Кузнец Сидор Савинов пришел на Алтай перед самой Казанской. Светились ещё останцы и густой отстой отсыревших покровов земли сшибал дух по утрам, скользил по коже и неприютно знобил.

«Однако сыро, – думал Сидор, – пашеничка, пожалуй, плохо тут родит! Ржица ещё туды-сюды…»

– Тебе чего пашеница, – заметила ему в мысли супруга Параскева. – Тебе стучи да стучи, да звякай…

– Куды ты лезешь, баба!.. Со своим куриным разумением. Пашеница не туга, скот захиреет, тело не нальется. Кто жити будет?! Кому стучать?! Кому подковывать!

«Живут же и тута», – подумала Параскева, но промолчала. Сидору-супругу отвечать – себе накладнее. Шея-то своя, не казенная…

Параскева устала. Вроде и ничего бабёнка, тягловая, но она с семейством шла с обозами уже с годок, прямиком за круто изгибистой мускулистой спиною супруга. Сыновья жеребками носились вокруг обозов, которых Сидор менял по той пословице, как баба пятницы.

Два воза Савиновых тянулись всегда к обозам хвостом, и припозднивалось семейство, по тому обыкновению, что ушлый кузнец таборился на росстанях, чтобы ни с какой сторонки мимо него ни обоз, ни возок не проехал, и зарабатывал на дорогу кузнечим ремеслом. И серебришко звякало, и ушлый кузнец всё пытал, как и чем живет народишко и много ли кузнецов по селам. Думал-смекал, где пристать…

Семейство Савиновых вышло из Чернигова по государевому указу почитай год с носом назад. Разговоры о переселении мужиков с насиженных мест к черту в турки шли давно. Вначале ползуче, потом сходки собирали. Сидор не трепыхался. Ему и в Чернигове жилось не вприглядку. Господь здоровьем не обидел. Крепкий, в жгут скатанный корешок. Ремесло знает. Дом есть, землицы хватает. Кузнецов, конечно, в Чернигове развелося, что мышей, но у Сидора был свой рядок, который кормил его, ино и на зависть…

Всех замутил Касьян Шестак. Этот косоглазый балабол и табашник всё плел сказки про неведомые края несметных богатств, где уделы даже на девок нарезают. Бери сколь влезет. Мужики поперву посмеивались только, а когда на слободском сходе сам урядник прочитал царев указ, да посулил подъемные, многие приумолкли…

Зачесал затылок и бывалый кузнец Сидор. Трепыхнулась и в нем затаенная до времени мыслишка. С Рождества его всё пьянило и потряхивало. А тут ещё братец Кузьма пристал: пора делиться. А кого делить?!

А народ уже отъезжал. Бывало, что и самостийные пошли в Сибирю… крепкие. Ну и рубанул Сидор ладонью… Собирайтеся. Слезы потекли у Параскевы из глаз… Но она слова не молвила.

По слободе с ними вышли ещё три семьи. В доме родимом Сидор оставил старуху-мать да брата с семейством.

– Володе́й, – сказал и попер за возами своими, не оглядываясь.

Параскева же глаз не отрывала от дома, где она родила троих детей, на садик с вишнями и яблоньками и дулею… Рушники, ею шитые, скатерки вязаные… Остебков нашила на все рубахи… Всё в сундуках оставила… Оно и жалко… хоть и грех жалеть… На всём её руки и память…

В первопутке ещё весело шли. Сыновья – двое, темноглазый Пантелей, такой же гнучий, как мать, и лобастенький, прыткий, как козленок, Иван, бежали впереди обоза. Параскева держала маленькую Варвару на руках, зорко взглядывала на сыновей, кабы в лесу не упрятались.

– Не балуйтеся по лесу, – стращала она, – волки задерут!

Веселье-то быстро закончилось. Ушлый Сидор смекнул, как путь-дорогу в копеечку обернуть. И поплыли мимо них столыпинские обозы…

– На обустройство, – уговаривал Сидор супругу, ссыпая монету в кису. – Кто же ведает, что нас тамока ждет!..

«И где это тамока?!» – думала Параскева, но молчала.

Эту кису с серебришком у Сидора спёр шепелявый нищий, назвавшийся Аверьяном, шустрый и серый, как мышь. Он прилепился к возам, что банный лист к заднице. Всё с Варькой играл. Параскева и повелася, страх потеряла… Доверилася. А утром перед самой Москвою встали, а Аверьяна с кисою и след простыл. Ищи-свищи, страдалица. Пришлось другую кису собирать… Поплыли обозы мимо Савиновых. Раздувает Сидор походный горн на росстанях…

А тут пришла беда. Занедужила дочка Варюшка… Горела-горела и в самой Москве померла-погасла. Параскева едва разума не лишилась. Даже Сидор воскорбел. Схоронили дитятко тихо, едва место на погосте заброшенном выпросили. Параскеву едва отодрали от могилки…

Сидор ушёл в управу в тот день и выправил грамоту в Сибирь. До того они шли в какой-то Алтай.

– В Сибирь в кандалах гонют, – говорил он. – Своей волей в Сибирь не ходют…

И попёр Сидор-кузнец прямиком в Сибирь за кандальниками. Как ни крути, а впереди шли этапы арестантов. Пусть поодаль ино обоз и видел сиротинок…

«От судьбы не убежишь», – думал Сидор, разворачиваясь на росстани.

– Люди поди уж отстроились на новом месте, – как-то недовольно заметила Параскева, видя, что супруг собирается вновь отстать от очередного обоза.

– Цыц, курица! На какой шише строиться собралася?

Параскева почуяла себя тяжелой и молила Бога как бы не скинуть.

Сыновья молчали. Они заметно подросли за поход. Пантелей зарумянился и стал похож на мать. Иван же сшибал на Савинову породу. В кряж шёл…

От Канского острогу до Нижнеудинского шли месяцами. Дороги накатанные, но по ночам темно, как в преисподней. Ушлый Сидор у местных казаков взял за работу табаком да выменял у рязанских переселенцев табак на добрые тулупы. Добро шли, справно. Сибирь, однако, ему не показалась. Большая, нравная, ночью морозом калит, днями – хоть парься. А тайга! Где ж с нею справиться?!

Под весну Параскева разрешилась девкой. Она чуть умом не тронулась от радости: Бог одну взял, другу дал… Она даже расцвела от счастья.

«Чего дура-баба радуется, – думал Сидор, глядя на жену. – Девки ить! Кто на нее земли отрежет?! Да ещё приданое ей собирай… Мне хлопцев надо! Дубков молодых, сподручных…»

За лето почитай всю Сибирь прошли, а Сидор всё не выбрал место упокоения. В Иркутске окрестили дочь Матроною, и надо было грамоту править…

Сидор вышел утром на берег Ангары, и жуть хватанула его. Господи боже ты мой, это ж как на такой реке жить?! Летит, как бешеная. Волны от толщины зеленые, одним крылом задавит, сшибет, глазом моргнуть не успеешь…

Нет, не пришлася ему Сибирь. Тьма-тьмущая, волки, таких рек сроду не бывает. В Хохландии у них всё степенно, благостно – омутки, пруды, садочки…

Пошёл в управу, переправил грамоту на Алтай…

На Алтай-то Савиновы и прибыли к самой Казанской. Сидор затаборился на ночлег на берегу мелконькой речки, ласковой, говорливой, как дитя, с обвалистыми мягкими бережками. Пока Параскева гоношила кулеш к ужину, заправляя его желтым салом, Сидор вышел на бережок реки.

Млели остатные осенцы, и последнее тепло лучилось кротко, исходило жемчужным светом от серых, взбитых в барашек тучек, от речки со странным прозванием Чуманка. Всё это приютное, неспешное, негромное так напомнило Сидору родину, слободу черниговскую, мать с крынками. Странная, не свойственная его натуре грусть, змеино вползла в его сердце. За весь долгий путь он и не вспомнил о черниговской своей слободе и ни разу не пожалел, что тронулся в этот путь… А тут он вспомнил о покойнице-дочке – и слеза прошибла его очи, и мать вспомнил, и отцов дом, и брата…

«Дойду до Баева и встану, – подумал он, оценивая степь вокруг. – Успею ешо надел поди вспахать».

К утру заметелило, взвыло, повалил снег, и утром степь предстала перед ним белая-белая, что тебе ангел с парящими крылами, речка застеклилась и мерцала серебром. «Однако хорошо», – подумал кузнец.

К утреннему кулешу к семейству подкатил местный народец из столыпинских поселений. Встали все перед старостой, как он назвался, Афанасием, мужиком возрастным, степенным, бородатым, как старовер.

– Откель? – спросили его.

– Черниговские мы…

– Хохлы! Чем кормитесь?

– Кузнецы!

– Слава тебе, Господи… Дождалися! Слышь, мужики, кузнец прибыл…

Поселяне радостно загорготали, потянулись к Сидору с кисетами.

– До Баева хочу добраться, – предупреждающе заявил Сидор. – Там уж осяду…

– Кто ж тебя пустит! – серьезно вздохнул Афанасий. – Мы два года без кузнеца. Лошадь подковать за три села едем… Тебя сюда Бог привёл. Тако и устроивайся, а мы подмогнем… Не сумлевайся!..

– А церковь здесь есть? – робко спросила Параскева.

– А как же! У нас такой поп, всем попам поп.

– Будет тебе, отец, – тихо попросила Параскева. – Находились. Деток умаяли.

То ли утро такое выдалось, то ли устали Савиновы, но Сидор вдруг понял: «Приехали, видать, в эту землю лягу…»

За его спиною темнело становище, окопавшееся ещё наспех, абы как… Крыши под соломою, хатки низкие… Это пришельцы. А перед тем они проезжали крепкое село, коренников, заплоты сосновые, крыши под дранкою, окна сверкают на солнце, что тебе алмазы. Поля чистые, амбары темные… Народ угрюмый, правда, неприветный, а бабенки ладные, цветастенькие, как матрешки…

«Глядишь, и мы отстроимся, – нежданно для себя подумал кузнец. – Были бы руки…»

Афанасий Васильев, староста Чуманского поселения, мужик рассудительный, неторопкий, редко ошибался в людях. Одним из первых пришел в Чуманку, обустроился. Он и назвал поселение Верхней Чуманкою, отбирая пришлый народец по ремеслу, дабы было жить сподручнее. Ему, конечное дело, помогал поп Никодим, с которым они ладили церковь, назвав её во имя Петра и Павла. Афанасий, бывало, решал да строил, а батюшка благословлял да молился о благом завершении дела. Так они вдвоем управляли разрастающимся поселением.

А оно обрастало со всех концов матушки России. Ехало крестьянство и из Тамбова, из Рязани… Хохлы гнали возы впереди себя и ставили плетни вокруг мазанок. Северян было мало, у них на роду своих земель хватает. Но кое-кто и селился здесь, на Алтае. Это был редкий гость, купеческий. Они везли обозами белорыбицу, севрюгу с трескою да пушнину… Но и задержались на Алтае.

Купцы жили наособицу, спесиво, напоказ. Хоромины ставили теремами. Обряжались в меха, бабы сверкали золотой серьгою… Им кланялись издаля, но не любили. В поселении никто никого не любил, а все тосковали смертно по своим корням и родине…

Глянув на Сидора, Афанасий четко установил: свой будет! И надобный… Ишь как ноги крепко, широко расставил… Ровно врастает в землю. Этот укоренится…

И то, помогли Сидору поселяне. Помнили своё начало. А кто что мог тащили. Земли нарезали вволю, не считаясь с душами, на Матрону тоже нарезали удел. А когда Сидор развернул кузню, отстроив с сыновьями привычный покровчик над нею, то к нему потянулось всё селение, включая купца Устина Молотова, архангельского помора. К нему в батраки и пристроил Сидор первенца своего Пантелея. Договорились за год по дойной корове, да мелочи по гурту небольшому.

Иван ушел к старожилам зарабатывать коня с кобылою…

Горн разговлялся с зарею, вокруг уже стояли телеги, распрягали коней, ждали очереди, укрываясь летом от жары под телегами, зимою на телегах под тулупами. Ждали из ближних поселений и деревень. Серебришко звякало, Сидор работал без устали, чтобы нанять самому работников пахать отведенный Савиновым целик. Иногда подскакивали сыновья, тогда работа спорилася.

Отзимовали. Летом Параскева развела огородину. Осенью поселяне собрали помочи. Все лето Параскева припасала харч. Наварили медовухи, Сидор съездил в Баево, купил боровка годовалого. Сало наклали горками. Ночью поселянки испекли хлебов. Собралося всё поселение. Сруб поставили на заре, днем сбили полы, ставили окна. Печь сложил рязанец с сыновьями. Недели не прошло, как Сидор прошёлся по новеньким, гладко обструганным половицам, притопывая сапогами, ровно проверяя дерево на крепость. За ним вползла уже начинавшая ходить Матронка и, пошатываясь на чуть кривоватых ножках, пошла к красному углу. Параскева заплакала от счастья…

Гуляли на новоселье всем поселением. Знать поселения почтила кузнеца Сидора своим присутствием. Пришел сам Устин Молотов с бутылью самогона. Одарил кузнеца телушкою. Прибыл и Афанасий Васильев, привел козочку… Пришел и всем попам поп… Поп Никодим ещё нестарый, только проседь пробила темные виски, и впрямь попам поп – благообразный, дородный, росту в два Сидора… Сам кузнец попов не любил, считал их лодырями и мошенниками, но терпел. Куда деваться! Народ признает, Параскева каждую минуту последнюю копейку в церковь тащит…

Поп освящал неторопко, степенно… Народ крестился и подставлял лбы под святую воду. Сидора отец Никодим окатил, как из ведра. Тот чуть не заматерился, но только крякнул.

– Ишь как черти-то коваля мучают, – шепнул староста Афанасий Устину Молотову.

– Кузнец! – подтвердил Устин. – Они сроду беззаконники!

Столы сколотили во дворе. Устина посадили во главе стола рядом с хозяином. Светили шелко́вые осенцы, с ещё не облетевшей листвою, и солнце играло на пышных, румяных хлебах и пирогах, отливалось на яблоках.

Гости пили и ели на славу, много, шумно, сытно. Холодец варили соседи, хворост пекла сама Параскева, и его с веселым хрустом уминала молодежь. Ей по старинке отводилось место в конце застолия, у самых ворот, и Параскева грустным оком заметила, что Устиния, дочка Молотова Устина, всё соседилась рядом с Пантелеем, её первенцем, и не стыдяся кормила его со своей чашки. Сам Сидор того не замечал. Его вздрычил поп Никодим, когда спросил: «Что же ты, Карпович, лба не перекрестил во время молебна?»

– За меня есть кому молиться! – угрюмо ответил кузнец. – Хозяйка лоб разбила!

– А сам-то ты?!

– Ты кушай, батюшка, кушай. Давай вот самогончику подолью. Сладкий самогон-то. Сам по нутру льется…

Отсидев положенное, первыми удалилась знать. Молотовы встали по-царски, оглаживая бороды.

– А что, кузнец, Лисье урочище ты ещё не пахал?

– Да где ж мне. Сыны батрачат, где ж мне…

– На днях сына тебе отошлю да ещё работника. Паши урочище-то… Твое будет.

– Премного благодарны, Устин Поликарпович, премного благодарны.

Сидор было согнулся в поклоне, и тут ему словно лом в спину вставили, заклинило так, что разогнуться он уже не смог. Виновато ощерившись, кузнец поднял свою бусую от седины бороденку, и священник, который шел во след за Устином, недовольно подумал: «Ну бес и бес!» – и, не сказав ни слова, перекрестил Сидора.

– Рано уходите, – вдруг встряла молчаливая Параскева. – Посидели бы ещё…

– Забота есть, – вздохнул Устин, – сваты завтрева будут. Купцы из Баева. Придется встретить…

– Устю выдаете? – Сидор ухватился за поясницу.

– Чего ж сидеть-то… Когда-то надо и сготовить замуж девку, – ответила с напускной печалью сама Молотова. – Засидится в девках, потом кого. За вдовца выдавать…

Сама Молотова, как говорится, поперек себя толще, высокомерная, что индюшка, наклонилась перед кузнецом.

– Благодарствуйте, Сидор Карпович, за угощение. Холодец отменный…

– Почёл за честь, за честь, – не разгибаясь, простонал кузнец.

Купчиха степенно проплыла мимо Сидора, не удостоив взглядом хозяйку. За нею прошел поп, перекрестив Сидора, отчего он чертыхнулся внутренне и выпрямился. Устинья сиганула за родителями и оглянулась на Пантелея. Хлопец покраснел, как рак, и опустил глаза.

Устиния Молотова – дочь богатого купца Устина, не славилась красотою, даже богатые уборы не больно-то красили ее. Но от женихов у нее не было отбою. Богата на язык, находчива, обхождение со всеми знает. Её ярые очи глядели въедливо, нос утиный чуял за версту свою выгоду. Ходит она, как цыганки, – бедром вперед и как-то странно её походка заворачивает. На неё оборачиваются на ярмарках.

Старый Устин баловал дочь, он бы ещё подержал её в доме, но настаивала супруга:

– Избалуется девка. Ино поперечная вона. Своё гнёт, а как попортится. Сраму не оберешься. Отдай купцам, пущай им нрав показывает.

Устя, которую по-домашнему кликали Утей, слышала разговор родителей, но пропустила его мимо ушей. Отец любил дочь, и она пользовалась его родительской слабостью. Купцы приезжали уже дважды, но Утя сказывалась болящей, отчего по краю пошёл слушок, что на купцову девку порчу навели. Сейчас Утя глядела из оконца своей светлицы на батрака Пантелея. Уж больно по сердцу пришелся ей этот робкий, услужливый паренёк с глубокими и темными, как омут, глазами. Особенно по нраву было Уте, как краснеет Пантелей при участившихся от смекалки хозяйки как бы нечаянных встречах… А её тянуло к нему, и никаких купцов ей не нужно было. Но уж больно робок Пантелей. Утя так к нему и так – молчит, а пальца к ней не протянет…

Выждав времечко, когда батрак пошел на скотный двор поить телят, Устиния нырнула через другое крылечко туда же.

– Паня, – тихо окликнула она хлопца.

Пантелея словно в землю вкопали.

– Пантелеюшка, подь ко мне.

Утя стояла за воротцами и сама полыхала зарёю.

– Поди, боишьси меня! Не страшися. – Она шагнула к нему, положила руки ему на плечи.

Они стояли рост в рост, рослые, глазастые. Ярые очи девицы были полны влаги и нежности. Она поцеловала его. Пантелей испуганно оглянулся.

– Чего ж ты всё боишься?! Ничего не страшись. Выходи вечером на покос… Я там буду… – И исчезла.

Вечером они встретились и пошли по отсыревшему покосу, взявшись за руки. Уже несло снегом… Низкое небо клубилось иссиними тучами, порывы ветра кололи лицо. Спрятались за скирду. Пантелей снял свой полушубок, бросил на стерню под скирду.

– Глупой! Ты мне живой нужон и здоровый, – засмеялась она, подымая полушубок. – А больше мне никто и не нужон. Тока ты… На всю жизню.

Долго стояли, прислонившись к сену, пока не повалила мелкая крупка снега.

– Утром все выбелит, – сказала Устинья. – Пойдем, не то мои хватятся… Да поцелуй же ты меня!

На другой день Устин Молотов рассчитал своего батрака Пантелея. Хлопец увел домой коня и двух дойных коров. Сидор встретил сына у ворот Молотовых. Он видел, как Пантелей оглядывается на окно высокой светлицы Устиньи, которая смотрела вослед Пантелею.

– Не бери жену богаче себя! – вдруг внушил он сыну. – Попрекать будет. Она девка языкатая, нравная… Подкаблучником будешь!

У Молотовых уже был сговор сотворён на Устинью. В Баево отдавали, богатым купцам. Вечерком, уже по большому снегу, Устинья выждала Пантелея: «Погодь, я счас», – сказала и вышла с узлом в руках. Пантелей обомлел.

– Теперь уж всё, – махнула рукою Устинья. – Кого ждать… Чё уж будет… Пущай.

В дом кузнеца вошли тихо. Увидав Устинью с узлом, старый Сидор остолбенел, из рук Параскевы вылетела деревянная ложка.

Парочка повалилась на колени.

– Тятенька, мамонька, простите нас, – выпалила Устинья.

Кузнец сел на табурет. Он онемел. «Во как, уже и тятенька», – подумал он.

Тяжелое молчание нависло в горнице. С одной стороны родство неплохое, с другой – рази так ступают? Устин сожжет поди кузнеца!

А Параскева, глядя на нежданную невестку, подумала: «Нос у неё, прям утиной… Утя ить…»

– Чё по-христиански не могли? – Сидор понимал, что надо проявить строгость, показать карактер. Он не знал как себя вести. Он, старый кузнец, не мог ещё утром допустить, что Пантелей, его первенец, послушный и работящий, который сроду поперёк слова не сказал, такое коленце выкинет. Не будь невеста дочкою такого богатого и важного гордеца, Сидор бы метлой прогнал эту своевольную девку. Но приходится считаться с Устином, не то, глядишь, и опеть в дорогу… Едва ведь обустроился…

Молодых положили раздельно. Утю – в комнату Матронки, а Пантелей ночевал в кузне. Ранним утром по свежему снежку Сидор с Параскевою протоптали тропку к воротам Молотовых. Шли крадучись, как воры… Собак ещё Молотовы не запирали, но ворота были не заложены.

– Устю ждуть, – решила Параскева.

Молотов вышел во двор сам, прокричал:

– Кого черти несуть?

– Своих! – петушком от волнения ответил кузнец.

– Свои все дома!

– Да нет, одну потеряли!

Тут Молотов широко распахнул ворота. Он стоял в полушубке овчинном, из-под которого виднелось обвисшее исподнее. Волосы на голове его всклокочены, лицо такое свирепое, что Параскева невольно спряталась за спину мужа. Устин ухватился за кол, но тут на крыльцо дома вышла сама Лукерья и, сколько позволяло её обложенное жирами тело, кинулась к мужу.

– Чего уж там, – низко прохрипела она. – Заходьте…

Параскева протрусила на цыпочках. Сидор шёл решительно.

Хозяин лавки не предложил. Разговаривали стоя.

– Чё ж делать, сват? – начал было кузнец.

– Какой тебе сват?! Какой я тебе сват?! Нашел сватов…

– Ну, чё ж, – вдруг встряла Параскева. – Девку позорить, что ль… Судьба, видать, такая. Мы не против.

– Ешо чего! Вы против… Голытьба была бы против… Вы кто есть супротив купцов гильдейских?

Тут взъярился Сидор.

– Я кузнец. Кого вы без меня делать будете? На своих тощих ковылять?

– А нехай! Не передохнем. Надо будет – и в Баево съездим. Я сам навезу кузнецов.

– Вези! – взвизгнул кузнец. – Пойдем отселева. Гусь – он свинье не товарищ. Ехай таперича в Баево коня подковать.

Лукерья села на лавку, и Параскева краем глаза отметила, что её задница заняла ровно половину лавки. Концом платка хозяйка утирала слёзы.

– Отец! – просительно всхлипнула она. – Дитё ведь родное.

– Цыц! – рассвирепел купец.

Савиновы вылетели из ворот купца. Собаки взъярились им во след…

– Хорошо! – рявкнул кузнец. – Спасибо сыну! Ува́жили люди добрые на старости лет.

Параскева плакала.

По виду стариков Устинья поняла, что они от ворот поворот получили.

– Собирайся, – сказала она Пантелею.

Они шли посередь широкой улицы так, как обычно навещают молодые родителей после свадьбы. Бабы у колодца, до того гомонившие, как сороки, враз замолчали и долго глядели им во след.

Ворота Молотовых всё ещё были заложены. Утя прошла через калитку, открыла ворота. Собаки взнялись на Пантелея. Утя кинула в них кол. На визг вышла Лукерья. Встала, заполонив юбками всё крыльцо. Утя дернула Пантелея, и оба они повалились на снег.

– Простите, матушка!

Тут выскочил на крыльцо сам Устин. Молодые стояли, воткнув колена в снег. От бессилия Устин вдруг затопал ногами, рявкнул и метнулся в дом. Пантелей стоял на коленях рядом с бывшей хозяйкой, собирающейся стать его женою. Она, Устинья, не то чтобы была ему по сердцу, он просто не был против. Он, конечно, собирался жениться, на кого тятенька укажет, но, видать, не судьба. Он бы стоял так и с другою, которая, как Утя, повела его за руку. Привыкший беспрекословно подчиняться родителям, он так же подчинился Уте. Вообще, он глядел на жизнь как бы со стороны. Она протекала мимо, и Пантелей ино равнодушно, ино с любопытством вглядывался в нее. Но себя Пантелей чувствовал, только когда входил в кузню, раздувал горн и, слыша короткие властные указы отца, бил молотом по изделию, и отзвуки наковальни, шипение вскипающей от металла воды, гарь и окалина – всё это приводило Пантелея в состояние, что он на своем, Богом уготовленном ему, месте. Сейчас он молчаливо ждал решения судьбы и принимал любое решение как волю Божию.

Устинья, стоявшая рядом, знала только одно: она хочет и должна жить с Пантелеем и никакие купцы ей не нужны.

Пара стояла уже два часа, и Лукерья, шурша юбками, кружила вокруг мужа:

– Что ж таперича поделаешь?! Ну ты раскинь умом. Дитя-то наша… По-доброму сотворим…

– По-доброму! – кипел Устин. – А они по-доброму отца позорят!..

Два брата Устиньи подглядывали в приоткрытую дверь за родителями и нашептывали сестре обстановку в доме.

Наконец Лукерья наладила парочку до дому, чтобы не студить дочку.

Весть о случившемся у кузнецов разлетелась по поселению в тот же день. Бабы вдруг спохватились, что в доме нету соли и зачастили к Параскеве в надежде увидеть Устинию. Но девица не выходила из Матронкиной светлицы, а Пантелей работал в кузне. Параскева пошла в лавку и закупила соли у хитрющего татарина из Казани, Гаврилы по-русски. Татарское имя его никто не помнил.

– Сына женила? – спросил Гаврила.

– Женила, – холодно ответила Параскева.

– Вай-вай! Никто свадьбы не слыхал.

– Услышат. Сплетню же услышали!

– Вай-вай!

– Ешо раз вякнешь, в Баево попресси коня ладить…

– Вай-вай… Вай!

После воскресной службы Параскева пошла к батюшке. Он жил неподалеку от храма, во дворе его. Вызвала на крыльцо.

– Я, батюшка, сюды пришла, уж не пеняйте, чтоб народ чего не плел. А то несут чего ни попадя.

– Наслышан!

– Дак вот чё ж! Ну чего я с ними поделаю. Не на улицу же их выкидывать? Чай, не щенки. Но греха меж них не было, батюшка… Не было! Я слежу!

– Ослушаться отца в таком деле – большой грех, Парася!

– Ну, кого ж с имя поделаю! И за что мне такое?

– А почему Сидор в церковь не ходит? Бога не благодарит?! Разве не помог ему Господь?!

– Ну, чего ж я с ним поделаю?! Ему рази укажешь?! Он меня на наковальню положит и молотом прибьет. Лепешку сотворит. Я ж его знаю.

– Ну, ступай! Бог милостив. Глядишь, управимся…

– Ой, батюшка, век буду за вас молиться!

– Ступай! Ступай!

На неделе священник Никодим появился в доме купца Устина. Лукерья расплескала свои юбки по горнице, а Устин же поднялся с лежанки. Он понимал, зачем «приперся поп», и ответ у него был один: «Не прощу! За купца отдавал, за батрака пошла!»

– Занемог? – спросил священник, присаживаясь на табурет рядом с лежанкой.

Устин промолчал.

– Дочка, Устин, у тебя ладная. Вы с Лукерьей хорошо детишек подымаете. И она без греха.

– А ты проверил? – усмехнулся Устин.

– Я поп! – холодно ответил отец Никодим. – Мне по службе положено знать. Богом!

– А ты слушай, отец, слушай! Устинья ить дочь твоя, – встряла Лукерья, вдохновленная похвалой к дочери.

Устин метнул на дородную супругу сердитый взгляд, но промолчал.

– Ты раскинь умом, – продолжил священник. – Ну, проклянешь ты её! На позор выставишь. Кровь-то у неё всё одно твоя. Будут внуки у тебя проклятые, беззаконные… Я ведь венчать не могу их без твоего согласия… Аще 38-е правило Василия Великого гласит: «Отроковицы, без соизволения отца посягшия, блудодействуют». Чуешь, на что ты дочь родную толкаешь?

– Отец! – вдруг истошным гласом крикнула Лукерья, рухнула на колени и повалилась без памяти. Устин вскочил, ошалело глядя на супругу.

– Эй, – крикнул священник. – Кто-нибудь… Воды!

Очнувшись, Лукерья подползла к ногам мужа, обхватила их обеими руками:

– Отец, батюшка, пожалей свою кровушку. Наше чадушко, родное!

Купец, белый от испуга, глядя на обострившееся, враз изменившееся лицо жены, махнул рукою.

– Да делайте вы чего хотите!

– Это что, твоё благословение? – спросил отец Никодим.

– Считай, так, – рявкнул Устин и отвернулся.

Через два дня три воза добра въехали в ворота кузнеца. Наверху первого возка красовалась икона благословения… Ещё за Устиньей отец давал золотишко на постройку дома для молодых и скоток на обзаведение…

Свадьбу гоношили на скорую руку. На венчании не было ни купца, ни кузнеца. Но от церкви свадебный поезд ехал весь в цветах и позолоте, с гиком и песнями. В застолии гуляла вся Чуманка.

Кузнец оценил приданое. По правую руку жениха сидел Сидор с Параскевою, по левую от невесты – Лукерья, красная, как кумач, сродни своей шали, не знающая, то ли плакать ей, то ли радоваться.

Устя была счастлива. Она уверила себя, что умолит, утешит тятеньку. Добрый, покладистый муж сидел рядом с нею, и ей ничего более не надо было…

На другой день застолье не притронулось к еде, пока не вынесли честь невесты. Её вынесли торжественно и с песнею… Злые языки замолкли…

И дробный перестук ложек о чашки убеждал хозяев, что все гости удовлетворены. Кузнец, как ни странно, тоже был удовлетворен. Первенца женил, как положено, и не на ком-нибудь… Обвенчал с купецкой дочерью. Как ни крути, как ни злись Устин-купец, а гонор-то кузнец ему поотшибал. Не задарма он сюда приперся, лаптем щи хлебать… А дом бы он и так молодым выстроил! Серебришко-то старый Сидор всегда умел добывать. Но золотишко приданого расчетливо принял. Чего же добром раскидываться? Глядишь, не хуже купца заживёт…

«Ешо поладим», – думал Сидор, прохаживаясь вокруг свадебного застолья и потчуя гостей. Супротив Парашиного самогону никто не устоит…

Сама Параскева на другой день тоже не сидела за столом. Потускневшая, усталая, она укромно сидела на кухне, пережидая внутреннюю боль и моля Господа, чтобы не опозориться. Она ещё не понимала, что надорвала её жизнь: и дороги, и обустройство, корчевание пашни, стройки и крутой нрав мужа. Не понимала, потому что в крестьянском глазу таких понятий нету, но Параша уже хорошо поняла, что конец её близок. Потому она радовалась невестке, угождавшей ей и свёкру с первых шагов в доме кузнецов. «Добрая будет замена, – спокойно думала она… – Только бы по-Божьи отойти… Соборовал бы меня батюшка… Успел ба…»

Устин глядел свадебный проезд из широкого окна своего терема. Он не вошел в дом дочери и не спрашивал о ней, покуда Устинья не родила первенца, сына и внука Василия. На крестины он одарил всю семью кузнеца и, увидав красное личико внука, крякнул: «Наша порода, Молотова!»

Сидор было раскрыл поперечный свой рот, но Параскева ткнула его в бок, и он послушно закрыл его. Параскева угасала, как отгоревшая свеча, и Сидор уже боялся и дышать на неё…

Умерла Параскева после сговора второго своего сына, Ивана, который женился по указке отца. Привёл в дом высокую, на голову выше себя, молчаливую деваху из старожилов, дочку скорняка, шившего тулупы и полушубки. Не бедную и не богатую… Глянув на Екатерину, Параскева поняла, что всё её на земле окончилось. Она ещё помолилась Параскеве Пятнице, своей небесной покровительнице, чтобы та встретила её там, и тихо отошла…

Старый Сидор не то чтобы воскорбел, но растерялся. Он не понимал, как теперь управлять домом, хозяйством, усадьбой без своей сподручницы, верной, послушной… Он от зари до зари с сынами в кузне, приходил в чистую горницу, где ждал их горшок со щами, пироги, свежеиспеченный хлеб, чистая перемена белья. Скотина всегда накормлена и вся в стойлах и стайках. Сам-то он и не старел вовсе, а как бы подсыхал. Малорослый, но весь скрученный жилами, чуть с горбецом от работы, ходкий, с красными клешнями цепких рук, кудлатый и в бороде и чуприне, он узнаваем издалека. Хохлацкая гордынька часто застила ему прожженные очи, и он первым никому не кланялся. Высоко себе цену подымал. В церковь ходил редко, за что его нет-нет да поминал недобрым словом отец Никодим на проповедях… Сидору нашептывали, но кузнец только отмахивался: «Нехай! Ему за это деньги платят!» Он был занят другими заботами, своей женитьбой. Посватать молодую, дак ей хозяйство поди не к лицу. За нею самой надо бы ухаживать… как за тёлкою. Холить её нарядами да сладостью… Старую брать – хоронить опять тока.

Его заботы разрешила невестка Устиния. Ушлая, решительная, хваткая, она властно отодвинула от управления Екатерину и встала на место большухи. Ключи от амбаров, клетей, лавки и погребов – всё было в её руках. Оно стучала ухватами, ворочала котлами, выкатывала тесто, пекла хлеб и томила щи, наняла батраков и распоряжалась оплатой. Когда Васильку исполнилось семь лет, Утя почитай своим решением начала строительство своего дома и зорко следила за постройкой. Теперь кузня работала бесперебойно, и усадьба кузнеца была окружена телегами, как церковь в праздники… Через год Устинья въехала в свой дом и начала постройку дома для Ивана.

Молчаливая Екатерина шила полушубки и тулупы и во власть не рвалась. Тем более что за годы жизни она не родила Ивану и считала, что права голоса не имеет. Каланча, она и есть каланча… пожарная. Так унижала её въедливая Утя… Как только Иван с супругою угнездились в своем доме, новом, но гораздо меньшем, чем у Ути с Пантелеем, как Устинья родила дочку. Поп окрестил её Надеждою. Надейкой кликали её в семье.

Кузнец процветал. Со сватом Устином они пили самогонку по праздникам, и купец сообщал кузнецу, как чихвостил его поп на воскресной службе.

– Нехай! – отмахивался Сидор, но медвежьи глаза его поблескивали люто…

Его большой печалью оставалась дочь Матрона.

Священник Никодим был вторым попом в маленьком приходе Тамбова. Жил он скромно и нехлопотно. Деток им с матушкой Антониной Господь не давал, а потому отец Никодим и не помышлял о больших переменах в своей судьбе. В доме жила его сестра Домна, здоровенная деваха, басовитая и работящая, но с такими тяжелыми кулаками, которыми она управляла, как кузнец молотом. Оттого женихи как-то не торопились вести её под венец, не гляди, что она и с мужицкой работой справлялась играючи. И когда тамбовский архиерей предложил отцу Никодиму отправиться по реформе к черту в турки, он понял, что его отправляют как бездетного, бесскарбного, и Домна тут же собралась за братом. Польза от сестры большая, считал священник. Маленькая, сухонькая его матушка родила в пути сына, и Домна отогревала мальчонку на своей могучей груди, обмотав его шалью. Нежданную радость окрестили Алексеем. Уже сразу после свадьбы Устинии Молотовой матушка Антонина разрешилась ещё девочкой, которую Домна сама нарекла Евдокией…

Когда священник Никодим прибыл в Чуманку, церковь в поселении уже стояла. И первое время народ мало ходил в храм. Обустраивались, приезжали новые, корчевали пашни, строились. Потом начали рожать, несли деток крестить… Тогда и собрал священник сельский сход, выбрали старосту поселения Афанасия Васильева, мужика положительного, правильного, встретившего многих поселенцев. И как-то все приструнилось, построжало, потекло бережками.

Домна деловито управляла домом, правда, без всякого изящества. Ее дело было таскать кули, косить и поправлять заплоты. Матушка же плела салфеточки, вышивала дорожки и рассказывала деткам сказки, над которыми нередко плакала чувствительная Домна.

Священник, отец Никодим, считал, что Господь хорошо устроил его в жизни. С неслыханными дарами – семья и дети, сестра, которая его обожала, и все, что вокруг него. Большую заботу вызывала у священника только дочка Дуняшка. Она росла слабенькой, в мать, безответная, как детский ангел, все болела, задыхалась. Она и родилась когда, повитуха Марфа сказала: «Синенькая, не жилица!»

– Сама ты не жилица! – замахнулась на неё Домна. – Хорошее дитятко. Ручки, ножки… Всё есть!

Домна с первых минут взяла племянницу под неусыпную опеку, да такую, что священник боялся, как бы дитятко не задохнулось под опекой тетки. Домна спала с нею, отогревая её бескровное тельце своими жаркими, могучими телесами. Она кормила её, ни на минуту не выпускала из виду. Даже привязывала ряднушкой на горбушку, как африканки. Дуняшка выжила, но первое время не понимала, кто её мать… Звала мамою всех подряд: и матушку, и Домну, и даже Матронку, часто забегавшую в поповский дом играть с нею. Матронка, кузнецов последыш, как-то незаметно подрастала.

Старый кузнец, занятый своим промыслом, тяжбами со сватами, свадьбами сыновей, постройками их домов, как-то мало обращал внимание на крутящуюся рядом дочку. Всегда на глазах, всегда на подхвате, она мало доставляла хлопот отцу. Махонькая, остроличенькая, с конопушками на живом, вздернутом носике, совсем незаметная, боль и жалость умершей матери Параскевы, она никогда не жаловалась ни на кого тятеньке и ни о чем не просила, и отец как бы не замечал её…

Однажды, выйдя охолонуться на крыльцо, он увидел, как Утя дала его дочери подзатыльник за то, что девочка не углядела за её дочкой. Матренка молча утерлась и, взяв ведра с коромыслом, пошла за ворота. Сидор понял, что запустил сироту и невестки помыкают ею. Ему стало на мгновение стыдно перед покойной женою.

– Ты бабу свою охолонь, – сердито заметил он сыну. – Ещё раз тронет дочь… – Он погрозил кулаком.

Смышленая Утя угодливо напекла свекру любимых его рыбных расстегаев и перешила из своего старого платья Матронке сарафан… Она умела угождать всем. Надейка перешла из-под матиной опеки в руки Екатерины, которая вылила на ребенка все свои потаенные материнские чувства.

Сидор решил, что его заботы о сироте возымели успех, и забыл о воспитании. Он добивался одного, чтобы его признали первым человеком в Чуманке. А для этого мошна нужна тугая. Мошна, надо сказать, круглилась, не хуже купеческой, народ кланялся, а вот попяра никак его не уважил. Безбожником обозвал и щепкою вроде… Но сельский сход молчал: «Поди поищи такого кузнеца…». Нахлебалися без него. Только пикни, в Баево заковыляешь… А вера, она не убежит. Сегодня веришь, завтра нет и кругалём.

Так и не заметил за этой суетою кузнец Сидор, как утлый остроугольный утенок превратился в ровную, пусть не красавицу, но милую светлую девушку. Как и положено, с румянцем на щеках, светлоглазую и приветливую. Он даже не заметил, что Матрона часто уходит из усадьбы, особенно по воскресеньям, и пропадает подолгу… Заметил это его сват, купец Устин: «Девка-то у тебя пригожая стала. Замуж ей пора, будет ей в церкви-то петь. Чай, не монашка!» – сказал как-то весною на укромной лавочке ему Устин.

– Как в церкви? Кто поёт-то?! – изумился кузнец.

– Ну, будет табе! Ешо не пиши! Я табе чё втолковываю: племяш мой, сынок брата моего, Данило… Давай поженим их!

– За Данилку! Рехнулся?! Они родня, считай… Кто их обвенчает?

– Ну, не по крове же! Подмогнём! – Устин выразительно пошевелил пальцами.

– Она чё… Обсевок? Я ей доброго парня сосватаю!

На следующее воскресенье, оставив в кузне сыновей, Сидор огородами прошел в церковь. Он не был в храме со дней приезда в Чуманку. Церковь была полна народу, и Сидор встал за печкой, чтобы поп, не дай бог, не заметил его. Когда народ крестился, Сидор тоже машинально поднял пальцы на лоб, но они не скрестились в щепоть, а он перекрестился по старинке, двумя пальцами. Приглядевшись, он увидал свою невестку Екатерину, торчавшую каланчою в сторонке от алтаря, старосту, бородатого Афанасия Васильева, супругу Молотову, свою сватью, занявшую собою весь угол перед печкою и, наконец, в самом углу за хоругвями ангела с русой косою, упоенно поющего, рядом с поповским подростом. Это была его дочь Матронка. «И ведь не сказал мне никто, – прослезившись, подумал кузнец. – Приду, выгоню к чертям невесток-то… Сват правду сказал, замуж надо отдавать девку, а то искривит её поп… Ишь как кадилом машет! Чего ему, махай да махай, а серебришко-то вон звякает. А постоял бы у горна ти денёк да помахал бы молотом, поди, рот ба не разевал на кузнеца!»

С этого дня Сидор Карпович, кузнец Чуманского поселения, начал присматривать жениха для своей дочери. Он не желал ей ни богатого, ни бедного мужа, желал работящего. Выбор пал на своих краянских, черниговских хохлов, семьи бондарей. Всё семейство звали Бондарчуками. Все они похожи друг на друга: высокие, черные, як галки, усатенькие и с горбинками на носу. Не богачи, и не бедняки… Самый раз… У бондарей выросло три сына, да девок штуки четыре. А за которого выдать Матренку, старому кузнецу было все одно. Он уже вел переговоры со свахою, как вдруг его неприметная дочка, эта тихоня, сроду не молвившая поперечного слова отцу, твердо заявила:

– Тятенька, я замуж не пойду!

– Когой-то? – не понял кузнец.

– А так, не пойду, и всё. А не по воле будете выдавать, уйду из дома.

– Кудый-то? – опешил Сидор.

– А куда глаза глядят. В монастырь пойду… Пешком…

Небо прохудилось над головою старого кузнеца. Он ни на минуту никогда не пожалел, что оставил родовое гнездо, сады хохландии и пришел сюда, к черту в турки. Вроде устроился – куды с добром, корни пустил. Три дома в усадьбе. Скота три табунка алтайцы пасут, а семья-то прохудилася… Пантелей своей волей женился, Ванька бездетную взял, и эта сопля… Ей и разговаривать-то не велено… А тоже!..

Гром грянул нешуточный. Тут ещё встрял завистливый Иван и навёл тень на плетень. Мол, Утя нашептала: не то золовки у бондарей съедят Матронку. Утя ни за что ни про что получила такую трепку, что убежала от грозы к купцам.

– Не я это… Я слова не говорила, – оправдывалась она.

Бесплодная Екатерина, которой тоже досталось под раздачу, наконец навела свекра на ум… Мол, она из церкви не вылазит и это дело попа Никодима.

Кузнеца как ошпарило. «Зарежу!..» – подумал он.

В воскресенье, после обеда, кузнец напялил на себя старенький тулупчик, в котором ещё пришел в Чуманку, сунул фамильную финку за пазуху и потопал по лоснившейся от солнца снежной колее к ненавистному попу.

Священник Никодим сразу понял, почему бугрится пазуха у незваного гостя.

– Убивай! Чего ж… Коли пришел!

– А ты думал жись всю мною помыкать! Утю мне поселил, таперь дочь похищаешь!

– Чем тебе Утя плоха?! Параскеву с лихвой заменила. А дочка твоя – голубица! Не неволь её!

Кузнец ярился, но чуял, что не в силах замахнуться на попа.

– Пусть живет как знает. Рядом с тобою. Она и из-под твоей воли не выйдет. И дому поможет. И молитвенница будет твоя. Ты ведь за неё сроду свечки не поставил, а она за тебя как молится! Все глаза выплакала за тятеньку…

Священник повернулся и пошел в церковь. «Ага, испужался», – натужно подумал кузнец, но эта мысль не утешила его…

Вернувшись домой, Сидор укорил дочь:

– А мать-то чего скажет?

– Она мне и сказала.

– Чего?!

– Тятенька, построй мне флигелек в конце огорода… За банькой. Я там сама жить буду и за тобой ходить. Мне так мама сказала.

– Кода?! Брешешь чего ни попадя!

– Во сне. Правда, правда…

Поразмыслив, глава семейства велел Устинье начать постройку домика для Матронки. Утя, не чаявшая, как угодить свекру, все же сунула свой утиный нос в расстройство свадьбы свояченицы: Матрона была ей нужна в усадьбе. Да и приданое было жалко вывозить со двора… Все ж она была хозяйкою в усадьбе Савиновых, и теперь Утя со всей энергией взялась за дело. Весною, к самой пахоте, домик стоял. «Прям светлица»! – вздохнула Екатерина.

Домик был в одну комнату, с печечкой, с сенцами и высоким чердачком.

«Ты сроду была дура, Параша», – подумал в небо Сидор жене-покойнице. Замуж-то чести боле идти…

– Вот и славно, – украшая светлицу, сказала отповедью в мысль свекру Устинья. – Будешь сама себе хозяйка! А то бы золовки обглодали тебя. Они хохлы, знаешь какие злые, а хохлуши – и не приведи господь.

Невестки набросали по светлице салфеток кружевных, дорожек вышитых, повесили выбитые узором занавесочки, и Матронка после службы церковной входила в свою светлицу, как в садик…

Сидор ни разу не вошел в жилище дочери. Его жлоба мучила, что в его семье опять все вышло по попову слову… «Вот ведь оглобля ты окаянная, – сопел про себя кузнец. – Образина ты тамбовская… Погоди у меня… Я ешо табе добуду…»

Священник утречком, после Духова дня, вышел во дворик своего домика. Семик стоял горячий. Давно не было дождей, и зелень поднывала, уже входила в колос пшеница и набирала цвет гречиха, и оттуда, с полей, доносилось сладковатым, зреющим, набиравшим силу! В округе кричали петухи, дрались ласточки, оберегая своих птенцов от непрошеных гостей. Ещё чуть-чуть отдавало если не прохладой, то тенью прошедшей ночи, но к обеду всё затихнет, утомится и даже пчелы перестанут жужжать. Священник Никодим любил изредка взобраться на пригорок за церковью, оглядеть поселение, как своё владение.

В сущности, оно и было так. Когда он прибыл из Тамбова, церковь уже стояла. Но в алтаре была всего одна икона и антиминса не было. Так что, можно сказать, служение в Чуманке Господу Богу начал он, протоиерей Никодим. Он и крестил, и венчал, и отпевал поселенцев, и учил их жить, и правил молебны по домам. Все они были в его власти. Вначале было трудно. Народ прибывал со всех концов России. Каждый со своим укладом, пониманием жизни своим… Говор и тот отличался. У всех были разные попы, и проповеди их рознились. Сживались туговато, гуртовались вначале по своим, «краянским». Да ещё местная старожилая поросль налетала на неокрепшее селение, желая утвердить над ним свой верх. Бывало, что поджоги были. Приходилось выставлять дозор…

Со своего пригорка отец Никодим хорошо видел всё поселение, уже окрепшее, наростившее амбары и стайки, загоны и гумно. Уже припекало, и народ ховался в тень. Изредка заспавшиеся бабы шли с коромыслами, да подрост гнал поить скот на речку. Из ворот кузнеца выгнали дойных коров. Их гнал Василько, Сидоров внук, смуглый подросток, ерепенистый жиганенок с ярыми, в мать, только синими, глазами, известный всей округе драчун и задира. На прошлой неделе приходили старожилы, после того как Васька с ватагой налетел и разогнал их загоны со скотом, как бы в отместку за прошлые обиды. На сельском сходе об этом говорил староста Афанасий, привычно пенял и поп… Но кто ж будет связываться с кузнецами… Тут правда дорого обойдется. У Сидора всё поселение в кулаке…

Вон он вышел в своей широкополой соломенной шляпе, из-под которой пузырятся седые локоны до плеч, желтая косоворотка из ряднушки подпоясана пояском со стебками, шитые ещё поди Параскевой-покойницей. Бодро пружинит короткими кривоватыми ногами. Пошел к свату под навес его холодные наливки пить. «Ну клещ, – подумал священник. – Чистый клещ».

К кузнецу на полусогнутых подлетел Акинфий и поплелся за ним, виляя, как собака хвостом, костистым своим задом.

Акинфия Сосункова привёл в поселение под ружьем урядник, сдал его старосте и тем поставил на прокорм поселению. Он был ссыльным, трепался, что политическим, а когда его вусмерть избили мужики из старожильческого поселения, где он кормился, тогда Акинфий признался, что нечистый дёрнул его обобрать саратовского, как он выразился, мироеда, за что его и погнали в ссылку. Мужики избили его за то, что он вздумал прочитать им лекцию о том, что Бога нету и его придумали тираны, чтобы угнетать их, мужиков. Этой премудрости он нахватался на этапах, где он шел с политическими евреями, и время от времени пытался блеснуть своими откровениями среди дремучего народа…

Сам Акинфий грамоту, как ни странно, разумел, читал бегло и писал сносно, чем соблазнял иногда отца Никодима мыслею: не принять ли этого битого мужика учителем в приходскую школу. Но, вспомнив, что этот высокий, прямой, как жердь, получахоточный жердина с кадыком на шее и громадным пупырчатым носом, безбожник, оставлял эту мысль. Школу отца Никодима обязали открыть, но в неё почти никто не ходил. Крестьянские парнишки неусидчивые и быстро охладевали к учению, а девок вообще не выпускали со двора: их дело – прясть да ткать, да женихов выглядывать. По такому случаю приходской священник решил, что основы веры он и без того преподает приходу службою да проповедью, а потому пока нанимать этого костлявого, жалкого «политического» резону нету. Его и слушать никто не станет…

И все же какая-то тревога подымалась в сердце приходского батюшки. Этот «политический» при крайней худобе своей и чахоточности был крайне прожорлив. Его кормили поочередно на поселении, и бабы жаловались, что накормить его было невозможно: «что боров жреть…» Утя, которая везде совала утиный свой нос, определила, что его червяк жреть изнутря и его кормить нельзя. Оголодает, мол, сам вылезет. Поэтому она кормила Акинфия вприглядку. Сала не давала, хлеба – и того мерила. Потому несостоявшийся учителишка, как его кликали на селе, обходил хозяек усадьбы. Матрона, правда, добра, но она сама живет во дворе как нахлебница. И вот стал замечать священник, что Акинфий часто захаживает к сестрице его, Домне, и та, дура, таскает из дому продукты, кормя его вне очереди, а главное, умильно слушает, подперев кулачищем щеку.

Его предчувствия подогрела матушка Антонина:

– Как бы, батюшка, греха не случилось. Ныне захожу в сарайчик, а Домна-то кормит его, оглоеда, и гладит, гладит по спине, а он жрет, как конь… Слышь, батюшка, как конь!

– Чё же, это наша обязанность – ссыльных кормить. Невелико тягло!

– Дак не наша очередь-то.

– Церковь обязана каждого принять и накормить. В любое время суток.

Отец Никодим кинул на супругу недовольный взгляд и на всякий случай заглянул в сарайчик. Уже изрядно припекло, когда священник спустился с пригорка. В церкви было прохладно. Священник поправил крест и хоругви. Во дворе цвели фиалки, посаженные матушкой и ещё какие-то трогательные, девичьи цветочки. Явно их садила Дуняшка. Сторож Тарасий, старый бобыль, так и состарившийся в церкви, стороживший церковь за пропитание и обноски, которые приносили ему прихожане, дремал в теньке у своей сторожки под яблонькой и не проснулся, когда настоятель прошел мимо него.

Во дворе дома уже хлопотала Домна. Она вынесла из горницы перину, выхлопала ее, вспушила и вынесла во двор Дуняшку. Девушке становилось хуже, и местный лекарь прописал ей воздух. Дуняшка сопротивлялась в тисках тетки, пищала: «Я сама!»

– Сама, сама… Вот ложись сама… Вот так. Подушечка табе. Ножки укрою.

– Ну, жарко же!

– Жар костей не ломит!

Матушка открывала птичник. В дощатую загородку вышли куры и индюки, чем очень гордился хозяин. Он считал своим долгом быть впереди прихожан и просвещать их своим примером. А потому выписывал диковинных для поселения домашних животных и птиц. А также из Питера недавно пришли молотилка и маслобойка. Когда Домна впервые увидела индюшку, то закрестилась: «Свят, свят… Чертова ить птица!»

– Зато вкусная! – ответил батюшка.

Этих индюшек любит гонять Алёша, первенец четы Лапыгиных. Алёша сызмала рос крепеньким, кругленьким, розовощеким, что наливное яблочко. Кушает хорошо. Мальчик смышленый. С пяти лет он послушный помощник отцу. Громко, четко, с выражением читает в церкви Апостола и гласы. Бабенки умильно утирают слезы. Сейчас он погнал индюшку, и Домна прикрикнула на племянника. Куры всполошилися, и загоготали гуси. С утра раннего Тарасий выгнал в стадо корову Майку и четырех овечек. Весь этот домашний гвалт внушал священнику чувство надежности. И он кормится от трудов своих, как всякий поселенец этого края.

К обеду пришел сельский староста Афанасий. От борща степенно отказался, а чайку под яблонькой попил с крыжовниковым вареньем. За столом ухаживала Домна.

– Чай, сестра варила вареньице? – спросил.

– Сестрица!

– Знатное варенье. А что, будем ли сход на неделе собирать?!

– А какая надобность? Да и покосы на носу. Не время болтать-то…

– Акинфия бы надо выпороть, – глядя на Домну, погладил бороду Афанасий. – Опять против Бога воду мутит.

Домна, услышав разговор, вспыхнула и побежала разгонять индюков… Афанасий вопросительно поднял бороду ей вслед. Поп махнул рукою: мол, пустое всё.

– Васько, коваля внучок, опять разыгрался. Надысь приезжали старожилы, жаловались: Васько-то их бондарева мальчишку встретил и в речке едва не утопил. Насилу отбили…

– Это которого бондаря-то?

– Дак Грешневикова, который с краю третий дом.

– Это который у Силантьевны козла увел?

– Он самый.

– Ну дак чего же?! Поделом вору и мука! Оно, конечно, Ваську бы не грех приструнить, дак… Как он подрос, в Чуманке и потише стало.

– Потише! Потише!

– Опять же бондарей полно, а кузнец один!

– Кузнец один!

– На том и порешили. Сход собирать после зажинок. Амбары засыпем, браги наварим, тогда и поговорим…

Староста встал изо стола и раскланялся. В это время Матренка, кузнецова дочь, забежала проведать Дуняшку. Девицы радостно защебетали под навесом.

После смерти матери Матронка совсем отчуждилась от семьи. Невестки без конца делили что-нибудь, ругались из-за Надейки, делили кухни. Братья в семью не лезли. Им хватало кузни. Отец все чаще уходил со двора к сватам… Но когда Матрона попыталась упрашивать его, чтобы он отпустил её хотя бы на богомолье, отказ был решительный: – А меня кто покоить будет? Ро́стил-ро́стил и отдай готовенькую дармоедам! Вон у тебя есть угол – и молися. Кого хошь зови к себе… Собирай вороньё. А из дому тебе нету моего слова! Отца бросать. Поди не собака. Бог, он, сказывают, везде есть… Старик едва не заплакал на этих своих словах…

Чуманка подросла, как-то сливалась двор ко двору. Стирались наречия, оканье, аканье. Молодняк вообще говорил одинаково. Но от старожилов всё же отличались. Садились глубоко, коренились густо. Пришельцев принимали на сходах и всё больше просеивали. Бондарей уже не брали, отсылали вверх по Чуманке. Осенью пришел сапожник Яков. Сапожника взяли. Оно хоть и многие шили сами себе и деткам типа чуней, но все на абы как. Без красоты. За форсом ездили на ярмарки в Баево. Это накладно…

Старый кузнец на сходки ходил. Подсохший, почерневший от угара, он въедливо следил, чтобы в поселение не просочились кузнецы. Его не любили, но считались с ним. И то сказать, зачем в селе в одну почитай сторону два или более кузнеца. А Сидор своё дело знает…

Не ладил он по-прежнему только с отцом Никодимом. Но священник на сходах кузнеца не трогал. Пусть он сам в церковь не ходок, но семейство его служб не пропускает. Шествует чинным рядом. Впереди Иван с Екатериной, чуть поодаль Пантелей с Устиньей, сзади бежал жеребчиком Василий и кокетливо куталась в материнские шали Надейка. В церкви Устинья всё же норовила впереди невестки встать. Тут уж Екатерина уступала. Ей, каланче, где ни встань, её отовсюду видать. Василько, повертевшись перед глазами священника, тихонько пробирался к двери и заваливался на просторе под какую-нибудь телегу и дрых до креста. Потом смиренно целовал крест, дергал за косу Надейку и шел обедать с семейством. Устинья, стоявшая всегда впереди всех, была уверена, что её сынок стоит где-нибудь у печи, и скромно крестит себе лоб. Священник из оконца алтаря видел отрока под телегою, но молчал, дабы не расстраивать всё семейство. Он, тамбовский поп, сын попа и внук попа, и правнук с самых изначальных времён много повидал уже на земле и хорошо понимал, что правда сего часа может стать неправдой жизни. Отрока ничему на научишь, и пути его только Господу ведомы…

Уже после службы священник заметил, что с утра не видел Домну. Матушка на его вопрос только пожала сухонькими плечиками. Мол, мне делать боле нечего как за твоими сестрами смотреть. Матушка с сестрою не любили друг друга. Дуняшка, матрас которой не вынесли под навес, была ещё в горнице. Она было открыла рот, но тут же закрыла его, из чего священник понял, что дочь что-то ведает. Но он не стал отягощать её невинную душу расспросами. «Всё одно найдется, – подумал он о сестре. – Никуда не денется».

Утро было солнечное, благоухающее, кричали петухи, покрывая неистовый птичий гомон, пахло зреющими садочками, в небе парил ястреб, норовя снизиться над птичником. Отец Никодим вздохнул и благословил подавать обед. Ждал долго, потом выяснил, что обеда нету, что Домна как ушла с утра, так её никто и не видел. Матушка с Дуняшкой едва вздули самовар и сварили яйца. Хлеб брали с канона, потому что выяснилось, что Домна с вечера и не заводила тесто! Без сестры оказалось, как без рук. Но худшие подозрения отца Никодима оправдались после обеда. Уже солнышко взошло в зенит, когда у ворот Лапыгиных простучала бричка. Из нее, едва не перевернув бричку, вылезла Домна в атласной шали с кистями, которую она надевала только по праздникам. За нею, трепыхаясь и дергаясь, скакнул кузнечиком Акинфий. Всё семейство, обомлев, выстроилось у ворот. Домна повалилась в ноги брату, как сноп.

– Батюшка, прости! И благослови! Мы обвенчались!

Отец Никодим потерял дар речи. Семейство Лапыгиных молча глядело на молодых. Домна что-то мычала внизу у земли, а Акинфий бился в конвульсиях. Его кадык прыгал по пятнистой щеке, как челнок.

Священник наконец очнулся:

– Вон! – закричал он. – Чтоб духу вашего тут не было!

Акинфий опрометью метнулся к воротам.

– Братец, батюшка, – утробно выдавила Домна. – Нас священник венчал из Нижней Чуманки. Отец Африкан…

– Какой Африкан? Да он расстрига! А я тебе давал благословение на брак?

– Батюшка, дак ты ба нипочем не дал… А я ж живой человек!

– На глаза мне не показывайся!

Молодых приютила сердобольная Матронка, а сама ушла к отцу ночевать.

Акинфий, оставшись наедине с Домною, с громадою жаркого розового тела, перепугался вусмерть, сделал жалкую попытку взобраться на нее. Чего-то поелозил и позорно сбежал из избушки через темную калитку огорода, пропускающую Матроне богомольцев. Неопытная Домна решила, что её богоданный сотворил что ему положено и она теперь замужняя женщина.

На другой день отец Никодим заложил бричку, поставил на задники два сундука с дарами и отправился к архиерею. В епархии его рассказ был встречен с пониманием. Дары тоже пришлись по вкусу. Секретарь поднял дела Акинфия. Оказалось, что это выкрест, мелкий мошенник, до крещения – Мося Зусман. Кроме воровства и обмана имеет двух венчаных жён и внебрачного сына.

Отец Никодим тут же написал прошение об аннулировании брака. Оно было незамедлительно подписано, и Домна вновь стала девицей, мещанкой, проживавшей на попечении брата.

Два дня Домна ждала своего благоверного и потом огородчиками и задворками пробралась в дом к брату. Отец Никодим прочитал ей указ архиерея о расторжении брака с Акинфием и снятии венцов и его весь послужной список. Два дня Домна пролежала под навесом вместо Дуняшки в молчаливых стенаниях и слезах, а на третий день, к радости оголодавшего семейства, встала и стала служить брату и его семье. В эти два дня она отреклась от всех попыток в жизни устроить себе семью. И жить только для Бога и брата, выхаживая больную племянницу.

Жизнь попова двора потекла, как и ранее, не сбиваясь и не баламутя. С румяной зарею отец Никодим уже стоял в своем молитвенном закутке на утренних правилах, иной раз взглядывая на желтеющие поля пшеницы, и вдыхал медовый дух росных лугов, строго охраняемых хозяевами до покосов. Дочитав отпуст, батюшка проходил через горницу во двор и целовал сухонький уже, прорезанный тонкой паутиной морщин лоб матушки Антонины, удивляясь всякий раз тому, как невесомо тихо, словно не касаясь пола, она подходила к нему. Осмотрел издали церковь, которую сторож Тарасий всенепременно белил, и запах побелки отдавал миром и казался так же вкусен, как и запах полей. Петухи кричали реже, но с подсыхающих лугов возвращались пчелы. В дальнем курятнике квохтали несушки, стало быть, толстый прохвост рыжий котяра укараулил добычу. Но к курятнику уже несся сынок Алексий, а за ним с яростным лаем летел кудлатый приблудень кобелек Тошка. Домна уже вынула из печи и утренний хлеб, и желтоватые от яиц пироги, пряженные горохом и молодою репой и, сунув на остаток жару в печь горшок с пшеничной кашей на молоке, пошла под навес взбивать перину для племянницы…

Всё шло своим чередом, и в этих каждодневных трудах и заботах зиждилось тихое счастье, которое поп Никодим и называл благодатью.

Сельский староста Афанасий Васильев считал своей обязанностью время от времени посещать своих, как он думал, поселенцев. За год он обходил каждый двор и знал, что делается в этом или другом доме. Откуда прибыли и какие обычаи соблюдают. Афанасий знал всё о селении, кто чем живёт. И тайны все ему были ведомы. Не хуже, чем попу Никодиму. Больше всего староста не любил заходить к кузнецу. И не потому, что его плохо принимали в усадьбе. Нет, старый Сидор чин соблюдал. Гостю честь и место. Со старым кузнецом держаться приходилось строго. Все одно что в сюртуке парадном. Воли не было в словах и в движении. Как перед архиереем… И все ж пришлось зайти. Не то заметит, тогда езжай за каждой мелочью в Баево. Не гляди, что староста…

Семья ковалей обедала, когда староста вошел в их дом.

– Хлеб да соль! – поприветствовал гость.

– Ем, да свой! – ответил хозяин.

Он приподнял на гостя лохматые белые брови, из-под которых блеснули две серебристые молнии недоверчивого взгляда.

Устинья тут же метнулась за ложкой и принесла из горницы покупной стул для гостя. Принимать гостя должна по старшинству жена старшего сына. Оборотистая Утя во всём опережала каланчу. Однако семья сидела строго по чину. В ведерный котел с горячими щами первым опускал свою расписную ложку глава семейства Сидор Карпович, за ним Пантелей Сидорович, Иван. А там уж Матронка с Екатериной, как правило, враз ныряли в котел. При госте Устинья чин соблюла, дети хлебали последними.

Афанасий заметил, что щи наваристы, с добрыми сгустками жира. Петровки ещё не начались и в большой тарели благоухала свининка. Галушки ели с топленым маслом, под кашу сама Екатерина принесла бутыль наливки из погреба и подала гостю вместо взвара в расписном, покрытом лаком ковше. В доме есть и кованый, тонкого серебра, старинный ковш, но его берегли для городского гостя. Какого, старик Сидор даже и не понимал, но большого. Сильно большого.

– Хороша наливка! – похвалил наконец гость. – И щи больно хозяйские…

– Что ж… – промычал кузнец на похвалу.

Невестки раскрыли уши. Утя принесла рыбный пирог. Его ломали как хлеб. Екатерина, не выдержав, принесла пироги с кашей и рубленым мясом. Всё было пышно, румяно, аппетитно…

– Чего там, в Чуманке? – наконец спросил хозяин. – Живет народ-то?!

– Дак живет, – уклончиво ответил староста. – Чужаки ещё все друг дружке. И воли много. Рассупонился народишко. Во всякой хате неустройства свои…

– Чего ж?

– Да и того ж! Жениться стали своей волей. Каждый сопляк норовит по себе ухватить… С родительми не спрашиваясь.

– Земли тут много. И воли много, – засопел, уминая пирог с мясом и запивая его наливкою, хозяин.

– Во-во! Давно ли сидели всякий во своем клочке-то. Жались, как черти в бочке, и не вякали… Абы как прожить, – подхватил гость. Тут он заметил, как заиграли глаза Василья – сынка Пантелея. И были они такие же ярые, жгучие, как у Ути. «В мать ить пошел», – мелькнуло у него в голове. – А здеся все князья! Друг дружки перепрыгивают, чтоб власть свою показать… Волю-то.

– Пороть надо… На сходе.

– Да, надо бы! А ты поди попробуй! Ночью вилами подденут за ребра. Такой народ разбойничий… Гулящий народ-то осел…

В это время в открытую дверь послышался посвист кнута, и в окно на миг староста увидел, как пролетела на своём красавце, литом арапистом скакуне, алтайка Зинка. Василий дернулся, но дед поднял брови и внук сел на место.

– Приструнить надо! – вздохнул Афанасий. – Волю попробуют – всё… Ничем не остановишь.

– Нет-нет! – подтвердил Сидор и недобро глянул на внука. – Бешаными становятся!

– Струнить надо! Пороть на сходу…

Василий побелел и опустил глаза. Скулы его подрагивали…

Когда Афанасий уходил, кузнец едва привстал из-за стола. Сыновья его встали, а невестки проводили до ворот. Он заметил, что Матренка была печальна. Она было собралась проводить гостя до церкви, но кузнец сердитым взглядом также остановил дочь. Тогда Матрона у ворот с поклоном подала гостю длинный и широкий убрус, вышитый петухами и розами…

Обойдя усадьбу кузнеца, староста Афанасий увидел за её огородом в широком проулке Василия. Гибкий, увертливый, он ловил узды скакуна алтайки Зинки, которая гарцевала вокруг парнишки. «Воно как, – подумал Афанасий, – народ-то не зря болтает. Ну, да яблоко от яблони недалеко падает…»

Василию Савинову, первенцу Пантелея и внуку Сидора, шел семнадцатый годок. Он рос задиристым, жиганистым, обличьем сшибал на материнскую родову: и глазами, и смуглостью, и норов взял молотовский, вперемежку с дедовым… С малых лет он задирал старожилов, мстя им за первые годы войны. Он знал о ней из рассказов первопоселенцев. А как подрос, стал грозою уже притерпевшихся к новым соседям старожилов.

Но сейчас Афанасий думал не о воинственности Василия и даже не о нем. Глядя на вольное обращение со зрелой женщиной хлопца, он думал о том, как меняется молодняк, как выходит он из-под родительского дозволения. Своим усмотрением жениться хотят… Это когда ж так было?! Что ж с народом будет, коли так дело дальше пойдет?! Видать, старики, которые уставы своей земли помнили, они уж успокоились на новом погосте, а молодые уставы не знают и свою волю творят… Об этом Афанасий поделился со своим другом, отцом Никодимом.

– Это не только у нас! Старожилы тоже портятся, – махнул рукой священник. – Староверы – и те стонут. У них молодняк курить начал.

– Ой!

– Вот те и ой! У нас ещё слава богу. Васька, правда, Савинов… С алтайкой скрутился.

– С Зинкой, что ль? Видал я их.

– Ну, тут дива-то нету. Зинка – баба яркая. В самом соку… Они ж как ветер, алтайцы. А он, сам понимаешь. Дурень-дурнем. Бьет оттуда-то в голову… Подай ему бабу, и всё. А она играет с им, как кошка с мышкою. Намедни пришел ко мне… «Обвенчай», – говорит! Я ему: «А кузнец-то как?! Как я вас обвенчаю без родительского благословения. Да крещеная ли она? Я её не крестил».

– Ой, боже ж ты мой!

– А он: «Окрести!»

– О, Господи!

– Да вишь как его распарило! Горит весь в жару. Не иначе как присушила!

– Ой, боже ж ты мой!

– Я ему говорю: «Разишь так женятся?!». А он ничего не слышит, не понимает!

– По роду это… Мать-то его, Устинья, помнишь, как замуж выходила? То-то! В кровь пошло!

Оба поселянина встали у ворот церкви, глядя на конец селения, где чуть поодаль его темным хвостом виднелись юрты. Там живут алтайцы – неведомый русичам народ. Вроде бы и не буряты, которых пришельцы видели в изобилии, проходя по Сибири, а узкоглазые, и не якуты с их желтоватой кожей, и не китайцы… Сами алтайцы о своем происхождении молчали, а жили, как ветер, кочуя по Алтаю, распевая свои тягучие, понятные только им песни. Во что и в кого этот народ верует, никто так и не понял. Алтайцы при расспросах делали вид, что они не понимают языка. А поскольку все алтайцы были для русичей на одно лицо, то соседи не всегда поначалу были уверены, что утром видят тех же кочевников, что и вечером… И только одна алтайка, красивая, сухощавая, со жгучим взором и соляными бровями, скакавшая на своем скакуне ловчее любого мужика по селам, именно она стала знаком оседлости нынешних алтайцев. Кто её назвал Зинкою, никому не ведомо, также очень смутен вопрос о её крещении, но знала её вся Чуманка.

Сидор сам послал Василия в юрты заказать красивый кнут для себя. Очень хотелось ему пройтись по селу с кнутом у пояса… Василий пошел. Он и раньше видел алтайку, много раз пролетавшую на коне по селению, и не замечал её… А когда алтайка вышла, откинув полог, из своей юрты, глянула на него из-под писаных бровей черными прорезными глазами, Василий пропал. Да и долго ли загореться хлопчику в шестнадцать лет? Зинка постарше Василия будет лет на пятнадцать. Баба знает своё дело. Говорила она с мальчиком, поигрывая расшитым кнутиком, и её высокая шалька, расцвеченная отборным бисером, казалось, мерцала в непроглядном омуте её глаз…

Старый кузнец долго ворчал, что алтайка завысила цену, а сын согласился на нее. Но отец не заметил, что перед ним стоял уже другой хлопец, и не его сын, а раб азиатки… Недаром Устинья предупреждала сына: «Не связывайся с азиатками… Не гляди на них никогда. Они нехорошие… Нечистым делом занимаются! Сгинешь ни за грош…»

С той поры Василия, как магнитом, тянуло к алтайским юртам. И кнут Василий принял из рук азиатки. Красивый, как змея. Ожег ладони. Кузнецу сильно понравился этот кнут. Он даже стеганул им Василия:

– Смотри мне! Убью… если что!

«Поздновато, тятенька», – подумал, сморщившись от удара, Василий.

Жаркая была любовь юного хлопчика с вольной алтайкой. Как только пролетала алтайка на своем скакуне, бешеными скачками билось его сердце. Встречались они в баньке глухого бобыля Анисима или уходили в луга на то самое место, не ведая того, на каком когда-то встречались Устинья с Пантелеем. Устинья, выследившая сына с присухой, пришла в ужас. Ей не надо было гадать, в кого пошел её первенец. Грех её молодой вольности пошел по роду, в кровь и судьбу родовую вошел. Ночь Устинья не спала. Утром так гремела чугунками, что собаки взъярились. Пантелей встал, вышел из горницы, почесывая себе бок. Сонный, лохматый, тощий…

– Ну, что я в нем нашла?! Ведь супротив тятеньки ходила! Опять же как жить-то без него было?

Она, намудохавшись за день, ляжет к нему под бок и – как домой пришла. Дрыхнет без задних ног. А как-то они со свекром заночевали в Баево, дак ночь в овчинку показалась Уте без мужа! Промаялась ночку… Незнамо как… Утром ногу ошпарила кипятком. Нет, без Пантелея она бы не прожила… Нешто и Васька так?! Нет, какая из алтайки невестка? Ветер шальной! Она и хлеба не спечёт. Тока лепешки в золе…

«Убить её, что ли… – с досадой подумала Устинья, заглядывая в кладовушку, где летом спал сын. Постель была не разобрана с вечера… – Ноги переломаю. Обоим!»

Утром, накормив семью и отправив мужиков в кузню, Устинья пошла к попу. Отец Никодим только что отчитал у аналоя свои утренние правила, вышел на паперть и говорил сторожу Тарасию, чтобы тот перебрал алтарный угол, не то тянет сыростью оттуда. Недовольный Тарасий, который перебирал этот угол ещё осенью, отвечал ему, что надо крышу латать хоша бы дранкой… А на лес денег нету. Разговор был пустой, потому что и на угол денег не было…

До того у него был опять Василий с алтайкой. Зинка так и не сошла с коня, гарцевала на коне у ворот, а Василий встал перед священником. Отец Никодим вгляделся в синие слепые глаза мальчишки, ещё смуглое красивое лицо с нервно подрагивающими скулами и с печалью подумал, что сейчас с этим зеленоротым разговаривать пользы не будет. Он не слышит и не видит никого. Скорее всего, находится под действием какой-нибудь местной магии. Он уже много раз от старожилов слышал, как молодые, неоперенные петушки попадали в магические сети опытных местных ведьм. И не только алтаек, в Сибири полно шаманья среди татарок, киргизок, буряток… Слышал он, что и имения теряли… Василий, по местным меркам, завидный жених. Отец зажиточный. Васька прямой его наследник. Но не только корысть руководит зрелой бабой. Отец Никодим это явственно видел… Оба они были одного бешенства в крови. Оба безумные и схлестанулись.

Отец Никодим говорил четко и внятно. За свою долгую службу и отцову практику он много видел одержимых. Он говорил Василию, что невеста вряд ли крещеная и что нет благословения родителей. Закончил фразой, что он их не обвенчает…

Василий дернулся, заносчиво, с вызовом глянул на попа, но пошел неверно, как пьяный…

«Охомутала парня ведьма», – печально подумал священник. Как замутил, загадил страстями нечистый естественную тягу полов друг к другу, которую вложил Господь в человека для восполнения рода. В другое время он бы сказал «яблоко от яблони…», но ить старый кузнец с покойной Параскевой жили в честном супружестве. Пусть Сидор и в церковь не ходит, но десятину дает, и ничего такого отец Никодим о нем сроду не слыхивал. Устинья, правда, волей своей замуж пошла, но супружество хранит чисто. У всех на виду. Вот что значит родительское благословение-то. Но ничего, Устинья выправилась и Васька отойдет от этой шалавы. Только когда?..

Священник вздохнул, увидав изможденную болезнью дочку под навесом. «За что чадо мое страдает, Господи?! Укажи мне, чтобы исправил я грехи своя!»

Домна приняла у брата благословение.

– Не ест девка, – на слезах пожаловалась она. – Ей бы алой этот, потолще, старый, году третьего, с медком. Да где ж его возьмешь? У Матронки Савиновой есть, да молодой. По первому году ешо…

Домна обкладывала любимицу запаренными травами, остатки кинула в птичник.

Священник подошел к дочери.

– Дунюшка, почему не кушаешь? – ласково начал он. – Нехорошо! Надо кушать! Хочешь, я тебя покормлю? – Он взял ложку с тарелкою. – Сказку, хочешь, расскажу?

– Ну, папенька, я же уже взрослая!

– Взрослая, взрослая! А не кушаешь, как маленькая. Корми тебя, как в детстве.

– А ты не корми!

– Ох-о-о! – услышали они гаркающий возглас над головами.

Домна стояла, подперев бока кулачищами, расплывшееся лицо её выражало несказанное удовольствие.

– Бравенький-то чё! Прям куды с добром! Жаних! Прямо на Пасху Христову!

В воротах двора появился Акинфий. Он шел, вихляя, по обычаю, всем своим плоским, каким-то трехгранным задком и с отчаянным страхом встал бочком к своей несостоявшейся супруге. Лицо его было синюшно-багровым от кровоподтёков, глаза заплыли опухолью. Священник знал, в чем дело. Акинфий увидал намедни Домну, шествующую в баню с веником и шайкой. И шлея под хвост! Все ж венчались, он тут же заглянул в тусклое, запотевшее оконце, узрел что-то розовое, светящееся, наливное, что он испугался в свою очередную первую брачную ночь. Тут же разделся и вошел в баню. Домна как раз стояла с ковшом кипятка, чтобы запарить веник. Что долетело до несчастного, то прокатилось по щеке и шее и от шайки, которой могучая Домна саданула благоверного, у него полетели искры из глаз. Отец Никодим сам видел, как с визгом и воем вылетел голый Акинфий из бани, а за ним его немудреное бельишко. Он удовлетворенно хмыкнул тогда и ушел в дом.

Сейчас Акинфий сухими костяшками пальцев одергивал косоворотку, которая висела на нем, как на колу, ибо была явно с чужого плеча, и нервно приглаживал клочковато пенившуюся шевелюру.

Отец Никодим погладил бороду.

– Пришел! – визганул Акинфий и с опаской отошел подале от Домны.

– Вижу, – вздохнул священник.

Он очень не желал этого разговора. Но на днях его вызывали в епархию, и архиерей потребовал открывать приходскую школу. Мол, против государева указу идешь. «А учителей-то нету. У меня во всем селе один сосланный грамоте обучен». «Ничего, – сказал архиерей. – Всю Россию каторжники обучают. Аз-буки научат и будет с них…»

– Акинфушка, – стараясь не глядеть на побитое лицо кандальника, ласково начал отец Никодим. – Ты чего там на неделе у старухи Силантьевой читал? Стишки какие-то.

– Пушкина читал, Александра.

– А чего ты читал?

– Сказку про попа и Балду…

Отец Никодим помолчал.

– А других стишков ты не знаешь?

– Знаю. Я много чего знаю, – хвастливо хмыкнул Акинфий. И язвительно глянул на попа.

– А ты кушать хочешь?

– Ой! Ой-ой. Сильно хочу. Эти старухи, они кормят одной пшеничкой распаренной. Как скот.

– А если я тебе жалованье положу… Детишек будешь учить?

Акинфий тут же сложился в коленях.

– Буду, вот вам крест.

– Ну, а если супротив государя понесешь… Знаешь, что тебе будет… Или против Бога. – Отец Никодим перекрестился. – Спина-то выдюжит?..

Домна на этих словах тараном пошла на бывшего муженька. Акинфий исчез в секунду.

– Верни его, – устало приказал брат Домне.

Домна принесла Акинфия под мышкой, как бревнышко. Вперед головою.

– Ну, ты всё понял.

Акинфий, встав на землю, встрепенулся, как петух, и, задрав тощенькую бороденку, проблеял по козлиному: – Боже царя храни…

– Ладно! Ступай. Столоваться будешь с Тарасием. И смотри у меня!

– Боже царя храни! А сейчас можно… Постоловаться?

– Ступай. Тарасий как раз обедает. У него борщ с утра томился.

– Господи боже ты мой! Борщ!

– Ботвинья!

– О, Господи, Господи, – Акинфий кругом обошел Домну и рванул, вихляя задом, к сторожке Тарасия.

– Не рассуждай, не вольничай, – вдогон ему крикнул поп. – Счету учи да аз-буки!

– Ботвинья, – плотоядно повторял Акинфий, не слыша своего благодетеля.

– Дак чего Дуняшка не кушает? – спросил сестру священник.

– Дак этот кобель, кузнецов сынок, напугал её. До смерти его боится. Где-то слышала она, как он ругается… Ну и трясется!

– Дуня, доченька! Кто ругается, тот не кусает. Запомни это! Не бойся сердитых, бойся ласковых. Он пугач! Не больше… Весь как на ладони.

– Пап, тебя тоже бояться надо, – дернул попа за рясу сынок Алексей. – Ты же ласковый!

Отец Никодим поцеловал сына:

– Я тебя всякий буду любить… И сердитый, и ласковый… Живи с Богом. И будь здоровым…

На Петровках сёла готовились к сенокосу. Во всех усадьбах слышался свист точил, пеклись хлебы впрок, постные, на горохе и картошке, пироги.

Кузнец раздувал горнило с самой зари, и у ворот его усадьбы уже давно скрипели телеги и ржали кони. Кузнец покрикивал на сыновей и внука. Василий зыркал на деда своими волчьими глазами, мол, чего придираться-то. Мантулили, будь здоров! Нечесаные его кудлы обгорали то и дело, а глаза всё косили на узкий прорез оконца, через которое дерзкий внук кузнеца только и видел, что молнию алтайки Зинки, стремительно пролетавшую мимо двора.

Василий было метнулся к двери, но дед огрел его кнутом и сам вышел на крыльцо кузни. Зинаида высилась на скакуне над телегами, в дыму махры и мужицкой болтовни. Старый кузнец смерть как её не любил и уж совсем не прочил её в невестки. «Прими-ка эту паршивую овцу в семью, и семья, как от чумы, распадется. Старуха ведь! Поди ей далеко за двадцать». Сидор смотрел на алтайку прямо и яростно. Баба не отводила взгляда. В закоптелом оконце виднелся обожженный чуб внука…

Кузнец слыхал, что когда-то по Чуманке спускался неведомый кочевой народ. Кое-кто прилепился к русским селениям. Их и называли алтайцами. Народ мирный, живут рядом и в жизнь соседей не лезут. Зинка-то явно с нагуленной кровушкой. И чего к мальчишке прилепилася? Мужиков ей мало?!

Зинаида поняла, что Василий не выйдет, хлестанула скакуна, и пыль столбом…

Матронка с невестками сбивала впрок квасы, понесла помои телятам. Привстала с ведром, глядя вослед алтайке.

– Попусти, тятенька, – вздохнула она. – Не то ведь убёгом уйдут.

– Не прощу! Если народ по своей воле жениться удумает, то это свет белый перекосится!

– А блудом сойдутся…

– Пущай поблудит. Жись большая, вымолишь! Чем дураку такой хомут на шею одевать. Убью кобеляку! И в кого такой?

– Дак в братку Пантелея. Он ведь тоже своей волей оженился.

Сидор прислушался к гулу мужиков за воротами. Каждый год по эту пору он вздувал мзду за работу. Народ злобился. Сейчас он услышал, как Кифка подначивает мужиков, называя кузнеца мироедом. Особо отзывался пришлый Кузьма, плотник с верхнего краю. «Ну, погоди, – подумал Сидор, – в Баево поедешь. А не то пусть табе Акифка лошадь кует… Ишь, завозгудал!» Кузнец плюнул и ушел в кузню.

За неделю до Петрова поста сельским сходом решено было выходить на покосы. Погодка навалила солнца – хоть ложкой хлебай!

В утро сенокоса все семьи были наготове. Каждая семья строилась порядком. Вперёд пускали готовых к замужеству девок, отроковиц – посередку. Они одеты поскромнее, чтоб глаза не застили, мужики шли обочинами. Впереди саратовские, навстреч рязанские с песнями. Костромские шумели, как молодая рощица. Кузнецов и попов было мало. Они и шли, как бы стесняясь своей малочисленности, – наособицу. Пока не разошлись по своим угодьям, было весело, нарядно, празднично! А потом засвистели, запели литовки. Только и слышалось: «Побереги пятки! Рот не разевай… Раззява!»

Обедали после росы в березняках и шалашах. Домна с Антониной-матушкою всё оглядывались на селение, где в усадьбе оставалась одна Дунюшка. Домна все вострилась:

– Нет, я сбегаю. Слетаю. Хоть квасом её напою. Она ведь сама и глотка не сделает.

– Тарасий-то там… Да и Лёшенька, если что… – сухо останавливала её матушка.

Домна с неудовольствием глянула на невестку. Ну, не любит она дочь. Ей бы только своего Алешеньку лизать. С зари до зари, как кошка котёнка. А что девка больна, ей всё одно. Вот и растет сынок полизой. А уж ябеда, дак не дай бог… Все ей на ухо нашепчет и про тятеньку родимого, и про старосту, и про сторожа…

Василий в обеденный жар повёл поить и купать коня на речку. Он выскоблил щеткою покусанные оводами бока его, смыл пот под гривою, вывел из воды и повел его в березовый островок, от паутов. Уже на подступах к нему он запнулся на кочке, чуть не шмякнулся на вялую траву и, выгибаясь, узрел парней из старожилого села. Это был Венька Малышев со своей ватагою. Были времена, когда подростками шли ватаги стенка на стенку. Старожилы долго не мирились с пришельцами. Малышева привел предатель с нижнего конца, Толян Красоткин. Василий хорошо видел, как он прячется за спину Данилы Винникова, здоровенной детины с колом в руке. «Порубят», – холодно подумал Василий.

Он привязал коня к березе, заложил пальцы в рот и свистнул, как бы призывая на помощь свои силы! И как только вражий полукруг, огородивший его от своей деляны, отвернулся от него, Василий сиганул через саратовский покос напрямик к селу. За ним с победными гиканьями рванули вражьи силы. Василий летел стремью. Кто-то кинул в него кол, едва чиркнувший Василия по лопаткам. До села он долетел махом, прямо к церкви. Перемахнул через забор, прямо на перепуганную насмерть, задремавшую было Дуняшку. Приставил палец к губам. Девица жестом показала ему чуланчик под навесом, где Домна прятала на ночь перину. Василий шмыганул в чуланчик и прикрыл щелястую дверку. Погоня явилась тут же.

– Чего это вы? – тонко закричала Дуняшка. – Я тятеньке пожалуюсь!

– Васька где, жиган?!

– Откуда я знаю. Кто-то бежал мимо… К лесочку пробежал.

Ватага нехотя вышла со двора и долго долетала недовольная ругань за забором. Василий вышел из чуланчика, долго и жадно пил квас из жбана, стоявший на столике рядом с Дуняшкиной лежанкой.

– Болеешь? – потом спросил он хозяйку.

– Болею, – тихо ответила Дуняшка.

– Ну ты это… Не серчай! Спасибо… это.

– Ты иди через церковь. Не то подкараулят!

В ограде церкви Василию встретился Акинфий, решивший сдуру поживиться в поповском доме вином, до которого он был большим охотником. Василий притаился за калиткой, и Акинфий, наконец заметивший лежавшую под навесом девушку, крадучись и вихляя задом, приблизился к ней. В это время во двор влетела Домна. Она всё же решилась вертануться до дома, чтобы напоить и накормить свою любимицу.

– А ты что тут делаешь?! – рявкнула она за спиною бывшего супруга.

Опешивший Акинфий от неожиданности обмочился. Домна не мешкая ухватила мужичонку поперек спины и выкинула его через забор головою вперед. Новоявленный учитель распластался у ног караулившей Василия ватаги, которая загоготала, как гуси.

– Напугал тебя, донюшка, он? – сменив тон, спросила Домна.

– Кто?

– Дак этот… Ворюга. Акинфий-то.

– А его тут не было. Я спала, няня! Дай мне попить!

– Ну и слава богу! Ну и не было! Никого тут и не было.

Домна, успокоившись, что Дуняшка не видала вора, ухватила жбан, но он был пуст.

– Вот ворюга, – чертыхнулась она. – Счас я тебе малинового морсика принесу. С погребка… Счас… А покушать чего?

– Нет, морсика!

Василий незаметно вышел из ворот церкви и скрылся, уходя назад к своему коню…

На закате молодняк собирал костры и водил хороводы. В них участвовали только девки на выданье. Подрост загоняли в шалаши. Матери строго блюли этот обычай. Пока старшую сестру замуж не выдадут, младшую не показывали.

Женатые мужики разжигали дымовые костры от гнуса и наблюдали издали, как хлопцы разбивали хороводы, стараясь увести в центр приглянувшуюся девушку. От котлов и жбанов у шалашей пахло рыбной похлебкой и квасами.

Василий все затевал кулачные игры и оглядывался на березнячок, где должна была появиться алтайка Зинка. Наконец он увидал её в отблесках костра и тут же пошел ей навстречу. На тропе у первого стожка он поймал Толяна Красоткина и украсил его лицо печатями своих железных кулаков.

Алтайка спешилась и пошла за стога, куда и подался молодой кузнец…

Перед Престолом семьи возвращалась в свои усадьбы. На Великое Повечерие шли телеги и брички, коляски и оседлые кони – всё это опоясывалось вокруг церкви Петра и Павла. Отец Никодим, готовясь к службе, выглядывал в оконце алтаря и думал, что, слава богу, народ сживался, съезжался, сливался воедино. В этом и есть Благословение Божие, считал священник. Уже с середины повечерия молодняк с дальних сел выскальзывал из церкви, чтобы заготовить сушняк на костры. А уж после исповеди сразу начинались костры и хороводы. Хозяйки спешили по домам готовить и стряпать скоромное, дарить куриц и печь кулебяки…

Утром в церковь шли, как на сенокосы, семьями. По обрядливости ещё можно было определить, кто из какой волости прибыл на Алтай и ещё хранит обычаи покинутой своей родины. Крестный ход на Престол был пестрядный, радостный. На самые Петровки литургии опосля затевали Братчину. Какие семьи ещё правили свои обычаи, выставляли столы у ворот своего двора. Накрывали сытно и пьяно. А народ вельможный, зажиточный в этом году собирался у купцов Свиридовых. Сюда послал свой хмель Сидор-кузнец. Утя сготовила ветчину, Екатерина скоптила рыбу. Смолики праздновали отдельно. Поминали всю свою старину. Кто победнее, скромно сидели на завалинках, глядя, как гуляет праздничный народ. Их обносили корчагами с пивом и кулебяками.

На Петровках старый Сидор напился, поминая свою покойницу Параскеву, дочку, неведом где схороненную Варвару. А под конец застолья его постигло горюшко, от которого он не оправился до конца жизни своей. Акинфий, подливая ему пивка и уминая мяско, сообщил кузнецу, что внук его Василий обвенчался с алтайкой у попа-расстриги, того же, что венчал Акинфия с Домною…

За это сообщение несчастный получил колом промеж лопаток, а кузнец пришел в такую ярость, что его держали за ноги. Матронка за одну, а Устинья за другую. Кузнец пытался пинать невестку ногою и орал: – Ты, сука, внесла грех в мой дом… Твоя, сука, воля распочала волюшку!

– Сука я, сука! – причитала Устинья и целовала сапог свёкра. – Прости внука, прости…

– Чтоб ноги его не было в доме моем… Чтоб я этой паскуды алтайской не видал здеся!

– Не будет, не будет!

– Тятенька, прости, – умоляла Матрона.

Кузнец отбросил баб ногами, сел на крыльцо кузни и завыл, как волк…

Ночью уже Пантелей с Устиньей за углом амбара сидели обнявшись, а потом друг против друга и плакали в голос…

На другой день, уже под самый вечер, Сидор пошёл к попу. Отец Никодим не удивился его приходу. Долго молчали оба. Старый кузнец благословения не взял, а только молчал. Священник увидал слезу на опаленном красном лице кузнеца.

– Ты не страдай, – сказал он. – Поп – расстрига, его действия недействительны. Но я съезжу к архиерею на неделе.

Архиерей выслушал его со вздохом.

– Думаешь, один ты едешь ко мне с такой бедою… Рушатся основы России. У вас больше, потому что ещё не укоренились. А дело Савинова пустое. Поп не имеет благодати. Но я снимаю венцы… Нет ведь родительного благословения… Да и венцов нету. Успокой старика… Посажу я, видать, этого расстригу.

Кузнец пожертвовал на церковь хороший вклад и выковал на икону Петра и Павла оклад с серебром. Но в церковь не ходил, и несостоявшихся супругов в усадьбу не пустил.

Василий прокантовался в юрте алтайки с полгода. В декабре навалило снегу. В юрте было дымно вечером, к утру холодно и Василий затосковал по родительскому очагу. Прелесть запретной любви прошла. Алтайка совсем не была хозяйкой, котловое мясо надоело. Ему хотелось пирогов и шанег. Тайно племянника подкармливала Матронка. Сама Утя боялась, кузнец обещал зарубить внука топором. Она только пекла для обоих, как она говорила, полюбовников. Все знали, что они развенчаны, да венчаными не были…

В Рождество Василий стоял в церкви на праздничной обедне и вернулся с Матроной и матерью в родной дом… Один…

Сельский староста Афанасий Васильев пришел на Алтай одним из первых по реформе. По Чуманке пашен не было, все лес стоял. Им и строилась Чуманка. Афанасий по дороге задержался у староверов. Там и отпустил свою окладистую, сказочную бороду. Они даже оставляли его, но супруга Аннушка подсказала, что, мол, не построимся, подъёмные государевы, чего доброго, назад стребуют. Деток супругам Господь не дал, и землицы Васильевы взяли на себя немного. За рассудительность и неспешность и видимое отсутствие корысти его сразу выбрали в старосты поселения, он на сем месте и пребывает с честью. Сельские сходы собирает неопустительно. Иной раз и суды разбирает и за жизнью общины наблюдает строго… Как ни кричат мужики на сходах, а последнее слово за Афанасием. В последние времена тревожно становилось в народе. Брожение чуялось. Семьи распадались, уставы рушились. Молодежь разгулялась. Воли желала. Оттого Господь и детей не дает. Рази ж это семья – два-три ребенка? Старожилы сказывали, что первой волною семья шла душ по шестьдесят. И никакого разделения семьи не ведали…

Мысль о ходоках-паломниках подсказал старосте священник, а ему – архиерей. Сход растревожился, как улей. С одной стороны, мысль верная – надо! С другой – кто же перед страдою от семьи работника оторвет? После криков и отнеканьев остановились на двоих. Матроне – девка-чернавка, молитвенница и грамоте ведает, и Акинфии. Этот вообще общине лишний, толку от него нету, а жрет много. Да ещё норовит стырить чего по мелочи… Липкие руки-то. Решение схода Матрону напугало, а Акишку обрадовало. Тот знал, что не вернется, и бить не будут. А Матрона сроду из села не выходила, кроме как в церковь, дороги не ведали. Куды ей святыни лицезреть…

После поста Великого отслужили всем селением молебен на доброе дело. Матрона собрала в котомку записки на подаяние, деньги да шмутье самое прочное и простое. Акифке доверили сало с хлебом да сушеного мяска с сухарями и ранечко на Фоминой неделе подалась пара паломников в Баево. Деньги Матрона держала в вышитой Дуняшкой кисе. Дуняша, обливаясь слезами, приговаривала: «Умру ведь без тебя».

– С Домной-то! С Домною никто не помрёт. А уж тебя она из могилы подымет.

До села их подвозил на телеге сторож Тарасий. Матрона сидела за спиною сторожа, глядела на взбитые барашки облаков и втихую пела «Богородицу». Довольный Акинфий глядел на те же облака и думал, что жизнь в очередной раз меняется. И уж на этот раз он не оплошает. Он своё возьмёт! Давно ли его вели по этой дороге в кандалах и шматок сала был для него недосягаемым счастьем. А ныне едет на персональной телеге, и всё село провожало его.

Садились на пароход, ехали на поезде. У Матронки от всего замирало сердце. Она крепко прижимала к груди кису с деньгами и записками и боялась ино и шевелиться. Кису она держала за пазухой и во сне ощупывала её.

Акинфий словно рыбкою в воду попал. Он оживленно, весело шутил, приставал к дамам, целовал им ручки и врал без передыху, изображая из себя ученого-путешественника. Матрона изумилась его перевороту. Лицо его и то изменилось. Нос, висевший колуном на губах, приподнялся, круглые навылупку глаза замаслились. Особенно Акифка закрутился вокруг одной бабенки в поезде. Это была горожанка, дама в фетровой шляпке с крупными розами. Из-под шляпки рыжели густые тяжелые пряди волос. Глаза, на которые она то и дело напяливала пенсне цвета неопределенного. Но что-то было схожее у неё с Акифкою. Это были носы. Только мясистый нос дамы величаво подымался, а у Акинфия при его беззубости он падал…

– Рахиль Львовна, – весело представилась ему дама.

Акинфий церемонно тронул ручку дамы, однако Матрону не представил. Он вообще как-то сторонился её в дороге, и Матрона тоже вроде бы глянула на себя со стороны. «Деревенская я совсем, – думала она, – простонародная». Но дама сразу поняла, что эта молодая соседка со свежим и приятным лицом – спутница Акинфия, и уделяла ей самое дружелюбное внимание…

Рахиль Львовна стала поводырем паломников. Она знала всё: где какое пирожное можно купить, где пирожки, где кофе к пирожному и где какие гостиницы в Москве. Акинфий хлестался самозабвенно. Заказывала Рахиль Львовна легко и весело, но деньги таяли, а ещё не было подано ни одной записки в храмы, и Матрона стала жаться.

– Боже, как мне это надоело! – трагически восклицал Акинфий, закинув руку ко лбу.

– Оставьте девочку в покое, – хохотала Львовна. – Её уже не переделаешь.

Однако своих денег она не давала, да и были ли они у неё?

Матрона видела, что эта высокая, худая, сутуловатая, как кочерга, женщина явно приваживает её, Матрону, нимало не интересуясь ухаживанием Акинфия. В Москве Матрона терялась. Все куда-то разбегались, неслись торопко, безумно, звенели трамваи, гудели машины. Матрона ощупывала кису за пазухой и ощущала за спиною цепкую клешню Рахили Львовны, которая, вцепившись в плечи паломницы, норовисто и точно вела её куда-то вперёд. Матрона беспрерывно крестилась и утирала слёзы от страха.

Поселились они в гостинице, которую указала Рахиль Львовна. Подле гостиницы был храм Всех святых, и чернавка тщательно поименно переписала часть привезенных записок и подала в свечной лавке и во здравие, и об упокоении. Особо о болящей Дуняшке. Чуть пообжившись, Матрона стала различать народ. Особо в храмах. Узнавала своих, деревенских, баб по незатейливой, непрочной одежке, неброским платкам, некичливо опущенным глазам. Городская баба пофуфыристее, шляпки на них в бумажных цветочках, и смотрит свысока. Со временем Матрона заметила, что Рахиль Львовна обходит стороною полицейских, никогда не заходит в храмы и всё рвётся в Питер на какую-то важную встречу.

Как-то под вечер, оставшись одна, чернавка, сверяя деньги с записками, обнаружила крупную пропажу. Сердце у Матроны захолодело. Она вспомнила как крутился возле их комнаты Акинфий, но всё же решилась вначале попытать его. Она пошла к Акинфию, полная решимости, и в коридорчике столкнулась с Рахилью Львовной, которая выходила из мужской комнаты. Увидав Матрону, Рахиль Львовна отерла ладонью уголки рта и, вдруг громко открыто расхохотавшись, прошла мимо чернавки, дробно стуча каблуками…

Матрона проплакала всю ночь. Бо́льшая сторона записок была уже в монастырях, но ещё в узелке оставалось много, а деньги на молебны похищены… Помолившись, Матрона решила поехать в Оптину пустынь. Туда как раз направлялись утром алтайские паломники.

По дороге, которой они шли, сидели нищие, среди них было много молодых, и Матрона подумала, почему бы ей не податься в нищие. Глядишь, на часть записок насобирает. Да и чем она лучше вон той девицы в темном платке?! Да и кто её здесь узнает?!

В храме Оптиной Матрона поплакала у защитницы сирот Казанской Божьей Матери, подала на все остатки денег записки да села посеред нищих. За дорогу-то она и поизносилась, и пропылилась, так что от сидящей братии мало чем отличалась. Села Матрона укромненько, стыдясь протянуть ладонь, на нее зашишикали, вытесняя из своего ряда, сами нищие. Со временем Матрона поняла, что в этой братии четко распределены свои места и чужаков она не любит. Первый день прошел впустую. Пошла, на слёзы поставила свечку Божьей Матери.

С утра за попытку продвинуться в первые ряды получила подзатыльник и кулак в бок, но перетерпела. Зато добрала поболе. На несколько записок хватило. На третий день почуяла, что во вкус входит. Решила не поднывать.

Сбоку от неё у самого крыльца к погосту сидела благообразная старушка. Она и показала Матроне старцев пустыни, назвала их по именам. Старцы были простенькие, с палочками. Народные-народные. И народ к ним лип. Особенно к Нектарию…

– Кинься к ему, – тыкала её в шею соседка. – Опиши всё как есть… Он милостивый.

Матрона думала, что ни в жись она так не сможет.

Оптина пришлась ей по сердцу. Везде цветы, деревья пострижены. Чисто кругом и благообразно. И больше всего поражало, что народ в монастырь валил волнами, а монахи жили сурово, строго. И с народом всегда и как бы вне его.

Записок в узелке оставалось немного. Но наступали холода. Ветра гнали по небу темные низкие тучи. Ноги отсырели. Матрона спала со своей старушкой-соседкой Нюрою под навесом со стороны алтаря, а по утрам уже индевело.

«Помру, – думала она, – сгину за косоглазого кандальника. А он поди жирует с этой… И смеются над нею…»

Как жатва началася, так крестьян простонародных стало совсем мало. И подаяния хватало разве что на свечу. Матрона все думала о доме. Поди гречиху ссыпали. Домолачивают пшеничку. Скоро озимые пахать начнут… Брагу ставят. В домах вот-вот затопят, и тепло станет, уютно… Помнит ли её тятенька? Поди сердится… Дуняха лишь слёзы льёт. В её памяти Чуманка вставала такой милой, бесконечно родной, и тянуло домой магнитом.

В начале октября Матрона подала в алтарь последние имена во здравие и облегченно вздохнула. Но денег на дорогу не было. Не было и тёплой одежды. Её серенькая паломническая одежонка пообтерлась под навесом, поизносилась, лохмотьями висела на ней, отощавшей, как худая овца. И пахло от нее нехорошо. Как такой возвращаться?! Да и не на что!

Как-то в холодный день дрожала Матрона в сторонке и видела, как толпа ведёт в храм старца Нектария. Матрона посторонилась от него, чтобы старец не слышал её запаха, но монах остановился прямо перед нею.

– Я тебя давно поджидаю, девица! Ты почему не идешь ко мне?!

Матрона огляделась, не поверив, что старец обращается к ней. Но соседка-старушка ткнула её своим остреньким кулачком в шею, а потом с силой толкнула в спину: «Оглохла, что ль?!» И в этот момент словно какая-то сила подняла чернавку. Матрона кинулась к старцу, упала ему в ноги, обняв обеими руками рясу внизу и ткнувшись носом в его ичиги, зарыдала.

– Ну, ну, вставай, дева! Айда ко мне.

– Грязная я, батюшка! Срамно мне, чай.

– Тко… Чиста ты, девка! Ведите-ка мне её в келейку. Да чаю погорячей да послаще дайте нам!

В теплой, уютной келейке Матрону отогрели, напоив чаем с медом, и девица всё рассказала: и как сельский сход отправил их с Акифкой-кандальником и как они её обобрали с Рахилью Львовной, и как она всё до последнего имени подала «за престол».

Отец Нектарий внимательно смотрел на нее. Иной раз он поворачивал своё доброе лицо на иконы и крестился, и на какой-то момент по его умному, совсем нестарческому взгляду Матроне казалось, что он не замечает её обношести и вида, а зреет её насквозь.

– Ну, раз так сомущает тебя твой вид, поди в баньку, потом потрапезничай и вернися к повечерию.

Уже перед закатом, отмытая и переодетая, с благодарными слезами Матрона слушала старца.

– Путь твой крестный, – вздохнул он. – У всего русского народа путь впереди с тяжким крестом, и ты его не минуешь.

– Батюшка, я об соседке своей, старушке… Она и имени мне своего не сказала… Благослови…

– Э-э, – прервал её старец. – У неё свой крест. Ты за нее не переживай. Её имени и я не знаю. Так уж ей Господь повелел, что она несла безымянный крест. Её и без имени вся округа знает. Она вот проводит тебя и пошла по селам. Там поживёт, там помолится, там переночует!.. Её везде примут. Иной раз и ждут не дождутся! Она мне все уши про тебя прожужжала! Прими, мол, девку. Не то ждут меня ужо! Вот тебе, матушка, копеечка на дорогу. Да езжай домой. Старый Сидор уж ослеп от горя.

– Ну что вы, батюшка, я пёхом доберуся. Да и какая я матушка? Чернавка я!

– Не перечь старцу! – резко оборвал Матрону келейник.

– Стало быть я, как матушка-старушка моя. Побирушка, – вздохнула горько Матрона.

– На таких побирушках белый свет держится, – ответил старец. – Ходить по земле будешь. Это точно. Только дело у тебя будет другое, матушка!

– А какое, батюшка?!

– Да больше всё по медицинской части!

Матрона раскрыла рот было в усмешке, но глянула на строгого келейника и закрыла его и вновь кинулась старцу в ноги, целовать его ичиги.

– Что ж ты мне ноги мочишь? – пошутил старец. – Им сырость не полезна. Больные у меня ноги-то…

Когда Матрона вышла из кельи старца, то сразу увидала свою соседку-старушку. Она стояла в раскрытых воротах и смотрела на неё. Матрона рванулась было к ней, но старушка поклонилась ей, перекрестилась и исчезла в воротах, как видение. Всю дорогу до Москвы Матрона заливалась благодарными слезами.

В Москве, в единственно знакомой Матроне гостинице, у её порога сидел Акинфий, злой, как черт, шевелил всклокоченной шевелюрой и ждал непонятно чего…

Матроне он обрадовался, как родной. Оказалось, что Рахиль Львовна, как только закончились Матронины деньги, тут же исчезла, оставив его в холодном, неоплаченном номере. Его, конечно, в очередной раз избили. Попытка нищенствовать не удалась: ему никто не подавал. А мальчишки кидали в него камнями. Он долго ныл о своей тяжелой участи.

Матрона покормила его в дешевом трактире, и Акинфий ожил. Он назвал Рахиль Львовну жидовкою, шалашовкою и вообще растленной тварью.

– Присосалась к нам… пиявка! – истерично восклицал Акинфий. – Прикрывалась нами. Её вся полиция России ищет! Воровка! Да ещё… – Акинфий плотно приблизился к уху собеседницы, – царя хочет убить! Да, да! Вот те крест! Революционерка!

Матроне стало жаль несчастного. Не больно-то он разжился на её деньги. Но все же узелок с деньгами она держала всегда при себе. Уж больно он часто взглядывал на него. Скучая по Чуманке и родным, Матрона наворотила узел подарков, но как только объявила Акинфию об отъезде, как вдруг явилась Рахиль Львовна. Увидав Матрону, она так радостно раскрыла рот и объятия, будто нашла родственницу.

– Матрешка! Откуда? Вот радость-то! Тебя твой Бог послал. Или дьявол… Едем в Питер.

Матрона поморщилась.

– Шучу-шучу! Конечно, Бог тебя послал. Но раз ты появилась так вовремя… Кто-то же тебя послал. Я тебя превращу из Матрешки в Матрону!

– Едем в Питер! – тут же преобразился Акишка. – Мы из деревни сделаем тебя горожанку. Считай, что счастье тебе привалило…

– Денег нет! – решительно заявила Матрона, потрогав машинально пазуху. – И не будет!

– Ну, дорогая моя!

– Я вам не дорогая! Вы мне обошлись дороже.

– Акинфий! Вот что делает церковь с человеком! Где же твое православие, Мотя?

– Я вам не Мотя, а Матрона Сидоровна.

Рахиль Львовна оглушительно расхохоталась. Рахиль Львовна не то чтобы уговорила Матрону взять им билеты до Питера, а просто все одно по пути. И ведь деньги достались ей от церкви, стало быть, нужно чем-то и пожертвовать. Но узел с узелком за пазухой она стерегла зорко…

После ярморочной Москвы Петербург показался ей надменным и вежливым. «Чистый сенатор», – думала Матрона, глядя на отточенные камни величавых дворцов. Службы в церквах шли торжественно и чинно. Матрона как ни жалась, но деньги убывали, а ещё надо было доехать до деревни. Эти двое жили за счёт Матроны. Они все о чем-то перешептывались, и Акишка, ещё недавно называвший Рахиль Львовну развратнейшей жидовкой, вновь пылко целовал её желтую сухую руку и по-собачьи заглядывал ей в глаза. Похоже, что он меньше всего желал возвращаться в Чуманку. Однажды серым морошным утром Рахиль Львовна решительно взяла Матрону за руку:

– Сегодня ты идешь с нами! Будет тебе по церквям лоб бить. Свет увидишь. Истинный! Смотреть не могу на твою дремучесть!..

Пролётка, которую они наняли за её счёт, остановилась у громадины серого здания, каких много в Питере. Но они вошли не в это здание, а в неприметный флигелёк во дворе. Зал флигелька был полон народа, в основном женщинами. Матрона сразу заметила, что это были не те женщины, которых она видела в Оптиной среди прихожан и, тем более, нищих. Они были черноволосые в основе, худые, стрекочущие, как сороки, суетно и беспрерывно шмыгающие по залу, как бы не видя друг друга, с озабоченными, строгими лицами. На плотных их, торчащих носах в большинстве своем поблескивали пенсне. Многие были в теплых клетчатых шалях на плечах, из-под которых серели высокие стойки широких блуз. Часть женщин удивленно оглядывали Матрону, и та поняла, что одета не ко двору. И вообще весь её простонародно-крестьянский вид сильно отличался от спаянной каким-то единым духом и видом, словно сделанной из одной материи, толпы…

Рахиль Львовна цепко держала чернавку своей липкой, потливой ладонью и тащила за собою. Наконец они с таким же потным, сладковато-пахнущим потоком влились в большую залу, и Рахиль Львовна тяжело ухнула в кресло и потянула Матрону сесть рядом с собою. Зал наполнялся быстро. В этой массе женщин иногда черными, как жучки, пятнились мужчины, худые все, прыгающие, как живчики. Все, что видела Матрона перед собою, было чуждо ей, кроме того, она ощущала тревогу в душе.

Наконец в зале все урядились, уселись, и обнажилась сцена, на которой стоял стол, на нем графин с водою, рядом стул, и величавая дама, выйдя из-за занавеси на сцену, позвонила в колоколец, чтобы все утихли, и начала:

– Господа! Открываем первый Всероссийский женский съезд! – Голова говорящей подрагивала, и словно нервный тик пробегал по её телу. – Это чрезвычайное происшествие, не сомневаемся, впоследствии изменит судьбу России.

Зал затих. Дамы подняли лорнеты к глазам.

– Потому что этот съезд способствует освобождению женщин от семейного рабства и дискриминации!

Говорила дама гладко, уверенно, без запинки. Матрона мало что выловила из её картавой речи, только то, что они собираются освобождать бедных и униженных и что они, собравшиеся здесь, уже освобожденные.

«Мне так никогда не сказать», – вздыхая, думала Матрона. Воздух в зале как бы накалялся. Рядом слышалось прерывистое дыхание Рахили Львовны, и её трепет, созвучный с состоянием зала. Докладчицы сменялись одна за другою. Говорили все громко, нервно, почти на крике.

– Старые ценности давно изжиты, – слышала Матрона очередную докладчицу. – Европа давно освободилась от этой рухляди. Только Россия, эта дремучая старуха, всё ещё держит их, как деревенщина костюмы своих бабок в сундуках. Забитая и темная женщина, она не имеет уважения в семье. Я не говорю об обществе!

Матрона уже было высмотрела, как выскользнуть из зала. Её угнетала какая-то сладковатая спертость воздуха, утомительная трескучесть речей, как вдруг Рахиль Львовна дёрнулась, нервно взвыла и, ухватив Матрону за запястье, стремительно потащила её вперед. Матрона и моргнуть не успела, как очутилась на сцене.

– Вот вам, – пронзительно закричала Рахиль Львовна, – живой образчик всей нашей тревоги! Вот она, темная, забитая, ничего не знающая, кроме церкви. Можно сказать, её жалкий плод, её исчадие!

Матрона вначале ничего не поняла. Она видела полный зал женщин с искаженными яростью уродливо страстных лиц, взглядами тянувшихся к ней. С неимоверной силою Матрона вырвалась из цепких коричневых рук своей спутницы и рванулась к выходу…

– Вот до чего доведена женщина в России! – неслось ей вдогонку.

Одним порывом чернавка пробила пенистую в крике пробку дам и вылетела на улицу…

В гостинице Матрона подсчитала деньги и увидела, что узел, приготовленный ею для родни, сильно отощал. Да и денег на дорогу вновь не хватало. И заноза, вонзенная ей в сердце её спутниками, сильно саднила. Но как ни крути, а придется вновь заняться промыслом побирушки.

– Батюшка Нектарий, помоги, наставь, прости, помилуй, – мысленно взмолилась она.

После молитвы на душе стало чуть полегче. С внутренним скрипом Матрона подалась к Исаакиевскому собору. Нищие у собора показались ей поважнее, чем в Оптиной. Как-то посолиднее, даже моложе… Дня два Матрона только и делала, что присматривалась к дамам, к их нарядам и шляпкам. Как они двигаются, как величаво держат себя. Пока не обнаружила, что ей почти не подают. Матрона изобразила несчастное лицо и вдруг услышала над собою:

– Мотя! Ты?! Вот радость-то! Как батюшка Нектарий скажет, так все и сбудется!

Матрона подняла голову. К ней наклонилась румяная деваха в цветастой шаленке с кистями.

– Не узнаёшь? Ну, где тебе! Я ведь за тобою в очереди стояла к Нектарию. Он мне и сказал, что мы ещё встретимся по жизни, Пелагея!

– Матрона!

– Да я знаю. Он много мне сказал про тебя и про меня.

– А откуда он знает. Правда… откуда?!

– От верблюда! Батюшка всё знает! Больше я тебе не скажу ничего. Ты скоко прожила в Оптиной, всех старцев видала – и не понимаешь, откуда они всё знают! От Святого Духа!

– Прости меня!

– Дак… Чё с тебя возьмешь?! Я к батюшке собираюсь. Поехали вместе!

– Как же я к нему поеду? С какими глазами?! Он же мне денег на дорогу дал, велел домой возвращаться. А меня нечистые увели… Обобрали и опозорили… Незнамо как…

– Вот батюшка-то и переживает за тебя… Ладно-ть. Ты вот чё… Мне всё одно к батюшке ехать. Я ему и про тебя всё обскажу. А ты пока здеся посиди… посбирай. Подожди меня. А чё батюшка скажет, то мы и сделаем.

Девица исчезла так же мгновенно, как и появилась.

«Может, её и не было, – подумала Матрона, – а я, бесстыжая, и имя её только и спросила. А кого, откуда… Вот бестолковая!»

Матрона ждала Пелагею две недели. Сырой и серый Петербург пронзил её ветрами насквозь. Но подавать стали много больше. Уже бы и на дорогу хватило да на юбку Уте. Одна дама предложила ей работу кухарки. Все-таки, нищенствуя, Матрона жила в гостинице и часто мылась. Этим она внушала большее доверие.

Раза два появлялся Акинфий, вертелся-крутился вокруг, все выспрашивая, хорошо ли подают. Один раз она увидела Рахиль Львовну в толпе своих единомышленниц. Они шли с плакатами и какими-то странными песнями. Кричали об освобождении женщин. Акинфий, конечно, крутился в этой толпе, жал руки всем подряд и представлялся: «Акинфий! Революционер!»

Рахиль Львовна заметила Матрону и царственно, едва заметно, кивнула ей головой. Матрона отвернулась. Демонстрацию тут же стали разгонять. Когда полицейские вели Акинфия, он кричал, что «он случайный прохожий», потом «помогите, произвол», а потом завизжал, как поросенок. Нищие хохотали, а Матрона не смотрела на них. Ей стали глубоко неинтересны эти люди…

Вечером Рахиль Львовна заявилась к Матроне в номер и потребовала денег на освобождение Акинфия и на дорогу «хотя бы до Москвы». Матрона молчала.

– Ну, во-первых, Акинфий твой герой, а не мой, – почти на крике заявила Рахиль Львовна, а во-вторых, благодаря мне ты способствовала прогрессу. Можно сказать, прославилась.

На этих словах Матрона так же молча встала и стала выталкивать гостью из номера.

– Что?! Что?! – заорала Рахиль Львовна. – Да как ты смеешь, нищебродка! Тварь неблагодарная.

Матрона резко распахнула дверь номера, и Рахиль Львовна, пролетев коридорчик, стукнулась носом о стенку. Матрона захлопнула дверь своего номера.

Две недели Матрона ждала Пелагею, сидя посреди нищих у паперти Исаакиевского собора. Уже иной раз сыпала первая осенняя крупка, утрами особенно было холодно. Матрона подумывала купить себе тёплую суконную шаль, какие она видела на плечах тех женщин, но решила поберечь деньги. Уже на Покров Матрона подала за всю свою родню и решилась ехать домой. На самой паперти собора на неё налетело радостное, румяное что-то.

– Ой, слава богу! А я уж думала, не дождалась ты… Домой уехала.

– Пелагея! Наконец-то! А я жду и жду!

– Пойдем! Я тебе всё обскажу. У меня для тебя от батюшки Нектария послушание есть.

– Серчает, поди, на меня батюшка!

– Нет! Он сказал, что тебя Божья Матерь остановила! Вот слушай, он велел нам с тобою записаться на курсы.

– Какие курсы?! – испугалась Матрона. – А отец, родня, деревня? Какие курсы!

– Сестер милосердия! Отцу ты отпишешь и денег пошлешь. Попросишь прощения и благословения.

– Да кто меня запишет, такую?

– Какую? Чем ты хуже других! Да если батюшка сказал, значит, так и будет! Часть, сказал он, в деревню пусть пошлет, а часть оставит себе на пропитание. Пропитание, сказал он, у вас всегда будет. Кусками натащат!

– Опять побираться?!

– Нетушки! А пачпорт у тебя есть?

– Его я сберегла.

Вечером подруги пошли в баню. На курсы записали сразу обеих. Выдали им красивые, дорогого сукна форменные платья, белые фартуки и накрахмаленные колпаки с крестами.

– Ух, красавица! – восхитилась Пелагея.

– Да ну тебя! – отмахнулась Матрона и глянула в зеркало. На нее смотрело тонкое, молодое лицо с ровными, правильными чертами. «И не хуже я этих баб», – подумала Матрона.

– Писаная! – в мысль ей подтвердила Пелагея.

Пелагея не была красавицей, но румяная, пышащая здоровьем, белокурая… Хорошенькая, полненькая, деревенская…

Им выделили в общежитии по кровати, с собственными столиками и шкапчиками.

Домой Матрона отписала ночью. Писала со слезами, что скучает по деревне и отцу, но остается учиться. О своих мыканьях не написала. Написала про старцев Оптиной, что они предрекают России большие испытания и что она закончит курсы и вылечит Дуняшку. Про Акинфия написала только, что он жив и здоров…

Письмо и деньги отослали почтовыми.

Учились девицы старательно и охотно. Утром бежали в училище, потом в больницы для практики. Вечерами сидели в публичной библиотеке. Матрона все же купила себе большую шаль на плечи и ходила по Питеру, как настоящая курсистка. Пелагее было все одно, в чём ходить, она не отрывала носа от книг и из больниц выходила затемно.

Как-то Матроне в храме сообщили на ухо, что завтра на крестный ход прибудет сам батюшка Иоанн. Девицы были на занятиях, когда с улицы послышался страшный шум. Звонили колокола, неслись крики восклицания.

– Это батюшка, – с волнением сказала Пелагея.

Девицы вихрем вылетели из училища. По набережной бежали и струились толпы народа. Они бежали вровень и вослед за пароходом, плывущим по Неве. За пароходом плыли лодки.

– Батюшка на пароходе, – кричали в народе. – Иоанн плывет!

Слезы навернулись на глаза Матроны. Вон, посередине реки плыл святой человек, бесконечно любимый и близкий, и трепет народа, и любовь его передались Матроне и захлестнули её. Она обернулась на Пелагею. Та стояла в слезах, они текли солнечной капелью на её шаль, расплывались на крупных розах ткани, и глаза полыхали синим пламенем… Как-то странно на темно-сером небе взошло ярко солнце, и день стал сияющим.

– Посмотри, вдруг солнце! – радостно воскликнула Матрона.

– Вдруг ничего не бывает. Никогда, – ответила Пелагея. – Это наш святой рядышком.

– Пойдем на крестный ход!

– Пойдем!

Крестным ходом Пелагея с Матроной шагали в самой его сердцевине. И от хоров, солнца, белых платков праздничный и ясный, неземной шел свет. Это был свет счастья…

Зима на Алтай пришла рано. Ещё с Покрова она понавадилась сыпать крупкою на поля и стога. К полудню стерня капелила на первом же солнце и светилась, умытая. А на Димитровой субботе уже заметелило, да так, что ухватило старого Сидора за поясницу. Он залез на печь отогревать кости, чего не делал никогда в жизни. Втайне уверяя себя, что это стариковское занятие его не постигнет. Но родимая глина прогрела его, и Сидор приохотился лежать на печи и глядеть в оконце напротив. Ушлая Утя, чтобы угодить свекру, на время переселилась в его дом, топила печь, выкатывала хлеб и грела воду. На горячих шкурах в сытных запахах сладко дремалось кузнецу, и всё грезилось о Матроне, о покойнице Параскеве, о безгрешном дитяте, оставленном в чужестрании. Он просыпался в слезах и думал, что зря и рано он начал отходить от ремесла. Надо бы ещё постучать, но тут Утя подавала ему на печь горячий пирожок с горохом и кружку взвару из сухих дуль и яблок. «Ну вот, старик, – думал он, – таперя лежи и попёрдывай». Что он и делал…

Сыновья теперь управлялись сами, иной раз заходили за советом. Заказчиков не убавлялось, телеги двумя рядами стояли у двора кузнецов.

Невестками кузнец был тоже доволен. Особо Устиньей. Уж она угождала ему, как дочь. Екатерина была поплоше. Молчаливая каланча, однако обшивала всю семью, выскабливала голяком все дома усадьбы и флигелек Матроны. Всё вроде ладом, только тоска по Матроне съедала и тревожила душу кузнеца.

Куды девалась? Хоша бы весточка какая пришла.

Иной раз кузнец выходил на крыльцо дома. Бело в деревне чисто, просторно. Словно какой хозяйкой выбелено. Куржак по сугробам, что тебе серебро… Вот ить никогда ране он не замечал ничего в природе. Кроме горна и наковальни, ничего не видел. А Матронушка моя видела…

После Николы-зимнего в каждом доме поселения начинали сбивать мясо на пельмени, которые лепили впрок. На Святки…

Утя приперла из погреба чугунную латку с мясом и долго искала секарку, которой они секли мясо, а по осени капусту с овощами. Екатерина молча пристроилась чистить и резать лук. Тут же подлетела Надейка, и Екатерина оторвала ей шматок теста и дала детскую скалку, выточенную для нее отцом. Старый кузнец вышел на крыльцо, встал, глядя на ряды телег и мужиков за заплотом. К воротам подлетела косопятая алтайка Зинка. В бытность, когда алтайка ещё прилаживалась в невестки Савиновым, Утя, как бы невзначай, подрезала ей литовкою пятку. Так, чуть-чуть уголок срезала, но пригрозила: «Липнуть будешь, переломаю ноги…»

– Васька дома? – спросила алтайка кузнеца.

Но тут вылетела на крыльцо Устинья с пельменем в руках.

– На что тебе Васька? Чего тебе от него надыть?

И тут Устинья заметила, что из кузни выскочил вовсе не Василий, а Иван, и довольно ухмыльнулась.

– Дура ты, – вдруг вздохнул, заметив ее ухмылку, свёкор. – Ты думаешь, ей Иван нужон?! Глянь-ка, невестку уязвила. Ты бы лучше подумала, почему она вокруг нашей усадьбы кружится. Ей усадьба нужна, а не кузнецы. Того гляди пожгет!

Устинья застыла с пельменем в руках. «И впрямь мстить задумала, паскуда, – подумала она. – Ну я-то тебя достану, а ты вот, сука косопятая, тронь меня…»

– Эх, бабы, бабы! Куриные у вас мозги. – Кузнец плюнул и хотел войти в дом, как его окликнули.

– Дома хозяин ли? – У калитки стоял староста Афанасий Васильев.

– Ну, коль он хозяин, стало быть, дома, – ответил кузнец, раздумывая про себя, чего это его черти принесли. Вроде налоги уплачены.

– Весточку тебе принёс!

– Чёй-то?

– От дочери, Матроны Сидоровны!

– Чёй-то?! – Кузнец побелел.

– Вот тебе и чёй-то!

Письмо было от Матроны. Его читали в храме после службы, а потом и на сельском сходе. Все, кому Матрона передавала приветы, а их набиралось почитай всё село, Матрона знала, как писать, те довольно крякали. Как открякали, стали обсуждать, какими испытаниями грозят старцы России.

– Однако войною.

– А войны ить давно не было, мужики!

– Да с турецкой! Война будет. Хлебушек бы поберечь!

О войне толковали во всяком доме с утра до вечера и мараковали, как бы чё приптятать да припасти…

«Таперя Матрона не чернавка, – думал довольный кузнец. – Грамотная девка, на курсах учится».

– Теперь уж вы её Матроной Сидоровной кликайте, – сообщил он на сходе и указал себе на грудь большим пальцем. – Сидоровной! То-то!

«Уважила дочка, – думал на слезах старик, возвращаясь со схода. – Не ваши пигалицы!»

Ничего, что дочка далёко, зато внучка растет. Надейка словно услышала внутренний призыв деда, подлетела к нему, уткнулась носом и обняла его колени.

– Ишь ты, птаха! Соскучилась?

– Да, соскучилась! – Надейка встряхнула маленькой куделью светлых кудряшек и показала мелкозернистый рот…

Надейка уже забывала молитвы, которым учила её тетка Матрона, но стала чаще бегать в дом попа, к Дуняшке. Ей она сообщала последние вести о братке Василии, о том, что он дерётся со старопрежними, а алтайку в дом не пускают: «Ей ноги переломают, – сообщала она. – Но ведь на коне она будет ездить?»

– Будет-будет! – успокаивала её Дуняшка, доплетая белую косичку.

Странное чувство овладевало Дуняшкой, когда она слышала о ковалях, как их кликали в деревне. Отец Никодим, тятенька, их не любил. Спесивые, резкие, самовольные. Домна их тоже не жаловала: «О, летять ястребы-то», – ворчала она, когда алтайка с Васькой проносились мимо поповского двора. Всё это внушало послушной девице страх. Васька, конечно, красив какой-то жгучей, жиганской красотой, синими искристыми глазами, летящими из-под чуба. И она боялась признаться себе, что эта красота странно волновала гладкую тишь её души и притягивала её…

Надейка вырастала быстро. Она уже сама плела косы, была хохотулькой, лёгкой на ноги и часто посмеивалась над неуклюжей Домной.

– Ну, погоди, – грозила ей в отместку Домна. – Вот выдадут тебя за нелюбова, гоготать-то перестанешь. Ишь, дерзкая какая! Кузнечиха!

– Типун тебе на язык, – огрызалась Надейка. – Я замуж совсем не пойду! Как Матрона!

– Не пойдешь, не пойдешь… Полетишь!

Как-то Надейка в глубокой тайне поведала Дуняшке, что Антон Морозов как-то особенно поздравкался с нею при встрече.

– А у меня сердце прям как-то, как птица, встрепыхнулось.

Дуняшка улыбнулась.

– А раньше-то не трепыхалось?

– Раньше нет.

Морозовы пришли в Чуманку последней волной. Пришли прасоломами, к шапошному разбору. Поскольку прасолы в Чуманке были не нужны, во всех дворах поселяне сами со скотом управлялись, то Морозовы попытались кузнечить. Тут на дыбы встал кузнец Сидор, ревниво охраняющий свою единственность. Пришлось Морозовым раскорчевывать новую деляну, пахать и сеять. Помочью поставили им дом. Сам Морозов – мужик грамотный и сына грамоте обучал. На этом они сошлись с попом Никодимом.

Священник очень быстро понял выгоду от новых поселян и записал Антона в учителя приходской школы. Учитель пел в церковном хоре, учил деток Аз-Буки и выписывал для школы Азбуку и календари. Кроме того, учитель ввел моду выписывать на приход газеты, которые читал и объяснял в школе. В приходскую школу повалило поселение, да так, что сторожу Тарасию пришлось колотить скамейки, и получалось вроде второй сходки. Потому староста Афанасий присутствовал на чтении газет.

Антон даже предложил устроить нечто вроде избы-читальни для таких сходок. Но помещения для того не нашлось…

Жизнь с приходом Антона вокруг церкви закипела.

Надейка стала примерной прихожанкой, стояла у самого клироса, исподволь глядя на тонкого молодого человека с русой опрятной бородкою, светлые глаза которого нет-нет да взглядывали на юную белокурую прихожанку.

Красивый, статный, зеленоглазый, обходительный в речах, Антон Морозов очень быстро завоевал сердце отроковицы. Бывало, всё выглядывала Надейка в оконце, а завидев издали молодецкую фигуру учителя, тут же выливала и полные вёдра воды и шла навстречь ему с ведрами на коромысле.

Антон, приостановившись, кланялся.

– Доброго здоровьичка, Надежда Пантелеевна!

– И вам того же, – потупив очи, чуть слышно отвечала она.

Поглядки их тянулись до весны, а после поста, на Пасхальной, целуя её в желанные уста, шепнул:

– Сватов пришлю, Надежда Пантелеевна?

Надейка зарёю полыхнула и низко поклонилась.

Но старик-кузнец на дыбы встал. Сватов в ворота не пустил.

– Не пойдешь за голодранца! Даром мы всем семейством мантулились, чтобы ты за голодранца пошла?! В заплатах не ходила? Походишь! У их одна телка во дворе, и то от голодухи падает! Не бывать тому! За купца пойдешь. Вон Данило Винников всё ко мне соседится. У их табунов одних сколь. И золота полно… Со всем Алтаем торгуют… И чтоб мне не пикнули!

Пантелей, который сроду своего мнения не имел, вопросильно глянул на Устинью, потом крякнул и пошел в кузню. Иван ухмыльнулся, но решил, что встревать не след. Бока-то свои, не чужие. Он полного слова своего не имеет, деток нету. А бабы вообще, окромя горшков, ни на что не имеют права.

Устинья, однако, давай виться вокруг свёкра, что повилика, а к вечеру как-то, подав ему из погреба наливочки, запела: «Тятюшка! Пожалей кровь свою. Чего ей жись-то мучиться? Женишок-то умом скорбен… Все знают. Не с мошной же ей любиться. С мужиком. А какой там мужик?!»

– Что-то?! – рассвирепел кузнец. – Цыц! Разинула лохань свою. Самой терпежу не хватило, подлезла под дурака… Вся зараза от тебя по роду прет. Оно что Пантюха твой, что Данило – два бычка одинако… Твой уж и не мычит, ничего – живешь!

– Будет уже вам, тятенька, на меня наговаривать. Я замуж честным венцом шла. И всё как положено. Девье мое маменька на свадьбе выносила.

– Выносила! А кого наплодили? Все супротив воли отца идут! Васька чего понатворил?! А эта за голодранцем бегает. Не хлебала мурцовки-то. Каши березовой не жрала! Не то отведаешь!

– Тятенька!

– Цыц! Запорю обеих!

Свадьбу назначили как отойдет Пасхальная. Надейка уливалась слезами. Дуняшка, которая стала посредницей их любви, целовала её в пробор гладко причесанной головы и утешала как могла. Сама она из больной отроковицы уж давно выровнялась в красиво зреющую девку и под непрерывным надзором вездесущей тетки набирала вес и здоровье на воздухе. И о любви не помышляла, и о семье тоже.

После светлых седмиц Надейка вдруг занемогла и слегла в жару. И всё-то ее лихотило. Позвали знахарку с дальнего краю.

– Чего? – подозрительно спросил Сидор.

– Чего… Чего… Сурочили…[1] Чего!..

После сего бабка чего-то всё пришептывала да кружила вокруг болящей. Выводила сглаз на воду, кропила святой водою.

В общем свадьбу перенесли на Покров. Купцы хотели вовсе не брать порченую невесту, но нареченная так полюбилась Даниле, что он ни о ком больше слышать не хотел.

Надейка тут же выздоровела. Выздоровление приписали знахарке. Домна подозревала, в чём тут дело, но только качала головою, а Дуняшка смеялась: «Вот притворщица!»

Влюбленные встречались в чуланчике, что над головою Дуняшки. В этот чуланчик Домна прятала на ночь перину с подушкою из-под Дуняшки.

Надейка было попыталась записаться в приходскую школу, но глава семейства ударил молотом по наковальне.

– Ешо чего! Будет страмотиться-то! Итак по всему селу-то… языки исстрепали про кузнецов. Мало вам страмоты. Девку учить. А прясть кто будет?!

– Я бы училась!

– Ты ба и замуж за голодранца полетела.

– Дедуля, а Матрона?

– Цыц… сказал. До Матроны табе, как до Русалима. Пыхнешь – лепешку из тебя сотворю! Ишь, рот разинула, поссыкуха! А туда же, Матрона ей…

Летечко пролетело, как птица. Оглянуться не успели в огородах да на сенокосах, а уж Успение подкатило.

После службы Надейка нырнула во двор к Дуняшке, которая немедля сунула её в чуланчик. В сухой полутьме обе долго молчали. Надейка подставила ладошки солнечному свету, текущему сквозь щели, и утёрла слёзы.

– Что ж мы такие несчастливые, Антон Макарович?

– Что ж делать, Надея Пантелеевна, видать, доля наша такая!

– Что ж мне, таперя всю жись дурака терпеть?! А душа… Она ж живая, Антон Макарыч!

– Зато без нужды проживете. У Винниковых два терема да скота сколь… Барыней жить будете…

– Барыней! Да они работницу берут!

– Да у них батраков полон дом. Я сам у них первые годы батрачил.

– Да вы никак сами меня сватаете за Винникова! – возмутилась Надейка и ринулась к дверце.

Антон перехватил её, и девушка птахой забилась в его руках.

– Шуткую я, Надежда Пантелеевна! Сватаю! Да я, как увидел вас у речки, так только о вас и думаю. Преподаю сказки Пушкина деткам, они глазенками лупают, а мне кажется, ваши глазенки на меня глядят. Вон они, глазенки ваши. Ишь, как светятся! – Он поднял её голову и поцеловал глаза.

– А я как подумаю жизнь прожить без вас, – всхлипнула Надейка, – дак лучше утопиться. Давай убежим, Антошенька!

– Дак куды ж мы убежим? Нас везде догонют!

– В Камень уйдем! Я прачкой устроюсь.

– Прачкой! Да нешто я зверь какой? Да разишь я позволю? Вона ручки у вас какие беленькие, Надежда Пантелеевна. Вам барышней быть, а не прачкой.

Тут со двора донесся мужичий кашель, и хриплый голос церковного сторожа Тарасия произнес:

– Ты, Дуня, учителя нашего не видела?

– Не-т! А на что он тебе?

– Дак картуз у церкви оставил, раззява!

– Дайте мне его. Он к тятеньке… батюшке придет, я верну. Беды-то!

– Дак возьми.

Влюбленные притихли. Надейка глядела в щель чулана. Как Тарасий ушел, она прыснула смехом.

– Эй вы там! – строго прикрикнула Дуняшка. – Вылазьте, не то Домна счас явится.

Как только Антон вышел, Тарасий тут же обернулся.

– Пойду церковь мыть, – растерянно доложил он Антону.

– Да, да, ступайте!

– Чего ж её не мыть… Святая ить…

– Да, да, ступайте.

К Дуняшке Тарасий питал отцовскую жалость и потому очень встревожился и пошел к отцу Никодиму доложить о своём видении.

Священник знал свою дочь. Он уже понял чувства, какие питали друг к другу его молодые прихожане. Перед повечерием поп зашел к дочери под навес. Он был в полном облачении, в нарядной камилавке по случаю праздника Успения.

– Не знобко тебе? – спросил он, крестя Дуняшку. – Пора бы уж в дом переезжать?

– Нет, тятенька, я не мерзну. Хорошо мне здесь. В доме душно. А по ночам такие звезды… Август ить…

– Ну, ну, смотри, а то простынешь… Мать сердиться будет.

– Я тепло укрываюсь, тятенька. Домна приткнет меня со всех сторон. И я дышу… А почему в августе такие звезды?

– Это созвездие Персея. – Священник выписывал много журналов, всё читал и считал своим долгом просвещать свою паству.

– Как красиво – созвездие Персея… Я, тятенька, всё на небушко смотрю. Ночью звездопад, днём облака.

– Всё Бог ладно устроил! – Священник вздохнул. – Но сильно-то не заглядывайся… Там ить не только Бог, но и демоны.

Отец погладил дочь по голове, завел ей выбившуюся прядь за ухо. Помолчав, он сказал внушительно:

– Чадушко моё, суженого ить Господь посылает. Судом Божиим, с небес.

– Ведаю, тятенька, – кротко ответила Дуняшка, понимая, о чем идёт речь.

– Судьбу ведь на кривой кобыле не объедешь. Только своей волей сломать судьбу можно.

– Правда, тятенька, правда. – Дуняшка не подымала глаз.

– Если кому дано быть супругами, человек да не разлучает. Не трогай чужую судьбу, дочь… Её сам Господь управит.

– Жалко Надейку, тятенька!

– Ещё ничего не известно, как все оборачивается. Нельзя противиться воле Божией. Да и плетью обуха не перешибешь!

Отец Никодим встал, поглядел за ворота:

– Однако осенью тянет. Все, дочка, переезжай в дом!

– Я ей сколь об этом талдычу, – вздохнула подошедшая Домна. – Ну ить она у кузнецов переняла… поперечность енту. Как ты, батюшка?.. Ножки-то ноють?..

– Ноють, сестра!

– Я табе настою сделала на травах. Дюже крепкое. Небось поможеть…

– Спаси тебя Христос!

Домна подала любимице крендель с яблочным взваром и, увидав подошедшего на повечерие старосту Афанасия, поклонилась ему.

Все трое смотрели, как тянется народ к повечерию. Чинно, соблюдая иерархию, празднично одетый… Строго держится, без болтовни, кланяясь друг дружке. Сразу за селом зрели поля, и ветерок доносил их сытную сладость. Из долины пастухи, стараясь успеть к вечерней службе, гнали скот, который недовольно помыкивал…

Афанасий и священник переглянулись… Укоренилось село. Уже и не поселение составное, а единый, спаянный народ, сжитый церковью, свадьбами, крестинами, кумовством, пашнею, сенокосами… Слава богу за всё!

Подошел сторож Тарасий.

– Что ж, батюшка, звонить, нет ли ко Всенощной?! Не то полна уж церковь-то…

– Как не звонить? Звони!

Все трое подались к храму.

Василий подлетел к вратам в хвосте. Недолго раздумывал, потом стеганул своего жеребца и помчался к алтайцам.

– Весь в деда! – приговорил его староста Афанасий. – Все копейки подобрал!

– Ничего! – ответил священник. – Господь управит.

– Ага, поправит! Горбатого могила исправит!

Последней из чуланчика выскользнула тенью Надейка. Она утерла ладошкой губы, поцеловала Дуняшку и степенно подалась в храм…

Частая бессонница то и дело гостевала последние годы у кузнеца Сидора. Оно, конечно, и старость. Куды её денешь! Но, если пораскинуть умом, то годы его не такие уж старые. Он вышел из Чернигова крепким, сильным мужиком. Прошел пешим, почитай, всю Рассеюшку, дитя ещё народили с Параскевою – Матронку-умницу. Усадьбу поставил самую видную в Чуманке. И силушки ещё полно, он бы мог и жениться ещё. Да старую хоронить, да на лекарей тратиться. Они ить все пройдохи… А молодая баба разрушит такой ладный, трудами великими сотворенный уклад жизни. И дело было не в крепости его тела. Он, Сидор Карпович, потомственный кузнец из самых кузнецов, распоряжавшийся, как государь, своею жизнию и округой, почитай всею, не держит он, всевластный Сидор, не держит свою семью. Она утекает сквозь увесистый кузнечий его кулак, как вода через сито. Конечно, во всём он виноватил свою утконосую невестку Утю, первой порушившей дедовский быт Савиновых.

«Уж больно наливка, которой потчевала его толстозадая сватьюшка, купчиха Лукерья, была хороша», – думал кузнец, ворочаясь на старой перине ночь напролёт. Он вспоминал, как веретешкой кружилась вокруг него сдобная купчиха, прикрывая грех дочери. А Сидор на лесть-то бисову всегда падкий был… Но дело, пожалуй, не в этом. А дело в Параскеве! Вот что открыл он для себя с полным удивлением. Пока эта тихобздея была жива, и семья была в укладе, и всё шло положенной чередою трудов, забот и праздников. А с её смертью всё перекосилось… Утя, какая она ни наесть, а семья для неё – всё. Она её пока держит. Катька – она никакая. Живет бесправно, как батрачка… Матронку бы… Нежли её молитовки были подпоркой после смерти матери… Значит, правда за попом… Ну уж дудки! Внучка замуж честью пойдет! Как положено…

К Покрову отстрадали. Убрали и овес, и гречиху, домолотили пшеничку. Солому отскирдовали и сенце. Начинались свадьбы.

– Теперь всё, – обливалась слезами Надейка. – Руки на себя наложу, а жить с нелюбым не буду.

– Ты язык-то укороти! – строжила её Дуняшка. – Грех и молвить такое! Нечистый поймает на слове! Аль нехристь? Молись, говорит мой тятенька! Господь управит!

– Тебе хорошо за тятенькой-то! И заболеть не страшно!

– Тебе тоже не страшно будет! Винниковы – богатеи куды с добром. Жить будешь в шелках и шляпках. И Данило смиренный, как телок. Стерпится – слюбится. Что он, твой Антон? Не мычит, не телится!

Надейка замахала на подругу руками и залилась слезами.

– Э-э, девки-девки! Чего языки-то не бережете?! Данило, он муху сроду не обидел. Не битая, вот и не понимаешь счастья своего… Да и болтают, что приданое-то отправили давно…

На приданое старый кузнец не поскупился. Чтоб не ударить лицом перед купцами, отправлял внучку не хуже купчихи. Две перины, перо к перу, двенадцать пухом набитых подушек, овчинные полушубки, тулуп нагольный, два сундука бабьей справы да дальний табунок лошадей отходил молодым.

Добра у кузнеца хватало, а вот деток-то только Васька и оставался. От Надейки приплод уж будут не его наследники – купеческие. Иван жил бесплодным, ровно прожег свои яйца. Васька – ветер, надо бы его заново женить, да как бы он чего ещё не выкинул. Да и подмога внук добрая, работать умеет.

Уже после Петрова, в холодный ветреный день перед самою свадьбою Василий подошел к сестре.

– Слышь, Надюха, тройку к церкви подгоню, убегом пойдете со своим учителем!

– Куда я сбегу? – тоскливо ответила Надейка. – Тятеньку опозорю… Дед мать нашу прибьет!

– У алтайцев поживёте с годок, а там в ноги кинитесь. Простит дед!

– А приданое?!

– Тебе что дороже – жись твоя или приданое?! Добро-то – дело наживное.

Тройку Василий пригнал прямо к воротам церкви, как раз в тот момент, когда на паперть в ожидании невесты вышел сам жених Данило Винников. Данило, купеческий сын Семена Винникова, рослый рыжеватый детина, с детским выражением конопатого лица, парень послушный, но совершенно лишенный какой-либо самостоятельности. Говорили, что когда его матушка Василиса Васильевна ходила Данилою, то на раскорчевке пашни на нее упала лесина, оттого сынок родился скорбенький. Но дурачком он не был вовсе. Чуть задержался в детстве от избалованности и излишней родительской заботы. Прост он. И когда ему указали нареченную, он полюбил её в тот же миг и навсегда, в простоте и детской чистоте своего нетронутого разума. Когда подъехал свадебный поезд невесты, Данило кинулся к разукрашенной лентами и бумажными цветами коляске с такой силой, что его едва воротили и поставили у аналоя.

Антон на венчание не явился, сославшись на болезнь. Дуняшка из боязни расплакаться на церемонии тоже осталась дома.

Снега Покрова уже пали, и в окна церкви бил молодой упругий снег предзимья. Василий подошел к коляске с другой стороны и вопросительно глянул на сестру. Но Надейка чуть заметно и отрицательно мотнула головой.

Она стояла у аналоя, как каменная. Данило не сводил с неё счастливых глаз. Когда запели «Исайя, ликуй» и повели новобрачных вокруг аналоя, Надейка глянула на клирос, увидела, что Антона нет на месте, и слеза выкатилась из её глаз…

Домна стояла у дверей соглядатаем и потом докладывала Дуняшке, как проходит церемония.

– Каменна стоит, – спокойно сообщила она племяннице. – Прямо чистый камень. Ни кровинки в лице.

– Может, сживутся?! – с надеждой вздохнула Дуняшка.

– Сумлеваюсь! Я кузнецов знаю. Не приведи господь с имя связаться!..

Свадебный поезд, красивый, как молодая змея, шумный, с гиканьем и песнями прокатился по поселению и покатил в соседнее стародавнее село к богатым купцам.

Столы у купцов ломились от снеди. Хозяева не считали копеечку, угощение и животину не пожалели, и вина наставили дорогого, купленного. Кузнецы сидели по правую сторону от молодых, с ними рядом их сваты – Устина родня. По левую сидели купцы Винниковы и их родня. Как чин соблюли, пошла гулять Русь-матушка, свету белого не видать.

Сидор давненько так не гулеванил. А Василиса Васильевна, ещё нестарая, увешанная бусьём, вся в атласе да шалях, зорко следила, чтоб ни один гость, особливо почетный, трезвым изо стола не вышел. Чуть чего, давала знак – и несли и поили во славу Божию, от души, да так, что к проводам молодых глава семейства Савиновых уже не трепыхался на перине в дальней горнице. Рядком с ним бездвижно раскинулись его сыновья: Пантелей с Иваном, а Василий на огородчике дрался с язвою Коляном Красатиком, давним своим вражиной, посмевшим опустить шуточку насчет невесты.

Василиса Васильевна, баба мудрая и степенная, была довольнехонька: все шло положенным чинарём. Правда, один раз она поднялась с графинчиком вина и курицей в спальню молодых. Устинья было двинулась с нею, но её заплясали, затерли к двери… Василиса хорошо знала своего сыночка и, поставив снедь на стол, она тут же перестелила проверенную ране гостями постель молодых, расстелив на перину новёхонькую простынь с пятнами куриной крови. Она делала это, чтобы не позорить сына, который вряд ли подойдет к супруге в первую ночь. Хоть бы через месяц подошёл. И то постараться придется…

Утром второго дня свадьбы, когда свадебное застолье ждало выноса чести невесты, в спальню поднялись свахи Устинья с хозяйкой. Они увидели молодых, угрюмо сидевших по разным углам спаленки. Василиса сразу поняла, что сделала правильно. Она откинула одеяло и показала Устинье кровавые пятна…

Простыню торжественно вынесли на обозрение свадьбы, с поклоном передали Устинье. Старый кузнец с победоносным видом налил себе стакан царской водки и выпил залпом. Пантелеймон сидел, как истукан, глядя на всех умными, всё понимающими очами. К вечеру кузнецы вновь обрели свойство стелек, и свадьба ещё гудела, но как-то выдыхалась!

На третий день гости стали разъезжаться. Молодые не выходили на проводы.

– Робеют, смущаются, – объясняла Василиса, провожая гостей. – Собя вспомяните…

К молодым Василиса вошла уже по темну. Данила сидел один, свесив свою чуть поросшую рыжиной голову на грудь. Постель была в том же виде, что оставили ее сватьи. Надейки не было нигде. Потоптавшись по усадьбе, Василиса вышла во двор и увидала след босой ноги на свежей крупке снега. Поняла, что молодая сбежала в одной рубашонке и босиком…

Надейка летела через темный лес, ничего не понимая и не соображая. Голая крупка била ей в разгоряченное лицо. Каменеющая уже, обжигала пятки. Громадная осенняя луна неслась ей навстречу. Пролетев через поля, она рысью подскочила к своей усадьбе и перескочила заплот. Дома она упала на половицы в кухне и только и вымолвила: «Деда, пожалей меня… Я не могу с ним жить!»

Тяжелая тишина, которая нависла над головами остолбеневшей семьи, не предвещала ничего хорошего. Только через несколько минут Сидор понял, какой позор свалился на его голову. Он механически ухватил вожжи со стены.

– Пантелей! – истошно закричала Устинья.

Пантелей вскочил из-за стола, потоптался вокруг распластанной дочери и при первом же взмахе вожжей вылетел из кухни. За ним выскочил Иван.

Кузнец хлестал беспомощную внучку злобно, яростно, с одним желанием – убить, уничтожить, чтобы духу не было.

В избу было залетел Василий, но дед хлестанул его по лицу, которое тут же вспухло, разрезанное окровавленным рубцом. Устинья увидала окровавленное месиво своей дочери на полу и плашмя упала на неё, обороняя своё чадо своим телом.

Наутро Устинья, едва поднявшаяся с постели, прикладывала к телу дочери травные примочки, которые принесла Дуняшка.

– Не пожалел ты свою кровушку! – едва укорила Утя свекра.

– А вы меня пожалели?! Честь рода пожалели? Пусть-ко сдохнет лучше! Всё одно выгоню.

Надейка лежала в бане, на полке, и Устинья, подтапливая баньку, обливала дочь травным настоем. Потому что притронуться к дочери были невозможно. Она кричала от боли. Василий косил на деда злыми глазами, но молчал. Сама Устинья ходила синяя от рубцов и подтеков, но дочь не бросала. Хозяйством управляла Екатерина.

Кузнец Сидор ел и пил один за столом и в доме, как при покойнике, хранилось скорбное молчание.

Как ни странно, поселение не осудило Надейку. Как ни крути, – не старые времена-то, – судили даже старики.

Приходил староста Афанасий. «На сход вынесу!» – грозился.

– Гляди-ко! Вынес! Своё гавно выпорол, что от живого мужа убегом пошла. Да я и сам уйду из общины.

– Забогател ты, Сидор. Зазнался! Забыл, кто тебе дом ставил, пашню корчевал. Зерно на посев собирал! Кто?!

– Дед Пихто. Я все долги отмантулил!.. На праздники давал, на братчину давал. Попа не обходил. Кого ешо вам надыть?! Уеду к чертям собачьим.

– И где ж они, твои черти? Тьфу ты, Господи, и скажет же!

– К кержакам уеду!

– Ступай, ступай! Не сдохнем!

– Сдохнете не сдохнете, а в мой уклад не совайтеся!

Иной раз украдкою Сидор заходил в баню. Надейка лежала черная, отёкшая, с кровавыми ссадинами. Старый кузнец плакал. «Вот ведь как, своя вошь кусает», – думал он.

Пантелей ходил темный, как туча, но молчал. Дуняшка носила настои и читала молитвы. Никто в доме не обсуждал происшедшее.

К Рождеству Надейка начала помаленьку вставать. Сидор велел перевести её в светёлку. Василий попытался как-то укорить сестру, мол, я попу-расстриге и задаток дал, и тройку пригнал… Но увидел слезы на щеках сестры и замолчал…

Отец Никодим служил о здравии рабы Божией Надежды молебны и строго взглядывал на Антона. Учитель ходил бледный, ни на кого не глядел и ни с кем не заговаривал. Один раз попытался испросить Василия о здоровье Надеи, но Василий полоснул его взглядом из-под своих смоляных бровей и, плюнув ему в ноги, молча прошел мимо…

На Святках в Чуманку привели Акинфия. Он пришел, как водится, в кандалах, исхудавший, обросший, с ликом великомученика, который он списал по дороге у одного прохвоста, собиравшего на дороге дань в кружку якобы на монастырь.

– Батюшка, как я страдал, – первое, что сообщил Акинфий священнику, которому конвоир сдал его под подписку. Он закатил глаза и смачно вздохнул: – Меня били, как святого!

Его впрямь избивали по дороге трижды: раз, когда он собрал мужиков вокруг себя в сибирской деревушке и, рассчитывая на сало, сообщил им, что Бога нету, всё врут в церквах… Договорить ему не дали. Второй раз – он сам, не ожидая от себя, ухватил за задницу купчиху, проходившую мимо него. Надо сказать, предмет был внушительного размера и так равномерно колыхался, что руки Акинфия вцепились в него, как коты в мышей. Били бедолагу приказчики купца, шедшие сзади своей хозяйки с покупками. Всласть, надо заметить, побили. Ну а третий раз его почистили, когда он уселся у дороги с большой тарелью собирать милостыню, как тот его прохвост, якобы для храма, и так ненатурально гнусил, что обратил на себя внимание и его кто-то узнал как революционного демонстранта в Питере. Тут уж его бока обласкали до переломов.

Отцу Никодиму Акинфий поведал, как он страдал за веру, даже слезу пустил, искренно себя жалеючи. Потом высказал боевую готовность управлять школою прихода. На что ему было сказано, что место занято, и он отправился кормиться по селу, в основном доедая остатки обедов купцов Молотовых и кузнецов. Домна, слушая россказни своего несостоявшегося муженька, прослезилась и тайно подарила ему тёплые носки. Расчувствовавшись, Акинфий было решил приударить за этой стареющей громадиной, но его бока напомнили ему, чем это может закончиться.

Почти сразу в Чуманке появилась Матрона, младшая дочка Сидора. Ей всё обстоятельно описала Дуняшка письмом в Питер, присогубив мысль, что Надейка может и не выжить. Нужно лечить девку!

Матрона Сидоровна Савинова уже много лет жила в Петербурге. За эти годы они с Пелагеей закончили медицинские курсы. Пелагею взял в ученицы знаменитый Пирогов, а Матрона практиковалась сестрой милосердия в полувоенном госпитале под попечением Елизаветы Федоровны, сестры царицы Александры. В эти годы Матрона изменилась. «Мадамой», как шутила Пелагея, она не стала, но в ней с трудом можно было узнать прежнюю деревенскую чернавку. Колпак и белый фартук с крестом на груди, густые, гладко причесанные волосы, косы вокруг ясноглазого, ещё чуть по-детски круглого, но уже взрослеющего лица, а главное – походка. В ней исчезала порывистость и появлялась плавность и уверенность. Служила Матрона доброй и сердечной совестью. Солдатики – основные пациенты госпиталя, её любили. Пелагея звала к себе.

– Учиться тебе надо, – возмущалась она. – Тебя сколь раз посылали! Чего артачишься?!

– Я своё место знаю, – спокойно отвечала Матрона. – Мне и этого хватает по за глаза. Как сказал батюшка Нектарий, если угодно Господу будет, приму ангельский чин. Только куды мне… Матрене!

– Образование и монахине не помешает!

Если Матрона как-то облагородилась, то Пелагея огрубела. Она уже оперировала самостоятельно. Исчезала её округлость. Румянец ещё держался, но потускнел. Она уже не носила цветастых шалей и деревенский полушубок сменила на темные теплые жакеты.

– Что тебе привезти? – спросила её Матрона на прощание.

– Аленький цветочек! – радостно ответила Пелагея. – Алтайский!

Встреча отца Сидора с дочерью была слезной. Матрона заметила, как постарел кузнец. Седина плотно выбелила и развеивала во все стороны поредевшие его кудели. Но главное, изменились его походка и взгляд, в котором появилась неуверенность в глазах, когда-то беспощадных и дерзких, в походке появилась робость. Надейка подросла без неё, и у неё определились черты деда. Братья же не изменились, такие же молчаливые, покладистые, смотрели с удивлением на столичную сестру и слушали во все уши о северном далеком городе. Теперь уж никто не звал Матрону чернавкою или Мотею, а была она Матрона Сидоровна, и при таком обращении к дочери кузнец высоко задирал свою бороденку. Матрона же почтительно целовала отцу руки и об избиении им Надейки не промолвила ни слова. Сразу начала готовить примочки и снадобья для племянницы и Устиньи.

– Смирилась бы ты, – однажды молвила Матрона Надейке. – Он ведь, Данила, толковый в работе-то, смирный. Всё наследство отцово ему отойдет…

– А Морозов?! – задохнулась Надейка. – Я без него жить не могу!

– Сможешь, девочка! – вдруг кротко вздохнула Матрона. – И жизнь ты без него проживешь!

По выходным Матрона посещала церковь и, слушая возгласы отца Никодима, грешным делом она как бы отлетала от молитвы и видела себя девочкой рядом с матерью, которую так любила, что удивлялась всю жизнь – как она пережила её смерть. И как любила она службы и верила в ангелов, словно видя их воочию. Она и сейчас верит, и вера её окрепла, но с этой крепостью исчез тот наивный, детский трепет… Но ей в этот приезд стало особенно жаль отца. Может, никогда раньше она не думала, что так любит его, постаревшего, оскудевшего силою и властью. Она поняла, что избиением внучки он нанес бо́льшую рану себе, и очень жалела его. И Надейку, молодость которой брала верх, племянница выздоравливала. И жаль было Васька, красивого жигана, самовольного, задиристого пахана чуманского подроста. Батюшка всё грозил Василию эпитимией, что для того было равнозначно грозить древнею Элладою. Он и в церковь перестал ходить.

– Яблоко, оно ить от яблони… – вздыхал священник, – далеко не падает. И как-то странно и внимательно вглядывался в дочь. По запискам, подаваемым в алтарь во здравие, он узнавал почерк дочери, особенно крупно и четко выводящего имя отступника…

«Это Матрона, – думал священник, – она учит. А впрочем, ничего плохого в молитвах о болящих духом нету», – успокаивал он себя. Дуняшка с Матроною и впрямь читали единовременную молитву «по соглашению» о многих поселянах.

Надейка выкарабкалась из своей болезни. Зиму она не появлялась ни в церкви, ни в селении. Винниковы нанимали своё жиганьё обмазать ворота ковалей смолою, но Василию донесли, и он встретил чужую ватагу у ворот и отдубасил со своими подельниками непрошеных гостей во славу Божию.

– Говорил тебе: беги, – укорял он в который раз сестру. – Тройку нарядил… Перины пожалела!

Надейка молчала. Она не говорила ему, что дело было не только в приданом её, а в том, что Антона-то не было в этот день ни в церкви, ни на тройке.

Василий вскидывал на сестру дерзкие, въедчивые глаза отца, и они загорались синими алмазами. Красивым выдался Василий, чего уж там. Не глядя на его славу, многие бы девки в округе пошли за него. Но Надейка думала, что брат нет-нет да погуливает с алтайкой, которая ястребом кружит вокруг усадьбы Савиновых. Учиться Василий не захотел. «Чего там твой Антон наскажет! Я и сам всё знаю!» – ухмылялся он после первого же дня сидения в приходской школе. Нестерпимая скука овладела им от этих «аз» и «буки». То ли дело – гнать табуны в степь или пахать, пьянея от бражного духа земли… Или стоять с отцом у наковальни и подчинять себе едкий огнь в горниле… Наука не для хиляков, считал он. А Васька – мужик сильный, сам смекалистый… Зачем ему наука?

В июле государевым Указом объявили войну с немцами…

По селу заиграла пьяная гармонь, и заголосили бабы. Мужиков почитай под чистую забрали. У Савиновых решением схода оставили Ивана. Без кузнецов никак, а Сидор уже не управлял, как ранее, кузней…

Проводы были укладистыми. С молебнами, с гармоникой, плясками, драками, последней супружеской ласкою и слезными прощаньями.

– Немца мы видывали, – напутствовали старики. – Его соплей перешибешь, а он всё на рожон лезет!

Алтайка Зинка летала вокруг гулянок на своем жеребце, как бешеная.

– Ишь, вызывает! – заметил Сидор Пантелеймону. – Проститься хочет… Пусть только, сука, сунется!

Пантелей привычно смолчал. С годами он замкнулся наглухо. Семейством управляла Утя, старый Сидор иной раз разгоношился власть показать, но больше для фору. Иван с Екатериной жили наособицу, и Пантелею, уже седевшему, оставалась в жизни одна отрада – его ремесло.

Утром новобранцы собрались у церкви. Отец Никодим отслужил молебен. Бабы выли, девки пели протяжно и печально. Дуня стояла у раскрытых ворот и кого-то искала глазами.

– Дуня! – вдруг зычно крикнул Василий. – Жди меня, я вернуся! – И так зычно свистнул, что у его соседа заложило ухо.

«Дурень, он и есть дурень», – недовольно пробормотал священник и, опустив в чашу кропило, смачно окатил Василия святой водою.

Дуня улыбнулась и перекрестила в воздухе Василия.

– Россия на дураках держится, – услышал попа кузнец. – А умники тока и болтают. Дураки вон и куют, и воюют…

Алтайка, услышав Василия, стеганула бок своего жеребца и пролетела мимо церкви, что ворона.

На другой день Матроне пришла грамота, вызывающая её в столицу… В госпиталь.

Начиналась Первая мировая война…

Пелагея встретила Матрону на вокзале. Окликнула громко и радостно:

– А я высчитала, когда ты приедешь. И точно! Хотя я хожу сюда уже третий день… А нонче гляжу, вылазит моя кулёма… А где твой чемодан? – Она оглядела узелок Матроны.

– А племяшке отдала, он ей понравился. А куды мне чемодан… Кого туда класть? Сарафан один.

– Чемоданы дарить – к дороге тому, кому дарят!

– А ей и надо из деревни уезжать!

– В общем так! Я перевела тебя к себе в Царское. Будем работать вместе, у Карла…

– У Карла?

– Ну, немца… Немец чистой воды… Но хирург, я тебе скажу… Учись во все глаза. Правда, правда… Он нам с тобой по молитвам батюшки дан… Нектария… Правда, правда. Ой, стой, куды прешь… Деревня!

Пелагея грубо оттолкнула Матрону с дороги на дорожку и согнулась в глубоком поклоне, рукою нагнув подругу. Матрона склонилась поклоном тоже, но, механически подняв голову, увидела кавалькаду колясок. Ехала царская семья. В середине её, в лакированной черной коляске, ехала дама в громадной шляпе и тонколицый молодой человек, тоже в треуголке с перьями и светлых перчатках. Он посмотрел на выпрямившуюся Матрону и мягко улыбнулся ей, чуть кивнув головою…

Когда процессия проехала, Пелагея выпрямилась и отряхнулась. «Ея императорские величества, – сообщила она. – Они здесь часто бывают». И Матроне стало как-то неловко за свой деревенский узелок и платочек. «И неумытая я с дороги», – подумала она. Ей хотелось допытаться у Пелагеи про того молодого человека в коляске, но что-то остановило её. Поди насмехаться будет…

В госпитале Пелагея представила Матрону хирургу новому, с которым она теперь работала.

– Это моя ассистентка, Карл Петрович, о которой я просила Вас.

Хирург глянул на Матрону режущим взглядом и чуть приподнял горбатый клык носа. Нос его белый, костистый, рубленый, как утёс. Над ним узкие прорези белых глаз. Губы в шнурок и остренькая пегая бороденка. Пелагея звала его Карлом, а Матрона подумала, что он не столько Карло, сколько цапля. Ноги его прямые и тонкие из-под овального брюшка, да ещё сюртук с фалдами на заду. Пальцы белые, чуть крючковатые и держит он их всегда на уровне лица, вроде как манерничает. В общем, не красавец!

Пелагея благоговеет перед ним так же, как благоговела перед первым своим учителем – Пироговым. Она вообще очень любит учиться и ловит каждое слово и движение Карла и не позволила себе ни одной улыбки насчет внешности или нерусского выговора своего учителя. Хирург Карло резал народ, как куриц, без всякого сожаления отбрасывая ампутированные конечности в большой ящик. Зато у него никогда не было гангрен и гнойников.

«Лучше убрать часть тела и спасти тело», – было его девизом.

Работали слаженно. Пелагея училась у Карла, а Матрона стала тенью Пелагеи. Госпиталь располагался в самом центре Царского Села, и члены царского семейства частенько появлялись в его стенах. Это был красивый госпиталь, ухоженный. С широкими коридорами, просторными палатами. Сестры были чистыми, прибранными, сновали меж палат, как большие белые бабочки. Среди них было много дворянок из знатных семей. Они были чрезвычайно скромны, ходили по коридорам, не подымая глаз, и Матрона во всём старалась им подражать.

Сама государыня-императрица посещала этот госпиталь со своими царственными дочерями, нередко дежурившими в палатах. К царственным особам строго не разрешалось приближаться или удостаивать их особым вниманием. И они старались не отличаться от белых голубок, как звали всех сестер милосердия раненые. Матрона чувствовала их приближение по едва уловимому тончайшему запаху духов и тому благородству, с которым они держались. Но их узнавали и, едва приседая, всегда смотрели во след этим красивым, окутанным как бы незримой аурой существам неземного происхождения…

Пелагея время от времени пилила подругу, вопрошая: «Почему ты не учишься? Ты ведь и сама можешь резать». «Не хочу я никого резать, – думала Матрона. – Это противно Богу – входить в человеческое тело». Но об этом она молчала. Её место было рядом с раненым народом. Она ухаживала за солдатиками с истинной любовью, ничем не брезгуя.

Шел уже третий год войны. Число госпиталей умножалось, голубки белые уже слетались в стаи. И они смешивались, сливались в единый род, без всяких классовых различий. Знатность смешивалась с крестьянством, мещанство с разночинцами. Все были едины, работали спокойно и несуетливо, в единой любви к раненому солдату, зачастую выходцы из крестьянства. Матрона не раз видела, как сестры милосердия «из барынь» тайком клали в котомки выписываемых инвалидов-солдат деньги или вещи. Она сама приберегала для такого же случая монеты.

Как-то под вечер перед Рождеством они с Пелагеей присели на лавочке у входа в госпиталь. Подмораживало. Сад индевел, белея, исчезала сырость. В помещение уходить не хотелось… Пелагею тут же позвали к солдату, а Матрона смотрела на нарождающийся Сочельник, ясную ладейку месяца и звезду над ним. Она внове вспомнила тятеньку, мать, колядки под Рождество с Дуняшкою, Васьком, ухающей раскрашенной Домной и Акинфием, который воровал у них Коляду и съедал тут же все лакомства. «Сейчас Коляда идет по Чуманке», – думала Матрона. Она подмерзала, но в палатах запах крови, стон и сырая тошнотворная духота. «Ещё чуть посижу», – думала она, задремывая, и увидала Чуманку свою, тятеньку, Утю, которая тащит из погребков куль пельменей, кадушку с маслом и яйца, и свиное стегно на разговение. И, словно войдя в дом, услышала запах сдобы, и тепло протопленной печи касалось её щек. Воздремала она сладко, проваливаясь в сытный рай далекого и родного дома. И сей раёк прорвал бархатистый чей-то баритон, нежно выговаривающий над нею по-французски. Потом она почувствовала сильный тычок в бок, услышала громкий голос Пелагеи:

– Государыня изволили проследовать в третий корпус.

Матрона открыла глаза, увидала перед собой красивое лицо, внимательно глянувшее на неё, мягкие темные глаза. Душистые усы молодого господина чуть не коснулись её носа. Матрона испуганно отпрянула, господин резко поднялся с корточек и улыбнулся ей.

– Пардон, мадам! Я не хотел вас будить.

– Она не спала, ваше высочество, – испуганно затараторила Пелагея. – На морозе ить не уснешь.

– Да, да, ещё раз прошу прощения, мадам. – Молодой князь откланялся, глянул на Пелагею из-под темных блескучих своих бровей, кивнул Пелагее и вошел в госпиталь…

Красивый, как Бог, холеный… Венценосный… Матрона только сейчас поняла, кто перед нею был, и от обиды на себя чуть не заплакала.

– Какой красивый! – прошептала она. – Кто это был?

– Это же великий князь, молодой Иоанн. А ты развалилася. И мороз тебе не мороз! И ведь не привстала!

– Я не поняла сразу, спросонья-то…

– Дрыхнуть надо меньше!

А князь Иоанн, увидав дремлющую на морозе девушку, поразился её детски целомудренному, дивному, как ему показалось, выражению лица. «Как дева русская свежа в пыли снегов», – думал он, шагая по коридору в поисках императрицы.

– Ну, будет, вставай, раненых привезли. Я за тобой и вышла, – ворчливым тоном приказала Пелагея. – Карло ругается!

В эту ночь молодой князь приснился Матроне. Он уходил во сне, подымаясь по воздушным волнам в небесные выси, а она смотрела в статную его спину, хорошо видела стриженый ровный затылок, тянулась к нему, но какая-то сила не давала подняться ей по дымным ступеням. Достать его она не смогла… Проснулась Матрона в слезах. Сердце её колотилось. Такого никогда не было с нею. Какое-то странное, неведомое, сладковато-тревожное чувство овладевало ею… Оно обратилось в первую великую тайну её души.

Он время от времени мелькал в её жизни. То она видела его в проезжавшей мимо царской карете с кем-то невидимым, оживленно беседующим, и тогда Матрона, если была одна, долго смотрела вслед карете, а если была с Пелагеей, то отворачивала от спутницы лицо, чтобы скрыть волнение. Она не исповедовала свою блажь. «Все же это и не помысл даже, – оправдывала себя Матрона, – а я не монахиня, чтобы и помыслы исповедовать».

Великим постом она услышала, что великие князья, среди которых был и Иоанн, отбыли на фронт. И она усердно молилась о них, особо останавливаясь на его имени и каждое свободное времечко проводила в церкви, ставя с молитвою свечи во здравие раба Божия великого князя Иоанна. А под самое Вербное воскресенье по госпиталю пронеслась весть, что везут раненого князя Иоанна.

Поднялась суматоха. Освобождали для него палату. Искали каждый закуток, чтобы разместить из неё раненых, а они всё прибывали и прибывали. Когда Карло распределял график дежурств в палате великого князя, Матрона встала, зная, что она не попадает в этот график, она была уже у дверей, как Карло назвал её имя. В палату, где лежал великий князь, Матрона принесла пучок освященной вербочки. Она несла её сразу из храма.

Пасха была ранняя. Выпал ночью снежок. Питер дышал свежестью. Кое-где стучали пролетки, и было много русских, светлых лиц. Выходящие из храма после обедни бабы в белых праздничных платочках шли неспеша, торжественно неся пучки вербочек перед собою. Это торжественная радость, волнение чувствовались повсюду, и город казался ей светлым в своём серо-каменном величии, несомненно, державно-прекрасным. «Таких городов больше нет на свете», – думала Матрона. И благодарила Бога, что он позволил ей ходить по этим тротуарам. О предстоящем дежурстве она боялась и думать, только унимала волнение в груди при мысли о нем.

В госпитале чувствовалось волнение: сама государыня изволили посетить родственника и сейчас находятся при нем. Карло, почтительно полусогнувшись, стоял у дверей палаты в ожидании выхода царственной особы. Ночью он делал царственному больному операцию и уверил императрицу, что рана неопасная. Пуля удалена из руки, и рана тщательно обработана. Как только царица вышла, Карло проводил её на своих прямых тощих вороньих ногах, опуская вниз пупырчатый утес грубо вырубленного носа, потом вошел в палату, посидел пять минут, зевнул и, подозвав Матрону, велел ей находиться подле больного.

– Лоб трогать… мочить губ и лоб, – велел он ей. – Обед перевязать…

Матрона вошла в палату.

На деревянной резной кровати в белых простынях лежал великий князь, молодой, бледный, с закрытыми глазами, длинный и худой, с явно обозначенным под простыней костистым телом. Он не открыл глаза при скрипе открывающейся двери, но когда Матрона подошла ближе и положила ладони ему на лоб, проверяя его горячность, князь открыл глаза, покосился на сестру, явно узнал её, чуть улыбнулся и вновь закрыл глаза.

Лоб его был горяч, и губы белые. Матрона перекрестила его, потом в приготовленном с вечера настое мяты с ромашкой смочила марличку и приложила ко лбу князя, аккуратно обтирая ваткой его лицо.

– Какие мягкие у вас руки, – прошептал он, – шелковые…

И Матрона ужаснулась, что они пахнут карболкой. Она стала смачивать их своим настроем. Потом сидела у медицинского столика у дверей, не сводя глаз с больного. «Какой хороший день, – думала она, – стыдно признаться, ведь он страдает, а мне счастье глядеть на него…»

К обеду пришла Пелагея. По-хозяйски откинула простыню и, чуть присев, тихо сказала:

– Нам придется перевязать вас, ваше высочество.

Она раскрыла медицинскую банкетку и громко приказала:

– Пинцет!

Матрона не шевелилась. Она не знала, как прикоснуться к этому ухоженному, но довольно мускулистому телу.

– Ну! – прикрикнула Пелагея. – Остолбенела иль?..

Рана была розовая, чистая. Обработала её Пелагея, а Матрона закрывала и перевязывала.

Вечером Матрона осталась на дежурство подле князя. Иногда он просил пить, и тогда Матрона, смочив в святой воде просфору праздника смачивала ему губы. Он слизывал воду с размягченной просфоры и, кажется, слышал внутреннюю Богородичную молитву, которую читала Матрона в этот момент.

К утру князю стало лучше, лоб остыл. Он открыл глаза и улыбнулся ей. Матрона зарозовела и присела перед ним.

Пришел Карло, склонился перед ним на своих птичьих ногах и резко каркнул:

– Можно поить… Ложечкой. – И что-то ещё выговорил по-немецки.

Пелагея прочистила ещё на раз и перевязала рану сама.

– Чего у тебя руки трясутся?

– Устала, – пробормотала Матрона и отвернулась к окну.

К обеду прибыла царская чета, и было решено перевести князя во дворец. Когда царственная свита покинула палату, Матрона подошла к больному, чтобы напоить его вволю. Она приготовила питье с настоем и просфорою. Когда князь Иоанн напился, потом вдруг взял её руку и поцеловал её.

Сладким ужасом наполнилось сердце Матроны. Поцелуй огнем горел на коже руки.

– Сударыня, – тихо сказал князь своим бархатистым баритоном. – Я не спрашиваю ваше имя, и вы не сообщайте его. Оставайтесь в моей душе безымянной… Образом любви и милосердия. – И отвернулся к стене.

Вскоре молодого князя увезли в Зимний. Матрона стояла в опустевшей палате и не сводила глаз с отъезжающего кортежа. Слезы текли из её глаз, и она не вытирала их. Поцелуй князя Матрона перевязала бинтом, чтобы долго не смывать его.

– Что у тебя с рукою? – спросила Пелагея.

– Порезала.

– Покажи!

– Пройдет.

– Покажи, я обработаю!

Но в это время раздались стук, разговоры и окрики. Санитары заносили в палаты кровати для раненых и, размещая их, все время толкали мешающую им Матрону.

– Ну, пройдет, так пройдет, – устало согласилась Пелагея и, закрыв глаза, засыпала стоя. – Всё проходит и это пройдет, – пробормотала она уже в полусне.

Уже отошли Покрова, отслужили молебны благодарственные отжинок[2], без гуляния и браги, хороводов и песен…

Притихла Чуманка. Война отдавала безмужичьем, бабьим воем и проходимцами. Нищие пошли по селам, чего никогда и не было. Бывало монахи-расстриги шли, а столь нищих Чуманка не видывала. Ослабела и баба в войну. Не удержит хозяйство-то. Под нищеброд попер гулящий всех видов… Народ стал запираться, чего никогда не было, стали выпускать собак и заводить их.

А главное, молодняк забродил, воли захотел. Оно ещё до войны пенилось чуток… А в последние годы в деревне появлялись чужаки. Они подсаживались на лавочки и произносили неслыханные речи. Что воевать нельзя и войну пора прекратить, говорили супротив царя и Бога. К ним сразу примыкал Акинфий, который на ухо сообщил им, что он сосланный революционер, и однажды, обнаглев, начал повторять слышанные им в Петербурге речи… Били его крепко, с глубоким знанием дела, поскольку он визжал, как поросёнок, что пойдет в полицию.

Очнулся утром, занесенный первым снежком в подмерзающей канаве. Зубы стучали, в неразжимаемом кулаке кусок сырого мяса от бараньего стегна, который он волок от сапожника Ефима, у которого вчера и кормился. За это стегно он и получил в основе, а потом уж за речи, которые никто не слушал.

Акинфий попытался подняться, но избитое тело не слушало его. Тут он услышал скрип снежка. Крикнуть не мог, но замычал. Кто-то нагнулся над ним, он открыл глаза и вновь зажмурил их. На него глядела Домна.

– Ты почто не сдохнешь-то? – услышал он глухой её голос. – Долго ти мотать будешь усех?!

Акинфий ответить не мог, а только и открывал жалкий беззубый свой рот.

Прорвав грудки жалкой его одёжки, Домна вытащила его из глубокой канавы и, сунув, как бревно, под мышку головою вперед, тяжело ступая по белому пухлому снегу, понесла во двор церкви.

– Куды его?! – спросила он брата.

Отец Никодим глянул на несчастного и, зажмурившись, отвернулся. Он хотел сказать: неси обратно, где и зачем взяла, но это было бы не по-христиански.

– Вот до чего может дойти человек, – сказал он. – Ну, помой хоть его. Да к Тарасию, что ль… За печку…

Баня после Покрова была ещё теплой, и вода в котле не совсем остыла. Домна бросила в топку три полешка, раздела мужичонку и кинула его в деревянное корыто. Пораздумав, взяла с полки покупное мыло и тут увидела голое тщедушное существо со всклокоченными волосенками, робко прикрывающее крючками рук тот орган, которым он безуспешно пытался сделать её супругою своею… Домна окатила его шайкою воды и стала ожесточенно тереть мочалкой. Акинфий взвизгивал от боли, перехватывал губами, пытаясь как бы поцеловать её руки, за что получил кулачищем по носу. И когда Домна увидела его, чистенького, голенького, с беззубым провалом беспомощно раскрытого рта, то всплеснула красными мясистыми руками:

– Господи, почто же ты понаделал их – таких? Ни к чему ить не гож! Воровать и то не умеет. Бьют дурака чем ни попадя.

Акинфия одели в бельишко и добротную одёжу бобыля Силантия, отдавшего на Успение Богу душу. Заминка произошла с поселением Акинфия. Сторож церкви Тарасий решительно воспротивился против соседства с Акинфием.

– Он у меня в прошлом годе на Пасху посох упёр! А я его вырезал из осинки, чтобы не гнил. Любо-дорого было с им ходить! Сухонький был, что тебе пушинка, лёгок. А он, сволочь, цыгану его продал на росстани. Не пущу ворюгу!

– Пусть тогда в избенку бобыля отправляется, – решил отец Никодим. – Двор выморочный… Как раз по нему…

Домна вывела Акинфия за ворота. Чуть было не наградила пенделем, да пожалела. «Придётся подкормить его», – подумала она и утерла взмокший от умиления нос концом платка.

Священник Никодим смотрел на сестру из окна своего домика и думал, что женщины – существа неразгаданные. Сколь он живёт со своею молчаливой матушкой, а как она была отстранена от него, так и осталась закрытой наглухо. Сестра вон плачет во след мужичонке, чуть не переломавшему ей жизнь. А что будет с Дуняшкой, с этим ангелом в слабенькой, едва теплящейся плоти?

– Тятя, с Чуманки пришли, просят мать соборовать, старуху Тамару.

– Цыганку, что ль… С чего это?

– Говорят, болеет!

Священник обернулся. Сын его Алеша стоял перед ним в вышитой сестрою рубахе и вопросительно смотрел на отца. Он вытянулся за последний годок, темный пушок пробивал верхнюю губу, а глаза смотрели просто и доверчиво. С ним хлопот не было в семье. Послушный и растет здоровеньким, в отличие от сестры.

– Ступай, собирайся. Поди пешим доберемся.

Отец Никодим надел на себя рясу, епитрахиль, поцеловал крест и нечаянно глянул в зеркало. Годы уже подбирались и к нему. Седина убелила виски, и глубокие морщины пролегли на лбу. Он не то чтобы болел и уставал, но чувствовал какую-то тяжесть в груди. Вроде и семья на месте, все целы, но странное предчувствие перемен ощущалось даже в воздухе. Да, старики умирали. Вот уж готовится Тамара, черноокая, когда-то красавица, которую на селе звали цыганкой. Примерная прихожанка, все молебны и службы… Все при ней… А замены ей нету. Сыновья выросли заполошные. Гулять бы да воду мутить. Почитай в каждом дворе червоточина. Ещё и война воли добавила. Всё на бабах. А где ж она сама управится? Уж Покров отошел, а сколь полос у солдаток несжатых стоит… Священник оглядел ожидающего его сына. Вроде Алексей ладно растет… Только бы с жиганами не связался… Типа Васьки-коваля.

У проулка они встретились со старым кузнецом Сидором. Старик наведывался к старосте Афанасию, узнать, нет ли весточки с войны. Тяжелая дума омрачала лицо ковача. Словно молния грозовая перекрасила его судьбу и рода Савиновых. Сыновья ни во что не вмешиваются, а хозяйством управляют бабы. Устинья больше. И как ни старается утконосая угодить свекру, как ни подносит, ни уносит, а не по душе ему невестка. И родила всего двоих, а та вообще не родила, и единственный наследник, выходит, Васька, вообще где-то у черта в турках. И вернется ли… Дочь – птица светлая, тоже выпорхнула из дома. Вот и живи бабьим двором. Намедни разодрались невестки из-за тряпки какой-то, а мужики стоят, глаза лупят. Посмотрели и разошлись.

А главное – тягу потерял Сидор Карпович к жизни, к ремеслу. В кузню почти не заходит.

– Тятя! – как-то заметил ему Иван. – Так ведь в разор войдем!

– Цыц, – осадил сына Сидор. – Раз-зо-р! А вы на што?! Мантульте! Я своё отмантулил…

Две отдушины остались у кузнеца. Внучка Надейка-беляночка, да радость похода к свату Устину Молотову, тянуть брагу, а чаще винцо под яблоней у него в саду. По воскресеньям Сидор, когда невестки уходили в церковь, шел на погост, где сколотил себе скамеечку у могилки жены и жаловался ей обо всех нестроениях в семействе. Он был уверен, что она слышит его и поправит устроение семейства так же незаметно, как делала при жизни.

– Алтайку-то убери, – просил он. – Кабы опеть не порушила чё… Летает вороньём. Ваньку смущает ноне. Оно кабы рожала, а то ить бесплодная сволочь, а туда же в семью лезет… – И уходя как-то, добавил: – А Матронку ты зазря отпустила! Зазря! Плохо без неё мне… И без тебя плохо…

Дуня мало-помалу, а поправлялась. Окрепла. Пела на литургии и помогала Антону Морозову в школе. По вечерам она читала поселянам газеты, вести о войне, и народ жадно слушал и ждал указов о её конце. Домна всегда сидела у дверей в черных балахонистых блузах и, подперев щеки кулачищем, со слезами глядела на племянницу. Хотя она и забыла, что Дуня – дочь брата, считая её своей дочерью…

На вечерних посиделках бывали и священник, и староста. Отец Никодим не упускал случая прочитать ещё проповедь, объясняя газетные вести и чуманские события.

– И куда народ всё рвется? Куда?! На Кудыкину гору! Вот ушел из общины Савва Истомин. Плотник был… поискать такого. На старосту обиделся. Прибыл из хохлов Демьян Тертычный. В одних портках. Ораву пацанов привел. Горох один. Приняли, подмогли… Дом возвели…

– А я печь сбивал! – сердился печник. – Копейки не взял.

– Вот я и говорю – все дали. Скот развел. Два табунка уж было. Пашни распахал. Два гумна засыпал на зиму. Детей обул. Все в сапогах бегали… И ушёл! Обиделся.

– Хохол он, чего с него взять! Они, хохлы, лютые… Их, губатых, поди тронь! А сам мне за гречу ещё до войны полушки не уступил!

– Ага, уступит он… Жди!

– Дак вот, – остановил мужиков поп. – Побывал я годом назад по делам в Барнауле-то. Встретил его кума… Демьянова, значит, кума. Вот и смекайте, живет у дворян в Иркуцку! Вот куды забрался… От злости. На псарне псарем подвизается. Жена с горя Богу душу отдала. Девки на пропитание по дворам побираются. А хозяин был. Праздники с пирогами… Сани выездные имел. Без мяса за столом не сидели семейством… Вот и подумайте, христолюбивые. Куда народ рвется?! Где русскому человеку медом намазано? А нигде не намазано! Сам русский человек должен вокруг себя ладить да обустраивать. Господь его привел на место. Помог устроиться… Живи, радуйся, Бога благодари! А без Бога, христолюбивые, человек скоро и псом станет…

На Святки семнадцатого года Савиновы получили весточку от Василия. Мол, жив-здоров, скоро прибудет домой. Кланяться велел поповой дочке Евдокии. Почерк письма был ровный, чистый.

– Никак девка писала, – решила Утя, зная, что Василий и строчки не накарябает, как курица лапой.

Понесли письмо Афанасию.

– Гимназист писал, – сказал он.

Евдокия на поклоне, что заря, зарделася.

Святки справляли весело. Борова завалили мясистого, двухлетка. Савинов Сидор ничего не жалел, ошалев на радостях от внуковой весточки. Молодняк летел с горок, что ястребки. Девки в полушубках новых стояли, на шалях маки, а щеки у всех, что яблоки красные от мороза. Ладились свадьбы, служились молебны. Жизнь заиграла бубенчиками, запенилась брагою, заголосила песню. Встрепенулась притихшая было за войну Чуманка.

Деревня запахла печевом, жарехою и брагой. В домах желтели натертые голяком полы и стены. Сторож Тарасий то и дело подмораживал горку у церкви, заливая её водою. С утра с неё летели ребятишки, а уж с обеда выходила молодежь…

А под Новый год явился Васька Савинов. Сам, перепугав гадающих в хате бобыля Силантия девиц. Его привез из губернии на санях сапожник, ездивший в центр за варом. Там и встретились. У плетня бобыля сапожник заметил едва теплившийся огонек в оконце хаты.

– Гадают, посыкухи, – заметил сапожник. – Бить их некому.

– Я их счас приведу в чувство, – загадочно сказал Васька и соскочил с телеги. – Замажь-ка меня варом!

– Чай, ждать?! – спросил сапожник, расписав ему лицо.

– Сам дойду. Езжай!

Васька подкрался к окну, приложил ухо к стеклу, потом подошел к двери.

– Ряженый, суженый, явися! – крикнула засидевшаяся в девках Марфа Мезенова с нижнего краю.

Василий широко открыл дверь и рявкнул. Визг, который подняли девки, оглушил его. Гадалки вылетели из избы в момент, сшибая Василия. Осталась только Марфа с открытым ртом и зеркалом и с печи выглядывал Акинфий, который залетел на неё, как воробей под стреху.

Марфу едва привели в чувство. Пришлось бежать в прорубь. Отливали ледяной водою. Акишка трясся, как заяц, его с трудом Василий отодрал от печи.

Домой Василий явился с той же размалеванной варом рожей. Но никого не напугал. Устиния кинулась к нему, ощупывая сыну ноги и руки. Слезы лились по изможденному лицу. Пантелей навис над сыном, свесив вниз длинные руки, и не знал, что делать и как его приласкать. Надейка завизжала при виде брата не то от страха, не то от общего волнения. Сидор с трудом слез с нагретой печи, подошел к внуку. Маленький, щуплый, с веером седого пуха на острой головенке. Ткнулся носом в грудь внуку и мелко затрясся от рыдания.

Приближалось Крещение, Святки кончались, но горки ещё жили, свистели праздником, цвели полушалками.

После службы батюшка прилёг отдохнуть и благословил Дуняшку сходить на горки:

– Нельзя, дочь, всё ты дома да дома. Празднику тоже ить надо должное отдать. Не отрывайся от народа-то. Не то гордячкой почтут…

Дуняшка заволновалась. В окно своей светелки она видела горку и девушек, раскрасневшихся, как матрешки, вокруг, и как молодцы выхватывают приятных себе и ведут на горку прокатить счастливо повизгивающую девицу. Старики вокруг наблюдают зорко, выбирают невесток, примечают, соблюдает ли себя девка да годится ли для жизни, да многие ли её выбирают, да многим ли отказывает…

Домна собирала Дуняшку на горку, как на свадьбу. Проверила, тепло ли внизу, шалку подала неяркую, но праздничную. Надела на неё теплые варежки.

– Ну, я, как торба, няньк! Ну куда я такая пойду?

– А я с тобою! Катилася торба с высокого горба.

Дуняша встала скромно позади всех. По возрасту она приближалась уже к подстаркам, ей и в голову не приходило, что кто-то выберет её… Но ей было приятно смотреть на веселье, которое заражало и её, дышать свежестью морозного воздуха, ощущать снежок на щеках. Домна нависала над нею медведицею, охраняя руками с обеих боков. Дуня с болезни своей мало изведала праздничных дней и как-то нежданно для себя странно заволновалась, глядя на плескавшееся звонкое, цветистое и молодое счастье. И как-то неожиданно услышала она над собою угрожающее урчание Домны, и кто-то хваткий стремительно ухватил её и повлек впереди себя на вершину горки.

– Гляньте, – закричали вокруг. – Попова дочка с ковалем катит.

– Хороша парочка – баран да ярочка!

Евдокия подняла наконец глаза и, к своему ужасу, увидала над собою Василия Савинова, бесшабашно веселого, и почуяла близкий запах махры, мужицкого дыхания.

– Слышала, – хрипловато полукрикнул он ей в ухо. – Мы баран да ярочка! Пойдешь за меня, ярочка?

Евдокия дернулась. И они уже пролетели горку.

– Дурак! – сказала Евдокия, отряхиваясь от снега.

К ним уже летела Домна, ухватила любимицу в охапку и поперла до дому.

Все, конечно, было доложено батюшке.

– Он ить женатик! – урчала Домна. – Бесстыжий! Ковачи – сроду бесстыжие! Иль сняли с него венцы? Чего молчишь, батюшка?

– Нет, – вдруг неожиданно для себя сказал неправду отец Никодим. – Я уберег тогда кузнецов от молвы. Они ведь до сих пор… Имеют отношения…

– Ты слыхала?! – завыла Домна. – Чтоб близко с ним не стояла.

– А я и не стояла! – огрызнулась Евдокия. – Я с тобой стояла!

Ночь отец и дочь не спали. Священник всё думал в своём углу, кто дёрнул его соврать дочери. Поворочавшись, решил, что эта ложь во спасение. Меньше всего он хотел своему ангелу Дуне судьбы с ковалем Василием.

А Евдокия, побывавшая первый раз в объятиях мужчины, все думала о них…

– Ой, девка, не сберегу я тебя! – вздыхала наутро Домна.

Сухая попадья, наливая щи в тарели, тоже вставила слово:

– Женатый мужик девку на горку тащит. Беда как народ портится.

Она полупрезрительно глянула на дочь и, жестом пригласив семейство к столу, величаво вышла из столовой.

Отец Никодим прибыл на приход уже с матушкой, которую взял, как положено по неписаному закону попов: прибыв на приход, ещё в послушании, жениться по послушанию на дочери умершего священника. Антонина тогда уже была Дуняшкиного возраста, чрезвычайно, однако, романтичная, зачитавшаяся Байроном и молодым Блоком, которых она тайно почитывает и по сию пору. Дети пошли в семье поздно, и в семейной жизни матушка как-то подсохла. И телом, и характером. Алексея-сына она любила, а вот к Дуняшке относилась весьма прохладно, предоставив право горячей любви к дочери невестке. Тот факт, что попадья знала Байрона, давал ей право судить своё окружение с некоторой иронией. Иногда священник сомневался даже в том, что его попадья вообще верующая, несмотря на точное исполнение ею обрядов, положенных традициями российского духовенства.

Вроде бы ничего не было примечательного в том, что молодой мужик прокатил на Святках девку с горки, но Чуманка сразу и четко записала их в паре. Однажды уже к сумеркам Дуняшка шла с ведерком с проруби, услышала свист воздуха за спиною и едва успела отскочить. Алтайка Зинка пролетела мимо, чуть задев боком своего воронка девушку. Дуня упала, опрокинув на себя ведро воды, а алтайка, обернувшись, ухмыльнулась сверху, свистнула и поскакала в свой конец к аулу.

Тут из ворот церкви выскочила Домна, замахала кулаками, подняла племянницу.

– Няньк, за что? – на плаче вопрошала Дуня.

Надейка Савинова, теперь уж Винникова, на Крещение впервые вышла в церковь. Народ косился на неё. Бабенки не упускали случая поязвить:

– Чей-то рано гостевать начала, – спросила как-то Красутиха, баба худая, белая, что поганка, и такая же ядовитая. – Иль соскучилась?

– Соскучилась, – отвечала Надейка. А чаще молча проходила мимо.

– Ну поди ты, гордячка! – шипела Красутиха. – Поди угостил тятенька вожжами!

Надейка вставала в церкви в дальнем углу у печки и на клирос, где пел учитель, даже не взглядывала. Стояла, что соляной столб, не шевеляся. Слёзы обиды часто подступали к глазам, но девица боролась изо всех сил.

Данило Винников, венчанный ей в мужья, часто приезжал из своего села на службы и норовил пробраться к ней поближе, потом он шел за ней до дома её, иногда выходил кузнец и приглашал его на свою наливку.

– Ты, это, – говорил он Даниле. – Ты своё гни. Она ведь все одно баба… И всё у неё бабье. Сам понимашь… Ага…

Сидор находил, что Данило не такой уж и дурак, во всяком случае, поумнее этого худосочного учителька.

– Данилушка-то подобротнее будет твоего дармоеда, – заметила, как бы мимоходом, Домна, когда Надейка была в гостях у Дуняшки. – Это нечистый тебя с понталыки-то сбил! А детки-то у вас какие бы были… О-о-о! Не то что с этим. В ем кровинки нету… Книжка ходячая…

– На себя бы глянула! А ты-то за кого выскакивала?! Забыла?

– А девки – все дуры! – разводила руками Домна. – А потому надо тятеньку слушаться!

– Ага, тебе хорошо говорить, – всхлипнула Надейка. – А я только об своём учителе и думаю. Жизни нет никакой без него!

– А он что? – спросила участливо Дуня.

– Пишет, что любит!

– Пишет! А кто письма носит?

– Васька… Кто ещё-то?.. Он мне и тройку пригонял к церкви.

– А чё не поехала?

– Спужалася! За мною воз добра был у церкви. А с вечера ещё два воза купам отослали… Тятенька ничего не пожалел.

– Тебя только не пожалел!

Февраль выдавался ветреный, лютый, некрасивый. Река вздулась, позеленела, и к проруби не пройти. Везде скользило…

Савиновы перебирали картошку, когда в дом залетел Колян Красуха и заполошно заорал:

– Царя скинули! Царя теперича нету! Это… революция!.. Мироедов всех перережут!

– Чё, дармовой бражки нажрался? – спокойно ответил Пантелей. – Вали отсюдова, не то счас в кутузку полетишь. А не то я сам тебе кости-то пересчитаю.

– Не верите? Ага, спужалися, мироеды!..

Иван запустил в незваного гостя большой картофелиной и попал в глаз. Колян взвизгнул, крутанулся и вылетел со двора…

Однако, перебрав картофель и ссыпав семенной в теплый отсек до посадки, братья Савиновы пошли в читальню. Народ уже набился в избу. Староста был растерян и не знал, что говорить.

Пришел отец Никодим и объявил, что в России великая смута и царь-батюшка отрёкся от престола.

– Ну чё?! – победоносно вопросил Красуха. Под глазом у него цвел громадный синяк.

– Брешут! – ответил Пантелеймон, с удовлетворением глядя на лицо Красухи.

Близилась посевная, крестьянство готовилось к пахоте, вроде погудели да забыли. Не до того! Земля потянула к себе. У кузнецов продыху не было. Ехали с дальних и ближних деревень. Двор был опоясан телегами. Пришлось подзабыть о наливочке и старому Сидору…

Вроде и ничего не изменилось. Те же хлопоты по весне, те же запахи с полей тягучие, манящие, хоть ложись в эту готовящуюся, родимую пахоту. Уже проклюнулась листва на березах. Бабы заволновались об огородах, семенах… Всё, как тыщу лет назад.

Правда, мужики говорили, что в избушке бобыля Силантия вроде как собираются самые отбросы молодняка и мутят мозги непотребными речами. Староста Афанасий много раз пытался войти в дом, но его выбрасывали сразу с порога, как котенка. Отец Никодим пытался образумить их в своих проповедях, но, пьяные, они врывались в церковь и срывали службы. Ещё и воровать стали, чего сроду не бывало в Чуманке… Верховодили ими Колян Красухин с алтайкой Зинкой. Да везде встревавший Акишка-каторжник…

Однако посевную отвели как положено, с богородичной просфорою и молебнами… И на сенокосы вышли в срок, с квасами и приглядами. Но какая-то торопливость чувствовалась во всём. Как будто боялись опоздать куда-то, не успеть закончить. И жатву-то начали впопыхах. Хотя осень выдалась, как яичечко христово, румяная, тихая, денёк к деньку. Но как-то спешили с уборкой урожая. Смутное носилось в воздухе. По первым заморозкам прискакали хлопцы из кержаков, орали: «Революция!..»

– Чёй-то? – спросила Домна батюшку.

– Антихрист! – холодно ответил он.

Домна замахала на него руками:

– Пронеси, Господь!

Сама сердцевина поселения притихла, но окраинная беднота, льстивая ранее, запела с бунтовщиками.

На Филиппиках в самый зимний пост собрала свой узелок Надейка. Встала посередь Матрениного домика, где понавадился отлеживаться глава семейства.

– Прости меня, дедуня, – чуть слышно сказала она. – Нету мне жизни без Морозова. Благослови!

– Ешо я на блуд не благословлял. Цыц-ко, отродье!

Старик отвернулся к стене, а Надейка поклонилась его отощавшей спине и тихо вышла.

Устинья взъярилась, как львица.

– Отрицаюся! – завопила она. – Нету у меня дочери! Проклинаю! – Упала замертво.

– Благословлял я тебя! – шептал старый кузнец, глядя в оконце, как мелко перебирает ногами между сугробами его любимица. – На честной венец благословлял. Живи таперя собачьей жизнию.

Устинью отливали холодной водою.

– Слышь, Пантюшка, – одыбав, молвила Утя. – Чтоб на пороге больше не появлялась… Сука… Нет у меня дочери. Проклинаю.

Пантелей, молчавший до сих пор, вдруг глухо ответил ей.

– А я нет. Она и моя дочь! Я свою кровь не кляну.

Василий проводил сестру до Морозовых.

– Ничего! – подбадривал он Надейку. – Отойдут родители. И дед отойдет!

– Отошло то времечко, – забирая из его рук узел, заметил Антон Морозов, встретив Савиновых у своих ворот. – По-новому надо жить. Как нас революция учит!

Василий глянул на него долгим упорным взглядом, но промолчал.

Василий Савинов с возрастом остепенялся. Исчезла юношеская порывистость, повадки жигана. Он как бы кряжился. Целыми днями работал с отцом в кузне, окреп в плечах. В нем появлялась дедова осанистость. Но гонор ещё бродил в его задиристой натуре.

Весною, под утро, загорелась церковь. Она подпалилась сразу с трех сторон. Сторож Тарасий вроде слышал какой-то шумок, но не внял ему. А потом уж, как дым пошел, узрел беду. Хватился, он подперт снаружи колом. Едва вылез в разбитое им оконце… Успел две иконы вынести из алтаря: Николушку да Казанскую… Подлетевший к пожару настоятель уже не смог войти в церковь. Собравшийся народ со страхом смотрел на пламень, скакавший, как чёрт в поднебесье, и ужас охватывал его. Священник Никодим глядел на огонь с полным осознанием, что горит не просто строение церкви, горела его жизнь и жизнь сельчан, и частица России горела. Малая, та, из которых состоял её лик.

Уже светало, когда в небе над угольным жаром появились два голубя. Они долго кружили над кострищем, и вдруг голубка стремительно ринулась в раскаленный жар и, сделав полукруг, за нею ринулся голубь. Толпа ахнула.

– Это знамение! – сказал священник, перекрестился и глянул через кострище.

Вдали от толпы в группе шпаны он увидел чёрного от сажи Акинфия, потирающего черные руки. На груди у всей этой компании красовались грязные тряпки, изображающие красные банты. «Без вас, конечно, тут не обошлось, – подумал священник. – Пригрели змею на своей шее, выкормили». Он повернулся и пошел мимо своей сухопарой попадьи Антонины, ошалевшей от ужаса Домны, которая не замечала дрожащую в одной рубашке Дуняшку, вошел в свой дом и распростерся перед иконами. Уже все поселение сбежалось к пожарищу. Стояли кто с лопатами, кто с дежками или вилами.

– Долой Церковь! К черту Бога! – крикнул кто-то из ватаги отщепенцев.

Народ обернулся.

– Вот ваш бог! Где он?!

И тут, разом сгрудившись в плотную стену, чуманцы молча пошли на бунтовщиков. Акинфий, посуетившись, тут же слинял. Отец Никодим вновь вышел к пожарищу, увидел плотный ряд чуманцев, грозно движущийся на шпану.

– Смотрите, смотрите – дедушка! – вдруг закричал Алеша, сынок попов. – Дедко на льду.

Священник глянул на реку. Сквозь раскаленные угли он увидел старика в белой домотканой рубахе, на которой висел большой старого обряда крест. Белые, сухие, что одуванчики, власы незнакомца пушились, шевелясь от жару. Он пристально и строго глядел на поселян.

– Никола! – прошептала Домна. – Никола наш… Угодник.

Стояла страшная тишина.

– Да это кержак с соседнего села! – крикнул один, перетрухав, однако, из ватаги.

Старик поглядел молча и строго, потом повернулся и пошел через реку, прямо по весеннему крошеву льда.

Акинфий, уже было смывшийся с глаз поселян, вдруг заорал как бешеный, тремя голосами и словно разбудил остолбеневших поселян. Они кинулись вначале за сиганувшим Акишкою, который крутился в их руках, визжал, как поросёнок под ножом, и кричал:

– Меня не надо! Меня уже били. Коляна бейте… Красуху. Он поджигатель…

Били всех, кроме алтайки Зинки, которая ускакала из села.

После обеда отец Никодим подошел к пепелищу. Оно было черным, но ещё отдавало внутренним жаром и ещё искрило изнутри. Кое-где остывали жуткие слитки расплавленного стекла. Воронье кружило над пожарищем, терзая воздух трескучим карканьем.

Отец Никодим снял с поседевшей разом головы камилавку и повалился на колени.

– Господи! – попытался промолвить он, но не смог. Кровь стыла у него в жилах. Он не смог вспомнить слова молитв, которые читал по многу раз на день. Тьма застила глаза его. Это была тьма пепелища. Но когда он увидал расплавленный потир, то зарыдал… Слезы растопили внутренний клад души. Ветер бил в лицо горячей пылью пепелища…

Его подняла Домна, взвалила на плечо и понесла в дом. В бане его мыл Тарасий, а поливал водою Алеша. Домна сидела в предбаннике с простынею и, укутав брата, унесла в дом.

– Чё ж таперь, – спросила она. – Кто за нас заступится? Ушел ить Николушка-то!

– Вернем! – сказал отец Никодим и вошел в разум.

Наутро он поехал в епархию к архиерею. Проходя мимо церкви, увидал мальчишек, рывшихся в теплом пепелище в поисках уцелевшей утвари. Ими руководил своим посохом сидевший на пеньке Тарасий.

– Гаврюша, – прикрикивал он, – ты вон с того боку глянь. Чего-то там сверкануло.

– Нашел-нашел! Не расплавилася, – обрадовался пострел.

– Хорошо, брат ты мой! Это ж дароносица! Ну-ка, клюкою там пошуруди, и потир должен быть там!..

У ворот священника ждал староста Афанасий с бричкою. Поехали гладко, с ветерком. Поля колыхались, ждали рук, кое-где уже пели жаворонки. У ворот собора, где находились покои архиерея и канцелярия, было как-то странно тихо. Ни тебе телег с просителями, ни колясок с попами, ни карет с барышнями. Управление было закрыто. В садике на скамеечке сидел благочинный их уезда монах Кронид.

– Забрали! – сообщил он печально. – Забрали нашего отца-архиерея… Преосвященство наше. Комиссары пришли и забрали.

– Куды ж теперь?

– Дак в расход, скорее всего!

– Как… За что?

– За веру, батюшка! За веру. Сколь их ноне пропало… Антихристовы времена пришли… Готовьтесь. Секретаря увезли, игумена Василия… Кто был, всех и забрали…

– Дак, может, ещё и разберутся?

– Может! Только вряд ли, комиссар их был. – Отец Кронид нарисовал жестом большой нос на своем лице. – Так-то! А они ведь нашу веру не любят. Лютуют, не приведи господи.

Ошарашенный известиями отец Никодим сел на лавочку рядом с Кронидом.

– А я ведь сгорел, отец Кронид. Церковь нашу сожгли.

Отец Кронид согласно покачал головой.

– Все к одному, батюшка! Оно, может, и к лучшему. Осквернят сатанисты! Как два храма в Барнауле! Дак лучше уж в чистом огне отошла… Вот что я тебе скажу, отец Никодим. Безначалие пришло. Ты собирай-ка семью да беги куда глаза глядят! Деток спасешь! Власть-то антихристова! Его племя нашло лютым нашествием. – И шепотом добавил: – Мойша у власти! Пощады не жди!

Через неделю священника Никодима выселили из приходского дома вместе с семьею. Помыкавшись по селению, он вошел в многострадальный дом покойного бобыля Силантия. А отхожий молодняк переселился в его покои. Теперь они прозывались комсомольцами. Имели верх в поселении. А его, священника Никодима, вес иссяк.

Утречком семейство священника встало на пороге дома бобыля Силантия. Священник помнил запахи одинокого старика, которыми пропитаны были сами стены домика, даже плошки, из которых они пили с ним чай. Это был запах горько-одинокой старости. Первое, что сшибало на пороге дома сейчас, это были перегары самогона, водки и табака. Пол был неимоверно грязен и заплёван. Окурки валялись везде.

Матушка Антонина тут же зажала нос и вылетела из дома. Домну стошнило, и только Дуня молча стала рыться в принесенных Домной баулах из настоятельского дома, сотворила тряпки, нашла потрескавшееся корытце и стала мыть полы. Отец Никодим стал все более примечать в болезненной и молчаливой дочери стойкость и несгибаемость.

Через два дня, чтобы прокормить семейство, священник отправился по миру править требы. В этот день хоронили старуху Авдотью-рязанку, одну из самых первых поселенниц в Чуманке. Дуня не отставала от отца ни на шаг. Она подпевала ему, разжигала и подавала кадило. Ей подали сумку с поминанием и копеечку. Так начались мытарства священника Никодима. Однако старый священник мытарем себя не посчитал. По Чуманке он ходил, как родной, соборовал больных, крестил младенцев, отпевал покойных. Дуняшка пела тонким ангельским голосом.

Домна с самого начала было пошла за ними, но брат вернул её. Матушку надо охаживать. Дом какой-никакой, а вести надо. Матушка ничего не умеет. Она долго и не выдержала, уехала в Барнаул к сестре. Алешу с собой забрала. Сын поступил в училище, чем матушка очень гордилась. И тогда Домна взяла посошок, обстругала его, заострила снизу и подалась за роднёю. Дуняшка опевала молебны альтом, а Домна вторила басом. Как правило, их кормили и клали в суму продукты с собою. Иной раз и копейка перепадала. К зиме брали в подаяние и одежду…

Чуманка своего попа не обидела. Даже кузнецы кормили, а Утя плакала на молебне в своем дворе. Василий смотрел исподлобья и, отвернувшись, тоже смахнул слезу. А Евдокия на него не глядела. Утя подала Дуняшке свой полушубок, а Екатерина полушалок для Домны…

– Вот как, братка, батюшка ты наш. На старости-то лет стали мы побирушками. Каково это пережить-то? Из справных хозяев да по миру! – иной раз вздыхала Домна.

– Слава богу за всё, сестра! А от тюрьмы да сумы никто не застрахован! И то сказать. Чего мы видели в домишке своём: лавка да печка. А здеся весь мир на ладони. Глянь, снег идет. Прямо на голову. И ничего нас не обременяет. Ходи да молися. Сплошная радость!

– Вы бы, тятенька, шарф на шею надели, – заботилась Дуняшка. – Ветер какой холодный.

– Сама бы шаленку накинула. Шея вон голая. Давно не кашляла, – ворчала Домна.

В дом бобыля возвращались затемно. Пока Домна разбирала торбу и узлы, в которых было всё – и хлебушек, и сальце, а в грязной – и досточки, и шевяки для печи, и полешки… Потом она топила печь, гоношила ужин, а батюшка вставал на молитву и просил прощения у Бога за то, что молодняк в Чуманке от рук совсем отбивается. Это он ясно видел, обходя дворы.

«Плохой я пастырь, – думал отец Никодим. – Никудышний. Просмотрел, проворонил! А ведь всех исповедал, причащал! Нет чтобы наставить на путь истинный! В вере укрепить. Спросит ведь меня Господь. Ой, спросит! Всё о десятине хлопотал… Чтоб лампады горели… Свечи были. Вот где нерадивость и суета сует! А душу отроков проглядел!»

– Время нынче такое, – словно прочитав его мысли, успокаивала Домна. – Поди ещё хуже будет! До чего народ спортился!

С утра отец Никодим решил, что пора подаваться к кержакам. Чуманку уж на который раз обошли. Да и она всегда под рукою.

Кержацкое село Слопино верст пятнадцати от Чуманки, как и многие остатки староверческих сел, они застыли где-то посередке меж верою, почти на уровне суеверия. Попов в селе не держали и церкви не построили, но венчаться и крестить часто ездили к попу в Чуманку и больше в церкви не бывали. Чужаков не любили, в дом пускали редко, зато общались с удовольствием на базарах и ярмарках почитай со всеми. Народец лукавый, расчетливый, грамотный и богатый… «Почти жиды», – думал иной раз о них отец Никодим.

– И с их возьмешь?! – ворчала Домна. – Зимой снегу не выпросишь! Что жиды, что слопинцы!

– Они тоже русские, ты не права. И вера их наша, только обряды старые, – урезонивал брат сестру. – И потом Слопнево надо пройти, чтобы они привыкли к нам! Сколь ещё ходить придется, а мимо их не пройдешь! Как ни крути.

В это утро они вышли пораньше. Проходя мимо двора кузнецов, поп остановился. За годы странствий и в Тамбове, и пока добирался до Алтая, и в это лето ему вновь открылось странное чувство. Он стал чувствовать живое состояние усадеб и домов. Это чувство жило в нем с детства. В скитаниях усиливалось. Вот и теперь ему передалась тоска усадьбы, темная, ноющая её аура. «Над этим домом беда», – подумал он и уже потом, подходя к усадьбе, увидал открытые ворота, и со двора выводили Василия, Пантелея и Ивана. За ними шли два милиционера с винтовками. И тут только отец Никодим увидел жеребца алтайки, копытившего ржавеющую траву, и саму алтайку Зинку, восседавшую на жеребке, как ханша, презрительно глядя на происходящее на земле.

Устинья выскочила из ворот и повисла на груди Василия.

– Не пущу! Кого он наделал! Он же ранетый.

Милиционеры отталкивала её, но она вцепилась намертво. Тогда Пантелей обнял жену за плечи.

– Пусти, Утинька, не то хуже будет!

Устинья обернулась к мужу.

– Пантелеюшка! – Она на коленях обняла его ноги. – Любый мой… что же это с нами делаю-ю-ют, – захлебываясь в плаче, едва выговаривала она…

Иван с Екатериной молча стояли, обнявшись.

Чуть поодаль от семейства скалился Колян Красуха, он дернул коня алтайки за поводья и что-то сказал ей. Алтайка вдруг со злобной досадой хлестанула Устинью кнутом и рванула мимо Василия, сбив его с ног. Василий встал, оглянулся и долгим, прощальным взглядом посмотрел на Евдокию. Она молча перекрестила его в воздухе и поклонилась ему.

Устинья от ожога хлыста вмиг очухалась и, глядя вслед бывшей невестке, тихо сказала:

– Ну, погоди, сучонка! Отплачу, не сумлевайся!

В первый день по Слопневу шли тихо. На окраине села закрылись от пришельцев. Однако отец Никодим заметил, что из щелей и занавесок внимательно за ними наблюдают. Он был уверен, что кержаки хорошо осведомлены, зачем вошло семейство священника в село. Никто, конечным разумом, не вышел, ни чтобы приветствовать, ни чтобы прогнать гостей.

– Как вымерло село! – вздохнул поп. – Домна, запевай!

– Царица моя Преблагая, – басом грянула Домна.

– Надежда моя, Богородица, – тоненько подтянула Дуняша. – Приятельница сирых и странных Предстательница.

Отец Никодим постучал посошком по воротам близкого дома.

– Православные! Молебен не отслужить?! Покрестим, отпоем неотпетых…

Лишь в четвертом доме приоткрыли оконце.

– Вон за угол ступайте, там у Анании младенчик больной родился. К вечери поди отойдет… Боятся, помрет некрещеным.

Младенчик был женского полу. Дитя едва дышало. Отец Никодим нарёк её Евдокией. Домна ахнула, но быстро прикрыла рот.

– Ты вот что, – посоветовал священник хозяйке, – сходи на огородчик, на задворки, там у леса сорви девятисил… Шишочками такой. Завари и пои чайной ложечкой… Она и отпоносит.

– Да куда? – равнодушно отмахнулась хозяйка. – Уж кровью дрищет.

– Делай, что я говорю! Дуня, слетай-ка к лесочку!

Дуня стрелой обернулась. И богородской травки где-то ухватила.

– Будет жить девка! – Отец Никодим сам запарил траву, уже худую, полузамерзшую, и попоил младенца с молитвою.

Вот и весь навар за день. Больше в селе никто к ним за ворота не вышел. Боялись стариков.

Однако через недельку, как раз под большой снег, их остановили посередь села и позвали на молебен. Они вошли в дом, как им объяснили, уставщика поселения, которого недавно арестовали и увезли неизвестно куда. В низкой кержацкой избе у темных тяжелых икон старый священник отслужил молебен о здравии отрока Михаила. Выяснилось, что младенчик Евдокия выжила и хорошо сосет мамку, и начала гулькать.

– А Михаил что? – спросил отец Никодим.

– Дык… кашляет… Продыху нетуть…

– Расскажи ему, антихристу! Выложи! – услышали все режущий голос. – Бесстыжий, иудушка! Веру продал, нехристь!

Позади всех у самой двери стояло что-то высокое, острое, в черном одеянии. Это была женщина. Она, видимо, только что вошла в дом и была неприглядно ошарашена пришельцами.

– Чего ж таперича, помирать мальчишке, – ответил старичок, не глядя на вошедшую.

– Если позволите, я осмотрю больного, – встрял в разговор священник, и у Дуняшки мороз по коже пошел от его смелости.

– Мишаня, подь сюда! – крикнул старик.

Вошёл долговязый светловолосый отрок, как-то неестественно согнулся то ли в поклоне, то ли от слабости.

– Подойди, чадушка, поближе.

– Не смей! – закричала женщина. – Не скверни мне сына.

– Цыц-ко! – прикрикнул на неё старик. – И в этот миг стал очень похож на старого кузнеца. Небольшенький, в холщовой косоворотке, а главное, пронзительный, властный взгляд…

– Двоих снесли на погост… Аще хошь!

– Бог дал, Бог взял.

– Цыц, я сказал!

Отец Никодим осмотрел отрока. Послушав ухом его дыхание, поморщился…

– Молебен кстати, – сказал он. – Могу прописать ешо хорошую порку.

Отрок густо покраснел.

– Пройдет! Не смертельно. Давно куришь?

Отрок закашлялся и отвернулся.

– Молодежь портится! Что делать, – провожая гостей, грустно развёл руками хозяин.

– И у нас портится! – тихо ответил отец Никодим.

На обратном пути по возвращении в Чуманку прямо на них выскочила из своего двора Устинья.

– Тятенька помирает, – всхлипнула она. – С обеда уж вас поджидаю. Напутствовать надо…

Сидор-кузнец лежал у протопленной печи во флигельке Матроны на лежанке. Худой, белый, что старорежимный старчик, сложив руки на груди.

– Радуйся, поп, – прохрипел он навстречу вошедшему. – Подыхаю!

– Не собака поди… подыхать-то! Помолимся, и если к тому Господу угодно, то отойдешь с миром!

Отец Никодим надел на себя поручни, епитрахиль, зажёг свечи, а кузнец, закрыв глаза, лежал недвижим, без кровинки в лице, только хрипел время от времени.

Дуняшка пела со слезами. Наклонившись над кузнецом на помазании, священник увидел и слёзы в глубоких морщинах на лице кузнеца.

– Ну, будем каяться?! – Отец Никодим жестом выслал женщин из избушки и сел на лавочку подле лежанки.

– В чем? – прохрипел кузнец.

– В грехах!

– Каких?! В том, что мантулил день и ночь, света белого не видел. Как вол… – Дыхание кузнеца прерывалось. – В хохлах мантулил… здеся все своими руками поднял. Бабу свою, родную по закону имел… Сыновья горбатились… В церковь ходили… На церковь давал… Царя-батюшку чтил… Чего мне каяться?

– Не греши, Сидор! Перед Богом стоишь.

– И Богу то скажу. За что сыновей забрали? Дочь сбежала, кулачить будут. Кто?! Красуха с Акишкой. Они строили, подымали, пахали?! Раскорчевывали? Глянь на руки мои… Таперича мироедом помираю. А где он, Бог твой?

Кузнец чуть приподнялся, закашлялся, глаза его закатились. Но отдышался.

– Не любил я тебя, поп… Прости, коли сможешь. Знал бы, что ты мне глаза закроешь, дак…

– Ты мне много добра делал. Коней так подковывал – ни одна подкова не отлетела. Да и по всему краю лучше тебя кузнецов не было.

– Я кузнец, – дохрипел Сидор, – кузнецом и помру. – Бог! Я жизнь мантулил и подыхаю с голой жопой. И ты без кола без двора, побирушкою жизнь кончаешь. Вот и Бог…

– Смирись, кузнец! Проси прощенья.

Сидор ничего не ответил и, закрыв глаза, отвернул голову к стене.

Священник едва успел вложить ему в рот причастие. Кузнец проглотил его.

Священник послушал ему дыхание, потом прикрыл ладонью веки новопреставленного и начал читать отходную…

Надежда прилетела в тот же вечер. Кузнец лежал на столе, прикрытый белой простынею. Ворота открыли настежь, и односельчане шли проститься. Домовина была готова. О ней Устинья знала. Крест тесал церковный сторож Тарасий.

Надейка легла на ноги деда и завопила:

– Дедуня, прости! Де-е-да!

Устинья смотрела на дочь холодно. Надейка ходила тяжелой, но это не тронуло её мать.

Хоронили кузнеца всем селом. Шли молча долгой похоронной процессией. Отец Никодим шел со всеми, на могилке под крестом отслужил панихидку.

– Как святого хоронят, а он сроду в церкви не был, – бурчала Домна, но отец Никодим прикрыл ей рот ладонью.

– Чё ж мне и правду нельзя сказать? – выдохнула Домна.

– Это неправда! Ты вон в церкви нашей каждый день была, а покойника судишь. Чем он был хуже тебя? Ты ба хоть часок выдержала в кузне, у горна! То-то! А в церкви отстоять на людях – невелик труд…

Надейка плакала не переставая. Под шалью у нее заметно круглился живот. Лицо покрылось пятнами.

– Девку принесешь, – завистливо заметила Екатерина. – На кого запишешь-то?

– На отца родного! Морозова будет. Антоновна!

– Замужем за Данилом, а дети на Антона, – ядовито сказала Устинья. – Рот не разевай! Я суразов подымать не буду!

– Пущай на мово Ивана запишет, – горячо и всерьез заявила Екатерина. – Я буду подымать как внучку свою.

Бесплодная Екатерина старела незаметно и неслышно. Не гляди, что в селе её звали каланчою и со всех сторон её было видать. Она нависала над всеми, но от старания укоротиться как бы сворачивалась. Устинья была несправедливо жестока с нею. Иван никогда не вступался за нее. Для свекра она была пустым местом. И потому часто плачущая Екатерина думала, что Бог тоже несправедлив к ней. Ибо она всех на свете деток бы подняла… Зачастую она была поруковитее и проворнее Ути. Особенно во всяком шитье. Но языкастая Утя всё одно ей нос утирала. Теперь, когда их мужиков гнали куды-то, а свёкор помер, Екатерина думала, что Утя сживет её со двора.

Похороны кузнеца показали, что его любят в Чуманке даже те, с кем он не особо миловался при жизни. Староста Афанасий плакал не стесняясь.

– Теперь таких кузнецов не сыщешь! – говорил он на слезах.

На поминки попыталась пробраться Зинка-алтайка, но Устинья встала на пороге.

– Ноги переломаю!

Акинфий было нырнул к столу, но его за шкирку, как щенка, выбросила Домна.

Провожая отца Никодима, Устинья наклала Домне в котомку снеди и вдруг сказала:

– Живите у меня, батюшка. Втроем и живите. И флигель пустой, и Васькин дом!

– Благодарствуйте на добром слове, Устинья Устиновна. Да ведь не гоже мне от креста отрекаться. Церкви погорели, священство угнали, кому-то надо свет божий нести! Крестить да отпевать… По всему видать, Господь меня как самого негожего к испытаниям избрал… Девицы ежели хотят, пущай у вас поживут. Да и я, кто знает, где дни свои закончу… Не загадываю. Может, и привалю когда отдышаться…

Они пошли втроем уже в ранних зимних сумерках, и Устинья, выйдя за ворота, кутая плечи в тяжелую шаль, долго со слезами слушала скрип снега под их поступью.

Утром другого дня, после молитвы послужили панихидку по кузнецу-новопреставленному, потом помянули его остатком вчерашнего угощения, щедро положенного Устиньей в их котомку. Заметив, как трясёт Домна тряпицу с крошками на крыльцо, священник строго указал:

– Чтоб ни крошки не выбрасывала! Ты поняла? Ни крошки.

– А птичкам?

– И птичкам! Они без нас не оголодают. А нам путь далёк! Не больно и подадут. Впроголодь наживемся. Ещё и у птичек просить будем!

Выйдя из дома, прислонили палочку на дверь в знак того, что хозяев дома нету. Проходя мимо места бывшей церкви, по обычаю, заведенному ими, отвесили поклоны пепелищу.

– Ну, бабоньки! Твари Божии! – весело напутствовал священник. – В путь… Ко Господу.

Матрона Савинова жила ещё в Царицыно. Госпиталь, в котором она когда-то работала, много раз открывался и закрывался. Наконец его совсем закрыли, а Пелагею с Матроною выселили. Вернее, их спас сторож госпиталя Кузьма. В день, когда комиссары арестовали и увезли в неведомые дали сестер милосердия, погрузив их в грузовичок, Кузьма втолкнул девиц в свою сторожку, где они и, притаившись за печью, пробыли несколько дней. Впрочем, их никто и не хватился. Сторож госпиталя Ея Императорского Величества Кузьма Кузьмич Кузьмичев, как все сторожа России, был пожилым, деловитым и наблюдательным. Своей семьи у него не было, но всю свою жизнь он по-отцовски опекал кого-то.

Последние годы он плотно заботился о двух медичках, как бы заботился о собственных дочерях. Кузьма родился и прожил жизнь в Питере, и если утром выходил из своей сторожки, то нырял в столицу, как рыба в воду. Возвращался он после обеда и где и как добывал принесенный хлеб и картошку, два-три полешка дров и горсть крупы в голодном городе, он, кажется, и сам не понимал. На вопросы пожимал плечами и молчал. Но Матрона чувствовала, что что-то стоит за этим молчанием и не просто он уходит каждое утро из дому. И все молчит и молчит, глядя куда-то через невысокое оконце сторожки.

Однажды он, как бы себе, тихо сказал:

– Извели царский род жиды… Подчистую…

Тяжелая тишина нависла в каморке.

– Кузьма Кузьмич! – робко начала Матрона.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – резко оборвал её Кузьма и вышел.

Матрона оцепенела. Она вдруг ясно поняла, что Его нет на земле. Почуяла всею своею сутию, что великого князя Иоанна больше нет.

Под вечер долгого дня туманная стынь покрыла серокаменный город. Пелагея ушла к больной, бывшей сестрой милосердия в госпитале. Кузьма шарил по бывшим складам госпиталя: вдруг чё пригодится? Во всяком случае, он натаскал коробок и тары со складов и собирался растопить печь.

Матрона стояла у белого от туманца окошка и думала, что надо уезжать в деревню. И на этой мысли вдруг синица комочком кинулась в оконце и упала вниз. Матрона выскочила на крыльцо, но птичка, это была синица, затрепыхалась, взъерошилась и улетела.

«Какая нехорошая примета, – подумала Матрона, и тяжелая мысль посетила её. – Тятенька!» – И она заплакала.

Кузьма принес муки в этот вечер.

– Спеките блинков, помянем царский корень.

– Да с чего ты взял?

– Пеките, сказал, кулёмы! Все барышень из себя корчите, а государыни-то наши попроворнее вас были.

Полешки Кузьма принес за пазухой и блиночки сам пёк. Каждому досталось по два.

– Вот, – сказал он, – от наших государей одно добро шло. И по сию пору!

Всех помянули по кусочку, и Карлу, которого забрали сразу, как расформировали госпиталь, и царский корень…

А через неделю забрали Пелагею. Пришли за ней с утра черные грачи – два комиссара. Маленькие, перетянутые ремнями, в кожаных тужурках. И с ними милиционера два, с винтовками. Кузьма нежданно-негаданно явился под самое утро в каморку с оттопыренной запазухой и вместо двух полешек он вынул из своих закромов полузамерзшего, истощенного до края грача с переломанным крылом.

– Вот ведь, едва живой, – сказал он, насыпая птице крошки хлеба, – а всю ночь от меня бегал. Где он ховался – не разумлю! Как его крысы не сожрали только!

На немой вопрос своих постоялиц вздохнул:

– Это нашей государыни птица. Она спасла его весною, перед арестом… Велела ухаживать… Ну а потом… И где ховался, я так и не уразумел. Замерз бедный… Ишь, как щетинится.

Грача успели почистить, накормить и пристроили в старой шапке возле печи.

При виде ещё новых людей грач, которого они успели назвать Карлом, начал резко-резко кричать. Комиссар замахнулся на него пистолетом, тот заметался, поднял такой крик, что сотоварищ комиссара выскочил из сторожки. А светленький солдатик конвоя отвернулся.

– А ты что, грачей не боишься? – спросила его Пелагея.

– А вы меня не помните? – спросил солдат. – Вы мне операцию делали с немцем! Немец требовал отъять ногу, а вы настояли. И вот стою… Только знал бы я…

– Ну и хорошо, ну и Слава богу!

– Я это… тут мы переулком пойдем. Вы бегите… Там двор такой… Проходной. И спрятеся в уголке… Я буду мимо стрелять.

Матрона трясущимися руками натягивала носки пуховые на ноги Пелагеи, металась по комнате, хватая теплые вещи. Кузьма держал в руках раскрытую котомку.

– Что ты, милый, – устало ответила Пелагея. – Я не для того тебе ногу сберегла, чтобы тебя этот… расстрелял. Тебе ещё жить да жить. А мне свой крест нести надо. Ну, прощевайте, родные мои… Мотя! Не сопливь… Карлу берегите… в память о моем… нашем с тобою, Матрена, учителе.

Комиссар вновь вернулся в каморку. Грач заорал.

– Оставьте птицу в покое, – устало сказала Пелагея. – Я готова.

Матрона взрыдала, зажимая рот руками, потом сунула в карман бушлата подруги темную краюху хлеба, и Пелагея двинулась впереди процессии. Матрона двинулась за нею и всё крестила подругу.

– Назад, – каркнул этот черный.

Матрона вздрогнула от окрика, подняла наверх глаза, увидала ворона на фонаре и вдруг увидела, как они похожи. Словно ворон – живое воплощение комиссара.

Процессия удалялась, и Матрона, остановившись, всё смотрела на Пелагею, некрасивую, нескладную, в зеленоватом бушлате, в кирзовых сапогах из кладовых госпиталя, в шапке Кузьмы, в которой недавно сидел грач. Сам Кузьма выскочил на крыльцо в застиранном госпитальном халате на госпитальном исподнем и долго смотрел вослед своей любимицы, потом поклонился ей в спину и вернулся восвояси, утирая слезы.

– Готовься, – сказал он Матроне. – Скоро и за тобою придут.

И Матрона начала готовиться к своему аресту. Кузьмич по-хозяйски собрал ей в котомку теплые вещи, отыскал на складах самое прочное белье и добыл где-то связанную с козьим пухом шапку. Начал сушить сухари на печурке. Хлеба ей не давал. И подшил валенки. Матрона кое-что скопила врачеванием и всё отдала сторожу:

– Будешь мне посылки слать. И Пелагее.

Часто перед сумерками, когда начинали зажигать газовые фонари, Матрона выходила подышать сырым питерским воздухом. Бродила вокруг Зимнего, трогала ворота, из которых выезжал когда-то великий князь Иоанн. И ей все яснее вспоминалось лицо Иоанна, здоровое, молодое, оно казалось ей всё прекраснее. И всё же она не видела в этом осиянном его лике земного, живого тепла. «Кузьма знает всё, – думала она, – он с кем-то связан». Издали она смотрела на черные чугунные узоры городского моста, тяжелые его перила.

В сдержанных тонах питерской зимы всё было величаво и холодно, как в царской чете, когда она проезжала по Петербургу. «Величие и холод всегда вместе», – думала она, трогая ледяной лоск чугуна, и прикладывала потом руку к губам. Власть всегда холодна. Питер стал чужим… В сером сиянии его дворцов и статуй словно поселился чуждый дух. Он проник даже в чугун. Прежде всего из ворот дворца выходили совсем не те люди, которые шли здесь во времена войны. Тогда шли веселые, светлоликие и русые люди. Они были русскими. Сейчас она видела черномастных, с тараканьей озабоченностью в жгучих темных глазах, которые воронками стыли на нервных их, победно зияющих провалах лиц. Это был другой народ. Чуждый и жестокий. Даже подумать невозможно, что среди этой ядовитой своры мог оказаться кто-то из царской семьи. Нет, они остались в том туманном, величавом, сказочно сияющем Питере.

Особенно страшили Матрону женщины в нынешнем Зимнем. Сплошь стриженые, в ремнях и с кобурами, зачастую с сигаретами в ярко накрашенных извилистых губах. Они были решительны и мрачны. И Матрона вспоминала сестер милосердия, с которыми провела последние годы. Их милые, полные любви и жертвенности, женственные лица…

Однажды её чуть не сбил автомобиль. Едва успела отскочить на обочину. В автомобиле сидели двое с застывшими лицами. Один традиционно темный, другой – почти мертвый. Это был Александр Блок.

Ещё до революции они с Пелагеей бывали на его публичных выступлениях. Уже тогда Пелагея заметила, что поэт – морфинист. Тогда Матрона засомневалась в её диагнозе. Но сейчас эта непроницаемая, застывшая маска на его лице не оставила сомнений.

– Троцкий приехал! – услышала Матрона от двух прохожих в кожаных тужурках, отдавших честь сидящему в машине впереди.

– А второй?

– Да поэтишко какой-то! Любит наша власть с интеллигентами позаигрывать.

Оба они многозначительно поглядели друг на друга и расхохотались.

Вечером Кузьма привел в каморку бывшего сторожа чуманской церкви Тарасия. Земляк искал Матрону. Он постарел за эти годы, ходил с посошком, волос на голове сильно поредел, обнажая костлявый череп. На лице его в гармошку складывался беззубый рот. У печурки Тарасий сказывал про печальное житие в Чуманке, смерть кузнеца и аресты мужиков Савиновых. Скитания отца Никодима с Дуней и Домною.

– Они… – он многозначительно помолчал, – русский корень изведут. Погубят народ наш. Так вот… По слепоте своей мы их впустили, как родных… Вот они творять…

– Так кто пустил-то? Цари ить! Правительство-то нерусское. Царя нашего сгубили…

Два сторожа рассуждали неторопливо, негромко. Тарасий мочил в чашке морковного чая сухарик и с наслаждением посасывал его беззубым ртом.

– Все беды от неруси, – подтвердил он.

Матрона сидела в уголке у печи и сдерживала рыдания. «Ведь учуяла я, что тятенька помер, – думала она. – Теперь надо панихидки заказывать…»

– А отпели его? – спросила на слезах Матрона. – Дядя Тарасий, тятеньку отпевали?

– Не сумлевайся! А как же! Сам батюшка Иннокентий. Он и соборовал его, и глаза ему сам прикрыл… И на погосте панихидку отслужил. Не сумлевайся. С честью отошел и похоронен…

Тут Матрона не выдержала и разрыдалась… Новости о разорении семьи, смерти отца, история с Надейкой тяжело ударили по сердцу. «А я сколь ночей у чужих солдатиков провела, а родная кровушка без меня в разор вошла», – думала она, заливаясь слезами.

– А ты и поживи у нас! – предложил Кузьма гостю. – Куды тебе идти?! Ни дома, ни церкви…

– И то, поживу, – соглашался, кивая головой, Тарасий. – Глядишь, и пригожусь когда…

– А то и пригодишься… А чего, дровишек за день подсоберешь, и то польза. А то меня уж все знают в округе и не подают… Никак…

Под утро другого дня за Матроной пришли. Кузьма собирал в котомку приготовленные вещи и сухари. Грач, уже прижившийся, орал, как бешеный, и пытался напасть на того же комиссара.

– Вот ведь птица, а помнит, – сказал Кузьма, глядя на комиссара.

Тот было открыл рот, потянувшись к кобуре, но Матрона нарочито быстро спросила:

– За что арест? Хоть бы бумагу показали.

– За дело! – ответил и достал из кармана тужурки ордер. – Грамотные какие все стали. Царей лечили!

– Мы солдат лечили! – сказала Матрона и отвернулась от него, не глядя на ордер.

Кузьма плакал. Матрона утерла ему слезы на щеках белой тряпицей от старого халата.

– Слава богу за всё, – сказала она и поцеловала мокрые глаза сторожа.

Ошарашенный Тарасий пытался что-то сказать, вскакивал с лежанки, но тут же садился на место…

– Ты тут поживи, дядя Тарас, – сказала она земляку. – Грача сохраните. А ты не плачь, Кузьма Кузьмич! Пелагею забрали, а я чем хуже? Слава богу! Будет чем и мне оправдаться перед ним…

Худая, белая, в темном суконном платке, она шла сквозь питерский сырой туман, шла прямо и спокойно, твердо ступая по влажному, залежалому снегу. Оба сторожа стояли на крыльце и глядели во след процессии.

– Я выживу!.. – обернувшись, крикнула Матрона.

– Ага, счас! Выжила! – холодно съязвил комиссар. – В расход пущу!

В темной камере, битком забитой женщинами, Матрона провела три дня. Еды и питья не давали. Многие женщины от густоты смрадного воздуха и голода падали в обморок. Их тошнило и рвало. Внутренне Матрона беспрестанно молилась и чем могла лечила товарок. Когда её повели на допрос, Матрона жадно дышала полной грудью воздухом коридоров.

Следователь, как и положено, был еврей, и Матрона приняла это, не удивившись, как обыденную данность последних лет. Он был без фуражки, облезлый уголок его затылка блестел от пота, который смачно смочил сальные вьюны черных его волос и стекал на шею, которую он без конца утирал платком, а потом зычно сморкался. Тужурка, как их прозвала про себя Матрона, не глядя на арестованную, долго перебирал какие-то бумаги на столе. Потом высоким, почти бабьим, голосом, в котором слышались и бесконечные брезгливость и равнодушие, спросил:

– Ну, будем признаваться?!

«Педик», – подумала Матрона и, помолчав, спросила:

– В чем?

– В заговоре, контра!

– Каком и с кем? С грачом?!

– Грач это фамилия?

– Птица, которая живет у нас в каморке.

По повороту шеи и голове, которая крутилась у него, как юла, Матрона без труда диагностировала разновидность шизофрении. «Как много среди них шизиков», – подумала она. На этой мысли следователь вдруг поднял на неё свои округлые черные глаза, и Матрона изумилась, сколько лютой ненависти в этих миндалевидных, густо обросших ресницами глазах.

– Шутить изволите? Ну-ну…

«Пелагея была права, – подумала Матрона. – Эти сметут всех с лица земли. Если их не остановить, говаривала она. А как их остановишь?!»

Больше следователь глаз на неё не подымал. Они подернулись у него, как у птиц, серой пленкой. В ходе пустого, на крике, допроса дверь кабинета вдруг широко распахнулась и в комнату втолкнули молодую барышню, перепуганную и явно изголодавшуюся.

– Хаим, прими контру! – картаво рявкнул женский голос в коридоре, и сразу за барышней влетела несуразная, неимоверно знакомая костлявая бабенка в извечной их тужурке, перетянутой ремнями. Она, не глядя на трясущуюся от страха жертву, сняла с головы фуражку, из-под которой вздыбилась копна сухих пегих волос. Матрона узнала обеих.

Барышня, очень сильно избитая и насмерть перепуганная, была графиня Бертольд, бывшая сестра милосердия госпиталя. Очень мягкая и покладистая, она была любимицей царской семьи и раненых. Матрона всегда восхищалась её красотою и воспитанностью. Графиня часто сопровождала царицу по прибытии в госпиталь. Сейчас мало что в этом нечистом, съежившемся кульке тела напоминало ту благородную даму, следовавшую за царской четою…

Другая же дама – с пожухшим, что осенний лист, лицом, была давно забытая Рахиль Львовна, некогда попутчица Матроны и ярая активистка женского движения.

Матрону вскоре увели в другую камеру. А через два дня сообщили, что она осуждена на пять лет лагерного заключения.

Утром, в середине рождественского поста, её повели по метельному Питеру на вокзал, где после многих часов стояния втолкнули в зеленый щелястый вагон, забитый, как камера, арестантками. Двое суток женщины висели друг на друге, не в состоянии даже присесть. Раза два за эти сутки вагон отпирали и в него забрасывали ведро с ржавой соленой селедкой. Пить не давали. Мочились и испражнялись стоя. В середине первого дня Матрона заметила бледное знакомое лицо. Это была графиня Бертольд, висевшая на плечах у соседок. К этому времени женщины все же осваивались и с громадными усилиями выталкивали слабых к воротам вагона, чтобы они хоть как-то дышали на ветру через щели, и когда ворота открывались, Матрона часто и тревожно оглядывалась на графиню, и та, заметив её, слабо улыбнулась ей. В вагоне тошнотворно пахло месячными женщин и мочою.

К утру первых суток она сама впала в полуобморочное состояние, но все же успела передать по цепочке, чтобы не ели соленую селедку. В полуобмороке Матрона видела лицо матери, старого отца-кузнеца, сторожа Кузьмы. Если она очухивалась, то читала Иисусову молитву. Впрочем, молитва висела в воздухе. Молились все, и это было так явственно, так осознанно, что казалось, кто-то вышний читает молитвы…

«Родные мои, родные, Господи, Матерь Божия, помогите нам выжить и доехать», – молилась она.

А жить хотелось! В этом ужасе хотелось жить! «Я ещё не все сделала, я ещё нужна здесь», – в полубреду громко сказала она, очнулась и устыдилась. Но никто не слышал её, потому что в полузабытьи был весь вагон…

Их выгрузили на какой-то северной станции. Стояла ночь, крепкая, морозная, без питерского тумана, и Матрона была счастлива, что дышит. Изможденные женщины хватали теплые вещи, брошенные в вагоне, и Матрона глазами искала графиню, которая, конечно, потеряла своё пальтишко. Пришлось взять её к себе под бушлат, а потом они, попросив прощения, сняли с умершей женщины котомку. В ней оказалась наспех затолканная старая, но шубейка и теплые носки. На вокзале им раздали хлеб.

– Не ешь сразу весь, – предупредила Матрона графиню. – Пососи сначала.

Многие женщины хватали снег и ели его с хлебом. Вскоре их разбили на партии и погрузили на баржи. Дул страшный ветер. Он доставал до костей, но все же на палубе было легче, чем в вагоне.

– Все познается в сравнении, – сказала Матрона любимое изречение Пелагеи.

Графиня согласно улыбнулась. Потом их куда-то выгружали. Они шли по ледяным лестницам, падали и поднимались, и наконец их привели к баракам, где не было ветра, а была железная печка и нары.

И только потом они узнали, что они выгружены на Соловках. Первые дни, несмотря на морозы и снега, все же были терпимыми, после такой дороги. Матрона хлебала в столовой баланду, где попадалась и крупа. Главное, она была горячая. Им выдали одежду, а ночью она свободно лежала на своих нарах. Её распределили на выдачу одежды вновь прибывавшим партиям арестанток.

Однажды одна из новеньких, молодая девушка явно из «бывших», упала в обморок прямо на руки Матроны. Графиня, работавшая рядом с нею, подхватила обморочную.

– Да она в жару! – сказала графиня, потрогав лоб девицы.

– Ты работай, – распорядилась Матрона. – Я оттартаю ее в медпункт.

Она вела полумертвую девушку в барак, потому что до медпункта та бы не дотянула. Уложив её на нары, побежала в медпункт одна.

– У вас от жару что есть? – с порога спросила Матрона. – Там девица… Легкие, видно…

Она взглянула вглубь барачной комнаты и встретила долгий упорный взгляд.

– Для вас, сударыня, всё найдем, – ответил странно знакомый голос.

Темная фигура поднялась к ней навстречу и добавила:

– Здравствуй, Мотя!

У Матроны перехватило горло. Это была Пелагея!

Священник, отец Никодим, возвращался в Чуманку в конце октября. Уже подчистую оголились леса, перелески сквозили ветрами и светом, и вороха прелой листвы отдавали грибницей. Солнце лучило все реже, на самой маковке дня, и быстро скрывалось за облаками. И ночи наступали долгие, промозглые, и отец Никодим очень тревожился, что простудит своих спутниц, Дуняшку с Домной. Однако, как ни странно, Дуня окрепла в скитаниях, а Домну вообще ничего не брало. Хотя он воочию понимал, что бабенки поизносились за эти годы, подхудали, но духом были бодры и не унывали. Сам же священник старел, как бы оседал, мало говорил и всё о чем-то думал, и часто смахивал слезы со щёк. И всё же говаривал:

– Христовыми путями ходили и главу нам негде приклонить, и посошок негде поставить! Слава богу, дал и нам Господь потрудиться Во имя Его.

– Хорошо ходим… Хорошо! – поддакивала Домна.

Дуня молчала. Она думала о том, что Василию сейчас поди много хуже. В Баево троица проведывала матушку с Алексеем. Матушка как бы и не обрадовалась им, а Алеши-сынка долго не было в дому, а когда он вошел в горницу, высокий, статный юноша с синими материнскими глазами, словоохотливый и резкий в движениях, отец Никодим долго просматривался к нему, как бы не узнавая. Сын не подошел к нему под благословение, не поцеловал сестры с тетушкой, а, не обращая на гостей внимания, стал с жаром говорить о заседании комсомольской ячейки в училище и что его выбрали секретарем ячейки.

Отец не узнавал сына. И следа не осталось от молчаливого, послушного увальня, по пятам когда-то следовавшего за ним. Слушая его воспаленную речь об эропланах, комсомоле, священник думал, что рядом с ним Дуня окажется совсем отсталой от жизни. И как она будет жить?! И как не по-отцовски он делает, таская её за собой вместо того чтобы учить…

Их накормили похлебкой с мясом.

– Ешо бы баньку, – мечтательно заметила Домна.

Но семейство промолчало.

– Ну, будет! – сказал тихо священник. – Темнеет, ещё ночлег искать надо.

Они вышли из ворот усадьбы, и никто не провожал их.

Дуня молча утирала слезы и всё оглядывалась, не выйдет ли проводить Алеша. Но у ворот было пусто.

– Не плачь, Дунюшка, – вздохнул отец Никодим. – Так бывает.

– Да что ж это такое? – прорычала Домна.

– Это время такое! – ответил ей брат.

– Он ить и лба не перекрестил ни разу, – вспомнила Домна.

Долго шли молча. На взгорье у Чуманки присели.

– А как заняли-то дом бобыля? – тревожилась Домна. – Куды пойдем?

– Куда Господь укажет!

В Чуманку вошли в густых сумерках. Дом бобыля был пуст, холоден, отдавал сивухой и махоркой.

– Видать, хороводились, – сказала Домна и вынула из мешка хворост и палки.

– Не гоношись, – сказал ей брат. – К Устинье пойдем.

Домна покорно навздела на себя свой прожженный до дыр зипун. – И то, пойдем, пойдем…

Устинья Савинова жила со своей свояченицей Екатериною-каланчой в громадной усадьбе, которая была чуть поменее, чем у её отца, Устина Молотова. Только Устин-купчина строил амбары, а кузнец Сидор дома. Каждое утро Устинья обходила свою усадьбу якобы для проверки, смутно осознавая, что может скоро потерять всё. Она заходила в дом сына, Василия, во флигель Матроны. Екатерина молча выходила к ней на крыльцо, и они стояли друг против друга. Уже и не за что и не перед кем было враждовать женщинам, и они уже больше молчали, но внутренняя неприязнь друг к другу не оставляла их.

Намедни прибыла продразверстка. Их водила по усадьбе алтайка Зинка, хорошо знавшая все её закрома. Выгребали до темноты. Увезли на трех возах. Последний самовар из дому вынесла сама Зинка.

– Ну, погоди, – пригрозила ей Утя. – Я тебе, сука, ногу-то до самой твоей расщеперой п-ы снесу!

Зинка бросила самовар на возок, взлетела на своего сивого, гикнула и полетела посреди села. Утя закрыла за непрошеными гостями ворота, встала посередь двора и завыла в голос. За нею подхватила Екатерина. Приходилось жить по-новому, обходиться без самоваров. Чай варили в горшках.

Появлению священника обе женщины обрадовались.

– В любой дом заходите, – развела руками Утя. – Господи, вас Бог послал!

Екатерина, которая совсем опустила руки, ухватила бадейки, подалась за водою. Устинья наконец завела квашню.

Чай пили в полутьме. Утя горестно рассказывала, как разоряют усадьбу:

– Я ж этого Красуху все подкармливала, – горестно изумлялась она. – Штаны ему новые Васькины отдавала, а он привел милицию, солдат с винтовками. А эта швабра на жеребце. Ну, я с нею рассчитаюсь. – И глаза Устиньи нехорошо загорались.

– Тятеньку мово Устина забрали ешо вперед наших. Маменька как охнула! Она же полная была… Сердешная… И разом концы отдала!

Екатерина молча кивала головою.

– А Ванюшку мово, – начала было она, но Устя тут же перебила ее.

– И ведь неотпетая лежит!

– Отпоем! – пообещал батюшка.

Уже к ночи священник вошел в натопленный Екатериною флигелёк, в котором остановилась Евдокия. Дочь молилась перед красным углом на коленях. Священник перехватил молитвы голосом и поцеловал в лоб вставшую с колен дочь.

– Сядь, Дуня! Разговор будет.

– Да, батюшка… Я слушаю вас!

В темноте лицо дочери светилось от лунного света. И он видел блестки слез на щеках.

– Дочка, ты прости меня. Я вдруг понял, что зря не отдал тебя матери.

– Нет, батюшка, нет!

– Ты дослушай. Жизнь меняется, и уже прежнее не воротится. А ты не учишься. Смотри, брат твой…

– Батюшка!

– Молчи, слушай! Да, он изменился, но я за него более спокоен! Он устраивается в этой жизни. А ты, как ты останешься без меня? Тебе и со мной не сладко, а одной… Что может Домна в этом мире?! Нет, со мной ты больше не пойдешь!

– Тятенька!

– Ты должна учиться, Дуня! Без этого никуда.

– Батюшка! Я вас никогда не брошу! Я пойду с вами! До смертного часа!

– Дуня, дай мне слово, что ты будешь учиться!

– Я вас не брошу! – твердо сказала Евдокия. И вышла на улицу.

Отец Никодим посидел чуток и вышел. Евдокия дрожала на крыльце и утирала слезы.

– Иди в дом, – приказал отец дочери и пошёл к Устинье, которая поселила его у себя, в светелке Надейки. Всю ночь оба со слезами молились.

На другой день хозяйки устроили скитальцам банный день, настряпали, наварили. Домна объелась.

– Ты чрево-то не рассупонивай, – добродушно заметил священник сестре. – Дороги-то зимние.

– Батюшка! – Устинья так вскричала, что застолье вздрогнуло. – Перезимуй хотя ба… А хошь, совсем живите…

– Устинья, дорогая, – тихо сказал священник, – Бог вам воздаст за доброту. Да ведь не дадут жизни! Ни нам, ни вам…

После обеда пошли свежие, молодые снега… Чуманку приморозило, пашни отдавали ещё подопревшей соломой, но снега покрывали их, плотно ложась в колеи и припухло белея на рыжих межах. Морозец ещё был небольшой, и снег ложился на живую землю, потому к обеду образовались прогалины, из которых пили синицы и купались в этих синих лужицах воробьи. Вороны переступали на пашнях, как бароны, кормясь подмерзшими червями и жуками…

Чуманка изменилась даже за те месяцы, что его не было в поселении. В усадьбе Устина Молотова устроили сельскую школу. Ребятня вывалила из ворот и заорала: «Поп идет…», окружив его. Кто-то даже бросил в него снежком. Но их разогнала Устинья, вышедшая с ведрами на речку за водою.

В бывшей приходской школе поселился сельсовет. За воротами показался Алексей Морозов с книжками и тетрадкою в руках. Он было деловито двинулся к дороге, но, увидав Устинью со священником, тут же скрылся за воротами.

У окна за самодельным столом восседал Акинфий и с особой торжественностью ставил печати и свою подпись на старых листках ещё церковной бумаги. Акинфий как-то пожелтел за это время. Совсем обеззубел, и кувалда его носа падала к подбородку. Одуванчиковый пух волос прилипал к грязноватому черепу. Особым шиком он считал покуривать для важности и, когда он услышал, как ребятня закричала: «Поп идет!..», и, глянув в грязное окно, увидел воочию священника, то вначале заметался по конторе, потом пригладил остатки пуха на залысине и торжественно поднял на вид печать.

Но священник прошел мимо бывшей школы к пепелищу церкви. Оно уже почти сравнялось с землею. Ветра и люди превратили его в сплошное черное пятно, и отец Никодим подумал, что с весны оно, пожалуй, зарастать начнет травою и станет былью и церковь, и службы, и венчания, и отпевания, и его жизнь. Он сделал пепелищу три поясных поклона и пошел прочь…

Больше он не выходил со двора днем, опасаясь за безопасность женщин, суетившихся вокруг него. Устинья строго следила, чтобы, в свою очередь, обезопасить гостей, но весть о том, что священник вернулся в Чуманку и живет в доме кузнецов, сразу распространилась по округе. Не только чуманцы и из ближних сёл и кержаков стали ходить в усадьбу кузнецов. Звали крестить, соборовать, отпевать…

Устинья, привыкшая, что возле усадьбы всегда толпится народ, лошади и телеги, ожила, повеселела. Будто прошлым повеяло. Священнику даже харчи приносили и копеечку. Устинья не брала поначалу, но отец Никодим настоял: шутка ли – три лишних рта в доме! И обобрали к тому же, как липку, саму хозяйку…

Но как-то, возвращаясь уже в морозную ночь от бондарей-орловцев, где он крестил младенца, священник явственно услышал тяжелую поступь лошади, а при луне сбоку на уже уплотнившемся снегу тень всадницы на коне. У усадьбы тень чуть отстала. «Зинка», – подумал отец Никодим. Но когда Устинья открывала ему калитку, то увидела алтайку и встревожилась. Больше всего она боялась, что её гостям придется уйти и опять начнется их тоскливо-полумёртвое пребывание с Екатериной в усадьбе. Дуня старалась во всём помогать хозяйкам, особенно угождала Устинье.

«Ваське бы жену такую», – горестно подумала Устинья, принимая от Евдокии тарель со щами.

Как-то уже перед зимним постом, когда во флигеле Евдокия затопила печь и зажгла керосиновую лампу, кто-то со стороны проулка стукнул в оконце. Священник, проведывавший дочь, горько усмехнулся:

– Готовься, поп, за тобой пришли!

– Кто ж это, через дыру, что ль, пролезли? – удивилась Дуня.

Священник открыл дверь, и в морозном дыму предстал Василий.

– Вася! – Дуня кинулась ему на шею. – Откуда?

– Мне бы поесть, – тихо проговорил Василий и ринулся к печке. – Два дня ни крошки во рту не было.

– Счас, я к Устинье схожу, – сказал отец Никодим. – Чай, у нее от ужина что осталося. Обобрали твою мать, Вася… И не одну её в Чуманке.

– Да я знаю.

Устинья пока бежала до флигелька, два раза падала от волнения. В Василия она вцепилась так, что ей едва разжали пальцы.

Беглеца раздели. Дуняшка сбегала за теплым бельем. Чуть отойдя от мороза и прихлебывая третью кружку с брусникой, Василий начал рассказ.

– Мы с тятенькой в одной партии шли. В мордовские болота попали. Тятя-то занеможил, ноги отказывали. Кормежки-то никакой, да тут и медвежья болесь приключилась. Да кашель навязался…

Устинья всхлипнула.

– Обутки не давали, а свои поистрепалися. Он уж на работу и не выходил. Всё лежал в бараке, у буржуйки. А толку-то от нее, жару на чуток… А то лед льдом. А под седьмое-то их праздник. Лагерное начальство ждали из города. Ворота открыли. Ветрина был, метель. Дорожку-то заметало, а народ по баракам попрятался. А бригадир наш метлу мне дал, говорит, расчисть там, за воротами. А батяня с бревна-то свово встал, иди, говорит до дому. Ты молодой, дойдешь. А я уж тут помру… Если что, скажу, тебя зэки убили и в яму бросили. Там яма была… общая. Иди… Ну, я перекрестился да сиганул. Батяня сказал, что до завтрева тебя не хватятся… Пурга… Будь здоров как пуржило. По первости я и не мёрз. А потом пропадать начал.

Домна застонала от жалости. Екатерина всё порывалась спросить об Иване, но боялась Устиньи.

– Потом гляжу: хутор не хутор. Думал, подыхаю, блазнится… Ну чё, дополз. Потом ничего не помню. Как очнулся-то, а там старик-бобыль живет… Он меня отогрел, подлечил, тулуп отдал свой старый. Ну, я опеть попёр до дому, как батяня велел…

– И не гналися за тобой?

– Да кому я нужон? Тятенька, поди, отговорил. А я так кумекаю. Они до вечера, поди, гулеванили с начальством. А потом всё. И концы давай прятать. Им же тоже по шеям дадут… концы в воду… и как и не было.

– Смекалистый ты однако! – одобрил отец Никодим.

– Это не я. Это тятенька!

– А Иван-то как? – робко спросила Екатерина.

– Про дядьку не знаю! Должно, их партию дальше на север погнали.

Екатерина зарыдала, за нею Устинья, Домна зарычала басом.

Два дня прошли спокойно. Василия отмыли, откормили. Дольше времени он спал во флигеле. А Дуня перешла к Екатерине.

Алтайка Зинка кружила над усадьбой, что ворон, и Василий из флигеля не выходил. Два этих дня слепило солнце, дороги и пашни блистали куржаком, сквозь махровый лес едва темнели ели вдали. Небеса были синие, глубокие, дышалось чисто и легко. А в повечерии на третьи сутки завыло, поземка, что взлетавшая стая, понеслась по дороге. Тучи закрыли и без того короткий свет. Лохмотьями повалил снег. Запенился, зги не видать.

– Пурга-невестушка, – растопляя печь, вздохнул отец Никодим. – В такую погоду как ладно у печи вечер коротать.

– Да, не то, что скитаться-то, бежать от погони, – угрюмо ответил Василий.

– Бог милостив!

– Милостив, да не ко всем!

Отмытый Василий вновь приобрел свой жиганистый, как в юности, вид. Скулы его выпирали от худобы. Глаза куржаком блистали.

– Чую, возьмут меня, – сказал он.

Ночью постучали во флигель.

– Открывай, контра! – услышали они картавый фальцет.

Откинули крючок, ввалились комиссаришко с наганом, милиционер с винтовками. Сзади выставил свой кадык Акинфий.

– Собирайтесь. – Маленький, писклявый еврей размахивал у носа отца Никодима наганом.

– За что?! – одеваясь, крикнул Василий. – Меня подчистую освободили.

– Разберёмся. И ты, поп, собирайся!

Влетевшая во флигель Устинья раскинула руки.

– Не пущу! Мужиков забрали, всё выгребли, за детей взялися! Меня берите!

– Кому ты нужна, тряпка старая!

За комиссаром стоял долговязый Морозов. Его прихватили с собой заполнять протокол ареста. Он глянул на Василия и вышел. Священник в полутьме шарил рукою за припечье в поисках валенок.

– Чего потерял? – хихикнул маленький комиссар. – Крест. Али кадило?

– Валенки, – сухо ответил отец Никодим.

– Некогда мне тут обувать тебя! Далеко не пойдешь.

Акинфий мелко захихикал.

Устинья налетела на него коршуном.

– Сволота! Кормили тебя всем селом! На свою голову. Иуда!

Прибежала Дуняшка в опорках.

– Тятенька! – истошно закричала она.

Потом разулась.

– Надень хоть опорки-то…

– Детей не пугайте! – Священник, так и не найдя валенки, надел опорки.

Василий рванулся в воющую тьму и уже было перескочил через забор, но дорогу ему преградила алтайка.

– Куда прешь? Каторжник!

Она стеганула его по лицу, едва не попав кнутом по глазам. Василий зажмурился и осел.

– Я вас всех изведу, – люто прошипела Зинка. – Весь ваш род выведу. Как вшей!

Священник, уходя, оглянулся на дочь.

– Помни о нашем разговоре, дочка, – тихо сказал он. – Иначе они нас погубят!

Он пошел впереди, в длинном холодном тулупе и опорках на босу ногу, в шапке, которую успела надеть на него Домна. Дуняшка без сил лежала на полу флигеля. В настежь раскрытую дверь морозный и сухой ветер заносил снежную пыль. Устинья уже не вопила, а молча и яростно цеплялась за ноги сына, и он тащил мать по снежной замяти, пока она не ослабела и встала.

– Погоди, сука. – Устинья обернулась в сторону алтайки Зинаиды. – Я выплачу табе… За всех.

Алтайка, все ещё стоявшая у флигеля на своем жеребце, как бы услышала бывшую свою свекровь сквозь вой пурги, обернулась и долго вглядывалась в бушующую тьму.

Домна сопровождала арестантов с их мучителями, как думала она, за самую Чуманку. В этой воющей мгле она дважды уже спотыкалась и один раз упала и зашибла коленку. Она всё норовила вначале натянуть теплые носки на ноги священника, но её все тыкали винтовками «антихристы» в плечи.

– Ты обо мне не заботься, – останавливал её поп. – Ты, главное, Дуняшку береги! Отвези её к матери. Пусть учится.

– Счас! Повезу я её! На антихриста учиться, – бурчала в ответ Домна, кулём склоняясь над священником. – Поди, вернешься, а там куда хочешь отвози!

Алтайка всё старалась поравняться с Василием. И он в одно дыхание ухватил бывшую супругу за ногу и стащил ее с коня, вскочил на него сам и скрылся во тьме. Комиссар заматерился и стал стрелять во тьму. Потом он глянул на священника, и лицо его перекосила ненависть.

– Ну, молись, поп, к своим ангелам попрешь.

И он выстрелил трижды в грудь священника прямо в тот момент, когда отец Никодим наложил на грудь крест.

– Вы видели? Он бежал вместе с Васькой? Акишка, ты видел?!

– Видел, видел, – взвизгнул Акинфий.

– Красуха!

– Да видел я, всё видел.

– Ну, назад! А ты, дура, потеряла коня. Или у вас сговор был?!

Алтайка ничего не ответила, наматывая хлыст на руку.

Грудь священника заливала кровь. Но сознание ещё держалось в голове. «Слава богу за всё, – думал он, – и моя кровушка пролилась за тебя, Господи!» Он попытался сотворить крест на кровавой груди, которая уже замерзала, и последним усилием прошептал: «Иду к Тебе, Господи!..» Светло стало на один миг в его очах, он закрыл их и отошел ко Господу…

Устинья не знала о бегстве сына, зато хорошо поняла, кто привел в Чуманку зловещих гостей. Она совсем не выходила из дому, а Дуняшку перевела к себе. Взгляд её стал угрюмым, остановившимся. Дуня после убийства отца лежала, безучастная ко всему, и сутками молчала. Часто к ним заходила Екатерина, и они молча проводили длинные постные вечера. Скотинки во дворе не было, не было и мяса. Пельменей не лепили! И все: двор и усадьба кузнеца Сидора Савинова представляли собою унылую и неумолимо ветшающую старуху. Кузница была заброшена. Её было пытался порушить Колян Красуха и забрать молотки с молотом. Но Устинья так яро пошла на него с рогатиной, успев пропороть ему задницу, что он навсегда оставил затею поживиться за счет двора кузнецов. Калитка в скотный двор слетела с петель, а ворота так скрипели, что слышался их скрип в доме. Да они и не открывались после похорон отца Никодима ни разу.

Надейка, родившая дочку, все же пыталась подластиться к матери, улестив её внучкою, но Устинья не отзывалась на её хлопоты. Девочку назвали Зоей.

– Зоя – это жизнь, – сказал Антон.

Надейка хотела назвать её в честь матери, но Устинья через Екатерину передала дочери, чтобы её имя не поганили незаконнорожденной, нагулянной девкой.

– Мне нужны внуки от венчанного брака, – заявила она. И в очередной раз не впустила Надейку в свой дом.

Надейка стала ходить с младенцем к Екатерине, которая всё чаще оставляла малышку у себя.

К этому Устинья оставалась совершенно равнодушной.

– Я сама от честного венца родила, и Надька в венце рожденная. А её блудное мне не надо, – заявила она и не взглянула на внучку, которую старательно выгуливала во дворе Екатерина.

Надейка обожала мужа. Он отличался от чуманских мужиков и статью, и мастью, и говор, и норов – всё было у него другим.

«Прямо принц какой-то, – тайком думала Надейка, глядя из конца как идет её разлюбезный по двору. – И за что мне такое счастье!»

С Антоном и здоровались посельчане с почтением, не проходя мимо. Но если в поклонах, бывших при старом кузнеце Сидоре, присутствовало некое пресмыкание, то к Антону относились скороговоркою. Грамоту, конечное дело, уважали, но жило в мужиках ещё подсознание, что, коль на грамоту опёрся, стало быть, нет в тебе крепкого, мужицкого начала и слабоват ты для мужицкого ремесла.

Да и счастье Надейки было неполным. Ровно какой-то сквознячок загулял в отношениях её с Антоном. Антон всё чаще уходил из дому, и до ночи Надейка не видела его. То школа у него, то ячейка. И в район он заладил ездить каждую неделю. Надейка, балованная в родительском доме, не управлялась одна с хозяйством. Возвращаясь из городских кабинетов или школы, ячейки, где он был занят, как ему казалось, важным и интересным делом, а дома он встречал нечесаную, рано по-женски распустившуюся женщину, заплаканную и упрекавшую его во всем. Чувство вины в Антоне сменилось раздражением. «В конце концов, она чужая жена, – думал Антон в потоке её упреков и слез, которые он пропускал давно мимо ушей. – Я ведь не женился, а мог!»

Он долго не сознавался себе, что его внимание привлекала некая Ада Ротшильд, секретарь губернской комсомольской организации. Дама решительная, очень умеющая говорить. Она была старше него и не красавица, но забота и усиленное внимание к нему восполняли ее недостатки. Ада всё чаще находила поводы вызвать Антона в Барнаул. И всё чаще заговаривала о том, что надо выдвигать перспективную молодежь в партийные ряды.

Будущее манило. Сладко, неотступно. Но в его воображении оно никак не связывалось с этим покосившимся домом, без конца требующим какого-то ремонта, а значит, времени и денег, с заплаканной, быстро потерявшей юный образ Надейкой, с кричащим младенцем и с козами, которые обитали в их дворе для того, чтобы кормить дочь. «Нет, он взлетит выше…», – думал он. А тут пришла бумага на чуманскую комсомольскую ячейку, чтобы выдвинули одного из самых активных комсомольцев ячейки на учебу в высшую летную школу. В письме явно указывалось имя Антона Морозова. Земля поплыла под ногами у Антона. Он, вообще-то, ожидал некоторого повышения, но стать летчиком – это было равно пожеланию стать Богом!

Нужно было для начала пройти выдвижение в ячейке. И Колян Красуха громче всех орал, что Морозов, подкулачник, живет с дочерью врага народа, кулака, и имеет от нее дочь. Мало того, он и поповский был подпевала: преподавал в церковной школе Закон Божий и пел в церковном хоре. Все рушилось, как карточный домик. Колян, говорят, звонил в губернию, всё описывал и предлагал себя, подробно рассказывая, как арестовывал попов и кулаков в Чуманке.

Надейка, узнав, что Антон может уехать, рыдала.

– Ты меня бросишь!

– Ну что за блажь! Кто тебе сказал?

– Я тебя знаю.

Через две недели Антона вызвали в Барнаул, и Ада Моисеевна торжественно вручила ему мандат на учебу в летной школе.

– Учти, – как бы пошутила она, вручая ему бумагу. – За каждым, кто хоть что-то добился в жизни, стоит умная, двигающая его женщина. Понял?

Он понял!

Две ночи напролет он сидел на краю кровати, умоляя Надейку смириться с его отъездом и уверяя её, что никогда не бросит. А пока пусть она идет в коммуну или в район работать.

– Я вернусь! – обещал он ей и уже тихо добавлял: – Когда-нибудь.

Поначалу у него и мысли не было оставить возлюбленную. Но первый жар недоступности прошел, бытовая неурядица не способствовала их страсти. Оба они были не приспособлены к крестьянской жизни, и, когда Антон получил от Ады Моисеевны мандат на учебу в летное училище, Надейки уже совсем не существовало в его жизни. «Я мужчина, – сказал он себе. – Я должен думать о своей жизни». Он был уверен, что дитя не бросит, а как только устроится, то будет высылать деньги им на пропитание.

Ушел он рано утром, перед самым Рождеством. До свету ещё было далёко, и только полногрудая луна ярко нависала над морозным крыльцом. Он думал, что не разбудит Надейку, но она выскочила на крыльцо босая, растрепанная. Поскользнулась и, повалившись на бок, подхватила его ноги и закричала:

– Антон! Дитя бросаешь! Сердца у тебя нету…

Антон резко и грубо вырвался из её рук и быстро, не оглядываясь, пошел к дороге.

Надейка поднялась и, не чуя мороза, с обвислыми льдинками волос твердо и ясно сказала:

– Будь ты проклят! – И повторила проклятие.

Два дня Надейка лежала в натопленном доме в жгучем ознобе, не желая слышать плача погибающей дочери. «Пусть нас похоронят вместе», – думала она, когда сознание возвращалось к ней. Но к вечеру второго дня Домна заметила, что из трубы Морозова дым не идет. А потом ей Колян Красуха сказал, что Морозов сбежал от Надейки и что он на заседании комсомольской ячейки принародно отказался от кулацкой дочери. Мол, она венчана Даниле Винникову и Зойка ещё неизвестно чья дочь.

С Екатериною на салазках под белой луною Домна перевезла в родную усадьбу Надейку с младенцем. В свой дом Устинья её не пустила и на внучку не взглянула. «От блуда принесла, – заявила она, – не от мужа. У нас в роду суразов не было».

– А дитя при чем? – перечила ей Екатерина, прижимая к груди едва пищавшую от голода Зойку.

– Вот и ро́сти, – холодно ответила Устинья и закрыла дверь.

– И выращу! – заявила Екатерина.

Она развернула пищавший сверток, увидала замолчавшего младенца и всплеснула руками.

– Божечка ты мой, ангелочек! Чистый ангелочек.

С этого момента Екатерина почувствовала землю под ногами. Она обрела смысл жизни и самостоятельность. Каждая минута её была посвящена ребенку. Если она видела у Устиньи добротную юбку, то думала, как переделать её на платьице девочке. Она заново училась заплетать косички, хотя до них ещё Зойку было ро́стить и ро́стить. Варила каши и привела во двор козочку, обменяв за неё большую шаль с кистями.

Домна разрывалась между беспамятной от горя Дуней и заболевшей сильной простудой Надейкой. Устинья занималась похоронами отца Никодима. Отпеть его в округе было некому. Кержаки сами обходились без попа. Пришлось ехать в Баево, где остался священник, с Дуней и Домной. Во время отпевания в дом к Устинье пытались прорваться комсомольцы, поп же, отец Иннокентий, остановил службу:

– Постыдитесь, православные! Он был вашим пастырем. Он принимал вас, крестил, молился о вас. Кому он что плохого сделал? Он пострадал. Кровь пролилася… Дайте же ему спокойно по чину уйти.

Бабы завыли в голос. Мужики сплотились в стеночку…

– Как разделился народ! – печально заметил священник, принимая от Устиньи продукты. – Царство, разделившееся само в себе, не устоит. Вот-вот грянет казнь Господня!

На погост процессию сопровождала алтайка Зинка. Кобыла под нею была молодая, гладенькая, с белым пятнышком во лбу. Устинья узнала её. Это была Майка, любимица её отца, из его конюшни. Она слышала, что вместо жеребца, пропавшего вместе с Василием, сельсовет выделил алтайке другую лошадь. Устинья было рванулась к наезднице, но за гробом священника шло почитай всё селение. Нехорошо было нарушить чин.

Подле алтайки крутился Колян Красуха, сказывали – новый её кавалер.

Со дня похорон Устинья всё думала одну свою не оставляющую её думу.

Домна выхаживала Надейку так же, как когда-то Дуняшку, обкладывая её отрубями. Отруби она запаривала в бане, которую из-за болящих и дитенка Зоеньки топили два раза в неделю. Устинья оставалась большухой в усадьбе, властная и рачительная, она почему-то молчала на такую расточительность, погрузившись в свои думы.

Рождество встретили скромно, тихо, без церкви. Правда, закололи гусака. Жарила Домна, обливаясь слезами.

– Чего ревешь? – останавливала её Утя. – Слава богу и это есть. Кабы хужее не было.

Святки в Чуманке проходили без горок. Молодняк к этой поре отгужевался, встречая Новый год. Только девки-дуры всё гадали – замуж хотели.

Уже после Святок Устя, вдруг поймав Екатерину во дворе, наказала ей:

– Протопи-ка баньку, не то кости чё-то ломят. Да и девка твоя, поди, завшивела. Дитенка надыть кажен день купать.

Екатерина обомлела: Устинья отдала ей внучку совсем. Она тут же ухватила ведра и подалась на речку к проруби.

Уже подступили ранние зимние сумерки, когда женщины собрались в баню.

– Вы это, мойтеся, – сказала Устинья, – а я в первый жар не пойду. Сердце чего-то скачет. Зойку помойте как следоват. Не поспешайте. Я запозднюсь!

Подождав, пока бабы разденутся, занесут уросившую девочку, Устинья через дыру за флигелем шмыгнула со двора, оставив заложенными изнутри и ворота, и калитку.

Алтайка уже ехала по проулку, когда Устинья налетела на неё, как вепрь. Так дернула за узды лошадь, что та заржала и вздыбилась. Скинув алтайку наземь, она ухватила ещё со свету приставленные к столбику вилы и с размаху, ощерившись, воткнула их в бедро ошалевшей от ужаса, распластанной несостоявшейся невестки. Та истошно завыла.

– Это тебе за любовь, за Ваську! – сказала она тихо и хладнокровно. Потом вырвала из бедра вилы и воткнула в другое бедро. – А это за попа! Чтоб не забывала сердечного! Бывай, невестушка!

Устинья медленно прогулочным шагом минула проулок и забросила вилы в палисадник Красухи.

В баню она вошла, когда Екатерина выносила из нее намытую сонную девочку.

– Вертайся потом, – спокойно сказала она, – попаришь меня.

Парила Екатерина свояченицу долго, удивляясь стойкости родственницы. Они уже обливались последней водою, когда взнялись собаки и в ворота заколотили.

Прилетел милиционер и комсомольцы. Устинья вышла на улицу, прикрывшись ряднушкой.

– Чего понавадились?!

Милиционер, ещё нестарый мужик, живший на краю поселения, шагнул было к ней.

– Уйди, страмина, ошпарю! – Устинья потянулась к ведру.

Милиционер соскочил с крыльца.

– Алтайку ты убивала?

– Убивала бы – убила! Без меня, видать, добрые люди нашлися! Да баня у нас нонче! Мы все в бане. Вот Катька от меня ни на шаг не отходит. Подтверди, Екатерина.

Свояченица открыла рот и так заорала, что сама Устинья, никогда не ожидавшая от неё такой прыти, дрогнула. А гости пошли подальше от бани. Уже дома Устинья сняла шаленку с головы.

– Уф, напарилася! Упарилася. Почитай два часа в бане. Покель дитя вымыли да друг дружку выпарили.

– Поздновато в баню ходите!

– А днём-то когда? Это у вас работы нету. Чего по ночам шастаете? Жить не даете! У нас дитё. Ешо простудите! Морозу понатащили, снежищу.

– На тебя алтайка показала!

Молодые ребята нетерпеливо толпились у порога.

– Она чё, в бане подохла?

– Да нет, ещё жива. В Баево повезем, к фельшеру.

– Сослепу она! Ночь вон непроглядна.

– А чем били-то?

– Вилами! Вилы твои где?!

– На месте, где им быть-то! В сарайчике стоят. Ешо с осени. Зимой-то кого имя делать? Скот порешили. Вон, Красуха мою корову сожрал! Он-он. Он, поди, и алтайку пристукнул.

Принесли сухие, чистые вилы.

– Зинаида показала, что ты её колола. Вилами, – настаивал милиционер.

– Брешет она всё. Её вон Красуха заколол!

Колян Красуха заорал.

– Не ори! Не в своем дворе-то! Надоела она ему, старуха. Она мне ровня!

– Я ба так выгнал! – орал Колян.

– Ага. Выгони её! Липучая она… Как лист банной. К моему Ваське пристала… Едва отогнали бесстыжую!

– А Васька где?

– Вот вам! Васька где! Слыхали. Ты же его увел со двора. Это я тебя спрашиваю – Васька где?

Перешерстили вилы, сараи, амбары. Ничего не нашли!

– У Красухи ищите, говорю! Он и пришил кралю свою. Избавиться по-хорошему не мог, вот. А где твои вилы? Мои на месте, а твои где? А, кобелина! Ваську мово увёл, попа порешил, до меня добираешься. Алтайка сослепу чё хошь брякнет! Они полюбовники! А Бог не Яшка – видит кому тяжко.

Вилы отыскались у Красухи в палисадничке. Коляна повели под ружьем, а алтайку под тулупом увезли в район.

Проходя мимо Екатерины, Устинья пригрозила:

– Пикнешь, Зойку в приют отдам. Бог он видит, кто кого обидит. Кобылу в конюшню заведи. Не то погибнет Майка на морозе. Бог даст, отобьем животину. Этой сволочи она больше не пригодится!

Внешне Пелагея с годами менялась. Глядя на неё, Матрона иной раз и вспоминала ту румяную деревенскую хохотушку с синими искрами в глазах, наливную, как зрелое яблоко. Всё отходило: и румяность, и налив, и шали. Иной раз ещё искрили глаза, но это строгая, подобранная, в серой арестантской робе женщина. И глаза чаще всего глядели куда-то мимо. О чем она думала даже тогда, когда в редкие часы они оставались вдвоем без работы? Пелагея об этом не сказывала. Они вообще с Матроной говорили мало. В основном Пелагея давала указания на завтра и в какой барак сходить. Работали они с зари до зари.

В помощницах Пелагеи Матрона ходила с самого пребывания. Пелагея исхитрилась взять её к себе, напугав начальника лагеря состоянием его здоровья.

– Потребуется очень сложная операция, – заявила она. – Одной мне не управиться.

Пелагея как лекарь имела большой вес в лагере, и её очень уважали. Прямая, строгая, ответственная, она не брала приношений, а если брала, то только чтобы подкормить ослабевших. Начальник лагеря согласился на Матрону в качестве ассистентки, и Матроне жить стало вольнее. А главное, рядом находилась Пелагея, которая, как она считала, была твердью под её ногами. Её послал Господь, это очевидно, через старца Нектария. Пелагея научила Матрону врачевать людей и животных, только с её верою можно было выстоять. Жизнь даже здесь, на краю земли, окаймленной холодными белыми водами, наполнялась благодаря Пелагее светом и жизнью.

Самое главное для Матроны, что с раннего утра она занималась привычным для нее делом. С молитвы до молитвы она кипятила инструменты для операций, тяжелые, старинные, которые Пелагея нашла на складе, где валялись вещи покойных уже арестантов. После завтрака, состоявшего, как правило, из тяжелого, как кирпич, глинистого хлеба и непонятно из чего кашицы с водою, Матрона кормила свой лазарет, потом помогала Пелагее, если привозили больных женщин, и стирала белье, халаты и простыни начальства. Особенно тяжелы были одеяла, но Матрона справлялась. Главное, она оставалась одна и внутренне молилась за упокоение царской семьи и особо о великом князе Иоанне. Руки и лицо её были мокры, и никто бы не различил её слез от леденящей воды моря.

После обеда, баланды и остатка утренней каши Матрона шла по баракам подкармливать и перевязывать лежачих больных… И все шло по накатанному, почти как в Питере, только не было чистеньких фартучков, красивых благородных женщин, вкусной еды и стерильной чистоты.

Перед повечерием, если выдавалось окошечко и Пелагея не делала операций, Матрона иной раз дремала, потом вскакивала и бежала к Пелагее за перегородку, где они иногда молились вдвоем. Однажды она обомлела, застав наставницу в монашеском облачении, клобуке и с чётками.

– Да, Матронушка, – тихо сказала Пелагея. – Я в постриге. Вот уж третий год. Моё имя Евпраксия. Как-нибудь сходим к моему духовнику – владыке Петру Воронежскому. Он очень болен… Мне удалось кое-что для него сделать, но мало. Язва трофическая на ноге.

В этот день умерла графиня. Пелагея спокойно выписывала свидетельство о смерти, а Матрона смотрела на такое, даже в лагере не потерявшее свою нежность, лицо женщины, удивительно красивое в глубоком покое.

– Посмотри, как она счастлива, – вздохнула Пелагея. – Как её имя?

– Я помню только Бертольд!

Позвали бригадиршу, громадную, уже седоватую бабу, крутившую козью ножку.

– Елизавета она, – насыпая из кисета махорку в газетный аккуратный клочок, сказала та. – Отмаялася, слава богу. Беда с этими барышнями. Работать не умеют, сами мучаются и других мучают. Как мухи мрут. Наша косточка, крестьянская, она в аккурат удобнее. Даже на волю выходят.

Матрона заметила: печать на газете ещё дореволюционная, бумага пожелтелая, но читалось очень хорошо: 1917 год. Как попала махра и газета на остров, одному Богу известно. Скорее всего, с новыми партиями.

– Избита она, – холодно глядя на бригадиршу, сказала Пелагея.

– Знамо дело, что избита, – спокойно ответила бригадирша. – Райка, курва, над ней измывалась. Она голубую кровушку не жалует. Марксистка!

Вздохнув, бригадирша залезла в свои пазушные закрома в бушлате, достала тугой кисет с махрою и кинула Пелагее.

– Напиши там, чё положено. Мне хлопот не надо.

– А мне надо?

Бригадирша пошарила по карманам бушлата, добыла стопку аккуратно разрезанной газеты. Пелагея спокойно взяла, записала сердечную недостаточность, перекрестила покойницу, и они с Матроной вышли из барака.

Матрона не удивилась и не возмутилась «товарному обмену» арестанток. Она сама не раз меняла драгоценные кисеты на бинты и мази, когда и на хлеб с доброй, настоящей кашей для больных девочек.

День был ясный, мартовский. С моря дуло. Под ногами крошилась гололедица. Шел Великий пост, третья неделя. Вот-вот начнет преть и ноздриться снег, отовсюду закаплит, налетят чайки, будут кричать и биться о ледяную волну. Но уже прозрачнее небо, белее взбитые в жесткую пену облака и побережье отдает волнующей сыростью.

– К владыке Петру пойдем, – сказала Пелагея. – Я договорилась.

Она подбросила кисет с махрою, озорно подмигнула Матроне. Так это не вязалось с той матушкой Евпраксией, которую видела Матрона накануне, что она едва не рассмеялась.

– Матушка для тебя я, когда мы только вдвоем! – напомнила Пелагея. – А всё остальное время Пелагея. Уже и Клементьевна!

Из-за гололеда шли медленно. Лагерные буцы скользили. Матрона дважды падала. «Ну, кулёма!» – корила она себя.

– Ничего, привыкай! Дорожку скоро протопчешь. Будешь сама сюда бегать.

Подошли к самым воротам мужского лагеря. Пелагея молча кинула охраннику, молоденькому солдату, кисет с махрою, и он так же же молча махнул рукою, мол, валяйте. И отвернулся. Пелагея вошла привычно, уверенным шагом. Видно, что она бывает на этой территории часто и здесь ей всё знакомо. Вошли в третий барак от ворот, полутемный и холодный. В самом углу уже зажигали керосиновую лампу, и кто-то в серой робе возился у печки-буржуйки. Пелагея широко, размашисто прошла мимо нар по проходу к концу барака, где угол занавешен серой мешковиной. Уверенно откинула занавес и тихо произнесла:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

– Аминь! – ответили ей.

На полати, по виду недавно сбитой, Матрона с трудом разглядела худого белого старика, лежавшего, как плащаница, на скатанном от старости тулупе.

– Владыко, благословите, – смиренным голосом, какого давно не слышала от Пелагеи Матрона, произнесла монахиня.

– Господь благословит!

Старец повернул к вошедшим белую голову, и его изможденное лицо засветилось в улыбке.

– Давненько не жаловала, матушка.

– Дак коршун-то наш парит над нами, проходу нету… Сегодня вот и вырвались.

Пелагея встала на колени перед полатями и сложила ладони под благословение. Старец благословил её и взглянул на Матрону.

– Проходи, деточка, – сказал он. – Вон лавочка. Чадо моё, подай нашей гостье лавочку.

Матрона остолбенела. В лагерных скорбях, в молитвах и уходе за больными, умирающими часто женщинами она забыла, что такое простая ласковая речь. Матрону особенно поразил пронзительный, проникающий до костей, взгляд старца. Матрона послушно присела на краешек лавки, не сводя глаз с лежащего и стараясь не дышать, чтобы его дыхания не прослушать. Всходила луна, и в крошечное оконце барака стал очерченно виден остроугольный верх собора с белым крестом, и свет ложился на острый от худобы лик старца. Над бородою его крепко, по-крестьянски, как соха, врезан был крупный на худобе нос и белая до пояса борода чуть подрагивала на его груди от воспаленно-мятежного дыхания.

– Температура у вас, – потрогав лоб духовника, вздохнула Пелагея.

– Э-э, матушка, пустое всё! Бог дал подумать в болезни о жизни… Поплакать о грехах своих… Покаяться в ночи…

Пелагея унесла на разогревшуюся печь алюминиевую кружку и вернулась с нею. Осторожно, неспешно Пелагея напоила владыку горячим отваром трав.

– Ты чего расселась? – негромко укорила она опешившую Матрону. – Постель менять будем.

Когда владыка был омыт и умыт, напоен и накормлен, он улыбнулся.

– Вот благодать Божия. Даже вздремнуть захотелось.

– А вы дремлите, – предложила Пелагея. – А мы посидим. А потом я вам язву обработаю.

– Ну что вы! Я таких гостей не пущу! Значит, Матронушка ты?

– Да, владыко.

– Ну, ну. Дочкой мне будешь…

– Слышала? – прошептала Пелагея. – В постриг пойдешь. Он зря ничего не говорит!

Барак за занавесью наполнялся мужицким гулом. Запахло потом и махоркой. Буржуйка сотворила своё дело, и густой жар проникал через завесу в угол.

Язву обработали и оставили открытой – подсушить.

– Вы не больно-то старайтесь, девоньки. Мне, старику, пострадать полезно. Вы лучше посидите рядком на лавочке, а я на вас посмотрю. А то лежишь днями в чулане-то. Слепой. Повечерие по памяти служу. Ночь совсем темна. Но Господь утешает! Иной раз такое чудное пение слышу. Ангелы поют. Так сладостно, что человечьему уху и не пережить такой сладости…

– Владыко, каки ж ангелы тут… Мат один вон да табачища!

– Мат не страшен, детонька. Ангелы не слышат его. Они сердце человека слушают. Иной и слова в простоте не молвит. Велеречив зело, украшен, аки павлин, одёжкою. Глаза в пол, а внутру суть волк сущий. А вы не судите никого. Никого не судите. Не нашего это дела – положение Божие. Человек ведь как, то грешит без просыпу, а то такое сотворит – диву даёшься, откуда силы и сердце взялось.

– Трудно, владыка, не судить-то! Мы, бабы, любим языки почесать!

– А ты думай обо всех хорошо. Думай, что он и с махрой и с матами всё одно лучше тебя. И тебе так жизнь не прожить, как он проживает. Сколь он добра делает. В России надо долго жить. Мы ведь по юности однова жили. Я с малу и курить пристрастился, и водочку, грешным делом, пробовал.

– Вы? Вот уж не подумала бы!

– А как же? Я из семинарии вышел чистым безбожником. Да… Холодный, аки покойник! Хоть из поповской семьи был. Внешне-то поп попом, а внутри, что гроб, безобразен… По канону… А ты говоришь, мат… Иной слова без него не скажет. А душою чист, как дитя. Вот Епрассеюшка, чадо моё! Не суди никого… Никого не суди. Ошибешься!

– Где ж тут не судить? Погибаем, владыко, без вас сразу в ад…

– А вы смиренно… Говорю же вам. В смирении вся сила. А путь человека долог! В один день можно погибнуть и в этот же день спастися… На Бога только и надейся… На себя – ни-ни! Далеко мы от Бога-то. Ох, как далеко!

Пока владыко говорил, Матрона забинтовывала ногу его, едва касаясь кожи.

– А руки-то у тебя хорошие, – сказал старец, вглядываясь в Матрону.

– Она помощница моя, – подсказала Пелагея. – Я вам говорила про нее.

– Поминаю! Теперь у меня две дочки будут, – вымолвил он и почему-то вздохнул.

Пелагея вынула из кармана, обтерла чистой тряпицей половину яблока и по кусочкам скормила его старцу.

– Где ж ты тут благодать таку взяла? – спросил он, посасывая кусочек.

– Да тут, владыко, птичье молоко достать можно. Было бы на что менять…

– А яблочко на что обменяла? На хлебушек?

– Да нет, владыко, хлебушек так не ценится! Табачок. Дьяволова травка!

– И что, женщины курят?

– Поголовно!

– И ты?

– И я покуриваю, чего греха таить! Но редко.

– А ты борись! С собой бороться-то самое трудное! Где послабление дай. А где насмерть стой. Сейчас ведь, деточка, такое противостояние народа с бесами. Я такого и не встречал никогда. Война идет с бесами. Лютая…

– И здесь?!

– А здесь ещё более острая. Такая помощь сверху, какой в татарское нашествие-то не было. Благодати что! Только веруй – и прозреешь! Школа истинная! Я в своих школах только окультурился. Танцевать учился. Бой-то вот когда случился. И у каждого здесь бой. И знаешь, что тебе скажу, деточка. Все почитай выдерживают. Стояние великое!

Ел владыко плохо, больше сосал.

– Зубы-то свои я ешо в Мордовии потерял. Голод был лютой, – сообщил он, зажевывая губы.

– Я вам пихтового отвару принесу! Как я раньше не догадалась.

– Не хлопочи, матушка! Поздновато мне отвары пить. Сроки мои прошли. Ты лучше подрост береги. Молодых пои пихтою. У них зубы ешо есть. А мне ни к чему…

Обратно шли по темну. Нарождался молодой серебристый месяц. При тонком его свете Матрона особо почтительно смотрела на мир своей наставницы и думала о том, как много дала ей Пелагея. С нею она стала сестрой милосердия. Она дала Матроне навыки её жизненного дела, которое и в лагере нужнее других. Она подарила ей знакомство с царской семьею, а главное – с великим князем Иоанном – светом всей её жизни. Она по-настоящему воцерковила Матрону и научила её разговаривать со святыми старцами, слушать и понимать их…

С этого вечера и без того послушная Матрона становилась не столько подругой Пелагеи, как считала та, но и в полном её послушании. Назад шли коротким, но опасным путем.

– Не поскользнись, – предупредила Пелагея. – Скользища чего!

Потом глянула на небо:

– Звёзды, – сказала она. – Я уж забыла, что звёзды бывают. Только гной да кровь вижу, да слёзы бабьи… А вот как послушаю владыку, так и звёзды увижу, и снега особые… И всё, всё, всё.

Матрона почтительно помалкивала.

– Гуляем, как в Питере!

– Скоро перекличка! – напомнила Матрона.

– Нас не тронут. – Пелагея зевнула. – Если только кого срочного привезут! Господи, неужели я когда-нибудь высплюсь! Ну, теперь меня подменять будешь. Сама ходить!

– Ой, да ты чё? Страшно!

– Владыка благословил!

– Он, наверное, прозорливый.

– Ещё какой! – вздохнула Пелагея. – Насквозь всё видит! Так что сильно-то не помышляй про себя. Лучше молись да молись!

С новым послушанием время потекло быстрее. Серый поток буден как-то даже прояснялся. Владыко Пётр всё освещал по-иному, так, что скорбь и смерть становились утешением, а главное, Матрона научилась беспрерывно молиться. Они с Пелагеей никогда не думали о себе, только об окружении и владыке Петре, и это сильно облегчало их участь. Те, кто жалел себя, саморазрушались быстро и чаще погибали. Матрона о себе не думала, но, видя подобное в арестантках-сиделицах, она воочию поняла силу смирения и жертвенности.

Они жили в лагере уже три Великих поста. Приближалась очередная Пасха.

Старец слабел не по дням, а по часам, и все мысли подруг были о нём.

Страстная была загруженной. Партии арестанток приплывали беспрерывно. Пелагея осматривала женщин, Матрона расселяла, бегала по баракам, назначала особо истощенным дополнительное питание в виде сладкого чая и чашки крупяной каши с лишним куском хлеба. Потом операции, стирка, приемы, и только к сумеркам Матрона тяжело хрустела по ледяному крошеву в тяжелых своих буцалах, проходя сквозь двое ворот в барак владыки Петра.

Охрана хорошо знала женщин, а кисеты делали своё дело. Правда, с последними партиями приходили и пачки настоящих папирос, а в посылках находили и сало, и печенье. Но Матрона, по совету Пелагеи, солдат не баловала.

– Понавадятся, оберут, как липку!

Владыка ждал её, уже сидя, растянув больную ногу до лавочки. Матрона сразу обрабатывала её, обтирала старца, поила отварами Пелагеи и подкармливала. Ел он с трудом и мало.

– Ты, детонька, будешь долго жить, – сказал он как-то Матроне. – Трудно будешь жить. И всё будешь кому-то нужна. Вроде и место у тебя будет незавидное, всё на подхвате, а без тебя – край. Так и живи – это и есть твой путь ко Спасению! Быть неприметно и просто полезной… А я буду оттуда, – он указал белым длинным пальцем наверх, – смотреть на вас и радоваться. Главное – не отступай от своего пути. Не сходи! Вот тебе дал Господь такой наказ. Рядышком, может, тебе и краше кажутся и полегче, а они для тебя неспасительны. Потому что не твои!

Пасха выдалась поздняя. На Страстной во всю апрелило. С крыш бараков днем текло, а к утру у порогов разбивались сосули. С моря дуло, на солнце блестели наледи. Пелагея всё чаще ныряла на кухню, к поварам, добывая муку и сахар. В лагере становилось потише. Меньше кричала охрана, почти не дрались проститутки с воровками, и молчаливее, молитвеннее стало дворянство.

Утром Пасхи, в Воскресение, врачихи шли к владыке с узелками в руках. Махра уже не проходила, и к палкам колбаски Пелагея прихватила своего разведенного спирта. Охрана была довольна, даже пыталась христосоваться. Владыка Петр встретил их с радостью. Врачихи знали, что он один, шепотом служил с одиннадцати вечера всю Всенощную литургию и с несказанной радостью встретил ранних гостей.

– Детоньки мои! Радость какая. Ах, какая радость!

Пока Пелагея осматривала ноги духовника и обрабатывала ему незатянувшиеся ранки, Матрона на лавочку поставила свежую холстинку, на нее аккуратный куличок, сотворенный кухнею, три яичка и роскошь – маринованный огурец.

– Я за многими застольями сиживал, – признался владыка. – Обильными, зело украшенными, а такой сладости, как ваш куличик, сроду не вкушал!

Старец отщипывал от кулича так осторожно, что и крошки не попало на рядно.

– Деточки мои, я ведь ныне на крыльцо выходил. Да… Сам, тихохонько, с посошком… Вот какое чудо вы совершили.

– Это не мы, владыко! – запротестовали врачихи.

– Знаю-знаю, но вашими руками! И слышал я, детоньки, дивный звон колоколов. По всей матушке России. Красоты необъяснимой… Вот ведь как Господь утешает!

Возвращались на рассвете.

– Глянь, – изумилась Пелагея. – Трава! Вот чудо, трава полезла! Христос Воскресе, родимая. Ну, Мотя, значит, будем жить!

– Что-то делается на Большой земле, – заметила Пелагея, глядя, как сходит очередная партия сиделиц с прибывшей баржи.

– Почему? – осторожно спросила Матрона.

Обе они грелись под солнышком у медпункта. Матрона редко что спрашивала у своей наставницы, исключительно из почтения, которое иногда доходило у нее до страха. Особенно во время операций, когда она видела уверенную и точную работу Пелагеи. Все, считай, сиделицы, бывшие под ножом врача, выживали.

– А евреев много прибывает, – щурясь от солнца, ответила Пелагея. – Я говорила с врачом в том лагере. У них, говорит, сплошь комиссары пошли. Трусливые, говорит. Их бьют уголовнички. – Пелагея закурила козью ножку. – И у нас от жидовочек аж темно, и все в лазарет норовят… Монахинь всё меньше прибывает. В прошлой партии всего одна была… Из Дивеево. Кстати, ты мать Феодосию из четвертого барака обработала?

– А как же!

– Ты почаще к ней наведывайся. По-хорошему её дважды в день надо бы перевязывать.

– Она ещё не дается. Ворчит! Постится больно!

– Кабы гангрены не было. Девятисилом её попои.

– Дак кончается девятисил-то…

В лагере ужесточался контроль над сиделицами. Сменилась охрана. Махорка уже так не ценилась и врачихам всё труднее было выйти за ворота. Прибывшие комиссарши по привычке командовать пытались завладеть главенствующим положением в отрядах и бараках. Но основной порядок сломать было трудно. Слабое звено сиделиц – дворянки, мелкая уголовщина да сестры милосердия сломались быстро и как-то незаметно угасли на серых нарах. А крестьянский костяк несгибаемо и твердо держался. Они знали цену комиссаршам и на их национальные истерики не отзывались.

Врачих старые сидельцы уважали, а новые вынуждены были с ними считаться. Но еврейки, очень быстро освоившись, забыли о своих револьверах на поясе, оставили крики и приказной тон, стали проникновенно беззащитными и получили свои привилегии. Стукачили они исправно. Благо что начальник лагеря был их соплеменник.

Звали его Абрам Ефимович Гоц. Этот полный, пузырящийся весь, в мягких ямочках, он всё подпрыгивает на своих коротеньких, крутеньких ножках, как бы заглядывая в глазки. Женою его приходилась Хеля Хаимовна, по мужу Гоц. В отличие от мужа, она была высокая, костистая, с золотой фиксой посреди большого рта. Глаза она то и дело щурила и много курила. В общем, Хеля являла собою типичный образ питерской еврейки, которые встречались Матроне на каждом шагу в Северной столице в постреволюционные годы. В отличие от мужа, который, как понимала Матрона, был очень мстителен и завистлив, Хеля Хаимовна совершенно и ко всему равнодушна. Она проходила по лагерю ни на кого не глядя, жуя губами папиросу. Из-под широкой её шляпы отстраненно и холодно поблескивали стального цвета глаза. Хеля Хаимовна очень часто отплывала на Большую землю, на консультацию с врачами о своей больной дочери Софочке, но дитя она никогда не брала с собою.

Софочка Гоц была действительно очень больным ребенком. Когда Пелагея назначила ей курс лечения и послала Матрону в дом начальника лагеря, Матрона увидела пятилетнюю девочку, совершенно прозрачную от бескровия, едва ковыляющую на кривеньких рахитичных ножках и глянувшую на нее громадными вопрошающими глазами. Вообще во всём облике были знаки родового вырождения: в неправильности мелкого личика, в подергивании левого глаза и верхней губы, и всё это, казалось, скопилось одной вопрошающей печалью в её темных еврейских глазах.

«Ребёнок страдает за свой народ, – подумала Матрона. – За все его преступления». Но тут же отогнала эту мысль. Но девочка словно прочитала её, поглядела на Матрону своими печальными глазами и отошла, присев на краешек своей постели. За нею ухаживала сиделица Кондратия Мартемьяновна, старообрядка. Высокая, прямая, негнучая, словно вытесанная из одной тесины с безвозрастным малоподвижным ликом и яростно ревнивыми глазами, которые на её вытесанном лице сливались, как на иконе, в одно ярое око. И перекличка с печальным оком на безжизненном лице ребенка показалась Матроне мистической.

– Ты её особо-то пирамидонами не пичкай, – вздохнула Пелагея. – Ей они не помогут. Этот ребенок никому не нужен. Он приговорен. Ты полюби её. Просто дай ей своё внимание и ласку… Может, и отогреешь…

Матрона побаивалась Мартемьяновну. Сразу после первой попытки приласкать ребенка она почувствовала жесткий отпор её няни. Как только Матрона закончила процедуру, Кондратия тут же взяла за руку девочку, увела её и встала, связав руки на поясе. Явно всем своим видом предупреждая: это мое место, мой хлеб, и я его никому не отдам. Матрона согласно кивнула головою и вышла из теплого, ухоженного дома начальника лагеря. Оглянувшись, она увидела ту же Кондратию, державшую свои жилистые, перевитые воздутыми венами руки под грудью. И взгляд её не потерял ярости.

– Кого ты испугалася? – посмеивалась над нею Пелагея. – Она тебя так презирает, что не коснется тебя пальцем. И вообще, не бойся сердитых – бойся ласковых. Ребенок никому не нужен, и понимает это. Он и староверке не нужен. Ей нужно её теплое, сытное место при ребенке. А на него мы с тобою не претендуем.

Когда Хеля Хаимовна в очередной раз отбывала на Большую землю, Гоц приводил в дом с черного хода молодых сиделиц. Уходили они под утро со свитками и слезами…

Владыко Пётр ослабел. Едва подымал руки на благословение, которое Матрона принимала на коленях. Потом она неспешно и тщательно обрабатывала старцу раны, обмывала его, поила отварами и рассказывала всё, что видела и делала в лагере и какие мысли и помыслы её посещали. Их она сказывала старцу как исповедь. Особо её смущала жизнь начальника лагеря, и она горевала, что осуждает эту жизнь и самого начальника. Старец слушал внимательно, потом махнул рукою:

– Пустое! За собой следи. Их Господь судить будет.

После долгого молчания он сказал:

– Мы, русские, слишком любим поспать, расслабиться. Всё думали, что мы исполины, самые сильные, а вокруг братья наши меньшие. А как ударил гром-то Божий, проснулись, а мы в осаде. Ладно бы извне… Но и изнутри всё прогрызли братья наши. Колонии евреев… Вот они… И все иные инородцы… Они боролись якобы за равноправие, а получилось, что за господство над нами. И ничего, кроме презрения и злобы, мы от них не видим. О, если бы поняли это наши потомки. И научились бы, доверяя, проверять! Нация наша, детонь, на грани исчезновения. Надо молиться! Надо много молиться, чтобы Господь помиловал нас. Да, детонька… – Он вздохнул. – Пора бы и тебе подумать о постриге-то! Так уж всё сходится… Да. Будешь молиться о нашем народе… Выхаживать его… Чтобы выжил он, страдалец русский. Мы ведь малое страдание принимаем, а грядут великие. Что будет, деточка, что будет.

– А что будет, владыко?

Старец заплакал:

– А что святой Серафим предрёк, то и будет. Как он сказал, реки крови прольются. Война будет… И не одна! И пройдет наш народ через такие испытания, какие не ведал, даже исчезая, ни один народ в мире. Ведь наш народ Божий. Ему даны права сына, посредника на земле. Оплошали мы перед Господом-то. Забыли про Святую Церковь и Причастие. А давно ли ты, детка, причащалась?

– Да где ж мне причащаться-то, владыка?! В лагере-то!

– Надо, Господь и в лесу, и на дороге Причастие подаст! Вот как церкви-то святые позакроют.

– Как?

– Все, деточка, все. А православные-то в лагеря пойдут.

– Как? Все?!

– Дак… почитай все! Тогда Сам Господь будет православных-то причащать!

– Дожить бы, – вздохнула Матрона.

– Охо-хо-хо! Молись! А о другом не думай. Мы ить молитвенники худые… Никудышние. Все бы нам гобзовать да потешаться! Больше телесам угождаем, чем Господу и Духу Его!

– Да, мы виноваты! – скорбно вздохнула Матрона. – Но ведь и враг силён!

– Враги всегда сильны! А мы сильны только о Господе! И ты, деточка, возмогай о Боге да Матери Его, Заступнице усердной. Завтра ить Воскресение. На вышке земляк мой сторожить будет… Вот ты, детка, найди выход пройти за ворота… Вот мы и послужим Литургию.

О предложении владыки Матрона сказала Пелагее. Та не удивилась, но как-то внимательно глянула на подругу.

В воскресенье, рано утром, подруги благополучно вышли за ворота. Их встретил немолодой мужчина-лагерник и знаком показал идти за ним. Шли по свежей тропке в сторону небольшой рощицы. Недавно прошли дожди, и особенно пахла молодая трава и листва.

Матрона заметила, что Пелагея и мужчина знают друг друга. И в их жестах выработан свой, знакомый только им, язык. В рощице они увидели низенькую, обложенную сухим ягелем избушку из брёвен. Внутри неё было тепло. Явно недавно протопили настоящую печь. В углу на лавочке сидел владыко Петр, которому все разом поклонились в пояс.

– Это иеромонах Фотий, – наконец шепотом представила мужчину Пелагея.

Иеромонах после благословения тут же разделся до нижнего исподнего и лёг на пол. Владыко вынул из кармана большую Богородичную просфору и поставил её на грудь лежащего монаха.

– Зачинай, Евпраксия, – строго благословил он.

Монахиня глуховато прочитала зачал, потом часы, псалмы…

Матрона трепетала, как лист на ветру. Владыко жестами открыл незримые врата храма и дал знак монахине. Мать Евпраксия дернула Матрону за робу, и они запели «Иже херувимы».

На стихе «Тайно образующие» Матрона воочию увидела ангелов, служащих с владыкою. Он правил строго, негромко. Началась Литургия Верных. Кадило было настоящим, и мать Евпраксия раздувала уголья, которые дивно пахли ладаном. Матроне казалось, что нет ни избушки, ни лежащего на полу монаха, а преображён Престол Божий, вокруг которого служит, осеняя Его кадилом, владыко Петр, митрополит Воронежский, и ангелы прислуживают ему.

После «Отче наш» владыко исповедовал Евпраксию, потом жестом подозвал Матрону. Вся в слезах она покаялась наконец в своей страшной, потаенной и пожизненной любви к великому князю Иоанну.

Владыко как бы помрачнел ликом и, прикрыв голову Матроны красным платом, прочитал над нею молитву.

После службы он, задержав Матрону, поведал ей:

– Не ходит великий князь Иоанн по этой земле… Побили его враги Божии. Но душа его на небесах! Там! – Он указал пальцем наверх. – Он тебе помогает оттуда. Все они там. Весь царственный корень, жидами умученный. Он ведь со святой Елизаветою мучился! Со святым причастием тебя, матушка!

– Я не матушка!

– Ступай с Богом, матушка. Да хранит вас Господь, матушки.

Матрона совсем иная вошла в лагерь свой, чем из него вышла. Все преображалось вокруг. И она впервые глубоко поняла, как нужно ей это испытание в жизни. Разве она хоть раз в том царственном Питере познала такое глубокое чувство… И прозрение… Уже перед самым концом срока сама Матрона почувствовала, что что-то меняется в лагере.

Однажды собрала многочисленные баулы Хеля Хаимовна и, оставив на Гоца свою болезненную дочь, отбыла в неизвестном направлении. Начальник лагеря заметно приумерил свой пыл и появлялся с проверкой во многих бараках лагеря. Баланда в столовой стала погуще. Иной раз даже пахла мясом. А самое главное, изменился состав вновь прибывающих партий. Он был махрово национальный. Отобранный либо из пламенных революционерок, либо из жён революционеров. Воистину воплощалась воочию Божия кара. И в который раз Матрона убеждалась в точности предсказаний духовника.

В начале мая Матрона приняла постриг в той же избушке. Прикрывала Матрону монахиня Евпраксия.

– Имя твое Елисавета, – негромко сказал владыка.

И Матрона, с усердием ползущая к его стопам, поднялась с пола уже с другим именем.

Владыку едва довели до его угла. Он сильно ослаб последние дни, сам исхудал, а нога разбухла.

Матрона кинулась обрабатывать ногу сама, потому что Пелагею вызвали к больному.

– Не хлопочи, – остановил её старец. – Присядь. До утра я не доживу.

– Владыка!

– Не перечь мне! Мы последний раз видимся! Где твое ангельское смирение?! Я исполнил последнее своё послушание, данное мне на земле. Это был твой постриг. Если Господь отпустит мне мои грехи и вселит меня в селения праведных, то я буду твоим пожизненным молитвенником на небесах. А ты, прошу тебя, молись о худом архиерее Петре!

Матрона заплакала в ответ.

– Господь открыл мне, худородному, что жизнь твоя будет долгой. Я говорил как-то тебе об этом. Опасной будет, трудной. Только не отступай от Бога! Во всякой беде проси его помощи. И не кляни никого! Врагов будет много всегда… Их было всегда полно у России. Были татары, были немцы, турки были, жиды… и ныне и присно… Но корень зла все одно в тебе… Допрежь всего. Всё будет зависеть только от твоей любви и веры. От духа, наконец! С Богом и у нас на Соловках – рай. А без него и в раю – ад!

– Что же мне, и врагов любить?!

– А как твоя небесная покровительница Елизавета говорила, когда перевязывала голову возлюбленному нашему Иоанну в колодце, куда они бросали гранаты: «Прости им, Господи! Не ведают, что творят!»

– Так и говорила?

– Так, голубица, так! Чаще о ней молись! Она да Матерь Божия тебя не оставят!

Старец откинулся на подушки, тяжело дышал. Матрона видела, что он весь горит. Она уложила его и подтолкнула суконное одеяло по бокам.

– Ступай, – прохрипел старец. – Как первая звезда в небе взойдет, прочитайте с Евпраксеюшкой молитву на исход души моей…

Через три дня иеромонах Фотий заколотил тело митрополита в ящик. Монахиня Елисавета за ночь сшила из медицинского халата ему воздух, а Евпраксия вышила на ткани крест. Опустили ящик в братское захоронение. Иное не было разрешено на острове. За воротами Матрона нашла в молодой траве крошечный огонек северного цветка и положила его на заколоченный ящик.

– Вот так Россия хоронит святых! – вздохнула Евпраксия и перекрестилась.

– Это не Россия, – ответила Елисавета. – Это враги! Да он бы и не хотел других похорон. Он ведь не любил ничего лишнего.

Матрона оглянулась на ворота и увидала толпу сидельцев, провожавших старца. Это были молодые, здоровые крестьянские лица, смотревшие на ящик с цветком, как смотрят на закатный луч солнца.

– Вот как Россия хоронит своих святых! – сказала Матрона, указывая взглядом на провожающих.

Через месяц закончился срок Пелагеи.

– Без старца я не доживу до освобождения, – на слезах сказала Матрона.

– Ты с Богом остаешься и Богородицею! Помнишь, как он говорил: вся благодать ныне сосредоточена на нашем острове, – целуя, утешала её Пелагея. – А вот кого мне жаль, дак Соньку. Никому не нужна эта маленькая жидовочка. Хоть ты подлечи её. Корми почаще. Сказки ей сказывай. На сказках, может, и выживет. Этого боровка скоро, видать, уберут… Посадят, глядишь. Дал бы Бог, а девку – в детдом. А там и смерть её. Опекай её с любовию-то. Пусть помнит русских. Кто её спасал и кто губил! А я устроюсь в Питере, чтоб тебе было куда вернуться!

– К Кузьме?!

– А он нас не забывал. Посылки-то его помнишь?

Матрона всхлипнула.

Вскоре действительно забрали Гоца. И Соню перевели в детский дом. Матрона сама вела ребенка до машины и плакала. Перед этим она надела на шею девочки хранившийся у неё со времен царского Питера серебряный крестик.

– Пусть он хранит тебя… – сказала. – Ты только выживи. И крестик никому не отдавай, он тебя спасет.

Ребенок шел покорно и всё ощупывал крестик на груди. Девочку увезли в арестантской машине с решетками. Она держалась обеими ручками за прутья клетки и не сводила своих громадных еврейских глаз с Матроны.

Матрона махнула ей рукою и быстро пошла к воротам, утирая слёзы.

С моря дуло, но солнце уже купалось в тяжелых, стального цвета, северных водах и слепило глаза. Как ни было скудным это северное солнышко, но земля ловила его лучи жадно, радостно, отдавая сладким цветением каждой своей пяди, пахла близкой волей.

Колян Красуха отбыл свой срок в сороковом году. Он отсидел свой пятак в болотах Мордовии. Вышел оттуда плешивый, злой и беззубый. Дом его все годы стоял пустой, заколоченный. Грибок попер по стенам, и сырость было не перешибить печкой, которая немилостиво дымила. В поисках тёплого жилья Красуха сунулся было к алтайке Зинке, но её хибара мало чем отличалась от его, а по полу ползала седая нечесаная старуха, ощеривая в радости дырявый рот. Пришлось остановиться в избушке бобыля, где часто кучковался молодняк, который нередко и подпаивал Красуху. Раза два Колян проходил мимо двора Савиновых и видел Устинью.

– Платить пора, шкура, – прошамкал он. – Я невинно страдаю.

– Мало я тебе заплатила? Ешо приплачу. Про попа-то нашего забыл?! Его кровушка на тебе. Он там, у бобыля, тебе спать не мешает?!

Красуха отошёл от двора, опасаясь вил, которые Устинья держала в руках.

За эти годы Чуманка сильно переменилась. Как-то быстро рассосалась вшивая коммуна, пытавшаяся выжить на окраине села у Чуманки. На смену ей пришел колхоз. Он как-то разом подобрал всех поселян, постепенно, но необратимо перемалывая единоличников в единую массу. Построено было порядком. На месте церкви сгоревшей ныне стоит школа. За поселком коровник. Даже баню построили. В печах не моются. А свои бани мало кто имел. Это в Сибири их в каждом дворе, а Чуманка в печах мылась…

Заправляет всем Сашка Морозов, брат Антона. Мужик молодой, смышленый. Главное – не пьёт. Колян пришел к нему уже на исходе зимы, сел на лавку:

– Прими в колхоз.

– Приму, коли работать будешь.

Колян молча посопел.

– Скотником пойдешь?

– Чё!.. Коровам под хвосты заглядывать!

– Ну, тогда иди на моё место!

Морозов встал.

– Кстати, ты ведь в колхоз не вступал?!

– А чё мне от этого колхоза?!

– А колхозу чего от тебя?! У тебя ни кола ни двора, ни скотинки.

– Я сидел!

– Большая заслуга!

Помотавшись по селу, Красуха всё же пошел в скотники. И думал вступать в колхоз, но всё раздумывал: хомут большой, а навару нету… Трудодни одни…

Да тут и здоровье подводить понавадилось. То там кольнет, там крутит. Но все же решил не отрываться от «обчества», не то опять посадят. Раза два его встречала алтайка Зинка, прыгая на костылях.

– Убей Устю! – шипела она.

И Устинью он видал у её двора. Пытался подойти, но в руках у неё был колун. Она вставала, опираясь на его рукоять, и презрительно смотрела на Коляна.

– Радуесся! – шепелявил он.

– Прям пляшу от радости. Стоишь, сволочь, живехонький, а моих нету мужиков! Уйди, подлюга, не то присобачу счас колуном по роже-то. Все одно поганая. Ползи к своей гадюке алтайской, а меня не трожь!

Устинья жила одиноко. Надейка уехала поначалу в Баево. Служила подавальщицей в столовой. Зойку оставила на попечение Екатерине, которая уже не в состоянии была расстаться с этой белокурой, ухоженной ею куколкой. Ребенок звал Екатерину мамой, а Устинью побаивался. К хозяйству обе хозяйки относились абы как, едва тянули, ежедневно ожидая выселения. Но их не трогали. По-тихому отходило время раскулачиваний. Комсомольцы рассосались сами собою. После Антона Морозова ими и руководить было некому, и никто уже не зарился на двор кузнецов…

Однажды ночью в ворота усадьбы постучали. Собаки взнялись, Устинья осторожно подошла к воротам.

– Это я, тятя Устя! Дуня… и Домна со мною.

Устинья охнула. Зима ещё не отошла, и сырые ветры ранней весны гнали тьму-тьмущую на Чуманку, донимая народ до костей. Даже в этой тьме Устинья поняла, как измождены и обессилели женщины.

Устинья завела их в дом. Евдокия была на полном излете жизни. Худая, белая, завшивевшая. При отце Никодиме она не была такой. Три дня Устинья с Екатериной топили баню. Отпаривали Дуню, кормили её с ложечки. Екатерина остригла её под мальчика. Косу сожгли в печи.

Домна с придыханием поведала женщинам о горьких своих скитаниях. И все вздыхала о том, что народ переменился.

– Молодёжь чужая… Ай-я-яй. Совсем не наша!

Через неделю Евдокия одыбала. Женщины снабдили их с Домной своей добротной одеждой и снедью. Оставаться было не с руки. Красуха кружил вокруг усадьбы. Один раз Устинья увидела его злобный глаз в щели забора у пустого флигеля и саданула лопатой по щели. На той стороне забора послышались крик и маты.

– Хорошо видать? – спросила Устя. – Другой глаз подставь, прочищу…

Дуне было горько выходить в сырую тьму из чужих ворот. Ещё тлели последние неказистые зимние звёзды, и всё затихло перед рассветом. Они пошли посередь улицы, и сразу взнялись собаки. Кое-где уже зажигали керосиновые лампы, и вверх вздымались белые дымы…

У воротцев перед школой женщины остановились. Постояли в нерешительности, соображая, кланяться или нет месту, где была церковь. Домна всхлипнула и пошла мимо, но Дуня вспомнила отца-священника, глядевшего на неё из оконца алтаря, и поклонилась в пояс…

По дороге их догнала телега, наполненная доверху выделанной шкурой. Данило Винников вез в центр из своего колхоза сдавать шкуры.

– Далёко? – спросил.

– Отсюда не видать! – ответила Домна, взмахнув посошком.

– Оно и мне туда же! Моститесь, подвезу.

Винников рассказал, что отца и брата его забрали, а его оставили. Он и вступил в колхоз, живет во флигельке бывшей своей усадьбы. А в доме их теперь контора. Говорил он обо всём, молчал только о Надейке.

– А мать-то жива? – спросила Домна.

– Мамка-то… А как же! Со мной живет. С ногами мается.

– А ты не женился? – допытывалась Домна.

– Я женат, – угрюмо ответил Данила и замолчал.

Данило остановил свою телегу возле столовой в райцентре. Заглянул в окна. Женщины спешились тоже и подошли к окну. В зале столовой они увидели подавальщицу в белой косынке и фартучке. Она несла поднос с посудой. Увидав Данилу недовольно отвернулась, но тут же заметила Домну и, поставив поднос на стол, вылетела из столовой.

– Надейка! – ахнула Домна.

В эту ночь они ночевали у Надейки в тесной комнатушке на втором этаже столовой. Хозяйка выставила бутылочку красненького. Она всё спрашивала о матери, о колхозе, об Екатерине… И почти не спрашивала о дочери. За бутылочкой появилась другая, которую Надейка уговорила одна. Она вспоминала Антона и плакала.

– Я любила-то как его! Света белого не видела… Сколь страдала, а он продал, считай, меня… Я всё ему отдала, мать родную не пожалела. А он меня пожалел?! Я прокляла его! Будь он проклят!

– Что ты! – уговаривала её Домна. – У вас же дочка!

– Мне от него ничего не надо… И дочки!

Утром Надейка сказала:

– Езжайте-ка в Иркутск. Там завод строят. Берут на завод без пачпортов… наших там много. Я их видела… Мне сказывали.

– На чем же мы поедем? – хмыкнула Домна. – На палочке верхом… У нас с Дунькой ни шиша.

– А я на что?!

– С ума спятила? Такие деньжищи! Где ты их возьмешь?!

– О-о! Я эти копейки в два дня верну себе… А тут вам места нету. – Надейка перешла на шепот. – Васька наш тоже там!

– А ты, чай, в Чуманку-то не вернешься?

– Вшей кормить? На трудодни!

– Дак поехали с нами!

– Може, приеду потом. А пока мне и здесь хорошо. Работа сдобная. Да и мужик у меня тут. А там ешо неизвестно как. Вам-то куды деваться?! Вам других путей нету!

На другое утро она посадила их на поезд, купила билеты с пересадкою. Рассказала так подробно про то, как пересаживаться и где, будто сама ездила в этот Иркутск. И всё плакала, плакала, словно родных на войну провожала…

Домна напужалась вагона и поезда, и все прижимала к груди узелок, где лежали деньги и билеты…

Когда они с Дуняшкой освоились, то поняли, что основной молодняк в вагоне ехал на стройку. И им не пришлось волноваться при пересадке. Они шли за гурьбою вослед на регистрацию и на поезд. Добирались долго, много дней, и плыли на барже, а в Иркутске пёхом искали эту стройку. Домна только охала и боялась потерять Дуняшку. А Дуня подружилась в дороге «со своей краянской» Шурочкой, из кержаков, веселой, боевитой девахой, которая тут же взяла над нею покровительство. Шурочка добывала хлеб и кипяток, по очереди караулила свой скарб.

Как-то вечерком Шурочка поведала Дуне как подруге, что кержаки её не пускали восвояси, но она уехала, потому что её собирались выдать за пожилого вдовца многодетного и росточку малого… В деревне у неё осталась мать, истая обрядка, и она её, конечно, не простит.

– Молись! – посоветовала Дуня. – Господь управит!.. Мать же! Простит!

Завод в Иркутске они нашли. Вернее, контору в поселке, возле крыльца которой толпился народ, свой, деревенский, ищущий судьбы и заработка. Писарей ждали, видать, давно. Кто-то сидел, а кто и уходил, не дождавшись…

Отходил март, надвигался апрель. О Пасхе народ молчал, только Домна заикнулась:

– Народищу-то что! До Пасхи, видать, просидим.

К вечеру всё же с Шурочкой они вошли в контору. Писарей было трое. Они строчили, не подымая головы. Пачпортов не требовали. Если таковые имелись, отмечали в своих списках. А на людей и не взглядывали. Не до того. Ушлая Шурочка уже всё узнала.

– Говори что хочешь, – сказала она. – Говори имя, фамилию, когда и где родилась. А, да, ещё грамоте сколь знаешь!

Когда подошла очередь, Евдокия замешкалась. Она раздумывала, говорить ли фамилию отца или скрыть, но в последний момент выпалила:

– Лапыгина Евдокия Никодимовна.

Писарь поморщился.

– Чего вы так кричите?! И так голова болит! Грамотная?

– Пишу, читаю…

– Ну, чего встала?! Не задерживай, гражданка. Я записал. Учетчицей пойдешь. Проживание в третьем корпусе. На работу завтра.

Отходя от стола, она услышала громкий голос. Говорила Шурочка: «Александра Павловна. Грамотная». А чуть погодя знакомый, почти родной, чуть глуховатый голос: «Савинов, Василий. Павлович… Кузнец…»

Василий записался Павловичем, чтобы укрыться. Он стоял за Шурочкой и, услышав имя Павел, бессознательно повторил его как своё отчество. За это время никто не преследовал его, никто о нем не спрашивал. Здесь уже, на стройке в Сибири, Василий встретил своего земляка Андрея Казанцева, бывшего с ним в лагере, и узнал, что в тот день никто его не искал. Не до того было: начальство, то, сё… И вообще вроде как его и из списков-то заключенных убрали. Андрей и сам так же спасся.

– Они ить тоже кумекают, что им будет за побеги-то, – рассуждал он. – А так убрали нас – и как бы и не было.

И все же Василий осторожничал. Сюда, в Иркутск, его послала Надейка. В столовке много проезжающих питалося. От них она и знала про стройку. Дала денег и наладила в дорогу.

Василий изменился, заматерел за годы скитаний. От юного жигана остался лишь чуб да звероватый, исподлобья, взгляд. Он стал молчалив, почти замкнут, исчезла в нем его порывистость, но появилась мужская надежная красота.

Он видел Евдокию в очереди на запись, но из осторожности не окликнул, а когда она подошла к нему, молча обнял, так крепко, что она птахою забилась в его мускулистых, цепких клешнях…

Они встретились в чуждой, суровой земле, в болотистом селении, который носит название неизвестного им святого Иннокентия. Встретились, как два единственно родных человека в этом бушующем хаосе, оказавшихся ненужными своей земле русских мужиков.

Василий начал работу в кузне, а прожитье ему определили в дощатом бараке у Ангары. И сам барак, и работа мало чем отличались от того быта, который он познал в лагере. Только вместо голых нар сколотили полати, да столовая была посытнее и вместо баланды подавался настоящий суп либо щи и густая, сдобренная маслом каша.

«Ничего, справно кормят, – думал Василий, уплетая кашу. – Справно. На таких харчах работать можно». Он как бы и забыл родительский хлеб и столы, особо по праздникам, а сравнивал с лагерной баландою. Весточкой из Чуманки была Дуня, ясная, как ласточка.

Она жила в женском бараке и записывала в толстые свои тетради, кто сколько наработал за день. Василий видел её каждый день. Она заглядывала в кузню, записывала с его слов. Тут же появлялся татарин Саид и все зыркал, проверял.

– Ты мне полметра не дописала, – талдычил он, загораживая её от Василия. – Допиши!

– Я точно вымеряла! Иди проверь!

Василий понимал, что Саид не из-за сантиметров своих торчит в кузнице, а потому что не хочет оставлять Дуню наедине с Василием. А вечерами она сама заходила к нему, и они шли на берег Ангары, на бревнышко под большой развесистой лиственницей, где иногда они засиживались за полночь. Бревнышко Василий выловил из Ангары, высушил и приволок под дерево.

Ангара была разная. Каждый день и каждый час. Утрами дымила, в обеденный перерыв, когда они урывали минуты отдыха после столовой, она катила к ногам тяжелые зеленые волны. Ночами серебрилась под луною… Василий укрывал Евдокию своей телогрейкой, и они, если говорили, то только о Чуманке и родных. Дуня ждала и пугалась прикосновений его цепких, сильных рук.

– Рассиделась, – ворчала Домна.

Она устроилась на кухню столовой посудомойкою и была очень недовольна поведением своей любимицы.

– Он женатик. Аль забыла? Отец не видит! А то взял бы дрын.

– Отец всё видит, – на слезах оправдывалась Евдокия. – Вспомни, на ком он женат! Да они уже давным-давно не живут!

– Да хошь на лягушке! Женат, и всё тут. Грех ить. Про Бога-то забыла?!

Дуняша часто плакала. Страшно ей было. И свой вроде Василий и чужой. И тянуло к нему так, как к тятеньке не тянуло. Она даже укорила покойного отца, что не упросил архиерея снять венцы Василия и алтайки.

Татарин Саид всё кружил вокруг Дуни. Замуж звал. Он сразу присмотрел на стройке синеглазую русую русскую девушку с простым круглым лицом. Доверчивую и молчаливую. Её кротость и притягивала Саида. Здоровый, тёмный, лохматый, с дерзким, рассчетливым прищуром татарин обладал немалой силой и нахрапистостью, а потому не сомневался, что достигнет цели. Там, на его родине, в Казани, его уже женили, по татарскому обычаю на крикливой работящей татарке с богатым калымом. Но Саид не полюбил жену и, узнав о стройке в Сибири, собрался за час и уехал. Дуня покорила его сердце. Он и не мыслил другую женщину, кроме неё, рядом с собою. По нему вздыхала Шурочка, и он заметил это. Но такая, считал он, есть уже у него в Казани. А он бы ради Евдокии и в Сибири остался. Василия своим соперником он не считал и носил на случай ножичек в кармане пиджака. Чё там этот русский кузнец! У него одна рубаха – и та трещит по швам. А у Саида поддевка шелковая, шаровары плисовые. И свояк его Ашотка в столовой кладовщиком числится. Со склада тащит всё! Будет как сыр в масле кататься.

Саид кружил вокруг учетчицы, стараясь завладеть её вниманием. Однажды приподнес ей халвы в шелковой, шитой его татаркой, ширинке. Но Дуня не взяла. Сказала, что не любит сладкое.

Василий с Саидом столкнулись на поляне у Ангары. Саид вёз на телеге сахар в столовую. Его измождённая клячонка едва волокла груз.

– Животину кормить надо, – заметил Василий.

– Корми, – ответил Саид и попридержал коня.

– Ты, это… – Василий исподлобья глянул на татарина. – К учетчице не подходи!

– Вай-вай-вай. Купил бабу? Калым платил?

– Платил! Подойдешь, глаза выбью!

– Вай-вай! Как страшно. – Саид вынул нож из кармана. – Чик-чирик – и нету.

Саид был откормленный, гладкий, но неповоротливый и Василий махом выбил нож из рук татарина. Потасовка была недолгой. Нож Василий бросил в Ангару, а Саид с подбитым глазом так хлестанул бедное животное, что лошадь заржала.

В этот же день Василий пришёл к Евдокии.

– Будешь со мной жить? – спросил резко, громко.

Она молчала.

– Чего молчишь?

Евдокия ждала и боялась решительных шагов Василия. Она опустила голову и тихо прошептала:

– Буду.

Евдокия знала, что, как только начались её посиделки с Василием, её возлюбленный начал строить на краю болота, под боком завода, хату. Ни домом, ни хатой землянку, которую один часто в полуночи творил Василий, не назовешь. Но здесь, по краю великой реки и болот, так строился весь крестьянский корень, который выбросило время на стройку. Народец собирался крепкий, основательный, не желавший спать на нарах в дощатых бараках.

Иногда, глядя уже в звездное небо, Василий вспоминал Чуманку и как строились, селились, осваивали, пахали. «А ведь похоже как, – думал он. – Только там, в Чуманке, помочи были. Всем селом строили дома. А Дуня!»

Евдокия сидела рядышком и улыбалась.

– А ведь тебе, Вась, тоже помогают. А, Вась? Вчера ночью вы с Витьком Гуркиным какое бревно приперли! Один бы ты не управился.

– И то правда!

К осени хибарка на болоте была готова. Василий сложил печь, вывел трубу. Евдокия принесла со стройки известь и побелила печь и стены, оштукатуренные ещё с весны. Крышу покрыл толью. И стену со стороны болота. Василию усердно помогала Домна. Штукатурила и обивала, разводила глину и обмазывала печь и штукатурку. Евдокия плела дорожки и накидашки.

Раза два к хибарке подходил Саид.

– Давай, давай! Работай… Всё одно сожгу, – обещал он.

Домна, на беду, услышала его. Она пошла на татарина медведицей, напугав Саида до полусмерти. Татарин как-то осел кулем. Ухватив хвастуна за шкирку, она смяла его, как пустой мешок, повернула и, закатив крепкого пенделя, деловито отряхнула руки. Больше Саид не показывался у хибарки. Но злоба его затаилась змеею и не давала ему покоя.

Ещё маленький рядок хибарок уже прозвали Раскулачихой. Народ в Раскулачихе подобрался серьезный, корневитый, не пропащий. Помогали друг другу спокойно и деловито. Кто ящик с гвоздями ночью поставит у забора. Кто инструмент, кто доски припрет. Рулона два толи. Василий в долгу не оставался. Ковал, подковывал, силенкой помогал.

Поселок, в котором строился завод, стародавний, старорежимный, притихший в болотах, что куличок. Весь он то и дело зарастал ракитником и черемухой, окраина его у Ангары была лесною и там, за Жилкином, был древний монастырь, уже взорванный властями, весь под завалами белых камней.

Иногда они с Дуней гуляли до монастыря, и она, припав к камням на колени, молилась и плакала. Коренные поселковые Раскулачиху не трогали и сторонились её гораздо менее, чем заводских. Какие, по их мнению, был народ гулящий, ветреный и жить здесь не хотел. Не укоренялся.

Василий, поднаторевший к строительству ещё с отцом, построился быстро, но все ещё не звал Евдокию в хозяйки, и промеж них греха не было.

В кузне Василий работал с сибиряком Ефремом. Молодой здоровяк, здешний, молчаливый и покладистый, он чем-то напоминал Василию отца, и потому Василий лишний раз ему не перечил, даже если тот портачил. Поэтому они работали в лад, и начальство было довольно. Ефрем помогал Василию класть печь, а оставшиеся без прикрытия три стены обмазал коровяком и побелил. Оттого хибарка напоминала приземистую хохлацкую хатку. Печь разделяла хатку, образовав кухоньку. Ефрем припер откуда-то темное от старости зеркало и повесил его в углу. Стол и лавку они сколотили вдвоем… Вот и всё убранство первого самостоятельного дома Василия, в который он за руку ввёл Евдокию.

– Будем жить здесь, – сказал он. – Это наше!

После многих лет скитаний эта крошечная хатка, пахнущая свежей побелкой, с белой печуркой показалась Дуне маленьким раем. Это было ее личное место на земле. Рядом с Василием.

Домна пошмыгала носом и перекрестила троекратно племянницу.

– Вот тебе мое благословение, – сказала она и развела руками. – А кого делать! Так уж вышло. Господь, поди, простит! Он милостив…

Она ушла к себе. А Евдокия повесила в угол заветную свою иконку Божьей Матери Казанской, с которой скиталась все эти годы. Помолилась, прося прощения… Василий обнял её… И она легла рядом с мужчиной, с чужим, как она думала, мужем. Но бесконечно родным и давно любимым ею человеком…

Ночью, когда Василий уснул, она вышла на простор, села на пахнущий свежей краскою крылец. Так пахла отныне её новая жизнь, за тяжелой по-деревенски дверью которой спала её судьба, с детства которой она боялась. Она вспомнила, как боялась Ваську коваля в Чуманке и как не любил кузнецов её тятенька, священник Никодим, и как неумолимо сошлись их с Василием дороги.

Ночь была звездная. Крупный ковш Большой Медведицы нависал прямо перед нею. Лягушек уже не было слышно, и голый лесок стоял перед нею, как толпа, темная и укоряющая, готовая двинуться на неё.

«Ограду надо», – подумала Евдокия, передернув озябшими плечами, и её обрадовало открытие, что она по-хозяйски думает о своем доме, об ограде и воротцах. Она счастливо засмеялась. Да, там, в их первом пристанище с Василием, спал он, чужой муж, но её судьба, и нет на земле силы, которая заставила бы её оставить Василя и разлучить их. Нешто зряшная их встреча? Нет, так быть не может. Не она, Дуняшка, разлучница, а та, чужеродная алтайка. Потому у них ничего и не получилось.

«Половичков бы надо наткать», – додумала Евдокия, входя в дом.

Домна через недельку вдруг собралась в Чуманку.

– К братке, к братке, – бормотала она. – К отцу Никодиму. Поди, провалилась могилка там. Кто бы подумал, лежит один-одинешенек там, и крест весь покосился! Я видала!

– Где ты видала? – на слезах вопрошала Дуня.

– Во сне. Где, где! Пойду! Ты меня не останавливай. Не встревай. К зиме дойду. К могилке похожу. У Усти перезимую, а весною к вам приду!

– Приду, приду! Деньги возьми на билеты!

– Мне билеты ни к чему. Я пешим доберуся! Мне куды торопиться?!

– Свихнулась с головы-то! Как ты пешим дойдешь?!

– Ножками… С посошком. Ну вас с этими колёсами. Страху сколь. А я потихоньку. Люди везде есть… Язык до Киеву доведет.

– Ну, там же мама, Алёшка! Поправят!

– Мама!.. Алешка!.. – передразнила Домна. – Гляди-ко, поправили! Забыла, как у них гостевали?! Куском, и то обнесли!

– Не обнесли!

– Ну будет, сказала, пойду, значит, пойду. Я Господу обет дала пешком ходить по земле. От церкви к церкви. Матерь Божия доведет.

– Церкви-то позакрывали да посожгли.

– Сколь есть, все обойду!..

Домна вышла поутру с котомкой за плечами, стуча посошком по стылой земле и пошла, не оглядываясь, крестясь и шепча молитву. К зиме Василий с Ефремом сколотили забор ограды, а весною копали целик огорода, который тоже обнесли забором.

К сентябрю Евдокия собрала первую огородину и родила первенца – Николку.

Матрона Савинова вышла за ворота лагеря в начале октября. Самым тяжелым было прощание с Сонечкой Гоц, еврейским ребенком, к которому Матрона прикипела всем сердцем. Матроне донесли, что дитя находится в сиропитательном доме. Матрона помнила, как няня Сони, уже бывшая, стояла рядом с каменным лицом, ни дрогнув ни единой своей старообрядческой жилкой. Сытная жизнь в тепле кончалась и для няни. Как только она отдаст ребенка, посадив её на катер, её тут же определят на проживание в бараке и тяжелые работы.

Выйдя из дома начальника лагеря, Матрона разрыдалась.

«Я найду тебя, девочка, – подумала она. – Ты только живи!» Матрона, конечно, помнила слова митрополита Петра, что дети расплачиваются за грехи народа. «Но дети не должны так страдать, – думала она. – Ведь Господь милостив».

Пелагея написала ей с воли два письма. В одном она сообщала, что остановилась в том же госпитале, где они с Матроной служили. Принял её сторож Кузьма, а сторож церкви уехал в Чуманку, поскольку так тосковал, что заболел. А во втором письме наказывала вернуться к ней, так как её взяли на работу в этот госпиталь. И что она держит для неё место. А Карло жив, сообщила она. И ходит консультировать в операционную, а сам операции не делает, так как у его трясутся голова и правая рука.

Выйдя за ворота лагеря, Матрона знала, куда ей ехать.

Петербург ей показался новым. Вроде и тот же серый, громадный, тяжело велеречивый и сановитый, и все же что-то иное, новое приживалось в нем!

«Люди!» – поняла она потом. Люди были другие. Исчезли комиссары, черные, жуковатые, с ремнями, тяжелой от пистолетов кобурой на боку… По тротуарам текло много молодежи, веселой, стремительной. Очень многие шли со стопками книг, газетами под мышкою или журналами. Это был другой народ. Не злобный, не запуганный… Молодой и радостный… От их лиц и город стал светлее…

Кузьма, хоть и остарел за годы, но радость, полыхавшая на его лице от долгожданной встречи, молодила его живые глаза.

– Ну вот, нут вот. – Он топтался по своей сторожке, не зная чем угодить и угостить гостью.

– Господи! Наконец-то.

– Спасибо тебе за посылки! Особенно за чай!

– За чай! О, Господи! За чай! Надо же чаем тебя напоить. А я счас на кухню сбегаю, там в самый раз обед! В госпитале-то…

Он тут же исчез и вернулся с Пелагеей. Подруга закружила Матрону по сторожке, Кузьма утёр слезу на щеке…

Матрона через день получила белый халат, косынку, тапочки. Коротко остригла ногти и встала рядом с Пелагеей.

Харчевалась она в госпитале. Тут же получила и комнатешку, рядом с Пелагеиной. О лагере при народе они не говорили, скрывали. А о постриге и вдвоем-то редко вспоминали.

Карло стал откровенно старым. Часто в операционную входил седой, как лунь, сгорбленный старик с палочкой в руке. Подходил к операционному столу, следил за ходом операции, негромко давал советы. Он тоже жил при госпитале, иной раз стучал ногами по коридорам, словно призрак. Наткнувшись однажды на Матрону, он буркнул:

– Пардон, мадам. – И пытался обойти её.

– Карло! – воскликнула Матрона. – Карло Густович!

Старик вздрогнул. Что-то далекое эхом пронеслось в его сознании, но тут же затихло. Глаза его погасли.

– Деточка, – проскрипел он, – внутренний шов нужно обрабатывать очень тщательно!

– Вы меня помните, Карло Густович? Помните, как…

Карло поднял сухой белый палец и приложил его к губам.

Матрона замолчала. Старик проскрипел мимо…

Матрона знала, что старый Карло все понимал, что делается вокруг него и кто чего стоит. Но Карло родился немцем. А для немца главное – собственный покой и благоустроенность. И он за все время их знакомства не сказал ничего такого, что угрожало бы его благополучию. Сама же она спешила по тем же коридорам, что много лет назад, бралась руками за те же перила, которых могла коснуться государыня-императрица и великий князь Иоанн, и она видела ту же щербинку в стене, которую не заделали ещё с тех времен… Иной раз на мгновение казалось, что и ничего никогда не менялось в жизни, и что она во все том же времени и такая же молодая, любящая, потаенная… Приседает перед царственной четою, боясь взглянуть на молодого, сопровождающего чету князя… Но Иисусова молитва быстро возвращала её в реальность…

Они с Пелагеей жили в Стране Советов, при власти, называемой советской. И правительство, и начальство были совсем другими. Вместо молитв – лозунги, вместо Петербурга – Ленинград… Но город оставался прежним, особенно ранними утрами с ещё разведенными мостами, когда первый свет касался его грубовато отесанных глыб и они яснели изнутри. И его величавость была как бы осиянной. Меняли лицо города люди. Они менялись каждую пятилетку, но Матрона любила и принимала всех…

Её жизнь, как и Пелагеина, как бы остановилась. Вставали в пять утра, вычитывали правила. Пелагея благословляла Матрону, вернее, Евпраксия Елизавету. И сестра Евпраксия так же, как и Пелагея, неизменно главенствовала, и Матрона-Елизавета безо всякого сопротивления подчинялась ей как по монашескому уставу, так и в палатах и операционной. Затем они шли в госпиталь, и начинался обычный рабочий день, похожий на вчерашний, как две капли воды… Больные менялись, текли ручейком, а дни не менялись…

Во второй половине дней Пелагея обходила палаты, а Матрона мыла операционную и палаты. Обед им приносили в перевязочную санитарки…

В госпитале их считали сёстрами. В редкие выходные они пешком шли к Исаакию. Смотрели на собор, молча молились.

– Мы выдержали всё, – твердо сказала Евпраксия. – Господь нас не оставит! И Матерь Божия!

– И Кузьма, – улыбнулась Елизавета.

– Елизавета! Шутки здесь не уместны! Карло и Кузьма нам ниспосланы!

Николка, которому едва годик исполнился, заглотил Дунин наперсток, пока та ходила за водою, и до больницы она его не донесла. Вдвоем с Василием они отвезли первенца на старый Иннокентьевский погост. Постояв у свежего холмика, Василий ушел в кузницу работать, а Евдокия, вернувшись в свою белую хатку, свалилась замертво. Она думала, что кара Господня за то, что сошлась она с женатым мужчиной без венца, без отцовского благословения, пала на их дом. Она лежала в промёрзлой хате, не шевелясь и не молвя ни слова.

Василий пришел с работы в холодную хату, молча растопил печь, поставил вариться картофель. Спать лег на полу…

Утром молча собрался и ушел на стройку. А Евдокия поднялась и пошла на погост. Так они жили до сорока дней. А на сороковины ударил мороз. Но Евдокия все же пошла на погост, села у могилки. Сколько сидела, не помнила, уже и засыпала, не замечая, что замерзает, и в предсмертной грёзе привиделся ей седой старик в длинном белом облачении. Он вел за руку мальчика… Приглядевшись, Евдокия узнала Николку. Мальчик обернулся и сказал: «Мама, иди домой, а то папе плохо…» А старец посмотрел на неё молча и строго…

Дуня вздрогнула и очнулась. «Никола Николку увёл», – подумала она. И вдруг поняла, что замерзла до костей. Она вскочила и бегом побежала от погоста…

Дома она растопила печь и наварила щей. Убрала хату и вымылась.

Василий пришел к вечеру с вязанкой дров. Молча сгрузил её у печки. Евдокия налила ему алюминиевую чашку щей и положила кусок хлеба рядом с дымящейся чашкой. Евдокия заметила, как он похудел за это время, обострились скулы, погасли волчьи огоньки в глазах…

«Что же! Родной ведь, мой», – думала она, пока муж молча хлебал щи. Потом Евдокия подала ему мяса и отварной картошки. Пока Василий хрустел огурцом, Евдокия расстелила постель и легла в ожидании мужа…

В положенный срок, в начале зимы, Евдокия родила девочку. Её назвали Любовью. Евдокия успокоилась. Она через Шурочку отыскала скитающегося после разрушения Вознесенского монастыря монаха и окрестила дочь.

Василий к тому времени выправил себе пачпорт. Начальник цеха заставил. Ему приходилось всякие сведения подавать о подчиненных. А Василий – кузнец добрый. Сызмалу наученный. Ему замены не сыскать. Начальник сам ходил в городскую администрацию и выправил ему настоящий документ. Правда, отчество ему так и записали – Павлович.

Евдокия, глядя на мужа, тоже сотворила себе грамотку, оставив себе отчество Никодимовна. Правда, два годка утаила. Всё, чтоб помоложе быть…

Со своим покойным отцом Евдокия беседовала непрерывно. Благословляясь и на день, и на спокойный сон, и на всякое дело… Любашка росла, кушала исправно, Василий был ласков. Получку отдавал до копейки. И Евдокия сама иной раз покупала ему шкалик…

С ранней весны чета Савиновых раскопала подле хатки землю. Василий наносил осину из леса, поставили ограду огорода. А на ограду начальник цеха выписал Василию тёсу. Да такого доброго, что и на полы кой-чё пошло. С получки купили краски, покрасили полы. Жизнь налаживалась…

Слово «счастье» Евдокия не знала. Оно не было принято ни в духовенстве, ни в крестьянском быту. Покой. Чтоб как большая река, полная и глубокая… Такой должна быть жизнь… И она входила в русло… «Покойно живем, без печали…» – думала Евдокия, провожая мужа на стройку. Она стояла у болота, а он скрывался там, в черных туманах, древних, духмяных и глухо издающих свои живые созвучия, болот…

Да и в поселке жизнь забурлила. Строился кирпичный завод, магазинчики. Завод строил школы и детские сады…

Евдокия не забывала о деревне. Нет-нет да соберёт посылочку. Отрез какой прикупит свекровке и своячнице…

Катерина писала, что они живут втроём в усадьбе и их пока не трогают. Надейка бывает редко. Сказывают, прикладывается частенько к бутылочке… Жизнь у неё легкая, ни печей, ни огородов… А еды вдоволь… Вот без забот-то и дочь забыла. А Зоенька растет картинка-картинкой…

«А Алексей ваш, – писала Екатерина, – приезжал. Видный стал… Партийный… От отца отказался. Должность у него высокая… И женился… Жену привозил… Ладную такую жидовочку. Только старше себя… видать».

Читала Евдокия письма со слезами. Жалко всех было. Особенно брата Алексея… Любимца тятеньки Никодима. Она вспоминала брата румяным, ясноглазым, напоминавшим сказочного богатыря… А вот поди ж ты, и от отца отказался принародно… Отрёкси. Иудушка… И жаль его.

Шурочка донесла Евдокии, что Алешка в Иркутске. В газетке ругает попов и славит партию…

Алексей посетил сестру. Он, скривив сытую, румяную ещё морду, прошелся по двору и огородцу, глянул на племянницу, состроил в колыбель козу: – Утю, тю, тю.

– А где мои племянники? – спросила Дуня.

– Вряд ли будут! – ответил брат. – Роза моя в возрасте и… больна… Да и зачем они… Шуму только… Надо продвигаться вверх. По партийной линии. Я заканчиваю высшую партийную школу. Потом на руководящую должность…

Он помял папиросу.

– Слушай, а ты кого-нибудь другого в мужья не могла подыскать! Посолиднее…

– Не могла! А ты отца вспоминаешь?

Румянец мгновенно сошел с лица брата.

– Ты разве не помнишь, – тихо сказал он. – У нас не было отца!

– У меня был и есть, – так же тихо ответила Дуня. – Домна сейчас у него.

– Я всегда знал, что моя семейка сумасшедшая.

Алексей уходил по болоту, согнувшись, тяжело размахивая кочки начищенными сапогами.

В мае запели лягушки… Перед дождём… Болота расцвели, зазеленели, запахли. Странный пряный запах исходил от тины крошечной, затянувшейся мелкой ряской речушки, тихо струившейся посреди болота и стекавшей в небольшое илистое озерко.

Евдокия много исходила с тятенькой по Алтаю. Знала дух гор, протяжный, истонченно-прозрачный воздух долины, густой плотный запах тайги… Но такой мистической неотвратимости и тайны она не встречала на своих жизненных путях… Только на болотах. Тайна, которая была заложена в их глубинах, была тайной жизни, входа и выхода её.

В мае сорок первого пришла Василию повестка из военкомата. Его призывали на учебные сборы. Василий был доволен: он обрел гражданство, должен был исполнить свой долг перед Родиной. Он был призван.

Евдокия собирала мужа. Они расставались впервые. На месяц, думали, не больше. Утром вывела его на тропку.

– Не скучай, – сказал он ей, целуя в нос. – Скоро буду.

Увидал в траве незабудку и отдал её Дуне.

– Сохрани… Жданку…

Евдокия вернулась в хатку и положила цветок за иконку…

В воскресенье Евдокия проснулась рано. Потрогала нетронутую подушку Василия. Проверила Любашку. Та спала мирно, светила беззубым ртом. Вспотела чуток. Во дворе уже ждали три утки, которых Дуня купила у соседки.

В калитку застучали. «Кто с утра?» – подумала она.

За забором стояла Шурочка.

– Опять? – воскликнула Дуня.

Шурочка сошлась с Саидом, и он частенько поколачивал сожительницу.

– Дунь, ты рази ничего не знаешь?!

– Ниче. А чё?

– Дак война, Дуня!

– Кака война?! Кто сказал…

– А ты репродуктор-то включи! Немец, сволочь, напал на нас.

«Василий!» – первое, что пришло ей в голову.

– Чего ж я сижу. Мне ж к Васе надо!

– Бежи, бежи! А я с Любашкой посижу.

Как назло, попуток не было, а потом проезжали полные. До Красных казарм добралась к вечеру. Военная часть вся была облеплена бабами и детьми. Они висели на воротах части и чего-то с надеждою ждали.

На крыльцо вышел военный.

– Не ждите, говорю! Ушел эшелон ешо ночью. Всех погрузили.

Бабы молчали. Наконец какая-то всхлипнула.

– Куды, милый?!

– На войну, бабоньки! На войну!

Поднялся истошный вой, и военный срочно скрылся за дверью.

Война! Это была война.

Пелагею взяли на фронт сразу по началу войны. Провожала её Матрона до самого военкомата.

– Ты, главное, не трусь, – убеждала Матрону Пелагея. – Сама делай операции. Мы ведь с тобой все раны прошли в Первую мировую. Тебе давно пора самостоятельно оперировать… Карло слушай… О Господи, Господи! Война! Ну почему война?! Только-только покой обретать начали! Ну, ты всё поняла?

– Да всё!

– Никому не доверяй, всё проверяй сама! Все швы… Всё сама обрабатывай… Главное, не торопись… И молись про себя. Иисусову читай… Я, если устроюсь, найду возможность тебя вызвать… Ну, всё! Прощевай, матушка Елизавета… Будем молиться!

– Слава богу за всё!

Пелагея, казалось, сгинула бесследно. Ни письма, ни весточки от неё. Матрона знала, что Пелагея писать вообще не любит, но хоть бы записочку для Кузьмы. Сторож, он и переживал о пропаже Пелагеи, но помалкивал. Он, как в начале Гражданской, пропадал в городе с самого утра и приходил то с полешкой, то с сухариками к чаю… Полного голода ещё не было. Но в сторожке было холодно. В октябре Матрону призвали…

Она попала в санвойска на поезда, собирающие раненых на передовой. Год целый она ползала под вой и грохот, взрывы и стрельбы с солдатскими телами на спине, ни чуя ни жары, ни холода. И пот с кровью лился у нее между лопаток. За этот год она разучилась спокойно, негромко говорить, а чаще кричала. На что никто не обращал внимания. Потому что сестры кричали все. Либо кричали, либо молчали…

Ранней весной сорок третьего начальник поезда вызвал её в купе и, не глядя на неё, сказал:

– Собирайся, Сидоровна, списывают тебя с поездов… Запрос на тебя… На передовую в медсанбат…

– Мы и так на передовой!

– Выполнять приказ! В Москве сойдешь!

– Есть выполнять приказ!

Матрона сразу поняла, что её разыскала Пелагея.

Наставница, таковой считала её Матрона, встретила её у палатки медсанбата. Пелагея сидела на табуретке и курила. Валил лохматый мартовский снег. Он таял на земле. Воробьи купались в свинцово-серых лужах. Весенний свет слепил глаза, сочно булькала слякоть на дорогах.

– Весна! – грустно сообщила Пелагея, глядя, как из пуговицы Матроны падает земля.

– Весна! – послушно прикрикнула Матрона. – Здравствуй, матушка.

– Вспомнила! – усмехнулась Пелагея. – У тебя вшей нет?

– Бывают! Все фронты во вшах!

– Я тебя искала, – сказала Пелагея и, отвернувшись, отёрла слезу.

Пелагея поседела. По рыжим подпалинам между пальцами видно, что курит она много, голос с хрипотцой.

– В санбат! – резко приказала Пелагея и встала. – Мыться, вшей выводить. Спать, не то уснешь на операции.

Матрона отмывалась и отсыпалась два дня. На третий встала рядом у операционного стола. Обе они отличались друг от друга. Когда-то розовая, как снегирек, Пелагея стала прямой и белой, а Матрона – темная-коричневая, полусогнувшаяся, и в крике её уже поскрипывал поживший хрип. Обе подруги отвыкли друг от друга.

– Монахине лучше помолчать! – резко как-то сказала Пелагея Матроне. – Уж очень ты громкая, сестра!

Матрона послушно кивнула головою. Она заново переучивалась жить. Сбавлять громкость голоса, не бежать, раскрыв рот, куда ни пошлют, не топать размашисто. Даже попыталась закурить, но не смогла.

– А потом ты сможешь бросить? – спросила Матрона подругу.

– А оно будет для нас? Потом… – криво усмехнулась Пелагея.

За эти годы обе они привыкли к гулу бомбежек, взрывам, грязи и крови, к ампутациям рук и ног… Пелагея разговаривать как бы разучилась. Матрона только слышала от нее:

– Пинцет, зажим, скальпель…

Бессонница и сборы стали привычными. Их передвижной палаточный госпиталь двигался вместе с фронтом. Сборы были за Матроной. Она послушно исполняла все свои обязанности, знала, где что лежит и при бомбежках что хватать сразу. Под Сталинградом их палатку поставили у штабного блиндажа. Эти бои – самые жаркие в их практике. Взрывы не прекращались ни на минуту. Медики не отличали день ото дня и третий день не отходили от операционного стола.

Пелагея спала по двадцать минут тут же, на стуле, и Матрона по её приказному жесту заменяла хирурга. Иногда они видели в оконце своей палатки несущихся мимо штабных офицеров, серых от пыли и земли, озабоченных, с мертвенно усталыми лицами… Иные попадали к ним на операции, но большинство не появлялось никогда.

К февралю сорок третьего обстановка вокруг госпиталя существенно менялась. Их перебросили, как всегда, без предупреждения. Остановились у железной дороги незнакомого города.

– Какой город? – спросила Пелагея, закуривая у пробегавшего солдатика.

– Сталинград, – ответил тот. – Царицын!

Что-то особое чувствовалось в самом воздухе, в котором усиливалось даже физическое напряжение. Мимо госпиталя непрерывно шли составы с тяжелой техникой. По близкому гулу авиаразведки медики понимали, что бои будут решающими. На рассвете в начале февраля после тяжелой, густой тишины враз все взорвалось, загудело, завыло, стало светло так, как и днем не бывает, но Матрона, выскочившая из палатки, ничего не увидела. А когда подняла глаза, то небо показалось ей черным от авиации.

– Наши, – радостно сказала она. – В наступление пошли.

Они стояли у операционного стола круглые сутки, не различая дня от ночи. Санитары и девочки волокли, тащили, реже приводили раненых… Если и удавалось чуток прикорнуть, то сон больше был похож на полуобморок…

И вдруг наступила тишина. Мертвенная… Медички осторожно выглянули из палатки, потом вышли. Земля была взорвана. Не было пяди под пятку нетронутой земли. И снега не видно было нигде. На буграх и рытвинах валялись солдаты. Немцы и наши. Из-под глинистых осыпей торчали руки и ноги. Уже подмерзшие…

Обе сестры ошеломленно стояли молча.

Пелагея закурила.

– Иди в операционную, – сухо приказала она. – У нас инструмент кончается. Кипятить пора…

К вечеру мимо госпиталя пошли колонны пленных немцев… Они тянулись до самого горизонта. Худые, промерзшие, как трупы. Многие падали у госпиталя.

В феврале отошел Сталинград. Госпиталь перебросили под Одессу. Вновь пришла весна. Южная, цветущая… Ждали освобождения Одессы. Станции вокруг города были заставлены составами и поездами в ожидании победного окончания боев. Но госпиталь, как только прибыл и разложился, в этот же день принимал раненых. На рассвете привезли раненого в бедро. Он просил только об одном – не отрезать ему ногу… Пелагея осмотрела его.

– Ногу ему оставить, – проворчала она. – Жизнь бы оставить… В боку-то проникающее ранение.

Матрона подошла к столу, чтобы промыть раны раствором. Раненый был без сознания. Молодой и длинный, он то метался в бреду, а приходя в сознание, просил сохранить ногу. Что-то знакомое угадывала Матрона в голосе раненого. Но лица от земли и крови было не разобрать. И когда осторожно Матрона обмела и обтерла лицо больного, то узнала его. Перед ней, изможденный и белый, лежал Антон Морозов, бывший муж Надейки. Истерзанный, голый, он с мольбою глядел на неё.

– Резать, – огласила свой вердикт Пелагея.

Больной заметался со стоном.

– Нет, – решительно ответила Матрона. – Выхожу.

– Кто он тебе?

– Раненый!

Временами между подругами возникало холодное отчуждение. Пелагея становилась всё жестче. Движения её были точны и отработаны, но она почти не улыбалась и никогда не плакала. Может, потому что она только резала, не дежуря по ночам, выхаживая раненых.

– Пинцет! – коротко и привычно приказала Пелагея. – Скальпель!

Рану промыли, вычистили. В паху уже завелись черви.

– Они спасли тебя, – сухо сказала Пелагея. – Гной подъели. Следующий…

Ночь Матрона провела у постели земляка. Как только Антон очнулся, сразу потрогал ногу и облегченно вздохнул:

– Спасибо…

Матрона улыбнулась.

– Это не я. Это врач…

– А я тебя сразу и не узнал!

– Я старуха… Что же…

– Нет, ты изменилась…

– Война всех меняет… Поспи… Я подремлю, пока раненых нет…

Матрона не то чтобы задремала, а как бы вошла вживую в тятенькин дом, увидала Устинью, Катю, ноздреватый снег под крышами, и тут раздался стук кузни… Но это были уже взрывы…

Началась смена… Но усилием воли Матрона сладко досмотрела лунный двор Сидоровой усадьбы, прошла к своему флигельку, увидала, что дровяник пустой, глянула в Катино окно. Она что-то шила иголкой. Потом вдруг подняла голову и пронзительно глянула в окно.

Вечером санитарка-машина добирала раненых в большой госпиталь. Антону стало лучше.

– Скажите Надейке, – передал он Матроне. – Если может, пусть простит… Я любил её… Да и сейчас люблю… Так уж вышло. Видно, не судьба.

– Езжай с Богом, – сонно сказала Матрона. – После войны сами разберётесь.

– Это мне за Надейку! – твердо сказал Антон уже на носилках. – А тебе спасибо. Век не забуду!

– Матерь Божию благодари! Поди, и забыл про неё?!

Антон отвернулся.

В конце марта госпиталь свернули, а Пелагею с Матроной направили в Москву. Пелагея стала заведовать одним из центральных госпиталей России. Хорошо оснащенном и просторном, порядливом…

Вообще порядок, дисциплина чувствовалась везде в войсках. Может, потому, что положение русских на фронте заметно улучшалось. Утрами госпитальные репродукторы слушали, как песню. Опыт войны сказывался везде… После Сталинграда и Одессы работа в госпитале показалась матушкам раем. Времени хватало даже на молитву. Здесь лежал высший офицерский состав, генералы, командующие фронтов, штабисты Верховной ставки. Дважды Матрона видела издали Георгия Жукова…

С самых императорских и довоенных времён Матрона не видела стерильной операционной. Чистота палат и халатов…

– М-да! – задумчиво сказала Пелагея. – Всё познается в сравнении. – Но ты больно-то не жируй! Поди, скоро опять нас на фронты. Война ещё не кончилась… Так что не привыкай к хорошему…

Матрона глянула на наставницу. Она увидела стареющую женщину, пегую от седины, с желтоватой пергаментной кожею лица… Глаза у Пелагеи давно потухли, но на молитве они как бы возгорались из пепла. Но иногда они горели огнём страданий, которых они видели вокруг все эти годы после революции…

– Так Господь очищает Россию, – как-то вздохнула Пелагея, провожая очередную машину раненых.

В конце ноября, после очередной операции, на выходе из палатки их встретили два офицера и четко, но вежливо предложили пройти за ними.

Пелагея пошла сразу, только закурила папиросу. Матрона подумала об одном: если сошлют – только бы с Пелагеей…

Из-под решеток воронка женщины смотрели на утреннюю Москву. Издали появился Кремль, ворота Кремля, которые раскрылись перед воронком. Их долго вели по узким, извилистым коридорам, устланным красными дорожками, крутым старинным лестницам. Потом они долго ждали в пустой приемной. Наконец в приемную вошел лысоватый мужчина. На носу его блистало пенсне.

«Берия!» – внутренне ахнула Матрона.

Берия цепко оглядел женщин и тут же потерял к ним интерес.

– Вы сейчас будете осматривать Верховного, – уже не глядя на них, сообщил он. – Прошу вас быть внимательнее. Если что потребуется, обоснуйте и донесите мне… Только мне! И никому другому. Руки мыть – там!

Пелагея открыла рот, чтобы что-то сказать, но этот лысоватый человек уже уходил, исчезал в ковровых лабиринтах коридоров, как в тумане.

Потом массивные двери кабинета раскрылись, и они вошли в кабинет, в углу которого стоял черный кожаный диван с расстеленной постелью, на которой лежал Сталин, человек, который управлял миром. Он был стар, лицо и руки его были худы, и весь вид его казался изможденным. Кудлатая от болезни грива волос его беспорядочно седела. Цвет лица был землистым…

Женщины нерешительно стояли поодаль дивана, пока наконец больной не открыл глаза. Пелагея опомнилась первою и кашлянула, как бы предупреждая о своем присутствии. Сталин повернул голову.

– Врачи! – глухо сказал он и закашлялся…

Пелагея осматривала больного. Матрона стояла поодаль, словно парализованная, и удивлялась четкости движений и безбоязненности Пелагеи. Хотя она каждый день наблюдала доведенный до автоматизма ритм её работы. Все они молчали. Верховный лежал с закрытыми глазами, спокойно предоставив врачу своё изношенное тело. Он как бы не замечал женщин, но однажды, чуть приоткрыв глаза, глянул на Матрону. И этот взгляд пронзил её и как бы мощным рентгеном просветил насквозь. Взгляд был беспощадным и властным…

Пелагея осторожно и тщательно ощупывала вождя, потом прикрыла его простынёю. Она попыталась что-то сказать, но Сталин остановил её.

– Скажете Берии… Всё…

Они уже подходили к двери, когда услышали глуховатый голос.

– Много режете? – спросил он.

– Ой, много, товарищ Сталин!

– Много не режьте. Народ надо беречь! Солдат у нас молодой, ему ещё жить да жить! Страну подымать из руин.

– Хорошо, товарищ Сталин!

Берия молча выслушал все доводы Пелагеи, которая напирала на крайнюю изношенность организма:

– Ему нужен отдых… И только потом лечение…

– Война закончится, все отдохнем, – блеснул пенсне Берия.

Пелагея подала ему записку с рекомендациями и рецептами…

До госпиталя их вёз тот же воронок, и Кузьма уже нес им горячий чай. За столом Матрона заплакала. Пелагея не проронила ни слова…

– Он совсем один, Палаша. Одинок, как перст… Так жалко его…

– Великие люди все одиноки! – холодно сказала Пелагея.

Ночью Сталин приснился Матроне. Он сел на своём диване и сказал:

– Моя жизнь жестока, как зверь…

– Неправда! – ответила Матрона. – Ты нужен всем нам! – И проснулась…

Кузьма мотался между Москвой и Питером, потому без врачих жизнь его пустела и теряла смысл… Он давно считал их дочерьми, и ему казалось, что без него они погибнут… На Рождество Кузьма приехал из Питера по ледовой дороге. Он весь светился от голодных ленинградских пайков, но был шумлив и весел. Мало того, уже в Москве он сумел раздобыть синего от несчастной своей жизни курёнка и зажарил его на спиртовой горелке.

– Переезжай к нам совсем! – горячо уговаривала его Пелагея. – Сильно тебя не хватает! Иной раз сунешься в свою конуру, дак кажется, собака и то лучше нас живет… с Мотею.

– Да я бы с сердцем! Да куда свою конуру девать? Бросишь её – и не вернешь. И мыкайся потом. Вас, гляди того, сошлют опять и меня под зад мешалкой… Ешо и вам, можа, к моей конуре придется приткнуться. У нас и пайку прибавили на пятьдесят граммов.

Курица отдавала спиртом. Но это была настоящая рождественская курица. К ней приходилась госпитальная каша да по мензурке спирта неразведенного из Пелагеиного золотого запаса.

– Царское Рожжество! – сообщил Кузьма. – Почти как в царские времена! А вы только седые обе… А были!.. – Он вздохнул.

– Главное, за Победу! Вот что! – подняла свою мензурку Пелагея.

После Крещения госпитальных вызвали в Кремль за награждением. Пелагее с Матроною вручили орден Красного Знамени. Вручал награды товарищ Калинин. Сказочный такой старичок с добрым лицом, но хитрющими глазами. Вместе с медиками награждали и боевых офицеров. В одним из них, высоком и тощем, Матрона узнала Антона Морозова…

Вокруг него холодной змейкой вилась молодая евреечка. Она то и дело как бы поправляла ему китель, сдувала пылинки, всеми движениями доказывая свою принадлежность к этому уваженному ранениями и знаками отличия офицеру.

«Судьба, – подумала Матрона, – разве с Надейкой он до Кремля дорос бы… Деревня, она и есть деревня…»

Антон попытался не заметить врачих, но в коридоре наткнулся на них.

– С высокой наградою! – суховато поздравила земляка Матрона.

– И вас тем же Макаром, – пошутил Антон. – Спасительницы мои!

– Из деревни вестей нет ли?

– Не имею! – Антон отвечал коротко и неохотно, и всё поглядывал на массивную дверь, за которой скрылась его молодая пассия. Антон было подался за нею, но тут же вернулся.

– Забыл, идиот. Я ведь Ваську вашего видел. Под Сталинградом. Воюет! Всем привет передавал… Живой… короче… Был! – И рванулся за своей молодой еврейкой.

– Пойдем? – вопросительно кивнула головой на дверь Матрона.

– Нечего, – ответила Пелагея. – И так разгулялися, у меня сегодня три операции ешо. Кузьма и так накормит! Он тушенки обещал на обед… А Васька – это кто?

Василий Савинов под Москвой был легко ранен. В госпитале не отлеживался. Обошелся медсанбатом. Там он и встретил верного себе кореша, чернобрового красавца Кешу Таганка. Таганок был сибиряком, коренным с примесью бурятской крови, которая ярко отражалась на его смуглых скулах и густо очерченных смоляных бровях. Кеша – Иннокентий, самое распространенное в Сибири имя тогда было, но его больше кликали Таганком. В бою бесстрашный и находчивый, Таганок был большим охотником до медсестер. Так получалось, что Василию пришлось пару раз выносить тело друга из-под огня, и они после того всегда были вместе. На фронте полутонов не было. Всё, как на рентгене: либо ты герой, либо трус и предатель.

Бои не были самыми страшными моментами фронта. До печенок доставала невозможность не только поспать, но и вздремнуть чуток. Осенью сорок третьего, когда форсировали Днепр, шли трое суток подряд. Утром на полчаса привал и вечером тоже. Без сна и пищи. Василий держался за ремень друга и спал стоя. В конце четвертых суток он стал как бревно. А дожди полили, и вовсе ослабели… Тылы опаздывали. Про горячую пищу забыли… Так бы сухарик пососать. А если сядешь, не встанешь… Шли, как автоматы… И всё вокруг, смерти и жизнь, включая собственную, становилось безразличным…

Кеша под Сталинградом ещё преподнес Василию царской подарок – окопную лопату. Из всего немецкого снаряжения самым стоящим была, конечно, лопата. Стойкая, прочная, острая. Она резала землю, как масло. А окопы приходилось рыть постоянно. Василий больше всего берёг свою ложку и эту лопату. Таганок писал письма за неграмотного Василия в деревню и Евдокии. Он же и читал ответы Василию…

В том же сорок третьем их дивизию перебросили на Малую землю десантом. Таганок страшился высоты и в окно не глядел, а Василий смотрел во все глаза, особенно на Керченский пролив, блиставший, как риза, в свете утреннего солнца. И думал: «Как можно изуродовать такую красоту?» Но земля, на которую они ступили, была истерзана до основания. Шесть суток, пытаясь сбросить десанты в море, фашист копнил эту землю. Ни травинки, ни кусточка живого не было вокруг… И бои завязались сразу… В одном из них Василия контузило. Таганок закрыл его своим телом и тащил оглушенного к блиндажу, где стояла машина, собиравшая раненых. Василий, к великому огорчению друга, оклемался быстро и в медсанбат не поехал…

– Ну, никакой жизни с тобой нету!.. Я бы сестричку себе приглядел в медсанбате. Хлестанул бы напоследок, – шутливо сердился Таганок.

– Успеешь ещё! Последка-то не видать… Ешо воевать да воевать…

Утром прибыла подмога с Малой земли. Десанту дали день отдыха. Таганок помылся, побрился и рванул в медсанбат к сестрицам. Василий лежал в блиндаже, не ведая, куда себя девать. Никогда он так не жалел, что не научился грамоте, как на фронте. В редких передыхах от боёв только бы и делать, что писать письма. В легкой полудрёме он думал о Дуне, о дочери, о хибарке на чужих болотах. О Чуманке. Жизнь крутила не жалеючи. Был лагерь, побег. Господь упас по молитвам Евдокии… Война вот. Под Москвою воевал, в Сталинграде… Теперь вот Малая земля. Новороссийск… Едва высадились десантом, сколь солдат погибло… В сплошном огне недели и месяцы. Утром опять бой…

Таганок пришел поздно вечером.

– Кого берём? – спросил он сходу.

– Ты своё взял! – с улыбкой ответил Василий.

– Ты знаешь, не совсем. Такая ретивая штучка подвернулась… Море обаяния… Ну, дак кого завтра возьмём!

– Трепач ты, Таганок! Тебя бы в нашей деревне хорошо побили!

– Жаль, что я не вашей деревни! Дак на кого пойдем?

– На Анапу! – крикнул ему в ухо Василий.

Таганок поморщился, покрутил пальцем в ухе.

Утром их 318-я двумя полками была готова к атаке…

– Не задерживайтесь, – предупредил командир полка построение. – Врывайтесь в Анапу на плечах противника!

Очень быстро завязались уличные бои. Таганок где-то перед обедом выскочил на Василия и крикнул ему в ухо: «За мной!» Василий чертыхнулся, покрутил пальцем в ухе, но все же пополз за Таганком. Тот повел его за камыши, что росли по берегам речки. Так они зашли в тыл к фашистам, ворвались в их командный пункт.

– Хендэ хох! – крикнул Таганок.

Василий в это время решительно захватил минометы и открыл огонь по фашистам. С этой точки хорошо просматривались подступы к Анапе, и главное, была их связь…

Чуть позже подскочила помощь. К утру Анапа была очищена от врага.

Через день Таганок стоял рядом с Василием на торжественном вручении правительственных наград. Полки были выстроены под боевыми знаменами.

Бархатный сентябрь, просоленный водою пролива, бил в лица ветерком. Когда назвали его фамилию, у него ноги стали ватными. Это не первая награда была на войне для Василия. Но те вручались как-то буднично. Выстроят пехоту, ротный как есть с боя, черный от дыма и земли, заикаясь, скажет. Прикалывали сами. Носили с полчаса на гимнастерке, а потом складывали в кисет. Он уж полнился, кисет-то…

А тут сам командующий фронтом, маршал вручал. Полки выстроились под свои боевые знамёна. Каждый подвиг, как и имя солдата, повторяли громко, четко…

Как бы выдвинувшись вперёд, при оглашении своего имени Василий, проверяя ноги, потоптался чуток, потом напряженно пошел к маршалу…

Его наградил орденом Суворова… Таганка – орденом Красного Знамени… Когда Василий глянул на грудь маршала, то увидел на ней тот же орден, что прикалывал ему военачальник.

К вечеру Таганок рванул к медичке в полной уверенности, что орден точно поможет ему взять неприступную крепость, а Василий пошел на берег пролива… Дыхнуть чуток…

У самого пролива на обросшем мхом валуне сидел военный. Китель его был расстегнут. Ветер шевелил седоватый бобрик затылка. Подойдя ближе, Василий узнал Тимошенко. Василий хотел тихо отойти назад, но Тимошенко, не оборачиваясь, окликнул его:

– Боец!

Василий подлетел стремглав.

– Есть, товарищ командующий!

– Лихо атаковали! Орден у тебя…

– За Анапу, товарищ маршал… Ну и Новороссийск!

– А ведь Суворов тут тоже воевал… Да. История кругаля дает. Все повторяется… Впереди десант!

– Так точно, товарищ маршал!

– На Эльтиген… В Крым… Посёлок рыбачий… Нужна будет серьезная подготовка.

– Так точно!

– Ты сам-то откуда?

– С Алтая, товарищ маршал!

– Родные… мать… жена?

– Так точно, товарищ маршал! Ждут!

– Да… впереди большие бои. Денсантировать будем пролив… А там порт и боевые корабли фашистов… Да. Видишь вон ту высоту? – Тимошенко показал за пролив.

– Так точно!

– Это и есть Фанагория… Суворовская!

Маршал вставал тяжело, потом застегнул китель.

– Держись, десантник!

– Так точно, товарищ маршал!

– А ты почему в солдатах? В офицеры пора!

– Неграмотный я… неученый!

– Ну это дело поправимое… Ученых-то у нас много… Храбрых меньше. Думающих…

Командующий фронтом уходил, тяжело хрустя прибрежной галькою…

Василий умылся, чтобы остудиться. Вода была теплая, мылкая, прогретая сиротливым октябрьским солнцем. Солдат глянул на пролив.

Там, за серопенной толщей воды, лежал Крым. Земля либо его смерти, либо долгой жизни.

Война Чуманку опустошила. Мужиков забрали, лошадей забрали. В колхозе мантулили бабы да подростки.

В усадьбе Савиновых жили эвакуированные из Ленинграда. Полячка с шестью детьми. Все девочки…

Её привез скотник Гаврила Парамонов, сказал, что велено тут разместить.

Рыжая зеленоглазая мать девочек с вызовом покатых глаз на белом лице прошлась по двору, что тебе краля, сморщив в неудовольствии сдобную физиономию.

«Ну, мы и не таких видали, – холодно подумала Утя, – больно-то не покочевряжишься».

В свой дом она семейство приезжих не впустила, свою-то внучку не приютила. Поселила полячек в доме Василия. Уж больно он вымерз и отдавал могилою без жильцов. Отдавал пустотой и холодом. Однако дрова и уголь она трогать не велела:

– Детей наживала, вот сама их корми да грей… Ишь, приперлась на дармовщинку.

Полячку звали Янина.

Она поразила своячниц, когда впервые показалась им утром в длинном, розового атласа халате. Особо обомлела Екатерина. Такую материю она видала в детстве в городской церкви на аналое. Но чтобы ходить по дому в будний день! Бабы и халатов-то не ведали, юбки да ситчик немаркий на плечах…

За годы после ухода Ивана Екатерина-каланча в заботах о своей внучатой племяннице ещё больше похудела, стала длиннее и долговязее. Глядя во все глаза на халат жилички, она соображала, сколько платьицев на школьные утренники она могла бы пошить своей любимице. Сама-то она ходила в бросовой ряднушке да в старой телогрейке, как и все бабы в их деревне… А эта привезла с собою шесть детских горшков. Девчатки накладут с утра, и до вечера это добро стоит и преет, воняя…

И девочки её все беленькие, кучерявенькие, все в кружевах и бантиках. Завистливое око Екатерины с трудом терпело сравнение с сереньким обрядом Зоеньки с пришлыми ангелочками. Это сравнение сильно уязвляло Катю… А когда уж Янина спросила её, не будет ли она за небольшую плату убирать и топить дом… За плату Янина предлагала платьица за девочками донашивать.

– Это чё ж, за обноски вас обихаживать?! – От такой наглости даже Утя вспомнила, что Зоенька её родная внучка.

– Смотря какие обноски, – холодно ответила Янина. – Не ваши же дерюжки…

– Не будет. – За Екатерину ответила хозяйка усадьбы. – Выноси сама это добро за своими принцессами. – Утя указала на полные горшки.

– Ну, может, вы подыщете мне женщину чистоплотную и невороватую для уборки и прочего… – не смутилась Янина, оглядывая свои белые полные руки. – Ванда, поправь бантики! В кого ты только уродилась такая неаккуратная! Словно в Чуманке родилась…

– Подыщу я тебе порядочное! – зловеще пообещала Утя. – Нечуманскую…

Ушлая Устинья с утра договорилась с почтаркой, ехавшей в район за почтой, и поехала с нею в район. Там-то она всё прознала, что полька вовсе не эвакуированная, а сосланная за связь с немцами. Да и сама-то полька ли… Может, и немка.

На другой день по возвращении Устинья подалась в контору сельсовета.

Председатель колхоза, мужик одинокий по инвалидности, уже не воюющий, с ранней сединой на кудлатой голове, встретил Устинью без радости.

– Это что за барыню ко мне поселили? – Утя пошла на председателя всеми своими костистыми мослами. Мало того, что с фашистами путалась, выводок от них привезла, а я должна их обрабатывать? Нас до нитки обобрали, мужики, значит, кровь льют, а я должна кормить эту барыню?! Подстилку немецкую.

– Ну, ты это… Язычок-то прикуси! Подстилки на Севере… В лагерях. А у нас эвакуированные. Барыня, вишь ли… Ты сама-то много ль трудодней выработала?

– А я не колхозница!

– То-то! А на что живешь?

– Хозяйством своим кормлюсь!

– Единоличница, стало быть. Недокулаченная!

– А ты докулачь! Сидишь, шалав прикрываешь! Моих мужиков всех упекли. А ты на этой усадьбе каждое бревнышко… Вот, – она показала корявые, распухшие в суставах руки, – своими вот этими… Для кого строили? Для подстилок немецких?!

Утя развернулась, толкнула дверь ногою и вылетела на крыльцо.

Через неделю Янину управляющий определил на работы: пока перебирать картошку в колхозном овощехранилище. Работала она в красивых дамских перчатках, чем подивила и чуманских баб, которые не то чтобы перчаток, а и варежек-то не всегда имели. В морозы – и то зачастую прятали руки в карманы телогреек. Варежек и на ребятишек не напасешься. А бабьи руки ко всему привычные: и к топору с пилою, и к навозу, и пряже, и картошке…

Утя зорко следила за постоялицей. Со злорадным удовлетворением она заметила цыпки на руках Янины. Исчез атласный халат, и на ней появилась будничная и не всегда чистая юбка…

«То-то, барыня, – презрительно думала Утя, глядя на поблекшую квартирантку. – Это тебе не с немцами мудохаться».

По первому снегу Янину перевели на тока, и она приходила домой вся в пыли. Но гонору у польки не убавилось. Она по-прежнему относилась к хозяйкам свысока и захомутала в батрачки старуху Одинцову, бездетную вдову чуманского конюха. Старуха много лет подворашничала, но нигде не задерживалась, от того, что руки липкие у нее… И Утя вытурила её из усадьбы, как только она прибрала к сноровистым своим ручкам стеганое Устею же одеяло из флигеля Матроны.

Однако в усадьбу кузнецов старуха вскоре вернулась, потому что детей злосчастной польки обихаживать было некому, и полька подольстилась к Екатерине, подарив для Зойки яркие бусики…

Работы у старухи Одинцовой было много. Одна стирка чего стоила, горшки да каши. Кроме того, расповаженная Янина любила белую постель и, чего сроду не знали чуманские женщины, – накрахмаленные простыни.

– Бл…дь есть бл…дь! – произнесла Устинья, увидав, по её мнению, знак несомненного разврата, висевший во дворе на бельевой верёвке…

Вконец раздосадованная Устинья зорко следила за квартиранткой и ждала момента. Терпежу её хватило ненадолго. Как-то вечером, по первому морозцу, выждав, когда старуха Одинцова чухнет со двора с бугорком Надейкиных сапожек, Утя подложила к многочисленным узлам польки крапивный куль, наполовину наполненный зерном и её же перчатку в зерновой пыли. Вторую перчатку с зерном она подбросила в расшитую сумку польки, в которой та брала на работу обеды. В тот же день она как бы проговорилась управляющему, что, мол, сколь узлов у постоялицы, только вот она не понимает, к чему там полкуля зерна затесалися…

Управляющий сразу смекнул, к чему это сказано. Встретил машину с поля с милиционером. Нашел в сумке Янины перчатку, полную зерна, а в узлах полкуля зерна… Вскоре польку посадили на телегу, вокруг бантиковый её выводок с множеством узлов. И только её и видели в Чуманке.

Горевала о ней только старуха Одинцова, у которой на её узлы был живой интерес. Все же одну из простыней польки она «забыла» ей вернуть, а Екатерина не смогла удержаться от розового халата, заложила его берестою в подпечек… Янина и не хватилась его. Не до того было. Зато ненаглядная Кати на новогодний утренник явилась настоящей принцессой. Утя равнодушно глянула на нарядную внучку.

– Вся в мать, – холодно сказала она, – ишь как выгибается. Её к полячкиному гороху подсыпи… И не отличишь…

Надейка на усадьбе появлялась все реже. Устроилась она в районе, устроилась сытно и чисто. Подавальщицей в столовой… Ходила в белом жакете, шаль пуховая, чесанки на ногах. Краля не хуже полячки! Кавалеры вокруг, что мошкара, роем крутились. Она же связалась с Венькой Крамером, прозвищем Батый. Венька был из крутых, ворюга несусветный, сидел не раз и между отсидками крутил с Надейкой, потом он садился на срок, оставив на прожитье Надейке изрядную сумму, а Надейка рожала мальчика, которого отдавала свекровке на воспитание. У ней было уже двое сыновей. Третий умер сразу после родов.

– Скоро банда будет, – холодно шутил Батый, осмотрев очередного сынка после отсидки.

Годам к тридцати Надейка стала попивать. Она старалась забыть Морозова, да и Зойку-доченьку… Но не удавалось, потому что Утя частенько наведывалась в райцентр продать сметанки или по осени – уток распотрошенных, которых они с Катериной выращивали по сотне штук в иное лето. Яйцо тоже возила перед праздниками. А по-иному не проживешь Пенсии у них не было, а Екатерина мантулила за трудодни… Надо было выживать… Конечно, загашники у неё имелися. Не всё выгреб Красуха, и не всё знала алтайка Зинка. Но Устинья и в помыслах не смела их тронуть. Она хорошо помнила черные дни раскулачивания и как прятала золото своё и тятенькино. Лукерья – мать, ей указала, где зарыты драгоценности и золото Молотовых. Как отхлынули черные времена, ночью с матерью они выкопали на задворках усадьбы бывших купцов кованый ларь и перенесли его к Савиновым. Усадьба купцов уже пришла в запустение… Глядя на кровный, безнадзорный тогда свой угол, мать Устиньи от горя слегла. А вскоре и отдала Богу душу…

Устинья ждала Василия. Надейка, как сухая ветвь, отвалилась от родового дерева. Но Василий был жив, воюет…

Сельсовет от Савиновых вроде как отстал… Да и то, по теперешним временам не так богата стала Савинова усадьба. Она и купеческая Молотовых не сильно сгодились колхозу, уж и не знали под что их приспособить, а запущенные бабами кузнецовы владения совсем казались ветхими… Но Утя усадьбу берегла, считала своим долгом её дотянуть до мужицких рук…

Хозяйство, надо признать, она вела рачительно и умело. Развела птицу, держала корову и овечек. Птицу и не считала. Екатерина тоже не спала. Обшивала всех, ещё и чуманских баб по мелочи… Ткала дорожки, вязала носки и варежки… Вдвоем они усадьбу держали. Зойка росла в любви и холе, уже и капризничать начинала, но один только взгляд Устиньи быстро образумливал девочку. Кузницу Утя держала на большом, ещё выкованном старым Сидором, замке и заходила туда изредка: пыль обмести… И сразу закрывала. Иной раз без особой надежды она выходила за ворота поджидать почтарку Варьку, так же как и все чуманские бабы. Но девчушка чаще проходила мимо их двора… И в этом было и облегчение: может, не убили… Может, жив… Василий… Дочь она выбросила из сердца. Сразу и решительно, и никогда не упоминала её имени.

Последнее время Устинья наповадилась ходить за поле гречихи, туда, за овраги, и стоять на пригорке, где начиналась большая дорога в райцентр и она же кончалась из райцентра… И смотреть в морозную, игольчато-белую даль сквозь седой морозный туман по дороге на горизонт… Как будто ждать кого-то… Ей-то ждать было некого. Но другие бабы стояли, и она стояла.

Как-то, возвращаясь, она проходила мимо мазанки Зинки-алтайки и услышала скулящий бабий плачь. Постояв чуток, Устинья вошла в жилище. В нос сразу шибануло спертым земляным духом, чем-то кислым и пропастиною… Приглядевшись, Устинья разглядела топчан у давно небеленой и давно нетопленой печи. Что-то шевелилось и скулило на топчане. Устинья подошла поближе и откинула заплесневелый от сырости, грязный тулуп и увидала скорченную алтайку Зинку. Та елозила ногами по своему одру, от которого шел кисловато-мышиный запах, и её расчесанное, грязное, похожее на кучу пропастины из костей и култуком сбитых завшивевших волос тело дурно пахло.

– Хорошо живешь, подруга, – холодно изрекла Устинья, оглядывая черное жерло печи с грязными горшками и торчащим обломанным ухватом, топор у порога с обломанным топорищем и черные от сажи и грязи оконца лачуги…

Зинка подняла на гостью спекшееся в куриный зад лицо, на котором все ещё горели мстительным огнём чёрные каменья глаз.

– Допрыгалась! Плати таперя! Бог-то есть.

– Дай хоть глоток воды, – прошипела Зинка. – Я встать не могу! Колени в кровь стёрла. Ползаю вот… Всё ты! Я каждый день тебя кляну!

– А про Ваську ты забыла, что жизнь ему переломала! Это как? Себя кляни! Где твои дружки?! Пусть тебе и подают!

– Глоток! За него я всё прощу!

– А я за сына не прощу! Сколь народу ты, сука, властям сдала! Ползай, сучара. Пусть тебя твои божки спасают!

Ночью Устинья с Екатериною выкатили из амбара тележку, скрипевшую, как старая баба, и в большом крапивном мешке перевезли грязную кучку костей под именем алтайка Зинка в дом Василия. Перед этим они в баньке в трех водах отмывали облагодетельствованную вражину. Алтайка, захлебываясь, целовала Устинье руки, хватая их беззубым ртом. Потом она уснула, не успев поужинать, в натопленном доме у печи и спала сутки. Её покалеченное, почти неживое тело всё время вздрагивало во сне, и Устинья не будила её, а только думала: «На что дурак позарился?» Рухлядь алтайки она сожгла в печи, а Екатерина перешила для неё теплое старое, но чистое платье. Ела алтайка много, часто… Каши с молоком и всё пыталась целовать бывшей свекрови руки.

Сама Устинья только костенела в движении. Высокая, сухопарая, со сноровистыми руками, крепко державшими горшки и ухваты, подойники и соски коров, голову несла высоко. Частенько Утя слала посылки Евдокии. Вязаные Катею носочки и шапочки для внучки. Шаль теплую с козьим пухом для Дуни… Сало слала.

Дуня работала на заводе, где подвязалась в строительном цехе. Работала чернорабочей. Бетон носила ведрами, убирала металлическую стружку. Загружала бортовые машины тесом и чем ни попадя. Как все бабы в её окружении. И когда она входила в каменное здание детского сада, видела сытого и спокойного своего ребенка, то забывала про усталость. С дочкою она шла по болоту, вставала на то место, где они расставались с Василием и говорила дочери:

– Здесь мы встретим папу.

– Папа, – повторяла девочка.

– Папа! – радовалась Евдокия.

В начале лета она собирала кружку незабудок и ставила её на стол, на скатерть, которую вышила для неё Екатерина. Хатка её была в самый раз для двоих, быстро согревалась, казалась ей уютной. А главное, это был её домик. Своя крыша под головою, где рос её ребенок и где она ждала своего мужа. Любашка наливалась розовым тельцем, росла сметливой и резвою болтушкой…

«Только бы сохранить, – благодарно думала Евдокия. – До отца… Только бы он вернулся…»

Рано утром она допрежь всего вставала на молитву… Просьба её была одна – возвращение мужа. Как у всех баб России…

Уже четвертые сутки на море бушевал шторм. Тяжелые грязные валы волн рушились на таманский берег. Командиры нервничали: канителится! Нам не резон задержка! Наконец через пару дней назначили погрузку десанта.

– Чего загрустил, Васька? – подтрунивал Василия друг. – Переплывем… Здесь всего-то двадцать километров. Рукой подать! Прощай, Тамань!

С небес моросил колючий дождь.

Прибыл катер. Его швыряло по волнам бушующего моря. Потом подошли другие корабли. Но шторм путал все планы… В море вышли под утро. Василий сидел рядом с Таганком под плащ-палаткой. Ветер бил в лица. Прожектора полосовали черную тьму. Шли через минные поля.

– Ну, друг, прощай! – крикнул в ухо Василию Таганок.

Вода ревела и рушилась на палубу. В небе пылали сотни осветительных вражеских ракет. Завыл артобстрел. Грохотали взрывы. Загорелись вокруг катера, в которых попали снаряды. Палуба пошла из-под ног…

На берег выбрались промокшие до нитки и были встречены фашистской пулеметной очередью… Но берег был крымский. Добрались до Крыма. «Дуня вынесла», – подумал Василий.

Когда рассвело, десантники воочию узрели свой плацдарм километра в три протяженностью, с поселком, замершим, словно в обмороке… Два озера по бокам его, болото и высоты, оккупированные врагом. На улице поселка торчали вражеские пушки, везде были воронки от взрывов, обрывки проволочных заграждений. Бои шли нешуточные… С утра бился первый десант. Таганок выплясывал чечетку:

– Землица! – восклицал он. – Теперь мне сам черт не страшен!

Он боялся воды. Её и Василий побаивался.

– Ну, полезли к черту в глотку! – Таганок деловито потер руки.

Глотка у черта оказалась глубинной и необъятной.

Бои начались с утра. Фашист крепко окопался на побережье. У них было яркое освещение, и подорванные горевшие корабли хорошо осветили воду. Подходивший новый десант был весь как на ладони. Путь его преграждали огневые точки, рвались снаряды. Народ погибал валом… Кое-как прорывалось подкрепление. Фашисту Крым был нужен позарез. Он рвался уничтожить единственный краешек земли, занятый русским войском.

Тем не менее на плацдарме устанавливался порядок. Фронт ширился, подразделения вытягивались в цепь. Василий ползал под сплошным огнём, брал языки и добывал снаряжение и оружие. Таганок и минировал, и ходил в атаки. Бои шли непрерывно. Фашист зверел. Плацдарм был весь в огне… Враг блокировал десант с суши, моря и воздуха. Подошли к концу боеприпасы и продовольствие…

– Эх, – переживал Таганок в короткие минуты затишья. – Ну, ни одной медсестрички…

Василий молчал. Было голодно, и промерзали до костей. В атаках было легче. Однажды ночью в окопах услышали незнакомый доселе гул самолетов, едва-едва слышимый… Бойцы вскочили. Шли маленькие самолетики на небольшой скорости, летели низко. Потом с неба полетели мешки, грузы…

– «Ночные ведьмы», – коротко констатировал Таганок. – Красавицы наши!.. Спасли…

Ночью, запивая сухари с тушенкой кипятком, Таганок с досадой сказал:

– Надо бы на летчицах жениться… Да как их достать…

– Война кончится, достанешь, – успокоил его Василий.

– Улетят они, – вздохнул Таганок, – а мы туточки, пожалуй, останемся… Заляжем навеки…

Перед утром после многих рейсов летчиц Таганок с Василием ползали по побережью, собирая сброшенные, отлетевшие в бок, мешки…

О Дуне в эти часы и месяцы он почти не вспоминал. Она как бы незримо всегда была рядом. Однажды ночные ведьмы сбросили вместе с продуктами мешок с почтой. В этом мешке нашлось письмецо и от Дуни… Она старательно описала свою жизнь: и Любашку, и завод, и тоску свою по нему. Через день Василий обратился к другу:

– Письмо писать надо.

– Напишу… Как побьем немца в Крыму, сразу напишу. Не бойся, я всей твоей деревне приветы напишу! А счас сам пиши! Через Господь Бога… На небушко глянь и пиши: «Здравствуй, Дуня!»

– Балабол!

Ночью, по-пластунски ползая по побережью, Василий наткнулся на два мешка. В одном наощупь чувствовались медикаменты. Операционный взвод в очередной раз сменил месторасположение неподалеку, и, чтобы не волочь оба мешка до своих блиндажей, Василий решил протащить мешок с медикаментами до медсанбата… Он находился в развалинах старого дома, и его уже не обстреливали.

Молодая, серая от бессонницы врачиха, так вцепилась в мешок с медикаментами, будто у нее собираются его похитить. Раненые лежали в подвале дома, вокруг которого была перепаханная снарядами и бомбами земля. Немыслимые испытания постигли их. Голодные, холодные, с необмытыми даже водой ранами, они испытывали жестокие страдания. Их было более трехсот человек… Подвал встретил Василия запахом крови и стонами. Не думая, Василий отдал и второй мешок с продуктами сестре и полез назад на побережье…

Он понимал, что облазил все кочки и метры, замирая при свете прожекторов. Но в этих мешках были жизнь и здоровье десанта. А в эту ночь «ведьмы» сбросили в основном боеприпасы… Кормить солдат было нечем… «А вдруг, – подумал Василий. – Чем черт не шутит!» Он пополз к кустам: вдруг там затерялся какой кулек? Уже подползая к кустам, он услышал чей-то писк ли, плач. Тонкий, протяжный… «Крысы, что ль? – подумал он с сомнением. Он часто видел, как крысы жрали мертвые тела. – Нет, не похоже… Примнилось!»

В этот момент слепящие пятна прожектора с той стороны пролива прошлись по кустам. Василий привычно возлег, изображая труп, но, приподняв голову, увидел копошащееся у кустов существо, из которого исходили эти тонкие, жалобные звуки. Их нащупали прожектора и заухали взрывы. Наметанным ухом он мгновенно высчитал, что снаряд летит на них, и плашмя закрыл жалкое существо. Снаряд взорвался рядом. Дробные комья промерзлой земли остро и больно ударили под лопатку. Грудью он почуял, как затихло под ним, – видимо, ребенок. С трудом отвалился и ещё долго лежал, превозмогая боль в спине… Существо наклонилось над ним, и он почуял косички на своем лице и капли слез.

– Я жив, – сказал он и погладил девочку по голове.

Он слышал, как она оторвала пуговицу на его бушлате и отползла. Василий пополз в другую сторону и наткнулся на отлетевший сброшенный мешок. Это были продукты. Быстро размотав узел, он нащупал банку тушенки и сахар. Достал два куска и, догнав ребенка, дёрнул её за косичку и вручил в костлявые горячие ладошки продукты. Девочка пискнула и в темноте поцеловала ему руку… Едва дотащился с мешком под утро до своих окоп.

– Я уж думал… – Таганок запнулся.

– Живой, как видишь… В медсанбат заглянул, инструмент им передал.

– Да ты что! Ну и… как там сестрички?!

– И не надоело табе… Уймися!

– Да как это может надоесть? Женщина! Спятил ты, что ль? Это же жизнь. Женщина!

Василий глянул на друга. Бой роднит! Проверенный в огне товарищ ближе матери становится… Он и есть жизнь… «Спаслась ли девчушка?» – подумал он.

Весь ноябрь плацдарм находился в осаде. Били со всех сторон: и с моря, и с воздуха… Спасали женщины-пилоты. Они и пролив, пролетая, освещали, чтобы можно было попасть во вражеские крейсеры, из которых велась бомбардировка десанта. Но продуктов и лекарств становилось все меньше. Здоровье солдат было подорвано, как и их силы. Катера с помощью вражина не подпускал к берегу Крыма. Прорывались с боем и огромными потерями. Берег был изрыт, как лицо оспою… Слушая с утра канонаду, Таганок удовлетворенно хмыкнул:

– Ишь как бесится подлюга! Чайки вон кружатся.

– Ну и что?! – От голода Василий становился раздражительным.

– Ничего… Мина там! Ну, я пополз! Фарт пойдет – языка возьму.

Таганок уполз к татарам и не вернулся. «Чую, что жив», – думал Василий. Он на другой день в разведку напросился сам. Он полз в татарское поселение, которое находилось под немцами. Днем обозримое пространство истерзанной земли было пустынно и слепило играющим, ярким солнцем. Ни единой живой души. Всё зарывалось в землю. Чем глубже зароешься, тем вернее спасешь своё изможденное голодом, грязью и вшами промерзшее тело.

Василий пополз через рытвины и траншеи по растаявшим канавкам, по кустам… Полз, во все глаза глядя по сторонам. Заметил, как блесканула сталь над бруствером у противника. Увидал лопаты… «Новые окопы роют, – догадался Василий. – Поближе к нам подбираются. Эх, лопаты хороши! Как машины, – позавидовал он. – Нам бы такие!» Перед селом он долго лежал под кустом черемухи, наблюдая.

Раза два выходила девчушка с косичками в расшитой тюбетейке. Быстро пробегала по двору. Косички прыгали у нее по спине. Бегая, девочка все озиралась вокруг, словно чуяла, что кто-то следит за нею. Один раз из ближней сакли вышел высокий грузноватый татарин. Он что-то кричал на девочку и даже замахнулся на нее кулаком. Василий едва сдержал в себе желание убить татарина. Потом она что-то принесла татарину, и тот скрылся в сакле…

Девочка настороженно огляделась вокруг и подошла к обмазанному глиною сараю. Халат на девочке и полосатые шаровары были грязные, с обвисшими комьями глины. Тюбетейка, стертая до дыр. Она была явно не любимица этого двора.

Подбежав к сараю, девочка ещё раз оглянулась и стала двигать тяжелый засов на двери… Засов сидел крепко, высоко. Ребенок едва дотягивался до него, а сдвинуть засов силенок не хватало. В это время дверь сакли широко распахнулась и из неё во двор вышли два немца с автоматами наготове и старый татарин в ватном халате и тюбетейке на белой голове. Он что-то втолковывал немцам, показывая посохом на сарай, и все они решительно подались к сараю. Но тут неподалеку грянул взрыв, и застрочила пулеметная очередь, и вся троица быстро исчезла в дыму взрывов.

Девочка с натугой приперла камень, установила его у дверей, но силенок всё одно не хватало. И Василия словно подбросило. Он вскочил, кинулся к сараю, во мгновение отодвинул засов. Из сарая вышел живой Таганок, закрыв от солнца рукою глаза, зевнул. Друзья обнялись, а девочка вдруг быстро зашарила грязными ручонками по бушлату Василия.

– Сальдат! Сольдат, – потом радостно воскликнула она и, захлопав ладошками, юлою завертелась вокруг. – Ты! – закричала она. – Сольдат…

Василий молча пожал плечами на безмолвный вопрос Таганка.

Девочка ликующе показала ему пуговицу и приставила её на своё бывшее место на бушлате.

«Она!» – наконец догадался Василий. Тот шевелящийся бугорок, который он укрыл собою в кустах. Василий нагнулся и поцеловал девочку в лобик, а она сорвала монетку из глубин одной из своих косичек и отдала ему.

– Амина! – кто-то кричал у сакли и ругался, судя по тону…

Оглянувшись, из глубины кустов Василий увидел, как девочка стоит подле высокого татарина, и подошедший старик ударил её по лицу.

– Ругаются! – хмыкнул Таганок.

– Откуда ты знаешь?

– Да я по-ихнему кумекаю! Как бы они её не пристрелили!

– Давай пальнём! – рванулся Василий.

– Нельзя. Не уйдем! И девчонку погубим… В сакле много немцев! Слушай, а бабы у них так себе. Наши лучше…

– Кто про что, а вшивый – про баню! Ты когда-нибудь про другое думаешь?

– Не-а! А чё, хоть подумать. Наша сестричка идет, у неё под халатом все шевелится! А эти как замороженные! Но глазастые… Ты знаешь, глазастые!

– Ты бы лучше письмо моим написал!

– Да я твоим на всю войну написал. Они у тебя одинаковые все: приветы, поклоны… Служу, воюю, бьем врага! Стопка целая в ногах на топчане… Вот почту прилетят забирать, отдам!

– Врать-то ты здоров!

– Пустое! Языка не взяли!

– Меньше надо про баб думать!

– Слушай, там татарочка одна есть. Жена старика – четвертая! Как куколка… Жена старика! А я такой красавец… Молодой… А она мне кусок лепешки бросила и глаз не подняла!

Ночью Василий с Таганком поползли за языком…

Евдокия привыкала к болотам. Бегая по проторенным тропкам на завод и в поселок, она научилась слышать их. Слышать живой глубинный мир болот и привыкать к его языку, цветам и запахам… Она смирялась с ним. Особенно летом, перед дождем, когда усиливались запахи трав, молодой листвы, ярче цвели незабудки, которые Дуня ставила на стол в алюминиевой кружке. Особенно перед дождем пели лягушки… Они пели, горячо проливаясь, как июльские дожди…

Перед самой Троицей Любаша приболела, оставить её было не на кого. Два дня за дочкой присматривала Шурочка. К тому времени подружка Евдокии неожиданно овдовела. Ее татарина подрезали ночью на краю болот у Ангары, когда они с дружком делили добычу, ограбив склады Сахарсбыта… Шурочка не сильно печалилась. Пожив с мужем два года, Шурочка на его немноголюдных похоронах сказала Евдокии:

– Слава богу! А то я бы сама его ночью топором рубанула.

Её замужняя жизнь была несладкой. Татарин пил, не глядя на то, что он мусульманин и им как бы не положено, бил Шурочку нещадно, гоняя по поселку топором, заставлял продавать краденое…

Шурочка обожала Любашку. Детей в коротком и несчастном браке у нее не случилось, и она, тоскуя по ним, приглядывала за дочкой Евдокии с удовольствием… Работала она сторожем на ближних складах Сахарсбыта. Любашку брала с собою:

– Бог дочку дал, – говорила.

– Даст тебе Господь дочку! – заговаривала её Дуняшка, забирая девочку. – Свою. Настоящую…

Увела она Любашку на светлом майском закате, когда особенно щедро бродят глубины болот, отдавая неведомые звуки и запахи. Молодой шерсткой покрывается коч и бежит навстречу, как стадо зеленых барашков. На своей исхоженной тропке Евдокия отдыхала. Дома её ожидали дела. Ужин и завтрак для ребенка. Вскопать надо было грядки две и принести пару ящиков чернозёма из лесу. Она ещё на той неделе надыбала его под березою.

На середине тропы издали ещё Евдокия заметила странный бугорок у кочек… «Камень, что ли, привезли какой», – подумала она. Но бугорок зашевелился. Подойдя ближе, она узнала Домну.

– Где-то шляются, шляются, – заворчала Домна, подымаясь.

– Домна. Тетушка! Я на работе была!

Дома Домна сразу легла.

– Ноги гудом гудять, – сообщила она.

Пока Евдокия готовила ужин, Домна рассказывала о Чуманке. Подробно, начиная с краю у реки. Кто помер, кто живет, кто доживает…

– За рекой построили коровник… Прям на том месте, где твой Васька самарского жиганенка побил…

– А Устинья-то как?!

– Как-как! Денег тебе прислала!

– Боже ты мой! Откуда ж у нее деньги? Она ж не колхозница!

– А у колхозников какие деньги?! Единоличничает. Скот держит. Продает… Да и припрятала, поди…

– А Надька их?!

– Надька-то… Та исстрепалась совсем. С большим жиганом связалась. Пацанов двоих родила… А он из тюрем на вылазит… Ты погоди, я чуток передохну и все тебе распотрошу. Весь узел… Там сало для тебя. С Алтаю перла…

– Вот спасибочка… Да ты что ж, пехом шла?

– Дак я ить не зараз. Я с остановками. У невестки два дня жила. Не понравилось, но передых был. У старорежимных по неделе жила. К одним зайду. Она сразу грамотку к своим пишут. Неделю жду. Потом другим старого обряду пру… Несу грамотку. Ещё недельку жду. – Она усмехнулась. – Скажу, что встречали ласково… Старые-то. Кормили-поили… Хорошо живут. Ни в чем не отказывают. А за стол с тобой ни вжись не садят… Сроду не сядут… Брезгуют нами, вот что… Они, мол, настоящие, а мы – мякина!

– Гордые?!

– Не приведи господь…

С Домною жизнь стала легче. Летом Дуню ждал готовый ужин, и Любашка бежала навстречу по тропке с распахнутыми ручонками, зимой – натопленная печь. Домну, правда, с Шурочкой мир не брал. Обе ревновали друг друга к Любашке.

– Пустельга! – выговаривала Домна о Шурочке. – Это же надо – с татарином связаться! Они ещё нам покажут – татарва эта! Что-то он ей и ребеночка не заделал!..

– Он заставил её аборт сделать!

– Тьфу! Страм какой! Грех ить! Душу ангельскую загубила.

– А ты не суди!

– А я не сужу! Тьфу, страм какой!

Шурочка долго не скучала в одиночестве. Сразу после гибели татарина за нею стал ухаживать вдовец, вернувшийся с войны по ранению. В боях под Сталинградом он потерял руку, вернулся в пустой дом, жена померла… А Шурочка была веселая, упругая, кучерявая…

Жили они с Шурочкой ладненько, сытно. Яков Ильич работал поначалу счетоводом, щелкал косточками на счётах, потом кассиром, дорос до бухгалтера. Благо, что единственная оставшаяся рука была безотказной. Деньги он отдавал жене все до копейки, не пил… Все бы хорошо, но Господь им деток не давал. И потому тяга Шурочки к дочери подруги не ослабевала.

Как-то, уже на закате, Шурочка прилетела, как на крыльях.

– Церковь открывают!

– Где? Когда?

– Нашу! На вокзале… Михайло-Архангельскую.

– Разрешили?!

– Сталин велел! В общем, в воскресенье служба, а в субботу батюшка просит помыть храм и повесить иконы.

Евдокия неделю работала за свою сменщицу и в субботу они с Шурочкой бодро шли по узкоколейке, на которой возил крошечный паровозик зерно на большую дорогу на вокзал к старинному храму в начале заброшенных бараков бывшего скита. Уже переходя рельсы вокзала, Евдокия заметила на куполе храма рабочих, прибивающих большой деревянный крест к куполу и волнение охватило женщину. От радости она почувствовала прилив сил и желание сразу прикоснуться к стенам храма.

В притворе уже руководил батюшка, женщины ручейками текли к нему под благословение, и он отсылал их в нужные места для работы. У ворот алтаря благоговейно стояла с ведром и тряпкой Мирониха. Суровая, большая, крепкая баба… Ещё не старуха. Она раздавала женщинам тряпки и вёдра. Кусок драгоценного мыла раскрошили по вёдрам, бережно, как просфору. Её лицо было так строго-торжественно, будто она подавала не тряпку, а икону.

Евдокия мыла окно у клироса. Сквозь промытое стекло виднелось болото, часть речки Сарафановки и лучезарный клочок живого неба. Женщина мыла, читая про себя молитву, и ей казалось, что высокий клочок неба слышит и внимает ей, и тогда она страстно стала просить Бога о спасении Василия. Когда она обернулась и глянула внутрь церкви, то узрела такие же напряженно молящиеся лица женщин. «Все, кто сегодня моет церковь, – подумала она, – все вымолят своих близких…»

К вечеру храм был вымыт, натоплен, и отец Иоанн отслужил благодарственный молебен.

– Когда ещё выходные дадут? – вздохнула Евдокия на обратном пути. – На службе бы побывать.

– Дадут! – убедила Шурочка. – Скоро война кончится – и выходные нам дадут…

Дуняха уходила из дому в начале седьмого. Уходила спокойная за ребенка, оставляя дочь на попечение тётушки. По болоту, сырому и туманному, они шли вдвоем с соседкой Ритой, инструментальщицей из пятого цеха, а потом сливались в поселковый ручеёк и наконец вливались в широкую, на всю дорогу, реку, спокойно плывущую к воротам завода. Река была монолитно темная от телогреек и темных платков.

День предстоял тяжелый. Евдокия носила на этажи ведра с цементом. Старалась из последних силенок. На что ей весовщица как-то заметила:

– Ты что, вдова?

– С чего это? Мужа жду с войны!

– А чего свою мотаню не бережешь?! Дождешься, покель она не вывалится. Мужик, он хоть раззолотой, а бабу любит здоровую! Особливо это место. – Она, не стыдясь, назвала бабье по-народному. – Носи по полведерка! Начальство тебе здоровье не вернет…

Евдокия и сама чувствовала, что изнемогает. Внизу живота всё тянуло… Пожаловалась Рите.

– Ой! Вот вовремя-то сказала! – воскликнула Рита, живая, маленькая рязаночка. Их раскулачили тоже на Алтае, только за Барнаулом, и они сразу нашли общий язык. – У нас Галю-хохлушу уволили на днях за опоздание.

– За сколь минут?

– За десять!

– И уволили?

– С треском! Хорошо, хоть под суд не отдали. Место-то освободилось! Вот что!

– Да кто же меня возьмёт? – вздохнула Дуняша. – Ваш цех… Ого-го.

– Возьмут, – хмыкнула рязаночка и подмигнула подруге.

И впрямь, какими-то немысленными путями Рита добилась перевода Евдокии в свой цех, в инструменталку, и работать стало легко. Евдокия выдавала инструмент, чистила, смазывала, забирала назад. И почти не уставала. По субботам девчата из её цеха после работы ещё в город на танцы бегали, а Евдокия шла в церковь на повечерие. С работы её встречали Домна с дочуркой и по знакомой тропке вертались в свою хатку. Однажды Любаша вдруг на тропинке вскрикнула и заплакала.

– Чего ешо! – недовольно нагнулась к ней Домна.

– Ножка…

Любушка шла по тропке босая. Из пяточки вынули шип…

– Чёй-то, – недоумённо повертела на свет шип Домна.

Евдокия пошарила тропку. Чуть вбоку нащупала заросший травкой твердый, колкий кругляшок.

– Татарник! – с досадой сообщила Евдокия. – Ещё вчера его не было. Утром народился.

– Теперя его не выживешь! – Домна гладила пяточку девочки… – Видала я эти татарники на болотах у старопрежних-то… Дрянная примета. Татарва, она не отвяжется.

– У нас их нет, татар!

– Куды девались?! Шурка-то!

– Ну, Шурка теперь не в обиде!

Жизнь Александры и впрямь мало-помалу устраивалась Её смиренный супруг щёлкал одной рукой на счётах, а сама Шурочка перевелась со складов и приняла маленький магазинчик на кирзаводе, рядом с деревянным клубом. Продавщицей Шурочка оказалась оборотистой, обвешивала незаметно, по малу, и приторговывала ещё всем, что ни попадя, кроме магазина. Жизнь с мужем оказалась у неё хорошей, но пресной, и потому Шурочка имела ухажеров, заводила романы на стороне и красила губы.

– Это меня татарин развратил, – убежденно говорила она. – Гори он на том свете… Жарься, сволочь, на сковородке!

– Прости ты его! Легче тебе будет…

– Разбежалась! Пусть мучается!

Татарник рос медленно, но был крепкий, жгучий. К осени он перерос траву и налился соком. Дуня часто поздними вечерами вставала подле него и смотрела вперед на тропу, которая вела к дороге в людской живой муравейник, молодой, бурлящий, как брага, непрерывно обновляющийся. А за её спиной белено светилась под луною приземистая Раскулачиха, притулившаяся к болотному озерку под странным названием Баба, тихая, как отживающая старуха… И над всем этим равнодушно блистало рясное предосеннее небо со своим никому не ведомым миром, столь же живое и горячее, которое, как говаривает Домна, всё в душе человека. И весь человек, и род людской в нем. И стоя под высоким переливом небосвода она просила Господа только об одном: «Только бы Василий вернулся! Хоть какой! Только бы вернулся!»

Ноябрь был огненным. Автоматные очереди, артиллерийские фейерверки, трассирующие снаряды… Всё это пекло гудело над ухом денно и нощно. Фашист зверел. Ему был нужен Крым… Словно почуяв общее состояние людей, море штормило каждый день, что сильно подрывало оборону. Ночами по тяжелым валам волны беспрестанно шарили прожекторы противников… Десант прочно сидел в осаде, блокированный с суши, моря и воздуха. Подходили к концу боеприпасы, продовольствие. Не было теплой одежды, а ночи становились всё холоднее…

Но ни Василий, ни Таганок особо не мерзли. Когда громила атака крошечный пятачок крымского села, земля плыла и качалась под ногами, бывало, когда Василий не понимал, где он есть, что делать дальше, но какая-то неведомая сила двигала им, словно держала его с обоих боков, направляя точно в цель.

Он прошел и Сталинград, и Курск, но сейчас ему казалось, что жарче боёв у него не было.

«Молись, Дуня!» – мысленно посылал он огневую просьбу любимой перед каждым заданием.

Пока чаще рядового красноармейца Василия Савинова никто не притаскивал мешков с продуктами и всеми припасами на пятачок десанта, и поэтому он настороженно слушал небесную тьму. Маленькие самолетики шли низко, с выключенными моторами. По глухому шуршанию падающих кулей Василий уже отличал, в какую сторону они отлетают, и сразу полз к бушующему морю, которое как бы остро отвечало на поведение людей. Металось так беспрерывно, как и они…

– Грамотешки бы тебе, – как-то вздохнул политрук, обращаясь к Василию. – Я б тебе Героя дал. А так. Ну какой ты Герой, двух слов связать не можешь.

– А вы Таганку дайте! Он вам намолотит языком!

– Таганку неможно! Он несурьезный товарищ! Вот где он опять?! Ты у колодца бываешь?

– Так точно. Ползаем за водою.

– Вода есть?

– Много! И огня много!

– Ничего не поделаешь! Без воды никак. Ползи, подежурь у колодца. Там вчера Горбунова убило…

– Есть, товарищ майор!

Колодцев вокруг селения было два. В самом селении, скорее всего, были и во дворах, но татары предали русских и сдавали их немцам. Из саклей часто выходили фашисты с автоматами. Таганок, который всё схватывал на лету, уже чуть кумекал по-татарски и, подежурив у колодца, сообщил Василию, что третья сакля от краю вся в фашистах. Таганок видел, как они приходят ночью ко двору. Их впускает Мехмет. Он часто выходил на улицу со двора и, толкая, посылал куда-то девочку.

– Это Амина, – шептал Таганок, – она им неродная… Чем-то вроде двоюродной сестры… А вообще она тут затычка в бочках… Продать её собираются.

– Кому?!

– А им всё равно… За банку тушенки на ночь отдадут!

– Я его, наверное, это… подстрелю!

– Счас нельзя. Уйдут в другую саклю… их потом не выковоришь… Счас они, как на ладони… А то ешо и обойдут… Чё делать… Законы их такие…

– Тебе почём знать?

– Знаю… Видал я их. Они все предатели!.. Сколь наших перерезали. Я сам видел белого коня… Для Гитлера пестовали… Хотел стрельнуть, да животину пожалел… Она не виноватая… Вон твоя девчонка… Жаль её тоже…

– У меня дочка дома!

– А как же! Целую её в каждом письме! Полундра! Наши ползут… Гранату приготовь. Заметят, сразу замолотят!

Приползли за водою братишки из 301-го полка.

– Чего там у вас? – спросил Таганок.

– Роем, – ответил солдатик. – День и ночь… Ино не спасемся. Свекор рыщет, проверяет. «Глубже!» – кричит. Только лопаты сверкают. Земля нас породила, она и укроет…

Тут же шибануло сбоку. Земля вздрогнула. На месте разрыва долго держался дым. Пока он не развеялся, солдатики успели набрать флягу и покатили её по рытвинам. Свёкром прозвали ворчливого командира дивизии. Он не переносил мелких траншей.

– Глянь-ка, чё творят! – Василий указал Таганку направо. – Там мелькали, поблескивая, лопаты, и появился желтый дымок от пыли…

– Подкапываются, сволочи! – определил Таганок.

– Пустим огоньку, – Василий ощупал гранату.

– Не достанет… Вишь, они дымовую завесу пустили. Чё-то задумали! Доложить бы надо! Я мигом вертаюсь, а ты тут в оба смотри…

Василий смотрел в оба… Раза два Мехмет посылал куда-то девочку, резко выговаривая ей что-то и называл её Аминою. Девочка теребила косички и головы не поднимала. Василий с трудом сдерживал в себе желание выстрелить в Мехмета, но он понимал, что выстрел вызовет шквал огня, а ещё не все взяли воду. Главное, не было ещё санитаров из медсанбата. Вода для раненых – это святое…

Таганок вернулся не один – с разведкою полка. Они долго присматривались и поползли обратно. Ползли они по добротно замаскированному ходу. День клонился к вечеру. Море успокаивалось. Даже атаки становились пореже… У колодца начиналась самая жизнь. Десант полз и пробирался за водою. Таганок забрякал кружкою в своем вещевом мешке. Он хотел пить… Чуть приподнялся, и в это время раздался выстрел. Пуля просвистела над головой Василия и вошла в Таганка. Друг Василия пошатнулся, отнял от груди руку. Она была в крови…

– Эх, сладка водица! – хрипло сказал он и рухнул.

Василий обернулся на поселок. Стрелял Мехмет. Стоял, держа впереди Амину, как прикрытие…

– Ах ты, сволочь! – зарычал Василий, но не выстрелил.

Мехмет злорадно ухмыльнулся и исчез в полутьме… Таганок был мёртв…

Вскоре закончилась сорокадневная осада десанта… А в апреле Крым очистили от фашистов.

Весна затягивалась. Просыпалась лениво, словно потягивалась, раздумывая, не подремать ли ей ещё с недельку. С утра небо копнилось мелкой серой кочкою, сыпал снежок, будничный, серенький и безутешный. Пасха не зарумянилась. Белая мошкара лениво таяла, не долетая до земли. И всё казалось безнадежно унылым. Но по обедни выкатился желтоватый колобок солнышка, заиграл, как котенок, и заискрились в кочкаре лужицы. Ровно бисером подёрнулись. В Великую субботу Домна красила луковой шелухой яйца. Темный от ржаной муки кулич отдыхал в подушках. Любашка юлою крутилась вокруг постели и лезла к куличу.

– Ну-ка! – ворчала Домна. – Молотово отродье! Куды полезла? Придет время, своё получишь. Уж тебя-то не обойдут… Не обсевок… Ну, ты глянь – чистая бабка Утя. Руки те загребущи! Вынь ей и подай!

– Какая она Молотова? Она на тятеньку похожа, – сказала Евдокия.

– Ну, куды с добром! На тятеньку! Вся в бабку Утю… Тятенька сроду «дай» не сказал!

– Ну, чё ты всё, всё ворчишь и ворчишь. Праздник у ворот!

– Дак с вами греха не оберешься.

Домна, ворча, вышла во двор, встала у калитки. Попробовала на язык сырой весенний воздух. Как перелетную птицу, тянуло её в путь… Посошок бы в руку да перебирать землицу ногами. Счас на Алтае уже сеют. Семян бы посеять на могилке отца Никодима. Там у Домны и ромашка припасена, и всякий цветок пахучий…

Однако в самых глубинах души Домна начинала осознавать, что дело не в могилке брата и не в цветочках… Найдется кому там, в Чуманке, обиходить родимый бугорок. Та же Утя сроду не бросит могилку священника… А дело-то в том, что Домна заболевает неведомой тягой к скитаниям, к ветрам в поле, к перемене лиц и селений.

– Шатушшая моя душа! – пеняла она себе, пытаясь заглушить эту тягу в себе.

– Ты мне помоги хоть целик вскопать под картошку, – просила Дуня. – А с мелочью я сама управлюсь.

– Да где же её вскопаешь!.. По снегу, что ль… Вон, метет что… Сибирь проклятущща… Чего вы сюда приперлися?! На болотах только черти живут! Лешии, что ль, вы?! Уселися на кочках.

– А тебя черти несут по свету… Вернешься ведь к зиме. Есть то чё будем?

– К зиме дай бог мне до Алтаю добраться! Не молоденькая, чай.

– Ну и сиди у печи… Раз не молоденькая…

Евдокия тревожилась – от Василия писем не было, почтарка почти и не заходила на Раскулачиху. На вопросительный взгляд Дуни как-то заметила:

– Радуйся, что похоронка не пришла. Сколь баб обездолено! Воем воют!

«Тьфу на тебя! – подумала Домна. – Нашего Ваську сроду ничто не возьмет… Вот куды не попадя забуровится… Ежлив… Это он может».

Как отыграла Пасха, как-то сразу потеплело, обрадовалось всё. Вылезли оранжевые желтки одуванчика на изумрудном от молодой травки болоте. Водица промеж кочек синела недолго, ушла со снегом, полезли жарки с лютиком. Появились трясогузки… И летели-летели с юга гусиные стаи. На болотцах уже выводили выводок кряквы… И каждая пядь зашевелилась жизнью на болотах, залопотала на своем, ей лишь ведомом, языке, потекла своим исконным порядком.

Домна всё ворчала, не смиряясь с болотным лешачим бытом, но потом взяла в руки лопату и поперла на деляну, которую она отмерила давно у высокой молодой рябины за огородчиком. Лопата шла упористо. Болотный грунт не поддавался. И Домна тяжело налегала на лопату всем своим грузным телом.

Вечером после работы Евдокия изумилась:

– Ну, ты даешь, кока. Как много подняла!

Умаявшаяся Домна легла до звезд и захрапела сразу, а Дуняша, уложив дочь, копала при звездах… Утром едва поднялась. Ноги натруженно ныли. На пятках виднелись кровоподтеки.

– Чего полезла, – ворчала Домна. – Сама, поди, управляюсь.

К середине мая женщины посадили на деляне добытый у заводских баб картофель, деля его по глазкам на две, а то и на три частички… Евдокия долго стояла на посаженной деляне, наглядеться не могла. «Земля, – думала она, – моя. Мои пятки об её билися». Сроду она не имела своего клочка. Там, на Алтае, земля была епархиальная, и все постройки на ней принадлежали церкви. А этот клочок был её…

Домна ушла в конце мая. Памятуя Евангилиев завет, она положила в котомку лишь два сухарика и отваренный буряк, а сменной юбки не взяла. Пошла как есть, в суровой своей ряднушке да перелатанной стежонке. Посошок выбрала крепкий, чуток подгладила тесачком…

Заря ещё не занималась, и последние звезды слабо ершились на мутноватом небе, когда она подошла к лежанке, где досыпали её любимцы. Евдокия подоткнула под себя дочь, закрыв её рукою и досыпала сладко… Домна перекрестила обеих, помолилась о них и тихонько вышла.

За оградою пахнуло свежестью, сильным запахом травы и шумом лесочка… Там, за лесом, бушевала Ангара, суровая, стремительная, неуемная. Не подойди к ней… Домне река была не по зубам. Бешенство её для молодых, а Домна любила смиренные, тихие речки. К ним она и шла, решив идти через поселения старопрежних. Там и накормют, и приоденут, а потом уж куда её завидущие до дорог глазаньки глянут…

Картошка взошла быстро, ровно, ненаглядно. Пока Шурочка возилась с Любашкой, Евдокия до поздней зари полола и сразу подокучивала делянку.

На Ильин день, как полагается, Евдокия подкопала свой картофель. Пробовать новину пришла Шурочка.

– Слыхала про татар? – спросила она, посыпая молодую картошку укропом.

– Про каких татар?

– Ну, ты, Дунька, блаженная! Ты чё, не слышала, как они орут у складов?

– Да ничего не слышала! Мне бы управиться да поспать чуток! Каки татары-то? Откуда?

– С Крыму! Родню мою привезли! Они там русских всех повырезали. Фашистам все попродавали… Теперь их сюда привезли, нас добивать!

– Шурка! Ты доболтаешься когда-нибудь! Посадят за язык-то!

– А чего! Неправда, что ль?! Они предатели, убивцы, их рядом с нами и поселили… Сравняли, значит… Они нам ещё покажут! Попомни мое слово! Любку береги! Продадут!

Евдокия исподволь начала доглядывать за пришлыми. Шумные, пестрые, чем-то схожие с цыганами, только в тюбетейках, они с утра до вечера суетились, чего-то тащили и кричали на своем гортанном языке. Раза два мимо двора пробега девушка-подросток. Она бегала, видимо, в магазинчик на «Кирзухе». Один раз приветливо махнула ей рукою. Иной раз Евдокия с любопытством смотрела вдаль через болото на яркое, чуждое здесь племя, копошащееся, как муравьи на болотах. Из своих наблюдений она поняла, что это единая семья, главенствует которой крикливая толстая старуха, обвешанная шалями, как новогодняя елка. Часто по утрам и вечерам появляются здоровый молодой мужик с густой черной бородою и ещё один, помоложе, ровесник девушки. Все они шпыняют девчонку, и она всё куда-то бежит.

Обустроились татары быстро. К сентябрю девочка уже обмазывала саклю глиною… Шурочка уже знала о сосланных всё.

– Голова там – баба Гуля. Мехмет, хоть и выпендривается, а поперёк её никуда! У них так положено! Он только Аминой помыкает!

– Амина – это девочка с косичками?

– Она! Забили её совсем! Раба ихняя. Все на ней.

– То-то она худенькая такая! Забили её, что ль…

– А ты как думаешь! Она им неродная.

– Их за что сослали?

– За что, за что… Предатели! За Гитлера шли… Наших били исподтишка…

– Вот гады!

– Татарва, чего ты хочешь! Он тебя за копейку прирежет! Ты по огороду-то сильно не мелькай. Мехмет про тебя уже спрашивал… – Шурочка хитренько усмехнулась. – Лютый, сволочь! Как привяжется, не дай бог!

– Ага, привязался! Разбежалася! Пусть только сунется…

Этот здоровый, грубо стёсанный татарин раза два проходил мимо двора Евдокии, оглядывая двор, смотрел на окна. Исподволь Евдокия видела, что мужчина черный весь, как с черной подсветкою изнутри, со смоляной бородой и упорным взглядом. Этот взгляд пронзил Евдокию, когда она открыла на его стук калитку. Как будто черное облако клубилось у её ворот. Евдокия про себя прочитала молитву и облако рассеялось. Она узрела бородатого мужика с грубым азиатским лицом и кипящими чернотой глазами.

– Мяса дам… Сахар… Мука… Приду вечером.

Евдокия стояла уже наготове с топором в руках.

– Ещё раз придешь, – сказала она, – башку снесу…

Мехмет злобно усмехнулся и пошел, закинув мешок на плечи…

С татарином загуляла Шурочка.

– Мне не привыкать, – смеялась она, – почти родня. Вор на воре, так и шныряют, где бы что стянуть…

Шурочка много чего поведала о новых знакомых.

– Их навезли много! С Крыму. Мои – братья Мехмет и Ахмет. Злые, как черти, оба. Старуха-мать – сирена эта, да девчонка – типа рабыни… Ну, батрачка по-нашему. Амина…

– А ты кто им будешь?

– Я-то… Я их подстилка, – призналась она. – Для обоих. Я к татарве привычная. У меня ить кровушка-то татарская тоже гуляет. По батюшке. Говорят, деревней нашей мимо проходил!

– У тебя ведь муж есть… Такой видный мужчина. Грамотный… Бухгалтером стал… – покорила её Евдокия.

– Хороший мужик. Хороший! Только скучно мне с ним, – вздыхала Шурочка. – Тянет меня к татарве проклятой. Хоть и чует мое сердце – мне с ними добра не видать! Либо ограбят, а потом и зарежут! – Она вначале глубоко вздохнула, а потом засмеялась.

Татары обосновались быстро. По пятницам на закате кричал их мулла, а Евдокия по воскресеньям ходила с Любою в церковь свою у вокзала…

Раскулачиха вкалывала на заводе. Евдокии предлагали комнату в бараке, но она не схотела – земля была дороже казенных углов…

Два народа-изгоя обустраивались как могли на болотах. Осваивали её каждый по-своему. Как-то так устроилось, болото делилось на две территории, начиная от татарника. За татарник никто никогда не заходил. Ни один татарин не прошел по земле раскулаченных, а уж те, у которых воевали мужики, близко не подходили к пришельцам, зная, что татар сослали как предателей. Шурочка, правда, бегала, но изредка и тайно…

Евдокия жалела молодую татарочку, наслушавшись рассказов Шурочки о мытарствах Амины. Она и сама видела, что девчонка бегает по болоту, уже подмерзшему, снежному, в резиновых калошах на босу ногу. Из свалявшейся шерсти Дуня связала носки Амине. Для тепла и удобства обложила теплой байкой пятки и носки. Ладные получились носочки, мягкие от байки… Амину Евдокия встретила у заснеженного бугорком татарника. Молча протянула сверток с носочками. Амина развернула сверток, радостно вскликнула, прижала его к сердцу…

Через два дня у татарника Евдокия увидала полное крупного угля ведро. Она поняла сразу, от кого… То, что татары воруют уголь с железнодорожных складов, ей говорила Шурочка.

– Не обижай девку, – сказала Шурочка. – Ей другим-то нечем отдариться. У них всё ворованное. Они живут грабежом. А это… Мы сами можем такой уголь со складов таскать!

Соблазн был велик, но Любашка уже замерзала, подкашливала. Она простужалась и в садике, и дома не согревалась. Евдокия взяла уголь.

За Новый год Дуня перешила из присланной Устиньей широкой цветной юбки длинное платьице для Амины. С рюшечками и множеством пуговок, оторвав их от старого халата…

А на Рождество, в самую полночь, Амина с Шурочкой приперли глубокую тележку угля. Тут же растопили плохо протопленную с вечера печь. Евдокия бросила в духовку картошку запекаться, Шурочка вынула из потаенных внутренних кладовых своей телогрейки кусок колбасы, а Амина положила на стол отварную петушатинку. Пир получился славный. Дитя проснулось на запах еды, привалило к столу и уплетало за обе щеки.

– Слышь, подруга, – заявила Шурочка. – Я ведь брюхатая!.. От Мехмета!

– Вот и хорошо! Женится, глядишь, на тебе. А ребятенка в садик, к Любушке, пристроим!

– Ага! Счас! – глядя на Амину холодно ответила Шурочка. – От татарвы мне подарка не надо!

– С ума сошла! Молчи! Потом каяться будешь! Грех-то какой!

– Нет уж. Полукровок плодить! Хватит, сама двоих кровей. Знаю, как это так жить! Ни Богу свечка, ни черту кочерга… Нам судьбы на земле нету. Разве что на грязь какую. Да ешо без венца.

– Родишь – женится!

– Разлетелся он жениться! Татарку в дом приведет, а меня заставит пахать на них. На большую дорогу пойду с ножом за пазухой. Воровать и грабить…

– А счас ты не воруешь?!

– Счас я приворовываю. Продавцы все воруют! Такая работа, но мы не грабим… Кушай колбаску-то!

– Да её Любка уплела!

– То-то же!

В этот вечер Шурочка ушла раньше Амины, и молодая татарка, краснея, пролепетала ей на двух языках о том, как спас её в Крыму русский солдат. И она плачет о нём…

Когда Амина закончила рассказ, Евдокия обняла её и поцеловала в жесткий пробор волос на голове. С этого вечера Амина часто забегала в дом Евдокии.

Шурочка на неделе исчезла. Потом появилась в ночь, истекающая кровью.

– Сделала! – ахнула Евдокия.

– Сотворила, – прохрипела Шурочка.

До утра Евдокия возилась с подругой, а потом все же вызвала скорую. Шурочку увезли. Вечером после работы Евдокия зашла в заводскую больницу. Шурочка лежала белая от потери крови.

– Сказали, детей у меня не будет… Всё выскребли… – синими губами прошептала она.

– О, Господи! А-а…

– Выкрутилась! – ответила на полувопрос Шурочка. – Сунула главврачу. Написали «выкидыш»!

Вечером заскребли в дверь. Евдокия поняла, что это Амина. Усадив гостью за стол, Евдокия налила в кружку кипятку, кинула в нее горсть сухого боярышника, положила на кусок темного, вязкого хлеба, колотый комок сахару – остаток заводской пайки. Чай пили долго, по-детски лопоча о своём на своем языке каждая…

Евдокия проводила гостью до татарника, сунула ей за пазуху заводские рабочие новые верхонки… Потом долго ждала, когда затеплится в оконце татарской сакли керосиновая лампа.

Шурочка вернулась через неделю. Она ушла в горницу, легла, обняв Любашку.

Евдокия молча села на краешек постели.

– Не связывайся с татарами, – сказала.

– Я не с татарами. Это же Амина.

– Всё одно! Придет время – и она татаркой станет. Убьют и в мешок… и в Ангару… Уже было такое… А твоя Амина и не пикнет…

У Шурочки пошла в жизни черная полоса. Во-первых, раза два обнаруживали недостачу. Супруг, однорукий бухгалтер, прикрывал. А потом магазин ограбили… Шурочка и пикнуть не успела. Задушенное её тело плыло по Ангаре по белым стремнинам ледящей сибирской реки, которую она всю жизнь боялась…

Татары на время притихли, а к Пасхе вернулась Домна. Она не дошла до Алтая, зажилась у старопрежних, потому что они посылали её к «чёрту к туркам» через тайгу донести свою грамотку до «своих». И она ходила, не потому что «обрядцы» хорошо кормили, а потому что у них были строгость в жизни и порядливость. Они с чужой кровью не якшалися. Законы свои блюли… А ходить Домне было всё одно куда. Её ненасытное любопытство и страсть к дорогам становились её жизнью.

Узнав о Шурочке, она тут же заворчала.

– Я сколь ей талдычила: не связывайся ты с татарвой. Куды полезла! Ну куды сунулася?! У их баба кто? Мусор! Да ешо русская!

– Может, это не татары, – слабо оправдывала покойную подругу Евдокия.

– А кто?! Меня не послушаешь – и с тобой то же будет! Так же поплывешь. Ишь, нашла подружку себе!

– Ты когда к нашим пойдешь? – спросила, чтобы перевести разговор, Дуняшка.

– Дак по весне. Отсадимся и по теплу-то влеготку… веселее ходить!

Мехмета арестовали. Он шел по дороге мимо двора Евдокии.

– Воззгляд ярый, – рассказывала Домна любимице, – чистый сатана! Бородища торчком! А старуха-то за его цепляется… Шумит, а милиция оторвать её не может. Но до чего народ супротивный! Страсть!

Старуху после того долго не было слышно.

– Все бормочет ходит, – сообщала Домна. – Все про себя бормочет чего-то… клянет, поди… Проклинает!

– Может, и не проклинает!

– Дунька! Тебя отец ничему не научил?!

– Ну, при чем тут отец? Что ты ему покою не даешь?!

Домна досадливо отмахивалась. Она всё чаще вспоминала своего покойного брата и сердилась на себя, что зажилась у обрядцев и вернулась.

– Осквернили, поди, комолые могилку его! Лежишь, поди, батюшка ты наш.

– Устинья-то на что? – Евдокия понимала, куда клонит тётка. Но ей тяжко было одной оставаться во дворе.

– Отсадимся – уйдешь. Если бы чё, Утя бы написала. Куда идти по зиме. Глянь, чё на улице… Это тебе не юг, Сибирь-матушка!

– А ты тоже – без топора спишь!

– Зато с молитвою!

Домна ушла сразу, как отсадили картофель.

– Дай слово, что к зиме вернешься! – требовала Евдокия.

– Пустое дело слова давать! – отвечала Домна. – Мы седня живы, завтра и след простынет! Ты только с татарвой не свяжись! Не погуби дитя! Не то и сама не дождешься своего матершинника.

Собиралась тетка недолго, памятуя завет своих обрядцев. Ни хлеба с собой, ни носков не взяла. Евдокия тайком сунула в котомку сала, но Домна обнаружила подлог.

– Девку корми! А я-то и так пробздюсь! Не то ешо задрищу дорогой.

Навздела на себя свою дорожную перелатанную телогрейку, взяла в руки посошок, перекрестила все углы, положив крест на племянницу с дочерью.

– Ну, не поминайте лихом!

Проходя мимо татарского аула, она едва не перекрестилась, но только погрозила саклям посошком и подалась далее.

Матрону ранило уже в Германии. У операционного стола, когда они с Пелагеей перекладывали со стола на носилки оперированного солдата. Почуяв ожёг в бедре, Матрона поняла, что осколок от взрыва впился в бедро. «Лишь бы не в солдатика», – подумала она. Бедро подломилось, и она заваливалась под носилки. Пришлось поставить их на пол.

– Ты чего? – закликающе прикрикнула Пелагея. – Война кончается.

Пелагея оперировала подругу ночью…

Война и впрямь кончалась, но фашист зверел. Взрывы гудели со всех сторон… после операции Пелагея каждую минуту рвалась к Матроне, но подруга восстанавливалась плохо…

Оставлять под бомбежкой её было нельзя, но отправить в госпиталь – могут отнять и ногу до пояса. Под самый пах. Улучив часок, Пелагея ушла в свою конуру, огороженную брезентом. Переоблачилась и, став матерью Евпраксией, возжгла свечу.

Молилась она горячо, со слезами, не чуя боли в коленях. Она просила Матерь Божию указать ей, как поступить с Матроной. Так и забылась коротким сном ли, обмороком, и увидала монаха в халате белом. «Лука», – подумалось ей. Старец вынул из кармана халата крепкую блестящую пластину, острую, но хорошо заточенную, с боков абсолютно гладкую, и ни слова не говоря ей, перекрестил… Пелагея очнулась на полу…

До утра она рассуждала, не бесово ли было видение. О Луке она уже была наслышана, всё же он был человек… И таких было много на фронтах войны. «Но ведь перекрестил, – думала она. – Бесы никого не крестят».

В операционный был беспорядок. Новый санитар, молодой, ещё бестолковый, не знал что делать.

Под столом валялась железяка, похожая чем-то на пластину во сне…

– Прокипятите, – приказала Пелагея санитару.

Обтачивал санитар пластину по чертежу Пелагеи. Она закрывала глаза, вызывала памятью видение, и ровно обмеряла пластину. Глянув на готовую полоску, Пелагея убедилась, что сон был от Бога.

– Ну вот, – сказала она Матроне. – Прыгать ты не будешь, но ходить будешь. Слава богу! Как милостив он! Мы живы и вместе… Берлин под носом.

Василий встретил Победу в самом Берлине. Ещё в середине апреля войска Красной Армии вошли в Германию. С боями они шли по сытой, ухоженной земле. В села входили строем. У ворот, у калиток, как правило, стояли фермеры. Откормленные, уверенные, в добротных штанах и начищенных сапогах. Они с плохо скрытым презрением смотрели на победителей, часто марширующих в перемотанных веревкою портянках, оборванных, худых и грязных.

Сапоги на толстозадых были из кожи, но русский солдат по своему окопному опыту ценил кирзовые, легкие, прочные и удобные… В Германии таких не было… Зато был шпик – буржуйское сало. Солдатам, замученным «шрапнелью» и цингою, оно пришлось по вкусу. Но Василий считал его баловством буржуйским. То ли дело – своё русское сало с чесночком… Забытое домашнее… Лучше матери Устиньи его никто не солил. Немки тоже не впечатлили Василия. Они были хоть и угодливы к победителям, но костлявые, без кос и бабьих прелестей. Видать, этот шпик не особо шел им на пользу.

Тосковалось по дому, снилась Евдокия… Но до Рейхстага боев было ещё много. Изо всех развалин стреляли. А с шестого мая попритихли… Ребята летный состав просили, те взлетали в воздух, ловили радио, переговоры… Молчание…

Девятого Василий подходил к Рейхстагу. Услышал жесткую, как в горячем бою, стрельбу. По трассирующим пулям понял, что стреляли вверх из всех видов оружия…

Это была Победа!

У Рейхстага пели, плясали, валялись, спали… Все до единого были пьяны! Пили все, от рядового до генерала…

Немцы сдавались колоннами. Выходили начищенные, в парадных мундирах. Сапоги блестят. Все бритые, подтянутые, строго-серьезные. Слагали оружие в одну кучу и дисциплинированно шли к месту отведенного им сбора…

Домой Василий писем не слал. Таганок лежал на огненном плацдарме у самого темного моря и только он знал, кому передавать поклоны и приветы и что написать Евдокии. Других просить не хотелось. Евдокия всё одно как бы шла с ним рядышком всю войну. Василий понимал – это её молитвы.

Путь домой был долог, а привычка к миру тяжела. Все эти годы он не различал, где находится. Он жил в огне, и косоротая шла с другого боку от Евдокии. И как ни длинна была дорога, и как невыносимо ожидание встречи, а мира ещё он не ведал и как бы не видел его…

Пока шли эшелоны по Европе, Василий спокоен был… Пил с солдатами, смотрел на игрушечные ухоженные домики, чистенькие поля. Все такое писаное, как в кино. Будто война не коснулась чужаков. Бочком прошла. Все эти картинки не касались его, будто и не он их смотрит.

А вот в России-то их встречали шумно, со слезами, разрухой, обездоленностью. А как в Иркутск прибыл, пешим пошел берегом Ангары к болотам Иннокентьевки, сердце так резануло, как ножом… Сел на колоду унять его. На земле стоял август. Уже потемнел лесок, и воздух был тяжеловат, насыщен сыростью, и ветер с Ангары приносил влажную свежесть.

Солнце застило ему глаза, когда он вышел из ивняка на болота. Родной дворик был тихий, приземистый. Он медленно подошел к нему. Калитка была заперта. На двери висел замок. «На работе ить», – подумал он. Положил на лавочку вещмешок и заснул. Сколь спал, не помнит. Проснулся от взгляда. Открыл глаза. На болотной тропке рядом с разросшимся татарником стояла женщина, держа за руку девочку…

Он рванулся к ним тяжело, увалисто, а она как-то обмякла, не в силах двинуться ему навстречу…

Устинья Савинова не бывала в городе. Ещё девкой тятенька возил её раза два в Камень-на-Оби на ярмарку. Потому что Лукерья, хозяйка его и мать Ути, была от непомерной толщины беда как неповоротлива, а Устинья всегда была девкой оборотистой, толковой… Но Камень-на-Оби, хоть и зовется городом, а все ж не город. Так, уездный, захудалый, с грязью на дорогах, с собаками в подворотнях… И когда она получала письма от Евдокии из Иркутска, то представляла себе город, дома с балконами, машины вместо телег. Она и представить себе не могла, что Василий живет на болотах. Из окон видны татарские сакли с одной стороны, а с другой – лесок, в осенних проемах которого сквозит сибирская бешеная река.

Сама Устинья жила без нужды. Силы ещё были. Держала корову, выкармливала боровков, выгоняла по лету овечек. Екатерина жила на подхвате, растила дочкою Зойку, которую Устинья так и не признала. По воскресеньям она обвязывалась мешковиной и бидончиками, уезжала торговать в райцентр.

В колхоз она не пошла. В колхозе одни трудодни, а у нее живая копейка всегда в кармане. В войну вернулся из лагеря тятя Устиньи – Устин Молотов, бывший купец, воротила был, каких мало на Алтае-то, а в Чуманке первый. Пришел он худым, жёлтым, без зубов, со скорбными, словно въевшимися в кожу, глазами. К Устинье он не пошёл. Покойного свата Сидора не больно-то и при жизни того жаловал, хоть и пил с ним частенько. А сейчас быть как бы нахлебником у покойного погребовал. Пошел в свою холодную, разоренную усадьбу…

Устинья отца не обижала. Забегала часто, кормила, обстирывала, жалела – сдал сильно! Сама она не менялась. Становилась всё крепче, мускулистее… Подсыхала… Её часто видели на рынке в районе, куда она без устали возила «издержки», как она говорила. Деньги складывала… Да и бабьё всё одно кормить надо… И внучку, и Катьку, эту молчаливую каланчу. Кого она там заработает в своем колхозе… и алтайку Зинку, нахрапистую и наглую. Иногда Устинья подумывала отказать нахлебнице. Алтайка на сытных и вольных харчах откормилася, налилась соком, согнала с себя паразитов в баньках, а как-то, подловив Надейку, идущую к Екатерине, упросила её принести румяна с пудрой, губную помаду и карандаш. С утра нарумянившись-накрасившись, садилась у окна и смотрела во двор. Пропащая, как считала Устинья, её дочь зачастила к алтайке с неизменным портвейном.

Как-то и Устинья вошла в дом сына, глянула на бывшую невестку.

– Окорока-то не отсидела? Кого ждешь?

– Мужа! – нагло ответила Зинка.

– Какого?

– Василия!

– Турну я тебя, нахлебница! Ты ить одного дня в жизни не работала. На чужих шеях сидишь.

– Кто меня на эту шею посадил?!

Устинья холодно смотрела на алтайку.

– А ты чё, работала?! Свистала на лошадях да за мужиков цеплялась. Шалашовка да шалашовка!

– Я замужняя!

– У Васьки есть жена… и дети… А ты ему чего дала? Позорила тока! Да жись ему ломала!

– Я венчанная ему… Законная! А там блуд.

Устинья уж с тятенькой своим совет держала, что делать с этой душою змеиной, отравившей её сыну жизнь.

Старый Устин Молотов доживал одиноко. Его усадьба колхозу не сгодилась, и из неё не городили. Народ не шибко рвался в выморочные усадьбы, считая, что они навлекают на жильцов беду… Устину большая усадьба не пригодилась. Он отделил себе закуток двора с флигельком в одну комнатенку с печкой, и ему было тепло, но не покойно. Кости, конечно, ломило, но это не главное. Душа болела. Терзали воспоминания… Покоя не давали…

Вот она, косоглазая, ходит за ним пята в пяту. Давно ходит… С лагерей… А как уходить? Грехов полно!.. Торговлей жил. В этом деле… всего хватало. Да это бы куда ни шло. Грехов много, а добра кого делал. Загребал всё. А кому? Двое его сыновей сгинули в котле времени, переварило их проклятущее времечко. С потрохами сожрало. И косточек не сыщешь. Одна Устя и осталась. Ну, да дочь род не держит. Роды на сыновьях стоят. Бабы здесь с боку припёку…

Устин посоветовал дочери алтайку со двора не гнать. Попрется по селу, пургу гнать начнет. Имя трепать. Глядишь, опять раскулачивать начнут. Чего тебе, тарель щей жалко?.. Пусть сидит! Она со двора не ходит, не сплетает невесть чего. А так народ уважит. Мол, калеку пригрела, сироту бездомовную. Не гони! За воротами от нее зла больше будет! Ты вот Ваську зря грамоте не учила!

– Почто ему грамота? Он за сукой этой носился! Не помнишь, чай? Некоды ему было грамоте учиться. Да и почто ковалю грамота? Они стучали да стучали…

– Сидеть легче! Грамотеи у нас тёпленько гнездились. Всё с книжками… Письма писали… За чай да хлебушек. А чернота в лесу да в земле, как кроты. Мрут… А алтайку ты не сучи больно. На людях-то! Народ в селе сборный, завистливый… Начнут копать и подметут опеть. Молчи больше.

Устинья глянула на отца с интересом. Совсем иным воротился тятюшка из лагерей. Раньше она уважала в нем только купеческую хватку, торговую смекалистость. Но житейской мудрости в нем не замечалось. Больше гонору…

Она не турнула калечку со двора, а даже один раз забежала в дом своего сына, где квартировала алтайка, и вычесала ей голову частым гребнем. На этом её порыв закончился. Ухаживать за бывшей невесткой Устинья поручила своячнице. Молчаливая каланча продолжила заботы об алтайке. Екатерина ненавидела Устинью так же, как и алтайку – обычное дело среди своячниц, но терпела из-за своей ненаглядной Зоеньки, которую она растила как родную дочь. Одна мысль, что Утя заберет у неё свою внучку, лишала Екатерину всякой воли…

Зоя, дочь Морозова и Надейки, росла белой, крепенькой, как боровичок, со светлой куделькой кучерявых волос на кукольной головенке, и обшивала её Екатерина, как куколку. Устинья иной раз взглядывала из окна на свою внучку. «Вся в мамашу, – ворчала она. – Такой же беспутной вырастет…» Надейка с дочкой были для Устиньи выбившиеся из рода, как щепа для геенны огненной. Конечно, Устинья тоже нагрешила, но всё ж рожала в честном венце…

В сумерках, вернувшись с рынка и управившись по хозяйству, Устинья навадилась выходить на пригорок в конце села к громадной вековой березе, околок которой истоптали чуманские бабы, и смотреть на дорогу промеж поля, по которой возвращались из райцентра чуманцы. Изредка на ней сливались с нагретым колосом и солдатские шинели.

Устинья ждала чуда…

Все её помыслы, надежды и тяготы ныне были связаны с Василием, сыном…

Василий долго выходил из огня. Война крутила его, метала ночами, и он кричал ошалело: «Огонь!.. Огонь!..» Он долго не понимал, что и ползать не надо, стоять по струнке перед командой, что щи, томящиеся на краешке печи, приготовлены ласковой Евдокией для него и он может хлебать «от пуза».

Весною ожили болота, расцвели, запахли пряной болотной страстью, заиграли лягушачьими концертами. Всё было ново для него и чуждо. Земля густая, кислая, неплодовитая. Он вырос посреди алтайской пашни, пухлой, что перина, а здесь кочки, кустарники. Татарник, сколько его ни вырубай, не вырубишь. Живучий, сволочь… И везде вода, сырость. Дожди неделями… Река дикая, ледяная, неприютная…

Устинья писала из деревни сыну, чтобы он вертался до Чуманки, мол, все всё запамятовали, а алтайку Зинку она уберёт. Чего, мол, в чуланах маяться. Да с детками, ею признанными. Но сын Василий уже раскопал вширь деляну, начатую Евдокией. А коли крестьянин землю обработал, воткнул в нее лопату, то она его судьба и жизнь… Как женщина…

Он продиктовал Евдокии, что, мол, он и здесь корешок уже пустил… А там кто его знает как встретят. К тому же Евдокия на сносях опять. Ей не к спеху ныне переезды… Василию и впрямь не хотелось трогаться с нажитого места. Как бы ни была скромна его хатка и рядом с чуманским подворьем, конечно, была убогой… Но в ней было тепло, сытно, отдавало мирным уютом, и была озарена Евдокией…

К тому же давний знакомый Василия, земляк-тамбовец Гаврило Килин, подсказал ему, что на заводе сохранилась кузница и там давно ищут кузнецов…

Евдокия достала со дна сундука фронтовой вещмешок, очистила от махорки награды мужа и выстирала его гимнастерку… Василия взяли на работу по старой записи.

Евдокия жила покойно и почти счастливо. Это было не сопливое юное счастье, восторженное воскликами, а тихий, светящийся мир в душе. Оттого, что она носила ещё одно дитя под сердцем, Бог даст сына, оттого, что она с дочерью часто встречала Василия у татарника, оттого, что дома она подавала мужу полную алюминиевую чашку наваристых щей, а утром подавала ему с собой хлеб с салом, луковицу с яйцами на день…

А главное – церковь. Евдокия подружилась со старостой церкви Мироновой Марией, и по воскресеньям ранним утром шли они по рельсам в бывший скит, где действовала деревянная церквушка во имя Архангела Михаила. Прихожанки, в основе бабёнки всех возрастов, неотступно стоявшие на службах, медленно стекались со всех сторон посёлка к дощатой крашеной паперти.

Мирониха Мария была давно в храме, и он был натоплен, вымыт… Под перезвон дребезжащего колокола, который нашли в школьном металлоломе, по пожертвованной кем-то дорожке проходил батюшка Иоанн, седенький и благообразный, и Дуня впадала в спокойный, светлый мир своего детства.

Мария Миронова, староста храма, высокая, грузная, чем-то напоминавшая Домну, баба ещё нестарая, но черное сукно её одежки много прибавляло ей лет, была видом сурова, как обрядка, и не говорлива. Батюшку-настоятеля она обожала, подавая пример прихожанкам, много о нем судачившим. Когда приезжал архиерей, Мария встречала его у ворот на коленях. Уж больно обрядливая… Но бабам не угодишь… Стали судачить о ней, мол, сумки из церкви таскает. С пустыми руками сроду за ворота не выйдет…

Евдокия и сама видит, как Мирониха за ворота с двумя туго набитыми кирзовыми сумками после службы идет, но не придавала этому значения. Она ведь и храм, и батюшку обстирывает.

– Белье грязное в сумках. Стирает дома. Не в храме же сырость разводить! – урезонивала она баб. – Не страмитесь! Не клевещите почём зря на человека…

Однако иной раз и её смущали брезентовые сумки старосты…

Однажды в самый пост Мирониха после службы попросила Евдокию помочь ей поднести сумки. Но пошли они не по рельсам к болотам, а по дороге к вокзалу. Евдокия иногда и сама забегала в этот низенький деревенский вокзальчик опустить письма в почтовый ящик. В вокзальном бараке у дверей забились коляски с инвалидами. Евдокия смутилась. Инвалидов на колясках, костылях, с посошками было пруд пруди. Они стояли у входов в магазины, столовых, банях… Молодые мужики в застиранных, часто драных гимнастерках, но такого скопа их, как на вокзале, Евдокия не видела… Ясно, что они ждали Мирониху. Староста открыла сумки.

Они были набиты кулечками, мешочками, свертками в холстинках. Миронова раздавала быстро, споро. Видно было, что она знала, кому что подать: кому печенье в кульке, кому сало в холстинке. Поэтому она раздавала сама, а Евдокия только подавала ей содержимое сумки.

– А бабы-то чё говорят, – попыталась сказать на обратном пути Евдокия.

– Пусть молотят, – равнодушно отмахнулась Мария. – Язык-то без костей. Пущай его почешут. Коли им в радость…

В марте родился сын у Евдокии, Василий. Мальчик даже младенчиком сильно походил на отца. «Василёк, – умилялась мать. – Василий… Васильевич». Василий вышел на крыльцо, глянул на мелкое мельтешение весенних звезд и утёр рукавом горячую слезу на щеке.

Что было с ним?! Что он прошел и пережил недавние ещё годы назад. Все это: лагеря, скитания, война, огонь, смерти, Таганок… все это, казалось, было не с ним, а в какой-то другой жизни, в тяжелом сне… А этот натопленный уют их с Евдокией хатки, супы на обед, глубинный пряный дух болот и капризный детский крик – были раем… И родной огнь горна в кузнице, окалина заготовок, дым в ноздри – не войны… Зарплата раз в месяц, чего не было в Чуманке…

Работал Василий без отдыха. После работы весной копал деляны, таскал землю из-под лесочка, подымая огород над болотом, пристраивал ещё комнату к домику летом и задумывал построить большой новый дом.

Василька первое время не во что и завернуть было. Евдокия рвала свои исподние на пеленки. Потом помогла Миронова, принесла узел с вещами.

– Бабы собрали, – сурово сказала она. – Береги… Сильно-то не трепи… Поди, опять родишь. И не раз. Молодые… Ешо настряпаете деток-то…

В августе Савиновы купили козу, а осенью Евдокия понесла вновь… Василий всё чаще задумывался о постройке нового дома. Он уже не ходил в отпуск, а получал отпускные и выходил на работу.

Болота тоже отдыхать не давали. Они топили огородину, словно пожирали вскопанную с тяжким трудом землю. Василий смастерил большой железный короб и на старых вожжах тащил его, доверху наполненный землею, к картофельной своей деляне. Как-то он видел, как местные вылавливают бревна на Ангаре, притаранив их баграми к берегу, и решил тоже ловить на будущий дом. К Ангаре приходилось проходить подле татарского аула. Василий мало внимания обращал на это поселение. От войны у него оставалась неприязнь к ним. Он считал их всех предателями и был оскорблен, что их поселили рядом с ним. Он воевал, а они предавали, резали солдат, держали их в зинданах, и вот он делит с ними землю…

Об ауле шла нехорошая слава. И его обходили стороной… Обходил аул и Василий, но хорошо видел за саклями пестрые, как у цыган, широкие юбки старых женщин и блескучие шальвары молодых. Видел мужиков, схожих по жгучей черноте с вороньём, и слышал их гортанную прерывистую речь, которую он также прерывисто помнил и понимал отчасти…

Частенько перед глазами его мельтешила молодая татарка, легкая, как ветер. Ему даже показалось, что она хочет остановить его, но закон татарский не велит ей разговаривать с чужим мужчиной. Василий со смешком спросил о ней Евдокию.

– Знаю я её, – серьезно ответила Дуня. – Это Амина… Хорошая девушка… Она ходила ко мне в войну. Всё рассказывала о солдате… русском, который спас её там, у себя… в Крыму. Она, кажется, полюбила его. Да где же его встретишь? Его, может, и в живых нету. Там, может, и лежит… где она его и встретила. Раздевайся… Щи стынут!

Евдокия как-то по особому взглянула на мужа.

– Она ить ко мне часто ходила… в войну-то. А как я ей карточку твою показала… Ну, котору ты после Крыма прислал. Она и перестала ходить… Чего-то испугалась. Братья, поди, пригрозили! Они ведь зверюги… С большой дороги…

Василий бабью, как он считал, дребедень про любовь пропустил мимо ушей, но подумал: «Если это они, то Мехмет с ними…».

К началу осени Василий поймал на реке уже три бревна. Он складывал свои брёвна на козлы, которые соорудил на берегу реки. Пока дело спорилось. Силы были. На заводе уже давали выходные, и они с Дуней копали картофель. На целике урожай был обилен, картошка крупная, ровная. По бокам картофельного поля Евдокия натыкала семечки и подсолнухи, как солнышки, цвели долго, и птицы налетали на них…

Глядя на лесок перед Ангарой, на желтеющую лесную ниву, на пузатую супругу и детей, играющих на прогретой земле, в который раз он испытывал стойкое чувство умиротворения. Это было совсем отличное чувство, ранней молодой страсти к алтайке Зинке – чувство испепеляющее, смертоносное, с примесью нечистой пряности… От Евдокии шло ровное, спокойное тепло, как от протопившейся печи, умиротворение летнего заката долгой и ясной зари. После алтайки Василий не знал покоя. Лагеря, война, беспрерывный полуголод. И потому, когда он возвращался в свой двор с Любахой на плечах и у калитки к нему выходила Евдокия с Васильком, наворачивались слезы на глаза… Он подумывал уже о корове и присматривал на заводе горбыль к стайке.

Однажды, уже в октябрьские ветра, Василий поймал и долго вёл к берегу бревно. Злой, как чёрт, октябрьский ветер просквозил его до рёбер, он уже подвел бревно до прибрежного песка, оставалось повернуть его, чтобы носом вытащить, как увидел на разбухшей коре другой багор. Кто-то толкнул его в бок. Василий упал, поднял глаза и узнал тот ледяной взгляд и ухмылку полных красных губ. Это было то лицо, которое увидал его друг Таганок в минуту смерти своей… Это был Мехмет.

Василий вскочил, кинулся на татарина, подмял его под себя. Татарин захрипел, закашлялся.

– Бери, – закричал. – Твой бревно!

Василий заметил, как побелело под клешнями его рук лицо татарина, и он разжал пальцы. Лицо Мехмета перекосило. Он с неожиданной прытью вскочил, рванул вверх по крутизне и уже на самой вершине крикнул:

– Зарэжу!

Уже засыпая, Василий подумал: «Пока не убью, нет мне покою!»

С того вечера он думал только о том, как подловить Мехмета. Потому он все чаще проходил мимо вражеского аула, исподволь приглядываясь к его обитателям.

Евдокия чутким сердцем почуяла неладное и следила за мужем. Обиняками она, без напора, выпытала у Василия про Мехмета, Амину и всю их семью.

Уже совсем перед снегом, к вечеру Василий вдруг ушел на реку. Он проверил, на месте ли его брёвна, которые стали помаленьку исчезать. Сел на верхнее бревно. Низкие, свирепые облака шли по небу, как танки под Сталинградом, отражались в бурном сером течении реки. Пахло снегом…

– Садат! – услышал он и обернулся.

Перед ним стояла молодая татарочка. Чернобровая, со сливовыми узкими глазами. Множество косичек змеились по плечам её. Она закинула их на атласную безрукавку. Видно было, что она мерзнет.

– Садат, – прошептала она и протянула к нему, раскрыв, смуглую свою, детски худую, ладошку.

Василий увидел свою солдатскую пуговицу. Только не ту, завшивевшую в окопах, а начищенную до блеска, бережно хранимую и, видимо, помазанную розовым маслом, запах которого он помнил с крымских своих времён. Так пах иногда его друг Таганок, когда по утрам возвращался с татарского аула…

– Амина, – промолвил Василий. – Как ты выросла! Я б тебя не узнал…

Василий поцеловал девушку в лоб, а она всё шептала:

– Садат… Садат…

– Солдат! – четко выговорил он.

И она прошептала правильно:

– Солдат!

До аула она рядом с ним не пошла. Сорвалась с места, как птица, и исчезла в голом кустарнике. А Василий даже забыл на время о Мехмете, а шёл, удивляясь тому, как выровнялась Амина, превратившись в высокую стройную татарку. А ить птаха была чумазая… Одни зубы белели на лице…

Через неделю он почувствовал за спиною шаги. Обернулся резко, нащупав в кармане нож, который привез с войны и наточил его до молниева блеска. У татарника стояла Амина. Она опустила голову, исподволь взглядывая на него, и пинала острым носиком сапожка почерневший уже от ночных морозов татарник. Василий погладил её по косичкам и пошел к аулу. Амина шла за ним, а у аула пролетела мимо него и скрылась в сакле…

Так повторялось до Рождества. Болота занесло снегами, белыми, как лунь, и по утрам они новорождённо парили, потом покрывались следами птиц и грызунов, а тропка до татарника и от него была плотно утоптана и в теплые снегопады серела кашицей…

Перед Рождеством Мехмет налетел на Василия, ударил Амину. И в драке Василий едва не своротил татарину скулу. Чуть было не добил его, но на него обрушился Ахмет, брат Мехмета…

Василий из-под грузного тела глянул вперед, увидал татарчат с кольями, несущихся к драке и двоих здоровых, схожих с во́ронами, бородатых мужиков. Из-под халата одного из них блестело лезвие ножа…

Василий спасался бегством. У татарника его встретила Евдокия. Она пристально вгляделась в лицо мужа, повернулась и пошла по тропке к своему двору.

«Песку я не натаскал осенью», – подумал Василий, глядя на своё плоское картофельное поле.

– Да, – в мысль ответила ему Евдокия. – Огород надо ещё поднять!

– Ты как это… Душу, что ль, мою читаешь?

– А мне тебя и читать не надо, – спокойно ответила Дуня. – Разве левая рука не ведает, что делает правая? Иль муж с женой не одно тело?

Она обернулась и глянула на Василия так, что он поперхнулся и закашлялся.

Через неделю бабы судачили о том, что в лесочке у Ангары ограбили и зарезали мужика заводского и что у него остались сиротами дети. Поселение вокруг болот застыло в тревожном ожидании. Все понимали, кто берет власть над болотами и встречает народ в лесочке. По тропке вокруг аула все реже появлялись местные жители, зато у аула всё чаще появлялся и исчезал скот.

– Воруют и режут, – спокойно подвела итог Домна.

Она вернулась из своих скитаний в самом начале зимы. Оголодавшая, в рваной телогрейке, но ещё более окостеневшая. Крупные мослы выпирали из громадного её скелета, и особенно торчал бугристый, пористый нос на красном от ветров и солнца её лике. Она привезла из деревни от Устиньи деньги на дом и новости. Их было порядком. Главные, что могилка отца Никодима не разорена, а даже ухожена доглядом Устиньи. И что её боятся в селе, люта больно, и не трогают. Работает она, как вол, двор на ней, скотина, базар. Зато копейка в дом летит… А Катька в колхозе пашет, а ей только сулят зарплаты. Но колхоз ширше всё, всё ярится. Новый театру отстроили… коровник… Куды с добром…

– Какой театру-то?

– Ну, как его… Клуб… Раньше у бабок вечеринка была… А ноне в клубе пляшут. А с войны вернулось мало мужиков… Больше полегло. Счас всякий мужик на счету, и калечка… который и на ногах-то не стоит… А который с ногами, он как бык-производитель… Все село обегал уж…

Проговаривая новости, Домна на ходу засыпала и сладко похрапывала минут десять. Потом встряхивалась, как петушок.

– Дык, вот, – говорила, – так и живут… А обрядцы-то, которые с церквой, они ушли из Руси… Совсем ушли… Я к им в села-то заходила. И которые с уставщиками, и которые церковки их… Все пусты… Иконки забрали… Утварь всяку, всё подобрали и подались!

– Далёко?! – изумлялась Дуня.

– Говорят, через север… По крайну земли пошли к черту к туркам…

– Да ну тебя, тётя. Чего наговаривашь?! Все ж одной мы крови и веры! Они так спасаются!

– Спасает Матерь Божия везде… И на болотах твоих… Что б они провалились… Везде есть Господь. Даже Зинка, котора у Ути сидит, и то…

Домна глянула на побелевшую племянницу, поняла, что проговорилась, и закашлялась.

– Ты почё меня не кормишь, Дунь? Я с дороги! Я тебе там сала приперла от свекровки… Ну, такой шмат, куды с добром.

Дуня вынула из теткиной котомки кусок сала, толстого, сытного, носочки из козьего пуха ребятишкам… Подумала, что свекровь, конечно, помогает, но лучше бы она не держала в доме Василия его первую жену…

Василий обрадовался материным деньгам. Дом нужно строить. Он уже раскидывал умом, где какого лесу прикупить. Какие окна… Но все же мысль о Мехмете была для него главной. Он обязан отомстить за Таганка. Задарма, что ль, привезли их сюда, под нос к нему! Там бы перебили… предателей… Василий свято уверовал в свою обязанность отомстить за друга. Все знаки судьбы указывали на то. Он вынул из своего тайника в подполье свой фронтовой «вальтер», завернув его в тряпицу, хранил в поленнице дров, а сам зорко следил за татарским аулом…

«Ничего, Таганок, – думал Василий. – Бог поможет… Отомщу, оплачу твою смертушку…»

В пылу своей мстительной ненависти Василий не замечал, как часто мелькала, пробегая перед ним, Амина по болоту, и как звенят её косички, рассыпанные по теплому татарскому халату. Однажды он даже услышал звон монеток, вплетенных в косички, и тут, словно впервые увидав её, заметил, что девушка похорошела, одевается наряднее и как-то изменилась. От неё веяло праздником, чем-то давно забытым, отдаленно напоминающим молодую алтайку Зинку в пору их любви…

– Да продали её, – ответила Евдокия на его замечание.

– Как продали?

– Ну, по-нашему это сосватали… За овец… и сарлыка… Калым у них свадебный…

– А за кого сосватали?..

Евдокия близко подошла к нему и пристально глянула ему в глаза.

– За Магомета с того краю…

– И чё, хороший парень? – пытаясь играть в равнодушие и чувствуя фальшь в своем голосе, спросил Василий.

– Вор, – обыденно ответила Евдокия и отвернулась от мужа.

Жена Василия тоже изменилась. Она ходила на последнем сроке беременности. Стала одутловатой, с серым, как её телогрейка, потрепанным от ветра, лицом. Но её дивные глаза, синие, что васильки, становились всё глубже и светились изнутри…

Уже отошел февраль, лютый ветрами, и начиналась серенькая северная весна. Ветра отсырели, снег потемнел, и на открытых болотах сально отливал белым сопливым цветом. Татарник посередь болота, занесенный снегом, был похож на громадный обмылок, глянцево пестревший грязными наплывами.

Домна по утрам привычно отмеривала до разрушенного монастыря километры, зорко приглядывая при этом за татарами. Время от времени она как бы теряла слух, но Евдокия понимала её притворство.

«Ала-ла-ла» – по пятничным вечерам доносившееся со стороны аула на том конце болот Домна прекрасно слышала и тут же затыкала уши ватою.

– Ну, никакого покою, – ворчала при этом. – Черти вас сюда принесли. Под нос татарам!

– Когда мы тут появились, аула здесь не было! Чё, забыла?

– У вас хоромы в деревне. А вы с лягушками маятесь… Да с нехристью этой…

– Вот, говори ему… За ним я поеду! Ты же знаешь, какой он упертый?

– Зачем ты за него шла?.. За женатика!

– Судьба он моя! Чего теперь… Третий ребенок… на подходе!

Такие перебранки случались между ними чаще, чем раньше. И Евдокия считала, что скитания распустили тетку. Нахваталась воли, вот и языкатит…

Утром по болотной наледи, хрустя ледком, Василий доходил до татарника, зорко отслеживая путь своего врага. Он видел, как Мехмет выходил из леска по тропке, которая ведёт только к Ангаре.

В воскресный утренник Василий решился. Дальше жить с таким долгом было невмоготу. Оделся полегче, чтобы половчее уходить было потом. Во дворе сунул руку в дровяник – и замер. Его тайник был пустым. Не помня себя, он залетел в дом. Евдокия растапливала печь. Улыбнулась ему растерянно и виновато…

– Воды б привез, Василь… Мне нынче чего-то не можется!.. Кабы…

– Где пистолет?! – заорал он. – Чё ты все лазишь?

– Вась!

– Чё, Вась?! Отдай орудью!

Евдокия вдруг сползла с табуретки и повалилась ему в ноги.

– Богом заклинаю – не убивай никого! Будет с нас крови!

Её пузатая фигура сугробом оседала у печи. Он с трудом поднял её с полу, посадил на табурет.

– Дуня, отдай пистолет! Он фашист. Предатель! Он убил моего друга. В спину…

– И ты в спину! И таким же станешь. Бог сам всё управит…

– Управит?! – взвился Василий. Он почуял в себе ту ледяную, злобную решимость, которая яростно поднимала его в атаку на всех фронтах. – Кого он управил?! Друга моего! Солдат под танками? Из нашей роты один я остался живой… Татарва всех потопила в море… С фашистами. Повидал я, как он управляет. Повидал я детей на колах. Счас пойду, в колени паду перед мордой татарской! Что б он завтрева убил кого.

– Василий, молчи! – прохрипела Евдокия, держась за живот.

Лик мужа, страшного, озлобленного, безумного, встал перед нею. Живот потянуло, и родовая боль пересекла всё её тело… К вечеру она родила девочку.

Василий не успокоился. Он не требовал от Евдокии пистолета, и супруги больше не возвращались к тому утру. Мир в доме как бы восстанавливался. Маленький Василёк уже ползал по полу, хватаясь ручонками за награды отца. А Любашка вплетала ордена в косы так, как видела у пробегавшей мимо Амины.

Но Василий все же помнил о своём, как он считал, долге. Утрами, шагая по мартовскому ледку, он хорошо видел, как выходил из леска Мехмет. И холод, знакомый ему с войны, поднимался в его груди. Он вспоминал слова жены: смиряйся, мол, смирись – и думал, что во всем виноваты попы! Со своим смирением… В войну бы мы смирялись…

А Евдокия, привычно кормя младенца, дочку они назвали Варварой, вспоминала слова отца, который очень не хотел её брака с Василием.

– Не связывайся ты с кузнецами. Каиновы они дети… Им Бог не нужен!

«С тем не связывайся, с татарами не связывайся, – думала она. – А они вот рядом живут… Что ж, на их нападать, что ль?..»

Однажды, в сумерках уже, возвращаясь с работы Василий услышал приближающийся хруст льда от шагов. Кто-то явно шел за ним. Боковым натренированным зрением Василий увидал татарскую знакомую фигуру. Конечно, это был Мехмет. Василий уже почуял его дыхание на голом участке шеи. Он знал, что в руках у него нож. Повернулся резко, ударил тыльной стороной ладони по шее врага. Мехмет повалился наземь, как сноп, а Василий вырвал из рук татарина финку и махом отпрыгнул за татарник.

Мехмет поднялся с земли мигом… И мужики встали друг против друга. Уже отходил март, и сумерки не были так густы. Народился месяц, и при его молодом свете и звездном весеннем сиянии Василий отчетливо видел зловещую улыбку своего врага.

Дома он разглядел финку, потрогал сатанинскую её остроту. «От неё-то ты, сволочь, и сдохнешь», – подумал он.

Василий спрятал кинжал под половицу, а через неделю не обнаружил его. «Ну, у неё и нюх, – злобно подумал он. – Ведь проведала… как собака!»

– Чё! – со злобой рявкнул он. – Боженька накажет?!

– Меня накажет, – спокойно ответила жена и сунула младенцу тюльку в рот. – Тебя посадют. А я куда… с тремя? По миру пойти?!

– К матери уедешь! В Чуманку!

– Там жена твоя сидит… Законная!

– А ехать-то все одно придется! – вздохнул Василий.

Евдокия застыла на месте.

– Гонят нас с завода. Раскулачиху всю гонят. И под меня роют. А я-то беглый… Успеть бы с этой сволочью рассчитаться…

Василия и впрямь вызвали в контору завода. Провели в какую-то комнату на второй этаж. В её тесноте, под громадным портретом сидел костистый жучок-человечек с отвислым хоботом носа.

– Так-с, – птичьим голосом, высоко прочирикал он. – Это кто это у нас… Ага, это у нас Савинов… Василий Павлович… Образование?

– Неграмотный… Кузнец я… Из кузнецов… – Василий откашлялся.

– А ты ведь из раскулаченных, почему ты не написал этого в анкете?

– А я неграмотный. Я и не писал ничего. Только крест внизу поставил!

– А отец твой где?

– Тять-ка то? Дак он давно сгинул. Как забрали их… наших, деревенских. Так и не вертался боле… И слуху о ем нет.

– Врешь, собака! Морда твоя кулацкая. Сгинул, вертался. – Лицо этого жучка перекосило в издёвке. Оттого нос будто вывалился из лица. – В лагере издох… Как кулак! А ты сын кулацкий… Ты в ногах у меня будешь ползать. Сапоги лизать.

Василий с каждым словом следователя обретал знакомую ту железную силу.

– Затесался в коллективе гадить. Деревня!

– По себе, что ль, судишь? – твердым голосом ответил Василий. – А я сроду не гадил! Я перед Гитлером не ползал, а перед жидком-то сроду не поползу.

– Ах ты сволочь! Да ты ещё антисемит!

– Что?! Кого-й то?..

– Сгною! Живьём вшам скормлю!

– Ой напужал. Я вшей пять лет в окопах кормил. Живой ешо… Только таких, как ты, я на фронте не видал… Духу вашего там не было… Там все более русский солдат воевал. А ваш брат тока людёв сажал да бумажками… пакостил.

Следователь побурел.

Всю ночь Василий метался и кричал. Утром на завод не пошел, а Евдокия сама подалась увольнять его. Она вызвала бригадира и расплакалась:

– Бумагу нам надо… Без нее на работу не возьмут. А у нас дети!.. Трое ить… мал-мала. Я четвертым хожу.

– Язык бы ему попридержать… Не то за решетку угодить недолго… Или того хуже… – ответил ей бригадир. – С кем связался!.. И ведь кузнец от Бога! Мне такие смерть как нужны! – Он досадливо помолчал, потом согласился. – Ну ладно, попробую…

Документ бригадир принес Савиновым домой. Пришел с расчетом и водкой. Они с Василием сидели до полуночи за самодельным столом кухоньки, рассуждая про жизнь. Бригадир видел разбросанные по полу награды Василия и вздыхал:

– Сталину надо писать! Сталину. Он ведь ничего не знает, что они творят. Вон ты чего навоевал. – Он указал на ордена Василия. – И что ж, по шеяке… За кровь-то. Нет, тут без Сталина не обойдесся! А у меня какого кузнеца забрали?

Домой за полночь бригадира не отпустили: на болотах опасно. Особо ночами! К тому же ныне первое марта. Ночью по радио объявят о снижении цен на товары. Пришел конюх – сосед с улицы, Василий Домашенко. Он держал магазинского мерина дома и сам кормил за хороший оклад и его очень волновали цены на овес. Пришла Полина, живущая снизу у самых болот. Она который год не может справить себе пальто и пришла послушать, не подешевеет ли материя. Пришли соседи, прибывшие с Алтая.

Евдокия расстелила на полу две телогрейки, и народ, как всегда, играл в карты, прихлебывая из алюминиевой кружки по кругу крепко заваренный чай. В три ночи репродуктор заговорил.

– Добро снизили, добро! – сказал бригадир, прослушав длинный список товаров. – Сталину надо писать! Вот! Вишь, как он о народе заботится.

Бригадир тут же прилёг на телогрейки на полу коротать остаток ночи. А Василий, лежа рядом со спящей Евдокией, думал о том, как теперь жить. В низенькой хатке сопели трое деток, а Дуня носила четвёртого. Работы нету, да ещё и посадят… Он раскидывал умом и туда, и сюда… Сердце болело, ремесло бросать было жалко до слез… Но кузнецы вокруг больше никому не были нужны. Засыпая, он подумал, что успеть бы Мехмета прикончить. Допрежь тюрьмы… Всё одно посадят…

Утром Дуняша побежала в магазин. Ей повезло! Макароны ещё не расхватали, и ей достались и вермишелька, и селедка, и ливер. Наклала на спину в котомку. Ещё и в руках муки приперла. Счастливой себя чуяла до небес. Муж рядом, дети здоровы. В подполе ещё картошка есть. До урожая может не хватить, но там и огородина подопрёт. Коза вторая раздоилась. Домна тут же на молочке затируху заварила.

– Как там народ-то? – спросила она, вытирая носы у ребятишек.

– Ой, с кулями бегут… Весь посёлок высыпал к магазинам!

К обеду наварили щей…

Евдокия видела, что Домна всё задумывается… Всё смотрит вдаль… Скоро запросится в дорогу!

– Ты хоть с посадкой мне опять помоги, – просила её Дуня. – Дитя опять на подходе…

– Вы их кажен год клепаете… Чё ж теперь – мне из дому не выходить?!

– Да кабы из дому, – вздыхала Дуня.

В тоске по скитаниям Домна шастала по посёлку. Нашла на помойке ткацкий станок, отремонтировала его, подладила и за милую душу ткала из старых тряпок половички. С теткой Евдокии жилось легче. Домна имела привычку тащить все в дом и однажды, уже к маю, приперла на горбу с боковской помойки громадный сундук. Застелив его своими половичками, она на нем и отдыхала. Рассказав о том, какой гладкий скот, не в пример нашим, у обрядцев, старуха сладко выводила сонные рулады…

Василий мыкался по посёлку в поисках работы. Нигде не брали раскулаченных. Помог тот же бригадир. Устроил его грузчиком на железную дорогу. Платили исправно, и отпуск был, и болезни оплачивали. Ишачил, конечно, до поту. Дак что ж, в войну тяжельче было. Дуне тоже не сладко с малыми детками. Евдокию Василий жалел. Иного ничего не желал, кроме своей семьи. За такое счастье можно было и потрудиться. А самое главное, в сшитых Домною шароварах, в их широченных хохлацких гачах Василий тащил домой ребятишкам и рыбу, и тушенку, и конфеты. Товару приходило много, брали мужики все, но помаленьку. Так что в усушке-утруске пропажу не замечали. А к столу семейному – прибавка… Особо сладости ребятишкам… Домна до конфет была такая же охотница, как и детки. Евдокия, правда, смущалась, но Домна, помогая деткам истребить очередной кулёк, прихлебывая травным настоем, успокаивала ее:

– Государство не лопнет. Чиновники хуже воруют. Он ведь, чинуша, как продавец, не украдет – не уснёт.

– Что ещё и твои обрядцы воруют.

– Ешо как! Они же нас за людёв не считают. Мы им хуже басурманов.

– Почто так? Мы ведь православны?!

– А мы предатели… Да… У их вера русская, а у нас жидовская!

«Обрядцев» Домна вспоминала чаще всех.

– Тятенька твой, покойничек, их сильно не любил. Гордыня, говорил, их вера! Нет, ничего не скажут – напоют, накормят, а чтоб за стол вместе сесть… Боже упаси! Гребають. Да-а! Заразные мы… Как бы… Иной раз она вспоминала одиноких и бедных стариков, больше старух, что пускали её на ночевку, удивляясь их терпению и скромности… Во всех её воспоминаниях чувствовалась тоска по дорогам и новизне жизни…

В конце весны Домне стало невмоготу. Евдокия, понимая, что говорит впустую, все же пыталась её остановить:

– Поживи ещё. Младенчика дождись… Огород отсадим. Утя там с мамою. Поди, не бросят могилку-то!

– Бросить-то не бросят, но и не обвоют. Уж так поплакать, как я, не сумеют. Я уж как завою, так завою. И то скажу тебе – сколь я проповедей в дорогах-то переслушала. О боже ж ты мой! А так, как батюшка наш, царствие ему небесное, покойничек Никодим, никто не говорил. Как об ём не повыть?!

– Ему молитва нужна! А не вой твой. Церковь-то, она и здесь есть!

– Я сколь церквей обойду! И в каждой помолюся и подам. А тут я и выбраться-то в церкву не могу. От детей твоих. Нет уж! Пойду повою. Поди, батюшка наш соскучился там без меня.

В мае, как раз на Иова да на Царя-покойничка, Дуня разродилась мальчиком, а Домна отсадила картошку и управилась с огородом.

Провожала её до татарника Евдокия с младенчиком на руках. Мал-мала держались за юбку. Домна шла со своим посошком из осинки, гладким, темным, который прятала от глаз, чтобы не сожгли его, не переломали. У татарника остановились. Домна перецеловала, перекрестила деток, Евдокия поклонилась и перекрестила тётку. Потом долго глядела ей во след.

Из аула показалась Амина, гнавшая козу на выпас. Татарка остановилась подле Евдокии. Они молча глядели друг на друга. Татарка, которую уже выдали замуж, изменилась. Из звенящей девочки она превратилась в красивую, недавно родившую женщину, со смуглым лицом и яркими ореховыми глазами. Монисто татарки было широкое, богатое. Косичек уже не было, а коса была тугая, блестящая.

Амина сорвала между кочек первую незабудку и с поклоном подала её Евдокии, которая тут же расцеловала молодую татарку.

Прошла та пора, когда Евдокия ревновала юную татарку-девочку к мужу. Даже не ревновала, а больше жалела обоих. Василий – мужик, увлёкся, после военных вшей, окопной грязи… Она как-то странно понимала его. И жаль было девочку. Евдокия боялась, что татары убьют Амину. Иной раз Евдокия думала, что поступила тогда правильно: заревнуй она тогда, как дуры-бабы, вмешайся, так только бы распалила огонь их страсти. Нечистый, он, известно, блуд любит. А в скандалах его сила. Так тятенька-покойник всегда говорил.

Домна уходила по лесочку к Ангаре. Шла споро, радостно, не оглядываясь. Пахло лесом, молодой зеленью, её нежным клеем. Ушла налегке, как положено, без куска хлеба с салом. Дуня было тайно подложила ей в котомку сверток, но Домна так же тайно вынула его. Сказано в святом законе – в палом ничего не берите с собою. Всё Господь подаст!

В воскресное утро Василий пошел с ведрами на ручей за водою для полива огородины. Дождей больших ещё не было, и бочки пустовали. Остановился у татарника. Растение разрослось, пошло вширь и в хрящ. Колючки на его узких, беловато-зеленых боках стали толстыми, а на концах острыми. Теперь на него не наступишь босиком. Издали Василий увидел, как из аула два милиционера вели Мехмета в наручниках. Поравнявшись с Василием, Мехмет привычно и злобно усмехнулся. Василий с рождением детей и заботами о семье начал было забывать о своем долге перед Таганком, и эта усмешка прошлась лезвием по его сердцу. Чуть было не шибанул татарина ведром…

В поселке ходили слухи о зарезанной в лесочке жилкинской бабе, продавщице с мельницы. Подозревали братьев-татар…

Вскоре поползли слухи о том, что Мехмета расстреляли. Старуха Гуля выла по болотам, как волк под зимней луною, и кляла Сибирь и русских…

А через год утонул Ахмет на Ангаре.

– Господь управил! – вздохнула Евдокия и вразумляюще взглянула на мужа. – А ты не веришь, что Господь есть!

Василий не обрадовался гибели врагов. Досада, что не он отомстил, все же саднила душу. Но заботы о семье подступали к горлу. Деньги, что пришли из деревни, истаяли на роды, болезни детей и утекли, как вода сквозь пальцы. А дом надо было строить. Уже теснились они в хибарке своей. Вовочка, последыш его, рос тихим, задумчивым и самым любимым. А вот Варька-варежка, как её звали в семье, была отчаянной, громкой, летящей, как стрела, исчезая из дому, доставляла матери много хлопот, и Васильку приходилось часто разыскивать сестру…

Евдокия вечерами смотрела на спящих детей, на задремавшего от усталости мужа и думала: за что Господь послал ей столько радости в жизни. Ить и рожала легко, и дети здоровые, и муж рядом. А сколь вдов после войны маются! Сколь в девках без женихов осталися! А ей вот счастье… Матерь Божия послала…

Однако зима была тяжелой. Как не топи хибарку, а пол всё одно ледяной. Дрова приходилось беречь. Доставались они трудно и дорого. Правда, Василий перекупил у старого хохла в Раскулачихе телегу сосняка. Но сосна тепла давала мало, а стоила ему отпуска, в который он почти не ходил. Только деньги отпускные получал и шел работать.

Весною пришла весточка из Чуманки. Полина Брагина, приехав в Иркутск на разведку, прикупила себе хатку у болота. Она и велела Василию съездить на родину, якобы с матерью проститься, мол, занедужила к смерти… Решить, что с усадьбою делать… Домов много! Может, продать какой?!

Полина и рассказала, что Антонина, мать Евдокии, едва ходит, а брат Алексей партиец большой стал. С портфелем приезжал в Чуманку, котомки не носит. На народ смотрит сквозь очки. Важный гусь…

Евдокия слушала в слезах.

В марте умер Сталин. Раскулачиха замерла от ужаса. Эта весть была страшнее объявления войны. Как жить без Сталина?! А на другой год, к лету, Василий все же надыбал себе поездку в Чуманку. На время подешевели билеты на поезда. Добирался, считай, неделю. Сидел на хлебе с кипятком, что носили проводницы.

А в Чуманку добрался попуткою ранним утром. Стал на берегу у тихой речки, в которой купал своих лошадей в детстве и возил в бочках на кузню воду. Утренний туман плыл по реке, как флотилия. На обвалистом берегу отсырела крашенная синей краской лавочка, на которой кто-то оставил венок из незабудок… И эта низкая лавочка, и девичий венок, и темное течение узкой речушки, которая после грозной Ангары показалось ему такой убогонькой, но такой родной. И все это резануло его сердце. Он вспомнил, как летел на своем пегом Горбунке, как он его называл, и, влетев в реку, кидался в её ласковые воды.

Чуманка уже поднялась, но ещё не вылезала на улицу, не шла за водою, не выгоняла на выпас скот. И он пошел посреди наезженной дороги, прямиком. Мать со двора тревожно спросила: – Кто-й ть?

Но, не дождавшись ответа, словно узнав сына сквозь калитку, откинула щеколду и кинулась ему на грудь. Введя Василия в дом, она долго всматривалась в его лицо.

Сама Устинья словно бы закаменела во времени. С лицом, заветренным, как морская скала, с выпирающими от худобы скулами на крупно вырубленном лице, на котором ярко зияют её каменья глаз. Она погладила шершавой ладонью его лицо.

– Постарел, – сказала она своим гарчавым голосом.

Родители с детства не баловали детей своей ласкою и никогда не целовали никого. И Василий, не помнящий ласки матери, смутился.

Накормив сына, она выслушала его приукрашенную историю семейного счастья. Устинья вздохнула. Она хорошо поняла нужду сына. Прожить без хозяйства с оравою деток – несладко.

– Изводят наш корень, – вздохнула она. – На нет русского мужика выводят. Война сколь мужиков побила… Лагеря… Везде бабы ноне… У нас три дома, и в каждом по бабе. Кому хозяйство передавать… Езжай домой, Василь!

Василий промолчал.

– Матрона-то вот вернулась! – обыденно сообщила Устинья последнюю новость. – В своём флигельке живет. Калечка тоже, хромает… С палочкой ходит. Всё молится. Народ к ней лечиться ходит. Не в райцентр же ехать! Больницу строят… Да когда построят. Больше воруют, чем строят.

Василий смотрел в окно и молчал.

– А в твоём доме богоданная твоя. – Устинья внимательно поглядела на сына. – Ползает. За ею каланча наша ходит… Катька… Она Зойку ро́стит и за алтайкою… ужо.

Василий почти засыпал под монотонное течение новостей, исходящее из уст матери.

– А Надейка по рукам пошла… Бесстыжая… Ослушалась матерь… отца… Позору от нее. О, Господи! Один позорище… В харчевне, в райцентре, служит… Подавальщицей. Пьет да по мужикам таскается.

– Не надо было насильно замуж выдавать, – уже в полусне пробормотал Василий.

– Ты своей волей женился на алтайке… и что… Вон она у меня калечкой доживает. А у тебя уж какая семья? Надейка к Морозову сбежала… родителей опозорила. И что… Умылася счастием… А за Данилой бы как барыня жила… Смиренный мужик, работящий. А счас она кто? Потаскушка! Вот что бывает без родительского благословения-то… А домой не вернешься, жизни не будет.

– У меня теперь в Сибири дом! И семья тамо-ка.

– Дом там, где отец твой жил… И мать ешо живая…

К Матроне по огороду проложена широкая дорога… Протоптана крепко – травинки не видать. Тетка встретила Василия поцелуем в лоб. Перекрестила… В её избушке было натоплено, пахло травами и ещё отдаленно чем-то, напомнившим ему военный медсанбат. Ладаном ещё пахло. На лавочке подле стола лежала Библия. Он помнил её с детства. Эта книга была семейная… Но читали её мало…

– Вот, племянничек, была я чернавкой… Так и доживаю – чернавкой. В церковь-то ходишь?

– Дуня ходит!

– Ну, Дуне Бог велел в церковь ходить! Она попова дочка.

Матрона не то чтобы постарела за годы, а как-то, в отличие от невестки Ути, разошлась, расширелась на своих сидениях. После войны она быстро набрала вес. Много ходить не давала нога – бедро болело. Народ принимала в избушке сидючи. Правда, иной раз выбиралась в райцентр в церковь, да только по большим праздникам, да на телеге кто-нибудь вёз… Так и поднагуляла жиру…

– Ой, Василёк, и то, какая из меня монахиня? В монастыре дня не жила. В войну одна молитва: «Господи, помилуй!» И счас в церковь хоть бы в праздник выбраться. Драть меня будут черти-то… На том свете!

– Если вас будут драть… То нас-то как… на сковородке, что ль… Заживо?

– Вы обетов не давали! С вас и спрос другой…

Матрона, провожая племянника, долго смотрела ему вослед. Василий шел напряженно, чуть сгорбившись. Груз пережитого уже давил его плечи.

Сама Матрона с виду хоть и жила в народе, болезнями и бедами земляков, все же была как бы вне его… Ей не хватало Пелагеи.

Пелагея жила бурно, ступала твердо, глядела прямо, не опуская глаз… Ныне она заведовала большим военным госпиталем в Ленинграде, преподавала в мединституте, имела звание профессора. Её уважали, побаивались, по книгам, на которых стояло её имя, учили студентов. Но операций она не делала давно. Однажды Пелагея открыла, что без Матроны ей операции не удаются, и прекратила оперировать. И когда она в который раз поднималась на пьедестал почёта, чтобы получить очередную награду или звание, Пелагея думала о том, что должна была бы разделить всё это со своей наперстницей… Иногда Пелагея посылала Матроне деньги, но, не получив ответа, решила, что подруга отвергает её помощь…

Но Матрона думала иначе. Не было в ней ни гордыни, ни обиды. Она думала, что Пелагея стала большим человеком, и она, полуграмотная Матрона, станет ей как бы довеском, который подруга обязует себя нести пожизненно. Сама Матрона как бы на дно опустилась житейского, бурного сверху, моря. Живет правильно, как в девичестве. В избенке печка, в сенцах травы, в углу иконка с лампадою. В сельсовете ей предложили фельдшерить с окладом. Но Матрона отказалась, молитва в казенщине совсем пропадёт.

С теткой Василий просиживал все дни, ночевал у матери. Иной раз Екатерина приводила свою племянницу, ненаглядную Зоеньку, хорошенькую, как ангелочек. Кучерявую, с кукольным личиком, голубыми глазками. Глядя на эту кокетливую капризулю, Василий думал, что его дочки будут попроще…

К алтайке он всё же зашёл перед самым отъездом. Все дни пребывания его в усадьбе Зинаида, намазанная как клоун, пулила глаза на бывшего супруга и читала свои азиатские заклинания. Устинья молчала про свою приживалку, но алтайка зорко следила за каждым шагом хозяев.

– Ну, слава богу, явился! – прохрипела она, увидав на пороге бывшего супруга.

Василий ожидал увидеть что-то жалкое в образе Зинки, но все же оторопел. То ли от боевой раскраски лица бывшей возлюбленной, то ли от козьей ножки в гнилых её зубах. Он закашлялся и, чтобы скрыть смущение, прошёлся по своему дому. В доме было прибрано, украшено занавесками, вышитыми дорожками и салфетками, уютно отдавало забытым деревенским бытом. Даже то, что, несмотря на май, в доме были протоплены печи, отдавало детскими воспоминаниями.

– Хорошо живешь! – заметил он, не глядя на алтайку.

– А чего мне! Кормят, ухаживают…

– Мать похуже живёт!

– Что ж, за ней должок. Пущай выплачивает невестке.

Василий промолчал. Он смотрел на это существо, которое он когда-то страстно любил, не спал ночами, ловил каждое её движение и взгляд. Тот жгучий, стройный ветер, что проносился мимо усадьбы кузнецов и неумолимо тянул за собою. Сейчас её и женщиной-то нельзя было назвать. Не поймешь что. А тогда он мучился, как в огне, стоял с нею под венцом.

– Сломал мне жизню, – гаркнула она по-вороньему. – И кинул!

– Мать честная! Кто кому сломал?! Я мальчишкой был… Чё понимал тогда? Ты ведь, говорят, всю Чуманку перебрала! Где твой Красуха?! Вот и живи с им. А у меня жена другая! Настоящая! Деток четверо… Мал-мала.

– Ублюдки они без венца!

– А ты мне кого родила? Облапошила пацана только. Забудь! Прошлого не воротишь!

– А я тебе развода не даю! – взвизгнула Зинка. – И жизни тебе не будет!

– А я без твоего развода проживу, – сказал он, встал и пошел к двери.

– А я все одно буду ждать мужа!

– Какого? Красуху! – Василий на выходе уже из дому услышал пронзительный её рёв: – Прок-ля-ну!

«Ага, – подумал он, – кляни, да на себя бери!» Этот клятвенный отворот он в детстве часто слышал от матери Устиньи. Её ведь недаром в Чуманке считали ведьмою.

Перед отъездом Василий ещё раз прошелся по всей Чуманке. По её переулкам, просёлку, постоял на месте старой церкви и церковного двора, где когда-то лежала по целому лету Дуня-Евдокия, посидел на лавочке, где забыт был новый веночек, более цветущий и красивый, чем ранний. Слеза навернулась ему на глаза, но сердце не дрогнуло. Не сюда, в Чуманке тянуло остаться. На болота тянуло, в свою избушонку, где было пролито столько слёз и молитв, где родились его дети, где у татарника ждёт его Дуня, стоит, приставив ко лбу красную от холодной воды и взбухшую ладонь… Теплее жить показалось ему на болотах. Домой тянуло, к жене и детям. Где они – тут и дом для него.

Мать разбудила его на заре. Оглаживала и одевала, как в раннем детстве.

– Мамань, ну не на войну же, – смущался он.

– Я тебя сколь не видела! Увижу ль ещё когда?..

Устинья подала ему увесистый сверток. В холстине.

– Сало, что ль? – спросил он, взвесив сверток ладонью.

– Сало в котомке. Все там: и сало, и ребятишкам сладости. И Катька навязала им носков и варежек. Деньги это, сынок, золотишко какое… Всё на дом! Не удумай тратить ешо куды… Разлетятся, как воробьи. Как те… На дом! Растолковал?

– Заметано! – Василий, собственно, за ними и приезжал. – Чё ж баба Домна не была у вас, чего ль?

– Не была, голубок. Видать, куда ещё пошла… Да кабы душу не отдала дорогой-то. Как братец ее, наш батюшка!

Устинья вывела его за калитку и все смотрела, подперев подбородок кулаком. Потом перекрестила его, вздохнула и ушла в дом…

Домна возвращалась в Чуманку, а потом думала зимовать на болотах. До Чуманки она ещё не дошла. Зашла к обрядцам-беспоповцам, которые собрались идти в Калифорнию. Домна задумала идти с ними и дошла до границы. Но в Калифорнию её не пустили. Уставщик их Лука доложил, что она не их толку и зачем она, старуха, нужна в Калифорнии. Лишний рот, да и хоронить в чужой земле накладно будет. Своих-то стариков не всех взяли…

Возвращалась Домна по океану, по Востоку. Везде кормили, а если она кому доносила либо весточку, либо посылку, то и котомка её не пустовала. Однако подавали всё меньше. Работала почта… Да и старой России оставалось всё меньше. Словно волны новых времен топили островки прежней, той простой, избяной земли по великой Руси, оставляя скудные островки Руси… Народился новый народ, чуждый для Домны, и говорил он как бы на чужом, бессердечном языке. Её тоже тянуло уже на болота к любимой племяннице, но не посетить могилу брата она не могла…

В Чуманку Домна пришла в сумерках. Она присела на лавочку на бережку речки. Чуманка журчала, как кот, почуяв родную душу.

– Ну-ну! Пришла-пришла… Едва добралася, – сообщила она речке.

За время своих скитаний она навыкла одушевлять всё, что ни попадалось на её пути, и вести со всем миром беседу. Иной раз и ворчала, урча медведицей, особо в лесах, иной раз пела песни, которые хватала на лету везде, где ни услышит. А псалмы она знала весь псалтирь наизусть. Острая память была немалым утешением в её скитаниях. Литургию, особо праздничную, она на память пропевала и читала всю, шагая по лесистой дороге и не забывая перечислять вслух об упокоении весь свой род по именам… О здравии имён было тоже немало, если учесть, что она присовокупляла к помяннику и старопрежних, всех, которые встречались ей в жизни…

К Устинье Домна постучалась посошком уже по свету. Утя молча, да так крепко цапанула её объятиями, что Домна охнула. Так и стояли молча, обнявшись. Истопили баньку на скорую руку. После, при звёздах, пили чай с травою от Матроны.

– Ну, ты жилиста, однако, баба! Уж на что у меня мостолыги… А до тебя далеко, – не то с завистью, не то со смешком заметила Утя, прихлёбывая чай.

– А ты кого змею эту подколодную пригрела? – спросила вдруг Домна. – Мало она тебе напакостила?

– А куды её девать? Калека ж!

– У её в алтайцах, что ль, родни нету?

– Кому калека нужна? Бабы тока здоровые нужны! Всем, и алтайцам, и русским. А чё она может одна?! Слава богу хоть ползает! Из-под неё не таскаю. Да за нею каланча ходит… Она мене не мешает!

– Чё ж, Васька-то простил её, что ль?

– А-а… – Устинья отмахнулась рукою. – Он мужик! Сама знаешь, какие они, мужики… И чё им от бабы надо! А это всё… Они не понимают. И в кого тока они уродились такими?!

– А ты вспомни!

– Чё ж ты и впрямь бы упорола в эту, как её, Калифорнию?..

– Дак ужо было там и была. Баб их видала. Черные все, как головешки!

– Как бы там легла, в чужу землю… С чужой верою! Кто б помянул тебя там на могилке?..

Утя стукнула костяшками рук Домне по лбу.

– Дак ума-то нету. Матерь Божия меня остановила. Они ить меня в список своих не внесли. Ну, меня и заворотила казна…

– А звали-то зачем? В эту, как её?

– Калифорнию! А перла-то я сколь! Так их мужики не пёрли, сколь я на себе тащила… Ой, батюшки, думала, утробу порву… А, ладноть… Зато я на океяне была. Океян, он знашь, Утя… Это, – Домна напряглась, надула щеки, развела широко руки, – это океян…

Ночью Утя разбудила Домну. Стояла над ней со свечою в руке:

– Домнушка, а кто там живет-то?

– Где? – сонно спросила Домна.

– Да в этой… Ну, ты куды шла-то. В Калифорнии…

– Да сволочи одне! Кого там будет жить! Черные, как головешки. – Домна широко зевнула и тут же уснула.

Провожала Домну одна Устинья. Посидели на лавочке у речки.

– Ты ба Надьку-то приняла, – вздохнула Домна напоследок… – Всё ж своё дитятко… Сама ить рожала… Девка чё, присмотру нету, она, как курица – бредет не знамо куды…

– Я её досмотрела! Как положено! Замуж отдала за мужика справного, смирного… Любовь она удумала! Воли своей захотелось. Она Винникова! За Данилою по венцу. А я тут с припёку. Пусть муж её принимает…

– Выходит, и Зойка не твоя.

– А я её и не принимаю! Она тоже Винникова. Ну, будет тебе об этом. Ступай, пока солнышко на небе. А мне уж самой по себе куковать.

– У тебя в Иркутску свора… За могилкой-то батюшки мово доглядывай… Там, я вчерась заметила, уголок вмялся. Подсыпать надоть.

– Осенью подсыплю. Сейчас пусть промнется.

Устинья долго смотрела вослед Домне. Та вначале шла неходко, почти ковыляя, а потом разошлась. Посередь дороги обернулась, перекрестилась на четыре стороны и далекую уже Устинью и махом, как птица, исчезла за горизонтом…

Вернувшись с Чуманки, Василий сразу приступил к строительству дома. Четыре лесины, давно высохшие, которые он изловил на Ангаре, легли в основание дома. Помощники у него были, но не всегда. Приходил вечерами старый бригадир кузнецов Еремей, с которым Василий работал ещё на заводе. Он все сокрушался, что Сталина нету и некому разогнать, как он выражался, «эту сволочь». Василий молчал в ответ, но внутренне соглашался – сволочь плодилась, как тараканы. А главное, она стала языкатой, как этот жучок из органов, что подводил его под статью. А Василий ответить не умел. Часто после работы они тайком от Дуни посылали Васька за четвертинкой и распивали её недалеко от татарника, в кустарнике.

Васёк рос споро, уже что-то юношеское появлялось в его ивово гнущейся фигурке. Он многих ровесников перегонял в росте, но учился плохо и во всем походил на молчаливого деда Пантелея. Дети подросли быстро, хоть и Евдокия вспоминала часто расхожую поговорку, что быстро только чужие детки растут, но как-то, глядишь, и свои уже озоровали, бегали в школу, и как их ни воспитывай, к школьной науке особо не тянулись. Но с Божьей помощью и зачастую с приглядом Домны Евдокия управляла семейством.

Домна подоспела вовремя из Чуманки. Пришла в свежую, молодую осень и после короткого передыха засучила рукава… Для Дуни тетка была всегда немалым подспорьем, а в строительстве стала для неё воздухом. Во-первых, сразу присмирели детки, а её затрещины хрустели, как сухой лес. Она не больно-то церемонилась с ними. Нарубить дров, наносить воды, поставить тяжелые бачки для белья и горшки щей в печь – всё это было кроме прочего добровольной обязанностью Домны.

В свободные часы, столь же редкие, как и тишина в их избушке, Дуня с Домной колотили в новом доме, «обшивали» его снаружи и изнутри. Домна колотила так, что досточки трескались и раскалывались. Им помогал Василёк, примеряя досточки… В избушке кипела жизнь. Пока Домна таскала глину под печь в новом доме, Евдокия выпекала хлеб, Любаня, старшая, задирала Варьку, прозванную в семье Варежкой.

Варежка с утра старалась исчезнуть из дому, не любя мытья посуды и уборки по дому. Евдокия постоянно её искала.

– Варёк! – кричала она с утра в летние часы. – Варежка! Ну, вот куда она опеть удула! Любаш, ты Варьку не видела?

– Я ей чё, нянька? Следить за нею! Она вон посуду не вымыла!

– Ну, ты помой.

– Ага, разбежалась. Седня её очередь!

Люба из подростка превращалась в невесту. Породой она выдалась в свою бабку – Утю. Такая же костистая, яроглазая, цепкая, она не любила своих братьев уже за то, что те родились. Долгое время Люба была одна в семье и привыкла ко вниманию. Но чаще всего она шпыняла Варьку-варежку. Ей казалось, что мать любит сестру горячее, чем её. Старшая сестра установила очередность мытья полов и посуды, но Варежка ухитрялась сбежать из дому, за что получала жесткие затрещины сестры…

Варвара выдалась обличием в мать, но характер – не по-девчоночьи жиганистый, резкий, склонный к авантюре. И Дуняшке приходилось уделять ей больше внимания, чем другим своим деткам.

– Отчаюга растет! Она вам даст прогреться! – предсказывала Домна.

Варвара была озабочена военными действиями между ребятнёй аула и русской.

Глядя на татарские поселения, сейчас Варвара соображала, кто мог настучать училке об их драках. В школе их учительница Ольга Федоровна, часто прижимая к переносице дужку очков, произнесла строгую проповедь о том, что большая ошибка – драться на национальной почве. Она много говорила о дружбе народов и призывала к миру. Пока она, упоенная своей речью, оглядывала класс, Варвара решила, что доносит Танька Бухара. Во-первых, она труслива и не воюет с татарами, и во всем поддакивает училке, и носит за нею в учительскую стопки тетрадей. За своими подозрениями она прослушала роковую фразу учительницы:

– А теперь я пересажу вас. Савинова Варя, – Ольга Федоровна плотнее прижала дужку очков к переносице, – к ней сядет Алмаз Сафиулин. А Саша Воронин пересядет от Вари к Зуле… Мехметовой…

Класс замер! Никто не двигался со своей парты…

Вечером Алмаз летел от Варежки, как воронёнок, запинаясь и падая. Она налетала на него и била портфелем по голове. Алмаз скрипел зубами, но молчал. Варвара гнала его по болоту до татарника. У пожухшего растения они встали друг против друга.

Входила в полную силу осень. Рыжина окаймляла кочкарник, и под едва народившимся месяцем светилась золотым оперением. Кочкарник болота в робком сиянии походил на громадную стаю золотистых куропаток, тихо бредущих к горизонту. Алмаз, сын Ахмета, похож на своего преступного расстрелянного дядю. Такое же острое, нервное лицо. Татарское, бровастое, твердогубое. Взгляд, что лезвие, – режущий – полоснёт, не опомнишься. При свете луны Алмаз казался белым и страшным. Варвара же, круглолицая, ликом в мать, со славянскими большими круглыми очами, в которых Алмаз явственно узрел первые осенние звезды, смотрела на него с большим любопытством и жалостью…

– Зарежу! – проскрежетал Алмаз.

– Меня?!

– Всех братьев твоих перережу! Уродина.

– Я тебя утоплю завтра! Дебил!

Алмаз рванулся напасть на неё, но невидимая стена, прораставшая сквозь татарник, остановила его.

На другой день Алмаз не пришел в школу, а ближе к закату две неприятельские армии собрались по обе стороны татарника. Дети, начиная от первоклашек до подростков, обеих сторон воюют аул с Раскулачихой уже который год. Татарчата осваивали болота, отвоевывая право первенства на них. Послевоенный русский подрост считал пришельцев предателями и не уступить ни пяди земли было священным долгом потомства Раскулачихи.

Вечер был тихим, последних дней зреющих покойных осенцов. Оба враждующих стана притаились по двум сторонам леска вокруг татарника. Дралась пацанва обычно перед праздниками. Особо перед Пасхою. Шли стенкой на стенку редко. Татарчата были слабы на открытой сечи. Они давали дёру в близких боях. Они любили нападать сзади, действовать исподтишка. Главное, умели изматывать русичей выжиданием… Русопяты нетерпеливы, без пригляда. Им бы только лететь вперед, махая палками, как саблями, и колошматя ими татарчат по туповатым головам.

Особенно доставалось Антошке Краснову, подслеповатому и робкому от природы. Он махал палкой, как девчонка, не попадая никак в цель. Однажды он вообще перепутал кустарники и удрал к татарчатам, где получил крепкие тумаки, однако драться не бросил. Именно Антошка проследил, что Жанат, управлявший татарчатами, сам в боях не участвует, а ползает в сторонке, а впереди у врагов всегда выступает Мехмет, его двоюродный брат. Жанат же очень любил «топить» изможденных от купания русичей в жаркие дни лета, когда они не вылезали из воды и теряли силы. Тогда Жанат вылетал из-под берегового взгорья первый и топил ослабевших врагов. Русопятам приходилось тогда улепетывать, и их пятки желтели на болотах, как взлетающие птахи…

Татарчата в этот вечер налетели внезапно, с гиканьем, алалакая и визжа. Варвара краем глаза видела Алмаза, несущегося с колом, которым он целился на Василька, брата. Она помнила его угрозы и, в мгновение раскинув руки, встала впереди брата. Василёк сильно толкнул её, она упала на Алмаза. Драка началась. Из кустов наконец выполз Жанат и зорко следил за боем, посылая в оба его края посыльного татарчонка. Колбасеева Алька из Раскулачихи, предводительница русопятов, налетела на кучку Савиновых. Высокая, яростная, поднаторевшая в болотных сечах, она била Алмаза палкой, разбив ему лицо, и все другие, сцепившись в кучках, лихо управлялись друг с другом.

За что они дрались?! За болотный, плохо ухоженный, голодный пятачок земли… Что-то глубинное, грозное поднималось, оживая в Варваре в этой детской схватке. То несказанное, что потом учёные сухо назовут генами, а зрелая, состоявшаяся Варвара поймет, что это веками отложившаяся в тайных глубинах её и той Раскулачихи сущности, вечность. Все события, пути и противостояния за то, чтобы жить на земле народом, нацией и сутью… Не будь этих драк, этой мести русичей-русопятов столько за Отечественную, за отцов своих, но и крымский смерч, кровавый вековой татарский полон и не только татарский – все то, что, сплавившись в веках незримой силой, неосознанно подымалось в душах и телесах в судьбоносные часы жизни…

На пути Варвары у самого татарника неожиданно встал Жанат. Пока она управлялась с его неловкой статью, краем глаза увидела, что Алевтина Колбасеева по прозвищу Колбаса уже явно перестаравшаяся с Алмазом уже и потому, что была на голову выше него, схватила большой кол, чтобы замахнуться над лежащим на земле вражонком. Варвара различила только корявый сук на боку кола и без всякого соображения закричала и, ухватив Алмаза за ноги, быстро скинула его в мусорную яму, привалив срубленной полуссохнейся березой.

– А где он? – разинула рот Алевтина, наконец поднявшая кол.

Варвара молча указала ей на Жаната, бегущего в лесок. Алевтина заорала благим гласом и кинулась вслед за татарином…

Вернулась к мусорной яме Варвара в сумерках. Алмаза под березою не было. Он подошел со стороны аула к татарнику.

– Ты зачем меня спасала?.. – Алмаз был грязен, плечо его телогрейки продралось, и скатанная вата торчала из дыры. На лице под бровью чернел кровоподтёк…

– Захотела… И спасала! Тебе-то что…

– Я женюсь на тебе!.. Пойдешь за меня?

– Ага, счас! Разбежалась! – Варвара вспыхнула и убежала с болота.

Алмаз в школу не вернулся. Ольга Федоровна напрасно ходила в аул и читала лекции о необходимости образования в нынешней жизни. Гуля, бабка Алмаза, стыла в пренебрежительной усмешке, а Амина только вздыхала.

Сама Амина входила в земную пору. Она пополнела, лицо её словно заплывало временем, и живые каменья её черных глаз уже угасали. Вечерами она ещё долго смотрела на русское поселение, особо в часы возвращения Василия с работы. Встав под боярышник у своей сакли, Амина жадно оглядывала болота в ожидании, когда появится тяжелеющая со временем фигура возлюбленного. Василий и в тот не раз пристально оглядывался на аул…

Евдокия как-то заметила ему:

– Чё пялишься? Убьют девку… Ни за что…

– А тебе надобно, чтоб за что?!

Евдокия обернулась на мужа и глянула на него долгим, испытующим взглядом…

Зимой болота приутихли. Кочкара, прикрытая снегами, как бы шла волнами и пятнилась мышиными следами и вороньими петлями. Дымы подымались по обеим сторонам болот, холмик татарника стоял, как сдобный кулич, чуть оплывая под солнцем и как бы покрываясь глазурью в сумерках. Вокруг него давно не было следов. Оба чужеродных стана замкнулись в своих жизнях и быту.

С утра Домна растапливала печи и жарила картошку на громадной чугунной сковороде. Картошка со стола семейства Савиновых не выводилась, как и щи… Потом Домна садилась прясть шерсть и крутила веретешкою до сумерек. Либо вязала рукавички с носками… Шарфы она не понимала. Один раз связала себе большую шаль с собачьим пухом и повязывала её на пояснице. Пока Евдокия готовила обед либо стирала, она всё рассказывала Евдокии о своих скитаниях, особо об обрядцах, к которым питала пристрастие, смешанное с горечью обиды и зависти…

– Нет, – иной раз говорила она, – батюшка Никодим их бы не одобрил. Нет. Гордые уж больно! Не приведи Господь, до чего их гордыня жрёт. Пройдет мимо, что тебе барин… А кони у их сытые, гладкие. Чё ж говорить – умеют скот-то держать! Не наш мужик русской…

– А они что ж, не русские, что ль? – спрашивала Евдокия.

– Они уж больно русские. Мочи нету, какие русские! Аж глаза ломит, каки русаки…

Потом приходила ребятня из школы. Их шумно кормили, проверяли дневники, трещали затылки, и дети исчезали втихую из хаты на самодельных санках, а Домна, навздев на себя штанов, нахлобучив овечий полушубок, шла за водою на колодец, что за Раскулачихой на болоте. Его копали мужики с Чуманки. У колодца бабы обсуждали жись, и им Домна рассказывала об обрядцах, какие они раскормленные да сытые:

– Яйца у их куры несут – сплошь двухжелтковые. Это им святой их посылат. Как его?! Запамятовала имечко! Лик-то его я видала! Страшен до чего… Прям сердце обмирает! – сообщала она разевавшим рот бабам.

Вечерами Евдокия затевала стряпню, сыпала мелкую картошку в духовку. Её ели с соленой килькой и пили чай с начинёнными брусникой булочками. Василий за чаем часто засыпал, убаюканный теплом и щебетом детей, которые делали уроки, ссорились и громко заучивали стихи. Своё домашнее задание. Евдокия аккуратно укладывала его на кровать, подложив под бок младшенького, давно сладко посапывающего Вовку.

Василий не знал слова «счастье». Оно как-то нечасто произносилось в крестьянском быту. И страстную его любовь с алтайкой он бы не назвал счастьем. Но когда он в натопленной дрёме засыпал под щебет детей, он осознанно чуял землю под ногами и бессознательно понимал, что живёт правильно. Как положено Дуниным Богом. И это давало ему неиссякаемую силу для жизни. А она была ему нужна. Хлеб для семьи был тяжел, и плечи его болели от тяжести кулей. И строить дом – труд немалый.

Варвара доставляла Евдокии больше всех волнение. Отчаянная росла – жиган в юбке. То дралась с татарами, а то вдруг задружила с сынком Ахмета, Алмазом, племянником Мехмета. Не дай бог ещё сунется в это змеиное гнездо. Домна права – за ней глаз да глаз нужен. И то, на той неделе Евдокия увидела на озерке болота двоих ребятишек распластанными на льду.

– Это Варька с Алмазом, – мстительно донесла Любовь. – Они час уж под лед смотрят… Изучают. Жених с невестой.

Евдокия как есть в одних опорах, накинув на плечи суконную шаль Домны, кинулась на болота. Алмаз слинял сразу, как увидел мчавшуюся с поленом мать Варвары.

– Что вы тута творите?! – закричала Евдокия, едва не замахнувшись на дочь поленом.

– Мам, мы рыбки смотрели.

Варвара поднялась. Евдокия, отряхивая дочь, завязала ей на шее шапку.

– Марш домой.

Потом, оглянувшись, сама присела на корточки и глянула в прочищенный детьми кусочек льда, как в окошечко. Солнце было яркое и хорошо осветило подводную жизнь. Евдокия увидела мелкую плавающую рыбешку и земные живые водоросли с яркою листвою. Всё это тихое, ясное нежно светилось под солнцем. «Как тут не заглядеться?» – подумала она. Однако в доме устроила дочери под ехидным взором её старшей сестры допрос с отповедью…

Как-то, очнувшись после жаркой печи от вечерней дрёмы, Домна заявила:

– Я уж, Дуня, пойду, дак не вернуся. Ноги не те, да и будя мне, как волку, по лесам шастать… Лягу я рядком с батюшкою…

– Прям так и сразу ляжешь? – усмехнулась Евдокия. – Захотела и легла?!

– Не насмехайся… Весною пойду, помолюся по церквам… Приду к листопаду, а в осенцы и лягу… Я уж отмеряла могилку. Место там с батюшкою есть.

Евдокия как-то разом поняла, что тётка не шутит. Она села на лавку и заплакала.

– Ну, как я… Как я… Ты меня всё время бросаешь!

– Чего ж! Счас-то? Чего! Девки выросли. Вовка в школу осенью пойдет… Ваську я могу с собой забрать!

– С ума спятила? А школа?!

– Кака ему школа! Он в каждой смене по два года сидит! В колхоз сдам… Всё копейка пойдет… Счас ведь в колхозе платют. Это не ранешнее время!

– Никого я не отдам, – всхлипнула Дуня. – И ты никуда не ходи… Похороним и здесь!.. Если что… Да ты ешо… Всех переживешь.

Ушла Домна в мае, как отсадились на огороде.

– Поживи хоть месяцок ещё, – на слезах просила её Евдокия.

– Не серчай, голуба моя! – оправдывалась Домна. – Не дойду я до осени-то! Ноги-то не те уж… Тако бы добрести. Хоронить-то каково Уте будет по мерзлой земле… Пойду уж, с Богом…

Прощаясь у татарника, Домна в который раз наказывала любимице:

– Смотри, опеть с татарвой не свяжися. Они лукавые, злые. Мехмет сколь народу погубил… Расстреляли, слава богу… Да за Варькой приглядывай… Ох, и наплачешься ты с ею… В ПТУ её отдай. Пусть на завод идёт. Зазря по болотам не шляется. О, Господи-Господи, прощевай, Дуня! Уж не свидимся боле-то!..

Она уходила медленно, опираясь на свой посошок, и, глядя ей вслед, Евдокия поняла, что больше её не увидит…

Варвара всё более доставляла хлопот родителям.

– Любаня, где Варька? – часто спрашивала Евдокия, глядя на гору немытой посуды на послеобеденном столе.

– Где, где… На Ангаре… С Алмазом… Они там под волну ныряют, – мстительно доносила Любовь.

Дуняшка хваталась за прут и неслась к реке…

Второе лето Варвара купалась на Ангаре с Алмазом вместе. Она научила его нырять под волну. В самый полуденный жар они тайком, каждый по отдельности, пробирались к высохшей лодке на берегу реки и, укрывшись её тенью, ждали, как пойдут моторки по реке. Как шли первые волны по реке, дети кидались в ледяную воду. Вначале дух захватывало от холода, но дети работали споро, стараясь успеть доплыть до большой волны, и тело Варьки претерпевало холод, и ей становилось даже жарковато. Наконец из-за поворота показывались лодки, гнавшие большую волну, и начиналась самая страсть. Волны захлестывали, но готовые ребята, подныривая под неё, перекатываясь по ней, с волны на волну, они передвигались вверх, к Синьке. Синька – синяя теплая полоска воды на слиянии Иркута и Ангары. Прекрасная, как знак любви, и дети блаженствовали в мягких её водах… Варвара подрагивала, как поплавок, на спине, глядя в высокое, белесое от жары небо, где кружил острый, разлапистый ястребок в поисках мелкой рыбешки… Иногда он пикировал, и рыбка острым лезвием коротко блеснет на солнце и исчезнет…

Варвара-варежка и Алмаз уже таинственно превращались в подростков. Они ещё не ведали греха и порока и пребывали в блаженном состоянии чистоты и покоя. Они ещё ничего не понимали о счастии или горе, об опасности. И держались на водах грозной, как лев, стремительной сибирской реки, охраняемой неведомой и незримой силой.

Возвращались пешим ходом по берегу. У лодки их ждала Евдокия с прутом, и бежала к Алмазу оглашенная баба Гуля. Дети разлетелись в разные стороны, как вспугнутые птахи…

Всю дорогу домой Евдокия молчала. Не корила дочь. Краем глаза она увидела, как стоит у аула расписная, как новогодняя ёлка, татарка Амина и смотрит на всех из-под руки. Баба Гуля, как всегда, шла с неистовым гулом, проклиная болота, судью, приговорившую её сыночка к расстрелу, и всех неверных, встреченных на её пути. Особо она кляла Сталина. Тем паче что в нынешние времена это было безопасно…

Дома Евдокия устало присела на лавочку.

– Помой посуду и иди к бабе Поле, – сказала она Варваре. – Письмо просила написать.

– А чё я-то? Надоело! Пусть Любка пишет…

Евдокия молча подняла прут, и Варвара пулей вылетела из дома.

Евдокия понурилась. Недавно она видела Василия за огородом у татарника, пристально глядевшего на аул. И хоть она и гнала подозрения, но они подступали к сердцу.

Баба Поля Брагина, которой Варвара регулярно писала письма, неграмотная старуха, прибывшая пять лет назад из Чуманки, купившая домик себе на отшибе, некрасивая, как считала Варвара, старуха, успела за эти пять лет дважды выйти замуж, устроиться на стройку завода и выучить сына в летном училище, посылая ему часть заработка ежемесячно. Домик у Полины ухоженный, выбеленный с обеих сторон. Изнутри все чистенькое, украшенное салфетками, кровать с горою взбитых подушек под вышитыми накидашками. На комоде фарфоровые статуэтки лебедей, танцовщиц и Хозяйки Медной горы. Сидеть в опрятной кухонке за столом с расшитой, как цветочный луг, скатертью бабы Поли Варвара любила, и кушать блины в гусином жиру любила, а письма писать не любила. Они у неё одинаковые, хоть наизусть переписывай. Пока баба Поля сморкалась в чистенький украшенный носовой платочек и утирала слёзы, Варвара писала наизусть приветы родне в Чуманку и думала, не попрется ли Алмаз один купаться на Ангару.

– Ты б потесней писала, – ворчала баба Поля. – На тебя тетрадок-то не напасешься. Чё вот они у тебя корячатся да прыгають козлами? Буковки-то! Давно ли я тебе новую тетрадку дала… а её уж нету!

– Тетрадка стоит две копейки, – сообщила Варвара.

– А их заработать надо! Копейки-то! Их бесплатно никто не дасть!

– Ну и ладно! Пусть вам Танька Бухара пишет!

– Варька! Язык-то скрути в трубочку! Матери вот скажу! Значит так!..

– Да я уж написала про так! – Варвара высовывала язык в знак усердия, а баба Поля, навздыхавшись, стала нараспев диктовать:

– «Панкратушка, брат мой родименький, а как твоя нога? Нынче я у твоей кумы Анны была, дак она картофельные ростки на водке настаивает и колени трёт. Ей помогает! А ты на самогонке ставь. На бражке они не помогают!..» Прописала?

– Нет! Я пионерка, мне про самогонку нельзя писать!

– А про Анна вопросила?

– Писала.

– А на днях в церкви я встретила Пашу Мезенцеву, ты её помнишь, она тебе рубаху на Пасху шила.

– Про церковь не буду! Меня в комсомол не примут!

– Варька! Вон он, ремень-то, под кроватью! Комсо-мол… им! Ком-со-мол. Поди, копейку сроду не выдаст комсомол ваш! Пиши, говорю! А ешо Василий Савинов дом строит, новый… Чуть повыше старого ставит. Хотел ешо выше, дак с завода приезжали, сказали, снесут! Нельзя к заводу высоко строить! А Устинье-то, матери Василия, ты поклон передай, и конюху Авдееву тоже.

– Про Авдеева я писала! Я всем поклоны переписала!

– Ох, и поперечная ты стала, Варвара! Что у тебя, рука отсохнет? Ешо пропиши!

– Ага, а потом ты ругаться будешь, что в тетради много записываю! А у тебя поклонов на всю деревню!

– А как же! Уважить ить всех надо! Поди, он один читать письмо-то не будет… Жена его, Марья Федоровна, золовушка, прочтет… А то по всей Чуманке поклоны понесёт. Значит, так… Морозовым, роду купеческого, поклон особливый. Про Антона их в газетах пишуть. В люди выбился. А если встретишь Данилу Винникова, скажи, что я его помню. Парень добрый, смиренный… А вдовствующая Антонина, попадья-старуха, жива ли? Сынка её Алексея на днях видела. Важный, что тебе индюк… С портфелем. Василий Савинов ешо деляну на болоте вскопал, глядишь, продадут осенью картошку и пальто Любке-старшой справят. Она уж невеститься скоро будет. Ангара в Иркутске большая, не в пример нашей Чуманке, а вода в ей холоднющая. А снегов идёт мало, яблоки померзают. Садов тут нету. А Хрущев, лысая сволочь, скотинку держать не велит, и мясо на базаре дорогущее. Курей держим…

Потом они писали письма её сыну на Север. Это письмо баба Поля диктовала вся в слезах.

– Сыночек мой, дорогой Алешенька! – всхлипывала баба Поля, и её скудное лицо кукожилось от переживаний. Варвара записывала: «Дорогой Алёша!»

– Пиши, пусть копейку-то не тратит почем зря! А домик прикупит для деток… Побрякушки-то не тащит в дом. А я копейку ту для него берегу… Не сумлевается пусть.

Варвара писала: «Я живу хорошо, чего и вам желаю».

– Сыночек мой! Уж больно я по тебе скучаю, – плакала бабка. – Томлюся, сил нету!

Этого Варвара не писала. Какое там «скучаю», когда она нового мужа нашла себе…

– А тебе кланяются Савиновы, коваль наш деревенский Василь и жена его Евдокия, а письмо тебе писала их дочка Варвара.

В конце письма Варька приписывала: «С пионерским приветом Савинова Варвара, ученица 5ж класса школы № 12».

Подписав конверты, Варежка получала свою мзду – два блина, две конфеты и пряник, и тут же, поделив сладости с младшим братом Володей, летела на Ангару. Евдокия вновь искала прут.

Василий продыху не ведал.

Утрами Евдокия обматывала его красным кушаком, и он с куском ливерной колбасы, луком и вареными яйцами шел разгружать вагоны. Вечерами строил дом или носил землю, подымал огород или шел на завод металлопосуды, на задворках которого текла труба, из которой вся Раскулачиха набирала воду. Иногда он на салазках возил воду из колодца, который копал на болоте Яшка Гуров, но тот спесиво артачился, мол, моя вода, и Василий ходил к колодцу редко.

Любовь мыла дом, следила за младшими, щедро раздавая подзатыльники. Особенно Варьке. Евдокия готовила, кормила, ходила в церковь по воскресеньям и писала письма в деревню. Это, собственно, была полная её жизнь. Всклень до минутки наполненная детьми, обедами, чушками, коих она разводила, очередями за продуктами, курами и стиркой. И Евдокию она вполне удовлетворяла, и она вечерами, усталая до немоты, успевала в краткой молитве поблагодарить Бога за эту жизнь.

Осенью, уже под самый снег, семейство Савиновых въехало в новый дом…

Печь Василий сложил с печником ещё чуманского заводу Матвеем Брежневым. Она подымила чуток, а потом заиграла, как барыня. Евдокия обмазывала её известкой, а потом белила на два ряда. Из последних денег купил Василий две кровати, сбил два стола. Один на кухне, другой в зале – уроки делать деткам. Столы Евдокия сразу покрыла клеенками. Василёк первое время спал на полу на старом тулупе у печи. Потом сколотил себе, как он говорил, лежбище, у полати за печкою. Он рос трудягою, первым помощником отцу, целыми днями пропадал на постройке нового дома, но учиться не умел. Его оставляли каждый год в классах.

– Это моя война в нем, – вздыхал Василий. Он и сам не знал ни одной буквы, но видел, как умело строит старший сын всё, за что ни возьмётся…

Новый дом был чист, светел, пах свежей стружкой. Места хватало всем, но Евдокии жаль было старой хибарки, где все были в пучке, вся семья под рукою и на глазах. А тут Василёк ушел в подпечье. Любовь затребовала отдельную кровать, и Василий купил её с отпускного оклада, и супруги разделились тоже. Он спал на кровати с последышем Владимиром, а она с Варварою. В старой землянке поселились куры.

Пасха и Первое мая были главными праздниками в доме. Василий от церкви отходил. Не до того было. Он и в Чуманке-то не ходок был до церкви. И поп Никодим его не любил. А Евдокия с годами становилась всё ближе к церкви, и молитва, почитай, жила у нее внутри.

Первого мая Василию была готова бутылочка, жарилась утка. Приходил Яшка Гуров «проздравить» фронтовика и Козлов Артемий, с нижней улицы, у болота. И два дня были его личные. Он царил в застолье, а Евдокия подносила стряпню и без ворчания умывала его, пьяного, и укладывала, как дите, в постель…

Пасха была праздником Евдокии. До того она правила пост. Мяса не касалась. Семье варила, сама не ела. На Чистый четверг в церковь шла утром и вечером и после чтения Страстей Христовых, несла святой огонёк. В церковь на четверег шла вся бабья Раскулачиха. Возвращались уже при первой звезде. Евдокия любила её. Часто в своих скитаниях с батюшкой Никодимом они находили путь по первому её свету, и, выходя вечерами из дому, Евдокия, глядя на её сияние над болотами, вспоминала отца и молилась об его упокоении.

Сейчас на Великий четверток Евдокия несла в зеленой бутылке святой огонек из церкви, чтобы освятить и закрестить новый дом. Свеча в зеленой бутылке горела ровно, кротко, притаившись, понимая торжественную связь между нею и той звездою на небесах. Синие сумерки опускались на болота. Они были по-весеннему кисейно прозрачны, и можно было разглядеть тропинку, блестящую, как лысая кожа, между пушисто зеленеющих кочек. Евдокия глянула через татарник. Аул спал, и ни одна сакля не светилась. Там, вдали, было черно и затаенно. Она оглянулась назад и увидела змейкой и в россыпи плывущие огоньки над болотом. Небеса, словно зажигаясь от огоньков, учащенно звездились, поплыла серебристая ладейка месяца, и Евдокия в который раз узрела живую внемлющую друг другу связь между небом и землею. И сейчас, при свете молодого месяца и звонких звезд, особенно осознавалось Евдокии, как внемлют болота небесам, и те отвечают милостивым сонмом… Она донесла огонёк до дома. Закрестила двери и окна, спящих уже детей.

Василия в доме не было…

На Пасху навалило снегу. Свежего, последнего. Он блистал, как именинник, и пах вкусно, сладко. Евдокия, вернувшаяся со Всенощной, обошла спящих детей. Подошла к кровати Василия. Муж спал, разметавшись, и лицо его светилось молодым совсем сиянием безмятежности и счастья. Оно часто было таким в Чуманке, когда он летел на лошади к речке с сенокоса…

Евдокия вспомнила алтайку Зинку и подумала: «А ведь он её муж». Но тут же отогнала эту мысль. Праздник!

На Радуницу ходили на кладбище одни бабы. Мужики работали, но шкалик для них на поминание был припасён в каждой избе. С утра женщины тянулись к татарнику. Снег давно сошел, и татарник зеленел, как юноша.

– На кой он? – заметила баба Поля Брагина. – Срубить его к чертям… Ноги колет тока.

– А ты чё босой, что ль, по болоту ходишь?! – фыркнула Марфа Мезенцева. – Колет ей… Он вот-вот зацветет!

– И куды ты его денешь? – ядовито не унималась Брагина. – На задницу приколешь?

Евдокия молчала. Она стояла в новой плюшевой жакетке, доставшейся ей по случаю, за которую ещё и не расплатилась. С узелком в руке, в котором, как у всех баб, покоились крашеные яйца, подсохшие после Пасхи куличики и конфеты-подушечки, прозванные в народе «Дунькина радость». Бабы собрались быстро. Ребятишек молча загнали в срединку, сами пошли по краям.

– Дунь, – окликнула Мезенцева. – Где жакетку брала?

Евдокия промолчала. За неё крикнула Бражиха:

– Где брала, там нету.

Это она навязала жакетку соседке в двадорога: мол, будет тебе в фуфайке-то бегать. Молодая ешо женщина. Мужик у тебя бравый, уведут молодые бабы! Девки, и то каки наглые пошли, а уж бабы-то, как волчицы. Так и стерегут мужиков…

Сама Поля, хоть её и называли уже бабой Полей, недавно рассталась с молодым мужиком и находилась в поиске, отнюдь не собираясь оставаться одна. Бабы, приостановившись, оценили жакетку и её хозяйку и подались далее. Все они были ещё в телогрейках и платках, оттого шли вольно, бодро и почти стройно. К погосту подошли при полном солнце, выкатившемся на белесое небо, как испеченный колоб.

Погост зацветал платками и юбками. Кое-где уже начинали голосить, но Раскулачиха только подходила к своим могилам. Остановились у Полиного первого мужа. Пока Полина стелила старые газеты на могильный холмик и раскладывала снедь, женщины снимали платки с головы, а ребятишки, окружив оградку, цепко выглядывали яства, которые по праву принадлежали им…

Варвара смотрела по сторонам. Конечно, кушать хотелось и ей, ведь с утра ни у кого не было крошки во рту, но сейчас она выглядывала Алмаза, которого не видела почти с осени. Когда русские гуртом проходили мимо татарского аула, Варвара исподтишка подглядела в щелку ограды сакли Алмаза, но там было пусто.

Наконец баба Поля обхватила крест руками и заскулила…

– Муж ты мой, мила-ай! Ненаглядушка моя! Лежишь сабе, полеживашь, а я тут одинешенька мытарюся.

– Одинешька она, – ухмыльнулась Мезенчиха. – Ты слышала?!

Баба Поля оборвала плач так же резко, как и начала. После чего допустили ребятню к трапезе. Каждому досталось до половины блина, прянику и по две конфетки. Полина была прижимиста.

На другой могилке Марья Гурова поминала младенчиков своих, умерших почти сразу после родов. Марья – махонькая вострушка с пегими кудельками завитушек на макушке, ядовито языкатая. Бабенки её не любят, но уважают – руки у неё хозяйственные. В дому всё блестит. Наконец Марья украсила два своих холмика белыми бумажными розочками и завыла сразу так, что часть погоста обернулась на неё. Она плашмя упала на свои могилки и выла без передыху.

Евдокия, знавшая Гуриху, вынула из своей авоськи бутылку с водою. Марью всегда отваживали водою. Она заходилась в крике до посинения… Пока Марья заполошно кричала, ребятня смирно ждала вокруг могилки. Бабы плакали в подмогу Марье, а детки алчно выглядывали угощение, которое у Марьи всегда было особенным. Яшка Гуров, её муженек, работал электриком в большом магазине посёлка, в котором отоваривалась вся заводская знать, и потому поминки у Марьи были изысканны. Кроме блинов она раздавала колбасу трех сортов и сосиски – что-то неведомое по вкусу и сытности, а кроме того, совсем уж непостижимое – вафли вместо постряпушек. Это лакомство казалось Варваре райским.

Пока Марья резала криком воздух погоста, Варвара старалась уловить в её звуке речь, но безуспешно. Иные бабы на могилках воем всю подноготную свою и покойника выложат, а Марья орет, как резаная… На её крике Варвара услышала, как кто-то дёрнул её за косичку. Обернувшись, она узнала Алмаза.

– Дурак! И не лечишься! – прошипела она.

А Евдокия, обернувшись, одарила татарчонка куском поминального пирога.

Погост все густел, волнообразно гудел бабьим воем. Земля вокруг могил уже была усыпана крашеной яичной скорлупой, и дети напоминались до вздутия животов.

Татарчат тоже не обидели.

– Дети – первые поминальщики… – вздохнула Евдокия.

Евдокия жила в детях и для детей. Все четверо крутились подле нее, как планеты вокруг Солнца. И все, как планеты, были абсолютно разные.

– Вот ведь, – глядя на них, говорила иной раз Домне Евдокия. – Из одной дыры вылезли, под крышей одной растут, за одним столом едять… Ну, до чего ж рознятся-то. Господи боже ж ты мой!

Но для матери все были, как пальцы одной руки. И не одно не отымешь без боли. Но сама Евдокия, как ни старалась казаться веселой, но была всё грустнее. Она давно заметила, что Василий сменил путь на работу. И вместо короткого, по путям железки, шел мимо татарника к аулу. Она часто видела, как пробегает сверкающая, как рождественская ёлка, Амина к лесочку, звеня монистами, браслетами и дразня всем своим гибким, молодым татарским телом.

Евдокия нечасто заглядывала в зеркало. Там больше мелькала Варвара. Как-то уже к сумеркам в летнюю благодать Евдокия заметила мужа, стоявшего у татарника и глядевшего на саклю Амины.

Амина была замужем, родила сына Ильдара. Муж её отбывал срок в колонии за грабёж и должен был скоро освободиться. Евдокия ясно видела и понимала, что Василий искусился. Она вернулась в дом и глянула на себя в старое тусклое зеркало. На нее глядело рано стареющее лицо, заостренное от худобы, с усталым, бесконечно примирившимся взглядом и седеющими прядями на висках… Она отвернулась от зеркала и шлёпнула по заднице Вовку, который дёргал за хвост кошку…

Василий и не понял, как втянулся в связь с Аминой. Вначале он привык к её мельтешению на болоте и радостной встречной крупнозубой улыбке. Не заметил, как потянулся к ней. Она пролетала мимо, как многозвучное облачко, звеня и обвевая его запахами розового масла и детским воркованием своего переливчатого голоса.

– Ты чего по болотам на работу ходишь? – как-то спросила Евдокия. – По железке-то насколь ближе!

– Дак… – Василий помялся. – Подышать хоть, а то чё…

Евдокия смотрела на него прямо, просто, внимательно. Не молвив ни слова.

Татарник разрастался, разлаписто расходился во все стороны, сиреневый цветок в его сердцевине становился всё пышнее и напоминал Евдокии татарскую папаху. Рано утром Евдокия взяла топор, подошла к татарнику и изрубила его, стараясь попасть под корень. Василий глядел на нее молча, не сказав ни слова. Он надел чистую рубаху и ушел на болото.

Лето подходило к августу. Поднимались от кочкары густые туманы. Они стояли, как тяжёлое стадо, сквозь которое не видать было зги. И Василий скрывался в этом тумане, освежающем и молодящем его. Беременности и роды жены, болезни детей, нужда, заботы, беспросветный труд, – все отступало от Василия, когда летела к нему молодая жар-птица с нежным щебетом: – Люблю!

Из её смешанного русско-татарского лепета он понял, что она помнила его с того дня, как он спас её, и думала только о нём. Он понимал, что попался в капкан её духмяных волос, которые она темным ковром расстилала перед ним, ее доверчивого лепета, мелодичного звона на груди… Его затягивало, как в болотную трясину, но он не видел выхода, да и не искал его…

Однажды, уже к середине ночи, Василий вернулся в дом после их встречи в сакле Амины. Дети давно спали. На столе стоял чугунок с картошкой и темный испеченный женою хлеб. С хлебом на кирзухе были перебои, женщины добывали муку как могли и пекли сами. Евдокия вошла в дом с поленницей дров, которую принесла на утро. Скинула поленья у печурки, сняла платок, суконный, в клеточку, и скинула с плеч заплатанную телогрейку. Села на лавочку у стола.

Супруги почти не разговаривали последние месяцы. Вместе не спали со дня переезда в новый дом.

– Что же ты делаешь, Василий, – обыденно и тихо укорила Евдокия. – Она ведь татарка! Муж вот-вот придёт… Из тюрьмы. Ведь убьют бабёнку… Тебе сладко, а ей смерть…

Василий не ответил. Сидел молча, уставившись в пол.

– Пойду уголь ешо донесу. Не то воды ешо на завтра надо… Быстро летечко-то пролетело… Вот уж снег.

– Я сам принесу, – поднялся Василий.

Он вышел на крыльцо. Лето действительно пролетело несказанной птицей. Уж сыпала белая крупка снега. Низкие тучи плотно застилали небо. Василий с вёдрами заследил ограду, прошел к трубе от завода, по которой выпускали воду на болота. В ограде они с Евдокией встретились. Жена шла, светя железнодорожным старым фонарем, в котором горела толстая свеча. Снег скрипел под ногами обоих. Супруги приостановились на миг, потом Евдокия с углем прошла в дом, оставила ведро у печи. Василий поставил вёдра с водой на лавку. Делали всё молча, не глядя друг на друга. Евдокия посидела на лавочке и встала – процедить козье молоко сквозь марлечку. Банку с молоком оставила на столе, перекрестив её, на завтра к чаю… ребятишкам.

– Не то уходи, – тихо сказала она. – Я ведь, Васенька, с чужим мужем живу. Поделом мне и мука. Не венчаны мы, не расписаны… Чего ж. Свободен, как ветер… А я с детьми останусь… Сможешь – поможешь! Нет – сама подыму. Руки-ноги при мне.

Евдокия сняла телогрейку, прошла в горницу и прилегла рядом с Варей. Василий просидел на кухне до утра. С этой ночи он не ходил по болоту и избегал Амину. Слышал только, что муж её отбыл срок, вернулся и бил жену нещадно. Амина часами стояла у изрубленного татарника, тряслась от холода и смотрела на дом Савиновых. Баба Гуля гудела на всё болото, нещадно проклиная Василия и весь русский посёлок. В мае Амина родила девочку. В августе Магомет совсем озверел. Много раз он врывался в стайку, где ночевала Амина, с топором. Спасала баба Гуля, воющая, как сирена. Татары молчали, считая, что муж обязан наказать неверную, а русские вообще не подходили к аулу.

В конце августа ночью Магомет с братом выволокли из стайки крапивный мешок с телом Амины и сбросили его с обрыва в Ангару. Пока волокли через лесок, мешок развязался и тело наполовину вывалилось из него.

Вовсю сыпался августовский звездопад, и тело Амины плыло по реке, раскинув руки, как птица крылами, осыпанное холодной почестью предосенних звёзд. Дочка её долго кричала в стайке.

– Заткни её, – коротко приказал Магомет.

– Сама сдохнет!

Баба Гуля в приоткрытую дверь зорко следила из своей сакли за всем, что делается во дворе. Когда братья ушли, она достала из сундука теплый татарский халат и, кряхтя, причитая, переваливаясь, как жирная утка, подалась в стайку…

Матрона медленно возвращалась всей своей сутью в родную стихию Чуманки. Война, Питер, Пелагея как бы спалили внутри памятную ауру родного двора и деревни. Матрону поражала и тревожила тишина, она удивлялась ночному ржанию коней, тихому всплеску Чуманки. Устинья с Екатериной обрадовались ей, усердно кормили, а Екатерина сшила ей юбку. Зойка, как хвостик, мельтешила за её спиною, но все же Матрона не чувствовала себя родною в этой усадьбе. Все было то же, правда, всё было обветшалое без мужицкой руки, но тот же, сколоченный ещё старым Сидором, заплот, закрытая на увесистый замок кузня; её флигелёк, любимый жильцами усадьбы, тёплый, пахнущий сухими травами и свежей известью…

Всё своё, только она однажды поняла, что вышла из родной усадьбы безвозвратно. Чуманка изменилась внутренне. Своё дело делала школа. Детки пролетали мимо усадьбы Савиновых стайками и они отличались от всех поколений, которых видела Матрона в Чуманке. Бойкие, щебетливые, повадливые сытостью… Они были вольными и дерзкими. Они не ведали, что до них по земле ходили великие князья и цари, не знали бомбежек и не слышали стона смертельно раненных людей… Они явно считали, что до них никто не ходил по земле вообще, и они первооткрыватели всего на свете, а потому были наивными и дерзостными. Бойко отдавали пионерские салюты и пружинисто маршировали вокруг школы, не подозревая, что когда-то на этом месте стоял храм и их предки ходили молиться в нем.

Но всё это было естественным уже и для Матроны. Она недолго пребывала для земляков темной верующей, поскольку в селе не было больницы, и как только к ней потянулись болященькие, то облик вернувшейся былой чернавки быстро просветлел для чуманцев.

Память о великом князе Иоанне не покинула Матрону и на родине. В тишине ночей она усилилась. Раза два она видела его во сне, красивым, одетым так же, как в жизни, только пахло от него не тем, дорогим, чуть гарчавым, а чем-то неземным, ветрами и тиною. Но она потянулась к нему во сне, радуясь встрече, любимому лику и встречной его тяге к ней, но вдруг почуяла его запах. Она поняла, что слишком далеко в своем неземном, как она думала, чувстве к этому человеку. По православной сути мученику, а значит, святому. И её внутренняя тяга к нему – грех, который она никогда не исповедовала.

«В прелести я, – думала Матрона, – да и какая я монахиня? Молюсь-то и то спотыкаясь».

Домна пришла в Чуманку вечером.

– Едва приперлась! – пожаловалась она. – А ить кого, я только на Беломор и заходила… Ноги совсем не ходят.

– Куда-куда? – изумилась Матрона.

Вообще-то, как и откуда шла Домна, она и сама не помнила. Безбытная и бездомная, высохшая до кости в своих земных и бесконечных мытарствах, с упавшим от беззубия носом, с выбеленными куделями волос, она пугала народ. Уходила Домна неведомо куда, останавливалась исключительно там, где была нужна так, будто только её и ждали. Полгода она жила у оставленных всем миром сирот, отпаивала травами больную девочку, потом строила баньку одинокой старухе. Её везде оставляли жить, она соглашалась, но как будто гонимая незримою силою уходила в одночасье куда глаза глядят…

И все же конечную цель помнила.

– Тапереча ужо всё! – сказала она, отдышавшись. – Таперь пришла! Батюшка, братец мой Никодим, сказал: «Подле меня ложись!».

– Так и сказал?! – усмехнулась Матрона.

– Так и сказал.

– А ты чё? – осторожно допытывалась Утя. – Сама слышала?

– А кто ж ешо? Сама и слыхала. Не вы же, тетери. Вот в бане помоюсь, борща поем и лягу!

– А у нас мяса-то нету на борщ. И сало кончилось. Боровка-то когда закололи.

– Ниче… Я подожду. Мне не к спеху. К Ваське уж не пойду. Ноги до заду сточила…

Домна без дела-то не сидела. Половину дня она проводила на погосте у могилы брата, разговаривая с ним и примеряя место для будущего своего упокоения, а вечерами помогала Уте, которая ворчала, что Домна ходит, как побирушка церковная:

– Страмишь меня! В чем ходишь, глянь! У меня сундук юбок… Барахло гниет, а ты срамишься в отрепье.

– Ну, дак дороги-то какие. Истрепалась дорогой-то.

– Не переоденешься как следоват – сожгу твое тряпьё!

– Как сожжешь, в тот же день подохну!

– Ну, дура дурой! А, Катьк! Чё вот с ей поделуешь?!

– А село без дураков не стоит, – отмахивалась Домна. – Вам без нас, дураков, поди, и жись не в жись! Ты ба лучше алтайку выгнала! Чего змею пригрела? Она всю нашу жись перебуровила! Ваське жить не дает, он из-за неё невенчаный! А ты эту суку кормишь. Ишь, сидит, поганка! Воздух травит…

– Она тебе не мешает! – огрызалась Утя и уходила в дом.

Все же юбку Домна надела, как и ситцевую широкую кофтенку, и после баньки пошла к Уте чай пить. Чаевничали у печи. Взопревшая Домна грела болящий бок и хлебала из блюдца. К чаю Екатерина напекла шаньги.

– Знатно печёшь, – похвалила Домна, открыв широко беззубый рот.

– На здоровьичко! Дунька-то печёт?

– Да где там! С этой плешивой, Господи, прости, сволочью, мермишели нету… Не то муки! Лютует Никитка!

– А чем она деток-то кормит?

– Дак Васька прёт с работы… Нет, ничего не скажу – дом он построил. Все в дом тащит… Все в дом…

– Дак ить четверо ж! Прокорми-ко!

– Да! А Чуманка ить тож разошлася! Колхоз как распёрло. А ты так и не пошла в колхоз?!

– Чего мне там делать? Я сама собе хозяйка. Что собрала – сгоношила, всё на базар, копейка при мне…

– Дак ить пензию ноне дают! То ж копейка!

– Кака там пенсия… Машка Агапова восемь тысяч получила! Чё это? Жись?!

– И то дай сюда. Чё ж… Она в колхозе-то чего делала?

– Доярила. А потом бригадирила… Как плечи-то отвалились от мешков, так баб будить ходила. Катьку нашу будила. В четыре утра колотит колом по воротам. Как собаки-то взоймутся, так она к другим воротам пошла…

– Ты своих-то всех обошла на погосте?

– А как же!

– И Акинфия?

– А он мне кто, Акишка-то? Он кто мне таков, чтоб я его могилку охаживала?

– Ну, как кто? Муж был ведь. Я смотрю, могила-то его провалилася. Заросла совсем… Без креста, без колышка!

– Да провались он совсем… Какой он мне муж… Сроду такого не было… Муж! Акишка – муж! Скажешь тоже!

– Да ты чё, Домна? Умом тронулася? Вы ведь венчаные были.

– Не городи чего не попадя! – рассердилась Домна. – А то стукну разок, сама тронешься…

Домна допила своё блюдце, опрокинула его, утёрла пот и глянула в оконце. Подле двора хорошенькая, как куколка, Зойка, дочка Надейки, прыгала в классики.

Устинья так и не приняла девочку. Внучка ни разу не побывала в её доме.

– Она Винникова, – приговорила бабка внучку.

– Какая она Винникова? – усмехалась Домна. – Надея с Морозовым жила… И родила от Морозова.

– Наплевать мне, от кого она родила! Я её выдавала за Винникова. Морозов, – рот Ути скорчился. Она ворчала негромко, но ядовито. – Да мне хоть сам нечистой!

– О, Господи, прости! Свят-свят!

– А чего… Он и есть такой. Где его черти носят? И про дочь не вспомнил ни разу. А Винников-то тута. Сколь он этой дуре помогат. Она как с ним поступила! А он… Я как в райцентр ни приеду, он всё в окна столовки пялится на неё…

Надейка всё реже появлялась в родном дворе… Потихоньку спиваясь, неопрятная, с нечёсаными кудлами, часто с синяками, она шаталась по всему району в поисках выпивки. С работы её погнали, мужики вокруг долго не задерживались. Одно время она понавадилась в родную усадьбу клянчить у Екатерины деньги, угрожая, что заберет ребёнка. Дочка её, Зойка, стеснялась матери и избегала встреч с нею. Утя терпела забулдыгу недолго. В очередное посещение дочери она, ухватив вилы, уставила их на худое, давно чуждое ей существо.

– Увижу во дворе, запорю!

Она сказала это резко, решительно. Трусоватая Надейка, как мышка, юркнула со двора. Устинья долго и подозрительно смотрела во след дочери в рассохшуюся щелку двора. Она отрезала дочь от сердца, считая, что для нее сделала всё, что можно было сделать по закону родительницы. Она её подняла, научила всему, что должна знать и делать девица и в дому, и в хозяйстве, и шитьё, и мытьё, и кухня, и пекарня – всё умела Надейка, и как скотинку держать. Устя честью выдала дочь замуж во дворы купцов, и по закону Надежда – Винникова. Но Надейка неслыханно обесчестила родителей! Может, Пантелей и пострадал за непутевую дочь! А сердцем Устинья от начала жизни любила только мужа своего Пантелея. Тяга неусыпная была только к нему. Молодому, молчаливому, неотступно следящему за ней темными крупными глазами. Послушному, как телок… В ней жил чуть схваченный окалиной и дымком просоленный запах его тела, его глуховатый голос. Частый кашель кузнецов… ковалей…

Часто по ночам она бродила по двору между домами, и ей слышались повизгивание наковальни и грохот молота. Она подходила к кузне, трогала крепкий замок…

Двор пустел. Уехала Зойка учиться на медсестру. Собиралась уезжать Матрона.

– Не могу, – говорит, – отвыкла я от Чуманки. Да и церкви нету…

Оставались Екатерина, все мысли которой были о Зоеньке своей. И тоже, видать, переберется поближе к ней… Да алтайка, сидевшая, как тряпичная кукла, у окна Васильева дома. Нарумянившись с утра, неутомимо злая, твердившая о муже Василии… Как ни крути, а разорена усадьба…

Матрона уехала рано утром. Уже сильно несло осенью, на картофельном поле серебрилась изморозь, на убранных полях гуляли ветра, и рыжая отава сиротливо жалась к земле.

– Ну, бывай! – просто сказала Утя, открывая Матроне ворота.

– Чего ты мне ворота открываешь? Я не покойник! Через калитку выйду!

– Для меня вы все покойники… Никто из вас не вертается назад. Поди, и весточку не пришлешь.

– Пришлю! – пообещала Матрона и пошла к дороге.

Устинья затворила за нею ворота. Прошлась по двору, села на бок рассохшейся дёжки. «Вот, – привычно думала она, – пропадает двор кузнецов! Три дома заживо гниют. В Васькином грибок в подполе завелся. Екатерина кой-как свой доглядывает, да какие бабьи руки. Ей и не до дома… Зойку бы доглядеть. Нынче бабы хорохорятся, – думала она. – Прям беда какие вольные, а приглядись, кого они стоят! Да тьфу! Старый Сидор живой был, усадьбу держал, что картинку. Щепки во дворе не валялось. Гнилья – ни-ни! А ныне… Чего он, бабий двор, может? Готового и то не сохранили…»

Домна встретила её на крыльце.

– Не горюй, – сказала. – Сядет на самолет – и ту-ту, как орёл, до столицы!

– Или как ворон до погоста.

– Копейку-то до Васьки передала?!

– Ну, чё спрашивашь… Конечно!

– Не сердися! Скоро и я пойду к своему братцу. О, Господи… Я ведь всю матушку Расею обошла, а в Питер не заглянула. Все по лесам да деревням. А там, говорят, церквей, что грибов в лесу.

– Да порешили все церкви-то! Везде порешили.

В Питер Матрону манила Пелагея. Она писала, что квартиру ей дали хорошую. Две комнаты со всеми удобствами. Отдельная. И кухня большая, а домой придет – и слова молвить некому. Кузьма, их ангел-хранитель, умер. А без Матроны ей тяжело… «Приехала бы, медкарты привела в порядок. Помолились бы вместе…»

Матрона прибыла в родной уже давно ей город, бывшую столицу империи, в полдень. Осеннее солнце лучилось не по-питерски, крутилось в розовом круге, как палени́ца[3] в печи. Серый Питер под его горячими лучами как бы подрумянивался, розовел. Питер приветствовал Матрону. Матрона проехала к Зимнему, постояла у ворот, памятуя, что великий князь проходил с семьёй сквозь эти ворота, потрогала их чугунные узоры. Нашла госпиталь, где трудилась Пелагея. Ей отдали ключ от квартиры Пелагеи. Подруга ждала её…

Сама она явилась домой почти в полночь. Охнула, заплакала, села на диван, не сводя глаз с Матроны.

– Матушка моя! Елизавета! Как же мне ты нужна!

– И ты мне, матушка Евпраксеюшка!..

Пелагея побелела, пополнела, стала основательнее, поприземистей, с тем же твердым взглядом и повелительным выговором речи. Она давно не делала операций, только принимала, диагностировала, консультировала, читала лекции в институте, была членом множества комиссий, депутатом, лауреатом и пр. пр. Квартира её была большая и запущенная. Так же, как и дела, хотя она работала с пяти утра, приходила в полночь, да ещё и ночь прихватывала. О чем нимало не скорбела. Глядя на неё, Матрона первый раз подумала, что, не встреть она на заре своей юности Пелагею, у неё была бы другая жизнь. Может, была бы семья и сейчас внуки… Но разве такие встречи бывают случайными? Их посылает Господь!

– Ну вот, помолимся, поблагодарим Божью Матерь за встречу, – сказала она деловито, и Матрона вновь как очутилась дома, на своём, определенном ей свыше, месте.

С неделю она приводила в порядок квартиру Пелагеи, закупая мебель и ремонтируя её побелкой, покраской, новыми обоями и расставляя по купленным шкафам книги. Деньги у Пелагеи были, она часто и забывала сколько и где у нее лежит. Квартира посвежела, стала уютной и жилой. Затем Матрона вышла работать в госпиталь. Она разобрала кучи медицинских карт с пола. Проверила диагнозы с лечением. Все подписала под именем Пелагеи. Потом систематизировала, переписала её лекции… К концу работы готова была четко, как когда-то, ассистировать ей… Если бы Пелагея вновь заняла своё место в операционной…

Матрона быстро вспомнила и старый Питер, и нынешний Ленинград. Она сама покупала продукты в магазинах и иной раз вечерами поила чаем Пелагеину профессуру, которая за большим круглым столом окружала саму хозяйку, полную старушку, с лицом в мелких ямках, с морщинистой сеточкой щёк. Доброй, домашней, в круглых черных очках, с кучерявой сединой надо лбом. Матрона глядела на неё без особой нежности или зависти. Просто как на свою судьбу…

– Какие мы с тобой монахини? – вздыхала иной раз Пелагея. – Прихожане простые и то больше нас молятся.

– На чернавок-то и то не тянем, – соглашалась Матрона. – На остатке жизни, глядишь, исправимся?!

– На каком остатке?! Нас с тобой давно на том свете черти с фонарями ищут!

Зима накатила ранёшенько. Уже в ноябре земля окаменела, припудрилась первою крупкою снега, потом повалили большие снега, заметелило. Болота как народились заново, пустынно и чисто белея.

Василий больше не ходил мимо татарника на работу, шел по железке. Да и сама Амина, одно время часами выстаивавшая у татарника, вдруг исчезла. Мимоходом он услышал, что она родила дочь. Потом старая Гуля кричала в магазине, что вернулся муж Амины. «Ну и слава богу», – подумал Василий.

С Евдокией они почти не общались. Каждый делал своё дело по хозяйству, дети жили своей жизнью. Ими ведала Евдокия. Как-то, глянув на аул, Василий заметил милиционеров. И на другой день тоже милицейская форма мельтешила вокруг сакли Амины… И тихо как-то стало в «татарстане». Гуля – и та затихла.

У Евдокии Василий пытать не стал, а расспросил Полю Брагину:

– Что-то татары притихли, – осторожно начал он.

– А то ты не знаешь?! – усмехнулась Поля. – Девку твою убили! Муженёк, за любовь с тобою. У них ведь законы, ты же знать должон. Они свою бабу по закону бьють.

Скудное лицо Полины замкнулось совсем.

– Девочку вот жалко, дочку её. Говорят, твоя дочка-то!

– А что с нею? – холодея, спросил Василий.

– Дак выбросили приблудную. В стайке с овцами спит. Босиком ходит. Хоть бы кто её в детдом определил. Приблудную-то. А вам, кобелям, деток не жаль. Помрет, поди, скоро…

Василий понял, почему стоит у изгороди и подолгу смотрит на аул Евдокия и зачем бегает к сакле с узелками Варвара, и куда девался детский полушубок Вовочки.

Уже в декабре, в самые морозы, когда печи в доме затопляли утром и вечером, Евдокия вдруг исчезла со двора.

– Где мать? – прогремел Василий.

– А я знаю?! – фыркнула Любовь и налила отцу в алюминиевую чашку горячих щей.

– А я знаю! – радостно закричал Володька. – Я видел! Она пошла сестренку нам покупать.

Василий поперхнулся и закашлялся.

Евдокия вернулась домой в сумерках. Пришла с Варей. Сама несла в руках укутанный кулёк. Поставила его на табуретку, размотала. Среди теплого шмутья на табуретке сидела девочка-ребенок. Чумазая, смуглая, синеглазая, с русыми кудряшками на затылке. Все молчали, глядя на неё. Молчала и она, в упор глядя азиатским вырезом глаз на печь. Взгляд её был живым, острым. Глаза ясные. Это были глаза Василия…

– Я нянькаться не буду! – заявила Любовь.

– Я буду! – сказала Варвара.

– И я! – закричал Володька.

– А мамка за неё нашу козочку отдала, – настучал Василёк.

Вечером, после ужина, промывали девочку в трех водах. Евдокия смазала мазью её ранки и ссадины. По всему тельцу ребенка цвели синяки от ушибов и побоев… Кормила её Евдокия с ложечки. Ребёнок ел жадно, пил захлебываясь. Евдокия уложила девочку рядом с собою. Варваре отвели угол за печью, а Евдокия села за машинку шить из своей юбки приёмышу платьице…

В воскресенье она унесла девочку в церковь и окрестила её. Вернувшись, сообщила:

– Её имя София. Сонечка у нас будет.

– Еврейка что ль? – вырвалось у Василия.

Евдокия молча посмотрела на мужа долгим презрительным взглядом.

Девочка росла очень тихой. И совсем не разговаривала.

– Она что, немая? – с тревогой спрашивал Василий. – Он узнавал в лице ребенка черты Амины и волновался.

– Она русский язык не знает, – неохотно отвечала Евдокия. – Не слышала…

Соня очень боялась открытых дверей и начинала жалобно плакать, когда они открывались.

– Боится, что её выбросят, – догадывалась Евдокия.

На неделе она выправила метрики для девочки, записав себя матерью, Василия – отцом.

– Софья Васильевна, – ворковала она над ребенком по утрам. – Вставай, кушать будем…

В капельный март, в самом его начале, померла алтайка Зинка. Она отошла у окна Васильева дома, на том месте, котором просидела все последние годы своей жизни. Утром ещё Устинья колола дрова и подумала, что у алтайки с вечера труба не дымится. А Екатерина приносила ей поленницу ешо в обед. Воткнув в чурку топор, Утя вошла в дом.

– Чегой-то печи-то не топишь? – спросила с порога.

Алтайка не ответила.

– Оглохла, что ль? – Устинья тронула бывшую невестку за плечо и отпрянула. Алтайка была ледяною…

– Ну вот, дождалася Ваську! – усмехнулась Устинья.

Её никак не тронула смерть этой женщины. Она досадовала только на то, что та не досидела у своего окна до оттепели, когда земля отойдет. А ныне землю копать дорого. Одной бутылкой самогона не рассчитаешься. Поди, две возьмут… А то и три…

Об алтайке Зинке никто не печалился. Хоронили тихо. Никто обвыть не пришел. Провожать за гробом шла только безответная Екатерина. Напекли блинов к вечеру, а никто не пришел. Забыли, а если и помнили, то не любили. Скакала по селу, что ветер в поле, пролетая мимо окон. Гонялась за молодыми мужиками. Многих, донося, посадила…

– Жил человек, а слезу по ней и пустить некому, – вздохнула кротко Екатерина.

– Поди, и со мною то же будет, – заметила Домна.

Она совсем слаба на ноги стала и на погост не пошла.

– Кол ей в землю, – зло обронила Устинья, макая блин в чашку со сметаной. – Беспутая баба была.

– Грех так говорить, – урезонила её Екатерина.

– Грех ей! А кто наших мужиков порешил, Ивана твово упёк? Дура ты, Катька!

Екатерина и отписала в Иркутск о смерти алтайки. Письмо отцу прочитала Варвара. Когда дети уснули, Василий подошел к Евдокии, стиравшей на кухне его рабочую рубаху.

– Пойдем распишемся! – глухо предложил он.

Евдокия мокрыми красными руками отвела полуседую прядь со лба и промолчала.

– Ну чего ты! Будет нам собачиться. Забудем всё. Мы уж седые… Дети у нас! Пятеро…

– Посчитал!.. Глянь-ко! Грамотный…

Больше об этом они не говорили. Да и вообще не разговаривали почти. Евдокия растила детей, иной раз передавая в отлучке бразды правления старшей, Любе, которая обильно награждала младшаков цепким ворчанием и оплеухами. Варвары дома почти не было, она скрывалась на болотах и у Ангары. За нею обычно исчезал Володька, которого она нещадно шлёпала, чтобы отвязаться. А Василь, такой же высокий, гнучий, любимец матери, схожий со своим дедом Пантелеем, он любил что-то мастерить, строить… С отцом. Малая, Сонечка, ковыляла среди всех, цепляясь за подол Евдокии, которая так привязалась к ребенку, словно родила её сама.

Весна не торопилась в этому году побывать в Сибири. После ранних соплевых оттепелей морозило, шли снега, земля вдовела без солнышка, и Василий, который с зимы норовил выкопать погреб, досадовал на погоду. Земля не отошла, лопата наполовину не входила в мерзлоту.

В выходной Василий все больше находил себе заделье на дворе, чтобы не маячить перед глазами хозяйки. Он решил, что пора выгребать лёд из погребной ямы. Всё одно тепло на носу. Вынося последние ведра грязного льда в огород он, глянув на аул, увидал Варвару. Она прошла повдоль саклей и скрылась в лесочке. За нею сразу выскочил Алмаз. Пока Василий, соображая, чесал затылок, маленькая Софья, выскользнув из дома, босиком и раздетая проковыляла к собачьей будке и залезла в неё. Пес зарычал.

– Дунька! – сердито крикнул Василий и кинулся к будке, ухватил девочку, прижав её к груди, а Соня обхватила его шею руками, подставив кучерявую головёнку к его губам. И он поцеловал дочку, она плеснула на него синью в татарских прорезях глаз. И на него вдруг пахнуло Аминой, её запахами, волосьями, пахнущими восточной прелью из розового масла и тины. Он прижал ребенка теснее и услышал горячий лепет Амины.

Евдокия стояла напротив, выскочив как есть, с обсыпанными мукою руками, и вдумчиво глядела на них.

– Убью суку! – угрожающе закричал Василий на пса.

– Он-то тут при чем?.. Тут дело не в собаке, – сухо сказала жена и ушла в дом.

Тихая, припорошенная весенним снежком, была Пасха. И куличи поднялись, и яйца накрасились, и холодец удался. И Евдокия вырвалась на Всенощную праздничную службу. Возвращались с женщинами уже под утро по живо мерцающим звездам, и месяц, как молодой князь, сопровождал их до дому. Как ни прижимиста была в этом году весна, а всё дышало ею. Даже снежок.

К Троице весна разошлась, раздобрела. Полился жар. На болотах закричали утки, а после теплых дождей полились лягушачьи концерты. Всё тянулось к солнцу и радовалось жизни. Савиновы тоже разводили уток, и как-то, выгоняя их на озерко, Евдокия остановилась у татарника. Порубленный лист его давно сгнил, но из земли тянулись нежно-зелёные молодые побеги. «Я вечен, – как бы услышала она скрипучий голос растения. – Я вас всех переживу…»

После обеда Варвара выскользнула из дома. Она протянула до обеда нарочно, чтобы согрелась вода в реке. Пыталась вырваться чуть пораньше, чтобы собрать незабудок на болоте, но к ней прицепилась Люба, мол, её очередь мыть посуду.

– Я вчера мыла посуду, – досадливо отнекивалась Варвара.

Она лукавила, вчера она поручила ненавистное ей занятие Володьке, а тот только замочил алюминиевые чашки.

Правдолюбка Люба прощать не умела, и Варвара получила оплеуху. Почесав затылок, Варя рванула за огород, перепрыгнула татарник – и в лесок…

Алмаз уже ждал её у рассохшейся лодки.

– Седня я приду первой! – заявила Варвара.

Алмаз хохотнул в ответ. На берегу реки Варвара быстро скинула платье, оказавшись в маечке и самошитых ею для купания трусиках. Одежду спрятали под лодку. Ангара, по своему обычаю, неслась стремительно, зеленела, как травянь болотистый, но её тяжелые литые волны были атласно ровны…

Алмаз ринулся в её воды сходу и первым. Варвара в воду вошла медленно, пальцами шлёпая по поверхности. Алмаз поплыл сразу, заполошисто размахивая руками, и, когда Варвара, приноровившись к воде, осторожно поплыла, Алмаз был уже далеко от неё.

Варвара плыла спокойно, размеренно, с каждым взмахом руки подчиняя себе волну. Дважды встречь прошла моторка. Нырнув под волну, Варвара пролетала вверх метра два и отдохнула, качаясь на упругой волне. Краем глаза она видела бегущего параллельно с нею по берегу Алмаза. Он быстро выдохся в воде и добирался до Синьки пешим. Сил на эмоции Варвара не тратила, а просто так же размеренно и спокойно поплыла к Синьке.

Синька – место слияния Ангары с Иркутом. Спокойная, синяя, хорошо прогреваемая солнцем водная полянка. Силы были уже на исходе у Вари, когда она рыбкой обогнула последнюю волну и вошла в тёплый, умиротворяющий рай. Раскинув руки, она поплавком отдыхивалась на поверхности воды. Алмаз вошел в Синьку с берега, брызнул на неё водою. Варвара ответила не сразу, потом, отдышавшись, кинулась на него щукою на карася. Алмаз нырнул, отплыл на глубине и дразнил её. Варя, сгибаясь, бросалась на него.

Так они полудрались-полукуражились в воде, как в материнском корыте, и потом, изможденные, долго лежали на берегу под солнцем. Как только Варвара обрела силы говорить, она выпалила Алмазу: «Хлюздя!» и пошла вниз. Алмаз ухмыльнулся, но виновато побрёл за подругой.

– Всё равно ты выйдешь за меня замуж!

– Ага! Счас прямо! Разбежалась, – привычно ответила она.

– Потому что я татарин?

– Потому что ты дурак!

У своей рассохшейся лодки они остановились. Подростки до звёзд просидели у лодки…

– А я знаю, как ухаживать! – заявил Алмаз.

– Как?

– Надо назначать им свидание… Ты выйдешь ко мне ночью на свидание?

– Никогда!

По первой звезде Алмаз проводил Варвару до татарника. У изгороди огорода в темной фуфайке её ждала мать…

Евдокия долго стояла у изгороди. Уже окрасились закатом болотные сумерки, и в пряной теплоте поквакивали, готовясь к концерту, лягушки, а Варвары всё не было. Дважды она уходила в дом покормить и уложить Сонечку с Володькой и тайно перекрестить сердитого Василия, который тоже ждал дочь, чтобы задать ей трёпку, но, уставший, уснул раньше детей. Василёк с Любовью гоняли за домом лапту со сверстниками.

Евдокия с опаской вглядывалась в другой край болота на татарский аул и саклю, где когда-то жила Амина. Тёмным и чуждым отдавало с того краю. Смертушкой. Там погибли Шурочка и Амина, и сколь слухов витало над этим вороньим гнездовищем. Милиция частила в аул… Но каким-то смертным роком связались татары с её семьёй: Василий, Соня и вот Варвара… Хоть уезжай с болот! Иной раз Евдокия подумывала об этом. Но в Чуманку не тянуло. Словно невидимый, нерушимый корень в самых глубинах болотных недр связывал её семью с этими местами… И то, здесь уж сколь чуманских живёт. Василий всем землю перепахал. Всё вроде бы наладилось. Приноровились жить, все дороги знают. Дети учатся, растут. Да и полюбился ей этот край. Научилась она понимать глубинный язык и тайну болот. Если бы не татарва…

Варвара бежала от татарника, у которого они расстались с Алмазом.

– Выйди! – коротко крикнул ей вослед подросток.

«Я те выйду!» – подумала Евдокия. Слух у нее был тонкий, острый. Словно ветер принес это: «Выйди!»

– Ой, мама! – испуганно удивилась дочь, наткнувшись на Евдокию.

Мать молча пропустила её вперёд. По тропке огорода шли не разговаривая. Отдохнув, Евдокия повернула за плечи дочь к себе лицом, думая допросить её строго, но вдруг нежданно для себя заплакала.

– Мам, ты чё?

Лицо дочери при свете восходящего месяца было чистым, испуганным.

– Варя… варежка… Я просила тебя… Домна наказывала… Не связывайся ты с татарами… Чужие они… не наши… Сколь здесь народу порешили. Он ведь шкуру с тебя сымет… Так и сгниёшь в болоте… Или вон в Ангару… Как Амина…

– Мам!

– Ну чё мам? Чё мам!

– Нет у нас ни татар, ни русских!

– Куды девались?

– У нас все равны!

– Отца предаёшь! В него татарин стрелял. Дядя твово татарчонка.

– А сам-то он. Сонька наша откуда?!

Евдокия тут же залепила пощёчину дочери.

– Отца судишь. Ты кто такая отца судить! Он фронт прошёл… Ад прошёл! А ты его только на картинках видала. Я отца твово не сужу, а ты свово отца судишь!

Варвара заплакала.

– Брось его! Я прошу тебя… На коленях молю… Не ломай себе жизнь!

– Но почему?

– Потому что он татарин, а ты русская…

Евдокия, сама не ожидая того от себя, повалилась перед дочерью на колени.

– Там всё другое… Там смерть для нас. Дай мне слово, что у тебя никогда и ничего не будет с ним!

Варвара молчала. Она глянула на высокое, усеянное звёздами, искрящееся от полноты, живое небо… Так внимающее ей сейчас и, казалось, понимающее её, потому что и в ней бились молодые, щедрые во избытке силы, и первое чувство захлестывало её. Потом она глянула на изможденное, исстрадавшееся лицо матери, стоявшей перед ней на коленях.

– Ладно, – чуть слышно вымолвила она. – Я не буду больше.

– Чего не будешь?

– Встречаться с ним…

– Даёшь слово?

– Даю!

Евдокия тяжело поднялась с земли и пошла по тропке… У капустных гряд она остановилась, проверяя, завились ли кочаны. Варвара пробежала вперед, быстро разделась и юркнула в постель. Уже лежа, она думала в слезах, что за вечер дала слово Алмазу вечной верности и матери, что бросит его навсегда…

На другой день Евдокия, посовещавшись с мужем, решила отправить дочь в Питер к Матроне. Вначале думали, к Устинье. Но деревня есть деревня. Учиться негде. А тут всё ж Питер… Ленинград. Столица… В тот же вечер Евдокия написала письмо Матроне.

Успенским постом Варвару провожали в Ленинград. Уже был собран купленный на барахолке, но вполне приличный чемодан, и висело на вешалке новенькое, пошитое в мастерской, осеннее пальтишко. А как же, город… Столица! И на ужин Евдокия испекла пирог с капустой…

Ночью, в глубокую темень, Варвара выскользнула из дома и полетела по тропинке к татарнику. Тёмная фигура Алмаза давно маячила под августовским звездопадом. Луна не родилась ещё, оттого звёзды казались крупнее и ярче…

Алмаз сидел у татарника и смотрел на небо.

– Смотри, – сказал он. – Как звёзды летят! Я десять желаний загадал… Успел…

– Куда тебе столько?

Варвара вдруг почувствовала себя взрослой, словно мудрость матери её вошла в неё.

– А они все про тебя. Ты чё столь ночей не выходишь? Я уж устал ждать!

– Я уезжаю, Алмаз… Меня собирали… в дорогу…

– Чё… И ты уедешь?! Насовсем!

– Уеду… Совсем!

– Я зарежу их… Я… я… – Он сел на корточки и заплакал.

Варвара присела рядом. Алмаз, к которому в последние дни тянулась душа её, показался ей маленьким, слабым, беззащитным. Она протянула руку погладить его, но он резко отшатнулся от неё и встал.

– Все равно найду тебя! Везде… От меня не спрячешься.

– Я и не прячусь! Я всегда буду помнить про тебя.

– Смотри, звезда! Загадывай… Успела?

– Нет!

Они ловили звёзды, загадывая одно только желание… Поцелуй их был первый, жёсткий, неумелый… Обернувшись, Варвара увидала, что в их доме зажёгся свет, и, махом перелетев через татарник, рванула по тропке к своему огороду.

– Прощай! – крикнула она на бегу.

Алмаз сидел на карточках перед татарником и плакал…

В сентябре Савиновы убрали огород, засыпали картошку в подпол. Уток ещё не забивали, но Евдокия подумывала купить поросёнка. Дети росли, хотели мяса. Да и Василий начинал сдавать: работа тяжёлая, война позади… Да и дом требовал рук… Продыха не было у него…

К концу сентября, в самое бабье лето, краткое, нежное, Евдокия, возвращаясь с огорода, заметила белый конвертик письма в почтовом ящике. Первой весточкой Варвара писала, что живет у Матроны, учится и готовится поступать в институт. Может, в медицинский. Пока ещё не выбрала. Писала, что Ленинград громадный, но в нём не заблудишься, что она подружилась с тетей Пелагеей, которая готовит её к экзаменам в институт… Домой она уже не вернется, хоть сильно скучает по Ангаре, болотам и семье…

Прочитывая письмо, Евдокия смотрела, как ужинает семья за большим столом, полным, красивым, цветущим зеленью. «Вот, – думала она, – уже дети начинают вылетать из гнезда, а мы не расписаны с ним, не венчаны… А ведь оно отразится на судьбах деток моих…»

В октябре под млеющим осенним солнышком Евдокия с Василием «расписались», а на другой день пошли венчаться в церковь. Евдокия была в своем единственном нарядном платье, которое привёз ей из Германии Василий… Крепдешиновое, в мелкий цветочек. Белый платок она постыдилась надеть – какая она, мол, невеста. Надела серенький. Василий тоже был прост, в холщовой самошитой рубахе. Взглядывал исподлобья…

Евдокия стояла под венцом перед алтарём, потаённой мечтой всей её жизни, но всё казалось ей обыденным, хоть и нужным. Она исполняла долг.

Узнав о венчании родителей, Люба, старшая их дочь, насмешливо фыркнула. Она комсомолка, не приняла религии. Василий пожал плечами, малышня радовалась сладкому пирогу и конфетам, купленным в честь такого действа. И все же Евдокия, глядя на приемыша, подумала, что судьба свершилась. А главное – они выправили документы на Сонечку, записали её на отца, вписав матерью Евдокию…

В этот вечер Евдокия, как всегда, легла рядом с Сонечкой, а Василий, допив бутылку наливки, которую поставила ему новобрачная, уснул рядом со сладко посапывающим Володькой, своим последышем…

Ночью Евдокия проснулась. Ей приснился отец, священник Никодим, он склонился над дочерью, утёр ей слёзы и перекрестил её…

Слёзы она почувствовала действительно на своем лице, и это были слёзы глубинной благодарности Богу и понимания правильности и праведности случившегося вчера. Она поцеловала лобик Софийки и уснула легко и покойно.

Василий, просыпаясь ночью, выходил на двор по малой нужде и всё смотрел на новый погребок, над которым они с Васильком на днях возвели крышу. И то, что этот погребок и первые банки Евдокии на его полках появились во дворе, внушали ему состояние устойчивости и покоя…

Двор и его хозяин вставали на ноги…

На другой год Варвара прислала телеграмму о том, что поступила в институт археологии на историческое отделение. Евдокия, получив телеграмму, утёрла слезу, а Василий почесал затылок и даже понюхал телеграмму.

– Документ, – сказал он и сам спрятал бумажку под клеёнку.

Варвара вовсе не думала об историческом поприще, но судьбоносный случай повернул её жизненные пути.

Однажды она забежала накоротке в кабинет Пелагеи, с которой сдружилась крепче, чем с Матроной, и увидала седоватого мужчину в кресле у стола. Пелагея осматривала его ногу. Мужчина был спокоен, нетороплив, всё говорил о каких-то раскопках, на которые он собирался ехать. Пелагея так же спокойно отговаривала его, прося повременить… Пелагея коротко представила Варвару:

– Племянница…

Варваре показалось, что этот товарищ не обратил на неё никакого внимания. Однако, встав из кресла, он обратился к Варваре:

– Сударыня, а вы не желаете поработать летом на раскопках?

– Мы будем поступать в медицинский! – сухо предупредила его Пелагея.

– На здоровье. Я ведь её не в институт зову. Пусть познакомится с историей России!

Вернувшись из экспедиции, Варвара больше и не помышляла о медицине…

В октябре Любовь привела в дом высокого, гнучего хлопца с густым русым чубом… Звали его Юрием. Он был молчалив, но улыбчив, чувствовалось, что влюблён в свою подругу. Она помыкала им и хороводила, но Юрий как бы и не замечал того.

Свадьбу гоношили скоропалительно. Мало того, что молодые были уже оштампованы, но и невеста была уже тяжела… На свадьбу съехалась вся чуманская родова, да и обосновавшаяся на болотах болотная чуманка не пропустила праздника. Столы поставили в доме. Осень в этом году выдалась нравная, неугодливая. Того и гляди, зашумит заполошная, подмочит празднество.

Стол собирали всей улицей. Мезенчиха пекла хворост, два ведра принесла. Гуриха, та умелица всякие салаты проворить, винегрету ведро нарезала. Невестка Мезенцевых, работавшая на мясокомбинате бухгалтером, добыла для свадьбы три лотка котлет, да колбасы всякой… Была и заморская – сухая…

Справно сладили застолье. Устинья, выбравшаяся наконец из Чуманки, сразу заметила Софийку, которая хоронилась под столом.

– Чья татарка?! – вонзилась свекровка в Евдокию, поймав её в погребке.

– Наша!

– Чья наша? Твоя ль?

– Васькина!

– То-то я вижу, взгляд у её диковатый, Васькин… Из-под души…

На свадебном застолье невеста была красна, что солнышко. Все хвалили и её, и её наряд, и Василий рядом с дочерью помолодел. Он вошел в самую мужицкую, земную пору и был по-мужски красив, не ополз, брюшка не нажил. Седина на висках украшала его смуглое подтянутое лицо. Бабы, причупурившиеся к празднику и городские уже, выпендривавшиеся перед деревней, и чуманские наперебой заглядывались на него.

– Глянь, Гуриха чё делает! – шептала на ухо Евдокии Брагина. – Глаз не сводит с твово… Ты гляди, она баба наглая…

Евдокия была спокойна. Пусть глядят, пусть видят, какой у неё красивый муж… Нарасхват… А венец её, и закон её! А за погляд денег не берут! Побалуется мужик и вернется… А она вторую дочку снарядила из семейного гнезда. И радость, и жаль…

Свадьба гуляла два дня. Слава богу, они выдались, что пасхальное яйцо. Румяные, солнечные… Плясали во дворе. Для того Василий настил соорудил. Доску половую не пожалел. Крышкин, зять Мезенчихи, гармонист, упирался, работал до звону в ушах…

Евдокия видела у татарника Алмаза. Он пристально смотрел на гульбу. Надеялся Варвару увидеть. Но питерские не приехали на свадьбу…

Через день после свадьбы Евдокия повела свекровь смотреть городок. Она и сама в заботах о семье давненько не бывала в посёлке и удивилась, как много настроили вокруг завода слободок, улиц, больниц и детских садов. Старая обрядливая Иннокентьевка утонула, растворившись в новых пятиэтажках, каменных магазинах и школах…

«Ну, куды с добром», – думала Устинья, оглядывая посёлок. Только теперь она поняла, что Василий не вернется в Чуманку. Поняв, что салом, привезенным ею, ребятишек не удивишь, она заходила в магазины и набирала товары на подарки. Ситец и штапелек на платья, рубахи, Васильку купила лыжи, а Володьке машинку-самосвал… Софье подарила куклу… Радости в доме не было конца…

Евдокия вообще заметила, что дети тянутся к Устинье. Им необходима бабушка, хотя на добродушную толстушку Устинья не тянула. Хозяйка просила свекровь погостить ещё. Обещала ей сшить юбку.

– Та куды мне их, юбок тех… Хоть соли. Мне Катька шьёт. Их носить некуды… Домой надо! Домой! Скот на Домне. Катька как умотала к своей ненагляде… Зойке… И свищи её… А Домна забыла – с какой стороны к корове подойти… Загубит мне коровку… не раздою потом… Ты, Дуня, не обижайся! Слава богу, приняли, кормили-поили… С ласкою… Седня вот речку вашу гляну, а завтра – домой. Билет ить есть… Залежалась, поди, бумажка-то… Билетная.

Отобедав, пошли на Ангару. Шли по тропке через болото. У татарника Устинья остановилась. Смотрела долго и вдумчиво.

– Ты поче его держишь? Ребятишки поранятся. Выруби!

– Я вырубала, – отмахнулась Евдокия. – Вон видишь…

Володька, увязавшийся за бабкой, прыгнул через татарник.

– О как! – похвалила Устинья внука, который всячески искал её расположения. – Отдай мне его! А чё… Я его выучу… Подкормлю на своём-то молочке. Глянь чё он худущий у вас…

– Да он породный такой! Зато жилистой. Он в деда Пантелеюшку выдался!

Предложение свекрови Евдокия приняла за шутку. Как это – отдай?! Своё дитя да отдай! Мы ведь не татары! Но в сердце Устиньи эта нежданная для неё самой мысль вонзилась и скребла когтями…

Когда проходили мимо аула, Устинья увидела старуху Гулю, сидевшую на лавчонке у своей сакли. Устинья неожиданно рванула к ней и встала напротив татарки, долго и в упор глядя на неё.

– Эта, что ль? – спросила она Евдокию.

Евдокия приложила палец к губам: мол, не буди лихо…

Седая, косматая старуха грела на остатке солнышка черное, пятнистое лицо. Грязный халат её однако блестел от бус и монисто. Из-под платка виднелись золотые серьги и руки были в браслетах, на пальцах золотые кольца. Старая татарка открыла полусонные глаза и тут же загудела на своем татарском извилистом языке…

Евдокия тут же увела свекровь в лесок. На берегу Ангары Устинья встала, как вкопанная. Отливая густой зеленью, тяжелая громада реки неслась мимо, как могучий древний змий, сметая всё на своем пути. Таких рек Устинья и не видала никогда. На нее и смотреть страшно, не то ноги замочить. Её Чуманка теплая, как подушка спросонья. Детишки в ей плюхаются, коней купают…

На берегу сибирской реки Устинья ещё раз ясно осознала, что сын не вернется в полусонную Чуманку. Он уже переродился и стал чужим… Род искусного коваля Сидора кончился в Чуманке. Усадьба, на которую она положила жизнь и силы, чтобы сохранить каждое её крыльцо, двор из трех домов с флигельком, оказался никому не нужен…

Вечером она исподволь начала разговор с сыном. Школу, мол, выстроили в Чуманке, куды с добром, и молоко девать ей некуды, и всё своё, деревенское… Отпусти Володьку со мною. Подкормлю его, выучу… Ну, не сживется, заберешь… Чего вы тут, мол, теснитеся, а там три дома пустуют. Домна опять же доглядит…

Евдокия сопротивлялась. Василий молчал. Потом вдруг сказал жене:

– Собирай мальчишку… Потом привезу назад…

Евдокия заплакала, а Устинья, не веря ушам своим, всё частила, как будет внучонку хорошо! Под конец добавила:

– Не то татарва его здеся загубит…

В доме нависла напряженная тишина. По отъезду Устиньи дом Савиновых совсем опустел. Осенним призывом проводили в армию Василька. Евдокия осталась с Софийкой. Девочка росла волчонком. Она не грубила, не хулиганила, как Варвара, но и не ластилась. От гостей пряталась! Из дому выходить не любила – боялась, что её выбросят из дома и назад не пустят. Жила, словно в людях, а не в родном дому.

Как-то под Рождество Поля Брагина между другими новостями сообщила Евдокии, что утопленницу-татарку давно нашли, её мужа расстреляли, а могила Амины провалилась. Она похоронена где-то на окрайке поселкового погоста под каким-то номером. Весной, уже на Радуницу, навестив свои могилы, Евдокия отыскала у леса проваленную яму. Пришла на неделе с лопатою и подняла захоронение. В конце месяца посадила на могильном холмике анютины глазки… Ухаживала за могилкою, как за своей родственницы. Иногда сетовала на Василия, совершенно равнодушного к её стараниям.

А когда Софийка пошла в школу, Евдокия привела приёмыша на могилу её матери. И уже после они ходили на погост вместе… Вдвоём…

Варвара вошла в столичную жизнь, как нож в масло. Во многом этому помогли матушки Елизавета с Евпраксией – Пелагея с Матроной, которые приняли её как родную дочь. Матрона водила её по Ленинграду, любимым своим местам. Там, где она когда-то встречала великого князя Иоанна, а Пелагея знакомила её с ленинградской знатью и богемой, которые были большими охотницами до знаменитого профессора, хирурга и монахини в тайном постриге (о чём знал весь город) Пелагеи… Варвара видела, каким почетом и уважением пользовалась эта седая женщина, и ей иногда было странно и грустно, что её тетушка Матрона и доли не имела от славы своей подруги, хотя они прошагали вровень через войну и мир и всё делили пополам: и нужду, и трудности. Всё, кроме наград и почёта. Матрона все же оставалась тенью Пелагеи, чем-то вроде домработницы.

Сама Варвара жила шумом и гвалтом студенческой жизни, беспрерывным бегом по лекциям, этажам, за автобусами и трамваями.

Но, главное, у неё появился светоч всей её жизни. Это был её учитель, академик Борис Александрович Рыбаков. Его лекции она не пропускала. Слушала во все уши, смотрела во все глаза на него. Как-то незаметно и просто вошли в неё понятия: язычество, истоки, урочища, мифы, культуры… Её интересовало всё. Потому училась она без напряга. Ещё и потому, что опека над нею была обильная, сытная. Женщины любили её и одевали добротно. Хотя обе и досадовали, что Варвара не пошла в медицину. Всё остальное казалось им баловством, а народ надо лечить.

По целому лету Варвара пропадала на раскопках, культурах, экспедициях, вилась за своим учителем, как нитка за иглою. Грузнеющий, русоволосый, с глубинным внутренним взглядом светлых, с искринкой глаз профессор исподволь следил за пытливой ученицей и думал со временем взять её в свой отдел. Нередко он приходил к матушкам, и тогда Варвара мышью забивалась в угол и не пропускала ни слова, выходящего из его уст.

Они часто спорили. Особенно задиралась Пелагея. Она отметала язычество русских как факт и враждовала с ним, признавая только православие.

– Язычество славянское, – он подымал палец, – это исток народного мировоззрения… Русское начало… Если хотите. Без него невозможна жизнь нации. Именно славянское язычество послужило основанием всех мировых религий!

– Разве не иудейство? – насмешливо спрашивала Пелагея.

– Ни в коем случае. Только как противоборство! Опять же на то и щука, дабы карась не дремал!

Иногда Варвара закрывала глаза, и тихое её болото, их засыпнушка, мать, стоящая у ворот… Алмаз, бегущий к ней навстречу, так ясно выступали в сознании, но потом всё отдалялось… Туманы веков, народов и религий из лекций учителя, каменно-серый Ленинград… Болота исчезали из памяти… Они, окружавшие устье её жизни, как начало реки, забывались в её сознании, и возврат к ним был невозможен…

Софийка росла споро. Она тянулась, как молодая веточка на зрелом дереве. Василий, брат её, когда вернулся из армии, встретил уже не ребенка, но девочку. Татароватость её выдавали и скулы, и узкие прорези глаз, и темные толстые косы. Но цвет синих глаз был от Василия-отца. Очень послушная, молчаливая, руковитая, она всему научилась быстро: и вязать, и шить, очень помогала Евдокии, но с семьей не слилась. Иногда Евдокия хотела, чтобы Софийка нахулиганила, чтобы она по-матерински простила дочку, но приёмыш была ровна и смиренна… Как чужая…

Евдокия всё чаще замечала, что девочка подолгу глядит в сторону аула, а однажды застала её у татарника. «Сколь волка ни корми, – грустно думала Евдокия, – он всё в лес уйдет… Татарка, она и есть татарка».

Евдокия одевалась просто. Она почти не снимала, вросла в свою телогрейку. Платки редко меняла. На ногах резиновые калоши на толстых, грубой вязки носках. Потому старела стремительно. Плюшевый жакет быстро вышел из моды, но и в пору своего пика он не радовал Евдокию. Со дня венчания они с Василием ни разу не соединялись как супруги. Спали раздельно. Василий был занят тяжелой работой и строительством флигелька, который он надумал возводить для Василька.

«Так я и прожила в блуде», – грустно думала Евдокия, глядя на красивого мужа, которого и годы не портили.

Вскоре Василёк привел в дом молодую жену, простую, деревенскую, под стать ему… и перешел жить во флигель, своей семьёй…

Зарплату мужа Евдокия сразу делила на узелки, которые сгоношила из старого платья. Распределяла просто: на налоги, за свет, на уголь и дрова, десятку Варваре и на мясокомбинат через болото. Обутки, школа… Вся копеечка была учтена и шла по назначению.

В эту весну Евдокия начала думать о платье для Софии на выпускной вечер в школе. Падчерица вытянулась, превратилась в стройную, яркую девушку. И платье надо было шить новое, не перешивая из старья… Долго ходили с нею по магазинам. Евдокия предлагала девушке немаркие, сдержанные тона материала. Но Софийку тянуло на блеск, игручесть… Купили тот, какой она выбрала сама.

На выпускном София выглядела принцессой. Все отметили её наряд, платье шили в ателье мод, и красоту… А Евдокия заметила золотые серьги в ушах девушки… Она помнила эти серьги. Это были серьги Амины. Дома в ушах Софии сережек уже не было… На другой день Евдокия увидела дочь у татарника. К ней направлялась старая Гуля…

Вечером Евдокия уселась у окна штопать мужу носки.

– Вздень мне нитку, – попросила она Софийку.

Девочка молча поднялась, взяла иглу.

– Ты чего зачастила к татарам… – спокойно, не повышая голоса, заметила Евдокия.

Рука Софии дрогнула…

– Они добру не научат.

– Я сама татарка! У меня… – София оборвала фразу на половине.

– Договаривай, – устало сказала Евдокия. – Хочешь сказать, мать – татарка!

София молча опустила голову и сжала губы.

– Ты многого не знаешь, дочь! Не помнишь ничего…

– А что я должна помнить?!

– Как они выкинули тебя… Как ты в будке с собакой замерзала!

– Это отец виноват! Мне всё рассказали…

– Как вы легко отца судите. А как он спасал тебя, как выхаживали… Считай, в могиле была. А что они сделали с Аминой, матерью твоей, они тебе не рассказали?!

– Мам, отпусти меня в Крым! Я посмотрю на море и вернусь.

– Вернешься… если тебя там не порежут и не утопят в море… этом… Сейчас, конечно, ты им нужна… Что ж, красивую вырастили, ладную.

– Ну почему, мам…

– Потому что законы у них… Не наши… А у тебя институт впереди… Учиться надо. Вот поступишь в институт, я копеечку сберегу, и поедете с отцом на море. Он воевал там… Искупаетесь и наглядитесь на море…

Софийка недовольно насупилась, но промолчала.

Денька через два, когда Евдокия рвала утятам траву на болоте, перед нею встала Гуля. Старая, рыхлая, в широченной юбке, новом цветастом платке на клочковатых космах, она встала столпом, широко расставив больные, вздутые ноги.

– Отдай девку нам! – просвистело из её расхристанной груди. – На что она тебе! Она наших кровей.

– Счас! Разбежались. Отдай!.. Ро́стили, учили красавицу! Память-то отшибло, как вы её в будке собачьей да со скотом голодом морили… Чёй-то и про кровь свою не поминали. Она Васильевой крови… Отцовской. У родного отца росла. Вот вам. – Евдокия неожиданно для себя сунула под нос татарке дулю. – Видали?

– Сожгу тебя!

– Только суньтесь! Весь ваш аул спалю…

София ждала её на огороде.

– Я всё одно уеду, – тихо сказала она. – Я на море хочу!

Лицо девушки решительно обострилось. Глаза стали ярые, взгляд решительный… Евдокия неделю следила за падчерицей. Она вновь утихла, стала послушной…

В воскресный день, возвратившись из церкви, не застала Софию дома. Она сразу кинулась к плательному шкафу и всё поняла. Василий, копавший подле флигеля Василька погребок, обомлел.

– Они же её продадут!

Муж зверино ощерился.

– Как?!

– За баранов, за золото. Я же воевал. Я их знаю!

Синие глаза его метали молнии.

Евдокия сорвалась с места и бегом полетела к железке. Она летела, не чуя ног, но когда, запыхавшись, подлетела к перрону, увидела вдали зеленый хвост поезда. Домой вернулась на закате. Молча легла на кровать, отвернувшись к стене.

– Больше мы её не увидим, – хрипло сказал Василий и лёг плашмя на пол подле кровати.

Глубокой ночью Евдокия вышла по тропинке за огород и пошла дорожкой к аулу. Ночь выдалась под стать замыслу: безоглядная, без единого просвета. Она шла в своей телогрейке, резиновых калошах. Шла, не помня себя, ни о чем не думая, легко, словно незримые силы несли её под руки. Слова молитвы и образ тятеньки она отгоняла от себя. «Пусть, – твердила она себе, – я должна, я сделаю».

Она бросила собакам хлеб, те замолчали. Подумав, Евдокия отцепила их и сняла, перерезав у горла, верёвочные ошейники. Сняла со спины вещмешок, с которым Василий вернулся с войны, достала керосин и сено, самодельные факелы…

Усадьба занялась с обеих сторон. Собаки выли на огонь и метались вокруг. Татары кричали, суетливо и бесплодно носясь с ведрами и выводили из стаек краденый скот.

Все это наблюдала Евдокия, сидя на пеньке в лесочке. Все кричало, выло, суетилось. И только громадный серо-пестрый сарлык стоял, как вкопанный, и молча смотрел в лесок, прямо на Евдокию. Домой она вернулась в рассветном сумеречном свете.

Василий стоял у погреба и смотрел за болота на жаркие руины пожара.

– Где ты была? – спросил он.

– Там! – ответила она и пошла отмываться в сенцах дома от сажи.

Пелагея необратимо слепла… Уже не помогали очки, сколь их ни подбирай, читала с трудом, только на свету. Операций она не делала давно, консультации да преподавание… Прием вела с Матроной, которая читала ей истории болезни и вела эти истории. Дома она читала ей нужную научную литературу и подбирала книги в библиотеке. Пелагея часто ездила к архиепископу Луке, которого считала святым и который тоже ослеп и отказывался от операции на глаза.

– Он отказывается, а я что! – оправдывалась Пелагея. – Я-то кто такая против него… Я как он!

Вечерами Матрона вычитывала ей правила и вместе с Варварой они готовили Пелагею к будущему дню. Никто не должен был догадаться о её слепоте. Она ходила, высоко подняв профессорскую голову в толпе студентов, и окружение её было строго почтительно с нею. Матрона тенью следовала за нею, чтобы в любой момент найти, прочитать, записать, упорядочить… Их считали сестрами, а Варвару – племянницей из деревни. Иногда Матрона с Варварой гуляли по Питеру и каждая думала о своём.

– Какие мы с тобой монахини, – вздыхала часто Пелагея. – Спросит с нас Господь.

– Он милостив, – кротко отвечала Матрона.

Варвара окончила институт, и учитель взял её в аспирантуру. Летом она моталась по раскопкам, зимою все чего-то писала и жила и рядом, и отдаленно.

– Мой путь повторяет, – думала о ней Матрона. – Служка учителю своему…

Все разговоры её за чаем были о язычестве древних славян, о земледельческих культах древних русов… Глаза её пламенели…

– Да, – как-то сказала Пелагея, отодвинув от себя чашку с чаем. – Я умру, дети мои… Вы куда пойдете… К славянам! Ты ба тоже подумала, Матрона… Идет эта поганая приватизация. В общем, матушка, собирай документы… А то вы на улице в два счета останетесь. И похоронить не дадут… Будем приватизировать квартиру… На тебя, Варвара!

Варвара приехала на болота тихой, нежно млеющей осенью. Потянуло после экспедиции в Крым, богатющей артефактами на раскопках, находками и открытиями. Вдруг стали сниться болота, мать, и когда приснился татарник, Варвара подгадала себе командировку в иркутские архивы.

– Съезди, что ж… – разрешил ей учитель. – Вряд ли ты чего там накопаешь. Иркутские архивы все в Ленинке… Но хоть родных увидишь. Писать-то давно им не писала?

– Давно, – вздохнула Варвара.

Переписка с родителями и впрямь была редкой у Варвары. Евдокия стеснялась своей грамотной дочери. А Варваре всё было некогда… Она только и знала, что остались старики одни в доме. Софийка в Крыму, Любовь и Василёк живут по своим домам со своими семьями, а Володька у бабки Устиньи в Чуманке…

Варвару встретили радостно. В доме были гости по случаю проводов Василия на пенсию. Вся родня была в сборе. Со времен Любиной свадьбы в доме не бывало застолий. Варвара жадно оглядела всех. Евдокия поблекла, а отец в свои годы был красив, статен, чуть обрамлён сединою, с тем же дерзко-юношеским исподволь взглядом… Приехал из Чуманки младший сын Володька. Он обосновался крепко в деревне предков, привел в дом Василия, отца своего, симпатичную повариху, уже родились дети. Двое. Володька сильно сшибал на мать, но был улыбчив, мягок и всё старался отойти в сторонку…

Семейство собралось большое. С внуками, женами-мужьями… Евдокия была грустна и молчалива…

Утром Варвара вышла в огород, по тропке подошла к татарнику. Евдокия, накинув свою телогрейку, пошла за дочерью. Варвара остановилась у татарника, глянула за болота и не увидела татарского аула.

– Мам, а где?!.

– Дак! Сожгли их… Давно уж… Как Софья уехала, так он и сгорел… Сожгли.

– А кто?!

– Да мало ли кому они насолили. Народ-то дикой. Зря ить сюда не сошлют…

– А мы?!

– А мы здесь сами, волей своей поселились. Потом им отходную дали… Как потерпевшим. Они терпели, а мы на курорте жили…

– Мам!

– И не спрашивай! Уехали все, и твой татарчонка с имя. Поди, уж пятерых жен имеет, о тебе и думать забыл…

Перед отъездом Варвара вновь встала у татарника. Млел последний из вечеров золотого бабьего лета. Закат пылал над стоячими водами болота, предвещая скорую ненастную бурю. Варвара смотрела на сквозную дыру вместо аула, где когда-то жил Алмаз и вершилась первая их любовь и шершавый тот поцелуй. Она уехала от этого болота девочкой, не желая того… И благодарна была родителям, что услали её в серый величавый Питер, хотя страдания её казались тогда непомерными. И как она тосковала тогда по этим местам… И не случись того, не возобладай тогда мудрость матери, она бы не встретила своего учителя и не узнала бы пути своего многострадального народа, его беспощадную бесконечную битву за своё пребывание на этой земле. И познала историю своего рода, одну прочную, суровую, невидимую вервь, вплетенную в хитон Божий, которая не прервалась и не загнила, сколь ни страшно и жестоко не было её плетение… Она уже много поняла о своем народе и о чуждых ему, познала, что не все равны народы и как опасно их смешение… И вышла бы она за Алмаза и соединила бы в себе несоединимое, и сотворила бы шаг гибели для рода своего… И всё как жаль было того аула и болота, которое, казалось, изменилось с тех пор и что-то потеряло в себе… Или она сама, изменившись, потеряла что-то в себе.

Дома Евдокия сунула ей конверт с письмом. Это была весточка от Софии. Она писала, что её выдали за несколько баранов за старика в горный аул. И что с нею его жены обращаются плохо и она думает только о доме и боится потерять своих двоих детей… Евдокия спрятала конверт под фартук и заплакала.

– Я молюсь за неё. Отцу не проговорись… Он не переживёт…

София появилась в доме на болотах годом позже, ночью метельной зимою. Евдокии показалось, что кто-то скребется в окно. Но в заснеженной мути она ничего не разобрала. Все же выскочила в сенцы, откинула крючок. В метельном вое темнели три тряпочных снопика.

В домашнем тепле первым раскрутился большой снопик.

– Мама! – воскликнул он. – Мамочка!

Это была София. Евдокия обмерла. Когда раскрутили маленькие снопики, то среди шалей, шарфов, шапок и шапочек, брошенных на пол, оказались два татарчонка, лупоглазых, крошечных, румяных от мороза.

Евдокия села на табурет, не в силах вымолвить ни слова, а София упала на колени, уткнулась носом ей в подол, и сквозь её рыдания Евдокия только и слышала:

– Мама! Мамочка! Наконец-то!

Во след за ней ревели дети. Василий, оглушенный общим ревом, метался по дому, не ведая за что хвататься.

Евдокия глянула на мужа и тихо подсказала:

– Успокойся! Согрей детям молока. Это твои… наши внуки… Ну, куда ты поперся, в сенцах молоко на полке справа. Да сало достань из сундука…

Когда накормили и уложили детей, София тихо рассказывала о своей угнетенной доле в Крыму у татар. Как была продана, как издевались над ней взрослые татарки, особенно старшая жена Зулия. Как она рожала одна в стайке для баранов. Как бежала с детьми, продавая дорогой свадебное золото…

Василий слушал молча, лежа на лежанке у печи, и думал: «Вот что значит связаться кровно с чуждым народом…» Амину он вспоминал редко. Язвой была она в его жизни. Саднила на сердце…

– Мам, там советской власти нет. И не было никогда!.. У них свой закон… Смерть – и концы в воду… Мам, они убьют меня. Найдут и убьют. И детей заберут.

– Не найдут, – решительно сказала Евдокия. – В деревню уедете. Устинья тебя в обиду не даст. У нее мышь не проскочит… Никого не пустит…

Евдокия сама повезла Софью с детьми в деревню. На мужа не надеялась – не расскажет ничего путём. И детей ещё не убережет. Да и могилу отца надо навестить и мать попроведовать…

Устинья гостям обрадовалась. Долго смотрела на детей Софии, сразу соображая, куда их устроить.

– К каланче пойдете. Она счас редко дома бывает.

– А Зойкину девку куды? – спросила Домна.

– Их двое. У Матроны пусть живут, в флигеле. А татарчатам простор нужон. Вон ить мужик у них!

– Мы русские! – с жаром воскликнула Софья.

– А мне все равно! Хоть китайцы! Раз Васькины внуки, значит, мои… правнуки.

Екатерина спокойно перешла во флигель Матроны. Она давно о нем думала. Её любимица Зойка, хорошенькая пустоголовая куколка, родила без мужа, опять же девочку, которую бросила на руки тетки, её воспитавшей, и скрылась где-то в городе Баево. Девочку она назвала Маринкой.

Сама Екатерина давно на пенсии. Изредка, помогая совхозу, выходит на поле. А так сидит дома – нянчится…

– Крапивное семя, – ворчит Устинья вослед своей внучке, изредка бывающей в усадьбе.

– Чё ты их так не любишь, – иной раз волнуется Екатерина. – Твоя же кровь.

– Не моя! Винникова… Я свою дуру честным макаром замуж выдала! Винниковы они…

Вечером за пирогами Евдокия рассказала всю историю Софийки. Екатерина плакала, Домна погрозила рыжим в крапинку от старости кулаком: – Пусть только сунутся. А Устинья слазила в подпол и достала сушиться старое, ещё Сидорово, ружье. И вилы приготовила поближе – за печку в угол.

Софийка спала первый раз за все годы спокойно, обняв детей, сопевших с нею рядом на высокой пуховой перине, которую подарила им Устинья…

На другой день, отдоившись и накормив всю детвору усадьбы, Домна с Евдокией подались на погост, к могиле отца Никодима. Евдокия упала плашмя на могилу отца. Снег пробирал её до костей, но она как бы не чувствовала холода. Слезы подтаивали ложбинку у её лица… Все скитания их с батюшкой пронеслись в её сознании, и его лицо последних изгнаннических лет вспомнилось ей со всеми его чертами…

Она плакала тихо, как в детстве, прося у отца прощения и помощи, до тех пор, пока Домна не подняла её.

– Ну, будет, будет!.. – Она отряхивала свою любимицу от снега. – Он и так всё знает и всё видит… Это ж батюшка наш… О, Господи-Господи… Ноги-то чё ломит? К снегу, видать… Ну, куды валит! И валит, и валит!

Она бурчала только про себя, глухо, безостановочно, как привыкла разговаривать сама с собою в своих скитаниях. Прекратив их, Домна стала полнеть и быстро превратилась в прежний бугор с белыми куделями волос, торчавших из-под платка, застиранного до дыр. И не потому, что у неё нечего было надеть, просто она не любила носить новую одежду, считала это грехом. В своих текущих то речкою, то бурным потоком одиноких речах Домна кляла в основном старопрежних обрядцев, всегда предававших её по гордости и корысти…

На неделе они с Дуняшкой поехали за Баево проведать мать Дуняшки, бывшую матушку Антонину. Ничего от матушки в Антонине не осталось. Да и в прежние-то времена, когда отец Никодим ещё был в силе и служил, в ней мало что напоминало русскую матушку…

Евдокия с Домной приехали в дом сестры Антонины, где она доживала свой век, ранним утром на попутке, идущей сдавать молоко на молочный завод. Долго стучали в ворота, наконец им открыли. Тетка не узнала Евдокию, зато сразу узнала Домну и скривила губы, соображая, что та прибыла проситься на постой.

Пока гости выкладывали на стол гостинцы – мороженое молоко и сало да платки с вязаными носками, вышла матушка Антонина. Сестры были похожими. Только Антонина стала совсем сухой, с желтоватым пергаментом кожи, точно осенний лист. Кажется, тронь её – и она рассыплется крошевом.

– Мама! – робко окликнула её Евдокия.

Антонина подняла на неё свои роговые очки и внимательно вгляделась в гостью.

– Дуня, что ль?

– Дочь не узнает, – буркнула Домна. – Дочиталась.

Всю свою жизнь Антонина только читала. Страсть к чтению усиливалась с каждым годом её жизни. Она читала всё подряд, мало осознавая, что и кого… Всё, кроме Библии… Её она не читала никогда.

– Мне мужа-священника хватает! – говорила она.

Кроме того, она была и дочерью священника. Отец Никодим, будучи семинаристом, женился на ней по неписанному для клира закону, когда тот, кому предназначался приход, был обязан жениться на дочери старого священника. Молодому семинаристу Антонина показалась строгой, самоуглубленной, поскольку уже читала всё подряд…

– Какая ты стала! – сказала Антонина разочарованно. – Никто из детей моего мужа ничего не добился в жизни! У тебя много детей?..

– Ты всегда была дура, – рявкнула Домна. – Всегда! На себя глянь. Чё из тебя вышло.

– Мама! – тихо сказала Евдокия. – У тебя много внуков… Они все очень хорошие.

– Ну, ну, – потускнела Антонина.

Евдокия глядела на мать, которая и в детстве том была далеко от семьи, и сейчас ей не интересен был никто из той жизни и этой семьи…

– А Алексей! – вдруг напомнила сестра Антонины. – Он ведь партийная шишка. У самого Хрущева в аппарате!

Домна кипятилась до самого автобуса.

– В ней нет ни живой кровинки! – заявила она. – Отпавшая она, пропащая… Ничего, сёдня уедешь и всё забудешь. Сучонка старая. Даже чаю не дала горло промочить…

Провожали Евдокию всем семейством.

– За детей не боись, – уверила её Устинья. – Мы с Домной в обиду не дадим татарчат твоих. Да и Володька с нами. Мужик же… Ты его Пашку видела?

– А как же! Он так на деда похож!

Жена Володьки, младшенького их с Василием сына, стояла рядом с ним. Крупная, породистая, деревенская, Марией звать. Она держала за руки Павлика, их с Володькой сына, и чем-то очень напоминала молодую Домну.

«Все повторяется, – грустно подумала Евдокия. – Из рода в род… Закон, что ли, такой…»

Пришла машина, которую за большие деньги заказал Владимир, чтобы подвести мать в Баево… Евдокия села с ним в машину и оглянулась. Савиновы стояли гуртом тесным, частым и махали ей вслед. Машина тронулась, и её семейство всё отдалялось и отдалялось, оставаясь на месте. Она видала слезы на глазах у Софии и Домны, и упорный ярый взгляд Устиньи. Она первая повернулась и пошла в дом…

Устинья торопилась домой, потому что подоспело тесто на хлебы и пора его выкатывать. Дома она выложила его, вкусно пахнущее, мягкое, послушное под руками. Она разложила его в формы, расшурудив догорающие угли печи… И пока хлебы подымались, она из остатков теста налепила пирожков с оставшейся от завтрака гороховой каши, и с капустой. Она сунула пирожки в первый жар, в это время прибежали ребятишки, провожавшие Евдокию. Устинья вынула готовый лист пирожков и ахнула, не донеся его до стола. Он был пустой. Она сунула другой лист в печь и тот не донесла до стола. И странное чувство накатило волной на неё. Это была волна счастья. Но не такая, не испытанная ею в ранней той молодости, когда она встречалась с Пантелеем, а новая радость, долгожданная, которую уж не чаяла познать.

До рассвета Устинья вышла во двор усадьбы, села на ту же рассохшуюся дёжку. К утру подморозило, и звёздная сыпь была ярче и как бы праздничнее над белой землёю. Устинья глянула на усадьбу. Окна всех домов светились на кухнях и белый дым столбиком отходил к небу из всех домов савиновского двора… И вновь знакомая волна счастья окатила её. Это было и счастье, и прощение Божие. Во всех домах были дети, и шкворчали яичницы, и доставались валенки из печей… И во всех домах зиждились её кровь, её ожидание и забота о усадьбе старого Сидора, их с Пантелеймоном любовь, и страдание, и будущее кузнецовского корня…

Она утерла слезы, отогнала собаку и открыла дровяник, чтобы и над её домиком задымила печь…

«Хорошо, что я тогда выпросила Володьку, – подумала она. – Вишь, оно как получилось…».

Владимир, Володька, младший сын Василия, сжился с деревней сразу и так, словно родился в Чуманке, и жил, не выезжая. Учился он средне, школу не любил, но его неистощимой страстью были и остались лошади. С утра он нёсся в колхозную конюшню и пропадал в ней до вечера. Устинья же, которая так и не приняла внучек от Надейки, дрожала над внуком, как над подарком судьбы. Кормили Володьку убойно – всё своё, и его желания были святы для Устиньи. Его так не баловали на болотах, и туда его не тянуло. Он вырос посередь колхозных лошадей, бабкиных коз, коров и овец и ничего его не тяготило. Ростом он не вымахал. Пошел в мать, ладный, крепенький, улыбчивый и мягкий. Девушку привез в дом из Баево. Она работала поварихой в столовой, где когда-то побывала подавальщицей Надейка. Она их и познакомила… Первой, как и положено в роду кузнецов, родилась нянька – дочка Устя, а уж за нею Ванька – Павел, сынок и наследник. Он рос жиганистым, схожим с дедом, упрямым и задиристым. Доставлял Устинье много хлопот.

– Ну, ты пошто такой бычок?! – удивлялась бабка. – Гляди, башку себе не свороти. Весь в прадеда Сидора!

Тем не менее, среди своих внуков она выделяла его особо.

София помогала Устинье больше, чем Екатерина. Она часто ездила за нее торговать в Баево и однажды, прихватив с собою своих татарчат, окрестила их… Девочку назвала Варей, в честь своей сестры, а мальчика Василием, в честь отца своего…

Устинья полюбила татарчат, шумных, ухватистых, но наследниками их не считала… И не потому, что они татарской крови, а потому что по дочерней крови… Все ж чужого мужа жена… Девка – отрезанный ломоть.

Сама она как вышла из родительского дома, так в нем только гостьей уже бывала. Хозяйкою стала Савиновой. Закон такой у русских, и она ему следовала. Советская власть, она всё перемешала, но и семьи все порассыпались.

С годами Устинья все костенела и костенела… Побелела вся, как высушенная на солнце кровь, и только живое, ярое око освещало суровый, старческий вид. Она не получала пенсии, имела старый, дореволюционный, паспорт. Внуки и правнуки смягчили чуток её нрав, но не растопили потаенной скорби в очах. В отличие от заговаривающейся Домны, Устинья больше молчала.

Каланча Екатерина с годами убавила рост, согнулась. Она одна из старух получала пенсию, обшивала ребятню и растила очередную суразку, уже от своей ненаглядной Зоеньки. Такую же хорошенькую и пустоголовую.

Когда старухи троицей сидели свободными вечерами у ворот на лавочке, то бывало народ пугался их несовременного вида. Уж больно стародавними казались они. Хотя жизнь в усадьбе соизмерялась с новым укладом Чуманки. Татарчата ходили в детский сад, Софья торговала. Володька работал комбайнером, потаскивал в дом зерно, супруга его перла из столовой помои свиньям, и Устинья это одобряла. Потому что двор должен быть полон деток и скота. Так заведено было испокон на Руси. А без скотинки, да, не дай бог, без деток двор – сирота… Обойденный Богом! И вот Господь глянул на усадьбу старого Сидора, которую с такими тяготами сохраняла она, Утя, суя в каждый угол свой утиный нос…

Как-то утром, когда Устинья, уже растопив печь, покрыла с заведенным тестом дёжку чистым полотенчиком, на пороге её дома появилась каланча Екатерина.

В тщетной надежде дождаться весточки от своей непутевой воспитанницы Зойки она решила съездить сама в Баево.

– Пригляди за Маринкой. Слетаю, чтоб душа не болела, – попросила она.

– Слетай, ноги свои… Не казенные… Только душу зря травишь. Запила опять дура твоя… Вместе с матерью… Выпей чаю на дорожку. Маринка-то спит…

– Спит…

– Вот ты их и разбаловала.

– Чё ж… девочки. Жалко их. Мы вот горбатились всю жизнь, а чё заработали? Юбки путёвой нету… Табуретка – и та развалилась… Вчера кинулась подбить, а молоток куда-то запропастился! У тебя нет мово молотка?

– Ну, с чего у меня твой молоток будет? У меня свой пропал…

Тут Устинья поперхнулась, вспомнив, что ночью ей почудился стук со стороны кузни, но она повернулась на другой бок и заспала стук… Да и кому ночью во дворе стучать…

Однако, проводив Екатерину и подбросив полешко в печь, она подалась к кузне. Ещё не светало, но Устинья увидела, как из трубы Владимирового дома поднялся дым, и подумала, что Володька хорошо женился. Верно! Баба его не засоня. Ноздреватый снег похрустывал под ногами, и она увидала странную тропку на снегу. Кто-то ходит: тропка глубокая, плотная. Замок на кузне был сломан и висел крючковато, обрывисто.

Устинья осторожно открыла дверь и вошла в ледяную темень. Лунный свет протекал в крошечное оконце кузни, и при нем она увидала, что пылища была не на всём горне, а только по краям, и молоток, который она искала, валялся на полу…

Вынимая пироги из печи, Устинья увидела, как проскакал на своей кобыле из колхозной конюшни внук Пашка.

– Ах ты, поросёнок! – ахнула она. – Опеть школу прогулял. Ведь припрется училка. Жаловаться будет… Упрекать. Володька ремень снимет… Ну вот что с им поделаешь? Ну вот уродился же такой!

Учителка появилась на пороге как раз тогда, когда Устинья вынимала хлебы из печи. Запах свежевыпеченного мутил гостье голову. Она была худа, что посох, с пегим кукишем на голове, и её серенькое скудное личико явно выражало голод. Устинья без слов нарезала ей выпечки и поставила кружку с козьим молоком. Но учителка не притронулась к еде. Долго и нудно она говорила о необходимости образования, о том, что без него сейчас никуда. О том, что Павел мальчик способный, но неорганизованный и его надо воспитывать. Во время её бубнёжа Устинья то и дело предлагала ей покушать, а сама думала, мол какая эта училка. Учительница должна быть корпусная, высокая, видная должна быть женщина. А у этой чему научишься…

В конце беседы Устинья всё же всучила гостье кусок свежего хлеба, и та запила его молоком. В дорогу Устинья сунула ей кусок сала и обещала надрать Пашке уши.

– Ну, что вы, – возразила та. – Это непедагогично.

– Ничего! Зато полезно!

Ночью Устинья вновь услышала стук. Она поднялась, оделась и пошла по тропке к кузне. Уже на подходе она увидела приглушенный свет и всполохи огня в оконце кузницы. Дверь была приоткрыта, и Устинья сразу увидала сосредоточенное лицо внука Павла над горящим горном. Он бил молотком по подкове на наковальне и заправским жестом держал её над огнём. На руках у него были дедовы верхонки, и дедов фартук опускался с груди до пола…

– Вот кто у меня тут по ночам бедокурит! – сказала Устинья, широко открыв кузню.

У двери на лавочке сидели татарчата. Они было метнулись в дверь, но Устинья поймала их за шивороты.

– Я не бедокурю! – заявил внук. – Я буду кузнецом.

– Кузнецом! Этому ить учиться надо. А как спалишь мне двор? Это как?!

– Ниче не спалю! У нас вода вон. А я всё равно буду кузнецом.

– Ты ба учился лучше. Одни жалобы вон на тебя!

– Училка ябеда! А я вон сам что сделал. – Павел показал ей что-то, похожее на гвоздь. – Смотри! Я сам, я сам!

Устинья села на ящик у порога. Она не знала, плакать ей или радоваться… Собаки разбудили Володьку. Он ввалился в кузню в тулупе и валенках на голые ноги. Он молча смотрел на сына, ожесточенно стучавшего по подкове, потом сказал:

– Как ты бьёшь?! Дай, я сам!

Устинья тихо вышла из кухни. «Всё, – подумала она, – не погиб род ковалей. Жив кузнеца Сидора отросток!»

Дома её поджидала Домна.

– Чегой-то там?! – спросила.

– Кузнечат наши, – ответила Устинья.

Домна перекрестилась.

– Стал быть, хранит Господь наш род… Тока кому сейчас кузнецы нужны?

– Кто знает, как время повернёт… Может, и понадобятся… Всё ещё воротится…

На другой день Устинья испекла пирог с вишней. Румяный получился, во всю печь. На запах прибежали ребятишки, закричали:

– Баба, гуси летят!

– Каки гуси, чертенята?! Рано ешо!

– Однако март! – сказала Домна.

– Все одно рано! – Устинья вышла за калитку.

Пекло весеннее солнце. На полях светились проталины. Пахло свежестью, сырой водою, и в слепящем синем небе усталый, нестройно, словно спотыкаясь, летел косяк птиц. Это была первая весточка большой весны.

– Вернулись, дорогие мои! – сказала Устинья.

Сердце её заколотилось. Она прилегла на свою постель, прикрыла глаза и ясно увидела Пантелея, свёкра Сидора, Ивана и бегущую за ними маленькую девочку. Сердце её загорелось, вспыхнуло, и Устинья рванулась к родным всем своим пылающим сердцем… И оно остановилось…

– Ой божечко! – воскликнула Домна, подходя к постели Устиньи. – Ну, чего утварила! А я-то как?!

Хоронили Устинью Савинову как положено. Её побаивались, но знали. Володька дал телеграмму отцу и ждали приезда Василия. Пока бабы гоношили поминки и обмывали покойную, Домна подалась пешим ходом в Баево за попом. Шла с передыхами, плачем и ропотом на Устинью. Мол, оставила её, без прощания, без завета… И кто теперь Домну снарядит… Молодые, они беспутые… Они ничего не понимают, не ведают… Обратно возвращалась с попом, молодым, веселым… И все наказывала ему, чтоб он вскорости похоронил её, Домну, по обряду…

Надейка прилетела, когда Устинья уже лежала в гробу. Кинулась плашмя на покойницу!

– Мама, прости меня!

Кричала так, что бабы, обвывавшие покойницу, отошли от гроба. Многие уже не узнавали этой худой старухи с запойным беззубым лицом, которая билась о гроб, как птица о скалу, почему-то называя покойницу матерью.

Екатерина увела свою, как она звала, внучку от Зойки во флигель, чтобы Надея не напугала это ангелоподобное, тоже бесконечно любимое ею существо…

Василий приехал на четвёртый день. Чуть погрузневший, но всё ещё красивый, стоял у гроба остолопом, не зная, куда себя девать. Все глядели на него…

Софья поцеловала отца, подвела к нему внуков… Володька встал рядом с отцом, держа за руку Пашку, который норовил удрать на конюшню.

Поминки были деревенскими, сытными. Настряпали вёдрами. Вся ребятня была одарена шаньгами.

Ночью Устинья явилась во сне Владимиру и наказала:

– Ты Пашку береги. Пока кузнецы есть в нашем роду, он не переведётся…

Домна через месяц, уже за Благовещением, сказала Владимиру:

– Ты меня уж с батюшкой положи… С Никодимом.

– А я-то чё?! – вспылил Владимир. – Тетка Катя есть!

Он жадно смотрел на оттаявшее, ждущее его поле, над которым низко и сладко пел жаворонок. Владимиру надоели похороны, традиции, кто кому родня, кто кому кем приходится… Его тянуло в поле. Он был пахарь… Домна подставила перед носом внучатого племянника костистый, пятнистый от старости кулак, и Владимир замолчал.

Домна отошла в апреле. Земля была сырая, день пасмурный, и повалили бестолковые весенние липкие снега. Они шли три дня. Убелили погост и дорогу к нему, и Чуманка стала обрядливой, словно рушниками обвешенная. А в ночной морозец мерцала, как в сказке.

Екатерина, поседевшая каланча, смотрела сквозь оконце кухни на белый двор усадьбы. «Чудит весна, – думала она. – Всё одно против природы не попрешь… Через денёк-другой всё стает и травою полыхнет… Огород буду садить. Володька, поди, вспашет… Сонька поможет… Господи, Господи! Отошла Чуманка старая. Все убралися. А какой был народ! Крепкий, надежный… работящий… Мой срок, поди, недалеко… Успеть бы девку поднять… Соньке помочь… Подрост Савинов на ноги поставить. Слава богу, не обделил Господь потомством род Сидора-кузнеца! Русаков не перемелешь, не переведешь… От корешка и лес подымется…»

Екатерина вздохнула: судил же Господь ей оставаться большухой. Всю жизнь обсевком жила бесплодным… Перед всеми гнулась. Слава богу, Иван-муженек жалел её, не попрекал, со двора не выгнал… И вот она теперь хлебы выкатывает, ораву кормит…

Екатерина подошла к печи, собрала приготовленный с вечера пучок лучинок и подпалила высушенные за ночь поленца в русской печи.

Тесто, замешанное с вечера, подходило уже, обмяло напоследок, выкатила на стол, сформировала в формы. Налепила остаток с капустой и яблоком… Все же пост как никак… Каша перловая сопрела как раз к выпечке. На стол поставила яичницу и выпечку со сметаною.

Тянулись к столу по утрам не споро. Владимир ел исправно и молча, торопился – пахать пора. Татарчата просили мяса.

– В обед щи будут с мясом, – угомонила их Екатерина.

Скривили губы. Пашка уплетал всё, не разбирая и подкармливал Марейку, Зойкину брошенку, последнюю любимицу Екатерины. Девочке, розовой, нежной, доставалось всё лучшее. Как же, сирота! Ей со столовой даже Мария приносила что послаще. Она уходила первой со двора. В столовую…

– Слышь, – пожаловалась Екатерина, провожая её, – Сонькины пироги есть не стали, мяса хотят.

– Все одно ко мне прибегут, – отмахнулась Мария. – Плов им сотворю… Татары же, на что им щи…

– Что ж, они у тебя едят и тута?

– Ну, дак. Татарска кровь-то. Говорю тебе… Ласковое дитя две матки сосет!

– Хитрые они, а не ласковые… Сроду просто так не подойдут!

Екатерина уже выставляла щи на загнеток, как в оконце мелькнуло что-то. Глянула – никого. «Ах, шельмец, – подумала она, – опять сбежал с уроков… Кузнецом он, вишь ли, будет. Кому она нужна, эта кузня…»

Поставив щи на загнеток и прикрыв печево рушником, Екатерина пошла по растаявшей мокрой тропке в конец огорода. Кузня была открыта. В проеме Екатерина увидела напряженное лицо племянника над огнем горна. Ничего не замечая вокруг, он бил по железу в тисках… Ведро с водою, видно, снега набирал, стояло рядом…

«И где видал? – только подумала она. – Уродился же весь в прадеда…»

– У нас нынче уроков нет, – предупреждая её ворчание, сказал Пашка. – Кто-то в космос полетел.

– Чего ты брешешь? Кто куда полетел?! Счас ремень возьму!

– Смотри. – Пашка показал ей выкованный гвоздь. – Я сам сделал… – Он поднял клещи с огненным гвоздём, и лицо его было торжественно счастливым.

– Баба, баба, бабя Катя! – по тропке бежали племянники, все хором с розовыми от волнения лицами, кинулись обнимать ее, цеплялись за юбку, радостно прыгали.

– Чего ешо?!

– Баб Кать, человек в космосе! Человек в космос полетел!

Екатерина повалилась на крыльцо кузни, а племянники прыгали вокруг, орали так, как орала когда-то чуманская ребятня в День Победы…

– Ты слыхал! – Тетка обернулась к Пашке. – У космос полетели… Кому нужен твой гвоздь. Учиться надо!

Павел осмотрел гвоздь, бросил его в воду. Зажал кусок железа в клешнях, распалил его на огне и стал отчаянно бить молотком по наковальне. Бил сосредоточенно, яро, не слыша крика своих братьев и сестёр…

И бил, бил, бил. У него была радость и другое предназначение на земле…

После обеда всё село собралось в громадном застолье. Пили свой, выгнанный к скорой Пасхе, самогон, пели «Ой ты, рожь», плакали, целовались… Ребятня радостно прыгала вокруг, играла в чику и классики. Уже снарядили лапту.

Не было среди них только Пашки… Он правил новый гвоздь в кузне, чтобы подковать свою любимицу-кобылу и спасти её от живодерни…

В этот день его отец Владимир вышел на тракторе в поле и вспахал первую этой весной борозду. Он выпрыгнул из кабины, обеими руками загреб землю, поднес к носу. Голова его мутилась от терпкого, глубинного, живого духа земли. В лучистом небе пел жаворонок. Владимир отёр землею лицо.

– Весна! – громко сказал он. – Весна-матушка!

Жизнь обретала надежную устойчивость, подлаживаясь в древний, нерушимый ряд. В порядок…

26 марта 2023 г.

Великий пост

Култук извилист, как кровеносная система человека, и потаён, как его совесть. Если смотреть на посёлок с крайней сопки серпантина, то сразу ослепит сияющая бездна Байкала. Потом глянешь на бугристую зверину Хамар-Дабана, заросший вековым сосняком его тёмный хребет, Слюдянку на дальнем берегу, укромно притулившуюся к лапчатому подножию этого древнего и могучего образа змия. И только потом нестройно и развалисто, как смертельно уставшее стадо, подвалит к сопке поселение Култука, разношерстное, разнокалиберное, с сереньким пробором бегущего в Тунку Московского тракта. Зелёным летом и златотканой осенью, когда посёлок весь не виден, он кажется небольшим, а вот как оголится зимою, разглядишь все его скачущие по сопкам и распадкам улочки и переулочки, хуторки и отдельные, заброшенные уже, домишки. И тогда увидишь его целиком. Он крупный и ладный…

Култук живёт по низинкам, в распадках, расщелинах, и потому день его короток, а ночи темны и непроглядны…

Говорят, он гораздо древнее обозначенного его более чем трёхвекового срока, но старина мало наследила на этих топких прибайкальских берегах. Может, потому, что первые его века в основном населяли кочевые тунгусы. Они останавливались в юртах ненадолго. Грудились вокруг редких русских изб и уходили по потайным, только ими знаемым тропам, оставляя за собою ребристые остовы после юрт и золу кострищ.

Старина посёлка гремит кандалами каторги, её этапами, и терпким потом неволи. В начале прошлого века здесь гнездились разбойничьи шайки… Тракт-батюшка, он всем кормилец. Он всех укроет. Тайны его выветриваются ветрами, как листва по осени… Во мхах тайги прячется… Ветра в Култуке непрерывные… Во-первых, ветряная жила надувается здесь особо после листопадов и дует всю зиму, да так, что снегу почти не остаётся. А во-вторых, лес вырубили, ветряки летят разгульно, напрягаясь до ураганов, выметая всё до промёрзлой земли, обнажая ухабистые пути и огороды, заставляя култучан топить печи с утра до вечера.

Тускло, холодно, неприютно в прибайкальском посёлке зимою, и я, считавший себя если не знатоком, то ценителем старины, не любил его. Современный Култук постсоветский… послевоенной постройки. И я не понимал своего друга Глебушку, который ещё при Советах купил дом сходу, на скорую руку, у Савки-цыгана. Купил, посмеиваясь над собою, и историю покупки, уже переплавляющуюся в легенду, знают все гости Глебушки.

Сам Глебушка, эдакий славянский детина, белесая, часто мигающая громадина. За богатырский рост я в шутку прозвал его Филипком. Детская простота его, столь редкая в наше время, сообразна его телесам, а потому народ крутится вокруг него водоворотом. Он, как берег, кто ни прихлынет – всех примет…

Дом, который купил Филипок у старого цыгана, строил кузнец Василий. Цыган Савелий, по жизни и духу, как и положено цыгану, скиталец. Цыганка его сгинула на крутых перекатах жизни ещё на заре его разбойничьей юности. Он и имени её не помнит. Попал в Култук со своим табором, возвращаясь из Монголии, где он и оставил в степной выветренной земле свою юную цыганку, которую меткий монгол подстрелил вместо зайца…

В Култуке ему понравились сквозные, беспрерывные ветра, сходные с его кочевой жизнью, и молодая бурятка Айна… Думал, останется на сезон, а там догонит табор… Но его позвали в кедрачи бить шишку, потом лущил… Продавал на тракте… Копейка по тем временам была увесистой. Он купил себе доброго хрому сапоги, бросил бурятку, которая принесла ему чистого бурятенка. Этого Савелий не стерпел, ушёл в заброшенный железнодорожный пятистенок. Из него он и ушёл на войну. Воевал с десантом на Кавказе, где и встретил крымскую татарку Загиду́, которая спасала его в заброшенном родовом зиндане. Кормила-поила, мыла раны козьим молоком, и лунной ночью вывела его на потайную горную тропу и поцеловала. Этот поцелуй сочных и горячих девичьих губ цыган помнит всю свою жизнь.

Вернулся он в Култук… Табор его война раскидала, как колокольный трезвон стаю голубей со звонницы. Несподручно стало ему скитаться одному. В Култуке Савелий пристроился к конюшне, пока был колхоз… Жил там же, на отшибе старого железнодорожного полустанка. Бабёнки иногда водились, но всё студёные какие-то… Безбытные… А он всё думал о Загиде́… Ещё в колхозе Савелий сошёлся в застольной дружбе с кузнецом Василием. Тот жил со своей старухой в самом конце глухого распадка. Как и большинство послевоенных домов, это был самострой, с «голландкой» на «стаканах», то есть громадных чурках из листвяка. Огород Василий корчевал сам, сам сладил себе шитик, смолевал его на берегу Байкала и рыбачил ночами, а утром выносил свежий улов на тракт, где рыба сбывалась мгновенно. На добытое он пил и гонял свою статную красавицу-супругу со странным именем Ариадна… Соседи звали её Аришкой и очень удивлялись, отчего эта черноокая, красивая, как картинка, не бросит этого полудикого сыча Василия. Детей у них не было, но какая-то тайна цементировала их брак…

Савелий сам любил кузнечное дело, и они попивали с Василием, бывало, неделями… Благо что колхоз в Култуке порешили… С ним и конюшню, и кузницу. Пенсии у них были военными, фронтовиковыми…

Бедная Ариадна померла от бесприютной своей жизни, унеся свою страшную тайну в могилу. Савелий переселился к другу… Теперь все попойки оснащались воспоминаниями о возлюбленных друзей. Выяснилось, что Василий любил Ариадну без памяти, а старый цыган хранил верную память о своей ласковой татарке Загиде́…

Через год после смерти жены истосковавшийся по ней Василий ни с того ни с сего попёрся в тайгу зимою и пропал…

Савелий нашёл его под самой Чайной присевшим на корточки и скрестившим руки на груди… Нашёл он его у той самой сосны, которую не велел рубить никогда. Сосна мрачная, старая, вся в шершавых наплывах… На неё никто бы и не позарился…

После похорон, бесслёзных и немноголюдных, к Савелию зачастил сосед Казимир, завистливый и жадный лях. Весь в пухлых ямочках, Казимир всё всплёскивал сдобными оладушками ладошек и намекал старому цыгану, что тот на дом прав не имеет и дом должен отойти ему, Казимиру, как соседу. Савелий выбросил во двор уже было начатую бутылку култукского суррогата, за бутылкой, потирая шею, вылетел сам мягкий пончик соседа…

Обозлённый Казимир грозил судом и милицией, тогда Савелий и вынул из-под клеёнки на кухонном столе лист клетчатой странички из школьной тетрадки, где пьяными каракулями кузнец Василий дарил дом Савелию…

Эту бумажку в одной из пьянок расчувствовавшийся Василий торжественно преподнёс другу. Цыган унёс эту бумагу в поссовет, и там без проволочек оформили дом на фронтовика Савелия. Выморочные усадьбы – большая головная боль для посёлка. Да ещё на краю глухого распадка. Пожары, шпана, подростки, беглые каторжники… Кто только ни угнездится в брошенном в глухоте доме… Дарственную оформили сразу. Цыган преподнёс к чуткому носу ляха чёрную свою костистую дулю и впервые за всю свою жизнь вошёл в собственное жилище. Первый год он был очень доволен этим обстоятельством.

Целый год Савелий что-то колотил, мазал и подкрашивал в доме. Даже дрова выписал, сложил их в дровянике… Завёл курочек, хотел было кроликов завести. В кладовых у кузнеца ещё оставался прессованный жмых после зверопромхоза… Тогда все песцов держали и всякую всячину… Но цыганская кровь взыграла… Затосковал он по Загиде́, по просторам… Кибитки снились, пыль донецкая, куры в пыли купаются… Хотел было дом продать, да кто ж его купит? Какой дурак… Так что денег на дорогу не то что до Крыма, до Иркутска не было.

Тут Казимир-лях опять подсоседился. Принёс дорогущую водку… мяконькую. Вначале всё подбивал отдать дом задаром. На дрова, мол, разберу… А то пожар бомжи устроят… Потом сулил пятьсот рублей… Цыган упорствовал. Упирался: «Нет. Пусть сгорит. Может, и не сгорит». Казимир всплеснул пухленькими оладьями рук и пошёл к своей Сарочке за деньгою…

Казимириха – баба прижимистая, и долго раздумывала, поить ли соседа. В другое время она бы и не подумала раскошелиться на ненавистного цыгана, но она уже размечталась устроить в усадьбе соседа небольшую свиноферму или птичник… Очень получалось выгодно… Поэтому Сара Ефимовна залезла в свой загашник и выдала румяному супругу требуемую сумму.

Савелий мало-помалу уже готов был отдать дом за «Гжелку» и билет до Москвы поездом, но тут подвернулись мы… Вернее, Филипок с мольбертом…

Очень ему понравилась полузаброшенная усадьба. Банька, крытая ещё дранкой, чёрное бревно амбарчика… Пока Филипок устраивался, раскладывая краски, я вошёл в дом как бы попить водички, услышал переговоры стариков за «Гжелкой». Цыган, глянув в окно, пристал к художнику, как банный лист к заднице: «Чего его рисовать… Ты его купи… Дёшево отдам… почти бесплатно!..» Он сам раза два сбегал за «Гжелкой», и Филипок, сам того не ведая как, оказался хозяином дома.

Цыган исчез в тот же день, как его чёрная длань зашуршала купюрами. Казимира хватил удар, а Филипок уселся на лавочку у бани и ухмыльнулся. «Сбылась мечта идиота», – сказал он и тяжело вздохнул…

Цыган появился через месяц. Без копейки денег, ободранный, заросший, с шерстяной пегой растительностью на лице. Страшный, как чёрт…

Савелий сам по себе цыган цыганом. Кудлатый, черноглазый, костистый, с жилистыми ухватистыми руками. Вообще-то, он не без приятности, но имеет привычку прищуривать левый глаз в шнурок при добром здравии и широко открывать его, когда теряет спокойствие. И тогда становится зловеще страшным… Хотя у него круглые глаза, почти приятные.

«Савельюшка! – с ядовитой ласкою тянул, встречая его, завидущий Казимир. – Тебе, поди, жаль дома своего! Потеря немалая!»

– А я ниче не потерял! Чё жалеть? Всё при мне! Счас вот с Глебушкой пузырёк раздавим за твоё здоровье… Казик! Огород мой… Где хошь, чё хошь сади! Чего жалеть. Это тебе жалко, что халявного свинарника не досталось!

– Ах, божечко ты мой! – Казимир всплескивал пухлыми, изнеженными ручками. – А мне это надо?! Морока одна от твоего дома: пыль да грязища. От вас одуванчики к нам летят и тараканы ползут!

– Тараканы! Да ты сам таракан… Рыжий вон, как таракан! Лях он есть лях!

– Я тебя посажу!.. За разжигание национальной розни!

– Здрасьте-мордасте! Лях цыгана посадит… Да я свистну, от твоего кособокого дома гвоздя не останется.

– Ой, божечко дорогой! Сара, за что нам такое испытание! Нам, видишь ли, его дом нужен!..

Сара, как правило, давно стояла у ворот и, подперев постные свои бока тёмными руками, молча наблюдала за мужиками.

– Казик, иди домой. Ему ничего не докажешь. Он же цыган! Нужен нам его дом!

– А чё ж вас так кособочит? Ишь как перекосило. Рожа-то у тебя вон нараскоряку пошла! – Савелий навздевал рюкзак на жилистую свою согбенную уже спину и, тряхнув буйными ещё кудлами, раскрывал левый глаз. Казимир отскакивал от соседа, а его тёмная, как подошва, супруга поджимала холодные губы и уходила в свою ограду.

А вообще-то, соседи жили мирно, и Казимира тянуло в усадьбу Филипка, особенно когда там появилась Элька Копилка…

Савелий очень даже пригодился Филипку. Дом топил, гостей, коих посылал Глеб на Байкал, встречал. Дрова как фронтовик выписывал бесплатно. И фронтовой его паёк как нельзя кстати съедался во всех наших застольях… Но цыган есть цыган – птица перелётная. Он измотался, сидючи в усадьбе, как на каторге, и в один прекрасный день, обязательно сообщив Глебу, что сбегает за сигаретами, исчезал надолго… Раскрыв свой страшнючий глаз…

С раскрытым наотмашь глазом он и возвращался – худой, чёрный, весь в коростах и ссадинах. Долго мылся в большом тазу прямо на улице. Потом он долго врал нам с Филипком о своих мытарствах в поисках Загиды́, любовь с которой обрастала всё новыми подробностями. И мы слушали, а когда он утомлял нас, то, сбегав за «Гжелкой», направлялся к ненавистному ему ляху, с кем, вообще-то, сроднился не менее, чем с нами. С Казиком он пил на покосе, за огородом, якобы втайне от Сары, которая зорко следила из кухонного окошка за собутыльниками.

– Пустоголовый, – вздыхала она о цыгане, – с его пенсией давно бы купил домишко в Култуке! Ему и пайка бы хватило на прожитье…

Иной раз, видя бесшабашное мотовство цыгана, она и сожалела, что в своё время, сразу после войны, не завлекла цыгана – стройного, молодого красавца… Но тогда у него, кроме красоты и гармошки, ничего не было. А Казик всегда был серенький, но руковит, прижимист, имел дом и бондарничал, зарабатывая этим копеечку на сытную жизнь… Со сладкой присыпочкой. А цыгана… его не переделаешь!

Однажды Савелий вернулся из своих скитаний с женщиной. Кучерявая подруга, бойко шествовавшая за цыганом, знаменитая на всю округу Элька Копилка. Многие принимают её за дурочку. Диагноз у неё, скорее всего, имеется, но иногда я думаю, что той же Сары, которая очень любит поиздеваться над нею, Элька будет помудрее. Её прозвали Копилкой потому, что она всегда ходит с аляповато раскрашенной гипсовой копилкой, изображающей кота. В широкую прорезь копилки хорошо бросают на вокзалах и базарах. А когда копилка наполняется, Элька идёт на почту, торжественно разбивает её и всё до копеечки переводит сыну в колонию, где он отсиживает второй свой срок. Если кто спросит, за что сидит её ненаглядный сыночек, Элька ответит немедля: «Ни за что… Места там много! Я сама видала. Вот и набирают с народу… Вон они, алигаторы, мильоны у их! Это ж сколько воровать надо за такие деньжици. День и ночь воруют, а потом милицию покупают… Я сама видела! А у наших денег нету, они за копейку сидят. Счас за мильоны не садят… За копейки всё больше…»

Вид пришелицы вызывал у нас симпатию. Лицо у неё мягкое, широкое по-бурятски. От матери-бурятки. А глаза красивые с синевою, от отца – беглого серба. Кудри свои, чуть с проседью. Савелий встретил её на вокзале, бросил красивую бумажку в прорезь копилки и глянул в глаза разулыбавшейся женщины…

– Конечно, это не Загида́, – заметил Филипок, – но объект очень интересный.

Он помахал в знак приветствия паре рыжей своей громадной дланью и пошёл в дом готовить новый холст.

Надо сказать, что присутствие женщины внесло в нашу холостяцкую усадьбу весомое разнообразие. Во-первых, Эльвира преобразила баню, выскоблив ее до блеска, заставив Савелия купить постельное бельё, и набросала на всё возможное множество салфеточек и занавесок, которые она привезла с собою.

Во-вторых, она каждый день пекла блины, ажурные, как её салфетки, и розовыми стопками приносила их в дом, к неистовому восторгу полуголодной нашей братии.

В-третьих, по её указу Филипок прибрал двор и подметал его нещадно по утрам…

Цыган и тот привёл в порядок дикие кущи своей бороды и умывался на ручье каждое утро.

Ко всему прочему, завершая полноту усадебного быта, ко двору прибился рыжий приблудный кот с отмороженным ухом. Наглый и неотвязный, как все рыжие, очень похожий на Филипка, который тут же назвал его Мартыном.

Жизнь в усадьбе забурлила кипящим котлом. С самого утра по двору раздавались Элькины гласы, и пахло печевом. Котяра вздымался на навершии ворот, цыган садился на скамеечку и крутил свою самокрутку. Наконец, в ожидании блинов, зевая и покашливая, на крыльце появлялась гостевая братия Филипка, ныряла в сортир, потом вяло шествовала на ручей…

Чай пили подолгу под черёмухой. Эльвира была главным украшением застолья и хорошо понимала это…

– Нет, старик, что ни говори, а женщина – это вещь! – приговаривал Филипок, поедая очередной блин.

– Если это женщина, – ухмылялся я, намекая на длинную череду «подруг художника», опоясывающую усадьбу летом… Они приезжали без предупреждения, сразу раздевались, пеклись часами под солнцем, много пили и требовали их писать…

Эльвира кормила нас сытно, по-деревенски, и с удовольствием.

Казимир всё норовил попасть на наши застолья, его суровая Сара бдила зорко, да и цыган не любил соседа.

Всё бы ничего, но Эльвиру с Савелием разобщала одна страсть. Это одержимость скитаниями. В один прекрасный день Элька прижимала копилку к груди, отправляясь на вокзал, и не возвращалась. Она шла вокруг Байкала. Однажды обогнула его пешком до Горячинска. За ней исчезал цыган, предупредив, что сбегает за сигаретами. Двор осиротел… Филипок водружал свой мольберт на плечо и шатуном шатался до закатов по окраинам посёлка. Кот Мартын ложился посреди проезжей дороги у дома в ожидании хозяев, а в дом почти не заходил. Я топил печи и варил супы. По закатам выходил на дорогу к Мартыну и ждал Филипка, глядя на Байкал.

Озеро иной раз менялось поминутно. К осени оно как бы обретало покой и разверстывалось перед небесами доверчиво и спокойно. Иногда мне казалось, что я слышу звуки их беседы. Только разобрать, о чём они говорят, я не мог. В последнее время мне показалось, что я улавливаю связь между человеческими событиями и состоянием Байкала. Впервые я подумал об этом, когда Филипок только купил дом, и в один из первых своих приездов к другу я застал в посёлке похороны целой семьи после кровавой драмы, разыгравшейся накануне. Филипка дома не было, он шатался по пленерам, а я пошел к Байкалу. День был жаркий, осень горела листопадом. Я слушал едва доносящиеся до берега озера звуки похоронного марша и плачи, присел на брёвнышко и глянул на Байкал. Озеро было чёрным. Ещё час назад, когда я сошёл с электрички, озеро было алмазным, блистало на солнце безмятежно, как ребенок. Оно было синим…

Вообще-то, по сути, я горожанин… Урбанист. Дитя своего времени. Средней, как мы тогда острили, паршивости. Учительский сыночек, зубрило. Вышколенный до бледности. Читающий по ночам под одеялом запрещённые книги… О любви…

Потом студент, остряк, балагур. Течение жизни казалось бурным, и я легко и весело поддавался ему. Как-то меня сразу взяли в молодежную газету, на страницах которой я довольно часто размещал свои опусы. Кэвээнил без продыху. В общем, парился как золотомолодёжный, хотя достаток моих родителей был не более чем скромным. Девиц было много… Поначалу я гренадёрил, позже донжуанил… Таких, как я, было много по тем советским, безмятежным, временам.

Ирина вошла в мою жизнь незаметно и буквально прилипла ко мне. Маленькая, большеротая, лишённая всяких знаков женственности, вдобавок с кочевыми вогнутыми ногами… Не было в ней буквально ничего, что бы мне нравилось. Я любил породистых светлых женщин, высоких и статных… И не терпел так называемых творческих женщин. Особо не любил поэтесс и актрис… А Ирина – актрисушка средней паршивости, её амплуа – травести. Играет в местном ТЮЗе мальчиков и девочек, гаврошей и мальчишей-плохишей. Наденет на острую мальчишескую свою головенку кепку с громадным козырьком. Из-под кепки видать одни уши и широкий, до ушей, лягушачий рот. Впрочем на звёздность она никогда не претендовала. Понимала своё более чем скромное место в театре.

Уделом Ирины было обожание, обожествление кого-нибудь. Страстное, болезненное, не дававшее ей и её избраннику ни дня ни ночи покоя…

Невероятно упорная, она буквально преследовала меня… Я и не заметил, как привык к её постоянному присутствию, восхищению, услужливости. Она доставала билеты на приезжих див, на выставки и концерты, кормила меня в забегаловках, подбирала одежду. Скандалила в редакции, когда меня пытались выпроводить из газеты.

Я женился на ней из благодарности. Первые годы супружества летели стаей. Мы с Ириной жили вдвоём в собственной, но совершенно безбытной квартире. И как бы на биваках. С утра кофе, сигареты, перекусы. И бегом… На премьеры, выставки, спектакли, концерты… Вечно какое-то новое имя, книга, которую непременно нужно достать, иначе она гроша не стоит…

Обеды комплексные в ресторане. Рубль пятьдесят… С собою булочки… Готовить она до сих пор не научилась…

Как ни странно, в эту пору возникла неопреодолеваемая страсть между нами. Не то чтобы я полюбил её, но обходиться без неё я уже дня не мог!.. Постель наша так и не застилалась…

Лет через семь брачной жизни нашей Ирина вдруг заговорила о детях. Вначале вкрадчиво, потом жажда сына овладела ею целиком. Она без конца говорила о детях. Даже игрушки покупала. Наконец, сходила к врачу. Вернулась опечаленная…

– У меня бесплодие! – с яростью выпалила она.

Несмотря на годы супружества, Ирина так и осталась подростком. Полумальчиком в протёртых по моде джинсах, с короткой стрижкой и подростковой порывистостью.

Надо сказать, что я испытал некоторое облегчение. Я никогда не был готов к отцовству. Да и вообще, милые детки – это не мой конёк. Я изобразил, однако, некоторую печаль на лице и попытался её утешить:

– Не волнуйся, счас такая медицина. Она сотворит нам деток!

Ирина оттолкнула меня с отвращением. Она почувствовала фальшь.

Начался долгий, бесконечно нудный период лечения её бесплодия: анализы, капельница, санатории, грязи… Обязательный механический секс, и её нарастающий холод ко мне…

Ей сделали операцию на яичники… Их вырезали, опасаясь рака.

Она лежала в больнице, от всего отрешённая. В казённой белизне постели были видны её лягушачий рот и большие, отведённые от головы уши…

Жаль её было до слёз. Я бормотал, что живут же и без детей, что и мы проживем! Она меня не слышала.

Как-то сразу у нас разладились отношения после операции. Я вдруг потерял тягу к ней как к женщине. Долгие годы, особенно в пиковые, раскалённой нашей страсти, когда она входила в комнату, я чувствовал приближение женщины. Я чуял её, как самец самку во время гона. Теперь же этого чувства я не испытывал. Ирина понимала всё и избегала меня. Она ещё чего-то долечивалась, ездила по санаториям, и мы виделись всё реже…

А я жил у Филипка безвылазно. Шатался с ним вокруг Байкала, стоял с Мартыном посреди дороги в ожидании друга, встречал скитальцев и истреблял Эльвирины блины. В ту осень я кашеварил и часто забирался в лес собрать грибов. Уже отошли белые, но поползли по берёзам опята. Кое-где уже попадались груздочки, свежерождённые, срозова, и, срезая их, я испытывал какую-то мистическую радость. Так я шёл за груздями, набрал почти полную корзину, проголодался, решил, что пора возвращаться, и вдруг понял, что я зашёл слишком далеко и не знаю пути возвращения. Вначале я пытался пойти по памяти, потом по солнцу, которое немедленно скрылось. Так часто бывает на Байкале. Погода меняется на побережье по нескольку раз на дню. Сразу после искрящегося златом сияния, чёрными змеями налетели тучи, древним зыком рванул пространство верховик, и откуда-то с Байкала понесло сырой водою, промозглостью… Я тут же продрог насквозь, поскольку выскочил при жарком солнце, в одной рубашке, на полчаса.

Присев на колодину, я лихорадочно соображал, что Филипок явится только к вечеру домой и решит, что я уехал в Иркутск на вечерней электричке. «Цыганский табор» разбежался на этой неделе… Значит, никто меня искать не будет. И я замёрзну… Уже к утру, потому что запахло снегом, и к утру уже вдарит морозец.

Паника охватила меня. И я начал кричать, бестолково, до хрипоты, во все стороны. Я не помню, что я кричал, но что-то безумное… Охрип я быстро. Потом молча куда-то шёл, потом сел на колодину. И вдруг вспомнил Ирину, санаторий в Прибалтике, когда я приехал к ней после очередной и долгой нашей размолвки.

Она встретила, как будто я с войны живым вернулся. Что-то давно забытое сквозило в ней тогда. И детская доверчивость, и восхищение мною, и робость, всё это придавало нескладной её фигурке притягательное очарование…

Давно забытая страсть огнём вспыхнула в нас. Мы вновь полюбили друг друга. Со всем оставшимся ещё в нас пылом молодости, но уже убродившим и крепко-зрелым, как вино. Под жгучими порывами уже пахнущего снегом ветра я вспомнил вдруг Рижское взморье, чистый холодный песок, на котором ранним-ранним утром мы занимались с Иришкой любовью, и дымку горизонта, и белые кучерявые в пене волны, и всё это сливалось в единой палитре… Дымчато-прекрасной, спокойной и отстранённой, как небо над взморьем… В это утро она трогательно призналась мне – ей оставили несколько миллиметров яичников…

Я уверен, что наш Сева был сотворён в это утро… Когда он появился на свет, Ирина тут же забыла обо мне… Вернее, я ещё оставался нужен… На подхвате: сбегать в молочку, стирать пеленки, шастать по магазинам… Ирина никогда не умела делить свою любовь… Она растворилась в Севе…

Назвала его Всеволодом в честь отца, и долгое время наша обитель жила только чиханием, кормлением, цветом детской неожиданности нашего младенца. За это время квартира наша обросла бытом. Появлялись занавесочки, салфетки, посуда, кроватки и диваны. Из кухни без конца чем-то пахло… Зато книги стали мешать хозяйке, и я потихоньку увозил их Филипку. Там читал, перечитывал, оценивал этюды друга, и не заметил, как почти переселился к Глебу…

Как ни странно, Сева, мальчик наш, рос не избалованным, а очень послушным. Тихий даже какой-то, затаённый, очень похожий на мать… Такой ушастый лягушонок, с глубокими чёрными глазами… Он как бы предчувствовал свою гибель и всё думал о чём-то своём…

– Я выдрала его у Бога, – повторяла Ириша, – двумя миллиметрами своих яичников.

Супруга обрела полнокровный смысл жизни, с лихорадочной, присущей ей страстью, она творила из него гения. Ирина записывала его во всевозможные кружки, занятия. Бедный мальчик продыху не ведал, уча три языка и занимаясь в школе с математическим уклоном… Она хотела воплотить в сыне то, что безуспешно пыталась разглядеть во мне…

Видит Бог, я не хотел, чтобы наш Сева увлёкся роком… Но жена на мои доводы высокомерно усмехнулась и ушла в другую комнату. Очень она полюбила эту высокомерную насмешку, приговор моей отсталости от жизни. И наш послушный мальчик утонул в этой бешеной энергии, выплеснув в ней фонтан своей, задавленной матерью, от неё же унаследованной…

Через год его посадили на наркоту, и подростком он послушно сделал себе «золотой укол», оставил письмо, прося прощения… И умер!

Я осознавал и сам, что был неважным отцом, но та ненависть, лютая, ледяная, необратимая, которую источала ко мне жена после смерти сына, вводила меня в ступор.

Ирина возводила меня в убийцы сына. Её злорадно-ироничный взгляд пламенел ненавистью…

Я вспомнил о своей семье сейчас, вспомнил так, как вспоминают перед смертью. «Может, это и есть моя смерть? – подумал я. – К утру я замёрзну, и меня могут не найти до весны… И всё. Всё! Умру, не создав семьи, не оставив сына, бездомовный. Даже книги стоящей не оставлю…»

И я вновь закричал… Неистово, до бешенства, охрип, вглядываясь в чащу леса, в самую его сердцевину, словно надеясь узреть желанную тропу ко спасению. Но вокруг становилось всё темнее и безнадежнее. И кричал в небо, в единственный просвет вокруг меня: «Спаси меня! Господи…» А когда я глянул вниз, то увидал Мартына подле своих ног. Кот спокойно сидел подле меня, как бы вопрошая: «Чего орёшь?!» Потом кот почесал ухо и юркнул вниз. Я буквально хлынул за ним. Через полчаса я увидал Байкал. Озеро лежало в низине у посёлка, и раскрытое перед небесами, распростёртое, как женщина, всё в пламени заката. Что-то важное для земли, для меня происходило между озером и небесами. И я вздрогнул от тишины и напряженности тайги и всей природы, внимающей этому таинственному, знаемому им всем действу.

Исчезли в этот миг и шорохи, и шумы. Птица не летела, берёзы по стойке «смирно» тянулись вверх, во что-то настороженно вслушиваясь. Сердце моё бешено колотилось… Потому что это была жизнь. Она была дарована мне сейчас кем-то Вышним, в это мгновение, когда вершилось что-то сокровенное и незримое в природе…

Когда я вернулся в усадьбу Филипка, Мартын сидел посреди дороги, глянул на меня равнодушно и отвернулся.

– Спасибо, друг, – хрипло выпалил я ему. Кот не дрогнул.

В доме никого не было. Я поставил ведёрко с грибами на стол и поспешил на вечернюю электричку. Я хотел видеть Ирину.

Иркутск встретил меня напряжённо. Этот город, когда-то страстно любимый мною, спокойный и мудрый, как старец, с его деревянной красотой столетних особняков, заросшими тополем и рябиною слободами, тихой прелестью переулков, ныне менялся на глазах. Он становился монстром. Холодным, сверкающим мертвыми глазницами стеклобетона, чисто американских небоскребов, так напоминающих по остроте и ядовитости сказочные зубы дракона. Они и множились, как зубы дракона, с пугающей молниеносностью… Чтобы полюбить новый Иркутск, наверное, нужно родиться в нём, но меня он не любил… Это точно…

Я открыл свою квартиру своим ключом. Ирина сидела на кухне. На столике дымила чашка черного кофе. Жена курила. Я подошёл к ней и положил руку ей на плечо. Ирина дернулась, худой, ушастый её лик исказился мукой отвращения. Я молча ушёл в свою комнату, закрыв за собою дверь.

Весь вечер мы молча курили каждый в своём углу. Дым из комнат струился в прихожую. И это был единственный признак нашего совместного быта.

Позже я прошёл на кухню, заглянул в холодильник. В старой каретке позеленело разбитое яйцо, рядом лежал кусок засохшего сыра. Я застыдился того, что сам перекусил в кафе и не принес домой хотя бы стряпни из той же забегаловки.

– Хочешь, я схожу в магазин?! – предложил я. Плечи её дрогнули от ненависти ко мне. Я понимал, что ей противен каждый звук моего голоса.

Жена физически страдала от моего присутствия. После похорон Ирина попала в психбольницу. Вышла из неё совершенно чужая, агрессивная, жёлтая от сигарет, кофе и, чего скрывать, спиртного. Попивать она стала давно и вначале тайно. Ролей в театре ей не давали, и периодически вставал вопрос о её увольнении по сокращению. Быт в квартире засох, как сыр в холодильнике, сразу по смерти сына. По старинным фолиантам свисала чёрная от сажи паутина, по углам валялся мусор, и от давно не стиранных постелей пахло пылью. Библиотека наша, надо сказать, сильно поредела во времена наркомании сына. Да и сейчас всё чаще прогалы в её когда-то тесных рядах…

«Если бы у нас были дети, – подумал я. – Ещё!» От меня Ирина делала аборты. Первый раз в самом счастливом периоде нашей жизни, когда нам никто не был нужен. А второй, когда я был сказочно богат, получив щедрый гонорар за книгу о путешествиях, и мы поехали в Турцию, потом в Таиланд. А там – Галапагосские острова… До детей ли было нам!

Я робко тронул жену за плечо: «Ирина! Орешек, давай поговорим».

Плечо её нервно дрогнуло и выскользнуло из моей ладони.

Она уткнулась заострившимся носом в свой планшет и холодно спросила:

– О чём? Нам не о чем с тобой говорить! Из дома я ушла… Если ты успел заметить… – Она нервно закинула жёлтыми пальцами уже в бусинах седины, жёсткую свою бурятскую прядь.

– Мы все ушли из этого дома, – тихо заметил я.

– И первым – Сева! Впрочем, ты забыл его давно, сразу после похорон.

– Я любил его не меньше тебя!

Жена повернула ко мне своё лютое в ненависти лицо.

– Любил, говоришь! Ты кого-то любил! Когда? В каком месте?

– Ира!

– Что Ира! Я скоро пятьдесят лет Ира! Да мы с Севой не нужны были тебе никогда! Тебе никто не нужен! Филипок?! Да, пока у тебя есть к кому сбежать, чтобы побренчать на гитаре над бутылкой водки и банкой тушёнки. Эти книги? Болтовня на всю ночь о Мандельштаме! Спас он нашего мальчика?! – Она вскочила, рванулась в комнаты. – Вот это всё… Всё это… Эти философы, века, мудрость… – Она сбрасывала книги с полок и топтала их. Язык её заплетался.

Я схватил её, крепко прижимая к себе.

– Не трогай меня! Не смей прикасаться ко мне!

Тело её вибрировало. Дрожь худого, бесплотного её тельца начиналась от макушки и пронзала до пят.

– Ненавижу! Ненавижу тебя!.. Ненавижу ваше бренчанье, твой трёп… Твои учебники. Чему ты можешь научить, если ты не спас своего сына?.. – Я ударил её по щекам. Она выскользнула из моих тисков, обмякла, свернулась на полу клубочком и тихо, по-детски скривив губы, добавила: – Ведь наш Сева, он был такой доверчивый. Он ведь всему верил! Он верил, что это важно, нужно. Что это развивает… Искусство… ваше… поганое.

– Рок не искусство, – сказал я. – Это сатанизм…

Но жена уже не слышала меня… Несколько минут она корчилась в конвульсиях, а я метался по комнатам в поисках хоть каких-то лекарств. Наконец она затихла, и я растерянно стоял над нею с флаконом валерьянки… Потом она открыла глаза, поднялась, отряхнулась и даже подошла к зеркалу…

– Я подала на развод, – спокойно и чётко сказала она, поправляя причёску. – Ты можешь не приезжать, нас и так разведут!.. На твою макулатуру я не претендую, а стены эти мне давно противны!

– А где ты будешь жить?! – спросил я.

Она подвела губной помадой свой лягушачий рот, щёлкнула замком сумочки, потом надменно улыбнулась.

– Прощай, Виктор Иванович… Титов…

И вышла из квартиры.

Я кинулся за нею. Она летела вниз нараскоряку, как чёрная птица, нечаянно попавшая в грязный мой подъезд.

– Ира-а! – крикнул я и наткнулся на соседку.

Это была Елена, одинокая, как я считал, красавица. Да, Елена для меня была эталоном женственности, нежной её сутью. Высокая, статная, телесая… Я часто, глядя в окно, любовался царственной посадкой её славянской головы, обрамлённой белокурыми волнушками зоревых волос. Ходит она равномерно, не торопясь, словно плывёт по двору… А когда она, поднимая на меня свой соколиный взор, врастяжку говорит: «Добрый день, Виктор Иванович!», сердце моё млеет от нездешней гармонии её грудных звуков.

Если бы не Ирина, я, конечно, женился бы на Елене, не глядя на её оголтелую ораву детей и внуков. Уютно бы устроился в шелковистых подкрыльях её лебединых рук, прожил бы мирную жизнь, ту, какую и положил Господь жить на земле…

– Добрый день, Виктор Иванович!.. – мелодично поздоровалась соседка.

– Здравствуйте! – резко каркнул я, влетел в свою квартиру, хлопнув дверью.

К вечеру я собрался на электричку.

К сентябрю лик электрички меняется. Добропорядочных старожилов-дачников с их вёдрами и корзинами, ящиками с рассадой и платочками на седых приветливых головушках меняют ягодники с горбовиками, шишкари, пропахшие табаком, водочным перегаром. Здоровенные мужики, весёлые балагуры, довольные, что вырвались от домашних авосек и надоевших щей с котлетами.

Да, осень уже хорошо подрумянилась, выпеклась, как добрый хлеб, кое-где уже подгорала и крошилась. В болотистых мхах багрянилась брусника, и в гладкую плоть её листа уже вкрадывалась осенняя ржавь. В тайге гоготали и кричали шишкари, пахло грибной плесенью. Всё это отдавало прочностью, устоявшимся законом и странной надеждою.

Ничего не менялось и в доме моего друга. Разве что народу становилось побольше. За печкою на лежанке уже пристроился на весь свой отпуск эдакий Миня, худой, кудлатый и прожорливый, несмотря на свою квёлость. Миню-журналюгу я знаю со студенчества.

Когда-то в сильно туманной юности мы кипели в одном котле. Шумно пили, шакалили по Иркутску в поисках книг и денег. Замечу, что самым ушлым в этих поисках всегда был Миня. Он умел приспособиться к любой среде. Лохматый, как Савелий, такой худосочный, что кости его и то казались жилами, он везде говорил без умолку, ругал правительство и жидов и везде вызывал какую-то странную к себе жалость. Именно поэтому он не нуждался по жизни в женщинах. Имел именно таких, какие всегда нравились мне. Природных и добрых, как Елена.

Может, поэтому я ревниво не любил его в жизни. Он прилепился к Филипку, как банный лист к заднице. Хоть и сам он ему как раз чуть повыше задницы. Миню в Култук, как муху на мёд, тянет. К гостям, разговорам.

Миня сотворил своей птичьей ладошкой приветственный жест на моё появление, и я вяло ответил ему. Войдя в свою боковушку, я обнаружил на старой этажерке крест и Евангелие и понял, что приехал брат Филипка, монах Санаксарского монастыря отец Киприан. Крякнув, я полез в чулан, вытащил раскладушку и привычно разложил её в горенке у печи.

Отец Киприан появился тут же, встал в проёме двери.

– Рад приветствовать тебя, дорогой брат, – гулко произнёс он.

Батюшка Киприан постарше Филипка на добрый десяток лет. Такой же рослый, осанистый, как брат, только без мирского жирка, а костистый, широкомастный, заросший гривою уже хорошо пробитых сединою волос и длинною с остатком рыжины бородою.

– Благослови, батюшка! – весело крикнул я и, бросив рюкзак на раскладушку, подлетел к монаху.

– Господь благословит! – Отец Киприан перекрестил лодочку моих ладоней и положил свою горячую длань мне на голову.

Я люблю этого молчаливого, добродушного батюшку с его буравчиками желтоватых, огоньками блещущих глаз и всегда рад встретить его. Но не сейчас, когда жажда одиночества овладела мною. Я знал, что вслед за Киприаном припрётся учёный-атеист Лев Абрамович Гринберг. Как он чует своего оппонента – уму непостижимо. И точно, через час, два часа у изгороди загудела машина, и два горбатеньких жучка, так похожих на своего папашу, вынули из багажника инвалидную коляску, затем лысого атеиста-папашу, усадили его на коляску и повезли к калитке усадьбы.

«Почему они такие волосатые все?» – весело подумал я, глядя, как Лев Абрамович размахивает жердями своих костистых рук. Сам я необратимо плешивел с годами.

– Почём опиум для народа? – весело кричал Лев Абрамович.

«Хоть бы что-то новенькое придумал», – подумал я… и пошёл за водою.

Отдохновения не будет. Это уж ясно, как день. Возвращаться в Иркутск не хотелось. К вечерку появилась Элька. Она поставила копилку на подоконник бани и начала мыть свою обитель. На столе красовалась жёлтая стопка блинов, и Лев Абрамович кричал, что в мире незыблема только наука, «смёл» первую партию единым махом. К вечеру он завёл свою говорильню.

Лев Абрамович всю свою жизнь ходит в учёных. Он академик, настоящий, не квартирный. А поскольку я чистый гуманитарий и химию от физики сроду не отличал, честно списывая на всех экзаменах решение задач по учебникам перед ликами добродушных учителей, опускавших свои строгие глаза за длинные вирши, которые я им посвящал. А потому я и не разбирался, какую область науки почтил своим вниманием Лев Абрамович Гринберг. Вообще, современную науку я почитал чем-то вроде масонской ложи. Всё скрыто, почти тайно, пощупать и увидеть ничего невозможно. Но плоды науки явные – цивилизация, космос там и прочее… Масонские ложи тоже скрытные. Плоды их явные – войны, революции, мятежи…

Я подозревал, что сей господин вхож в эти тёмные заведения… Уж очень он интересен сам по себе! Я зову его про себя «экземпляр»! Редкий, надо сказать. Глядя на него, я готов согласиться с Дарвином, что человек произошёл от приматов. Наш академик – от орангутанга. Могучий, костистый, по-еврейски чуть согбенный, с длинными мохнатыми руками. Весь веющий опасной телесной силою. На его каменистом лице особенно выдаются плотные надбровные дуги, из-под которых въедливо сверлят глубоко посаженные, настораживающие, очень подвижные глаза. Держится он с большим достоинством! Спокойный, неспешный. Говорит по делу, во всём подчеркивая, что он уверенно ориентируется в этой жизни и на этой планете, по которой он передвигается, как по собственной квартире. Его маленьким Лёвою привезли в Иркутск из осадного Ленинграда во время войны. Несомненно, умный, хорошо приспособленный к земному существованию, в Сибири Гринберг закончил университет, потом учился в Штатах… В студенчестве кэвээнил под визг тонкоинтеллектуальных девиц. Писал книги, картины и музыку. Занимался спортом. Был альпинистом. Лазил по Саянам, где и сорвал себе спину. Уже в коляске он написал докторскую. Был избран в Академию, и каждый год ездил в странное местечко в американских Штатах под названием Биг-Сур, где когда-то обитало племя индейцев эсселен, которых почти полностью перебили европейцы. Говорил он об этом так, что было ясно, откуда берётся неиссякаемая бешеная его энергия.

К отцу Киприану у Льва Абрамовича странное и особое отношение. Его тянуло к монаху невидимой, но смертной силою. Спорить с отцом Киприаном для Льва Абрамовича было, казалось, делом всей его жизни, и от этих споров зависела и посмертная участь учёного. К разговору с монахом Гринберг готовился как к шахматной игре, продумывая свои ответы ходами.

– Как доехали, преподобнейший? – елейно спрашивал он.

– Слава богу, – улыбался в усы монах. – Без приключений.

Лик учёного становился твёрже. Металлические буравчики глаз под массивной дугою бровей сверкали азартом.

– Бога славите, а летели на человеческой конструкции! – Лев Абрамович не рассусоливал прелюдиями, вызывал на спор сходу. – При чём тут Бог? Здесь Королёв поработал!

– Ну, в начале работал Сикорский, – нехотя ответил отец Киприан и, вздохнув, попытался подняться.

– Куда же вы? Бежите с поля боя!

– Дело монаха – молиться, а не спорить.

– В споре рождается истина! Посидите! Я соскучился, ради вас приехал, а вы бежите! Трусите?

Отец Киприан ещё раз вздохнул и присел на место.

Миня подлетел к беседующим, пометался между ними, потом вылетел во двор, закатил пенёк и прочно уселся у стола.

Филипок жарил картошку в громадной чугунной сковороде, которую нашёл на мусорке за огородом, отчистил и прокипятил. В доме пахло жареным салом, луком, печь гудела. Мартын вился у ног хозяина, и живучие осенние мухи бились по засиженному ими стеклу окна, сквозь которое лился осенний сияющий свет. Просторный и свежий, какой бывает только зрелой, уже хорошо опавшей осенью.

– А Сикорский был верующим, – помолчав, вдруг добавил отец Киприан. – У него много богословских трудов.

– Бывает, бывает. – Лев Абрамович так звонко постучал костяшками пальцев по столешнице, что я внимательно глянул на его длань – не из железа ли она? – Человек несовершенен! – Внушительно заявил учёный.

– Увы, – подтвердил монах. – Всем издревле известная истина. Вы ведь гурджиевец! Он так миленько прихватизировал её у христианства и записал на свой счет. Совершенствуйтесь!

– Стараемся! Да вот ваш брат мешает! Братия ваша… чернорясая!

– Чем же мы вам мешаем?

– Косностью! Всё вас назад тянет! Шагу не даёте ступить!

– Чего ж вам не дали? Вся планета в стекле и бетоне! Живого места не оставили, ни одной чистой реки нет.

– Личность! Личность вы гноите. К ногтю её! Свободы личности никакой!

– Ну и в этом вы преуспели! Хотя ваш Гурджиев тоже твердил о свободе как о преодолении себя. Через природу… Только без Бога! Маленькая деталь. – Отец Киприан усмехнулся, глубоко вздохнул и внимательно глянул на собеседника. – Вам нравится провоцировать меня?!

– Я меряю рост своей личности по нашим с вами спорам. Каждая моя победа – это мой рост, – холодно признался Лев Абрамович и, словно гребнем, пальцами обеих рук зачесал свою кудлатую гриву.

– Вы подменяете истинную личность на подложную, искусственную. Не Боговдохновенную, а созданную человеком. Наносную, которой легко манипулировать. Подражательную. Имитацию личности. Вы создаёте нового человека от беса и для беса.

– Хоть бы что новенького сказали, всё о бесе талдычите. Что не по вам, то от беса.

– Что не от Бога, то от врага рода человеческого! Это истина!

– Как примитивно!

– А истина проста, как хлеб! Чем проще суть, тем ближе правда.

– Ступайте к приматам!

Миня вдруг восторженно взвизгнул, потёр руки, открыл было рот, но Лев Абрамович остановил его леденящим взглядом.

Я заметил, что учёный не очень жалует своего соплеменника. Как-то презрительно относится он к Мине, чаще не замечая или затыкая его словом или взглядом. И никогда не обращался к нему.

«Градация у них, что ли?», – подумал я и глянул на Филипка.

Тот недовольно морщился, пытаясь прервать спор, но что-то останавливало его. Я понимал, что другу до чёртиков надоели эта политика и философия. Он хотел выпить, спокойно отобедать, вспомнить с братом родителей и родню, попеть под гитару, и свалить на окраину Култука, чтобы писать последнюю осень и воду.

Наконец он поставил на стол шипящую сковородку с жаренной на сале картошкой и расставил стаканы.

Льву Абрамовичу была поставлена отдельная тарелка с вилкой. Всё-таки академик!

Лев Абрамович аккуратно взял вилочку, проследил, точно ли по отмеченной им пальцем точке налили ему водки, выпил свою порцию, ни с кем не чокаясь, и закусил картошкой. Всё это он проделал не торопясь, но быстро.

– Да, – продолжил он, подкрепясь. – Мы сотворим нового человека. Ни на вашей богодухновенной глупости. Сказочек для полоумных старух, бывших комсомолок, кстати. Мы собрали великие материалы.

– Какие же?! – Отец Киприан пил только курильский чай, не притрагиваясь к спиртному и еде.

– У нас свои духовники – провидцы, шаманы, гуру, экстрасенсы всех стран с их тайнознанием и тайновидением. И ведьмы, знаете ли… Они создадут и вдохнут душу в нового человека. Как боги!

– Ну это совсем не новизна! – Отец Киприан перекрестился. – Это религия антихриста!

– Это основы трансгуманизма! Новое человечество! Кровь био- и искусственного интеллекта. Всё новое, яркое, дерзновенное выходит от нас.

– Из местечка Эсален?!

– А вы ещё не поняли, откуда к вам пришли современная технократия, наука, искусство, вплоть до эстрады, до мельчайших подробностей телевидения. Это мы сотворили. А теперь сотворим нового человека и отправим его по всей Вселенной! Нового, рукотворного, нашего до последнего нейтрона. Он не будет знать ни болезней, ни усталости, ни жалости. Будет беспощаден, неутомим, он будет бессмертен!

– А как же мы, Лев Абрамович, как же мы, земля? – растерянно спросил Миня. Он даже забыл выпить свою порцию.

– А это уж пусть ваш тусклый Бог решает. С вашим убогим старчеством и смирением. Сумеет ли он эту Землю спасти, которая, собственно, нас больше не интересует? Тем более идиотизм вашей России. Она давно сдохла, ваша Русь, сколько вы о ней ни талдычьте. Будущее уже наше… Биоробот создан! Он давно ходит по всей Земле!

Вид у Льва Абрамовича был высокоторжественный. Он побледнел. Громадный костистый нос вылепился из квадрата его тяжелого лица.

Отец Киприан встал. Было видно, что он внутренне молится.

– Несчастные, – потом сказал он. – Прости вас, Господи! Вы не ведаете, что творите. – И вышел из-за стола.

– Ничего, ничего! – крикнул ему вслед Лев Абрамович. – Мы вот скоро вас отцифруем, и будете вы у нас, как мухи в паутине. Ни купить, ни продать без нашего соизволения ничего не сможете. Тогда посмотрим, кто из нас несчастней.

«О Господи, Господи, – подумал я. – Всё говорим, спорим, а толку-то? Господи, неужели ты не пожалеешь создание своё?!»

На закате Элька завела ещё квашню.

Филипок уходил, потом принёс этюд с вечернею водою, и я обомлел от кроткой глубины осеннего Байкала, последних лучей, пронзивших золотистую гладь озера.

– Ты гений! – сообщил я другу.

Филипок вздохнул, сел подле печи, открыв дверцу и, слушая горячую отповедь Льва Абрамовича, стал глядеть на огонь. Он так и просидел у печи всю ночь.

Спозаранок поднялся метать поклоны отец Киприан. Его длинная тень летала по ободранной стене, как ворон. Молитвы сухо шелестели под заливистый храп учёного-атеиста. Миня лежал на топчане, свернувшись клубочком, подрагивал, как худой котёнок. Я вышел на крыльцо. Низкие сенцы обдали меня сладковатым морозцем и запахом осенней гари. Было ещё темно. По осени светало поздно, но горела белым огнём полнобокая, словно циркулем вычерченная, луна. Под её огнём змеиной полосой высверкивала полоска Байкала, и часть леса вокруг него белела, как голова мифического старца.

Оконце в баньке светилось. Похоже, что вернулся и цыган, и пара выперла кота Мартына за дверь. Отчего зверёныш отчаянно скрёбся в дверь бани и жалобно мяукал.

«Ну, блинков вволю покушаем», – подумал я.

Савелий вышел во двор в широкополой новой шляпе и пошёл в туалет. Я хмыкнул над цыганской его шляпой, но вдруг серьёзно подумал, что, как ни смешна эта пара, но это единственное подобие семьи в усадьбе. Все, кто спал и молился за дверью дома, странное наше сообщество – бессемейное, безбытное. Может, только этим и соединённое. Мы, как пожухлая листва, гонимая ветром, поносились по никудышним своим бытиём дорогам жизни и, прибившись к ложбинке Филипка, укрывались от всех ветров времени…

С солнышком мы с Филипком подались скитаться по байкальскому побережью. Филипок шастал, как лось, неутомимо, одержимо, забыв обо мне. Он мог работать без сна и еды, самозабвенно. Я работяще шагал за его громоздкой спиною, разводил костерок, если он выбирал натуру, и кипятил чаёк, разогревая в золе тушёнку. Так мы прошатались до голых лесов, переписав и небеса и воды, но остановиться не могли.

Однажды мы проплутали в трёх соснах вокруг Земляничного, замёрзли на ветрах и проголодались. Но с тропы мы сбились, уходя то в лес, проваливаясь во мхи, под ворохами уже сопревшей листвы, то подходили к посёлку, чуя печные дымы, но выйти к нему не могли.

– Леший крутит нас, – добродушно заметил Филипок.

И я вдруг так заматерился, не ожидая от себя! Матом, какого и не употреблял никогда.

– Закрой рот, – засмеялся мой друг. – Попросим лучше Матерь Божию, она нас выведет! – Он перекрестился…

И мы вышли на хуторок, увидав печной дымок, сизо уходящий в небо… Мы вышли как раз на хуторок, состоящий из трёх усадеб, и таких слитых, близких друг к другу, что казались единой. Одна же, самая высокая, млеющая новизной и стройностью, молодая красавица, рядом со старушками стояла поодаль и сразу привлекала к себе внимание ещё и тем, что ворота её были раскрыты настежь.

– Покойник, видать, в дому, – заметил я Филипку.

Друг мой скривился ликом и тяжело вздохнул. Обоим нам хотелось тепла и уюта.

– Пройдём мимо, – предложил друг. Я согласно кивнул головой, но всё же сказал:

– Интересно, кто же покойник?

– Я покойник! – услышали мы и оглянулись.

Чуть поодаль от дома на высоком валуне сидел старик. Плотный и бугристый, как валун, сливался серой одеждой с сумерками и с камнем. Мы потому не различили его.

– Это Кала́ш! – шепнул мне Филипок. – Значит, мы через Тиганчиху выходим.

Старик отложился от камня и пошёл к нам навстречу. Он оказался высоким, подсохшим, но без старческой немощи, с твёрдым, ещё мускулистым ликом. Голос его крепок, с властными нотками.

– Рано в покойники записался, – весело крикнул ему друг. – С тобой ещё выпить можно. За милую душу.

– Пойдём выпьем! – рявкнул старик и властно указал нам рукою на ворота.

С радостной готовностью мы двинулись за ним. Ограда, в которую мы вошли, приятно поражала ухоженностью, каким-то укладистым порядком. Поленницы были плотны и слиты, как египетские пирамиды. Вся ограда залита асфальтом. Посреди ограды отливал на солнце чернозём вычищенного цветника. Порядок и в доме. Причём везде чувствовалось присутствие женщины.

– Он что, один живёт? – шёпотом спросил я друга.

– Как перст! – ответил мне Филипок и вздохнул.

– Что-то не верится!

И впрямь, уютные салфеточки, разложенные по дому, богатство кухонной чистой утвари, висевшей на кухне, полотенчики и скатерти по столам свидетельствовали о наличии рачительной хозяйки в доме. Вдобавок огурцы и грибочки, которые старик поставил на стол, были явно домашнего и искусного приготовления.

Бутылёк, который Кала́ш отёр чистым рушничком, оказался самогоном, и по нашим голодным перемёрзшим чревам он прокатился маслицем. Жизнь хорошела, что невеста. Расцветала на глазах…

– А хороший у вас дом! – выдохнул я, хрустя огурчиком.

– Покупай! – спокойно ответил старик. – Хоть сегодня продам.

– Правда-правда, – поддакнул хозяину Глебушка. – Он продаст.

– Дорого продашь? – разыгрался я.

– Дорого! Я его сам ставил. Он первый по Култуку. – Кала́ш положил мне на тарелку кусок сала и налил самогону. – Ему сто лет стоять… Сносу не будет!

Вторая порция горячительного показалась мне ещё краше.

– Покупай! – вдруг с не свойственной ему страстью давил на меня Филипок. – Я свои «Сумерки» продам еврею… Расплатишься.

Я глянул на порыжелое от выпивки лицо друга. Белёсые его реснички хлопали над побелевшими глазами. «Сумерки» – лучшая, как он считал, работа. И любимая. За неё ему не раз давали большие деньги… Но художник не продавал её. А тут… Значит, не шутит.

Я встал из-за стола, прошёлся по дому, заглядывая в его углы. Потом с видом знатока потрогал стены.

Кала́ш отвернулся с оскорблённым видом. Мол, смеет ещё проверять старого мастера! Щенок!

– А что? – с наигранной весёлостью, не веря себе, заявил я. – Беру! Не глядя!

– Смотри! – Старик пригрозил мне жилистым пальцем. – Я назад слово не возьму.

Я веселился под самогоночку, поигрывал, похохатывал, но с ужасом понимал, что вопрос уже решён…

Старик вывел нас за ворота и закрыл их. Мы с другом двинулись вниз по тропке к посёлку. Чуть пройдя, увидели женщину. Поднимаясь навстречу, она не взглянула на нас, но кивнула головою в голубом платочке, плотно подвязанном у подбородка. Что-то особенное таилось в этой женщине. Может, от платочка и так и не поднятых на нас глаз, длинной юбки, которые никто в посёлке не носит из женщин. Все шмаляют в штанах и куртках и каких-то немыслимых шапочках. Невкусных, как и лица под ними…

Я невольно обернулся женщине вослед.

– Это присуха Кала́ша, – шепнул мне Филипок.

– Чего ты её не напишешь?!

– Он мне голову свернёт! Одним махом! – вздохнул Филипок.

Я ещё раз обернулся. Женщина стояла у запертых наглухо ворот. Стояла, не шелохнувшись, на фоне отцветающей осени. Она светилась странным образом. «Именно образом, – подумал я. – В этой женщине есть образ…»

– Не дай бог тебе на такую нарваться! – заметил Филипок, внимательно глядя на меня.

– По-чё-му?!

– Ведьма!

Дом Филипка был полон и гудел, как улей. Ещё издали было видно, как клубится из трубы густой чёрный дым. Значит, топят углём. «Ночь будет жаркой», – подумал я, принюхиваясь к запаху печёного теста.

И точно, во дворе Элька суетилась с блинами, и Савелий, открыв от напряжения второй глаз, наяривал на гармошке. Кот Мартын сидел подле его ног, следя за дверью в дом. Время от времени он исчезал в её проеме, возвращался с ворованной колбасой, которую тут же съедал. В доме натоплено, шумно. У стола в коляске дремал Лев Абрамович. При нашем появлении он дрогнул, но глаза не открыл. Остатки недавнего застолья свидетельствовали об обильном, хорошо пропитанном спиртами пиршестве. Мартын то и дело шнырял по тарелкам и исчезал во дворе.

– А где этот, – не подымая глаз, пробормотал Лев Абрамович, – опиум для народа…

Отец Киприан вышел к нам из боковушки, как всегда, со смущенной улыбкой и развёл руками… Вот он, мол, опиум для народа.

– Тебе не кажется, что наш академик – шизик? – шёпотом спросил я друга.

– Учёные все шизики, – ответил мне Филипок. – Они там изучают шизофрению как чрезвычайно гениальное явление!

– Где там?

– Ну где, где… В Эсалене этом…

– А ты откуда знаешь?

– Пойдём спать! Мы уже говорили об этом с тобою! Гении – все разрушители…

– А Гринберг – тоже гений?

– Ну… у… Дурак уж точно!

– Хорошо, что он тебя не слышит!

– Ты думаешь?!

Уснул я крепко и проспал бы до самых Элькиных блинов, но Филипок разбудил меня до утренней электрички.

– Вставай!.. – торжественно сообщил он. – Поедем «Сумерки» мои продавать!

Я уже забыл про вчерашнее и про старика Кала́ша, и наш договор, и про дом, и про всё на свете. Но друг тряханул меня, как половицу. Тут же подскочил Миня и заверещал:

– Я с вами.

Мы вышли из дому на морозном рассвете поздней осени. Лес уже оголился, белая махра инея добивала остатки травы, сквозь голую крону едва сочился сиротский северный свет. Полоска Байкала блеснула при случайном ещё солнечном луче, как стальной клинок, и погасла вместе с лучом. Я обернулся. Отец Киприан стоял на пригорке двора и крестил нас… Мартын встал посреди дороги в стойке ожидания…

Иркутск встретил нас осенней моросью, колючей, неприютной… Дыхание уже парило!..

Мы попали в другую страну. Народ в ней суетился, торопился, и никто ни на кого не смотрел. Нас никто не замечал, в отличие от Култука, где старый и малый здоровались с нами. Миня в городе, как, впрочем, и в деревне, был как рыба в воде. Он путался под ногами и трещал без умолку…

Холёный, молодящийся еврей, разбогатевший в девяностые на банкротстве заводов, ценитель искусства в картинном эквиваленте и изрядно обобравший иркутских художников… Этот спортивный и ухоженный обомлел при предложении Филипка купить у него «Сумерки». Он гонялся за этой работой много лет и предлагал немыслимые для него суммы. Но Филипок берёг свои шедевры…

Ныне же он предложил сумму вдвое больше ранее предложенного покупателем…

Марат, как звали нашего «богатенького Буратино», от неожиданности согласился сразу.

Миня верещал, как сверчок, радостно потирал руки, в полной уверенности, что сделка состоялась только благодаря ему. Ненароком заглянув на кухню, я увидел, как Марат отстегивает и Мине купюры из своей мошны. Видимо, наш постоялец сумел и его объегорить…

Потом я снял гонорар со своей карточки, подчистил сберкнижку. Долго раздумывал, зайти ли домой. Но решил – потом приду. С домом, сюрпризом! Как-то всё играючи совершалось. Я, честно говоря, до конца и не верил, что стану собственником. Но всё шло, на удивление, быстро, гладенько, и я не успел оглянуться, как вышел из департамента со всеми бумагами, подтверждающими, что я всё же полновластный хозяин дома Кала́ша.

Сам Кала́ш вышел из своего дома, сам закрыл ворота, прощально постучал по ним костистой дланью. Бросил мне ключи под ноги и широко, размашисто, не оглядываясь, попёр вниз по тропке. Татьяна мелко затрусила за ним. Она участвовала при всех шагах нашей сделки с Кала́шом, вилась вокруг него змейкою, прорастала сквозь него повиликою в кусте и зорко взглядывала в подписи и цифры.

Филипок, едва уместившись в откидном креслице коридора, мирно дремал, дожидаясь меня…

Деньги оставались. Хватило ещё на попойку.

Последним из дома, который все в пьяной эйфории называли моим, и я всякий раз вздрагивал от таких речей, уходил Филипок. Перед уходом он похлопал меня по плечу и вздохнул:

– От судьбы не убежишь, старик! Теперь ты привязан всей пуповиной к дому…

Я остался один.

Первым делом убрал остатки попойки, потом нашёл тряпку с ведром, единственное что кроме кочерги оставила в доме рачительная Татьяна, и вымыл полы.

Потом полдня скитался по усадьбе, заглядывая в её баню, сараи и курятники. Проверил туалет, увидел в углу кучу старых календарей, посмотрел один… Они были с начала тысячелетия третьего… И пестрели записями хозяина… Я бросил календарик в общую кучу и хмыкнул… Ещё успею прочитать эти дневники… Внутренне я готовился к главному – примирительной встрече с Ириной.

Я ушёл из дому на электричку утром следующего дня. Шёл один по сырому, промерзшему лесу, стоял один на крошечном лесном перроне вокзала в ожидании электрички, смотрел на холодную предрассветную звезду и составлял торжественную речь примирения. Цветы я купил у своего дома. Вышедшая мне навстречу соседка подняла волоокие свои очи и побледнела.

– Здравствуйте, – радостно приветствовал я её. – А Ирина бывает здесь?

Соседка поперхнулась, вдруг вошла в свою квартиру и вышла с конвертиком в руках.

– Это вам, – сказала она тихо и сострадательно глянула на меня.

– Что это?!

– Ирина умерла. – Соседка словно листья обронила. – Она покончила самоубийством. Вчера справили девять дней… Это она оставила для вас…

Я взял конверт и, ещё не поняв смысл сказанного соседкой, вошёл в квартиру, сел на стул.

«Может, мне показалось, что она так сказала?» – спасительно хлынула мне в голову мысль.

Я сел на стул, огляделся. Ирининых вещей не было. Ни одной. Даже чашки, из которой она глушила свой матёрый кофе. Я полез в шкаф за альбомами, уронил книгу японской поэзии, за которой я когда-то стоял много часов у книжного «Родника», записывая свою очередь номером на ладони. Из книги выпала записка. Я долго не мог отлепить её от пола – руки тряслись. Крупным корявым, как её облик, почерком было написано: «Виктор! Я больше не вернусь в эту квартиру. Ключи оставлю у твоей любимой Елены. (Кстати, поменяй замки.) Я приходила сюда из-за памяти Севы. Я дышала его памятью. Сына я унесла в своём сердце. Он теперь только мой и только со мной. Осенью мы разбежимся официально. Я подала заявление на развод. Делить нам нечего. Эта квартира, в которой изжит и дух Севы, мне не нужна. Надеюсь, больше не увидимся. Когда-то твоя…»

Я тупо оглядел томик японской поэзии.

«Чего ж вы, узкоглазые, не спасли нас, – подумал я, – всей своей вековой мудростью…»

Я долго сидел за столом, глядя на конверт, поданный мне Еленой. Потом вскрыл его.

Почерк Ирины был тщательный. Видимо, она долго продумывала это письмо.

«Виктор, дорогой! Знаю, что мой поступок больно ударит тебя. Несмотря ни на что. Прости меня, если сможешь. Я всегда любила тебя, и другой любви (кроме Севы) я не знала в своей жизни. Ты был моим мирком, его центром… Но Сева… Я не могу жить без него! Я не могу его бросить… Я должна быть с ним рядом… Я буду с ним… Никого ни в чём не вини. Это я не хочу, чтоб тебе сообщали о моей смерти… Так проще… Придёшь к нам, когда мы с Севой будем вместе уже… Я найду его там… Найду… Прощай!.. У тебя ещё будут дети. Всё ещё твоя… Орешек».

Я сидел тупо… Приходила с чашками, салатами и супами Елена. Я механически благодарил. Она как-то утешала, что-то говорила… Я не слышал. Но всё же странно, по-мужицки, оценивал эту дородную, статную, крупноглазую женщину… Недаром Ирина больше всего ревновала меня к соседке. У неё есть сыновья, и один – ровесник Севы…

Мальчики росли дружно… Сейчас её сын учится на геолога. Он с детства увлекался геологией, маршрутами, походами. Мой увлекался музыкой… Книгами… Елена приходила в домашнем уютном фартучке… Очень женственном. У Ирины никогда не было фартуков. Продранные в коленках брюки, майки, футболки, мои рубашки, завязанные узлом на поясе… Все это очень гармонировало с её оттопыренными ушами и большим ртом…

«Господи, о чём я думаю», – ужаснулся я…

Вечером включил свет, прошёлся по квартире. Везде стеллажи с книгами. Книги, бумаги, рукописи мои. Старые печатные машинки. Компьютер, планшет… Колченогий стол, продранные стулья… На кухне позеленевшие яйца в холодильнике и тот же кусок побелевшего сыра…

– Эти гомеры, вольтеры, софоклы твои… Эти культуры, японцы, китайцы… Почему они не спасли нашего мальчика… Такого маленького… Маленького… Беззащитного?! – кричала она тогда в судорогах…

Я оглядел библиотеку… Томик к томику… Японцы, китайцы… древние греки. Поэзия… отдельно… Альбомы с живописью. Импрессионисты… Когда-то мы с Ириной ездили в Москву, в Третьяковку, когда туда прибывала из Лувра выставка импрессионистов. Неделю мы с ней стояли в очередях, потом бродили по залам музея, рассматривая работы, благоговейно вздыхая. Потом мы ездили по всему Иркутску, обсуждая высоту, экспрессию французских живописцев. Иногда вскользь замечали, что наши передвижники, право, убоги рядом с этим великолепием. Тогда Ирина сделала очередной аборт. Беременность бы помешала нашей жертвенной поездке…

Утром я поехал на кладбище.

Едва нашёл могилу. С последнего моего посещения могилы Севы кладбище разрослось, стало городом… «Когда-то рождались и росли города, – подумал я. – Сейчас кладбища. Наше правительство лихо исполняет заветы мирового сообщества об уничтожении народа России…» Эта мысль была нова для меня. Я не политик… и когда я увидел могилы жены и сына, я забыл о ней…

Холмик Ирины был свежий. Обложен полузамерзшими уже цветами. Розами.

Я аккуратно положил свои розы посередь обеих могил. Чёрное железо тумбочки зловеще блестело на осеннем солнце. Я наклонился к могилам… Там, под двумя бугорками чёрной, ещё полусырой земли лежала моя жизнь… Одинаково ушастая и большеротая… Когда-то доверившаяся мне, как щенки… И я не сберёг их. Тогда зачем я жил?! Кем я был занят? Иосифом Бродским? Я погладил свежую, перепревшую земельку холмика жены.

– Ира, Орешек мой! Ты прости меня. Я не хотел… Я ведь дом купил… Для нас. Как хорошо бы мы жили, Ира! Зачем?! За что?!

Голова моя клонилась и клонилась к земле, словно неведомая, могучая сила давила на шею и затылок… Я ещё что-то бормотал, и, видимо, долго, пока не очнулся, уткнувшись лбом в могильный холмик.

– Поздно каешься, батюшка! – услышал я каркающий глас над собою.

Я поднял голову. Передо мною стояла тёща. Она сильно похудела с тех пор, как я её не видел, оттого ещё зримее оттопырились её громадные уши, которые она передала по наследству дочери и внуку.

Тёща Аида Акимовна смотрела на меня тем же презрительно-ненавидящим взглядом, каким ещё недавно глядела на меня её дочь. Аида Акимовна по-хозяйски убирала могилы, выбрасывала подгнившие цветы, перебирала свежие и костерила меня на чём свет стоит. Глядя на её сухо вибрирующее костистое тело, плохо слыша её резюме обо мне, я думал, что такой же точно стала бы Ирина, доживи она до материнских лет.

Молча встав, я вышел из оградки.

Утром я уехал в Култук. В пустой по-осеннему электричке я пытался вспомнить, как именно меня угощала тёща, но не смог вспомнить ни одного слова. Только близкое, склоненное к могиле и ко мне скуластое её лицо, обтянутое жёлтой кожей, и яростные Иринины глаза над лягушачьим большим ртом.

– Иуда! – крикнула она мне в ухо…

В доме Филипка, куда я завернул по привычке, происходил хозяйственный бум. Очередная блондинка наводила шик на кухне, к большому неудовольствию Эльки Копилки, которая давно считала себя хозяйкой этой кухни. Она заглядывала в окна дома и с досадой отпнула Мартына, путавшегося у неё под ногами. Савелий ушел к Филипку, который стоял перед лесом на горе и стрелял в голое и чёрное его чрево, что всегда было знаком крайнего раздражения моего друга. Я поклонился отцу Киприану, вяло махнул Мине и, увидев прыгающую, как блоха, машинёшку Льва Абрамовича, поспешно подался к своему новому жилищу, о котором, кстати, и не сразу вспомнил.

Не заходя в дом, я обошёл его вокруг. Он показался мне солидным, прочным. Если честно, даже великолепным. Кала́ш слывёт хозяйственным, руковитым мужичком, и сама его усадьба оправдывала славу её творца.

Потом я открыл многочисленные и потайные замки и вошёл в дом. Он обдал меня студёной, застоявшейся сыростью. Бросив рюкзак на пол, я пошёл за дровами.

В доме стояла настороженная, новая тишина. Дом ждал. Он чутко реагировал на моё поведение, словно пытался определить, как себя вести со мною далее. Я осмотрел все окна, растопил печь. Поставил закопчённый хозяйский чайник на плиту. Я не знал, что делать! Я не знал, как и зачем жить! Камень острый и злой резал мою грудь…

И тут появился Филипок.

Он молча сбросил громадный рюкзак у порога.

– К вечеру снег обещали, – сказал он мне и начал разбирать рюкзак. – Надоело всё, скажу тебе… до чертиков… У тебя укроюсь. Подбрось-ка ещё в печь…

Он разложил свой роскошный спальный мешок на полу у печи.

– Ложись на полати, – предложил я ему, показывая на крепкие полати у самой прогретой спинки печи.

– Сюда отец Киприан ляжет, – кратко сообщил Филипок, – у него поясница. Боковушка, кстати, за ним.

Я смиренно вздохнул, подумав: «Слава богу за всё!»

– Если бы Ирка, царство ей небесное, родила хотя бы ещё одного… ей было бы чем жить, – выслушав меня, заметил друг.

– Она не хотела рожать, – оправдывался я. – Играла всё. То Джульетту, то королеву-мать…

– Старик… старик… в супружестве виноваты оба… Как правило.

– Если ты такой умный, то почему ты один?

– Я художник. Мне положено одиночество! Я бы вообще запретил нашему брату заводить семьи… Законом!

– А я писатель!

– Это ещё хуже! Мы хоть картинки пишем. Нынешнее население картинки ещё может разглядеть. А вас-то никто не читает! Ваше время ушло! Без-воз-вратно!

– Чего теперь нам? Вешаться?!

Отец Киприан пришёл в сумерках.

– Снег пошёл! – возвестил он с порога. – Мир дому сему!

– Принимаем с миром!

Вечером отец Киприан правил панихиду по Ирине.

Потом мы пили чай. Печь гудела. В доме было жарко. Плита печи раскалилась, и малиновые её отсветы светились на стене кухонки и окне. Свет не включали.

– Благодатно как! – заметил батюшка и сошёл с лежанки, пошёл в боковушку молиться.

Вечер был долгим, осенним. Труба выла.

Батюшка после молитвы грел поясницу у припечья, а мы с Филипком сидели у стола и долго молчали. Пили чай из алюминиевых кружек и молчали…

– Как там Лев Абрамович? – вспомнил я потом. – С кем он сейчас спорит?! С Миней?!

– С Миней он спорить не будет, – улыбнулся Филипок. – Цыганок наш сейчас подключится. Он будет вспоминать Загиду́ свою.

– А Элька от ревности утащит свои блины домой.

– Миня не даст. – Улыбка отца Киприана всё же отличалась от добродушия брата. Она гораздо значительнее и даже жёстче…

Я глядел на братьев. Может, из-за сегодняшней полутьмы они разительно различались. Оба рослые, рыжие. Оба умные. Но в моём друге жила, несмотря на кажущийся ветер в голове, в сердце затаённая печаль. Это была глубинная печаль гибельного мира. Он художник!

А отец Киприан улыбался редко. Никогда не смеялся. Но в полутьме мне показалось, я видел в его душе сияние радости, что живёт в нём истина монаха. Он монах. Духовное чадо отца Иоанна (Крестьянкина). Самого радостного батюшки на свете.

– А Миня разве верует? – пытал я отца Киприана. Разговор переходил в острую, но сокровенную глубь.

– Внешне он примет любую религию. Но внутренне только одну.

– Иудейство?!

– А ещё глубже – Золотого тельца! – ядовито съязвил Филипок.

– Гуманизм! – добавил отец Киприан. – Добавь-ка мне ещё чайку. Какой вечер Господь нам подарил! Благодатный!.. Слава Тебе, Господи! Слава богу за всё! – Батюшка с удовольствием потёрся о горячий припечек спиной.

Я долил ему в кружку кипятка и кинул туда щепотку чая. Достал сухарик.

– А в живописи Миня что-нибудь понимает? – не унимался я, чувствуя сладостный зуд осуждения в сердце.

– Нехорошо, – покачал головой отец Киприан, прочитав мое настроение, – осуждать за спиною нехорошо.

– «И крупной солью светской злости стал оживляться разговор», – кстати напомнил Пушкина Филипок.

– Но мы трогаем не его лично, а часть народа, коему Миня принадлежит! Народ, который несёт собою опасность для земли…

– Ну, о чем ты? Они же все гуманисты! Да и все народы в какой-то момент могут быть опасны для Земли.

– Вот именно. Самый сильный яд для человечества. Гуманизм, либерализм… Свобода, демократия… равенство, братство – несложный языковой набор этой братии.

– Ну, это все знают, – махнул я рукою.

– Знать-то знают. Но на те же грабли и встают. Как бычки на верёвке, на бойню прут… За счастьем. Эти ребятки вползают, как правило, несчастненькими, гонимыми, а потом вытесняют шаг за шагом хозяев из дома. Я тут посмотрел за досугом двадцать каналов. Перематывал их в течение дней… Ни одного русского лица… Ни одной здоровой передачи. Напрочь вытеснены культура, язык, традиция. Если честно говорить, мы живём в оккупации.

Как странно это было мне слышать от монаха!

– А художники?.. – спросил Филипок. – Я люблю Левитана.

– Разве что Левитан… Соплеменники не простили ему измены. Левитан – трагедия! Листок, оторвавшийся от ветки родимой! Ветка не простила ему предательства… Собственно, он умер в нищете и забвении, не принятый ни тем, ни этим народом! Он умер в безумии…

– Когда ты успеваешь всё читать? Ты же монах… – завистливо подкусил я его. – Ты ведь должен только молиться!

– Я ещё до монашества начитался. А в молитве душа прозревает…

– На западе много больших художников… – задумчиво заметил Филипок.

– Да! Очень много. – Отец Киприан, кряхтя, приподнялся и сел на лежанке. – Но как они отличаются от наших, хотя бы передвижников. Гляньте на их изначально мясистых баб. Какая похоть и плотское в их обликах! Там всё призывает к сладострастию. Это в итоге живопись растления. Они даже мазок растлили. Обнажили его, как пучок цвета. Это не русская скрытость и целомудрие… от древнерусской иконы. Нет, моё чадо, – «бойтесь данайцев, дары приносящих…»

Отец Киприан застенчиво улыбнулся в усы, перекрестил нас и пошёл в свою боковушку.

– Батюшка, – почти крикнул я ему вслед. – А за что Господь Россию так казнит? Вы все говорили о любви к русскому, а ведь корневой народ уничтожен… Сами сказали… И язык, и культура! За что?!

– За то, что любил этот народ как сына своего, – тихо ответил он через плечо. Потом постоял, потупясь, и обернулся: – За то, что много дал России и её народу! И земли, и души, и таланта. А кому больше дано, с того больше и спрашивается! И хватит талдычить о погибшем русском народе! Он не погибнет никогда! Потому что в нём спасение человечества. Потому что в нём Христос! И только в нём. Главное – не принять врага добровольно, как раковую клетку!

Отец Киприан размашисто, единым взмахом перекрестил нас. Лица его я не видел, только громадину его чёрного, похожего на нездешнюю птицу, тела.

– Господь ведь смотрит и на степень нашего сопротивления, – тихо и внятно добавил он после креста. – Все государства и народы, которые добровольно приняли этих выходцев из пустыни, исчезли с лица земли!..

– Это какие? – заносчиво спросил я.

– Шумеры, Египет, Вавилон, хазары… Подыхает Европа!.. Очередь за Россией! По преданию пустыня – место битвы между Господом и Сатаной. Демонами и Ангелами. Она сама смерть, и всё в ней смертно. Ангела вашим снам…

Он резко повернулся, и тень его скрылась в боковушке…

Утром я проснулся от белого света, бьющего в окна. Огород и лес вдали, и ограда – всё было в снегу. Он ровно и пухло на всю открытость утреннего пространства возлёг и блистал, как царь. Отец Киприан уже гудел, как чайник, у печи. Он появился в горнице с горою бутербродов в тарелке.

– Давно я так сладко не спал, – сообщил он и пошёл за чайником. – Я спал так, как не подобает монаху, – вздохнул он, разливая чай по чашкам.

После завтрака батюшка решил освятить усадьбу. Он надел на рясу положенное облачение и запел: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!..»

Мы с Филипком ходили за ним по пятам, крестились вслед за ним. Потом, облитые святой водой, мы мяли свежий покров снега на огороде и в ограде. Замять снегов липла к ботинкам, на пряслах огорода ещё блистала изморозь, но воздух сиял и светился, насквозь пронизанный играющим, круглым, как колобок, солнцем…

Перед обедом отец Киприан вдруг спросил меня:

– Как ты думаешь, Ирину отпевали?

– Вряд ли! – глухо ответил я.

После долгого молчания и молитвы отец Киприан сказал мне:

– Было искушение… – Он вздохнул. – Великое было искушение отпеть твоих… Но, видишь ли, благословение на отпевание самоубийц даёт только архиерей. Без него отпевание будет недействительно. Ты сходи-ка к своему архиерею. Потом позвонишь мне… Отпою в монастыре… Заочно.

Правили панихиду. Я будто обледенел со свечой в руке…

Обедали салом, яйцами… Запивали густым ароматным чаем.

– Ну, прощевай, брат. – Отец Киприан обнял меня. – Увидимся ли…

– Как! Ты улетаешь? Уже?

– Самолёт в Москву рано утром… Ещё до Иркутска добраться надо… Скорби, но в меру!.. С молитвою. Крепись… Мужайся. Молись! – Он повесил голову.

Они уходили с Филипком по подтаявшему днём снегу, меся замять под ногами. Вновь поднимались ветра. Небо заволокло, как попоной. Над Байкалом туманилось до Хамар-Дабана. Там валили снега…

Отец Киприан обернулся и в который раз перекрестил меня:

– Мужайся, брат!

Филипок поднял кулак к виску:

– Но пасаран!

Я остался один.

Тёплый, впервые услышавший молитву дом как-то помягчел. Мне показалось, что настороженность его исчезла. Я ходил из угла в угол, чуя, как подкатывалось что-то комком к горлу. «Плакать буду», – подумал я…

В эту минуту дверь широко распахнулась, и в дом ввалился Савва. Переступив порог, он развернул свою гармошку и весело крикнул:

– С новосельем, жлобина! Зажилить хотел новоселье!

– Дак гуляли же!

– Такой дом неделю положено обмывать. – Элька Копилка вылетела из-за плеча мужа и торжественно поставила на стол пакет с блинами и бутылку водки.

Веселье получилось разгульным. Я сам не ожидал такого…

«Как просто они живут», – думал я, глядя, как пляшет под гармошку Эльвира. Простая любовь, бескорыстная и крепкая, в общем-то… А я всё усложнял… Почему-то всё философствовал… Читал умников. Просрал семью, Советы, Россию… по большому счёту… «Мы сами всё отдали им, – думал я. – Своё надо было подымать, а не китайцев древних…» Так всегда говорит Филипок: сначала своё, а потом уж китайцев с японцами…

На этой мысли я и узрел Татьяну на пороге моего дома. Она холодно оглядела застолье, потом цыгана и спокойно прошла в дом.

– Здороваться надо! Э-э! – Цыган свернул свою гармошку, на что Татьяна не обратила никакого внимания. Она сняла свой рюкзачок с плеч, поправила косынку, в которой была похожа на комсомолочку из пятидесятых прошлого века. Не обращая ни на кого внимания, опустив веки, со странной смесью комсомолочки и послушницы на лице она пошла бродить по комнатам, заглядывая в шкапчики и углы. Достала старую мясорубку, кинула её в рюкзачок. Туда же попал чугунный утюжок, на который я было уже положил глаз. Наконец она бесцеремонно выплеснула остатки водки из алюминиевой кружки и кинула её в рюкзак. Эльвира ходила за ней по пятам…

Татьяна искала ещё что-то. Я вспомнил, что при сделке купли-продажи у меня возникло острое желание, чтобы эта маленькая странная женщина взглянула на меня. Неожиданным для себя чутьём я понял, что Татьяна ищет календари, но мстительно молчал!.. Я вожделел её взгляда!

Не найдя календари, не обратив на меня ровно никакого внимания, она молча натянула на плечи рюкзак и подалась к двери.

Хриплый крик вдруг вырвался из моей груди, и тогда женщина обернулась и подняла на меня глаза. И я ужаснулся. Это был леденящий взгляд змеи!

Но в этот момент я понял Кала́ша. Взгляни на меня она ещё раз, я бы тоже подался бы за нею. Хоть куда!..

Через секунду Татьяна опустила долу веки, и я очнулся.

Эльвира закрыла на засов калитку за нею и вернулась в дом.

– Счаз! – заявила она. – Прям раз-бежались мы! Отдавать последнее.

Она торжественно выложила на стол алюминиевую кружку и мясорубку.

– Отдавать всё. Ишь, до копеечки повыгребла! Жлобина!

Я восхитился: и когда успела? Я ничего не заметил!

– А утюжком пусть подавится! – Она налила в кружку водки и сама глотнула её. – Ничего! Я знаю, где она свои монатки прячет… В Слюдянке!..

– А ты чё, её знаешь?

– Да её вся Слюдянка знает. Ведьму эту. Сука она… Прилипла к Кала́шу, как банный лист к заднице. Не отлипла ведь… Из-за неё и Кала́шиха под поезд бросилась. Порчу она на неё навела. Тоску чёрную!.. Он ведь, старый хрыч, её прямо в дом привел. При живой жене… Ну, Кала́шиха не вынесла! Сиганула под поезд. А какая была женщина! Мимо меня сроду не пройдёт. А то и десяток скинет, пятидесятку… Вот Кала́ш-то с нею и дома, и семьи лишился.

– И дети у него есть?..

– А куда они денутся! Только не простили они его. За мать… Ни сын, ни дочка! Где-то на Кубани оба… Его ведь не любят в краю, Кала́ша-то. Из себя все что-то строит. А сам за юбкой побежал…

– Смотря какая юбка, – рассудил цыган и тут же получил по губам от своей супруги, открыл свой страшнючий глаз и заиграл «Тальяночку»…

К ночи я остался один. В доме тепло, но я всё же подтопил, потому что вновь поднялись ветра, потом повалил снег, и кажется, это пришел хозяин зимы. Он располагался основательно, в лесах и по просёлкам. Крыши домов побелели, и на их фоне хорошо видно, как клубится и стелется иссиня-чёрный, уже зимний дым. Байкал был чёрным, зиял провалом, и не было в его тьме ни единого проблеска.

– Всё же вы побывали в этом доме, – хрипло вслух сказал я и испугался своего голоса. – Ты, Ириша, и ты, Севочка… Хоть панихидой!

И я заплакал!

Слезы сами покатились из моих глаз, и я не вытирал их. Я сидел на лежанке у печи, прислонившись спиною к древнему, материнскому её теплу и рыдал. До судорог, до изнеможения. Я давно не плакал. Даже по смерти Севы, выдавливая из себя слёзы. Если честно признаться, то глубоко внутри я испытывал почти облегчение тогда, над разверзнутой могилой. Всеволод перед смертью измотал нас воровством, ложью, бесконечным предательством… А я был изнеженный интеллигент, занятый своей писаниной и собственным тщеславием…

– Прости меня, Сева, – судорожно всхлипнул я. – Любимая, прости меня!.. Простите меня.

Я плакал долго. Слёзы опустошили, но и облегчили моё состояние. Я встал. Рубаха моя была мокрой. Вся до нитки. Я снял её и расстелил по лежанке, и ушёл спать в боковушку. Но я ещё плакал, размазывая солёную жидкость по голой груди. Я плакал о себе. О своей ненужной жизни, которую я считал когда-то полезной и значительной. Я плакал о том, что не сберёг семью и не положил за неё свою ненужную жизнь. Я поднимал глаза к потолку, и мне казалось, что и дом плакал со мною. И тоже плакал о себе. Что ему вновь досталось одиночество, что рождён он одиноким хозяином, и смерть и проклятие – вот на чём зиждется его рождение…

В слезах мы оба с ним и опочили…

А утро было белым-белым. Одиноким, чистым, с глубинным сиянием свежих снегов. Я вышел на крыльцо, долго дышал, не вступая на эту девственную нетронутость снежных барханов вокруг. Потом всё же взял пихло, прочистил дорожки и пошёл в магазин покупать электроплитку и продукты.

Домой я вернулся с полным рюкзаком за спиной и двумя вёдрами в руках.

Принёс воды, залил ею новую кастрюльку и вдруг понял, что я вновь начинаю жить. И это была не радость… Робкий лучик надежды на жизнь. Супчик получился отменным. Сам не ожидал. Дождусь отца Киприана, решил я, как он благословит, так и поступлю…

Весь день я чистил ограду, топил печь, а к вечеру принёс из уборной календари, разложил их по годам. Это было единственное мое чтиво. Пролистав его по восьмидесятым годам прошлого века, я узнал время закатов и рассветов, лунных и солнечных затмений. Кроме того, календарные знаки пестрели размашистыми записями Кала́ша и о хозяйственных закупках, и о долгах. Сам, как я понял, он в долг не брал, но занимал строго по срокам. Так в конце восемьдесят девятого стояла запись: «Дал Антипке 1 т. до марта на лошадь. 1 марта 90-го года. Долг не вернул. Ходил к нему домой. Пригрозил судом. 2 марта долг вернул».

В девяностых хозяйственные записи участились. Он, видимо, брал продукты в долг, в магазине, как и многие култучане. Но в середине марта посреди записей о банках тушёнки и муки вдруг крупная запись: «Танька! Дразнит!»

К вечеру пришёл Филипок.

– Завтра в город поедем, – сообщил он. – Мне тоже надо у твоих побывать…

Он бросил рюкзак в угол, заглянул в печь, подшурудил малиновый жар, отчего жерло печи затрещало и вспыхнуло, и лёг на лежанку…

– Хоть к тебе перебирайся, – добродушно вздохнул он. – Неделю мои гуляют! Продыху нет!

– Миня? – спросил я.

– А Миня чё… Он балабол… Я его не слушаю. Элька жару даёт! Слушай, как спину-то греет. Царская, скажу тебе, лежанка. Правильно Элька баб моих гоняет. Только клочья летят.

– Не жалко их тебе?!

– Надоедают!

Я помолчал.

– Филипок, как-то не так мы живём, – тихо заметил я. – Как-то неправильно… а, Глебушко.

– Как живём, так и живём, – пробормотал, засыпая, мой друг и всхрапнул.

Я чуть посидел подле засыпающей его громадины и встал.

– Хорошо у тебя. – Филипушка открыл глаза. – Надо бы и мне дом освятить… У тебя рефлексия интеллигента, Витенька! Жизнь прожита! Ты не понял? Поздно нам её менять! И мы монашеских обетов не давали. Ох, и хорошо я прогрелся. У тебя выпить нету?

– После цыгана-то!

– А пожрать?

– Колбаса есть и сало…

– Тащи!

Я вышел в кладовку, принёс продукты. Умный Кала́ш подвесил самодельное глубокое корытце к потолку на цепях. От мышей и крыс. Я открывал крестьянскую смекалку Кала́ша в доме каждый день.

Пили густой чай с колбасою.

– Вкусно у тебя, – похвалил ещё раз Филипок. – Бог даст, выживешь! Дом поможет! Холодильник не покупай. Ничего цивильного не покупай. Живи по-крестьянски!

– Я всё думаю про отца Киприана, – тихо начал я. – Это что, так серьезно? Про… ну, ты знаешь.

– Богоизбранных, что ль? А ты чё, боишься прямо сказать? Пойми, до чего мы дожили?! Нас двое, а мы страха ради иудейска в тайге боимся назвать их своим именем! Как при Христе!.. Всё Евангелие описывает этот страх перед иудеями…

– Да, вокруг меня… одни…

– Успокойся. Вокруг меня тоже! Дело наше такое! Ты ещё не понял этого? Нету нас… Нету! Как великого народа!

– А что делать? Драться! Мы ведь никогда не были антисемитами! Мы презирали антисемитов!

– С кем драться?! – Филипок хохотнул. – С мельницами. И их нету. Запомни, Витёк, врага любого убить физически невозможно. Есть в этом какой-то мистический закон. Побеждённый как бы входит в кровь победителя, физически побеждённый.

– А как же? Опять непротивление злу насилием?!

– Просто надо сейчас пятиться к своим истокам. Мы у самой-самой пропасти. Одно резкое движение, и летим… вдребезги. Пока нужно отползать. Каждым малым-малым делом… Потом пошагово… Искать дорогу назад… К предкам!

– К приматам?

– Ну, это смотря у кого какие приматы. У кого Господь, у кого обезьяны. К силе и праведности русских духовных ключей. Напьёмся по глотку. Сила придёт, как у Ильи Муромца.

– Слишком всё просто у тебя.

– А истина, как говорит мой брат, она в устах младенцев, а не мудрецов. Пора своими мозгами думать. Смертью вовсю прёт по Руси. Очнитесь, господа интеллигенты, либералы и демократы…

Утром, ещё в предрассветных сумерках, мы пошли с ним на электричку. Мой хуторок спал, только из трубы крайнего дома потянулся дымок и светилось окно…

– Рано встаёт бурятка, – одобрительно заметил Филипок.

– А ты откуда знаешь, что она бурятка?

– А я писал её. Я в Култуке всех знаю.

– А Кала́ша почему не написал? Какой бы портрет получился!

– Таньки испугался! Та ещё змея…

На кладбище мы подъехали только к обеду. Могилу чуть припекло, и снег ноздрился на солнце. Филипок положил на бугорки по розе. Постояли молча. Слёз не было, только сухие судороги бежали у меня по телу. Филипок обнял меня.

– Пойдём… Выпьем…

– Я не пойду в квартиру, – хрипло сказал я. – Я её вообще продам… вместе с книгами.

– Кому нужны сейчас наши книги! Ни мы, ни книги… Витя-я! Наше место давно на помойках… Вместе с книгами. На погост и то, пожалуй, не успеем. Настроит эта сволота крематориев… Так что поехали в Култук. В электричке выпьем. Там, может, нас ещё и похоронят! В Култуке…

Электричка шла пустою. В тамбуре ошивался бичок, да ехали две старушки, мирно вязали шарфы внукам. Они и сошли вскоре, и мы с Филипком расположились по-барски. Водочки прихватили в привокзальном буфете. Там же купили давно запаршивевших бутербродов, выпросили два одноразовых стаканчика. Бичок тут же присоединился к нам. У него был свой походный настоящий стакан, ещё брежневских времен. И мы загуляли, забыв обо всём.

– Старик! Я знаю, что это цинично звучит, но, что ни делается, всё к лучшему. Художникам вообще нельзя жениться. Мы – служители вечности. А семья – дело земное!

Я плакал, и Филипок утирал мне слёзы своим шарфом и потом сам сморкался в него. Так мы догулялись до того, что я вспомнил строки панихиды «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», встал и торжественно запел: «Упокой, Господи…». Филипок заголосил за мною, вытягиваясь по струнке. В это время бичок исчез вместе с рюкзаком Филипка, в котором находился бумажник с деньгами для кистей, которые мы так и не купили в городе…

Вместо бича в вагоне тут же появилась дорожная милиция с проводниками. У нас потребовали билеты, которые плыли сейчас на плечах наглого бича в бумажнике…

– Документы, – холодно спросил молодой щеголеватый «мент».

– Дак, сп…ли. – Филипок добродушно поморгал ресничками.

– Кто?!

– Дак он документы не показал.

– Распиваем в общественном месте! Штраф!

– Какой штраф? Мы так, с устатку.

– Где работаете? Место жительства! – Полицай говорил глухо, отрывисто, заполняя какую-то бумагу.

– Мы художники! – торжественно объявил Филипок. Он был уже хорошо пьяненький, и жест, которым он сопровождал наше представление, был очень выразительным. – Я художник, а мой друг – писатель.

– Так-с, – не обратив никакого внимания на высоко поднятый вверх палец моего друга, полицейский обозрел наше застолье и приговорил: – Штраф платите.

– За что?! – палец моего друга подвял.

– За распитие спиртных напитков в общественном месте. Второй раз повторяю.

– А где общество?! – тут возник я, но молодой полицай даже не взглянул на меня.

– А у вас тоже нос красный! – радостно заметил я.

Нас выкинули без всяких церемоний на глухом таёжном полустанке.

– Видали мы таких писателей, – глухо сообщил нам мент. – Нужны вы нам, как рыбе зонтик.

– Ну, не стоит так явно демонстрировать своё невежество, – добродушно укорил я его, всё ещё не веря, что нас выбросят. На своё замечание я и получил такой острый пинок под зад, что долго растирал его ладонью уже на тёмном, коротеньком, занесённом снегом перроне, где мы озирались с Филипком, как два щенка, оторванные от матери. Электричка ушла. Непроглядная темь плотно обступала перрончик.

– Ну, знаешь, – вдруг сказал Филипок, – твоя Ирина всегда приносила одни несчастья. Я уверен, что это она нам нашаманила!

– При чём тут Ирина? Нет, ни при чём тут покойница! – Я возмутился… – Ты бы мог пожалеть меня?

Филипок рявкнул:

– Пошли!

– Прямо так, что ли?! Пешком?

– А у нас что, выбор есть?

– Я лягу на рельсы!

– Ложись! А я пошёл…

Мы пошли по освещённым шпалам. Пока хмель ещё гулял и грел тела, мы пели. Пели песни советской поры: «Опять по шпалам, и я по шпалам…» и хулиганили, вспомнив песенку Пети Реутского: «А я, как курва, с котелком пятьсот километров пешко́м по шпалам, брат, по шпалам, брат, по шпалам».

Но хмель вышел быстро. Подмораживало. Снег уже не валил, а бил колючей крупкой в лицо. Руки мёрзли. Мы видели только лунную тропинку дороги, шпалы, а вокруг – зги не видать.

– Мы ведь замерзнем, Филипок?

– На всё воля Божья.

– А ты в Бога веришь?

– А как в него не верить, когда вот Он.

– Где?

– Да вот он! Везде!

И впрямь мне показалось, что кто-то неведомый, присутствуя всё время, следит за нами. Но как-то настороженно. Бог так не смотрит.

– Это ночь, – сказал я. Потом, помолчав, робко спросил: – Глебушка, а правда… Всё, мы больше никому не нужны?!

Филипок остановился.

– Правда! – жёстко ответил он. – Всё, Витенька, всё… Цивилизация кроманьонцев закончилась. Она сожрала себя самую. И не всё ли равно, кто её сожрал… Евреи, монголы… Враг всегда найдётся. Главное, не сопротивлялись. Кишка слаба оказалась. Подчинились торгашеской природе врага, его алчности, сатанизму его. Бога потеряли мы, свою природу. Как сейчас говорят – идентичность.

– Дух?

– Дух! Да, дух!

– Ну, тогда попёрли!

– А у нас есть выбор!

Как-то жарко стало от нашего разговора и вроде сил прибавилось.

– За-пе-вай, – приказал Филипок.

– А я, как курва, с котелком…

– Пятьсот километров пешком, – подхватил Глеб, и оба мы слитно, в лад, вдвоем пропели: – По шпалам, брат, по шпалам!

– Петька, ты слышишь нас? Талантливый ты был поэт! – крикнул в небо Филипок.

– Почему был? Поэт вечен!

– Петька, ты вечен! Ты большой поэт! Теперь давай петь патриотическое! А то мы уж и песни русские забыли что ли!

И мы пели «Катюшу», «Соловьи», «Эх, дороги…». Потом читали Петра Реутского стихи, читали Ярослава Смелякова. Потом Филипок читал Тряпкина. На Пастернаке мы подошли к тоннелю и растерялись. Входить в его опасное жерло было страшно. Там у его выхода виднелся снег, и мы знали, что тоннель короткий, но всё же… Поезда летят, как ошалелые, а внутри дорожек нет.

– Чего встал? – шмыганул Филипок. – Побежали!

Через первый тоннель мы пронеслись, как птицы, а вот на втором расслабились. И когда я обернулся, то увидел змеиные огни близкого тепловоза. За нами гнал товарняк. Меня как ветром подхватило. Я вылетел из тоннеля, влетел на вершину придорожного бугра и ухватился за обледенелый куст курильского чая.

Состав был длинный, груженный лесом, ухал так, что, казалось, лопнут перепонки в ушах. Ветер сносил с места, и я понимал, что оторвусь от куста, и снесёт меня под колёса этой жуткой махины.

«Где Филипок? – стучало у меня в мозгу. – Успел он или нет?!»

Я не помню, конечно, сколько я пролежал на ледяной земле, вцепившись в куст обеими руками. Очнулся я оттого, что Филипок с силой тряханул меня за плечи:

– Вставай, лежебока!

– Глебушка! – завопил я. – Филипок!

Мой друг всей своей силой отдирал мои ладони от куста. Ладони посинели и кровили.

– Ну а разнылся-то отчего?

– От счастья! Что ты жив!

– Чё со мной сделается. Там ведь карманы в тоннеле… Для обходчиков. Я в карман нырнул и простоял… Строили ведь при Советах… Как следует строили!

Я приложил свою несчастную голову к его груди и успокоился.

– То-то! Глянь вниз… Это же Култук!

Внизу яблоками светились окна домов и кое-где редко дымили трубы.

– Пришли?

– Пришли!

Друг мой довёл меня до дому, растопил печь и лёг на лежанку у печи.

Я отрубился мгновенно. Глянул на часы. Уже вечерело. Филипка не было. На столе стояла стопка блинов… Значит, были Элька с Саввою… А я ничего не слышал…

Я лёг на лежанку, прислонился спиною к горячим кирпичам печи и утонул в блаженстве. «Господи, – мысленно обратился я к Всевышнему, – благодарю тебя за всё! Какое счастье – иметь дом и печь!»

Ночью я читал дневники-календари Кала́ша. Роман их давно начался. Уже в марте Кала́ш коряво нацарапал: «Всё было!.. Больше не пойду…».

В апреле: «Всё опостылело… Тянет… Колбаса 1,5. Тушенка 2 б…»

В мае: «Жил у неё. Ведьма она! Змея!»

Я вспомнил холодный, немигающий взгляд Татьяны.

Осенью Кала́ш записал: «Видел дочку… Не поздоровалась… Уйду от Таньки… Семья у меня».

В конце октября трясущаяся во весь лист запись: «Вера бросилась под поезд…».

Через неделю запись… «Похороны. Дети не разговаривают со мною».

Через месяц он написал: «Ушла из дома дочь».

К осени: «Сын поджигал дом… Едва успели потушить… Сын уехал».

В марте он записал: «Видел Таньку… Дразнит. Змея».

Я отложил календарь в сторону и вышел во двор. Култукская глухая ночь едва мельтешила мелким крошевом зимних звёзд, и я подумал, что так давно не видел рясного звёздного неба, которое я видел когда-то в степи, где мы работали в студенчестве на практике. А оно там потрясающее. В Култуке неба нет. Здесь тайга, сопки, распадки, ручьи… Небо лоскутами…

Единственный на моём хуторке фонарь освещал часть дороги и стену соседского дома, и освещённое внутренним светом окно старой бурятки, которая либо уже поднялась, либо ещё не ложилась…

Я совсем потерял чувство времени!

«Боже мой, – подумал я, – зачем я жил?! Для чего? Для кого писал ночами? Кому был нужен? Кому всё это сейчас нужно: моя библиотека, писанина, работа, газета?.. Мои учебники! Ира, девочка моя! Как ты права! Ты всегда была права! Никому уже этого не нужно. Ничего!.. Грядёт другое человечество! Цифровое, биороботы. Оно не читает, оно считает. Оно сметает нас с лица земли, как мусор, со всей тысячелетней культурой, библиотеками и музеями… И мы заслужили это… Господи! Прости нас! Мы ничего не сберегли! И так мало ценили дары Твои…»

Перед моим внутренним взором в который раз предстали они двое – ушастые, большеротые, бесконечно далёкие и до жути мои… «Ириша! Сева! Я ничего не сберёг, – в очередной раз хлестанул я себя. – Ни сына, ни жены, ни России». Разве я сам не стремился к комфорту своей души? Разве я думал о ближних? И тем более о России…

Утром я ушёл к Филипку. Дом без меня опустел, и я с удовольствием заметил это. В боковушке валялся Миня.

– А он к тебе ушёл, – сообщил Миня. – Я говорю, вы друг без друга не можете!

Посидев минутку, я сказал:

– Тогда я пойду домой.

– Я с тобой! – заявил Миня.

«Тебя мне только и не хватало», – подумал я и кисленько улыбнулся.

Миня путался у меня под ногами всю дорогу, как он делал всегда, и без умолку говорил:

– Дружок наш Филипок… твой. Он совсем чокнулся. Я обожаю Чехова! Вся интеллигенция обожает Чехова, – тараторил он без передыху. – Чехов наше всё!

– А Пушкин? – язвительно спросил я.

– И Пушкин! Да, да, Пушкин и Чехов! А твой дружок заявил, что вся дворянская и прочая литература только отодвинула суть народа от самого народа.

– Так и сказал?! – холодно спросил я.

– Да, да, да! Ты представляешь?

Я хорошо представлял, о чём говорит мой друг. Мы много спорили об этом с Филипушкой зимними сквозными култукскими вечерами. Иной раз в яростном противостоянии мне он вообще отрицал культуру и её значение. В его пламенных речах и тембрах голоса явно слышались нотки его брата-монаха.

В каких-то местах и я соглашался с ним. Но чем чаще соглашался внешне, тем сильнее креп мой внутренний протест.

– А чем держался народ, когда церквей не стало? Кто его спасал в шестидесятых, которые ты так ненавидишь?! – однажды выпалил я другу. – Культурой! Разве поэзия не молитва?!

– Смотря какая! – холодно ответила мне громадина друга. – Она может быть и молитвой, а может быть поддувалом для страсти!

В спорах Филипок становился холоднее и твёрже, а я распалялся до крика… Конечно, не явись в наше сжившееся болотце отец Киприан, мы так бы дружненько и мирно поживали, ощущая себя жрецами великой культуры. И Миня величаво бы пел нам гимны о Чехове.

«Всё-таки как просто живёт народ, – подумал я, глядя на открытый, как яйцо, рот Мини. – Хлеб, земля, дети… Родина… И больше ничего не надо!»

Кстати, и почему я так не люблю Миню?

В ограде моего дома, на увесистом пне, служившем Кала́шу, как я понимаю, для рубки хвороста и мяса, сидела соседка-бурятка и курила трубку.

– Чё топор-то у тебя на виду торчит? – сходу упрекнула она меня. – И пошёл. Попёрся! Никого не видит… Хозяин рот раззявил! Заходите, хапайте!

– Кто сюда придёт, кроме медведя, – пошутил я.

– Люди-то злей медведя.

– А ты чего не заходишь? – удивляясь тому, что я называю полузнакомую старуху на «ты», пригласил я её.

– Чего без хозяина ходить?! Шишок сердиться будет!

– Заходи, заходи! Милости просим! Угощать только нечем.

– Чё же. Своим покропим! Углы покропить, однако, надо.

Бурятка неспешно вошла в дом, где дремал на лежанке Филипок, и села на пенёк у порога.

– Ну, ты чего как неродная? – пошутил я. – Чай, не сирота.

Бурятка глянула на меня, как бритвой резанула. Лик её приобрел неприступное величие. Филипок тут открыл глаза и встал перед гостьей.

– Проходи, Анна Ивановна… Позволишь тебя называть, как встарь, Аннушка.

Филипок галантно подал моей соседке руку. Старуха встала с неожиданной лёгкостью, вложив в рыжую длань художника сухонькую, как пергамент, коричневую руку. Потом она вынула из кармана тёплой куртки бутылку водки и торжественно поставила её на стол.

«Сопьюсь», – мрачно подумал я.

На действие соседки окропить углы водкой и пошаманить я попытался противиться, но Филипок остановил меня. Мол, бесполезно, во-первых. Во-вторых, купи соседку, не то оскорбится так, что и погоришь ненароком.

Миня ходил за старухой по пятам, пытаясь разобрать её бормотание, но так ничего и не понял. Сел у лежанки.

– Дом крепкий, – сообщила мне Аннушка, садясь за стол, – наливай, обмоем. Добрый дом! Внукам ещё хватит на жись… Тока дух в ём несладкий… Кала́ш, он гордец… Сам строил. Всё выпендривался из себя… Жену погубил, детей разогнал… А эта змея… Танька его и охомутала. Она заставила дом продать. Чтоб он к ней переселился… Продыху ему не давала…

– А нам лучше! – сказал Филипок. – Выпьем за её здоровье. А то бы мы здесь не хозяйничали.

– Я за волка выпью, а за её нет!

– Ну, давай за тебя, Аннушка!

С вечера завыли ветра. Они гнали по небу за Байкал пузатые, тяжёлые, как танки, иссиня-чёрные тучи. Снег повалил уже по темну, в густых ранних сумерках.

– О, Мартын пришёл! – сообщил Миня, глядя в окно.

– Значит, сладкая парочка уже на подходе, – вздохнул я, понимая, что одинокие слёзы, к которым я уже привык в этом доме, сегодня мне не светят…

Элька немедля выгрузила на стол кастрюльку с блинами, цыган развернул гармошку, открыл свой страшнючий глаз, и застолье загудело по новой…

Старая бурятка дремала у двери на пеньке и временами вздыхала.

– О чём вздыхаешь, бабулька? – Миня пристроился к ней на пенёк.

– Дак гуляют!

– Пусть гуляют! Плохо, что ль?!

– Дак одни все… обрубочки… Бабы-то где? Девки?! Одни гуляют! Обрубки…

– Мы вечно холостые… И женатые были холостыми!.. – подтвердил Филипок. – Хоть с десятком детей! Мы и в семьях одинокие… родились такими.

– Э-э. Время такое! – проскрипела бурятка. – Мужик бабе не нужон. Баба не нужна ему… Шайтан кружит… Деток не любит… Дак…

– И то правда, – задумчиво подтвердил Филипок. – Между мужчиной и женщиной исчезает связь – тяга друг к другу!..

– Точно дьявол работает!

– Бабы нету – и дома нету, – сказала Аннушка.

– А я на что? – приплясывая, вызвалась Элька. – Мы с Саввушкой семья! Ой, ты мой сладенький… Я тебя никому не отдам. – Она потёрлась носом о нос своего цыгана. – О ти какой… Мо-о-о-й!

– Надо возвращаться к старым законам, – негромко сказал Филипок.

– Да ты хоть к бабе-яге возвращайся! – ядовито ответил я. – А нас не изменишь. Мы родились такими!

– Бабы нас испортили! – рассудил цыган. Он уже намыливался из баньки искать свою Загиду́.

– Во, видал! – Элька поднесла немедля свой увесистый кулак полюбовнику под нос, словно чуя его намерения.

– Назад! К приматам! – завопил Миня, передёргивая меня. – Всё, к чёрту цивилизацию! Будем лаптем щи хлебать!

Филипок был явно не в духе. Его кто-то раздражал. Явно Миня, который хорошо поддал, юлою крутился вокруг себя и припевал:

– На Соловки… На Соловки… Всех на Соловки, к приматам…

Я подошёл к нему и надел ему на голову пустое ведро, прихлопнул его сверху. Миня остановился, замолчал. Потом снял ведро и сел на пенёк подле двери.

– Ну, ты даёшь! – хмыкнул Филипок. – Он всё же гость… А где Анюта?

Старуха-бурятка тихо исчезла, видимо, утомлённая бесплодной нашей болтовнёю.

Вечером я вымыл полы и стал читать календари Кала́ша.

Весь последующий год он избегал своей полюбовницы.

За этот год я узнал дни новолуний, время закатов и рассветов. Все особенности знаков зодиака. Сколько стоили две банки тушенки, которые Кала́ш брал в долг, и наконец, в какие дни он встречал Татьяну в магазинах и на дорогах посёлка.

В начале сентября он записал: «Видел. Не поздоровался». В середине опять: «Видел. Взял в долг две банки 4 т. 500 руб.»

В конце сентября запись: «2 банки сайры 1370 р. Пришла… Выгнал».

В октябре: «Заболел… Пришла… Ночевала…»

Потом опять: «Ночевала».

Зимою любовников мир не брал. Записи «Выгнал! Поссорились. Требует продать дом» – так и пестрели в конце календаря. Новый год они встречали вместе, но к вечеру она ушла.

На листке нового календаря он записал: «Ушла… Наверно, насовсем».

С Анютою мы подружились. Она бывала у меня всякий день, курила трубку на пеньке у двери и молчала. Если я уезжал в Иркутск, то оставлял ей ключ от дома в её почтовом ящике или забрасывал его прямо ей во двор. А когда возвращался, то находил свой дом протопленным, а на столе её печево. Кроме того, она принесла мне в дом кухонную свою утварь, старую, удобную, очень мне нужную. Я, в свою очередь, привозил ей из города всякие супермаркетовские сладости, колбасы, которых, впрочем, и в култукских магазинах было полно. Но Анютка была довольна. Приходя ко мне, она зачастую ворчала на неполадки в доме или дремала на пеньке. И сколько я ни предлагал ей топчан, она и не присела на него.

Часто, продремавшись, она закуривала трубку и рассказывала что-то из своей жизни, то, что придремалось ей, словно в тумане, о том, другом, Култуке, где грудились юрты тунгусов и стояло несколько русских дворов, и где она бегала девочкой и знала каждый куст в округе, и ходила в кедрачи, как в свою горницу, и ходила на медведя, и стреляла в кабанов. Там, в том, другом, досоветском, Култуке её выдали за детного вдовца… Красивого и синеглазого. И она любила его и нарожала ему деток. Но он не любил ни её, ни детей. И исчез однажды в глухой тайге, выветрившийся, как туман, из её жизни. Она подняла всех детей, которые остались после него в доме… Русские дети её почитали. А буряты ушли как бы вслед за отцом…

«Я напишу о ней повесть, – подумал я, глядя на выщербленное лицо бурятки. – Филипок писал её портрет, а я напишу повесть…»

Филипок остался один. Лютые зимние ветра выветрили всех из его дома. Цыган скитался по неведомым весям Сибири, а его весёлая подружка собирала по вокзалам и рынкам копейку для своего непутёвого сына.

Мартын сутками стоял посередь дороги. И только ушлый поляк Казимир, подначиваемый своей почерневшей от корысти Сарою, кружил вокруг усадьбы моего друга, всё ещё пытаясь убедить его продать усадьбу ему. Какой бы скотный двор они устроили с Сарою!

Филипок усмехался и молчал. Зимой писал он мало. Ветра в Култуке выметали снега, и серая обыденность зимнего посёлка не внушала ему желания браться за кисти. Пить-то и то перестали.

– Так и бросим с тобою пить, – ухмылялся художник. – Скучно жить-то будет!

– Чего скучно! У тебя вон баб табуны. Давно ли тут знойная брюнетка хозяйничала?

– Старик! Баба, как Бог или мать, должна быть одна! А табуны – не бабы. Если их много, значит, у тебя нет бабы в жизни… – Он помолчал и вдруг признался: – Я свою ненаглядную давно предал… А табуны, как ветер… Тошнота от них… И никто мне не родил. Вот где язва-то! Мы ведь вымираем… Витёк, нету нас! Где мы?! А-у! Русский народ, где ты? А зачем тогда земля?! Зачем мы творили! Полянки писали, стишки… Ведь русские полянки только русский глаз прочтёт… То, что в них Господь записал!

– Сдаёшь, Глебушка! Плохо на тебя Култук влияет! Особенно зимою. Может, действительно, продать усадьбу ляху.

– Чтобы он тут скотняк устроил. Хорошо придумал!

– Ну, ты здесь… в депрессии!

– И куда мне теперь, депрессивному, деться?

– Ко мне!

– К тебе! Повешаться! Ты сам такой же, как я. Нет уж. Я от своего угла не откажусь! Ни от дома… Ни от России… Полянки моей. Напродавался за жись…

– Грустный у нас конец, Филипок…

– Какой заработали! Мудрить надо было меньше! Правильно делает молодняк нынче… что книг не читает… Какой-нибудь Ванька Жуков Пушкина наизусть не шпарил, как ты… С Гумилевым не пиарился. А и Родине послужил, и землю пахал, и семью сохранил. Пьёт по праздникам, и бегут за ним внуки… «Деда!» – кричат. А у нас? Мы всё любим Родину! А они сами – родина!

– А у нас полянки. Кому что, старик! Не плачь! Слава богу за всё…

Всю зиму я мотался между Култуком и Иркутском. Шакалил по редакциям, совал свои материалы… Гонорары всё ещё были, но реже и жиденько… Вольные хлеба давно не кормят, а пенсия отодвинулась…

Кормился Анютиной картошкой и тем, что подадут гости. Наши с Филипушкой.

В свою квартиру я не входил… Боялся. А на кладбище ездил. Чистил могилу от снега. Сидел в оградке, беседуя с родными. Это единственное, чему научился я в жизни. Наконец-то! Беседовать с тобою, Ира! Севу я не понял. Этот молчаливый ушастик, взиравший на меня тёмными глубокими глазами, так и ушёл не распознанным с земли… его понимала только мать…

Любил ли он меня? Тянулся ли ко мне?.. Наверное… Я этого не замечал… Однажды в беседе с покойницей мне почудился её голос. «Ложись с нами, – простонала она. – Легче нам будет…»

Я оглянулся. Кладбище было пустым и белым. Кресты, засыпанные снегами, как грибы, торчали в оградках, и дорожки накатанно блестели под солнцем. Там, за погостом, начинался лес, и мне почудилось, что покойница выходит из глубокого и тёмного его чрева. Я бросил лопатку и рванул из оградки. Бежал по дорожке, подскальзывался, падал, вставал и летел до ворот кладбища, у которых уже стоял автобус. Хорошо, хоть куртку успел схватить.

Филипок, которому я решился рассказать видение своё, долго молчал, потом вздохнул.

– Ты ведь не отпел их… Батюшка уже раза два спрашивал меня, ездил ли ты к архиерею за разрешением…

– Поеду… Вот управлюсь. Напишу очерк и поеду.

Я написал очерк, вынул из глотки редактора приличный гонорар, всю глухую зиму просидел в доме Култука на лежанке, под дымок трубки старой бурятки. Всю зиму мели свирепые култукские ветра, и я топил печь круглые сутки. Я перечитал все календари Кала́ша, вплоть до того камня, на котором мы с Филипком его и встретили. И понял необратимость его тяги к Татьяне. Часть его тоски ещё оставалась, витала в моём доме. Она витала одиночеством и пустотой углов, безмолвием дома и той замкнутой теснотой, которая бывает долгой, просверленной ветрами зимою. Култук вообще одинок. В редких заброшенных поганым нашим правительством (я об этом много писал) деревнях одиночество вездесуще и зримо. Но мне казалось, что в Култуке, в моей глухоте дремучей, оно чувствовалось особенно…

Старуха подкармливала меня. Она приносила мне картошки и мороженого омуля, который мы ели расколоткой. Потом пили крепкий бурятский чай с молоком и маслом. Потом она дремала у порога на пеньке, а я уходил к Филипку или шёл собирать хворост и сухостой для печи. Каждое утро я долбил прорубь на вздувшемся зеленоватом ручье, черпал ковшом алмазной воды и нёс её, как драгоценность, до дому. Дом обучал меня житию человеческому… На земле, а не в воздухе… В квартире… Я уже испытывал удовольствие от череды труда по уходу за домом и собою, отдыха и перекусов с обедами, незатейливыми и короткими, как световые дни. Я ещё томился одиночеством, особенно в глухие зимние ночи, когда в трубе печи гудел ветер, и редкая, одинокая звезда заглядывала в пузатенькое оконце моей кухоньки. Однажды в этом гуле мне вновь послышался глас Ирины. «Приходи к нам», – так явственно и певуче позвала она в самый гулкий порыв ветра.

В это утро сыпал снег. Уже несло весенней сыростью. Оттепели ещё не было, но всё бурнее шумели воды в ручье, и всё ноздреватее становилась наледь. Она хрустела и крошилась под ногами, когда я подступал к воде.

Я набрал ковш воды напиться самому, глянул на лес и увидел Ирину, выходившую из леса.

– Всё, – хрипло и громко сказал я и перекрестился. Видение исчезло. – Шизую!

Филипок при моём рассказе смахнул слезу со щеки и всхлипнул:

– Езжай к архиерею. А то и сам пропадёшь…

Я потянул до конца марта. Перестал спать. И поехал.

К архиерею я попал не сразу. Сказали, где-то ездит по северам. Узнал, что он недавно посвящён в митрополиты, а до этого служил на Севере. Но сам он из Иркутска.

– Денька через два подходите, должен подлететь, – пообещал мне секретарь, не оторвавшись от компьютера.

И я подивился худобе и молодости этого прозрачного, как мне подумалось, монаха. Деваться было некуда. Я вернулся в свою квартиру.

Соседка Елена, всё такая же волоокая и степенная, подала мне ключ и глянула на меня с жалостью:

– Может, помочь чем? – предложила она своим грудным певучим голосом. – Я могу прибрать у вас… Пыльно там…

– Я сам! – резко сказал я и быстро ушёл.

В квартире было действительно пыльно и душно. Я набрал в ведро горячей воды, сыскал тряпки и стал протирать книги… Они стоят в двух комнатах сплошной стеной, с пола до потолка. Работа шла медленно. Самые ценные стояли наверху. Фолианты мудрецов Востока. Японцы, китайцы… Иностранная литература… Всемирка, за которой я рыскал, как шакал, по России два года… Классика внизу. Воду менял через каждый десяток томов. И всё вспоминал, вспоминал… По каждому тому… Как доставали… Как читали по одному и вслух, лёжа, как правило, в постели! С последующим сексом…

Устал я неимоверно… К вечеру пришла Елена. Принесла ужин. Очень кстати.

Ел я жадно! Сказал – вкусно… Ужас как вкусно!

Елена заглянула в комнату Севы:

– Вы здесь не убирайте… Я завтра сама приду… Помогу…

Я был очень ей благодарен!

Через пару дней архиерей действительно принял меня. У него было моложавое, почти румяное лицо, не сочетавшееся с седым великолепием бороды, и бархатистый неспешный говорок. В общем, в нём поражали меня строгая приветливость и некоторая вальяжность. Впрочем, в епархии и в церкви всё поражало меня. И светлоокая девочка, белая, как ленок, с косою. Что-то нездешнее было в ней. Она прошла мимо меня, как светлое облако, и скрылась через массивные двери приёмной. «В ней живёт образ, – подумал я. – Да-да, забытый русский образ…»

Архиерей долго и вдумчиво расспрашивал меня о деталях гибели семьи. И я, удивляясь себе, подробно и торопясь, словно боясь что-то упустить, не выговорить, рассказывал ему.

Он ещё посидел молча над моим прошением, потом поставил крест наверху и подписал его.

– Вам нужно исповедоваться, – сказал он мне, двумя пальцами придвинул мне прошение.

– А разве я не исповедался сейчас перед вами? – удивился я.

– Исповедь – это другое, – суховато сказал он и позвонил в колоколец.

На другой день я вошёл в церковь монастыря, когда едва светало, и сёстры неслышно шелестели вокруг, зажигая лампады и свечи. «Рано припёрся», – подумал и сел на лавку к двери. Мне сразу захотелось спать, и я прикрыл утомлённые бессонной ночью глаза. Но скоро всё зашевелилось, заговорило, вошли батюшки, и началась служба, половину которой я провёл в полудрёме.

Наконец ко мне подошла монахиня и спросила:

– Вы на отпевание? Пройдёмте.

Мне вручили свечу. На каноне песочком выложили два креста. Батюшка суховатый, с правильным овалом головы, чуть схожий с ликом Николы. Я стоял один за его спиною, и грубоватый его басок вольно разносился по пустому храму. «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», – пел батюшка. «Упокой, Господи», – вторил ему хор. И я, стоявший истуканом до того, услышав родные имена, вновь был так потрясён, что заплакал. Батюшка читал молитвы, кадил вокруг канона, а меня потряхивало и трясло, словно что-то неведомое и чуждое выходило из меня. «Боже мой, упокой, прости, помилуй», – молился я. Не они виноваты, я не сохранил! Мне любви не хватило. Я виноват… Ира, прости меня. Не ходи ко мне. Я сам приду…

И тут батюшка пропел: «И будет тебе место упокоения!»

«Господи, дай им место упокоения», – горячо взмолился я и зарыдал.

После отпевания меня отвели и посадили на лавочку. Кто-то подал мне святой воды. Я долго сидел, чувствуя легкость и пустоту внутри себя. Потом подошёл к свечной лавке.

– Я должен заплатить за отпевание, – сказал я.

– Батюшка не благословил брать у вас деньги, – тихо сказала монашка.

Уже во дворе она догнала меня и протянула мне иконку в полиэтиленовом пакетике.

– Вот вам, – сказала она, – матушка Матронушка! Она поможет!..

Я уходил по промёрзшей, чёрной весенней дороге и чувствовал, что монахиня стоит и крестит меня.

В моей квартире было уже всё вымыто. На столе прикрытые салфетками стояли кастрюльки с обедом. «Есть ещё женщины на Руси, – подумал я. – Не перевелися!»

Вечером я уехал в Култук…

Филипок был у меня на огороде, писал весенний лес…

– Розовый, – восхищённо сказал я, подходя к мольберту.

– Сиреневый, – укоризненно поправил он меня. – Тупеешь, старик! Цвет перестал различать!

– Я отпел своих! – сообщил я.

– А я так и подумал, что ты там. Сегодня брату позвоню.

Теперь Филипок шастал по Култуку один. Его клоунский зонт появлялся в разных концах посёлка.

На дворе стоял апрель, и вода на холстах моего друга была тёмной и бурной.

В Култуке готовились к Пасхе.

В магазинах появились украшенные разноцветные куличи. Женщины мыли окна. Мужики подметали дворы.

Я купил кулич и поставил его на стол, приложив к нему иконку Матронушки. Аннушка принесла пучок вербочки, и от угла, где стоял стол, мне показалось, шёл особенный свет. Во всяком случае, дом преобразился. Почему мы с Ириной никогда не ставили на стол куличи на Пасху?! Может быть, и с Севой не случилось бы того, что случилось!

В пасхальную ночь пришли Филипок с Миней. Принесли кулич и яйца. Миня суетился, прыгал, как заяц, но я был рад видеть его и испытал истинное счастье оттого, что и у меня в доме праздник.

Потом пришла Аннушка, села дремать на пенёк у порога.

– Какая ночь! – воскликнул я. – Особенная!

В нашем хуторочке было темно и глухо, но клочок неба на редкость был звёздным, ясным и говорящим. С востока летел верховик. Он набирал силу с каждой минутой, словно тёмная взлетевшая птица. Но его громада шумела весною, молодыми волнующими запахами.

– Слышите? – насторожился Филипок.

– Не-ет, – неуверенно возразил я. – Неужели?

– Да-да! Это колокола… Христос воскресе, мужики!

– Воистину воскресе! – закричал я, не в силах справиться с той радостью, которая переполняла меня.

«Как много я потерял, – думал я, подымая кружку. – Чего там… Жизнь потерял!»

Миня опьянел сразу, стал крикливым и агрессивным.

– Вот ты нас не любишь! – вызывающе наскакивал он на меня. – А мы миру четыре религии дали.

– Это какие же?!

– Иудаизм – раз, мусульманство – два, католичество – три и, наконец… Христос Воскресе!

– Вы его распяли. И кровь его на детях ваших. – Я не отступал, напирая грудью на гостя.

– А вы где?! Нету вас! Нету! Что есть у вас своего? Где ваша культура?! Нету и не было никогда!

– Боже мой, да что же это такое! – Филипок стукнул своим громадным кулаком о столешницу. – Вы даже праздновать не умеете! Радость-то где?! Старики!

– Вай-вай-вай, – качала головою старая бурятка. – Христос всех любил… Аай-яй-яй…

– Правда должна звучать всегда! – с вызовом декларировал я. – А в эту ночь особенно! Потому что ложью мы продаем Христа…

– Христос воскресе! – взвыл Филипок. Выпил полную свою кружку, закусил куличом. – Слышишь, ты, прародитель всех религий? Он воскрес! Навеки! До конца времён! Да будут прокляты умники! Фарисеи и интеллигенция!

– А ты кто?! – холодно спросил я.

– Ай-яй-яй, – Аннушка поднялась, воткнула в жёлтый рот трубку и ушла…

На Радуницу я поехал в Иркутск навестить своих покойников. Кладбище пестрело и радовалось, как живое дитя, и мне так легко было класть на родные могилы крашеные яйца и цветы. Я даже запел… Потом, испугавшись, оглянулся. Вдруг тёща застанет меня? Она не поймёт моей радости… Год назад и я бы не понял своего облегчения!

Ночью я собрал сумку. В неё я положил портреты Севы, Ириши и своей матери. Томики Тютчева и Пушкина! Подумав, решил, что пора перечитать Достоевского… Не всё же читать Кала́ша!

Утро выдалось холодное. Весна капризничала, били заморозки, трава мерцала от морозной паутинки. Город спал, но я решил пересечь соседний двор, чтобы сократить путь к автобусной остановке. Я шёл споро, но у мусорки встал, как вкопанный. Железный контейнер для мусора был доверху завален книгами. Они кучами лежали на бетонированной площадке для отходов. Выброшена большая библиотека прошлого века.

Подле меня остановился прохожий.

– Это из нашего подъезда. Умер старик Авдеев… Он всю жизнь собирал эту библиотеку, – с поминальной грустью пояснил он. – Профессором был. Сам книжки писал.

– Пропадут! – печально предрёк я. – К вечеру задождит, и всё! Вы бы забрали книги себе.

– У меня своего хламу хватает, – махнул рукою тот, и я глянул на него внимательно.

Передо мной стоял мужчина, лысенький, утлый, и в его стёртом лице мне показались отблески металла. «Как робот», – подумал я.

Потом он, быстро пружиня на коротких кривоватых ногах, рванул вперёд и скрылся между шлакоблочными пятиэтажками.

«Нет, – подумал я. – Вряд ли у роботов могут быть кривые ноги!»

Я снял кепку и склонил голову перед выброшенной на гибель человеческой мудростью. Потом выбрал сверху книги Распутина и Булгакова, самых знаковых писателей прошлого века, и сунул их в сумку. Подумал и взял ещё томик японской поэзии… Все библиотеки нашего времени были одинаковы! Моя такая же…

В электричке я встретил Миню. Он приветственно помахал мне рукою.

– Падай! – крикнул он, показывая рядом место в своем купе.

В вагоне он сидел один, и сидеть в разных углах вагона я посчитал неприличным.

– А мы знакомы?! – всё же попытался поставить его на место я.

– Познакомимся! – Он привстал и подал мне руку. – Миней Пушков. Фотограф! В прошлом. Ныне – вольный художник. Кстати, я из старообрядцев!

«Все вы из старообрядцев», – подумал я.

Всю дорогу Миня наизусть шпарил мне японцев, увидев томик в кармане моей куртки…

– Как мощно ты ориентируешься в пространстве, – с завистью заметил я. – Я двух строк не запомнил… А вроде много читал японцев.

– Мы умеем вовремя принять форму сосуда, – так мне говорил мой отец, – вдруг сказал Миня. – Главное – вовремя!

– Гениально! – холодно ответил я и отвернулся от него.

– Мы припылим к тебе… Вечерочком! – пообещал Миня. – Ты там закусочки приготовь!

Култук встретил нас шумом тракторов. В посёлке пахали огороды. Шёлковый тёплый ветер ласкал лицо. Пахло черёмухой, и солнце сияло на молодой, нежно стелющейся траве…

В моём доме хозяйничала бурятка. Она варила мне свой жирный бурятский чай.

– А как ты узнала, что я сегодня буду?!

– Дак сколь можно! Шишок обидится. Уйдёт.

– Господи! – воскликнул я. – Култук – это счастье! Дом – это счастье! Анюта, ты – сплошное счастье!

Старуха не обратила никакого внимания на мои слова, она прошлась по избе с плошкой чая, побрызгала углы и села у порога.

Я наелся-напился её супу-чаю в одной чашке, залёг на топчан и дрых до вечера.

К сумеркам подоспели гости.

– Вчера в Слюдянке был, – сообщил Филипок, разливая водку. – Видел Кала́ша. Танька его едва под поезд не попала. Сломала бедро и обе ноги… Лежит в Иркутске.

– Бог есть! – задумчиво сказал я.

– Да, особенно если учесть, что она запнулась и упала на том самом месте, где бросилась под поезд жена Кала́ша!

– А как они сюда попали? – спросил я.

– По черемшу пошли… Кала́ш ведь все места здесь знает… Да, брат ты мой, за всё надо платить! Отомстила покойница!

На другой день я нашёл в сарае у Кала́ша лопату. Острую и добротную, как всё, что он мне оставил, и вышел в огород. Земля лежала готовая. Горячая, коричневая, с островками уже проросшей травы. Она манила к себе, как женщина, но приступать к ней было страшно. Как первый раз к женщине… Да я и не копал никогда землю. Разве что баловались в стройотрядах. А это была своя земля, и отношение к ней было другое.

– Иди, иди! Не бойся, – услышал я сзади трескучий голос соседки. – У Кала́ша земля, как пух. Он её сам копал.

Я перекрестился и воткнул лопату в землю. Работа шла споро, в охотку. И пахло от земли сытно, вкусно, как от хлеба.

К обеду припекло. Я спустился к ручью смыть с себя солёный трудовой пот. Вода поднялась в ручье, билась о прибрежный валун, сыпала алмазной капелью в руки. Я окатил себя ведром воды, ухнул и огляделся. Всё дышало весною вокруг. Силою, пробуждением, жизнью. Вокруг незримо, но ощутимо шла могучая работа природы! Во всём… В птичьем хлопотании, в жуках земляных, в берёзовом сладковатом соке, стекавшем в бутылку, которую вчера подвесил для меня Филипок. А главное, в ветрах. Они беспрерывно перемещали воздушные массы из края в край, из тучи в тучу. И на всём этом крутилось Солнце. Одно!

«Все на свете источники жизни одни, – подумал я. – Бог, солнце, родина, душа… И любовь… Вот что. И жизнь даётся один раз!»

И я стоял, как думал, в самой её середине, переживший её крах, горечь и отчаянье. И я впервые встретился с землёю, как со смертью. С её суровым, но хлебным духом, и были ли в этом надежда или крах, жизнь ещё или её конец, я не знал.

Над бирюзою Байкала заклубились тёмные иссиня-чёрные тучи и их внезапное пришествие предвещало скорую майскую грозу…

И оттуда, издалека, слабо, но внятно доносился до меня колокольный звон, призывающий к повечерию.

Июнь 2020 г.