Свадьба!

«Однако же, велик и могуч русский язык», – подумал Кондрат Егорович Кедров. Эта посторонняя для текущей минуты мысль заставила его мысленно усмехнуться. Прогулочным шагом, заложив руки за спину, он совершал дежурный моцион по маршруту № 4 санатория «Барвиха» и, как обычно, обдумывал маячившие на жизненной стезе проблемы. По давней привычке восклицанием «Свадьба!» он иносказательно завершал удачные договорённости, в его восприятии это слово вмещало в себя необъятную гамму эмоций и потаённых смыслов.

Но на сей раз речь шла о настоящей свадьбе: Дмитрий женится.

Впрочем, первую и главную проблему, связанную со свадьбой, Кондрат Егорович уже закрыл. Сперва думал переговорить с Воротницким из КГБ, но потом решил, что ребята с Лубянки не глянут глубже анкетных данных, и позвонил Промыслову, по старой дружбе попросил навести глубокие – глубокие! – справки относительно Василия Ильича Губина, работающего в системе Моссовета, – что за личность? Что за семья?

Владимир Фёдорович знает, о чём доискиваться, когда вопрос идёт о том, чтобы через невестку породниться семьями, зубр опытный. Через неделю отзвонил, пошутил о всесторонних изысканиях и дал «добро». Губины – род достойный, Василий Ильич при Сталине был замом министра. Потом, правда, по обстоятельствам времени ушёл в тень, однако в аппарате Моссовета не последняя сошка. В общем, наш брат, свой.

Теперь в голове крутилась вторая, второстепенная проблема: в каком ресторане справить свадьбу? Подул коварный осенний ветерок, и Кондрат Егорович застегнул пальто на верхнюю пуговицу. Дмитрий предлагает «Центральный», где булочная Филипповская, или «Арагви». Но вопрос не такой простой, как думает сын. Начинать надо не с выбора ресторана, а с того, на что замахнёмся, кого из солидных людей пригласить. Свадьба сына – как юбилей, тоже повод собрать старых знакомых, всем показать, что ты в порядке, что породнился удачно, а значит, оброс новыми связями.

Вспомнил 60-летний юбилей Воротницкого в ресторане «Мир», считай, рядом с американским посольством. Зал большой, десять круглых столов на восемь персон, удобно. О-о! Там смешно было. Воротницкий пригласил Мазо, известного профессора, который его от простатита лечит. Ну, Мазо и выдал тост: «Я тоже с органами работаю». Кстати, надо с этим Мазо познакомиться, мало ли…

Но свадьба на восемьдесят человек – это, пожалуй, чересчур. Хотя в основном-то будет молодёжь. Ну как молодёжь? Дмитрию под тридцать, мужик самостоятельный, кандидат наук. В памяти мелькнул ресторан «Мир»: половину зала можно отвести под оркестр и танцы, для старшего поколения – два почётных стола. Да, свадьба примерно на сорок гостей будет, пожалуй, в самый раз. А ещё… Попросить Промыслова, чтобы на полчасика заскочил, Председатель Моссовета уровень свадьбы поднимет. Хорошо бы и генерал Язов заглянул. Он Среднеазиатским округом командует, но в Москву прилетает часто и обязательно звонит. Свой человек в армии.

Ну, вот как-то так. Вопрос начинает проясняться…

Кондрат Егорович завершил дежурный моцион, вернувшись к главному корпусу. На заднем лифте поднялся на четвёртый этаж, в двухкомнатный люкс, где всегда поселялись они с женой и где при заезде Кедрова подключали «вертушку». Но сейчас Зинаида не приехала, сам-то он едва вырвался на несколько праздничных дней. Зайдя в просторную прихожую, скинул пальто и принялся было расшнуровывать полуботинки, но услышал трель «вертушки». В уличной обуви быстро шагнул в комнату, взял трубку. Звонил Никитенко, помощник.

– Кондрат Егорович… Леонид Ильич…

Кедров сразу всё понял, рявкнул в трубку:

– Машину!

В ночь на 11 ноября 1982 года по центру Москвы без охранного сопровождения, без мигалок, словно тайком, метались чёрные ЗИЛы, в просторечье именуемые членовозами. Иногда по две-три машины скапливались у зданий, где светились окна служебных апартаментов кого-либо из венценосной партийной верхушки. Но вскоре лимузины снова разлетались по пустынным московским улицам, на которых вдруг появились редкие военные патрули, и увозили пассажиров по другим особым адресам.

Долгое 18-летнее правление Брежнева завершилось. Началась новая драка за власть.

Разумеется, озаботились своим завтрашним днём не только члены высшего, неподсудного ареопага, но и те, кто сновал у подножия верховной власти, кто входил в элиту. В те дремучие, застойные брежневские времена элита формировалась исключительно из людей государевых, из номенклатуры, из тех, чьи должности, прежде всего чиновничьи, считались начальственными. Понятно, в элите числились академики и, само собой, культурные знаменитости, но всех их отличали знатные легальные заработки, позволявшие жить на широкую ногу, – в пределах советского шикарного стиля. Подпольным миллионерам вход в элиту был категорически воспрещён, денежных тузов не впускали в круг избранных. Им разрешалось лишь кутить в ресторанах, по блату и с переплатой покупать «Волги», «убивать» друг друга импортными мебельными гарнитурами.

Кондрат Егорович Кедров входил в элиту по праву: он обитал даже не у подножия, а выше – в предгорьях верховной власти.

Ту ночь он провёл у камина на даче Мартына – на Клязьме. Они воевали на разных фронтах, но оба были Героями. Кедров получил Золотую Звезду за Висло-Одерскую операцию – закрепился на плацдарме и вызвал огонь на себя. Мартына наградили за штурм Кенигсберга. Задружились они случайно, шагая рядом – плечо в плечо, – когда шла подготовка к Параду Победы 45-го. И в мирной жизни пошли параллельно. Кондрата позвали в Институт международных отношений, а Глеба (Мартынов – это фамилия) взяли в Энергетический. Фронтовиков везде брали без конкурса, а уж за Героями так и вовсе охотились.

Для Кондрата Егоровича кончина Брежнева была рубежной печалью, он понимал, что она подводит итог и его жизни. Вместе с Леонидом Ильичом уходило в прошлое поколение победителей, к которому принадлежал Кедров, и этот перелом неизбежно отразится на судьбах страны. Не в кремлёвских старцах дело, не в седовласых, омоложение правящего слоя – дело нормальное. Но теперь к власти идут люди, не нюхавшие пороха, штафирки, а это иной коленкор. Да и вообще, с соседями по возрасту, а особенно по историческому времени, всегда непросто. Новосёлы прежде всего о репутации заботятся – не о деле. А репутация, она что? Сиюминутная пыль… Любой ветерок сдует. Аппаратчик опытный, знающий все партийные расклады, Кондрат Егорович понимал, что эпоха отцветает, а её слом – пора неказистая, тягучая, липкая. Транзитное время, оно по самой сути своей зыбкое. В ближайшие годы на верхах начнётся цирковой галоп, пойдёт кутерьма-чехарда, обновится власть не сразу, через незримые со стороны подвижки. Однако же, как памятно сказал ему молодой секретарь ЦК Горбачёв, когда подписывал бумаги на новых людей в аграрном отделе, процесс пошёл. «Укороченным шагом», – мысленно комментировал его слова Кедров.

В одиночестве переживать и обдумывать грядущий перелом жизни Кедров не хотел. В такие минуты, часы и дни нужны людям разговоры душевные и, само собой, безопасные – на этот счёт у Кондрата Егоровича жизненный опыт был. А с кем делиться сокровенным? Только с Глебом.

Рюмкой коньяка они помянули Леонида Ильича. Кедров задумчиво сказал:

– Брежнев на параде Победы с нами по Красной площади шагал. Прочувствовал, что такое поступь победителей, что такое державный шаг. Свой брат, прошёл войну от звонка до звонка. Думаешь, почему он после Никиты начал реабилитировать Сталина? Сколько пересудов было! Тридцать седьмой го-од, тридцать седьмой го-од… А я-то знаю, что Леонид Ильич не тридцать седьмой, а сорок пятый возродить хотел. Вместе с памятью о Сталине военный подвиг народа славил.

Мартын хитро усмехнулся:

– Сопли ностальгические утри. В 47-м День Победы отменили…

– Глеб, ну мы-то с тобой знаем, почему. Нас Сталин испугался, фронтовиков. Потому и большой дембель объявил, вполовину армию сократил. Мы после передовой ни Бога, ни чёрта не боялись, если кого из наших хмурые ребята не по делу тронут, весь батальон мог подняться, кому хошь могли наладить. А что такое батальон военного времени, ты знаешь. Батальоном Рейхстаг брали… Фронтовик – что пароль «свой», все мы из одной чаши причащались. Ты лучше скажи, почему Никита Сталина клял, а День Победы так и не вернул.

– Думаешь, он не опасался?

– А Леонид Ильич уже в 65-м, на первом своём параде, Сталина помянул и День Победы объявил праздником. В ту пору он меня по службе изредка вызывал, за Звезду отличал особо. Так и сказал однажды: «Сталина из истории выкинули, а вместе с ним и подвиг народа. Будем восстанавливать…» Но не просто это было, куда как не просто. Ты, Глеб, своими ракетами занимался, наверное, о «Письме двадцати пяти» и не слышал, а в ЦК все на ушах стояли.

– Это почему же не слышал? Оно открытое было, кое-кто из наших академиков подписал, потому я о нём знал, хотя не читал. У нас все знали, но между собой не обсуждали, приняли к сведению, и всё. Подозреваю, у каждого на этот счёт своя мысль была.

– А я вгрызался. Представляешь, 1966 год, только-только Брежнев начал Победу поднимать, и на тебе письмо «О недопустимости частичной или косвенной реабилитации Сталина»! И подписи серьёзные – культурная, научная элита. Эрнст Генри то письмо соорудил, это было известно… Сложная фигура, неясная. Офицер НКВД, старый разведчик, за рубежом работал, с Коминтерном был связан. Арестовали его за три дня до смерти Сталина, потом отпустили. И по части антисталинизма он стал главным заводилой, Сахарова раскрутил. Я его так и не понял. В том ещё для меня загадка, что он работал в Институте мировой экономики, а это, считай, мозговой штаб Международного отдела ЦК. Понимаешь, Глеб, всё на моих глазах происходило, я же всё видел. «Андроповских мальчиков», которых после Хрущёва для дружбы с интеллигенцией набрал в свой отдел соцстран Андропов – Генри с ними завсегдатай был. Я очень многое понимал, потому что МГИМО окончил. А вот Ростовского, Эрнста Генри так и не понял. Да он и не Ростовский…

Помолчали, потом ударились в воспоминания. Глеб спросил:

– Ты как-то говорил, что на поминках Сталина погорел, самое время припомнить. Опыт давних дней…

– Погорел, зато потом выиграл. Мы компашкой сели вождя помянуть, наверное, я лишнего и сболтнул, в молодости-то не рюмками пили, сам знаешь, утром перегар на гектар. А кто-то, видать, стукнул. Но после смерти Сталина порядки в один день смягчились, а у меня вдобавок Звезда. Ну и отделался тем, что лишь хвост прищемили, с работы турнули, только и всего, – меня после института в спорткомитет на международные связи кинули. Я ведь, Глеб, в 52-м году в Хельсинки на Олимпиаду наших ребят-девчат возил. О! Там такое было! Как вспомню, душа поёт. Представляешь, в футбол за двадцать минут до конца матча мы проигрывали 1:5. И кому? Югославам, Глеб, югославам! А Тито – главный враг Сталина. И 1:5! Ну, ты понимаешь, что с нами творилось. И вдруг… Глеб, я же это своими глазами видел! Бобёр один за другим заколотил три мяча! А для четвёртого гола такую подачу выкатил, что ни забить, ни забыть невозможно. Ничья! Какой Пеле! Ему великую славу сделали, а нашего Севу Боброва обделили, не умели мы мировую славу своим героям делать. Ничего подобного на Олимпиадах с тех пор не было, я слежу…

– Ишь, как разошёлся. Ну, хвост прищемили, а дальше что?

– А то, что уволили, и я снова на выданье. Но ворон – не ворона, Герой Советского Союза безработным быть не вправе, вот в ЦК и позвали. Шире шаг! Даже короткоствол на какой случай выдали. «Громко сесть или тихо уйти?» там уже закончилось.

– Не понял.

– Это из аппаратных шуточек того времени о сталинских временах. Но я в ту пору думать не думал, что на всю жизнь в ЦК пригнездился.

– А сейчас ты да-а, персона. Тебе ли жить в печали?

– Эх, Глеб, характеры у нас с тобой не те, чтобы выше крыши прыгать. Вот ушёл Брежнев, я же знаю, в ЦК всех трясёт, шкодливой публики у нас много, я их называю «обожателями небожителей», походке завсектором подражают, вот до чего чинопочитание доходит. Каждый спешит закрыть старые счета, о своём завтрашнем дне печётся. Оберперевёртыши. На верхах фамилии сейчас пойдут другие, но фимиам будет прежний. А я спокоен, я – ничейный, мне всё равно, кто власть перехватит. Потому и членом ЦК не стал, туда ничьих, кто не в команде, не берут. Это у тебя, дорогой мой, можно в одиночку, на характере, опыте и мозгах до директора подняться.

– Мнишь себя стратегом, видя бой со стороны, не будем об этом. Тебе известно: на фронте был слепо храбрым, а на гражданке труса празднует распоследнего, тут другое мужество нужно. Ты что, не знаешь таких?

– Знаю, знаю… А сейчас вот о чём думаю. Всё-таки Сталин мудро ставку на фронтовиков сделал. Что широко дверь в институты перед нами распахнул, это одно. Но мы-то с тобой в сержантах ходили. А офицеры, которые через огонь прошли? Для Сталина они были главным кадровым резервом, он им везде дорогу открыл, прежних тыловых крыс к чёрту повыгонял и на их место фронтовиков поназначал. Управленцев сменил от Москвы до самых до окраин, до райисполкома, везде фронтовики первыми стали, а уж капитанить-то мы умели. Я на кадрах сижу, какую анкету ни возьмёшь – отец у него фронтовик, и после войны, на гражданке сразу пошёл в служебный рост.

– Погоди, дай слово молвить. Запечатлеть зады истории и я могу. Заводы тоже фронтовики подняли. Я на производстве с 51-го, но уже к тому времени мы довоенный уровень переплюнули. Мужики словно в бой шли – отчаянно вкалывали. Истосковались по мирному делу, радость от него получали. Что хочешь могли изобрести, хоть автобус с вертикальным взлётом. На инженеров заочно доучивались. В то время никаких тебе обманов, приписок. – Весело поиграл лицом. – Помню, мы с кабэшниками вусмерть над чертежами дерёмся-ругаемся, а потом в обнимку идём по пивку. Никаких дрязг!

– Кагэбэшники?

– Ты что? КБ! Конструкторских бюро пруд пруди было… Давай, Кондрат, ещё по маленькой, прошлое душу бередит. Помню начало мирной жизни. Я ведь позже тебя демобилизовался, уехал в свой Ростов, записался в строители – Ростсельмаш восстанавливать, весь город этой мечтой жил, под баянные басы песни про завод пели. Вдруг читаю в газете: такого-то числа в Москву идёт бесплатный вагон для фронтовиков, желающих поступать в институты; кто хочет, милости просим. – Зажёгся: – Кондрат, я же не про эпизод личной жизни говорю. Сталин по всей стране умников собирал, в низах искал. Учись, где хочешь, флаг тебе в руки, барабан на шею! Бесплатный вагон! Это же придумать надо, такое не сразу и в голову придёт. Ну, я приехал, глаза разбежались – куда поступать? Две ночи на Курском вокзале бедовал, пока с Энергетическим не определился. А как документы подал – сразу общежитие. Вот оно как было! Сейчас в эту сторону верховные мозги и не думают. А ты откуда-то с северов?

– Обский, из Колпашева Томской области, в 41-м призвали. Сибирские дивизии до фронта без разъездов мчали, на перепряжке паровозы под парами ждали. Успели! И с ходу в бой. За нами Москва, отступать некуда! Кстати, недавно меня Копанец из отдела соцстран огорошил: что же ты, Кондрат, маршалом не стал? Я отмахнулся, а он говорит, что из десяти маршалов Победы девять были родом из деревни. Я и не знал.

– Выходит, и мне светило. Меня из станицы двух лет вывезли… Мы с тобой, Кондрат, делегаты прошлого. Я начинал под Ельней, первогвардейцем. После тех смоленских боёв в сентябре 41-го гвардейское звание и ввели. С нашей дивизии начали.

– Из Колпашева помню только главную улицу, которую исстари мостили кедровым торцом – крепче камня, а для колёс мягче.

– У меня в одном из цехов тоже деревянный торец. Прочно, не скользко.

– А Сухой Лог, деревенька наша ещё жива. Но я оттуда отца с матерью в Москву забрал, потом их на Ваганьковском приютил.

Глеб хитро прищурился:

– Для себя Ваганьково забронировал?

– Промеж глаз бьёшь, – рассмеялся Кедров. – А почему нет? Сам говоришь, мы теперь иные, не прежние. Когда в бой шли, себя не жалели. Глеб, ты представляешь, что значит вызвать огонь на себя? Мои координаты у пушкарей на ладонях записаны, бьют в точку. Как выжил, только Господь знает. После войны никуда не просился, пошёл, куда Родина позвала. – Наполнил свою рюмку. – После ХХ съезда я по случаю полез в довоенные подшивки «Крокодила». Мать твою, журнал забит карикатурами на бюрократов. Или «Волгу-Волгу» возьми. Ильинский такого бюрократа там выдал, что по сей день все помнят. А после войны, до Хрущёва, когда фронтовиков в управленческую стихию кинули, слова «чиновник», «бюрократ» из моды вышли. Не были мы, Глеб, бюрократами, не были! Потому страна и рванула вперёд. Чай, сам всё знаешь.

Пригубили. Мартын задумчиво сказал:

– Ишь, как тебя научили нарядно говорить… Да-а, мы с тобой хвостом не вертели, четыре эпохи отмотали-отмахали. Война, Сталин, Хрущёв, Брежнев. Что будет дальше, поглядим. – Опять хитро прищурился. – Знать-то я много знаю. А вот куда ты сейчас гнёшь, только догадываюсь.

Кондрат чуть-чуть пригубил, слегка покривился от горечи.

– Ты у нас быстроумный, верно догадываешься. Пожалуй, только после Хрущёва я понял замысел Сталина. Он служивых фронтовиков опасался, знал нашу силу. И решил применить нас на гражданке. Новую элиту он из нас создал, вот что, Глеб!.. Трёх зайцев одним махом уложил: угрозу для себя устранил, дал мощнейший импульс развитию страны, а заодно и генеральскую элиту разбавил – после Победы маршалы-генералы в великом почёте были, с точки зрения Верховного это тоже опасность, лампасоносных без пригляду оставлять нельзя. Спроста ли Хрущёв Жукова убрал? Сталин таких, как мы с тобой, в разные сферы внедрил, в ранг элиты возвёл и вровень с генеральской гвардией поставил. Гений – он и есть гений!

Теперь пригубил Мартын. Кедров сказал о том, о чём Глеб много думал, но не мог с такой ясностью осознать секрет и своей судьбы и послевоенной судьбы страны. Всё верно говорит Кондрат, так и было. Они вернулись с фронтов и, встав у рычагов власти – сверху донизу, – не рядясь о чинах, снова пошли в бой. Ну, вообще говоря, об этом сказано много, фильм «Председатель» чего стоит! Там Ульянов бывшего фронтовика сыграл потрясающе. Однако же… О чём-то Кондрат недоговаривает. Разговор пошёл крупный, под стать сегодняшнему историческому дню, надо идти на глубину, ставить точки над «и».

Поддал жару:

– Кондрат, чего кряхтишь вокруг да около? Давай напрямую, ты о чём толкуешь? Или огонь на себя боишься вызвать?

Кедров медлил. Не потому, что раздумывал, как ответить, – не знал, что сказать. Скоро стукнет шестьдесят, опыта с лихвой, взобрался на вершину умений, хворь не накрыла, не высох, не усох, мудрость пришла, память не дырявая, не в маразме. Жизнь удалась. В торопливых повседневностях, замороченный аппаратной суетой, он уже давно не размышлял о превратностях своего земного бытия, а ведь есть над чем подумать. Отсчёт этого бытия Кондрат вёл с того предвечернего часа на Висло-Одерском плацдарме, когда его живым-невредимым откопали в полузасыпанной свежим разрывом предыдущей воронке – рыть окопы было некогда, на голый берег высадились. В тот миг он даже не понял, что чудом избежал верной смерти. Отряхнулся, словно пёс, вылезший из воды, чесанул пятернёй волосы, чтобы стряхнуть песок пополам с глиной, и побежал по войне дальше. Когда представили его к Герою, тоже не врубился, фронтовая текучка так заедала, что не до наградных переживаний. Но когда присвоили Золотую Звезду, когда вся рота в его сержантскую честь устроила удалой сабантуй, – только тогда он начал осознавать, что произошло там, на плацдарме: лейтенанта Кудряшова убило, и он, сержант, подхватив рацию, принял командование, вызвал огонь на себя. Да, с того дня пошёл новый отсчёт бытия. Позвали в МГИМО, потом на престижную должность в ЦК – в ту пору Кондрат в свою жизнь не вдумывался, места себе не приискивал. Коли позвали, значит, нужо́н. Звали бы в инженеры, работал бы на заводах, как Мартын. Но после ХХ съезда кое-что начало меняться – и в стране, и в его жизни. Бывшие фронтовики, ставшие правящим слоем, на фоне хрущёвских назначенцев негласно называли себя сталинской элитой. А вот дальше… Дальнейшее Кедров давно не осмысливал, спокойно плыл по течению. Но смерть Леонида Ильича – да, это рубеж, Мартын неспроста зовёт на глубину. А что там, на глубине? Придётся доискиваться по ходу…

Наконец заговорил:

– Чтобы невпопад не стрелять, давай разбираться, что с нами произошло. Начинали мы простыми солдатами, нас миллионы с фронта вернулись, и перед каждым Сталин распахнул дверь в большую жизнь. Поступай в институт без конкурса, высшее образование – пропуск в завтра, первым парнем на деревне станешь. Понятное дело, выйдя из боя, фронтовики по реальному делу тосковали, из миллиона только тысячи пошли учиться – дело трудное, в руках сила есть, но мозги-то на войне простыли, не до науки. А мы с тобой пошли, хотя учиться было труднее, чем воевать. – Нажал голосом. – Мы с тобой были нужны Родине, и снова – в бой, каждый с самим собой. Так я говорю?

– Говори, говори. Ты меня знаешь, если что, у меня не заржавеет.

– Выучились. И как на войне, никуда не просились – шагали по приказу. Но Сталин сделал ставку на фронтовиков, и нас с тобой потащили вверх. Я же понимаю, как это делается. Просто, очень просто. Была когда-то разнарядка заталкивать в партию рабочих, и мы им семь вёрст до небес сулили. – Нахмурился. – Промахи у власти были, без перекоса не обошлось, беспартийных стали придерживать. Потом поступила команда звать в ЦК людей с производства…

– Ты не представляешь, как на меня жали.

– Глеб, я тебе пить больше не дам. Ты что, забыл, как приезжал ко мне за советом, а я по дружбе разобъяснил, что в аппарат ты уже опоздал, здесь карьерная толчея, много лишней докуки, бесшумно карьеру не сделаешь, и лучше бы на заводе остаться, там тебе рост обеспечен.

– Тьфу! Извини, Кондрат.

– Возвращаюсь к мысли. Сталин на таких, как мы с тобой, сделал ставку, но нам-то надо было соответствовать.

Мартын вдруг громко расхохотался.

– А теперь ты промазал. Мыльницу банную помнишь? Так соответствовал, что зад от стула не отрывал, жиром заплыл.

– О-о! Да, это история.

История и впрямь была памятная. Примерно к тридцати пяти Кедров, который вёл сидячий, чиновный образ жизни, начал округляться, и Мартын не предложил, нет, жареными словами потребовал, чтобы Кондрат отправился с ним в баню. В Сандуны? Какие Сандуны! В самые что ни на есть простецкие – в Чернышевские. Давно уж нет тех бань, снесли, а в ту пору они славились, ибо в центре, внутри бульварного кольца, метров сто от храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. В подвалах там топили угольные печи, и свежий пар шёл в общую парилку, где всегда было туманно и горячо. Вспомнив солдатские времена, поскоблились, потом Мартын велел обтереться насухо и поставил лицом к стене. Тело распаренное да вдобавок жарко, и с Кондрата полил пот. А Глеб острым краем пластмассовой мыльницы водил по спине от поясницы до плеч. После каждого прогона показывал мыльницу – она наполовину заполнялась чистым, без воды, по́том. Три кэгэ за один банный сеанс снял с него Мартын знаменитым приёмом боксёров – для сгонки предбоевого веса.

– Ну, вспомнил, как начал соответствовать? – продолжал смеяться Глеб.

– Сколько раз ты меня в баню таскал?.. По-моему, всего-то раз пять. Но вот что чудно́. Помнишь, в прихожей Чернышевских бочковое пиво наливали? Так мы же с тобой после парной восполнялись кружек по пять на брата, а вес всё равно с тех пор стабилизировался. Как в «Кубанских казаках», каким я был, таким я и остался.

– Слушай, казак лихой, орёл степной, а с мозгами-то как? – в своей манере подначил Мартын. – Неужто тоже прежний?

Это был приказ возвращаться к главной мысли, и Кондрат стал размышлять дальше.

– На чём я остановился?.. А, нас с тобой по замыслу Сталина потащили вверх. На высоком галопе шли, как тогда говорили, для скорости огурцы шайбами резали. Я в ЦК партии от души вкалывал, аж дым из ушей валил, в те тощие годы у нас ни квартир, ни хороших зарплат не было, зато рабочий день не нормирован. Нам с Зиной две комнаты в общежитии дали, там Димку и пестовали. Бывали дни, когда на сиротке сидели – гречневая каша без молока-масла. Сейчас самому не верится, а ведь так было, Глеб. Но при Никите у меня жизнь пошла другая, только Звезда спасла, потому что явились в аппарате новые люди. Вроде бы разные, но… работают в хору – все орут и я ору. А песня у этих разговорщиков в строю, этих истиноверцев мне не по душе. Виртуозы текущей жизни, никаких обязательств перед прошлым. Скажут, они и на корову хомут оденут, да клешнями сверху. Ну, о чём говорить, – паркетное мышление. Фронтовиков стали понемногу оттеснять. Переводили на хорошие должности в разных ведомствах, иной раз с министерским саном, короче, под рублёвый грех грошовую свечу ставили. ЦК – это же инкубатор кадров. Но замысел-то мы понимали: началась чистка номенклатуры, идёт перехват управляемости, в ЦК готовится аппаратная перестановка. Через три года прояснилось – антисталинская. Вдаваться в эту тему не буду, но, кстати, всё же замечу, что мы, фронтовики, тоже разные. Меня из ЦК знаешь кто особенно выживал? Черняй. А он, право слово, тоже фронтовик, всю войну прошёл, не отнимешь. Сперва сделал предупредительный выстрел в воздух – впрямую намекнул, чтобы я маршировал подальше от Старой площади. Я не шевельнулся, ну и началось… Потом, при Брежневе расчёсывать старые обиды я не стал, у нас своя аппаратная этика. Но до сих пор не ручкаемся, кивками обходимся. Я ведь понимал, почему он подзуживал, чтоб от меня избавились. Я по базе международник и хорошо понимал его линию. Он в Праге с западными мозговыми центрами задружился, на мой взгляд, чрезмерно оттепельным стал, из коммунистов переквалифицировался в гуманисты. А я на кадрах сижу, понимаю, кого и куда этот гегельянец тащит, на мякине меня не проведёшь. Мешаю. Я у него был словно камушек в ботинке.

– Меня с Черняевым на прошлом съезде познакомили. Что за человек, сказать не могу, в ваших партийных делах не силён. Но показалось, что с очень развитым чувством собственного величия. Сгусток интеллекта!.. Кажется, начинаю тебя понимать.

– Я пока сам не знаю, куда рулю… Да, при Никите многое стало иначе, в ЦК появились привилегии, и немалые. Мне квартиру в новостройке дали, некоторые подмосковные санатории мы под себя взяли, да не для путёвочного отдыха, всё лето там семьями жили. У меня была половина домика там, где Паулюса разместили. Условия ему создали, скажу тебе, люкс… О-о-о, Глеб, кажется, кое-что нащупал. В то время в номенклатуре зашелестело новое словцо – элита. Мы – сливки общества, лучшие люди, правящий класс, с нас особый спрос, мы, власть имеющие, взвалили на свои плечи ответственность за судьбу страны. Но, уж будьте добры, оцените наше усердие по полной! Никита им и ответил: да ради Бога, господа хорошие, усаживайтесь поудобнее. У них пламенные восторги, и вместо ветвистой пшеницы Лысенко подсовывают ему кукурузу – что хрен, что редька. Кстати, в 56-м Трофима с президента сельхозакадемии сбросили, а в 61-м снова назначили. Понял, что творилось? Ну, извини, опять с темы соскочил, очень уж горячими у меня были трения с той эластичной публикой. А если по делу, тебя в ту пору тоже обласкали, ты квартиру получил краше моей, до сих пор в сталинском доме живёшь.

– С твоими нынешними апартаментами не сравнить.

– А я, кстати, к своим апартаментам и подбираюсь.

Мартын снова перебил, режим монолога его не устраивал.

– Не маши языком, дай слово сказать. То гулкое время я помню. Управлять экономикой тоже стали по-новому. И верно, пошли разговоры об элите, причём под элитой министерские подразумевали себя. Ну что ж, элита так элита, эка важность. Однако на заводах-то мы сидим, без нас производство встанет. И ты правду сказал, мы себя стали считать сталинской элитой. А у них даже имени-названия не было, мы их кликали радетелями за народное счастье, зачастую и горбатыми словами честили. Но о чём ты говоришь, я три месяца назад стал думать – когда хоронили академика Пилюгина. Я его хорошо знал. Он на фронт рвался – самый возраст, тридцать три года, – но Сталин не позволил, далеко вперёд глядел. И Пилюгин разработал всю автоматику для наших первых ракет. Да и нынешние – тоже его работа. Не воевал, но мы, фронтовики, считали его своим, из поколения победителей. Когда он ушёл, я и подумал: Брежнев тоже на исходе, а как будет при вождях, не нюхавших пороха, кто знает? Были мы сыновьями эпохи, да как бы не стать пасынками.

Кедров плеснул себе немного коньяка, понюхал, но пить не стал. Время выигрывал для ответа, потому что подошли они к главному. А главное начиналось для Кондрата далеко-далеко от этого уютного дома на Клязьминском водохранилище – и по времени, и по расстоянию, в таёжном Сухом Логе на берегу Оби. Никогда не потускнеет в памяти, как на масленицу блаженной памяти дед Василий запрягал мухортую кобылу Зорьку и с вскриками «На санях кататься, в блинах валяться!» возил по деревне ребятишек. Зорька в нарядной выездной сбруе, которую дед пошил сам и богато разукрасил пуговками из самоварного золота. Дуга расписная, а под ней неумолчно, гремливо звенит колокольчик «Дар Валдая», который привезла когда-то в Сухой Лог очкастая Вера Ванна, учительница, присланная в тайгу из Ленинграда. Колокольчик она пожаловала Василию Кедрову на память, и для него это был самый дорогой подарок. После войны дед рассказывал, как с этим колокольчиком он санным обозом возил в Томск пельмени для фронта, вёрст двести. Те ранние годы вспышкой мелькнули перед глазами Кондрата, и он не мог не думать о том, как высоко вознесла его судьба. Был никем, стал всем!

– Понимаешь, Глеб… Нового замзава общим отделом – из молодых да ранних, сверкал довольством, как надраенная бляха, – наградили шикарной квартирой в ведомственном доме. Он со мной сразу на «ты», панибратски, из него и полезло: «Кондрат Егорыч, ты чего ютишься в панельной дешёвке? На кой тебе бытовые неувязки? Раскинь умом. Иди скажи, что по семейным обстоятельствам хочешь расшириться, соседями будем, об межу». Уж так словами бряцал, что после той рацеи я и подумал: а почему я должен жить хуже, чем этот ушлый прохиндей из плеяды карьеристов, придворный холуй, который во фрунт перед начальством тянется, циник отпетый? У которого на уме одно: вкусно есть и сладко спать. Он же сам мне докладал, что по старому поверью живёт: чьё винцо, того и здравьице. Я таких типажей по сей день встречаю. Говоришь с ним – улыбка искренняя, в глазах интерес неподдельный, а на поверку – плевать ему на всё, только свою выгоду блюдёт, из карьеры рысачит. Ну, да бес с ним… Короче, я и подумал: за Родину кровь проливал, сейчас на совесть жилы рву. Штаны на лямках не носил, всегда в портупее. В самоволки не ходил. Дурным наклонностям не подвержен. Почему я должен на пустых щах сидеть? Имею право!.. Вот мне и взволилось. Возымел желание въехать в апартаменты, а по крупному счёту внедриться в премиальный образ жизни, в элиту. А сталинская или какая другая, в то время я не задумывался.

– Но потом-то разницу понял?

– Тут так, Глеб. Разница, она в отношении к делу, мы с тобой всегда на совесть пахали и по сей день так пашем. А касаемо устройства жизни… Почему мне, фронтовику, не пользоваться теми благами, какие даёт высокая должность? Не ворую, не мздоимничаю, служу Родине честно, бесперечь. Я, таёжный парень, смертию смерть поправ, – в буквальном смысле, Глеб, в буквальном! – вырос до элиты. Спасённому – рай! Был солдатом с блиндажной скаткой, в киржачах-шурупах – в гармошку, стал элитой с апартаментами. С кем попало коньяк не пью. В чём проблема, Глеб? Почему я не вправе на веки вечные закрепить новый статус моего рода? Нашему роду нет переводу. О чём говорить, ежели Господь так моей судьбой распорядился? Мы с тобой коммунисты, но знаем, в окопах атеистов не было.

Теперь молчал Мартын, пережёвывал услышанное. День особый, по-своему исторический, для них с Кондратом тем более, ибо кончина Леонида Ильича подводит черту эпохе великих стараний фронтового поколения. Да и в стране что-то наверняка повернётся, хотя неясно, в какую сторону. Кондрат для того и приехал, чтобы осмыслить этот жизненный перелом, с пятого на десятое тут не скакнёшь, не до антимоний. Конечно, у них в аппаратных структурах предчувствие грядущих перемен острее, в промышленности по Брежневу не особо будут тосковать. А вот что касается элиты… Мартын тоже не остался тем дворовым ростовским казачонком, каким был до войны, стал первым парнем на районе – лауреатом Госпремий, директором «бриллианта» оборонки. Самая что ни на есть элита! И всё случилось так, как рассказывал про себя Кондрат, раньше Глеб над своей элитарностью не задумывался, только и всего. Да-а… Кедров вбросил новую тему. Но не для этой ночи, вообще не для этих дней.

– В чём ты прав, Кондрат, стопроцентно, так в том, что мы с тобой, не думая не гадая, заделались элитой. Но, добавлю от себя, остались солдатами: ты солдат партии, я солдат нашего вундерваффе, супероружия. И по-прежнему, каждый на своём посту, сберегаем Родину. Но есть заковыка: на фронте мы окопной правдой жили, а теперь – штабной. И значит, ответственность на нас особая. Хрущёв фронтовую, сталинскую элиту кем только не разбавлял, а Леонид Ильич сам был военного склада и нас оберегал. Знал, что мы ребята пороховые, боевого строения у нас головной мозг, портянки у нас всегда сухие, в любой миг готовы «В ружьё!»… Наверное, Кондрат, разговор этот ночной станет новой точкой отсчёта, другие времена стучатся в двери, с прошлым несообразные. Такие передовизмы теперь могут объявиться, что только держись, как бы не приперчило… Ну что, ещё по одной? Как-никак, хороним эпоху.

– Пока только отпеваем… – отмахнулся Кедров.

Он слушал вполуха, был поглощён тем, что добрался-таки до яйца с иглой под дубом на острове Буяне и похоронил Кощея сомнений, который, таясь в глубине души, время от времени портил настроение.

Нет, не напрасно в ту тревожную ночь он примчался на Клязьму, к Глебу!

На повороте в Переделкино Геннадий кивком указал на высокий зелёный забор.

– Бывший дом Будённого, может, и нынешний, в смысле родственников, мне неведомо.

«Волга» мягко катила по извилистой узкой дороге, Балаев часто притормаживал, неторопливо пояснял:

– Говорят, за Будённым прислали комендантский взвод – хотели арестовать. А он выставил в окна пулемёты и кричит в матюгальник: «Рано петь отходную! Кто в ворота сунется, уложу на месте». Байка, наверное, но, тем не менее, Сталин его оставил в покое, потом даже приласкал.

Дмитрий с Варей сидели позади водителя и от самой Москвы с интересом слушали его «вводную» к сегодняшнему субботнему гостеванию. Балаев пригласил их к своим добрым знакомым, скорее, друзьям, которые жили в Переделкине. Само собой, была у них и московская квартира – даже две. «Но однушки», – уточнил Геннадий. Однако, жить за городом, да вдобавок в знаменитом писательском посёлке удобнее, престижнее и целебнее. Хотя ни Юра Степнов, ни его жена Антонина не литераторы, дом куплен. И, видимо, за немалые деньги, потому что, во-первых, он рубленый – брёвна дышат, воздух внутри всегда свежий, во-вторых, он двухэтажный, а в-третьих, участок большой, на нём просторный гараж с мойкой и даже площадка примерно на пять гостевых машин. По нынешним меркам – шикарно. Но всё по-честному, Степновы никакие не торгаши, не цеховики, Юра – солидный фотокор из правительственного пула, сперва с Хрущёвым, а потом с Брежневым весь мир облетал. Живут они широко, гостей к ним наезжает много – от Москвы близко, двадцать минут, – иностранцев привечать не стесняются. А ещё… – Балаев сделал многозначительную паузу. – Вообще-то эта большая переделкинская дача куплена на двоих, на втором этаже, с отдельным входом, живёт Супер.

– Что за Супер?

Геннадий рассмеялся:

– Я этого вопроса ждал, нарочно интриганул. Супер – это дружеское прозвище, зовут его Вячеслав, а Супер он потому, что… – опять сделал картинную паузу – он генерал КГБ. Всё понял, Дима? Интересный, очень интересный дом у Степновых. Рафинированный. Сам почувствуешь.

– Любопытно… Люди нашего возраста?

– Какого нашего! Я же говорю, Юра ещё с Хрущёвым по миру пошёл. – Засмеялся своему каламбуру. – В два раза старше, примерно шестьдесят. Но это не имеет значения, люди лёгкие, с ними все по имени общаются, без отчества.

Подъехав к дому, Геннадий вылез из машины, нажал кнопку на калитке, назвал себя. Вернувшись на водительское место, почтительно сказал:

– Всё по высшему классу. Ворота автоматические, сейчас отъедут. Их по заказу в разобранном виде из ФРГ доставили, а здесь смонтировали. Конечно, и домофон есть. Все писки технической моды.

Степнов оказался крепким мужиком чуть выше среднего роста, плечистым, с располагающей улыбкой. Как и предупреждал Балаев, представился он запросто – Юрой. Оценочным мужским взглядом посмотрел на Варю и, видимо, остался доволен: украсит компанию. Дмитрий понял, интерес к нему возрос, он знал, что в кругу людей зарубежной «ориентации» успешность мужчины в немалой степени зависит от внешнего вида его жены. А Варя сегодня – впрочем, как всегда – вполне комильфо.

В просторной комнате с большим камином Кедровы застали лишь одного гостя. Он поднялся с углового дивана, обрамлявшего половину массивного круглого стола, шагнул навстречу, протянул руку, сказал с милой улыбкой:

– Феликс Стерх, постоянный посетитель сего гостеприимного жилища. Рад прибавлению нашей замечательной компании.

Из боковой двери вышла поджарая женщина со строгим выражением лица, одетая просто, по-домашнему, но с жемчужной нитью на шее. Юра представил:

– Моя дражайшая супруга Антонина, в просторечье Антон. Смотрите, как вырядилась! А потом будет скорбеть, что у нее жемчуг мелкий.

Антонина мельком взглянула на Дмитрия – Балаев, конечно, заранее «заполнил» объективки на новых гостей, – и обратилась к Варе:

– Мужики не понимают: если жемчуг не носить, он тускнеет. Милая моя, от души рада видеть вас в нашем доме. Но здесь свои порядки, женщин не так много, а потому они сообща обслуживают этих чёртовых мужиков. Айда на кухню, там и сойдёмся поближе.

– Они сейчас приготовят грандиозный обед с нажористым борщом, – засмеялся Степнов. – Выставят на стол вазу с фруктами да несколько пиал орехов, изюма и прочих прикусок.

– А бутыльцы и бокалы – это твоя обязанность, – парировала Антонина. – Банки с пивом на веранде. Самопальный спирт не гоним, «Вдову Клико» не держим.

– Где ещё можно сейчас попробовать баночного пива, если не у Степновых! – воскликнул Стерх, вернувшийся на своё место за столом и пригласивший Дмитрия сесть рядом.

Обстановка была непринуждённая, располагавшая к общению, никаких цирлихов-манирлихов. Некая настороженность, с которой Кедров переступал порог этого дома, быстро ушла, тем более беседу начал Феликс.

– Балаев говорил, что вы работаете в Институте международного рабочего движения, но чем сей Институт занимается, ума не приложу. Ах, извините, забыл представиться – переводчик московского отделения агентства «Ассошиэйтед пресс».

Вопрос об Институте Стерх преподнёс в виде беспечного, невинного замечания, и Дмитрий, прикинувшись Швейком, предпочёл бы пропустить его мимо ушей. Однако Феликс смотрел на него в упор и явно ждал ответа. Но как ответить, если знакомство случайное и мера откровенности не ясна? Если на самом деле Институт занимается чем угодно, только не рабочим движением? Можно, конечно, отделаться формальностями, но вдруг этот переводчик из «Ассошиэйтед пресс» только прикидывается простачком, и неверный ход выставит Дмитрия в дурном свете. Кедров осторожно сказал:

– Институт сравнительно молод, двадцатилетний юбилей не справил. Название действительно тяжеловатое на слух. Но исследование классовой борьбы требует основательно изучить современную западную философию, а это весьма интересное занятие, я бы сказал, захватывающе интересное.

Стерх продолжал молчать, и это означало, что он ждёт продолжения. Дмитрий вежливо усмехнулся и то ли в шутку, то ли с сарказмом добавил:

– Превозносим и низвергаем. Приют общественных наук, очаг свободной мысли!

Но Феликс не упустил намёка и сделал встречный шаг. Расплылся в улыбке:

– Ещё бы! Мераб Мамардашвили!

Это был пароль. Дмитрий облегчённо рассмеялся:

– Он у нас уже давно не работает, я его не застал. Однако среда общения в Институте прежняя.

Теперь они прекрасно понимали друг друга, и Феликс протянул Дмитрию ладонь, чтобы тот хлопнул по ней в знак абсолютной взаимности чувств и умозрений.

Понимание было глубоким. Имя Мамардашвили для шестидесятников служило символом прогрессивных перемен. Отец рассказывал, что происходило после изгнания Хрущёва из власти. Первые четыре года при так называемом коллективном руководстве Брежнев нарабатывал авторитет, и умные люди в ЦК посоветовали генсеку «подписать» проект о гуманитарных академических институтах, в том числе «США и Канады», «Международного рабочего движения». Пробивал их Черняев. Вернувшись из пражских «Проблем мира и социализма», он замзавом курировал науку в Международном отделе ЦК. Он же собрал в «Рабдвиже» кое-кого из тех, кто прошёл через «Проблемы», – во главе с известным на западе философом Мамардашвили. Так что для знающих людей «Очаг свободной мысли» – было шуткой лишь по форме.

Громко загудел домофон. Степнов снял трубку.

– О! Какой сюрприз! Открываю, открываю. – Оповестил: – Не званый, но приятный гость. Юла Хрущёва.

Дмитрий знал, что Юла Хрущёва – удочерённая Никитой внучка, завлит театра Вахтангова. Но никак не предполагал, что увидит её здесь, в Переделкине. И когда вошла невысокая, худенькая женщина, Кедров, как и Феликс, почтительно поднялся, шагнул навстречу.

– Я на минутку, ехала мимо и решила на вас глянуть, с Нового года не виделись. – С иронией и с подтекстом сказала Степнову: – Ну, ничего, Юрочка, теперь будем видеться чаще, думаю, ты застрянешь в Москве надолго, зарубежные визиты не предвидятся.

Появилась Антонина, пошли дружеские объятья, щёкоприкладства. Но снова загудел домофон. Степнов оповестил:

– Стюарт и Харли прибыли.

Хрущёва «сделала ручкой»:

– Друзья, адью! Юра, я действительно на минутку. Подожди, не открывай ворота, сначала я выеду, а потом пусть они въезжают. Со Стюартом мы недавно общались.

И упорхнула.

Степнов объяснил Дмитрию и Варваре:

– Стюарт Хорн – корреспондент «Вашингтон пост», а Харли Блезер – профессор Джорджтаунского университета, ведёт там Русскую студию, часто бывает в Москве. Оба отлично знают русский.

Американцы ввалились шумно, весело, и Степнов усадил всех за большой круглый стол.

– Кому кофе, кому пива, кому слегка винца, а мне и коньячку можно, мне за руль не садиться. Впрочем, сегодня душа просит классического русского эквивалента.

– Будьте здоровы! – Поднял банку пива Стюарт, шустрый, цыплячьего вида. – Жаль, что Хрущёва уехала. Недавно пригласила меня и Катрин в Вахтанговский, давали «Будьте здоровы» Пьера Шано.

Феликс чокнулся банками, спросил:

– О чём спектакль? Идти сто́ит?

Стюарт пожамкал губами, пожал плечами.

– Как у вас говорят, на лубителя. – Он говорил с лёгким акцентом, и особенно хорошо у него получалась буква «у». – Комедия: мнимая смерть, драка за наследство и узнавание, кто есть кто. Этуш, как всегда, великолепен, Шалевич неплох…

– Стюарт, ты потрясающе разбираешься в русском театре! – весело воскликнул Степнов, создававший своими экспрессивными репликами лёгкое застольное настроение.

– Благодаря Хрущёвой, она показала мне весь репертуар. Если бы она не уехала, я поднял бы в её честь банку пива.

– О-о-о! По поводу банок пива у нас была с Юлой целая история. Мы справляли здесь Новый год и часа в четыре утра начали разъезжаться. Но все подшофе, а на въезде в Москву пост ГАИ, там часто тормозят, а уж в новогоднюю ночь тем более.

– Дура лекс сед лекс, – вбросил Стерх.

– Мефистофель, ты можешь не перебивать?

– Не мефистофель, а манифестофель, – Феликс символически, денежно потёр пальцами. – Мани на платье от Армани.

Степнов отмахнулся:

– А ты у нас, оказывается, гедонист. Ладно, слушайте дальше. В Москву решили ехать караваном, три машины. Ну, я-то здесь остался, по рассказам всё знаю. А вот Балаев… Гена, ну-ка расскажи, как там было.

– Анекдот случился, – слегка хохотнул Геннадий. – Юлу мы первой поставили, её и затормозили. Я из машины выскочил, подхожу к гаишникам, их двое, а Юла уже даёт права. Он читает вслух: «Хрущёва Юлия Леонидовна»… И смотрит вопросительно на напарника. Тот берёт права, тоже долго читает, потом отдаёт честь и говорит: «Юлия Леонидовна, с Новым годом. Желаю вам и вашему папе здоровья». И возвращает права. А Юла показывает на наши машины: «Они со мной». Мы на Кутузовском остановились и долго рядили, что произошло. Гаишники, конечно, были сильно поддатые – новогодняя ночь! – ну, и поехали рассудком. Трасса правительственная, видимо, они перепутали: Хрущёва – это Хрущёв, а Леонидовна – это Брежнев. Вот у них и ум за разум…

Все расхохотались, а Харли, здоровяк с облезлым черепом, воскликнул:

– Будет о чём рассказать моим студентам!

Тон был задан, начался фестиваль баек. Степнов со смехом живописал ещё одну историю:

– Феликс, а помнишь, Лежнев привёз к нам сына Вилли Брандта? Он за столом как раз на твоём месте сидел. Ну, болтаем о том о сём, он и говорит: вашему Брежневу челюсть в ФРГ делали, и мы вставили в неё портативный микрофон, теперь знаем всё, о чём вещает ваш генсек.

– Да, в тот раз мы обсмеялись, – подтвердил Стерх.

– Хочу вернуть разговор к театральной теме, – призывно сказала Антон, стоя, двумя руками облокотившись на загривок мужа, сидевшего на мягком табурете. – Когда-то Галя Волчек пригласила Никиту Сергеевича на премьеру «Короля Лира». И после спектакля Хрущёв невесело пошутил: «Я и без вас знаю, как королей с работы снимают».

Громко зазвонил телефон, Юра снял трубку, воскликнул:

– Виктор, рад тебя слышать, мы с тобой уже недели две не пересекались. Подскакивай, у нас интересные гости…

Положив трубку, в обычной для него манере, в приподнятом настроении сказал:

– Это Виктор Луи, у него дом рядом, тоже в Переделкине. Через пять минут будет. – Обратился к Дмитрию, полагая, что из гостей только он не знает, кто такой Виктор Луи. – Фигура незаурядная, глобтроттер – путешествующий по глобусу от Израиля до Тайваня, по странам, с которыми у нас нет дипотношений. В качестве корреспондента английской газеты.

Между тем о Викторе Луи Дмитрию рассказывал отец, называвший его человеком со сложной биографией: от зека до легального советского миллионера с гаражом иномарок. Много легенд ходило о Луи и в «Рабдвиже». Поговаривали, что он на кормлении у КГБ, выполняя поручения самого Андропова, что он первым кинул в мир весть о смещении Хрущёва, а спустя годы передал на Запад его мемуары, заработав на этом сотни тысяч долларов, что он готовил вызволение из чилийской тюрьмы, а потом обмен Луиса Корвалана. Якобы он же продал в Париже оригинал дневников Светланы Алилуевой, которая намеревалась издать их в США. В результате французы напечатали знаменитые «20 писем другу» раньше американцев, которые могли без ведома автора понаписать в дневниках чёрт знает что, это в их стиле. Упоминали о какой-то истории с передачей на Запад рукописей Солженицына. Короче говоря, по части выполнения тайных поручений у Виктора Луи была некая «специализация». Возможно, и в Переделкине он поселился не случайно.

Но так или иначе, а Кедрову стало ясно: Луи бывает у Степновых именно потому, что хорошо знает загадочного Супера. Было любопытно взглянуть на эту легендарную личность.

Виктор приехал, конечно, не через пять минут, а через полчаса. К этому времени общий стол распался, американцы пересели в кресла, о чём-то весело болтая со Степновым, Стерх и Балаев «дежурили» у большого окна с широким подоконником, глядевшего в сад, и тоже вели свой разговор. Дмитрий с Варей остались вдвоём, и он спросил, чего это она сегодня так молчалива. Ответить Варя не успела, из кухни её поманила Антонина.

Наконец прибыл жданный гость, и все оживились. Виктор производил приятное впечатление: чуть выше среднего роста, плотного сложения, лицо правильного, можно сказать, идеального славянского типа, тонкие очки, одет просто. Он не стремился «тянуть одеяло на себя», а наоборот, старался привлекать к себе меньше внимания. После общего приветствия дружески поздоровался с американцами, сел рядом с ними.

Но минут через пять заводная Антонина снова собрала всех за круглым столом, поставив на него множество разнокалиберных чашек-кружек и стопку чайных блюдец, насыпав рядом груду чайных ложек.

– Русский вариант табльдота в отеле Хилтон. Берите каждый, кто что хочет. И быстрее, шустрее! Сейчас принесём чай и кофе с тортом. Наливать себе будете сами. Спиртное тоже выбирайте сами, в нашем доме прохибишн нет. Вуаля!

– Стиль «кэжуал», повседневность, – откликнулся Сюарт.

Варя подошла с электрическим чайником – новинка, заграничная редкость! – Антонина принесла большой кофейник, нарезанный торт с раздаточной лопаткой, и мужчины с энтузиазмом принялись за дело. В этой относительной тишине вдруг открылась дверь, и в комнату вошёл среднего роста лысоватый мужчина средних лет.

– Сла-ава! – Воскликнул Степнов. – Какой сюрприз! За стол, сразу за стол! – Глазами поискал свободное место, оно оказалось около Вари. – Вот сюда.

И Супер – конечно, это он, сомнений у Кедрова не было, – сел рядом, представился Варе, услышав ответ, восхитился её прекрасным русским именем, поздравил Дмитрия, обладающего таким прелестным, бесценным сокровищем, и включился в общий застольный разговор, который шёл в прежнем «баечном» духе.

Виктор Луи жаловался на чрезмерное обилие датских поздравлений, на которые надо отвечать, и объяснял недоумевающим, что «датские» – это от слова «дата», праздники. Стюарт рассказал не очень понятную историю о каких-то вкусняшках, расширяющих сознание, на которые подсела американская молодёжь, а Харли подтвердил, что в Джорджтаунском университете увлечение сахарной пудрой переросло в проблему, не сравнимую по напряжённости с прежними студенческими выпивками.

– Это в СССР табак да кабак, а у нас телега прогресса умчалась далеко вперёд. У нас теперь живут по триаде «секс, возбудители, рок-н-ролл».

Потом рассказал о новых американских фэшн – «планировании семьи» и желании женщин выйти замуж за пожилых людей.

– Богатые люди старыми не бывают! – воскликнул Стюарт.

Примерно через полчаса Супер распрощался, на выходе перекинувшись несколькими словами с Луи и Степновым, поднявшимися, чтобы проводить его. За ним уехал Виктор Луи, потом стали собираться американцы. Когда уходили Кедровы и Балаев, хозяин дома дружески похлопал Дмитрия по плечу.

– Дима, ты у нас в первый раз…

– Смотри-ка, стихами запел, – перебила Антонина.

Юра отмахнулся, договорил вполне серьёзно:

– Но не в последний. – С намёком повторил: – Да-алеко не в последний.

Как только «Волга» выехала из ворот, Дмитрий задал вопрос, который клокотал в голове, обжигал кончик языка:

– Гена, что это было?

Балаев рассмеялся:

– А ничего и не было. Просто собралась компания хороших людей со светлыми лицами, они поглядели друг на друга, поболтали ни о чём и разъехались. Пить здесь не пьют, все на машинах. Радость общения, Дима! Сплошной монплезир.

Кедров понял, что Геннадий шутит, что на самом деле за этой беспечной субботней сходкой у Степновых кроется нечто весьма важное для понимания той круговерти, которая после ухода Брежнева началась не только в верхах, но главное – для него, Кедрова, – в научном мире, точнее, в мире гуманитариев. Он варился в этой среде и, аки зверь в предчувствии землетрясения, ощущал глубинные колебания общественной почвы. Его снедала мысль о том, что во времена разброда и шатаний нельзя пассивно ждать неотвратимых перемен, необходимо участвовать в этих переменах, быть на передовой. В институте он слыл прогрессистом – это «опознание личности» вошло в обиход несколько лет назад, когда при больном Брежневе власть начала постепенно терять твёрдость, наподобие студня, извлечённого из морозилки. Ну и что? Как приспособить свою прогрессивность к делу? Как нащупать точку входа в новую игру? Как угадать время для входа? Чтобы не поспешить, людей не насмешить, но и успеть, не опоздать.

В последнее время Кедрова всерьёз беспокоили эти вполне жизненные заботы, и сегодняшнее странное гостевание неуловимо, отчасти загадочно было связано именно с размышлениями о «точке входа». Он, впрочем, сразу прикинул, что дом Степновых – не его компания. Интересно, даже занимательно, однако в этой среде он будет чувствовать себя неуютно, дальше Польши не ездил. Балаева в Институте считают середняком, особых умственных заслуг за ним не числится, и теперь ясно, как он компенсирует свою научную неприметность. А Кедров – из подающих надежды, с ним приятельствует сам Карякин, суперпрогрессист, прошедший школу в пражских «Проблемах мира и социализма»… Но всё-таки, всё-таки что это было?

Молчали минут пять, пока не выехали на Минское шоссе.

– Понимаешь ли, Дима, – заговорил Балаев, – в доме Степновых действительно ничего не было, в том смысле, что никаких дебатов или дискуссий, никаких тебе хмельных бесед, никаких многодумий. На эту пустоту ты и обратил внимание – зачем собрались? Ни выпить, ни закусить, ни поплясать, ни делишки какие-никакие обделать. Греху не подвержены. Женщины не декольтируют, одеты дежурно. Сейчас во всех интеллигентских компаниях судачат о замахе Андропова на переустройство общества, а наши сегодняшние просветленцы о возможных переменах – ни гу-гу, никаких коротких замыканий. Благополучные апологеты застоя. Идеальный орднунг. Фейерверк банальностей. Даже странно, да?

– Очень странно. Я бы даже сказал, загадочно.

– А всё очень просто. Дом Степновых – это своего рода градусник, измеряющий температуру общества. Какой бы тебе пример привести?.. По части болезней ничего в голову не идёт… А! Вот, скажем, вернулся космонавт из невесомости, ходить не может, ему необходимо время, чтобы восстановить мышечный тонус. Врачи разрешают сначала сесть, потом встать, затем сделать несколько шагов, наконец, совершать прогулки, а потом можно и на пробежку. Так вот, в доме Степновых легко понять, на какой стадии возвращения к нормальной жизни находится космонавт в данный момент времени. Про сталинские времена не говорю, но скажи, возможны ли были такие посиделки при Хрущёве? Полный суповой набор для судебного процесса над диссидентами! Только в конце брежневской эпохи что-то начало поворачиваться, но всё равно с оглядкой собирались, узким кругом, без разглашений. Наказаний уже не было, однако карьеру могли подпортить. А сегодня у Степновых открытый дом. Знаешь, кого я у них видел? Беллу Ахмадулину! Кагэбэшники, инокоры, – выделил голосом, – сын Вилли Брандта, писатели в гостях у фотокорреспондента кремлёвского пула. Разве допустимо было такое смешение языков и народов ещё лет пять назад? А теперь можно! Маркер времени. Запах времени. Вот что это было, Дима.

– Оч-чень любопытно, – откликнулся Дмитрий.

Наконец подала голос Варя:

– Геннадий, вот вы привели забавный пример с космонавтом, вернувшимся из невесомости. Скажите, пожалуйста, по вашему мнению, что сегодня разрешают ему врачи? Сидеть, ходить, бегать?

Балаев рассмеялся:

– Варя, прекрасный вопрос, я бы сказал, глубокий! Но отвечает на него каждый по-своему. А я для уяснения общей диспозиции всё же дам наводку. Космонавт не просто из невесомости вернулся, а пребывал под сильнейшим психологическим давлением длительного одиночества. От такого давления люди тоже приходят в себя постепенно. А общество тем более.

«Сидеть, ходить или бегать, что сейчас разрешено врачами?» – думал Кедров, слушая наводку Балаева и понимая, на что тот намекает.

– Гена, пусть так. Сегодня я посмотрел на твой градусник и кое-что понял. Но зачем инокорам, Феликсу, тебе собираться на этот пустой светский раут под крышей генерала КГБ? Все, кто был сегодня у Степновых – кроме меня и Вари, – прекрасно наслышаны о сегодняшних врачебных советах.

– Ди-има, дорогой, а зачем в «Войне и мире» гости собираются в салоне Анны Павловны Шерер? Чтобы удостоверить свою причастность к кругу избранных. – Сказал серьёзно: – У Степновых никто никаких дел не утрясает. По моим предположениям, дела делаются в доме Луи, куда я ни разу не был зван. Но знаю от Юры, что там случаются журфиксы для инокоров. А визит к Степновым – своего рода заявление о готовности прибыть к Луи… Ладно, ребята, у какого метро вас высадить?

– На «Киевской». Оттуда мы по кольцевой до «Серпуховки», а там пару остановок на троллейбусе по Люсиновской.

Но троллейбуса Кедровы ждать не стали, решили прогуляться пешочком. Под руку, тесно прижавшись друг к другу.

– Что-то ты, Варвара Васильевна, была сегодня не очень многословна. Ну-ка, выкладывай свои впечатления.

Варя помедлила, потом ответила:

– Сложные, Димка, впечатления. Во-первых, о любопытных кухонных разговорах с Антониной. Она женщина заводная, сразу достала пару рюмок, налила водочки и – «Давай за знакомство!» Я, понятно, под благовидным медицинским предлогом ушла в кусты, а она – и свою и мою опрокинула. Меня ни о чём не расспрашивала, зато о себе кое-что, по ассоциации с этими американцами, сказала. Оказывается, в годы войны в Москве, помимо посольства, сидела американская военная миссия, в которой ребята были бравые, – это её слова. И даже промурлыкала песенку «Мы парни бравые, бравые, бравые, и чтоб не сглазили подруги нас кудрявые…» Я первый раз слышу, но очень запоминающиеся слова. А то, что те американцы были бравыми, она знает из личного опыта. Понял?

– Понял, что она на Лубянку работала, а может, и работает. В годы войны крутить с американцами по своей инициативе было невозможно.

– Понимаешь, Дим, среда новая, я предпочла помалкивать, зато очень внимательно слушала застольные реплики, по которым пыталась составить представление об этой публике. Через реплики-то самая суть и вылазит. Кстати, помнишь, разговор зашёл о том, что Москве не так просто будет наладить добрососедство с Западом. А что этот Супер, Вячеслав ответил? Он сказал: «У нас сама природа так распорядилась, что крутые берега рек – западные. Но ничего, взберёмся!» Примечательный ответ. От генерала КГБ!

– Но всё-таки, если итогово, какие впечатления?

Варя снова задумалась, ответила:

– Впечатление одно. Страна может пойти вразнос. Если этот Феликс, американцы, сам Степнов позволяют себе такой разброс мнений при генерале КГБ, выходит, космонавту уже дозволено делать пробежки. Хлебают новую свободу полными ложками. Как бы не подавиться, не захлебнуться.

Несколько шагов прошли молча.

– Возможно, ты не права. Генерал КГБ через Степнова и Луи ведёт свою игру с иностранными корреспондентами, только и всего.

– Дай-то Бог. Но я так поняла Балаева, что эта игра идёт в доме Луи. А у Степновых бывает много нашего народу. В общем, мне всё это не по душе, тревожно, Дима.

Гонки на лафетах завершились с воцарением Горбачёва. Страна, изнывавшая под застойным гнётом слабоумных старцев, встрепенулась, прильнула к телевизорам, увлеклась надеждами на обновление. Миллионы людей с изумлением наблюдали, как новый начальник государства и его очаровательная супруга – не в пример прежним клушам, по недоразумению именуемым первыми леди, – бесстрашно ныряют в восторженную толпу на ленинградских улицах.

Однако, те, кто по долгу службы или роду занятий обитал в предпольях верховной власти – пусть не формально, – те, которые по личному расчёту или душевному влечению исподволь готовили пришествие молодого генсека, они уже в день коронации Горбачёва понимали, куда покатится жизнь. Считавшие себя лучшими, отборными, избранными, открыто или негласно пребывавшие на особом попечении власти, они отчётливо представляли себе, что надо делать, чтобы перехватить руль управления у изживших себя старцев. Это была контрэлита, рвавшаяся сменить прежнюю, брежневскую элиту, которая всё ещё обладала контрольным пакетом власти и влияния.

Для Вари этот перелом в жизни страны совпал с глубокими личными переживаниями – она ушла в декрет. Позади были жуткие волнения, связанные с первичным анализом, потом множество медицинских консультаций в клинике 4-го управления Минздрава, куда её определил свёкор. Сейчас визиты к врачам участились и, слава богу, всё шло по графику.

Привыкшая к каждодневной занятости на работе, она в первые дни декрета чувствовала себя неуютно. Вдобавок Дима на пять дней улетел в Варшаву, на региональную конференцию Международной организации труда. Его не впервые командируют на «сходки» МОТ, но на сей раз он получил особо важное задание: купить изысканное приданое для новорожденной Леночки – в цековской клинике на новейшем медицинском оборудовании определили, что родится девочка, и после недолгих семейных споров для неё уже приготовили имя. Оставшись в квартире одна, Варя маялась мечтами-думами о первом ребёнке, устала от этих бесконечных переживаний и решила развеяться. А как отвлечься, отдохнуть мозгами? С восьмимесячным животом ни в театр, ни в кино не сунешься. Вариант один: в гости к Альбине!

С Альбиной Рябовол они близко сошлись в студенческие годы. Это была любопытная история. После школы Варе предстояло поступать в институт, однако никаких предпочтений у неё не проявилось, и за жизнеустройство дочери взялся отец. Чтобы всё сделать наверняка, он подыскал надёжных знакомых в Московском авиационно-техническом институте – кстати, самый центр, у Петровских ворот, – и Вера с блеском сдала вступительные экзамены. А потом, когда они подружились с Альбиной, выяснилось, что её точно так же пристраивали родители: папа заведовал знаменитой антикварной комиссионкой на Калужской площади и через постоянных клиентов, охотившихся за редкостями с нарочно заниженной ценой, тоже «вышел» на кого-то из МАТИ. И уж совсем смешно стало, когда сокурсник Витька Рябовол, женившийся на Альбине в студенческие годы, раскололся и сказал, что поступил в институт тем же макаром. Его мать заведовала кулинарией в ресторане «Будапешт», у неё отоваривался кто-то из МАТИ – рядом, рукой подать, – и она договорилась о проходном бале для шустрого непоседливого сына. Всё один к одному! Разница обнаружилась только в институте: Варя училась на совесть, а Витькина мама регулярно снабжала кого надо дефицитными продуктами. Да и в комиссионке у папы Альбы раритетов с «интересной» ценой хватило на все пять курсов, включая защиту диплома.

Само собой, всех троих оставили в Москве. Варю, с её идеальной анкетой, распределили в «почтовый ящик», где открылась вакансия материаловеда в одной из групп, работавших над атомным реактором нового типа. Витьку сослали технологом по обслуживанию самолётов в аэропорт Шереметьево, построенный только что, к Олимпиаде. А Альбину, которая не жаждала инженерить, свекровь умыкнула из-под распределения и пристроила ретушёром в журнал «Советский Союз» – тоже рядом, на Петровке. У заведующей кулинарией ресторана «Будапешт» широкие связи.

Конечно, Альбине пришлось срочно поступить на краткосрочные курсы ретушёров, зато она была очень довольна, ибо оказалась, по её словам, среди безу-умно интересных людей, не в пример узколобым инженерам. Да и на работу ходить всего три раза в неделю.

Сговорившись с Альбиной, Варя прикинула, что домой вернётся на такси, а в ту сторону нужно попросить у Кондрата Егоровича машину – Рябоволы жили на Октябрьском поле, не ближний свет. Но заботливый свёкр, который особо опекал невестку, ушедшую в декрет, твёрдым, не терпящим возражений голосом отрезал:

– Варвара, никаких такси. Будешь полчаса на улице торчать, пока поймаешь, а в дороге может растрясти. Позвони, когда начнёшь собираться домой, я за тобой снова пришлю машину. А сейчас жди у подъезда через двадцать минут.

Альбина, невысокая, пухленькая, чаще всего пребывавшая в весёлом настроении, встретила накрытым столом и кофе с пирожными.

– Ну, подруга, докладай, как там Леночка. В порядке?

И удостоверившись, что ход нормальный, принялась щебетать о новых, поразительных слухах, которые она почерпнула от безу-умно интересных людей, среди которых теперь крутится.

– Ты не представляешь, что сейчас творится! После того как генсенком сделали Горбачёва, у нас все ждут перемен. Волнение умов чрезвычайное. Журналисты, они народ хваткий, понимающий, что к чему, гадают, куда жизнь повернётся. А повернётся она, Варя, обязательно, даю сто процентов!

Диму тоже беспокоила эта тема, и он неоднократно допрашивал на сей счёт отца. Жаловался, что Кондрат Егорович в оценках перспектив очень скуп, наверное, занял выжидательную позицию. Да и должность, видимо, не позволяет откровенничать с сыном, в Институте известно, кто у Кедрова отец, если Дмитрий будет шибко много знать, мигом сообразят, от кого утечка.

Шумно втягивая горячий кофе, Альба объясняла про свои сто процентов:

– У нас в журнале кто работает? Ад-жу-бей! Зять Никиты Хрущёва, бывший главный редактор «Известий». Связи-то у него наверху сохранились, к нему часто солидные люди заглядывают, он мно-ого чего в курсе. А на той неделе пригласил выступить перед коллективом профессора МГУ Гаврилу Харитоновича Попова, мне сказали, это известный экономист. И он говорил, будто вот-вот объявят об ускорении промышленности, а брежневские времена назовут застойными. После его лекции к нам, в комнату художников, зашёл Алексей Иванович – это Аджубей – и сказал, о чём они с Поповым тет-а-тет общались. Среди экономистов много недовольных Госпланом, – это, мол, отпадший улей, так и сказал, – он изжил себя, полёг в боях за светлое будущее, и надо переходить на новую систему хозуправления. Нужна то ли бюджетная терапия, то ли бюджетная хирургия, он, этот Попов, пока сам не знает. Но с Госпланом вроде всё ясно, утилизация, на перегной. Да, да, так, со слов Алексея Иваныча, и сказал. А больше всего, знаешь, Варька, что меня удивило? Попов говорит, что надо переходить к идеологии личного успеха, вот оно как! Представляешь, какие пироги теперь готовятся выпекать?

Схватила помаду, зачем-то лежавшую на столе, быстро, без зеркала, по памяти подкрасила губы.

– Привычка! В журнале каждую минуту надо быть комильфо, манерничать приходится, публика у нас особая. Чекистов немало.

– Чекистов? – вытаращила глаза Варя.

– Ну, у кого чеки в «Берёзку». – Хихикнула. – А ты что думала? Снова вернулась к журнальным сплетням.

– Когда Аджубей ушел, мне объяснили, что он тесно с учёными связан, часто ездил в новосибирский академгородок. А когда сняли Хрущёва, Суслов сказал: «У нас что, Аджубей – министр иностранных дел на общественных началах?» И его вышибли из газеты. Алексей Иванович ведь и в Америке был, с президентом Кеннеди встречался. Он во внешней политике всё соображает. А на той неделе мы, человек десять, ходили обедать в ресторан «Центральный», на Горького, минут пять ходьбы. Без разносолов, без выпивки – просто пообедать. Очередной номер журнала сдали и пошли отдохнуть после запарки. А у нас есть фотокорреспондент Юрий Васильевич Степнов, который с Хрущёвым и Брежневым по всему миру колесил. Он, говорят, тоже с большими связями и тоже много знает. И оба они, Аджубей и Степнов, говорят, что ждут нас большие перемены, очень большие, что фон жизни изменится, эпоха уходит стахановскими темпами. Её будут – в щебень! Я была в шоке и ахе. Большой, Варя, переполох готовится. И если бомбанёт, кто под раздачу попадёт, неведомо. Мол, с историческим маскарадом пора кончать. Но я считаю, всё нормуль будет. А ещё они много рассказывают про старые годы. Мы ведь с тобой, Варя, ничегошеньки из прошлых лет не знаем, а я, бел свет, сейчас балдею от интересных узнаваний. Отель «Центральный» раньше «Люксом» назывался, и там жили Есенин и… Стендаль. Да-а, Стендаль! В 1812 году, как интендант французской армии. Век живи, век учись. Э-эх, шоколадно живём, Варька, всё так ошеломительно!

Альба ворковала без удержу, исправно воспроизводя услышанное в новой для неё среде, не вдумываясь в суть происходящего, наслаждаясь невиданным ранее всезнанием. Варя решила не огорчать её тем, что знакома с Юрой Степновым, хотя сама удивилась изрядно. До чего тесен мир! И постаралась кое-что для себя выяснить:

– Ты говоришь, этот Степнов с Хрущёвым и Брежневым ездил? А сейчас, наверное, с Горбачёвым полетит?

– Ой! В том-то вся проблема. Новый журналистский пул только-только сколачивают, неизвестно, включат ли в него Юрия Васильевича. По идее должны, как-никак журнал «Советский Союз»! Но Степнов всё равно переживает, и что мне, Варя, нравится в нём, этого не скрывает. И знает, что в скором времени у Горбачёва будет много, очень много зарубежных визитов. Говорит, ни у кого не было столько, сколько будет у Горбачёва. Вообще, говорит, международные дела скоро выйдут на первый план. Триумфально.

Исчерпав текущие восторги, Альбина спустилась на грешную землю. Сперва пожаловалась на Витьку, которому работа в Шереметьево не в радость, отчего у него вечно плохое настроение. Потом стали перебирать фамилии сокурсников, обсуждая, кто и как устроился. Под конец надумали, что на пятилетие окончания института обязательно надо собраться всей группой и погудеть в каком-нибудь ресторане. Обзвон Альба взяла на себя.

Кедров вспоминал свою командировку в Томск летом 1982 года, ещё при Брежневе. Напряжённых дел в тот раз не набежало, но дельце одно в родных краях всё-таки было, и важное: предстоял разговор с секретарём обкома Лигачёвым. С Кузьмичём они были в дружбе, когда-то в ЦК их аппаратный вес был равным: Егора дважды, в разные сроки, назначали замзавом отдела пропаганды. Но, понятно, в 82-м Кондрат думать не думал, что через год Андропов вызовет Лигачёва в Москву, и Егор станет для Кедрова прямым начальником, а Горбачёв сразу после воцарения сделает его членом Политбюро. Первый случай в партийной иерархии, когда член ПБ перешагнул через должность кандидата и сразу стал вторым человеком в партии.

Обычно в Томске Кондрат навещал старого знакомого директора «Рассвета» Степана Николаевича Лещеню, по-приятельски просто Степана. Они познакомились в шестидесятых, когда в одну из командировок Кедров по случаю заскочил в Коларово, старинное сибирское село, в прошлом ямщицкое, разбойное, уютно примостившееся на берегу Томи. Редкой красоты здесь места! Последний вздох, последний всплеск Кузнецкого Ала-Тау – за Томью начинается равнина. В тот год коларовский клуб избрали для районного слёта передовиков – обычное занятие, когда народ сидит на зимних квартирах. Но сам слёт был не стандартным, потому и посоветовали московскому гостю наведаться в совхоз.

Никаких трибун. Нет и привычных рядов с деревянными креслами, в которых удобно посапывать во время казённых выступлений. По периметру зала расставлены столы с фруктами и пирожными, с бутербродами, а над ними возвышался, поистине царствовал огромный, начищенный до зеркального блеска сорокавёдерный самовар. Человек тридцать, почти все в тот раз выступили, такого обилия речей не выдержала бы ни одна традиционная аудитория, уморили бы. А тут, прихлёбывая горячий чаёк, неторопливо ошкуривая апельсины, народ заинтересованно делился друг с другом радостями-заботами.

Придумал эту свадьбу Лещеня, с которым Кондрат в тот же вечер сошёлся на «ты» в его доме, за рюмкой горькой. Жизнь показала, что сошёлся навсегда, очень уж по душе был ему этот мощный, забористый земляк с витиеватой судьбой.

Его отец выбрал среднюю Обь в 22-м году, когда малоземельные белорусские крестьяне во все концы слали ходоков в поисках пригодных для пахоты угодий. Несколько лет кулижничал, корчуя палами малорослую тайгу, потом сеял на росчистях зерно. И вроде бы начала новая жизнь ладиться, да в 38-м умерла жена, вскоре, надорвавшись тяготами, помер и сам Лещеня. Восемь детей остались сиротами, а тут – война: четыре старших сына погибли на фронте, в военной суматохе потерялись три сестры, и поскрёбыш Степан остался в мире один-одинёшенек. Судьба того поколения… По случаю забросило его в Коломинские гривы, где подрядили сеять вручную. А наука непростая: приставной шаг должен быть мерный, ладонь положено пропеллером поворачивать, чтоб зерно с неё чуть вверх, вразброс летело, а не пятном ложилось. Но тут уж память предков сказалась, да и было Степану у кого сызмальства посевному делу учиться: отец – потомственный землепашец. Вот и оценили парня, прижился, семью завёл.

А Коломинские гривы всего-то в двадцати верстах от Сухого лога, выходит, Кедров с Лещеней совсем земляки! Эта удивительная случайность сдружила их ещё крепче, всё было понятно Кондрату: во вдовых сибирских деревнях из мужиков только деды остались, потому Степана уже в двадцать лет назначили председателем колхоза. Но почему он там не остался, почему бросил землеробить, занявшись, как он говорил, живностью, Лещеня умалчивал. Кедров чувствовал, была здесь какая-то тайна, но не расспрашивал, у сибиряков расспросы не приняты, нельзя неволить рассказчика.

Зато «по живности» Степан стал великим спецом. После того заседания вокруг сорокавёдерного самовара, после нескольких рюмок с отменной домашней заправкой горячо говорил:

– Помнишь, Артюхов выступал? Чернявый, шепелявил. Смелый парень, громко отчитался. Но посмотрим, что этот болт без нарезки будет через пару лет кукарекать. У нас теперь, как у Гамлета: плюсуем или минусуем? Разок сминусуешь, никакие заслуги не спасут – всего вам недоброго. Вот Воскобойников из «Красных зорь» и придумал. Позапрошлый год так сильно посадил хозяйство, что его теперь лет пять поднимать. Молоко! Оно времени требует… И уже ходит в передовиках, устойчиво плюсует. У каждого чуда своя причуда! Понял, какую кашу наши местные заварили? Ты скажи там своим, на верхах.

Сразу после Хрущёва, когда слегка повеселело, Степан первым порушил стойла и отказался от привязи. У-у, что тогда творилось! Эпопея! Кедров помнил, в те годы о свободном содержании скота аж на секретариате ЦК говорили – о том, что бурёнка, лишившись привязи и ласковой клички, сразу перешагнёт из прошлого в будущее. В животноводстве спор с «безпривязчиками» был сродни громкой целинной драке между плугом и безотвальной вспашкой.

А лет через десять Степан – снова одним из первых! – взялся за промышленное свиноводство. Открывал перед Кедровым тогдашние новшества:

– Свинья! Да кто ж это придумал, что она всеядна? Культурная свинья, она в пище разборчива, несъедобицу не возьмёт. Никогда под себя гадить не станет, где спит, там всегда чисто. А воспроизводство? Три месяца, три недели, три дня – и на тебе десять поросят за один опорос. Ни солнца, ни выгула не требует, в бетонных коробках отлично вес набирает. Хочу «дюрок» завести – отличный бекон. От свиньи всё в дело идёт, кроме визга. Одна беда: не дай бог свиную чуму подхватить, пожар эпизотии – и весь свинокомплекс в настоящий костёр.

Ох уж этот Лещеня, вечно был впереди всех! В другой раз, как всегда за умеренной приятельской рюмкой, обогащал Кондрата новыми знаниями:

– А цыплёнок? Двадцать один день – и проклюнулся. Ещё два с половиной месяца – магазинный бройлер. А держать пять месяцев – курица, яйцо несёт.

Да-а, жаль Степана, хороший был мужик, ему жить да жить, шестидесяти не было, раньше времени умер. Болел-то он долго, Кедров однажды уложил его в московский онкологический центр, однако медицина ещё не умеет эту болезнь исправлять.

А на смену пришёл другой Лещеня – Матвей Степанович, по смерти отца ставший директором совхоза. Пришёл не без руки Кедрова, в 82-м, Кондрат поручился за него перед Лигачёвым, ради этого он в прошлый раз и отправился в Томск. Тот интересный разговор с Егором он вспоминал в 87-м, когда снова летел на малую родину. Боже, как изменилась жизнь за эти годы!

В Томске первым делом отправился к молодому Лещене.

Матвей жил в новом доме. По отцовскому наказу велено ему было оставить коренной дом за матерью – она ещё не старуха, мало ли как свою жизнь дальше устроит. Вот такой был Лещеня: уходя, продолжал заботиться. В тот поминальный вечер с Матвеем Кондрат много нового услышал о старом друге, сын и тайну отцовскую приоткрыл.

Оказывается, в первый год председательства вызрела у Лещени замечательная семенная пшеница, редкость для этих мест. Чистенькая, без васильковой сини и белых ромашковых пятен. Словно изнутри светился налитый колос. Степан ходил гордый, и когда хлеба достигли жатной спелости, решил высший класс показать: не стал зажинать потихоньку, как надо бы, пошёл на раздельный способ. Чтобы в валках хлеб дозрел до наилучших кондиций, свалил наземь сразу всё поле. А назавтра пошли злые житогнойные дожди и лили пять суток. Валки стали прорастать, только треть урожая удалось с превеликими трудами наскрести. После того случая Лещеня заболел и вскоре уехал из Грив.

– Вот такая, Кондрат Егорович, с отцом была история. Грустная песня в весёлом застолье, – рассказывал Матвей, которого Кедров ещё мальцом знал. – Эта боль до самой смерти его мучила, тайно переживал, только одному человеку по случаю открылся. Вы Бедулю знаете?

– Лично не знаком, но кто же о Бедуле не слышал? Дважды Герой соцтруда! Мне недавно Марков сказал, что к Бедуле даже Белла Ахмадулина приезжала и будто бы стихотворение о нём написала.

– Так вот, отец по приглашению Бедули однажды летал в Белоруссию, в его знаменитый колхоз. Ну, сами понимаете, сошлись два белоруса, два матёрых сельхозника, есть за что рюмку поднять. А потом пошли за жизнь, откровенно. Отец размяк и раскололся. Но об этом не жалел, говорил, что очень они с Бедулей друг друга поняли.

Когда отпамятовали, Матвей коротко отчитался перед высоким гостем за текущие дела. Жаловался: этот год из-за поздней весны три выплода комаров совпали, и таёжный гнус так заедает, что лоси-зайцы на трассу выскакивают, чтобы очухаться. А жизнь? Встать пораньше да шагнуть подальше – вот она, наша жизнь, больше ничего и нет.

Кедров слушал молча, потом сказал:

– По делам ты отцовское имя не посрамил и меня не подвёл. Но скажи-ка, Лещеня-младший, ты всегда такой… без подъёма? Мы с тобой первый раз без отца сидим, из отца энергия ключом била. Породой ты вроде в него, тоже мощный, а вот нравом, характером… Пока я тебя ещё не уразумел.

Матвей невесело улыбнулся, прикусил драников – у Лещеней они всегда на столе.

– По части нрава не мне о себе судить. А что без подъёма… Я сам хотел с вами говорить, момента ждал… Отец перед смертью сказал: если что, за советом-помощью иди к Кондрат Егорычу, и – откровенно. Я по правде и скажу… Понимаете, Кондрат Егорович, не очень мне дела сельские нравятся. Перестройка, ускорение… Может, где-то – да. Может, только у нас вместо ускорения замедление? Я газеты читаю, телевизор-радио смотрю-слушаю, там волна за личные подворья. Хорошее дело, да в том засада, что эта мода другим концом по колхозам-совхозам бьёт. Не знаю, где как, а у нас… Такая у меня мысль, будто не нужны мы, будто о нас уже ноги вытирают. На директорском уровне это сразу в глаз-ухо бьёт. Прямоезжие дороги наши замуравели. Одно дело критика, пусть окрик, даже ругань, – тут мы умеем, набычимся и пошли вкалывать. А коли-ежели от обкома никакой инструктивности, когда он ни рыба ни мясо, когда даже не костерят, не цыкнут, не знаешь, что и думать. Меня по новой моде жить учат, а я-то по старой вере живу. Вот и вышло: раньше с огнём всё делал, а теперь на сердце тревога. Словно на обочине жизни тлею, двоение мыслей. И неизвестно, чего ждать. Я в партию нытиков не вступал, а всё же не по себе. – Грустно спросил: – Что мы перестраиваем, Кондрат Егорович?

Кедрова словно током ударило. Таёжный парень, кроме аграрного дела, жизни не знает, в государственных делах ребячески наивен, а так ясно сформулировал общие тревоги, что оторопь берёт. «Что мы перестраиваем, Кондрат?» – мысленно, самому себе повторил он вопрос Матвея. А действительно – что? Ускорить экономику? Но тут и перестраиваться не надо – поприжать бюрократов, вдарить по коррупции, планы иначе верстать, да мало ли что ещё надо сделать для ускорения. Спецам виднее. А этот парень прав, на селе везде пробуксовка, не только в Томске. Грандиозный урожай 85 года не взяли… Внешнюю политику перестраиваем? Это да, тут лихой разворот, но в нашу ли пользу? На этот счёт Кедров сам был спецом и с опаской наблюдал, как братание с Западом сказывается, как ни странно, на быстром упадке оборонки. Цифры не озвучивают, но цековской номенклатуре всё известно. Верно сказал Матвей – парень-то в отца, толковый, – что теперь обком по колхозам-совхозам ни рыба ни мясо. А ЦК теперь по оборонке ни рыба ни мясо, словно отстранился. А оборонка – столп внешней политики, задачи перед оборонкой дипломатия ставит. Та-ак, что ещё? Господи, да вот же в чём дело!

Вдруг с предельной ясностью открылось Кедрову то, о чём полгода зудело в голове. На январском Пленуме ЦК затеяли политическую перестройку, только она теперь на языке. Про ускорение экономики забыли, Пленум по научно-техническому прогрессу – сколько было шуму! – не провели. Да-а, много набегает тяжёлых вопросов… Он, человек строгого мышления, недавно поймал себя на странном, необычном умствовании: причудилось, будто за спиной власти прячется неведомый коварный недоброжелатель, который только и ждёт момента, чтобы оттолкнуть власть в сторону, скакнуть вперёд и крушить всё что ни попадя. А в руках у него немецкий пулемёт-автомат шмайссер, который с войны был для Кондрата символом супостата.

Посмотрел внимательно на Матвея. Крепкий красивый парень, уже мужик, спокойное лицо, глаза ясные, взгляд твёрдый. С таких только богатырей писать. Вучетич памятник в Трептов-парке с такого и лепил, рассказывал, как искал натуру. Кедров решил подбодрить:

– Что мы перестраиваем?.. Это разговор долгий, не сейчасный. Отставить скулёж! В портки-то не пускай… Я тебе хорошее правило напомню, веками проверенное. Глядя в прошлое, сними шляпу, а глядя в будущее, засучи рукава.

– Ясно, что ничего не ясно, Кондрат Егорович, – вздохнул Матвей. – Но я завет отца помню: если что, Кондрат Егорычу в ноги пади.

Понятливый парень. В ноги пади… Кедров смекнул, что Матвей только сотую часть своих тревог выложил, на самом-то деле в воздухе пахнет грозой.

Дурные предчувствия подтвердились в Ново-Кусково, куда, тоже по традиции, завернул Кедров. Там, на родине председателя Союза писателей Маркова, установили его бюст – по статусу дважды Героя соцтруда. С Марковым они сошлись на «почве» томского землячества, и после поездок в Ново-Кусково Кондрат передавал ему приветы. В 78-м Георгий Мокеич пожертвовал Ленинскую премию на строительство здесь роскошной библиотеки, земляки держали с ним плотную связь. Директор совхоза Гриневич, «обедавший» почётного гостя, – фронтовик с красной ленточкой тяжёлого ранения, – в отличие от Лещени, не дипломатничал, напрямую излагал о нынешних сельских невзгодах, жаловался:

– Жизнь настала непонятная. На сеновал со свечой велят лезть, а в погреб – без фонаря. А это дело такое, можно и дом сжечь, и ноги переломать. Но здесь свергателей колхозов унять некому. Вы уж доложите о наших сомнениях дважды Герою. Он на самом верху, пусть знает, что идёт у нас девальвация всего и вся. Глядишь, где-нибудь словечко и молвит. Егору Кузьмичу пусть шепнёт, что пошатнулись мы после него. Лигачёв теперь в большой силе.

Были на Томской земле встречи и с другими земляками, не такие радостные, как прежде, – повсюду глухой ропот, люди земледельческого звания в тревоге. В результате в Москву он вернулся не просто в невесёлом настроении, а с сокрушением сердечным. В самолёте снова вспомнил Вучетича. Евгений как-то рассказал примечательную историю. При Хрущёве подняли голову художники-абстракционисты, и Вучетич позвонил ближайшему другу маршалу Чуйкову: «Василий Иваныч, наших бьют!» А через месяц на выставке в Манеже Никита эти поднятые головы, можно сказать, отсёк – иносказательно, конечно. Вот как в ту пору дела делались. А сейчас? Лещеня говорит: «Наших бьют». И чем он, Кедров, может помочь? Ну, передаст томские тревоги Лигачёву. А дальше что? Кузьмич не всесилен, у Горбачёва целая команда политических перестройщиков.

А про девальвацию всего и вся Гриневич интересно сказал.

Пятничным вечером позвонил Егор:

– Боря, в воскресенье свободен?

В последние годы Егор звонил редко, и если предложил встречу, значит, вопрос серьёзный. Впрочем, для старого друга Грушин был свободен всегда, и они сговорились встретиться на Миусской, в сквере у Дворца пионеров, там спокойно, почти безлюдно.

С Егором Яковлевым они были одноклассники. За одной партой не сидели, тесную дружбу не водили, но известно, школьные годы всю жизнь в памяти. К тому же ещё в шестидесятых они вместе поселились в «Румянцевской деревне» – по разнарядке ЦК КПСС работали в Праге, в редакции журнала «Проблемы мира и социализма». И там, взбудораженные пьянящим воздухом свободы мнений и дискуссии, вдобавок сплочённые взаимодоверием юных лет, сошлись очень плотно. Главный редактор академик Румянцев создал в неподцензурном журнале немыслимую для Москвы творческую атмосферу, позволяя обсуждать запретные в ту пору темы, и это априори предполагало единомыслие. Кто и почему назвал здание бывшей духовной семинарии на улице Рабиндраната Тагора, где размещалась редакция, «деревней», было неизвестно, однако название прижилось. А сама пражская жизнь была восхитительной. Сколько раз в компании с западными друзьями свободомыслящие «советик» устраивали «Эраунд о, клок» по Праге! Когда поздно вечером закрывались последние пивные, уже открывались первые утренние, и приятельское общение можно было продолжить. Побочным итогом этих многочисленных «эраундов» стала книга Грушина с забавным перефразом «Истина в пиве», в которой через пивной фольклор автор пытался постичь массовое сознание пражан.

В Москве пути Яковлева и Грушина разошлись лишь в том смысле, что историк Яковлев занялся карьерной политикой, жил злобой дня, а философ Грушин с головой нырнул в науку, став главным в стране по части изучения общественного мнения – ещё в конце пятидесятых проводил в «Комсомолке» масштабные соцопросы, придумав неформальный Институт мнений.

Как нередко бывает, импульсом для «учреждения» первого в стране центра по изучению общественных настроений послужили случайные и отчасти анекдотические обстоятельства. Кто-то где-то рассказал Грушину притчу о том, как в деревне собирали бочку водки для умиротворения земского начальства, разверстав взносы по ведру с дома. В итоге бочка оказалась наполненной чистой колодезной водой, ибо каждый вноситель посчитал, что его обман безнаказанно утонет в общем котле. Об этом парадоксе социальной психологии Грушин говорил с весёлым смехом и то ли в шутку, то ли всерьёз утверждал, что именно эта притча навела его на мысль проводить через газету соцопросы, которые могут помочь в понимании массового сознания.

В 1989 году Грушин бешено крутился, создавая первое в стране частное агентство изучения общественного мнения «Vox Populi». Но бывшие одноклассники оставались единомышленниками, могли позволить себе общение с высшим уровнем откровенности, мгновенно откликались на дружеский зов.

И в мае, накануне Первого съезда народных депутатов, Егор посчитал полезным кое о чём посоветоваться с Борей, которого ценил за острый ум и нестандартное мышление.

– Старик, есть вопрос. Ты понимаешь, что для перестройки съезд станет событием решающим. Ситуация на изломе. Задача в том, чтобы перетащить центр тяжести власти из ЦК к президенту. – Увидев вскинутые брови Грушина, пояснил: – Да, да, будем готовить почву, чтобы учредить пост президента, есть такие планы. Для центроверха, Михаила Сергеевича. Но мы в меньшинстве и, как говорится, протокол с этикетом не путаем, понимаем, что вульгарных возражателей будет кратно больше. Однако есть возможность раскачать общественное мнение, через прямые телетрансляции предъявить людям свою точку зрения, завоевать их доверие.

Быстрый, реактивный Грушин всё понимал с полуслова, умел сразу схватывать суть дела.

– Так в чём проблема, Егор?

– В чём проблема! В микрофоне проблема, Боря, в микрофоне.

На сей раз озабоченность Яковлева была неясна. После выборов народных депутатов к Грушину обращались за консультацией по поводу неформальных опросов: каким способом лучше всего выявить настроения нардепов? Не умозрения – они известны, а именно настроения. Как они намерены вести себя на съезде? И Борис знал, что съезд будет горячим, поднаторев на первых альтернативных выборах, депутаты-горлохваты жаждут высказаться, все рвутся к микрофону. Но понятно, с трибуны выступят единицы. В чём же дело?

– Боря, сюжет съезда уже просматривается. Обсуждать будем практически каждый вопрос, и в дебатах примут участие десятки, сотни делегатов. – Опять вскинутые брови Грушина и очередные пояснения. – Каким образом? Очень просто. В зале установят микрофоны для кратких мнений. Получается так: кто первым к микрофону встал, того и тапки. Но теорию первой информации никто не отменял, это раз. Во-вторых, представь себе, что за какую-то резолюцию десять выступлений от микрофона «за», а два «против», или наоборот. Как будет голосовать зал? Между тем, мы в меньшинстве, прорвись-ка к микрофону со своей точкой зрения, которая будет сильно отличаться от позиции депутатов с мест. А в песок гвоздей не заколотишь. Короче говоря, безграничные надежды упираются в ограниченные возможности. Ты же про выборы всё понимаешь. Меня, например, избрали от союза кинематографистов. Большинство наших, в том числе твоя Заславская, прошли от Академии наук, от общественных организаций. Ты же знаешь, сколько усилий потрачено, чтобы пробить для нас эту формулу выборов.

– Что дальше, Егор?

– Есть главная трудность. Депутаты с мест будут сидеть кучно, делегациями. А прогрессивное меньшинство разбросано по залу, внутри делегаций. И представь себе следующее: возникает необходимость срочно заявить мнение по острому вопросу. Как быть? Партийные доктринёры, руководители делегаций шепнут своим, каких позиций держаться, а нам как своих оповещать? Головоломка, Боря. А регулировать наши внутренние процедурные вопросы тихо, без огласки дирижировать велено мне. И тут как в первую брачную ночь: надо самому стараться, никому не поручишь. Чувствую, что диктатуре большинства надо противопоставить принцип Парето, что необходим какой-то хитрый приём, что какие-то героические средства понадобятся, но что именно, в толк взять не могу.

– Ну, твоя главная трудность, она вопрос решаемый. И легко. – У Грушина голова светлая, мысль порывистая, это Яковлев знал, потому и решил с ним посоветоваться. – В общем виде выход из твоих затруднений выглядит так. Надо придумать сигнал, по которому твои опорные люди быстренько выскочат из зала заседаний, чтобы собраться в условленном месте и получить указания. А вот с микрофонами сложнее. Надо понимать конкретную ситуацию, какая возникнет на съезде. Но тут я плаваю, не в теме.

У Яковлева голова тоже работала отменно, к тому же, в отличие от Грушина, он был человеком «прямого действия», сугубым практиком, и мигом сообразил, что надо делать, чтобы «общие виды» философа наполнить конкретным содержанием. Вдобавок этот вариант позволял решить и вопрос с микрофонами.

Они неторопливо прогуливались по аллеям просторного сквера, и когда Егора осенило, он дружески похлопал друга по спине.

– Не сомневался, что дашь мне подсказку.

Навстречу шла молодая женщина с детской коляской. Они разминулись, и Яковлев не без патетики сказал:

– Этот младенец будет жить в другой, свободной стране. И никогда не узнает, что в грудном возрасте по случаю встретился с людьми, которые преобразят его жизнь… – И уж совсем с пафосом негромко воскликнул: – Боря, поверь, люди 47 года становятся интеллектуальной элитой, я знаю, что говорю. Настоящая жара только идёт.

В философских кругах «людьми 47 года» называли первое послевоенное поколение студентов филфака МГУ. По возрасту это поколение не воевало и со страстью пользовалось плодами долгожданной мирной жизни. Как раз в тот год неизвестно, какими путями божьими вышла в свет книга Александрова «История западноевропейской философии». Именно после знаменитой дискуссии по этой книге Сталин объявил о борьбе с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Но для тогдашних первокурсников филфака монография Александрова стала библией, с неё началась их бурная и опасная студенческая жизнь, полная неуставных «разговорчиков в строю», а вернее, жизнь на краю пропасти – за три года было четыре ареста. Между тем, на фоне этих «разговорчиков», отражавших настроения будущих философов, из факультетских коридоров убрали бюсты Платона, Канта, Гегеля, что сигналило об отречении от классической философии.

Остроумный, яркий Грушин окрестил своё поколение философов «диалектическими станковистами». После 1956 года, когда стало дозволительным подшучивать над издержками прошлого, отвечая на недоумённые вопросы по поводу странного самоназвания, Грушин смеялся:

– Вы что, «Золотого телёнка» не читали? Помните, художники-артельщики, назвавшие себя станковистами, рисовали не маслом, а гайками, фасолью и горохом? С точки зрения сталинской философии мы тоже были станковистами.

Как и следовало ожидать, все студенты «47 года» после защиты дипломов бросились готовить диссертации. Но не тут-то было. Последним, в 54-м чудом проскочил Александр Зиновьев, который был старше, воевал. А Грушина провалили без дискуссии, выдав волчий билет, ни в один из академических институтов его не брали. Как жить, как кормить семью? По его шутливым словам, с точки зрения грузчика, он, могучий дистрофик, никуда не годился – ростом невелик, щуплый. Но подвернулся случай, и, опять же по «Золотому телёнку», ему пришлось «переквалифицироваться в управдомы», временно стать журналистом – возглавил отдел пропаганды в «Комсомолке», где в литгруппе отдела писем работала жена, красавица Наталья Карцева. И он первым в стране начал через газету проводить опросы общественного мнения.

Но к «людям 47 года» относили не только сокурсников Грушина, а также тех, кто поступил в МГУ чуть позже. Все они, независимо от возраста, составляли один круг «станковистов», создав под крышей филфака особую среду, рождавшую яркие имена. И острая загадка истории заключается в том, каким образом «люди 47 года» впоследствии, через много лет после студенческой скамьи, вновь собрались вместе – в редакции журнала «Проблемы мира и социализма». Как это произошло? Случайно? По воле Божьей? Или же вела их чья-то закулисная рука, наподобие чертовщины Воланда, чётко осознававшая свой замысел?

Загадка очень острая, потому что именно пассионариям «47 года», которые в период оттепели, по примеру предков столетней давности, нарекли себя шестидесятниками, спустя сорок лет суждено было стать «прорывным поколением» и сыграть особую роль в истории, пустив ко дну КПСС. А ведь сотрудников пражского журнала «Проблемы мира и социализма» подбирал международный отдел ЦК КПСС, более того, многие из них после «Проблем» работали в ЦК, да на солидных должностях. И куратором, более того, покровителем журнала был Анатолий Черняев, впоследствии главный помощник Горбачёва, который, кстати, учился в МГУ в тот же послевоенный период и через сорок лет оказался среди тех, кто предназначил партию к сносу.

Для случайности здесь переплелось слишком много обстоятельств и судеб. В буквальном смысле загадка ХХ века.

Разумеется, никто из «станковистов» этой загадкой не маялся, у них были свои судьбы. Но на разных этапах советской истории их чудодейственно сплачивало нечто то ли высшее, то ли случайное, а возможно, и рукотворное. Сначала, ещё в пятидесятые, прославилась знаменитая «Четвёрка», под этим названием и вошедшая в историю, – Грушин, Зиновьев, Мамардашвили и Щедровицкий, имена в философском сообществе легендарные. Каждый шёл по жизни со своим девизом. Грушин, работавший над теорией массового сознания, с первых философских лет утверждал, что западная демократия – это защита прав человека, и советская демократия должна обеспечивать интересы меньшинства. Мамардашвили говорил: «Мы не воюем на чужих войнах, мы ведём свою». Зиновьев создал знаменитый логический кружок, который под началом Щедровицкого превратился в методологический и в 1989 году подспудно, без публичного провозглашения цели, готовил распад СССР.

В середине 70-х первое послевоенное философское поколение возглавило когорту своих учеников, а также смежников из других гуманитарных дисциплин, достигло зрелости и определилось с мировоззренческой позицией в несвободной стране, – таким в среде «людей 47 года» считался Советский Союз. Они отнюдь не были диссидентами и в большинстве своём не разделяли радикальных взглядов профессиональных «борцов с рыжымом». Они даже вопрекистами не были, и уж тем более фрондой. Но они были убеждёнными филантропами. У них было своё понятийное поле, свой карнавал смыслов, свои умозрительные парады достоинств. Они увлечённо занимались любимым делом, получив негласное разрешение на обустройство в обособленном духовном анклаве прогрессивной мысли, а возможно, и на плацдарме, предназначенном для высадки основных сил. В «Проблемах» у них был спецдопуск для чтения западной философской литературы. Взлелеянные на монографии Александрова, они широко использовали возможность беспрепятственно общаться в Праге с западными сверстниками, которые посвятили их в суть западных философских споров. В прошлом записные марксисты, как на подбор члены КПСС, Маркса они теперь цитировали выборочно, предпочитая «Мятежный дух погряз в дерьме субстанций». У них были широкие знакомства в западных интеллектуальных кругах, в частности, Мамардашвили лично знал Сартра и Маркузе, поддерживал связи с еврокоммунистами. Некоторые из них по заданию ЦК были в Сорбонне 1968 года, где заразились главным девизом студенческих волнений – «Требуйте невозможного!» И вернувшись в Москву, как нечто забавное, рассказывали, что бурные протестанты раскрошили уникальный музейный экспонат – куб знаменитого русского докучаевского чернозёма со стороной в два метра. Они с энтузиазмом восприняли Хельсинкский Акт, понимая, что почём, угадывая, что он раскрывает перед ними новые возможности для общения с зарубежными коллегами. После пражских штудий они считали, что русская философия невозможна вне западной философии. Они не критично относились к Западу и восторженно оценили теорию конвергенции академика Сахарова.

У них были грандиозные амбиции и своя шкала ценностей. Они были преисполнены верой в своё блестящее, общеевропейское будущее. Они всем сердцем восприняли концепцию Грамши о «культурном ядре», о культурной гегемонии малых групп, а вместе с ней впитали в себя и западный культурный код. Они рассчитывали на феерический научный взлёт и жаждали купаться в общественных овациях, их многочисленные статьи в прессе походили на эпистолы, становясь своего рода посланиями обществу. Разумеется, все они были гениями разговорного жанра и чемпионами словесных состязаний. Они считали себя лицом поколения и претендовали на то, чтобы стать интеллектуальной элитой страны.

Это была мощная, сплочённая единомыслием, идейными восторгами, взаимными интересами и личными знакомствами группа пассионариев. В этой группе каждый успешно вспахивал свой научный надел, но вместе, сообща они тяготились бездельем, пребывая в уверенности, что в обозримом завтра и при определённых обстоятельствах будут востребованы для великих дел и исполнят сословный долг передовой интеллигенции.

Эта группа единомышленников не могла оставаться «бесхозной».

И её оприходовали.

Вскоре она пришлась и ко дню и ко двору: пассионариям прозападной выделки выдали мандаты боевиков перестройки, которым предстояло, покончив с коммунизмом, наставить историческую Россию на путь истинный, приведя её в райские кущи западной цивилизации.

О том, что партию готовят к закланию, Кедров начал догадываться ещё в 88 году. Опытный аппаратчик, кадровик, он улавливал пёстрые дуновения, исходившие с пятого и шестого этажей Первого подъезда и, повторяя чей-то забавный, но точный каламбур, считал их либо безобразием чрезмерного разнообразия, либо разнообразием нелепых безобразий. В любом случае, этот непривычный разнобой говорил о большом непорядке. К тому же начались странные перемены в, казалось, незыблемом цековском распорядке.

Связь международных отделов ЦК с зарубежными посольствами всегда шла через закрытые шифры, в специальной комнате для чтения, с записями в пронумерованных тетрадях. Но в 88-м дипломатическую шифропереписку запретили, в партаппарат уже не поступала информация по спецканалам. Суперсекретный архив в Институте марксизма-ленинизма стал недоступен абсолютно. Смысл этих нововведений Кондрату был ясен: партийный штаб аккуратно отодвигали на обочину новой, переменчивой жизни.

Вдобавок Кедрову стали чаще названивать секретари обкомов, осторожно давая понять: что-то идёт не так. Разумеется, не Кедров рекомендовал их на «царствование», однако он готовил предварительные документы, запрашивал расширенные объективки из КГБ… Ну, там много чего надо основательно изучить, прежде чем дело дойдёт до утверждения на Секретариате ЦК. По ходу этой канцелярщины Кондрат с некоторыми «абитуриентами» сблизился, и теперь они иносказательно жаловались ему на обнаглевших неформалов, хотя Кедров понимал, что цель звонков иная: получить намёк относительно того, какой линии держаться. В их областном представлении «на столе» у главного по кадрам со Старой площади лежит дорожная карта грядущих событий.

Но Кедров сам пребывал в смутных чувствах. В какой-то ненастный по новостям день шевельнулась мысль пойти к Кузьмичу, дать информацию о звонках с мест. Но сразу осадил себя: во-первых, с пустяками к начальству не ходят, во-вторых, не след уподобляться областным секретарям, подспудная цель похода – не сказать, а услышать. Однако Лигачёв отмолчится. Доверие между ними абсолютное, но Кузьмич – человек особой выделки, из динозавров. После доноса его семья пострадала от предвоенных репрессий, и у него рот на замке. Глухо! Сверх допустимой меры – ни слова, автоматом срабатывает инстинкт самосохранения. Да и что он теперь знает о глубоких замыслах? По-прежнему сидит в кабинете Суслова, но по секретарскому раскладу пересажен на сельское хозяйство. Предубойная выдержка на мясокомбинате.

А 89 год внёс ясность.

Зимой позвонил Мартын:

– Кондрат, я войну в Кенигсберге закончил, ты в Берлине, Прагу мы не брали. Может быть, в воскресенье возьмём?

Поколение фронтовиков друг друга с полуслова понимало. Договорились на пять часов в ресторане «Прага», и обязательно в японском зале. Они и на восточный фронт не поспели.

Обменялись семейными новостями, не поднимая рюмки, помянули боевых друзей – тех, кто недавно отбомбился, о своих болячках вспомнили. Потом Глеб сказал:

– Cкоро стану безработным. По собственному желанию.

Кедров не спеша жевал сашими.

– Рассказывай.

– Ты же знаешь, ввели выборы директоров, и отныне меня должны избирать.

– Знаю. В курсе.

– Две Госпремии, три ордена Ленина, четверть века директорства, а теперь – выборы! Понятно, девяносто девять процентов дадут «за», но выборы альтернативные, кто-то ещё выдвинется. А на производстве сейчас головы подняли самые нерадивые, самые бездари, кого драить приходится. Одного из них и зарядят в конкуренты, как пить дать. У меня, кстати, мысль, что выборы, пусть отчасти, придуманы, чтобы раскрутить неформалов. У них вся шваль собирается, одного из горлопанов против меня и выставят. И я должен с каким-нибудь проходимцем, чемпионом Сухумской барахолки альтернативничать? Кука с маком! – Достал «Союз-Аполлон», чиркнул зажигалкой, затянулся. – Унизительная процедура, Кондрат, достоинство не позволяет в этих играх участвовать. Не слишком ли твои, с верхних этажей, начудили? Чтобы директором избрали, чтобы по навету нервы не трепать, надо с крикунами ладить? Пошло́ оно на хрен. Я возражаю. «По собственному желанию» – мой личный протест. В атаку мне подниматься поздно, да и не могу понять, с кем воевать. Но и молчать не имею права. Завтра подам заявление.

Кедров продолжал медленно жевать. Через минуту спросил:

– Говоришь, от части для неформалов придуманы? А по другой части?

Глеб понял сразу.

– Ты всегда в корень смотришь. В том дело, что это страшный удар по производству, а если взять мой завод, удар по оборонке. Я-то понимаю, что без директорской воли такой сложнейший комплекс технологий, как у меня, разладится. А какая воля, если неформалы начнут твой авторитет поганить?.. Больше скажу, Кондрат. Бродит в башке мыслишка, что кому-то на руку, если я с завода уйду. Знают мой характер, вот и подначивают. Мне ребята уже шепнули, что в альтернативу готовят особо рьяного крикуна, которого я по добросердечию в прошлом году не выгнал. А было за что, по его разгильдяйству задержка с изделием случилась. Он пошатнулся, вот в неформалы и полез.

– Говоришь, удар по производству?..

– По оборонке, Кондрат. Мы же сразу сбой чувствуем, дело у нас тонкое. Скверное у меня подозрение, что хотят обнулить тот задел, какой у нас по ракетам есть. Ты меня понял, Кондрат? Знаешь, как у технарей про твои верха теперь говорят? Горбачёв циркулем начал квадраты рисовать. На все руки мастером оказался.

Помолчали, уткнувшись в тарелки. Потом Кедров сказал:

– Глеб, я тебе отличную удочку подарю, мне её советник Горбачёва Загладин презентовал, ему её из Праги доставили, он в журнале «Проблемы мира и социализма» работал, связи с чехами сохранились, вот его и балуют.

– Нет, Кондрат, на берегу сидеть не буду. Меня везде с руками схватят, и я уже присмотрел НИИ, куда замом пойду. Мне машина служебная нужна, вот в чём дело. Мы с тобой только на танках умели ездить, в молодости о личных авто мысли не было. А потом пошли служебные. Вот и остались без водительских прав. Теперь учиться поздно.

Японскую рыбную свежатину они дожёвывали без аппетита, настроение было смутным.

В тот раз Кондрат вернулся домой в невесёлых мыслях. Он утвердился в мрачных прогнозах относительно завтрашнего дня и понял, что перестройка с её новым мы́шлением, как коверкает Горбачёв, прямой наводкой бьёт по оборонке, а это говорит слишком о многом.

Второй ржавчиной 89 года стал звонок Лещени.

В Москву Матвей прилетел накануне вечером, поселился в гостинице «Россия» и позвонил утром. На вопрос, по каким делам прибыл в столицу, ответил кратко:

– К вам прилетел, Кондрат Егорович.

Это означало, что дело срочное, и Кедров даже с пропуском возиться не стал, сказал секретарше продиктовать фамилию Лещени на вахту первого подъезда.

Внешне Матвей выглядел молодцом, мужик косая сажень в плечах. Но выражение лица выдавало душевное беспокойство, взгляд потухший, прежнего куража нет и в помине. На дежурный вопрос о житье-бытье отвечать не стал, а сразу предъявил «мандат»:

– Кондрат Егорович, пришло для меня время последнего совета-завета отца: к вам пасть в ноги. Затем и прилетел.

Кедров велел Матвею сесть по одну сторону длинного заседательского стола, стоявшего вдоль окон, сам сел напротив, спиной к свету. В не деловых разговорах тет-а-тет он всегда занимал эту позицию, позволявшую наблюдать за собеседником, сидевшим лицом к свету.

– Ну, глаголь.

Матвей готовился к разговору, предполагая постепенное вползание в больную для него тему. Неожиданный прямой вопрос застал врасплох, заставил начать с того, чем хотел закончить. Пришлось бить с носка:

– Понимаете, Кондрат Егорович… суть дела можно изложить двумя словами и одним местоимением: у меня отнимают совхоз. – Кедров сидел молча, с каменным лицом, словно не слышал. И Матвей после небольшой паузы пустил в ход домашнюю заготовку. – У вас в Москве объявились асфальтовые фермеры, которые на земле не работали, однако поучать взялись со страстью. И показали по телевидению фильм «Архангельский мужик». Вы, возможно, видели? Шуму вокруг него было много.

Кедров этот скандальный фильм, три года назад вызвавший в столице бурю восторгов, смотрел дважды. Вокруг него кипели споры: вот она, альтернатива колхозам! Уж так о нём газетничали, что глаза-уши намозолили. И Кондрату надо было сформировать свою позицию. Фильм смутил. Крестьянин-одиночка, обосновавшийся в лесной глуши и работающий на себя, в шесть раз(!) производительнее колхозника. Ура! Но почему камера не заглянула в дом? С материнским молоком усвоил Кедров, что для крестьянина дом – главный символ жизнестроительства, а дома-то в фильме и нет. К тому же его зоркий глаз не увидел над шиферной крышей телевизионной антенны, а это и вовсе! Что-то не то, глубину толщиной меряют. Выходит, этот справный мужик спит на печке, жрёт при свечке? Стало интересно, как скажет об архангельском мужике Матвей, раз уж он с него начал. Тем более недавно этим фильмом снова принялись размахивать как дубиной, сокрушая колхозную деревню.

И Кедров продолжал хранить каменное молчание, ни вопросом, ни междометиями, ни мимикой не выдавая интереса. Матвей дал волю чувствам.

– Когда я тот фильм увидел, рассмеялся. Уж мы, таёжники, знаем, что в глуши вести хуторское хозяйство ну никак нельзя. Дикарём, что ли, жить? Дочь-шестиклассница в школу за двадцать вёрст моторкой мчится по реке. Одна! Да кто ж ему дозволил ребёнком рисковать? Изверг. А «скорую» как вызвать? Вдруг аппендицит? О травме, – этого в сельском деле сколько угодно, – уж и не говорю. Экономический тип однодворца в наших условиях немыслим, это я на пальцах могу доказать. Дитём был, но помню в Коломинских Гривах мужика с памятной фамилией – Неизвестных. Не в самих Гривах он жил, а на правобережье. Там, сказывали, когда-то дымил трубами посёлок Петрово, но река подмыла берег, разлив до погребов добрался, полая вода в улицы вошла, несколько домов рухнуло, и люди оттуда съехали. Остался на правом берегу Оби только Неизвестных. Разобрал дом, перенёс его на высокий бугор. На левый берег лишь зимой выбирался, по ледовой переправе, в однолошадной кошеве, устланной овчиной. – Матвей улыбнулся. – Он в деревне нас навещал, и помню, гордился: у меня на избе табличка «Госстрах. Имущество застраховано». На всю жизнь врезалась мне в память та смешная довоенная табличка с Госстрахом. Так вот, Неизвестных говорил, что он дурень набитый, что в одиночку вести хозяйство нельзя, а он, чудак с приветом, вцепился в свой бугор, живут с бабкой дикарями, да там и помрут… Извините, Кондрат Егорович, что ударился в воспоминания, но они к месту. Тот фильм у нас приняли за романтическую сказку, и вдруг из Томска ка-ак попёрло: вот он, пример, вот как умные люди шестикратно производительность поднимают! И по-ошло. В экстазе бились. Есть у нас одно чучело с такой фамилией, что не выговорить, виртуоз неформального жанра, так он напрямую рубил: дворами живите, наподобие архангельского мужика! Я, конечно, своё слово везде сказал, Лещени никогда не подквакивали, всегда поперёк глупостей стояли, за нами ни одного гектара позора нет. Ну, и начали совхоз прижимать, потихоньку, но с нарастанием, изматывают, как щуку на леске, чтобы потом за жабры вытащить. А этот год «Архангельскому мужику» вдруг Государственную премию дали и, видать, неспроста. Потому что меня в область выдернули, большой правёж устроили и сказали: либо подписывайся, что через два года совхоз ампутируешь, либо пиши заявление. Ну, я им и показал полруки от плеча, извините, Кондрат Егорович. Вот такие дела. Я заявление не написал, но завет отца вспомнил, и сразу к вам.

Кедров молчал. Кукуруза! Уже проходили это с Хрущёвым, сеяли кукурузу за полярным кругом. И вот снова? Где-то в средней полосе хутора, наверное, возможны, но не в тайге. Не может этого Горбачёв не понимать, в селе вырос. А если понимает, но даёт «Архангельскому мужику» Госпремию, значит, обозначает новую линию партии? В Томске это мигом смекнули.

В 88-м Кондрат предполагал, что Горбачёв нацелился списать партию в утиль, а в 89-м уже чётко понимал, к чему клонит дело. Быстро парень чешет, куда быстрее, чем думалось, для того и съезд нардепов сообразил. И вот Лещеня подтвердил: колхозам-совхозам каюк. Сколько у меня времени осталось?

В такие острые моменты в голове у Кедрова словно счётчик срабатывал, мгновенно, интуитивно подсказывая, что надо делать. О том, как делать, он думал во вторую очередь, уже твёрдо зная, какой результат ему нужен. Так было на Висло-Одерском плацдарме, когда убило лейтенанта Кдряшова и Кондрат вызвал огонь на себя. В ту роковую минуту раздумья о том, что делать, его не посещали, решение принял мгновенно. Но в недолгие минуты, оставшиеся до огненного смерча, не бездействовал, успел здраво, без паники оценить ситуацию и нашёл подходящую воронку, которая спасла ему жизнь. Сейчас, сидя напротив Лещени, Кедров тоже длинно не думал. Не вдаваясь в обсуждения, сказал:

– Вот что, Матвей. Наталья сейчас отведёт тебя в буфет на втором этаже, посиди там полчасика, кофейка с пирожными отпробуй. А я кое-чем займусь.

И вызвал секретаршу.

Времени у него в обрез, это Кедров уже понимал. И пока он в этом кабинете, пока во власти, пока не отстранён, надо действовать без промедлений, тихо, чётко, быстро. Ни дня не терять. Что делать, ясно: застигнутому бедой Лещене нужен дорожный посох, в тайге его со свету сживут, умеют, искусники. Могут и негласное дознание учинить – с этим вариантом Кондрат тоже знаком. Теперь – как делать? Что ж, подумаем, на то он и кадровик.

Минут через сорок пригласил в кабинет Матвея, велел сесть за приставной столик, скомандовал со своего рабочего места:

– Значит, так. Будешь работать в хозяйственной службе ЦК. Как директор совхоза ты к этой работе готов. Через неделю чтобы приступил. Ты семьёй не обременён, холостому что голому – только подпоясаться. Жильё на первых порах наймёшь сам. Всё ясно?

Нажал клавишу внутреннего телефона.

– Наталья, отведи нашего гостя в Управделами. Там его ждут.

И в тот же день в ускоренном режиме зарядил все необходимые для работы в ЦК проверки. Кто такой Лещеня, Кедров знал. Однако порядок есть порядок, всё должно идти по процедуре.

Но 89 год и на этом не успокоился. Тревожило Кедрова, что странный разлад пошёл у Дмитрия с Варей, похоже, в оценках текущей жизни столкнулись. Дед частенько заезжал к молодым побаловать себя вознёй с внучкой, и каждый раз, когда разговор заходил о перестройке, – а сегодня без этого никак! – чувствовал, что между ними искрит.

Дмитрий теперь на коне. В его Институте чуть ли не перестроечный штаб, генерируют идеи, никакого отношения к рабочему движению не имеющие. Прежнее название – словно крыша, под которой совсем иные дела проворачивают. «А идеи-то антирабочие, – с тоской думал иногда Кедров. – Какие сейчас «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Наоборот, ныне пролетариев – в сторону».

В добродушные с виду семейные тёрки сына Кедров не вмешивался, однако мысленно волей-неволей принимал участие в спорах – разговоры-то не кухонные, о судьбах страны речь, это вам не финтифлюшки, как говаривал Сталин. И в глубине души вставал на сторону Вари. Это его огорчало не потому, что сын проигрывал в матче, – в том дело, что взгляды Дмитрия от месяца к месяцу становились радикальнее. Как отца, Кондрата всё больше беспокоило их разное понимание прошлого и будущего, было ясно, рано или поздно предстоит серьёзный разговор, который расставит точки над «и», и он опасался грядущего столкновения мнений. Слишком часто на крутых перекатах истории идейный разлом проходит через семьи, когда брат идёт на брата, сын на отца. В Гражданскую такие конфликты были трагическими, сейчас кровью не пахнет, однако перспектива душевного разлада с единственным сыном страшила.

С тех пор как отладилась, прочно устоялась его номенклатурная жизнь, вобравшая в себя максимум доступных честному, элитарному бюрократу материальных удобств, он был уверен в наследном благополучии рода Кедровых, надеясь смежить очи в душевном благолепии.

Теперь уверенность пошатнулась.

Карьерные кадровики – люди особого склада. А уж цековский номенклатурный кадровик, без малого тридцать пять лет наживающий геморрой в своём кресле, говоря словами Аркадия Райкина, человек «спицфичсский». Слишком много судеб прошло через него, слишком глубоко приходилось ему тайно и дотошно внедряться в чужие жизни. Сколько карьер он помог сделать и сколько поломал! Но знал заповедь «От многих знаний многие печали» и во всём, что касалось служебных дел, язык проглотил. Никогда нигде ничего лишнего не хрюкнул.

Однако же, в плюс к своей кадровой «спицфичссности» обладал Кондрат Кедров ещё одним нечастым для номенклатурщика свойством. В ранние годы заняв высокий пост в ЦК, – благодаря Золотой Звезде героя, – он напрочь отказался от дальнейшей карьеры. Это уберегло его от участия в жестоких аппаратных играх, которые неугомонно, неутомимо и затейливо вели обитатели цековских джунглей. Никогда не суетился он, делая ставку на Первого, каким был Хрущёв, или Генерального, каким стал Брежнев, ни перед кем не бил чечётку, – а в аппарате уж какие мастера были этого лихого жанра! – никогда не двоился, не примыкал к негласным партийным кланам, которые раз в десятилетие с неумолимым постоянством нарождались в ЦК. Как шутили аппаратчики, спокойно нёс своё бревно на ленинских субботниках. Потому и усидел в престижном кресле от Сталина до Горбачёва.

Но, не исключено, глубже Кедрова, никто в аппарате ЦК, даже на уровне секретарей, не понимал замысла изощрённых кадровых «ходов», посредством которых велись подковёрные войны, а порой устранялись либо «главковерхи» либо слишком рьяные претенденты на партийный трон. Кедров помнил, какая закулисная и с виду – с виду! – беспорядочная кадровая возня предшествовала снятию Хрущёва. Помнил, через кого и какой красивой комбинацией с использованием зарубежных вбросов в середине 60-х вывели из игры «железного Шурика», как прозвали члена Политбюро Шелепина, который считался лидером комсомольской поросли, подсиживал Брежнева и сколачивал в ЦК группу поддержки. Кадровик Кедров быстро распознал аппаратную игру Шелепина, но, разумеется, никому ни гу-гу, рот на пудовом замке, пусть верхние сами разбираются.

Ну, Брежнев и разобрался, отправив Шелепина в командировку в Лондон, где его дискредитировали шумными демонстрациями с лозунгами «Вон!».

Эта аппаратная возня стала для Кондрата рутиной, и он не обращал на неё внимания, исправно занимаясь своим делом, уткнув нос в бумаги с грифом «секретно», а зачастую и с вензелями «хранить вечно». Однако встречались ситуации, которые побуждали задуматься. Возникали они не в связи с вопросами по конкретным личностям – в таких случаях Кедров выходил на КГБ, только и всего, – а по мере накопления фактов. Приметил он за многие годы, что запросы Международного отдела на оформление сотрудников пражского журнала «Проблемы мира и социализма» очень уж однотипны. В анкетах тех, кто прошёл отбор у Черняева, глаз опытного кадровика упал на графу «Образование». В большинстве случаев это были не журналисты, а философы, историки, в общем, публика дистиллированная. А когда Кондрат сказал инструкторам сделать выборку лет за десять, картина и вовсе стала любопытной, а возможно, требующей повышенного внимания. Почти все забойные должности в журнале занимали люди, которые либо вместе учились на филфаке МГУ, либо многократно пересекались по работе в академических институтах. Полез глубже и выяснил, что защита их кандидатских и докторских тоже даёт повод для размышлений – по датам, по научным советам, а особенно по составу оппонентов. Цирк: кони бегают по кругу! Анкеты – это же увлекательный детектив для того, кто умеет их читать и имеет возможность их сопоставлять.

Кондрат и умел и имел. А потому сделал неопровержимый вывод: эти ребята держатся очень кучно, сплотка у них тесная, везде тянут друг друга.

Но почему Международный отдел с таким постоянством собирает их в престижном, заграничном журнале? Почему некоторых шлют в Прагу по два раза? Как международник по базе, Кедров понимал особенности журналистской работы за рубежом. А тут в основном не журналисты, а философы, историки, социологи. И круг общения у них наверняка соответствующий.

Разумеется, ответов на возникшие вопросы у Кондрата не было, а доискиваться он ни права не имел, ни желания – холка у него от той проблемы не прела. Просто взял любопытную фактуру на заметку. И со скрытым смыслом вспоминал народное присловье: улетают гуси, да прилетают тож не лебеди.

А ответ на недоумения явился сам собой после смерти Брежнева. Из канадской «ссылки» вернулся бывший начальник Агитпропа Яковлев, возглавивший Институт мировой экономики и международных отношений – именно вокруг ИМЭМО вился рой «проблемистов». И уж кому-кому, а кадровику Кедрову стало ясно, что началось формирование нового партийного, впрочем, на сей раз околопартийного клана. Впрочем, в 83 году ещё сохранялась загадка: зачем? Какие обозначены цели? Кого будет обслуживать группа элитариев, прошедших школу безцензурного зарубежного журнала ЦК КПСС?

В 85-м стало ясно – Горбачёва.

Окончательно всё прояснилось, когда началась перестройка и бывшие «проблемисты» легализовались публично, став её ярыми прорабами. «Ничего нового под Луной», – думал Кедров. В Праге за четверть века вызрела группа оппозиционных идейных боевиков, которую умело приспособил к делу многоопытный на сей счёт Яковлев, выкинувший дешёвый, но громкий лозунг: не от хорошей жизни затеяли мы перестройку, а ради хорошей жизни.

С каждым месяцем разброд политических настроений нарастал, что не могло не тревожить Кондрата. Демократия Горбачёва становилась разнузданной, загадочный феномен гласности обернулся ядрёно-ядерным поношением советской истории. И в душе Кедрова начались подвижки.

У бывших фронтовиков своя шкала оценок, свой спрос за подлость. Нарушил закон, украл, взятничал – что ж, получай срок по людскому суду, боевые заслуги не спасут; у каждого после войны своя жизнь. Но если кто отличился подлостью, над таким в душе прошедших через смертный бой вершится суд Божий, – за предательство бескорыстного фронтового братства.

Такой суд Кондрат вершил над Яковлевым, с которым многое было непросто.

Начальник Агитпропа командовал газетами и журналами по должности. Но раньше жёсткая узда была незримой, безымянной. Однако Яковлев со второй половины 60-х таиться перестал, управлял прессой открыто, порой громко, ссылаясь на журналистскую «разнузданность», пришедшую на смену слепому послушанию сталинских лет. Теперь за этими борзописцами с их словесной джигитовкой глаз да глаз нужен, того и гляди, скатятся к «самовыражению». О еженедельных выволочках главным редакторам на совещаниях в Агитпропе ходили легенды, каждый раз кого-нибудь песочили. Передавали шутку Яковлева по этому поводу – «Недодой корову портит», и его назидательные слова, обращённые к главредам: «Точка вашего сидения зависит от вашей точки зрения».

Но яковлевский Агитпроп дежурными взнузданиями не ограничился, у него обозначилась своя политика в самом чувствительном вопросе тех лет.

Два десятилетия минуло после войны, маршалы Победы, не страдавшие забытьем, подошли к возрастному рубежу, который обязывал их оставить для истории воспоминания о великом народном подвиге. Потоп маршальских мемуаров затопил книжные прилавки, вызвав небывалый ажиотаж, вокруг них бушевали страсти и споры, их читали под лупой, выискивая микроскопические неточности. Но главный интерес – в другом. Летописцы войны считали, что потомки не должны блуждать в потёмках, выискивая историческую правду, и наперебой, хотя и с разной степенью откровенности, впервые после хрущёвского забвения начали возвеличивать Сталина.

А для Кондрата Кедрова эта тема была особо чувствительной.

Фронтовиков, работавших в аппарате ЦК, он причислял к сталинской элите. Хрущёвские разоблачения культа личности никак не соотносились с его представлениями о том, что именно фронтовики, которым Сталин, потеснив тыловых крыс, доверил управление страной, через десять лет после военной разрухи подняли её к звёздам – в буквальном смысле. Космос! Гагарин! И когда в маршальских мемуарах возродился главный боевой лозунг войны, с которым поднимались в атаку, – «За Родину! За Сталина!» – в душе Кондрата зайчик прыгнул. А вскоре и вовсе случилось нечто. По кабинетам Старой площади зашелестело: глава Агитпропа Яковлев на одном из внутренних совещаний с пафосом заявил:

– Надо вернуть народу имя Сталина!

Кедров посчитал поступок Яковлева достойным звания фронтовика и был огорчён, когда Сашу – в ту пору они общались по имени и на «ты» – отправили в Канаду. Та посольская ссылка вызвала девятый вал пересудов, народ несведущий был убеждён, что Яковлев пострадал за громкую статью в «Литгазете», на которую гневно пожаловался Брежневу Шолохов. Но Кондрат знал, в чём дело. Яковлев, из карьерных видов любивший играть на две лузы, начал кокетничать с шелепинской мафией, рвавшейся к власти. Однако прокололся, вот и бомбануло, – его предусмотрительно убрали с Агитпропа.

Кондрат, как всегда, оставался над схваткой, партийные интриги его не касались, и он всей душой был расположен к фронтовику Яковлеву, который Сталина добром помянул. Но вдруг прозвучал звонок сомнений. И, как часто бывает в таких случаях, – со стороны.

В ту проблему Кондрат окунулся случайно. Ему поручили подыскать кандидатуру на секретаря Ленинградского горкома по идеологии, и было ясно, что вопрос не простой. Над Питером продолжали витать отзвуки «Ленинградского дела», да и вообще атмосфера там сложная, с диссидентскими эксцессами. Глубина кадрового состава у Кедрова была солидная, на списочные должности резерв по два, а то и три кандидата, колоду кадров можно было и тасовать. Но идеолога в Питер, к тому же срочно?.. Пришлось искать с чистого листа, и Кедров остановил свой выбор на замзаве отдела культуры Георгии Куницыне, который одно время был даже и. о. зава. Он курировал кинематографию, и в ту пору кино было на взлёте. «Советский Ренессанс!» – писали газеты. «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Девять дней одного года», «Судьба человека» будоражили людей. Прокатная судьба этих фильмов была тяжкой, и все знали, что Чухрай, Хуциев, Тарковский, Климов, Панфилов молятся на Куницына, который спасает их картины от умирания на полке. Особенно гулко отозвался в кабинетах ЦК случай с «Андреем Рублёвым» – вопреки сопротивлению лиц вышестоящих, Куницын добился финансирования съёмок. По мнению Кедрова, репутация Куницына очень подходила для ленинградского идеолога. А главное – фронтовик! Четыре ранения, разрывная пуля на Дуклинском перевале! Говорит, повезло, чудом жив остался. Что ж, был везучим, стал везущим, пашет в ЦК в полную силу, с жаром живёт. Пусть теперь в Питере повкалывает. К тому же мужик задорный и «на выданье», в резерве на карьерный рост.

Короче говоря, Кондрат предложил Куницыну пойти на Ленинград.

Георгий, человек трибунного склада, зажёгся, вспыхнул упованиями на интересную работу, однако через несколько дней дал отбой. Кедров хорошо помнил тот приватный отказной разговор, потому что уговаривать в таких случаях не положено, а уж как хотелось ему высказать свои недоумения, вразумить.

Дело, как ни странно, упёрлось в Яковлева. Они с Куницыным были друзьями закадычными, вместе в 50-е годы учились в аспирантуре Академии общественных наук, вместе писали брежневские речи на бывшей ближней даче Сталина – через овраг от Волынской больницы, – на сталинском биллиарде там резались. Карьерный рост у них шёл вровень, да и вообще, отделы пропаганды и культуры, они смежные, замзавы каждый день на созвоне. Понятное дело, Куницын прежде всего с Яковлевым и посоветовался.

Суть дружеских советов Георгий, человек открытый, в аппаратной казуистике неопытный, излагал путано, но Кондрат, искушённый в кадровых перипетиях, сразу уловил неискренность Яковлева. Да ведь не поспоришь, нельзя.

Расстались они с чувством обоюдной симпатии. А примерно через год излишне вольнодумного Куницына объявили партийным диссидентом и с треском выперли из ЦК. Кедров готовил на него документы как на редактора отдела культуры «Правды», Зимянин дал согласие. Впрочем, и в газете Куницына недолго держали. У партийного диссидента судьба незавидная, вскоре его списали с номенклатурного баланса, вдобавок перекрыв научную карьеру, – дважды пришлось докторскую защищать. А у него четверо детей… Старый дружок Яковлев, по цековским кабинетным разговорам, с Куницыным больше ни разу не общался, даже по телефону. Сказал секретарям, чтобы не соединяли. В аппарате глухо поговаривали о предательстве фронтового братства, и репутация Яковлева после того случая с Куницыным стала смердить.

Поначалу Кондрат часто думал о той истории. Три матёрых фронтовика и три судьбы, три пути-дороги: один карьерно приспособился, другой пошёл в бой за правду, третий – он, Кедров, – остался в сторонке. Было о чём подумать-поразмыслить. Но жизнь продолжалась. Звоночек по Яковлеву отшумел и затих. И вдруг, на старте перестройки…

Кедров был потрясён: Яковлев рванулся во власть в роли главного обличителя Сталина.

Это была непростительная подлость, заставившая Кондрата вспомнить историю с Куницыным.

К Юрию Фёдоровичу Карякину Дмитрий относился не только с уважением, но и с почтением, даже с пиететом. Душевной близости между ними не возникло, однако взаимопонимание было полным. Внешне невыразительный, Карякин привлекал прямотой суждений и гневно гремел словами по поводу тех, кто пытался притормозить экспресс перестройки, мчавший страну в светлое царство свободы и прав человека. Философ по образованию, большие смыслы перемен он объяснял туманной фразой о том, что пришло время менять сущности и ценности. Он не понимал тех, кто не понимает, что из-за постыдного прошлого сейчас в стране всё хуже любого плохого, а при демократии станет лучше любого хорошего. И костерил тех, кто норовил отстраниться от перестроечной драки, называя их «никакими». С Карякиным Дмитрий виделся нечасто: Юрий Фёдорович появлялся в Колпачном лишь в зарплатные дни. Однако каждый раз находил время пообщаться с Дмитрием накоротке и с нарастающим возбуждением баловал Кедрова слухами о грядущих перестроечных вывертах, не требуя клятвы на крови о неразглашении. После таких мимолётных, но примечательных встреч Дмитрий становился источником стратегической информации, что поднимало его авторитет среди институтской братии.

При этом Карякин всегда оставался для Кедрова загадкой. Было неясно, через что прошёл Юрий Фёдорович: через горнило суровых испытаний в пражском журнале, которые принесли ему громкую славу, или же через чистилище, где ему отпустили грехи бывшего исправного члена КПСС и обеспечили почётное пребывание в среде светлоликих.

Но однажды случилось нечто неординарное: Карякин позвонил по телефону и пригласил Дмитрия к себе на дачу, в Переделкино. Желательно в будний день, не срочно, однако не затягивая. И анонсировал интересный разговор.

В пражские годы ценному сотруднику журнала «Проблемы мира и социализма» Юрию Карякину выделили в Москве прекрасную трёхкомнатную квартиру у метро «Аэропорт». Но как бывает с людьми, в солидном возрасте волею событий вознесенными к широкой известности, Карякин, сделавшись популярным, пресыщенный повышенным вниманием интеллигентского сословия, пошёл в разнос по части новых заманчивых знакомств. В итоге он развёлся, опять женился и благородно оставил квартиру бывшей жене.

А где жить с новой женой?

После хлебной пражской работы «двушку» в спальном районе они потянули, не погрузившись в долги. Но к тому времени Юрий Фёдорович серьёзно увлёкся публицистикой, и его приняли в Союз писателей. К тому же в печати, по телевидению замелькали сообщения, что яркий прораб перестройки, духовный активист, звезда концептуальной элиты, помимо бурной общественной деятельности, работает над потрясающей книгой о Достоевском. Поклонники и соратники трубили, что в ней автор скажет новое слово о великом соотечественнике, чьё творчество, оказывается, созвучно бурным событиям, идущим в стране. Разговоров и пересудов о талантливом, особо одарённом авторе выдающейся книги, которая уже «на выходе», было предостаточно, и по совокупности Карякину хватило писательского авторитета на то, чтобы претендовать на часть литфондовской дачи в Переделкино, где он и заякорился.

В гости Дмитрий отправился на своей «копейке» – отец упорно сопротивлялся покупке престижной машины. По дороге вспоминал о давнем визите к Степновым и раздумывал, верно ли он когда-то поступил, отказавшись от приобщения к кругу избранных, которые кучковались под надзором генерала КГБ. А Гена Балаев в ту пору увещевал настойчиво, несколько раз передавал приглашения из Переделкино. «Интересно, что у Степновых теперь, когда иностранцев охотно приглашают в каждый интеллигентный дом? – думал Дмитрий. – Флёр элитарности поблек или же они придумали что-то ещё? И кстати, что с космонавтом, вернувшимся из межпланетного одиночества? По идее, он сейчас уже не кроссы должен бегать, а мировые рекорды бить».

Дачу Карякину отвели в основной части писательского посёлка, недалеко от Дома творчества, на Тренёва. В условленное время Юрий Фёдорович прогуливался по пешеходной тропке вдоль тенистого участка, и когда Дмитрий притормозил, «копейку» велел припарковать здесь же, на обочине. Провёл на веранду, где был накрыт скромный чайный стол, предложил почаёвничать и к делу приступил сразу, не успели чашки наполнить.

«Аудиенция» длилась недолго, минут сорок. На сей раз Карякин не вдавался в разговоры о ближайших перспективах перестройки, а начал с комплиментов, пошутив, что с кем попало не пьёт и он был бы рад как-нибудь в другой раз дружески погудеть с Дмитрием за бокалом армянского, пять звёздочек. Похвала сводилась к высокой оценке аналитического дара, коим Господь Бог наградил гостя, и его, Карякина, личное мнение таково: Дмитрий как нельзя лучше соответствует новым временам, а потому его необходимо пристроить к серьёзному обновленческому делу. Каким образом? В том-то и вопрос, для того он и предложил встретиться… Что касается деревни, то хватит разводить в колхозах овец для пошива генеральских папах, перестройка сделала ставку на фермера, способного накормить страну. С этим всё ясно. Но сейчас лидеры перестройки остро нуждаются в новых идеях по переустройству косных, замшелых порядков на заводах; гласность, демократия требуют преобразований и в этой важной сфере. Ныне нельзя «рюки в брюки», опытному спецу по трудовым отношениям, Дмитрию следовало бы подумать о прорывных идеях на сей счёт. Ибо совражество красных директоров – угасающее, но ужасающее в своём неприятии перестройки, – мутит воду, мешает искоренять изжившие себя порядки. Кощунники! Злодеи порочной идеи. Надо совлечь с них сталинские одежды и отхунвейбинить, разумеется, правовыми методами. Сегодня мысли на этот счёт могут принести солидные дивиденды.

Слово «дивиденды» Юрий Фёдорович как бы пунктиром выделил по слогам и добавил, по-приятельски подмигнув:

– Скорбный труд не пропадёт… Если в вашей светлой голове родятся интересные соображения, звоните. Вместе обмозгуем, покумекаем. – На прощанье скаламбурил: – Будем держать курс на мысль Доброй Надежды.

Возвращаясь в Москву, Дмитрий прокручивал в памяти чаепитие у Карякина. Это что – задание? Нет, по официальному статусу, даже с учётом престижного прорабского ранга, Юрий Фёдорович не вправе давать поручения, потому и назначил встречу в доверительной обстановке. Это дружеская подсказка, дающая шанс прозвучать в перестроечных верхах? Но с чего бы такие милости? За какие коврижки? Отношения у них добрые, однако не тесные, не деловые. Зачем Карякину нужен Кедров? Гена Балаев делает заходы на дружбу, чтобы на всякий случай заручиться поддержкой отца, это очевидно. Но Карякину такие манёвры ни к чему, для него отец – уходящая натура.

Только на въезде в Москву Дмитрий, наконец, докопался до сути, вычислил интерес Карякина. Высоко стоит, далеко глядит! «Вместе обмозгуем, покумекаем…» – вот в чём дело. Карякин на прямой связи с вождями перестройки, и ему позарез нужно предложить прорывную идею, чтобы «углу́бить», как говорит Горбачёв. Но если в земельном вопросе они определились – ставка на фермера! – то на заводах перестройка буксует. Насоздавали повсюду народных фронтов, навербовали неформалов, а дальше что? Вот Карякин и суетится – излишним рвение не бывает. Если удастся выискать что-то дельное, он преподнесёт свежую идею как своё гениальное прозрение. Что ж, каждый свою корову доит. Да ради бога! Зато Дмитрию Кедрову будет обеспечена роль консультанта, работающего в паре с самим Юрием Фёдоровичем Карякиным. Отлично!

Как в своё время сказал Хрущёв? «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!» Фраза стала крылатой и насмешливой. А ведь есть в ней, чёрт побери, какая-то энергетика.

Когда Дмитрия осенила идея выборности директоров – именно осенила, ночью, в полусне, – он отнёсся к ней скептически, наутро посчитав её не только нелепой, но и бредовой. Потому Карякина беспокоить не стал, а дождался очередного зарплатного дня. Но к его удивлению, Юрий Фёдорович воспринял идею с неописуемым восторгом. Он схватил Дмитрия за предплечья и несколько секунд молча смотрел ему в глаза. Потом выдохнул:

– Дружище, я знал, что ты гений. Бомбически! Это как раз то, что нужно.

С того дня он перешёл на «ты», и всю зиму они плотно общались в институте, а зачастую и по телефону. Карякин посоветовал привлечь в команду двух-трёх коллег, чтобы в деталях расписать политическое обоснование перехода к выборам директоров и процедуру их проведения. Не жалея времени, сам знакомился с черновыми вариантами «бумаги», иногда вносил правку, но чаще подсказывал, какие тезисы уточнить и о чём сказать дополнительно. Не забывая при этом разжигать упования «негров» ждущими их карьерными щедротами. Шутил: «Штопаные носки носить не придётся». Почти полгода длилась муторная, без огонька подготовительная работа, в успех которой не верили ни Кедров, ни Балаев, подключившийся к этому «гиблому делу», чтобы контачить с Корякиным. Но, как ни странно, к весне Юрий Фёдорович сдержанно оповестил, что идея выборности, кажется, «произвела эффект», а вскоре без уведомительного звонка внезапно прибыл на Колпачный в неурочный день. На восклицательных знаках оповестил:

– Старик, одобрено! А одобрено – значит удобрено и урожай гарантирован. В маргиналиях, на полях, пометки только похвальные. В воскресенье тебе предстоит защита докторской! Готовься основательно, это тебе не канты-гегели. Едем в Раздоры!

Вечером Дмитрий примчался к отцу, который понятия не имел о его «подпольных» научно-политических изысканиях, с вопросом:

– Что такое Раздоры?

Кондрат мгновенно понял, что сын каким-то боком соприкоснулся с Яковлевым, ибо у «архитектора» перестройки в Раздорах служебная дача. Но просто так в свой ближний круг Аня, как за глаза по инициалам называли в ЦК Александра Николаевича, никого не впускает. Видимо, Дмитрий оказался полезным – это его главный критерий при оценке людей. А что значит быть полезным для Яковлева? Он в простоте дела не сделает. Склад ума у него особый, и на этом складе чего только нет! Надо разбираться…

– Пойдём, сынок, в кабинет, посудачим. Сначала хочу послушать тебя. Растолкуй-ка, в связи с чем возник вопрос о Раздорах?

И едва Дмитрий приступил к рассказу, с горечью подумал: «Вот и настал день, какого я страшился, в доме полыхнула гражданская война». Подлая абсурдность выборов заводских директоров стала ясна с полуслова, и в первый миг он был потрясён самим фактом случившегося: гибельную идею изобрёл его сын! Душа восстала, хотелось грохнуть кулаком по письменному столу, воспретить, приказать, наконец, усовестить, разъяснив пагубность перестроечных политических игр. От взрыва чувств ломило в затылке – скакнуло давление. Он вполуха слушал восторженное блеяние Дмитрия о тесной дружбе с Карякиным, чью подноготную слишком хорошо знал. Когда оформляли этого трескучего деятеля в Прагу, возник повод пригласить его на разговор, тогда и понял: нравственно бездарен, ни стыда, ни таланта. Тот ещё кекс! И впопыхах размышлял, как отвадить сына от соучастия в великих бедах, подстерегающих Отечество. Где-то на периферии сознания подспудно продолжала сверлить мысль о гражданской войне с фронтами, проходящими через семьи. Глупо, нелепо промелькнул Тарас Бульба. Нет, ситуация слишком серьёзная, слишком запутанная, с ходу бросаться в бой было бы опрометчиво. Да и вообще, его, Кондрата Кедрова, семья – частный случай, победа над сыном, если он образумится, никак не повлияет на ход событий, влекущих страну к пропасти. Явилась дурацкая мысль: может быть, эту семейную безысходность обратить в шутку? Тянуть, чья спичка длиннее, и дело с концом.

Но с языка сорвалось серьёзное:

– Я верно понял, что тебе предстоит перед кем-то обосновать идею выборности?

– Именно что обосновать! А как ещё воспринять намёк на защиту докторской? Но меня другое интересует: что такое Раздоры?

Кондрат не выдержал:

– Неужели ты не понимаешь, что эта публика словами не бросается, каждое выверено? «Защита докторской» – это же скрытый подкуп, тебе дают понять, что будешь вознаграждён. Тридцать серебряников?

Дмитрий сделал стойку.

– Погоди, отец… По наивности я воспринял «докторскую» как иносказание, метафору… А Карякин, он да, мужик непростой. Возможно, ты прав, намекнул. Знает, что я готовлю диссертацию.

И умолк, что-то прикидывая.

Его молчание показалось Кондрату громогласным. Он смотрел на сына и чувствовал, что семейный раскол на глазах перерастает в глубокую пропасть. Как отговорить его от злостного недомыслия, чтобы внял истине и сбавил шаг? Они по-разному понимают главные человеческие сути! В затылке ломило ещё сильнее. Как быть? С озорным жаргоном грохнуть кулаком и вдрызг разругаться, состязаясь в упрёках до обоюдного озверения, когда с языка, как у коровы на ходу, вываливаются пакости? А потом мучиться, бушуя в душе, пока не хватит удар или инфаркт? Они, эти «Ани», на то и рассчитывают, что старая гвардия сама сдаст себя в утиль. Но, во-первых, идея заводских выборов уже вброшена и, судя по всему, принята на ура. А во-вторых, Дмитрий вовлечён в это грязное дело, по сути, случайно. Сволочная идея позарез нужна перестроечным проходимцам, и эти мозгомои всё равно докопались бы до неё. Не Дмитрий, так кто-то другой!

Он словно шёл в гору по гололёду. Но в замешательстве был лишь несколько секунд. Быстро сообразил, что в данный момент не готов к глубокому разговору с сыном. Слишком неожиданным, непредсказуемым оказался повод для выяснения отношений. Как бы не превысить меру усердия! Надо временно отступить, собраться с мыслями. «Евгения Онегина» он наизусть не знал, как иные гордецы-запоминалы с недалёкими умишками, но помнил пушкинский завет о предрассужденьях и следовал ему. Да и чиновничья сноровка взяла своё.

После театральной паузы примирительно сказал:

– Думаю, настало нам время поговорить начистоту. Но не сейчас, мы оба к такому разговору не готовы. Инициативу беру на себя. А что касается Раздоров…

В ту ночь Дмитрий не спал. Ему предстоит защищать идею выборности директоров перед самим Яковлевым! В неформальной дачной обстановке! Это было нечто. Юрий Фёдорович действительно дал шанс сделать быструю научную карьеру. Хорошо известно, с какими запутанными интригами сопряжена сейчас защита докторских, – тайны мадридского двора. Но протекция архитектора перестройки снимет все проблемы, лишь бы не оплошать, не ударить в грязь лицом.

В ближайшее воскресенье он заехал за Карякиным в Переделкино, и они покатили в Раздоры, благо недалеко, тоже минское направление.

– Значит, так… – сказал Юрий Фёдорович, когда они выбрались на Минку. – Мы едем на госдачу к Александру Николаевичу Яковлеву.

Он наверняка рассчитывал, что внезапный, припасённый для последнего момента, сюрприз произведёт сильный эффект.

Но Дмитрий спокойно ответил:

– Это мне известно.

– Известно? – опешил Карякин.

– Юрий Фёдорович, вы же знаете, кто мой отец. Между прочим, он в ЦК уже тридцать лет. Вернее сказать, в аппарате ЦК. С Яковлевым они были в одном ранге замзавов. Когда-то «тыкались».

Карякин замолчал километров на десять. Промашка! Не назвал Яковлеву отчества Дмитрия! Его изощрённый ум лихорадочно прикидывал, как поступить. Он, конечно, знал, кто такой Кондрат Кедров, который когда-то пригласил его на беседу перед Прагой. И не сомневался, что Яковлев знаком с Кондратом. Но фамилия Кедров не особо редкая, Александр Николаевич мог и не сопоставить. И как он отнесётся к тому, что ему подсовывают сына матёрого консерватора? Но назад не спляшешь, придётся рискнуть, идея выборности оказалась заманчивой, на карту поставлена его, Карякина, перестроечная репутация.

Когда вывернули на Рублёвку, сказал:

– Дима, пойми, смысл сегодняшней встречи в том, чтобы обосновать жгучую злободневность нашей идеи. Пора встряхнуть этих красных директоров, этих извечных назначенцев. – Скаламбурил на игре слов: – Сегодня проблема стоит в биологической плоскости. Они расцветут или распустятся? Нам нужно, чтобы они самораспустились. Доказывать насущность идеи незачем, её смысл Яковлев понимает лучше нас с тобой. Наша задача – вооружить Александра Николаевича аргументами для вразумления врагов перестройки. Твой отец тут ни при чём.

Суть тирады, конечно, заключалась в последней фразе. Стало ясно, Карякин на всякий случай будет отмазываться от приятельских отношений с сыном врага перестройки. Младший Кедров – лишь нужник.

В Раздорах на большой веранде сидели за столом трое: хозяин дачи и две хорошо узнаваемые телевизионные персоны, виртуозы газетного дела – главред «Московских новостей» Егор Яковлев и журналист «Известий» Отто Лацис. Юрий Фёдорович представил Дмитрия так, что всем всё стало ясно.

– Прошу любить и жаловать. Кедров Дмитрий Кондратович.

Кондратович – слишком редкое отчество, чтобы не понять, чей это сын, и Карякин напряжённо ловил реакцию Яковлева. Судя по секундной задержке, шеф лишь сейчас «раскусил» фамилию Кедров, и нужны были мгновенья, чтобы определиться. Но у этого человека в голове счётная машина, она моментально сортирует людей по известному авиационному паролю «свой-чужой».

Яковлев приветливо улыбнулся:

– Рад приветствовать достойного сына Кондрата Егоровича. Юрий Фёдорович говорил, что вы блестяще обосновали идею выборности руководителей производства, и предложил выслушать аргументы из ваших уст. Присоединяйтесь к нашей тёплой компании, сейчас вам принесут чайку. Люди, умеющие грамотно аргументировать прорывные идеи, – большая редкость. Надеюсь, вы просветите наши кирзовые умы.

Карякин предупредил, что надо уложиться в двадцать минут, а на вопросы отвечать так, чтобы от зубов отскакивало, и Дмитрий был готов к такому регламенту. Говорил почти без запинок, без обилия мусорных слов типа «так сказать», «как бы» или «дело в том». Когда поставил точку, Яковлев одобрительно сказал:

– Юрий Фёдорович представил нам суть своей идеи. Но ваш ассортимент аргументов полезен, ибо даёт возможность парировать возражения, а в них, полагаю, недостатка не будет. С вашей помощью произошло как бы удвоение сущностей. Конечно, надо дать слово активистам народных фронтов, которых зажимщики критики за версту не подпускают к управлению производством. Да и заводскую политическую шпану пора приструнить, их расхожие мнения отправить в отхожее место. Плюнуть бы на неё и забыть. Да нельзя, она сейчас раскалена докрасна, плюнешь – зашипит. Надо всё с умом делать. Прошу вас изложить свои соображения в записке. – Обратился ко всем. – Какие вопросы, пожелания?

Словно школьник на уроке, поднял руку Лацис.

– Полезно в дополнение к сказанному разработать тему самоуправления коллективов. Сейчас она на слуху.

Яковлев согласно кивнул.

По молчанию, наступившему за столом, Дмитрий понял: трио бандуристов ждёт его отъезда, чтобы без чужих ушей выступить перед Яковлевым. Глянул на Юрия Фёдоровича, – тот подтвердил едва заметным кивком. Оставалось лишь вежливо откланяться. Мавр сделал своё дело. Поди, принеси, пшёл вон.

Но на этом приключения не кончились. Карякин, видимо, чувствовал неловкость и через три дня позвонил, чтобы как-то компенсировать кражу идеи.

– Дима, твой доклад произвёл впечатление. Мнение такое, что ты нам нужен и будешь работать на Съезде народных депутатов. Завтра в три подъезжай в ЦК, подъезд со стороны улицы Куйбышева, пропустят по паспорту. Кабинет сто пятнадцать. Тебе выпишут гостевой пропуск на заседания съезда. Как будем работать, объясню позже.

С пропуском тоже было интересно. В сто пятнадцатом Дмитрия встретил маленький пухлый человечек со скучным лицом, сидевший за большим письменным столом. Перед ним лежал «кресельный» план зала заседаний Дворца съездов размером с ватманский лист. Каждое место пронумеровано, некоторые ряды выделены бледно-красным цветом, остальные – бледно-зелёным. Человечек, видимо, знал, кто в положенное время явился в его кабинет, потому что сразу вытащил из настольной картотеки заполненный пропуск на Дмитрия Кедрова.

– Товарищ Кедров, вот пропуск, но предстоит определить, где вы будете сидеть. Гостевые места только на балконе. – Он подвинул к себе схему рассадки. – Они распределены, у меня остались несколько кресел вот здесь. Как вы понимаете, места самые лучшие. – Сквозь очки взглянул на Дмитрия. – В резерве я всегда держу лучшие места. Меня предупредили, что надо обеспечить вам хороший обзор зала, причём посадить в кресло рядом с проходом. А это как раз первый ряд балкона. Та-ак… Место номер двадцать восемь будет в самый раз. – Снова глянул на Дмитрия. – Не зря я его придерживал.

Аккуратно чёрными чернилами вписал в пропуск номер ряда и номер кресла.

Дмитрий, ещё не зная, какая процедура с гостевым пропуском его ждёт, задумал вольность: если уж войду в здание ЦК, почему бы не навестить отца? Вот будет сюрприз! А уж когда понял, что его зачислили в разряд приоритетных гостей, и вовсе осмелел. Поблагодарив за пропуск, сказал:

– Вы не подскажете, как пройти к кабинетам замзавов общим отделом?

Человечек вскинул на него глаза, и даже сквозь очки было видно, что в них бьётся какая-то посторонняя и тревожная мысль. После короткой паузы ответил:

– Понимаете ли, товарищ Кедров… Простите, как вас по батюшке?

– Кондратович.

После ещё одной паузы пухленький безымянный человечек сказал:

– Дело в том, что с вашим пропуском туда не пустят, там промежуточные посты. – Быстро поднялся из-за стола. – К тому же в наших коридорах-переходах немудрено заблудиться. Пойдёмте, я провожу.

Они довольно долго петляли по этажам комплекса цековских зданий и, наконец, остановились перед высокой двустворчатой дверью, слева от которой чернела табличка с фамилией Кедров. Войдя в приёмную, безымянный человечек обратился к секретарше:

– Доложите, пожалуйста, Кондрату Егоровичу, что с ним хотел бы переговорить Дмитрий Кондратович. – Секретарша удивлённо вскинула брови, а любезный инкогнито, оказавшийся не таким уж скучным, повернулся к Дмитрию. – Я свою миссию выполнил. До свидания.

Отец встретил Дмитрия без улыбок и восклицаний, словно только и ждал, – характер! Жестом пригласил сесть за приставной столик.

– Ну?

Узнав о предстоящей гостевой работе на съезде народных депутатов, Кедров задумался. Было ясно, после смотрин в Раздорах Яковлев приспособил Дмитрия к делу, иначе говоря, включил в круг своих нукеров. Новая ситуация требовала осмысления и утверждала в мысли, что решающего разговора с сыном не избежать.

Закончил разговор сухо:

– Ладно, некогда мне разводить турусы на колёсах. Привет Варе и поцелуй Алёнку. Думаю, после съезда найдём время и место, чтобы поговорить капитально.

К разговору с сыном Кондрат готовился. Разумеется, стратегический замысел отцовского вразумления был ясен изначально. Однако в данном случае особое значение приобретала тактика. Очевидно, что штурмовать в лоб да с напором нельзя, даже опасно, – как бы не нарваться на отпор. Начинать надо не с главной темы. В итоге Кедров пришёл к выводу, что лучше всего зайти с фланга, раскрыв перед сыном свои опасения по части близкого краха КПСС, затем ударить с тыла, по-родственному, задушевно обсудив семейные заботы, и только после этой разминки в таком же доверительном тоне поведать о тревогах относительно коварства горбачёвской перестройки.

Тыловыми проблемами Кедров называл житейские беспокойства, которым в последнее время уделял особое внимание, занявшись обеспечением семейного клана на перспективу. Молодые ждали второго ребёнка, и предусмотрительный дед, глядя вперёд, задумал подстелить им соломку на случай жизненных затруднений. Всё ли сложится у Дмитрия через двадцать лет, если сегодня страна валится в смуту? Как бы жизнь не ощипала его вползелена. Пока расправит крылья, как бы ноги не переломали. Заглядывая за свои пределы, Кондрат уже не ощущал той уверенности в грядущем благополучии Кедровых, какая жила в душе Героя Советского Союза. Гавкнул, опорочив великую Победу, цепной пёс перестройки журнал «Огонёк», а за ним взлаяли собачьим концертом газетные сявки-шавки. До того разнузданно, исступлённо глумились над бывшими фронтовиками, что многие опасались носить боевые награды. Прохвосты! Пошатнулся и хорошо отлаженный номенклатурный мир, в котором десятилетиями пребывал Кедров. В том, что после краха КПСС чиновные привилегии сохранятся, Кондрат не сомневался, но в личном плане вопросы появились, и серьёзные. Раньше Кедров знал, что по неписаным цековским правилам он будет работать в аппарате ЦК до семидесяти, и считал, что у него есть время подтянуть сына на обеспеченный, элитарный уровень. Но Горбачёв вот-вот сольёт партию, и кем станет Кедров? Скучным пенсионером, пусть и персональным? Слава богу, наверху вовремя подсуетились по части Кремлёвки, и цековской номенклатуре пожизненно гарантирована медицина по высшему разряду.

Последней каплей стал разговор с Лигачёвым. Егор одарил беседой сам, позвал не через секретаря, а в своей решительной манере сказал по телефону два слова:

– Кондрат, зайди.

Не опасался, как было раньше, жучков, которыми предположительно разукрасили люстру, – на прослушку жаловался даже Горбачёв, – не показывал выразительно на неё глазами, как прежде, и удивил откровенностью. Горбачёва по-прежнему не трогал, но по Яковлеву не стеснялся. Говорил, что дело идёт к расколу партии, избежать его не удастся, но к двухпартийной системе по американскому образцу, этому яковлевскому идеалу, надо переходить с умом. Из межрегионалов по сути уже вылупилась социал-демократическая партия, и предстоит размежевание. Подошёл к окну, из которого видно здание КГБ на Лубянке, стоя спиной к Кондрату, сказал:

– На той неделе выступал на круглом столе «Правды». Заявил, что переход к двухпартийности неизбежен и его надо провести цивилизованно, с разделом партийного имущества. Разделить пропорционально численности каждой партии… Вчера подписал гранки, завтра отчёт о круглом столе будет в газете.

Вернувшись в свой кабинет, Кедров долго сидел в задумчивости, велев секретарше ни с кем не соединять. Невесёлые размышления одолевали старого бойца. Егор не врубается в новую реальность. Первым из членов ПБ публично заявил о двухпартийности и наивно думает, что нанёс упреждающий удар. Да нет же, это полигонные стрельбы, а не реальный бой. Делёж партийного имущества! Кто позволит? Дело зашло слишком далеко, ещё чуть-чуть, и от КПСС останутся одни ошмётки.

Мысленно составив опись последних событий, Кондрат пришёл к мысли, что слишком уж сильно стало подгорать. Темп событий ускоряется, похоже, грядёт опасный разлад с жизнью, и надо бы поторопиться с устройством земных дел, дабы не укатали клан Кедровых житейские кручи.

Но что он оставит в наследство сыну? Деньжат за многие годы благополучной жизни насундучили немало, на новую «Волгу» с лихвой хватит. Но вот-вот придётся Кедровым съехать со служебной дачи, и где будут внуки летом? Пожалел Кондрат, что в своё время не обзавёлся в достатке имуществом, не озаборил личные сотки; в теперешней кутерьме уже не восполнишь. Стоп! Покупку дачи не потянуть, а вот квартира… Варя с животом ходит, почему бы не похлопотать ещё об одной квартирке, однокомнатной? Сунулся в Управделами, а у них как раз целая секция «на сносях»: Моссовет выделил квартиры в панельной девятиэтажке для рядовых сотрудников ЦК, где-то на Мичуринском проспекте, в глубине квартала, дом сдадут через три месяца.

Аппаратный зубр, Кедров такие дела умел делать, однако до окончательного решения вопроса о своих житейских стараниях Дмитрию не докладывал, чтобы не сглазить. Как бы между делом брал у него некоторые семейные документы, якобы для копий. Но недавно однушку на Мичуринском закрепили за Варей, и эта приятная семейная новость годится для того, чтобы начать с неё разговор с сыном.

Поехал на пару дней в Барвиху, чтобы вызвать туда Дмитрия и побродить по знакомым лесным маршрутам. Но не успел, Дмитрий позвонил первым:

– Отец, надо поговорить. Расскажу про съезд, кой о чём посоветуемся.

Сын перехватил инициативу, и этот сюрприз заставил Кедрова насторожиться. А Дмитрий без предисловий и разминок – с места в карьер.

– Вынужден тебя огорчить, но обстоятельства требуют полной откровенности. У тебя не должно быть иллюзий, твоей партии жить осталось недолго. – «Твоей партии» означало, что сам Дмитрий уже переобулся в воздухе. – Главные решения приняты, по словам Михаила Сергеевича, процесс пошёл, власть от генсека перейдёт к президенту, от ЦК – к Верховному Совету. Отец, контекст эпохи меняется. Не знаю, как будут развиваться события, но тебе предстоит пережить эту потерю потерь и готовиться к пенсии.

Кондрат молча, заложив руки за спину, плёлся рядом с сыном. То есть шёл-то он, как обычно, спокойным ритмичным шагом, с прямой спиной, однако в своём сознании – именно плёлся, подавленный, ненужный, выброшенный на свалку истории. Вот же оно! О какой двухпартийной системе говорил Лигачёв! О каком разделе партийного имущества! Эти ребята сожрут КПСС с потрохами, пуговицы не выплюнут, ни одного райкомовского здания не отдадут. А ещё хуже, что никакие Герои Советского Союза им не нужны, они едут на глухом отрицании советской истории. Всплыло в памяти давнее грустное пророчество Мартына: что не может быть бесконечным, заканчивается само собой. Семь лет тому памятному ночному разговору на Клязьме, когда поминали Брежнева. И вот…

– Отец, дорогой, понимаю, как тебе тяжело. Потому и затеял нашу встречу, что хочу перенастроить на другой лад. Прошлое отринуто, однако жизнь-то продолжается, ты у нас в самом соку. Но Барвиха закончится, дача в Лесных далях закончится, служебная «Волга» закончится. В зону личного комфорта вход будет воспрещён. И что остаётся? Куковать с мамой в московской квартире? С Алёнкой нянчиться? У всех сейчас идёт сдвиг сознания, и ты не должен допустить разлада с жизнью, ты у нас ещё свежий, вполне можешь вписаться в новую эпоху.

Кондрат слушал сына вполуха. Его охватило горькое чувство безысходности и обиды. Он был готов к краху партии, ждал его. Его уже перестала мучить сквозная бессонница от окаянной лжи, какая лилась в СМИ на всё советское, иначе говоря, на его жизнь. Прошлое оплевали, судили без адвокатов, не давали слова сказать поперёк беспамятных поветрий. Обнулили великую историю, а заодно честь и совесть прежних поколений. Утихли горечи и от оголтелой травли партийных кадров. Казалось, невозможное стало неизбежным, и он смирился с трагизмом новых жизненных обстоятельств. Вот такой он, загадочный феномен горбачёвской гласности, когда на встречное мнение не поступившаяся принципами Нина Андреева права не имеет. Освинели. Сердце щемило от тоскливого расставания с прошлым, от того, что пошёл обратный ток жизни, и буднично, на лесной тропинке санатория он, Герой великой войны, перестаёт быть главой семейства Кедровых, превращается в потёртую жизнью старую калошу.

Однако уходить надо с честью.

– Спасибо, порадовал. Но и я тебя порадую. Когда ты сказал, что Варя беременна, я решил позаботиться о квартире для внука. Имей в виду, ты же мне внука обещал! Держи слово! Ну и выбил через наше Управделами однокомнатную квартирку для Вари. Как раз на прошлой неделе проштамповали.

Дмитрий замер, как вкопанный, схватил отца за рукав пиджака.

– Квартиру для Вари?

– Дом обычный, панельный. Сдача через три месяца.

– Дай мне прийти в себя, я потрясён. – Дмитрий аж глаза зажмурил, головой затряс от неожиданности и надолго замолчал. Потом сдавленным голосом сказал: – Отец, а ты говоришь, Бога нет.

– Я этого не говорил.

– Ну, должен сказать, ты же в ЦК. Ты не представляешь, что у меня сейчас на душе творится…

Снова умолк, и Кондрат учуял неладное. Не на такие эмоции он рассчитывал, радости ждал, а тут – не поймёшь что, Господа ни с того ни с сего помянул. Уж не наклюнулся ли у сына какой секрет? Очень, очень похоже, что он раздумывает, открыться или нет.

– Отец, понимаешь, сейчас такое бурное время, что всё в жизни сплетается-переплетается, политическое и личное в одной упряжке скачут… Ты у нас дома часто бываешь, всё видишь-слышишь.

– И что?

– А то, отец, что… – Замолчал, видимо, обдумывая каждое слово. – Знаю, ты опасался, что между мной и тобой полыхнёт, а на деле-то в моей семье разлад случился. Перестали друг друга понимать.

Было ясно, Дмитрий темнит, лукавит. Конечно, лукавит! Не может того быть, чтобы из-за мимолётных перестроечных несовпадений в семье пошли серьёзные нелады. Быт налажен, житейских трений нет, Алёнке скоро в школу. А Варя, Варя-то беременна! И вдруг – перестали друг друга понимать.

Кондрат жёстко сказал:

– Вот что, парень, околесицей меня не корми, выкладывай начистоту, что у вас там стряслось.

Для Дмитрия такой поворот разговора оказался неожиданным, заготовок не было, а в таких случаях чаще всего выскакивает правда. После нескольких секунд молчания начал весомо, даже выспренно:

– Я человек взрослый, состоявшийся, таиться от тебя мне незачем, уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что жизнь – штуковина сложная. Я варюсь в новой среде, передо мной новые перспективы, у меня новый круг общения, наконец, новое понимание завтрашнего дня. И… новые запросы относительно личной жизни. Как мужчина, я теперь знаю, что мне нужно. Отец, хочу сразу сказать: я знаю, что я делаю…

Вдруг замялся, потерял кураж, пустился в сбивчивые объяснения. В этот лепет Кедров не особенно вслушивался. Быстрым умом в момент понял ситуацию и думал, как непредсказуемо устроена жизнь. Относительно женщин на своём веку он много разного видел. Навсегда врезалась в память эпопея ППЖ – походно-полевые жёны, с которыми крутили командиры и о которых, угрюмо, матерком перекидывались бойцы. Помнил он и послевоенную эпидемию разводов: те, кто уходил на фронт младшими офицерами, а вернулся генералами, очумели от невиданных возможностей новой жизни, жестоко бросали довоенных жён, в молодости скитавшихся с ними по военным городкам с неустроенным бытом, и заводили новые семьи. Господи, чего только не было в первые послевоенные годы! Уцелевшие, выжившие в страшной мясорубке брали своё. Сейчас крови нет, но бой кипит яростный, это Кондрат чувствовал по себе. Прежняя стабильная жизнь кончилась, всё сдвинулось с места, перемешалось, людей влекут невиданные новшества, они обрастают новыми знакомствами, обретают новые возможности. «Сколько же в этой буче возникает связей наподобие военно-полевых романов. Похоже, и Димку запретные страсти ошпарили, – подумал он. – И что теперь будет?»

За долгие годы в ЦК он по долгу службы бывал на многих форумах, крупных конференциях, съездах и опытным глазом везде приглядывался к людям. Старший возраст его почти не интересовал – все типы человеческие как на ладони. А вот молодые… Среди них типажи встречались любопытные, колоритные. И когда мелькнула мысль о Димкином случае, перед мысленным взором явилась смазливая, увлекательная, вертлявая мамзель с парфюмерными изысками вроде оранжевых теней и пурпурных губ, с хорошо подвешенным языком и умением мастерски исполнять гламурный прищур. Зачастую остепенённая, потратившая молодые годы на карьерный рост. Такие шалавы паркета с манящим барахлом на пальцах и в ушах, с нескромной походкой вечно вьются на всесоюзных сходках разного профиля, а уж в годы перестройки эти прогрессистки, обожествляющие Горбачёва, наплодились в несметных количествах. И кого из перспективных, ресурсных мужиков пожелает осчастливить такая любви взыскующая, предприимчивая гуманитарная дамочка, щедрая на дары женской природы, тому спасенья уже нет.

А у Дмитрия самый возраст. Взрыв плоти.

Подумалось Кедрову и о другом. За Сталиным сейчас только репрессии числят, а у него ведь и другое было. Когда среди генералитета пошла эпидемия разводов, случился такой эпизод. Один из маршалов взял с собой на кремлёвский приём новую жену, но в Спасских воротах его машину остановили: «Товарищ маршал, вы проезжайте, а вашу спутницу пропускать не велено». Маршал с норовом был, развернулся, не побоялся уехать. Но Сталин-то всем сигнал дал, о том случае широко стало известно, многие его приняли к сведению. Сейчас не то, совсем не то, сейчас наверху такие моралисты, что в цене низость непотребная, а вольность нравов – вне государственного интереса.

Теперь молча вышагивал отец, и Дмитрий, вдруг ссутулившись, словно ниже ростом став, неуверенно, туманно сказал:

– Что делать, готов признать собственное несовершенство.

Кондрат понял, что его семейное лидерство полностью восстановлено и он обязан брать командование на себя. В данный момент развивать личную тему незачем, в перестроечных димкиных издержках надо разбираться отдельно. Вернётся ли он к Варе после адъюльтерчика, если угомонится? Примет ли его Варя после блудного сожития? И как быть с внуками? Много, очень много новых безответных вопросов начало тесниться в голове Кондрата на тенистых аллеях Барвихи. Строго сказал:

– Так ты приехал, чтобы о своих приключениях рассказать? Чего согнулся? Желудок схватило? О клозетной чашке возмечталось?

Выступавший гоголем, но теперь поникший, не готовый к неожиданному повороту разговора, Дмитрий выдавил:

– Отец, ты меня как обухом. Говорю же, встретил женщину – красивая, умная, глубоко меня понимающая, не технократ, моего поля ягода. Потому мозги набекрень, только и думаю о том, как дальше жить. И тут ты с квартирой! Тугой узел вмиг развязал. Чудеса! Я потрясён.

– Но ты же хотел мне про съезд рассказать и кое о чем посоветоваться, – Кондрат с подковыркой вернулся к началу разговора.

– Какой съезд! Ты мне сейчас мозги так загрузил, что ни о чём другом думать не могу. – Кисло улыбнулся. – Шёл в комнату, попал в другую.

Варя посмеивалась сама над собой. Семь лет назад, когда ушла в декрет и временно стала беззаботной, первое, что сделала, – позвонила Альбине Рябовол и помчалась к ней на свидание. Теперь она снова ушла в декрет, и опять в голове крутится встреча с Альбиной, пусть, как прежде, безалаберная, пустомельная. Все годы они на постоянном созвоне, однако видятся нечасто. Однажды были на Витькином дне рождения, но мужья общего языка не нашли, взаимного интереса меж ними не возникло, и семейное общение не срослось. А с Альбой забавно, весело, интересно, она языкатая, любит сплетничать о настроениях журналистской среды, к которой косвенно причастна, чем очень гордится. Сама инженер, но теперь на технарей поглядывает свысока. Однако Варя не обижается, а тоже «посмеивается в усы». Вдобавок сегодня и повод есть пообщаться.

Альба, в шикарной сиреневой блузе с патами, в ушах прикольные висячие серьги из крупного янтаря, ворвалась в квартиру с большим тортом в нарядной коробке: «На Арбате покупала, в «Праге». Эксклюзив!» – и с ходу заверещала:

– Ты не представляешь, какая интересная жизнь пошла. Мы с Витькой туристами летим сначала в Марсель, – представляешь, Марсе-ель! – потом автобусом через всю Францию в Париж. По пути Авиньон, ещё что-то, не помню, а в Париже поглядим всё, от Лувра до Версаля. – Понизила голос. – Ломаю голову, как валюты с собой выше нормы протащить, мы уже прикупили. – Хохотнула. – Ты не представляешь, у кого. У проституток! Они же теперь валютчицы. Витька говорит, шмоняют туристов строго, но варианты есть. Он из Шереметьево уволился, а кореша-то у него там остались.

Варя знала, что в их институте кое-кто тоже начинает мечтать о зарубежных поездках. Раньше об этом и думать не думали – режимщики! – но жизнь менялась на глазах, невыездной народ засуетился, размечтался, самые продвинутые тоже начали прикупать доллары с рук и впрок. А Селищев, с которым она тесно связана по одному из аспектов закрытой темы, в азарте обуявших его слухов недавно признался: он подумывает, не «сделать ли ноги» из института. Кто-то из его смышлёных приятелей шепнул, что к спецам такого уровня, как он, могут проявить интерес в московском представительстве какой-нибудь инофирмы, через несколько лет их будет в Москве навалом. И пора завязывать с режимным объектом. «Надоело томиться в этой тюряге, – ничуть не стесняясь ещё вчера предосудительной в их кругу крамолы, доверительно откровенничал Селищев. – Очень уж нервно кругом стало. Как бы не пролететь мимо денег».

Помнится, после того неожиданного разговора Варя медленно шла к проходной и как бы новыми глазами оглядывала территорию института. Аккуратно, чисто, рядом с кирпичными пятиэтажками устаревшей архитектуры газоны, цветники. А кругом высокий глухой забор из сварных стальных листов. Одной стороной институт вплотную примыкает к железной дороге, и мимо с грохотом мчатся электрички. Но особо примечательна проходная. Машины въезжают через высоченные раздвижные ворота и попадают в полон: впереди ещё одни ворота, а по бокам стального коридора, на уровне трёх метров балкончики для досмотра открытых кузовов. Транспорт проверяют и на въезде, и на выезде. Даже внешне – обстановка, напоминающая кадры из фильмов о тюремных приключениях. Но Селищев, разумеется, имел в виду нечто иное.

В тот раз она задержалась в лаборатории, и микроавтобус, отвозивший сотрудников к ближайшему метро, уже не курсировал – семьдесят лет назад институт заложили, хотя и внутри нынешнего третьего кольца, но в тупике перед железной дорогой, потому местные острословы и закрепили за ним шифрованное название «Тупик». Пришлось топать к автобусной остановке минут десять. Но та неспешная прогулка запомнилась тревожными размышлениями о смутных завтрашних днях, которые, видимо, неотвратимы.

А у Альбины никаких тревог! Наоборот, настроение приподнятое, мечтательных ожиданий невпроворот. За чашкой чая щебетала:

– Витька теперь день-деньской вкалывает, считай, без выходных. Оно, конечно, новая рубаха всегда дерюжит, но обносится, – шёлковой станет. Работёнка у него ломовая, а всё ж лучше, чем скучная пахота в Шереметьево. Зато мы с ним теперь в злачных ресторанах гужуемся, где «Чубчик кучерявый». А на Соколе Рома Попрыгунский, это вообще бенефис с ажиотажем. Ух, весело! Вакханалия. На Новом Арбате уже и металлический шест есть. Но я Витьку туда не одобряю, там женский состав очень уж нецензурный, с притязаниями. А на «мыльницу» щёлкнуть не дают.

Варе было известно, что Рябовол бросил инженерить и устроился… Нет, устроился – не то слово. Альбина по телефону рассказывала, через какие мытарства пришлось пройти Витьке, чтобы где-то в Вешняках арендовать маленькую комнатушку с отдельным входом, – теперь везде денежные дорожки приходится стелить, райисполкомовские, которые арендой ведают, без наркоза режут. Зато комнатушка не в жилом доме – в жилье нельзя. А в отдельно стоящем павильоне, половину которого занимает магазинчик, а в другой половине – обувная мастерская, часовщик и прочая бытовка. У Витьки там оборудован шиномонтаж, он ворочает колёса с утра до ночи. Понятно, платит и приплачивает, кому нужно, есть и другие ерундовые частности, но всё равно счастлив.

Поначалу Варя не поняла, брезгливо фыркнула в трубку:

– Надо было получить диплом о высшем образовании, чтобы работать шиномонтажником.

Но Альба весело ответила:

– Не отставай от жизни, Варя. Сегодня это самый-самый цимес. Как закон об индивидуалах приняли, Витька сразу в шиномонтаж и ломанулся. Ты не представляешь, какие у ИТД перспективы. Сумасшедшие! Это же новая сцепка с жизнью. Такое сейчас время, что на трамвайный билет можно «Волгу» выиграть.

Теперь, с глазу на глаз, Альба, которую со студенческих лет отличала житейская бывалость, словно заводная канарейка ворковала об этих сумасшедших перспективах.

– Думаешь, Витька пошёл на шиномонтаж, чтобы просто горбатиться? Он меня возил в мастерскую – жуть! Грязно, тесно, жарко, душно, покрышек навалом, ступить негде. Сколько там заработать можно, Варя? Ну да, больше, чем в Шереметьево, но разве в этом дело? – В своей заговорщицкой манере невольно перешла на полушёпот. – Витька с утра до ночи вкалывает, а выходит всего-то пару тысяч в месяц. Зато отчитывается… Варя, он на сто тыщ отчитывается! Деньги-то моего отца и свекрови. Усекла?

Варя ещё в студенчестве, с первых дней знакомства с Альбиной и Виктором усвоила, что их родители – зав антикварным магазином и зав кулинарией «Будапешта» – люди, мягко говоря, не бедные. И теперь смекнула, что Витькин шиномонтаж – это примитивная прачечная для отмывки денег. Удивило лишь, как запросто, свободно, беззастенчиво, не скрываясь, Альбина раскрывает токсичные семейные секреты. Вспомнились и безбоязненные откровения Селищева – тоже перестал стесняться-опасаться. В голове мелькнуло: люди меняются на глазах, боже мой, как незаметно подкрались эти перемены; да-а, времена стали шатки – только береги шапки… Но, конечно, ей в голову не могло прийти, какова истинная цель Рябоволов.

А Альбину, словно Остапа, понесло.

– Кооперация перевернёт жизнь. Невообразимо! Грядёт время, когда самые умные, самые яркие проявят себя. Хватит в потном утреннем метро на работу тащиться, чтобы киснуть, как ты, во всяких шаражках. Мы, считай, ничего не имели, зато нас имели, как хотели. Пора кончать с теперешним борделем.

– Наш «Тупик» – шаражка? – возмутилась Варя.

– Ну, извини, извини, не серчай на слово. У тебя институт – да, серьёзный. А Витька, хоть в аэропорту работал, всё равно киснул. Но суть-то в чём, Варя? Вот-вот павильон, где шиномонтаж, на торги выставят, по частям, штуками продавать будут. Распродажа-то лакомая, уже драка пошла. А мы с Витькой вожделеем купить его весь! Ве-есь! Для того и нужны легальные деньги. Чистые, непосильными кооперативными трудами заработанные. Теперь усекла?

Альбина шумно втянула чай и вопросительно уставилась на Варю, улавливая, какой эффект произвело её сообщение.

В «Тупике» перестроечные новшества обсуждали горячо, однако считали, что к атомной сфере они отношения не имеют. Средмаш всегда оставался в стороне от управленческих перетрясок, его никогда не разукрупняли и ни с чем не сливали, со времён Сталина он жил по своим внутренним правилам, чему способствовал режим особой секретности. Потому Варя была далека от кооперативных смыслов с их фиктивным заработком и вожделениями по части недвижимости, не хотела в них вдаваться и только плечами пожала:

– Суть, конечно, поняла, но для меня твоя конкретика – пустой звук. Это ты занимаешься масштабными проблемами торгов, а мы в нашей шаражке сидим на мелочах вроде атомных реакторов. Но держи в курсе, буду за тебя болеть.

– У тебя раннее осеннее обострение, как всегда, подкалываешь, – добродушно улыбнулась Альба. – Не понимаешь, что народ уже не прежний. Ладно, проехали. Теперь я тебя нашими журнальными сплетнями побалую.

Очень уж ей хотелось всласть потрепаться, в очередной раз самоутвердиться по части того изысканного общества, в каком она варится, хотя Варю, честно говоря, и эта тема мало интересовала. Она договорилась с Альбой о встрече не для того, чтобы убить время, – хотела по-бабьи излить подруге душу, смущённую жизненными сомневансами. К месту была бы сейчас рюмочка сливовицы, да нельзя: Альба за рулём, – у них новая «пятёрка» – да и ей самой не до спиртного, в декрете.

Однако подруга распушила хвост и увлечённо защебетала о потрясающих событиях, которые Варя даже представить себе не может. Оказывается, зять Хрущёва Аджубей написал личное письмо Горбачёву.

– Аджубей-то, он знаешь какой антисталинист, у-у! А сейчас на Сталина охоту объявили. Вот Алексей Иванович и написал, что готов Горбачёву присягнуть и верой-правдой служить перестройке, открывать окно в демократию, а ему даже публиковать статьи под своей фамилией не позволяют. Да, да, Варя, он и в журнале печатается под псевдонимом. Родионов – это и есть Аджубей. Во какие порядки при коммуняках были! Смех сквозь хохот! А у Горбачёва, оказывается, есть специальный помощник, через которого все бывшие, которые с самых-самых верхов слетели, могут к нему с просьбой обратиться. Это Алексей Иванович в комнате художников рассказывал, я сама слышала. Ну вот, отдал он письмо и ждёт. А с ответом затягивали, Аджубей нервничал. Потом приходит злой и говорит с пулевым словом: Горбачёв передал письмо Яковлеву, и мне звонил его помощник, сказал, что могу печататься под своей фамилией. И больше ни звука. Короче говоря, Варя, рекомендовали ему пойти подальше. Вот оно как на самых-самых верхах делается!

– Подожди, я не пойму: кто ему мешает за перестройку ратовать, если он хочет?

Пухленькая, резвая Альбина аж руками всплеснула, всхрюкнула:

– Да как ты не понимаешь! Докладаю: он же был главным редактором «Известий», опыт колоссальный, ум большого калибра, вот и просился на солидную должность, чтобы на виду быть. Ему для этого политическое алиби нужно. А ему – шиш! Ни звука. Выходит, гайка на резьбу не села. Потом Юрий Васильевич, ну, Степнов, наш фотокор, первач, который всё про верха знает, разобъяснил, что Яковлеву хрущёвский кадр не нужен, вот его и бортанули. Там свои тонкости. Юрий Васильевич сказал, что глушительный антисталинский успех – да, да, так и сказал: не оглушительный, а глушительный, со смыслом! – Яковлев хочет за собой оставить. И вообще, хрущёвские разоблачения культа личности сегодня не совсем к месту, даже вовсе не к месту. Пусть народ думает, что Сталина в первый раз догола раздевают. Политика! Вот оно как, Варя, всё теперь поворачивается. Мутно-путано всё.

При упоминании Степнова Варе вспомнилось необычное гостевание в Переделкино. Боже, как давно это было, целая вечность! А минуло-то всего лет семь. Что же творится на белом свете, если жизнь меняется так стремительно?..

Альбина ухватила Варину задумчивость, видимо, поняла, что подруга сегодня не расположена к бабскому трёпу, и перекинулась на житейское:

– А вообще-то, Варя, как жизнь?

Это был главный вопрос, понятный каждой женщине, ибо невзрачное, невнятное «вообще-то» на самом деле предполагает, что речь идёт о семейном благополучии и прежде всего о душевном самочувствии. Но в ответ Варя не могла, как раньше, весело улыбнуться и воскликнуть что-нибудь вроде «о’кей» или «полный порядок». По этой части настроение было не очень, она пожала плечами.

– Да всё вроде бы нормально.

Альбине ничего объяснять не надо, она сразу поняла, что в доме Кедровых непорядок, вцепилась:

– А ну-ка, подруга, давай подробнее, у тебя печаль в глазах. Докладай. Вместе будем думать.

Но Варе после водопада Альбиных восклицаний о жизненных удачах расхотелось обсуждать семейные сомнения. Да и сказать-то по-крупному было нечего. После съезда нардепов, где Дима пропадал днями и ночами, его жизнь перешла на ускоренный галоп. Семь дней в неделю он занят с утра до вечера, домой заявляется предельно усталый и сразу заваливается спать. Раньше всегда рассказывал о политических новостях, а сейчас и времени для бесед нет. Скучно, второпях пожуёт что-нибудь за завтраком, поцелует Алёнку – и помчался куда-то хвост трубой. Правда, зарабатывать стал больше. Но Варю не покидало ощущение, что повышенными авансами и получками он как бы оправдывает сверхзанятость. Что-то неясное, непривычное начало витать между ними, погода в доме изменилась, и от странных домашних перемен настроение было так себе. Потому на фоне Альбиных притязаний на развесёлую жизнь и её предвкушений новых радостей Варя наотрез отказала подруге в желании «думать вместе».

Сказала, как в былые студенческие времена:

– Альба, докладать-то не о чем, никакой конкретики нет. – Выдавила из себя улыбку. – Если что, ты у меня не открутишься, сразу вызову.

Ровным шагом отмерив знакомый барвихинский маршрут, Кондрат Кедров пологой гранитной лестницей спустился к большому озеру с двумя парами грациозных лебедей. По мосткам прошёл в надводную беседку, облокотился о перила. На противоположном высоком берегу поднимался нарядный замок с башнями и узорчатым фасадом – резиденция для знатных гостей. На аккуратной набережной было пусто, от воды веяло бодрящей свежестью, и думалось ему в тот раз особенно ясно.

С Дмитрием он лишь созванивался, оба не торопили генеральный разговор. Сын, видимо, взял время на то, чтобы определиться со своим личным завтра, а отец медлил, оттягивая «час икс». В мозгу шевелилась надежда: Варя вот-вот родит мальчика, это уже известно, глядишь, Дмитрий образумится, семейная встряска обернётся лишь лёгкой эскападой. С кем не бывает.

Домашние беспокойства не мешали думать о главном. Кондрат пошёл на последний круг жизни и подводил её предварительные итоги.

В годы перестройки он не изменил присяге молодого бойца, не стал ни правым, ни левым, ни прогрессистом, ни консерватором, ни русофилом, ни западником. После Висло-Одерского плацдарма, когда Господь Бог подарил ему вторую жизнь, его духовной опорой была забота о благоденствии Отечества. По Солженицыну, он плодоносил в пользу России и движения общественной мысли в каждом конкретном случае соразмерял с этой доминантой. Звезда Героя обеспечила ему карьеру, он не надрывался в потугах показать себе перед начальством, не цеплялся судорожно за чиновное кресло. Шёл по жизни спокойно, с устойчивой крейсерской скоростью, рассчитывая, когда придут сроки, укоренить род Кедровых в государственной элите, которая, в его понимании, была гвардией, готовящей прорыв страны в благополучное завтра. Человека праведного, его коробило от бюрократического пыла тех, с кем приходилось общаться, эту болезненную склонность партийных верхов он знал изнутри и на ощупь и надеялся, что рано или поздно изыдет из государственных штабов эта пагубная зараза. Потому и перестройку воспринял с оптимизмом.

Но надежды лопнули, всё рушилось, жизнь распадалась.

Отстранённость от бурного потока идейных новшеств, захлестнувших страну, позволяла Кондрату зреть в корень. Он судил просто, без туманной конспирологии и умозрительных изысков, ибо лично знал этих людей, одурманенных жаждой власти. В 87-м ему стало известно, что ещё в 85-м Яковлев письменно предложил Горбачёву переход на двухпартийную систему по американскому образцу, и для Кедрова замысел перестройки прояснился окончательно. Впрочем, он не тратил нервные клетки на идейную оценку яковлевского варианта, был абсолютно уверен, что в СССР политической системы с чередованием партий у власти эти люди не допустят. Они хотят оставаться при своём до физического конца. Но понимают, что их прозападные убеждения в КПСС не пройдут, и блудливо намерены создать свою партию, а КПСС слить в унитаз истории. Сохранив монополию на власть, эти свободолюбы, языки стёршие на обличении тоталитаризма, продолжат рулить привычным приказным порядком, ехать на кнуте, за неповиновение угрожая отлучением от привилегий, – эти навыки у них в крови, храп не лечится. И добьются своего, сольются в объятиях с Западом.

Откровенно говоря, даже при таком историческом переломе катастрофа Кедрову всё-таки не мерещилась, – что ж, лично ему предстоит выйти в тираж, зато наступит настоящий детант, реальная разрядка мировой ситуации. И всё бы ничего, да опасений набегало превеликое множество. Ещё со времён МГИМО, когда изучал историю международных отношений, Кондрат сильно сомневался в бескорыстии Запада. Смущали и события последнего десятилетия.

В 77-м Андропов представил в ЦК закрытый доклад о том, что американская разведка, не считаясь с затратами, ведёт активный поиск людей, которых в качестве агентов влияния можно продвигать на высокие должности в политике, экономике, даже в науке. Со шпионажем спецслужбы разбираться наловчились, но по части агентов влияния дело было совсем новое, сродни откровению. И КГБ ужаснулся от масштабов «влиятельной» вербовки. Но противостоять не умел, лишь поставил ЦК в известность, ибо речь шла о кадровой политике, а кадры – прерогатива партии. Когда началась перестроечная чехарда, Кондрат вспомнил о том докладе, с которым ознакомился под роспись. В то время даже создали группу по подготовке ответных мер, однако дело ушло в песок и забылось. Сегодня ясно, чем аукнулось небрежение к давнему предостережению КГБ. Впрочем, самодеятельными вычислениями, кто есть кто в высоких партийно-советских аппаратах, Кедров заниматься не стал, предоставив это сомнительное удовольствие Крючкову. Зато сразу понял, что вакханалия критиканства, девятый вал компромата, бешеная истерика вокруг истории, поношение всего советского и прочие внезапно постигшие общество недуги – дело рукотворное, намеренное. Из перестроечного бедлама явственно торчали уши агентуры влияния. Спящая, она ждала своего часа. И когда поступила команда, тысячи, а возможно, десятки тысяч интересантов на всех уровнях всех видов власти – от государственной и партийной до медийной и финансовой – разом взялись за дело. И задачу, которую они выполняли на данном этапе, Кедров вычислил без труда: погрузить общество в хаос! Даёшь разруху в реальной жизни и в головах людей!

Шлюзы для потоков нечисти и свежевыжатой лжи о прошлом были открыты.

Словно из-под земли, повылазили откуда-то всевозможные религиозные секты, горячо вербовавшие сторонников, анархисты разного толка, звавшие покончить с государством, эволюционеры с голубыми флагами, местечковые остёрословы, соблазнявшие детей вредными советами переиначивать хорошее в плохое. Глашатаями новой правды стали фрондёры с фигой абсолютной свободы личности в кармане, неустанно и крикливо обличавшие нынешние порядки. Фанаты похудания на каждом углу неистово славили герболайф, хватая прохожих за рукав и навязывая чудо-таблетки. Выжиги и барахольщики, торговавшие с рук всякой всячиной, громко обогащали уличный шум неформальной лексикой. Пресса прославляла светочей экологии, требовавших наложить эмбарго на технический прогресс и вернуться назад, к природе. Объявившиеся вдруг шаловливые СМИ шумели о дурацких, безумных идеях. Кондрату запомнилась заметка о строительстве автономных высотных пивных с туалетами на верхних этажах и турбинами на нижних, что позволило бы обеспечить небоскрёб электричеством. Этот бред будоражил не столько идиотизмом, сколько возможностью публично провозглашать любую чушь, любое постыдство. На улицах кликушествовала крикливая орда карикатурных непризнанных гениев с повышенным гемоглобином. Словно пугала огородные, щеголяли в немыслимо пёстрых одеяниях девушки без возраста, личности с пограничным сознанием. В центре города шныряли стайки пацанов, задиравших прохожих, на окраинах безбоязненно, громким матом по ночам будили людей своры подвыпивших собутыльников. На Арбате, привлекая тысячи зевак, грохотали самодеятельные джазбанды, с барабанным боем шествовали кришнаиты в причудливых восточных одеяниях. Телесеансы внушений Чумка и Кашпировского вводили в экстаз. Чуть ли не в каждом доме появились трёхлитровые банки водопроводной воды, после «зарядки» от телевизионных гуру обладавшей волшебными свойствами. Всё, что вчера было нельзя, вдруг стало льзя. Этот хлам с блошиного рынка, это всеобщее безумное грязепомазание безжалостно прославляло телевидение. Всесветный шабаш с разгулом пошлятины обрушился на психику людей, сбивая их с толку, делая беспомощными перед шквалом перемен, угрожая одичанием жизни.

Цирк и зоопарк в одном флаконе. Такого разгула не мог себе представить даже туберкулёзник Оруэлл.

Ещё хуже было с идейными вызовами.

Кондрат, через которого прошли тысячи номенклатурных кадров, умел читать скрытые смыслы и с лёгкостью схватывал суть беспощадной эпидемии разоблачительства, охватившей общество. Поражал размах дела. Безудержное шельмование, свирепое сведение счётов, скелеты в шкафах, поддельные компроматы, водевильные склоки, сливы порочащих документов, вал подложных обвинений в афёрах, в растратах, в пьянстве, даже в двоежёнстве и прочий доносительский шлак – не ушаты, не бочки, а цистерны этой грязи потопом изливались на обывателей. В том числе через мерзкие телеристалища особо отъявленных ненавистников прошлого, собиравшие у экранов миллионы людей, очумевших от размаха публичной стирки грязного белья. Смерч нелепых обвинений не щадил ни седых, ни лысых, ни бритых, ни усатых. И – да, да, он обрушился на страну вдруг, внезапно, ни с того ни с сего. Под флагом гласности! Сомнений не было: сделано по команде! Кедров хорошо знал, как по команде ворочают общественными настроениями, много таких вбросов было на его, по нынешней терминологии, тоталитарном веку.

Но поражало, что компроматный кошмар-шантаж шёл на фоне истерики о сталинских репрессиях. И крутили дьявольскую шарманку всеобщего раздрая именно те, кто громче всех негодовал о тираническом советском прошлом. Между тем, тотальный озноб, колотивший общество, очень уж начинал напоминать лихорадку тридцатых годов, когда людей натравливали друг на друга, поощряя взаимную нетерпимость. Жадные до славы перестроечные вдохновители очищения от скверны прошлого на деле стали подстрекателями новой волны репрессий, хотя с виду и не кровавых, – по аппаратному сообществу прокатилась волна самоубийств. «Увы, человеческая природа несовершенна, а правители издревле умеют раздувать раздоры, – думал Кондрат и мысленно ужасался. – Архитекторы и прорабы, они того же поля ягоды, что и те, кого бичуют. Но не должно хромым негодовать на горбатых».

От этого коллективного сумасшествия, от демократического оголтения прорабов перестройки – при чём здесь демократия? – Кедров, хотя и принял для себя главные решения, всё же пребывал в лёгкой растерянности. Вдобавок по службе дел почти не стало, и Кондрат упрекал себя за «ковыряние в носу». С тоской осознавал, что запас жизненной активности у него на исходе, ни сил, ни локтей не осталось, и как быть, неизвестно. Пошёл на последний круг, а теории эндшпилей ни в шахматах, ни в жизни нет. Только дебюты разработаны.

Да, он смирился с неизбежным падением КПСС и не испытывал тяжких душевных мук в преддверии её распада – возможно, по той причине, что свою партийную песню он вот-вот допоёт до конца. Смущал опасный для Отечества хаос запредельной свободы, чреватый, опять-таки по Солженицыну, новым тоталитаризмом. Классическое нетерпение интеллигенции в очередной раз могло обернуться против неё самой.

В непредсказуемых вариантах.

Впрочем, это удел завтрашних времён. А неспешно размышляя о наставших уродливых днях, мелко философствуя, как подшучивал он сам над собой, Кондрат приходил к выводу, что новая хаотичная жизнь неизбежно начнёт преподносить неприятные сюрпризы и перестроечным ниспровергателям основ, – как бы им самим не угодить под каток компании разоблачений. Да, выиграть у шулера, играя его колодой краплёных карт, невозможно. Однако, известно, именно шулеры нередко становятся жертвой побочных обстоятельств. Старый холостяк, волюнтарист Шопенгауэр, пожалуй, был прав: живущим в стеклянных домах не следует швыряться камнями.

В уютной беседочке на озере он смотрел в воду в прямом и переносном смыслах.

Первый звонок прозвучал, когда пошла кутерьма вокруг академика Заславской, чья история поразила масштабами перестроечной фальши. Впрочем, многие говорили, что это не звонок, а удар колокола, возвестивший о том, что изначальная вера в благостные демократические времена пресеклась.

Та скандальная свара, получившая широкую огласку, для Дмитрия Кедрова началась внезапно.

В один из дней позвонил Карякин:

– Приезжай и, по возможности, не затягивай.

Теперь их отношения были дружескими. На съезде Кедров не подвёл, отличился, знатно показал себя в деле. Он сидел в первом ряду балкона с прекрасным обзором зала и каждый раз, когда намечалась дискуссия по текущему вопросу, внимательно наблюдал за левым проходом. В крайнем кресле одного из передних рядов сидел человек в пёстром пиджаке – приметная чёрно-белая клетка. Это был Егор Яковлев. Иногда он вставал с места и замедленным шагом вальяжно шествовал к боковой двери. Но ещё не успевал выйти в фойе, как в разных концах огромного зала поднимались несколько депутатов из других делегаций. Некоторые из них семенили к ближайшему выходу, другие торопились занять два-три первых места в очередях к микрофонам, установленным в проходах, чтобы отсечь от них ораторов из послушного меньшинства. Словно ошпаренный, вскакивал и Кедров, тоже спешил к выходу из амфитеатра балкона, эскалаторами спускался с галёрки на минус первый этаж и быстрым шагом устремлялся к площадке перед туалетами.

Со своей верхотуры он, как правило, прибывал последним – вокруг Яковлева уже теснились человек десять. Зато во время бега по эскалаторам успевал кое-что сообразить по части дискуссионого сюжета, и Егор Александрович почти всегда учитывал его мнение. Мозговым штурмом боевой отряд межрегионалов быстро отрабатывал тактику полемики, распределял роли, и выступальщики на нерве мчались в зал, сразу вставая к микрофонам, – им уступали место те, кто заранее занял очередь.

И едва начинались дебаты, из пяти-шести стационарных микрофонов напористо била именно их точка зрения, словно конфети из хлопушек, засыпая зал ворохом цветистых слов. Но время дебатов ограничено, оппоненты зачастую даже не успевали выступить, и голосование складывалось удачно для активного меньшинства.

Этот хитроумный трюк, по словам Карякина, сообразил лично Егор Яковлев, за что надо бы ему в ноги поклониться, – сколько ретроградных резолюций удалось завалить! Потом, собираясь по случаю, участники мозговых штурмов весело вспоминали это съездовское шапито, язвительно надсмехаясь над простофилями из консервативного большинства.

Но в этот раз было не до смеха. Вокруг академика Заславской, которая предложила новую схему социального управления обществом, завертелась нешуточная карусель.

Юрий Фёдорович начал без разминки:

– Дима, есть проблема по твоему профилю. Ты читал «Иного не дано», который открывает статья Заславской?

– Ты же знаешь, какая сейчас горячка. Сборник в очереди на чтение. А что?

– А то, что вокруг Татьяны Ивановны пошла свистопляска, лигачёвская публика возбудилась. Значит, так. Немедленно прочитаешь статью, нужны твои компетентные аргументы в поддержку Заславской. Кстати, её концепция согласована. Понял?

– В двух словах, о чём речь?

– Татьяна Ивановна – женщина отважная, вызвала огонь на себя. Первой провозгласила, что на смену классам по Марксу идут слои населения. – Скаламбурил: – По существу, меняем классовый подход на кассовый. Пролетариат давно расслоился, перестал быть движущей силой.

Кедров знал об этой концепции. Заславская, которая часто давала интервью и писала уйму газетных статей, не раз касалась запретной пролетарской темы. Сначала осторожно, туманно, потом смелее, откровеннее. Судя по словам Карякина, в сборнике, где с манифестами выступила маститая верхушка прорабов перестройки, она, видимо, зашла с козырного туза и поставила крест на «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», обнулив идейную основу ленинизма. Лихо!

Дмитрий понимал, как непросто в рамках Института рабочего движения организовать пышные похороны пролетарской диктатуры. Попытался ускользнуть:

– Заславская, как ты помнишь, как раз перед перестройкой писала, что ослеплена величием марксовой мысли в «Капитале».

– Ну и что?

– Мне кажется, сначала надо отработать аргументы для её «квантового скачка». Задача непростая, представляется, лучше идти от полифоничности мнений и сначала вбросить «слои» Заславской наряду с классами, как одну из свежих идей, а потом раскрутить её через СМИ. Может быть, срочно провести научную конференцию?

– Какую конференцию, Дима! Какие аргументы! Не тарахти. Заславская – выдающийся социолог и экономист, почётный доктор Джорджтаунского университета! Великие умы имеют право на прозрение. Не надрывай память, гляди вперёд, а не оглядывайся. Татьяна Ивановна стала научным лидером перестройки. Новые времена – новые песни. Кроме того, надо действовать срочно. А во-вторых… Ты же читал «Преступление и наказание».

– По Достоевскому ты у нас главный.

– А если я главный, то устами Великого Инквизитора приказываю: «Да сгинет истина, если от этого люди станут счастливее». Ты понял смысл событий? Марксизм одряхлел… И давай-ка без карамазовского бунта разума.

Не понять Карякина было невозможно. Но младший Кедров не до конца освоился в новой для него среде идеологов перестройки, где доблестью считались инквизиторское лицемерие и официальная ложь, где цель оправдывала средства. В его душе всё ещё копошились ненужные представления о верховенстве научной истины, ещё не угасли в нём шевеления духа, отторгавшие цинизм. Однако Карякин поставил вопрос столь жёстко, что было ясно: на сей раз «или – или». Или «да сгинет истина», или «бери шинель, иди домой», «давай, до свидания» и прочие расхожие прощальные приговорки. Чаемые вегетарианские времена светлой демократии заканчивались, не начавшись.

Дмитрий отшутился:

– Будет, как изволите хотеть… Кстати, ты не забыл, что завтра в институте присутственный день?

Но расставаться с упованиями больно, не каждому дано справиться с умственно-душевной болью без наркоза. И, распрощавшись с Карякиным, Дмитрий припарковался за углом – там, на небольшой площадке у местного магазинчика, торчала блекло-голубая будка телефона-автомата.

– Уля, еду из Переделкина, жажду пообщаться. Это счастье, что ты дома.

Они договорились встретиться в маленькой кафешке на Маросейке, которую облюбовали для свиданий, и Дмитрий, пока добирался до центра города, сосредоточенно оттачивал суть своих душевных переживаний, чтобы вместе обмозговать карякинское «или-или», которое на деле звучало как «быть или не быть». Откровенно говоря, он не сомневался, что поддержку получит не Гамлет, а Великий Инквизитор, ибо Ульяна страдала аллергией на КПСС, и её мнение Дмитрию было нужно лишь для самооправдания – тот самый наркоз, снимающий душевную боль. Впрочем, Уля поможет и укрепиться в решимости, женская ласка вдохновляет.

Однако произошло нечто странное. Выслушав его, Ульяна долго молчала, глядя куда-то мимо Дмитрия, потом погладила его по тыльной стороне ладони, сказала:

– Димка, мы с тобой подошли к развилке, на которой судьбу выбирают. Вопрос много серьёзнее, чем ты думаешь, он не только тебя касается, но и меня. – Помолчала. – Знаешь, не место здесь для таких разговоров. Плюнь на все дела, и давай смотаемся в Кузьминки.

В Кузьминках, в пасмурной глубине старых пятиэтажных кварталов, поодаль от метро, Ульяна сняла для них маленькую квартирку с тощей обстановкой. Улучив время, безопасное с точки зрения семейных подозрений, бывали они там нечасто, зато, по известному мужскому присловью, отрывались по полной. Ему тридцать шесть, ей тридцать – самый возраст для лукавых амуров. Именно так Дмитрий поначалу и воспринимал их отношения, стремительно завязавшиеся в бешеной съездовской суете-кутерьме.

Стройная, с талией «восьмёрка», щедрой косметикой на смуглом лице, Ульяна привлекала своей энергией, общительностью и острым языком. Комбинация обстоятельств сложилась так, что межрегионалы самостийно считали её чуть ли не своим негласным пресс-секретарём. Аккредитовали Пименову через «Науку и жизнь», где она раньше работала, а этот журнал был тесно связан с избиркомом научных обществ, который без всенародных выборов открыл Заславской, Шмелёву, другим прорабам «заднюю калитку» в нардепы. Кто-то из прежних знакомых уведомил Ульяну о первой неформальной сходке боевого костяка оппозиционных депутатов, она почтила её своим присутствием и стала своей.

С этого и началась её бурная съездовская мельтешня. Пропуска в зал у Пименовой не было, она день-деньской крутилась в кулуарах, обрастая десятками новых знакомств в среде людей со светлыми лицами, глубоко внедряясь в журналистскую среду. На правах своего человека иногда прилипала к тайной группе мозгового штурма, которую сколотил Егор Яковлев, и однажды, когда, согласовав позиции, депутаты умчались в зал, Кедров остался с Пименовой наедине. А тут уж понятно, – слово за слово. Причем, – это Дмитрий помнил очень хорошо, – не он Улю закадрил, а она его. Сначала задержала каким-то пустым трёпом, потом, продолжая витийствовать, сопроводила по эскалаторам до балкона. Ну и пошло-поехало: люди взрослые, каждодневные общения быстро переросли в адюльтер. Она лидировала, а ему-то чего сопротивляться? Женщина красивая, неглупая, с ней, помимо прочего, и поговорить приятно.

Но неуловимо для Кедрова их отношения начали быстро меняться. Съезд завершился, а встречи не стали реже. Теперь уже он звонил ей по нескольку раз на день, а она говорила, что безвылазно сидит дома именно потому, что ждёт его звонков. После съезда Егор Яковлев предложил Ульяне работу в «Московских новостях», однако, к удивлению Дмитрия, она отказалась, предпочтя остаться фрилансером – новое словечко, только что замелькавшее в продвинутых кругах. Свободного времени у неё было с избытком, жила она не на гонорарах, не надрывалась в поисках заработка. И их встречи стали длительными, превращаясь – опять-таки, помимо прочего – в неиссякаемые и привлекательные для Дмитрия обсуждения перестроечных перипетий.

Однажды, когда он вслух высказался об этой странной метаморфозе, Ульяна обняла его, звонко засмеялась:

– Дорогой мой, если душой не зацепишь, телом долго не удержишь.

И она зацепила. Он увлечённо рассказывал ей о своих институтских делах, встречая интерес и полное понимание, удивляясь тому, как мгновенно схватывает и «переваривает» она новые для неё понятия. И вот, после трудного разговора с Карякиным, настало время посоветоваться с Ульяной о жизненном выборе. По пути из Переделкина в Москву он впервые жаждал её душевных и умственных объятий.

А она предложила Кузьминки.

Впрочем, лёгкое разочарование Дмитрия быстро развеялось, плоть взяла своё, и было у них забытье всего и вся. Но когда очухались, Ульяна приложила палец к его губам, сказала:

– А теперь, дорогой Димка, молчи и слушай. Карякинское «быть или не быть» не только тебя касается, но и меня. А-а, удивлён? По глазам вижу… Но молчишь, не вопрошаешь попусту. Молодец!

Легла навзничь, глядя в потолок, и стала исповедоваться.

– Что ты обо мне знаешь? Что я закончила журфак и работала в «Науке и жизни», что я замужем за членкором, что у меня трёхлетний сын. Что ещё? Ни-че-го. Не знаешь, что до журнала я пять лет пахала в многотиражке «Серпа и молота». Не знаешь, что замуж вышла не по любви, а из страстного желания родить… Нет, не так. Понимаешь, у мужчин имеют успех женщины либо красивые, либо умные. У красивых дур всегда всё в порядке. А умная, пусть и дурнушка, всегда с претензиями – и языками иностранными владеет, и на фортепьяно играет, и душещипательный романсик исполнит, и жеманиться умеет, и женской дипломатии обучена. Такие тоже не пропадают, перебери жён творческих знаменитостей, – частенько у них ни кожи, ни рожи. А жизнь удалась! Но если женщина красивая да вдобавок умная, это сущая беда, мужчины её как огня боятся. – Засмеялась невесело. – Когда рот начинала раскрывать, от меня стремглав бежали… И к двадцати семи разуверилась, в голове только и стучало: в девках сидеть, да чёрт со мной, но родить, родить надо, не приведи Господи бездетной остаться. Время-то не идёт, а уходит. Бегут годы! Не до прихотей. Задумала подыскать кого для тайного отцовства. А тут приносит статью автор – вальяжный, с виду ни дать ни взять академик, да глаз на меня положил. И старше всего-то лет на десять. Вывеска приятная, а главное – холостой. Холосто-ой! Ну, тут я свой шанс не упустила, измором не брала, дала ему авансы. Дама не капризная, без озорных глупостей, до загса не успели добежать, как я забеременела… Лёня человек приличный, всё и пошло путём, – засмеялась, – правда, не академиком он оказался, а только членкором… И после декрета решила в журнал не возвращаться. Тихая радость семейной жизни, включая кухонные изыски. Материальная и творческая свобода. Аркадская идиллия! Прощай, базар житейской суеты. Была жизнь безнадёжно-беспросветной, стала безмятежно-безтревожной. Была денежная засуха, теперь – половодье, семь вёрст до небес обещано. Живи, не гадай, что будет, береги, что есть.

Оставаясь на спине, больно ущипнула его за бок.

– И вдруг ты! И открылось мне, что всё это тщетное, что без любви жить не могу и не хочу, что до своих тридцати знать не знала, что такое любовь. Почему ты, почему сразу – будто током! – это вопросы к Всевышнему, я на них ответить не могу. Вот так, и всё! В детстве, когда гостила в тамбовской деревне у бабушки Нины – кстати, крестильное имя у неё было редкое, Неонила, а уж норов такой, что с ухватом хоть на медведя. Ну, она за непоседливость меня травами лечила – крапивой. Да, видать, не долечила. Я тебя встретила, сама на шее у тебя повисла и ни о ком другом думать не желаю, ни о своём муже, ни о твоей жене. Ни о ком! Кроме сына, конечно. Счастья хочу. А счастья много не бывает.

Рывком поднялась, села на тахту, сверху вниз глядя ему в глаза, сказала:

– Вот тебе и весь сказ. А тут твоё «быть или не быть». Да, да, конечно, быть! Куда ты денешься от этого «быть»? И я никуда от него не денусь. Но!

Вскочила, принялась быстро ходить по комнате.

– Но неужели ты не понимаешь, что «Да сгинет истина!» – это их кредо, потаённый девиз перестройки, которого они держатся по молчаливой унии? Наш не ахти какой достоевед, не ведая того, проговорился. Да сгинет истина!

Кедров ловил взглядом каждое её движение, любовался её идеальной фигурой, и совершенство её форм мешало в полной мере осознавать, на какую глубину она вдруг нырнула. Выручало давнее правило, отработанное годами сидений на бесчисленных конференциях, заседаниях: если посторонние мысли не позволяли вникнуть в суть говорений, он включал магнитофон, с рождения встроенный в его башку, и запоминал, запоминал. Чтобы потом воспроизвести услышанное при домашнем анализе.

А она продолжала «погружение»:

– Крест на «Пролетариях»! Каково слышать это мне, пять лет не вылазившей из горячих цехов «Серпа»? Ты представляешь, что такое волочильный стан, какой это ад кромешный? Нет, у меня голова не праздная, я должна знать твоё истинное отношение к ним. Ты с ними по необходимости, от безысходности или по идейному сродству?

Это было уже слишком. Он решал для себя совсем иную задачу. Его цельная натура ни в чём не принимала раздвоения. Он не мог позволить себе тайное двоежёнство, не такое уж редкое в их среде: хорошие зарплаты и щедрые приработки позволяли кое-кому из его круга не просто иметь любовниц, а исхитряться на два дома. И он уже готовился сделать свой мужской выбор, уйти от Вари. Но после рандеву в Переделкино ему предстоял и другой выбор: быть или не быть? Он знал, что выберет «быть», о неизбежности «быть» и Ульяна восклицала. Но для Кедрова это означало, что он пойдёт с Карякиным до конца, смирится с чуждым ему девизом «Пусть сгинет истина». Думать одно, а делать другое он не приспособлен, и прочь сомнения – что будет, то будет. Пусть сгинет истина! Но, похоже, у Ульяны на сей счёт иные соображения.

Он тоже поднялся с тахты.

– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что не разделяешь идеалов перестройки. Но ты же… Ты рьяно работаешь на межрегиональную группу. Ты двурушничаешь?

Они стояли глаза в глаза, понимая, что осмелились заглянуть друг другу в бездонную глубину души. Такие роковые, одухотворённые мгновенья выпадают нечасто и далеко не всем. В такие мгновенья рушатся или созидаются судьбы. Рушатся обвалом, погребая под собой будущее, обрекая на пожизненные раскаяния, или созидаются во имя обретения великого счастья.

– Помолчи. Слушай.

И опять начала ходить по комнате, но уже медленным шагом, в такт своим словам.

– Димка, мы же с тобой люди грамотные. Мы знаем, что венгерское восстание 1956 года возглавили бывшие коммунистические лидеры. Помнишь Надя?

– Помнить я его не могу, мне было три года. Но изучал.

– А пражскую весну 1968 года кто возглавил? Дубчек, тоже бывший партвождь. – Он хотел ответить, но она резко возразила: – Ты же обещал молчать!.. Да ведь и перестройку кто возглавил? Тоже коммунистические лидеры! А упрекнут за измену идеалам – что за беда! Объяснение проще некуда: оказывается, они всегда были противниками диктатуры пролетариата и делали карьеры в ожидании момента, когда смогут говорить искренне. Я ничего не напутала, Димка?

Это было забавное зрелище. Обнажённые мужчина и женщина, беспорядочно расхаживая по комнате, горячо обсуждали суть мироустройства. Трудно было представить более экзотическую обстановку для столь возвышенных дебатов.

Наконец Ульяна остановилась и как бы подвела итог:

– Я не собираюсь судить-рядить, допустимо такое в политике или нет, приемлемо сие или же отвратительно. Мой вопрос в другой плоскости, и ставлю его в общем виде. Если в недрах компартии могли делать карьеру те, кто готовил её разгром, то почему в недрах перестроечных гонителей истины не могут произрастать могильщики тех, кто плюёт на истину? Ты меня понял?

Кедров вылупил глаза.

– Ты… Ты засланный казачок? Что у тебя на уме?

Она рассмеялась:

– Димка, ну о чём ты говоришь? Кто меня заслал, кто напутствовал? Я просто изливаю душу. – Воскликнула: – Никогда, ни с кем не была так откровенна, как с тобой! Сама с собой так не откровенничала. А ты мне душу словно штопором открыл. Это не я, не я, это Лев Толстой сказал. Понятия не имею, что дальше будет, планов ни малейших. Просто кричу о своём отношении к нынешней жизни. Димка, это так сладостно – полностью распахнуть душу, ни в чём себя не сдерживать, слов не подбирать. Стою перед тобой голая не только снаружи, но изнутри тоже, и знаешь… Боже, как это упоительно – сбросить шелуху условностей и притворства, быть самой собой, не опасаясь предательства! Теперь ты понял, как я тебя люблю, как тебе верю?

Дмитрий совсем оторопел. Он с прозрачной ясностью понял, что уже не отпустит от себя Ульяну, что судьба нечаянно наделила его встречей с незаурядной женщиной, с той единственной на белом свете, которая способна одарить его великим и редким счастьем большой любви. Да, с тем, что в обиходе принято называть «чуйствами», теперь всё предельно ясно, тут антимонии разводить незачем. Но именно это внезапное озарение тревогой сдавило душу: он не умеет, не может, он не создан для того, чтобы думать одно, а делать другое, он глуп, прямолинеен, примитивен – что угодно! – но её взгляд на жизнь для него неприемлем. Он человек «или – или». Совместимы ли они?

– Что ж, придётся и мне раздеться перед тобой догола…

– Между прочим, костюм Адама тебе идёт.

– Тут не до шуточек, Уля. Если я выбираю «быть», а иного в нынешней жизни мне, увы, не дано, ты сама об этом сказала, то служу делу верой, правдой и по совести. Для меня выбор – как религия, раздваиваться мыслями не умею. О чём, скажу искренне, порой сожалею. Потому что иногда мечусь мыслями, сам себе свободного хода не даю. Но таким меня мать родная да господь Бог сотворили, и ничего не поделаешь. – Горько выдохнул: – Мы с тобой по психотипу антиподы. Как быть, как жить? Греческая трагедия…

Ульяна радостно рассмеялась, бросилась ему на шею.

– Урра-а! Это то, что мне нужно, я тебя сразу угадала! Оставайся таким, какой есть, не двоись. Пойми, Димка, мы с тобой по-разному принимаем элитарную перестроечную кухню. Ту среду, в какой варюсь, я в душе ненавижу. Ненавижу эту демократическую стаю, эту сволочную новогазетчину, этих лицедеев, этих горбачёвских подвывальщиков, насквозь вижу их политические ужимки и прыжки, большевизм шиворот-навыворот. Замутить народ хотят. Элита предателей! Кроме карьерных чаяний, и нет ничего. Ты же понимаешь, они все на подкормке. Но работаю на них исправно. – Смешно поморщилась. – Вообще-то с ними не так просто, люди пёстрые, книжно-словесные, со следами интеллекта на лицах. Помню, Егор родил очередную идею по части умножения газетного тиража, но она не прошла юридическую экспертизу. Он и говорит: «Наймите других юристов». Ты всё понял? Чуть что не так, – отчаливай, не нужен. Вот я и приспособилась. Чем я хуже того же Егора Яковлева, который Ленина славил, премию за это отхватил?.. Вот и получается, что мы в оценках этой публики разнимся, но в одну сторону будем грести, дело делать общее, да на совесть. – Сказала слегка нараспев: – Быва-ают странные сближенья. И какое же это счастье – не таить искренние мысли в глубине сознания, а вот так, откровенно, не опасаясь, не стесняясь наготы душевной, говорить о них с близким человеком. Урра-а!

Вдруг отступилась и с наигранным возмущением воскликнула:

– Димка, да что же это такое? Мы с тобой с ума посходили. А ну-ка, в постель!

Кандидатскую диссертацию Мартын защитил давно. Под неумолчным напором своих замов, убеждавших, что учёная степень нужна не самому соискателю, – ни в коем случае не вам, Глеб Сергеевич! Упаси боже! – а для отпора чиновным и научным оппонентам, вечно вставляющим палки в колёса инженерному люду. Зудели так, что в ушах звенело, особенно на неформальных посиделках по случаю награждений или запуска в серию новых изделий. Ещё в 60-х Глеб сдался, но поставил условие: идеи и смыслы изложу сам, а текстовое оформление и прочие диссертационные прибамбасы, уж будьте добры, поручите, кому знаете.

В 70-х, когда остепеняться бросился высокочиновный люд и в моду вошла докторская, став плюсовым анкетным пунктом при назначении на должность, Мартына принялась обхаживать хитроумная министерская братия – степень нужна из престижных для отрасли видов. «Для красивых отчётов – понимал Глеб. – Вот у нас какие директора!» Уж как наседали, о диссертации и защите предлагали не беспокоиться, – учитываем, Глеб Сергеевич, вашу занятость, предоставьте решать этот вопрос нам. Но на сей раз он не дался, категорически пресёк пустые разговоры.

Нежелание лезть в доктора с чёрного хода было стойким. Много приходилось Мартынову общаться по ракетным делам с блестящими научными умами, и он не мог позволить себе опошлить учёное звание. В академических кругах был своим человеком, с президентом Академии, трижды Героем соцтруда Александровым, состоял в приятельских отношениях. Когда Анатолия Петровича удостоили Ленинской премии по военной науке и технике, был на скромном домашнем торжестве, в его коттедже – рядом с Курчатником, – где в прихожей гостей встречало чучело огромного страуса.

После завода Мартынов пришёл в Пилюгинский институт – системы управления ракетами – замом по внедрению. И в то воскресенье ждал в гости коллегу, зама по науке Краснопевцева. Леонид недавно вернулся из Воткинска и шепнул, что должен кое о чём рассказать, – не в кабинетной ауре.

По договорённости прибыл Краснопевцев с женой. Красивая, фигуристая, лицо – в изящной, неяркой «боевой раскраске», одета стильно, однако неброско. При знакомстве с лёгким укором в адрес мужа благодарила:

– Спасибо, Глеб Сергеевич. Если бы не ваше приглашение, наверное, меня не вывели бы в свет.

– Да уж ладно тебе, ты со знаменитостями общаешься, а вокруг меня сплошь секретчики, разговоры скучнее некуда, – добродушно отозвался Леонид.

Когда сели за немудрёный лёгкий перекус, Мартынов, создавая непринуждённую атмосферу, пошутил:

– Ну что, опять от Адама начнёшь? Знаю тебя, без предыстории до сути добраться не можешь, пока все «про» и «анти» не изложишь, главного не скажешь. Академическая школа.

Леонид и впрямь прежде всего нырнул в историю вопроса. Детант давно испустил дух, но сегодня на повестке дня новые договоры по стратегическому вооружению: эпоха сдерживания.

– Ты кому рассказываешь? Своей жене?

Краснопевцев рассмеялся:

– Глеб Сергеевич, она эти вопросы лучше нас с вами знает. Вы в том правы, что я по привычке от Адама начал. А если о главном… Система контроля тревожит, вот в чём вопрос. На великого нашего Петра Ильича Чайковского супостаты заокеанские замахиваются.

Мартынов понял суть дела мгновенно. В кругах ракетчиков имя Чайковского служило образным обозначением уральского Воткинска, где родился великий композитор и где теперь делают наши главные ракеты. И верно, Леонид кратко изложил суть своих тревог: в Воткинске ходят упорные слухи, что на заводе введут американский наблюдательный пост, их спецы станут досматривать каждое изделие, по цехам шастать, во всё нос совать. Воскликнул:

– Да что же это такое, Глеб Сергеевич! Не слишком ли высоко Горбачёв юбку задирает?

– Да он её уже выше головы куполом держит, чтобы ничего ни видеть, ни слышать. И Штатам показывает, чтобы с ним не стеснялись. Вот они на стратеги и замахнулись. Воткинск! Там покруче моих делают! – В Мартыне всё ещё жил директор завода. – Будут ждать, когда по регламентным срокам «Сатану» спишут и выкатят шантаж: стоять по стойке «Смирно», не то так засадим, что до гланд достанем. Извините, Ульяна, за солдатский юмор. Я солдатом начинал, по-солдатски до седых волос и рублю.

Ульяна только рукой махнула.

– Господи, для моего слуха такой лексикон – что песня. Леонид не даст солгать.

– А ты, дорогой мой членкор, читал, что американцы недавно заявили? Помощь реформам Горбачёва – это инвестиции в американскую безопасность! Каково? Уже не шифруются, не стесняются свои интересы выказать. Полный регресса!.. Ладно, хватит скулить без толку. Поведай-ка лучше, какие у вас в Академии настроения.

Краснопевцев задумался.

– Неладно, Глеб Сергеевич, в научном мире. Вы наверняка знаете, что было перед выборами нардепов?

– Знаю, что на оборонных заводах возмущены. А в Академии что?

– Сложно. Снизу в депутаты от общественных организаций кого выдвинули? Великих стариков, академиков, чьими мозгами и трудами поднялась страна, которые и сегодня тащат на своих плечах воз науки, особенно прикладной. Сейчас они наше спасение. SOS!

– Что значит SOS?

– А ты, Уля, по-аглицки произнеси. Получится: «Медленнее, старше, умнее». Это известный научный мем… Так вот, а что же вышло? Какой шум грандиозный поднялся! Газеты с ума сходили, митинги, многотысячные шествия.

– Ты, верно, знаешь, что от нашего института целая колонна эмэнэсов маршировала? – поддакнул Мартын. – Батыгин своими бреднями завёл народ, все и всполошились.

– Батыгин, – у него прозвище Ураган мата, очень уж ругачий, – он тот ещё вяземский пряник. Вроде бы мужик толковый, недавно диссертацию защитил с блеском, и не могу взять в толк, чего он, не спросясь ума-разума, так увлёкся политической шелухой. Я его пригласил побеседовать, но получилось час битый ни о чём. Ну, Бог с ним… Вы, Глеб Сергеевич, их плакаты-лозунги видели? Долой старперов, спящих в академических креслах, переживших свой век, не понимающих смысла исторических перемен. Артель долгожителей! Динозавры! И прочая пафосная ерунда, включая словесные непристойности. Сегодня в депутаты надо молодых прогрессистов, прорабов перестройки. В общем, сломали Стёпина, философа, председателя комиссии по выборам, на регламент наплевали и всё заново переиграли. И кого эти физики-шизики навыбирали? А вернее сказать, назначили? Из подавляющего меньшинства нацедили самую шумную кучку особо одарённых гуманитариев: Шмелёва, Карякина, Заславскую и тэдэ. Они теперь играют белыми, им праздник. Ребята задорные, вокруг них много недоумений, непониманий. В жизни они устроены лучше некуда, а недовольством пышут, словно ущемлены в правах. Всё у них в обвинительном падеже.

– Я так понимаю, что в отделениях естественных наук зреет недовольство?

Краснопевцев пожамкал губами, побарабанил пальцами по столу.

– Эх, да как бы, Глеб Сергеевич… А с гуманитарными отделениями вообще непорядок, очень уж много высоких персон – самых высоких! Перестроечных! – рванулись в членкоры, а то и выше. Даже новое отделение мировой экономики недавно учредили, и все понимают, под кого… Под историка, прихрамывающего… экономика под историка… Но, знаете, есть один деликатный, негласный вопрос, который предпочитают замалчивать. – Опять побарабанил пальцами. – На словах архитекторы перестройки нас ударными дозами толерантности пичкают, а на деле степень взаимного отчуждения нарастает. Кто у нас, Глеб Сергеевич, считался научной элитой? Академики, которые после войны двигали науку, позволив расщепить атом, покорить космос, ракетный щит родины обустроить. Но сейчас их – в утиль, причём контрэлита взрастает не на научных заслугах, а на повышенном, «сделанном» общественном интересе. Я бы даже сказал, не сделанном, а поддельном. Контрэлита мелких честолюбцев, лилипуты при Гулливере.

– Не скажи, Лёня, не мелких, не лилипуты, – подала голос Ульяна. – Игра идёт по-крупному, речь не только о научной элите. – Повернулась к Мартыну. – По журналистскому профилю я вращаюсь в среде, о которой говорит Леонид. И могу свидетельствовать, что замах круче: идёт набор в новую государственную элиту, которая готова возложить на себя заботы о будущем страны и уверена, что войдёт в историю. Публика яйцеголовая. Извините, Глеб Сергеевич, за высокопарный слог, но я нарочно – чтобы передать настроение этих людей. Правильнее сказать, нового интеллектуального бомонда, воротил общественной жизни. Очень, кстати, ретивых, считающих, что они призваны сказку о рыночном комфорте сделать былью. – После секундной паузы добавила: – Ретивых и… чванных поборников западных идей.

Мартын поднял брови, внимательно посмотрел на Ульяну. Непростая дамочка… Вспомнилось, как они с Кондратом после смерти Брежнева гадали о судьбах сталинской элиты, кривились на номенклатурную элиту, которую возвеличил Хрущёв, но, конечно, не могли представить, что те, кто через пять лет с западной поддержкой рванётся в перестроечную элиту, станут «инвестицией в американскую безопасность». Уж он-то, Глеб Мартынов, матёрый оборонщик, хорошо понимал, чем аукнутся для России такие «инвестиции».

Между тем Ульяна, повернувшись к мужу, с очаровательной улыбкой, как бы в шутку, снова упрекнула его:

– Дома ты мне про академические дела не рассказываешь. Слава богу, в гостях кое-что услышала. – Краснопевцев отмахнулся, и она спросила уже серьёзно: – Кстати, ты говорил, что ставку делают на молодых прогрессистов. Но Заславской, кажется, под шестьдесят, вдобавок академик. Внешне всё в норме.

– Ну, Заславская – это разговор особый. Фигура заметная, на телевидении звездит, в газетах мелькает, колокольно звучит. Но неоднозначная, вернее, многозначная, вокруг неё вкривь, вкось и впрямь разговоры идут. В отделении философии и права такие страсти бушуют, что ни приведи Господь.

– По поводу её статьи о стратегии социального управления?

– Статью не читал, хотя слышал, будто бы это скользкое многословие с обилием модных слов. Скандал по другому поводу: Заславская объявила себя родоначальницей новой области знаний – экономической социологии. Но группа докторов прислала в Академию и в отдел науки ЦК телегу, что она позаимствовала идею у какого-то американца, чуть ли не буква в букву. Представили перевод книги, откуда всё списано. Научный плагиат высшего пилотажа. Деталей не знаю, но в Академии шум до небес.

– Относительно громкой статьи я газетные восхваления видел, – включился в разговор Мартын. – Но по части скандала в Академии ничего не читал.

– Да в том-то и дело, Глеб Сергеевич, что на верхах очень уж заботливо её оберегают, это и смущает. Носятся с ней как с писаной торбой, поговаривают, что из ЦК запретили газетам писать о плагиате. Если, конечно, он был, наветы, передёргивания тоже не исключены. Кто свят? Но разобраться не дают, диалога не предлагают, а сама Заславская отмалчивается. О перестройке – интервью за интервью, а что до обвинений в плагиате, то она, как у нас говорят, летит ниже радаров, её не видно, не слышно. Мутная история.

– Лёня, а вообще-то какое в академической среде мнение о Заславской? Если по-крупному? – Было видно, что Ульяна вцепилась в тему.

Краснопевцев скренделил на груди руки, надолго задумался.

– Я от социологии далёк. Но в перестройку Заславская заявилась очень уж заметно, её имя у многих на языке. И люди судачат, что она всегда занималась научным обоснованием желаний власти. Да, именно так – не пожеланий, объявленных публично, а именно неизречённых желаний. Угадывала и сразу прикидывала, что к чему. Глеб Сергеевич, вы должны понимать, о чём я. Помните, как Челомей с Янгелем по стратегическому изделию бодались?

– Ещё бы!

– И наверняка помните, в чью пользу шёл из ЦК нажим, как оборонщики противились. А Заславская никогда с властью не препиналась, у неё искра божия угадывать намёки власти, даже невнятные, и научно их обосновывать. Шикарные костюмы к рукавам пришивает. Говорят, очень уж она ретивая – верное слово нашла Ульяна! – по части обслуживания верховных прожектов, умеет пенки-сливочки снять. На этом себе имя и составила. – Вдруг засмеялся. – Кстати, Уля, мне один академический острослов о её статье так сказал: цыганочка с выходом! Лихо, мол, сплясала перед архитекторами перестройки. Ну, это я так, по ходу.

– О-очень интересно! – воскликнула Ульяна. – Этой метафорой всё о Заславской сказано.

– А ты сама посуди. Предмет у неё самый-самый – социология! Ссылается на мнение населения, транслирует настроения ширнармасс. Это же какой козырь для верхов! Потом выясняется, что решения боком вышли, а у Заславской обряд омовения рук: я непричастна, я лишь высказала свою точку зрения, за ошибки пусть отвечают те, кто решения принимал, подписи ставил и печати штамповал. О, вспомнил! Есть ещё одно «кстати». На той неделе мне сказали, что оппоненты вот-вот выкатят какой-то её крупный грех по части неверных научных подсказок. В общем, относительно этой дамы могу сказать так: понимание всего сущего, в том числе и людей, меняется с накоплением фактов. За ней знаешь какой образ закрепился? Золотая монета с гладким гуртом.

– Это я не очень понимаю.

– Ну, золото вроде настоящей пробы, а ребро, гурт без насечек, и, значит, монета либо поддельная, либо памятная, не для обращения.

– Здорово придумали! Умный человек не может быть не плутом, – засмеялась Ульяна. – Классика грибоедовского жанра.

– Не многовато ли в раз про эту Заславскую, – прервал Мартынов и сменил тему. – Лучше скажите, что теперь с деньгами будет.

– Какими деньгами? – уставился Леонид.

– С государственными! А ты думал с твоими-моими? Ваши академики такой хозрасчёт придумали, что идёт мощнейшая перекачка безналичных денег в наличные. Людям выплачивают незаработанные рубли, их покупная сила каждодневно падает. Меня, старого производственника, от таких порядков в дрожь бросает. Дело сумасшедшей инфляцией кончится, не иначе.

Краснопевцев про денежное обращение понимал не очень, а Ульяна в таких вопросах и вовсе плавала. Но, к удивлению Мартына, оба зажглись интересом, и он на пальцах разобъяснил, к чему ведут безумства подпевающих Горбачёву академиков во главе с Шаталиным, которого уже числят личным экономистом Генсека. Потом вроде бы в шутку, а на деле всерьёз, рассказал старую цирковую притчу.

– У молодого дрессировщика тигры начали на арене шалить, и он испросил совета у старшего коллеги. А тот и бровью не ведёт, говорит: всё проще простого. Сделай для тигров тумбы поуже, пусть они ёрзают, как бы не упасть. Им не до баловства станет. – И после смешков-улыбок обратился к Ульяне: – Вот и перестройщики так озаботили народ, что он только о хлебе насущном и думает, ему уже не до кулинарных споров. Через новшества его каждый день то пинком, то подзатыльником потчуют, а всё равно по мозгам бьют. Думаю, вы меня поняли… Я, уважаемая Ульяна, всю жизнь в реальной экономике, понимаю, к чему дело клонится. Вот шахтёры касками на Горбатом мосту стучали, газеты этот шум колокольным звоном нарекли. А колокол-то погребальный, по самим шахтёрам звонит.

Когда гости уехали, Глеб убрал со стола, быстренько ополоснул посуду, позвонил Наташе в Москву, отчитавшись за полный порядок в доме, и привычно уселся в плетёное кресло-качалку. По спортивной терминологии это был его «снаряд» для выполнения головоломных упражнений – при ритмичных движениях хорошо думалось.

А ускоренный бег перестроечных дней давал пищу для размышлений.

Люди, посвятившие жизнь ракетному делу, почти всегда – с «философской жилкой», ещё от Циолковского так повелось. Кстати, Циолковского Мартын почитал равным Ньютону, из той же гениальной породы: один открыл закон земного тяготения, другой нашёл способ его преодоления. Что бы ни придумывал Жюль Верн, из пушки до Луны не долетишь, а ракетой и до звёзд достанешь, – как тут не проявлять интереса к общим категориям, заглядывая в бездонную глубь и необъятную высь мироздания?

Впрочем, Кантом-Гегелем Глеб не интересовался, ему с лихвой хватило давнишних, ещё в 50-е годы, занятий в сети политпросвета, где терзали тарабарщиной диалектики. Но не просто делал ракеты, а тяготел к осмыслению стратегических идей безопасности – должность обязывала. И в последние годы, чуя неладное, мучительно пытался постичь, что на деле кроется за присловьем Горбачёва «процесс пошёл». Какой процесс? Куда пошёл? Зачем? По правде говоря, из директоров Мартынов эвакуировался не из-за того, что стеснялся выборов, – стояла бы перед заводом задача по новому изделию, в два счёта сломал бы любого неформала, никто и не пикнул бы. Но… Там, на верхах, всё расписано. Непобедимый криком кричал: «Сдавать «Оку» нельзя, это измена!» А Горбачёв эту ракетную систему сдал, просто так, без взаимности, как подарок Бушу. Мало того, вопреки отчаянному сопротивлению Генштаба, в угоду американцам снял с производства и «Осу» – новейшее, неотразимое оружие ближнего ракетного боя. А Лигачёв, которого бросили на сельское хозяйство, жёстко начал ладить вместо ракет линии для сбора яиц от фабричных несушек. Лично прибыл пощупать опытный образец.

Глеб Сергеевич Мартынов это новое поветрие принять не мог. Душа восстала так яростно, что однажды, впервые в жизни, проснулся от ночного кошмара. Причудилось, что ключи от дома потерял, не от замка, а от дома, от жизни, и не может войти в самого себя, мечется. Вещий сон!

Нет, не желал он принимать участие в разрушении того, что создавал всю жизнь.

И вот теперь – американцы в Воткинске. А Воткинск… Ракетная отрасль росла на глазах Мартынова. Он помнил, как на базе 88-го артиллерийского завода предвоенных времён возник головной ракетный институт НИИ–88, как стремительно набирал мощь его концерн. И понимал, что Горбачёв намеренно губит ракетное дело.

Глеб уже давно считал его по меньшей мере умным дураком, не желая смириться с тем, что во власти теперь чужие. Новое мышление Генсека, которое он вывалил с трибуны ООН, ставило общечеловеческие ценности выше национальных интересов, а его мессианские мечтания о всемирном примирении отвергали баланс силы, который зиждился на ракетном сдерживании. Отказ от идейного стержня во внешней политике стал, по раздумьям Мартынова, прямым предательством. Пока Горбач приносит интересы страны в жертву общечеловеческому благу, Штаты под шумок славословий и пафосной лести в его адрес потирают руки, убирая с глобуса главного конкурента, – вот уже и до Воткинска добрались.

Велеречивый выскочка, возомнивший себя вершителем мировых судеб? Возможно. Однако есть один вопрос, который для Мартына был самым больным.

Глеб поднялся с качалки, принялся неспешно расхаживать по комнате. Ладно Горбачёв, одуревший от мировой славы, одну за другой дарит Штатам стратегические уступки. Но ведь не сам же он измудряется на антигосударственные пакости-подлости, есть же рядом команда, которая подбрасывает идеи вселенского масштаба. И уж они-то, в этой команде, отлично понимают, к чему идёт дело. Нет, иначе: наверняка они хорошо знают, к чему ведут дело. Снова свербила в голове мысль, которую когда-то обкатывали они с Кондратом: всё-таки прорвалась к власти элита, готовая сдаться на милость западному образу жизни и бросить к его ногам великую страну. В памяти Мартынова, участника Парада Победы, когда к подножию Мавзолея швыряли повергнутые фашистские штандарты, стоял именно тот образ позора поверженного врага. И сама мысль о том, что теперь новоявленная кучка привластных интеллектуалов, которую возводят в ранг национальной элиты, под обманными лозунгами перестройки бросает славные русские знамёна под колесо истории, была трагичной. А Воткинск – да, наше знамя боевое, гарантия стратегической безопасности.

Ускорил шаг, в бессильной злости из угла в угол метался по комнате. Сволочи! И вдруг обожгло: «А если под статусом новоявленной элиты орудует тайная группа особых интересов? Если во власти Пилаты и Иуды?»

Чудны дела твои, Господи!

Десятилетиями беспощадный к любой искре инакомыслия, цековский Агитпроп взращивал свирепую цензуру, которая с пристрастием блюла строгую политическую нравственность. И до такой степени изощрился Главлит, искоренявший непотребные публичные изыски, что – уму наперекор! – требовал литовать даже надгробные эпитафии не лояльным власти покойникам. Удивительно ли, что столь жёсткий надзор за свободной мыслью ещё в 60-х породил ответ, в традициях народного краткословия названный самиздатом. Тысячи самостийных машинисток возраста от юного до преклонного, за плату или по душевному влечению, в тиши ночей или в тоске пенсионных будней, тайно, словно азбукой Морзе, выбивали на пишущих машинках запретные тексты; копировальная бумага шла по разряду дефицита. А кагэбэшная Лубянка, чьё приметное здание хорошо просматривалось из агитпроповских окон на Старой площади, исправно отлавливала диссидентов, промышлявших самиздатом.

И вдруг, в какие-то два-три года, по историческим меркам в одночасье, цензурная удавка ослабла до такой степени, что главреду «Московских новостей» Егору Яковлеву с личного дозволения архитекторов перестройки удалось добиться отмены предварительной цензуры. Гласность торжествовала, страна неудержимо рвалась к демократии, к плюрализму мнений, к свободе печати.

Но известно, есть у переломных исторических эпох некая особенность: переустроители жизни, жаждущие быстрого идейного слома, всегда беспринципны и, призывая к новшествам, на деле используют как раз те догмы, которые свирепо осуждают. В результате реформаторские недра неизбежно сотрясают глубинные скандалы. Они не колеблют поверхность суетливой повседневности, а потому не удостоены внимания современников. Их символический смысл открывается лишь потомкам, распознающим по таким эксцессам – иначе о них и не скажешь – особую степень коварства политических затейщиков. Мировая история пронизана этими тайными порочными изъянами, изъедающими среду торопливых обновителей жизненного уклада.

Случился такой скандал и в перестроечных недрах. Кто бы мог подумать, что прорабы, звавшие к свободе печати, своим перестроечным рвением поспособствуют возрождению славного русского самиздата? Самое же поразительное, даже фантастическое заключалось в том, что возродил самиздатовскую стихию цензурный раж тех же людей из тех же агитпроповских кабинетов Старой площади, которые раньше пестовали Главлит, но потом лукаво переобулись в воздухе и громко ратовали за отмену цензуры. Однако, едва дело коснулось их интересов, они тайно отбросили демократические лозунги и со страстью взялись за прежнее, за привычное для них «держать и не пущать».

На сей раз негласно.

Это было нечто фантазийное. Глубинный, внутренний скандал оказался связан с острой необходимостью на корню задавить угрозу развенчания научного авторитета академика Заславской. «В миру» немногие знали, что именно она играла ключевую роль в замысле предстоящего идейного слома. Именно компетентным научным мнением Татьяны Ивановны архитекторы перестройки обосновали решающие социальные сдвиги, на деле означавшие… да, да, всего-навсего смену общественного строя. Ведущий социолог страны, Президент советской социологической ассоциации, директор знаменитого ВЦИОМа, Заславская была фигурой знаковой, в пропагандистском плане «священной коровой». Она держала в руках всю сферу социологии, включая печатные издания, она не позволяла «высунуться» коллегам с иной точкой зрения, предваряя и венчая своим веским словом дискуссии о социальных вызовах перестройки. Крах её научного авторитета позволил бы обществу услышать поперечные мнения, и это могло подорвать концепцию идейного слома, основанного на поношении прошлого и производстве иллюзий о западном образе жизни.

Чтобы снять угрозу, архитекторы перестройки, не поперхнувшись, избрали испытанный метод своего цековского прошлого – погребение умолчанием.

Между тем группа профессоров Ленинградского университета, в том числе заведующие социологическими кафедрами, посмела бросить тень на безупречную научную репутацию Татьяны Ивановны, обвинив её в грехе обвального плагиата. Они утверждали, что Заславская беззастенчиво заимствовала чужие идеи. Письмо профессоров, поступившее в ЦК КПСС, – копия в Президиум Академии наук, – категорически нельзя было предавать гласности. Для газет, противостоявших Горбачёву, институт цензуры формально ещё не был отменён, и его задействовали в полную силу. А для «Московских новостей», «Огонька» и других демократических изданий хватило телефонного намёка на важность глухого молчания.

Эта политическая извращённость транзитных лет с её вывертами и возродила самиздат. В столицах письмо ленинградских профессоров о научной нечистоплотности Заславской, а попросту – о шулерском вольте маститого академика, широко ходило по рукам, вызывая крайнее недоумение просвещённой публики.

Письмо начиналось оглушительно:

«Заславская о создании ею новой области знаний заявила в статье «О предмете экономической социологии», помещённой в издаваемом под её редакторством журнале «Экономика и прикладная социология». (Выпуск 1. 1984.) Эта статья, однако, вышла на пятнадцать лет позднее, чем аналогичная работа американского социолога проф. Н. Смелсера «Социология экономической жизни», опубликованная в книге «Американская социология». Эта книга была издана в США в 1968 году и переведена на русский язык в 1972 году… Идеи Смелсера в области социологии экономики были заимствованы Заславской без ссылки на работы Смелсера».

Авторы письма приводили данные, что в СССР социальное планирование, авторство которого присвоила себе Заславская, «на практике начиналось в Ленинграде». А в приложении на 14 страницах машинописного текста цитатами показывали, что «Заславская заимствует не только общую формальную методологическую установку, но и концепцию ролей как исходную для социологического анализа… Заславская сконструировала свою экономическую социологию из материалов одного источника – статьи, написанной Смелсером».

В научных кругах письмо ленинградских профессоров вызвало шок. Это был политический Чернобыль с высокой дозой консервативного облучения.

А вскоре досадливо сработало и старое русское правило «лиха беда начало». В самиздате всплыло письмо четырёх докторов философии, которые обвинили Заславскую, «сосредоточившую в своих руках руководство или членство во множестве учреждений, советов, редколлегий и т. д.», в неприятии критики и научном монополизме – это был прямой выпад против её цековских опекунов. Авторы письма по косточкам разбирали путаные, сомнительные цитаты из статей Татьяны Ивановны. Особенно досталось той, что из сборника «Иного не дано». Философы писали: «Заславская выводит за рамки активных сил перестройки десятки миллионов пенсионеров, а различным слоям крестьянства в её схеме места вообще не нашлось». В качестве примера грубого подавления альтернативных мнений приводилась судьба социолога-аграрника В.И. Староверова, которого Заславская третировала много лет. И, наконец, – вишенка на торте! – Великим постом титулованная учёная дама заявила, что необходимо немедля в 2–3 раза повысить цены на продовольствие. Шум после скандального академического требования поднялся до небес, и «17 февраля 1988 года по московской программе телевидения Заславская отказалась от своего предложения как несвоевременного, но необходимого в ближайшей перспективе, и следовательно, отстаивая ошибочную направленность своей рекомендации».

Имя академика Заславской становилось одиозным. Цековские стряпчие, которые со страстью мирволили Татьяне Ивановне, всполошились.

Главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев – в Учредительный совет газеты вместе с архитектором перестройки Яковлевым входила Заславская – понимал, что пришло время свистать всех наверх. И первым делом позвонил старому другу Борису Грушину:

– Боря, ситуация критическая. Ты в курсе, что происходит? Того и гляди, эта мышиная возня, профессорская клоунада вызовет такие аплодисменты, что мама не горюй. Дело табак. Ты же понимаешь, с чьего голоса они поют. Надо отбить нападки. Как сподвижник Татьяны Ивановны ты должен сказать своё громкое слово в её поддержку. К твоему мнению прислушаются. Ты у нас о двух головах. Только ты можешь с толком, с расстановкой просклонять этих умников по всем падежам. Ставлю твою статью в следующий номер.

Грушин молчал.

– Боря, ты понял? В следующий номер.

– Егор, ты же знаешь, я не люблю включаться в политические сюжеты, у меня есть работа на своём поле.

– Какие политические сюжеты? Началась травля выдающегося социолога, это вопрос нравственный. К тому же ты прекрасно знаешь, что Татьяна Ивановна у нас на пропагандистском спецобслуживании.

Но Борис не поддавался. У заядлого анекдотчика Грушина всегда был под рукой нужный случай.

– Слушай, мне вчера анекдотец рассказали, как раз в тему. У Мойши умерла горячо любимая жена, и он пришёл к рэбе посоветоваться, как ему теперь жить. Рэбе и говорит: это бывает, через год горечь утраты утихнет, вы утешитесь и вернётесь к нормальной жизни. Мойша отвечает: через год! Но что мне делать сегодня вечером? Егор, ты меня понял?

Анекдот был неоднозначный, с типично грушинской изнанкой. Похоже, Борис иносказательно и деликатно намекнул, что не слишком уж и переживает по поводу нападок на Заславскую.

Но Яковлев продолжал напирать. В ход пошла тяжёлая артиллерия:

– Чёрт побери! Мы не вправе допустить, чтобы эти гробы поваплённые опорочили Татьяну Ивановну. Всё не так просто. Как пить дать, эта красная профессура вчерашний день ищет. Боря, отведи на них душу! Я жду.

Грушин снова замолчал. Потом гмыкнул и твёрдо ответил:

– Егор, не жди, статьи не будет. До встречи.

С Заславской у Грушина было непросто.

В 1983 году, очухавшись после смерти Брежнева, на Старой площади засуетились по части заимствования на Западе «кусочка демократии»: Пленум ЦК, через опасливые закулисные сомнения, что называется, скрепя сердце, повелел создать чуждую для советской системы структуру под названием Всесоюзный Центр изучения общественного мнения. И Отдел науки ЦК принялся сколачивать рабочую группу для подготовки «бумаг» по щекотливой проблеме – наверху понимали, что массовые анонимные опросы, выявляющие глас народа, могут стать детонатором всеобщего недовольства.

Первой, как и следовало ожидать, всплыла кандидатура Бориса Грушина, которого в ЦК хорошо знали три отдела. Международники дважды посылали его в журнал «Проблемы мира и социализма», что само по себе говорило о полном доверии. Вдобавок Борис не затруднился так глубоко изучить пивную и банную культуру пражан, что между делом сочинил смешную книжонку под названием «Истина в пиве», которая весьма позабавила московских кураторов, – свой парень!

Иначе воспринимали Грушина в Агитпропе. Ещё в 70-х наделал шуму его знаменитый «Таганрогский проект», который через тысячи ответов на хитрые, тонкие вопросы позволял, как говорится, отличить голодных от голодающих и раскрыл такую шкалу народных ожиданий, что в ЦК поспешили поставить на нём гриф «ДСП» – для служебного пользования. В те же годы Грушин так энергично «полез» на телевидение, что до беседы с ним снизошёл тогдашний шеф ТВ Лапин. Борис Андреевич предложил ему новшество – систему оценки зрительских симпатий, в 80-х названную рейтингом передач. Результат беседы был, по оценке Грушина, восхитительный.

В ту пору властители дум, как самонадеянно именовала себя благополучная передовая интеллигенция, часто собирались на квартирах – не на кухнях, как в 60-е, в эпоху безмолвия, а именно на квартирах, – чтобы говорливо отвести душу в откровенном трёпе, а порой и безудержном зубоскальстве. И на одном из таких весёлых заседаний, после визита к Лапину, который он с юмором назвал «посиделками на электрическом стуле», Борис хохотливо поведал друзьям:

– Бесподобный Лапин меня в капусту изрубил. Говорит: «Зачем выяснять, что люди смотрят по телевидению, если нам и без того известно: они смотрят то, что мы им показываем».

Но неведомо было Грушину, что после той беседы крутой Лапин в категоричной манере изложил нелестное мнение о нём агитпроповскому куратору телевидения Грише Оганову – да-да, Грише с его вечно скептической полуулыбкой, Грише, с которым Боря лет пять хлеб-соль водил в «Комсомолке». А болтун и жополиз Гриша, увы, был не из тех, кто не сдавал своих, он довёл до нужных ушей, на кого изволил гневаться Лапин. В общем, по совокупности «кейса» в Агитпропе с давних пор к Борису Андреевичу относились настороженно.

А в отделе науки колебались. Там знали, что Грушин – первейшая величина по части соцопросов, знаток западной системы изучения общественного мнения. Но как раз по этой причине и мялись: хотелось чего-то своего, доморощенного, обжитого, привычного и… подконтрольного.

Об этих цековских сомневансах Борис узнал гораздо позже, а в 83-м, когда ему предложили возглавить рабочую группу, поверил сладким обещаниям, был на седьмом небе, дал волю мечтам. В тот вечер примчался домой с шампанским: «Сегодня праздник, будут танцы!» Человек эмоциональный, уповающий на удачу, классический «антимизантроп», он давно грезил службой опросов наподобие американского института Гэллапа, а потому отбросил научные дела, с головой нырнул в канцелярскую писанину, и уже через месяц проект решения был готов.

Однако понадобилось четыре года, чтобы у Секретариата ЦК, наконец, дошли до него руки.

Когда в перестройку по стране бродил призрак демократии, Грушин с весёлой присказкой «Порожняк не гоним! А если что – мы на конной тяге!» опять рванулся на телевидение. На сей раз с идеей рубрики «Экран мнений». Пытался продвинуть и радиопередачу того же типа – увы, везде игнорили, всюду водили за нос, всё без толку! Отчаявшись, разочаровавшись, написал злую статью в «Советскую культуру» под заголовком «А.Б. В…», опубликованную 5 мая 1987 года. Но именно та статья, как смеялся потом Борис Андреевич, стала мышкой, которая выдернула репку.

Через неделю для обсуждения статьи Грушина пригласил секретарь ЦК КПСС Лукьянов, и «процесс пошёл» со скоростью литерного эшелона. Документы четырёхлетней давности, конституирующие ВЦИОМ, нуждались в минимальной правке. Оставалось решить главный для партийных бонз вопрос: под чьей «крышей» будет жить Центр изучения общественного мнения?

Вопрос был больным, и его предпочитали не касаться: только сейчас выяснилось, что долгая проволочка упиралась именно в проблему «крыши». Дело было в диковину, общественное мнение – штуковина слишком опасная, всякой всячины в ней столько, что ни приведи Господь. Ни-ни оставлять его вне контроля, уж где-где, а тут надо глядеть в оба – в этом отношении лидеры перестройки перестраиваться не собирались. Демократия – демократией, гласность – извольте, свобода мнений – ради бога, плюрализм – ну конечно! Но кто будет командовать «вопросами опросов», а уж тем более результатами народного волеизъявления, – об этом, извините, мы позаботимся сами. Тут жесть! Задумано потрясение основ, настало время идейных вызовов, и «крыша» ВЦИОМа должна быть не только абсолютно надёжной с точки зрения её контроля, но и без протечек в смысле утечки поправок, какие в случае надобности придётся вносить в публичные сводки. Лучше всего было бы, разумеется, напрямую замкнуть ВЦИОМ на Агитпроп, да как-то несподручно это для перестроечных нравов. А если вариант Академии Наук, о чём толкуют в социологических кругах? Пожалуй, нет, академической средой командовать непросто, высоколобые могут заартачиться. Нужен кто-то послушный, без путаницы в мыслях, беспрекословно, с намёка понимающий, что к чему. Одним словом, востребовано какое-то подставное ведомство.

Искали долго, но всё же нашли – ВЦСПС! При чём тут безвольные в советскую пору и в перестройку профсоюзы? Выяснилось: как раз при том, что безвольные!

На эту тему Лукьянов и повёл разговор с Грушиным, который учтиво, в своей иносказательной, острословной манере посоветовал секретарю ЦК КПСС «не страдать ерундой»: профсоюзы ни малейшего отношения к изучению общественного мнения не имеют. Но оказалось, начальственная мысль вопрос о «крыше» уже решила, причём бесповоротно. И в сентябре Грушина позвали на совещание в ВЦСПС, где обсуждали «новую структуру». Борис Андреевич, самокритично называвший себя честным до глупости, и на сей раз не оплошал. Шутливо, но язвительно, а отчасти и кинжально, без наркоза иносказаний, с мудризмами из древнегреческого эпоса, который обожал, задорно и прозрачно намекнул профсоюзным лидерам – чиновники заядлые! – что надо бы им почитать кое-что касательно опросов общественного мнения.

Тем не менее в октябре цековский куратор из Агитпропа предложил Грушину срочно заняться составлением учредительных документов ВЦИОМ, на приподнятых эмоциях сопроводив поручение цитатой из Грибоедова:

– Вы, Борис Андреевич, у нас не нынче завтра генерал…

А в конце ноября, когда работа была закончена, тот же куратор с виноватым лицом кисло известил:

– Борис Андреевич, уважаемый… Я вынужден сообщить, что в ВЦСПС при решении вопроса о директоре ВЦИОМ ваша кандидатура рассматриваться не будет…

Магистры перестроечных интриг решали этот вопрос в извилистых цековских закоулках и тупичках. И результат вышел иным: Грушина забраковали. В декабре 1987 года вместо обещанной экономической перестройки в курьерском темпе громыхала политическая, пришли иные времена, взошли другие имена. И председатель ВЦСПС Шалаев пригласил к себе академика Заславскую, предложил ей перебраться из Новосибирска в Москву, чтобы возглавить ВЦИОМ.

Татьяна Ивановна согласилась с ходу, даже не взяв времени на обдумывание, но сопроводив своё «да» оговоркой о том, что у неё опыта такой работы нет, и хорошо бы уговорить ей в замы профессора Грушина, которого она считает «лучшим специалистом» в этой области.

С учётом того, что реальным идеологом и хозяином ВЦИОМ был Агитпроп, не так уж трудно сообразить, кто именно подсказал Шалаеву кандидатуру Заславской. Не случайно перестроечная пресса немедля возвела её в ранг «вдохновителя, основателя и организатора ВЦИОМ», хотя в одной из публикаций всё же проскочило, что «вместе с ней создавал ВЦИОМ и Борис Грушин».

Вместе с ней!

Татьяна Ивановна ни разу не подправила поток восхвалений. Своей славы ей было мало, она приватизировала и чужую. Кремень!

Но надо было знать Грушина! Он писал однажды, что воюет за создание службы изучения общественного мнения не из карьерных видов, – и в мыслях не держал! – а для того, чтобы в СССР возникло гражданское общество. И, подобно знаменитому культурологу Альберту Швейцеру, лауреату Нобелевской премии, сделал свою жизнь своим аргументом. Хотя его вероломно и оскорбительно «кинули», он всё-таки пошёл первым замом к Заславской и с ураганной энергией умудрился за год учредить сеть социологических центров в союзных республиках, уже в 88-м приступив к массовым соцопросам.

Однако в 89-м ушёл от Заславской. Предпочёл стать вольным казаком, чтобы создать первую в стране частную социологическую службу «Vox Populi» – «Глас народа». Не умеющий унывать, шутил:

– Эпизоды великого фильма «Броненосец Потёмкин» снимали в бассейне Сандуновских бань. Не нужен размах мне советский, дайте право делать, что хочу.

И как раз в это время Егор Яковлев, не знавший о долгих «вциомных» страданиях, попросил Грушина публично поддержать Заславскую, которую коварно, антиперестроечно упрекнули в научном плагиате. Годы спустя, когда пыльная буря нелепостей, случайностей, совпадений, эмоций, обманов, предательств и бог знает чего ещё замела исторические следы СССР и улеглась, старые школьные друзья постфактум попытались разобраться в перестроечной истории с ВЦИОМ. И пришли к выводу, что эта частность, булавочная головка на фоне грандиозных событий, наизнанку вывернувших страну, была особо примечательной, рассекретила одно из ключевых таинств перестройки.

Ибо борьба за создание ВЦИОМ стала лишь внешним антуражем этой истории. А суть её раскрылась через двухлетний противоестественный мезальянс Заславской и Грушина, невольно заставляющий вспомнить Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Оказалось, можно, хотя роль трепетной лани в данном случае исполняла не Татьяна Ивановна.

Досужие умы считают, что опросы общественного мнения понадобились лидерам перестройки, дабы сверять политику с запросами населения. Однако замысел «архитекторов» был иным: памятуя советский опыт цензуры и партийного диктата, в том числе богатейший личный опыт, – да-да, личный! – они изначально задумали использовать соцопросы втёмную, лукаво имитируя через них поддержку реформ. Десятилетиями они обличали мировое зло капитализма и, уподобляя итоги соцопросов статистике, помнили формулу Дизраэли: на белом свете есть ложь, наглая ложь и статистика. Никто на Старой площади и мысли не допускал, что ВЦИОМ получит право выдавать на гора данные, противоречащие идеям перестройки. Перед Центром негласно стояла иная задача: обосновать верность выбранного курса. Иного не дано!

Иначе говоря, от ВЦИОМ требовалась двойная лояльность: в опросах не должно быть «дурацких» вопросов, а для страховки лидеры перестройки бронировали за собой право «вето» на публикацию нежелательных результатов. Обе эти задачи успешно решались в том случае, если во главе ВЦИОМ будет стоять «вменяемый» человек, умеющий не выносить сор из избы. «Архитекторы» хорошо знали известное правило: итоги выборов зависят не от голосующих, а от тех, кто подсчитывает голоса. И прилагали эту аксиому к итогам соцопросов.

Грушин, человек прозападных убеждений, принявший философию потребления Бодрийяра, позволявший себе «осквернять советские иконы» – на радио «Свобода» вёл рубрику «Кафка Корчагин», – казалось, вполне годился на роль директора ВЦИОМ. Тем более в среде социологов считали, что в СССР служба изучения общественного мнения «вышла из грушинской шинели». К тому же Грушин был убеждён в особой исторической роли интеллектуальной элиты, которая способна указывать путь народам, а эта идея лежала в основе перестроечного замысла. Но слишком уж неуживчив, избыточно порядочен этот въедливый субъект. У него был не только абсолютный музыкальный слух – в детстве пиликал на скрипке, – но такой же слух на любую фальшь, чего бы она ни касалась. Он поклонялся американской службе Гэллапа, однако утверждал, что в русских контекстах копировать её нельзя. Вместе с Карякиным, Яковлевым и другими выходцами из пражского журнала он впитал в себя западные смыслы, но, в отличие от них, наотрез отказался депутатить, избегая чистой политики. В слове «революция» он решительно отвергал первую букву и на деле доказывал свою приверженность плавным переменам, осуждая пыл и зуд закадычных друзей. Наконец, он никогда не сдавал своих. В 1969 году, когда с подачи яковлевского Агитпропа в Академии общественных наук при ЦК учинили разгром социологии, учредив партийный контроль над ней, Грушин был единственным, кто выступил в защиту гонимого в ту пору пражского сотоварища Левады.

Безусловно, Грушин, называющий перестройку социотрясением, не был вменяемым, он недостаточно гибок, вечно на своём стоит, а что у него на дальнем уме, не поймёшь. Для «под диктовку» непригоден, такое выдумает, что и подумать нельзя. Грушин не ко двору, его надо аккуратно вытеснить на задворки.

И совсем иное дело – академик Заславская. Женщина незаурядная, Татьяна Ивановна, по её словам, всегда искала более привлекательный жизненный путь, в связи с чем после третьего курса физмата МГУ вернулась на второй курс экономического факультета, чутко уловив перспективу. И если Грушин, начинавший с Института общественного мнения в «Комсомолке», хорошо чувствовал настроения народа, то Заславская, делавшая научную карьеру, умела отлично угадывать настроения власть предержащих. И выбрала идеальную позицию нулевого риска: причастная ко многим крупнейшим экономическим провалам, не была их инициатором, – она лишь научно обосновывала ошибочные решения, влиявшие на судьбы страны. Она всегда шла в ногу со временем, и в 88-м, когда авторитет КПСС пошатнулся, член партии Заславская «громко» крестилась в возрасте 60 лет, оповестив об этом общественность. Во множестве интервью – жанр, особо привечаемый Татьяной Ивановной, гением самопиара, – она в изысканной академической манере на пафосе откликалась на каждое перестроечное действо, давая резкую отповедь оппонентам всех мастей. У неё была своя шкала успеха, на которой академическое звание не выглядело высшей точкой – всю жизнь она шла в гору! Стала «кавалером» неисчислимого множества регалий и заняла самые престижные позиции, держа руку на пульсе советской социологии. Ходили разговоры, что Сокуров, снявший обольстительную короткометражку о философе Мамардашвили, «положил глаз» на лейб-гвардии академика Заславскую, которую посчитал маркером переломной эпохи. Высокого полёта птица! Научное светило с хорошим прошлым, без ретрозависимостей; плюс размах и деловитость. С таким багажом достоинств герметично притёртая к власти, покладистая Татьяна Ивановна была для архитекторов перестройки «Экс нострис» – из наших. С ней можно иметь дело, знает, с какой ноги танцевать, не даст маху.

И верховные опекуны не ошиблись: глава ВЦИОМ академик Заславская не нуждалась в подсказках и намёках. Какими не должны быть результаты опросов, она понимала лучше, чем сами «архитекторы». Вместо примитивной профанации под диктовку, на что они рассчитывали, Татьяна Ивановна в духе порочных замыслов перестроечной элиты предложила близнецовое сходство карякинскому варианту «Да сгинет истина!» – пушкинское «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». И едва Грушин, создав региональные центры, приступил к опросам, его изначальные тревоги с лихвой подтвердились: с директором ВЦИОМ они думали врозь, не нашли общего языка, идеи «Таганрогского проекта» Заславская отвергла, полагая, что надо действовать «с точностью до наоборот» – это любимое выражение Татьяны Ивановны отражало навыки её мышления.

Воистину, нет в мире ничего тайного, что не стало бы явным. В недолгом альянсе двух выдающихся учёных, словно в призме, преломилась порочная особенность тех смутных лет. На поверхности бурных событий, в шумном политическом гуляй-поле кипела драматическая борьба прозападных прорабов перестройки с силами торможения. И мало кто знал, что в стане западников, вдали от суетного мира, разыгрывалась своя драма: там шёл естественный отбор – «архитекторы» на всех фронтах идеологической схватки делали ставку не на честных и порядочных, а на гибких и политически безнравственных. Тех, кого ждут в восьмом круге ада.

Ну и результат вышел под стать.

Широкие цековские коридоры в Первом подъезде Старой площади никогда не отличались ходынкой, славились тишиной. Почти неслышно в них иногда мелькали курьеры, разносившие по важным кабинетам секретные документы, – всегда женщины проверенного среднего возраста и всегда в обуви без каблуков. Громкая походка здесь была не принята, и только один человек позволял себе идти по коридору с грохотом. Когда из дальнего лифта – подъезд во дворе, куда заезжали машины секретарей ЦК – шёл в свой кабинет Александр Яковлев, он так мощно стучал по паркету ортопедическим каблуком хромой ноги, что его быстрый шаг слышал чуть ли не весь четвёртый этаж.

После отмены 6-й статьи Конституции о всевластии КПСС коридоры и вовсе затихли, «партийные» обитатели здешних кабинетов постепенно начали перебираться в Кремль, сплачиваясь в президентскую рать.

Убавилось дел и у Кондрата Кедрова. Бывали случаи, когда он безучастно сидел за своим древним, удобным, намоленным письменным столом – не позволял заменить его при обновлениях офисной мебели, – и бессчётно, одним росчерком рисовал на листе бумаги нотный ключ: рука двигалась просто так, бессмысленно. А сам думал о жизни, которая – да, пошла на последний круг.

Партийные да и политические перипетии последних месяцев его интересовали не особо – смирился. Зато жизненные заботы тревожили душевными неудобствами. Он часто спрашивал себя, что ещё мог бы сделать для клана Кедровых, пока сидит в кабинете с вертушкой, перебирал различные варианты и, увы, приходил к нулевым выводам. Квартира для Вари стала последней добычей. И каждый раз, когда натыкался мыслью на этот чиновничий подвиг, непроизвольно морщился из-за того, что всё пошло не так, как задумано. Родился жданный внук, почти четыре килограмма, уже агукает, – казалось бы, пой-пляши. Но часто бывая на Люсиновской, Кондрат чувствовал, что оттуда ушла радость. Оттого и кручинился, что всё понимал. Варя молчунья, с характером, разве пожалуется? И расспрашивать, бередить нельзя – надо ждать, чем закончатся похождения Дмитрия.

Но после одного из визитов на Люсиновскую, когда Варя на его осторожный вопрос о житье-бытье только плечами пожала, не выдержал, позвонил сыну:

– Вечером можешь заехать в Староконюшенный? Часов в семь?

Сын явился в половине восьмого, бодрый, подтянутый, с непривычно короткой стрижкой, глаза задорные. Принёс торт в цветастой коробке, попросил маму соорудить чай и, слегка улыбнувшись, начал сам:

– Ну что, отец, созрел для генерального разговора? Пошли…

Они закрылись в кабинете, и Кондрат, наверное, с минуту молча изучал взглядом сына, подмечая перемены в его облике, которые оценил как возросшую уверенность в себе. «Матереет, настоящий мужик».

Сын спокойно выдержал взгляд. Сидя в кресле, ожидая вопроса, положил ногу на ногу. А какие вопросы, если он всё понял? Кондрат не стал рассусоливать, сказал коротко:

– Ну? Я слушаю.

Дмитрий тоже молчал примерно с полминуты. Потом сильно оттолкнулся руками от подлокотников, пружинисто поднялся с кресла, принялся вышагивать по кабинету. Чувствовалось, он готов к разговору, но, видимо, ещё раз проверяет себя. Начал отрывисто:

– Отец, давай напрямую… – Умолк. – Да, напрямую. Решение принято. Жду, когда Никитка начнёт ходить. Варя предполагает, но не более. Мне почти сорок, отец. На ногах стою прочно, с хлеба на квас не перебиваюсь. Имею право выбрать свою судьбу. Всё будет достойно. Безмерно тебе благодарен, что позаботился о квартире для Вари. Но в эту квартиру въеду я… Вопросы есть?

Честно говоря, Кондрат ждал чего-то в этом духе, хотя не предполагал столь жёсткого тона. Отцовский замысел был иным, он хотел слегка прощупать «фактуру», по возможности выяснить, глубоко ли увяз сын, на кого он запал. В голове старого кадровика автоматически стучали вопросы: возраст, профессия, национальность, трудовой статус. А в сознании невольно являлся образ привлекательной… нет, скорее обольстительной фифочки с боевой раскраской, каких он вдоволь навидался на больших форумах. Одна из них почему-то запомнилась особенно – большие дымчатые очки в пол-лица, элегантная дамская сумочка через плечо. Выдержав паузу, спросил с подтекстом:

– Та-ак… Значит, с жильём будет непросто? Начнёшь с нуля?

Дмитрий поймал вопрос на лету:

– Отец, я же тебя знаю. Не допытывайся. Отвечу на твои вопросы в двух словах. Она замужем. Муж – членкор Академии наук. Ребёнку три года. Всё понял?

На сей раз Кондрат действительно понял всё. Не изменившись в лице, сохраняя внешнюю невозмутимость, он пал духом, осознав, что решение сына бесповоротное, это не похождения. Оставалось лишь интересоваться деталями.

– Профессия?

Дмитрий снова угадал:

– Ты в своём репертуаре. Одно слово, кадровик!.. Давай серьёзно. Я ждал этого разговора, потому что очень на тебя надеюсь. Ты глава семейного клана, наша мачтовая опора, от того, как воспримешь перемены, зависит многое. Прежде всего – как они Варе аукнутся. Думаешь, у меня душа не болит? Но иначе не могу, понимаешь, отец, не мо-гу! Говорю же, мне почти сорок, давно не мальчик. Уля тоже начинает с нуля, расстаётся с обеспеченной жизнью.

– Уля?

– Ульяна… Поздно мы с ней встретились, но навёрстывать в четыре руки будем. Отец, меня сейчас больше Варя беспокоит, она, конечно, что-то чувствует. Говорю же, я ждал встречи с тобой. На тебя надеюсь, ты у нас самый мудрый. Ты должен Варю подготовить… – Подошёл сзади, приобнял за плечи. – На тебя вся надежда. Меня ты теперь понял, не мог не понять. Вот и выручай. Времени мало, как только Никитка вылезет из колыбели…

Для Кондрата это был тяжёлый разговор, и он счёл нужным закруглиться. Хотя и не без назиданий:

– Ты вот что… Если плюёшь в прошлое, силу встречного ветра всё-таки учитывай… Ладно, зачехлим тему. Пойдём чаёвничать. Маме ни звука.

Кондрату Кедрову семейные проблемы были в новинку – только сейчас, на склоне лет, он осознал мудрость народного присловья «В каждой семье своя гарь». Несколько дней мучился, то ли поговорить с Варей, – о чём? – то ли выжидательно помалкивать. Потом позвонил Мартыну:

– В субботу возьмём Прагу? Часа в три…

В последнее время они встречались часто, примерно раз в два месяца, – есть что обсудить. Их понимание драматических событий, накативших на страну, было полным, и они просто обогащали друг друга мнениями, мыслями и фактами, облегчая душу. Но на сей раз Кондрат хотел и совета испросить.

Впрочем, устроившись в уютном, небольшом «Московском» зале и по-солдатски попросив для разогреву принести «по маленькой», они сразу принялись за свежую горячую тему: новым министром МВД назначили Пуго!

Глеб взял с места круто, ругнулся:

– Что у вас там творится, мать вашу?

– А ты что, не понимаешь?

Конечно, Мартын всё понимал. Далёкий от партийных дел, он по своему элитарному статусу хорошо разбирался в высоких кадровых назначениях. На то, кто стал министром МВД, ему плевать. Пуго, Пуго – вот в чём загвоздка! Впервые председателя Центральной Контрольной Комиссии избрал партийный съезд, и это означало, что он теперь не зависит ни от Политбюро, ни от Генсека. Потому съезд и дал ему поручение расследовать выкрутасы партийной верхушки. К Пуго потоком пошли материалы на Яковлева, Шеварднадзе да и на самого Горбачёва. И что Генсек, будь он неладен? Не имея на то уставного права, игнорируя волю съезда, нагло пересадил Пуго в кресло министра. С Пленумом ЦК не посоветовался, даже членов ЦКК не поставил в известность. Обезглавил Контроль, и дело с концом, вернее, концы в воду… Тигр прыгнул.

– Но Пуго тоже хорош. Чего согласился? Мог бы собрать Пленум ЦКК, – возмущался Глеб.

– Э-эх, дрогой мой, – тяжело вздохнул Кондрат. – Ты и впрямь не понимаешь, что у нас происходит. Сейчас ЦК это клубок раздоров. Секретариат уже не заседает, Горбачёв с Яковлевым – люди славные, орудуют разбойно, пресса – в опричниках, газетчикам только лисьей шапки не хватает. Официальной тарабарщины больше, чем раньше, пафосной ложью мозги изнасиловали. Перепутье времён! Разве дозволят сейчас созвать Пленум Контрольной Комиссии? Это разговоры на ветер… Да и в стране, сам знаешь, беззаконие, банановая республика. Наша большая эпоха уходит. Чую, Глеб, подлые настают дни, мутные. Загрязнение умов тотальное. Последние времена. Душно!

– Во-первых, помни нашу заповедь: при последних временах держим ноги в стременах. А во-вторых, у тебя сегодня обилие светлых мыслей. Я так понимаю, что ты сдался? Будешь красить лавочки на бульваре? Или пойдёшь суточным сторожем?

– Да, Глеб, сдался. Чего мне перед тобой хорохориться? Придворных приключений я всегда был чужд, ты это знаешь. А теперь и не воитель, уже на обочине, духом в борьбе не окрепну. Огонь на себя вызывать не готов, шаг уже не держу, ибо знаю, к чему дело клонится. Аллес капут, кругом свинцовые мерзости. Такое сейчас расскажу, что вот этой селёдочкой подавишься. – Отложил в сторону приборы, подпёр руками подбородок. – Помнишь, на партконференции Горбачёву велели с первого января 89-го поднять зарплаты партаппарату. Цены шли в рост, в то время всем оклады поднимали. А пятнистый – милое дело! – ждал девять месяцев. Девять месяцев!

– Пятнистый! Ты его уже не щадишь.

– Я Горбачёву не враждебен только по бессилию. Чего яриться, если нигде никак слова супротив сказать не могу? А играть в карты с шулерами я не сажусь. И нагишом в крапиву никогда не прыгал… Ну, слушай. Дождался он, когда партию начали травить, и решил вопрос за пятнадцать минут. Когда замначфина мне про это сказывал, руки у него от зла тряслись, губы дрожали, заикался, бледнел-краснел. В пятницу, по окончании рабочего дня, вдруг дёрнул его сам Горбачёв – такого не бывало, чтоб замзава напрямую звал Генсек. Заходит, а у него Костяная нога, Яковлев. Ну, в два голоса и продиктовали ему, чтоб к понедельнику, когда Пленум, был проект решения ЦК о повышении партийных зарплат. Горбачёв партию подставил, а Яковлев сподобил жуткий скандал в прессе: люди с голода мрут, а у секретарей райкомов зарплаты растут! Всё ясно, как божий день, Глеб! Горе побеждённым. Чума партийной склоки, она скоротечна. Чего теперь стесняться? У меня вообще есть особые соображения по части этих притворщиков, шли бы они… в Японию, прямо, вторая дверь направо. Страха божьего не ведают, псы смердячие.

– Выпьем? – поднял рюмку Мартын. – Для организма, да ещё стрезва, такое великомыслие слушать вредно, тянет гульнуть на все. Година мрака и печали… Кстати, сейчас первые осенины, Яблочный спас позади. У меня знаешь какое детское воспоминание? Снегопад белого налива! Так и стоит в глазах… Да и Успение на носу. Отметим?

Кондрат словно не слышал. Опрокинул напёрсток, продолжил:

– Я тебе больше скажу. Общий отдел такое антраша исполнил, что гром аплодисментов. На подпись членам ПБ пустил решение скользящим способом, по столу президиума, без обсуждения. Лигачёв подписывать отказался, понимал, что будет великий скандал. И что? В перерыве Горбачёв – это мне сам Егор говорил – подсел к нему со стаканом чаю, в комнате президиума, ну и нажал. А Кузьмич-то, он того… податлив, когда жмут, чего греха таить. Не по Хуану сомбреро. От всей этой дури гадкие мысли в голову лезут. На днях «Майн кампф» полистал, мало ли какие случайные переклички.

– Настольная книга? Где купил?

– Сталин с фюрера глаз не спускал, изучал внимательно. Перед войной сделали перевод и выпустили с предисловием Молотова для ДСП. У нас подзамочно, в спецхране есть, я и глянул.

– И что?

– Пока, слава богу, ничего.

Занялись «столичным» салатом, и Кондрат сменил тему.

– У меня дома нелады, у Дмитрия сын ещё в колыбели, а он, похоже, задумал разводиться. Уже не таится, мне напрямую высказал. Оказывается, случай запущенный, хворь неотвязная, видимо, его крепко эта женщина прихватила. Я думал, у него кризис среднего возраста, бунт естества, вот какая-то молодайка, блудница вавилонская, и подцепила. Но, говорит, она замужем, и муж – из солидных, вроде членкор.

Мартын перестал жевать, поднял голову, вскинул на Кондрата глаза.

– А звать как?

– Да какая мне разница!.. Имя редкое, Ульяна.

Глеб неторопливо вытер салфеткой губы, протёр пальцы, слегка отодвинул тарелку в сторону, в упор посмотрел на Кондрата.

– Что ж, сделаю тебе весело. Игра случая: я её знаю.

Кедров чуть вилку не проглотил, но, психологически мощный, удивлённого вопроса не задал, продолжал невозмутимо жевать. Только через полминуты речисто сказал:

– Ну-ка…

– Её муж у нас зам по науке, мужик нормальный. Она – женщина непростая, на мой взгляд, с глубиной. Журналист, но сейчас не работает, сидит с ребёнком. – Усмехнулся. – Из колыбели ребёнок уже вылез, сыну три годика. Ну, что ещё?.. Породистая, себе цену знает. У твоего Дмитрия губа не дура. – Помолчали, и Глеб продолжил. – Они ко мне на Клязьму приезжали, она в шутку жаловалась, что муж ей мало внимания уделяет. Выходит, шутка была не шуточная.

Снова долго молчали. Говорить было не о чем, всё ясно. Одно слово – жизнь. Наконец заговорил Мартын:

– Моя Галя к Новому году вернётся из Пекина, Вадима отзывают, пять лет в посольстве отбарабанил. Квартира у них двухкомнатная, а дети разнополые. Вот и думаю, не запустить ли их в наши хоромы. Нам с Наташей и двушки хватит.

– Из первых уст про Тяньаньмень узнаем.

– Миль пардон, боярин. У тебя только политика на уме, а мне голову ломать, куда дочь пристроить. Китайский она знает плохо, по этой линии не пустишь. В посольской школе географию преподавала, а по образованию геолог, пока замуж не вышла, романтикой жила, но сейчас-то не до экспедиций. Куда её сунуть, чтобы хунбао было?

– Хунбао?

– Это я образно. У китайцев хунбао – это красные конверты с премией.

«Шёл за шерстью, а вернулся стриженым, – злился на себя Кондрат. – Хотел душу излить, а получил удар в челюсть». Нет, вовсе не до политики ему было, сказанул про Тяньаньмень лишь для того, чтобы заткнуть дыру в разговоре. На деле-то думал теперь о другом. Какие у Глеба проблемы? Поселить дочь с внуками в своей квартире, только и всего. Чего тут кручиниться? У моего сына семейный разлад – вот настоящая беда. Что будет с внуками? Безотцовщина? Прикинул свой возраст – сколько ещё до пристанища, на сколько лет деда хватит? Не в смысле матчасти, на этот счёт сын позаботится, а по части мужицкой… Когда подрастал Димка, Кондрату некогда было с ним возиться, и он считал, что не довёл парня до тех кондиций, о каких мечтал. Теперь возлагал надежды на внука, которого с колыбели взял под плотную опеку, – не позволял Варе откликаться на любой плач – незачем потакать, да и баюкать на ночь не велел, пусть сам затихает. О внучке он в этих смыслах не рассуждал, потому что не было у него соображений, как надо растить девчонку. Внука ждал. Восполняя упущенные в жизненной кутерьме родительские радости, Кондрат мечтательно думал о душевных восторгах дедовства, о том, что будет пестовать парня по старой боевой присказке «Мало штыка – дадим приклада». Чтобы рос настоящим русским мужиком. Но что теперь?.. И как быть с Варей? Как подступиться к ней с нервным разговором?

Дообедали скучно, пить было больше не о чем. И Кондрат поплёлся домой, благо «Прага» близко от Староконюшенного.

На Старом Арбате творилось чёрт знает что. Пляски в ритме эпилепсии, блатные песни, грохот барабанов, джаз-бандов, карандашные рисовальщики-моменталисты, прилипчивые гадалки, прыщавая школота, нимфетки, девки срамного вида, пугала огородные в не пойми каких одеждах – пустые никчемности, жаждущие быть приметными. Здесь же субтильная особа, похоже, божевольная, потёртая жизнью, выцветшая, обращающая на себя внимание светло-голубым платьем со стеклярусом. Кто-то торгует с рук слепым контрабандным сигаретным товаром. Филиал преисподней! Ещё вчера всё это было немыслимым, а сегодня вдруг по чьему-то дьявольскому заказу стало «гвоздём» демократической программы. Кедров шёл через это сборище городских сумасшедших, эту пучину вульгарщины и нецензурщины, через угарные толпы ряженых, в безрадостном, натужном, греховном веселье творящих непотребство, и понимал, что это кривозеркалье, эта гулящая нечисть, эти худшие из худших – продукт перестроечного гниения, что порвалась связь времён. И хоть тресни, не мог собраться мыслями, в голове плыло, чувство растерянности терзало мучительно. Тяжёлые тучи зашли по-над Русью, страна погружалась в сумрак. Нет, не о таких своих прощальных днях он мечтал.

Ему под семьдесят. Герой фронта, он ещё в студенчестве, в сталинские времена понял, что военная храбрость не равнозначна гражданской смелости. Когда за пьянку в день похорон Сталина его вышибли из Спорткомитета, он растерялся вот так же, до потери соображения. Как раз в ту пору встретил Зину – познакомились на танцах под оркестр в «раковине» парка Горького, – загорелся женитьбой, а тут всё рушится. Стреляться не собирался, однако эта шальная дурость в башке всё-таки мелькнула. Но в ту пору фронтовики держались кучно, и те, кто постарше, кто до войны нюхнул пороху тридцать седьмого года, дали совет: чтобы обрести спокойствие, надо напрочь выкинуть из башки тяжёлую думу. Легко сказать! Но как? Пить беспробудно? Нет, дурман не поможет, после опохмела всё пойдёт заново. Надо мозги переключить на что-то совсем-совсем иное. Важное, очень важное! Чтобы душевно увлечься другой мыслью.

По зову памяти Кондрат словно дверь в прошлое распахнул, вспомнил разговор с Портнягиным, которого в роте звали Васильичем. Мобилизованный, когда ему было за сорок, успевший до войны построить канал Москва – Волга – не зеком, вольнонаёмным, командовал сварочным цехом на дмитровском мехзаводе, – Портнягин только в памятную послесталинскую встречу за рюмкой водки рассказал о прошлых страхах, по его словам, хуже фронтовых. Когда вода впервые вошла в канал, с Волги в Москву, на торжественное заседание в Большом театре поплыл праздничный пароход с командным составом стройки. На каждом шлюзе грохотала медь духовых оркестров, плясали танцевальные ансамбли, народные хоры задиристо пели весёлые частушки. В ответ с палубы – парадные речи, славицы. Но на стоянках незаметно поднимались по трапу молчаливые неприметные люди, и каждый раз уводили с собой кого-то из пассажиров, да не по одному. И все понимали, кто их приголубил.

– То ещё было плавание, – кривился после рюмки Васильич. – До Большого театра не все доплыли, а уж из головки энкавэдэшной – никто. Потом сказали, что враги народа, всех расстреляли. Представь, чего мы натерпелись? А на пароходе надо было ещё и «Ура!» кричать, праздник! От того страху я никак отойти не мог, много чего мерещилось. А потом плюнул и стал всей душой радоваться. Москву сделали портом пяти морей! Канал четыре года строили; хотя зэки, но героизма трудового хоть отбавляй – сколько раз дамбы паводком прорывало, и проравы чуть не телами своими люди затыкали. Мы на заводе первый в стране самосвал соорудили. Я, Кондрат, по сей день горжусь.

И выходило, по Васильичу, что гордость за дело рук своих помогла ему в горькие дни отодвинуть страхи. А там и перемоглось.

Медленно ступая по мелкой плитке шумного неопрятного Арбата, Кедров раза два перебрал в памяти тот разговор с Васильичем и «модернизировал» давний совет: надо бы не мозги сушить, измудряясь, как переговорить с Варей душа в душу, а отойти от домашних передряг, предоставив семейным событиям идти своим чередом. Были бы все живы-здоровы, и пусть случится то, чему суждено. Литургии в церквах Кедровы не посещали – Зина на Пасху за живой водой, конечно, в храм заглядывала, – но Кондрат верил, что Господь суеты не любит, без божьего умысла ничего в жизнях не случается. В каждом повороте судьбы заложен смысл, который раскрывается лишь со временем, а вернее сказать, вовремя, в нужный час.

Испокон веку водились на Руси люди, которых считали странными. Одиночки, строем мыслей выпадавшие из общего течения жизни. Немало было среди них великих перводумцев, искавших новые смыслы земного и вселенского бытия. Однако чаще всего странные люди отличались от соседей по жизни таким складом ума, в котором желание и умение думать преобладало над повседневными суетными хлопотами-заботами. «Со странностями» – говорили о таких, а по-житейски совсем уж просто – тяпа-растяпа, чего с него взять?

И судьбы странных людей порой складывались странно.

Жизнь Алексея Семёновича Журбы, насколько он помнил, начала странно прихрамывать ещё в 1948 году, когда его записали в первый класс малаховской средней школы, которую в округе называли гимназией – в память о царских временах. Лёша знал, что его папа пал смертью храбрых на войне, но оказалось, отец не успел погибнуть на фронте, сгинув где-то на Севере. Мама рассказала об этом за неделю до начала занятий, когда нарядно одела его в новую фланелевую рубашку и впервые повезла в Москву, чтобы положить садовые анютины глазки к родственной могиле на Ваганьковском кладбище.

По узким тенистым аллеям они долго петляли среди старинных надгробий, пока мама не сказала: «Вот мы и пришли. Поклонимся, Лёша, нашим предкам». Повзрослев, Алексей узнал, что в кладбищенской конторе маме не удалось доказать родственную причастность к этому захоронению, потому что документы на него сгинули в революционном угаре семнадцатого года. Однако же бесхозный, обвитый плющом времени обелиск кладбищенские взяткодралы не снесли и даже слегка за ним ухаживали «за счёт заведения». Спустя много лет, когда настала перестроечная барышная лихорадка и на Ваганькове втридорога торговали любым бесхозным клочком земли, даже безудержная страсть к наживе не смогла повалить старое надгробие – по семейному завету Журба иногда навещал Ваганьково, убеждаясь, что памятник в порядке. Наверное, по срокам давности эта сиротская могила получила охранный статус.

Надгробие не было шикарным. Глыба серого, не тёсанного с трёх сторон гранита, камень-дикарь с выбитым на передней стороне большим крестом и витиеватым узором, обрамлявшим длинную эпитафию, тоже выбитую в камне и оттого вечную – глубоко пахал резчик, буквы почти не тронуло время. Правда, обелиск был высоким, выделяясь среди соседних захоронений, и его литая чугунная ограда из переплетённых завитков тоже обращала на себя внимание.

На фронтоне было написано:

«Раб Божий Ферапонт Кирьянович Меланин, крестьянин Тверской губернии. В 1886 году поселился в Москве, основал изготовление и торговлю древесной шерстью. Жил честно и достойно. Крестился, постился, Богу молился и людям помогал. Мир праху его. Мы в гостях, а он уже дома».

Мама, завершив чтение эпитафии вслух, погладила сына по голове и со вздохом облегчения сказала:

– Надо быть, теперь ему там хорошо.

Что такое древесная шерсть, Лёша понятия не имел. Но мама всё знала и разъяснила:

– Раньше всяких там подстилок упругих не было. Чем матрасы-диваны, мебель мягкую набивать? Сперва грубую стружку запихивали, а потом лучше наловчились – древесной шерстью, стружечкой мягонькой-мягонькой, лёгонькой-лёгонькой, её специальный станок со стругом готовил. Ферапонт Кирьяныч такой станочек и запустил, по двадцать пять пудов стружки в день делал – шутка ли?.. А потом и на упаковку начали брать древесную шерсть – штофы, бутыли оборачивали, посуду фарфоровую. Удобно да выгодно. А дерево-то на стружку, оно не первосортное, из отходов шло. Вот наш Ферапонт Кирьяныч и разбогател, смотри, Лёша, какой памятник знатный. А всё ж крестьянином остался, так и написано. Когда выучишься, сам прочитаешь.

После кладбища мама купила Лёше эскимо на палочке и, пока шли к метро, рассказывала про легендарного Ферапонта Кирьяныча, который вроде бы приходился ей дальней роднёй, девичья-то фамилия мамы Меланина. Правда, в их тверской деревне Батурино почти все были Меланины, и установить степень родства не представлялось возможным. Но, по твёрдому убеждению мамы, корень у них был общий, да и разве в кровных узах суть?

Суть в другом. После отмены крепостного права Меланин сколотил на своей землице небольшой капиталец и отправился пытать счастья в Москву. Как сподобился он открыть стружную мастерскую, маме было неведомо, но знала она, что все земляки глубоко почитают Ферапонта – палат каменных он не нажил, а вот вечную память о себе оставил.

Основав мастерскую, он из года в год стал выписывать в Москву деревенских ребятишек. Конечно, они и в работе помогали – прессовали древесную шерсть в кипы, вязали их шпагатом, прибирались в пыльном цеху. Однако не подмастерьев подыскивал Ферапонт, звал деревенских детей не для того, чтобы законопатить их в трюме столичной жизни. Главной его заботой, по свойству души, было обучить детвору грамоте да умом-разумом оснастить, на путь истинный наставить. Не только кровом и прокормом обеспечивал, но приплачивал за них разным мастерам, чтобы умудряли ребятишек ходовым профессиям – по дереву и стеклу, по железу, по скобяному делу, по кирпичной кладке. Христовым умностям научал, а от ретивых людей да от непотребщины, от пагубы, дурных привычек и житейских мерзостей оберегал тщательно. Дорожкой этой ферапонтовой много деревенской детворы вышло в большую жизнь, да и после 1916 года, когда преставился Меланин, тропинка та не заросла. Мама тоже по ней в Москву шагала, вослед другим.

Много позднее Алексей пытался подробнее допросить маму о судьбе Ферапонта Кирьяныча, но та ничего толком не знала. Будто бы было у него два сына, без вести сгинувших в Гражданскую войну, – вот и всё. В общем, обычный человек, жил честно и достойно, ничем не прославился, но многим дал путёвку в жизнь. Может, потому Господь его долгим веком и отметил – кому в ту пору было за восемьдесят, тот долгожитель.

А когда на полупустой дневной электричке они возвращались в Малаховку, мама строго сказала:

– Теперь слушай меня, сынок, внимательно. В школе никому не говори, что твой папа погиб на фронте. Будут спрашивать, помолчи. Папа наш – человек достойный, но жизнь у него сложилась трудно, умер далеко от дома, очень далеко, куда уехал не по своей воле. – И увидев расширенные глаза Лёши, добавила: – На Крайнем Севере.

Через годы Алексей понял причины маминых наставлений. Мать-одиночка, она «сидела» на грошовой зарплате в школьном медицинском кабинете, не жила, а жительствовала, подсобляясь огородом, и опасалась зловредных языков, в основном бабьих, которыми славилась Малаховка. Сослуживцы знали, что её муж враг народа, и разговоры сына о папе-фронтовике могли выйти боком. И без того кое-кто за спиной шипит.

О судьбе отца Журба-сын узнал, когда начал входить в лета, учился в девятом классе. Помнится, в какое-то воскресенье в их захудалый домик в Дачном проезде заявился приезжий человек – в возрасте, лысоватый, с гусиными лапками у внешних уголков глаз. Он что-то сказал маме, она засуетилась, бросилась согревать на электроплитке чай, а Лёше велела идти на его любимый стадион Института физкультуры, неподалёку, на торной Шоссейной улице. Но гость воспротивился:

– Нет, уважаемая, сына от печи до порога не шлите, пусть слушает, уже взрослый. Смотрите, каким акселератом подрастает, пусть знает про отцовскую судьбу.

В тот день Алексей услышал, что его отец умер от чахотки в Печорлаге. Константин Константинович Ревич – так звали незнакомца – сердечно сошёлся с Семёном Журбой в пересыльном пункте Каргопольлага. Помнится, сказав об этом, он посмотрел Лёше в глаза и сказал необычно: «Отец твой был крепкий щит во время горькое, этим меня привлёк». Из Каргополя их вагонным этапом – с брюк пуговицы срезали, зэки штаны руками поддерживали; не убежишь! – повезли на станцию Ковда, где заканчивались рельсы. Потом баржей переправили на правый берег Печоры, и три километра они медленно тащились полутундрой – самая хиль! – до другой съезжей избы, как называли пересылку. Но на переправе баржа накренилась, черпнула воды, и «контрики» – почти весь этап был политическим – вымокли до нитки. Вся каторга о том случае с баржей знала, чудом люди спаслись. И когда пришли на место, леденелая одежда колом стояла, ветер-то осенний. После того перехода многие болели. Но Константина Константиновича, по образованию медика, в Печорлаге определили в лагерные «придурки» – нарядчиком, а вскоре послали в санчасть. Журбу, железнодорожного техника, поставили на ломовую работу – топором стволы сосновые в брёвна перевоплощать. Но простуда в теле жила, никуда ей в голодохолоде, на стылом воздухе и в хлипком бараке, не деться. Кончилось тем, что Журбу перевели в слабосильную колонию с четырёхразовым питанием, где они снова встретились с Константином Константиновичем. Увы, было поздно – организм не превозмог, кашель пошёл кровавый. Ревич последний раз видел Семёна за день до смерти, именно тогда, как он сказал, «в знак приязни» и взял у него записочку с малаховским адресом.

– Вот такие дела… – закончил гость. – Поздней осенью сорок второго…

Посмотрел внимательно на Лёшу.

– Расти и помни. Ты у нас пока табула раса, на азах сидишь. Смотри, не оплошай, отец твой был человеком достойным. Не конфузь фамилию… Батюшки святы! А чего это у тебя ногти в трауре? – Повернулся к маме. – Анастасия Сергеевна, уж пожалуйста, вы его по возможности в гигиене блюдите.

– Он мне на огороде помогает, – отговорилась мама. – Не уследишь. А про отца я ему так и внушаю, как вы сказали.

Этого добромысленного Константина Константиновича с его загадочной «табулой раса», который по профессии оказался хирургом с дореволюционным стажем, а по статусу – из старых большевиков, Журба впоследствии мысленно стал называть Ферапонтом. Очень уж перекликнулась его роль в судьбе Алексея с маминым рассказом о добросердечном крестьянине Меланине, по зову душевному выводившем в жизнь деревенских ребятишек.

После десятилетки Журба поступил на истфак пединститута на улице Радио, пять лет исправно мотался в Москву электричкой, измором науку брал. А когда защитился, без пустопорожних фантазий договорился с родной школой, чтобы запросили распределить его в Малаховку. Жизнь незначительного, скромного в притязаниях человека, каковым считал себя Журба, рядового пролетария умственного труда, вошла в нормальную колею. Даже на бывшей однокласснице Зое Ружицкой успел жениться и ситцевую свадьбу справил – первый год в любви и согласии. Без завистей, злобных уныний и завышенных претензий, не штурмуя баррикады жизни, не погрязая в «мышьей беготне», в мире русских понятий и привычек, наладился и домашний быт. Не пыжились, ни ёжились, а спокойно обустраивались с надеждой на тихое семейное счастье. Набожная мама ссылалась на апостола Павла: вечером отходить ко сну с обидой в сердце нельзя. И в стареньком доме в Дачном проезде эту заповедь блюли строго.

Но в их доме снова объявился Константин Константинович.

Годы своё дело знают: внешне он был уже обветшалый – сутуловатый, морщинистый, с глубокими лобными складками. Несвежий галстук по-стариковски концами врозь. Но по жизни Константин Константинович оставался бодрым – ходил, не шаркая, говорил внятно, неторопливо, весомо. Потребовал от Алексея отчитаться за «проделанную работу» и несколько минут молча, маленькими глотками прикушивал чай, размышляя о чём-то. Нечаянным жестом потёр лоб, потом длинным движением стал гладить себя по лысине.

Наконец сказал:

– Вот что, молодой человек. Врачующими беседами я с вами заниматься не буду, ибо не любитель общих соображений. А вот номер телефона моего запишите. И пожалуйста, позвоните недели через две. Чтобы не зряшные были разговоры, мне надо кое о чём осведомиться, кое-кому словечко закинуть.

Так затеялась ещё одна странная странность в судьбе Алексея Семёновича. Потому что через две недели Константин Константинович продиктовал ему в телефонную трубку время явки и загадочный адрес – знаменитый Дом на набережной! – назвав имя человека, которого историк Журба не мог не знать. Его приглашал в гости не кто иной, как Фёдор Николаевич Петров.

Петров был личностью легендарной. Оценивая впоследствии ту удивительную встречу, Алексей Семёнович изумлялся: с пулей в сердце, полученной, когда партизанил на Дальнем Востоке, этот человек дожил до девяноста семи лет, уйдя на вечный покой в ранге дважды Героя соцтруда. Но ещё больше интриговала историка Журбу иная жизненная подробность Петрова, чей круг общения не пощадили репрессии: Фёдор Николаевич умудрился избежать ареста. Журба по-своему понимал подноготную сталинского удара по ленинской гвардии: многие старые большевики, прошедшие до революции через каторгу, по образу мыслей были террористами, Сталин знал, кого опасаться, и зачищал ближний круг. Видимо, Петров вовремя осмыслил текущий момент и «смылся» из властной верхушки, ещё в 1934 году укрывшись в заштатных заботах о музейных изысканиях.

Степенный, с классической интеллигентской бородкой, в просторной домашней красно-серой рубахе с рукавными отворотами, Фёдор Николаевич сидел в широком кресле. Его просторный кабинет окнами глядел на Кремль, и с девятого этажа вид открывался потрясающий.

Склад речи у него был неторопливый, размеренный. И начал он, как ни странно, с извинений:

– Вы, молодой человек, не обессудьте, что неделю заставил вас ждать. На старости лет пришлось мне податься в киноактёры. – Сделал паузу, пережидая удивление Алексея. – Делают фильм исторический «Перед судом истории», и в нём собственной персоной снимается… Кто бы вы думали? Сам Василий Шульгин! Константин Константинович сказал, вы по образованию историк, объяснять, кто такой Шульгин, не надобно. И против этой знаменитости выпустили меня, играю в фильме самого себя, с Шульгиным глаза в глаза беседую. – Улыбнулся. – Он без записи интересно сказал: «Меня достали с антресолей истории, требуют руки по швам, желают, чтобы я делал прошлое таким, каким вы хотите». А он – нет, видит прошлое по-своему. Он же, дай бог памяти, после войны во Владимирском централе отбывал… Дискутировать с ним очень непросто, в нерадении пребывать не приходится, каждый раз к съёмкам готовился основательно, времени на общение с вами не оставалось. Он ведь как? Задаю ему вопрос, а он в ответ: «Вам правду голую преподнести или же неприкрытую?» Между ними, говорит, большая разница. Вот и пойми. Я ему про расстрел 9 января, а он: в 1891 году во Владивостоке первую тачку земли на строительстве Транссибирской магистрали кто вывез? Будущий царь Николай Второй! Самолично! Вот и дискутируй с этим Шульгиным. Мы с ним на одном языке, но о разном говорили. Капризы истории обсуждали.

Не без удовольствия сообщив о своём «актёрстве», Петров к собственной персоне уже не возвращался и долго расспрашивал Алексея об учёбе, работе, о молодой жизни семейной, даже о бытовых печках-лавочках, о прогулках по рюмочным-наливочным. Цели расспросов Журба не понимал, но отвечал обстоятельно, как оно есть по жизни. Видимо, Фёдор Николаевич услышал в ответах что-то для него нужное, и примерно через полчаса сказал:

– Вижу, молодой человек, вы сидите у реки жизни, на берегу. И река эта несёт свои воды мимо вас. Давайте так: я позвоню Отто Вильгельмовичу Куусинену, паки и паки попрошу его подумать о вашем трудоустройстве, выписать вам билет в завтра. – Улыбнулся. – Скажу, что вы мой семиюродный племянник.

Только тут Алексей сообразил о стараниях Константина Константиновича, которого отец, умиравший на койке лагерного лазарета, попросил, если дозволит Господь, позаботиться о сироте-сыне, вывести его в люди.

Господь дозволил. И люди, хлебнувшие лиха, позаботились. Хотя как раз Петров-то лиха и не хлебал. Однако, судя по извинениям, он споро откликнулся на просьбу сотоварища порадеть зэковскому сыну. Видимо, в среде тех, кто волею судеб получил высшее лагерное образование, чувство солидарности ценилось особо. Отзывчивостью своей они словно квитались с горьким прошлым. И на закате дней торопились исполнить свой душевный долг, предчувствуя, что недалека пора, когда предстоит им разойтись по своим могилам.

Кругом Ферапонты!

Но при чём тут Отто Куусинен, финский социал-демократ, бессменный со сталинских времён секретарь ЦК КПСС, славный герой Коминтерна? Много позже узнал Журба о том, что таилось за этой официальной «вывеской». Узнал и поразился.

На деле международник Куусинен после смерти Сталина формально стал теоретиком партии, а по сути – её теневым идеологом. Он редактировал знаменитый учебник «Основ марксизма-ленинизма», где речь шла об исчерпании диктатуры пролетариата, он вывел в люди – из Карело-Финской АССР в Москву – и трогательно опекал Андропова, он карьерно «спонсировал» начальника Агитпропа Румянцева, назначив своего данника главредом пражского журнала «Проблемы мира и социализма», который создали в 58 году именно по наущению «всемогущего Отто».

Первый и единственный в СССР зарубежный журнал! Работа в нём считалась не просто престижной, но и весьма наваристой. И старый большевик Петров в стремлении порадеть сыну погибшего зэка не постеснялся козырнуть своим партийным авторитетом.

Там, в Праге, с первого дня окружённый заботливым, а порой навязчивым вниманием коллег, рядовой редакционного отдела проверки Алексей Журба реально ощутил, что значит быть протеже товарища Куусинена. Но почему эта высокая протекция возымела столь волшебное действие, ему «изложили» не сразу.

Странности, сопровождавшие судьбу странного человека Алексея Семёновича Журбы, который не тщился поспевать за жизненными благами, продолжались: мизинцем не шевельнув, он достиг того, о чём жгуче мечтали тысячи карьерных гуманитариев. Недоумённо пожимая плечами, шутливо цитировал по этому поводу Пастернака, поэзию которого знал неплохо: надо же, ни с того ни с сего выписали «талон на место у колонн».

Мозговой штурм с ночными бдениями для отыскания аргументов в поддержку Заславской, дебаты с Балаевым, написание пояснительной записки – всё пошло насмарку, ибо оказалось ненужным. Когда Кедров отзвонил Карякину о выполнении поручения, Юрий Фёдорович отмахнулся:

– Не сейчас, Дима. Сейчас не до этого, возникла проблема посложнее.

Между тем судьба распорядилась любопытно: «проблему посложнее» межрегионалы отчасти возложили на плечи нештатного пресс-секретаря Пименовой, и Дмитрий с Ульяной, по-прежнему пребывавшие в статусе любовников, вынужденно погрузились в неё.

В тот раз они снова были в Кузьминках, и Ульяна задала тон:

– Когда впервые возникла тема Заславской, – помнишь, ты примчался из Переделкина, от Карякина? – я думать не думала, что сия учёная дама окажется в эпицентре перестроечной бучи, боевой кипучей. Конечно, для широкой публики новый шум о ней – какой уже по счёту? третий? – что-то вроде развлекалова. Но для нас-то с тобой, для всех, кто кормится на политической кухне перестройки, Заславская стала чем-то вроде пикантного блюда. По нему весь обед в памяти останется.

– Не преувеличивай.

– А давай прикинем. Пока вокруг неё кипели научные страсти, это касалось публики, как мы с тобой её кличем, возвышенной. А русская деревня – это, прости меня, народ! Это каждого касается. Мои предки из деревни, у меня тоже ретивое взыграло. На святое замахнулась, неперспективные деревни выдумала, концепцию их сселения обосновала! Приговор русской деревне вынесла! И кто? Научное светило перестройки. Не-ет, не жди от этих перестройщиков добра… Как тебе моя логика?

– Лучше объясни, как вы прокололись, скандальную публикацию прозевали.

Ульяна развела руками.

– Не ко мне вопрос. Думаю, в том дело, что газета считалась скучной, не забойной. «Вечёрку» читают все. А что такое «Московская правда»? Ты её смотришь?.. Я тоже. Из разряда мелкой прессы. С главредом Агитпроп напрямую не работал. В перечнях Главлита Заславская не числится, а особых цензурных указаний по ней в этот раз не было. Вот он и выстрелил, его газету теперь в киосках рвут. Статья-то мощная, фактура убойная, цитаты со ссылками.

Компромат на Заславскую и впрямь был очень щекотливый. Во время оно Хрущёв часто талдычил о желании переселить полунищих замухраев деревенской глубинки в асфальтированные агрогорода, дабы оторвать крестьянина от его пагубных вековых привычек. Эта полуграмотная фантастика, вместе с «коммунизмом к 1980 году», стала журналистским штампом тех лет, хотя и пишущие и читающие понимали несусветность пустых обещаний. Но знатный социолог Заславская, чутко уловив настроения высшей власти, задумала облечь хрущёвское прожектёрство в научную плоть. Она выразила категорическое согласие с мудрыми верховными замыслами, но вразумила головотяпов из партийной верхушки, пребывавших в «чаду прогресса» от гагаринского успеха, – надо, дорогие товарищи, не об агрогородах бесплодно мечтать, а ударными темпами переселить жителей малых деревень в большие сёла. И простенько, на пальцах, даже с циферками объяснила, что в этом случае производительность сельхоза заметно возрастёт.

Надо ли говорить, с каким восторгом восприняли партийные вожди миф о грядущем благоденствии вечно страждущей деревни. Абстрактную цифирь Заславской на ура приняли. Гипноз её трескучих заумных фраз завораживал. Лысенко в юбке! Учёная дама открыла всем глаза, подсказала простейший путь подъёма сельского хозяйства. Из чёрной ямы, из бездны – к вершинам! Трижды ура! А уж как возрадовались секретари обкомов? Все деревенские проблемы теперь решались с волшебной лёгкостью: можно разом избавиться от обременительных для местной власти малых школ, от надрывных почтовых, дорожных, медицинских и прочих тягот. Сколько глаз хватает, закрыть, к чёрту, десятки тысяч за долами за лесами деревушек, до которых скакать – не доскачешь, переселить их жителей на центральные усадьбы, и дело с концом. На карте генеральной сразу свободнее станет. Апофеоз результативности… А-а, оказывается, даровитый социолог Заславская, автор таких выдающихся изысканий, научный подвиг свершившая, она ещё не академик? Непо-орядок…

Нормальный ход административной мысли тех лет, когда партийные заправилы жизни решали «кто есть ху» и умели мигом возносить удобных людей во всесоюзные знаменитости.

На административных радостях сселение пошло бойко, но, увы, медовый месяц выдался коротким. Пагубность концепции вскрылась моментально, слом векового уклада сельской жизни обернулся катастрофой: крестьянин не смог укорениться в многоквартирной застройке, которую для пущей эффективности предложила Заславская, молодёжь, снятая с насиженных мест, в селе не зацепилась, потоком ринулась в большой город, небрежение культурными традициями отозвалось взрывом самогонщины.

Земля обезлюдела.

О концепции сселения, которая внушила властям ложные иллюзии и быстро захлебнулась, но успела нанести жесточайший удар по деревне, – по русскому Нечерноземью особо! – поспешили поскорее забыть.

Понятно, сама Заславская не принимала решений о ликвидации малых деревень, всё обстояло иначе. У неё был свой репертуар научных услуг для верхних этажей власти, и она элегантно подсунула вождям идею, с виду сулившую, как минимум, удвоить сельские итоги. Идею предвзятую, негодную, не берущую в расчёт горизонты русской жизни, замкнутую только на эффективности, – плевать на народные настроения и традиции. А что наверху клюнули на заманчивую наживку – это, простите, проблема властей и вождей, это не должно бросать тень на репутацию учёного. Скорее наоборот, умение красиво, без внешнего подобострастия «крутить роман» с верховной властью ценили на Старой площади особо – служанка режима в платье первой фрейлины. И в годы перестройки неуёмная Татьяна Ивановна Заславская, уже в ранге академика, ловко повторила прежний манёвр, на сей раз подольстилась с идеей социального управления обществом – столь же однобокой, непродуманной и подобострастной, как было с селением неперспективных деревень, зато сполна отвечавшей замыслам «архитекторов». И демократическая пресса мигом вознесла её в статус ярчайшей звезды на небосклоне общественного мнения, ввела в храм новой интеллектуальной элиты через пропилеи. Она стала главным научным авторитетом перестройки.

Однако, времена-то обличительные. И вдруг появляется статья о её былом, скрытом за дымкой лет подвиге на ниве сселения, а на деле – погубления русской деревни. Разом проснулась ожоговая народная память о тех горьких годах, возмущению предела не было.

Но что в ответ? Демократическая медийная армада открыла огонь из главных калибров. Такой политический визг поднялся, что святых выноси. Только-только угомонился народ после скандальных самиздатовских писем о её художествах, а тут снова каша вокруг Заславской заварилась. Конечно, Карякину было уже не до «Иного не дано».

Всполошилась и сама Татьяна Ивановна. На следующий день прислала главреду тысячесловную грозную телеграмму, дав волю языку на манер начальника местной кустарной промышленности Бывалова из фильма «Волга-Волга»: «Статью, клеветнически характеризующую мою научную деятельность, рассматриваю как кампанию по дискредитации моего научного политического и нравственного лица в глазах широкого круга трудящихся». Потом последовала не менее образная по стилю «телега» о десяти страницах в идеологический отдел ЦК КПСС – про публикацию, «носящую явно клеветнический характер и имеющей целью скомпрометировать меня как учёного, общественного деятеля перестройки и человека, что ставит меня перед вопросом обращения в народный суд с иском к газете».

Егор Яковлев срочно собрал в тесном кабинете на Пушкинской площади свой узкий круг – тех, кому не надо ничего объяснять, кто всё понимает правильно и с полуслова. Как рассказывал потом Отто Лацис, они шумливо, порой на крике обкашляли ситуацию и постановили разоблачить клевету, круто разделавшись с авторами компромата. Непосредственно на сходке Ульяна Пименова не присутствовала, но Егор вызвал её сразу после совещания. «Как у Некрасова, вчерашний день, часу в шестом» – балагурила она. И поручил поднять на ноги всех знакомых из демократических СМИ. Со дня на день от Татьяны Ивановны потоком начнут поступать опровержения, и надо умело «раскидать» их по газетам-журналам, чтобы провести мощную кампанию по дискредитации врагов перестройки, непристойно очернивших академика Заславскую.

Собираясь в Кузьминки, Ульяна захватила с собой хозяйственную сумку с кастрюлькой, полной мясных блинчиков собственного приготовления, с баночкой сметаны и большим термосом крепкого чая, – Димка вечно не успевает пообедать, а квартира не жилая, здесь и заварки не найдёшь. Домовито, уютно накрыла стол на махонькой кухоньке и принялась рассказывать:

– С Заславской я только по телефону разговаривала, пожалуй, раз десять. Встречаться почему-то не жаждет. Женщина, конечно, умная, склад ума государственный, но я бы о ней так сказала: тёртая тётка. Написала огромную жалобу в ЦК, на её основе подготовила несколько статей. Но не своих.

– Конечно, у нас тут не ресторан с музыкой, но блинчики изумительные. – Дмитрий уплетал за обе щёки. – Кстати, слышала новый перестроечный лозунг? «Даёшь в колбасу мясо!» Твои с мясом настоящим, хорошо кушаются, ёлки зелёные.

– Кушают только свиньи, а люди едят.

– О-о, ты у нас языковый радикал.

– Хватит, не перебивай. Но быстроедением не увлекайся, вредно. И глазами куда не надо не скользи, не фривольничай, понял? Причеши вихры и слушай. Сначала давай с Заславской разберёмся, мне про неё кое-что на ум не идёт. В общем, обзвонила она когорту известных тебе политических академиков, начиная с Шаталина, и прислала Егору список – восемь человек. Как говорится, групповое соитие замышляет. Теперь мне надо всех объехать и заполучить подписи. О публикации я уже договорилась – в «Совкультуре». Заказные статьи в «Огоньке», в «Известиях». У неё целый план: послала грозное письмо в «Московскую правду» с требованием опубликовать опровержение за её именем и угрозой подачи в суд. Но мне сказала, что писать опровержение не будет, а после публикации статьи академиков просто сошлётся на неё. В общем, дама изощрённая, это чувствуется.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу одного: чтобы ты полностью был в курсе дела. Не повредит. Думаю, рыльце у неё в пушку, ни в какой суд она подавать не будет, просто пугает. Сам подумай: за своей подписью публично ни слова о неперспективных деревнях молвить не хочет, на эту тему только эпистолярный жанр у неё в ходу. Я предложила интервью организовать в центральной печати, чтобы дать отпор клеветникам, а она – нет, не надо. За кулисами прячется. Но сопротивляется яростно, хочет компромат задавить на корню, видимо, опасается чего-то.

Кедрову не хотелось полемизировать с Ульяной. В очередной раз он осознавал, что она права, и был благодарен за то, что не жмёт, не кладёт на лопатки, не торжествует, не упивается неотразимостью своих аргументов, а наоборот, как бы считает себя виноватой, – извини, мол, сама огорчена, но что поделаешь? Постепенно начинало проясняться, что различие в их умонастроениях не только не мешает душевному влечению, а зачастую помогает лучше постичь суть дела, и это общее стремление сплачивает. Дмитрий, бесповоротно укрепившийся в новых семейных планах, чувствовал, что не только не ошибся, но более того… Вдобавок Уля не нажимала, не увлекалась обсуждением личных перипетий, по договорённости оба терпеливо ждали, когда Никита Дмитриевич Кедров, уже вышедший из грудного возраста, начнёт передвигаться самостоятельно.

Впрочем, была у них ещё одна причина для душевных радостей. Ульяна считала, что после трёх лет жизни с Краснопевцевым не вправе претендовать на его квартиру, она изначально готовилась забрать сына и вместе с новым мужем переехать в съёмную квартирку, – конечно, не такую убогую, как в Кузьминках. Они и здесь думали дружно, без разлада духа и плоти, квартирный вопрос их не испортил. И вдруг, по Божьему велению, однушка появилась у Димки! Нет, это не везенье, это одобряющий и ободряющий знак свыше. Промысел Божий.

Скорее бы!

В тот раз, в Кузьминках, они сошлись на лозунге, который Ульяна извлекла из какой-то провинциальной газеты, яро защищавшей Заславскую: науку хотят обвинить в грехах командно-административной системы. Впрочем, каждый из них вкладывал в эту формулу свой смысл. Уля утверждала:

– Типичный для Татьяны Ивановны стиль мышления: моё дело – прокукарекать, а там хоть трава не расти. Я не виновата, что от моей побудки власть переполошилась; учёный имеет право на просчёт. Как говорится, не стреляйте в пианиста, моё дело сторона. Совесть у неё не скрипит… Мне, Димка, одно не идёт в голову: зачем она встала в позу? Этого я не понимаю. Покаялась бы за старую ошибку, повинную голову меч не сечёт. С кем не бывает? Кто не прихрамывал? Обсчиталась в итогах соцопросов, только и всего. Не исключаю, её подвела магия титула. Звания и слава, они окружающих восторгают, а самих титулованных, бывает, под монастырь подводят – непогрешимые! В общем, сама себе мозги захламила. Я это называю избытком ума при недостатке мудрости.

– Изящная мысль, – Дмитрий выразительно поиграл бровями.

Но Ульяна и бровью не повела, тон не сменила:

– А возможно, характер сказался. За спиной говорят, что гневливая она, иногда не в меру, в этом смысле кастрюля у неё не варит, а жарит, потому и подгорает. А это я называю эффектом скунса.

– Что ещё за скунс?

– Зверёк, от опасности защищается струёй резкого запаха… А вообще-то сдаётся мне, эта история с неперспективными деревнями для Татьяны Ивановны выйдет боком. На святое покусилась. А в таких делах всё в руце Божьей. Перебор. Тысячу раз плохо. Как говорится, двадцать два, нервно стало вокруг неё, тлеет.

Словно в воду глядела Ульяна. На втором съезде народных депутатов СССР раздался голос из обоза: Эрмек Жаксилеков из Казахстана потребовал от Заславской объяснений по поводу злополучной концепции сселения деревень. А Татьяна Ивановна и тут не стерпела, по части критики в свой адрес у неё как только – так сразу, против шерсти не погладишь. Через самые высокие связи, вне очереди вылезла на трибуну съезда и круть, какую закатила дерзкую ораторию по поводу наскоков на прогрессивно мыслящих депутатов. Зал содрогнулся. Заявила, будто её оклеветали, потребовала публичных извинений, пригрозила сложением депутатских полномочий, ежели комиссия по этике немедля не осудит Жаксилекова, которому надули в уши околесицу, чепуху чепух.

И что?

Только пришпорила события. В ответ получила коллективное заявление всех депутатов от Казахской ССР – «с фотокопиями документов, удостоверяющих прямую причастность Заславской к неблаговидному делу сселения».

Кулуары съезда гудели. Имя академика Заславской склоняли по всем падежам, с нетерпением гадая, какое решение примет комиссия по этике. В ходу была присказка про леди Макбет. Ситуация возникла слишком деликатная, явно с политическим душком, и в дело вмешались те, кого принято называть «верховными инстанциями». В итоге вопрос замотали, комиссию собирать не стали, и казахам, рвавшимся на трибуну для ответа, слова не дали.

От депутатского мандата Татьяна Ивановна, само собой, не отказалась. Поговаривали, что на самом-самом верху ей не рекомендовали идти на обострение. Ульяна объясняла:

– Яковлев Александр Николаевич не советовал, это известно, а возможно, и Горбачёв. Ты же понимаешь, депутатская отставка такой громкой фигуры – удар по авторитету перестройки. На глазах померкнет слава… В общем, уговорили Заславскую помолчать до времени, уйти в тень. Кстати, неделю назад я была у Егора, а ему как раз она звонит. Он и говорит: «Татьяна Ивановна, не переживайте, о казахском демарше никто не узнает, вы же видите, в прессе про этих борзых ребят, простите, знатных господ, депутатов-дегенератов нет ни слова, ни звука».

Дмитрий чувствовал, что Уля транслирует великосветские сплетни, чтобы смягчить разочарование, – в его глазах облик выдающегося социолога Заславской, автора пионерных социальных идей, главы ВЦИОМ, слегка поблек. Но в горячке восемьдесят девятого года, когда политический класс ощущал, что решается судьба страны, Кедров даже отдалённо не мог прикинуть, как сложится дальнейшая судьба Татьяны Ивановны.

Между тем яркая звезда перестройки погасла сразу после крушения КПСС. Сразу покинув пост директора ВЦИОМ, исчезнув с общественных горизонтов, академик Заславская ещё четверть века занималась наукой в кабинетной тиши. И взрыв бешеной активности переломных лет остался бы всего лишь загадкой её жизни, если бы этой незаурядной женщине не выпало олицетворять историческую роль той тесной элитарной группы интеллектуалов, которая в годы перестройки волею загадочных обстоятельств обрела непомерное властное влияние и сокрушила страну. Словно злой насквозь прозападный рой, они до поры гудели в своём осином гнезде, пока им не дали волю до смерти жалить всё вокруг. А выполнив разрушительную миссию, не умея или не желая созидать, они поникли и понуро, неприметно доживали свой век.

Впрочем, в тот день в Кузьминках Уля шагнула ещё дальше.

– Понимаешь, Димка, в этой истории, вернее, в историях с Заславской всё очень непросто. Объясняя свой перестроечный порыв, Татьяна Ивановна красиво, с пафосом, в пламенном комсомольском стиле сказала о себе: «Меня мобилизовало само время». И поневоле возникает вопрос: а кто рассылал повестки?

Прилетев в первый отпуск, Алексей Журба, не мешкая, приступил к обновлению старого отцовского дома – пражские заработки позволяли осовременить быт. Мама удивилась до непонимания, ибо пребывала в уверенности, что после уму непостижимого волшебного зарубежного взлёта сын распрощается с осточертевшей Малаховкой и переберётся в Москву, купит кооперативную квартиру. И когда Алексей ответил, что не намерен переезжать в столицу, на слезе произнесла сакраментальную фразу:

– Всё-таки, Лёша, странный ты человек…

Не забыл Журба и позвонить Константину Константиновичу, по совету Зои пригласил его на семейный обед по случаю приезда из Праги. Но Ревич слегка приболел, попросил скидку на лета и вышел с встречным предложением: а давайте-ка вы ко мне.

После лёгких домашних препирательств Зоя отстояла своё право не ехать в гости, – не умея показать себя, смущалась незнакомой обстановки; да она и в Праге не пожелала влиться в престижную компанию журнальных жён, куда её усиленно зазывали. В итоге Алексей отправился один.

Жили Ревичи в кирпичной девятиэтажке на Ленинском проспекте. Их двухкомнатная квартирка была обставлена простенько, но, как принято говорить, со вкусом: на стенах старые фотографии в затейливых рамках, небольшая горка с разномастными чайными парами, включая знаменитую «кобальтовую сетку», стеллаж с книгами, на окнах плотные коричневые шторы с ламбрекенами. Алексей достал из пакета бутылку карловарской бехеревки, тортик «Киевский» и пакетик экзотического рахат-лукума, без спроса черствевшего в малаховском магазине. Константин Константинович приятственными восклицаниями и потиранием ладоней выразил одобрение и в ожидании, как он сказал, кипяточка пригласил присесть за овальный стол под бежевой батистовой скатертью с ришелье.

Разговор начался с того, что он счёл нужным сказать несколько слов о себе. Ревичи – коренные ленинградцы. После революции, в которой Константин Константинович принял деятельное участие, он работал хирургом в Обуховской больнице на Фонтанке, пока однажды, глубокой ночью, за ним не пришли. «По разыскному списку. Классика энкавэдэшного жанра», – горько усмехнулся он. Дрейфовал по архипелагу ГУЛАГ долго, и спасало то, что везде его приспосабливали к медсанчасти, где был свод своих правил, где лагерные исчадия не тревожили и каторга была сносной. А когда реабилитировали, решили они с женой перебраться из родного города, где после блокады родственников не осталось, в Москву: «Жизнь у нас запоздалая, захотелось век иначе доворковать, земные странствия сюрпризом завершить». Как старому большевику, квартиру Ревичу дали беспрекословно, но в медицину он уже не вернулся.

– Какой из меня хирург после пятнадцати лет отсидки? Износился, рухлядь, абсолютная дисквалификация, отстал на целую вечность. Да и руки уже были не те, пальцы огрубели. Ничего не попишешь… Занялся в столице общественной деятельностью, музейной. Пенсия, сами понимаете, позволяет, персональная. Бытовой фон в норме, пустые щи не хлебаем. По нашим временам живём сахарно и тихо-смирно. Но-о-о! – грозно повысил голос и поднёс указательный палец к виску. – Прошлое травой забвения не порастает, всё помню.

Потом пошли расспросы о Праге, и к тому времени, когда хозяйка Елизавета Демидовна, предварительно накрыв батистовую скатерть белой синтетикой, принесла кипяточку и чайную заварку, собеседники полностью освоились, разговор перекинулся на философию жизни, к чему судьба Ревича располагала особо.

– Меня Гораций выручил, по его заповеди жил: «В трудных обстоятельствах сохраняй рассудок». На каторге сие не всем удавалось, уж я-то знаю. Потому и человеческих обломков было много. Через мои лазареты сотни зэков прошли, счёт потерял, и каждый со своей исповедью. Лагерных, известное дело, на исповедь тянет неукротимо. Персонажи встречались удивительные, столько наслушался, что прошлое душу саднит, бери авторучку и пиши. Пробовал, между прочим, пытался, но тяготы сочинительства не по мне, бросил в зародыше. А те судьбы, они вот здесь так и сидят. – Дотронулся пальцем до головы. Задумчиво помешивая ложечкой чай, умолк. Видимо, в его памяти теснилось столько чужих жизней, что он не мог выбрать, о какой поведать. – Понимаешь, Алексей, я в партию пришёл от атеизма, по молодости ни в бога, ни в чёрта не верил. А в лагере… Нет, так и живу некрещёный, но был случай, после которого что-то в душе сдвинулось. Лёг на нашу шконку с матрасом доходяга горемычный, лет пятидесяти, говорил, что из-под Тамбова, вроде как учительствовал, но я так понял, что он из бывших семинаристов. Лечили мы его, как могли, хотя какая на каторге фармацея? Лекарства – в основном плацебо, только для поднятия духа. И мы понимали: уходит человек, в забытье начал впадать. А однажды зовёт меня и говорит: «Гамаюн, птица бескрылая, вечного полёта птица, она излеталась, чую, вот-вот упадёт. И царь умрёт». Ну, мало ли кто чем при смерти бредит, бывало, в последних муках люди умом повреждались. А у него уже мировая скорбь в глазах. Я те слова мимо ушей пропустил. А через день узнаём: Сталин умер… Вот и думай, что хочешь.

Хозяйка поухаживала за Алексеем кусочком торта, и он поблагодарил:

– Спасибо, Елизавета Демидовна.

– По рождению она вообще-то Лисавета и Диомидовна, – деликатно сказал Константин Константинович, и Журба понял, что за этой поправкой кроется какая-то семейная тайна, имевшая отношение к тому периоду жизни, о котором шла речь.

– В Обуховской при поступлении неверно записали, я ведь у него хирургической медсестрой была, – пояснила Елизавета Демидовна. – Из-за этой ошибки меня и потеряли, что-то в документах не сошлось. Зато постановление «без права переписки» не ждала и верила, что он жив. Все знали, что десять лет без права переписки – это расстрел… А уж какой он хирург был! Вся больница о его операциях говорила. Помнишь, Костя, как ты на лицевом протезе прославился?

– Не протез, челюстная операция с «правкой» небольшого участка кости. Понимаешь, Алексей, что обидно, – очень сложная операция, очень. Но… бесполезная. Навсегда тот случай запомнил. 1925 год, полным-полно переходных сложностей, и вдруг присылают ко мне сына какого-то титулованного университетского профессора, молодого человека с жутким диагнозом – саркома. Оперировать его не имело смысла, я вполне мог отказаться. Тем более в то время приходилось работать беспробудно, от ортопедического стола не отходил. Но парню уже трудно жевать, и моё решение было таким: сколько ему ещё отмерено, мне неведомо, но пусть свои дни доживает с полным ртом. Он сам мне так и сказал: хочу жить с полным ртом, по-человечески. Умный был парень, уже с университетским дипломом. Где он работал, не помню, фамилию тоже точно не помню, что-то вроде Лаврентьева. А вот имя запомнил – Василий. И та операция перед глазами стоит. У хирургов всегда так: внешность пациента забывается, а свой шов они из тысячи узнают. Операция для хирурга – момент предельного сосредоточения.

– Но почему же операция-то бесполезная? – удивился Журба.

– Да ведь говорю: у него саркома, с ней и сейчас долго не живут, а уж в те годы и вовсе приговор. Послеоперационный период прошёл благополучно, и больница выписала ему справку на лечение в Германии. Вот парня и выпустили за кордон, – было ясно, на этом свете он не жилец. Помню, пришёл Василий прощаться: спасибо, говорит, теперь жить буду без каши во рту. Он ведь до операции и говорить внятно уже не мог. Но я-то понимал, что недолго ему осталось… Судьбы, они не только в лагерях ломались. А про ту операцию челюстную и впрямь много говорили, Лиза права.

– Мы с Костей чужих краёв не знаем, – вступила Елизавета Демидовна. – Судя по телевизору, Прага красивая. А как там жизнь?

– С его Малаховкой не сравнить, – засмеялся Ревич. – Не буду скромничать, это я подсказал Петрову тебя в «Проблемы мира» определить. Понимаешь, социальные лифты – великолепная штука. Но без лифтёра они не работают, кто-то должен кнопки нажимать. Когда узнал, что ты сам, без подспорья пединститут осилил, понял, что парень с потенциалом. Вот и выбрал этаж повыше, внёс посильную лепту. Теперь ты в обойме, Фёдор Николаевич тебя на лыжню поставил. Вернёшься из командировки, возьмут в академический институт, защитишь диссертацию. В общем, удачно всё складывается, жизнь сделана. Хо-орошая конфигурация намечается, много впереди полезностей, будешь около государственных дел хлопотать. Мы с Лизой твои шансы обсуждали, сорадовались.

Журба сделал несколько коротких глотков. Сказал:

– В принципе, я себе место уже присмотрел.

– Молодец! Возможности порождают намерения.

– В Малаховке, рядом с нами, в бывшем имении Сеченова, Институт физической культуры. Но там не только быстрее-выше преподают, там и гуманитарная кафедра есть, курс истории запланирован. Я в общем виде и договорился на будущее.

Константин Константинович, не мигая, уставился на Журбу.

– Ты намерен остаться в Малаховке?

– Мы с женой всего-то неделю назад прибыли и сразу взялись за благоустройство дома. Дело хлопотное, газ надо подвести, отопительный котёл поставить, батареи. Да и окна давно пора менять. За один раз, понятно, не успеем, я вперёд на два года смотрю, чтобы к возвращению закончить основные работы.

Ревич продолжал непонимающим взглядом смотреть на Алексея. Потом вымолвил повторно:

– Ты останешься в Малаховке?

– Я, Константин Константинович, почему один приехал? Зоя, моя жена, хотела приготовить праздничный обед и вас пригласить к нам. Никто мне столько добра не сделал, как вы, мама за вас всегда свечки в церкви ставит, говорит, что через отцовскую записку вас нам Господь Бог послал. А когда вы не смогли, это и нам было с руки: очень уж у нас неказисто. Что говорить, вы сами видели. А вот обновим дом, и милости просим. – Повернулся к хозяйке. – Обязательно с вами, Елизавета Демидовна.

Видимо, Ревич понял, что Журба увиливает от прямого ответа, и разочарованно произнёс:

– Странный ты человек, Алексей. Вроде бы умственной недостаточностью не страдаешь, а мысли набекрень, главное в толк не берёшь. Я, старый обезьян, полагал, что после Праги ты круто в гору пойдёшь, горизонты перед тобой широкие. Да вдобавок судьба подфартила: Куусинен ещё был жив, промедли полгода – и неизвестно, как бы с «Проблемами мира» получилось. Я матёрый зэк, знаю, что значит для судьбы фарт. Зачем, скажи на милость, запираться в затхлой Малаховке? Вместо академического института физкультурников уму-разуму учить? Что же это у тебя получается? Взял билет, а пойдёшь пешком? Высший пилотаж безумия, недомыслие. В твоей Малаховке жить некуда, нецензурная шестёрка на зоне, вторсырьё, младший подметала. Тебя не разбери-поймёшь. Странно, странно… Суета суетствий… Я это называю низкой самооценкой. Непо-о-рядок, огород без грядок.

– У него анестезия, это пройдёт, – улыбнулась Елизавета Демидовна.

Потом обсудили ситуацию с хлебом. Что же получается? Подняли целину, урожаи были невиданные, а сейчас – мама дорогая! – приходится зерно в Канаде покупать. Россия, житница покупает зерно!

– Кстати, а как у вас в Малаховке с подсобными хозяйствами? – спросила Елизавета Демидовна. – Мне на ум не идёт, почему коров на городских подворьях держать запретили. А Малаховка, можно сказать, пригород.

Вопрос был в яблочко. Вокруг подворий драка в Малаховке шла отчаянная. Поселковые дрязги разыгрались не на шутку, Никиту-кукурузника крыли в полный голос. И когда Алексей разобъяснял Ревичам, какие теперь настроения в народе по части подворий – не только подворий! – они сокрушённо покачивали головами.

Прощаясь, уже в дверях, Константин Константинович приобнял Алексея за плечи, шепнул на ухо:

– А по Малаховке ты всё-таки подумай. Общий обзор сделай. Поверь, перспективы после Праги открываются шикарные, уж я-то знаю. А если паче чаяния какая загвоздка объявится, Петрова Фёдора Николаевича подключим…

Рябоволы вступили в Большую игру в разгар 91 года.

В общем виде задача, как её спланировал Виктор, была двойственной по своей природе. Он вспоминал Аркадия Райкина, который на голубом глазу сокрушался, что в эпоху «диффцита» на премьерах громких спектаклей в первом ряду всегда сидит завскладом, и озаботился поисками постоянного источника снабжения импортным товаром. С другой стороны, предстояло подыскать надёжного покупателя этого товара. Решать столь сложную двойственную задачу постепенно, в порядке очерёдности, было опасно – «стрелять» предстояло сразу с двух рук и из кармана, а также от бедра.

Впрочем, на данный момент у Рябоволов не было ни товара, ни покупателя. Но был павильон в Вешняках, который Виктор – после покупки павильона Витька стал Виктором – гениально задумал превратить не в магазин, не в крышу для бытовых услуг, как было раньше, а в… выставочный зал.

Этот выставочный зал, возникший на месте прилавков, подсобок и закуточков для шинмонтажа, а также ремонта часов-обуви, пребывал под замком и под охраной. Прибыли он не приносил – сплошь коммунальные убытки, однако именно на него Рябоволы возлагали надежды по части волшебного обогащения. В Большой игре это был ход конём. С дальним прицелом.

Но у кого взять и кому продать товар?

Причём и для «кого», и для «кому» действовало некое правило, которым вооружил Виктора многоопытный тесть, собаку съевший на общении с теми, кто, по его терминологии, был контрагентами. «Надёжнее и безопаснее всего иметь дело через одно рукопожатие, – учил он. – Даю умозрительный пример. Зачем тебе гнаться за знакомством с Горбачёвым? Вполне достаточно пожимать руку тому, кто той же рукой здоровается с Горбачёвым. Ты меня понял?» Виктор понял, но попросил уточнить, при чём тут безопасность? Тесть лукаво прищурился: «А если Горбачёв погорит? Зачем тебе у него в дружбанах ходить? Мало ли какие вопросы вылезут?»

Время уже было такое, что над Горбачёвым насмехались без стеснений, и этот выверт перестройки стимулировал Рябовола торопиться, чтобы не опоздать в начавшейся гонке за большими деньгами.

Было решено, что первый ход – за Альбиной.

Журнал «Советский Союз», где она укоренилась на договоре, уже дышал на ладан, его знаменитые фотокоры в панике метались по чужим редакциям, мечтая перескочить в какой-нибудь новорожденный «глянец», где можно прокормиться. И Альбина предложила одному из первачей, Толе Хрупову, свести его с мужем, который со связями, «сам понимаешь, какими». Хрупов, разумеется, понятия не имел, что за связи, но чего отказываться от приглашения пообедать в приятной компании? Тем более в «Арагви». Кто от пирушки прочь?

После разговоров о житье-бытье, о зыбкости наступающих времён и бренности бытия Виктор перешёл к делу:

– Можешь сделать фоторепортаж о представительстве какой-нибудь инофирмы из Центра международной торговли на Пресне?

Хрупов одарил его насмешливым взглядом.

– Что значит могу? Я всё могу. Кто напечатает, вот вопрос.

Рябоволы заранее расписали роли, и Альбина со знанием дела пояснила:

– Твоё дело – представиться от журнала «Советский Союз», ты же знаешь, они не с каждым будут разговаривать.

Виктор добавил:

– Где репортаж возьмут, сейчас сказать не могу. Но ещё до публикации получишь классный гонорар, гарантирую.

Цель встречи обозначилась, и Альбина попросила просветить по части того, как работают на таких заданиях. Хрупов, набивая цену, забулькал: после больших съёмок фотокоры и герои репортажа становятся друзьями, иногда закадычными.

– Сама понимаешь, приношу им кучу подарочных фото, как не отметить? А уж когда журнал с фэйсами выйдет… – Перескочил на свой интерес. – Но это вам, ребята, не в газету за пять минут щёлкнуть. Семь потов сойдёт, за день серьёзную съёмку не осилить. Иной раз такие кунштюки изобретать приходится, что без реквизита никак. В общем, ребята, для такого журнала, как «Советский Союз», надо вкалывать на всю катушку. Ну и гонорар соответственный…

Когда начали договариваться о сроках, Виктор чуть не оплошал. Запросил недели три, но Хрупов, смекнувший, что к чему, огорошил:

– Ты что? Это не мой темп, если уж браться, то завтра. Тем более у меня кое-кто есть на примете. Через неделю выложу фоторяд, и всё чики-пуки. – Хитро глянул на Альбину, – Но ты же знаешь, нужны командировочные.

Это был разговор, о котором Рябовол мог только мечтать. Дальше всё шло как по маслу, и примерно через две недели в том же «Арагви» Хрупов познакомил Виктора с Санди Бронсвиком, невысоким худощавым американцем, слегка плешивым, с застывшей голливудской улыбкой, чей ломаный русский не мог не вызывать насмешек. Впрочем, жёваный инглиш Рябовола был не лучше.

Второй ход тоже сделала Альбина. Она позвонила Хрупову:

– Толя, теперь нужен репортаж с какого-нибудь московского заводика средней руки. Очаруй директора и тащи его в «Арагви». Чем скорее, тем лучше.

В Москве Хрупов подходящего заводика не нашёл и приволок в ресторан Игоря Павловича Княжнина из Подольска, которого уже при первом знакомстве Виктор стал называть Палычем, – мужик компанейский, осанистый, переиначивший шлягер Пугачёвой и шутивший, что он, хотя и не настоящий полковник, зато – настоящий красный директор. Палыч после пятой рюмки картинно затягивал «Поручика Голицына», но на самом деле не хмелел. Рябоволы тоже устроили ему пир-полупир в «Арагви», но тягали по ресторанам нечасто. А вот с Бронсвиком быстро сошлись на скептическом отношении к советской жизни и жалобах на чрезвычайную скудость ассортимента в московских универмагах. Месяца через два американец по делам фирмы на неделю улетел в Штаты, и Рябоволы озадачили его интересной проблемой: если найдёт приятеля, готового контейнером присылать в СССР модные американские шмотки, то они готовы оплачивать их авансом. Всё официально, у них кооператив «Прима», импорт-экспорт разрешён. Разумеется, Бронсвику дали понять, что его скорбный труд не пропадёт и всё будет из полы в полу. Но Санди так и не понял, почему труд «скорбный» и что значит «из полы в полу». Однако в сути предложения разобрался мгновенно.

В Москву он вернулся с наилучшими пожеланиями от некоего Роберта Куллена из Советско-Американского торгового совета, Washington, D.C. 70036, Box18394. Доллар в СССР уже вышел из подполья, и Виктор принялся менять рубли по выгодному курсу 1:3, чтобы немедля отправить деньги за океан. Альбина тоже нескучала, составила полный список их былой институтской группы, вычеркнула из него Варю Губину-Кедрову, как заведомо непригодную для предстоящего дела, и принялась методично обзванивать старых студенческих приятелей, по очереди приглашая каждого на чашечку кофе в ближайшем для них кафе.

На семейном совете Рябоволы пришли к выводу, что прорывная команда должна состоять только из своих людей.

И вдруг – форс-мажор.

Первым в набат ударил тесть. В какой-то нескладный вечер он внезапно, без телефонного звонка примчался к Рябоволам на Октябрьское поле, в изнеможении плюхнулся в плюшевое кресло и потребовал, чтобы зять с дочерью бросили все домашние дела, слушали его внимательно. Нервно закурив «Союз-Апполон», начал:

– Предсовмина Павлов вот-вот объявит денежную реформу. Даже не реформу, просто обмен денег, новые купюры в оборот запустит. Но! – Затряс над головой указательным пальцем. – Менять деньги будут по паспорту и по 1000 рублей на нос. Совковая сволочь! Какую каверзу учинил, а! В душу плюнул. Хочет отсечь всё, что не в сберкассах, по миру нас пустить. Чтобы мы старыми купюрами печи топили. Жаждет сталинский трюк повторить: в реформу 1947 года, рубль за червонец, к обмену не предъявили 25 миллиардов, треть денмассы. Вот Сталин свой военный финансовый грех и списал… Шалишь, сволочь, не возьмёшь! Умные люди уже батальоны меняльщиков сколачивают. Шевелиться нам надо, ребятушки, ой как надо шевелиться! Не жизнь, а сплошной аврал.

Альбина всё поняла с лёту, озлобилась, истошно завопила:

– Да он что, спятил, этот коммуняка? Грабёж средь бела дня! Папа, труд твоей жизни насмарку. У нас с Виктором только всё наладилось – и тоже р-раз! Не станет ничего, пусто, нищие. Хоть в петлю!

– Погоди, Аля, не кипятись, – урезонил Виктор. – Что за батальоны меняльщиков?

– Сам посуди, откуда у простого человека тысяча рублей наличкой? Это, считай, три хороших зарплаты. Вот и ищут таких, кто больше сотенной в руках не держал. За малую мзду они по тысяче рэ наменяют чужих денег. Да разве, Витя, батальоном обойдёшься? Дивизии нужны – а как с такой прорвой управиться? Вот и созрела идея: реформу павловскую скомпрометировать, чтобы вышло послабление и разрешили менять крупные суммы по справкам о заработках. Идею, мне сказали, уже начали проталкивать. А справок-то раздобыть, сам понимаешь… Сколь угодно и на любую сумму.

Тесть уехал глубокой ночью, а Виктор с Альбиной до утра так и не улеглись. Было ясно, никаких батальонов им не рекрутировать, взвода не наберут, к тому же отдавать деньги в чужие руки не страшновато, а попросту страшно. Мелькнула мысль обратиться к Палычу, пусть его рабочие слегка подзаработают. Но нет, тоже не вариант, никаких гарантий. Наоборот, кидать крупную сумму в одни руки ещё опаснее. Очертя голову денежные вопросы решать нельзя. Да и вообще, как он будет проходить, этот чёртов обмен? Ну, Павлов, ну, коммуняка чёртов! Погоди, дознаемся до него… Да-а, богатые тоже плачут.

Операция «Ы» с выставочным залом встала. Не до неё. Надо было пережить павловскую реформу с минимальным ущербом. А надежды были. На то, что разгромной катастрофы удастся избежать, намекала пресса: газеты яростно громили идею обмена денег, признавая реформу финансово неграмотной, вредоносной, а вдобавок пришпандорили политический ярлык – объявили злокозненной местью похороненной партийной номенклатуры. Вот тебе и демонтаж КПСС! Англичанка гадит…

Понятное дело, Виктор с жаром бросился скупать доллары – сколько успею! – но их уже не было даже по цене 1:10 к курсу. В итоге вечерком, накануне обменного дня, Рябоволы со зла разрешили себе выпить: почали бутылку армянского коньяка – пять звёздочек, другого винца они теперь не держали – и под сочную селёдочку с отборными маринованными грибочками в поисках компромисса с жизнью засели на кухне, чтобы залить благородным напитком грусть-тоску и временно выбросить из головы внезапно прокисшую идею о выставочном зале.

– Вот мы и пришли, куда нас Павлов послал, – не чокаясь, опрокинул рюмку Виктор. – Мы с тобой, как на «Титанике», музыка до последнего булька.

– Да уж, – в тон ныла Альбина. – «Титаник» пошёл ко дну в гонке за скоростной приз. Так и мы с тобой поспешили да народ насмешили.

Похмельной тоски не было, непосильную рюмку не поднимали, но встали поздно. Идти в сберкассу, чтобы обменять свою тысячу рублей, не было ни малейшего смысла. Однако часам к двенадцати от нечего делать всё же решили прогуляться, глянуть, как идёт обмен. Но только повернули на Маршала Конева, как сразу попали в бурлящую, негодующую массу людей.

– Что? Что случилось? – кинулась в толпу Альбина. В ответ возмущённые крики:

– Новых денег нет!

– Не привезли. Касса заперта! Нате хрен в томате.

– Мухлюют. Кругом обман.

– Павлов дурит народ. Чтоб ему пусто.

Пожилая женщина ожесточённо объяснила:

– Люди с шести утра стоят. Сейчас двенадцать, а кассу не открывают. Говорят, новые купюры не привезли, менять нечего. Народ лютует.

В толпе, которая напоминала митинговщину, то и дело вспыхивали мелкие потасовки – толкотня, без рукоприкладства. Демократы кляли коммуняк, коммуняки обвиняли в злокознях Ельцина, и те и другие топтали нехорошими словами Горбачёва. На Павлова – только анафема. Два милиционера спокойно стояли в сторонке, не вмешиваясь, повода не было, потому что никто не собирался штурмовать запертые двери. Каждые четверть часа они открывались, из них выходил средних лет мужчина и громко объявлял, что денег пока нет, но обещают привезти, ждите. Как только – мы сразу. По толпе из уст в уста шелестело: нет распоряжения от председателя Моссовета Попова.

– Гаврила знает, что делает, – авторитетно сказал рядом с Альбиной крупный пожилой мужчина с пышными усами, в брюках с красной прошвой, похоже, отставник, каких много жило на Октябрьском поле, в домах Минобороны.

– Божечки, что вы несёте? Ваш Гаврила дрянь порядочная, вот что я вам скажу, – возразила возрастная женщина, в гримасе некрасиво обнажив дёсны. – Деньги отнимут, и хоть удавись. Кроме злобы, жить нечем.

– Ну-ну, грех отчаяния не отпевают. А Попов не дрянь, сволочь! Другого цивильного слова для него нет, кабы вы не женщина, я бы его по матушке охарактеризовал, – забиячливо вступил щуплый, бараньего веса мужчина в очках. – Гнилой мужик. Выгребная яма – вот его место.

– Много вы понимаете, недоумы. Косорыловки надо меньше пользовать, – зло, матерно глянув на очкастого сверху вниз, ядовито отмахнулся усатый.

– На горло-то не берите. Сами вы ума лопата. Побольше вашего разумею. Гаврила нарочно народ мутит, у него свой расчёт.

– Зачем вообще-то этот обмен придумали? И без того последняя копейка ребром стоит, психопаты, – присоединился к разговору грузный толстяк свиной стати. – Всё поверх правды делают. Сталина на них нет. От его погляда низовые начальники каменели. А сейчас-то им раздолье. Томатный сок из лимона жмут.

И пошло-поехало. Суды-пересуды были безбрежными и с широким разбросом: от божбы, что дело это воровское, до козней мирового сионизма. Народ терпеливо ждал, народу нечего было делать, и этот вялотекущий митинг отражал путаницу-сумятицу, какая задурила головы людей с галёрки, замороченных горбачёвской перестройкой, уставших от безвременья.

Альбина, вся в волнении, разумеется, была на стороне «великолепного» Попова. Щегольнув осведомлённостью, живописала, как лично слушала выступление Гавриила Харитоновича: «Ах, какой умный человек!» А Виктор помалкивал и наматывал на ус всю эту нелепую, пёструю болтовню, утверждаясь в мысли, что для людей умных настало время сделать денежный рывок, чтобы возвыситься над этой серой толпой обречённых.

Рябовол понимал то, что не могла осознать Альбина, с которой он не считал нужным делиться своими глубинными соображениями. Гаврила Попов неспроста задерживал доставку в сберкассы новых купюр. По всей Москве сейчас бурлят эти негодующие толпы, проклиная уже дохлую советскую власть и Павлова с его денежной реформой. Ишь, захотел разом ликвидировать миллионные залежи теневиков и цеховиков! Ну-ну, поглядим, как это у него получится. Скандал с нехваткой новых купюр, подстегивающий народное недовольство, – умно продуманный социальный шантаж, он поможет пробить обмен крупных сумм по справкам о доходах. Рябовол на всякий случай уже договорился с Палычем на этот счёт. Якобы «Прима» уже целый год на подряде у завода приводила в порядок очистные сооружения. Поди проверь. Да и кто в теперешнем угаре безвластия, в дурацкой политической кутерьме, когда дров наломали уже с полтайги, – кто будет проверять? Страна в штопоре, не до проверок. Лишь бы легализовали обмен по справкам.

Сберкассу открыли только в три часа. Народ облегчённо вздохнул и не без перепалок начал вытягиваться в очередь. Рябоволам здесь больше нечего было делать, и они отправились домой, задумав допить вчерашний бутылец – на сей раз в ожидании и предвкушении добрых вестей.

Эти вести появились уже через два дня. Было объявлено, что на предприятиях разрешено создавать комиссии, которые будут выдавать своим работникам справки на дополнительный обмен денег. Новая жизнь выиграла скрытый поединок со старой обветшалой властью.

Наделавший ужасов внезапный форс-мажор подстегнул Виктора. Он резко ускорил долларовые накопления, не скупясь на покупки по 1:5 к курсу. И при очередной ресторанной встрече со Стенли выложил ему примерный список товаров, который после дотошных обсуждений составили они с Альбиной. Без стеснений популярно объяснил американцу, что размер стимулирования лично его, Бронсвика, будет, помимо прочих факторов, зависеть от сроков выполнения заказа.

А в это время уже кипела работа в выставочном зале. Его освежали по первому разряду, и в левом дальнем углу оборудовали современную барную стойку со множеством ярких иностранных бутылок и рюмками-фужерами, висящими на потолочном ухвате. К стенам зала привинтили разнообразные вешалки, полки, крючки и прочее крепёжное оборудование, поставили стеллажи. Когда всё было готово, в Вешняки прибыли главные эксперты – мама и тесть Виктора. Роль бармена взяла на себя Альбина, и тесным семейным кругом они подняли бокалы за успех общего дела.

Родители уехали с лёгким сердцем: праведными трудами нажитые в советские годы капиталы пошли в дело. Детям были обеспечены выгодные стартовые позиции для предстоящего рыночного рывка.

К тому времени, когда пришёл первый контейнер, команда «Примы» – только из своих подсобников-пособников, из бывших однокурсников! – уже провела несколько занятий по части устройства выставочных экспозиций. И цветастый американский ширпотреб разместили умело, со вкусом, глаза разбегались.

Рябовол в очередной раз пригласил Палыча в «Арагви» и как бы мимоходом предложил съездить на любопытную выставку модной американской одежды. Подпустив пыли, козырнул новомодным словечком:

– Ты такого шоу-рума в глаза не видел! Это тебе не самодельные варёнки.

Как намечалось, Палыч от обилия ярких заграничных шмоток обалдел. Чего только здесь не было – кроссачи любого цвета, куртки, блейзеры, батники, сумасшедшие купальники и мини-бикини, пуловеры, футболки с зазывными принтами и картинками, лихие бейсболки. Всё можно пощупать руками – качество! Глаза у Палыча разбежались. И тут вступил в дело Коля Кучмин, авиационный инженер, срочно обучившийся на бармена. Перед носом Палыча он устроил спектакль, виртуозно манипулируя бутылками, совком со льдом, джаггером, стейнером, бешено тряся шейкером. И со словами «Авторский коктейль!» лихо наполнил замороженную коктейльную рюмку Княжнина жидкостью неизвестного содержания.

Мелко прихлёбывая коктейль, не отрывая взгляда от выставочных стеллажей, Палыч задумчиво произнёс:

– Да-а, это не хлам с блошиного рынка. Слов нет, ходовой ширпотреб. Каприз моды. – Потом сказал с хитринкой: – Виктор, ты мне голову не морочь, я же вижу, кто здесь хозяин. Что, чего, не спрашиваю, на этот счёт интересоваться мне пользы нет. Но у меня вопрос: ты можешь во-он ту жилетку с рукавами – показал на модную куртку – мне продать? У меня сын шестнадцати лет, уже модничать начал, с ума от счастья сойдёт, для него это мир грёз. Хочу Генку порадовать.

– Не-ет, Палыч, говоришь не с теми и не о том. Здесь ничего не продаётся, это не магазин. Это шоу-рум. Здесь только посмотреть-пощупать можно. Курточку я тебе подарить могу, это другое дело.

– Подарить? Ты на меня колпак с бубенчиками не надевай. Это за какие же заслуги? Чую, штуковина не из дешёвых.

– Эх, Палыч, Палыч… Знаю, что ты не дурак, а кое-что в голову не берёшь. Твоему заводу сейчас дали хозяйственную свободу, имеешь право безналичные обналичивать, а о коллективе, о рабочих своих побеспокоиться не хочешь.

Княжнин сделал стойку.

– Скажи, у тебя на заводе профсоюз есть?

– А-а, торичеллиева пустота, одно название.

– Так тебе самое время авторитет профсоюза поднять… чтобы он на твой авторитет работал.

– Что-то пока не врубаюсь. При чём тут профсоюз?

– А ты пораскинь умом. Подбрось ему целевых деньжат, чтобы закупил партию самой модной американской одежды – обвёл рукой выставочный зал, – и пусть со скидкой распределит её среди рабочих. Одежда повседневная, она людям всегда нужна, особенно молодёжи. Сам-то как для сына вцепился, а! Тебя заводские за такую инициативу на руках будут носить.

Княжнин медленно переваривал услышанное, и Рябовол вырулил на главное:

– Отсюда товар только оптом уходит. Чем больше партия, тем дешевле. А ты спрашиваешь, за какие заслуги я тебе курточку подарю. Если будешь широко о своих рабочих заботиться, привезёшь сюда сына, пусть берёт, что хочет.

Палыч молча допил коктейль, жестом остановил бармена, готового повторить, и стал медленно шарить взглядом по выставочному залу, внимательно разглядывая экспонаты. Повернулся к Рябоволу.

– Хлебный твой бубнёж, складный. Но зачем мне профсоюзы? В моём заводском горниле жизни я сам могу оптовую закупку в интересах рабочих сделать. Официально.

– Понимаешь, Палыч… Ну зачем тебе, красному директору, в торговый бизнес соваться? Я буду иметь дело с профсоюзом, и формально всё честь-честью. А ты не шьёшь-не порешь. С тобой у нас разговор особый, напрямую, вне контракта. Как говорит мой тесть, ни дня в армии не служивший, заряженному танку в дуло не заглядывают.

Княжнин снова задумался.

– Логично… Я с тобой, Витя, удачный фукс закатил… Тогда вот что. Пришлю-ка я в этот, как ты говоришь, шоу-рум своих профсоюзников. Пусть поглядят, выберут, что приглянется… Они размер партии и определят. Как рассчитываться, подскажешь. Товар здесь брать?

– На складе, у Белорусского вокзала.

Палыч отошёл от барной стойки, взял яркие оранжевые кроссовки с толстенной подошвой и длинным языком. Долго вертел в руках, и Виктор понял: «Мужик думает, размышляет». Потом вернулся к Рябоволу, попросил бармена повторить коктейль. Сделал глоток, взглядом изучил что-то на потолке, сказал:

– У меня в Подольске приятель есть, тоже директор. Саблезубый мужик. У него на холодной штамповке поголовье футбольных болел работает, численностью немереное. Если я его сюда привезу… Во славу Божию… – Глазами показал на экспозицию. – Но моему сыну столько добра не треба. Ты сечёшь? По рукам?

Рябовол кивнул. Они поняли друг друга. Настало время снимать пенки.

Неожиданная, – с чего вдруг? – казалось, пустая мысль о том, что его внук, к счастью, успел родиться в Советском Союзе, мелькнула в голове Кондрата Кедрова случайно, во время дежурного променада по арбатским улочкам, однако, странное дело, застряла прочно. Она уносила в мечтательные дали за пределами его бренного существования и согревала надеждой на то, что, завершая земную юдоль, он закроет глаза с твёрдой верой в грядущее возрождение русского величия. Оставшись не у дел, постепенно свыкаясь со скучным, размеренным пенсионным ритмом, поставив крест на своём великом прошлом – да, да, как бы ни хаяли СССР теперешние башибузуки, он считал своё прошлое великим! – но не желая жить только из любопытства, Кондрат в старческих, оторванных от реального бытия фантазиях представлял себе, что его внук, рождённый в СССР, поднимет знамя, выпавшее из рук деда.

Чем ещё согревать себя в стариковские будни, если не грёзами о том, каким крепким мужиком он пестовал бы Никитку, будь такая возможность. Мечтания о чаемом будущем позволяли ему превозмогать унылую череду дней, торжествовать над серой обыденной жизнью. Былые сановные замашки слетели быстро. Пару раз в неделю он тащился на Люсиновскую – метро с пересадками, потом троллейбус, – чтобы насладиться вознёй с долгожданным карапузом, живая ртуть. Заодно наставлял внучку, а ещё, оставаясь с детьми, давал возможность Варе сходить в магазин. Но всё не то, при каких семейных порядках растёт Никитка, ему было неясно. Однажды с улыбкой вспомнил рассказ Мартына. Из казаков, родившийся в станице, он говорил, что мать, уходя в поле, голым сажала годовалого сына в мешок, туго подвязывала у подмышек, чтобы только руки и голова торчали, и подвешивала за потолочный крюк; бывало, часов по пять малец бултыхался в своём дерьме, потом его доставали и обмывали. Разумеется, сам Глеб своих мешочных сидений не помнил, а знал о них по рассказам матери, которая считала этот способ детского «содержания» безопасным и для ребёнка, и для дома. Улыбнулся ещё шире: «Бултыхался в дерьме, а вырос героем». Что ж, такими до войны были воспитательные «порядки».

Применительно к Никитке проблемы «порядка» стояли в иной плоскости.

Кондрат знал о планах сына, бывая на Люсиновской, отчётливо ощущал, сколь заметно изменился там семейный климат, видел, что Дмитрий уделяет Никитке минимум внимания, и томительно, с опасениями, переходящими в лихорадочную сумятицу недобрых мыслей, ждал финала. Ох уж этот базар житейской суеты! Не для него это, не для Кондрата Кедрова… В какой-то раз, возвращаясь на Староконюшенный после очередной порции душевных радостей, с горечью подумал об их мимолётности на фоне общей картины семейных неурядиц и вспомнил Висло-Одерский плацдарм. Самые тяжкие минуты наступали в преддверии очередного огненного вала, в минуты ожидания смерти. Когда всё громыхало и вокруг летели клочья земли, бояться было некогда.

Он понимал, что Варя не может не догадываться о намерениях мужа, дело зашло слишком далеко. Но молчит железно, – характер! К тому же, куда ей деться с малым дитём на руках? Вынуждена терпеть уже очевидную измену, со страхом ожидая развязки. Ожидая… Нет, не из таких она, чтобы покорно смириться с участью брошенки. Видно, о чём-то неотступно думает, какая-то нескончаемая тягостная мысль сквозит в её безразличном взгляде, в ровной, без эмоций речи. Кондрат не готовился к скандальному варианту развода, грязи под ногтями не будет – стяжательных видов у Кедровых нет, ни дележа квартиры, ни раздела имущества точно не предвидится. А Варя не из тех, кто из бестолковой жгучей ярости-ненависти к мужу-изменщику бьёт посуду. Женщина по части достоинства строгая. Но ведь думает, думает беспрестанно, это видно. Думает о том, как жить дальше. Но что надумает, что назревает в тиши её молчаливого омута? От неё такого можно ждать, о чём и мысли не допустишь.

В какой-то день заехал Дмитрий, который последнее время баловал родителей лишь короткими телефонными звонками. Кондрат сразу заметил, что парень уже не смотрится таким бравым, каким был полгода назад, да и в разговоре не брызжет оптимизмом. Похоже, градус самоуверенности пополз вниз, и это обнадёжило. Что ж, вздорная, недозволенная любовь, известное дело, вспыхивает ярко да остывает быстро, оборачиваясь душевным утомлением. Глядишь, парень начнёт колотиться об углы жизни и скиснет, а там и в семье всё потихоньку образуется.

Но суетные помыслы оказались напрасными: настроение у сына было средним по причинам общего характера. Термин «Общее» на языке партийных функционеров был неким грифом, который со стороны кажется неопределённым, но именно своей размытостью прикрывает нечто главное. Общий отдел ЦК, где кадры, документооборот, служба охраны партийной и государственной тайны. Министерство общего машиностроения, а по сути, штаб суперсекретной ракетной отрасли. Правда, этими «общими» вопросами занимались люди, виртуозные в своих узких специализациях… Причины, по которым с Дмитрия сошёл прежний кураж, тоже были общими, то есть главными, более важными, чем семейные перипетии. Речь шла о жизненном поприще. Институт Международного рабочего движения скукожился, сменил название, профиль, его финансирование стало ущербным, и Дмитрию пришлось срочно эвакуироваться в Институт мировой экономики, – слава богу, успел перескочить на прежних связях. С побочными заработками тоже стало трудновато – после распада Союза интерес к научному авангарду перестройки упал, и Кедрова уже не звали в бесчисленные экспертные советы-комиссии, где платили за каждый чих.

– Что-то странное происходит, отец, – рассказывал он, когда после чаепития они уединились в кабинете. – Сплошное пиво с недоливом. Откуда-то появились личности с ходульными речами, которых в перестройку никто знать не знал, везде эти изыскатели благ кишат, землю роют и быстренько прибирают к рукам управленческие нити. А наши… Карякин исчез с поверхности общественной жизни, да и Заславская куда-то слиняла, ушла из ВЦИОМа, Лацис – только на подтанцовке. Лишь единицы на плаву, вроде Лукина, который подсуетился с Явлинским и через «Яблоко» снова влез в политику. Как бы и меня не прокатили на вороных. Чтобы не путался у них под ногами.

По пенсионному статусу Кондрат исправно и в изобилии, как шутила Зина, до самых до подмышек, смотрел телевизионные новостные программы. А его аппаратный опыт позволял делать глубокие выводы – из мешанины разнородных фактов, которые обрушили на неискушённых зрителей новые медиа, он извлекал корень. И уловил, что правила политической игры меняются, лукавая стилистика перестройки уступила место либеральному горлопанству. На смену людям со Старой площади, которых он знал и называл ударниками Горбачёва, пришли новые принципиалы, лицензию на власть получили незнакомые ему люди из Белого дома на Пресне, герои 91 года, ставшие преторианской гвардией Ельцина. Не люди – всего лишь ловкие людишки. Как мог госсекретарь Бурбулис, второй человек в государстве, с почётом принять какую-то рабыню Изауру с фазенды, из дешёвой мыльной оперы?

Но так или иначе, а река времён, как называл Державин историю, катила свои воды неумолимо, хотя порой бурлила на перекатах. Правда, Кондрат не предполагал, что перемены будут столь стремительны.

– Да, многое меняется, это я вижу, – кивнул на телевизор, – наконец и ты глаза разул. Но тоску не наводи, уж коли заныл, хочу дать отцовский совет. Насколько я понимаю, твои новые умозрения… Кстати, не спрашивал, ты из партии успел катапультироваться или, как я, почил вместе с ней?

– Вышел.

– Что ж, осчастливил. Достойный нукер Яковлева, тот тоже успел… Так вот, хотя твои новые умозрения соответствуют идеологии теперешней власти и ты пребываешь в плену иллюзий, всё равно предстоит решать, как жить дальше. Капризничать сейчас не приходится, конъюнктура момента непростая. Если без полутонов и допущений, то вариантов всего два. Первый, я его называю советским, – гонор в сторону, работать старшим научным, замыслить новую докторскую и через сколько-то лет, когда осядет перестроечная пыль, защититься. Вариант спокойный, но… – не отказал себе в удовольствии бранчливо уколоть сына, – шикарной жизни он не обещает. В душе радость, в кармане мелочь. И как на такие художества посмотрит её великолепие бывшая жена членкора, тебе виднее.

Дмитрий глазом не повёл, и Кондрат продолжил:

– Второй вариант требует искать приключений, включить режим призовых скачек, жать на газ, отпустив тормоза, чтобы стать пристяжным в управленческой элите, прорваться в круг личностей, которых ты, насколько я понял, презираешь, но которые пожинают плоды вашей победы над КПСС. Всё по старой логике: «Ангелу – рай, чёрту – преисподня».

– По больному бьёшь?

Кедров развёл руками.

– Брось! Когда КПСС живьём закапывали, ты меня, не помня партийного родства, не жалел. Говорил, что таких, как я, выбросило на берег прибоем новой жизни и надо учиться дышать жабрами. Слава богу, без сильной лингвистики поучал.

Сын надолго задумался, переменил позу в кресле, закинув ногу на ногу. Потом поднялся – не так упруго, как раньше, – стал расхаживать по кабинету.

– Понимаешь, отец, ты укрепил меня в той мысли, которую я не первый день вынашиваю.

– Это в какой же именно? Я тебе две мысли подкинул.

Дмитрий опять не отозвался на подначку. Снова сел в кресло, снова задумался.

– Отец, знаешь, что я хочу? Я хочу познакомить тебя с Улей.

– Это зачем же?

– Отец, ты многое поймёшь. – Опять резко встал, шагнул Кондрату за спину, обнял за плечи, горячо зашептал в ухо: – Поймёшь, кто меня наставляет жить по первому варианту.

Все точки над «и» были расставлены, и они перешли к насущному.

Сын малодушничал и умолял отца взять тяжёлый разговор с Варей на себя. Отец не знал, как подступиться, и доискивался каких-нибудь, пусть лукавых, зацепок для выяснения отношений. Не скажешь ведь покинутой жене, что муж встретил красивую и любимую. В тот вечер они битый час разводили тары-бары, но ни о чём не договорились. Не закусывая, в семейных разладах разобраться невозможно. Пообещали друг другу, что ещё подумают и посовещаются снова. Кондрат устал от этих бесплодных прений, злился на себя, что стал несносно болтлив, но, приняв семейные перипетии Дмитрия как тягостную неизбежность, всё же отыскал в этой передряге свою, отцовскую доблесть. Его дембельский аккорд на Старой площади вышел удачным: успел обставить однушку на Мичуринском, где будет жить сын, белорусским гарнитуром. В новых Димкиных невзгодах это не помешает. Но события на Люсиновской повернулись иначе. Нет, не напрасно Кондрат Кедров чувствовал, что невестка готова такое надумать, чего и не умыслишь. Варя его потрясла.

В тот раз он тащился на Люсиновскую в особо тяжёлых раздумьях. Семейные нескладухи сына затягивались, но Кондрат после долгих раздумий пришёл к выводу, что рубить узел внезапно, одним ударом нельзя, не тот случай, по отношению к Варе это будет и нечестно и жестоко. Не по-людски. Как бы с ней духовная поломка не случилась. И готовился к первому, как бы пристрелочному разговору. Замысел рисовался через усыпляющее «баюшки-баю»: начать с житейских проблем, в следующий раз перейти к расспросам про Дмитрия, о котором он, отец, сейчас мало знает, ибо сын звонит редко и второпях. Ну а дальше – по ситуации. Вот как-то так…

Однако же неспроста в Писании сказано, что человек предполагает, а Бог располагает.

Варя встретила его необычно. Она всегда прилежно следила за собой, ни разу свёкор не видел её неприбранной, и даже повседневную одежду подбирала со вкусом. Но сейчас она выглядела нарядно: вместо домашней кофты нежно-голубая блуза – манжеты, воротник с кружевной оборкой. Кедров понял, что его ждёт какой-то сюрприз. И верно, пока нянькался с внуком, Варя накрыла на кухне стол со скромными угощениями и, когда сели чаёвничать, сказала:

– Кондрат Егорыч, думаю, пришло время нам с вами поговорить. Во всяком случае, у меня есть что сказать, есть три предпочтения, которые я не могу решить без вашего участия. – Запнулась. – Вернее сказать, две проблемы решу без вас, а вот одну, главную…

Кондрат внутренне вздрогнул, лихорадочно, почти в душевной панике, изготавливаясь к прямому жёсткому разговору, которого мечтал избежать. Он понимал, что начало этого разговора Варя тщательно отрепетировала, и молчал, собираясь мыслями, гадая, куда она повернёт. Какие ещё три предпочтения?

– Я же понимаю, что вы к нам зачастили неспроста. Понимаю, что вы знаете больше, чем я. А я, между прочим, ничего знать и не хочу, в грязном белье копаться не собираюсь. И выяснения отношений не будет. Мы с Дмитрием давно спим в разных комнатах, и я не намерена ждать, когда он объявит о своём уходе. Ухожу я.

Прямота невестки обескуражила. «Какую золотую девку упускает! – мелькнула возмущённая мысль о сыне. – Дурак!» Но как ответить, что сказать? Да ведь она ни о чём и не спрашивает, ей всё ясно. Кондрат по-прежнему молчал.

– То, что ухожу я, это первая из проблем, и здесь мне ничьи советы-помощи не нужны. Я теперь ничейная вещь и не озабочена тем, как сложится моя дальнейшая жизнь, – предугадать судьбу никому не дано. Но не думать о детях не могу. И это вторая проблема, главная. Теперь всё вверх дном, и без вашего личного участия её не решить.

Варя замолчала, надкусила печенье, мелкими глотками пила чай. Было ясно, что заготовка – говорила, как по писаному, – исчерпана, теперь пойдёт разговор с чистого листа, и она выжидала, хотела понять, как свёкор воспринял её кинжальную откровенность. А Кондрат после внутренней эмоциональной вспышки успокоился. Вот так, мимоходом, между делом, без горячих дебатов, без скандалов они проскочили тягостный момент, которого особо боялись, – произнесение вслух того, о чём Варя уже понимает по жизни. И она взяла эту тягость на себя! «Не дурак, а идиот, обалдуй!» – снова мелькнуло в адрес сына. Но, так или иначе, а теперь, миновав опасные пороги, разговор мог войти в относительно спокойное русло, потому что никаких сложностей, сопутствующих разводу, Кондрат не предвидел. Интересно, какую такую проблему она не в состоянии решить без его личного участия? Дмитрий просил с ней поговорить, а она попросит поговорить с ним? Хотят на этом этапе общаться через меня? Так, что ли? Что у неё на уме?

Тоже принялся за чай, раздумывая о превратности судеб. Он, Герой войны, бывшая номенклатурная шишка, стал жалким пенсионером без машины и дачи, вынужденным безропотно разбираться в семейных дрязгах сына, у которого дела пошатнулись, а овёс нынче дорог. Был бы в прежнем статусе, – вожжи в руках, повелительно продиктовал бы молодым условия их дальнейшей жизни. Вспомнил, как на исходе хрущёвской эпохи – пыльная старина! – Михальчук, тоже замзав, родня по аппаратной службе, заочно, против их воли выписал из Москвы своего сына с невесткой и отправил их работать на какой-то завод в Караганде. На годик. А потом вернул и через большую руку в МВД прописал в столице заново. Вот как в те времена стряпали детям биографии. Где сейчас эти Михальчуки? Сам-то Семён помер, сын его, помнится, стал дипломатом… А что может теперь он, Кондрат? Только советы давать и ждать, примут их или же пошлют советчика подальше. Впрочем, не так уж и плохо складывается жизнь после страшной горбачёвской ломки, всё познаётся в сравнении. Недавно во время утренней ходьбы увидел на Староконюшенном Шостаковского в расстёгнутой рубахе, в сандалиях на босу ногу, с плетёной авоськой, а в авоське пустые бутылки – сразу видно, тяжело бражничает человек. Вроде солидный мужик, даже по возрасту, а вприпрыжку бежал на кипящее необузданными страстями арбатское торжище за дешёвым боекомплектом – теперь там сплошь палёный раствор. Много лет он руководил высшей партшколой. Потом заделался пламенным карбонарием, стал одним из лидеров гнусной лавочки, громко назвавшей себя Демократической платформой, – она и скинула КПСС. А теперь никому не нужен, рыба на песке, вот и спился, скатился до площадного сброда. Было ему море по колено, стала лужа по уши. Да-а, быстро ельцинские оттеснили горбачёвских.

Пауза затягивалась. Варя поняла, что свёкор решил отмалчиваться, отодвинула в сторону блюдце с чашкой, облокотилась на стол и начала новую сагу.

– Да, Кондрат Егорович, прежде всего я обязана позаботиться о детях. Понимаю, с хлеба на квас перебиваться не буду, бедствовать не придётся, петь Лазаря незачем. Но разве рублём жизнь ограничивается? Выйду из декрета – и как жить дальше? Алёнку в школу, Никитку в детсад? Хоть убейся, мне не разорваться. Мама сидит с внуками, у старшей сестры трое, надежды на бабушку нет. Что делать?.. – Глядя на Кондрата, замолчала. Видимо, ждала отклика.

Но он тоже молчал, твердокаменно. Сказался опыт кадровика: когда человек исповедуется, незачем прерывать его охами-ахами, поддакиванием или вопросами, ответное молчание побуждает собеседника к откровенности. Всё как на сцене: если нет аплодисментов, артисты из кожи вон лезут ради жидких хлопков. Об этой старой актёрской «психотравме» Кедрову когда-то поведал Смоктуновский, тоже томский, из Шегарки, с которым он сошёлся на почве землячества. Пустив эту уловку в дело, Кондрат на личном опыте убедился, что она срабатывает безотказно.

Не подвела уловка и на сей раз. После долгой паузы Варю словно прорвало. Куда делось волевое внешнее спокойствие, с которым она начинала разговор? Выплеснула горячо, захлёбываясь словами:

– Я столько думала, как жить дальше, в смысле детей. Столько много! И так вертела-крутила, и этак. Ум за разум зашёл. А потом поняла: одной с двумя мне никак не справиться, никак не совладать. Накормить да сопли утереть – этого ж мало! Без призора родительского будут расти, особенно младший. И это в новые лихие времена! Такого своим детям я пожелать не могу.

Эмоциональный всплеск оборвался так же внезапно, как начался. А Кондрат чуть ли не глаза вытаращил, он ждал чего угодно, только не отказного варианта. В душе шевельнулось что-то нехорошее: ишь, мать её в дивизию, хочет одного ребёнка мужу сбросить! Образ Вари, живший в его сознании, разом поблек. Да и вообще, дело принимает иной оборот, у Никитки будет мачеха? Вот она, чёрствая горбушка жизни, чесноком натёртая, как щиплет, а! Внутренне содрогаясь, изо всех сил заставлял себя молчать.

Через минуту Варя снова зажглась:

– Я же вижу, Кондрат Егорыч, как Никитка откликается на ваше слово, со мной он совсем другой, хоть убейся, не могу с ним по вашим советам, и он это чувствует. Когда вы с ним возитесь, мне как мёдом по сердцу, отец-то внимания ему почти не уделяет, отцу сейчас некогда. – Кондрат отметил, что она говорит о муже спокойно, без озлобления, как о постороннем; видимо, в душе у неё перегорело, она приняла твёрдое решение о разводе, и женская ярость её не терзает. – Да и вам, вижу, внук в радость. Каждый раз по полчаса прощаетесь. Я же вижу, Кондрат Егорыч, вижу, вижу. Всё на моих глазах.

Варя пустила слезу, захлюпала носом, и отмалчиваться было уже нельзя. Кондрат сказал полуофициальным тоном:

– Варвара, пока не пойму, в чем твоя главная проблема, которая зависит от меня? Говори прямо. Чем я могу помочь? Образумить Дмитрия?

– Да нет мне никакого дела до вашего Дмитрия! – в сердцах воскликнула она. – Меня судьба Никитки заботит! Хочу сына достойным человеком вырастить! Кондрат Егорович, дорогой, миленький, я к вам в ноги пасть готова с материнской просьбой.

«В ноги пасть?» – молнией отозвалось в сознании Кедрова. Эти же слова он слышал от Матвея Лещени. Как странно!

Варя уловила его мимолётное замешательство, с напором повторила:

– Да, да, Кондрат Егорович, в ноги паду! Я мечтаю, мечтаю, чтобы вы… Понимаю, конечно, для Зинаиды Валентиновны это нагрузка. Но не сказать, чтоб непосильная, может, даже в радость… Мечтаю, чтобы вы Никитку к себе взяли. Совсем. – Почти криком: – Навсегда!

Уронила голову на руки, зарыдала.

Кондрат ушам своим не верил, и обомлел и очумел. Обомлел от неожиданности, а очумел от счастья, от избытка чувств аж дух перехватило. Дурацкие стариковские фантазии вдруг, вмиг стали реальностью: подумать только, он будет растить внука! То, о чём он мечтал всегда, даже тогда, когда Никитки в помине не было, может стать явью. Почувствовал, как увлажнились глаза.

Они оба приходили в себя несколько минут. Кондрат после взрыва чувств осознал, что вопрос слишком серьёзен и не решается за чаепитием. Ребёнок – не игрушка, его с рук на руки не передают. Всё предстоит тщательно обдумать.

Но, оказалось, Варя уже всё обдумала. Тыльной стороной ладони по-детски утерев слёзы, начала объяснять:

– Кондрат Егорыч, я обязана прежде всего о детях думать. И знаю, лучше всего Никитке будет у вас, вы его от всей души пестовать будете. Я – мать, мы с ним общаться будем, он будет знать, что я мать. Но если он будет расти в вашем доме… Боже мой, как я мечтаю об этом! Вы его вырастите по-настоящему. – Перевела дух и с новой силой: – Ваш возраст позволяет, у вас ещё столько энергии, что на десятерых хватит. – Улыбнулась через силу. – И при деле будете, скучать не придётся. Я же вижу, сколько радостей вам Никитка доставляет. Может быть, настанет время, когда вы сочтёте возможным… усыновить его. Как мать я возражать не буду. Думаю, и отец согласится.

Да-а, тупым стал Кедров. Лишь после этих слов он понял истинную глубину её замысла. Усыновить… Сразу всплыло в памяти, что Хрущёв удочерил внучку, и после этого в партийной номенклатуре разразилась чуть ли не эпидемия родственных усыновлений-удочерений. Расчёт был простой: сделать внуков наследниками первой очереди, чтобы напрямую передавать им квартиры, машины. О детях номенклатура уже позаботилась, они в полном порядке. Теперь на всякий случай надо побеспокоиться о будущем внуков, – мало ли, как сложатся судьбы их родителей. Варя, не сегодня завтра неустроенная мать-одиночка без жизненных перспектив, глядит далеко-далеко вперёд, когда сыну придёт пора обустраивать свою судьбу, и ради него готова пожертвовать своим материнством.

Богоугодно!

Кондрат опять молчал. Но на этот раз его молчание нельзя было воспринять иначе, нежели знак согласия. Варя облегчённо вздохнула, вытерла салфеткой глаза, заговорила более спокойно:

– Конечно, Кондрат Егорыч, это вопрос непростой, надо всё обдумать. Но для меня то главное, что вы не возражаете. – Снова улыбнулась. – Я же вас знаю, у вас слово – золото, а молчание – бриллианты… Ну, теперь о третьей проблеме, которую заставляет решать моя развесёлая жизнь. Её я решу сама, но считаю нужным поставить вас в известность о своих намерениях. Понимаю, мой муж готовится к эвакуации из этой квартиры. Благородно! Где он будет жить, у меня в печёнках не сидит. Но если Никитка переедет к дедушке и бабушке, то я здесь тоже не останусь, мне эта жилплощадь не нужна. Мы с Алёнкой переедем в квартирку на Мичуринском, куда вы меня прописали. Прекрасно будем там жить-поживать. А кто здесь, на Люсиновской обоснуется, не моё дело.

Что мог сказать Кондрат Кедров этой женщине, которая в драме семейного распада не только не потеряла себя, но, образно говоря, «вошла в горящую избу», сумела на десятилетия вперёд позаботиться о судьбе своего сына? Зоркая душа! Он через стол взял руку Вари и долгим поцелуем приложился к тыльной стороне её ладони.

Потом поднялся, сказал:

– Ладно, расходимся. Но в моём возрасте после таких душещипательных прений сразу отправляться в путешествие на метро нельзя. Дай-ка я, Варенька, поваляюсь полчасика на тахте, мысли причешу, сердцебиение уйму. Постели-ка мне плед.

Наступили смутные времена.

После крушения страны и разгрома КПСС в одночасье обнулились десятки чиновных контор союзного ранга – от скромных монтажных трестов до аппаратных монстров. Легионы столоначальников разного пошиба и зарплатного веса остались не у дел. В апокалипсисе 91 года особенно пострадала номенклатура, «дьяки в приказах поседелые», вчерашние отраслевые шишки и партийные бонзы, те, кто привык кататься на персональных «Волгах» и прохлаждаться на казённых дачах. Кляня эпоху перемен, они, считавшие себя солью земли, лихорадочно метались в поисках нового пристанища, не зная, как и чем жить, происходящее казалось им нелепым сном, который вот-вот закончится, и пробуждение возродит правила прежнего начальственного распорядка. Но когда прояснилось, что лихолетье – это непробудная явь, по клану бывших обитателей верхних этажей власти прокатилась волна схожих самоубийств. Потеряв себя, охваченные трагическим чувством непригодности, слабые духом в роковую минуту безысходного отчаяния выкидывались из окон. Неимоверно возросло число инфарктов, инсультов. Былые деловые и ведомственные связи разом потеряли смысл, зато резко скакнули в цене связи личностные, завязанные на взаимный интерес. Те, кому ещё вчера звонили только через секретаря или по прямому проводу, лихорадочно листали записные книжки и сами аврально обзванивали старых знакомых, с кем пересекались на разных этапах карьеры. Вошли в моду часовые телефонные разговоры-переговоры на чиновничьем «санскрите» о возможном трудоустройстве. Карманных денег для ресторанных встреч уже не хватало, и в тихих скверах можно было приметить беседующие пары тех, кого раньше видели только по телевизору. Старая чиновная гвардия начала приспособливаться к новому способу существования. Виртуозы аппаратного жанра, податливые на соблазны, алчущие нового поприща, психопатически срочно подчищали биографии, маскировали историю своих отношений с сильными мира былого, предательски открещивались от старых друзей, близость с которыми могла скомпрометировать в глазах новых властелинов жизни и властителей дум, наперебой предлагали себя в обличители, в лжесвидетели недавнего прошлого. До того обострились жизненные коллизии, что лысые стали завидовать плешивым.

Между тем государева прослойка бывшей номенклатуры, не пожелавшая переметнуться в стан сокрушителей, пребывавшая в шоке от гибели великой державы, сменившая конверты с персональной доплатой на мизерную пенсию и опасавшаяся, как бы не пришлось поменять паёк из спецраспределителя на тюремную пайку, – эти могикане ещё не знали, что истинные хозяева новой эпохи уже положили на них глаз. Те, кто в трагическое одночасье заката СССР хватил бешеных денег, кто пересел в поражавшие воображение иностранные лимузины, кто напоказ ходил и ездил с частной охраной, – эти нувориши понимали, сколь полезны для них опыт, связи и рабочий стиль той части бывшей номенклатуры, которая осталась в стороне от политической схватки за власть и с достойным уважения стоицизмом ждала своей участи.

Впрочем, что касается Кондрата Егоровича Кедрова, то его жизнь наполнилась новым содержанием, ни с мучительными раздумьями о завтрашнем дне, ни с поисками нового служебного поприща не связанным. Будущее, о котором он мечтал, для него уже наступило: молодой отец, он пребывал в каждодневных и ежечасных счастливых заботах о Никитке. Каждое утро, скинув десяток лет, со списком расхожих продуктов – Зина требовала только свежее, только сегодняшнее! – скакал по магазинчикам Старого Арбата, а порой выпрыгивал и на Новый. Потом за руку гулял с Никиткой в соседнем сквере. А после дневного сна начинались воспитательные процедуры, деду доставлявшие гораздо больше удовольствия, чем внуку. Читал сказки, лишь позже догадавшись, что малыш пока не понимает их смысла. Показывал бесчисленное множество картинок из книг. Сызмальства склонял к самодисциплине – поощрениями отучал от слезливости, увещевал не плакать при ушибах. На сон грядущий никаких баю-бай, сказано спать – значит спать. И уж само собой, упаси Бог капризничать – это грех смертный.

Душевное равновесие не нарушил даже государственный грабёж – стариковские накопления Гайдар аннулировал подчистую. Но нежданная радость не оставляла времени на сокрушения и озлобление. Жить на две пенсии? Что ж, они с Зиной нашли выход – без лишних терзаний зажались намертво, вот и всё. Ни единой лишней траты, ничего, кроме коммуналки и расходов на Никитку, сами уж как-нибудь. Что им надо-то? Житейский сор, тяготы повседневности душу не тревожили. Вдобавок кое-чем подсоблял Дмитрий, он и его Ульяна, которую Кондрат не спешил привечать, вкалывали в четыре руки.

И что закуска стала дороже выпивки, его не касалось. Рюмочку малую – из старых запасов, из давней винной каптёрки, – они с Зиной иногда поднимали, без повода, по семейной традиции. И однажды Кедров произнёс памятный тост:

– Никуда не уезжая, оставаясь в родных стенах, мы из своей страны переехали в чужую. Никогда не думал, что доведётся стать эмигрантом. И предстоит нам, дорогая жёнушка, что поделаешь, обживаться на невольной чужбине. Но Господь нас не покинул, принёс в дом радость, внука, за которого мы теперь в ответе. Ради него должны и обязаны. Померкло наше великое прошлое, но не погасло. А стены-то родные! В родных стенах вторую жизнь начинать легче. Глядишь, что-то как-то и образуется. Давай-ка, Зина, за родные стены! Пусть и с другой мебелью.

Жизнь вошла в тихое, спокойное русло, без порогов, без перекатов, день катился за днём, и Герой войны Кондрат Кедров, отстранясь от злобы дней, не угодив в липкую паутину тяжких мыслей о невозвратном, превратился в трогательного дедулю, который таял от счастья, наблюдая, как по неделям-месяцам осмысленнее становятся глаза внука, как чутко начинает он отзываться на зов жизни.

Но вдруг однообразную рутину дней нарушил странный телефонный звонок.

– Здравствуйте, Кондрат Егорович. Это Глаголев Владимир Сергеевич, бывший помощник члена Политбюро Слюнькова. Может быть, вы меня помните?

Помощники секретарей ЦК и членов ПБ «шли» непосредственно через Кедрова, и он помнил каждого из них. Однако Глаголев врезался в память особым случаем. На рубеже 70-х отдел планово-финансовых органов ЦК задумал направить экономиста Глаголева, который вёл экономическую тему в «Коммунисте», в пражский журнал «Проблемы мира и социализма», ибо там гуляла ставка обозревателя. Но ситуация по понятным причинам была щекотливая, и замзав, не зная о его сложных отношениях с Черняем, пришёл к Кондрату за советом. А чем мог подсобить Кедров? Он лишь руками развёл, сказал, что Прага идёт только через международный отдел, на них и надо выходить. Видимо, плановики очень хотели послать Глаголева в «Проблемы», потому что Черняй пригласил его на беседу. На этом история с Глаголевым заглохла, и Кондрат забыл бы о ней, если бы через полгода на ту самую «гулявшую» ставку Черняев не подал документы по Лацису.

– Слушаю вас, Владимир Сергеевич.

– Кондрат Егорович, если это возможно, я хотел бы минут на десять встретиться с вами.

Как положено среди серьёзных людей, Кедров не стал форсировать встречу, отложив её на неделю. Но прогуливались они по Старому Арбату не десять минут, а больше часа. За это время отставший от жизни Кондрат Кедров узнал много интересного. Глаголев на пальцах объяснил, что возникшие в чистом экономическом поле частные структуры, разные там банки, акционерные общества, холдинги, корпорации хотят ставить дело на широкую ногу. Их хозяева, новое бизнес-сословие, сняв финансовые пенки, освоились в рыночной стихии, однако глубинного понимания происходящего им не хватает, и нет опытных на сей счёт людей. Хлестаков-то гоголевский жив-здоров, много их ныне развелось. А где настоящих спецов взять? И нувориши начали присматриваться к бывшим советским кадрам – из тех, кто не лез на острие публичной политики, но обладал широкими связями. Неожиданно спросил:

– Кондрат Егорович, вы знаете Филиппа Денисовича Бобкова? – И увидев удивлённо вскинутые брови Кедрова, пояснил: – Он иногда заглядывал в отдел соцстран, где я работал консультантом, ещё до Слюнькова, и у меня был повод с ним познакомиться.

Да, Кедров удивился до крайности. Знает ли он Филиппа Бобкова!

С Филиппом у Кондрата были отношения особые. И по вертушке и очно они не раз общались в ту пору, когда Бобков рулил знаменитым 5-м управлением КГБ, занимавшимся, среди прочего, диссидентами. Диссида Кедрова не интересовала, но через Бобкова шло так много кадровой информации, что бывали случаи, когда с ним приходилось консультироваться. Был и случай исключительный, о котором Кондрат в прежние годы предпочёл забыть сразу после телефонного отбоя. Но теперь-то чего ж не вспомнить? Звонил, звонил он Филиппу с осторожным вопросом по кое-кому из пражских «Проблем», было такое. Филипп понял с полуслова и намекнул, что для Кедрова вмешиваться в это дело – «не по Сеньке шапка».

А когда в чине генерала армии стал заместителем председателя КГБ, однажды позвонил на «ты»:

– Кондрат Егорыч, я каждый год езжу на Гнездиловские высоты, Спас-Деменск Калужской области. Бои были страшные, 42 год. Теперь там памятник, могила братская, в которой и я должен был лежать. На носу очередная дата. Может быть, съездим вместе? В той округе фронтовиков не осталось, одному торчать, всё внимание на себя брать не с руки. Ты про свою Звезду слово скажешь… Но имей в виду, одним днём не обойдёмся, с ночлегом. Жена отпустит?

В ту поездку они сблизились до Филиппа-Кондрата. Но события 91-го их разметали. Хотя Бобкова по части ГКЧП не тягали, – был в командировке, в Армении, – с должности его убрали, и он канул в безвестности. Так же, как сам Кедров после разгрома на Старой площади. И вдруг: знает ли он Филиппа?

Ответил неопределённо:

– Бобкова в ЦК все знали.

Глаголев остановился, снял очки, достал из бокового кармана мягкую фланельку и принялся неторопливо протирать стёкла. Как бы между делом говорил:

– Сейчас много шума вокруг банка МОСТ, который учредил некий Гусинский. Реклама большая, структура крупная, аппарат управления солидный. Это, собственно, не банк, а холдинг, там много сфер деятельности. Так вот, этот Гусинский позвал Бобкова руководить аналитическим управлением МОСТа, а Филипп Денисыч меня взял референтом. И вам, Кондрат Егорович, я звонил по его указанию. Нам нужен опытный консультант.

Надел очки, выжидательно посмотрел на Кедрова.

Кондрат вмиг понял много больше, чем ждал от него Глаголев. Бывшая советская номенклатура, ушедшая в глубокое подполье после разгрома державы, не желавшая плясать на развалинах великого прошлого, пошла на службу к новым хозяевам жизни не только ради выживания. Время расшифровало генетические коды. Так же после революции 17 года царские спецы, в душе и в сознании не приняв советскую власть, перепряглись и «влили свой труд в труд республики», чтобы тащить страну из разрухи, чтобы Россия воспряла из нетей. Снова вспыхнула мысль, посетившая при рождении внука: Никитка успел родиться в СССР! Так и они – Филипп Бобков, Кондрат Кедров, пусть не тысячи, всего лишь сотни бывших фронтовиков, ещё способных держать строй, взяв из прошлого огонь, а не пепел, готовы очеловечивать рыночную стихию, не позволяя разрушить связь времён, возрождая державу пусть в ином обличье, но – потомком могучего СССР.

– Понимаете ли, Владимир Сергеевич, по домашним обстоятельствам я не имею возможности вседневно трудиться в аппарате.

Глаголев всё понял, утвердительно кивнул головой.

– Да, да, да… Но вы же знаете Филиппа Денисовича, он человек о-очень предусмотрительный, учёл разные варианты. В частности, заранее спланировал, что должность консультанта не обязательно сопряжена с каждодневным пребыванием в конторе. Это в ЦК консультанты сидели от и до, я сам через эту сладкую каторгу прошёл. Аналитикам акционерного холдинга день-деньской протирать штаны незачем. – Широко улыбнулся, сказал, как о деле решённом. – Кондрат Егорович, лично я очень рад, что мы с вами будем работать в одной упряжке. Коллективчик подбирается ничего себе…

Кедров подал руку.

– Свадьба!

Они дружески попрощались до установочной встречи на девятом этаже небоскрёба-небосклепа бывшего СЭВ, у Москвы-реки, – этаж арендовал мозговой штаб МОСТа. Ни предвидение, ни провидение не подсказало ни Кедрову, ни Глаголеву, что именно этому «коллективчику», в смутное время сплотившему осколки партийно-гэбэшной номенклатуры прошлой эпохи, предстоит разгадать одну из трагических исторических загадок послесталинского СССР. Разумеется, они не занимались архивными исследованиями, журналистскими расследованиями или служебными проверками. Они просто свели воедино багаж секретных знаний на этот счёт, которыми по долгу прежней службы владели порознь, которые раньше составляли государственную тайну и которыми теперь, после распада страны, можно было делиться с единомышленниками.

В отличие от советских теневиков и цеховиков, вынужденных таиться и лицемерно скромничать, новая денежная элита России, наоборот, страстно жаждала звонко заявить о себе. Первые шальные деньги она тратила на вояжи за кордон, где по паре бутылок заказывала голубое шампанское с перламутром, а «Вдову Клико» требовала дюжинами, приводя в замешательство персонал пятизвёздочных отелей. Получив прозвище «новых русских» и обзаведясь репутацией «ослов, гружённых деньгами», насладившись безбрежной финансовой свободой, накурившись кальянов и хлебнув западных безумств для избранных, а заодно нюхнув веществ, расширяющих сознание, денежная элита в победном угаре возжелала круто показать себя и в родных пенатах.

Жили с азартом.

В Москве один за другим открывались шикарные рестораны с шумными увеселениями, пустословным флудом и невиданными ранее изысками знаменитых кухонь мира. Клиенты роскошных заведений тягались друг с другом дороговизной шикарных лимузинов, на которых их привозили, а также браслетами «Картье» и каратниками танцующих бриллиантов на пальцах и в ушах своих женщин, ощущавших себя великосветскими львицами в интерьерах, украшенных состаренными зеркалами, канделябрами и жирандолями с хрустальным убором. Реками лилось не вино, а плескались марочные коньяки, меню предлагали блюда на любой изысканный вкус, официанты, преуспевавшие на щедром «чае», словно в купеческих ресторанах царских времён, доставляли тяжёлые подносы одной рукой и на отлёте. Граждан, которые напившись, развозили по домам за счёт заведения.

Первый из таких элитных угарных ресторанов открылся по знаменательному адресу – Большая Коммунистическая, Таганка. Пребывавшую в запустении бывшую усадьбу Крестовниковых осовременили, и под её крышей закипели гастрономические страсти модного бизнес-клуба, где кутили яркие персонажи переломной эпохи, цвет нового истеблишмента. Девизом заведения «люкс-плюс» сделали крылатый слоган того времени «Ротшильды семечками не торгуют».

Владелец клуба Владимир Семаго был личностью незаурядной. Родился в Харбине, играл в команде КВН вместе с Хазановым, в академии внешней торговли учился вместе с Фрадковым, в суматохе перестройки не растерялся и занял стартовую позицию в «Интуристе». А когда пошла горбачёвская суета вокруг общечеловеческих ценностей, отряхнув с ног своих прах прошлого, вызвался обогатить советский ресторанный сервис мишленовскими звёздами – вот истинные ценности, вот великие цели наставшего демократического века. Изучать клубный опыт его послали в Англию. В Англию и только в Англию! У запевал новой эпохи замах был запредельный – возродить традиции знаменитого Английского клуба на Тверской, где при царе-батюшке гуляла русская знать. Вдобавок в политическую моду – именно политическую! – стремительно ворвалась кооперация, и «Интурист», ходивший в передовиках, выдал Семаге на обзаведение миллион долларов – сумма по тем временам необъятная. Под три процента! Три-и-и! Да ещё с трёхлетней отсрочкой платежа. Несомненно, товарищи из «Интуриста», метившие в господа, проявили недюжинную политическую зрелость, ибо кооперация была одной из движущих сил перестройки, – это утверждала не кто-нибудь, а прославленный академик Заславская. В результате в бывшей усадьбе Крестовниковых обосновался «Московский коммерческий клуб». На аглицкий клуб он, увы, не потянул, однако всё же возродил гастрономические развлечения вековой давности.

Семаго пребывал на вершине довольства. Бизнес пошёл! Жизнь сделана! Парфюм «Хьюго Босс»! Сплошное фуа-гра! Оставалось лишь рубить капусту с двух рук и – спи, земля, в сиянье голубом.

Но элитная гонка шла на бешеных скоростях, и уже через год Семаго понял, что миллионный кредит не стал для него пожизненным абонементом на процветание, возникла угроза перекочевать на задворки ресторанного бизнеса – пошёл отток клиентов. Новоявленные сливки общества по части роскошных кабаков оказались очень капризными. Но пардон муа, Семаго не из тех, кто не знает, на каком берегу сесть с удочкой, чтобы выловить жирного леща. Научился кое-чему в Европах, его по диагонали не разложишь. В «Интурист» пристроился загодя, и, настало время, стал женихом на кооперативной свадьбе. А в 92 году, когда конкуренты деньгами и шумовыми эффектами в СМИ обхаживали великого рыночника Гайдара и выдающегося демократизатора Ельцина, Семаго снова сумел окинуть мыслью политическую круговерть транзитных лет и снова замариновал шашлык вовремя. Он потряс новоиспечённое великосветское «обчество», переметнувшись в стан коммунистов.

Понятно, высокодоходные друзья сочли, что у мужика поехала крыша. А он, со своей стороны, считал их «одноколейниками», умеющими гонять только по прямой. И следствием его природного нежелания ходить в ногу в общем строю стал неожиданный жизненный зигзаг: Зюганов включил Семаго в состав своей команды на процессе по делу КПСС в Конституционном суде, что сделало ресторатора знаменитым.

И мало того, своевременно прикинув, что к чему, удачливый, но средней руки ресторатор Владимир Семаго попал в Большую историю. На процессе по делу КПСС завязался новый сюжет его жизни, позволивший перелицевать обычное коммерческое заведение, каких много наплодилось к тому времени, в широко известный «Интеллектуально-деловой клуб», слава о котором докатилась аж до Белого дома на Пенсильвания-авеню. На этой площадке волею судеб и всплыли интригующие подробности советской драмы. На всё воля Божья.

Впрочем, непосредственно к судебному процессу они никакого отношения не имели. Но в тесных залах и узких коридорах Конституционного суда полгода собиралась такая пёстрая, разнокалиберная и языкатая, изощрённая в словоблудии публика, что в этом коловращении людей и идей не могло не начаться «перекрёстное опыление». Перерывы между заседаниями были перенасыщены бесконечными дебатами, в которых завязывались взаимовыгодные знакомства. Это было время метаний и прощания с прошлым, время порушенных связей и лихорадочного поиска новых жизненных возможностей. Хватались за каждый шанс, главенствовал метод проб и ошибок. На руинах разорванного в клочья советского общества возникали политические, культурные, деловые, сословные группы и группки интересантов, которые кучковались только в своём кругу, не соприкасаясь с представителями других кругов. В Конституционном суде они пересеклись. И один из остроумцев того места и времени метко уподобил кулуары судебного процесса по делу КПСС миксеру, на пробу смешавшему разрозненные и разнородные частицы первобытного общества новой России.

Микс получился. Без мёртвого осадка.

Именно там Владимир Семаго сошёлся с Михаилом Ивановичем Кодиным – в прошлом зампредом Центральной Контрольной комиссии КПСС, заместителем Пуго. Ещё недавно солидный партийный чиновник, он стал компанейским, не чуждым дружеских застолий, разговорчивым Михал Иванычем, который мог зло посмеяться над «марксоедом» Ципко, над академиком Заславской, а при случае без стеснений крыл Зорькина:

– Да не вызовет он Горбачёва никогда! Десять раз клялся, ну и что? Договорняк! Я в ЦКК такие материалы читал, что ой-ёй-ёй! Для Горбачёва выступить свидетелем – первый шаг в тюрягу. Мы ему таких вопросов накидаем… Руку на отсечение, он звонил Ельцину, угрожал: если вызовут, повешу на тебя глухой компромат. Из Кремля Зорькину и моргнули. Вот он и тянет время, отказать в нашем требовании не вправе, на обещаниях едет. Ссылки «на потом» – это же его авторский судейский стиль. Не вызовет он пятнистого ни в жисть, вот те крест. Забыл евангельскую заповедь «Не криви судом». Я коммунист, а «Благую весть» от Матфея изучал. Зорькин репутационных потерь не гнушается.

В другой раз Миша с громким смехом рассказывал про свои «переговоры» с Буковским:

– Ишь, какой демонический персонаж! По галоперидолу соскучился, прилетел старые счёты сводить, чужой задницей гвозди дёргать. Не диссидент, а Богова ошибка. Никого не знает, ничего в теперешней жизни не понимает. Сел на стороне истца, не зная, кто рядом, балагурит с соседом от души. Аж пристав их урезонивал, чтобы утихли. Ну, я в перерыве подхожу, спрашиваю: а вы знаете, кто рядом с вами, с кем вы лясы точите? Он – с кем? Да ведь это милицейский генерал из Питера, раньше особо отличался гонениями на диссидентов, перевёртыш из перевёртышей. Буковский глаза вылупил и от меня брысь. После перерыва смотрю, он на пять рядов отсел.

Семаго тоже был личностью затейливой, как говорят психологи, демонстративного типа. Порой он стрелял у знакомых по нескольку рублей, показывая, что его бумажник набит исключительно долларами, которые он не успел поменять. Кроме того, он любил внушать окружающим, что лет через пятнадцать станет президентом России. И однажды, когда Семаго и Кодин сообща копались в куче секретных документов ЦК КПСС, которые вываливали для просмотра на большой стол в одной из совещательных комнат, они разговорились на темы, от повестки судебного процесса весьма далёкие.

Ресторатор поведал о планах преобразовать коммерческое заведение в интеллектуально-деловой клуб, во главе которого встала бы крупная научная или политическая фигура с громким именем. Но планы есть, а идей нет – кого позвать на княжение, в голову нейдёт, к тому же время такое, что не каждый и согласится. Пробросы кое-кому он уже делал, и ясно, что нечто прокоммунистическое, да вдобавок на Коммунистической улице, сейчас не катит.

Отставной партийный функционер, который раньше контролировал «честь, ум и совесть эпохи» и в чьё поле зрения попадали даже иные небожители из Политбюро, ни засором, ни запором мыслей не страдал, как он сам потом говорил, «включил Штирлица» и, задумчиво вращая зрачками, поинтересничал относительно интеллектуально-делового замысла, попросив подробностей о клубе-ресторане. Причём желательно получить разъяснения непосредственно на месте, как он пошутил, будущих застольных преступлений против собственной личности. Разумеется, не затягивая, – на часах у живущих секунду нет минутной стрелки. Можно и в субботу, поскольку он не относит себя к соблюдающим шаббат иудеям.

И на собеседовании за хорошо накрытым столом после серии заздравных тостов Михал Иваныч, активно трудясь над стейком рибай, – новинка тех лет! – как бы между прочим сказал:

– Володя, а если я предложу стать президентом клуба Николаю Ивановичу Рыжкову, как ты на это посмотришь?

– Что значит «предложу»?

– Да вот то и значит: достучусь до него и предложу.

По кандидатуре в недавнем прошлом Председателя Совмина СССР Семаго поморщился; играя лицом, скорчил лёгкую гримасу. Но не потому, что Рыжков его не устраивал, а по той причине, что не счёл разговор серьёзным, он не любил иллюзорные псевдоидеи после пятой рюмки. О Рыжкове Семаго мог только мечтать, его реальные запросы не достигали столь высокого уровня.

Но с Кодиным он чокался впервые и не знал, на какие подвиги, не теряя ясности мысли, способен этот крупный мужчина. Между тем Михал Иваныч не оплошал и на сей раз. Он проницательно засёк, что при фамилии Рыжков Семаго поморщился не в отказной форме, а недоверчиво. И мудро не посчитал нужным вполпьяна кичиться своими возможностями на сей счёт. Зато для себя твёрдо решил, что берётся за это интересное дело.

Разыскать телефон Рыжкова и дозвониться до него было нетрудно. Николай Иванович, став изгоем ельцинского режима, почти безвылазно жил на даче в Петрово-Дальнем, в политическом забытье, не участвуя в общественных дискурсах и тихо радуясь тому, что на процессе по делу КПСС его не поминают. И когда Кодин вкратце изложил суть дела, без лишних оговорок пригласил его на дачу, чтобы выяснить подробности.

Со стороны Рублёвки к двум бревенчатым госдачам послевоенной постройки, спрятанным в глубине леса, вела узкая длинная асфальтовая лента. Кто обитал в соседнем особняке, Михал Иваныч не знал, но с первого взгляда было видно, что этот кто-то, в отличие от Рыжкова, сегодня состоит на службе, ибо участок ухожен. Досталась ли госдача Николаю Ивановичу в наследство от советских времён или же его сюда переселили, Кодин тоже не знал. Но дом производил приятное впечатление. Из просторной двусветной горницы вела лестница на балкон второго этажа, заполненный книжными шкафами. Солидная домашняя библиотека была гордостью Рыжкова, и он показал гостю несколько интересных изданий.

Потом пили чай, и Николай Иванович с усмешкой кивнул на мелочность Ельцина. Дал интервью какой-то газете, позволив себе кое-что покритиковать, так на следующий же день начались осложнения с персональной машиной. А без машины в этой лесной глуши невозможно.

«Не в лесную глушь его заточили, а в политическую, – думал Кодин, выслушивая житейские жалобы Рыжкова. – Согласится, как пить дать, согласится на Семагу! В бескормицу и горбушка лакомка».

И верно, у Николая Ивановича и Людмилы Сергеевны вопросов почти не было. Только – где, когда, кто рулит и вообще, что за публика будет собираться? Михал Иваныч толком ответить не мог, сам в этом деле плавал. Но получив принципиальное согласие, на свой страх и риск сообщил, что хозяин заведения приглашает будущего президента Интеллектуально-делового клуба на ознакомительную беседу за бокальчиком шампанского в кругу организаторов клуба, где и расставят все точки над «и». Дата встречи будет согласована позднее.

Возвращаясь в Москву, Кодин гадал, какой эффект он произведёт на Семагу, сообщив о согласии Рыжкова. Но, конечно, не предполагал, что ресторатора постигнет минутное онемение. Володя, вытаращив глаза, слова не мог вымолвить от удивления и восторга. Рад был без памяти. А когда пришёл в себя, завопил:

– Какая беседа под бокальчик шампанского! Михал Иваныч, ты спятил! У меня не бакалейная лавка, не трактир с плясунами, а хит-ресторан. Договаривайся на любой день, хоть на завтра. Я такой обед закачу, какой Рыжков с его Политбюро никогда не видывали.

Обед действительно вышел знатный. В сторонке от ресторанного зала, в уютном кабинете для застольных переговоров, Семаго накрыл стол на десятерых, собрав, говоря его словами, концептуалистов, способных оплодотворить идею Интеллектуально-делового клуба. Рыжкову предстояло стать знаменем, клуб будет носить его имя. Михал Иваныч Кодин становился главным организатором регулярных заседаний, которые, само собой, должны завершаться обильными чревоугодиями. Членов Клуба тоже будет подбирать Кодин, процесс это непростой, спешка не нужна, главное, по мнению Рыжкова, – «качественный состав».

На четвёртой смене блюд без споров и разногласий обговорили конкретные детали и базовые правила «интересной задумки» – это снова Рыжков. Решили, что не будет ни входивших в моду шоу фриков, ни заумных танцев эрудитов. Философов и вовсе окрестили «интеллектуальным спецназом», вызывать который преждевременно. Само собой, никаких семечек и никаких Ротшильдов. С пятой перемены тосты пошли заздравные, полные надежд на процветание рождённого детища. И по ходу душевных возлияний выяснилось, что в этом благородном занятии Николай Иванович почти не отстаёт от Михал Иваныча, хотя к концу длительного заседания всё-таки изрядно захмелел и с опаской, заплетаясь, жаловался, как бы за свои вольности не получить изрядную взбучку от Людмилы Сергеевны.

Когда Рыжкова увезли, Кодин, пребывавший в прекрасном расположении духа, напомнил Семаге свои слова о застольных преступлениях против собственной личности и подначил:

– А шутка-то в руку вышла, Володя!

Странный человек Алексей Семёнович Журба продолжал удивлять соседей по Дачному проезду. Его сенсационный отъезд в Прагу и трёхлетнее пребывание в райских западных кущах были восприняты «на раёне» как исцеление от юношеских странностей. Никто не сомневался, что дом, подновлённый, даже обновлённый на щедрые заграничные харчи, Журба оставит за матерью, а сам двинет в Москву – малаховские всегда выходили в люди этим маршрутом. Однако странный Журба вместо столичной карьеры не только предпочёл застрять в люберецкой провинции, но и работёнку подобрал так себе. Мог бы пойти по административной линии, заграничника взяли бы на любой отдел, а там, глядишь, и в замы к председателю райисполкома шагнёт. А он, чудик, выбрал занюханный Институт физкультуры.

Никто не знал, что за скромный жизненный выбор Алексею Журбе пришлось изрядно повоевать.

После возвращения из Праги его позвали на Старую площадь и на выбор предложили работу в одном из двух институтов – «Мировой экономики» или «США и Канады», который в просторечье называли Арбатовским, по имени директора академика Арбатова. Расчёт был такой: два-три года на защиту кандидатской, затем дальнейшее продвижение как минимум на научном поприще, а возможно, и с выходом в общественную сферу. Замзав Международным отделом Черняев говорил по-свойски:

– Пока будете корпеть над диссертацией, жизнь продвинется вперёд, и станет ясно, где вас полезнее использовать. Если ясности не будет, не исключён второй срок в Праге.

Куусинен давно умер, но его покровительство оставалось зароком благонадёжности.

Журба, который после трёхлетнего общения с пражскими коллегами усвоил, в какую компанию угодил и к чему его готовят, взял несколько дней на обдумывание, хотя заранее знал, что откажется от карьерного варианта. Известно, если ты в стае, придётся вилять хвостом. И ещё в Праге они с Зоей решили не лезть в бурную политическую стремнину, куда рвались карбонарии, которых пестовали в журнале «Проблемы мира и социализма». От тех лет остался у Алексея на память только удобный портфельчик «Атташе».

Зоя тоже была в некотором роде не без странностей. Люди негромкие, они оба чурались жажды преуспеяния и при иной комбинации жизненных обстоятельств, каждый из них, возможно, предпочёл бы монашеский постриг. Но их судьбы сложились так, что, встретившись в предвестье эпохи бурь и перемен, они нашли себя в тихом семейном счастье, которое зиждилось на взаимной любви, общих ценностях, первой из которых была святость семьи, и на отсутствии потребности доказывать что-то самим себе или кому-то. Их духовное единство крепло на обоюдном стремлении и умении, избегая суеты, углубляться в суть вещей. После дня, полного праведных трудов и житейских забот, их традиционным отдохновением было лёгкое вечернее чаепитие в покое домашнего уюта, когда две странности, нашедшие друг друга, отстранясь от грехов русской жизни и перипетий ушедшего в вечность дня, пытались осмыслить время, в которое Всевышний послал их в мир.

Не шибко подкованные житейски, они считали свою жизнь благочестивой и удачливой. Благодаря ниспосланной свыше Праге полагали, что мало-мальски увидели мир, и остальная незнаемая копенгагенщина их не интересовала. Вдобавок капитально обновили малаховский дом. Ещё в «огородной» форме была Анастасия Сергеевна, которая восторженно взяла на себя обязанности бабушки, – Коленька рос на её руках. Алексей обучал азам мировой и родной истории студентов здешнего Института физкультуры – с уклоном на Олимпиады и гимнастику Мюллера, древние брошюрки которого откопал в книжном антикваре на Арбате. Зоя, окончившая медучилище, тоже работала в шаге от дома, в родной школе. Мир их повседневной жизни, как она дотошно высчитала, ограничивался окружностью с радиусом полкилометра. В этом микропространстве они чувствовали себя вольготно и уютно, здесь, по словам Зои, и зимние вьюги, и синусоида яблочных урожаев были родными. Но они не считали, что живут на обывательских задворках, ибо на домашних чаепитиях порой касались причин, влияющих на колебания малаховских умов, а также сокровенных тем Большой жизни. Причём Зоя без «высшего» порой глядела в суть времени глубже, проницательнее мужа. Женщины, они вообще… По пустячкам балаболки, но в час трагедии – Родина-мать зовёт!

Потому, наверное, они и сошлись, что совпали их странности по части неприятия искания выгод и избыточных мирских благ. Но спроста ли ещё с отцовских времён хранилась в их доме икона Божьей Матери «Умягчение злых сердец»?

Но и бренный мир устроен странно. История не раз доказывала, что таким отстранённым от мирской суеты и стяжаний чудакам открываются истины, мимо которых в бесконечной жизненной гонке, на событийном галопе проскакивают ловцы момента. Порой именно таким наивцам, живущим замкнуто, сторонящимся деловых связей, промыслительно дозволяются необъяснимые житейской логикой встречи с незаурядными людьми.

Впервые жизнь Алексея Журбы подтвердила это неписаное правило в тот день, когда на пороге их обветшалого дома возник пожилой, с залысью Константин Константинович, который принёс с собой не только последнюю весточку отца, но и открыл перед Лёшей дверь в будущее. А в наследство, как выяснилось позже, оставил ключ к разгадке больших смыслов.

Второй промыслительной неожиданностью стало появление в его жизни Георгия Щедровицкого.

В январе 1975 года на учёном совете малаховского Института диссертант Валерий Андреевич Дёмин поднял вечно острую тему о различениях между спортом и физической культурой. Дискуссия вышла горячей, и одним из решающих стало выступление старшего преподавателя кафедры педагогических дисциплин Щедровицкого, чья азартная речь резко контрастировала с предыдущим нудливым словом Шабаровой, стопудовой рыхлой тёти, которую студенты за глаза называли «центнером живой массы». О Щедровицком ходило немало разноречивых слухов в пражской редакции, да и Дёмин, с которым Алексей знался, говорил о нём. После громкого диссидентского процесса Гинзбурга-Галанскова Щедровицкий подписал «Письмо 170» в их защиту, его вышибли из партии, и немало бывших друзей «свели узы с ним на ноль». Для прокормления опальному философу не без проблем удалось пристроиться в Подмосковье, где слухи о нём тоже были злоречивыми.

После защиты народ, как положено, повалил в ресторан – на Рельсовой. Загула не было, после дежурных тостов общий стол распался, и Дёмин подвёл Щедровицкого к Журбе, который одиноко сидел на дальнем конце.

– Георгий Петрович, сей скромный субъект по имени Алексей – малаховская достопримечательность. Три года отбарабанил в журнале «Проблемы мира и социализма». Что-то мне подсказывает, вам с ним будет интересно.

– В Праге! – воскликнул Щедровицкий. – Вы, наверное, знали Грушина?

– А как же.

– И Мамардашвили?

– Конечно.

– Это мои близкие друзья, вместе затевали философские разговоры. Знаменитая четвёрка! С нами был ещё Зиновьев. Чёрт побери, доброй памяти дела! – Присел рядом. – Валерий Андреевич, где бы раздобыть чистый бокал? За такое знакомство не грех и выпить. – Показал на ближайшую бутылку. – Но ради бога, не портвейн «Три топора».

Так началось их знакомство.

Щедровицкий мог говорить бесконечно, и ему было что сказать. Однажды, не переставая вещать, предложил Журбе проводить его до платформы «Малаховка». А в какой-то другой день Алексей после аудиторных занятий пригласил Георгия Петровича на домашнее чаепитие: живу рядом, пять минут – не иносказательно, а буквально.

Те разговоры за душистым краснодарским чаем, какой предпочитала заваривать Зоя, были любопытными.

Припожаловав в гости, Георгий Петрович в домашнем уюте раскрепостился. Осмотрев дом, участок, порадовался за Журбу и с гонором отпетого горожанина насмешливо позавидовал его садово-огородным развлечениям. А особенно понравилось ему, что задняя калитка выходит в сторону малаховского озера. Посмеялся:

– Удобно. В случае чего можно уйти огородами.

Быстрый, с рысьими, широко расставленными глазами, он о предмете своего увлечения говорил размашисто:

– Методологическая практика ставит целью принудить людей к диалогу. При-ну-дить! У людей помойка в головах. Сон разума! Только через принуждение к диалогу можно промыть мозги, вычистить авгиевы конюшни заблуждений и непониманий. Большинство людей пребывают в гипнозе, подчас глубоком. Страдают от нигилизма. А что вырастает из нигилизма? Ещё Ницше писал, что из нигилизма прорастает пессимизм. От себя добавлю: идиотизм Швейка и всякие садо-мазо. Методологи, используя варианты игротехники, через искусственные кризисы в мозгах способны корректировать сознание. Игра! Прямой связи с текущей жизнью нет, можно экспериментировать, чудачить, ставить любые вопросы. – Воскликнул: – Людей можно и нужно программировать! А у нас пульс у покойников щупают.

– И меня тоже можете запрограммировать? – ахнула поражённая Зоя.

– А приходите на заседание нашего методологического кружка, поучаствуйте в наших организационно-деятельных играх. Увлекательнейшее дело! И занятие душеполезное. Перед людьми ставятся задачи, которые инициируют, активизируют их сознание. Экстраверты, заткнитесь, слово интровертам.

Щедровицкий понимал, что методология, ставшая делом его жизни, не вписывается в нынешнюю ситуацию. Журбе было известно, что попытки каким-то образом задействовать игротехнику в учебном процессе поддержки в институте не нашли. Сокрушаясь по этому поводу, Георгий Петрович воскликнул:

– Всё без толку! Я им объясняю, а они, куцые мозги, глядят пустыми глазами и твердят: «Не надо, это лишнее». Пекутся о нравах в борделе. Шутовская артель. Когда вышли, Дёмин шепчет: «Георгий Петрович, джентльмены с хамами не разговаривают. Ну их! У них закулисные подстрекатели». Марина Цветаева писала: «Мои стихи – как драгоценное вино, настанет мой черёд!» Кстати, верёвку-то в Елабуге Цветаевой подарил Пастернак… Настанет и черёд методологии. Настанет, настанет пиковое время, когда саддукеи меня хватятся и на пьедесталы вознесут. Я с ними за шахматными часами сижу: у кого раньше время истечёт.

Разумеется, домашняя встреча не была беседой. Сопровождая речь резкими жестами, активно солировал Щедровицкий, а притихшие супруги Журба напряжённо внимали новым для них терминам, которые считали непременным атрибутом высокой научности. Однажды, впрочем, Алексей попытался что-то вякнуть, но Георгий Петрович сразу перебил, образно уподобив методологические практики зульфикару – мечу пророка Мухаммеда, нетерпимого к неверным.

Но так или иначе, тот день запомнился Алексею и Зое неизгладимо. А Щедровицкий нашёл в них благодарных слушателей и примерно раз в семестр с удовольствием заглядывал на краснодарский чаёк. Тесной дружбы между ними не возникло, ибо методологические забавы душу Журбы не тронули, однако телефонно-поздравительные отношения продолжались после того, как Георгий Петрович распрощался с малаховским институтом. И в 81 году, выбравшись из долгого и злостного научного небытия, он всё-таки уговорил Алексея приехать на заседание его кружка, чтобы промыть мозги и на ощупь попробовать, что такое методология.

– Общнёшься и с бывшими приятелями по Праге, заседаем в здании института философии, будет бомонд! – энергично кричал он в трубку.

Журба, разумеется, не предполагавший, что в этот день его ждёт сильнейшее душевное потрясение, приехал на Волхонку, 14 загодя, с расписанием электричек не угадаешь. Внизу подсказали ему подняться на шестой этаж, в актовый зал, где на сей раз будет заседать Щедровицкий, и Алексей занял место ряду в десятом, со стороны входа. Заполнялся зал хило, в итоге лишь на четверть, знакомых лиц среди щедрологов Журба не примечал и, откровенно говоря, скучал, не предвидя особых восторгов от «сеанса» Георгия Петровича. Но вдруг в дверях возник Отто Лацис. Увидев Журбу, подсел к нему.

– Давненько не виделись, какими судьбами?

Пришлось накоротке объяснить, что знаком с Георгием Петровичем, приглашён лично. Отто принялся расспрашивать о жизни, но тут в зал вошёл худощавый человек в очках, который спикировал на Лациса.

– Кого я вижу! Тысяча лет! Ну-ка, передвинься на кресло.

Поручкались, и Лацис представил:

– Глаголев Владимир, ответственный работник ЦК КПСС. – Произнёс с многозначительной расстановкой: – Кон-суль-тант! А это Алексей Журба, историк. Мы с ним в «Проблемах» работали. Какими судьбами, Володя? Честно скажу, я здесь не по делу, по приглашению. А ты? Вроде бы не твой профиль.

– Зато у нас с тобой профиль общий. Друг о друге периодически слышим, на телеэкране иногда тебя вижу, а живьём не встречались бог знает сколько. Погоди… – Обратился к Журбе. – Меня ведь тоже когда-то сватали в «Проблемы мира и социализма», но не срослось. А в 72-м прилетаю в Прагу, и встречает меня кто?

– Помню, помню, – досказал Отто. – Мне было велено встретить главного редактора журнала «Плановое хозяйство». В больших шишках ты в ту пору ходил.

– Я, кстати, предполагаю, что меня в то время уже на журнал планировали, я же в «Коммунисте» экономику вёл. Потому и в Прагу не отпустили.

– Возможно.

Журба остался в стороне от разговора старых знакомых и не вслушивался, пока его не привлекли слова Глаголева:

– Господи, как в жизни всё закольцовано! В 59-м вот в этом самом зале… В ту пору институты философии и экономики были здесь, под одной крышей, это потом нам своё здание дали. А меня в тот год в институт экономики и распределили. И вдруг по комнатам зашелестело: в актовом зале – актовый-то был общий – выступит американский экономист Василий Леонтьев. Оттепель! Пошли международные контакты! И вот он, знаменитый Леонтьев. Помню, лифты переполнены, я через три ступеньки сюда мчался, чудом местечко отыскал. Он же по-русски говорит, всё понятно…

– Ну-у, кому что. Леонтьев – он сейчас фигура, после Нобелевской премии. А в ту пору…

– Не скажи, не скажи. Мы его капитально изучали, уже студентами знали о его межотраслевых балансах.

– Володя, это же не циклы великого Кондратьева. Известный экономист, не более. Ну, обер-экономист. Американский учёный русского происхождения – отсюда и романтический флёр его имени. Он авторитетом Нобелевки давит, как говорится, на басах работает. А очень низкую ноту нормальное человеческое ухо не слышит. В переводе на обиходную жизнь это означает, что его концепция не сопряжена с экономической практикой. Коня за рога берёт. И считает, что все по свистку должны присягать его идеям.

Тут в зал вошёл Щедровицкий. Внимательным взглядом окинул аудиторию, некоторых, в том числе Лациса, удостоил персональным кивком. И после его запевного тамбур-мажора о важности игры в действительность для формирования полезных обществу личностных установок начались выступления, некоторые с выкрутасами, с риторическими визгом. Краткие по смыслу, но длинноватые, потому что Георгий Петрович перебивал ораторов на каждом десятом слове. Минут через сорок Лацис не выдержал, шепнул:

– Ну, я свой номер отбыл. Володя, рад был тебя видеть.

И пригнувшись, юркнул к слегка приоткрытые двери.

Журбе тоже было скучно; нет, методология ему не с руки, незачем лезть туда, где ему делать нечего. Но уважение к Георгию Петровичу требовало, по Лацису, отбыть номер до конца. Впрочем, к этому природному нравственному чувству примешивался какой-то непонятный, интуитивный волевой импульс: надо бы порасспросить этого Глаголева о 59 годе. И сразу острая мысль: а вдруг он, подобно Лацису, уйдёт раньше, что делать? И мгновенный, помимо сознания, ответ: выйти вместе с ним, только так.

Но Глаголев дождался окончания любопытного по форме заседания, и они вместе подошли к Георгию Петровичу, чтобы выразить своё восхищение услышанным, которое каждого из них заставит о многом задуматься.

Когда в солидной очереди ожидали лифт, Журба спросил:

– Владимир, вы упомянули, что когда-то слушали в этом зале лекцию Василия Леонтьева…

Глаголев разговорчиво откликнулся:

– А как же! Было дело! Но в длинной очереди к тихоходному лифту не стоял. Молодой был, прыгал по лестнице, словно горный козёл, а ступени-то здесь – ой-ой, здание давнее, сейчас так не строят.

– Мне показалось, что в отношении к Леонтьеву у вас с Лацисом существуют, как бы точнее сказать…

Глаголев рассмеялся:

– Вы по профилю историк и ничего не знаете о наших экономических усобицах и подковёрках. Кстати, жаль, что не знаете, но, увы, для непричастных они незримы, мало кому известны. Мы с Лацисом в научном смысле антиподы, потому и Леонтьева оцениваем по-разному. А Леонтьев… Кстати, удивительная судьба!.. Давайте отойдём чуть в сторонку, в этой очереди толкаться бессмысленно, со всех сторон лезут. Я вам расскажу кое-что интересное. – Они отошли к боковой стене большой лестничной площадки, и Глаголев с явным удовольствием стал рассказывать. – Так вот, закончилась лекция и пошли вопросы из зала. Кто-то спрашивает: вы русский человек, а вообще-то, как вы оказались в Америке? А предварял лекцию и дирижировал директор института. Он и отвечает за Леонтьева:

– Василий Васильевич работал в первом российском Госплане, выдвинул здесь свою концепцию – это для нас главное. А потом судьба сложилась так, что уехал в Америку. Не думаю, что сейчас нам имеет смысл углубляться в этот отнюдь не экономический вопрос.

И вдруг Леонтьев говорит:

– Нет, я не работал в Госплане, я был ещё молод. Я окончил Санкт-Петербургский университет и только-только приступил к самостоятельным исследованиям. Но… Видите ли, случилась беда: я заболел, и врачи поставили страшный диагноз – лицевая саркома… Что с вами, Алексей?

Журбу действительно повело, от внезапного удара чувств он даже пошатнулся. «Константин Константинович, саркома, Лаврентьев! Но он же не помнил фамилию точно, а Лаврентьева и Леонтьева немудрено спутать. Неужели? Боже мой!»

– Извините, извините. Со мной такое бывает. И что сказал Леонтьев?

– Он сказал, что в Питере ему сделали сложную челюстную операцию, которая облегчила его страдания, однако не могла излечить болезнь. И врачи дали справку о необходимости выехать в Германию, где, согласно медицинской литературе того времени, его могли спасти. Шёл 1925 год, политические нравы, по его словам, несколько смягчились, и ему разрешили выезд. А в Германии выяснилось, что диагноз ошибочный, не было у него саркомы, а было какое-то воспаление, снять которое помогла операция.

Глаголев внимательно посмотрел на Журбу.

– Мне кажется, вам дурно. Давление?

– Нет, нет, – выдавил Алексей. – Понимаете ли… Понимаете ли, я знал хирурга, который делал ему операцию, хотя он говорил, что фамилия пациента Лаврентьев. Но не могут же быть две челюстные саркомы в 1925 году в Петрограде, обе у молодых людей и оба уехали лечиться в Германию. Да! И звали их Василиями! Нет сомнений, что Леонтьев – это и есть тот самый Лаврентьев.

Глаголев поднял очки на лоб, близоруко посмотрел на Журбу. Видимо, услышанное показалось ему фантазией на уровне болезненного бреда, и он добродушно сказал:

– Чего только на белом свете не бывает. Ну что, толпа поредела, будем протискиваться в лифт?

Когда прощались на высоком крыльце у входа в Институт философии, Алексей заставил себя обратиться с просьбой:

– Владимир, извините за назойливость, но не дадите ли мне ваш телефон? Знакомство наше случайное, но мало ли… Действительно, чего только на белом свете не бывает.

Глаголев пожал плечами.

– Запишите.

Продиктовал номер, после чего они распрощались.

В электричке Алексей постепенно приходил в себя от эмоционального потрясения, выстраивая длинную и причудливую цепь случайных событий, которые привели его к разгадке, как он сам для себя определил, тайны Василия Леонтьева. Известный столичный философ Щедровицкий каким-то боком попал в затрапезную Малаховку, и случай свёл с ним местного аборигена Журбу. Через много лет после череды приглашений Журба впервые приехал на заседание кружка Щедровицкого. Именно на то, на которое «не по делу» явился Лацис, с которым они не виделись со времён Праги. К Лацису подсел незнакомый человек, который тоже десять лет с ним не виделся. Незнакомец поведал историю, двадцать лет назад услышанную из уст Василия Леонтьева, и она в деталях совпала с рассказом Константина Константиновича о челюстной операции в Обуховской больнице… Минуточку, а как в жизни Журбы возник Константин Константинович? Он встретил отца в его последние дни и взял у него малаховский адрес. Не слишком ли много случайностей, результатом которых стало фантастическое открытие: Василий Лаврентьев 1925 года – это нынешний лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев. Увы, Константина Константиновича уже нет, сообщить ему, кого он спас, невозможно… К этому навороту случайностей почему-то примешивалась мысль о том, что Лацис и Глаголев по-разному воспринимают идеи Леонтьева, а за этим крылось что-то весьма важное, потому что Лацис работал в «Проблемах» – за три года Журба отлично понял подспудную суть журнала, – а Глаголев был главным редактором официального «Планового хозяйства». Мешанина невероятных совпадений и случайностей не давала покоя. Но, как ни странно, обнадёживала какой-то неясной, завораживающей перспективой. Алексей любил думать, раздумья были радостью жизни этого странного человека, и он чувствовал, что здесь есть над чем подумать. Что лежит в основе всей этой невероятной кутерьмы фактов? Словно узелок с фокусом, и надо поймать хвостик, чтобы разом всё распуталось… Да вот же он, этот хвостик! Сработал профессиональный инстинкт, и Журба вдруг понял, что именно в русской истории лауреата Нобелевской премии Леонтьева спрятаны ответы на какие-то очень важные и отнюдь не частные вопросы, которые подспудно и невнятно копошатся в его сознании. А увлечься настоящим историческим исследованием он мечтал всю жизнь…

На платформу «Малаховка» странный человек Алексей Журба вышел с твёрдым намерением «разобраться» с Василием Леонтьевым.

В тот момент он, разумеется, не мог предположить, что заниматься этой историей с большим шлейфом странных загадок ему предстоит ближайшие двадцать лет.

В небольшом кабинете Бобкова с видом на уходящую вдаль двойную ленту Кутузовского проспекта, полную торопливых машин, было уютно. После скупых эмоций, неизбежных при встрече давних и добрых знакомых, которые порознь совершили тяжкий марш-бросок из одной эпохи в другую, началась лёгкая воркотня на темы, не относящиеся к предмету взаимного интереса. Серьёзные люди не приступают к деловому разговору без нейтральной разминки, позволяющей настроиться на общую волну.

– А ведь я в этом кабинете не был, – сказал Кедров, воспоминательно прищурившись, – дай бог памяти… Да, без малого годков тридцать.

– Кондрат Егорович, тридцать лет назад этого закутка не существовало, – откликнулся Глаголев. – Здесь было просторно, руководящий этаж. Потом перепланировали перегородками.

Кедров усмехнулся:

– На руководящем этаже сидел главный в этом здании – Генеральный секретарь СЭВ Николай Фаддеев, который однажды меня к себе и зазвал. Он раньше в ЦК работал, я его оформлял, и мы знались. Интересный был человек, начальником Комсомольского участка канал Москва – Волга строил. Помню, рассказывал, как у него на дамбе народ вкалывал под духовые оркестры. Между прочим, стихи писал. И удивительную историю мне рассказал. Он – редчайшее дело! – увлекался соловьиным пением. Говорил, что у него дома есть ручные соловьи и что по весне он клетки накрывает накидками. Оказывается, соловьи лучше поют, когда друг друга не видят. Чудеса!.. А на стройку канала однажды Сталин приезжал.

– Мне о том случае говорил Александр Николаевич Комаровский, – кивнул Бобков. – Генерал армии, он первые шахты для ракет обустраивал, их называли «Щит Родины». На канале был начальником работ Центрального участка, и вдруг, без оповещения, без сигнала подъезжает вереница машин. Выходят Сталин, Молотов, Ворошилов, Ежов. На стройке журнал издавали, и там фотография, как Комаровский, не растерявшись, под козырёк докладывает Сталину. Александр Николаевич тот журнал мне и показал.

– Потому почти до маршала и дорос, – весело вкинул Глаголев.

– Володя, он и основу под «Атомный проект» создавал, сам площадку для комбината «Маяк» выбирал, первый Атомград «Челябинск–40» возвёл. Да и Приволжскую контору закладывал, вы и не знаете, что поначалу так Арзамас называли. У Берии, который атомный проект курировал, был главным строителем.

– А здесь, в этом пространстве, – верно вы говорите, Владимир Сергеевич, – кабинет занимал чуть ли не четверть этажа. Я к Фаддееву захожу, а у него в гостях Георгиевский Пётр Константинович, зам Славского, атомного министра, он тоже с канала. Николай, видимо, решил нас познакомить. Подняли по рюмочке, Георгиевский и рассказал, как ему поручили водружать последний блок скульптуры Сталина на входе в канал с Волги. Кранов в ту пору не было, по деревянным мосткам вкатывали, высота двадцать метров, вес блока – три тонны. А урони-ка голову Сталина… С такого недоразумения и свою голову потерять можно. Кстати, интересную мысль он высказал, которая мне, фронтовику, в голову не приходила: при Сталине нужно было быть очень смелым, чтобы проявить трусость. Вроде бы парадоксально, однако же верно.

Сдержанно посмеялись, и Бобков перешёл к делу.

– Ну что, Кондрат, честь и место! Будем в одной упряжке. – Улыбнулся, а Глаголев и вовсе расплылся. – Видишь, здесь тесновато, свободных кабинетов нет, придётся тебе консультировать нас дистанционно, присутствовать по мере надобности. Не обидишься? По рукам? – Добавил с подтекстом: – Как говорит Гайдар, будем без страха и надежды изживать советское прошлое. Запад готов раскрыть объятья для России без прошлого и без приданого. Спроста ли, если помните, с Новым 92 годом нас поздравлял по телевизору не глава государства, а сатирик Задорнов. С ума сойти, государственное новогоднее поздравление от сатирика…

– Вот и имеем что-то вроде хрущёвской кукурузы, – усмехнулся Глаголев. – Метёлку выкинули, а початка нет.

– Погоди, Филипп, я про Георгиевского не договорил. – Кедров посчитал нужным ещё несколько минут потянуть с деловым разговором. – Пётр Константинович жил в ведомственном доме у Курского вокзала, в переулочке, я тот сталинский дом знаю. А этажом ниже жил Марлен Кораллов. Тебе это имя о чём-то говорит?

– Ещё бы! Интересный человек, в 49-м ему за политику вкатали двадцать пять лет, но в 55-м он вышел. Журналист, писатель. У нас к нему никаких вопросов не было, но его имя всплывало часто.

– Вот и Георгиевский ему удивлялся. Говорил, что человек честный, порядочный, бывший зэк. И Солженицына на дух не переносил. Но по Сталину был непримирим. Георгиевский в связи со Сталиным о нём и вспомнил. В 66 году именно Кораллов по заданию Эрнста Генри собирал подписи культурной элиты под знаменитым «Письмом двадцати пяти». Помнишь его? И Эрнста Генри, Ростовского наверняка помнишь, вокруг него много разговоров ходило.

– Письмо помню… – Бобков уклонился от ответа по Ростовскому и начал деловой разговор.

Соль его заключалась в том, что Кондрат, по долгу прежней службы знавший сотни нужных людей, при случае может обеспечить выход на ту или иную персону, которая заинтересует МОСТ. Холдинг стремительно развивался, по всей Москве арендовали помещения для его служб. Бобков неторопливо перечислял их, обозначая сферы мостовских интересов, пока не споткнулся на той, где готовили ежедневные дайджесты СМИ, – с экономическим уклоном.

– Они утром звонили, жаловались на сложности с международной информацией. Думаю, мы вопрос решим, у нас на общественных связях сидит специальный человек, а у неё муж в институте Мировой экономики, пусть-ка его шевельнёт, узнает, в чём дело. Кстати, Кондрат, надо тебе с ней познакомиться, твоя линия пойдёт через неё. – Позвонил секретарю. – Галя, позови Пименову.

Через минуту в комнату вошла статная женщина в тёмной блузе с яркими розами, и Бобков указал рукой на Кедрова:

– Знакомься…

Она протянула руку:

– Ульяна.

Бывают в жизни стеснения, которые ставят человека перед необходимостью принять решение в считаные секунды. Но каждый ли способен из возможных вариантов взять безошибочный? Кондрат Кедров был из тех, кого природа-мать наградила редким даром мгновенно, со скоростью, недоступной искусственному интеллекту, сопоставлять прежние, текущие и вытекающие обстоятельства момента, чтобы выбрать верное решение. Он доказал это ещё на Висло-Одерском плацдарме, когда вызвал огонь на себя. Да и по жизни бывали случаи, когда Кедров, внезапно зажатый в ловушку вольной или невольной интриги, вмиг находил выход из сложной ситуации. Протянутая рука Ульяны была именно таким случаем, и Кондрат, сразу сообразив, кто перед ним, понял, что обязан достойно ответить на вызов секунды. А вариантов было несколько. В растерянности мог малодушно сделать вид, будто не знает Ульяну, и принять рукопожатие. Но родство неизбежно вскроется, и это аукнется скрытым недоумением Бобкова. А выйти из своего образа Кондрат позволить себе не мог. Или: почему бы не сказать с милой улыбкой, что впервые видит новую жену своего сына? – ничего зазорного, люди собрались взрослые, жизнь есть жизнь. Но как этот «ход» отразится на семейных отношениях в клане Кедровых? Можно вслух удивиться встрече с Ульяной, пошутив по поводу своей семейной ситуации – это тоже поймут. Наконец, не исключён и жёсткий ответ, ледяной тон, но как не учесть, что Ульяна тоже не знает, кому по-деловому протянула руку, и холодок Кедрова станет для неё жестоким ударом, да и на служебном реноме скажется. Знал бы Кондрат заранее об этой встрече, сел бы в кресло в домашнем кабинете, уставился бы на смешную фотографию Эйнштейна в затрапезных штанах, на которую любил глядеть в раздумьях – словно мудрости набирался, – и спокойно выбрал бы наилучший вариант. А тут – решай мгновенно!

И он вызвал огонь на себя.

Демонстративно заложил руки за спину, обратился к Бобкову:

– Филипп, вот она какая, нынешняя молодёжь. Невестка, оказывается, работает в твоей конторе, я об этом знать не знаю, а она перед вами скрытничает. – Воскликнул наигранно: – Муж её в Институте Мировой экономики! Да я сыну и без неё команду дам. – Повернулся к Ульяне, зорко отметив, что держится она стойко, растерянности не кажет, и, указав рукой на свободный стул, по-свойски кинул, почти скомандовал: – Садись, обсудим, как будем сотрудничать.

Откровенно говоря, Кондрат искренне и одобрительно удивился тому, как смело и умело Ульяна вошла в игру, хотя для неё ситуация была, пожалуй, ещё более острой и неожиданной, чем для него. И в общем деловом разговоре умудрилась ни разу не обратиться к нему по имени-отчеству, видимо, посчитав, что это будет недопустимой наглостью. Когда ушла, Бобков и Глаголев добродушно усмехнулись по поводу незадачливого свёкра, отметив, что родство в данном случае очень даже полезно для дела.

– Чего только на белом свете не бывает, – отшутился Кондрат.

Глаголев вдруг рассмеялся:

– Филипп Денисыч, всё-таки чудно́ мир устроен. Эту же фразу я слышал утром от одного странного человека, которого видел всего один раз, причём без малого десять лет назад. Правда, памятная была встреча.

– Чем же памятная?

– Я заглянул в институт философии на кружок Щедровицкого, там Лацис, а с ним этот парень, они вместе в «Проблемах мира» работали. Говорю, что в этом зале слушал знаменитого экономиста Василия Леонтьева, а он: «Я знал хирурга, который Леонтьева от смерти спас». Фантазии у человека, ясное дело. Я его и вразумил: чего на белом свете не бывает! На том и расстались, конфет ему в дорогу. А сегодня, через десять лет, вдруг звонит и напоминает ту фразу. Как пароль. Я его и вспомнил. Надо же, домашний телефон раскопал…

Бобков с Кедровым усмехнулись, но у Филиппа Денисовича была привычка разговор на полслове не обрывать. Спросил:

– Звонил-то он зачем? Через десять лет…

– А-а, статью в «Правде» нашёл от 73 года по «Плановому хозяйству». Я был главредом, и мы из номера в номер долбали СОФЭ, отбивали атаку на косыгинскую реформу. И вдруг «Правда» ка-ак жахнет! Вредный журнал, не понимает линию партии. Один заголовок чего стоил – «Странная позиция». Скандал превеликий, вы же знаете, что значила такая статья в «Правде». Байбаков, Председатель Госплана, в тот же день вызвал меня для объяснений.

– Помню ту историю, – задумчиво сказал Бобков. – Громкая была научная дискуссия, эпохальная. Умы кипели, речеиспусканий с избытком. Мы в те возбуждения и борения духа, в их горние премудрости не вмешивались. Какие там были помыслы и смыслы, кто из них относительно девственный, а кто абсолютно беременный, не домогались. Дело сложное, была угроза не попасть в ноты и дать петуха. Нас по СОФЭ не задействовали. Но по некоторым персоналиям, когда они по заграницам начали разбегаться, встал вопрос о государственной тайне.

– Я тоже помню. В ЦК большая суета шла по этому поводу, пафоса было много. Нашлись люди, которые вопрос о СОФЭ подняли на уровень подспудной борьбы за власть. Реформа шла успешно, и Брежневу шепнули, будто Косыгин начинает с ним конкурировать. По этой части особенно Арбатов старался, он руководил группой консультантов, и должность позволяла выходить на Леонида Ильича. Возможно, он и надул в уши генерального об угрозе для его авторитета. А отдел науки выступил детонатором конфликта, размахивал мнением Академии наук.

Глаголев взбодрился:

– Очень интересно, Кондрат Егорыч! Дело в том, что статья в «Правде» вышла под псевдонимом, а на деле – в чистом виде позиция отделения экономики Академии наук. Когда на коллегии Госплана стали разбираться, этот след и всплыл. – Засмеялся. – Мне даже выговор не объявили, наоборот, в доверие вошёл. И статью в «Правде» замяли. А вообще-то, Кондрат Егорыч, вы в моей памяти та-акое всколыхнули. Аз грешный в перестройку был членом редколлегии «Правды», и Афанасьев… Он же академик, знал, какие щи в Академии варятся. Вот и рассказал мне про кукловодов за ширмой – к статье руку приложили академик-секретарь отделения экономики Федоренко, его зам по ЦЭМИ Шаталин и Арбатов. Всё сходится. Как любил говорить мой шеф в Госплане, слону не притаиться.

– Владимир Сергеевич, я помню, из «Правды» вас помощником Слюнькова брали, а вы сопротивлялись. Дело через меня шло, я, откровенно говоря, удивился.

– А вы знаете, кто меня сватал? Никогда не угадаете. Яковлев! Он напрямую Афанасьеву звонил. Виктор в войну был боевым лётчиком, мужик честный, открытый, позвал меня и говорит… Мы же с ним в паре работали: он – главред, а я – парторг «Правды». Ну и говорит: «Володя, на меня пошла охота, сначала решили из-под меня тебя выдернуть, знают нашу дружбу. Опасаются, как бы коллектив не взбрыкнул». А что? Мы могли, время было самое-самое – 89 год… Вот светочи перестройки и разыграли комбинацию: меня на повышение взяли, а через два месяца Афанасьева скинули. Наверное, Яковлев подсказал сталинский приём: Сталин в «Правду» своего помощника Мехлиса посадил. А Горбачёв на место Афанасьева сунул своего помощника Фролова.

Долго молчавший Бобков вернул разговор в прежнее русло:

– По Арбатову я ничего не знал, нас цековские дела не касались. А к СОФЭ мы подключились уже после бала, после того Мамаева побоища. Косвенно, на этапе скандала с отказниками. Эмигрантские визы оформляло МВД, а с нашей стороны пошла проверка по гостайне, по этой линии без пригляду, без караульной будки нельзя. И я был в курсе. Знал, что в основном они рвутся в Америку, а ещё в Израиль. Знал, что на ПМЖ они подавали раздельно, а МВД их сгруппировало, чтобы не путать с колбасной эмиграцией. Не исключено, кто-то подсказал. Но не мы. Дело было шумное, интересантов с лихвой хватало. И кто был первым голосом на клиросе, мне неизвестно. А секретчиков, насколько помню, мы не выявили. Нет, кажется, одного всё-таки не выпустили. МВД с разрешениями тянуло, потому они и считались отказниками. Года через два мы посчитали, и вышло, что софистов человек тридцать уехали. Кстати, Володя, ты должен помнить, мы с Рыбасом Святославом о СОФЭ говорили, я ему называл эту цифру.

– Ну как же, Филипп Денисыч, конечно, помню!

Кедров мельком глянул на часы, и Бобков начал закругляться:

– А этот, который статью в «Правде» нашёл, он зачем звонил? Кто в «Проблемах мира» работал, тот просто так не звонит.

– Встретиться хочет, какие-то у него вопросы. Я помню, он историк и, говорит, увлёкся историей СОФЭ. Но, видимо, копает основательно, если газету двадцатилетней давности отыскал. Что ж, художник ищет вдохновенья. Посмотрим…

Внизу, на выходе, Кедрова ждала Ульяна. Сказала сдержанно, но по глазам видно, с душевным жаром:

– Спасибо, Кондрат Егорович… Можно я вас до троллейбуса провожу?

Пока шли к подземному переходу через Новый Арбат, говорила:

– Меня в МОСТ Егор Яковлев устроил, через Малашенко. Думала, будет муторно, но что поделаешь, зато платят по нынешним временам терпимо. А оказалось, нескучно, люди интересные.

Кондрат слушал вполуха, потому что решал в уме свою задачу. Когда прощались, сказал:

– Ты вот что… Когда получу первую зарплату, дам Дмитрию деньги, и ты купи чего надо. Как следует купи, теперь всё есть. Поняла? Надо нам это дело отметить.

После того как Заславская поставила крест на «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а на заводах начали избирать нужных перестройке директоров, вопрос о роли рабочего класса был решён окончательно, как и вопрос о судьбе колхозного крестьянства. Россия неумолимо вкатывалась в новую эпоху.

И вдруг на новостном горизонте возникли странности: красные директора, особенно в пристоличных регионах, вопреки властному состоянию умов начали проявлять трогательную заботу о трудовых коллективах. Для нужд рабочих, техников, инженеров крупными партиями закупали ходовые товары – импортные кроссовки, пуховики, блузки, джинсы, видеомагнитофоны. Львиная доля налички, полученной от внеплановых, по сути, левых продаж продукции, шла – разумеется, по настоятельной просьбе профсоюзов! – на покупку западных шмоток и бытовой техники.

Палыч, который со времён выставочного павильона стал для Рябоволов не только постоянным клиентом, но и близким другом, частенько заезжал на Лесную, где Виктор арендовал офис для новой фирмы «Гарант». Павильон в Вешняках давно продали, да и выставка была уже не нужна – покупатели, оформляя сделку на Лесной, за товаром гнали на склады – да-да, склады, во множестве! – которые «Гарант» обустроил на вылетных магистралях. – С транспортом удобнее, груз забирали без центровых пробок. В каждом из них была своя номенклатура продаж, что экономило время, давая быстрый рост оборотов. Да и зарубежные поставки шли почти без сбоя.

Для Рябовола Палыч оказался находкой. Он не только горячо заботился о подчинённых на вверенном ему заводе, но и обратил в свою веру чуть ли не дюжину подмосковных коллег-директоров. Святое беспокойство о трудовых коллективах стало, на новомодном жаргоне, трендом времени.

Виктор уже давно не звал Палыча отобедать для делового разговора – в этом нужды не было, бизнес шёл сам собой. А холостые беседы Рябовол не уважал. Зато Палыч, усидчивый по части кабаков, давно набивший бумажник, впавший в кабацкую удаль и от чумовой радости напропалую соривший деньгами, надоедал приглашениями поужинать. Ему, как он блеял в телефонную трубку, очень интересно скучать в обществе такого умняги, как Рябовол. Виктору было недосуг, он отнекивался, ссылаясь на занятость. Но однажды Палыч позвонил с необычным предложением:

– Виктор, я такую едальню раскопал, что твои генацвале из «Арагви» в подмётки не годятся. Шампанское в серебряной подаче. Закрытый клубный ресторан! А клуб, клуб-то интеллектуально-деловой. В какой день тебя ждать на ужин? Потом спасибо Палычу скажешь. Записывай адрес.

Рябовол не ожидал от встречи ничего интересного и решил убить двух зайцев: и Палыча ублажить, и провести вечер с женой, которая начала поскрипывать о недостатке внимания. Приехали они на Таганку часов в семь, сказали, что ждёт господин Княжнин, и их провели к богато сервированному столу, за которым вальяжно расположился Палыч. Интерьером ресторан впечатления не произвёл, в Москве было уже немало шикарных заведений, которые основательно обследовал Виктор. Однако, денежно забронзовев, он обзавёлся благородной привычкой любые новшества воспринимать с осторожностью – словно перед морским купанием, на ощупь пробовал воду ногой, не холодна ли, – и сразу учуял некий неуловимый, но притягательный аромат этого с виду заурядного местечка. И лишь внешне с безразличием отнёсся к обещанию Палыча познакомить его с хозяином ресторана.

Между тем Княжнин, заказавший ужин на свой вкус, – знаю, чем потчевать! – как выяснилось, добивался встречи с Рябоволом не просто так. Дельце у него было маленькое, ну совсем маленькое, о чём он известил сразу после дружеских объятий. Но сначала поднял рюмку за Виктора, который открыл ему широкую дорогу в новую жизнь, по которой он топает семимильными шагами.

– Давно мы с тобой, дорогой Витя, застольных бесед не вели, а время ныне стремительное, столько на этот шпиндель намоталось, – постучал пальцем по лбу, – что тесно становится. Бытие директора завода ноне не такое, как раньше. Был у нас план, было финансирование, забота моя – производство ладить и только. Чем я пятнадцать лет нудно и занимался. А что теперь? Шапито! Плана нет, финансирования нет, никому моя мелкая оснастка для подводных лодок не нужна. Как выживать? В контексте обстоятельств штампую мелочовку на потребу дня, да разве на ней уцелеешь? Чтобы резьбу не сорвать, пришлось один цех сдать под автосервис, под складик галантерейный, а ещё выгородил в нём пару комнатушек для какой-то фирмочки. На следующий цех клиентов пока нет. Остаётся одно: с твоей драгоценной помощью заботиться о трудовом коллективе. Опрокинем? Полная рюмка пальцы жжёт.

Выпив, смачно крякнув и закусив морепродуктами в тыквенном соусе, продолжил:

– Сам понимаешь, сполна шмутки на заводе не расходятся, мужикам мелочь перепадает, денег у них мало. Окладами нынче только святые довольны – у икон-то оклады богатые. Вот и приходится твои тряпки по коммерческим магазинчикам рассовывать, а в основном-то по рынкам. Есть у меня люди, которые торгуют с рук, у них всё идёт с колёс. Сейчас ведь как? Челноков пруд пруди, народ за бугор бросился не глаза на ихние красоты пялить, не комфортом услаждаться – вояжёры ходовой товар ищут. Из Польши утварь хозяйственную везут, из Турции тряпьё, куртки кожаные, по́льта. А где продавать? Вот стихийно, на пустыре вещевой базарчик и расцвёл, словно мак весенний. Власть не мешала, ей главное, чтоб лохи не проснулись, чтоб народ в политику не лез. Ну, я своих людей туда и выставил, вдобавок бомжар нищих поднанял, и всё вроде бы тип-топ. Но мак-то весенний, он увядчивый. Вдруг говорят: «Игорь Палыч, к нам люди подходили, требуют денег, что мы здесь торгуем, на поместные талоны им плевать». Спрашиваю: «Милиция в штатском? Угрозыск?» Не-ет, не милиция, лихие ребята, безтормозные, грязноротые, грозят товар сжечь, моргалы выколоть, коли не заплатим. Женщинам пугающим размером грозят. Извини, Альбина, за прямоту. Я думаю: «Ну ничего, уж я-то на них управу найду, с городским начальством в дружбе, с милицией тоже. Они же часто обращаются: одно им свари-выточи, другое». Но решил заглянуть на базарчик, глянуть. А там – ма-ать честная! Дела-то пошли извратные – бандиты! Всех оброком обложили, с этим гоп-стопом не сладить, это я сразу понял. Честной жизни учат воры. А начнёшь противиться – это крик в пропасть. Вдобавок – руки вверх, ноги в шпагат! Глядишь, как Аль Капоне встречу с Богом организуют. – Освежил рюмку. – Альбина, уважаемая, извини за скучный спич и позволь поднять этот бокал за тебя, достойную подругу жизни глубоко мною уважаемого Виктора Георгиевича.

– Игорь Палыч, а вы, оказывается, расшаркиваться умеете распрекрасно, – хохотнула Альбина. – Но ошибаетесь, речи ваши мне не скучны, а более того, весьма. Пригубим, и жду продолжения.

– А продолжение, уважаемая Альбина Дормидонтовна, прозаическое. Я всю жизнь с людьми работаю, знаю, как с кем говорить. Ну и попросил этих ребятушек о встрече с главняком-вождяком-старшаком, объяснил, что мои люди – не лохи с рынка. Не только договорился с ним об аккордной плате за всех своих, но и в доверие к нему вошёл. А когда вошёл в доверие… Тут, дорогой мой Виктор, настоящая сказочка и начинается. До этого всё было присказкой.

– Погодите, погодите, Игорь Палыч, мы ведь за встречу ещё не выпили, – заверещала Альбина, предвкушая интересную историю. – Да и закусить надо покрепче, а то, глядишь, вы такое загнёте, что не до аппетиту будет.

– Умная у тебя жена, Витя, – улыбнулся Княжнин. – Знает, как подбодрить. Ну вот… Значит, вошёл я к этим бандитостям, к этим конкретным путёвым пацанам с бейсбольными битами в доверие, избежал их жестов злой воли и мигом во всём разобрался. Ребятушки сообразили обложить данью не только базарчик, а всё, до чего руки дотянутся. Говорят, твой завод у наших расстановщиков в графике, ты автосервис к себе пустил, а его охранять надо, чтобы не сгорел. Время лихое, не ровен час, тать в ночи керосинчику плеснёт да спичку бросит, тебя от бесов корчить станет. А у наших клиентов, говорят, синдром пациентов венеролога – кого вылечили, никогда больше не появляется. И вообще, когда доктор сыт, больному легче. А тон угрозный. Короче говоря, Витя, чую, дармовых денег у ребятишек немерено, все не пропьёшь. Я и вбросил: а куда же вы их вложите? В сберкассу понесёте? Они сперва – гы-гы-гы, и мне: «Вас тут не нужно». Мозги-то у них как у курицы гузка, только на гыканье и хватает. Пришлось посоветовать: а лучшее бы соорудить вам, ребятушки, в нашей округе какой-нить заводик по выпуску лимонадов. «Какой заводик? Ты что, спятил? На кой? Да и кто позволит? На базарчике мы хозяева, милиция в кармане. А если заводик, надо к власти на поклон идти». В общем, послали меня по известному адресу. А через неделю приезжает главняк, грива поколень, черепаха полосатая, и жирным баском: «Игорь Палыч, посоветовались мы кой с кем, ваша правда, – надо копейку в дело пустить. Но, может, для начала какой ресторанчик? Оно попроще». – Палыч перевёл дух. – А я ему: «Заводик, ресторанчик – какая разница? Всё равно на местную власть выходить, а у нас такой коммуняка сидит, что каши не сваришь». В затылке чешет, что же делать, спрашивает… – Воскликнул со смехом: – Альбина Митрофановна, обрати внимание, какая светлая голова у твоего доброго знакомого Княжнина Игоря Палыча! Какие светлые мысли ждут залпов в его ракетных погребах! Какой демонический ум! Я ему – барабанная дробь! – с ходу и выдаю: через два месяца выборы местной власти, надо бы вам своего человечка главой администрации заиметь, тогда все вопросы решите экспресс-методом. Он глаза выпучил и снова: «Надо кой с кем посоветоваться». Я ему: «Ну, советуйтесь, советуйтесь…» Короче говоря, уважаемая Альбина Никодимовна, эти ортопеды из кожи вылезли, денег на выборы вагон с тележкой отпустили, а мэром кого избрали? – Раскатисто хохотнул. – Своего зама я им подсунул!

– Ну-ка, ну-ка, подробнее, – заволновалась Альбина.

– А что подробнее? Хо-орошую песню принёс ветерок. Каждый месяц они ему конвертик заносят, а он им нужные бумажки подписывает. Участок под заводик уже оформили, строителей подбирают. И я не в накладе – мошенник на доверии. От оброка освобождён – раз. Свой, можно сказать, родной человечек во власти – два. А главное, у ребятишек я теперь в бо-ольшом авторитете, жить стало легко.

– А тебе-то они подбрасывают? – вступил Рябовол.

– Месяц от месяца всё больше заносят! А я не беру. Зачем мне их конверты? Портной всегда в лохмотьях.

– Как зачем? Ты нас на какие шиши потчуешь?

– Э-э, Витя, недооцениваешь ты своего приятеля Княжнина, как пить дать недооцениваешь. Я не фефел, в зле не живу, в несообразностях не уличён, воздержанием от разума и псих-расстройством не страдаю, виагру не принимаю. На хлеб-соль, на шашлычок-коньячок, на плошку с осетровой икоркой, на экспрессо с круассанами да на дружеское застолье я себе сам заработаю. Кормовая база в порядке, только не мешайте. А прилипать к тем ребятушкам мне не с руки. Таких друзей за нос да в музей. У них свои тёрки, не они одни жаждут дармовые деньги с базарчиков, словно нефть, качать, конкуренты есть. А в их деле конкуренция кровью пахнет, на них кирпичи с неба падают. Мне-то зачем в бандитские разборки соваться? Лучше за углом буду дежурить. У меня другие гусли-мысли есть.

– Синонимов у тебя сегодня много. Давай, излагай.

– Нет, Витя, сначала мы ещё по рюмочке пропустим и закусим основательно. Верно я говорю, Альбина Варфоломеевна? А потом временно сменим тему. Витя! Чтобы у нас всё было и за это нам ничего не было! Пью стоя! – Но остался сидеть и воскликнул: – О-о! Императорскую ушицу с имбирной водочкой да расстегаями несут. Ребята, хватит болтологий! Приканчиваем поскорее фаршированную щуку и – за уху. У нас сегодня рыбный день. Впереди тунец с авокадо.

Палыч с показной страстью принялся за трапезу, неразборчиво, с набитым ртом нахваливая своё сегодняшнее гастрономическое меню и вдохновляя Рябоволов на чревоугодие. Поглощая уху, причмокивал, вертел головой, демонстрируя высшую степень наслаждения, потом тщательно вытер салфеткой губы, приосанился и сказал:

– Та-ак, други мои, мы с вами обо всём переговорили, кроме главного. И введу вас в курс дела. Мы с вами имеем честь пребывать в замечательном питейном заведении, на базе коего заседает интеллектуально-деловой клуб Николая Ивановича Рыжкова.

– Того самого? – воскликнула Альбина.

– Вот именно! – в тон ей на эмоциях откликнулся Палыч. – Здоровья его роду! – И уже в спокойной манере разъяснил ситуацию.

Оказалось, примерно раз в три недели этот ресторанный зал преображается. Столы ставят прямоугольником вдоль стен и окон, и за ними восседают знатные люди, которых Палыч и мечтать не мечтал увидеть живьём, а тем более услышать. Ибо речи звучат потрясающие. Кто только здесь не бывает! Министры, в основном бывшие, учёные, депутаты, дипломаты, бизнесмены. Такие люди, что он, Палыч, только на ботинок может им плюнуть. Бездна премудрости! Но текучка, вот в чём сказка! Заседания тематические, приглашают на них по списку, а потому столько проходит через клуб знаменитостей, что не счесть. Хоровод имён, карнавал высокознатцев. С пузырями на коленках брюки сюда не ходят. Но есть и костяк. После серьёзных разговоров столы вмиг накрывают, богато, достойно. И идёт застольный обмен мнениями – ну, это вообще! А за чей счёт банкет? О! Для того костяк и нужен. Гости-то, они именитые, их приглашают. Заслужить надо, чтобы в их компанию прорваться. А как заслужить? Взносы, взносы, дорогие мои ребятки.

Рябовол поморщился:

– Обычная история. Билеты, чтобы на цирк с конями поглазеть.

И тут же получил чувствительный удар каблуком под столом.

– Игорь Палыч, а смысл-то этих заседаний в чём? Ну интересно, ну поговорили – и разошлись? А дальше-то что?

Княжнин долгим взглядом посмотрел на Альбину, потом сказал Виктору:

– Твоя светлая голова без жены гроша ломаного не стоит. Она лучше тебя знает, куда твои мозги повернуть, в корень смотрит. Глубокий ты вопрос задала, Альбина Батьковна. Слушать здешние речи интересно, даже очень, я такого никогда не слыхивал. Но не цирк это, не концерт, не театр с дорогими ложами… – Сделал короткую паузу. – Самое-самое, Виктор Георгиевич, в том, что здесь деловые знакомства заводят, вот в чём фишка. Тьфу на меня, коли не прав, но нигде ты с такими людьми не сможешь пообщаться, кроме как в этом клубе. Тем более в застольном варианте. А что такое застольный вариант – не тебе объяснять. Понял, дорогой мой?

Рябовол снова скептически прищурился одним глазом и снова получил подстольный удар каблуком.

– Игорь Палыч, а можно подробнее.

– Не только можно, но и нужно, дорогая Альбина. Как человек технического звания обобщённо скажу главное. Через этот интеллектуально-деловой клуб ваш замечательный муж приобщится к высшему обществу, к элите, к сливкам-пеночкам нынешним. А там, уважаемая… там иные возможности открываются. Я человек полёта невысокого. Что такое директор среднего заводика, застрявший на должности к пятидесяти годкам? Залежалый товар, таких пучок за пятачок. Но знаю, как преуспевают те, кто успел вовремя прислониться к высоким людям. А сейчас и вовсе время такое, что не зевай. Ваше время, Виктор Георгиевич.

Подозвал официанта, что-то шепнул, и через несколько минут к их столу подошёл среднего роста, приятной наружности человек с гладко зачёсанными каштановыми волосами. На пальце мужской статусный перстень с золотым охватом.

– Игорь Палыч, привет!

– Владимир Владимирович Семаго, хозяин заведения, – представил Княжнин и показал ему на свободный стул. – А это мои друзья, о которых я вам говорил. Они в восторге от вашего ресторана.

Махнул рукой официанту, чтобы принёс ещё одну рюмку.

– Нет-нет, – небрежно открестился Семаго, разглядывая Виктора и Альбину. – С гостями не пью, это закон… Рад, что вам здесь уютно. И, добавлю от себя, спокойно. Залётную публику мы не принимаем, загульные компании не жалуем, папарацци не пускаем, чтобы без компромат-фото. Клуб создавали ещё на кредит советского «Интуриста», да так и остался он под опёкой власти. Это известно, потому никто к нам с крышеванием не лезет. – Засмеялся. – Теперь ведь как? Бандиты охраняют честных граждан. Был, правда, один случай. Пришёл некий деятель с ковбойским менталитетом и через слово с матерным подтекстом, между прочим, в известных кругах известный, знающий, как правильно входить в тюремную камеру, чтобы тебя уважали. И давай меня трамбовать. Дал неделю на размышление. Ну, я, когда его провожал, под корень и подсёк: на выходе вручил кассету с записью нашего с ним приватного разговора. Он всё понял и больше не совался.

Посмеялись, и Палыч перешёл к делу:

– Владимир, ладно баешь, но мы с Виктором хотели с тобой о клубе поговорить.

Семаго, видимо, был готов к такому разговору, сразу ответил:

– У нас практика такая. Пусть Игорь Палыч даст ваши координаты, и мы пригласим вас на очередное заседание. Осмотритесь, почву прощупайте, увидите-услышите, что к чему, и если сочтёте для себя полезным бывать у нас регулярно, обо всём и договоримся.

Разговор исчерпал себя, но как раз в этот момент в дверях появились импозантная женщина в леопардовом платье, выше среднего роста, да ещё на шпиляках – всё при ней, только шляпы и летних перчаток не хватает! – и мужчина в просторном пуловере с напуском. Семаго извинился:

– Простите, я должен их встретить. Званый ужин, мои гости. Дама приятная во всех отношениях – пресс-секретарь МОСТа, у меня с ней переговоры.

– Гусинского зовёте? – С придыханием не выдержала Альбина.

– Не прокатит, для Гусинского мы птица мелкая, да и не нужен он нам. – Понизил голос. – Договариваемся пригласить генерала армии Бобкова, он у Гуся главный аналитик. Вот это интересно. Извините, до встречи.

Когда остались одни, Виктор недовольно попенял Княжнину:

– Без меня меня женили? А если я не приду на этот твой клуб?

– Игорь Палыч, – вмешалась Альбина, – не надо, дома я всё ему объясню. Придёт как миленький.

Княжнин умолк, добросовестно расправляясь с тунцом и авакадо, потом вдруг отложил в сторону вилку, задумчиво, невидящим взором уставился на высокий переносной торшер в конец зала. И Рябоволы увидели перед собой совсем другого Княжнина, вовсе не развесёлого простака Палыча с грубоватыми шутками-прибаутками, не балагура с вечной полуулыбкой и похохатыванием по любому поводу, а кондового, матёрого мужика, на лице которого проступала твёрдая решимость добиваться своих целей. Перестав валять ваньку, посмотрел в глаза Альбине.

– Нет, уважаемая, всё вы этому субъекту объяснить не сможете, потому что пока вам неясен мой замысел… Я человек, к великим общественным свершениям не приспособленный, с этим у меня не задалось. Но в силу директорской изворотливости вписался в рынок и хорошо знаю, что мне нужно. А нужна мне спокойная сытая жизнь, полная вот таких чревоугодий и некоторых иных волшебных прелестей, с перспективным обеспечением домочадцев и наследничков. Такую жизнь я ещё на заре святых девяностых себе обустроил, научился, не сея, урожаи собирать. Теперь, как говорится, только кутить да шутить. Но на баню надейся, а вшей-то прибирай. Для увековечения достойного статуса требуется надёжная страховка, потому что нынешний шабаш мародёров скоро прикроют. Снизу я себя подстраховал: местный начальник – свой человек, а сейчас это куда как важно. Но хочу подстраховаться и сверху. Вот и подумал: если по моему совету лихие ребятушки потратили мульоны, чтобы в городе избрали нужного мне человека, почему бы не посоветовать моему другу голубых кровей Вите Рябоволу потратить каплю своих капиталов на то, чтобы… – нагнетая интригу, сделал затяжную паузу, – стать депутатом Государственной Думы? Свой человек в Думе – это как раз то, что мне надо. Страховка сверху. Дружба, Витя, теперь предприятие коммерческое.

Виктор и Альбина, тоже отложив в сторону вилки, молча смотрели на Княжнина выпученными глазами, переваривая услышанное. И он, что называется, вбил гвоздь по шляпку:

– Витя, ты пока не понимаешь, что означает в бизнесе вторая тяга, особенно политическая. А когда войдёшь в этот круг, – обвёл руками зал, – даю палец на отсечение, встретишь человека, который поможет в этом благородном деле. Да, за деньги. Которые у тебя есть. Я же кумекаю, что западное тряпьё ты хорошо под нашу лейбломанию угадываешь, берёшь его дешевле некуда, а нам скидываешь с наценкой двести процентов. Но без жлобства, чтобы мы ещё сто могли добавить и свои миллиарды триллионов до последней молекулы взять. Бум лёгких денег! Хотя деньги решают не всё. Но то, что не могут решить деньги, в состоянии решить большие деньги. А вопрос, который даже за большие деньги решить нельзя, наверняка решат очень большие деньги. Ты меня хорошо понял, Витя? Вот это и есть моё ма-аленькое, совсем маленькое к тебе дельце.

11 октября 1994 года разразилась катастрофа.

Крах Московской валютной биржи был внезапным и обвальным. Рубль рухнул почти на треть, «Чёрный вторник» вошёл в историю.

Как испокон веку повелось на Руси, сразу раздался вопль: «Кто виноват?» И в трогательном согласии с теорией первой информации, на людей, озабоченных вздорожанием жизни, знающих, что за прыжком доллара неминуем скачок цен, обрушилась лавина версий. Вице-премьер Шохин первым косвенно намекнул на «банковский след», заявив о «спекулятивном характере» биржевой паники. Лидер «Выбора России» финансовый гуру Гайдар, под лозунгом «Всё купим!» сокрушивший экономику, причмокивая чаще обычного, обвинил в развале валютного рынка коммунистов, а пресс-секретарь Ельцина Костиков, изощрённый в обличении недругов, в тон ему напомнил о «гуляющих» где-то «триллионах КПСС», способных разрушить биржу. Кое-кто из особо рьяных журфакеров даже Сталина начал дёргать за усы.

Оголтелая информационная истерика, оргия бичевания зашкаливала, полуправда смешалась с полукривдой, новостные сводки переросли в новостной бум. Медийный шторм грозил задымлением мозгов. В итоге туман домыслов, слухов и сплетен сгустился настолько, что погрузил страну в мутную атмосферу страха.

Но уже на следующий день разноголосица, словно по команде, разом стихла, и звонко, мощно, скандально, с интригующими обертонами зазвучала одна-единственная тема – «Заговор банков»! Медийная свора, десятки разнокалиберных газет, используя широкий набор пиаровских ухищрений, подхватила её, о том же завопили радио, ТВ. Галдёж обличителей был громким, а «фастфудное» поведение прессы, призывавшей Гнев Господень на банки, явно носило заказной характер. Журналистка московского телеканала задала вопрос председателю думского комитета по экономике Глазьеву: «Есть информация, что паника на валютной бирже организована «Группой МОСТ», так ли это?» Глазьев уклонился от ответа, но дело было сделано, слух запущен, и оставалось только гадать, кто и сколько заплатил той бабёнке за расчётливый вброс дезы. «Новая ежедневная газета» тоже намекнула, что за «Чёрный вторник» ответственны банки, в том числе МОСТ. «Банковский след» активно разрабатывала «Общая газета». А газета «Завтра» сослалась на Директора ФСБ Степашина, который, якобы, в этой гнусной истории особо выделил роль «МОСТ-банка». Но всех переплюнул знаменитый своим ритуальным словоблудием роковой провидец спикер Верхней палаты Шумейко. В марафонском спиче на каком-то совещании, жертвуя своей репутацией, он громогласно заявил, что «Чёрный вторник» учинили банки, а наибольшие барыши 11 октября получил «МОСТ-банк», заработавший на обвальном падении рубля 14 миллионов долларов.

Множились опасения, что над Гусинским сгущаются тучи. Писали, что Аннушка уже разлила подсолнечное масло, и это служит символом неотвратимости наказания.

Что до других банков первой линии, на которых пало подозрение, то Ульяне Пименовой было на них плевать. Но МОСТ! Она отчаянно, помогай Бог, металась по газетно-телевизионным редакциям, организуя интервью с Гусинским и его партнёрами, которые опровергали наветы и наговоры. А одновременно пыталась прощупать, от кого исходит атакующий импульс, кто продвигает версию «банковского следа», с чьего голоса поют отходную МОСТу. Примчалась в «Общую газету» к давнему патрону Егору Яковлеву и обомлела: вопреки ожиданиям, с ней разговаривал совсем-совсем другой, незнакомый человек.

Хотя внешне Яковлев не изменился, перипетии последних лет, видимо, не прошли для него даром. После развала СССР Ельцин поставил его на Центральное телевидение, а через год бесцеремонно «попросил на выход» – нормальный ельцинский стиль. Егор рванулся назад, в «Московские новости», но здесь его поджидало унизительное фиаско. Вышел конфуз: коллектив категорически, наотрез отказался от услуг прославленного сокрушителя прежних партийных основ. Это был нокдаун, Яковлев озлобился, пустил в ход последний, неприкосновенный запас былых связей и отхватил у новых властей хороший финансовый куш на создание «Общей газеты». Он жаждал соперничать со своей альма-матер, которую тогдашние медийные острословы уже начали называть «помесью жеребца и ослицы», потому что в газете орудовал Лошак, – именно он коварно лягнул демократическим копытом своего бывшего шефа, воспретив ему возвращение в МН.

Этим Яковлев и жил.

Ульяна впустую пыталась объяснить ему, что в данном случае финансисты не виновны, что МОСТ 11 октября не продал и не купил ни одного своего доллара, он лишь выполнял биржевые заказы клиентов, и в тот день его выручка на процентах за сделки составила 42 тысячи долларов – всё! Вот выписки с торгов. Но Егор ни о чём слышать не хотел, с восторгом обличителя пел о «заговоре банков», который в тренде. На этой волне «Общая» должна всем «вставить фитиль», а лично он, Яковлев, намерен набрать на этом вистов. Так и сказал азартно: «Набрать вистов». Преферансом увлёкся, что ли?

– Шумите с Шумейко сами, я-то знаю, что у банков физиономия в пушку, – решительно отмёл он просьбы Ульяны. – А что касается твоих предложений, мы, конечно, люди свои, но это не тот случай. Я пас. Пойми, меня не поймут.

– Кто не поймёт, Егор Александрович?

– Ульяна, не лукавь. Лучше скажи Гусинскому, пусть не рвёт на груди тельняшку. Ты не хуже меня знаешь, что у Шумейко обе руки левые, что он всегда держит нос по ветру, нюх у него, как у породистого спаниеля. Неспроста он вас застращал. Назвать сумму барышей МОСТа! Ты понимаешь, что значит конкретно виноватить? С высоты Совета Федерации сделал вброс, и сейчас в вас вцепятся ТАСС, Интерфакс. А я вылезу в роли вашего адвоката?.. Ульяна, очнись. «Общая газета» – взыскательный созерцатель жизни. А уж что мы насозерцаем, прочитаешь в свежем номере.

О непривычных, банальных, вовсе не задиристых, как было в «Московских новостях», редакторских нравах «нового» Егора Яковлева Ульяна, конечно, рассказала в застольном разговоре на Староконюшенном.

Кондрат Егорович пригласил их, говоря его словами, для закрепления родственного знакомства, и воскресный, надо сказать, весьма обильный обед получился на славу. Ульяна с Димкой долго судили-рядили, брать ли с собой сына, но в итоге сошлись на том, что Ромка и Никитка – братья, хотя и сводные, а потому пусть сызмальства растут в тесной дружбе. И вышло всё наилучшим образом: Ромка на правах старшего возился с Никиткой, а взрослые беседовали за столом. К тому же Ульяна мудро взялась помочь Зинаиде Петровне в кухонных хлопотах, отведя свекрови роль командующего, отдающего приказания по части взять-принести, – у каждой хозяйки своя швабра! – и гостевая атмосфера превратилась в домашнюю.

По молчаливому взаимопониманию о внезапной встрече у Бобкова не вспоминали, ибо пришлось бы друг друга нахваливать. Разговор вошёл в спокойное обеденное русло, и Кондрат Егорович спросил о роли «МОСТ-банка» в биржевой панике «Чёрного вторника» – понятное дело, вопрос интересовал его не со стороны, не обывательски, а предметно. Зарплата неплохая, что да как с МОСТом, теперь коренной интерес. И Ульяна подробно растолковала про «заговор банков», про наезд на Гусинского. О встрече с Яковлевым вспомнила. Кондрат Егорович, его не жаловавший, уточнил:

– Я правильно понял, что Яковлев, который в перестройку проказил, сейчас как бы ушёл в тень?

– Абсолютно точно. И знаете, Кондрат Егорович, мне показалось, что он… Как бы вернее сказать… Не то, что побаиваться стал или осторожничать, а вроде как заигрывает с новой властью. Раздемократился наш Егор Александрович. Но знаете, Кондрат Егорович… У Егора всегда был вид человека очень независимого – высокий, прямой, с гордой посадкой головы. А сейчас что-то в нём неуловимо изменилось, голову уже не так держит. И где его перестроечное воодушевление? Он же победил! Кстати, я ему крупную сумму предлагала, весьма крупную. Вижу, очень хочет взять, поначалу даже подумала, что он для порядка мнётся, а взять – возьмёт. Это же при откровенном разговоре сразу чувствуется, тем более у меня на сей счёт опыт есть, мы часто заказные публикации практикуем. Все газеты сейчас промышляют «джинсой». – Вдруг рассмеялась. – Кондрат Егорович, хотите, расскажу, почему Филипп Денисыч мне благоволит?

Дмитрий тоже рассмеялся:

– Отец, сейчас услышишь, какая у тебя невестка. Давай, Уля, излагай, чего стесняться? Знай наших!

Случай действительно был особый. Ульяну послали в одну из вражьих газет договариваться о небольшой, но срочной заметке, как ни странно, против МОСТа: это была хитрая игра Гусинского, который хотел показать Ельцину, что его трамбует оппозиция. В той редакции у Ульяны была своя рука, и она быстро согласовала параметры «джинсы» – 500 долларов. Позвонила Бобкову, кратко отчиталась: «Ставят в номер. Пять. Привезти надо сегодня. Еду в контору». Быстро поднялась на девятый этаж, взяла приготовленный конверт и – снова в редакцию. Но в такси полезла в сумочку за помадой, наткнулась пальцами на конверт и с удивлением подумала: «Что-то он не в меру толстоват». Приоткрыла – мать честная, там не пятьсот долларов, а, скорее всего, пять тысяч. Вышла из такси на квартал раньше, пересчитала деньги – верно, пять тысяч! Мысленно усмехнулась: в МОСТе доллары считают не сотнями, а тысячами. Понятное дело, отдала пятьсот, а остаток вернула.

Опять засмеялась:

– Кондрат Егорович, можете спросить у Глаголева, он в курсе. После того случая я для Филипп Денисыча стала своей.

– Дурочка с переулочка! Четыре с половиной тысячи долларов упустила, а! – с наигранной строгостью воскликнул Дмитрий. – Мы за каждый рубль с ней бьёмся, а она миллионами швыряется. Отец, я же тебе говорил про её облико морале, это особа особая. Всё в порядке, отец!.. А Яковлеву ты сколько сулила, Уля?

– Во-первых, не я, условия мы в конторе обговорили заранее, с вилкой, если пойдёт торг. А во-вторых, там речь в принципе шла об иных деньгах, очень уж была ситуация острая. Но Яковлев испугался. Не брать испугался, он и мне лично, и МОСТу полностью доверяет. Испугался дать статью против мэйнстрима, «Московские новости» наш корифей именно на таких противоречиях поднял, всегда наперекор норовил. А сейчас опасается, прицел у него сбился, теперь у него памперсы поверх брюк. У меня впечатление, он уже не в игре, боится, как бы не потерять то, что есть.

Дмитрий почесал в затылке.

– Поди ж ты, каким стал, поджал хвост. А знаешь, отец, ведь и Карякин куда-то подевался. Он, конечно, есть, изредка мелькает, но поблек, стушевался, раньше-то в первачах ходил, дня не было, чтобы телевидение ему массаж не устроило. А сейчас присмирел наш Юрий Фёдорович, прямо коровка божия. И не звонит, чувствуется, что-то у него пресеклось, не на стремнине он, как раньше. Да и по поводу его книги о Достоевском шум утих.

Ульяна поддакнула:

– А Заславская твоя ещё в 92 году, сразу после развала СССР, сама ушла из ВЦИОМа. Сама-а! Никто не неволил, никто на неё не наезжал. Не слышно, не видно теперь звезду перестройки. Академик, занята научной работой в кабинетной тиши. А уж как гремела! Уж как вциомия Заславской славилась! Сколько, по Яковлеву, вистов главному Яковлеву принесла!

– Да-а, лихая ей досталась доля, – ухмыльнулся Дмитрий. – Душу леденит. Была ведь главным лейб-академиком по части общественных наук.

Кедрова, оторванного от закулисных политических новостей, быстрый закат перестроечной гвардии удивил изрядно. Он понимал, что во властной сфере разношёрстные, разночинные ельцинские нукеры неизбежно должны были потеснить горбачёвскую плеяду, взращённую в «Проблемах мира» – мавр сделал своё дело, мавр должен уйти. Но предполагал, что герои перестройки останутся полновластными лидерами общественного мнения, очень уж они раскручены. Ан нет, новые заправилы жизни в них не нуждаются, сами с усами. Но Заславская-то сама подала в отставку, и сразу после победы…

– Ульяна, ты всех их знаешь, и если прикинуть на круг, что с ними сейчас?

– С ходу и не вычислишь, надо, Кондрат Егорович, на бумаге вспоминать. А если навскидку, кое-кто всё ещё на плаву, но раньше-то они вместе держались – прорабы! А теперь бредут врозь, каждый за себя. Некоторые сразу после краха СССР махнули за рубеж, и поминай как звали.

– Да-а, интересно, интересно… Понимаешь, Ульяна, эта дистиллированная публика, которой хрущёвская оттепель слишком уж ударила в голову, она на девяносто, ну, пусть на восемьдесят процентов прошла через меня, я их в Прагу оформлял. Лично знаю лишь некоторых, но представление имею о каждом. Кое-кого пометил бы сапожной ваксой. О них кулуарной болтовни было много, на виду они были. И мне любопытно, как у них сегодня складывается… Ну да бог с ними, растолкуй-ка мне лучше, что с «заговором банков».

– Неясно всё и странно. Я в курсе в том смысле, что банки по «Чёрному вторнику» ни при чём. Накат явно идёт для отвода глаз, вы же знаете, кто первым кричит «Держи вора!» Кстати, я вот что ещё подброшу. Кто сразу подхватил версию о банковском следе? Вице-президент «Чейз Манхеттен», женщина, не помню, как звать, которая завопила, что для нормализации финансов надо широко пустить на российский рынок иностранные банки.

– Которые вмиг приберут наши к рукам и проглотят, – усмехнулся Дмитрий. – МОСТ – это же малявка по сравнению с акулой «Чейзом».

– Извините, Кондрат Егорович, вы у нас сотрудник, так сказать, молодой, новый, и не знаете, что полгода назад случилось. «Уолл-стрит джорнэл» дал статью, в которой обвинил «группу МОСТ» в связях с оргпреступностью, да вдобавок назвал её «симптомом нового влияния чекистов». Сами понимаете, на Филипп Денисыча намекнули. Мы сразу подали иск в Королевский суд Великобритании, и, как ни удивительно, иск удовлетворили. «Джорнэл» извинился за публикацию порочащих фактов.

– Да ну-у! А Филипп – ни слова.

– Да, да. Больше скажу. «Вашингтон таймс», так та прямо написала о трёх ведущих российских банках, которые якобы приняли участие в масштабной валютной спекуляции. Мы ведь всё отслеживаем. Газетка, конечно, вшивенькая, но вброс был заметным. Так что, как знать! Может, из-за рубежа подбрасывали.

– Мы в институте тоже следим за отзвуками «Чёрного вторника». На Западе, конечно, подогревают, хотят под шумок захватить наш финансовый рынок. Но для меня, Уля, обвал рубля всё-таки остаётся загадкой. Сама посуди, во вторник рухнул, а в четверг почти полностью восстановился.

– Дима, рубль-то восстановился, а цены как на треть прыгнули, так наверху и остались, – досадливо покачала головой Зинаида Валентиновна.

– В том-то и секрет, мама. Если банки, как утверждает Уля, на «Чёрном вторнике» не наварили миллионов, а цены подскочили, что это было?

– Политика это была, вот что, мои хорошие, – вздохнул, подводя итог, Кедров и полушутя добавил: – Дмитрий, даём тебе партийное задание: разберись. Ты в экономическом институте, у тебя под рукой вся информация. Доложишь на таком же семейном обеде.

То гостевание в Староконюшенном стало для Ульяны рубежным. Она не только вошла в семью Кедровых полноправной невесткой, но ясно теперь старикам, что сын сделал достойный выбор. То, о чём она фантазировала с первого дня жизни с Димкой, о чём чуть ли не каждодневно молилась, чего ждала с нетерпением и одновременно с тревогой, случилось буднично и просто. Надо же, встретились с Кондратом Егорычем в МОСТе. Судьба!

Но вместо радости её придавили тяжёлые думы, тревога сменилась страхом.

Это душевное состояние было ей знакомо. Когда-то лет пять она мучилась ужасными опасениями остаться не только безмужней, но и бездетной и, в конце концов, оказавшись в «пике тупика» – так ей мерещилась ситуация, – в три недели выскочила замуж за благополучного Краснопевцева, к которому не испытывала никаких чувств, кроме заурядного уважения. А потом встретила того, кого сто лет ждала, и материальная сторона брака утратила для неё ценность. Сегодня история повторяется, но ситуация много сложнее, и треволнений куда больше. Да, квартирная проблема, по счастью, разрешилась лучше некуда – они живут в трёхкомнатной на Люсиновской. Но круто изменился их жизненный статус, былых Димкиных заработков нет и в помине, приходится с напрягом пахать в четыре руки, жить рачительно, спасает приличная зарплата в МОСТе, хотя в гуччи она, конечно, не ходит. А нервы опять на пределе.

На Ромку, синь порох в глазу, она надышаться не может. Но страстно хочет родить от Димки, до одури мечтает о втором ребёнке. И неустроенность отношений со свёкром служила для неё как бы самооправданием затяжки с этим святым делом. Хотя, откровенно говоря, она боялась уйти в декрет, ибо в нынешних реалиях это почти наверняка означало потерю злачного места. И как жить дальше с двумя детьми на руках? Грошовыми уроками? Вдобавок Господь сулит гнилые годы. Теперь отношения с Кондрат Егорычем наладились, а потому вопрос о втором ребёнке напрямую, лбом упёрся именно в меркантильную сторону жизни, которая обещает стать зыбкой. Но затягивать с каждым годом всё опаснее – девушка-то на возрасте!

«Заговор банков», суета вокруг МОСТа, загадка «Чёрного вторника» – всё это стало теперь лишь внешним антуражем её жизни. Душа была наполнена мучительными переживаниями, на уме только одно: родить, родить, родить! И в то же время в мозгу тревожно сигналил опыт прошлого: как бы не ошибиться в расчётах снова? Со свойственной ей самоиронией злилась на себя: «Чёрт возьми, не дама, а сплошная драма». А однажды остро резануло сердце воспоминание о тамбовской бабушке Неониле. Она всегда ходила в повседневном платье, а два праздничных льняных сарафана хранила «на потом», объясняя внучке, что нарядная одежда сама подскажет, когда придёт пора её надеть. Через много лет Ульяна приехала на похороны бабушки, и Неонила лежала в гробу в одном из тех неношеных сарафанов. Вот какое вышло у неё «на потом». А ведь она, Ульяна, тоже откладывает «на потом» то, чем надо жить сегодня.

Она чувствовала, что снова угодила в «пик тупика».

Когда привычную домашнюю повседневность внезапно взрывает бытовое ЧП – свет пропал, воды в кране не стало или, не приведи Господь, потоп от верхних соседей, – люди впадают в панику, а то и в ступор. Хорошо, если в доме есть мужик, умеющий гвозди забивать. А если безмужняя женщина, да ещё с ребёнком?

Обычно эти рукотворные домашние беды, которые почему-то всегда случаются в самый неподходящий, самый неудобный момент, не угрожают жизни, а потому обходятся без роковых последствий. И когда после первых испугов-недоумений, после взрыва возмущённых эмоций шок проходит, начинается аврал «освоения» временных неудобств.

Такого рода бытовая передряга обрушилась и на Варвару Кедрову. На верхнем этаже соседи продали квартиру, а новые жильцы затеяли большой ремонт, наняв левую бригаду молдован. Те начали мудрить с какой-то импортной душевой кабиной, в своих видах заблокировали водопроводный стояк, и все квартиры под ними без предупреждения остались без воды. Да ладно бы на весь рабочий день, эту передрягу можно и перетерпеть. Но беда в том, что бродяги-строители поздно вечером заперли пустую квартиру и ушли. Утром подъезд всполошился – воды нет! И строителей нет – то ли запили, то ли на другой объект ускакали. Примчались сантехники, ремонтники, аварийщики, а в квартире никого нет, новые жильцы ещё не въехали. Собрание учинили – что делать? Взламывать двери нельзя, это целая процедура с милицией. Открыть блокированный стояк в подвале? Оно, конечно, можно, но кто поручится, что в ремонтной квартире надёжно перекрыты краны? А если из них начнёт хлестать и весь подъезд затопит? И так плохо, и так нехорошо.

Три дня искали владельцев пустующего жилья, три дня жильцы сидели без воды, оставаясь «на иждивении» соседей по лестничной клетке, у которых наполняли вёдра, – нормальный русский стандарт. Варваре тоже пришлось обратиться за помощью. Она дала Алёнке большой бидон и сказала позвонить в дверь квартиры рядом. Кто там живёт, Варя понятия не имела. Это раньше все друг к другу за солью-спичками бегали, семьями дружили, а теперь соседи порой не общаются, даже не видят друг друга. В общем, никто Алёнке не открыл, и она по нужде – а нужда, понятное дело, поторапливала, – каждые полчаса стучалась к соседям.

Наконец дверь открыл здоровенный мужик. Узнав, в чём дело, до краёв наполнил бидон и сам принёс его Варваре, да вдобавок полное ведро. Поздоровавшись, извинился:

– Вы уж простите, что вломился без спросу. Девочке такую тяжесть не поднять.

Мужчина был приятной наружности, вежливый, и после того раза ещё два дня по своей доброте обеспечивал Варвару водопроводной водой. Уходя на работу, заносил два полнёхоньких ведра, а вечером «освежал» их. Разговоров не затевал, молча делал дело, здоровался, только и всего.

Когда разыскали жильцов девятого этажа и выяснилось, что бродяги-строители даже не поставили новые краны, а значит, открой вентиль в подвале, всех затопило бы, в подъезде устроили праздник в честь избежания неминуемой катастрофы. Редкий случай – с рюмкой-бутылкой энтузиасты по этой части ходили из квартиры в квартиру и чокались-знакомились.

К Варваре позвонил в дверь средних лет мужчина с пятого этажа, явно навеселе. Малорослый, лысоватый, похожий на Ролана Быкова, даже по виду он был смешным, а уж когда заговорил, то и вовсе стал забавным. Потрясая бутылкой кагора «Монастырский амулет», изъяснялся затейливо:

– Извините, гражданин слегка в подпитии. Но как сегодня на радостях не поднять рюмку? Без всяких изощрений и фантасмагорий. – Увидев смущение Варвары, польстил: – Нефертити, не вертите. Если вы со мной рюмочку не возвысите, я удалюсь в глубокой горести и повешусь на собачьем поводке. Как писал наш незабвенный классик Фёдор Абрамов, на Руси жить либо страшно, либо скучно. А сегодня нет, не скучно… А с этим, с девятого этажа, хлюст с усиками, такой шкандаль был, что ужас. Чуть ли не с угрозой насилия по лицу. Трамвайный хам без ретуши, деградант, ни ума, ни совести, из плохих худший. Если что, вы с ним осторожнее, от таких девкам проходу нет.

Хлопотливо доставая посуду, Варя рассказала, как помог ей сосед из 37 квартиры, и незнакомец воскликнул:

– А ну-ка, зовите его в гости! Белиссимо! Как же так! Он вам вёдрами воду таскал, а вы для него рюмочку отменного вина жалеете?

Пришлось отправить за соседом Алёнку, и через несколько минут в комнату ввалился здоровяк в просторной фланелевой ковбойке, отчего он казался ещё громаднее. Ни мужчина с пятого этажа, ни сосед не присаживались, наскоро опрокинули по рюмке, дружно крякнув, что такими огромными дозами они вино отродясь не пили, и который «с пятого», пожелав «вкусного дня», двинул на выход. За ним шагнул здоровяк. Варя чувствовала себя неловко, сказала на прощанье:

– Ещё раз спасибо за помощь. – Пошутила: – На всякий случай, вдруг снова воды не будет, давайте познакомимся. Меня зовут Варвара Кедрова.

Сосед на пол шаге замер как вкопанный.

– Кедрова?

– А что вас так удивило?

Мужчина смешно почесал в затылке, ответил смущённо:

– Видите ли, фамилия Кедров весьма распространённая. Я знаю одного очень уважаемого мною Кедрова, его зовут Кондрат Егорович.

Настала очередь удивляться Варваре:

– Кондрата Егоровича? Это мой бывший свёкор.

С здоровяком что-то случилось. Он затряс головой и заморгал, словно стряхивая наваждение, потом снова стал чесать в затылке. Наконец сдавленным голосом выдохнул:

– Простите, Варвара, за растерянность… Я, пожалуй, пойду.

И ушёл, не представившись.

Матвей Лещеня уже несколько лет работал серым клерком в Минсельхозе. После обвала 91 года он помыкался снабженцем в кооперативных структурах, но потом снова с помощью Кедрова пристроился в красно-коричневом здании советского авангарда 20-х годов на Садовом кольце. Перебравшись в Москву в смутные времена, он не обзавёлся друзьями и тоскливо влачил свои дни, наполненные лишь двумя составляющими – работой и бесконечным созерцанием отголосков новой жизни в телевизионном «исполнении».

Неожиданное знакомство с соседкой, которая оказалась бывшей невесткой Кедрова, Лещеню смутило донельзя. Таёжный парень, который сызмальства привык косолапить, потому что каждый косолапый шаг в сравнении с «носки врозь» на четыре – пять сантиметров шире, а при долгой ходьбе это оборачивается выигрышем дистанции, Матвей давно мучился неустроенностью личной жизни и даже мысленно, даже в мечтаниях не представлял себе, каким может быть выход из глухого тупика одиночества. Надежда была только на чудо. И вдруг обнаружилось, что небеса всё-таки творят чудеса, что вот здесь, за стеной, в квартире 36, живёт красивая, очень приятная в общении одинокая женщина, с которой его свёл нелепый случай, – в кране не было воды. Да он готов каждый день наполнять в её квартире сорокавёдерную бочку, лишь бы, лишь бы… Как ни странно, то, что Варвара – родственница Кондрата Егоровича, пусть бывшая, отступало на второй план, это не имело значения. И никакого внезапного взрыва чувств он не испытывал, не был он от Варвары без памяти, любовные томления его не мучили – Матвей просто не думал в эту сторону. Потому что весь целиком был зациклен на одной мысли: судьба предоставила ему единственный шанс устроить семейную жизнь, и он не вправе этот шанс упустить.

Неделю он пребывал в тяжёлых раздумьях о вариантах знакомства с соседкой, но в голову ничто не шло, кроме ахинеи, вроде идиотских мыслей о том, что хорошо бы квартиру 36 попытались обнести грабители, а он вмиг скрутит их к чёртовой матери, в порошок сотрёт, и тогда можно будет хотя бы представиться Варваре. О том, чтобы просто позвонить в дверь и… Он даже не знал, что «и», что он должен сказать, как вести себя. Пригласить к себе, придумав какой-нибудь праздничный повод? Дерзнуть для храбрости винца и – напрямки? Ну, это уж совсем ни в какие ворота, нет, нет, нет, помилуй Бог… В долгих метро-автобусах на работу и обратно он прокручивал в голове новую тему, внезапно возникшую в его жизни, вечерами, уставившись в телевизор, слабо врубался в новостные выпуски. А в итоге с отвращением к самому себе понял, что в делах любви он абсолютный нуль, почётный недоросль, что напрасно канителится, самостоятельно решить свою судьбу ему не по силам, пал духом и поставил на себе крест: не петь курице петухом. Он чувствовал себя бесконечно усталым путником, в стылую погоду не ведающим дороги к дому. Не страдавший русскими недомоганиями, он не мог забыться даже на день, на вечер. Вспоминалось где-то читаное: «Душа, лишённая надежды, летит в бездну».

И вдруг, как-то сразу, импульсивно пришло решение. Позвонил Кедрову:

– Кондрат Егорович, пришло время снова пасть вам в ноги.

На Староконюшенный его пригласили уже через три дня, вечерком, после работы. Для порядка попили чайку, поговорили о бардаке, в который погрузилось аграрное дело. Потом уединились в кабинете.

– Ну?

– Кондрат Егорович, во-первых, вам ещё и ещё тысячекратное спасибо за квартиру, без жилья в этом молохе я бы не прижился, укатил бы назад. А что там теперь делать, тоже не знаю. Премного вам благодарен, что успели меня в Москве пригнездить.

Замолчал.

– Ну?

– Понимаете, Кондрат Егорович, я живу в квартире 37, в той секции, какую за ЦК закрепили… – И снова умолк.

– Чего язык прикусил? Ты вот что, парень, либо говори, что хочешь сказать, либо… Я человек старорежимный.

Лещеня выдохнул:

– А в квартире 36 живёт Варвара.

Кондрат Кедров с полуслова не только всё понял, всё в мозгу моментально общёлкал, но и сразу осознал, что впредь обязан делать. На то он и Кондрат Кедров, чтобы принимать мгновенные решения.

– Ты с ней знаком?

– Один раз видел. У них воду отключили, я принёс. А она представилась.

Кедров закричал громко:

– Никита! А ну-ка сюда! Бы-ыстро! Ещё быстрей!

В кабинет ворвался Никита.

– А ну-ка, представься.

Малыш серьёзно, по-взрослому протянул руку:

– Никита Кедров. – Когда его ладошка утонула в громадной лапе Матвея, добавил удивлённо: – У-у, деда, вот это ручища.

Выпроводив внука, Кондрат сказал:

– Это Варин сын. Вернее так, по её согласию я его усыновил. Но она – мать, как была, так и есть, никаких сложностей. Она к нам часто заезжает… Что там у них с Дмитрием случилось, какие меж ними недоразумения пошли, на что мне знать. С вашим поколением нынешние стаи психологов не могут разобраться. Но Варя – женщина расчудесная, умная, глубоко порядочная, как говорится, с голой плечью не ходит. Вдобавок, под причёской семь пядей. Между прочим, мы с нашим огольцом в квартире 37 однажды были, но я не знал, что ты живёшь рядом, а то зашли бы в гости.

Лещеня сразу схватился:

– Кондрат Егорович, может быть, снова приедете, меня тоже навестите?

Кедров усмехнулся:

– А сам не можешь? Ворожея нужна? Или у тебя острый йододефицит?

– Я человек таёжный, не умею. Вот если бы вы приехали…

– Погоди, Матвей. Варя года четыре безмужняя, мало ли как она свою жизнь устраивает. Может, к ней уже во всякий час не суйся. Может, уже есть у неё какая прохладная история. Тут всё неочевидно, надо прозондировать, с поправкой на ветер целить. Ей уже сколько? Примерно тридцать пять, человек взрослый… Вот что, таёжный парень, печь нетопленая, задачу я понял и до второго пришествия ждать не буду. Возьмусь за неё завтра же. Дай пятерню.

Громко хлопнул по широкой ладони Матвея.

А ещё через два дня, в воскресенье, Кедровы принимали невестку с внучкой. Снова традиционный чай, разговоры о детях, о житье-бытье. Варя, как обычно, хорошо выглядела, настроение было в норме, – хотя кто знает, что у неё на душе? Кондрат привык к скрытности её чувств. Поэтому на передний край, на линию соприкосновения выставил Зину, а сам ушёл к детям.

Женские разговоры тет-а-тет о жизни всегда откровеннее, а уж когда обе стороны уверены во взаимной доброжелательности, как тут не распахнуть душу? Зина по-стариковски да по-свойски пожаловалась, что каждый божий день у неё что-то болит, да, к счастью, в разных местах, и значит, она боль-мель здорова. А выйдя на доверительный тон, потихонечку и выведала, что на личном фронте у Вари затишье. С Мичуринского на работу ехать чуть ли не полтора часа, рано утром из дома выходит, к восьми вечера возвращается, Алёнка уже самостоятельная, в школу, из школы сама, там и обедает. Да ведь и по хозяйству дел хватает. В общем, не до развлечений, все теперь выживальщики, все «врастают в рынок». Дима периодически подбрасывает деньжат, так что с глада-хлада не рыдаем, не стенаем. Скромненько, но достойно и без головной боли. А что до женского, то на него и времени нет, да и вообще, сейчас одной лучше.

Когда в залу вернулся Кедров, Зина аккуратно кивнула ему головой и сама начала разговор:

– Кондрат, надо бы Варе подсобить. Понимаешь, Варя, Кондрат Егорыча пригласили на солидную работу в банк МОСТ, слышала о таком? Зарплата приличная, мы, откровенно говоря, вздохнули, в теперешнее бездержавье уже и не чаяли. И появилась возможность слегка тебе помочь, твоя жизнь как бы не сложилась, а всё равно ты нам невестка, нашу внучку растишь.

– О чём речь, Зина? – поддержал Кондрат и снова взглянул на жену. Та опять кивнула, и он продолжил: – Значит, так, Варвара, я теперь вправе ездить на такси, и мы с Никиткой будем раз в месяц тебя навещать. Согласна? Кстати, где-то в твоём подъезде живёт мой знакомый, которому я тоже успел выбить квартиру на Мичуринском. Я и его заодно навещу. Зина, я запамятовал, какая у него квартира?

– Тоже не помню, Кондрат. Но ты, Варя, его, наверное, видела, если в одном подъезде. Мужчина увесистый, ростом в три сажени, шевелюра буйная, непричёсанный, как взъерошенное сено.

Варя, подметил Кондрат, напряглась. Но молчала.

– Отличный мужик, добра молодца по соплям видно, – вступил Кедров. – Не сбоку припёка, мы с ним земляки, я его отца хорошо знал, и после развала совхозов – он же не вахлак, директором совхоза был, – приехал в Москву. Я ему благоволил, принял в нём участие, в цековское хозу пристроил. Оттуда и квартира на Мичуринском. Да-а… Давненько его не видел, ума не приложу, как он теперь. Раньше-то холостяковал, но, может, уже женился, детишки пошли. Надо мне его навестить. Мы с Никиткой к тебе через недельку заглянем, это будет оказией, чтобы и с Матвеем пообщаться.

Варя, насторожившись в его сторону, продолжала отмалчиваться, но Кондрат уже точно знал, что попал в точку. Добавил под «эндшпиль»:

– Придётся в своих записных книжках порыться, телефон его отыскать. А мужик золотой, видный, а главное, высоко порядочный, честный. Как он сейчас поживает? Очень ин-те-рес-но.

Чтобы не терять темп, уже через два дня позвонил Варваре:

– У тебя какая квартира? Тридцать шесть? Господи, а Матвей, я его разыскал, знаешь, в какой живёт? В тридцать седьмой! Вы же соседи! Вот что, Варя, дай мне недельку на то, чтобы всё сообразить, и мы с Никиткой у тебя пир горой устроим. Дастархан учиним! А ты уж, будь добра, соседа позови. Экспромтом! Поняла? Экспромто-ом! Он один живёт. Вот для него сюрприз-то будет! Меня увидит – с ума сойдёт! Мы деликатесы привезём, а ты уж, как хозяйка, тоже лицом в грязь не ударь. Ты Кедрова.

«В 1966 году в СССР темп роста национального дохода был близок к японскому и вдвое превысил американский».

Журба написал эту фразу на левой стороне листа, разделённого жирной чертой сверху донизу, и копался в своих записях, раздумывая, чем дополнить её справа. «Фактаж», собранный за много лет, был большим, и систематизировать его Алексей решил по принципу сценария: слева – прямая речь героев, справа – действия актёров, декорации, музыка и прочее, мало ли какие ещё пояснения потребуются. Профессиональный историк, он умел работать в архивно-библиотечных фондах и обобщать добытые данные. Однако материал оказался не просто обширным, а разнородным, порой противоречивым, и потому «сплошняком» выложить его не удавалось. Журба чувствовал, что соприкоснулся с уникальной исторической ситуацией – да нет, это же настоящая загадка истории! Но прежде всего надо широкий разброс фактов переформатить в логические цепочки, которые позволят понять смысл происшедшего. И ловил себя на мысли: «Да почему же только происшедшего? И происходящего! Прямо сейчас! Та запутанная история продолжается». Эта странная слитность исторических «раскопок» с сегодняшним днём – не перекличка, а именно слитность, – заставляла напряжённо думать.

А думать-раздумывать странный человек Алексей Журба любил. В этом состоял его жизненный интерес, смысл его земного бытия.

Впрочем, идея упорядочить материал через форму сценарной записи родилась не с потолка. История была столь драматическая, что сама просилась «на сцену», её интригующие пассажи и подсказали Алексею разгрести завалы фактов через их «игру». Вспомнились игротехники Щедровицкого, и он с улыбкой подумал: «Нет, совсем-совсем не то. Георгий Петрович играл придуманными ситуациями, а здесь – сплошь правда жизни».

После долгих раздумий на правой стороне листа написал: «В 1967 году заведующий отделом комплексных систем ЦЭМИ Арон Каценэленбоген (пришёл в ЦЭМИ в 66-м) выдвинул идею СОФЭ».

Снова переворошив свои бумаги, Журба сделал важную поправку: вместо СОФЭ написал СОФСЭ – изначально речь шла о Системе оптимального функционирования социалистической экономики. Но когда идею подхватили директор ЦЭМИ академик Федоренко и его зам Шаталин, когда по Москве прокатилась волна семинаров, на которых пропагандировали СОФСЭ, эту экономическую модель активно поддержал Арбатов, первый директор новосозданного Института США и Канады. Там и предложили – разумеется, исключительно в целях благозвучия! – избавиться от «социалистической» буквы, закрепить за идеей название СОФЭ.

Подумал и вставил ещё приписку, которая могла пригодиться, на сей раз к фамилии Каценэленбоген: «Дальний родственник Карла Маркса».

Но что-то его беспокоило, и несколько раз перечитав «слева-справа», Алексей, наконец, понял, что именно: на простом сопоставлении фактов в этом запутанном деле далеко не уедешь. Вспомнил о давнем, изначальном замысле найти хвостик хитрого узелка и мыслью перекинулся в памятный день, когда встретился с Глаголевым и услышал о Василии Леонтьеве. Ну конечно же, именно с 59 года, когда по настоянию академика Немчинова в Москву впервые пригласили Леонтьева – задо-олго до его Нобелевки! – начали по-новому шевелиться мозги советских экономистов. В итоге в 62-м газета «Правда» дала сенсационную статью Евсея Либермана из Харькова «План, прибыль, премия», которая звала к самостоятельности предприятий. Это был «пробный шар», который три года попусту колотился о борта бюрократического биллиарда, но в 65-м, уже без Хрущёва, наконец упал в лузу и стал отправной точкой косыгинской реформы.

Но едва Журба нырнул в «доисторические» для СОФЭ времена, как возникла необходимость вспомнить о первом масштабном хозяйственном плане – знаменитом ГОЭРЛО, который дал стране электричество. А вслед за ним – о послевоенном подъёме СССР. В мире принято считать образцом экономического возрождения план Эрхарда, позволивший Германии подняться из руин. Но забывают, что по плану советских экономистов Косыгина и Вознесенского, получившему название Сталинского, СССР быстрее Германии достиг предвоенного уровня. Да, немцы опередили технологически, ибо их поднимали с заокеанской подмогой, по «Плану Маршалла», а у нас были только репарации в виде устаревших заводов – первый «Москвич» был сколком устаревшего «Оппеля». Однако по части экономической науки, корнями уходившей в план ГОЭРЛО, советское масштабное планирование отвечало высочайшему мировому уровню.

Журба торопливо, с промахами в цитатах делал пометки на левой стороне листа и, поставив точку, сразу перекинулся на правую: «В США Леонтьев работал в Гарварде, в годы войны консультировал Рузвельта, предложил матрицу «затраты – выпуск», на основе которой, кроме прочего, ВВС США выбирали цели для бомбёжки Германии».

Перестал строчить, но через несколько секунд приписал: «Леонтьев корректировал поставки по «ленд-лизу», определяя нужные СССР товары и машины». И сразу ещё одно добавление, не имеющее отношения к этому пункту, чтобы не забыть: «Есть портрет маленького Васи Леонтьева кисти Петрова-Водкина».

Потом снова перекинулся на левую сторону: «Советские традиции масштабного планирования, похороненные хрущёвской централизацией…»

Минуточку! Вспомнил, что где-то есть в записях нечто важное для уяснения ситуации тех лет, принялся в очередной раз листать одну из тетрадей. Вот! Зачеркнул написанное, начал иначе:

«В 1952 г. в ЦК ВКП(б) создали три новых отдела: философии и истории, экономики и права, а также естественных и технических наук. В школах ввели основы психологии и логики. Сразу после смерти Сталина Хрущёв ликвидировал эти отделы ЦК и упростил школьную программу».

Откинулся на стуле. Да-а, как же бездумно дорогой Никита Сергеевич опримитивил страну! До сих пор хлебаем. Всех избавил от чуждых лично ему гуманитарных умностей, с головой погрузил в пучину кукурузных злободневностей, чтоб нигде и никаким философским глянцем не отсвечивало. Экономическую науку тоже низвёл до сугубо прикладной роли.

Хотелось выкинуть из башки эту мерзкую историческую суету, сплюнуть её, словно шелуху от семечек. Разозлившись, вскочил, вышел в сад. Чтобы отвлечься, стал в бешеном темпе, остервенело тяпать пошедшие в буйный рост лопухи у дальнего забора и поймал себя на мысли, что дурака валяет, словно Дон Кихот, с ветряками воюет. Но пар выпустил, злость унял. Устал, вернулся в дом и дополнил запись на левой стороне: «Но к середине 60-х советские традиции масштабного планирования начали возрождаться». И справа: «Они отчётливо перекликались с методом Леонтьева, который дал математический аппарат для межотраслевых балансов, создав систему «затраты – выпуск».

Уфф! Наконец-то догнал время, можно переходить к главному – почему после триумфального старта начала буксовать, а затем заглохла косыгинская реформа, уже в 66-м давшая рост вдвое против американского?.. Но нет, об этом не сегодня, надо отдохнуть, снова покопаться в записях.

Журба вспоминал отправную точку своего интереса к истории с Леонтьевым. Конечно, его поразило случайное открытие: именно Константин Константинович, который помог ему выйти в люди, спас и Леонтьева, сделав ему сложнейшую челюстную операцию. И всё же то изумление было лишь эмоциональным откликом, не более. Настоящей интригой стало для Алексея непонимание между Глаголевым и Лацисом – почему вокруг такого громкого и, казалось, бесспорного имени, как Василий Леонтьев, возникла разноголосица? Почему два советских экономиста – один «всего-навсего» работал в ЦК КПСС, а другой по разнарядке того же ЦК КПСС «отбыл срок» в пражских «Проблемах мира» – столь непримиримы в оценке Нобелевского лауреата, пусть американца, но нашего соотечественника?

Ещё на пороге восьмидесятых, едва зацепившись интересом за эту проблему, Алексей Журба интуитивно «схватил», что этот вопрос упирался именно в статус соотечественника – разумеется, не в примитивном смысле разных оценок эмиграции Леонтьева. Но сейчас, войдя в курс дела, он понимал главное: кое для кого «вина» Леонтьева заключалась в том, что этот русский по рождению слишком настырно лезет со своими идеями в наш экономический огород. К тому же, отбарабанив срок в «Проблемах», где ощущал себя чужим среди чужих, Алексей неплохо разобрался в настроениях обитателей «Румянцевской деревни», а Лацис – тамошний овощ.

Постепенно раскладывая по полочкам записи, сделанные в разные годы, Журба беспорядочный набор сведений выстраивал в осмысленную цепь фактов. Следующая страница «сценария» началась с фразы на левой стороне листа:

«С одобрения Косыгина Госплан приступил к разработке автоматизированной системы плановых расчётов (АСПР). С помощью главного вычислительного центра Госплана».

Справа появилась запись: «ЦЭМИ, экономико-МАТЕМАТИЧЕСКИЙ институт не участвовал. Там продвигали СОФЭ на иных методах расчётов. Отделение экономики АН СССР (академик-секретарь Федоренко плюс Арбатов) активно за СОФЭ».

По «сценарию» борьба между косыгинской реформой и СОФЭ нарастала. Слева Журба написал:

«Вице-президент АН СССР Островитянов, академик Хачатуров, д.э.н. Кронрод и ряд других учёных подвергли идею СОФЭ серьёзной критике. Ответработник ЦК Белик (отдел планово-финансовых органов) назвал Федоренко вдохновителем СОФЭ».

Справа: «Судя по валу статей в прессе о «волшебных» саморегулирующих свойствах СОФЭ, Агитпроп её поддерживает активно. Наёмные восторги внедряют мнение, что СОФЭ быстро и «автоматически» поднимет экономику. Детище Косыгина АСПР ставится под сомнение».

Вставка «Разное» справа: «Активный оппонент СОФЭ Кронрод в начале 50-х математически обеспечивал атомный проект Курчатова, очень уважаем».

И тут же ещё пометка, на память: «Волшебные», саморегуляторные свойства СОФЭ, в переводе на язык Гайдара, это же и есть «рука Адама Смита», невидимая рука рынка, которая автоматом гарантирует изобилие».

Следующую запись Журба сделал на весь лист, без «право-лево», как бы подводя черту под предыдущими записями:

«4.06.73 в «Правде» статья «Странная позиция» с резкой критикой журнала «Плановое хозяйство» за то, что он «стремится опорочить творческий поиск советских учёных» и «ставит под вопрос важные положения партийных документов».

Когда Журба наткнулся на эту статью, в первый момент был ошарашен. Но вспомнил, что главным редактором «Планового хозяйства» в ту пору был Глаголев, и принялся его разыскивать. Ни журнала, ни самого Госплана давно не существовало, в каком жизненном статусе пребывает бывший ответработник ЦК, было неизвестно. Копеечно пенсионерствует? Где-то пристроился? Уединившись в малаховской тиши, на отшибе, Алексей давно оторвался от московских знакомых, и если бы не Дёмин, никогда не сыскать бы ему канувшего в безвестность Глаголева. Но у Валерия, далёкого от тех кругов, где могли знать о Глаголеве, нашёлся хороший знакомый в кругах милицейских, который по фамилии и и. о., даже без адреса проживания, сумел добыть его домашний телефон. Повезло так повезло!

Встречу назначили в пивном баре «Жигули» на углу Нового Арбата, и пока ехал в электричке, Алексей перечитывал старую статью в «Правде». Сегодня, когда не было ни той «Правды», ни КПСС, она выглядела диковинно. Истовые поклоны в адрес съезда партии, лично Брежнева и мудрости ЦК КПСС предваряли мысль о том, что «научные дискуссии просто необходимы». Однако «под видом научной дискуссии журнал…» И пошло-поехало: «обвиняет учёных, призывающих усилить внимание к прогнозированию», «обрушивается на советских учёных, обвиняя их» и так далее в том же духе. Вишенка на торте: на основе тех концепций, какие критикует журнал, «выработана комплексная программа подъёма сельского хозяйства, принятая июльским (1970 г.) Пленумом ЦК КПСС, а также разрабатываемый сейчас перспективный план развития народного хозяйства СССР на 1976–1990 годы».

Журба прикинул: о том, каким провалом аукнулась сельская программа, хорошо известно, а «перспективный план» и вовсе обернулся застоем. Но вот что удивительно: в «Правде» нет аббревиатуры СОФЭ! Кого конкретно бросилась защищать газета, не сказано. Зато перечислены статьи из «Планового хозяйства», подвергнутые критике. Готовясь к встрече с Глаголевым, Алексей примчался в научную библиотеку – кстати, рядом с ЦЭМИ, – полистал подшивку журнала и, без научных умствований, под покровом которых «Правда», словно «шумом прибоя», прятала суть полемики, понял, в чём корень разногласий. СОФЭ делала крен в сторону прожектёрского прогнозирования, а госплановский журнал отстаивал долгосрочное межотраслевое – ГОЭРЛО! – леонтьевское планирование.

Война двух привластных элит оказалась исторической схваткой между плановиками-реалистами леонтьевского толка и вдруг невесть откуда явившимися «софистами» с их благими намерениями, которые прямиком вели в застойный ад. Безответственные софисты-прогнозисты, державшие в уме присказку «Либо ишак сдохнет, либо падишах умрёт», судя по злой реплике в «Правде», возобладали над сторонниками косыгинской реформы. Набиравший ход советский экспресс пустили по тупиковому пути.

По итогам библиотечной поездки в Москву Журба сделал запись справа: «Главными редакторами «Планового хозяйства» были Мартов, Кржижановский. В 73-м – Глаголев».

Они, не торопясь, потягивали пивко часа два, и Глаголев, удивлённый научным усердием Журбы, пошёл на глубину, рассказал, что сразу после правдинской статьи его вызвал председатель Госплана Байбаков.

– Николай Константинович, это же человек-эпоха. При мне позвонил секретарю ЦК по идеологии Демичеву, потом главному редактору «Правды» Зимянину. В ту пору ведь как было? «Правда» распушила – немедля принимай меры. Уволь главного редактора, и все довольны, вопрос закрыт. Живи себе спокойненько дальше. Но Байбаков – нет. Твёрдое нет! Сказал, что соберёт коллегию Госплана и будет разбираться. – Засмеялся. – Неизвестно, кого он тащил на коллегию, чтобы пропесочить, – меня или софистов? Я ему объяснил, что статья в «Правде» – это, по сути, копия решения Отделения экономики Академии Наук. Он их на коллегию и дёрнул.

Несколько дней ушло у Журбы на то, чтобы осмыслить услышанное. Та коллегия Госплана стала генеральным сражением между косыгинской реформой и СОФЭ, сражением, которое «по понятным причинам» – это мнение Глаголева – не вошло в официальную историю СССР, хотя на нём подспудно решалась… да, да, всего-навсего судьба СССР. Зампред Госплана Лебединский в тот раз громогласно заявил: «Появилась концепция, которая не может быть использована в практике нашего планирования, это СОФЭ. СОФЭ и АСПР – понятия несовместимые, они базируются на разных научных принципах и практически исключают друг друга».

– Не фраза речи, а приговор, – задумчиво говорил Глаголев. – Этим приговором СОФЭ Лебединский останется в истории Госплана. И не только Госплана… Но, увы, приговор не был исполнен. Об этом в другой раз, тема особая. Игры-то были не потешные, кругом груды лжи. Кстати, знаешь, что забавно? После твоего звонка мы на работе основательно прошлись по СОФЭ воспоминаниями. У нас такая подобралась компания, каждому есть что вспомнить.

Взяли ещё по кружке, Глаголев втянул длинный глоток, засмеялся:

– Ладно! Раз уж ты Леонтьевым увлёкся, да вдобавок, как говоришь, знал хирурга, который его спас, я тебе такую сенсацию подброшу, что держись. Никто не знает, что первая научная работа лауреата Нобелевской премии Василия Леонтьева была опубликована… Где?.. В журнале «Плановое хозяйство»! Когда?.. В декабре 1925 года! – Журба вылупил глаза, а Глаголев продолжал удивлять: – Жизнь на весах, а он передал статью в журнал и уехал умирать в Германию. Но у Бога на него свои планы были… А называлась та статья знаешь как? – Торжествующе воскликнул: – «Баланс народного хозяйства СССР»!

Поражённый Журба слова не мог вымолвить, а Глаголев, разволновавшись, с лёгкой запинкой объяснял:

– А главное-то, главное… Позже он сказал, что та статья стала его первым шагом к методу «затраты – выпуск», что в те годы он уловил дух эпохи великих замыслов ГОЭРЛО. Дух эпохи, Алексей! Вот она, калиточка в его прошлое, в лета его юности. Вот как оно было! Вот оно, русское первородство. Дома, в России идея зародилась!

После взрыва эмоций пиво допивали молча. Журба вспомнил инженера Лося из толстовской «Аэлиты», который в жуткой разрухе своего времени мечтал о полёте на Марс и фантазийно побывал там. Леонтьев в тогдашнем экономическом хаосе, в стратегической неопределённости эпохи тоже думал, казалось, о несбыточном, о завтрашнем дне, когда будут планировать масштабное возрождение. Да, он сформулировал свою нобелевскую концепцию далеко от дома, но теперь, когда у нас сменилась эпоха… Потому так часто и прилетает на историческую Родину, и не в экспедиции к туземцам, как иные американские визитёры, для которых СССР – диковина, а с поклоном родной земле. Русский из русских, он радеет о благе России. «Лэнд-лиз» под наши заботы планировал.

Молча допили пиво, возбуждение спало, и Глаголев закончил рассказ о знаменательной коллегии Госплана.

Приглашённый на коллегию вице-президент АН Федосеев отмалчивался, зато чародей мысли директор Института экономики Капустин божбой уверял за СОФЭ, порой вызывая ироничные реплики. Разговор шёл по существу, ибо в том открытом столкновении экономических идей, внешне далёких от политики, судьбоносно решалось будущее страны.

Дискуссия завершилась однозначно в пользу АСПР – все понимали, что за этой аббревиатурой стоит косыгинская реформа. Никакого ответа газете «Правда» Байбаков не дал. А вскоре журнал «Плановое хозяйство» первым из отраслевых был награждён «Трудовым красным знаменем». Глаголеву дали «Мальчика и девочку», как называли в обиходе орден «Знак почёта», велели редактировать «Избранное» Предсовмина Косыгина и – с Богом по всем карьерным дорогам.

Поздно вечером, почти ночью, вкратце пометив всё это на левой стороне листа, на правой стороне Алексей чиркнул:

«В кулуарах гранд-заседания применительно к СОФЭ звучало слово «порча».

Но особенно поразило Журбу то, о чём он в «сценарии» писать не стал. После исторической коллегии Госплана в западной прессе поднялся великий шум о борьбе либералов и консерваторов в советском правительстве. Семьдесят третий год! Ни Горбачёва, ни Лигачёва, ни Яковлева, ни перестройщиков – никого и в помине не было. А драка уже пошла. Господи, как же глубоки корни распада СССР!

Впрочем, нет, кое-кто уже был.

С Мартыном Кондрат перезванивался раз в месяц, чуть ли не по часу висели на проводе, хотя бывали и долгие паузы. «Прагу» они давно не брали, по молчаливой унии соглашаясь, что она им теперь не по карману. Но когда Кедрова пригрели в МОСТе, он начал нажимать по части очной беседы.

Мартын отнекивался: то бронхитит, то дочь подбросила внука, то на работе хлопоты, то кости ломит. А Кондрат не спешил сказать про новую службу, разговор не телефонный, при таких новостях нужно друг другу в глаза смотреть. Он понимал, что причина отговорок – в стыдной малоденежности давнего приятеля, а Глеб, в свою очередь, недоумевал, чего это Кондрат вдруг расхрабрился. Но ни тот, ни другой о своих гаданиях ни слова.

Наконец Мартын не выдержал:

– Слушай, герой! Меня Наташа поедом ест, так по тебе соскучилась. Давай выберем воскресенье, и закатишься к нам в гости. Оно и правда, мы с тобой по срокам, считай, целую войну не виделись, 1418 дней… Нет, не считал, но чуйствую. Значит, назначаем дату – и в бой.

Жил Мартын в Бескудниках, в небольшой двухкомнатной квартирке, куда перебрался с женой, уступив сталинские хоромы дочери, – у неё двое разнополых детей подрастают. И счёл нужным предупредить:

– В воскресенье за тобой машину прислать не могу. А такси за мой счёт, без такси в нашу даль не доберёшься. – Прикрикнул: – И не ерепенься. Знаю тебя!

Кондрат заранее попросил Ульяну купить хороших продуктов, да чтобы упаковали в нарядную корзину, и Дмитрий отвёз его по нужному адресу. Среди лета явился к Мартыну, словно Дед Мороз с подарками, скомандовал:

– Вот что, герой, меня взяли на солидную службу, всё скажу за столом. Пусть Наташа займётся этой снедью. – Передразнил: – И не ерепенься, знаю я тебя… Ну-ка, давай обнимемся по-солдатски, целую войну, говоришь, не виделись. Чего остолбенел?

Молча Глеб слушал лишь первые три минуты, потом стал перебивать:

– Я Бобкова недавно видел! Раньше с ним пересекаться не доводилось, нами другое управление занималось. Помню, ты сказывал, что куда-то под Ельню с ним ездил, где мы с Наташей войну начинали.

– Не под Ельню, а в саму Ельню, из Спас-Деменска мы через Смоленскую землю возвращались.

– А я уже года три там не был…

– Не три, а четыре, – поправила Наташа. – Целую войну. Он до сих пор время войной мерит. Да и сейчас как на войне. Иной раз приедет вечером хмур-зол и давай какую-то компанию авантюристов по матери крыть, да так, что хоть святых выноси. Аж трясёт его, кусок хлеба в рот нейдёт. А третьего дня от «Апокрифа» Ерофеева весь вечер плевался.

– Я этого антисемита не смотрю, – поджал губы Кондрат. – Он мне неинтересен. А вот кого ты материшь, мне знать важно. Я в частной лавочке работаю, вроде бы на покое. А твои дела как были государственными, такими и остались. Завхоза за промахи крыть не будешь, не твой уровень. Из мухи мамонта не раздуешь. Кто у тебя на верхах в недругах? Какая компания авантюристов? О чём скрип?

– Э-эх, Кондрат, враги засели в хате, тут двумя словами не обойдёшься, история длинная. Ты лучше вот что скажи… Мой Краснопевцев до сих пор мается, что жена бросила. Если б знал, что она с сыном моего ближайшего друга спуталась…

– Аккуратнее, Глеб. Не спуталась.

– О-о, ты иначе запел. Что, приличная женщина оказалась? Я тебе говорил, дама неглупая, себе цену знает. Помню, про таких в Ростове баяли: у хорошей бабы самовар блестит.

– Не поверишь, но я её первый раз увидел у Бобкова, она у него работает.

– Да ну-у?.. Тогда всё ясно. Кстати, Краснопевцев однажды ко мне на Клязьму с сынишкой прикатил, она их общениям не препятствует. Выходит, я с твоим сводным внуком знаком, хотя не помню, как звать.

– Жизнь потихоньку устаканилась. С Варей, бывшей невесткой, после усыновления Никитки никаких боестолкновений. Бабушка Зина без ума от счастья. По работе мне в государственные дела лезть не приходится, по этой части мы с Филиппом – словно пикейные жилеты, обсуждаем свежие назначения, газетно-телевизионные сплетни, кости кое-кому перемываем, только и всего. Кучность боя низкая. Какой с нас спрос! Но душа-то саднит, я же чувствую общий непорядок. Заряди-ка мне, Глеб, твою длинную историю. Раньше я тебя внутренними смыслами потчевал, теперь ты меня на этот счёт просвети. Что со сдерживанием? На сколько можно продлить регламенты?

– Давай сначала выпьем, ещё нальём и снова выпьем. Без этого я про наш экономический бардак говорить не могу. Дело не в том, что полигон Тюра-Там от нас ушёл, ракетный арсенал, он же не сам по себе. Мужики на заводах линию обороны держат, засели в окопах, на засечной черте приватизацию оборонки тормозят. Но мне-то известно, что на них вот-вот танки пустят. А уж мы с тобой, прокопчённые окопники, знаем, что значит пустить на окопы танки. Я под танком лежал. Страшно, Кондрат. Грохот, земля дрожит, света белого не видно. Ни о чём не думаешь, ни мать, ни Бога не поминаешь, словно башку отшибло. – Вдруг хмыкнул. – Извини, по ассоциации вспомнил, как в Чернобыле спецтанк для Горбачёва соорудили, броня чуть ли не из свинца. А этот поц испугался, не приехал… Да-а, а мы под танками лежали. А когда из окопа вылез, сразу связку ему в зад. И что? Дали «За отвагу». Но ведь всё кругом выжжено, немец захлебнулся да окопы так проутюжил, что потом другую линию пришлось рыть. Так и нас сейчас. Утюжат, Кондрат, утюжат. – Поднял рюмку. – За Родину! За Сталина!

Закусили. На второй раз Мартын провозгласил:

– Гань бей!

– Чего-чего?

– Дочь научила. Так китайцы под свою байцзю тостуют. До дна! В Китае язык толком не освоила, а теперь доучивает.

Снова закусили. Кондрат понимал, что мужик раздумывает над длинной историей, и терпеливо ждал, не понукал. Наконец Мартын отложил в сторону нож-вилку, отодвинул тарелку, приосанился на стуле, распрямив уже слегка округлую стариковскую спину, сложил замком пальцы, облокотился двумя руками на стол.

– Теперь слушай. Когда был директором, меня часто звали на экономические сборища судить-рядить от имени оборонки. Между нами говоря, скучища жуткая, из пустого в порожнее переливали. Но суть в том, что я со времён косыгинской реформы был в курсе экономических драк. В институте, как зам по связям с заводами, тоже с этой темы глаз не спускаю. Скажем, Краснопевцеву она поуху, побоку, он её не понимает, в новомодной цифре погряз. А я за экономической наукой всегда приглядывал… И вдруг читаю: русский американец, лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев то ли сказал, то ли написал Горбачёву, что переход к рынку может быть только поэтапным и только при очень жёстком контроле цен. – Увидев, что Кондрат приоткрыл рот, стукнул ребром сжатых ладоней по столу. – Погоди. Проходит год-два, Союз уже распался, и вдруг опять читаю про Леонтьева: в СССР экономика была мощной, нельзя бездумно раздавать направо-налево её остатки, нужно сохранить сильный госсектор. – Воскликнул: – Кондрат! Это говорит лауреат Нобеля, американец, которого в США назвали «апостолом планирования»! Почему наша нечисть перестроечная сделала ровно наоборот? Почему цены в одночасье отпустили, а мошенник на доверии Чубайс, этот карлик с длинной тенью, этот икс, игрек «и» краткое собачий, которого нам в Пиночеты суют, за бесценок отдал прихватизаторам лучшие заводы, державную немощь учинил? Па-ча-му, Кондрат?

– Ну всё, завёлся, – улыбнулась Наташа. – Теперь не удержишь.

Мартын и вправду пошёл вразнос:

– Ты Алхимова Владимира Сергеевича знал?

– Слышал о нём, член ЦК, через нас шёл.

– Алхимов твой двойник, Героя дали за огонь на себя. Командир батареи 261-го пушечного артиллерийского полка, попал в танковое кольцо, ну и вызвал. В Литве мы с ним близко воевали, о том полку слава шла. Так вот, он же в Штатах торгпредом был, потом во Внешторге, потом десять лет председателем Госбанка. Это он у итальянцев кредит выбил, на который ВАЗ построили. Недавно умер под Смоленском: где родился, там и ушёл. Его подкосило, что дочь с мужем в 87-м в Англии остались, специалисты из Лэнгли постарались. Он пианист, зять. Видать, с чёрными клавишами перебрал. Владимир Сергеевич заболел, от дел отошёл. Звонил мне, возмущался, что на похороны Мелитона Контария в Москве ни один официальный чин не явился. Нарочно игнорировали, чтобы не вспоминали о знамени Победы над Рейхстагом… А про этого Леонтьева он мне лет тридцать назад рассказывал. Он с ним в Америке общался. Говорил, что Леонтьев всегда за Россию радел, в годы войны командовал в нашу пользу ленд-лизом. Так что же получается, Кондрат? Апостол американского планирования подсказывает нам, как перейти к рынку, а наши деятели его на три буквы шлют и по-своему разбойно шаманят? Па-ча-му, Кондрат? Ты, ядрит твою, политик, а ну, ответь.

Но снова не дал сказать. Снова ударил по столу ребром ладоней.

– Я тебе больше скажу. Олег Дмитриевич Бакланов, бывший ракетный министр, ГКЧП, я у него дома на Спиридоновке иногда бываю. Смяшно, в одном подъезде два гэкачеписта живут – Бакланов и Павлов. Но чаще на Рублёвку к нему заезжаю, у него далеко-о, за шестьдесят кэмэ, небольшой дом. Так вот, Бакланов мне говорил, что в 92-м Леонтьев написал обращение Ельцину, чтобы с помощью государства инвестиции из спекулятивных финансов перебросить в производство. А Бакланов знает, главный ракетчик бывшим не бывает. И что? Опять мимо! Налетели на Леонтьева придворные эксперты да медийные гикальщики, вроде «Эха», оболгали. И гайдаро-чубайсы монетарное бешенство учинили, всё наоборот, вопреки умному американскому совету сделали. Американскому! – Взревел: – Па-ча-му, Кондрат? Фантасмагория! Пачаму мы платим за музыку, которую не заказывали?

Понятно, Мартын после нескольких рюмок изливал душу. Никакие ответы ему были не нужны, он всё знал и понимал, спорить, дискутировать было не о чем. Потому Кондрат не стал развивать тему, аккуратно переведя разговор в спокойное русло:

– Алхимов, если не ошибаюсь, был замом Патоличева во Внешторге?

– Не ошибаешься.

– А ты читал про скандал с квартирой Патоличева? Тоже на Спиридоновке. Он умер, а его дочь вышвырнули из квартиры, мебель – в грузовик, и увезли на склад.

– Это уж давно было да быльём не поросло, слишком безобразие. Оттого и запомнилось, – кивнула Наташа. – Мы с Глебом читали, возмущались. Наглец этот Станкевич, его же зампредом Моссовета сделали, она, дочь Патоличева, к нему за помощью пришла, а он вместо помощи квартиру оттяпал, сам в неё въехал. Потом писали, будто Станкевич в Польшу сбежал, а квартиру сдавал задорого. Ещё бы, на Спиридоновке! Каинова печать на нём.

– Новые люди, они и есть гайдаро-чубайсы, крысиное царство. О чём говорить! Спор воров, кто честнее. Врут, себя не помнят, – снова вспыхнул Мартын.

– А Патоличев личность незаурядная, до Внешторга был первым секретарём ЦК Белорусии, я документы готовил. Его отец, полный георгиевский кавалер, в Гражданскую комбриг Первой конной, вроде Чапая. Погиб, оставив семерых сирот. Семерых! Их советская власть вырастила, один до министра дорос. Когда его документы смотрел, удивлялся: где только братья-сёстры не жили, от Горького до Комсомольска-на-Амуре и Казахстана, никого министр в Москву не перетащил. Редкий случай.

– Станкевичу-то какое дело! – не унималась Наташа.

Успокоение наступило за чаем с вкусностями, привезёнными Кондратом. Глеб рассказал, что ему однажды позвонили от Рыжкова Николая Иваныча, бывшего Предсовмина: «Он меня хорошо знал, много раз к себе дёргал», и пригласили на заседание какого-то интеллектуально-делового клуба, что возглавляет Рыжков. Там Мартын и Бобкова живьём видел.

– Между прочим, для наших смутных времён дело похвальное. Свои люди собираются, уши от разговоров не вянут, душа отдыхает. Попечителей и потворщиков наших бед лихом поминают. Идёт разбор полётов этих гайдаро-чубайсов. Если возникнет интерес, скажу о тебе Николай Иванычу.

– Филипп про этот клуб говорил, тоже звал. Но я отказался, мне в собраниях делать уже нечего. Если просто глазеть, так я за свою жизнь столько повидал, что больше незачем. Мне с тобой сверить часы приятнее, чем умные речи у Рыжкова слушать. Ферштейн? Знаешь, о чём думаю?

Чтобы сменить тему, Кедров хотел напомнить о ночном бдении на Клязьме, когда умер Брежнев. Боже, как давно это было! Но едва прикоснулся памятью к тому историческому для них разговору, как ощутил сильнейший взрыв чувств, аж кровь ударила в голову, наверное, давление скакнуло. Не в счёте годков дело! Случилось то, чего они в страшном сне представить не могли. Они эпохи считали, в которых жили, а на деле сама жизнь рухнула. Снова мелькнула мысль о двух странах, в которых, не покидая отчего дома, довелось ему быть на этом свете. Несравнимы, несопоставимы! Две галактики. Но столбовая-то дорога у них одна. В подсознании незыблемо сидело, что обе страны – одного корня, что набор хромосом, таящий в себе наследственность, у них общий. Рухнула держава в красной обёртке, но генетика-то, она должна быть в норме. И остатки сталинской элиты, старичьё, за ненадобностью выброшенное со стремнины жизни, догнивающее на отмели, – это старичьё и хранит хромосомы, ответственные за генетическую память. Как передать потомкам духовную силу, доставшуюся нам от предков? «Мы сберегли державу в страшном бою, – высокопарно воскликнул в мыслях Кондрат, – мы возродили её. Наши дети тоже должны творить великую историю».

Вдруг осёкся мыслью, да так резко, что голова невольно дёрнулась.

– Ты чего, Кондрат? – удивился Мартын.

– Погоди, дай додумать.

Дума навалилась тяжёлая, невидящими глазами упёрся в хрустальный графинчик посреди стола. Дети… Великая история… Что за чушь? Какого чёрта? Дети сталинской элиты напрочь просрали страну, отдали её на поток и разграбление историческим недругам, на посмешище выставили, сами на пошлость, на радужный блуд подсели. Сговорчивыми ребята оказались. Вместо удалой русской плясовой в падучей бьются под чужую музыку. Кругом иноземный щебет. Жуткую чужеземную заразу подхватили, изводят бывшую великую державу. Э-эх, взять бы их за нежное… И снова – горькая мысль о самом себе: какое лихо на старости лет выпало, а! Опустошённая душа! В голове закружились разорванные строки чьих-то стихов. Попались они Кондрату на глаза случайно, года два назад, и запали в душу. «Что было родиной, того сегодня нет… С родины не уезжал, за что меня её лишили?.. В той отчизне я родился, которой больше нет… Просвистали!» Это «просвистали» резануло больше всего – именно что просвистали великую державу. Про-сви-стали!

Никогда – ни-ког-да! – его не охватывала паника, даже в миг смертельной опасности, это был его, кедровский характер. Но сейчас… Что может быть страшнее предательства детей? Оно делает ничтожной собственную жизнь, – всё курам на смех! – в клочья рвёт надежды на будущее. Как же так? – застучало в мозгу. – Как же так? Дети сталинской элиты, провозгласив себя новой, интеллектуальной, элитой – какая они элита? Илитка! – лакействуют перед хозяином в высоком цилиндре, унижают русскую гордость, услужливо подхрюкивая зарубежным волынкам. Юридизмами прозападными загон для России огородили и дрессируют, доллару осанну поют, с протянутой рукой перед МВФ кланяются. Дмитрий тоже хорош, не из первачей, но тоже подхрюкивал… Народ раздавлен нищетой, отравлен развратной попсой, духовно повержен потоками пошлости, народное самосознание угасает, разобщён, кругом апатия, в душах пустоши да гари. Национальную мысль загнали в подполье, бал правит шобла политических лилипутов, и некому сегодня противостоять внутренней болезни, разъедающей страну. Балаган!

Наверное, он выпил лишнюю рюмку, потому что горькая обида сжала сердце. Он не видел и не слышал сидящего напротив Глеба, весь ушёл в себя. Хромосомы… В детях случилась мутация, у них лишняя хромосома, отсюда и дауны…

Чувство горечи жгло нестерпимо. Потянулся к графинчику освежить рюмку.

Мартын повторил:

– Эй, герой, на тебе лица нет. Не слышишь, что ли? Тебе, пожалуй, хватит. Хотел что-то сказануть, да умолк намертво, словно отрешился. Даже лапти не плетёшь. Пластинку заело?

У Кондрата вдруг горло одеревенело. Сказал сипло:

– Клязьму вспомнил. Мы с тобой эпохи считали, в которых жили, а теперь ни страны, ни эпохи. Гнилые времена… Пусто в душе, Глеб.

– А-а-а! – торжествующе взревел Мартын. – Несладко в изгоях режима? Помню, помню, как ты про свой клан Кедровых божился, а я сомневался, потому что уже при хрущёвской слякоти гниль пошла.

У Кондрата голос снова прорезался:

– Уймись! Лучше скажи, что делать. Ты же у нас самый умный.

– Чего это вдруг? Самым умным у нас всегда ты был. Фабрика мысли!

– Отставить разговорчики в строю! – вмешалась Наташа. – Кондрат, тебе и вправду хватит.

Кедров тряхнул головой, словно сбрасывая внезапно налетевшие страшные мысли. Минутная растерянность, даже небывалая паника, отступили.

– А ежели серьёзно, Глеб, что делать? Вот так сидеть за столом, и Бог с ней, с державой? Или флаг в руки – и на митинг?

– Проповедовать на площадях? Рассердясь на вши, да шубу в печь? Государевы псы нас на митингах только и ждут… Чтобы скорее по гробам заколотить. Не мели чушь. Или какое тайное общество задумал на манер зюганата? Смотри, из медиапушек расстреляют, как индийских сипаев.

– Мутация в элитах случилась, вот что я тебе, Глеб, скажу. А мутация – дело наследственное, от нынешних даунов политических доброго семени уже не жди. Сам кричал «Па-ча-му?» А вот потому, что генетический сбой. Всё! Теперь пиши пропало, тушите свет.

Мартын молча потянулся к графинчику, наполнил обе рюмки.

– Ну, за упокой мы пить не будем, нам с тобой это не пристало. Но ты меня сегодня удивил. Раньше говорил, что на краю смерти духом не пал, на себя огонь вызвал. А теперь – пиши пропало. Караул! Духовная катастрофа! Гляди, сколько ты мне снеди разухабистой привёз, я красной икры уже тыщу лет не видел, как без неё не пропал, ума не приложу. А у тебя от неё, наверное, изжога. Выходит, ты сыто зажил, на тёплой печи пригрелся, на паях да при паях пристроился – и сразу в панику. Прижали к стенке, поэтому – адью, не поминайте лихом. Вот оно, Кондрат, как бывает, основоположники, они верно про бытие-сознание писали, про мышление сословное. А ну-ка, пресыщенный, держать шаг! Пьём без тоста. Антракт!

В антракте Наташа сменила посуду, обновила чайные приготовления. А они молчали, думая каждый о своём.

Наконец Мартын сказал:

– Ты спрашиваешь, что делать? А почём я знаю? Я же тебе сказал, мужики сидят в окопах, в глухой обороне. Подмоги не ждут, надежд не питают, но стоят насмерть. Да, их танками могут закатать, я не исключаю, сегодня сила у твоих мутантов. Что с ними будет, что с нами будет, – показал рукой на Кондрата и своей груди коснулся, – мне неведомо, я и думать об этом не хочу. Возможно, всё-таки пропишут ижицу. Однако же, Кондрат, живу с твёрдой верой, что Россия воспрянет. Ты хорошо с хромосомами придумал, с мутацией элиты. Но ведь в природе оно как? От кого-то пошёл кривой род, и он до скончания веков, это верно. Но кривой род, да с гордыней на лбу, он имеет склонность к вырождению, вопрос лишь в том, когда это случится. И гадать, скоро ли, незачем, лично я на своём веку добра не жду. Думаешь, я не понимаю, что твой Дмитрий тоже окривел, отчего ты маешься? Думаешь, мой зять-мидовец на Россию косо не глядит? Ещё как! Они там все прозападные. Не хочу я об этих пакостях думать, Кондрат, не хо-чу, потому что ничего исправить не могу. У нас с тобой другая должна быть забота. – Сделал долгую паузу, придавая значимость тому, о чём собирался сказать. – Мы должны оставить в потомках свой, непорченый набор хромосом, должны успеть. Вот наше место силы. Ты меня хорошо понял, Кондрат?

Видимо, в семье Мартыновых на эту тему разговоров было немало, потому что Наташа сразу откликнулась:

– Уж как он с зятем за внука воюет, как воюет! Тебе, Кондрат, жгучей завистью завидует, ты внука сам пестуешь.

Глеб наклонился через стол, в упор глядя на Кедрова, говорил медленно, внятно, будто и не было нескольких рюмок:

– Мы с тобой войну прошли, друг друга с полуслова понимаем. Вот и сейчас пойми, что скажу. Россия возродится. Но возродиться такая громадина, такая махина историческая может только… – Сделал паузу. – Может только через войну. Этот чёртов Жапад, который элиту нашу приватизировал, миром нам подняться не даст. Закованных гигантов из цепей не освобождают, гиганты сами рвут цепи. Ты меня понял, Кондрат? России мальчики понадобятся. Такие, какими мы были. Мы, герои той войны, сталинская элита Победы, детей упустили, потеряли. Перестроечная элита, верно сказал, это мутация. Но мы обязаны во внуках наши гены, русский код сохранить. Им предстоит новые дороги торить. Ты меня хорошо понял, Кондрат? Придёт время, наши мальчики, как мы в сорок пятом, будут пить трофейное «баварское».

Пока добирался на Староконюшенный в такси, в лёгком подпитии, Кедров снова и снова дивился тому, что Никитка успел родиться в СССР. Сама по себе эта семейная частность, конечно, значения не имела, но для Кондрата стала символом. Да, две страны, в которых ему суждено провести отмеренные Богом дни, они очень разные. Однако исторический корень общий, да вдобавок вот же она, прямая преемственность, – внука он на произвол мутантов не отдаст, никаких вам мажоров.

А Мартын прав: без войны Жапад – да-да, именно Жапад! – России подняться не даст. Корыстно объявили, что она «несправедливо большая» и ресурсами богатая, с длинными рукавами рубаху накинули, да так спеленали, что смирением и покорностью никогда правды с западными эскулапами не сыскать. Как бывало, рано или поздно снова начнёт Россия собираться силами.

На славное будущее, на славный путь и подрастают её мальчики.

Дмитрий Кедров так и не успел распутать загадку «Чёрного вторника» – она разрешилась сама собой. Когда стих информационный ураган и начались осмысления, замелькали в прессе такие подробности первой российской финансовой катастрофы, что у людей, не знакомых с тайными поползновениями власти, глаза на лоб полезли.

Обнаружилось, что премьер Черномырдин в это время находился в Сочи, и в воскресенье, за два дня до биржевого краха, к нему в полном составе прилетала экономическая головка правительства плюс председатель ЦБ Геращенко. Ситуация стала поразительно напоминать историю с ГКЧП, её окрестили «Форосом в Сочи», и по аналогии с событиями августа 91-го пресс-секретарь президента Костиков назвал внезапный обвал рубля попыткой «финансового путча».

Потом и вовсе пошли непонятки. После краха валютной биржи Ельцин срочно собрал Совет Безопасности, однако премьера на нём не было, хотя на пару часов он в столицу всё же прилетал, – цель блиц-визита покрыта тайной, стенограмм не сохранилось. Более того, Черномырдин, известный особой заботой о своём мировом имидже, отказался от свидания с королевой Великобритании Елизаветой, которая прибыла в Москву на следующий день, – встреча с премьером была в протоколе.

Первая декада октября вообще выдалась сумасшедшей. Ельцин вернулся из США, причём финиш того памятного визита был столь бурным, что он проспал встречу с ирландским премьером в Шенноне, а потом двое суток приходил в себя. В те же дни в Мадриде гудела ежегодная Ассамблея МВФ, на которой вице-премьер Шохин умолял отсрочить платежи по кредиту в 24 миллиарда долларов и вымаливал ещё 16. Власти лихорадочно готовились к церемониям с королевой Елизаветой и к судьбоносной международной конференции по нефти и газу, намеченной в Москве на 14-е число. Оппозиция яростно отмечала годовщину событий 93 года. На носу была Всероссийская стачка профсоюзов, требовавших погасить долги по зарплате. Наконец, Дума назначила на 19-е число отчёт правительства по бюджету.

Были и обстоятельства иного рода. Летний визит Черномырдина в Америку стал триумфальным, а расширенное заседание правительства 15 августа объявили «Съездом победителей». У Ельцина иначе. Месяц назад, зело пьян, он дирижировал «Калинкой-малинкой» при выводе войск из Германии, да и в Штаты слетал неудачно. Под таким давлением оппозиции был, что заявил о готовности дать ей министерские посты. «Коммерсантъ» писал: «Вопрос о преемнике стал ощущаться не как схоластический, а как сугубо практический. 4 октября по Москве ползли слухи о срочной поездке Филатова и Ерина в Сочи к премьеру».

Слова Костикова о «финансовом путче» обретали новый смысл. Оголтелое общественное мнение, разъярённое «Храни Бог Америку!» Ельцина и его публичным пьянством в Германии, склонялось в пользу Черномырдина.

Между тем сам Черномырдин надувал щёки из последних сил. Как судачили в близких правительству кругах жуликов на доверии, общак на нуле, братва поиздержалась. Положение в экономике было плачевным, а главное, катастрофически росли долги по зарплате, в том числе силовикам, – их недовольством в скользкий политический момент премьер пренебречь не мог. Не мог он с такими долгами и подняться на трибуну оппозиционной Думы.

И в воскресенье в Сочи, на срочной сходке финансовой верхушки, было принято решение сыграть ва-банк. Девальвация рубля в ходе одной биржевой сессии позволяла рывком выйти из бюджетного тупика: Минфин мог выкинуть на рынок два из четырёх «нажитых» им миллиардов долларов и заработать на обвале национальной валюты 8,5 триллиона рублей, разом закрыв долги по зарплате. Доход, конечно, мутный, однако игра стоила свеч! На кону – высшая власть…

Позднее, когда улеглись страсти вокруг «Чёрного вторника», финансовое сообщество пришло к мнению, что технически девальвация рубля была проведена блестяще, а её информационное прикрытие, которое намёком на банковский след вбросил вице-премьер Шохин, оказалось удачным, отведя подозрения от истинных вдохновителей биржевого краха.

«Чёрный вторник» 11 октября 1994 года, когда курс рубля подскочил на треть, удался правительству сполна. Черномырдин через финансовые перипетии уверенно вёл свою политическую игру. Всем мозги канифолил.

Но у Ельцина была своя игра.

12 октября президент созвал Совет Безопасности, цикнул-чикнул, выразительно поиграл лицом, да так ударил в набат, что речь пошла о диверсии и заговоре. Полыхнул гранд-скандал: немедля «выправить ситуацию»! Финансовый манёвр на бирже обернулся грандиозной политической мистификацией и созданием комиссии по его расследованию.

13 октября курс доллара «силой» вернули к прежним значениям, и тарантас Черномырдина застрял, словно бричка Чичикова: правительство не погасило долги по зарплатам, Геращенко в тот же день подал в отставку.

Но цены, моментально скакнувшие в «Чёрный вторник» почти на треть, так и остались на заоблачном уровне.

За финансово-политическую драку верхов расплатился народ.

Алексея Журбу «Чёрный вторник» сначала потревожил причитаниями мамы о заметном вздорожании в магазине рыбного филе, а на малаховском рынке – требухи и говядины, даже вялой. Зоя говорила, что учителя стонут: уже и продуктовая просрочка, на которой многие жили, стала не по карману. Рассказывала, что злые анекдоты про власть, про Ельцина вывелись. «Анекдот – это же иносказание. А сейчас народ напрямую рубит, до остервенения, не стесняется. Зачем ему хитрые выдумки в обход?»

За медийным расследованием валютного краха Алексей следил вполуха – вполглаза, считая, что «Финансист» Драйзера, читаный в беззаботные пражские дни, тему исчерпал и новая Россия повторяет биржевой опыт молодого капитализма. Но когда пошли разговоры о «блефе» Центробанка и фарсе «Фороса в Сочи», когда резкое подорожание продуктов по времени сошлось с невыплатой зарплат, Алексей, говоря по-крестьянски, начал чесать репу. Правда, и в институте, и в Зоиной школе с авансами и получками был порядок, но Журба не о себе думал, его, как повелось, зацепили исторические переклички.

Президент и премьер не поделили власть, случилось глубинное, не зримое народом противостояние Кремля и правительства, вспыхнула исподняя политическая возня-вражда, в которой интерес государства – побоку. В итоге Россия глубже увязла в долгах, в трясине безысходности, подспудно тяготея к внешнему управлению. Но разве не то же самое случилось в СССР на переломе 70-х? Разве не аукнулась потаённая политическая распря между Генсеком и председателем правительства торможением косыгинской реформы, застоем, а затем прозападным курсом Горбачёва?

Конечно, «Чёрный вторник» – семечки рядом с трагедией советских лет, когда страну, шедшую в гору, вдвое обгонявшую Америку по темпам роста, вдруг схватили под уздцы – и тпру-у-у! Кто коварно раздул внутрипартийную смуту между Брежневым и Косыгиным? Кто ловко вытащил из рукава пражскую весну 68 года, чтобы придушить наши реформы, – вот, мол, к чему ведёт хозяйственная самостоятельность. Кто жаждал перевести стрелки, убрать СССР с магистрального хода и затолкать державу в тупики застоя?

Журба удивлялся: сегодняшняя жизнь то и дело возвращает его к истории с СОФЭ, а через неё – к Василию Леонтьеву. Столько странных, случайных совпадений накопилось в его «сценарии», что оторопь берёт. До фантастики, до бреда доходит, до помышлений о высших силах. Арон Каценэленбоген, который вбросил СОФЭ в научный обиход, он же до ЦЭМИ занимался экономикой на заводе «Фрезер». И кто может объяснить, почему через тридцать лет, в 89 году, Василия Леонтьева повезли «смотреть» экономику именно на «Фрезер»? В Москве сотни заводов – почему «Фрезер»? Ясно же, никаких прямых связей здесь нет и быть не может, это мистика. Но вспомнить про Каценэленбогена она заставила. И едва Журба стал разыскивать его следы, как без труда выяснил: Арон Каценэленбоген эмигрировал в Америку. Давным-давно, аж в 73-м, сразу после того как СОФЭ, похоронив косыгинскую реформу, сама испустила дух.

Вот тебе и мистика с «Фрезером». Не будь её, забыл бы о Каценэленбогене. А его история – загадка СОФЭ. Кстати, в Штатах он общался с Леонтьевым?

Пришлось снова созваниваться с Глаголевым.

На этот раз они решили встретиться на Тверском бульваре. Не торопясь, двинулись от Пушкинской к Никитским, и Глаголев для разминки рассказал, что в начале 70-х дважды видел здесь знаменитую в ту пору Долорес Ибаррури, главу испанской компартии, – она жила где-то рядом и совершала на бульваре дневные променады.

Навстречу с громким неразборчивым хихиканьем шли две вёрткие пародийные девицы в мини-юбках с разрезом – одна грудастая, другая губастая. Словно углём нарисованные брови толщиной с палец, накладные ресницы торчат, как щетина на посудном ёршике, тёмно-коричневая помада чуть ли не от уха до уха. Глаголев уловил невольную оторопь Алексея, сказал со смешком:

– Бунина помнишь? Рать бесноватых… Примитивная бульварщина, мы же на бульваре. Сгусток пошлости, стиль гранж, хотя они такого слова не знают. Безвозвратные потери поколения, тотально оболваненные… Косметика из подземного перехода, шик новых неимущих. Разве в малаховской пасторали таких нет?

Журба не прогуливался по малаховским бродвеям, не знал, что ответить. Подумал: «Наверное, и у нас есть такие шмары местного разлива».

Когда разминулись с модницами на выпасе, Глаголев вышел на главную тему. Засмеялся:

– Вообще говоря, Алексей, я должен предупредить, что умные люди за историю СОФЭ не берутся. Риск немалый…

О «жизнедеятельности» Каценэленбогена в Америке Глаголеву ничего не было известно. Ядовито отшутился:

– Я Арона хорошо знал, не за колбасой же он рванул за океан. Думаю, боковая родня Карла Маркса живёт на проценты с «Капитала». Кажется, «Эхо Москвы» вякнуло, что он в Штатах прилично устроился. А «Эхо», сами знаете, – снова засмеялся, – никогда не лжёт.

Зато прочитал историку Журбе лекцию о Нобелевском лауреате, «чикагском гуру» Мильтоне Фридмане, на счету которого банкротство двух стран, которые взяли его идеи, – Аргентины и Израиля. Безрассудно свободный рынок и биржевые игрища в обоих случаях привели к тому, что люди бросились делать деньги, деньги и деньги, пренебрегая производством товаров. Вместо изобилия – кукиш с маслом, пока не указали Мильтону на дверь. Случайно ли в Америке, в отличие от Леонтьева, чьи идеи широко применяли на практике, Фридмана за версту не подпускали к управлению экономикой, чествуя как экзотическую сладкоголосую «сирену» свободного рынка, предназначенную коварно соблазнять и губить простофиль из других государств.

На эту удочку попался и горячий приверженец чикагской школы Мильтона Фридмана, чмокающий «мальчик в коротких штанишках», примитивный доктринёр Гайдар, в чьи кривые руки Ельцин отдал российскую экономику.

А Гайдар, этот бездарный экономический штурмовик, опереточный властелин рыночной истины, в двадцать раз сокративший бюджет науки, сидевший «на подсосе» у чикагской школы Мильтона Фридмана, был учеником Шаталина, главного пропагандиста СОФЭ. Именно Шаталин подсунул Гайдару в «Коммунист» и Лациса. И именно Шаталин пригласил в СССР небезызвестного Джеффри Сакса, лично встречал его в Шереметьево.

Журба поражался тому, как красиво всё было разыграно. Сакса представили самым авторитетным американским советником, и после краха СССР Гайдар устраивал его встречи с Ельциным. Само собой, Сакс пел осанну молодым российским реформаторам. Но не только. Была в его сладкой песне ещё одна любопытная нота, которая привлекла особое внимание Алексея. По сообщениям прессы, Сакс, прогнозируя быстрое развитие новой российской экономики, как говорится, на пальцах объяснил Ельцину, что при переходе к рынку необходимо прежде всего организовать «исход бюрократов из сферы планирования».

Но ведь это прямое указание покончить с Госпланом!

Что и было сделано немедленно.

А прогнозирование Сакса обернулось полным крахом, ещё хуже, чем советский застой, который организовали софисты-прогнозисты.

Круг замкнулся.

Как обещал при первой встрече, поведал Глаголев и о факультативных «прениях» по поводу СОФЭ, которые состоялись однажды в его маленьком «трудовом коллективчике». Для Журбы они стали откровением, придали мыслям новое направление. И этот странный, въедливый человек полез глубже, выстроил ещё одну логическую цепь фактов.

Идеолог масштабного сталинского планирования Косыгин, который в ранге министра финансов успешно провёл денежную реформу 47 года, взял в реформаторскую команду Абалкина и Ситоряна, однако на дух не подпускал к себе ни Шаталина, ни Гавриила Попова, считая их не учёными, а популяризаторами науки, да вдобавок с карьерными претензиями. И оставшийся на бобах Шаталин вцепился в идею, подброшенную Каценэленбогеном, стал её мотором. Не исключено, поначалу он верил в эту «кустистую пшеницу», как назвали СОФЭ, поминая трюк Трофима Лысенко, соблазнившего Хрущёва клятвой досыта накормить страну. Но когда к делу подключился Арбатов, возглавлявший группу консультантов ЦК КПСС и имевший доступ к Брежневу, научная сторона вопроса отошла на задний план. Брежнев, «придерживая Косыгина», негласно поддержал СОФЭ, и её противопоставили косыгинской реформе, Совмину пришлось «врукопашную» схватиться с ЦК. И Агитпроп, через газету «Правда» ударив по журналу «Плановое хозяйство», показал, кто в доме хозяин.

И хотя на знаменитой коллегии Госплана верх взяли реформаторы, а СОФЭ признали неприемлемой химерой, она своё грязное дело сделала: обескровила, парализовала реформу, и в основу «генеральной линии» легла заезженная догма о неизбежной победе социализма, швырнувшая СССР в губительный застой. Сразу после этой диверсии софисты, выпустив десятитомный отчёт, закрыли тему. СОФЭ ушла из сферы общественного внимания по-английски, не прощаясь. Немало её адептов тут же эмигрировали в США, а те, кто остался, постарались напрочь забыть аббревиатуру СОФЭ, словно её и не было.

Это яснознание открылось Алексею Журбе, когда он выстроил факты в стройный логический ряд. Как историк он мог торжествовать. Но поставив жирную точку в «сценарии», в порыве негодования вскочил и выбежал в сад, принялся быстро, в нервном возбуждении метаться по гравийной дорожке к задней калитке и обратно. Он был потрясён.

Идут 90-е годы. Советское прошлое истлело. Россия отчаянно бьётся в экономических конвульсиях, всё чаще звучат голоса о распаде страны на манер СССР. И Журба теперь ясно понимал, что события в точности повторяют эпопею конца 60-х годов: вместо реформирования, к чему призывал Василий Леонтьев, снова началось разрушение, верх взяли те, кто требовал свободно-рыночного пути а-ля Мильтон Фридман. И – о боже! – оседлали вороного коня апокалипсиса всё те же, всё те же. Продувная бестия Шаталин, ставший президентским экономистом, привнёсший в науку особую степень политизированности, чуть ли не плакавший у микрофона, когда его прокатили в члены ЦК, а потом одним из первых выскочивший из КПСС. Главный сподвижник «архитектора» Яковлева Арбатов, нашептавший Брежневу об излишнем росте влияния Косыгина, – чёрную кошку меж ними вбросил. А в стремянных скупщики советского краденого Лацис и компания. Это же перестроечный ренессанс софистов!

Нет, не распалась связь времён: выстрелили западные закладки советских лет. Логика Журбы была железная, вот она, махровая правда: те, кто на рубеже 70-х не позволил Госплану заняться масштабным планированием, загнав экономику в застой, именно они на рубеже 90-х, когда Леонтьев предложил России вариант нобелевского метода «затраты – выпуск», – да, та же публика, даже поимённо! – поспешили с восторгом сокрушителей ликвидировать Госплан. Этим занялся ещё в 91-м изучавший в Чили опыт Пиночета Чубайс, прыщавая рыночная школота с ампутированной совестью. Вот уж верно – некто, возомнивший себя вершителем российских судеб.

Быстрыми шагами с крутыми разворотами отмеряя туда-сюда короткую садовую дистанцию, Алексей отрывочно вспоминал горечи, которые переживал в последние годы. Особенно жгла танковая расправа с Белым домом на Краснопресненской. В тот погожий день в Малаховке было тепло, по-осеннему прозрачно, и этот контраст с взрывными телевизионными репортажами не давал покоя. Для историка Журбы 93 год был символичным, он читал роман Гюго – через двести лет, год в год! Сюжет он уже не помнил, но в памяти жил образ: в шторм на корабле с креплений сорвалась тяжёлая мортира, её швыряло по палубе, и она крушила борта, угрожая потопить корабль. Это был мощный образ государства, которое не под вражеским огнём, а из-за слабости внутренних креплений может пойти ко дну. Подумал: «О нашем 93-м правду не напишут, но наверняка какой-нибудь пустосвят возьмётся на этой трагедии спекулировать».

Странная повторяемость драматических событий взламывала разум, и Журба снова вернулся мыслью к СОФЭ, к гайдаровской шоковой терапии. Одно и то же, одни и те же! Распалился, его охватило тихое бешенство. Господи, да что же это такое! Ума помрачение. Бога не боятся! Демонология… Только об одном сожалел он в тот момент – что дал себе зарок не сквернословить. Вот она, известная из истории пагуба разрытия старых могил.

Постепенно взрыв эмоций улёгся. Выплеснув негатив, скомандовал себе: слышь-ка, парень, хватит стрессовать да руки заламывать, отставить плач израилев, давай-ка за дело. Вернулся в дом, принялся листать тетради с записями, делая выписки. За много лет тетрадей накопилась толстая пачка, на их просмотр ушло часа три.

Завершив подготовительную работу, взял чистую тетрадь, написал на обложке крупную цифру «2». Теперь ему всё ясно, сценарная запись «слева-справа» не нужна. Начал во всю ширину листа:

«Отношение Леонтьева к СССР. Он писал: «В эпоху Сталина коммунистические руководители были заняты выполнением беспрецедентной задачи по превращению с головокружительной быстротой технически отсталой страны в индустриально-военную державу, нацеленную на дальнейший экономический рост».

Следующая запись:

«Отношение Леонтьева к перестройке. «Леонтьев упорно бубнил одно и то же: «Вы не должны допустить роста розничных цен, это опасно для перестройки». Ещё цитата: «Не спешить, нужен баланс между планом и рынком. Не дерегуляция, а сильное правительство баланса». Ещё: «Жёсткое планирование позволило СССР вырасти в мощную державу, соревноваться в гонке вооружений с США. Главная беда России – плохое качество менеджмента. Назначенных миллиардеров не приняли бы в руководство ни одной крупной американской корпорации. Они сняли пенки».

Конечно же, эти люди, которых Леонтьев не признал за капитанов бизнеса, яростно отторгали его, продолжая гнобить российскую экономику. Журба сделал ещё несколько записей:

«1996. Обращение Леонтьева к Ельцину о НЭП. Он писал: «Только с помощью государства можно инвестиции из спекулятивных финансов перенаправить в производство». Ельцин это обращение проигнорировал. Ясно, с чьей подачи.

«1997. В Москве намечена экономическая конференция с участием Леонтьева и ещё четырёх лауреатов Нобелевской премии по экономике. Леонтьев хочет внедрить в России принципы развитой рыночной экономики. В самый последний момент конференцию вероломно отменили. Гайдаровская шайка, захватившая власть, не хочет, чтобы в стране узнали о губительности её монетаристских инструментов».

Далее сделал выписку из интервью Василия Леонтьева «Комсомольской правде»:

«В приватизацию нельзя было бездумно раздавать остатки мощной советской экономики. Цивилизованное предпринимательство возможно только через государство».

Как тут было не вспомнить громкое заявление Чубайса, который кричал, что заводы надо бесплатно раздать кому попало, чтобы угробить идола коммунизма? Боже, в какие сволочные, равнодушные к судьбам России руки швырнула страну кучка горбачёвских элитариев, развалившая СССР! По логической цепочке сразу вспомнил Черняева, который откровенно написал, что в журнале «Проблемы мира и социализма» были подготовлены люди «передовой мысли», пустившие новые побеги на одряхлевшем дереве марксизма. О-о, кого и как готовили в Праге, Журба знал по личному опыту… Он делал записи быстро, не останавливаясь, чувствуя, что подобрался к разгадке рокового феномена: теперь ему было предельно ясны удивившие двадцать лет назад крутые расхождения по Леонтьеву между Лацисом и Глаголевым. Историческая цепочка фактов и имён приобрела строгую логику. Теперь Журба понимал, кто и почему противился идеям русского американца, лауреата Нобелевской премии Василия Леонтьева, который пытался уберечь Россию от экономических бед. Это был какой-то бред! Российская либеральная свора, молившаяся на Америку, отвергала советы крупнейшего американского экономиста! И ненавидела его за то, что он русский, ибо смертельно боялась, что Россия прислушается к его мнению.

Но почему, почему? Только ли из своей корысти, или же смысловая цепь, начавшаяся с заката косыгинской реформы, продолжается и сегодня? Ответа на этот вопрос у Алексея Журбы не было. Пока не было.

Шёл второй акт русской экономической драмы.

На сей раз Михал Иваныч позвонил за неделю до очередного заседания интеллектуально-делового клуба. Оповестил в телеграфном стиле:

– Готовится важная встреча. Будет аншлаг. Вынуждены сжать список гостей. Ждём тебя без супруги.

Виктор принял инфу к сведению, сделал пометку в недельном графике и забыл о звонке Кодина.

В бизнесе шёл самый гон.

Из Нижнего мчал очередной караван – десять «буханок», на которые уже стояла очередь из покупателей. Машины выбили через местного жучка, чьего имени Рябовол не помнил, но которого взял в партнёры. В первозданном рыночном хаосе понятия «взятка» не существовало. Удобнее временно зачислить в штат нужного человека и платить ему по договорённости. «Буханки» продавали в три раза дороже, деньги были дармовые, халявные. На днях сообщили, что на Алтае загружен контейнер с пантами, и предстояло договориться об их продаже китайцам, которым молодые оленьи рога с плюшевым ворсом Виктор отдавал втридорога. Вагонами шли закупки мочевины, главного на сегодня удобрения, за которым гонялись тоже китайцы. Налоговая система оставалась в зачаточном виде, и прибыль хлестала ливнем, лилась водопадом. К тому же Рябовол переманил из Морбанка бухгалтера с подходящей фамилией Прибыткин, и это означало, что его кореша, оставшиеся в банке, выделят любой кредит. Под этот вариант Прибыткина и взяли.

В оборотах и номенклатуре взрывной рост. Пошла жара. А тут ещё Княжнин подсуетился.

Палыч, этот кот в мешке, которого бывалый фотокор Хрупов притащил когда-то в «Арагви», пошутив про «своё веленье, щучье хотенье», оказался не просто находкой, а джекпотом, ценность которого возрастала после каждой сделки. Как выяснилось, он уже на выставке импортных шмоток в Вешняках сообразил, что затевают Рябоволы, и с тех пор, словно исковая пчела, мчался впереди их бизнеса, извлекая для себя прибыль сначала из махинаций с перепродажей ходовых зарубежных тряпок, потом через деловую дружбу с «реальными пацанами», затем благодаря своему человеку во главе местной власти и далее – везде. У него был фантастический нюх на деньги, вернее, как он говорил, на «передовые технологии добычи полезных ископаемых», – по его изощрённому суждению, в годы первоначального накопления залежи денежных купюр под ногами, и каждый день рождает новые способы разработки этих месторождений.

Неизвестно где и при каких обстоятельствах Палыч познакомился с мужиками, жившими от кладбищенских надгробий, вернее, едва выживавшими. По случаю да по-простецки раздавив с этой кустарной мелюзгой пару бутыльцов и наслушавшись похоронных историй, он обогатился сведениями о мраморных карьерах в Карелии, которые загибаются от катастрофического падения спроса, – в скудные времена многим ли до могильных памятников? Не поленился смотаться в Петрозаводск, всё разведал и выложил данные Рябоволу. Дело было выгодным, Виктор поручил нарисовать бизнес-план, рассчитать срок окупаемости, подготовить прочие бумаги, а сам через знакомых знакомых нащупал итальянцев, которые взялись поставить линию по обработке мраморной плитки. Разумеется, кладбищенские камнетёсы остались побоку: мгновенно возникла фирма по облицовке разноцветными мраморами наружных стен, полов и придомовых площадок – Подмосковье обуяла мода на богатые особняки. Прибыль пошла сумасшедшая, а Палыч в награду стал номинальным гендиректором фирмы. И хотя проект уже в стадии реализации, не всё пока отлажено, Виктор лично вёл это дело.

Но едва сунули нос в природный камень, как обнаружилось, что под Челябинском «дымится» знаменитый, крупнейший в России карьер белого мрамора Коелга. У вошедшего во вкус Рябовола шевельнулась мысль: не стать ли мраморным монополистом? И он бросился искать связи в Челябинской обладминистрации. Белоснежный мрамор – не чета пепельно-серому карельскому, высший класс! И Рябовол вторично собирался на Урал, намереваясь для солидности захватить с собой доктора экономических наук Анкудинова, о котором ему сказали на Долгопрудненском камнеперерабатывающем заводе, – умеет надувать щёки и корчить умные рожи. Экспертов теперь арендуют наподобие экскортниц: любую прихоть обоснуют, только плати.

Виктор разрывался на части. Он понимал, что безнаказанный период криминального хапка на пике, и те, кто успел сказочно обогатиться, вот-вот взвоют от беспредела крысятников и нищебродов, потребуют от власти ужесточения правил, чтобы избавиться от бандитской вольницы, угрожающей благополучию новых хозяев жизни. Настал момент, когда матёрому спекулянту Рябоволу надлежит переродиться в дельца, в предпринимателя.

Но текучка не отпускала. Неожиданно вновь проклюнулся Палыч. Он приволок двух развязных парней в малиновых пиджаках, которые заявились полпредами старшого с кликухой Фунтик и повели речь о строительстве завода прохладительных напитков. По ходу разговора изворотливый Палыч без согласования с Виктором вбросил, что Рябовол – слишком крутой бизнесмен, чтобы западать на примитивные лимонады. Вот если речь пойдёт о перспективе чего-то вино-водочного… Но для этого необходимы серьёзные согласования с местной властью, которые должен взять на себя Фунтик.

Согласования были получены в неделю, и стройка развернулась немедленно. В войну после эвакуации заводов на Урал первые танки там начали собирать чуть ли не под открытым небом. Отчего бы не приступить к выпуску напитков в недостроенных цехах, пока даже на налоговый учёт не встали? А уж договариваться с надзорщиками и лицензёрами Рябовол умел.

При тайном благоволении властей рынок недвижимости полностью, тотально оказался под криминалом, что было на руку Рябоволу. На всех «точках» сидели свои люди. Башлялось шикарно, приток дутых денег захлёстывал. Первые крупные дельцы поднимались на отмывании денег, «отмывка» и «откат» в эпоху обогащения стали самыми популярными экономическими терминами. Свободные деньги были только у криминала, который правил экономический бал.

Офис на Лесной уже был тесным. И снова с подачи Палыча Виктор задёшево взял участок на окраине Подольска, быстро отгрохал на нём трёхэтажные конторские апартаменты. Рядом – особняк с подземным гаражом, для личных нужд.

Не зажились Рябоволы и на Октябрьском поле. Через шустрых риэлторов Виктор расселил пятикомнатную коммуналку в самом центре, близ храма Воскресения Словущего, и Альбина занялась евроремонтом клоповника, в который полунищие жильцы превратили за семьдесят лет некогда шикарную адвокатскую квартиру царских времён в доходном доме «Россия», – высокие потолки, дубовый паркет, закуток для прислуги, из окон виден только что поднявшийся купол храма Христа Спасителя.

Всё возвращалось на круги своя.

Для людей с большими деньгами время настало изумрудно-изобильное. Наплодившиеся всюду административные службы мигом воздвигли монбланы запретов всего и вся, без преодоления которых шагу не ступить. Главным товаром на бизнес-рынке стали «Разрешения», которые превращали запретное в легальное, – по негласной таксе, установленной на рынке криминала. Щедро вложенный в подкуп рубль давал стократную прибыль и отсекал прижимистых конкурентов. Рябовол, размахнувшийся широко, качавший прибыль из разных бизнесов, всё чаще подумывал о том, не настала ли пора объединить их в холдинг.

В душе молился на Ходорковского – вот пример! Сунувшись в нефтянку, прошёл полный курс молодого бойца: работал рядовым бурильщиком, мастером на вышке, затем у итээров стажировался. А в итоге первым создал нефтяную вертикаль ЮКОСа – добыча, переработка, продажа. Вот они где, настоящие деньги. Нет, уже не деньги – капиталы! Сначала в долларовые миллиардеры выбился, а через несколько лет через покупку месторождений раскачал ЮКОС до 24 миллиардов. Недавно Виктор прочитал интервью Ходорковского о планах компании: разогнать стоимость до 80 миллиардов долларов, снять пенки и продать, чтобы перекинуть капитал в перспективную сферу электроники. Масштаб! Рябовол прикидывал на себя: такого размаха ему не достичь, но ведь и он все ступени с нуля прошёл, начиная с кочегарного шиномонтажа, все секреты-фокусы бизнеса освоил, от меновой торговли до притворных сделок, – почему бы не замахнуться на миллиардное дело?

Правда, Перегудин, из журналистов по заказу, с которым Рябовол познакомился в клубе Рыжкова, рассказывал мутную историю с Ходорковским. В ЮКОСе его наняли готовить агитацию для выборов нефтеюганского мэра Петухова – сделали про него добротный ролик, группу консультантов зарядили – уже билеты на самолёт выдали, – хороший бюджет в Нефтеюганск отправили. И вдруг словно ножом отрезало: отставить, никакой агитухи! А Петухова и без ЮКОСа избрали. Перегудин огорчился: хороший заработок упустил, но почему, неясно. А через несколько месяцев Петухова среди бела дня на улице Нефтеюганска грохнули из автомата. И пошёл большой шум, что за расправой стоит Ходор, от которого Петухов требовал платить налоги сполна.

Вот и думай.

В интеллектуально-деловом клубе Рябовол стал завсегдатаем. Всё вышло по накатанной схеме: они с Семагой договорились о регулярных взносах, – этот жук своего не упустит, ошкурил капитально, – и Кодин исправно оповещал о заседаниях. Словопрения были занимательными, позволяя Виктору лучше понять, что творится в большой политической жизни, за стенами его разношёрстного бизнеса. Однако самой привлекательной «процедурой» стали антракты и, разумеется, финальный ужин, когда можно поговорить тет-а-тет с тем, кого Виктор приглашал подсесть к нему, или с тем, к кому он подсаживался по своему интересу. Дальнозоркий простачок Палыч оказался прав: Рябовола познакомили с одним из солидных думцев – между прочим, коммунистом, – который проявил интерес к тандему на предвыборной почве и обещал свести с теми, кто этот вопрос решает. Княжнин, неустанно опекавший Виктора по части депутатских замыслов, осторожно, шаг за шагом вёл его к цели, и знакомство было уже столь плотным, что позволяло пригласить нужную персону на обед в продвинутом кабаке вне рамок клуба – чтобы в сытой благости побеседовать на «посторонние» темы. Кстати, хозяин клубного заведения был в курсе и при случае умело подыгрывал Рябоволу, представляя его солидным бизнесменом, – сам Семаго вознамерился «взять Думу» тем же макаром, тоже через коммунистов, исправно посещавших заседания рыжковского клуба.

Но помимо депутатского замысла, которым соблазнил его Палыч, интеллектуально-деловой клуб привлёк Рябовола ещё одной отрадой.

Безалаберный студент, никудышний инженер, «колёсный мастер», ворочавший тяжёлые покрышки в грязной зловонной тесноте шиномонтажки, а потом мелкий делец первого, пацанского призыва, раньше он крутился в низовой среде, где жрачка, жвачка и ржачка, где царили матерщина, выпивка, шкодливые подначки, пошлые увеселения прискорбного содержания и похабные анекдоты. Жить было весело, в башке только одно – башлять бабки, взять марочное бухалово, по полной оторваться в кабаке, иной раз начудить с препаратами непонятного содержания, ибо приобщаться к этой гадости считалось рядовым и безопасным делом. А ещё купить крутую тачку, чтобы корешей корёжило от зависти. В этом хаосе первобытных развлечений Виктор чувствовал себя распрекрасно.

Конечно, норма жизни с годами менялась, компрадорская рента возвышала. Мужья уже приглядывались к зарубежной недвиге, жёны всегда были в тренде, порой, благоухая шанелью, качали попой на набережной Лазурки, а уж каталки в Турцию для них стали обыденностью. Эпатажничали теперь изощрённее, тачки дорожали, кореша обновлялись, кабацкие взрыды и оргии становились круче, мериться начали часами ролекс, туфлями крокодила от Бордини или ручной работы от Миглиори. А вдобавок брюликами плавной огранки кушон, пудовыми золотыми цепями и «гуччами-версачами» жён – чья шикарнее, чья одета по последнему писку моды. Сам Виктор тоже жил теперь в мире брендов: ключница с молнией и картхолдер от Луи Виттона, узорчатый портмоне с монограммой, буйволовой кожи. Массивный статусный перстень, само собой. Да, ещё походка! Раньше ходил вразвалочку, а теперь держится прямо, носки слегка врозь – слава богу, ноги в струнку. Пиджаки индпошива, только по итальянским лекалам, сидят как влитые; брюки с низкой посадкой и в нужных случаях с экстремальным облеганием. А уж домашний быт! Постельное бельё Лоро Пиана с инициалами – этим всё сказано. Кругом только премиальные бренды. Бьют-выбивают барабаны! Время банкетов и фуршетов, эпоха ресторанов и метрдотелей. Рябовол жил не тужил на двойных щах.

А среда всё равно оставалась прежней. На сходках женщины сплетничали о чужих нарядах, бриллиантах и вчерашнем сейшен, мужчины обсуждали суперновые марки кроссоверов и хетчбеков, грядущие валютные курсы, цены, обороты, прибыли.

А всё равно – низы общества, пусть и высшего.

А здесь, в заседаниях интеллектуально-делового клуба, всё иное.

Николай Иванович Рыжков! Мог ли полукриминальный спекулянт Виктор Рябовол, выбивавший копейку из мелких сделок, мечтать, что будет сидеть за одним дискуссионным, а затем богато накрытым столом с председателем Совмина, неважно, что бывшим? А рядом отставные министры, многозвёздные генералы, – да, в штатском, но генерал он и без погон виден! – академики, депутаты. Сенаторы! И он, прежнее ничто, заурядный делец, удачно оседлавший время большого хапка и разбогатевший на незаконных махинациях, он, Виктор Рябовол, с этими знаменитыми людьми на равных! Отныне он полноправный «гражданин» новой интеллектуальной элиты – название клуба тешило самолюбие.

Более того, он чувствовал, с каким уважением встретили его, когда он пришёл в клубном пиджаке с гербовыми пуговицами, эмаль. А уж когда подкатил к особняку на Большой Коммунистической в только что купленном «Бэнтли» и шофёр, выскочив из-за руля, подобострастно открыл ему дверцу, тут и вовсе. Сменил обычного «японца» на роскошный лимузин! Паркинга у Семаги не было, зато у Виктора уже был портативный кнопочный радиотелефон, и все видели, как под шапочный разбор он вызывал машину.

Флёр элитарности туманил голову. Он никогда не думал, что чувство принадлежности к элите может быть таким трепетным, таким возвышающим. И таким полезным! Нет, речь не шла о том, что в интеллектуально-деловом клубе завязывались какие-то интересные деловые связи, как раз по этой части здесь было слабовато. Но пребывая в непривычной атмосфере политико-экономических суждений, Рябовол, соразмеряя день сегодняшний с завтрашним, по-новому осмыслял свои грядущие пути-дороги, корректировал планы. И всё яснее осознавал, что на следующем этапе жизненной гонки без депутатского чина ему не обойтись.

Впрочем, быстро крепло и другое чувство. На заседаниях клуба он с душевным восторгом воспринимал большие смыслы, через которые открывались новые горизонты мышления. Однако отнюдь не всегда разделял мнение элитарной патриотии, этих пламенных, а возможно, и показных отчизнолюбцев, – кто их знает? Административно-научная элита советского возраста, она, конечно, глубокомысленна, но начинает отставать от экспресса современной жизни. Такие, как он, Рябовол, молодой владельческий класс, люди больших денег, дельцы новой формации, на многое смотрят иначе, у них свои смыслы. Разумеется, Виктор не считал нужным «умственность свою показать», вступать в дискуссию, в этом не было надобности, здесь вопросы всего лишь обсуждали, а не решали. Но начинал осознавать новое триединство – имя, слава, деньги, – понимая, что завтра, когда укрепит свой элитарный статус, он предназначен сказать элите своё слово, и к нему прислушаются. Он сорвёт банк, начнёт влиять на настроение этой изощрённой публики, поведёт её за собой. Царь горы! Как-то мелькнула мысль: «А для авторитету не присовокупить ли к будущему депутатству учёную степень в какой-нибудь из престижных дисциплин? Какие проблемы? Теперь это просто». Живи сильнее, парень!

Однажды при клубном разъезде позвал Палыча в свой «Бентли», приобнял за плечи, сказал:

– Ты, как обычно, оказался прав. Думу мы возьмём, в этом я уверен. Крыша сверху у тебя будет. Теперь думай дальше, ищи, рыскай умом. Настают новые времена. С проституцией покончено, пришла эпоха секс-работниц и ударниц эротического труда… Кстати, ты давно ездил по Поварской?

– А что?

– Там дома появились интересные, крышами они не заканчиваются. На крышах шикарные надстройки, зелёные насаждения.

Ну, Палычу разжёвывать намёки не надо. Он понимающе хмыкнул.

В тот раз Дмитрий заглянул на Староконюшенный случайно. Ехал по Пречистенке, вот и приспичило нырнуть вглубь арбатских переулков. В угловой кондитерской взял сдобы для чаепития, ягодную «корзиночку» для Никитки и завалился в отчий дом сюрпризом.

Пока мама накрывала стол, по обыкновению устроились в кабинете с окном на мидовский шпиль, разрешив Никитке катать по ковру пожарную машину. Было тихо, спокойно.

А говорить не хотелось.

Настроение у Дмитрия было не то чтобы смутное, а скорее без подъёма, скучная душевная вялость. И не сегодня это началось, не вчера, не неделю и не месяц назад – апатия одолевала давно. Он, конечно, понимал, в чём дело, и с нежностью думал об Уле: если бы не она, он совсем бы скис, скуксился. Не исключено, мог и запить. А что? Добротные мужики именно от душевных передряг и спиваются. Или начинают ускоряться порошком.

Впрочем, передряг как таковых не было. Была долгая, нудная, тягучая мысль о том, что всё идёт совсем-совсем не так, как он чаял, что его ставка на прорабов перестройки бита. Дело даже не в экономической катастрофе, угрожающей стране, это огромная общая беда, которую Дмитрию не избыть. Но он, в отличие от Ульяны, которая пахала на перестроечную гвардию, однако изначально знала ей цену, «продал душу» нечестивцам, громко голосившим о демократии. Он не умел двоиться, не умел делать одно, а думать другое, и вот результат – разочарование в жизни, в бывших друзьях, в самом себе. Тоска пала на сердце. Да-а, если бы не Уля, если бы не прочный семейный тыл, дело было бы совсем швах.

Тяжёлые мысли о своей неактуальности тяготили. Уже несколько лет он страдал «аглицким сплином» и хорошо помнил день, когда что-то в его душе словно оборвалось и наступила эта неотступная мерзкая вялость, убивающая радость бытия. Жизнь на задворках. Полный тухляк. Клиника. Вроде бы дверь в будущее распахнута, шагай. Да окно в прошлое не закрыто. Вот он и торчит на сквозняке, от которого и простыть раз плюнуть, да и воспаление лёгких схватить немудрено. Как шутила Уля, чердак у него запылился. Услышал:

– Что-то ты невесел, нос повесил.

Кисло улыбнулся:

– Тяготят воспоминания.

– Ну-ка…

– Это, отец, песня долгая. Но если о том, на чём меня поймал твой вопрос, то, сдаётся, и тебе будет любопытно. Могу поведать.

Откинулся в гостевом кресле, положил ногу на ногу.

– Ты помнишь эпопею со съездами народных депутатов. Уж такая кутерьма была, что ни продохнуть, минуты свободной не было.

– Ну, положим, ты, насколько я потом понял, ещё кое для чего время находил, – подколол Кондрат.

На этот раз Дмитрий улыбался широко.

– Кабы тогда время не нашёл, не знаю, что со мной ныне было бы. От разочарований только семейный уют и спасает… Так вот, в той кутерьме вокруг нас крутилось много журналистов, с одним из них, Перегудиным Вячеславом, я потом не раз пересекался – среда-то общая. После краха СССР он работал в «Общей газете» у Егора Яковлева. А как-то встретил его в Доме кино, на презентации книги другого, главного Яковлева, и вижу, Перегудин смурной, злой, глаза погасшие, не поздоровался, а что-то буркнул. Я его за рукав: «Ты чего?» Тут его и прорвало. Рассказал, что на «Общую газету» Егору отвалили сверху денег немерено, а он её на себя зарегистрировал. И недавно продал за миллионы. Ну, об этом писали, я это знал. Но подробности, подробности, отец, ты же знаешь, дьявол в деталях. А детали сумасшедшие. Оказывается, Егор деньги положил в карман, до журналистов ему и дела нет. Да и новому хозяину они не нужны, он газету вот-вот закроет, видать, покупка была с фокусом. Перегудин жаловался: «На улице я. На подножном корме. В потолок не плюю, язык на плече, а всё равно фуфлыжничать приходится. Как жить, не знаю». Вот тебе, отец, и Егор Яковлев, светоч демократии. С каким блеском начинал и как паскудно закончил. Кладбищенская жуть.

– И ты в нём разочарован? – усмехнулся Кондрат.

– Не в нём, в себе! Я же на них по совести вкалывал, от души. Хотя Уля предупреждала, она с ними демократическое танго из нужды танцевала, но им не доверяла, говорила, в любой момент на ногу наступят, публика ненадёжная. А сейчас мои душевные раны врачует. – Вдруг снова улыбнулся. – А я помню, как ты, не зная, рисовал её облик, мол, вдоволь повидал таких охотниц за чужими мужьями, не пара она тебе. Я тебя слушал и дивился: всё верно отец говорит, и фигуристая, и боевая раскраска, и модница, и говорунья, и подать себя умеет. – Рассмеялся. – И прикидывал: надо же, внешние приметы полностью сходятся, можно брать!

Кондрат задумался. Он уже неплохо знал Ульяну и по домашним общениям, и по работе. Две невестки, Варя и Ульяна, – из разных миров, настолько не схожи, что их нельзя сравнивать. Но обе незаурядные. Уля – он впервые мысленно назвал её Улей – разрушила его давний стереотип о модной стерве, оказалась она женщиной душевной, вдобавок умницей, каких поискать. А Варя… Вспомнил о Варе, и невольно губы дрогнули. Очень уж удачно он свёл её с Матвеем. А Матвей-то, Матвей… Примерно через полгода напросился в гости и, сидя вот в этом кресле, совсем другой, непохожий на себя, переполненный чувствами, «падал в ноги» уже не за помощью, а с благодарностью безмерной. Не стесняясь своей восторженности, какая за ним никогда не водилась, – сдержанный на эмоции сибиряк, – сбивчиво объяснял, что мечтал жениться, и когда с Варей познакомился, ни о чём другом думать не думал. Но потом что-то случилось, вспыхнул душевный пожар, и уж так они оба счастливы, так счастливы, что словами передать невозможно. Не чаял, не гадал он о таком великом счастье. Чуть ли не со слезой восторга объяснял: «Кондрат Егорыч, Кондрат Егорыч, я же её на руках ношу, на руках! Буквально! Буквально, Кондрат Егорыч!» К тому же Варя решила родить, и они поторопились, потому что возраст поджимает. С жильём проблем нет, объединят квартиры…

– Ты чему улыбаешься, отец?

Кедров ответил не сразу:

– Ты лучше скажи вот что… – Сделал паузу, кивнул в сторону Никитки. – Сводный брат у него есть. А родной?

Дмитрий понял, нахмурился:

– Это самый тяжёлый вопрос, Уля страдает неимоверно, извелась. На эту тему у нас наложено табу. Меня только Тютчев согревает. Помнишь? Чему бы жизнь нас ни учила, сердце верит в чудеса…

Кондрат не помнил, ибо слышал эти строки впервые. Но в душе они отозвались волной тёплых воспоминаний. Разве мог он мечтать, что усыновит Никитку, будет сам его воспитывать? А сердце верило в чудеса – именно так!

Сменил тему:

– Филипп зовёт в интеллектуально-деловой клуб Рыжкова, завтра у них гость особо знатный. Но я откажусь, давно на людях не был, отвык.

– Что за гость?

– Официальных сообщений нет, а он, выходит, в Москве. Странно. Госсекретарь США, бывший, Джеймс Бэйкер. Который клялся, что НАТО ни на дюйм не продвинется на Восток.

– Ин-те-рес-но. Принимал капитуляцию СССР.

– В моём понимании СССР не капитулировал, а покончил с собой, самоубийство. Не оставив завещания… Кстати, недавно на Арбате Метлока видел, посла американского. В одиночестве прогуливался, его же в лицо не знают. Мелькнула шальная мысль сказать ему пару ласковых…

– По части судьбы СССР разговоров на век хватит. А помнишь, ты мне цитировал Черчилля, который сказал, что если сегодняшнее увлечётся спорами с прошлым, то у него не будет будущего. Или что-то в этом роде. Но смысл понятен.

– Ну, о том, что ваше поколение ещё восплачет об СССР, я не сомневаюсь. Но у истории заднего хода нет. Надо, дорогой мой, учиться жить по своим болезням. Это для каждого человека важно – уж какие изъяны у людей бывают, а они счастливы. Да и страны… Смотри, Швейцария, отлучённая от моря, как научилась! Россия без Союза тоже научится, на этот счёт нам не привыкать.

– Что-то тебя, отец, на философию потянуло.

– Мама это тоже заметила. В том, наверное, дело, что в 91-м меня сильно тряхнуло, а теперь потихоньку наладилось, да и новое дело появилось. – Кивнул на Никитку. – Вот и смышляю, как у него судьба сложится. Моя на большую эпоху выпала, твоя – на нынешнее безвременье. Но хочу верить, не доломать нас метлокам.

– Ты неисправим, снова грозишь светлым завтра.

Кондрат рассмеялся:

– Что ж, по партийным документам мы семьдесят лет пытались растить нравственную личность – не вышло, что поделаешь. Зато вы мигом взрастили нового русского, который весь мир потрясает своим разгулом. Поздравляю.

– Ну, положим, этот новый русский далеко не всегда русский.

Кондрат внимательно посмотрел на сына.

– А ты глубже начал смотреть, за тобой такого не значилось. Похоже, Ульяна основательно поработала, узнаю её интонацию.

Дмитрий поднялся с кресла, обнял отца за плечи.

– Она, отец, она. Шутки шутками, а она большими смыслами живёт, лучше меня жизнь понимает. Помнишь, я тебе говорил, что она карякиным-яковлевым изначально не доверяла, хотя и работала на них? А на днях, в субботу, судили-рядили у телевизора – шла забойная программа Познера, – что с нами со всеми происходит, а она вдруг предъявила мне Бунина: народные беды – это хлеб нашей интеллигенции. Это же когда было сказано! В иную историческую эпоху, совсем иную. А как точно, как верно! Непреходяще… Смотри, сколько деятелей смачно зажили на сегодняшних нескладухах, телевизионные познеры просто расцвели.

– Познер с его советским прошлым и тремя гражданствами, с его «пипл схавает» – это не личность. Это профессия. Он и осуждения не достоин, навозник. Хотя-я… И средь насекомых попадаются слоны.

– Уля его иначе как благомыслом не называет – по Оруэллу, матёрым приспособленцем. Я с ней согласен, лицемерие – грех нашей интеллигенции.

– Много их, этих незаконорожденных деятелей 91 года, целая популяция… – Улыбнулся. – А я знаешь о чём подумал? В девяносто первом мы избавились от железного занавеса, а вместо него получили железные двери в квартирах. Такое время настало, что в оба смотреть приходится, даже на Староконюшенном. Я тоже заказал, должны через пару недель поставить.

Дмитрий вернулся к прежней теме:

– А вот ты про Джеймса Бейкера говорил… Я тут подумал…

– Мне любопытно, как Рыжков до него докопался. Возможно, раньше общались, были знакомы.

– Слушай, отец, я вот что подумал. Ты не можешь вместо себя меня туда пропихнуть? У нас в институте к этому деятелю внимание повышенное, за ним много чего числится.

– Филипп сказал, что на Бейкере будет аншлаг, обо мне собирался лично с Рыжковым говорить. Поэтому обещать не стану… А ты почаще заезжай, интересный сегодня разговор вышел.

Оказалось, Рябовол – единственный, кто не знал о Бэйкере. По обыкновению приехав на Таганку за полчаса до клубного вечера, он попал в гудящий улей – в кулуарах ресторана толпился народ. Заглянув в главный зал – внутри здания, без окон, – Виктор увидел, что на столах, расставленных большим прямоугольником вдоль стен, поблескивают двусторонние кувертные карточки – золотом на синем фоне – с именами тех, кому предстоит участвовать в дискуссии. Табличек штук сорок, возможно, пятьдесят. Кроме шустрых официантов, в зале пока никого. Зато второй ярус, длинные балконы с четырёх сторон, уже забит до отказа и гудит. Столов там сегодня нет, только стулья для зрителей.

Полный аншлаг! Вдруг для него не припасли почётное место? Кто его знает, этого Семагу? Быстро обошёл прямоугольник, отыскал своё имя на короткой стороне и успокоился. Вернулся в кулуары, затем вышел в уютный внутренний дворик.

Из небольшой группы мужчин тотчас выскочил Перегудин с сигаретой в руке.

– Приветствую, Виктор… – и замялся.

Рябовол понял его затруднения. При первом знакомстве Палыч представил его как Виктора, но после «Бентли» кое-что изменилось, и невольно сработал рефлекс почтительности: позволит ли крутой бизнесмен панибратствовать? Сомнения были оправданны, Рябовол стал другим и не позволил:

– Георгиевич…

– Я ещё три дня назад знал, что здесь будет Бейкер.

– Бейкер? Это кто?

– Вы не в курсе? Ну как же, сегодня почётный гость – бывший госсекретарь США Джеймс Бейкер, уникальная встреча. Но вот что странно: я сунулся в «Новую газету», а там рожу кривят. Я так думаю, что в Рыжкове дело. Если бы Гайдар с ним встречался или Явлинский, взяли бы материал на ура. – Засмеялся. – Зато журналистов было бы пруд пруди, а здесь – я один, и ни одной телекамеры.

Призывно помахал рукой мужчине, вышедшему во внутренний дворик. Когда тот подошёл, протянул руку.

– Впервые вас здесь вижу. Что, потянуло на бывших? Или только на Бейкера? – Повернулся к Рябоволу. – Знакомьтесь, Дмитрий Кедров, предводитель гуманитарного дворянства, Институт мировой экономики. А это Виктор Георгиевич Рябовол, крупный бизнес, который, как известно, любит тишину. Надеюсь, не нефть, Виктор Георгиевич? Это было бы слишком банально, моветон, не комильфо.

Все трое улыбнулись, оценив шутку.

Прошли годы с тех пор, когда в гости к Рябоволам закатилась студенческая подруга Варя Губина с мужем. Виктор помнил ту встречу смутно, но всё же узнал Дмитрия. Хотел спросить о жене, но раздумал: он молчит, не узнаёт, чего я буду суетиться? Не пристало…

А Перегудин принялся фонтанировать информацией по Бейкеру. Оказывается, бывший госсекретарь после отставки вернулся в прежнюю профессию и хочет открыть в Москве контору крупной адвокатской фирмы «Бейкер энд кто-то там ещё». Офис арендовал в самом центре, на углу Большой Дмитровки и Дмитровского переулка, сделал евроремонт. Мужик крепкий, песок из него не сыпется, и самолично прибыл в Россию, чтобы официально открыть своё юридическое заведение.

– Рассчитывает грести прибыль лопатами. Ясен пень, здесь он будет как щука на жоре. Кто на Бейкера не клюнет? Могикан политической сцены!

Когда покончили с госсекретарём, Перегудин, рта не закрывавший, начал костерить коммунистов, которых слишком много набежало в рыжковский клуб, где эти рассерженные патриоты на содержании оппонируют «нормальной власти». Советским перегаром в нос бьёт. Дмитрию стало скучно, он прервал:

– Лучше скажи, как Егор Яковлев поживает. Помнишь, рассказывал про «Общую газету»?

– Откуда я знаю, как поживает этот поц? Наверняка не тужит. Ему что? Забил заряд я в тушку Пуго – и в кусты, вернее, в райские кущи. С мейнстрима исчез, это да, слинял. Может, за границей гужуется. Егор всегда себе на уме, у этого политического импотяги всё за семью печатями, у него свой склад ума. Но сдаётся, на этом складе сейчас пусто. – Глубоко затянулся, выпустил дым, кашлянул. – А вообще-то, мужики, вот что скажу. Горбачёвская шобла, которая пять лет с экрана не слезала, она после развала Союза сразу врассыпную. Они есть, конечно, должностей разных понахватали. Но в перестройку-то эти бармалеи единым строем шли, помните, кто-то писал – танки идут ромбом? А сейчас россыпью, каждый сам по себе и никаких громких заявлений, будто не они всё сокрушили. Как пить дать, общаются меж собой, но втихую, без шума. Раньше-то каждое их слово стократно тиражировали, а теперь где они, акционисты чёртовы? – Громко расхохотался. – По народу инфа проскочила, будто Карякин рвался послом в Ватикан, с Папой хотел ручкаться. Чем, мол, я хуже ельцинского пресс-секретаря Костикова? Сатира в сортире! И со своим Достоевским пролетел. Сначала накорми, а потом спрашивай! Что ж не накормил?

Кедров удивился тому, что Перегудин оценивает нынешнюю судьбу прорабов точь-в-точь как Уля, хотел уточнить по Карякину, однако остановить Перегудина было невозможно.

– Нет, что-то тут не так, мужики. Мне «Новая» поручила взять интервью у Заславской. Я думал, раз плюнуть, в перестройку у неё столько интервью брал, что не счесть, как блины пекла. – Ухмыльнулся. – Она в ту пору всем давала исправно, на каждом перекрёстке её крик стоял. А теперь сунулся, а она ни в какую. Вот и попал впросак, опять пилястры упустил. Забилась в нору, чёртова перечница, о том, чем занята, ни звука, из пушки не прошибёшь. При Брежневе, при Горбачёве она же намбер уан была, а сейчас её и не слышно.

Рябовол с интересом слушал журналистский трёп Перегудина, хотя понимал далеко не всё, ибо не знал предистории вопроса. Но цепкий ум бизнесмена схватывал главное – политическую подоплёку сказанного, и он ловил себя на мысли, что именно она привлекает его. Грядущее депутатство становилось не просто прикладной функцией его завтрашнего большого бизнеса, но превращалось в самостоятельную ценность – хотелось не только решать частные вопросы личного интереса, но и влиять вообще. Да-да, влиять! На что, зачем, почему? – это потом, потом. Главное – завладеть возможностями влияния. Покупка «Бэнтли» автоматом превратила его из Виктора в Виктора Георгиевича, а за этим перевоплощением кроется рост влияния. И нетрудно представить, как «аукнется» в этом смысле личный вертолёт, суперджет «Бомбардье» и так далее – разумеется, не по части подобострастия со стороны мелких перегудиных, а в плане равного общения с такими, как Рыжков. Но не бывшими, а сегодняшними и завтрашними, которые будут знать, что вертолёт с суперджетом – это лишь внешние, сугубо технические атрибуты экономической и финансовой мощи олигарха Рябовола.

В дверях появился Кодин.

– Гости прибыли, приступаем к рассадке.

Не все, подобно Рябоволу, заранее присмотрели свои места, возникла суета, небольшая заминка, и дабы избежать сутолоки в дверях, Виктор вошел в зал одним из последних. Противоположная, президиумная сторона уже была в полном составе. В центре – Рыжков и Бейкер, затем Бессмертных, предпоследний – министр иностранных дел СССР, академик Абалкин, ещё трое незнакомых людей, а рядом с американцем – некто без кувертной карточки, оказалось, переводчик.

Как положено, Николай Иванович напомнил о роли Джеймса Бейкера в новой истории, в том числе на финальном этапе немецкого объединения, не нажимая, впрочем, на его знаменитые «дюймы», и предложил формат пресс-конференции: вопросы – ответы. Понятно, никто не ждал сенсаций, «по улицам слона водили», только и всего. Где ещё оппозиционная российская элита могла поглазеть на бывшего вершителя советских судеб, который решил подзаработать на адвокатских услугах в поверженной Москве? Интерес состоял в самом факте прямого общения со всемирно известным политиком, не более.

Кто из сидевших за столом или на балконной галёрке мог подумать, что их ждёт даже не сенсация, а нечто такое, от чего плавятся мозги?

Между тем жара случилась сразу, на первом же вопросе, в котором рефреном проскочила мысль, что развал СССР – глобальное поражение исторической России в холодной войне. Рябовол не понял, кто задал этот скучный, банальный вопрос, по поражение было упомянуто мимоходом, как говорится, для порядка. Известно, без этого горестного припева теперь никакую песню не сложишь.

Но известно, на дурацкий вопрос порой идёт сумасшедший ответ. Бейкер вцепился именно в припев, сказал чётко, как отрезал:

– А мы не считаем распад Советского Союза вашим поражением. Наоборот, мы убеждены, что от распада СССР проиграла Америка.

Шок длился секунд десять. После чего гробовое молчание взорвалось хором восклицаний, с галёрки покатился неясный гул. А Бейкер, видимо, ожидавший непонимания, продолжил как ни в чём не бывало:

– Вы плохо понимаете, что случилось. Россия, избавившись от излишних трат на раздутую социальную сферу в своём окружении, после распада СССР усилилась. У нас была совершенно иная цель: мы хотели, чтобы Советский Союз оставался большим, голодным и немощным, а мы кормили бы его с руки и приручали, дрессировали, как комнатную собачку.

Эта откровенность и вовсе шокировала. Рыжков безуспешно пытался блокировать возмущённые реплики, и на помощь пришёл переводчик. Он рявкнул в микрофон:

– Господа! Позвольте господину Бейкеру высказать свою точку зрения.

Стало тихо, и Николай Иванович подхватил тему, спросил:

– Джеймс, это ваша личная точка зрения?

Ответ всех поверг в растерянность:

– Нет, это не моя точка зрения. Это мнение президента США Джорджа Буша. Я дословно – подчёркиваю, дословно! – воспроизвёл тезисы его знаменитого интервью газете «Нью-Йорк таймс» в декабре 1992 года. Джордж Буш проиграл выборы Клинтону, но до 20 января оставался в Белом доме и счёл необходимым высказаться по русскому вопросу.

Переждав очередную волну шума, добавил:

– Я слышал, что в СССР было много издевательств над куриными окорочками, которые в период голода вам присылали из Америки. Их, насколько мне известно, даже называли «ножками Буша». Но вам неизвестно, что поставки этих окорочков президент Буш оплачивал из личных средств, на них не было потрачено ни цента из федеральной казны. Об этом президент тоже сказал в знаменитом интервью «Нью-Йорк таймс». Он старался избежать распада СССР. Главный вывод интервью заключался в том, что президент Джордж Буш опасался распада СССР.

Снова неразборчивый шум, снова Николаю Ивановичу пришлось успокаивать разбушевавшийся народ, уговаривая раёк унять эмоции. Наконец угомонились, и он сказал Бейкеру:

– Джеймс, вы слышите, как бурно реагируют на ваши слова. Многим непонятно, какие опасения от развала СССР могли возникнуть у президента США. В этом зале собрались люди мыслящие, мы убеждены, что сейчас в России чужие во власти, и они ведут дело к окончательному упадку страны. Давайте не играть в прятки: это выгодно Америке.

Бейкер ответил сразу, не задумываясь. Чувствовалось, что для него эта тема не новая, не требующая размышлений.

– Понимаете ли, Николай, в интервью президента Буша, на которое я ссылаюсь, он в русской традиции уподобил Советский Союз матрёшке, и внутри этой матрёшки – Россия. Не забудьте, в своё время Джордж Буш был директором ЦРУ и хорошо изучил особенности нашего главного стратегического противника. Президент считал, что для Америки будет лучше, если Россия останется спрятанной внутри СССР, тратящей свои ресурсы на поддержание союзного статуса. – Наморщил лоб, сделал паузу, видимо, прикидывая, как завершить ответ. Потом сказал веско: – Время покажет, прав ли был президент Буш, но он мыслил историческими категориями, а чутьё историческое у него очень тонкое. И в том интервью он высказался предельно ясно. Процитирую дословно, потому что в этой фразе, если вдуматься, каждое слово имеет свой смысл, своё значение. А поскольку интервью было не эфирное, а для газеты, президент Буш при необходимости мог внести правку. Может быть, он её внёс, это мне неизвестно, я лишь цитирую. Он сказал: «После распада СССР Россия усилилась. Рано или поздно Россия пришлёт нам отдельный счёт». Хочу повторить, что это мнение зафиксировала «Нью-Йорк таймс».

Слушая бывшего госсекретаря, Рябовол сидел, не шелохнувшись, в отличие от других рта не раскрыл. Он был потрясён вдвойне. Разумеется, сутью услышанного, хотя в мозгу матёрого дельца сразу созрели сомнения по части благородного бескорыстия Буша, за свой счёт славшего в СССР куриные окорочка. Но больше всего в очередной раз поразил уровень разговора. Раньше бизнесмен Рябовол представить не мог столь глобальных обобщений, а они особо для него притягательны… Когда объявили перерыв перед трапезой, он заметил, что Рыжков с Бэйкером и их окружение двинулись во внутренний дворик, и поспешил оказаться в патио раньше, сообразив, что вход туда вот-вот перекроют.

И не пожалел.

В тесной кучке людей, сгрудившихся вокруг Бейкера, разговор шёл всё о том же – об интервью Джорджа Буша. Абалкин, стоявший рядом с Виктором и, видимо, принявший его за человека из своего круга, удивлённо пожимая плечами, сказал:

– Не исключаю, что особая степень откровенности продиктована обидой за провал на выборах. Писали, будто там не всё было чисто, в тот раз кандидаты от трёх партий схлестнулись, видимо, третий лишний отнял голоса у Буша. А кто третьего лишнего спонсировал, Бушу известно, вот он на них и спустил собак.

То, о чём говорил Бейкер, вернее, переводчик, Виктор в деталях расслышать не мог, но до него отчётливо доносились реплики, приводишие в смятение. «Шайка Бжезинского через свои медиа…», «Бжезинский со своим кагалом…», «Пять частных банков, учредивших МВФ…», «Афёры с резаной бумагой…». Несколько раз одно и то же: «Да, да, цитирую. То памятное интервью знаю наизусть…» И, наконец, отчётливо произнесенное переводчиком: «Да, президент так и сказал: развал СССР – моё главное поражение. Это зафиксировано в газете».

На Люсиновскую Дмитрий Кедров добрался около десяти. И с удивлением увидел, что стол на кухне накрыт празднично. Правда, без спиртного, однако с пирожными, а главное, посуда не повседневная, а нарядная, не из кухонного шкафа, а из комнатного серванта. Весело потирая руки, воскликнул:

– Та-ак, что празднуем?

– Садись и сначала расскажи про Бейкера. Мне Филипп Денисович сказал, что договорился с Семагой о твоей персоне, потому и не волновалась, что тебя долго нет. Мог бы и позвонить.

– Ну, извини, извини, моя дорогая. Сейчас всё изложу, хотя сам до сих пор не могу очухаться от услышанного.

Ульяна налила чай, села напротив в классической бабьей позе – подперев голову ладонью одной руки. Слушала внимательно, не перебивая, только брови иногда играли, выдавая удивление. Когда Дмитрий иссяк, заговорила не сразу, оно и правда – было над чем подумать. Наконец сказала:

– Да-а, очень неожиданно… Буш повторил судьбу Черчилля. Черчилль выиграл войну, а его прокатили на выборах. Так же и Буш выиграл холодную войну, а его не избрали на второй срок. Обидно! Вот он сгоряча и мстил своим оппонентам. Сейчас-то ничего подобного не говорит. Чтобы разобраться, не лукавил ли, надо с головой в те годы нырнуть, вспомнить, как он Горбачёва соблазнял. А с другой стороны… Как бы ни было, а точка зрения потрясающая, никому в голову не приходила. Если бы Бэйкер не ссылался на «Нью-Йорк таймс», я бы решила, что это полемический приём, задним числом. А одна фраза, на мой взгляд, может… нет, не может, а должна стать пророческой. Никто сегодня в это не поверит, а я верю!

– Знаю, знаю, – рассмеялся Дмитрий. – Как же не обратить на неё внимание! Россия рано или поздно пришлёт Америке отдельный счёт!

Ульяна в знак согласия хлопнула его по ладони, озорно воскликнула:

– Умора! Не вынес ли Буш приговор Америке? Завтра снова мне всё перескажешь, есть над чем поразмыслить. А ещё что было интересного? Знакомых встретил?

– Ты Перегудина знаешь?

– Кто же его не знает!

– Он снова ноет. И лютует, у него язык-то не на привязи. Гневается, что Заславская, которая в перестройку всем давала, сейчас не дала ему интервью. Забилась в научную нору, пожизненно спряталась. А сам он теперь как дрыщ.

– Заславская твоя старая любовь.

– Не в ней дело. Перегудин говорит, что вся перестроечная гвардия как бы в воздусях благорастворилась. Вроде бы есть они, а не на виду. Твоего Егора Яковлева клянёт за продажу «Общей газеты». Лацис угас. А кто сделал карьеру, типа Лукина, те особняком держатся, о перестроечных подвигах говорить не любят. Кто-то иммигрировал.

Ульяна задумалась, приложилась к пирожному, хлебнула остывающий чай.

– Понимаешь, Димка, странные на белом свете вещи происходят, сплошное дежавю. Я тебе говорила, у нас в МОСТе работает Глаголев, из бывших цековцев, экономист, занимался косыгинской реформой. И этот Глаголев принёс рукописную тетрадь, которую ему дал какой-то знакомый. А в тетради подробно изложено, как группа неких деятелей торпедировала косыгинскую реформу, шепнув Брежневу, что Косыгин становится его конкурентом. Я деталей не знаю, но Глаголев рассказывал, что эти люди, похоронив реформу экономики, сразу исчезли. А Филипп Денисович сказал, что они почти все эмигрировали в Америку. И вот прикинь, Дима, получается один в один. На переломе семидесятых тесная когорта каких-то деятелей сорвала экономический рывок страны и, как ты говоришь, благорастворилась в воздусях. И на переломе девяностых случилось то же самое: тесная когорта прорабов развалила страну и тоже благорастворилась в воздусях.

Дмитрий тяжело вздохнул:

– Ты, как всегда, в корень смотришь. Мне отец об этом говорил, и, что удивительно, по косыгинской реформе и перестройке мелькают одни и те же фамилии.

– Этого я не знаю, но сам факт меня потрясает. На переломных этапах дважды появляется на политической сцене тесная группа людей, которой удаётся помешать развитию страны. И дважды эти люди, сделав чёрное дело, куда-то исчезают. Неважно, разные это люди или одни и те же. Главное, что очень уж оба случая похожи. А случаи-то по-настоящему исторические. Подумай, Димка. Разве нет в этом странном совпадении чего-то такого, над чем надо бы поразмыслить особо? Разве это суемудрие, Димка?

– Но не сейчас, Уля, взгляни на часы. Кстати, ты мне так и не сказала, что мы сервизными чашками празднуем?

Ульяна улыбнулась:

– Слава богу, вспомнил… Дай руку. – Взяла его руку, протянутую через стол, погладила пальцы. – Димка, я тебе не говорила, что сдала анализ. А сегодня пришли результаты… Я беременна.

И из её глаза выкатилась слеза.

– Сама не знаю, от чего слёзы, от счастья или от новых тревог. Надо ведь ещё вы́носить. И вообще, неизвестно, как дальше будет.

Дмитрий сжал её пальцы, и они долго сидели молча, держась за руки, понимая, что начинается новый этап их жизни.

Наконец Ульяна взяла свою руку, утёрла салфеткой слезу.

– Поверь, Димка, твой сегодняшний рассказ про клуб Рыжкова, про этого Бейкера удивительно совпал с моим настроением. Знаешь, о чём я сейчас думаю?

– Конечно, знаю.

– Нет, не знаешь и не угадаешь. А думаю я вот о чём. Абсолютно уверена, без всяких обследований, что у нас родится мальчик. Сейчас у всех, кого я знаю, рождаются мальчики. А по народному поверью это означает, что через двадцать лет… – Дмитрий вопросительно поднял брови, и Ульяна в своей неотразимо убедительной манере, без пафоса, но твёрдо сказала: – Димка, ты же знаешь, я неискоренимая оптимистка. И как бы сейчас ни было тяжко, как бы ни грозили России судьбой СССР, верю, что русские мальчики оправдают опасения Буша, выставят Америке исторический счёт.

Дневной жар свалил, было безветренно и уютно. Дмитрий Кедров сидел на шатком скрипучем крыльце, тысячи раз обмытом дождями и талыми снегами, и душу его переполняли восторги.

Просторная пятистенка с шиферной крышей, кое-где уже тронутой зеленью мха, приютилась на краю деревни, и сразу за дырявым тыном начиналось заброшенное поле с куртинами дикого бересклета. Сколько хватало глаз, отсюда, с бугра, открывалось такое широкое раздолье-приволье, что дух захватывало. Ниже, у подножья пологого ската, радовал глаз невесть откуда набежавший сюда берёзовый перелесок, – по грибы туда, наверное, с косой ходят! – за ним снова лежало широкое поле, а дальше до горизонта поднимались тёмные лесные увалы.

Кедровы закатились в эту глухую вымирающую деревеньку случайно. Мечта о даче зацепила Ульяну после рождения Тимоши, о чём она объявила сразу по возвращении из роддома, однако пять лет ни разу не обмолвилась на эту тему, понимая, сколь она болезненна для мужа, маявшегося от финансовой несостоятельности. Но однажды, уложив спать детей, накрыла на кухне скромный стол и после пары рюмок «Столичной» – они обожали эти посиделки без повода, балуя себя трогательной душегрейной беседой, – сказала:

– Димка, явилась мне мысль по дачному обустройству. Как говорит Кондрат Егорыч, «купила у нас притупила», всю жизнь будем за ценами гнаться. Вот и вздумалось: на кой пёс нам дача? С кем равняться? Купить бы какой-никакой домишко в дальней деревеньке, и вопрос решён. Что скажешь?

Принялись листать журнальчики объявлений и наткнулись на глухомань за Плещеевым озером. Так и написано – «глухомань», то бишь с намёком на «продам дёшево». Дмитрий позвонил, ответила женщина, похоже, средних лет, которая предупредила, что со смотринами непросто. Дом выморочный, она едет туда в субботу – через знакомых удалось раздобыть «буханку» для вывоза мелкой мебели. Покупателей может захватить с собой, это самый удобный вариант, потому что выкроить ещё один день ей сложно.

Дмитрий не растерялся, спросил:

– Сколько?

– Сколько дадите, – усмехнулась женщина.

– Да нет, спрашиваю, сколько человек можете взять?

– А-а… Хотите путешествовать с ребёнком? – сообразила она.

– Желательно с двумя.

Если честно, Кедровы изначально не собирались залезать совсем уж в глухомань. Вариант в Батурино был пробным, поездка планировалась как бы пристрелочная, вдобавок семейная, на потрёпанной «пятёрке», с экскурсионным заездом в Переславль-Залесский. «Буханка» этим планам не мешала, на смотрины можно было махнуть караваном, но Дмитрий хорошо знал свою жену, всё равно заставит перезвонить и уточнить, можно ли в «буханке» с детьми.

И верно, Уля ухватилась за спартанский вариант.

На машине они доехали до улицы Павла Корчагина, где их ждала «буханка». Рядом стояла женщина увесистой комплекции, в очках. Одета просто, в приталенном платье цвета кофе со сливками, однако чувствовалось, не из простых – платье обычное, да очень уж подогнано по фигуре, как влитое, очки с шейной цепочкой, лицо ухоженное.

Путевые разговоры начались не сразу. Как заведено, продавец и покупатели присматривались друг к другу, обмениваясь дежурными эмоциями о погоде, благоприятствующей дальней поездке, о детях, которым летом лучше на природе. И Дмитрий прикидывал, что Лидия Ивановна – так она назвалась – явно желающая сбыть с рук свою «глухомань», в неблизкой дороге начнёт прощупывать покупателя, дабы не слишком задрать цену, однако и своего не упустить, а потому примется нахваливать «товар». Однако, к его удивлению, сущностный разговор она повела не в свою пользу.

Оказывается, изба в Батурино досталась ей по наследству, от тётушки, которую судьба обделила потомством.

– Тётя Христя называла себя эхом войны. – Достала из коричневой планшетной сумки брендовый шерстяной платочек «Domini», сняла очки и говорила, протирая их. – Овдовела уже в сорок первом, да так и осталась с проседью в сердце, всех женихов война выбила. Корила себя, что убоялась строгих правил того времени, испугалась, глупая, родить безмужнее дитя, шутила горько, что не учла расписание жизни – часы идут, дни бегут, а годы-то летят. Старшая сестра, мама моя, уехала в Москву, я-то насквозь городская, а тётя Христя осталась в родных осинах, отцовский дом стерегла. Дом наш, он древний, с историей, на нём копоть веков. А уж последние лет пятнадцать я её тянула. – Закончила вводную совсем странно. – Теперь у меня головоломка: отдать дом в хорошие руки.

Дмитрий с Ульяной переглянулись: похоже, заламывать цену она и впрямь не станет, неведомое Батурино становилось привлекательным.

Но по пути случился ещё один знак. Когда свернули с трассы и на берегу озера увидели легендарный ботик Петра Первого, Дмитрий и Ульяна, не сговариваясь, в голос взмолились остановиться. И после сумасшедшего детского восторга – корабль на земле! – снова многозначительно обменялись взглядами.

А уж когда в Батурино открылись их глазам великие русские дали, вопрос решился сразу и бесповоротно: едва сдерживая радостные улыбки, заговорщицки подмигнули друг другу. Ничто их уже не смущало, ни пять кэмэ песчаной дороги, где местами буксовала даже «буханка», ни изба-развалюха – они толком её и не осмотрели, в нежилом доме сыро, затхло, скорее на воздух, на простор, где не оторвать глаз от грандиозного вида, который кружит головы и который они вознамерились «купить», чтобы прожить свой век в этой красоте.

Сторговались быстро. Лидия Ивановна и впрямь запросила умеренно. Однако оказалось, продажу дома она отягощает обременением. И когда коснулась самой важной для неё темы, тут Дмитрий и понял смысл её путевых размышлений – она подспудно изучала покупателей: хороши ли руки?

Поддержав дружные восхищения Кедровых, сказала:

– Не знаю рода ваших занятий, поймёте ли вы меня, но я, глядя на эти просторы, вспоминаю Бердяева, который писал о факторе русских пространств. – В очередной раз занялась очками. – Бердяев, понятно, имел в виду не зрительные эффекты, а величие державы, но здесь, на этом далёкозорном бугре – кстати, местные его называют Алёшин бугор, – меня всегда одолевают мысли о России. Приезжала навестить тётю Христю, садилась на лавочку с прислоном… Во-он она, за штакетником, в деревнях с таких лавочек, под стать завалинкам, смотрят на улицу, а здесь – в необъятные дали… Так вот, садилась на лавочку и упивалась волшебным видом. Какие только мысли высокие не наплывают, когда стяжаешь красоту великой русской природы! Здесь раньше зерновые сеяли, сразу за околицей и во-он до той рощицы – её, кстати, кличут Дунькин лес – и на ум знаете что приходило? В последние годы, в мареве 90-х… Слышали, возможно, «Над пропастью во ржи» книга? Там дети бегут среди высокой ржи и не ведают, что впереди пропасть. А мне на ум приходило другое: все мы теперь над пропастью во лжи и тоже не ведаем, какие ждут нас напасти.

Становилось ясно, что Лидия Ивановна, и верно, не из простых, что собеседники они соразмерные. Однако расчехляться, начинать разговор в тон Дмитрию не хотелось, не до бесед, в душе теснилась радость – мой он, мой он будет, этот неповторимый, с волшебным, чарующим видом Алёшин бугор! Сердце билось чаще, от полноты чувств дыхание перехватывало, он чуть ли не физически ощущал, как зарождается в душе предчувствие новой жизни, новых времён, которые наступят, когда они с Улей обоснуются здесь. Алёшин бугор, с которого видны дальние дали, словно переносил его из сегодняшней России в завтрашнюю, очнувшуюся от морока 90-х. Она сказала «марево 90-х»? Нет, «морок 90-х» лучше.

Он кивал головой, согласно отзываясь на размышления Лидии Ивановны, давая понять, что не расходится с ней во мнениях, и она после основательной подготовки несколько высокопарно изложила своё «обременение»:

– Понимаете ли, уважаемый Дмитрий, я вынуждена расстаться с домом не по денежным мотивам. В моём элегантном возрасте он в бытовую логику не вписывается, а дочь к этому месту равнодушна, потерялась она во времени и пространстве, утомлённая жизнью к двадцати годам… – Сделала паузу, внимательно посмотрела на Дмитрия и продолжила с лёгким ударением. – Месту особому, как я считаю, месту силы. Для неё это просто глухомань со «скворечником» на дворе и одичавшей горькой яблоней. А без призору дом сгинет, он уже в запустении… Понимаю, жить в нём, да ещё с детьми, некомфортно, вы его снесёте, другой поставите. Но – на святом для меня месте! Да, да, это место для меня святое! Так вот… Понимаете ли, Дмитрий, обременение при продаже дома в том состоит, что хотелось бы договориться о следующем. – Снова сделала паузу. – Разрешите мне изредка приезжать сюда, чтобы упиваться этим видом. В моём понимании «хорошие руки» – это люди, способные понять мои чувства и умеющие держать слово.

Тут уж не выдержала Ульяна:

– Лидия Ивановна, о чём вы говорите! Мы за честь сочтём, если будете в гости наведываться!

Она улыбнулась:

– Ваши слова, насколько я себе представляю, можно принять за старорусское «по рукам».

Но на этом удивления того незабываемого дня не кончились. В полумраке старого дома с тусклыми окнами Дмитрий не сразу разглядел старинный комод, за которым приехала Лидия Ивановна. Но когда вместе с шофёром вытащили его на свет божий, чтобы грузить в «буханку», стало ясно, что комод не просто старинный, а, похоже, с секретом. К пяти ящикам – два в верхнем ряду, три нижних – были привинчены допотопные ручки, но не шурупами, а, похоже, сквозными болтами с гайками внутри. И эти ручки замками средних размеров были скреплены с массивными скобами на основном теле комода. Иначе говоря, без ключей открыть ящики невозможно – только топором.

Дмитрий удивился:

– Ого! Настоящий сейф, видимо, под замками хранится нечто весьма ценное.

Лидия Ивановна развела руками:

– Понятия не имею о содержимом этого, как вы говорите, сейфа. Тётя Христя при мне комод не открывала, а я не считала возможным любопытствовать. Мало ли что тётушка не хотела оставлять после себя, нельзя отнимать у человека право редактировать свою жизнь перед тем, как её чтением займутся потомки. Надо полагать, здесь – постучала по крышке комода – некие семейные реликвии, но для меня он сам служит реликвией. Пусть семейное прошлое всегда будет со мной.

В «буханку» комод влез впритык, и на обратном пути пришлось поджимать ноги, сидя в неудобных позах. Дмитрию почему-то запомнилась даже эта микронная подробность первого путешествия в Батурино. И глядя на великие русские просторы с крыльца дома – уже своего, уже отчасти обжитого! – он с тихой радостью думал о странностях того памятного дня, который изменил устроение его жизни, придав ей новые смыслы.

Времена настали смутные, тревожные, мглистые. Именно мглистые! Это словечко частенько сверлило сознание Арсения, заставляя до мигрени вдумываться в текущий день. Такие времена, в его понимании, таят в себе хитрую тонкость. Он помнил знаменитое, 70-летней давности, «Россия во мгле», считая, что в потёмках, дабы не споткнуться, лучше всего притулиться в тихом жизненном закутке и ждать, когда забрезжит. Но мглистое время – это не слепая мгла, для острого ума, умеющего угадывать очертания событий, именно полумрак, которого страшатся серенькие личности, даёт отличный шанс сделать жизнь. А потому прочь пугливое безделье, надо искать и искать, чтобы ухватить свою пользу.

Он ещё в 92-м понял, что в новой России проектное дело обречено на погибель, и мысль о подлом приговоре истории не давала покоя. На финише перестройки по дурацкой, постыдной для его возраста наивности он погряз в иллюзиях. Облучённый пустозвонным витийством горбачёвских прорабов, уверовал, глупец, что жарко чаемая свобода общений с заграницей позволит проектным институтам ринуться на мировой рынок – школа у нас классная, а технические нормы и стандарты всюду одинаковы. К тому же по части радения советские проектировщики, влачившие скудную жизнь за железным занавесом, всем фитиль вставят. И возьмут верх в ценовой конкуренции – лишь бы дорваться до долларов и евро, пусть по минимуму. Ох, мечты, мечты… На деле вышло с точностью до наоборот: открывшийся российский рынок мигом захватили турки, которым проложили путь славные демократические СМИ, до неприличия восторженно, как потом выяснилось, за мзду пиарившие их мастерство. Сытые времена лопнули с треском: институт сверстал портфель заказов только на 30 процентов, пошли задержки с зарплатой, и стало ясно, что к осени придётся сократить каждого десятого. Трудовое право кануло в вечность вместе с СССР, резать штатное расписание предстояло чуть ли не по жребию и по живому.

Директора института Арсений считал архитектором своей карьеры, чуть ли не вторым отцом, который оценил его старания и вознёс до начальственного уровня, включив в резерв на главного инженера. Шеф глаза вытаращил, когда его протеже вместо списка сокращаемых штатных единиц положил на стол «по собственному желанию».

– Поддал вчера лишнего? Иди проспись.

И после нудного разговора тяжело вздохнул:

– С тебя отвальная.

Отвальных набежало три: в среду со своим отделом, в четверг со средним звеном института, в пятницу узким составом – шеф и главный инженер с замами, в тайной комнате отдыха при директорском кабинете.

Допивали поздно вечером, вдвоём, в старинном ресторане «Палкин» на Невском, где шеф, выслушав Арсения, поставил диагноз:

– Э-эх, дела наши грешные. Не знал, что ты авантюрист. В сорок лет менять профессию! Перед таким шагом положено позаботиться о хорошей обуви, чтобы в пути не переобуваться. А ты в новом деле, считай, босый. Смотри, как бы не переквалифицироваться в управдомы.

Уволившись, Арсений уехал «причёсывать мозги» в отчий дом, до Москвы меньше 150 вёрст. Этот дом, где рос до восемнадцати, был его сакральным приютом, и раз в несколько лет он проводил здесь двухнедельный отпуск, подзаряжаясь жизненной энергией. Ещё студентом, тоскуя в Ленинграде о родных краях, написал стих, в котором каялся за измену:

И уже по пути домой чувствовал, как множится в нём уверенность в завтрашнем дне. Пока на перекладных – поезда-автобусы теперь ходили вне расписания – добирался до родной деревеньки, заново перебрал в уме обстоятельства жизненного виража и докопался-таки до причины, побудившей швырнуть коту под хвост двадцать лет стажа. Нет, не блажь, не авантюра, охотно и дальше проектировал бы системы водоснабжения, но сработал врождённый инстинкт самосохранения. Словно сторожкий зверь, загодя учуял он опасность, исходящую от новых условий жизни, и ясно осознал, что в своей профессии, как ни крутись-вертись, он обречён на прозябание. Жевать кактус он не желал.

А где ухватить свою выгоду? Как рыбку съесть и косточкой не подавиться?

В родных пенатах мысли совсем успокоились. Старший брат Терентий, с которым они вечно собачились, пребывал где-то в сибирской тайге – формально по своей воле, но, похоже, из-за комбинации жизненных обстоятельств, – и ничто не мешало Арсению углубиться в размышления о наступивших мутных днях. В итоге он пришёл к выводу, что вовремя включил мозги, ибо, вопреки образному суждению директора, отправился в путь не босиком – как минимум в сандалиях. Приняв судьбоносное решение, он три месяца – по будням вечерами, в выходные с утра до ночи – сидел в Публичке и листал дореволюционные журналы. Знаменитая Публичка на Невском, у Екатерининского сквера, когда-то называлась Императорской библиотекой и хранила в архивах историю бизнеса на Руси. В советские годы библиотеку нарекли Российской, царские архивы засекретили. После 91-го её окрестили Национальной, и периодика столетней давности стала общедоступна. Арсений с упоением набросился на старые журналы, многие из которых были неразрезанными, и не без удивления обнаружил, что в его жизни возник новый интерес. В безмятежном деревенском покое, с любимым сызмальства птичьим перекликом, случайный поначалу интерес вырос до жгучего стремления ухватить за хвост жар-птицу завтрашнего дня.

Как ни странно, этот порыв, на уровне азарта, придал его мыслям неведомое ранее направление.

Хотя крещён, в Бога он не верил, считая, что в силах обустроить жизнь без потусторонних подсказок. И всё же, попросив мать в летнюю пору нежарко истопить печь, по детской памяти забравшись на тёплую лежанку и под тихое пение сверчка обдумывая рисковый жизненный шаг, Арсений впервые задался вопросом: а сам ли он измыслил сей причудливый зигзаг судьбы или же решение пришло через откровение Божие? Слишком дерзко, слишком поперечно прошлому вздумал он жить дальше – без благословения страшновато. И внезапно в сознании яркой искрой мелькнула мысль о высшем промысле…

Московское начало обнадёжило.

Новенькая, с иголочки Федеральная страховая служба, которую изобрёл Гайдар, размещалась в самом центре, в манежном истоке Тверской, в старинном здании рядом со спичечным коробком отеля «Националь». Порядки в ту пору были первобытные, простодушные, и охрана – в лице пожилого, измождённого милицейского чина – без расспросов прямиком направила Арсения в приёмную главного начальника: второй этаж, кабинет номер 5.

Встретила его секретарша, напомаженная девица скучного вида в полупрозрачной кофте блекло-жёлтого цвета. Когда-то в Политехе о таких говорили: «Упала с самосвала, тормозила головой». Не спрашивая, кто и зачем пожаловал, объявила, что глава Службы сможет принять не ранее чем через час – у него переговоры с иностранцами.

Арсений был поражён. Шагу не ступил по новой жизненной стезе, здесь он никто, нуль целых хрен десятых, а уже угодил на приём к главному страховому начальнику. Дас ист фантастиш! Хороший знак! В голове застучало то, о чём не раз думалось: вот оно, странное, путаное «мглистое время», дающее шанс. Но вдруг опять явилась недавняя мысль о высшем промысле: «Спроста ли ему дан час на раздумья? Явись он сюда вчера или завтра, мог бы войти в главный кабинет сразу, с ходу. А сегодня его слегка попридержали. Не велено ли пораскинуть умом?»

Через много лет, обдумывая своё житьё-бытьё, Арсений пришёл к выводу, что неспроста он обратился за Божьей помощью, попросив благословения. До той поры жизнь его протекала, хотя в трудах-заботах, однако в «самолётном» крейсерском режиме. Всё шло само собой: закончил гидрофак Политеха, проектировщиком мотался по большим стройкам, делал карьеру – о высшем промысле не помышлял. Чего ради? Но, совершая личный подвиг, он потерял высоту, вошёл в пике, из которого сумеет ли выбраться? У кого искать поддержки? Маму родную вспомнишь, да она лишь пожалеет-приголубит. И только Господь милостивый всегда на всепомощной вахте, только он подбодрит и наставит.

По своим прежним правилам Арсений переждал бы часок, дабы предстать перед очами высокого начальника, – очень может сгодиться такое знакомство. Но в тот день его словно под бок кто толкнул: «Иди, подумай!» И он попросил у секретарши разрешения ненадолго отлучиться, чтобы не мозолить её очаровательные глаза.

На противоположной стороне Тверской кишмя кишела густая толпа. Она начиналась где-то далеко, возможно, у памятника Юрию Долгорукому, а то и с Пушкинской, перед гостиницей «Москва» сворачивала за угол и мимо Большого театра змеисто ползла к Лубянке. Нырнув в пёстрое людское скопище, Арсений с немалым удивлением оказался в старорежимной толкучке, каких вдоволь повидал в фильмах о разрухе времён Гражданской войны. Нескончаемым торжищем тянулись по тротуару продавцы всего и вся – от ношеной обуви и одежды до зонтов, хрустальных вазочек, палехских шкатулок, электроутюгов, кухонной дюралево-чугунной рухляди-утвари, столовой посуды, рюмок-стаканов, даже скобянки, строительных гвоздей и рулонов туалетной бумаги. Аж в глазах рябило. Обречённо, ни голосом, ни жестом не рекламируя товар, а держа его в руках или разложив на газетке, кинутой на асфальт, стоял в этом скорбном ряду бедно одетый, потёртый жизнью, возрастной, а чаще пожилой люд, который вынес на продажу всё, за что можно взять копейку. Изредка шныряли шумливые юберы в фирменных кепках-восьмиклинках, торговавшие краденым товаром и предлагавшие в обмен на рубли однодолларовые купюры. А мимо медленно текла плотная толпа ленивых зевак, мало покупающих, но не упускающих возможность пощупать или покрутить в руках нестандартный товар.

Он двинулся к Лубянке, разглядывая безделушки, которых было в избытке. Увлёкшись, чуть не натолкнулся на брюхастого борова, который торговался с щуплым мужичком. Не в силах нагнуться, показывая пальцем на складной нож, лежавший на газете, фальцетом, неожиданным для его комплекции, требовал:

– А теперь эту фигню дай глянуть. Ну-ка. Это что?

– «Белка» с прямым лезвием, – протягивая нож, ответил мужичок, сидевший на фанерном ящике. – Для дельного человека вещь незаменимая, всё режет, дерево строгает, как бритва.

Брюхастый, с выпирающим габсбургским подбородком, пару раз открыл-закрыл лезвие, вернул вещицу, снова указал пальцем.

– А это что?

– Рыбацкий тройник. Вещь! Цевьё длинное, самое-самое, чтоб вываживать щуку на мелководье.

– Рыбак-охотник, что ль?

– Было дело на досуге. Пока не разгегемонили.

– Это как?

– А чего как? На Тушинском заводе полвека отработал, а теперь рабочий класс побоку.

Было ясно, торга не будет, но на барахолке и пустые разговоры в цене.

– На Тушинском? А ты, минуточку, уж не «Буран» ли клепал?

– Ишь, хитёр монтёр, всё тебе скажи.

Арсений перестал вслушиваться, обогнул борова, вместе с толкучкой потёк дальше, но вскоре его внимание привлёк высокий, худой, живые мощи старик, продававший фетровую шляпу-федеру с тремя вмятинами. Резанул уши его звучный, низким тембром ответ кому-то:

– Главный вопрос, уважаемый, в том, за истину ли терпим?

Покупателя, тоже не из молодых, длинноволосого, видимо, интересовала не столько шляпа, сколько возможность посудачить. Он почесал в затылке:

– Этот вопрос батюшке задавайте. Я не с этой радости здесь толкусь.

– А при чём здесь батюшка? О вере не спорят. Вопрос мой в том, как бы в наших палестинах чего против веры не вышло. Идёт отлив русской жизни… Туда ли нас взашей манят?

Длинноволосый воскликнул:

– Ишь, едят тебя мухи, как заговорил! Это другой разговор. Да, в народе тоска, сейчас всё объясню…

Арсений изучающе оглядел старика со шляпой и двинулся дальше, сокрушаясь по поводу ужасающей житейской катастрофы, постигшей народ и заявившей о себе барахолкой в самом центре Москвы. Человеку, видевшему это отнюдь не стихийное бедствие, было о чём подумать. Неопрятная, разномастная толкучка обнажила изнанку эпохи, возвеличенной медийным бомондом за свободу нравов и обилие колбасы. Беспутное, горемычное время безжалостно швырнуло под колесо истории старшее поколение, превратив его в бесчеловечный секонд-хенд. Забракованных жизнью, этих людей ждала беспросветная бедность, ибо возраст не давал им шанса освоиться в новых бытийных реалиях… То была дьявольская политическая насмешка – в красочную обёртку прав человека завернули горькую, ядовитую начинку.

Влившись в толпу, оглушённый, подавленный горестным шумом времени, он не заметил, как вместе с ней дошаркал до «Детского мира». Нескончаемая картина всеобщего бедствия заставила ужаснуться своей детской наивности – клюнул на красивые речи! Было стыдно за себя, ай-яй-яй, как вдохновенно просиял в глупостях! А теперь висит на подножке жизни… В чувство его привёл непривычный вид облысевшей площади Дзержинского – без памятника! Он видел по ТВ, как неистово толпа сбрасывала его с постамента, но только сейчас, пройдя «через строй», где шомполами били по самолюбию и самооценке, с предельной ясностью осознал всё. Всё-ё-ё! Невольно вспомнилось где-то читаное: неужто настаёт конец времён и прекращенье дней? И сразу ответ: нет, нет и не-ет! Жёстко продиктовал себе: по жизни вспять не ходят, и он обязан оплатить свои глупости, свой кретинизм успешной карьерой в страховом деле. О-бя-зан.

От этих мыслей очухался, заторопился назад, на Тверскую. Теперь ему было ясно, что делать: он не пойдёт к главному начальнику – незачем! – а выяснит, где обучиться на страховщика.

Как пришло такое решение, Арсений не осознавал; увлечённый стихией барахолки, вроде бы и не раздумывал на эту тему, а вот же оно – твёрдо знает, как поступить. «Подсказано свыше», – мелькнуло в голове, когда он вторично предъявлял паспорт измождённому милицейскому чину в подъезде.

Курсы, где наспех готовили страховых агентов, приютил Финансовый институт, до которого, оказывается, рукой подать – пару остановок на троллейбусе, Настасьинский переулок, сразу за Пушкинской, вход с Дегтярного, через арку гостиницы «Минск». В ажиотаже успешного дня Арсений споро добрался, как мелькнуло в голове, до отправной станции в новую жизнь и оплатил две программы обучения – «Руководители страховых компаний» и «Актуарные расчёты». Что до «руководителей», здесь всё ясно: «целься в бога». Но, верный своим правилам, решил освоить и полевую профессию. Об актуариях, то бишь спецах по страховым тарифам, в ту пору слыхом не слыхивали – территориальные тарифы готовил Фининститут, – и в новом деле Арсений предпочёл стать одним из первых. Задача, которую он сформулировал для себя, приобрела чёткую форму: обогнать, не догоняя!

Поразительное было время. Спустя пару лет в начальники страховых контор уже не брали без кандидатского звания. А в 92-м свидетельство с правом возглавить агентство мог получить любой проходимец, прошедший трёхнедельное обучение на курсах. Между тем человек со стороны Арсений Меланин, авантюрно меняющий профессию, наобум нырнувший в неведомую страховую стихию, чаемую клондайком, со свойственной ему самоиронией считал себя именно проходимцем. Как и сокурсников, слетевшихся «на жареное» из многих российских краёв. Кстати, из Росгосстраха, преемника советского Госстраха, – никого! Бывшая служивая серость посчитала зазорным осваивать рыночные премудрости, хотя в стране мигом народились новые виды страхования – квартир, грузоперевозок, водных и воздушных судов, даже космических рисков и различных видов ответственности. «Навечно вчерашние», – думал о советских страховых агентах Арсений, мысленно посылая по трёхбуквенному адресу тех, с кем придётся конкурировать.

Полтора месяца – два курса! – он исправно посещал лекции, постигая прозу и поэзию страхового дела. Дважды в день проходил мимо длиннющей очереди в «Макдональдс» на Пушкинской и нахваливал себя: эти универсальные потребители Стругацких, эти кромешные идиоты ломятся за картошкой фри – в жиру топлёном её жарят, вот радость! – а я учусь новому делу. И особо преуспел в актуариях: расчёты зачастую ведут на основе теории вероятности, но высшую математику Арсений изучал в Политехе и на лету схватывал формулы зависимости тарифов от текущей убыточности. А что до спартанских условий учёбы – в аудитории столов не было, сидели на стульях, конспекты чиркали на коленях – разве это проблема? Белая кость – налоговики и банковские операторы, которых обучали по соседству, тоже теснились стул к стулу.

Шла торопливая, конвейерная, с азов подготовка младшего комсостава для прорыва на новом рыночном фронте.

На Лубянке, в бывшем доходном доме страхового общества «Россия», кабинет Филиппа Бобкова не поражал размерами, но из него открывался широкий вид на площадь с памятником Дзержинскому, на гостиницу «Метрополь», за ней на «Москву», а в итоге взгляд упирался в далёкую колоннаду Манежа. Когда Бобков переместился в стеклянный небосклеп на набережной, рядом с Белым домом, его кабинет стал меньше, но широкое окно выходило к реке и позволяло обозревать даль прямого, как струна, парадного Кутузовского проспекта. Теперь Бобкову отвели и вовсе скромные апартаменты, да и вида никакого – прямо под окном буйное, набитое машинами Садовое кольцо; чтобы увидеть приметные пилоны Крымского моста, надо сильно скосить глаза влево.

Впрочем, комфорт по части служебного бытования для него не имел значения. В молодости он сполна натрудился на фронтах Великой Отечественной, получив несколько ранений, в том числе тяжёлое, и всю остальную жизнь только и делал, что шевелил мозгами, – в нём открылся дар аналитика. Но человеку, работающему мозгами, антураж не очень важен, было бы удобно. А Светлана Миронюк, с которой Филипп в тесной связке работал у Гусинского, прекрасно знала его аналитическую мощь. Возглавив РИА «Новости», она пригласила Бобкова в советники, с надлежащим почтением предложив условия, которые он посчитал достойными. И основным среди этих условий был уж точно не кабинет, а возможность создать «при себе» группу внештатных консультантов, мудрствующих над перспективными проектами Агентства.

А кого звать в сотоварищи?

Ясное дело, тех, с кем общался в прежние времена, – не служил на Лубянке, а именно общался по вопросам не секретного свойства. За десятилетия тысячи собеседников «прошли» через Бобкова, с кем-то встречался раз-другой, с иными был на связи годами, и среди этого множества постепенно нащупал людей, близких по умению мыслить, склонных к аналитике. Из них и выбирал, первым пригласив в РИА «Новости» старого приятеля Ивана Семёновича Колесова, генерала, бывшего резидента в Бельгии и Штатах. Не забыл Кондрата Егоровича Кедрова, цековского кадровика, которого в шутку называл «человековедом» и с которым сблизился в МОСТе. Позвал и ветерана газетных баталий Сурена Авакяна. Все они не у дел, свободного времени в избытке. К тому же, рассуждал Бобков, пенсионерам лишняя копейка не помеха.

В итоге компания подобралась ещё веселее, чем в МОСТе у Гусинского. Вдобавок к ней порой присоединялся ещё один аналитик крупного калибра – знаменитый Энвер Мамедов, начинавший переводчиком на Нюрнбергском процессе, видевший герингов и риббентропов, а закончивший карьеру замом главного на центральном ТВ. Миронюк и его пригласила в советники, мудрая женщина.

И теперь это был уже не пиквикский клуб, как у Гусинского. Обдумывая текущее, приходилось прикидывать облик грядущего, а в этом деликатном вопросе раз за разом возникали расхождения с мнениями именитых экспертов, которые владычествовали на телевидении.

Бобков давно понял причины расхождений. В какой-то из книг вычитал любопытные мысли Эйнштейна о соотношении правды и истины. Суть в том, что у каждого своя правда, но истина всегда одна, она объективна. А применительно к теории относительности постулат звучал так: наблюдатель, находящийся на движущемся объекте, не может верно оценить происходящее на нём; понять, что происходит, может лишь тот, кто наблюдает за объектом со стороны, в масштабе вселенной. Приложив мысль Эйнштейна к своей ситуации, Бобков пришёл к простому выводу: именитые эксперты, правящие бал в СМИ, погружены в событийную текучку, то есть находятся на движущемся объекте, а он, Бобков, вышедший из Большой игры, – «наблюдатель со стороны», изучает «объект» в широком контексте.

Филипп утвердился в справедливости такого подхода, когда к власти пришёл Путин. Гусинский, который «по-пацански» строил отношения с властью, не прислушался к его совету, не стал осторожничать, по привычке пошёл в кавалерийскую атаку. В итоге оказался в Бутырке. Вспомнив о том случае, Бобков мысленно улыбнулся: в первую для Гусинского тюремную ночь у Бутырки слонялись десятки потрясённых, растерянных мостовцев и дежурил «мерседес» с номером «три двойки».

В полном составе консультанты собирались в маленьком кабинете Бобкова нечасто, и такие сборы становились для них праздником души – после деловых обсуждений угощались чаем с лимоном и начинался трёп на общие темы, в котором бывшая советская номенклатура без стеснений давала прикурить нынешней. Но заглядывали они к Филиппу и по отдельности – пообщаться, излить душу, изнывающую по поводу очередных причуд власти. Чаще других заходил Кедров, обычно к концу рабочего дня, и были случаи, когда они шли домой вместе, – степенно, прогулочным шагом. Жили-то неподалёку, в арбатских переулках: Бобков – в Денежном, Кедров – в Староконюшенном.

В какой-то раз шли по Пречистенке, а навстречу – расфуфыренный господин лет сорока. Броский пиджак в чёрно-белую полоску, шейный платок всех цветов радуги узлом на груди, гладкая причёска с блеском бриолина. На фоне серенькой публики павлин выглядел чудовищно, его внешность била в глаза. А когда поравнялись, в нос ударил убойный запах шипра.

– Да-а, антиприродная сущность во всей красе, – комментировал Кедров.

Бобков поморщился:

– Парламентских выражений на него нет, будь он неладен… Другое тревожит, Кондрат: средь бела дня расхаживает сей господин по улицам, из кожи лезет, чтобы привлечь внимание. Всей сутью своей, от нарочито виляющей походки до радужной косынки, вызывающе вопит: «Я ге-ей!» Кондрат, мы же с тобой понимаем, что сие значит. Постели им уже мало, интимить тайком надоело, начинают на нравы замахиваться. Кстати, ребята из ФСБ говорят, что среди этой публики появились геи, зарабатывающие на жизнь громкими заявлениями и заплывами за буйки, вроде таких красочных прогулок.

Эта тема давно беспокоила Бобкова. Незаметно, без громких скандалов, наподобие яйцеприбивальщика, страдавшего на Красной площади, гендерная повестка украдкой вползала в повседневный обиход, всё чаще напоминая о себе хитроумными намёками. В детских книжках и мультиках радугой осеняли объятья однополых малышей, сетевые блудодеи навязчиво муссировали гендерные особенности личностей вроде Элтона Джонса, смакуя душегубительную ересь и разогревая тему. Устроили пышную рекламу поганой фотографии двух целующихся милиционеров, с подтекстом назвав её «Эра милосердия». На ТВ непомерно часто принялись насмехаться над западным секспросветом. Вроде бы с издёвкой, однако Филипп помнил, как в 50-х годах эстрадные бичующие пародии познакомили зрителей с рок-н-роллом, который под видом лихого танцевального шаржа с киками – высоко поднятая нога – пропихнул в сознание молодёжи ансамбль Игоря Моисеева. Тревожнее же всего было мягкое по форме, но железное упрямство, с каким в Агентстве, на нижних редакторских этажах, отсекали публикации против радужной клубнички. На профессиональном жаргоне это означало, что «тема на стопе». Голубое лобби втихую оккупировало СМИ. А эпатажный франт, прилюдно, нагло козыряющий своим отклонением, эта вызывающая фронда, скликающая партнёров, похоже, следующий этап. Началось публичное продвижение бренда.

Но вести серьёзный разговор о новой угрозе не хотелось. Филипп отшутился:

– Жаль, что этот срамной скоморох в одиночестве. Шли бы такие бесы втроём, было бы что-то вроде гей-парада. Наши мужички таким занимательным господам порадели бы от души, не дожидаясь милиции.

Однако в Кедрове этот мерзкий тип шевельнул нечто личное. Мрачно пробурчал:

– Они уже готовят свою структуру. В деревне у Дмитрия такая же перхоть завелась. Новосёл, наподобие этого перца, гейскую малину держит, к нему из Москвы та ещё публика наезжает. Глухой угол, людей почти нет, дрекольём их шугануть некому. Да и закон таких поганцев оберегает – отклонения, частная жизнь. Вот и держит голубое шапито.

– Кстати, тебе Дмитрий свою деревню показал?

– Был пару раз. Места красивые, раздольные, но жить пока неуютно, да и дорога так себе.

– А как Ульяна?

– Всё лето на грядках, с утра до ночи. Говорит, дети в безлюдной деревне сами пасутся, пригляд почти не нужен. Я видел, она ими без устали командует: одно принеси, другое отнеси, это подержи, а то подай. К труду приучает. Нас огородными деликатесами снабжает, на зиму банки с природной снедью закручивает. Грибочки, между прочим, у неё прекрасные, лисички, даже белые. Как-нибудь принесу.

– Имей в виду, если возникнет нужда, я её в Агентство от души буду рекомендовать. Дмитрий-то воз тянет?

– С трудом. Но Ульяна себя детям посвятила, а на огороде подрабатывает. Между прочим, Филипп, не такая уж слабая подмога, всё лето зелень-овощи на столе, да и зимой есть чем закусить. Капусту шинковать наловчилась, до Нового года тыквенной кашей балуемся, морковь, чеснок – всё своё. Со следующего года яблони, кусты начнут плодоносить.

– Ты, смотрю, домашним натурфилософом заделался.

В Денежном они распрощались, и до Староконюшенного Кондрат плёлся в одиночестве. Невесёлые думы одолевали старого бойца.

Наглый франт, осквернивший Пречистенку, заставил вспомнить позавчерашние сетования Ульяны, потрясённой нравами бесцеремонного новосёла. Этот персонаж со странностями купил дом – слава богу, на другом конце деревни – и привозит из Москвы мужиков, которые не только не скрывают голубых пристрастий, а публично утверждают новые забавы: взяли за моду в обнимку, напоказ разгуливать по улице. Ишь, бесовня, дядьколюбы! Шабаш ведьм на Лысой горе! У них там что – свальный грех?

Гендерные проблемы для Кондрата были чужими, он их в расчёт не брал, но вдруг за пару дней дважды о них споткнулся. В голове мелькнул любопытный рассказ академика Чазова о парных случаях в медицине: десять лет не было в деревне, чтобы топором руку рубанули; но если случилось, жди скорого повтора, такова статистика. А Чазов человек мудрейший, смысл рассказа сводился к тому, что неписаный медицинский закон парных случаев, похоже, имеет всеобщий характер.

Филиппу Кондрат выплеснул возмущение новым дрянным поветрием эмоционально, чего за ним не водилось. Человек советской выделки, да к тому же кондовый сибирский мужик, он бунтовал против тех, кто исподнюю интимность жаждет казать всему белу свету. Версию о разгуле развратных поползновений отдельных личностей он отбрасывал с порога – за гадостным гендерным безумием отчётливо проглядывал коварный политический проект, который продвигают недруги глубокого залегания. И Кедров, верный своим правилам, тоже пошёл на глубину, мысли его обратились к бывшей советской интеллектуальной элите, которая вмиг стала элитой антисоветской.

Как в былые цековские времена, он «прокачивал ситуацию».

Вообще говоря, мгновенная метаморфоза, случившаяся в мозгах верхушки мыслящего слоя, его не удивляла. Он хорошо знал публику, которая суетилась вокруг партийных лидеров разного ранга в расчёте на денежные должности, статусные премии или зарубежные вояжи. Ожидаемым было и то, с какой лёгкостью Запад приватизировал интеллигентскую элиту, которую за глаза даже в ЦК называли либеральной диссиденцией. В позднем СССР она жила двоемыслием, жаждала стать частью Запада и рвалась за границу, мечтая разбежаться по разным португалиям, всё более отчуждаясь от страны. Кондрат вспоминал историю с прозападной перестроечной мафией, взращенной в «Проблемах мира и социализма», и с горечью думал о том, что чёртово западничество – давняя болезнь русских умственных людей. На сей счёт у Кедрова была своя историческая концепция. Марксизм пришёл с Запада, но Сталин снял лозунг о мировой революции, и подспудно за его репрессиями против ленинской гвардии маячило глубинное недоверие к Западу. Но явился Хрущёв, и в его устах лозунг «Догнать и перегнать!» обрёл новый смысл, речь шла о зависти к изобилию западных прилавков. Народ предупреждал анекдотами: «Перегонять не надо, они наш голый зад увидят!» Но Никита сделал ставку на потребление, а военно-морской флот порезал. Фронтовик Брежнев восстановил военный паритет, однако идейному разоружению противостоять уже не мог – к власти прорвались хрущёвские западники, дети и духовные наследники ленинской гвардии. Расцвело бытовое западничество: на кухонных посиделках главной бытийной темой были иностранные шмотки и обувь, косметика и алкоголь, зарубежные командировки и турпоездки. Остроумцы 70-х выкинули лозунг «Жизнь за биде!», которым обозначили импортные стандарты своей жизни и уровень интеллигентских мечтаний того времени.

Но радужный тип, нарочито разгуливающий по Москве с явным намерением легализоваться публично, вернул мысли Кондрата к текущим дням. А чем, собственно, крен Хрущёва в потребление отличается от стремления Путина повысить уровень жизни, если в обоих случаях идёт идейно-культурный разброд с пересмотром нравственных ценностей? При Никите он обернулся крутым западничеством, а сегодня людей накачивают жаждой личного успеха, пичкают верой в личностный рост и прочими нетрадиционными для России ценностями, превращающими народ в публику.

Эта неожиданная мысль застала Кедрова около бывшей цековской поликлиники на Сивцевом Вражке, где он продолжал лечиться, и так сжала виски, что он предпочёл зайти в холл, чтобы отсидеться в мягком кресле. Небольшие скачки давления его не пугали, он приспособился, носил в кармане капотен и знал, что в таких случаях надо минут на пятнадцать сбавить нагрузку. А что до духовного разброда…

Свободу мнений, наступившую после 91-го, Кондрат, с его образным мышлением, уподоблял кастрюле, в которой новая власть готовит демократическое варево. Но вовремя не уняла огонь, и кастрюля начала подгорать. Расфуфыренный тип на Кропоткинской, гейская малина в деревне были вонью от пережаренного варева.

Героем Великой Отечественной пройдя через толщу двадцатого века, Кондрат понимал, что в свинцовом небе 90-х звёзды для него не сошлись, что старость его выпала на чуждую эпоху, и смирился с судьбой, покорно отдавшись во власть дум, которые учёный люд называет мышлением наихудшего сценария. По этому поводу Дмитрий грубовато шутил: «Отец, у тебя закончился тестостерон». Но новый поворот голубой темы с его запредельным бесстыдством, чуждым русскому строю жизни, придал мыслям новое направление. Он впервые осознал, что живёт в транзитном мире, что точка не поставлена, перемены рано или поздно неизбежны, и с лёгкой грустью гадал, успеет ли увидеть зарю нового российского дня.

В Староконюшенный он свернул в успокоительных размышлениях. Что поделаешь, издревле известно: перед тем, как стать лучше, должно стать хуже. Испокон веку так устроена историческая жизнь стран и народов, что сначала камни с лёгкостью разбрасывают, а потом с превеликими трудами принимаются их собирать.

Горе горькое накрыло странного человека Алексея Журбу нежданно-негаданно.

После десятилетки, в 90-м, когда всё в стране ходило ходуном, а будущее стало непредсказуемым, Коленька задумал двинуть по стопам отца. Гуманитарий по духу, идти в «юристы-экономисты», о чём возмечтал чуть не весь малаховский выпуск того года, сын убоялся – конкурс запредельный – и выбрал непритязательный, но спокойный вариант. Семья одобрила, и он впервые самостоятельно начал ездить в Москву – сперва на разведку, а затем в приёмную комиссию педагогического.

Однажды вернулся возбуждённый, с восторгом делился, сколь необычна-непривычна перестроечная жизнь в столице. Один «Макдональдс», о котором оглушительно шумят уже полгода, чего стоит! В гигантской очереди он, правда, не толкался, нет денег на таинственные бургеры и роллы с загадочным картофелем фри. Зато в этой очереди и вокруг неё та-акое творится! Какая свобода разговоров, какие славные ребята ватагой крутятся на Пушкинской! Нет, не зря о «Маке» столько пересудов. И вообще, в Москве кругом развлекуха, мир, полный новых красок!

А спустя пару недель при педагогическом открылись краткосрочные курсы для абитуриентов, и теперь Коленька мотался в столицу ежедневно. Зоя заворачивала ему пакетик с лёгким бутербродным перекусом и давала лишний рублик, чтобы перехватил где-нибудь стаканчик бледно-коричневого молочного кофейку. Однако ещё через неделю сын от домашнего вспоможения отказался, благо подкармливать бутербродами с чаем начали на курсах. Бесплатно! Алексей, признаться, немало удивился – не те ныне времена, чтобы кто-то одаривал щедротами, – но обдумать ни странное новшество, ни словечки типа «развлекухи» в лексиконе сына не успел. Вскоре стряслось нечто ужасное: вечером Коленька домой не вернулся.

Терзаясь в страшных догадках, спать они не ложились. Что делать, если с парнем беда? Куда стучаться? Как разыскивать? Время зыбкое, жить скользко, привычный порядок бытия рушился, и Журба, приютившийся на обочине бурной перестроечной жизни, не умевший толкаться локтями, не знавший судьбоносных форс-мажоров, растерялся. Но на следующий день Коленька, спасибо тебе, Господи, объявился. Были долгие бабушкины причитания, счастливые мамины слёзы, – нашёлся! – папины расспросы с тягучими разъяснениями об опасностях, подстерегающих новое поколение в смутную пору. И в итоге клятвенное обещание сына готовиться к вступительным дома.

А ещё через два дня Коленька уехал в Москву самовольно. И откуда у него нашлись деньги на электричку?

Впоследствии Алексей никогда не вспоминал о том, что произошло дальше, словно вычеркнул те страшные дни из памяти. Перестроечный Молох, накрывший страну грязевым селем отбросов западной морали, провозгласивший, будто можно всё, что не запрещено, потребовал от набожной, скромной в притязаниях семьи Алексея Журбы жертвоприношения. И Коленька, домашний ребёнок с открытой душой и чистым сердцем, живший в любви и по истине, не читавший бесстыжих книг, заполонивших прилавки, случайно попав на перестроечную молодёжную улицу, одурманенную обещаниями «сладкой жизни», стал жертвой чужеродного Молоха.

Потом выяснилось, что никаких курсов с бесплатным питанием при педагогическом не было. Коленьку вероломно подловили на мормышку вседозволенности около бурлящего «Макдональдса», где фартовые парни в малиновых пиджаках наладили первый в Москве уличный сбыт отравы – то были ясли для завтрашних братков. Без стеснений и милицейских помех прыщавые пубертаты, прельщённые копейкой на биг маки и чикены, а ещё блатным входом в «Мак», с вызовом, напоказ, словно безотцовщина скудной послевоенной поры, до фильтра курили чинарики и по сходной цене навязывали встречным-поперечным крапалики, которыми в изобилии снабжали их кассиры-расстановщики. Эта погань, эти отпетые вурдалаки в две смены раскручивали бал Сатаны, неотлучно дежуря в соседнем дворе и за бойкую торговлю награждая шустрых сбытчиков страшными пакетиками для личного потребления. Не зная выпавшего на них коварства, припанкованные слепыши не только без запретов, но и с подначкой взрослых совратителей наперебой начинали играть в роковые жмурки.

Запахом Зла, словно смертельным газом «Циклон» фашистских душегубок, наполняла Москву и страну гнусная лавочка «Макдональдса» на Пушкинской.

Коленька, неопытный по жизни, не понимавший, что к чему, без удержу схватился за новые развлечения и поскользнулся на первой рыночной слизи. Новичок в торгашеской ватаге, он тоже принялся баловаться – из удали. И в споре кто бойчей, в какой-то жестокий день, не в меру «задув дорожек» и нажевавшись смесей, погиб от передоза. Оказалось, его даже не пытались откачивать – в угаре проклятого перестроечного сумасшествия обалдевшая пацанская кодла не заметила потери бойца. Бал Сатаны продолжался.

Сгорел, считай, за месяц. Журба не успел понять, что происходит.

Бабушка Анастасия, для своего возраста хорошо державшая спину, вдруг превратилась в сутулую старуху со старческими причитаниями. В первые недели после трагедии она бесцельно слонялась по дому, бубня под нос загадочную фразу:

– Правильное дерево, оно первым на доски идёт, так в мире заведено…

Младший, Фера двенадцати лет, правды не узнал – ни в те жуткие дни, ни позже. Жил в уверенности, что брат трагически погиб в автокатастрофе.

Алексей с Зоей планировали его Валерием. Но Анастасия Сергеевна, с годами всё более занятая думами о бренности земной жизни и зачастившая на Ваганьково к надгробию Ферапонта Кирьяновича Меланина, слёзно умоляла наречь второго внука в честь земляка, славного великими делами. Но Ферапонт – имя по нынешним временам странное, если не сказать смешное. Родители его с ходу отвергли, даже обсуждать не стали. И мать, не добившись согласия слезой, на нерве, командным вскриком отослала Алексея в сад, уединившись с невесткой. Смысл увещеваний, пересказывала Зоя, сводился к поверью «Как корабль назовут, так он и поплывёт». А Ферапонт Кирьяныч много хорошего людям сделал, и по Божьему промыслу, твёрдо верила свекровь, его имя через век аукнется добром новорожденному Ферапонту.

И в метрике младшего Журбы записали «Ферапонт». Хотя в мальчишестве к нему сразу приклеилось наполовину женское имя Фера. Да так и осталось в домашнем обиходе.

В те трагические годы, полные растерянности, безысходной тоски и самобичевания, Журба свирепо корил себя за то, что не распознал, прозевал роковую опасность. Перестроечных главарей проклинал за дьявольский обман, ибо как историк знал: что можно, а чего нельзя, зависит от эпохи и места действия, а не от формальных юридических постулатов. Променад голых авангардистов по Арбату, о чём фанфарно писали газеты, заодно публикуя фото нудистов 20-х годов на пляже реки Москвы, оказывается, не был запрещён, к ним московская власть претензий не предъявляла… Но больше всего Журбу тяготила мысль о том, как жить дальше. Выяснилось, что только он, малаховский домосед, не слышал о незаконной суете подле «Макдональдса», откуда на всю страну расползалась вброшенная из чужа смертельная зараза. Об этом кошмаре было известно, но казённые перья из СМИ, эти цепные псы перестройки, при поощрении верхов продолжали расписывать прелести богомерзкого фастфуда на Пушкинской, а подростковая шпана безбоязненно, в открытую торговала запрещёнкой. После трагедии с сыном далёкому от политической суеты Журбе стало страшно жить, ибо в мире царюющего зла, который окружал его, никто ничего не боялся.

Непомерность жертвы потрясла Алексея. Он чувствовал, что после трагедии погрузился в трясину щемящей хандры и потух, даже не желая спасаться от деграданса, охватившего страну. Батарейка села, отныне предстояло влачить свои дни вполнакала, бытийствовать не с целью, а бесцельно. Провалился он и профессионально: исчезло стремление противостоять погрому русской истории. Журбу одолела душевная хворь, явилось суемыслие, его теснили мелочи жизни, которых раньше не замечал. Вдобавок начал он опасаться, как бы не спиться, ибо без рюмки уже не обедал. Всё шло наперекосяк, всё было не так, как надо, в хмельном полузабытьи ему казалось, что он катит квадратное и волоком тащит круглое.

Дома стало искрить.

Как ни странно, как ни удивительно, в подлые 90-е его выручил – и вылечил! – компьютер.

В конце 80-х в России начался компьютерный бум, и странный человек Журба, далёкий от карьерных помыслов, воспринял его как дар Божий. Великий домосед, он сразу понял, какие возможности откроет перед ним изобретение века, заторопился в Научную библиотеку, чтобы подробнее разузнать о чудесах новейшего времени. И ни грамма не смысля в технике, до боли в висках озаботился главным для него, но дурацким для спецов вопросом: компьютер придумали на латинице, – а как с русским языком?

И первым, на чём споткнулся, была та самая злосчастная буква «ё», за которую он ратовал, однажды даже послав своё мнение в «Литгазету». Оказывается, для специалистов «перевести» компьютер на русский язык – плёвое дело, вопрос уже решён. А горячий спор вспыхнул именно из-за буквы «ё».

С изумлением обнаружил Журба, что русский алфавит из 32 букв очень удобен для программистов, ибо 32 – это двойка в пятой степени. Что сие удобство означает, он, разумеется, знать не знал, однако мигом ухватил суть: тридцать третья по счёту буква «ё» путает программистам все карты, а потому на клавиатуре персональных компьютеров лучше бы от неё избавиться. Наткнувшись на эти премудрости, сначала не смог сдержать улыбку. Кино! Знаменитая комедия 60-х годов «Тридцать третий зуб»! Вся страна в ту пору хохотала от «зубастого» Евгения Леонова. Вообще, как же это он прозевал магическую цифру 32? Выходит, в алфавите нашем по одной буковке на каждый зуб! Кстати, в президентской присяге 33 слова… Чудеса!

Но вчитался внимательнее, и стало ясно, что сейчас-то не до смеху: изначально верх брали противники «ё». И, как прикинул опытный на этот счёт Журба, за деловыми соображениями явственно маячили лингвистические мотивы: спор-то давний и жаркий! Теперь изъять «ё» из русского алфавита пытаются «по техническим причинам», не мытьём, так катаньем. Однако в драку неожиданно вмешались военные, заявившие, что без «ё» работать на компьютерах не смогут. По этому поводу записные острословы, коих среди программистов пруд пруди, разразились обвинениями тупых вояк в том, что буква «ё» нужна солдафонам лишь для сквернословия, ибо у них что ни шаг, то мат. Судя по статьям, этот «шаг и мат» стал у лабораторных хохмачей чуть ли не мемом.

В общем, в тот раз чтение научных журналов превратилось для Журбы в увлекательное занятие, хотя и связанное с тревожными мыслями: время было непростое, перестройщики рушили авторитет армии, крушили оборонку, демпресса глумилась над боевой историей. Отсюда – и тупые вояки, солдафоны…

Но так или иначе, а ещё в 89-м Алексей нацелился купить компьютер – тот год историк Журба, неравнодушный к памятным датам, пометил для себя столетием строительства в Москве храма Христа Спасителя, а в Париже – Эйфелевой башни. В то время тысячи прогрессистов, не без личной выгоды вставших под перестроечные знамёна, шастали за границу, особенно в Америку, откуда каждый уважающий себя новоявленный демократ привозил «персоналку». За океаном «пи-си» стоил недорого, и в пересчёте на рубли его можно было загнать с десятикратной маржой; при громадном спросе это был увлекательный бизнес. И едва Алексей обмолвился кому-то из малаховских, что подумывает о компьютере, через день объявился продавец с новеньким «Макинтошом». Но цену задрал такую, что Журба с тяжёлым вздохом отступился и ещё три года маялся мечтами о компе.

Но что Бог ни делает, всё к лучшему. Компьютеры стремительно обновлялись, вдобавок в 92-м на рынке США пошла ценовая война, и в России «персоналки», которые контейнерами завозили фирмы-перекупщики, тоже упали в цене. К тому же на рынке засветились дешёвые компы «красной», то бишь нашей, сборки. Но въедливый Журба докопался до причин их дешевизны: собирают-то «с мира по нитке», из деталей разных производителей, что аукается низкой надёжностью.

И в 93-м, слегка поднапрягшись, купил свой первый «Интел».

С того дня в доме на Дачном проезде началась новая эпоха. Журба, распахнув окно во вселенную, став запойным интернетчиком, быстро разобрался в причудах сетевого мира, где хватало отборной чуши и где условные блогеры-эскимосы учили жить африканцев. Алексей был «при деле» и снова обрёл счастье повседневного домашнего бытия: тоска, окутавшая сердце, отступила, так уж создан человек, что скорбь, сколь бы ни была глубока, с годами переплавляется в светлую грусть-память. Но вернулся в полнокровную жизнь Журба уже не странным субъектом, удивлявшим равнодушием к обыденным житейским соблазнам, а человеком виртуальной толпы, рядовым фейсбукером.

Шестьдесят пять ему отмерило на шестой год нового тысячелетия – профессиональный историк, он со студенческих лет шутливо отсчитывал время, вернее сказать, времена, вековыми интервалами. В столь почтенном возрасте он гораздо лучше понимал материнские думы вслух о бренности земного бытия и по её напоминаниям исправно навещал Ваганьково, кланяясь праху Ферапонта Кирьяновича, – Анастасии Сергеевне путешествия в Москву были уже невподъём.

Но в быту она не сдала, и с её непрестанными наставлениями Зоя в юбилейный день учинила знатный семейный обед из овощей и мясных деликатесов с рынка, который, по Божьему промыслу, получился с вишенкой на торте. На том пиршестве мама открыла новую тему повседневных домашних разговоров.

– А я сижу и мечтаю, как моё Батурино поживает, откуда Ферапонт Кирьянович детишек на московское обучение требовал? Живо ли? Может, в войну спалили? До Твери вроде бы война дошла. Я тоже хороша – как уехала, так и позабыла, ни единого разика родовое село не навестила. А теперь совесть жжёт, от горечи сна нет. Надо бы тебе, Лёша, Батурино разыскать, оттуда наш корень идёт. Зря ли внука Ферапонтом назвали? – Прижалась худым плечиком к сидевшему рядом Фере. – Душа ноет за своё беспамятство. Надо, надо тебе, Лёшенька, Батурино отыскать да туда съездить. С Ферой, обязательно с ним… Только сейчас подумала: как же так, ты ни разу сына на Ваганьково не брал! Ай-яй-яй, моя оплошность! Не подсказала…

Ну, маме под девяносто, если уж начнёт раскачивать тему, не устанет. К тому же Алексей не очень-то и противился, более того, идея спустя век привезти возмужавшего Ферапонта – двадцать восемь парню! – на родину достославного предка, чьё имя он носит, начала выглядеть привлекательной и по-своему символичной.

Кстати, обед-то завершился вишенкой на торте именно благодаря Ферапонту. Накануне сын ездил в Москву и вернулся с большим пакетом, чуть ли не мешком, который молча отнёс в свою комнату. А когда подходило к завершению тёплое семейное торжество и Зоя готовилась подать чай с пирожными, Фера наставительно погрозил указательным пальцем и с наигранной строгостью сказал:

– Минуточку! Прошу не торопиться.

Поднялся из-за стола, шагнул в свою комнату и вынес большую, разрисованную яркими цветами коробку. Когда открыли, ахнули – огромный бисквитный торт с именным шоколадным поздравлением юбиляру.

– Отец, родной! От всей души!

Получился не юбилей, а юбилеище! Вишенка оказалась целым тортом.

Что ж, Фера мог себе позволить шикарный подарок: парень крепко стоит на ногах, ведает всей малаховской теплотехникой. Но отца в те трогательные минуты словно током ударило. Вспомнилось, как наутро после выпускного вечера, завтракая за этим же столом, Фера объявил, что намерен идти по стопам отца, поедет в Москву, подаст в педагогический. И внезапно с Журбой впервые в жизни случилась истерика. Да какая! Чуть ли не падучая. Размахивая руками, с гримасой ужаса он, аки зверь, метался по горнице, в полный голос истошно вопил: «Не-ет! Нееет! Не пущу! Не отдам! Только не педагогический! Доколе, Господи?» Потом, пытаясь разобраться в самом себе, Алексей пришёл к выводу, что сработало подсознание: в глубинах души таился безумный страх потерять второго сына, который слово в слово повторил то, что говорил когда-то Коленька. Опять в Москву, опять по стопам отца, опять педагогический! Видимо, причудилось, что его семью преследует злой рок, требующий новой жертвы.

Напуганная, ничего не понимающая Зоя бросилась звонить девочкам по вызову, как она называла своих приятельниц из «скорой помощи», но справилась сама и дала отбой. Тёплым словом и лаской уложила Алексея на кушетку, бережно накрыла пледом – его знобило, – померила давление и дала полтаблетки капотена – слава богу, в доме есть свой доктор, пусть и без диплома.

Назавтра, очухавшись, вернувшись в рациональный режим мышления, он заставил себя беседовать с сыном спокойно, по душам. Обстоятельно, доводами о смутных фейковых временах, нынешней эрозии нравов и непонятностях завтрашней жизни, убедил его, что желание идти в педагогический, скорее всего, продиктовано именно «стопами отца», а не осознанным личным выбором.

Алексей оказался прав: сыну было всё равно, где учиться – вместо педагогического Фера подал документы в политехнический. И окончил его не бакалавром, а дипломированным специалистом, через шесть лет, по семейной традиции, обосновавшись в Малаховке, где на теплотехников был великий спрос. Муниципалы сразу схватили его начальником смены, а через год назначили ведущим инженером по теплоснабжению. Пошла карьера, пошла зарплата, а расход, известное дело, по приходу – вот и порадовал отца в юбилей. Хорошо парень начал, одно только беспокоит – уже под тридцать, но всё ещё холостой.

А насчёт того, чтобы отправиться с сыном в Батурино, на чём настаивает мама, ссылаясь на какие-то голоса, упрекающие её во сне… Что ж, почему бы не прислушаться к её вещим снам?

Но сначала они поехали на Ваганьково.

Детская память Алексея до преклонных лет сохранила подробности первой поездки в Москву, и на Ваганьковском кладбище он чуть ли не дословно повторил рассказ мамы о деревенской детворе, которую Ферапонт Кирьянович Меланин увозил в город и тщаниями своими давал кров, хлеб, обучал ходовым мастеровым ремёслам, да и праведной жизни тоже. Про древесную шерсть, конечно, не забыл. Разумеется, Фера по домашним разговорам знал-слышал о знаменитом Ферапонте, однако, увидев надгробие, прочитав эпитафию и услышав сагу о его гражданском подвиге, порывисто обнял отца за плечи, горячо шепнул, что в Батурино надо ехать обязательно и тянуть с этим незачем.

Через компьютер найти пути-дороги в укромную тверскую деревеньку было несложно. И великий домосед Журба начал готовиться к первому в жизни путешествию, приурочив его к отпуску, – «гуманитарному» доценту Малаховского Инфизкульта, на зависть коллегам-тренерам, давали отпуск летом, в самую спортивную пору. Да, когда-то они с Зоей летали в Прагу, но то было не путешествие, а перемещение в пространстве: погрузились в самолёт и через три часа выгрузились, здесь их проводили, там встретили. Но добраться до глухой деревни за Плещеевым озером не так-то просто, Алексей несколько часов потратил на то, чтобы согласовать расписание электричек и автобусных пересадок. Попутно выяснил, что за один день им никак не обернуться, предстоит ночлег неизвестно где, и потому к путешествию надо готовиться основательно, в том числе по части провианта и дорожной «оснастки». Эти заботы взяла на себя Зоя, а глава семейства беспокоился о вариантах ночлега. Дай бог примоститься у кого-то в Батурино. Да как бы не пришлось пешком тащиться пять кэмэ до междугородной трассы, чтобы доехать до Переславля-Залесского и заночевать там – в деревню-то автобус ходит через день, сегодня приедем, послезавтра уедем.

В стареньком павловском автобусе-полумерке вместе с ними тряслась заезжая продавщица местного магазинчика Алевтина, щекастая, полнотелая – груди арбузные, – аппетитная женщина середовых лет. На пустых сиденьях громоздилось с десяток ящиков повседневной снеди, а ещё и «кое-что интересное». Эти сведения, сразу положив взгляд на плечистого Ферапонта и представившись явно в его адрес, разговорчивая Алевтина охотно изложила попутчикам, заодно объяснив, почему числит себя заезжей. Живёт-то в Переславле, а в Батурино торгует вахтовым методом – распродаст продукты и через день убывает. Ночевать пристроилась бесплатно, у местных, которых и снабжает «кое-чем интересным». Это «кое-что» она везёт, считай, для них, и его приходится выпрашивать на базе.

– Мне что главное? – болтала Алевтина. – Главное молнией затащить ящики в подсобку. Этот карась, – кивнула в сторону водителя, – ждёт всего-то минут десять, всегда торопится. – С надеждой глянула на Ферапонта. – Ты, парень, может, подсобишь, а? Магаз-то, считай, рядом. Я распакуюсь мигом, уже через два часа, если надобно, можешь приходить, без очереди приму. Никто не пикнет, в магазе я главнокомандующий. А этот карась никогда не поможет, сидит, словно в тину забился, как наши, озёрные, да ещё насмехается… Знаю, чего ему нужно, а не даю. Вот он и наказывает, считай, измором взять хочет. – Повысила голос, чтобы шофёр услышал наверняка. – Одна его уже на крючок подцепила, а ему, считай, всё неймётся…

Словцо «считай» у заезжей продавщицы с языка не сходило. Торговля, однако.

Пока Ферапонт таскал ящики, Журба огляделся и с удивлением узрел за деревьями обшарпанную, без креста, безголосую колокольню с полуразрушенным куполом церкви. Тут и сообразил, что Батурино-то в прежние годы было не дальней глухой деревенькой, а полнокровным селом.

Но дальше – больше. На пустыре за околицей углядели они остов кирпичного двухэтажного здания, зияющего провалами пустых окон. Подошли ближе и на старой поблекшей табличке у бывших дверей прочитали, а лучше бы сказать, угадали надпись: «Бутуринская средняя школа».

Столицей деревень было Батурино! Вот тебе и глухая деревня в три двора…

Однако ни одного встречного! И без признаков жизни за шаткими косыми заборами. Словно вымерли все.

– Интересно, – рассуждал Ферапонт, поражённый безлюдьем, – удастся хотя бы одного Меланина отыскать или умерла фамилия? Бабуля говорит, что других фамилий не помнит, здесь сплошь были Меланины. Хотя не кровная родня, не вырожденческая.

Алексей, конечно, знал об идущей не от родственных связей, а от лексики и географии однофамильной особости иных старорусских деревень и, как историк, просветил на этот счёт сына. Однако тот стоял на своём:

– Но деревня-то Батурино, отчего же здесь все были Меланины?

Вспоминая Ферапонта Кирьяновича и рассказы бабули, выискивая среди строений, полускрытых сиреневым или рябино-калиновым подростом жилой дом, они неторопливо дошли до другой околицы, до высокого безлесого бугра, откуда открывался просторный вид на ближнюю рощицу в долине и дальние, за широким полем, тёмные леса. И здесь, в самом конце уличного ряда, увидел Журба женщину, копошившуюся на грядках, рядом ребёнок лет пяти-семи. Окликнул:

– Уважаемая, можно к вам с вопросом? Мы заезжие, вроде как путешествующие…

Она подошла к низкому дырявому плетню на жердях, закрывавшему прорехи в изгороди из старого, сто лет не крашеного штакетника, и Алексей зело удивился. В рваных джинсах, в застиранной мужской ковбойке, а лицо освежено румянцем, губы в лёгкой помаде, глаза подведены. В голове снова мелькнуло: «Вот тебе и глухая деревня Батурино». А женщина острым взглядом прощупала старшего, потом молодого с большой котомкой за плечами, усмехнулась:

– Путешествующих я здесь ещё не видела, смотреть здесь не на что. А вопрос-то какой?

Она как бы завязала разговор, и Журба не стал торопиться, уцепился за первую фразу:

– Так мы вроде как путешествующие. Вроде! На деле-то с целью прибыли.

– Неужто дом присмотреть?

– Не-ет, уважаемая, нас исторические изыскания интересуют.

– Исторические? С какого же боку? Сколько мне известно, ничем достославным Батурино в истории не отмечено.

– Дело в том, глубокоуважаемая, что у нас личный интерес.

Женщина удивилась:

– Личный?.. Если я верно понимаю, что-то родословное ищете? Для нынешних времён дело достохвальное. Но в этом случае – не ко мне. Вы заезжие-наезжие, а мы приезжие, вы пришлые, а мы… – запнулась, – прошлые. Зато ушлые, так что не по адресу обратились. – Видно было, что она играет словами профессионально.

Журба понял, что на свой интерес придётся заходить издалека, сначала надо её разговорить. Показал глазами в сторону грядок.

– Картошка у вас подходит знатная. Картошка – второй хлеб. Может быть, слышали, в годы войны в цирке был клоун по прозвищу Карандаш. Так он вытащил на арену мешок картошки и сел на него. Ковёрный спрашивает: «Чего на картошке сидишь?» А Карандаш отвечает: «Сейчас вся Москва на картошке сидит…» Рассказывают, его наказали.

Женщина повела бровью, обозначая, что оценила шутку, и Журба счёл возможным перейти к делу:

– Мы, уважаемая, автобусом прибыли, а обратный рейс, как вы знаете, послезавтра. Потому озабочены ночлегом. Постельным бельём запаслись. – Похлопал по рюкзаку за спиной Ферапонта.

Поднятые брови показали, что она поняла повисший в воздухе вопрос.

– Увы, тоже не по адресу, завтра к нам могут гости пожаловать. – И предвосхищая следующий, уже прямой вопрос, добавила: – Вообще говоря, здесь с ночлегом непросто, местных, кто за копейку пустит, негусто, а приезжих, вроде нас, так и вовсе раз-два и обчёлся. К тому же смотря на кого нарвёшься, как карта ляжет. Тут и шутовство есть. – И после паузы: – Через три дома от нас, в четвёртом, постоянно живут. Но с улицы до них не докричишься, впереди сад. Вы не улицей идите, а вот этой тропкой, задами, вдоль тыловой изгороди. Идите, идите, там заколоченные калитки, а потом фазенда, живое жильё откроется. У Меланиных огороды и вся домашняя суета на задворках, лицом к полю живут.

Теперь Дмитрий заезжал в Староконюшенный чаще. Ульяна почти не отлучалась из деревни, и он, пребывая по будням в статусе соломенного вдовца, порой навещал родителей, по традиции с небольшим песочным тортиком. Расположившись за овальным обеденным столом, они уютно чаёвничали, обмениваясь вперемежку политическими и домашними соображениями, а к восьми перемещались в противоположный от окон угол гостиной и включали телевизор. Программа «Вести» – это святое.

Отец усаживался в своё десятилетиями насиженное и основательно просиженное кресло, Дмитрий передвигал сюда стул, а мама просила не царапать паркет, который миллион лет не обновляли лаком. Это был новый ритуал, возникший после того, как отцовский кабинет отдали под детскую для Никиты.

По ходу «Времени» без особых эмоций обсуждали и обычно осуждали текущие новости, но потом разговор сам собой от «высоких материй» сползал к вермишельным семейным делам – в неуютные, тревожные времена их скапливается множество, прибывают каждый день.

В глубине души Кондрат такие разговоры не только приветствовал, но и обожал – понятие «обожать» появилось в сознании старого бойца с возрастом, хотя в лексиконе он по-прежнему не допускал телячьих восторгов. Иной раз сам заводил разговор о семейных проблемах, вернее сказать, требовал от сына отчёта о текущем, а также испрашивал его мысли на завтрашнее, побуждая думать о том, о чём Дмитрий в повседневных заботах забывал. У молодых пока гром не грянет… А он, глава клана, обязан глядеть вперёд, предусматривать.

Но в тот раз глубокий разговор начал Дмитрий.

– Отец, нужен совет. Вопрос краеугольный, а я понятия не имею, как подступиться. Понимаешь… В Батурино мы уже восемь лет, дом освежили, крышу, ты знаешь, железом покрыли. Кстати, когда осиновую дранку сдирали, она четырёхслойная, нижние слои белые, словно вчера клали. Но как ни крути, а дому больше века, вдобавок до нас он лет десять стоял бесхозным, дряхлел. Надо что-то с ним решать. В принципе решать, отец, в принципе. И не затягивая.

– С чего ты вдруг всполошился?

Дмитрий рассмеялся:

– У всех дел одно начало: сидела женщина, скучала… А если серьёзно, Уле уже тяжеловато десять раз на день вёдра на коромыслах таскать. Меньше-то не получается, такой огород развела, что без доброго полива не обойтись. Да и каждодневный быт воды требует, она душ оборудовала, стирки учиняет. Короче, не от скуки задумали мы бурить скважину.

– И тебе на этот счёт мой совет нужен?

– Ты не дослушал. Бурить скважину с насосом – не проблема, были бы деньги. Но сам понимаешь, такие дела не для поливки огорода затевают. Под скважину сам Бог велит учинить хозяйственный блок с кухней, туалетом, стиральной машиной. А куда отхожие воды сбрасывать? Значит, нужен септик. И сразу вопрос: хозблок ставить отдельно или пристройкой? А дом, хотя просторный, но устаревший, классическая пятистенка о двух печах – в кухне варочная, в горнице русская с лежанкой. За ней закуток, где Уля крохотную комнатушку оборудовала, там раньше полати были. Как к старой избе кирпичный хозблок прилепить?

– Ты что же, на большую стройку замахнулся? А купила не притупила? Как бы пупок от натуги не развязался.

– Отец, я твой сын, перенял кое-что у тебя. Деньжат пока только на скважину, но какой смысл бурить, не зная, что дальше? Генеральный замысел нужен, вот что, отец. Генеральный! Скважина с насосом тащит за собой стратегию нашей батуринской жизни на десятилетия вперёд. Общий план надобно сверстать, а уж по нему шаг за шагом, по мере денежных сил. Скважина, септик – с ними всё ясно. С домом что делать, отец?.. На баллонный газ перейти, чтобы варочную печь убрать, – не проблема. К тому же в Батурино сетевой газ есть, можно подключиться. А дальше у меня тупик. С домом, с домом что?

Для Кондрата этот вопрос был в тысячу, в миллион раз значимее, чем предполагал Дмитрий. Быстрым умом он в момент схватил новую обстановку жизни, и не только семейной. Сыновий загляд вперёд означал гораздо больше, нежели душегрейная преемственность отцовской жизненной хватки. В голове Кедрова предстала картина свинцового десятилетия 90-х, начавшегося для Дмитрия крахом надежд, оцепенением ума, растерянностью и неверием в завтра. Доверившись интеллигентской фронде, он поддержал перестройку и пал первой её жертвой: либеральные ваххабиты Чубайса учинили погром среднего класса. В те времена прощальным костром догорала советская эпоха, рушились прежние дружбы, знакомства, связи. У кого тревожилась мысль и кого беспокоила совесть, уходили в себя, натужно искали незнаемые раньше способы выживания. Двадцать пятым кадром мелькнуло в сознании Кондрата мучительное, вместе с Ульяной, выползание сына из-под обломков прежней эпохи. Замысел их жизни в то время выглядел простым и горьким: заклёванные судьбой, безнадёжно безденежные, они надеялись спрятаться в глухомани, чтобы прожить жизнь – не переждать, не отсидеться, а прожить! – в стороне от либерального диктата с его сальными поветриями, опасными для детей. Кстати, в те постные дни огород Ульяны их не разносолами баловал, а выручал по-крупному: каждую осень она распределяла среди родни два мешка картошки…

Но сейчас у сына совсем иной уклон мысли: что делать с домом, как обновить его? Нужен генеральный замысел дальнейшей жизни на десятилетия вперёд…

Вмиг осознав эту радикальную перемену, Кондрат задумался. Задумался не о батуринском доме. Далёкий от церкви, но крещёный, он как бы возносил хвалу Господу. В душе теплилась радость от того, что на закате дней он, Герой Советского Союза, успел увидеть утреннюю зарю, встающую над страной, сражаясь за которую вызвал огонь на себя. В юности ему не раз доводилось встречать рассветы над Обью: солнца ещё не было, оно пряталось глубоко за линией горизонта, но его лучи уже высвечивали нижний край облаков, и дед Тимофей говорил, что ночь кончилась, занимается заря. Вот и сейчас, на скорую руку думал Кондрат, он увидел отблеск зари после долгой ночи, накрывшей страну. Да, была бархатная ампутация, и формально это уже не та страна ни по названию, ни по размерам. Однако не зря он когда-то благодарственно перекрестился за то, что внук родился в СССР, а потом воспитал его так, чтобы Никита взял из прошлого огонь, а не пепел. И вот она, заря, сулящая новый день для Никиты, которому предстоит штурмовать будущее России. Он, Кондрат, герой былых времён, успел, успел… Когда настанет его черёд уходить в вечность, он уйдёт с радостью в душе, с поясным поклоном тому, кто на небесах всё предвидел и расчислил.

– Ты чего задумался, отец?

– Что делать с домом, я тебе не советчик. Но если ты отважился глянуть на десятилетия вперёд, без сноса, скорее всего, не обойтись. Ты наверняка это сам понимаешь, ждёшь моей поддержки. Ну, снесёшь. А дальше что?

– Если принимаем семейное решение строиться заново, вопрос только в финансах, надо терпеливо ждать, когда поднакопим деньжат. Ты знаешь, на стыдливые купюры в нашем клане не рассчитывают, халявных денег нет и не будет. Но сегодня меня уже не щемят, как раньше, по мелочам не должаю, да и выбор домов колоссальный, можно подобрать не за конские деньги, а дешевле, метражом меньше, лишь бы тёплый, зимний. У нас с Улей пенсионные планы на Москву не завязаны, пусть в столице следующее поколение резвится. – Усмехнулся случайной рифме. – Стройка скромного кирпичного дома с удобствами – дело в общем-то нехитрое. К тому же есть на чём экономить – на кровле, на окнах. Об этом думать пока рано, зато можно с чистой совестью приступать к скважине.

Кондрат молчал.

– Ты чего?

– А того, что генпланы в общем виде не составляют. Ты не картину будущего нарисовал, а карандашный набросок сделал, который жизнь сто раз сотрёт. Бряк, скок, хвать, только и всего. Сказка на ночь. Ты бы ещё красивый сон заказал: в городе Сочи тёплые ночи. При таком анализе можно и мимо табуретки сесть… – Вдруг вспомнилось давнее, полузабытое, мимолётное, но забавное. – В ЦК завотделом работал Боголюбов, крупная фигура. Он своей фамилии вполне соответствовал, да и нарекли его, видимо, по святцам – Клавдий. Происхождением Клавдий был из поповской семьи и ничуть того не стеснялся. Наоборот, любил что-нибудь религиозное завернуть. Помню, на Крещение в моду вошло купание в проруби, а он говорит: лезут в воду кто ни попадя, не понимают, что ныряние в Иордань без молитвы – не ритуал Божий, а примитивное моржевание. Вот так и ты вместо серьёзного дела баловством занялся.

Дмитрий покраснел. Он-то считал, что за генплан отец «отлично» ему выставит, но дело идёт к «неуду». А Кондрат продолжал напирать:

– Как можно планировать жизнь на десятилетия вперёд, не учитывая варианты политического развития? В такое невразумительное время, как сейчас. О себе замысел измыслил, но что с замыслом о России? А это вопрос со звёздочкой, наиважнейший. Ты же политолог, а дальше огорода с поливом не глянул, аршин на фунт множишь. Неужто не понимаешь, сколько сейчас в России и вокруг неё политических интересантов? – Загнул один палец. – Это раз. И что будет завтра с самим Батурино, ты прикинул? Оно сойдёт на нет или вернётся к полноценной жизни? Если совсем обезлюдеет, туда и дорога зарастёт. Если поднимется, что за люди его наполнят? Из толпы или вроде тебя? Ты это учитываешь?.. – Загнул второй палец. – Это два. И третье, о твоих строительных планах, которые даже на экспертизу выставлять бессмысленно, они детские – нарисуем, будем жить. Перед сносом положено обследовать фундамент дома. Ты говоришь, дранка в нижних слоях белая, временем нетронутая. А вдруг и фундамент крепкий? Зачем его с корнем корчевать? Не лучше ли укрепить? Закладка фундамента – дело рискованное. Сто лет дом стоит, значит, водяные жилы его стороной обходят. А новый заглубишь чрезмерно или в сторону сдвинешь, он и поплывёт. У каждой почвы, дорогой мой, свой норов, к каждой свой подход нужен, почва, она… Помнишь, у Пушкина – «На чужой манер хлеб русский не родится».

Сын намеренно, не зная, что сказать, пропустил главные назидания, вернулся к прежней теме:

– Твоя философия, как всегда, неотразима, поколенческий опыт – великая штука. Но вопрос-то висит: что с домом делать? Учитывая, что пока денег всего ничего, на скважину из прожиточных наскребём.

– Так я контурно уже сказал. Поспешай не торопясь и сперва фундамент обследуй. Если дом на старом фундаменте ставить, значит, размеры известны. Будешь об этажах размышлять. – Улыбнулся. – По мере денежных сил и со страхом перед будущим.

Дмитрий шутку не принял, втянулся в предметный разговор.

– По части фундамента я не спец. Можно пригласить эксперта, но он наверняка велит корчевать. Я нынешнюю жизнь постиг, в ней всё выгодой связано, эксперту интереснее подбросить заказ фирме, чем сказать по-честному. Кругом теперь гадостники. Да и диплом у такого «эксперда» скорее всего куплен в метро.

Кондрат слушал эти причитания вполуха: он уже знал, как повернуть дело, и не только строительное. Когда начинаются такие подвижки глубинных настроений, они неизбежно затрагивают все обстоятельства семейной жизни. Спросил:

– Я давненько с Алёной не общался. Как она?

Дмитрий удивлённо пожал плечами.

– Это другой разговор, долгий. Ты чего от темы уходишь?

– Ты мне говорил, что девчонка перспективной девицей выросла, в семье лишней не была. С Варей у тебя послеразводных страстей не было, да и к Матвею претензий нет. Ты с ним знаком?

– На твоём юбилее один раз мимоходом общался. Поручкались, и будь здоров. Чую, отец, ты что-то задумал. Такие словесные развороты не в твоей манере.

– Я огорчаюсь, что в большой семье Кедровых рознь сохраняется.

– Да он и не Кедров вовсе.

– Он твою дочь достойным человеком вырастил. Уж сто лет как на Варе женат, вместе с ней в нашей семье угнездился, а ты словно ревнуешь, знать его не хочешь.

– Да нужды у меня нет его знать, вот и всё.

Кондрат поднялся, медленно, не роняя ни слова, обошёл вокруг стола, снова уселся в кресло и в упор посмотрел на сына. Взвёл курок.

– Нужды, говоришь, нет? А Матвей, таёжный человек, директор совхоза, сто домов на селе построивший, все хитрости домашнего домостроения знающий, не он ли может добрый совет по фундаменту дать?

Дмитрий на миг опешил от неожиданности, но сразу всё понял, это у Кедровых фамильное.

– Отец, так скажи ему, посвяти его в наши проблемы…

В ответ прозвучал выстрел:

– Что-о? – Произнёс твёрдо, официально, словно приказ отдал. – Вот что, Дмитрий, действуй, как умеешь, возможно, через Алёну, но поставь отношения так, чтобы Матвея с Варей по-семейному пригласить в Батурино. Хватит вам, мужикам, в нашем непростом мире розно быть, сплотиться пора. Да и жёнам твоим надо бы познакомиться. Они сойдутся… Считай, я своё слово сказал.

Как не раз бывало в жизни, Кондрат не упустил шанса, с ходу решил семейную проблему, давно беспокоившую его. Но от долгого разговора и напряжения мысли устал. Подумал: «От возраста не спрячешься. Аккумулятор быстро садится…»

Через полуоткрытую калитку, с задов втиснувшись на фазенду Меланиных, Журба удивился – словно на родном малаховском подворье стоял: справа квадрат десять на десять густо зацветающей картошки, слева ровные ряды грядок с жёлтыми пятнами свежих соцветий на кабачках. В Малаховке они разбивают огород впереди дома, а здесь он на задворках, вот вся разница. Правда, осмотревшись, Алексей приметил и отличия – у соседского забора односкатный в чужую сторону сарай и щелястый, крытый толем загончик из горбыля, скорее всего, для коз.

Слева от заднего крыльца, прислонившись к высокому фундаменту и подпирая окна, цепляла глаз распахнутая на три стороны простенькая летняя кухонька под шифером, в которой стояли рубленый стол и две лавки с прислонами. Может, и не кухонька, а просто навес от дождя, что-то вроде беседки для трапезы и чаепития на свежем воздухе.

Из открытой двери вышел мужчина в выцветшей красной футболке с иностранными буквами, среднего роста, лысоватый, локтями опёрся на перила крыльца и молча, изучающе смотрел на незваных гостей.

– Здравствуйте, уважаемый, – поторопился Алексей. – Извините за непрошеное вторжение. Мы люди приезжие, путешествующие, отец и сын. Имеем нужду устроиться на ночлег за сходную цену, постельные принадлежности с собой. Вот ходим, выспрашиваем…

Хозяин спустился с крыльца, подошёл к Журбе, пытливо, в упор уставился на него. Потом осмотрел Ферапонта, скользнув взглядом по рюкзаку. Наконец спросил:

– А сами кто будете? Откуда? – говорил требовательно, допросливо, и по тону, по говору было ясно, что он не деревенщина, не из простых.

Журба готовился к совсем иной встрече, с ходу не сообразил, что к чему, и дал маху, прикинувшись простачком. Приветливо улыбнулся, ответил на деревенский манер:

– Московские мы, уважаемый, столичные. Из интересу любопытствуем по окрестностям Переславля да Плещеева озера. Прибыли нынче автобусом, а обратный рейс, сами, уважаемый, представление имеете, только послезавтра.

Мужчина снова в упор посмотрел на Алексея. Похоже, раскусив подделку, сказал прокурорским тоном:

– Та-ак, по разговорной ухватке ясненько, люди вы с замыслом. А что у вас на уме, неясно, сперва надо бы о том о сём переговорить. – Показал рукой в сторону навеса с лавочками. – Присядем?

Никак не ожидал Алексей такого поворота. О том, чтобы с посиделок начать знакомство с загадочным, уж точно не деревенским Меланиным, – а он явно загадочный, это Журба понял сразу! – даже мечтать было нелепо. Но вот же оно, везенье. Ищешь одно, находишь другое…

Меланин приступил к допросу, едва Ферапонт скинул рюкзак.

– Говорите, путешествуете? И из какого же пункта прибыли? Если в нашу глухомань закатились из Первопрестольной, значит, с какой-то целью. Ибо нет здесь ничего памятливого. – Усмехнулся. – По пятницам пьянка, по субботам шахматы. Другого не ищите.

– Мы вообще-то из Подмосковья. – Журба перешёл на серьёзный тон. – Возможно, слышали, есть под Москвой дачное место Малаховка. Но мы не дачники, коренные. А что до путешествия, это фигура речи. И вы правы, приехали мы в Батурино с определённой целью, но она носит сугубо личный характер и обсуждению не подлежит. Простите, как к вам обращаться?

Меланин поразмыслил несколько секунд, ответил и, как бы прощупывая приезжих, сразу задал Алексею вопрос с подтекстом:

– Терентий Васильевич. А сын ваш чем занимается? Если это сын.

Становилось ясно: Терентий Меланин – не угрюмый деревенский бирюк. Напротив, он не прочь побеседовать со случайными людьми, постучавшими в дверь. И Журба развил успех, пустив в ход старый приём, сбивающий собеседников с толку шутливым столкновением смыслов:

– Для наших времён очень редкое у вас имя. Но у меня ещё реже, Алексеем окрестили. – Заметил подобие улыбки на лице Терентия и сделал «ход конём». – А сын по теплоснабжению спец, ведущий специалист малаховской конторы. Его мы нарекли совсем уж банально – Ферапонтом.

У Меланина от неожиданности голова дёрнулась. Алексей мимолётно прикинул: интересно, что его задело – «раскоряка» смыслов или старинное имя Ферапонт, возможно, памятное? Но так или иначе, а у Терентия явно возник интерес к непрошеным гостям. Он резво поднялся на крыльцо четырёх ступенек, крикнул в распахнутую дверь:

– Мать, сооруди-ка чайку с овсянкой.

С того момента как услышал о фазенде Меланиных, Алексей не переставал удивляться, сколь полно происходящее совпадает с его мечтательными надеждами. Собираясь в Батурино, он уповал именно на такое знакомство, осознавая, конечно, детскую наивность своих желаний. Но всё двинулось так гладко и так увлекательно, что Журба, завзятый, отъявленный атеист, поневоле подумал о промыслительной силе, способствующей успеху их, казалось, безнадёжного предприятия. Теперь Алексей мысленно хлопотал уже не о ночлеге, судя по всему, гарантированном, а о том, как половчее выложить главный козырь, который перед поездкой на Плещеево озеро он хитроумно изобрёл в тиши малаховских ночей.

И снова всё пошло словно по заказу. Чтобы продолжить разговор, Терентий, как бы извиняясь за допрос, пояснил:

– Сами понимаете, пуская на ночлег, надо о людях кое-что вызнать. Чтобы на ноль не помножиться.

– Вам документы предъявить?

– Ну, зачем уж так, у нас не отель. Что мне нужно, я по разговору пойму. Подноготная, она в разговоре хошь не хошь, а вылазит. Тогда и решу, во что бить – в бубен или в морду. От радости или со зла.

Журбу словно ошпарило: вот он самый момент, самое время козырнуть.

– Нам скрывать нечего, фамилия наша Журба, могу паспорт показать… Но есть нюанс.

Замедленным движением полез во внутренний карман старенького дорожного пиджачка, несколько секунд копался пальцами, перебирая его содержимое, слегка распахнул полу, глянув, нащупал ли нужное, и, наконец, вытащил почтовый конверт советских времён. Неторопливо извлёк из него сложенную вчетверо бледно-зелёную бумаженцию, развернул и, держа в руках потёртый, выцветший документ, обратился к Терентию:

– Это метрическое свидетельство моей матери. Здесь написано следующее. – Читал медленно, словно с трудом разбирал буквы. – Меланина Зинаида Петровна, отец Меланин Пётр Сидорович, мать Меланина Мария Прокопьевна. Дата рождения 13 апреля 1920 года. Место рождения – село Батурино Тверской губернии…

Позже, когда возвращались в Малаховку, Фера со смехом рассказывал, как по мере чтения менялось выражение лица Терентия Васильевича – от равнодушного любопытства к глубокому удивлению, а после упоминания Батурино – отчасти даже к растерянности.

Но быстро овладев собой, он слегка улыбнулся.

– Та-ак, теперь понятна ваша сугубо личная цель… Что ж, будем знакомиться.

Впрочем, Терентий недолго скрывал изумление от встречи с отпрысками здешних однофамильцев. Когда на крыльцо вышла костлявая, слегка сгорбленная возрастом старуха с подносом, воскликнул:

– Мать, ты знаешь, кто они такие? Батуринские Меланины! А ну-ка, садись с нами, займёшься воспоминаниями. – Шустро поднялся на крыльцо, перехватил цветастый жостовский поднос с тремя чашками, сахарницей и блюдцем с овсяным печеньем. Поставив на стол, поторопил: – Спускайся, я тебе чашку принесу.

Принёс горячий электрический чайник, маленький заварной, наполнил чашки, обратился к матери:

– Ну-ка вспомни, ты в детстве-юности, часом, Зинку Меланину не знала?

– Зинку?.. Да как упомнить, если в ту пору у нас все звались Меланины. В подружайках такой вроде не было, а если по селу… Кто её знает?

– Мать, а вот этого добра молодца, знаешь как зовут? Ферапонт! Тебе это имя о чём-то говорит?

Старуха оживилась, развела кисти рук.

– Ферапонт? Это кто же сегодня старинное имя придумал? Был у нас при царе Горохе Ферапонт Кирьяныч Меланин, о нём все знали. Он до меня помер, но говорили, что он уехал в Москву, разбогател и стал нашим благодетелем. Ребят-девчат забирал в Москву, на учёбу. Помер, говорю, давно, до революции, да тропка-дорожка осталась. Меня тоже подбивали на Москву, но мы с Василием рано сошлись, а ты норов отцовский знал… Да, вот ещё что. Василий говорил, что на фронте встретил Меланина с отчеством Ферапонтович, выходит, сын, иному не быть. Ну, как встретил? Могилу свежую с Ферапонтовичем видел где-то в Венгрии.

Терентий многозначительно посмотрел на Алексея.

– А чего ради Ферапонтом сына назвал?

– Мать потребовала, она в Москву его дорожкой пришла, потом выискала надгробие на Ваганьковском кладбище, каждый год ездит поклониться. Говорит, много доброго тот Меланин людям сделал, и нашему Ферапонту добрая судьба выпадет. Мы перед поездкой в Батурино были на Ваганьково, Ферапонту Кирьяновичу поклонились.

– Коли есть могила, надо бы и мне съездить.

Подивились неисповедимости судеб и нежданному, вроде бы и не родному, а всё же родственному чаепитию. Очень уж затейливы эти фамильно-семейные истории.

Теперь уже на правах чаемых гостей Журба по-свойски испросил у Терентия дозволения достать из Фериного рюкзака бутерброды с колбасой, заботливо наготовленные Зоей, чтобы подзакусить с дальней дороги, и чаёвничанье обещало затянуться до вечера. Спешить уже было некуда.

Почти ровесники, Алексей с Терентием быстро перешли на «ты», и манера разговора резко изменилась. После предъявленной «верительной грамоты» Меланину незачем было вызнавать подноготную гостей, он почти не задавал вопросов, зато много говорил о себе. Журбе показалось, он как бы исповедуется. А может, просто истосковался по общению и изливал душу людям, которых видел хотя и в первый, но наверняка не в последний раз.

И только часа через полтора Алексей понял, что его предположения ошибочны. Узнав, что Журба историк, Терентий счёл нужным поведать ему о судьбе одного из колен Меланиных, о чём и сказал напрямую, завершив повесть о своей жизни.

Говорил он складно.

По врождённой склонности он с четвёртого класса получил прозвище Лесник, ибо летом с утра дотемна пропадал в заозёрных лесах. Мать паковала в плечевую холщовую сумку пару яиц, сваренных вкрутую, ломоть сальца, толстый кусок хлеба и молочную бутыль воды, а ягодное пропитание он добывал сам. Иногда баловал приятелей совместными «походами в тайгу», хотя здешние леса на пологих увалах – не угрюмая чащоба, а светлые березняки-осинники вперемежку с прогалинами, еловыми перелесками и сосняком, ореховым раздольем и зарослями дикой малины. Всё здесь есть.

– А звуки леса? – Терентий сделал вид, что прислушивается. – «Вальс венского леса» Штраус неспроста сочинил.

После десятилетки Лесник ожидаемо рванул в Ленинград, в знаменитый Лесотехнический, чтобы стать лесником не по прозвищу, а по сути.

Деревенский вахлак – так называл себя Терентий в третьем лице, – без семейного пригляда нырнувший в питерскую жизнь конца пятидесятых, очумел от восторгов оттепельных лет. В институте без стеснений ходили из рук в руки самиздатовские тексты – на папиросной бумаге, в пятой или десятой полуслепой копии, – от содержания которых плавились мозги. Смысла прочитанного он не понимал, но диссидентские послания становились откровениями, впечатывались в память дословно. С ними логично – «Словно гайка, бегущая на винт, её крутанёшь, а дальше она сама» – сошлись в студенческие годы два потрясения, по сей день беспокоящие память.

Земное бытие наше – штуковина загадочная, и обозревая минувшие десятилетия, Терентий, по его словам, всё чаще думает о том, что кто-то или что-то незримо руководит людьми, заведомо готовя и направляя их судьбы. В тот год, перейдя на третий курс, он проводил каникулы в деревенских пенатах, но для перепрописки в общежитии потащился в Питер. Ясное дело, зашёл в институт, где в летние месяцы идёт своя жизнь. А там, словно пал по сухой траве, полыхает клич: «В Москву! В Москву! В Сокольники!» Оказалось, в Москве первая в истории американская выставка, и завтра туда мчит институтский десант. Ты с нами?

– Явись днём позже, и судьба пошла бы иначе, как пить дать. – Терентий смешно почесал за ухом. – А кто меня дёрнул в Питер? Вечером не планировал, а с утра – вдруг! Вроде сам, вроде по своему хотению-велению, но теперь гадаю: не свыше ли было сказано? Думается мне, суетность мира – она только с виду случайная, а за ней бездна без дна.

А дальше случилось помутнение разума от сказочных американских чудес. Под золотистым «геодезическим куполом» глаза разбежались – авто изощрённых форм, цветные телевизоры, компьютеры, холодильники на любой вкус, стиральные машины, пылесосы, кухонные комбайны. Супермаркет, набитый продуктами, о существовании которых Терентий знать не знал. Бесплатная дегустация знаменитой «пепси-колы»! Клозетная бумага! А самая мякотка – семейный дом рядового американца. О такой роскоши не только не снилось, не мечталось, о возможности так жить и не подозревали. В комфорте этого дома, на «кухонных дебатах» у электроплиты, вице-президент США Никсон, нахваливая ихнюю повседневную жизнь, в пух и прах разбил Хрущёва, вякавшего о промышленных успехах СССР.

Два дня, ночуя на вокзале, они бродили по выставке, восторгаясь и у каждого экспоната злоупотребляя поветриями устной русской речи. А в итоге гайка плотно села на винт: он возненавидел советчину. Это словцо мимоходом бросил новый приятель Стёпа Волжанский с дизайнерского факультета, высокий худой кадыкастый парень по прозвищу Оглобля. В институте он был человеком приметным, по каким-то загадочным связям добывал для просмотра ленты знаменитых американских фильмов, которые после войны достались нам от немцев то ли по репарациям, то ли просто так, – «Судьба солдата в Америке», «Снежная рапсодия», а ещё шедевры с Диной Дурбин. На их показы в большую аудиторию с кинопроектором набивалась уйма народу. Стёпа вообще считался человеком продвинутым; заскакивая в общежитие после стипендии, которую студенты повадились отмечать с бутыльцом, позволял себе ругательно, со смелыми обобщениями хулить их убогий быт – сам-то он обитал в родительской квартире на Васильевском острове. В Сокольниках Меланин сошёлся с ним в восторгах относительно потрясающих американских машин, и расположение Стёпы ему льстило. Навсегда запомнил, как тонко, с каким всеохватным подтекстом новый приятель выразил итог выставочных восхищений.

– Ты всё понял? У них мандарины круглый год, а в нашей советчине только к Новому году. Нарядная жизнь, однако.

Второе потрясение он испытал примерно через месяц. Идиот Хрущёв – за чайком с овсянкой Терентий не раз хулил Никиту – пригласил в СССР французский дом моды «Кристиан Диор». А хитрющий кутюрье, верняк с политической подачи, помимо показов от-кутюр, велел своим моделям в дневной час гулять по Москве – на высоких каблуках и в «повседневной» одежде, включая сногсшибательные парижские шляпки. На пару дней заглянул «Кристиан» и в Ленинград, и случайно – «Опять! Случайно ли?» – Терентий увидел их на Невском. Цирк! Водили бы по Невскому слона, ажиотажа было б меньше. Невиданные стильные платья сводили прохожих с ума, на манекенщиц пялили глаза, словно на звёздных пришельцев, каждую окружала толпа убого одетых женщин в стоптанных туфлях с браслетом. Меланин озверел от этого пакостного, унизительного зрелища, этого свидетельства краха крепостнической советчины в мирной схватке со свободным западным миром. С той поры и завелись в нём скользкие мысли.

Распределили его в лесопарковый комплекс Царского Села – не без содействия Волжанского, которого, по его признанию, ещё с третьего курса планировали сюда для смелых дизайнерских поисков. Видимо, связи у него были мощные, потому что, к всеобщему изумлению, уже через год Оглоблю послали на трёхмесячную стажировку во французский Давиль – изучать шедевры паркового дизайна.

Знаменитый северный курорт Стёпу потряс. Вдобавок он, конечно же, смотался на несколько дней в Париж – кстати, ночевал не на вокзале, а в одной из гостиниц Монмартра, с отелями там никаких проблем, – поднялся на Эйфелеву башню, был в Лувре, с утра до ночи слонялся по улицам. Другим человеком вернулся Оглобля из командировки, теперь он знал, какова нормальная обывательская сырно-масляная жизнь, и его обычная ирония по части советчины сменилась глухим негодованием на грани ненависти.

С Терентием он уже не стеснялся во мнениях, считая его своим человеком. СССР называл исторической химерой и Союзом совецких – совецких! – социалистических рабов и откровенно тосковал по иным временам и странам, поясняя, что сегодня это кажется несбыточным, однако он, Степан Волжанский, верит в близкий столбовой поворот нашей истории.

С каждым годом царскосельская жизнь становилась насыщенней. Диссидентский круг Меланина расширялся, открылись новые направления атаки на «официальную ложь» советчины, правозащитники становились героями времени. С легкой руки Стёпы Терентий примкнул к тем, кто уповал на поддержку Запада, и участвовал в скрытных дискуссиях с теми, кто опирался на протесты внутри страны. Те идейные схватки были увлекательными: чехарда мнений невероятная, правозащитники, как на подбор, страдали словесной диареей, вдобавок среди них была уйма арендаторов чужих мыслей, из-за чего дело порой доходило чуть ли не до драки.

Сходились все на том, что стране нужна чистка от партийной нечисти и дезинфекция от обветшалых советских установлений.

Впрочем, был ещё один вопрос, который примирял спорщиков: надо непрестанно бить по извергу Сталину, призывая к восстановлению ленинских норм жизни. Эту идею отстаивал человек легендарный, с именем – Алик Гинзбург, основавший легальный неподцензурный журнал «Синтаксис», автор «Белой книги» о диссидентском процессе над Синявским и Даниэлем. Этот светоч свободолюбивой мысли иногда наезжал в Питер для встреч с единомышленниками, и Терентий несколько раз плотно общался с ним, а потому считал, что имеет полное право горделиво почитать себя его подсвечником.

Когда над Аликом вторично устроили судилище, они в единодушном порыве рванули в Москву, чтобы поддержать Гинзбурга и его однодельца Галанскова. Но, разумеется, псы режима в зал заседаний их не пустили, пришлось в жуткие январские морозы толкаться среди единомышленников у здания Облсуда на Каланчёвке, откуда в толпу всё-таки просачивались кое-какие сведения. Несмотря на запреты, кому-то из допущенных на суд удалось записать последнее слово главного подсудимого. Гинзбург, верный своим идеям, обрушился на Сталина, призывал восстановить ленинские нормы демократии.

Терентий, потягивая остывший чай, ухмыльнулся:

– Теперь-то мы всё знаем про ту извилину. Сперва кричать за Ленина, чтобы прихлопнуть Сталина, а потом и его в утиль. Но меня вопрос щекочет: кто такую хитрость измыслил? Волжанский говорил, что это инъекция Запада, но фактов не дал. Обычно-то он конкретничал, а я конкретику уважаю.

Отодвинул чашку в сторону, скрестил руки, опершись локтями на стол, и Алексей понял, что сейчас пойдёт новая сага.

Так и вышло. После расправы с Пражской весной правозащитников поприжали, а Меланина, заболевшего инакомыслием, слишком хорошо знали в самом высоком питерском доме по Литейному, 4. Каждому ленинградцу известно, что из него аж Сибирь видно, это же КГБ! Между тем за Терентием, очевидно, уже было что-то серьёзное, о своих подвигах на ниве борьбы за демократию он не распространялся, но вскользь намекнул, что в те годы проказил радикально. И подытожив свежие факты царскосельского бытования, высчитал, что из-за скрытых угроз с Литейного стало подгорать, пора сматывать удочки, самое-самое время. Кожей чувствовал, что каток репрессий неумолимо подминает его, и начал опасаться, как бы не пришлось чалиться на шконке.

К тому времени он уже знал много историй о страдальцах 37 года, и в памяти застряло несколько вариантов их чудесного спасения. Предчувствуя арест, люди бросали всё – работу, квартиру, семью и… исчезали. Уезжали в далёкий город, меняли профессию, придумывали новую биографию, устраивались в неприметных низах жизни – завхозами, дворниками, разнорабочими. О них забывали, искать их было трудно, некогда, да и незачем – ночами чёрный воронок торопился по другим адресам. Подобные случаи, по свидетельству жертв репрессий, встречались не так уж редко.

И когда настал его черёд страдать за правду, надумал Терентий Меланин: почему бы сегодня не вспомнить о том варианте? Леснику-то сховаться от угроз власти проще простого, в любом конце страны есть работа.

И он выбрал Тофаларский заказник.

– Представляешь, из Царского села в Тофаларию! Ты знаешь, что такое Тофалария, где она? Спроси про неё в своей Москве у ста человек, вся сотня скажет, что слыхом не слыхивала. Из сказки, что ли?..

Тофалария, она в глубине Восточных Саян, бездорожная горная тайга. Медведи, кедровники. На берегу здешней жемчужины – Айгульского озера, на останках Нижнеудинской геологоразведки притаилась охранительная заимка лесников-егерей. До райцентра либо вертолёт по заявке – рядом оборудовали бревенчатый настил, – либо три дня пешего ходу. Ни дать ни взять резервация.

Всякое бывало в той первозданной глуши, где на берегу Айгуля русалки назначают свидания кентаврам.

О работе чего говорить? Работа как работа, по инструкции смотри за лесами, проводи санитарную рубку да храни заказник от браконьеров всех мастей. А вот жизнь в той запредельной глухомани… Случалось, принимали на передержку беглых каторжан – столько наслушался от них Терентий, что увлёкся записями, и сейчас сожалел, что бросил рукописничать, ныне пригодились бы. Было дело, когда двое изнурённых доходяг, бежавших с дальней зоны, пожаловали вместе с «консервами» – об этом, расслабившись от нежданной везухи, откровенно шепнул один из беглецов. Не наткнись они на айгульскую заимку, пришлось бы «расконсервировать» третьего, взятого для избежания морового голода. Замышляя побег, они обзавелись холодняком, без ножей в тайге делать нечего. И вот странно, этот ужас подконвойного мира в безлюдье глухой тайги воспринимался без эмоций, равнодушно, как природный инстинкт зверя выжить любой ценой, пусть людоедством. Лишь одна мысль шевельнулась тогда в башке Терентия: кому-то жизнь по случаю спасли, и то ладно.

Случалось, на Айгульское озеро прибывали гости. Однажды, в конце 80-х, ради экзотики на денёк прилетел Волжанский, и Терентий сразу почувствовал, что из сарказма Оглобли ушла прежняя злоба. Он уже не щёлкал клювом, как раньше, не брызгал слюной. Стёпа остепенился, похоже, принял ласки власти. Тот ещё инсургент… При встрече обнялись, а говорить было не о чем – разные судьбы!

Да, всякое бывало. На таких заимках людей с прямыми жизнями не встретишь, здесь либо от судьбы прячутся, либо от самих себя. С ветерком в голове мужики. Опять же, женский вопрос… – Чего лукавить, привозили вертолётом на побывку из Нижнеудинска, а то и из Иркутска, не без этого. Но вообще-то дело сложнее. Несколько лет держался в тайге егерь, зашитый алкоголик, для которого не было водки и баб – только вино и женщины. В разговорах, конечно, не в яви, на заимке сухой закон. Так вот, в отпуске, в Новосибирске, сошёлся он с профессиональной пианисткой. Эксклюзивная, говорил, женщина, немыслимая! И загорелся он – дышите глубже! – чтобы на берегу таёжного Айгульского озера она сыграла Первый концерт Чайковского. Величественное, говорил, зрелище будет. Трёхдневные походы в Нижнеудинск ему не в тягость, с почты письма ей слал, писал, что вертолётом, на подвеске доставит на Айгуль рояль. С пилотами уже договорился, только прилетай. А что? Деньги-то были. Зарплата не очень, но жили-то, считай, на самообеспечении. Рыба своя, медвежатина – браконьерам нельзя, а самим для текущих нужд кто мешает? Огород завели, времени-то в избытке. А уж лесная ягода, грибы – само собой. Вертолётом только крупы и мучное привозили, ну ещё сахар; но в основном мясничали, каша мясо не заменит… К тому же, чего греха таить, летишь в отпуск, почему бы друзьям выделанную шкуру медвежью не подарить? А они в ответ одарят… Шишкарей в кедровый сезон принимали тоже не даром. – Скользнул в сторону: – Кедр вообще дерево волшебное, я его особо отличаю, он и на карандаши идёт…

Взял овсяное печенье, пожевал, кивнул в сторону крыльца.

– У меня шкура росомахи над кроватью пришпилена… О, смешное вспомнилось! В семидесятые вошла в моду зимняя охота на медведя, международная. Через Интурист в Америке, в Германии, где хошь, заказывали и по графику прибывали. И велено было искать медвежьи берлоги, куда слали экспедиции: вездеход, егеря, собаки. Охота на берложного медведя – это же целый ритуал. И было пару раз, что берлога обманная, пустая. А дело-то у-у какое дорогущее! Из Москвы и шлют депешу: проверить наличие зверя. И пришла от одного умельца телеграмма: медведь есть, от носа до лба прямой вершок, между ушами косой. Ну, тофалары – их, кстати, всего тысяча с малым – охотники отменные. Он полез в берлогу и морду спящего медведя замерил.

После паузы подвёл итог:

– Вот тебе, уважаемый, и вся повесть моих лет. Ты историк, может быть, сохранишь для потомков судьбу одного из батуринских Меланиных. – Невесело улыбнулся. – На переломе двух эпох.

Минуты три молчали, думая каждый о своём. И вдруг Терентий странным образом преобразился. На спокойном, без всплеска эмоций лице возникла гримаса озлобления, пальцами принялся барабанить по столу, снова, как при встрече, долгим взглядом в упор посмотрел на Алексея, то ли размышляя о чём-то, то ли прикидывая, что за человек этот меланинский отпрыск. Наконец заговорил сдавленным голосом:

– Разбередил ты меня. А я не только рассказать умею, я и сказать могу… Ты представляешь, каково четверть века сидеть в саянской глуши? Четверть века! Наедине с собой… Я из каждого отпуска чемодан умных книг привозил, за ними в Ленинград мотался, у меня там свои люди были, да покруче Волжанского. Размышлениями на высокие темы, притягательными смыслами, вот чем я в тайге спасался. Компромисс между хаосом и порядком искал, дары и удары жизни сопоставлял. Ты знаешь, что такое повелевающее сознание?..

Алексей был обескуражен. А Терентий с напором, жестикулируя, обретя голос, продолжал жать:

– Жизнь мимо, стороной прошла. О победном Коньке-горбунке мечтал, а оседлал старую клячу. Ни дома, ни семьи, а зачем, почему, знать не знаю. Так вышло, так наверху распорядилось. – Поднял глаза, указывая на небо. – Словно альпинист, покорять вершину полез, да в сандалиях на босу ногу… Может, лучше бы я, соразмерно содеянному, пятерик отмотал где-нибудь на зоне, лучше бы отсидентом стал, чем таёжным диссидентом. Вычитал где-то, что Бунин писал про светлое одиночество – на даче. Посидел бы в одиночестве на берегу Айгуля, света белого не взвидел… А в девяносто втором, как власть сменилась, меня словно ветром оттуда сдуло. Наша деревня столичным градом показалась. Сейчас огородом да грибами пробавляюсь. – Заговорив о текущем, сбавил тон. – У меня связки белых выдающиеся, с руками рвут, только давай. Вот и мотаюсь в Тверь, сдаю оптовикам килограммами. А тебе знамо, сколько в килограмме сушёных грибов? Миллион!.. Каждая птица свой посвист знает, соловей ворону не слышит. Вот и я теперь к вашим столичным разборкам равнодушен, словно в детство вернулся, снова Лесником по прозвищу стал.

Вроде бы успокоился, но вдруг снова взъярился, жилы на висках вздулись:

– И тут ты, историк, ко мне заявился! Да вдобавок меланинского колена, с тобой можно. Ну и разбудил старину. Всё всплыло! Я власть ненавижу. Любую! Понял? Любую! Что советчина, что теперешние – одна слизь… Не-на-ви-жу!

Выплеснув эмоции, обмяк телом, щёки по-стариковски обвисли, сказал равнодушно:

– Ладно, пора вечерять. Мать, иди распорядись с постелями, а я приберусь.

К старости начала одолевать Кондрата Кедрова странная идея фикс. Этим разговорным присловьем, а по сути, медицинским термином – «идея фикс» – к месту и не к месту любил пулять давний коллега, замзав отделом ЦК Василий Костикин, к которому эти словечки так прилипли, что за глаза его и называть-то стали «Идеей фикс». Но спустя много десятилетий дурацкий «фикс» вспомнился Кедрову неспроста – в сознании навязчиво, до умственной озабоченности застучала неожиданная, новая для него мысль.

В таёжном Сухом логе, где прошло босоногое детство, радостей-веселий у ребятни было немного. Раз в год катанье в санях на Масленицу – вот, пожалуй, и всё. Зато случались праздники – малолетки праздниками называли большие семейные застолья, когда в саду, а зимой в горнице собиралась за столом родня. Пир горой длился часами, и мелюзга, крутившаяся вокруг, хмелевшая от общего веселья, а вдобавок получавшая свою долю лакомы, была счастлива.

Лет в пятнадцать Кондрата впервые посадили за общий стол, полный домашних разносолов. До сих пор помнит язык неповторимый вкус традиционных сибирских щей с говядиной и сухими грибами – много в них было других приправ, но именно густой навар от сушёных грибов придавал щам особый, словом невыразимый аромат. А свежий, ядрёный сухарный квас с настоем мяты и листа смородины? По служебным обстоятельствам через много шикарных банкетов довелось пройти знатному партийному чиновнику Кедрову, однако заморские кулинарные изыски с изощрёнными наименованиями – их он обобщённо называл «уха из петуха» – не заглушили его память о праздничных сибирских разносолах.

Но не обжираловка была главным воспоминанием. С того, первого раза Кондрат понял, что широкое домашнее застолье – не просто нарядная родственная трапеза со жратвой до отвала и обильной выпивкой, а своего рода семейное вече, на котором три поколения Кедровых, ведя задушевные разговоры, учились понимать друг друга. Всё здесь было – созвучия мнений и несогласия, поучения и откровения, радости и жалобы, обсуждения содеянного и намеченного. А ещё на семейных застольях Кондрат как бы общался с ушедшими предками – деды и бабушки много вспоминали отцов-матерей, повествуя об их праведной жизни, с которой взяли пример.

С вожделением ждал Кондрат каждого такого праздника, духовно сближавшего родню даже в случаях, когда чьи-то поступки подвергались осуждению – бывало и такое, кстати, не так уж редко. Не пьянка, не обжорные страсти властвовали на родовых сборах; душевная теплота витала над доверительными семейными застольями, оставившими о себе счастливые воспоминания. Сравнивая времена прошлые и нынешние, он порой думал о том, насколько прежние совокупные застольные мнения, рождённые в общей словесной толкотне, были глубже теперешних, диванных, которые каждый, поодиночке, хаотично тащит в интернет, порождая смуту в умах.

Война, жизненная гонка с партийной карьерой и перестроечной неразберихой, а потом трудное вползание в новую явь отодвинули те счастливые воспоминания на задворки памяти. К тому же бурные перипетии века выбили родню, да и детей – только сын. При такой малосемейности широкие застолья и на ум нейдут. Но сейчас, когда жизнь понемногу устаканилась, когда Кондрат начал приходить в себя после сумятицы переломных лет, когда открылись перспективы спокойного стариковского доживания, он с душевным восторгом осознал, что окружён уймой родных, а главное, кучей внуков. На старости лет, преодолев житейские кручи, он всё-таки стал лидером большого семейного клана, о чём мечтал когда-то!

Принялся обдумывать новую ситуацию и надумал много важного. Да, всё свершилось совсем не так, как планировал крупный цековский чиновник. Однако по жизни вышло душевнее: в том самый цимес, что не на финансах и номенклатурных связях, как прежде, держится его домашний авторитет, а на мощи духа, которой он отмечен смолоду, – от «Огонь на себя!» на Висло-Одерском плацдарме до сильных решений в трудных служебных случаях. Вдобавок за плечами огромный опыт общения с тысячами людей – главный партийный кадровик, вереницы судеб прошли через него.

И когда утвердился в своём внезапном озарении, когда осознал новую ответственность перед внуками, тут и вспомнились радости былых дней, счастливые семейные застолья далё-ёких предвоенных лет. Предпрошедшее, до постперфектум! Так остро, так душещипательно накатывали волны памяти, что думал о них чуть ли не каждодневно. Ну что тут скажешь – это и есть идея фикс.

Впрочем, к глубоким личным чувствам в сознании былого партийного служаки примешивались и некие общественные, даже политические мотивы. В гламурные нулевые для состоятельного люда настала эпоха ресторанных веселий, доставки готовой еды на дом. В печати, по ТВ шумели о закате домашних обеденных приготовлений, семейную кухню объявили тупиковой ветвью кулинарной культуры. Кондрат понимал расчётливый рыночный замысел нового «общепита» и душой восставал против оплаченной рекламы. Но теперь это был уже не пассивный протест внутреннего эмигранта 90-х, он снова ощущал себя гражданином и жаждал восстановить традицию праздничных семейных застолий – пусть на примере клана Кедровых, и только. И один в поле воин!

Разумеется, трубить общий сбор с кондачка, с бухты-барахты, без тщательной подготовки нельзя. Да и как созвать всех, если ситуация нестандартная – при одном сыне две невестки. Вдобавок уже пошла поросль, родная не по крови, а по семейным переплетениям. Разберись-ка тут! Но житейская бывалость научила: о глубоких замыслах надо непрестанно думать и терпеливо ждать, чтобы не прозевать свой случай.

И когда сын затеял разговор о новом доме в Батурино, у Кондрата выстрелило в мозгу: вот он, мой случай! Приказным тоном наставляя Дмитрия пригласить на батуринскую фазенду Варю с мужем, он не импровизировал, а излагал план действий, который долго вынашивал. Он изначально понимал, что первым шагом к воплощению идеи фикс должно стать сближение Дмитрия и Матвея.

Стройка дома предоставила такой шанс.

Теперь предстояло аккуратно, без спешки готовить родственную встречу. По прежнему опыту Кедров хорошо знал, что самый быстрый путь решения проблемы – действовать спокойно, неторопливо, однако без остановок, без пауз. На чиновном жаргоне это называлось «двигаться по процедуре». А с чего, вернее, с кого начинать, было ясно: главная связка – внучка Алёна. Дмитрий ей – родной отец, алименты платил исправно, без понуканий, с ним она свободно общалась; не сказать, чтобы часто, однако беспрепятственно, это важно. А Матвей – отчим, он её растил в любви и доброте, с возрастом у старшей дочери даже появился «люкс»; они так удачно соединили соседние однушки, что из Вариной кухни сделали комнату с санузлом, которую и назвали «люксом». Раздоров в семье не было, ревностей по части отца-отчима тоже не было – это заслуга Вари, которая с ранних лет всё Алёнке объяснила, не допустив детского душевного разлада. В итоге внучка выросла девицей достойной, – кстати, и собой хороша! – заканчивает текстильный институт по дизайну одежды. Правда, очень, даже не в меру самостоятельная. Но так жизнь продиктовала: с первых школьных лет, пока Варя не сошлась с Матвеем и в одиночку добывала хлеб насущный, Алёнка сама рулила собой.

Но позвать в Батурино Варю не так-то просто. Согласится ли? У брошенной жены обида на всю жизнь, она с Дмитрием не общается, а Ульяну знать не знает. Уломай-ка! Конечно, сыну надо подсобить. И Кондрат немедля занялся, опять-таки говоря служебным языком, расширением контактов с внучкой. Позвонил Варе по городскому номеру, поговорил о том о сём и между делом посетовал, что давно не видел Алёну, попросил дать ей трубку. Ответ удивил:

– А её нет, она теперь с нами не живёт.

– Как не живёт?

– Кондрат Егорович, дорогой, ей почти двадцать два, у неё своя жизнь. Есть человек, с которым она встречается… Ну, вы меня поняли. Звонит часто, я обязательно накажу, чтобы связалась с вами. Верно, непорядок. Но это, Кондрат Егорович, моя вина, я должна была её шевельнуть. По возрасту у неё самый гон, выше крыши делами увлечена. Да и жизнь сейчас, сами знаете, очень уж замороченная.

Договорились, что в ближайшее время Алёна заглянет в Староконюшенный. Но Кондрат, моментом оценив новую ситуацию, понял: к «деловой» беседе с внучкой надо готовиться капитально. И умело всполошился, даже выругался на свой манер:

– О-ох, осина-апельсина, старый я стал, чуть о главном не забыл. Звоню-то зачем? Чтобы ты срочно к нам заехала. Есть про Никиту разговор. Важный. Когда тебя ждать?

Никакого важного разговора про Никиту Кондрат, понятно, не планировал, требовалось выяснить подробности про Алёну. И когда через пару дней заскочила Варя, после якобы тревожных сетований на «сложный возраст» внука и прочих дежурных стариковских причитаний Кедров через классическое в таких случаях «кстати» перешёл к главной теме.

И подробности, которые на основе доверительных и красочных рассказов дочери излагала Варя, оказались очень не рядовыми, для Кондрата неожиданными.

Оказывается, Алёна ещё в институтские годы взялась подрабатывать и творчески – дизайнер! – сообразила неожиданный вид заработка. Полгода училась на курсах экскурсоводов, постигая основы архитектуры, истории и много чего ещё и сдала труднейший экзамен – по словам Вари, не иначе как кандидатский минимум. После кабинетных занятий тренировалась в поле, прикидываясь рядовым экскурсантом в группах опытных гидов. Зато теперь умеет «составлять» экскурсии – тоже дело головоломное – и «читать» архитектуру. Получила сертификат, платит налог и водит экскурсии, как она говорит, по московским «прелестям», через соцсети привлекая клиентов, – тоже надо уметь! Но иногда за двадцать процентов добывает их у агрегаторов – ну прям таксист! А вообще, уличный гид – дело утомительное и не слишком хлебное, однако на причёску, маникюр и прочие женские надобности Алёне хватает вполне. Само собой, Варя была довольна.

А однажды, расписывая экскурсантам исторические достопримечательности Варварки, включая солнечные часы на здании Историко-архивного института и ресторан «Славянский базар», где заседали Станиславский с Немировичем-Данченко, придумывая Художественный театр, Алёна заметила, что к её группе пристал «бесплатный» чужак. Такое бывает, и регламент требует сказать: «Извините, это частная экскурсия». Но что-то Алёну остановило, слишком уж откровенно этот симпатичный мужчина с буйной шатеновой шевелюрой не красотами Варварки любовался, а с неё глаз не сводил. Между тем она в тот раз была в ударе… Ну а дальше всё шло как по писаному, дело-то молодое: после экскурсии он извинился за незваное возникновение, витиевато объяснив его тем, что споткнулся о неё взглядом и мысленно упал ниц, не имея сил оторваться от её чарующего голоса, наговорил кучу комплиментов и без особого труда уговорил на чашечку кофе. В уличной кафешке началось между ними слово за слово, возник взаимный интерес, перешли на «ты», и на завтра назначилась новая встреча.

На ней Алексей Трофимович Фильчагин объявил, что среди друзей и знакомых числится исключительно Трофимычем и что он – человек с двойным дном. В том смысле, что реалии его жизни категорически расходятся с официальным статусом. В частности, он владелец роскошных трёхкомнатных апартаментов на Садовом кольце, около Маяковской – окна во двор! – которые оставили ему преждевременно ушедшие в мир иной родители, однако проживает в маленькой съёмной квартирке где-то на Каширском шоссе. Это расхождение между правами собственника и сумрачной правдой бытия возникло из другой нажитой двойственности.

Родители Трофимыча были известными врачами, и сын пошёл по их стопам, прилежно овладевая искусством Авиценны. На четвёртом курсе для практики был ночным дежурантом в хирургии Градской больницы, в памяти сохранилось, что на первом дежурстве ему довелось ставить гастральный зонд для промывки желудка зело перебравшему зелья алкашу. При таком рвении да при маминой протекции его взяли ординатором в Градскую и зачислили в разряд перспективных. Но после трагической гибели родителей в автокатастрофе – ему было двадцать семь, сейчас тридцать – он начал, говоря его словами, «обезьянничать», а если попросту, то подражать великому Вересаеву и ещё более великому Чехову: как они, увлёкся писательством и ушёл из медицины с её возможностями сверхурочного терпимого заработка.

Жить стало не на что, литература ныне – дело безгонорарное, и он задорого сдаёт большую квартиру на Садовом кольце, задёшево снимая однушку на Каширке. За счёт разницы цен и существует. Раньше спал на шёлковых простынях, а теперь на стократ стираных. Вчерашнее кофепитие в уличном кафе считает не купеческим загулом, а гастрономической оргией, потому что дома сидит на серых макаронах. Сердце полно надежд, а ум – сомнений. Но гениально написал Пастернак: пораженье от победы порой не отличишь. Будущее просматривается фантастически успешным, ибо у него обнаружили незаурядный талант. А пред соблазнами судьбы он бессилен.

Алёна чутко уловила, что вступительный монолог новый знакомый завершил с иронией, и уколола:

– То-то мне показалось, что где-то я тебя видела, лицо знакомое. А когда сказал про купеческий загул и серые макароны, вспомнила: не ты ли, часом, выступал по телеку в программе о вкусной и здоровой пище? То ли вчерась, то ли надысь.

Трофимыч восхищённо хмыкнул, для красного словца с шутовским намёком упомянул о встрече Марлон Брандо с Мэрилин Монро, и предложил выпить кофе на брудершафт. Похоже, они начали понимать друг друга с первых слов, и разговор пошёл занятный.

Выяснилось, что писательство он начал с юморных рассказиков для себя и друзей. Потом потянуло на серьёзные рассказы, которые рассылал в электронные альманахи, коих в интернетную эпоху развелось видимо-невидимо. И да! Кое-что начали публиковать. А главное, его заметили, однажды позвали на какое-то литературное мероприятие, потом ещё на одно… И он постепенно вошёл – а может быть, втёрся – в полный кайфа и драйва безумно интересный круг людей, причастных к великому таинству словесного творчества. А если по-честному, поторопиться со знакомством с Алёной, которая обожгла его с первого взгляда, побудил Трофимыча один из первых рассказов собственного сочинения. Предупредил:

– Вообще-то, это тебе не серые макароны.

Суть рассказа в том, что некий молодой инженер по имени Вася, шагая к метро, чтобы ехать на работу, однажды увидел симпатичную девушку в беличьей шубке. А потом встречал её ежедневно – видимо, она тоже шла на работу, но из метро. Постепенно они примелькались друг другу, и в какой-то четверг он поздоровался с ней кивком головы, а в пятницу улыбнулся и приветствовал: «Добрый день!», получив благосклонный ответ. Выходные он провёл в томительном ожидании, репетируя первый мимоходный разговор, и в понедельник в приподнятом настроении двинулся к метро… Увы, девушку в беличьей шубке он не встретил. Ни в понедельник, ни во вторник, ни через неделю. Они разминулись навсегда. А причина, как выяснилось, состояла в том, что начало её рабочего дня перенесли на час позже.

– Простенько, но с философским подтекстом, – свою мысль Трофимыч разъяснял Алёне возвышенно. – Наши судьбы зависят от таких случайных частностей, которые неподвластны логике поступков, кто-то свыше диктует человеку конспект его жизни. С учётом печального опыта своего героя я и поторопился с тобой.

В квартире на Староконюшенном умели создать душевную, располагающую атмосферу, и Варя, чувствуя сопереживание, всё больше увлекалась пересказом, как она говорила, «похождений» дочери, заключив это слово в кавычки. Они доставляли ей душевное удовольствие. И углубившись в приятные воспоминания, хвасталась:

– Кондрат Егорович, Алёна в смысле умственных размышлений та ещё штучка. О-о, она умеет! Сразу осадила нового знакомого. Говорит: «Инте-ересно… Но я не поняла, как Васе удалось выяснить причину, по которой они разминулись? Он же беличью шубку больше не видел». – Варя рассмеялась. – Ухажёр был сражён.

Трофимыч, и верно, поразился:

– Ну ты даёшь! Самое главное ухватила. В том-то и дело, что суть мне ясна, а уложить её в рассказ не получается. До сих пор периодически к нему возвращаюсь.

Алёна улыбнулась:

– И что же продиктовали с небес твоему герою? Может быть, свыше его бережно уберегли от несчастной, а то и трагической любви? А тебя вот не уберегли.

Трофимыч на миг остолбенел, потом восторженно воскликнул:

– Да вот же он, финал рассказа! Алёна, ты гений! Да, конечно, надо набросать кучу забавных и серьёзных вариантов, а потом пойти на глубину в теме о божественном промысле.

Варя, обычно сдержанная, неожиданно для Кедрова раскрылась, говорила с улыбкой, с короткими смешками, даже слегка жестикулировала. А Кедров ухватывал из её слов главное: Алёна после стадии чашечек кофе и подарочных букетиков продвинулась дальше и перебралась на Каширское шоссе, но при этом доверительно и откровенно делится с матерью своим житьём-бытьём. Это означало, что в семье Матвея полный порядок.

Под конец спросил:

– А вы этого… Трофимыча видели?

– Кондрат Егорович, сколько ни звали, не показывает. Я говорю: «Он у тебя что, кривой? Косой? Или росточком не вышел? Чего прячешь?» А она посмеивается, говорит, ещё не время. Но мне вот что по душе, Кондрат Егорович. Чувствуется, они оба знают, почём копеечка; Алёна экскурсантов водит в два раза чаще, укладку с кудряшками сама крутит, по салонам не ходит. Матвей говорит: давай подсобим. А я противлюсь, пускай сама выплывает, так оно надёжнее будет. Чтобы не осталась потом на развалинах воздушных замков. Внешне-то она в порядке, ваша, кедровская порода, одевается вроде бы просто, да с изюминкой: монохром любит – белый верх, чёрный низ. Что говорить, дизайнер! Я со стороны смотрю – на душе тепло… Конечно, нам не хочется, чтобы она, как ныне говорят, монетезировала свою внешность, но уж как получится, мы бессильны, пожнём, что вырастили… И знаете, что ещё скажу, Кондрат Егорович? Насколько она им увлечена, не ведаю, но впечатление, что через него она стала неравнодушна к литературным занятиям. Впрямую не говорит, но косвенно это проскакивает.

Вечером, после непривычно долгого общения с Варей, Кедров бродил по арбатским переулкам. Подумать было о чём. Страна детей слишком сильно отличается от страны отцов, внучатое племя живёт в своём времени, у него свои барыши и убытки, свои табу, оно ищет свои пути в незнакомой Кондрату жизни, и ему надо определиться по части их «выкрутасов», которые полвека назад он счёл бы дурными. Этот вопрос затрагивал болевую точку сознания, беспокоившую после жестокой контузии 91-го, когда он болтался между цугцвангом и цугундером. Поначалу горько отчаявшись, он с годами понял, что Родина, за которую сражался на фронтах, не потеряна, Советы умерли, а Россия осталась. Однако эпоха складывается так, что теперь она снова бьётся за своё будущее. И в томительные часы старческой бессонницы Кондрат мучительно раздваивался: то мечтательно надеялся на будущее, то, наоборот, его страшился. Но теперь, увлёкшись идеей фикс, он по-солдатски взбодрился, в нём пробудился угасший было бойцовский дух, и неожиданный поворот с внучкой стал не проблемой, а вызовом, на который предстояло достойно ответить. Что ж, не привыкать, из мелкой посуды он никогда не пил.

Сцепив руки за спиной, медленно прогуливаясь по безлюдным староарбатским переулкам, он рылся в былых днях, подыскивая похожие случаи, и обдумывал тактику действий. Остыв от прежних политических баталий, Кондрат давно пришёл к пониманию того, что перестройка, как и любая революция, помимо официальных провозглашений, подспудно стала крайней формой конфликта поколений. В авангарде перемен всегда молодёжь, нынешние цветные революции всюду идут по той же схеме. И Алёна, выросшая в стране внуков, где раскручивается спираль безудержного потребления, она иная, у неё свои представления о бытовании. Кто знает, может быть, они, новейшее поколение, пришли просто пожить, и волнуют их не духовные сущности, а лишь повседневные насущности? Общаться с повзрослевшей Алёной надо аккуратно, с оглядкой, с хитрецой, раздумывал Кондрат, не мусолить мелочи жизни, а ставить вопрос по-крупному. Чтобы не выглядеть престарелым болтуном, попусту греющим уши внучке, и не нарваться на равнодушие. Не то получится как в давнем присловье – шёл на Одессу, а вышел к Херсону. И хвалил себя за упреждение: договорился с Варей, что она не скажет дочери о сегодняшней встрече. Это позволит сделать вид, будто дед понятия не имеет о переменах в жизни внучки, даст выгодную позицию для расспросов и решения главной задачи, ставшей идеей фикс.

Алёна позвонила через три дня. Разговор был дежурным, она спрашивала о здоровье, он – о том, почему исчезла с горизонтов. А под занавес настоятельно пригласил в гости, да в ближайшие дни: негоже забывать деда. После короткой паузы Алёна обещала заглянуть на Староконюшенный в субботу, снова сделала паузу, добавила:

– Деда, имей в виду, я приду не одна.

Кондрат мгновенно всё вычислил, наивно придурился:

– А ты по-прежнему ходишь в гости с мамой?

Опять короткая пауза.

– Почему с мамой? Нет, деда, не с ней. Понимаешь, в субботу у меня с одним человеком будут дела в районе Арбата, и мы зайдём вместе, не бросать же его на улице. Часа в четыре, с лагом в пятнадцать минут. Ненадолго, по-рабочему.

Кондрат понимал, что Алёна на ходу обдумывает ситуацию, потому что возникла возможность показать ухажёру престижную квартиру деда на Старом Арбате. Попутно отметил для себя: «Ишь, как излагает – «с лагом». Ну, с кем поведёшься…». Но так или иначе, а простенькое, казалось изначально, дедово наставление внучке перерастало в решение довольно сложной задачи. Монетка встала на ребро! Кондрат любил такие головоломки и снова отправился побродить по вечерним переулкам, чтобы обдумать предстоящую встречу. Если не спешишь, на ходу думается лучше, это он усвоил на прошловековых прогулках по целебным маршрутам санатория «Барвиха».

Шёл по одному из староарбатских переулков, и вспомнилось, как в начале 90-х он разминулся здесь с бывшим ректором Высшей партшколы, «авторитетом» из банды прорабов перестройки Шестаковским, политическим пройдохой, вокруг которого кружил хоровод прихлебателей. Летящей походкой бежал он за водкой – в трениках с пузырями, с авоськой пустых бутылок. Значительное, шумное лицо при Горбачёве, после тайных похорон перестройки он стал ненужным, вихрем истории его снесло в придорожную канаву. Спившийся забулдыга, которого Кондрат когда-то оформлял на высокую должность, давно исчез с общественных горизонтов. Жив ли? Спросить не у кого, да и зачем спрашивать? Но символ, однако! Ректор партшколы стал шантрапой. Да, разные они были, люди потерянного прошлого…

Домой он вернулся с вариантами «А» и «Б» – в зависимости от того, какое впечатление произведёт загадочный Трофимыч. Если он ничто, в ход пойдёт вариант «А» – прямодушный, верняковый, дежурный; однако к нему Алёна может отнестись с прохладцей и не дожать Варю. А если Трофимыч – это нечто, есть вариант «Б»: форсаж, усиление, двойной бодрящий кофе, который не позволит Алёне прохлаждаться.

Что ж, как сказал однажды товарищ по землячеству Иннокентий Смоктуновский, ноты расписаны, партитура готова. Оставалось дождаться субботы.

Словно зимовавший в берлоге медведь, тощий, угрюмый и опасливый, Батурино просыпалось после тяжёлой беспамятной спячки.

Совсем недавно, когда праздновали миллениум, со стороны казалось, что начало нового тысячелетия подводит печальный итог бытованию достославного старинного села – оно завершает исторический путь, растворяясь во мгле минувшего тысячелетия. Щемившее душу бесхозными подворьями в бурьянах и понурыми домами с крест-накрест забитыми ставнями, трагически безлюдное, пребывавшее в холоде-голоде, с безголосой колокольней, село, казалось со стороны, тихо, безропотно умирает; накрытое саваном глухих времён, превращается в транзитную территорию. Безрадостная картина запустения не оставляла сомнений в пасмурном исходе здешней жизни.

Но там, на стороне, где не чтят русскую историю, не знали, не ведали, что, по правде, село не умирало. На дне отчаяния, в урагане зла, подчиняясь вековому инстинкту, оно совершало подвиг терпения, впав в глубокое оцепенение. И стойко пережидало смену эпох, обернувшуюся лихолетьем, – так, замедляя пульс и дыхание, спасается в берлоге от зимней бескормицы медведь, символ России.

Но приходит срок, и медведь возвращается к жизни, в здравии покидая прибежище, – временное оцепенение целительно, оно оберегает от инфекций любого рода. Главный же, нераспознанный на стороне чудодейственный секрет русского символа таится в том, что зимой медведица рожает медвежат, которые начинают жизнь в тепле и чистоте – в берлоге медведь под себя не ходит, – а главное, под надёжной защитой. В потаённом схроне скрытно, неведомо для недобрых глаз произрастает завтрашний день.

Батурино, следуя ритму истории, чутко учуяло, что туман над Россией рассеивается, и сбрасывало с себя спасительное оцепенение, готовилось к иному бытию.

– Не только в чужой стороне, но и в наших сферах не знают мистических глубин народной жизни. Помните, в перестройку говорили, что она раскачивает верхушки деревьев, а корни не затрагивает? Вот и Батурино горбачёвских обуздателей не приняло, залегло на дно. Как медведь в берлоге, лапу сосало. – Лидия Ивановна улыбнулась. – У нас ведь как? Сосать лапу – значит жить впроголодь. А медведь в спячке подкожным жиром живёт, но лапу, верно, сосёт. Знаете, почему? В оцепенении у него на ступнях кожа обновляется, он языком старые ошмотья слизывает. Из берлоги медведица новой поступью выходит да с медвежатами. Ну скажите, разве это с жизнью народной несоотносимо? Да и ваша ребятня здесь в духовной чистоте растёт… Пойду в храм, напутственный молебен закажу.

Дмитрий Кедров слушал возвышенные речи Лидии Ивановны и дивился тому, сколь полно её суждения совпадают с его настроениями. Они сидели на лавочке с прислоном у задней калитки батуринской фазенды. Отсюда, с Алёшина бугра, открывались глазу великие русские просторы, и грандиозный вид побуждал, говоря её словами, думать о теченье звёзд.

– Умели наши предки выбирать место для селений, – сдержанно жестикулируя, говорила Лидия Ивановна. – Утром солнце встаёт из тех дальних лесов, бьёт в глаза, слепит, в полдень уходит туда, к озеру, а сейчас, к четырём, светит из-за спины, освещая грандиозную, глазом неохватную картину русского мира. В детстве на этой Алёшиной лавочке – её называли Алёшиной, как и весь бугор, – я по солнцу время угадывала.

Лидия Ивановна, давно ставшая для Кедровых своим человеком, приезжала, а вернее сказать, прибывала в Батурино нечасто – она созванивалась с Дмитрием, и в обоюдно удобные дни он захватывал её с собой. Иногда и сам звонил, предлагая гостевание, потому что каждое их общение становилось пиршеством духа. Старший научный в институте истории, она занималась штучной, если не сказать, раритетной по нынешним временам темой – этнокультурной основой политики. Дмитрий, политолог со стажем, признаться, и не слышал о том, что у политики есть этнокультурная составляющая, и размышления Лидии Ивановны становились откровением. А потому Азарова – фамилия по бывшему мужу, в девичестве она Меланина – была для Кедровых званым гостем.

Но гостила коротко, подгадывая завтрашний автобус, ссылалась на занятость. Однако Ульяна, чуткая в понимании людей, догадывалась, что Лидия Ивановна не хочет обременять собой новых хозяев дома. Потому на ночлег она обустраивалась у других Меланиных – «Нет, нет, не родня! Батуринские однофамильцы, с детства знаемся!», – живших через три дома.

На заветной Алёшиной лавочке, из края в край обозревая необъятные, до горизонта лесные увалы и кивая изредка головой, видимо, в такт своим мыслям, Лидия Ивановна могла сидеть долго – для того и приезжала, чтобы подзарядиться в своём месте силы. В тот памятный день она вспомнила о покойной тётушке:

– Знаете, Дмитрий, в перестройку, когда жива была тётя Христя, я сюда частенько наезжала. На этом высоком бугре думается просветлённо, и не в деталях, не по частностям, а магистрально. Не только дали дальние, но и просторы русской истории видны. А головушка моя как устроена? Здесь мелькнут новые смыслы – ну, в Москве и начинаю копаться в материалах, искать обоснования. А там – ба! Да вот же они, строгие факты истории! Почему раньше не глянула в эти пласты? Чудеса, да и только!.. И отлично помню, что здесь, на этой лавочке с прислоном, я впервые осознала перестройку как третью в ХХ веке русскую гражданскую войну. Это понимание и привело меня в этнокультурную тему.

– Да, некоторые называют перестройку подобием гражданской войны, – с натяжкой согласился Кедров. – Но в любом случае принято считать, что она вторая. Я бы поостерёгся говорить о третьей…

Лидия Ивановна повернулась к Дмитрию, сняла очки, в упор посмотрела на него и с неожиданной для неё твёрдостью ответила:

– Нет, уважаемый Дмитрий, возможно, в вашей политологии она вторая, но при глубоком этнокультурном анализе – третья. Вы слышали о чёрных и красных сотнях?

– Ну-у, что касается чёрных сотен, эта тема не входит в круг моих научных занятий.

Она наморщила лоб, сокрушённо покачала головой.

– Помилосердствуйте… Впрочем, вы не первый, нам знаний о самих себе не хватает. У людей, увлечённых текущей политикой, – а в моём понимании земной суетой, – направление умов прямолинейное, они воспринимают токсичные термины однозначно, не подозревая, что за ними могут крыться иные смыслы. Образно я этот недуг называю «Фукуямой головного мозга». Фукуяма, шумевший о конце истории, он же всем голову заморочил своим либеральным рейхом, историческое невежество учудил. – Улыбнулась с хитринкой. – А скажите-ка, уважаемый Дмитрий, к какому периоду истории вы относите зарождение чёрных сотен? Если верно понимаю, к революции 1905 года, как писано в Кратком курсе истории ВКП(б)?

– Само собой…

Лидия Ивановна поднялась с лавочки и пару минут молча прохаживалась по набитой вдоль изгороди тропке. Дмитрий, благодаря Ульяне понимавший толк в женских нарядах, не мог не отметить, как элегантно она одета, – ещё бы, стиль Шанель! Скрывающий умеренную полноту костюм прямого силуэта из лёгкого твида с серо-белым рисунком «гусиная лапка». Юбка чуть ниже колена, а на укороченном жакете зелёные текстильные пуговицы – перекличка с крупными клипсами под малахит. Очки с брендовой шейной цепочкой, придающие ухоженному лицу солидный «научный» вид. Аккуратная стрижка боб-каре… Видимо, она раздумывала над ответом, потому что внезапно остановилась прямо перед Кедровым и с прежней твёрдостью сказала:

– Снова нет, уважаемый Дмитрий. Вынуждена вас разочаровать. Чёрные сотни зародились в стародавние времена, в конце XV века, и к политическим цветам, вас покоробившим, никакого отношения не имеют. Ни малейшего! – Сделала паузу. – Это история необычайно интересная, чтобы два раза воду не кипятить, я хотела бы поведать о ней в обществе Ульяны. Жена ваша женщина незаурядная, насколько я поняла, в отличие от вас, она представляет красные сотни. – Увидев на лице Дмитрия растерянность, умело сгустила интригу: – Чёрные и красные сотни хоть и соперничали, но символ веры у них был общий, и в этнокультурной системе координат они всегда оставались вашими противниками, уважаемый Дмитрий. Вы же у нас из петербуржцев…

Кедров аж поперхнулся от удивления, хотел то ли возразить, то ли задать недоумённый вопрос, но Лидия Ивановна озорно махнула рукой в сторону дома.

– Ульяна обещала обед на свежем воздухе. В светском обществе гуляет присловье: женщины едят за разговорами, а мужчины разговаривают за едой. Думаю, мы с вами двинемся по мужскому варианту.

В первое лето батуринской жизни Ульяна привезла из Москвы раскладной алюминиевый столик с дерматиновой столешницей, за которым, устроившись на табуретках и упиваясь новыми для них хозяйскими эмоциями, Кедровы вкушали на свежем воздухе невиданные доселе огородные разносолы. Но на третий год, когда пришло время ладить быт по-настоящему, она нацелилась соорудить между крыльцом и старой яблоней капитальный обеденный стол. Именно соорудить, ибо стол планировался по дачным меркам огромным, минимум три на полтора, со столешницей из крытой лаком половой доски, на ножках из бруса, врытых в землю. Зачем, с какой целью Ульяна задумала, по мнению Кондрата Егоровича, «аэродром», она объяснить не могла – захотелось, и всё! А кто станет хозяйке перечить? Но ещё через год замысел оценили: сама жизнь подсказала сделать дощатые скамьи, навес из прозрачного стеклопластика, и трапезная стала всепогодной. «Лепота!» – согласился свёкр, непривычным для него словцом как бы извиняясь за былое ворчание.

По случаю гостевания Лидии Ивановны обед Ульяна приготовила простой, летний, однако не повседневный, душу вложила. Сборную солянку с сосисками и варёной колбасой заправила поджаркой из капусты, моркови и чеснока, добавила каперсы, оливки и для вкуса «умами» выжала в рассол лимон. А на второе учинила такие нежные голубцы с подливой из сметаны, что гостья, извинившись, не удержалась от предложенной добавки.

– На мой взгляд, вы очень удачно смастерили эту беседку, – Лидия Ивановна, как положено в солидных компаниях, перед серьёзным разговором делала разминку «ни о чём». – В том её прелесть, что крыша есть, а стен нет, обзор на четыре стороны. И погодушка прекрасная, солнце пока не припекает. Эту пору, между сиренью и жасмином, я обожаю.

А «разговоры за едой» начались с предупреждения:

– Понимаете ли, Дмитрий, в этом вопросе без предисловия не обойтись. Как не сказать о поразительном совпадении фаз российского исторического хода? Смотрите, советская периодизация началась с десяти лет бесчинства леваков, жаждавших пустить страну на хворост для пожара мировой революции, с православием воевавших. А после перестройки разве не так было? В 90-е буянили те, кто тоже хотел растворить Россию в общечеловеческих ценностях, зубами-когтями цеплялся за сектантство, умаляя церковь. Далее… Дмитрий, уж вы-то знаете, что на 10-ю годовщину Октября тысячи сторонников Троцкого вышли в Москве на марш несогласных, после чего Льва Давыдыча отправили в ссылку. С того времени семь лет, до убийства Кирова собирали камни – метрострой, канал Москва – Волга, Комсомольск-на-Амуре… И у нас так же. С приходом Путина Россия отползает от пропасти распада, семибоярщину от дел слегка оттеснили. И вдруг – мировой кризис, да и президентский срок Путина на исходе. Опять семь лет. Пусть сроки – случайность, но ведь совпадает суть периодов. И этот перечень можно продолжить. – Улыбнулась со знакомой хитринкой. – Сколько лет Сталин был на троне? Тридцать! Вот помянете моё слово, Путин тоже тридцать лет будет Россией править. – Подняла глаза к небу. – Это нашей Россеюшке Там предписано, камушки-то собирать посложнее, чем раскидывать.

Дмитрий тоже улыбнулся, аккуратно съязвил:

– Сталин войну великую выиграл. Неужто и Путину такое предстоит? Ввиду окончания мировых идейных распрей сие вроде бы не предвидится.

Лидия Ивановна наколола сочную четвертинку «мухомора» – помидора с крапинками майонеза, но до рта не донесла; несколько секунд задумчиво покачивала вилкой, потом невесело ответила:

– Кто знает, хорошие мои, кто знает… Дай Господь не оказаться пророком, но, жизнь показала, я не только дневное время угадываю, – эпохальное тоже. И это не прозрения. Изучая русскую историю в этнокультурном смысле, верую в её повторяемость – разумеется, не буквальную, через аналогии – и понимаю, что уже три века в основе нашего исторического движения лежит борьба одних и тех же сил. Отнюдь не политических… Дмитрий, вопросы есть?

– Лидия Ивановна, – Ульяна глазами указала на парящий над столом помидор, – вы увлекаетесь, не вкушаете. Помидоры во-он с той грядки, утром сняла. Очень ранние, но смачные, с этим сортом я угадала.

Кедров, нагнув голову к тарелке и нарочито причмокивая – вкусно! – хлебал солянку, чтобы оттянуть ответ. Выросший в тисках марксистской пятичленки, он, словно страус, прятал голову в песках политики, увиливая от исторических непоняток, и, выходит, проглядел какую-то важную святоотеческую истину, которую готова раскрыть перед ним Лидия Ивановна. Но вдруг сознание пронзила странная мысль: а почему здесь, в Батурино? Почему откровение о неведомых двигавших русскую историю красных и чёрных сотнях настигло его на заветной Алёшиной лавочке? Умом он понимал, что вторгается в сферу иррационального камлания, однако в душе возникло чувство сродни религиозному: нет, неспроста!

Вместо ответа задал вопрос:

– Лидия Ивановна, от Москвы до Батурино мы едем почти три часа. О чём только не переговорим! Двадцать цивилизаций, по Тойнби, вспомним. Ельцину, Путину, Обаме косточки перемоем, политические сплетни обмусолим. А вот о схожести русских царствований и загадочных чёрных и красных сотен вы заговорили только в Батурино, на заветной Алёшиной лавочке. Это случайность?

К удивлению Дмитрия, Лидию Ивановну вопрос ничуть не смутил. Она слегка пожала плечами, как бы недоумевая по поводу непонятливости собеседника.

– Вы, конечно, помните обременение, с которым я продавала дом. Рада, что в вас не ошиблась, хотя не предполагала, что мы сойдёмся духовно. Вы уже обжились здесь и должны меня понять. Отсюда, с Алёшина бугра, всю Россию видно. Батурино – не глухая деревня на три курных избы. Старинное, за былинным Плещеевым озером, со своим сводом правил, село наше и есть сама Россия. Что здесь вершится, то и вся Россия претерпевает, с местными перепадами, конечно. И когда я говорила, что Батурино просыпается от спячки, словно зимовавший в берлоге медведь, подразумевала не здешний колорит, а весь российский расклад. А что до нашей лавочки с прислоном – берегите её, Дмитрий! – место это колдовское, мистическое. Я бы так сказала: это во всех смыслах позиция – и наблюдательная, и… мировоззренческая. Окинешь взглядом великую нашу землю, широты наши богоспасаемые, и мысли сами собой к российской судьбе клонятся. Так что, Дмитрий, вопрос вы верный задали. Нет, неспроста я сегодня про чёрные и красные сотни вспомнила, которые – с учётом эволюции взглядов – уже три столетия определяют логику исторического хода России… Потому у нас и было в ХХ веке три гражданских войны, с чем вы, толкователь политических смыслов, изволили не согласиться. Кстати, и сегодня этот плюсквамперфект кромешных времён весьма злободневен. Как бы не пришлось платить по счетам прошлого.

– Уля, Лидия Ивановна свой рассказ для твоих ушей приберегла. Говорит, ты из красных сотен, а меня почему-то петербуржцем окрестила.

– Нет, Лидия Ивановна, он москвич. Правда, не коренной, во втором поколении. А что до красных, то я к коммунистам отношусь скептически.

Лидия Ивановна многозначительно усмехнулась, развела руками.

– Ну что взять с политологических умствований, плодящих тривиальные суждения? Слушаешь – вроде бы всё верно. Но заглянет в вашу говорильню луч солнца, и в нём высветится обилие пыли, которой вы дышите… Вот сейчас новое сословие восхитительных людей народилось – айтишники, кто цифровыми технологиями увлечён. Я с ними сталкивалась и сразу поняла, что эту суперпублику картина мира не интересует, уткнулись в компьютер и думают, будто знают ответы на все вопросы, а понимания исторических процессов нет. О русских знамениях не задумываются, только под ноги себе смотрят, потому много среди них знатоков небывальщины. Вот и вы вроде них… Придётся просветить по части этнокультурных основ русской жизни – это же русский ствол, на нём всё держится. Но сначала, дорогая Ульяна, позвольте разделаться с вашими изумительными голубцами, чтобы, извините, жевательный инстинкт не мешал. Вопрос-то эпический, пожалуй, его лучше за чаем обсуждать.

Пока Ульяна убирала тарелки и накрывала стол для чаепития с курабье, привезёнными Дмитрием, Лидия Ивановна, видимо, прикидывала, как сподручнее изложить суть дела. И начала в нарочито лекционном стиле:

– Итак, уважаемые дама и господин, приступаю к историческим изысканиям. Чёрные сотни, о которых я говорю, – а не те, от которых вы, Дмитрий, шарахнулись, – зародились в конце XV века в низовой среде московских ремесленников и мелочных торговцев, державшихся святоотеческой веры и национальных традиций. Эта среда была опорой трона и алтаря, всей душой приняла идею Филофея «Москва – третий Рим». С исторической точки зрения чёрные сотни стали народным ответом на объединение русских земель вокруг Москвы, они считали себя носителями государственного начала, охранителями державного бытия. Бердяев на примере хлыстов писал о тёмном вине в русской душе, так вот, у чёрных сотен такого в помине не было, их отличала духовная трезвость. Внутренних идейных врагов у чёрных сотен не было, своей сутью они противостояли врагам внешним. А вот почему их назвали чёрными, точного ответа нет, многие склоняются к тому, что речь шла о типе одежды.

Как опытный лектор Лидия Ивановна сделала паузу, надкусила курабье, отпила чаю. Шумно, глубоко вздохнула.

– Теперь о красных сотнях. Мельницы Господни мелют медленно, но неотвратимо. И через два века в посадской среде уездных городов зародился иной тип русских людей. Словно магма изверглись они из народных глубин, где всё кипело от самодурства служилого дворянства, от царюющего зла. Они ненавидели бояр-дворян и охотно встали под знамёна Стеньки Разина, чьё войско делилось на сотни по казачьим правилам. В основном-то они происходили из верхового донского казачества, иначе говоря, это была голытьба – в отличие от низового, домовитого, зажиточного. А у голытьбы другие умонаклонения, она любила пускать «красного петуха» в богатых усадьбах. Вот и стала красными сотнями.

Кедров прервал:

– Извините, я глубоко изучал русскую историю, о Разине знаю всё. О чёрных сотнях вы нас просветили. Но меня снедает интрига: каким образом эти тени прошлого связаны с моим «петербуржским» – насколько я понимаю, в кавычках – происхождением?

Лидия Ивановна негромко рассмеялась, сделала глоток чаю.

– Дмитрий, опыт чтения лекций у меня немалый, и я пришла к выводу, что излагать суть дела в линейной последовательности – отнюдь не лучший вариант. И, если по-честному, намеренно подбросила вам наживку. Ну, вы и заглотнули.

– Однако…

– Не обижайтесь, мой дорогой. Цель моя в том, чтобы вы лучше усвоили сказанное. Взять Степана Разина. Он с боярами-дворянами воевал, но на основы строя не покушался, сам царствовать хотел, срезать слой служивых и сесть на их место мечтал. С исторической точки зрения многие множества, немерено-несчитано, чёрных и красных сотен представляли допетровскую Русь. И те и другие враждебно восприняли реформы Петра, после которых Россия раздвоилась на дворянскую империю и мужицкое царство, на гладко бритый, в лосинах высший свет и бородатое, в тулупах простонародье. Две России и говорить-то стали на разных языках – в петербургских салонах в моду вошёл французский. – Сделала паузу и снова твёрдым голосом, словно гвоздь по шляпку забила, подытожила: – Размежевание сплочённых красных и чёрных сотен с петербургским прозападным слоем стало основой русских противостояний, в разных формах длилось три века и, пройдя сквозь толщу лет, привело ко второй в прошлом столетии гражданской войне. Иные объяснения сталинского тридцать седьмого года – что-то вроде исторического маскарада, заблуждения ума.

Переваривая услышанное, Кедровы молчали долго.

Купив дом на Алёшином бугре, Уля и Дмитрий под вечер, после неусыпных дачных трудов, порой – вопреки возрасту – в обнимку сидели на любимой лавочке, откуда открывались глазу вселенские просторы. И в полёте воображения размышляли о вечном. Жизнь потихоньку налаживалась, споры-разговоры о постройке нового дома согревали душу. Оживало и Батурино: прошлый год кто-то, по слухам, бизнесмен средней руки, купил здесь участок, и слухи о состоятельном новосёле отозвались ремонтом дороги – где угрожала пробуксовка, песок накрыли крупным гравием. Для легковушек накладно, камень из-под колёс терзает днище, зато просёлок стал всепогодным. И Кедровы, чутко ощущавшие температуру политического момента, понимали, что исподволь начала обустраиваться вся Россия – гостья права, русский медведь выходит из спячки. На дальнозорком Алёшином бугре эти ипостаси текущей жизни, рождая подъём настроений, сливались во что-то единое, нераздельное, и Ульяна с Дмитрием, устремив взгляд в распахнутое пространство, пытались угадать контуры завтрашнего дня. Увы, тщетно – размах фантазий оборачивался призрачными иллюзиями. Но слушая Лидию Ивановну, они начали смутно осознавать, что глубокое понимание прошлого – не официальной истории, а потаённых подвижек народного духа – позволит заглянуть в будущее.

Наконец Ульяна сказала:

– Лидия Ивановна, на нашем Алёшином бугре вы словно сшиваете пространство и время. Но пока непонятно, по меньшей мере, одно: почему я наследница красных сотен, а Дима – петербуржец.

– Боже мой, как вы сильно сказали! Сшить пространство и время! Знаете, это очень интересная формула. Она гораздо шире, чем география и история, это, если хотите, нечто сакральное, ключ к разгадке превратностей народных судеб и духовного странничества, подсказка по части исторических аномалий. Сшить пространство и время! Мощно сказано, Ульяна! И изящно… А на ваш вопрос обязательно отвечу. Обуздание русских крайностей – тема столь важная, что в ней нельзя оставлять пробелов. Тут уж воленс-неволенс. – Посмотрела на часы. – О-о, уже шесть. Через часок надо выдвигаться к Терентию, чтобы предупредить о ночлеге.

Ульяна всполошилась:

– Лидия Ивановна, извините, я в кастрюльном царстве постряпушками увлеклась и запамятовала. Вчера сюда пожаловали двое мужчин, представились отцом и сыном, путешественниками, просились на ночлег. И я отправила их к Меланину. Не исключено, он их пустил на две ночи – до завтрашнего автобуса. Может быть, вам у нас постелить?

– Это неожиданность, да… Но у Терентия в августейших покоях места всем хватит… Однако же, на всякий случай надо бы поспешать. Дмитрий, будьте любезны, достаньте из машины мой саквояжик с постельными принадлежностями.

Ох уж эти сюрпризы повседневного быта! Явившееся внезапно беспокойство о ночлеге тревогой повисло над столом, было уже не до разговора на высокие темы, даже чай не допили. Лидия Ивановна, поблагодарив за гостеприимство и пообещав вернуться к разговору в следующий раз, собралась быстро. Но Ульяна всё же настояла, что проводит её до Меланиных, – мало ли… Вдруг придётся вернуться?

Встреть Алёну на улице, Кондрат не признал бы внучку – всего полгода не виделись, но она преобразилась: в дверях квартиры он увидел статную молодую женщину в тёмно-зелёной юбке плиссе чуть ниже колена и светло-зелёной кофте с напуском. На шее приметный оранжевый платок с большим узлом на груди, лицо в умеренной, но внятной «боевой раскраске». В сознании Кондрата внучка значилась как застенчивая девушка, входящая в возраст, но перед ним стояла – да, именно молодая женщина, уверенная, знающая себе цену.

На полшага сзади – мужчина с растрёпанной вьющейся шевелюрой, в руках букетик белых гвоздик.

– Здравствуй, дорогой деда! Давно не навещала, но знаю, что ты в добром здравии. – Алёна чмокнула в щёку. – Я предупреждала, буду не одна, это Валерий Трофимович Фильчагин.

Прошли в гостиную, где был накрыт стол для чаепития, и восседавшая за ним Зинаида, расцеловавшись с внучкой, объяснила гостю:

– Вчетвером у нас разместиться можно только за столом, вдобавок намечался пятый собеседник – Никита, младший брат Алёны. Но сегодня он не смог прибыть. А приглашать гостей за пустой стол – не в наших правилах.

Фильчагин с укоризной глянул на Алёну, и та взяла вину на себя:

– Бабуля, это моя оплошность. Валерий Трофимович предлагал взять торт к чаю, да я отсоветовала. – Хихикнула. – Думала обойтись фуршетом, а вы банкет затеяли, только рябчиков в сметане не хватает. От вас просто так не вырвешься.

Само собой, Кедров начал застольный разговор дежурно – с вопроса о подготовке диплома. И, получив небрежный ответ «Никаких проблем!», пошёл глубже:

– А перспективы трудоустройства? Зарплатные ожидания?

На этой теме Алёна забуксовала. Сначала сообщила своему спутнику, что Кондрат Егорович – человек старых правил и мыслит прежними категориями, когда студентов «распределяли». Потом принялась сбивчиво излагать деду жизненные планы, которые сводились к поиску заказов от модельных агентств.

– На дизайнеров по тканям нынче спрос. А у меня, деда, – постучала пальцем по лбу, – идей полна коробочка, есть и ситец, и парча. Глядишь, и придумаю что-то вроде чёрного платьица ар-деко. Пробьёмся… Без шума и пыли, не вставая на мегакаблы.

– Что за мегакаблы? Что за ар-деко?

Алёна рассмеялась:

– Ты этого не изучал, деда. Маленькое чёрное платье в стиле ар-деко придумала Шанель – теперь это классика. А мегакаблы – дешёвый тусовочный жаргон, очень высокие каблуки.

– Экстравагантная, однако же, ты дама, – покачал головой Кедров и принялся задавать нудные, порой повторные вопросы, побуждая внучку к обильному словотечению. Назидательно вспомнил о велосипеде, который устойчив только в движении. В общем, скучно брюзжал, вдоволь натолок воду в ступе, после чего обратился к гостю:

– Валерий Трофимович, вижу, эта тема вам неинтересна. Но мы затребовали внучку, дабы обсудить кое-какие домашние проблемы, и опасаюсь, для вас они скучны. Потому у меня предложение: Алёна, удались-ка с бабушкой в Никиткину комнату, она тебя посвятит в наши беспокойства. А мы побеседуем об основах мироздания. – Алёна от недоумения даже рот открыла, но Кондрат повелительно подстегнул: – Рот будешь раскрывать у стоматолога. Вопрос нешуточный, для тебя есть партийное задание. Иди, иди…

Он знал, что делает, у него была чёткая программа действий. И отослав внучку, двинулся по «пунктам» дальше.

– Понимаете ли, Валерий Трофимович, я человек старой школы, всю жизнь занимался кадрами, тысячи людей через меня прошли. И когда общаюсь визави, извините уж, вечно любопытствую, из какой сферы деятельности мой собеседник. Привычка свыше нам дана…

Фильчагин взъерошил волосы – это был его дежурный жест.

– Кондрат Егорович, нижайше прошу обойтись без имени-отчества, возрастом такого уважения не заслужил. Друзья меня кличут… Я из литературной среды и среди писателей зовусь Трофимычем.

– Из литературной! – в крайнем изумлении воскликнул Кондрат. – Очень, очень интересно! Я был от неё далёк, но зато близко знался с главным литературным начальником Марковым Георгием Мокеичем, мы земляки. Слышали о таком?

Трофимыч поиграл бровями.

– В нашей среде это имя особым авторитетом не пользуется, никто знать не знает, что он написал.

– А я вам вот что скажу. Марков принадлежал к редкому типу людей, осознающих, если позволительно сказать, цвет своего таланта. Он ни в коем разе не мнил себя великим писателем, считал, что получает награды-премии как руководитель Союза писателей – а здесь-то он и впрямь был талантлив. Умнейший человек, о-очень глубоко знал писательскую среду, порой та-акое рассказывал…

Это был стартовый мазок художника, начинающего писать картину маслом. Кондрат, заранее всё вызнавший о Трофимыче и Алёне, не скупился на фальшивые эмоции. И угадав, что зажёг в собеседнике интерес, поддал жару:

– Кстати, вы знаете, что случилось на последнем съезде писателей СССР? Не слышали? Ну как же! Во время отчётного доклада Марков вдруг умолк и стал падать прямо на трибуне. Спазм, едва успели его подхватить. А в президиуме Горбачёв… Представляете? Та ещё возникла ситуация, символическая, доклад-то не он дочитывал. А что было, когда Рейган приехал? Приём Горбачёв устраивал в Доме литераторов, вот Марков по дружбе и поведал, что творилось, когда американцы потребовали комнату парткома, примыкавшую к ресторану, переоборудовать под персональный туалет для Рейгана. Прыжки с шестом!

– Вы меня заинтриговали, Кондрат Егорович, – не выдержал Трофимыч. – Моё писательское поколение ни о чём подобном не слышало. Никак не думал, что дедушка Алёны – кладезь интереснейших подробностей прошлого.

Это был первый, пока мелкий прокол Трофимыча, и Кондрат воспользовался им, чтобы «поставить себя».

– Дедушка, он на огороде с лопатой. Вы, возможно, обратили внимание, что Алёна называет меня деда?

От неожиданности Трофимыч вздрогнул.

– Извините…

Кондрат сделал следующий ход, вкинув немудрёную придумку:

– А если продолжить про Маркова, могу рассказать нечто забавное из семейной хроники. Однажды приехали в Переделкино с Алёнкой. Она ещё в школу не пошла, а была страсть какая говорливая. Георгий Мокеич и пошутил: «Не иначе писательницей станет». Но в данном случае он ошибся. У Алёны ни малейшего интереса к литературному творчеству нет.

И тут Трофимыч прокололся по-крупному:

– Ну, это как сказать… Мне кажется, наоборот, она очень даже чувствительна к словесности.

– Не верю своим ушам! Не может быть!

– А я вас уверяю, Кондрат Егорович. Алёна явно тяготеет к художественному слову, чувствует его. В нашу тусовку вошла, как по маслу. – Слегка хохотнул. – Когда я говорю «как по маслу», вечно вспоминаю Берлиоза, попавшего под трамвай из-за пролитого Аннушкой масла. Алёна считает, что я напоминаю об этом с намёком, в литературной тусовке, мол, можно и голову потерять.

Кедров откинулся на стуле, хитро прищурился:

– Есть старое русское правило: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Я правильно понял?

Трофимыч кивнул:

– Возможно…

Этот простодушный парень определённо нравился Кондрату, с таким можно идти на форсаж – по варианту «Б». Однако на всякий случай надо его подцепить ещё одним крючком. Без эмоций, якобы лишь констатируя, сказал:

– Ну, я в личные дела Алёны не углубляюсь. А если вернуться к Маркову, могу поведать об одном из его глубоких суждений о смене писательских поколений. Мне кажется, для вашей эталонной, изысканной публики оно представляет немалый интерес.

Трофимыч со смешком вставил:

– Изысканней некуда!

– Вы хотите сказать…

– В литтусовке я пока на приставном стуле, чужак, со стороны. Зато с моего места лучше видно, как взращивают возвышенные страдания и поощряют низменные радости. Порой такая ржа, такая моль…

Кондрат с удивлением покачал головой.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но если в вашей сфере много неблагополучий, то… Знаете, в моей сибирской юности в таких случаях говорили: «На крутое тесто нужна толстая скалка». В ЦК партии этой поговоркой козыряли по иному поводу – когда надо приструнить кого-то из номенклатуры. А вообще, молодой человек, позвольте дать вам совет искушённого в жизненных перипетиях человека. – Усмехнулся. – Имейте в виду, с ножом на перестрелку не ходят. Насколько понимаю, на вашей стезе борения острые, тропа к славе, знаете ли, узенькая, а соискателей тьма тьмущая.

Намеренно вкинув мудрёностей, сделал долгую паузу, занявшись чаепитием. И неожиданно для Трофимыча резко сменил тему:

– Понимаете ли, уважаемый, вот я сказываю вам о Маркове, а в голове сверлит наша семейная проблема, решение которой на 99 процентов зависит от Алёны. Сейчас бабушка из всех молодецких сил, извините, втирает внучке о том, что она обязана сделать. Секретов у нас нет, но под каждой крышей, сами знаете, свои мыши. Дело-то в чём? Алёну растил отчим, но и с отцом у неё прекрасные отношения – раздоров не было. И теперь, спустя два десятилетия после семейных передряг, партитура жизни меняется, требует, чтобы отец и отчим, а соответственно их жёны, перестали чуждаться. И это, повторю, зависит от Алёны, она в нашей большой семье связующее звено. В детали не вдаюсь, но вам, как писателю, думаю, всё понятно.

Трофимыч, слегка растерянный от внезапного поворота разговора, горячо воскликнул:

– Как не понять, Кондрат Егорович! Классический литературный сюжет.

– Тогда у меня к вам просьба: позовите, пожалуйста, наших женщин, комната в конце коридорчика, справа. Вместе всё и обсудим.

Вернувшись за стол и услышав, что Кондрат называет гостя Трофимычем, Алёна всё поняла. Засмеялась:

– Ну, деда, ты в своём репертуаре. Пока бабуля ставила передо мной задачи, ты на славу «поработал» с Трофимычем, а он от твоих приятностей поплыл. Надо же, как быстро до нас докопался… И как это у тебя получается?

Кедров хитро улыбнулся:

– Скажи, а ты знаешь, как войти в чужой подъезд, если неизвестен код? Не знаешь? А я подскажу. Надо смотреть, какие кнопки стёрты, потому что шифр чаще нажимают. Так и в жизни…

– Деда, ты у нас мудрец. Клад ума.

– Нет, Алёна, если играться словами, вернее бы сказать – не клад, а склад, образ мышления.

– Ну, положим, «склад» – тоже словцо с двукратны смыслом… Ладно, Трофимыч, так ты уже в курсе?

– В детали не посвящён, но суть схватываю. Сплотить семью – дело святое.

– Тогда давайте думать, как быть. Только без словесных испражнений, вопрос сложный, боюсь, мама откажется его обсуждать. У неё логика простая: жили без этого и дальше жить будем, чего суетиться?.. И вообще, деда, как ты себе представляешь семейное автобусное путешествие в Батурино к родственникам, в отличие от нас, разжившимся дачной латифундией? Зачем? С какой целью? Дуристика какая-то! Серёга на выставке Ван Гога! Никогда мама на такое унижение не согласится… Нет, не кучеряво всё это. Добро должно быть с мозгами.

За свой долгий век Кондрат не раз подмечал, что одно-единственное, подчас случайно брошенное словечко порой круто меняло течение его мыслей, вернее сказать, побуждало по-новому глянуть на суть дела. Автобусное путешествие! Как же он не подумал о сложностях поездки в Батурино? Почему пропустил мимоходное замечание Вари, что они, наконец, вроде бы накопили и Матвей нацелился на «Форд» российского производства? Почему не учёл эту важнейшую подробность их семейного бытования? Да ведь покупка автомобиля… Это же ключ к решению проблемы!

– Конечно, твои опасения резона не лишены. Но, дорогая моя, разве ты не знаешь, что Матвей со дня на день автомобилем обзаведётся?

Алёна только плечами пожала.

– Не со дня на день, а с года на год. Они давно мечтают, да купила-притупила.

– Нет, милая, на этот счёт у меня с Варей был разговор. Уже решено: они пикируют на «Форд»… И это в корне меняет дело. – Кондрат моментально прикинул план действий и повелительно продиктовал: – Значит, так… Линия такая… Когда узнаешь о покупке машины, начинай жужжать о путешествии в Батурино. До этого, не затягивая, сама съездишь в Батурино. Трофимыч, поддержите? Вам автобусные развлечения не в тягость. – Трофимыч только руками развёл: о чём, мол, разговор? Конечно, поддержу! – Маме доложишь, что отец и Ульяна мечтают, чтобы в Батурино заглянул Матвей, потому что нуждаются в его советах. Каких, не говорят. Но отец готов на своих «Жигулях» привезти их в Батурино – они же знают, что у нас машины нет. И представляешь, мама, мы заявимся в Батурино на «Форде»!

Алёна с Трофимычем расхохотались.

– Ты понял, какой у меня дед! Самый быстроумный на белом свете.

– Погоди, дослушай. В детали вдаваться не буду, действуй по ситуации, я лишь линию подсказал. И сам подключусь, у меня свои рычаги влияния, знаю, на какие мозоли наступить. – Обратился к Трофимычу. – Понимаете, у нас семья не стандартная, сын один, а невесток две, одна другой краше, их и замиряю. С мужиками проще, женщины – они норовистее…

Зинаида, роль которой была расписана заранее, уловила сигнальную мимику мужа и вдруг всполошилась по поводу давно остывшего чая, перевела стрелки на бытовые неурядицы: горячую воду отключили, кипяток в дефиците, словно на железной дороге, когда в 41-м теплушками эвакуировалась из Москвы.

Алёна поняла, что визит к деду – как оказалось, деловой! – подходит к концу.

– Ну, мы будем собираться. Думала, минут на пятнадцать заглянем, а сидим полтора часа. Встаём, Трофимыч?

– Подожди, Кондрат Егорович обещал рассказать кое-что о писателях. Он, оказывается, был близко знаком с Георгием Марковым, а ты об этом помалкивала.

– Кто такой Георгий Марков?

– О Господи, Кондрат Егорович, вы слышали?

Кондрат так погрузился в остросюжетный семейный триллер, что забыл о своём обещании. Но, в отличие от выдумки о писательском будущем Алёны, мысли Маркова о смене литературных поколений – не вымысел, более того, жизнь показала, что его суждения оказались пророческими… Тот разговор, после рокового для Маркова съезда, вообще был особым. Два земляка, два солдата – Марков тоже воевал, – два бойца идейного фронта, вышвырнутые перестройкой в никуда, были предельно откровенны. Такое всегда на острие памяти, а потому Кедров мгновенно переключился на прежнюю тему.

– Хорошо, что вспомнили, я за семейными заботами мог и упустить обещанное, а это не в моих правилах… Понимаете, Трофимыч, разговор шёл на финише перестройки. В те лукавые дни уж какая в предбаннике новой президентской власти была толчея! Но у нас с Марковым – полная ясность относительно Горбачёва. Мы шнобель по ветру не держали, а пытались заглянуть в завтрашний день. Темы жевали в основном политические, но Мокеича, отодвинутого от дел, тяжелобольного, тревожили писательские проблемы… Скажите, Трофимыч, как вы представляете себе смену писательских поколений?

Растрепал шевелюру одной рукой, потом другой.

– Как в любом деле. Кто-то уходит, на пенсию иль в мир иной, но место пусто не бывает… Я вычитал у социологов, разрыв между поколениями составляет 27 лет.

– Да-а… Ну, по части социологии ничего сказать не могу, а вот про вас, литераторов, Марков меня научил. У вас, уважаемый, всё иначе… Впрочем, сначала присказка, чтобы суть дела схватили. С инженерами человеческих душ после войны был дефицит – одни погибли на фронтах, других накрыло репрессиями 30-х. И на выжженное писательское поле вышли фронтовики со своей горячей темой. Про лейтенантскую прозу, к счастью, не забыли, часто о ней говорят. – Трофимыч кивнул головой. – Они без конкуренции стали первачами послевоенной литературы. Но в 60-х к сорокалетнему рубежу подошло следующее писательское поколение. По Маркову, – а уж он-то знал, что говорил, – писатель, набрав жизненный опыт, созревает именно к сорока. Вам, Трофимыч, сколько? Уже созрели?

– Куда ему! – колокольчиком хохотнула Алёна. – Ещё жить и жить.

– Не перебивай, я жду, когда Кондрат Егорович после присказки сказку изложит.

– Так вот, новому-то поколению пришлось драться за признание с бывшими лейтенантами, которые верховодили, став генералами от литературы. Деталей не знаю, Марков говорил, что конкуренция была очень острой, но полезной и для младших, и для старших. Всё было по-дружески. – Щёлкнул себя по горлу. – В застольных спорах цистернами потребляли напиток молодости… Шёл естественный отбор, и лучшие из сорокалетних добились признания. Но ещё через двадцать лет, в 80-х, явились новые сорокалетние, и история повторилась. В начале перестройки на вашей литературной сцене мирно сосуществовали, считай, три поколения писателей. Фронтовики-то ещё не ушли.

– Ну, насчёт «мирно» не очень-то верится, Кондрат Егорович. Где это видано, чтобы писатели, да без групповщины? Драка «Нового мира» с «Огоньком» чего стоила!

Кедров заулыбался.

– Алёна, Трофимыч молодец, ляпы не пропускает, умеет дать сдачи… Понимаете, Трофимыч, Марков говорил по-крупному, о поколениях, о петле времени, которая удушливо затягивалась, об эпохе потрясений. А что до групповщины, вы правы, её было с избытком. Даже в ЦК с вашими проблемами разбирались… Ну, ладно, теперь о главном. Человеку опытному, Маркову уже в 90-м стало ясно, что готовится погром советской литературы. Он и фамилии завтрашних погромщиков называл, но не в них суть, чего мутный осадок взбалтывать. Любопытно, что эта беда его не шибко волновала, считал, что будет как с возвращённой литературой – помните? В перестройку валом пошли книги, запрещённые при Сталине, Хрущёве. Так же, по Маркову, потомки вернут лучшие книги советских лет. Его беспокоило другое: литературное поле окажется выжженным, как после войны, ибо нынешних писателей спишут за ненадобностью, замолчат намертво, перевернут шахматную доску. И, как черти из табакерки, явятся кто попало. Их-то Марков более всего и опасался. Помню, сказал, на мой взгляд, пророчески, почти дословно помню: «После погрома кто первым выскочит, того и тапки… Без борьбы, без конкуренции с предыдущими поколениями. А кто в литературе больше всех суетится? Известно, бездари, у кого за душой ничего нет, кто жизни не знает, без биографии. Духовная босота. И если они власть захватят, то будут себе подобных пестовать». А сбылось ли пророчество, вам виднее.

– В бровь, в глаз или в молоко? – повернулась Алёна к Трофимычу, который усиленно занимался шевелюрой. – Деда, извини, не в твой адрес, но есть у нас приятель, который от сложных вопросов отмахивается коронной фразой: «Волхование и блуд». Ну что, господин Фильчагин?

Трофимыч ответил тихо, сдавленно, как бы громким шёпотом:

– Гений! Гений ваш Марков, вот что я вам скажу. Как в воду глядел, так оно и вышло. А уж босота… Гений! – Придя в себя, повысил голос. – Но всё же, Кондрат Егорович, мухи отдельно, котлеты отдельно. Я в тусовке человек новый, пришел из медицины, которая, как известно, есть самая-самая жизнь. И не мог понять, отчего настал упадок словесности, почему валом валит фантастика, постмодернизм. Исторических много, филологические романы пошли, книги о книгах. Отрицателей полно, которые не творят, а вытворяют. Авангардизм утверждают через матерщину, сортирный сленг, через отсутствие знаков препинания. Это же литературный помёт, ворох пустых слов.

– У них там литературный террариум, деда.

– Не мешай, не перебивай. А вот о времени нашем… Актуальной литературы о реальной жизни шаром покати, никто эпоху не свидетельствует, социальных романов нет… Но что до бездарей и межеумков… Нет, Кондрат Егорович, сильных писателей у нас есть. Знаний хватает, Карамазова с Каракозовым не путают, либерти от фридом отличают. Но жизни, жизни не знают! Классика наша осмыслением своей эпохи была сильна, а сейчас этим и не пахнет – вот беда. Марков прав стопроцентно… Говорю же, я новичок, пришел из клинической медицины, из глубин страданий, и мне это в нос бьёт. Наверное, принюхаюсь, перестану бузить… А ещё вот что скажу: кожей чую, нынешние, которые на слуху, зачинщики, особо из провинции, ой как не верно живут – в литературном обиходе. По Маркову, первыми в тапки прыгнули, и уж такие спесивые, столько амбиций… Не осознают, что завтра само время схватит их за хлястик и дальше не пустит. – Завершил спич патетически: – Их будущее на кладбище иллюзий.

– О-о, Алёна, с этим молодым человеком есть о чём беседовать, адреналиновый парень, придёт время, многих нахлобучит. В двух словах интереснейшую лекцию прочитал! Новыми познаниями обогатил. Трофимыч, ценю людей, умеющих соглашаться, но… с умными оговорками. Так завернул, что и не разогнёшь: Марков – гений, но котлеты отдельно. Молодец! – Поднялся из-за стола. – Алёна, беру с тебя слово, что в нашем доме эти литературные посиделки не в последний раз.

Прощаясь, напомнил внучке:

– Принимайся за дело сразу, не тяни. В Батурино поторопись.

И заговорщицки подмигнул Трофимычу.

В Батурино Арсений ехал через Первопрестольную. Вернее, летел – из Питера добираться теперь легче через Москву, а не автобусами из Твери, как было в безумные перестроечные времена. В самолёте вспомнилось отчаянное путешествие в столицу, когда он метался в поисках новой профессии, швырнув коту под хвост двадцать лет проектировочного стажа. Странное было время – широких горизонтов и туманных перспектив. Сколько смельчаков с разбегу, набрав скорость в бешеной круговерти событий, словно с трамплина, прыгали в 90-е, в океан возможностей, чьи волны должны были вынести их к процветанию. Но начался отлив, и они разбились о каменистое дно. А Меланин головы не терял, пощупал, не холодна ли водичка, только потом шагнул. И вот уже набирается двузначный страховой стаж. И служит он не офисным клерком, а руководит заметной на рынке компанией. Нет, не прогадал, подавшись в страховщики, сменив на переломе эпохи поприще конкурентной драки. Крупно рискнул, зато выиграл. Сдержал данную себе клятву не пропасть в рыночной жизни.

Заодно решил повидаться в Москве с добрым знакомым, которого обрёл на новом витке судьбы. Вениамина со странной фамилией Ванходло он заприметил ещё на курсах страховщиков. Слушатели экстренного интенсива «заседали» в подсобке Финансового института на неизвестно где добытых, явно не конторского происхождения венских стульях с гнутыми ножками – среди них был и один виндзорский стул. Записывать контексты лекций на коленках было жуть как неудобно, и Ванходло не переставал красочно ворчать по этому поводу, порой вызывая общий смех. Единственный коренной москвич в группе, собравшей, по мнению Меланина, провинциальных авантюристов, он, в отличие от остальных, не был безработным – старший научный в Институте химии на Ленинском проспекте! Но зарплату задерживали месяцами, каждодневного посещения не требовали, и Вениамин для подстраховки овладевал профессией страховщика, хотя не спешил увольняться из института. Безусловно, он был предусмотрительнее Арсения.

Знаток Москвы, Ванходло в один из выходных предложил съездить в Тёплый стан, на водохранилище, на красочные гребные гонки. С ним было легко, даже весело. Говорливый, смешливый, он был набит забавными историями на любой случай, и по дороге специально для питерца Арсения вспомнил одну из них.

– Мой родственник Пётр Иваныч до войны часто мотался в Ленинград. Ну, сам знаешь, вечерами в гостинице скука, и он развлекался: взял в телефонном справочнике фамилию Петухов и названивал, требуя Курочкина. В ответ, сам соображаешь, брань… А потом была блокада. И после войны Пётр Иваныч, оказавшись в Ленинграде, набрал въевшийся в память номер, попросил Курочкина. Арсений, как ты думаешь, что услышал? Он услышал счастливый, да-да, именно счастливый голос: «А-а, ты жи-ив, сволочь!»

Было ясно, никакого Петра Иваныча в природе не существует. Выдумщиком Вениамин был отменным.

Потом они сподобились на пару совместных прогулок по старой Москве, позволивших обсудить более широкий круг вопросов, нежели страхование. И обнаружив сходство позиций, обменялись телефонами. Иногда, по датским поводам, особенно под Новый год, созванивались. Арсений не терял Ванходло из виду.

А Вениамин преуспевал. Делая страховую карьеру, возглавил отдел в солидной компании и попал в поле зрения президента Союза страховщиков Юргенса – по словам Ванходло, случайно, волею судеб. Но Арсений, слушая приятеля, в душе усмехался. Он знал, как это делается.

Когда в Ленинграде, недавно переиначенном в Петербург, Меланин искал клиентов для имущественного страхования, ему удалось через череду знакомств добиться встречи с назначенцем Собчака, куратором этих дел. Прибыл в Смольный, красочно расписал новому городскому решале прелести своей компании, потом оторвал от настольного кубарика листок и черкнул: «20%». Комментарии не требовались, успевший умудриться на солидной должности чиновник кивнул и порвал листок, поняв, что будет иметь двадцать процентов от страховых взносов. С того дня он активно понукал подопечных заключать договора с компанией Арсения. Через пару месяцев Меланин снова заглянул к нему. Хозяин кабинета, в элегантном костюме и стильном галстуке с классическим треугольным виндзором запер дверь на ключ, достал из сейфа бутылку коньяка и предложил выпить за новое «деловое сословие», к коему они теперь принадлежат. После второй рюмки принялся сплетничать о Собчаке: мэр навестил в больнице больного телевизионщика Невзорова с авоськой апельсинов и бутылкой кефира. А после третьей охотно согласился познакомить страховщика с коллегой из Смольного, который был нужен Меланину для решения жилищной проблемы.

Вот так делались в те годы дела, карьеры и деньги. А потому росcказни Ванходло, как он «случайно», на дурака познакомился с президентом Союза страховщиков, Арсений пропустил мимо ушей. Принял к сведению главное: Вениамин стал неформальным подручным большого шефа. И это было правдой: когда Юргенса сделали вице-президентом влиятельного РСПП – Российского Союза промышленников и предпринимателей, шеф позвал Ванходло с собой. Для Вениамина это был карьерный прыжок, и «дальнобойные» мысли побуждали Меланина периодически общаться с ним – мало ли, как и что?

Задумав на денёк заглянуть в столицу, Арсений заранее созвонился, и они приземлились обедать в ресторане отеля «Метрополь». Ванходло, слегка раздобревший, лоснящийся, солидный, «горел» своими должностными обязанностями и с ходу начал с того, что Юргенс – политическая фигура большого калибра, с будущим:

– У него карьера пошла ещё при советах. Скромненько начал в ВЦСПС, и вдруг в 80-м его шлют в Париж, в ЮНЕСКО. На пять лет! Ты представляешь, что значило при советах на пять лет угодить в Париж?! Я думал, его туда КГБ депортировал, они такие крыши ой как любили. Но нет, он вроде бы чистый. Значит, чья-то о-очень мохнатая рука. А сейчас Игорь Юрьич на глазах растёт в государственного деятеля. Ну, посуди, опыт огромный – в 90-х был главой Международного страхового комитета, в таком котле варился, что теперь сам хоть суп, хоть кашу из топора сварит – что закажут.

Весь обед Ванходло по поводу и без повода возвращался к восхвалениям Юргенса, набивая себе цену, не скрывая, что намерен сделать в его шлейфе, чем чёрт не шутит, политическую карьеру, ибо с помощью Игоря Юрьича получил пропуск в «супермаркет возможностей» – выбор потрясающий. Перед расставанием заказал по пятьдесят «Белуги» и предложил брудершафт, намекая, что к будущим великим делам сможет подключить и Арсения. Держись рядом!

Расплачивался сам – Арсению вмешиваться не позволил, – и не кредиткой, а наличными, достав из кошелька пятитысячные. Хохотнул:

– Чем беднее страна, тем крупнее у неё купюры.

Меланин слушал с интересом, стопку опрокинул не без удовольствия, однако в голову услышанное не брал: страховой бизнес устраивал его сполна, в иных деловых мечтаниях он не нуждался. Вдобавок этот выдумщик склонен к фантазиям.

В тот момент Арсений не думал не гадал, как странно и непредсказуемо аукнется проходной, непримечательный обед в отеле «Метрополь».

На подъезде к Переславлю-Залесскому Арсений напрочь забыл о мимолётном свидании с Ванходло. Мысли были заняты встречей с Терентием.

В Батурино за крестьянским родом Василия Меланина издавна числилось странное прозвище «негабаритных». Они помнили себя со времён поземельной общины, народившейся после реформы 1861 года, когда землица, нарезанная по едокам, требовала слияния хозяйственных интересов. Наделы враздрай разбросали по округе, с весны до осени мотаясь с клина на клин, сто раз колёса дёгтем смазывали. Вдобавок самодержец навязал общине круговую поруку, вменив ей исполнять чужеродные обязанности, вплоть до порки и ссылки в Сибирь по приговору «мира». Через общину взыскивали выкупные платежи, недоимки, земские налоги, акцизные сборы на табак, соль, спички, сахар. И, тем не менее, крестьянин держался за общину, спасавшую от нищеты, при Столыпине на отруба здесь вышли единицы. А после революции, когда землю нарезали удобно и отменили царские повинности, община и вовсе расцвела. Деревня жила артельным духом, всюду возникали самостийные крестьянские сообщества и товарищества по обработке земли.

Подкосила их перелицовка в колхозы с жёсткими порядками, согнавшая домашних бурёнок в безликое стадо и ударившая по вековому общинному духу русского крестьянина.

Меланинские деды-прадеды по отцу-матери, впитавшие артельные навыки, при всех столбовых поворотах русской деревни выламывались из ходовых настроений, потому и считались негабаритными. Вечно жили по-своему. Но так получалось, что каждый раз они торили дорогу, на которую в итоге сворачивали батуринские однофамильцы. Деды стояли у истоков земельного товарищества, да и родительское поколение не подвело. В войну, когда отец воевал, мать стала первой в тверских пределах женщиной-бригадиром. После Победы её избрали председателем сельсовета, а отца, однорукого фронтовика, – колхозным парторгом. Простая, крестьянская, однако не рядовая была у них семья, потому и сыновей сызмальства готовили к большой жизни. Но на Терентии, считал Арсений, случился сбой. Терентий получился слишком негабаритным.

Чудачить он начал в студенческие годы, что тревожило тяжело болевшего отца – осколок в лёгком достал его после войны. А когда отец умер, Терентий и вовсе пошёл вразнос. Арсений в ту пору только входил в понимание жизни, на смыслы, исходившие от брата, не отзывался, но был потрясён, когда вдруг обнаружилось, что Терентий расплевался с Ленинградом и перебирается в глухую сибирскую тайгу. Нет-нет, не за романтикой, о которой в те годы шумели неумолчно, а «по нужде».

Братья сидели в дешёвом кафе на Гороховой, которая в ту пору звалась Дзержинского, и Терентий клял кагэбэшных тварей, объявивших на него охоту. Арсений, с головой нырнувший в проектировочное дело, недавно вернувшийся из месячной командировки в Киргизию, а брата не видевший полгода, не мог не заметить, как он изменился. Осунулся, лицо заострилось, в углу левого глаза наметилась ранняя «гусиная лапка». А перемены в сознании были радикальными. В понимании Арсения интеллектом брат давно перерос профессию лесника; ещё отец кривился от того, что Теря «ударился в философию», подразумевая под философией его ворчливые суждения о дурацких несовершенствах жизни и сволочизме власти. Но теперь Терентий говорил на новом, незнакомом языке.

Понимая, что брат не скажет про обстоятельства «охоты», да и не желая вдаваться в эту тему, Арсений сказал дежурно:

– Я твоих дел не знаю, но уж коли прижало, чего проще, чем засесть в деревне да переждать. Чего на край света намылился?

Терентий нахмурился, ответил не сразу. Выждав, заговорил с расстановкой, назидательно, с оттенком высокомерия – словно профессор со студентом:

– Скажи, ты разумеешь различия между мотивацией и стимулированием?.. Вижу, не разумеешь, даже вопроса не понял. Вот тебя стимулируют. Неважно, любишь ты проектировку или нет, но свою норму выполняешь – за стимул. А скажут – выполни две нормы, захочешь две зарплаты. Все мы такие, без денег не уладишь первичные потребности. А что значит «стимул» на древнегреческом? Вижу, не знаешь. Стимулом называли палку для прогона скота. Понял? Тебя – и меня тоже! – этим стимулом и гонят по жизни… А мотивация, дорогой мой, – это внутренний мотив, личное побуждение, полное смыслов и эмоций. Осознаёшь, что за свои труды не пряники – кнутом получишь, а всё одно делаешь то, чего душа требует. Об этом ты тоже без понятия, потому что Шопенгауэра не читал. И о пирамиде Маслоу не слышал. А в ней, друг ситный, потребность в самореализации выше любви значится. Вот оно что такое, мотивация!

– Прав был отец, когда говорил, что ты рано или поздно в философию ударишься. Шопенгауэр! Ишь, как запел.

Терентий не торопясь расправился с остатками творожных блинчиков, отложил нож, вилку.

– Отец у нас был незауряд. Тебе неведомо, что он мне с глазу на глаз прочил. А что прочил, то и вышло.

Тот давний разговор с братом засел в памяти, став рубежным. Вскоре Терентий исчез, растворившись в таёжной глухомани. Правда, каждый октябрь, закрыв сезон шишкарей, прилетал в Батурино с рюкзаком кедровых орешков. С Арсением они пересеклись в отчем доме лишь однажды, но встретились как чужие, говорить было не о чем – слишком разные судьбы.

Вернулся он в начале 90-х, когда сбросили прежнюю власть. Заводной, с замахом на товарный продукт, ретиво взялся обустраивать пришедшую в запустение усадьбу. А через три недели «для интересу» смотался в Питер, и там его словно подменили. Хозяйственные мечты-заботы побоку – немедля, уже на третий день, с концами укатил в город, сославшись на то, что нужны заработки – до пенсии пять лет. Но мать, женщина проницательная, в общениях с людьми искушённая, обмолвилась Арсению:

– Чую, Теря снова за своё взялся. Снова начал бражничать – умственно, с дружками прежними. Теперь-то им раздолье.

Видимо, мать знала об умственных выкрутасах сына, из-за которых когда-то объявил на него охоту КГБ.

Но выйдя на пенсию под закат тысячелетия, Терентий снова объявился в Батурино. Однако теперь это был другой человек – и не мотивированный, с которым они сидели на Гороховой, и не окрылённый переменами, прилетевший из Сибири. Да, совсем-совсем другой, потухший, озлобленный, мрачный. «Весь свет возненавидел», – с горечью предупредила Арсения мать, безропотно принявшая новую данность.

Она наскоро приготовила сыну лёгкий перекус с дороги и сочла нужным сделать вводную:

– Теря сейчас в лесах, грибные опушки обирает. В Твери спрос на сушёные мухоморы, их за границу шлют. Так он их мешками таскает. Явится часа через три. Тогда и сядем за стол с твоими гостинцами. Но он очень уж кислый стал, раньше таким не был. Ничто ему не по душе, как ни скажи, всё плохо, никакой калач не в радость, ко всему цепляется.

– А с тобой как?

– Со мной заботлив. А вот с Лидой – помнишь Лиду Меланину с Алёшина бугра? Когда Христя умерла, она дом продала, но к новым хозяевам наезжает, а ночует у нас. Так они словно кошка с собакой. Она историк, а он тоже грамотный, в своей Тафаларии много чего начитал. Спорят до ругани. Он и в тебя вцепится, ты, Арся, уж его не дразни. Непорядок в нём завёлся, больно неспокойный стал. Я думала, от семейной нескладности, любовь-то стороной прошла. Но нет, к Валентине Дерюжиной, не таясь, захаживает… Ты её не знаешь, она за церковью живёт. Женщина обстоятельная, не шлёндра, может, и сойдутся…

Прислонившись к обшитому листом ДСП высокому фундаменту, Арсений в бездельном ожидании сидел в беседочке у заднего крыльца. В белесом безветренном небе пушистыми клочками недвижно висела вата облаков. В послеполуденный час природа отдыхала от зноя, спокойствие было разлито вокруг, и память нашёптывала отрывочные беспечальные воспоминания о светлом прошлом, о детстве. По свойству ума Арсений воспринимал жизнь двояко. Существовало единое нескончаемое Время с большой буквы, выпавшее на его земные дни, которое вмещало всё, о чём он знал, думал, переживал. А ещё были моменты, которые в звуке и цвете навсегда сохранились в кладовых памяти и оживали в минуты покоя, возвышая душу. Конечно, он не забывал о неудачах, обидах, но они не тревожили попусту. И он имел право считать свою «жизнь в моментах» удавшейся.

Причудливая судьба брата складывалась иначе. Откровенно говоря, Арсений не слишком переживал за него: не Богом обижен, сам выбрал мотивацию, сам напроказил. Ишь, инсургент! Но интриговал – да, пожалуй, это самое верное слово – питерский зигзаг Терентия, после которого с ним случился душевный надлом. Злобным стал не от скверности характера – привёз желчь из Питера.

Арсений после смены профессии тоже стал другим. Проектировщиком он в основном «общался» с техническими справочниками, мало задумываясь о картине мира, в котором жил. А страховщик – это работа с людьми, каждодневные мысли о происходящем, как минимум, в стране, а то и на всём шарике. Много лет назад на Гороховой Терентий разговаривал с ним как профессор со студентом. Но сегодня иначе. Опыт пребывания в жизненной текучке – какими только проблемами не занимался матёрый страховщик! – ставит его выше брата, сколько бы тот ни начитал умных книг в добровольной таёжной ссылке. После вводной, о которой побеспокоилась мудрая мать, Арсений не сомневался, что сегодня предстоит жаркий спор. Злобе и тёмной гневливости брата, его неприятию всего и вся предстоит ответить благостью, которой осенён младший, вписавшийся в новые порядки… Но всё же, с чего такая злоба и о чём пойдёт разговор? Нет, об этом думать бессмысленно. Он готов к любому варианту… Вдруг, без всякой ассоциации, наверное, от лёгкости мыслей – на жизненном поприще он чувствовал себя победителем, – в памяти возник забавный эпизод, ставший символом советской коррупции. Где-то в Прибалтике прорвало дамбу накопителя грязных сбросов, отходы потекли в море; проект ликвидации прорана поручили Арсению и напарнику Мирону Львовичу Шапиро, который предложил отправиться в путь на его «Жигулях». Работа была срочная, они справились. Зато в Питер возвращались с комплектом жутко дефицитной новенькой жигулёвской резины, которую по блату продали Мирону Львовичу. История повторилась после похожей поездки под Мурманск. Там Мирон Львович купил ещё более дефицитный прицеп к «Жигулям».

Вспомнив об этих коррупционных сделках советского времени, Арсений улыбнулся. Настроение и вовсе пошло вверх.

Братья не обнимались и даже не ручкались, но вели себя так, словно общались на прошлой неделе, а не лет десять назад. Терентий, осмотрев стол, слегка поморщился и сразу вошёл в роль хозяина:

– Здесь пьют только из мелкой посуды. Помню, читал мемуары Михалкова, как Сталин в Большом театре принимал гимн СССР и устроил по этому поводу ужин. Михалков три размерные рюмки коньяка хватанул, а Сталин говорит: «Товарищ Михалков, много нэ пейте, с вами будет нэ интэресно разговаривать».

Про «СССР» он упомянул случайно, не по делу, но, видимо, не зная, о чём говорить, за него зацепился:

– Смотри, какие разносолы привёз! Балык, сёмгу, забавы кондитерские… Видать, после вонючей советской столовки отъедаешься. СССР только на дефиците держался, в сельпо пусто – кубы маргарина и комбижира да трёхлитровые банки воды подслащённой, её берёзовым соком звали. Ну, морская капуста в консервах. А в городе, чтоб синюю куру достать, с пяти утра очередь ждала, когда выбросят. Суповые наборы – корм собачий – деликатесом считались. Кругом лютый дефицит, ничто не купишь, смысл существования в том, чтобы жратву достать. Только пыжиковые шапки да казнокрады жировали. Ещё криминал, который им отстёгивал.

Первой не выдержала мать:

– Да ладно тебе, нормально жили, чего собачишься?

– Ты, мать, не скрипи. Пусть он скажет.

Арсений в душе удивился. Надо же, только что вспоминал, как Шапиро доставал колёса для «Жигулей»!.. Но спор был мелким, и он предпочёл отмолчаться. Поиграл бровями, прищурился, лениво ответил:

– Ты ни о чём, кроме колбасы, не мыслишь. Скучно.

– Потребительский дефицит в расчёт не берёшь! – вцепился Терентий. – Не схватываешь, что он в основе, что от него шла вся советская идиотия, что из-за него всё было перевёрнуто: Швондер с Шариковым гляделись нормальными гражданами, а профессор Преображенский – негодяем и выродком. Семьдесят лет, пока верховодила партийная шайка, были периодом смуты. Полстраны – этапники, полстраны – конвойные. Э-эх, Русь, три копейки стоил гусь! Советчина нашу историю наизнанку вывернула.

На одном выдохе выплеснув дежурный антисоветский набор проклятий, Терентий обмяк, без тоста опрокинул мерзавчик водки и занялся закуской. Арсению показалось, что он даже не ждёт ответа, что главное для него – сказануть, выплюнуть горечь, скопившуюся в душе за годы таёжного затворничества, – детство-то и юность у него не горестные.

Наверное, для матери такие речи были привычными. Но выслушивать их при Арсении было обидно, и она снова осадила:

– Ты что, у нас недокормышем был? Или тебя на конюшне пороли?.. Когда из своей Тафаларии прибыл, думала, за ум взялся. Да, видать, мне помстилось. В Ленинград съездил, и словно кислых дрожжей тебе натолкали, на всё злом исходишь, отрицалой заделался.

Терентий, набив рот, не ответил, резко отмахнулся рукой, как от назойливой мухи.

Вступать в спор было бесполезно, даже глупо. Слепому не покажешь, глухому не расскажешь. В таких тупиковых перебранках ни логика, ни факты не срабатывают, дебаты сводятся к пустой брехаловке, к «слову против слова». Можно было просто отмолчаться, переведя разговор на дежурную тему бытовки или здоровья. Но отдавать последнее слово не хотелось. Арсений считал, что в негласном жизненном состязании взял верх, и вот он, удачный случай «поставить» себя. Надо поднять разговор на октаву, нет, на три октавы выше.

– Когда-то ты проповедовал мне теорию мотивации…

– Мандарины к Новому году, вот вершина счастья. Да и за них у прилавка дрались… – вяло перебил Терентий. Он всё ещё не остыл от горячих обличений советского прошлого.

– Минуточку… Так вот, начинал ты с философствований, а опустился до колбасы. Негатива вагон с тележкой выкатишь и будешь прав, без скорбей на земле не быти. А я состав позитива пригоню, и тебе крыть будет нечем. С Гагарина начну, бесплатным жильём кончу… И что? Кто кого убедит? Либретто для оперетты! Семьдесят лет смуты, говоришь? А тебе не приходит в башку, что СССР был великим социальным экспериментом? Попыткой прорыва в справедливые формы жизни. Да, попыткой неудачной. Но случайно ли именно Россия отчаянно рванулась к всеобщему земному счастью?

Терентий с удивлением уставился на него. Потом сдавленно брякнул:

– Красно баешь…

– Ты меня мотивации учил. А теперь я тебя кой-чему научу. Через страховщиков тысячи судеб проходят, и знаешь, какой у всех дел общий знаменатель? – Воскликнул с пафосом: – Конфликт правды и истины!.. А-а, теперь ты, философией умудрённый, даже понять не можешь, о чём речь. Правда для русского человека – это то, как надо, как положено быть по справедливости. А истина… Истина, братец, складывается по жизни. Противостояние до́лжного и сущего – вот оно, наше вечное душевное страдание. А ну, прикинь… Сообразил?

Арсения словно прорвало. Он впервые громко, как с трибуны, высказывал мысли, созревшие в сознании за десятилетия муторной работы с горемыками, попадавшими под страховой случай. С ними всегда непросто: терпящие убытки, а то и финансовое кораблекрушение, яростно дерутся за последний шанс, порой выворачиваясь наизнанку, эмоции иногда бьют через край. Но, с другой стороны, совокупность случаев, сумма личных страданий-переживаний, жизненных переломов и вывихов создавала общую картину, заставлявшую задумываться о сутях, далеко выходящих за рамки страхового дела. От одного корня Арсений, как и Терентий, исподволь тяготел к осмыслению окружающего мира и вёл свой синодик мыслей, которые считал сумасбродными, ибо они не соотносились с его образом жизни. Зато позволяли сознанию отдохнуть от гонки-текучки и возвышали. Суммируя многолетние наблюдения-впечатления, он любил поразмышлять над человеческой природой, над переменами в людях, захлестнутых потопом западных ценностей. Он на личном опыте знал прошлое и утвердился во мнении, что «проклятый совок» был не исчадием, а историческим этапом национальной жизни России, позволив получить иммунитет от бездуховной заразы, разъедающей Запад.

Увидел, с каким вниманием и даже испугом смотрит на него Терентий и дал волю чувствам:

– Если хочешь знать… А ну-ка отбрось политические наслоения; что под ними? Если хочешь знать, СССР был историческим вызовом, брошенным не столько капитализму, сколько западной цивилизации как таковой. Хомо советикус – это, братец мой, не нравственная аномалия, о чём вопят по ТВ, а наоборот, вакцина, которая сегодня уберегает от трансгендерных и прочих радужных инфекций. – Арсений разгорячился, сами собой, на ходу рождались новые сюжеты. – Под видом общечеловеческих ценностей нам навязали чужой образ жизни… О чём ты говоришь, Терентий! Вспомни: «На-ам нет прегра-ад ни в море, ни-и на суше». Вот она, атмосфера эпохи. Вспомни первые пятилетки – это же был не оптимизм, а титанизм! А почему такой всплеск народных эмоций? Да потому, что хомо советикус верил: в СССР строят рай для бедных. Конечно, наивцы, конечно, земной рай невозможен. Но величие замысла, высокие духовные установки – не пыль на ветру. Они остались, сплелись в народном сознании с преданиями о богатырских подвигах – тоже ведь мифы. Да, советская утопия стала для народа целительной вакциной, позволившей выстоять перед западной цивилизационной заразой. А ты словно духовной сивухи хлебнул, совок из-за колбасы клянёшь…

Арсений прекрасно устроился в рыночной жизни, не дерзал числиться патентованным патриотом и в мыслях не держал идею реставрации, о которой талдычили коммуняки. Но он следил за циркуляцией мировых новостей, а профессия побудила познакомиться со звонкой книгой Жака Атали «Эра денег». С годами он усвоил, в какую бездну катится мир, почитающий смыслом бытия комфорт, поклоняющийся культуре «Биг Мака», погрязающий в грехах и разврате. И в каком-то из сумасбродных раздумий ему явилась странная мысль. Вседозволенность самодовольной Америки, забуревшей после разгрома СССР, внезапно – да-да, вдруг! – подтолкнула Арсения к выводу, что русская катастрофа 90-х заметно ускорила аморальное, гендерно-развратное гниение Запада. Отсюда и пошёл его повышенный интерес к СССР. А дальше – больше: несбыточные соблазны советского рая, по его мнению, отзываются сегодня в народной душе неприятием непотребства и разгула низменных страстей, смертельно заразивих Запад.

Эта персональная картина мира, эти сумасбродные думы давно варились в его мозгах – время от времени, в часы отдыха, – и не было ни повода, ни замысла собрать их во что-то единое. Но сейчас, в умственной, по терминологии матери, схватке с братом Арсений испытывал особое ясномыслие. Он не готовился к такому разговору, он импровизировал, на ходу развивая свою идею. И был готов продолжить поучения, перейдя к неизбежному в перспективе реваншу русской истории, – предвкушая будущее, он верил в него! Но сработал инстинкт опытного страховщика: «Хватит! Будет перебор!»

Перевёл дух и умолк.

Терентий зло хмыкнул:

– Ну ты наблатыкался, советчиной стал… А всё равно тухлое было время, пошлое у нас прошлое… Да и сегодня гноище… – Скривился. – Тяжелее жить стало легче…

О жизни уже не говорили, по кельям разошлись молча. Но Арсений долго не спал, прокручивая в голове свой страстный монолог. А засыпая, вспомнил странные слова Терентия про теперешнее гноище, и снова мелькнула мысль об интриге питерского зигзага его жизни.

В тот раз они больше не виделись: когда Арсений проснулся, мать сказала, что Терентий спозаранку ушёл в леса.

Батурино и впрямь просыпалось после спячки 90-х. В тот день, когда братья Меланины выясняли отношения по исторической части, в старинном селе случились ещё два события, достойные упоминания.

На дальней от Алёшина бугра околице остановился чёрный «Мерседес»-кубик, и из него вышел стройный, выше среднего роста человек лет пятидесяти – Марат Розальев. Он прикатил в Батурино под видом фермера, который затеял перевести сюда молочное стадо, которому тесно на подмосковных угодьях. В районе сказали, что здесь ещё не рухнул в пыль старый коровник, его можно подремонтировать, а выпасов и земли под люцерну, фацелию или клевер в избытке.

Два остова былых кирпичных ферм без крыш, окон и дверей сиротливо маячили среди пустого поля примерно в трёхстах метрах от деревенской околицы. И Розальеву стало ясно: он нашёл то, что искал. Его глаз сразу засёк бетонные столбы электролинии – конечно, без проводов, – шагавшие к бывшему коровнику. Опытному человеку они сказали обо всём: ферма построена не ранее семидесятых годов прошлого века в махровом советском стиле, добротном и затратном – подведен газ, есть водопровод и канализация. Разумеется, оборудование пришло в негодность, но для ремонта ему, Розальеву, на все болты гаек хватит, ремонтировать – не заново строить, положив полжизни, время и деньги на согласование проекта и обхаживание надзорных экзекуторов. Уж что-что, а такие хозяйственные максимумы Розальев щёлкал как семечки, предпочитая не пробивать стены чиновничьих фортеций, а искать в них входные двери.

По заросшим травой останкам бывшей бетонки прогулочным шагом двинулся к развалюхам. В кармане дрогнул смартфон, эсэмэска от Воструна сообщала, что деньги на счёт пришли и в Подольске завтра начнут демонтаж. Этот толстяк, склонный к пережору и страдающий сквернословием, эта фастфудная задница своё дело знала, нашёл-таки покупателя на устаревшую оснастку. Что ж, добрая весть. «Поднимаясь ввысь, с воздушного шара сбрасывают всё лишнее», – подумал Розальев.

Осмотрев развалины фермы, пришёл к выводу, что один коровник пустит под дело, а во втором можно разместить обеспечительные службы и бытовки, без которых – он это твёрдо знал – никак не обойтись. Что ж, у каждого под ногтями своя грязь: из-за них могут взнуздать солидным штрафом, а то и санкции наложат, людям не положено бытовать на производстве, да и готовить там будут не фуа-гра, а шаурму. И надзорную инспекцию не пошлёшь лесом, полем или водной гладью… В отличие от верблюда, Розальев видел свой неприглядный горб, портивший благостную картину. Но что делать, се ля ви, ему не впервой что-то кумекать в таких случаях – затруднительных, однако не безвыходных. Впрочем, перво-наперво надо определиться с размером кредита. Большой-то кредит дают под низкий процент, а маленький – под высокий, вот и думай…

Возвращаясь к машине, прикидывал, сколько бетонных плит понадобится для обновления трёхсотметрового тупичка. Надо учесть и зимнюю снежную заметуху, которая в чистом поле громоздит непроезжие сугробы. И уже подходя к деревне, глядя на неё со стороны, обратил внимание на крайний у околицы дом. Вернее, взгляд зацепился не за сам дом, старый, одноэтажный, обшарпанный, а за то, что возвышалось за ним, – причудливо изогнутую крышу большого строения. С околицы свернул в улицу, и его глазам предстал нарядный, богато разукрашенный особняк. Ну пряник! Глухой железный забор закрывал первый этаж, но второй, с двумя мансардами, был виден хорошо: торец одной был ярко-жёлтого цвета, второй – затейливо разрисован ярко-красными разводами; на них празднично смотрелись синий и белый оконные наличники.

Розальев с удивлением рассматривал красочное чудо, выглядевшее помпезным на фоне деревенской серости, но вдруг щёлкнул замок калитки, и из неё шагнул… Лев Толстой, словно сошедший со знаменитой фотографии, – с окладистой бородой, в подпоясанной толстовке.

– Я видел, вы смотрели старый коровник, – без приветствия обратился он к Розальеву. – Землица муниципальная, и её пустили в продажу. На той неделе один приезжал, да сказал, что корчевать эти коровьи бараки дороговато выйдет.

Марат, слегка растерявшись, буркнул:

– Сносить коровники не буду.

Толстой разгладил бороду, недоверчиво покачал головой.

– Неужто у нас снова стадо появится?

Не желая продолжать тему, Розальев вспомнил старую разговорную хитрость и ответил вопросом на вопрос:

– А терем у вас красивый, расписной. Богато живёте! Сами проектировали?

Лев Толстой опять разгладил бороду, махнул рукой в сторону околицы, усмехнулся:

– Вона мой терем, в нём жизнь сутулая. Надо бы крышу наладить, да в вёдро она не течёт, а в дождь какая работа?.. Здеся-то я сторож. – И, видимо, зная по прежнему опыту, каким будет следующий вопрос, пояснил: – Амуниция моя от хозяев, они наряжают и велят бороду гладить. Но за бороду доплачивают.

Розальеву приходилось бывать в богатых загородных домах, чьи хозяева любили почудачить, – это были обитатели Рублёвки или посёлков на Новой Риге. Но здесь, в глухой деревне… Впрочем, любопытная встреча с маскарадным Львом Толстым недолго «висела» в его новостной сводке. По пути на магистральную трассу он как бы прощупывал своим внедорожником песчаный просёлок, прикидывая, где придётся подсыпать гравий. Подъездные пути к Батурино должны быть надёжными и всепогодными, сюда пойдут не только фургоны, но, возможно, и тяжёлые трейлеры.

Он вовсе не собирался возрождать на старой ферме молочное хозяйство. Бывший коровник с газом, водопроводом и канализацией был идеальным местом для поточной линии по переработке пластиковых отходов. Вдобавок, что немаловажно, он в стороне от жилья – производство-то шумное, а случается, и пахучее, вплоть до вони.

Розальев был не сельхозником, а утилизатором, причём идейным. Переработка мусора стала для него не просто бизнесом, но и философским смыслом существования. Он считал борьбу за чистоту городов бесконечной войной без фронта и тыла, вызовом эпохи, нервом времени. В силу возможностей – бизнесмен средней руки – он не только избавлял мир от б/у пластика, но, понимая несбыточность мечтаний, в своих фантазиях очищал от мусора саму жизнь.

В тот же памятный день на фазенду Кедровых пожаловали гости.

Зная напористый характер отца, Дмитрий взялся за подготовку визита сразу после разговора о семейной сплотке: как бы между делом упомянул, что автобус в Батурино теперь ходит ежедневно. Но надо знать Ульяну! Никакой Шерлок Холмс с его дедуктивным методом не годился ей в подмётки, неведомо как, но уж точно не от общего к частному, а по наитию, она мигом вычислила его намерения.

– Я верно поняла, что нам пора ждать родственников? – Дмитрий стушевался, промямлил что-то невразумительное, и Ульяна расставила точки над «и»: – Полагаю, начнёшь с Алёны. Но при чём здесь автобус? Ты что, не можешь привезти дочь на машине?

Стало ясно: она тоже мечтала перешагнуть через семейные распри двадцатилетней давности, но боялась сделать первый шаг, опасаясь нарваться на унизительный отказ Вари. Наверное, постоянно держала эту мысль в уме, потому сразу и угадала тайный замысел мужа. Впрочем, позднее Дмитрий пришёл к выводу, что дело могло обстоять иначе: ничего Ульяна не угадывала, а просто не упустила безопасный для её самолюбия шанс решить острую проблему семейного примирения.

Весело получилось и с Алёной, которая по наущению деда в телефонном разговоре вдруг поинтересовалась, не слишком ли сложна автобусная поездка в Батурино, – она, мол, планирует экскурсию в Переславль-Залесский, а у отца где-то там, на Плещеевом озере, есть дом. Без труда поняв, чьи это «козни», Дмитрий тоже не упустил свой шанс.

– О чём речь! Конечно, заезжай, я подскажу, как добраться. А хочешь, захвачу с собой на машине.

Алёна, видимо, не ожидала такой прыти, растерялась, сказала, что перезвонит. И на следующий день принялась дотошно допрашивать отца о том, как отнесётся к её появлению Ульяна, – они же никогда не общались, даже не виделись.

Дмитрий, понимавший, какие указания Алёне дал дед, предложил не усложнять проблему, заверил, что всё берёт на себя, и назначил дату поездки – через две недели. Мог бы захватить дочь в ближайшую субботу, но взял время для Ульяны, с которой предстояло обговорить кое-какие детали встречи. Да и вообще, мало ли что она ещё придумает.

А она и вправду придумала. В назначенный день вызвала в Батурино Рому.

Роме было двадцать, он учился на втором курсе и в тот год впервые не баловал маму побывками на даче. Посчитал себя достаточно взрослым, чтобы не горбатиться на садово-подсобных работах в Батурино, к чему сызмальства его приучили, и предпочитал тусоваться в Москве. С Дмитрием отношения были родительские, они прекрасно обустроили скудный мужской быт летних месяцев, удобно распределив обязанности: отчим финансировал, а пасынок бегал в магазин, готовил завтраки, мыл посуду, пылесосил и выбрасывал мусор, терпеливо дожидаясь выходных дней, когда Дмитрий убывал в Батурино.

Ослушаться строгого приказа мамы Рома не мог, и они вместе поехали к метро «Новослободская», чтобы захватить Алёну.

Но здесь Дмитрия ждала неожиданность: открыв переднюю дверь «Жигулей», ещё не сев в машину, дочь предупредила:

– Пап, я не одна, это мой бойфренд, – показала рукой на стоявшего рядом кучерявого мужчину. И заметив на заднем сидении Рому, испуганно спросила: – А это кто?

– Садитесь быстрее, здесь стоянка запрещена. – И на ближайшем «длинном» светофоре у Лесной улицы воскликнул: – День сюрпризов! Ты мне сюрприз, а я тебе. Знакомься, Роман, твой сводный брат. А теперь нас знакомь со своим бойфрендом.

Поездочка получилась весёлая.

Быстро, без стеснений перезнакомившись, пассажиры забыли о великовозратном водителе, с которым этой компании и говорить-то было не о чем, и принялись болтать о своём. Курчавый бойфренд, назвавшийся Трофимычем, как выяснилось, бывший врач с клиническим стажем, речисто наставлял студента Ромку, чтобы он не вешал на уши макаронные изделия по части будущего трудоустройства, и разобъяснил ему, как надо вострить лыжи, защитив диплом. Затем Алёна решила поведать новоявленному сводному брату о своем богатом внутреннем мире и затеяла перепалку с Трофимычем относительно литературной тусовки, которая, по её наблюдениям, гадюшник, требующий дезинфекции нравов. По этой теме солировал всезнающий Трофимыч, объяснивший, что да, настал упадок словесности, однако причины в книжном рынке, где любая дурь идёт на ура – издатели, чьи жёны ходят в дольчах-габанах, рекламируют сочинялово-брехалово, то бишь плоды слабоумия, которые варганят на клавах в четыре руки наскоро и неряшливо. Творческая богема после погрома истории крапает компромат на былую эпоху – известно, отрицать легче, нежели осмыслять! – твердит, что мир лежит во зле, и остервенело спорит, как писать – «давеча» или «надысь». Враждуют, словно любители окрошки: одни гурманы готовят её на кефире, а другие – на квасе. Новый авангард выродился в дешёвенькое каламбурное вольнодумство – это Достоевский! – в матерщину да отсутствие знаков препинания. Идолы и жупелы, а больше ничего нет. Смехи и грехи! Шолом по самый алейхум! А вообще, лёгкого путя́ в литературе не ищут.

Дмитрий с интересом слушал этот забавный трёп и думал о том, как разительно поколение детей, выросшее в новой стране, отличается от советских родителей. Между Дмитрием и отцом такого разрыва не было, они прекрасно понимали друг друга. А в эту пустую болтовню он не может и словечка вставить, он для них посторонний.

Между тем Трофимыч, которого в разговоре Алёна величала писателем, войдя в раж, начал задевать колкие темы.

Сначала высказал интересную мысль, которая Кедрову пришлась по душе. Чем отличается мышление бизнесмена, бюрократа и писателя? Всё просто: первый жаждет победить конкурента, второй – сохранить существующие порядки, а третий – всех обхитрить. О том, чтобы улучшить, никто не думает.

– А главное, групповщина разъедает. – Трофимыч то и дело ерошил шевелюру. – У-у, попробуй поперёк своих, супротив группового мнения сказануть – репрессии хуже, чем от режима. Власть, она что? Ну не печатают, ну замалчивают – дело обычное. А ежели на тебя свои взъелись – всё, пропал, заклюют. Одиночкам, независимым сейчас не жизнь, им только в тюрьму али в богадельню. Здесь, в Москве, ещё жить можно. А в провинции… Тамошние ребята, я кое-кого знаю, ищут в Москве покровителей, пишут и под них и про них, не понимают, что годы уходят. Времени свободного у них вроде бы вагон, а потом – глядь, поезд-то ушёл. Помнишь Мишу «честно говоря»? Я тебя с ним знакомил.

Алёна засмеялась:

– Конечно помню. Эта оговорочка – «честно говоря» – у него через слово. Что ни скажет, обязательно вкинет «честно говоря». Но, между прочим, психологи считают, что такие обмолвки – признак неискренности, а то и лжи.

– Да нет, он парень нормальный. Но без будущего. Слишком уж вцепился в одного статусного литературного воротилу, московского. Подсвечник для светоча! Сервисное обслуживание! Ни одной – я не утрирую, ни одной! – статьи без похвалы ему не пишет. Ну и застрянет в провинциальной безвестности да без денег – в том смысле, что ничего своего не изобретёт, а в столице, глядишь, новые песни придумает жизнь, теперешних литературных бонз – на обочину, придут другие главари. И что делать? Времена сейчас межеумочные, зыбкие… Я, кстати, считаю, что нынешние литературные динозавры, которых власть взращивает премиями, быстро вымрут.

– Да-а, закон кармы, он всеобщий, – глубокомысленно отозвалась Алёна. – Ни одно действие не остаётся без последствий… А Радзинский-то… ты слышал, что Радзинский заявил? Прекрасные девяностые! Так и сказал – прекрасные. Я этого клоуна больше слушать-смотреть не буду.

– В девяностые он кайфовал… А знаешь, Алёна, чем больше я погружаюсь в литературно-тусовочную жизнь, тем чаще вспоминаю знаменитое тюремно-лагерное присловье «Не верь, не бойся, не проси!» Такое ощущение, что у нас так же.

От ботика Петра Дмитрий позвонил Ульяне: свернули с трассы, скоро будем, нас четверо. Алёна разом затихла. Наверное, её тревожила предстоящая встреча, и она настраивалась на неё, обдумывая разные варианты своего появления в Батурино. Спросила Рому:

– Ты здесь часто бываешь?

Ромка, которого два часа трамбовали «высокими материями», отводя ему роль младшего и несмышлёного, ответил вяло:

– Меня мама каждое лето запрягала. Первый год приезжаю раз в месяц.

– Что значит запрягала?

– А то и значит: сделай то, принеси это, здесь убери, там отодвинь, отсюда унеси, оттуда выброси. Только на солнышке пригреешься, сразу наладит огород копать. Всегда «Но-о!» и никогда «Тпру!».

– Красиво излагает! – воскликнул Трофимыч.

Дмитрий, неплохо знавший свою дочь, по её молчанию понял, что она напряглась. Знакомство с жёсткой мачехой становилось проблемой.

Но – опять-таки – надо знать Ульяну. Когда прибыли на Алёшин бугор, стол был накрыт, Ульяна встретила гостей спокойно, без цирлихов-манирлихов, словно зналась с ними тыщу лет, и первым делом повела к задней лавочке с прислоном, чтобы показать здешнее раздолье. И после того как поохали-поахали, дивясь невиданным просторам, застольные разговоры сами собой начали крутиться вокруг батуринских красот и обстоятельств покупки этого редчайшего, неповторимого клинышка русской земли. А уж когда Ульяна узнала, что Трофимыч из писательского сословия, ему оставалось только дивиться забавным байкам, которыми потчевала гостей хозяйка, как выяснилось, в журналистские годы знавшая многих литературных знаменитостей. А Алёна так и вовсе рот раскрыла от изумления.

За этими пересудами тема родственного знакомства ушла сама собой, за столом всем было легко и свободно. А особенно сошлась Ульяна с Трофимычем и Алёной в том, что у нынешних сочинителей нет чувства времени, неведом им сегодняшний день России, а потому они в долгу у читателей. По этому поводу Алёна погрозила пальцем Трофимычу и веско произнесла:

– А в наши-то дни какой долг без процентов? Понял?

Дмитрию показалось, что неуютно чувствовал себя только Ромка, который никак не мог встроиться в общий разговор, зато по-братски приструнивал крутившегося вокруг стола малолетнего Тимошу, помогал маме в смене блюд и своим присутствием создавал не гостевое, а семейное настроение.

Вдоволь восхитившись закатом, гости легли почивать. Трофимычу и Ромке постелили на полу. Всё было по-свойски, словно по-родственному.

Кондрат Кедров готовился к главному событию своей жизни.

Конечно, событий, которые он мог считать главными, в его жизни было немало – начиная с тяжёлого боя на плацдарме за Вислой, когда он вызвал огонь на себя. А трудное решение не идти в замы к всемогущему Громыко, министру иностранных дел? В хрущёвские времена Черняй напористо выпирал Кондрата из ЦК, суля престижную должность, однако Кедров понял, что через год-полтора его пошлют – вернее бы сказать, ушлют! – куда-нибудь в Африку, чтобы избавиться от Героя войны, мешающего насаждать новые порядки. Ясное дело, та тревожная тягомотина на полгода стала главным событием его жизни, чего греха таить, – бессонница одолевала. А женитьба на Зине – разве она не была главным событием, залогом семейного счастья? Наконец, тягостный переход из безбедного номенклатурного статуса в юдоль полунищего пенсионного существования, «эмиграция» из СССР в Россию – несколько лет это, с позволения сказать, событие оставалось для него главным содержанием бытия.

Но так Господь сотворил человеков, что былое постепенно отодвигается на задворки памяти, за далью лет взрывная пылкость чувств затухает, и главным становится то, к чему лежит душа сегодня, чем неотступно заняты сиюминутные думы. И горячо увлёкшись замыслом широкого семейного застолья, на котором он обязан собрать клан Кедровых, Кондрат не стеснялся признаться себе, что им овладела идея фикс. Он шаг за шагом обдумывал текущий расклад и, находясь «за кулисами», словно режиссёр, наущал «действующих лиц», что делать и кому что говорить. Да и сам активничал. После визита Алёны в Батурино подсказал ей тактику разговора с мамой, а саму Варю «размягчил» в чувствах, осторожно подкинув мысль о неминуемых возрастных трудностях жизни. Провёл философский разговор о завтрашних днях с Матвеем, который безрадостно тянул бюрократический воз, не видя перспектив вплоть до пенсии. Разумеется, с сыном он был откровенен. Но тоже не до конца, не надо ему знать о сути многосторонних отцовских переговоров, Дмитрий озабочен перестройкой дома, пусть ищет связку с Матвеем.

Новые неустанные заботы, оттеснив мелкие повседневности, с утра до вечера поглощали его мысли и чувства. А прежний опыт – главный кадровик ЦК КПСС! – позволял неотступно держать ситуацию на контроле, отзываясь на её развитие умелыми режиссёрскими «ходами». И погрузившись в эту текучку, сам не заметил, как его идея фикс начала воплощаться в реальность, и гораздо быстрее, чем он предполагал изначально.

События понеслись вскачь.

Алёна, умудрённая дедом, красочно поведала маме о своей поездке в Батурино – во-первых, на старых папиных «жигулях», а во-вторых, её загадочному Трофимычу и Роме пришлось спать на полу, в стареньком домишке не развернуться. В итоге Варя после «совещания» с мужем как бы невзначай спросила у дочери: интересно, как эта непонятная Ульяна и Дмитрий могут воспринять наш визит в полном семейном составе – на новеньком «Форде»? Разумеется, после предварительной договорённости, которую должна взять на себя Алёна.

Выслушав этот отчёт, Кедров отправился на вечернюю прогулку по арбатским переулкам в отличном настроении. Дело сделано, а уж касательно нюансов – сие вопрос технический, остаётся грамотно выстроить переговорные позиции, только и всего. Для Кондрата, дирижирующего втёмную, это не проблема.

Но не только в том была удача, что долгожданное родственное примирение вскоре состоялось. Благим помышлениям сам Господь поспешествует! Дмитрий посоветовался с гостем о своих сомнениях, и Матвей дал указание в трёх точках на метр вглубь подрыть дом, обещав прибыть через неделю, чтобы решить фундаментальную в прямом и переносном смыслах проблему, от коей зависят строительные планы. И во время второй, уже в одиночку, поездки в Батурино с ним приключилось странное происшествие, перевернувшее его жизнь, да, пожалуй, и судьбу всего клана Кедровых.

В батуринском просёлке Матвей едва разминулся с тремя пустыми встречными самосвалами, а потом уткнулся в гору гравия, которую растаскивал малый ковшовый погрузчик. Словно муравей сновал он, вываливая гравий под грейдер, пластавший полотно дороги. За грейдером громоздился туда-сюда каток, уплотнявший подсыпку. Картина знакомая: дорожная бригада, скорее всего, армянская – в средней полосе этот бизнес держат армяне, – подрядилась отсыпать гравийку без перекрытия дороги и завозит гравий малыми партиями. С тремя самосвалами они разберутся быстро, но полчаса всё же подождать придётся.

Матвей вышел из машины, обогнул гору и увидел на обочине чёрный кубик-«мерседес». Рядом стоял рослый, пиджачно, по-городскому одетый мужчина, наблюдавший за работой, и было ясно, что это наниматель. Минут пять Матвей, опытный по части устройства просёлков, созерцал происходящее, затем подошёл к чёрному кубику. Безлично, как принято среди случайных зевак, со знанием дела изрёк:

– Работают грамотно, но спешат. Гравий крупный, трамбовать положено плотнее.

Мужчина откликнулся с явным интересом:

– Вы знаток таких дел?

– Приходилось… Но мы подрядчиков не нанимали, сами управлялись, на совесть.

– Что ж, спасибо за подсказку, учту. А что означает «мы»?

Матвей несколько секунд помедлил. «Ну не объяснять же этому встречному-поперечному, что я чиновник Минсельхоза, все веси матушки России исколесил…» Внезапно пришла шальная мысль: а дай-ка удивлю! Усмехнулся:

– Мы?.. В СССР я был председателем колхоза…

Незнакомец и впрямь был поражён – взлетели вверх брови, лицо вытянулось. Но, видимо, он слишком жил сегодняшним днём, любопытствовать о прошлом было недосуг. Бесцеремонно для мимоходного рандеву на обочине спросил напрямую:

– Ну, это в прошлом. А сейчас?

Известно, при случайной встрече с чужими людьми, как в вагоне поезда, человек иной раз готов нутро распахнуть перед незнакомцем, которого никогда впредь не увидит. И не до́лжно попутчику прерывать исповедь вопросами – сам всё расскажет, слегка прибавив себе заслуг или чрезмерно сгустив страдания, что-то на ходу придумывая, а кое-что упуская, – такие откровения облегчают душу. Но начни незнакомец чего-то допытываться, охота излить чувства пропадает, это тоже известно.

А прямой допрос и вовсе покоробил Матвея. Ответил тоже вопросом, да с подначкой:

– Эту бригаду вы наняли? Благотворительность?

Ввязываясь в этот пустой обмен репликами на обочине, никак не ожидал он, что случайный встречный откликнется разговорчиво:

– Ну как вам сказать?.. Для местных отчасти благотворительность, но для меня – насущность. Я, видите ли, в Батурино заводик ставлю, пластиковый мусор утилизовать взялся, намерен превращать отходы в доходы. Вот подъездные пути и готовлю. Вы местный?

– Гостюю.

– У меня так: с рабсилой всё ясно, знаю, кого звать. А с персоналом, известное дело, вопросы. Может быть, слышали американский термин «гнать»? В том смысле, что кто-то начальствующий хорошо «гонит» дело, умело руководит – неважно, чем, будь то ресторан, завод или культурный бизнес. На таких, по-нашему, управленцах всё и держится. А вы сказали о председателе колхоза, вот я и вцепился – то, что надо. Я по возрасту застал страдательные колхозные эпопеи, помню. И что-то мне подсказывает… Кстате, – он намеренно исказил слово, – известно, что интуиция даёт постижение истины без анализа. Отсюда и вопрос: сейчас-то у вас что? Свой бизнес? Товарно-рыночная похоть одолела?

Разговор принял иной оборот, но Матвей не торопился расчехляться.

– Госслужащий. Минсельхоз.

– Атлична! С вами всё ясно… Однако же, будем знакомы – Марат Розальев, утилизатор, и в бизнесе и по натуре, по влечению. Дело святое, за него в аду персональную сковородку не подсунут. Считаю, что чистоту в городе не мусоровозы дадут, а разумное потребление. А в Батурино… Как сельхозник извольте сообразить: здесь сохранились останки… – усмехнулся, – советского коровника, и вы знаете, что строили в ту пору капитально. А у властей районных на уме одно: любой каприз за ваши деньги. Вот меня сюда и занесло, возжелал пустить коровник под линию переработки пластика. Не всякого, только безопасного, пятой категории, под отходы фаст-удовольствий – флаконы бытовой химии, канистры, одноразовые пищевые контейнеры, их ныне тьма тьмущая. Ни в малейшей степени не токсичны, лицензии не требуют, перед надзорными мурзилками светиться не надо, частная инициатива в чистом виде. Иначе говоря, согласно бритве Оккама, не приумножаю сущности сверх необходимости. Стучу только там, где открыто, потому всё идёт блицкригом! В старом-то коровнике обустраиваться трижды дешевле, нежели заново громоздить. Я олигархом не прикидываюсь, к рублёвскому этносу не принадлежу, о своём финансовом тухасе заботиться не забываю. Но не мухлюю, «сорок и сорок – с вас рубль сорок» не для меня… Ну ладно, ребята уже заканчивают гору растаскивать, проезжайте, вот-вот следующая партия самосвалов подоспеет. При случае на заводик-то загляните, линию я закупил новейшую, можно было бы на пластиковую бутылку замахнуться, да её не достанешь, она в переработке хороша, её большие заводы подчистую гребут… Пока монтаж, я здесь безотлучно, столуюсь и ночую у Льва Толстого.

Матвей внимательно молчал, не без интереса слушая многословный спич, который непонятным чувством аукался в глубинах его сознания. Потом сухо распрощался и пошёл к машине. Но проезжая мимо «кубика», сам не зная почему, приветственно посигналил.

С фундаментом кедровского дома он разобрался быстро. Конечно же, незачем его корчевать, на совесть был сработан предками, служил им надёжно, нашему поколению верно послужит да, пожалуй, и потомкам сгодится. Тем более теперь стены в два кирпича не кладут, в дело идут тёплые пенобетонные блоки, а они куда легче. Облицовку – да, её можно выложить в полкирпича, ёлкой. Но, во-первых, она особого веса не даст, а во-вторых, под неё, если надобность, мостят в земле опорный бетонный слой. Давай, Дмитрий, обустраивайся на вековом фундаменте, он два этажа выдержит, а если рублём разживёшься, то и три удержит.

Но во время обстоятельной экспертной процедуры и обеденного застолья не отпускало Матвея странное, непонятное чувство, возникшее после встречи на просёлке. Оно шло как бы вторым планом: он говорил о строительных заботах, но в душе копилось нетерпение – скорее бы завершить деловой визит, чтобы разобраться в обуявшей его неразберихе чувств. Пришлось обуздать внутренний зуд, не торопиться, за трапезой глубокомысленно порассуждать о политическом мироустройстве, сверяя часы с Дмитрием и Ульяной, без чего сейчас не обойтись. Но беседа не поглощала его полностью, в фоновом, как бы автономном слое мыслей шла своя работа, и в глубинах сознания замаячило: а что, собственно, мешает перед отъездом в Москву глянуть на бывший коровник? Захотелось даже выспросить Дмитрия о стройке здешнего заводика. Чуть было не заикнулся, но в мешанине чувств внезапно вспыхнула красная лампочка запрета: нет, не надо!

Этот же запретительный сигнал полыхнул в сознании, когда Матвей, обговорив с хозяевами скорые встречи, вырулил с Алёшиного бугра, намереваясь разыскать старый коровник. То, что в просторечье называют внутренним голосом, опять строго продиктовало: «Нет, не надо!» И он напрямую пошёл на просёлок.

Оставшись один, получив возможность без помех думать о своём, слово за словом перебирал в памяти разговор с Розальевым. Нет, этот идейный утилизатор мусора с философскими повадками не так прост. Ясное дело, он ищет управленца на свой заводик и не скрывает этого, потому спросил, чем теперь занимается бывший председатель колхоза. И это непроизвольное «Атлична!», когда услышал про госчиновника. Да, поначалу вроде бы отступился. Вроде бы… Но зачем принялся в подробностях вещать о переработке мусорного пластика? Зачем упомянул о безопасной пятой категории? О том, что коммуникации к бывшей ферме подведены? Зачем приглашал в гости?.. Неожиданно вспомнилась притча, услышанная от Вари, любительницы почитывать сборники мудрых мыслей. Некий устроенный в жизни человек начал донимать волшебника просьбами сделать его счастливым. Волшебник добавил ему того, этого, а тот всё не унимается: почему не делаешь меня счастливым? И волшебник сказал: иди домой, зажги очаг и не думай о белом медведе, тогда и станешь счастливым. Ну, ясное дело, о белом медведе этот искатель счастья не думать уже не мог и навсегда потерял счастье. Вспомнив ту притчу, Матвей улыбнулся – очень уж в руку! Розальев тоже подбросил ему «белого медведя» – нечто такое, о чём он не думать уже не мог. Хитро! Похоже, этот философствующий бизнесмен средней руки – неплохой душевед. Но при чём тут Лев Толстой?..

Всколыхнулось в душе нечто далёкое, казалось, забытое, давно вычеркнутое из жизни. Вспомнился таёжный Сухой Лог на берегу Оби, где он вырос, а потом командовал совхозом. Ну и времечко было! Всяко-разное! С утра до ночи волчком крутился, ранний подъём не зависел от позднего отбоя. Вроде бы из всех щелей сквозило, а всё равно тепло было. Зла не хватало на районных формалистов, которые при любом неплановом манёвре по рукам били; он не брал под козырёк, а потому в районе, да и в области, его взяли на карандаш. А жизнь всё равно была в радость! В радость, и всё! Не то что заунывная министерская тягомотина. Если бы не Варя, создавшая семейный уют, разве выдержал бы он двадцать лет бюрократической каторги? Нет, не по характеру ему чиновничья повинность, но что делать? Сколько сердечных разговоров с Варей было о том, чтобы уйти в свободное плавание, начать своё дело. Но какое? Где взять стартовый капитал? Влезть в кредитную петлю? Да и непригоден он для бизнеса, слишком простодушен, доверчив… В общем, не соблазнились они призрачными надеждами, сошлись на том, что от судьбы не утаиться, голодную слюну не глотаем – ну и ладно. Что делать, так уж выпало Матвею, – э-эх, твою степь! – до конца дней своих в лесу листья подметать, до пенсии тянуть министерскую лямку на тыловых должностях, душевные муки претерпевая. Жить в разладе с собою, пока не унесут с ринга.

С годами свыкся, замело песком барханы. И вдруг!

На трассе не гнал, тащился в правом ряду за потрёпанной фурой, опасаясь, что из-за дурацких тараканов в голове, из-за смуты в мыслях рассеян, за дорогой смотрит вполглаза. В голове крутились обрывки воспоминаний, болтовня Розальева, и домой он заявился сам не свой. Варя сразу учуяла непорядок, насторожившись по части размолвки с Дмитрием или Ульяной, но он успокоил, сослался на тяжёлую дорогу в два конца за один день и, отказавшись от ужина, завалился спать в восемь вечера.

Конечно, заснуть не мог. Снова разговаривал сам с собой, снова, сменяя друг друга, наплывали то воспоминания о душегрейном прошлом, то тяжёлые мысли о том, что он впустую тратит жизнь на нудную аппаратную службу, к которой душа не лежит. А годики-ходики тикают, заводная гиря всё ниже к полу…

В десять встал, оделся, сказал Варе:

– Пойду пройдусь. Не лежится, наверное, слишком устал…

За те годы, что он жил здесь, в квартале поднялись придомовые деревья, затенявшие фонарный свет; разлапистые кусты, цеплявшие одежду, начали подрезать. Обычно он прогуливался здесь с Варей, но сейчас ему требовалось одиночество – он обязан разобраться в душевной смуте, не дававшей покоя. Сцепив за спиной руки, медленно вышагивал по узким междомовым проездам, сторонясь редких машин. Такой эмоциональный стресс, такой непривычный беспорядок чувств с ним когда-то уже случался. Из жизненных далей возникли дни, когда он увидел безмужнюю соседку Варю, понял, что для него это единственный шанс создать семью, и маялся в смятении: что делать, как обозначиться на её горизонте, да и нужно ли менять холостяцкий образ жизни?

Вспомнил те дни и, словно по волшебству, успокоился. Нет, разумеется, ничего не решил, даже не начал обдумывать, но стала ясна причина смятения, и беспорядок в чувствах сменился пониманием того, что с ним происходит. Ну конечно! Снова последний шанс изменить образ жизни!

Он всё-таки добрался до сути сутей, до глубины своих глубин.

Но в далёкие годы случайного знакомства с Варей им владело чувство беспросветной безнадёги, и в растерянности он бросился за помощью к Кондрату Егоровичу, как учил отец, пал ему в ноги. А сегодня он знает, что надо делать, сегодня у него есть Варя, да он и не вправе решать жизненный вопрос в одиночку.

Резко развернулся, решительно зашагал домой.

Потребовал свежего крутого чая, угомонил встревоженную Варю, усадив её за кухонный обеденный стол, и залпом, без пауз и запинок, всё выпалил.

Конечно, она его поняла, вопрос-то был не просто больной, а воспалённый, Матвей тысячу раз жаловался на тяготы постылой кабинетной службы. Но у женщин свой склад ума, своё восприятие семейной жизни, женщины осторожнее мужчин, они не склонны рубить с плеча, поддавшись минутному настроению. Варя ласково взяла его руку, давая понять, что созвучна с ним, о чём-то поразмыслила, потом сказала:

– Но надо бы всё-таки взглянуть на этот коровник-заводик. Что там?

– Зачем, Варя? Зачем? Песня совсем не о том. Я же не условия для работы ищу, образ жизни меняю. С чистого листа готов начать. И он, насколько я понял, не мухлюет, сам сказал. Это важно.

– Господи, нашёл чему радоваться. Ну не скажет же он тебе, что на самом-то деле он шахер-махер. Лучше о другом подумай: придётся с заводской техникой разбираться, а в ней ты не силён.

– Варя, дорогая, во-первых, там автоматическая линия, там наладчики будут. Во-вторых, не так уж сложно в технологическом процессе разобраться. А главное… главное в том, что он меня управляющим берёт, чтобы «гнать» производство, как раз это мне и по душе. Я ведь в совхозе не опоросами и надоями занимался, а именно гнал, обеспечивал жизнь хозяйства.

– Берёт… Ты с ним о деле словом не обмолвился, а считаешь вопрос решённым.

Матвей задумался. Оно и вправду, с чего он взял, что Розальев возьмёт его управляющим? Видимо, мечта о том, чтобы сменить кабинетную участь на работу в живой жизни была так сильна, а случайный шанс столь внезапен и реален, что душой он уже был там, в Батурино. Но поразмыслив немного, быстро пришёл к выводу о разумности своих расчётов: никого лучше Розальеву не найти! И не только чтобы «гнать» бизнес. Госчиновник всегда со связями, а нетворкинг – так теперь в интернетах называют полезные знакомства – очень даже в цене. Потому и вцепился. Но при чём здесь Лев Толстой?.. Этот странный Толстой создавал путаницу, сбивал с мысли.

Снова, уже спокойно, изложил Варе свои резоны. На сей раз учёл и жизненные перспективы: он снимет в Батурино жильё, домой будет приезжать на выходные – надо же, как кстати купили машину! – теперь это не проблема. Через несколько лет Дениска закончит школу, да и Варе недалеко до пенсии. А там, глядишь, наберём деньжат, купим домишко и обоснуемся в Батурино, как Дмитрий с Ульяной. Почему нет? Снова, как в молодости, сесть на землю – это же мечта. Сверчок за печью – боже, какие сладкие воспоминания.

Он чувствовал, что Варя тоже загорается новой перспективой жизни. Однако, в отличие от него, не размечталась, глупостями вроде запечного сверчка не увлечена, продолжает осторожничать.

– А как с оплатой? Пока ты вообще ничего не обговорил. Чтобы не получилось как в детской сказочке. Может, помнишь: в одном тазу пустились по морю в грозу…

– Ну, меньше, чем у меня сейчас, он дать не может, это ясно. Причём сразу, уже на этапе раскрутки, из своих загашников. А когда пойдёт производство, тут уж я сам о заработках позабочусь. На этот счёт, думаю, не прогадаем… Понимаешь, я вижу, что этот Розальев – человек не рисковый, затевает дело спокойное, надёжное, на котором не озолотишься, однако и в трубу не вылетишь, завистников не навербуешь. К тому же с проблемой отходов мне по работе приходилось сталкиваться, соображаю, где в этом деле тонкие места. Так вот, Розальев сложности стороной обходит, с переработкой органики, где инспекция Роскачества лютует, не связывается.

Они сидели на кухне до полуночи. Сначала умозрительно, хотя и придирчиво, обсуждали разные аспекты возможной новой работы Матвея, потом въедливо прикидывали, как она отразится на распорядке семейной жизни, а напоследок даже слегка размечтались о чаемом завтрашнем дне, который неожиданно, словно по высшему велению, замаячил среди рутины буден.

Постановили: через неделю Матвей поедет в Батурино на переговоры. А завтра они вместе с Дениской отправятся на чаепитие в Староконюшенный. Без визы Кондрата Егоровича такую жизненную суматоху затевать нельзя.

Кондрат слушал их молча, а в душе бушевали эмоции: всё сложилось много лучше, чем он мечтал. Как хотелось ему немедля, ни дня, ни часа не теряя, по-военному объявить семейный сбор, завтра же начав подготовку к широкому застолью, которое «официально» объединит клан Кедровых. Но хотя ему, как говорится, сто лет в обед, он, слава богу, не сдал, старческая слеза не наворачивается, в склонности к умилениям не замечен, характер по-прежнему твёрдый, выдержка завидная. Живёт по заповеди Штирлица: не надо торопить события. Надо потерпеть, посмотреть, как у Матвея повернётся дело в Батурино, тогда и трубить сбор.

Но на самом-то деле так разволновался, что после родственного визита пришлось снижать давление.

Неисповедимы пути Господни!

Жизнь полна встречами, по сути, из встреч она и состоит. Если вдуматься, душевный и умственный смысл бытия – это и есть общение с себе подобными. Разные они, эти встречи. Зачастую деловые, даже если к соседям за солью-спичками, – тоже ведь дело. Бывают дружеские, семейные, по месту жительства, с сотоварищами по службе-работе, по учёбе. Бывают и мимоходные – в метро или в трамвае, в очереди, хотя теперь очередей не стало. Всех изводов общения не упомнишь. Но есть среди них встречи особого рода, примечательные нежданными судьбоносными последствиями.

Их называют случайными.

Случайная, негаданная встреча – всегда знак, всегда промысел Божий. И когда говорят, что ничего случайного на белом свете не бывает, в этом суждении есть сермяжная правда; на вопрос, не была ли встреча предусмотрена высшими силами, однозначного ответа нет. Ибо неисповедимость путей Господних обнаруживает себя не в миг общения, а много позже, порой совсем в иных обстоятельствах. Лишь начиная вспоминать, что предшествовало встрече, люди с удивлением, а то и трепетом обнаруживают странные события, которые ей сопутствовали. Скажем, по срокам той встречи вообще не должно было быть, но кто-то опоздал на поезд, и именно в тот день всё случилось. Другой перепутал маршрут автобуса или пропустил свою остановку, оказавшись в незнакомом месте. Третьему не повезло с погодой, и он изменил свои планы. Таких вариантов немерено-несчитано, их припоминают лишь после случайной судьбоносной встречи. И поневоле задумываются, не ведёт ли человеков по жизни невидимая рука Промысла?

Не раз об этом и братья Меланины, каждый по-своему, размышляли, потому что жизни свои не планировали, жили по текущим обстоятельствам, всё само собой получалось – и удачи, и просчёты.

Так было и с поездкой на Ваганьково, дабы почтить память достославного Ферапонта Кирьяновича Меланина. После знакомства с Журбой, от которого и узнал о знатном надгробии, Терентий задумал поклониться великому, по его понятиям, земляку. Но Москву знал плохо, в названиях улиц-районов путался, к тому же в один день, без ночлега путешествие в столицу не осилить. И позвонил брату:

– Вот что, Арсений, надо нам побывать на Ваганьковском кладбище, сказали мне, есть там захоронение Ферапонта Меланина, земляка нашего знаменитого. Памятник богатый. Ты в Москву часто мотаешься. Сроки подгадаем, сойдёмся и навестим могилку. Номер в отеле закажешь на двоих, чтобы мне переночевать.

И попал в жуткую, матерную нервотрёпку, чуть с резьбы не соскочил.

Арсений, ясное дело, согласился, про Ваганьково они сговорились быстро. Но когда начали сроки подгадывать, тут и началось. У него то одно, то другое, то суд, то расчёт страховки, то осмотр места случая, то встреча со страховщиком, короче, то понос, то золотуха, то ладно, то пусть. В Москву либо всего на день летит, либо график деловых встреч неизвестен. То спиной повернётся, то задом – вот и пойми его.

Терентий замучился дату согласовывать, не его профиль, в тайге искусству коммуникаций не учат. Готов был брата подальше послать, да куда дальше, если он оттуда? Кабы не мать, которая сердечно одобрила желание сыновей поклониться Ферапонту Кирьяновичу, бросил бы это дело. А вдобавок, покрутив проблему в голове, сообразил, что без Журбы могилу Ферапонта им не найти. Пришлось договариваться с Алексеем. И ох до чего сложным оказался треугольничек Батурино – Питер – Малаховка, ядрёно, однако. Но однажды, наудачу, когда уже и не верилось, всё сошлось, и они назначили встречу в три часа дня у метро «Новослободская», чтобы оттуда на такси рвануть к Ваганьково.

Терентий с утра побрился, приоделся по-городскому, уже начал собираться на автобус – но вдруг звонок: ночью в Малаховке случилась авария на теплотрассе, сын отлучиться не может, а без него Журба на кладбище не едет. Пытался уговорить, но он – ни в какую! Для него перенести поездку на завтра – раз плюнуть, он же не понимает сложностей меж недружными братьями, не знает, что Терентий из кожи вылез, горло надорвал, увещевая Арсения, у которого свои дела-заботы.

Но, так или иначе, пусть на день позже, всё же состыковались разногородцы у московского метро.

Но Терентий с Арсением договорились прибыть на полчаса раньше, отношения выяснить. Как положено, попеняли друг другу на бестолковость, потом Терентий, который не желал терять лидерство, стал объяснять:

– Мы с тобой жизнь через разные окуляры видим. Ты через призму смотришь, а я её в лупу разглядываю. У тебя она искривляется, а мне такие подробности видны, какие тебе невдомёк. Ты по новой профессии сиюминутным по горло занят, а я, в одиночестве по лесам шатаясь, умом в завтра заглядываю. Оттого и злой, что вижу то, чего тебе не видно. Мы с тобой не соприкасаемся, как реки и степь.

– Чего-чего?

– А того. Умный, а не схватываешь, что в России реки с юга на север или с севера на юг текут, по меридианам. А степи – они с запада к востоку тянутся. Ладно… Скажи-ка лучше, как жизнь.

– Ну что сказать? Кручусь, каждодневно новости да новшества. Потому долго и не мог вырваться. А по-крупному без перемен.

Терентий ещё не отошёл от поучающего тона, сразу вцепился:

– У тебя дикция страдает, мне она уши трёт. Я не понял – без перемен или бес перемен. Одна буковка, а смыслы противоположные. Так ты о чём? – Не ожидая ответа, снова перекинулся на житейское. – А ты, гляжу, слегка раздался, правда, не в плечах, а в талии. Лишнего возжираешь?

Арсений понял настроение старшего брата, но не стал пикироваться. Не тот сегодня день, чтобы собачиться. Приобнял за плечи.

– Ладно, Теря. Скажи лучше, что за люди, которых мы ждём.

Терентий едва успел объяснить, как появился Журба с сыном. И всё пошло по накатанному.

Высокое массивное надгробие раба божьего Ферапонта Кирьяновича Меланина, который, согласно выбитой на граните эпитафии, жил честно и достойно, братьев уважило до великого почтения. Несколько минут молча стояли они у могилы, осознавая своё родство с человеком, чьё имя сохранено на века. На знаменитом кладбище! Да, документами кровные узы не подтверждены, но какое это имеет значение, если однофамильцы из одной деревни: наверняка пращуры общие.

Терентий, который считал себя затейщиком московской экспедиции и верховодил, пнул коленом калиточку в низкой чугунной ограде – с узором, кованая! – и она на удивление легко открылась, выходит, такой металл, петли не ржавеют. Вошёл, провёл пальцем по гладкой стороне надгробия.

– Гляди, сколько пыли, сто лет не обтирали… Если помыть, он засверкает.

– Надо бы сходить в контору, нанять уборщицу, – откликнулся Арсений.

– Это что же, четыре здоровенных мужика, и не можем справиться? Смотри, люди сами ладят. – Через могилу от Меланина девушка с ведром мыла надгробие, а рядом о чём-то переговаривались двое мужчин, пожилой и середовой, похоже, отец и сын. – Постой, постой… Да ведь я его знаю, это же наш, батуринский.

Быстро шагнул к ним, воскликнул:

– Дмитрий, вот это встреча! Какими судьбами? – Середовой удивился, поручкался с Терентием. – А у нас тут родственная могила. Ферапонт Кирьяныч Меланин. Великий человек прошлых веков.

Дмитрий подошёл к надгробию, прочитал эпитафию.

– Надо же, мы каждый год точно в этот день, по традиции, прибираем наше, родственное, а ни разу этот знатный памятник не осмотрели. Отец, глянь!

Подошёл пожилой, степенно представился:

– Кедров Кондрат Егорович.

– Дмитрий – наш новый сосед в Батурине, – бросился объяснять Терентий ничего не понимавшим спутникам. – С Алёшина бугра. Сколько ты лет у нас? С конца девяностых или раньше?.. – Повернулся к Кедрову. – Мы все по крови меланинские, пришли великого земляка почтить.

Впрочем, долго балаболить Терентий не стал, верховодство требовало действий, и он перешёл к делу:

– Мы-то без оснастки прибыли, а у вас, гляжу, ведро есть. Может, мы его арендуем? – Кивнул в сторону девушки. – Где воды взять, она подскажет?

– О чём речь! – отозвался Дмитрий. – Алёна, когда управишься… А у вас кто этим делом займётся? – Посмотрел на Ферапонта. – Он?

Терентий, окончательно вошедший в роль коновода, воскликнул:

– А ты знаешь, как этого добра молодца зовут? Ферапонт! Правнучатый племянник, не иначе.

Но тут в разговор вступил Кедров.

– Вы все москвичи?

– Ни одного! Я из Батурино, он из Питера, а эти, отец с сыном, из Малаховки. Сто лет не могли кучей собраться, каждый в своих делах. Сговорились на вчера, а у этого, у Ферапонта, в Малаховке авария на теплосетях. Чудом сегодня удалось сгрудиться.

– Я у Дмитрия на Алёшином бугре бывал, место не рядовое, обзорное. Вы рядом живёте?

– Да ведь дом тоже у Меланиных куплен. В Батурино все Меланины. А вы, судя по могилке родственной, москвичи?

Кондрат не спеша начал излагать свою обскую родословную, а Дмитрий помахал рукой Алёне – иди сюда. И когда подошла, сказал вполголоса:

– Покажи ему… – кивнул на Ферапонта, – где набрать воды. И ведро подари.

Когда они вернулись, Ферапонт сразу взялся за дело. Неугомонный Терентий, ехавший на восклицаниях, взбодрился:

– Смотри-ка, в резиновых перчатках! Шустрый малый, успел купить.

– С ведром подарили, – отмахнулся Ферапонт.

Вскоре Кедровы распрощались, со своей родственной могилой попрощались и отбыли. А Меланины ещё долго дивились неожиданному подспорью. Но на выходе с кладбища возник практический вопрос: Терентий, как обычно, провёл пробу отопления в доме, а система барахлит, надо купить нужную деталь. Где магазин сантехники?

И тут в разговор вмешался Ферапонт: что барахлит, какая нужна деталь? И выслушав жалобы, вынес вердикт о бесполезности частичной починки; судя по «симптомам», надо с вашей отопительной системой разбираться основательно, возможно, придётся ставить дополнительный бачок для воды. Очень грамотно вы летом пробную топку учинили, такие дефекты выявили, что зимой могли батареи заморозить.

А в ответ на растерянные охи-ахи Терентия предложил:

– Тут вот какое дело… В августе у меня отпуск. Могу к вам припожаловать да подремонтировать, это моя специальность. Но… тогда уж придётся весь отпуск в Батурино провести. Примете?

Старший Журба так удивился, что тоже не обошёлся без восклицания:

– Ты же в Анапу собирался! Вчера вечером, когда с аварии явился, заявку на бронь в отеле отправил.

Но Ферапонт стоял на своём:

– Отец, ты же помнишь Алёшин бугор. Сам среднерусским красотам дивился. Вот я и передумал с Анапой, хочу в Батурино отдохнуть. Глядишь, Терентий в леса меня брать будет…

Тот воскресный день навсегда остался в памяти Алёны.

Утром, наскоро перекусив, они с Трофимычем рванули к метро «Каширская», где их ждали Буцдарин, Карагач, а главное, Томулец на своей видавшей виды «копейке». Он-то и придумал эту эпопею: порознь собираем грибы, а потом каждый пишет рассказ – свою историю о грибной охоте; победитель получает бесплатное пиво, сколько выпьет.

Предварительные дебаты, само собой, шли в основном о сопутствующем пикнике на обочине – сугубо литературная тема, Стругацкие. Но Томулец выступил категорически против, ибо на трассах за рулём не злоупотреблял, и предложил другой вариант, тоже связанный со словесностью, – подвал сетевой забегаловки «Му-му» на Старом Арбате, Тургенев.

А по пути к серпуховским лесам, которые Томулец величал светлыми и где он знал грибные места, ещё один спорный вопрос зацепил Карагач. Что значит «своя история»? Литература призвана, перекрывая шум времени, через художественные образы отражать эпоху, её святая задача – правдоискательство. Но его быстро заткнули, напомнив слова одного из нынешних писательских то ли столпов, то ли авторитетов Варламова: «Нужна красивая, хорошая история, и всё».

Впрочем, за полтора часа безостановочного трёпа наговорено было много и других непреложных истин, будораживших литературную тусовку. В четыре голоса, включая шофёра, поимённо крыли новых литературных бонз, служащих лакеями, – нет, не при власти, а лакеями финансово сильных мира сего, о коих ещё Маркс писал. Костерили обилие филологических романов, этих книг о книгах, которые проворно выстукивают на клавах, отрывая задницу от стула только для того, чтобы получить очередную премию. В этой связи энциклопедист Буцдарин, нафаршированный цитатами и немыслимым числом всевозможных сведений, вспомнил признание такого литературного воротилы, как Басинский: «Я смеюсь над вдохновением. В прозе оно не нужно, это работа». Трофимыч, как обычно, страдал за актуальную литературу, утверждая, что вся остальная не вызывает раздумий, не будит чувств, а в лучшем случае только впечатляет, и печалился об отсутствии писательского интереса к реальности:

– Это же воистину бич современной словесности!

Но с особой страстью гневались на власть, которая отвернулась от литературы, отдав её на растерзание внутренним литэмигрантам, погромщикам русской истории, а также певцам гениталий, пишущим не об отношениях, а сношениях персонажей, и авторам, охочим до некрофилии и гадких физиологических подробностей. И вообще, ныне преуспевают только литмастера на все руки, а власть на сей счёт либо мычит что-то невнятное, либо вообще молчит.

По этому поводу Буцдарин одарил общество, набившееся в тесную «копейку», знаменательными сведениями:

– Представляете, хоронили великого Леонида Леонова, и из государственных мужей никто на прощание не прибыл! Соболезнований не было… Это же приговор власть предержащим! Презрение потомков себе гарантировали… Больной Генсек ЦК КПСС Черненко и тот счёл нужным выступить на пленуме СП, когда было 50-летие.

– Господи, нашёл кого поминать!

– Да не в нём дело, речь о внимании власти к писателям, к литературе! Каким тиражом был издан первый том собрания сочинений Некрасова? Триста тыщ! А последний, после перестройки? Ты-ся-чу. Одна тысяча! Ну, о чём говорить?

За спорами-разговорами время пролетело незаметно, что и подметил Карагач, когда проезжали мимо таблички «Мячково», деревни, которую Томулец объявил целью путешествия. Буцдарин откликнулся и на сей раз, похвалив Карагача за хорошее знание литературных банальностей.

Проехав ещё с километр в сторону Серпухова, припарковались на обочине, вытащили из багажника грибные корзины – всех поразила причудливо-изысканная корзина Карагача, – и договорились: разбегаемся в разные стороны, собираемся через три, максимум четыре часа. Адью!

Лес и верно оказался чудесным – березняки, осинники, иногда клёны, изредка дубы. А уж какой пышный подлесок! Орешник, боярышник, порой заросли дикой малины… Томулец не сочинил, грибные места! Алёна с Трофимычем никогда по лесам не шастали, в первый миг растерялись, но быстро обзавелись корявыми палками, чтобы ловчее шуровать в траве, и с радостными воплями срезали подосиновики. А уж когда напали на полянку лисичек, восторгам не было предела.

Но кто по лесам бродил, знает, что гриб коварен. Он то вправо потянет, то влево, то впереди замаячит, то назад позовёт, иначе говоря, блуждать заставляет. А блуждания в чужом лесу рискованны, опушку не сразу сыщешь, да и та ли эта опушка, откуда в чащу вошёл? Поначалу-то они прислушивались к шуму дороги, но в ажиотаже грибной удачи обо всём позабыли и очухались лишь тогда, когда устали и принялись выглядывать местечко для отдыха.

Первой спохватилась Алёна:

– И в какую сторону нам теперь идти?

Трофимыч весело вскудрявил шевелюру, огляделся.

– Мы откуда сюда пришли? Оттуда? – Показал рукой непонятно в какую сторону. – Значит… Значит…

Алёна поразилась тому, как изменилось его лицо – резко, вдруг. Не только в том дело, что он побледнел, – она никогда не видела, чтобы люди бледнели мгновенно, – но расширились глаза, дрогнули губы, приоткрыв рот. Мелькнула странная мысль: вот оно, живое воплощение испуга! А Трофимыч, не скрывая растерянности, залепетал:

– Алёна, я не знаю, куда идти, это не шутки, мы заблудились… Тут можно плутать до ночи… Не смертельно, это Подмосковье, нас найдут, но ночевать в лесу…

– Ну мы же не будем стоять на месте. Давай искать, надо услышать шум дороги.

Он обречённо кивнул, жестом пропустил Алёну вперёд, взял у неё корзину, давая понять, что пойдёт следом, и промямлил о готовности поступить в её полное распоряжение.

Между тем дело и вправду завязывалось нешуточное. Про грибы Алёна сразу забыла, смотрела не под ноги, а вперёд, пытаясь запомнить приметные деревья – тысячу раз читала в книгах, начиная с детских, что заблудшие в лесу почему-то ходят по кругу, и надо избежать этой напасти. Пройдя метров сто в одном направлении, резко сворачивала и снова чутко слушала лесную тишину – слава богу, ветра не было, – не слышен ли звук мотора?

Полчаса безрезультатно и, возможно, всё-таки кругами блуждали они по бесконечному лесу. Трофимыч словно в рот воды набрал, потом объяснял, что не хотел отвлекать её от поисков выхода из тупиковой ситуации. Но усталость брала своё, Алёна поняла, что надо отдохнуть и пораскинуть умом, что делать дальше. Увидела невдалеке прямую высокую липу, неизвестно как попавшую в это разнолесье, подошла и плюхнулась у её подножья.

Трофимыч присел рядом, начал бубнить, что если они выберутся отсюда, надо поднапрячься и купить сотовый телефон. А Алёна, закрыв глаза, прикидывала, не двинуться ли напрямую? Рано или поздно куда-нибудь да выйдем.

Поднялась и снова пошла, сама не зная куда.

Поблуждав ещё минут десять, опять увидела ту мощную липу и окончательно уразумела, что они ходят по кругу. Это была катастрофа, чуть слёзы не навернулись. В отчаянии подошла к дереву, чтобы снова отдохнуть, и с удивлением поняла, что они сидели не здесь.

Это была не та липа!

У сильных натур – а Алёна из Кедровых, дед Герой! – в роковые минуты случаются внезапные озарения; без раздумий и анализа в мимолётный миг умеют они найти ответы на угрозы тяжких обстоятельств. Позднее Алёна много раз пытала себя, как ей удалось вдруг – да-да, вдруг! – разгадать тайну тех могучих лип, и не могла понять, как это случилось. По наитию? Нет, интуиция здесь ни при чём, наверное, где-то в глубинах мозга хранилось когда-то читаное, и в пиковый момент память мгновенно выдала самое нужное. Но, так или иначе, а тогда, в лесу, она сразу поняла, что надо делать.

Обернувшись, искала взглядом ту, первую липу – и нашла! Затем мысленно проложила прямую между двумя лесными гигантами и по этой прямой решительно устремилась вперёд. Сердце колотилось и от вспыхнувшей надежды, и от страха ошибки; идя напролом, руками раздвигала ветви молодого орешника, чтобы не сбиться со спасительного курса. И – о Господи! Шагов через пятьдесят, а, может быть, сто – Алёна не считала – она углядела среди светлой листвы тёмный, толстый ствол ещё одной высоченной липы.

А сразу за ней открылись взгляду кирпичные развалины.

К этой разрушенной временем старой барской усадьбе и вели остатки липовой аллеи вековой давности.

Обошли вокруг развалин и оказались… на деревенской улице. В ближайшем огороде копошилась женщина, и воспрянувший духом Трофимыч спросил через штакетный забор:

– Скажите, как пройти к шоссейной дороге?

– Идите прямо, на другом конце деревни к ней и выйдете, – махнула она рукой.

– А деревня как зовётся?

– Мячково.

Стало ясно: в лесу они сделали большой крюк и вышли к задам Мячково, которые когда-то, до прокладки асфальтовой шоссейки, были фасадом, – туда и вела липовая аллея, давно утонувшая в глухом лесу.

Через пять минут быстрого шага упёрлись в трассу. А спустя десять минут бега лёгкой трусцой увидели на обочине «копейку», вокруг которой топтались Томулец, Буцдарин и Карагач.

Обратная дорога началась шумно, грибники хвастались трофеями. Но всех перекрыл восторженный голос Трофимыча, который в лирическом угаре эмоционально повествовал, как они с Алёной заблудились, как увидели старую липу и гениально сообразили, что это остатки традиционной липовой аллеи, которая сто или двести лет назад вела к старинной барской усадьбе.

– Он уже написал свою историю, – флегматично заметил Буцдарин.

– Выдумал от начала до конца, – уточнил Карагач.

– Зато какая фантазия! – воскликнул Томулец.

Но Трофимыч был в ударе. Смакуя, как блистательно они с Алёной разгадали тайну огромной вековой липы, росшей среди малорослого орешника, он творчески развил мысль о деревьях-великанах, которые возвышались над рядовым лесом, указывая путь. И под эндшпиль горячего монолога воскликнул:

– Ну как вы не понимаете! Это же символы! Пушкин… Достоевский… Шолохов… Леонов… Вот они, гиганты русской литературы, высящиеся над безбрежьем нашей словесности, указующие путь нам, их потомкам.

На подъезде к Москве заиграл «Катюшу» сотовый телефон Томульца. Судя по его возбуждённым репликам, звонок был неожиданным и приятным.

– Какими судьбами? Ты в Москве?.. Неужели? Да ну-у? Вот это да! Поздравляю. Слушай, мы хорошей компашкой сейчас завалимся в «Му-му» на Старом Арбате, подваливай к нам… Напротив театра Вахтангова. Метро? Можно с Арбатской, можно со Смоленской… До встречи.

Распрощавшись, объяснил:

– Это Миша Сергейцев из Мурманска, отличный парень и критик неплохой. Знаете, почему в Москве? Завтра летит во Владивосток, представляете? У него мохнатая рука в статусной обойме, вот ему и подбросили командировку с билетами за мульон. Мечта! Он их нахваливает, книгу про них издал. Вернее, так: он писал, а уж издать-то… Сами понимаете. Там, братцы, всё схвачено. Улицкая говорит: «Лена Шубина». Лена! А эта Шубина в издательствах главная воротила.

В «Му-му» официантов нет, самообслуживание, каждый берёт по своему карману. Но решили не выпендриваться, однако и не мелочиться: что взял Томулец, тем и остальные загрузились, обязательно с фирменным стаканчиком фруктовой воды. И с подносами спустились по крутой лесенке в подвал. А там – садись за любой стол, полумрак, уютно.

Первым делом опрокинули по фруктовой, опорожнив стаканчики, и Карагач извлёк из плечевой сумки крепкое, извинившись, что оно по обстоятельствам места и времени незапотевшее. Разлив всем, кроме Алёны, которая отказалась, спрятал бутылку, чтобы на дружескую компанию не настучали уборщики посуды, коих здесь обзывают «клиринг-менеджерами», по поводу чего мастера русского слова вдоволь поплевались в адрес хозяев забегаловки.

– Ну что? За наш кустарный промысел? – провозгласил Томулец. – Хорошо сидим.

– За мыслящее сословие, – уточнил Карагач.

– За тяготы сочинительства, – выпив, крякнул Трофимыч.

Изголодавшаяся компания уткнулась в тарелки, и чувствовалось, что каждый готовится «выступить» то ли со своей душевной болью по поводу нынешнего литературного безвременья, то ли с мистическим прозрением относительно будущего русской литературы. Алёна, не впервые принимавшая участие в таких дружеских трапезах, неплохо знала их тематическое меню и всегда с удовольствием слушала заливистый писательский трёп непризнанных гениев об изъянах текущей духовной жизни. Солировать, как обычно, предстояло Буцдарину.

Однако на сей раз сценарий оказался иным. К прениям компания приступить не успела – по лестнице в подвал спустился молодой человек в коричневом твидовом пиджаке, поджарый, выше среднего роста, с короткой стрижкой и волевой фактурой лица.

– О-о! Миша! – радостно вскричал Томулец. – Ребята, прошу любить и жаловать. – С паузой между именем и фамилией, повысив голос и растягивая слог, объявил так, словно представлял шоумена на сцене или боксёра на ринге: – Ми-и-хаил Сергей-й-йцев, Мурманск!.. Миша, поднимайся к раздаче, набирай поднос, мы ждём с нетерпением… Обязательно возьми стаканчик фруктовой.

Пока ждали, снова напомнил, что Миша – восходящая звезда литкритики, которую, судя по невиданной для провинциала, да и для нас с вами, командировке на Дальний Восток, литературные вожди, о коих он пишет, начинают пестовать всерьёз, многообещающе. А потому он, возможно, знает то, что нам неведомо, и послушать его полезно.

Сергейцев спустился с подносом более полновесным, нежели у аборигенов «Му-му», а вдобавок с вазочкой фруктовой нарезки персонально для Алёны. Едва распробовав закуску, начал вещать:

– Честно говоря, страшно рад, что вы меня сюда затащили. В Москве бываю не так уж редко, но времени в обрез, деловых встреч выше крыши. В Мурманске-то сонное царство, я с местной организацией СПР не контактирую, пустое место, кстати, у них и в центре так же пусто. Чего с них взять, ищут завтра во вчера. Но в столице, помимо них, литературная жизнь бьёт ключом, столько ярких имён, что едва успеваю отслеживать их книги.

– А нас не покидает ощущение, что литературное поле сейчас лежит под паром, – возразил Буцдарин. – В каком смысле? Да в прямом. Под паром поле отдыхает, готовится к богатому урожаю в будущем. В будущем!

Но Сергейцев стоял на своём:

– Нет, ребята, не под паром, а под пара́ми. Сейчас новые таланты раскочегариваются, не чета прежним, с советскими корнями, которым пора уходить в осень. И уже не поросль, уже зрелые мастера, в 90-х перехватившие первенство у бывших, ныне вымирающих мастодонтов. Я вчера оформлял двухнедельную командировку во Владивосток, общался кое с кем и в очередной раз убедился, что наша литература в надёжных руках. Нет, не перевелись писаки русские – Пушкин, Пушкин это сказал, не я.

– Литературная мафия тоже новая нарождается, на пару с чиновниками, – вздохнул Карагач. – Теперь эта публика во всех премиях журит.

И тут веско выступил Трофимыч. Алёна знала, что это его любимая тема, которую он почерпнул в разговоре с Кондратом Егорычем. Но сегодня, против обыкновения, он не ссылался на человека, дружившего с Марковым, а говорил от себя. В его устах смена писательских поколений выглядела красиво, и он подцепил Сергейцева, посетовав, что зрелые мастера, о коих он глаголет, – просто шустрые ребята, первыми схватившие тапки после поминок по советской литературе. А талантливые они али способные, а может, и бездари, то бишь примитивные генераторы случайных слов, – сие пока неведомо. Пока ничего стоящего от них не дождались, да и вообще им, видимо, нечего сказать миру, пережёвывают историю да кропают биографии великих либо фэнтази. Козьма Прутков писал, что человек неспроста раздвоен снизу, а не сверху. Но про тех, кто в тапках, этого не скажешь, они с двоедумием.

Спич был мощным, и все умолкли, а Сергейцев принялся догонять компанию по части опустошения тарелок.

Тобулец сменил тему:

– Да-а, процесс творчества – дело божественное, это как алтарь, с которого возносят проповеди. А сегодня святое дело превратили в средство заработка.

– Здрасьте, забор покрасьте! – Возразил Карагач. – Какого заработка? Где он, заработок?

– Теперь уж нет того беспечального писательского существования, как в советские годы, – согласился Сергейцев.

И тут блеснул своими познаниями энциклопедист Буцдарин.

– Ну, насчёт нищенского существования есть различные толкования. Смотря о ком речь. Известно, великий либерал Чубайс жгуче ненавидит Достоевского. А кого он привечает? Пермский Иванов – любимый писатель Чубайса. Тот самый, который заявил: «Жизнь в Европе куда нравственнее, чем в России. Нам бы их проблемы». Выводы делайте сами… Могу ещё фактиков подбросить. Когда Путин впервые баллотировался в президенты, с кем из писателей он общался? Не помните? А я напомню: провёл предвыборную встречу в ПЕН-клубе. Выводы тоже делайте сами. Так что, Миша, кое у кого беспечальность и сегодня в наличии.

– Я вам умную вещь скажу, – проскрипел Карагач. – Теперь все чем-то недовольны. Одному на хлеб не хватает, другой не того цвета авто купил. Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Буцдарин был в своём репертуаре:

– Умом Россию не понять… А я бы Тютчева поправил. Чужим умом Россию не понять, это они в наши ворота не въезжают, а нашим-то с вами умишкам всё ясненько. И горе-то наше не от своего, а от чужого ума.

Затем разговор перекинулся на привычные темы. Снова судачили о реализме, авангарде, постмодернизме и таких глупостях, изобретённых специально для защиты диссертаций, как метамодернизм, о сатире на стенах сортиров. Пустословили по поводу нынешнего триумфа юрких посредственностей – писучая публика! – не понимающих сложностей современного мира. Ругали свору блогеров, коверкающих язык. Крыли кого-то из процветающих, кто устроил в своём опусе парад уродов, – «не литература, а пособие по психопатологии». Другого, который «болт с левой насечкой» и безумно бездумно, но упорото тащит в прозе про унылую пьянь. А ещё какого-то бизнесмена от литературы, «севшего» на Рублёвку-клубничку. И вообще, президент у нас по образованию юрист, и жизнь устроена по праву, а надо по правде. Азохнвей, и танки наши быстры!

Сергейцев, который понял, что «тут не здесь», ребята зубастые, сбавил тон и, «честно говоря», согласился, что ныне действительно много поточного чтива, а среди писателей немало мелкодушных мнимостей, которые едут на коротких мыслях, считая, что усердие всё превозмогает. Нам, литературознатцам, это известно. Однако есть, есть всё же в статусном слое настоящие мастера, а одного из них, именитого кумира читающей публики, можно аж самому Шолохову уподобить. Так и сказал, вернее, по мнению Алёны, сказанул.

Но тут снова влез Буцдарин:

– А ну-ка, кто в 2000 году получил букеровскую премию?

Разумеется, никто не помнил ни про двухтысячный, ни про следующие года. Кому дали «Большую книгу» в прошлом премиальном сезоне, только это и памятно.

– Выводы делайте сами, – пел свою арию Буцдарин. И обращаясь к Сергейцеву, с патетикой произнёс: – В вашем статусном слое дельцов полно, деятелей не видно! Они не на своём месте. Единственный, кто уж точно на своём месте, – эпохальный стихотворец Улюкаев.

Но Тобулец, видимо, имел виды на Сергейцева и между делом попросил его прочитать отрывок из своей повести, опубликованный в ЛГ. Пётр лениво, уклончиво отмахнулся:

– Ладно, гляну…

Непривычно долго помалкивавший Трофимыч вдруг встрепенулся, поднял очередной стаканчик из-под фруктовой, воскликнул:

– Друзья! Мы не вправе забывать, что мир ждёт русского слова! Настаёт время и бремя смыслов!

После такого громкого провозглашения говорить было уже не о чем. Начали собираться.

Утром Трофимыч ускакал по делам, а Алёна неторопливо собрала вещи – они уместились в большую сумку – и отправилась на Мичуринский проспект, домой.

Оставила на столе записку: «Остаёмся в друзьях, живём порознь».

В тот год Кедров нечасто общался с Бобковым. Филипп приболел, два раза отлёживался в клинике, и прогулки по староарбатским переулкам стали редкими. Зато появился, как изъяснялось молодое поколение, новый формат встреч: ресторанные посиделки.

Филипп издавна любил жареные черноморские барабульки, однако сыскать эту рыбную мелочь в Москве было делом непростым. Но кто-то подсказал Бобкову, что они бывают в маленьком неприметном ресторанчике на углу Большого и Малого Афанасьевских переулков – рядышком, двести метров от Староконюшенного, где жил Кедров. В этой укромной кулинарной фортеции они иногда и заседали. Не обжорный дом, но удобно.

А однажды Бобков повёз Кондрата в еврейский ресторан около метро «Новослободская» – отведать кугель, жаренную со шкварками и луком мелко резанную картошку, которую подавали на горячей сковороде. Это блюдо в его меню тоже значилось со звёздочкой.

Филиппа в ресторане знали, и гостей проводили на второй этаж, предложив столик в уютном эркере – словно отдельный кабинет с полукруглой стеклянной стеной и видом на окрестности.

Настроение у Бобкова было в некотором роде элегическое, грустно-печальное, задумчивое. Обычно при встрече он первые минуты уделял разговорам о погоде, городских пробках, бесшабашных самокатчиках, угрожающих прохожим, и прочей мимолётной чепухе. Это был профессиональный приём, который настраивал собеседника на спокойный, мягкий диалог. И только потом начинался разговор о деле.

Но на сей раз Филипп сразу приступил к делу, если делом можно было назвать размышления о жизни.

– Понимаешь, Кондрат, достигли мы с тобой шестого всхлипа молодости, – так теперь острословы считают десятки лет после первой двадцатки, – и одолевает меня грусть. Не возрастная, нет, по другому поводу. Представляешь, сколько людских радостей и скорбей довелось мне знать, сколько событий, сведений и фактов прошло через меня за толщу лет? Руководил контрразведкой, пятым управлением – занимался диссидентами, стал первым замом председателя КГБ, генерал армии. Столько видел, слышал и читал секретностей! Cущественное от ничтожного отличать умею. Знания не только интересны, но и поучительны, тянет поведать о них миру, а нельзя. Не имею права. Андропов однажды интересно сказал: мы словно ниппель – в себя впускаем, а из себя ни-ни.

Кедров удивился:

– Ты же ещё в 90-х написал прекрасную книгу о жизни, о работе. Переиздавал её, дополнял.

– Эх, Кондрат… Это книга моих оценок, понимаешь, о-це-нок политических процессов и событий. Только оценок, с минимальным числом фактов и фамилий. Сплошные компромиссы с былой реальностью, умолчания о персонажах и фигурантах. А конкретность при оценках, она особо важна. Но я не вправе! Даже сведущие люди не должны мои загадки отгадывать, очень уж наше дело тонкое.

Распробовали горячий кугель, и Кондрат вернулся к интересной теме:

– Ты знаешь, я тоже на секретных делах сидел. Но прошли годы, страна ушла, изменилось всё. Старые грифы не действуют, если не считать разведку-контрразведку, не исключено, там кадры сохранились. А в остальном… Помнишь, когда в МОСТе работали, сообща сообразили о тех, кто подбросил идею СОФЭ, которая страну в застой опрокинула?

Бобков улыбнулся:

– Я всё помню, так уж мозги устроены. И то помню, что конкретно ни о ком не говорил, про Арбатова сказал ты, а я лишь не возразил. С моей стороны речь шла о том, что тридцать экономистов, сделав чёрное дело, умотали в Штаты, в Израиль. А фамилии ни одной не назвал. Для меня это табу.

– Но в книге у тебя немало такого, о чём, по моим оценкам, можно действующих лиц назвать поимённо. Даже нужно! Пока я в твои резоны не вхожу.

Филипп надолго задумался, видимо, перебирал в уме случаи, о которых мог поведать, искал подходящий. Наконец заговорил:

– Случилась у меня в перестройку такая ситуация… Тогдашний медийный напор был мощный, дозы дезы запредельные, прорабы, как боевая саранча, давили на КГБ по разным линиям. И один из писателей – с именем! – требовал показать ему дело репрессированного отца. Грозил созвать митинг на Лубянке. Писатель так себе, но горлодёр первостатейный, он в той мутной воде рыбку удил, – я таких называю квадратной тарой с круглой крышкой. Возникла острая ситуация, да и сверху начали поддавливать. Он до ЦК добрался, помню, был острый разговор на Старой площади, где на меня нажимали. Я спрашиваю: так мне перед ним челом в пол бить или хватит в пояс поклониться? А мне твердят: «Филипп Денисович, вы должны понимать, какая ситуация. Настало время гражданского активизма. Уважьте его». Ну что ж, яволь! Пригласил его к себе, дал дело и сказал: «Садитесь за стол, читайте». А сам занялся бумагами. И что ты думаешь, Кондрат? Он долго читал, потом положил дело на стол и вышел из кабинета, не прощаясь. Больше я о нём никогда не слышал… Кондрат, он увидел, сколько и каких доносов на коллег понаписал его папаша. Потому и не хотел я давать ему дело, не хотел его конфузить. Но он настоял…

Умолк, видимо, вспоминая подробности того случая. Потом добавил:

– И вот представь, что я пишу об этом в книге. Да, имею полное право назвать его фамилию, рассчитаться за его подлости, никто не осудит, кое-кто даже похвалит. А я не могу себе этого позволить, Кондрат, не могу, и всё. Даже тебе не назову фамилию. Считаю, что не вправе обнародовать имена людей, с которыми контактировал по службе или в сомнительных ситуациях. Про Ахмадуллину, про Евтушенко – ради бога, у меня с ними контакты были не деловые, чисто дружеские… О! Коли пошёл такой разговор, скажу-ка тебе о знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского, это же настоящий детектив…

Когда перешли к европейским блюдам, элегические воспоминания уступили место прозе дня. Родившись на правобережной Украине, Филипп с детства жил в Макеевке и малой родиной считал Донбасс, куда ездил ежегодно. Недавно был там и на вопрос Кедрова ответил удручённо:

– Меня своим считают, разговоры откровенные, по прежней привычке жалуются. Но раньше жаловались в расчёте на помощь, я помогал решать вопросы. Сейчас просят кое о чём доложить, знают, что я в группе генеральных инспекторов Минобороны. Жалобы совсем иные… Неладно там, Кондрат. Русский язык прижимают, в руководящее звено много западенцев просочилось. Не могу Хрущёву простить, что он их из лагерей досрочно выпустил. Вдобавок всех сразу! Двести тысяч! Крупнейшая ошибка, историческая. После войны в СМЕРШе мне бандеровцами довелось заниматься, знаю эту гниль. Порча… – Задумался. – Ведь я сопровождал из ссылки греко-униатского кардинала Слипого, в одном купе ехали, о многом говорили, суждения у него были нападательные, вожделений не скрывал. Но лицо держать умел, этого не отнимешь. А Слипый для униатов фигура особая, как матка в пчелином улье; для греко-католиков он служил каналом внешнего влияния. Сколько известно, потом в Риме пригрелся… Я потихоньку начал итоги подводить – не своей жизни, а нашего поколения. И униатскую тему ставлю в минус, не закрыли мы её из-за Хрущёва – она ещё аукнется.

Филипп тронул звучащую струну: итоги поколения подводил и Кондрат, тоже потихоньку – в том смысле, что всё чаще думал об этом в спокойные минуты, особенно на неспешных прогулках по староарбатским переулкам.

Их поколение жестоко выбила война. Но те, кто выжил, пахали за десятерых погибших. Люди героической молодости, они Родину почитали высшей святостью по убеждению, а не по обстоятельствам жизни, которые на их веку менялись не раз. Перемены вехами стояли в памяти. Война… По части боёв Кондрат не рефлексировал, но помнил, как в хрущёвские годы его послали выступить перед студентами МГИМО. Зная указания, он упоминал лозунг «За Родину, за победу!». А заканчивая, расслабился, и вырвалось заветное: «За Родину, за Сталина!». И обмолвка сказала больше, чем воспоминания о боях. Потом Хрущёв… Никиту он презирал. Международник по базе, Кондрат понимал, что Хрущ ещё в 1955 году сдал СССР, когда на Конференции в Женеве согласился разрешить аборты и выпустить бандеровцев, – это были требования американцев, заложивших под СССР демографическую мину и вражью угрозу… Спустя десятилетия – гибель страны. Да, страны – но не Родины! Кондрат вспоминал ту страшную развилку исторических времён. Поп-расстрига Якунин на съезде ДемРоссии требовал: продать два Курильских острова, и два года будем сыты! Народ обнищал, а министр Ясин шумел, что ничего у народа не отобрали, потому что у страны ничего не было… Обвалом шёл пересмотр ценностей, засилье мелких личностей и политических трансгендеров аукалось, как писал Струве, враждебным государству духом, лидеры стали менеджерами, пахло либеральной инквизицией. Но Кондрата и в смутную пору не покидала та же мысль: горькие дни, выпавшие на долю его поколения, – время промежутка, потеряна страна, но не Родина. Он знал о факторе пространств Бердяева, писавшего в годы Первой мировой: при опасности немец берёт ружьё и идёт защищать фатерланд, а русский уверен, что Россия-матушка его выручит, и лежит на печи, пока беда не постучится в дверь. Все великие битвы русской истории шли на родных полях, и Россия, обороняясь от ворогов, ломившихся в её дом, всегда побеждала… А потом разбойные 90-е, и его поколение снова выстояло! На смену Ельцину, одержимому идеей власти, пришёл Путин с идеей государственности. Оказавшись между златом и булатом, он разгромил олигархов. Подобно Сталину, в годы войны вернувшему из забвения имена Кутузова и Суворова, начал возвращать отнятую перестройкой великую историю России. И в Кедрове крепла надежда на державный реванш, он верил в триумф государственной воли не только мечтательным сердцем, но и рациональным разумом, верил, что Россия воспрянет, а Запад с его гендерным сумасшествием накроет мгла. Эта вера в завтра и стала для Кондрата как бы итогом трудов его поколения.

Сидя с Бобковым в уютном ресторанном эркере, Кедров, разумеется, не ворошил в памяти долгий жизненный путь. Как подводная лодка, которая, на мгновенье выдвинув из океана антенны, за секунду шлёт в эфир сжатую пятиминутную шифровку, так и сознание Кондрата вспышкой выдало ему думанное-передуманное в последнее время. С Бобковым он был категорически согласен, тут и обсуждать нечего.

Видимо, и Филипп, коснувшись жизненных итогов, понимая, сколь необъятна тема, не стал развивать её, ушёл в частности.

– Да, многое на моём веку случалось и, кстати, продолжает случаться. Недавно из Германии прилетел генерал Кеворков – очень интересная встреча. Вячеслав у Андропова был на особом счету, тонкими делами занимался. И помимо прочего, наладил связь между Брежневым и Эгоном Баром, который при Колле вершил внешнюю политику Германии. От Кеворкова офицер связи – кстати, из журналистов, и весьма известных, а жена его из театральных знаменитостей, – двести раз летал от Москвы до Бонна и обратно. Двести раз! Представляешь, какая интенсивность обмена мнениями? Вячеслав служил во 2-м управлении контрразведки, опекал иностранных журналистов, работал с Виктором Луи. Кстати, в Переделкино купил дом. А когда Андропов переехал на Старую площадь, Кеворкова спрятали замом гендиректора ТАСС. Кажется, в 90-м он решил понизить себя в должности и попросился в Бонн завом бюро ТАСС. Он же всё понимал, потому и предпочёл исчезнуть. Как его ни требовала назад ельцинская власть, не вернулся. Но Родину не предавал, претензий к нему нет, и за счёт немецких связей он обустроился в Германии, стал гонорис кауза одного из университетов. Написал книгу, за которую у нас ему дали премию. И вот приехал за ней на тройке с бубенцами.

О Викторе Луи Кедров помнил. Но в цепкой памяти шевельнулось, что сын в связи с Виктором Луи однажды говорил про гостевание в Переделкино у знакомых, купивших дом на пару с генералом КГБ. Разумеется, уточнять у Филиппа не стал, но пометил себе расспросить Дмитрия.

Между тем подали чай с еврейской халой – сладкие сдобы здесь пекли не по шаббатам и праздникам, а каждодневно, – и Бобков перешёл к земным делам, в буквальном смысле.

– А как Ульяна? По-прежнему огородничает или остыла от заготовительных кампаний?.. Незаурядная женщина. Ты не всё знаешь, но в МОСТе разные ситуации бывали, я порой удивлялся её выдержке и мудрости – у женщин это нечасто. Осталась она в моей памяти сильной личностью.

Конечно, Кедрову сразу вспомнилась острая минута, когда Бобков знакомил их, и Ульяна по этикету первая протянула руку, не зная, что перед ней отец её нового мужа. Да, выдержка у неё и впрямь отменная. Но вопрос Бобкова был кстати. Кондрат изначально хотел поделиться приятными батуринскими новостями, и теперь представилась возможность сказать о планах по строительству нового дома.

Филипп одобрительно кивал головой. Но когда Кондрат сказал, что новый дом не только можно, но, во избежание осложнений, нужно ставить на прежнем фундаменте, прервал:

– Знаешь, о чём я подумал? Ты символическое дело затеял: сам посуди, это же образ сегодняшней России. Мы с тобой люди опытные, сквозь землю на три метра видим. Вот я говорил, что с Донбассом из-за бандеровских козней дело добром не кончится. А по России у меня другие предвидения. Нутром чую, несмотря на либеральный угар, Россия двинулась, пусть робко, к державному возрождению. И вдруг ты говоришь о новом доме на старом фундаменте в оживающей русской деревне. Разве не символ? В КГБ я занимался идейными вопросами: защита государственного строя – это и есть борьба идей. А новый дом на прежнем фундаменте – в этом смысле самое-самое. Какой у России был фундамент?.. Да, мы с тобой партии служили, но сражались за Родину, за Россию. У меня тяжёлое ранение, полсотни осколков вытащили, и я снова на передовую. Кстати, на фронт не по призыву ушёл – добровольно, вместе с отцом воевал… И российским фундаментом считаю вековые традиции. В 91-м что случилось? Поманили западными райскими кущами, заразили базаровским нигилизмом, и великая страна рухнула. Содомиты нетрадиционной политической ориентации импортными смыслами махали, моральные табу отменяли, чужие модели поведения внедряли – и в 90-е страна катилась к пропасти. А сейчас в Кремле очухались, по себе чувствую. Уж как перестройщики КГБ кляли, а меня, генерала армии, в Минобороны позвали, нужен наш опыт… Так вот, строить новую Россию начинают на прежнем вековом фундаменте её особости, её канонов, устоев. Мы с тобой не доживём до сдачи под ключ, но помирать с этой светлой мыслью легче.

Кондрат слушал, и каждое слово отзывалось душевным согласием. Сказал:

– А по фундаменту споров было много. Сначала хотели экспертов со стороны звать, но сообразили, что они из своих видов потребуют старый фундамент корчевать. Как бывший кадровик могу сказать, что нашли человека из своих, в котором уверены, который истину скажет. Он-то и подсказал по правде. Если следовать твоей логике, в государственном строительстве, по Сталину, тоже всё решат кадры.

Бобков вызвал машину, и они отправились на Старый Арбат. Но Кондрат попросил не завозить его в Староконюшенный, доехал с Филиппом до Денежного. Разговор вышел глубоким, хотелось пешочком пройтись до дома, кое о чём подумать.

Кедрова зацепило мнение Бобкова об Ульяне.

Главой фамильного клана был Кондрат, без его участия, иногда подспудного, не решались проблемы родственного бытия, его советы воспринимали как указания. А что Ульяна?.. Он не мог чётко сформулировать её роль в семейных делах, но сама постановка вопроса говорила о многом. Применительно к Дмитрию Кедров на эту тему не задумывался, с Дмитрием всё ясно. А вот Ульяна… Филипп назвал её сильной личностью, и он прав. Была замужем за членкором, трёхлетний ребёнок, хорошая квартира. Но встретила Дмитрия и ушла к нему по любви – в неизвестность, в сложности быта. Кондрат помнил сумятицу тех лет, когда карьера Дмитрия пошатнулась и они с Ульяной бились за каждую копейку. Потом, вопреки трудностям жизни, родила Тимошу. Потом появилось Батурино, и Уля засела на грядках, обеспечивая картошкой всех Кедровых. Но дело не только в её жизненной силе и душевной щедрости. Есть что-то ещё, а что именно, Кондрат не мог ухватить. С одной стороны русская баба, которая и коня остановит, и в горящую избу войдёт, рубашку на бинты порвёт. С другой – красивая, эффектная, современная женщина, умеющая себя преподнести. У Филиппа прозвучало – мудрая. Однако это слово к Ульяне не подходит, она эмоциональная, огневая, решительная. Метод кадровика, сортировавшего людей по складу характера и совокупности взглядов, метод, который он оттачивал десятилетиями, применительно к Ульяне не срабатывал.

Но фактом было то, что мнение Ульяны становилось решающим при обсуждении важных для семьи проблем. Кондрат знал, что именно она подсказала Дмитрию не торопиться со скважиной для насоса, подумать, каким они хотят строить новый дом. Дмитрий-то, видя, сколько вёдер таскает жена на коромысле, при первой денежной возможности хотел облегчить ей жизнь и договорился с бурильной конторой. А Уля воспротивилась: «Ещё годик перетерплю, без генплана всей нашей батуринской жизни приступать к делу нельзя». А как красиво приняла Варю с Матвеем, сумев наладить добрые отношения?

Не в первый раз с отрадой думал Кондрат о том, что при одном сыне судьба одарила его двумя незаурядными невестками, столь несхожими, что и сравнивать нельзя, но достойными. Однако об Ульяне мысли его были шире обычных размышлений о житейских надобностях и моральных гранях. На склоне лет ему удалось решить проблему, которую он называл «идеей фикс», – сплотить разрозненный клан Кедровых. В Батурино уже идёт подготовка к широкому застолью, которое соберёт всю семью. Но именно в связи с тем, что мечта воплощена и фамильный клан воссоединился, Кондрат не мог не думать о завтрашнем дне. Его-то «срок годности» ограничен.

Что будет после него? Без лидера, без капитана, без дирижёра никакая команда не держится, клан быстро распадётся на ячейки, с годами всё более разобщённые. Казалось, этот вопрос не нуждается в обдумывании, среди людей принято, что лидерство отца перенимает сын. И Дмитрий молодцом, борозды не портит. Но… пашет не так глубоко, как хотелось бы. И в душе Кондрат сомневался. Вернее, не так. В Дмитрии он не сомневался, но так в мире устроено, что лучшее – враг хорошего и способно менять устоявшийся порядок жизни.

Обо всём этом в диалоге с самим собой и размышлял Кондрат, после примечательной встречи с Бобковым топая из Денежного в Староконюшенный. Эти думы были, слава богу, не окаянные, однако же насущные, а главное – требующие принятия решений. И в конце пути, ближе к дому, его всё-таки осенило, докопался он до причины нелёгких раздумий.

Дмитрий был его родным сыном.

А Ульяна – родственной душой.

И Кондрату, седому, много пожившему и повидавшему, сквозь огонь войны прошедшему, стало ясно, что именно Ульяне с её ядрёной сутью предстоит возглавить семейный клан в будущем.

Но Кедров не был бы самим собой, если бы, приняв важнейшее кадровое решение, не укрепился в мысли, что готовить его надо уже сейчас.

Хозяйские сложности большого семейного застолья заключались в том, что подготовка к нему лежала на одних руках. Это во-первых. Ну да ладно, кухонное одиночество для Ульяны было привычным, уж и на сей раз управимся. Настоящая загвоздка в другом. Народу будет видимо-невидимо, а на много ртов нужна прорва угощений, вдобавок разного свойства и вкуса. За один-два дня с такой кухней не справиться. Но и загодя, за неделю до торжества приступать к делу нельзя, кушанья прокиснут. Проблема была нешуточной, и Ульяна начала с того, что часа полтора сидела над меню званого обеда, выбирая блюда «долговременного хранения», которые можно готовить заранее. Потом сходила к Терентию Меланину и договорилась о соседском холодильнике; одного кедровского не хватит. Прикинула, когда надо призвать на помощь Ромку, чтобы приносил-уносил, воду таскал, огород подправлял, участок вылизывал. Что ещё? А, надо составить полный перечень съестных припасов, которые загодя должен привезти Дмитрий. Пусть и бумажные салфетки купит, да побольше, они не прокиснут. И рулон кулинарной плёнки, чтобы закрывать блюда… А как сервировать стол на такую уйму едоков? Надо позвонить Варе, чтобы привезла свои тарелки-ложки-вилки, на машине это несложно.

Вроде бы составила список поручений самой себе, присела отдохнуть на прикалитную лавочку, и тут же вскочила, как ошпаренная. Боже мой, главное упустила! Гости-то в Батурино до утра останутся. Значит, во-первых, надо о завтраке позаботиться, а во-вторых, ночевать-то они где будут? Кедровский дом всех не вместит, к тому же взрослых непозволительно класть вповалку на полу. Фасон надо держать!

Снова пошла к Меланиным.

Терентий, конечно, в положение вошёл. Но предупредил, что у него бытует мастер, который ремонтирует отопление и которому он создал условия для проживания, а потому возможности по ночлегу ограничены. Заодно пообещал сдать в аренду ложки-вилки… Когда плелась домой вдоль задних заборов, позвонила Дмитрию, велела доставить в Батурино весь наличный запас постельного белья – с нижней полки гардероба.

Опять присела на лавочку, прикидывая, не забыла ли что ещё. И только угомонилась беготня хозяйственных мыслей, только хотела повспоминать кое о чём недавнем и неожиданном, чтобы получше переварить эту неожиданность в сознании, как ей помешали.

Со стороны Меланиных подошёл по хоженой тропинке рослый парень в бело-зелёной ковбойке. Слегка поклонившись, сказал:

– Здравствуйте, я живу у Терентия, хлопочу об отоплении, а он сказал, что у вас нужда по части ночлега для гостей. Потому хочу сообщить, что в летнюю пору с удовольствием заночую на раскладушке в его сарайчике, чтобы высвободить комнату в доме. Пожалуйста, имейте это в виду.

Новость была приятной, но Ульяна не знала, как ответить. Не благодарить же за готовность ночевать в сарае. Парень секунду помялся, продолжил:

– Терентий сказал, что отопления у вас нет, но если что понадобится по физической части… – Указал на железную бочку у изгороди, в ней плескалась вода. – До колонки прогуляться…

– Спасибо, спасибо, мил человек. По физической части у нас свои копачи и водоносы.

Парень кивнул головой и уже сделал несколько шагов прочь, как вдруг обернулся.

– Может быть, вы меня неправильно поняли? Я здесь не подрабатываю, я тоже Меланин… по бабушке. Я Терентию помогаю от души, не по найму.

Ульяна приветливо улыбнулась:

– Тогда вдвойне спасибо. И будем по-соседски знакомы.

Когда парень ушёл, она сразу о нём позабыла. Горшок об горшок, и разбежались. Он и вправду не нужен, не будет же она его просить о вёдрах с водой. Хватит одного доброго дела – ночлега в сарае.

Подумала: интересно, что-нибудь или кто-нибудь меня сейчас снова потревожит? Господи, дай спокойно посидеть на любимой лавочке с прислоном, где так хорошо думается, вспоминается, мечтается. Ещё раз мысленно проинспектировала перечень приготовлений к семейному застолью. Да! Надо учесть, что Варя не с пустыми руками приедет, она любит с тестом возиться, кулебяки, пироги печь. Наверняка и селёдку под шубой привезёт, это её фирменное. Ромку вызвать за два дня до, не раньше, чтобы под ногами не путался. Кажется, всё учла и назначила себе начать подготовку завтра утром. С чего? Конечно, с холодца – варить с чесноком, лаврушкой, разобрать ещё горячим, чтобы пальцы обжигало, а потом впритык залить два посудных лотка, холодец долива не прощает… Вот теперь уж точно всё! Можно мысленно отстраниться от хозяйственных забот и заняться приятным, даже любимым делом – осмыслением Времён своей жизни. И понимая, что это Времена кривых зеркал, посмотреть, как она, не очень-то стандартная, выглядит со стороны.

В журналистские годы, а потом в МОСТе Ульяна варилась в кипятке событий, фактов и проблем, в которых надо было участвовать, которые надо было держать в уме или немедленно решать, и не успевала оценивать их совокупность – профессия не требовала. Но засев дома, родив Тимошу и обретя жилплощадь в Батурино, остыв от событийной горячки, она открыла для себя новую душевную усладу – в минуты отдыха обдумывать загадки и головоломки мира, куда послал её Господь. Вообще говоря, это влечение свербило её всегда, но на него не хватало времени, вернее, мозгов, занятых текучкой. А выйдя из журналистской гонки, Ульяна обрела возможность разглядывать окружающий мир не в микроскоп, чего требовала репортёрская хватка, а в телескоп, открывающий широкие горизонты, позволяющий вникать в суть вещей. Домашних хлопот хватало с избытком, и отдохновением от них стала тайная тяга поумничать, обмозговать что-то занятное, выходящее за рамки повседневности. Что ж, влеченье – род недуга…

Но на сей раз Ульяну интриговало нечто совсем уж необычное. Весной Лидия Ивановна подбросила загадку относительно этнокультурных истоков русской истории, которую в противоборстве с петербуржским высшим слоем вершили красные и чёрные сотни. По её словам, сталинские репрессии 37 года были второй Гражданской войной, и москвича Дмитрия она считала отпетым питерцем. А две недели назад Лидия Ивановна приезжала в Батурино, они долго трапезничали в саду, и она на пальцах растолковала своё понимание истории, основанное на архивных изысканиях. Её рассказ был поразительным, он не укладывался в сознание, но Ульяна запомнила его почти дословно и уже несколько раз возвращалась к нему, стремясь осмыслить услышанное. Ворочая в голове новые представления, она испытывала чувство сопричастности к какому-то тайнознанию, нераспознанному ни властью, ни обществом. И готова была встать под знамёна, поднятые Лидией Ивановной.

Начать с того, что она предложила разгадать любопытную загадку. Октябрьская революция 1917 года стала победой левых радикалов, мечтавших о мировой революции, а Гражданскую войну выиграли правые, исконно русские красные сотни, – как это случилось? Дмитрию и Ульяне вопрос показался нелепым, лишним, однако у Лидии Ивановны было иное мнение:

– Дорогие мои, поймите, если от этой загадки отмахнуться, останутся неясны глубинные причины второй Гражданской войны, которую обозвали сталинскими чистками. И мы будем твердить зады краткого курса истории ВКП(б), где Сталин – продолжатель дела Ленина, хотя, по правде, он ниспровергатель Ленина.

И ошарашив интригой, нырнула в политические дебри столетней давности, на которые смотрела под необычным углом зрения. Широко известные факты называла расхожими заблуждениями и опровергала их неопровержимыми доказательствами. Возразить было нечего.

По её словам, в Гражданской насмерть схватились два крыла петербургской России – красные комиссары и белые офицеры. Первые были взращёнными на западных идеях Маркса леворадикалами, а вторые – патриотами, служившими вере, царю и отечеству. Это была чисто русская трагедия, потому что комиссары, мечтавшие о всемирной революции, руководили армией, рекрутированной из простонародья, из допетровской Руси, – два миллиона штыков! Неспроста историки порой уподобляют эти события бунту Степана Разина, первой стычке провинциальной и петровской России. И пронеся ненависть к прозападным петербуржцам через столетия, красные сотни в ХХ веке взяли реванш. В первую Гражданскую расправились с белыми офицерами, а во вторую Гражданскую – с красными комиссарами.

Слушая эту крамолу, Ульяна внутренне содрогалась, сознание не принимало радикально иное прочтение истории. И в то же время было в словах Лидии Ивановны нечто столь завлекательное, что не терпелось услышать финальный аккорд. Но та не торопилась, шаг за шагом раскрывая политическую суть той эпохи.

По её мнению, ни у красных, ни у чёрных сотен классовой смычки с комиссарами не было. Они поддержали их, ибо ненавидели золотопогонных офицеров, на фоне которых зазывные лозунги большевиков, которых неведомо как принес в Россию ветер истории, вселяли надежду. В итоге красно-чёрные выиграли Гражданскую войну, и несметные тысячи Чапаев заняли кресла совдеповских чиновников, которыми руководила засевшая в верхах тонкая прослойка большевиков-ленинцев. Эти Чапаи были молоды, энергичны, хотели учиться. Если бы они вышли в люди при монархии, то не посягнули бы на самодержавие, а сбросили дворянство, заняв его место. В духовном первородстве они оставались выходцами из допетровской Руси, свято чтили национальные традиции и по природе своей были державостроителями.

– Эту особенность красносотенцев, половодьем заливших среднее звено управленцев, и ухватил Сталин, – подвела итог Лидия Ивановна. И, словно спохватившись, добавила: – Он был не первым. Провидцы тех времён предчувствовали будущее. Знаете, кто писал об этом ещё в 1922 году? – Сделала интригующую паузу. – Шпенглер! В «Закате Европы» утверждал, что большевики не есть народ, они низший слой общества, чуждый, западный; то, что придало революции размах, был народ, тоскующий по своей жизненной форме, своей религии… Ну, каково? Да и Плеханов писал, что одним из вариантов после Гражданской войны может стать реставрация допетровской Руси. Уж как его за это крыл Ленин!.. Ну что, господа-товарищи, интересно?

Ульяна вспоминала тот разговор, и в мыслях вновь возникала сумятица. Слишком разительно позиция Лидии Ивановны отличалась от всего, что она слышала на эту тему. После 91-го праздник Октября перестроечные перевёртыши выкинули из календаря – всё прежнее стало плохим. Но изменилась лишь политическая оценка переворота, а не его суть. Между тем Лидия Ивановна говорила совсем-совсем о другом – о русских духовных корнях. Да, это было безумно интересно.

– Так вот, господа-товарищи, – продолжала она, – вторая Гражданская стала следствием неизбежной борьбы за власть между допетровцами и остатками петербургской России в образе большевиков. Сталину выпало возглавить красные сотни, что он и сделал после того, как в 10-ю годовщину Октября троцкисты вышли на марш несогласных. Почему Сталину это удалось? Да потому, что он вместо мировой революции заявил о социализме в отдельно взятой стране, а по сути провозгласил державную идею. И социализм де-факто превратил в забальзамированные останки марксизма – как тело Ленина в Мавзолее. Им поклонялись, но в уме держали одно: создать могучее государство. Вот в чём было величие той эпохи.

Помнится, Лидия Ивановна экспрессивно ударила ладонью по столу, воскликнула:

– Даже монархист Шульгин восторгался. Он что писал? При Сталине страна стала мировой империей; он достиг цели, к которой стремились несколько поколений русских; коммунизм исчезнет, как бородавка, но империя останется. Пророчески сказано!

Припомнилось Ульяне и другое. Димка возразил:

– Зато в 91-м эту империю раздолбанили…

Лидия Ивановна насмешливо погрозила указательным пальцем.

– Не унывайте, Дмитрий, ещё не вечер. Это отдельный разговор, но неужели вы не чувствуете, что началось возрождение, возьмите хотя бы Батурино.

Ульяна окинула взглядом необъятные просторы – этот чарующий вид с Алёшина бугра всегда отзывался в душе светлыми чувствами и надеждами. Мелькнули мысли о грядущем семейном застолье, о сплочении кедровского клана, о замысле нового дома, о том, что Батурино, которое для них стало символом России, и впрямь оживает. Подумала: а ведь права, стократно права Лидия Ивановна, Россия пробуждается…

Реплика Дмитрия сбила Лидию Ивановну с мысли, она снова вернулась к Шульгину, потом поймала нить рассуждений и сформулировала главный вывод: конфликт красных сотен и ленинской гвардии был неизбежен! Вот она, глубинная причина 37 года.

Вывод был ошеломительным. Ульяна помнила, что в те минуты у неё в голове словно пчелиный рой гудел да вдобавок покусывал то ли неясными контрдоводами, то ли просто желанием перечить. Лидия Ивановна уловила её сомнения, пояснила:

– Конечно, всякие там «Дожди» и чуждые внушения основательно промыли людям мозги. После бешеной кампании о репрессиях 37 года, вроде камланий профессионального антисталиниста Сванидзе, нелегко воспринять мою точку зрения. – Вдруг задорно улыбнулась. – А знаете, как о нём говорят в нашем институте? Будете смеяться. Он выворачивает исторические факты наизнанку, и кто-то из остряков переиначил Пушкина: «Мой дядя самых честных грабил». Истинно так, он самые важные события той эпохи драпирует, скрывая их доказательную силу. Воздастся ему…

Ульяна, которая не переваривала Сванидзе, вставила свои двадцать копеек:

– Я правильно поняла, что здесь срабатывает логика разбитого яйца? – Лидия Ивановна непонимающе подняла брови. – Важно, с какой стороны его разбивают. Не в смысле с какого конца, а именно с какой стороны. Если снаружи, это гибель, а если изнутри, это рождение нового. Сванидзе – это снаружи.

Лидия Ивановна одобрительно кивнула головой.

– Умно́ сказано. Но если я верно поняла, вы категорично осуждаете Сванидзе как западника. Однако надо иметь в виду, что Сталин был очень осторожен в сфере науки, культуры, где массовых репрессий не было, подчёркиваю, массовых. Были очень громкие, но так или иначе связанные с политикой. И учтите доносы внутри среды из мотивов выгоды. А Сталин как бы возвращался к замыслу Александра III, соединяя присущую петербуржцам – в этнокультурном смысле! – европейскую образованность с национальными корнями духовной жизни. – Сделала паузу и высказала, видимо, самое важное лично для неё: – Этот курс привёл старых большевиков в бешенство. Ведь многие из них ратовали за латинизацию алфавита. На этот счёт в моих лекциях миллион цитат, не буду вас утруждать. Хотя нет, одну приведу: «Русский алфавит является пережитком. Переход на новый алфавит освободит трудящиеся массы русского населения от влияния дореволюционной печатной продукции». И вы считаете, что с авторами таких заявлений можно было вести разъяснительные беседы? Кстати, вы наверняка не знаете о листовках, ходивших в конце 20-х. В них говорилось: «Товарищи! Великое дело Октябрьской революции предано! Сталинская клика совершила фашистский переворот!»

Ульяна помнила, что Лидия Ивановна, обычно сдержанная, спокойная, разволновалась, сквозь лёгкую румяну проступил настоящий румянец. Изменился тембр голоса.

– В том дело, что главными противниками сталинской державной политики были горячие приверженцы Ленина, державшие курс на мировую революцию. Люди без святости, они отказались от преемственности с историческим прошлым России. Ну, ясно же, что термидор по отношению к Октябрю был неизбежен… А итогом второй Гражданской стало полное доминирование красных сотен. Завершилась столетняя история русской революционной интеллигенции, а вместе с ней и эпоха петербургской России… Но, между прочим, вторая Гражданская началась не с партийных чисток. После убийства Кирова Сталин разогнал общество политкаторжан, закрыл журнал «Каторга и ссылка». Уж он-то знал, что большевики, прошедшие через царские тюрьмы, чуть ли не поголовно были террористами, помнил судьбу Александра III. Да, в тот период бремя эпохи требовало натянуть поводья – жестокий век, жестокие сердца. В России живём! Звёзды окликаем… Но я жажду и стражду восстановления исторической истины, не скрывая своих предпочтений. Хочу изменить наше прошлое к лучшему, потому что у нашего прошлого было прекрасное будущее. А сегодня мы ещё только готовимся к постижению грядущего. Я чую под собой страну…

Менять прошлое к лучшему… Эти слова стали для Ульяны откровением, она никогда не думала в эту сторону, но, услышав девиз Лидии Ивановны, безоговорочно приняла её мысль: важно видеть в былом не только гадости, но и прелести. Важно для сегодняшних дней, а ещё важнее для завтрашних.

Та невообразимо интересная беседа так увлекла Ульяну, требовала такого сосредоточения, что почти дословно осталась в памяти. И теперь, спустя две недели, лекция Лидии Ивановны – а ведь это была настоящая лекция! – помнилась в подробностях. Помнились слова Федотова, который считал, что в результате сталинских реформ «московские люди» стали «русскими европейцами», не потерявшими силы характера московского человека. Именно они, по Федотову, строили империю, воевали, насаждали просвещение; родились они на свет ещё до Петра…

Впрочем, Лидия Ивановна сочла нужным сделать и послесловие. Она говорила о том, что в годы Великой Отечественной Сталин вновь ввёл погоны, и красносотенцы с ликованием заняли место белых офицеров, срезав с гимнастёрок геометрические знаки различия, придуманные футуристами. «Интернационал» заменили гимном «Союз нерушимый».

Но завершила на грустной ноте:

– Война полностью легла на плечи красносотенцев. И в войне, сражаясь за Родину, воюя, по словам Давида Самойлова, не за уровень жизни, а за образ жизни, полегли красные сотни, открыв путь хрущёвским предательствам…

Эти воспоминания полноформатным киносеансом прошли в сознании Ульяны. Лишь после окончания сеанса она как бы опомнилась, вернулась в настоящее – на любимую лавочку с прислоном, с которой видны великие русские просторы. На душе было спокойно, легко, она чувствовала, что начинает нащупывать связь сказанного Лидией Ивановной с текущими днями, и знала, что ещё не раз прокрутит в голове эту киноплёнку, помогающую разобраться не только в сегодняшнем, но и в завтрашнем.

Но не предполагала, что Лидии Ивановне предстоит продолжить лекцию об этнокультурной составляющей истории, причём в предельно неожиданных обстоятельствах.

Известно, беда настигает неожиданно и всегда в самый неурочный час. Впрочем и к счастью, случившееся не было настоящей бедой, по людским меркам числилось лишь по разряду неприятностей, правда, крупных. Но лично для Ульяны происшедшее было трагическим.

Выйдя на крыльцо утром дня икс, она с ужасом увидела, что стол, их большой обеденный стол, которым она гордилась и за которым сегодня должен собраться клан Кедровых, заметно покосился на один угол. Ма-амочки мои! За какие прегрешения этот подлый удар судьбы, коварное злосчастие, не фунт, а центнер лиха? Она жилы рвала, чтобы сделать красивый семейный праздник, и вдруг беда со столом, будь он неладен… Ульяна представила страшные последствия горестного казуса. Непоправимо страдает, рушится её авторитет как исправной хозяйки дома, она будет выглядеть в глазах клана растяпой-растеряхой; её неусыпные подготовительные труды пошли прахом. А во-вторых, конфуз посчитают дурным предзнаменованием, клан соберётся за хромым покосившимся столом.

Перепад настроения случился катастрофический. Но на то она и Ульяна, чтобы в критические моменты не падать духом, не отчаиваться, а искать выход из безвыходных ситуаций. Кинулась назад, в дом, проворно растолкала спящего Ромку и велела со всех ног мчаться к Терентию Меланину. У него живёт мастер по отоплению, так вот, надо найти этого мастера и сказать ему, что он очень нужен с точки зрения физических усилий.

– Так и скажи: срочно нужны ваши физические усилия. Понял?

– Как его зовут?

– Не знаю, какое это имеет значение? Нужны физические усилия, он поймёт, о чём речь.

Бело-зелёная ковбойка, запыхавшись, явился уже через десять минут. Ульяна, беспомощно топтавшаяся около стола, горестно развела руками, показала на просевший угол.

– Что делать, просто не знаю… Чуть ли не десять лет незыблемо стоял, и вдруг… А через пару часов нагрянут гости.

Парень осмотрел ножку стола.

– Он в землю врыт, видимо, одна ножка просела.

– Под каждой ножкой бетонная пятка… в земле.

– О-о, это многое меняет, сначала нужно диагноз поставить. Лопату дайте.

Ромка молнией притащил лопату, и парень принялся откапывать скособоченную ножку стола.

Поняв, что дело швах, Ульяна отбросила переживания и приняла случившееся как унылую, мерзкую явь, как обстоятельства, в которых ей теперь предстоит обитать. На утреннем автобусе должна приехать Алёна, максимум часа через полтора Дима привезёт Кондрата Егоровича и Зинаиду Власовну с Никитой, потом приедут Варя с Матвеем… Жизнь продолжается, званый обед, омрачённый крупной неприятностью, пройдёт по расписанию. Пусть на нервах, но она обязана стругать салат, нарезать варёную колбасу, грудинку и этсетера.

Ушла в дом, на кухню.

Примерно через час углядела в окно, смотревшее на улицу, Алёну, вышла на крыльцо, чтобы её встретить, и увидела странную картину. Парень в бело-зелёной ковбойке на карачках сидел под столом, спиною приподнимая покосившийся угол, а Ромка из ведра медленно сыпал под скособоченную ножку гравий. Алёна тоже удивилась и вместо приветствия спросила: «Что за кино?»

Но в этот момент Ромка с пустым ведром прытко бросился к задней калитке, а парень вылез из-под стола и, потирая поясницу, стал разглядывать яму, вырытую вокруг злосчастной ножки.

– Ферапонт? – громко воскликнула Алёна. – Какими судьбами? Что происходит?

Парень приветственно помахал рукой, присел на корточки и принялся шуровать в яме лопатой. А вдвойне изумлённая Ульяна – и увиденным, и услышанным – вполголоса начала объяснять Алёне, что случилось. Но тут появился Ромка с ведром гравия, и парень опять полез под стол.

Глазу было видно, что провалившийся угол заметно приподнимается, поверхность стола выравнивается, и Ульяна умолкла, боясь спугнуть удачу; как завороженная, наблюдала за этим волшебством. Напряжённо затихла и Алёна.

Наконец столешница полностью выровнялась, парень с загадочным именем Ферапонт вылез из-под стола и снова стал шуровать в яме лопатой. Алёна подошла, протянула руку.

– Невероятная встреча! Ферапонт, как вы здесь оказались?

Парень улыбнулся, пожал плечами.

– Я же из Меланиных, вы должны помнить. Вот и приехал в гости к родственникам. Рядом, через три дома разместился. А тут такое дело, – показал рукой на яму. – Позвали помочь.

Подошла и Ульяна.

– Спасибо огромное, мил человек. Мы в тот раз не познакомились, но теперь я знаю, что вас зовут Ферапонт. А меня кличут Ульяной. Вы представить себе не можете, как мне помогли, можно сказать, спасли от хозяйского позора. Сегодня у нас вся семья будет в сборе, и как бы мы сели за кривой стол? А теперь всё в порядке!

Ферапонт отрицательно покачал головой.

– Нет, уважаемая Ульяна, пока не всё в порядке. Когда стол ставили, бетонировали бедненько, угол и поплыл. Мы подсыпали гравия, но в нём ножка утонет, и надо на гравий положить железный лист, то есть подсунуть его под низ ножки. А как это сделать?.. Придётся рыть окоп по колено, чтобы этот добрый молодец – кивнул на Ромку – мог подлезть, когда я столешницу приподниму.

Лопатой начертил на земле квадрат примерно метр на метр, обратился к Ромке:

– Начинай копать, а я пойду к Терентию искать железо. В его хозяйстве всё есть.

Не было его долго. За это время приехал Дима, и Ульяне пришлось докладывать ему и Кондрату Егорычу о случившемся. Но они же не видели косую столешницу, а потому не ужаснулись утренней катастрофе, о которой она рассказала. К тому же всеобщим вниманием завладел Никита. Он был в военной форме с красивым шевроном на рукаве, со знаками отличия, вроде медалей, на груди. Форма сидела на нём как влитая, стройный, подтянутый, он восхитил Ульяну и Алёну.

– Вот это братик! – воскликнула она. – Никогда тебя таким не видела. Деда, его нарочно от меня прятали?

Кондрат Егорович с нарочитым недовольством ответил:

– Мы сами его впервые таким видим. Он рабочую неделю живёт в казарме, домой на выходные прибывает, в штатском. А сегодня по случаю семейного торжества нарядился по полной.

Вскоре приехали Варя с Матвеем и тоже ахали не по поводу происшествия с обеденным столом, а восхищались Никитой.

И только потом в калитку протиснулся Ферапонт. В руках он держал кусок кровельного железа, а под мышкой у него был толстый чурбан с прибитыми в торце короткими палками. Конечно, Дмитрий и Матвей, разобравшись в проблеме, уже не дали ему лезть под стол. Мужики в шесть рук приподняли тяжеленную столешницу, а Ромка, спрыгнув в окоп, подсунул под злополучную ножку кусок железа.

Засыпать окоп было минутным делом. О непростых трудах теперь напоминала только небольшая груда земли рядом со столом. Однако этот Ферапонт, видимо, был человеком тщательным. Он окликнул Ульяну:

– Хозяйка, принимайте работу. – И когда она подошла, сказал: – Можете накрывать. А я пока уберу этот могильный холмик, негоже он здесь.

Чурбан оказался самоделкой для трамбовки грунта – за прибитые к торцу ручки Ферапонт приподнимал его до пояса и опускал, к тяжести его веса прибавляя свои усилия. К делу тут же подключились Дмитрий с Матвеем, и в очередь они довольно быстро следа не оставили от утреннего трагического происшествия.

Кондрат на раскладном алюминиевом стульчике расположился в сторонке, под яблоней, и наблюдал за радостной суетой. Варя выносила на крыльцо блюда с холодными кушаньями, Алёна принимала тарелки и передавала их Ульяне, которая вместе с Зиной сервировала стол. Ромка и Никита – их Ульяна публично окрестила «доставщиками пиццы» – челноками сновали к Терентию и обратно, доставляя запасы из соседского холодильника. Мужики трамбовали взрытую землю. Малята возились в углу участка на примитивной детской площадке. Все были при деле.

Только он, глава семейства, имел право сидеть сложа руки. Но на самом-то деле Кондрат тоже не бездействовал, он думал.

Конечно, вспоминал широкие праздничные застолья в Сухом Логе, которые в пожилые годы не только не меркли в памяти, а наоборот, становились ярче. И не без удивления осознавал, что, вопреки сложностям жизни, судьба всё же назначила ему ту роль, какую играл старейшина рода Кедровых дед Василий, верховодивший на семейных пирах. Но мысли о прошлом лишь мелькали в голове, занятой думами о теперешнем и будущем. Кондрат тихо радовался, что в нынешнее время разобщений ему удалось сплотить клан, а это залог на светлое завтра. Перед каждым поколением стоят свои вызовы, однако поколенческий разрыв, помимо политических перемен, усилила научно-техническая революция – старые не воспринимают цифровой мир, в котором растут малые. Но вспоминая деда Василия, сопоставляя себя с ним, понимал: несмотря на грандиозные различия в образе жизни, дед так и остался камертоном, по которому он, Кондрат, всегда настраивал душевные порывы. Станет ли он сам камертоном для новой поросли? Сегодня наверху делают ставку на одарённых детей, чем их только не пичкают – конкурсами, углублённым изучением наук, иностранных языков. А когда одарённые вырастают, их переманивает Запад, где они на учёте с первого объявления о незаурядности. Похоже, их для Запада и растят. В СССР было иначе… Впрочем, ностальгией он не страдал. Помнится, в 90-е, когда под лозунгами созидания шло разрушение страны, Кондрату было грустно, гнусно и страшно. Он стал закоренелым нигилистом, отчаянно выгребая против исторического течения. Потеряв светлое будущее, часто думал о светлом прошлом. Но сегодня он огромным номенклатурным опытом и природным чутьём чувствовал, что в России вот-вот начнётся созидательный исторический цикл, подспудная подготовка к нему уже идёт. Кто знает, вдруг эпоха широких домашних застолий, популярных в советские годы, будет созвучна завтрашним временам и вновь вернётся? А он, Кондрат Кедров, в этом святом деле стал первопроходцем, и апостол Пётр, хранящий ключи от рая, откроет для него заветные врата.

Между тем мужики закончили трамбовку, Ферапонт распрощался, сделал ручкой Ульяне, ухватил под мышку тяжёлый чурбан и двинулся к калитке. Ульяна громко, призывно, радостно, словно горнист в советском пионерлагере, пропела: – К сто-о-о-лу-у!

И тут произошло нечто для Кондрата неожиданное: к нему подскочила – да-да, не подошла, а именно подскочила! – Алёна, громко прошептала:

– Деда, скажи ему – показала на Ферапонта, – чтобы остался. Пусть с нами за стол сядет. Я тебя прошу, деда, очень прошу.

Ну, известное дело, Кондрату два раза намекать не надо, сразу всё сообразил.

– Что, я ему кричать должен? Он, считай, уже за калиткой. Иди сама скажи, что я… Сама думай, как сказать.

Кондрату вынесли из дома крепкий стул, который поставили в торце. А где восседает глава семейства, там верхний конец стола, от него идёт рассадка по старшинству, вплоть до мелюзги на нижнем конце. И Алёна, пристроившись сразу за Матвеем, усадила Ферапонта рядом с собой.

Когда расселись, Кондрат дал команду наполнить тарелки и заполнить винную посуду – вино купили белое, лёгкое, не для пьянки, а для произнесения тостов. И орлиным взором оглядев стол, поднял бокал.

– Пьём за нас! Впервые собрались мы за общим столом, и надежда моя, что отныне семейные застолья станут традицией. Когда-то мальцом вроде них – кивнул на Ромку и Никиту, – я сидел за таким праздничным домашним столом в таёжной деревне, Матвей знает эти края, и рад, что на склоне лет снова заседаю в кругу родных. Семейная сплотка, она нужна не только для взаимопомощи. Это само собой. Но такой стол, как сегодняшний, – это встреча разных поколений, шанс услышать и понять друг друга. А это, братцы-сестрицы, и называется связью поколений. За нас!

Звона бокалов не было, из бокалов пили только Кондрат и Зина, остальные подняли стаканы и чашки. Разнобой стал поводом для шуток и сравнений, которые за салатами переросли в женское соревнование, чей вкуснее. Варя до полуночи возилась с шубой, чтобы привезти свеженькое. Ульяна объясняла, что свой «Столичный» делала на масле, а не на майонезе, дабы продлить срок годности, до утра не сквасится. Не отставала и Зина, приготовившая оливье.

Кондрат зорко следил за подопечными и чётко угадал момент первого насыщения – начались разговоры о житейских мелочах. Пора было начинать деловую часть застольной программы. Он планировал предоставить слово каждому – как бы для отчёта перед роднёй. Но не по старшинству, решил сделать «ход конём».

– Никита, а ну-ка отчитайся перед обществом за свою службу Родине. – От неожиданности Никита вскочил, как ужаленный, покраснел. – Не робей, гордись, тебе первому дали слово.

– Деда, я пока не служу…

– Докладывай, как есть.

– В погранучилище я старшой в группе.

– Когда тебя назначили?

– Старшого не назначают, а избирают.

– Что же ты нам ничего не сказал? – возмутилась Варя.

– Чего я буду хвалиться, мам?

Парень совсем растерялся, и Кондрат с иронией сказал:

– Наш краснослов многоречив, смотрите, как изящно излагает… Никита – курсант пограничного училища. Перешёл на второй курс. До этого учился в подготовительной спецшколе, к казарме привыкает уже пять лет. Садись. Чтобы в следующий раз отчитался чётко и по полной. Понял?

– Так точно!

В адрес Никиты посыпались похвалы, за столом стало весело, шумно, и Кондрат слегка отпустил поводья, пусть оливьеды побеседуют друг с другом. Потом дал слово Дмитрию, который, конечно же, не о себе глаголил, а превозносил отцовские заслуги по части сплочения семьи. В таком же тоне выступила Варя. Пришлось прервать потоки славословия:

– Слушайте, братцы-сестрицы, по совокупности деяний будете оценивать меня в юбилей, через два года, сегодня вы мне букеты из тёплых слов не дарите, мы по другому поводу собрались. – Увидел, что Ульяна подала оговоренный знак, и объявил: – А сейчас перемена! Перемена блюд.

Женщины встали, засуетились, стол распался на пересуды по интересам. Дмитрий с Матвеем налегли на строительные проблемы. У молодёжи были свои темы. С нижнего конца стола слышались детские потешки. Кондрат тихо выспрашивал у Зины, хорошо ли всё идёт, и обдумывал новый «ход конём», не зная, что не только он приготовил сюрпризы к этому чудесному застолью.

Свиную отбивнушку подали, не до конца убрав закуски, – мало ли кто захочет продолжить холодцом или селёдочкой на перекус. А ещё принесли большое блюдо самолепных пельменей, заготовленных Ульяной впрок. И общий разговор сам собой пошёл о Батурино. Дмитрия радовало, что гравием подсыпали сложные участки дороги, Алёна говорила, что каждодневный автобус – это, конечно, прогресс, но из Москвы-то надо теперь выезжать в жуткую рань. А Ульяна возвысила тему до обобщений:

– Батурино не просто оживает, а вот-вот начнёт процветать. С весны здесь несколько домов купили. А старую ферму перестраивают под завод. Его хозяин и подсыпал дорогу гравием. В общем, жизнь бьёт ключом. Правда, многие опасаются, что по голове. Завод-то будет мусор перерабатывать, как бы природу не загадили.

– По этому вопросу батуринские в Переславль обращались, – подал голос Ферапонт, и Кондрат подумал: «Слава богу. Без тенора хор не звучит, молчун был бы здесь лишним. И есть подозрения, что парень неглуп, пружинистый». – Терентий сказал, что депутацию снарядили. И выяснили, что завод будет перерабатывать пластик пятой категории, абсолютно безвредный, который идёт на упаковку продуктов.

Варя постучала вилкой по тарелке.

– По поводу этого завода лучше всех вам Матвей скажет.

– Матвей? – удивился Кондрат Егорович. – При чём здесь Матвей?

Варя, довольная, что реплика произвела впечатление, едва сдерживая улыбку, торжественно произнесла:

– Кондрат Егорович, Матвей назначен директором этого завода.

Немая сцена длилась долго. Прервал её Матвей:

– Поправка. Не директором, а управляющим.

Когда утих шум и гам, когда застольное общество переварило сногсшибательную новость, Матвей объяснил, что он случайно познакомился с владельцем будущего завода и после тщательных обсуждений с Варей принял его предложение стать управляющим. А завод и вправду настолько безвредный, что для переработки пятого номера пластика даже не нужна лицензия.

– Подожди, подожди, – не унимался Кандрат, ликуя в душе, – как же ты будешь на работу ездить? Гонять из Москвы за сто вёрст? Это же немыслимо.

– Нет, Кондрат Егорович, – ответила за мужа Варя. – Жить он будет в Батурино, а домой приезжать на выходные. Как Никита.

– Ин-те-рес-но… И ты готова так резко изменить свою семейную жизнь? Он ведь не на месяц новую работу подыскал, не на два. Считай, до конца ваших рабочих дней. Уж коли расстался с Министерством, вспять хода нет.

– Кондрат Егорович, во-первых, он снимет здесь комнату с пансионом, чтобы его кормили. А во-вторых… – сделала долгую паузу и не без пафоса произнесла: – А во-вторых, мы решили купить здесь дом.

Когда улеглись новые охи-ахи, продолжила:

– Ульяна, может, ты подскажешь. Может быть, близко от вас, а то и рядом есть выморочные, они дешевле… Поспрошай.

Кондрат спросил:

– А как у вас с купилой-притупилой? Ты же говорила, на машину последние наскребли. А теперь, оказывается, стали деньгастыми?

Варя, взявшая на себя семейное лидерство, ждала этого вопроса и без запинки ответила:

– Нет, Кондрат Егорович, деньгастыми мы не стали. Знаете, как сейчас такие, как мы, судачат? Теперь жить гораздо лучше, уже можем кочерыжку от капусты и верхний лист не в суп класть, а выбрасывать… Но очень уж этот Розальев хотел заполучить Матвея. А мы всё взвесили, о будущем, в том числе пенсионном, подумали и решили поступить так же, как Дмитрий с Ульяной. Ульяна, вы верно сделали, что купили здесь дом. Молодцы! Для нас стали примером. И, заключая контракт, Матвей поставил условие, что Розальев оплатит покупку дома. В долг. А Матвей будет постепенно этот долг выплачивать из заработка. Красиво получается, Кондрат Егорович.

– Кто такой этот Розальев?

– Владелец, хозяин завода, предприниматель среднего пошиба. Матвей говорит, видимо, интересный человек, считает себя идейным утилизатором, причём не только по части мусора, а ещё и в смысле человеческой нечисти.

Слава богу, Кондрата в преклонные годы не настигла старческая сентиментальность, иначе пустил бы слезу. В душе минутное ликование сменилось спокойной радостной уверенностью, что по итогу жизни он всё сделал правильно. Когда смеркалось, когда рухнули прежние установления, когда Родина снова была в опасности и, казалось, под нагромождениями лжи нет ей спасения от разора, Кондрат устоял под штормами времени и сумел сплотить свой клан. Покупка Матвеем дома означала для Кедрова гораздо больше, чем личный успех близких людей. Дмитрий и Матвей, Ульяна и Варя будут вместе возрождать Батурино! Забыты разлады, позади душевная и житейская неустроенность, впереди счастливая строительная лихорадка. Мелькнула в голове картина, когда Матвей, изгнанный с земли, растерянный, пришёл к нему в ЦК за помощью. И сейчас возвращается на землю. Кондрат легко представил себе, с каким яростным напором он бросится обустраивать свой дом. Сомнений не оставалось: межеумочная эпоха завершилась, близится новый рубеж времён, наступает рассвет…

Да, всё в жизни сделано правильно. Но останавливаться незачем, надо продолжать, теперь его очередь делать «ход конём».

Резко сменил тему, обратился к Алёне:

– Давно хотел тебя выспросить о нынешних нарядах. Скажи, почему, зачем женщины сейчас носят юбки с косым подолом, а у мужиков из-под куртки нижнее бельё торчит? Ты по этой теме спец.

Алёна слегка хохотнула:

– Деда, это же маркер на «свой-чужой». Как и тексты на телесах. Если у девчонки руки по локоть не в татушках, она не из нашей компании. А ежели разрисована по самые плечи, это да, это супер-пупер. Так и в одежде. Сейчас стиль фьюжн преобладает, та-а-акая эклектика, что глаз вянет, набор несочетаемостей. Оттуда же и юбки-косухи или с запа́хом. Швейники, что ни год, с ноги вбрасывают дурацкие новшества, прибыльное дело. А фанаты брендов раскручивают моду.

– Я так понимаю, что и лысо-небритая публика тоже маркер? Выйдешь на Старый Арбат, а там через одного наголо стриженный, но обязательно с бородой.

Все засмеялись. А Кондрат, расположив Алёну к шутливому разговору, поставил точку с запятой, сделав стратегическую паузу, и внезапно спросил:

– Да, кстати, а где твой Трофимыч?

Алёна от неожиданности аж головой встряхнула, густо зарделась, на секунду замялась, потом огрызнулась:

– Никакой он не мой. Откуда ты взял? Я его две недели назад видела, а снова увижу тоже недели через две. Деловые отношения.

На помощь пришла Варя, которая, видимо, кое-что сообразила чуйкой:

– Она выгодный заказ получила, сидит дома с утра до вечера, рисует свои фасоны.

Кондрат был доволен. В личную жизнь Алёны он не вмешивался, в суть Трофимыча, а тем более этого Ферапонта, вдаваться не намеревался. Но если у неё возник новый интерес, почему бы не подзадорить, не вставить перо под ребро, чтобы сильнее встрепенуть? Бытие определяет сознание. Вдобавок настаёт время потчевать стол чем-то интересным, а Алёна, связанная с литературной тусовкой, позволяет открыть новую тему.

Обратился к Ульяне:

– А ведь я недавно общался с Филиппом Денисовичем.

– Да ну-у… Как он? Как со здоровьем?

– Здоровье не очень, лежал в госпитале. Мне жаловался, что слишком много знает, однако не может в своих книгах назвать действовавших лиц. Не вправе. Но рассказал кое-что крайне интересное. Алёна, ты общаешься в литературных кругах, я тебе сейчас такую историю подброшу, что все рты разинут, когда ты её озвучишь. Знаешь, о чём история?.. О знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского.

Старшие сразу умолкли, цыкнув на малышей, чей гомон в тишине стал слишком громким. И Кондрат с чувством, с толком, с расстановкой пересказал услышанное от Бобкова. Но сделал примечание:

– Я буду от первого лица, как Филипп, это удобнее. Он ведь про себя рассказывал. Так вот… В какой-то раз звонит мне Евтушенко и просит о встрече. Что ж, заходи, мы с ним иногда общались, я его по имени называл. Приходит и с порога: «Филипп Денисович, выручайте; я из Франции привёз подшивку журналов, а таможня изъяла, помогите вернуть». Ну, дело несложное, я позвонил кому надо, и он раскланялся. А перед уходом говорит: «Что же вы Бродского маринуете, когда его, наконец, выпустят?» А Бродский к нам не обращался, он ЦК письмами бомбардировал. И пару дней назад мне звонил Савинкин, сказал, что Бродскому разрешают выезд на Запад, и спрашивал, нет ли у нас возражений. А для нас, говорю, он не существовал, я Савинкину лёгким матерком отвечаю: шёл бы он к такой-то маме.

Кондрат сделал паузу, пояснил:

– От себя скажу, что Савинкина я знал распрекрасно, он был зав АДО, отдела административных органов. Между прочим, генерал-полковник. Но на передовой почти не был, в тыловых политорганах воевал, в штарме Забайкальского фронта – в штабе армии. Но чиновник был опытный… Так вот, продолжу за Филиппа. Ну, Евтушенко ушёл, а потом я узнаю, что между ним и Бродским вражда вспыхнула. Евтушенко, вернувшись от меня, сразу позвонил Бродскому и обрадовал: в КГБ мне сказали, что тебя выпускают! А у Бродского никакой радости, он отвечает: а ты что, в КГБ консультируешься? Отсюда скандал и пошёл. И вот что любопытно. Я по службе систему АДО знал хорошо и уверен, что Савинкин после разговора со мной уведомил Бродского о решении вопроса. Абсолютно уверен, иначе и быть не могло. Значит, Бродский уже знал, что его выпускают, и поддел Евтушенко на крючок… Вот такие, братцы-сестрицы, дела. Алёна, согласись, история интереснейшая, о ней в литературных кругах на данный момент только ты знаешь.

Алёна, видимо, оценившая дальновидность деда в вопросе о Трофимыче, воскликнула:

– Деда, ты просто кладезь! Потрясающий сюжет! Фантастический! Очень живописный случай.

Дмитрий тоже изумился:

– Да, отец, литературный мир по своим законам живёт. Мне однажды довелось быть в Переделкино…

В закоулках памяти Кондрату сразу аукнулось, что после встречи с Бобковым он пометил себе расспросить Дмитрия о Переделкине. Прервал:

– По-моему, сто лет назад ты говорил, что был в Переделкине в доме какого-то генерала КГБ, приятеля Виктора Луи. Было такое?

– Конечно, было. Тот дом был куплен на двоих, и второй этаж принадлежал генералу КГБ по кличке Супер. Я с ним накоротке общался.

– А как его звали?

Ответила Варя:

– Я тоже помню, звали его Вячеслав. Он ненадолго спустился на первый этаж и сел рядом со мной, потому что других свободных мест не было. Невысокий, лысоватый…

Кондрат рассмеялся:

– Именно о нём мне Филипп и говорил! Вячеслав Кеворков, выпасал иностранных журналистов, задания напрямую от Андропова получал, в 90-м смотался в Германию, недавно приезжал за литературной премией. Интереснейшая личность, а вы, оказывается, с ним общались. Придётся рассказать…

Когда Кондрат со слов Бобкова поведал о судьбе знаменитого, ныне здравствующего в Бонне кагэбэшного генерала, Дмитрий сказал за него витиеватый тост:

– Отец, хочу поднять эту чашку с пожеланием не только здоровья. У тебя безумно интересная жизнь, ты общался со многими знаменитостями, тебе есть что сказать миру. Хочу выпить за то, чтобы ты взялся за перо и написал книгу воспоминаний. На это уйдёт не один год, но мы подождём, и чем дольше будем ждать, тем лучше. Но к делу пора приступать уже сейчас.

Кондрат отмахнулся, давным-давно он отказал себе в написании мемуаров, а недавний разговор с Филиппом лишь укрепил его решение. Как и Бобков, он слишком много знал. Тост Дмитрия навёл на другие мысли, жившие в глубине глубин его натуры. На склоне лет он мечтал о сплочении клана Кедровых, мечтал именно о таком семейном застолье, и задуманное сбылось. Но как было всегда, его личные порывы и сегодня накладываются на общие устремления. В войну он думал только о Победе. Работая в ЦК, заботился о кадрах, которые сменят фронтовиков; далеко не всегда получалось, но в душе не было разлада. В горестные 90-е, воспитывая внука, держал в уме мысль, что Никита – как бы символ преемственности: страны две, а Родина одна. Вот и сегодня, когда обнаружилось, что Матвей с Варей тоже обоснуются в Батурино, этот частный эпизод семейной жизни в сознании Кондрата вырастал в образ единения России, готовящейся к возрождению.

Застолье подходило к концу, и Кондрат с удовольствием думал о том, что его сценарий выполнен на 99 процентов; как говаривали когда-то на закрытых банкетах, обожрались-оборжались, пора по домам. Оставался один процент, но важный. По Штирлицу, особо запоминаются последние слова беседы. И точно так же будет памятен заключительный сегодняшний аккорд. Кондрат брякнул вилкой по бокалу, требуя тишины.

– Дорогие мои, мы обрели друг друга, и постановляю, чтобы такие праздничные семейные торжества стали традицией. Частить не будем, однако и слишком затягивать с нашими встречами незачем. А подведёт итоги сегодняшнего застолья хозяйка этого прекрасного стола… Ульяна, тебе слово.

Для Ульяны такой поворот стал полной неожиданностью. Мелькнула в памяти незабываемая сцена первого знакомства с Кондратом Егорычем в кабинете Бобкова, когда внезапно выяснилось, что перед ней отец её второго мужа, свёкор, которого заочно она безумно боялась. И вот сейчас опять внезапность, снова приходится говорить с чистого листа.

Освежила свою чашку, встала.

– Родные мои! Родные не в ласкательном, а в буквальном смысле. Я счастлива, что мы собрались вместе и, извините за сравнение, провели инвентаризацию родственников. Собрались не в московском ресторане, а здесь, в Батурино, где остро ощущаешь перемены жизни. Знаете, родные мои, в Батурино уже объявилась дама с собачкой, да-да, они купили дом, и она прогуливает супербелого шпица, самый дорогой окрас. Я подумала, не пойти ли на курсы грумеров – фасонной стрижки собак, говорят, прибыльное дело. В Батурино комнатное собаководство наверняка будет развиваться… Ладно, шутки в сторону. Сегодня я услышала радостную новость. Варя! Ты не представляешь, как я рада. Вместе мы горы свернём. А что Матвей станет директором здешнего завода, это вообще невероятная удача. Кондрат Егорович, помните, вы рассказывали, как прекрасно руководили колхозом Матвей и его отец?

– Совхозом, – поправил Кондрат.

– Какая разница… Так вот, родные мои, жизнь продолжается. Теперь, когда мы вместе, у нас новое видение мира. Рукопожатье поколений состоялось. Пусть наши дети – вот они, от мала до велика – запомнят это замечательное застолье, и пусть на долгие времена оно станет традицией. Кондрат Егорович, за вас, нашего родоначальника, Героя Родины!

– Ну и славно, – не столько для окружающих, сколько для самого себя молвил Кондрат.

Мартына хоронили на Троекуровском.

Стояла поздняя осень. Дождя не было, однако сырость напоминала о себе всюду – под ногами, в воздухе, на остатках пожухлой, повисшей листвы и, конечно, сумрачным серым небом.

В последние годы Кедров с Глебом Мартыновым не пересекался, полувековая спайка сошла на нет, и не по его вине. Он много раз звонил Мартыну, предлагая встретиться в питейном заведении на выбор, приглашал в гости, рвался навестить. Но Глеб, ссылаясь на самочувствие, отнекивался. Потом и вовсе перестал отвечать на звонки. Но однажды ответила Наташа, Кондрату удалось разговорить её, и он понял, почему Глеб отлынивает от встреч.

По её словам, зять с дочерью уже много лет «шляются» по заграницам, сначала дипломатничал на Филиппинах, затем в Индонезии, сейчас в Малайзии. До седьмого класса дети учились в посольских школах, а в 90-е их пристроили в новый, с языковым уклоном, подмосковный пансионат. Внуков Глеб не видел месяцами, лишь изредка они заглядывали к деду с бабкой, чтобы поздравить с праздником. Потом наступила студенческая инязовская пора, и они совсем пропали. В одну из недолгих побывок дочери на родине Мартын вынужден был прибегнуть к крайнему способу вразумления, пригрозив начудить в наследственных делах; в результате молодёжь начала иногда позванивать. И дед с бабкой знали, что после Иняза, который внук и внучка окончили с разницей в год, они подались в коммерцию. Но, похоже, не очень удачно. От этих дедовских передряг в Глебе случилась поломка. Он впал в тоску, посчитал остаток дней, отмеренных судьбой, тусклыми, и начал угасать. Само собой, при таком душевном расстройстве не хотел встречаться с Кондратом, которого уже в двух поколениях боготворили отпрыски. Стыдно было и за внуков и за себя, под натиском домашних обстоятельств проигравшего последний бой, не сумевшего вырастить достойную смену. Судьба и на печи достанет… С должности замдиректора НИИ он по возрасту ушёл, оставшись консультантом.

– Вот такие кислые у нас пироги, – подвела грустный итог Наташа.

О смерти Мартынова Дмитрию сказал Рома. Его родной отец академик Краснопевцев, несколько лет назад возглавлявший ракетный НИИ, знал о тесной дружбе Глеба Сергеевича с Кедровым и просил через отчима передать печальную весть, сообщить о времени, о месте похорон. И в назначенный час Дмитрий на свеженькой, недавно купленной «Ладе» доставил Кондрата на Троекуровское.

Отпевали Глеба в тесной церквушке напротив кладбища. Провожающих набралось достаточно; помимо институтских, приехали ветераны с завода, где Мартынов четверть века был директором. После литии гроб в лимузине-катафалке перевезли на кладбище, четверо чинных кладбищенских гробоносцев поднесли его к вырытой могиле, рядом с которой топтались солдаты с АК, и установили под переносным шатром. Похороны взял на себя Институт, и первым выступал Краснопевцев. Кондрат удивился, сколь точно и ёмко он сказал Глебу последнее «прости», поблагодарствовал ему в душе. Затем говорили другие институтские, а ещё заводчане – тоже искренне. Но никого из сановных лиц не было, и это резануло: Герой войны, директор крупнейшего ракетного завода был достоин бо́льших почестей; но государство от него отмежевалось. Нет слов, только выражения…

Когда гроб опустили в могилу, выстроилась очередь бросить прощальную горсть земли. Первыми подошли средних лет женщина и два сопровождающих. Кондрат понял, что это дочь, внук и внучка, и невольно сопоставил их со своими. В чём различия, он ухватить не мог, однако различия, несомненно, были – не во внешнем виде, а… нет, непонятно, в чём, но были, были.

Солдаты уже стояли наизготовку, целя автоматами в небо. И по команде взводного дали троекратный салют в честь Героя Советского Союза Глеба Сергеевича Мартынова.

Когда прощание завершилось, всех пригласили на поминки в здешний банкетный зал. Но Кондрат никого из собравшихся не знал, и его никто здесь не знал. Дмитрию по понятным причинам тоже не хотелось садиться за стол, где главным будет Краснопевцев. Он предложил:

– Отец, проводить Глеба Сергеевича мы должны непременно, обязаны. И давай-ка поедем в ресторан Дома литераторов. Он клубный, но Алёна там всех знает, у неё туда пропуск, и она дала мне клубную карточку. Я однажды был – спокойно, тихо, народу немного. Там и помянем твоего фронтового друга.

В «Арт-кафе» – так назывался ресторан – они устроились в укромном уголке за столиком на двоих, заказав для поминальных тостов кувшин морса местного приготовления. Народу было мало, «омерзительная заливная рыба» была вкусной, официантки были приветливые, было уютно.

Кондрат говорил о великих заслугах Мартына долго и проникновенно. Сказал, что именно его завод клепал изделия для знаменитого «Щита Родины» – первые шахтные, баллистические ракеты, которые свели к нулю превосходство америкосов в 50–60-х годах. Сказал, как негодовал и сокрушался Глеб, когда Горбачёв в качестве «жеста доброй воли» велел порезать «его», Глеба, новейшие ракеты средней дальности, и мы стали безответными перед угрозой из Европы. Мог бы ещё кое-что добавить о роли, какую сыграл Мартын по части нашей обороны. Но решил не витать в сферах высокой политики и, выпив за вечную память и «спи спокойно», спустился на грешную землю.

Сначала рассказал о беде, постигшей Мартына с внуками. Вспомнил, как жгуче завидовал Глеб, когда он, Кондрат, по стечению жизненных обстоятельств усыновил Никитку, получив возможность лично взяться за его воспитание.

– Тот разговор у меня перед глазами и в ушах стоит. Помню, ехал от него из Бескудников… Он свою шикарную четырёхкомнатную в сталинке отдал дочери – внукам, мальчику и девочке, нужны разные комнаты. А с Наташей перебрался в кооперативную двушку у чёрта на куличках.

– Да я же тебя туда подвозил, с подарками, – подсказал Дмитрий. – Ты только-только начал в МОСТе работать, с Бобковым. Забыл?

– В моём возрасте пока вспомнишь, что забыл, забудешь, о чём вспомнил… Но обратно я добирался на такси. Слегка выпил, в мыслях лёгкость необыкновенная. И знаешь, о чём думал? Душа пела, что Никитка успел родиться в СССР! Для меня это было знаком, зароком на будущее. Верил, что через этот символический факт Россия снова станет великой державой. Тебе ведь вдомёк, что я личное всегда примеряю к судьбе страны. Вот и думал: если сумею вырастить Никитку, как надо, тогда и в России дела на лад пойдут. Ну, с Никитой получилось. Дай Бог дождаться, чтобы в стране повернулось, как надо.

Выпили за исполнение мечтаний, и Кондрат снова заговорил о Мартыне.

– Он мне много интересного рассказывал. Ему ведь приходилось заниматься имитацией ракетных комплексов, ложные цели для врага стряпать. Это, говорил, целая наука – сбить противника с толку. Трассы падения ракетных ступеней тоже маскировали. А ещё ангары с раздвижными крышами под лес, болото, кустарник, складки местности…

Вдруг вспомнилось совсем иное.

– О-о, я тебе сейчас такое расскажу… Это же теория невероятности! Про Ульяну-то мне первым сказал именно Мартын. Удивлён? Поскольку ни я, ни он Прагу в 45-м не брали, то однажды решили взять ресторан «Прага». Выпиваем потихоньку, и я стал жаловаться на тебя: невестка на сносях, а сын то ли случаем, то ли всерьёз спутался с какой-то не в меру шустрой бабёнкой, которая замужем за членкорром Академии, а ей, видать, всё неймётся. Глеб спрашивает: а зовут как? Какая, говорю, разница? Кажется, Ульяна. А он приборы в сторону и – ракетным залпом: «Я её знаю». Я чуть вилку не проглотил… Ну и поведал, что Краснопевцев вместе с ней приезжал на Клязьму. И сказал, что, по его мнению, женщина эта непростая, с глубиной, цену себе знает. Вот так, мой дорогой. Поминая Мартына, как о том случае не вспомнить. Он вообще-то прозорливец был, к тому же обладал редким даром сомневаться в прописных истинах… – Снова пригубили. – В ракетных делах без прозорливости нельзя. Глеб говорил, что это оружие не просто дальнобойное, но и долговременное, за ним на десятилетия вперёд требуется пригляд. А вот за внуками не приглядел, прошляпил…

Пожевали в задумчивости. Паузу прервал Дмитрий:

– Мы с тобой давненько вот так вдвоём не сидели. А меня очень твои мнения интересуют.

– О чём?

– О событиях.

– Каких?

– Текущих.

Кондрат понял, что беспокоит сына. Его тоже тревожили сборища на Болотной и на Сахарова, где разнузданные толпы безнаказанно громили власть. Пока словесно – оскорблениями, требованиями, угрозами. Но он помнил, с чего начинался перестроечный погром. А главное, слишком хорошо понимал, что уличные негодования не случаются сами по себе. Снова, как в прошлую митинговую пору, тысячи агентов влияния, руководимых из одного центра, получили команду «Фас!» и нагнетают раздор, подогревая брожение умов. Они всюду, эти агенты, зачастую не понимающие ни своего «статуса», ни своей роли, наивно считающие, будто исходят из интересов «обчества». Конечно, те, кто в недрах власти или в СМИ, прекрасно осознают суть поставленной задачи. Но те, кого продвинули на хлебные должности на местах, в медицине, на транспорте, в жилкомхозе, они заняты подспудным разжиганием недовольства якобы «из принципу». Речь о мелочах: здесь автобусы не ходят по расписанию, там лифты не чинят, мусор не вывозят, снег не убирают, воду отключили, в жилконтору не дозвонишься – и всегда по «объективным» причинам. Но миллионы таких подстрекающих мелочей создают фон жизни, располагающий к восприятию «болотных» лозунгов. Хитро придумано! Кондрат помнил, как Сталин после войны срезал слой управленцев, поставив на их место фронтовиков. Агентов влияния в те годы не было, однако тыловые штафирки не особо утруждались, вот Сталин их и убрал. Увы, сейчас власть на такие подвиги не способна, да и заменить управленцев некем. Между прочим, неспроста в 90-е убрали в тень фронтовиков-афганцев. Профессиональный кадровик понимал, как власть должна была распорядиться этим мощным кадровым резервом и почему она этого не сделала. Для показухи вытащили генерала Громова, а остальных – в забвение. Эх, Русь, три копейки стоил гусь…

О команде «Фас!», которую наверняка дали агентам влияния, Кедров сказал сыну кратко, пунктиром. Как и о политике: на горизонте маячат президентские выборы, но о властном тандеме Медведева – Путина, о котором сутками жужжали в 2008-м, теперь ни звука. Спросил:

– А ты что по этому поводу думаешь?

Однако Дмитрий на глубину не пошёл, отделался невнятным замечанием, но добавил:

– Отец, не то это место, чтобы нам политические темы обсуждать. Мало ли…

Кедрову осторожность сына сказала о многом. Дмитрий варится в политологических кругах, и значит, там, в предпольях власти, становится скользко, возникли зоны умолчания, за лишнее слово могут взять за хобот. Борьба за власть вступила в новую фазу, тандем распался окончательно.

Сменил тему:

– Ты говоришь, Алёна здесь всех знает. А как она вообще-то?

– Я за неё рад. Ферапонт оказался золотым мужиком, не только на все руки мастер, но голова светлая, мы с ним недавно сидели вдвоём и обсуждали то, о чём здесь говорить незачем. В Малаховке сидели, у них дома. И он здравые мысли высказывал. Отец его – профессиональный историк, Ферапонт, видимо, от него ума-разума набрался, как я от тебя. Кстати, надо бы вас со старшим Журбой свести, вам будет о чём поговорить. Он косвенно и с Филиппом Денисовичем соприкасался. – Засмеялся. – И, знаешь, шутки шутками, а у них любовь с первого взгляда. Помнишь, мы на Ваганьковском Меланиных встретили, у соседнего захоронения с высоким надгробием? И Алёна повела их парня показать, где взять воды. Помнишь? И всё! С того раза они друг друга и приметили. Ферапонт неспроста в Батурино закатился. И сейчас Алёна, она же на язык бойкая, говорит, что ей повезло, таких мужиков по талонам выдают, а Ферапонт ей даром, за ведро воды достался. Хорошо, говорит, сделанный человек. Потому и родила без запинки, без семейной притирки. И счастлива.

– А помнишь, у неё Трофимыч был? С ним что?

– Она посмеивается. Говорит, узнала поближе, послала подальше. Но они не рассорились, у них своя литературная тусовка, там и общаются. Я так понимаю, что прошлое быльём поросло, взаимных претензий нет. Нормальные отношения.

– А моя правнучка?

– Они решили до четырёх лет её тебе не показывать. Вернее, наоборот, ей тебя не показывать. До четырёх детская память события не удерживает. А они хотят, чтобы первая встреча с великим прадедом осталась у неё в памяти на всю жизнь. Грамотно мыслят.

– Та-ак… Что мы ещё с тобой не обсудили? Как Матвей?

– В Батурино он теперь первый парень. Завод раскочегарил, хозяйственный двор появился, а с ним и возможность кому-то в чём-то подсобить, то экскаватором, то грузовиком. В деревне это ценят. Свой участок облагородил лучше некуда, но на новый дом пока не замахивается, Варя говорит, их устраивает то, что купили. Само собой, Матвей нам помогает. Но ты видел, мы дальше стен не продвинулись, во времянке ютимся.

Дмитрий изредка привозил отца в Батурино, и Кондрат был в курсе строительных подвигов сына. Но, как обычно, новый дом его интересовал не сам по себе, он считал стройку на Алёшином бугре символом возрождения Батурино, а то и всей России, – так уж были устроены мозги этого человека. И то, что стройка притормозилась, Кондрат связывал с общими переменами в стране. Он чувствовал, что его настроения вновь не созвучны времени, и понимал, что предвыборная ситуация в верхах зависла. Такие ситуации Кондрат называл «случай в Бологом». Бологое – станция на полпути из Москвы в Питер. И пассажир, проснувшийся среди ночи, не всегда мог понять, куда едет. Да и вагон, не ровен час, могут перецепить, разумеется, в переносном смысле. Конфигурация момента – в ЦК эта сентенция была крылатой – менялась, благостные диванные озарения уже не посещали Кондрата. Его оптимизм угасал постепенно, но неумолимо, события на Болотной, в детали которых он не вдавался, подсказывали, что разладом в верхах уже не попахивает – от него разит. Возникшая политическая суматоха угрожала унынием, и он не знал, сумеет ли на старости лет найти силы для противления нынешнему торможению. Спросил:

– А по-крупному, в Батурино есть закавыки или жизнь налаживается?

Дмитрий ответил не сразу. Сложив руки замком на груди, задумался, потом хлебнул морса.

– Появились, на мой взгляд, три серьёзные проблемы, глубинные, и важен сам факт их появления. Пока они повседневную жизнь вроде бы не затрагивают, и хотя простой люд о них наслышан, он ими не озабочен. Люди не понимают, что эти угрозы отражают процессы, идущие в государстве.

– Ну-ка, ну-ка…

– Ну, с чего начать?.. Начну с того, что в Батурино зашевелилась гендерная публика. Они ещё в глухую батуринскую пору шалманом купили участок, снесли дом и возвели хоромы в своём стиле. Стали на улицах безобразить. Но когда пьяный кучер передал поводья Путину, утихли, нетрадиционные оргии проводили за высоким забором. А года два назад радужная рать снова отважилась себя миру казать, эпатаж этой скверны нарастает. Это раз… Дальше – проблема кадров. Батуринские на заводе бухгалтерят и технику обслуживают, а рабочие – сплошь мигранты. Сплошь! В нарушение правил живут на заводе, Розальев для них ночлежку оборудовал. Ну и случаи уже были… Сам понимаешь, что может произойти, если они в Батурино семьи привезут. Анклав компактного проживания кишлачного типа… Это два. А третье… О третьем мало кто знает, но угроза серьёзная. Матвей сказал, что в Батурино наведался некий бармалей из олигархов, который положил глаз на завод. Может, и не олигарх, но уж точно из тех, кто в деньгах по уши и пятна от чёрной икры коньяком «Хеннесси» выводит. И расписал Матвей последствия возможного поглощения. Среди прочего, о нетронутой природе придётся забыть, загадят вдрызг. Батуринские, когда узнают, будут против продажи завода, да кто бы их спрашивал… Вот так-то, отец.

Кондрату оставалось только поморщиться. Говорить было не о чем.

На этой грустной ноте они подозвали официантку, чтобы рассчитаться, и она спросила, есть ли клубная карточка. Дмитрий с недоумением пожал плечами. Но оказалось, в клубном ресторане гостям с карточкой дают 30-процентную скидку. Кондрат покачал головой:

– Ну и Алёна! Умеет устраиваться.

Страховой случай на Васильевском острове оказался сложным, не удавалось выяснить причину возгорания, и возникли подозрения, что виновником был сам страхователь. Главе компании Арсению Меланину пришлось лично прибыть на место происшествия и вместе с экспертами пожарной службы доискиваться, «где зарыта собака». За этим утомительным занятием его и застал звонок из Москвы.

Увидев, что звонит Ванходло, Арсений удивился. В последние годы инициатором их общений был Меланин, а Вениамин, заматеревший, преуспевающий, снисходительно принимал его телефонные ухаживания, приуроченные к праздникам. Иногда присылал через смартфон свои фото на фоне государственных персон. И вдруг… Ин-те-рес-но.

Отвечать не стал не только потому, что занят. Видимо, что-то Вениамину нужно, и на всякий случай сразу надо подмигнуть об отсутствии свободного времени. Отзвонил в Москву лишь часа через два, извинился и, сославшись на Аркадия Аверченко, объяснил, что был арестован за курение на пожаре. А если серьёзно, то очень уж странные пошли страховые случаи, каждый требует особого изучения, и прервать сегодняшнее расследование не представлялось возможным.

Ванходло, судя по бодрому тону, звонка ждал и без разминки перешёл к делу. Рубил короткими фразами:

– Когда планируешь в Москву? Постарайся при первой возможности. Понимаю, занят. Но твои занятости – повседневность. Иносказательно скажу так: вставайте, князь, на славные дела! Короче, жду, жду и жду. Пока.

Распрощавшись, Арсений задумался. Политическая жизнь в стране начинала отсвечивать оранжевым уровнем – на близких горизонтах маячили президентские выборы. Меланина эти проблемы не касались. Кажется, Колчак когда-то приказал своим подчинённым не трогать артистов, извозчиков и проституток, потому что они нужны любой власти. Страховщики относились к той же категории неприкасаемых. Но, верный своим правилам, Меланин внимательно следил за происходящим на высоких этажах власти, а имя Юргенса, с которым связал своё будущее Ванходло, мелькало в СМИ всё чаще. Он возглавил ИНСОР – институт современного развития, и главой его попечительского совета стал всего-навсего… Медведев. Поэтому в прессе ИНСОР чтили «президентской фабрикой мыслей», собравшей лучшие умы России. Некоторые считали, что ИНСОР – «мозговой центр» Медведева. Это означало, что у Юргенса появился прямой выход на президента. Его институт один за другим выпускал громкие доклады о ситуации в стране, которые широко обсуждали эксперты, не без оснований полагая, что сделаны они по заказу Дмитрия Анатольевича. И «Вставайте, князь, на громкие дела!» означало, что Вениамин из своих видов хочет привлечь Арсения к делам политического свойства.

Что ж, Меланин не возражал, это интересно. Не с карьерной точки зрения, ибо он не намеревался в третий раз менять профессию, а в смысле чего-то новенького. Впрочем, мысль о том, чтобы беспечно освежиться в океане или побултыхаться в болоте политических страстей, не делая ставок на удачу, всё же была с подоплёкой. Властный тандем Путина и Медведева постепенно перешёл в стадию дуэта, не предполагающего прежней тесной связки, а теперь, в предвыборную пору, появились признаки скрытой конкуренции. Ванходло, завязанный на Юргенса, само собой, ярый сторонник Медведева. Но до сих пор главный кандидат в следующие президенты ещё не объявлен, и случиться может всякое. Если Медведев пролетит, Вениамин со своим Юргенсом окажутся в глубокой заднице. А Меланину плевать. Вернётся в страховое дело – и всё о’кей.

С приятными мыслями, не требующими делать выбор, в предвкушении чего-то новенького Арсений через пару недель и заявился к Ванходло. Прилетел не по делам, специально.

Настроение у Вениамина было приподнятое. В сорочке с расстёгнутыми до груди пуговицами, с засученными рукавами он сидел за большим столом в кабинете приличных размеров, где обращал на себя внимание сейф-шкаф почти в человеческий рост. Его вертикальные дверцы были распахнуты настежь, на полках стопкам лежали бумаги. Это говорило не просто о напряжённом деловом ритме, в котором трудится хозяин кабинета, а скорее о запарке, в какой он пребывает.

Увидев недоумённый взгляд Арсения в сторону сейфа, Вениамин хохотнул:

– Мне рассказывали, такой сейф был у Болдина. Помнишь такого? Ну как же! Ближайший помощник Горбачёва, зав общим отделом ЦК КПСС. Большая шишка! Могу подтвердить, для работы с секретными документами очень удобен. Все бумаги на виду, а вечером один поворот ключа, и они под замком.

– У тебя столько секретных документов?

– Ну-у, с высоким грифом почти нет, но с ДСП много. А таких, которые были бы кое для кого интересны, и вовсе полно. Но, говорю, их удобно хранить в таком сейфе. Ладно, давай к делу.

Они устроились на мягких стульях за небольшим круглым столиком в углу кабинета, и Вениамин изложил суть этого дела.

Два года назад усилиями, в том числе, Игоря Юрьича была создана новая дискуссионная площадка – Международный политический форум, на котором российские и зарубежные политики, общественные деятели, бизнес-элита обсуждают жгучие проблемы страны и планеты. Это «жютко интересно».

– Что-то вроде «Валдая», но с перспективами более заманчивыми, я бы сказал, головокружительными. – Через короткую паузу торжественно объявил: – Форум под патронажем президента!.. Место проведения – Ярославль, время – сентябрь. Прошли уже два – по нарастающей. Прошлогодний вызвал ажиотаж в СМИ, бум интереса… Но это цветочки. Изволь сообразить, ягодки должны вызреть в текущем сентябре. Форум для Дмитрия Анатольевча особо важен, запланировано, что он выступит, по сути, с первой предвыборной речью. А на выборах предстоит конвертировать слово в дело. И вообще…

Это «и вообще» Вениамин разворачивал минут десять. Кратко изложил, что готовится грандиозное действо, приглашения разосланы в десятки стран, перевод с 11 языков – невиданно! Между российскими ЛОМами поножовщина за право быть в Ярославле. На этом тезисе Ванходло застрял.

– Ты же понимаешь, кого попало приглашать нельзя. – Снизил тон, говорил вполголоса. – Сборную солянку по принципу «два дантиста, три танкиста» мы позволить не можем, это не флешмоб. Люди нужны проверенные, доказавшие преданность президенту, управляемые. Чтобы без разгула мнений, чтобы не слишком расчёсывали недовольство положением в стране, а главная их задача – ни в коем разе не допустить политической полемики. Ибо кое-кто не прочь вбросить яблоко раздора… Поэтому демократия демократией, но известно: тот, кто устанавливает правила, по ним не живёт. И отбор жёсткий, Игорь Юрьич играет в этом деле не последнюю роль. В Ярославле соберутся взбитые сливки общества… Теперь ты понимаешь, кто банкует. А техническая сторона, считай, на моих плечах.

Затем выяснилось, что в Москве есть Дирекция, курирующая подготовку форума. Но держа руку на пульсе, Юргенс счёл нужным создать свою группу в Ярославле. Детально о ней говорить рано, но Арсения, с подачи Ванходло, могут включить в состав этой особо перспективной когорты, и он попадёт в струю, приобщится к сомну привластных. Кандидатура с шефом согласована, шеф уважает страховщиков и, само собой, прислушивается к Вениамину. А он, Ванходло, Меланину доверяет. Заезд в Ярославль в конце августа, отель и прочее предусмотрены… У Вениамина дел по горло, и, к величайшему сожалению, они не могут сейчас закатиться в какой-нибудь злачный притон обжорства, чтобы обглодать эту тему. Расходимся!

С Варварки, где обосновался Ванходло, Арсений пешочком, не торопясь двинул в сторону Лубянки, чтобы оттуда повернуть к Большому и перекусить в «Метрополе». В каком-то давнем американском кино, кажется, Хичкока, герой намеренно возвращался на место прежних событий, что помогло ему понять события текущие, и Арсений включил этот приём в арсенал ментальных привычек.

От Китай-города по бульвару он поднялся к Политехническому музею, затем вышел к бывшему «Детскому миру», где когда-то гужевалась памятная толкучка. Поймал себя на мысли, что в одно из мест былых событий уже вернулся, и, спускаясь вниз, к Большому, вспоминал поразившую его жуткую картину народного бедствия. В те тревожные дни, оставшись без работы и без профессии, он отрешённо слонялся в толкучке, сокрушаясь по поводу неизвестного будущего. И вот, спустя двадцать лет, он снова здесь, обеспеченный, крепко стоящий на ногах, и ничто вокруг не напоминает о былой государственной катастрофе.

Арсению представился образ: только что явившаяся на свет новая Россия в ту ужасную пору сидела, свесив ноги в пропасть распада, а теперь поднялась во весь рост и отошла от обрыва. И сегодня она, словно на станции метро, топчется у края платформы в ожидании поезда, чтобы мчаться на нём в завтра. Но опасность не исчезла: случайно или намеренно её могут толкнуть в спину, и она погибнет под колёсами безжалостного состава… И этот памятник Железному Феликсу… Разговоры о том, чтобы вернуть его на место, вызывают новые ожесточения. Но лысая, без памятника площадь, поразившая когда-то Арсения, она и сейчас выглядит сиротливой. Наверное, тогда экспресс в завтра откроет свои двери перед Россией, когда кончится политическая вражда, и памятник Дзержинскому, превратившись в статую Дзержинского, вернётся на своё место, став не более чем архитектурным украшением площади.

С этими мыслями Арсений угнездился за столиком у окна в ресторане «Метрополь» и, логично продолжив размышления, перекинулся к ярославскому эпосу Ванходло. В сознании он каким-то образом перекликался с опасным топтанием у края платформы.

Итак, что мы имеем? Надвигаются президентские выборы, и вопрос о главном кандидате с каждым днём острее. Ярославский форум, по словам Вениамина, станет презентацией программы Медведева, к которой приложил руку Юргенс, уповающий на его победу. Но Ванходло упомянул о яблоке раздора, и это означает, что в недрах власти идёт борьба. Сказал о мощном докладе ИНСОР, выпущенном в марте под громким названием «Обретение будущего. Стратегия 2012». Триста страниц, на каждой из которых без труда угадывается имя адресата, – это опять же доверительная инфа от Вениамина. А доклады ИНСОРа, как говорят во властных кругах, всегда принимаются к сведению. Но что Путин? Дуумвират невозможен, безраздельная победа принадлежит одному…

Меланин снова с удовольствием подумал о том, что его судьба абсолютно не зависит от исхода начавшейся драки. Вспомнил фразу Вениамина: «У меня растут не только ногти, но и счёт в банке». Что ж, он всё поставил на одну лошадь, и дебатировать с ним незачем. А он, Арсений, вообще не делает ставок. И почему бы за казённый счёт не махнуть в Ярославль, чтобы поглазеть, что происходит в конюшне одного из призовых скакунов?

«Группу наблюдателей» – так окрестил её Ванходло – разместили в отеле «Азимут» на Московском проспекте. Ярославль лихорадочно готовился к главному политическому событию года, которое в местном обиходе называли статусной тусовкой. Устанавливали новые билборды, красили металлические изгороди, подновляли бордюры и поребрики, наносили свежую дорожную разметку. Недостроенную гостиницу «Чайка», словно Мавзолей, наглухо закрыли завесой из сетки и рекламными щитами. Праздничное оформление города заказали крупнейшей брендинговой компании с качественным фирменным стилем. Подсуетились со своим «улучшайзингом» и городские креативщики. На казённой машине – не по вызову, прикреплённой! – наблюдатели разъезжали по городу, подсказывая местным властям, что и где подправить.

Но их главная задача в другом. Они тщательно просеивали публикации центральной и местной прессы, пылесосили социальные сети, прилежно отслеживали грызню блогеров, копались в инфопомойке, толклись на множестве журналистских тусовок, где тон задавали лидеры президентского пула из «Эха Москвы» и «Дождя». И вылавливали всё, что касалось форума, – заявления политиков и ЛОМов, мнения граждан, слухи. О чём немедля доложить Юргенсу, решал Ванходло.

И с головой окунувшись в политическую стихию, Меланин с тревогой понял, что ситуация гораздо серьёзнее, нежели он предполагал. На поверхности было относительно спокойно, но в глубинах уже шла потасовка: кланы и башни Кремля начали соперничать. Глеб Павловский в малотиражном журнале с грошовой иронией и ехидцей писал о «постоянном неучастнике» Ярославского форума Путине, чьи «пиар-эскапады» выглядят чуть ли не посмешищем. С его подачи «отсутствие присутствия» Путина смаковали многие. А одна из газет публиковала интервью с иностранной пресс-дамой, которая говорила о «цинизме Путина», развесившего по центру города плакаты со своим портретом и лозунгом «Нас объединяет Россия!». В интернете шумели о «бунте экспертов», не допущенных в Ярославль и возмущённых тем, что форум, названный «детищем Медведева», превратился в площадку для пропаганды его «стратегии обновления», стал его «уникальным предвыборным ресурсом». Приглашённые в Ярославль хором воспевали «Новый политический Давос».

Пятая колонна настороженно молчала, но не уставала плескать бензин в костёр внутренней распри. Советник президента, неутомимый правозащитник ельцинских времён Михаил Федотов, незадолго до форума вбросил в сеть «Проект десталинизации», вызвавший бурные споры. Предвыборный коктейль стал креплёным.

В те дни Меланин, наконец, в деталях уяснил и позицию Юргенса, как говорится, припал к истокам. Игорь Юрьевич в 2010 году заявил, что модернизации страны мешает народ, не готовый к ней по причине своей дремучести, ибо русские очень архаичны. В том же году ИНСОР направил Медведеву доклад о сотрудничестве России и НАТО, которую назвал «наиболее крупной и влиятельной системой безопасности». Главным его тезисом стала идея о вхождении в НАТО «по французскому образцу». Видимо, Юргенс был твёрдо уверен в безмерной благости Запада, потому что направил и доклад под названием «Евролицо будущей России», где речь шла о западном треке развития страны. В нынешнем году мнения Игоря Юрьевича стали более конкретными. Незадолго до Форума Юргенс заявил: он не сомневается, что кандидатом от основной политической силы страны, от партии власти будет выдвинут Медведев. А накануне форума предположил, что в своём выступлении Дмитрий Анатольевич объявит о решении баллотироваться на новый срок.

Заявления близкого к президенту директора ИНСОРа вызвали бурю эмоций. Насколько понял Меланин, весьма разномастных. Градус политического возбуждения стремительно нарастал, события мчались на форсаже. В Ярославль уже начали съезжаться самые восхитительные люди страны, сюда подтянулись камеры 46 аккредитованных телеканалов. Медиасреда жила форумом. Пиар зашкаливал.

Поистине небывалый ажиотаж вызвало и появление в Ярославле знаменитого Збигнева Бжезинского, автора «Великой шахматной доски», провозгласившей мировое господство Америки. Его прибытие на форум было воспринято однозначно – США поддержат Медведева! Арсений был поражён сумасшедшим восторгом сдержанного в те дни, с головой погружённого в текучку Ванходло. Вениамин похлопал его по плечу, радости воскликнул:

– Дело в шляпе! Бжезинский неспроста в провинциальный Ярославль примчался. Таким фигурам обычно поручают роль посредников, наверняка будет закрытая встреча с Дмитрием Анатольевичем. Ты понимаешь, что это значит!

Неистовое возбуждение большой политической тусовки достигло апогея.

И вдруг в самый канун форума произошло нечто ужасное.

7 сентября в авиакатастрофе самолёта Як–42, здесь, в Ярославле, погибла знаменитая ярославская хоккейная команда «Локомотив».

Зная, какая духоподъёмная атмосфера царит в кругу организаторов форума, считавших, что на руках у них флэш-рояль, Арсений без труда представил, что за переполох творился в их кабинетах, когда стало известно о катастрофе, с какими терзаниями решали судьбу форума на самой высоте. Но мирское, отчасти злорадное чувство перекрывалось интуитивным, на бессознательном уровне пониманием некой особости происшедшего.

Конечно, это был Знак Божий!

Для Арсения, стороннего наблюдателя подспудной политической схватки, вопрос о будущем президенте стал ясен. Однако юргенсы – не в обиду Игорю Юрьичу, его именем он называл пламенных сторонников Медведева, – не желали смириться. Пока городские власти занимались скорбными хлопотами, речистые акыны продолжали «качать повестку», не осознавая, что теперь их мантры выглядят не более чем «сказками на ночь». Выступления проплаченных дрессированных ЛОМов – некоторых, обладающих особым даром не говорить даром, Арсений иронично называл «шмакиавелли» – шли в плановой, предвыборной тональности: международный форум делал упор на… борьбе с бедностью в России и приоритете прав личности. Ведущий одной из секций Никонов, признавая крах мультикультурализма на Западе, считал, что в России он исторически прижился, но обходил вниманием жгучую проблему мигрантов. Эта тема на форуме звучала тезисом о самобытности мигрантов и необходимости их интеграции. Президент опирался на свою знаменитую статью «Россия, вперёд!» и, перечисляя пять рецептов экономического рывка, требовал улучшить сырьевую основу экономики.

Впрочем, всё это интересовало Меланина лишь информативно. Он вспоминал вычитанную где-то строчку из Киплинга «Владей собой среди толпы сметённой» и считал, что в данном случае ему нетрудно держаться этой заповеди. Арсений старательно отмалчивался в дебатах, сотрясавших «группу наблюдателей», которые в душе, конечно, понимали, что ударились фэйсом о тэйбл. И отдавал должное Вениамину, который, словно ничего не случилось, без нервных срывов продолжал делать дело. О своём понимании Знака Божьего Меланин, конечно, не упоминал, для Арсения путешествие на форум, с ненатужной работой на нём, стало не Событием с большой буквы, а просто новой краской жизни.

Окончен бал, погасли свечи. С центральных улиц исчезли неизвестно откуда взявшиеся шикарно одетые ботоксные дамы, которые в обилии дефилировали здесь в дни форума. Не кололи глаз задумчивые парни из президентской охраны, наполнявшие город… Пора было собираться в Батурино, которое на полпути из Ярославля в Москву. Зная, что у него будет несколько свободных дней, Арсений загодя наметил быть в родных пенатах.

Состояние душевного комфорта, с которым он ехал из Ярославля, по пути укрепилось приятными мыслями иного рода: от ботика Петра автобус катил в Батурино асфальтом – не дорога, а хайвей!

Не покинуло оно Меланина и в отчем доме.

Мать, несмотря на преклонный возраст, по-прежнему вела кухонное хозяйство. Терентий, перевалив за семьдесят, продолжал шастать по лесам, но нравом остыл, уже не собачился по каждому политическому поводу. В Батурино у него завелись новые знакомые, с которыми он отводил душу в разговорах «соответствующего уровня», о чём поторопился оповестить брата на первом семейном обеде.

Торопливость имела значение в том смысле, что Терентий, утолив аскетизм таёжных лет радостями деревенского житья-бытья, клял своё теперешнее существование за отсутствие собеседников – не с кем толковать на темы, выходящие за рамки бытовых заморочек. Словно припев к песне, звучавшей в его сознании, часто мурлыкал приговорку: «С кем языками чесать, в наличии, а мысли причесать не с кем».

Арсений приехал не оповещая, но привёз добротные съестные припасы, которые требовали лишь разогрева. Было ещё по-сентябрьски тепло, и Меланины втроём приспособились в беседочке. Мать хозяйничала на столе, Терентий вверх-вниз сновал по крыльцу, подтаскивая тарелки.

Когда подняли и выпили «С приездом!», он, не закусывая, пустился в разъяснения, очень уж хотелось поделиться новостью.

– Завод батуринский на полном ходу, ты в курсе. Но не ведаешь, что Розальев нанял управляющим отличного мужика, москвича, который здесь койку снимал, а потом дом купил. И знаешь, кем этот мужик оказался? Бывший директор таёжного совхоза на Оби! Представляешь?.. Для меня это удача, мы с ним одного поля ягоды, с полуслова друг друга понимаем. А в том ещё дело, что после тайги он двадцать лет в Минсельхозе трубил, на всё, что кругом деется, свой взгляд имеет, вот мы с ним и собачимся, коленями на горох друг друга ставим. В умственном смысле.

Мать прервала:

– У него весь пар на нового приятеля уходит. Потому в доме не взрывается, он же раньше, как увидит по телевизору, что не по душе, в голос орал. Я так думаю, с тобой, Арся, не будет лаяться, как прежде.

Терентий и вправду стал спокойнее. Не полез в угрюмые рассуждения о нынешней жизни, как бывало, а продолжил о деревенских новостях.

– Он, этот Матвей, через жену родня Кедровым, которые рядом, на Алёшином бугре. А жена – ух, баба! Лучше мужа всё соображает. Когда приезжает, мы с ней по-матерному объясняемся. Шучу, шучу… Для меня «по-матерному» – это высшая степень интереса. Да! Помнишь Ферапонта из Малаховки, с которым мы на Ваганьково были? Он через бабку тоже Меланиным оказался, из наших. Так он женился вроде бы на их дочери. У Кедровых всё перепутано, я разобраться не могу, кто кем кому приходится.

Потом говорили о новой дороге, об автобусных удобствах – два рейса в день, о нормальном, «человеческом» магазине, который, наконец, сподобились открыть. О том, что в Батурино много наезжих, покупающих выморочные дома; а теперь, с асфальтом, спрос подскочит, и что будет, никому неведомо. Выговорившись, Терентий подвёл итог осведомительной беседы:

– Короче, так: голоден не бываю, в доме не мёрзну, во что одеться, имею. Жить можно.

И лишь потом спросил, каким ветром Арсения сюда занесло.

Рассказ о форуме получился долгим. Арсений начистоту говорил о сомнениях относительно драки за царский трон в Кремле, ему хотелось своё кукарекать. Ничего крамольного в его суждениях не было, но в Ярославле он пребывал в кругу людей, не готовых выслушивать чужие мнения, и накапливал мысли впрок. Их обилие создавало в сознании внутреннее давление, и теперь, в семейном кругу, он фонтанировал.

– Почему я в настроении? Да потому, Теря, что мне абсолютно ясно, кто будет следующим президентом. Путин вернётся, как пить дать. Как бы его ни пятнали, мне он по душе. А хоккейная авиакатастрофа в канун медведевского форума это Знак Божий! Именно она в людской памяти останется, а не камлания в пользу того, кто милицию в полицию перекрестил. За это я на Медведева особо зуб точу. И эта десталинизация, которую его советник вкинул… Зачем? Чего старые споры бередить?

Терентий слушал молча и угрюмо, но, против обыкновения, не прерывал. Когда Арсений стал повторяться, его неожиданно остановила мать:

– Скажи, разница между ними в чём? Ты одному поёшь, другого бранишь, а почему, я не разумею.

Арсений растерялся от прямого вопроса, а тут ещё Терентий добавил:

– Мать права, но не с того краю зашла. Чем кто плох, а кто хорош, я соображаю, ты скажи, кто чем нам завтра аукнется? Ну, вернётся Путин, и что?

Зная Терентия, по его ехидному тону Арсений понял, что брат уже заготовил возражения и ищет удобную позицию для атаки. Но и на вопрос матери ответить было не так-то просто. Действительно, в чём разница?

Вообще говоря, Арсений эти различия понимал прекрасно. Не занимаясь политикой, находясь в стороне от идейных склок, не участвуя в спорах о либеральном настоящем и совковом прошлом, он исходил из правды жизни, которую хорошо знал. Знал не только на личном опыте, но главное – через десятки страховых случаев, каждый из которых отражал некую грань общего бытия. А динамика пропорций различных страховых случаев, как и настроений страхователей, подсказывала, куда катится страна. Впервые Меланин ощутил прямую связь своего бизнеса с образом жизни людей, когда ввели обязательную автостраховку. Помнил он и перелом, случившийся в нулевых, когда его бизнес, скукожившийся в 90-е, пошёл вверх. В последние годы особых колебаний не замечалось, однако страхователи… Когда у человека крупная неприятность, он не особо сдержан насчёт порядка в стране, идёт взадир с властями, зачастую вылазят такие оценки, что диву даёшься.

И различия между Медведевым и Путиным, как говорится, сидели у него в печёнках, он осознавал их без дополнительного анализа. Либеральная гвардия президента, собравшаяся в Ярославле, не вызывала симпатий, Меланин кожей ощущал, что все эти Кудрины, Дворковичи и прочие идейные потомки Гайдара тащат страну в никуда. Вдобавок стоящие в стороне от политики нередко судят о ней по громким «побочным» именам, которые в особом фаворе у власти, а отношение к этим именам у каждого своё. Между тем Арсения чуть ли не колотило от наглого «Веника» с «Эха Москвы», от антисталиниста Сванидзе. Да и такие, как Юргенс, которого он хорошо понял в дни форума, сеяли в душе сомнения. Шли бы они все параболой… С категоричностью, свойственной Дилетантам Профанычам, каковым Арсений числил себя, он полагал, что Путин, вернувшись в Кремль, уберёт всю эту гниль, и перед Россией откроются перспективы.

Но как эти сложные умственные выкладки простыми словами изложить матери, а тем более Терентию, этому тигру от полемики, который уже изготовился к прыжку?.. Предвидя возражения брата, кратко сказал только о ярославском уроке:

– Вернётся Путин, выгонит тех, кто сейчас против него, и новые люди двинут страну вперёд.

При этих словах брови Терентия подскочили. Никогда раньше не было такого, чтобы он молчал. Молчал, о чём-то напряжённо задумавшись. Долго, томительно долго. Наконец, налил по напёрстку, сказал:

– Выпьем без тоста.

В этот момент перед Арсением вдруг предстал тот философствующий Терентий, с которым они сто лет назад сидели в дешёвой кафешке на Гороховой. И тут же вспомнилось, как сломался вернувшийся из тайги Теря после поездки в Питер; для Арсения тогдашняя перемена в брате была загадочной, казалось, его озлобление каким-то боком связано с тайной той поездки. Но что за тайна?

А Терентий и впрямь преобразился. Только что он со скептической полуулыбкой выслушивал политические банальности, прямиком доставленные из Ярославля, но сейчас, опрокинув напёрсток, задумчиво барабанил пальцами по столу, сосредотачиваясь для ответа явно не полемического свойства. При полемике не выжидают, возражают с ходу, зачастую не дослушивая, перебивая.

Наконец заговорил, да так, что Арсений поразился, – Терентий будто его мысли читал. Да и по строю речи, медленному, почти без простецких словечек, отчасти высокопарному, это был другой человек.

– Я тебя понял. Ты знаешь жизнь широко, ибо имеешь дело со страховыми случаями, и соответственно с людьми разных убеждений, статусов, возрастов, национальностей. Такая у тебя профессия, что поневоле тралишь умозрения честной публики, изучаешь общественное мнение. И пришёл к выводу: коли вернётся в Кремль Путин, он сменит команду и дела пойдут на лад. Наверняка так считают большинство тех, с кем ты по страховым случаям пересекаешься. Так говорю?

Арсений кивнул.

– Я с тобой в одном согласен, а в другом считаю тебя примитивным наивцем. Тоже верю, что при Путине… Ну, лада, пожалуй, не будет, однако же он, конечно, потащит Россию к улучшениям, мы же знаем, из какой глубокой скважины между задними полушариями он её вытащил. А вот по смене команды… – Умолк, снова задумался. – Не в том дело, что властные команды легко менять только в условиях государственных потрясений, а в остальных случаях весьма затруднительно. В том, Арсений, дело, что замену взять негде. Нас с тобой, что ли, назначить? Ты ответишь: ну как же! Подрастает новое поколение толковых, из них и готовь смену. Да, подрастает, да, толковых. Но учит-то их кто? Всё те же чубайсовские Мау? Эх, Арсений, ты книжки заумные не изучал, а я в тайге вдоволь их начитался, для умственных бдений была бездна свободного времени.

Опять задумался, опять барабанил пальцами. Видимо, что-то для себя решив, заговорил на повышенных тонах:

– Я же в самом кубле был! Деревенский парень, плебей, лесной человек, я от Питера очумел, ядовитых наущений взахлёб хлебнул и до народников столетней давности себя возвысил, ради блага всеобщего на крайности был готов. Ты должен понять, о чём я… В те годы они из меня героя лепили, а я не осознавал, что меня пестуют… Просто так, по мелочам из Гатчины в тайгу не дёргаются, уже с поличным накрыли, на волоске висел. А они мою таёжную самоволку подвигом сочли, я у них своим был и остался. Когда прибывал в отпуск, они меня уж как чествовали.

Это «они» резало ухо, Арсений с трудом сдерживался, чтобы не спросить.

– За четверть века ссылки, хотя стал инвалидом интеллектуального труда, поумнел во сто крат, а их так и не понял… Вернулся сюда, за хозяйство взялся. Мать, помнишь, как я загорелся хлопотами домашними? С утра до ночи стучал-копал.

Мать охотно кивнула:

– Как не помнить! Дом решил подновить, перво-наперво крыльцо нарядно покрасил.

Терентий глянул на обшарпанное крыльцо, поморщился.

– А сейчас, видишь, запустил… И решил, на свою беду, навестить Питер. Ты, Арся, не представляешь, какую они мне встречу закатили. Разве что чепчики в воздух не бросали. И с ходу предложили подыскать хлебную должность. От них у меня сознание, словно под анестезией. Ну, по старой памяти и клюнул, бросил Батурино, подался в Питер, в три дня смотался. – Тяжело вздохнул. – Однако же таёжное заточение даром не прошло, уже не восторженный студент, ради народного счастья на подвиг уже не готов, хватило извилин присмотреться-прислушаться. А я для них свой из своих, они передо мной не скрытничают, какие планы строят, о том при мне говорят. В тайге четверти века оказалось мало, чтобы жизнь до конца понять, а тут трёх недель хватило, чтобы цельное представление о них составить…

Налил ещё наперсточек, но пить не стал, просто взял паузу.

Арсений молчал. Ему показалось, разговор переходит в стадию исповеди, и он опасался спугнуть брата. Однако Терентий продолжал учить уму-разуму.

– Аз есмь грешный, считаю себя образованным русским человеком деревенского происхождения и многое понимаю, ибо в тайге на звёзды смотрел и здесь смотрю, не уткнулся в смартфон, как всё прогрессивное человечество. И почему в 90-х чернили историю Советов, мне ясно: революционный синдром, победители топчут поверженных. Но почему избиение прошлого продолжается, понять не мог. Реставрацией не пахнет, чего без продыху пинать былое? Да, этого не понимал, пока не окунулся в их среду. А они, Арсений, советских коммуняк простофилями считают, мол, расслабились, будущим не озаботились. Их ошибку повторять не намерены. Не о себе пекутся, у них всё есть. Теперь новая задача: так растить смену, чтобы не вызрел внутри власти новый Путин. – Улыбнулся. – История любит парадоксы. Шеф КГБ Андропов возвысил Горбачёва, который развалил Советы. А Ельцин поднял Путина, бывшего кагэбэшника… С Путиным они ничего сделать не могут, ты говоришь, за него сам Боженька. Надеялись скинуть на выборах – не удастся. Вот и придётся ждать, когда чужак Путин сам иссякнет. А как ждать? Да очень просто: в струнку перед ним тянуться, славить его всемерно и подсовывать ему своих выученников. Мстят прошлому, чтобы получить выгоду в будущем, чтобы на почве славной русской истории не поднялись истинные государственники. Твой Путин наверняка понимает, кто в стойле хрюкает и у кого под павлиньим хвостом куриная гузка, но убрать их не сможет. В лямке, как бурлак на Волге, будет воз тащить. И тоже ждать. Ждать крупных событий, на которых поднимаются новые кадры. Настаёт время ожиданий, на большее не надейся.

Тут уж Арсений не выдержал:

– Ты твердишь: они, они… Кто они-то?

– Как кто? Те, которые при власти, они самые. Западнюки, с которыми я начинал бузотёрить, их клика теперь правит… Ты говоришь, Юргенс ставит на Медведева. Я за новостями слежу, знаю, что многие из властных фаворитов открыто против Путина, напрямую, не стесняются. Но увидишь, останутся на своих местах и будут осанну ему петь… Мы с тобой десятилетия вот так, по-братски, не разговаривали. И уж коли на то пошло…

Опрокинул давно налитый напёрсток, закусил тёшей. Говорить начал медленно, с расстановкой, каждая фраза – словно с абзаца. Но без эмоций, чувствовалось, не импровизирует, выкладывает думаное-передуманное.

– Они останутся на своих местах и тайком, иногда сговариваясь, но чаще каждый сам по себе, будут тормозить страну. Они будут талдычить о её успехах, но исподтишка пускать слухи о неизбежном кризисе. Они будут славить Путина, негласно взращивая недоверие к нему. Они будут надрывно преодолевать трудности, закулисно созданные ими самими. Прикрываясь «объективными причинами», будут бездействовать в критических случаях, украдкой усугубляя беду. На словах они будут истово радеть о благополучии народа, но создавать поводы для возмущений, подогревая внутренние распри. Они будут кричать о светлом будущем, исподволь стремясь сделать его беспросветным. Они будут восхвалять патриотизм, но отравлять ядом двойной морали духовные недра народа. Они будут ратовать за обновление кадров, но готовить молодых управленцев по своим лекалам, оберегая свою «юрисдикцию» на командные высоты в управлении, в культуре, в СМИ. Они будут много глаголить о социальных лифтах, но сохранят компрадорскую элиту, взращённую Западом. Ложных кумиров они сделают лидерами общественного мнения.

Терентий перевёл дух.

– Они как смертельная радиация, которую не видно и не слышно… У них была потрясающая «дольче вита» в 90-х, и они мечтают вернуть золотое время. Да, они будут ждать своего часа, ибо им приказано выжить. – Сделал долгую паузу. – У Сталина после войны были фронтовики, которыми он заменил прежний чиновный слой. У Путина такого резерва нет, и он ждёт событий государственного масштаба, которые откроют путь во власть новым людям. История подсказывает, что такие события не исключены. Тогда Россия и рванёт вперёд. – Улыбнулся. – Для рывка вперёд нужен пинок под зад… Но пока ситуация патовая. И кто знает, сколь долго она продлится.

Долго сидели молча. Потом мать обратилась к Арсению:

– Я человек простой, но сельсоветом командовала и понимаю, что к чему. Теря сейчас нам пророчество дал, а старый ворон зря не каркнет. Я не доживу, но ты, Арся, своими глазами всё увидишь. Поклонишься ему за меня, если сбудется.

Однако Терентий, оказывается, точку не поставил. В той же неторопливой манере продолжил:

– Но большая политика – не домино, где игру можно закончить «рыбой». Это шахматы, и после пата всё равно грядёт эндшпиль… – Умолк, словно что-то вспоминая. – Кстати, странно повторяется история. В диссиде было два крыла: в святом деле избавления от КПССного ига одни уповали на помощь Запада, а другие думали управиться своими силами. Кто в тот раз главную лепту внёс, мне судить трудно, да это неважно. И у нынешних тоже два фланга. Но не равных: меньшая часть рассчитывает на себя, бо́льшая молится на Запад. И если эндшпиль разыграют не в пользу Путина, вопрос о долях взноса будет иметь значение. Ты знаешь, я любую власть ненавижу, но в Россию верю, без неё мне не жить. И что-то стал опасаться, как бы в итоге они – ты уже понял, кого я обозначаю местоимением, – не сдали Россию. С них станется…

Фазенда Кедровых на Алёшином бугре выглядела удручающе. Дом снесли, на его месте из земли почти на полтора метра торчала кирпичная кладка, прикрытая сверху кусками рубероида. В левом углу непонятного предназначения деревянный куб, тоже под рубероидом. Рядом нелепое брезентовое сооружение двухметровой высоты, с коньковой крышей и провисающими полотнами. Ближе к улице длинный, навалом штабель брёвен и досок – то, что осталось от дома и могло пойти в дело. Несколько пролётов изгороди со стороны околицы снесены, огород частично ликвидирован. Нетронут только стол под навесом, хотя и этот уютный уголок повреждён: стол поджимала летняя кухонька, а на месте спиленной яблони громоздилась варочная печь с невысокой железной трубой.

Стройка остановилась два года назад, и Кедровым приходилось терпеть жуткие неудобства, они ютились в брезентовом укрытии. Утешало одно: хотя разруха колола глаз, переустройство шло успешно. Матвей, знавший толк в таких делах, считал, что половина работ уже выполнена. Деревянный куб прикрывал абиссинскую насосную скважину, от которой одна линия вела к будущему дому, а другая – к соседнему участку. Вылезшая из земли кирпичная кладка была стенами цоколя – его сделали с утеплением, гидроизоляцией, вентиляцией; старый фундамент оказался столь прочным и глубоким, что позволил залить подвальное дно бетоном и получить двухметровый цокольный этаж. Положи на него плиты, и можно «гнать» жилые этажи.

Ещё более впечатляющими были затратные итоги. Матвей и Вера купили соседний дом; были варианты дешевле, но на семейном совете с участием Кондрата Егоровича решили, что жить родовым гнездом сподручнее. И начальником стройки стал Матвей, что заметно сказалось на стоимости работ. Он пособлял автокраном, экскаватором, а ещё одолжил уголок. Брезентовое укрытие, названное виллой, было три на шесть. Под него, включая двускатный верх, требовалось сто метров стального уголка, а это – деньжищи! И Матвей договорился с Розальевым, что Кедров возьмёт уголок с заводского склада. А как закончит стройку и разберёт брезентовую времянку – вернёт. Фантастически выгодная финансовая операция!

Когда подъём нулевых притормозился, Кедровым похужало, денежный запас иссяк. Но сейчас поднакопили снова, и Ульяна на воскресенье созвала «совет в Филях» по долгожданному поводу: настало время обсудить облик будущего дома. За столом собрались все ветви Кедровых, кроме старших, хотя Алёна прибыла одна, оставив годовалую Марью на попечение Ферапонта, – спартанские условия стройплощадки не позволяли везти сюда малое дитя.

С учётом цоколя двухэтажный дом в пылком воображении хозяев рисовался архитектурным шедевром. Но на первом этапе решили обойтись своими силами и сначала прикинуть метраж комнат, окна, а также варианты высокого крыльца и устройство крыши, которые должны украшать дом, придавая ему незаурядность. Иначе говоря, предстояло подготовить техзадание и лишь потом звать архитектора, что экономило средства.

Когда расселись, Алёна вытащила из сумки старую гроссбуховскую тетрадь с карандашными эскизами «Дома нашей мечты». Каких только окон не было на рисунках! Прямоугольные, арочные, круглые, стрельчатые, и для каждого вида целый набор переплётов – глухих, створчатых, фрамужных. Начала презентацию с шутки:

– Имейте в виду, я вычитала, что при землетрясениях рушатся прямые углы, а круглые здания остаются целыми. Из этого и исходите.

Отличные рисунки профессионального дизайнера вызвали восхищение и обильное мечтательное мыслетечение. Но Матвей быстро прервал восторженные ахи по поводу разнообразия окон:

– А можно вопрос из зала? Чем о красотах щебетать, не лучше ли сначала уяснить, что выбираем, – стеклопакеты или деревянные рамы, которые дороже?

Восторги стихли, вопрос был не из простых. Желание жить в красивом доме, построенном по своим вкусам, канонам и меркам, вошло в противоречие с «купила-притупила», этим вечным рефреном Кондрата Егоровича. И после недолгих пустых дебатов вопрос сняли с повестки дня, отложили до консультаций с автором рефрена.

Матвей решил подсластить настроение:

– У нас в совхозе знаете как говорили? Тише едешь, полнее будешь. И вправду, вроде ползёшь на комбайне еле-еле, а через четверть часа бункер уже полон. И с кедровым орехом так же. Шишкари колотом кедру́ обобьют – это таёжный сленг – и, через два дерева, глядишь, уже полный мешок шишек, а это ведро ореха…

Однако денежная тема негласно повисла в воздухе, и архитектурные мечтания стали более осторожными.

Вновь она обострилась, когда занялись внешним видом – отделывать дешёвым сайдингом или поднапрячься и пойти на облицовочный кирпич? В итоге вопрос тоже подвис, его тоже оставили для консультаций со старейшиной рода. А уж когда дело дошло до крыши, общество и вовсе впало в ступор.

Алёна нарисовала вариантов десять – от простой двускатной до мансардной и даже изощрённой шатровой. Очень быстро сошлись во мнении, что кровлю надо делать из металлочерепицы, и на этом умолкли. Все невольно прикидывали огромную разницу в стоимости простой и фигурной крыши, а потому предпочитали отмалчиваться. Наконец Алёна тяжело вздохнула и, угадав мысли каждого, подвела итог:

– Я вам, можно сказать, в стиле Гауди дом нарисовала…

– Прастите, в стиле Гауди, ты имеешь в виду вековой долгострой? – подцепил Дмитрий.

Алёна снова вздохнула.

– Увы мне, папа, но тут не до шуток. Улавливая общее настроение, чую, что придётся идти на примитивную двускатку.

Кивая или беспомощно разводя руками, все согласились, и она штрихами стала рисовать варианты двускатной кровли.

И тут возвысила голос Ульяна. В буквальном смысле возвысила:

– Я категорически против двускатной крыши!

Её возглас был воспринят с облегчением. В больших денежных вопросах мнение хозяйствующей в доме Ульяны было решающим, хотя и подлежало формальному утверждению Кондратом Егоровичем, который, впрочем, всегда с ней соглашался. Слава богу, теперь речь пойдёт о более интересных вариантах кровли!

– Ты сегодня всех перемолчала, – комментировал Дмитрий. – Но зато уж сказала так сказала! Собравшиеся испытывают повальную радость. Поднимаю за тебя эту чашку!

Глотнул плодово-ягодного киселя домашнего приготовления, которым был украшен скудный закусочный стол.

Но Ульяна огорошила:

– Я настаиваю на том, чтобы сделать плоскую кровлю с гидроизоляцией… И выходом на крышу.

– Плоскую? Ульяна! Как можно? – драчливо взвилась Алёна. – Вам что, придётся в приискание средств нырнуть? Зачем тогда старый дом снесли? Да, надо экономить, но не до такой же степени! Получится дом-уродец. Арочные окна и плоская крыша! Это же эклектика, рубашка, застёгнутая не на те пуговицы. Сейчас и такая мода явилась, но мы же не будем подражать дурновкусию… А как снег сбрасывать? Лопатой?

Дмитрий тоже возмутился:

– Алёна права! В моей антресоли, – постучал пальцем по голове, – это не укладывается. Плоская крыша не для нашего климата. И вообще, не об этом мечталось… Ты что, из вредности? Хочешь испортить картину маслом? На тебя вроде не похоже…

Несмотря на упрёки, Ульяна твёрдо стояла на своём. Повторила:

– Я категорически настаиваю на плоской крыше!

На сей раз её слова встретили недоумённым молчанием.

Между тем Ульяна исходила вовсе не из соображений экономии. Почти четверть века общаясь со свёкром, она усвоила его правило сопоставлять события личной жизни с жизнью страны в целом, что означало мыслить во времени. Но именно умение мыслить во времени отличает мудрых от умных… Исходя из «кедровского правила», она смотрела и на строительство нового дома. Такой взгляд рождал два резона.

Первый требовал свести к минимуму импортную составляющую будущего дома. Не из каких-то там квасных соображений, а по сугубо житейским мотивам. Мысля во времени, Ульяна не исключала событий, при которых ремонт иностранной бытовки – газового котла или водяного насоса – намертво встанет из-за отсутствия запчастей. В большой экономике это называют опорой на свои силы, но Ульяна не думала о высоких материях, а исходила из личных опасений за будущее, которое в этом смысле выглядело смутным.

С будущим был связан и второй резон. Она осознавала, что приостановка стройки в конечном итоге связана с общим падением экономики. Однако сноровка мыслить во времени позволяла заглянуть в завтра. А завтрашний день России рисовался более благополучным. И готовясь к светлому будущему, Ульяна хотела заложить для него фундамент.

Плоская крыша с выходом на неё и была… фундаментом. Придёт время, появятся средства, и они соорудят над ней крытую металлочерепицей просторную надстройку из стеновых панелей, с панорамными обзорными окнами, через которые с Алёшина бугра будут видны великие русские просторы. Образ такого дома зримо стоял перед мысленным взором Ульяны, но она не считала нужным вдаваться в пояснения. Пусть думают, будто речь об экономии средств, потом поймут и оценят её замысел. В третий раз твёрдо сказала:

– Митинговать не будем. Я категорически настаиваю на плоской крыше с чердачной дверью.

– О-о, смотри, как шрифт повысила, – покачал головой Дмитрий. – Да и на физиономии у тебя, Уля, такие субтитры, что без слов ясно: дело серьёзное, есть неведомые нам, простым смертным, соображения.

После строгого указания настроение у всех упало, разговор сам собой переключился на житейские мелочи. Матвей взглянул на часы.

– Ну, братцы-девицы, мне пора. Звонил Розальев, сказал, что после обеда подъедет чёртов олигарх, который жмёт на него с продажей завода. Он по личным делам должен выдвинуться в Переславль-Залесский и заодно хочет экскурсионно осмотреть окрестности Батурино. Не под стенограмму скажу, что два его спеца нас уже навещали. Завод осмотрели бегло, их интересовали возможности развития, вот к чему принюхивались. Олигархам нужен масштаб! И это сущая беда… Ладно, я поехал.

Матвей всегда парковал «Форд» носом к воротам, что позволяло стартовать в любой момент. Но чтобы встать в позицию «на старт», приходилось совершать сложный манёвр. С узкой улицы въехать на участок было невозможно даже с нескольких попыток, не говоря о риске угодить задом в противоположную канаву. И Матвей один из воротных столбов заглубил на свою территорию, ворота встали наискосок, и в них стало удобно въезжать с улицы почти по движению.

Но выезжать-то как? Задом? А дальше что? Развернуться-то невозможно.

Та же проблема стояла перед Кедровым. Но она поддавалась решению: ворота распахнули на околицу, и Дмитрий спокойно въезжал на фазенду с лысой макушки Алёшина бугра, которую почистили от куртин дикого бересклета. На этом пятачке, в этом тупичке и разворачиваться было удобно, что и делал Матвей. А потом подъезжал к своим воротам с другой стороны, что позволяло сдать в них задним ходом, заняв позицию «на старт».

Пригодился удобный въезд на фазенду и во время стройки, хотя для грузовиков его сильно расширили, снеся несколько пролётов изгороди.

Когда Матвей уехал, разговор о проекте будущего дома сам собой затух. Техзадание в принципе было свёрстано, осталось разобраться с окнами и отделкой, но в этих вопросах нелишне посоветоваться с архитектором. И Дмитрий начал тарахтеть на другую тему. Показывая в сторону лысого пятачка за околицей, сказал:

– Ну что, други и подруги, место для гаража определилось… Надо подумать, как его строить.

– Чего тут думать? – удивилась Ульяна. – Ясно же, вдоль уличного забора с воротами на пятачок.

– Не-ет, Уля, здесь ты не сечёшь. Если поставить его торцом на околицу, получится гараж на одну машину. Но почему бы не боком, с двумя воротами и на две машины? Места хватит с лихвой. Что мешает, если будут деньги?

Ульяна изумлённо покачала головой, а Алёна воскликнула:

– Папа! У тебя просыпается аппетит! Смотри, как размечтался!

– А в чём, собственно, проблема? Сейчас объясню… – Его внимание отвлекла скромная, невнятного серо-зелёного цвета «Хонда», которая медленно вырулила на пятачок. – А это что за бармалеи?

Все уставились на незваную машину, ожидая развития событий и не предполагая, сколь захватывающими они будут.

Первым вылез шофёр и по очереди открыл задние двери седана, из которых не спеша выбрались средних лет мужчина и невысокая пухленькая женщина. Обозревая величественную панораму, открывшуюся взору, о чём-то говорили друг с другом.

– Итак, появились первые экскурсанты, – комментировал Дмитрий. – Не приведи Господь, если на Алёшин бугор начнётся паломничество.

И вдруг Варя негромко воскликнула:

– Не может быть!.. Нет, этого просто не может быть!.. – Потом громко, никого не окликая, а как бы проверяя саму себя, произнесла: – Альба?

Было тихо, женщина, видимо, услышала возглас, повернула голову, и Варя уже в полный голос закричала:

– Альба! Альба! Какими судьбами?

И быстрым шагом пошла к «Хонде».

Это действительно была Альба – Альбина Рябовол, с которой они не общались почти двадцать лет. Увидев Варю, она тоже была поражена:

– Варя, ты? Невероятно… Что ты тут делаешь?.. Витя, это же Варя Губина, ты что, не узнаёшь?

Мужчина вежливо кивнул и равнодушно сказал:

– Конечно, узнаю. Наша институтская подруга.

– Да я здесь живу, Альба! – эмоционально ответила Варя. – Вернее, здесь у нас дача.

Глянув в сторону кедровского участка, Альбина увидела сидящего за столом Дмитрия и уже спокойно констатировала:

– Смотрю, и твой Кедров здесь…

– Да он уж двадцать лет не мой. Давным-давно разошлись.

Альбина оживилась:

– Развели-и-сь? А что же он на твоём участке делает?

– Это не мой, наш участок следующий, во-он дом сквозь деревья виден.

– Не твой? А почему ты здесь толчёшься? И Кедров здесь зачем? Ну, подруга, ты даёшь. Ничего понять не могу…

– Это целая история, долго рассказывать, у нас здесь что-то вроде родового гнезда.

Альбина удивлённо, с явным интересом поиграла надутыми губами. Потом повернулась к машине.

– Гена, дай мою визитку. – Шофёр вытащил из нагрудного кармана визитку, подал Альбине, и она протянула её Варе. – Как-нибудь позвони, встретимся, расскажешь. Надо же, как интересно…

Варя бегло взглянула на визитку. На перламутровой, с металлическим блеском карточке витиеватыми буквами выведено «Альбина Михайловна Рябовол», в правом нижнем углу номер мобильного. И всё.

– Ты-то как поживаешь, Альбина? – Непонятно почему, Варя вдруг не смогла по-прежнему дружески назвать её Альбой. – Выглядишь отлично, габариты вроде бы не изменились. Держишь удар нашего возраста.

Альбина слегка усмехнулась, тень какой-то мысли промелькнула на её лице, и она в новой для Вари неспешной манере выдала целую тираду:

– Да так и поживаю. В ангаре вертолёт, в гараже «роллс-ройс», а ездим на этой, замурзанной да замызганной, – кивнула на «Хонду». – В дальних поездках Виктор не хочет светиться и верно делает. Когда всё есть, чего пыжиться. Дом на Рублёвке, вилла на Лазурке, кругом кучеряво… – Снова усмехнулась. – Анекдот есть со смыслом: сделал чиновник большую карьеру, сидит в очень высоком президиуме, а счастья нет… Красиво у вас здесь, места привольные… Ладно, мы будем двигаться. Значит, жду звонка, встретимся, расскажешь, что у тебя за родовое гнездо с бывшим мужем. Интересно…

Когда Варя вернулась к столу, Дмитрий задал вопрос, в котором был ответ на него:

– Ну, ты поняла, что этот господин и есть тот олигарх, который жаждет захапать завод? Его надо было с караваем встречать, оплошали мы.

– От неожиданности не успела об этом подумать, но ты, к несчастью, прав. Неисповедимы пути господни! Кстати, вы с Рябоволом знакомы или я ошибаюсь?

– Когда-то мы с тобой были у них в гостях. Но потом случайно встретились на одном мероприятии, кажется, в интеллектуальном клубе Рыжкова, и, как говорят в таких случаях, друг друга не узнали, не сочли нужным. В те годы он уже начал пыжиться, по имени-отчеству его называли.

– Он сказал, что узнал меня, и больше ни слова. Дал понять, что я ему неинтересна. Боже мой, я ведь помню шалопая Витьку Рябовола, который пять лет заваливал сессии и пересдавал экзамены после щедрых подношений. Мама его была завкулинарией при ресторане «Будапешт», снабжала продуктовыми заказами преподавателей. Господи, как давно это было. В другой стране!.. И тот шалопай стал олигархом.

– В наши времена, чтобы разбогатеть, нужны не знания, а умения, характер и наглость, – внесла ясность всезнающая Алёна.

– Но он, между прочим, после института работал шиномонтажником, этого не отнимешь. Я удивлялась, а Альба говорила, что Витька жар-птицу за хвост поймал, одним из первых в ИП подался.

– Что такое ИП, мам?

– Индивидуальный предприниматель. С них, считай, перестройка началась. Я этого не понимала, а Рябовол, видимо, ухватил. Вот и стал первачом. Правда… Мать Виктора была завкулинарией, а отец Альбины – завом комиссионного магазина. И в конце перестройки Альба откровенничала, что они с Витькой пустили в ход теневые деньги её отца. Вот откуда стартовый капитал, на нём и взошли.

– Да-а, времена были лихие, – покачал головой Дмитрий. – Уля, а ты чего помалкиваешь? Сообразила, что почём? Поняла, кто на батуринский завод глаз положил? Бывшие Варины сокурсники.

– Что сокурсники, узнала сейчас. А что к нам пожаловал олигарх, поняла, когда шофёр этой дешёвенькой машины открывал задние двери для пассажиров. Матвей будет приятно удивлён. Он их на заводе ждёт, а они, оказывается, решили к нему в гости наведаться.

Варя предупредила:

– Ребята, у меня просьба. Когда явится Матвей, про Рябоволов я сама скажу, не встревайте.

И когда Матвей вернулся, спросила:

– Ну, встретил олигарха?

– Он на пять минут заезжал. Завод вообще не смотрел, вокруг обзирал. Опасения подтверждаются: хочет крупно развернуться, земли-то свободной много. А вы по незнанию не понимаете, почему Розальев скромный завод поставил и не спешит развиваться. Потому что переработка безвредного пластика не требует лицензии, нет нужды бодаться с проверяющими, контролирующими, разрешающими и так далее. Для Розальева эти хлопоты слишком накладны. А для олигарха получить лицензию – тьфу, раз плюнуть. И он возьмётся за пластик тяжёлых категорий. Делайте выводы сами.

– А фамилия его как?

– Он не представился, сразу видно, высокомерен. В его машине женщина была, так она вообще не вышла. Дверь ему шофёр открыл. Кстати, я удивился, машина очень уж вшивенькая.

– «Хонда»?

– Она. А ты откуда знаешь?

– Грязно-зелёного цвета?

– Я тебя спрашиваю: откуда знаешь?

– А сам олигарх чуть выше среднего роста, подтянутый, с короткой стрижкой?

– Варя, не морочь мне голову. Откуда знаешь?

– Да оттуда, Матвей, что я с этим олигархом пять лет в институтской группе училась. С Витькой Рябоволом. И он перед тем, как на твой завод прибыть, ко мне в гости заехал.

Матвей вытаращил глаза.

– Ничего не понимаю. Варя, ну-ка подробнее, дело-то серьёзнее некуда.

Все улыбались, а Варя, отсмеявшись, рассказала, как было на самом деле, показала визитку.

– Визитка шикарная, как положено жене олигарха. Говорит, звони, заезжай в гости на Рублёвку, у них там вилла. Машину пришлю… Я тебе сто раз про неё сказывала, Альба была моей лучшей подругой. А сейчас увиделись, и говорить не о чем. Не только чужая, но и чуждая. Вся в кардене, хотя неброском, губы с силиконом, правда, в меру, ресницы накладные, парфюм стильный, но тонкий, в нос не бьёт. Само собой, брендовая сумочка дорогая, но неяркая. Держит себя в рамках, ничего не скажешь, эталонная дама высшего света… А дизайн ногтей подкачал – вампирские, акриловые… Конечно, ни на какую Рублёвку, ни в какие гости я не поеду, о чём с ней беседовать? Два мира, два Шапиро. Она вальяжная, надменная, я её Альбой называть перестала, для меня она теперь Альбина.

– Избыток денег при недостатке морали, – выдал очередную сентенцию Дмитрий. – Этот чувак далеко пошёл.

– Папа, кстати, а что значит чувак? Слово у нас в ходу, а откуда оно и что значит, моё поколение не знает. Вроде не блатная феня, а что?

Ульяна рассмеялась:

– У тебя есть карандаш, записывай каждое слово с большой буквы. Пишем, как слышим, диктую: Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру. Что получилось?

– Это ты сама только что придумала! Я тебе точно так же могу «хлам» расшифровать – художники, литераторы, артисты, музыканты. Это словечко тоже в ходу.

– Эх, молодо-зелено, чувак – это так называемый консерваторский жаргон времён хрущёвской оттепели. Однажды я по этому поводу у кого-то даже интервью брала.

– Ой, как интересно!.. Пап, а по части денег у Феры есть целая теория. На хлеб человек может заработать руками, на хлеб с маслом – мозгами, а чтобы бутерброд был с чёрной икрой, нужно творить идеи. А что? Здраво.

Дмитрий скептически поморщился:

– Не учтён фактор внешних обстоятельств: от них зависит, кто снимет пенки с идеи.

– И кому достанутся сливки, – подыграла Алёна. – Хотя обычно пенки снимают сливки общества.

– Этот Рябовол на нас с презрением смотрит. Он – сливки, верха. Но воз экономики везём мы, тягловые мидлы, – вяло сопротивлялся Дмитрий.

– Кто везёт, того и погоняют, – грустно пошутила Ульяна.

– Такие рябоволы со всего, что попадает в их поле зрения, снимают и пенки и сливки, непристойные у них прибыли. Ни за что к ней не поеду! – воскликнула Варя.

Пока шла эта словесная игра, лицо Матвея менялось, исчезла растерянность, выражение стало жёстким. Похоже, он о чём-то напряжённо думал. И в ответ на экспрессивное восклицание Вари твёрдо, чеканя слова, сказал:

– Варя, ты к ней поедешь в гости, и как можно скорее. Сделаешь паузу для приличия и позвонишь. От её приглашения нельзя отказываться.

За столом настала гробовая тишина. Даже Варя язык проглотила. И Матвей добавил:

– Не знаю, за какие заслуги, но это подарок судьбы. Единственный шанс спасти Батурино от гибели. Варя, этот шанс в твоих руках. Ты должна уговорить, упросить эту Альбу, чтобы её муж отказался от покупки завода. Или хотя бы повременил. Оттяжка иногда имеет большое значение, идёт время, меняются общие обстоятельства жизни. – Закончил твёрдо: – Варя, мы не можем упустить этот шанс спасения. Пойми, это как раз тот случай, который в бизнесе проходит по категории договора последней надежды…

– Малаховка наша когда-то была, можно сказать, местом ссылки, – докладывал Алексей Журба дорогим гостям. – Я разыскал в архивах, что здесь пребывала знаменитая Мария Спиридонова. В царской России к чему только её не приговаривали за террор – к смертной казни, к бессрочной каторге. А большевики простили и отправили под надзор ВЧК в Малаховку. Но и отсюда она через пару лет сбежала… А в 80-х в Малаховку сам себя сослал знаменитый методолог Щедровицкий, которого выгнали из КПСС за связь с диссидентами и который славил Горбачёва за развал СССР. Он, кстати, за этим столом сиживал, мы с ним приятельствовали, оба в здешнем инфизкульте работали.

Кедровых, с которыми породнились через Алёну, в доме Журбы встретили душевно, учинив званый обед. Но родственные связи – само собой, а у старших вдобавок возник обоюдный интерес по части общения, оказалось, они не раз пересекались, хотя и косвенно. Журба вспоминал Глаголева, работавшего в МОСТе с Бобковым, и историю русского американца, лауреата Нобелевки Василия Леонтьева. Кедров рассказывал, как в ЦК КПСС подбирали людей для пражского журнала «Проблемы мира и социализма», где отбывал срок Журба, знавший Лациса, Карякина и прочих прорабов перестройки, рушивших СССР. Да и Щедровицкого, радевшего за развал СССР, прекрасно помнил.

– Как историк не устаю поражаться новым свойствам времени, – размышлял Журба. – Смотрите, Кондрат Егорович. В СССР 80-х молодёжь прекрасно знала имена громких личностей послевоенных и даже довоенных лет, они часто мелькали в кино, по телевидению.

– Отец, ты же сам говорил, что имя Сталина при Хрущёве вычеркнули из памяти целого поколения, – не согласился Ферапонт.

– Сталина вычеркивали из истории дважды: при Хрущёве и при Ельцине. Школьники 60-х вообще не слышали о Сталине, а 90-х – что-то слышали о жестоком тиране. Это особый случай, о нём и разговор особый. Я о другом. Кто учился в 80-х, знали имена известных персонажей советской эпохи. А сегодня молодёжь знать не знает, кто такие Лацис, Карякин, Заславская. Двадцать лет назад эти медийные личности гремели, а ныне напрочь забыты.

На сей раз не согласилась Алёна:

– Алексей Семёныч, дело в обилии инфы, в ней и утонули ЛОМы прошлого десятилетия. По себе знаю, каждый день слышу новые имена, которые забываю через неделю. Пять лет вижу по ТВ знаменитость, а исчезла она с экрана, ещё через пять лет её и не вспомню. На слуху – на виду кто-то другой.

Кондрат слушал с интересом. Верно, почему так быстро исчезли из ментального обихода герои перестройки? Молодёжь их не забыла – она о них и не слышала. Персонажи, пришедшие на смену, затмили предшественников, не осознавая, что сами тоже станут «сменными декорациями».

Но думал Кедров о другом, о житейском. Ферапонт с Алёной пригласили стариков поглядеть, как они обустроились в Малаховке, и познакомить со старшим Журбой. Клан Кедровых разрастался. Вроде бы случайный Ферапонт оказался таким, что лучше не бывает, и вот они с Зиной гостюют у молодых в Малаховке. На дворе всё в снегу, январит, вьюжит, а здесь тепло, уютно, душевно. Дом не ломится от достатка, но полон счастья. Так и сказала хлопотливая хозяйка Зоя Ильинична, счастливая, что стала бабушкой.

Ульяна не раз приглашала старших Кедровых на Люсиновскую – то отведать блинов на Масленицу, то на куличи в раннюю Пасху, а порой и просто на свои кулинарные изыски. Кондрат отнекивался: к нам приезжайте – какая разница, кто у кого? Да и сюда, в Малаховку, он приехал по настоянию Алёны, гордившейся героическим дедом, и считал визит обязаловкой. Но вышло иначе, и на старости лет он понял, как это приятно – по-домашнему трапезничать в кругу людей, близких и по родству, и по убеждениям. Подумал: «Надо бы собраться вот так, по-семейному, и у Дмитрия. Зимой. Летом-то они в Батурино».

Только подумал, а Ферапонт про Батурино и вспомнил. Звонил Терентий, говорит, приезжал глава района, собрал народ и сказал, что будут реанимировать школу, старое здание переиначивать, это дешевле и быстрее.

– Для кого школу? – удивился Кедров. – Если мне не изменяет склероз, из коренных жителей в Батурино только старичьё вроде меня. Молодого подроста нет.

– Именно! Я об этом и спросил. А оказывается, депутация новосёлов – в Батурино их зовут дачниками, а они и есть дачники, все с московскими квартирами – ездила в Переславль, хлопотала о школе. Понимаете, Кондрат Егорович, дома теперь строят тёплые, зимние, комфортные, и люди хотят жить в Батурино круглый год, работая на удалёнке; она сейчас в моде, кстати, в Малаховке тоже. А где детям учиться?

– Деда, когда папа построит дом, вот увидишь, они с Ульяной тоже в Батурино переедут, если Тимоше будет где учиться. А мама вообще ждёт не дождётся пенсии, чтобы туда перебраться… Московские квартиры можно сдавать, тоже денежка.

– Кому сдавать? – с хитрецой спросил старший Журба.

Алёна пропустила подвох, ответила, не задумываясь:

– Ну, мало ли кому. В Москве приезжих много.

– А не слишком ли много? Как бы не получилось, что москвичи по деревням разъедутся, а их место приезжие займут. В Малаховке понаехавших уже пруд пруди.

– Отец, в Батурино проблема похлеще. У Матвея на заводе рабочие только из таджиков. Правда, пока всё спокойно.

– Именно что пока! – воскликнула Алёна. – Я с Матвеем чаще тебя общаюсь, он в жуткой тревоге, был случай бытовой агрессии. Говорит, что уже «белый ключ», вот-вот закипит.

– Что такое «белый ключ»?

– Деда, а ты не знаешь? Вот что значит не хозяйствовать на кухне. Вода перед кипением становится белой от пузырьков.

Ферапонт, ни к кому не обращаясь, словно подумал вслух:

– В Батурино только этого ещё не хватало…

– Чего этого, Фера?

– Забот с мигрантами… Каминг-ауты там уже были. Ты, отец, не представляешь, какой это кошмар. Я в тот день в Батурино пребывал, у Терентия опять неполадки с отоплением. И тех ещё прелестей нагляделся…

Алёна поддержала:

– Он та-акое рассказывал! Ужас ужасный!

Кондрат не понял, о чём речь, но допытываться не стал. Его захватила болезненная проблема мигрантов, которую он частенько крутил в голове, обдумывая методы её решения, но трезво оценивая свои варианты, понимая, что это фантазии далёкого от реальной жизни диванного эксперта.

Но вскоре вновь услышал о загадочном ужасе ужасном.

На Масленицу Ульяна, как обычно, собралась печь блины и дежурно пригласила свёкра в гости, не рассчитывая на согласие. Однако на сей раз, к её вящему удивлению, он откликнулся, и она готовилась к праздничной трапезе по-настоящему. А если Ульяна за что возьмётся, никогда не получится как надо – всегда с избытком против нормы. В итоге угощений набралось столько, что сам собой возник вопрос: не устроить ли званый обед?

Впрочем, идею подбросил Дмитрий. Он загрустил по поводу того, что они давно не общались с Лидией Ивановной, – когда старый дом снесли, она перестала приезжать в Батурино. Возможно, посчитала обременение, наложенное при продаже, исчерпанным, к тому же Кедровы её уже не приглашали – из-за разрухи на фазенде. И Дмитрий предложил:

– Уля, наверное, Лидия Ивановна на нас в обиде… Не позвать ли её на блины вместе с моими предками? Не знаю, найдёт ли общий язык с отцом, но обоим будет интересно, это наверняка.

Лидия Ивановна была рада звонку, а уж когда услышала о приглашении на блины, и вовсе растаяла. Не скрывала чувств:

– С огромнейшим удовольствием. Я, откровенно говоря, решила, что вы обо мне забыли, наш с вами контракт формально себя исчерпал, этических претензий нет. Буду, обязательно буду!

В итоге получилось застолье на шестерых, включая Рому, который пошёл по стопам отца и был младшим научным в его институте.

Настала уже широкая Масленица, и стол Ульяна накрыла от души. Когда, рассыпаясь в комплиментах хозяйке, вдоволь распробовали блинов со сметаной, сыром и красной рыбой, начались воспоминания. Кондрат Егорович с умилением баял, как на Масленицу в санях, запряжённых мухортой кобылой Зорькой, с вскриками «На санях кататься, в блинах валяться!» возил ребятишек по Сухому логу дед Василий – между прочим, под звон колокольчика «Дар Валдая», вот так-то. Лидия Ивановна помнила, что в Батурино строго держались распорядка масленичной недели, расписанной по дням, – от встречи и заигрыша до Прощёного воскресенья; всей деревней вторнично катались с горок, в четверг прыгали через костры, а уж чучело сжигали всегда сообща. И сам собой возник вопрос: а сейчас-то как в Батурино народные праздники празднуют?

Тут и всплыл «ужас ужасный».

– Какие праздники! – воскликнула Ульяна. – Нет сейчас в Батурино никаких народных гуляний! Другие ныне пошли шествия, отвратительные, антинародные.

Старшие Кедровы и Лидия Ивановна, не понимавшие, по какому поводу кипятится Ульяна, вцепились мёртвой хваткой: а ну-ка, докладай, и немедля. Подробностев давай!

– В другой раз, – пыталась отвертеться Уля. – Не хочу вам аппетит портить.

Но старшее поколение было неумолимо: сказывай, посвяти в новые тайны Батурино. Без разгадки твоих ужасов блины в рот не лезут.

Впрочем, едва Ульяна обозначила тему, шутки кончились.

В день инаугурации президента Путина, одновременно с бузой на Болотной, батуринские инаколюбящие вышли на коллективный каминг-аут.

О том, что в селе ещё в разнузданные 90-е обосновалась колония радужных, было известно: в глухой деревне, подальше от осуждающих взглядов, несколько скрытых геев купили дом, где тайно предавались незаконным в ту пору прелюбодеяниям. Деревенские поговаривали, у них чуть ли не до свального греха доходило. Когда однополым дали послабление по юридической части, они стали шумно шататься по деревенским улицам, благо приструнить их некому. Но постепенно Батурино оживало, в какой-то год радужным дали отпор, и они спрятались за забором до неба. Построили на месте старого дома роскошный особняк с автостоянкой, разукрасив его во все цвета радуги, и стал он их притоном.

Слушая Ульяну, Кедров вспомнил давний день, когда они с Филиппом пешочком шли от Зубовской к Старому Арбату и на Пречистинке увидели расфуфыренного голубого господина с сильно вихляющей походкой, напоказ, с вызовом козырявшего своей особостью. Да, уже в те годы Ульяна жаловалась на шабаш батуринских геев. Но те разговоры сошли на нет, Кондрат о них забыл.

И вдруг тема вылезла снова. Крупным планом! По словам Ульяны, тайный притон со временем превратился в легальную «базу расслабления», тропа к которой расширилась вместе с асфальтовым просёлком. Начались новые причуды. Сторожем наняли живущего о забор бывшего колхозного тракториста Васю Забровина, но велели ему отрастить густую бороду, нарядиться Львом Толстым и гостей встречать подпоясавшись да с посохом. От Васи и утекают шокирующие подробности бытования гомосеков, чему хозяева не препятствуют. Даже легонько поощряют его болтливость. Поэтому известно, что гости приезжают на всё более дорогих машинах, что среди них появились начальствующие личности, и был случай, когда кто-то прибыл с охраной.

Потом Вася известил, что в голубом доме – так окрестили радужный замок – появилось то, что при Советах называли наглядной агитацией: плакаты с лозунгами «Лучше явно, чем скрытно», «Гей – это звучит гордо!» И ему объяснили: когда хотели запретить геев, петицию в их защиту подписал сам Лев Толстой, – потому его Толстым и обряжают. И вообще, голубые больше не хотят прятаться, и он часто слышит, что они говорят об «идее открытости».

– Понимаете ли, в чём дело, – разъяснил Дмитрий, – мы с Улей этой темы не касались, она для нас не существовала. Голубой дом на другой околице, от нас неблизко, мы об этой публике позабыли. А когда они на гей-парад вышли… После него Уля и собрала этот кейс.

– Гей-парад? – изумился Кондрат. – Это же запрещено.

– Нет, Кондрат Егорович, законом не запрещено. Другое дело, что в Москве опасаются уличных драк, не разрешают. Помните, казаки им наподдали? А в деревне-то, они думали, кто против выйдет? Квартальных надзирателей нет, полиция далеко, а во-вторых, за парад гордости ничего предъявить нельзя. Потом я по-журналистски с этим разбиралась, и выходит, если бы они вышли с флагами и лозунгами, не оскорбляя общественные вкусы ни видом, ни поведением, то – имеют право на шествие не политического свойства.

– А они оскорбили? – Лидия Ивановна подстрекала Ульяну сказать о подробностях происшествия.

– Да в том-то и дело! Для храбрости выпили, некоторые крепко, и вот представьте: орущая и визжащая орава – там ведь и геи, и лесбиянки, и трансгендеры, и небинарные личности всех мастей, говорят, даже хастлеры есть, проститутки-мужчины… И эта бесноватая орава шляется по узким батуринским улочкам, впритык к домам. Шоу фриков! Необузданное веселье под музыку, в похабных одеяниях, кое-кто почти без одеяний. Мужики в балетных пачках! Женщины в трико, с причиндалами да в мини-бикини. Смотреть противно. Да ещё невербальный язык в ход пускают… жесты непристойные. Такая у них новая гордость – это на одном из плакатов написано. Скажите, ну как эти ладушки-гадушки воспринять?

Кедров возмутился:

– И никакой политики! В день инаугурации президента, одновременно с бузой на Болотной – и никакой политики!

– Кондрат Егорович, да ведь ЛБГТ как таковое сегодня и есть политика. Гендерная идентичность, самоощущение отдельно взятого человека – это одно, а когда они сбиваются в стаю, это со-овсем другое. Я этот вопрос изучала в историческом плане, потому и хочу знать о деталях скандала.

– Лидия Ивановна, да мне добавить нечего. Да! Как же я забыла! Впереди колонны гарцевала лесбиянка на мотоцикле! Не причёска, а клок пакли, седалище безразмерное, с радужным флагом. Живая горгулья! Ну и одета, вернее, раздета соответственно. Зажигала под музыку, мото с динамиком… А ещё, потом мне сказали, в Голубой дом приезжал знаменитый Игорь Кон. А я когда в «Науке и жизни» работала, знала, что этот Кон написал шумную книгу «Однополая любовь». И другую, ещё скандальнее, – «Мальчик – отец мужчины». Представляете, куда полез? Детей воспитывать…

Ну уж по поводу воспитания детей высказаться, конечно, должен был каждый, и за столом, перебивая друг друга, возмущались минут пять. Наконец бразды правления взяла Лидия Ивановна:

– Скучно, господа… А знаете, шумные вы мои, что философ Кант, который в совершенстве владел искусством застольной беседы, считал самым плодотворным вариантом, когда за столом шесть человек. Этому параметру мы с вами соответствуем. Второе условие Канта – в беседе не должно быть долгих пауз. И здесь мы с вами вполне; блины остывают, а мы без умолку тарахтим. Но у Канта есть третье условие – в беседе не надо перескакивать с темы на тему… Давайте, в антракте, для перебивки, я расскажу, как раньше в Батурино за обман наказывали, а потом продолжим по Канту. Он, кстати, был выдающимся педантом.

Дело было истинно деревенское, и рассказывала Лидия Ивановна нарочито деревенским говором, как бы артистически. А суть в том, что плотник Гришка Меланин подрядился изготовить кому-то новый оконный переплёт. Дело сделал, а ему не заплатили. Приходит на другой день, говорит: хозяин, я дело не доделал, надо переплёт подправить. Подправил и ушёл. А недели через две хозяин начал жаловаться, что в доме нельзя жить: жуткий запах, а почему – не понять. Ну, люди-то знали эти плотницкие проделки, кто-то и подсказал: снова зови Гришку. Позвал, а Гришка говорит: сперва за ту работу заплати да за эту надбавь. Деньги получил и в пять минут порядок навел. Когда он переплёт якобы подправлял, в подоконник дохлую курицу замуровал, чтобы наказать за обман.

– Шутки шутками, а плотницкие рассказы, по Василию Белову известно, всегда со смыслом, – закончила Лидия Ивановна.

Навалились на блины, которые усердно подкладывала Ульяна, и Кедров вернул разговор в прежнее русло:

– Да-а, не всегда Масленица со сметаной, иногда и с солёным огурцом… Понимаете, Лидия Ивановна, в этой теме я не искушён, а по части воспитательных процедур вполне… Но Кант для меня авторитет.

Лидия Ивановна отложила приборы.

– Я изучала историю вопроса и, не вдаваясь в детали, по-крупному скажу так: эта публика начинала с борьбы за свои права, затем стала драться за квоты, а теперь диктует правила жизни, стремясь отклонение сделать нормой, легализовать однополые браки. И рвётся в лидеры, что особенно заметно в спорте, где в атаку пошли трансгендеры. Агрессия появилась… Это в мировом масштабе. В России у них было отставание. Но когда отменили статью 121 советского УК, гендерные активисты перевозбудились от новых возможностей – теперь они в законе! Нарастили денежную массу, постельных безумств им уже мало, нужен кайф от публичных заявлений о своей особости, интимный стыд побоку, можно гордиться срамом открыто, неистово и с размахом… И у эксцесса в Батурино в пандан с Болотной отчётливый идейный подтекст. Вроде бы частность, местный масштаб, зёрнышко на пшеничном поле. Но если рассмотреть его по квадрату Декарта, то есть с четырёх сторон, нетрудно понять, что при удаче на Болотной он стал бы основой всесветного пиара.

Равнодушных за столом не было, снова пошли шумные дебаты, ибо у каждого были примеры на сей счёт. Плеснула бензинчика и Ульяна:

– Противно всё это… – Засмеялась. – Я почему смеюсь? После публичного демарша они стали вести себя вызывающе. Помню, прихожу в магазин, в небольшой очереди стоит мужчина, я на него внимания не обратила. И вдруг он по мобильнику, явно на публику, с вызовом громко кому-то говорит: «Пра-ативный, уха-ади… Вазелин в кармане». Знает ведь, что их так передразнивают, и нагло суёт всем в нос свой каминг-аут… А я сейчас тоже начала с «противно». – Снова засмеялась.

Дмитрий повернулся к Роме:

– У тебя что, блинов полон рот? Ты пока ни слова не молвил. Выступи-ка перед нами от имени молодого поколения. Как у вас на этот счёт?

Рома равнодушно пожал плечами.

– Да никак. Открытых геев в институте нет, тема не звучит. А вот в интернете… Мне один педик написал: «Ти секси пассив?» Судя по «ти», иностранец. На инфопомойке чего только нет… А однажды видел транса на шпильках, около «Метрополя» – невообразимо! Вот и все мои познания на этот счёт.

Теперь рассмеялся Кондрат Егорович:

– Молодёжь не знает, а когда-то у гостиницы «Метрополь» была плешка проституток. Вопрос посчитали серьёзным, им занимался лично первый секретарь МГК Егорычев. Волны и до ЦК докатились.

– А твоё поколение не знает, что теперь там плешка гендерных страдальцев, – поддел отца Дмитрий.

– Если глубже смотреть, у нас другая проблема, – продолжил Рома. – Живём-то онлайн, прямых общений меньше. Ну и знакомств, соответственно. А сайты знакомств, они для ущербных, ни один нормальный парень в них не заглядывает. Все в институтском котле варятся, и в этом свои проблемы. Иногда сложные…

– Ну и разговорчики пошли! – засмеялась Ульяна. – А блины остывают, пойду-ка подогрею.

Но Лидия Ивановна её остановила:

– Ульяна, подождите… Помните, я вам говорила об этнокультурных основах истории? О красных и чёрных сотнях?

– Конечно.

– Так вот, как ни странно, вопрос, который мы обсуждаем, тоже связан с соперничеством допетровской Руси и петровской России. Именно петербуржцы привнесли в российскую жизнь гомосексуализм. Гусары увлекались пьянством, а кавалергарды вот этим самым. А к началу ХХ века он стал поветрием в среде леворадикальной интеллигенции, которая слилась с большевиками. Неспроста Блок писал, что при новой власти футуризм превратился в официальное искусство. А у футуристов педерастия была чуть ли не повальной. Известно, «Серебряный век» этим особо славился, да и литература на сей счёт была богатая. А у красных сотен гомосеки вызывали жгучую неприязнь, на уровне ненависти. И открылся новый фронт в вековом противостоянии допетровской и петровской России. У нас об этом никогда не писали, но в ходе Второй гражданской, о которой я говорила, этот фактор имел заметное значение, не случайно с футуризмом и нудистами было очень быстро покончено… Для допетровской морали вопросы пола вообще болезненны, известен Астраханский бунт, когда вышел указ женщинам брить лобки… Ненависть к инаколюбящим залегает в русском сознании глубже, чем извороты политической истории. Потомки красносотенцев на дух не переносят нынешних гомосеков; кстати, в основном-то ЛБГТ – выходцы из леворадикальных кругов. То, о чём говорю, как бы отрыжка былой этнокультурной схватки… А может быть, её следующий раунд, время покажет.

За столом повисла тишина, сказанное было глубоким, его требовалось переварить.

Для Кондрата разъяснения Лидии Ивановны стали откровением. Он впервые общался с ней, впервые слышал об этно-культурной системе, о каких-то красных сотнях, противостоящих каким-то петербуржцам. А уж вторая Гражданская война и вовсе сбивала с мысли, порождая немало колких вопросов. И в то же время он нутром чуял, что за словами Лидии Ивановны стоит негласная, неозвученная правда жизни. По происхождению он был потомком допетровцев и, видимо, в обход сознания слышал в её словах голос далёких предков.

На Рублёвку Варя не звонила долго.

По этому поводу впервые за годы семейной жизни у неё были серьёзные объяснения с Матвеем, не бурные, однако напряжённые. Его настрой на «надо» и «должна» вызывал отторжение. Судя по категоричности мужа, она понимала, что угроза продажи завода нарастает и Матвей цепляется за последний шанс, но не могла переступить через себя и ехать на поклон к бывшей подруге, просить, вернее, умолять… Кроме того, было неясно, в каком качестве предстать перед Альбиной. Защитницей первозданной природы Плещеева озера? Это нелепо и попросту глупо, олигарху плевать на такие просьбы частного характера. Женой управляющего заводом? Во-первых, это совсем уж унизительно, а во-вторых, не спасает от продажи, Варе пообещают, что Матвея не уволят, и вопрос закрыт. Что ещё?.. Матвей рассчитывает на дружбу студенческих лет и не может понять, что для сегодняшней Альбины прежних отношений не существует.

Долго ломала голову, пока не вспомнила известное правило: для решения сложных проблем надо подняться как минимум на следующий управленческий уровень. Приложила его к своему случаю, и в ушах зазвучал мотив мультяшной детской песенки: «Нормальные герои всегда идут в обход». Да, в лобовую говорить с Альбиной бесполезно, по сути, и не о чем. Ищи, Варя, новые смысловые подходы.

В Москву Матвей всегда выезжал в пятницу вечером, когда москвичи мчали на дачи и пробок не было. А в Батурино – воскресным вечером, когда все возвращались в город, – снова на противоходе. Суббота была днём семейного отдыха, и Варя иногда заготавливала сюрпризы вроде билетов в театр или на эстрадный концерт. Но предстояло очередное тягостное объяснение, для него Варя решила «создать обстановку» и в тот раз предложила поужинать в ресторане, что тоже бывало и не вызвало вопросов.

На такси они поехали в центр, на Бронную, где когда-то ужинали в «Аисте» и знали, что там хорошая кухня. Заказали по бокалу красного, традиционно чокнулись «за наше счастье», и Варя без разминки приступила к делу – для неё это было именно делом.

Подробно, с красочными воспоминаниями и ироничными комментариями, поведала о студенческом прошлом Рябоволов, их первых шагах на денежной ниве. И аккуратно подвела к единственному логическому выводу из сказанного, который сформулировала заранее:

– Это другие люди, Матвей. Шла бы речь о кредите, Альбина по старой памяти да с барского плеча решила бы этот вопрос. Но просьбу не покупать завод она не поймёт, даже говорить на эту тему не станет. Надо искать иные подходы… Мне хотелось бы встретиться с Розальевым, может быть, из его уст услышу подсказку.

Матвей «погрузился в думание», он всегда так говорил, когда размышлял над сложностями жизни. А Варя ни о чём не думала. Она исчерпала домашнюю заготовку и ждала, что будет дальше. Как обычно в таких случаях, сказать «Пойми, ты должна…» Матвей уже не мог, мяч на его половине поля. Варя была мудрой женщиной: у них не спор, в котором кто-то должен взять верх; муж взвалил проблему на её плечи только потому, что нет других вариантов. И его, с его мозгами, надо подключить к «делу», поставить перед ним тоже непростую задачу, но решаемую. И пусть думает.

А думал он томительно долго. Наконец прервал молчание:

– Я считал нужным кое-что от тебя утаивать… Нет, пожалуй, начну с другого. Понимаешь, я не в тех отношениях с Розальевым, чтобы приглашать его в гости не пойми зачем… А теперь об утайке. Ты знаешь, у меня неплохие заработки. Но на деле я получаю заметно больше. Удалось так раскочегарить завод, что он приносит немалую прибыль, а по контракту я имею от неё свой процент – в плюс к зарплате. И не говорил об этом, чтобы преподнести сюрприз. Свою долю я отдавал Розальеву в счёт долга за дом, и, словно по заказу, а вернее, по воле Божьей как раз на следующей неделе полностью с ним рассчитаюсь. К его чести, он дал в долг без процентов… – Сделал паузу. – И я хотел сделать тебе подарок: всё, дом в Батурино наш! Без обременений… Но сейчас думаю о другом. Покупка своего дома в масштабе наших жизней – событие историческое. Помнишь, когда его оформили, ты не хотела праздновать, чтобы не спугнуть удачу, – висит большой долг, мало ли что. Теперь дом в любом случае наш и можно праздновать… Так вот, почему бы не отметить это событие вместе с Розальевым? Разве это не повод познакомить тебя с ним?

Над планом действий Варе кумекать не приходилось, он возник сам собой.

– Я накрою стол, и пригласишь его. Скажешь, что мы премного ему благодарны, что хотим чествовать его, хотим показать дом, купленный с его помощью… Стоп! Ты говорил ему, что я знакома с женой Рябовола?

– С какой стати?

– Замечательно! Для него это станет новостью, и она его поразит. Будет о чём поговорить, разговоры наверняка пойдут в этом русле. Ну-ка, закажи ещё по бокалу.

– Значит, так: бери краткосрочный отпуск, и в следующее воскресенье едем в Батурино. Буду с ним договариваться на любой день, когда ему удобно. Повод есть! И достойный, не будет ощущения, что я набиваюсь в дружбу.

Розальев пришёл с букетом снежно-белых пионов местного «разлива» и представился Варе:

– Марат Борисович, прошу любить и жаловать.

Бегло осмотрел дом, порадовался за хозяев и, потирая руки, взял инициативу на себя:

– Ну что, за стол? Вижу, уважаемая Варвара Сергеевна, вы накрыли по-царски. Как и подобает в новоселье.

Подняли заглавную рюмку, потом выпили за того, благодаря кому удалось купить сей добротный дом. За Розальева Матвей произнёс длинный тост, но говорил искренне, благодарил от души. Марат Борисович, со своей стороны, порадовался за новосёлов, сказал, что рад быть сопричастным, и пожелал хозяйке дома много лет в нём жить-поживать, добра наживать.

После взаимного обмена любезностями настала пауза. И Варя поняла, почему Матвей не приглашал Розальева раньше, – говорить-то за столом не о чем; кроме заводских проблем, общих тем нет. А в домашнем кругу да в обществе женщины чего мусолить служебные вопросы? Но сегодня Розальева ждёт сюрприз… Они с Матвеем заранее обговорили, как мимоходом, якобы случайно вбросить в застольную беседу фамилию Рябовола.

Розальев первым прервал паузу. После пары необязательных фраз спросил:

– Варвара Сергеевна, Матвей упоминал, что вы специализируетесь в инженерном деле. С вашего позволения, в какой сфере?

Вместо Вари ответил Матвей:

– Марат Борисович, эта дама закончила авиационно-технологический институт, но проектирует не самолёты, а ядерные реакторы. Лично я не понимаю, что между ними общего.

– У меня тоже инженерное образование, мне известно, что у проектирования всех видов оборудования есть некие сходные элементы. И самолёт, и ядерный ректор делают из особых материалов, совершенно разных. Но наука, изучающая свойства материалов, она одна.

Вера не упустила шанс:

– Потрясающе! Марат Борисович, я поражена, вы сразу попали в точку, в самую десятку. По специализации я металловед.

Матвей не выдержал, на взгляд Вари, слегка поторопился:

– И знаете, с кем она училась в институте, в одной группе? С Альбиной Рябовол.

– Матвей, первые два курса она была Дробышевской. За Витьку Рябовола она вышла только на третьем курсе.

Розальев как бы замер. Видимо, в его голове что-то не связывалось: человек по фамилии Рябовол и управляющий его заводом Матвей Лещеня жили в разных вселенных. Через несколько секунд равнодушно сказал:

– Рябовол – фамилия не очень редкая. В поле моего зрения тоже есть некто с такой фамилией.

«От неожиданности он пропустил «Витьку», – подумала Варя. – Он не может не знать, что олигарха зовут Виктор, чёрт его знает, как по отчеству. А совпадение фамилии и имени неизбежно потребует уточнений. Надо поднажать на имя, чтобы до него дошло».

Но до Розальева «Витька» «дошёл» без повторного упоминания. Он осторожно спросил:

– Кстати, а как звали вашего Рябовола?

Все эти дни Варя обдумывала встречу с Розальевым, крутила в голове самые разные варианты разговора, подыскивала нужные аргументы, фразы. И была во всеоружии, ни слова просто так, без глубинного смысла.

– Отчества, конечно, не помню, а по имени он был и остаётся Виктором.

– Что значит остаётся? – спикировал Розальев.

– Ну, он ведь сейчас жив-живёхонек, процветает. Да ещё как!

– Вы что, с ним общаетесь?

«Клюнул!» – возбуждённо аукнулось в сознании Вари, и она выложила главный козырь:

– Да они с Альбой недавно к нам сюда заезжали.

– Что значит с Альбой? – растерянно спросил Розальев.

– Альба – дружеское прозвище его жены Альбины. – Взяла с журнального столика заранее приготовленную визитку, протянула Розальеву. – Вот, новую визитку оставила.

Визитку он рассматривал долго, хотя на ней было всего три слова. Приходил в себя от потрясения и просчитывал, как использовать это странное, невероятное везенье. Сюрприз действительно был ошеломляющий. Он никогда не называл Матвею имя олигарха, покусившегося на завод, – не его уровень. И фамилия покупателя могла всплыть только в случае, если Варвара Сергеевна действительно поддерживает связь с Рябоволами, а они и вправду заезжали недавно в Батурино. И не могли не сказать давней подруге, что намерены купить здешний завод. А что Матвей, который категорически против продажи? И эта богемистая визитка… Поток новых сведений был похож на наводнение, Розальеву не удавалось загнать их в единое русло, чтобы наметить план действий. Чувствуя неловкость от затянувшегося молчания, промямлил:

– Да-а, любопытная ситуация образуется… – И, видимо, поймав мысль, чётко спросил: – Матвей, вы говорили Варваре Сергеевне о возможной продаже завода?

– Она об этом прекрасно знает и тоже тревожится.

– Варвара Сергеевна, разве Рябоволы не сказали вам, что именно они хотят купить завод?

Застольная беседа развивалась гораздо стремительнее, чем предполагалось, в цейтноте обдумывать ответ было некогда, и Варя решила не ходить вокруг да около, сразу расставила точки над «и»:

– Марат Борисович, уважаемый, если бы они мне об этом не сказали, мы бы с вами сейчас не сидели за этим столом.

Розальев снова задумался. Картина начинала проясняться: эти люди далеко не простачки, они искали и нашли повод для более тесного знакомства, чтобы обсудить, каким образом использовать дружбу с Рябоволом. Оказывается, Матвей – не просто управляющий, который занят заводской текучкой и не должен совать нос во владельческие проблемы. Думалось ли, что у него большие связи?.. Но он соратник, у них общая цель, с ним и его женой можно говорить откровенно. Можно и нужно! Однако… если Варвара Сергеевна не попросила подругу не лезть в Батурино, а сочла нужным посоветоваться с владельцем завода, значит, не всё так просто.

Тоже отбросил дипломатию, без цирлихов-манирлихов спросил:

– Варвара Сергеевна, насколько я понимаю, напрямую изложить Рябоволу или его жене нашу с вами общую просьбу по каким-то причинам невозможно?

– Вы всё понимаете очень правильно, Марат Борисович. Люди такого калибра не путают личные отношения с бизнесом. У них всё расписано чётко: мухи отдельно, котлеты отдельно. Для того мы и сочли нужным встретиться с вами, чтобы поискать обходной манёвр. И мне хотелось бы войти в тему, стать «специалистом», в кавычках, по утилизации отходов.

Варя перехватила инициативу, и Розальев окончательно понял, что с этими людьми надо разговаривать на равных. Кивнул:

– Что ж, приступаю к изложению краткого курса. Переработка отходов – дело грязное. И есть тонкости. Возьмите компост: казалось бы, вали в него всю органику – и получишь перегной. Но если возьмёшь его в переработку, замучаешься. Всюду теперь химикаты, они могут попасть в удобрение, а поле должно быть чистым, правила на этот счёт строжайшие. Не доглядишь – инспекция накажет. Дальше. Возьмите канистры от пестицидов – их тщательно моют, это технология. Но смыв, так называемые хвосты куда деть? В канализацию нельзя – пестициды убивают бактерии очистных сооружений. Сольёшь, условно говоря, в унитаз, инспекция поймает – накажет. Стеклянные бутылки теперь всех цветов радуги, и их перестали принимать, ибо переплав получается серо-буро-малиновым и никому не нужен. А текстиль очень неудобен в переработке, потому что приходится вручную срезать с одежды бирки, их теперь вшивают видимо-невидимо сколько… Я не случайно с разнородных мелочей начал, и вы, Варвара Сергеевна, наверное, понимаете, почему. Об этих частностях люди понятия не имеют и думают: если человек знает такие тонкости утилизации, значит, он в этом деле бо-ольшая дока.

Варя и Матвей заулыбались. Розальев отличный психолог, он сразу стал готовить Варю к разговору с Альбиной.

Потом пошли краткие справки. О мусорных полигонах, которые теперь сами ведут первичную сортировку. О самых больших в мире российских мусоросжигалках – на западе строят малые заводы. О семи классах отходов – от суперопасных до безвредного, не требующего лицензии пластика пятой категории. Но тонны такого пластика на помойках не соберёшь, и он договорился с гигантом «Фосагро». Там выпускают удобрения в пропиленовых мешках, но сырьё-то поступает тоже в мешках; и Розальев забирает спрессованные кипы грязных, которые в итоге превращаются в новые – круговорот мешков в природе. А ещё договорился с «Яндексом», у которого много отходов обёрточной плёнки.

Варя, человек инженерного мышления, по достоинству оценила, как чётко и кратко Розальев снабдил её знаниями, достаточными для дилетанта, выдающего себя за знатока. Но он ещё и вишенку на торте подбросил:

– Варвара Сергеевна, вы были в Египте?

– Увы. Раньше пребывала в статусе невыездной по причинам секретности, и Египет был для меня страной небывания. А сейчас пока не до путешествий.

– В таком случае поведаю о том, что не показывают ценителям пирамид, – о городе мусорщиков в недрах Каира. Поведаю как о некой достопримечательности, не более. Для пополнения беглых познаний о нашей отрасли. На всякий случай. Мой жизненный опыт подсказывает, что умение удивить собеседника иногда может пригодиться. Булочка с изюмом вкуснее, чем сухарь. И деловой разговор с включением занятных историй «кстати» плодотворнее скучной жвачки.

Египетская сага действительно была интересной, заставляя Варю и Матвея удивлённо ахать. Но Розальев закончил её суровой прозой дня:

– Варвара Сергеевна, я развёрнуто выполнил просьбу ввести вас в курс мусорных проблем. У вас ещё вопросы есть?

Вопрос, конечно, был, и самый главный: всё-таки, о чём просить Альбину? Как выйти на прямой разговор о заводе? Насколько глубокой должна быть степень просьбы – «не покупать», «хорошо бы, если бы не купили», «стоит ли торопиться» и так далее по нисходящей?

Марат Борисович огорченно развёл руками, ответил мимикой и лексикой:

– Всё зависит от уровня ваших отношений со старыми институтскими друзьями, на эти вопросы можете ответить только вы сами. Я шпрехать по-китайски не умею.

После не очень-то весёлого новоселья Варя по-прежнему пребывала в растерянности. Но ситуация резко изменилась: встреча с Розальевым стала рубиконом, теперь нельзя оттягивать звонок на Рублёвку.

Она потеряла и сон и аппетит, у неё развился стойкий запор мыслей: не могла думать ни о чём, кроме предстоящего разговора. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась мысль: ей предстоит пройти через самое страшное унижение в своей жизни, просить о помощи бывшую подругу, разжиревшую и очерствевшую на олигархических хлебах. Нет, не просить, а умолять!

Сколько ни пыталась сломать себя, не могла предстать в такой роли.

Телефонный разговор был коротким, но темпераментным.

Альбина обрадовалась звонку:

– Подруга, ты чего снова потерялась? Чего не звонила?

– Ой, ты не представляешь, сколько забот-хлопот навалилось! – заверещала Варя, заранее подготовившись к стёбу. – Запарка, бесконечный дедлайн! Из-за Димкиной стройки вконец замоталась, силов нетути.

– Я так и не поняла, он тебе муж или не муж? Ты же сказала, что давно развелись, а колотишься из-за его стройки. Что он строит-то? До-ом? Какой дом? А ты здесь при чём?

– Приеду, расскажу, сейчас некогда. Лучше скажи, когда к тебе прикатить?

– Да хоть завтра. Куда машину присылать?

– Нет, давай послезавтра. Завтра я из Батурино эвакуируюсь в Москву, а там тоже аврал. Машину пришли… к памятнику Пушкину, я рядом по делам буду, пусть водитель позвонит. Давай часа в два, как раз с кунг-фу закончу. Заодно накормишь обедом, вечно поесть не успеваю.

Но была проблема, над которой Варя тоже думала не один день. В гости на Рублёвку! К подруге дней далёких… Как одеться? У неё были выходные наряды, но жену олигарха она удивить не сможет. Значит, пыжиться не надо, скромная деловая одежда будет в самую пору. В день икс она долго вертелась перед зеркалом, пришла к выводу, что выглядит вполне, и уже собиралась ехать на Пушкинскую, как вдруг её словно в бок кто толкнул. Не раздумывая сбросила пиджачный костюмчик, оделась нарочито небрежно – в повседневную «рабочую» одежду.

С Рублёвского шоссе они свернули в узкий боковой проезд и минут пять на пониженной скорости ехали среди глухих высоких заборов с изысками: то башенки, то кружевной верх, то столбы из природного камня. Остановились у ворот со створками, украшенными большими металлическими розами, водитель нажал пульт, и они начали медленно открываться. А Варя вспомнила, как Балаев привёз их в Переделкино и они впервые увидели раздвижные ворота на даче фотокорра брежневского пула Юры Степнова. Но Балаев просил открыть их, используя домофон, а теперь, спустя четверть века, ворота кнопкой открывает сам шофёр. Прогресс, однако.

Особняк Рябоволов производил впечатление. Варя не могла оценить его статус, потому что не с чем было сравнивать: она впервые на Рублёвке и даже не знала, что такое «Жуковка–2», о чём с пиететом упомянула Альбина. Но рублёвское жилище Рябоволов, безусловно, было шикарным. Вальяжная хозяйка не сочла нужным показывать гостье весь дом, а сразу пригласила в просторную гостиную с огромными окнами от пола до потолка, со стильными сервантами, полными нарядной посуды, и усадила за большущий обеденный стол. Сама села напротив.

«Обозначила дистанцию, – мелькнуло в голове. – Никаких тебе дружеских посиделок за уютным столиком на двоих. Что ж, и мне манерничать незачем».

Но начала с комплимента:

– Ты одета роскошно, вся в Кардене.

Альбина брезгливо поморщилась:

– Эта дешёвка не для меня, я ношу «Гуччи».

Рядом крутилась спутница королевских особ – пушистая корги, Альбина приказала «Барни, место!» и приступила к допросу:

– Давай, подруга, сказывай о своих приключениях. Фарида подаст обед через полчаса. С превеликим интересом слушаю, вся – внимание.

– Ну что сказать? С Димкой разошлась лет двадцать назад, сама его выгнала, были на то причины. Но сделала ход конём… Может, помнишь, свёкор мой был бо-ольшой шишкой в ЦК. И перед самым концом перестройки, когда всё рушилось, успел оформить на меня однокомнатную квартирку – я ведь уже вторым была беременна.

– Беременная, и развелась? Ну ты даёшь!

– Ты не поняла. Он квартиру оформлял, когда была беременной, а Димку я потом выгнала. Но, говорю, сделала ход конём. Ты нашу квартиру на Люсиновской помнишь? – Альбина кивнула. – Так вот, Димка-то оставил её мне. А я поехала к свёкру и говорю: на кой мне трёхкомнатная, я с двумя детьми всё равно не управлюсь, как их воспитывать, если с утра до вечера вкалываю? Давайте, говорю, договоримся: я оставляю квартиру Дмитрию и переезжаю в однушку, а вы усыновляете моего младшего, Никиту.

– Чего-чего? Усыновляете? – От необычности услышанного Альбина выглядела обескураженной. – Ничего не понимаю…

– Эх, Альба, поотстала ты со своим олигархом от простой жизни. Свёкор-то живёт в шикарнейшей цековской квартире на Староконюшенном. И если он Никиту усыновит, квартира моему сыну потом достанется. Вот на что расчёт был.

– Ну ты даёшь! Но ребёнка-то бросила…

– Почему же бросила? Никита знает, что я его мать, мы много общаемся. А воспитывал его свёкор, ты же помнишь, он Герой Советского Союза. И, кстати, не на гаджетах, не давал ему играми баловаться. В общем, парень знатный вырос, погранучилище заканчивает, офицером будет. На побывки мотается в Батурино, к нам.

Приподнятый тон Вари, её эмоциональная раскрепощённость и «жареные» подробности женской судьбы делали своё дело. Скучающая Альбина, чопорно и высокомерно встретившая Варю, ждавшая её отчёта о жизни «из интересу», была поражена. Варя чётко уловила момент, когда эмоционально стала лидировать, и вбросила Альбу, которая окончательно уравняла их отношения. Теперь предстояло самое сложное: от жареных фактов перейти к заводской теме, и сделать это плавно, не меняя тональности общения.

С шутками-прибаутками рассказала, как нашла Матвея, который работал в управделами ЦК и получил квартиру в той же секции – соседнюю!

– Ты же знаешь, мужик развёлся, и он свободный человек, а баба разошлась, и она мать-одиночка. Разница, однако. Ну, я и поторопилась стать счастливой, быстренько отхватила мужа с инвентарным номером два. Искала медь, а нашла золото. Живём в позитиве, душа в душу.

Той же скороговоркой, с наигранной бойкостью, изображая бурю эмоций, рассказала, что новая Димкина жена – баба компанейская, и поскольку по жизни обе устроены и делить им нечего, они сошлись, никакой житейской грязи. А дальше и вовсе! Матвея пригласили управляющим завода в Батурино, и она, Варя, купила дом забор в забор с бывшим мужем.

– Я же тебе показывала, наш дом следующий, за деревьями. А разруха у Димки потому, что они ударными темпами возводят новые хоромы. Стройплощадка!.. Нет, Альба, не так. Понимаешь, через детей наши семьи объединились в большой клан, который гуртом батьку бьёт, имею в виду – сообща в завтра шагает. И на Димкином участке все земляные работы на двоих – насосная скважина, септик. Всё на двоих, потому что через год мы с Матвеем тоже будем ладить новый дом. Вот так, подруга, и живём. Сплошной драйв!

Альбина удивлённо покачивала головой:

– Надо же, как интересно…

И Варя перешла к главному:

– Кстати, ты же моего Матвея должна была видеть. Он вам завод показывал. Но когда я тебя на Алёшином бугре увидела…

– Что за Алёшин бугор?

– Да у нас дом на Алёшином бугре, откуда всю Россию видно. Вы же с Виктором на нём стояли, окрестности наши великие обозревали.

– А-а…

– Так вот, когда тебя увидела, я ещё не знала, что завод покупаете именно вы. Это потом Матвей сказал, что на буро-зелёной «Хонде» покупатели приезжали, а владелец, Розальев, поручил ему вас обслужить. Но я знаю, ты даже из машины не вышла.

– Да, нас там встретил мужчина. Крупный, заметный.

– Ещё бы! Он же сибиряк, косая сажень в плечах, здоровенный, импозантный… Но очень он, да и я огорчаемся, что Розальев продаёт завод.

Альбина всё поняла мгновенно и ответила на прозвучавшую подспудно тревогу именно так, как ждала Варя:

– Опасаешься, что Виктор управляющего сменит? Не боись, подруга, я ему скажу, чтобы твоего мужа не трогал.

Этого обещания Варя ждала, как принято говорить, с замиранием сердца. Оно давало возможность вывернуть дело наизнанку, представить его совсем в ином свете. Эта идея пришла к ней в одну из бессонных ночей, она вот уж вправду днями напролёт мысленно репетировала свою роль. И сейчас шпарила наизусть, выдавая «на гора» готовые фразы и эмоции.

Вытаращила глаза, с укоризной произнесла:

– Альба… Ты опять меня не поняла. Я имею в виду совсем иное. – Почти криком, как бы на нервах, огорошила: – Этот завод мы с Матвеем хотим купить!..

Теперь вытаращила глаза Альбина. И Варя более спокойно разъяснила:

– А паркуа бы не па, Альба? У нас ведь как? Мы с Матвеем посоветовались, и я решила… Поняла? Он голова, а головой шея вертит. – Постучала пальцами в грудь. – Это моя идея, потому что я весь клан подключила. Говорю же, гуртом и батьку бить легче. Уже сторговались с Розальевым за умеренные деньги, и вдруг он к моему носу подносит фигуру из трёх пальцев: есть другой покупатель, цены улетели вверх. Дело встало на продвинутой стадии, должны были документы подать, и мы, откровенно говоря, в отчаянии.

Альбина была потрясена, даже головой встряхнула, словно сбрасывала наваждение. Видимо, ждала чего угодно, только не такого поворота. А Варя, следуя своему плану, принялась в скоростном режиме эмоционально тарахтеть:

– Ты не представляешь, как мы увлеклись этим делом! Матвей заводскую технику знает наизусть, а я принялась зубрить науку. Да-да, утилизация мусора – это же целая наука. Бьюсь об заклад, ты понятия не имеешь…

И пошла писать губерния. Скорострельно, без остановки, не давая Альбине и слова вставить, Варя так эмоционально выплеснула информационный «боезапас», которым зарядил её Розальев, что у подруги, как говорили в молодости, челюсть отпала. Выпалив всё, что знала, воскликнула:

– Видишь, до каких тонкостей я мусорную отрасль изучила! Полгода готовилась. Да что там, я ведь ради этого дела… Ты была в Египте?

Альбина совсем обалдела – брови домиком. С задержкой, растерянно спросила: – А при чём тут Египет?.. Конечно, была.

– Но ты наверняка только по пирамидам лазила. А я специально летала в Каир, чтобы побывать в городе мусорщиков.

– Какой город, каких мусорщиков? Ничего не понимаю.

– Вот видишь, – торжествовала Варя. – Ты даже не знаешь, что внутри Каира есть город мусорщиков, где сортируют весь мусор 20-миллионного Каира. С практической точки зрения нам этот опыт не нужен, но в плане понимания, что такое переработка отходов, он неоценим. Я туда и рванула. Ты знаешь, кто такие копты?

– Копты?.. – отупело переспросила Альбина.

– Да, копты, христиане, живущие в Египте. Так вот, у них там город в городе, куда свозят горы мусора. Копты из этого мусора выбирают всё съедобное и выращивают свиней – христиане, им можно. А попутно сортируют мусор по фракциям: картон, металл, стекло, пластик, дерево. И что получается? С утра до ночи в этот город тянутся грузовики с мусором, которые в обратный путь увозят спрессованные кипы картона, металла и так далее. За них хорошо платят, и копты процветают. А самое потрясающее, в этом городе нет инфекционных болезней, видимо, здешние обитатели приобрели сильный иммунитет. Там свои магазины, парикмахерские, школы… Очень интересно, очень! Видишь, подруга, как я в это дело влезла.

Альбина сидела молча, пытаясь освоить услышанное. Перед ней сидела совсем не та Варя, которую она знала когда-то, и не та, которую она мельком видела в Батурино. Перед ней неуёмно активная, довольная жизнью, преуспевающая женщина – разумеется, на своём уровне, – и с ней нельзя разговаривать через губу. Да, она в миллион раз беднее, но она самодостаточна. И, как ни странно, по большому счёту более независима, чем они с Виктором, которым много дано, но с которых и много спросится. Только поскользнись – растопчут, продашь и Рублёвку, и Лазурку, и как жить дальше в среде мидлов?.. А Варя, кстати, не меряется богатством, понимает разницу между нами. Но если что не так, встанет, плюнет и уйдёт – чего ей?

А Варя продолжала нажимать:

– Розальев, владелец завода, тот ещё крендель, вздорный мужик, ему чужое горе в радость. Когда появился богатый покупатель, он начал нам нервы мотать, до конца не рубит, а тянет, тянет; видимо, с Виктора хочет больше взять. Ну, я понимаю, для вас цена особого значения не имеет, заводик маленький, не миллиарды, в деловой империи Рябовола – сущая мелочь. Я же вижу. – Жестами восхитилась богатым и прекрасным домом. – А для нас купить батуринский заводик – значит зажить по-новому.

Узкоглазая Фарида в кружевном фартуке постелила вязаные сервировочные салфетки, подала овощной итальянский минестроне. И началось вкуснейшее пиршество – под аккомпанемент словесных восторгов Вари по поводу всего увиденного, а особенного того, какой замечательный у Альбины дом. Свободно, раскованно, без тени подобострастия она говорила, что ничего подобного не видела. И вообще, только теперь поняла, почему Рублёвку считают символом процветания.

– Не дом, а праздник! Рапсодия! Увидеть и умереть!

А Альбина стала немногословной, натянуто улыбалась, короткими пояснительными репликами отвечая на комплименты.

И Варя, ухватив суть момента, решила слегка надавить:

– Альба, дом у тебя шикарнейший. Гималаи! Сразу видно, что стакан полон, доливать некуда. А у меня, хотя не на донышке, но долива просит. Хотя штрафы за отсутствие денег не плачу…

– Какие штрафы? – совсем отупела Альбина.

– Да я просто так ляпнула… Короче, в целях дальнейшего развития я и решила на заводик запасть, на разрыв нерва тянусь. И вдруг облом! Вот тебе и ажур, тужур, бонжур.

На прощанье, уже около машины, Варя обняла подругу за плечи, заговорщицки шепнула:

– Альба, вижу, ты меня поняла. Я тебя очень прошу… по старой дружбе. Отдай мне этот заводик, скажи Виктору. Для вас он такая мелочь… Буду считать, что это твой подарок. Я же чую, ты тоже шея.

По дороге в Москву, закрыв глаза, реплику за репликой мысленно перебирала разговор и думала о том, что в ней вдруг обнаружился артистический дар, – вопреки опасениям, она перевоплощалась с лёгкостью, даже с азартом, все намеченные мизансцены разыграла неплохо. Наверное, это и называется «войти в роль». А о том, удалось ли решить проблему, отступится ли Рябовол от покупки завода, не думала. Она сделала всё, что могла, и даже больше. Но не только не унижалась, а в подспудном состязании личностей взяла верх над напыщенной миллиардершей. Потому что просьба не покупать завод из «зелёных» соображений – это одно, на неё можно не обратить внимания. А просьба не покупать завод, потому что его хочу купить я, – это совсем другое. Отказ в такой просьбе будет сочтён за выпад против самой близкой подруги студенческих лет. В чём дело? Слишком чепуховый повод, чтобы мелочиться.

Сказала шофёру довезти до Киевского вокзала, где села на автобус. И снова в её памяти минута за минутой повторялась эмоциональная беседа с Альбиной. Дома прилегла на тахту, и в голове опять слово за словом прокручивался их разговор.

Видимо, лёгкость, с какой она перевоплощалась, всё-таки была кажущейся.

Спустя почти двадцать лет Кондрат Кедров снова сел в насиженное кресло у стола-секретера, у окна, из которого виден шпиль высотки МИД на Смоленке. Почти двадцать лет назад он уступил домашний кабинет усыновлённому внуку Никитке и теперь вернулся на законное место. Двадцать лет назад он сам перетаскивал массивное кресло из кабинета в гостиную, но сейчас ему не под силу такие тяжести. Зато кресло с лёгкостью ворочал возмужавший Никита.

Когда-то прочитал в газете, кажется, «Литературной», заметку о писателе: получил новую квартиру и… перестал писать. Тревога была серьёзной, и пришлось звать психологов. А они поставили любопытный диагноз. Оказывается, из окон старой квартиры была видна башенка, глядя на которую писатель «ловил вдохновение»; а окна новой квартиры в упор смотрят на соседнюю многоэтажку, и он, потеряв «ориентир», не может собраться с мыслями. Ту забавную заметку Кедров запомнил, ибо сам испытал нечто подобное. Ему хорошо думалось, когда он вперял «невидящий взор» в шпиль, венчавший здание МИД. Теперь, когда он снова перед глазами, ему хорошо вспоминалось.

Через пару лет он, ЕБЖ – оговорка «если буду жив» въелась с военных лет, – отметит 90-летний юбилей. Самое время подводить итоги, чем Кондрат и увлёкся, заняв привычное место за письменным столом и каракулями делая на листе бумаги только ему известные пометки. Начал с синодика эпох, канувших в историю на его долгом веку, полном жертв и геройств. Когда-то они с Мартыном подсчитали, через какие этапы довелось пройти, и гадали за рюмкой коньяка, что дальше. В страшном сне не могло привидеться, что в Лету канет сама страна. Для Кондрата гибель СССР была таким потрясением, что померкло всё прежнее, не забылось, а именно померкло. После 91-го он говорил, что ему, не покидая отчего дома, довелось жить в двух разных странах. Теперь, по прошествии лет, он мог сказать, что прожил две полноценные жизни, и обе завершил победой.

В первой жизни он, простой сибирский парень, стал Героем войны, а потом, живя в согласии с совестью, дорос до высоких партийных званий. Но советская жизнь уже не вызывала душевного отклика, представая перед мысленным взором лишь круговертью, калейдоскопом событий, не позволяя ни в одно из них углубиться.

Иное дело вторая жизнь, начавшаяся с краха всего и вся, – не только по части семейного благополучия, но и в смысле душевного опустошения. Для него это было трагическое время гнетущей печали, душевных терзаний и чёрных вестей. На стыке эпох он ощущал себя лишним человеком, инвалидом с ампутированным смыслом жизни.

Новая страна тоже была инвалидом. Омытая водами многих морей, но без торговых портов. С самыми длинными в мире, но настежь распахнутыми границами, через которые утекали несметные богатства, – смешно, прибалты стали главными поставщиками цветных металлов, контрабандой уворованных у России. Страна жила в мучительном ожидании, когда истечёт регламент ядерных ракет и мировой гегемон начнёт говорить с ней языком обуздания.

В те осатанелые годы, тоскливо и бездельно слоняясь по арбатским переулкам, Кондрат угадывал ужасающую перспективу: ярмо зависимости уже накинуто, Россия сдана в аренду западным монополиям, её готовят к закланию по схеме разделки говяжьей туши. Его одолевали покойницкие настроения, в сознании мелькала мысль о Юлии Друниной, прошедшей фронт и не пожелавшей видеть катастрофу СССР. Однажды зимой, в Барвихе, на лечебном маршруте он увидел на голой берёзе ворону; был сильный ветер, и она истово балансировала на пляшущих ветвях. Этот образ шаткости застрял в памяти, и Кондрат в то бесноватое время часто вспоминал его.

Но прошла четверть века, и всё круто переменилось. Страна в новом географическом обличье обрела державную устойчивость. Построены порты, закрыты границы, есть новейшая «Булава», гарантирующая ядерный паритет. В ЦК Кедров был приобщён к государственной тайне и знал, почему срочно возводили воспетую в стихах Братскую ГЭС, – рядом, в Ангарске, строили громадный центрифужный комбинат для добычи обогащённого урана. Сегодня его рассекретили, и Кондрат вычитал, что там со скоростью 1500 оборотов в секунду крутится уже пятое поколение центрифуг и есть задел на девятое. Человек государственного мышления, Кедров держал в уме всю толщу русской истории и понимал, что житейские несварения, тяготы быта, а иногда и окаянщина, от которых страдает народ, – это неизбежная плата за возрождение тысячелетней державы.

Но разве его вторая жизнь не идёт по тому же сценарию – от полной безнадёги к вере в завтрашний день? Обосновавшись за письменным столом, он нашёл в секретере блокнот с логотипом «ЦК КПСС», оставшийся от былых времён, и записывал вести текущих дней: «Из Усть-Луги ушёл первый танкер в 100 тысяч тонн, на Магнитке пущен стан–5000…» Листал, и настроение поднималось, фантомные боли от пущенной в распыл советской мощи утихали.

Однако кое-что смущало. У Кондрата было много свободного времени, он с помощью Алёны освоил интернет и часами сидел в фэйсбуке. Сетевое глумление и улюлюканье вкупе со свирепым негативом, заполнившим прессу и ТВ, тревожило. Он помнил перестройку, когда десятки тысяч агентов влияния взбаламутили страну разнузданной критикой всего и вся, и ничуть не сомневался, что теперешний вал чернухи и катастрофизма тоже не самостийный, а заказной.

И только ли агенты влияния? О чём говорить, если вот он, на письменном столе, «Акт о российской демократии за 2002 год», принятый Конгрессом США. Этот документик по старой памяти Кондрату презентовал бывший главред «Известий» Ефимов, – вместе с пузырьком корвалола, знал, что понадобится. Текст нудятина, но какие цифры! За 10 лет американцы создали в России 65 тысяч неправительственных организаций! А кто платит, тот заказывает музыку…

Помнил Кедров и другое.

Путин во время визита в США говорил об «информационном сопротивлении» американских СМИ, искажающих позицию России. А Кондрат с институтских лет знал: термин возник в эпоху противодействия прессы «новому курсу» Рузвельта после биржевого краха 1929 года, когда газеты Моргана и Рокфеллера изгалялись над президентом. И понимал, что информационное сопротивление политике Путина в России столь же сильно, как было во времена Рузвельта в Америке. «Почта и телеграф» захвачены явными или скрытыми недругами России.

Он с ужасом слушал по ТВ засланного медиастервятника «канадско-подданного» Шустера, который вопил: «В России паника! Рубль падает! Россия живёт в ощущении грядущей катастрофы!» В итоге спрос на доллары рос и, чтобы погасить панику, ЦБ терял ещё полмиллиарда «зелёных». Кондрат не раз слышал провокационные вбросы, недоумевая: как такое возможно?

Знаменитое «Па-ча-му?» Мартына в последнее время не раз звучало в ушах Кедрова. Слишком уж мрачила душу, не соответствовала новой, державной поступи России походная музыка; ритмы и мотивы духовной жизни угрожали сбить шаг. Поневоле думалось, что эта музыка тоже заказная. Вот же, чёрным по белому написано в «Акте»: финансировать НПО «при сохранении за США регулирующих и контролирующих функций».

Впрочем, тревоги по части походной какофонии не заслоняли внятную перспективу. И этот оптимизм плотно стыковался с душевным ликованием: завершена личная миссия, которую двадцать лет он считал главным делом своей второй жизни.

Кондрат вспоминал давний день, когда нежданно-негаданно стали явью его тайные мечтания: Варя, от которой ушёл Дмитрий, просила усыновить внука. Вспоминал, как среди забот, тревог, сомнений того времени он был счастлив, с молодым задором бегал по магазинчикам, покупая малышу свежую молочку. И недоумевал задним числом, каким образом им с Зиной удалось вытянуть Никитку на мизерную пенсию.

Вспоминал и незабываемое гостевание у Мартына в Бескудниках, когда Глеб с воплями «Па-ча-му?» обласкал матом новоявленных господ от власти и пэрэдовых светлоликих властителей душ, поборников содомского разврата. В тот раз Кондрат сетовал, что в нашей элите случилась мутация, а генетический сбой – дело наследственное, от нынешних политических даунов доброго семени не жди. Всё пропало на веки веков! Но Глеб не согласился, мудрейшую мысль вбросил: так мы же с тобой, бившиеся за Родину, ещё живы, и мы, поколение подвига, обязаны оставить в потомках свой, непорченый набор хромосом.

А ещё Глеб, посвятивший жизнь ракетному делу, напророчил: такая громадина, такая историческая махина, как Россия, может державно возродиться только через войну.

Помнится, в лёгком подпитии он возвращался в Староконюшенный на такси и думал о том, что Никитка, на счастье, родился в СССР, под занавес. Эта сугубо семейного свойства случайность в сознании Кондрата приобретала символическое значение – в Никитке нет генетического сбоя. И дед клялся себе и товарищам по оружию, что вырастит внука в своих традициях.

Почти двадцать лет назад поклялся…

А Никита рос молодцом. Наслушавшись рассказов деда, начитавшись книжек, которые подсовывал Кондрат, насмотревшись победных фильмов, он сызмальства мечтал стать военным и упросил отдать его в пятый класс Первого кадетского корпуса на Тимирязевке. С тех пор на Староконюшенном Никита пребывал лишь по выходным, с детства привыкая к военному быту.

Потом был полицейский колледж на Сходне.

Тот разговор с внуком запомнился. Никита жаловался: тяжело даются математика и физика, природа наделила интересом к гуманитарным наукам. И потому хотел бы он уже с 10-го класса постигать юридические тонкости. Кондрат порадовался не выбору, какой предпочёл внук, – ещё сто раз передумает! – а тому, как Никита обсуждал своё будущее. По-взрослому, без мнимостей и фантазий. Полицейский колледж, куда ломилась молодёжь, избрал не по моде: выяснил, что там есть группа с нужным уклоном.

Кондрат сказал:

– Что ж, парень, давай, двигай. Но денег на учёбу нет, бейся, чтобы пройти «по бюджету».

Ну, он и пробился, с блеском сдав экзамены.

Закончил колледж с одной четвёркой по математике. И что дальше? Работа в полиции, куда ловчили приятели, не влекла, так и сказал деду: «Ты же знаешь, не для того учился». И выбрал то, о чём Кондрат мог только мечтать, – пограничный корпус имени генерала армии Матросова.

День, когда внук впервые заявился домой в военной форме, стал для Кондрата праздничным. Внешне он, как обычно, эмоций не проявлял, повелев тщательно следить за выправкой, но в душе ликовал. И в награду – непонятно кому, Никите или себе? – обещал, что он, Герой Советского Союза, готов выступить перед будущими пограничниками.

А ещё через год были месячные абитуриентские сборы – строжайшая проверка претендентов по всем статьям. От знаний до физподготовки, от семейной анкеты до сведений о родственниках в третьем колене – как-никак, система ФСБ, у неё свои правила. И 1 сентября Никита принял присягу, став курсантом пограничного училища в Голицыно.

Начиная с колледжа Кондрат опекал внука неотступно. Раз в неделю требовал подробного отчёта о плюсах и минусах прожитых дней, причём, что считать плюсом, а что минусом, решал сам Никита. Это был любопытный «финт», который Кондрат отработал за десятилетия кадровой службы в ЦК. По ответу на внезапный вопрос об оценке собственных действий можно дополнить представление о человеке. Некоторых такой вопрос вообще ставил в тупик. Применительно к внуку метод был полезен для наставлений по части самооценки.

Вот так, неделя за неделей, он шагал рядом с Никитой по нехоженому полю новой России, а вернее сказать, жил Никитой, ибо отчёты внука наполняли смыслом и его жизнь. Колледж, пограничный корпус, училище…

Внук, а по документам сын, окончил училище с красным дипломом. И настал день, когда перед дедом предстал прапорщик Никита Кедров в фуражке с зелёным околышем, направленный для прохождения военной службы в подразделение паспортного контроля аэропорта Шереметьево.

Так Никита, стоя навытяжку, взяв под козырёк, и доложил деду, по семейной традиции прибыв на Староконюшенный с тортом. Это были высокие минуты! Растроганный Кондрат не удержался, обнял внука и впервые в жизни пустил слезу. Старческую, понятно, скупую.

В то радостное чаепитие Никита объявил, что переезжает на съёмную квартиру, и перетащил громоздкое кресло из гостиной в кабинет.

И вот теперь, сидя за письменным столом, «погрузившись в себя», выводя на листе бумаги непонятные узоры, – привычка далёких служилых лет, – Кондрат отдыхал душой от трудов непростой жизни, перебирая в памяти первые шаги Никиты, выбравшего офицерскую судьбу. Это была его, Кондрата Кедрова, великая победа, одержанная во второй жизни, начавшейся трагически. И о ней он доложит Глебу Мартынову, когда встретятся они в поднебесных высях: исполнено заповеданное, успел передать гены победителей поколению внуков, которым рулить будущим России.

Да, на душе легко, свободно. Он сделал всё, что должен в этом бренном мире, и вправе предаваться размышлениям на темы, которые считал беззаботными, – в том смысле, что они не соприкасались с насущной злобой дня. Эти темы постучались в сознание недавно, когда начала налаживаться жизнь – и страны, и клана Кедровых. При множестве текущих житейских передряг Кондрат стал подмечать благие свойства новых времён, и праздные размышления вышли на передний план. Он предавался беспечным раздумьям, которые вовлекали «в дело» его огромный багаж знаний, политического опыта, пониманий и жизненной выучки.

Он хорошо знал историю и однажды задумал сопоставить разные периоды российской жизни не по Марксу, чья «пятичленка» в СССР была альфой и омегой диалектики, а без политики, – поставил в один ряд царей и секретарей. Расчертил таблицу с графами по экономике, культуре, религии и прочими параметрами государственного бытия, слева обозначил годы царствий и стал дотошно её заполнять. Два дня пыхтел над трендами истории, пришлось и в энциклопедию заглядывать. Но когда закончил труд…

Он не верил своим глазам, обомлел! Ему так ясно выявилась логика российского развития, что дух перехватило. Чтобы успокоиться, долго всматривался в шпиль мидовской высотки, мысленно переваривая своё открытие, и потом чётко сформулировал то, о чём криком кричала таблица.

Ну конечно! В национальной, не политической системе координат историческое движение России идёт по двум линиям. Одна из них обозначена явственно: это Ленин – Хрущёв – Ельцин. Периоды их властвования имеют схожие черты, памятны умалением национальных традиций, оскудением духовной жизни, небрежением к коренным интересам России и, как следствие, экономическим упадком. Героями тех лет становились интернационалисты или общечеловеки, что одно и то же. Независимо от побуждений и расчётов, эти вожди вели государственный корабль на рифы.

Но так же явственно в таблице проступала другая линия исторического движения, когда во главу угла ставили коренные российские интересы, в почёте была национальная культура, уважали русскую старину. Когда возрастала державная мощь и образцом для подражания становились радетели Отечества. Судя по таблице, эта линия ведёт от Александра III к Сталину.

Открытие, сделанное за письменным столом, привело Кондрата в смятение. Элегическое настроение, с которым он взялся за досужее дело – поворошить историю, покопаться в анналах, – испарилось, уступив место глубокому раздумью. Задумчиво глядя на шпиль высотки, он понял: вопрос столь серьёзен, что надо включить мозги по-настоящему.

А думалось ему лучше всего во время прогулок. Это, впрочем, известно, многие об этом писали: неспешная ходьба по знакомым маршрутам ускоряет бег мыслей.

Был ранний вечер, после часа пик машин поубавилось. Прохожих в арбатских переулках всегда немного, а после рабочего дня они и вовсе редкость – местных мало, к тому же у большинства загородные дома. Кондрат, заложив руки за спину, медленно вышагивал по знакомым улочкам, избегая тех, где уже вспахали асфальт, чтобы класть тротуарную плитку. В Калошином вспомнил дом, в котором жил Валерий Петрович Манзеев, замзав строительного отдела. Среди цековских он славился двумя присловьями. По поводу Запада говорил: «Не знаю, кто победит – мы их или они себя». А ещё многомудрым комментарием к метеосводкам: «Погода в нас самих, а за окном времена года». В аппарате ЦК многих за глаза величали по их «коронным» фразам, наверное, что-то числилось и за Кедровым.

«А про погоду в нас самих Манзеев верно изобрёл, – думал Кедров. – С утра во мне был штиль, а сейчас как бы шторм не разыгрался». Вернулся мыслью к историческим изысканиям и вспомнил о квадрате Декарта, про который сказала Лидия Ивановна. Вот что значит посмотреть на вопрос с четырёх сторон – новые смыслы открываются. А он всю жизнь сложные проблемы лишь с одной стороны разглядывал. За Декартом весьма кстати вылез хрестоматийный Гегель со своим кротом истории, который роет медленно, но хорошо. Эх, вернуться бы в прошлое с сегодняшним умом! Мысленно улыбнулся: самое время начать с чистого листа, когда в тетради страниц не осталось.

А погода продолжала портиться. Размышляя о двух линиях движения России, поставив в один смысловой ряд хрущёвскую слякоть и нынешний бал сатаны – одной задницы половинки, – Кедров от вчерашнего дня, от царей-секретарей обратился ко дню сегодняшнему. По какому из двух путей идёт Россия сейчас?

Президента Медведева он ставил в ряд лидеров, которые вели страну по первому пути. Дотошно вникать в суть его правления Кондрат не считал нужным, ибо давно выставил оценку. Он много десятилетий был приближен к верховной власти, знал её пыльное закулисье, умел читать между строк и понимал, какие поступки вождей пагубно сказываются на их реноме. Речь не о политике, а именно о поступках «просто так», не продиктованных обстоятельствами. Такие случаи выявляют истинное мировоззрение лидера, становятся маркерами, что и позволяло Кедрову оценить, по какой из двух линий ведёт страну лидер.

За Медведевым числился такой случай.

Он пригласил в президентскую резиденцию модную английскую поп-группу, которой восхищался в дни молодости. Тех музыкантов не звала к себе даже английская королева, а президент России радушно принял под телекамерами. Для Кондрата тот случай и стал маркером, определившим место Медведева в череде российских правителей.

Путин поступил ровным счётом наоборот. Он принял президента США Обаму в нарочито русском стиле – под балалайку и за самоваром, который сапогом раздувал мужик в красной косовортке. Конечно, антураж был выбран не «просто так», вершилась большая политика. Но для Кедрова событийная логика говорила о том, что принято называть образом мыслей.

Впрочем, Путин в те годы был премьер-министром, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Кондрат не мог выкинуть из головы гнилую мыслишку о том, что Путин ввиду выборов «играл» на публику. И готов ли он, Кедров, по первым двум президентским срокам поставить Путина в один ряд с Александром III и Сталиным, при которых возрастала державная мощь России? Сумеет ли Путин ответить на вызовы своего времени?

В тот вечер он долго прогуливался по арбатским переулкам, вернувшись домой с забавным мнением о себе любимом. Только-только обрёл свободу предаваться досужим размышлениям на вольные темы – и сразу подступила новая гражданская забота. Он знал себя: теперь будет тревожно думать о двух русских линиях, оценивая этой мерой кремлёвские деяния.

Наверное, душевное радение за Отечество ему на роду написано.

Дождя не было, однако нудная морось мешала садовым хлопотам. Да, теперь уже только садовым, потому что огородных не стало, на месте былых грядок аккуратно подстриженный газон с потешной фигуркой гнома. Такая погода – хороший повод подняться на крышу, где под большим зонтом ждут удобное кресло и стол с компьютером.

Ульяна обожала своё рабочее место. С крыши открывались сумасшедшей красоты русские виды, здесь дышалось легко, здесь было тихо, спокойно, благостно. Вот уж вправду, мечтать не вредно, вредно не мечтать. Она мечтала, и всё получилось, как задумано: двухэтажный дом с плоской крышей, залитой битумом. А над битумом – не на, именно над! – настелили половую доску, но не впритык, со щелями, через которые уходит вода. Складной зонт, принадлежность уличных кафе, надёжно прикрутили к временному полу и раскрывали по погоде. Под ним можно не только работать и в дождь и в жаркое солнце, но и посидеть с Димой за чашечкой кофе, покайфовать. Этот микроскопический уголок вселенной был причалом для её души.

Работу она нашла с трудом. По возрасту – в разгаре седьмой десяток – журналистика уже не с руки, речь о редакторской стезе. Послала резюме в издательство – большой опыт оценили, обещали ответ через неделю. Но оказалось, ставка уже занята. Послала в другое, и всё повторилось один в один. Когда такой же облом случился в третий раз, Дмитрий принялся через знакомых доискиваться, в чём дело, и выяснил, что Ульяна не в чести из-за её «патриотических настроений», на этот счёт есть какой-то банк данных со стоп-листами. При Советах кадры подбирали по анкетам, сегодня по мировоззрению, и строже, чем раньше.

Наконец её взяли в издательство «Вече», на удалёнку, и с работой наладилось. В свободное от домашней суеты время она сидит на крыше у компьютера и счастлива. Иногда не спится, и ночью тоже поднимается наверх, включает настольную лампу. Кстати, в ясное полнолуние отсюда открывается чарующий, волшебный, сказочный вид. Его нельзя передать словами, но от него невозможно оторвать глаз. В такие ночи они с Димой поднимаются на крышу и в обнимку молча восторгаются подлунным миром, безмерно радуясь, что поселились на Алёшином бугре.

У младшего, Тимофея, студенческая практика в сельской больнице на Кубани. Ульяна хотела, чтобы его прислали в Батурино, под бок к маме, но парень отказался: уже не «маменькин». Старшему, Роме, всей семьёй наскребли на квартиру, да и родной отец академик Краснопевцев подсобил. От Ромы у неё два внучонка, которых он изредка привозит сюда; недавно обмолвился, что на двух они с Надей не остановятся, жена у него нашей породы.

Но, если откровенно, Ульяне больше по душе Сима, Серафима, жена Никиты. Милаха, болтушка-хохотушка, всё у неё либо прекрасно, либо напрасно. Смеётся, что жёны генералов выходят замуж за лейтенантов, вот и она так. А что Никита пока в майорах, это частности быта. Но в Батурино приезжает нечасто, отшучивается, что в гости без бутылки не пойдёшь, а если есть бутылка – зачем в гости? О таких хорошо Чехов писал: «Дурачиться любила, но дурой не была». В Симе, с её негромким рассыпчатым смехом, Ульяна угадывала что-то близкое, своё.

По-крупному настроение у Ульяны хорошее – в семье порядок, для женщины это главное; всё сделано во благовремении. Безтревожность личного бытия, душевное спокойствие, обретённое после долгих лет жизнестроительства, здесь, на крыше своего дома, откуда сквозь морось проглядывают необъятные русские дали, настраивало Ульяну на философский лад. Где-то она вычитала сентенцию: «Пессимизм – это настроение, а оптимизм – это воля к жизни». Но теперь фраза не казалась труизмом, на личном опыте она постигла её мудрость: оптимизм выручал в тяжкие безденежные 90-е, да и сейчас вера в завтрашний день уберегает от уныния.

Потому что в её доме порядок, а жить-то противно.

Они с Дмитрием охотно приняли курс Путина на возрождение державной мощи. Хорошо помнили, как Гайдар в Магадане кричал: «Если дорого жить, уезжайте», а на вопрос, почему уборщица получает больше профессора, отвечал: «Значит, она более востребована». Помнили, как он надрывался: «Никакая микроэлектроника нам не нужна, Бог дал нам нефть и газ… Крым нам не нужен, БАМ бессмысленен». С этой лютой гайдаровщиной правых радикалов от экономики в нулевых сражался Путин.

Но почему духовную сферу он без борьбы оставил в руках либералов – полностью?

По мнению Димы, Путин мудро решил не открывать второй фронт: драка с левыми радикалами от искусства, умалявшими традиционную культуру, в переходное время была сложной, опасной. Но минуло 20 лет, и ничего не изменилось. По-прежнему в моде пришлая пошлость, осмеяние, а то и поругание святынь, отбросы западного масскульта. Атмосфера – точно по Райкину: эпоха поганая, погода дрянная, настроение мерзейшее. Всё кругом плохо, мяса полно, да хамона с пармезаном нет, на шопинг в Милан не слетаешь… Неужто Путин не понимает, что духовная монополия либералов, обесчестивших прошлое, не даёт превратить явный арифметический перевес его сторонников в политический?

Из-за этой монополии общество лопнуло надвое, и отверженные, лишённые публичности сплотились. Ульяна, прошедшая через идейные баталии перестройки, была поражена, узнав об альянсе ярого антикоммуниста Проханова с лидером компартии Зюгановым. Их уродливая смычка, пусть временная, стала симптомом общей распри. Случайно ли некий известный философ – тоже из отверженных – в надцатые годы провозгласил, что России в любом случае уготована смерть, быстрая от рук либеральной митинговщины или медленная в руках Путина.

В общем, жуть стала веселее, только и всего.

Хотя Кедровых драка напрямую не затрагивала, – поиск работы это мелочи быта, – кричащий конфликт портил настроение. Люди политически грамотные, они понимали глубинную суть различий и свели её к предельно ясной корневой формуле: одни рады, что им повезло родиться в России, а другие жалуются, что их угораздило родиться в России.

Вот она, соль драки.

Справа из-за густых елей проглядывал конёк крыши нового дома Вари и Матвея. Вековые ели, посаженные здесь неизвестно зачем и бог весть когда, закрывали обзор, но рубить их рука не поднималась. Эту тему обсуждали на расширенном семейном совете, и Матвей, выслушав доводы доморощенных зодчих, архитектурные прожекты отодвинул в сторону:

– Нет, дамы-господа, друзья-товарищи, негоже корчевать прошлое. Ваш дом поставили на прежнем фундаменте, и смотрите, как прочно встал. И наши красавицы мохнатые – словно оберег, пусть внуков радуют. Так оно надёжнее будет.

Для владельца завода Матвей оказался находкой. Глубоко влез в дело, завод на ходу и, по прикидкам управляющего, скоро начнёт давать хорошую прибыль.

Но выяснилось, что старался Матвей не ради денег.

Ульяна задумчиво смотрела в подёрнутую дождевой дымкой даль и думала о том, что да, не мечтать вредно. Здесь, на крыше, под огромным зонтом, было уютно и душевно. Однако дом-то не достроен… И она жила надеждой, что придёт время, когда над плоской крышей поднимется просторный третий этаж с панорамными окнами. Но вспомнилась ещё одна сентенция – о том, что надежда – это хороший завтрак, однако плохой ужин. Между тем по возрасту они уже полдничают, земную жизнь пройдя наполовину. Как говорит Дима, окрепли духом, словно кирпичи после обжига, живут по философии «три Н» – Нет Ничего Невозможного. И вдруг возникла угроза, с которой не справиться. Как ни странно, мечтательный верхний этаж именно через тревогу был связан в ее сознании с заводскими проблемами Матвея. Не напрямую, не денежно, но ощутимо они влияли на планы достройки дома.

Это началось давно – когда Розальев на развалинах старого коровника соорудил заводик по утилизации мусора. Но в обезлюдевшем селе на грязный сортировочный конвейер рабочих не сыщешь, и хозяин назвал мигрантов. Грамотный на сей счёт Терентий шумел, что Розальев нарушает закон. Пусть бы они приезжали сюда каждый день; а живут в заводских бытовках, что запрещено, власть должна принять меры. Но, видимо, издержки, связанные с непринятием мер, не были чрезмерными, и заводик работал круглосуточно: одна смена в цеху, другая спит за стенкой.

В школьные годы Ульяны повальным увлечением её одноклассников была фотография, и она знала, как печатают фотки. Отснятый кадр переносили с негатива на фотобумагу, опускали её в проявитель, и происходило нечто загадочное: постепенно возникали неясные очертания, а потом как бы ниоткуда являлась отчётливая картинка. История с мигрантами, в воображении Ульяны, развивалась по схожей схеме – проблема тоже проявила себя постепенно.

Сначала возникло лёгкое беспокойство от бурного общения кого-то из батуринских с подвыпившими «жентельменами» – по их навязчивой «просьбе». Потом пошли кривотолки касаемо кровавой междоусобной драки приезжих, после чего пришлось вызывать полицию и скорую помощь. Затем поползли слухи о стычках в магазине – с оскорблениями. А когда Батурино очухалось, когда «Пятёрочка» уже соперничала с «Магнитом» и отпала надобность возить продукты из Переславля, рабочие Розальева начали выписывать в Россию семьи. И стучались в калитки: «Сдай пристройка. Тарельки, вильки моя, деньги твоя».

На улочках появились женщины в хиджабах, нередко с детьми. Ульяна помнила, что именно после хиджабов местные осознали серьёзность проблемы. И дело не в мусульманском наряде – возник жгучий вопрос: что дальше, куда катится жизнь? И словно в ответ, появилось в Батурино кишлачное скопище времянок за околицей, где селились мигранты и куда местные нос боялись сунуть. Ожидая учеников со слабым русским, забеспокоились в батуринской школе, в обиход вошло новое понятие – диаспоральные связи. Жизнь взбаламутилась, люди растерялись.

Матвей беспомощно разводил руками: местных рабочих – раз-два и обчёлся, но не закрывать же завод. Да и на каких основаниях? Розальев на арендованной земле оборудовал бытовки, к нему теперь претензий нет. Конфузливо, нелепо, не по делу оправдывался:

– Я трёх женщин на работу взял, уборка, стирка, готовка. Когда только мужчины – армия, тюрьма, – неизбежна борьба за влияние, за ресурсы, в общем, напряжёнка. С женщинами комфортнее.

Он чувствовал, что всеобщее недовольство обращено на управляющего заводом, – Розальев далеко, а он здешний, вот и стал притчей во языцех. Да и за садовым столом на фазенде Кедровых без словесных перепалок на этот счёт уже не обходилось.

Однажды Ульяна мимоходом, без умысла упомянула, что заходил Терентий и, среди прочего, жаловался на баламутов, которых привечает Матвей, народ недоволен.

Матвей вспылил:

– Да плевать мне, доволен народ или недоволен, что меня дефективным менеджером кличут! Я сам мучаюсь, это главное. Ну уйду с завода, и что? Розальев от этой темы отмахивается… Э-эх, дамы-господа, друзья-товарищи… В том-то и дело, что проблему могу решить только я. – Повторил с нажимом: – Только я! Вот и бьюсь, ночами не сплю. Варя подтвердит.

Эту вспыльчивость пропустили мимо ушей, восприняв в качестве оправдания. Никто не понял, почему только Матвей может избавить Батурино от мигрантов, и допытываться не стали. Но примерно через месяц Варя объявила, что трубит общий сбор и готовит знатный обед – есть повод.

Как обычно, все собрались у Кедровых, и Матвей, таинственно молчавший два первых тоста, торжественно произнёс:

– А теперь поднимем бокал за… – Сделал короткую паузу. – За Розальева! – Опять умолк, позволив обществу недоумённо почесать в затылках. И выпалил: – Который принял мой план по расширению завода!

На этот раз общество не выдержало, разразилось возмущёнными восклицаниями и отказалось принять такой тост.

Матвей терпеливо дождался, когда утихнут протесты, и скупо разъяснил:

– Производительность завода возрастёт почти вдвое за счёт автоматики. А наладчики в Батурино и свои найдутся. Я знал, что замка без ключей не бывает.

Когда улеглись страсти, Варя объяснила, что Матвей давно задумал отказаться от мигрантов, резко сократив штат рабочих. А способ, то есть ключ – избавиться от грязной сортировки мусора. И после долгих изысканий по подсказке московских спецов нашёл новейшую конвейерную ленту. Как ни странно, уговорить Розальева раскошелиться оказалось делом несложным, по расчётам затраты окупятся лет за пять. Оборудование закуплено, скоро доставят, и начнётся монтаж.

– Но! – прервал Матвей, назидательно подняв указательный палец. – Никому ни-ни. В таких делах только и жди непредвиденного… Ничего, сдюжим, на всё воля Божья. Как говорит Жирик, трезвыми мы не сдадимся, а пьяными нас хрен возьмёшь.

После той вдохновляющей новости они с Дмитрием поздним вечером забрались сюда, на крышу, и, вспоминая перестроечные идейные битвы, прикидывали, какие силы стоят за этой тревожной проблемой. Дмитрий вспомнил о нашумевшем в начале нулевых проекте «Антропоток», авторы которого мечтали о смешении рас и предлагали завезти в Россию 70 миллионов мигрантов из Китая и Средней Азии.

Взгрустнул:

– А ведь они, авторы, по сей день на плаву… Мигранты, дорогая моя, это не проблема, а этническое оружие, и помощнее ядерного… Любое лекарство – яд, если использовать в слоновых дозах. Всё в мире зависит от дозы, кстати, в духовном мире тоже. Но это другой разговор. И с мигрантами без чувства меры не обойтись. А мы границы раскрыли, и никому не жмёт… Кош келинидзер!

– Что-что?

– «Добро пожаловать» по-киргизски. Меня разговорчивый таксист научил, объяснил, что перед праздниками бросает машину и идёт в курьеры-доставщики. Заработок выше. В такси, говорит, киргизов много. Похоже, без них и впрямь не обойтись. Это к вопросу о дозе…

Было безветренно и тихо, в морось птицы не скликают сородичей. Экран компьютера давно погас, и наступил час тысяча и одной мысли – так она называла душевный покой в уютном кресле над Алёшиным бугром, откуда видна её ойкумена.

Она всегда была стильной женщиной, понимала в моде, в белье, в косметике, в причёсках. Дешёвые аналоги люксовых брендов не признавала. В юности увлекалась пластинками «на рёбрах» – шлягерами, записанными на рентгеновских снимках, вдоволь нахлебалась гламура. Но, видимо, от природы дано ей было знать то, что к другим приходит с жизненным опытом, и иногда поздно: не во все запертые двери надо стучаться и не во все открытые двери можно входить. Это врождённое чувство меры оберегло от столичных гостиных, где в махровое советское время, не опасаясь акустиков из КГБ, гужевались снобы и куда её приглашали. Впрочем, в значении мужского взгляда ни одна женщина не ошибается… А в смутные, обольстительные годы перестройки, когда карякины бузили с размахом, то же чувство помогло сделать выбор, который в итоге привёл сюда, в новый дом на Алёшином бугре, откуда видно, сколь широка страна моя родная, и где она счастлива. Два года назад они с Димой ездили в Питер, и она по-журналистски поймала сравнение: из «Сапсана» грязные надписи на заборах неразличимы. Её жизнь тоже мчалась стремительно, она не замечала пакостей бытия, принесённых нашествием демократии, не увлекалась обличением сытых, пресыщенных и ненасытных, а без устали строила свой дом – в широком смысле, не только на батуринской фазенде. Был лишь один случай, когда она потеряла самообладание, пришла в тихое бешенство. Случай мелкий, частный, но она учуяла за ним катастрофу страны и оказалась права: в Москве перестройщики снесли беззащитный памятник Павлику Морозову, с чего и началась вакханалия идейного разброда.

Откинувшись в кресле, Ульяна думала о том, что Дима мудро сказал о дозе. Верно, всё в мире зависит от дозы, всеобщий «закон дозы» почище закона тяготения, он всего на свете касается, от лекарств до материнской любви… Тимошу она отпускать не хотела, он впервые ускакал далеко от дома, и правильно сделал, хватит за материнскую юбку держаться. Молодец, чего уж там… Кстати, именно после спора с сыном, которого отговаривала от дальней поездки, Ульяна впервые почувствовала свой возраст. Не физически, в том смысле, что за плечами всё больше прошлого, а впереди всё меньше будущего. Пока был жив Кондрат Егорович, они с Димой были следующим поколением, перенимая уроки прошлого, – по своему выбору. А сейчас дети и внуки через них постигают навыки понимания жизни, они, старшие, теперь одобряют и ободряют идущих следом, как говаривал Кондрат Егорович, держат строй.

Рома идёт по жизни ровно, не прыгая через ступени, но и не спотыкаясь: закончил институт, отслужил срочную, стал младшим научным, защитил кандидатскую. Всё как положено: двое детей, собака, кредит в банке. Кстати, в армии служил по специальности – в ракетных стратегических, охранял особые грузы. Рассказывал, как по сельским дорогам из бетонных плит они сопровождали в Козельскую ракетную дивизию спецмашину с боеголовкой – на ней супер-яркие красные прожектора-мигалки. А памятным тот рейс стал потому, что в день отдыха их повезли в Оптину пустынь, она рядом.

Ни Ульяна, ни Дмитрий, хотя крещёные, – Диму крестили тайком – особого рвения по части религии не проявляли, детство выпало на атеистические хрущёвские годы, когда рушили пятиглавые храмы, возведённые Александром III. Рому она крестила по настоянию Краснопевцева; по его словам, все, кто связан с ракетами, к церкви относятся с пиететом. Кстати, Кондрат Егорович, ссылаясь на фронтового друга Мартынова, тоже об этом говорил. И Рома первым в семье стал набожным, обряды соблюдает, хотя не слишком строго, носит освящённый нательный крестик с распятием, водит дружбу с протоиереем Крутицкого подворья отцом Сергием.

О том, что в Батурино восстановили храм и там начались церковные службы, Ульяна знала. Но это событие, которого многие ждали, прошло мимо Кедровых. Как раз в те дни в Батурино случился большой пожар, он-то и привлёк внимание.

Пожар все называли сенсационным, потому что среди ночи вдруг вспыхнул расписной терем инаколюбящих. Оказалось, не случайно, не без причины: на следующий день в полицию заявился сторож, которого владельцы терема наняли для охраны и обряжали Львом Толстым, и сказал, что пришёл с повинной. Поджог он устроил, будучи выпивши, но не сокрушается и готов страдать за криминал, который злодейством не считает и учинил намеренно. Терентий в красках рассказывал о происшествии, взбаламутившем Батурино, он знал сторожа, бывшего совхозного тракториста, говорил, что мужик – не забулдыга, наверняка не по пьяни гомосеков поджёг, а со смыслом; видимо, насмотрелся их богохульств и греховных пиров, душа не выдержала, соскочил с нерва. По рассказам Терентия, батуринские ездили в Переславль на суд, выгораживали сторожа за праведную прошлую жизнь, и срок ему дали небольшой.

Да, Ульяна помнила всё это, но только сейчас, подумав о набожности старшего сына, сопоставила два события: притон гомиков сгорел чуть ли не накануне освещения батуринской церкви. Мысленно улыбнулась прозрению, раньше за ней таких умонастроений не наблюдалось. И неожиданно для себя решила, что надо обязательно пойти в церковь, поставить свечи за живущих и ушедших, свечное благочестие зачтётся. И вообще… Ей есть о чём молиться… Эту мысль пометила нотабене.

Лежавший на столе мобильник просигналил об эсэмэске. Сообщение прислала Лидия Ивановна: подтверждает, что будет в Батурино на следующей неделе, и значит, пирушка состоится. В институте она в ранге консультанта – возраст! Свободного времени больше, они общаются чаще. В новом доме Кедровы отвели ей гостевую комнатку, и она приезжает с ночлегом. Как всегда, они трапезничают за садовым столом, и Лидия Ивановна с дежурной шуткой о том, что намерена просить у Ульяны гастрономического убежища, излагает свою точку зрения на текущие события. А на сей раз Кедровы предложили отметить её день рождения, она сейчас совсем одинока.

«Надо бы порасспросить её относительно тех, кто радуется, что родился в России, и тех, кого угораздило в России родиться, – подумала Ульяна. – Как наши дни выглядят на фоне вековых противостояний петербуржцев и красных сотен?»

На этот раз Арсений Меланин ехал из Батурино на такси. Древнее село, в 90-х пережившее клиническую смерть, вернулось к полноценной жизни. Однако цена возрождения, на взгляд старожилов, выглядела непомерной: прежних обитателей почти не осталось, сюда хлынул новый люд, в основном московский, и в просторечье Батурино всё реже называли селом. Поговаривали, что его давний деревенский статус скоро поднимут до муниципального поселения, а то и посёлка городского типа. О чём говорить, если в Батурино появились таксисты? Правда, для разъездов по улицам их вызывали редко, чаще на такси ездили в Переславль, иногда в Москву – народ здесь обосновался если не денежный, то уж точно зажиточный, из мидлов, которым удобно работать на удалёнке.

Арсению было жаль уходящую старину. Но он знал евангельскую притчу: таковы законы бытия, что зерно, падши в землю, должно умереть, дабы принести много плодов. Впрочем, с учётом рельефа развивался посёлочек в сторону присельных лугов, Алёшин бугор стал окраиной на отшибе, и это радовало.

Он бывал в родных краях редко. Мать умерла, Терентий, чтобы не отшельничать, позвал к себе Галину, с которой сошёлся после тайги, и Арсений не столько брата навещал, сколько кланялся отчему дому, где прошло послевоенное картофельно-макаронное детство. Правда, на сей раз в Батурино его поджидала интересная случайность, встретил подругу ранних лет Лидуху Меланину.

По дороге в Москву думал о странностях жизни, вспоминал стишок, написанный в студенческие годы:

Да, в его жизни было много встреч, о которых интересно вспомнить на финише. Тот же Ванходло, с которым они договорились пообедать сегодня, как всегда, в «Метрополе». Арсений летал в Москву нечасто, зато без спешки – деловую горячку поручил заму, – и стал постоянным гостем не только злачного ресторана, но и дорогого отеля «Метрополь», ему по карману шиковать в умеренных дозах.

Встретившись у входа, дружески обнялись, осмотрели друг друга с ног до головы. Вениамин стал вальяжным, неторопливым, солидным. Десять лет назад, по горло занятый Ярославским форумом, он фонтанировал шутками-прибаутками, жаловался: если не передохнёт, то передо́хнет. Сейчас, в трендовом костюме в клетку, модного приталенного кроя, импозантный, он цедил медленно, с паузами. У него полно свободного времени, график не плотный, вправе предаваться радостям жизни.

Арсений помнил, какой политический удар получил в Ярославле шеф Вениамина, сделавший ставку на Медведева. И, отчитавшись перед Ванходло в том, что на крейсерской скорости летит со своей страховой компанией через годы, спросил:

– А как Юргенс? Ты по-прежнему с ним?

– Конечно. А в чём проблема? Игорь Юрьич в полном порядке, трудится на благо отечества. Ты «Литературку» читаешь?.. Он почти в каждом номере со своим мнением, на почётной второй странице. Человек на плаву!

– Я, честно говоря, опасался, что после Ярославля у тебя могут возникнуть неприятности.

– А что нам, Арсений? Как работали, так и работаем. Само собой, осанну напеваем, не без этого. Но… ищите и обрящете. Почитай, почитай Игоря Юрьича в газете, всё поймёшь. Ну да, ИНОСОР мы прикрыли. Но, как в наших кругах говорят, число букв в его подписи не уменьшилось. – Улыбнулся. – Помнишь мой сейф вроде шкафа? Так вот, раньше в кабинет входил и сразу открывал. А сейчас, бывает, за день не подойду. Говорю же, радуемся жизни.

Слушая Ванходло, Арсений поневоле держал в голове давний разговор с Терентием, когда брат крыл тех, кого называл западнюками. Предсказывал, что проигравшие останутся в команде Путина. Будут славить успехи России, а исподтишка множить трудности. Изображать активность и бездействовать. Кричать о патриотизме, но отравлять народ ядом двойной морали. А главное, сохранят за собой командные высоты в управлении. Боже, сколь же верно пророчил Терентий!

На отменной зарплате, не исключено, с тёмными деньгами, Ванходло и его шеф, объявляющий через СМИ, что он в полном порядке, воплощали ту напасть, о которой горячился брат. Лишь недавно Путин начал менять команду, призвав Мишустина, но кадры среднего уровня, вроде Ванходло, прежние и продолжат тормозить. А уж что до гуманитарной сферы, здесь и вовсе конь не валялся.

Любопытно, пару дней назад Лидуха Меланина – разумеется, теперь Лида – показала вырезку из «Известий» 30-летней давности, где знатные гуманитарии ельцинской поры требовали смены кадров на всех этажах власти. И к ним прислушались! О, с этой вырезкой целая история, к ней, оказывается, причастна мать… И вот перед Арсением снова эта тема. Ельцин в одночасье срезал слой бывших советских агитаторов, заменив их своими людьми, оставил лишь тех, кто мигом перекрасился. Почему же ни после 2012 года, ни сегодня нельзя тронуть нынешнюю священную корову?

А Вениамин раскудахтался:

– Удобно! Все на своих местах, за четверть века сработались, обросли связями, понимание идёт без слов, автоматом. Суетиться, как раньше, не к лицу, не по летам, да и незачем. Живём, по Салтыкову-Щедрину, в среде умеренности и аккуратности. А ещё – благоумия. Рыбе с закрытым ртом крючок не страшен.

Меланин слушал этот словопад, но не вслушивался, его занимало другое. Ванходло крутится среди высоких государственных людей, интересно пощупать его о том, что обсуждали у Кедровых пару дней назад. Как бы между прочим вбросил:

– Помню, в Ярославле было много тех, кто ещё при советах засветился.

– И что?

– Они и сегодня со сцены не сошли.

– И что?.. Эту проблему надо верно понимать. Если взять экономику, Гайдар гениально отдал власть новым людям, не припомню, кого из бывших оставил. Разве Шаталина, своего учителя. Красных директоров убрали либо купили. А вот если брать сферу идейную… Первыми в новый цвет красились спецы по марксизму, философии – того же Бурбулиса вспомни, при Ельцине вторым человеком был. Секретари по идеологии стали экспертами по религии, знаю такого, из Калуги. Ещё писатели, артисты, музыканты – та ещё гоп-компания. Почему? Да потому что они знали предмет, а сменить политический знак – раз плюнуть. После Октября в ВЧК даже бывших жандармов брали, они дело знали. Так и в 90-е: не было у нас новых идеологов, вот бурбулисы и сгодились. Правда, есть тут одна закавыка…

Самодовольно улыбнулся, поковырялся в тарелке, вытер губы салфеткой.

– Понимаешь, Арсений, кто идейно перекрасился, тот ярый, у него ходу назад нет, он святее папы римского. Возьми нас с тобой. Мы просто сменили профессию и работаем – что при Медведеве, что при Путине. А из идейных, кто в 90-е переметнулся, для них обратный ход – погибель. И пока они в силе, спешно готовят смену, из кожи лезут.

Задумался, потом вернулся к теме:

– Видишь, какую я лекцию прочитал. Не знаю, как ты, а я далеко уехал от себя бывшего, который на курсах страхования учился.

Обед был скучноватым, но для Меланина интересным. Когда распрощались, он не поднялся в номер, а нырнул в подземный переход, вышел к скверу у Большого театра, примостился на садовой скамеечке. Всё здесь располагало к спокойному обдумыванию жизни – мягкая летняя погода, ровный шум фонтана, но прежде всего душевное спокойствие и отсутствие спешки. Конечно, и послеобеденная сытость – известно, голодному не до размышлений о вселенских проблемах, у него одно на уме.

Этот сквер у Большого театра Арсений видел много раз – по ТВ. Каждый год 9 мая здесь собирались бывшие фронтовики. В 60-х их было много, не протолкнуться, в 70-х, помнил Арсений, людей поубавилось, а на День Победы в 80-х приходили немногие. Сиротливо стояли с названиями фронтов и дивизий на плакатиках, и если изредка кто-то находил однополчан, телевидение красочно расписывало о них. Поколение фронтовиков уходило… Позже сквер обновили, стёрли память об историческом месте трогательных свиданий. Девушка на соседней скамейке, на расстоянии футбольного пенальти, лихорадочно тычущая пальцем в смартфон, понятия не имеет, сколько счастья витало здесь, когда встречались товарищи по оружию. Почему не установят в сквере памятный знак?

Шестидесятые… Арсений помнил те времена оттепели, годы оптимизма и надежд, романтики, туристских палаток, бардовских песен, веры в прекрасное будущее. Потом настали семидесятые с заботами о домашнем уюте и красивой мебели, о дачах, об украшательствах жизни, с джинсами «Врангель» и кроссовками «Адидас», с расцветом битломании. Философию восьмидесятых отражал девиз «Жизнь за биде!». Визуально, акустически, вкусом и ароматами безраздельно доминировали западные стандарты. Тягостная жизнь в СССР становилась невыносимой…

Думы о смене профессии были мучительными. Арсений помнил, как вечерами бродил по набережным Невы, всматриваясь в квадраты и ромбы створных огней на ленинградских мостах, и крутил в башке варианты. Сейчас, сидя в сквере у Большого театра, он подумал о том, что советский лайнер потерпел крушение, потому что кто-то поменял местами огни судоходных и глухих пролётов.

Но лично у него переход в новое летоисчисление шёл без надрывов, надломов, надсады. Потому и жизнь сложилась, как положено, всё было – горести-радости, хлопоты-досуги, нощи греховные. Работать только на пожрать не приходилось, по песку не пахал, с первых шагов на страховом поприще удача сопутствовала. Почему? Мысленно улыбнулся, у него была своя, доморощенная теория успеха: потому что люди читающие умнее людей смотрящих. И пока все глупели, уставившись в экраны и гаджеты, он предпочитал бумажный носитель информации.

Настроившись на философский лад, вернулся мыслью к Ванходло.

Бывают странные сближенья… Вениамин продолжил разговор, который два дня назад шёл в Батурино, но продолжил не впрямую, а от противного. Ишь, завернул: мы с тобой просто сменили профессию, нам всё равно, Медведев ли, Путин. Это ему то, Ванходло, подпевале Юргенса, всё равно? И это «у нас», «нам». Кому нам? Тем, кто сработался, оброс связями и ждёт своего часа? Терентий подчистую прав.

Свою точку зрения он и Лиде Меланиной изложил… А возникла Лида неожиданно, если не сказать внезапно. Арсений слышал, что она продала дом, но не знал, что задружилась с новыми хозяевами, бывает у них и раньше ночевала у матери. А узналось всё, когда Терентий вдруг сказал:

– Ты Лиду Меланину с Алёшина бугра должен помнить. У неё завтра день рождения, отмечает в Батурино, у Кедровых, которые её дом купили. Помнишь, на Ваганьково их встретили? Помнишь, парень из Малаховки с нами был, тоже Меланин? Так он женился на дочери этих Кедровых, я в их родстве запутался. Но в том суть, что Лида меня позвала, а я сказал, что без тебя не приду. Мой шею, ищи чистую рубаху.

Конечно, с Лидой пришлось знакомиться заново, они друг друга не узнали. Но Арсений сразу понял, что женщина она солидная, профессорского сословия, дама выше среднего класса. Кедровы, Дмитрий и Ульяна, тоже оказались людьми грамотными. И застолье получилось славное, памятное.

Заздравные тосты проскочили быстро, и солировать начала виновница торжества. По той свободе, с какой она вещала, и тому почтению, с каким её слушали, Арсений понял, что в этой компании у неё заглавная роль. Впрочем, Лида не важничала, не чванилась, не скрывая горечи, не фильтруя слова, жаловалась на судьбу.

Её дочь сколько-то лет назад улетела в Испанию и в Россию воротиться не хочет.

– Моет в Европе сортиры, – сетовала Лида. – Не буквально, в смысле социального статуса. А с чего началось? Как девчонке выделиться среди сверстников? Очень просто. Заделайся фанаткой чего-то необычного. Тверди, что любишь дождливую погоду, в ней особая тайна. Возлюби полевые цветы, краше которых нет. Звёзды наперечёт знай. И ты уже не такая, как все! А моя стала фанаткой Испании. Так увлеклась, что потом язык выучила и с приятелем подалась куда-то в Каталонию. И что? А ничего: гиды русских туристов, копят на квартиру, не до детей. Здесь жаловались, что зимой зябнут, а там, солнцем палимые, круглый год прозябают. Вот я на старости лет и одна. Спасибо, что вспомнили…

По ходу разговора, вспоминая былое, Ульяна сказала:

– А знаете, Лидия Ивановна, как открылись нам великие дали с Алёшина бугра, мы с Димой сразу всё и решили, даже дом толком не смотрели.

Дмитрий поддержал:

– Я тоже помню тот день. На «буханке» ехали… Кстати, Лидия Ивановна, в память врезался комод с висячими замками, который вы увезли. Что в нём оказалось?

– Между прочим, я его вскрыла лишь года два назад, когда перешла в консультанты и ощутила свой возраст. Как и думала, семейные документы. Но было и кое-что любопытное, даже странное – газетные вырезки. Откуда они у тёти Христи? Она газет сроду не выписывала.

Тут встрепенулся Терентий:

– А я скажу откуда. Мать председателем сельсовета была, всегда «Правду» читала. А в 90-х, когда жизнь рухнула, пару раз в месяц ездила в Переславль с огородной снедью. У Кулика, который рядом жил, была старая «копейка», в неё набивалось пять торговок, и они спозаранку ехали на рынок. И мать по старой памяти покупала газету – какая попадётся. Жила одна, я в тайге, Арсений в Питере, они с Христей и спелись, не разлей вода. А мать сельсоветила в сталинские времена, в ней боязнь тех лет сохранилась, боялась держать в доме лишние бумаги. Ну и отдавала вырезки Христе.

– Ваша мама умом была не из простых. Вырезки-то не о засолке капусты. Даже не знаю, как их суммировать, вроде бы разные, да все про то, что в народе называют политикой, про власть. И есть среди них интересные.

– Нас в Батурино издавна негабаритными зывали, – напомнил Арсений. – Прозвище такое. А матушка да, политически была непростая.

Лида вдруг задала общий вопрос:

– Друзья, помните события 93 года? Когда танки по Белому дому стреляли?.. – Получив подтверждение, спросила: – А письмо 42-х «Убить гадину!» в газете «Известия»?

За всех ответил Дмитрий:

– Лидия Ивановна, о том пакостном письме СМИ часто твердят. Светочи демократической интеллигенции, творческая элита, дворяне духа требовали расправы с коллегами. Как такое забыть?

Лида согласно кивнула головой, с хитрой полуулыбкой продолжила:

– А теперь вопрос на засыпку. Ровно через год «Известия» опубликовали новый манифест тех же 42-х. Кто читал? – На молчание ответила торжествующе: – Более того, к сорока двум прибавилась мелкая либеральная шушера, которую в 93-м не взяли в компанию знаменитостей… Вот, Терентий, какие газетные вырезки делала ваша мама.

– Интересненько, поищу в инете.

– А зачем искать? У нас в институте не так давно был шумный спор о письме 42-х – плановый спор, между прочим, тематический, – и я той вырезкой всех на лопатки положила. Дмитрий, если вас не затруднит, будьте любезны, принесите мой саквояжик.

Пока Дмитрий ходил в дом, Терентий, обозначив себя оппонентом Лиды, – такая уж манера, вечно колючий, – бубнил, что сейчас ганнибальская психология либерастов неактуальна, проехали, и письма тех лет имеют лишь архивный интерес. Но Лида рассмеялась:

– Подождите, Терентий. Я кое-что процитирую, это же не письмо, а большая статья с сотней подписантов. Она сегодня ой как аукается.

Когда Дмитрий принёс элегантный, под крокодилову кожу саквояж, Лида, открыв несколько молний, извлекла из него сложенную вчетверо газетную вырезку, расправила, показала.

– Смотрите, заголовок со многими смыслами: «Наша демократия слаба, в умах хаос». И сказано в преамбуле, что подписанты письма от 5 октября 1993 года дают оценку ситуации 1994 года и вопиют о том, что надо делать. Вообще говоря, её надо бы читать всю, документ уникальный, его авторы взвыли от опасной «политики общественного согласия», – с их точки зрения опасной! – которая ввергнет страну в новые беды. Жуть кромешная! Воспалённый мозг рождает чудовищ!.. Но я лишь главные их требования упомяну.

Поискала глазами в тексте.

– Начнём с такой цитаты: «Мы убеждены, что президенту необходимо оградить российский внешнеполитический курс от антизападных поползновений, потакающих тёмной уличной ксенофобии». Каков стиль, а! Президенту необходимо! Диктат холопов, возомнивших себя господами! Дальше… Об учёно-литературной оснастке недобитых в прошлом году сил… Это ясно, в чей огород… О, вот главное. Цитирую: «А что делает президент и его окружение для демократизации аппарата? Для отторжения непригодной его части? Что делает для привлечения на государственную службу людей твёрдой демократической ориентации? Не пора ли выдвинуть на первые роли людей с демократическим образом мыслей? Мы требуем исключить ситуацию, при которой возникают люди, которым не место в правительстве демократической страны». Требуем! И термин-то какой изощрённый – «отторжение непригодных», за которым стоит люстрация. Это же «Убить гадину!» в массовом масштабе. И убив оппонентов, эта публика полностью захватила идейно-культурную сферу, распоряжается ею по сей день, тащит западные смыслы. Плоды их злонравия и сегодня поперёк горла. Я не права, Терентий? Статья 94 года стала не наказом, а приказом власти. А вы говорите, она не злободневна. Вот где истоки нынешнего духовного разлада. Свыше ста подписей лидеров истеблишмента от искусства, числящих себя частью Запада! А на мой-то взгляд, фарцовщиков от культуры. Это не шуточки, не просто чьё-то мнение, это, повторю, был приказ! – Воскликнула: – Принятый к исполнению!

– Лидия Ивановна, кто ещё статью подписал, кроме прежних 42-х?

– Сейчас, Дмитрий… – Поискала глазами подписи. – Из весьма известных… Басилашвили, Алексей Герман, Марк Захаров, Жванецкий, Борис Стругацкий… Много фамилий, не всех знаю. Особняком подписи какого-то «Союза 4 октября», что это такое, мне неведомо. Но и названых вдобавок к 42-м хватит.

Настала тишина, какую принято называть задумчивой. Её прервала Ульяна:

– Вы сказали, они дали приказ. Но какое они имели право приказывать власти, а главное, почему она его исполнила?.. В те годы я варилась в самом пекле, в МОСТе Гусинского, в аналитическом отделе у Бобкова Филиппа Денисовича, вы знаете, кто это такой. Статью не помню, но тему мы обсуждали не раз. В тот период публичные порывы вышеозначенной публики щедро спонсировало USADI, знаменитое американское агентство мягкой силы, которое и майдан в Киеве оплачивало. Кое-что от них шло через МОСТ, и мы были в курсе. В конкретику вдаваться не буду, но в архивах хранятся расписки в получении сумм, бухгалтерия у Гусинского работала отменно. Могу твёрдо сказать: за спиной подписантов стояла заграница, которая, по Остапу Бендеру, «нам поможет».

– Она и сейчас за ними стоит, – рявкнул Терентий. – Дайте, пожалуйста, газету, хочу глазами потрогать.

Картина позавчерашнего застолья явственно стояла перед глазами Арсения, сидевшего на скамеечке у Большого театра, и так совпадала с услышанным от Ванходло, что оторопь брала. У этих ребят, лидеров общественной жизни, такое мощное зарубежное прикрытие, что они диктуют власти правила игры. В 90-х нагло, через печать, сейчас кулуарно, изощрённо. И, видимо, трогать их по-прежнему опасно… Ванходло – эталонный чиновник среднего звена, «сидит» на ресурсах, ушлый, искушённый в беготне по запутанным коридорам власти. И он знает, что на смену динозаврам, подписавшим «Убить гадину!», пришла идеологенция их помёта, не определившаяся с отечеством, но жаждущая застолбить за собой будущее. Когда я сказал, что ситуация вроде бы меняется, он ответил очень интересно:

– Помнишь забулдыгу из анекдота, который охотно соглашался со всеми увещеваниями, а сам думал: курить-то я не брошу, а вот пить… не перестану. Главное, вовремя говорить «бонжур» и «мерси», и чтобы машина была чистая. А что у неё под капотом… Умный понимает, а дураку об этом и знать не надо.

Да-а, как в Питере: белые ночи, чёрные дни. Эти приватизаторы культуры прикладами гонят народ в рай…

Вспомнил напоследок: дотошный Терентий долго мусолил статью, а вернув, сказал:

– Да, писана от имени тех, кто намарал «Убить гадину!», так и сказано. Но из старых-то подписантов только 25, я посчитал. Всё в наших домашних делах непросто…

Случайно встретив Ферапонта на Ваганьковском, Алёна влюбилась с первого взгляда. В буквальном смысле, о чём при случае весело извещала окружающих, – да, звучит банально, однако было именно так, и плевать на чужие ухмылки. И когда вдруг – потом выяснилось, что вовсе не вдруг, он караулил её в Батурино, – увидела Ферапонта в доме Ульяны, приняла мгновенное решение: «Не отпущу!». Потому и бросилась к деду с просьбой позвать его за семейный стол. А потом, опять-таки с первой встречи наедине, поняла, что внешность не обманчива и что угадала она его не только по внешности: Фера оказался тем мужчиной, о каком мечтала её задорная восторженная натура. Замуж за него она выскочила пулей и не ошиблась.

Однако после первых радостей счастливого замужества начала её одолевать душевная смута, всё чаще вспоминала она Маяковского – «любовная лодка разбилась о быт». Хотя мысли вертелись не вокруг быта, а хозяйские хлопоты доставляли радость, образ разбитой лодки не давал покоя. Личность творческая по складу ума и профессии, она осознала, что семейная жизнь требует жертвовать душевным влечением, которое проснулось в ней после знакомства с Трофимычем. Самоотверженно – иначе она не умела – отдавшись обустройству домашнего счастья, включая рождение ребёнка и держа в мыслях второго, а возможно, и третьего, Алёна отодвинула в сторону общения в писательской тусовке. На праздные поездки в Москву и времени-то не было.

Но сердцу не прикажешь. Ни в любви, ни в порыве к тому, что венчает знаменитую пирамиду потребностей Маслоу, – к самовыражению. Между тем малаховское бытие ограничило и возможности добывать заказы от модельных агентств. Креативные мозги Алёны пребывали в простое, и чуткий на душевные переливы Ферапонт уловил её смятение. В какой-то погожий день вытащил в сад небольшой, наверное, столетней давности круглый столик на одной разлапистой ножке, вкусно накрыл его и позвал:

– А ну-ка, моя дорогая, иди на расправу. Будем думать, чем сердце твоё успокоить. Докладай.

Фера умеет создать настроение. Они очень славно посидели под яблоней, не спеша уговорив бутылку какого-то греческого сухого красного. Алёна исповедалась искренне. Легко на душе, когда не в тоскливом одиночестве, а вместе с понимающим тебя мужем ищешь отдушину для своей неуёмной натуры. Правда, сколько не рядили, ничего путного не сообразили. Однако поддержка Феры раскрепостила, позволила всерьёз думать, как «скрестить ужа и ежа». А уж если Алёна за что берётся, жди удачи! Взялась за Ферапонта, и результат вот он, налицо, в буквальном смысле.

И через пару недель в интернете появился блог с интригующим названием – «Девки, ау!». В устах мужчины слово «девка» звучит пренебрежительно, даже оскорбительно. И совсем иное дело, когда к девкам по-свойски обращается женщина, сама себя панибратски, вернее сказать, по-сестрински тоже называющая девкой. Тут собирательное женское «девки» начинает звучать столь же призывно, как «мужики» у мужчин.

Но название гроша ломаного не стоит, ежели сразу не задать тон, не каркнуть, ради чего ты подруг скликаешь. Объяснить не нудными рассуждениями, а примером в лоб. Несколько дней мучилась Алёна «первой строчкой», пока не отстучала на клаве «Инструкцию для тех, кто ищет мужа»:

«Девки! 100-процентная удача! Записывайте, что делать, чтобы мужик стал вашим.

1. Заинтересованно молчать, когда он говорит, упаси Господи делать замечания, ни в коем случае не перебивать, часто кивать в знак полного согласия с любой его чушью. Улыбаться обязательно! Скептические полуулыбки противопоказаны.

2. Ваш взгляд должен выражать восхищение, вы должны выразительно играть бровями, демонстрируя преклонение перед его выдающимися знаниями и незаурядным умом; если позволяет тема – вплоть до щенячьего восторга.

3. Никогда, ни в каких ситуациях не задавать ему неудобных вопросов.

4. Вы обязаны с видом знатока поддержать любую его идею, независимо от того, о чём он вещает, – о бозоне Хиггса из квантовой физики, о женской моде или о грядках с огурцами.

5. Надо каждую минуту демонстрировать ощущение его нужности вам, делать вид, что вы не можете решить без его совета ни одной проблемы, будь то покупка продуктов в магазине, выбор причёски или подбор телепрограммы для вечернего просмотра.

6. И последнее – что касается внешности. Ему не надо знать, что коса толщиной в руку, украшающая вас, на самом деле сплетена из жалкого пучка волос, оставшихся от пережога сушуаром или климазоном в салоне.

Девки! Русским по белому пишу: сто процентов, при соблюдении этих правил, мужик будет ваш! Даже если это задрот с засаленной гривой.

Ждите дальнейших указаний».

Алёна угадала: от скуки в инете полно женщин, которым в «кайф» весёлый заигрыш по мужскому поводу, и её инструкция из шести пунктов мигом разрослась в сто раз – повод и стиль для шуток были куда как удачны. А дальше – больше. По складу ума выдумщица, затейница, Алёна вбросила в инет другую забаву: по этикету за столом мужчина уделяет внимание даме справа, а вы, вот уж беда, сидите слева – что делать? Новый простор для шутейных фантазий вызвал уйму откликов. Потом учила девок убеждать мужика в своей незаурядности, доказывая, что через три перины могут почувствовать горошину. А серия «Девки, ау!» и вовсе отозвалась горячими спорами. Алёна написала:

«Какое вино пьют женщины? Даю наводку: известно, белое вино предпочитают расчётливые светские львицы, которые не пьянеют. А что любят те, у кого ураган внутри? А кокетки? А женщины, уверенные в себе? Ну-ка, девки, саморазоблачайтесь».

Этот пост дня три сходил с ума.

Она нащупала потешный стиль и в своей манере подкидывала нелепые вопросы. Расцветка ткани «леопард» и «горошек» – на все времена, вы в чём ходите? Почему бодипозитивные дамы обожают леопардовые лосины? Брошь в стиле бохо – покупаете или ваша фантазия? У каких мужчин синяя обувь? У вас накачанные утиные губища или брови-ниточки? Почему у футболистов жёны на одно лицо, будто с конвейера? А дальше – про букли, блонды, кружева, про бабетту с бантом. И вдруг вопрос, который девок напряг: какие мужики носят брюки с низкой посадкой и чтоб сзади обязательно торчали дорогие трусы?

Среди моря комментов попадались суперсмешные, Алёна поражалась остроумию женщин и вечерами забавляла Ферапонта экспромтами френдесс. Но оба знали, что блогерская забава – не самоцель, а разминка, настройка творческого мышления. Алёна, давно освоившаяся в писательской тусовке, слышала от кого-то байку об Ахмадулиной, которая писала, обложившись томами Цветаевой, Ахматовой, Блока. Ни о каком плагиате речи не шло – гении прошлого были для неё первой скрипкой, по которой дирижёр настраивает оркестр.

О той байке Алёна вспоминала неспроста – втихую она слегка баловалась рифмой. Но пожиная блогерские лавры, решила: а чего таиться-то? Почему бы не публиковать в интернете свои поэтические опыты? С незыблемой верой в свой талант, какая отличает истинных графоманов, она считала, что её стихи по тусовочной шкале тянут на оценку «очень даже». В отличие от стишат, которыми что ни день метят инет иные дамочки, доросшие на убогих виршах аж до секретарей Союза писателей. Впрочем, карьерных планов Алёна не строила, стансы, сонеты, оды и прочие кантаты её сочинения были литературным фастфудом. Ферапонт добродушно посмеивался:

– Охота пуще неволи!

И вдруг Ульяна предложила перебраться в Москву, на Люсиновскую! Алёна, истосковавшаяся по столичным общениям, загорелась, и Ферапонт без колебаний поддержал. Во-первых, с его профессией подыскать дело в столице не так уж трудно, а во-вторых, торопиться-то некуда. Философски, но со знанием жизни изрёк:

– Ездить на работу из Москвы в Малаховку гораздо удобнее, чем из Малаховки в Москву.

Прощаясь с Малаховкой, Алёна подарила свою идею «Девки, ау!» одной из рьяных френдесс, но весёлое интернетное происшествие осталось в воспоминаниях.

Переезд в Москву, в квартиру, где Алёна родилась, они отметили обедом в Доме литераторов.

После замужества она пропала, но её помнили, были ей рады, официантки пришли в восторг от того, что она пожаловала с мужем. И Алёна прежде всего просветила Феру относительно ресторанных подробностей ЦДЛ. Арт-кафе, в котором они обедали, некогда было большим фойе с пуфами и креслами для бесед, столы здесь накрывали лишь по случаю Нового и старого Нового года, когда в ЦДЛ крутили ночную эстрадную программу с иностранным фильмом, и жаждущих встретить праздник в злачном месте было с избытком. Сама Алёна, правда, не застала те клёвые времена, однако ей подробно о них рассказывали. Не бывала она и в старом писательском ресторане со знаменитыми дубовыми стенами и огромными цветными витражами – вход с Поварской. В этот роскошный, со вторым ярусом зал, где Горбачёв принимал Рейгана, её водили на экскурсию, но сейчас там очень дорогой кабак, для супербогачей, писатели туда не ходят. Впрочем, и здесь, в Арт-кафе, писатели – не частые гости, как говорил деда, у них купила притупила. Сюда чаще заглядывает эстрадный бомонд, ресторан клубный, спокойный, никто не просит у знаменитостей автограф.

А писатели… Здесь есть знаменитый нижний буфет, где дешевле и можно пропустить по рюмочке. Там своё сообщество. Во всяком случае, так было… Как сейчас, неведомо, из-за Малаховки от них оторвалась…

Уже во время обеда вспомнила, что к Арт-кафе примыкает Пёстрый зал, стены которого расписаны четверостишиями и рисунками литературных корифеев прошлых лет, – после каждого ремонта настенную живопись скрупулёзно восстанавливают. И перед десертом показала Ферапонту историческую достопримечательность ЦДЛ.

Расплатившись по карточке с 30-процентной скидкой, – член клуба! – Алёна в экскурсионных целях повела мужа в полуподвал, в уютный нижний буфет, где за столиками гудели небольшие компашки. По рассказам ветеранов, именно так гудел когда-то от нескончаемых посиделок величественный Дубовый зал, где «взирал на мир из-под столика» гениальный Николай Глазков. И уже давно подмечено, что передислокация гудящего писательского сообщества из парадного, в старинном особняке, Дубового зала в полуподвал ЦДЛовского новодела образно напоминает, что литература свалилась в крутое пике и неизвестно, выйдет ли из него. Острословы всё чаще шутят, что слово «нижний» надо бы писать с заглавной буквы, ибо Нижний буфет ЦДЛ стал символом писательского отрицательного престижа – любят у нас идиотские мемы вроде «отрицательного роста».

Пообедали они на славу и решили, что иногда, по финансовым возможностям, будут заглядывать в Арт-кафе с его отличным меню и знатной, подчас узнаваемой публикой. Но события повернулись так, что в скором времени Алёну пригласили в Нижний буфет, где собиралась рядовая писательская тусовка.

Трофимычу стукнуло сорок, и, согласно теории о смене поколений, он встал в очередь на признание его сочинительских заслуг. Но двери в зал писательской славы были глухо заперты на три засова, в них бессмысленно стучаться или ломиться, по мнению друзей Трофимыча, их предстояло взламывать. Впрочем, возможно, этим займутся следующие сорокалетние, а нынешним суждено справлять юбилеи в Нижнем буфете. Хотя и на такой денежный подвиг был способен не каждый. Накрыть стол в Нижнем писатель, живущий литературным трудом, мог лишь при наличии горячо любимой жены с профессией, дающей сносный семейный доход. Правда, кое-кто умудрялся жениться так удачно, и даже по нескольку раз, что его сразу назначали гением, с сопутствующим финансовым содержанием. Но Трофимыч считал, что тоже преуспел в личной жизни, – его жена была провизором, и её заработок позволял писателю, лишённому социальной халявы, включая отказ в больничных, отметить юбилей в Нижнем буфете не только дежурными бутерами со стопкой.

С этого и начал взявшийся томадить Карагач:

– Отрадно, что юбиляр помнит заповедь Аль Капоне: словом и пловом можно добиться большего, чем одним лишь словом. Господа пловожоры, здоровеньки шалом. Велком дринк! Начнём по маленькой напитком молодости нашей. Мы так избалованы ресторанным обжорством, что для поднятия аппетита нужен аперитив.

– Фейхтвангер делил людей на сытых, пресыщенных и ненасытных, – с ходу откликнулся всезнающий Буцдарин. – Прошу уточнить наш статус.

– А я прошу без свиста с галёрки. Сперва пригубим. Первый тост за… за… Кто зачинщик?..

Народу Трофимыч созвал не так, чтобы много, – уместились за тремя сдвинутыми столами, – однако по меркам маломерного Нижнего буфета солидно, как и подобает писателю, широко известному в узких приятельских кругах.

Вообще говоря, насельники Нижнего буфета являли собой пёструю шатию-братию. Большинство из них объединяла приязнь к русскому слову и ладу, зудящая фантомная боль от ампутированного величия русской литературы, а также страстное чаяние, словно напалмом, жечь сердца людей своей нетленкой. Здесь кучковались литмастера на все руки, путёвые пацаны – разумеется, по писательским понятиям, – подручные с закулисной литкухни, находчивые штукари и напыщенные пустоплёты, младописы и писательская баламуть, живущая литературными скандалами. Спускался сюда и некий уникальный понторез, для которого ложный престиж был важнее заработка. Клиенты Нижнего буфета годами варились в литературной среде, умели отличать живые ростки словесности от генно-модифицированных, выращенных на питательных растворах Минцифры, и не погрязали в глубокой толерантности, позволяя себе костерить не только либералов, но также турбопатриотов.

Но тусовка, в которой Трофимыч считался одним из мэтров, выделялась на общем фоне более высокой долей глубокоумных смысловиков, актуальщиков и умельцев воспарять духом. Кроме того, за ними водился серьёзный писательский грех: они не только писали своё, но и читали чужое, опускаясь даже до чтения книг, написанных теми, кто не числился в их тусовке.

На счету Трофимыча не было крупных фолиантов, но в творчестве он обращался к реальной жизни и понимал происходящее лучше многих. Его мнение звучало весомо, к его оценкам прислушивались. В итоге личностный авторитет успешно компенсировал скромные литературные успехи в виде сборников рассказов и публицистических статеек. Поэтому Карагач, не нашедший зачинщика для первого тоста, ударился в общие суждения:

– Сто лет назад историю делал человек с ружьём, а сегодня… человек с рублём. Недоброй памяти Ходор даже навалял книжонку с таким лейблом. Стыдное время! Истинные подвижники отечественной словесности, к коим принадлежит наш юбиляр, не в поле зрения новой литературной номенклатуры, захватившей власть и провозгласившей, что в России поэт больше не больше, чем поэт. Трофимыч! И словом и делом ты вдохновляешь нас противостоять корпорации литдельцов, нагло назначающих в классики прихлебателей и родственников. Наше дело правое, и мы выпьем за то, чтобы твой 50-летний юбилей отмечали в Дубовом зале!

– Ну, Валентин, ты и дерзнул! – воскликнул Коля Лучинский, опрокинув рюмку и наскоро закусив ломтиком селёдки. – В Дубовом зале! Фабрика грёз… Туда без миллионных гонораров не сунешься.

Карагач отмахнулся:

– Дубовый зал – это рекламный слоган, понимать надо. Тебе что, не зашло под кипу? Символ и стимул процветания! В Дубовом зале любая пешка ферзует.

Сидевший рядом с Алёной Томулец подал голос:

– Мужики, у меня шок от вашего шоу. Да-а, два дебила – это сила. Вас пучит от пафоса. Вы не осознаёте наше время. Читатель уже по рублю берёт за каждую прочитанную страницу – что дальше-то будет? А вы всё пыжитесь.

– Достоевский вообще писал в долг, – влез Буцдарин.

Все позабыли о Трофимыче, и он, обратившись к тамаде, напомнил о своём существовании:

– Ты тоже хорош со своим тостом. Неужто не знаешь, что в Дубовый зал попадают только через постель с властью?

Карагач развёл руками.

– Стратеги из моей рюмочной, рядом с домом, считают, что суета дней указует в сторону самобытников и заединщиков.

Томулец без тоста громко обратился к юбиляру:

– Трофимыч, главное, чтобы ты не захлебнулся в таланте! Такое, увы, бывает со стяжателями громкой славы.

– Прикрути фитиль… Твоей самолётной литературой только время убивать. А за выпивкой у тебя, как обычно, приступ логореи.

Алёна хорошо знала регламент дружеских застольных тусовок. После первой рюмки они упражняются в колком остроумии, после второй разговор становится серьёзным, а после третьей начинается самое забавное – стирка грязного писательского белья. Само собой, под первой рюмкой, как под второй и третьей, подразумевается не одиночный залп, а салют из тостов, сопровождаемых бурными словоизлияниями.

И верно, минут через двадцать Карагач постучал вилкой по бутылке.

– Друзья, мой орлиный взор видит, что Гриша Пылаев изготовился к тосту. А Гриша, как вам известно, ни слова в простоте не скажет. Гриша, давай…

Пылаев, среднего роста, широкий лицом и в плечах, медленно, без рюмки поднялся; нагнетая внимание, разгладил усы, кашлянул.

– Вы здесь бражничаете, а за окном настоящая война. Недавно был в Донецке… – Повысил голос. – Мужики, в Донецке жуть что творится. На фронтовую линию меня не пустили, но и в городе снаряды рвутся, кровь, раненые, убитые… Вроде бы об этом говорят, пишут. Но мало показывают страшную донбасскую беду. Пока сам не увидел, не понимал, что там происходит и куда катится жизнь. – Почти криком: – А она к войне катится, мужики, к войне! Как вы не понимаете?

Пылаев оглядел молчащий стол, обратился к Трофимычу:

– Извини, я твой юбилей порчу, но Донбасс, он нас всех касается, тебя тоже.

– Да ты что! Наоборот! Гришка, вот те крест, я тебе благодарен. Донбасс, и верно, всех касается. На Комсомольском, 13 он в теме, а в Доме Ростовых его чураются. И я, чудак на букву «м», упустил из виду, слова не молвил. Гриша, кабы не ты, потом меня угрызения…

Табулец поднялся с рюмкой.

– Гриша, думаю, не ошибусь, если скажу спасибо от всех митингующих за этим столом. Выпьем за геройский Донбасс, а потом у меня будет вопрос. За Донбасс! – Не крякнув, мастерски влил в себя водку без глотка. – Теперь вопрос. А почему либерально-премиальная элита из Дома Ростовых про Донбасс ни гу-гу?

– Самозваная элита, – поправил Лучина.

– Читайте Языкова «К не нашим», полтора века назад всё предрёк, – подсказал Буцдарин.

– Да и мы ни гу-гу, если бы не Пылаев, – самокритично отозвался Трофимыч.

– Мужики, да ведь я в Донбасс, считай, случайно закатился. По личному интересу, никто меня туда не слал, никому до Донбасса дела нет.

Тут уж Алёна смолчать не смогла:

– Почему же никому? Оттуда Прилепин не вылезает, книгу написал.

От неожиданности все молча уставились на неё. Наконец Карагач сказал:

– Устами женщины глаголет истина, она права, а мы, словно гопота литературная, тащим одеяло на себя. – Хитро поиграл бровями. – Так что, за Прилепина?

– А ты с ним родня? – прорезался Костя Непша, и все заулыбались.

– Ладно, – примирительно сказал Карагач, – за Прилепина пить не будем, у него своя родня, кроме неё он никого знать не знает. Его лилипуты самые крупные. Какое дело ему до нас, а нам до него?

Трофимыч перегнулся через стол:

– Гриша, надо бы отдельно перекинуться по Донбассу. Созвонимся. – Кивнул Томульцу. – С тобой тоже. А то и втроём пересечёмся.

Алёна давненько не бывала на таких заседаниях. И слушая застольный трёп слегка подвыпившей тусовки, ловила себя на мысли, что за десять лет эта среда заметно изменилась. Когда-то младописы жили беззаботно и весело, ибо на пивной загул им хватало, а ни в чём другом они не нуждались, ибо верили, что впереди их ждёт великая писательская слава. И забавлялись развлечениями вроде конкурса рассказов о походе за грибами. Сегодня это были другие люди. Прежний задор сохранился, но стал злым, порой ядовитым; на лицах даже в минуты веселья тень озабоченности, которая, в понимании Алёны, отражала тревогу за творческое будущее. Избрав писательскую стезю, к сорока они осознали, сколь много на ней рытвин, провалов, капканов, волчьих ям и прочих препятствий. Поняли, что эпоха, на которую выпала их творческая судьба, им не благоприятствует. Алёна помнила назидание деда о сорокалетних и, вглядываясь в знакомые лица, гадала, кому суждено стать литературным перегноем, мульчей для следующих поколений, а кто сумеет возвыситься над каверзами правящих бал литературных второстепенностей.

Томулец тихо спросил:

– Как тебе вообще-то живёцца? Муж кормит? На жизнь хватает?

– Нормально. А если что, и я могу подрабатывать.

– Ты-ы? Как это?

– Да просто. Ещё студенткой сдала экзамен на московского гида, а по новым правилам получила лицензию, скликаю по инету группы экскурсантов. Тоже копеечка… Кстати, удивляюсь, что никто из писателей таким макаром не подрабатывает…

Томулец почесал в затылке.

– Интерессссно…

Пылаев, удерживая внимание к своей персоне, продолжил донецкую тему:

– Донбасс, он ещё во многом советский. Мне там байку рассказали, с подтекстом. При Советах сколько хошь крыли начальство на заводах, а на Красной площади – не смей. Теперь наоборот: на Красной площади власть ругать можно, а на заводах – боже упаси, выгонят, и не пикнешь. Разница, однако.

Сидевшая напротив Алёны большегрудая Нина Бусецкая хмыкнула:

– О Советах столько ложных мифов… У моей бабули книга есть 1955 года выпуска, «Кулинария», 30 тысяч рецептов. За ней жуть как гонялись, по ресторанам в ту пору не шастали, дома готовили, зато вкусно. Вот как жили… А сейчас дороговизна, не подступишься.

– Когда женщина говорит о высоких ценах, – флегматично вкинул Непша, – это значит, она неудачно вышла замуж… Да, кстати, мадам Кедрова, мы тебя сто лет не видели, как ты?

Ну, за Алёной не заржавеет:

– В отличие от тебя, не глохну от «Эха» и не мокну под «Дождём». Смотрю, ты бороду-то сбрил, а куда умище деть, не знаешь.

– Он сейчас философский роман пишет, – сердито пояснила Бусецкая. – О том, что должно дорожать раньше, яйца или курица? Лавры вялотекущего Водолазкина покоя не дают.

– Водолазкина не трожь, – вмешался бдящий Буцдарин. – Водолазкин живёт по Вяземскому, который прав во все времена: у нас мыслящие не пишут, а пишущие не мыслят.

– Об этом расскажи в доме Нирзнее, они тебя с крыши скинут, – предостерёг Трофимыч.

Пылаев снова повернул в свою сторону:

– В Донецке мне литератор из ветеранов, который много в Москве отирался, тоже байку рассказал. При Советах, говорит, литературные бонзы боялись писателя, который приходил в Дом Ростовых в стоптанных башмаках. Такому плевать, что о нём думает начальство, и он может врезать. А сейчас сами в кедах ходят, маскируются.

– Не-е, который шумит про эпоху коротких текстов, а сам под Золя романы кропает, он не в кедах, – махнул рукой Лучина.

Буцдарин, стоявший на стрёме, поспешил пояснить:

– Пушкин писал, что проза требует мысли и мысли. А карликам с длинной тенью это зачем? Серая тля…

Карагач, утерявший бразды правления, шумно вздохнул в пространство:

– Шифером шурша, едет крыша не спеша…

– Свара своры варваров! – Подхватил Лучина. – Кстати, Серёга, помнишь, ты рассказывал про Мурманск? И что дальше?

Томулец пожал плечами.

– А ничего… Вот-вот полтинник стукнет, а он по-прежнему как дрессированный пудель. Своего за душой ничего, все статьи – дженерики, цех холодной штамповки. Всего-то и заслуг, что не пьёт, не колется и бороду отрастил. Чуть кто заденет его покровителей, бросается на выручку… За выручкой. А мы для него территория пустоты, так и пишет.

– Ты о ком? – тихо спросила Алёна.

– Ты его не знаешь, мой приятель из Мурманска.

– Из Мурманска?.. А фамилия?

– Сергейцев.

– Тот, который когда-то в «Му-му» был? Который на Дальний Восток летал?

– Ишь, запомнила. Он теперь во все дыры лезет, да без толку. Я говорю: чего суетишься, ты в своём Мурманске перезрел и перегнил, надо было свою идею разрабатывать, не на подхвате жить. А он твердит, что пиар костей не ломит, и своего патрона с Шолоховым равняет. Не понимает, что вагон для курящих фимиам вот-вот отцепят. Тот ещё зоил.

Трофимыч, про которого совсем забыли, поднялся с рюмкой в руке.

– Дамы и господа, мы знаем, что те, кто там, на верхах, – сделал неопределённый жест, – грозят нам анафемой за литературное непослушание…

– Великого Лескова либералы десять лет травили, – перебил Буцдарин.

– И не пора ли напомнить им, что такое настоящая канонада? Помните, Хрущёв называл писателей артиллерией крупного калибра?

– Ой, да ладно пылить-то! – воскликнула Бусецкая. – Сегодня мы даже не газовый пистолет, а духовое ружьё, да и на нём мушка спилена. Начнёшь шуметь, до тебя сразу доищутся, без порток останешься. Мне Татьяна Полонская рассказывала, как это у них делается.

– А-а, это та лесбушка-хохотушка с будуарно-тротуарными глазами, которая в Переделкине делами ворочает?.. – влез Непша. – А вообще-то нам пора создать какую-никакую кассу взаимопомощи.

Буцдарин, у которого в тусовке была своя роль – к каждой странице он давал сноски петитом, – глубокомысленно изрёк:

– Куприн жаловался на свирепое мрачное безденежье, и Бунин дал ему из Нобелевки пять тыщ. Куприн весь мир об этом оповестил, писал про «наредкость кстати братскую помощь», чтобы и другим повадно было поддерживать русских писак, – Пушкин, Пушкин так нас называл!

Трофимыч громко вернулся к своей мысли:

– Так вот, чем настоящий писатель может ответить на угрозу замалчивания? А я отвечу: писать, писать и писать! Они – менеджеры с организаторским талантом, ничегошеньки не читающие, понятия не имеющие о процессах внутри словесности. А мы-ы двигаем литературу вперёд и отодвинем менеджеров в сторону. Писать-то они не умеют.

– Трофимыч, ты так ничего и не понял! – закричал Лучина. – Они же борются за право писать плохо! Словарный мусор – их стихия, дудки ты отправишь их в утиль. А они тебя как пить дать сольют!

Нашта поднялся.

– Ладно, мужики, мне пора сматываться. Домашние обстоятельства… Трофимыч, ещё раз мысленно обнимаю и желаю.

– Пошёл нести добро в массы, – комментировал Лучинский. – Первый раз фиксирую преждевременное уползновение из-за накрытого стола. Ты у нас еретик, Костя. А еретик опаснее безбожника, это известно.

Карагач, понимавший, что не справился с ролью тамады, начал жаловаться, что жестоко просчитался, добавив в пиво рюмку водки. Бусецкая громко объясняла сидевшему рядом Буцдарину, что в алгебре минус, помноженный на минус, даёт плюс, а тот твердил, что песня совсем о другом – о том, войдёт или уйдёт в историю повитый славой мастер громыхающих фраз. Лучина внушал Трофимычу, как важен для литературы исторический факт: на похоронах урну с прахом Горького нёс Сталин; а ещё Сталин назвал Демьяна Бедного литературным хламом, и всё это громче громкого вопиёт о внимании вождя к литературе. А что сейчас? Трофимыч эти соображения считал слишком вычурными, упрекал Лучину в том, что тот режет рыбу ножом, и ругал прозу, витающую в абстракциях, далёкую от реальной жизни и полную смысловых пустот. Миша Пылаев возмущался в пространство по адресу некой похотливой потомственной писателки, которая беременела от писателей, излагая свои мерзкие похождения в особо извращённой, а вдобавок русофобской форме. Томулец жаловался Алёне на творческую засуху и, миль пардон, снова интересовался её семейной жизнью, ибо ждал запоздалого первенца. Алёна отвечала, что мама рада, счастлив папа… Карагач, опомнившись, объявил народ, который начал расходиться по-английски, источником зла и, вспомнив Маяковского, утверждал, что среди идиотов, оставляющих на столе недопитые бутылки, он впервые…

Тот день запомнился Никите Кедрову вдвойне. Он был в инспекционной командировке на Сахалине и, обогнув залив Терпения, почти добравшись до мыса Терпения, торчащего в море, словно указующий перст, очутился в уникальном месте – на отвесных скалах, под которыми раскинулось лежбище морских котиков. Как утверждал сопровождавший его старлей, самое крупное в мире.

Картина и впрямь была диковинная. На скалах вокруг маленькой обзорной площадки гнездились тысячи гагар, с воплями и стонами круживших над незваными гостями, а внизу шевелился морской берег, сплошь покрытый грузными телами котиков. Словно глыбы среди валунов, возвышались на их тёмно-сером фоне огромные самцы, окружённые гаремом самок. Кое-где белесыми пятнами лежали мёртвые детёныши: грузные гиганты, передвигаясь на ластах, давят некоторых, сдирая кожу. Прибрежная вода кипела от сутолоки множества тел – в море резвился молодняк, изгнанный с суши ревнивыми самцами.

– Самое страшное – это сезон добычи, – пояснял старлей. – Беззащитных котиков не стреляют, не режут, их забивают палками, по голове, чтобы не портить шкуру. И они плачут… Навзрыд… Страшно.

Тот день, 4 июля 2020 года, Кедров будет помнить всегда.

Зрелище было незабываемым. Но разве упомнишь календарную дату, когда он стоял на прибрежной сахалинской скале, дивясь невиданному? В памяти такая конкретика не сохраняется, нужен иной повод, чтобы день стал особо памятной зарубкой.

И такой повод был.

В России есть дни – не отмеченные в календарях, не праздничные, дни, о которых не вспоминают, порой намеренно, которые вроде бы канули в вечность в череде других рядовых дней, но на самом деле исторически незаурядные. В том смысле, что в такие дни не громко, без фанфар свершались события, решавшие судьбу страны.

Кто помнит, что произошло 4 июля 2020 года? Спроси любого – с ходу никто не ответит, ни прохожий на улице, ни чиновный или учёный муж, да и политик не вспомнит. Потому что тот день, как говорят в таких случаях, не акцентировали, о нём и впоследствии не считали нужным напоминать.

Но в истории нынешней России он тем знаменателен, что убрал роковые барьеры и преграды, мешавшие без междоусобиц и потрясений идти в завтра.

Потому и запомнилось Никите Кедрову, что «в гостях» у морских котиков он был именно 4 июля.

Впрочем, опознал он эту дату позже, когда вернулся в Москву, сел за компьютер в дедово кресло на Староконюшенном и по заведенному правилу полистал события, за которыми не следил в тугой, полной встреч и переездов дальневосточной командировке. Офицер погранслужбы обязан быть в курсе происходящего в стране.

Однако, даже наткнувшись на 4 июля, не сразу оценил историческую значимость того дня, поначалу просто обратил на него внимание, не более. Но перебирая в уме предстоящие дела, в задумчивости взял в руки блокнот, лежавший в нише секретера как память о великом деде, – со слегка выцветшей красной надписью «ЦК КПСС». Никита не раз листал его, перечитывая заметки, сделанные чётким, почти каллиграфическим почерком. Были в блокноте и хронологические таблицы с датами русской истории, и двумя жирными линиями: вдоль одной написано «Ленин – Хрущёв – Ельцин», вдоль другой – «Александр III – Сталин – Путин (2024)». Да, Путин с двумя большими вопросительными знаками.

Внук давно ухватил смысл исторических изысканий деда: развитие России идёт по двум линиям – нисходящей и восходящей, которые зависят от верховного лидера; неважно, царя, генсека или президента. Путина дед ставил в ряд с Александром III, но «болотный» сбой породил вопросы, а «2024» – это максимальный срок его полномочий. Надо полагать, были сомнения, успеет ли Путин поднять страну.

В общих чертах дед говорил о своей концепции, но по-настоящему Никита разобрался в ней позже, по таблицам в блокноте, приняв идею к сведению. И вот компьютер напомнил, что 4 июля вступила в силу поправка в Конституцию об обнулении прежних президентских сроков Путина: он может избираться в 2024 и 2030 году!

Тут Никита и осознал, что 4 июля 2020 года – дата, когда было предопределено будущее России. В сей особый для страны день он и оказался на сахалинском мысе Терпения – смешно, несопоставимо, но памятно.

Разумеется, поправка не была неожиданной. Полгода тянулось дело, против обнуления президентских сроков отчаянно вопило «Эхо Москвы», патлатый Веник из штанов выскакивал, писали протестные письма известные артисты, учёные – из племени вечно несогласных, вознесённых в ЛОМы за противостояние Путину. Вдобавок из-за пандемии ковида всенародное голосование отложили, перенеся с апреля на июль, что добавило страстей. Но факт есть факт: 4 июля поправка вступила в силу. И у Путина будет время доказать, прав ли был многомудрый дед Кондрат, ставя его в один ряд со Сталиным.

Никита успел войти в возраст при живом деде и многое у него перенял. Сто, тысячу раз, при каждом подходящем случае дед Кондрат сопоставлял течение своей жизни с тем, что приключается в стране, это был его пунктик. Вдобавок, человек государственного мышления, он умел смотреть глубоко, докапываясь до сути происходящего.

Подумав об этом, Никита улыбнулся, вспомнил случай, когда дед смотрел глубоко под землю в буквальном смысле.

Вопрос был злободневным. Как офицер Никита знал о недовольстве строевых генералов: арсенал не обновляется, в армию поступает мало пушек, другой техники. Об этом и СМИ трубили, ядовито упрекая президента в невнимании к ВПК. И однажды на прогулке по арбатским переулкам он сказал деду об этой озабоченности.

Их совместные прогулки были ритуалом, к сожалению, редким; свободные дни для домашнего общения выдавались у Никиты раз в несколько месяцев. Он уже проходил службу в Москве, к старикам в Староконюшенный заезжал довольно часто, но мимоходом, проведать. А провести с дедом весь день… Такое, увы, бывало изредка.

Когда Никита заговорил о тощем ручейке вооружений, восполняющих естественную убыль, дед в своей манере начал с проблем, которые называл личными, «кедровскими».

– Помнишь, сколько было непониманий с твоими анкетами? Что-о? Отцу, когда ты родился, шёл седьмой десяток? Такого не бывает! По документам-то я тебе отец. А скажешь об усыновлении, сыпались вопросы: почему при живых родителях? Но разъяснять семейную ситуацию незачем, и кадровики недоумевали… Это я к тому, что на нашем примере видно: люди часто не понимают подспудную суть происходящего… А теперь давай-ка выглянем на Арбат.

Арбат был многолюдным, но степенным, несуетливым. На месте былых карандашных рисовальщиков, за десять минут клепавших платные портреты, теперь стенды с фотографиями. Ни песен под гитару, ни плясок под бубен, вместо них крики ресторанных зазывал у летних веранд. Причудливо одетых или скандально раздетых индивидуумов с безуминкой, развлекавших публику в прежние годы, заменили парни в буфонных костюмах зайца, медведя и прочих обитателей лесов и джунглей, сующие прохожим рекламные листки. Исчезли карнавальные типы, но появились возрастные мачо и денежные дамы, щеголяющие тяжелым, броским гламуром, выгуливающие брендовые наряды, девицы в шикарном гипюре. У сувенирных и антикварных лабазов полно иностранцев с раскосыми глазами. Всё чинно, благопристойно.

Они неторопливо дрейфовали в плавном потоке зевак, и дед продолжил разговор:

– Не говорю о прохожих, но даже ты, выросший на Арбате, не думаешь о некоторых его особых свойствах.

– Как не думаю! Арбат – он словно барометр жизни. Ты меня с пятилетнего возраста здесь выгуливал, помню тот шумный базар. А сейчас смотри какая благодать.

– Верно, Арбат – лицо Москвы, в том смысле, что его выражение отражает атмосферу жизни. Но я о другом… Здесь была шумная улица, а едва стала пешеходной – её начали копать. Глубоко, Никита, копали, вниз метров на десять, а то и глубже, несколько лет рыли. С тротуаров было видно, что ниже яруса коммуникаций открытым способом прокладывают тоннель. Какой транспорт там сейчас ездит, или же тоннель предназначен на особый случай, нам неведомо, да и знать незачем. И мы, гуляющие, не думаем о подспудной, глубинной – в буквальном смысле! – сути этой улицы. Что было изначальной целью? Прогулочная зона, под которой заодно проложили тоннель? Или нужен был тоннель от нового здания Минобороны на Арбатской, и с улицы убрали транспорт?.. Люди мыслят о том, что на поверхности, а глубин не знают… Схватываешь, к чему гну?

– Нет, деда, не схватываю, очень уж мудрёно излагаешь.

– А я насчёт дефицита пушек. Тоже читал всхлипы строевых генералов, а «Эхо Москвы» и вовсе в припадке патриотизма колотилось в падучей, Веник волосы из бороды рвал. Но Путин дважды в год проводил в Сочи совещания генеральных конструкторов и начальников родов войск. Что же, не мог приказать про пушки? И я, умудрённый опытом государственной службы, понимал, что происходит. Оборонный бюджет тощий, Путин бросил средства на создание нового оружия, потому и мало обычных пушек. Но было ещё кое-что. В Сочи не зовут министров, значит, президент взял тему на свою руку. И я ждал… Ждал и дождался: недавно Путин такую грандиозную «мультяшку» с гиперзвуковыми ракетами показал, что на Западе бессонница началась. И вскоре «Калибры» полетели. Вот что подспудно крылось за нехваткой обычных вооружений.

Некоторое время шёл молча, потом подвёл итог:

– За океаном понимали, что Путин играет на опережение. Потому через разные «Эхи» и раздували вопли строевых генералов, скорбевших о нехватке пушек. Хотели отвлечь средства от решения главной задачи… Ты военный человек, знаешь, что значит обладание гиперзвуком, термин «дальнобойная высокоточка» тебе тоже знаком. В плане историческом Путин повторил Сталина, который в бедной послевоенной стране создал атомную бомбу, снявшую американскую угрозу. Вот она, дорогой мой, подспудная суть дела. А ты говоришь, мало пушек…

Усаживаясь в кресло деда, Никита всегда думал о том, что числит себя его наследником не только в буквальном смысле. Впрочем, квартирный вопрос он тоже решил нестандартно. Идею великого «переселения народов» затеяла Ульяна, подсказав Алёне и Ферапонту перебраться в Москву. Она и отец живут в Батурино, у Ромы своя квартира, трёхкомнатная на Люсиновской пустует. И пусть Алёна переезжает туда, где родилась. Но Никита всполошился: вдруг у стариков возникнет надобность заночевать в Москве? И одну из комнат в Староконюшенном «закрепил» за ними, там всегда свежая постель. А кабинет снова отдали под детскую. Но за домашний компьютер Никита садится редко, не мешает второкласснице Анютке делать уроки, и дедово кресло осталось на месте. Анютка приспособилась прекрасно, кладёт под задницу диванные подушечки и восседает, словно на троне.

Однако главное, в чём наследовал Никита деду, относилось не к суетной, а к духовной стороне жизни. Если кратко, единение было полным, он мыслил себя его продолжением – со всеми вытекающими. Герой войны, дед был военной косточкой, и то, что зависело лично от Никиты, он уже исполнил – стал офицером. Теперь, глядя в мир глазами деда, мечтал увидеть воплощение его надежд, чтобы доложить об этом при небесной встрече.

А та прогулка по чинному, благопристойному Старому Арбату памятна. Они стояли у стены Цоя, которая раньше была вкривь и вкось размалёвана сотнями вольных рисунков и надписей, ибо каждый был вправе разрядить здесь свои эмоции. Но сейчас она выглядела чинным туристическим экспонатом, не хватало лишь таблички «Руками не трогать». И дед вспомнил:

– Знаешь кого я когда-то здесь встретил? Мэтлока, американского посла! Один, без охраны. Его в лицо никто не знал, он и вышел пройтись по Арбату, резиденция Спасо Хаус в двух шагах. – Не по-стариковски хохотнул: – Уж как хотелось сказать ему пару горячих русских слов!

Рядом остановилась опрятно одетая пара среднего возраста. Мужчина, рослый, подтянутый, коротко стриженный, вслух прочитал:

– «Перемен требуют наши сердца, мы ждём перемен»… Помнишь, мы с тобой баллончиками здесь что-то брызгали? Ажиотаж был немыслимый. А сейчас смотрю и думаю: батюшки, да ведь это же перепев «Интернационала».

– Какого ещё «Интернационала»?

– Ну как же! Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем… новый мир построим, кто был никем, тот станет всем. Цой тоже жаждал перемен, разрушая мир, обещанный «Интернационалом», и звал снова обманываться, опять обещал, что никто станет всем. Вспомни наши надежды, душа пела. – Обнял жену за плечи. – Ты только для меня стала всем, а об остальном сама знаешь…

Дед встрепенулся, спросил у мужчины:

– Простите, вы откуда?

– Из Рыбинска.

– Интересно рассуждаете. Извините, вы не будете возражать, если я задам вам вопрос?

Мужчина пожал плечами.

– Смотря какой…

И дед задал вопрос, который его беспокоил постоянно:

– Как вы думаете, Цой, был бы он жив, как воспринял бы возвращение Крыма?

Мужчина задумался.

– Во-первых, был бы Цой жив, он стал бы Киркоровым, а никак не Высоцким. Какой из него лидер перемен? Кому-то он вовремя подвернулся, попал в нерв событий, вот его и пустили в дело. А потом взяли бы в долю. А по Крыму… Нет, не могу сказать. Мы с женой живём в глубинке, видим, что Путин за Крым выставил народу счёт…

– Счёт? В каком смысле?

– В прямом. Вместо роста жизни нам дали Крым, а дело это дорогостоящее. Но народ готов платить по счёту, впервые после этого Цоя, – ткнул пальцем в стену, – страна начала возрождаться духом. А здесь, на Арбате, публика… Вы москвич?

– Живу неподалёку.

– Я к тому спросил, что мы, в Рыбинске, Крыму рады и платим по счёту. А здесь, – показал рукой на Арбат, – беззаботная страна, какую нам каждый день по телевизору кажут, кулинарный патриотизм, житие несвятых. Шоу-бизнесу не до Крыма, у них и Донбасс не в чести. Вот и думаешь поневоле: в зрелые годы нас озадачили, ну да ладно, выдюжим, ради Крыма все заботы переживём. Да как бы в старости не одурачили.

– Не стой под стрелой… – женщина слегка толкнула его в бок, и он закруглился:

– Ну, мы двинем дальше, на памятник сыну Арбата поглядим.

Дед спросил вдогонку:

– Очень любопытно. Извините, по профессии вы кто?

Мужчина остановился, на миг задумался.

– Если помните, Путин начальника цеха Нижнетагильского завода, танкового, сделал полпредом на Урале. В Рыбинске тоже стратегические заводы…

Когда они ушли, дед мимикой выразил восхищение:

– Смотри-и, как люди мыслят. Лучше, чем он сказал о счёте, и не скажешь. Вот ответ на мои вопросы… Грамотные люди, Окуджаву в детей Арбата зачислили.

Никита знал, что по Крыму у деда были свои соображения. Народ праздновал, ликовал, очнувшись от забытья. И на волне духовного подъёма Путин мог с ходу решить жгучую проблему, тревожившую деда, – вытащить Россию из трясины либерального декаданса, который тормозит её ход, импортируя чужие смыслы. Но случилось обратное: те, кто рулил публичной сферой и кого дед считал пятой колонной, подавили народный подъём, вместо идеи возрождения подсунули вал чернухи и радикального нигилизма, стенания отрицателей, безнадёгу, беспросветность. Опытный по этой части, дед утверждал, что такие массовые вбросы возникают не случайно, а через агентов влияния. Да и Путин хорош! Позволяет оскорблять себя в интернете чуть ли не площадной бранью. Что это за национальный лидер, имя которого, прикрываясь сетевой анонимностью, перекидывают с боку на бок, словно спичечный коробок? Думские кнопкодавы тоже равнодушно взирали, как угасает народный порыв.

Пограничник, капитаном служивший на границе с Украиной в Ростовской области, в Матвеевом кургане, Никита понимал беспокойство деда. По большому счёту, благость Арбата обманчива. Войну в Донбассе не считают войной и держат чужедальнее горе на новостной периферии, заслоняя повседневной текучкой, – так в дни парадов драпируют либеральной фанерой Мавзолей. Улыбчивые генералки Шойгу тоже пышут тишью-гладью, словно никаких проблем на южных рубежах нет. Но Никита Кедров давно жил в тревожном ожидании грозных событий, судьбоносных для России. Образно говоря, он считал, что на границе уже в ходу ВОГи – выстрелы осколочные гранатомёта, и в любой момент может бабахнуть ракетный залп. Вдобавок у него был доступ к закрытой информации, а в ней мелькали слухи о грязной атомной бомбе, над которой хлопочет Киев. Как не хватает деда, который разобъяснил бы опасную диспозицию! Но ясно же: Путин ни в жисть не допустит такую бомбу на границах России.

А на периферии сознания маячил благополучный Арбат. Никита перебирал в памяти последние годы. Да, был ковид, но России повезло. Не зная о чёртовой заразе, почти накануне пандемии Путин потеснил либералов, поставил премьером Мишустина, и самую тяжёлую фазу пагубы удалось миновать без крушения; справившись с невзгодой, Россия даже окрепла. Но надцатые годы Никита считал потерянными бездарно, промежуточными, Россия, словно нанайские мальчики, боролась сама с собой. Путин радел о гиперзвуковых ракетах, а некий профессор из высшей школы экономики громко призывал отдать американцам наши атомные бомбы в обмен на инвестиции. В Кремле принимали постановление о национальной культуре, а на сходке актёров МХАТа надували шарики с портретом Станиславского и публично их прокалывали, чем восторгались СМИ.

Мелкими, однако чувствительными противостояниями жизнь была наполнена всюду, во всех ипостасях. Вроде бы ничего особенного, как на теперешнем Арбате, не происходило, – но пульс эпохи надо щупать не на безмятежном фасаде, а на новостных задворках, где отнюдь не игры с помповыми пострелушками идут, а дальними раскатами грома грозит война.

Потому время и промежуточное, что долго внешнее спокойствие длиться не может.

Ульяна впервые собирала клан Кедровых зимой.

Начала с того, что нарисовала раскидистое генеалогическое древо с корнями, идущими от Кондрата Егоровича, и сама удивилась: клан состоит уже из пяти семей. Взрослых, со старшими сыновьями, набралось тринадцать человек, включая одинокую Лидию Ивановну, которая стала своей. Плюс шестеро малышей школьного возраста. И стало ясно, что под широкое застолье горницу придётся временно переиначить. Из неё вынесли сервант и комод, обеденный стол удлинили за счёт кухонного, накрыв двумя схожими скатертями внахлёст, а в углу поставили раскладной летний алюминиевый столик – для мелюзги. Стульев и табуреток добавила Варя, но кое-что принесли от Терентия.

Минули времена, когда приготовления к большому семейному застолью ложились на Ульяну, теперь она разводящая, её задача – согласовать меню с хозяйками, стряпающими каждая на своей кухне. А десять женских рук – это сила! В итоге разносолов навезли столько, что стол ломился чуть ли не в буквальном смысле, скатерть под тарелками не видна, холодильник забит, морозная веранда выручила. Позаботились и о ночлеге: за столом без рюмки нельзя, а после рюмки за руль заказано. И вместе с Варей подготовили в двух домах спальные места, наказав гостям прибыть со своим постельным бельём.

Но за два дня до сбора разбушевался классический мартовский буран, свежего липкого снега навалило чуть не по колено. И Дмитрий пошёл в управу, договорился расчистить от сугробов не только улицу, но и парковку на Алёшином бугре. А на внутренних дорожках и площадке перед домом дворничал сам.

Когда все съехались, и бесчисленные лотки со снедью были принесены в дом, мужчины, скинув куртки и китайские пуховики, столпились на крыльце, – было по-мартовски тепло, почти ноль градусов. Школота сразу увлеклась снежками, самое для них время. А женщины почти молча, с краткими приказными и давательными репликами суетливо принялись накрывать стол. Всегдашней радости семейному застолью не было, как и привычной похвальбы своей стряпнёй; наоборот, в доме явственно ощущалась скрытая тревога.

Наконец Ульяна заняла своё место во главе стола, и это означало, что пора начинать.

Расселись быстро. В непривычной для многолюдного стола тишине, без восторгов и шуток по части вкусных, пальчики оближешь, блюд, женщины сосредоточенно наполняли тарелки, а мужчины – рюмки и бокалы. Изготовившись, молча, не переговариваясь, ждали её слова.

Ульяна раздумывала над этим словом несколько дней. Да, словом, а не тостом. По журналистской привычке даже набросала что-то на бумаге, чёркала, правила, писала заново. Но сейчас, когда на неё были устремлены взгляды дорогих ей людей, собравшихся не на весёлое застолье, а для векового торжественного, со слезами обряда, все заготовки вылетели из головы, заговорило сердце:

– Родные мои… Мы знаем, что ныне лежит на весах… – Собралась, голос окреп. – Не будем обманываться, никакая это не СВО, никакая не специальная военная операция, это война. И сегодня клан Кедровых собрался, чтобы проводить в армию своих сыновей. Нет, не в армию, – на фронт!.. Нам есть на кого равняться, – кивнула на большое, в рамке на торцевой стене, фото Кондрата Егоровича с Золотой Звездой Героя. – Восемьдесят лет наше поколение… поколение его детей жили без войны. Но внукам снова выпала большая война, и для нас, родителей, нет ничего горше, чем провожать на войну своих детей. – Голос дрогнул. – Я так надеялась, так надеялась, что минует нас это горе горькое. Но нет, не минуло… Будем нести свой крест и материнским мужеством вдохновлять сыновей… Никита уже подал рапорт о переводе в действующую армию. Никита, встань… Роман идёт на фронт добровольцем. Рома, встань… Тимофей, мой младший, идёт на фронт добровольцем. Тимоша, встань… Данила, твой младший, Варя, идёт на фронт добровольцем. Даня, встань… Как бы ни стонали, как бы ни надрывались наши материнские сердца, мы не вправе вас удерживать. Нам горько и больно, сердце рвётся, но мы гордимся вами. Кланяюсь вам, дети наши, идущие сражаться за родину!

Четверо крепких молодых мужчин возвысились над столом, и это были величественные минуты семейной истории Кедровых.

Ульяна, подняв рюмку, приготовилась произнести за них тост, но неожиданно вмешалась Алёна:

– Подожди, Ульяна, теперь скажу я… У нас был тяжёлый, со слезами семейный совет… Но Ферапонт тоже принял решение идти добровольцем. Фера, встань!

Пятеро мужчин из клана Кедровых уходили на фронт…

Они стояли молча, а у остальных катились по лицу слёзы – тоже молчаливые, без всхлипов и причитаний.

Немая сцена длилась, наверное, минуту, каждый запечатлевал её в памяти и в сердце, напутствуя сыновей, готовых сражаться за родину не по призыву, а по велению души. Наконец Ульяна снова подняла рюмку.

– Родные мои, сегодня мы поднимем бокал за каждого из вас, но давайте сначала почтим того, на кого мы равняемся. – Повернулась к фотографии на стене. – Кондрат Егорович, вы всегда с нами, вам не будет стыдно за нас.

После тоста, словно по команде, все уткнулись в тарелки, свыкаясь с атмосферой непривычного застолья, не зная, что говорить, и каждый по-своему, думая о сложностях странного военного времени.

Люди среднего достатка, далёкие от бизнеса и чиновного слоя, Кедровы со времён либерального безумства 90-х сторонились политических партий, избегали любых, даже виртуальных, массовых психозов и чурались общественных движений. Но они чутко следили за пульсом времени не только по ТВ, но также по интернету. Между тем в сетях царили раздрай, разлад и разброд в сочетании с сумбуром на грани хаоса, порождавшим сомнения во всём сущем. Эта неразбериха, смущавшая умы, в военное время выглядела по меньшей мере странной. Было неясно, с какой колокольни звон.

Замкнулась большая дуга русской истории, начавшаяся и завершившаяся войной. Громадные пласты разнородных событий вместил в себя мир, лежавший между войнами. Обновлялись эпохи, славные и бесславные, порой драматические. Возникали и затухали локальные конфликты. Чередой сменяли друг друга поколения, колебались границы. Уходили в прошлое громкие даты былых праздников. Но память о войне не меркла, возвышаясь над переменами государственного уклада, ибо хронология войн хранит незыблемые и незабвенные даты, запечатлевшие тысячелетнее историческое движение России. Но если в начале дуги, в 41-м, всё было ясно, порыв народа, вставшего на защиту родины, был всеобщим и добровольцем числил себя каждый, то спустя 80 лет явилось много непонятного, войну восприняли иначе.

Соцсети полнились аватарками с чёрным квадратом, ставшим символом нетвойнистов, встрепенулись извечные подписанты протестных петиций, взбеленились анонимные телеграмщики, любящие родину и ненавидящие государство. Возмутилась прогрессивная общественность: ЛОМы, от которых народ ждал ободряющего слова, заделались молчунами, а тусовка развлекателей публики, владевшая смысловой монополией со времён Болотной и протестных белоленточных прогулок по бульварам, требовала остановить войну, превращая в поле боя и культуру. Мейнстрим театрального мира запрещал артистам упоминания о СВО в контрактах. Объявили себя «вне политики» и выразительно замолчали статусные писатели из плеяды призывавших «убить гадину» в 93-м. Влиятельная околокультурная группа элитариев, включая светочей шоубиза, дезертировала, создав неформальную партию нормализаторов, мечтавших о возврате её «дольче вита» 90-х. Война мешала летать на шопинг в Париж и греться на Канарах. Творческая богема объявила себя пацифистами и называла СВО «этой фигнёй». Под вопли популярного певца «Это не моя война» фронда со светлыми лиТцами призывала валить за рубеж. Профессиональные болтуны, умеющие грамотно кушать устрицы, играя на две лузы, избрали позу созерцателей, а некий балабол всея Руси провозгласил девиз «Да ну их всех!». Пораженцы разных мастей бухтели о корейском варианте, дабы немедля прекратить боевую сечу. Но более всего удивляло молчание государства, которое не использовало полномочий военного времени. Хотя двойственность культурной политики била в глаза: на телевидении были востребованы те, кто молчал о СВО, а те, кто поддержал СВО, почти исчезли с экрана.

И раздвоенная публичная сфера преподнесла сюрприз: в первые недели СВО появились кое-некоторые, бросавшие на добровольцев косые взгляды, – Кедровы ощутили это на своей шкуре. Должное вступило в конфликт с сущим, и чтобы идти поперёк тех, кто гнал духовный самогон, тоже требовалось мужество.

Мысли о непонятной диспозиции на полях духовной брани беспокоили Кедровых «по наследству»: для Кондрата Егоровича это была тема особая. Каждый вникал в неё по-своему, но при проводах сыновей на фронт она становилась колкой, просилась наружу. Мнения начали клубиться ещё на крыльце: мужчины, используя лингвистическое богатство русского языка, обсуждали её.

Дмитрий уловил причину тягостного молчания, поднялся с рюмкой в руке.

– Друзья, идеи по обустройству страны полезно обсуждать в мирные дни. В военное время в наших мыслях одно: пресечь угрожающее родине зло… Запасной родины у нас нет… Или Россия есть, или нам жить незачем… Выпьем за родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём!

– О как завернул! Умеет Дмитрий Кондратьевич вовремя словцо вбросить, – поддержала Ульяна. – Пьём стоя!

Все с шумом повскакивали с мест, загудели, кто-то одобрительно хохотнул, первоначальную скованность как рукой сняло. Словно по команде мозги повернулись в одну сторону: у молодого поколения настало героическое время жизни, а в стране – очистительные времена.

Когда очередь дошла до Тимофея, снова поднялся Дмитрий:

– Сначала скажу об этой провидице. – Положил руку на плечо Ульяны. – Помню, прихожу вечером домой… Кстати, интересная штуковина была в тот день: встреча с бывшим госсекретарём США Бейкером, вы и понятия не имеете, кто это такой, а ведь именно он распинался, что НАТО ни на дюйм не продвинется на восток… Ладно, это другая тема. Так вот, прихожу после этого Бейкера домой, а на кухне стол накрыт. И Уля говорит: выпьем на радостях по чашке чаю, у нас родится мальчик! А потом добавляет: сейчас у всех, кого знаю, родятся мальчики; и значит, по народному поверью, через двадцать лет будет война. Да, да, именно так ты и сказала, я помню. – Стол одобрительно зашумел, и Дмитрий повысил голос: – Минуту… И ты, Уля, сказала: «Верю, русские мальчики сумеют защитить Россию!» Было такое?

Ульяна кивнула:

– Было, было… Тимоша, вот под какие песни ты родился… Я человек не воцерковлённый, но зажгу свечу у чудотворного образа Казанской Божьей матери, молиться буду истово о защите отечества. Знаю, не подведёшь, но ни на миг, ни на секунду не забывай, что смелость должна быть с головой. Ты меня хорошо понял?.. За тебя, родной!

Дмитрий рявкнул:

– Купно за едино! – Увидев недоумение на лице Никиты, добавил: – Товарищ майор, уж вам-то надо бы знать, что «Купно за едино!» – девиз Минина и Пожарского. Все за одного! Стоя!

«Торжественная» часть проводов длилась часа два. И хотя пили по маленькой, каждому идущему на фронт пожелав вернуться с победой и невредимым, языки развязались. Общество разбилось на спорящих и поддакивающих, беседующих об извечных мелочах бытия, о чём-то приватном. Невестки споро обновили стол русским способом – по нескольку порций на блюде, чтобы каждый брал для себя.

Чтобы слегка остыли от горячих тем, Ульяна ударилась в воспоминания о тамбовском детстве, о бабушке Неониле, которая лечила её травами – крапивой, о тогдашнем деревенском быте. Припомнила и бабушкину приговорку, которую та приспосабливала к любому делу.

– Она говорила: на выгоне лошадям и травы хватит, а в работе им овёс подавай! Вроде бы простое крестьянское наблюдение, а с каким смыслом!

Но слушали Ульяну плохо, за столом шли групповые дебаты. И постепенно, по случайным громким репликам, выяснилось, что все щебечут об одном и том же, а вернее сказать, всё про то же: почему в соцсетях идёт непостижимо странная, вызывающая недоумение война о войне? Льётся кровь святая, а наши плюралисты чешут языками… Почему так явственно пролегла граница между народом, воспрявшим душой в грозный для отечества час, и крикливой публикой, задающей тон в публичном пространстве?

И тут поднялась с бокалом Лидия Ивановна.

– Позвольте мне…

Ульяна своим быстрым умом, который привечал в ней Кондрат Егорович, сразу всё поняла. Постучала ножом о полупустую бутылку.

– Прошу тишины. Рома, Надя, тихо… Данила… Слушаем Лидию Ивановну. Сдаётся мне, она нам, несмышлёным в этих вопросах, кое-что объяснит. Верно я соображаю, Лидия Ивановна?

– Нет, Ульяна, я хочу произнести тост за славный клан Кедровых, с которыми меня по милости Божией свела судьба. Пять сыновей отправляет клан Кедровых на фронт! На таких, как вы, Россия веками держалась и сегодня стоит. Мы с Матвеем шёпотком обсуждали, как звучит тема о войне в социальных сетях, и мне есть что по этому поводу сказать. Но сначала хочу поднять бокал за всех вас. Без пафоса, с глубоким чувством. Я счастлива, что на моём родном Алёшином бугре, откуда вся Россия видна, живут люди, которыми Россия сильна. Верю, без Божьего промысла здесь не обошлось… И в грозный час, когда сгустились тревоги, я здесь, вместе с вами, на Алёшином бугре… За вас, дорогие Кедровы.

– За себя пьём стоя! – на этот раз скомандовал Никита.

Когда угомонились, Ульяна вернулась к прежней мысли:

– Лидия Ивановна, по-моему, я всё же не ошиблась. И послушать вас о нынешнем расколе очень интересно. Не знаю, кто как, – обвела рукой стол, – но мы с Дмитрием вроде бы всё понимаем, наплыв западных умствований идёт неспроста. У него в институте тоже народа с душком хватает. И ждуны есть, и те, кто с чёрным квадратом. Однако я не зря говорю «вроде бы», чувствую, понимание не полное, есть загадки.

Лидия Ивановна снова поднялась.

– Извините, я привыкла вещать с кафедры, сидя могу только тет-а-тет беседовать… И сразу, Ульяна, отвечу, что на сей раз дело не в западных умствованиях. Конечно, из-за кордона, как всегда, подогревают, не без этого. Но у наших нормализаторов свой интерес, они понимают, что страна на пороге перемен, противятся. Это ясно, как божий день. Важнее ответить на вопрос, кто они, эти нормализаторы.

– Как кто? – с жаром воскликнула Алёна. – Среди писателей их полно, особенно среди статусных. Жили вкусно, премиально, издавались на Западе. Война им все карты путает, вот и заделались пацифистами, воду мутят. Уж я-то эту публику знаю.

– Я задаю вопрос «кто они?» не в конкретном, а в более широком смысле.

– Алёна, не шуми, – вмешалась Ульяна. – Лидия Ивановна всегда в корень смотрит, по части идейных столкновений у неё своя точка зрения. Правильно я вас понимаю, Лидия Ивановна?

– Видите ли, Ульяна, надо разобраться в глубинных процессах, идущих в обществе. А для этого, между прочим, особых исследований не требуется, всё на виду. Смотрите, как поменялась жизнь после перестройки, когда, по Блоку, «закон крушился о закон». Говорю не о политических переменах. Отменили институт прописки, есть кров – живи где хочешь. Исчезла зависимость от членства в КПСС – делай карьеру по своему усмотрению. Для религиозного сознания – полная свобода. А интернет? В России всё не так, как в мире.

Дмитрий только руками развёл.

– Лидия Ивановна, на этот счёт у нас с вами давний спор. Интернет, как дважды два четыре, во всём мире одинаков, в этом его сила.

– Технически – да! А по воздействию на умы – тут уж, Дмитрий, извините. Опыт цветных революций показал, что сетевое общение – это оружие передовых слоёв общества: оставим политику в покое, вы же говорите об интернете как таковом. Но в России-то всё наоборот, Дмитрий! В России интернет повлиял на рост самосознания глубинной толщи, позволил рядовым людям вырваться из повседневного быта, приобщиться – пусть онлайн! – к вершинам новой жизни. Но открыв для себя эти вершины, после онлайн они начали рваться офлайн, стремясь преуспеть в реальной жизни. – Выразительно глядя на Дмитрия, сделала паузу. – Дмитрий, а теперь суммируйте те изменения, о которых я сказала… – Опять пауза, и восклицание: – Разве не напоминают они в совокупности формирование в народных глубинах новых красных сотен!

– Лидия Ивановна, я знала, что вы на происходящее в России смотрите с этнокультурной точки зрения. Вот вы на неё и вырулили.

– Но она помогает понять странную «войну по поводу войны», которая нас беспокоит. Кстати, я не упомянула о низовом протесте против забвения моральных ценностей, которые напрямую связаны с национальными корнями. Об этом и иерархи православной церкви проповедуют. Вспомните великое поклонение народа поясу Богородицы, привезённому с Афона… Извините, я, кажется, слишком увлеклась, сидит во мне неискоренимое лекционное начало, всю жизнь этим занимаюсь…

Тут уж стол зашумел дружно: нет-нет, продолжайте…

– Тогда подведу итог. Рост глубинных народных стремлений в новой России без натяжек можно уподобить стихийному формированию новых красных сотен, как это было и триста, и сто лет назад. И не право-левые политические пристрастия, не социальные различия лежат в глубинной основе русских противостояний, а вековая борьба двух этнокультурных типов людей. Я их называю допетровцами и петровцами, красными сотнями, идущими из времён Степана Разина, и прозападными петербуржцами… А война выплеснула на поверхность этот подспудный конфликт. Вот, собственно, в чём суть дела.

– Простите, но на вопрос, кто такие нормализаторы, вы так и не ответили. – Алёна явно встала в оппозицию.

– Видите ли, Алёна, мы ведь пытаемся осознать процессы, идущие в обществе, понять, почему вокруг СВО, которая требует единства, много разноречивых мнений. И я хотела объяснить, что борьба двух этнокультурных типов русских людей – это вековая основа исторического движения России, более глубинная, нежели политико-социальная рознь. Я счастлива, что присутствую при великом событии – клан красносотенцев Кедровых благословляет на защиту родины своих сыновей. Но я вовсе не желаю изничтожения тех, кого причисляю к петербуржцам, ибо в сложном взаимодействии этнокультурных русских типов и есть неведомая Западу неизбывная сила России. Другое дело, что в военное время власть обязана занять чёткую позицию, приглушив стенания нормализаторов и возвысив голос Кедровых – извините, произношу фамилию с прописной буквы, ибо вас десятки миллионов. А власть поступает наоборот… Для меня это загадка.

Услышанное предстояло переварить, и над столом повисла тишина. Наконец Дмитрий хмыкнул:

– А меня вы, Лидия Ивановна, записали в петербуржцы… Но знаете, о чём я думал, слушая вас? Каждый день СМИ твердят, что в Америке рулит подспудное глубинное государство – дип стэйт, я этой темой профессионально занимаюсь. А в России всё наоборот: у нас глубинный народ, который на переломах истории решает судьбу страны. Разве не так?

– Недавно я по надобности полезла в философскую энциклопедию, выпущенную в 1994 году. И знаете, что обнаружила? Оказывается, цель российских преобразований, затеянных в ту пору, состояла… В чём, вы думаете? Цитирую наизусть, не запомнить этот перл невозможно: «В приближении к западной цивилизации». Вот какую задачу ставила перед собой власть! И кто помешал? Да, Дмитрий, глубинный народ. Хотя ценой громадных лишений…

Ульяна понимала, что долгое застолье подходит к концу, все устали, и не столько от выпитого, сколько от душевного напряжения. И ей было ясно, чем должна завершиться эта трогательная семейная встреча.

Поднялась с рюмкой в руке.

– Сегодня у нас необычное застолье. Сказано всё, что мы должны сказать, провожая сыновей сражаться за родину… Давайте, мои родные, поднимем главный тост.

Набрала в грудь воздуха, громко выдохнула:

– За Победу!