже листком золота вместо билета на лбу, и рядом с ним смеющаяся клыками своими свивая голова, разряженная в цветы, банты и кудри, словно в чепчик, или головной убор самой барыни, даже с билетом из золотой бумаги на лбу, на котором чуть-чуть не прописано, чья эта голова? Тут же и непременная принадлежность всякой русской закуски: колбаса и сосиска немецкая, а для разговенья барина самого еще и сыры голландские и швейцарские и прочих сырных и колбасных европейских земель. Тут же, не знаю, для чего так рано – встретите вы и всевозможные разноцветные графины и фляги, фляжки и бутылки с винами французскими, немецкими, испанскими и с надписями на тех же языках, для ознакомления простого русского человека с правописанием или литературами этих народов. И на этом же столе вы можете узнать не только вкус нашей русской ночной красавицы, а даже бишофа[19] – с переводом на русский язык, и лакрима-христи[20] – пожалуй, хотя без перевода. Вот как! Рядом с саваринами и плумбоками[21], с воздушными пирогами венецианскими, савойскими, неаполитанскими и черт знает каковскими, вы встретите разламывающий блюдо своею пудовою тяжестью, жирный, как московская купчиха, окорок русский; а там опять, рядом с самыми легкими шпанскими ветрами, вы встречаете так же легкий, как перо, и нежный, как пух, гастрономический окорок вестфальский. Оба с бумажными кисточками, наподобие белых султанов и оба с лентами, наподобие чего? не знаю. А с одного из них, кажется с вестфальского, содрана даже и шкура, и весь он утыкан гвоздикой, как гвоздями каблук. И это все не просто конечно, а собственно для великолепия и убранства стола. Но и этого мало: над всем этим – и над свиными ногами, и над головой самой свиньи – красуется еще, посредине стола, обжаренный цельный баран без головы, поставленный на четыре ноги, как следует всякому четвероногому.

Вот каков стол помещичий на пасху! Впрочем, много еще, много достопримечательного можно бы увидать на русском, праздничном барском столе.

Сам Василий Иваныч, разговевшись как следовало, сидит недвижно на диване и получает поздравления и поклонения от приходящих; он жалуется на то, что мало спал ночь, Марья Александровна, утомленная праздничной обедней, опрокинувшись в пуховое свое кресло, тихо говорит с подходящими и только протягивает ручку на целование. Институтская барышня, общипывающая все утро бантик, вместо бабочки, тоже не целуется ни с кем, а только говорит подходящим к ней: «Воистину воскрес. Вот тебе яйцо, а целоваться я не могу». Анна Васильевна и Илинька-лентяй, как главные хлебодары и распорядители яиц, щедро раздают их каждому из приходящих.

Что в особенности поразило Васю в барской гостиной, так это страшные вороха яиц, приготовленные на особенном столе, для раздачи в первый день пасхи, и нищим, к окну подходящим, и дворовым своим людям, после христосованья. Много видел Вася яиц на своем веку, но столько враз никогда и нигде еще не видывал. «Это, пожалуй, и в год не съешь», – подумал он про себя и направился христосоваться прямо к барыне. Барыня была так добра, что даже протянула ему руку и сказала: «Воистину, Вася, воскрес, – и даже наконец добавила: – Какой он франт был сегодня у обедни, с воротничками даже!» При этом институтская барышня скорчила какую-то улыбку, вроде жалкого плача, и даже не утерпела, сказала что-то по-французски. За Васей подошла к барыне Марфа Семеновна. Марфа Семеновна попросила у барыни с поклоном, пожаловать поцеловать ручку ее Ваньке. На что барыня ответила: «Ну, вот еще этому суслику ручку – он не смыслит еще ничего. Иди, дай, милый, и ему тоже яичко». Тем и кончилось представление маленького Вани к господам своим на пасху. И чтобы Ваня не лез более и ни тащил бессовестно, что попадет ему в лапу, – мама тотчас оттащила его самого обратно в избу. Зоркий же Вася между тем остался еще поглазеть и подивиться кое-чему в барской гостиной.

С удивлением, например, посмотрел Вася на бородатого дворника Вавилу и кучера Ларионыча, которые туда же пошли в гостиную с дегтярными своими сапогами, поклонились барыне низко и тоже, обтирая бороду ладонью, поцеловали у нее ручку, приговаривая шепотом: «Христос воскрес, сударыня!» Еще более удивился Вася, когда гужеед форейтор Никишка и запасливый судомойка Тишка – поваренок младший – и те смело подошли христосоваться к барышне институтской, приговаривая: «Позвольте, сударыня-барышня, хоть ручку то поцеловать». Наконец еще более удивился он, когда вслед за этим и стряпка, и прачка, и скотница, и бабушка Сидориха, которая во всю свою жизнь не подходила к господам близко, и все остальные дворовые бабы и ребятишки смело полезли в гостиную, и все лезут наконец христосоваться с господами. Все с каким-то особенным праздничным благоговением, в глубокой тишине, подкрадываются к дремавшему Василию Иванычу и к ожидающей в окно гостей барыне, все толпятся около господ своих, целуют ручку барыни и наконец получивши от Илиньки-лентяя по яйцу или по два, кланяются низко, прося молодого барина: дозволить им поцеловати золотую ручоночку алмазного барчоночка. А седые почтенные старики и преклонные летами старухи, вроде Ионовны, те кланялись до дверей. И затем еще-таки кланялись уходя, вовсе забывая, что они беспрестанно жалуются на спину.

Да, многому, может быть, и еще пришлось-бы подивиться маленькому неразумному Васе в гостиной, если б его не пронял наконец такой голод и нетерпение, какие приходят к детям только на пасху, как соблазн и искушение после великого поста. Хорошо еще, что соблазны эти, как и поздравления, были очень редки, а именно: Вася в настоящий период поздравлял господ своих только на пасху да в большие праздники, которые тятя с мамой называли годовыми, а Ионовна величала двунадесятыми. А если бы чаще! – беда. Вот и теперь он устал до изнеможения, так что ему захотелось наконец страшно есть. Анна Васильевна подала ему красное яичко, и Вася хотел уж было отправиться разговляться, в избу. Но вот опять беда! «Ах, ты Господи!.. – думает Вася. – И не уйдешь – этак, пожалуй, не разговешься до вечера? Смерть как есть хочется!» – В самых дверях остановили его еще: карлица да Степанида Ивановна Шустиха поймали за новый сюртук, и тоже ласково говорят по праздничному: «А с нами-то, Вася, похристосоваться?» Но тут уж Вася подумал: «Ну, пожалуй, и с вами похристосуемся: это уж недолго, – ничего…» И затем он тотчас побежал в избу разговляться вплотную, и немедленно пристроил себя к чашке с красными яйцами. Место, как видите, чуть ли не откупчищье!

В это время петербургский человек, повертываясь как флюгер на высоких каблуках, пришел от ворот в людскую – себя показать и людей посмотреть. Не помятый и самой страшной толкотней обедни, его голубой галстук и полосатая манишка, его сюртук с красно-розово-желто-зелено-белой подкладкой, его наконец широчайшие, с раструбами величайшими, цвета парижского дождя или грязи, панталоны, – все так далеко отличалось от обыкновенного платья дворни, как небо от земли. Одна возвороченная к часам цепь, с пристегнутыми к ней брелоками, изображающими графин, окорок, рюмку, вилку, оленью голову и еще какия-то необходимости – была такое удивление для дворовых ребятишек, что не успеет еще петербургский человек остановиться где-нибудь для красования, как смотришь: пьявки-мальчишки и носами, и глазами впились уже в необыкновенную цепь. Петербургский человек остановился в избе перед окном на улицу, и левой рукой заворотил необыкновенную подкладку сюртука пониже поясницы, а правою начал ковырять в зубах натощак, не евши однако говядины почти с шестой недели. Впрочем, он ковырял не потому, чтобы что-нибудь завязло; а так собственно для того, чтобы можно было плюнуть сквозь зубы по моде, да еще показать дворне низанную бисером, новую зубочистку с зеленым шелковым хохолком.

Петербургский человек, постоявши минут пять, как в рамке, в окне на улицу, и полюбовавшись внутренне собою, отправился наконец в чуланчик и как-то мимоходом спросил Васю:

– А ты, брат, лупишь уж яички?

– Да-с, дяденька, луплю понемножечку, – вывел праздничным голоском Вася, и, обтерши ладонью нарисованные желтком усы, пропустил в это время белок, – только гораздо уже свободнее, нежели вчера.

– А что, братец, после поста-то, я думаю, ловко этак пропустить парочку, другую?

– Ничего-с, дяденька, ловко.

И Вася проглотил еще ходчее и желток.

– Впрочем, ты ведь еще вчера разговлялся?

– Это-с неправда, дяденька, – вчера я не разговлялся; я вчера только одно яичко съел – попробовал только.

– А что, братец, не обработать ли и мне с тобой парочку?

– Обработайте, дяденька, что же-с – ничего. Мамынька вон сколько их наварила, – сказал Вася с весельем истинно-праздничным, указывая на полную чашку, и открыв еще тряпку, под которой стоял полный яйцами горшок.

Петербургский человек заворотил обшлага у сюртука с желтой подкладкой, – на которой с любопытством остановился Вася, – и изящно приготовил себя к луплению яиц.

– Дяденька, а дяденька! – заговорил тихо Вася, облупив пятое: – зачем это у господ на столе в гостиной поставлен масляный барашек? Славный какой: с золотыми рожками, травка во рту, с красным ошейником. Его всегда, что ли, ставят на пасху-то?

– Всегда, братец. Этот барашек – Иисус Христос, – ответил тотчас дяденька.

Озадаченный этим необыкновенным открытием, Вася замолк и только, поглядывая в шестое всмятку, подумал про себя: «Фу, ты, Господи! какой я дурак. Ведь вот уж и новую-то барскую священную историю всю почти проучил насквозь, а до сих пор вот не знаю, что люди умные делают из масла вон что! ведь это ни на что непохоже. Ну, когда же я-то буду знать все эдакое немецкое да петербургское, – такое, что знает мой дяденька? Поди-ка я этак спроси вон у тятеньки: «Что, дескать, это барашек-то значит?» А он просто и ляпнет: «Это, дескать, просто масло», – а вон оно, что значит! Ступай-ка раскуси это «простое масло».

Петербургский человек между тем обработал парочку яичек, растопырил обе руки, как лучи, запустил их в полотенце, чрезвычайно долго тер, и потом, вскочивши с места, ловко повернулся на Асафовых французских каблуках и исчез опять на улицу.

Васю взяло однако сильное сомнение, так что он хотел было об этом потолковать с отцом и убедиться окончательно: правду ли говорит сам-то питерский дяденька о барашке? Но Вася боялся однако спрашивать на пасху родного о чем-нибудь ученом. Вася знал уж наперед, что тятя сейчас ведь уж и привяжется. А там еще, пожалуй, упрется и на историю, а там уж и пошла писать история: ты, дескать, учил сам историю, да справься с историей, да давай историю, да читай мне историю, да и выйдет из всего этого такая скучная история, не хуже какого-нибудь полугодичного училищного экзамена с привязчивым смотрителем. Тятя уж известно какой человек: ему там что за дело, что такой большой праздник, из праздников праздник, да еще первый день пасхи: он, пожалуй, еще за книгу… «Вот тебе и барашек будет! и не захочешь вперед спрашивать! Нет, я уж лучше после спрошу про это когда-нибудь, – там на Фоминой неделе».

И Вася после того, одинокий, как отшельник, еще усерднее пристроился к яйцам и принялся лупить их немилосердно.

– Ну-ка, брат, Василий Павлыч, чокнемся, что ли? – сказал весело подвернувшийся Аскалон Иваныч и подвернул под самый нос к Васе свое яйцо, которое держал в горсти и как будто на показ выставил один только носик его.

Вася попробовал об зубы несколько яиц из горшка, выбрал наконец самое крепкое, кокнул им в яйцо Аскалона Иваныча и, переконфуженный, прибавил: «Ну, этак как, пожалуй, всю чашку проиграешь: ваше-то верно собачье?»

– Да, есть, брат, тот грешок маленько; пожалуй, что и так?

Аскалон Иваныч взял выигранное яйцо. Вася выбрал было еще яйца два, и те кокнул, и те проиграл.

После того он махнул рукой и сказал решительно: «Будет с вас и этого!» И за этим опять приготовился было напуститься еще на яйца.

Но у нас бывают дни, которые так аккуратно прописаны в брюсовом календаре[22], дни, в которые не только не сделаешь ничего путного, даже десяточек яичек, и то не может доесть человек удачно: помешают да и только! Такой брюсовский день нашел на Васю именно в первый день пасхи. Только было разохоченный Вася протянул опять лапу – входит сам отец.

– А ты, брат, уж никак того… уписываешь?

– Нет еще, тятенька, не уписываю, – я только разговеться хотел, я еще только…

– Знаю, брат, я твое разговенье-то. Ну, валяй, валяй, ничего уж… – Мать, дай-ка нам чайку – размочить вон Васе желточки.

– Ну, сейчас, сейчас… – заговорила торопливо веселая мамынька.

И за этим тотчас зашипел аппетитный пузатик самовар, заплясали по столу чашки, показались субботкины сливки, в которых ложка торчала, как в сметане.

Из семьи дворецкого Павла не были конечно выключены и Ионовна с Анхимычем, и золото-серебряный куманек петербургский, и даже коровница Лепестинья с мужем. Все уселись около самовара, все принялись фыркать и вытягивать из блюдечек чай, молча и искусно уставляя их на пятерню, чтобы донышком не жгло человеческую руку.

Вася, по разрешению отца, принялся уже окончательно за яйца, а противные, которые останавливались в горле, начал проталкивать чаем, намазывая при этом творог на кулич, соль на яйцо, масло на ветчину – как, видал, делает барин – и все это опять-таки заливал и запивал чаем.

Вот после всего этого он уже окончательно почувствовал, по-своему, по-ребячьи, что наступила и настоящая пасха.

А наконец когда его отпустили бегать сколько хочет, играть как только можно было выдумать, когда его сводили в комедию, сводили под качели, сводили в гости на ветрянку, сводили даже позвонить на колокольню, сводили везде, куда только было можно; когда увидал он, что и сам маленький Ваня, для такого великого праздника, встал с своей четверни и смело пошел, по человечески, на двух ногах; когда увидал он на всех улицах снимание шапки и троекратное целование при встрече с знакомыми; когда Вася увидал, что все наряжены, все веселы, кто из кучеров и солдат подкутил, а кто из мастеровых, щеголеватых портных ну просто так гуляет с тросточкой, да подшаркивает с улыбкой перед девками, ходящими под ручку парой, или тройкой; когда удалось ему разика два-три так ловко подвернуть на чурбане доску, что сама кисейная Полинька, со своими пунцовыми бархотками на руках и со своими новыми подвесками, которые ей подарил семиюродный братец, чуть было не шлепнулась с вертлявой качели носом прямо в грязь; когда удалось Васе лихо обработать в козны даже и самого учителя Асафа, и семь раз на шашках запереть заштатного учителя Аскалона Иваныча в такое место, что над этим хохотали вовсе горло даже и Никишка форейтор с Вавилой дворником; когда Вася увидал даже и Ионовну, под качелями, с самой праздничной улыбкой, – услыхал, как и она закричала ему издали весело: «Ах, Васенька, золотой мой! и ты сюда пришел; поди-ка, поди, посмотри, мой родной, я проведу тебя: вон у моего у крестника, у Оськи, в комедии бесовщина-то какая! веселье такое, что просто поди-на!» – когда Вася наконец подметил, что везде гармоника да балалайка в ходу, везде пляшут, играют и поют так горласто, что заглушают даже самый праздничный звон колоколов; когда Вася увидал наконец, что некоторые даже тыкаются и носом, и загибают такое крепкое русское словцо, от которого стыдливая на вид горничная заворачивает нос покруче, нежели от нашатырного спирту, – тогда он окончательно убедился, что это была действительно настоящая пасха, то есть тот широкий русский праздник, который семидневной свободой искупляет жизнь вечного труженика и семидневным небесным веселием бодрит жизнь бедняка, тот самый размашистый, отчаянный, разгульный, широкий праздник, о котором веселый малый подчас говорит так: «Ведь я ее, матушку, год целый ждал, – нечего тут меня упрашивать да умаливать: «Полно да полно!» – полно будет в Фомин понедельник, вот тогда пожалуй и полно, а теперь я знаю, что делать: катай-валяй, да и только!..» И веселый человек выпьет, пошумит, погуляет, подерется, помирится, ляжет, проспится, опохмелится, опять напьется – заворотит даже от горечи жизни и красное словцо барину своему, снова проспится, одумается, возьмет закомуристое словцо свое назад, и снова опохмелится, и опять заворотит еще два барыне своей, и затем веселыми ногами сходит в кутузку, как на именины, и возвратившись оттуда здрав и невредим – опять опохмелится, напивается и еще-таки заворачивает среди улицы три забористые словца! – Вот так праздник, славный праздник!

Недаром же ты, пасха, стоишь во главе весны, и с тебя начинается обновление природы, как будто новая жизнь русского человека. Недаром с тобой все на Руси оживает и старь, и млад, и средний возраст. Старик покидает свой теплый уголок на полатях; он идет ночевать на завалинку – ковырять свой вечный лапоть и смотреть на вечную потасовку ребятишек из-за кознов; старуха для тебя забывает свою любимицу-печку, и с годовалой внучкой идет на улицу посмотреть вечное катанье яиц, и полюбоваться играми резвой молодости, или поворчать да пожурить наше новое ветряное племя. С первого дня красная девка бросает свой овчинный шубняк и напяливает свой летний кумачный сарафан; с первого дня удалой молодец, вместо бараньей шапки и зипуна, надевает поярочную с пером павлиньим, да красную рубаху, с медным гребнем и кистями поясов; с первого дня, после вечных зимних посиделок, прокопченные дымом сырой осиновой лучины, выйдут они, вымытые и разряженные в сапог и коты, развернуть свой широкий хоровод. С первого дня заводится она – песня русская, песня звонкая, раскатистая, и пойдет она по Руси-матушке, растечется во широку даль, отзовется перекликами везде, и застонет мать сыра земля под весенней пляской молодца, и отгрянет гул до Троицы, отзовется и на Духов день, и замолкнет разве к осени. И пойдет вот она – душа девица, а за ней и разудалый добрый молодец, и возьмет он ее руку белую и вожмет он руку у сердца; она взглянет огневым глазком, словно месяц из-за облачка, да потупит очи ясные, как пред исповедью матушки, и зардеет кожа алая, словно утром заря-зоренька! Как пойдет она с ним об руку, в звонкой цепи не оторвется; расплетется в плетень с девками, да опять с ним и очутится, и опять уж идет об руку, и опять взглянет на милого, как рублем дарит сердечного! Разыграется, распляшется она, распоется, расхохочется, разойдется с ним с улыбкою; побежит от него в играх прочь, да так дастся изловить себя, что сердечишко ток-ток забьет! И хохочется звонким голосом, и поется ей соловушкой: «Сладко, сладко жить с милым дружком, сладко выйти с ним на улицу, еще слаще в горелках по весне, еще слаще в хороводе с ним пройтись, возвращаться с зарей утренней, поприжаться в темноте к нему, и послушать речи ласковой, речи милого-сердечного, от которой душа девицы тает словно белоярый воск, и горит пред ним, как свечечка, все любовью горит солнечной!» Любо – сладко жить с тобой, весна! Люб ты сердцу, светлый праздничек; от тебя все беды девушки, те беды, что сердцем вяжутся, что душою заплетаются, игрой-смехом переплетаются и любовью начинаются! те беды, что под венец ведут, и дарят нам счастье-радости, родной матушкой крещенные, самим батюшкой благословенные. Эх! широкий русский праздничек! ведь недаром в поцелуе у тебя все любовью дышит братскою: погляжу ли на любезного, обниму ли мужа верного, поцелую ль брата милого, поклонюсь ли своему батюшке, припаду ли на грудь к матушке, приголублю ль дочку-ласточку, приласкаю ли кормильца-сынка, _— все мне слышится: «Христос воскрес!» – все мне чуется: «Воистину!» – все мне верится и плачется, и любить весь мир так хочется: размахнул бы широко рукой, обнялся бы с ним, как брат с сестрой!

И все мы, все: и Вася, и веселый человек, и добрый молодец с красною девкой, и дедушка с бабушкой, – все мы чуем, что есть другая пасха, которую ждет истинный христианин, как утро ясного солнышка, как птичка ждет утра, как цветок жаждет животворной росы и луча света; есть пасха, которую встречают люди со слезами радости, с восторгом сердца, та пасха, с которою душа стремится к богу, голос дрожит от полноты чувств, и сердце бьется в груди, как родник живой воды; та пасха, с наступлением которой все фибры настраиваются с гимнами утрени, чтобы воспеть воскресшего; все поры отверзаются к восприятию небесного веселия, и весь бренный состав человека испаряется в свет и дух и, исчезая в неприступном свете Христа, сливается с душою всего христианского мира; та пасха, в которую истинный христианин глубоко чувствует виду своего воскресения и ясно сознает свое нетление и вечность!

Но Васе еще глубоко нужно было окунуться в бездну житейского моря, много поглотить горечи и несчастия, грузясь в жизненные пучины, чтобы сколько-нибудь почувствовать пасху духовного веселия, пасху искупления и новой вечной жизни.

И вот он пошел дальше тропою житейскою. Проследим же, мой снисходительный читатель, его полную счастья и несчастия жизнь.

Я сказал: жизнь. Всякое слово – жизнь! «Жизнь пережить, не поле перейти», – говорит умная русская старина. И сам маленький Вася видал часто, с каким тяжким вздохом выговаривает бабушка Ионовна эту глубоко-знаменательную пословицу.

В самом деле, что труднее для человека на вольном свете, как не сама его собственная жизнь? Царь и раб, богач и нищий, счастливиц и страдалец – все живущее на земле нудится тем бременем, о котором Великий Учитель сказал: «А бремя мое легко есть». Кажется, ведь все мы верим в Великого Учителя, все чувствуем сердцем, как глубоко ложатся в душе нашей его высоко-знаменательные глаголы, а на деле выходит противное. На деле все мы спотыкаемся под нашим легким бременем; а со многими случается и так, что они, упавши, уже вовсе не поднимаются никогда! Что же это такое значит?.. Что же это значит, что я спотыкаюсь в то время, когда сердце мое, голосом самого Великого Учителя, засвидетельствует мне, что бремя мое действительно легко есть?

Друг мой, читатель! это значит только то, что мы уже нисколько не обращаем внимания на то, что наша дорога житейская есть путина великая… Это значит, что мы начинаем искать пути истинного только тогда, когда уже устаем шататься по перепутьям и ложным дорогам; это значит, что мы только при конце нашей жизни, от могильного кургана оглядываемся назад и видим, сколько мы исколесили, прежде нежели напали на дорогу торную, как будто похожую на настоящую… Это наконец значит то, что вначале по самонадеянности и гордости спросить нам не хотелось, а сами, по неведению и неопытности, истинного пути не нашли!

В этом отношении был высоко-счастлив человек древний, потому что на распутье его встал Христос, и этот Великий Учитель сам указал ему истинную дорогу жизни. В этом же отношении глубоко-несчастлив человек новый, потому что на его беспутье Христос не явится вторично, и этот Великий Учитель своим примером уже не укажет ему истинного пути!

Что же остается нам делать? Самим искать этого истинного пути. Искать, потому что сам Христос сказал: «Ищите и обрящете». Искать его как в живо-мертвой, безответной букве святого писания, так и еще больше – в живых образах вас окружающих людей. Искать его и в сих последних, потому что жизнь всякого человека есть живая книга, говорящая о заблуждениях и поведении того же человека. И эта живая книга, прочитанная нами со вниманием, может служить нам назидательною проповедью, какой не найдем мы, пожалуй, и в мертвой книге летописей мира сего.

Вот с какою целью хотелось бы и мне начертать перед тобою, мой читатель, образ, глубоко лежащий в моем сердце, образ моего ничтожного и бедного Васи, образ живенького человечка, проходящий перед тобою от дня его рождения до гробовой доски. Пусть в нем не будет тех доблестных деяний, какие представит вам бытописатель нового совершенного человека; за то его заблуждения и пороки, осмеянные мною горько и оплаканные мною безутешно, могут служить и моим и твоим детям, как живой пример заблуждения и порока, служат в поучение человеку современному, жадно ищущему познания и истины, и сильно стремящемуся к разрешению вопроса: «Что такое истинная жизнь человека на земле?» Вот с какою целью хотелось бы мне начертать перед тобою, мой читатель, образ, глубоко лежащий в моем сердце, образ моего бедного и ничтожного Васи!

С этой точки зрения я так мелочно и крайне подробно обрисовал перед тобой первоначальные элементы, или, говоря языком русским, зародыши начал, из которых впоследствии возросла нравственная жизнь моего… не знаю даже, как назвать тебе его? героя – не героя, а просто – «простого русского человека». Знаю, как скучно тебе, нетерпеливому, читать историю глупых ребяческих игр и глупого его неразумия, скучно тебе, образованному, видеть перед собою крепостных рабов. Знаю, как досадно тебе, благородному, что автор торжественно ведет тебя в людскую и баню, и показывает тебе так нагло самые грязные – а может быть и отвратительные сцены, начиная с рождения ребенка; знаю, наконец, каким негодованием отзовешься ты обо мне, если я чистосердечно сознаюсь, что эти сцены, как сцены русские, родные мне по душе, написаны мною с любовью и горячо, знаю я, наконец, по опыту, с каким глубоким презрением отзываешься ты об этом народе. И конечно, если б я был автор модный, пишущий собственно с целью подслужиться под твое высокоблагородное внимание, то, само собою разумеется, я все это очеркнул бы слегка, по-французски. Я сказал бы тогда не более того, что вот дворовый мальчишка Васька родился, как родятся утята и поросята; начал ходить и говорить, потому что обезьяны и попугаи переимчивы; любил животных, потому что ничем от них не отличался сам, любил учителей своих за то, что они отпускали его рано из училища-острога и играли с ним в козны и носки; любил своего питерского дяденьку, и конечно не сердцем, а более глазами и детским любопытством; любил Ионовну, потому что старая дрянь Ионовна была сама настоящий ребенок; любил маму, потому что это естественный закон природы – и зверенок любит свою мать; любил наконец тятю, собственно потому, что тот ласкал и баловал его, таскал ему всякую дрянь с базару и водил его самого смотреть всякую дрянь на базар. Вот и все его духовные отношения и связи! Точно так же коротко и ясно можно было очеркнуть и все его общественно-лакейские и задворно-кучерские отношения. Дворовый мальчишка Васька лез везде, как ребенок, по глупости и любопытству: прогонят – отойдет, позовут – прибежит, толкнут в шею – поморщится, дадут что-нибудь съесть – съест; словом: ни привета, ни ответа, ни нежной любви, которую между этими одеревеневшими околотнями напрасно было бы и подозревать. К этому можно прибавить, что душевные его отношения к товарищам и сверстникам были еще беспорядочнее и бестолковее: он, например, раза по два на дню приходил с ревом к маме отжаловаться на то, что его поколотил Ванька-рыжий, или Матюшка-разбойник опачкал голову тем, чего Вася в слезах не мог уж и выговорить, – и через час же видели его опять обнявшись и с Матюшкой и Ванькой, и даже с Акулькой… В таких же точно дружественно-кулачных отношениях был он и с Оленькой Почечкиным: и с тем, если утром была потасовка, то вечером обыкновенно видели их, рядом висящими, на яблоне, акации, или на таком, наконец, вязу, с которого можно было даже видеть, как с соседнего двора, через улицу, отец Васи идет с прутом. И если не был он в этих кулачно-фонарных связях с детьми немца Богдана Иваныча, столяра, так это собственно только потому, что дети Богдана Иваныча в этом отношении были истинные непереродившиеся немцы: от колотушек и ставления фонарей отнекивались, – разумно убеждая Васю, что это скверно, – а если эта политическая, увертливая система не помогала, и Вася, как рассвирепевший русский человек, все-таки гнался за немцами вдогонку, то немцы необычайно быстро убегали домой и тотчас прятались от опасности в канаву, на чердак или в трубу. Вот и все тут! Казалась бы, к чему ж тут полные семь глав, так живо, ярко и пестро рисующие перед благородными очами грязь и навоз, пошлости и грубости? Казалось бы, к чему тут полные семь глав, для описания семилетнего ребенка, в котором еще вовсе нет жизни?

Нет, читатель, это только нам так кажется, а кажется потому, что мы обыкновенно привыкли видеть жизнь только в герое, а героя привыкли видеть прямо въезжающего в коляске в город, или в жизнь – одно и тоже. Это потому, что мы никогда не задавали себе вопроса: «Откуда в этом герое взялись его добродетели, а еще чаще пороки?» И как в стары-годы говорила старая бабушка Ионовна: «Чужа душа – потемки», как еще многие из нас и теперь точно так же думают и говорят. Это все потому, что мы судили нашего героя так, как обыкновенно судит и нас самих холодный, глупый сплетник – свет: то есть хвалит или порицает, не заглядывая внутрь человека, нисколько не проникая в темные закоулки неведомого нам сердца человеческого и уж вовсе не задавая вопроса: «Откуда в этом человеке взялись добродетели, и что было основною причиною его заблуждений и пороков?» А что самое важное – судит его беспощадно-решительно, не думая о том, нельзя ли, вместо холодного смеха, убийственного порицания, презренного осуждения – пожалеть о бедном упавшем человеке, не жалеть о нем, часто – о, как часто! – падающем в бездну не от себя самого, а собственно оттого, что подвели к ней и столкнули его другие!

Вот с какою целью я представил перед тобою, мой снисходительный читатель, полную картину грязного детства моего ничтожного Васи. Мне хотелось из начала-начал вывести заключение такое – что и вся нравственная жизнь моего будущего человека, основанная на грязи, заблуждении и пороке, будет та же грязь, заблуждение, порок и гибель, если не спасут его от них высшие силы!

Я знаю сам по опыту и верю в уложение святой старины, что первые семь лет, особенно неразвитого простого ребенка, справедливо названы годами младенчества, то есть того глупого возраста, в который все делается беспричинно, безосновательно, безрассудно, – решительно только по одному внутреннему подталкиванию и бессознательному влечению человека – пытать и действовать. Я еще более скажу: глубокий смысл, основанный на развитии человеческой натуры, лежит в уставе нашей церкви. Церковь наша заставляет говеть детей только с семилетнего возраста, как будто признавая прежние семь лет за детство святое, – за годы той человеческой непорочности и чистоты, о которой сам Спаситель рек: «не претите детям приходить ко мне». Рассматривая младенчество с этой точки зрения, я готов согласиться, что в первые семь лет человеческой жизни действительно нет в человеке жизни, то есть того, что составляет нашу земную грязь. За то в эти-то первые годы и есть много того незримого, что как семя кидается в душу человека и из чего впоследствии неприметно возрастут и та пшеница, и те плевелы, о которых говорит нам Спаситель. В эти-то первые семь лет незримо и решительно незаметно, но быстро и глубоко, зарождаются начала всех добродетелей и пороков, которые непременно разовьются в следующие семь лет, и редко, редко истребляются и в следующие семью семь лет человеческой жизни.

А посему, читатель, мне остается поскорбеть душою о том, что я, бессильный и неопытный, не мог еще глубже, выпуклей и ярче представать перед тобою младенчество Васи, чтобы всем отцам и наставникам как можно осязательнее дать понятие о том, какая тонкая и чуткая осторожность нужна им с детьми, особенно в первые годы их младенчества, чтобы не повредить их тонкой и чутко впечатлительной натуре, и как еще более того должен быть разборчив отец с матерью, отдавая их на жертву влиянию чуждому, а еще больше – влиянию иностранному.

Впрочем, что касается до воспитания русского барина под непосредственным влиянием иностранцев, то все разоренные прекрасные имения помещиков, все остальные капиталы их, вывезенные за границу – все само собою свидетельствует ясно, как это было полезно русскому человеку и в особенности крестьянину, и как все это строго-поучительно отзовется впоследствии будущему поколению дворян. Впрочем, к чему говорить о том много и сильно? зачем колебать ваше горячее верование в иностранца? Это, по-моему, наконец и поздно, и бесполезно! Время жестче моей речи доскажет остальное, и придет час, когда оно, как неумолимый судия, грозно изречет вам: «Кровь их на вас и на чадах ваших!..» О втором воспитании, чуждом, отталкивающем ребенка от горячего родительского сердца, о воспитании в наших пансионах и всех других закрытых заведениях, где сердце человеческое пересушивается в самый костяной эгоизм, я поговорю в свое время и в своем месте, а теперь обратимся к моему маленькому Васе.

Васе давно уже исполнилось семь лет. Вася стал понемногу приводить в сознание то, что прежде делалось решительно, как говорится – «так»…

В настоящую пору уже очень сильно и заметно стали развиваться в нем духовные его силы. Ребенок, пробуя все их неисчерпаемое разнообразие, обилие и богатство, так был обхвачен внешним, окружающим его домашним миром, так был подавлен пестрыми и разнохарактерными его впечатлениями, что в нем враз дрогнуло многое из светлого его младенчества и многое уже начало мрачиться и меняться к худшему. Разберем хоть настоящие отношения Васи к близким его сердцу.

Мать он любит пока, как ребенок. Но с тех пор, как оба они сильнее начали заниматься своими должностями – мама в доме, около кофейника, а Вася более на заднем дворе, около Матюшки и Ваньки, или на вязу и березах с Оленькой Почечкиным – тонкая его чуткость и нежность к матери заметно стали исчезать. Когда-то беспрестанные нежничанья и поцелуи стали теперь гораздо реже, потому что реже прежнего стали видаться сердцем. Правда, что мама и теперь еще часто подзывала Васю к себе, чтобы дать ему какую-нибудь сладкую штуку; и теперь еще, посматривая через забор к соседу, выкликала сынка нежно: «Вася, не хочешь ли поесть?» Правда, что и теперь еще, как во дни былые, сидели они, рядом: пили чай, завтракали, полдничали, передобедничали, закусывали, обедали, вечерничали, наужинали, ужинали и еще-таки между этим сходились в мамин уголок – перекусить или закусить и мамаша, во всех этих случаях, не только с прежнею заботою угощала своего милого баловня, а даже над куском его пирога нежно причесывала ему головку, искала в голове и целовала в лоб, называя его «шаршавеньким» и прочими нежными материнскими наименованиями. Но это все не так уже нежно клеилось, как в то милое время, когда маленький Вася лежал у нее на коленях и смотрел в глаза, и особенно далеко уже развилось от того сердечного времени, когда сынок лежал не на коленях только, а прямо около материнской горячей груди! Хотя в эту пору Вася еще не упрямился и с охотою выполнял просьбу мамыньки: ласково и нежно целовал ее; но часто уже, тотчас за этим, спрыгивал с лавки и упрыгивал опять куда-нибудь к приятелю-соседу через забор. Вот что было горько для мамы-баловницы! Очень было горько, что и самое прикармливание ее уже не так действовало на Васю, как прежде. И забывалось это сердечное горе только в те особенно нежные дни, в которые Вася почему-то более держался дома и с какой-то особенной охотою вертелся около мамы, слушал одного ее слова, помогал ей в домашних ее занятиях, был прыток на побегушках и даже с особенным старанием расписывал ключом ее лепешки и выставлял мастерские украшения на именинных пирогах и куличах; но эти дни были очень редки. Эти дни были перед разговеньем или большим праздником, пред именинами барина и барыни, или наконец перед балом и прочими торжественными днями, когда не только ничто в доме не спало, даже и не дремало, а было занято общей суматохой и беготней. Вот в эти-то дни Вася непременно вертелся дома и был как необходимое пополнение общей суматохи. А там опять залукивался к приятелям.

За мамой самое близкое существо для Васи сделался теперь брат его Ваня. Казалось бы, это странно? – ведь прежде было сказано, что Вася недолюбливал своего маленького брата. Нет, читатель, недолюбливал он не брата, а то, что его самого привязывали к братниной колыбели, и тем стесняли его волю и свободу, и даже мешали бегать и играть. Вот основная причина, по которой Ванька-скот делался противным для Васи. Тогда было совсем не так; тогда плохенький Ваня клюнется, бывало, носом и расквасит себе рыльцо, а Васю вдруг ни с того, ни с сего отстегают за это; зачем не досмотрел, да зачем допустил, да зачем еще неосторожно сунул брата в шею? «Не толкайся, не толкай его, бестия!» – приговаривает мама и еще-таки стегнет. – Ну, конечно, такая бестолковая система постегиванья и домашнего правления клала прямую вражду между двумя родными братьями. А доказательством того, что Вася и тогда любил своего маленького братишку, было и то, что он обрадовался появлению его на свет божий. Мы ведь помним, с какой одышкой прибежал он в баню – посмотреть на своего нового братца. Ну, а теперь – в особенности с тех пор, как Ваня перестал кувыркаться от ветру, стал твердо вставать на задние свои лапки и даже пробовал уже пускаться с братом в запуски, Вася с Ваней так подружились, – просто короче чем с Оленькой Почечкиным. Да и могло ли быть иначе? – из одной чашечки они ужинали молочко, часто под одну плеточку молились вместе богу, и вместе же поминали родителей своих, вместе ложились на одну кровать, вместе засыпали, обнявшись по-братски, и вместе же просыпались для игр и забав на целый день. Если и случалось, что один просыпался раньше, то это ничего не значило: проснувшийся от скуки тотчас запускал другому перо в нос, как в старые годы Азору, или, еще лучше, полезет чрез спящего и, будто нечаянно, сунет его коленкой в брюхо, – или, еще возбудительнее, если не было тут матери, то проснувшийся без церемонии садился верхом на спящего, как на собственную свою лошадь, и тот уже поневоле после того должен был проснуться. А этому только и нужно было, чтобы тот открыл глаза. Тотчас за этим начинается такое кошачье игранье, такая гладиаторская борьба с завороченными рубашонками, или такое веселое кувырканье по подушкам, что только перье летит вверх. И веселье это могло продолжаться просто целый день, если б заботливая о порядке мама не сгоняла их наконец с постели и не нарушала этого блаженства на время напоминанием о той другой, прошлой жизни, о которой говорилось так: «А тебе, большак, не пора ли учиться?» Вот это уж было скверно! За то блаженны были те дни, когда миновали праздники. Вася и Ваня чуть не кувырком летели с постели на двор, на улицу, на сеновал, на заборы, на крыши, к соседям, и всюду уже вместе – нерасстанно. Да если посудить да разобрать, так Ваня теперь так стал необходим для Васи, как правая рука. Затеет ли Вася строить какое-нибудь здание, здоровенный Ванька у него вместо лошади: такое везет чурбанье, такое воротит каменье, что просто любо-дорого посмотреть; затеет ли Вася змей пускать, ну кто же ближе, кто же лучше всех запустит? – конечно брат родной Ваня. Задумает ли Вася, по старой привычке, сыграть в-лошади, теперь вместо Азора, хоть на целый день можно запрягать Ваньку-скота, как свою собственную лошадь; да этот еще игривее Азора: тот только бежит, а этот и голову загибнет, как пристяжная, и лягается еще, как настоящая лошадь ближняя. Ну, одним словом – Ваня в глазах брата стоит уже гораздо выше Азора, и был самый необходимейший человек для всех затей и проказ. Между ними вязалась какая-та духовная связь. Вася был как учитель, смело преподающий брату всевозможные шалости и проказы; а Ваня, как послушный ученик, по словам мамы: «а ты слушайся брата-то старшего» – безусловно повиновался брату, даже в мерзостях и гадостях, и шел по тому факультету гораздо успешнее, нежели в старые годы Вася. Вася, решительно отделенный советами мамы от Ваньки-рыжего и Матюшки-разбойника, одинокий в доме, с Акулькой долго не мог резвиться в шалостях, а Ваньке теперь сполугоря можно было сделаться отличнейшим шалуном от брата старшего. Ваньку даже не забирала уже никакая благодетельная робость и на крышах: стоило только брату подзудить Ваньку к этому или наставить, как бы половчее туда забраться – а то ничего! все это можно – хоть на колокольню… Нужно ли, например, какую-нибудь штуку отколоть – отколет, или пакость устроить – живо устроит для братца Ванька лихой. Даже в самых размолвках и ссорах братских у них было больше кровной связи, нежели между чужими. В старые годы, если бы, например, Васю-забияку забирала охота задать теребачку маленькому соседу, то это делалось еще с опасением, потому что тот пойдет жаловаться к своей маме, та мама придет жаловаться к нашей маме, да еще и нахвастает, что, дескать, так и так: «больно обидел Вася моего маленького», – ну, а тут уж известно, чем все это оканчивалось!.. А нет, так старший брат заступится за обиженного, да самому Васе задаст такую потасовку, что Вася долго после того, сквозь все щелочки заборов, ругает «разбойником» старшего. Ну, а теперь с Ваней совсем не так идут дела! Во-первых, Ваня по летам не сладит с Васей и, вместо потасовки, всегда только протягивает ему шею; во-вторых, кроткий и мягкосердечный Ваня никогда и не жалуется на брата, а все теребачки принимает от него, как от настоящего своего учителя, веруя воистину, что брат учит его уму-разуму. А кроме того, часто случалось и так, что вместо жалобы, он же, милый, где-нибудь из-за угла еще и шепнет Васе: «смотри, вон мама с плеткой – спрячься скорее!» – и тем еще спасет Васю от излишних наставлений двухвостки! Во всех жарких схватках на улице лез за брата вперед и норовил уже, как комар, укусить противника сзади, или стащить за ногу с родного брата; а не то, так, стоя над ним, зальется горючими слезами, когда того дуют напропалую. Один только раз и бежал Ваня с поля битвы, один только раз – на ругачку Васи: «Зачем, скот, не помогаешь?» – ответил робко: «Боюсь, братец, – убьют»… Да и то, как только Вася с укором назвал его «трусишкой», то он дал себе рыцарское благородное слово – крепко стоять за братнюю шерсть и никогда больше не уходить. Дуй его, сколько хочешь! ничего: он был уверен в том, что это все за кровного братца. Ну, как же после того не сдружиться Васе с таким славным человеком? – Посудите.

Прежние отношения Васи к отцу тоже во многом изменились. Вася любил теперь отца уже не за то только, что тот по-прежнему таскал ему всякую дрянь в гостинец с базару. Теперь уже не бежал Вася к отцу с тем беззаботным нежным чувством, с которым бежал когда-то к отцу-баловнику, который брал его всюду, куда бы только ни вздумалось ребенку. С тех пор, как этот отец стал чаще и строже говорить, что вместо баклуш пора приняться и за дело; «учиться, нужно учиться!..» повторял он беспрестанно, и повторял это, как приказание, как закон отчий, – коротко и сурово, строго и неприветно, без ласки, без любви, без совета и даже без объяснений, в чем именно польза науки, и что в том хорошего из того, что уже сделано? С тех пор, как отец этот, до крайности добаловал Васю маленького, теперь круто и жестко повернул его в другую сторону, да стал чаще браться за плетку, и еще сам сплел для своего кровного сына, такую славную сыромятную, лошадиную здоровенную двухвостку, – с тех пор – чистая, святая любовь ребенка уже дрогнула! Я не хочу сказать, чтоб она умалилась, – нет! не умалилась, а стала уже помрачаться страхом; и всякое новое огорчение ребенку, а в особенности всякое частое посовывание под нос кнутовища со словами самого родного отца: «Понюхай-ка, чем это пахнет?» – все это имело громадное влияние на чуткую душу ребенка, и страх уже отчудил милого и приветливого Васю от отца!.. Сегодня и завтра вращаясь под этим гнетущим страхом, ребенок не только одной физической болью, а даже и умом и сердцем стал понимать, какие у него наконец тятя и мама! Он уже начал тонко чуять, как они суровостью своего нрава и решительною упрямою своею волею не давали сделать ему свободного шагу, и уже начали окончательно подчинять себе его резвую, шаловливую и своенравную волю, и начали подчинять ее не законно, – чрез сердечную связь детей с родителями, или через горячую родительскую любовь к детям, – а прямо какими-то дикими путями неистовой родительской власти, раболепного повиновения и наконец такого бесчеловечного страха, с каким дитя должен бояться только зверя и черта, а не отца и матери! Вот, вот, вот что рвало уже связи кровные между дитятею и отцом! Чуткое и нежное дитя, Вася стал уже сознательно понимать, какая разница между материнским мягкосердечием и горячею, но бесчеловечною любовью отца. Он теперь уже часто начал убеждаться в том, что маму можно не послушаться – мама только поворчит, а, пожалуй, еще и помолчит, из страху не скажет тяте; между тем как тяти не слушаться было решительно невозможно! У тяти завелась теперь вон какая новая, крепкая, лошадиная двухвостка, которая с одного взмаху внушает такое повиновение, какого и сам Василий Иваныч, ежедневными зуботычинами, не мог внушить околотням своим, казачкам Трошке и Мирошке.

К старым учителям своим Асафу Миронычу и Аскалону Иванычу, несмотря на все внушение мамыньки, Вася сохранил одно холодное уважение и сухую неприветную вежливость, как будто сердцем чуя, сколько они мучали его русской наукой. Он забыл даже, что учитель Асаф иногда очень рано отпускал его из училища-острога, а заштатный учитель Аскалон почти всегда играл с ним в козны, шашки и дураки. Все забыл Вася, отделившись от них временем, пространством и новыми житейскими заботами! Об отце дьяконе Вася сохранил одно только воспоминание: как, по субботам, с воскресной улыбкой и полной тарелкой, подходил к отцу дьякону и говорил ему ласково: «А вот мамынька блинков прислала, – помяните дедушков Кузьму с Семеном». – О Федоре-башмачнике он только и помнил, что был у него учитель Федор-башмачник, и что ему следует поклониться, когда тот издали кричит ему: «Эй, Вася, здравствуй!» Словом, если что ярко и памятно запечатлелось в душе ребенка, так это строго-важная фигура крестного учителя – первого, с которым он томительно проходил аза-ангельского и архангела-архангельского, и который, перегоняя его ребяческие быстрые склады, сам выговаривал ему твердо: «Будь благочестив, уповай на бога и люби его всем сердцем». Эта важная фигура крестного и теперь еще так ярко сверкала в памяти ребенка, что маме стоило только выговорить: «Поди-ка, никак вон крестный из деревни приехал», – Вася стремглав летел на двор, весело бросался под колеса идущего воза, издали протягивал и крестному руки и губы, и на важный вопрос крестного: «А что, учишься, крестник?» – отвечал животрепетно-весело: «Учусь, крестненький, и нониче еще все!» – Словом, это был тот полный образ наставника, который Вася сохранил в душе своей во всю жизнь.

Почему это было так – понятно без пояснения. Богобоязненный Федосей Лупыч на словах только говорил Васе, что без розги учиться нельзя, а между тем, глубоко уважая нежное детство ребенка, на деле этой розгой ни разу его не хлыстнул, и если был сухой, маленький прутик воткнут на верху, в щелку, так это собственно только для училищного порядка, как необходимость, внушающая настоящий страх к школе. Во всех же случаях, где Вася шел очень томительно и тяжело, крестный, как родной отец, всегда подавал ему сильную свою духовную руку, ясно подсказывал неясные склады и читанье, неясное и непонятное объяснял по своему крайнему разумению; отпускал ребенка именно в то время, когда видел тупость и утомление его; а после праздника всегда спрашивал его с заботой: «Что, братец, праздничек-то верно испортил у нас дело-то? не хочется, верно, читать-то? ну, ступай уж, завтра побольше прочитаем». И за этим тотчас, вместо ругачки, гладил ученика своего по голове или во спине, и говорил только ласково: «ну, ступай, Господь с тобой, а лениться все-таки грех». – И это последнее, хуже еще розги, прорезывало сердце ребенка и сильно действовало после нежной, но редкой ласки всегда важного и строгого на вид наставника. Вася еще чутче и глубже чувствовал, как грех лениться, и на другой же день, с особенной охотой, учился больше и прилежнее. Вот за что он так глубоко уважал своего первого наставника и учителя крестного!

Теперь мне остается досказать еще, в каких отношениях он был к последнему своему наставнику, к учителю петербургскому. Пожалуй, еще не поверят, или многим покажется странным, что к славному своему петербургскому дяденьке, в последнее время, Вася заметно стал холодеть. И в особенности стало это заметно с тех пор, как Вася раз по сто пересмотрел все его нагие картины и славные дворцовские планы, а еще более, когда вдоволь и за-глаза насмотрелся на все его ухорские, щеголеватые манеры и выслушал от него по десяти раз все, что занимало прежде ребенка, как неслыханная новость. Он даже перестал ходить к нему на верх, исключая урочных часов учебных, и в особенности с тех пор, как петербургский человек – все неудавшиеся самодвижные колеса и поршни, со словами: «черт бы их побрал», засунул наконец в печь и сжег. Разобщению с Васей помог и сам петербургский человек. Петербургский человек, вступивши враз во множество новых обязанностей: и ламповщика, и выездного лакея, и барского камердинера, и приказчика, и ходатая по делам и по присутственным местам, и письмоводителя по собранию, и наконец переписчика барских счетов и расходных книг, так мало имел времени, что по трое суток сряду говорил Васе: «Ну, брат, и сегодня нам с тобой опять некогда поучиться». Конечно это было Васе на руку, Вася был очень рад; но между тем, эта же радость и разрывала их занятия и прежнюю связь. А жаль! Всем нашим мастерам и подмастерьям ученого ведомства остается пожалеть о неудачном учительском поприще петербургского человека. Мы уже видели, как удачно принялся петербургский человек за свое новое учительское звание. Все русские педагоги сознаются в том, что петербургский учитель, как будто по чутью, ловко и кстати дал отставку старой славянской азбуке, вовремя удалил от ребенка непонятный псалтырь, разумно и кстати подсунул ему свои легкие, новые учебники, выключая неудавшуюся департаментскую грамматику, и наконец разумно и во время начал читать с ним те легкие басни и сказки, которые не только подманивали ребенка, а прямо приводили его в восторг. Но те же русские педагоги, мастера истинного дела просвещения, сознаются и в том, что петербургский человек, хотя и был хороший ламповщик, все-таки был плохой учитель. Этот плохой учитель вовсе не подозревал, что, кроме науки разума, есть еще другая высшая наука – наука сердца человеческого и его духовных сил, наука до того сильная и самобытная, что без нее и самое легкое начало есть то же, что здание без основания, что без нее наконец и самое плодотворное семя, не привитое к сердцу ребенка, отпадает от головы его, как пустоцвет… Мы тогда же заметили, что как только сделал петербургский учитель первый шаг к новому развитию ребенка, против него тотчас ополчились две грозно противные страшные силы в образе мамы и Ионовны. И конечно те, духовно, сердцем связанные с нежным возрастом ребенка, должны были взять перевес. Жаль, очень жаль! Но все-таки в смысле строгой истины – это случилось так. И петербургский учитель стал то же, что и всякий бездарный учитель приходский, уездный и гимназический, так же оканчивающий свое поприще и такие же пожинающий плоды!

Видели мы наконец, с какой тоскливой отрадой ребенок уходил от петербургского учителя к старой и глупой своей баловнице Ионовне. Теперь нам остается сказать, что бестолковую баловницу Ионовну Вася полюбил, в настоящее время, едва ли не более своей собственной мамы. Очень естественно: старуха не только баловала Васю и выполняла все его прихоти, а еще защищала его от материнских и отцовских побоев, то просьбами за него, то прямо самыми искусными прикрываниями всех его крупных шалостей. А ко всему этому, как вам уже известно, – в минуты скуки Ионовна так увлекательно рисовала ему свою заманчивую и бесконечную, как осенний вечер, живо-трепетно-волшебную сказку, что Вася, мне кажется, по настроению детей ко всему сверхъестественному, и другие семь лет все кидался бы на шею к Ионовне и все по-прежнему умолял бы ее рассказать ему сказку, если бы в душе его все прошлое не потеснилось наконец новым чудным образом, который так неожиданно наполнил все его существо. Этот чудный образ был для него сознательнее и ближе всех, кого видал ребенок пред собою прежде, этот чудный образ – была младшая дочь Василия Иваныча, Лиденька!

Вася помнил Лиденьку еще в то время, когда Вавилова жена, кормилица Лепестинья, приносила ее на руках в гостиную и бережно сажала на тот же ковер, на котором Вася играл с игруньей Жужуткой. Лепестинья всегда почти заботливо говорила ему: «Ты, Вася, не зашиби не как-нибудь, сохрани тебя Господи! нам обоим с тобой достанется за все!» – «Нет, тетя, не зашибу!» – отвечал Вася решительно, и затем, употребив в дело всю свою мешковатую ловкость, откатывался дальше по ковру, в виде чурбана, чтобы в самом деле не притиснуть собою маленькую барышню, которой Марья Александровна так нежно выговаривала: «Лили милек!»

Это первое знакомство Васи с Лидией в пеленках – еще более связала собою кормилица Лепестинья. Кормилица Лепестинья была родная сестра Марфы Семеновны, а посему, значит, и родная тетка Васи. Епистимия Семеновна, как видите, попала замуж просто на Вавилу дворника, а не за дворецкого, потому и неудивительно, что она, стоя на заднем плане, так стушевалась в огромной дворне, что ее вовсе не было заметно. Не роди она под случай и не сделайся барской кормилицей, мы с тобою, читатель, и до сих пор не знали бы о ее существовании, тем больше, что дворничиха и дворецчиха между собой как-то не ладили, и между ними мало было общего. Это не потому конечно, чтобы в них вовсе не было сестринского, близкородственного чувства, нет! – а тут было виновато проклятое чинопочитание. Дворецчиха, а к этому еще и ключница, и кофишенка, так была занята своим почетным званием и должностями, что сестру свою, к несчастию недавно еще приехавшую из деревни, называла не иначе, как «мужичка», или прямо «деревенщина», – чего конечно Лепестинья терпеть не могла. Лепестинья на это всегда почти отвечала азартно: «Ну а ты барыня верно стала? с какого это боку припека?..» На что Марфа Семеновна тотчас начинала доказывать, что хоша она и не барыня, ну а все-таки такое важное лицо при дворе, без которого решительно нельзя обойтись и господам, как без правой руки. «Экая фря какая! Легко ли! да!.. чего тебе!..» – с большим азартом возражала Лепестинья. После чего, конечно, Марфа Семеновна, как старшая в доме женщина, никак не могла уступать сестре своей скотнице. Марфа Семеновна, как женщина более образованная, хотя и не зевала на весь дом, однако не менее язвительно отвечала сестре: «Ну, да вот фря не фря, а все-таки разливаю чаи с кофеями, а ты вот чистишь с мужем навоз! да!..» Последнее доказательство было так оскорбительно для скотницы, что та начинала решительно реветь на весь дом: «Шкура, выдра этакая! коего ты лешего зазнаешься больно? Экая невидаль какая ключница! да я плевать хочу на твое чайничанье-то; я сама тебе старшая сестра, вот что! харкну да и только, не больно я тебя боюсь!» – И затем рассвирепевшая скотница действительно харкала на сестру свою и тотчас убегала к мужу своему Вавиле отжаловаться на Марфу, которая будто бы совсем уже согнала ее со свету вольного долой. После такой баталии сестры не говорили по целым неделям и решительно не хотели знать, что они родные сестры. Маленький же Вася между матерью и теткой играл какую-то посредническую роль. Он употреблялся, например, в таких случаях, когда Марфе Семеновне нужно было попросить у скотницы сливок к чаю, потому что Субботка ее оказалась стельной, или чашечку молочка, для скотницына крестника Ваньки, потому что субботкино молочко свернулось. Сам же Вася ходил к тетке в гостя только в таких случаях, когда ему хотелось полакомиться сметаной. К чести же коровницы Лепестиньи сказать, она, по словам бабушки Чудихи, была «только крутенька и ндравна, а на деле баба льготная и на сердце отходчива». Через час она забывала всякое оскорбление, через два готова была наснимать сестрице самых густых сливок, через три напаивала крестника своего Ваню молочком, как теленка, а через четыре, так великолепно окармливала племянника своего Васю сметанкой, как могут окармливать только самые гостеприимные московские тетушки племянников своих корнетов-конногвардейцев. В обыкновенном же быту Вася оказывал тетке такое же небрежение, какое оказывала ей и вся дворня и даже дворовые ребятишки: все конечно более уважали щеголеватую ключницу, Семеновну, нежели замарашку Лепестинью, которая и жила где-то там на заднем дворе, в скотной избе, с барскими коровами.

В настоящее же время, когда коровница Лепестинья заняла да такое почетное место, когда, вместо телушки Середнушки и прочих скотов, стала питать молочком своим кровную барскую дочь, когда она стала на голове своей, вроде короны или кадушки с мороженым, носить богатый бархатный кокошник, великолепно утыканный рыбьей чешуей с дынными семечками, да когда она стала накармливаться барскими обедами и напаиваться барским чаем, – мнение дворовых мальчишек и самой дворни о разжиревшей Лепестинье Семеновне совершенно изменилось. Сестры родные тотчас помирились, а даже частенько начали беседовать в детской или в девичьей около самовара. Грудная Лиденька, виновница такого жирного счастья Лепестиньи, тут же где-нибудь торчала на полу, в уголке, и к ней тотчас же командировали Васю, с просьбою, чтоб он поиграл с барышней и не давал бы ей кричать, да мешать им наслаждаться вполне беседами чайной и словесной.

Теперь ясно оказывается, что Вася был знаком с Лидией, еще с того нестыдливого возраста, когда единственная на ней рубашечка была вся заткнута за пояс. Сперва, конечно, Васю влекли к барышне одни только игрушки. У Лиденьки, например, не знаю для чего, свисток с погремушками, в который она не умела и дунуть; за то в него часто так задувал Вася, что сама нечуткая Лепестинья, и та переставала беседовать, бросалась на свисток и вырывала его со словами: «Ух, батюшки мои! оглушил! уши все прожужжал!» У Лиденьки была стройная гармония, которую Вася не только раздвигал по целым дням, а еще надолго задумывался над тем, что это там поет так хорошо, лучше самого Парамоныча? нельзя ли как-нибудь расколупать и посмотреть, как это там поет? У Лиденьки была кукла с каменной головкой, которую Вася так тряхнул о пол, что череп разлетелся правильно, по-медицински, на шесть отдельных частей. Впрочем, кормилица Лепестинья на вопрос Марьи Александровны: «Кто разбил дорогую ее куклу?» – ответила, что кукла сама разбилась, а что племянника ее, Васи, в это время не только не было в детской, а просто и духу его не пахло. – Ну, чего же лучше? Посудите: игрушки такие милые; Васю приглашают играть; да еще, наконец, за Васю же и заступаются, если он ломает их или бьет! Помилуйте, да на таких условиях и всякий из нас пошел бы играть, если б какая-нибудь тетушка-кормилица сказала ему: «Садись, племянник, за меня, играй; вот тебе полный бумажник моих дорогих игрушек, свищи во всю Ивановскую, ничего!.. просвищешь, так я скажу всем, что они сами просвистались!»… А ведь относительно к Васе эти условия были еще выгоднее, нежели для племянника, положим хоть кавалергарда. Васе, конечно, было приятнее играть с Лиденькой, нежели сидеть привязанным на сахарную бечевку, у колыбели Ваньки-скота; а к обычаям тетушки-кормилицы было гораздо легче привыкать, нежели к обычаям тетушки-двухвостки, о существовании которой – в виде наставника – племянник-кавалергард верно и не слыхивал! Вследствие таких заманчивых обстоятельств, Вася незаметно стал припадать на корточки перед Лиденькой и представлять перед нею в утешение разные свои штуки. Рассматривая подробно все ее новые игрушки, он также незаметно стал рассматривать и ее, как игрушку, сидящую в одной подоткнутой сорочке.

С детским любопытством разглядывал он осунувшееся старушечье лицо барышни, которое, не знаю почему, бабушка Чудиха называла собачьей старостью, а старушка Иониха, оспоривая, величала сухото́й. С детским удивлением поглядывал он на соломенные ножонки Лиденьки, на которых кожа лежала так же гладко, как широкие казачьи шаровары на тоненьких чиновничьих ногах. Как модный доктор, с особенною осторожностью брал он барышнин кулак, похожий на обглоданный мосол говяжий, и с самым зорким любопытством следил, как под кожею, надетою на кости вместо чехла, прыгает пульс. Ему, крепкому и здоровому, как Русь-матушка, даже странным казалось, что руки этой барышни опускаются, как плети, и ему даже очень неприятно было видеть, что брюхо этой барышни вздулось страшно, как пузырь. С особенной заботой сам он зарывал ее в горячий песок, и тогда ему сердечно хотелось вылечить больнушку от той болезни, которая по происхождению была французская, носила название аглицкой, а поселилась черт-знает-зачем в человека русского, и, что еще горше для Васи, в такого же маленького ребенка, как он сам!

Но вот пришло время, тетушка Лепестинья откормила наконец Лиденьку, и получила от господ своих в награду кокошник, в который очень хорошо можно было наряжаться на святках. Лепестинья, в присутствии Васи, посадила барышню на порог с собой, при расставании сказала ей на ухо, по сердечному обычаю кормилки: «Ты меня не знай, я тебя не знай». И после того с тоскою и материнскими слезами поцеловавши трижды ребенка, ушла опять в свою скотную избу – кормить телят. Но с этим обстоятельством отношения Васи к Лидии почти не изменились: новая нянька Антониха, еще дольше Лепестиньи, любила беседу за самоваром, значит – еще чаще упрашивала Васю и Акульку заняться с барышней. А тетушка Лепестинья и из скотной (а впоследствии и из дальней деревню) все также делила свое родное чувство пополам между Лидией и Васей. Всякое воскресенье пекла она, замешивая на самой лучшей сметане, непременно две лепешечки: одну – с своими праздничными поздравлениями и поцелуем относила к своей барышне, а другую – тут же, в детской, совала племяннику своему Васе. И сколько Вася ни рассматривал, у кого была лепешка больше, у него или у Лидии, всегда находил, что кружки этих лепешек были равны, узор один и тот же решеточкой, и всегда приходил к одному и тому же заключению, что тетушка Лепестивья ни на крошечку не любит свою барышню больше его.

В настоящую пору Лиденька была уже семилетняя девочка, по разговорам мамы и тети, очень умненькая, что Вася начал примечать и сам, сравнивая ее с прочими в доме детьми того же возраста. Притом же Лиденька теперь была не тот худой скелет с синими волосками по черепу и с страшными, большими, сверкающими глазами, глубоко лежащими в глазницах: теперь Лиденька, в сравнении с девкой-чернавкой, или Акулькой царицей Савской, была так мила собой, что Вася всегда посматривал на нее с особенным удовольствием, наконец так добра, что заговаривала с ним сама, давала ему даже одну из своих конфект и никогда не гоняла его от себя в то время, когда выходила гулять по двору. Мало того, даже когда старшие дети гнали его от себя: Анна Васильевна, например, кричала на Васю так: «Не смей с нами ходить, Васька, слышишь!» А лентяй-Илинька, который терпеть не мог Васю, даже часто толкал его в шею, приговаривая: «Пошел от нас прочь, тебе говорят! я папаше на тебя пожалуюсь, ска-атина! – что ты не понимаешь? он не велит нам играть с мальчишками! Пш-ел!»… И затем опять толкнет Васю в шею, – в это горькое для ребенка мгновение Лиденька принимала сторону Васи, Лиденька заступалась за Васю горячо, Лиденька даже кротко выговаривала детям:

– Ну за что вы его гоните, ненавистники вы эдакие! что он вам сделал? разве не грех вам будет за это: он такой же человек, как и вы, ехидные!

– Ну, да, такой, такой, как ты же! ты вот и возьми его с собой, да и играй с ним, а мы с этим скотом не хотим играть, чтоб папаша за него бранил еще вас.

– Уйдем, Вася, от них, – скажет бывало грустно Лиденька, и поведет Васю в другую сторону, и поиграют они отдельно, прихватив с собой для компании и маленькую Акульку, царицу Савскую, которая, по окончании курса в модном магазине, предназначалась быть служанкой Лидии.

Правда, что Васе, при всем желании угодить доброй барышне, было очень скучно играть с Лиденькой и Акулькой: Лиденька была еще очень слабенькая девочка, а Акулька и вовсе еще никуда не годилась. Лиденьку никак нельзя было кувыркнуть с салазок в снег, потому что Лиденька тотчас переламливалась, как благовоспитанная нежная барышня; а Акульку нельзя было даже тронуть и пальцем, не только лихо закатить снежком по уху, или как следует порядком – воткнуть носом в снег. Акулька была какая-то сомнительная племянница няньки Антонихи и потому тотчас с ревом отправлялась к тетеньке отжаловаться на Ваську-озорника, а тетенька Антониха, всегда стоявшая за Акульку горой, тотчас выбегала на крик, часто пошугивала за нее Васю, и при случае еще норовила принести на Васю жалобу маме: будто уж Вася вовсе не умеет нежно играть с благородными детьми, Акулькой и ее барышней, и будто уж у него все выходит с рыву. Мама, конечно, по должности своей материнской, часто потыкивала Васю за это в голову пальцем и приговаривала ему строго: «Не связывайся ты с этим навозом, сделай милость, не связывайся никогда! – они маленькие, неравно зашибешь еще как-нибудь барышню; что за игра с барской дитей? ступай, играй один, бутуз ты эдакой!» – Случалось даже иногда, что за Акульку водили Васю и к допросу: почему, так, у Акульки под глазом синяк очутился, да почему у нее нос расквасился, или тому подобная неприятность приключилась? – а Вася все отвечай! Словом, из всего этого выходила не игра, а черт знает какая-то катавасия, у которой хозяином был все-таки Вася. Так, что сам Вася, выведенный наконец изо всякого терпения, ворчал иногда про себе: «То приглашают – поиграй, говорят, а то уж гоняют… Сам черт их не разберет!»…

Часто, часто лихой Вася, поигравши бережно, как с стеклянными пузырьками, с Акулькой и Лиденькой, со вздохов посматривал на другой конец двора, где старшие барские дети, забравши с собой целую ораву горничных девок, кричали, визжали, шумели, хохотали, кидались снежками, или кого-нибудь катали, ловко кувыркая на повороте в снег. В эту минуту он даже ясно понимал, что Лиденьку с Акулькой старшие дети не принимают в игры собственно потому, что Лиденька и Акулька были окончательная дрянь: ни играть, ни бегать, как они – старшие, не умели; и что он, Вася, зевать и кувыркаться сумел бы не хуже какой-нибудь Аксютки-долговязой, а что касается до возни с салазками, или ловкого кувырканья в снег при повороте, то он прокатил бы их так лихо, как ни одна из этой горничной челяди, женского пола. Ему даже представлялось в эту минуту, что и самое Аксютку-долговязую он таким турманом спустил бы под горку, что ему, наверное, удалось бы рассмешить этим и Анну Васильевну, и Илиньку-лентяя. Он даже чувствовал в себе в эту минуту, что никакая Аксютка-долговязая ни за что не сумеет выкинуть такую залихватскую штуку, какую сумел бы выкинуть он, ловкий и сильный Вася. И все-таки он никак не решился бы уйти от Лидии или оставить ее одну; Вася помнил, что от стыда позорного, когда его толкали в шею и отгоняли от себя прочь барчата старшие, уводила его Лиденька! Вася знал и вперед, что всегдашней его заступницей против дерзости барчат старших, будет все та же Лиденька! Наконец Вася чувствовал, что всегда оказывающая ему привет и ласку, всегда дающая ему даже свои лакомства – была все та же маленькая, добрая Лиденька! Вот за все за это Вася никак не решился бы огорчить Лиденьку; за все за это ему хотелось усердно угодить ей и услужить. А сверх того естественная потребность обменяться с кем-нибудь детскою мыслью влекла его к сверстнице Лиденьке; и хотя Вася не был мастер поддерживать разговор и всегда отвечал не впопад и отрубисто, Лиденька все-таки вела с ним разговор, и говорила так складно и умненько, что Вася, смотря ей в глаза более, нежели с удовольствием, думал про себя: «А беспременно и я выучусь так разговаривать». И скоро, скоро он вовсе перестал сокрушаться о том, что старшие дети не принимают его в свою шумную ватагу.

Вот в какое время и в каком месте мой маленький Вася коснулся действительной жизни человека. Безобразные, дикие образы его прежних учителей, мудро и бестолково поучающих непонятному ребенка; строго-суровая фигура отца, неумолимо и бесчеловечно пришибающая плетью всякую резвость и проявление мысли в ребенке; великолепный петербургский учитель с пустой своей легкой методой, дико-варварской грамматикой и со своими умными чужеземными сказками; милая волшебница Ионовна со своими неестественными образами русских чудо-богатырей, наконец самая мама, беспрестанно только толкующая о том: то надо учиться, то долго учили, то не тому учат, то не бегай, то не играй, то не шали, то не болтай, то – одним словом – будь истуканом, недвижимым, не проявляй в себе никакого признака жизни, – все это, как неживое, нечеловеческое, неестественное – все это, как обветшалый, старый хлам морали враз отхлынуло от леденеющего сердца ребенка, когда этот маленький человечек встретил подобное себе живое существо, в образе Лидии; дочери своего барина. Враз отхлынули от него куда-то и прежние его друзья: грязные, сальные и ободранные, Матюшка-разбойник и развращенный Ванька-рыжий; и даже самый Оленька Почечкин, с которым они, как птицы, живописно висели на деревьях друзьями – и тот уже казался неудовлетворительным, потому что Оленька Почечкин, хотя и ласкал и угощал Васю яблоками и сладкими пирогами, все-таки так мило и понятно с ним не говорил, как мило и понятно начинает теперь с ним заговаривать умненькая барышня Лидия.

При первом сближении с Лидией Вася стал замечать около себя все новое и даже ново неизъяснимо приятное. Пробовал ли он осуществить теперь какую-нибудь детскую мысль, эта детская его мысль, как ответный звук струны, вся цельная отражалась в головке или сердце маленькой Лидии; задумывал ли Вася разрешить что-нибудь недоразумеваемое, это недоразумеваемое было уже решено маленькой Лидией, и она говорила ему все это так просто, как о самом обыкновенном, нисколько уже не незатрудняющем! Одним словом, Лидия хотя и моложе Васи была летами, но, вращаясь совершенно в другой светлой, образованной сфере, уже в понятиях детских была достаточно развита.

Вот, вместо прежних диких, суровых, неестественных и мертвых учителей, вот какого теперь живого учителя достал себе Вася! Посмотрим, что будет дальше от этой явной науки жизни.

Первые детские отношения Васи и Лидии, основанные на бессилии и малолетстве, на неуменье играть, как играют старшие дети, мало по малу начали скрепляться еще и другими, побочными, случайными обстоятельствами.

Раз, например, Васина мама, беседуя с нянькой Антонихой на лежанке в детской, о днях барских вообще, о Лиденьке в особенности, отозвалась в таких выражениях: «Ну, уж сказать правду-матку, те таки, ведь, порядочные визиты; ненавистники какие-то; жадные да скупущие; ну, а твоя, брат, барышня, матушка Антоньевна – не в похвальбу будь ей сказано – девка, брат славная! ей-богу, ей-богу! что мне?.. Вон еще уж с этих пор в ней видно все эдакое-такое, совсем не то, что в тех. Знать, недаром пословица говорится: «Человек не сорока, в одно перо не родится». Вот и одного отца-матери дети, а нет!.. не одного, верно, поля ягодка… Нет у нее там этого: гай да май, да в ус. Да в рыло всякого норовит. Нет! прескромница будет барышня, на разные манеры; я от души люблю ее, матушку. Да и какая-эдакая степенница, не вертопрашка, небось не улыбнется уж даром, не проронит слова на ветер! нет, шалишь! Те что́ перед ней? Просто, с позволения сказать, навоз. Только вон ведь и способствия имеют, что на девках ехать верхом, а то уж больше-то ровно ни на что! Разве вон мало барин кричал с ними за науку-то всякой кажинный день, – в ус не дуют, собачаты эдакие, и неймется им!.. Ну, а про эту, что и говорить: разумница будет барышня; я так от души люблю ее, матушку. А до книг-то вон, смотри-тка, какая падкая; так, брат, и спит на книгах, даром что вон клопик эдакой! Так уж это, вишь, ребенком, что ли, выходит?.. или это уж так Господь надразумит человека? Что ли?.. Бог знает это как».

«Э! да вон она какая!» – подумывает Вася, лежащий тут же на коленях у мамы и слушающий рассуждения о Лиденьке: «Вон что мамынька-то об ней говорит, а-а?.. так это, значит, ее можно и еще больше полюбить за это, когда она такая!»

Вася даже крякнул от удовольствия.

В другой раз Василий Иваныч, журя за уроки лентяя Илиньку, а с ним вместе и Анну Васильевну кстати, указывая торжественно на Лиденьку пальцем, закричал громко: «Вот бы вы, ослы большие, вот с нее-то пример себе брали! Вон она какая крошка! отчего же она все понимает? отчего она, как следует, умна? а?» Вася, который всегда страшно боялся покрикиваний Василия Иваныча, в этот раз не вытерпел, высунул из-за двери голову и, самодовольно поглядывая на раскрасневшуюся свою защитницу Лиденьку, подумывал: «Вот вам и раз! что, отбрили верно вас?.. ага! вот и знайте наших! Молодец Лидия Васильевна!»

В третий раз Марья Александровна напала на барышню-институтку за то, что та не так ответила ей какое-то французское слово, да так напала, что и институт-то назвала «дурацким». «Я не понимаю, – говорит, – чему вас там учили, когда ты слова порядочно ни можешь ответить?» Марья Александровна сердито указала пальцем: «Лидия, вон, и та лучше тебя это скажет… Говори, Лидия!»

Лидия пискнула по-французски.

Вася, вечно подслушивающий у дверей, так был удивлен этим французским писком, что даже подщелкнул языком и прошептал про себя, почесывая в затылке: «Как она лихо отдернула, и дылду-то большущую острамила! Ай-ай, эта Лиденька, какая, ей-богу! По-всячески говорит, даром что маленькая!» И по этим только двум словам нерусским он заключил о ее знании французском. И Лиденька в его воображении еще ярче стала выделяться от прочих детей.

После таких случаев, Вася, конечно, еще более заботился о том, чтоб угодить и понравиться барышне Лиденьке, которую так же все хвалили, как и его самого. После таких случаев ему даже более было приятно сидеть за классом у Павла Павлыча и выписывать именно такие ловкие и щеголеватые форты, которые в особенности нравились его барышне, Лиденьке. После таких случаев, самая рука его как-то ходчее ходила по бумаге, и так отхватывала длинные хвосты у добра, что маленькая соседка Лидия, поглядывая через руку, добавляла: «А ты меня сегодня перегнал?..»

А наконец, что решительно сблизило детей, это обыкновение дворни назначать своих ребятишек в услугу не только к тем барчатам, которые сидят еще на руках у кормилиц, в сомнительно-чистых пеленках, а часто и тем, которые будут еще родиться. Так и Васина мама, – как и всякая мама в минуту сердечной тоски о будущей судьбе своего родного сыночка-раба, – намекала сыну иногда в таких выражениях: «Вот вырастешь большой, и ступай-вон к маленькой-то барышне в приданое; она добрая такая барышня, бить-то тебя там и не будут… Вот и будет хорошо тебе за ней». А Вася на этого только мужественно покрякивал да думал: «Это так уж, мамынька, и будет, я уж знаю, что она будет моя барышня, я уж беспременно постараюсь – буду ее слуга». Вася даже подумывал было о том, чтобы намекнуть об этом самой Лиденьке, да пока сбирался, как бы это половчее выговорить, Лиденька назначила его сама себе. Смирная Лиденька увидала наконец, что прочих всех похватали: кому достался Трошка, кому Мирошка, кому Аксютка, кому Праксютка, а кому и Пишка с Манешкой полетели по две за раз в приданое: ну, а она за собой выбрала Васю да Акульку, царицу Савскую. Этим дворянским выбором Вася был до такой степени доволен, что с этого же вечера задумал, что ему следует непременно становиться за стулом своей барышни, когда она будет завтракать или ужинать, и непременно выполнять все ее господские требования, как выполняет их и сам тятя, за большим столом, за обедом. Ловкий Вася теперь не только напяливал сюртучишко, и на вопрос мамы: «Куда ты?» – заботливо отвечал: «К столу, мамынька». А даже, если не забывал, так и голову причесывал, что прежде делалось у него только в таких случаях, когда сама мама свирепо выговаривала: «Ширши-то пригладь; голова-то как овин, так копром и стоит, настоящий еж!..» А теперь не то: теперь он даже спрашивает у отца: куда следует класть хлеб за столом: на тарелку или на салфетку? и куда по-модному кладут ложку, с боку, или наверх прибора? Лиденька же, с своей стороны, как будто чувствовала, что услуга доставляет Васе такое удовольствие, придумывала еще от себя частые лишние требования и так нежно выговаривала: «Вася, дай мне, пожалуйста, кусочек хлеба; Вася, подвинь мне, пожалуйста, соль; Вася, дай мне чистую тарелку; Вася, налей мне, пожалуйста, стаканчик воды». И Вася тотчас выполнял все, чего она желала. Вася не только для этого учился у отца с особенным ярославским размахиванием ставить на стол маленькую детскую миску, или с особенным почтением, в виде покорнейшего слуги, подносить тончайшие ломтики хлеба своей барышне, он даже пробовал подвертывать тарелку с такой ловкостью, которой нарочно учился у дяди петербургского; а дядя петербургский видал, с какою ловкостью подвертывали тарелки при дворе. Дядя петербургский и служил у стола только два раза в год: на именины Марьи Александровны, за обедом, да на именины институтской барышни, на балу, за ужином, значит, он служил важно. Ну, одним словом: поднося с наклонением чичиковским, Вася всегда изгибался перед барышней своей, как параграф, а стоя за стулом ее, вытягивался, как восклицательный знак.

Лиденька это видела и понимала. При каждом Васином угощении водой, так ласково выглядывала она на него из стакана своими прелестными, темно-голубыми очами, как будто этот взор хотел выговорить нежно: «Благодарю тебя, Вася!» За этот один взгляд, Вася готов сам сделать все: за этот один взгляд, он готов был идти всюду; за этот один взгляд, своенравный и упрямый, даже гордый и грубый ребенок делался покорнейшим рабом маленькой крошки Лидии.

Мало того – он хладнокровно сносил всякие насмешки других детей; мало того – он терпел и переносил их злые и бесхарактерные выходки, вроде отталкивания от себя прочь мало того – он даже часто терпел побои от своей собственной мамы, за то, что он суется туда, где ему не-след, а еще пуще за то, что на него жалуются дети-барчаты! За этот добрый кроткий взгляд Лиденьки он перенес все, что может только выносить ребенок.

За то и Лиденька хорошо понимала все это; понимала и она привязанность к себе слуги своего Васи. Лиденька с своей стороны по-детски, что только могла, все готова была сделать для Васи.

Любил, например, Вася хорошо и гастрономически поесть, – Лиденька – при всем плохом аппетите – часто случалось, наложит себе полную тарелку соусу, пошевыряет в нем вилкой и так приветливо скажет: «Вася, возьми, это тебе». И Вася возьмет, уйдет в девичью, коридор, или буфет, и уплетет там целую тарелку соусу, – хоть и рукой, да все-таки вкусно, потому что это подачка его барышни. А за недостатком кушанья – смотря, в каком отношении его русский аппетит к соусу немецкому – еще и тарелочку лизнет разок-другой, если не смотрит на него отец. Любил, например, Вася частенько-таки и полакомиться, – Лиденька, получивши от маменьки раковинку варенья, или конфету и грецкий орех, непременно найдет случай пройти через темный коридор, где обыкновенно обитал ныне Вася, даже запоет еще, чтобы Вася издали заслышал ее походку и легкое пение, и всегда сунет ему что-нибудь в руку, приговаривая: «Возьми это себе, Вася, я не хочу больше сладкого», – а Вася подхваченное блюдечко вылижет, так чисто, как стекло, а конфету ловко опустит в карман. Любил Вася иногда послушать и хорошую музыку, кроме гармонии, – Лиденька сядет за фортепиано и с особенным старанием проиграет первую свою, твердую недурную экзерцицию, даже еще спросит у Васи, выглядывающего из-за двери: хорошо ли она исполнила свою пьесу «То-то-ти, та-то-ту?» Любил, например, Вася иногда послушать и хорошую книгу, Лиденька и это как будто понимала. Она часто говорила своей няне Антонихе: «Я сегодня не пойду гулять, няня; не хочется… Слушай, Акулька, я прочитаю тебе что-нибудь; слушай и ты, Вася, – ты ведь любишь слушать?..»

А Вася еще и добавит иной раз: «Почитай-ка, матушка моя, разумница-барышня; это лучше снежков-то будет, книжница ты моя, грамотеиха» да как нежно поцелует ручку у барышни-грамотеихи, что у Лиденьки еще больше припадет охоты читать.

И вот Лиденька прочитает Акульке и Васе, как проказница-мартышка, осел, козел, да мишка косолапый медведь вздумали сыграть какой-то квартет и сели под липку; а там еще как стрекоза пришла к муравью, и он ее и выгнал, и как осел велел соловью поучиться петь у петуха, и все эдакое смешное, что напечатано в книжке крыловской. Лиденька иногда и портрет Крылова показывала, на первой страничке, Васе и толковала им с Акулькой: кто был этот Иван Андреич, и где он жил. Туг же прописано было и где родился-то он, и как его любили все дети в Петербурге и называли все «дедушкой». А нянька Антониха от себя еще попросит, чтобы золотая барышня-грамотеиха прочитала и ей из крыловской книжки то смешное место, где мужик Демьян угощает ухой другого мужика, а тот уж не хочет и божится, что не хочу. Вася только фыркает носом и удивляется, что мужик не съел всего: «Дурак мужик, думает он: от какой ухи-то ушел, на что рассердился? – незнай».

А тут вдруг Лиденька как будто обрадуется чему-нибудь и скажет: «Ах, Вася, постой, вот еще хорошая книжка, – я сейчас схожу за ней».

И Лиденька вдруг встрепенется птичкой, и живо – откуда и живость возьмется – тотчас побежит весело, и с улыбкой принесет из папенькиной комнаты другую большую книгу, которую написал Пушкин. И, улыбаясь приветно Васе, так весело заговорит:

– Вот, Вася, хорошая книга-то; а ты послушай-ка, что в ней написано. – И Лиденька отвернет страничку и бегло и четко прочитает что-нибудь сама, а потом тотчас и прибавит, вот тут, так еще лучше есть написано, – вот и сейчас найду тебе… На вот, прочитай… И Вася прочитает сам: как сети притащили мертвеца, а дети пришли к отцу, сказать ему, а он пошел да столкнул мертвеца-то в воду, а мертвец-то пришел назад ночью. – Чудо, как страшно! и хорошо читать: складно да понятливо. А тут еще и нянька Антониха, коротко познакомившаяся через барышню-грамотеиху с поэзией Пушкина, услышит, как дети читают оглавление книги и попросит, чтоб они беспременно прочитали ей «Пророка». Глубоко уткнет Антониха свой нос в книгу, понюхает даже табаку для понимания «Пророка», но прослушавши только в половину, скажет: «гм!..» и затем подумает: «ну, это оченно хорошо; жаль только, что непонятно». Лиденька и сама чувствовала, что это непонятно, а поэтому тотчас, как ветерок, зашевелит листочками и как можно скорее найдет или «золотую рыбку», или мертвую царевну, ну что-нибудь любимое понятное для Васи.

Васе так понравился Крылов и Пушкин, что Вася что ни прочитает в этих книгах из понятного, тотчас спишет себе на бумажку да и выучит, чтобы после рассказать это Лиденьке, – за то, будто бы, что Лиденька и сама иногда выучивши что-нибудь из пушкинской или крыловской книжки, да сама так хорошо и толково высказывала Павлу Павлычу, особливо о том, как «птичка божия не знает ни заботы, ни труда».

Так Васе понравилась крыловская стрекоза – и стрекозу он списал и выучил; понравился Васе пушкинский «Мертвец» – и мертвеца он списал и выучил; понравился ему «Гусар», – ну, гусара не списал: велик гусар, терпения недостало; но за то все-таки по книге выучил. «У лукоморья дуб зеленый» тоже сбирался было списывать, да это выучилось само без списыванья, потому что место это так часто читали, что и книга в этом месте сделалась как копченая, да и сама Акулька воткнула в это место со сна сальный огарок, в виде заметки, так что вовсе не трудно было находить это место, как паспорт по печати. И все это Вася разучил так твердо, как по нотам, то есть на третьей строке делая голосное ударение, как будто через две сажени на третьем ухабе, – словом, как обыкновенно читают стихи дети, не понимающие смысла, а желающие только звуков и рифм; да читают чиновники губернского правления, до столоначальника включительно, да барышни из уездной глуши, да сидельцы модных магазинов, да ребятишки уездного училища, да еще наша покойница модистка Надина. Вот и все. Списал Вася из Пушкина также «Бесов» и все эдакое страшное, да хорошее!

По правде сказать, эти сказания о чертях и мертвецах не совсем были по нутру богомольной няньке Антонихе. Антониха, вступая в разные рассуждения с барышней своей грамотейкой, тоже иногда, как Иониха, подговаривала и ей прочитать что-нибудь из божественного; однако здесь нравоучения Антонихи оставались уже совершенно втуне. Умненькая Лиденька была не то, что простой Вася; она тотчас находила самые основательные причины и самые умные отговорки. На докучливое надоедание няньки, она сразу отвечала, что по-Васиному она читать не умеет: «Павел Павлыч, учитель, так меня не учил!» Если же нянька распространялась о том, что этого быть не может, чтобы Павел Павлыч, такой умный человек, не доучил ее барышню по-божески, – на это Лиденька тотчас приводила в доказательство самое маменьку и доказывала решительно, что ей сама мамынька говорила, будто по-Васиному читают только в церкви дьячки, а в благородных домах нигде не читают, и учиться там читать вовсе не нужно! Если же нянька Антониха опять и на это распространялась так, что в благородных домах так же молятся богу, как и в церкви, то Лиденька уж наотрез утверждала, что о чертях ей непременно нужно знать к завтрашнему дню, потому что это задал ей наизусть учитель Павел Павлыч, – а учитель Павел Павлыч верно знает, что нужно и что не нужно задавать. А о мертвецах ей непременно нужно знать к сегодняшнему вечеру, потому что сам папаша ужо заставит ее рассказать ему о мертвецах: «Папаша ведь любит, няня, чтоб я ему рассказывала о мертвецах», – добавляет убедительно барышня-грамотеиха. Ну, конечно после того Антониха должна была замолчать: Антониха очень хорошо знала, что любит и что не любит папаша. И уж только в утешение разве себя иногда говорила: «Ну, я пойду к старому барину, попрошу прочитать про божественное».

После того, как учитель Павел Павлыч и сам папаша как будто сговорились заодно с чертями и мертвецами, поневоле Антониха должна была уступить требованиям большинства.

Занимаясь слугой своим, Лиденька сама иногда прослушивала у Вася все это страшное да хорошее, и даже часто, как будто нечаянно, еще и спрашивала Васю: «Ну сегодня расскажи ты мне, Вася, вот какие стихи – «Бесы». – И Вася на заданную тему рассказывал бесовские стихи, как лавочник большого магазина, гораздо хуже тараторки-скороговорки, покойницы модистки; а Лиденька все-таки оставалась им довольна, поправляла его по книге и даже в заключение иногда приговаривала: «А ты, Вася, хорошо будешь читать стихи когда-нибудь». Так была занята маленькая Лидия образованием своего слуги Васьки.

За то уж и Вася ни в чем не отказывал своей маленькой госпоже: сложение ли на одну цифру попросит Лиденька сделать для себя – Вася разрешит и растолкует, несмотря на то, что сам ничего не знал, да еще и недолюбливал сложение; страничку ли «азов» попросит барышня написать для Илиньки-лентяя – Вася забудет на это время, что и в шею его толкает Илинька-лентяй, тотчас напишет «азы», задолго до прихода учителя, да еще такие борзые, с такими закорючками, что Павел Павлыч, ничего не подозревающий, откуда все это берется, еще и расхвалит Илиньку и добавит: «Знаете ли, еще классика-с два попишите эту буковку, да и новую можно начать, – у вас и рука сегодня слабодная такая… Вот как бы вы всегда так, как сегодня, приготовлялись к моему классу, это было бы хорошо; а то раз напишете, да другой ничего не напишите, – ну, и выходит нехорошо. Сестрица-то вон ваша – хоша у нее и маленькие урочки, – а все-таки она всегда приготовляет все, что нужно! у нее вон нет там этих отдыхов – она без перемежки учится, а вы вечно с отдыхами, да перемежками… а ведь это очень нехорошо; это знаете, как вредно для детей – не писать того, что задает учитель. Это все показывает, что вы… того, знаете… немножко оно… полениваться изволите, сударь, Илья Васильич. Это у вас называется – ленцой. Это, знаете, вон, он… папенька исправит…» и т. д. (очень длинное рассуждение). А Вася от всей этой катавасии в восторге. Мало того, Вася за свои собственные успехи желал бы, чтоб не его хвалили, а все только его барышню Лиденьку. Мало того, все свои способности он готов был подарить ей. Мало того: все, что он ни имел, наконец, из вещей и игрушек, – все он перетащил в детскую и подарил ей. И этого всего мало: от уроков своего дяди и тяти, Вася сделался большой механик и строитель, – и что же? – все, что он ни придумал, все что он ни построил, все подарил ей! И скворечницу, раскрашенную по своему вкусу, подарил ей; и толчею, которая стучала, подарил ей; и кузницу, мехами дующую, подарил ей; и дюжину стульев из карт, наклеенных для кукол, и стол, склеенный из занятого у дяди без спросу картону – подарил ей, и зеркальце, склеенное куклам – подарил ей; и шкап для кукол – ей; и первую, красками нарисованную картинку подарил ей, – и все – ей и ей!

И дошел Вася, наконец, до того, что стал забывать и дяденьку и его когда-то милые петербургские уроки. Дошел Вася, наконец, до того, что сама мать стала говорить ему, чтоб он не вертелся беспрестанно в детской и не надоедал бы детям: «Ты, – говорит, – простой, а не барчонок, барыня увидит тебя там, сердиться будет. Слышишь, что ли?» – и при этом мама обыкновенно пальцем постукивала Васю по голове, или тыкала в грудь или плечо убедительно плотно, словом так, как обыкновенно тыкают всегда русского простого человека, чтоб отдать ему построже приказание. Ничего не бывало! Вася и слышал, да не слыхал; а хотел бы может быть послушаться, да не слушалось; и пробовал было не ходить туда день другой, занимаясь с Матюшкой, Ванькой, или собаками, да как не пойдешь? – сама Лиденька, то в окно поманит его рукой, то на крыльцо выйдет, и если он играет у амбара, так нежно выговорит ему: «Вася, пойдем читать» – а Вася, сам не знает, как, но опять внезапно очутится в детской. И дошел Вася до того, что перестал слушать и мамыньку со всеми ее строгими потыкиваниями, и вечно бы он шел к своей барышне Лиденьке, да слушал Лиденьку, да читал с Лиденькой!

Но как все это совершалось в детской, в присутствии других детей, то старшие конечно этим тотчас воспользовались, и при всяком удобном случае, незлобиво, но все-таки, как дети, без разбору и безжалостно, очень жарко допекали Васю. Ненависть же старших детей к Васе и Лиденьке была очень основательна, – по их понятиям, Лиденька, например, хотя и дружна была с братом Илинькой, но беспрестанно останавливала его и Анну Васильевну, и даже если Анна Васильевна делала что-нибудь слишком уж открытое и ухорское, что и горничной девке не совсем прилично, – то Лиденька тотчас жаловалась на нее маменьке или папеньке; а мамынька, или папенька, призывая Анну Васильевну и читая ей беспрестанные родительские наставления и нотации с прикрикиванием, ставили ей в пример ту же самую Лиденьку. И Анна Васильевна, выходя оттуда в слезах, не могла утерпеть, чтоб не сказать: «Шиловка этакая, прихвостница; ябедница долгоязычная, помни ты это у меня, я тебе это отплачу!»

После этого, само-собою разумеется, хотя по благородству души, доброте сердечной и забывчивости детской, Анна Васильевна и не отплачивала сестре, но все-таки ненавидела ее, не была с ней дружна, и как мы уже видели – если нужно было устроять что-нибудь ухорское или разухабистое – даже и отгоняла Лиденьку вместе с Васькой, чтобы та не видала ее проказ и не могла на нее ябедничать маменьке.

С другой стороны папенька и мамынька, беспрестанно наказывая Илиньку за леность, к несчастию Васи, ставили того же Васю в пример Илиньке, отчего, само собою разумеется, Илинька в свою очередь возненавидел Васю и даже часто сердился на сестру Лиденьку, что она его ласкает и еще за него заступается. А из всего этого выходило, что Илинька с сестрой Анной Васильевной составили заговор против Лиденьки и Васи и при всяком удобном случае смеялись над ними. Они представляли, например, как Вася стоит за стулом Лиденьки, и Лиденька оборачивается к нему с лаской и просит его: «пожалуйста»; даже Васю прозвали в насмешку: «эй, ты, пожалуйста! пошел вон!!» Они представляли очень натурально, как Вася через плечо заглядывает в тарелку к Лиденьке, чтоб словить скорее соус, или что там лежало послаще; представляли даже, как он фыркает носом, как он сморкается, обтирает об сюртук пальцы; передразнивали, как смешно говорит он: «Чать, таперича, сиводни, смотряй, оп пол этого… я того…» и пр. Не щадили даже и его новых лакейских достоинств бессовестно представляли, как он с ярославским размахиванием подносит кушанья, или с петербургскими манерами подвертывает тарелку на стол: в самом натуральном виде представляли, как Вася будто бы легко вытирает тарелку полой или рукавом в коридоре и еще натуральнее и легче вылизывает ее в буфете. Самым неблаговидным, неблагородным образом уверяли Васю, что он украл или съел один пирожок, между тем как повар Анхимыч сегодня четвертого пирожка, на порцию Жужутке, и не думал отпускать, – отпускал только три, для детей. Часто доводили Васю до слез тем, что ощупывали у него карманы, отыскивая пропавший пирожок и заставляли его религиозного, напрасно грешить и божиться. А к этому еще самым нахальным манером Илинька-лентяй взъерошивал у него гладко-причесанные волосы, или бессовестно сминал кок, сегодня очень похожий на кок питерского дяденьки; а в дому еще Анна Васильевна подкрадывалась сзади, зашпиливала у Васи полу сюртука и, как будто на посмеяние всем, выказывала заштопанные с зеленой заплатой штанишки; ну, словом, ни платьем, ни прической не дадут Васе и пощеголять. А наконец, – что уже было всего горше, – выдумывали на Васю, что он сломал какую-нибудь игрушку, разбил какую-нибудь вещь, и при этом конечно поднимали как можно больше шуму, крику, пускали в ход жалобы няне, или кому-нибудь, кто был в детской. На шум тотчас приходила Васина мать и, несмотря на заступничество Лиденьки и поручительство в том, что Вася решительно не виноват, вытаскивала сына в сени, даже бесчестно толкала в шею, а иногда так даже дирала и за волосенки, и всегда уж при этом бранила по-бабьи самыми жесткими словами, приговаривая: «Я тебя давно просила, чтоб ты не совался туда, куда не след тебе соваться, шишимора ты этакая! они голову-то оторвут один другому и на тебя скажут, а я отвечай за тебя, сибирник ты эдакой! Я отучу тебя от этого, каторжник ты! у меня не будешь лезть туда со своим носом, фуфлыжник[23], – ишь повадился!..» И часто мама принималась так отучивать Васю, что Вася в самом деле дня два помнил, что ему не велено туда соваться с носом, и даже давал себе слово не ходить в детскую к детям барским никогда!

В это время ярко представлялись ему все насмешки детей, все их на него покрикивания, все их выживания из детской, все их маленькие хитрости – опутать, подвести и предать его в руки строгой мамыньки.

Казалось бы, что эта жестокая школа должна была совершенно отвратить Васю от детской – ничего не бывало! Лиденька так хорошо читала, Лиденька так ясно рассказывала, Лиденька наконец так горячо заступалась, что Вася все забывал – и Вася опять, и опять шел к своей барышне. Он знал вперед, что ему стоило только туда показаться, Лиденька тотчас сама с сожалением спросит: «Что, Вася, мать-то бранила тебя за них? экая старая!.. Но грех ей разве будет и не жалко? бедный ты, бедный Вася! – И при этом так нежно взглянет на Васю, что Вася в самом деле представит себя без Лиденьки бедным Васей и сироткой. – А все это Анюта, да тот болван, лентяй, – не делай ему вперед ничего за это. И как это им, ей-богу, хочется жаловаться, просто бессовестные дети! Пойдем, я прочитаю что-нибудь тебе».

И вот из всего этого выходило только то, что эта суровая школа приучала ребенка к терпению, к неутомимому преследованию какой-то темной идеи, которая влекла его к Лиденьке и наконец благодетельно действовала тем, что выправляла его манеры и слог, и он завтра же переставал говорить: «Севодни, чать, таперича, он мыл, ты дискать, я знаете этого… а вы знаете того… ну, оно как следывать и сойдется таперича».

Однажды Марье Александровне вздумалось как-то нечаянно пройти на антресоли в детскую и взглянуть, что там и как там, – словом, не нужно ли ей, как барыне шугнуть Антониху за беспорядки, нечистоту, детские запахи, и прочие домашние мелочи? – Оказалось, что шугать на этот раз было не-за-что.

В детской, под надзором Антонихи с чулком, сидели Вася с Лиденькой и что-то важно спорили. Марья Александровна вошла неожиданно и вдруг, и так же вдруг и неожиданно спросила: «Что вы тут шумите?» – Вася вскочил и перепугался. Ему представилось, что его, по словам мамы, сейчас истребит Марья Александровна в детской. Скажет только одно ненавистное для Васи слово; «пошел ты вон!» вот и только; да так истребит, чтоб и духу и не пахло, истребит навсегда, и тогда, – прощай и Лиденька, и хорошие книжки Пушкина и Крылова! А Вася очень-таки начал полюбливать Пушкина да Крылова.

Но Лиденька не испугалась нисколько; она даже не вскочила со стула, а так простодушно, как дитя незапуганное, дитя в полном смысле этого слова, лежа локотками на столе, приподняла только головку и тихо сказала:

– Задачу, мамынька, делаем.

– Задачу?.. покажи-ка, что такое?

Марья Александровна даже удивилась, что маленькая семилетняя Лидия, ничего еще не смысля, делает уже у Павла Павлыча задачу.

Лиденька встала и подала доску. Вася взглянул на Марью Александровну – и ожил, потому что на лице Марьи Александровны тотчас нарисовалась та приятная улыбка, с которой она, бывало, так приветливо ласкала его когда-то.

– Это кто же делал? – спросила она поласковее.

– Вот он, мамынька!

И Лиденька торжественным взглядом и пальцем указала на Васю.

– Видишь, как хорошо он делает! – Марья Александровна показала даже Лиденьке доску аспидную, как будто та ее не видала. – Вот, я всегда вам говорила, что он умный будет мальчик, – вот и ты учись у него.

При этом Марья Александровна не вытерпела – гладнула разок выпрямившегося в струнку Васю.

– Да он это мне и сделал, мамынька, сложение на одну цифру. Павел Павлыч, русский учитель, задал мне к завтрему.

– К «завтра» говори, Лидия! Что за «к завтрему»? Говорить совсем не умеешь! – сказала нервная мамынька, которую потревожило одно русское слово, выговоренное не так, как привыкла говорить его она сама.

– К «завтра», мамынька.

– Да, конечно, – вот так и нужно говорить.

Марья Александровна полюбовалась еще на доску, на которой, истинно по-арабски, было написано косым столбиком: один, два, три, а внизу, под чертой, подписано – шесть, и тут же азбучными крупными буквами написано было: «сума», что в переводе на богатый арифметический язык означало «сумма».

– Все это хорошо, – сказала с удовольствием Марья Александровна, – только шуметь не следует; занимайтесь, чем хотите, только без шуму.

И Марья Александровна, после наставления родительского, повернулась и ушла.

Марья Александровна была очень довольна нынешней ревизией своей детской. Да и в самом деле, чего же больше? – умная Лиденька занимается умным делом; Антониха не растрепана, не заспана, а сидит тут же для порядка и надзирает, в детской ничто не раскидано, все прибрано, потому что не было главной челяди. И так как теперь даже не производилось чтение Пушкина и не присутствовали тут не Аксютка долговязая с гороховым брюхом, ни прочие девчонки с засаленными платьями и грязными ногами, то и запах самый был еще сносен, так что Марья Александровна не велела даже ничего и выкуривать здоровой сосновой смолой. Одно, казалось бы, нам немного неловко, что ее родная дочь сидит с дворовым мальчишкой: ведь другая мамынька – сознайтесь – непременно велела бы выкурить и Васю, как имеющего дурной запах в другом смысле. Но здесь должно сказать, что Марья Александровна была женщина отнюдь не простая: она очень хорошо понимала, что это только казалось неловким, а в сущности выходило иначе, и, по рассуждениям барина, ровно ничего не значило. Словом, Марья Александровна была сама женщина образованная; она часто любила рассуждать по поводу воспитания, и относительно детей своих выводила свои собственные правила, за неимением у нас хороших русских правил печатных. Плюя на всех этих Амабелей-Тастю, Эджевортов, Песталоццов и прочих великих учителей и воспитателей, о которых русская барыня и не слышала от роду, Марья Александровна составляла свою систему воспитания, состоящую, в главных началах, из похвал с конфетами, за уроки выученные, и из побранок болванами и прочими легкими наставлениями – за незнание урока. Мамынька совершенно была убеждена в том, что самое лучшее возбуждение детей к учению – это платеж им по три копейки серебром за каждый отлично выученный урок, самое высшее наказание благородному ребенку то, что его не возьмут сегодня кататься, – вот и только. Что же касается до нравственных выводов этой маменьки, то, по ее мнению, чистоты, хорошего запаху и присутствия спящей няньки в детской было очень достаточно для детей. Да и откуда, в самом деле, возьмутся пороки? Нянюшка Антониха, кажется, женщина самая беспорочная; все наставления барыни она выслушивает со вздохом и молитвами; слишком страшного на сон грядущий маленьким барчатам своим не рассказывает; больших всегда накармливает так исправно, что они изволят почивать часов по девяти, напропалую; а наевшись гороху или щей людских втихомолку, те и другие никогда на няньку не жалуются. Всевозможные мерзости могут устраиваться в глазах ее, и Антониха не беспокоит ими барыню, не раздражает мамыньку лишней жалобой. Правильному и благовоспитанному русскому языку, как видите, Марья Александровна учит детей своих сама! Для иностранных языков в соседней комнате живет гувернер. Для танцевания ездит по три раза в неделю первый в городе танцмейстер, и даже для закона божия ходит раз в неделю священник, когда не его неделя. Чего же им еще? «Рожна разве, прости, Господи!», – как говорит мамынька.

Относительно же первоначального воспитания маленьких, в том числе и Лидии пока, Марья Александровна была женщина самого деликатного свойства и самого тонкого понимания этих вещей. В первом детском возрасте, особенно в пеленках, она сама заботилась так просто воспитывать детей своих, чтоб никоим образом не дать им (до известного возраста) и тени понятия о том, что они господа, а те рабы, это видно было даже и по постелькам и по пеленкам, в которых их носили; мало того, она заботилась, чтобы никакими манерами не дать детям ни малейшего понятия о различии полов. Вот до какой простоты и чистоты воспитывала детей своих Марья Александровна! Лиденьке, например, смело позволялось (пока еще) играть и с Васькой, и с Трошкой, и с Мирошкой, и с кем угодно, потому что, по мнению Марьи Александровны, Лиденька была еще крошка. Вот старшим детям играть с Трошкой и Мирошкой не позволялось. Нет! старшим даже при отпуске гулять говорилось всегда почти так: «Извольте взять с собой девчонок, а с мальчишками у нас не сметь и думать связываться, – слышите, господа? Анна-душа! слышишь, что я говорю?..» Так у Марьи Александровны, как у заботливой матери, был совершенно другой взгляд на вещи. Она даже любила иногда, по поводу воспитания детей своих, рассуждать с учителем Павлом Павлычем и с гувернером своим, французом, которые, конечно, ей дакали и совершенно во всем с нею соглашались; даже, в порыве доказательств, она говорила им утвердительно, что относительно детей своих на нее находит род какого-то вдохновения, и у нее даже есть какое-то тайное предчувствие, что ее система есть самая истинная система воспитания. От полного удовольствия, что она первая открыла эту истинно систему воспитания, Марья Александровна всегда при начале речи зажмуривала глаза и с каким-то особенным наслаждением выговаривала: «А все заключается в том; чтобы ребенка сделать в понятиях, как ангела. Вот и все воспитание! От матери ничего больше не потребуют – ни отечество, ни бог, – доведите только дитю до того, чтоб понятия его были как у ангела! Вот и только!» – Как Марья Александровна детей своих переделывала в ангелов – это неизвестно: и были ли они похожи на ангелов – то мы уже видели, особенно относительно дворового их мальчишки Васьки.

Теперь остается досказать только то, что настоящим занятием Васи и Лидии Марья Александровна была так приятно удивлена, что пошла тотчас рассказать это Василию Иванычу намекнуть ему, что это все плоды ее, благодетельной для человечества, системы воспитания, и что – вот наконец, как хороша эта система воспитания, которую Марья Александровна первая выдумала сама, и теперь же готова открыть всем своим знакомым, начиная с семейства братца ее, с генерала Г.

После настоящего случая, Вася как будто получил новую отвагу: он еще меньше стал слушать то, что говорила ему мать – о каком-то различии или расстоянии между ним и Лидией. С этого же дня еще безопаснее стал похаживать Вася в детскую, играть и беседовать с своей милой барышней. Из угождения к ней, он не только стал заботиться об изменении своих мужских, жестких привычек, а прямо готов был просить маму, нельзя ли его и переделать-то в девушку, хоть в какую-нибудь Акульку, чтоб можно было и спать-то в той же детской, возле кровати Лиденьки, как валяется там Акулька, царица Савская. Теперь ему смерть как захотелось играть в куклы, шить и кроить из карт шляпки, из перчаток башмаки, а из лоскутков всевозможные кукольные фасоны, которые, как нам известно, у детей еще вольнее и замысловатее, нежели строгая парижская мода. Словом, после описанной встречи, Вася полез в детскую так же смело, как лезет в общество гость-семинарист, вышедший из учителей духовного училища в секретари, а, пожалуй, и в советники, и желающий, во что бы то ни стало, втереться в высший губернский круг.

Но Лиденька, как ребенок, после каждого серьезного дела превращалась опять-таки в ребенка, и очень часто говорила Васе так: «Будет, Вася, делать арифметику – скучно; пойдем, поиграем».

Часто, даже от второй строчки Пушкина и от четвертой самого Ивана Андреича, Лидия вскакивала живо и говорила Васе: «Ах, пойдем-ка, я покажу тебе очень хорошую штуку; у меня есть теперь новая кукла – Николай Василич. Он судья-исправник, я его сделала из деревянного солдата. Ты помнишь, у меня валялся там курносый солдат, без руки-то?.. Да помнишь, ты еще шишечку-то отломил у него на военной-то шляпе? Илинькин солдат-от; помнишь, еще Илинька прибил тебя за него – брать-то вперед не велел… Ну, вот это он самый и есть! Пойдем, посмотрим!»

И оттолкнет от себя Лиденька детского своего собеседника Крылова, дернет за рукав неповоротливого слугу Ваську и живо побежит заказывать ему исправника-судью, прочие свои чурки, представляющие офицеров, и залепечет весело:

– Я сшила ему фрак и подделала из тряпочек ручку правую – подыматься может; поди-ка, посмотри, какой славный вышел исправник, теперь и на солдата совсем не похож!.. Я вот, как пойду к маменьке, и выпрошу – там есть у нее пустая, из Казани выписанная, головка, да из нее и приделаю жену Николаю Васильичу.

– А как мамынька-то не даст вам куклу-то, так мне уж скажите: я вам из чурки сделаю деревянную исправничиху-то, вам уж хорошо сделаю, только скажите, Лидия Васильевна! – говорил Вася, приосанивался и кряхтя, как будто чувствуя, как бы он лихо отделал деревянную жену исправника для своей барышни.

– Нет, Вася, ведь вот что: деревянная-то не хороша выйдет – жестка больно, платье-то трудно нашивать на нее да и лицо-то не такое уж выйдет хорошее, как там, у маменькиной пустой головки, – там очень хорошее лицо, да и тельце-то мякенькое выйдет… Я няню попрошу; она мне и сделает мякенькую исправницу. Николай-от Васильич мужчинкой наряжен – ему ничего и жестким быть; а она-то девушка будет, исправница – ее помягче нужно сделать; нянька хлопочками ее набьет; а то, как я буду обшивать-то ее платьицами, иголки-то опять и изломаю; мамынька-то и не даст мне еще иголок-то, шить-то и нечем будет… Понимаешь?

Вася вместо ответа кашлянул в горсть, что у него означало – «понял».

– Ну, уж нечего с вами делать, так и быть: попросите у маменьки; а то я бы уж ведь отличнейшую сделал вам жену исправнику. Я уж ведь… – И Вася сжал кулак и даже приподнял его на воздух, чтоб уж окончательно показать свое усердие и выразить уменье, как бы он ловко выстрогал из белой лутошки[24] деревянный болван, представляющий в свете исправничиху.

– Да я ведь, Вася, знаю, что ты все хорошо делаешь, да исправница-то не хороша выйдет у тебя, вот что!..

И с этим словом Лиденька вытащила, из-под детской своей кроватки, обитого кругом, как придорожный столб, деревянного солдата – исправника, Николая Васильича, завернутого в суконный мешок, называемый у людей пальто, а у Лиденьки даже фраком.

– Смотри, видишь какой вот Николай Васильич: фрак-то модный на нем, как у портного сшит; хорош ведь?

Вася, вместо ответа, крякнул, а это означало, что при всем его желании похвалить свою барышню, он думал: «Ну нет уж, что касается до портняжного-то искусства, так я бы моднее этого сшил фрак. Это что? это какая-то растопырка». Впрочем, этому можно было и не поверить: Вася только хвалился, в сущности, если б и сам он сшил модный фрак, или надел его на деревянного, топорной отделки солдата, то верно убедился бы, что на такой фигуре и всякое модное платье будет точно также же растопыркой.

– Бери вот за ноги Николая Васильича – да фрак-от не мни ему, смотри, а я вот за талию возьму Марью Ипполитовну. Ну, давай играть.

– Барышня! примите меня! – вдруг ни с того, ни с сего предложит себя хохлатая Пишка в пестрядинном платье, у которого не поймешь, где талия, потому что один только крючок сзади, да и тот вечно расстегнут; а вместо прочих, оторванных, торчат только мохорки.

– Нет, не нужно; тебя нельзя принять, ты не умеешь, Пишка, играть по-благородному: ты вон все куклам ты говоришь, а они ведь – господа.

– Да я, сударышня-барышня, сейчас выучусь, как разговаривать, только расскажите мне: я ведь на все переимчива, я ведь уж…

– Нет, Пишка, мы одни лучше поиграем.

– Ну, так я сейчас к Анне Васильевне уйду, не больно, чай, нужно! У Анны Васильевны с Ильей Васильичем севодни гласы рано кончутся, мы и поиграем, да еще получше вашего. Да!.. Легко ли, чай, безносый солдат ваш барин? чаво тебе!.. как же… да!.. ему еще говори: вы? вишь какой фря! это солдату-то говорить – вы? растопыривай карман, да! поди, дожидайся! – И Пишка поворчит себе под нос, и в сильном негодовании отвернется и уйдет в другую компанию. А Вася крякнет, как будто чувствуя, как славно отделали Пишку, и как будто желая сказать ей: «Вот и не суйся с носом, там, где тебя не просят. Я так вот умею говорить господам вы, а Пишка не умеет; со мной так можно играть Лидии Васильевне, а с Пишкой так нельзя! Пишка – что?..» И Вася самодовольно кашлянет и приготовится говорить за деревянного исправника и судью.

С охотою возьмет он за ноги жесткого солдата Николая Васильича и повезет его на встречу к мягкой и гибкой, сшитой из лайки кукле, которую за талию держит на весу сама Лиденька, и борзо начнет:

– Здравствуйте, Марья Ипполитовна! как ваше здоровье? А вы пополнели?.. Благодарю покорно-с; давно хотел-с… мое вам почтение… скверная-с погода; и не того-с…

– Ах, Вася, да ты все не так; мамынька не велит говорить «скверная», бранит за это слово, помнишь? а ты говори «дурная».

– Экой я дурак: ей-богу-с: я уж это ошибся-с. Начнемте лучше сызнова… Я хотел-с к вам-с, Марья Ипполитовна, давно в гости пожаловать, да все некогда было-с, а теперича – вот взял-с, да и пришел-с…

– Да «теперича»-то не надо, Вася, а ты «теперь» говори.

– Знаю я ведь это, Лидия Васильевна: да скоро-то все буду говорить – и ошибешься вдруг-то опять…

– Ну еще поговори что-нибудь, Вася.

– Шел-с мимо, Марья Ипполитовна, заглянул к вам теперича в окошечко…

– Опять, Вася!..

– Тьфу, черт! что это, Господи! Ну, ни за что не буду говорить: «теперича!» Начнемте лучше опять с начала-с. Шел-с мимо, заглянул в окошечко, да вот увидал, что вы тут сидите, взял-с да и зашел-с сюда, к вам в горницу.

– Очень приятно, очень приятно, прошу садиться…

И Лиденька ткнет куклу свою лайковыми ножками о стол так, чтобы ножки эти присели и раздвинулись, и даже поддернет за талию Марью Ипполитовну назад, чтобы показать, каким манером она по-немецки кланяется видом гостю. – Впрочем, все это Вася не только уже знал, но часто даже в избе и девчонкам толковал, что так хорошие барышни делают гостям своим «преферанс».

– Очень приятно, очень приятно… – повторяет Вася, наклоняя вперед безносую деревянную чурку, называемую в темном свете Николаем Васильичем исправником-судьей.

– Садитесь, пожалуйста, прошу вас…

– Вот те раз! – Как же ему сесть то, Лидия Васильевна, он ведь деревянный – совсем не гнется?

– Ах, ты, Вася!.. Ну, да ты и скажи за него: «Благодарю вас, не устал; не беспокойтесь обо мне, Марья Ипполитовна, я постою».

– Ну, ладно, пожалуй, скажу, только научите меня: не беспокойтесь обо мне, я уж этого… я не хочу садиться, я того-с… постою маленечко-с. Я ничего-с…

– Да ты не так, Вася, а ты слушай, как я говорю: Николай Васильич, пожалуйте в гостиную, прошу покорно на диван.

– Куда же оттащить-то его? Где гостиная-то будет?

– Вон там, хоть под моей кроватью, положи Николая Васильича на детскую кроватку, а сам, вот, возьми Марью Ипполитовну, или нет, постой, лучше я посажу ее: Марью Ипполитовну можно ведь и согнуть как человека, она ведь гнется, лайковая. Давай-ка стулик-то твой; мы вот посадим ее в уголок, сюда. – А-а! А-а!.. нет, на стулик не усаживается – велика. Ну, в колыбельку лучше… давай в колыбельку посадим: вот и будет, как на диване. – Вот как мило! Видишь? Ну, а я вот сейчас приготовлю им закуску, или нет, постой лучше – шоколад. А ты возьми – вон маленький подносик, да и подавай гостям-то. Николая-то Васильича можно опять поставить прямо, он кавалер – пусть постоит. Он ведь хорошо еще стоит на ногах-то? валится, что ли, или нет? Донышко-то цело у него? Попробуй-ка поставить. Что? не держится? Ну, невелика беда: к стенке приставь его. Вот так. У стенки-то ведь он может еще стоять? Ну, пусть и постоит по-кавалерски у стенки. А ты возьми чашку, да и угости его, или нет: вон лучше из стакана попотчуй его. Мужчины ведь стаканом любят больше пить, ну и его стаканом нужно угощать. К папаше, вон, приезжает в деревню судья-исправник живой, тот тоже всегда стаканом пьет… Спроси Николая Васильича: рому не хочет ли? Ну, а Марья Ипполитовна пусть в уголку, вон там посидит, – пусть тут уж и гостиная-то будет у нее, в уголку. На тарелочку десерту – изюму можно поставить им на столик пока. А я вот еще что сделаю… сейчас.

И Лиденька, поплевывая на блюдечко, примется стряпать такие скверные соусы, смотря на которые не захочется кушать и самому голодному и самому неприхотливому петербургскому чиновнику, даже тому, кто обедает от кухмистерши.

Тут-то и пойдут в ход данные маменькой яблоки, конфеты, черносливины, фиги. Все это немилосердно раскусывается зубами и крошится, как гомеопатические крупинки, аккуратно разложенные на жестяные пуговицы, называемые тарелочками. Вася до тех пор ходит и разносит это гостям, пока не употчует себя, не искусится и не уберет всего окончательно в рот. Тогда Лиденька, видя, что угощать больше нечем, тотчас делает новый оборот игре, и спрашивает: «Не пора ли гостям подавать чая?»

За этим живо напускается изо рта в жестяной чайник, который разливается гостям за чай. Вместо гостей, конечно, пьют и глотают воздух сами угощатели, прикусывая ногти, вместо сахара. Лиденька просит гостя откушать еще чашечку, а Вася за Николая Васильича отвечает тоже «мерси-с», несмотря на то, что во всей России по-французски изъясняются только два исправника.

Впрочем, это «мерси-с» в уважение нисколько не принимается: Николаю Василичу в семнадцатый раз наливают квасу в чашечку, величиною с наперсток. Вася схлебывает с блюдечка квас, вместо Николая Васильича, и уверяет, что такого крепкого чаю он пить не может. «Разве, – говорит, – еще один стаканчик с ромцом, а то я уж спать хочу».

– Вот он уж, видите, и повалился, – добавляет Вася от себя, когда деревянный исправник, перекувырнувшись через стул, такого наделал стуку, как полено, что от стуку этого пробудилась даже вздремнувшая Антониха.

А угощение идет дальше, до тех пор, когда Вася и Лиденька устанут говорить или двигать Николая Васильича и мотать Марью Ипполитовну, похожую в талии на две перетянутые сосиски. Тогда уже и Николай Васильич и Марья Ипполитовна, каким-то чудом, превращаются в маленьких; их пеленают и укладывают на одну постельку спать, на кровать, в той же гостиной, под Лидинькиной кроваткой, куда Вася успел уже спеленать и уложить уже и медведя с уланским офицером.

Во всех таких случаях Лиденька всегда превращается уже в маменьку или бабушку: заботливо благословляет на сон грядущий медведя, уложенного с Марьей Ипполитовной на кровать, под меховое одеяло, и уланского офицера с зайцем, спелененного круто самим Васей сахарной бечевкой. Николай же Васильича, исправника-судью, пеленать, в последнее время, нянька Антониха решительно запретила: потому, говорит, что эдаким лешим и простынки-то вы все у меня изорвете.

– Разве можно пеленать такой чурбан? – говорит Антониха с таким удивлением, что и сами дети, посмотревши на нее, подумают: «А ведь в самом деле исправник-то чурбан большой?»

После этого последнего нравоучения, господа сочинители обыкновенно убегали на двор играть, или – что, впрочем, было очень редко – кататься на гору.

А время между тем не стоит у дверей – оно все шло и шло, и шло вперед, да вперед. Медленно идет стрелка часовая по кругу вечности, за то быстро летит стрела времени, так быстро, что иногда годы мелькают, как дни, а дни и месяцы, как одно быстрое мимолетное мгновенье. Вася так заигрался, что позабыл и посчитать года, – а ему давно уже пошел девятый.

Это был тот год, в который судьба так безжалостно и круто повернула Васю с цветущего, шелкового ковра младенчества на дорогу жизни, на дорогу почти для всех нас жесткую и кочкарную, каменистую и песчаную, как все наши русские дороги, и наконец, чем дальше, тем томительнее своим приторным и пошлым однообразием и скукой. С этого года началась действительная жизнь…

Бывало, когда-то в золотое времечко младенчества мама скажет Павлу Кузьмичу: «Полно, отец, бранить его, будет; не брани уж, что! еще он ведь младенец, – грешно-о! дай хоть семи-то годкам исполниться». А тут и семь лет младенческие исполнились, а маме все-таки жалко было Васю; мама с героизмом, свойственным матери, все-таки часто отнимала у тяти Васю, и с любовию и слезами спасала его от прута. А теперь? – теперь сама мама изменилась во многом: сама мама поняла наконец, что все ее баловства только портили Васю; сама мама, выслушивая вечные укоры Павла Кузьмича, стала предательски выдавать Васю в руки отца и даже часто приговаривала так: «Пожалуйста, – говорит, – отец, примись ты вплотную за этого большого осла!» Это ужасно! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, стоило только Васе нахмуриться и пожаловаться на голову или брюхо, мама не знала, чем и как лечить его от всевозможных недугов. А теперь? – теперь совсем стало не то: теперь хотя бы и в самом деле делался Вася болен, то и тогда суровая мамынька говорит ему сердито: «Ну лежи, не прихотничай, сделай милость; знаю я твои лихия болести: за тобой ведь, как за кисельной кадкой, все только ухаживай! Будет!.. было время – ухаживала; холила да гладила на свою шею, и почет-от от тебя больно невелик». А затем махнет рукой, бросит Васю больного да так и уйдет сердитая куда-нибудь на погреб. А это еще ужаснее, нежели все ее жалобы отцу! Бывало, когда-то, в золотое времечко, тятя нашивал часто гостинцы, тятя брал Васю с собой на ветрянку к куму Онуфричу, в кузницу к куму Силычу, на завод и в лес, и в поле и повсюду, куда только хотел маленький Вася. А теперь? – теперь совсем не то: тятя так часто и жестко стал поговаривать Васе: «Полно вздор молоть, сиди да учись; было время – много шатался, ну, теперь будет повесничать; бегал довольно, – занимайся теперь делом». Это ужасно! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, Ионовна всегда рассказывала самые отличные сказки, и стоило только захотеть Васе, тотчас ворковала она и другую, и третью, и пятую-десятую, и все лучше и лучше! А теперь? – теперь бог знает что сделалось и с самой Ионовной: как ни попросит ее Вася, вечно один и тот же ответ: «Чего я скажу-то тебе, мой батюшка Развасюрынька? память-то больно плоха стала; новых-то, говорит, не знаю, а старыя-то я уж все тебе пересказала», – вот и только! Вася пойдет от Ионовны без сказки. А без сказки, уж нам известно, люди добрые, ведь очень скучно было жить Васе. Что за жизнь без сказки? плохая жизнь! Бывало когда-то, в золотое времечко младенчества и Марья Александровна была гораздо добрее: хоть в праздник да приласкает Васю, хоть в праздник да даст ему конфету, хоть в праздник да поговорит с ним ласково и приветливо, – спросит что-нибудь у Васи о науке, скажет что-нибудь такое, от чего он тотчас и вырастал и умнел на вершок, умнел не по годам, месяцам и дням, умнел одним часом, сразу, от одного ее ласкового слова, от одного ее приветливого взгляда, от одного ее поглаживания по головке. А теперь? – теперь бог знает, что такое это делается в мире: теперь сама Марья Александровна совсем перестала быть доброй, до того изменилась, что не только не приветит Васю, беспрестанно гоняет его из детской! Вот что важно! Бранит за него детей, что они вечно с мальчишками и бранит даже Антониху, зачем она впускает Васю в детскую, и даже говорит Антонихе, чтобы и духу Васиного там не попахло. Ну, словом – эта ужасная Марья Александровна теперь разлучает Васю с его барышней Лиденькой! Посудите, люди добрые, что уж за жизнь Васе без Лиденьки, когда он ее так любит, когда она так хорошо ему все растолкует? Что за жизнь без нее будет у Васи? что поймет он одинокий из того что не понимается ему одному? кто теперь сходит и спросит у самой Марьи Александровны о том, что не понимали они оба? Лиденьки нет; Васе запрещено ходить в детскую – слушать даже крыловскую да пушкинскую книгу. Что за жизнь Васе без всего этого? – К Матюшке бы пошел в горькую минуту, от скуки, – тут мама говорит: «Не ходи к Матюшке – Матюшка разбойник», – и тятя говорит тоже, что Матюшка разбойник; да наконец и сам Вася стал видеть, что Матюшка действительно разбойником смотрит. И Вася не пойдет к Матюшке, а без Матюшки еще скучнее Васе! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, хоть дяденька-питерский занимал Васю своими новыми рассказами о Питере; а теперь и дяденька бог знает на что стал похож, – о Питере верно все уж забыл, совсем не рассказывает; Рауля Синюю Бороду уж несколько раз прочитал и больше не читает. Даже самое ученье питерское совсем стало не так хорошо, как прежде: урок задаст, не прослушает – целый день нет его дома. А придет да спросит через день или неделю – ну, Васе же даст нагонку: «Лентяй, ты, – говорит, – братец!» А чего лентяй! никто не заставит. Да и заставлять-то некому: Аскалон уехал в деревню на месячину, а дяденьке питерскому вечно некогда: все нет дома, по вечерам приходит поздно, из какого-то дворянского собрания, где они с барином оба пишут взапуски. Вася иной раз подремлет, подождет да так и ляжет с уроком, не дождавшись. А придет дядя рано, так ему же скажет: «А ты, брат, не спишь до сих пор; пора, брат, поди, – говорит, – спать», – да сам и ляжет спать. Качается еще: подкутил уже дяденька петербургский! Скучная стала жизнь Васи, очень скучная противу прежней жизни веселой. Но это все еще ничего, если б к довершению этой смертной скуки, не случилось еще, наконец, вот что:

– Знаешь, Павел Кузьмич, что я хотел поговорить с тобой? – сказал однажды питерский дяденька.

– Что прикажешь, кум-голубчик? – внимательно, высунувшись вперед, спросил Павел Кузьмич.

– Да вот что, кум: что бы нам сделать с тобой с Васильем-то твоим?

– Что он еще там?.. – И Павел Кузьмич с такой строгостию и как будто с испугом произнес этот вопрос, что в его голосе слышно было: «Ну да говори же, что он еще там напроказил: сейчас шкуру с него долой, дудкой спустим, да и дело с концом. Это ведь у меня недолго!»

– Да вот что: время-то у меня теперь, как сам видишь (при этом дяденька высунул вперед картуз и перчатки), мало; заняться-то мне с ним как-то некогда; а чтоб он совсем не позабыл всего, отдадим-ка мы его в училище. Пусть там поболтается годок-другой.

– Что же, пожалуй. А ведь ты это прекрасно, куманек, придумал.

«Ох, уж это мне «прекрасно», – подумал Вася, который подслушивал что об нем говорили. Ну как Вася не имел голосу в совете – следовательно и мнения его не спрашивали; просто: потолковали о том, как бы все это скорее устроить, и после всего отец сказал в заключение: «Ну так с богом! пусть там еще его тово…» И затем махнул рукой.

В тот же день петербургский человек принялся сочинять свидетельство об оспе, и сочинял его ровно три дня. Какой-то уездный доктор, заворотивший внизу крючковатое У, усатым почерком, поручился на этом свидетельстве в том, что у Васи действительно была оспа коровья, доброкачественная, прививная и при этом так размахнулся в подписании своей фамилии, так размахнул чернилами на хвосте, что из этого хвоста вышло что-то очень похожее на чернильную пиявку. Самая же фамилия доктора, начинающаяся с буквы Ф, оказалась в лучах, как бы в ознаменование того, что лекарь, подписавший это свидетельство, действительно есть человек святой, если б только не пил много рому.

Тятенька, посмотревши на такую штуку да еще с такими росчерками, тотчас заказал русскому булочнику круглый хлеб, величиною с мельничный жернов; а мамынька взглянувши на такую казенную бумагу да еще и под красною печатью, подумала, что и она бог знает, что такое значит, тотчас же принялась собирать сынка своего в училище.

Впрочем, сборы в училище, не то что три года тому назад сборы в ученье к крестному, – теперь не так уж волновали мамыньку. Слушая беспрестанные похвалы Павла Павлыча и барина о своем Васе, она уже как будто видела, что грамота сынку ее идет помаленьку впрок: значит и училище ничего!

«Ну, Господь с ним», – думала про себя утешительно мама: «Он юркинький мальчишка и на ученье же вон такой вострый, говорят. Это ничего, значит: пусть его еще произойдет малую толику и такую еще науку». И мамынька после того на училищные науки махала уж только рукой.

Но кроме наук, темную мамыньку брало сильное сомненье еще вот в чем: что будет из этого дальше? выучится ли сынок ее еще чему-нибудь в этом училище? и что это за училище? чему там будут еще учить Васю, когда он уж выучился и читать, и писать? Мамынька, положим, верила безусловно, что училище это чисто настоящее, что оно в городе установлено самой казной и что учат в нем всех безденежно, – значит, нечего уж тут и разговаривать: должно быть самое хорошее училище. Но вот в чем беда: как ее маленький сынок Вася будет привыкать к этой училищной ораве озорников? Не вышибут ли они ему глаза? Не переломят ли они ему совсем ногу? Не оторвут ли они ему, наконец, напрочь голову? Вот что думала мамынька, и думала так серьезно, что у нее останавливалась и переставала даже шить игла! Мамынька каждый божий день видела, как эта училищная челядь, точно сорвавшаяся с цепи, бежала мимо ее окон с разными криками, и тут же перед окнами ее зевала, ругалась и таскалась в потасовку. Вот что сильно возмущало и тревожило мамыньку.

– Э и-хи-хи! как-то будут моего-то теребить? – шептала она, посматривая на двух училищных петухов, из такой же испанской породы, как и ее маленький Вася.

– Наука там уж… Господь с ней: хоть немножечко переймет чего-нибудь – и то слава богу! – говорила мамынька с советницей Ионовной. – А вот, что он цыпленок-то у меня – это вот плохо: заклюют его, бедного, там, вот что! Иной раз идешь вот мимо-то, так оттудова такие вывалят лешие, прости Господи: иной, пожалуй, одним щелчком перешибет моего-то… Что он еще ведь – сверчок? Вот чего я боюсь, матушка Ионовна!

Но на все на это Вася только крякнул и подумал: «Ну не знаю, перешибет ли… Я вот осмотрюсь, так и сам, пожалуй, попробую: не перешибу ли иного».

Однако ничего не подозревала мамынька за своим Васей. Мамынька только сокрушительно вздохнула, вдвоем с Ионовной, да ласково подманивши Васю к себе, поцеловала его в голову и тотчас же распространилась в наставлениях о том, как нужно прилежнее учиться в училище. А главное – как нужно меньше шалить. Да еще, чтоб окончательно подействовать на душу своего любимца, мамынька объявила Васе решительно, что городское училище – это училище ай-ай важное, и поэтому в нем ни под каким видом шалить нельзя.

– А то, пожалуй, за это еще выгонят оттуда в три шеи! – прибавила она для возбуждения страху. – Да с училищными-то головорезами, боже тебя сохрани, ни связывайся! слышишь, что ли, что я говорю? Христа ради не связывайся! – говорила мама томительно. – А то, смотри, не доживи до беды еще. Смотри, как нос-от расквасят, так и от отца-то опять за них достанется, и от учителя тоже достанется, да придешь с подбитым-то глазом из училища, так, пожалуй, и я еще задам припарку. Не связывайся!.. Держи компанию маленькую, а с большими-то не собачься: а то неравен час – они, пожалуй, и голову-то напрочь тебе оторвут! Слышишь, что ли, что я говорю? Я тебе предсказываю: оторвут они тебе голову, беспременно оторвут, – говорила мамынька сокрушительно. – Оторвут… не связывайся!

«Что же это такое? – подумал Вася. – Ведь вон и Оленька Почечкин учится там же в училище, да он ни у кого не оторвал головы и у него никто не оторвал напрочь? Вон ведь и Оленька Почечкин шалит же всегда в училище, да его в три шеи не гонят и ничего этакого с ним не делают? Это, значит, мама только все стращает меня понапрасну, не знаю, зачем?» И потому Вася на всю мамынькину сухую мораль и на все потыкивания в грудь и приглаживания по голове ответил только нетерпеливо: «Ну да ладно, я уж знаю это все!..»

– Ну, то-то «знаю!», смотри у меня! – еще-таки потыкивая в лоб, подтвердила мама.

– Ну-у!.. – ответил окончательно Вася и отвернулся. Вот тем и кончилось подготовление сынка к школе. Да чем же оно могло и кончиться, как не этим? Какое имела понятие о школе Марфа Семеновна? Под словом «школа», она подразумевала только такое место, где прошколивают ребятишек, a под словом «училище», разумела такое место, где учат уму-разуму детей; – учить же уму-разуму детей вплотную, без прошколивания опять-таки нельзя: это мамынька знала и по опыту, и по убеждению, и по себе.

Относительно же к училищу эту последнюю мысль она дополняла еще и вот чем: дома ее материнское сердце все-таки временем пожалеет ребенка, и на нее, как на маму, найдет такой добрый час, в который она простит и помилует своего баловня. «Ну, a от училища чего ожидать помилования? – думала мамынька. – Кто уж там помилует? Светлая-то пуговка не мамынька родная: не простит она ни баловня, ни любимца, ни мамынькина сынка. Синему, неродному сюртуку, чужому, все ребятишки одинаковы: Вася, так Вася попался – все равно, – давай его сюда!..» И вот над этим последним фактом очень глубоко задумалась мамынька.

Задумываются теперь над этим и очень многие!

Мамыньке же очень простительно такое дикое понятие о школе. Знала ли хотя что-нибудь мамынька, кроме своего заднего двора? Очень естественно после того, что она представляла себе училище комнатой, в которой сидят оцепенелые от страху ребятишки. В комнате этой, в которой все так мертво и страшно своей пустотой, она представляла движущимися только двух: часовой маятник в углу, да ходящего из угла в угол человека, молча и мрачно посматривающего в пол и как будто отыскивающего на этом полу свою потерянную жизнь! Человека этого представляла себе мамынька в синем сюртуке с белыми пуговицами, как будто от боли вскрикивающего по временам грозно: «Ти-и-ше! шут вас обдери!.. Экая челядь, Господи! Кашин! что разинул пасть? Эй!..» Словом, представляла себе мамынька этого человека так, как видела его она однажды в окошко, проходя мимо училища и обратив внимание на адский шум и гам, и сторонясь от крику учительского так, как будто на нее наехала карета. Она даже узнала этого человека, когда он проходил после по улице, мимо ее окошка, и она даже уверена была в том, что этот человек непременно учитель, потому что за синим его сюртуком и белыми пуговицами крались на цыпочках, как будто воровать, человек десять ребятишек, и так близко подкрадывались к своему наставнику сзади, как будто хотели залезть к нему в карман. A кругом этого человека так было все тихо, что и говорили только руками, действовали только глазами и даже молча не осмеливались сунуть один другого в снег. Ей даже представлялось, что и руки этих ребятишек будто чем-то окованы, и язычки этих ребятишек будто чем-то пришпилены, и ноги и корпус этих ребятишек, как будто в насмешку над детским их возрастом, приняли степенную старческую поступь и вид. Долго иногда смотрела мамынька вслед за учителем, и ей казалось: вот… вот… он обернется, – и они все присядут один за другого, от страху. Ей даже думалось иногда со вздохом: «Так, может быть, и Васенька мой будет подкрадываться сзади к этому человеку; так может быть и он, еще трусливее этих ребятишек, присядет в ту минуту, когда взглянет на него грозное учительское око». И глубоко вздыхала над всем этим мамынька, и надолго после того задумывалась она.

Задумываются теперь над всем этим и очень многие!

Мамыньке же очень естественно такое дикое мнение об учителе. Знала ли хотя что-нибудь мамынька, кроме своего заднего двора? Часто забирала мамыньку охота взглянуть в лицо этого человека; забирала ее даже охота, как можно попристальнее рассмотреть, что представляет это убитое, безотрадное и крайне-печальное спокойствие этого лица? Страшен ли этот человек на самом деле? такой ли он зверь, как показался ей сначала, по крику, или это он так только стращает ребятишек? Но и увидевши близко учителя, темная мамынька ничего не прочитала на его неясном лице. Так и осталось это печально-мрачное лицо загадкой для темной мамыньки! И добр ли, зол ли этот учитель, мамынька все-таки разобрать не могла!

Не дивись, читатель: его не прочли еще и те, кого он выучил читать и понимать себя, как учителя и наставника.

Мамыньке же очень простительно ее невежественное непонимание учителя. Темная мамынька не могла даже задать себе самых простых вопросов: от того ли этот учитель кричит все в классе, что всю жизнь он прожил в такой среде, где по неволе привыкнешь кричать? От того ли он кричит в классе, что горе его пьет уже мертвую чашу? От того ли он кричит в классе, что гнетет его бедность, бедность, бедность! и вот этот домашний гнет давят наконец из души его те звуки, которые сами собою кричат. От того ли, наконец, кричит он в классе, что натура его из числа тех чутких и тонких натур, которым всякий скрип двери нестерпимо дерет сердце?.. И вот этот-то скрип, помимо его воли, кричит на ребятишек, как сама его душа!.. Впрочем, этих всех вопросов, до настоящего времени, не задавал у нас и сам тятенька, не только мамынька.

Не удовлетворившись одним взглядом на учителя, мамынька однажды подозвала к себе пальцем Оленьку Почечкина, – который весело бежал из училища, – и, как указкой, тыкая пальцем в шею проходящему синему сюртуку, спросила его: «Не это ли твой учитель?» Оленька очень весело отвечал, что это он самый и есть – Иван Иваныч, его учитель.

– Он, верно, злой у вас? – спросила, нахмуриваясь, мамынька.

Но на этот вопрос Оленька не так-то весело и скоро отвечал… Повертевшись на одном месте, посеменивши даже задом, как под розгами, и как будто прикусывая свой язык, он сказал только: «Нет… нн-не-злой!..» – и тотчас убежал домой. Так что по самому движению ребенка видно было, что Оленька и сам не знал, что ему сказать о своем учителе.

Вот какая загадочная личность был для мамыньки этот приходский учитель Иван Иваныч.

Сама чистая душа Оленьки Почечкина, – которой более всех вас, отживших, доступно понимание сердца человеческого, – и сама чистая душа Оленьки Почечкина не разрешила еще вопроса; добр или зол его учитель?

Теперь же, – когда Павел Кузьмич окончательно решил, чтоб на будущей неделе, после понедельника, непременно отвести Васю в училище, и даже показал своей Марфе Семеновне букварь с красной печатью, – теперь неясный ответ Оленьки Почечкина стал очень тревожить мамыньку.

Как бы теперь хотелось знать ей окончательно: добр, или зол этот Иван Иваныч, к которому завтра поведут ее Васю? Успокаивая себя со всех сторон, что Вася ее кроткий мальчик, что Вася ее не шалун, что Вася ее шустрый и бойкий на ученье – маме все-таки сердечно хотелось знать главное: добр, или зол будет его учитель? A вот этого-то вопроса она и не могла никак разрешить! Материнское ее сердце одно только могло придумать в течение этой недели: что человека этого ей непременно нужно бы от себя чем-нибудь задобрить, чтобы на первину был он поласковее к сынку ее Васе.

Для этого, накануне Васина отпуска в училище, у мамы с Ионовной составился совет и нерешительная мама спросила Ионовну решительно:

– Что бы мне ему, моему батюшке, отнести завтра в подарочек: яичков что ли сотенку, али хватить, девка, трубочку холстеца?

На что тонкий политик Ионовна отозвалась так:

– Холста трубочку носить не годится, девка; оно неловко да и не приходится, потому еще, пожалуй, осерчает учитель, закричит на тебя: «Что, дескать, разве я уж нищий совсем? рубашоночки, что ли, нет у меня? Ты с ума сошла, старуха!..» A что сотенку яичек отнести можно, – это ничего. Я полагаю, – говорила Ионовна, сильно размахивая руками: – что на яички он не рассердится. Что из яичек – что же?.. он яишенку сделает себе – скушает на здоровье, или так теперича закалит да съест, – вот и только! Я полагаю, что это, тово… – говорила Иониха как можно убедительнее, – что яички он, пожалуй, и возьмет. Что же яички? Это такая вещь, что… всякому взять можно. Тут нечего сердиться – яички божий дар. Ну, a холстик, как хочешь, девка, по-моему, не годится. Это уж ведь не яичком пахнет: это уж как-то – не тово… дело к учителю неподходящее. Пожалуй, еще закричит: «Что, дескать, это ты тут еще!..»

– Ну, ан будь, баба, по-твоему: ан так! Яички так яички, – пожалуй, и яички отнесем.

Так и решено было в совете мамыньки, чтоб приходскому учителю отнести в подарок яички. Для этого с вечера же, через огонь, отобрано было из самых свежих сто-одно яйцо, снова аккуратно пересчитано, как червонцы, чтобы (по замете, сделанной Ионовной) не попало в чашку – боже сохрани! сто или сто два яйца, a именно, как раз, сто одно. Затем тотчас же яйца эти, как драгоценные камни, были уложены в чистую чашку и подготовлены, как раз на чеку, к отправлению завтра в училище.

Утром Павел Кузьмич принес от булочника хлеб, и с изюмными, и с миндальными, и со всякими глазами, – словом, такой хлебина, на который полюбовавшись, тятя с мамой остались очень довольны!..

– Знатный, брат, знатный хлеб! Ну, чего ему еще? – заключила мама с Ионовной.

A тятя так даже с удовольствием понюхал табачку и сказал:

– Ну, оно дорогонько, тово-вон-кось оно, да зато хорошо! Подворотишь этакий учителю, так будет помнить нас с Васькой. A уж только бы учил хорошенечко: шкуру с себя заложу, a на пасху жилет подарю, ей-богу, подарю! сын больно у меня хорош. Ну, мать, теперь ты нам собери. Вместо табачного платка, хлеб-от в салфеточку бы надо. Ну-ка – заверни. A молодца-то одень, как следует. A ты, брат, харю-то твою не хмурь, – это вот все ведь для тебя делается!..

И тятя указательным пальцем так ткнул в дорогой свой хлеб, что палец, как свайка, воткнулся в корку до половины. Мамынька с Ионовной заахали с испугу, думая, что хлеб учительский отец тыканьем испортил.

– Ну, ничего!.. Экое канальство – изъянец маленький вышел?.. Ну, братец, живо, живо!.. – И тятенька, поторапливая Васю, еще понюхал табачку и даже от удовольствия щелкнул пальцем.

Мамынька, называющая мужа своего торопышкой, как можно скорее одела своего Васю, беспрестанно пощупывая его за задний карман, как щупают курицу, и беспрестанно шепча ему на ухо:

– Платочек-то не потеряй, он тут у тебя в кармашке сзади. Смотри, нос-он держи хорошенечко в порядке, да не потеряй, сделай милость, платочка-то; a книжки-то тебе купит отец, так в платочек-то их и завяжи. Так домой-то в платочке их и принесешь. Платочек-то большой: все книжки-то уложатся в него.

Ионовна припала было к другому уху и что-то очень сильно заговорила о пользе наук, как будто на каком-нибудь торжественном публичном акте. Даже обещалась наговорить много непонятного, – что заметно было даже по ее приготовлению с кашлем. Но говорить было некогда, потому что ударили к обедне, и тятя сильно заторопил.

Павел Кузьмич сначала сделал было сильное возражение против яиц. Он не хотел даже брать их, называя яйца нищенским подаянием, и как дважды-два-четыре доказал жене своей, что сотня яиц стоит теперича только двугривенный, и что, по его мнению, лучше бы дать уж учителю четвертачок деньгами, если он на то пойдет. «Там посмотрим, что это за птица такая…» – продолжал тятя. Но одумавшись нашел, что и яйца могут произвести свой эффект. Ему даже представилось, что это будет очень поразительно для приходского учителя, когда он разом две такие глыбы вворотит на стол пред учителем и вдруг представит ему и хлеб, величиною с колесо. Тятя помирился с мамой и велел увязать яйца тоже с собой.

– Ну, братец, с богом, не окошеливайся! – сказал он, окончательно надевая картуз и, перекрестившись еще раз в шапке, забрал накрепко в обе руки жернов и колесо и поволок все это вон из избы.

Вася же так лениво перекрестился, как будто подумал: «Что еще из этого всего выйдет? Куда они меня ведут? Зачем?»

И действительно, из рассказов Оленьки Почечкина, который говорил, что в училище у них весело: шельма-Юлилкин так всех смешит, что животики все надорвешь, и из угроз мамы, что в казенном училище дерут по-казенному, Вася решительно не мог составить себе никакого понятия об казенном училище. Его даже не забирало свойственное всем детям любопытство – узнать, что там и как там? Да и какое же будет забирать любопытство, и кого? когда сама мамынька утверждает, что там просто беда, так строго, и так взыскивают, что уж только ой-ой! Конечно после того Вася невесело пошел в свою новую школу, с одним только, очень твердо известным ему убеждением, что опять его засадят на целые дни и опять придется ему-бедному по целым дням читать или отдергивать какие-нибудь арцы или ферты.

– Ну, Христос с тобой! – говорила Ионовна над головой понуренного в землю любимца.

– Дай бог тебе… – сказала мама, крестя сынка с таким глубоким вздохом, что у нее оборвался на последнем слове голос и она даже не договорила чего.

– Ну-ка, брат, зайдем-ка вот сперва в церковь, да помолимся вот богу! – сказал так же твердо и жестко тятя, как говорил он и о двухвостке, и о собаках, и о празднике, и о любви, и об еде, и о маме, и о всем другом, что составлял его суетливую, насущную жизнь. И Вася так же лениво, как шел к училищу, так же лениво двинул себя и к церкви.

Живой тятя тотчас прилепил пятаковую свою свечку Николаю-чудотворцу, которого так же чтил и уважал, как мама свою Матушку-казанскую, и затем тотчас подсунул Васю под благословение старого своего духовника Степана Макарыча, наотрез ему сказавши только: «И благословите-ка, батюшка, вот молодца: учиться-ведь идем!»

Старый отец Степан, такой же жесткий, как тятя, много не распространялся, спросил только, как зовут сына, и затем поднесши руку с благословением, хрипло сказал: «На доброе дело, мой свет, ступай, Господь с тобой!»

– Учись же хорошенечко, сынок! – сказал тятя, выводя из алтаря за шею сына.

И затем они совершенно уже молча пошли прямо к училищу.

И так вот, мой снисходительный читатель, не более как через час, вся будущая жизнь моего маленького Васи, a может быть и вся будущая судьба этого простого русского человека вверится, как бог, одному человеку, которого мы просто-напросто привыкли называть незавидным именем «приходский учитель».

Вступление ребенка в школу, по-моему, есть первый шаг вступления человека в действительную нашу жизнь, и смотря потому, как тверд или шаток этот первый шаг, так тверды или шатки будут и его последующие житейские шаги. Каков же должен быть этот приходский учитель, которому вверяется жизнь и судьба сотни людей, и каков на самом деле действительный Иван Иваныч Иванов, учитель приходского училища, служащий уже двадцать лет и носящий уже на себе пряжку за пятнадцать лет беспорочных. Познакомиться с ним покороче.

Кто был Иван Иваныч Иванов – об этом, кажется, говорить нечего: и по имени, и по отчеству, и по фамилии слышно, что он родился от Ивана, но от которого именно Ивана, от русского или иностранного? – это никому неизвестно. Известно нам только доподлинно, что наш Иван Иваныч не имеет ничего общего с теми иностранными иван иванычами, которые с гордостию называют себя русскими-иностранцами, или просто величают себя булочниками, называясь по фамилии Шрек или Дрек, Шварц или Шаверц с приставкою иногда еще благородной частицы фон. Те иван иванычи, как видите, происхождения немецкого; a наш, как кажется, происхождения русского. Отец русского Ивана Иваныча непременно должен быть Иван, но который из шестидесяти трех, бывающих в году – это ни нам, ни даже самому Ивану Иванычу совершенно неизвестно. По метрическому его свидетельству он называется просто: сын Иванов. A которого – поди их разбирай.

На службу русскую Иван Иваныч появился из воспитательного дома, или наконец из такого дома, в котором с пеленок научили его родную свою мать называть тетенькой или тетушкой. Воспитание получил он такое, какое мог дать ему его воспитательный дом. В каждом воспитательном доме обыкновенно являются благотворители, которые величают себя отцами сирот; – около нашего Ивана Иваныча были такие же благотворители, которые хотя и не называли себя отцами сироты, однако, как видится из дела, были около того, a потому и назывались просто дяденькой и тетенькой. Вложили ли тетенька и дяденька хотя что-нибудь религиозно-нравственное в основу воспитания нашего Ивана Иваныча – этого они и сами не могли бы нам сказать. Тетеньке и дяденьке известно было только одно, что им и во сне никогда не снилось, чтобы Иван их сделался впоследствии религиозно-нравственным наставником целого будущего поколения, тем более, что и кличка его всегдашняя была: «Иван-болван». А теперь, как видите, – каприз ли это, случай-ли, или просто «так»… как это иногда случается, только наш Иван называется уже Иваном Иванычем, носит кавалерскую пряжку и, что еще удивительнее, называется учитель.

Теперь мне остается договорить, как Иван Иваныч сделался учителем.

В начале жизненного поприща Ивану Иванычу было открыто много житейских дорог. Мог он сделаться мещанином и купцом, если б отец земной не обделил его капитальцем и мешком; мог он сделаться художником и мудрецом, если б отец небесный не обделил его талантами и умом. Мог бы он даже сделаться землемером и парикмахером, архитектором и цирюльником, ваятелем и портным, если б ему было дано по крайней мере хоть что-нибудь чесать или делить, строить или брить, резать или кроить. И не мог он попасть разве в должность дьячковскую или пономарскую, потому что для этого и родиться нужно тоже дьячком или пономарем; да не мог он еще попасть в одну должность, совершенно свободную от нашего служебного геморроя – в должность городового почтальона, и то собственно потому, что для должности этой ему опять-таки нужно было родиться от какого-то разночинства, между тем как он, мне кажется, родился просто от бесчинства! Но зато, как это последнее нисколько не воспрещало ему сделаться приходским учителем, a напротив было еще самым законным путем к его настоящей должности, то и неудивительно, что Иван Иваныч сделался приходским учителем. Как это сделалось – он и сам не понял, только после уж почувствовал, что это и в самом деле так сделалось.

На второй же важный вопрос: имеет ли Иван Иваныч действительные способности приходского учителя? – я отвечу мнением нашего русского общества, которое единогласно говорит: не очень-то хитро человеку грамотному учить грамоте наших ребятишек, и для этого приходскому учителю вовсе уж не нужно хватать с неба звезд. А с другой стороны, так как директор-математик в течение двадцати лет пишет на послужном списке Ивана Иваныча все одно и то же: «способен и достоин», значит и мне, безо всяких рассуждений, можно написать здесь тоже, что Иван Иваныч действительно способен и достоин быть учителем приходского училища, что подтверждает даже и его беспорочная многолетняя пряжка!

Ну, конечно, между нами будь сказано, в течение двадцати лет были и такие грешки с Иваном Иванычем, после которых и сама безответная пряжка не мало удивлялась, как она осталась на этом человеке! Ну, да что же вы будете делать с этими гадостями? куда вы их спрячете? рассудите, читатель, нас милостиво сами.

Иван Иваныч, вступая в обязанность учителя, дал от себя собственноручное заклятое обещание – прослужить в этой должности двадцать два года, и будь он идиот, или, прямо, человек сумасшедший, – он все-таки, в силу этого обещания, сам по себе не имеет никакого права выйти из учителей. С другой стороны, директору безжалостно выгнать того человека, который мученическою своею жизнью наставника в течение двадцати лет добивался своего жалкого пенсиона – согласитесь, тоже не приходится. Положим, на службе нет ни приязни, ни сожаления, ни сострадания – там одна только голая истина: «закон и отечество», но, читатель, есть же наконец и права человечества!

А во имя этих-то прав человечества, часто – как еще часто! – какой-нибудь бестолковый Иван Иваныч толкует-себе ребятишкам, лет двадцать сряду, свою бестолковую гиль, да такую гиль, от которой многие в них даже валятся под скамейку, да тут же прямо и засыпают в присутствии своего наставника! Во имя этих-то прав человечества, часто – и как еще часто! – какой-нибудь ловкий штукарь Иван Иваныч такие выкидывает штуки и такие сочиняет гадости, которые, как труднейшая задача, ставят в тупик даже и самого директора-математика, и тот, разводя руками, думает только: «ну, что мне теперь с ним делать еще?»

Но оканчивается все это обыкновенно вот чем: директор-математик намыливает попавшемуся Ивану Иванычу его беспорочную пряжку, раскричится на него так, как обыкновенно раскрикивались у нас прежние наши ревизоры; в порыве благородства, пожалуй еще и плюнет на подвиги Ивана Иваныча, да плюнет так близко, что этот плевок пролетит мимо самого учительского лица: плевок этот заставит даже Ивана Иваныча утереться платком!.. ну, а все-таки отстраниться от этого плевка, или уйти на другое место – в силу клятвенного обещания – решительно некуда. И вот Иван Иваныч стоит на одном месте, двадцать лет стоит он на одном и том же месте! и только все хлопает глазами да утирается платком.

Да, читатель, служебная карьера нашего приходского учителя – это глубокая тина, всасывающая в себя человека всего! И как только Иван Иваныч, Федор Федорыч, или Павел Павлыч – задумали шагнуть первый раз в приходское училище, то они непременно обязываются шагать туда ровно двенадцать лет, чтобы дошагаться наконец до коллежского регистратора. И хотя говорят у нас, что «курица не птица, а коллежский регистратор еще не человек», но говорят это, верно, не приходские учителя, которые и в зной, и в стужу, и в грязь, и в слякоть, все идут и идут томительно идут до своего коллежского регистратора в течение томительных двенадцати лет! Нет, никакой приходский учитель не скажет этой справедливой русской пословицы, не скажет именно потому, что глубоко чувствует в себе важность этого чина. И будь он немецкий или русский Иван Иваныч, это все равно; через двенадцать томительных лет он глубоко прочувствует на себе, что он человек благородный, не даром получавший это звание: нужно же ему, в знак благодарности, прослужить и другие двенадцать лет, вот собственно затем, чтобы, оплешивевши, оглохнувши, ослепнувши, с гордостию наконец сказать: «И я-таки, на своем веку, потер ее, матушку, лямку служебную!» – Вот и вся служебная карьера приходского учителя.

В силу оклада древнего времени, он получит свой пенсион, выйдет в отставку и будет даже иметь право писать на коротком своем столбе: «сей дом свободен от казенного постоя», то есть такой дом, в котором постой казенный можно поставить только под навесом, в тех санях, в которых летом отдыхают от жаров Корочка или Дружок, собачонки, охраняющие тоже от воров приходского учителя.

Теперь мы взглянем на самое лицо Ивана Иваныча. Темная мамынька, взглянувши на мрачное лицо приходского учителя, ничего не могла прочитать на этом казенном, исслужившемся на казенной службе лице. Но это неправда. Не может быть, чтобы на износившемся лице какого бы то ни было чиновника не осталось после службы никакого служебного оттиска. Как через пятьдесят лет генерал смотрит тем же мужественным генералом, так через пятьдесят лет, подавленный скорбями и нищетой, мелкий чиновник будет смотреть все тем же, согнутым от поклонов и съеженным от обстоятельств, коллежским регистратором, или секретарем, несмотря на то, что он величается уже советником. Не правда, чтобы на лице Ивана Иваныча, просидевшего в училище ровно двадцать лет, не отразилось ничего! Нет, на этом лице, не прочитанном темной мамынькой, было все.

Вот тут и остаток того времени, когда Иван Иваныч, пришедши домой от экзамена, с радостным лицом выпил с письмоводителем по рюмке и, перекрестившись, сказал: «Ну, слава тебе, Господи! свалил наконец этот проклятый экзамен! Вот каторга! А ведь по совести, брат, сказать, хуже парной бани!» Вот и остаток той радости, когда Иван Иваныч, довольный собою, пошел в первый раз в свое новое училище, в своем новом учительском вицмундире. Вот тут и тот момент, когда Иван Иваныч, накопивши, бог знает какими путями, деньжонок, покупает себе часы – эту эмблему порядочного чиновного человека, указующую нам казенный девятый час на службу и позывающую нас, от спокойного утреннего чаю, на грязную улицу, под скверный осенний дождь. Вот тут же, около левого виска, как будто торчит еще клок того удовольствия, с которым Иван Иваныч заводил себе новые калоши и новые перчатки, солидную учительскую палку, полумодную чиновническую шляпу, щегольские полисоны и галстук франтовски-чертовски-модный. Тут же как будто нарисовался первый фунтовичок чайку от отца-купца, благодарного за своего Вахорку; тут же рисуется и поросенок с гуськом, пришедшие сами к учителю в постный сочельник, и мешочек крупчатки, приехавший к нему неожиданно в великую пятницу перед Святой. На этом казенном лице отразились даже казенные два поленца дров и тот самый огарок, который по кассовой можно было записать весом решительно в пуд! На нем же отпечаталась и та маленькая копеечка, которую подарила учителю Ивану Иванычу русская азбука, вместе с неуважением, оскорблением и презрением, которое подарило ему от себя, за детей своих, наше благодарное общество. И тут же видна его учительская светлая улыбка, которою улыбается он при открытии светлых способностей своих учеников; и тут же та его училищная мрачность, которая на лице его еще мрачнее той мрачности, какую он находит в голове закормленного поросенка – сына русского купца. Все отразилось на этом лице! Отразилась на этом учительском лице – и бессонная ночь за копеечным преферансом, и лубочные «мусатовский», ослепивший учителя своей копотью и гарью, и безотрадные пунш из откупщичьего третьего сорту рома и неблагородной кизлярки, и та наконец безутешная скука, которую он выходил в своем приходском училище, ходя из угла в угол, по одной комнате, двадцать лет, и все только посматривая в окошко да на часы. Прибавьте к этому обычную праздничную обедню и обычное же после обедни поздравление смотрителя и тех домов, которые обрекли себя на скучную беседу с Иваном Иванычем и на удовольствие покормить его в месяц раз обедом. Прибавьте к этому его засаленный и дырявый, полосатый и грязный халат, его жесткий диван, заменяющий ему и комод, и постель, и стул, его грязную и мрачную комнатку, в которой от заутрени слышатся ему гам и писк неуемной соседней училищной челяди. Прибавьте к этому грустное чириканье чижика, задушенного табачным дымом, играние мухи на гитаре в мертвом молчании и мурлыканье кота Крысолова, ласкающегося, вместо жены и друга, к своему бедному одинокому хозяину. Прибавьте к этому, пожалуй, завидный и беспечный храп училищного сторожа в соседней комнате, который только и знает, что спит, храпит или лениво подметает, да за все за это еще и пять рублей получает, между тем как жалкий наш Иван Иваныч, через двадцать лет его служебного чиновничества, не дослужился даже и до этого сторожевского жалованья, и получает, по прежнему окладу, только четыре рубля семьдесят шесть копеек в месяц, и разве только к Рождеству по учету причтется ему семьдесят девять!.. И прибавьте это все, и – тогда перед вами явится то лицо, на котором… Что ж, на котором?

На котором отразились: и вся отравляющая жизненная горечь, с безотрадной нищетой и самым холодным презрением общества; и застывшая торжественная улыбка, еще от получения первого классного чина; и волшебно-заманчивый звук сторожа «ваше благородие»; и отпавшее от сердца опасение – что вот я теперь не прежний мещанин и меня уже не отдадут в солдаты; и лихие поздравления пьяного письмоводителя с торжественным получением первого чина; и вслед затем вычет четырехмесячного жалованья за тот же первый чин; и торжественные выходы с новой пряжкой в гости и поздравления всех знакомых; и в то же время возвращение домой к столу, на котором часто нет даже черного хлеба и лубочного «мусатовскаго», самых первейших необходимостей всех приходских учителей и всех писцов уездных и земских судов. Все это враз, в какой-то безотрадной и странной смеси, как будто у помешанного, отразилось на этом лице, на котором двадцатилетняя училищная жизнь погасила уже не только улыбку радости, a даже и улыбку горя, иссушила не только животворную слезу радости, a даже и мертвящую слезу скорбей. И вот вышло и глядит на вас это лицо, как та черствая корка, которую глодал бедный учитель в течение двадцати лет, как тот мусатовский лубок, который его окуривал и одурял, и которым он прокопчен до костей, как тот наконец вонючий ром, которым он равно заливал и радость и горе в своей одинокой жизни! Глядит оно на вас с тем безотрадным недоверием, с которым привыкло ожидать или людского отталкивания и неблагодарности, или товарищеского равнодушия и насмешки, или начальнического покровительства с распеканием и нотациями, или наконец общественного сожаления с состраданием, которое для него еще ужаснее и оскорбительнее покровительства, презрения и неблагодарности людской. Глядит оно на вас, – и вот отражается на нем какое-то судорожное колебание между надеждой и безнадежностию, упованием и отчаянием: тут и мгновенный блеск отрадной мечты о том – «вот скоро дослужу»; тут и мгновенное угасание этой отрадной мечты, и безотрадная другая мечта – «что тогда будет?» Томит это лицо и скука теперешняя, с которой он сидит и ходит целый день в своем училище, и кажется еще более томит это лицо скука будущая, скука ужаснейшая, с которой он, бедный, отставной жалкий Иван Иваныч будет целые дни просиживать на бережку – ловить одного и того же пискаря, и целые дни гадко насаживать червяка на уду, на ту уду, которая и на службе ничего не клевала и не вытаскивала, a теперь в отставке и еще того плоше! Все, все и все, это незримое, тяжелое, изношенное, безотрадное, неблагодарное, пошлое, безучастное и наконец еще и презираемое – все это с тягчайшими обязанностями воспитывать и учить негодяя, сорванца, лентяя, грубияна, тупицу, неженку-дрянь, ябедника и ханжу – все это вместе с тяжким и неблагодарным трудом, с мелочными пошло-бесплодными разборами, доводами, доказательствами, инквизиционным судом учителя, битвами с ребятишками и обстоятельствами, борьбою с бедностию и с обществом, с тайными огорчениями и явными оскорблениями, с пошлым требованием иного смотрителя и наконец с его жалобами и доносами, и нотациями самого страшного директора, – все это, со всем этим пошлым, тупым, рутинным, машинным и наконец еще с тяжелым и безтолковым учением наших приходских школ – все это враз отпечаталось на больном, худом, убитом, изношенном и чуть-чуть не оплеванном лице нашего приходского учителя – все это враз отразилось на лице нашего Ивана Иваныча!

Неудивительно, что мамынька не могла разобрать это лицо, a сам свеженький душою Оленька Почечкии не мог прочуять сердцем – «добр или зол был его наставник?» Увы! в наставнике этом нет уж ни доброты, ни зла, ни ума, ни безумия, ни жизни, ни смерти. И есть в нем только одно: рутина и машинность, убийственное равнодушие, близкое к бездушию, телесное движение, как чувство самохранения от окостенелости и разве еще сильные легкие и грубое слово, чтоб зареветь и обругать своих питомцев, – есть в нем только одно, что составляет тип нашего старого приходского учителя!

Вот, вот и вот кому вверена теперь судьба моего Васи! Чему научит его этот наставник, я даже не сумею вам и объяснить. В летах все так тонко, чутко и восприимчиво, что и самые тончайшие, незримые и неподозреваемые тени бросают уже глубокий мрак на душу ребенка, и то, что в школе и самому наставнику часто совершенно не приметно, то впоследствии в зрелом возрасте страшно видно. A ведь любопытно бы узнать, как этот Иван Иваныч, приходский учитель, уловит и рассеет эти тени и отклонит их от души ребенка, чтобы они не омрачили ни памяти, ни воображения, ни ума, и не повредили бы впоследствии правильному развитию его духовных сил, от повреждения которых часто, – о как часто! – и самые благороднейшие наши помыслы и пожелания искажаются, извращаются и обращаются наконец в гнуснейшие пороки. Вот что любопытно, читатель! Но до этого дойдем мы еще не скоро.

Теперь же мне остается только сказать: вот к какому казенному наставнику попал мой маленький Вася.

Что будет с ним после того, как на ребенка этого повеяло уже то чудное благотворное веяние жизни, которое он почуял во образе милой своей наставницы Лидии? Что будет с ним, когда уже, по первому стремлению его к ней, мы видели с какою жадностию и с каким большим доверием кидается этот ребенок к тем людям, которые могут развить, a еще более конечно к тем людям, которые берут на себя прямую обязанность его учителей?

Здесь многие, и в особенности из наших прежних педагогов-рутинистов – скажут мне, что напрасен мой вздох и сокрушение: приходскому учителю вовсе не нужно такого глубоко-философского взгляда на жизнь ребенка; достаточно, если он разовьет в ребенке правильно те первоначальные понимания, с которыми этот ребенок, перейдя в другое высшее заведение, с помощию хорошего товарищества и более развитых учителей уездных и гимназических, сам может пополнить и развить свое собственное самосознательное и самобытное образование, a недосказанное этими высшими наставниками пополнить и уяснить чтением образцовых наших писателей, или еще более чтением поучительных и нравоучительных детских книг, которых теперь переведено у нас целое кулье с языков иностранных, и в особенности с немецкаго, черес-чур уже богатого детскою литературой, да переведено еще со всевозможными взглядами, методами, системами и самым ясным объяснением даже ребяческих игр, не только правил нашей духовной и нравственной русской жизни. Скажут мне, что учитель наш Иван Иваныч вовсе не такой уже плохой наставник, если он сносно развит в научном, или педагогическом отношении. Посмотрим на Ивана Иваныча и с этой точки зрения.

Теперь, к пятидесятому году своей жизни, Иван Иваныч действительно имеет кое-какие клочкообразные сведения, которых он нахватался порывами, нисколько однако не порываясь к окончанию курса в уездном училище. Последнее, впрочем, и неудивительно, потому что порывы эти в детстве согреваются и ободряются в нас отцом и матерью, между тем как Иван Иваныч – об отце своем не слыхал, a об матери слышал только одно, что вместо ее принесла его ворона в пузыре. Теперь Иван Иваныч уже с убеждением рассуждает о том, что история Голикова о Петре – книжка просто единственная, и лучше ее на свете нет; а Милорд, которого он прочитал по окончании курса училища, так какая-то дребедень – просто глупости; хотя и занимательно оно немного, но, впрочем, ничего нет эдакого особенного; – вот Обломов теперича, ну, это штука преотменная – его все хвалят, и даже сам Иван Иваныч одну книжку уже пробежал. Ну, a смешнее всего конечно – это анекдоты Балакирева и неподражаемый гонор Квитки, которых Иван Иваныч не только учит наизусть, a даже беспрестанно и повторяет, начиная речь свою так: «Подлец был этот Балакирев, как он всех отпечатывал» или: «Нет, вот Квитка – так молодец: сочинения его на нижегородской ярмарке пудами расхватывают купцы, – чудо, как пишет смешно». – Иван Иваныч теперь убежден даже в том, что полезнее всего на свете – это Макробиотика Гуфеланда, которую приходский учитель и собирается каждый день попросить у смотрителя, чтоб непременно со вниманием прочитать. В этой книжке, – как говорил мне сам Иван Иваныч, – говорится о сохранении человеческой жизни; а Ивану Иванычу очень захотелось узнать, как в самом деле люди сохраняют свою служебную человеческую жизнь? А главное: дочитаться, по этой книжке, до того места, где говорится о ветчине, и узнать окончательно, позволяет ли Гуфеланд-немец съедать русскому человеку столько ветчины, сколько позволяет съедать ее сам себе Иван Иваныч, каждый божий день? «Вот это очень любопытно», – думает про себя Иван Иваныч, и каждый день допрашивает товарища своего пьяницу, директорского письмоводителя: «Где бы ему еще откопать книжку «Потерянный Рай», о которой говорят, что она больно хороша».

Видите теперь, читатель, что Иван Иваныч человек не без сведений и к тому же человек любознательный. Иван Иваныч был даже нарочно командирован в Казань: рассмотреть там новое училище, устроенное по методе Ланкастера, и видел там – уверяет, что в музеуме – электрическую машину, по поводу которой и любит иногда распространяться об электричестве, называя его трахающей воздушной силой. Знает Иван Иваныч также устройство эоловой арфы, которую видел в саду своего патрона и благотворителя, и вместе с тем любит иногда потолковать о ветрах и газах, об освещении и просвещении, и о воспитании детей, называя орехи питательным кушаньем, потому, говорит, что это древесина, а не мясо. Знает он даже житие некоторых святых отцов и некоторые церковные уставы и ирмосы, которые изучил в течение сорока лет своего возраста, постоянно посещая одну и ту же церковь и даже одного и того же попа. И к этому всему, он всегда со вздохом говорит о том празднике, который приходится в воскресенье, а не в день учебный, и всегда зорко смотрит в календарь, чтоб не пропустить кого-нибудь из тех, к кому нужно сходить – поздравить со днем ангела. В календаре этом, в минуту досуга, он имеет обыкновение записывать те мысли, которые, по мнению Ивана Иваныча, в особенности важны – например, хоть вроде такой: «аще повар твой не по вкусу тебе сварил или пирог испек, то воспомяни царя Давыда, который хлеб с пеплом ел, Христос желчию был напоен, – вспомни, каков вкус в желчи и пепле и не сердись на твоего повара». Книжки Иван Иваныч читает без разбору – решительно всякие, какие только попадаются ему в лапу, поэтому и называет их «разными словесностями». Но тверже всего, конечно, он знает свои служебные книжки: арифметику на счетах и арифметику просто так, на доске, азбуку церковную с юсом, уком и пси, и азбуку гражданскую без этих важных букв. Тверже же всего этого учебного хламу он знает еще порядок служебный, a именно: казенную свою библиотеку, состоящую из семи книг – тоже по каталогу, и чистописание ведомостей и рапортов к смотрителю, с подписанием своей фамилии без росчерка и с точкой. Последним он не только сильно озабочен, но даже беспрестанно об этом вздыхает и говорит в обществе, чутко прислушиваясь к колокольному звону: не слыхать ли набата? чтобы, боже сохрани, не прозевать: не сжечь казенную библиотеку.

Да что же это такое! говорит негодующий читатель: за что же директор-математик, в течение двадцати лет, отмечает его все только «способен и достоин»? – За что? – это секрет, обясняющийся впрочем очень просто: стоит только «способным и достойным» вообразить себе учителя исправного по службе. А исправным по службе вообразить себе того, кто по мнению смотрителя, твердо-натвердо выучил ведение кассовой книги, знает наизусть форму рапорта, подаваемого в срок к смотрителю, и прочую служебную форменность, которая решительно не приносит никакой пользы ни ему, ни смотрителю, ни школе, ни обществу, ни даже училищному сторожу, который в этом отношении впрочем гораздо спокойнее и беспечнее начальника своего, приходского учителя.

Да, читатель, я и сам крайне недоволен портретом моего Ивана Иваныча, и самому хотелось бы сказать что-нибудь в пользу моего заслуженного приходского учителя, но что сказать? право, не знаю. И в самом домашнем быту его, вы находите то же безотрадное, безутешное и пошлое, что и в училище, a в обществе, и пред начальством, и всюду! Взглянем на его обыденную жизнь и занятия.

Самый спокойный и отрадный день для Ивана Иваныча – суббота. Как же он проводит свою субботу? По утру ест жирные блины, будто поминаючи своих родителей; после обеда, то есть после жареной тыквы и щей со свининой, он идет в жаркую баню, нежится там под сильными парами и порет себя двумя вениками так исправно, как в ином доме не порют и собак. Истинное наслаждение его в бане на полке, когда Иван Иваныч в азарте покрикивает: «О-го-го-го! как шельмовство великолепно!» Там же он пачкает себя медом с солью, или, еще пользительнее – вытирается перцовкой, уверяя своих сослуживцев и товарищей, учителей уездных, что это пречудесное и превосходное лекарство, решительно ото всех человеческих недугов, и что он, Иван Иваныч, его только и употребляет, потому что лучше этого нет ничего на свете, разве только один солодский сок от кашля. Так же он дерет себя иногда жгучей крапивой, и уверяет друга и приятеля своего пьяницу-письмоводителя директорского, что это самое первейшее средство от ломоты в костях и от водянки в ногах. Весь субботний вечер Иван Иваныч посвящает обрезыванию ногтей на ногах, вырезыванию мозолей и приготовлению лампадки перед праздником; a все остальное время пьет мяту с медом, как самое пречудесное, потогонное средство, и между этим же выпивает, для разнообразия, или горшок холодного молока, или жбан квасу, или кружку пива, и в заключение еще поплевывает с таким наслаждением, как не поплевывает никогда и сам русский купец-свинья, после своего жирного севрюжьего обеда. Ложится Иван Иваныч обыкновенно в восемь или девять часов, с целью встать пораньше и сходить к заутрене, или уж прямо до заутрени досиживается с приятелями своими за картами. Вот вам и учительская суббота.

В прочие дни у приходского учителя есть также свои заботы и тоже свои особенные занятия. В понедельник, например, он, как хозяин-экономист, сам льет скверно-вонючие сальные свечи, и даже еще хвалится тем, что они у него свои и обходятся ему на три копейки подешевле; во вторник, он заливает отстоенным деревянным маслом пискарей и огольцов, уверяя рисовального учителя Махорку, что из этого выходят решительно настоящие сардинки, и что такое важнительное кушанье – что в рот, то спасибо; в среду он занимается самодельщинкой: сам вертит сигары из саксонского, унтер-офицерского табаку, уверяя учителя русского языка Пипкина, что из этого табаку выходят славные сигары, которые он, Иван Иваныч, просто не променяет ни на какие гаванские или американские, и что слабых пипкинских сигар он решительно курить не может, потому что они слишком уже травянисты: ничего в них нет этакого – такого забористого, a что его сигары – просто лихие сигары, так и продирают все горло насквозь; в четверток он дерет и потрошит зайца, называя его отменной штукой, особенно когда заяц сух и хрустит на зубах – и уверяет своих товарищей, что ему больно было желательно съесть косенького, полакомиться дичинкой; в пятницу вы встретите, пожалуй, Ивана Иваныча и с мочалкой, или кистью: он сам занимается белением своей комнатки и возится с этим целый день, завернутый в старый, однорукавый сюртучишко, запачканный, как настоящий маляр. Субботния его занятия нам уже известны, и во все субботы они почти всегда одинаковы. В воскресенье приходские учителя обыкновенно никогда не живут дома, a потому (исключая смотрительских поручений) и занятий воскресных не полагается. С понедельника опять начинается новый ряд новых своеобразных забот: то приходский учитель ловит тараканов и самым тщательным образом общипывает им ножки и крылья, заготовляя их в кушанье соловью; то он учит говорить скворца, заслышавши от кого-то и когда-то, что скворцы в самом деле имеют способность говорить, и верно еще скорее учатся говорить, когда их учит приходский учитель; то наконец отрешившись от серьезных и важных своих домашних занятий, Иван Иваныч просто начинает играть с котом: или навязывает бумажку на хвост своему славному Крысолову, или с чайной ложечки напаивает его пьяным, находя, что кот Крысолов в эти минуты не только забавен, a просто уморителен.

Когда же все эти забавы наскучат Ивану Иванычу, и громогласный его смех превращается в настоящие зевки, он пересаживает себя к окошку, подсвистывает к себе дворняжек своих, Корочку и Дружка, и дает им тоже по корочке; или подзывает к себе бабу-торговку и пошучивает с ней вопросами такого рода: «А что, баба, ты возьмешь с меня – накормить досыта пельменями?» или: «напоить грушенным квасом», или там еще: «накормить маковниками», да «напоить молоком», или что-нибудь вроде этого. – Впрочем с вопросами этими он обращается к бабе только в таких случаях, когда у него кто-нибудь есть из своих, и делалось это, конечно, более для того, чтобы потешить и позабавить гостя.

С подобными вопросами Иван Иваныч любит обращаться и к портному своему, и к сапожнику и ко всем своим коротким приятелям. Другу же своему закадычному, пьянице-письмоводителю директорскому, всегда почти бесцеремонно говорит еще и вот что: «А что, братяга, не открыть ли душничка, не угостить ли тебя угарцем, вместо полугарцу: винишка-то ведь у меня теперь не на – тютю, брат, по получки жалованья, да!» Шутит он иногда подобными шутками и с отцами, которые приводят к нему на дом детей и знакомятся с ним покороче чрез гусей и поросят, через мешочки гороху и пудовичок крупчатки; шутит и с мамыньками, которые таскают ему иногда балакирьки молочка, или десяточки яичек.

Но сквозь все его шутки очень заметно, что Иван Иваныч ко всем им питает какое-то тупое и холодное равнодушие, a если и приветлив отчасти, то собственно только за эти одни грошевые подарки. Сердечно же любит он одного только кота своего Крысолова, да немного разве еще привязан к чижику и скворцу, a прочее, как говорится: «хоть трава не расти» – и дети, и родители для него все равно, что есть, что нет. Гораздо более всего своего училища любит он белую брагу и густое домашнее пиво, которое с такою заботою варила ему, к каждому большому празднику, мать одного из учеников, большая мастерица варить пива. Но и брагу с пивом он любил, мне кажется, собственно только за то, что они хорошо отдаются ему в нос. Вот свинина и заяц, вместо дичи, – ну это самая главная забота для Ивана Иваныча, особенно пельмени из свининки: «Это, – говорит, – такая прелесть и деликатность, что просто слюнку проглотишь, пальчики оближешь, особливо если как к этому еще да тово… дернуть передобеденную… ах! просто мое почтение». – Селяночка с перчиком и яишенка с ветчиной и лучком готовились иногда и на скорую руку, для приятеля и друга пьяницы-письмоводителя директорского, особливо, когда тот приходит после попойки, совершенно уж изломанный с похмелья. Поросеночек с хреном и со сметанкой всегда означал хорошее расположение духа приходского учителя, a поросенок жареный, так тот имел значение какой-то особенной эпохи, так что Иван Иваныч расшутился на улице с товарищами и приятелями, говорил им даже запросто: «а что, не пойти ли нам вместе – напасть на поросенка?» И когда приятели, внезапно озадаченные этим приступом, отнекивались и спешили уйти, Иван Иваныч еще раз останавливал их и подробнее описывал им, для возбуждения аппетита, все достоинства своего поросенка, начиная с того, что он жареный, а потом и то, как еще жарен: как у него зарумянился бочок правый, да как у него хорошо потемнел бочок левый, да как хорошо хрустят у него подсушенные ушки, да как для этого всего сам он, Иван Иваныч, заглядывал под заслонку, в печь, и два раз нюхнул, чем пахнет поросенок. Но самое высшее наслаждение Ивана Иваныча – это послеобеденный сон, а проснувшись, кружка того-же пива и горшок молока, или четвертная бутылка квасу (из которой приходские учителя всегда пьют прямо из горлышка без стакана), и затем бесконечная беседа за самоваром и курение трубки за трубкой, и сигарой за сигарой, до того дымно и густо, что Иван Иваныч решительно не видел в чаду, как будто в самом деле произошло затмение азбучного солнца просвещения.

Кроме наслаждения брюхом, у Ивана Иваныча есть также наслаждение и глазом. Он любит всякие особенные зрелища, и всегда с удовольствием бежит и на пожары, и на базары, и под качели, и на похороны, и на крестные ходы, и на разводы солдат. О пожаре он всегда делает свои заключения, и даже рассказывает подробно, какой в особенности вид понравился ему; о базаре нечего и говорить: он так его знает подробно, как знает его только купец один, всю жизнь торчащий на базаре. Любит он также с рисовальным учителем Махоркой потолковать и об изящных искусствах, ландшафтах, эскизах, и всегда делает о картинах масляной работой свои смелые замечания, вроде такого: «Эта картина, по-моему, очень бы хороша, да жаль только, что краска не гладко нарисована. Вот у Шевырялова есть картина одна, – ну, так просто чудо! я такой во всю жизнь мою и не видывал: просто, если дотронешься теперича до нее, так это как чистое стекло – гладкая, прегладкая. Вот ту, по-моему, так мастер писал; а эта, ваша, как-то не совсем – шероховата что-то…» Любит он также в приятельском кругу распространяться о красоте природы, сильно похваливая мельницу, пчельник и смотрительский сенокос, на котором можно чудо-как хорошо отдохнуть на душистой травке, или скошенном, неподгноенном сене. По поводу этой горячей любви к природе, приходский учитель часто отправлялся летом пешком за город пить чай, навьючивая самовар и кульки с углями и прибором, как на ослов, на больших своих учеников.

К этому всему остается очеркнуть еще отношения его к обществу и близкие знакомства с короткими ему людьми.

Первый, самый короткий знакомый приходского учителя – это гласный из ратуши, который подписывает Ивану Иванычу справочные цены на дрова и свечи и ревизует его приходо-расходные училищные книги. Второй короткий знакомый, приятель и друг закадычный – пьяница-письмоводитель директорский. От этого Иван Иваныч получает всегда верные сведения о том, что и как директор? не сбирается ли ревизовать его приходское училище? или, еще важнее, не сбирается ли распечь начальника его, штатного смотрителя? По поводу последнего обстоятельства Иван Иваныч и сам заранее готовится уже к выслушанию такой же распеканции.

Есть у Ивана Иваныча еще и особенно нужные для него знакомцы. Он, например, знаком на короткую ногу с почтальоном, у которого сынишка учится в училище, и который даром пересылает ему по казенной почте письма и посылки к тетушке его, живущей за девяносто верст, в городе уездном. Знаком он на короткую ногу и со столяром, который чинит, исправляет и вновь заготовляет всю училищную мебель; знаком он почти коротко и с сапожником и портным, ребятишки которых тоже бегают в приходское училище, а сами они чинят даром учителю штаны и сапоги.

Есть у Ивана Иваныча и еще не совсем-то короткие знакомые: это некоторые из купцов-молодцов и мещан-шаромыг, которые, бывши людьми с большим состоянием плюнуть не хотят Ивану Иванычу перед праздником; все только поздравляют его сухо в церкви, да просят к себе на праздник. Этих Иван Иваныч не любит и даже не шутит с ними никогда, а если бывает у них, так очень нечасто, и то только так уж, будто мимоходом, шел да зашел, – словом, когда Ивану Иванычу некуда уж больше идти! Впрочем, там всегда с удовольствием встречают и усаживают Ивана Иваныча, как учителя, и даже докучливо потчуют его чайком, водочкой и пирожком; при чем ученики его Ванюшка и Ганюшка непременно вертятся тут же с подносом: первые кланяются своему учителю, первые ему бойко подносят рюмочку или стаканчик, и первые же докучливо надоедают просьбами: «выкушайте», или «откушайте еще-с».

Знаком еще Иван Иваныч с одной барыней-благотворительницей, с статской советницей, у которой часто обедают монахи с Афонской горы; барыню-благотворительницу Иван Иваныч называет не иначе, как генеральшей, ходит к ней в большие праздники в полной парадной форме, застегнутый на шесть пуговиц, обедать с монахами и с монахинями местного монастыря, и всегда почти с глубоким почтением выслушивает от ее превосходительства выговоры, за то будто бы, что он, Иван Иваныч, вовсе не любит ее, старуху, потому что редко ходит к ней обедать.

Кроме старухи генеральши, Иван Иваныч знаком и еще с некоторыми знатными домами в городе: с асессором, например, губернского правления, у которого дает уроки, то есть учит азбуке сына его Володю. Но знакомство с этим знатным лицом заканчивается тем, что асессор подает приходскому учителю руку дома, приветливо кланяется ему на улице, издали, и наконец платит исправно за уроки вонючими войлочными сигарами, своей собственной фабрики, под литерою Ю. На именины же своих учеников, или на вечеринки в знатные дома, если бы и приглашали, то Иван Иваныч никогда не ходил, справедливо рассуждая с собою по такой логике: «Ну, что я там такое буду делать? плясать нынче не пляшут, танцевать я не умею, в карты играть, пожалуй, еще засадят по большой. Ну и выходит, что я там ни то, ни се, – сиди да позевывай, смотря на других». Если же что-нибудь уважал Иван Иваныч в этих домах, так это именинные пироги и обеды запросто: тут он чувствовал себя как будто в своей тарелке и попросту наедался за троих!

У Ивана Иваныча, как и у каждого из вас, были тоже свои, очень замечательные для наблюдателей, привычки. Он, например, при разговоре с вами всегда держится за третью пуговицу и, рассуждая, руками незаметно выводил в воздухе французскую букву эс. В классы, за старостию лет, и зимою, и летом, ходит в валеных сапогах, обшитых кожей. Калоши его были похожи на лошадиные колоды, или лохани, так что опрятные ученичишки, выпросивши позволение выйти, куда бы ни влезали в сторожевской, непременно попадали в общую их плевальницу – в калошу Ивана Иваныча. Шляпа и трость приходского учителя были так оригинальны, что в городе их знали все без исключения, и все сговорились называть их «педагогическою шляпой» и «наставнической палкой». Наконец, фуражка приходского учителя была так загажена и просалена насквозь, что ее один замечательный остряк назвал даже «свиным сычугом». Оно незамысловато, но, говорят, остро.

Вот к какому наставнику вели маленького моего Васю.

– Вот! – сказал Павел Кузьмич, указывая сыну губами на каменный дом, из окон которого слышалось какое-то шипенье и даже вскрикивание: «Задний стол! ей! всех на ночь здесь запру в чулан! Кашин, что опять разинул пасть?..»

«Ну, верно, мамынька правду сказала», – подумал Вася и сердце его сжалось от страху, когда он услыхал слово «на ночь», еще на улице, не входя в свою новую школу.

– Куда бы нам с тобой войти, брат, со двора или с улицы? – сказал в недоумении тятя, и сделал с узлами такой оборот на месте, как будто баба с полными ведрами от колодца. – Да вальнем никак прямо с переду?! Авось попадем куда-нибудь. – И тятенька опять сделал бабий оборот, поворачиваясь прямо к парадному училищному крыльцу.

На крыльце этом, повертываясь как легкий флюгерок, стоял жиденький мальчуган и посматривал на воробьев, которые перед ним таскались в потасовку. Завидевши Павла Кузьмича, поднимавшего ногу на первую ступеньку училища, мальчуган сделал такую удивленную рожу, как будто хотел закричать: «Не туда! куда ты лезешь с уздами, – здесь учатся!» Но однако ничего не сказал, дал только пошире дорогу, чтобы можно было посвободнее пройти Павлу Кузьмичу с подарками. Вася же, тяжеловесно поднимаясь на лестницу и поглядывая на жиденького, подумал: «Какой тоненький! Вот мамынька говорила, что оторвут голову-то – ну, нет! попробуй-ка со мной побороться этакий, так, пожалуй, и не сладит совсем!..» Но однако после того они взглянули друг на друга так, как будто хотели спросить: «Ты кто?» – «А ты кто?»

– Здесь, что ли, ходят у вас в училище-то? а? – спросил Павел Кузьмич, просовывая вперед себя оба узла.

– Здесь ходят; а то вон там еще ходят; а то вон на верх ходят еще: там-то к Ивану Иванычу ходят, а здесь-то вот к вам, а на верх-то в училище.

И жиденький ловко проскочил вперед узлов и даже заглянул в салфетку и высмотрел, что в ней завязано.

– Ну, так нам на верх, значит, брат, с тобою нужно? – спросил Павел Кузьмич в недоумении Васю, и затем тотчас ступил на первую ступеньку, наверх.

– Да ты училищный, что ли? эй, мальчуга!..

– Нет, я не из училища: я азбучник, – я из приготовительного класса. Да вы не туда идете!..

Павел Кузьмич спрыгнул с первой ступени.

«Ну, – подумал он, – этак в самом деле не знавши-то, пожалуй, не туда залезешь: еще и хлеб-то не тому учителю отдашь».

– Да где же тут у вас маленьких-то учат? мне вот…

– A! вы его, значит, привели? ну, его к нам, к нам!.. вниз. Пойдемте, я вас провожу.

И жиденький скоро пошел впереди.

– Тебя как, брат, зовут? Эй!..

– Меня-то? я Костя Сашенькин.

И Костя Сашенькин, повернувшись на одной ножке, так бойко засеменил ножками, как будто походка его выговаривала: «Да что еще с вами много рассуждать: вы мужичье, вы вон даже того не знаете, в которую дверь входят учиться, – а я уж это знаю, я уж мимо своей двери, небось, не пройду!» И Сашенькин так распахнул перед Васей и Павлом Кузьмичем училищную дверь, как будто в эту широкую дверь въезжал кто-нибудь тройкой, и вперед себя пропустил Васю с отцом в большую комнату, в которой все кипело, как в паровом котле. Любопытные головы начали вскакивать, как фортепьянные молоточки.

– Иван Иваныч-с, новичка-с вот привели-с, – говорил звонко Костя Сашенькин, подкрадываясь к учителю так, как будто сбирался поймать муху, или в области естественных наук открывал новую козявку.

Иван Иваныч перестал отмечать список, который он отмечал так глубокомысленно, как будто разрешал труднейшую в свете задачу; между тем как вся отметка его заключалась только в том, что он ставил abs против тех учеников, которых действительно не было в классе. Значение этого abs’а Иван Иваныч вовсе не знал, да и не допытывался, но любил его писать собственно только потому, что слово это любил смотритель, у которого не только все отрыгалось латынью, а даже и самая голова была похожа на abs.

Ловкий Павел Кузьмич, пока просыпался учитель, успел уже вылупить из салфетки хлеб и, подворачивая его на кафедру пред Иваном Иванычем, поклонился и указал ладонью на чашку с яйцами, которые пока еще сохраняли инкогнито в узде.

– Это что же такое? – спросил приятно удивленный приходский учитель.

– Это? хлеб соль-с, – с ловким наклонением вперед, проговорил Павел, показывая всею ладонью на хлеб.

– Напрасно вы беспокойтесь, это все лишнее.

– Помилуйте-с, батюшка Иван Иваныч, лишнего тут нету-с ни на грош. Напрасно вы взводите утруждать себя теперича такою речью-с: всякий отец конечно не свинья-с… – При этом Павел Кузьмич живо развязал другой узел и, сгребши обеими руками увесистую чашку, тоже взворотил и ее на кафедру, приговаривая с поклоном: – Примите уж, батюшка, вот и это-с.

– Ну, вон и еще!.. экие вы какие…

Иван Иваныч улыбнулся; Павел Кузьмич осмелел.

– Сделайте милость, батюшка Иван Иваныч, это все молодцовы яички-то, от матери, а хлебец-от от меня уж…

– Мне, право, совестно: за что же меня так просят? Это ведь наш долг, наша обязанность, наша служба, наше дело, наше… и пр. и пр. – Ну, одним словом, всякий знает, как бывают бойки на речах приходские учителя, особенно когда они объясняют свою обязанность.

За этим тотчас начался экзамен с отца. Иван Иваныч сперва спросил тятю вежливо: «как вас зовут?» и «кто вы такие?», а потом тотчас добрался и до того, что стал спрашивать и невежливо: «чей ты?», «какого барина?», «камердинер или простой лакей?», «чем занимаешься, что больше любишь?» и все такое, – словом, то, что обыкновенно спрашивают в школе, когда нечего спрашивать, а между тем при скуке училищной все-таки хочется поболтать.

Павел на все вопросы отвечал бойко и удовлетворительно; сообщил даже приходскому учителю, что он занимается между прочив рыбными ловлями, но более имеет склонность к дичи. Не забыл также спросить Ивана Иваныча, какую он более уважает рыбу, и любит ли, наконец, приходский учитель дичь?

Приходский учитель в свою очередь также отвечал, что дичь еще, пожалуй, ничего: он любит, так можно и принести; но хлеб, яйца и какой-нибудь подлещик – это все лишнее, напрасно. После чего Иван Иваныч моргнул глазами на задний стол, и с задней скамейки поднялся такой здоровенный и матерый парень, с ярлыком на спине, как у извозчика, старший ученик Залупихин, который шириною своей груди и ломовой походкой как будто хотел сказать: «Ну, давайте нам сюда все ваше лишнее, сразу свезем». Залупихину Иван Иваныч отдал приказание забрать хлеб и яйца, и отнести к себе на квартиру.

По вызове старшего, все головы ребятишек приподнялись, потому что всему классу чрезвычайно было любопытно видеть, как Залупихин понесет подарки на квартиру к учителю.

– Н-у-у! экая невидаль, болваны! – заревел Иван Иваныч, и все головы, точно после важного возгласа, преклонились к столам и пали ниц, как будто бы сговорились.

Подарки потащили.

– Мне, право, совестно, что это так того… – начал снова Иван Иваныч.

– Да я уж, знаете, оно… – живо перебил его Павел. – Что касается до этого… человек аккуратный. Это ведь уж порядок того требует.

И Павел живо расстегнул свой нанковый сюртук, достал еще из кошелька самый крупный полтинник, и покусился было соблазнить Ивана Иваныча на взятку. Но приходский учитель, при виде полтинника, так замахал руками, как будто поплыл по реке.

– Что вы? что ты? как это можно!..

– Ну-с, извините: я, знаете, думал было тово… Впрочем, сделайте такую божескую милость, если только можно… Что же, ведь это, знаете, ничего…

– Ни, ни, ни, ни! – ответил приходский учитель решительно.

И Павел Кузьмич, с таким странным выражением спрятал обратно полтинник, как будто хотел выговорить: «Вот еще какие есть на вольном свете чудаки-чиновники: полтинников даже не берут!»

– Ну, так кланяйся же, брат Василий, в землю твоему учителю и проси их, чтоб они не оставили тебя – наставили уму-разуму; а то, видишь, братец, – мы с тобою еще дураки. – И Павел после того, так посунул сына своего в шею, что Вася невольно встал на карачки и представил пред Иваном Иванычем кланяющегося в землю ученика. Вставая, он подшаркнул учителю своему ножкой.

Как хотите, так судите, а хлеб, величиною с мельничный жернов, и сто одно яйцо все-таки сделали свое: Иван Иваныч посадил Васю на первую скамейку, потому будто бы, что он маленький, и напереди его виднее. Затем ласково поглаживая широкою ладонью по голове, вовсе не сердито спросил:

– Ну, молодец, а как твоя фамилия?

Вася посмотрел в глаза учителю и решительно ничего ни ответил, потому что вовсе не понял, о чем его спрашивали.

– Ты чей? фамилия как твоя? понимаешь?

– Я – Людоедовский.

– Экой ты, братец, бестолковый. Людоедов – это барин твой, – так ведь? – ну, так значит это барская фамилия, – а твоя-то как? – Ты ведь крепостной?

«Как крепостной? – подумал Вася. Что же я за крепостной? я и крепости никогда не видывал, – значит, не крепостной», – и затем, долго не думая, Вася решительно ответил: «нет».

– Как «нет?» да что ты, братец? Разве он выкуплен на волю? – спросил Иван Иваныч отца.

– Никак нет-с, батюшка Иван Иваныч, это он, так по глупости сболтнул: мал, знаете, глуп еще, так ничего не понимает-с. Нет-с, он крепостной. Что ты болтаешь пустяки-то! – прицыкнул Павел на сына.

«Вот тебе раз! – подумал оробевший Вася. – Верно крепостной-то здесь не это значит? – ничего не понимаю…» И глаза Васи сверкнули слезой.

– Ну, то-то же, братец, надобно понимать, – добавил ласково наставник.

– Есть, что ли, у него своя-то какая-нибудь фамилия? – допрашивал учитель Павла Кузьмича, стоящего с руками, завернутыми до привычке назад, и внимательно наклоненного вперед.

– Как же-с, батюшка, Иван Иваныч-с, есть у него и своя-с: оно, фамилия не фамилия, а так знаете – прозвище наше, – батюшку еще моего так прозвали на деревне…

Павел приостановился, кашлянул в горсть, и как будто запинаясь через большой порог, выговорил негромко:

– «Оглашенный».

«Ах! – подумал Вася. – Это еще что за штука? я в первый раз в жизни, что я такой…»

Наставник глубоко задумался над дедовской фамилией Васи, и вздохнувши сказал: «ну, нет: эта фамилия здесь не годится, – я его так не запишу».

Павел оторопел.

– Да оно, знаете, батюшка Иван Иваныч, покойник родитель мой, старостой был в бариновой-то вотчине: ну, оно, знаете, примерно, погонит иной раз мужичков на барщину, а они ведь у нас – известное дело – православный народец: иной, знаете, этак позаленится около печи теплой, а иной, и так просто около дому со скотинкой позастряется… Ну, он, покойник – не тем будь помянут – царство ему небесное – ни выдержит, бывало, и закричит на них в ину веру: «Ах, вы, говорит, оглашенные этакие!» И не то, чтобы, знаете, в брань это у него выходило, или ругал он их, а там уж прибауточка у него была такая; – ну, а мужик наш – вы сами знаете – дурак, оно известное дело оглашенный да оглашенный, так и пошло оно по деревне, а потом взяли, да его же и прозвали «Оглашенных». Так вот оно, знаете, и осталось в те поры за всей нашей семьей! А теперь вон уж и на базар не дадут выйти, – так всякий и кричит: «здорово, Оглашенный!» Вот она прибауточка-то какова! – добавил Павел грустно.

– Ну, да там прибауточка это или сказка – для меня это все равно, а записать его так в училище все-таки нельзя. Ты согласись? На деревне-то оно ничего, – все можно: там, пожалуй, иного и так прозовут, что просто только ну-ну… (Павел улыбнулся) ну, а здесь, батюшка, не деревня, здесь этим не шутят, здесь требуется, чтобы все было поприличнее. А тут, какое приличие, когда я при всех закричу на него: «Эй, оглашенный!» – да это, пожалуй, и ученишки-то нахохочутся надо мной, не только посторонние посетители. Ведь здесь училище публичное: сюда мало ли кто заходит; сюда вон иногда тоже и директор заезжает. Положим, оно хоша в год раз заглянет, да ведь дело-то на лицо. Что же, мне под стол, что ли, тогда спрятать его от начальства-то? А вдруг, не ровен час, директор-то спросить: «как, дескать, вот этому фамилия?» – что же я тогда столбом должен, что ли, молчать перед начальником? или вдруг сказать: это, дескать, у меня Намеков, или Будилов прозывается, когда по списку он же у меня записан «Оглашенным». Это как? А вдруг он неравно, ни с того, ни с сего, сам в список-то заглянет, да найдет его – тогда что?

И наставник с таким страхом сделал последний вопрос, как будто господин директор хватал его в это время за хвост, так что Павел поспешил ответить:

– Точно так, батюшка Иван Иваныч, не годится, не годится! что уж не дело-то и говорить? не годится. Какой уж он может быть Намеков, когда он на самом деле выходит Оглашенный, это не годится-с.

– То-то же. А ведь у нас и не такие еще случаи бывали. Вон акт публичный придет – ну, тоже съедутся: архиерей приезжает, ну, губернатор тоже… Ведь это шутка только сказать – первые власти! Да сохрани Господи, как к этому еще его на-беду да переведут, или, неровен грех может случиться, еще и с наградой?!.. ну, что я тогда буду с ними делать?.. что же прикажете тогда – при всей публике мне закричать: «Оглашенный, ступай к губернатору! или там еще к архиерею под благословение!» – ну, нет, кланяюсь – это ведь хохот, пожалуй, подымется по всему собранию; это ведь отзывается, знаешь, чем? – дураком!

– Не-дело, не-дело! что уж и говорить – не-дело! (Павел замахал руками.) Из-за мозгляка моего, да принимать на себя все эдакое-такое!.. нет, это не-дело! – Только как же, батюшка Иван Иваныч, с ним-то теперича: без фамилии, что ли, уж его оставите? или – как прикажете?

– Ну, это нет: как же без фамилии оставить?.. без фамилии оставить здесь нельзя. Это выходит: все равно, как птица без хвоста? А без хвоста-то, ведь, говорят, не далеко улетишь. Нет, фамилию надобно какую-нибудь – ну, там по матери, что ли, дать-бы ему фамилию. Ведь у него есть, что ли, мать-то родная?

– Как же-с, батюшка Иван Иваныч-с, есть-с и мать – как же уж человеку без родной матери-то очутиться на вольном свете?..

И Павел так задал этот вопрос, как будто бы подумал: «Господи, что это он еще такое спрашивает? – как бы не сбиться в ответе-то совсем».

– Ну, то-то-же! ну, так вот, так уж верно и сделать: взять да ея-то фамилию ему и дать. Из какой и она семьи то! чья прозывалась прежде? как?..

– Да как бишь их тово… прозванье-то было – дай бог память! на уме ведь вертится! простое такое… Тьфу!.. ах, ты Господи! точно петлей захлестнуло… Ах, ты!.. Фу, черт!.. Вот, батюшка Иван Иваныч, человек оно, знаете, я суетливый, все в беготне нахожусь, памятишка-то, знаете, и поразмыкалась от сухоты теперича; вот оно теперь и тово… а не держится ничего… Фу, Господи! словно в печку дул. Ах, ты грех какой! что это такое?.. Всякая кухарка, батюшка, стряпает, так подскажет. Как бишь их?.. Ах! да, вспомнил – Подпалкин, батюшка, – Подпалкин, отец родной, Подпалкин!

– Ну вот дело, так дело… вот теперь мы и тово – и зап-пи-шем его.

Иван Иваныч щелкнул ключом, вытащил из стола список поступающих в училище, и четко выписал фамилию.

– Так вот он пусть и будет – Василий Подпалкин.

Павел наклонился было к учителю еще пошептать о благодарности.

– Ну-ну-ну!.. лета-то мне его: сколько ему лет? – а то чего еще тут с ним возиться. Воспа у него, наверно, была?

– Ах, простите, батюшка, виноват; совсем ведь из ума вон: об воспе и забыл было!.. Была, была-с; как же-с? была-с, отец родной! Вот у меня в кармане со мной.

Павел зудко начал шарить в кармане.

Ученичишки опять приподняли головы, чтобы поглядеть оспу.

– Вот-с!..

И Павел развернувши диплом оспы, прямо указал на печать.

– Ну, ладно, положь тут же, на стол. Чего еще – все теперь уж.

– Так вот, братец, слышишь? – заговорил весело Иван Иваныч: – Подпалкин твоя настоящая фамилия-то. А ты и не знал ее? Экой ты какой!.. – наклонясь над головой Васи, говорил учитель.

– Да где ж ему знать-то-с, батюшка Иван Иваныч? Люди мы подчиненные-с: пошлют эдак куда ни на есть, да спросит кто, этак добрый человек: чей, дескать, ты? – ну, отвечаешь везде: Людоедовский да Людоедовский, – так оно вот уж и привыкнешь – и вышел: Людоедовский! – ответил как-то озабоченно и грустно Павел, озирая большую комнату, наполненную ребятишками.

И в эту минуту, как будто нечаянно, мелькнул пред Павлом Кузьмичем тот свет учения, о котором он часто, но совершенно бессознательно говорил своему сыну. – Павел Кузьмич, как эхо, повторял древне мудрое изречение: ученье свет, не ученье – тьма; но сам он видел этот свет только в куме своем золотом петербургском, да в людях поучавшихся когда-то и чему-то, да разве еще в сыне скотляревского повара, побегивающем мимо его окон в гимназию. А теперь, когда он в первый раз видел перед собою эти стройные ряды детей, тихо сидящих рядом, как братья, на скамейках, тихо слушающих один голос своего наставника, и враз, как воинство какое, отвечающих громко на его вопрос… видел детей, не похожих на тех уличных сорванцов и заборных разбойников Матюшек, которых так ненавидел и шугал, – детей, уже частию имеющих подобие человека, и остриженных, и умытых, и одетых, и не босых, и не развращенных, и даже встающих враз перед человеком, входящим в их школу, даже и вставшим перед ним самим, стариком Павлом. Когда он в первый раз видел это все…

«Что же это такое? – думал озадаченный Павел. – Вот оно, верно, ученье-то настоящее где?..» Седины ли Павла, белый ли его кисейный платок на шее, с торчащими высоко, как заборы, воротничками, мутно ли зеленый новый сюртук, или сама фигура Павла Кузьмича внушила детям столько почтенья, что они, при входе его, все встали, – но только, думая это, Павел счел их необыкновенно вежливыми, деликатными и даже в душе отнес их вежливость к уму и распорядительности самого Ивана Иваныча. Павел с удовольствием посмотрел на весь этот стройный, чинный порядок школы и даже с приятностию подумал: вот и мой-то так же будет вскакивать перед всяким, и он научится здесь чему-нибудь порядочному.

– Ну, Василий! – выговорил Павел как можно тверже: – Ты, братец, теперича должен вот у учителя твоего ноги мыть да воду эту пить, за то, что он обучит тебя уму-разуму. Слышишь! Смотри же, слушайся его, как отца родного. Слышишь! Ну, а если, подчаянно, я узнаю, что ты будешь шалить, – заговорил Павел еще жестче, – или, боже сохрани, еще ослушаться приказаний вот ихних, ну, тогда, брат, на меня не пеняй! Ты ведь знаешь, как я шутить не люблю? – будь же умен! – Простите, батюшка Иван Иваныч: время то у вас эдакое строчное, сами знаете, суета-человек!.. вот и поговорить-то с вами об науке некогда. Сделайте такую божескую милость: не оставьте, будьте отец родной; мы уж сами с Васильем послужим, чем там тово… Конечно, хоша я и не тово… человек небольшой и карман теперича не толстый, ну а все же отец моему ребенку – не свинья же наконец: ну, чем уж богаты, тем и рады, – не взыщите. Простите Христа ради.

И по движениям Павла тотчас стало заметно, что он и сам был очень рад, что отделался, наконец, от неприятного своего положения стоять перед Иваном Иванычем и не находить в голове связных слов, чтобы продолжать речь с человеком ученым.

Проходя чрез сени, Павел про себя шептал: «Да, вот оно что значит училище по форме-то построенное; это верно не то, что вон наша Миронычева домашняя наука; тут всему научат враз: настоящие барабаны, мои батюшки, так за один прием и загремели, как спросил он их что-то; да какие вежливые, бестии, да приглаженные все у него, да пристегнутые на пуговки, не босамыги какие-нибудь, уличные заборники! Да, славно, ей-богу, славно! И это там еще: спрашивает также, как, говорит, твоя фамилия? своя-то, говорит, собственная как? – вишь и до этого дохериваются, обо всем, знать, дадут там понять: что вот, дескать, и вы тоже люди; хоть немного, дескать, ну, а все-таки человеки, а не бараны, не безыменная какая-нибудь овца; что вот, дескать, и у вас, у каждого, есть своя фамилия. Ей-богу это хорошо! всему, знать, тут обучают всякого! – Ну, теперь я спокоен за моего мальчишку? слава богу!..»

Павел снял на крыльце шапку, перекрестился большим крестом.

– Пусть его учится тут хоть лет двадцать! – сказал он совершенно довольный, и затем сильно махнул рукой.

Вася между тем принялся рассматривать, как шагает из угла в угол учитель. От ближайших своих товарищей, Матенькина, Сашенькина и Дашенькина, Вася узнал, что по-ученому значило это выражение: «У нас вторые часы – закон», однако глазами увидел, что кроме учителя, есть еще законоучитель, который будет учить Васю закону, но какому? вначале Вася не понял. Учителю закона Васю представили, как новичка, и даже подшепнули, чтоб он пред законоучителем встал.

Во время преподавания закона божия Вася стал почаще оглядываться назад да мало-помалу подмечать общую физиономию училища. Оглянувшись в первый раз, он заметил, что один из учеников щурит глаза и как будто уже засыпает от преподавания; а оглянувшись во второй, он заметил мальчика, который, зная священную историю, так бойко отвечал, как сама книга, и даже еще поджимал губы, чтобы показать, ее умнее и важнее пред новичком. Оглянувшись же в третий раз, Вася заметил, что с задней скамейки один уже запускал на волоске муху, а четверо других так на все любовались, как любуются только настоящие охотники на ястреба, запущенного в путцах. Тем и кончились вторые часы для Васи.

По окончании класса, Вася узнал, что после учения здесь молятся богу. Увидал также, что на улице облепили его училищные мальчишки, обнюхали, как собачонки новую собачонку; увидал даже, что у многих во взоре было такое любопытство, как будто они хотели спросить: «Что еще за птица этот новый Вася Подпалкин? можно ли с ним снюхаться и повести, как следует, училищные дела?» А Машенькин, Сашенькин и Дашенькин заговорили с ним на ты, как с коротким уже приятелем, пустились даже в перогонышки, допросили тотчас, где он живет, и весело объявили, что им вместе идти, туда же, по одной дороге.

На другой день тятенька надел на Васю через плечо кожаную сумку, с светлой пуговкой медной; сам поклал туда книги, доску, бумагу и даже чернильницу с пробкой и кожаным колпачком и, как только обедня в колокол, отправил сына в училище, и даже добавил: «Вот, братец, по обеденке-то всегда и ходи – оно и будет в пору».

На третий день Вася ни под каким видом не хотел надевать сумку и говорил со слезами, что целое училище надоедает, смеются все, называют его дергачем и все дергают его за сумку. Но упрямый тятя никак не соглашался с Васей; он настаивал на своем и говорил свое, что на учеников можно пожаловаться учителю; что пусть они, наконец, смеются, это не его дело, и он смейся вместе с ними; что посмеются наконец да перестанут, и отстанут. Вот и только.

– Да! перестанут, дожидайся! Когда они перестанут-то? – говорил Вася со слезами. – А каково терпеть-то все? – подумал он: вот если б я с тебя был – большой, так я бы им задал феферу, а то я маленький…

Но все-таки, и всплакнувши, Вася пошел с сумкой.

В самом же деле положение Васи сначала было очень незавидно; с обедом ли он придет в училище – обед весь у него съедят, приговаривая: «Мы без обеда, а ты с обедом, – ну, и давай вам сюда обед твой», – да все у него из рук-то и выхватают по-собачьи, или, пожалуй, еще целиком украдут весь обед, так что бедный Вася и сам останется вовсе не евши.

Пряничков ли в сумке принесет полакомиться – и пряники все расхватают, и сумку всю растреплют, да еще и закричат на него: «Делись, говорят, с нами, – мы товарищи!» Ну, а кому пожалуешься на них? – некому. На тебя же, пожалуй, отжалуются еще: «Прянички ел», – вот тебя тогда за это, пожалуй, еще и высекут: «Не носи пряники в класс, не смей!» В класс, кроме книг, носить ничего не велено: Иван Иваныч так приказал.

Это все ученичишки знают очень твердо. А если заплачет бедный Вася, так они же подставят храбро кулаки под самый нос: «Молчать, говорят тебе, ишь, неженка!.. Баран этакой, рева, дрянь!.. реветь еще вздумал?.. не смей!.. Иван Иваныч идет!.. слышишь? – все на тебя скажет: «пряники ел!» Вот что! да…» А тут еще и Зудилкин-поддел раздует щеки, подойдет к толпе и заговорит: «вот, братцы, меня», говорит, «избил: вот все лицо распухло, – видите: вон как, вон!..» И затем так ткнет пальцем в раздутые щеки, что губы даже сделают п-у!.. А ученичишки опять закричат: «Ты разве смеешь драться, – а! ах, ты дергач этакой!» И затем опять давай трясти Васю за сумку, да теребить, да тормошить, да тащить за шиворот, да дергать за волосы и за хвост.

А Вася плачет, да вспоминает то золотое времячко, когда ему так покойно было учиться у дяденьки наверху, вспоминает то сладкозвучное времячко, когда так нежно обходилась с ним Лиденька! А теперь!.. И опять зальется Вася, а ребятишки еще хуже обкричат и растреплют его и за плаканье, обзывая обидными именами: «неженкой», «бараном» и «дергачем».

Да уж если по правде сказать, так и самое учение не понравилось Васе. Иван Иваныч по целым часам все только ходит из угла в угол, да изредка покрикивает: «следующий!» Разве еще, уставши шагать, присядет за кафедру, да примется читать свою Мокро-библиотеку, или начнет свое преподавание тем, что остановившись читать, взглянет и закричит: «Эй, ты, болван!» Вася оборотится – посмотреть, который тут из семидесяти-одного, вместе с учителем, оказывается «болван»? А там опять, почитавши минут десять, Иван Иваныч взглянет в другую сторону и рявкнет еще громче: «Зубарев, скотина!» И Вася опять привстанет и заглядывает с любопытством, который тут «Зубарев-скотина»? А Иван Иваныч опять уже усердно читает свою Мокро-библиотеку, и минут через пять ревет уже опять: «эй, вы – задние – большие ослы!» Вася, пожалуй, не вытерпит – рассмотрит и задних «больших ослов!» Но во второй, или третий раз и на ослов уже смотреть не хочется.

Ланкастер ему надоел, как горькая редька. По классу, вместо разумного чтения, идет какой-то волчий вой, называемый «совокупным чтением», где хоть ни слова не читай, а только мычи нараспев за другими: «О-ин, о-ох, во-стой, трой-це!..» Иван Иваныч, вместо разумного выслушивания, как читает каждый, во время совокупного воя, только шагает около столов, да постукивает ножичком по партам, да покрикивает: «Раз, два! сбились! – раз, два! так! – раз, раз! – един бог, раз, два!.. Ты что пищишь, не читаешь в один голос с ними? Тише, вы, передняя челядь!..» – И затем опять начинается совокупный вой, называемый чтением.

Из этого совокупного чтения, Васе и прочим ребятишкам нравилось только вот что: хорошо, на заднем столе сидя, затыкать и оттыкать уши, для того, чтобы этот бесконечный вой в ребячьих ушах отдавался какими-то лающими отголосками: ав, гав! ав, гав!.. Это вот еще было весело и смешно. Ну, а кроме этого, и веселого да смешного почти не было ничего!

Как только придет Вася в училище, только и слышит целый день, как кричат надзиратели порядка: «Строй-сся! сми-и-и-рно! ма-арш», да разве еще по методе: «стоя, во фронт!» Или наконец начнут командовать такими учеными восклицаниями, которых Вася решительно не понимает, и просит вас самих потрудиться понять, если угодно. Например, надзиратель порядка скороговоркой проболтает вам также: «Во фронт, садись, смирно, голову прямо, готовься, восьмой класс начинай!» – Ну, а как садиться во фронт и готовиться головой прямо начинать восьмому классу? – этого Вася решительно не понимал! Или как, например, поймешь, когда надзиратель порядка закричит во все горло: «руки за спину к молитве смотри!..» – Ребенок, ничего не понимая, говорит только про себя: «Господи! что же это такое!»

Даже самый класс чистописания, который Вася любил, потому что лихо отдергивал свои ферты, – и этот класс чистописания ему теперь уже не нравился, потому что пред классом этим большой ученик Залупихин ходит по всему классу с пуком перьев и, вынимая одно из них, долго кричит: «чи-про!» что, в переводе с ланкастерского языка, означены «чье перо?», и уж если просмотрел свое, да не увидал! так – смотришь – как-раз и подзатыльничек прилетит от Ивана Иваныча: не зазевывайся, смотри, когда разносят; лови свои перья во-время, а не нарушай порядка в то время, когда старшие уже скомандовали: «смирно», – смотри! – «Деру задай!» – говорит Иван Иваныч, когда Вася прозевает свое перо. Ну, а как его не прозевать? – перьев, во-первых, целая сотня, а во-вторых, все они такие же гусиные, все почти белые, и непременно все такие же хохлатые, все ободранные да обгрызенные, как и Васино перо. Поди, отличай их одно от другого! А если заметку положил, или зарубочками его испестрил для красы, так хоть глаза все просмотри, а через такой большой зал никакой зарубочки не увидишь! Ну, а деру все-таки сбираются задать, – смотри, не зазевывайся!

Да и вообще нехорошо учили Васю: на двор, например, в перемену ступай, когда велят – все вместе, а Васе как-то все неловко да стыдно. В класс ходили не рано, не поздно, а непременно после обеденного звону. Рано пришед, так, пожалуй, и сторож Ермолаич, и тот тебя гонит: «Что, – говорят, – рано шляешься? к Ивану Иванычу оттащу!» Да мало того метлой еще норовит хватить Васю, потому что сам Иван Иваныч при всех учениках научил его: «Кто, – говорит, – придет из них больно рано, так метлой его и гони отсюда!» Ну, а Ермолаич уж известное дело какой человек: ему там что за дело, что ученичишкам больше? одним словом – велят! Велят, так бей метлой! вот он и воюет с ребятишками. Да и сам-от какой – беда! худой, высокий, плешивый, с такими усищами, что страх! одни бакенбарды, как училищная мочалка – взглянуть ажно боязно; а тут еще и голос такой толстый! Того и гляди, что высунется из-за двери, как какое-нибудь училищное помело, да рявкнет на всех: «Опять вы налезли сюда спозаранку, саранча этакая? а-а!» Так ученичишки все и прыснут, как дожди.

– Ишь, и неймется им, собачата этакие, челядь проклятая, я вас вот ужо!.. А затем и погрозит метлой.

– Ведь сказано чертям: ходить к обедне! нет, не ходят! скажет окончательно свирепевший сторож Ермолаич, и уйдет, и поворчит еще в своих пустых владениях.

А как ходить к обедне? – этого ребятишкам опять никто не скажет и не растолкует. Колокол-то висит на колокольне, а не на шее у Васи: так, пожалуй, заиграешься и не услышишь его! А тут, пожалуй, и услышишь его, да невпопад: как пришел чистый понедельник или похороны богатого, так вот тебе и обедня! смотришь, и опоздал часик другой-третий, и пришел в училище-то к шапочному разбору, словно иной из нас в праздник к обедне. А кто это все растолкует? Иван Иваныч? Как же! растопыривай карман, чего тебе – растолкует, дожидайся! он просто только скажет: «А ты опять, болван, опоздал? становись-ка на колени». Ну, и стой на коленях перед всем классом, – вот тебе и весь тут толк!

А за этим всем стали еще случаться с Васей и прочие неизбежные училищные беды. Беды эти описывать нечего, потому что тот, кто сам учился в наших училищах, знает беды эти тверже самого катехизиса и вероятно до смерти их не забудет; тот же, кто не учился и не знает их, пусть в эту минуту скажет: «Слава богу!..» И дай только Господи, чтобы не познали их ни дети его, ни внуки его, ни последующие племена. Для особенно же любопытных и желающих непременно знать все, я, пожалуй, готов рассказать здесь, для примера, одну беду моего бедового Васи.

Однажды Вася, без всякого предчувствия, шел себе весело в училище и поедал прянички из кожаной сумочки; сзади догнал его большой ученик Залупихин.

– Как ты смеешь есть на улице? – спросил Залупихин, как старший надзиратель порядка, сделанный самим Иваном Иванычем, и затем так свободно, как будто речь шла о своих собственных жемках, выговорил твердо: «Дай-ка мне!»

Вася боялся Залупихина, потому что он жаловался на всех учителю, еще более и потому, что Залупихин исправлял в училище должность старшего, и сам Иван Иваныч приказывал ему замечать, на улице, бывши уверен, что Залупихин уж заменит его! Вася с испугу отсыпал Залупихину пряников чуть ли не половину, а Залупихин тотчас гамкнул и все съел, да так еще скоро, что никто не успел и спросить его: «Как ты смеешь есть на улице?»

– Слушай, – сказал он твердо, – когда придешь в училище, никому не давай ни крошечки, – слышишь? ни-ни! А если трогать тебя будут, так мне скажи: я их по-своему потрогаю…

– Ну ладно, пожалуй, – ответил весело Вася: – теперь уж небось не пристанут.

– Да и ты, брат, черт знает, что такое!.. плох больно уж… разве нельзя хватить, кто наскочит? сунул в зубы другого, вот и пряник ему будет…

«А что, в самом деле, ведь Залупихин правду говорит, – подумал Вася, – не хватить ли и мне?»

И Вася после того почувствовал в себе какую-то необыкновенную силу.

– Хвачу никак и я? что мне! не задирай меня.

И Вася таким храбрым и смелым пришел в училище, хоть бы на самого Ермолаича, так в ту же пору.

Ученичишки же в этот день точно сговорились его дразнить, так и лезут да задирают. Вася сперва было резонно говорил им: «Не трогайте меня, я сам ведь…» Куда тебе! так и лезут да болтают: «Что-о? са-а-м? слышите, каков он?.. он сам нас хочет! каково, братцы!» И вот еще пуще полезли: и за сумку, и за полу, и за воротник, так и тормошат Васю. А один, так такой разбойник: как схватит Васин картузик, да как шваркнет его об пол! А время же было после пасхи: картузик был еще новенький, и Вася, по приказанию тяти и мамы, его берег и не марал. И что же теперь? измаранный, новенький картузик так измялся и замарался в пыли, что Вася никак уже не мог этого перенести.

– Ты что, Сучилка, зудилка эдакой? я разе тебя трогал? – запищал Вася в азарте, да как сунет того в шею, а тот об перила носом. Кровь так и полила.

А тут вдруг, как нарочно на беду, все ученичишки бегут по лестнице, все шикают: «Тш! тш! тише, тише! Иван Иваныч! Иван Иваныч идет!»

А Сучилкин-собака так и ревет во все гордо. А кровь так и льет.

«Вот так верно попался!» – думает Вася, и у него сильно забилось сердце.

– Что ты, Сучилкин, кто это тебя? – спросил Иван Иваныч, вытаращив большие глаза на всех учеников.

– Вот! вот он! вот он! – закричали со всех сторон мальчишки и вытолкнули Васю сзади, почти под самый учительский нос.

– Как, и ты уж начал шалить? – спросил Иван Иваныч, потаращив глаза собственно на одного Васю.

– Нет-с, Иван Иваныч, я не шалил-с: я только того… поиграл с ним-с.

– Нет-с, он дрался! дрался! дрался! – закричали со всех сторон.

– Да разве так играют? Ведь я сказал: играй, да рукам воли не давай? посмотри-ка, как ты нос-то ему расквасил?

– Да они сами-с, Иван Иваныч-с, пристают ко мне-с.

– Сами? а-а! пристают? д-да! А ты верно не приставал? Хорош гусек. Пойдем-ка в класс.

«Уух, Господи-и! – подумал Вася. – Слава богу, что я Залупихина-то задобрил!» – мелькнуло в голове обомлевшего и растерявшегося ребенка.

– Тихонько пожалуй-ста тихонько! а? тихонько! – шептал бледный Вася, расстегивая штанишки. Но ничто не помогло…

Всякий знает, чем оканчиваются подобные катастрофы. Горько было, по мнению Васи, перенести это несправедливое оскорбление, до того горько, что он рассердился и на самого Ивана Иваныча, которого прежде вполне любил и уважал, и даже целый класс, сидя в углу, сморкался и всхлипывал, надувшись, как мышь на крупу.

Всякий знает, как горько человеку признаваться в бессилии и слабости перед равными себе людьми; а еще более это заметно в ребятишках – в школах, где равенство уравнено до самой крайней точки. Так и Вася мой перед товарищами никак не хотел себя выдавать. Оленьке Почечкину он храбро сказал на дворе: «Ничего, брат, не больно!» – даже при этом дал себя освидетельствовать и открыл тайну, почему Залупихин был к нему милосерд и не лупил его немилосердно – высек тихонько; а перед Машенькиным, Дашенькиным и Сашенькиным открылся дорогой, что и секли его по штанишкам, и даже побожился, что на заду у него ни крошечки не видать.

– Лопни у меня глаза! – вскричал он наконец весело и затем убежал от них домой.

Но на самом деле дома вышло не так весело. Как на беду, на другой день после училищной бани оказалась суббота, а с ней вместе и домашняя неизбежная баня. Сколько Вася ни финтил, однако мама с Ионовной все-таки взяли его с собой, и к несчастию тотчас, в предбаннике же, и увидали ясно, каким Вася был испещрен ярким розовым ситцем. Мамынька даже разахалась, и тут же в бане, вместо мытья, принялась допрашивать: «Как это случилось и за что его так расписали?» Но Вася перед мамынькой потерял решительно всякую храбрость и на все ее вопросы не ответил ни полслова.

Положим, между нами будь сказано – мама и прежде видала на Васе широкие волосы синей сарпинки от домашней двухвостки, ну, да то были синяки свои, домашние, синяки родные: то мать с отцов наказывали свою плоть. А теперь совсем другое; теперь чужой высек ее ребенка; да что всего досаднее и горше для мамы, что этот чужой так испестрил его систематически, как будто по предписанию. Последнего обстоятельства мамынька никак не могла перенести: она тотчас же все это пересказала мужу и даже настрочила Павла Кузьмича, чтоб он непременно сходил в училище и допросил учителя: «За что именно испестрили так ее Васю?»

– А если сблудил он там что-нибудь, как кошка, – добавил тятя свирепо, – так я ему еще и тово… прибавлю от себя, чтоб он подольше помнил.

Напрасно, вовсе не нужно было прибавлять; и без тятяной прибавки, бедный Вася не мог забыть этого случая во всю свою жизнь!

«Ну, что за пошлость! – думает целое общество приходских учителей. – Привязаться только к тому, как посекли мальчика в школе, расписать это на целых страницах и в заключение не сказать даже ни полслова в похвалу самого заведения! Это, как хотите, неблагодарно. А особенно, если и сам автор учился в такой же школе. Неужели же наконец впечатлительная душа ребенка ничего не могла вынести из этой школы, кроме того, что его отечески наказал учитель? Ведь были же перед ребенком законоучитель и учитель, старшие и товарищи? совершались же перед ним, наконец, хоть игры или шалости, к которым привязывался ребенок? И что же? вместо всего этого, описывать только страх, боль, негодование, отвращение и наконец еще какое-то безотрадно-горькое воспоминание о школе, то есть о том прекрасном времени, которое полно самых нежных и самых отрадных воспоминаний! Были же, наконец, хоть успехи? – и о них ни полслова!»

Все, все было, мой негодующий приходский наставник, все! Был тут и учитель чтения Иван Иваныч, который выучил Васю читать в пригнусочку, отнюдь не лучше не понятнее того, как он читал у башмачника Федора Жбанчика; был тут и учитель чистописания Иван Иваныч, который научил Васю писать ферты с закорючками, еще безобразнее, нежели у сапожника Асафа. Был тут и законоучитель Антоний Феодосиевич Мироточикин, который действительно учил Васю закону. Были там и старшие ученики, которые за крендель или пряник не только секли по штанам, а даже переставали и ябедничать на товарища. Были тут и надзиратели порядка, которые вели себя беспорядочно, и надзирателя чтения, которые вовсе не умели читать, а за все за это еще носили похвальные красные ярлыки. Были тут и простые товарищи, которые делились с Васей по-братски калачом или клочком бумаги, и даже заходили за ним на дом, чтобы вместе идти в училище и по-дружески поколотить его дорогой.

Были, конечно, тут и такие проявления детской жизни, которые подманивали Васю к себе, как ребенка, и даже делали его действующим лицом школьно-училищной жизни.

Васе, например, также, как и прочим ребятишкам, нравилась команда старшего: «Стройся!» Нравилась она, конечно, потому, что в этом построении и суматохе можно было пошалить, можно было и толкнуть и пустить локти в ход и даже нырнуть между товарищей, или просто пролезть у товарища между ног.

Очень естественно, что Вася вместе с прочими не любил другой команды старшего: «Смирно!» Потому что эта команда как будто единым словом связывала все шаловливое и шумно-многолюдное училище, да так крепко, что после нее нельзя было не только повозиться или посмеяться, – нельзя было даже обернуться назад. Гораздо веселее была для Васи команда старшего: «Марш!» Потому что после нее все двигались с места и там отхватывали в пол каблуками, как будто по всему классу рубили капусту, так что всем шалунам делалось искренно смешно. Еще более любил Вася команду старшего: «Чисти доски!» После которой по всему классу тотчас начиналось плеванье, возня и стукотня аспидными досками. А еще приятней, когда закричит старший: «Доски кажи!» Вася тотчас вскакивал с места и ловко перевертывал в воздухе доску, чисто вытертую и отшлифованную обшлагом. Всего приятнее и веселее была для Васи последняя команда старшего: «Руки назад, на молитву!» Потому что Вася вперед уже чувствовал, что после этой команды тотчас окончится класс, и наш Вася сорвется с лестницы и полетит чуть ли не турманом через деревья, улицы, тротуары, отпущенный из учения, как будто из клетки.

Кроме команд старшего, Вася любил также и классную перекличку. Его занимало, как после тоненького голоска Кралечкина, который чуть-чуть пищал свое: «Здесь!» – вставал вдруг Залупихин и басом бухал на весь класс: «И я здесь!» – У Васи замирало сердце, когда он собирался сам закричать: «Здесь!» – да так, чтоб отдалось в соседнем переулке, и чтобы соседи и приятели, Машенькин, Дашенькин и Сашенькин, одобрительно прошептали: «Лихо как дернул!»

Были тут и минуты радости, те минуты живые, в которые отпускали ребятишек на большой праздник, или наконец уж на каниккулы; были тут и минуты такой училищной скуки, в которые решительно ничего не оставалось делать, как только грызть свой собственный крест, или припавши к столу, сосать, как теленок, свою собственную кожу на руке до тех пор, пока сквозь нее не просочится кровь. Было тут много и неразумно-ребячьего, и глупо-телячьего!

Были тут, конечно, и предметы, которые любили или не любили все училищные ребятишки. Искоса посматривали они на вешалку, на которой развешаны были ярлыки: лентяя и негодяя, шалуна и болтуна, если и еще какого-то училищного зла. Искоса посматривали они на противную черную книгу, в которую записывались и болваны, и ослы, и шалуны, и болтуны, и все имеющие несчастие шалить так открыто, что вечно попадались на глаза учителю. За то с особенным благоговением посматривал Вася на книгу красную, и всегда со вздохом говорил: «Эх, Господи! хоть бы меня-то сюда записали». Но самые важнейшие в классе предметы, на которые в особенности обращали внимание ученики, это были: училищные часы и учительский колокольчик, по которым отпускали ребятишек домой. Яснее же всего этого была вывеска, на которой, как на заслоне, крупными белыми буквами было напечатано: «кончено». Вот на нее-то смотря, Вася всегда уже улыбался и думал во время молитвы: «Ах, какой славный ветер, – сейчас закачу змей», и вскрикнувши с другими: «Учения сего-оо!» – летел с лестницы так же легко, как самый легкий ребячий змей.

А от этой резвости – что уж греха таить – были также и успехи. К году Вася выучился лихо отдергивать на память, скороговоркой, все что было им пройдено из закона божия, даже с толком и с расстановкой мог рассказывать историю Лота, Авраама, Иосифа целомудренного и значение всех заповедей. А по арифметике он выписывал уже не только миллионы с триллионами, бойко постукивал грифелем или мелом по доске, и занимал умную единицу при вычитании, или ставил ее бойко в уме при сложении, и даже громко высказывал математические истины вроде таких: что «ноль да ноль – ноль, а единица без единицы тоже ноль». А по чистописанию так не только писал Америку, богатую золотом, с цифрами на хвосте, а даже сам Иван Иваныч сказал ему: «Тебе, брат, можно-бы писать, пожалуй, и по одной линеечке, – жаль только, что ты ростом маловат». Да чего еще? – вот вам доказательство: Вася писал уже без граф «милостивый государь», «титулярный советник» и далее самое длиннейшее в свете слово: «превысокомногорассмотрительствующемуся», в котором – хоть не считайте – просто сорок букв, так же как в Москве сорок сороков церквей.

Кроме всего этого Вася узнал еще, что стоит только прочитать три раза «хлеб наш насущный даждь нам днесь», – так, пожалуй, ни за что не оставят и без обеда; а если три раза проговорить: «Помилуй Господи царя Давида», – так, пожалуй, даже и не высекут. Узнал он также, что огурец с Оленой весит весом в три пуда, а ерша мужик поймал в пять пуд, и что из пяти воробьев если убьют четыре, так останется не один, а тоже четыре – потому что пятый улетит. Впрочем, все эти последние сведения Вася приобрел уже не от училища или учителей, а собственно от своих товарищей-учеников. От Машенькина он, например, узнал, что понедельник – бездельник, вторник – подворник, середа – посконная борода, четверток – без порток, пятница – заплатница, суббота – на работу, а воскресенье – на веселье. От Дашенькина он выучился бойко выговаривать: аз-буки бабаки – съели попа собаки, аз-буки верендеи – мухи во щи налетели; или: ер-еры – упал с горы, ерь-ять – не кому поднять, ерь-юс – сам поднимусь. А от Сашенькина он выучился даже разрешать и вопросы вот какого рода: вопрос, отчего ты бос? – ответ: лаптей нет; или говорить особенного рода изречения вроде таких: «Трах тарарах в Тушинских горах, появился монах»… Или вот еще что: «Три-то-то, три-то-то у нее харя с решето; три-то-то, три-то-то, его нос с долото! От того, от сего избави нас да его, от огня и меча Николая Ивановича!» – Ну, словом – сведения приходских училищ.

С товарищами за все эти сведения, к концу года, он снюхался окончательно, и они даже перестали его дразнить «неженкой» и «барчонком», в особенности с тех пор, как он сам перестал плакать от всякой малости, позакалился в школе, испытал и научился обращаться с товарищами по-товарищному, на кулаках. Были минуты, в которые Вася дивился сам-себе, как это он не понял с самого начала, что в училище рохлей быть не годится – решительно заклюют! и что, чем молодцеватее, озороватее и удалее мальчишка, тем больше заслуживает он училищной известности и славы между ребятишками. А вследствие всего этого многие из учеников, в том числе первый Сучилкин, которому Вася расквасил нос, сделались друзьями Васи и даже друзьями закадычными, в особенности с тех пор, как Вася перестал отказываться ходить с ними в овраг и кататься с кручи на салазках, ходить в сады и ловить пташек, а в особенности с тех пор, когда Вася окончательно перестал ябедничать на них учителю, да пересказывать, что ребятишки закатились на пролет. Что такое пролет — об этом Вася слыхал более только по разговору, и в течение всего курса в приходском училище, решительно не мог еще раскусить: что такое пролет и как на него ходят? А поэтому и я познакомлю читателя с пролетом, в то время, когда прелесть его узнает окончательно сам Вася. А теперь, пожалуй, и довольно.

Вот уже и десятая глава, а читатель и не думает поблагодарить автора: а напротив: «Черт знает, что за роман? – говорит он, негодуя на автора. – Он совершенно лишен того высокохудожественного интереса и даже – что еще страннее и невероятнее – той эффектной обстановки, посредством которой так мастерски рисуются романы французские. Там в десяти главах, пожалуй, и весь «Ледяной Дом» прочтешь без хвоста, и не узнаешь, что это был когда-то роман Лажечникова. Вот как у Дюма!» – И я это чувствую, мой строгий ценитель, чувствую, как непростительно увлекся я одним моим любимцем Васей и в десяти главах не сказал ни о ком ни полслова, кроме приятеля его, Артамона Артамоныча, да учителя Ивана Иваныча. Но что делать! Такое уж пришло своенравное желание автору: начать роман не прежде, как с главы десятой. Каких чудаков не бывает на свете! Да, мой строгий читатель, не хочешь ли, я познакомлю тебя с некоторыми?

Начнем прямо с господ. Василий Иваныч был столбовой русский дворянин и богатый помещик, имеющий в Темногородской губернии законную тысячу душ родового имения, что действительно подтверждали и крепостные акты на души, и дворянская грамота, и еще какая-то плохо рисованная картинка с родословным деревом, на котором изображен был русский медведь с топором, да луна с указующим перстом на две подковы. С незапамятных времен он был титулярный советник, жил, как должно, всю свою молодость в деревне, и наконец только, чтобы злой свет в самом деле не сказал, что он только помещик с громким именем и больше ничего – увальнем лежит в своей Замерзаевке, Василий Иваныч под старость определился на царскую службу, а именно: почетным смотрителем училища, в тот уездный город, которого он никак не мог отыскать на картах даже всех пяти частей света! Другого рода служб Василий Иваныч не любил и даже отзывался об них как-то по-своему – по помещичьи, с небрежением. – «Нашему брату, благородному дворянину, служить нынче вовсе не приходится: службишка стала так уж… Вот я помню, сказывал батюшка: при матушке Екатерине, так в брюхе записывали вашего брата на службу, – вот тогда еще можно было служить, а теперь что!.. Оно, конечно, есть и теперь места сколько-нибудь стоящие помещика: например, дворянского предводителя, председателя, или вот моя теперь служба – почетного смотрителя училищ, вот что еще сколько-нибудь похоже на дело, а прочее-то…» – и он махал на все рукой. На самые дворянские выборы едучи, Василий Иваныч всегда кряхтел и говорил с обычной барской ленью и зевотой: «Ну, на кой я ляд туда еду, скажите мне на милость? Что я там буду делать – спать разве? Как будто без меня так и выбирать некого? Глупости так глупости и есть!» Впрочем, Василий Иваныч и кроме выборов дворянских все-таки служил своему отечеству. А вы думали, нет? Служил, – как же-с! и кроме выборов служил. Да иначе как бы он добрался до титулярного-то советника? Конечно, все службой. Службой-с, не иначе. Ну, временем тоже делал свои хозяйственные распоряжения по деревням. И без этого конечно было нельзя! Василий Иваныч оказал даже пользу отечеству тем, что женился в ранней молодости и имел самое аккуратное число детей, а именно семь, что, по выводу календарей и, по-моему, очень достаточно.

Что ж бы еще сказать вам о Василии Иваныче? Да, образован он был, как большая часть русских дворян: ведь вы догадываетесь, что я хочу сказать? То есть: как француз он говорил по-французски; как танцмейстер он был легок на паркете; твердо знал число душ и название своих деревень; порядочно еще считал арифметику для преферанса; плохо знал русскую историю и географию; никуда не годился в русской грамматике, и в сельском хозяйстве знал, конечно, только одно, что пшеница ото ржи отличается длинными усами. Старые времена Екатерины – век величия и славы, и последующее за ним чванство, времена лощизма и гусаризма, патриотизма и дендизма, век собачества и агрономии, наконец самое животрепещущее вовсе время свободных идей, гуманности и прогресса, – все прошло мимо Василия Иваныча и решительно не тронуло его, живущего только своим захолустьем. Василий Иваныч не был даже русский дворянин в полном значении этого слова, потому что не заказывал во Франции рубашек, не мыл в Англии своего белья, не мечтал много о мериносах, не заботился о свекловице и сахароварах, не выписывал даже из-за границы ни книг, ни машин, а просто только сбирал оброки и сладко ел, приглашая станового да исправника, встречного и поперечного к себе в деревню, описывая им, для приманки, отличный свой сад. Василий Иваныч не слишком даже вдавался в сельское хозяйство: ни фабрик, ни заводов не заводил, говоря об этом очень основательно: «А черт с ними сладить: тут нужна голова». А на основании этого он не только не заботился о конном заводе, а даже не держал ни борзых, ни актрисы на содержании, был равнодушен к шампанскому, моде и банку (в обоих случаях), боялся бешеной помещичьей тройки с колоколами, будящими всю деревню, не любил ничего слишком заумного, был более благочестив, читал житие святых отец, пел на клиросе басов, любил архиерейскую службу, вяло играл в преферанс, важно раскладывал пасьянсы, час молился по утру по книжке в бархатном переплете, с золочеными застежками и бронзовым распятием на верху, да любил, чтобы Макариха гладила ему на ночь ноги.

В домашнем быту Василий Иваныч называл себя человеком простым и даже величал в шутку «старого века кочергой», и на этом основании вечно ходил в ваточном халате летом и в заячьем зимой, и только разве для разнообразия надевал иногда нанковый казакин с стоячим воротником, в котором прогуливался всякий день по двору, до конюшни, относительно геморроя, заходил иногда в столярную или в прачечную, к прачкам, и всегда уверял Марью Александровну: что тут нет ничего такого неприличного, что в казакине этом можно даже ехать куда угодно в гости и что сердится она, сама не зная на что. «Знают нас и в рогожке», – говорил он в заключение. А домашнему портному Аскалону от Василия Иваныча был один только вечный заказ: шить платье, как можно посвободнее и ни так коротко. Отличительная черта туалета Василия Иваныча были сердоликовые запонки у рубашки и шейные платки: летом кисейный, осенью бумажный и зимой шелковый, и почему-то соблюдалось это так же строго, как в среду и пятницу посты. Относительно стола, Василий Иваныч был такой же простак, как и относительно туалета. Он любил гречневую кашу, поджаренную в гусином сале, или политую жирными щами, называемыми дворянскими, любил даже иногда такую кашу – размазню – поливать посконным маслом и кушать с хлебом; едал даже малороссийское сало, запивая его квасом, или пивом со сливками, и часто собственному своему повару задавал кухонные задачи такого рода: «А сделай ты мне, братец, сегодня к обеду телячью голову с кашей, да прибавь к этому, пожалуйста, свиной сычуг; да смотри, чтобы это все было у тебя с ледком, а то я, брат, и есть не стану. Слышишь!» За ужином Василий Иваныч часто обращался к жене своей с вопросами такого рода: «За что, Машенька, не закатить ли на сон грядущий поросеночка со сметанкой, или по твоему, кто на ночь ест поросят, тот выходит во утру свинья? – Эй, никак закачу?..» И Василий Иваныч, не дождавшись ответа, после того действительно закатывал половину поросенка. Но чем он просыпался, – это мне неизвестно: должно быть тоже барином, потому что и теперь он называется им же. Иногда на Василия Иваныча набегали какие-то особенные минуты, в которые он с сокрушением и раскаянием говорил своему повару: «Будет, Моська; пора, братец, остепениться, а то, пожалуй, этак и кондрашка хватит. Шабаш, брат! Ты приготовь мне к завтрему чего-нибудь полегче». – И затем Василий Иваныч заказывал молочный суп, или молочную лапшу, молочный соус, молочную кашу и в заключение еще варенец, или вдруг среди мясоеда: ботвинью с огурцами и севрюгой, суп с ягодами, соус с грибами, или разваренную треску под новым соусом со сметаной и на жаркое легонького гуська. После обеда Василий Иваныч обыкновенно выпивал стакана два вина с букетцом, или бутылку кислых щей с икрой, а затем отправлялся часик-другой соснуть и икал на весь дом так, что Марья Александровна иногда спрашивала на своей половине: «Кто так кричит?» Вечерние занятия Василия Иваныча были почти те же, что и утром, то есть он или ничего не делал, или ходил взад и вперед по комнатам, или усаживался, наконец, с портным своим Аскалоном сыграть партийку в шашки и заигрывался до того, что даже клал на губу язык.

Пробовал было Василий Иваныч и другого рода занятия, да все у него как-то не клеилось и рвалось. Насос, который он устраивал в колодце, беспрестанно ломался и наконец вовсе сломался; собака, которую он принялся учить – подавать поноску, выучилась у него только кур ловить да блудить. За токарное искусство принялся Василий Иваныч – и тут вышла неудача: вместо рюмочки выточился какой-то болван; а как это случилось – Василий Иваныч и сам не мог понять: «Кажется, говорит, все делал по рисунку и по размеру! Вот и масштаб тут приложо́н». Канареек двух завел себе Василий Иваныч, и так было вдруг полюбил, что сам принялся чистить у них в клетях, ну – опять несчастие: одну съел, бестия, кот Стерлитамак, которому сам же Василий Иваныч и дал такое страшное название, потому, говорил, что кот этот очень дик, – а другую вовсе забыл казачок Трошка, и канареечка скончалась на третий день без воды. Он скуки Василий Иваныч занял было себе ружье, и даже радовался покупке как ребенок; а на радости такую прихвастнул ему, что мочи не было слушать; но на деле опять вышла неудача: оказалось, что Василий Иваныч боялся отрицать. Противу всякой природной склонности к ружью, Василий Иваныч завел себе и легавую собаку, уверяя всех своих знакомых, но собака – друг и зверь, и что в комнате держать ее очень полезно, потому что чужого не пускает, а к своему всегда ласкается; но и тут неудача: Алонза оказалась так глупа, что просто вон из рук, и после обучения Василия Иваныча перешла еще в школу к Тишке поваренку, который начал ей запускать сзади кипяток. После всего этого Василий Иваныч завел было себе пару кроликов и как ребенок начал восхищаться их красотой, красными глазами и шевелящимися усами, но оказалась и тут неудача: кролики были хуже всего: кролики превратили кабинет Василия Иваныча в такое депо гадостей, что Марья Александровна перестала туда ходить, и даже перегрызли все сапоги и чубуки. А к этому еще и Иониха настращала Василия Иваныча тем, что кроликов в доме держать не годится, может несчастие случиться: пожалуй, еще кто-нибудь умрет, или пожар Господь нашлет, хоть не теперь сейчас, но все-таки нашлет непременно. И Василий Иваныч кроликов велел сослать в деревню Королевку, как будто в отмщение за чубуки и сапоги.

Кроме этих человеческих страстей, Василий Иваныч имел еще такие коренные привычки, от которых, при всей своей силе воли, не мог отстать и во всю свою жизнь. Он, на пример, не мог молиться в тот день, в который Марья Александровна брала к себе книжечку в бархатном переплете, уверяя всех решительно, что без молитвенника он молиться не умеет, потому что молиться ему не-по-чем. Привыкши, например, в молодости порядочно курить, Василий Иваныч, хотя под старость и сбился на табакерку, все-таки не отставал от старой привычки и по-прежнему заводил такое множество чубуков с янтарями и чехлами, как будто целый сераль баб в сарафанах, так что и сам не знал, что с ними наконец ему делать? Стамбулки и старые пенковые трубки так лелеял, как собственных своих детей, и боже сохрани, если б Трошка или Митрошка согрешили и разбили милую баринову стамбулочку: Василий Иваныч так колотил казачка чубуком, как можно колотить только за разбитие своего собственного ребенка. Табачниц Василий Иваныч разводил тоже множество, и несмотря на то, что табачницы эти он обращал и в сахарницы, и в чайницы, и дарил Макарихе, Ионихе и Чудихе, у него все-таки разводилось их так много, что он иногда обращался к камердинеру своему с вопросом таким: «А что бы, брат, мне сделать с этим хламом: больно уж мылят, черт их обдери!» На что камердинер всегда почти глубокомысленно отвечал так: «Да что с ними, сударь, сделать иначе: дырочки сверху прорезать, да в церковь, в деревню, отослать, – славные выйдут кружки: они ведь не держанные еще». – «Ну, и то, брат, дело, – так режь», – отвечал барин, очень довольный находчивостью своего камердинера. Но и после этого, табачниц оставалось еще-таки много. И как не мог Василий Иваныч отстать от заведения вовсе не нужных ему табачниц, так точно не мог во всю свою жизнь отстать и от хронических своих болезней: позевоты, равнодушия и барской лени. На недуги эти Василий Иваныч не только беспрестанно жаловался и крестил себе рот, а даже и лечился постоянно у двух врачей: у городового – от ипохондрии, и у домашнего – от почечуя. Должность домашнего врача исправляла сама бабушка Чудиха и даже иногда, от боли в пояснице, батюшке-барину накидывала горшки.

А кроме этих вкоренившихся привычек были еще у Василия Иваныча и вкоренившиеся занятия, без которых он так же не мог обойтись, Весьма немаловажным упражнением Василия Иваныча было каждодневное вывешивание термометра, то на солнце, то в тень, и беспрестанное узнавание жару или морозу, – не знаю для чего, потому что для Василия Иваныча было решительно все равно, что жар, что мороз. Самым же важнейшим его занятием было устанавливание компаса и проверка по оному часов, так что Василий Иваныч прослыл в городе за самовернейший хронометр. Что побуждало Василия Иваныча к этому кнутовищному преследованию неверных минут и почему еще казалось так важно определение истинного солнечного времени, когда для него было решительно все равно что утро и что вечер, – это покрыто мраком неизвестности, и даже сам Василий Иваныч не знает хорошенько, к чему это он так делает? – только все-таки делает и никак не может обойтись без того, чтоб не потужить о том дне, в который не светило солнце и нельзя было проверить часов. Хорошо еще, что Василий Иваныч жил не в Петербурге, а то часто пришлось бы вздыхать ему без красного солнышка. Единственная выгода, которую получал Василий Иваныч от верных своих часов, была та, что он прислушивался к бою одиннадцати и непременно в это время вскрикивал: «Эй, Макариха, адмиральский час был – слышишь? – рюмочку!» Впрочем, по этим же часам Василий Иваныч распределял иногда и чтение своего календаря и даже «Северной Пчелы» Греча на сон грядущий. Других книг Василий Иваныч не читал, и хотя была у него (говорил он, что полная) дедовская библиотека, но библиотека эта хранилась в амбаре, у ключницы Марфы, в сундуке с сапогами, и вот уже третий год, как ключ от этого сундука потерян! За то чтение календаря и рассуждение о том, как в некоторых губерниях долго живут старики и старухи – это было почти всякий день. Впрочем, Василий Иваныч не только все читал или рассуждал по календарю, но так же, как и учитель приходский, делал в нем свои заметки, да такие заметки, которые не ленился записывать даже и сам барин, – значит, заметки важные! Конечно между заметками Василия Иваныча и приходского учителя никогда не могло быть ничего общего, – что очень естественно: сам Василий Иваныч нисколько не был похож на своего приходского учителя. Заметки того – были заметки тяжелые, имеющие претензию на ученость и отзывающиеся цитатами из философских книг, а иногда и духовного содержания, – ну словом, что показывает непрактичность; заметки же Василия Иваныча, напротив, заметки чисто практические, служащие собственно только для подсказывания памяти. А поэтому и неудивительно, что в календаре у Василия Иваныча были даже заметки и вот какого рода: «За день до Рождества привезены все сполна оброки». «На третий день праздника спился задерихвостовский староста Федот; очень был хороший человек, только пьяница – жаль». – «С четверга на страшную пятницу ощенилась Дианка и принесла двойню». – Через несколько страниц было еще вот что: «В день Благовещения Пресвятые Богородицы, я подарил Гаврилу Андреичу моего молодого кобеля»; а пониже в скобках прибавлено: «А завтра день его ангела, – славный старик». На страницах летних месяцев была заметка такого рода: «На самый день Троицы к нам приехал новый архиерей, а на Духов день провели через город слона»; а пониже без скобок приписано карандашом: «Из чужих земель в Питер, говорят». Противу осенних месяцев помечалось: когда пролетели журавли; противу зимних было записано тоже важное обстоятельство: когда выпал первый снег. К чести Василия Иваныча сказать, что мне не вечно же возиться с своим календарем, а часто – и даже очень часто – читал еще «Матильду, или Крестовые походы». Матильда до такой степени интересовала Василия Иваныча, что он даже иногда вскрикивал: «Ух! братец ты мой, какая книжка-то знатная! Ай-ай бойко написано. Мастак, шельма, сочинитель! Какой-то француз, – как, собачий сын, ловко написал!» Прочие же книжки с надписью: из библиотеки Василия Людоедова, а именно: «Патерик Нестора» в переводе, «Освобожденный Иерусалим», «Герцогиня Лавальер» и «Богословие» Макария, никогда не читались, а лежали в кабинете на этажерке, собственно только затем, чтобы другим показать, какие у Василия Иваныча водятся свои книги. На этих же полках лежали и обыкновенные редкости: рачья клешня и окаменелая рожь или пшеница, два сибирских пятака с куницами, загнувшими круто хвосты и поддерживающими усердно герб Сибири-города, и три зеленоржавые денежки, в ознаменование того, что Василий Иваныч в свое время был нумизмат и склонен к древностям. Три лошадиные ребра, которые валялись под столом, Василий Иваныч называл даже допотопными человечьими ребрами; а два оленьи рога, привезенные из имения Темногородской губернии, Василий Иваныч называл даже игрою природы и просил гостей заметить особенную красоту этих странных граблей. Кроме литературы и древностей, Василий Иваныч был также большой охотник до картин и даже всегда смотрел на них сквозь кулак, но все-таки оказывалось, что покупал именно только такие, которые никуда не годились и всегда отзывались суздальскою академией художеств. Кроме же всех этих благородных стремлений, Василий Иваныч любил и еще что-то, но то были совершенные пустяки, какие-то пестрые книги, остроконечные шапки, ночные с кисточкой колпаки, особенного катанья валенки, замшевые кошельки для часов, да еще кинжалы, которые Василий Иваныч любил как аматер, но не резал ими даже и курицы, и не только никогда не брал их в руки, но даже очень строго наказывал ключнице запирать в кладовой под замок, чтобы, боже сохрани, как-нибудь не порезались ими дети, «потому что кинжалы, говорят, должно быть ядовиты». Наконец последняя и первая любовь Василия Ивановича – это его медное кольцо, которое натирало ему на руке зеленый обруч. Кольцо это Василий Иваныч получил от Макарихи, которая натирала ему на ночь ноги, а Макариха промыслила его в Киеве, когда ходила туда на богомолье.

Ко всему сказанному остается прибавить еще вот что: сам Василий Иваныч с молодости привык к этим коренным и неизменным привычкам, точно так же привык он к некоторым мнениям, суждениям, правилам жизни и даже рассказам, которые затвердил наизусть и которые также не менялись у него, как и ичиги, и колпаки, и валеные его сапоги. Как рассказывал Василий Иваныч, лет тридцать тому назад, о каком-то важном столкновении в городе с какою-то очень значительною особой, и как, в старые годы, бестолково подставлял к этому рассказ о борзом своем кобеле Задирайле, который будто бы съел пять фунтов неаполитанской мази, приготовленной для деревни Заразиловки, и все-таки ничего – не околел: только суток трое поболел, – так точно, и в том же последовательном порядке, рассказывает он и теперь о замечательном своем кобеле после столкновения с очень значительною особой. Как в молодости привык Василий Иваныч ездить торжественно купаться с тазами, мочалками, простынями и теплыми шинелями, так точно ездил он и во всю свою жизнь, и даже теперь. Как при первой жене Василий Иваныч громко сморкался и по временам заглядывал в платок, точно так же и при второй жене (которая этого терпеть не могла) он сморкался громко и тоже не мог утерпеть, чтобы из любопытства не заглянуть, несмотря на то, что после его знакомства с табакеркой, заглядывать при людях в белый батистовый платок не очень-таки было любопытно. «Ничего, – говорил Василий Иваныч и второй своей жене, – от этого, матушка, не оскоромишься, что посмотришь». Как в юности Василий Иваныч по три раза прикладывался к плащанице и даже по два христосовался с попом, так точно же стольку и прикладывается и христосуется он и под старость. «Не могу, – говорит, – иначе, решительно не могу, потому что так еще делывала моя мамынька-покойница». И словом: самые пятьдесят лет, так славно прошедшие над нашим дорогим отечеством, новые пятьдесят лет нашего развития, образования и идей, последние пятьдесят лет, так сильно надломившие закоренелые, вековечные предрассудки нашей матушки-Руси, и те нисколько не надломили моего барина, Василия Иваныча: по-прежнему Василий Иваныч любил все так же собак, и с сокрушением сердца рассказывал, как у него в пожар сгорела преотличнейшая собака, которая одна на волка ходила. А это – как всякий охотник скажет – немаловажное достоинство собаки.

И самая народная медицина, так благодетельно врачующая все застарелые человеческие недуги, и та нисколько не подействовала на Василия Иваныча-барина: и в ее великой области, привыкший к неизменному Василий Иваныч не открыл ничего! Как прописывал он перец и соль от лихорадки лет тридцать тому назад всем дворовым и крестьянам, так точно прописывает он их и теперь! И на все возражения самого опытного и знающего врача Василий Иваныч во всю свою жизнь отвечал и отвечает только одно: «Ну, батюшка, хоть вы мне матушку-репку пойте, а я все-таки скажу свое: дорогая травка, или трефоль с винцом, это прелюбезное дело, полезнее этого я для человека крещеного не находил. А вот на боку у меня барин вскочил, так его вы мне залечите; я как за это в ножки поклонюсь. За этим ведь я вас и призывал». – А за тем, показавши свой чирей, Василий Иваныч опять принимался рассуждать о пользе дорогой травы и трифоли, и все-таки упрямо стоял на своем.

Даже самый склад речи оставался у Василия Иваныча один и тот же с незапамятных времен. И как в старые годы начинал Василий Иваныч речь свою словами: «Послушай-ка, брат, что я скажу тебе!» – так теми же словами начинает он ее и теперь. И как тогда после приступа останавливался, так останавливается и теперь для выразительности и значения своей высокой речи.

Вот до какой степени неизменен и непреложен был в своих правилах и убеждениях русский барин Василий Иваныч. Теперь обсмотрим его с других точек зрения.

Относительно общества, Василий Иваныч любил бывать в свете, но более света – любил тихую беседу вдвоем с человеком почтенных лет и солидной наружности, родом из духовных, или монахов, или по крайней мере с чином не менее титулярного советника. Но в беседах этих он до такой степени брызгался, когда говорил, что собеседник, смотря ему в лицо и будто слушая, думал в эту минуту: «Перестань же, Василий Иваныч, брызгать наконец на меня, ведь это скверно». Впрочем, говорят еще до сих пор, что в молодости Василий Иваныч был любезный кавалер и не только не плевался в разговоре, а даже много и легко танцевал.

Что ж касается до головы Василия Иваныча, так об ней можно вывести заключение тоже с вот: Василий Иваныч судил обо всем так же легко, как и танцевал, и разность была собственно только в том, что, под старость, легкость в ногах и чреве исчезла, а легкость в голове осталась одна и та же. Что же касается до внутренних качеств Василия Иваныча; он был «барин добрый», – так по крайней мере называли его плотники, печники и даже сам Варфоломей-кузнец, которым, по окончании работы, безо всяких натяжек и лютости, Василий Иваныч подносил по рюмочке винца и даже шутливо спрашивал: «А не хотите ли, ребятушки, дернуть по второй? а? – ну-тка хватим еще по второй!» – Да еще называли Василия Иваныча «добрым барином» старухи, нюхающие табак, старухи-табачницы, за то будто бы, что он любил с ними разнюхивать табачок, да так еще был добр, что потчевал их своим шараповским; а когда эти старухи, понюхав такого зелья, кряхтели, кашляли или чихали, Василий Иваныч изволил смеяться и, подшучивая над ними, всегда уж говорил: «Ну, что, брат, старухи, а мой-то верно позабористее будет вашего?.. Ага! что, брат?.. а-а! ну, то-то же!.. а то-то я его и называю: «шараповский подлец». Называл Василия Иваныча «добрым барином» еще и дьячок Паромоныч, который был так благочестив, что не нюхал даже и шараповскаго: но Паромонычу-дьячку все-таки верить нельзя, не так, как старухам и кузнецу Варфоломею. Парамоныч мог ведь покривить душой и за то, что Василий Иваныч очень часто выручал Парамоныча, особенно в большие праздники. Василий Иваныч не только орал на клиросе, даже часто рявкал, читая апостол, особливо в то время, когда у Парамоныча вдруг ни с того ни с сего так пропадал голос, что он вместо зычного тенора сипел только, как самоварные мехи. А если разобрать построже, так тут ввертывалось и такое обстоятельство, по которому Парамоныч мог судить о душе Василия Иваныча и очень-таки пристрастно, например: в большие праздники, когда Парамоныч приходил за крестом к Василию Иванычу, Василий Иваныч имел обыкновение решительно по-праздничному угостить Парамоныча, так что когда Василий Иваныч на другой день приходил с обедни, то Парамоныч оказывался страшно измятым, а священник, подавая просвирку Василию Иванычу, всегда говорил с улыбкой: «Испортили, сударь, вчера у нас Парамоныча». – «Я кажется до него ничем не касался?» – отвечал шутливый Василий Иваныч.

Здесь историческая справедливость требует верного взгляда. Василий Иваныч действительно не касался до Парамоныча и пальцем, а если дьячок напивался, как сапожник, так в этом, мне кажется, виноват был скорее сам праздник; а Василий Иваныч с Парамонычем все-таки были правы. Парамоныч имел полное право идти к Василию Иванычу – поздравить его с праздником; точно так же, как Василий Иваныч имел полное право – поднести Парамонычу, в праздник. Отчего же, в свою очередь, Парамонычу не иметь права выпить, когда ему подносят для праздника? Тем больше, что необходимость эту Василий Иваныч так верно доказывал, как дважды два четыре. «Ну, согласись, Парамоныч, – говорил он дьячку. – Ведь без пары, братец, не только крошечная птичка – муха, и та детей не выводит; каким же образом ты-то хочешь уйти от меня без пары?» – Парамоныч, пораженный доказательством, соглашался на пару. – «А без троицы, – ты сам знаешь, – и дом не строится; при том же троицу любит сам бог; как же тебе ее не любить, когда ты человек духовный, да притом еще и дьячок-то из троицы?» – Парамоныч верил и в троицу. Четвертую чапаруху Василий Иваныч утверждал на четырех концах креста, да так, что Парамоныч не мог от нее отделаться ни крестом, ни пестом, ни божбой. Пятую Василий Иваныч основывал на пяти обеденных просвирах, на что Парамоныч махал уже только рукой. А шестую Парамоныч просил уже сам, «собственно из уважения, – говорит, – к моему архиерею, который всегда едет на шести». А седьмая не требовала уж никаких доказательств семиглавого собора, точно так же, как восьмая угощения, а девятая приглашения. А на десятой Парамоныч и сам ясно постигал: зачем он приходил к доброму барину Василию Иванычу.

Вот, мой читатель, перед тобою образ моего Василия Иваныча. Хотел было я написать к нему и портрет, но это совершенно не нужно, потому что портрет Василия Иваныча ты можешь купить в толкуне на рогожке, и несомненно на Щукином дворе, и не только за малую сходную цену, решительно за то только, чего стоит старая холстина и старая березовая рама, – украшение его дедовской знатной фамилии, которую, помните, и Ваське уже разъяснял приходский учитель? Не опасайся даже и того, что портрет, тобою встреченный на рогожке, не похож на моего Василия Иваныча: непременно будет похож, – я тебя уверяю, – потому что портреты рогожные продаются именно только с таких господ, о которых говорят только три слова валтасаровских времен: «жил, ел, пил», – и разве еще три слова ваших времен: «продали его наследники».

«Что же он делал?» – спросите вы. – Аж, бог мой, как будто несколько раз как нужно подтвердить, что он, как барин, решительно не делал ничего, кроме, как потчевал травничком песенника Куруненка-Ситку, за то, что он звонко пел песню да нюхал со старухами «шараповский», потому что они, глупые, лезли с носом на такую крепость и после еще долго чихали да забавляли Василия Иваныча. Ну, да наконец, уж если требуете от него деяний поважнее, так я, пожалуй, вам и скажу: вся важность Василия Иваныча заключается в том, что он во второй раз женился на Марье Александровне и, как значилось по его послужному списку имел от второго брака тоже удовлетворительное число детей, а именно семь, в том числе: Веру, Надежду и Любовь. Конечно, это троичное число еще не показывает, чтобы человек на земле был совершенно счастлив, – да где же ведь на земле ты найдешь совершенное счастье? Это все частности, что Марья Александровна гоняла от себя Василия Иваныча за то будто бы, что он небритый ее целовал, и уж решительно всегда говорила: «Ах, какой ты скучный, Базиль, уйди пожалуйста: ты мне надоедаешь – ты меня колешь щетиной!» Да это, впрочем, Василия Иваныча нисколько и не останавливало; это наводило его только на мысль, чтобы еще поколоть свою супругу, и он еще с большею живостью начинал слегка покалывать с улыбкой приговаривая: «Заколю ангела Машурку!.. В пух расцелую Машуренка!»

Вот последнюю-то фразу Марья Александровна и не могла терпеть! Это потому, что Марья Александровна была женщина образованная: она никак не могла хладнокровно слышать таких мещанских или, говоря попросту, таких мужицких выражений, – а в особенности от близкого ей человека – мужа! Марья Александровна была воспитания нежного, да не то, чтобы «нервна, нервозна и притом еще раздражительна» (как говорила мне одна барыня, на Петербургской стороне), – кто бы еще ничего: это бывает иногда признаком и сильного характера, поставленного только в неприятные обстоятельства – в борьбе с жизнью, бедностью и другими случайностями, – нет, Марья Александровна была как-то особенно расслаблена, как будто в ней были признаки известной всем гимназической болезни. Она, например, не могла хладнокровно видеть, когда к ней подползала какая-нибудь невинная букашка, – и в таком случае она поднимала такую тревогу, как будто на нее нападал самый страшный зверь, или в доме случился пожар: судите же, что чувствовала Марья Александровна в то время, когда на платье ее прыгал какой-нибудь гад, или таскался к ней небритый ее муж? Конечно, по настоящему сбитому с толку времени, когда табачные фабриканты переженились на фрейлинах, дочери булочников вышли замуж за генералов, дочери графов, князей и губернаторов смело бегут из родовых своих теремов и бесстрашно вступают в браки с русскими учителями, учителями музыки и танцмейстерами наконец, когда самые петербургские уличные ночные красавицы, из гнилых своих углов, смело перепрыгивают на бархатные диваны и делаются, вовсе уж не чудом, графинями и вашим превосходительством, – по настоящему сбитому с толку времени, вовсе кажется неудивительно, что Марья Александровна, женщина утонченно-образованная, пожертвовала собой и вышла замуж за Василия Иваныча, барина вовсе уж не тонко образованного и даже не изящно воспитанного! Но потому толковому времени, когда девицы утонченного образования были еще слишком разборчивы и крайне взыскательны, – этот брак со стороны Марьи Александровны считался такой жертвой, такой жертвой! что она решилась на него только после самых обильных слез, как будто осужденная на казнь или в заточение. Марья Александровна была воспитанница еще того деликатного времени, когда в разговоре не осмеливались даже употребить и самых обыкновенных наших слов «скверно» или «мерзко», а только нежно выговаривали: «с позволения вашего сказать, – это дурно». Марья Александровна была уроженка еще той ароматной гостиной, в которой гостю решительно отказывали от дому, за то только, что он осмеливался громко сморкаться, или чихать, и плевать еще себе не в карман. По уставу того деликатного времени, несмотря на то, что от скверной петербургской погоды в горле у гостя был воткнут точно клок сена, а в носу запрудилась целая хозяйственная плотина, по уставу той ароматной гостиной, он все-таки считался невеждой или мужиком! Что же чувствовала расслабленная Марья Александровна, когда Василий Иваныч не только поставил в каждый угол до открытому ящику с песком, а даже еще иногда так громко кашлял или чихал, что Марья Александровна вздрагивала от внезапного движения воздуха, как будто от грому или бури. Какое мучение выносила Марья Александровна, когда Василий Иваныч, наевшись запросто, вовсе не по-барски, и хвативши еще стаканчик кислых щей или бражки, – извините за бесцеремонное выражение, – после обеда рыгал, Марья Александровна, как ужаленная змеей, вскакивала от него с дивана, и долго бегая по комнате, повторяла: «Ах, какое кошонри[25]!» Последнее слово так часто и громко повторяла барыня, что его знали даже самые казачки Мирошка и Трошка, – а те, при появлении в лакейской бариновой собаки, кричали в два голоса: «Вон, проклятая, опять кошонри принесла: барыня на нас барину отжалуется – вон!» – «Отворяй, Трошка, скорее форточку, а ты, Мирошка, двери!» И затем казачки, растопырив фалды своих обстриженных полуфраков, летали по прихожей, как птицы, и размахивая крыльями, выгоняли в сени и на двор кошонри вместе с Алоизой. Какое мучение выносила Марья Александровна от вечного присутствия перед собой такого грубого человека, которого она иначе и называть не могла, как деревянным, и который не только ходил просто и сально, говорил не тонко и не остро, садился и вставал не живо и не плавно, нежничал не приторно и не расслабленно, а имел еще простые человеческие привычки, называемые мужицкими: обнимал, например, после свадьбы так крепко, что Марья Александровна беспрестанно вскрикивала: «Ой!»; целовал, например, так сильно, что у Марьи Александровны начали стираться самые крепкие французские румяна. Что же это такое, как не мужичество? – конечно после того будешь сильно недовольна таким мужем. А тем больше, – я вам уже докладывал, уважаемые читатели, – что Марья Александровна была так эфирна и расслаблена утонченным воспитанием своего времени, что даже не могла носить на себе полотна: все ее кололо или ломило, от одного козлового башмачка с нею делался обморок, от резиновой вечно-сырой калоши она студилась и ложилась в постель, от шелкового или шерстяного платья ей делалось душно и кружилась голова, и наконец от одного прикосновения к носу полотняного платка у нее делался насморк! Самый комнатный воздух должен быть не тепел и не холоден, чтобы Марья Александровна могла в нем существовать; и боже сохрани, если бы кто-нибудь из прислуги осмелился открыть форточку или отдушку; хотя бы это случилось в самый очаровательный майский вечер или даже среди лета, когда печь была топлена еще зимой, – Марья Александровна все-таки от душника чувствовала жар или угар, а от форточки пыль или сквозной ветер. Сам Василий Иваныч должен был отворять двери в комнату Марьи Александровны так тихо, как будто подкрадываясь к спящей, а иначе на него тотчас кричали: «Базиль, ты опять мне сделал ветер! ступай, шагай там в своем кабинете!» И Василий Иваныч должен был сесть, как послушное дитя пред маменькой, или в самом деле уходил шагать от геморроя в свой кабинет, или на двор до конюшни.

Впрочем, все эти расслабленности своей жены Василий Иваныч так высоко ценил, что готов был уставить Марью Александровну хоть в кивот[26]! И как, десять лет тому назад, Василий Иваныч, в минуту вдохновения, выразился женихом: «Мне королевы никакой не надо, – хоть без рубашки, но только выдайте за меня ее!» – так с тем же вдохновением остался он и теперь. И как, десять лет тому назад, женихом, закрывая глаза от наслаждения, и говорит друзьям: «Женюсь, братец, да на такой, которая на трех языках образована, приходи – увидишь сам». Так точно говорит он и теперь.

«Ты моя барыня, а я твой слуга… Что-с прикажете?» – говорит он с наслаждением жене своей, беспрестанно целуя у нее руку. И на все возражения всего света, что теперь уже вовсе не то время, чтоб закладывать имения, или выписывать венские коляски и флигеля громкого своею славой Эрара – Василий Иваныч упорно отвечает одно: «Барыня моя хочет так, – значит, тут разговаривать много нечего!» Василий Иваныч, хотя и выражается иногда, что Париж у него не на задворках и что до него, пожалуй, в год не доедешь, хоть день и ночь кати, но Марье Александровне стоило только помыслить, что вот такие-то и такие-то шляпки теперь в моде и очень милые, и что она желала бы иметь их прямо из Парижа, без примеси Феклушиной моды, шляпки быстрее птички прилетали в ее гардероб и мило садились на деревянных болванов и как будто вместе с ними улыбались барыне; – одно было неприятно, что в шляпках этих Марья Александровна не могла выезжать: в русском городе Сибири не было парижской атмосферы, а русская барыня была на беду еще так нежно по-французски больна и так давно уже лечилась у какого-то серьезного немецкого эскулапа, что он начал уже попугивать ее смертью, если она не будет беречься родной своей простуды. Василий Иваныч, хотя и выражался в шутку о своем маменькином доме: «Не красна изба углами, красна, братец ты мой, пирогами», – однако, по желанию Марьи Александровны, ломал и коверкал этот бедный маменькин дом, как карточный, и стоило только Марье Александровне помыслить, что вот она желала бы сделать такую-то пристройку, Василий Иваныч во все стороны делал пристройку, как лучи, а кверху воздвигал такие антресоли, террасы, переходы и фонари, что простой маменькин дом издали стал казаться такой чудаковатостью, какую, пожалуй, не встретишь и в самых новых наших городах, положим, хоть в Самаре, где благолепием домов занимаются сами пожары. В остальные пять лет он так его отстроил, что срыл наконец до основания, а на месте этом, на имя жены, выложил новый дом, каменный, истинно городской и истинно дворянский, и так в нем успокоил свою расслабленную барыню, Марью Александровну, что и сидела у него она в своей гостиной или будуаре не просто на диване или креслах, а на каких-то подмостках, поднятых от полу к потолку чуть ли не на семь ступеней, – словно Юпитер олимпийский на своем идолопоклонном престоле. Марья Александровна не только вся была обставлена югом, который раболепно подносил ей свою прелесть – цветы, не только вся была обложена золотом, бархатом и пухом, а даже сам Василий Иваныч выучился наконец впархивать в царство ее так легко, как пух, и не ежом, а пухом же прикладывался к ее костяной ручке, и так же легко, как пух, взворачивал перед ней страшную кипу ассигнаций, шепотом только прибавляя, как будто вместо молитвы: «Bonjour, душа! – вот это оброки; взгляни сама – тут все!» И затем спустившись осторожно с супружеской горы, уходил в свой кабинет на боковую. В самую церковь божию, на рождество, пасху и в великий четверток для принятия святых тайн, отправлялась Марья Александровна с каким-то особенным торжеством: впереди шел Василий Иваныч с родовым поминаньем для раздвигания народа, за ним выездной петербургский человек нес кресла для Марьи Александровны, а сзади еще казачок с просвирой, ковриком и свечой тому угоднику, перед которым садилась барыня.

Вот какова была Марья Александровна! Сам граф Скалозуб, известный наш писатель, сказал о Марье Александровне, что она «порядочная шпилька», или «изрядная заноза», что-то вроде этого, чрезвычайно замысловато и, главное, очень остро. А за графом-литератором тотчас и весь город Сибирь увидал, что Марья Александровна действительно женщина самого тонкого образования и в полном смысле русская барыня, умевшая жить по-барски, смело и душисто: все принялись уверять, один другого, что Марья Александровна воспитывалась не где-нибудь и кое-как в деревне, а именно в Петербурге, у дяди камергера.

Для одного только Василия Иваныча последнее открытие не имело вовсе никакого смысла, потому что Василий Иваныч, как неслужащий дворянин и притом еще тысячедушный помещик, женился вовсе не затем, чтобы ему упрочить свои связи в Петербурге, – ему вовсе не нужны были эти, глотающие деньги, связи с Петербургом. Да если разобрать, так Василий Иваныч женился даже и не затем, чтоб упрочить свои связи с жениной деревней: во-первых, потому, что это ему было вовсе не нужно: а во-вторых, и упрочивать было нечего: ни на ней, ни перед ней не было ни души, ни гроша! Даже самое приданое – я подразумеваю перину и подушки – и то, как видно, было не слишком густо, потому что о приданом этом самый правдивый историк Иониха отзывалась вот как:

– А приданое, брат-девка, теперича было самое жиденькое. Цельного у нее ничего не было, – все какая-то ветошь, прости Господи! – ткни пальцем, оно и расползется. Рубашоночек-то дюжинка была такая, что ерша ими не поймаешь проскочит в дыры, а об другом ином прочем так уж и говорить-то скоромно. Хорошо, что наскочил тогда на нее барин-то наш, а то так, пожалуй, в девках бы и осталась! Наш-то больно утомился тогда за ней и как будто бы тою… такой, человек простой, так сам-оно замазал дырочки-то: на свои сделал приданьщину, и склеили свадебку! a иной так, пожалуй, с эдаким-то приданым и взять-то ее не подумал бы никогда.

Впрочем, правдивый историк Иониха судит уж слишком строго – прагматически. Нашлось бы много и других, кто женился бы на Марье Александровне, пожалуй, даже хоть теперь, не только лет десять тому назад. Василий Иваныч имел на то свои причины: во-первых, Марья Александровна была необыкновенно молода, резва и ловка; во-вторых, была она необыкновенно образована и хороша, а в-третьих, еще необыкновенно громко пела итальянско-русский сонет: «Ворон к ворону летит».

Ох!.. вот на этом-то пагубном пении и не поладили вначале молодые супруги: Марья Александровна была окончательно влюблена в нотку итальянскую, a Василий Иваныч в ноту Парамонычеву, a между тем дело-то они повели вместе. Василий Иваныч никак не хотел отстать, чтобы не держать аккомпанимана басом; оно бы может быть и сладилось как-нибудь, да Василий Иваныч был слишком горяч в партесном[27] пении, он тотчас брал верха, или подпускал такую октаву, что Марья Александровна вдруг, среди самого интересного итальянского сонета, вскакивала да кричала на мужа: «Помилуй, Василий Иваныч: ну, можно ли так храпеть! Что же это такое!..»

– A что, матушка? разве я не того?.. a я, кажется, старался – смотрел все в ноту.

Такое странное или, как выражалась об этом сама Марья Александровна, «такое дурацкое мнение» о таком еще важном предмете, каково у нас пение итальянское, до такой степени бесило мастерицу своего дела – Марью Александровну, что она, с первых же дней после свадьбы, заметно начала холодеть к дьячку своему Василию Иванычу, и наконец в последние годы своей коротенькой выпевшейся жизни до того довела себя, что почти ничего уже не кушала, вечно скучала, вечно вздыхала, вечно смотрела на луну, в свое любезное отечество, и только под конец завела себе племянника, уланского корнета – и то уж так! собственно только затем, чтобы по ночам, во время бессонницы, читал он ей французские романы, да спел бы тенором какую-нибудь русскую тройку, да съездил бы с ней в хороший летний вечер в поле запустить две-три ракеты, или, пожалуй, целый фейерверк.

Откуда взялся уланский корнет в доме Василия Иваныча – об этом нечего и говорить. С тех пор, как наконец и дворяне были приглашены на службу, корнетов у нас развелось такое множество, что, в настоящее время, положительно можно сказать, нет ни одной барской деревни, в которой бы не гонял собак и не ездил на охоту отставной корнет. По привилегии, данной дворянству, и в особенности с помощью бабушек и тетушек, все они, поступая на службу царскую, метили выйти в отставку по крайней мере полковником или генералом: но если и остались корнетами, так в этом уж никак нельзя винить ни бабушек, ни тетушек, ни полковых их командиров, а решительно только их самих, – и «корнет в отставке» это такое меткое выражение, которое можно превратить в пословицу, ибо оно само собою характеризует, что такое за птица – корнет.

В описании отставных корнетов затрудняться нечего: все они, по содержанию, почти то же, что и корнетки, в которые насыпают конфеты. Корнетки появляются на балах, когда с приторными на вкус или гнилыми конфетами, но все-таки с блестящими обертками и еще более милыми французскими билетами, выражающими большею частью пошлую и приторную французскую болтовню. Относительно значения корнетов в свете, остается разрешить одно: что более нравится нашим барышням на балах – корнеты, или корнетки? Судьба же корнеток вам уже известна: их держат около себя на ленточке и любуются пока в них есть лакомства, а потом бросают, как пустую ненужную вещь, или отдают, как игрушку, детям. Вот и все.

Сан-Нреич-Бчкин, то есть в переводе Александр Андреич Юбочкин, был такая же корнетка, как и прочие. Покойник отец его имел сто душ порядочного имения в Тридевятиземельской губернии, но молодой Юбочкин, вступая в полную службу – и непременно в уланы – спустил все, и оставил себе только – будто бы на память – отцовскую пенковую трубку, порядочное ружье Лепажа, пару пистолетов Кухенрейтора и еще стариковские медвежьи сапоги, которые, впрочем, к лету уже донашивал его крепостной человек Автоном или Автомат, что-то вроде этого. Понятно, что Александр Андреич, вышедши в отставку, был очень рад случаю погостить с годок у богатого дядюшки.

«Корне-Бчкин», – как рекомендовал себя Александр Андреич по приезде, носил высокие каблуки и сапоги со шпорами, в знак того, что он был человек военный и притом кавалерист. Казалось бы странным начать описание человека с каблука? – это так. Но, во-первых, я описываю не человека, а корнета, а во-вторых, сам Александр Андреич был так занят своими каблуками, как кокетливая женщина головой. Александр Андреич утверждал решительно, что сапог мужчины – это такой важный предмет, на который в особенности обращают внимание женщины, и что по маленькой и красивой ноге можно так же отличить истинно-аристократическую породу мужчины, как по маленькой руке порядочную женщину. Подите, уверьте его в противном! Мне же известно только то, что Александр Андреич привез с собой из полку полный чемодан сапог, отсылал старые, по почте, к самому Королеву и убедительнейшими письмами молил его сделать ему такие же; а в неискусном городе Сибири он так хлопотал о сапогах, как будто о месте какого-нибудь вице-губернатора, которое не удавалось ему получить по проискам. В этом отношении я начал описание корнета с самого главного. Узенькие его брючки были построены военным портным такими нежными дудочками, что из них вылупились даже икры его тоненьких ног, похожих на флейты. Зимою носил он летний бесполый сюртучок, до того уже узенький и коротенький по моде, что в него не завертывалось даже и тщедушное туловище корнета. Галстуки его были совершеннейшие ленточки и бархотки, и переменялись всякий день, а цепочка у часов – совершеннейший волосок. Кроме того, для щегольства, на сухом пальце правой руки носил он такой ужасный перстень, который издали казался подсвечником, поставленным на кулак, а к часам пристегнуты были, для красы, два замечательные по своей работе брелока – пушка и свиная голова. Голос Александра Андреича был такой же тоненький, как резиновый снурочек у часов, и речь его была такая приятная, как щебетание его маленьких часов, которыми он, во время беседы с тетушкой, беспрестанно играл, как ребенок игрушкой, и даже беспрестанно заводил и переводил, отчего они страшно врали вместе с хозяином. Манеры его сильно отзывались еще французским пансионом, таким же легким и свободным, как все суждения и поступки корнета, и только слегка были подернуты казарменною жизнью юнкеров да стоянкой в каком-нибудь Бердичеве, где корнет нюхнул уж и гусаризма, но только слегка. Александр Андреич далеко еще не дошел до истой военной закалки какого-нибудь капитана Деревяшки или майора Рогожина, – да по нежному его воспитанию, он и никогда бы до них не дошел; он даже не дошел еще до гусаризма поручика-запивохи, который голову бутылки отрубает еще решительнее и смелее, нежели голову турка, – и до этого ему не дойти! Все его военные случаи, рассказы и анекдоты, все его неистовые храбрости, с которыми он петушился перед тетушкой, наконец все его рыцарские поступки чести и великодушия, даже самое выщипыванье недоросших усов, – все это сильно отзывалось чем-то ребячьим, как будто бы он стоял не в рядах русского воинства, а только играл на улице в солдатики с ребятишками.

Но эти-то дрянные недостатки воина и были истинными достоинствами корнета: в глазах тетушки это казалось не только мило, а даже и привлекательно. Садился ли племянник перед тетушкой показывать свои великолепные сапоги, или вынимал только из кармана изящный и богатый портсигар (остаток от ста душ) – мило, прелесть! Ломался ли племянник перед тетушкой в креслах, или не стесняясь рассказывал ей всякую чепуху – еще милее и лучше! Выпускал ли из носу густые столбы дыму, или только протыкал кольчики пальцем – еще милее и еще лучше! А как выкинет штучку, да из дыму выпишет плоховатое М – вензель тетушки, – просто очарование, не корнет! А сравнительно с Василием Иванычем, так это все выходило так мило и легко, отнюдь не так угловато, тяжеловато, мешковато и мужиковато, как Василий Иваныч. – Самая пустая болтовня корнета о его школьничествах в пансионе, о том, как он прибивал к воротам клецку, и потом засохлую подносил к профессору, в виде минерала, и ставил старика-немца в такой тупик, что тот, при всей своей учености, посмотрев на клецку в очки, понюхавши и полизавши ее, спрашивал наконец сам себя: «Ти-то там такое-е?» – и это корнет так смешно выговаривал, и этим так забавлял тетушку, что она смеялась до слез, и долго после того еще спрашивала племянника с улыбкой: «А как сказал профессор, Саша?.. Повтори». – Племянник с новой гримасой забавно повторял вопрос профессора, а тетушка с новой веселостью принималась опять хохотать. А как к этому еще племянник подавал тетушке стакан воды или цветы, подходил с нею прощаться и целовал ручку на сон грядущий, и при этом поправлял ее маленький прюнелевый ботинок, или надевал маленькую калошку на крошку-ножку, – ну, тогда он был настоящая бабочка-мотылек, так что тетушка от полного наслаждения всегда расслабленно выговаривала: «Шалль-лишь, Аксан-шал-лун!» И даже чувствовала вполне, что это все отнюдь не так медведисто, как в муже ее, помещике-степняке.

Словом, молодой, красивый и ловкий племянник-корнет, в скором времени, так сделался необходим для тетушки, как наперсток для швеи. Вместе они катались и гуляли; вместе они читали и пели, – да пели еще так согласно, что сам Василий Иваныч, входя в комнату, одобрял их восклицанием такого рода: «О-го-го-го! как наши задувают. Ай-да Саша, молодец-брат! подладился-таки к тетке, это не то, что я».

Вскоре Марья Александровна и сама стала замечать, что у нее с племянником удивительно были сходны мнения и вкусы, – и даже в самых мелочах. Он, например, восхищался именно тем канвовым узором, который выбирала себе она; она в то же время была в восторге от того цвета, который выбирал себе на брюки или на жилет он; он называл ее шляпки не иначе, как «душка, ангел-божество!», она называла его фуражки – «милашками», галстухи – «прелестью», а пиджаки – «очарованием». И при каждом случае дарила ему еще на пару.

Казалось бы, по-нашему, такой пустой господин должен скоро наскучить женщине положительной и серьезной, особенно женщине средней молодости, к которой принадлежала и тетушка. Ведь не вечно же будет он устраивать душки-пиджаки, очаровывать галстухами-ангелочками, или пленять тетушку брюками небесного цвета; анекдоты должны наконец все рассказаться; фарсы наскучить; самая школьная манера смешить и забавлять должна сделаться приторной и противной, и вместо удовольствия, возбуждать только досаду? Ничего не бывало. В том-то и секрет весь, что уланский корнет в пустяках был так же неистощим, как знаменитая неиссякаемая бутылка, и редко можно было встретить человека, который умел бы так неутомимо переливать из пустого в порожнее, и с энергией, свойственной истинным пустельгам, заниматься ничем, и ничем же занимать и других.

Сегодня, например, он притворялся ученым и, вычитавши из «Открытых тайн древних магиков», делал гремучий газ на свечке и приятно пугал тетушку своим изобретением; завтра он клеил уже детские коробочки, да такие милые коробочки, что тетушка, смотря на них, говорила: «Какие милашки-коробочки… И мне, Аксан, одну?» Послезавтра он изобретал (тоже по «Открытым тайнам…») хлопушки, да такие, от которых испуганная прислуга роняла за столом целое блюдо с индейкой и дичью, а сам Василий Иваныч говорил оторопевшему Павлу: «А что, брат, и ты осовел? а еще смельчак называешься? – вон ведь он у нас какой?» Следующую неделю корнет ничего не изобретал; он, просто, за истину передавал тетушке, что в Житомире познакомился с Марлинским, тогдашним мыслителем, и вслед затем начинал знакомить покороче и тетушку с поэзией Марлинского, уверяя ее с божбой, что слог его низан, как жемчуг. Тотчас за этим вытаскивался из сапожного чемодана, каким-то чудом уцелевший от ваксы, «Мулла Нур» и племянник с вариациями начинал вычитывать перед тетушкой ту картину, где тучи плескались и силились залить ледяное темя острова Шахидана, а молния вышивала свои золотые цветы по черному плющу ночи! и в заключение еще добавлял от себя: «Вот картина! вот поэзия! вот талант!» – да так после того вскрикивал и пристукивал по столу, что тетушка, млеющая от поэзии Марлинского, только шепотом выговаривала: «Да, Марлинский – душка! Очарование, как он писал! Что это за перо – чудо!» Сам Василий Иваныч добавлял в заключение: «А главное: мастак он читать, – голосом хорошо выделывает, вот что! живо у него, черт, выходит». Следующую затем неделю корнет не читал уже ничего: он только созывал всю дворню, и всей дворне представлял тени волшебного фонаря, или даже делал яичницу в шляпе и толок в ступке часы, называя все «это фокус-покусами и штуками корнетскими», что не только удивляло дядюшку, а даже приводило в восторг и тетушку, потому что племянник еще показывал ей, как делаются эти корнетские фокусы. А следующую за этим неделю корнет ударялся в литературу французскую: он читал уже с тетушкой д'Арлекура и выходил из себя, восхищаясь тем местом, где над пустынником произносится проклятие, и своды церковные сами собою повторяют ужасное слово: «Анафема, анафема!» – «Вот святой ужас! вот поэзия! Это ужасно!» – добавляет племянник по-русски. После того несколько дней посвящалось уже рисованию в альбом тетушки, да несколько дней пению, а затем опять ударялись в ученый мир, в область электричества, около машины, устраивали электрические батареи и уверяли, что они с тетушкой убьют хоть быка. Василий Иваныч махал уж только рукой и изредка разве добавлял: «Ай-ай, какая, братец ты мой, силища – это электричество!» Племянник же после того на несколько часов запирался в своей комнате, притворялся поэтом и писал даже безграмотные стихи, или в тетрадку тщательно и по школьному обрезанную, заносил так называемые избранные мысли, где главною темою была любовь. С избранными мыслями корнета, я, пожалуй, готов познакомить моих читательниц, вот они: «Любовь – бутылка шипучего, приятно хлопает, когда ее раскупориваешь, и неприятно пить, когда она раскупорена уже давно, – пей, пока играет и мечет искры. Скверно отрыгается. Бойся разогревать ее сильно, – разорвет бутылку», «Влюбленный – это лядунка с порохом, – одна только искра, и…», «Любовь магнетизм, а не магнит. Любовь хороша вполовину. Любовь – эгоизм двух», и т. д. Конечно, между избранными мыслями корнета были и ворованные, как, например, последняя, или лядунка с порохом; но это нисколько не мешало ему выдавать их перед тетушкой за свои собственные, тем более, что тетушка была такой милый цензор, который только все хвалил.

Самые обозы деревенские и старосту, приехавшего с оброками, корнет не оставлял без проказ. Старосту и мужиков он непременно приводил в барскую гостиную к тетушке и сам подавал им понюхать цветы, наэлектризованные около машины, как будто за оброки и обоз. Тетушка и сам Василий Иваныч долго изволили смеяться над старостой Глахтионычем, когда он откидывал назад свой нос, похожий на бутылку, от стакана, щелкнувшего его электрической искрой, или от барских цветов, которые, вместо запаху, давали ему в нос тоже порядочный щелчок. Долго не забывалось после испуганное лицо мужичка Калистратки, или сморщенный нос почтенного на деревне старика Аввакума, и смеялись, вспоминая мужиков-дураков, не только тетушка с племянником, а даже и сам неподатливый на смех, простодушный и тысячедушный барин Василий Иваныч. Сам староста, по приезде в деревню, хвалился перед мужиками и женой, что господа его, вместо водочки, милостиво потчевали какой-то чертовщиной, и что их барская милость изволила даже над ним посмеяться и пошутить.

Иногда фокус-покусы корнета принимали какой-то странный вид. Племянник, например, зажигал на тарелке камфару, и надевши на себя простыню, в виде савана, выходил к тетушке синий и бледный, как мертвец, так что слабонервная тетушка начинала пищать: «Уйди, Аксан, я не могу тебя так видеть! Это ужасно, ужасно, ужасно!» Впрочем, Александр тотчас понимал значение этого слова: «ужасно» – тотчас гасил камфару, бросал тарелку и бросался к тетушке успокоить ее родственными поцелуями. Иной раз он стрелял в себя в зеркало и при этом подмечал в глазах тетушки не только испуг, a даже и слезы. Однако, к чести корнета, эти фокусы были не часты. После такой шутки обыкновенно на целые недели начинались опять прогулки да катанья по вечерам, да читанья по ночам, да такие литературные прения, что просто только уж махни рукой.

Сам Василий Иваныч заметил наконец, как необходим в доме его племянник, и тотчас предложил ему распоряжаться, как у себя дома, и даже шугал иногда за беспорядки прислугу. A к чести корнета сказать, он не выходил из повиновения дядюшке и, по приказанию дядюшки, так иногда носился по дому с чубуками, что дул решительно напропалую и встречного и поперечного, начиная с маленьких казачков до седых малых, лет в пятьдесят. Справедливый историк Иониха отзывалась об этом обстоятельстве так: «Господь его ведает, что с ним такое опять, верно препритчилось?» A Марфуша разрешала это просто: «Да вишь, опять, знать, черти на нем поехали».

По летам Василий Иваныч предлагал оставлять себя в городе, для воспитания детей, или окончания каких-то дел по залогу имения, a племянника с тетушкой отправлял в деревню хозяйничать. Хозяйство корнета по деревне шло отлично. В отъезжих полях производились беспрестанные набеги на русаков, a иногда доставалось и самому серому волку. Тетенька Марья Александровна изволила часто сама порскать[28] с племянником в отъезжем за косыми и за вредными волками.

Вот, читатель, те личности, которых и глупый Ванька-скот выучился наконец называть своими господами. Теперь уже несколько лет, как живут они вместе. Племянник давно уже забыл о том, что он приехал к дяде погостить. Сплетник-свет называет корнета «адъютантом Марьи Александровны» и «берейтором самого Василия Иваныча», a Василия Иваныча – не понимаю за что – отхватывает «чудаком» или «дураком». Я, со своей стороны, желаю им много лет здравствовать; остается познакомить вас с самым домом.

Дом Василия Иваныча стоял на главной улице в городе, значит, нечего и добавлять, на какой, – вы сами скажете: «конечно, на Дворянской». Характер барского дома в губернском городе тоже известен, следовательно, и описывать вовсе бы не нужно; да вот обстоятельство: характеры хозяев были очень различны, поэтому и дом этот принял на себя отпечаток вкусов утонченной барыни, уланского корнета да простого барина-степняка. Положим, вкуса Василия Иваныча никто не просил, да так как он был главный строитель и производитель работ, так нельзя же было утерпеть, чтоб не подпустить и своих соображений и знаний архитектуры, тем больше, что Василий Иваныч совершенно уверен был в том, что он решительно знает вкус своей барыни. Вот из этой-то катавасии и вышло что-то такое, что составило не только особенность, a даже и оригинальность этого дома. С улицы он украшался лепными амурами, держащими или сидящими верхом на вензелевых буквах самих хозяев; со двора он украшался двумя высокими, как трубы, пристройками, называемыми передним и задним крыльцом. Передняя труба с своим чистым окном смотрела, чрез каменные ворота, на улицу Дворянскую, a задняя, у которой окно было с ледяной бородой от помой, тазов и прочей гадости, смотрела через деревянные заборы в глухой переулок. У среднего крыльца наблюдатель мог бы заметить песочек и золу, насеянные казачками дорожкой до кухни, а у заднего можно было видеть только страшный ледяной бугор, на который, в течение зимы, плескали все – и помои, и тряпки, и кости, и картофельную шелуху из детской, и объедки, и целые ломти хлеба, и стоптанные башмаки, и даже беззаботно выброшенные ложки и вилки и множество битой посуды со стеклом. Самый чистый божий снег и тот около этого заднего крыльца был бессовестно испятнан и исполосован барскими людьми, как будто затем, чтобы подогнать его под цвет желтый, которым обыкновенно раскрашиваются у нас все барские дома, в том числе и дом Марьи Александровны. Парадное крыльцо этого дома представляло какой-то семиступенный высокий пьедестал, на котором, вместо статуи, вечно красовался петербургский человек во фраке и белых перчатках, да по временам еще выбегали казачки, которые беспрестанно менялись, как часовые. От крыльца до прихожей тянулась длинная стеклянная галерея, с окнами на кухню и в зал, так что гость, проходя не скоро, мог окончательно видеть, что делается на кухне и что делается в зале. Стеклянный этот коридор упирался в известное место и по бокам имел две двери: направо – в лакейскую, налево, через двор – в кухню и людскую. Дверь лакейская была обита клеенкой и ободрана бариновой собакой Алоизой, a притворялась веревкой, на которой был привешен кирпич, зашитый в мешок. Лакейская имела даже швейцарское кресло с высокой спинкой, на котором обыкновенно, вытянувши через всю лакейскую ноги, сидел петербургский человек, поглаживавший эспаньолку и читавший «Отечественные записки», так что приезжающие гости называли его не иначе, как «домашний маркиз», и обращались к нему с вопросом уже как к человеку, a не как к Павлу, или казачкам. Зала и гостиная были обыкновенные, большие светлые комнаты, с гардинами и бутылями на окнах, с желтыми крашеными полами и плафонами, расписанными альфреско, на которых изображены были барабаны и птицы, цветы и флейты, ноты и яблоки, лиры и грифоны, вонзившие свои крючковатые носа в какие-то крепления или завитки. Для полноты картины тут не доставало только амуров, о которых Василий Иваныч и очень было хлопотал, но вот беда: художник сибирский решительно отозвался, тем, что тельце амуров он делает неискусно и, пожалуй, не ручается за себя – может испортить этим и потолок. Кроме обыкновенного золота, бархату, бронзы, ковров-гобеленов, цветов и новомодной мебели, в гостиной, кажется не было ничего особенного, разве известная нам высокая эстрада, с которой губернская барыня, как Штраус, задавала тон своему домашнему оркестру, составленному из гостей, выбранных собственно по ее вкусу.

Три же отдельные характера хозяев сильно выразились в трех отдельных кабинетах жильцов.

Кабинет Марьи Александровны был, конечно, так же изящен и роскошен, как сама хозяйка. В нем, конечно, был камин с зеркалом самой изящной работы, первого архитектора в городе Сибири, и обыкновенная принадлежность всех наших каминов – часы, на которые никто и не смотрел, кажется, года три, потому что эти часы черт знает как шли! и стояли собственно только, как бесполезное, но дорогое украшение комнаты. На стенах французские обои с алебастровыми консолями, на которых танцевали еще гипсовые Тальони и Гризи, и между ними, из самой великолепной золоченой рамы, выглядывала самая невинная головка Греза. На противоположной стене на таких же консолях, стояли важный капуцин и старик, который вовсе не смотрел на Тальони, потому что был слепой. Между капуцином и стариком, в пандан головке Грезы, выглядывала из рамы какая-то полунагая одалыка[29], да с такими увлаженными очами, что Василий Иваныч по средам и пятницам на нее не смотрел. На великолепном резном столике стояла изящная чернильница, величиной с миндальный орех, колокольчик с амуром, сидящим на нем верхом, не совсем великолепная коробочка, клееная корнетом, и два миниатюрных портрета: с творца детских коробочек, который представлен был в пиджаке самого любимого цвета, и с Василия Иваныча, в медвежьей шубе и шапке, как будто он сейчас опять отъезжает в деревню – устраивать свои дела. Кругом же Василия Иваныча, амура с колоколом и чернильницы с розовыми чернилами были уставлены изящные стеклянные кораблики, корзинки из разноцветного стекла и прочие недолговечные произведения какого-то немца, знаменитого творца пустяков. Вся косметическая штукатурка, флаконы и пудра, и даже самые необходимейшие в свете платочки для чищения чистых ногтей – все это, как самое нужное, было поставлено прямо под рукой. Впрочем, Марья Александровна, по тонкому ее вкусу, никогда не превращала своего кабинета в магазин: легкие, как солома, ее этажерки были вечно пусты и не загромождались даже и самыми изящными пустяками; на одной только валялось в беспорядке несколько французских книг, да стоял на верху, на коленях, смеющийся амур, держащий в руке выверенные самим Василием Иванычем часы. Словом, в комнате этой не было решительно ничего вальяжного, откупщичьего или слишком мильйонного. Сами смеющиеся ковры, сами живые великолепные цветы и сам волшебный китайский фонарик в потолке и даже самый воздух, напитанный теплом и ароматом – все говорило ясно, как бы можно тут покойно и весело пожить. A между тем тяжелые портьеры на окнах, не пускающие сюда и живой улыбки красного солнышка, между тем печальные взоры живых и роскошных цветов, и самый мертвый образ великосветской моей барыни, все повторяло только одно: «Фу, какая здесь мертвая и безысходная тоска!» Самый живой и веселый гость-хохотун, посетивший на полчаса эту милую комнатку, думал здесь только одно: «Господи, когда я выберусь отсюда на вольный свет?» Вот вам кабинет настоящей русской барыни-аристократки.

Кабинет корнета был замечателен в своем роде. Кабинет Юбочкина представлял смесь учености, искусств, охоты и сапог. Стол был завален бумагами и книгами, из которых выписывались целые десятки страниц, – не понимаю, для чего. На столе этом, как главный признак учености, стояла электрическая машина, банки с китайскими и бенгальскими огнями, склянки с кислотами, флаконы с духами, новоизобретенные отвертки и особливые приборы для ружей, футляр для разобранных штуцеров знаменитого Минье[30], гарусом и шелками расшитые ошейники для борзых, золотом вышитые для легавых, и великолепная ермолка с кисточкой, шитая самой тетушкой, которую, впрочем, корнет не носил, будто бы из уважения к изящной работе. На стенах страшные арсеналы ружей, кинжалов, ятаганов и всякой восточной дряни, решительно никуда негодной, ягдташи волосяные и бечевочные, шелковые и ременные и всевозможные, наконец с рогами для травли борзых и с рожками для насыпания пороха. Фляжки для рому, водки и вина, висящие на прочных снурках, и по углам, начиная с переднего, полные этажерки чубуков и трубок, безо всяких, впрочем, украшений, просто имеющие внутреннее достоинство черешни, гордовые[31], палисандровые, грушевые с коленцами и наконец даже хрустальные. На полу раскинуто две шкуры волков, убитых будто бы самим храбрым Юбочкиным в упор из пистолета, да тут же сброшенная со стола засушенная лапа медведя и нога коршуна-ягнятника, стоящая на когтях, как подсвечник. В углу гардероб с пиджаками, четырехэтажный комод для галстуков и узеньких брюк, да еще отдельный трехэтажный комод собственно только для сапог. В последнем валялись (теперь уже в небрежении) и те дорогие литографии нагих турчанок и сапожных сцен, которые до появления страшного арсенала оружия, в первый год, висели здесь на стенах, но теперь, как видите, оружейный арсенал их совершенно вытеснил. Ну, кажется все? Ах, нет, виноват, чуть-чуть не забыл самого важного: все стекла на окнах корнетовского кабинета были исписаны алмазным перстнем и Юбочкин расчеркивался на них самым отчаянным образом. Между фамилией хозяина, повторенною несколько раз так же бессмысленно, как и «милостивый государь», были тщательно выписаны вензелевые буквы M и А, то отдельно поставленные одна от другой, и даже разделенные еще – не знаю зачем – запятыми, то рядом поставленные безо всякой запятой, то, наконец, вставленные одна в другую и плотно соединенные завитками. Буквы эти так занимали корнета, что он под конец выучился писать их бойко и хорошо.

Кабинет Василия Иваныча имел свой оригинальный характер. Заметнее всего был в нем массивный шкаф, стоящий в переднем углу. Шкаф этот украшен был столбиками и пилястрами, над ним треугольный фронтон, в средине которого, вместо слухового окна, было вырезано своим собственным столяром, Левушкой, большое всевидящее око, a над всевидящим оком утверждена деревянная корона с узорным восьмиконечным крестом. Значит, шкаф этот исправлял здесь должность кивота и был разделен на две половины: в верхней, со стеклами, стояла икона Спасителя, переходящая из рода в род от древней фамилии Людоедовых, и хотя Василий Иваныч вовсе не знал, сколько иконе лет, но все-таки, заводя об ней разговор с гостем, как о самом главном предмете своего кабинета и дома, добавлял: «А как ты думаешь, сколько ей лет? A столько, брат, что я и сам не знаю, только очень, очень древний образ: видишь, какой темный у него лик?» И действительно лик был очень темен, так что на нем не видно было даже глаз, и даже нельзя было разобрать, где они? Пред иконою Спасителя горела вечная лампада и тут же лежал молитвенник, по которому час в день молился Василий Иваныч. Пред иконою лежали и другие предметы духовного содержания: красное яйцо от пасхи, несколько цельных просвир, до того засушенных, что они казались совершенно железными, и наконец книжечка в черном сафьянном переплете – поминанье, в котором Павел Павлыч, кантонистский учитель, самым изящным славянским шрифтом записал человек пятьдесят умерших уже бабушек и дедушек из большого древнего рода помещиков этой известной фамилии и многих посторонних, удостоившихся быть записанными в это родовое поминанье; а из живых записаны были туда только Марья Александровна и Василий Иваныч, не было даже и Юбочкина, который будто бы в эту книгу и не веровал. В нижней половине шкафа, со створчатыми дверцами, стояла бутылка деревянного масла, коробочка с наплавками, «Сон пресвятой Богородицы», переплетенный в красный сафьян золотообрезно, и еще какие-то предметы святого содержания: три бутылки святой воды от трех годов, даже не знаю, зачем запечатанные самим Василием Иванычем, рассоренные кусочки и крошки артуса[32], и забытые и уже тронутые мышами просвиры, а в особенном ящике, называемом ковчежцом и запертом самим Василием Иванычем, ключ от которого он носил на кресте, лежали: пелена от мощей, шапочка с угодника божия Митрофания и перчаточка с его ручки, да кольцо с пальчика, да еще несколько предметов вовсе не священных, а поставленных сюда, в шкаф, собственно только под сохранение: бутылка трехпробного спирту, пузырек купоросного масла и полуштоф царской водки, известной в народе под именем крепкой водки, и еще какая-то оберточная бумага, в которой когда-то было что-то, а теперь ничего, но лежала она здесь собственно так уж, потому только, что выбирать из шкафа или дотрагиваться до чего бы то ни было нечистыми руками – Василий Иваныч не велел. В пополнение к этому духовному шкафу, тут же на стене висели: картина воскресения, красками, очень плохой работы, и изображение Николая Чудотворца, в пестрой ризе, будто бы снимок с какого-то настоящего образа, но с какого – Василий Иваныч не объяснял. Под картиною этой, вид какого-то монастыря, на который из-за туч, в виде Святого Духа, выглядывало солнышко пучком синих лучей. Под картинами, на этажерке, лежали святцы киевские, которые Василий Иваныч называл «полными» и, кажется, собственно за то, что в них были даны арифметические выкладки, а по выкладкам этим не только можно было узнать, которого, например, числа будет светлая пасха в 1862 или в 2862 году, можно даже узнать, в который день в 3862 году будет именинник сам помещик Людоедов, если он только доживет до этого года и дня. Из полных киевских святцев Василий Иваныч узнавал, сколько церквей в Москве и сколько церквей в Петербурге; а иногда даже любил и гостю задавать такие вопросы: «Почему, например, в Москве церквей больше, а театров меньше петербургского; а в Петербурге театров больше, а церквей меньше московского?» И когда гость задумывался, Василий Иваныч говорил торжественно: «Ну-ка, разрешите? – вот это так во-про-ос!» Из полных же киевских святцев Василий Иваныч читал иногда гостю и стихи, начинающиеся такими словами: «Я слаб, я слеп, я глух, я глуп», и еще добавлял гостю, что это именно стихи преглубокого содержания и в них, по мнению Василия Иваныча, таится что-то весьма умное. В пополнение к этим полным киевским святцам, в кабинете Василия Иваныча были и еще два календаря: академический, – как уже известно, для какого употребления: узнавать, кто где живет аридовы веки[33]; и другой календарь, так называемый тысячелетний, вывешенный на стену в виде великолепного табло, с изображением деревьев, столбов, медведиц, раков, скорпионов и прочих зверей и скотин, составляющих зодиак, с билетиком наверху, на котором и написано: «В руце его лето». На кабинетном столе Василия Иваныча стоит чернильница со сметаной и три пера вилами, разинувшие рог от жару, сухие перья с подведенными боками. О перьях у Василия Иваныча был с камердинером и бухгалтером Огаркиным целый трактат. Сперва решили было оставлять эти перья в чернильнице, но оказалось, что в чернильнице отгнивают у несчастных перьев носа напрочь, так, что Василию Иванычу таким пером нельзя уж и одного слова, фамилии своей, подмахнуть. Ставили было перья в баночке в воде, но вода оказалась также непослушна – через неделю желтела, a через месяц воняла так, что Василий Иваныч приказывал наконец выкинуть и перья, и воду, и банку, и решил просто класть их на столе, как будто лежащими на спине, что и было всего покойнее, потому что стоило только на ноготь заворотить им неотгнивший нос – смотришь, уж пишут! Тут же на столе был и бритвенный ящик с четырнадцатью бритвами: семь собственно для употребления, с немецкими надписями дней недели, да другие семь, чисто «аглицкие бритвы», собственно про запас, на всякий случай, «когда, говорит, испортятся немцы и не будут нас чисто брить (выражение и мнение самого русского барина Василия Иваныча), – ну, тогда вот и припустим мы англичан к нашей физиономии-с, да-с!» Тут же стоял огарок из слоновой кости, лежали две палки сургуча красного и черного и дворянская печать с фамильным гербом Василия Иваныча, величиною с кафельную доску, или сковороду. Печать была конечно сердоликовая, потому что это самый обыкновенный камень для всех дворянских печатей. Тут на столе лежало самое большое зажигательное стекло, в самом уродливом чехле, и целое здание, складенное из книг и счетов по дому, за которым, впрочем, никто и никогда не видал самого Василия Иваныча, a вечно сидел за ними Мирон Ерофеич и громко хлопал счетами, когда Василия Иваныча не было дома, или жил он в деревне по хозяйственной части. Прочие редкости и библиотека нам уже известны, и нового в комнате не прибавлялось ничего, кроме разве новых книг, взятых от попов и из женского монастыря местного, да разве еще притаскивали оборванные и засаленные книги ханжи, по своему вкусу, называя их книгами «пречудесными» или «удивительными». По временам забегали на кабинетный стол сонник Антонихи, календарь Брюса, принадлежащие петербургскому человеку, с надписью его фамилии «Огаркин» на обложке, и Суд царя Соломона, взятый из лакейской, по которому Василий Иваныч вечно гадал Макарихе про жениха, несмотря на то, что Макариха уже лет тридцать, как была замужем за Левушкой-столяром; да и то книги эти оставались здесь не долго, – словом, когда их забывала тут Макариха. Иногда, каким-то чудом, заходил в святилище это и Поль-де-Кок, но и это было слишком ненадолго, потому что его тотчас уносил к себе в кабинет корнет. А впрочем, кроме этого, в кабинете были еще такие бесполезные предметы, которые Василий Иваныч даже вовсе никогда не думал употреблять: например, семена сахарной тыквы и пудовых арбузов, которые лежат вот уже десять лет и никто их не посеял; гуттаперчевая кишка для курения сигар, которых Василий Иваныч не только не курил, а даже и для гостей никогда ни держал; пиявка на окне, будто бы для узнавания погоды, когда барину, лежа на диване, лень взглянуть на барометр; да страшное множество пузырьков с остатками лекарств, смотря на которые, и сам Василий Иваныч не знал, для чего они стоят на окне, однако всегда строго приказывал казачку: «Смотри, у меня пузырьков не разбей». Самые же употребительные предметы для Василия Иваныча были: горшок герани, которую Василий Иваныч каждый день нюхал, и находил, что это первый в свете запах, да еще гитара, на которой Василий Иваныч отхватывал иногда для детей вальс или трепака, по их собственной просьбе, когда Марьи Александровны не было дома. Окна кабинета завешивались белыми шторами на катульках, а иногда просто растопыренным Макарихиным платком, укрепленным вверху двумя вилочками, чтобы было потемнее, или уж прямо закрывались ставнями, будто от солнца, – после чего Макариха, выходя из кабинета, говорила обыкновенно всем таинственно: «барин изволили започивать». Вот и весь кабинет барина, как видите, такой, о котором нельзя даже сказать, чтоб жить тут можно было весело или покойно, а между тем Василий Иваныч никогда и никому не жаловался на неудобства.

За кабинетами следовала столовая, полная мухами и мышами, от устроенного в ней же буфета, и далее ряд так называемых жилых покоев, комнат с обломанною и оббитой кругом мебелью, с ободранными диванами и креслами, хоть бы они были обиты кониной, а не американской клеенкой, – это все равно, потому что они барские, а не людские, – значит драть их дозволяется, точно так же, как обивать и обливать салом печи, отламывать напрочь или выжигать заслоны и вышибать поленом отдушинки. А там, еще далее, детские с своим запахом, девичья с своим запахом, и лакейская с своим запахом и темные под лестницами чуланчики тоже с своим запахом. Все это соединяется темными коридорами, проходами и переходами, хоть без мух и запахов, но с таким сором, пылью, тряпками, кочергами, палками и всякого рода утюгами, утюжками и гладильными досками, что чрез коридоры эти без фонаря и привычки страшно ходить.

К дому этому, как дополнение к главному, принадлежала застольная отдельно, людская отдельно, кухня отдельно, прачечная отдельно, столярная отдельно, баня отдельно, скотная отдельно, и наконец сарай с конюшнями отдельно же от амбаров, погребов и кладовых. Посредине широкого двора красовался известный уж нам и видный даже с нового губернского собора, колодезь с петушком, из которого поили барских скотов. А на обширном барском дворе в течение целой зимы устраивались ледяные горы для забавы барских детей и дворовых ребятишек, где рвались и сапожнишки, и тулупишки, и даже штанишки, когда они прокатывались с этих гор натурой, без салазок. А в течение целого лета на том же дворе сушили страшное множество всякого скарбу и лохмотья, называемого Марфушей «барским добром». Из барского добра для марфушиных детей были более замечательны вот какие вещи: лакированная шляпа с опушенным гребешком, в которую наряжался петербургский человек на пасху и в новый год, когда он делал визиты с Марьей Александровной, да еще фрак дедушки Василия Иваныча, коричневого цвета, с золотыми рубчатыми пуговицами и воротником хомутиной, да дедушкина шуба, до того источенная молью, что мех ее был решительно такой же плешивый, как сам дедушка; да еще дворянский мундир самого Василия Иваныча, который красным своим сукном и золотыми блестками так сверкал на солнышке, что Ваня и Вася решительно не могли утерпеть – подходили к нему близко, с особенным благоговением и вздохом произнося: «Не подходи близко! Это баринов кафтан; увидит – закричит! Видишь, какой!..»

Но Вася не так уже был труслив, как Ванька-скот; Вася подходил поближе, поглаживал воротник пальцем, чтоб рассмотреть его достоинство, и даже рассматривал царский орден – медаль с надписью: «Не нам, не нам, а имени твоему», и после того еще, задумавшись долго, спрашивал себя: «Что же это такое значит: не нам? Кому же?..» А затем, взглянувши на шляпу петербургского человека, думал: «Эх, когда я буду носить такую!» Тем и закончу я описание барского дома. Остается, значит, добавить, что дом Василия Иваныча был один из первых аристократических домов в городе, – так по крайней мере считали себя Марья Александровна и Василий Иваныч: она – по уменью держать этот дом в порядке, по уменью жить и выбирать знакомство; он – по древности своего рода и по коренной русской дворянской фамилии, – фамилии громкой и, кажется, всем уже известной.

В дом Василия Иваныча принимались только те, кто в особенности нравился Марье Александровне. А нравились Марье Александровне только те, кто говорил на иностранных языках, умел отлично танцевать и держал себя порядочно в обществе. Беспорядочного держания перед собою Марья Александровна терпеть не могла. Она даже в собрании потребовала, чтоб вывели одного кавалера, который нечаянно уронил ее любимицу Жужу, то есть не собачку, ее любимицу, а бедную девушку, которую Марья Александровна, из покровительства, иногда вывозила с собой, а дома называла тоже по-домашнему Жужу или Бижу. Душою же этого барского дома был один из постоянных посетителей – Александр Михайлыч Пырсиков, который хоть и весьма плохо говорил по-французски, однако все-таки понимал, что говорили другие, а главное – чрезвычайно угодил Марье Александровне тем, что, делая к ней визиты в застегнутом вицмундире, вставал перед нею, когда она говорит, и отвечал всегда такими любезностями, которые просто всех хозяев приводили в восторг. Корнету он понравился тем, что всегда ездил с ним на охоту, а Василию Иванычу тем, что разрешил наконец ему вопрос о солнышке в первый день мироздания, да еще всегда в такт говорил с ним о житии святых отцов, и в этом отношении нисколько не был атеист, за что Василий Иваныч называл его «отменно умным человеком», корнет Юбочкин – «отличнейшим товарищем», а Марья Александровна – «ловким любезным кавалером». Из важных же и первых посетителей этого дома были короткие знакомые Марьи Александровны и даже ее соседи по деревне: князь Квашенкин, вот уже три лета приезжающий из Петербурга, все с целью поправить свое имение, и граф Трахтарарах, возвратившийся недавно из Парижа, хотя и без цели поправить свое имение, но все-таки с целью – самолично собрать побольше оброков, о чем Марье Александровне сообщил он сам.

Итак, по всему вышесказанному можно вывести заключение, что Марья Александровна, а за нею и Василий Иваныч, глядели на свет божий какими-то натянутыми аристократами, потому что вели себя отнюдь не так просто, как ведет себя наше невзыскательное время. А поэтому и огромный дом их существовал вовсе не для удовольствия чьего бы то ни было, а собственно для скучных балов, не совсем согласных концертов, и разве еще для тех избранных маскарадов, о которых за месяц уже говорили, кто там будет, и в чем именно будет одет. И стоял этот дом в городе собственно только для порядка и украшения Дворянской его улицы и разве еще для того, что богатому помещику Людоедову неприлично же было не иметь богатого дома в городе Сибири.

А как у нас можно было приписывать крестьян к земле, а людей дворовых к дому, то Василий Иваныч, чтобы поддержать из приличия это дедовское обыкновение, к большому своему барскому дому, со всех своих деревень, приписал в дворню человек пятьдесят!

Тут были, конечно, и те трехаршинные малые с плешивыми головами и седыми бакенбардами, женатые, и с детьми; тут были двадцатилетние Афонька и Савка, которых иногда для разнообразия покрикивали: Альфонс и Сивко! Тут были и маленькие зудкие казачки, Трешка и Мирошка, в кафтанчиках с красными патронами и кушаками, в курточках и четверть-фраках по праздникам, с огромными светлыми пуговицами, часто насаженными на заду. Тут были и те, кого кричали даже: «Эй, человек!» Павел Кузьмич, например, в должности дворецкого и буфетчика, и ловкий питерский дяденька, в ролях камердинера, выездного за каретою Марьи Александровны и еще в роли надоедалы по присутственным местам, – вечно взъерошивающий коротко стриженные волосы и беспрестанно поправляющий в зале перед зеркалом новоотращенную эспаньолку. Тут был даже и новый ламповщик и сапожник, наш добрый учитель Асаф Мироныч; тут был даже для всегдашних выездов с Васильем Иванычем, карлицей и Шустихой, и для обшивания всей дворни свой домашний портной и Васин учитель Аскалон. И все они вычеканивали свои каблучные гвозди на выкрашенных и натертых воском полах, и все враз из усердия бросались затворить или распахнуть белую дверь перед гостем, и каждый отдельно отпечатывал на ней литографию своей собственной пятерни. И жили они затем, чтобы стоять, ходить, болтаться, мешать один другому, вышибать один у другого тарелку, а кто походчее, так, пожалуй, и миску, со всем, что в ней заключалось; да жили они еще затем, чтобы одному, как дежурному, спать вечером на ларе в прихожей и падать с него в просонках, а прочим исчезать в темные закоулки и пропасти людской, кухни, прачечной, столярной, на полати, – словом, засыпать там, где уж застигнет уставшего барского человека черная ночь. И просыпались они только после глухой полуночи, когда господа давно спали; а они, в этот час просыпались по-своему, и сражались до утра в три листика с бардашкой – в подкаретную, а не то так втихомолочку и напивались, так что петербургского человека за буйство и крик вытаскивали в сени и запирали в чулан.

Тут были также и четыре кучера, из которых два молодые, жиденькие да голенькие, как ледяные сосульки, а другие два плотные да коренастые – словно домовые моховики, с такими почтенными бородами, как у трефового и червонного королей. Тут был и звонкоголосый Микишка форейтор-гужеед, который полным собранием кучеров был признан за первого фалетара в городе, потому что звонкое слово «пади-и!» Микишка выводил так искусно, что от него сторонились прохожие даже во всех соседних переулках, не только на главной улице Дворянской, вплоть до собора, или дворянского собрания. Тут были также и два повара, из которых один – добродетельный Анхимычь – был очень похож на чиновника строительной комиссии, носящего сальный жилет и руки в кармане, а другой – коварный Филалей, признанный всеми за сальный сычуг, ни на что не был похож и только уж из одного приличия называли его иногда: «Эх, ты, говорит, кухонная судомойка!» А у них под началом были еще два поваренка, в которых один назывался старший поваренок или младший кухмистер, по имени Моська, вечно ходивший с ножом и вечно режущий кур, цыплят и индеек, так что это была его специальность; а второй, Тишка, поваренок младший, был только на побегушках и назывался просто «чумичка», то есть ковш, орудие кухонное.

Тут было многое множество особ и по женской линии. Марфута, например, как-то до пятидесяти лет уцелевшая и оставшаяся Марфушей, в должности ключницы, экономки и разливальщицы барских чаев и кофеев, словом, – в подлинности виночерпия женского пола; тут была и Мариша или Власьевна, щеголеватая няня нанятая, знающая до тонкости не только нежное и деликатное обращение с барскими детьми, но даже и говорящая вычурным лавочным языком и научающая маленьких барчат своих выделывать перед собою пресмешные ливерансы или отправляться поутру к мамашеньке, сказать им: «бонжурчик», или «мерсите-с за чаек»; тут была и пришепетывающая Фоминишна, нянька замарашка, своя крепостная, вечно измятая и заспанная, вечно ходящая с пеленками, и день и ночь гладящая детские панталонцы и прочую ветошь, по моде; тут была и Антониха, уж не просто няня, а в качестве какой-то надзирательницы над детской, словом, в должности, очень похожей на надзирательницу женского училища, в глухом заволжье, в степи; тут была и Макариха, когда-то повивальная бабка и нянька за детьми старшими, а теперь в должности хожалки за самим барином Васильем Иванычем, когда ему бывает нужна услуга женщины степенных лет. О дрянной и тупоумной Макарихе соседний лавочник Иван Давидыч Скупчик отзывается так: что она женщина очень почтенная, потому что забирать у него в долг на три копейки. Тут была и бабушка Чудиха, важным слогом рассказывающая Василию Иванычу о путешествии своем в Ерасалим, о трех своих путешествиях в Киев, и о бесчисленных своих хождениях на богомолья в самое Белокаменную-матушку, где сорок сороков церквей и все золотые маковки: куда ни обернись – на все стороны можно помолиться человеку богомольному. Тут была и Иониха, в должности отставной козы-барабанщицы, за древностью лет, живущая на свете, кажется, только за тем, чтобы пересказать Васе свои старые сказки, да еще разнюхать с Васильем Иванычем его шараповский табак. Память Ионовны в последние годы сделалась так слаба, что она уже перестала рассказывать и о путешествиях своих на богомолье, и рассказывала уж только о покойниках да мертвецах, об омраках[34], оборотнях да киевских ведьмах; больше ничего уже не могла рассказывать старая Иониха.

Тут были и девушки самой Марьи Александровны, бегающие через двор и зимой и летом в кисейных платьях, с бархотками на шее или голове, и в таких безобразных юбках, что они катались в них через двор шаром; тут были и девки из девичьей, девки-швейки и мастерицы, шьющие, вяжущие, кроящие, порющие, вышивающие, плетущие кружево, шушукающие по закоулкам с парнями и вечно болтающие, – эти в ситцевых платьях, с платками на шее, но без бархаток и без юбок, как столбы; тут были также и горничные девчонки Пишка и Манешка и Аксюшка-долговязая, в пестрядинных[35] платьях, и зимой и летом в шерстяных чулках без подвязок и в толстейших грубых башмаках, собственного произведения учителя Асафа, и вечно вяжущие шерстяной чулок, по урокам, и вечно взапуски бегающие в застольную и прачечную за девушками Марьи Александровны. Тут были и прачки в платках с хохлами, что-то вроде русской бабы, и были прачки без хохлов, молодые, под гребенку, как девки; – последние так звонко визжали свои песни, что сам Артамон Артамоныч, слушающий их с заднего двора, давал им от себя на водку, а Василий Иваныч сам приходил к ним к прачечную, чтобы подпустить им от себя октаву. Тут была и Фетинья Роговна, чахотная, для всей дворни стряпуха, всю ночь тыкающая сухими кулаками в квашню, величиною в киноварный чан, и весь день ворочающая чугуны, величиною с мыловаренные котлы, поутру стряпающая горох или кашу, день-деньской подающая и убирающая со стола, а вечер до полночи устанавливающая страшные людские чашки на объедение тараканам, которые здесь заботились о чистоте еще более, нежели сама Фетинья Роговна. Тут была и коровница Лепестинья с вечной дойницей и ситечком, с накинутой крашенинной шубенкой на плечах и с шлыком на голове. Тут был даже и Левушка-балагур, в должности коровницы, надевающий платок на голову и отправляющийся смело доить Буренку-пырунью, говоря ей в успокоение: «Стой, стой, матушка, Буренушка, не я тебя дою, доит тебя Лепестинья!» А бороду Левушка-балагур подвязывает платком, чтобы глупая Буренка, корова барская, принимала его за действительную коровницу Лепестинью. Тут же, на этом барском дворе, вечно торчали и соседние животные Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник, на которых вся дворня целиком кричала: «Я вас, чертенята!» – несмотря на то, что чертенята эти были лет по пятнадцати, но только притворялись младенцами, потому что вечно ходили в одних рубашонках.

Тут было еще многое множество всяких ремесленников и людей мастеровых, казалось бы, людей до того наконец бесполезных, что человек, имеющий свежий взгляд на вещи, непременно не утерпел бы, и сказал: «Да на кой черт он держит такую ораву?» И уж верно бы оказалось, что этот господин с свежим взглядом верно какая-нибудь приказная строка, дослужившаяся до коллежского асессора в Петербурге, из простых, или еще скорее из поповичей, а не наш брат столбовой русский помещик. Василий Иваныч просто прямо в глаза сказал бы человеку со свежим взглядом: «А ты, брат, видно не смыслишь в этом деле ни уха, ни рыла! что я, сам должен, что ли, становиться на запятки за женой, или сесть кучером да ехать с барыней по городу? Самому, что ли, мне чинить стол или сапоги, замок или колесо, халат или кофейную мельницу?» Оно и действительно так: один, например, кучер везет со двора Марью Александровну, другой везет в церковь Василия Иваныча с Шустихой, третий везет уланского корнета на охоту, а четвертый везет с того же двора навоз, – вот все они и разъехались! Возьмите вы в пример и поваров: положим, от плиты они и не разъедутся, а все необходимы оба: один хорошо умеет в паровой кастрюле зажарить бекасов, которые привозит уланский корнет с счастливой охоты, умеет шпиговать уланских зайцев и тетерев, умеет творить самые легкие бисквиты, пудинги, воздушные яблочные пироги и сухие пирожные для Марьи Александровны и уланского корнета; другой на все манеры: и с репой, и без репки, и с картошкой, и без картошки, и с огурцами, и с арбузными корками, отличным образом варит дворянские ленивые щи, поджаривает бураки, разрумянивает капусту, самым тонким и деликатным образом подпускает маслица во щи и стряпает наконец самую упрелую гречневую кашу для Василия Иваныча с карлицей, для камердинера Мирона Ерофеича, нанятой няни Власьевны с Макарихой и еще для кого-нибудь из казачков, кто половчее и успевает словить вперед других. Пожалуй, бухнет какой-нибудь советник, что и одного, дескать, кучера довольно… Конечно, довольно для советника – он целый день едет только на креслах в присутствии, – а русский помещик не советник; так смотришь, ему и нельзя жить без четырех кучеров: на то ведь они и помещики, чтобы разъезжать, скакать, лететь и стремиться куда-то, особенно в настоящее стремительное время, и рыскать еще из города в деревню, да из деревни в город. Положим, что какой-нибудь русский купец Брюховицын и сказал бы о столе Василия Иваныча: «Брюхо богу не молится; ему все едино, что хлеб, что мякина!» Совсем нет, врет Брюховицын: Марья Александровна, например, скорее умрет, а уж не будет есть щей русских, или еще хуже, разопрелой каши, да еще так, как ест ее Василий Иваныч, то есть с постным конопляным маслом. Марья Александровна к постному не привыкла: она плюется, когда увидит, что Василий Иваныч наливает себе в тарелку постное масло; она делает при этом такую гримасу, как будто в самом деле из бутылки в кашу прыгнула лягушка, а не постное масло, и даже не вытерпит, непременно скажет: «Фу! какой у тебя, Василий Иваныч, странный вкус – ешь ты с сапожным маслом!» А Василий Иваныч от пирожного будет голоден, а соусов, например, терпеть не может, и отзывается об них так: «Это, говорит, кисельная немчура, больше ничего»; а зеленого соуса с яйцами так просто не может видеть. Не ест, да и только: «На что, говорит он, похож! Ведь это просто скверность!» Вот, значит, повара-то оба и необходимы. А тут, как рассмотришь, так и самые малые Афоньки да казачки, все необходимы. Одного, например, пошлет Василий Иваныч к отцу протопопу оттащить Четьи-Минею, другого к отцу благочинному принести Богословие, да пятерых пошлет Марья Александровна разнести и принести со всех сторон новейшие романы, – и без Четьи-Минеи нельзя, и без романов невозможно: послать необходимо, иначе и читать нечего, ночью тоска прядет. А о девках так и говорить нечего: так нужны, как сам корнет, или игла с наперстком для швеи. Три собственно при Марье Александровне: одна принеси платок, подай ридикюль, подставь скамейку, подвинь рабочий ящик; другая – подай стакан воды, приготовь чай да кофей; третья – там сходи и запрети лаять собаки, или просто вели кучеру-бардадыму, похожему на червонного короля, повесить обеих проклятых дворняжек, и Цепляя и Шеверюжку, зачем они всю ночь лают; или – отдай ему приказанье, чтоб он не смел колоть так близко дрова, которые бестолковый Василий Иваныч поставил перед самым окном, и скажи, чтоб он по поленцу носил колоть туда – на задний двор, или совсем не смел бы теперь рубить, потому что Марье Александровне вздремнулось. А боже сохрани, если бы ночной сторож Вавила осмелился жалобно стукнуть в караульную доску, когда дремалось Марье Александровне! Беда!.. И доску отрубали и сжигали, и караульщику доставалось на калачи: не стучи, не пугай барыню. А тут, если не дремлется, так и пойдет катавасия: эта – открой окно, а та – отдушку, а та – форточку, а та – трубу, эта – подвинь кресла к окну, а та – откати их к камину; тут – посмотри, где поддувает снизу, а там ступай – узнай, откуда дует сквозной ветер, так что все три наконец не поспевают служить барыне, и все три, в сильной тревоге, спрашивают по зауголкам: «Да коего черта ей еще нужно?» А так войдут и еще необходимые: три гардеробные горничные – они же швеи, да три на пряже сидят, да три на посылках и побегушках, да три в прачечной, да три среднего возраста на чем-то, да еще для чего-то три маленькие! Так что, когда утром, часу во втором, проснется Марья Александровна да звякнет в колокольчик, – все на своих местах, все на ногах, все явятся к услугам: кто с рукомойником и с тазом, кто с зубочисткой и помадой, кто с полотенцем и гребенкой, кто с гребешком и щеткой, а кто со щеточкой, притираньем, куреньем и проч. и проч., а кто уж с самоварчиком на две чашки, или с кофейником на одну. А там, посмотришь, да посудишь, так необходима и няня нанятая, нарядная, чтоб наблюсти порядок над детской; необходима и Антониха, чтоб наблюсти порядок за самыми няньками и чутко прислушаться: не кричит ли Василий Иваныч-барин к себе Макариху, ушедшую в столярную к мужу.

Весьма необходимы были в барском доме даже самые приживалки: карлица и Степанида Ивановна Шустиха. Карлица была необходима, как хозяйка дома: маленькая, она вечно комочком торчала в гостиной, и принимала, и занимала гостей в то время, когда Марья Александровна не была еще одета, или не выходила в приемную из своего будуара. Карлица вечно раскладывала гранпасьянс, и по временам предсказывала Василию Иванычу, на картах, об интересах бубнового короля: что у него легло на-сердце, кем он занят в эту минуту и какая теперь занята им кралечка. Карлица, как современная летопись, знала до тонкости все городские сплетни, но в сущности не так еще была знаменита, как Шустиха, потому что о карлице в одном только старом соборе говорили: «Знаешь, вот та самая маленькая барынька, которая ставит все большие свечи Митрофанию да Николе-милостивому?» Как видите, в старом соборе не знали даже ее имени! Степанида же Ивановна Шустиха известна была везде: она употреблялась всеми во всех богоугодных делах. Из дому Василия Иваныча она, в родительские, по сочельникам и в страшную субботу, развозила по острогам яйца, сыр, молоко, поросят, гусей и блины на кладбище, причем конечно в сочельник и великую субботу получала и сама поросеночка да гуська с мешочком гороху и крупки: первое для праздника будущего, второе для поста прошедшего. Шустиху во всех приходских церквах величали не иначе, как «игуменьей», а вся нищая-братия называла ее не иначе, как «матушка Степанида Ивановна!». Свечу и просвирку она подносила всегда так тихо, как будто бы говела и постилась перед этим обстоятельством целый месяц, а походка и лицо ее были до такой степени благочестивы, что мне никогда не удавалось встретить с таким лицом и отца благочинного. Только одна уж строгая справедливость требует здесь добавить, что в доме Василия Иваныча, от карлицы и Шустихи запирали на замок – вино и деньги.

К дому Василия Иваныча принадлежали также и еще два человека: мосье Пижон, учитель-француз, и Павел Павлыч, учитель русский. Учитель-француз был только нагл, как француз, но в сущности такая дрянь, что, и проживши в сердце России, в самой матушке-Москве, не выучился даже и ругаться по-русски, не только понятно говорить: за то по части заливания за галстук был так силен, что в будни и в праздник напивался хуже нашего сапожника, и верно оскорбился бы глубоко, если б кто-нибудь осмелился назвать его пьяницей только по-французски. Учитель русский был то, что называют у нас щеголек. Всегда в мундире, но не всегда застегнут на девять чищенных обшлагом пуговиц-аплике́[36], с целью, чтобы показать, как у него там, на цепи из нового жидовского золота, сидят в кармане часы, которые если выворотить, то по одной стукотне слышно, что это действительно часы, а не что-нибудь другое! Часы эти он вечно проверяет по верным часам Василия Иваныча; в классы является из минуты в минуту в срок, точно также, как и выходит из класса. На уроки приходит осенью в летней шинели без подкладки, а зимою в осенней шинели на вате. Всегда очищенный, без пылинки, обточенный и обстриженный с головы так гладко, как трип, Павел Павлыч Павлов любил щегольнуть не только платьем, а даже и манерою, и слогом. Он, например, не чужд того, чтобы пофилософствовать: о законах мироздания, о коловратности человеческой жизни, и о том, что густые чернила, без сахару, очень хороши для крупного письма, а жидкие с сахаром для мелкого; о том, что для начинающих учиться писать не годится бумага скользкая голландская и вредны перья стальные, точно также, как для пишущих мелко не годится бумага серая, суконная, кочкарная, и вредны перья гусиные, а в особенности вареные, и что тупые способности, такие, например, как у Илиньки, непременно должно развивать математическими выкладками, на аспидной доске, а тупую память заучиванием географических собственных имен, по немому атласу. За классом он всегда умилительно, крайне-деликатно и вежливо толкует Лиденьке, что у аза брюшко нужно сделать круглое, а у буки потолще, у добра брюшко направо, у арцов налево, а у ферта два брюшка кругленькие, на обе стороны.

Одно было не хорошо, что Павел Павлыч своих суждений не мог навалить никому, потому что никто долго не слушал его поучительной речи о мироздании и коловратности человеческой жизни. Если же и случалось, что Василий Иваныч заводил с Павлов Павлычем речь о таких важных предметах, так это случалось ненадолго, потому что Василий Иваныч, послушавши учителя, тотчас сворачивал в сторону и спрашивал вдруг: «А скажите-ка мне, почтеннейший Павел Павлыч, лучше вот что: отчего у меня в чернильнице киснут чернила?» На что пораженный Павел Павлыч думал обыкновенно так: «Экой дурак этот Василий Иваныч; вообразите: от законов-то мироздания он на плесень съехал?» Но, как практик, Павел Павлыч, кашлянувши в пять пальцев, тотчас отвечал: «Это ничего-с, это муха туда попала», – и даже желавшего усомниться Василия Иваныча уверял, что от мух и с его собственными чернилами всегда бывает такая же история. На что, впрочем, Василий Иваныч ввертывал еще вот какую штуку: «Полно, так ли, почтеннейший Павел Павлыч? А зимой-то вон и мух-то не бывает, а у меня чернила все-таки киснут: значит, это что-нибудь да не так, – не мухой тут попахивает». На что спохватившийся Павел Павлыч решительно уж отвечал: «Ну-с, зимой это конечно от порчи воздуха-с».

А о законах мироздания опять-таки не удалось распространиться! Это Павлу Павлычу было временем даже досадно. Иногда он начинал удивительно как ловко, и даже сам уже чувствовал, что был в ударе; но черт знает, как это так случалось: вообразите, среди самого заманчивого описания, Василий Иваныч вдруг так громко чихал, что Павлу Павлычу оставалось только вскочить, расшаркаться и пожелать здоровья! И решительно все забывалось! – хоть опять начинай сначала; так что Павел Павлыч, после того, кашлянувши в горсть, тотчас начинал объяснять детям грамматику и умилительно толковать об употреблении буквы е.

Иногда Василий Иваныч, вслушавшись в грамматический разбор, начинал дивиться: как у нас в грамматике допущено такое важное слово «причастие», и даже утверждал окончательно, что это ни на что не похоже:

– Зачем в грамматику допускать церковные слова? Положим, – говорил Василий Иваныч, – примерно, хоть богословие, – это еще ничего: это происходит от Богослова, – у меня вон и отец был Иван Богослов; ну, а причастие? – как хотите это не годится. Это уж слишком ведь высоко хватает! А тут еще, – добавляет Василий Иваныч, – есть какое-то вон еще испорченное причастие: как оно у вас так в книжке называется? Ди… де… ди…

– Деепричастие-с! – вскакивая со стула, подсказывает Павел Павлыч.

– Ну, вон, изволите видеть, – еще и деепричастие! это ведь уж, черт знает, что такое? просто из рук вон: это уж какая-то насмешка над религией! – больше ничего.

Убеждающий Павел Павлыч против этого возражает, что есть же ведь слово дееписатель; отчего же не быть и деепричастию?

– Ну да, то дееписатель, – говорил стойкий в своих убеждениях Василий Иваныч, – ведь оно, видите: хотя и встречается иногда в книгах церковных, ну а все-таки писатель слово гражданское, – мало ли каких писателей бывает на вольном свете? ну захотел, да нужно, ну и возьми их в грамматику – хоть всех, Господь с вами!.. а причастие-то – я говорю – трогать зачем? Вы ведь знаете: что оно значит?!

– Да-с! – грустно свертывая голову на сторону, отвечал Павел Павлыч со вздохом.

И долго после того школьный учитель думал еще о том, чем бы в самом деле в грамматике заменить слово «причастие»? – А между тем о законах мироздания опять-таки не удалось распространиться, – этакая беда!

Вот в каком доме, вот в присутствии каких лиц родился, жил, понимал, научался, мыслил и чувствовал Вася в течение десяти лет! И чему же он там научался? Какие понятия он отсюда должен был вывести? Что общего мог видеть ребенок в этих разнохарактерных личностях тяти и мамы, питерского человека и законоучителя Ларионыча, кучера Философки и бабушки Чудихи, дворника Вавилы и няньки Макарихи, и всех наконец, кто бранил его и учил уму-разуму? Что интересного или нужного для жизни мог он видеть на сеновале, в амбаре, в конюшне и на повети, в прачечной и на подволоке, и всюду, куда ни заносили его резвые ребячьи ноги? Что стройного, похожего сколько-нибудь на жизнь образовалось в Васе? решительно ничего! Одни, одни, одни только клочья ни к чему не ведущих понятий!

С утра до вечера он смотрел и видел, и ушами слышал, и головой понимал одну только беготню, суету, крик, зев, гам, ботанье, лаянье, брань, толканье в шею молодых форейторов, да теребачки поваренку, да подзатыльники казачкам, да колотушки в спину Пишкам и Манешкам, да разве иногда, для разнообразия, выслушивал полный комплект брани Макарихи, которая вечно гнала от себя пьяного своего мужа Левушку-столяра, костила его на чем свет стоит и говорила ему свирепо: «Вишь, опять налил красные-то зевки; отстань от меня, пьянюга, барину отжалуюсь, – шишимора такой, прихвостник бабий!», – или еще, для смеху, рассматривал, как прежний его учитель Асаф, в самом безобразном пьяном виде, выделывая пестом, как ружьем, военные артикулы, хвалился, что он смарширует по одной половице, а между тем не смаршировывал, а только падал, под общий хохот.

С утра до вечера наблюдательный Вася смотрел и видел только, как жарят, да пекут, да варят, да моют, да чистят, да гладят, да крахмалят, да плотничают, да столярничают, да рубят дрова, да запрягают лошадей. И всему этому, как переимчивый мальчик, он выучился уже понемногу.

Да еще Вася узнал подробно от законоучителя Ларионыча бардадыма-старого: что такое недоуздок и потник, подседельник и супонь и прочие весьма важные для Васи предметы. От него же до тонкости научился отличать матку от иноходца, и рысака от сивого тятькина мерина; не понял окончательно, которая лошадь у Ларионыча называется жеребец Ганнибал и которая кобыла – Мария Тирезия, то есть те лошади, которых уланский корнет всегда выводит к гостям своим и, подхлопывая сам арапником, вместо конюха, рекомендует их всем за отличнейших кровных лошадей, первой в России орловской породы! – Здесь надобно заметить, что лошадьми этими корнет Юбочкин был занят более, нежели самим дядей Васильем Иванычем, и об лошадях этих в кабинете корнета велась даже хроника: в альбом избранных мест, со стихами, были написаны четко три строки вот какой прозы: «В половине мая, в ясную погоду, в полдень, Мария Тирезия была покрыта Ганнибалом, на мое счастье. Что из этого выйдет? Эх, кабы жеребчик!» А внизу подписано: «Алекс. Юбочкин» с самым игривым росчерком. – От наставницы Ионовны Вася выучился окончательно различать воскресенье вербное от словущего, которое тотчас бывает после пасхи, и узнал решительно: что такое бабье лето, капустники, вечерки и кузьминки, в которые горничные девки делают складчину по полтиннику и открывают бал в губернском театре, где танцевал кадриль и вальс петербургский человек, бывал всегда корнет Юбочкин с молодежью гарнизонных офицеров и даже сам старик Василий Иваныч. От законоучительницы Ионихи Вася узнал наконец, что такое Пятница-Параскева и в какой богомольной деревне ей больше молятся богу, да еще, что такое Иван-Постный, тот праздник, в который все девки в городе ходят к обедни к Ивану-предтечу – выбирать себе женихов; точно так же, как от дворника Вавилы узнал он, что за праздник такой Семик, в который ставят качели у ветряных мельниц, а сам Вавила напивается из плошки, как из чайного блюдечка, и напивается до того, что сам Вася видел его, как он ползал на карачках. От богомольной бабушки Чудихи Вася узнал, что такое Ярило, тот праздник, в который делают яичницы на могилах. – «Это, Васенька-родимик, такой девичий праздничек, в который все молодые девушки гадают себе об женихах», – и после того богомольная бабушка Чудиха плюет, крестится и так улыбается, как будто у нее спало с костей около пятидесяти лет. Для разнообразия познаний, от Никишки Форейтора, величайшего в свете голубятника, Вася до тонкости выучился различать голубя возлизастого от шилохвостого, пернатого от глинистого, турмана от верхолета, и все прочие тонкости взгонных голубей. От отца, рыболова и птицелова, Вася научился точно отличать соминку от баркасика и тихвинки, услыхал, что канарейки воют бубенчиками и овсянкой, бриллиантовой флейтой и россыпью, флейтовыми дудками и органчиком; соловьи – дробью простой и рассыпчатой, кликотов и вороном, раскатов и водяными дудками, тревогой и стукотней, свистом и кукушечьим переплетом и еще как-то до того мудрено, что Вася уже решительно никак не мог припомнить; выучился отличать не только во́рона от воро́ны, но даже и от грача, перепела от перепелки, и трясогуску от свербиножки; узнал он от отца, рыбака, что на острове Матушки-игуменьи лежат два озера Чертопляс и Чертовой, самые замечательные озера по рыбным ловлям, в которых водятся также черти-раки, величиной чуть ли не с Ваньку-скота. От матери своей он узнал великое достоинство пирога с соминой и леща жареного в сметане, а сам выучился у нее отлично стряпать пшенники и лапшевники и даже известную многим дрочену[37]. От поваренка Моськи выучился он не дрогнувши резать цыплят и даже ловко сдирать шкуры с зайцев и телят; а от молодого кучера Философа напрактиковался вешать кошек и собак и, сдирая шкуры, выделывать из них порядочные воротники. Видал он иногда с сенницы, как на конюшне корнет Юбочкин наказывал маленьких казачков и обещался выделать из них тоже порядочных людей. Видал он… да и мало ли что видал мой любопытный до всего Вася в детском своем возрасте.

Видал он тотчас после того, как тот же веселый корнет с веселой Марьей Александровной весело усаживались в веселую карету и приказывали везти себя в веселые гости, и два невеселые казачка, обтирающие кулаком и обшлагом свои детские слезы, или невесело на крыльцо – проводить господ своих, и были похожи на детей, провожающих отца и матерь свою в путь далекий. Видел он тотчас после того, как повеселевший петербургский человек, спровадивши со двора долой господ своих, весело возвращался в лакейскую и, вздохнувши полною грудью свободно, говорил: «Пр-а-авали-лись! Вот теперь так верно – м-ожно-о!» И затем тотчас командировал обоих живых казачков в кабаки, и растолковывал им новую обязанность так ясно, как дважды два – четыре:

– Слушай ты, Трошка, – тебе, братец, идти направо в Зацепу, оттуда ты мне принесешь «светлану» – вот и деньги; – полно рюмить, дурак! A ты, Мирошка, налево катай, в Дерябу: там есть, брат, говорят, «ночная красавица», новая, свежая, такая что только ну-ну! вот ее и подавай сюда, – мы ее попробуем. Не хочешь ли с горя и ты? А ты, племянник, не хочешь-ли, любезный, хватить вон прямо в Мордоплюй – ерофеичу принесешь для дяди Ерофеича? Или, нет, постой: в село Кабачарово мы пошлем, братец, с тобой лучше Конька-горбунка – это поживее будет. А ты поди-ка вон половчее проберись в кабинет к Юбочкину, да и промысли оттуда мне на трубочку табачку – понимаешь?.. Да смотри, чтобы тебя не увидали дети.

И на это предложение племянник Васька так смело крякал, как будто уж хотел сказать: «Еще бы не понимать, – постараемся для дяденьки, – небось не увидят». И затем вышагивал уже аистом по темным коридорам, и подкрадывался к дверям – украсть для дяденьки барского табачку, или подслушать, что говорят там про дяденьку господа.

Словом, с десятой главы и года, где начинается мой роман, Вася начал уже принимать деятельное участие в делах родной своей лакейской братии, и хотя отчасти принадлежал еще к училищу, но, как кажется, принадлежал туда только тем, на чем сидел, между тем как голова его и сердце и все прочие духовные силы человека начали уже сильно, как мы сейчас и видели, развиваться в лакейской. Во все свободное от учения время Вася вертелся между лакеями, и с удовольствием уже рассматривал, к кому из них больше привалило счастье, кто больше везет себе ворохов меди по ларю, к кому больше идут хлюсты, фальки и бардадышки, и кто, наконец, лучше – Асаф-учитель, или учитель петербургский – знает подкаретную, три листика с подходцем и трыночку-любезную, которой терпеть не мог Васин отец. С каким-то особенным наслаждением посматривал Вася на веселых учителей своих Асафа и Мирона, устукивающих по целому полуштофу «светланы» или «ночной красавицы», принесенной живо учеными казачками, – и вместе же с ними вздрагивал и пугался, когда поставленный на карауле, на крыльце, казачок шепотом объявлял, что «приехал барин», или еще грознее: «Идет Юбочкин!» Васька первый бросался спасать своих учителей и ловко запрятывал в самый темный угол пустые полуштофы. Не надевая еще казакина или форменного полуфрака, Васька уже бодро вскакивал с нара, встречал великолепного графа Трахтарарах, в серебряном жилете, вежливо докладывал ему «дома-с!», «никак нет-с» и даже пялился уже принять графское пальто, или напялить его на сиятельного гостя.

В этой же главе я должен что-нибудь сказать и о второй половине моего героя, – о младшем Васином брате, Ваньке-скоте. Маленький Ваня, увидя окончательно, что мама его не любит и по какому-то вечному недосугу нисколько им не занимается; бабушка Чудиха не учит его ни богомолью, ни гаданью; бабушка Иониха не рассказывает ему своих сказок, переселился решительно на задний двор к крестной маме, в скотную избу, и стал там подробно всматриваться, как дядюшка Вавила рубит соломенную сечку для барских скотин, а тетушка Лепестинья напаивает с пальца глупых телят; да стал окончательно знакомиться со всеми барскими курунами, свиньями и поросятами.

Великолепная барыня Марья Александровна требовала все только денег, денег и денег, а раболепный Василий Иваныч все по-прежнему подносил ей пуки и кипы ассигнаций, – и дошли они в течение десяти лет до того, что Василий Иваныч стал уже подумывать о том: «Не заложить ли ему деревушку, хоть душенок во сто?» или: «Не призанять ли хоть пустяшную сумму тысченок в пятьдесят?». Вот со времени этого вопроса Василий Иваныч и стал больше разъезжать по деревням, да заниматься хозяйством. Впрочем, хозяйство Василия Иваныча, как и всякого неопытного нашего барина, оказалось крайне бестолково.

Василий Иваныч начал свое хозяйство тем, что вздумал не на шутку скаредничать в мелочах, предполагая этим сколько-нибудь устроить дела. Он, как бузулукский помещик, вначале оказался крайне недоволен своим кротким и смирным приказчиком Лупычем и грозил ему беспрестанно в письмах, что вместо его наймет немца или поляка; а приезжая в деревню, так всякий раз распекал Лупыча, что тот и в самом деле, вместо главных статей хозяйства, принялся со старостихой считать по два раза куриные яйца да по три – бабьи тальки[38]. И все-таки оказалось, что дальше яиц и талек Василий Иваныч в хозяйстве не смыслил ровно ничего! Самые верные записывания яблок с барского сада, самый мед с барского пчельника и прочие ягодные, грибные и натурой принятые поборы-крестьянские – были совершенные пустяки относительно к тому, сколько требовала в зиму Марья Александровна.

Самое пребывание Василия Иваныча в деревне и самое приграживанье[39] крестьянам, чтоб они работали усерднее, – было похоже на такое наставление, на которое русский мужик обыкновенно отвечает так: «Ну, упрыгаешься, барин, устанешь; сколько, брат, ты так не зевай, – мы ведь вечно этакие…» – и затем дело все-таки шло по-старому, и крестьяне работали себе по виду ни шатко ни валко, ни на сторону – словом, как и всегда работает неказисто наш сильный и трудолюбивый мужик. И оканчивалось это тем же, что Василий Иваныч, уставши кричать, разбирать и увещевать мужиков, плевал наконец на все, и действительно уезжал в город, сильно приказывая приказчику своему Лупычу – беспрестанно доносить ему, что делается по деревне.

Не успевал еще барин оглядеться по приезде, смотришь – уж получил от приказчика рапорт, – точно писанный по форме, – всегда почти вот такого содержания:

«Ваша благородия милостивейший государь кормилец наш батюшка барин Василий Иваныч, отец! Сим имею честь донести вашей барской милости, что в вашем имении по сие число состоит все благополучно и исправно. Работают мужики оченно усердно во все барские дни. Федоска переломил ногу, а жнитво барское, по приказанию вашей барской милости, я начал на другой день, хоша мужики сказали: все зелена еще, погодить денек. А я им сказал: барин приказал. Чаво годить господские приказания? Вот они, батюшка кормилец, начали на этот же самый день, как приказали ваша господская милость.

При сем отправляется на сих подводах лошадь и две шкуры вашей барской милости, свиная тушка пожирнее, как изволили приказывать, овса четыре четверти для вашей господской милости, муки ржаной девять четвертей для людей, яиц четыре сотни вмести с ключницынскими, а старостины отдельно две сотни постарше, да еще дегтя один пуд, да еще мочал два пучка, да еще кислой капусты две кадычки для людей, с полпуда сала на смазку барыниных колес, четырнадцать гнезд веников для парки вашей господской милости в баню. За сим остаюсь для вашей барской милости богомолец на многие лета Федосей Лупов».

«Ага! вот каков я! У меня видно все делается живо!» – думает Василий Иваныч, и затем тотчас закричит своего камердинера Мирона Ерофеича, которого для сокращения называл только по отчеству, да по отчеству тоже сокращенному.

– Эй, Ерофей! пожалуйте-ка сюда, милостивый государь! ну-ка, братец ты мой, занеси-ка вот это все на приход. – Вот, тут прочитай, так увидишь!.. пошугал я там их маленько – ну, и принялись теперь за дело!.. Это что же выходит? – Дай-ка сюда письмо. – Я сюда приехал, кажись, двадцатого?.. Воскресенье, суббота, – так!.. Ну так, значит: с восемнадцатого у нас уж начато́ жнитво!.. а? каково?..

Мирон Ерофеич, ничего не понимая в жнитве, улыбнулся.

– Нда-с! с нами не шутите-с; нет-с! мы этого не любим; у нас держите-с ухо востро!.. А что, Душегубов без меня сегодня не был?

– Никак нет-с.

– Да ты, я думаю, и не слыхал еще, что ваш соседушка здесь?

– Никак нет-с, не слыхал.

– А, то-то же! здесь медведь, здесь! не знаю, зачем только привалил в город? а что-нибудь не даром… Прелюбодейкино свое уж тоже не хочет ли хватить по боку? Жиденько у него все больно уж стало; ай-ай, тоже тонко; того и гляди по опекунским расползется… Ну, завтра, значит, пролетит? Вот, я думаю, расхвастается опять о своем хозяйстве! понесет чепуху молоть! Сделай милость, не забудь – напомни ты мне об этом письме завтра. Христа ради не забудь. Хоть раз похвалюсь, что у меня раньше его начали жнитво. Дай-ка мне одеться, да пока я гуляю, ты тут и запишешь приход. Павлу вели там принять и взглянуть, все ли привезено; записку ему прочитай.

Затем барин отправлялся гулять, а лошадь с мочалами и капуста с барскими шкурками заносилась на приход в городскую книгу по дому.

Но этим только и оканчивалась вся экономия Василия Иваныча по городу. Да экономничать в городе русскому барину казалось даже и неприлично: от графа Трахтарарах он слышал беспрестанные рассказы только о том, как русские помещики мотовством поддерживают за границей славу русского дворянства; об этом же он старался здесь у себя дома, и верно оскорбился бы жестоко, если б кто-нибудь осмелился сказать об его аристократическом доме: «Что дом Людоедова уже падает, и что теперь он совсем не то, что был прежде». А об Марье Александровне и говорить нечего: расслабленная Марья Александровна верно никак не пережила бы такого позору, который приносит с собой бедность, – она непременно умерла бы с горя, что, кажется, и на самом деле случилось впоследствии.

А поэтому и не удивительно, если я скажу, что большую часть счетов в городской книге составлял не барин сам Василий Иваныч и даже не камердинер его Ерофеич, а просто наш маленький и бестолковый Вася. Верны ли были эти счеты, я это предоставляю судить вам самим; но что это было так, – это я сейчас подтвержу.

Дворецкий Павел, желая подготовить сына на свое место, стал понемногу приучать его к хозяйству, и не только прихватывал его уже в свободное время, по праздникам, на базар потыкать пальцем в говядину и узнать, свежа ли она, или полизать какую-нибудь муку, – не горька ли? а еще, возвратившись, всегда почти говорил так:

– Ну-тка, братец, поживее возьми бумажку, да писни счетец барину, пока из головы-то все не выползло… Помнишь, что мы с тобой закупили?

Вася, чувствуя в эту минуту, как он важен для барских счетов, крякал не хуже секретаря, и затем, помочивши нос пера, тотчас бодро выписывал по линейкам:

«Два францыски хлепа восемь копеик! адин пут говяны читыре с палтиной! Симнатцать каришки петрушки 6 коп.! 4 лютских парасенка сорок копеик! Салату на симь капеик, и т. д.».

Словом, также толково и грамотно, как письмо первого его учителя крестного, – поученее только, потому что Вася, как видите, расставил уже знаки препинания; за то так же четко и ясно, как обыкновенно у нас производится письмоводство какого-нибудь дела, начатого в земском или уездном безграмотном суде, или в дурковатой степной ратуше в городе Буль-буль. Разница здесь в том, что дело, как нужное, хранится, между тем как безграмотные свои счеты Вася перебеливал раза по три набело, и потом уже передавал их отцу для представления барину, – словом, как это и всегда делается.

К чести же Василия Иваныча сказать, он никогда не бросал Васиных счетов и даже не затаскивал их, куда не следует. Получивши из рук дворецкого бумагу, он обыкновенно сперва спрашивал: «Это что такое – счет?»

– Точно так-с, – отвечал Павел, крякнув.

– Верен он?

– Точно таки-с, – отвечал дворецкий, кашлянув.

Но здесь должны оговориться и сказать, что все эти покрякивания и покашливания вовсе не имели ничего общего с теми покрякиваниями и покашливаньями, какие употребляются некоторыми при представлении иных счетов. Там першение в горле имеет иногда и очень-таки порядочный смысл, между тем как здесь дворецкий Павел кашлял решительно только оттого, что у него не было еще пока теплых сапог.

Зевнувши раз-другой аппетитно над Васиным счетом, Василий Иваныч обыкновенно начинал свистать. На свист барина, как собачонка, тотчас высовывался из двери казачок.

– Позови-ка мне Мирона.

И за тем барин не успевал еще два раза перекрестить рот, как в кабинете уже являлся камердинер Мирон.

– Ну-тка, Ерофей, закати-ка вот это в шнуровочку, да уж и итожки-то подмахни, сделай милость: рука что-то у меня сегодня зудит – подписать хочется. Садись-ка, сведи все за месяц, а я вот пока к барыне моей схожу – поздороваюсь.

Возвратившись от барыни своей, Василий Иваныч обыкновенно становился за стулом петербургского человека и загибал по-лакейски руки назад. Посмотревши через плечо в свою шнуровую расходную книгу и помотавши головой, как будто рассматривая что-то невиданное и дивное, барин говорил наконец:

– Фю, фю, фю-ю! эх, опять в этот месяц как, братец ты мой, хватили мы с тобой! Ай-ай, много прожито! а куда? Один Господь только ведает… куда! Ну, подай-ка мне вот это перышко.

Петербургский человек вскакивает, обмакивает чистое перышко в чернильницу, и так ловко подсовывает его под руку своего барина, что даже не замарает ему и барских пальчиков.

Василий Иваныч задумывается над книгой, как будто соображая, что бы ему наконец сочинить? И затем, размахавши руку бойко подписывает внизу: «помещик Василий Людоедов».

После этого он еще глубже задумывается над книгой, как будто соображая: логически ли изложена эта мысль? И затем, уже полюбовавшись своей надписью, с сияющим лицом обращается к камердинеру и спрашивает его торжественно: «А что? каково? Ерофей!.. ведь славно подмахнул сегодня? Смотри, – чисто и министерская замашка!..»

Василий Иваныч барин, от радости, что кончил свои месячные счеты, так бросает свое перо на стол, как будто хочет выговорить: «На, знай наших, вот как! Что нам не подмахивать шнуровых наших книг? Подмахивай да показывай этак какому-нибудь неряхе, своему брату-помещику: вот дескать, как чисто ведем мы свои дела!»

С этим я совершенно согласен. Конечно дворянин, я думаю, не купец какой-нибудь Севрюгин, – дворянину стыдно, наконец усчитывать всякую копеечку, да беспрестанно только припоминать, да допрашивать, да придумывать: «Куда закатилась эта лишняя копейка? куда пошло столько-то? да куда вот столько-то?» Это, сознайтесь, господа, так ведь уж и попахивает мелочной лавочкой с постным маслом, – Марья Александровна терпеть не могла постного масла, ну, а Василий Иваныч терпеть не мог проверять своих счетов.

Гораздо легче, когда староста Федосий привезет с поклонами оброки. Ну, подавай сюда старосту; подавай сюда оброки; подавай, что у тебя есть там хорошенького. А тут уж разве долго разложить их на том же столе, или на шнуровой книге, для соображения.

Василий Иваныч так и делывал. Вызвавши старосту из людской в свой барский кабинет, он принимал от него, как беремя дров[40], пуки наших толстых, рваных ассигнаций, взвешивая их на руке, словно фунт говядины; и затем уж принимался старосту благодарить.

– Ай да Глахтионыч, умница! спасибо тебе любезный друг!

– На здоровье, батюшка.

– Вот это тебе следует за труды, Дорофей наш Глактионович-с!

И добрый Василий Иваныч вытягивает из пачки старосте своему бумажку.

– Спасет-те Христос, отец; ни надыть, – на што?

– Бери, бери, когда дают! Что ты…

И Василий Иваныч трясет перед старостой за ухо рубль серебром.

– Благодарствуй, кормилец!

– Ну, а тут сколько всего?

– Да тут всего-то на все семь тысяч, чай, отец?

– Э! да что ж больно толсто? а? да, в шинельках все, любезные, завернуты. По-зимнему, вишь, потеплее приоделись, знать? – добавил ласково барин, рассматривая обертки на ассигнациях.

– Знамо дело: потеплей, знать, любит: известно – денежки… – И староста усмехнулся.

– А ведь ты, я думаю, Дорофеюшка, и не чуешь, братец, как ты мне удружил? То есть вот до сих пор довольны вашей милостью, – вот как; спасибо! (Барин поклонился старосте.) Главное: вовремя! вот что, братец, любо-дорого. Ярмарочка, значит, теперь подходит, – вот оно и кстати тут, как раз!

– Да я уж, батюшка, так уж и старался все, чтобы к этому самому времюшку уштрафить.

– Золотой вы, Дорофей Глахтионыч, человек-с! вот что-с. Пренизко вам кланяемся-с. – И барин поклонился еще.

– Рады стараться, отец.

– Кстати, кстати, друг, кстати! Везде все денежки, любезный Глахтионыч-с: без денежек ни на час-с; да-с, ни на час-с! Жена-с, дети, дом тоже – везде все деньги! Вот, отопить этакий, – и то чего стоит! Домишка хоть куда, – как ты думаешь?

Василий Иваныч обозрел потолок; староста туда же посмотрел за барином.

– Чего не домишко, отец, это ли еще не домишко? едешь, вон, к городу-то, так верст за десять крышка-то зеленеется.

– Э! уж будто и видно наш дом так далеко?

– Право слово, отец, с девятой версты.

– Вот как! а я и не заметил этого: надобно когда-нибудь посмотреть, – из деревни поеду. Ну, а как ты думаешь, нельзя ведь без дома?

– Что и говорить, отец! Без домку уж как же вашей милости? Что без домку?..

– А ведь хорош, Глактионыч… Как ты, братец, думаешь?

– Чего и говорить, отец! Первеющий таперича дом во всей Дворянской будет вашинский.

– А! то-то же. Каковы мы с Машуркой!

– Гоже, отец мой, гоже! Чего и баять. (Староста вздохнул.) Ваше все добро, батюшка-барин, что уж и калякать об эвтом самом! На то вы и баре, чтобы жить эвдак… примерно – не по-нашенски! – И староста обозрел потолок с лепными амурами.

– Нельзя, Глахтионыч, нельзя, дружок, иначе. Да вот тебе пример: слыхал ли ты, на свете живучи, этакую чудушку, что люди за службу платят денежки? Верно, нет? – то-то же! Я вот, например, теперь называюсь: почетный смотритель, – так не мне, братец ты мой, платют жалованье, a я же плачу! Я же должен отсыпать из своего кармашка. Да!

– Да как же это, батюшка?

– Да так же, матушка, Дорофеюшка: служба такая. От этого, вишь, он и называется «смотритель почетный!» тут из чести, значит, надо служить, по-дворянски, а не из-за денег. Понимаешь? Ага! то-то же.

– Каких, знать, служений не бывает у вашей милости!

И староста вздохнул.

– Или, например, теперича, я член благотворительного заведения: ну, тоже должен от себя этак временем, – нельзя!.. Все денежки, везде денежки!..

– Ну, в добрый час молвить, отец: поди, я чай, на все достает ведь?..

– Так-то так, да ведь уж много больно и идет-то их, Дорофеюшко; ай-ай, братец, много ухает – ведь просто страх!

– Ну, что много уж сухотиться-то, кормилец? Авось, отколь ни на есть еще пошлет Господь вашей милости! Дай только вот бог здоровьица вашему благородью.

– То-то, вот здоровьица-то и мало у вас. Не можется вот все: поясница, шут ее обдери, как-то все блажит.

– Храни Господи! А ведь, что, кажись бы, вашему здоровью: тяготы вы большой не носите, отчего бы, кажись?.. Вишь, знать, письмо-то одолевает больно?.. Да! и это не шуточная работа: поди, я чай, повози-ка его день-от-деньской по бумаге. Легко верно, знать, перо, да не больно! Вот это видел я вот тоже Михала Матвевича – станового: такой испитой, бог с ним, что и!.. страх Господен! А тоже этак вот на спинку жалуются: исписался, говорит, весь, братец, Глахтионыч.

– Да, верь ты им, «исписался!» черта с два – «исписался!» Знаем мы это «исписанье-то» давно: кутнул неосторожно, вот оно и отдалось, чай, в спину-то?

– А может статься и так, Господь их ведает.

– Да чего, «Господь»? У них уж манера такая: они все на писание сваливают, – это так уж испокон веку и ведется. Все вишь, царская служба изнашивает человека! Знаем мы эти царские-то службы; ты уж, мол, как, Михайло Матвеич, ни сказывай, – знаем мы вас, гуськов лапчатых!

Староста улыбнулся.

– Ах! да что же это, я тебе… и забыл, экой какой!.. Эй, малый!..

Высунулся казачок.

– Поди, ступай к Макарихе: кланяйся ей от нас, вот с Глахтионычем, скажи, чтоб она дала тебе водки, а ты приди сюда и попотчуй вот старосту.

– По-што, кормилец, еще уж водки-то?

– Я, братец, услуг не забываю: я, братец, не такой человек.

– Да я и так доволен вашей милостию, батюшка! Завсегда-таки скажу: «Вы у нас барин теперича – одно слово!»

– Вот как расхвалил! Ну, так на-ка вот, выпей-ка за это.

Василий Иваныч сам налил и поднес старосте Глахтионычу.

Староста выпил; вытер даже кулаком с усов своих барское угощение и, крякнувши окончательно, уже посмелее завел разговор:

– Так-с, так-с, батюшка-барин; чаво уж тут кривить душенькой-то перед вашей барской милостью? Знамо дело теперича: у вас денежки идут… Оно не даром знать бают: «Большому кораблю, большое плаванье». Вестимо оно: да-ка вот мне теперича хоша, примерно, половину вот этакой кучечки, что я? погиб человек! пра-аво слово так, чисто погиб!..

– Ой ли?

– Да ей-богу, сударь, так; от сухоты-то одной так помрешь теперича, али, пожалуй, с думы эвтой самой удавишься.

– Что уж больше? Врешь, чай, не удавишься? Найдешь небось и ты горшочек с деньжонками?

– Право слово, нет: ей-богу, сударь, не найду!.. Как перед богом, теперича перед вами, в напраслину божиться не-по-што! Что наш брат, мужик? Правду бают: «мужик-дурак» теперича. Он и денег-то, поди, я чай, боится: по эвтой самой причине, что и в руках-то они у него не бывывали, отродясь. Дурак он и есть за эвто самое. Ну, а ваша милость знамо…

– Эх, Дорофеюшко, любезный друг, верно ты не слыхал пословицы: «и через золото слезы льются».

– Не што она бывает, сударь, и этак в иной раз; а все, чай, с золотом-то плакать веселее?

– Пожалуй… Ну-ка, вот, выпьем с тобой по единой. Слыхал ли ты, братец, вот это: «Когда-то ехал чижик в лодочке и был он в адмиральском чине; так не выпить ли нам водочки по эвтой вот причине?»

– Надоль, батюшка, еще для чижа-то, кабы уж не того?..

– Что, чай, не спьяниться бы? Эк куда хватил! с двух-то рюмок!

– Слаб ведь, отец, на эту дрянь.

– Ну, экая важность: пошел, да выспись. Чай, не с деньгами поедешь отсюда, из кабинета-то, пустой?

– Оно вестимо так, кормилец. Чего уж и баять об эвтом.

– Ну, так что ж и толковать! Вот из деревни – с оброками! ну, это другое дело: так надо себя поберечь. Я всегда как толкую: «Что это все равно, что едешь с своей головой». Вот там пьянство в дороге не годится: да, пожалуй, аще и замерзнешь, как зимой это случится. А здесь, брат, при мне можно: я знаю, что ты с этого пьян не будешь, это дудки, а так покуражишься немного…

– Коли же, кормилец, в дороге, разве я уж не возьму это в толк, – чай не маленькой?

– Ну, так об чем же и толковать. Пей! Пей, тебе говорят! а то я, брат, и за пазуху налью, ты ведь знаешь меня!

– Да я, батюшка!..

– Пей, пей! тебе говорят!

Нам уже известно, что Василий Иваныч был барин добрый: он очень любил угощать водочкой дьячка, кузнеца, печника и старосту, поэтому неудивительно, что, после возражения старосты, он начал слегка горячиться и покрикивать.

– Пей, пей, всю! Вишь все зло на дне-то оставил.

Староста допил и даже закусил.

– Экой ты, братец, гость спесивый.

– Не годится, сударь!

– А? «не годится» еще? Ну так, Трошка, налей ему за это еще рюмку.

– Не могу, сударь, как угодно…

– Э, врешь, брат! Это стара́-штука: всю, всю!.. а то рассоримся. Баба настоящая: рюмка с наперсток, а он блажит! Стыдись!

– Не годится, сударь.

– Ну, все годится, когда велят. Это пустяки!

Василий Иваныч окончательно въехал в свою колею угощения и так начинал покрикивать, что Марья Александровна тотчас прислали свою востроглазую Полиньку-кисейную объявить барину, что у нее гости.

– Ну, хорошо: мы шуметь не станем. Скажи барыне: «слушаю-с!» – да смотри «юс-то» не забудь прибавить. Слышишь, эй, Полька! А ты, брат, теперь ступай отдохнуть. Скажи там, чтоб тебя накормили.

– Приказании никаких больше не будет от вашей милости?

– Да какие приказания тебе? Выпей вот еще рюмочку, да и с богом! Вот тебе и приказания все! – кланяемся вам низко за оброчки-с! Вы, значит, любезные человек, и не даром называетесь у нас «старостой-с», Дорофей Глахтионыч-с; батюшка, да-с! Ну а приказчику вашему, Лупову Федосею, извольте сказать вот что-с: чтоб они там дремать не изволили, да-с! А то худо будет им-с, так и скажите-с, да-с! Я говорю им это не шутя-с! Рохля ведь они, тихоня-с, это мы все знаем-с, а это скверно-с: поставлен приказывать, так приказывай, а губы-то не распускай, и свое дело знай!.. Вы понимаете-с?

– Слушаю-с, батюшка, скажу-с!..

– Ну, да! так и скажите ему-с! A кроме шуток всяких все-таки подтверди: ей-богу, выпишу немца! я ведь с ним не шучу. Я уж как-то намекал ему на это, да он и в ус себе не дует. A ты так-таки и скажи: немец у меня есть, немец уж готов, – немец всегда готов! Так и влепи ему: что мне здесь стоит только свиснуть, десяток прибежит немцев. Я не шучу с ним, ни-ни, скажи ему: в немцах у нас недостатка не будет, так и влепи!

– Слушаю-с, влеплю, коли приказывать изволите.

– Да, да, да, изволю, так и влепи.

– А еще ничего не изволите приказывать?

– Да что еще изволить? право, не придумаю что-то? Спасибо, друг, на этом. Кланяемся-с за милость вашу. Скажи, чтоб тебя так покормили.

Василий Иваныч подошел и погладил съежившиеся бумажки.

– Ах, да! совсем из ума вон! Эй, Дорофей!

Староста воротился.

– Сделай одолжение, Глахтионыч, пришли ты мне, братец, сделай милость, Христа ради, перышков.

– Каких, сударь, прикажете: али вороньих опять?

– На кой мне тут вороньи твои перья? Это вон тогда Юбочкину, нужно было для каких-то фокусов, так того… Требовали тогда.

– Павлиньих, значит, изволите?

– Да нет, братец, каких павлиньих! – это детям тогда нужно было вон на шляпочки, да для игры, так я посылал… A мне просто – простых, гусиных, братец, перьев, – простых, – гусиных. Чего обеднел, братец, до такой степени, что подписаться ведь нечем: – третьего дня вот это была история со мной: в книге вон кассовой – Василий-то подписал кое-как, a фамилии-то и нечем уж, – у последнего нос отвалился: так вон за апрель в книге-то и остался без фамилии. Что будешь делать с ними, стары, значит, – все испортились, писать-то и не могут. Там есть, что ли, у тебя свеженькие-то?

– Коли, сударь, не быть для вашей милости перышков, – хошь воз привезем, отец!

– Ой, воз! – ну, куда мне их к черту такую прорву? Писака-то я какой? в месяц раз вон сядешь фамилию подмахнуть, да и будет, – a стой опять на месяц! Хоть бы десяточек сказал, так и то мне на год довольно, а то воз! Чего мне тут много-то с ними? ведь не грызть их, – не сочинитель я какой? Ну, сотенку пришли, пожалуй.

– A с гуськами-то, сударь, что прикажете делать? то же с перьями сюда прислать?

– Ну на кой их ляд твоих гуськов? Гусям найдете там потеплее местечко, – так можно будет и спустить их всех опять, посходнее, по прошлогоднему. Вот баранов-дураков – ну этих можно к зиме-то ободрать, да сюда прислать, – пусть вон едят их люди.

– И гуська-то, сударь, жирненького не мешало-бы; там есть кормленые – такие знатные, – просто малина! – доложил староста со вкусом и аппетитом.

– Ну, вот жирненьких-то там с Лупычем и обработайте.

– Благодарствуем, кормилец, да больно уж хороши: так вашей бы милости.

– Ничего-ничего, и вам по парочке можно! Я этого вам никогда не запрещаю. Да вот что: это очень важно, слушай: с последними оброками у меня там прошу не окошеливаться, – слышите, ребятушки? Пожалуйста, я вас прошу – не тянуть. Хоть к пасхе-то, нельзя ли как, отец, Дорофей Глахтионович? Я на тебя уж, друг!..

– Понимаю, батюшка, постараюсь для вашей милости.

– Ну то-то, так уж постарайся, отец родной, выручи!.. Это ведь, что вот тут теперича… Это все только – фю! свистнул и нет их, и хмыль взял[41]! A нельзя!.. время такое подходит: во-первых, и ярмарка-то вот на дворе, а во-вторых, и праздник скоро заглянет на двор. Пожалуй, не успеешь и глазом моргнуть, как, смотришь, опять и того… и остался без копейки. Так ты уж, друг, пожалуйста…

– Соберем уж, батюшка, как-нибудь с грешком хоть пополам.

– Ох, уж это мне «с грешком», – без грешка бы надобно собрать, друг любезный, все сполна, а не с грешком. Ведь, ей-богу, братец, до зарезу нужны деньги, – то есть вот как! – Василий Иваныч провел рукой под носом.

– Понимаю, сударь-батюшка! Соберем уж, знать, к светлому дню, не минуючи; постараться надо для вашей милости!

– Пожалуйста, пожалуйста, братец ты мой – ну-ка вот выпьем еще со мной.

И Василий Иваныч, по доброте душевной, сам поднеся Глахтионычу рюмочку и даже чокнулся с ним в знак дружбы.

– Ай-ай, злобная, Господь с ней! – сказал староста Дорофей и, плюнувши в уголок, добавил: – Простите, батюшка, Христа ради.

– Ну с богом, с богом! завтра же в путь, да и за дело.

– Вестимо, отец, дремать нечего: за дело! Много ль уж осталось до праздника?..

– С богом, с богом. – И затем, совершенно утомленный разными хозяйственными разговорами со старостой, барин повалился на диван, и в сладкой дремоте начал вполглаза посматривать на расставленные по столу столбики ассигнаций.

«Странный человек этот Александр Михайлович, – подумал Василий Иваныч, не в бреду, не во сне, а именно в том состоянии, в каком обыкновенно думают все Василии Иванычи после сытного барского обеда. – Придет же иногда этим людям в голову: вы, говорит, помещики, вам все – ничего! Слышите? вам ничего!.. Нет, наткнул бы я вас, господин Пырсиков, хоть на часок, потолковать вот с этаким олухом царя небесного, как мой Дорофей, так небось вы, милостивые государи, и от поместьев-то бежали бы черт знает куда! Они себе, эти господа, воображают, что помещик так уж себе и лежит только на диване, и лежит, и не встает уж никогда! Нет, встает он! Ей-богу встает! да еще как встает! не хуже вас самих, господин Пырсиков! Да-с! Подите-ка, покричите вот этак часок-другой, как я с моим Глактионычем, так тут как раз и горло тебе перехватит. Да-с! А эти казенные господа и понятия не имеют о том, что значит быть помещиком и управлять – особливо как следует управлять именьем, добросовестно. Это такой труд, такой! что эти господа и вообразить себе не могут. Такое… такая…»

И Василий Иваныч совсем уж начал засыпать.

В дверях вдруг кто-то кашлянул и даже шаркнул ногой, чтоб обратить на себя внимание барина. Василий Иваныч вскинул глазами на нагоревшую свечу, на столбики своих оброков и сердито спросил:

– Кто тут?

– Я-с, батюшка, Павел-с…

– Ну, что тебе нужно?..

– Да я-с думал, вы одни теперича – послободнее: так пришел было вам доложить.

– Что доложить? Говори.

– Да ярманка, сударь, подходить, так надобно… ведь закупить всего… Приказу какова не будет ли к завтрему?

При слове «ярмарка» Василий Иваныч так легко вскочил с дивана, как будто кто-то сказал ему: «Не пора ли идти на службу?» Лицо барина из сердитого приняло такое веселое выражение, как будто он был очень доволен тем, что у него есть такой заботливый Павел, который не только не пропустит ни одной ярмарки, а сам же напомнит барину, что пора пришла делать пудовые и годовые запасы.

– Ярмарка, ярмарка! – говорил он, потирая себе руки, точно полицмейстер перед ярмаркой. – Я об ней уж подумывал слегка-с, Павел Кузьмич, – да-с; подумывал-с! Не мешает и купить-с чего-нибудь на ярмарочку-ей, да-с!.. не мешает-с!

– Что, сударь, прикажете?..

– Да вот что-с… (Василий Иваныч запустил кулаки в ляшки) купите-ка вы нам-с… (Василий Иваныч встал с дивана и подошел поближе к Павлу) пудика два-три миндальцу-с, и горького, и сладенького; сладенького, знаете, побольше, а горькинького, конечно, немного: вам ведь уж это известно?.. Ну-с, так-так и сделайте! Да купите вы нам еще-с пудика два-три сырцу-с, да пудика-с два икорочки, да с пудик фисташечек, да с пудик изюмцу, да пудик, пожалуй, черносливцу. Впрочем, почтеннейший Кузьмич-с, черносливцу вы возьмете пудика с три-с; так-с! это ничего-с, не пропадет; только Христа ради помягче-с. Черносливец ведь вещь славная-с, да-с! желудок ли засорен – чем вымети его? – черносливцем; так ли? когда после обеда нечего делать – тоже полезно пожевать с горсточку. Отменная штука-с – черносливец, Павел Кузьмич, рекомендую вам-с.

И Павел Кузьмич улыбается.

– Что же бы еще-с вам сказать?.. Да, колбаски, колбаски, братец, честной колбаски ради Христа не забудь прихватить колбаски! Ты ведь знаешь ее?.. видал честную колбаску?

– Помилуйте, сударь, как не видать: когда уж я забуду честную вашу колбаску?.. я, признаться, и сам ведь парень не промах на чеснок-то, иной раз так закатишь, что кряхтится только тебе.

– Ну, вот видишь: так, значит, нечего об колбасе и толковать. Так вот что еще!.. не забудь ты купить… что бишь я еще хотел сказать? да, сельдей-то, сельдей-то подлецов не забудь, сельдей бочоночков с десяток, – это ведь вещь тоже нужная при доме. Ну, как без сельдей? Ну, скажи на милость? Чуть это этак подвернулся – все селедка да селедка, а не то так и две улетят. Что станешь делать? ведь не даром говорит русская пословица: «Что пожуешь, то и поживешь». Не подать – как будто нельзя, неловко, порядок того требует. Да не подай-ка, так и барыня опять так взвесит нашего брата, что ой-ой только будет! A что подашь, кроме селедки? Сыр-то нынче вон как жжется, – на полтинничек, говорят, уж поехал?

– Нет-с, получше-то, два с гривенкой просят, сударь.

– Ой! да что они, подлецы, с ума, что ли, сошли? или творогу у нас недостает в матушке-России: сделать, что ли, верно, не из чего? Это что же выходит? по рублю – сорок рублей, да по-другому – сорок, да по гривне сорок гривен, – четыре рубля: восемьдесят четыре рубля пуд! да на пять хоть, положим, помножим: пятью восемь – сорок; четыреста, значит; да так еще рублями набежит; так один сыр и выедет у нас на пятистах рублях? Свинство, ей-богу, свинство! чистейшие скоты! A еще говорят иногда: «Помещик, – говорит, – он: ему – что!..» Вот оно, помещик-то: не наестся, a только закусить ему дай, и то пятьсот рублей из кармана вылезет. Да еще это крошка одна, на одном сыре только!.. A попробуй-ка, разбери у помещика-то все другое-прочее, так тогда и увидишь, сколько он съедает.

– Да-с, батюшка Василий Иваныч, – соглашается со вздохом Павел: – как посмотришь да поглядишь, так и вам ай-ай много денег приходится проживать.

– Да так-то, брат Павел, много, что и конца им не видать к концу-то года! Вот хлопает, хлопает Ерофей счетами, да так и бросит наконец. Устанешь ведь, брат, как ты там не борзись: счет наконец потеряешь; плюнешь да так и скажешь: «Черт вас возьми, со счетами-то со всеми».

Павел на это только кашлянул, закрывая рот пальцами левой руки и ничего не ответил; Василий же Иваныч, желая растолковать тупому своему Павлу всю трудность жизни русского барина, спросил слугу: «А как ты, например, думаешь, ведь купец счастливее нашего брата, помещика?»

– Бог знает, сударь, как вам сказать об эвтом: каков купец… Иной одно званье, что купец…

– Да всякие, братец, счастливее, ты уж этого мне не говори: во-первых, он никогда не промотается, не так, как наш брат помещик. Ну, положим, ну, случился с ним грех: спустил вечером тысчонку-другую, – смотришь, он утром сорвал уж щетинку с покупателя: глядишь, у него опять и натянуло. А у помещика-то уж ниоткуда не натянет, нет, шалишь! Лентяй-купец, да не хочет торговать сам, ну, найми степенного приказчика, передай ему лавку по описи, из десятого, – или как они там делают? – процента, a там и сиди себе на печке с бабами, да подбирай денежки. A помещик, наш брат, найми-ка какого-нибудь черта, – хоть разнемец он там будь, – так он себя ему и покажет! так облупит, собака, помещика-то, как яичко; такие заведет тебе там на деревне немецкие фокус-покусы, да свекловичные, да чертовские заводы, что просто ну-ну только!.. смотри на него да ахай! «Имение, говорит, устроил!..» A там, смотришь, строитель-то и пошел запускать лапу-то в барский мешок, и пошел!.. Ну, a черт его поймает, отсюда за двести-то верст! A туда к нему поедешь, так тоже шиш возьмешь: счеты-то у него еще, брат, почище моих написаны, да и верность-то в них немецкая, – значит, поаккуратнее нашей с Ерофеичем. A там глядишь, года через два, и совсем не везет тебе оброков; a как вызовешь его да спросишь: «Что, дескать, колбаса, денег-то не даешь?» – так он тебе по-немецкому и ответит: да дать-то, говорит, нечего; неурожай нынешний год. Ну, a у купца, известное дело, у того на полках неурожая-то не бывает: у того и в будни, и в праздник, и перед праздником – все урожай, все греби денежки. Да и добыть-то их легче: смошенничал он да сорвал с нашего брата помещика за какой-нибудь кусок сыру рублей двести лишних, так ему простительно – он, говорит, на то и родился, чтоб обманывать, он, говорит, купец. A смошенничай, да сорви-ка с кого-нибудь двести-то рублей я, – так глядишь, я выйду уж не купец, a подлец! Смотришь, никто после того и знать меня не хочет. «Это, говорит, низко; еще, говорит, помещик называется». A ему так не низко; нет, ему ничего!

Павел Кузьмич опять кашлянул в левую ладонь и скромно про себя подумал: «Эх! барин, барин! не сейчас ли ты со старосты Глахтионыча получил оброки крестьянские, a еще все тебе мало! A ведь целую охапку привез он тебе ассигнаций, я сам их у него видел». И, раздумавши, Павел Кузьмич даже не дакнул на разумную речь барина, и таким остался деревянным столбом, что сам Василий Иваныч это заметил и перестал говорить, думая: «Что не в коня корм тратить? Он таких идей совершенно не понимает. Да и где ему? Он человек тупой, человек необразованный!»

И воцарилось после того в комнате мертвое молчание. И вот только одно живое лицо какого-то покойника-философа насмешливо выглянуло из рамки на мечтающего Василия Иваныча и на деревянного, ничего не мыслящего дворецкого Павла, и как будто хотело сказать им вслух: «Дураки вы оба!», – но все-таки не сказало, потому что это лицо было не живое, a только изображенное на картине, и жило ли оно когда-нибудь на Руси святой, или еще будет жить – это мне неизвестно.

Однако Павел Кузьмич очнулся прежде, и по своей деятельной натуре, желающей чем-нибудь заняться, а не стоять столбом, он еще кашлянул для начатия речи и докладным тоном спросил:

– Еще ничего приказывать не изволите?

– Нет, братец, Павел, еще что-то я хотел тебе приказать, да заболтался вот с тобой, а дело-то так и забыл… что бишь еще-то?.. Вот постой, я полежу, да подумаю.

И опять воцарилось мертвое молчание; помещик Василий Иваныч лег на диван вверх носом, как покойник.

– Ах! да, вот еще что… (И покойник повернул свой нос к дворецкому Павлу.) купи-ка ты мне еще балычка, ради Христа, не забудь – брусочков этак пять-шесть, не больше. Эта рыбка славная, я ее больно-таки полюбливаю временем на закусочке, по утрам.

– Так извольте уж, сударь, на записочку все это проставить, чтобы как-нибудь этак-того… не забыть чего… Память-то уж, сударь, нынче что-то плоховата стала…

– Э-э! растерял верно, брат, – женатый, значит, человек? – заботы… а-а! – И Василий Иваныч изволит пошутить над водяной памятью Павла Кузьмича и даже скажет еще: – Да неужели уж в самом деле и этого не упомнишь?

– Кроме шуток, сударь, не упомню!

– Ну, так ты, брат, верно в печку дул, или на себе прорехи зашивал, да уж и память-то туда же вместе с ними зашил. Отчего же я-то все это помню, а? Значит, моя-то, верно, посвежее будет твоей?

– Да верно так, сударь.

– Ну, нечего делать, придется, верно, опять вставать да записать, если так?..

Василий Иваныч встал и записал. Передавая лоскуток барского приказа, он прибавил:

– Слушай, однако, Павел, вот что: ты возьми, конечно, с собою лошадь, – не на себе же все это тащить! – да и искупи мне все это, как следует по записке, хорошенечко. Слышишь! миндаль, смотри, пробуй. Боже тебя сохрани, если миндаль будет не свежий, – это, брат, кушанье барынино, так смотри у меня, чтобы он был не горек.

– Да горького-то, сударь, тоже ведь для душку не мешает…

– Фу! какой ты, братец Павел, бестолковый: горький – пусть горький, так и бери горький за горький; да сладкий-то чтоб не был горек – вот чего барыня не любит! Слышишь, что ли? Сладкий-то возьми сладким, попробуй, чтоб он был сладким! Понимаешь, что ли, теперь?

– Понимаю, сударь, понимаю; как же уж эвтого не понять?

И Павел все-таки ничего не понял, что хотел ему растолковать его барин.

– Ну, прочее тоже попробуй, смотри. Балыки вот чтоб не пахли ржавчиной.

– В эвтом-то, сударь, не сумлевайтесь. Что касается миндаля, то оно так – как будто мало в руках бывал, – пожалуй, что и ошибешься. Ну, a уж что касательно балыков-то-с, так сам рыбак, теперича – это уж и ошибиться-то грех.

– Ну, да ты мне этого не говори; на грех мастера нет, и с знатоком может случиться: рыбак ведь не балыки ловит, a рыбу – что пустяки толковать? Язык, чтобы язык был во рту, – вот что нужно, больше ничего: a рыбачество тут не поможет.

– Слушаю-с.

– Ну так и слушай же еще, что я тебе скажу… Вот что-с мы теперь вам скажем-с, почтеннейший наш Кузьмич-с Павел, это-с главное-с (и при этом главном Василий Иваныч положил руку на плечо своего дворецкого): я тебя знаю и ты меня знаешь, вот тебе деньги: бери и суй их в карман; да еще вот что: первое – ты их не потеряй, потому что это деньги барские, a второе – ради Христа, не передавай ты лишней моей копейки этим господам, знаешь там – купчишкам. Ну, ну зачем, зачем? – скажи ты мне, Христа ради, – ну, к чему баловать лишним этих козлов-бородачей; ну скажи по совести, ну за что их баловать? – ведь не за что, решительно не за что!.. Это что там на это смотреть, что он распинается перед тобой, да избожится и вкривь и вкось, да искрестится и вдоль и поперек, – все это, братец, вздор, привычка одна, надувательная система – больше ничего! Или это так еще: только, говорит, для праздника и уступаю вам с почтением, а в будни себе дороже – дудки это, все дудки и больше ничего, как дудки!.. А еще и дудки-то самые канальские. Нет, с ними надо по-свойски! С ними ты, любезный мой Павел Кузьмич, поставь себе за правило: ни в праздник, ни в будни, ни днем, ни ночью – купцу не верь ни на полушку. Слышишь, ни на полушку не верь, ни-ни! Надует, облупит, обдерет тебя, как липочку, – да! Ты не смотри на это, что он там возносит руки к небесам, да кладет их на грудь, приговаривая: «Перед богом, как честный человек говорю вам». И пусть он себе говорит, пусть хоть лопнет, говоривши, a ты все-таки торгуйся с ним зуб-за-зуб и не покупай до тех пор, пока он в третий раз не назовет тебя опять к себе в лавку!.. Вот тогда – купишь!..

– Да уж будьте покойны, сударь, я тоже кремень на этот счет.

– Ну да, так, так, братец, так-таки кремнем, железным кремнем и следует быть с ними, a то беда – чистый грабеж, обдерут, разбойники, решительно обдерут, как липочку обдерут, – да!

– Нет, не обдерут, батюшка Василий Иваныч, будьте спокойны, с меня взятки-то гладки.

– Ну так-так, пожалуйста: отправляйся, да закупи же все, как там прописано в этой записке.

– Слушаю-с.

– A денег у тебя не достанет – придешь, возьмешь еще; или, пожалуй, не хочешь ли вот другую такую пачечку, – там у тебя двести пятьдесят на ассигнации.

Павел даже испугался.

– Нет уж, батюшка, позвольте лучше прийти за этими в другоряд. Куда это я буду таскаться с такой прорвой денег-то по ярмарке? Да сохрани Господи, что случится! не ровен час – обронишь! да я тогда от страху-то одного умру!

– Я, братец, тебе верю, как себе, – говорил барин с расстановкой: – ты у меня человек честный. Не хочешь ли вон со стола взять теперь же с собой не только пятьсот, хоть тысячу, али больше того?

«Больше тысячи! – мелькнуло в голове Павла. – Да мы с Васькой моим и счету-то в тысяче не сведем, a барин мне доверяет этакие суммы!»

У Павла заискрились глаза от доверия своего барина.

– Служи, братец, служи, – я тебя вижу…

Барин потрепал верного слугу по плечу.

– И так, батюшка, кажись, все стараюсь: готов умереть за вашу барскую копеечку. Разрази меня Господь на сем месте, если я хоть крошечку…

– Служи, Павел, служи! Я тебя не забуду!

– Чувствую, сударь, и понимаю.

У Павла показались на глазах слезы.

– Ну а когда ты понимаешь, так значит, нечего об этом с тобой и толковать. И я тебя, друг мой любезный, понимаю! Ты ведь слуга верный.

– Всю жисть мою, сударь, теперича, кажись… И детки мои тоже, сударь, того… будут…

Голос старого слуги оборвался. Верный Павел заплакал.

– Служить верой и правдой, хотел ты сказать? так? Вот это благородно! это вот по-моему! – ну, так слушай же, мой почтенный дворецкий, Кузьмич-с Павел. За слезы эти верные мы вас сейчас порадуем вот чем-с. Слушай.

Василий Иваныч возвысил голос и заговорил четко и громко:

– За службу твою я одного из твоих сыновей отпускаю на волю, – да! это так свято, как то, что бог на небе, а я на земле!.. Которого – это ты решай сам.

Павел бросился к ручке барина. Слезы брызнули из глаз стоящего на коленях старика.

– Ну, пока это между нами. Встань, ступай.

Павел из кабинета барина вышел таким же одурелым, как и староста после трех рюмочек крепкой дворянской водки: судьба родного детища также опьянила отца.

«Которого – реши сам! – думал Павел, пробираясь через темный барский двор. – Нет, не выберу я сам! ей-богу, не выберу: оба равны. Которого мне сделать вольным? – ей-богу, не знаю!.. Оба кровные мои детища: за что ж я награжу одного? за что же я погублю другого? Не посоветоваться ли разве с женой?..»

Павел в каком-то странном забытьи остановился среди барского двора.

«Вот оно теперича и выходит… и видно стало… То-то он всякий раз все, бывало, скажет: служи, Павел, служи! Да опять как будто и помолчит. Что, думаю, барин все того? Ан вон оно, вишь, к чему клонилось тогда. Ну, дай ему бог здоровья! Теперь послужить, знать, за милость. Постараемся!»

Павел сделал такие три ленивые шага, как будто шел за чьей-то погребальной колесницей.

«Когда же и которого?» – в недоумении выговорило отцовское сердце, и опять остановился он, бедный, по середине двора. «Которого?» – повторил он печально, и затем, сильно махнув рукой, выговорил твердо: «Ну, буди Его святая воля!»

Через полчаса Павла закричали накрывать на стол. Через час поднялась там страшная суета и суматоха, потому что у господ ужинали какие-то новые гости. A через два часа Павел, совершенно замученный, чуть-чуть приплелся в чулан и почти не раздеваясь, ткнулся на оборвыши своего войлочишка.

– Скажи, мать, слава богу! – шепнул было он проснувшейся жене, крестя своих детей; но Марфуша так прожевала со сна «слава богу», что Павел поспешил задуть, чуя мелькавший сальный огарышко, и так, не разделивши ни с кем отцовской радости, от утомления скоро заснул.

С полночи Павел думал уже о том, как бы ему так уложить барские деньги, чтобы, боже сохрани, не обронить. Для этого он взял старый конверт из-под письма, засунул в него ровно двести и, разогревши на свече сургуч, припечатал пальцем. «Вот это готово! Теперь что сделать с этими?» – Он посмотрел на пятьдесят. Из пятидесяти взял он еще бумажку в двадцать пять, приложил ее тоже к конверту сверх печати и все это вместе завернул сперва в бумагу газетную, а наконец еще и в сахарную, и этот большой конверт забил в боковой карман сюртука и потянул еще, чтоб убедиться окончательно: не слабко ли выходит, чтобы, боже сохрани, не выпали. «Ну, а эти остальные можно, я думаю, и в жилет?» – И подумавши еще, он уложил и эти в жилет.

Чуть свет, начало уже подергивать его желание бежать на ярмарку. Скороговоркой отдал он приказание форейтору – заложить себе старого мерина-сивку и приехать за собой на базар к известному условленному месту, а сам не вытерпел, маленькой рысцой побежал вперед, чтобы заглянуть и на толкун, и на рогожки, и на крестьянскую ярмарку, и наконец даже на конную, не зная и сам, зачем; словом, побывать везде, где только можно, чтоб окончательно высмотреть и расспросить, нет ли чего новенького, а главное: нет ли чего дешевенького?

Неудивительно, если я скажу, что Павел так и не успел сообщить жене своей обещание барина – ярмарка была… Сорок лет Павел бегал на ярмарку, и сорок лет ярмарка была для него, как годовой праздник: как же можно думать, чтоб на сорок первом году Павел забыл ярмарку, или променял ее на судьбу своего сына? Ярмарка дело барское, значит, все равно, что казенное. А сын? – что сын! – Господь с ним! сын так сын и есть. Когда-то еще что будет, а теперь надо бежать.

– А славный у нас барин, – говорил Павел дорогой куманьку золотому питерскому: – кто что ни говори про него, все-таки славный выходит. Режет себе правду-матку, да и только: ему и горя мало; справедлив как ни на есть. Вчера вон-тут и приказания-то получал от него, так он купцов – как ведь отделал: «Такие-сякие, говорит, этакие», – и как это все у него верно выходит в такт, шельмовство! А уж действительно облупалы, как подумаешь, истинные облупалы. Уж коли вышел к ним в ряды, так держи ухо востро, а не то так тебя…

– Ну, здешние что еще, – вот у нас там в Питере… Помнишь, я думаю, Щукин двор?

– Ну и здесь уж порядочные, и здесь на ярмонку-то тоже Штукин двор. Особливо вон краснорядцы. Да как еще бестия-мальчишка сидит, ну, так уж и плюй ему в лавку-то: ступай прочь, и торговать не суйся – не пробуй, коль скоро хочешь, чтоб был цел карман.

Испуганный Павел даже остановился и представил из себя букву Ф с запущенными в карман руками.

– Что ты, кум, а?

– Да чего: деньги положил барские в жилет, да как бы не случился кой грех. А-а, вот она, голубушка-белянушка, где поживает! Видишь?

Павел вынул бумажку из жилета и начал сильно потыкивать пальцем в карманное дно, и пробовать: не проломит ли барская бумажка его холщового, накрепко стачанного Аскалоном кармана? Освидетельствовавши карманную крепость, он так туда законопатил барские деньги пальцем, что, мне кажется, и самый искусный петербургский мазурик не вытянул бы их оттуда ни зубами, ни клещами.

– Да сколько их? – спросил важно петербургский человек.

– Да шутка, кум, сказать – двадцать пять!

– Только-то? Ну, есть об чем хлопотать: великие деньги – двадцать пять! признаться! У нас, вон в Петербурге, ну, так суммы ворочают! Там двадцать пять рублей знаешь на что идет?

– На что?

– Да сходить вон в богатый трактир – подзакусить, вот это «двадцать пять» называется.

– Ну, об тамошних господах что и разговаривать, куманек любезный, – нашему брату, темному человеку, и во сне того не привидится, что делается там у вас в Питере. Вот этакий, я думаю, господчик, как графчик, наш соседушка, так он и-и… так, я думаю, денежки просаживает, что только ну-ну! A мы что здесь перед ними? – У нас вон двадцать-то рублей раз в год только бывает в кармане, – и то разве вот на ярмарку, да и то еще барские, – значит, смотри в оба, a неровен час, как проштрафишься на копейку, так гляди и ой-ой!.. и больно достанется за нее, за барскую-то копеечку! A ему, вот видишь, двадцать-то пять ничего! Закусил на здоровье, да и только! Вот оно и разница. Дело господское и дело лакейское – две вещи рознь.

– A что, кум, как думаешь: мы с тобой закусим когда-нибудь, хоть разик, этак по-людскому?

– Ну что на ветер попусту пускать напрасно слова! Что уж об этом толковать, куманек золотой! Мы что ведь? Хоть бы я теперича человек темный, ну где промыслю двадцать пять рублей на завтрак? Ну что об этом говорить? Пустяки, так пустяки теперича и есть.

– A может быть.

– Э-эх! полно пожалуйста!

И Павел сильно махнул правой рукой.

– Что «полно, пожалуйста»? У нас, бывало, в Питере такие иногда варганили селянки, что просто залихватские, – и скажу тебе теперича – отнюдь не дешево это обходилось.

– Знаю, знаю я! Сто раз уж, брат, слыхал о том, что у вас в Питере. Пожалуйста, уж не морочь! Сам же сказывал: кошку, говорить, не знамши съешь! Так чего тут?

– Ну, это в трактирах…

– Ну, да там где бы ни было, только все это я уж от тебя слыхал!

И оба кума долго шли молча.

– А что, куманек золотой, и мы не съедим ли селяночку? – спросил дворецкий, как будто совестясь себя.

– Не знай, как знаешь сам: я, пожалуй, не прочь и от селяночки.

– Съедим, съедим. Отчего ж и нам не отхватить, хоть копеек на двадцать пять! Теперича можно рискнуть и на селянку! Поди, я чай, порядочные люди уж подзакусили? Кстати же вот тут есть у меня знакомый харчевник, на славу сварганит, бестия, московскую! Лихо, шельма, сварит! Але-машир направо.

– Идем, идем.

И кумовья нырнули в приземистую ярмарочную харчевню. Из харчевни они разошлись решительно в разные стороны, потому что петербургскому куму непременно нужно было идти в ряды красные, a куму простому, не петербургскому, нужнее всего были лопаты и толкун. Про толкун и лопаты дворецкий толковал по-своему: «Бакалеи никуда не уйдут, да положим, и селедки с балыками не улетят из рядов; ну, а толкун к обеду, пожалуй, что и разойдется. Ну, а если и не разойдется по ярмарочному, так все-таки не будет уж того!..» Под словом «того» дворецкий подразумевал здесь уже решительно все.

Искупивши самым вернейшим образом, по барскому приказу на лоскутке, измученный до крайности взвешиванием и перевешиванием, чтобы добиться аптекарской точности, измученный еще более выкладками на счетах таких страшных сумм, вроде двадцати пяти рублевых ассигнаций, измученный в конец своей слабой памятью, по милости которой все уползало из головы, упросивши наконец, Христа ради, какого-то знакомого, ловкого по счетной части грамотного сидельца свести ему окончательно счет, Павел перекрестился окончанию своего великого дела в двести пятьдесят рублей и возвращался с ярмарки по-видимому совершенно довольный собой.

Был уже поздний вечер. Старый Сивка едва тащил навьюченный на него воз с барскими закусками. Павел шел за возом и зорко посматривал, чтоб, боже сохрани, что-нибудь не упало с воза, потому что, по пословице, «Что упало, то пропало» – этого дворецкий боялся еще более, нежели своих трудных счетов.

Угощая золотого своего куманька в харчевне, Павел сам почти не дотронулся до селяночки, и так-как к этому припало еще сильное усердие к барскому делу, то дворецкий так и забыл сходить домой пообедать. Измученный беготней и возней с мешками и кульками, Павел был голоден как волк.

В этом положении он бездумно брел за барским возом с закусками и закупками.

– Вот, значит, и приехали, ай да мы!.. К амбару, Сивка, к амбару, старый шут! Что ты все не знаешь своего дела! Не понимаешь, что ли, что мы барину есть везем? экой дурак какой!.. И опять не туда. Вот куда заворачивай – видишь!

И Павел, совершенно довольный, сам заворотил своего Сивку мордой к кладовой.

Покупки ссыпали в кладовую. Вася и Ваня стояли у дверей: они от мамы точно по духу чуяли, с чем пришел на двор этот воз, и оба словили по горсточке, сильно уверенные в том, что и завтра опять словят.

От возов закусок теперь кстати перейти к хозяйству барыни. Марья Александровна, хотя и была разнеженная и расслабленная барыня модного тона, но все-таки, чтобы какой-нибудь строгий судья в свете не сказал, что Марья Александровна совершенно бесполезная барыня, – для этого она занималась слегка хозяйством. Конечно, великое слово «хозяйство»: оно обхватывает собою всю цельную жизнь женщины, и для этого, как и для всякого великого служения, непременно должно воспитать себя с детства. По-моему, только та из наших барынь и может быть хорошей хозяйкой, которая в свое время научилась верно отличать фунты от пуда и, в свое же время, постигла, как фунты могут заменять нам целые пуды, и как, наоборот, пуды кажутся и идут у нас за фунты. Конечно ничего подобного не звала Марья Александровна, да и знать такие пустяки, по ее аристократическому тону, казалось уже слишком мелочно и ничтожно, – да и к чему конечно? Был же у нее дворецкий Павел, который мог быть и ключницей, и экономкой; была же у нее Марфуша, действительная ключница и экономка, которая могла, пожалуй, быть и дворецким за мужа, и чем хотите. Чего же еще? Достаточно, если Марья Александровна вникнет в хозяйство до того, что велит перед пасхой даже к себе на половину принести в охапках страшенные чашки яиц и, показывая на них розовым пальчиком, скажет: «Эти оставить для господ – для кухни, a эти выкрасить для людей». Достаточно, если Марья Александровна велит привести в девичью десять холстов и посадит с девками своего петербургского человека, чтобы он пометил эти холсты, несмотря на то, что они раза по три уже вымерены и помечены самим приказчиком, и старостой Глахтионычем, и старостихой Феофановной Марьей (таким почетным именем называл ее сам барин Василий Иваныч). Достаточно, если она посидит на балконе и перед ее глазами сварят ей варенье; a она даже попробует его, и узнает, уварилось ли оно. После всего этого конечно еще более – значит – достаточно, если Марья Александровна вникает и в ярмарочные покупки, велит принести их к себе раза по два; осмотрят сперва на вид, свежо ли все закуплено, даже унизится до того, что понюхает, не пахнет ли затхлым, – a потом уж и разрешит самую пробу.

Праздники были для моего Васи те дни, в которые начинались эти пробы барских закусок. Пробы эти шли на целые недели, пока наконец не надоедали всем. Василий Иваныч пробует: сыр просто и с черносливом, икру просто и с черносливом, селедку просто и с черносливом; Марья Александровна пробует свое: миндали, фисташки и пастилы; дети едят досыта коврижки, изюм, чернослив и сайки. А больше всех из этой пробы все-таки достается Васе. Пока еще мама возится в кладовой – он тут уже словит; понесут из кладовой господам напоказ – он опять уже успел словить! Василий Иваныч отщипнет ему чего-нибудь и скажет: «На-ка, брат, попробуй. Не ты ли с отцом закупал?..» A потом еще и изволит прибавить: «Что, верно, солоно, не по вкусу мое-то, небось; ты ведь сластена, маменькин сынок, поди? Ступай-ка, брат, вон лучше к барыне, она тебе даст чего-нибудь этак того… послаще, – там у нее есть». И Вася отправится на половину Марьи Александровны, и так, бестия, расчетливо и ловко станет в коридоре против дверей, что барыне стоит только взглянуть, али позвать кого-нибудь, первый является на глаза Васька. Васька очень твердо знал обычаи своей барыни и вперед уже был уверен в том, что она подзовет его к себе и сунет окусочек со своей тарелки; ей стоит только взглянуть на Ваську, уж – смотришь – дала непременно!.. Дети барские – такие же добрые, как барин и барыня, особливо когда у них всего много – хотя и терпеть не могли Васи, но тоже не утерпят и дадут: кто огрызочек сайки, кто оборвыш пастилы, a кто, пожалуй, и фигу! Все, как дань, несут Васе свои угощения, a Вася пожрет все жертвоприношения. A тут, смотришь, отец толкает где-нибудь в темном уголке, да шепчет: «На-ка, держи, что ли, скорее горсть-то». A тут, смотришь, и мама моргает в девичьей да тоже шепчет: «На, вот, растопырь-ка скорее карман». A там и пошло на целый год Васе угощение. Гости ли приедут: «Подай закуску», – и Вася опять уж словил в то время, как мама идет в кладовую вынимать. Учитель ли Асаф приготовляет селедку и попросит Васю принести луковицу, – смотришь, за услугу, уж сунул ему хвостик селедки. Питерский ли дядюшка ловко разрезывает сыры на тонкие, как карты, ломтики, тоже отворачивает Васе на закуску такой кусочек, который Вася едва и в четверть часа успеет спровадить в брюхо, чтоб не видали; немецкие ли бутерброды приготовляет тятя – и немецких бутербродов сунет своему Васе троечку на съедение!

Сладкая была жизнь у Васи до настоящего времени, и до того уж сытная, что временем даже было приторно и смотреть на это со стороны. Стоит только Васе в дверь показаться из училища, мамынька уже моргает, подзывает и шипит: «Не хочешь ли чего закусить? Вот тут в столе я припасла». И стоит только Васе открыть столовый ящик, как там ожидает его все. Да хотя бы даже и не было тут мамы, так сделайте милость, Вася и без указки ее знал, что в столе его ждет все, что ему хочется, и даже что ему по вкусу. Вкус же Васи, признаться, был самый причудливый и прихотливый. Баловство мамы до того изнежило и избаловало сынка, что он в понедельник, например, любил сладкое, a если бы во вторник мамынька предложила сладкого, он уже терпеть его не мог: пожалуй, швырнет и под стол, – подавай ему горького; точно так же, как в среду он не любил горького, a подавай ему кислого; в четверток – соленого; a там уж и пойдет: кислого с горьким, соленого с кислым, наконец горького с сладким или пресного с соленым, и пр. и пр. Да еще бывали иногда и вот какие женские чудеса с Васей: если бы, например, мамынька не успела подать тотчас, да пошла за чем-нибудь, по его желанию, на погреб или в кладовую – принести сынку прихоти, то в это время Вася уже расхарчивал, и когда принесут, он ни за что есть не станет; разве уж когда-нибудь после – ужо там, завтра, или пождет, не придумает ли его брюхо еще что-нибудь этакое новое да оригинальное.

Вот как хорошо, сладко, вкусно и даже приторно-вкусно жил Вася у тяти с мамой в течение десяти лет. Мудрая природа, как заботливая мать, дала ему все средства развернуть его физический вкус и понять почти всю сладость нашей разбалованной прихотями жизни. Что же из этого должно было выйти – это может вывести всякий. Вероятнее бы всего, Васька, как пшеничный купецкий сынок, – положим, хоть самарский, – утучнел бы и разжирел, обленился и бросил бы учиться, а потом от праздности сделался бы близким ко всевозможному пороку и кончил бы обыкновенно тем, чем оканчивают все слишком балованные мамынькины сынки; и об нем конечно также сказали бы сначала: «Верно, собака с жиру бесится», а потом уж как-то скоро и добавили бы: «Ну, собаке собачья смерть!» И Ваське моему точно так же барин закатил бы лоб за блудню, или сослал бы на поселение за пакости, но ничего похожего не случилось с Васькой! Заботливая мать-природа не допустила своего питомца и счастливца ни до чего подобного: сберегла она его и от собачьего беснования, сберегла она его и от собачьей смерти, сберегла она его, заботливая, и от многого, что могло бы случиться с ребенком обращенным, так как был обращен мой Васка! Сберегла его заботливая мать-природа для каких-то дел немаловажных. Но каких – вот этого-то я, читатель, теперь тебе и не скажу: читай и дочитывайся, если хочешь.

А теперь я скажу только вот что: зачем этой мудрой, заботливой природе было разрушать такое сладкое и сытное счастие ребенка? Зачем ему и всю жизнь не сидеть было над столом, удовлетворяющим его странной прихоти вкуса? Зачем ему и всю жизнь не питаться тем, что припасет ему заботливая мама? Зачем бы ему и всю жизнь так беспечно не ходить за птичками с Сучилкиным или Зудилкиным? Зачем так беззаботно не кататься по горам и оврагам? Зачем бы не остаться Васе тем, чем он есть в настоящую минуту – питомцем и счастливцем матери его, русской природы! Нет таки! внезапно и круто перевернулась опять жизнь ребенка и пошла своим путем! А куда? да пока еще и бог знает куда! Из описания и обстоятельств, окружающих Васю, это будет виднее. Самый же переворот опять только доказывает человеку одно: что есть высшая сила, которая, не спрашиваясь нас, все делает по-своему, и этим учит нас постигать ее могущество, поучает нас наконец тому, что все ее деяния, как бы грозны они для нас ни казались – благодетельны и для человечества в обидности, и для человека в частности, – и этим учит нас слепо предаться мудрому руководителю человека – Богу! Все совершается в человеке не само собою, как думают многие, но с высшею, сокровенною от нас целью, испытующей силу человеческого духа и научающей нас терпеть и страдать, а может быть, по тяжком испытании, и приуготовят вам страдальческий венец! Да если подробно говорить об этом, так наконец будешь вечно писать о благе творца к своему творению, и все-таки ничего не напишешь, и не выведешь, для чего Господь испытывает человека и для чего ему насылает иногда тяжкие, а иногда и совершенно невыносимые страдания и скорби. Ничего пока не скажу тебе, мой умный читатель, за что и моего десятилетнего изнеженного, избалованного любимца матери постигло новое испытание, которое опять дало ему новый толчок и повело его новой дорогой. Зачем так определено: спасти или погубить ребенка, – ничего я не скажу тебе, читатель; перед тобою книга – читай и суди сам!

А вот тебе и последующие события его маленькой жизни. Теперь в них ты можешь уже сам видеть кое-что из наклонностей моего Васи, из тех наклонностей, из которых впоследствии может составиться и полный характер человека. Из этих последующих событий Вася оказывается уже совершенно не тем, что он был в первых главах и в первые годы его маленькой жизни. Взглянем на него теперь.

– Вася, ты совсем к нам не ходишь, – шепнет иногда Лиденька, – а ты пойдем ко мне, посмотри-ка хоть, какие у меня новые книжки с картинками: «Живописное обозрение», черным напечатано, да «Живописный мир» есть, – красками зарисован!

Только и пойдет Вася для картинок, да и то посмотрит на них так вяло, скучно и невнимательно, даже не разговорится об них с Лиденькой, даже не расспросит ее: что значат эти картинки? Словом, Вася, как сам огрубел, так и голос его огрубел, даже слова его как будто исчезли и ему было неловко заговорить с своей барышней.

Сегодня и завтра вращаясь между нечесами и неряхами, Вася сам стал уже нечеса и неряха, так что мама с презрением уж ему говорила: «Ах, ты, растрепа, космач!» Сегодня и завтра вращаясь между уличными оборванцами и фуфлыгами, Вася и сам стал незаметно похож на оборванца и фуфлыгу, так что сама мама с презрением говорила ему: «Вишь опять, сорванец, как оборвался, как грек!» Сегодня и завтра вращаясь между грязными оболтусами Николашками, Вася и сам стал такой же грязный оболтус, так что мама с презрением начинала ему говорить: «Ишь лады-то какие опять, совершенная стал свинья!..»

Да после всякого укора мамы, Вася и сам начал чувствовать, что он в самом деле как будто помахивает на поросенка, да что же вы будете с ним делать, когда и жили-то мы с ним чуть ли не между свиньями!

Вы думаете, Вася не стыдился сам себя и не краснел, когда голос его выговаривал не так нежно, как голос его барышни, а слова так упрямились, что и от понукалки не полезли бы с языка? Нет, Вася очень чувствовал, что для беседы с Лиденькой, он теперь уж вовсе не годится.

Сегодня и завтра вращаясь с этой оравой, называемой училищной челядью, Вася очень чувствовал и сам, что беседа Лиденьки для него, ухарского парня, теперь уже слишком тиха и скучна; ее маленькая комнатка детская до того тесна и душна, что само собою как-то не сидится в ней, так и хочется все туда и туда, где бы все пошире, да попросторнее, да поразмашистее, где можно бы и кувыркаться, и с опасностью повисеть над водой на дереве, или с любопытством заглянуть в пропасть, и даже свиснуть и подивиться, стоя на обвале, и даже товарищу этак ухорски сказать: «Эх, ты, трусишка! дрянь, брат, вот что; а я-то вот ничего!» – или что-то вроде этого. Словом, и из комнаты, и от Лиденьки его подмывало, как водой, и в присутствии ее, как говорится, ему было тошно.

Сколько, например, раз сама мамынька бранила Васю и за горы и за овраги, сколько раз сам тятенька не по-мамынькиному журил Васю за те же горы и овраги, – и все-таки Вася уйдет, да и только!

Да нельзя и нельзя не уйти, если вам рассказать откровенно. Первый друг и приятель Васи, в настоящее время, Сидорка Зудилкин сам приходит за Васей, сам отыскивает Васю, хотя бы спрятанного в комнате самой Лиденьки, и сам же так смешно моргнет и скажет Васе: «Ну, брат, клек?» – «Ну да, клек, – ответит Вася. – Нечего уж с тобой, верною делать, пойдем уж, что ли, клекнем». И никак не утерпит Вася, чтоб не уйти. Положим, по нашему мнению, шугнуть бы Сидорку Зудилкина и так шугнуть, что и своих не узнает (как говорит иногда тятенька о других прочих, положим, хоть о Ваньке-рыжем или Матюшке-разбойнике), да вот в том-то и дело, что Зудилкина Сидорку и шугнуть-то было нельзя! Зудилкин был такой славный, плутоватый степенный мальчишка: придет всегда так тихо, как кошечка: поклонится так скромно да вежливо, как зайчик; заговорит так обходительно да ласково, как девушка; ну, просто чудо, – любуйся только на Зудилкина, – словом, это была такая благочестивая бестия, не хуже самого Ивана Борисыча, продающего свечи в старом соборе. Зудилкин так всегда скромно подходил к тятеньке и мамыньке, так вежливо и обходительно выпрашивался идти с Васей к регенту Милованычу, будто бы петь по нотам, или к его коротко знакомому и даже, кажется, еще и родственнику, маляру Щедушину, – учиться рисовать. И все это было так вежливо и убедительно, что тятя с мамой враз говорили: «Ступайте с богом, ступайте, Господь с вами». Даже и враз оба думали: «Да отчего же и не отпустить ребенка к регенту Милованычу или к Щедушину маляру? Это дела хорошие, а первое так еще и для Господа! Пение же Васе дело известное – отчего ж не отпустить?»

Правда, злоумышленный тятя хотел было раз навести справки: вздумал было изловить наших молодцов, вздумал было допросить Зудилкина Сидорку: где живет этот их регент Милованыч, к которому они повадились ходить так часто петь по нотам, и как зовут этого хорошего человека? Видишь, будто тятя хочет сходить и сказать ему «свасибо» за Васю. Но дело в том, что и Зудилкин не промах: Зудилкин тотчас смекнул, в чем дело, и ответил, что регент Милованыч – регент не простой, а он дьячок из самой дальней церкви, и притом, говорит, «Фамилии его я не помню, а живет он так далеко, в маленьком деревянном домике с завалинкой, в переулочке, как идешь из улицы вот такой-то…». И при этом отворотил тятеньке такую улицу, какую тятенька, проживший лет пятьдесят в городе Сибире, не только не знал, но и не слыхивал, чтоб могла быть в городе такая улица, тятенька хотел было пустить в ход свою типографию, да что вы будете делать с Сидоркой Зудилкиным: не удалось и этого! Хотя тятя и сказал: «Да что вы, ребята, я знаю весь город, как собственную свою ладонь, да такой улицы мне что-то невдомек. Это не тут ли: как вот идти мимо каменного угольного дому Обиралова, из Собачьей слободки, и повернуть на право в Чиновничью улицу, – тут есть переулок Бестиявовский?» Оказалось, что переулок не тот, и дьячок-регент там не живет. «Ну так вот, говорит, не тот ли: как все идешь, говорит, этак, по Обжорному ряду, туда к кладбищу, так вон на лево тут есть узкий проход в улицу Дворянскую?» Оказалось, что это совсем не тут! «Ну, так вот не это ли: как повернешь от церкви Пятницы-Параскевы к Паранькину кабачку, тут налево, в Мордоплюевой улице, есть дом купца Широкобородова, с зелеными воротами: не у него ли на задах живет дьячок?» Оказалось, что там вовсе никаких зеленых ворот и не бывало! И Павел Кузьмич, разведши руками и подивившись такому чуду, что он такой хитрой улицы не знает, опять-таки отпускал Васю с славным мальчиком Сидоркой Зудилкиным к дьячку Милованычу – петь по нотам.

А смотришь, наши певцы уже закатились куда-нибудь и еще подальше: в овраг, например, для истребления лягушек, или в Сибирку покупаться под мельницей, в шуме, словом, как можно поближе к воде, – на места самые приятные утятам и детям. А смотришь, наши певцы очутились на острове Матери-игуменьи, в полую воду перемахнули на аршинной лодчонке. Правда, умерла бы от страху мама, если б она видела это водяное путешествие; вот уж спустил бы шкуру дудкой тятя, если б он услыхал о таком пении у регента Милованыча! Но тятя с мамой и не подозревали ничего подобного. Ну, и значит все это ничего! Да и самый первый приятель и закадычный друг Васи, Зудилкин, и тот так отзывался об этом деле: «Что это все ничего. Царь-река, говорит, что? просто трын-трава, щавель да дудки, пустошь чепыжина!» Сидорка давным давно чувствовал, что Царь-реку перемахнуть, это ему плевое дело, да и не плевое дело, а просто – тьфу! И сам Вася, подзуженный приятелем и ободренный Сидоркой Зудилкиным, тоже уж, кажется, не совсем трусил. Занялся было у Васи дух, когда он в первый раз садился в лодку, а как прокатили они вдоль и поперек разика два-три – так теперь ему решительно все равно, что у мамыньки в колыбели, что с Зудилкиным на реке в половодье, – решительно и в ус не дуют никому. Катаются, да поют складно и без нот, и без регента Милованыча!

В этом месте читатель может дойти опять до заключения такого, что из повесы Васьки верно выйдет будущий негодяй. Окормленный, избалованный, оброшенный, загрязненный и физически и нравственно, он уже делает смелый шаг к озорству, смело идет на крупные шалости, где сама жизнь его в опасности. И конечно, под влиянием своих учителей-пьяниц и товарищей-лгунов и маленьких плутов в своем роде, он пойдет уже смело по этому новому, указанному ему пути?

Да и что может сохраниться в душе ребенка из того прекрасного, чем его наделила щедрая его мать природа? Где-то пророчество бабушки-повитушки Сампсонихи, что он будет счастлив? Где, наконец, тот большой крест, которым она перекрестила его, вступающего в этот омут жизни? Кажется, уж не далек от гибели? Стоит Васька над пропастью, – шаг один, и вот уже нет смелого Васи! Стоит он над бездной, – скользо́к один ноги, и на водной пучине нет его следа! Плывет он в своей раковинке, и где же? – над самой Царь-рекой! и когда же? – в полные ее воды! одно дуновение ветерка – и нет ни раковины, ни моего бедокура Васьки!

Нет, мой снисходительный читатель! Сходило ему с рук катанье на бешеной барской тройке, авось сойдет и это все с рук долой? Авось и на бешеных волнах царских, так же как на бешеной тройке барской, прокатится он благополучно! Заботливая его няня и мать – природа – сама хранит его заботливее, нежели неусыпно-строгое око отца, нежели суетливо-бестолковый надзор матери. Все, все пройдет мимо.

Казалось бы, вот это еще важнее, что он с удовольствием смотрит и на пьянство, и со смелостью идет воровать барский табак, для дяди; но из этого пока еще нет ничего: и воровать он идет с охотой только из угождения к дяденьке; и на пьянство своих учителей смотрит с удовольствием только потому, что его делают его учителя! Они были его наставники, и поступки эти он следил, как поступки своих наставников: он ведь, пожалуй, и сам готов бы выпить, если и этому его научат – его же наставники! Но был ли сам он душевно-растлен до такой степени? было ли у него внутреннее побуждение к воровству, к пьянству или к другим сильным порокам? О, это еще разрешится не скоро. Да и на вопрос этот, – пока ребенку не более десяти лет, – вперед отвечать еще трудно. Даже при вопросе: воплотился ли, слился ли он безусловно с тем миром, в котором он вращался? Любил ли он своих коротких товарищей и друзей? Бросался ли он на реку, в омута, в овраги, потому что бросался туда его дух, и ему этого безусловно хотелось? – и на это все теперь отвечать еще пока очень трудно! Скорее, мне кажется, ко всему этому влекло его товарищество и приманка товарищеской вольной жизни, или еще более понукала его к этому пустота и безынтересность его крайне грязной, пошлой и отвратительной домашней жизни. Вот что влекло его вон из дому, и от кого же? – от отца и матери, – да, да, от отца и матери! Дух неустрашимости и истинного геройства в ребенке не мог быть развит, когда он еще боялся прута, плетки, лешего, домового и наконец даже своего барина, или будочника, пришедшего за змеем. Отчаяния, с которым иногда бросается человек в опасности, Вася не только не понимал, а даже и не подозревал, что есть оно на свете! И выходит, что Вася резвый смотрел на все на это своими детскими глазами, и если шалил отчаянно, то не потому, что дух его отчаянно уже шалил, а просто: шалилось так – само, как и многое в детях делается так, то есть решительно без основания и без причин, собственно из побуждений посторонних, часто, часто вынуждающих из ребенка поступки, противные его воле. Звал же Зудилкин на Сибирку? Прыгал же Зудилкин с плотины в омут и мельницы под вершник? – ну, почему же не прыгнуть и Васе? – стыдно же и ему отставать от товарища! А если, например, Зудилкин становился над пропастью, заглядывал в нее смело и свистал, так почему же не встать над пропастью и Васе? Почему же учителю своему Зудилкину не показать, что мы тоже люди смелые и временем молодцы! Хотя, признаться, и самим нам страшновато еще, да почему же не похвастаться перед товарищем храбростью? – уж что для нас с Васей было страшнее Царь-реки, однако когда Зудилкин сказал презрительно: «Эх, ты, трусишко, больше ничего!» – то посмотрели бы вы, как мы с Васей храбро прыгнули в раковинку-лодку. Внутренне-то и очень-таки было боязно – чуть-чуть было не закричалось: «Ух!» Ну а по внешности перед Зудилкиным все-таки вышло очень храбро. Отчего же после того не спрятать, например, храбро хоть полштоф? – это дело полезное для учителей. Отчего ж, например, не слямзить у Юбочкина хоть табачку на трубочку? – это дело угодное для петербургского дяденьки. Отчего же не устроить и еще какую-нибудь штуку, когда ее велит устроить, положим, хоть добрый учитель Асаф? Ничего, можно, и для него можно устроить какую хочешь мерзость, особенно когда он еще скажет с просьбой: «Пожалуйста, уж, Вася, половчее обработай». Ну, и обработает Вася, ловко обработает. Ничего! можно, все можно: хоть за Оришкой сходить, и то можно, – просят. Учитель просит, – значит, изволь!

Но были за то минуты, которые выказывали Васю всего, и в эти минуты он вовсе не был похож на то, чем описан мой Вася во всех этих рассказах! И что такое в сущности мой Вася, отрешенный от всякого постороннего и внешнего влияния, – то я, пожалуй, сейчас представлю тебе, читатель. И как сильно было это, обхватывающее его грязью, влияние, и как мой милый ребенок тосковал своею прекрасною душою, под этим грязным и порочным влиянием, это видно будет из следующего случая. Вот он.

Были святки. Святки тогдашнего времени, особенно в провинции, проводились гораздо размашистее, нежели теперь. Неумолкаемая песня затягивается от обедни первого дня рождества, и растечется, и хватит она, широкая, раскатистая и неусыпная, пожалуй, и за крещенье туда на неделю! С сочельника еще задумывают Ташка и Мирошка, как бы половчее выворотить бараньи свои полушубки в медведя, и очень уж жалеют о том, что коротки барские полушубки, не закрывают они всего человеческого тела, не выходит и из двух порядочного Мишки, Мишутки, или Михайлы Иваныча косолапого. Полинька кисейная тоже уж начала шить себе костюм маркизы, с какими-то греческими панталонцами да тирольской курточкой и с таким попугайным хохлом на голове, что сама бабушка Чудиха, и та, смотря на костюм Полиньки-маркизы, покачала головой, да сказала решительно: «Ну брат-девка, какой ты хохол-то себе восстановила на голову, ай-ай! поди, я чай, барыни никогда и не хаживали в таких хохлах?» Все это ничего не значило, и замечания Чудихи-бабушки решительно остались без внимания! Сам петербургский человек, давно отрастивший себе эспаньолку, достал уж испанский плащ и готовился под новый год нарядиться испанцем. Он, для украшения, выдернул даже пять отличных зеленых перьев из хвоста Антошки долговязого, который уже, за старостию лет, готовился в именинный Васин пирог. Петербургский человек уже семь раз переменил струны на своей гитаре; так много было им работы во время этих святок, при похоронах золота, где Полинька-маркиза так нестерпимо визжала своим подпилком-голоском, что сам петербургский человек сказал ей любезность такого сорта: «У вас, Полина Кувырдаковна, такой сердце-пронзительный голосок, что вас можно бы, пожалуй, в оперу в Питер, в итальянскую труппу заключить». Добродетельный учитель Асаф шил себе такие страшенные колпаки, каких даже не носили никогда никакие войска и на диких островах. Молодой кучер Философ шил уже себе из лык даже никому неизвестный наряд, – и вперед уже, перед всеми, примеривал степенную седую свою кудельную бороду, о значении которой еще кто-то у нас написал такое важное рассуждение; поваренок Моська уже заготовлял и устраивал себе из ухвата такие рога, каких, мне кажется, никогда не носил и сам, его мрачность король Вельзевул, не только его подданный поваренок, черт-судомойка. Барский даренный кокошник тетушки Лепестиньи еще в сочельник примеривался на Левушку-балагура, a кокошник оказался тогда же в пору, как нельзя лучше. Марфуша старинное свое щегольское платье передала Анхимычу нарядиться старой барышней, a Иониха свой подвенечный сарафан напялила на ослопину[42]-Николашку, и хотя этот сарафан повесился на Николашке, как флаг на шесте, из под которого выглядывали сапоги со штанами; но все-таки ослопина-Николашка представлял в этом сарафане целомудренную и стыдливую крестьянскую девушку, с усами, a усы закрывал платком, – что к его стыдливости очень шло. Филатка-шебарша[43] заливался на рожке по всей Дворянской улице: прокурорский музыкант Федюша Пискунок чрезвычайно чувствительно подыгрывал ему на скрипице и со слезами свертывал голову на левую сторону, к инструменту; известный уже нам казачок Прошка, хотя и не совсем толково, но разыгрывал уже на гармонике «Как Ванька Таньку погубил»; знаменитый торбанист[44] Фадей Болдырев чрезвычайно бойко отхватывал какое-то свое собственное сочинение; Философка, бросивши шить облачение, лихо закатывал на морозе камаринского с барыней на балалайке; Моська с рогами расстилался в присядку по морозному тротуару, a гужеед Микишка-форейтор откалывал пред ними трепака на самом перекрестке. Девки бегали в запуски и ложились на спину в пушистый снег, как в перину; a молодые парни сказывали им на перекрестках, как их зовут, или вместе с девками рассматривали выложенный на снегу отпечаток спины и прочего тела. Таинственные гаданья во тени и по лучу месяца, беготня в запуски с зеркалом и петухами, подслушивание под окнами, беготня в баню, к погребам и церкви, плясание от самого трескучего мороза, – все это вместе делало самую шумную и веселую суматоху.

Наконец вот и петербургский человек, как легкий испанец, стоящий на запятках за маркизой-Полинькой и прочими девушками, тоже наряженными и замаскированными, кто королевой, a кто и офицером, кто старой барыней в кофте, a кто и казачком в полуфраке, – все поехали уже куда-то на вечер, или на бал играть свои святки, танцевать свою кадриль, петь подблюдные песни, играть в фантики, и хоронить золото. Моська, Никишка, Философка и Фетинья Роговна с двумя прачками, превращенными в гусаров с страшными усищами, побежали к соседям проплясать удалую, которую и начали прямо от ворот в присядку по тротуару. Сапожник Асаф с прокурорскими лакеями, составивши целые кадрили масок, тоже отправились по знакомству. Главное украшение их, составленное по проекту учителя Асафа, заключалось в колпаках и бумажных густых эполетах, с золотыми звездами на грудях. Сама Аксютка-долговязая, и та уже попалась в какую-то компанию и туда же была закружена в общий омут веселости и игрищ. Вся синяя бумага была украдена у Марфуши самим Васей, и вся изрезалась и ушла на кивера, эполеты, ленты и даже на маски, представляющие черных и синих чертей. Два пучка мочал, присланные приказчиком Лупычем из деревни, давно уже выхватил Вася из амбара у тятеньки и переправил на парики, бороды и даже на офицерские эполеты; всю куделю[45] тетушки Лепестиньи переворовал Ванька-скот и передал на почетные купецкие бороды Философке-молодому кучеру и Микишке-форейтору; – словом, все было сильно затронуто за живое, и такой сделался общий гвалт, суматоха, веселие, пляс, такой отчаянный хохот, такие взрывы и залпы жеребячьего гоготанья, что сама Марфуша, недолюбливающая молодого беснования, самые почтенные старушонки в доме, Иониха и бабушка Чудиха, сам свирепообразный Павел Кузьмич, и те совали свои носа туда же, и те смотрели, как отхватывают в присядку Моська с рогами, или Тишка с архиерейской бородой, пляшущий даже лихо на спине, или вертящийся на брюхе, как карусель, вытянувши кверху руки и ноги, наподобие носилок для кирпичей. Самые почетные личности Людоедовской дворни, словом, старшины этого недворянского собрания, и те оставались довольны, очень довольны святками этого веселого года. Точно будто все сговорилось отхватывать решительно напропалую; даже незаметно было и сильного выстанавливания фонарей под глазом, или уж слишком азартных потасовок, какие иногда ведь случаются, пожалуй, и в благородном собрании, положим, хоть в городе Буль-буль, не только уж еще между членами Людоедовской дворни. Самые недозрелые недоростки казачки, Трошка и Мирошка, несмотря на то, что им строжайше было запрещено отлучаться из лакейской и караулить, кто придет, и те сильно начали побегивать взапуски через двор, и зорко рассматривать: что и где, и как отхватывают настоящие ловкие плясуны? Самые маленькие девчонки, Пишка и Манешка, и те выкроили себе из тряпочек какие-то небывалые головные уборы, да насадивши в голове куриных перьев, пляшут одна перед другой; самые маленькие, Васька и Ванька-скот, и те вместо блинов вырезали уже себе из синей бумаги харицы, напялили их на рожицы, и тоже с хохотом пляшут один перед другим.

Были минуты, в которые Вася с охотою просился у мамы, чтобы она его отпустила с наряженными; но мама решительно и сурово ответила, что это все глупости, что он мал еще и ничего не смыслит в наряжанье, и что, наконец, все пьяные, и его задавят, или потеряют, или замерзнет он наконец, – вот и только! Ну, словом, выставила такие материнские сердечные доводы, по которым Вася и сам тотчас заметил, что он действительно еще маленький и решительно не выйдет так размашисто игрив ни чертом, ни медведем, ни мельником-колдуном, ничем, ни даже испанцем, или паяцем!

A с этим скучным убеждением, что он еще маленький, что он еще не умеет играть с большими в их большие игры и что большие еще никуда его с собой ни принимают, Вася кое-как допраздновал до Нового года свои детские святки. Читателю нашему уже известно, что Новый год для моего Васи был праздником самым большим, потому что в этот праздник праздновали всегда день ангела Васи. В настоящую зиму бабушка Ионовна так что-то захилела, что и совсем не сбродила к обеденке с своим дорогим именинником Развасюрынькой. A когда, на этом основании, Вася уперся и совсем было не хотел идти один к обедне, то мама прогнала его к обедне одного насильно и чуть ли еще не дала ему понюхать двухвостку. Как видите, день Васиных именин начался вовсе не так торжественно, как должны бы начаться Васины именины. Само собою разумеется, от дурного предобеденного расположения духа, и обедня у Васи вышла уже как-то не по нем: и тесно, и жарко, и сдавили его, и стеснили его, и стерли его, и еще кто-то из истых богомольцев сунул его локтем в шею или голову и набожно закричал: «Куда эта челядь лазит в этакую тесноту; шут вас подери, шутята, молиться-то вовсе не даете!» Правда, что к обеду Вася почувствовал было всю великость своего праздника и веселия: два кума беседовали со штофом «минеича» около именинного пирога, и так уже дружелюбно беседовали, что петербургский кум воткнул в именинный пирог свой локоть; мама что-то задорно начала толковать с Ионовной в сторонке; сам Вася сильно уже закусывал свой курник и даже был в таком азарте, что перекусывал самое жесткое мясо Антошки-долговязого, который – покойник, не тем будь помянут, – в последний год своей стариковской жизни никуда уж не годился и был самой мамой присужден на решительное сидение в Васины именины. Ионовна хотела была рассказать Васе о какой-то замечательной дуэли покойника Антошки-долговязого, но разговор кумовей решительно заглушил ее речь. Кумовья должно быть толковали о политике, потому что оба выходили из себя, оба кричали и спорили напропалую. А поэтому и кончилось все тем, что Ионовна заключила свою речь только вздохом, а Вася, уж будто кстати вздохнувши за ней, подумал: «Вот я какой молодец – и Антошку перекусываю пополам, а ведь какой был славный петух! их, как бывало дрался: клочья только летели!» И Вася за этим так дернул зубами антошкину ногу, что от разопрелой старой ноги Антошки опять полетело клочье. Но, и пообедавши по именинному, наевшись решительно так плотно, как на русское заговенье, Вася почувствовал, что и в этом тоже немного веселья. Повозившись после обеда с казачками Трошкой и Мирошкой, для сварения желудка (как говорит петербургский человек), Вася заметил, что и тут он устал и запыхался страшно: потому что повозиться с Трошкой и Мирошкой, которых мама из скромности уж называла жеребчиками, это не то, что повозиться с Акулькой царицей Савской, тут действительно можно было и устать, и очень еще. Окончив возню, Вася-именинник пошел было на праздничную Дворянскую улицу прогуляться, но и там было почти то же, что и дома, все нескладно поет, орет, воет и ругается пьяно и отвратительно, там что порядочные люди уж и нейдут туда смотреть на праздничную Дворянскую улицу. Пошел было Вася потешить себя на кулачный бой, – но там, как видно, для нового года, вышли стена на стену такое варлаганье, что казалось ему, его, Васю, так, пожалуй, пополам и перешибут! Пошатался Вася с Оленькой Почечкиным на его славной ледяной горе, но и это наконец не новость – и это как-то скоро ему надоело! Пошалил и попрыгал на улице, на чужие сани сзади, и это отозвалось больно, потому что какой-то лихой кучер-собака наотмашь так вытянул именинника, вдоль спины, арапником, что половина улицы мальчишек завизжало: «Э-эх, как! вот так раз! Именинника-то как поздравил! Лихо, шельма!»

Прежние Васины приятели, Ванька рыжий и Матюшка разбойник, только притворяющиеся младенцами, и для легкости только иногда ходящие без штанишек, но в сущности уже порядочные балабаны, имеющие лет по пятнадцати, в настоящем году и в особенности в этот первый его день, были что-то особенно скромны и смиренно сидели у ворот с девками, один с балалайкой, другой с какими-то кастаньетками, сделанными домашним образом, по-топорному. Вася подошел было и повертелся около них, но и из этого ничего не вышло путного: разговор Матюшки и Ваньки с девками Васе как-то не понравился, потому что разговор этот шел уже намеками и был во вкусе Матюшки. От Матюшки и заворотных девок, с стыдливыми ухмыляниями, Вася, соскучившись, убежал было к закадычному своему другу, Сучилкину, но и так невпопад: и там тетка сказала: «Ушел, батюшка, с утра еще ушел, верно праздничек божий смотреть. Поди, я чай, люминацию тоже зажгут ужо; до ночи теперича не дождешься его». Оттуда Вася махнул было и к Зудилкину, но на беду и того не оказалось дома. Исходивши везде, Вася, как религиозный человек, заполз было куда-то на колокольню, к вечерне, но оказалось, что и там скучно было спасаться одному: «Идти уж верно домой, нечего больше?» – и Вася пошел домой.

Утомленный, с мокрым подолом и насыпанными полными снегом сапогами, представился он маме, и выслушал от нее самую зверообразную ругачку, верно для дня своего ангела. И за дело тебе, мой бедный Вася: поутру перед обедней досталось тебе за обедню, а вечером после вечерни – за вечерню! Знай за то наших, – мы родители!

Усевшись в уголок, в чулане, Вася задумал было посидеть смирно, но страшная напала скука.

В застольной, в это время, от многонародия загудел уже тот бессвязный, тяжелый гул невнятный, сквозь который прорезывается еще то внезапное взвизгивание, то вскрикивание, то свист и лай собачий – и все это смешивается и сливается еще с балалайкой Философки, с песней Фетиньи Роговны, с гармошкой прокурорского казачка Прошки (пришедшего потешить Аксютку-долговязую), с храпом на полатях бардадыма, со скрипом морозной двери, с пляской казачка Мирошки, с шептанием в углу прачек, с бормотаньем в другом углу старух, и наконец с копотью, гарью, чадом людской и с тяжелым запахом тютюна[46] и махорки!

Очнувшись и вспомнивши, что ребятишки никогда не сидят такими недвигами, Вася живо вскочил и принялся за дело. Сперва он заставил послужить немного перед собой старого мопса (а давно уж он не заставлял служить мопса) – оказалось, что и мопс его не занимает; заставил Вася прыгать через руку Ваську-кота, – ну это повеселее, вовсе-таки не так, как бывало в старые годы. Подозвал было Вася к себе тятенькинова Ептушку – проэкзаменовать его в том: знает ли этот когда-то ловкий пес церковную азбуку до буквы есть? – оказалось, что знает отлично, удивительно твердо, – так шельма и гамкает ломти с носу, как самый уж ученый, патентованный кобель с дипломом. Но и здесь Вася остановился и задумался на третьем ломте: «А что, как опять огрызнется за это мама, если Ептушка проглотит у меня весь каравай; ведь она меня за это опять заругает: зачем скормил собаке хлеб?» И Вася, убедившись в этом окончательно, принялся за другие игры, игры невинные.

Для разнообразия своих занятий он, например, раздвинул раза два-три гармонику и даже наклонил набок голову, чтоб вслушаться внимательно в ее гармонические, стройные звуки. Раздражающие медные звуки сильно подействовали на расположенные уже к чему-то грустному нервы, так что от гармонии Васе сделалось как-то еще скучнее. Вася перебрался в соседний чулан и по старой привычке наклонил свою невеселую голову в колени Ионовны. Старухи в это время важно рассуждали о политике, то есть о политике не широких европейских дворов, куда им!.. a просто о политике Людоедовского двора, да еще, кажется, заднего, где жил один только порядочный человек Артамон Артамоныч Пентюк. «Что ты, мой сизенький голубчик?» – спросила Ионовна, приостанавливаясь махать руками о политике. Вася пожаловался на скуку. Ионовна тотчас бросила политику и рассказала ему самую волшебную сказку. Но бог знает, что творилось в этот день с Васей: и самая сказка, как она ни была волшебна и привлекательна, и та в этот вечер показалась не так уже заманчива, как слышал ее Вася когда-то в первый раз, в старые годы. От волшебной сказки бабушки Ионовны, Вася перешел к молодой своей кошечке Кисурнаичке; но и от этого не развеселился нисколько. Сколько молодая Кисурнайка ни тыкала свою мордочку в лицо Васи, как будто целуясь, сколько молодая Кисурнайка ни щурила перед ним кокетливых и соблазнительных ужимок, ничто не веселило Васю – будто уж для него решительно все равно: делает или не делает ему свои соблазнительные глазки молодая Кисурнайка. Только и ожил было и встрепенулся Вася в то мгновение, когда к нему нахлынула целая орава полупьяных, полудиких, полураздетых и полугрязных масок. Но это было не долго. Маски поорали, поплясали, покривлялись, повыпили, подурачились и схлынули из избы такой же гурьбой, как и пришли. Вася резво проводил их на улицу, проскакал за ними до угла на одной ноге, но суровый русский мороз и тут помешал наслаждению Васи: он грозно стал пощипывать шалуна за уши и за руки. Оставалось дать стрекача в избу и отогреть руки в печурке. Вася так и сделал. В закопченной избе, после шуму и гаму, еще страшнее была ужасная тишина! На столе чуть мелькал сальный огарышко. Сильно хвативший, по-праздничному, Ларивовыч толковал что-то о Европеи бабушке Чудихе. Форейтор Никишка нескладно визжал какую-то песню; Ионовна, пожаловавшись на спину перед ненастьем, улеглась уже решительно на печь; две собаки огрызались под столом и возились с костью; в сенях громко зевал кот Васька, неудавленный и до сих пор, собственно потому, что он носил название кота-дворецкого. Кота-дворецкого, несмотря на то, что он был так же стар, как и Антошка-долговязый, мама не присудила еще на жаркое, потому что кошек у нас пока не едят, как и лягушек, a котов и вовсе не жарят! Жарят у нас скотов, a не котов; коты же могут получать и свободу, и жить себе покойно до глубокой старости и смерти, которую пошлет им бог, a не человек. Смотря на все это, Васе и здесь показалось мертво и безжизненно, и Вася еще раз попробовал выпрыгнуть на вольный двор.

Но что же веселого для ребенка и на этом просторном и вольном дворе? – Все та же горит ночь, ярая как серебро. Все тот же вечный месяц стоит по середине ясного неба и в каком-то очарованном кругу. Месяц и кружок Вася уж тоже видал. Что же тут веселого и нового? Все те ж сверкают и прядают злобно-яркие звезды и все та ж вечная синева небесного колпака. Все тот же прежний, серебряный снег нахлобучивает крыши, и какими-то меховыми шапками, точно на лоб, надвинулся на амбары; все те ж светлые алмазы его брызжут по земле. Все так же скрипит пешеход по тротуару и визжит по дороге полоз. Небо и земля точно застыли, самые собаки словно замерзли и их не слыхать.

Вася прыгнул на улицу.

И там все та ж морозная тишь. Было уже поздно, и сам широко-размашистый святочный гул улегся уже спать с гуляками. Сама широкая Дворянская улица тиха и пустынна. Вдали туман, и сверкает, как сталь полированная, дорога. С этой стороны бегут в одних рубашках какие-то паяц с монахиней; там вдали какой-то гуляка безобразно ревет свою одинокую песню; тут борзо опять провизжали сани и проревел возок. И затем напустилась опять на город поздняя полуночная тишина! – Вася прискакнул еще раз-другой на одной ноге, a мороз сердитый опять уже хватил бедного мальчишку за ухо. «Право, невесело и здесь», – подумал Вася и рысью пустился бежать в приют свой от скуки, в лакейскую. Но и лакейская, как на зло, не смотрела сегодня нисколько по-праздничному. Барыня с корнетом уехали в маскарад, a за ними и петербургский человек со всеми затеями, подкаретной и кутежами. Василий Иваныч отправился тоже в гости со старшими детьми, a за ними и Асаф с одним из казачков. Темно горела свеча в лакейской, даже накрылась какой-то шапкой, чтобы спокойнее ей подремать. Грошка спал с разинутым ртом на ларе и насвистывал себе носом, на свободе, какую-то очень молодую, залихватскую увертюру. Автономка тыкал в свечу спичкой и делал из нее граненую колонну, по которой стекало сало. Неосвещенная барская зала казалась теперь какой-то тьмой кромешной. Из девичьей разносилась визгливая песня.

Автономка, чтобы потешить себя и Васю в мертвой скуке, устроил было потешную штуку: связал ноги Трошке, засунул ему в отворенный рот сальный огарок и закричал громко: «Трошка, барин спрашивает!» Но эта потешная штука мало потешила Васю, потому что Трошка, вскочивши, по барскому приказанию, со связанными ногами, ринулся с ларя об пол со всего размаху, и хотя съел, для потехи Васи, сунутый ему в рот Автономкой огарок: но, как видно, с испугу так разрюмился, что Автономка с час не мог его образумить и привести в сознание.

Вася от этой потехи переправился в девичью, сквозь темные, как подземные переходы, коридоры, – и там все тоже и тожь, что и сегодня, и завтра, и вчера! Там Пишка и Манешка, согнутые кренделями, тоже сопели на ларе; прочие девчонки, исключая Аксютки-долговязой, тоже шипели по углам или, заползши в темные свои закоулки под лестницы, спали как попало, всякая по своему вкусу, кто как умел. Полинька-кисейная, взвизгивающая свою бесконечную песню, как подпилок, немилосердно жгла бумагу и, приставляя ее к стене, с любопытством рассматривала, что ей выходит: гроб или жених? Вася скучно подошел к столу. Полинька, думая с ним посоветоваться, спросила его, на что вышла похожа ее безобразная каракуля – остаток жженной бумаги? Но Вася ответил решительно: «Не знаю я». – «И тут видно не праздник?» – думал он. Позевнувши раз-другой, Вася, забывчивый на ругачки, подошел было к маме. Мама тут же, для благочиния девичьей, мрачно и сонно сидела в углу и кропала какой-то празднично-неважный чулок от скуки. По старой привычке, Вася преклонил было голову на грудь мамы, но в то мгновение, как бедный ребенок только еще задумал: «Вот где верно всего веселее», – в то мгновение мама, все по-старому, опять свирепо зарычала: «Ну, что слоняешься из угла в угол, неволя что ли? Ступай-ка, ляг, да спи, не болтайся! Экая неволя человеку! Господа, что ли, приказали дожидаться? Как слон!» – «Только все ругается», – подумал Вася как-то безотрадно и тяжело, и, не сказавши ни слова, отшатнулся от мамы в сторону, и пошел наконец через темные подземелья барского дома, заглянуть еще в один уголок: что делается в детской?

В детской Антониха для порядка храпела во всю ивановскую, на лежанке; Акулина засыпала в растяжку на столе. В кроватках давно покоились маленькие барчата, a возле кроваток давным-давно со всех концов шипели нянька и кормилица. И во всей детской не спало только единственное существо, которое, по странной прихоти воображения, зорко смотрело в самую яркую точку горящей свечи, облокотившись локтями на книгу. Это смотрящее в яркую свечу существо была Лиденька.

Вася цаплей подкрался к столу. Лидия пробудилась от шороха и вскрикнула:

– Ах, как ты меня, Васька, испугал! Что ты?

– Так-с, пришел-с.

– Зачем?

– Так-с, ни зачем.

Они замолчали и долго смотрели друг на друга.

– Давай гадать?

– Как?

– Вот, как я сейчас гадала: смотри вон в огонь – увидишь.

– Что увидим?

– Ты невесту, a я жениха. Старая Чудиха научила так гадать Аксютку, a Аксютка меня: «До-олго! говорит, нужно смотреть в огонь – и увидишь в нем кого-нибудь».

– Вы уж увидали?

– Нет еще. Ты ведь помешал мне: я испугалась и не видала ничего.

– Ну, давайте, сызнова начнем.

Вася и Лидия устремили горящие как угольки глаза на огонь.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Случалось ли вам, читатель, испытать то крайне неприятное ощущение, когда в мертвом молчании комнаты, среди торжественно-невозмутимой тишины и долгого покоя, внезапно вдруг раздается ропот порванной струны? Кажется, уж самое обыкновенное явление для человека: порванная струна? A между тем, какое потрясающее и ужасное действие производит она на весь пробужденный организм: точно ледяные объятия смерти схватят вдруг испуганного человека, точно подстреленная птичка затрепещет вдруг его обмершее сердце, точно зловещей тоской вдруг заноет внезапно воспрянувшая душа, и как будто от боли или падения в бездну вам хочется вскрикнуть в эту минуту: «Ах, зачем ты порвалась!..» И долго, долго еще, после первого мгновения, и в торжественной тишине комнаты, и в самом потрясенном инструменте, и в голове испуганного человека, и в самом бьющемся его сердце, и во всем его дрогнувшем организме, долго, долго носится еще тот гул, который болезненно ноет и замирает, как последний вздох жизни, как предсмертный взгляд на свет божий, как последние, далекие погребальные звуки, которые так сами собою и говорят нашей душе: «она умерла для инструмента». Долго и долго еще после того первого мгновения, долго и после того, как замрет и последний, умирающий ропот струны, и вот в комнате уж опять воцарилась торжественная мертвая тишина, долго еще и после того, встревоженное сердце все бьется подстреленной пташкой, a воспрянувшая душа все воет и тоскует, как будто еще от последнего ропота порванной струны! Да, и самое глубокое и мертвое молчание вашей комнаты, и самая торжественная, державно-воцарившаяся тишина – все это долго и долго еще не может успокоить так внезапно, сильно и страшно всего потрясенного человека.

А что же, читатель, будет, если эта струна оборвется не в бездушном инструменте, а оборвется она в сердце самого человека? Тогда что?.. Тогда как потрясет она все бытие этого бедного человека?.. Тогда что будет с ним?

A что ж, читатель, будет, если я скажу тебе, что вот именно в это торжественное мгновение тишины, в то мгновение, когда Вася и Лиденька, смотря друг другу в очи, гадают о женихе и невесте, в эту святую великую минуту, о которой говорят на земле только три слова: «Тихий ангел летел», – в эту минуту лопнет струна этих детей, так чисто, ясно, беспорочно, свято, ангельски смотрящих один другому в очи и на один и тот же божий свет, данный Господом, для просвещения во тьме человека? Тогда что?.. Тогда что?!

В комнате раздался треск, – впрочем не похожий на ропот порванной струны.

Лидия вздрогнула первая. Темно-голубые ее бархатные очи испуганно вскинулись от Васьки прямо в передний угол: пред иконою Пресвятой Девы погасла лампада и синий дымок тонкой струной вился туда, в горняя…

– Ты видел? – спросила она тревожно Васю.

– Кого?

– Кого-нибудь в огне?

– A вы?

– Я видела.

– Кого?

– Тебя, – ответила Лидия полным звуком, мягко и ласково. Голос ее, как голос родной матери или сестры, от сердца ластился прямо к сердцу ребенка Васи.

– A я именинник сегодня, – сказал Вася весело.

– А-а! так поздравляю тебя с ангелом.

Вася весело кашлянул.

– Отчего же я-то такого не видал? – спросил Вася опять грустно, и на этом слове голос его оборвался, как порванная струна, и загудел и отозвался он во всем его потрясенном организме – каким-то ропотом и гулом людской, собачьим лаем и огрызанием, визгом Никишки, храпом на полатях, скрипом морозной двери, безобразным плясом и свистом харь-масок, тютюном и махоркой, отвратительной вонью, гарью, смрадом избы и какой-то тьмой, замогильной мертвечиной!

– Ах, ты… не видал! – сказала весело Лидия с мягким укором. – Ну, давай играть в дурачки? хочешь?

Лидия взяла колоду карт.

– Нет, – ответил Вася грустно, – я в дураки не хочу! – И затем стал он пристально смотреть в глаза своей барышни, облокотясь на стол.

– Как же?

– Никак я не хочу играть.

«Что с ним сегодня?» – как будто думала Лидия. Они оба молчали.

Лидия начала прислушиваться к тому, спит ли Антониха? Но к этому и прислушиваться было совершенно напрасно: Антониха свистала во всю ивановскую, и чтобы было еще веселее, ей подсвистывали из всех углов и концов все няньки и сама кормилица, как бас. A как это был сон самый первый, то, значит, и толковать нечего: полная была надежда, что погодка еще разыграется. Еще загудит она вьюга-матушка и засвищет она носом ко полуночи, и всхрапнет она там, как дремучий бор, и завоет вон тут ноздрей правою, и заплачет в углу переносицей, и присвистнет в другом тонким горлышком, и запустит во все свой могучий храп!.. Вот тогда-то, тогда. – Погодите, дети! погодите, еще с полчаса погодите, наслушаетесь вы всего: такая пойдет лихая музыка полковая с присвистом и трубой, что только уж ну-ну! Держись, небось: стены задрожат!

Успокоивши себя относительно оркестра, Лидия начала вполголоса:

– Ты совсем ко мне не приходишь, Вася, a я скоро уеду.

И сказала она это так тихо и задумчиво, и в то же время так неожиданно и нечаянно, что вышло гораздо удивительнее Васиных именин. Мешковатый Вася как будто испугался этого неожиданного известия и в ту же минуту почувствовал, будто он что-то потерял.

– Куда? – спросил он тревожно.

– В деревню, Вася. Бабинька, Каролина Карловна, говорила сегодня с папашей, что ей одной скучно жить в ее Кренделевке; она и хочет взять меня с собой туда.

– Как с собой? Зачем она возьмет вас? Что у нее делать-то?

– Жить, Вася, возьмет, – ответила Лиденька грустно.

– Вас-то возьмет жить? Да зачем же?

– Так, скучно ей. – И Лидия вздохнула.

Но Вася не вздохнул – Вася просто задумался.

Я не хотел бы сказать здесь, что в нем уже, как в огрубелом мальчишке, вовсе не проглядывало то чувство, которое и в детях отзывается той сокрушительной тоской, какую мы чувствуем обыкновенно при потере нашего истинного друга. Нет! Вася чувствовал в эту минуту много и даже хотел было высказать что-то, но у него решительно ничего не говорилось. A не говорилось ничего собственно потому, что сердечное горе в летах, как и все зародыши страстей, еще так слабо и неопределенно: оно скорее бывает похоже на внезапное появление скуки, нежели на горе, тоску или сокрушение сердца. Пора нам открыть здесь истину, пора сказать решительно, что Вася так любил свою барышню Лиденьку, как может любить только десятилетний ребенок красоту, ум и доброту, которые все три в раз сильно подействовали на его душу! Но, с другой стороны, рассматривая отношения Васи к Лидии, ясно было видно, что ребенок-раб уж что-то чуял: Вася как будто понимал уже, на сколько он теперь разделен с нею и настоящим образом жизни, и загрубелостью, и даже каким-то особенным тонким разумением того, что они стоят на очень, очень различных ступенях общественной лестницы. Сквозь самого близкого и братского обхождения его с нею, видно было, что Вася чего-то опасался, – как будто того горького сознания, что она для него чужая. Да! мастерские потыкивания мамы в голову и в шею, свирепые побранки мамы вроде «распрособачьего сына» и «распроканальи», позорные теребачки и вытаскивания его из детской – все теперь ясно проводило между ними ту неясную черточку, которую резко провели общественные условия, далеко еще до появления этих детей на божий свет. Ко всему этому он и она были почти еще в тех младенческих летах, в которые проявление всякого чувства так ново и неопределенно, что непременно должно выразиться своеобразно по-детски, так тонко и неясно, что я даже страшусь, читатель, сумею ли передать тебе всю прелесть их объяснения, такого высоко-непорочного и чистого, как первый невозмутимый взгляд на святыню и на само божество, как первый неуловимый призрак, как первый вздох любви, а еще не произнесенное слово…

Вася в настоящую минуту задумался вовсе не о том, что от него уезжает барышня его Лидия Васильевна, a скорее вот о чем: кто будет теперь показывать ему такие хорошие картинки? Кто будет теперь читать ему такие хорошие книжки, как например крыловская и пушкинская книжки? Кому сам он, Вася, сделает теперь свою нелюбимицу-задачу? Кому он напишет теперь свои залихватские ферты? Кому он сделает теперь ветреную мельницу и кузницу и наклеит для кукол стульев? Некому уж делать и клеить! Некому показать теперь бойко нарисованную самим Васей картинку, некому похвалиться своим искусством, некому даже подарить эту картинку в ту минуту, когда бы хотелось ему кому-нибудь ее подарить! Вот об чем думал, в настоящую минуту, мой мальчик. Вот каким чистым и бескорыстным чувством отозвалась его младенческая нетронутая душа: грустно ему стало оттого, что некому теперь сделать и подарить свою игрушку, тяжело ему стало оттого, что некому теперь нарисовать и подарить свою картинку! Не правда ли, как горько, читатель?

Вася долго сидел молча и наконец вздохнул.

– Так вы уедете, Лидия Васильевна?.. А скоро вы уедете? – спросил он вежливо, как кавалер.

– Скоро, Вася, на этих днях.

– Ну, что же вы не сказали мне прежде об этом, я бы хоть поиграл с вами?

– Эх, Вася, Вася! Да ведь я говорю тебе, что мне сегодня только сказали.

– Да, я и забыл, что вы сказали: «сегодня». A не хорошо, что вы едете.

– Да, не хорошо, Вася, скучно будет там в деревне.

– A мне, что вы думаете, Лидия Васильевна, не скучно будет здесь?.. Тоже больно скучно будет…

– Да здесь ведь город, Вася! А там деревня: бабинька там одна живет, детей-то у нее нет.

– Что мне город? в деревне-то лучше. Разве вы думаете Сучилкин-то больно мне нужен? чего тебе, как же! Что мне Сучилкин? Сучилкин дурак, наплевать на него, больше нечего; он все обманывает мамыньку, да уводит меня на овраг лягушек ловить, a мамынька-то вон все ругается, да еще вон все тятеньке жалуется, a тот бьет завсегда двухвосткой.

– То-то и есть, Вася; a ты не ходи с ним в овраг, еще утонешь в воде там; не слушай его.

– Да вот, видите, все вон больно дома-то скучно бывает.

– A знаешь, что? Давай поиграем в последний раз в дурачки.

– Нет уж лучше вот что, Лидия Васильевна, лучше почитаемте какую-нибудь книжку, хоть ивана-андреевическое сочинение.

– Ну, хорошо, давай читать. Ах, я и забыла: ведь на верху в классной книга-то; я боюсь туда идти: святки теперь.

– Ничего, я провожу: пойдемте вместе.

– A как там есть кто-нибудь? Святки ведь теперь.

– Ну, мы закричим.

– Нет, лучше не пойдем, Вася. Я боюсь.

– Эх, вы трусишки больно. Закричать только стоит во все горло, вот и ничего.

– Да нет, все страшно!

– Ну, вот еще… страшно!.. Тятенька вон говорит: прочитай только «Да воскреснет Бог…» – вот они и прыснут от нас.

– Да ты разве знаешь «Да воскреснет-то»?

– Знаю всю до крошечки: Ионовна меня научила.

– Ну пойдем, что ли. Я буду за тебя держаться.

– Ладно, держитесь, ничего.

И Вася, как ни трусил сам, однако для барышни своей оказался самым отчаянным храбрецом. Бойко шагал он с сальным огарком впереди, освещая им темные коридоры и лестницу; Лидия крепко держалась за его рукав.

Никакого черта не видали дети дорогой, только какая-то голодная мышка пошевелила в уголке корочку хлебца; Вася с Лидией бросились по лестнице, ударились лбами и вскрикнувши враз: «Эх как!» – оба покатились вниз и засмеялись от сладости трусливой дрожи.

– Ты стул возьми – садись, a я вот сейчас найду: я вчера читала Акульке о голубках, – это очень хорошо написано.

Лиденька, как ветерок, зашелестела листочками и тотчас же нашла и прочитала своему Ваське: как два голубя как два родные брата жили, друг без друга они не ели и не пили. Светлыми сделались глазки Лиденьки, и ярко вспыхнул румянец ее щечек, когда она кончила и взглянула на Васю. С особенным воодушевлением спросила она:

– Что? – И даже голос ее сделался еще мягче и ласковее, когда она так мило выговорила Васе: – Видишь, как славно они жили, Вася!

– Да-с, оченно хорошо они жили, Лидия Васильевна! – проговорил Вася, совершенно согласный с мнением своей госпожи, даже чувствующий, как в самом деле они хорошо жили. Многое представилось Васе в это мгновение: представилось ему в его детском воображении по-детски нарисованная полная картина того, как и он сам жил с Лиденькой, представилось ему, что и он похож на одного из этих голубков, представилось ему даже, что и сама Лиденька была похожа на другого: и так ясно это ему представилось в это незабвенное мгновение его жизни, так ясно, что Вася при всем его неумении говорить, при всей его неловкости и робости, как будто хотел выговорить: «А ведь жили они точно как мы с вами, Лидия Васильевна!» Но Вася не сказал этого ничего! Вася опять будто испугался какой-то мысли; Вася только понурил голову, да раздумался, да туго вздохнул.

– Прочитайте мне еще чего-нибудь, Лидия Васильевна, я послушаю, – заключил он грустным финалом, и облокотившись обеими руками на стол, стал пристально смотреть в глаза Лиденьки. Слушая свою барышню, он часто вздыхал. A Лиденька читала другие басни.

Так звучно, внятно и приятно читала Лиденька в последний вечер, что Вася даже подумал о ней: «Нет, верно только она одна и умеет так хорошо читать на свете?»

Сколько же раз Вася в душе и выбранил себя за то, что он не часто ходил к Лиденьке, в последнее время, слушать ее басни; сколько раз он представил себе ясно, как бы хорошо было, если б он сидел так чаще и слушал внимательнее, как она читает. И вот, наконец, когда Лиденька так ясно и хорошо прочитала в последней басне, как пел соловей, как он там мелкой дробью вдруг по роще рассыпался и тоненькой свирелью вдалеке раздавался, да растолковала еще Васе, что свирель – это дудочка – она спрашивала это у Павла Иваныча, – то это все так понравилось Васе, что он, полный детского негодования против себя, не вытерпел, выговорил наконец грубо и сердито: «Дурак я, дурак, что уходил все от вас да не слушал, как вы читаете. Вы славно читаете, барышня!»

Лидия взглянула в глаза Васи, светлые как будто от слез, и закрываясь книгой, сказала скромно и тихо:

– Не хвали меня, Вася; мне стыдно, когда ты меня хвалишь.

– Что стыдно, Лидия Васильевна? Пусть стыдно, а все-таки скажу теперича, что никто так не прочитает теперича, как вы, ни в жисть никто не прочитает уж так, вот что!.. Прочитайте мне еще что-нибудь из пушкинской книжечки, – сказал Вася так тихо, как будто он боялся встревожить эти святые минуты молчаливого детского красноречия, минуты, в которые их маленькие детские души чувствовали так много и полно!

Лиденька безответно вздохнула и начала читать Пушкина. Внятно и хорошо читала Лиденька и Пушкина; но Пушкин все-таки вышел не так хорош, как басни Ивана Андреевича. В книжке иван-андреевичевской, как ни отверни страничку, все смешно написано, и весело да понятно читать: Вася смеется; а в пушкинской книжке, они беспрестанно находили: или такое место, которое уже знали наизусть и читать им не хотелось, или еще чаще место новое, на котором и слова попадались беспрестанно новые, да что всего скучнее и неприятнее, такие новые слова, которых Вася совсем не понимал, а Лиденька вовсе не умела растолковать и должна была беспрестанно отвечать краснея: «Я это, Вася, не знаю». A для учителя – сознайтесь – это и очень-таки было неловко.

Но, как наблюдатель, рассматривающий детей моих с другой точки зрения, здесь я должен сказать в заключение: наслаждение Васи и Лиденьки, при чтении Пушкина, все-таки не совершенно полно и ясно для них и без глубокого понимания поэта. Во-первых, Лиденька в этот вечер была как-то не особенно расположена к чтению, и третья строчка везде у нее выходила удивительно нежно, в особенности то место, где «птичка божия не знает» и «хлопотливо не свивает»… В этом месте третью строчку Лиденька вывела таким милым писком ласкового котеночка, что даже сам Вася не утерпел, сказал: «Какой славный стишок этот!» A во-вторых… да что и говорить во-вторых! Кому из нас самих не нравилась сладкозвучная арфа нашего северного серафима? Кто из нас самих, очарованный, не притаивал дыхания от сладострастных песен нашего соловья? Кто из нас самих, окрыленный его гением, не летал там в надзвездных мирах с его божественной гармонией?.. О, Пушкин, Пушкин! кто тебя не любит?.. Процесс чтения музыкального пушкинского стиха, один только этот волшебный процесс чтения, милый, легкий, приятный и усладительный, как колыбельная песнь родимой нашей мамы, так расположил детей моих к чему-то – чему нет еще имени на земле, от чего они увлеклись! Ни карты, ни игрушки, ни даже самый «Живописный мир» с картинами, который с самого начала вечера все торчал под локотками Лиденьки, ничто не заняло детей, ни на что они не взглянули!

Как-то уж, мимоходом, Лиденька сообщила Васе, что Николая Васильича с Марьей Ипполитовной она подарила младшей своей сестре Любочке, вместе с графинчиком, колыбелькой, тазиком и медведем, а других хороших господ, зайца и уланского офицера с пустой головкой, из Казани, которых ей подарила мамынька, она уложила уж в сундучок и хочет увезти с собой. А ему, Васе, хотела бы подарить басни Ивана Андреевича, да не знает, как это сделать? очень боится, чтоб не спросила их мамынька или чтоб не наябедничали на нее старшие дети. На что Вася, глубоко тронутый ее расположением и любовью, ответил:

– Нет уж, не надо. Зачем басни-то дарить? Бог с ними! Что уж еще: узнают, побранят вас за это… А меня так мамынька побьет еще, пожалуй, за басню-то. Зачем?.. Я ведь и так, без книги вас буду помнить. Вы думаете, забуду?.. Как же, дожидайся, чего тебе, забыл, да! Нет, в жисть-то не забуду. Вон вы теперича ведь все как хорошо прочитали! Теперича ни в жисть никто так не прочитает скоро-то…

– Барышня! ложитесь-ка, матушка, почивать; что глазки-то по пустому портить: неравно мамынька еще приедет, забранится опять: долго сидите оченно с вашим читаньем.

– Я сейчас, няня, погоди.

– Какое гоженье? Чего погодить-то еще? полночь скоро уж на дворе. Что за гоженье! Ты, батюшка Вася, ступай-ка домой. Чего тебе здесь вертеться в детской? Барыня, неровен час, еще накроет ненароком: пойдет еще накроет ненароком: пойдет опять – и мне-то из-за вас достанется; скажет еще: дети с мальчишками по ночам. Поди, голубчик, в свою избу: спать уж ведь пора тебе? – О-охо-хо! верно «в людях спят, да нам не велят». Мы вон люди добрые – видишь? уж всхрапнули малую толику перед сном-то. A ты не знай, к чему все бродишь?.. Иди в избу!..

«Опять в избу!» – подумал грустно Вася, и взглянувши на Лидию, как будто в знак благодарности, привстал на цыпочки, чтоб не разбудить барчат, и вышел из детской.

– Черти носят сюда головастика, бутус этакой… – хватила-таки в догонку Антониха. – В три шеи надо гонять отсюдова чертеныша; бормочет целый вечер – уснуть не даст порядочному человеку, дьяволенок этакой! И вы-то, матушка-барышня, ничего ему не скажете? Турнули бы его хорошенечко, так, чтоб он дверей не нашел; вот тогда и знал бы, что значит лезть везде с посконным своим рылом, шишимора этакая!

– За что ты его, няня?

– А за то, здорово живешь. Не лезь сюда, шутенок этакой! день-от-деньской язык устанет говоримши с ними: то тот, то другой в детскую, да в детскую, точно сарай далась им эта детская! А что ему торчать здесь, как бельмо на глазу? Лакейская есть? ну и ступай туда, и сиди в лакейской! А детская теперича для нянек – вот детская для чего, а ему что за след здесь торчать? Да и вам-то, матушка, нейдет уж теперича, барышня: что, примерно, за занятье с мальчишкой, по ночам?

– Мы читали, няня.

– Да что за читанье такое? ведь это не годится: читанье читанью розь; что уж за читанье такое с мальчишками, по ночам? Вон есть у вас Акуля моя, вот с ней и читайте на здоровье: с ней вон можно.

– Да я, няня, читала с ней, да она не слушает меня – спит все: ткнется вон носом-то на стол, да и спит.

– Ну и слава богу, что спит. Что спит? Человеку Господь бог сон дает, – вот он и спит. Ночь божья для того теперича и дана человеку, чтоб он спал по ночам. Что уж и за человек – такой полуночник, коли не спится еще ему по ночам?.. Ложитесь-ка и вы, матушка, нечего глазки-то по-пустому трудить: начитаете еще, храни Господи, какую-нибудь болесть лихую… Э-эх!.. согрешили мы грешные… Табачку никак понюхать?

– Прощай, няня!

– Господь вас простит, барышня: ложитесь со Христом. Чертеныш!.. сон-то весь у меня разгулял, сибирник! А-у-у-у!.. – И набожная няня перекрестила рот верно для того, чтоб туда не впрыгнул чертеныш. A Вася, дослушавший за дверью всю рацею Антонихи, на цыпочках выкрался на двор.

Все та же горела там серебряная ночь, сверкавшая своей алмазной гранью. Все те ж горели в небесах божьи звезды – огни. Все та же допотопная лампада висела перед очами Его. Все тот и тот же божий мир, кроме моего Васи, который в эту минуту как будто не тот…

Он, как видите, маленький мечтатель: стоит по середине двора, любопытно поглядывает на небо и еще задумался.

Полный и ясный серебряный месяц светло и приветливо смотрит в очи ребенку, как будто хочет спросить: «А ты именинник сегодня?» С правого уха тепло и заманчиво шепчет Ионовна: «Планида божия, Васенька, видишь: там Каин убивает брата?» – «Я ничего не вижу, – говорит вслух Вася. – А где Стожары[47]? а! вот и кастрюля. Ух, как сегодня Петров крест ярко загорается! Звезд-то, звезд-то! Господи, сколько! Поди, я чай, никто не пересчитает их?.. Как там хорошо, я думаю, жить? В которой стороне бог живет?» – Вася вздохнул. – Говорят, есть где-то на небе дыра. Вот кабы посмотреть, что там делается? – Вася задумался. – За что это все ругается Антониха? Что я ей сделал? Мама-то какая сердитая! так и смотрит все в землю. Я именинник сегодня, a они меня все ругают; бабушка Ионовна говорит, «грех ругать именинника – ангелов день», a они все ругают! Вот кабы крылышки были, я бы и полетел туда: все бы посмотрел, что там есть. Бабушка Ионовна говорит: «Ангелы-свет одни с крылышками бывают, a люди не бывают с крылышками». Ух, как покатила!.. раз! нет ее!» – «Это, Васенька, душенька грешника сорвалась с небеси от Господа и падает она там на край света!» – шепчет опять тепло и заботливо голос бабушки Ионовны с левой стороны. «А тятенька добрый у меня, даром что бьет… «Васька, говорит, поди сюда, на вот тебе гривенчик, купи пряничка, потчуй Ваньку-брата: ты, говорит, именинник сегодня! Славный сын!» A дяденька сказал: «По мне иди, племянничек». Спит уж тятенька?.. «Я бы ему рассказал что-нибудь. Как Ванька-то растянулся, шельмец этакий, ишь!» – Вася улыбнулся.

Прочитавши наскоро вечернюю молитву, Вася лег рядом с Ваней и обнял брата.

– Как хорошо читает барышня!.. – сказал он со вздохом, и на этом слове заснул.

Через два дня Лидия, действительно, уехала к бабиньке Каролине Карловне, в ее родовое имение Кренделевку, и уехала она туда надолго, надолго…

Но чтобы хоть чем-нибудь заинтересовать тебя, мой нетерпеливый читатель, – в досаде чувствуя, как по твоему высокообразованному европейскому вкусу, по твоей золото-палатной, мягко-пружинной, пухово-ароматной, цветисто-светло-радужной жизни, тебе не нравится мой кухонный герой и все его мелочно-ничтожные похождения; горько чувствуя все твое справедливое негодование на его грязную и пошлую натуру, и в то же время любя его, как мое собственное чадо, любя его горячей отеческой любовью, – я решаюсь, вот именно здесь, как писатель новейшей школы, влекущий за собой читателя насильно поразительными эффектами, заманчиво-порванной речью и увлекательными интересами, – решаюсь, вот именно здесь, и я заманить тебя моим бедным интересом, решаюсь и я сказать тебе, что Лиденька еще раз в этой земной жизни встретится с Васей, a встретятся они так, как только могут встретиться именно такие души, которые еще с детства, еще с младенчества, так ясно понимали одна другую, как ясно понимали один другого Вася и Лиденька. Но когда это будет и при каких обстоятельствах – вот этого-то я теперь тебе и не скажу. Хочешь ты, так читай – дочитаешься; а не хочешь, бог с тобой – значит, ты не любил моего бедного Васю! Прощай!

A я обречен идти с ним одной дорогой, и вместе с моим бедным ребенком столько же раз в жизни и огорчиться и утешиться, сколько огорчится и утешится он! Столько же вместе с моим бедным ребенком вытерпеть и презрения и привета, сколько вытерпит и презрения и привета он, мой бедный ребенок! Столько же раз и пасть и восторжествовать, сколько раз падет и восторжествует мой ничтожный из лакейской герой! И бог знает, еще там далеко, за горами его годов, a моих тонов, придется ли нам с ним, моим бедным Васей, вкусить одному исчезающие радости жизни, другому – дымные удовольствия славы; придется ли мне, с моим бедным, слабым ребенком, спокойно, тихо и торжественно, как маститая, благочестивая старость, бесстрашно и безукоризненно приблизиться – ему к смерти, a мне к бессмертию автора? Дойдем ли мы благополучно до конца? – то знает бог!

Но я бесстрашно пойду за обоими половинками моего героя, беспристрастно опишу их жизнь, такую же, как и жизнь каждого из нас, – жизнь, полную скорбей, лишений, горя и глубокого падения русского человека, жизнь, полную фосфорически болотно-исчезающего света, называемого удовольствиями мира сего, жизнь, полную призраков, называемых общественным мнением, уважением, честолюбием, славой, покоем жизни холостой, a иногда и счастьем жизни женатой!.. Ну, мои милые Вася и Ваня, возьмем же смелое, легкое перо, как посох дорожный, и пойдемте со мной медленно, как пешеход, тропинкой жизни. Устанем – отдохнем на следующей главе; больше устанем – остановимся на втором томе; a потом освежимся, бог даст, так махнем и подальше, лишь бы не устал идти за нами наш господин читатель.

Но я ведь знаю, чем сократить бесконечный путь читателя по роману в несколько тонов. Главное, не нужно наскучивать ему философскими взглядами на жизнь: читатель очень хорошо знает и сам, что жизнь человека есть ничто иное, как огромный случай, и что философия в жизни не годится ни к черту, или, говоря еще проще, кто философствует в книге, тот в жизни практической – прямой дурак.

Но читатель верно извинит меня и за первые главы? Во-первых, хотя потому, что он пока добр и снисходителен к своему новому писателю, а во-вторых еще более потому, что личный мой взгляд на жизнь моих ребятишек, Васи и Вани, был так необходим вначале, как свет для освещения тех темных закоулков, сквозь которые проходили эти несчастные дети! Словом, пока я сам был няней их, я должен был держать ответ за них пред богом и людьми. Но теперь, когда они подросли у меня, и из поступков каждого уже начинает проглядывать личный характер и воля ребенка, я попрошу господина читателя самого потрудиться за меня разобрать их, как ему угодно. С молитвой отпускаю их на вольный свет и, к удовольствию твоему, перестаю рассуждать о них. С другой стороны, не нужно бы слишком подробно и тщательно отделывать картины, как это было вначале: вдохновение в таланте бывает вроде наития и не может долго продолжаться, по слабости человеческой натуры; сам гений творит не вечно, а в минуты вдохновения, сильно и враз; – так и в читателе есть особенные порывы в минуту скуки почитать хорошую книгу, и эти порывы так же коротки, как и поэтическое вдохновение гения, – эти порывы не такого свойства, чтобы копаться и доискиваться хорошей мысли в туче туманных мыслей, или глубокого плана целой картины, описанной очень подробно и щепетильно в частях. Но читатель верно извинит меня и в этом отношении за первые главы. Сам великий Шиллер сказал: «В игрушках ребенка проявляется вся его душа» – вот почему и самыми мелкими игрушками я не имел права пренебречь вначале моего рассказа. Теперь же, когда Вася и Ваня подросли у меня и, с благословения божия, вступают уже в действительную жизнь, я конечно не буду более докучать моему читателю ни играми, ни игрушками моих детей.

Что ж касается остального, то, мне кажется, мы скоро поладим с господином читателем. Я пока, благодаря моего Господа, не совсем еще перевернулся в немца, а он, по милости божией, не совсем еще француз – значит, оба русаки. Живем мы с ним по милости царя небесного под одним и тем же красным солнышком, а по милости Царя земного на одной и той же русской земле, которую и делить нам не приходится. Что ж?.. Из-за чего ж нам поссориться? – Говорим мы с ним – худо ли, хорошо ли – на одном и том же родном языке, – значит, понимаем друг друга, как родные. Требования моего господина, я, покорнейший слуга, готов исполнить все. A что касается до капризов его, то я как будто отчасти угадываю их вперед. Он ведь теперь стал немножко уж взыскателен и прихотлив: теперь уж, если подаешь ему слово, так подавай слово русское, такое слово бойкое, какое он услышал бы от тебя не ушами только одними, а чтоб оно, как живое, затрепетало у него в сердце; да так еще представь ему это слово, чтобы и сам он подвинулся или посторонился оттого, что оно летит прямо в его душу! Вот чего требует настоящий русский человек! Современному русскому человеку и слово и писание подавай тоже русское: наруби ты ему такими кусками, навороти ему такими корнями, чтобы он с первого же звука почуял, что в этом описании видна его кочкарная, шероховатая русская природа! Вот тогда он поймет, что это написано по-русски, тогда он и мне поверит, что я действительно его русский писатель. Я ли возьму его народную лиру, или кто другой, – да если я постараюсь накрошить ему покрупнее, так он это возьмет и не бросит: почует он, что это свое, крупное, могучее родное, русское, а если нет, так и не трудись писать для него! – Так и клади твое перо и не пиши для настоящего русского человека, особенно во время настоящее, когда господин наш читатель и сам уже начинает понимать не менее нашего.

А посему не доискиваясь долго, отчего, и почему, и как – я скажу просто, что по отъезде Лидии, Вася начал скучать.

Самое желание его через Лиденьку познакомиться покороче с Иваном Андреевичем и Пушкиным, погасло в нем решительно, потому что бедный мой Вася опять поддался окончательно влиянию и переработке закадычного друга своего Сидорки Зудилкина. Сама заботливая мать-природа как будто отвратила от него на время свои милостивые и любящие очи и еще-таки наслала на него второе испытание! Второе испытание, несмотря на самую легкую и забывчивую впечатлительность ребенка, было для бедного Васи еще сильнее и глубже, нежели разлука его с самой Лидией. В этом грядущем событии, поразившем ребенка в самое сердце, зарождается уже совершенно новое направление Васи, и провидя его приближение, мне остается здесь подвернуть только немудрствующую поговорку наших лапотных философов: «Ну, не все коту Масленица: пришел и великий пост». Остается сказать моему бедному Васе, нисколько еще не привыкшему ни к чему грядущему, нисколько даже не чующему, что на жизненной дороге человека встречаются такие сильные толчки и ухабы, остается сказать ему: «Ну, крепись мой бедный ребенок: к тебе идет жизнь!»… Вот начало твоего романа.

«Современник», 1861, № 1–4.

Курник – пирог куполообразной формы с начинкой из курятины.

Бякнуться – неожиданно упасть с размаху.

Гайтан – шнурок для ношения религиозных атрибутов – крестика, иконок, образков.

Ярь – зеленая краска, получаемая из уксуснокислой окиси меди.

Наполеоновская борода – комбинация аккуратной бороды под нижней губой и усов. Считается, что такой стиль был популяризирован Наполеоном III и стал модным во второй половине XIX века.

Репьи – репей, репейник.

Южать – визжать, плакать, стонать от боли.

Пришипиться – притаиться, присмиреть, притихнуть.

Месячина – содержание, получаемое натурой от помещиков за шестидневную барщину.

Жом – остатки после отжимания масла.

Целкач – целковый, устаревшее название серебряной монеты достоинством один рубль.

Коллежский регистратор.

Бардадым – король черной масти в карточной игре.

Фаля – восьмерка пик.

Подкаретная игра в карты, в три листа, в носки, что играют кучера, выносные и запяточники, ожидая господ. Толковый словарь Даля.

Тавлинка – плоская шкатулка (табакерка) из бересты.

Дараган Анна Михайловна (1806–1877) – русский педагог и детская писательница.

Анна Петровна Зонтаг (урожденная Юшкова; 1786–1864) – русская писательница, переводчица. Известна как автор многих детских книг, оригинальных и переводных (с французского, английского и немецкого языков). Особый успех имела составленная ею «Священная история для детей, выбранная из Ветхого и Нового завета».

Бишоф – вино, настоянное на померанцах и подслащенное.

Лакрима Кристи – (по-латыни «слеза Христа») десертное вино.

Саварины и плумбоки – разновидности рыбы.

Календарь-справочник назван так по имени Якова Брюса – известного российского деятеля науки и военачальника, сподвижника Петра I.

Фуфлыжник – обманщик, болтун.

Лутошка – срубленная молодая тонкая липа.

Кошонри – свинство. От французского cochon (свинья).

Кивот – дарохранительница, особый украшенный шкафчик.

Парте́сное пе́ние – многоголосное хоровое пение.

Порскать – охотничье, криком и хлопаньем арапника выставлять зверя в поле.

Одалыка – одалиска, обитательница гарема.

Клод-Этьенн Минье (1804–1879) – французский офицер и изобретатель, известный решением проблемы проектирования надежной дульнозарядной винтовки с быстрым заряжанием.

Горд – черная калина, деревцо из рода калины, идущее на чубуки, гордовник.

А́ртос (а́ртус, греч. «хлеб») – в Православной церкви – хлеб, приготовляемый на закваске, освящаемый в первый день Пасхи и раздаваемый православным.

Аридовы (Аредовы) веки – крылатое выражение, означающее большой промежуток времени. В Библии упоминается Иаред, который прожил 962 года.

Омрак – морок, умопомрачение, беспамятство.

Пестрядина – льняная или бумажная ткань грубой выделки (обычно двухцветная).

Аплике – накладное серебро, металлические изделия, покрытые тонким слоем серебра.

Дрочена – блюдо русской кухни, готовится из яиц, замешанных на молоке или простокваше с крупой, мукой.

Талька – ручное мотовило, для крестьянской пряжи.

Угрозы.

Беремя дров – большая охапка, вязанка дров.

Как хмыль взял – как не бывало, поговорка.

Ослоп – дубина. Ослоп не Господь, а ослопина не судьбина.

Шебарша – суетливый человек, пустослов.

Торбан – народный струнный щипковый музыкальный инструмент из семейства лютневых.

Кудель, куделя – очищенное от костры волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения.

Тютюн – табак низкого сорта.

Стожары – народное название созвездия Плеяды.