В книгу известного мастера остросюжетного жанра Николая Андреева вошли два его детективных романа, главный герой которых – скромный поэт Василий Романов – постоянно попадает в непредвиденные опасные ситуации, но всегда умудряется выходить из них с минимальными потерями. В первом романе – «Марионетка» – он берется за литературную «шабашку»: пишет по черновику незнакомки рассказ о криминальных событиях, связанных с обвинениями друг против друга двух ОПГ. За автором начинается охота… Во втором – «Убейте прохожего!» – становится объектом нападения участников игры в «Морской бой», где полем сражения является город, а кораблями – ничего не подозревающие горожане…
Version 1.0 – Создание документа – Padma
© Андреев Н.В., 2025
© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025
Василий Романов – невысокого роста щуплый сорокалетний мужчина, одетый в черные мятые брюки и серый вязаный свитер, из-под ворота которого выглядывал узел небрежно повязанного галстука, не спеша подошел к окну. Сложил руки на груди и, раскачиваясь взад-вперед, принялся наблюдать за тем, как во дворе редакции литературного журнала «Родная речь», расположенного на первом этаже жилого дома, мальчишки гоняли шайбу.
– …Скажи, ты же не хочешь, чтобы меня выгнали с работы, правильно? – Все то время, пока он смотрел в окно, Игорь Скобляков – редактор журнала, не переставал бубнить у него за спиной.
Романов бросил взгляд на малыша, завопившего от радости по поводу забитого гола, взял с подоконника журнал и медленно перелистал его.
– Ничего я, Игорь, не хочу… Мне одно непонятно. Вы из номера в номер печатаете всякую, извини меня за выражение, белиберду, и никого это не волнует. Но стоит мне что-нибудь принести, как вы тут же вспоминаете, для чего сюда приставлены. «…Недостаточность ассоциативных связей! Размытость образов! Отсутствие рифм!» – Романов забарабанил пальцами по столу. – Ты вообще-то, Игорек, в поэзии разбираешься или как? Раньше вроде разбирался.
Отодвинув от себя лежащую на столе рукопись, Скобляков зевнул.
– Разбираюсь. И поэтому еще раз скажу: многое из того, что ты принес, требует доработки. И потом… На днях Январский прислал свою новую поэму. Усёк?
– А то!
– Вот. Напечатаем ее, а затем, через пару-тройку номеров, глядишь, и до твоей подборки очередь дойдет. Если, конечно, уберешь оттуда все непристойности.
– Чего уберешь?
Бросив опасливый взгляд на Романова, Скобляков вынул из лежащей на краю стола папки отпечатанный лист бумаги и быстро пробежал его глазами.
– Ага… – нашел он нужное место. – Ну вот, взять хотя бы для примера твоего «Соловья»… Послушай!
Игорь наклонился над столом. Поправил очки и, сложив губы в саркастическую усмешку, громко прочитал:
Скобляков поднял голову и укоризненно посмотрел на Романова.
– Ну что это такое? Вот только не надо мне говорить, что главное в литературе – не то, о чем пишешь, а то, как. Не надо! Все равно Калистратов не пропустит. И мне, чего доброго, от него попадет.
Произнеся с многозначительным видом имя главного редактора журнала и как бы тем самым заручившись его поддержкой, он развел руками, дескать, какой с меня спрос, и демонстративно уткнулся носом в лежащую на столе рукопись.
– Значит, не напечатаешь? – спросил Романов.
Не поднимая глаз, Игорь Скобляков ответил: нет. Перевернул страницу и принялся деловито водить карандашом по строчкам текста.
– Тогда дай пятьсот рублей. Жить не на что.
– До получки?
– До нее.
Не отрываясь от рукописи, Скобляков привстал со стула. Наклонился и достал из заднего кармана брюк деньги.
– На! – протянул Романову пятисотрублевую купюру. – Да, кстати! А когда у тебя получка? Ты же говорил, нигде не работаешь?
Романов взял деньги. Направляясь к вешалке, сказал, что получка у него будет тогда, когда в журнале «Родная речь» ему выплатят гонорар.
Скобляков вскочил со стула.
– Отдай мои деньги!
Романов остановился.
Спросил:
– В чем дело? Ты же сам только что сказал, что напечатаешь меня сразу после Январского? Через два номера!
– Я сказал: отдай!
Романов удивленно пожал плечами. Постоял, подумал и, аккуратно расправив купюру, положил ее на редакторский стол.
– Вот, забирай. Только, ради бога, не плачь. Хорошо?
Он хотел сказать что-нибудь обидное, например, о том, что деньги портят людей, но вовремя спохватился, вспомнив, что Скобляков, который всю жизнь проработал в редакциях различных изданий, где оклады редакторов редко превышали заработки технического персонала, в деньгах нуждался едва ли не больше его самого.
– Ладно, Игорек, не обижайся. Просто совсем что-то в последнее время с деньгами туго стало. Думал, хоть аванс у вас выпрошу.
Романов огорченно махнул рукой. Снял с вешалки дубленку, шапку и, не попрощавшись, направился к выходу.
– Подожди!
Скобляков взял со стола отрывной календарь. Отыскал нужный листок и, оторвав его, протянул Романову.
На вопрос, что это, ответил: шабашка.
– Несколько дней назад Калистратов прислал ко мне одну кралю с просьбой помочь написать рассказ. Обещала хорошо заплатить.
– Что за рассказ?
– Да так. – Скобляков пожал плечами. – Обычная ерунда… Ты справишься.
Романов взял листок.
– Полина Петренко, – прочитал он. – Красивое имя.
– Сама она тоже ничего.
– А ты чего не напишешь?
Скобляков вышел из-за стола. Подошел к Романову и, поправив ему галстук, заметил, что такие рубашки вышли из моды еще в позапрошлом году. Потом вернулся на свое место и сказал, что стихи писать гораздо интереснее.
– К тому же не получается что-то у меня, Вася, с прозой. Понимаю, как надо писать, и как хорошо писать – тоже понимаю, а вот не могу. Вернее, могу, но не хорошо… В общем, некогда мне этими глупостями заниматься. – Скобляков взял со стола рукопись. Подержал ее на весу несколько секунд и бросил перед собой. – Заработаешь, бутылку-то поставишь?
Пообещав поставить две бутылки, Романов нахлобучил на уши норковую шапку. Помахал на прощание рукой и, не оборачиваясь, быстрым шагом вышел из кабинета.
Романов сидел в кресле перед выключенным телевизором и вспоминал разговор со Скобляковым. Спорил с ним, доказывал то, что не сумел доказать при встрече, извинялся за свое поведение и то и дело мысленно возвращался к тем дням, когда из преуспевающего поэта и бизнесмена превратился в мелкого попрошайку.
Он откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, прошептал:
– А ведь как всё замечательно начиналось…
Начало профессиональной карьеры Романова было в самом деле неплохим. Окончив университет с красным дипломом, он поступил в редакцию молодежной газеты, где несколько лет проработал с Игорем Скобляковым и Никитой Малявиным, ныне известным в городе тележурналистом – автором и ведущим передачи «Криминальный репортаж», выпустил сборник стихов и без проблем вступил в Союз писателей СССР. В начале перестройки, занявшись, как и многие из его друзей, бизнесом, открыл одно из первых в городе кооперативных кафе. Через год расширил бизнес, через два – купил машину, через три – большую квартиру в престижном районе города, и при этом ни разу ни перед кем не унижался. И только полгода назад, когда потерял всё, что может потерять бизнесмен, – дело, деньги, а следом за этим друзей и семью, – он понял: быть гордым и бедным, если ты не шотландец, невероятно сложно… Много позже, последовательно взвесив обстоятельства, приведшие к банкротству, Романов пришел к мысли, что главным виновником свалившихся на него неудач является он сам. Точнее, его категоричное нежелание, подобно своим многочисленным собратьям-бизнесменам, постоянно находиться среди людей, заводить и поддерживать нужные знакомства, отвечать на бесконечные телефонные звонки, пить, посещать всевозможные деловые ужины, нередко переходящие в неделовые завтраки, снова пить – и при этом не забывать о деле, ради которого изо дня в день мучаешь себя. Поэтому нет ничего удивительного в том, что при таком ведении дел у него вскоре появились конкуренты, стараниями которых цены в самый неподходящий момент пошли вниз, а проценты по взятым кредитам – вверх. Романов поначалу сопротивлялся, но вскоре осознал: если он не хочет до конца своих дней прятаться от милиции с бандитами, надо продавать бизнес, пока еще есть что продавать, и срочно рассчитываться с кредиторами.
Разобравшись с вопросом «Кто виноват?», Романов загрустил, ибо со вторым русским вопросом «Что делать?» было всё предельно ясно – делать было нечего. Нечего, потому что ничего делать в свои сорок лет, как оказалось, он толком не умел. Журналист из него не получился, бизнесмен тоже, вот и получается, что единственным делом, в котором он считал себя специалистом, была поэзия и водка.
Но и тут всё обстояло не так, как бы хотелось. А точнее, совсем не так.
Выросший в семье интеллигентов, где слова «Россия», «духовность», «идея» звучали значительно чаще, чем «магазин», «очередь», «деньги», где родители могли часами напролет цитировать Пушкина и не могли запомнить цены, если они состояли более чем из трех цифр, Романов откровенно стеснялся своей работы и при малейшей возможности старался показать, что не бизнес – поэзия является его настоящим призванием. И вот теперь, после того как Скобляков, к чьему мнению он прислушивался, посчитал его стихи недостаточно хорошими для того, чтобы быть опубликованными в журнале, Романову показалось, будто ему плюнули в душу, а заодно лишили, казалось бы, гарантированного куска хлеба.
Правда, оставалась еще водка, но и тут его ждало разочарование.
Позвенев в кармане мелочью, он понял, что для пьянки у него не хватает капитала, и окончательно загрустил. Не зная, чем заняться, встал с кресла, вытащил листок календаря, еще раз прочитал то, что было написано на нем, и позвонил.
Ему ответил мягкий спокойный женский голос.
Разволновавшись, Романов довольно сумбурно, как ему показалось, объяснил цель своего звонка. Однако Полина Петренко, ответившая на звонок, с первых слов поняла, о чем идет речь. Внимательно выслушала его и после нескольких вежливых фраз назначила встречу на следующее утро.
Полина пришла раньше, чем обещала. Скинув с плеч легкую длинную шубку, вышла в сопровождении Романова на середину зала и, приподнявшись на цыпочки, с интересом осмотрелась по сторонам.
Тонкая, высокая, чуть выше хозяина квартиры, яркая блондинка, она была одета в серые облегающие бедра брюки и тонкий вязаный свитер.
Приглядевшись, Романов дал ей двадцать пять лет. Поговорил немного и дал тридцать. Еще поговорил и пришел к окончательному выводу о том, что его гостье никак не меньше тридцати пяти.
«А впрочем, – подумал он, – всё это ерунда! Главное не то, сколько ей на самом деле, а то, что принадлежит она к той редкой породе женщин, которые, достигнув определенного возраста, живут согласно придуманному ими летоисчислению и небезуспешно соответствуют ему. Поэтому, какая бы дата рождения ни стояла у таких женщин в паспорте, им еще многие годы будут давать двадцать пять».
Несмотря на скромную одежду, Петренко не производила впечатления человека, привыкшего экономить в магазинах мод. И может быть, поэтому Романову стало необыкновенно приятно от мысли о том, что на встречу с ним она оделась именно так: по-свойски, без дорогих изысков, просто и со вкусом.
Закончив осмотр комнаты, Полина остановила свой взгляд на хозяине.
– Хорошая квартира, – улыбнулась ему. – Сколько комнат?
– Четыре.
– Один живете?
– Что, заметно?
Полина пожала плечами и еще раз улыбнулась.
Романов понимающе кивнул, дескать, сам знаю, что заметно, можно не отвечать, и указал рукой на кресло. Дождался, когда она сядет, и, подтянув на коленях брюки, уселся на диван.
Спросил, чем он может помочь.
Полина задумалась.
– Не знаю, с чего и начать…
– Начните с начала.
– Хорошо! Видите ли, Василий…
– Сергеевич.
– Да… Видите ли, Василий Сергеевич. Есть у меня один хороший друг. И мы с ним тут недавно поспорили…
Она извинилась. Вытащила из сумочки носовой платок и приложила к носу.
Пока Полина приводила себя в порядок, Романов глядел на нее и откровенно любовался. Всё в ней ему нравилось. И то, как она вела себя – предельно просто и вместе с тем вежливо, и то, как она, пытаясь объяснить цель своего визита, волновалась, но больше всего ему нравилось в ней то, что она, красивая и, видимо, небедная женщина, всеми силами старалась завоевать его расположение.
– Если можно, расскажите поподробнее, – попросил он. – Не стесняйтесь.
Полина благодарно улыбнулась и перешла на деловой тон.
– Хорошо. Как я уже говорила, у меня есть близкий друг, чьей дружбой я очень дорожу. Поэтому я всегда, в любой ситуации, стараюсь не только производить на него благоприятное впечатление, но и по возможности не разочаровывать в мелочах… Вы меня понимаете?
Романов молча кивнул.
– Но недавно случилось так, что я… как бы вам сказать… несколько переоценила свои возможности. Я поспорила с ним, что смогу не только написать небольшой рассказ, но даже опубликовать его в каком-нибудь приличном журнале. А он, представьте себе, возьми да согласись! Я, конечно, старалась как могла, но… – Полина беспомощно развела руками, – оказалось: написать рассказ совсем не то же, что сочинение в школе! Вы представляете?
Романов представлял.
– Ну вот! – неизвестно чему обрадовалась Полина. – А срок пари истекает меньше чем через два месяца. В апреле.
– Вы хотите, чтобы я написал за вас рассказ? – спросил Романов.
– Да. Если можно.
– И чтобы авторство этого рассказа принадлежало вам?
– Естественно.
Встав с дивана, Романов молча прошелся по комнате.
– Ну что ж… В общем-то я не против. Но хочу предупредить сразу: это не так просто, как вам, может быть, кажется.
– Почему? – спросила Полина. – Ах да, это! Я вам, разумеется, хорошо заплачу́! Сколько?
– Я о другом, – поморщился Романов. – Написать рассказ, чтоб вы знали, – полдела. Надо чтобы его еще и издали. Ведь, если я вас правильно понял, именно это является главным условием пари?
– А в чем, собственно, проблема? Ведь вы, как мне сказали, член Союза писателей! Поэт!
– Ну и что с того, что член Союза! Это, знаете ли, не гарантия того, что тебя все будут печатать. Тем более что вкусы нынешних редакторов совершенно непонятные. Кому-то могут не понравиться ассоциативные связи, у кого-то появятся претензии к раскрытию образа героя второго плана, а кому-то может просто не приглянуться твоя новая рубашка. – Романов сел на место и поправил воротник. – Скажу вам больше, бывали случаи, когда писатели становились всемирно известными благодаря своим произведениям, которые до этого отвергли десятки издателей и…
– И кто решает эти вопросы в журнале «Родная речь?» – перебила Полина.
– Ну, – задумался Романов, – Калистратов решает, Скобляков…
– Калистратов – это тот, который главный редактор?
– Да.
Полина на секунду задумалась.
– В таком случае… я думаю, проблем у нас не будет.
– Откуда такая уверенность? Вы что, знакомы с ним?
– Да. То есть нет… У меня есть друзья, которые с ним в хороших отношениях.
И без того плохое настроение Романова окончательно испортилось.
«Вот ведь я, приличный поэт, – думал он, поглядывая на Полину, которую, как ему казалось, распирало от сознания принадлежности к классу людей, для которых нет ничего невозможного в этом мире, – не могу издать десяток своих стихотворений. Может быть, не столь хороших, как у Январского, но тоже неплохих, а между тем эта краля, похоже, даже не сомневается в том, что всё, что она ни принесет в журнал, будет немедленно напечатано… Хозяева жизни, блин».
– Ладно! – хлопнул себя по коленям. – Что вы хотите, чтобы я вам написал? Историю несчастной любви, рассказ о вашем трудном детстве или…
– Триллер!
– Триллер? – Романов с удивлением посмотрел на Полину. – Почему именно триллер?
– Просто так. Хочется.
Романов перевел задумчивый взгляд на книжный шкаф, где среди книг его любимых поэтов золотого века где-то завалялся томик Чейза.
Спросил, о чем должен быть триллер:
– О ментах?
– Нет! – Полина повернулась к нему и быстро заговорила: – Сюжет я уже придумала. И даже записала. Вот послушайте! – Она вытащила из сумочки исписанные мелким почерком листы бумаги и принялась с выражением читать: – Журналист одной газеты, назовите его как хотите, получив гонорар, пришел вечером в ресторан «Вечерние огни», где случайно встретил своего бывшего одноклассника Юру Головина. Они вспомнили молодость. Головин рассказал журналисту, что работает водителем у криминального авторитета Тяжа, который в это же самое время сидел в отдельном кабинете с другим авторитетом – Самсоном – и выяснял отношения…
Романов встал. Прошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул во двор. На дворе было холодно и вьюжно.
– Был я в кабаке с таким названием, – произнес он задумчивым голосом. – Был… А скажите, не много ли авторитетов на один квадратный дециметр текста? Как вы считаете?
Полина вспыхнула. Покраснела, потом, тщательно подбирая слова, тихо произнесла:
– Василий Сергеевич, давайте договоримся сразу. Если вы успеете написать рассказ к сроку, я заплачу вам пятьсот долларов. Ровно пятьсот! Но за это, пожалуйста, пообещайте мне, что сразу после того, как я заберу рассказ, вы забудете о нем. И еще. Вы должны строго следовать сюжету и не спорить со мной. Даже по пустякам… Договорились?
Подождав, когда Романов обдумает выдвинутые условия, Полина снова улыбнулась. Стараясь не быть чересчур ехидной, спросила, не многого ли она требует от него.
Романов молчал. То и дело путаясь в цифрах, он переводил доллары в рубли и прикидывал, на какой срок ему хватит этих денег. По самым скромным расчетам выходило, что если не шиковать – месяца на два, на три, а если при этом разумно экономить – больше.
– Если я вас правильно понял, это должен быть короткий рассказ?
– Да, небольшой.
– Ну что ж! – согласился Романов. – В конце концов, что бы там эстеты ни говорили, но главное в литературе – не то, о чем пишешь, а то, как.
Он весело рассмеялся и предложил Полине перейти на кухню.
Ему было хорошо. За чаем, слушая вполуха дурацкий рассказ о том, как один большой жулик украл у другого большего жулика большие деньги, Романов думал о Полине. Ему казалось, что он знаком с нею уже тысячу лет, и потому была какая-то, на его взгляд, дикая несправедливость в том, что они всё еще не настолько близки между собой, чтобы она в разговоре с кем-то другим могла случайно обронить: «У меня есть близкий друг… Его зовут Василий».
Несмотря на то что давно стемнело, Романов продолжал сидеть на диване и смотреть в черный экран телевизора.
«Везет же некоторым! – думал он о Полине. – Один хороший друг ее одевает, другой – пишет рассказы, третий – печатает их в журнале, а она ходит от одного к другому, собирает дань и улыбается».
Вспомнив об обещанном гонораре, Романов нехотя встал с дивана. Сел за письменный стол, включил настольную лампу, достал из ящика чистый лист бумаги, вставил его в пишущую машинку и после длительного раздумья написал первую строчку:
«Журналист Александр Матвеев, как и большинство нормальных журналистов, часть гонорара обычно пропивал».
Дважды перечитал фразу, поморщился. Хотел зачеркнуть, однако, подумав, решил: сойдет и так – и принялся писать дальше.
«Получив в бухгалтерии деньги, он вышел из здания редакции. Постоял возле подъезда, покурил и направился пешком в ресторан „Вечерние огни“ – единственное питейное заведение города, в котором еще не бывал…»
Романов писал всю ночь. Он настолько увлекся этим занятием, что не заметил, как наступило утро. Оторвав голову от стола, поглядел в сторону окна и выключил ставшую ненужной лампу. Встал, несколько раз присел, разминая затекшие ноги, и после некоторого раздумья отправился спать.
Однако сразу заснуть не удалось. Написанные за ночь фразы, не давая расслабиться, продолжали крутиться в голове и слагаться в придуманный Полиной сюжет…
На этот раз Полина была в длинной шерстяной юбке и изящной кофточке. Она вышла на середину комнаты и, приподнявшись на цыпочки, с интересом осмотрелась по сторонам.
Отметив, что ничего с момента ее последнего прихода не изменилось, она перевела взгляд на Романова и, капризно сжав губы, попросила не томить.
– Ну, показывайте же, я жду!
Растягивая удовольствие от встречи, Романов нарочито неспешно сел на диван.
– Как ваше здоровье? Как дела? – посмотрев Полине прямо в лицо, поинтересовался он. – А у меня всё хорошо, спасибо.
– Ой, извините! Скажите, как ваши дела? – воскликнула Полина. И тут же засмеялась, поняв, что задала вопрос, ответ на который уже прозвучал.
Романов довольно кивнул. Положил ногу на ногу и задал еще один вопрос:
– Почему вы всё время улыбаетесь?
Полина на мгновенье задумалась. Пожала плечами и, сцепив руки за спиной, медленно прошлась по комнате.
– Не знаю… Наверное, оттого, что я долгое время занималась танцами. В ансамбле от нас постоянно требовали улыбаться даже во время репетиций. Вот, видимо, с тех пор улыбка ко мне и приклеилась.
– Понятно, – вздохнул Романов.
Тяжело встав с дивана, он поправил брюки. Сказал, кивнув на стол, что рукопись в папке.
Полина быстро подошла к столу. Вытащила из бумажной папки отпечатанные листы и, сев на стул, принялась за чтение.
Романов подошел к окну. Скрестил руки на груди и, раскачиваясь взад-вперед, принялся наблюдать за тем, как во дворе дома мальчишки играли в хоккей.
Романов не любил хоккей. И тем не менее, наблюдая за ходом бестолковой, по его мнению, игры, он пришел к мысли о том, что в будущем любого человека нет ничего такого, ради чего стоило бы торопиться взрослеть, поскольку взрослость – не что иное, как время несбывшихся детских надежд.
С этой мыслью Романов задернул занавеску. Отошел от окна и, встав у Полины за спиной, спросил:
– Ну как, много прочитали?
Полина подняла голову. С любопытством посмотрев на него, спросила, за что он не любит танцовщиц.
– Кто не любит? – удивился Романов. – Я?
– Ну да! Иначе, я думаю, вы бы не написали… – она наклонилась над рукописью и, отыскав глазами нужное место, процитировала: – «Захмелевший Матвеев во все глаза глядел на сцену и не мог понять, что это такое: танец или стриптиз. Почти обнаженные девицы с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги, громко визжали и то и дело показывали публике голые…». Ну что это, в самом деле?
– А что, вы считаете, этих девиц можно назвать танцовщицами?
– Конечно! – горячо произнесла Полина. – Возьмите, к примеру, Бориса Моисеева. Его тоже трудно назвать танцором в классическом понимании этого слова, однако, скажите, у кого повернется язык утверждать, что его шоу не являются искусством?
– У меня повернется! По-моему, его танцы хороши лишь тем, что во время их исполнения он не поет. Шучу, конечно. Но если говорить серьезно, для меня разница между профессиональным танцором и вашим Моисеевым такая же, как между начинающим музыкантом, срывающим овации после исполнения красивой пьески, и маэстро-виртуозом.
Полина выпрямилась и, поджав губы, обиженно произнесла:
– Вы рассуждаете как дилетант! Я полжизни танцевала… Да что там я! Я знаю людей – танцоров от Бога, которые отдали бы душу только за то, чтобы достичь половины того, чего добился Моисеев… Это большой артист! Что же касается танцовщиц варьете, то у каждой из них за плечами профессиональная подготовка и богатый опыт выступлений на сцене. Кроме того, все они выдержали большой конкурс…
– У кого ноги длиннее.
– Да! Представьте себе, и это тоже! Кроме мастерства, они, между прочим, еще должны соответствовать определенным стандартам.
– Каким?
– Быть не маленькими, то есть не ниже ста семидесяти пяти сантиметров, и одновременно не очень высокими.
– Ага, – задумался Романов, – дайте-ка, я тут исправлю.
Он взял из рук Полины рукопись и после слов «почти обнаженные девицы» вставил фразу: «одного роста».
– Так, что у нас получилось? – пробормотал он, внеся изменение в текст. «Почти обнаженные девицы одного роста, с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги», ну и так далее.
– Да, кстати! – внезапно вспомнила Полина. – Почему у вас в рассказе Юра Головин пьет?
– А почему бы ему не пить?
– Ну как же? Он же за рулем.
Романов пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что за десять лет, что водит машину, еще ни разу не встречал водителя «Мерседеса» абсолютно трезвым.
Полина хотела возразить, но передумала:
– Впрочем, это не принципиально.
Романов согласился: да, не принципиально. После чего отложил рукопись в сторону и предложил гостье чай.
Сев за кухонный стол, Полина снова взялась за рукопись. Прочитала несколько строчек и, отложив ее в сторону, пожаловалась на плохое освещение.
– Ничего не разберу!
– Давайте я сам. – Романов вытер руки кухонным полотенцем и, отодвинув табурет, сел рядом. – На каком месте вы остановились?
– На том, где омоновцы арестовали Тяжа.
Романов взял рукопись. Смахнул с листа попавшую под руки крошку и, набрав в рот воздуха, принялся за чтение.
Закипел чайник. Романов встал из-за стола и подошел к газовой плите.
Пока он заваривал чай, Полина взяла рукопись и быстро перелистала ее, прикидывая на глаз количество оставшихся непрочитанных листов. Задумалась и с довольным видом произнесла:
– Хорошо. Но, по-моему, вы недостаточно ясно дали понять, что это именно Самсон подбросил Тяжу наркотики.
– Вы так считаете?
– Да. У меня как у читательницы остались в этом некоторые сомнения. А их быть не должно. И потом… Головин в вашем рассказе велел Матвееву взять за видеокассету двадцать тысяч долларов. А у меня, помнится, было написано – тридцать.
Романов не стал спорить. Молча достал из кухонного ящика ложки, чашки, украдкой, так чтобы не заметила Полина, сковырнул засохшее пятно на краешке блюдца и выставил посуду на стол.
– Какое варенье предпочитаете? Яблочное? Клубничное? – спросил он, рассматривая содержимое холодильника. – Есть малиновое.
– А мед у вас есть?
Романов с сожалением покачал головой.
– Меда у нас нет.
– Тогда я попью чай просто так, без всего.
Романов достал клубничное варенье, закрыл холодильник и сел за стол.
– Тридцать! – поправила Полина.
– Тысяч тридцать, – повторил Романов и продолжил читать.
– Тридцать тысяч! – снова поправила Полина.
Бросив быстрый взгляд на внимательно слушающую его Полину, Романов продолжил чтение.
Перевернув последнюю страницу, Романов подержал рукопись на весу.
– Всё! – небрежно бросил ее на стол. – Я, как мог, переложил ваш сюжет… Увы! Лучше, к сожалению, не получилось. Извините.
Всё то время, пока он читал рассказ, Полина задумчиво водила пальцем узоры на столе.
– Нет… хорошо, – улыбнулась ему. – Конечно, насчет Каюмовой и журналиста вы немного загнули, но… В общем, мне понравилось… А скажите, – спросила она после небольшой паузы, – это вы сами придумали про Каюмову и их взаимоотношения или у вас тоже был похожий случай?
Романов пожал плечами.
– Трудно сказать. Что-то похожее, конечно, было. Но говорить о том, что этот эпизод из-под копирки, я бы не решился.
– Ну хорошо, – не унималась Полина. – А когда вы бросали женщин, вы тоже чувствовали перед ними вину?
Романов замялся. Что-то он, безусловно, чувствовал, вот только назвать это чувство виной ему не позволяла совесть.
– Да как вам сказать, – промямлил он, стараясь не глядеть на Полину, – в общем, конечно, да… Понимаете, дело в том, что меня бросали чаще, а значит, переживания отвергнутого человека мне известны гораздо лучше.
– Что, и жена вас бросила? Или всё-таки вы ее?
– Я же говорю, меня бросали чаще! – с раздражением ответил Романов.
Поднявшись из-за стола, он подошел к холодильнику. Вынул блюдце с маслом и, недовольно осмотрев его со всех сторон, поставил обратно.
После неловкого молчания Полина вежливо извинилась за неуместные вопросы.
– Не извиняйтесь, я сам виноват. – Романов взял ложку, размешал в заварнике чай и, стараясь унять раздражение, глубоко вздохнул. – Видите ли, однажды я возомнил себя богом. А он, как вам должно быть известно, этого ой как не любит.
Романов разлил по чашкам чай. Взял чашку, поднял ее на уровень глаз и, прищурившись, сквозь пар задумчиво посмотрел на Полину.
– Знаете, когда бедный человек внезапно становится богатым, особенно если все вокруг по-прежнему перебиваются с хлеба на воду, он меняется. В худшую ли сторону, в лучшую ли, это другой вопрос. Главное, что он меняется… Разбогатев, многие начинают задаваться вопросом: что в них есть такого, чего нет у других? Почему они в конце отчетного квартала подсчитывают барыши, а их одноклассники-отличники – дни до получки? Почему их уважают, а тех, кому они еще недавно почитали за честь пожать руку, – нет? И первое, что им приходит в голову, мысль об исключительности. То есть о сумме неких качеств, отличающих, к примеру, нобелевского лауреата от второгодника, триумфатора от побежденного, а чемпиона от аутсайдера. И чем больше они упиваются подобными сравнениями и выискивают различия между собой и остальными, тем больше сами себя убеждают в том, что они не такие, как все, а значит, заслуживают неизмеримо большего, чем остальные. Понимаете? А самое паршивое в этой ситуации то, что такие вот…
– Нувориши, – подсказала Полина.
– Да, – согласился Романов. – Нувориши, набобы, парвеню, Романовы, назовите как хотите, и вправду имеют все основания так считать! Потому что те люди, которые еще недавно не замечали их, теперь глядят им в рот, те, кто раньше смотрел свысока, смотрят, не скрывая зависти, снизу вверх. И в итоге нашему герою ничего не остается, как прийти к выводу о том, что… – Романов помахал пальцем над головой.
Вот и я, подобно Левитанскому, однажды возомнил себя бог весть кем и решил, что мне – успешному бизнесмену – всё вокруг благоприятствует, что я – накопивший трудами праведными чуть ли не полмиллиона долларов – достоин не такой жены, как у других… Понимаете?
Полина согласно кивнула. Сказала, что его жена, наверное, была очень красивой.
– Красивой? Наверное. Да дело даже не в этом. Она была той, кого я искал. Как бы вам объяснить… – Романов замешкался, не зная, как точнее выразить свою мысль. – Взять, к примеру, божью коровку. Ее красный окрас является предупреждением о том, что к ней опасно прикасаться…
– Я знаю.
– А моя бывшая жена выглядела и вела себя так, что ни одному здравомыслящему человеку, если он не являлся большим начальником, преуспевающим бизнесменом или просто известной личностью, и в голову никогда бы не пришло ухаживать за ней. – Романов засмеялся. – Знаете, это как в бизнесе. Хочешь избежать конкуренции – сбрасывай цены или переводи свой товар в разряд престижных.
– То есть вы хотите сказать, что ваша жена перевела себя в разряд престижных женщин?
– Ну что вы? – возмутился Романов. – Никуда она себя не переводила! Она всегда считала себя таковой. Причем, уверяю вас, совершенно искренне!
– И именно поэтому вы выбрали ее, женщину-престиж?
Романов зажмурился от удовольствия. Ему было приятно вспоминать о том времени.
– Да, – сказал он. – То есть это скорее она выбрала меня. По крайней мере, если бы я не соответствовал ее жестким стандартам, ничего бы у нас не вышло.
– А почему вы расстались?
– Я разорился.
– Ну и что? – удивилась Полина. – Неужели это может быть причиной для развода!
– Может.
– Нет! Или была какая-то другая причина, или она вас никогда не любила.
– Точнее было бы сказать: разлюбила.
Романов с улыбкой посмотрел на Полину. Подумал о том, что рассуждать так, как рассуждает она, может либо по уши влюбленная женщина, либо женщина, никогда не знавшая нужды и уверенная в том, что ей никогда не придется нуждаться в будущем.
– Видите ли, Полина. Мне не в чем винить свою жену. Когда я был в порядке – она меня честно любила. Стал нищим – разлюбила. Вот, собственно, и всё.
Полина хотела что-то возразить, но Романов опередил ее:
– Поймите вы! Ну не может она любить бедных, сирых и никчёмных! Не может! Захочет, да не сможет! Для любви ей требуется уважение к мужчине. А уважения, по ее мнению, достойны только те, кто ежедневно доказывает свою состоятельность! Кто завоевывает мир, даже если этот мир ограничивается пределами провинциального городка!.. И я, между прочим, знал это с самого начала. Знал и надеялся на то, что смогу всю жизнь соответствовать ее требованиям. Но… – он развел руками, – не получилось. Увы.
– Она ушла к другому?
– Да, но не сразу. Некоторое время она ждала, когда я брошу валяться на диване и снова займусь бизнесом.
– Не дождалась?
Романов отрицательно покачал головой.
– Понимаете, разорившись, многие, и я в том числе, начинают задаваться вопросом: чего в нас нет такого, что есть у других? И первое, что приходит нам в голову, это мысль об отсутствии качеств, отличающих какого-нибудь второгодника от Ломоносова, а денщика от Наполеона. И чем больше мы думаем об этом и выискиваем различия между собой и преуспевающими людьми, тем больше сами себя убеждаем в том, что мы не такие, как они, и, следовательно, нечего таким, как мы, соваться со своими свиными рылами в калашный ряд бизнесменов!.. А знаете, что самое паршивое в этой ситуации?
– Знаю, – ответила Полина. – Это то, что вы и в самом деле имеете все основания думать так!
– Да! Потому что каждое утро перед бритьем мы читаем на своем лбу в зеркале одну и ту же надпись: «Неудачник! Неудачник! Неудачник!»
– А по-моему, – возразила Полина, – там написано: «Мазохист!»
– А ну вас! – Романов обиженно махнул рукой. – Я вам серьезно, а вы…
– И я серьезно. – Прикрыв рот ладошкой, Полина украдкой зевнула. – Значит, жену вы не удержали. А что с квартирой?
– Ничего. Она взяла с собой только пару десятков чемоданов со своими шмотками, нашего ребенка – и всё.
– Весьма благородно с ее стороны. Если я не ошибаюсь, цены на квартиры в вашем доме самые высокие в городе. – Полина вопросительно посмотрела на Романова. – Ну что ж, приятно было с вами поговорить. Если не возражаете, я заберу это… – Протянув руку, она взяла со стола рукопись. Встала и направилась к вешалке. – Ах да! Чуть не забыла! – Остановившись, вытащила из сумочки пять купюр достоинством в сто долларов. – Это вам, – протянула деньги Романову. – Спасибо.
– Вам спасибо.
Романов взял доллары. Задержав ее ладонь в своей руке, спросил, не сходить ли им куда-нибудь сегодня вечером.
– Прокутим мой гонорар, а? Вы как, не против?
Полина смущенно улыбнулась. Осторожно выдернув ладонь из его руки, сделала шаг назад.
– Не знаю… как-нибудь в другой раз. Хорошо?
– Хорошо… – эхом отозвался Романов.
Опустил руку и нехотя отошел в сторону.
Полина беспрепятственно вышла в коридор. Перед тем как уйти, обернулась и еще раз на прощанье улыбнулась ему.
Проводив Полину, Романов подошел к окну. Посмотрел во двор, после ухода ребятишек-хоккеистов выглядевший каким-то заброшенным, даже ненужным, хотел задернуть занавеску и уйти, но тут заметил, как из соседнего дома выбежал мальчик с клюшкой наперевес. Наверное, окна квартиры этого мальчика выходили на другую сторону дома, потому что вид пустой хоккейной площадки, казалось, поверг его в самое настоящее смятение. Ничего не понимая, он остановился и в полном недоумении принялся смотреть из стороны в сторону в надежде увидеть хоть кого-нибудь из тех, кто еще совсем недавно гонял здесь шайбу. Однако двор был пуст, и только бодрый вид одинокого прохожего как бы говорил о том, что никакой катастрофы на земле не произошло, а двор опустел лишь только потому, что матч завершился и все разошлись по своим домам.
Романову, наблюдавшему за мальчиком, даже с высоты четвертого этажа было хорошо заметно, насколько велико в тот момент было его разочарование. Мальчик стоял посреди, казалось, необъятной площадки со ставшей вдруг ненужной клюшкой и выглядел бесконечно одиноким. Сняв рукавичку, он вытащил из кармана шайбу и нехотя метнул ее в пустые ворота. Потом отбросил в сторону клюшку и залез на стоящие рядом качели. С каменным лицом он раскачивал себя, поднимаясь всё выше и выше, а Романову, неотрывно наблюдавшему за ним, внезапно показалось, будто весь двор медленно наполняется нестерпимым визгом несмазанных петель.
Закрыв ладонями уши, Романов отошел от окна.
«Завтра, – подумал он, – завтра этот мальчик наиграется в свой хоккей и забудет о своем сегодняшнем переживании. А как мне забыть о своем? Что мне делать? Позвонить и еще раз назначить ей свидание? Так ведь откажется… откажется… откажется…»
Романов несколько раз прошелся по комнате. Словно желая удостовериться в том, что слово «неудачник» действительно написано на его лбу, остановился перед большим зеркалом жены. Одним движением сбросил с тумбочки газету, сел на пуфик и посмотрел на свое отражение.
Никакой надписи не было. А были морщины возле рта, опущенные уголки губ, желтые зубы, редкие волосы вокруг небольшой залысины чуть выше лба и нездоровый цвет кожи. И только глаза, печально взирая на всё происходящее вокруг, подобно тому как любящая мать наблюдает за веселыми проделками своего безнадежно больного малыша, немного скрашивали унылое впечатление от безрадостного зрелища.
Он долго смотрел на свое отражение. Потом подмигнул ему.
– Ну что, Васек, облом? Стихов писать мы не умеем, денег у нас нет, и что у нас осталось? Ну, ответь, что в нас есть такого, что могло бы привлечь к нам женщин? И не просто женщин, а женщин, которые нам нравятся! А-а-а… – Романов погрозил отражению пальцем, – я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что даже тогда, когда мы с тобой не были нищими и мнили себя хорошими поэтами, нам и в голову не приходило мечтать о Синди Кроуфорд и Линде Евангелисте? Врешь! Врешь! Может, мы и не мечтали о них, но это только потому, что нам было достаточно того, что мы не исключали возможности когда-нибудь встретиться с ними. Ты хочешь сказать, на фиг они нужны нам? Согласен – на фиг они нам не нужны! Нам нужно другое, нечто более важное… Нам крайне необходимо сознание того, что это в принципе возможно. Одно только это, и больше ничего! Ты спрашиваешь, чего я волнуюсь? А я не волнуюсь. Я бешусь! Бешусь оттого, что вижу, как мы для многих постепенно превращаемся в изгоев, и я, умный человек, бессилен что-либо изменить! Стихов писать, как оказалось, мы не умеем, денег нет и не предвидится, а если учесть возраст и твою уродливую внешность, то скоро одни только разбитные разведенки и многодетные мамаши станут нашими синди кроуфордами и линдами евангелистами. – Романов скорчил рожу и прогнусавил, подражая голосу актера, дублирующего порнографические фильмы: – Вась, ты кого больше хочешь, Синдиху из гастронома или Линдочку из ЖЭУ? – Он отодвинулся от зеркала и, нахмурив брови, с отвращением посмотрел на себя. – Ну и видок! Глаза б мои на тебя не смотрели, урод… Тьфу!
Романов плюнул в свое отражение. Встал и рукавом рубашки, желая замазать ненавистное лицо, тщательно растер слюну по всей поверхности зеркала.
Сергей Страхов, грузный мужчина лет тридцати пяти, одетый в спортивное трико и плотно облегающую тело футболку, отчего его огромный живот казался бо́льшим, чем был на самом деле, словами: «Вот так мы и живем» закончил краткий обзор последних новостей, после чего взял в руку бутылку «Абсолюта» и разлил по рюмкам водку.
– Ну, Вась, теперь ты скажи что-нибудь… Мы ж, в конце концов, не алкаши какие-нибудь – просто так пить, правильно?
Взяв рюмку, Романов на секунду задумался.
– Знаешь что… Давай выпьем за старую дружбу. А еще – за нашу молодость. За время, сблизившее нас и сделавшее нас такими, какими мы стали.
– Давай, – согласно кивнул Страхов.
Чокнулся с Романовым. Крякнул и медленно с удовольствием выпил.
– Эх, молодость, молодость! – Бережно, двумя пальцами, он взял с тарелки шпротину за хвост и, запрокинув голову, опустил в рот. – Я часто вспоминаю это время. Как ты меня постоянно долбил, заставлял учиться. Помнишь?
– Давно это было.
– Давно, – согласился Страхов. – А вот ответь мне на один вопрос. Только честно. Скажи, сумели бы мы тогда открыть наше кафе, обладай мы этими самыми знаниями, а? Я тут на днях подумал: по твоей науке мы должны были не только разориться в первые месяцы работы, но и вообще никогда не открыться.
– Молодые были, глупые. А дуракам, как известно, иногда везет.
– Не скажи! Кое-какие знания, конечно, нужны – кто спорит. Но главное в бизнесе не это. Главное – вот! – Страхов сжал кулак и показал его Романову. – Знать, чего хочешь, и всеми путями добиваться этого. А вся эта твоя наука, – он пренебрежительно махнул рукой, – вон, у бюро занятости с утра очередь занимает, выбирай любого, если приспичило.
– Так ты что, хочешь сказать: чем тупее, тем больше шансов разбогатеть?
– А-а-а… – Страхов зло сузил зрачки, – задело! А я, между прочим, говорю не о тупых. Ты, кстати, тоже аспирантур не заканчивал. Я говорю о том, что все твои книжки по маркетингу и, как там его… менеджменту только путают людей, сбивают их с толку.
– Чушь какая-то!
Наклонившись над столом, Страхов ткнул в сторону Романова указательным пальцем.
– Иной умник вроде тебя прочтет несколько мудреных книжек и думает, будто стал после этого бизнесменом. Черта с два! – Указательный палец Страхова сначала плавно трансформировался в кукиш, кукиш – в кулак. – А если ты будешь и дальше хамить – получишь по шее. Я ведь не посмотрю, что ты когда-то был моим компаньоном.
Страхов выпрямился. Взял в руки бутылку «Абсолюта» и, приподняв над столом, внимательно осмотрел дно.
Оставшись недовольным увиденным, повернул голову в сторону двери.
– Зинка! – крикнул он. – Тащи еще водки!
Откуда-то из глубины квартиры донесся голос Зины – жены Страхова, посоветовавший сделать это ему самому. Прошло еще десять секунд, и на кухне появилась сама Зина.
Невысокая, круглая, с простым доброжелательным лицом, она выглядела и вела себя как бабушка, ухаживающая за горячо любимыми внуками. Открыла навесной кухонный шкаф, вынула из него еще одну бутылку «Абсолюта» и, быстро протерев полотенцем, поставила на стол.
– Свободна! – Страхов махнул на жену рукой.
Взял бутылку, одним движением скрутил пробку и разлил по рюмкам водку.
– Ты вот, наверное, смотришь на меня и думаешь, как несправедлива жизнь. Мол, Серега-дурак, не прочитавший за всю жизнь ни одной книжки, жирует: попивает шведскую водочку, катается на хорошей тачке, отдыхает на Канарах, – а я, такой раскрасавец, вынужден просить у него денег… взаймы, естественно.
– Я не говорил, что ты – дурак…
– Еще б ты это сказал!
– И я пришел к тебе не для того, чтобы просить денег.
– Да? – удивился Страхов. – Это хорошо. Потому что денег я тебе не дам. Во-первых, ты не вернешь, а во-вторых, у меня их нет.
– А как же шведская водочка с Канарами? – усмехнулся Романов.
– Так ведь, – развел руками Страхов, – только на это и осталось.
– Ой, и то правда! – вступила в разговор до того молча стоявшая в стороне Зина. – Месяц назад Сережа дал нашей соседке взаймы кучу денег, а ее, представь, Вась, на следующий день прямо в квартире убили. И как теперь долг вернуть, не знаю. Плакали наши денежки.
– Ладно, не скули! – Страхов грозно посмотрел на жену. – Не твое дело. Сам разберусь.
– Да как теперь разберешься-то! – замахнувшись на мужа кухонным полотенцем, закричала Зина. – Захочешь взять, да с не с кого. У нее даже родственников тут нет. Ни опознать, ни похоронить по-людски некому было…
– Не болтай! – перебил ее Страхов. – Похоронили как полагается. Ресторан, где она работала, как его там… «Вечерние огни», кажется, дал денег, машину. А вот родственников, чтобы опознать, действительно не нашлось. Вон Зинка моя ходила опознавать. Так я ее, дуру, после этого весь вечер коньяком отхаживал.
– Так ведь изуродовали-то как, изверги. Живого места на лице не оставили…
– Постойте, постойте! Как, вы сказали, назывался ресторан – «Вечерние огни»?
– Да, – ответил Страхов. – А что?
– Да так, ничего, – удивленно пожал плечами Романов. – Совпадение. Продолжай.
Страхов вопросительно посмотрел на него. Перевел взгляд на жену и задумался.
– А о чем мы говорили?
В этот момент его взгляд упал на стол. Так и не вспомнив, о чем минуту назад шла речь, взял рюмку, поднял ее над столом и, чуть подумав, провозгласил тост:
– Предлагаю выпить вот за что… Чтобы мы, как порядочные люди, успели раздать свои долги до того, как нас вперед ногами вынесут из дома! – С этими словами он поднес рюмку к губам и добавил: – А не так, как Оксанка. Земля ей пухом.
Услышав имя соседки Страховых, Романов поперхнулся.
– Ты сказал, ее звали Оксана?
– Ну?
– И она работала в ресторане «Вечерние огни»?
– Да.
– Кем? Как ее фамилия?
– Танцовщицей она работала, – за мужа ответила Зина. – А фамилия у нее была… дай бог памяти…
– Марфина? – затаив дыхание спросил Романов.
– Точно! – почти одновременно ответили Страховы.
Романов вскочил со своего места. Тут же сел, откинулся на спинку стула, выпрямился и налил себе водки.
– А мне? – обиделся Страхов.
Романов налил и ему.
– Ты что, был знаком с ней? – спросила Зина.
– Нет.
– Тогда откуда знаешь ее?
Романов молча пожал плечами. Он и сам в эти секунды пытался понять, как получилось, что один из персонажей его рассказа носит фамилию реального человека, и то, каким образом подробности смерти этого человека стали известны задолго до того, как эта смерть произошла на самом деле.
– А когда, вы сказали, она погибла?
Раскрыв ладонь, Зина поочередно загнула несколько пальцев.
– Где-то около месяца назад. Ну да, правильно, двадцать первого марта.
– Двадцать первого… – задумался Романов. Не найдя никакого мало-мальски разумного объяснения случившемуся, пришел к мысли, что всё это, по-видимому, является результатом невероятного совпадения. – Бывает же такое! – удивленно произнес он, вставая со стула.
– Ты куда? – спросил Страхов.
– Пойду домой. Что-то голова разболелась.
Страхов бросил взгляд на початую бутылку «Абсолюта» и слегка обиженным голосом спросил Романова, чего он приходил.
– Соскучился, что ли?
Романов через силу улыбнулся.
– И это тоже, – дружески похлопал его по животу. – Хотел спросить у тебя насчет работы. Но это потом, ладно? А сейчас, если вы не возражаете, я все-таки пойду. Извините…
Страхов бросил взгляд на стол. Вспомнив об обязанностях хозяина, схватил бутылку.
– Подожди, не уходи. Давай на посошок.
– А ты-то, Василий сам как живешь? – Зина протянула остановившемуся на пороге кухни Романову блюдце с ветчиной. – Уходишь, а так ничего про себя и не рассказал… Книжки-то еще не бросил писать?
– Нет, не бросил. – Романов взял из рук Страхова рюмку. Посмотрел ее содержимое на свет и как бы между прочим заметил, что не далее как вчера в новом номере «Родной речи» вышел его рассказ.
– Под псевдонимом, правда. «Король, Королевич» называется.
Услышав об этом, Зина по-детски восхищенно хлопнула в ладоши. Перевела взгляд на мужа, мысленно сравнила его с Романовым и, оставшись крайне недовольной полученным результатом, грустно вздохнула.
Романов чувствовал себя обманутым. Каждый день в течение всего апреля он звонил Полине на сотовый телефон, и каждый день ему отвечал до омерзительности вежливый голос, повторяя слово в слово одну и ту же фразу: «Извините, абонент недоступен. Извините, абонент недоступен…»
Не находя места, он проклинал себя за гордость, не позволившую ему позвонить Полине раньше, за упущенное время, а главное, за то, что ни разу во время их длительных бесед не догадался спросить о том, где она живет.
Романов тосковал по Полине. В такие минуты, сосредоточившись на своих страданиях, он совершенно не мог размышлять ни о чем, кроме Полины и всего того, что было связано с ней. Ему казалось, что он прикладывает недостаточно усилий, чтобы отыскать ее: не звонит кому следует, не идет куда надо, не просит о помощи тех, кто мог бы помочь, – словом, ведет себя не так, как, наверное, полагается вести себя людям, потерявшим в большом городе близкого человека.
Пытаясь отвлечься от мучивших его мыслей, Романов взял в руки пульт и включил телевизор.
Переключая каналы, он увидел на экране своего старого знакомого Никиту Малявина – ведущего телепередачи «Криминальный репортаж с Никитой Малявиным».
Малявин сидел в темной мрачной студии за большим казенным столом, освещенным яркой настольной лампой, предназначенной, по замыслу режиссера, видимо, для того, чтобы вызывать у телезрителей ассоциацию с застенками ЧК, и, перекладывая бумажки на столе, о чем-то быстро говорил.
Романов прибавил звук.
«Одна из наших мартовских передач, – рассказывал Малявин, – была полностью посвящена оперативным будням городской милиции. Вместе с сотрудниками убойного отдела мы с вами побывали в одной из сдаваемых внаем квартир по улице Академика Королева, где присутствовали при осмотре тела убитой танцовщицы ресторана „Вечерние огни“ Оксаны Марфиной. Но было в тот день еще одно событие, которое осталось за кадром нашего внимания, а именно… Двадцать первого марта, в день, когда была убита Оксана Марфина, пропала еще одна танцовщица того же ресторана – Надежда Кислицына… На первый взгляд, никакой связи между этими двумя событиями, казалось бы, не существует, однако, по версии журнала „Родная речь“, и загадочное исчезновение Надежды Кислицыной, и зверское убийство Оксаны Марфиной напрямую связаны с возвращением из мест заключения лидера белогорской преступной группировки Виктора Чичкина, по кличке Тяж. Все подробности об этом, а также о многом другом вы можете узнать из документального детектива Петренко „Король, Королевич“, опубликованного в апрельском номере журнала…»
Романов неотрывно смотрел на экран телевизора и без всяких эмоций разглядывал сильно постаревшего за последнее время Малявина.
«Сдулся, словно шарик».
А потом, пытаясь унять внезапно возникшую дрожь, обхватил плечи, поджал ноги к подбородку и застучал зубами:
– Что происходит, Никита?
Малявин вопрос не услышал и принялся рассказывать об аресте за получение взятки какого-то крупного чиновника из мэрии.
Романов взял пульт и выключил телевизор.
«Ну ладно, убили Оксану Марфину, – подумал он. – Допустим, это еще может быть совпадением. А возвращение Тяжа, о котором Матвееву рассказывал Головин? А пропажа Надежды Кислицыной?.. Как там у меня было написано? – принялся вспоминать он. – Воры не воруют, грабители не грабят, хулиганы не хулиганят потому, что некогда. Смешно…»
Романов встал. Слегка покачиваясь, направился на кухню. Набрал в стакан воды из-под крана и принялся медленно пить.
«А почему, собственно, у меня? – внезапно подумал он. – Всё: и пропажу Кислицыной, и убийство Марфиной, и даже имена героев рассказа придумала Полина».
– Полина… Полина… – прошептал он. – Что же такое мы с тобой написали?
Поставив стакан на стол, Романов подошел к телефону. В очередной раз, заслышав фразу: «Извините, абонент недоступен…», бросил трубку и вернулся к телевизору.
Не прошло и минуты, как раздался звонок. Романов вскочил с кресла и подбежал к телефону.
– Алло! – донесся из трубки женский голос. – Здравствуйте! Вас беспокоит Ирина Каюмова. Могу я поговорить…
Услышав имя подруги Головина, Романов растерялся. Он со страхом посмотрел на обдуваемые ветром из открытой балконной двери оконные занавески, где, как ему показалось, промелькнула тень шофера Тяжа, и тяжело задышал.
– Мы с вами не знакомы, – продолжала Каюмова. – Мой муж Юра…
– Головин?
– Вы его знали? – обрадовалась Ирина.
– Да, – неизвестно для чего солгал Романов. – Немного.
– Тогда вы, наверное, уже слышали, что он погиб?
– Три дня назад в кювете пригородного шоссе… – по памяти процитировав строчку из своего рассказа, Романов удивился тому, что это известие, в отличие от всех предыдущих, не вызвало у него никаких эмоций. Пожалуй, он был бы даже несколько разочарован, узнай о том, что Юрий Головин всё еще жив.
– Почему три? – удивилась Каюмова. – Вчера отмечали сорок дней.
– Неувязочка, однако.
– Что вы сказали?
Разговаривая с Ириной, Романов пристально смотрел на колышущиеся от сквозняка занавески, где, как ему чудилось, в постоянно меняющихся складках тюля то и дело мелькали силуэты внезапно оживших персонажей: Оксаны Марфиной, Надежды Кислицыной, Тяжа, Иры Каюмовой, Юры Головина.
– Ничего, ничего, продолжайте.
– Послушайте, Василий. Юра оставил вам небольшой пакет.
– Что?!
Романову показалось, что он ослышался. Но даже потом, когда Ирина во второй раз повторила свои слова, он еще долгое время отказывался верить собственным ушам.
– Зачем это мне? – испуганно пролепетал он в трубку. – Мне это не надо.
– Почему? Ведь вы даже не знаете, что там!
– Там… там видеокассета, – сказал Романов.
И тут он внезапно почувствовал обиду к персонажам своего рассказа. С тем, что они зажили самостоятельной жизнью, он почти смирился, тем более что события, разворачивающиеся у него на глазах, были столь невероятны, что в какой-то момент стали забавлять его. Но вот то, что они – персонажи его рассказа – предложили кассету и тем самым сделали попытку вторгнуться в его жизнь, показалось ему крайне обидным.
– Так вы знаете, что в пакете? – спросила Каюмова. – Ну что ж… Дело ваше. Извините, что побеспокоила. До свидания.
– Подождите! – воскликнул Романов. – Скажите, какого цвета у вас глаза? Карие?
– А почему вы спрашиваете? Зачем вам это? И… и… и если вы действительно Юрин друг, почему я о вас раньше ничего не слышала? Кто вы?
Истерично рассмеявшись, Романов произнес первое, что взбрело в голову:
– Я тот, кто осыпал вас белыми георгинами.
Ирина надолго задумалась над этими словами, затем неуверенно произнесла:
– Знаете что… Если передумаете, позвоните мне. В телефонном справочнике Каюмова одна.
После чего замолчала, ожидая от Романова ответных слов, и, не дождавшись, положила трубку на рычаг.
Утро для Романова началось с посещения гаража.
Впервые после зимы он выгнал свою «Дэу Нексия» из бокса, затем заехал на заправку, заправил машину бензином и, приглядываясь к стоящим на обочине людям, принялся неторопливо колесить по городу.
Заработав извозом несколько десятков рублей, Романов вернулся домой. С удовольствием пообедал, потом снова сел за руль и, надеясь успеть к московскому рейсу, погнал машину в аэропорт.
«Итак, – думал он о событиях прошедшего дня, – что мне известно? То, что все события, о которых повествуется в рассказе, происходили на самом деле. Вернее, произошли в будущем, ибо рассказ я написал в феврале, а убийства людей, описываемые в нем, причем людей настоящих, не вымышленных, в марте. И что, спрашивается, из этого следует? Что некий сумасшедший режиссер, прочитав рассказ, решил инсценировать его так, как это было с детской считалкой у Агаты Кристи в детективе „Десять негритят“?»
Романов выехал на шоссе и прибавил скорость.
«Не сходится. Можно, конечно, попробовать повторить события, описанные в рассказе, но подогнать под эти события людей с точно такими фамилиями, какие были у меня, нельзя… Пока ясно одно: Полина, когда рассказывала мне сюжет, знала этих людей. Вопрос в другом, что было раньше: убийца ли, прочитав рассказ, расправился со своими жертвами, пользуясь руководством Полины, или же Полина заранее знала, как всё произойдет?.. Чепуха какая-то! Неужели события были настолько предсказуемы, что кто-то мог заранее предугадать их?»
– Че-пу-ха… – по слогам вслух произнес Романов.
Тут он вспомнил вчерашний «Криминальный репортаж» и решил голову напрасно не ломать, а, как только представится возможность, позвонить Никите Малявину, тем более что тот, судя по словам, сказанным им с экрана телевизора, с некоторыми из героев его рассказа был знаком.
В этот момент автомобиль Романова догнал двигающийся по левой полосе ярко-фиолетовый джип «Форд Эксплорер». Какое-то время они ехали рядом, параллельно друг другу. Затем джип ускорился и перед перекрестком, внезапно повернув вправо, резко затормозил.
Романов нажал на педаль тормоза. Прокатившись юзом несколько метров по асфальту, «Нексия», визжа шинами, въехала в заднее крыло потерявшего скорость джипа.
Романов ударился лбом о зеркало заднего вида и на какое-то время потерял сознание. Когда он пришел в себя и заметил помятое крыло «Форда», то в ужасе опустил голову на руль.
Он опустил голову на руль и потому не мог видеть, как из джипа вышли два черноволосых смуглых человека. Один из них, худощавый, среднего роста, лет сорока – сорока пяти, с приятным умным лицом, хлопнул ладонью по крышке багажника и, огорченно покачав головой, принялся внимательно осматривать разбитый фонарь. Второй, тот, что помладше, высокий, с крепкими плечами, подскочил к «Нексии», открыл дверцу, вытащил Романова за шиворот и бросил на асфальт. Стараясь ударить как можно сильнее, он несколько раз пнул носком ботинка ему в спину, затем поднял на ноги и двинул ногой в живот.
Черноволосый продолжал наносить удар за ударом. И в тот момент, когда Романов по-настоящему испугался за свою жизнь, старший, до того молча наблюдавший за этой сценой со стороны, что-то негромко произнес не по-русски. Тот, кто избивал, опустил руки и послушно отошел в сторону. Прислонился к джипу и, вынув из кармана носовой платок, принялся тщательно вытирать вспотевшую шею.
– Что ты наделал, а? – Подойдя к лежащему на асфальте Романову, старший дружелюбно протянул руку. – Совсем новая машина, круг не прошла, а ты ее взял и разбил. Нехорошо это. Что теперь делать будем?
Романов поднялся. Вытирая внешней стороной ладони в кровь разбитые губы, прошамкал:
– Я заплачу.
Старший удовлетворенно кивнул.
– Правильно! Ты заплати, и я тебе ее сразу отдам.
Подняв голову, Романов вопросительно посмотрел на него.
– Простите… я не понимаю, о чем вы?
– Что тебе не понятно? Эту машину я купил за сорок тысяч долларов. Так? А тебе уступлю за тридцать пять.
– Вы не поняли. Я заплачу за ремонт.
– Нет, это ты не понял. Мне разбитая машина не нужна!
Старший положил руку на плечо Романова. Сжал его и еще раз, глядя в глаза, угрожающе произнес:
– И поэтому ты ее купишь у меня… Понятно тебе?
В это время черноволосый, тот, кто избивал, сложил вчетверо носовой платок, засунул его в карман кожаной куртки и, не отрывая от Романова пристального взгляда, неторопливо направился к нему.
– Но вы же сами подрезали меня! – с испугом посмотрев на приближающего парня, воскликнул Романов. – Я не хотел! Вы же сами…
В этот момент на шоссе показалась машина ГИБДД, двигающаяся в сторону аэропорта. Увидев ее, Романов оттолкнул черноволосого и, размахивая руками, выскочил на дорогу.
Автомобиль остановился. Из него вылез неприметного вида лейтенант в мятой форме. Козырнув присутствующим, он не торопясь подошел к машинам. Бегло осмотрел место аварии, повернулся к Романову всем телом и, кивнув в сторону «Нексии», спросил:
– Ваша?
– Моя.
– Предъявите документы!
– Товарищ инспектор, меня избили!
– Попрошу предъявить документы! – повысил голос лейтенант.
Романов отдал права. Инспектор внимательно изучил их, после чего, похлопывая ими о раскрытую ладонь, рассеянно посмотрел себе под ноги.
– Что же это вы, господин Романов, не соблюдаете правил дорожного движения?
Романов обомлел.
– Что вы такое говорите?
– Я говорю о тормозном пути, судя по которому вы превысили допустимую скорость.
– Тут все так ездят! – еле слышно возразил Романов, показав рукой на проносившиеся мимо автомобили.
– Что вы говорите? – усмехнулся инспектор. – А если бы все решили съехать с моста в реку, вы бы тоже последовали за ними? – Он ехидно посмотрел на Романова и, еле сдерживая раздражение, добавил: – Вдобавок ко всему, гражданин Романов, вы нарушили пункт девять-десять «Правил дорожного движения», в котором говорится, что водитель должен соблюдать дистанцию до движущегося впереди него автотранспорта, которая – запоминайте! – позволила бы ему избежать столкновения! Ясно? При разрешенной здесь скорости шестьдесят километров в час дистанция между вами и «Фордом» должна была составлять не менее тридцати метров. Сколько было на самом деле? Пятнадцать, десять, пять?
– Хватит! – перебил его старший из двух черноволосых. – Нам всё ясно.
Не переставая хлопать пластиковыми правами о раскрытую ладонь, инспектор перевел лицо с черноволосого на Романова.
– Ну и что теперь? – спросил его. – Будем составлять протокол или договоритесь полюбовно?
Облизав сочившуюся из губы кровь, Романов огорченно махнул рукой.
– Делайте что хотите.
Инспектор вопросительно посмотрел на владельца джипа. Тот равнодушно повел плечами, как бы давая понять, что подобные мелочи его не интересуют.
– Хорошо. Значит, будем составлять.
Лейтенант залез в свой автомобиль. Вял бумагу и принялся что-то быстро писать.
Романов сел на соседнее сиденье и шепотом пожаловался на то, что черноволосые подрезали его, а теперь вымогают у него деньги за помятый джип. Инспектор в ответ только кивнул. Затем, выполнив все необходимые в таких случаях формальности, приказал Романову расписаться и выйти из машины. Демонстративно пожал протянутые черноволосыми руки, развернулся и отбыл обратно в город.
Едва милицейский автомобиль скрылся из вида, как старший из черноволосых подошел к Романову. С усмешкой посмотрел ему в глаза и, когда тот, внутренне сжавшись, приготовился к тому, что его снова начнут бить, обнял за плечо. Развернул и повел вдоль трассы.
– Ты не думай, – произнес он так, словно хотел оправдываться перед ним за недостойное поведение инспектора, – он мент не самый плохой. Просто у него жена больная. Да и время сейчас, сам видишь, какое, всем деньги нужны. Врачам нужны, ментам, учителям… Испоганились людишки, порядочных совсем не осталось… Ты вот тоже… разбил мою машину, а платить не хочешь. Разве это хорошо?
– У меня нет таких денег, – прошептал Романов.
– Сейчас нет, потом появятся! Ты просто оставайся человеком – помни, что у тебя есть долг перед людьми. А я подожду. Неделю. Потом, извини, друг, включу счетчик.
– Сколько?! – ахнул Романов. – Одну неделю?
Старший убрал руку с его плеча. Развернулся и неторопливо направился назад к машинам.
– Ты понимаешь, – сказал он задумчивым голосом, – время сейчас такое. Со всеми можно договориться. Со мной можно договориться, с ним можно, – кивнул в сторону своего младшего товарища, – а со временем нельзя. Нельзя, потому что оно никого не прощает и жестоко наказывает любого, кто пойдет против него. И нас может наказать… Понимаешь?
Облизав распухшие губы, Романов тихо произнес:
– Так давайте договоримся… без времени… по-людски.
Старший громко захохотал. Хлопнув Романова по спине, сказал:
– Молодец!
Пройдя еще несколько шагов, остановился и, резко перестав смеяться, добавил:
– Ладно, плати тридцать тысяч, и закончим на этом.
Они вернулись к машинам. Заинтересовавшись каким-то камешком на обочине дороги, старший отошел в сторону. В это время его младший товарищ подошел к Романову и, ударив по локтям, заставил поднять руки. Нащупал в пиджаке паспорт, вынул и забрал его.
Старший тем временем залез в машину. Сказал, что вернет ксиву, когда он, Романов, принесет деньги.
Романов молча кивнул. Обошел «Форд», на глаз прикидывая его возраст, и, с удовлетворением отметив про себя незначительность повреждений, спросил старшего: где, в случае чего, найти их.
Старший пристегнул ремни безопасности. Захлопнул дверцу и ответил, что сам найдет его через неделю.
Помахал на прощание рукой и поднял боковое стекло.
Этой ночью Романову снились огромные песочные часы. Подобно черному небоскребу они нависали над ним, а он – маленький, жалкий, несчастный – стоял, запрокинув голову, и безучастно наблюдал за тем, как в течение отведенного ему срока – недели – из верхнего сосуда в нижний неумолимо утекало время-песок.
Никита Малявин, как всегда, опаздывал.
Романов уже выпил два полных бокала пива и теперь от нечего делать сидел, разглядывая из окна бара свою изрядно помятую «Нексию».
Обычно он за рулем не пил. Однако сегодня, едва усевшись за столик, неожиданно для себя самого, вместо обычного в таких случаях кофе с молоком, заказал пива и порцию креветок.
«Плевать!» – мысленно ответил он на укоризненный, как ему показалось, взгляд немолодого официанта, принесшего заказ, а вслух добавил:
– Всё равно хуже уже не будет.
– Это почему? – Официант, видимо, решив, что фраза, сказанная клиентом, относится к нему, обиженно заморгал.
«И в самом деле, почему? – подумал Романов – Я, слава богу, жив-здоров. Руки-ноги целы, голова на месте. Деньги на выпивку, по крайней мере, сегодня еще есть. Пройдет время, и, как говорила бабушка, за наступившей черной полосой последует белая, что-то забудется, а что-то из того, что мучает сегодня, покажется мелким и пустым.
The show must go on, так сказать. Жизнь продолжается», – подытожил Романов бабушкину мысль строчкой из песни «Queen». Поднял бокал с пивом и, сделав большой глоток, принялся в десятый раз разглядывать из окна бара свою изрядно помятую «Нексию».
Малявин пришел, когда Романов допивал третий бокал.
Извинившись за опоздание, хлопнул ладонью о протянутую Романовым ладонь. Сел, махнул рукой, подзывая официанта, ответил шуткой на чье-то приветствие, вскочил, поменял непонравившийся стул, снова сел, поерзал, посмотрел по сторонам и только после этого обратил внимание на лицо Романова.
– Ну и рожа!
– На свою посмотри! – огрызнулся тот. – Опять с похмелья?
– С него, – со смехом ответил Малявин. Тут же повернулся к Романову спиной и принялся выискивать кого-то глазами. – Счет, пожалуйста! – крикнул проходившему мимо официанту.
Изменив направление движения, официант торопливо направился к нему. Однако не успел он раскрыть рот и спросить, о каком счете идет речь, как Малявин быстро произнес:
– А перед этим принесите-ка нам, любезный, пять по сто и закуску. Салатик там какой-нибудь, мясца побольше и еще чего-нибудь на ваше усмотрение. Всё!
Не давая официанту опомнится, он тут же отвернулся от него. И, словно продолжая внезапно прерванный разговор, обратился к Романову:
– Так кто это, ты говоришь, тебя так разукрасил?
Официант, несколько обескураженный подобным нахальством, растерянно посмотрел в спину Малявина. Перевел взгляд на Романова, укоризненно покачал головой и, ничего не говоря, удалился.
– Нашлись художники.
– Ну а всё-таки?
Романов взял в руки бокал. Не спеша отхлебнул из него и вытер тыльной стороной ладони губы.
Спросил:
– Ты не знаешь, кто у нас в городе ездит на джипе «Форд Эксплорер»?
Малявин сделал серьезное лицо.
– Вообще-то машина в наших краях редкая. Я, по крайней мере, знаю только одну такую. Синюю…
– Фиолетовую, – поправил Романов.
– Я и говорю, сиреневую. Так это он тебя, что ли?
– Кто он?
– Муса. Фамилию, извини, точно не скажу.
Услышав имя владельца «Форда», Романов мысленно сопоставил его с внешностью черноволосого и, немного подумав, согласно кивнул: похоже, он.
Взяв бокал Романова, Малявин отпил из него.
– Что-нибудь серьезное?
– А! Говорить противно… Ты лучше, Никита, вот что скажи: у нас что, милиия вся уже куплена? Или честные люди там еще остались?
Малявин усмехнулся.
– Что, хочешь на Мусу заявить?
– А хотя бы и так! Скажешь, бесполезно?
– Да нет…
Благодаря своей профессии криминального репортера Малявин хорошо знал нравы города, а будучи человеком известным, нередко позволял себе пренебрегать ими. Так, например, напившись с операми, мог на следующее утро похмелиться с уголовниками, а после вернуться к первым и, как ни в чем не бывало, продолжать пьянствовать с ними… Как анекдот, рассказывали случай, когда Малявин угостил забредших к нему на огонек знакомых рубоповцев французским коньяком, оставшимся после ночного посещения белогорских братков, которых те днем ранее задержали… Все обо всем знали, но, поскольку серьезных проблем от знакомства с ним ни у кого еще не возникало, он продолжал оставаться желанным гостем в любой компании.
– Не скажу, – ответил Малявин на вопрос Романова. – Но я бы на твоем месте хорошо подумал, прежде чем это сделать. – Проводив долгим взглядом длинноногую девушку, прошедшую мимо их столика, тяжело вздохнул. – Знаешь, о чем я тут недавно подумал…
– О чем?
– О том, что чем больше я с бандюгами жарю спирт и чем чаще братаюсь с ребятами из милиции, тем больше боюсь умереть не своей смертью. Как ты думаешь, отчего это?
– Откуда я знаю?
Взяв из рук Романова бокал с пивом, Малявин отпил из него.
– Это оттого, что все мы беззащитны, – сказал он. – Только я, по роду своей деятельности, знаю об этом наверняка, а те, кто, вроде тебя, знакомы с бандитами и ментами по детективным сериалам – нет. Короче! – Малявин хлопнул ладонью об стол. – Любому другому я бы, без разговоров, посоветовал заявить на Мусу. Но тебе как другу скажу: если можешь, договорись с ним. И дело тут даже не в Мусе и не в том, что милция, как ты говоришь, продалась. Просто… – Не зная, как сказать, он пошевелил в воздухе пальцами. – Так безопаснее, что ли. Предсказуемее… Тебе ведь главное – конфликт уладить, а не Мусу закрыть. Верно?
Романов отнял у Малявина свой бокал. Приподнял его над столом и посмотрел на свет, определяя количество оставшегося в нем пива.
– Всё выдул!
– Ну не убьет же он тебя, в самом деле! Хотя может. А заявишь – бог знает как там все обернется. Муса – мужик серьезный, шуток юмора не понимает.
Романов молча выслушал Малявина. Вернул ему бокал с остатками пива и, покачав головой, спросил, как он, Никита, может так жить.
– Я с этим Мусой один раз столкнулся и до сих пор отойти не могу, а ты каждый день возишься в этой грязи, и ничего… Такое ощущение, тебе это даже нравится!
Приняв из рук официанта графин с закуской, Малявин разлил водку. Шумно выдохнул носом и опрокинул в себя содержимое рюмки.
– Ну ладно, – удовлетворенно погладил себя по груди. – Чего звал-то? Насчет Мусы, что ли, покалякать? Могу. Только учти, с ним, волчарой, трудно договориться. Как бы хуже не вышло.
– Нет. Я к тебе по другому делу. – Романов грустно посмотрел на свою рюмку. – Ты последний номер «Родной речи» читал? Что скажешь?
Малявин мгновенно оживился. Приподняв плечи, он хитро сузил глаза и ткнул бутылкой с минералкой в сторону Романова.
– Ты имеешь в виду рассказ Петренко «Король, Королевич»?
– Да.
Малявин поставил минералку на стол. Сжал кулак и потряс им в воздухе.
– Написано, конечно, бездарно, но вещь, скажу я тебе, потрясающая! Мощная! Местная братва последние дни только об этом и шушукается.
– О чем, если не секрет?
– Как о чем? Ты что, сам не читал, что ли?
Романов на всякий случай решил скрыть свое авторство.
– Почему не читал, – ответил он. – Читал.
– И что, ничего не понял?
Романов честно признался: практически ничего.
Качая головой, Малявин с усмешкой посмотрел на него.
– Эх ты, божий одуванчик. Порхаешь, не зная трудов и забот.
– А покороче нельзя?
– А покороче не получится. Ведь ты же, как я понимаю, ни кто такой Самсон, ни кто такой Тяж и слыхом не слыхивал? Да? Ну вот, придется начинать с азов… Наливай!
Романов наполнил рюмку Малявина. Подождал, когда тот выпьет-закусит, и снова налил.
– Сначала вкратце о криминальной обстановке в городе… – Малявин бросил взгляд на вновь наполненную Романовым рюмку и, махнув рукой, залпом опорожнил ее. – А в городе, – поморщился он, – криминальную обстановку определяют две бригады: Самсона и белогорских. Есть еще куча мелких, вроде чеченцев твоего Мусы, который ходит под Самсоном и, кстати, считается чуть не его правой рукой. Но это так, мелочь, можно пренебречь. – Малявин перевел взгляд на пустую рюмку. Подумал, что, может быть, стоит наполнить ее до того, как остынет горячее, однако, почувствовав легкую тяжесть в желудке, решил повременить. – Начнем с бригады Самсона. Это, грубо говоря, банда уголовников. Рэкет, наркотики плюс легальный бизнес. О чем, если ты внимательно читал рассказ, журналисту… как его там…
– Матвееву.
– Да, Матвееву рассказал Головин.
– А кстати! – перебил Романов. – Матвеев и Головин на самом-то деле существуют?
– Головин существует. Вернее, существовал. Я его, признаться, почти не знал. Он сразу после ареста Тяжа получил за хулиганство около двух лет, вышел где-то в марте и буквально через пару дней после освобождения был убит. А вот что касается Матвеева… – Малявин задумчиво покачал головой, – о таком у нас никто не слышал.
– Может, под этим именем кто-то из своих прячется?
– Братва уже думала над этим, но ни к чему конкретному, насколько я знаю, не пришла. Я, кстати, звонил Скоблякову, спрашивал его на этот счет, так тот, представь, послал меня на три буквы!
– Как это?
– А вот так! Сказал, что автор решил сохранить инкогнито и поэтому он, говнюк, помочь мне ничем не может.
– Ладно, – улыбнулся Романов. – Давай дальше. Что у нас там с белогорскими?
Малявин подвинул к себе поближе горячее. Прицелился одним глазом и с видимым удовольствием воткнул вилку в бифштекс.
– Что же касается бригады белогорских, то это в основном бывшие и ныне действующие спортсмены. Их лидер – Тяж, раньше, говорят, был хорошим борцом-классиком, мастером спорта и чуть ли не членом молодежной сборной Советского Союза! Прикидываешь уровень?
– Талант, – усмехнулся Романов.
– Во-во! – подтвердил Малявин. – Талант. Да такой, что многим одно время казалось: еще немного – и он весь город вместе с Самсоном и его московскими покровителями под себя подомнет… Наглый, как танк. Правильно этот Петренко про него написал: «кровожадный и беспринципный». В точку!
– Ну а про Кислицыну и Марфину что скажешь?
Малявин перестал жевать. Положил вилку на стол и вытер салфеткой уголки губ.
– А чего тут говорить. Всё как всегда. Паны дерутся, у холопов чубы трещат. – Он показал Романову пальцем на пустую рюмку. – Два-два с половиной года назад Самсона ограбили, когда он переправлял в Москву доллары…
– Как ограбили?
– Просто! Джип с охраной, сопровождавший курьера, тормознули менты за превышение скорости, а грабители, видимо, усекли это дело и каким-то образом сумели остановить автомобиль курьера. Забрались внутрь, поубивали всех, кто там был, и забрали бабки. Словом, точь-в-точь как в рассказе. Мне, по крайней мере, добавить нечего.
– Ты хочешь сказать, Петренко сама участвовала в налете?
– Почему она? – удивился Малявин.
Опустив глаза, Романов наполнил до краев рюмку. Протянул ее и сказал, что оговорился.
– Не обращай внимания. Что было дальше?
Малявин выпил. Взял из корзинки ломоть хлеба и, отломив кусочек, понюхал.
– А дальше начались поиски грабителей. Сразу скажу – безрезультатные. Ходили, правда, слухи, что это дело рук белогорских, но… не пойман – не вор. Сами-то белогорские, как ты понимаешь, не сознаются. Им доказательства подавай. Мол, докажи, что это мы украли, тогда, может, и вернем то, что взяли. А не докажешь – пошел вон, дурак!
Малявин замолчал. Повернулся к Романову спиной и принялся высматривать кого-то в зале.
– И что дальше?
– Пивка бы сейчас. – Не найдя взглядом официанта, Малявин повернулся лицом к Романову. – Дальше Самсон забил стрелку Тяжу у себя в ресторане, вроде бы для того, чтобы предъявить ему претензии. Кстати, тот ресторан – любимое место твоего Мусы. Вот… А в это время в городское отделение милиции поступил анонимный звоночек, в котором некий недремлющий товарищ сообщил, что гражданин Чичкин, он же Тяж, сидя в отдельном кабинете ресторана «Вечерние огни», употребляет наркотики… Мне об этом сами ребята из отделения потом рассказали… Ну а дальше – всё как в рассказе: ОМОН, шмон, стон…
– Послушай! – перебил Романов. – Всё это я и без тебя знаю. Из того же рассказа. Ты мне лучше скажи, чего там есть такого… – он сжал кулак и потряс им в воздухе. – Мощного! О чем твои братки шушукаются.
Малявин снова осмотрел зал в поисках официанта. Снова не найдя его, недовольно поморщился и налил себе полный стакан минералки.
– В этом рассказе черным по белому описаны тайные грешки наших братков, о которых они сами предпочли бы не распространяться. Причем, как я понимаю, не из скромности… Ты мне, кстати, все не даешь досказать, но именно поэтому убили Кислицыну с Марфиной. И Головина в придачу…
– Подожди! – перебил Романов. – Кислицына же просто пропала.
Малявин покачал головой.
– Уже, видимо, не просто. На днях нашли сумку с ее одеждой, той, в которой ее похитили.
– И что?
– На одежде была кровь.
– Ну хорошо, – согласился Романов. – Пусть ее тоже убили. А за что? За то, что они с Марфиной подкинули Тяжу анашу? Так никто их в рассказе вроде особенно и не обвинял.
– Зато они могли видеть, как это сделал Самсон.
Хлопнув ладонью об стол, Романов откинулся на спинку стула.
– Ничего не понимаю! Какой смысл Самсону убивать их? Если он непричастен к аресту Тяжа, то и Кислицына, и Марфина с Головиным являются, по сути, свидетелями его невиновности, а если причастен, то убийство этих людей по большому счету ему ничего не дает.
– Не скажи! – возразил Малявин. – В чем сила рассказа? В том, что и Самсон, подозревающий белогорских в ограблении его курьера, и Тяж, подозревающий самого Самсона в том, что тот сдал его ментам, не в силах доказать вину друг друга, вынуждены пока оставить все как есть.
– Объясни.
– А чего тут объяснять? Это, знаешь ли, фраеру можно ноги переломать, а потом разбираться, не виноват ли он в чем. Тут такие номера не пройдут. Тут, знаешь ли, войной пахнет… Но, чтобы послать братву под пули, уговоров типа «это сделали они, потому что, кроме них, козлов, некому» недостаточно. Необходимы конкретные доказательства. Поэтому Самсону, если это, конечно, он подкинул Тяжу травку, несмотря на всю очевидность его вины, все-таки следовало убирать свидетелей. И он убрал их.
– Ты хотел сказать что-то о силе рассказа, – напомнил Романов.
– А теперь, после опубликования рассказа, – словно не слыша вопроса, продолжал Малявин, – похоже, уже никому не надо утруждать себя собирательством доказательств и зазря тратиться на убийство свидетелей. Товарищ Петренко всё за всех доказал. Рассказал, кто кого ограбил, кто кого в отместку сдал ментам, так что теперь пострадавшим осталось только вынести приговор и привести его в исполнение.
Романов пожал плечами:
– А тебе не приходила мысль, что, быть может, Петренко просто выдумал все это? Выдал, так сказать, наиболее популярные версии за то, как было на самом деле.
– А на самом деле, – засмеялся Малявин, – Самсона ограбила местная шпана, а у Тяжа просто нечаянно за подкладкой завалялась коробочка анаши. Кстати, насколько я знаю, этот амбал не курит и почти не пьет. Но это так, к слову. А вообще-то, – продолжал смеяться Малявин, – Самсон и Тяж – братья навек.
Романов махнул на него рукой. Схватил свою рюмку и со словами: «Теперь-то хуже уже точно не будет» залпом осушил ее.
Пока он, обдумывая слова Малявина, закусывал, сам Малявин, в ожидании официанта, зевал и рассматривал Романова.
– Тут, Вася, всё дело в деталях. Причем в таких, о которых несведущие люди, вроде нас с тобой, даже не догадываются.
– Например?
– О! – воскликнул Малявин. – Я тоже кое-кому задал этот же вопрос: например? И мне ответили, что последним танцем, перед тем как Кислицына и Марфина закончили свое выступление в тот вечер, когда арестовали Тяжа, был… Как ты думаешь, какой танец был последним? Ну? Вспоминай, ты же говорил, читал рассказ!
– Канкан? – предположил Романов.
– Точно! А как Тяж вынес из джипа сумку с тремястами тысячами долларов? Нес ее в руке или держал на плече?
Романов покачал головой.
– Не помню.
– В руке. А знаешь почему? Потому что ремень, за который можно было бы повесить сумку на плечо, был порван! Теперь ты понял?
Романов опустил голову. Чем больше он слушал Малявина и чем больше пытался убедить себя в том, что ничего страшного не произошло, что просто одна симпатичная женщина решила взять за основу своего рассказа трудовые будни российской преступности, тем больше у него возникало впечатление надвигающейся беды. Так, как это с ним уже однажды случилось в декабре 1979 года, в новогоднюю ночь, когда на город обрушились сорокаградусные морозы. Выйдя после полуночи из дома, он с изумлением, а потом и со страхом увидел, что город совершенно пуст, а уличные фонари горят вполнакала, освещая лишь малое пространство перед собой. Было нечто зловещее в том свете. Как будто на вымерший город издали надвигалась какая-то угроза и желтый свет горящих из последних сил фонарей казался последним предвестником ее. Он еще тогда подумал, что, если бы в ту минуту огни погасли, было бы не так жутко.
Вот и теперь, выслушивая доводы Малявина, Романов снова почувствовал приближение неминуемой беды.
А Малявин тем временем не переставал нахваливать рассказ.
– Вот только в одном братва расходится, – сказал он, – в личности Петренко. И многих это очень волнует.
– А то, что убийства произошли в марте, их не очень волнует? – спросил Романов.
– А почему их это, собственно, должно волновать? – пожал плечами Малявин. – Тут-то как раз всё понятно. Убили тогда, когда уже окончательно стало ясно, что Тяж жив, здоров и скоро выйдет на волю. И не просто выйдет, а с жаждой выяснить, каким образом к нему в карман попала анаша.
«Значит, то, что я написал об убийствах раньше, чем они произошли на самом деле, он выяснять пока не жаждет. Ну что ж… Спасибо и на этом», – подумал Романов и мысленно добавил, что уж кто-кто, а Малявин должен был знать о том, что один месяц – слишком маленький срок для того, чтобы убить трех свидетелей, написать об этом рассказ и успеть напечатать его в журнале.
– Послушай, Никита! Ты сказал, что с убийствами тебе как раз всё понятно. Значит, в рассказе есть что-то такое, что тебе понятно не совсем?
– Ну не то чтобы непонятно… – Недовольно морщась, Малявин заерзал на стуле. – Я ведь не бандит и всего, что у них там творится, знать, естественно, не могу. Поэтому вынужден многое допускать и еще больше принимать на веру… Братву, насколько я понял, очень интересует видеокассета. Причем интересует всех: и самсоновских, и белогорских. Эта кассета, как они считают, ключ ко всему.
Малявин поднял на Романова глаза. Спросил, надо ли объяснить, почему.
Романов кивнул: надо.
– Если окажется, – принялся объяснять Малявин, – что кассета на самом деле существует, а слухи о ее существовании ходили давно, и если окажется, что на этой кассете запечатлено ограбление самсоновского курьера Тяжем, то у Самсона будут все основания требовать его головы. И я не удивлюсь, если эксцесс с коробком анаши при этом сам собой рассосется. А вот если на пленке будет какая-нибудь туфта, то Тяж с полным правом может бить себя в грудь и возмущаться по поводу того, что его сначала несправедливо обвинили в ограблении самсоновского курьера, а потом подставили ни за что ни про что. Тогда, я думаю, уже Самсону несдобровать… Хотя, может, я ошибаюсь. Может, никто никому не будет ничего доказывать, а просто, не мудрствуя лукаво, братки по старинке возьмутся за стволы и, помолясь, пойдут войной друг на друга. Воспользуются, так сказать, добрым советом сына Матвеева: «Победит тот, кто начнет стрелять первым».
Романов хотел было возразить Малявину, сказать, что это никакой не совет, однако вовремя сообразил, что стоит только показать свою осведомленность в этом вопросе, как Малявин тотчас расколет его. А это, как он подозревал, было небезопасно.
Принесли пиво. Окончательно захмелев, Малявин принялся рассказывать о своих делах. Романов, как китайский болванчик, стараясь выказать максимальную заинтересованность, согласно кивал головой, а сам, время от времени поддакивая, думал о своем. О том, кому и почему надо было убивать танцовщиц с Головиным, откуда Полина Петренко знает детали ограбления самсоновского курьера, на чем основывается ее уверенность в причастности Самсона к аресту Тяжа, а главное, зачем ей всё это понадобилось.
Романов думал об этом весь вечер. И тогда, когда они с Малявиным в молчании допивали водку, и тогда, когда он, стараясь ехать как можно аккуратнее, отвозил его домой, и даже тогда, когда, возвращаясь в гараж, встретил на дороге того самого инспектора ГИБДД, который отказал ему в защите от Мусы. Кому? Почему? Откуда? Зачем? Каждый раз, отвечая на любой из этих вопросов, он вместе с предположительными ответами немедленно получал кучу других: кому? почему? откуда? зачем? – и от этого с каждой минутой чувствовал себя всё тупее и несчастнее.
При приближении «Нексии» Романова инспектор, до того мирно стоявший на обочине, внезапно сорвался с места. Раскручивая жезл над головой, он выскочил на край дороги и приказал остановиться. Не успел Романов испугаться, как темно-синие «Жигули», двигающиеся впереди него, показали правый поворот и, плавно повернув к тротуару, притормозили возле лейтенанта.
«Пронесло!» – провожая взглядом инспектора, облегченно выдохнул Романов.
Загнав машину в гараж, он вымыл лицо из бутылки с минеральной водой. Поблагодарил Всевышнего за то, что тот не отдал его во власть лейтенанта-инспектора, и дал себе слово никогда не пить за рулем.
Романов любил, сидя у окна, наблюдать за тем, как на город надвигаются вечерние сумерки, как в комнате, еще несколько минут назад по-дневному светлой, становится темнее, как очертания домашних предметов медленно выходят из своих границ и сливаются с окружающим фоном. А потом, предварительно зажмурившись, он любил резко открывать глаза и смотреть в окно, с удовольствием отмечая, что на улице кажется светлее, чем в комнате, что вечер только-только начинается, а значит, всё самое лучшее, что есть в жизни, еще впереди. Но больше всего он любил в тот момент, когда на дворе окончательно стемнеет, включить верхний свет и, выглянув на улицу, представить себе усталого, неприкаянного путника, одиноко бредущего в ночи. И тогда, как по мановению волшебной палочки, все неприятности прошедшего дня представлялись настолько пустыми, что ему делалось даже как-то неудобно перед этим неприкаянным путником за то, что он сидит дома, а тому еще предстоит идти в ночи.
Романов сидел на подоконнике, наблюдая за тем, как на город опускаются сумерки, и думал о Полине. В этих думах он спрашивал себя, кто он для нее. Случайный встречный? Очередной воздыхатель? Друг, помощник или орудие для достижения каких-то целей?
Он встал на ноги. Не торопясь прошелся по комнатам, остановился возле кресла и, тяжело кряхтя, сел.
«А каковы ее цели? Для чего надо тратить пятьсот долларов на писателя, публиковать в журнале рассказ, а после публикации прятаться?»
Он опустил ладони на подлокотники и тяжело вздохнул. Подумал над тем, что произошло с ним в прошедшие дни, и пришел к мысли, что, если он хочет что-то выяснить, ему прежде всего необходимо систематизировать известные факты и на их основании искать ответы на свои вопросы.
Романов поудобнее расположился в кресле. Закинул ногу на ногу и, словно ища подсказки, с надеждой посмотрел в потолок.
«Итак, Полина Петренко, молодая, красивая женщина, заказала мне рассказ, в котором главный герой, журналист Александр Матвеев, – и это, кстати, единственное имя, которое мне разрешили придумать самому, – стал свидетелем бандитских разборок. Сначала Тяж, по словам Головина, грабит курьера Самсона. Но поскольку доказать его вину Самсон не может, а наказать очень хочется, то Самсон сам ли, с помощью ли своих танцовщиц, пока не ясно, подкидывает коробок анаши Тяжу и вызывает милицию… А травкой его, между прочим, ссудил не кто иной, как шофер Тяжа Юрий Головин».
– Головин… – Романов поморщился. Почесал нос и принялся вспоминать, что было дальше:
«Тяж получает два года. Самсон боится, что тот, выйдя из тюрьмы, захочет узнать, какая сволочь его подставила, и убивает свидетелей. Потом вдова Головина, или кем она там ему приходится, передает Матвееву видеокассету, на которой…»
В этот момент зазвонил телефон. Романов быстро встал с кресла и взял трубку.
Звонила его бывшая жена. Сухо поздоровавшись, она напомнила о существовании сына и о том, что сын, как и все нормальные дети, отцы которых живы-здоровы, имеет право на еду, питье, одежду и отдых на море, который, по ее словам, стоит значительно дешевле, чем лекарства для детей, вовремя там не побывавших. Потом она плавно перешла на темы родительского долга и еще долго перечисляла список необходимых ребенку вещей.
Романов не верил собственным ушам. Обычно невнимательный к людям, он всегда по еле уловимым интонациям, по каким-то неопределенным жестам мог с точностью до ста рублей определить состояние кошелька своей жены. Однако даже тогда, когда он забывал о своих супружеских обязанностях кассира, она никогда не унижалась до просьбы, а только в редких разговорах с ним плотно сжимала губы и старалась раньше времени лечь спать.
И вот впервые на его памяти она просила деньги.
«Видимо, ее новый тоже прогорел», – без тени злорадства подумал Романов. Дал жене выговориться, а под конец разговора пообещал выполнить все ее требования.
«А как? – спросил себя, вернувшись в кресло. – Как я их выполню?»
Еще год назад на подобный вопрос менее удачливых товарищей Романов отвечал, что существуют сотни способов заработать деньги. Отвечал искренне, потому что действительно полагал: бедность – от лени, богатство – от труда. И надо же такому случиться, что именно тогда, когда ему самому понадобились средства к существованию, уверенность в том, что это на самом деле так, куда-то пропала.
«А тут еще этот джип», – с раздражением подумал Романов. Тяжело вздохнул и принялся размышлять дальше.
«Итак, позвонила подруга Головина Ирина Каюмова и предложила Матвееву видеокассету, на которой был снят эпизод ограбления Тяжем самсоновского кассира. И мне, кстати, Каюмова тоже позвонила и тоже предложила…»
Снова зазвонил телефон. Романов нехотя встал и взял трубку.
– Здравствуй, Василий, – как будто из глухого колодца донесся еле слышный мужской голос. – Это с тобой Муса говорит. Помнишь такого?
Первым желанием Романова было бросить трубку на рычаг и больше никогда не подходить к телефону.
– Разве вас забудешь, – выдавил он из себя.
– Что ты говоришь? Не слышу!
– Я говорю, помню!
– Это хорошо, – удовлетворенно прохрипел Муса. – Как твое здоровье? Не болеешь?
– Спасибо, нет.
– Ну и хорошо.
В разговоре возникла небольшая пауза. Романов молчал, ожидая, что скажет Муса, а сам Муса, казалось, о чем-то напряженно размышлял.
– Ты не болей, – внезапно произнес он. – Знаешь, лекарства сейчас дорогие, в больницах очереди. Умрешь, кто сына женить будет?
– Откуда вы знаете про моего сына? – забеспокоился Романов.
– Ну, – засмеялся Муса, – я о своих должниках всё знаю. И всё помню. Я, например, знаю, что ты не из тех, кто из-за тридцати тысяч долларов даст перерезать себе глотку, и помню, что до расчета осталось два дня… Алло, Василий, ты слышишь меня?
– Слышу.
Муса закашлял в трубку.
– Ну и хорошо, что слышишь, хорошо… А то я подумал, может, заболел человек, помощь нужна. Дай, думаю, позвоню, напомню о себе.
– Спасибо.
– Это тебе спасибо, что не забываешь! – как показалось Романову, ехидно произнес Муса. Еще раз прокашлялся и, не попрощавшись, прервал связь.
Романов несколько секунд подержал в руках пикающую трубку, затем со злостью швырнул ее себе под ноги.
– Мразь! – выругался он сквозь зубы.
Какое-то время, еле сдерживая гнев, он сидел на диване, а потом, пытаясь успокоиться, сделал два глубоких вдоха.
«Так, на чем я остановился? – Романов усилием воли попытался сосредоточиться на мыслях о рассказе. – На том, что Каюмова – подруга этого придурка Головина – предложила Матвееву кассету, на которой…»
Романов сорвался с кресла и заметался по комнате.
– Ну какая же все-таки, скажите, мразь, а! Сыном угрожать! Всё, говорит, знаю и за тридцать тысяч глотку перережу! Я сам тебе перережу, сволочь!
Романов вбежал в ванную. Подставил голову под струю холодной воды и принялся изрыгать из себя страшные проклятья в адрес Мусы. Затем, быстро причесавшись, вернулся в кресло.
«Все, хватит ныть! – приказал себе. – Надо что-то предпринимать. Раз проблема просто так не решается, значит, самое время браться за ее решение самому. – Забарабанив пальцами по подлокотнику, Романов с надеждой посмотрел в потолок. – Так, что я могу сделать?» – подумал он и вслух сам себе ответил:
– Я многое чего могу, если захочу! Могу, например, заявить в милицию.
Романов задумался над этой мыслью. Однако, вспомнив совет Малявина и эпизод с инспектором ГИБДД, с сомнением покачал головой.
– А могу и не заявить… Могу найти деньги, – произнес он и тут же про себя добавил: «А могу и не найти».
– Могу убить Мусу…
«А могу лишиться сына».
Романов содрогнулся от этой мысли. Отгоняя ее от себя, тряхнул головой и, согнувшись в кресле, принялся размышлять дальше.
«Лучше было бы, конечно, никого не убивать, а найти деньги… Хотя замочить эту мразь тоже было бы неплохо. Но главное сейчас, как правильно заметил Малявин, уладить конфликт. А значит, надо искать тридцать тысяч… Надо что-то продавать».
Романов разогнулся. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
«Итак, что у нас есть в загашнике, – подумал он, мысленно представляя себе вещи, о которых пойдет речь. – Далеко не новая машина „Дэу Нексия“, стоимостью тысячи в полторы-две, гараж, примерно по такой же цене, четырехкомнатная квартира, которую я ни при каких обстоятельствах продавать не стану, и… и… и, пожалуй что, всё».
Романов открыл глаза и пристальным взглядом обвел комнату.
«Негусто, – оценил свою обстановку. – Мебель, телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр…»
– Стоп! – скомандовал себе.
Переведя взгляд назад, на видеомагнитофон, он ахнул.
– Вот где я возьму тридцать тысяч!
Не отрывая взгляда от заинтересовавшего его предмета, он медленно встал. Прошел к журнальному столику, схватил телефонный справочник и принялся лихорадочно листать.
– Кашфуллин, Кашфуллина, – нетерпеливо шептал он, водя пальцем по списку абонентов, – Кащеев, снова Кащеев… ага, вот, нашел… Каюмова И.А.
Романов бросился к телефону.
«Говорят, всем нужна кассета Головина. Вот ее я и продам. Лишь бы только Каюмова не обманула! Лишь бы не подвела!»
Каюмова не подвела. Едва зашла речь о кассете, как она тотчас с готовностью согласилась отдать ее по первому требованию.
Глянув на часы, Романов потребовал отдать кассету завтра.
– Хорошо, – ответила Каюмова. – Жду вас завтра в полдень.
Она сообщила ему свой адрес. Коротко попрощалась и повесила трубку.
Романов облегченно выдохнул. Задумчиво насвистывая веселую песенку про грустного козленочка, он не спеша прошелся по комнате, потом еще раз мельком глянул на часы, зевнул и решил идти спать.
Войдя в темную спальню, он по привычке зажмурил глаза. Включил свет и, быстро посмотрев в окно, представил себе двух одиноких неприкаянных путников, бредущих в глухой ночи. Путники в его воображении, спотыкаясь, тащились из последних сил по бездорожью и с завистью смотрели на освещенный яркими огнями дом, в котором жил Романов. Потом они горько заплакали. Закрыв головы ладонями, путники не по-русски жаловались на судьбу, а когда, выплакавшись, опустили руки, Романов узнал в них Мусу со своим младшим товарищем.
Романов удовлетворенно хмыкнул. Сладко потянулся и с довольным видом принялся разбирать постель.
Ирина Каюмова оказалась невысокой худенькой женщиной лет тридцати. Любезно пригласив Романова войти в дом, она, после длительных уговоров, заставила его в честь праздника выпить рюмку коньяка. Усадила за стол и, налив чашку чая, принялась вспоминать о Юре Головине. О том, каким он был замечательным человеком: добрым, заботливым, работящим, какие он ей делал подарки и какие мог бы сделать еще, если б не погиб. Иногда, для того чтобы выразить свои чувства, ей не хватало слов, и тогда, жалобно улыбаясь, она из-под век виновато смотрела на Романова, как бы предлагая всё остальное домыслить самому.
– Ведь вы меня понимаете? – спрашивала она его после каждого незаконченного предложения.
– Понимаю, – отвечал Романов и после каждого ответа опускал глаза.
Слушая Ирину, Романов долгое время не мог понять, кого ему напоминает нарисованный ею портрет кроткого, безответного человека, каким, по ее мнению, являлся судимый за хулиганство Головин. Напрягая память, он перебрал в памяти всех, кто хоть немного подходил под эту категорию людей, пока, наконец, не сообразил, что, рисуя, со слов Каюмовой, в своем воображении образ Головина, он незаметно для себя самого создал портрет гоголевского Акакия Акакиевича Башмачкина.
Представив себе вечного титулярного советника в роли водителя и одновременно охранника криминального авторитета, Романов чуть не прыснул со смеху. Еле сдержавшись, опустил голову, а затем, нарочито нахмурив брови, спросил: знает ли она, чем занимался Юрий.
– Конечно, – уверенно ответила Каюмова. – Он работал шофером в гараже. Возил на «Мерседесе» какого-то очень большого начальника.
– Какого?
Ирина пожала плечами.
– Не знаю. Юра что-то говорил об этом, но я, к своему стыду, признаться, уже забыла.
Романов с любопытством посмотрел на девушку. Чем-то в этот момент она напомнила его бывшую жену. Той тоже всегда было глубоко безразлично, где и каким образом муж зарабатывает ей на жизнь.
«Эти женщины, – подумал Романов, – начинают интересоваться этим вопросом только тогда, когда у них заканчиваются деньги. И то лишь для того, чтобы узнать: на что они могут рассчитывать в будущем».
Романов одним глотком допил остывший чай. Поблагодарил Ирину за угощение и, взяв пакет, в котором находилась завещанная ему Головиным видеокассета, вышел из-за стола.
Прогуливаясь пешком до дома, Романов с интересом разглядывал развешенные повсюду яркие афиши, зазывающие горожан посетить завтрашний концерт Бориса Моисеева, пил газированную воду, ел мороженое, с удовольствием глазел на молоденьких девушек и, вспоминая прошедшую встречу, думал о том, что природа определенно ошиблась, наделив Ирину Каюмову серыми, как его нелюбимый пиджак, глазами.
Сначала в кадре были только дождь и окружающий дорогу черный лес. Постепенно сквозь пелену дождя проявился джип «Гранд Чероки», а через минуту после того, как машина, из которой велась съемка, перестроилась с первого ряда во второй, в кадре появился «Фольксваген Пассат». Какое-то время на дороге ничего особенного не происходило. Впереди, разбрызгивая воду, по-прежнему мчался «Пассат», за ним в пяти-шести метрах «Гранд Чероки», а сбоку, чуть сзади, по второй полосе автомобиль видеооператора. Затем движение стало замедляться. Машины, выстроившись в ряд, почти остановились, ожидая, когда впереди стоящие преодолеют глубокую рытвину в асфальте. «Фольксваген», переваливаясь, как старушка с боку на бок, первым преодолел ее, выехал на ровное место, прибавил скорость и через мгновение скрылся из вида. Пытаясь наверстать упущенное, «Гранд Чероки», едва преодолев препятствие, ринулся за ним. Не успели они разогнаться, как из стоявшего на обочине автомобиля ГИБДД на дорогу выскочил одетый в плащ-палатку гаишник. Быстро вращая жезлом над головой, он бросился наперерез «Гранд Чероки», угрожающими жестами заставляя того остановиться.
Романов, что-то вспоминая, дважды прокрутил этот эпизод. Поморщился, как от зубной боли, и принялся смотреть кассету дальше.
Джип притормозил. Машина видеооператора на огромной скорости проскочила мимо него и вскоре догнала вырвавшийся вперед «Пассат», в котором, как догадался Романов, ехал курьер Самсона. Проехав метров двести, «Пассат» вырулил вправо и остановился рядом с черным шестисотым «Мерседесом». Оператор тут же показал крупным планом номер «Мерседеса» – три шестерки – и перевел камеру обратно на «Фольксваген». В этот момент в кадре промелькнула чья-то фигура.
Романов несколько раз прокрутил и этот эпизод, но толком разглядеть, кто это, не сумел.
Тем временем машина, из которой велась съемка, проехала мимо джипа и остановилась за «Мерседесом» в тот момент, когда за человеком, мелькнувшим в кадре, захлопнулась дверца «Пассата». Оператор еще раз крупным планом показал номер «Мерседеса» – шестьсот шестьдесят шесть, подержал его в кадре несколько секунд, после чего выключил камеру.
Опять камера включилась, когда черный «Мерседес» плавно вырулил на другую сторону дороги и умчался в направлении города. Оператор, проследив его путь, еще раз показал «Фольксваген Пассат», стоящий на обочине с раскрытой настежь боковой дверцей, и на этом закончил съемку.
Посмотрев фильм и убедившись в том, что эта та самая кассета, за которую Самсон заплатил Матвееву тридцать тысяч долларов, Романов выключил видеомагнитофон. Улегся на диван и принялся думать о том, как продать ее.
В голову ничего не приходило.
Помучившись с полчаса и не придя ни к какому решению, он встал с дивана. Взял с книжной полки апрельский номер журнала «Родная речь», открыл его на двадцать третьей странице и прочитал вслух:
Прочитав отрывок из рассказа, Романов задумчиво почесал нос. Тяжело вздыхая, переписал слово в слово письмо Матвеева Самсону и позвонил в ресторан. Узнал адрес ресторана и как бы между прочим поинтересовался местом нахождения Сергея Захаровича. Девушка, взявшая трубку, вежливо сообщила, что Сергей Захарович в последнее время в ресторане бывает редко, и когда он появится здесь в следующий раз, ей неизвестно.
Поблагодарив, Романов быстро положил трубку на рычаг.
«Так, – задумался он, – и куда мне теперь, спрашивается, посылать письмо?»
И именно в этот момент в его голове мелькнула шальная мысль. Сначала она показалась ему нелепой, даже глупой, но чем больше он думал над ней, тем больше приходил к выводу, что никакого письма не надо, поскольку обмен, если он состоится, произойдет завтра, второго мая.
«Итак, поставим себя на место Самсона. Если он не такой дурак, как Малявин, то, прочитав рассказ, обязательно обратит внимание на то, что, во-первых, все описанные в журнале события, за исключением одного-единственного эпизода с передачей видеокассеты, происходили до второго мая, а во-вторых, эти события происходили на самом деле. Из чего можно сделать вывод о том, что кто-то, как в рассказе Петренко, завтра явится за тридцатью тысячами долларов к старушке, торгующей семечками на вокзале, и взамен оставит кассету. Я бы на месте Самсона такой возможностью пренебрегать не стал».
Романов встал из-за стола и в волнении прошелся по комнате.
«Чушь какая-то, – подумал он. – Эдак, пожалуй, каждый, кто читал рассказ, может явиться завтра за деньгами… Может, – согласился Романов сам с собой, – но только тот, кто в курсе того, что происходит. А тогда этот человек просто обязан понимать, что, несмотря на предупреждение Матвеева не следить за мальчиком, Самсон вряд ли оставит свои деньги без присмотра… В общем, чушь, не чушь, а попробовать стоит. Тем более что, если обмен не состоится, я абсолютно ничего не потеряю».
Романов скомкал письмо и направился в кладовку искать красную бейсболку.
Площадь перед железнодорожным вокзалом была запружена транспортом. Автобусы высаживали толпы пассажиров и тут же, забирая скопившийся на остановке приезжий люд, отъезжали обратно. Прибывшие автомобили задумчиво кружили по краю площади, выискивая место для парковки, а не найдя его, останавливались в самых различных и чаще всего в самых неудобных местах, загораживая пешеходам и без того узкие проходы к зданию вокзала.
Всё вокруг двигалось, толкалось, крутилось, перемещалось с места на место с одной-единственной целью – выбраться из этого столпотворения.
И только на краю автобусной остановки, у билетных касс, среди людского круговорота, существовал маленький островок, внутри которого, если внимательно присмотреться, основательность и даже некоторая степенность выглядели естественнее, чем торопливость и всякого рода суета.
Здесь продавали семечки. То есть это сначала здесь продавали только семечки. А потом на картонных ящиках стали всё чаще появляться сигареты в пачках и штучно, картошка, овощи в сезон, орешки, соленья в банках, различный слесарный скарб и многое другое, что могло в любую минуту понадобиться человеку, на время оторванному от дома. Именно сюда, к крайней в ряду торговке семечками, неспешной походкой подошел паренек в красной бейсболке. Зачерпнув полную горсть семян, он посмотрел по сторонам, словно желая еще раз удостовериться в том, что попал куда надо, выплюнул себе под ноги шелуху и, не разжимая губ, лениво цедя слова, потребовал пакет.
Торговка – высокая дородная женщина лет пятидесяти – обиженно моргая, посмотрела на кулак, в котором парнишка зажал ее семечки, перевела взгляд на красную шапочку и снова на кулак.
– Ты что же это, стервец, делаешь, а? – негромко, с легким надрывом, спросила она. – Ты что себе позволяешь? Я что, для того их растила, собирала, калила, чтобы ты задарма трескал их?
От слова к слову повышая тон, торговка в конце предложения внезапно поперхнулась и сорвалась на крик:
– А ну, положь обратно!
Паренек вздрогнул. Заметив его испуг, торговка наклонилась чуть вперед и почти без замаха ударила ладонью по кулаку. Черными каплями семена подсолнечника брызнули по серому асфальту. Женщина в изумлении всплеснула руками и, повернувшись лицом к товаркам, запричитала:
– Это что же такое делается, а? Нет, вы только гляньте на него! Семечки рассыпал!
Товарки не оставили эпизод без внимания и дружным хором принялись осуждать подростка.
– Совсем обнаглели…
– Ни стыда, ни совести…
– Милицию позвать надо…
– Ручонки ему надо поотбивать, чтоб на чужое не зарился…
– И ходють, и ходють фулюганы…
– Нет, чтоб учиться…
– А я говорю, милицию надо…
– Вы это чего? – парнишка в красной бейсболке изумленным взглядом обвел женщин. – Я всего-то горсточку взял попробовать.
– Ничего себе горсточку! – возмутилась соседка пострадавшей торговки. – Глянь, весь пол семечками усыпал, ступить некуда!
– Один возьмет, другой… Да разве ж на всех напасешься…
– А я говорю, милицию…
– Пусть лучше заплатит!
– Правильно! – поддержали торговки чье-то предложение. – Пусть платит!
– Да вы чего? – продолжал изумляться паренек. – Нужны мне ваши гнилые семечки! Я за своим пакетом сюда пришел.
При этих словах соседка крайней в ряду торговки решительно поднялась из-за своего ящика и, показав указательным пальцем на подростка в красной бейсболке, обратилась к пострадавшей:
– Не давай ему ничего, Клавка! Пусть сперва заплотит за весь стакан.
– Верно! – поддержали ее остальные торговки. – Пусть плотит!
Клавдия растерянно посмотрела на подруг.
– Да вы чего, бабаньки? Пакет-то чужой!
– А ты все равно не давай! – напирала на нее соседка. – А отдашь, вот те крест, – она быстро перекрестилась, – обижусь. Ей-богу, обижусь и знаться с тобой перестану. Ты меня знаешь!
– Не отдавай, Клава, заставь его раскошелиться, – продолжали уговаривать ее товарки.
– Да я бы рада… – отвечала та, растерянно разводя руками.
Парнишка в красной бейсболке перевел взгляд с одной торговки на другую. Наконец не выдержал и, сплюнув с досады, достал монетку. Бросил ее на мешок с семечками и, повернувшись к Клавдии боком, подставил карман.
– Сыпь остаток!
Забрав пакет и обозвав теток рэкетиршами, он намеренно неторопливо прошелся мимо них. В конце длинного ряда остановился и демонстративно закурил.
В этот момент его окликнула стоявшая в стороне, почти у самого входа в билетные кассы, старушка, торгующая тыквенными семечками.
Паренек оглянулся. Убедившись в том, что зовут именно его, подошел поближе.
– Ты чаво ж это, милок? – спросила его старушка.
– Чего чаво?
– Я говорю, посылочку-то чаво не берешь?
Повысив голос, она, подслеповато щуря глаза, недоверчиво уставилась на бейсболку.
– Вроде, сказывали, мальцу в красной шапчонке отдать. Аль не тебе?
Подросток опешил. Первым его желанием было отказаться от пакета. Однако, подумав, он пришел к мысли о том, что, скорее всего, чего-то не понял из объяснений мужика, заплатившего ему за доставку пакета, и потому решил не торопиться.
Пожав плечами, он равнодушно произнес:
– Если полиэтиленовый, вроде книжки, значит, мне.
– Палитеновой, палитеновой, – радостно закивала старушка.
Она засунула руку в корзинку и вытащила оттуда плотно запакованный сверток.
– А ты не обманывашь? – перед тем как отдать его, еще раз подозрительно посмотрела на паренька.
Паренек ответил, что лучше б ему провалиться, чем солгать.
– Ну, коли не врешь, бери.
Забрав пакет, паренек попрощался со старушкой и неспешно направился дальше.
Перейдя остановку, не оглядываясь, он зашел в здание вокзала. Прошел как ни в чем не бывало мимо ручной камеры хранения, постоял в задумчивости перед информационным табло, посмотрел на часы, ахнул и, выбежав на перрон, заскочил в отправляющуюся с первого пути пригородную электричку.
Через минуту электричка тронулась. Паренек, вытирая пот со лба, прошел вглубь вагона и встал в проходе напротив окна. Дождавшись, когда бараки и ветхие домишки, расположенные вдоль пути и являющиеся непременной частью российских железнодорожных станций, скроются из вида, протиснулся вплотную к окну. И в тот момент, когда электричка пересекала автомобильную дорогу, выбросил оба пакета в открытую фрамугу. Окинул высокомерным взглядом пассажиров, недоуменно наблюдающих за его действиями, и, небрежно отряхнув руки, полез в карман за семечками.
Нервно постукивая кончиками пальцев по ободу руля, Романов сидел в своем автомобиле у железнодорожного переезда и ждал электричку. В нетерпении поглядывая на часы и еще раз просчитывая все возможные варианты, он внезапно поймал себя на мысли о том, что уже не хочет, чтобы его план удался. Вся эта затея с деньгами Самсона показалась ему такой глупой, а самое главное, настолько непредсказуемой, что ощущение надвигающейся опасности с новой силой охватило его.
«Что я делаю? – подумал он. – Я, поэт, рискуя жизнью, сижу, как какой-то авантюрист, в засаде и надеюсь выцарапать деньги у тех, кто за тридцать тысяч долларов сотрет в порошок с десяток таких, как я. Зачем мне это?» – Удрученно покачав головой, Романов понял, что боится. Боится всего: Самсона, Мусы, Головина, преследующего его после смерти, боится выйти из машины для того, чтобы поднять выпавшие из промчавшейся мимо электрички пакеты, боится того, что последует за этим, и того, что последствия окажутся совсем не такими, какими он их представляет.
«Ну зачем мне это?» – снова подумал он.
Вдруг Романов увидел, как дежурный по переезду, давно не бритый и, кажется, не совсем трезвый мужичок лет шестидесяти, сидя на высоком крыльце будки, встал на ноги и, закрывая ладонью от солнца глаза, принялся с живым интересом разглядывать валяющиеся рядом с шлагбаумом пакеты. Затем он опустил ладонь, жуликовато посмотрел по сторонам, развернулся и, быстро переставляя ноги, стал спускаться по крутым ступенькам лестницы вниз.
«Ну вот, – подумал Романов. – Не хватало в довершение всего еще и деньги потерять».
Он решительно вышел из автомобиля. Стараясь не смотреть на мужичка, первым подобрал пакеты, вернулся в машину и завел двигатель.
Отъехав от железнодорожного переезда несколько сот метров, остановился. Несмотря на страх, не покидающий ни на минуту, ему не терпелось узнать: откуда взялся второй пакет, а главное, действительно ли Самсон согласился на условия Матвеева и заплатил требуемую сумму?
Он положил на колени один из двух свертков и осторожно развернул. Увидев внутри три пачки стодолларовых купюр, задумчиво провел ладонью по волосам и медленно вышел из машины.
В детстве, зачитываясь интересной книгой, он наравне с ее главными героями по-настоящему переживал все беды и радости, выпавшие на их долю. И потому приключения Сорви-головы, Дика Сэнда, д'Артаньяна, Монте-Кристо, Сани Григорьева уже давно превратились в его личные приключения, а их книжные судьбы – в частичку его детства. Но никогда, даже в самом фантастическом сне, ему не могло привидеться то, что когда-нибудь он окажется в шкуре выдуманного им персонажа и, подобно персонажу, решит обогатиться за счет мафии.
«Для полной достоверности, – усмехнулся Романов, – не хватает, чтобы я, подобно Матвееву, осыпал долларами девочку с карими глазами».
Нервно рассмеявшись, он вытянул руку и, разворачиваясь на триста шестьдесят градусов, показал кукиш каждой из четырех сторон света.
– Вот вам! Вот вам! Вот вам! Вот вам! Видали? – крикнул он. – Не дождетесь! И девочка ваша вовсе не кареглазая, и я не такой дурак! И вообще, пошли вы все… – яростно вращая зрачками, он выбросил кулак в воздух и, готовый броситься на любого, кто в этот момент посмел бы возразить ему, огляделся по сторонам.
А секундой позже Романову неожиданно вспомнилась сценка из одного современного спектакля театра марионеток, куда он не так давно водил сына. В середине спектакля одна из кукол по имени Пьеро взбунтовалась. Оборвав на полуслове веселую песенку про грустного козленочка, она горько заплакала и, протянув руки к залу, обратилась к публике с просьбой дать ей свободу. По словам куклы, она больше не силах выносить гнет злого Карабаса-Барабаса, дергающего за веревочки, когда ему вздумается, терпеть унижения и вообще делать то, что ей, артистической натуре, делать противно.
Сердобольная публика, состоящая в основном из детей, горячо откликнулась на призыв бедной марионетки и потребовала немедленно отпустить ее.
Воодушевленный заступничеством зрителей, Пьеро тут же засучил рукава. Схватился за тоненькие веревочки, связывающие его с Карабасом-Барабасом, и принялся рвать их. Через минуту с веревочками было покончено. Пьеро гоголем прошелся по сцене, а в конце отделения, на радость детям, допел веселую песенку про грустного козленочка до конца.
После завершения представления сын долгое время молчал, а потом заговорил о Карабасе-Барабасе.
– Почему, – спросил он, – Карабас-Барабас позволил Пьеро порвать веревочки? И почему Пьеро, после того как оборвал их, не упал?
Сын долго мучился над этими вопросами, а затем выдвинул версию, по которой Карабас-Барабас, дав мнимую свободу Пьеро, просто посмеялся над всеми, поскольку знал, что марионетка, кроме веревочек, была привязана другими, более крепкими и менее заметными нитями.
– Ему, наверное, – добавил сын, – доставляет удовольствие наблюдать за тем, как ведут себя опутанные веревочками куклы, когда считают себя свободными.
«Вот-вот, – подумал Романов, вспоминая эту сценку из детского спектакля. – Я тоже строю планы, плачусь, насвистываю песенку про козленочка, а в это время, возможно, какой-нибудь Карабас-Барабас сидит надо мной и дергает за веревочки, управляя моими действиями. Раз – вверх. Раз – вниз. „А теперь, – скажет, – Васенька, покажи-ка нам фигу и пошли-ка всех куда подальше!“ А сам в это время: раз – вверх, раз – вниз. И Васенька давай стараться посылать всех матом и показывать фигуры из трех пальцев. Раз – вверх, раз – вниз…»
Усмехнувшись собственным фантазиям, Романов медленно сел в машину. Опустил боковое стекло, высунулся из салона и, подняв голову, приложил правую ладонь к виску.
– Разрешите вскрыть второй пакет, товарищ Барабас? – крикнул он в небо. – Слушаюсь, товарищ Барабас! Приступаю, товарищ Барабас!
Вскрыв пакет, Романов обнаружил тридцать тысяч долларов и записку Тяжа с указанием адреса, по которому следовало отправить видеокассету.
«Ну, правильно! – несколько разочарованно, оттого что не догадался раньше, подумал Романов. – Малявин же говорил, что Тяж не меньше Самсона заинтересован в получении пленки с записью ограбления курьера».
Романов включил первую передачу и медленно тронулся с места.
«Какие все честные! – подумал он, поглядывая одним глазом на разворошенные пакеты. – Таких даже обманывать жалко!»
Он включил вторую передачу, третью, а после четвертой решил снять копию с пленки и выдать кассету каждому, кто, выполнив условия Александра Матвеева, заплатил требуемую сумму.
Оставив машину во дворе, Романов пешком поднялся к себе на четвертый этаж. Открыл дверь и, не разуваясь, направился в зал к видеомагнитофону.
Не успел он сделать и двух шагов, как получил удар сзади по голове.
Выронив из рук пакеты, Романов упал на пол и потерял сознание.
Без умолку звонил телефон. Сначала, сквозь забытье, Романову какое-то время казалось, будто звонок доносится откуда-то издалека, от соседей, однако, по мере того как звук становился назойливей, решил, что это звонит будильник, и открыл глаза.
Сознание медленно возвращалось к нему. Он разглядывал трещинки на потолке и, медленно ворочая мыслями, размышлял на тему событий последних дней. О том, что всё вышло совсем не так, как он предполагал, что пакеты с деньгами, судя по всему, уже исчезли, и что если ему суждено подняться с пола, то только для того, чтобы выброситься из окна.
А телефон тем временем не умолкал ни на минуту.
Романов приподнялся на руки. Осторожно встал и, слегка пошатываясь, подошел к аппарату.
– Слушаю, – прошептал в трубку.
– Здравствуй, Василий! – как будто из глухого колодца донесся еле слышный мужской голос. – Это с тобой Муса говорит. Узнал?
Посмотрев в окно, Романов тяжело вздохнул.
– Да.
– Как твои дела? Как здоровье?
– Хорошо.
– Это хорошо, что хорошо! – засмеялся Муса. – Ты деньги нашел?
– Нет.
– Почему?
– Потому что не нашел.
– А ты помнишь, Василий, какое сегодня число?
– Помню.
– Помнишь, – удовлетворенно произнес Муса. – Это хорошо, что ты такой памятливый. Очень хорошо! Значит, ты должен помнить и о том, что я обещал включать счетчик. Верно?
– Да, – ответил Романов.
Муса зло засмеялся:
– Вот что мне в тебе нравится, Василий, это то, что ты со всем соглашаешься. Молодец.
В разговоре возникла небольшая пауза. У Романова внезапно разболелась голова, и он, положив ладонь на то место, куда пришелся удар, с нетерпением принялся ждать, когда Мусе надоест его мучить.
– Да… – задумчиво протянул Муса, – не ожидал от тебя… не ожидал. – И тут же, точно ему в голову пришла неожиданная идея, воскликнул: – А знаешь, что! У тебя же есть квартира. Продай ее!
Романов переложил телефонную трубку из одной руки в другую. Снова посмотрел в окно и внезапно подумал о том, что, наверное, с самого начала, с того самого момента, когда его машина врезалась в заднее крыло «Форда», он в глубине души был готов к тому, что в итоге за свою ошибку придется расплачиваться жильем.
– Заберешь мой джип, обменяешь его на другую квартиру, такую же, – продолжал настаивать Муса. – Я тебе покупателя найду… хорошего. А? Что скажешь? По рукам?
Романов молчал. Он понимал, что надо сопротивляться, искать какие-то другие варианты, однако чем больше думал над тем, что ему предстоит новая борьба, тем явственнее понимал: сил на эту борьбу у него нет.
Муса не отставал:
– Послушай! Твоя квартира стоит тысяч двадцать пять – тридцать. Так? А моя машина – сорок…
– Сорок она стоила лет сто тому назад, – перебил Романов. – А впрочем, согласен. Я продам свою квартиру.
Муса на несколько секунд замолчал. Прокашлялся и, тщательно выговаривая слова, произнес:
– Тогда надо бы встретиться, обговорить детали.
– Хорошо, – равнодушно согласился Романов. – Назначайте время… Да! И не забудьте принести паспорт. Без него я не смогу оформить сделку.
Закрыв ладонью трубку, Муса с кем-то перекинулся несколькими словами.
– Встретимся сегодня вечером, – сказал он. – В ресторане «Вечерние огни».
Едва Романов положил трубку, как тут же раздался еще один звонок. Звонил Игорь Скобляков. Немного заикаясь от волнения, он сначала попенял за то, что тот долго не брал трубку, а потом рассказал о встрече в редакции с какими-то очень похожими на уголовников людьми. Эти люди, по словам Скоблякова, интересовались историей создания рассказа «Король, Королевич», а в особенности личностью его автора. И поскольку их интерес был неподделен, а требования чрезвычайно настойчивы, то он не смог отказать им в их просьбе.
Романов поблагодарил Скоблякова за звонок. Аккуратно положил трубку на рычаг и, закинув руки за голову, прошептал:
– Ну вот, Вася, кажется, ты и доигрался.
Он тут же сорвался с места и принялся собирать вещи.
Побросав в чемодан всё, что попалось под руку, застегнул молнию и побежал в кабинет. Забрав из ящика письменного стола сбережения, вернулся в спальню, взял чемодан и направился в прихожую. Вспоминая, не забыл ли чего, несколько секунд задумчиво постоял у порога, потом решительно отпер дверь, вышел на лестничную площадку и направился к лифту.
В этот момент двери лифта открылись и из кабины на площадку вышли двое спортивно сложенных парней. Один из них, совершенно лысый, посмотрел на клочок бумаги, который держал в руке, перевел взгляд на номера квартир и только после этого обратил внимание на Романова.
– Слышь, мужик, ты из какой квартиры?
Растерявшись, Романов пожал плечами. Развел руками и промямлил что-то невнятное.
– Ты чего, глухой? – повысил голос парень. – Я тебя спрашиваю, откуда ты?
Снизу поднялись по лестнице еще двое. Остановившись в проходе, они переглянулись с лысым, скрестили руки на груди и принялись с любопытством рассматривать Романова.
Романов затравленно осмотрелся по сторонам. Опустил голову и обреченно выдохнул:
– Из тридцать пятой.
Лысый еще раз глянул на бумажку. Удивленно приподнял брови и, не отводя от Романова глаз, потребовал ключи.
Пока незваные гости осматривали квартиру, Романов сидел на диване. С тоскою глядя в окно, он думал о том, что в рассказе Полины, несмотря на некоторые расхождения, всё или почти всё было правдой. За исключением финала.
«Но почему? Чем это вызвано?»
Задавая себе эти и другие, не менее абстрактные вопросы, он лихорадочно искал ответы, надеясь, что, только сумев правильно ответить на них, сможет защитить себя от бандитов. Он закрыл глаза и, словно маятник раскачиваясь взад-вперед, пытался найти ту грань, переступив которую он из простого обывателя превратился в некогда такой любимый им образ классического авантюриста.
«Что это было: встреча с Полиной, выход апрельского номера журнала или все-таки роковое решение завладеть деньгами мафии?»
Романов выпрямил спину. Тяжело вздохнул и снова, закрыв глаза, уткнулся лицом в ладони.
Тем временем гости, закончив осмотр квартиры, собрались в зале.
Перекинувшись парой ничего не значащих слов со своим товарищем, лысый вышел на середину комнаты. Вытащил сотовый телефон и, повернувшись лицом к окну, позвонил.
Не прошло и пяти минут, как в комнату в сопровождении еще двух парней ворвался огромный, под два метра ростом и весом за сто килограмм, мужчина с поломанными ушами, лет тридцати пяти. По-хозяйски оглядевшись по сторонам, он подошел к Романову и отвесил ему оплеуху.
Отлетев на другой конец дивана, Романов рухнул на пол.
Здоровяк подошел к нему и наступил ногой на горло. Спросил:
– Где кассета? Где деньги?
Чуть нажал и сделал шаг назад.
Романов очумело замотал головой.
– Я… я не знаю, – прохрипел он. – Че… честное слово, не знаю. А кассета должна быть там… – Он пальцем показал на тумбочку, где стояла видеоаппаратура.
Лысый подошел к видеомагнитофону. Включил его, проверил отделение кассеты и, удостоверившись в том, что там ничего нет, сказал, обращаясь к здоровяку:
– Пусто.
Здоровяк приказал обыскать квартиру. Сам сел на корточки перед Романовым и внимательно посмотрел на него.
Спросил, кто он такой.
– Романов, – представился Романов, – Василий Сергеевич. Поэт.
Тяж усмехнулся.
– Поэт, говоришь. – Проследив взглядом за тем, как один из его парней роется в книжном шкафу, вздохнул. – Ну, давай, поэт, рассказывай.
– Кассета была там, – Романов снова показал пальцем в сторону видеомагнитофона. – Честное слово… А деньги… – он проглотил комок в горле, – денег нет.
– Пропил?
– Что вы? – возмутился Романов. – Когда б я успел!
– Действительно, – согласился Тяж. Не вынимая из карманов рук, поднялся с корточек. – Марат! – крикнул лысому. – Поговори с поэтом. А то, чувствую, нервов моих на него не хватит. Зашибу еще.
Закрыв дверку серванта, лысый занял место Тяжа.
Добродушно похлопав по плечу Романова, пытавшегося встать на ноги, присел рядом на стул. Посоветовал ему лежать и не рыпаться.
– Значит, так, – сказал он после того, как Романов принял прежнее положение. – Всего рассказывать не обязательно. Будет достаточно, если скажешь: кто ты, как к тебе попала кассета, кто тебя надоумил прийти за деньгами и, наконец, где наши баксы с кассетой? Всё ясно?
Романов с готовностью кивнул.
– Вот и хорошо! – произнес Марат. – Начинай.
– С чего?
– Начни с себя. Кто ты?
– Я – поэт Васи…
Не вставая со стула, Марат ударил ногой Романова в живот.
Романов охнул, а лысый, подняв указательный палец, произнес:
– Не ври мне! Будет еще больнее. Откуда у тебя кассета?
Переводя дух, Романов сделал большой глоток воздуха.
– Мне ее Головин завещал.
– Почему тебе, а не кому-нибудь еще… мне, например?
– Я не знаю. Честное сло…
Еще раз ударив ногой Романова в живот, Марат задал следующий вопрос:
– Кто тебя надоумил прийти на вокзал?
– Никто…
– Где кассета и деньги?
– Украли.
Марат дважды двинул Романова ногой, вскочил на ноги и в ярости схватился за спинку стула.
Стоявший рядом Тяж перехватил его руку. Вырвал стул и, аккуратно поставив на место, сказал, что так он и сам может. После чего оттолкнул Марата и повернулся лицом к Романову.
– Подожди, ты у меня еще зачирикаешь, – сказал ему. – И не просто зачирикаешь, а в стихах. Это я тебе, как поэт поэту, обещаю!
Тяж погрозил Романову пальцем. После чего повернулся лицом к парню, который в это время рылся в чемодане, и спросил, когда он, Димон, уберет из подвала картошку.
– Да я уже убрал и убрался.
– Ну и как там теперь?
– Нормально. Вышла самая настоящая камера. Я там еще площадку с разными приспособлениями соорудил. Свет подвел, софиты под потолок подвесил. В общем, у нас теперь не подвал, а… – Димон сложил пальцы, поднес их к губам и чмокнул, – картина!
О чем-то задумавшись, Марат удивленно посмотрел на него.
– Какая картина? Я не понял. При чем здесь софиты, камера, площадка? Вы чего, в натуре, кино собрались снимать, что ли?
Димон захохотал:
– Ага, братан, кино! Под названием «Чисто конкретное убийство». А главную роль в нем будет играть дядя Вася. – Димон подошел к Романову и, наклонившись, потрепал его по голове. – Слышь, поэт. Начнем снимать со сцены насилия над главным героем. Так что готовься, входи в образ…
Догадавшись, о чем идет речь, Марат посмотрел на Романова.
– Только дублеров у тебя, поэт, не будет. Уж извини, всё придется делать самому.
Не смея пошевелиться, Романов смотрел на своих мучителей и никак не мог поверить в реальность происходящего. Ему внезапно показалось, что это всё происходит не наяву, что это он просто просматривает отдельные кадры из какого-то любительского фильма, повествующего о приключениях некой марионетки по имени Романов, невесть какими судьбами оказавшейся втянутой в непонятную интригу, затеянную таинственным Карабасом-Барабасом.
Он закрыл глаза и постарался представить себе, что это только фильм. Что после работы, вечером, когда все актеры и режиссеры, собравшись за бутылкой вина, будут весело обсуждать забавные моменты, случившиеся с ними во время съемок, он посмеется над своими сегодняшними страхами. Над тем, как марионетка по имени Романов рвала нити, связывающие ее с Карабасом-Барабасом, посылала всех матом, а особенно над ее артистичными стонами в сцене, где Марат – милейший человек и хороший актер, сидя на стуле, колотил ее ногами по животу.
Романов закрыл лицо ладонями. Чтобы не сойти с ума, он изо всех сил постарался заставить себя не верить собственным глазам.
В этот момент в прихожей раздался звонок. Все замолчали, настороженно посмотрев на Романова.
– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил Марат.
Оторвав руки от лица, Романов отрицательно покачал головой.
Подняв указательный палец вверх, Тяж прислушался к звукам, доносящимся из подъезда. Кивнул Димону.
– А ну-ка, сгоняй, глянь, кто там.
Димон и еще двое парней ушли. А буквально через несколько секунд после их ухода в прихожей раздался шум борьбы и грохот падающих тел. Не успел Романов испугаться, как в комнату ворвались какие-то люди. Крича и матерясь, они бросились на Тяжа и его охрану, в горячке не заметив, как те выхватили пистолеты.
В ожидании пальбы Романов закрыл глаза. Обхватил голову руками и прижался щекою к полу.
Однако никто не стрелял. Более того, в комнате внезапно стихло.
Немного подождав, Романов открыл глаза. Приподнял голову и увидел, что ворвавшиеся в его квартиру люди стояли, тяжело дыша, в боевых позах с пистолетами в руках и молча целились в белогорских.
Те, в свою очередь, тоже стояли в боевых позах и тоже целились.
Прошло десять секунд, двадцать – в комнате ничего не менялось. Противники, не опуская оружия, продолжали пристально наблюдать друг за другом, готовые в любой момент открыть стрельбу.
Напряжение с каждой секундой возрастало. Казалось, вот-вот, еще немного, у кого-то обязательно не выдержат нервы, и тогда…
Романов заметил, как у Марата, стоящего рядом с ним, затряслась рука, сжимавшая пистолет. Чтобы удержать оружие, он медленно взял рукоятку второй рукой.
Романов боялся пошевелиться. Боялся, что, подобно тому как негромкий крик в горах может вызвать обвал снежной лавины, одно его неловкое движение кто-нибудь воспримет за начало военных действий и, испугавшись, начнет стрелять.
Наконец один из нападавших, невысокий худощавый мужчина с впалыми туберкулезными щеками и золотыми передними зубами, медленно опустил пистолет. Сказал, обращаясь к здоровяку:
– Ладно, Тяж, не кипишись. Опусти волыну. Давай спокойно побазарим.
Тяж недоверчиво посмотрел на него. Оглянулся на своих парней и, словно заручившись их молчаливой поддержкой, опустил оружие.
Худощавый довольно хмыкнул. Потер рукояткой пистолета висок и, активно жестикулируя свободной рукой, произнес:
– В общем, так. Мы вас здесь не ждали, и вы нам пока не нужны. Нам нужен писатель. Мы его забираем и тихо-мирно валим отсюда. Идет?
Угрожающе сузив глаза, Тяж чуть склонил голову и сделал шаг вперед.
– Ты бы лучше, Хома, валил отсюда сразу. Без условий. Тем более что тут, – он с усмешкой посмотрел на Романова, – писателей нету. Тут, в натуре, одни поэты.
Проследив за его взглядом, Хома нарочито разочарованно покачал головой:
– Зря ты так. Самсону это не понравится.
Тяж буквально взорвался. Подскочив к Хоме, он, брызжа слюной, заорал:
– А мне плевать на твоего Самсона. Я его два года назад не боялся, а уж теперь и подавно! – Тыкая указательным пальцем Хоме в грудь, он отчеканил: – После того, что случилось, это ему надо меня бояться! Запомнил? А если запомнил, двигай отсюда, пока я вам тут ноги не повыдергивал!
Еще раз покачав головой, Хома отошел назад. Повернулся к Тяжу спиной и, вытащив из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, набрал номер.
– Алло! Сергей Захарыч! – так, чтобы все слышали, прокричал он в трубку. – У нас тут маленькая заминка вышла. Писателя Тяж зачалил… Нет… Тяж быкует, ни в какую… Да… Хорошо, Сергей Захарыч… Я понял.
Хома выключил телефон. Засунул его обратно в пиджак и, повернувшись лицом к Тяжу, ухмыльнулся.
– Ну и что? – спросил тот.
– Подожди пять минут, узнаешь.
Закинув голову, Хома сощурил глаза и принялся смотреть в потолок, всем своим видом показывая, что ни в какие разговоры вступать более не намерен.
Прошло несколько минут, во время которых Тяж загнанным медведем слонялся из угла в угол, и в комнату в сопровождении трех крепко сбитых парней вошел мужчина лет пятидесяти.
Среднего роста, с хорошим ухоженным лицом, он благодаря длинным седым волосам, достигавшим плеч, и изящному костюму всем своим видом напоминал преуспевающего музыканта. Сходство было настолько поразительным, насколько всеобщее почтение к нему походило, по мнению Романова, на тот трепетный испуг, с каким благодарная публика встречает маэстро, случайно столкнувшись с ним в фойе филармонии.
Все мгновенно расступились. Мужчина, в котором, по описанию Матвеева, Романов узнал Самсона, вышел на середину комнаты, вытащил серебряный портсигар, взял папироску и неторопливо закурил.
Выпустив кольцо дыма, сплюнул крошку табака, попавшую в рот.
– Ну что, – спросил Тяжа, – поершил?
Тяж бросил на него злой взгляд, однако ничего не сказал, а только сузил глаза и еще крепче сжал губы.
Самсон кинул папироску в открытую форточку. Подошел к Романову и, внимательно осмотрев его, обернулся к Тяжу.
– Не скажу, что счастлив видеть тебя, Тяж, но я все же рад нашей встрече. Все равно когда-то мы должны были встретиться. Пусть уж раньше.
Тяж процедил сквозь зубы:
– Я щас заплачу.
– Нет, я серьезно! Все-таки до того случая, когда кто-то, – он бросил быстрый взгляд на Тяжа, – хапнул мои бабки, мы, помнится, неплохо уживались. Поэтому если сейчас мы утрясем этот вопрос, то, возможно, и дальше будем жить не хуже.
У Тяжа округлились глаза. Он ткнул указательным пальцем в сторону Самсона и, точно взвешивая слова, спросил:
– Ты хочешь сказать, что если я сейчас отстегну тебе триста штук, то ты забудешь о том, как сдал меня ментам?
Самсон поморщился.
– Брось! Ты же не веришь, что это сделал я.
– С чего ты взял?
– Если бы верил, давно полез бы в драку.
Тяж хотел было возразить, однако немного подумал и согласился:
– Возможно. Но ведь и ты не думаешь, что это я замочил твоего курьера.
Самсон засмеялся.
– Видишь ли, Витенька. Совершенно не важно, что я думаю по тому или иному поводу. Важно то, что я знаю. Или, наоборот, того, чего не знаю. Так вот… – Самсон закинул руки за спину и прошелся по комнате, – я точно знаю, что кто-то забрал мои деньги. И то, что Романов, написавший рассказ «Король, Королевич», обвиняет в этом тебя.
Все находящиеся в комнате устремили свои взгляды на Романова.
– Поэтому, – продолжал Самсон, – я думаю, ты не будешь возражать, если я заберу его.
Едва Самсон произнес последнее слово, как Хома, отодвинув кого-то в сторону, решительно направился к Романову. Однако не успел он сделать и двух шагов, как на его пути встал Марат.
– Я чего-то опять не понял, – прохрипел Тяж. – Ты какого Романова имеешь в виду?
– Что значит – какого? – Самсон кивнул в сторону Романова. – Этого.
Тяж нахмурился. Потом криво улыбнулся и наконец рассмеялся.
– Разыгрываешь! Думаешь, мы не видели, как Хома с Лосем на вокзале сверточек старухе передали? Да? А мы их, между прочим, еще до появления пацана засекли.
Самсон опустил глаза. Потер ногтями ладонь и, глядя куда-то в сторону, спросил, стараясь казаться равнодушным:
– Я так понимаю, мой пакет у тебя?
Широко раскрыв глаза, Тяж чуть согнул колени. Хлопнул себя по ляжкам и, показывая пальцем на Самсона, захохотал во все горло:
– Так, значит, ты и вправду еще не знаешь, что нас кинули, как последних лохов? Да? И кто нас кинул, тоже не знаешь? Ну, ты даешь, король!
Самсон недовольно поморщился. Отвернулся и, вынув носовой платок, тщательно вытер потные руки.
– Ладно, – еле сдерживая раздражение, сказал он. – Объясни, что значит: «нас кинули»? И кто это «нас кинул»?
Не переставая хохотать, Тяж перевел палец на Романова.
– Вон он, наш кидала, смотри. Хочешь, потрогай его. А лохов можешь увидеть в зеркале, если вместе со мной подойдешь к нему. – Тяж внезапно перестал смеяться. – Это поэт подобрал у шлагбаума наши пакеты. И уже куда-то вместе с кассетой успел заныкать.
– Да? – Самсон, не зная, куда девать платочек, брезгливо бросил его себе под ноги. – Интересные вещи говоришь, королевич, очень интересные. Что еще скажешь?
– Скажу, что на переезде, где пацан выбросил пакеты, мы нашли одного синяка, который запомнил номер тачки поэта, когда тот забирал их… Ну и вот, как видишь, мы здесь.
Кисло улыбаясь, Самсон недоверчиво посмотрел на Тяжа. Перевел взгляд на Романова и тихо спросил:
– Это действительно ты отправил пацана за пакетами?
Романов зашевелился.
– Я.
– И забрал их на переезде – тоже ты?
– Тоже я.
Пристально посмотрев ему в глаза, Самсон произнес:
– Орел.
– Ага, – подтвердил Тяж. – Только маленький.
Глубоко задумавшись, Самсон медленно вытащил портсигар. Взял папироску и закурил.
– А что ты там, я не понял, сказал про Романова? – вспомнив слова Самсона, сказанные им по поводу того, что тот в своем рассказе «Король, Королевич» обвинил белогорских в ограблении курьера, спросил Тяж.
Снова подойдя к окну, Самсон после длительной паузы произнес:
– Да так… ничего… мысли вслух.
– Нет, нет, погоди. Если ты не знал, кто взял наши пакеты, выходит, ты вышел на поэта каким-то другим путем!.. А значит, ты и в самом деле нашел писателя! Так?
Продолжая о чем-то напряженно думать, Самсон сделал вид, что не расслышал вопроса. Спросил: действительно ли пакеты с деньгами и кассета исчезли.
– Нет, ты ответь, – напирал Тяж. – Это Романов написал рассказ?
Самсон в раздражении швырнул окурок в открытую форточку.
– Можно было бы уже и самому об этом давно догадаться!
– Как?
– Например, сходить в редакцию журнала и там спросить! – как можно ехиднее ответил Самсон.
После чего подошел к Романову и, ткнув носком туфли в бок, спросил, просматривал ли он кассету.
– Да, – ответил тот.
– Кто на ней? Тяж?
Романов пожал плечами.
– Не знаю… не уверен.
– Что значит – не уверен? – повысил голос Самсон.
– Там снят какой-то человек. Но снят плохо, неясно. – Романов виновато развел руками. – Я, честное слово, не знаю.
– Ладно. Где кассета?
– Не знаю. Я, после того как на переезде забрал пакеты с долларами, пришел домой… я хотел сделать копию, чтобы всем – и вам, и Тяжу, то есть Виктору, отправить по экземпляру, и…
– И что?
Наклонив голову, Романов пальцем показал то место, куда пришелся удар.
– Вот, – сказал он, – кто-то сзади въехал мне по затылку. Я упал, а когда очнулся, денег уже не было. И кассеты тоже… не стало.
Всё то время, пока Романов рассказывал историю о своем ограблении, Тяж с удивлением рассматривал его так, как будто давно знал и не видел много лет. Едва Романов закончил, он обратился с вопросом к Самсону:
– Я не понял! Это что ж получается? Выходит, этот бичара, – он указал пальцем на Романова, – написал рассказ, в котором конкретно научил нас, как нам расстаться с тридцатью тысячами баксов, а потом, значит, после того как мы, два лоха, принесли ему филки, забрал их и спокойненько перетырил. Так? Или я чего-то не понял?
Бросив на него злой взгляд, Самсон прошипел:
– Если бы ты не… – Он замолчал и, махнув рукой, посмотрел на Романова. – Кто такая Петренко? – раздраженным голосом спросил его. – Откуда ты знаешь, что Тяж ограбил моего кассира? Что было на кассете? Кто тебе наплел, что я подставил Тяжа? Отвечай! Кто? Ну? Чего молчишь? Говори, или я убью тебя, с-сука! – Самсон сделал полшага назад и со всего размаха ударил ногой Романова в бок.
Романов попытался отползти в сторону, но Самсон, растопырив пальцы, схватил его за волосы и притянул к себе.
– Сейчас мы с тобой поедем в одно место, – громко зашептал ему в ухо, – и там ты мне все расскажешь! И про кассету, и про то, как я взял план у Головина, и про то, как я убрал свидетелей, и еще про многое-многое другое! Хорошо?
Оттолкнув его от себя, он сказал своему охраннику, чтобы тот забирал писателя.
Однако не успел охранник приблизиться к Романову, как Тяж, взмахнул пистолетом, преградил ему дорогу.
Вслед за ним и все остальные, находящиеся в комнате, схватились за оружие.
Уже направившийся в сторону двери Самсон остановился. С досадой хлопнул себя по бокам и вернулся назад.
Приблизившись к Тяжу, прошептал:
– Ты, конечно, мальчик здоровый, спору нет, однако хочу тебе напомнить, Тяж, что я еще и не таких, как ты, быков в консервные банки закатывал. Опусти ствол! – заорал он на него. Потом обернулся и махнул рукой, приказывая всем убрать оружие.
Тяж, а вслед за ним и остальные засунули пистолеты за пояса.
Подождав, когда шум в комнате стихнет, Самсон снова обратился к Тяжу:
– Послушай, ты говоришь, что не потрошил моего курьера. Так?
Тяж промолчал.
– Так, – подтвердил Самсон. – Так почему же ты тогда не дашь мне убедиться в этом? Отдай мне писателя, и завтра… нет, сегодня, я узнаю, кто это сделал.
Тяж хитро покачал головой:
– А ты разве не хочешь, чтобы я выяснил, кто меня сдал ментам? Так вот, если ты отстанешь от меня, то сегодня ночью я буду знать, что, возможно, это сделал не ты.
Подойдя к Тяжу еще ближе, Самсон негромко произнес:
– Не будь рогом! Твое нежелание отдать писателя любой расценит как признание твоей вины, понимаешь?
– А мне кажется, – ответил Тяж, – что любой, глядя на тебя, решит, будто ты делаешь всё, чтобы я не узнал, кто подкинул мне в карман анашу.
Самсон в ярости замахнулся на него кулаком. Потом сплюнул с досады и под смех Тяжа и его парней отошел в сторону.
– Заткни хохоталку! – заорал он на смеющегося Марата.
Когда в комнате стихло, он закинул руки за спину и медленно прошелся по комнате.
Постояв у окна, подошел к Романову.
– Что же с тобой сделать? – задумчиво спросил его. – Распилить тебя надвое, что ли?
– А может, – предложил Хома, – разрешить ему самому выбрать, с кем идти.
Самсон с удивлением посмотрел на него. Перевел взгляд на Романова и, ухмыляясь, произнес:
– А что, это идея… – Присев на корточки перед Романовым, спросил: – Ну что, пойдешь со мной?
Романов отрицательно покачал головой.
– Правильно! – из-за спины Самсона загоготал Тяж. – Он пойдет с папочкой. Папочка хоть и скотина, но все-таки роднее чужого дяденьки.
Отодвинув Самсона в сторону, он наклонился к Романову. Погладив его по голове, засюсюкал:
– Ух ты, мой! Какой же ты умненький, ладненький. Ну ладно, не дуйся, иди к папочке, нечего тебе здесь сидеть!
Тяж осторожно взял Романова за локоть и поднял на ноги.
Однако не успели они сделать и шага, как перед ними встал Самсон.
– Тяж! Я хочу, чтобы ты как можно скорее уяснил для себя одну вещь. С писателем ты отсюда не выйдешь. Я положу всех, кто здесь находится, но тебе его не отдам. Он – мой!
И как бы в подтверждение своих прав на владение Романова, Самсон положил ему руку на плечо.
В свою очередь Тяж, показывая, что не уступит ни пяди романовского тела, положил ладонь на другое его плечо.
Спросил:
– Ну и что будем делать? Только, ради бога, не предлагай его резать. А то ведь я могу подумать, будто ты хочешь убрать еще одного свидетеля!
– Неужели ты думаешь, – ответил Самсон, – что если бы я захотел сдать тебя ментам, стал бы так глупо подставляться?
– Не думаю. И именно поэтому я с тобой еще разговариваю.
Романов, слушая перепалку Тяжа и Самсона, не выдержал и, сделав шаг в сторону, стряхнул с себя их руки.
– Послушайте! Вы можете резать меня надвое, натрое, на сколько хотите! – горячо произнес он. – Но я все равно не смогу ответить на ваши вопросы. Я просто не знаю ответов на них! Понимаете? Я не знаю ни кто подложил анашу в ваш карман, – обращаясь к Тяжу, произнес он, – ни кто взял ваши триста тысяч, – к Самсону. – Я ничего не знаю и знать не могу, потому что не я автор этого рассказа. Я всего лишь творчески переработал то, что было написано другим человеком. Из всего придуманного мной там только одна романтическая история Александра Матвеева и Ирины Каюмовой. Понимаете?
– Нет, – ответил Тяж. – Для чего надо было творчески перерабатывать то, что уже написано?
– Для того, чтобы рассказ можно было напечатать в журнале… Вы знаете, что такое литературный негр? – повернувшись лицом к Самсону, спросил Романов. – Это человек, пишущий за другого. Так вот и я за гонорар подрядился писать за другого…
– За Петренко? – перебил Самсон.
– Да.
– Так это не ты, что ли, Петренко? – удивился Тяж, глядя на Романова.
– Полина Александровна Петренко, – за Романова ответил Самсон, – официальный автор рассказа. Только она почему-то оставила в редакции чужой адрес. Но я надеюсь, – обратился он к Романову, – ты поможешь найти ее?
Романов отрицательно покачал головой.
– У меня лишь ее телефон, но он уже целый месяц не отвечает.
– Ну конечно! – усмехнулся Тяж. – Рассказ писал не ты, где найти Петренко – не знаешь, кассету потерял, деньги украли. Что-то, приятель, не везет тебе в последнее время.
Романов развел руками.
– Вы мне не верите, но посудите сами, откуда я могу знать всё то, о чем написал? И вообще, какой смысл мне лгать вам?
– Вот это правильно, – согласился Тяж. – Скоро для тебя всё потеряет смысл. А уж лгать тем более!
В комнате воцарилось молчание. Братва, переминаясь, терпеливо ожидала окончания спора, Тяж сверлил Романова глазами, а Самсон, сидя на подоконнике, что-то безучастно разглядывал в окне.
– Бесполезно, – внезапно произнес он. – Ничего он нам не скажет.
После чего тяжело вздохнул и повернулся лицом к Тяжу:
– А знаешь, что самое смешное в этой ситуации? Самое смешное – это не то, что он еще молчит, а то, что он будет продолжать молчать до тех пор, пока мы будем продолжать грызться из-за него.
– А ты оставь его мне, – с готовностью предложил Тяж, – и смеяться будет не над чем.
– Вот-вот… Я и говорю, бесполезно всё это, – разочарованно произнес Самсон.
В комнате снова воцарилось молчание.
– Послушайте, – Романов, как прилежный ученик, поднял вверх руку. – У меня есть предложение.
Все, кто находился в комнате, с удивлением посмотрели на него.
– Только обещайте, что не отвергнете его сразу. Сначала обдумаете. Хорошо?
– Валяй! – оперевшись на спинку стула, разрешил Тяж. – Только давай короче. А то мне уже жрать охота.
Собравшись с мыслями, Романов произнес ровным голосом:
– Поделить меня вы не сможете. Это ясно. Уступить друг другу – тоже. Но дело даже не в этом… дело в том, что кому бы я в итоге ни достался, ему от меня ничего не добиться, поскольку я и вправду ничего не знаю.
Тяж хотел было возразить Романову, однако тот, опередив его, воскликнул:
– Ну хотя бы на мгновение вообразите себе, что я ничего не знаю и ничего не скажу! Ведь это значит, что другой, тот, кому я при дележе не достанусь, будет подозревать того, кому я достался, в сокрытии информации по интересующему его преступлению.
– Как это? – нахмурился Тяж.
– Представьте, что вы, Виктор, отдали меня Сергею Захаровичу. Я ему, естественно, ничего не говорю, потому что ничего не знаю. Он, соответственно, ничего не сможет сказать вам, и вы, Виктор, уверен, сразу же начнете подозревать Сергея Захаровича в том, что тот утаивает интересующую вас информацию.
– Ну?
– Вот и выходит, что ни вам, ни Сергею Захаровичу пользы от меня по большому счету нет.
– Если только ты ничего не скажешь, – зевая, произнес Самсон. – А это, знаешь ли, маловероятно.
– Но даже если я вам что-то и скажу под пытками, – возразил Романов, – и вы передадите мои слова Виктору, то еще далеко не факт, что тот поверит вам, если эти слова разойдутся с его подозрениями.
– Короче! – перебил его Самсон. – Что ты предлагаешь?
– Отпустите меня.
Сначала никто ничего не понял. Однако после того, как до всех дошел смысл предложения Романова, усталые от напряжения парни грохнули со смеху. Показывая на него пальцем, они в течение нескольких минут хохотали так искренне и дружно, что трудно было предположить, глядя на этот слившийся воедино хор смеющихся людей, как еще полчаса назад они чуть не перестреляли друг друга.
Тяж вытер пальцем выступившие от смеха слезы на глазах и покачал головой.
– Откуда ты такой взялся? – спросил Романова. И снова залился веселым смехом.
Романов обиженно заморгал.
– Зря вы так, – произнес он. – Я вам серьезно говорю.
Раздался новый взрыв хохота.
– Послушайте! – крикнул Романов. – Я действительно не знаю, что происходит вокруг меня, но я точно знаю, что только я могу разобраться в этом. Я один!
Однако его уже никто не слышал. Все продолжали смеяться. Всем казалось ужасно смешным, что человек, за право пытать которого спорят две самые могущественные группировки города, смеет не только думать о подобных вещах, но даже всерьез говорить о них.
И тут, в самый разгар веселья, раздался негромкий возглас Самсона с требованием всем заткнуться.
Братва сначала притихла, а потом и вовсе замолчала, с испугом посматривая на него.
Самсон, играя желваками, обвел всех присутствующих в комнате долгим взглядом. Повернул голову в сторону Романова и как ни в чем не бывало приказал продолжать.
Романов благодарно кивнул. Сказал, что знает: ему здесь не верят.
– Но послушайте! Я не меньше вашего хочу найти кассету и деньги, потому что только так смогу доказать, что я здесь ни при чем. И потому обращаюсь к вам с просьбой отпустить меня. Хотя бы до вечера… Вечером я сам приду, и тогда, может быть, мне будет что сказать вам.
– А почему бы тебе не сказать нам прямо сейчас? – ехидно поинтересовался Тяж.
– Да потому, что прямо сейчас я не знаю, что сказать! – сделав ударение на слове «что», Романов развел руками. – Понимаете, у меня есть только некоторые сомнения, подозрения, идеи, требующие осмысления…
– Чего требующие? – не понял Тяж.
– Мне нужно время, чтобы все хорошенько обдумать. Хотя бы до вечера! Пожалуйста!
Тяж снова засмеялся. Однако, заметив, с каким вниманием Самсон слушает Романова, замолчал и с удивлением посмотрел на него:
– Самсон, ты что, на полном серьезе, хочешь отпустить поэта?
Услышав возглас Тяжа, Самсон, казалось, очнулся. Поднял голову и, медленно проговаривая слова, спросил Романова, что он собирается предпринять.
Романов пожал плечами.
– Ну, – задумался он, – первым делом я еще раз обязательно перечитаю рассказ, потом сделаю несколько телефонных звонков и наконец, как и обещал, вернусь к вам.
– Куда к нам? – опешил Тяж.
– Куда хотите. Могу в «Вечерние огни», могу в другое место. Мне всё равно.
Тяж перевел недоуменный взгляд на Самсона.
– Нет, ты слышал? – спросил его. – Он поваляется на диване с книжкой, затем потренькает по телефону, а как проголодается, придет к тебе в кабак за шашлычком. А после, может, еще потребует, чтобы мы ему баньку затопили и спинку потерли…
– Погоди! – перебил Самсон и обратился к Романову с новым вопросом: что он собирается выяснить?
– Я хочу понять, кто тот человек, тот Карабас-Барабас, который стоит за всем этим. Ведь кто-то же забрал деньги и кассету! – воскликнул тот. – Кому-то было нужно, чтобы я написал этот проклятый рассказ!
– А чего тут думать, – перебил его Тяж. – Ты же сам только что сказал: рассказ придумала Петренко!
– Уверяю вас, она так же далека от ваших дел, как и я! – возразил Романов. – Вы можете назвать хотя бы одну женщину, которая была бы в курсе того, о чем шла речь в рассказе?
Тяж отрицательно покачал головой.
– Я и мужика-то такого не знаю, не то что бабу.
– Вот я и говорю, – облегченно произнес Романов, – это кто-то другой… не она.
Задумчиво потирая руки, он прошелся по комнате.
– Пусть я еще не знаю, кто этот человек, что он собой представляет, – остановившись возле журнального столика, сказал Романов, – но зато я точно знаю, что невозможно, натворив столько дел, остаться незамеченным. Где-то он должен был наследить! И я даже подозреваю, где.
– Где же?
Романов взял со столика апрельский номер журнала «Родная речь» и помахал им в воздухе.
– Я думаю: здесь!
Несколько секунд все присутствующие в комнате смотрели на руку, сжимающую журнал, а потом с изумлением перевели взгляды на самого Романова.
– Издеваешься! – выразил общее мнение Тяж. – Ты что же, думаешь, наше терпение бесконечно?
Он стукнул кулаком по колену. Вскочил со стула и с решительным видом направился к Самсону.
– Хватит кемарить! Надо что-то решать с поэтом. Давай, в конце концов, договоримся!
Не отрывая взгляда от окна, Самсон равнодушно пожал плечами:
– А чего нам договариваться? Плати триста штук и забирай. Но поскольку ты, я знаю, не заплатишь, предлагаю отпустить его до вечера.
– Зачем? – тихо спросил Тяж.
Почесав щеку, Самсон еще раз пожал плечами.
– А вдруг он и в самом деле ничего не знает? А так, может, и вправду что-нибудь нароет за оставшиеся полдня. Чего мы теряем?
– А если убежит?
– Будем следить.
– Кто будет следить?
– Все: и ты, и я.
Тяж внимательно, словно стараясь угадать его потаенные мысли, посмотрел на Самсона.
– Не иначе опять задумал какую-нибудь пакость, – сказал он. – Ладно! – хлопнул ладонью по подоконнику. – Я согласен. Пусть идет. Я даже не буду тебе мешать. Пакости на здоровье! Мы не станем следить ни за ним, ни за тобой.
– С чего бы это?
– А с того, что из всего, что прописано в журнале, меня по большому счету интересует только вопрос о том, кто меня подставил. Если это не ты, то тебе нет резона прятать от меня поэта, и, значит, он вечером благополучно доберется до кабака. Если же не доберется… – Тяж развел руками. – То тогда, Самсон, я думаю, ты и сам всё прекрасно понимаешь… Такие вещи в нашем королевстве не прощаются даже королям.
Он еще раз окинул его внимательным взглядом. Развернулся и, на ходу разминая кисти рук, вышел на середину комнаты.
– Так и быть, – обратился к Романову, – уговорил. Отпускаю до полуночи. Не представишь к двенадцати часам ноль-ноль минут голову Карабаса-Барабаса, отдашь свою собственную. Всё понял? Вот так!
Не обращая внимания на самсоновских, он, нарочно задевая их плечами, прошелся по комнате. Заглянул на кухню и, насвистывая веселый мотивчик, направился к выходу. У двери в прихожую остановился, подождал своих парней и вместе с ними вышел из квартиры.
Романов не сразу разобрался в причинах, по которым Самсон с Тяжем отпустили его. И только после того, как восстановил в памяти ситуацию, сложившуюся при появлении в квартире самсоновских боевиков, сделал вывод о том, что у инициатора его освобождения, Самсона, похоже, не было другого выхода. Оставить писателя Тяжу без урона собственной репутации он не мог, забрать без боя – тоже, и потому предложение на время отпустить его могло в тот момент показаться Самсону единственной возможностью, сохранив лицо, с честью выйти из, казалось бы, безвыходного положения.
Романов появился в ресторане «Вечерние огни» около одиннадцати вечера. Самсон и Тяж, уже предупрежденные о его приходе, сидели в отдельном кабинете и перечитывали рассказ «Король, Королевич».
Дочитав до конца, Тяж бросил журнал на стол.
– Слышь, ты, поэт! Нету тут никаких следов! Каждую буковку проверили. Всё чисто! За исключением туфты с ограблением курьера…
– И эпизода с анашой!
Насмешливо посмотрев на Тяжа, Самсон налил себе в бокал сок. Сделал небольшой глоток и, облизав губы, кивнул Романову:
– Да ты присаживайся, чего стоишь. В ногах правды нет.
Романов благодарно улыбнулся. Вытащил из кармана свой номер журнала и скромно присел на краешек кресла.
– Ну что, принес голову Карабаса-Барабаса? – спросил Самсон.
Романов проглотил комок в горле.
– Да, Сергей Захарович, принес.
– Ну и где она?
Романов показал большим пальцем себе за спину.
– Здесь, в зале.
Едва он успел договорить, как Тяж, уронив кресло, вскочил на ноги. Подбежал к занавеске, отделяющей зал от кабинета, и высунул голову.
– Кто? Где? Покажи!
Романов поднялся со своего места. Встав за спиной Тяжа, показал пальцем на дальний столик у сцены.
Тяж близоруко вгляделся в человека, указанного Романовым, и, узнав его, воскликнул:
– Да это же Муса! Самсон, иди сюда, глянь! Он, точно тебе говорю – Муса!
Недовольно поморщившись, Самсон приказал всем сесть.
– Ну и как ты это узнал?
– Из рассказа.
– Конкретнее.
Романов схватил в руки журнал. Быстро перелистал его, нашел нужную закладку и, подняв голову, вопросительно посмотрел на Самсона.
– Валяй! – разрешил тот.
– Значит, так… – Стараясь как можно яснее выражать свои мысли, Романов произнес: – Еще раз внимательно перечитав рассказ, я, Сергей Захарович, обратил внимание на одну фактическую неточность, на которую, к сожалению, не обратил внимания раньше. Я имею в виду случай, описанный на двадцать третьей странице… – Поправив закладку, он аккуратно разгладил лист журнала. – Тут сказано, что автомобиль курьера остановил Тяж, приехавший на своем «Мерседесе»… Извините, Виктор, – Романов приложил ладонь к груди, – так написано в рассказе.
Тяж махнул рукой.
– Ничего, братан, всё путем… Двигай дальше.
– Так вот… А ведь на самом деле на пленке, когда я ее смотрел, можно было увидеть только «Мерседес» Виктора. Его самого там не было!
– Ну, правильно! – воскликнул Тяж. – Как я там мог оказаться, если ни сном ни духом!
– И тогда я задумался: почему в рассказе Матвеев говорит о том, что видит Тяжа, тогда как на самом деле видеть его не мог?
– Если на пленке нельзя разглядеть Тяжа, – перебил Самсон, – это еще не значит, что его там не было.
– Так-то оно так, – согласился Романов. – Но почему автор рассказа хотел убедить читателей в том, что там был именно Тяж, хотя, повторяю, видеть этого не мог?
– Это ты у меня спрашиваешь? – усмехнулся Самсон.
Романов смутился. Однако быстро взял себя в руки и принялся говорить дальше:
– И тут я подумал еще об одной, с вашего позволения, странности… На этой же странице сказано, что автомобиль курьера сам остановился перед «Мерседесом» Виктора. Это правда… А вот скажите-ка, Сергей Захарович: в реальной жизни ваш курьер или его шофер остановился бы, если бы там стоял Тяж?
Самсон с сомнением покачал головой:
– Если не случилось никакого ЧП, вряд ли.
– Вот! – воскликнул Романов. – Я тоже так подумал и на основании всего вышесказанного сделал вывод: там стоял кто-то другой. Не Виктор!
– А как же «Мерс»? – спросил Самсон.
– Очень просто. Единственным человеком, кто, кроме самого Виктора, мог его пригнать, был Юрий Головин.
Самсон усмехнулся. Повернулся лицом к Тяжу и сказал, что, как он и думал, без белогорских здесь все-таки не обошлось.
– Нет! – возразил Романов. – Белогорские здесь ни при чем! И я вам сейчас это докажу.
– Что ты докажешь? – сквозь зубы процедил Самсон. – Что ты можешь знать, ты, дешевый писака! Откуда?
– Из рассказа…
Тяж обиженно отодвинул от себя тарелку.
– Послушай, Самсон…
– Заткнись!
Самсон схватил со стола бокал с соком и в сердцах швырнул его об пол.
Бокал отскочил от ковра и, ударившись об стенку, рассыпался на десятки маленьких осколков.
В ту же секунду из-за занавеси показалась голова одного из телохранителей Самсона.
– Сгинь! – крикнул на него Самсон.
Повернувшись всем телом к Тяжу, он приподнялся над стулом. Ткнул в него указательным пальцем и громко прошептал:
– Не смей меня перебивать! Понял?
Пока Тяж размышлял над тем, как вести себя, Самсон сел на место. Достал из кармана платочек, тщательно вытер руки и велел Романову продолжать:
– Я тебя слушаю.
Романов с испугом посмотрел на него. Перевел взгляд на насупившегося Тяжа и еле слышно произнес:
– Вот тут, на четырнадцатой странице, написано, что у Головина есть очень крутой друг. Даже брат, как он выразился.
Самсон нехотя взял со стола журнал и открыл его в указанном месте.
– Вот, – Романов услужливо нашел нужную страницу. – Здесь еще говорится о том, что танцовщица ресторана Оксана Марфина является любовницей друга Головина, которую тот привез откуда-то с юга и устроил танцевать в «Вечерние огни».
– Ну и что?
– Как – что? – удивился Романов. – Вы только вдумайтесь! Друг водителя Тяжа, вашего, так сказать, ближайшего конкурента, устраивает, обратите внимание на слово «устраивает», к вам в ресторан свою любовницу! О чем это говорит?
– О чем?
– О том, что этот очень крутой друг работает на вас! Кто бы другой смог это сделать?
– Работает на меня, а дружит с белогорскими? – догадался Самсон.
– Правильно! – обрадовался Романов. – Именно так! Но только не с белогорскими вообще, а, согласно рассказу, конкретно с Головиным. Понимаете? – Романов взял со стола стакан Тяжа и, не обращая внимания на его недобрый взгляд, глотнул минералки. – Стоило мне прийти к этому выводу, Сергей Захарович, как большинство, казалось бы, неразрешимых ранее вопросов сразу нашли свои ответы! Итак… – Привстав со своего места, Романов в радостном возбуждении прошелся за спиной Тяжа. – Как было дело… Друг Головина, а я уверен, что этим другом является Муса, узнает о том, что вы, Сергей Захарович, отправляете в Москву крупную сумму наличных денег. Что он делает? С помощью знакомого гаишника отсекает джип охраны и останавливает вашего курьера… Кстати, – он обратился к Самсону, – скажите, курьер стал бы останавливаться, завидев на дороге голосующего Мусу?
Самсон пожал плечами.
– Возможно.
– Да брось ты, «возможно»! – передразнил его Тяж. – Попробовал бы он не остановиться. Муса бы его потом с говном сожрал!
– Ладно! – Вынув из кармана портсигар, Самсон прикурил от зажигалки. – Давай дальше!
– А дальше, – продолжил Романов, – кто-то из подручных Мусы снимает ограбление курьера на видеопленку. Причем снимает таким образом, чтобы на ней можно было заметить подогнанный Головиным «Мерседес» Виктора, но нельзя было разглядеть Мусу. То есть фильм, во время просмотра которого любой, даже самый тупой зритель сразу понял, что это именно Тяж грабит курьера… Однако должен вам заметить, для того чтобы эту идею воплотить в жизнь, нужно быть по меньшей мере Спилбергом. А поскольку своего Спилберга у Мусы не нашлось, то фильм, на мой взгляд, получился совершенно с обратным эффектом. Я хочу сказать, что если у меня, мало разбирающегося в ваших делах, после просмотра возникли подозрения в его правдивости, то уж специалисты вроде вас наверняка сразу бы догадались о том, что этот фильм – фальшивка.
– И именно поэтому Муса не рискнул воспользоваться им?
– Я думаю, да, – ответил Романов. – Зато этот фильм как нельзя лучше подходил к другому его плану… Но об этом после, а пока поговорим о том, что было дальше.
– А дальше Муса распространил слух о том, что курьера ограбили мы, – сказал Тяж.
– Да, – подтвердил Романов. – Однако Сергей Захарович, как я понял, несмотря на эти слухи, упорно продолжал поиски грабителей, и Муса, видимо, опасаясь, что когда-нибудь они могут привести к нему, решил взорвать события… Его любовница Оксана Марфина во время вашей встречи по приказанию Мусы подбрасывает вам, Виктор, в карман анашу, в то время как сам Муса или кто-то из его подручных звонит в милицию и перед ее появлением каким-то образом заставляет Сергея Захаровича покинуть кабинет.
– Меня позвали к телефону, – пробурчал Самсон.
– То есть обставляет дело таким образом, чтобы все, а главным образом, вы, Виктор, подумали о том, что это Сергей Захарович подставил вас.
– А я, честно говоря, поначалу на него и не думал, – обращаясь к Романову, простодушно сказал Тяж. – Слишком уж явно. Я тогда, признаться, на ментов грешил. А вот потом, когда вышел журнал, тут уж я, конечно, призадумался.
Самсон предостерегающе поднял руку.
– Подожди! С этим всё ясно. Мне пока не ясно, при чем здесь Муса. Поэтому я предлагаю предоставить слово защите. А то мы тут обвиняем человека бог знает в чем, а может, и зря… Володя! – крикнул он.
Володя, высокий крепкий мужчина, один из четырех охранников Самсона, поднялся из-за столика, стоящего у входа в кабинет. Отодвинул занавеску и просунул голову внутрь.
– Володя, позови-ка сюда Мусу, он где-то здесь сидит, да на всякий случай приглядывай за ним.
Молча кивнув, Володя скрылся за занавеской и через минуту вернулся в сопровождении Мусы.
– Вот этот человечек, – показав пальцем на Романова, произнес Самсон, – утверждает, будто ты скрысятничал. Будто ты тогда, два года назад, хапнул мои триста штук.
– И мне еще подсунул анашу в карман, – добавил Тяж.
Удивленно посмотрев на Романова, Муса пожал плечами.
– Мир состоит не только из людей, но и из таких вот человечков. Чего звал? – обратился к Самсону.
– Да вот узнать, что ты на это скажешь.
– А чего я скажу? За все людские грехи оправдываться – слов не хватит.
– Ну а все-таки?
– Нечего мне тебе сказать! И ты, если есть дело, – говори! Нет – отпусти. У меня мясо стынет.
– Я что-то не помню, – спросил Тяж, – ты был здесь, когда меня менты повязали?
Муса усмехнулся.
– Ты это у него спроси, – кивнул он на Романова, – он же всё знает.
– А вы что, знакомы? – нарочито удивленно переводя взгляд с Романова на Мусу, спросил Самсон.
Муса еще раз недоуменно пожал плечами. Не глядя на Романова, ответил, что видит этого человечка первый раз в жизни.
– В общем, если никакого дела нет, может, отпустишь меня?
Не дожидаясь разрешения, кивнул Самсону, развернулся и направился к выходу.
– Он лжет! – крикнул Романов. – Мы знакомы! У него мой паспорт!
Муса споткнулся о порог. Хотел сунуть руку в карман кожаной куртки, но стоявший рядом Володя схватил ее и вывернул за спину.
Словно желая показать, что не намерен сопротивляться, Муса сделал шаг назад. Развел руки в стороны и дал охраннику Самсона спокойно обыскать себя.
Володя вынул из его карманов ключи от квартиры и машины, паспорт и бросил всё это на стол. Найденный пистолет засунул себе за пояс.
Подождав, когда закончится обыск, Самсон неторопливо взял со стола паспорт. Раскрыл его на первой странице и, поглядывая одним глазом на Мусу, произнес довольным голосом:
– Так-с, посмотрим, что тут у нас… Ага… Романов Василий Сергеевич. Одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения. Город Салават. Знакомый город. Бывал там по малолетке. – Подняв голову, посмотрел на Мусу. – Значит, говоришь, никогда его раньше не видел?
Муса обескураженно развел руками:
– Клянусь, Сергей Захарыч. Никогда.
– А ксива его у тебя откуда?
Муса удивленно пожал плечами.
– Не знаю, как попала. Клянусь, не знаю!
– Подкинули! – захохотал Тяж. – Тут это иногда случается. Ты это, – обратился к Самсону, – у себя по карманам пошарь, может, тоже чего-нибудь интересное сыщешь, пока тебя кто другой не обшмонал?
Самсон кисло улыбнулся.
– Смешно. – Он перевел взгляд на Мусу. – Это мне смешно. Но тебе, я вижу, не очень.
– Послушай, Сергей Захарыч! – воскликнул Муса. – Ты меня не один год знаешь. Если я в чем-то провинился перед тобой – скажи. Но только на понт меня брать не надо! В чем конкретно моя вина? Паспорт? Не знаю, откуда у меня паспорт! Может, подбросили, когда руки мыть выходил. Может, еще когда. Мало ли?
Самсон посмотрел на Романова.
– Что скажешь, писатель?
Романов, присевший во время появления Мусы в кресло, встал и задумчиво прошелся за спиной Тяжа.
– Вы знаете, в литературе, как и в рекламе, всегда надо точно знать, кому направлено твое произведение. Нельзя писать для всех, потому что в итоге, как правило, окажется, что оно написано ни для кого…
– К чему это ты? – перебил Самсон.
– К тому, что, когда я писал рассказ «Король, Королевич», то думал, что пишу для обыкновенных любителей непритязательного чтива…
– И что?
– А сегодня я понял, что это не так. Ведь читатели не знают, а большинство из них никогда не узнает о том, что героями рассказа являются реальные люди, совершающие реальные преступления. Мало того, они никогда не узнают, что описываемые убийства были совершены после того, как я написал об этом…
– Что?! – Самсон, а вслед за ним и Тяж с удивлением уставились на Романова.
– Над рассказом я работал еще в феврале, – как ни в чем не бывало продолжал Романов, – а Петренко, чьи черновики являлись моим основным рабочим материалом, видимо, и того раньше.
Самсон и Тяж удивленно переглянулись между собой.
– Выходит, что субъектом повествования, – продолжал Романов, – являются не читатели вообще, а кто-то конкретно. Но кто? И только тогда, когда я догадался о том, что Виктор не грабил курьера, понял, что этим субъектом являетесь вы, Сергей Захарович. Именно для вас написан этот рассказ, именно вам автор хотел внушить мысль о том, что вашего курьера ограбили белогорские, потому что вы сами, несмотря на распространяемые Мусой слухи, никак не хотели верить в это… Потом, в очередной раз прочитав рассказ, я обратил внимание на еще одну несуразицу. А именно, – Романов взял журнал, открыл его на заложенном месте и, обращаясь к Тяжу, попросил открыть страницу номер тринадцать. – Прочитайте, пожалуйста, то место, где говорится о том, что Самсон стрельнул анашу у вашего шофера Головина… Прочитали?
Дождавшись, когда Тяж прочитает указанное место, Романов сказал, что не знает, как он, Виктор, относится к этому эпизоду, но ему, Романову, после того как он стал невольным свидетелем их разборок с Сергеем Захаровичем, этот эпизод кажется глупым и смешным.
– А я что говорю! – посмотрев на Тяжа уничижительным взглядом, воскликнул Самсон. – Любой фазан и тот бы догадался, что человек в моем положении никогда не станет заниматься такими вещами!
– Следовательно, – продолжал Романов, – можно сделать вывод: поскольку автор рассказа сознательно оклеветал Сергея Захаровича, то другим субъектом повествования являетесь вы, Виктор. Именно до вас, – обратился он к Тяжу, – хотят донести мысль о том, что это не кто иной, как Сергей Захарович, сунул в ваш карман коробок анаши.
Романов повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел в обратном направлении.
– И тут возникает другой вопрос. Cui bono? Кому от этого польза, как говорили древние. Кому надо, чтобы две самые крупные бригады города обвиняли друг друга в преступлениях, совершенных кем-то другим?
– Тому, кто хочет, чтобы мы перестреляли друг друга! – воскликнул Тяж.
– Но кому? Cui bono? Кто станет царствовать после вас?
В этот момент все: и Тяж, и Самсон, и даже Володя, отстраненно наблюдавший за всем этим со стороны, не сговариваясь, одновременно посмотрели на Мусу.
– Кто-кто… Какой-нибудь Карабас-Барабас! Кто ж еще-то! – ответил Тяж.
Дождавшись, когда в разговоре возникнет пауза, Муса недоуменно, так, чтобы все это видели, покачал головой и тоном, не допускающим возражения, попросил вдуматься в то, о чем они тут говорят:
– Мне лишь подкинули чужой паспорт! И только! И вы, умные люди, на этом основании делаете такие страшные выводы! Нехорошо это! Где доказательства?
– Будут доказательства, – пообещал Романов. – Будут. Но сначала позвольте несколько слов о глупости. О моей глупости.
– Это мы завсегда рады. – Устроившись в кресле удобней, Тяж обратился к Самсону: – Я, понятное дело, не дурак, но когда кто-то ругает сам себя, чувствую себя еще умней.
Романов расстегнул пиджак. Сел за стол и вытянул ноги.
– Вы знаете, – сказал он, – я долгое время не мог никак понять, как я, сугубо мирный человек, вляпался в историю с вашими деньгами. Ведь будь я чуть умнее, мне бы, наверное, не составило большого труда сложить воедино несколько, как мне тогда казалось, разрозненных происшествий, случившихся со мною в последнее время, и сделать соответствующие выводы. Но… – Постучав себя кулаком по лбу, Романов повернулся лицом к Самсону. – Когда вдова Головина Каюмова позвонила мне и сказала, чтобы я забрал кассету, на которой, как я догадывался, был снят эпизод ограбления вашего курьера, я хотя и отказался от нее, но тем не менее не придал этому особого значения. Потом, когда меня подрезал на своем джипе Муса и после аварии потребовал тридцать тысяч долларов за разбитую машину, я всего лишь подумал об обыкновенном вымогательстве. И даже когда прибывший на место происшествия лейтенант ГИБДД, не скрывая своего знакомства с чеченцами, открыто встал на их сторону, как бы давая понять, что мне не стоит рассчитывать на помощь милиции, я снова не почувствовал никакого подвоха. И только когда я догадался позвонить Ирине Каюмовой для того, чтобы выяснить, каким образом абсолютно незнакомый мне Головин вдруг ни с того ни с сего завещал видеокассету, когда я узнал, как она попала к Каюмовой, понял, какой же я на самом деле дурак… Вы представляете, Сергей Захарович, – воскликнул Романов, – оказывается, сам Головин мне ничего не завещал!
– То есть?
– Оказывается, Каюмова впервые увидела кассету на поминках Головина, когда один из его, как она выразилась, сослуживцев принес вещи, якобы оставленные мужем в гараже, где, как считала Каюмова, тот работал. Там были какой-то старый транзистор, дырявый свитер, гаечные ключи, еще что-то и среди всего этого барахла пакет с видеокассетой, на обложке которой была написана моя фамилия и номер моего телефона… На вопрос Каюмовой, что это такое, сослуживец ответил, что эту кассету Юра хотел передать этому самому Романову, но не успел… Каково, а?
– А почерк? – спросил Самсон. – Чей на кассете почерк?
Романов пожал плечами.
– По словам Каюмовой, за пару лет совместной жизни с Головиным она ни разу не видела в его руках карандаша и потому сказать, что почерк не его, не может.
– И что потом?
– Потом Каюмова совершенно случайно обронила фразу, из которой я узнал, что пришедший на поминки сослуживец мужа, как это сейчас модно выражаться, выходец с Кавказа… И тут меня словно осенило! Я спросил себя: что же это такое получается? Сначала некие кавказцы через Каюмову предлагают мне видеокассету стоимостью в тридцать тысяч долларов, потом я попадаю в аварию, и с меня за разбитую машину опять-таки кавказцы требуют те же тридцать тысяч, которые я могу достать, только продав их кассету! – Романов развел руками. – В общем, каким бы я ни был дураком, но даже мне в тот момент всё стало ясно… Зная о том, что редко кому удается безнаказанно обворовывать мафию, меня просто-напросто вынудили сходить за ее деньгами на железнодорожный вокзал и забрать их. Понимаете? Я, как телок на поводке, шел туда, куда меня вел Муса, и не просто шел, а шел и думал, какой же я, блин, предприимчивый и умный! Тьфу!
– Ну да, – задумчиво произнес Самсон. – Ты как писатель не мог не знать, какие события сняты на кассету, кому эта кассета нужна, сколько она стоит, куда и когда принесут деньги за нее, но…
– Но только не было самой кассеты, – вставил Тяж.
– И большой нужды идти за деньгами.
– Вот-вот, – согласился Романов. – Не было! Но после того, как Муса потребовал с меня тридцать тысяч долларов, сразу появилась.
Не скрывая восхищения, Тяж посмотрел на Мусу. Хмыкнул и перевел взгляд на Романова.
– И тогда ты его заподозрил, да?
– Да, – ответил тот. – Я поставил Мусу на место таинственного друга Головина, и у меня всё сошлось.
– Доказательства! – еще раз потребовал Муса.
– А паспорт? – воскликнул Тяж. – Это что, не доказательство?
Самсон в ответ с сомнением покачал головой.
– Паспорт – ладно, – сказал он. – А вот Каюмова – это уже серьезно.
– При чем здесь Каюмова? – удивленно спросил Тяж.
– Каюмова сказала, что сослуживец твоего Головина – чечен. Значит, если дела обстоят так, как нам рассказал писатель, она должна опознать его… Не так уж их в городе много.
– Точно! – воскликнул Тяж. – У меня, кстати, списочек чеченской кодлы где-то завалялся. Так и быть – отдам на общее дело. Не жалко.
Бросив быстрый взгляд на Тяжа, Самсон хотел было о чем-то спросить его, однако передумал и, демонстративно повернувшись к нему спиной, обратился к Романову:
– Что дальше?
– Это всё! – ответил Романов. – Муса дождался, когда я приду домой, тюкнул меня по темечку, забрал деньги с кассетой и спокойно ушел.
Самсон взял широкий бокал с коньяком на донышке. Внимательно посмотрев на Романова, сделал маленький глоток.
Спросил, не хочет ли он чего добавить.
Романов кивнул.
– Мне кажется, – сказал он, – вам нет необходимости приводить всех чеченцев, живущих в городе, к Каюмовой. Достаточно будет найти одного гаишника.
– Какого гаишника?
Встав из-за стола, Романов задумчиво прошелся по кабинету.
– Знаете, – сказал он, – несколько раз, просматривая на кассете эпизод ограбления курьера, я всё никак не мог вспомнить, где я видел инспектора, остановившего джип с охраной. Вернее, даже не самого инспектора, чье лицо, закрытое капюшоном плащ-палатки, разглядеть было невозможно, а вот это его движение жезлом… – Романов поднял указательный палец и принялся быстро вращать им над головой. – И только после того, как я понял, какую роль в моей судьбе сыграл лейтенант ГИБДД, взваливший на меня вину за аварию с Мусой, вспомнил! Этот жест, – Романов снова указательным пальцем помахал в воздухе, – принадлежал ему!
– Постой, постой! – перебил его Самсон. – Ты что, хочешь сказать, что мент, остановивший джип с охраной, как мы считали, за превышение скорости, является знакомцем Мусы?
– Именно! – ответил Романов. – И чтобы убедиться в этом, вам надо найти протокол нашего с Мусой дорожно-транспортного происшествия, посмотреть фамилию инспектора, составившего его, и предъявить этого инспектора охране убитого курьера. Если они опознают его, то… – Романов развел руками и, повернувшись лицом к Мусе, добавил: – Я думаю, говорить тут больше будет не о чем.
Вслед за Романовым все посмотрели на чеченца.
– А может, это совпадение? – после небольшой паузы неуверенно предположил Тяж. – Ну, то, что один и тот же мент оказался и там и там?
– А вот это мы у него завтра и спросим, – поднявшись с кресла, произнес Самсон.
Взяв со стола ключи от квартиры Мусы, протянул Володе:
– Бери всех, кто здесь есть, и чеши к Мусе. Твоя задача – найти деньги с кассетой. Только будь осторожнее. У него там иной раз пол-аула собирается.
Володя молча кивнул.
– Зато я не понял! – вскочив со своего места, воскликнул Тяж. – Это что ж получается? Ты, значит, будешь искать кассету и мои денежки, а я, значит, буду ждать и гадать, что ты мне потом соизволишь сообщить на эту тему? Нет, Самсон, так дело не пойдет.
С этими словами он повернулся лицом к выходу и позвал Марата.
Со стола, по соседству с тем местом, где сидели охранники Самсона, поднялся лысый парень. Бросив салфетку на колени соседа, он торопливо направился на зов.
– Значит, так, – сказал ему Тяж. – Возьмешь всех, кто здесь находится, и дуешь вместе с Володей к Мусе искать наши бабки с кассетой. Как найдешь, сразу возвращаешься сюда… Всё, давай жми!
Марат вышел из кабинета. Володя, пропустив его вперед, остановился на пороге и спросил Самсона, надо ли оставить кого-либо с ним.
– Не надо. Меня вон, – Самсон кивнул в сторону Тяжа, – экс и вице-чемпион ОРУДа в случае чего защитит.
Володя согласно кивнул. Сказав, что двух чеченцев, пришедших в ресторан с Мусой, заберет с собой, он развернулся и быстро вышел из кабинета.
Не успел охранник Самсона скрыться за занавеской, как Тяж вынул из кармана пистолет. Ткнул дулом сначала в сторону Мусы, потом себе за спину.
– Чтоб нам с тобой в догонялки не играть, – сказал он, – встань-ка, братец, вон в тот угол.
Муса не пошевелился.
– Ну! – Тяж демонстративно щелкнул затвором и навел оружие на колено чеченца.
Нехотя обогнув стол, Муса встал в углу напротив входа в кабинет.
– Ну что, братан? Сказать ничего не хочешь? – спросил его Тяж. – Ни о чем не жалеешь? А то давай облегчи душу, время у тебя еще есть!
Муса пожал плечами.
– Да нет… о чем жалеть. – Перевел задумчивый взгляд на Романова и тихо добавил: – Хотя, конечно, надо было его тогда по темечку чуть-чуть сильнее тюкнуть.
Всплеснув руками, Тяж весело засмеялся.
– Неужто пожалел поэта? Правильно! Поэтов, говорят, убивать большой грех!
– Пожалел. Кто ж тогда знал, что они такие шустрые бывают.
Услышав слова Тяжа, Романов почувствовал легкую гордость оттого, что его причислили к когорте неприкасаемых лиц. Однако чуть позже, поймав на себе пренебрежительный взгляд чеченца, вынужден был признать, что причиной доброго отношения бандитов к поэтам является не всеобщая любовь народа к литературе вообще и к литераторам в частности, а элементарная генетически заложенная в каждом считающем себя нормальным человеке жалость к людям не от мира сего, в ряду которых поэты, по мнению многих, занимают далеко не последнее место.
– Не думаю, что речь идет о какой-то жалости. На мой взгляд, это чувство уместнее было бы назвать алчностью.
Романов подошел к столу. Взял стакан Тяжа, допил его и повернулся лицом к Самсону:
– Видите ли, Сергей Захарович. Мусе показалось недостаточным то, что я написал ему рассказ и принес шестьдесят тысяч долларов. Он еще решил отобрать мою квартиру. Но поскольку мертвый квартиросъемщик, как вы понимаете, бесполезный квартиросъемщик, то меня, видимо, в связи с этим и решили пожалеть.
– До тех пор, пока не подписал дарственную, – усмехнувшись, добавил Тяж.
– Да, – вздохнул Романов, – это так.
– Короче, жадность фраера сгубила, – подытожил Тяж тему жалости. Потом вспомнил слова Романова о том, что убийства Марфиной, Кислицыной и Головина произошли после того, как тот написал об этом, и попросил разъяснить этот момент.
Романов поморщился. Ему было крайне неприятно вспоминать о том, как он чуть не лишился рассудка, когда узнал, что герои его рассказа, сойдя со страниц журнала, один за другим гибли так, как им было предписано автором. И даже сейчас, разобравшись в подоплеке этих событий, он тем не менее не мог никак избавиться от ощущения вины, полагая, что всё могло бы сложиться иначе, не напиши он по просьбе Полины этот дурацкий рассказ.
Романов попросил у Самсона немного коньяка. Получив разрешение, взял со стола бутылку «Курвуазье», налил себе четверть бокала и, не закусывая, выпил.
Задержав дыхание, аккуратно поставил бокал рядом с собой.
– На самом деле все предельно просто – надо только поставить себя на место Мусы.
– А ну, погоди! – Тяж решительно отодвинув от себя тарелку. Обхватил голову руками, закрыл глаза и задумался. Через несколько секунд выдохнул: – Нет, не выходит. Давай сам.
Романов поправил галстук. Вальяжно откинулся на спинку кресла и неторопливо произнес:
– Вспомните ситуацию, сложившуюся на начало зимы.
– А какая ситуация была на начало зимы? – обращаясь к Самсону, спросил Тяж.
– Тревожная для Мусы, – ответил Романов. – Весьма тревожная… Меньше чем через полгода, в конце апреля, вы, Виктор, должны будете выйти из тюрьмы. А это значит, что в скором времени в городе начнут трясти всех, кто хоть каким-то боком причастен к событиям, связанным с вашим арестом. Учитывая то обстоятельство, что подозреваемых по большому счету только трое: Сергей Захарович, Кислицына и Марфина, – становится понятным, что поимка ваших обидчиков – дело времени.
Романов налил себе еще немного коньяка. Взял бокал и, от удовольствия зажмурив глаза, сделал маленький глоток.
– Поэтому, – продолжил он, – перед Мусой встала задача, как обезопасить себя и свою любовницу Марфину… Вот тут он и решил перевести стрелки на другого. Вопрос: на кого?
– Естественно, на Самсона, – ответил Тяж. – На когож еще-то!
– Верно, – согласился Романов. – Но как? Как внушить вам, Виктор, что это не Марфина, а Сергей Захарович подкинул анашу? Каким образом?
– Только написав рассказ, – усмехнулся Самсон.
– Да, именно так! Может, кто-то придумал бы что-нибудь другое, а вот Муса придумал именно это.
– А чем тебе, собственно, не нравится идея Мусы? – обращаясь к Самсону, спросил Тяж. – Ты бы только видел, что сегодня днем творилось в квартире поэта! Я, к твоему сведению, пока ты где-то гулял, чуть было твоих орлов, как куропаток, не перестрелял! И всё, между прочим, из-за рассказа!
– И тогда, – продолжил Романов, – перед Мусой встали две проблемы. Первая: кто напишет рассказ?
– Ну, это понятно, – произнес Тяж, – рассказ доверено было написать тебе. А какая вторая?
– А вторая проблема – Головин.
– А что Головин? Он же, как ты говоришь, непричастен к моему аресту?
Романов покачал головой.
– Знаете, – задумчиво произнес он, – когда мне стала ясна роль Головина в ограблении курьера, я не удивился тому, что его убили. Я не мог понять другого: зачем надо было ждать два года? И тут я вспомнил…
– А я знаю, почему Муса его сразу не замочил! – перебив Романова, воскликнул Тяж. – Башка сразу после того, как ограбили курьера и сдали меня в ментовку, сел. И всё это время благополучно провел на Колыме.
– А в марте этого года, – добавил Романов, – должен был появиться в городе, что, как вы понимаете, для Мусы было крайне нежелательно… Однако убрать Головина просто так было опасно. Любое немотивированное убийство рождает ненужные подозрения. И тогда Муса решил еще раз воспользоваться старым методом…
– Перевести стрелки на Самсона! – догадался Тяж.
– Да. И всё бы хорошо, но тут возникает еще одна проблема… вторая. Слушайте меня внимательно. Рассказ должен был выйти в свет не позднее возвращения Виктора, то есть где-то в конце апреля. Значит, рукопись должна быть отдана в редакцию как минимум месяца за полтора-два до публикации. Это у нас получается февраль – март. А ведь еще надо время, чтобы его написать, правильно? Это еще минус месяц-другой. Вот… А Головин, напоминаю, выходит из тюрьмы только в марте. Понимаете?
Самсон согласно закачал головой.
– То есть ты хочешь сказать, что если бы Головина могли убить раньше, до написания рассказа, его бы убили. Но поскольку ситуация сложилась таким образом, что рассказ должен был быть написан до появления в городе Головина, а значит, до его убийства, то пришлось сначала описывать само убийство, а потом уже убивать его так, как написано в рассказе.
– Совершенно верно.
– А почему тогда не убили раньше Марфину с Кислицыной?
– Ну, во-первых, – ответил Романов, – потому что до возвращения Виктора в этом не было никакой необходимости, а во-вторых, на мой взгляд, это было сделано для достоверности. Таким образом, вам, Виктор, дали понять, что Сергей Захарович принялся спешно убирать свидетелей… Следовательно, следуя этой логике, все убийства должны были произойти примерно в одно и то же время. И наконец, в-третьих: Кислицыну убили не только потому, что она была в этой комнате, когда Виктору подкинули анашу, а…
– А Марфину? – перебил его Тяж.
– А Марфину вообще никто не убивал!
Тяж удивленно пожал плечами. Скривил губы и посмотрел на Самсона.
– Что-то я совсем запутался… Так! – он хлопнул ладонью по столу. – Давай-ка, поэт, с самого начала.
– Давайте.
– Ты говоришь, – произнес Тяж, – что всё началось с того, что Муса при помощи Головина ограбил курьера, снял об этом фильм и распустил слух о том, что это, дескать, дело рук белогорских. Хорошо. Через несколько дней в этой же самой комнате его любовница Марфина подсовывает мне травку и отправляет меня, горемыку, на нары. Через два года Муса пугается того, что после моего возвращения в город ему придется платить по счетам, и для этого он, подлюка, решил окончательно рассорить меня с Самсоном. Он заказывает тебе рассказ, прочитав который Самсон смог бы узнать о том, что это я ограбил его курьера, а я – что это Самсон подсунул в мой карман коробок с травкой. Так?
– Так, – ответил Романов.
– Потом, – продолжал Тяж, – перед самым выходом журнала Муса, как написано в рассказе, убивает только что появившегося в городе Головина, потому что не успел это сделать раньше, а следом за ним Кислицыну… Но при этом он не трогает Марфину… Так?
– Так.
Тяж долгим взглядом посмотрел на Романова.
– Ну хорошо, – согласился он. – Пусть будет так… Потом Муса решает кинуть нас на тридцать штук. Для этого он подбрасывает Каюмовой кассету, та предлагает ее тебе, ты отказываешься, но после случившейся между вами аварии Муса конкретно ставит тебя на бабки, в результате чего ты забираешь кассету, смотришь ее, видишь, что это именно та, о которой когда-то писал, и идешь за деньгами. – Тяж задумался. – Что там у нас дальше? А! – вспомнил он. – Потом ты возвращаешься домой, где тебя уже поджидает Муса. Муса тюкает тебя по темечку, забирает бабки, уходит и… И тут во всей красе появляюсь я!
– Хватит! – перебил Самсон. – Насчет Марфиной и Наденьки Кислицыной я, честно говоря, так ничего и не понял. Ты мне лучше вот что скажи: кто такая Петренко?
– Да! – подхватил Тяж. – Действительно, с чьих слов ты всё это написал?
Выпрямившись в кресле, Романов обвел их удивленным взглядом.
– Так вы разве еще не поняли? – спросил он. – Это Марфина. Оксана Марфина.
Самсон с Тяжем переглянулись.
Тяжело вздохнув, Тяж встал из-за стола. Размял ноги и снова сел на место.
– Вот так всегда! – сказал он, обращаясь к Самсону. – Стоит только поверить кому-нибудь, как обязательно случится что-то такое, что заставит пожалеть об этом.
– Нет, правда, это она, – обиженно произнес Романов. – Честное слово!
– Честное слово, честное слово! – передразнил его Тяж. – Марфину убили!
– А я говорю – нет!
Наклонившись к Романову, Тяж шепотом спросил его:
– Ну, с чего ты это взял, а? – Посмотрел ему в глаза и, медленно вытянув руку вперед, замахал из стороны в сторону указательным пальцем. – Только не надо мне говорить о том, что ты узнал об этом из рассказа!
Часто моргая, Романов тихо сказал:
– Но я действительно узнал это из рассказа.
Тяж сплюнул в сердцах. Положил пистолет на стол, схватил в руки журнал и принялся листать его. Буркнул:
– Говори страницу.
– Четырнадцатая.
Пока Тяж искал нужную страницу, Романов повернулся к Самсону и зачитал ему это место:
«Они выпили, а после молча уставились на сцену, где ансамбль из шести танцовщиц исполнял канкан.
Захмелевший Матвеев во все глаза глядел на сцену и не мог понять, что это такое: танец или стриптиз. Почти обнаженные девицы одного роста, с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги, громко визжали и то и дело показывали публике голые задницы».
– Ну и что? – спросил Самсон.
Захлопнув журнал, Романов положил его на стол.
– Помните, в рассказе говорится о том, что Марфина приехала к нам в город откуда-то с юга?
– К чему это ты вспомнил?
– К тому, что ее труп, ввиду полного отсутствия родственников, опознавала соседка и жена моего старого приятеля Зинаида Страхова… Сегодня я позвонил ей и еще раз попросил описать то, что она видела в тот день в квартире Марфиной.
Романов замолчал. Облизал губы и, окинув глазами стол, остановил свой взгляд на бутылке «Курвуазье».
– На! – Тяж налил ему полбокала коньяка. – Говори, чего она там увидела. Не томи!
Благодарно улыбнувшись, Романов выпил. Вытер губы и облегченно вздохнул.
– По словам Зинаиды, – сказал он, – войдя в квартиру Марфиной, она увидела труп высокой, около метра восьмидесяти, блондинки с обезображенным до неузнаваемости лицом, одетый в полупрозрачный халатик, который Оксана привезла полгода назад из Москвы.
– Ну! – воскликнул Самсон. – Всё правильно. Это Марфина.
– А вот и нет. Прочитайте-ка еще раз то место, где описывается внешность танцовщиц.
Самсон вырвал из рук Тяжа журнал и, обдумывая каждое слово, прочитал вслух:
– «Почти обнаженные девицы одного роста, с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги, громко визжали и…»
– Теперь понимаете? – спросил Романов. – Под Зинаидино описание трупа подходит не только Оксана Марфина, но и все остальные участницы ансамбля!
Самсон, немного подумав, согласно кивнул.
– Ну да, – сказал он. – Твоя Зинаида – не Марфина мама. Та бы, может, и заметила подмену, а этой, чтобы опознать в обезображенном трупе соседку, достаточно было увидеть высокую стройную блондинку в халате Оксаны.
– Вот именно!
– А… а… – замялся Тяж, – а кого же тогда, если это не Марфина, убили?
Все посмотрели на Романова, Романов – на бутылку «Курвуазье».
– На, жри! – разбрызгивая по скатерти коньяк, Тяж еще раз наполнил бокал Романова.
Отпив из него, Романов выдохнул:
– Кислицыну.
В кабинете воцарилось молчание.
– Ты уверен? – спросил Самсон.
– Да. Вспомните, как в рассказе построено обвинение против вас. Виктору дали понять, что сначала вы подбросили ему анашу, потом, чтобы скрыть следы преступления, стали убивать свидетелей. Что, в общем-то, логично. Следовательно, исходя из всего вышесказанного, становится понятным, что и Кислицына, и Марфина, и Головин, якобы давший Сергею Захаровичу коробок анаши, должны были обязательно исчезнуть… Насчет Головина мы уже говорили. Его искусственно внесли в список свидетелей, потому что Мусе надо было скрыть истинные причины его убийства… Что же касается Марфиной, то Муса ее просто-напросто спрятал, а чтобы не искали, инсценировал убийство. И поскольку Кислицына, согласно сюжету, должна была исчезнуть вместе со всеми, то именно ее выбрали в качестве двойника Оксаны Марфиной. Тем более что по всем антропометрическим параметрам она, как никто другой, подходила для этой роли.
В кабинете снова воцарилось молчание.
– Значит, – опустив глаза, тихо произнес Самсон, – ты считаешь, что Наденьку убили, изуродовали лицо, раздели догола и, одев в чужой халат, бросили в квартиру Марфиной. Так? – обращаясь к Мусе, спросил он.
Потом медленно покачал головой из стороны в сторону и, с трудом проговаривая слова, сказал, что если это действительно так, то он не знает, что сделает с ним.
Поняв недвусмысленный намек Самсона, опьяневший Романов застыл с недопитым бокалом. Он уже забыл о том, как сам несколько дней назад хотел перерезать чеченцу глотку. Ему, едва осознавшему, к чему привело изобличение Мусы, в эту секунду захотелось сорваться с места и завыть белугой оттого, что еще один человек из-за него обречен на гибель. Схватившись руками за подлокотники кресла, Романов еле сдерживал себя, чтобы не закричать о недопустимости убийств, о том, что провинившихся надо наказывать, заставлять жалеть о содеянном, отнимать незаконно нажитое, но нельзя, ни в коем случае нельзя забирать у них жизнь. «Не трожьте! Это не ваше!» – хотелось заорать ему. Однако вместо этого он неожиданно для самого себя прошептал какие-то слова утешения в адрес Самсона, потом откинулся на спинку стула и в изнеможении закрыл ладонями лицо.
Тяж, желая успокоить Самсона, похлопал его по плечу:
– Ладно, Захарыч, подожди расстраиваться, может, это всё брехня и вражеская провокация.
– Нет-нет, – снова покачал головой Самсон. – Писатель прав. Иначе ее тело обязательно бы нашли.
– Ну, это еще ни о чем не говорит. Мало ли чего могло случиться. Сам знаешь.
Оторвав руки от лица, Романов как можно ехиднее произнес:
– Ничего другого, ребятки, поверьте, уже не случится. Баста!
Тяж с Самсоном с удивлением посмотрели на него.
– Сегодня я случайно вспомнил о том, что Марфина является большой поклонницей Бориса Моисеева. А этот самый Моисеев, кто не знает, давал этим вечером концерт в ДК Строителей.
– Ну и что?
– А то, что я был на этом концерте и встречался с ней.
– Да ну! – воскликнул Тяж. – Чего ж ты, урод, молчал? Что она сказала?
– Она во всем созналась! Всё случилось именно так, как я описал. Кислицына мертва!
Самсон и Тяж снова переглянулись между собой.
– По-моему, он гонит туфту! – предположил Тяж.
Едва он успел произнести эти слова, как из-за спин находящихся в кабинете мужчин раздался женский голос:
– Василий Сергеевич говорит правду.
Все обернулись и увидели стоящую в проходе молодую высокую женщину с револьвером в руке.
– Оксана?! – воскликнул Самсон.
– Полина, – прошептал Романов. – Я же вас предупреждал!
Оксана-Полина сделала шаг вперед и направила револьвер на Тяжа. Тяж привстал, но, заметив наведенное на него оружие, вынужден был убрать руку от лежащего на столе пистолета.
– Пошевелишься – выстрелю, – предупредила она.
Потом покосилась на Мусу и посоветовала ему поторапливаться.
Заслышав обращенные к нему слова, Муса, не меньше других удивленный появлением Оксаны, сорвался с места. Подскочил к Тяжу, схватил со стола пистолет и навел его на Самсона.
– Убью, как собаку! – угрожающе произнес он. – Как ты здесь оказалась?
– Меня Василий Сергеевич, добрая душа, предупредил, – ответила Оксана. – Сказал, чтобы я как можно быстрее покинула город.
– И ты решила, что у меня возникли проблемы, – догадался Муса. – Умная!
Поблагодарив Оксану, он обошел стол. Приказал всем встать и подойти к выходу.
– Значит, так, – сказал он после того, как Самсон, Тяж и Романов выполнили его команду. – Сейчас мы спокойно, не делая лишних движений, все вместе, в обнимку выйдем из кабака. Хорошо, да? Ты, толстячок, – он ткнул дулом пистолета Тяжу в бок, – встань слева от Оксаны и обними ее за плечо. А ты, Оксана, так, чтобы не было видно со стороны, сунь ствол ему под ребро и, если он дернется, стреляй.
Оксана подошла к Тяжу. Окинула критическим взглядом Самсона с Романовым и покачала головой.
– Ничего не получится. Их на одного больше.
– Сейчас сделаем поровну. А ну, иди сюда! – Муса поманил Романова пальцем.
– Зачем?
– Я кому сказал, иди!
Не успел Романов приблизиться к Мусе, как тот ударил его рукояткой пистолета по затылку. Переступил через него и подошел к Тяжу.
– Я сказал, встань слева и обними ее за правое плечо!
Неуклюже положив руку на плечо Оксаны, Тяж выжидающе посмотрел на Мусу.
Спросил: так?
– Нежнее, нежнее! – прикрикнул Муса. – Вспомни, как ты хотел ее трахнуть, и обними!
– Кто трахнуть? Я?! – приложив ладонь к груди, удивился Тяж. – Когда это?
– В тот день, когда тебя менты здесь повязали. Забыл?
Переводя недоуменный взгляд с Мусы на Оксану и обратно, Тяж застыл на месте.
– Так я не понял! – прохрипел он внезапно осипшим голосом. – Ты что, получается, из-за нее, что ли, меня тогда ментам сдал, а?
Он улыбнулся, потом хихикнул несколько раз и наконец захохотал во все горло.
– Нет, ты понял, Самсон? Этот умник, – Тяж кивнул в сторону лежащего на полу Романова, – все мозги запарил своим рассказом. А на самом деле… – он вытер пальцем выступившие на глазах слезы, – а на самом деле, слышь, меня закрыли на два года из-за какой-то лярвы!
Ткнув что есть силы дулом пистолета Тяжа в бок, Муса приказал всем выходить из кабинета.
Не переставая хихикать, Тяж обнял Оксану за плечо. Крепко прижал к себе и, шепча на ухо скабрезности, повел через зал к выходу. Сзади, на расстоянии двух шагов, с закинутыми за спину руками шел Самсон, а рядом, с пистолетом, спрятанным под курткой, Муса.
Они благополучно вышли из ресторана и сели в «Форд» Мусы.
Романов очнулся оттого, что один из охранников Самсона – Володя лил ему на голову минеральную воду из пластиковой бутылки.
«Боже мой, – подумал Романов, – сколько же раз меня сегодня били? Три? Четыре? Не помню…»
– Где Самсон? – спросил Володя.
– Не помню…
«Кажется, четыре. Первый раз на дороге… Впрочем, нет. Сперва дома… Кто-то тюкнул меня по темечку и забрал пакеты. Потом… потом меня бил Марат. Это во второй… Хотя нет, до этого еще Тяж один раз приложился, и только после него – Марат с Самсоном… И вот снова Муса…»
– Кто тебя вырубил?
– Снова Муса…
«Так сколько же получается? Три? Четыре? Пять? Не помню…»
Вылив на голову Романова одну бутылку, Володя взялся за вторую.
– Что произошло? – спросил он. – Почему все ушли?
– Не помню…
«Кажется, четыре… Или все-таки пять?»
– Как голова болит, – простонал Романов.
Он открыл глаза и, сильно щурясь, попросил охранника воды.
– Оклемался? – протягивая ему бутылку, поинтересовался тот.
Романов прислушался к своему состоянию и согласно кивнул: оклемался.
Постанывая от боли, встал на ноги. Держась за плечо Володи, осторожно сел за стол, выпил воды из горлышка бутылки и в нескольких словах рассказал охраннику Самсона о событиях, произошедших во время его отсутствия, уделив особое внимание появлению в ресторане Оксаны Марфиной и истории ее превращения в Полину Петренко.
Едва Романов закончил рассказ, как в кабинет вбежал Марат. Крикнул Володе, что машина Мусы стоит неподалеку от ресторана, и тут же выбежал обратно.
Володя вскочил со стула и поспешил вслед за ним.
– Что-нибудь нашли у Мусы? – крикнул Романов.
Не оборачиваясь, Володя сказал, что дома у Мусы нашли всё, что надо, и через мгновенье скрылся за занавеской.
Романов посмотрел на часы. Было около пяти утра.
Он еще раз ощупал затылок и после короткого размышления пришел к выводу, что еще легко отделался.
«Мог бы и пристрелить».
Потом облокотился на стол и, то и дело сбиваясь, принялся снова считать, сколько раз его сегодня били.
Досчитав до пяти, остановился. Подумал: «А я еще ничего, крепкий. Другой бы на моем месте окочурился, а я еще жив и… – Романов облизал губы, – кажется, готов выпить!»
Окинув взглядом стол, он отыскал свой бокал с коньяком и одним глотком опорожнил его.
К тому времени, когда бутылка «Курвуазье» окончательно опустела, Романов пришел к мысли, что, в общем-то, всё не так уж и плохо. Каких-либо претензий у Самсона и Тяжа к нему быть не должно, а Муса после всего, что случилось, вряд ли будет продолжать настаивать на продаже своего автомобиля.
«Теперь ему не до меня», – с удовольствием подумал он о проблемах Мусы.
Отыскав под одной из салфеток паспорт, положил его во внутренний карман пиджака и неторопливо направился к выходу. У порога остановился, вернулся, взял единственную невыпитую бутылку вина и осторожно, горлышком вверх, засунул в карман брюк.
Город постепенно просыпался. Едва не окатив Романова водой, по самому краю дороги мимо ресторана «Вечерние огни» проехали две поливальные машины. А через минуту, позванивая на поворотах, появился первый трамвай.
Несмотря на раннее воскресное утро, кое-где в окнах домов уже зажглись огни, и Романов, грустно поглядывая в их сторону, представил себя неприкаянным путником, бредущим в ночи.
«Какой же долгий путь мне пришлось преодолеть, чтобы оказаться на пути к дому!»
Уже потерявший надежду на возвращение к нормальной жизни, он внезапно почувствовал огромное наслаждение от осознания того, что ему, подобно заблудившемуся Одиссею, удалось, несмотря на коварство противников, равнодушие богов и жестокость королей, найти дорогу в родную Итаку.
«Домой, – ускоряя шаг, думал Романов. – Хочу домой».
Несмотря на острое желание как можно скорей оказаться в своей родной квартире, Романов не стал садиться в подошедший трамвай, а, желая продлить наслаждение от предстоящей встречи, отправился пешком.
Свернув с проспекта, он прошелся маленькой улочкой вдоль парка, перешел на другую сторону дороги и через пять минут оказался на центральной площади города, где обнаружил необыкновенно большое для этого времени суток скопление машин и людей, одетых преимущественно в милицейскую форму.
Однако не милиция привлекла его внимание, а стоящий с открытыми дверьми хорошо знакомый фиолетовый «Форд Эксплорер» Мусы.
Романов подошел поближе, заглянул в салон и ахнул.
Внутри салона, на месте водителя, уронив голову на руль, не шевелясь сидел Тяж, а рядом с ним, закинув голову на подголовник, – Самсон.
До тех пор, пока его не отогнал от машины подошедший милиционер, Романов стоял и глядел на то, как непрерывно работающие стеклоочистители, словно метрономы, двигаясь из угла в угол, пытались добраться до бурых пятен крови, обильно разбрызганных изнутри на лобовом стекле.
Грубо подталкиваемый милиционером в спину, он нехотя отошел в сторону. Оглянулся и, пошатываясь, направился дальше. Дойдя до ближайшей остановки, рухнул на скамейку и вытянул ноги.
От былого очарования утра не осталось следа.
Романов достал из кармана бутылку вина и приложился к горлышку. Чем больше он пил и думал о случившемся, а потом думал о случившемся и пил, тем больше, как ему казалось, трезвел. И в тот момент, когда он уже решил идти домой, уснул.
Ему снился сон о юном поэте.
В накуренной комнате с черными окнами, перед слегка выпившими гостями родителей, стоял бледный подросток в белой рубашке и читал тоненьким голосом свои стихи:
Он читал, как будто раздавал пощечины, отрывисто и зло. В его голосе звучало торжество революционера, сумевшего не только завоевать страну, расколоть мир и вынудить богатых плакать, но и заставить проигравших признать: они достойны своей участи.
Закончив читать, подросток засмущался. Опустив голову, он в течение долгих минут терпеливо сносил похвалу взрослых, наперебой пророчащих ему славу Маяковского, и вежливо, стараясь случайно не обидеть невниманием, слушал их наставления.
«Давай, давай, пиши…» – хлопая по плечу, говорил подростку отец Романова. «И пожалуйста, не играй в хоккей!» – умоляла мама. «И не вздумай заниматься бизнесом!» – грозил кривым пальцем неизвестно каким образом оказавшийся в этой компании кредитор, которому Романов в свое время отдал за долги свою фирму.
Романов проснулся в мокром поту. Увидев, что солнце стоит высоко над городом, он вскочил со скамейки, огляделся, надеясь на то, что в окружавшей его толпе пассажиров знакомых нет, и, не поднимая глаз, быстро запрыгнул в первый подошедший трамвай.
Доехав до дома, зашел в магазин. Купил буханку хлеба и три бутылки пива, одну из которых выпил прямо у прилавка. Две других положил в пакет и понес домой.
Подойдя к своему подъезду, сел на пустую скамейку. Вытянул ноги и открыл вторую бутылку пива.
«Ну, вот, кажется, и всё, – подумал он, сделав первый глоток. – Жизнь вернулась на круги своя. Ни тебе Мусы, ни тебе Самсона с Тяжем, ни Полины… Только я, один я».
Снова отхлебнув из бутылки, Романов откинулся на спинку скамейки.
«Интересно, где она сейчас? Наверное, мчится вместе со своим дорогим Мусой на каком-нибудь угнанном автомобиле в сторону Чечни, спасаясь от мести наших братков… Торопись, Полина, как бы не догнали!»
Слегка сощурясь, он осмотрел двор и увидел только что появившегося мальчика с мячом.
С удивлением поглядев по сторонам и не найдя никого, с кем можно было бы поиграть в футбол, мальчик в полном недоумении остановился на середине пустой площадки и загрустил.
Романов узнал его. Это был тот самый малыш, который несколько месяцев назад хотел сыграть в хоккей и не сыграл, потому что никого, кроме него, в тот момент во дворе не было.
– Что же нам так не везет-то, Господи! – прошептал Романов.
Положив пакет на скамейку, он решительно поднялся с места. Ничего не объясняя мальчику, встал в ворота, расстегнул пиджак, ослабил узел галстука, расставил и согнул в коленях ноги так, как это делают по телевизору футбольные вратари, и, разведя руки в стороны, приготовился ловить мяч.
Имя Василия Романова – автора стихов к новому альбому известного рок-музыканта Михаила Харякина – получило известность сразу после того, как первые песни альбома под названием «Убейте прохожего!» прозвучали на местном радио. Популярность Харякина в его родном городе была столь велика, что интерес со стороны поклонников, гордившихся не только знакомством с ним лично, но и со знакомыми его знакомых, распространялся на всех, кто входил, или думали, что входил, в его окружение. Так, как это произошло с Романовым. Сначала в Интернете на гостевой книге персонального сайта Харякина появилась информация о том, что автор стихов нового альбома – Василий Романов, жил на бульваре Карла Маркса, дом десять, квартира тридцать пять. Затем о том, что он являлся многолетним членом Союза писателей, что ему сорок три года, одиннадцать из которых посвятил бизнесу, что года четыре назад бизнес бросил, развелся с женой и в лучших традициях русского андеграунда устроился на работу в студенческое общежитие вахтером.
Благодаря последнему факту о Романове написали в газете. Но не как о поэте, чье творчество привлекло внимание самого Харякина, а как о некоем чудаке, сознательно или по глупости отрекшемся от мирских соблазнов ради занятия творчеством. Заметка была небольшой, в десяток строк, однако после ее публикации на страницах местных литературных изданий разгорелась дискуссия. Кто-то, продолжив начатую тему, напечатал в журнале «Родная речь» очерк о деятелях культуры, вынужденных подобно «известному поэту Романову» распродавать вещи, чтобы иметь возможность заниматься творчеством, кто-то обвинял в сложившейся ситуации руководство города, а Петр Январский – главный редактор книжного издательства «Словосочетания», опубликовал в «Губернских ведомостях» большую статью о мэре Николае Берге, «стараниями которого еще работают театры с музеями», и о «малоизвестном поэте Романове», чье отречение от соблазнов вызвано физической неспособностью предаваться им.
Сам Романов молчал. И лишь однажды, участвуя в радиопередаче «О ком говорит город», сказал, что между бизнесом – Сатурном, пожирающим своих детей, и поэзией – Эвтерпой, имеющей дурную привычку бросать возлюбленных в разгар брачных утех, особой разницы нет – оба требуют обязательных жертв, не гарантируя ничего взамен. И добавил: поскольку в судьбоносные моменты жизни поэтов и бизнесменов стечение роковых обстоятельств часто совпадает с обдуманным выбором, то рассуждения по поводу того, каким было его решение оставить бизнес и вернуться к поэзии, сознательным или нет, смешны и наивны.
Что Романов хотел этим сказать и что он имел в виду, сравнивая бизнес с поэзией, толком никто не понял, зато все, кто слушал передачу, по достоинству оценили стиль ответа.
Прошло немного времени, и Романов в очередной раз удивил знавших его людей тем, что отклонил предложение мэра города Николая Берга занять вакантную должность главного редактора «Губернских ведомостей».
Для тех, кто считал Романова чудаком, самым удивительным было не то, что он – вахтер общежития, отказался от престижной и хорошо оплачиваемой работы, – в этом-то как раз ничего удивительного, по их мнению, не было, – а то, что должность главного редактора самой влиятельной в области газеты была предложена именно ему. Этот заставляло задуматься и пересмотреть сложившееся о нем мнение.
Мнение, как водится, не сразу, но пересмотрели. И выяснили, что в Романове чудачеств ровно столько, сколько требуется творческому человеку, чтобы привлекать внимание к себе и своему творчеству. Что традиция оставлять мир ради духовного совершенствования восходит еще к дохристианской эре. И что для приличного человека отказываться от выгодных предложений, если эти предложения противоречат его принципам, столь же естественно, сколь эти принципы иметь.
Именно с этого момента имя Романова стало в один ряд с городскими знаменитостями. Его, иногда в шутку, иногда всерьез, вспоминали журналисты, когда ругали чью-нибудь откровенно заказную статью («Романов вряд ли бы такое написал»); издатели, когда обговаривали с авторами размер гонораров («Даже Романов у нас таких денег не получал!»); и сами авторы, не соглашавшиеся с условиями издателей: «Так мы же не Романовы!» – хихикали они, намекая на то, что их – не совсем еще старых и больных мужчин – мирские соблазны мал-мал интересуют.
Однако смеялись над Романовым недолго. После того, как кандидаты в губернаторы во время предвыборных теледебатов, словно сговорившись, один за другим процитировали строчки из популярного альбома «Убейте прохожего!», шутки разом прекратились. Тем более что, по свидетельствам знавших Романова людей, которых с каждым днем в городе становилось всё больше, поводов для этого не существовало. И мирские соблазны, как оказалось, ему были не чужды, и гулянки, на зависть женатым соседям, он устраивал чуть ли не еженедельно, и женщины к нему ходили под покровом ночи, и пил он не меньше тех, кто хотел с ним выпить.
А пил он действительно много. Так, что даже близкий друг Романова Никита Малявин, автор и ведущий программы «Криминальный репортаж», каждое свое появление у него в гостях начинал с нотации о недопустимости подобного образа жизни.
«Вася! Не злоупотребляй, пей хотя бы как я!» – говорил он, садясь за стол.
Вася вздыхал и походкой вызванного к доске двоечника шел за рюмками.
«Знай: сорокаградусная до добра не доведет!»
Романов в ответ согласно кивал, дескать, вино, конечно, куда вкуснее, и наполнял рюмки водкой.
«Пей, но знай меру!»
И Романов пил. Пока был трезв, украдкой мерил взглядом содержимое бутылки. Когда пьянел, а пьянел он обычно после того, как содержимое бутылки заканчивалось, говорил о том, что меру свою знает и учить его больше не надо.
Последний раз Малявин прочитал нотацию о «недопустимости подобного образа жизни» в день, когда убили заместителя начальника криминальной милиции ГУВД полковника Владимира Власова.
Открыв своим ключом входную дверь, Никита Малявин сунул в руки вышедшего его встречать Романова бутылку «Пшеничной» и молча прошел на кухню. Сел за стол, опустил голову и задумчиво забарабанил пальцами по столешнице.
– Что-то случилось? – спросил Романов.
Малявин смерил его долгим взглядом, пытаясь определить, пил ли он сегодня, а если пил, то сколько, и поинтересовался, когда и где тот в последний раз видел Харякина.
Романов ответил, что Михаила Харякина в своей жизни он видел один раз и то по телевизору.
– Как так? – удивился Малявин.
Романов молча пожал плечами. Открыл холодильник, достал блюдце по-женски мелко нарезанной колбасы и сказал:
– Если ты, Никита, считаешь, что этот рок-горлопан когда-либо встречался со мной, например, затем, чтобы получить разрешение на использование моих стихов, то ты ошибаешься – Харякин ко мне не приходил и ничего не просил.
– Да ну!
– Он просто выбрал из моего старого сборника понравившиеся стихотворения, причем далеко не самые лучшие, и без спроса записал их где-то в Англии.
– А гонорар?
– А что гонорар? – Романов подошел к шкафу и, стараясь скрыть раздражение, принялся старательно перебирать стоящие на полке рюмки.
Мысль о невыплаченном гонораре не давала покоя с того момента, как он впервые увидел на обложке компакт-диска «Убейте прохожего!» свою фамилию. С одной стороны, такое поведение Харякина было для него необъяснимо, а с другой стороны – если хорошенько вдуматься…
Романов громко хлопнул дверцей шкафа. Подошел с рюмками к столу и, поставив одну из них перед Малявиным, спросил:
– Как ты думаешь, я Харякину что-нибудь должен?
– Не понял. Ты о чем?
– О деньгах, которые он, возможно, надеется получить за раскрутку моего имени.
– Ты сдурел? Или у тебя появились деньги, с которыми не терпится расстаться?
Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что в последнее время чувствует себя нормально и никакого такого желания – тьфу-тьфу-тьфу – у него пока не наблюдается.
– Тогда в чем дело? – повысил голос Малявин. – Ты ему, как я понял из твоих объяснений, ничего не обещал…
– Я с ним даже не разговаривал ни разу!
– Договора между вами не существует…
– Нет.
– Тогда забудь об этом. Никаких вопросов между вами не может быть даже в принципе!
– Ты уверен?
– Убежден! Если у тебя и есть к Харякину какие-то обязательства, то скорее морального характера. Или у него к тебе… А где найти его, случайно не знаешь?
Где найти Харякина, Романов не знал. Но после того, как Малявин подтвердил незаконность его возможных финансовых претензий, захотел выяснить.
– Мне уже и самому интересно знать. А тебе-то он зачем?
Малявин наполнил рюмки водкой. Спросил, слышал ли он о том, что сегодня утром был убит заместитель начальника криминальной милиции ГУВД полковник Власов.
Романов пожал плечами. Вот уже несколько дней он занимался тем, что встречал и провожал гостей, желавших выпить-поговорить с товарищем самого Харякина, и знать о том, что кто-то кого-то в очередной раз убил у них в городе, не мог.
– Как-то не до того было… А рок-горлопан-то наш здесь при чем?
Малявин поднял рюмку. Сделав небольшую паузу, медленно выпил. После чего встал и принес из прихожей картонную папку.
– На! – бросил ее на стол. – Читай.
На вопрос Романова, что это, ответил: переписка с гостевой книги персонального сайта Харякина.
Романов сел рядом. Перелистав папку, попросил Малявина сэкономить время себе и людям и объяснить, что такое гостевая книга.
– А что такое сайт, тебе объяснять не надо?
– Что такое сайт, мне объяснять не надо, я это без тебя знаю. Итак, гостевая книга – это…
Малявин сказал, что это раздел сайта, куда посредством Интернета заходят все, кому не лень, и пишут в ней всё, что ни взбредет в голову.
– Вот послушай-ка! – Он взял папку из рук Романова и принялся водить пальцем по строчкам сверху вниз. – Пишут, что Харякин великий певец. Это не то… Что он великий музыкант. Тоже не то… Поют дифирамбы его новому альбому… спорят, какая песня лучше: начальная – «Морской бой» или последняя – «Убейте прохожего!»… Ага, вот! Первое послание Демиурга.
– Чье послание?
Малявин повторил имя автора. И добавил, что большинство посетителей гостевых книг имеют обыкновение подписываться вымышленными именами.
– Так вот, слушай. В своем первом послании Демиург всем спорщикам предлагает поиграть в морской бой. Его предложение заинтересовало некую Еву. Она спрашивает Демиурга: на что он предлагает сыграть, не на поражение ли?
Малявин отложил папку в сторону. С задумчивым видом посмотрев на Романова, задался вопросом, что означает выражение «на поражение».
– Почему не на победу? Или хотя бы на ничью?
– Потому что это цитата из стихотворения «Морской бой».
– Да что ты? – удивился Малявин. – А ну-ка, изобрази! А то я что-то уже, похоже, забыл.
Прежде чем изобразить, Романов выпил. Закусил ломтиком колбасы, не спеша вытер уголки губ салфеткой и выпрямил спину.
с выражением продекламировал первую строчку.
Прочитав последнюю строчку, Романов поправил воротник рубашки. Положил ногу на ногу и, не дождавшись обязательной в таких случаях похвалы, попросил Малявина продолжить начатый рассказ. Напомнил, что остановился он на том месте, где Интернет-Ева спросила Интернет-Демиурга, на что тот предлагает сыграть в морской бой – не на поражение ли.
– Нет, – ответил Малявин. – На убийство прохожего.
Романов вопросительно посмотрел на него. Спросил:
– Это шутка?
– Точно такой же вопрос Демиургу задала Ева.
Романов взял со стола папку и попросил показать это место.
Малявин ткнул пальцем в верхнюю строчку.
– Вот.
– Что означают цифры в верхней строчке? – спросил Романов.
Малявин ответил, что первая цифра после имени автора послания означает день месяца, вторая – сам месяц, третья – год и четвертая – время, когда послание появилось на гостевой книге.
Согласно кивнув, Романов принялся читать дальше.
Пробежав глазами страницу и не найдя на ней новых посланий Демиурга и даже упоминания его имени, Романов отодвинул папку в сторону.
– Ни фига себе! – прошептал он. – Это же сколько получается?
У него вышло, что Демиург на пару со своим виртуальным противником могут убить двадцать человек: двух крупных руководителей, четырех милицейских начальников или криминальных авторитетов, шесть всем известных и восемь мало кому известных горожан.
– И что дальше?
– А дальше, – ответил Малявин, – появляется Пират.
Он перевернул несколько страниц и нашел первое сообщение Пирата.
Малявин снова провел пальцем по строчкам сверху вниз. Нашел ответ Демиурга и показал Романову.
Романов поднял глаза на Малявина. Малявин молча ткнул пальцем в нужную строчку.
– Дальше! – потребовал Романов.
Малявин перевернул две страницы гостевой книги и показал следующую запись от двадцать второго февраля.
Романов пробежал глазами страницу и в самом конце ее нашел продолжение переписки Пирата и Демиурга.
Романов оторвал голову от папки и внимательно посмотрел на Малявина. Лицо Никиты, обычно готовое в любую минуту откликнуться улыбкой на любое проявление внимания, глядело на него с укоризной.
– Я надеюсь, ты не считаешь, что это песни «Морской бой» и «Убейте прохожего!» спровоцировали Демиурга на убийства?
Малявин промямлил, что лично он так не считает. И что пришел сюда исключительно затем, чтобы узнать о местонахождении Харякина.
– И только?
Малявин согласно кивнул.
– А зачем он тебе?
– Я же говорю: сегодня утром был убит заместитель начальника криминальной милиции. А до этого – бомж, банкир и без пяти минут губернатор – Владимир Иванович Барыкин…
– И что из всего этого следует? – перебил Романов.
– То, что надо срочно закрывать сайт, на котором переписываются убийцы.
– Ну так закрывайте! В чем дело?
Малявин ответил, что, по словам специалистов, сделать это за короткое время без Харякина невозможно, по причине того что какой-то хостинг, имеющий какое-то отношение к сайту, находится за какой-то границей.
– А может, по какой-то другой причине, не знаю. А сам Харякин как сквозь землю провалился!
– Так отключите в городе Интернет!
– Бесполезно. Если уж отключать – то во всей области, а еще лучше во всей стране. Только кто же это даст сделать, сам подумай?
– А вычислить компьютеры, с которых Демиург и Пират заходят в Интернет, пробовали?
Малявин сказал, что Демиург входит в Сеть с ворованных мобильных телефонов, а Пират – при помощи программы, обеспечивающей анонимность пользователя.
– Ну и дела! – хмыкнул Романов. – И что теперь?
Малявин взял со стола бутылку водки. Наполнил рюмки и предложил от имени творческой интеллигенции выступить с телеобращением.
– Кому с телеобращением? Мне? А к кому именно?
– К здоровым силам общества, которых, как считается, еще немало в городе, и потребовать немедленного прекращения эскалации насилия.
Романов спросил, кто это – здоровые силы, откуда они взялись, где были раньше и почему обращаться к ним должен именно он.
– Я, знаешь ли, неизвестно к кому обращаться не привык!
Пропустив замечание Романова мимо ушей, Малявин сказал, что, по мнению психологов, возможным мотивом поведения Демиурга является желание продемонстрировать свое превосходство над автором песен «Морской бой» и «Убейте прохожего!». Что, в свою очередь, говорит об определенном влиянии этого автора на Демиурга. Хотя сам Демиург, скорее всего, об этом влиянии даже не догадывается.
– Ну вот, – вздохнул Романов. – А говорил: просто так пришел.
Малявин чокнулся со стоящей на столе рюмкой Романова. Выпил и, передернув плечами, добавил, что, по мнению всё тех же психологов, тот факт, что Демиург в своей игре обыгрывает песни Харякина, говорит о том, что он как минимум неравнодушен к ним…
– Вот пусть Харякин и обращается к здоровым силам! – перебил Романов. – Он, кстати, тоже автор!
– А тот факт, – продолжал Малявин, – что Демиург обыгрывает не сами песни, содержание которых не имеет ничего общего с придуманной им игрой, а только их названия: «Морской бой» и «Убейте прохожего!», – говорит о том, что лицо, к которому он оппонирует, вероятней всего, является автором текстов… Вспомни, что пишет Демиург фанатам Харякина. Что твои стихи – лже-поэтические изыски бездарного поэта, что смысл любого боя не в том, чтобы терпеть поражения или быть разбитым в пух и в прах, что…
Романов замахал рукой, требуя от Малявина замолчать.
– А твои психологи не считают, что Демиург является близким знакомым автора? – спросил он.
– Вполне вероятно, но вовсе не обязательно. Им может оказаться любой, кто слушал эти песни или просто слышал их названия.
Не дослушав Малявина, Романов открыл папку и отыскал новое послание Пирата.
Романов вопросительно посмотрел на Малявина.
– Предвыборный штаб Барыкина находится в мэрии. Это, как ты знаешь, центр города. Живет он на бульваре Октябрьской Революции. А убили его совсем в другом месте – на проспекте Физкультурника.
Романов встал из-за стола и, ничего не говоря, вышел из кухни. Через минуту вернулся, разложил на столе принесенную карту города и расчертил ее, пользуясь руководством Демиурга. Отметил клетки, где был сбит четырехпалубный корабль Пирата и, попутно обратив внимание на то, что бо́льшая часть проспекта Физкультурника действительно находится в прямоугольнике Е3–Е6, высказал удивление тому, что не перевелись, оказывается, еще на Руси кандидаты в губернаторы, способные без охраны и специалистов по связям с общественностью прогуливаться по ночам, как все нормальные люди.
Малявин не разделил восторгов Романова по этому поводу. Поставив десять против одного, он высказал предположение, что не пройдет и трех дней, как выяснится: покойный отправил охрану спать вовсе не ради того, чтобы тет-а-тет пообщаться с электоратом на сон грядущий.
– А ради чего? – спросил Романов.
– Я думаю, ради того, чтобы никто не мешал ублажать женушку какого-нибудь потерявшего бдительность избирателя. Ему уже, говорят, один раз накостыляли рогами за подобные шалости, да, видно, не впрок.
Бросив взгляд на рюмку, Романов молча выпил ее. После чего открыл папку и принялся читать продолжение переписки Демиурга с Пиратом дальше.
Удары Демиурга по клеткам Б3, А3, К2 и К1, а также Пирата по Г1, Б2, И1 и Г10 цели не достигли.
Романов захлопнул папку. Спросил: как был убит заместитель начальника криминальной милиции.
В ответ Малявин ткнул пальцем в квадрат И10 на карте города и сказал, что всё произошло на даче Власова, только не на той, что в Мыскино, о которой год назад растрезвонили газетчики, а на новой – той, что находится в Заливном.
– Я был там буквально неделю назад, брал у него интервью. Чудное, доложу тебе, местечко – река, тихо, снежно и практически в черте города!
– Как его убили?
– Кого? Власова? Ножом в спину.
Романов удивленно вскинул брови. Спросил, было ли у него при себе оружие.
– А как же! В кобуре.
– Странно. Это что же получается? Выходит, либо он выпил и уснул, забыв перед этим закрыть входную дверь, либо…
Малявин кивнул, дескать, не продолжай, не один ты такой умный, и сказал, что, по его сведениям, основная на сегодняшний час версия убийства звучит примерно так: «Власов пал от рук сослуживца».
– И это очень даже похоже на правду. Во-первых, адрес новой дачи заместителя начальника криминальной милиции, как ты понимаешь, на заборах не написан, его мог сказать только сам Власов и только самым близким людям, а во-вторых… Не представляю, как там всё происходило, но говорю тебе: незнакомого человека Власов в дом не впустил бы и поворачиваться к нему спиною не стал.
Романов спросил: много ли в правоохранительных органах поэтов.
– При чем здесь поэты? – удивился Малявин.
– При том, что, по словам твоих психологов, одним из возможных мотивов поведения Демиурга является желание доказать свое превосходство над автором песен! А каким образом он может доказать ему свое превосходство?
– Каким?
– Каким-каким! – передразнил Малявина Романов. – Ну не перерезав же половину города! Что ты, в самом деле, как глупый!
Малявин не согласился с тем, что он глупый:
– Ты сам дурак, если считаешь, будто преступники-менты при желании не смогут заморочить головы ментам-психологам.
Романов решил не спорить. Подвинув к себе папку, молча прочитал последнее послание Евы, в котором говорилось о том, что Демиург с Пиратом – извращенцы, для которых творчество Харякина – тайна за семью печатями, забрал у Малявина бутылку и разлил по новой.
Малявину это не понравилось. Стараясь говорить как можно весомей, спросил Романова, не много ли тот пьет.
– Может, хватит? Пей хотя бы как я!
Покачав головой, Романов выразил сомнение в том, что ему когда-либо удастся выпить такое количество спиртного.
– Водка до добра не доведет!
Романов ответил: ни хорошего вина, ни денег на хорошее вино у него нет.
– Пей, но знай меру!
И Романов пил. До тошноты, до рвоты, до утренних приступов отчаянья из-за того, что не может не пить, до желания раз и навсегда покончить с нетрезвой жизнью, а заодно с теми, кто считает, будто он, Василий Романов, самый известный в городе поэт, – вульгарный пьяница.
Как городские власти ни скрывали, но слух об убийствах, анонс которых любой желающий мог прочесть на гостевой книге персонального сайта рок-музыканта Михаила Харякина, прокатился по городу в считаные дни. Многие считали это проделками столичных политтехнологов, наводнивших город в преддверии выборов губернатора, однако, после того как убили Барыкина с полковником Власовым, а вечером двадцать четвертого февраля тело пожилой нищенки упало на головы прохожих с крыши одного из домов по шоссе Лейтенанта Обочина, месторасположение которого соответствовало координате сбитого Демиургом однопалубного корабля, стало окончательно ясно: на улицах города действительно орудуют маньяки.
Оправившись от первого потрясения, горожане обсудили сложившуюся ситуацию на страницах Интернета и пришли к выводу о том, что убийств могло бы и не быть, если бы те, кто в свое время потворствовал всякого рода преступникам, были вовремя наказаны. А именно: милицейский начальник, неизвестно на какие деньги построивший огромный коттедж в Мыскино; банкир, в августе девяносто восьмого безнаказанно обворовавший сотни горожан, значительную часть которых составляли простые люди; кандидат в губернаторы – бывший начальник управления муниципальной собственностью, чья личная собственность, по слухам, теперь не уступает муниципальной; бомжи, разорившие не один садовый домик в предместьях города… События, последовавшие вслед за убийством нищенки, только утвердили горожан в их мнении. Стоило Демиургу сбить двухпалубный корабль, а Пирату застрелить начальника управления по социальной политике администрации города – известного правозащитника Якова Слуцкого, как тут же раздались голоса, утверждавшие, будто вся политика Слуцкого заключалась в том, чтоб как можно туже набить собственный карман. И даже несмотря на уважение, каким убитый пользовался при жизни, а также опровержения, последовавшие вслед за выдвинутыми обвинениями, нелепыми по сути и оскорбительными по форме, отношение к Слуцкому в частности и ко всем пострадавшим от маньяков вообще, не изменилось. Город вынес свой вердикт: убили, значит, было за что, – и отменять его из-за такого пустяка, как несправедливо пострадавшая репутация одного еврея, не стал.
Первое, что Романову бросилось в глаза, когда он, отработав две смены подряд, вышел в город, – возбуждение, охватившее горожан в связи с непрекращающимися убийствами прохожих. Где бы он ни был, куда бы ни направлялся, везде только и говорили, что о Демиурге с Пиратом. Покупатели в магазине размышляли о мотивах их поступков, продавцы обсуждали предвыборное обещание одного из кандидатов в губернаторы – Ревы – выделить миллион рублей тому, кто поможет выследить их, а группа веселых студентов, толпясь у окошка букмекерской конторы, спорила о том, каким будет следующий ход Демиурга…
Впрочем, Романова это мало интересовало – он торопился на встречу с сыном. Элеонора – бывшая жена Романова, полгода назад запретившая им встречаться под предлогом того, что эти встречи дурно влияют на психику ребенка, позвонила сразу после того, как во время предвыборных теледебатов кандидаты в губернаторы процитировали выдержки из альбома «Убейте прохожего!», и сказала, что нормальные отцы не забывают своих детей даже тогда, когда дети в них не очень-то и нуждаются. Узнав о том, что меньше всего сын Игорь не нуждается в нем в четверг с пяти до семи вечера, Романов взял календарь и обвел все четверги текущего года красным карандашом.
Пока Игорь одевался в детской, Романов сидел в неубранной гостиной на диване перед телевизором и слушал, как депутаты Законодательного собрания области на внеочередном заседании, посвященном трагическим событиям последних дней, требовали от начальника главного управления внутренних дел генерал-майора Кравчука охрану для себя и своих семей.
– Вы понимаете, – тыча пальцем в соседей, кричал в микрофон полный депутат в белом пиджаке, – что каждый из нас, по существующей классификации Демиурга, является известной в городе личностью? И что каждый из нас, – обвел пальцем одобрительно кивающих соседей, – на сегодняшний день является абсолютно беззащитным и, я бы даже сказал, лакомым кусочком для не пойманных вами маньяков? Я спрашиваю вас: вы это понимаете?
Кравчук согласно кивал, дескать, понимаю, и отвечал, что деньги на подобные расходы в бюджете области не предусмотрены.
– А вы понимаете, – распалял себя депутат в белом пиджаке, – что каждый из нас, облеченный доверием и властью избравшего нас народа, не в состоянии выполнять его волю по причине отсутствия гарантии безопасности с вашей стороны? Вы это понимаете?
Кравчук снова кивал и снова терпеливо говорил о том, что нужного количества специалистов, способных обеспечить охрану каждого депутата Законодательного собрания в отдельности и посемейно, у него нет.
Скрипнула дверь. Повернув голову на звук, Романов увидел мальчика двенадцати лет. Белобрысый, как некогда он сам, худенький, одетый в новый строгий темно-синий костюм, кажущийся нелепым на фоне неубранной комнаты, он подошел к нему и, не поднимая глаз, протянул руку. Сказал:
– Здравствуй, папа!
Романов поднялся с дивана. Выпрямился и, неотрывно глядя ему в глаза, осторожно сжал ладонь.
– Здравствуй, Игорек. Сколько же мы с тобой, старина, не виделись?
Не успел Игорь сказать о том, что не виделись они с прошлого лета, когда вместе с дядей Никитой посещали открывшийся неподалеку от дома новый пивной бар, как из детской вышла Элеонора.
Посмотрев на нее, Романов в очередной раз подивился тому, насколько время и жизненные передряги способны изменить отношение к человеку. Если еще каких-то пять-шесть лет назад он млел от ее длинных ресниц, от малиновой кожицы губ, от голубых глаз, глядя в которые, как ему казалось, он видел восхищение и любовь, то сейчас все эти прелести вызывали у него одно глухое раздражение.
«Кукла Барби! – думал он, разглядывая лицо бывшей жены. – Всё у нее как у куклы Барби. Загнутые до самых бровей игрушечные ресницы, тонкие белые руки, двигающиеся вперед и вверх, губы, готовые в любой момент открыться для того, чтобы произнести слово „дай!“, глаза, в которых можно увидеть всё что угодно, даже, смешно подумать, восхищение с любовью».
Откинув прядь со лба, Элеонора внимательным взглядом осмотрела сына. Оставшись довольной увиденным, провела ладонью по галстуку, стряхнула невидимую пылинку с воротника, после чего повернула лицо в сторону Романова и строгим голосом сказала, что времени на то, чтобы пообщаться с сыном, у него осталось ровно полтора часа.
– Через полтора часа, – она постучала длинным розовым ногтем по циферблату ручных часиков, – к Игорю придет репетитор по английскому.
Романов заверил, что причин для волнения нет: у него самого в семь назначена важная встреча.
Этого Элеоноре показалось мало. Она снова откинула волосы со лба, снова строго посмотрела на бывшего мужа и, оставшись недовольной как его лицом, так и одеждой, по ее мнению, слишком простой для человека, чьи стихи цитируют кандидаты в губернаторы, сказала, что один час работы хорошего репетитора стоит пять долларов.
– Я понял. Постараюсь уложиться в отведенный мне срок.
– А еще, по словам учителей гимназии, ему нужно срочно подтянуть русский язык!
Словно не понимая, чего от него хочет Элеонора, Романов огорченно покачал головой. Сказал, что очень удручен этим обстоятельством, поскольку у него самого с гуманитарными науками что в школе, что в университете всегда был полный порядок.
– А вот с точными: с математикой, физикой, химией – постоянно возникали проблемы… Даже не знаю, чем это объяснить!
Элеонора тоже не знала, но поняла: денег на репетитора по русскому языку у ее бывшего мужа нет.
Может, подумала она, его известность была сильно преувеличена и не приносила ожидаемых дивидендов, а может, известность приносила дивиденды, но выражены они были в каком-то другом, нематериальном эквиваленте.
Ответов на вопрос, в каком эквиваленте, существовало множество, однако ни один из них ее не интересовал.
Перед тем как выйти, она посмотрела на Игоря так, словно хотела сказать: несмотря на то что его отец – полное ничтожество, он, Игорь, обязан отнестись к нему с должным уважением и почтением.
Игорь чуть не заплакал оттого, что мама снова осталась недовольна папой. Но больше всего в этот момент ему было жалко папу. Он представил себе, как тот, стыдясь себя самого, вручит ему на прощанье коробку дешевых конфет, как вручают работягам похвальные грамоты вместо денежных премий, и отвернулся, сделав вид, что в глаз попала соринка.
– Ты, папа, плохо выглядишь, – сказал он.
– Да? – Романов провел ладонью по щеке, словно хотел проверить: действительно ли утром брился или только собирался это сделать, – и, не зная, что сказать, сослался на усталость. А потом вдруг, испугавшись того, что Игорь начнет расспрашивать: от каких таких дел устал папа, – решил, пока не поздно, сменить тему разговора.
Сел на диван и, закинув ногу на ногу, спросил: как у него обстоят дела с учебой.
Игорь хотел сказать, что по всем предметам, кроме русского языка, у него хорошо и отлично, но передумал. Решил, что с отца достаточно и того, что по этому поводу поведала мама.
– Нормально, – ответил он.
– Чем занимаешься?
– Уроки учу.
– Молодец! А в свободное от уроков время?
Казалось, этот вопрос застал Игоря врасплох. Он поднял глаза к потолку и, не зная, что сказать, надолго задумался.
– Может, книги читаешь?
Игорь нехотя кивнул.
– Ну да, читаю.
«Врёт, не читает!» – решил Романов.
– Спортом занимаешься? В хоккей играешь?
Игорь переступил с ноги на ногу. Пожав плечами, неуверенно произнес:
– Да так… Играю иногда.
«Хорошо, что хоть в хоккей не играет».
Подмигнул:
– Ну а с девчонками-то как, еще не встречаешься?
Нахмурившись, Игорь твердо сказал, что с девчонками встречаться у него нет никакого желания, потому что все они дуры.
– Так чем же ты тогда занимаешься? – не выдержал Романов. – С девчонками не встречаешься потому, что все они, по-твоему, дуры, шайбу не гоняешь, русский язык не учишь? Спишь, что ли, целыми днями?
– На компьютере он играет! – крикнула из соседней комнаты Элеонора. – То в стрелялки стреляет с утра до вечера, то в Интернете просиживает часами! А один час интернета обходится маме, между прочим, в двадцать рублей!
Романов, выросший в семье интеллигентов, где перебивать и подслушивать считалось дурным тоном, а вмешиваться в чужой разговор являлось верхом неприличия, за много лет, проведенных с Элеонорой, так и не сумел привыкнуть к тому, что кто-то думает и поступает иначе.
– И что же, если не секрет, ты ищешь в Интернете? – оставив без внимания реплику бывшей жены, спросил сына.
Воспользовавшись поводом рассказать о своем новом увлечении, Игорь схватил отца за ладонь и потащил в детскую. Включил компьютер, вошел в поисковую систему и, рассказывая о Демиурге с Пиратом, набрал название сайта Харякина. Вынул из ящика письменного стола две карты города, на каждой из которых были нанесены стоклеточные квадраты, и вкратце прокомментировал ситуацию, сложившуюся на двадцать шестое февраля.
– Демиург пока выигрывает, папа. Он сбил один четырехпалубный корабль, два двухпалубных и один однопалубный. Пират – один трехпалубный и два однопалубных… Вот, смотри!
Желая показать сыну свою заинтересованность, Романов сел за компьютер и вместе с Игорем принялся читать гостевую книгу сайта Харякина, начиная с того места, где Демиург сбил корабль на поле К4.
Дальше следовала переписка поклонников Харякина, обсуждавших это сообщение.
Демиург откликнулся несколько часов спустя.
Прочитав еще раз вместе с отцом сообщение Пирата, Игорь сказал, что если Демиург, по всей видимости, придерживается какого-то определенного плана на игру, то его противник, похоже, просто получает удовольствие от процесса.
Романов пропустил несколько сообщений поклонников Харякина, выразивших свое отношение к маньякам, причем, что его весьма удивило, не всегда отрицательное, и принялся читать переписку Демиурга с Пиратом дальше.
Романов пробежался курсором по страницам гостевой книги. Новых посланий от Демиурга с Пиратом не было. Зато в самом конце он наткнулся на сообщение о том, что во время оперативных мероприятий, проведенных сразу после убийства начальника управления по социальной политике администрации города, правозащитника Слуцкого, был задержан Пират. Информация, по словам некоего Саши А., обнародовавшего ее, была получена от стопроцентно надежного источника в аппарате ГУВД.
Прочитав сообщение Саши А., Игорь тяжело вздохнул.
– Выходит, папа, игра в морской бой закончена?
Романов пожал плечами. С одной стороны, сказал он, Демиург сам с собой перестреливаться вряд ли станет – это не по правилам, а с другой – непонятно, почему заместитель начальника главного управления внутренних дел генерал-майор Кравчук не сообщил депутатам Законодательного собрания об аресте Пирата.
– И потом… Если Пират действительно арестован, то кто общается в Интернете с Демиургом?
Игорь подумал и сказал, что что-то здесь действительно не так. Либо Саша А. бессовестно лжет, либо с Демиургом переписывается какой-то самозванец.
– Сейчас узнаем! – Решив показать Игорю то, что его отец хоть и не большой начальник, но отнюдь не ничтожество, как считает его мама, Романов вынул из кармана мобильный телефон. Набрал номер Никиты Малявина и важным голосом спросил: кто именно задержан на месте убийства Слуцкого.
– А с кем я говорю? – в свою очередь поинтересовался Малявин.
– С Романовым!
– Васька, ты, что ли? Тьфу на тебя, не узнал! Богатым будешь. Что у тебя с голосом?
– Так это на самом деле Пират?
– Уже слышал?
– Да, в Интернете только что прочитал.
Малявин вздохнул. Сказал: говорить о том, что это Пират, пока рано, слишком много в этом деле неясностей.
– Каких неясностей?
– Ну, начать хотя бы с того, что задержанным, по моим сведениям, оказался профессиональный киллер.
– И что?
– А то, Вася, что профессиональные киллеры оттого и зовутся профессиональными, что в отличие от маньяков убивают не ради удовольствия. По крайней мере, так было до сих пор.
– Что еще?
– Он не местный. В город приехал двадцатого февраля. Именно в этот день Пират впервые появился на сайте Харякина.
– Это, конечно, о многом говорит! – усмехнулся Романов.
– Да ладно тебе! Я же не сказал, что убийца Слуцкого не Пират! Я только сказал, что в этом деле много неясностей! И вообще, какого рожна я тут перед тобой отчитываюсь? Случайно не знаешь?
– Нет, но все равно держите меня в курсе дела.
– А больше тебе ничего не надо?
– Всё! Работайте, товарищи! Нечего в кабинетах штаны протирать!
Романов отключил телефон. Задумчиво посмотрев на монитор компьютера, сказал, что ответ на вопрос, кто именно убил Слуцкого: Пират или нанятый им профессиональный киллер, – видимо, будет получен не ранее, чем Демиург потопит очередной корабль.
– Если после этого ничего не произойдет, значит, вчера действительно поймали Пирата. Если же случится очередное объявленное убийство – кого-то другого.
В этот момент в дверях детской появилась Элеонора. Сложив руки на груди, она прислонилась плечом к откосу. Обвела взглядом комнату и спросила, чем они тут занимаются. Романов развел руками, дескать, ничем особенным. Бросил взгляд на часы, показывающие без четверти семь, и сказал, что ему пора идти.
– Как, уже? – огорчился Игорь.
– Уже, – подтвердила Элеонора. – У твоего папы в семь часов запланировано важное деловое свидание? Ему надо торопиться.
Почувствовав в словах бывшей жены насмешку, Романов молча развернулся и, в сопровождении низко опустившего голову сына, прошел в прихожую. Оделся, достал из висевшего на вешалке полиэтиленового пакета коробку конфет – протянул Игорю. Похлопал его по плечу, поцеловал в лоб и, стараясь не глядеть ребенку в глаза, торопливо вышел за дверь.
Романов сидел перед зеркалом. Смотрел на свое отражение и отражение гримерши Люды Смирягиной – молодой женщины с тусклым, как сорокаваттная лампочка, лицом – и думал о том, что старость, как и всякая гадость, приходит к человеку внезапно.
«Она приходит после того, как ты ловишь себя на мысли, что большинство половозрелых девушек, к которым чувствуешь влечение, годятся тебе в дочери».
– Скажите! – обратился к гримерше Люде. – Как по-вашему, я еще могу интересовать молодых женщин?
Люда перестала втирать в его щеки желтый жирный крем из тюбика и после секундного замешательства спросила, чем вызван этот странный вопрос.
– Видите ли, в чем дело… С некоторых пор меня перестали любить те, кто мне нравится, – честно признался Романов. – А те, кому нравлюсь я, к сожалению, безнадежно стары.
Люда рассмеялась.
– Нет, я серьезно! – воскликнул Романов. – Мир с каждым годом катастрофически молодеет, а я остаюсь таким, каким был и год назад, и два, и пять, и десять!
– Что в этом плохого?
– Ничего! Уверяю вас: в этом нет ничего плохого, за исключением того, что молодые женщины не обращают на меня никакого внимания!
Люда приняла слова Романова за шутку. Она еще раз рассмеялась и сказала, что, по ее мнению, молодые женщины не обращают на него внимания не потому, что он стар, а потому, что не является ни бизнесменом, ни банкиром, ни даже каким-нибудь захудалым депутатом.
– Что вы говорите! – ахнул Романов. – Неужели по мне это видно?
– Конечно! Не обижайтесь, Василий Сергеевич, но, глядя на вас, трудно не заметить, что вы слишком интеллигентны и тонкокожи для того, чтобы быть ими.
Чуть откинувшись на спинку кресла, Романов внимательно посмотрел на себя в зеркало. Мысль, высказанная Людой, ему понравилась. Сравнив себя с богатыми людьми, он готов был согласиться с тем, что многих из них, при всем уважении к их капиталу, действительно трудно заподозрить даже в такой малости, как знание основ этикета, без чего ни один человек, по его мнению, не мог считаться полностью интеллигентным. Однако после некоторого раздумья он вынужден был признать и факт существования немалого количества людей – больших знатоков этикета и других вещей, крайне важных для настоящего интеллигента, – в портмоне которых наряду с абонементами в оперу хранятся карточки Golden Visa и American Express. И именно существование таких людей заставляло его усомниться в справедливости слов гримерши.
Проведя указательным пальцем по морщине возле рта, Романов спросил, действительно ли она считает его интеллигентом, или это было сказано ради красного словца.
– Конечно, считаю! – без тени сомнения в голосе ответила Люда. – У вас правильная речь, умные внимательные глаза, приятные манеры…
– Но я иной раз бываю так вспыльчив! А это неинтеллигентно.
– Зато, как мне кажется, вы отходчивый.
– Да, это так… А еще я много пью. По крайней мере, так болтают у меня за спиной.
– И что с того? – фыркнула Люда. – У нас все талантливые люди пьют!
– Со мной, говорят, трудно ужиться.
– Это говорят те, кто не понимает вас!
– Я некрасивый.
– Это вы-то некрасивый? – искренне удивилась Люда. – Да таким тонким чертам лица любой Бельмондо обзавидуется!
– Мне уже сорок три года. У меня морщины, и виски седые.
– Седина портит женщин, но не мужчин!
– И на все-то у вас есть ответ… А еще я невысокий и худой.
– Вы не длинный и не толстый!
– Я не богатый и не депутат.
С тем, что Романов не богат и не депутат, Люда спорить не стала. Она с готовностью кивнула и сказала: да, он – прирожденный интеллигент.
Романов еще раз повернул голову в сторону зеркала. Поднял подбородок и, скосив глаза, внимательно посмотрел на свое отражение. Решил, что именно в такой позе он больше всего похож на своего отца – профессора университета, человека, который не только к студентам, но даже к соседям-алкоголикам и их детям-наркоманам обращался исключительно на «вы».
– А вы вообще-то знаете, кто такой интеллигент? – не поворачивая головы, спросил Люду.
Та пожала плечами. Сказала, что точного определения она, конечно, не даст, но думает, что интеллигент – это тот, кто разговаривает так, как разговаривает он – Василий Сергеевич, мыслит как он и как он держится с людьми.
С этими словами Люда взяла в руки кисточку. Нежно провела по лбу Романова и спросила: сам-то он знает ответ на вопрос, который только что задал?
– Конечно, – ответил Романов. – Согласно словарю Ожегова, интеллигент – это работник умственного труда, обладающий специальными знаниями в различных областях науки, культуры, техники. А придумал это слово, если мне не изменяет память, писатель девятнадцатого века, теперь, к сожалению, уже порядком забытый, Петр Боборыкин.
Люда недоуменно пожала плечами. Спросила: означает ли это то, что каждый работник умственного труда, обладающий специальными знаниями в различных областях, является интеллигентом?
Не отводя взгляда от своего отражения в зеркале, Романов отрицательно покачал головой.
– Нет, – ответил он, – не означает.
– Выходит, определение Ожегова неточное?
– Выходит, нет.
Люда обрадовалась. Довольная собой, она вытерла руки о тряпочку, лежащую на столе возле баночки с кремом, и сказала, что до тех пор, пока ей толком не объяснят, кто такой интеллигент и с чем его едят, свое определение она будет считать единственно верным.
Настроение у Романова стало портиться.
Окончательно же оно испортилось после появления в гримерной комнате Никиты Малявина.
С видом человека, у которого в запасе на всё про всё есть ровно одна минута, Малявин вбежал в комнату, обнял Люду за талию и смачно чмокнул в подставленную щеку.
Люда расплылась в улыбке, отчего свет ее лица поднялся до отметки в шестьдесят ватт, и попросила повторить то же самое, но уже с чувством.
– Не могу, – отказался Малявин.
– Почему?
– Амбре после вчерашнего застолья не той консистенции.
Люда засмеялась. Сказала, что, по мнению ее старшей сестры Ольги, у которой, к слову, было три мужа, четыре любовника и с десяток мелких, ни к чему не обязывающих связей, у настоящего мужчины должна быть волосатая грудь, кривые ноги и от него должно обязательно пахнуть хорошим коньяком.
– Так что, Никита Иванович, вы уж, пожалуйста, не разочаровывайте меня. Раз вас Боженька кривыми ногами обделил, так позвольте убедиться в том, что хотя бы с амбре у вас всё в порядке.
Малявин сдался. Он с чувством поцеловал гримершу сначала в одну, потом в другую щеку и сказал, обращаясь к Романову, что гримерная – единственное место на телевидении, где чувствуешь себя человеком.
– Умеет Людмила пролить бальзам на израненную мужскую душу, ох умеет!.. Ты – моя милая лгунья! – Он еще раз нежно обнял гримершу за талию и поцеловал в лоб.
– Я не лгунья! – оттолкнула его Люда. – Просто есть люди, которые говорят в глаза то, что человек не хочет слышать о себе, а я говорю то, что хочет. Что в этом плохого?
Перестав улыбаться, Малявин сказал, что ничего плохого в этом нет, если, конечно, не считать того, что ложь, какие бы благородные цели ни преследовала, всегда остается ложью. Вытер тыльной стороной ладони губы и с серьезным видом осмотрел Романова. Спросил:
– Ну как, готов?
– Еще один штришок! – Схватив со стола расческу, Люда пригладила Романову челку. Присела перед ним на корточки и заново перевязала галстук. – Вот теперь, кажется, готов. Можете забирать!
Проводив мужчин до двери, Люда села в кресло, в котором несколько секунд назад находился Романов. Достала из тумбочки две расчерченные карты города, с нанесенными на них крестиками и точками – отметинами развернувшегося сражения Демиурга с Пиратом, и принялась изучать их.
Романов недолго противился просьбе Малявина выступить в программе «Криминальный репортаж». Из разговора с ним он понял, что идея пригласить на телевидение известного деятеля культуры принадлежала его начальству, и от того, насколько успешно пройдет это мероприятие, зависела дальнейшая судьба программы. Единственное, чего Романов не понял: к кому он должен обращаться – то ли к маньякам с требованием прекратить убийства прохожих, то ли к прохожим с просьбой при случае выдать убивавших их маньяков. Малявин на все вопросы отвечал многосложно, разбавляя мнение руководства язвительными замечаниями на их счет, из чего Романов сделал вывод: помощи ждать неоткуда и тему выступления придется придумывать самому.
– Вы, главное, не волнуйтесь, – утешил его перед съемкой редактор программы – крупный услужливый парень лет тридцати. – Выступление пойдет в записи, так что, если вдруг что-то не заладится, можно будет повторить.
Романов молча вслед за Малявиным сел за большой казенный стол, освещенный тяжелой настольной лампой, похожей, по мнению режиссера, на те, что стояли на столах следователей ВЧК. Застегнул пиджак на все пуговицы и, пока ассистентка прикрепляла микрофон к лацкану пиджака, выпил из стоящего рядом толстостенного графина полный стакан воды.
Прошло три минуты.
Монитор, стоящий перед Романовым, включился – запись началась.
Выпрямив спину, Малявин мрачным голосом поздоровался с телезрителями. Рассказал последние новости с фронта, во что, по его словам, превратились улицы города, на которых день и ночь идут непрерывные бои с врагом, имя которому – террор, и после сообщения об убийстве Демиургом бригадира комплексной бригады монтажников заслуженного строителя России Рената Хусаинова представил гостя передачи. В следующую секунду стоящие на полу камеры развернули жерла объективов и нацелились на Романова.
Стараясь не обращать внимания на струйку холодного пота, прокатившуюся по спине от лопаток до копчика, Романов тяжело выдохнул:
– Здравствуйте, товарищи.
И тут же вжался в стул, на котором сидел.
«Что я такое несу? Какие могут быть товарищи в наше время?»
– Господа!
«Еще, блин, лучше! Да что ж это со мной сегодня творится?»
Стараясь успокоиться, Романов ослабил узел галстука. Не зная, куда деть руки, прокашлялся в кулак и тихо произнес:
– Извините, я очень волнуюсь… Мне выпала тяжелая и неблагодарная доля сказать то, о чем не хочется говорить.
Романов схватил недопитый Малявиным стакан воды и сделал три небольших глотка. Поставил стакан на стол и, окончательно приведя мысли в порядок, продолжил выступление:
– Узнав об убийстве Якова Иосифовича Слуцкого, я задумался вот над чем… Я спросил себя: почему наказание в виде появления двух кровожадных маньяков постигло именно наш город? За что? В чем мы провинились перед Всевышним? Ведь мы же не хуже наших соседей, правда? И грешим мы не больше их. И каемся не меньше. Мы даже воровать, по статистике, стали реже! Правда, реже не значит мельче, но уж тут, как говорится, выбирать не приходится – что государство дозволяет воровать, то мы и воруем: цветной металл – так цветной металл, металлургический комбинат – так металлургический комбинат… Впрочем, я не об этом. Почему именно нам выпала сия чаша, спросил я себя. А потом понял. Мы испортились! Понимаете? Мы намного хуже, чем думаем о себе сами, и уж конечно, хуже, чем были раньше. Мы растеряли те ценности, что имели, и не приобрели те, что навязывают нам со времен перестройки. И тем не менее мы не безнадежны! Я не утверждаю, что очередные выборы губернатора, маньяки и прочие напасти, отравляющие наше существование, ниспосланы нам во имя искупления. Это было бы слишком самонадеянно с моей стороны. Я – не пророк. Я – поэт! «И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он»! И потому я – ничтожное дитя ничтожного мира – вправе говорить только о том, что чувствую! О том, что лежит в области моего понимания жизни и смерти. А чувство у меня одно. Вернее, это даже не чувство, а предчувствие… Мне кажется, оттого, как мы переживем этот момент, оттого, как поведем себя, когда очередного прохожего будут убивать под окнами наших квартир, а наши с вами дети в Интернете будут смаковать подробности убийства, зависит наше будущее. Сегодня пришло время спросить себя: кто мы? Люди одного города, для которых нет своей и нет чужой боли, или мы население, объединенное одной пропиской и общей ненавистью к соседям? Хотим ли мы выкарабкаться из времени, где царят фарисеи, жулики и убийцы всех мастей, или же мы будем продолжать медленно погружаться в безвременье? Это решать всем нам. Прямо сейчас.
Не зная, что сказать дальше, Романов вопросительно посмотрел на Малявина. Малявин тут же скомандовал: «Стоп!»
– Ну, как, Анна Дмитриевна? – спросил у режиссера – немолодой, безвкусно одетой женщины в толстых старомодных очках. – Что скажете?
Не отрывая взгляда от монитора, та покачала головой. Сказала, что всё хорошо, за исключением галстука.
– А что с ним?
– Сполз набок.
Малявин встал из-за стола и подошел к монитору. Просмотрел отснятый материал, задумчиво пожевал нижнюю губу и предложил перезаписать выступление Романова, а заодно и свое собственное.
– Неужели всё так плохо? – тихо спросил Романов.
Малявин сел рядом за стол и сказал: нет, не всё.
– Но если есть возможность сделать работу лучше, глупо не воспользоваться ею.
Подошла гримерша Люда. Поправила Романову галстук, причесала и, одарив стоваттной улыбкой, встала за спиной ассистентки режиссера.
– Все готовы? – громко спросил Малявин. – Тогда поехали!
В студии мгновенно воцарилась тишина. Монитор высветил лицо Малявина, и съемка началась.
Малявин выпрямил спину и еще более мрачным голосом, чем в первый раз, поздоровался с телезрителями. Рассказал последние новости с фронта, во что, по его словам, превратились улицы города, где день и ночь идут непрерывные бои с врагом, имя которому – страх, и после сообщения об убийстве Демиургом заслуженного строителя России, бригадира комплексной бригады монтажников Рената Хусаинова представил Романова.
– Добрый вечер! – поздоровался тот. И тут же с ужасом подумал, что не знает времени, когда передача выйдет в эфир.
«А вдруг она выйдет днем? Или хуже того – утром?»
Он бросил взгляд на Никиту Малявина и тут же успокоился – вспомнил, что программа «Криминальный репортаж», по крайней мере те ее выпуски, которые он смотрел, всегда выходила незадолго до начала вечерних новостей.
– У физиков-ядерщиков есть такое понятие, как критическая масса, – начал он свое второе выступление. – Это когда масса радиоактивного вещества достигает определенного объема, после чего начинается необратимая цепная реакция распада ядер атомов. Так вот… По моему мнению, всё, что сегодня происходит в нашем городе, полностью укладывается в это понятие. События последних дней развиваются столь стремительно и необратимо, а реакция горожан на них, мягко говоря, столь неадекватна, что нынешнее состояние общества я бы охарактеризовал как период распада, при котором масса людского гнева становится критической и взрывоопасной. Быть может, я утрирую, но в одном убежден полностью: нельзя больше равнодушно взирать на то, как очередного прохожего убивают у дверей наших подъездов, в то время как наши дети мусолят по Интернету подробности этого убийства! Нельзя сидеть сложа руки, потому что убийства у нашего дома, у наших подъездов, на глазах наших детей – это не аллегория, показывающая, насколько близко подошла беда, а констатация реального факта. Во всяком случае, если так будет продолжаться дальше, то в городе скоро не останется места, где бы маньяки еще не сняли свою кровавую жатву. Вы только вдумайтесь! Для того, чтобы Демиург с Пиратом закончили свою игру, а пока у нас нет оснований надеяться на то, что они закончат ее добровольно, им надо убить порядка тринадцати человек: одного крупного руководителя, трех милицейских начальников или криминальных авторитетов, четырех всем известных и пятерых малоизвестных горожан, что, как вы сами понимаете, для нашего не самого большого города России – катастрофа. Но и это, может быть, еще не всё! Кто даст гарантию, что после того, как игра в «Морской бой» закончится, не начнется новая? Поэтому я уверен, и многие, думаю, со мной согласятся: одних стараний правоохранительных органов в этом деле недостаточно – остановить маньяков-убийц можно только совместными усилиями… Поймите меня правильно – я никого не хочу учить. Верить в то, что твое слово заставит мизантропа изменить свою жизнь, было бы слишком самонадеянно с моей стороны. В конце концов, я не учитель, а простой русский поэт. «И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он»! И поэтому я – ничтожное дитя ничтожного мира – вправе говорить только о том, что чувствую, о том, что находится в области моего понимания происходящих процессов! А чувство у меня одно. Вернее, это даже не чувство, а предчувствие… Нас ждут страшные времена, после которых нам придется по-новому взглянуть на самих себя. И помяните мое слово: то, что мы увидим по прошествии времени, понравится далеко не каждому из нас. Однако вместе с тем я категорически возражаю против того, что нашего общего врага зовут страх – страх смерти ничто в сравнении с самой смертью! А вот с тем, что на улицах нашего города действительно развернулась настоящая война, как в переломном Сталинграде в сорок втором, я полностью согласен. Больше того: оттого, как она закончится, кто в ней победит и какой ценой будет достигнута победа, зависит исход извечной борьбы добра со злом.
Романов тяжело выдохнул. Казалось, что на последней фразе об извечной борьбе добра со злом он израсходовал последний запас слов, и теперь все мысли были заняты исключительно тем, как восполнить его.
– Так вы считаете, – вежливо склонив голову, спросил Малявин, – что насилие на улицах города можно искоренить только путем консолидации всех здоровых сил общества? Тогда разрешите спросить: в чем, по-вашему, должна заключаться помощь творческой интеллигенции в этом непростом деле?
Романов согласно кивнул, дескать, вопрос понятен, и принялся рассуждать о предназначении творческой интеллигенции.
Он говорил пространно и долго. Сначала в его ответе чаще, чем обычно, звучали осторожные выражения: «возможно», «на мой взгляд», «может быть», однако, по мере того как он осваивался в роли человека, чье мнение интересует целый город, в его речи всё чаще проскальзывали слова: «знаю», «считаю», «уверен». Изменилось и само поведение Романова. Он уже не обливался холодным потом при виде нацеленных на него объективов телекамер – они не пугали его, а, казалось, наполняли дополнительной энергией и уверенностью в том, что всё, о чем он думает и говорит, имеет ценность не только для него одного.
Ему было хорошо в студии. Он чувствовал себя большой дойной коровой, до чьего переполненного молоком вымени дотронулись пальцы дояра. Подробно отвечая на вопросы Никиты Малявина, он каждым произнесенным в микрофон словом, каждой прожитой секундой получал ни с чем не сравнимое наслаждение, оттого что наконец-то может выплеснуть из себя всё то, что томило его в течение долгого времени. А в тот момент, когда он уже решил, что нет ничего, что могло бы омрачить его счастье, заметил, что говорит совсем не так, как хотелось бы. Вместо того чтобы вести себя скромно, с достоинством, так, как ведут себя заслуженные люди, которым нет нужды казаться лучше, чем они есть на самом деле, он незаметно для себя сбился на назидательный тон.
Романов попытался изменить речь – стал говорить медленнее и тише. Но если достоинством заслуженного человека он овладел сразу и в полной мере, стоило ему между делом назвать дату своего вступления в Союз писателей, то выглядеть скромным никак не удавалось: что бы он ни говорил, он говорил так, словно знал нечто такое, чего не знает абсолютно никто.
От состояния эйфории не осталось следа. Поняв, что выступление не удалось, Романов принялся всячески донимать Малявина. То он требовал перезаписать те места, где, как ему казалось, вел себя особенно нескромно, то останавливал съемку и высмеивал вопросы, ёрничал, а в результате добился обратного результата – каждый новый дубль оказывался хуже предыдущего.
Телевизионщики терпеливо вынесли все его капризы и даже несколько раз похвалили за удачные ответы, но потом, в разговорах за послерабочей бутылочкой пива, заметили Малявину, что его друг – известный поэт Романов – натуральный засранец.
Программа «Криминальный репортаж» вышла в эфир вечером первого марта, когда съемочная группа Никиты Малявина, вместе с примкнувшим к ней Василием Романовым, решившим, как он выразился, «повариться на телевизионной кухне», готовилась к репортажу из Дворца спорта, где должно было состояться убийство известного в городе человека. В то время как все занимались делом – таскали аппаратуру, бегали друг за другом, улаживая постоянно возникающие проблемы, Романов сидел перед монитором компьютера и перечитывал переписку Демиурга с Пиратом.
Романов не стал читать комментарии поклонников Харякина, а сразу перешел к дальнейшей переписке Демиурга с Пиратом.
Увидев пробегавшего мимо Малявина, Романов схватил его за полы пиджака. Спросил: кого же все-таки поймали на месте убийства начальника управления Слуцкого.
– Выходит, не Пирата?
Не сумев вырваться, Малявин остановился. Сказал: сомнения в том, что на месте убийства Якова Слуцкого был задержан не Пират, а профессиональный киллер, нанятый Пиратом, практически отсутствовали с самого начала.
– Понятно, – кивнул Романов, продолжая крепко удерживать полы малявинского пиджака. – И естественно, этот профессиональный киллер о Пирате ничего не слышал, да?
– Слышать-то он слышал – как тут не услышать! – но знаком с ним не был.
– Как так?
– А вот так!
Малявин вырвал пиджак и сказал, что существует несколько схем взаимоотношений участников заказного убийства, где личное знакомство киллера с заказчиком необязательно и даже в некоторых случаях недопустимо.
Он бросил взгляд на часы и, выразив сожаление по поводу того, что не сможет посмотреть по телевизору снятую накануне передачу, крикнул:
– Всё, братва! До начала матча остался ровно час. Погнали!
– Куда погнали? – крикнула ассистентка режиссера. – Водитель пропал!
– Как пропал?
– Сказал, что пойдет покурит. И пропал!
– Может, он у «Газельки» стоит ждет?
– Нет его там – смотрели!
Махнув рукой вослед убежавшему Малявину, Романов развернулся на крутящемся стуле. Уткнулся ногами в стоящий на полу кожух системного блока компьютера и принялся читать гостевую книгу персонального сайта Харякина дальше.
Раздался звонок. Романов вынул мобильный телефон из кармана и приложил к уху.
– Добрый вечер! – раздался в телефоне незнакомый голос. – Январский беспокоит.
– Петр Григорьевич?!
– Что, не ожидали?
– Да как вам сказать… Честно? Не ожидал.
– Значит, богатым буду. Я, собственно, вот по какому поводу беспокою… Не могли бы вы, Василий, как-нибудь навестить меня… Разговор есть.
– Да, да, конечно. Когда вам удобно?
– А прямо сейчас! Чего откладывать? Давайте записывайте адрес: Сочинский переулок, пять, квартира три, второй этаж. Знаете, где это?
Романов бросил взгляд на проходившего мимо Малявина, что-то горячо выговаривавшего шоферу «Газели» – молодому виновато улыбавшемуся парню в кожаной, подбитой белым мехом куртке, – и промямлил:
– Вообще-то я собрался идти на хоккей вместе со съемочной группой «Криминального репортажа».
– Жаль, – голос в трубке стал сухим и противным. – Ну что ж, встретимся как-нибудь в другой раз.
Встречаться как-нибудь в другой раз с главным редактором единственного в мире книжного издательства, в котором у Романова имелся хоть и минимальный, но все-таки шанс выпустить сборник стихов, было глупо. Он переложил телефон из руки в руку и сказал, что готов прибыть в распоряжение Петра Григорьевича в любое время дня и ночи.
– Вот и хорошо! – голос в трубке стал еще суше и противнее. – Когда придете, не звоните – внучка спит, дверь будет открыта.
Романов выскочил из здания телецентра в тот момент, когда съемочная группа программы «Криминальный репортаж» заканчивала погрузку аппаратуры. Сел на соседнее с Малявиным сиденье и, уткнувшись лбом в боковое стекло, предался приятным размышлениям о судьбах поэтов.
«Как часто для того, чтобы заявить о себе в полный голос, нам недостает сущего пустяка! – думал он, глядя на то, как за окном со скоростью газели проносился вечерний город. – Взять хотя бы мой случай: не попадись в один прекрасный день мои стихи на глаза Харякину – не положил бы он их на музыку и не выпустил ставший популярным музыкальный альбом. Не выпустил бы Харякин ставший популярным музыкальный альбом – не стали бы кандидаты в губернаторы цитировать его по телевизору. Не стали бы кандидаты в губернаторы цитировать его по телевизору – Элеонора не разрешила бы встречаться с сыном, а Январский так и продолжал бы до самой смерти издавать одного себя, как будто во всем городе не существует других поэтов… Так в чем, спрашивается, первопричина? В мастерстве и в таланте поэта или в случае, имя которому – судьба?»
И тут он без всякой связи с предыдущими рассуждениями подумал:
«А не рано ли я радуюсь?»
От мысли о том, что Январский пригласил к себе в гости не для того, чтобы обсудить выход нового сборника стихов, а для чего-то другого, не имеющего отношения к его профессиональной деятельности, Романову стало дурно. Он заворочался на узком сиденье микроавтобуса и, закрыв глаза, принялся убеждать себя в том, что никаких других общих дел у него и у главного редактора книжного издательства нет и быть не может.
Тротуары и вся проезжая часть улицы перед Дворцом спорта были заполнены движущимися в одном направлении людьми. Медленно рассекая толпу, микроавтобус со съемочной группой задел бампером одного неосторожного болельщика, коснулся зеркалом другого, уперся в третьего, после чего остановился в ста метрах от автостоянки и заглох.
Романов вышел из автомобиля. По краям проспекта Физкультурника ровными рядами стояли серые пятиэтажки, у Дворца спорта, на месте работавшего по выходным дням вещевого рынка, толпился народ, за Дворцом, там, где когда-то, во времена его юности, рос березовый лесок, виднелись остроконечные крыши новых высоток.
– Где тут Сочинский переулок, не подскажете? – обратился он к проходившей мимо пожилой женщине с авоськой.
Женщина замедлила шаг. Подняла свободную руку, на которую тут же наткнулся спешащий паренек, обмотанный шарфом с символикой местной хоккейной команды, беззлобно выругалась и, указывая в сторону Дворца спорта, сказала, что переулок Сочинский находится сразу за стадионом.
Романов поблагодарил женщину. Подошел к Малявину, пожал ему руку и, пообещав встретиться в самое ближайшее время, через секунду влился в поток спешащих на хоккейный матч болельщиков.
За всё то время, что он шел к Дворцу спорта, никто из болельщиков даже словом не обмолвился о предстоящем матче – все говорили о Демиурге с Пиратом, вспоминали сделанные ими ходы, возмущались бездействием властей и открыто надеялись на то, что станут свидетелями очередного убийства известного человека.
Внезапно впереди себя Романов увидел сына в компании подростков. Он тут же приподнялся на цыпочки и громко окликнул его.
Игорь повернул голову. Заметив отца, снял шапку и замахал ею.
– Папа, привет! Иди к нам!
Наталкиваясь и расталкивая стоящих на пути прохожих, Романов пробился к мальчику. Обнял его за плечи и спросил, что он здесь делает.
– Идем скорее! – Боясь отстать от ушедших вперед товарищей, Игорь схватил отца за руку и потащил за собой. Захлебываясь от восторга, рассказал о Пирате, потопившем двухпалубный корабль Демиурга, о самом Демиурге, вынужденном в ответ убить известного в городе человека, и в конце – о координатах сбитого корабля, соответствующих расположению Дворца спорта – места предстоящего убийства.
Закончив рассказ, спросил, всё ли он, папа, понял.
Папа понял. Но далеко не всё. Так, например, он не мог взять в толк: почему Игорь оказался там, где должно произойти убийство, а главное: куда смотрела мать?
– Твоя мама знает, где ты находишься? И что, она не волнуется за тебя?
Игорь в ответ снисходительно похлопал отца по плечу. Сказал, что у мамы нет ни малейшего повода для волнения, поскольку…
– Убивать-то, папа, будут начальника!
Будут убивать начальника!
Влажный февральский воздух, казалось, был пропитан ожиданием этого события. Толпы народа со всех сторон города стекались к Дворцу спорта, переполняя забитую до отказа площадь. Несмотря на отсутствие билетов, никто не думал расходиться. Люди шумели, смеялись, травили анекдоты про маньяков и одновременно, глядя по сторонам, жадно высматривали тех, кого можно было причислить к потенциальным жертвам Демиурга. Милиционеры, обнаружив человека, одетого в дорогое пальто и пыжиковую шапку, пристально вглядывались в лицо, силясь вспомнить: не видели ли его раньше, а если видели – не принадлежало ли оно какой-либо известной в городе личности. При этом никто – ни простые зрители, ни милиция, ни люди в хорошей одежде ни минуты не стояли на месте: постоянно двигались, толкались, мешали друг другу, – иными словами, находились в постоянном поиске того единственного места, откуда можно будет увидеть убийство начальника.
«Бедные люди! – думал Романов, глядя на это столпотворение. – И ведь по большому счету они не виноваты в том, что им хочется стать свидетелями преступления. Им просто никто вовремя не объяснил, что жизнь чужого человека – это часть их собственной жизни, а смерть…»
Романов хотел было добавить: «…часть собственной смерти», но решил, что в таком варианте фраза становится слишком мудреной, если не сказать глупой. Без сожаления выкинул ее из головы и, попрощавшись с сыном, быстрым шагом пошел дальше.
Обогнув Дворец спорта, он пробежал мимо пустой хоккейной коробки и там, между коробкой и автобусной остановкой, увидел небольшую улочку, застроенную новыми красивыми зданиями. Прочитав на фасаде первого из них: «Сочинский переулок», на втором – табличку с номером четыре, Романов перешел дорогу и вошел в первый подъезд дома номер пять. Поднялся на второй этаж и, следуя указаниям хозяина не звонить, осторожно толкнул дверь третьей квартиры. Вошел в широкую прихожую, вытер ноги о расстеленный на пороге половик и… получив удар сзади по затылку, упал.
«А за окном всё те же: „ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет…“ Да, да, всё верно: если нет исхода, то все города мира, от Петербурга до Мухосранска, становятся похожими друг на друга, как две стены одной тюрьмы… И там и там, должно быть, одинаково тоскливо».
Лежащий на животе со связанными за спиной руками, спутанными ногами и залепленным скотчем ртом, Романов замычал.
«„Умрешь – начнешь опять сначала, и повторится всё, как встарь: Ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь…“ Кажется, один очнулся».
– Пришли в себя, Василий Сергеевич? Ну наконец-то! А то уж я начал беспокоиться. Как вы себя чувствуете? Я вас не сильно ударил? Нет? Ну, ничего, ничего, потерпите. Дальше будет еще хуже… Кстати! В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого – вы знали, в какой район шли. Или, быть может, вы еще не привыкли к тому, что стали известным человеком? Хотя это вряд ли. Такие, как вы, чувствуют себя знаменитыми задолго до того, как ими становятся. А не становятся, всё равно чувствуют… Слушайте, а может, это разочарование мучает вас, а? Вы ведь, наверное, шли к Январскому подписывать договор на издание книги стихов? А тут такой облом! Вместо встречи с главным редактором – встреча с Демиургом! Понимаю. Мне бы на вашем месте тоже поплохело… Однако я вот чего не могу понять. Как вы могли поверить в то, что Январский, вас, парня с улицы, человека без роду-племени, без влиятельных покровителей, станет издавать? На что вы надеялись? Ну ладно, были бы вы хоть приличным поэтом, я бы еще понял, а так… Вы же ремесленник! Да за одно только выражение «Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!» вас надо выгнать из Союза писателей и предать казни! Вы хоть подумали, что сказали? Это смерть ничто по сравнению со страхом смерти! Страх смерти, простите за тавтологию, есть самое страшное чувство, которое человеку дано испытать при жизни, а преодоление этого страха – самое благородное. Все боятся смерти. Вы думаете, я не боюсь? Еще как боюсь! Но, в отличие от вас, я не скрываю этого, а борюсь со страхом, потому что знаю: только преодолевая себя и свои комплексы, можно достичь вершин в искусстве. Да что вам говорить! Вы, должно быть, считаете, что, лежа на диване с чашечкой кофе, можно написать и Обломова, и Раскольникова, и всё что угодно. Да? Нет, говорю я вам! Чтобы написать о Раскольникове, надо прежде стать им, каждую секунду умирать от страха, занося топор над головой старухи-процентщицы, сходить с ума от осознания собственной слабости – и только после этого переносить чувства и мысли на бумагу. Но… Кому это надо? Сегодня для того, чтобы прослыть крупным поэтом, достаточно придумать слова к песенкам популярного певца, а чтобы считаться писателем – понравиться пассажирам метро. И виноваты в этом вы и такие, как вы, – модные литераторы. Вы даже хуже, чем Январский! Да-да! Тот хоть не скрывает, что ему наплевать на литературу, если она не приносит лично ему и его издательству барыша. А вы? Вы, человек, не купившийся на должность редактора «Губернских ведомостей» – продались за дешевую славу песенника! Как же я вас всех ненавижу!
Вынув из кармана нож, Демиург обогнул стол. Наклонился над лежащим на полу связанным телом и, подняв левой рукой голову, правой, со словами: «Он был плохим поэтом», перерезал ему горло.
Романов не мог пить. На предложения Никиты Малявина основательно надраться, снять стресс, он либо отказывался в грубой форме, либо угрюмо отмалчивался. К Наталье, жене Малявина, был благосклонней – на ее просьбы составить компанию вместе с бутылочкой красного сухого вина отвечал вежливыми словами благодарности за заботу, но добавлял при этом, что если своим трезвым видом он нервирует хозяев, готов в любую минуту покинуть их. Малявины в ответ разводили руками, дескать, зря ты, Василий, обижаешь нас – мы хотели как лучше… Наталья после таких разговоров обычно шла на кухню готовить гостю что-нибудь вкусненькое, а Никита, устроивший себе кратковременный отпуск специально для того, чтобы ухаживать за Романовым, принимался рассказывать нескончаемые байки на темы собственной жизни.
Романов не мог спать. Стоило ему лечь в постель и закрыть глаза, как он тут же окунался в раздраженный голос Демиурга.
«В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого…»
«Вы же ремесленник…»
«Да за одно только выражение „Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!“ вас надо выгнать из союза писателей и предать казни…»
«Как же я вас всех ненавижу!»
Романов открывал глаза, долго смотрел в потолок, вставал, одевался, шел к компьютеру, благо тот стоял в его комнате, заходил в Интернете на персональный сайт Харякина и, в сотый раз перечитывая гостевую книгу, задавал себе один и тот же вопрос:
– Где мне искать тебя, Демиург?
Раздался звук шоркающих по полу шлепанцев. Дверь отворилась, и в комнату, позевывая, вошел одетый в трусы и майку Никита Малявин. Лениво почесал бок и, кивнув на будильник, сказал, что времени, если кто не знает, три часа ночи.
– Вась, а может, все-таки тебе снотворное выпить?
Отрицательно покачав головой, Романов молча уткнулся в монитор компьютера.
– Ну и правильно, – еще раз зевнул Малявин. – Снотворное – яд. Лучше коньячку сто грамм. Для начала, разумеется.
Романов повернулся к нему и сказал то, что обычно в таких случаях говорил Наталье: что он искренне благодарен за гостеприимство, за радушие, за желание окружить его заботой и комфортом…
– Вот только спаивать меня не надо! Ладно? И ходить за мной по квартире, развлекать, как малого ребенка, тоже не стоит! Я в порядке, понимаешь? Мне надо просто чуть-чуть отдохнуть! Просто чуть-чуть побыть одному, чуть-чуть подумать и просто решить, что делать дальше!
Малявин сделал вид, что обиделся. Оттянув резинку трусов, щелкнул так, что раздавшийся звук был слышен в соседней комнате, и, тыкая указательным пальцем Романову в лицо, сказал, что ради него, засранца, он ни за что не встал бы с постели в три часа ночи.
– Это Наташка, добрая душа, послала меня проверить: как ты там. Она, понимаешь, волнуется, не спит полночи. А ты… – Малявин огорченно махнул рукой и, громко шоркая шлепанцами, направился в сторону двери.
– Подожди! – Романов схватил его за майку. – Сядь.
Малявин вернулся и послушно сел рядом на кровать.
– Не обижайся, Никита. Я, правда, очень вам благодарен. Честно говоря, даже не знаю, что бы я делал дома в пустой четырехкомнатной квартире… Но, пойми, я не привык постоянно находиться в центре внимания! А вы с Наташей даже минуту не даете мне побыть одному.
Малявин согласно кивнул. Сказал, что тем самым они выполняют предписание доктора – не оставлять больного наедине со своими страхами.
– Ну вот! – Романов в сердцах хлопнул ладонями по коленям. – Теперь весь город будет знать о том, что я испытываю страх перед Демиургом.
– А ты испытываешь?
Романов хотел было сказать о том, что он в гробу в белых тапочках видал Демиурга и мать его, очевидно, тоже порядочную маньячку, но не решился. Подумал, что глупо так отзываться о человеке, который не убил его, возможно, только потому, что решил сделать это несколько позже.
– Честно? Да, испытываю.
– Сильный?
Не зная, что сказать, Романов пожал плечами.
«Не дай, конечно, Бог, – подумал он, вспоминая свои ощущения от встречи с Демиургом, – но, кто знает, может, ужас, который я испытал два дня назад, при других обстоятельствах покажется детской страшилкой».
– Как видишь, достаточный для того, чтобы бояться лечь в постель.
– Ну, тогда без лекарства тут точно не обойтись.
Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что лекарства тут не помогут, помочь ему может только одно средство – поимка Демиурга.
– Никита, будь добр, окажи мне еще одну услугу! Расскажи, что тебе известно об убийствах прохожих, начиная с убийства бомжа Феди.
Малявин развел руками. Сказал, что рад бы помочь, да только ничего, кроме того, что Демиург убивает прохожих охотничьим ножом с характерным изгибом лезвия, изготовленным на местном заводе «Металлист», и того, что Пират нанимает профессиональных киллеров, ему не известно, как, впрочем, и тем, кто ведет это дело.
– Ну, хоть что-то ты должен знать! – настаивал Романов.
– Ну, разве только что-то. Да мне не жалко: спрашивай.
– Демиург случайно встретил Федю или у них было запланировано свидание?
– Откуда я знаю? Федя жил рядом с ДК Строителей и, соответственно, ошивался где-то неподалеку. А вот было свидание запланированным или же Демиург охотился наудачу, неизвестно… А зачем тебе это?
– Просто собираю информацию – надо же с чего-то начинать… Банкир Бокарев?
– Банкир Бокарев… – задумался Малявин. – Председатель правления банка «Народное доверие», застрелен в подъезде собственного дома. Типичное заказное убийство без следов преступления и каких-либо судебных перспектив. Единственно, что могу сказать по этой теме: именно после убийства Бокарева посетители сайта Харякина сообщили в милицию о начавшейся игре между Демиургом и Пиратом.
– Убийство банкира – дело рук пойманного киллера?
– Скорее всего, да. Но улик, чтобы доказать это, насколько мне известно, нет.
– Кандидат в губернаторы Барыкин Владимир Иванович?
– О! – воскликнул Малявин. – Помнишь, мы спорили с тобой насчет того, что не пройдет и трех дней, как станет известно о том, что этого хмыря застрелили по дороге на свидание?
То, что Малявин говорил об этом, Романов помнил, а вот то, что они спорили – нет.
– Ну, неважно! – махнул рукой Малявин. – Короче, выяснилось, что у Барыкина в предвыборном штабе работала тайная пассия – некто Ирочка Ильина. Правда, ни для кого, кроме жены Барыкина, это тайной не было, но тем не менее… Так вот, Барыкин снимал Ирочке квартиру на проспекте Физкультурника, и на проспекте Физкультурника же, если ты помнишь, дворники нашли его труп.
– Кто, кроме работников штаба Барыкина, мог знать об адюльтере, а также о местожительстве Ильиной?
– Да кто угодно! Там, где знает весь штаб – знает вся армия… в смысле весь город.
– Ты об этом знал?
Малявин ответил: нет, не знал, и то только потому, что Барыкин, пока был живой, его особо не интересовал.
– Но догадываюсь, что очень многие, учитывая то обстоятельство, что наши правители сделали на него ставку на выборах и практически расчистили ему дорожку в кабинет губернатора, собирали на Барыкина компромат.
– Ильина могла кому-нибудь рассказать о своих отношениях с Барыкиным?
– Что значит: могла?! – возмутился Малявин. – Да она, говорят, только тем и занималась, что всем рассказывала: «Володенька пообещал мне то… Володенька подарил мне это…» Знаю я таких дамочек. Для них цель, задача и единственная добродетель – подцепить денежного мужика и прожить с ним до последней копейки в радости и богатстве пару-тройку миллионов.
Романов подумал: «Как мне это знакомо» и назвал имя Власова.
– С этим что?
Малявин покачал головой. Сказал, что убийство заместителя начальника криминальной милиции ГУВД полковника Владимира Трофимовича Власова, самое, на его взгляд, загадочное в череде произошедших убийств.
– Круг подозреваемых – десятка полтора-два, не больше. Знакомых – наперечет, других считать нечего, поскольку другие к нему на дачу в Заливное могли попасть только в качестве садовников, да и то после многократной проверки. И тем не менее ничего существенного, что могло бы пролить свет на это убийство, у следствия до сих пор нет.
– Но ты-то на его дачу как-то попал?
Малявин согласился: да, попал. Но заметил, что, во-первых, его пригласил сам Владимир Трофимович, который из-за разыгравшегося накануне радикулита не смог выйти из дома; во-вторых, он находился в составе съемочной группы, а значит, его визит в некотором роде являлся официальным; и в-третьих, на дачу их доставил заместитель Власова – Андрей Рудаков.
– От него-то, кстати, я и узнал о том, что дача в Заливном принадлежит его шефу, а не зятю, как нам представил сам Власов.
– И тем не менее Демиург каким-то образом узнал о ней, правильно? И как-то проник в нее.
– Да никуда он не проникал! – поморщился Малявин. – Установлено: Владимир Трофимович сам открыл Демиургу дверь, сам проводил его в комнату и сам ему подставил спину.
Встав с кресла, Романов подошел к окну. Посмотрел на то, как ветер кружил в воздухе падающие с неба снежинки, похожие на новогоднее конфетти, и спросил, были ли у Власова знакомые не из числа милиционеров.
– Наверное, были. Да только какая разница, кто у него знакомые? Ты пойми! Власов, после едва не стоившего ему карьеры скандала с первой дачей в Мыскино, о второй даче, в Заливном, и о том, что живет там, мог рассказать только тому, от кого невозможно это скрыть! А таких людей во всем городе, повторяю, наберется от силы десятка полтора-два.
– Погоди! Но ты же сам только что говорил о том, что нет ничего, о чем знал штаб армии и не знала бы армия!
– Да, говорил, – подтвердил Малявин. – Но эти полтора-два десятка, поверь мне, не из тех, кто будет трепаться с первым встречным. Эти люди дослужились до высоких чинов в том числе благодаря тому, что с младых лейтенантских ногтей умели держать язык за зубами, в отличие, кстати, от хронических болтунов из штабов кандидатов в губернаторы, забодай их комар!
Романов с сомнением покачал головой. Сказал Малявину о том, что один из тех, кто, как он выразился, «не будет трепаться с первым встречным», рассказал-таки ему о новой даче шефа.
– Ну, во-первых, не надо унижать мое достоинство – я не первый встречный, – обиженным голосом произнес Малявин, – а во-вторых, куда Андрюхе было деваться? Солгать он не мог – знал, что я все равно узнаю. Да и зачем мне лгать? Всем известно: я всегда и везде говорю лишь то, что можно говорить. Потому, кстати, и работаю на телевидении без малого двадцать лет. И потом… У меня после разговоров с ребятами, работавшими с Власовым, сложилось впечатление, что тот их просто-напросто достал своими квартирами и дачами! А особенно тех, у кого нет ни того ни другого… Люди ж не дураки, понимают, откуда что берется.
Задумчиво поскребя пятнышко на окне, Романов вернулся к столу. Назвал имя: баба Валя.
– Никаких следов, – ответил Малявин. – Убили, скинули с чердака на тротуар под ноги прохожим, и всё… Давай следующего.
– Яков Иосифович Слуцкий?
– Тоже ничего существенного.
Романов возмутился:
– Как это ничего существенного! А арест киллера?!
Малявин ответил:
– Ну и что? Что это дало? О Пирате он знает не больше нас с тобой, о Демиурге – еще меньше. И вообще… По-моему, самое перспективное направление в поисках Пирата – Жихарь.
С этого места Романов попросил Малявина не торопиться и подробно рассказать обо всем по порядку.
– Да тут и рассказывать, собственно, нечего, – махнул рукой Малявин. – Где-то примерно с год назад во время обычного застольного трёпа за жизнь, не буду говорить с кем именно, я без всякой задней мысли пожаловался на свое начальство: обижает, мол, по малейшему поводу, придирается без причин и вообще грозится со дня на день закрыть программу. А мне мой собеседник и говорит на полном серьезе: ты, мол, парень, обратись-ка к Жихарю. Он, мол, сведет тебя с нужным человеком, и тот, с кем, значит, он тебя сведет, за умеренную плату решит все твои проблемы… Понял?
– Посредник между заказчиком и наемным убийцей?
– Точно! А теперь смотри, что получается. Известно: сам Пират прохожих не отстреливает. За него горбатятся киллеры. Первого и единственно известного нам киллера взяли по горячим следам сразу после убийства Слуцкого утром двадцать седьмого февраля. Большая, кстати, удача. А уже двадцать восьмого февраля Демиург сбивает трехпалубный корабль Пирата, и в тот же день погибает Жихарь… Причем погибает он, как показала экспертиза, не там, где нашли труп.
Ни слова не говоря, Романов повернулся лицом к компьютеру. Пробежал курсором по гостевой книге персонального сайта Харякина, нашел переписку Демиурга с Пиратом от двадцать восьмого февраля, внимательно перечитал ее, потом достал из-за монитора две карты города, на каждой из которых были нанесены стоклеточные квадраты, испещренные крестиками и точками, и развернул их во весь стол.
– То есть, – внимательно рассматривая поле морского боя, пробормотал он, – ты хочешь сказать, что двадцать восьмого февраля Пират специально подставил свой трехпалубный корабль под удары Демиурга для того, чтобы убрать Жихаря. Так? А надобность такая возникла из-за пойманного киллера, которого Пират нанял при его посредничестве… Ты в милицию об этом сообщил?
Малявин поморщился. Сказал, что ему до сих пор стыдно за свой непрофессиональный, с точки зрения нормального журналиста, поступок, однако не поделиться столь ценной информацией со знакомыми ребятами из аппарата главного управления внутренних дел, учитывая особую опасность Пирата, он не мог.
Романов похвалил Малявина за это решение. Однако заметил, что не видит, в чем, собственно, заключается перспектива разработки мертвого Жихаря, о которой тот только что упомянул.
С тем, что разработка мертвого Жихаря не так перспективна, как разработка живого, Малявин возражать не стал, но мнения своего не изменил.
– Я считаю: необходимо проследить все связи посредника и по возможности как можно полнее восстановить картину его последних дней. Тогда, может, и наткнемся где-нибудь на Пирата.
Романов в этом ничего не понимал и потому согласился: да, проследить связи Жихаря не мешало бы.
Малявин взбил подушку, положил ее под спину и предложил назвать имя следующего прохожего.
– Петр Январский, – назвал Романов.
– Ну уж нет. Теперь давай рассказывай ты.
– Что тебе рассказывать?
– Кто тебе в тот день позвонил, пригласил в гости: Демиург или на самом деле Январский?
Романов подумал, что, будь то Январский, его сегодня хотя бы утешала мысль о возможности издания нового сборника, пусть даже после гибели главного редактора упущенной, а так…
– Нет, – глубоко вздохнул он, – к сожалению, это был Демиург.
– Тогда объясни: для чего он заманил тебя в ловушку, если у него к этому времени уже была в руках известная личность? И почему он не убил тебя?
Пожав плечами, Романов высказал предположение, что Демиург заманил его единственно для того, чтобы показать свое превосходство.
– Он прицепился к моим словам, сказанным по телевизору, что страх смерти – ничто в сравнении с самой смертью. А чтобы мне стало понятно, насколько я неправ, вызвал этот страх во мне. Провел, так сказать, учебно-практическое занятие.
– Ну и как? – улыбнулся Малявин. – Урок пошел впрок?
Романов сказал, что его в этом деле больше беспокоит другое: а что, если после того, как он признает правоту Демиурга в том, что смерть – ничто по сравнению со страхом приговоренного к убийству человека, тот вздумает убедить его в обратном.
– Вдруг этот изверг захочет доказать мне, что я опять ошибаюсь и что человек, ради того чтобы не умереть, готов согласиться на мучения и страх? И преподаст еще один наглядный урок!
Малявин рассмеялся. Сказал, что вообще-то это довольно глупо, но от маньяка и впрямь можно ожидать чего угодно.
– Ладно, забудь об этом! Ты лучше скажи, как он выглядел?
– Я уже говорил следователям: не знаю. В комнате было темно, я лежал на полу лицом вниз и ничего не видел. А видел – всё равно не сказал бы.
– Почему?
– Потому что жив я до тех пор, пока не представляю угрозы для Демиурга. Правда, я раздражаю его своим мнимым благополучием, но это… – Романов пренебрежительно махнул ладонью, – как видишь, покуда не смертельно.
– Ты что, трус?
Романов бросил на него гневный взгляд и сказал, быстро проговаривая слова, о том, что если первому лицу не хочется, чтобы второе лицо его видело, а второму лицу не хочется видеть первое, то следует отстать от них прежде, чем второе лицо даст в лицо третьему. Пока Малявин соображал, кто такой третий, Романов повторил: он никого не видел, ничего не слышал, ничего не знает, за исключением того, что Демиург, по-видимому, является одним из тех, кто с упорством маньяка рассылает свои нетленки по редакциям, а потом несказанно обижается, получая отказы.
– Так что передай своим ребятам из аппарата главного управления внутренних дел, что фамилия Демиурга, вполне возможно, начертана на обложке неизданной рукописи, хранящейся в архиве, ну, скажем, того же издательства «Словосочетания».
Малявин внимательно выслушал Романова и сказал, что такая рукопись уже найдена, причем действительно в издательстве Январского. Вот только определить имя ее автора нельзя по причине того, что оно скрыто за псевдонимом.
– И адреса в редакции Демиург не оставил. И звонил туда всегда сам.
– А как же тогда определили, что рукопись принадлежит ему?
– Очень просто. На ее обложке черным по белому было написано – «Демиург».
Утром Романову позвонил Игорь. Передал привет от мамы и после кратких расспросов о здоровье сообщил, что сегодня вечером, возможно, заглянет в гости.
– Если, конечно, ты уже в порядке.
Невыспавшийся и оттого пребывающий в дурном расположении духа, Романов в ответ разразился язвительной речью, смысл которой заключался в том, что если мама разрешила им встречаться у него дома, да еще не в четверг, да еще не с пяти до семи часов, значит, он в полном порядке.
– Хотя, честно говоря, до твоего звонка я думал иначе.
Игорь рассмеялся. Сказал, что на маму большое впечатление произвело то, что он, папа, оказался единственным, кто сумел вырваться из лап Демиурга, а также его, папы, замечательное выступление по телевизору в передаче дяди Никиты.
Романова совершенно не интересовало мнение Элеоноры, которое никогда не совпадало с его собственным и всегда, сколько помнил, противоречило здравому смыслу. Он перебил Игоря и спросил, смотрел ли эту передачу он сам.
– Нет, папа. Я в это время был во Дворце спорта, где должны были убить известного в городе человека. А мама смотрела. И ей так понравилось, так понравилось! Особенно то, как ты себя вел. Мама рассказывала: ты был такой солидный, говорил такие умные вещи, как, например, про ценности, которые мы потеряли… В общем, мама – в абсолютном восторге, а ты у нее – в полной амнистии!
Заливаясь счастливым смехом, Игорь еще долго говорил о маме и о понравившейся ей передаче. В то время как Романов, сидя на кровати, думал о том, что плохо, если изменение отношения мамы к папе для Игоря значит больше, чем для самой мамы. И уж совсем никуда не годится, если для папы оно не значит ровным счетом ничего.
Поговорив с сыном, Романов засобирался домой. Сложил в пакет вещи и еще раз на прощанье поблагодарил Малявиных за доброту и ласку.
Наталья в ответ махнула рукой, дескать, о чем ты говоришь, и предложила остаться, погостить еще несколько деньков.
– Ну куда ты пойдешь? Посмотри на себя в зеркало – на тебе ж лица нет. Одно необщее выражение!
– И то правда! – поддержал супругу Никита. – Оставайся, Вась! Посидим-поговорим, выпьем вечерком, если захочешь, а не захочешь вечерком – можно будет пораньше организоваться. И потом… нельзя тебе идти домой – в твоем районе сегодня Демиург балует.
Романов улыбнулся. Снисходительно похлопал друга по плечу и сказал о том, что как раз таки сегодня ни им за него, ни ему за себя опасаться нечего, поскольку сегодня Демиург собирается убить милицейского начальника или криминального авторитета.
Демиург собирается убить милицейского начальника или криминального авторитета!
Большинство горожан восприняли это как прямое приглашение посетить центр города, где, по общему мнению, должно состояться продолжение увлекательного реалити-шоу с участием Демиурга, его тайной жертвы и лучших сил милиции. В ожидании представления зрители со всех районов города рекой стекались к бульвару Карла Маркса, и там, смешавшись, распадались на два потока, один из которых двигался на север – до здания ФСБ, другой на юг – к Центральному рынку. Так же, как на площади перед Дворцом спорта три дня назад, люди на бульваре спорили, смеялись, травили свежие анекдоты про маньяков и, не стесняясь, вслух считали звездочки на погонах многочисленных милиционеров. Всех занимал вопрос: начиная с какого офицерского звания милиционера можно считать начальником? Кто-то высказывал мнение, что любой имеющий в непосредственном подчинении хотя бы одного курсанта школы МВД вправе называться таковым, кто-то говорил о командире роты, однако большинство склонялось к тому, что милицейским начальником в ранге трехпалубного корабля может являться только офицер в звании полковника и выше.
То ли от холодного ветра, насквозь продувавшего шинели, то ли от мысли о возможном столкновении с Демиургом милиционеры поеживались, но держались молодцами: в конфликт со «звездочетами» не вступали и высказывать свои соображения по поводу того, кто является их начальником, не препятствовали.
Впрочем, в толпе было много и тех, кто ничего не считал, ни о чем особо не задумывался и увидеть то, как Демиург будет убивать милицейского начальника или криминального авторитета, не рассчитывал. Эти пришли на бульвар главным образом для того, чтобы развлечься. Неторопливо прогуливаясь от Центрального рынка до здания ФСБ, они всем своим видом показывали: мы-де, в отличие от вас, наивных, знаем – ничего интересного здесь не произойдет, а пришли лишь затем, чтобы и ему, Демиургу, и ей, милиции, было перед кем красоваться.
Приподняв занавеску, Романов стоял у окна, глядел с высоты четвертого этажа на толпы проходящих мимо людей и пытался вызвать к себе жалость. Он думал о том, что ему катастрофически не повезло со временем, когда выпало жить, со страной, а главное, с обществом, в котором всё трудней чувствовать себя одним из многих. Однако как ни старался, как ни растравливал душу, припоминая нанесенные жизнью обиды, жалости к себе не было. А был здравый смысл, который говорил: история знавала времена и хуже и подлей, страну, как и родителей, надо принимать такой, какая есть, и в любом обществе, даже самом цивилизованном, он и такие, как он, всегда являются меньшинством.
«Вы, Василий Сергеевич – мистер Меньшинство, – подумал о себе во втором лице. – И с этим, видимо, уже ничего не поделаешь – надо смириться».
Тем временем на бульваре что-то произошло. По толпе с юга на север прокатилась широкая длинная дрожь, какая бывает на реке после встречного порыва ветра. Толпа вздрогнула, замерла на мгновенье и с шумом потока, нашедшего в дамбе брешь, устремилась в сторону Центрального рынка.
«Ну вот и начало последнего акта. Сейчас труп убитого милицейского начальника или криминального авторитета займет свое место на сцене, занавес откроется и зрители узнают, чье имя скрывал коварный злодей Демиург, когда собирался отомстить не менее коварному злодею Пирату за потопленный трехпалубный корабль».
Опустив занавеску, он отошел от окна. Решил: как бы его не мучило любопытство, принципиально не станет спрашивать у сына, когда тот придет с бульвара, кого там убили в этот раз.
Игорь, впрочем, этого и не знал. Заскочив по дороге домой, он сообщил лишь о том, что площадь возле гостиницы «Россия» оцеплена со всех сторон, что никого не пускают ни туда, ни обратно и что милиционеры вконец озверели – хватают людей без разбору, а потом тащат неизвестно куда.
– Кого-то, говорят, уже убили. А кого, не говорят. Кто-то утверждает – одного авторитета, кто-то – двух следователей. При этом все ругаются и требуют пропустить куда надо.
Еще Игорь пожаловался на то, что ему в толпе отдавили ногу, и, видимо, в качестве компенсации за физический ущерб попросил сказать по секрету, кто такой Демиург и как ему, папе, удалось одурачить его.
Романов задумался. Стараясь ни в чем не солгать и вместе с тем не проговориться, до какого состояния ничтожества довел его Демиург, произнес туманную фразу о том, что у маньяков масок на лице штук, наверное, по сто и заглянуть под них ему еще не удалось.
– А что касается того, как я его одурачил? – Тут Романов решил вообще ничего не скрывать. – Я, Игорь, никого не дурачил. Демиург подумал, что я не представляю для него опасности, и отпустил меня. Но он ошибся. И это я ему скоро докажу.
Судя по выражению лица, ответ Игоря не удовлетворил. Он с кислым выражением лица натянул на голову шапку и, пожелав доброй ночи, тихо вышел.
«Ну и пусть! – не стал ни о чем жалеть Романов. – По крайней мере, мне нечего стыдиться – я рассказал так, как было на самом деле… Или почти так».
Романов по-прежнему не мог спать. Стоило ему, не выключая ночника, лечь в постель и закрыть глаза, как в ту же секунду оказывался на полу в квартире Январского.
«В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого…»
«Вы же ремесленник…»
«Да за одно только выражение „Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!“ вас надо выгнать из союза писателей и предать казни…»
«Как же я вас всех ненавижу!»
Романов открыл глаза. Посмотрев на пол, поблагодарил Бога за то, что под ним – не пол квартиры Январского, встал, оделся и сел в кресло перед выключенным телевизором.
Внезапно затрезвонил стоявший на журнальном столике телефон. Романов посмотрел на настенные часы, показывающие половину двенадцатого, протянул руку к трубке и тут же испуганно отдернул. По тому, как звучал звонок – надрывно, тревожно, словно хотел предупредить об опасности, – решил, что знает, кто звонит ему в столь позднее время.
Романов втянул ноги в кресло. Отодвинул кончиками пальцев телефон и, мысленно попросив его замолчать, заткнул ладонями уши. Телефон послушался – умолк. Однако не прошло минуты, как затрезвонил вновь.
На этот раз звонок, казалось, звучал пронзительно-резко, угрожающе и зло, так, словно у человека на другом конце провода заканчивалось терпение, а вместе с ним время, когда еще не поздно уладить миром дело, ради которого он звонил.
Не выдержав, Романов схватил трубку.
– Алло! Не разбудил? – услышал уже ставший знакомым раздраженный голос.
Романов молчал – не знал: стоит ли ему разговаривать с Демиургом, а если стоит, о чем разговаривать и как.
– Извините, Василий Сергеевич, если побеспокоил. Но тогда у Январского не было возможности выслушать вас.
– Что вы хотите услышать от меня? – прошептал Романов. – То, что смерть – ничто в сравнении со страхом смерти? Я всё понял. Да, она – ничто… Этого достаточно?
И тут же подумал: «Только бы сейчас он не принялся доказывать мне, что человек, ради того чтобы не умереть, с готовностью согласится на мучения и страх! Только бы он…»
– Значит, вы изменили свое мнение?
– Изменил… да.
– А самому нельзя было додуматься?
Романов молчал.
– Эх, Василий Сергеевич, Василий Сергеевич! – вздохнул Демиург. – Вычурность – вот ваша беда и беда таких, как вы, модных литераторов. Ради красного словца, красивой фразы вы, и такие, как вы, готовы исказить идею и принести в жертву здравый смысл… Вы понимаете, о чем я?
– Нет, – прошептал Романов. – Простите, что вам от меня еще нужно?
«Только бы он сейчас не принялся доказывать мне…»
– Я вам скажу, что. Вы, наверное, будете удивлены, но вы мне интересны! Да-да! В нашем Мухосранске, как вам должно быть известно, интересных людей крайне мало. А точнее говоря: их совсем нет! Кругом, куда ни кинь, одна воинствующая серость, одна тупая ограниченность, невежество…
Романов осторожно перебил Демиурга. Спросил, чем же он ему интересен.
– Чем? – переспросил Демиург. – Тем, что я так до конца и не понял, что вы за человек. С одной стороны, вы чванливы и хотите выглядеть значимее, чем есть на самом деле. Вы пользуетесь незаслуженной известностью и пьете, как говорил Светлов, не по таланту…
– Простите! С чего вы взяли, что у меня нет таланта?
Словно ожидая этого вопроса, Демиург принялся с жаром говорить о том, что бесталанные люди отличаются от истинно талантливых тем, что никогда, ни при каких неудачах, не сомневаются в своей талантливости. И потому случайно выпавшие почести, чины, звания воспринимают ими как само собой разумеющееся.
– Но вы… Почему вы отказались от должности главного редактора «Губернских ведомостей»?
– По-вашему, я должен был согласиться?
Вопрос, заданный Романовым, заставил Демиурга задуматься. Он помолчал несколько секунд и высказал мнение, что человек с таким набором качеств, как то: высокомерие, лицемерие, чванство и тому подобное – просто обязан был принять это предложение.
Романов переложил телефонную трубку в другую руку и, стараясь говорить тихо, спокойно, как разговаривают сиделки с больными во время затянувшегося кризиса, сказал о том, что главная причина, из-за которой он отказался занять должность главного редактора, заключалась в условии работодателя – поддержать на губернаторских выборах Барыкина.
– У вас были свои предпочтения?
– Нет, что вы! По большому счету мне все равно, кто у нас станет следующим губернатором, – ни за одного из нынешних кандидатов я голосовать не стану. Дело в том, что главный редактор «Губернских ведомостей» обязан озвучивать идеологию, проводимую руководством области. А после того как руководство области решило поддержать на губернаторских выборах Барыкина, мне более-менее стало ясно, что это будет за идеология и в чем ее смысл. Я отказался и нисколько об этом не жалею.
Демиург после небольшого молчания сказал, что хотел бы поговорить на эту тему подольше, будь у него другое настроение.
– Что-то случилось?
Романов спросил и ахнул. За разговорами об интересе, проявленном к нему Демиургом, он совсем забыл не только о том, что разговаривает с самым кровожадным маньяком в истории города, но и о том, что этот маньяк буквально несколько часов назад, видимо, совершил еще одно преступление.
– Да, – ответил Демиург. – Случилось.
– Вы убили человека.
– Свидетеля.
– Значит, до этого кого-то еще?
– Кого-то еще – не считается, – произнес раздраженным голосом Демиург. – Кого-то еще я не убил, а отыграл! Разницу чувствуете? А эту девушку-свидетеля я действительно убил. И мне сейчас плохо.
Романов не знал, что делать. Надо было, считал он, как-то разрядить ситуацию, сказать что-нибудь, желательно умное. Но что? Попрекать его он боялся, утешать – стыдился, а морализировать после того, как почти шестнадцать часов пролежал, связанный по рукам и ногам, на полу рядом с трупом, раз и навсегда зарекся.
– Ладно, чего теперь жалеть, – первым нарушил молчание Демиург. – Пойду, пожалуй, спать… Да, вот что я еще хотел узнать. Мы в пионерском лагере пели одну песенку – «Одноклассники» называется. Правду говорят, что это вы ее написали?
Романов вспомнил, что у него было стихотворение с таким названием, и сказал: правда.
Демиург помолчал несколько секунд и, ни слова не говоря, положил трубку.
Выдохнув с облегчением, Романов медленно встал с кресла. Прошел на негнущихся ногах вдоль комнаты и только тогда заметил, что весь – от рубашки до носков – был мокрым от пота.
– Ну, это ничего, ничего, – утешил себя. – Это поправимо. Главное, что не пришлось выслушивать о том, что человек ради сохранения жизни готов принять мучения и страх. А всё остальное – так… Ерунда.
Период, когда большинство попыток поэта Василия Романова завязать тесные отношения с понравившимися женщинами заканчивались неудачами, закончился сразу после того, как первая песня из музыкального альбома «Убейте прохожего!» прозвучала на местном радио. Было ли это простым совпадением, или же, как это часто случается в жизни, черную полосу в положенное время сменила белая, Романов не знал. И не хотел знать. Он принимал любовь женщин как заслуженное вознаграждение за долгие ночи одиночеств и о причинах перемены старался лишний раз не думать – догадывался: черная полоса когда-нибудь обязательно вернется и женщины, как это уже случалось в недавнем прошлом, забудут о нем до следующей белой полосы. Единственное, что по-настоящему огорчало – неразборчивость в выборе партнерш. Бывало, проснувшись утром, он сгорал со стыда, увидев лицо той, с кем провел ночь. В такие моменты Романов мучился оттого, что, не будучи неблагодарным, вынужден отвечать лаской на ласку, и оттого, что, отвечая лаской на ласку, не мог дождаться момента, когда за гостьей закроется дверь. Когда же за гостьей наконец закрывалась дверь, он торопливо шел в душ и, подобно преступнику, уничтожающему улики, тщательно драил себя мочалкой, клянясь в том, что в следующий раз будет особенно щепетилен в выборе женщин.
Романов проснулся поздно – около двенадцати дня. Открыв глаза, вспомнил, что сегодня суббота и, значит, вечером его ждет свидание с сыном, на котором он расскажет всё, что знает о Демиурге с Пиратом. Вытянулся на кровати во весь рост и, почувствовав прилив сил, засмеялся – в первый раз, начиная с субботы, он сегодня, кажется, выспался.
«И делал это, кажется, не дома, – мысленно добавил, обнаружив, что лежит без майки и трусов. – Кажется, у Люды».
Он приподнялся на локте и бросил взгляд в сторону открытой двери, откуда доносился звук жарящейся яичницы. Нахмурился и, прислушиваясь к себе, по первым наиболее острым ощущениям попытался определить: не допустил ли вчера очередную ошибку, предложив Люде проводить ее до дома, и можно ли возникшую после этого связь считать неразборчивой. Не придя ни к какому выводу, решил, что отсутствие отрицательных ощущений является ощущениями сугубо положительными, встал с кровати, надел трусы и, тихо напевая: «Счастлив я в твоей постели быть разбитым в пух и в прах», отправился в душ.
За обедом Романов съел яичницу с ветчиной, блинчики со сметаной, фруктовый салат, приправленный вишневым йогуртом, выпил две чашки на удивление вкусного кофе и решил, что всё этой ночью было, в общем-то, не так уж и плохо. Снова лег в постель, ответил Люде лаской на ласку и с мыслью о том, что в отношениях с тусклыми, но молодыми женщинами есть своя прелесть, уснул.
Проснулся он, когда часы показывали восемнадцать тридцать. Вскочил с кровати и, еще надеясь успеть на свидание с сыном, быстро оделся. Схватил с вешалки пакет с коробкой конфет, поцеловал Люду в губы и торопливо вышел.
На улице мела легкая поземка. Скользя по обледеневшему тротуару, Романов выбежал на безлюдную остановку и огляделся по сторонам – ни автобуса, ни такси в зоне видимости не было. Еще раз посмотрел на часы, выругал себя за беспечность и решил не ждать, когда на окраину города в субботу вечером подойдет транспорт, а идти пешком. Поднял воротник куртки и, думая о том, что будет рассказывать Игорю про Демиурга с Пиратом, решительно направился вверх по улице.
«Итак, Пират… Характеристика. Умен, образован, жуликоват. Социальное положение. Скорее всего, близок к криминальным кругам. Не беден. Цель и задачи… Цель и задачи не озвучил, из чего можно сделать вывод о том, что его целью и задачей является дестабилизация ситуации в городе ради каких-то корыстных целей. Ошибки… Ошибок, по крайней мере явных, не совершил. Особенности… Нанимает киллеров. Слабое место… Тут я, пожалуй, соглашусь с Никитой, слабое место Пирата – Жихарь. Вот, кажется, и весь портрет… Теперь о Демиурге. Характеристика. Честолюбив, обидчив, хладнокровен, ловок, физически силен и, насколько это применительно к маньяку, честен. Социальное положение – неудавшийся писатель…»
Романов замедлил шаг. Подумал о том, что неудавшимся писателем скорее можно назвать его самого, а вот о Демиурге так отзываться, пожалуй, рановато.
«Непечатающийся писатель, – поправил себя. – Возможно, графоман… Цель и задачи… Не сумев заявить о себе со страниц книг, заявить со страниц Интернета, дабы доказать, что он креативнее всех востребованных в городе литераторов, а в особенности меня… Ну и ладно. Ошибки… Главная его ошибка, на мой взгляд, заключается в том, что он заявил о себе как о писателе, что существенно сужает пространство для его поиска. Особенности… Убивает прохожих исключительно охотничьими ножами, изготовленными местными умельцами с завода „Металлист“. Слабое место… То же, что и особенности, плюс необходимость убивать четырехпалубного руководителя крупного ранга. Если Пират ради этого нанял профессионального киллера-снайпера, специально выведенного для отстрела охраняемых мишеней, – то Демиургу со своим большим ножиком придется, как недавно выразился Малявин, горбатиться самому».
Поглощенный мыслями о Демиурге с Пиратом, Романов едва не перешел дорогу на красный сигнал светофора. Остановился перед перекрестком, поднял голову и замер.
Что-то, показалось ему, было не так – внезапно появилось чувство, будто вокруг что-то происходит – что-то тревожное, пугающее и вместе с тем незаметное. Романов еще раз внимательно посмотрел налево, перевел взгляд направо, оглянулся – не следит ли кто за ним – развернулся на сто восемьдесят градусов и только тогда с удивлением обнаружил, что улицы, по которым он шел, были абсолютно пусты.
Такого он еще не видел: вечерний город жил своей обычной жизнью – мёл по заснеженным тротуарам поземку, жёг уличные фонари, гонял взад-вперед редкие автомобили, но – удивительное дело! – проделывал всё это почему-то без участия людей.
Озираясь по сторонам, Романов перешел дорогу. Увидев свободное такси, махнул рукой. Такси, не снижая скорости, объехало его по крутой дуге и помчалось дальше. Он махнул следующей машине – белому «Фиату». «Фиат» притормозил перед ним, однако останавливаться не стал – проехал мимо. Не успел Романов от удивления развести руками, как шагах в ста от себя увидел неспешно подъезжающий к остановке пустой троллейбус. Романов бросился за ним. Догнал и забарабанил кулаком по задней двери. В ответ троллейбус загудел и прибавил скорость.
Не успел Романов воскликнуть: «Да что же это такое!», как из-за поворота, визжа тормозами, выехал УАЗ с синими номерами. Из автомобиля выскочили три милиционера, один из которых был вооружен автоматом Калашникова. Они сбили Романова с ног, скрутили руки, бросили на капот автомобиля лицом вниз и обыскали.
– Да что же это такое! – ртом, полным снега, снова простонал Романов.
Один из троих, видимо старший, посоветовал ему заткнуться. Снял с него шапку, осветил фонариком лицо и сказал, что эту небритую рожу он уже раньше где-то видел.
– Я тоже! – подтвердил второй милиционер. И тут же, открыв романовский паспорт на первой странице, воскликнул:
– Да это Василий Романов – поэт, которого недавно показывали по телевизору.
– Ишь ты! – смутился старший.
Подставив руку, он помог Романову встать на ноги. Извинился и, добавив к голосу уважительных ноток, поинтересовался, что товарищ поэт тут делает.
Выплюнув снег изо рта, Романов засунул паспорт во внутренний карман пиджака. Промямлил сначала про сына, который живет у матери, которая живет у другого мужчины, и про троллейбус, что не останавливается даже на остановках.
Старший согласно кивнул, дескать, такое здесь иногда бывает, и спросил, не нужна ли товарищу поэту какая помощь.
Прислушавшись к себе, Романов решил, что отсутствие людей на улицах беспокоит его не столь сильно, как присутствие вооруженных милиционеров, бросающихся на первого встречного так, словно тот только что сбежал из тюрьмы, и твердо сказал: нет.
Милиционеры в ответ вежливо улыбнулись. Судя по виду, их не сильно расстроил отказ Романова принять помощь. Они поочередно попрощались с ним за руку, сели в машину и, посоветовав не задерживаться, уехали.
– Да что же это такое делается? – в третий раз воскликнул Романов.
Решив не гадать, вынул из кармана мобильный телефон и позвонил Малявину. Спросил: не знает ли он случайно, почему ранним субботним вечером на улицах города нет людей.
– Что ты говоришь! И на каких это улицах их, интересно, нет?
Романов посмотрел на фасад стоящего перед ним длинного девятиэтажного дома, сложенного из серых железобетонных панелей. Прочитал, что написано на табличке с адресом, и передал Малявину:
– Улица Коммунаров.
Малявин спросил, где это.
– В южной части города. Я шел от Правобережной по Чкалова и вот дошел до Коммунаров, тринадцать.
– Это где охранное агентство «Легион»?
– Да, – подтвердил Романов. – Только оно кварталом ниже, на Интернациональной, а я стою почти рядом с кинотеатром «Водник».
– Где ты стоишь?! – взорвался телефон истошным криком Малявина. – Быстро уходи оттуда, Вася, слышишь меня?! Быстро!
– Что случилось?
– Ты что, опять ничего не знаешь?! Сегодня Пират сбил однопалубный корабль Демиурга на поле Г9! А это как раз район кинотеатра «Водник»! Так что живо поворачивай направо и дуй ко мне! Живо, я тебя прошу!
Романов еще раз удивленно обернулся по сторонам. Увидев, что практически из каждого окна соседней девятиэтажки за ним наблюдают жильцы, широко улыбнулся и, вытянув руку, крикнул во весь голос:
– Надеюсь, дамы и господа, представление, свидетелями которого вы только что стали, вам понравилось? Но на этом, извините, всё! До следующих, так сказать, встреч! Да! И пожалуйста, не обижайтесь на меня за то, что я своим побегом лишу вас удовольствия лицезреть мое убийство! Ничего страшного! Возможно, с кем-то другим вам повезет значительно больше! Ну а теперь на этой оптимистичной ноте разрешите попрощаться с вами! Адьёс!
Стоя на месте, Романов дурашливо подпрыгнул и, приземлившись на одну ногу, сделал глубокий книксен. После чего развернулся и, вжав голову в плечи, побежал прочь от этого места.
«Ну почему? – спрашивал себя. – Почему мне выпало жить именно в это время и именно в этом городе?»
Увидев направляющийся к нему очередной милицейский патруль, он резко остановился. Повернул лицо в сторону длинного девятиэтажного здания и еще раз прокричал, тряся кулаком:
– Демиург-собака, слышишь меня? Ты прав! Мухосранск – вот настоящее название нашего города!
Выбросив в сердцах пакет с конфетами, Романов засунул руку во внутренний карман пиджака. Вынул паспорт и решительно направился навстречу вооруженным милиционерам.
– Ну почему, Никита? Почему мы с тобой не живем где-нибудь в цивилизованном Питере, не в Москве, не в каком-нибудь там Париже, наконец?
Малявин подлил себе в чашку кипятка из чайника и отрицательно замотал головой. Сказал, что поскольку в Европе русских не любят, то жить в каком-нибудь там Париже он категорически отказывается.
– Да, – немного подумав, согласился Романов. – В Европе никого, кроме себя, действительно не любят. А где тогда жить? В Америке?
– А вот в Америке можно! – оживился Малявин. – Там мы с тобой стали бы американцами, и европейцы после этого не любили бы нас только за глаза! А в глаза смотрели бы снизу вверх, как на человеков, с которыми лишний раз лучше не связываться.
– Нравится, когда на тебя смотрят снизу вверх?
– Мне – нет. Большинству людей – да.
– Да, но какому большинству? И каким людям? Таким, какие у нас выходят на улицы, когда должны убивать их начальников, и прячутся в норы, когда должны убивать их самих? Ты таких имеешь в виду?
Малявин сказал, что не видит, чем эти люди принципиально отличаются от остальных. И спросил: не думает ли он, Вася, что, случись нечто подобное где-нибудь в другом месте – в Европе или в Америке, – люди стали бы вести себя по-другому.
– Думаешь, они остались бы дома, когда им пообещали бесплатно показать убийство биг босса, и вышли бы на улицы, когда опасность грозила им самим? Черта с два! Люди везде одинаковы! И наши, скажу я тебе, в этом плане еще не самые плохие. Иные бы Демиургу с Пиратом записочки слали с подробной инструкцией: где, когда и в каком месте сподручнее замочить какого-нибудь трехпалубного шерифа, а наши – нет! Наши, сердобольные, при случае еще пожалеют, что убили начальника.
Малявин замолчал и после небольшой паузы добавил задумчивым голосом, что пожалеют-то они, конечно, пожалеют, что убили начальника, но и в то же время посожалеют, что убили не того, кого хотелось бы.
– Ну вот видишь! – сказал Романов.
Сказал, а сам подумал о том, что Малявин, в сущности, прав. Наверное, действительно нельзя требовать от людей то, что противно их природе. А поскольку природе противно всё, что мешает человеку жить и размножаться, то глупо обижаться на то, что большинство людей заботятся о собственной безопасности больше, чем о безопасности своих классовых антагонистов-начальников.
Романову эта мысль не понравилась. Она показалась ему слишком мизантропической для того, чтобы появиться в голове нормального человека, однако оспаривать ее справедливость даже перед самим собой не решился – не был до конца уверен в том, что не прав.
Осторожно отодвинув от себя пустую чайную чашку, спросил, кого Демиург зарезал на этот раз.
– Я слышал, какую-то девушку?
– Да, – зевнул Малявин. – И девушку зарезал, и юношу. В смысле следователя по особо важным делам Петрова из Москвы… Нормальный такой, скажу я тебе, юноша – под два метра ростом. Мы с ним познакомились, когда он приходил ко мне – расспрашивал о человеке, посоветовавшем обратиться к Жихарю… Чаю подлить?
Романов отрицательно покачал головой. Спросил, как это случилось.
– Как зима в конце ноября – внезапно! – ответил Малявин. – Я имею в виду, для того, кто отвечал за безопасность Петрова… Демиург, чтобы не светиться у входа, прошел в гостиницу через цокольный этаж, где находятся подсобные помещения, вошел вместе со следователем и двумя пьяными бизнесменами из Уфы в лифт, и когда все, кроме следователя и девушки, обитавших на восьмом, последнем этаже, вышли, сделал свое черное дело.
– Значит, теперь у следствия есть свидетели?
Малявин согласно кивнул. Сказал, что свидетели есть, а вот свидетельств по-прежнему юк, то есть нет. И тут же, в ответ на недоуменный взгляд Романова, добавил, что, по словам знакомых ребят из УВД, фотороботы, составленные этими так называемыми свидетелями – пьяными бизнесменами из Уфы, – похожи друг на друга в той же степени, в какой башкирский батыр похож на русского богатыря.
– Люди вроде одни, а физиономии разные.
– Жаль! – Романов забарабанил пальцами по столу. – Сегодня Демиург кого-нибудь уже убил? Новости есть?
Малявин отрицательно покачал головой. Встал и, еще раз протяжно зевнув, предложил идти спать.
– Не хочу! – капризно сжал губы Романов. – Давай поговорим еще о чем-нибудь!
– Давай! – Малявин сел обратно на стул. – Ну и о чем ты предлагаешь поговорить? О Людочке Смирягиной и о том, как ты провел с ней ночь?
Романов удивленно поднял голову. Спросил, откуда он знает про Люду, если они только вчера вечером случайно встретились на улице и никуда вместе не выходили.
– Весь день провели в постели? – захохотал Малявин. – Нет, видимо, все-таки зря я тебя пригласил на передачу. Ох зря! Ты мне теперь всех моих девок перепортишь!
– Нет, ну правда, Никита, откуда?
Не переставая смеяться, Малявин ответил, что, во-первых, когда он, Вася, клеил Люду, она была с ассистенткой режиссера Танечкой Трофимовой, которая, естественно, не могла не сообщить об этом. А во-вторых, сам он, Вася, не далее как три часа назад звонил с улицы Правобережной.
– Говорил, что ты на Правобережной? Говорил! Ну так и я тебе скажу! То, что Людочка живет на этой улице, хорошо известно не только мне, но и многим мужчинам у нас на телевидении. А некоторые из этих многих, как, например, Сашка Мартынов, мой редактор, даже регулярно наведываются туда.
Романов подумал, что Малявин сегодня особенно невыносим. Его всегдашняя манера говорить – насмешливо, надменно, так, словно он общается с глупцом, над которым не грех посмеяться, а не с человеком, как минимум не уступающим ему в интеллекте, с каждой секундой раздражала всё больше. Он еще дальше отодвинул от себя пустую чайную чашку и сказал, что, кажется, действительно пришло время спать.
– Ты чего, Вась, обиделся? – удивился Малявин.
Словно не слыша вопроса, Романов поднялся из-за стола. Поблагодарив за приют, за угощение, а особенно за чай с сахаром, пожелал ему спокойной ночи и отправился в спальню.
Пытаясь успокоиться после неприятной беседы с Малявиным, Романов долго смотрел в потолок и думал о том, что если его задели сплетни о Люде, значит, всё прошедшей ночью было действительно очень даже неплохо.
Проснувшись утром, Романов первым делом позвонил Игорю. Извинился за то, что не смог прийти, как договаривались накануне вечером, и предложил, если мама не возражает, встретиться сегодня днем.
Мама не возражала.
Купив новую коробку конфет, Романов направился к сыну.
Всё было как и неделю назад, когда он впервые после долгого перерыва пришел навестить Игоря. В гостиной, куда его провела Элеонора, было снова не убрано. По телевизору снова показывали депутата – местного военкома, предлагавшего объявить в городе чрезвычайное положение, а следом ввести на улицы танки, – и только Игорь вышел встречать его не в темно-синем костюме, а в зеленых брюках и желтом свитере с зеленым крокодильчиком на груди.
Романов присел перед сыном на корточки. Спросил, как дела.
Улыбнувшись, Игорь сказал, что в отличие от проигрывающего Демиурга, у которого сегодня сбили еще один корабль – четвертый подряд, просто-таки замечательно.
– Как учеба?
Вопрос Игорю не понравился, но он постарался не показать этого. Опустив глаза, спросил, надо ли ему, папе, принести дневник, или он, папа, на слово поверит в то, что с учебой у него тоже всё более-менее нормально.
– Не надо мне ничего нести, – махнул рукой Романов. – Ты меня, помнится, спрашивал про Демиурга с Пиратом? Давай, если хочешь, я тебе расскажу о них.
В ту же секунду стоявшая рядом Элеонора, видимо, посчитавшая, что приходящий раз в неделю отец мог бы проводить время с ребенком с гораздо большей пользой, презрительно хмыкнула, дескать, нашел о чем говорить, и, не желая слушать противные ей глупости, демонстративно вышла из гостиной.
Укоризненно посмотрев маме вслед, Игорь предложил папе перейти в детскую комнату.
Романов последовал вслед за сыном. Сел в кресло перед включенным компьютером. Собрался с мыслями и, стараясь ничего не упустить, подробно рассказал всё, что ему было известно о Демиурге с Пиратом. Передал услышанные в магазине слухи о том, что они, по мнению «знающих людей», являются агентами спецслужб, выполняющими какое-то хитроумное задание Кремля, и предложил Игорю вместе почитать гостевую книгу персонального сайта Михаила Харякина, если тот ее сегодня еще не читал.
Игорь читал, но с радостью согласился прочесть снова.
Дальше шел обмен мнениями посетителей гостевой книги, общий смысл которых сводился к тому, что если милиция не может защитить сама себя, то глупо даже надеяться на то, что она способна защитить кого-то другого.
Демиург вышел на связь день спустя.
Романов пробежал глазами вялые комментарии фанатов Харякина. Обратил внимание Игоря на то, что попадание в однопалубный корабль, расположенный на месте кинотеатра «Водник», ни у кого особых эмоций не вызвало, и принялся читать переписку Демиурга с Пиратом дальше.
Далее на гостевой книге следовали ответы ее посетителей Бергу-младшему, состоящие в основном из угроз и матерщинных слов, самым мягким из которых было rock-n-rollьщицкое «чмо».
Романов украдкой посмотрел на Игоря. Игорь, чтобы не вводить отца в смущение, сделал вид, будто занят разглядыванием пятнышка на письменном столе.
– Ну что? – спросил Романов, закрывая гостевую книгу. – Достанется сегодня Бергу-младшему на орехи? Как думаешь?
Игорь, по примеру отца, пожал плечами и сказал, что Пашка сильно рискует, посетив сегодняшней ночью клуб «Гренада».
– Мне кажется, папа, он недооценивает Демиурга. Так нельзя. Демиург не раз доказывал, что способен убить кого угодно.
Романов согласился с сыном: силу и возможности Демиурга трудно реально оценить, поскольку до сих пор неизвестно ни кто он такой, ни что собой представляет, ни кем представляется.
– Единственно, что про него известно точно – его вид не вызывает сомнений в добропорядочности даже у самых подозрительных людей.
После этого Романов высказал предположение о том, что сегодняшней ночью в клубе «Гренада», что называется, «яблоку некуда будет упасть», и на основании этого сделал вывод, что задача Демиурга, возможно, слегка упрощается. Если, конечно, его там не будет ждать хорошо подготовленная засада.
Рассмотрев с Игорем этот вариант, они обсудили поведение семьи Берг, осудили ее, с азартом поиграли в морской бой и спели под гитару «Убейте прохожего!». Потом пришла Элеонора, и веселье разом кончилась. Элеонора сказала, что скоро с работы вернется голодный муж и что ему, Василию, этого момента лучше не дожидаться.
Романов и сам не хотел встречаться с супругом своей бывшей жены. Не говоря ни слова, он встал с кресла и в сопровождении погрустневшего Игоря вышел в прихожую.
Романов потерял счет времени. Всё, что он делал до той минуты, когда Люда, поблагодарив его неизвестно за что, ушла в ванную комнату, казалось далеким и несущественным. Все эти демиурги, пираты, Берги-старшие и младшие, слухи и сплетни, касающиеся Люды, как бы существовали в другом мире, где нет и не могло быть этой скромно обставленной комнаты на южной окраине города, этой постели, а главное, этой необыкновенной женщины, с благодарностью принимавшей всё, что он ей давал.
Проснулся Романов оттого, что Люда трясла его за плечо.
– Вставай! – громко шептала она. – Ну, вставай же! Проснись!
Романов поднял голову. Спросил, что случилось.
– Садись скорее за компьютер – посмотри, что там! Ужас!
– Сколько времени?
– Не знаю! Наверное, часа четыре или чуть меньше… Ну, вставай же!
С мыслью о начале третьей мировой войны Романов сел за компьютер. Протер глаза и, взяв в руки мышку, уставился в монитор, ярким пятном на фоне черной стены высвечивающий гостевую книгу персонального сайта Михаила Харякина.
Пожелав Саше А. спокойной ночи, Романов выключил компьютер.
– Ну что скажешь? – спросила Люда. – Правда, интересно? А еще не хотел вставать! А как ты думаешь, кто тот первый нападавший, которого арестовали?
Романов пожал плечами. Сказал, что, по всей видимости, это сообщник, в задачу которого входило заставить милицию снять охрану с Берга-младшего.
– Но ведь его теперь посадят в тюрьму?
– За что?
– Как за что? За попытку убийства сына мэра!
– Ну, это вряд ли! – зевнул Романов. – Думаю, его адвокатам не составит труда доказать, что у их подопечного не было даже мысли убивать Берга.
– А нож?
– А нож он вынул лишь затем, чтобы поковырять в зубах. И представят медицинскую справку о том, что у подсудимого между зубами есть щель аккурат шириной в лезвие.
– Я серьезно.
– И я серьезно. Ты же сама читала: первого нападавшего арестовали в тот момент, когда он только вынул нож из кармана. Поэтому прокурору, на мой взгляд, надо будет сильно постараться, чтобы за один этот жест усадить в тюрьму.
– Да ну тебя! – Люда недовольно махнула рукой. После чего отвернулась, сняла с себя халат и, улыбнувшись Романову, легла в нагретую им постель.
Весь следующий день Романов провел за конторкой вахтера студенческого общежития. Радовался тому, что все люди, вошедшие внутрь, в любое время могли спокойно выйти обратно, поминутно звонил Люде и думал о Демиурге. До него дошли слухи о каких-то событиях, произошедших после убийства Берга-младшего, столь неожиданных и странных, что он решил не расспрашивать о них, а потерпеть до вечера и самому в спокойной обстановке прочитать обо всем в Интернете.
Сдав смену, он в очередной раз позвонил Люде – сообщил о том, что придет позже обычного. Забежал домой, переоделся и отправился к Малявину, у которого надеялся узнать то, чего не могли знать посетители гостевой книги персонального сайта Михаила Харякина.
Малявина дома не было. Наталья, его жена, пригласила Романова в дом, усадила рядом с собой на диван и предложила поговорить о книжных новинках.
– А то, кроме тебя, Вася, больше и узнать-то об этом не у кого, – объяснила она свое желание. – Все вокруг как с ума посходили. Ни о чем не хотят говорить, кроме как о Демиурге с Пиратом… Ты-то, кстати, слышал, что сегодня в Интернете написали? Нет, ну это же надо! Не одно, так другое! Оказывается, Берга-младшего убил…
Романов взмолился. Сложив ладони у груди, попросил Наталью дать ему возможность самому прочитать об этом.
Наталья удивленно захлопала ресницами. Спросила, зачем ему читать, если она может обо всем рассказать лучше любого компьютера.
В этот момент с кухни донеслось шипение воды, попавшей на газовую конфорку. Наталья вскочила с дивана и, сказав Романову, чтобы он сам прочел в Интернете всё, что его интересует, выбежала из комнаты.
Поблагодарив хозяйку, Романов сел за компьютер. Вошел на сайт Харякина и открыл гостевую книгу.
Дверь в комнату, где сидел Романов, со скрипом отворилась, и на пороге появился Никита Малявин. С мрачным видом вынул руки из карманов брюк, скрестил на груди и, презрительно скривив губы, кивнул в сторону монитора.
– Что? Запах крови не дает оторваться от компьютера? Книжки бы лучше писал, если разучился читать их!
Романов обиделся. Сказал, что ему, Никите, хорошо говорить о крови – он, Никита, не только дышит ею каждый день, он ее ведрами разливает по всем телеэкранам города.
– Это кто разливает? – уперся руками в бока Малявин.
– Ты! Вместе со своим Солодовниковым… Дожили! Невозможно включить телевизор или открыть газету, чтобы не нарваться на пару-тройку трупов! «Жена убила мужа»! «Муж выбросил тещу с балкона»! «Теща отрезала сожителю яйца»! «Яйца оказались зараженными сальмонеллезом, и жена, убившая мужа, скончалась прямо в зале суда»! Тьфу! Вот теперь сами и пожинайте то, что столько лет сеяли!
С этими словами Романов ткнул пальцем в монитор компьютера и выскочил из комнаты.
– Ты Олежку Солодовникова не трожь! – бросился за ним Малявин. – Олежка Солодовников – профессионал, не чета многим! Он и под ножом стоял, и под статьей ходил не раз! Его, если хочешь знать, в Москву звали работать! Вот тебя звали работать в Москву? А его звали! Он мне об этом сам позавчера говорил!
Романов вбежал в прихожую и принялся одеваться.
– Вась, ты куда? – спросила вышедшая на шум Наталья.
– Книжки читать!
– Нет, это он к Людке Смирягиной побежал! – съехидничал Малявин. – А про книжки ты, Наташка, ему не верь, книжки читать он давно разучился. Он теперь может либо писа́ть их, либо пи́сать на них, когда писа́ть не можется.
Романов посмотрел ему в лицо и только тогда заметил, что с глазами Малявина, едва выглядывающими из-за припухших век, происходит нечто странное. Казалось, они вели себя так, словно жили отдельной от головы жизнью – на ее повороты реагировали с заметным опозданием и смотрели не туда, куда предварительно нацеливались.
– Э-э-э, братец! Да ты, как я посмотрю, ванька в стельку!
– Что? Опять напился? – ахнула Наталья. – Да сколько ж можно! – запричитала она. – Когда ж это издевательство, наконец, кончится!
Малявин поднял обе руки вверх, как бы предлагая враждующим сторонам не переходить установленных границ. И, попросив всех успокоиться, объяснил причину, по которой малость выпил:
– Был повод!
– Какой повод?! – замахнулась на него полотенцем Наталья. – Свежую водку в магазин завезли?
– Нет. Я прощался с товарищем.
– С Олегом Солодовниковым? – догадался Романов.
Малявин молча кивнул.
Не зная, что сказать, Наталья бессильно опустила руки. Постояла немного, горестно покачала головой и вышла из прихожей.
Не оборачиваясь, бросила:
– Идите есть. Ужин на столе.
Малявин подтолкнул Романова в спину. Подмигнул и, кивнув в сторону кухни, шепнул, чтобы не вздумал уходить – оставлять его одного один на один с этой тигрой.
Весь ужин Малявин грустным голосом рассказывал о своем старом приятеле – Олеге Солодовникове. О том, каким он был добрым и порядочным человеком, как они с обоюдной выгодой для себя сотрудничали много лет, как выручали друг друга, когда, бывало, попадали в различные переплеты, и как ему, Никите, теперь будет не хватать его помощи, его поддержки, его мудрого и своевременного совета…
Выслушав горькую эпитафию мужа, Наталья смахнула со щеки слезинку. Встала и достала из холодильника початую бутылку водки.
– И ведь вот что интересно, – разливая ее по стаканам, сказал Малявин. – Когда я прочитал в Интернете про то, что Пират сбил двухпалубный корабль на шоссе Обочина, у меня даже мысли не мелькнуло об Олеге. А оно вон как всё вышло… И как этот Демиург только вычислил его? И как он вообще всех вычисляет?!
Романов пригубил водку. Спросил Малявина, не приходила ли ему мысль о том, что Демиург расставил свои корабли на поле морского боя согласно добытым ранее адресам известных в городе людей.
Малявин поднес стакан к губам и тут же опустил его. Спросил:
– Как это?
– Очень просто! Узнал он домашний адрес, допустим, известного журналиста Солодовникова и перед началом игры, когда компоновал свою флотилию, поставил один из двухпалубных кораблей на шоссе Обочина. Услышал, что полковник Власов зимует на новой даче в Заливном – поставил в этом месте трехпалубный! И так далее.
– Точно! – воскликнул Малявин. – И как я об этом сам не догадался! Слушай! Этим же можно объяснить патологическую честность Демиурга! Ты понял, о чем я? Демиург не может перенести корабли в другое место, когда Пират попадает в них, по причине того, что там, в других местах, элементарно не знает, кого убивать!
Он с уважением посмотрел на Романова. Похвалив за догадливость, пожалел, что человек, обладая такими способностями, занимается всякой ерундой, вместо того чтобы зашибать этим деньгу, и выпил.
– Единственно, что меня смущает, – продолжил Романов, – убийство Петрова. Как-то оно, на мой взгляд, не совсем вяжется с этой версией… Петров появился у нас в городе уже после начала игры. И стало быть, Демиург, расставляя свои корабли, не мог знать о том, что следователь из Москвы в нужное время поселится в гостинице «Россия». И тем не менее свой трехпалубный корабль он поставил именно там.
Малявин махнул вилкой, дескать, всё со всем вяжется. Дожевал кусок мяса и сказал о том, что всяких комиссий, ревизий, проверок в управлении внутренних дел области за год случается столько, что гостиница «Россия», где они обычно селятся, в редкий день обходится без высоких милицейских гостей.
– Так что, поставив трехпалубный корабль на поле З5–З7, он особо ничем не рисковал. Тем паче что после той резни, которую они с Пиратом на пару учинили в городе, этих комиссий, ревизий, проверок, как ты сам понимаешь, не могло не быть!
Романов согласно кивнул. Спросил:
– Учитывая редкую для простого горожанина осведомленность в делах милиции, означает ли это то, что Демиург на самом деле является ее сотрудником?
Малявин решительно возразил. Сказал, что хорошо информированных людей в том, что касается милицейских дел, значительно больше, чем кажется на первый взгляд, и что Демиургом, по его мнению, может оказаться кто угодно – например кто-то из областных или городских структур, курирующих правоохранительные органы.
– Да о чем тут говорить, если в том же Интернете отчеты о преступлениях появляются раньше, чем они пишутся на бумаге!
– Ты имеешь в виду Сашу А.?
– А кого же еще? По-моему, всё, что творит этот парень и его информатор, – форменное безобразие! Нет, ну это же надо! – Малявин бросил вилку на стол. – Спецгруппа прилетает из Москвы для захвата Демиурга, и весь город узнает об этом в тот же день! Хорошо еще, не вечером, когда готовилась операция, а ночью, после ее окончания… Словом, полный бардак! Иначе не скажешь.
Наталья, долго искавшая возможность вставить слово в разговор мужчин, воспользовалась возникшей паузой и сказала, что на месте самого главного милицейского начальника она бы прямо сегодня провела внутреннее расследование по выявлению информатора.
– И так бы ему всыпала по первое число!
Малявин пренебрежительно махнул рукой в ее сторону. Сказал, что следствие по этим фактам уже проведено, информатора Саши А. выявили и уже, наверное, куда надо всыпали.
– Однако дело-то не в этом! Демиург, скорее всего, на самом деле является сотрудником милиции или спецслужб. Но, чтобы говорить об этом, нужны серьезные основания!
Романов понимающе кивнул. Спросил: действительно ли Демиург не причастен к убийству Павла Берга.
– На мой взгляд, абсолютно! – ответил Малявин. – Следствие же, как ему положено, рассматривает все версии.
Окинув взглядом стол, он взял в руки бутылку водки. Сказал, что с первым нападавшим практически всё ясно – личность его установлена, мотивы покушения определены.
– Что же касается второго – убийцы Берга, то тут всё гораздо сложнее: найти его уже, видимо, не удастся, раз по горячим следам сделать это не удалось, а мотивы, на мой взгляд, те же, что и у первого.
– Какие? – спросила Наталья.
Малявин разлил водку – себе, жене – и выпил. Вытер губы внешней стороной ладони и принялся рассказывать историю о том, как некий бизнесмен Сергей Фоменко получил в многолетнюю аренду старый трехэтажный универмаг в районе Центрального парка.
– Взял он, как полагается, под это дело крупный банковский кредит, сделал в здании капитальный ремонт, перестелил крышу, отреставрировал фасад, привел в порядок прилегающую территорию и – что бы вы думали? – перед самым открытием был лишен права аренды.
– За что? – всплеснула руками Наталья.
– Вроде что-то он там, говорят, нарушил. Павел же Берг – а без него, как вы сами понимаете, в этом деле никак не обошлось, – ничего не нарушал, а потому после всех судов по сходной цене выкупил этот универмаг.
– Отремонтированный?
Малявин кивнул. Сказал, что мотивом покушения Фоменко на Павла Берга была банальная месть – один разоренный банком человек решил отомстить другому человеку за свое разорение.
Романов спросил: существует ли, по мнению следствия, связь между Фоменко и скрывшимся убийцей.
– Да какая тут может быть связь! – взорвался Малявин. – Ты что, не понимаешь? Берг-младший нажил себе столько врагов, что, когда представился удобный случай отомстить, к нему чуть ли не очередь выстроилась! Кстати, многие умные люди, с кем мне довелось пообщаться на эту тему, выразили глубокое сомнение в том, что, сорвись второе покушение, Пашке удалось бы выйти из клуба живым – наверняка б нашелся третий!
Романов выслушал Малявина. Горестно покачав головой, сказал, что не слишком сильно удивится тому, что город, жителям которого не дают покоя лавры Демиурга, когда-нибудь постигнет участь Содома и Гоморры.
– А, кстати, – вспомнил вопрос, который хотел задать, – почему все дожидались именно сегодняшнего дня? Почему Берга не убили раньше?
Всем своим видом выказывая удивление недогадливости Романова, Малявин ответил, что месть местью, но даже ради этого святого дела садиться за решетку никто не хотел.
– Ты пойми! Случись убийство Берга-младшего раньше, то первыми подозреваемыми стали бы те, кто пострадал от него в разное время. И тогда, учитывая авторитет мэра, никому бы, уверяю тебя, мало не показалось – ни тем, кто лишил жизни его старшего сына, ни тем, кто мечтал это сделать, ни всем остальным, типа ментов… Этой же ночью сложилась, я бы сказал, уникальная ситуация. Демиургу кровь из носу надо было убивать известного в городе человека. А единственно известным человеком, кто мог находиться в этом районе, как все не без основания считали, был Павел Берг. Берг же, идиот, вместо того чтобы уехать к папочке в Мыскино, прилюдно вызвал Демиурга на бой. То есть конфликт между Демиургом и Бергом-младшим казался абсолютно неизбежным! Вот поэтому, кстати, с Берга и сняли охрану после ареста Фоменко. Решили: раз Фоменко – Демиург, то опасаться сыну мэра больше нечего. И даже потом, когда Пашку убили, все ничтоже сумняшеся опять-таки посчитали это делом рук Демиурга!
– А тот взял да открестился от этого преступления, – задумчиво добавил Романов, – чем, должно быть, сильно огорчил настоящего убийцу.
– Да, – согласился Малявин. – Теперь-то за спиной Демиурга ему спрятаться не удастся.
Он налил себе еще водки. Выпил, не закусывая, и вкратце рассказал о том, какой грандиозный скандал мэр города учинил нынешним утром в городском управлении внутренних дел.
– Всё пытался выяснить, какой дурак отдал приказ снять охрану с сына.
– Ну и как, выяснил?
Малявин показал задавшему вопрос Романову кукиш. Сказал, что крайнего в России не то что мэр города – президент государства, когда надо, найти не может.
– Хотя найти кого-то, видимо, всё же придется. Иначе Берг всё милицейское руководство поедом сожрет.
Сделав несколько попутных замечаний в адрес мэра – человека, по его мнению, злопамятного, зловредного и просто злого, – Малявин пожаловался на то, что не знает, кого сложнее найти – крайнего, когда крайним никто быть не желает, или убийцу, когда убийцей желает быть чуть ли не каждый третий посетитель ночного клуба «Гренада».
Романов согласился с Малявиным. А от себя еще раз недобрым словом помянул город, в котором даже без помощи посредника Жихаря киллеры находят себе дело.
– Значит, на это дело есть спрос, – заметил Малявин.
– Нет! – горячо возразил Романов. – Значит, за это дело не с кого спросить! Крайних, как ты говоришь, нет!
Обсудив с Никитой Малявиным возможное развитие событий, Романов пришел к выводу, что падение нравов в городе и, вероятно, во всей стране происходит гораздо более быстрыми темпами, чем об этом пишут в газетах. И решил: поскольку повлиять ни прямо, ни косвенно на сложившуюся ситуацию не может, то и следить за тем, как изо дня в день Демиург с Пиратом убивают людей, больше не будет.
Вечер десятого марта Романов вместе с Людой провел в гостях у ее сестры Ольги – бухгалтера «Вечерней газеты». Едва официальная церемония знакомства была завершена, сестры сели за стол и, перебивая друг друга, принялись говорить на темы городских знаменитостей. Перечислив имена тех, с кем познакомились, и тех, с кем хотели бы познакомиться, они плавно перешли на тему убийств. Ольга с гордостью рассказала о том, что ее дом находится на месте сбитого Демиургом однопалубного корабля, а Люда – о генерале милиции Кравчуке, выступившем в прямом эфире с обещанием поймать нанятого Пиратом киллера.
Романов сидел у окна. Зевал, смотрел на быстро пустеющие тротуары, вдоль которых на малой скорости проезжали редкие автомобили, и думал о том, что, подобно тому как муж и жена, прожившие вместе много лет, становятся похожими друг на друга, город потихоньку обретает черты населявших его людей.
«А может, это горожане становятся похожими на город, в котором живут. Помнится, во времена моего детства, когда улицы были не такие пасмурные и грязные, люди были куда добрее и мягче».
Белый «Москвич», показав правый поворот, остановился под окном, где сидел Романов. С заднего сиденья вылез одетый в просторную черную куртку высокий мужчина в мохнатой шапке. Достал из кармана брюк ключи, открыл переднюю левую дверку припаркованной чуть в стороне «десятки», сел в нее и уехал. Минутой позже мимо оставшегося стоять «Москвича» прошел милицейский патруль. Ленивой походкой одолеваемого скукой человека один из милиционеров заглянул внутрь автомобиля. Выпрямился, поднес рацию к лицу и принялся что-то быстро говорить в нее. Еще через минуту улица огласилась воем сирен, а прилегающая к дому территория заполнилась людьми, чей озабоченный вид не оставлял сомнений в том, что событие, произошедшее на глазах Романова, было из разряда экстраординарных.
Прервав разговор, Ольга с Людой встали из-за стола. Подошли к окну и спросили, что за шум.
Романов пожал плечами. Сказал, что Пират, а точнее, нанятый Пиратом киллер, похоже, только что убил водителя белого «Москвича».
– И вы видели этого киллера? – ахнула Ольга.
Романов виновато развел руками. Знай заранее о том, что вышедший из автомобиля человек в черной просторной куртке и мохнатой шапке окажется наемным убийцей, он бы, конечно, обязательно постарался разглядеть его получше, а так…
– Нет, – ответил он. – Слишком далеко отсюда. Да и освещение здесь, сами видите, скудноватое.
Выразив неудовольствие тем, что на месте Романова не оказалась она сама, Ольга попросила рассказать, как произошло убийство.
По словам Романова, дело, вероятно, обстояло следующим образом. Убийца нанял частное такси, назвал адрес дома Ольги, рядом с которым предварительно оставил свою «десятку», а потом, когда такси доставило его до места назначения, убил водителя. После чего пересел в свою машину и спокойно уехал.
Внимательно выслушав Романова, Ольга посоветовала не торопиться с выводами. Убийство, по ее словам, если даже оно на самом деле произошло, чему пока нет подтверждений, мог совершить человек, не имеющий отношения ни к Пирату в частности, ни к игре в морской бой вообще.
Люда согласилась с сестрой. А от себя добавила: поскольку толком ничего не известно, кроме того, что в городе убивают людей, ночевать они останутся здесь.
Романов, для которого вечер пропал, едва начавшись, равнодушно пожал плечами: здесь так здесь. Уткнулся лицом в окно и, громко зевая, продолжил наблюдать за тем, что происходило на улице.
Аккуратно составив вымытую посуду на полку кухонного шкафа, Романов внезапно поймал себя на мысли о том, что домашние хлопоты, часть которых он добровольно взвалил на себя, не только не раздражают его, как это случалось раньше, а, наоборот, доставляют удовольствие. С чем это связано, он не задумывался – решил: раз ему приятно помогать мыть Люде посуду, ходить с ней по магазинам и выносить каждый вечер мусорное ведро, значит, надо мыть посуду, ходить по магазинам, выносить мусорное ведро, а не докапываться до причин, вызывающих эти желания. Тем более что знал: пройдет время – Люда, которой нет тридцати, увлечется ровесниками – и он, с годами всё реже вспоминающий свою молодость, опять возненавидит заниматься домашними делами.
Романов выглянул в комнату – посмотрел, что делает пока еще его Люда.
Та сидела в кресле перед компьютером и, высунув язычок, увлеченно отмечала на картах города места, обстрелянные Демиургом с Пиратом.
– Тебе не надоело?
Не отрывая от монитора глаз, Люда отрицательно замотала головой. Сказала, что если ему, интеллигенту, по каким-то причинам разонравилось наблюдать за тем, как маньяки играют в морской бой, это не значит, что всем остальным, не таким интеллигентам, как он, тоже должно разонравиться.
Романов не нашелся что ответить. Он вернулся на кухню, постоял-подумал и, решив узнать, когда эта игра, наконец, закончится, снова выглянул в комнату.
Спросил, сколько еще кораблей Демиургу и Пирату осталось сбить друг у друга.
Водя указательным пальцем по картам, Люда принялась считать. По ее расчетам, Демиургу осталось сбить один трехпалубный и один двухпалубный корабли, а Пирату – один однопалубный и один четырехпалубный.
– Итого четыре! Хочешь удостовериться лично?
С видом человека, который делает одолжение другому человеку, Романов подошел к столу, на котором рядом с монитором лежали две разбитые на стоклеточные квадраты карты города. Сел в услужливо уступленное Людой кресло и принялся разглядывать их.
Спросил, кто, по ее мнению, выиграет: Демиург или Пират?
Люда, не задумываясь, ответила: Пират.
– Почему?
– Потому что я поставила пятьсот рублей на победу Демиурга. А так как я невезучая, победит Пират.
Романов согласно кивнул. Подумал: если бы его попросили предсказать победителя, свой выбор он остановил бы тоже на нем. После чего встал с кресла и, поцеловав Люду в лоб, посоветовал как можно скорее забыть о потерянных деньгах.
– Ты уверен?
– В том, что они потеряны? Абсолютно! Пират – типичный жулик. А такие если и проигрывают, то только еще бо́льшим жуликам, чем они сами.
– А Демиург, выходит, по-твоему, не жулик, да?
Романов сказал: нет. Демиурга, даже при всем отвращении к нему, жуликом назвать нельзя.
Обидевшись на то, что Романов слишком легкомысленно, как ей показалось, отнесся к ее вероятному проигрышу, Люда обиженно надула губы. Потом решила, что пятьсот рублей – не те деньги, из-за которых стоило портить настроение, и предложила куда-нибудь сходить. На вопрос, куда именно, перебрала в уме предлагаемые городом развлечения и ответила:
– В кино!
Ни в кино, ни куда еще Романов с Людой в этот день не попали. Полупустой троллейбус, на переднем сиденье которого они обнимались всю дорогу к кинотеатру, застрял в автомобильной пробке, образовавшейся из-за многочисленной колонны старшеклассников и студентов, быстро двигающейся по перекрестку в сторону мэрии.
Двери троллейбуса раздвинулись. Романов соскочил на тротуар и спросил проходившего мимо паренька, что случилось.
Сплюнув себе под ноги, паренек процедил сквозь зубы: «Достали, сволочи!» и с решительным видом направился дальше.
Романов подал Люде руку – помог ей спуститься с подножки троллейбуса.
– Что тут происходит? – окинув взглядом колонну, спросила она.
– Демонстрация.
– Чего народ требует на этот раз?
Романов пожал плечами. Сказал, что на этот раз народ требует, чтобы сволочи перестали его доставать.
– Присоединяюсь обеими руками!
– В каком смысле?
Постучав указательным пальцем по циферблату наручных часов, Люда сказала, что, поскольку в кино они уже опоздали, ничто не мешает им выразить свою солидарность с теми, кто, не жалея здоровья и сил, добивается того, чтобы жизнь в городе стала лучше.
Несмотря на то что Романов был уверен в обратном: жизнь, по его мнению, улучшится только тогда, когда люди перестанут выворачивать друг другу руки с карманами, в том числе и на демонстрациях, – возражать не стал. Подумал: ничего страшного не случится, если они в компании молодых людей немного прогуляются по центральному проспекту города.
Однако и по центральному проспекту города прогуляться им также не довелось. Едва достигнув здания мэрии – бывшего обкома КПСС, воинственно настроенная колонна демонстрантов остановилась и превратилась в не менее воинственно настроенную толпу митингующих. В воздух взлетели транспаранты с надписями «Кто защитит нас?», «Нет геноциду русского народа!», и одновременно с тем, как на импровизированную трибуну – кузов грузового автомобиля – поднимался невысокий светловолосый человек в длинном кашемировом пальто, послышались возгласы с требованием отставки мэра.
Человек в кашемировом пальто взобрался на кузов грузового автомобиля. Взял в руки микрофон и, не дожидаясь, когда митингующие утихнут, прокричал:
– Что вам здесь надо? Зачем вы пришли сюда?
Не ожидая подобного обхождения, толпа митингующих мгновенно умолкла.
– Кто это? – спросила Люда. – Я не вижу.
Романов сощурил глаза. Внимательно вглядевшись в силуэт оратора, предположил, что это, вероятно, Евгений Борецкий – кандидат в губернаторы области.
– Может, вы пришли сюда затем, – после непродолжительной паузы продолжил Борецкий, – чтобы высказать властям предержащим то, что вы думаете о них и о событиях, происходящих в нашем городе? Например, то, что нам, русским, стало опасно жить в нем? Или то, что мы, русские, чувствуем себя здесь изгоями – людьми второго сорта? А может, вы пришли сюда для того, чтобы выразить озабоченность тем, что нас, русских, в области каждый год становится меньше на пятьдесят тысяч человек?
– Да! – выкрикнули из толпы.
– Напрасно! Я хочу сказать: напрасно вы пришли сюда! Здесь, – при слове «здесь» Борецкий ткнул пальцем в сторону мэрии, – вас никто не услышит, слов ваших никто не поймет и заботиться о вас никто не станет!
– Они что? – громко спросил стоящий рядом с Романовым и Людмилой парень, одетый в униформу военного образца. – Совсем уже не понимают русского языка?
– Нет! – ответил Борецкий. – Они понимают по-русски! А некоторые из них даже разговаривают на нем без акцента. Но ценят почему-то лишь тех, кто изъясняется на других языках! И заботиться о нас, русских, они не будут. Не потому, что неспособны это делать в принципе, и даже не потому, что никогда ничего не делают даром, бесплатно, а потому, что способны заботиться только о себе и о своем народе! Я, если кто еще не понял, говорю о мэре города Берге – немце! Я говорю о начальнике ГУВД Кравчуке – украинце! Я говорю о председателе Законодательного собрания Дашкевиче – то ли белорусе, то ли еврее! Я говорю о кандидате в губернаторы Реве, который вообще не пойми кто такой! Да кто он вообще такой, этот Рева?! И мне в связи с этим непонятно, как может руководить областью, на восемьдесят процентов состоящей из русских, человек, о котором не известно ни какова его истинная национальность, ни где находится родина его предков, ни с молоком какой женщины он впитывал отношение к русскому народу! Так стоит ли удивляться тому, что сегодня происходит в нашем городе и в нашей области? А происходит у нас вот что! Наши рынки находятся в руках азербайджанцев! Финансы – евреев! Торговля одеждой – вьетнамцев! Строительство – молдаван и таджиков! А где в этом списке русские, спросите вы?! Где те, кто из руин поднимал эту землю, кто веками удобрял ее потом и кровью? Где те, кто в лихую годину приютил у себя немцев, украинцев, белорусов, евреев, молдаван, таджиков и тех, кто, не являясь русскими, выдавали себя за них?! Я вам скажу, где. Мы там, где безвластие! Мы там, где бесправие! Мы там, где проще получить пулю от Пирата, чем выбиться в люди, проталкиваясь сквозь плотно сомкнутые ряды русофобов! Мы там, где совестливому человеку невозможно не спиться, глядя на то, как попирают русский народ безмерно размножившиеся потомки тех, кого когда-то приютили наши деды! Поэтому я еще раз спрашиваю: что вам здесь надо? Зачем вы пришли сюда? Неужели вы думаете, что здесь, – при слове «здесь» Борецкий снова ткнул пальцем в сторону мэрии, – вы добьетесь правды и права распоряжаться собственной судьбой? Ничего вы здесь не добьетесь – даже не надейтесь! Право распоряжаться собственной судьбой нельзя выклянчить – его можно только отвоевать. На избирательных участках! Так придите туда шестнадцатого, в воскресенье, и, прежде чем опустить бюллетень в урну, спросите себя: согласны ли вы, несмотря на унижения, которым ежедневно подвергается русский человек, продолжать оставаться русскими? Хотите ли вы, чтобы новая власть разговаривала на одном с вами языке? И готовы ли вы нести ответственность за избранных вами людей?
Со многим из того, о чем говорил Борецкий, Романов, с небольшими оговорками, был согласен. Он даже поймал себя на мысли о том, что контроль этническими кланами отдельных отраслей экономики и бизнеса всерьез угрожает безопасности государства, а слова об ответственности принимаемых решений созвучны тому, что он сам не так давно говорил в передаче Никиты Малявина. Однако как только в выступлении зашла речь о выборах губернатора, так тут же он почувствовал себя обманутым.
Коснувшись локтя Люды, Романов предложил потихоньку выбираться наружу.
– Зачем? – удивилась та. – Интересно же! Послушаем еще!
– Давай-давай! – подтолкнул ее в спину. – Выходи!
Не обращая внимания на возражения, взял Люду за руку и, протискиваясь сквозь толпу митингующих, потащил за собой.
Выбравшись на свободное пространство, Романов облегченно выдохнул. Посмотрел на стоящих рядом молодых парней, бурно аплодирующих Борецкому, и тихо, так чтобы его не услышали, выругался по поводу того, что в кои-то веки появился кандидат, которому захотелось верить, так и тот в итоге оказался мошенником.
Люда спросила Романова, с чего он взял, что Борецкий мошенник.
– По-моему, всё, что он говорит, правда. Вот взять хотя бы тетю Надю…
Схватив двумя руками ладонь Романова, решившего на всякий случай отойти подальше от стоящих рядом парней, судя по недовольному виду услышавших сказанные в адрес Борецкого слова, она на ходу принялась рассказывать о том, как ее родная тетка из Александровки привозила прошлой осенью мясо на базар.
– Не успела разгрузить машину, как на нее тут же налетели азербайджанцы – потребовали говядину, что она привезла, продать им по дешевке. Ну, тетка, конечно, послала их куда подальше. А сама побежала жаловаться ближайшему милиционеру. А милиционер, представляешь, вместо того чтобы приструнить наглецов, придрался к отсутствию какой-то справки и пригрозил посадить ее в тюрьму на пятнадцать суток!
Не раз слышавший истории, подобные этой, от разных людей и в разных интерпретациях, Романов пренебрежительно махнул рукой. Ответил, что, во-первых, на пятнадцать суток у них уже давно никого не сажают, хотя бардака на базаре, чего там говорить, действительно хоть отбавляй, а во-вторых, что касается Борецкого…
– Ну не может человек, искренне радеющий за попавший в беду народ, первым делом требовать преференций для себя! Не может! Иначе он либо очень наивный, либо просто мошенник!
Догадавшись, что под «преференциями для себя» Романов подразумевает обращение Борецкого голосовать на выборах губернатора за человека, говорящего с русскими на одном языке, Люда спросила: а для кого Борецкий должен был требовать этих самых преференций?
– Ну не для Ревы же, в самом деле? Хотя кое в чем я с тобой, пожалуй, соглашусь, – добавила она, увидев, как Романов обидчиво поджал губы. – Борецкий действительно карьерист. Но зато, в отличие от остальных, он умеет правильные мысли облечь в правильные слова. И не боится навлечь на себя гнев антирусской мафии. В отличие, кстати, от того же Ревы, который стремится понравиться всем без разбору – и нашим и вашим!
Поняв, что Люду не переубедить, Романов вырвал ладонь из ее рук, а саму ее обозвал махровой националисткой.
– Ты бы почитал, что про русских Пират написал в Интернете! – ответила та. – Сам бы тогда стал националистом в махре.
Вернувшись с Людой к ней домой, Романов, несмотря на данное себе обещание не следить за ходом игры в морской бой, сел за компьютер. Зашел на персональный сайт Михаила Харякина, открыл гостевую книгу и принялся внимательно читать ее, начиная с того места, где Демиург сбил у Пирата однопалубный корабль на поле В10.
Прочитав сообщение Патриота, Романов поморщился. Пробежался курсором по гостевой книге, нашел новое послание Пирата, датированное следующим днем – десятым марта, – и принялся читать дальше.
Романов не стал дочитывать окончание фразы. Взял в ладонь компьютерную мышку и пробежал курсором по страницам гостевой книги. Нашел первое послание Пирата от одиннадцатого марта, и принялся внимательно читать его.
Романов пролистал две страницы гостевой книги с именами людей, выказавших желание прийти на митинг поддержки противников кандидата в губернаторы Егора Ревы. Вспомнил то, под какими лозунгами свершались многочисленные кровавые перевороты, закончившиеся не менее кровавыми диктатурами, и пришел к мысли, что, возможно, именно сейчас на его глазах зарождается еще один такой переворот.
Он закрыл глаза и представил себе, как это произойдет…
После очередного митинга возбужденная толпа, подгоняемая призывами Борецкого восстановить историческую справедливость, начнет громить на рынке лотки кавказцев. Одновременно с этим по городу разнесется слух о жестоком убийстве инородцами русской семьи. В ответ прямо на улицах начнется их избиение. Прольется кровь. Появятся беженцы, что приведет к росту напряженности в соседних городах, принявших их. Там также начнутся беспорядки и также появятся жертвы. Погромы прокатятся по всей стране. Особо масштабные формы они примут на юге страны – на Кубани и в Ставропольском крае, в этих местах пройдут настоящие бои. Сопредельные государства, подбадриваемые США и НАТО, в ультимативной форме потребуют от России защитить своих этнических сограждан, проживающих на ее территории. На президента страны обрушится вал критики со стороны мирового сообщества, внутренней оппозиции и всех, кто по тем или иным причинам недоволен существующей властью. Активизируются фашисты и скинхеды. А потом в Москве случится что-нибудь ужасное: громкое политическое убийство или не менее громкий террористический акт. В результате чего президент встанет перед выбором: либо ограничить действие конституции и вступить в конфронтацию с теми, кто определяет настроение общества, либо подать в отставку. Сначала он выберет первый вариант, но, после того как войска МВД в очередной раз сделают что-то не так и ситуация обострится до предела, покинет свой пост. Страна на какое-то время останется без верховного руководства, и тут… И тут на политической арене государства российского появится Евгений Борецкий! Под всеобщее одобрение толпы он расстреляет у Кремлевской стены банду мародеров, отдаст под трибунал пару-тройку насколько известных, настолько и непопулярных генералов и, словно спелую грушу, упавшую к ногам, возьмет власть в свои руки.
Романов бросился к телевизору. Включил городской канал и, внимательно вслушиваясь в то, о чем журналисты говорили по поводу сегодняшнего митинга молодежи, принялся искать подтверждение своим опасениям.
После окончания санкционированного городскими властями митинга толпа молодежи несанкционированно прошлась по центру города. Обойдя наиболее крупные учебные заведения, остановилась возле студенческого городка государственного университета, где немного помитинговала и с наступлением темноты разошлась по общежитиям и домам, что, по мнению ведущего, говорило о профессионализме правоохранительных органов, «в непростых условиях сохранивших хладнокровие и выдержку». Впрочем, по словам того же ведущего, молодежь во время митинга и демонстрации вела себя на удивление дисциплинированно – милицию хоть и задирала, но не сильно, витрину ювелирного магазина хоть и разбила, но одну. Словом, как показалось Романову, все в итоге остались довольны друг другом. И даже подросток Рим Мазитов, вдребезги расколотивший витрину обрезком металлической трубы, был отпущен сразу после составления протокола – и к нему, судя по всему, особых претензий никто не имел.
Выслушав критику ведущего в адрес Борецкого, больше напоминающую базарную брань, Романов выключил телевизор. Подумал о том, что «на удивление дисциплинированная толпа молодежи» – это как раз то, чего надо опасаться больше всего; что состояние, в котором находится государственная власть в стране, лучше всего характеризует действие, а точнее, бездействие правоохранительных органов, и решил донести свои опасения до общественности. Потом вспомнил, что общественность еще со времен Кассандры имеет обыкновение верить в дурные пророчества только после того, как они сбываются, и успокоился – понял: ни одного здравомыслящего человека, кто бы с должным вниманием отнесся к его словам о возможности переворота, он не найдет.
С этими мыслями Романов встал с дивана. Посмотрел, чем занимается его Люда, – оказалось, она уже легла в постель, – выключил в комнате свет и, стараясь отогнать от себя тревожные предчувствия, отправился спать.
Весь следующий день Романов провел за конторкой вахтера студенческого общежития. Смотрел, как мимо ходят люди, тихо радовался тому, что все вошедшие внутрь здания в любое время имеют возможность спокойно выйти обратно, и с грустью думал о старом добром знакомом Георгии Коридзе, накануне вечером убитом Демиургом.
Мысленно повторив: «добром знакомом», Романов подумал о том, что эти же самые слова, высказанные в адрес Георгия-Гоги, как звали его те, кого он считал своими друзьями, мог произнести любой, кто когда-либо бывал в небольшом ресторане грузинской кухни на Успенской, владельцем которого тот являлся.
Романов провел ладонью по животу. Почувствовав легкий приступ голода, с ностальгией вспомнил то время, когда у него были деньги и он мог позволить себе регулярно посещать этот ресторан.
Сначала – было дело – он приходил на Успенскую исключительно для того, чтобы вкусно поесть. Предварительно проголодавшись, садился за столик в углу зала, откуда, оставаясь в тени, удобно было наблюдать за посетителями ресторана, брал из рук официанта Кахи – двоюродного племянника Гоги – папку со списком блюд, листал ее и долго с нескончаемым наслаждением размышлял над тем, что заказать. Чахохбили – тушеную курицу с толченым чесноком, кинзой, мятой, укропом, петрушкой и черным перцем? Сациви – утку в соусе, приготовленном из бульона, полученного при ее варке? Чанахи – баранину в горшочке с добавлением кусочков курдючного жира? Цоцхали – холодную рыбу в ткемалевом соусе, обрамленную венком пахучей зелени? Чихиртму – суп из курицы с бараньей грудинкой и огромным количеством различных приправ, главной из которых являлся пассерованный репчатый лук? А может, каурму с мчади? Всё хотелось заказать, всё хотелось попробовать, всё хотелось как можно скорее запить сухим «Напареули», изготовленным из винограда, возделываемого в Кахетии, или полусладким «Киндзмараули» из Кварели.
А когда он всё перепробовал: и блюда, и вина, – то приходил в ресторан главным образом ради того, чтобы встретиться с Гоги.
Интересным человеком был Гоги Коридзе. Казалось, он поставил перед собой цель подружиться со всеми, кто более-менее регулярно посещал его заведение. Чего тут было больше – души и горячего гостеприимства пятидесятилетнего аджарца из Очхамури или ума и холодного расчета владельца далеко не самого дешевого ресторана в городе, Романов не знал. И не хотел знать. Ему просто нравилось приходить к Гоги, видеть, как тот спешит навстречу, обнимает, интересуется: почему он, дорогой, совсем перестал бывать у него, – а сам за разговорами о здоровье незаметно подводит к столику в углу зала, где уже стоит тарелка сулугуни и бутылка вина.
Этого оказалось достаточно для того, чтобы множество людей, которых Гоги встречал так же, как встречал Романова, – с теплотой и, верилось, неподдельным радушием, из десятков разнообразных ресторанов города выбирали ресторан грузинской кухни, полагая, что тем самым они не только вкусно отужинают, но и доставят огромное удовольствие его радушному хозяину.
И вот Гоги убили. Что теперь будет с рестораном? Выживет ли он в условиях, когда чуть ли не каждый месяц в городе открывались новые питейные заведения? Станет ли наследник Коридзе закупать вина непосредственно на заводах Грузии, а не у недобросовестных перекупщиков в Подмосковье, что, говорят, у многих вошло в привычку? И главное, будут ли кормить там так же вкусно и сытно, как кормили до сих пор?
Не зная ответов на свои вопросы, Романов с сомнением покачал головой.
«Всё может быть, – решил он. – Может, и ви́на будут не из порошка, и кормить будут не менее вкусно и сытно, чем кормили при Георгии Коридзе, вот только встречать так, как встречал сам Георгий, – с теплотой и, верилось, искренней радостью, – никто уже не будет».
Романов попросил коменданта, гордившегося тем, что в его общежитии работает известный в городе поэт, и прощавшего по этой причине ему многочисленные прогулы, на время подменить его. Получив разрешение отлучиться на полчаса, направился на кафедру русского языка, заведующим которой был его бывший сокурсник. Сел за компьютер, подключенный к Интернету, зашел на гостевую книгу персонального сайта Михаила Харякина и принялся внимательно читать ее.
Романов бросил взгляд на часы: время, отпущенное комендантом общежития, вышло. Он закрыл компьютер, помахал на прощание сидящим в комнате знакомым преподавателям кафедры и побежал на работу.
Больше о Георгии Коридзе-Гоги, как звали его друзья, он не вспоминал.
В конце рабочего дня позвонила Люда, поинтересовалась, как дела.
– Хорошо, – ответил Романов. – А у тебя? Какие планы на вечер?
Словно боясь получить отрицательный ответ до того, как выкажет просьбу, Люда торопливо спросила: не желает ли он сходить в Нахаловку, где сегодня Никита Иванович будет делать репортаж, и если желает, не мог бы прийти туда пораньше, до наступления темноты.
Несмотря на то что Романов именно этот вечер намеревался провести на диване с книгой, возражать не стал, ибо, во-первых, знал, бесполезно, во-вторых, по интонации, по тому, как она просила, догадался о том, что для нее это очень важно.
И даже догадался почему.
«Наверняка, ей захотелось похвастаться мной перед подружками, которые тоже придут туда».
Романов оказался прав – подружки действительно пришли. Они стояли чуть поодаль от съемочной группы в толпе немногочисленных зрителей и, окружив замерзшую Люду, о чем-то весело щебетали.
Увидев его, Люда помахала варежкой:
– Иди к нам!
Напевая про себя: «Смотрины, стало быть, у них…», Романов перекинулся парой слов с Никитой Малявиным, не выказавшим особой радости от встречи, поздоровался за руку с редактором программы, крупным парнем лет тридцати, и подошел к Люде. Та обхватила его двумя руками за шею и поцеловала в губы.
Судя по удивленным лицам окружающих, никто, кроме Малявина и ее близких подружек, о том, что она встречается с Романовым, оказалось, не знал.
Режиссер передачи Анна Дмитриевна смущенно кашлянула в кулачок. Отвела глаза в сторону и спросила Малявина, когда он планирует снимать.
– Как стемнеет, – ответил тот.
После чего, недовольно поморщившись, еще раз внимательно осмотрел место, выбранное для съемки.
Романов тоже осмотрел его. И тоже недовольно поморщился.
Нахаловка – некогда торговый центр города – переживала далеко не лучшие времена. Здания, построенные в сталинские времена и еще не так давно казавшиеся на фоне хрущевских коробок верхом архитектурного изящества, порядком обветшали. Фонарные столбы выглядели кривыми, а сами фонари, судя по отсутствию ламп, казалось, давным-давно забыли о том, что когда-то освещали город. Всё, на что ни падал взгляд, говорило о старости, бедности, длительном упадке. И даже пожелтевшие таблички с сохранившими дух эпохи названиями улиц – Мануфактурная, Торговый Ряд – большей частью облетели с фасадов неизвестно в какую осень.
Переулок, который собирался снимать Малявин, прежде назывался Кооперативным. Потом его переименовали в Селькоров, потом в Сельскохозяйственный. Как он назывался после перестройки, Романов точно не знал. Возможно, так же, как и раньше, – Сельскохозяйственный. А может быть, снова – Кооперативный.
Узкий – расстояние между домами едва достигало двадцати метров, короткий – в пять кварталов, он находился в начальной стадии реконструкции и напоминал коридор в коммуналке, где уже расставили подмости, ободрали обои, подготовили стены к окраске, а затем по какой-то причине бросили. Крыши большинства зданий были разобраны, в окнах верхних этажей проглядывало небо, двери подъездов раскачивались под порывами мартовского ветра и нещадно скрипели.
Люда поежилась от холода. Кивнув в сторону стоящего рядом еще не разобранного дома, спросила Романова, не хочет ли он пойти погреться.
Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что не замерз.
– А ты, если хочешь, иди. Я скоро тоже подойду.
Проводив взглядом Люду, забежавшую в первый подъезд, он осмотрелся по сторонам. Увидел знакомое лицо ассистентки режиссера Танечки Трофимовой и подошел к ней. Спросил, что здесь намечается.
Танечка, вечно хлопочущая, нервная, постоянно решающая какие-то проблемы, мило улыбнулась, едва он обратился к ней с вопросом, и принялась подробно объяснять идею передачи.
Как Романов понял из ее рассказа, задумка Малявина заключалась в том, чтобы воспроизвести атмосферу сегодняшней встречи Демиурга с прохожим. Передать страх, который испытает человек, столкнувшись в темном переулке с убийцей, и на этом эмоциональном фоне поговорить о социальных причинах появления в городе маньяков.
По словам Танечки, лучшего места для подобных разговоров, чем Нахаловка, не сыскать. Именно здесь, где так телегенично разрушены дома и живописно не горят фонари, где так пусто и гулко, а ночной воздух буквально наэлектризован флюидами грядущего преступления, есть всё для того, чтобы случайный прохожий почувствовал себя обреченным задолго до появления Демиурга.
– Хорошая идея, правда? Я как услышала ее, а потом увидела этот переулок, просто обалдела! Как во время просмотра вашего выступления по телевизору. Помните, вы еще задали вопрос: «Кто мы? Люди одного города, для которых нет своей и нет чужой боли, или население, объединенное одной пропиской и общей ненавистью к соседям?» Потом подняли голову и посмотрели зрителям прямо в глаза. Или, точнее сказать, в душу.
Романов поправил Танечку. Сказал, что ему лестно слушать похвалу в свой адрес, особенно от такой симпатичной женщины, как она, но тем не менее вынужден заметить, что процитированные ею слова произнести с экрана телевизора он не мог.
– Что значит – не мог? – обиделась та. – Если я говорю, что вы говорили, значит, говорили! Чего спорить-то?
– Я не спорю. Просто хочу сказать, что эта фраза, которую я приготовил заранее, была произнесена мной во время первого выступления, не попавшего в передачу.
Привстав на цыпочки, Танечка посмотрела куда-то ему за спину и сказала, что не знает, во время какого выступления это было сказано: первого или второго, – но вопрос, который она собственными ушами слышала по телевизору, запомнила хорошо. После чего сухо извинилась и с привычно озабоченным выражением лица направилась к операторам.
Бросив взгляд в сторону подъезда дома, куда ушла Люда и куда вслед за членами съемочной группы то и дело забегали погреться замерзшие зрители, Романов задумчиво почесал лоб. Решив выяснить, кто прав: он, считающий, что вопрос «Кто мы?» прозвучал в первом варианте речи, тогда как по телевизору показали второй, или же Танечка, – обратился за разъяснениями к Анне Дмитриевне – режиссеру передачи «Криминальный репортаж».
Оказалось: правы были оба. По словам Анны Дмитриевны, они вместе с Малявиным несколько раз просмотрели отснятый материал и, решив, что сползший набок галстук картинки не портит, а даже, наоборот, добавляет ему, Василию Сергеевичу, некоего писательского шарма, остановили свой выбор на первом варианте. Тем более что понравился он им больше второго.
Не придав факту замены особого значения, Романов молча пожал плечами: первый так первый, – но буквально через секунду, когда до него дошло, что второй вариант выступления в эфир не выходил и, значит, никто, кроме тех, кто находился в студии, слышать его не мог, ахнул.
Анна Дмитриевна спросила, что с ним.
– Ничего, – покачал головой Романов. – Просто мне показалось, что я знаю, кто…
Он хотел сказать: знает, кто такой Демиург, но не смог, потому что не то что говорить, даже думать об этом было страшно.
Решив не торопиться делать выводы, а тем более озвучивать их, он поискал глазами Малявина с Людой. Не найдя ни того ни другого, поблагодарил Анну Дмитриевну за помощь и быстро направился в первый подъезд стоящего рядом дома.
На площадке между этажами, там, где раньше, до реконструкции дома, висели почтовые ящики, курили три еще совсем юные девушки. Увидев Романова, они спрятали самокрутки за спины.
Укоризненно покачав головой, Романов поднялся выше, на следующий этаж, и там, на середине лестничного пролета, на границе тени и тусклого, пробивающегося сквозь заляпанное побелкой окно света, наткнулся на Люду.
Словно большая механическая кукла, у которой кончился завод, она сидела в луже крови на ступеньках, поджав ноги, и не двигалась.
То, что было потом, Романов помнил урывками. Помнил, как выскочил на улицу и, расталкивая телевизионщиков, криком звал Малявина. Как Малявин, застегивая на ходу ширинку, бежал из второго подъезда, соседнего с тем, где убили Люду. Как пытался задушить его и задушил бы, если бы не отнялись руки. Помнил, что до прибытия скорой помощи не мог ни ругаться, ни плакать, ни шевелить губами. Что люди, заглядывая в лицо, испуганно шарахались от него. Помнил, хоть и смутно, врача в халате, сделавшего ему укол, и задававшего какие-то вопросы милиционера в штатском. А всё, что происходило помимо этого, забыл.
«У нее было тусклое, как сорокаваттная лампочка, лицо, и худое веснушчатое тело… Она не стеснялась делать педикюр в моем присутствии и брить мужским станком волосы на ногах… Ей хотелось стать модным стилистом, но, чем модный стилист отличался от обыкновенного парикмахера, не знала… Ее обижали, обманывали, а она продолжала говорить людям то, что те хотели слышать о себе… Ну не дура ли?»
Романов налил треть стакана водки. Поднял его над столом и, добавив к списку недостатков Люды обвислую грудь, залпом выпил. Занюхал рукавом рубашки и всхлипнул.
«А еще ей никогда не сиделось дома. Ее постоянно куда-то тянуло – то на съемки передач, как, например, в тот злополучный вечер, когда Малявин собирался делать репортаж с Нахаловки, то на какой-нибудь митинг или в кино…»
Романов сжал кулаки. Чтобы не разреветься, крепко зажмурил глаза и заставил себя думать о чем-нибудь другом, спокойном, – о недописанном стихотворении, о настоящем и будущем, о том, что будет делать дальше, когда закончится водка и ему волей-неволей придется выйти из дома.
«Как, оказывается, просто убить человека и остаться при этом незамеченным. Зашел в первый подъезд – ткнул ножом – поднялся на чердак. Прошел несколько шагов по чердаку – спустился – вышел из второго подъезда. И всё – никаких улик! А если учесть, что по этим подъездам шлялись все, кому не лень, можно не сомневаться, что и это преступление останется нераскрытым… Так, наверное, думал Демиург. И я бы тоже так думал, если бы не знал, что второй вариант моего выступления, где прозвучали слова о том, что страх смерти ничто по сравнению с самой смертью, не заменили на первый. Вроде бы ерунда, мелочь, но из этой мелочи следует, что человек, который заставил меня шестнадцать часов пролежать на полу рядом с трупом Январского, услышал эти слова не по телевизору и что ответ на вопрос, где он мог их услышать, может быть только один: в студии!»
Романов выпил еще треть стакана водки. После чего снова подумал о Люде и о том, что в ее гибели есть немалая доля его вины.
«Если бы я сразу додумался, что тот, кого не побоялись впустить в свой дом такие известные люди, как полковник Власов, главный редактор книжного издательства Январский, журналист Солодовников, – их общий знакомый и, следовательно, не менее известный, чем они, человек, я бы сумел спасти ее. А если бы вдобавок ко всему вовремя вспомнил о том, что Малявин с каждым из этих людей встречался незадолго до убийств, то тогда…»
Что есть силы Романов грохнул кулаком по столу. Воскликнул: «Ах дурак я, дурак!» и потянулся к бутылке. Однако, увидев, что водки мало, а день, когда он потерял любимую женщину, никак не кончается, решил немного повременить.
Он поднес руку к лицу и, сощурившись, пристально вгляделся в циферблат часов. Длинная секундная стрелка, не сумев закончить круг, уснула на отметке пятьдесят девять.
– Ну и ладно.
Отодвинув пустой стакан, Романов положил правую руку на стол, голову – на руку. Закрыл глаза и в ту же секунду снова услышал раздраженный голос Демиурга:
«В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого…»
«Вы же ремесленник…»
«Да за одно только выражение „Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!“ вас надо выгнать из Союза писателей и предать казни…»
«Как же я вас всех ненавижу!»
Романов в испуге поднял голову. Услышал, как в прихожей раздался похожий на пистолетный выстрел короткий щелчок замка. Входная дверь тоскливо застонала и тихо хлопнула. Не успел Романов подумать о том, что всё это ему, возможно, почудилось со сна, как из коридора донесся слабый звук шагов. Кто-то, стараясь не шуметь, осторожно прошел в зал, постоял немного, видимо, размышляя над тем, что делать дальше, и направился в сторону кухни. Прошло пять-шесть секунд, а может, минут, – Романов от страха потерял чувство времени – и на пороге показался Никита Малявин. Не здороваясь, подошел к столу, посмотрел, где находится стул, и сел. Спросил, не поднимая глаз:
– Опять пьешь?
Облизав мгновенно засохшие губы, Романов с готовностью кивнул: опять.
– А на звонки чего не отвечаешь? Или решил уйти в подполье? Спрятаться?
– У меня это… – у Романова перехватило дыхание, – городской телефон за неуплату отключили, а трубку я сам… Но если хочешь, я включу ее! Прямо сейчас. Хочешь? Я сейчас!
Он достал из кармана брюк мобильный телефон. Трясущимся указательным пальцем нажал на красную кнопку и положил на стол.
– Вот. Теперь можешь звонить мне, когда пожелаешь.
Не обращая внимания на телефон, Малявин взял в руки стоящую на столе бутылку водки. Прочитав этикетку, сказал, что его, Ваську, ищет милиция.
– Ты, пишут в газетах, видел пиратского киллера, убившего Александра Пантелеева? Так? Почему я узнаю об этом в последнюю очередь?
Стараясь казаться веселым и раскованным, Романов засмеялся. Сказал, что если бы это было на самом деле, то первым, кто узнал об этом, был бы он, Никита.
– Я, честное слово, ничего не видел… Вернее, видел, но издалека.
– Однако то, что киллер был одет в черную куртку, мохнатую шапку, темные ботинки, что на его волевом лице была написана решимость пристрелить любого, кто приблизится, ты все-таки заметил?
– Что было написано на его волевом лице? – удивился Романов. – Решимость застрелить любо… Что за чушь?!
Малявин привстал со стула. Залез во внутренний карман пальто, нащупал какой-то предмет и, не отрывая от хозяина насмешливого взгляда, медленно достал его.
Романов облегченно выдохнул, увидев в его руке газету.
– Вот послушай, что пишут! – развернул ее Малявин. – «…у следствия, расследующего убийство Александра Пантелеева, похоже, появился важный свидетель. По сведениям, поступившим из надежных источников, речь идет о Василии Романове – поэте, чьи стихотворения мы не раз печатали на страницах нашей газеты… В ГУВД области, куда мы обратились за комментариями, отказались подтвердить этот факт. Однако то, что Василий Романов внезапно исчез (по неподтвержденным данным, он находится под опекой одного из секретных подразделений УБОП), косвенно подтверждает сообщение нашего информатора о том, что сведения, которыми располагает Романов, являются весьма ценными. Нам также стали известны приметы киллера. Это мужчина славянской наружности. Рост – около ста восьмидесяти пяти сантиметров. Одет в мохнатую шапку, черную просторную куртку, темные ботинки. Лицо волевое и, как образно описал его Романов, полное решимости застрелить любого, кто встанет у него на пути…» Вот так!
Малявин свернул газету и положил ее обратно во внутренний карман пальто.
– Это «Вечерка»? – спросил Романов.
– Да. А что?
– Так там же работает сестра Люды – Ольга. Это ее рук дело! Это она всё выдумала, врунья! Я только сказал ей, что куртка у него черная и шапка мохнатая!
Чтобы оттянуть время, Романов принялся взахлеб рассказывать Малявину о том, как он оказался у Ольги и что он на самом деле видел из ее окна. Однако чем больше он говорил, тем скучнее становилось лицо Малявина и тем явственнее читалось на нем нетерпение и желание закончить дело, ради которого пришел.
– Ладно, – Малявин хлопнул ладонями по коленям. – Чего зря время терять? Приступим, пожалуй!
– Ты не можешь этого сделать, – прошептал Романов.
Малявин удивленно вздернул брови. Спросил: почему это?
– Это не по правилам!
– По каким еще правилам?
– Я не четырех – я максимум двухпалубный корабль.
– А при чем здесь корабль? Я не понял, ты что…
В эту секунду, перебивая Малявина, раздался телефонный звонок.
Подобно тому как утопающий, пытаясь спастись, хватается за соломинку, Романов схватил со стола телефон. Нажал кнопку с изображением зеленой трубки и попросил того, кто звонил, связаться с ним чуть позже, поскольку в данный момент он принимает у себя в гостях Никиту Ивановича Малявина – автора и ведущего телепередачи «Криминальный репортаж».
– С вами все в порядке? – спросил голос в трубке.
– Теперь да! – облегченно выдохнул Романов.
Подумал, что теперь-то, когда он сообщил имя Демиурга, тот побоится убить его.
– Когда вам лучше позвонить? Это капитан Коновалов беспокоит. Я расследую убийство Смирягиной. Я вам уже несколько дней звоню!
– Товарищ капитан! – обрадовался Романов. – Рад вас слышать! Что вы хотели? Говорите, дорогой мой, говорите, я вас внимательно слушаю!
– Спасибо… С вами действительно всё в порядке? Оклемались?
– Да, да, не волнуйтесь, со мной всё хорошо. Вы-то сами как?
– Нормально. Простыл, правда, малость. Погода, сами видите, какая – то холод, то оттепель – не приспособишься.
– Ну что же это вы? В любом случае надо теплее одеваться.
– Надо. Я вот чего звоню. Вы тогда в Нахаловке просили узнать, нет ли каких следов на чердаке между первым и вторым подъездами.
– Разве? – удивился Романов. – Ну хорошо… И что вы узнали?
– Не много… Насколько я понял, вас интересует, мог ли Демиург перейти из первого подъезда во второй через чердак? Так?
– Так, да.
– Однозначно не мог.
– Почему?
– Лаз на чердак в первом подъезде заколочен. Причем не вчера и наглухо.
Романов от удивления приподнялся со стула. То, что Демиург не мог пройти из первого подъезда во второй через чердак, для него оказалось неожиданностью.
Стараясь построить фразу таким образом, чтобы Малявин не догадался о том, что речь в разговоре идет о нем и о доме, где произошло убийство Люды, он осторожно спросил капитана Коновалова: можно ли пройти туда как-нибудь иначе.
– Вы имеете в виду, мог ли Демиург выпрыгнуть из квартиры, примыкающей к задней стороне дома, на улицу, затем подняться в квартиру, находящуюся во втором подъезде?
– Ну да.
Ответ Коновалова был категоричен:
– Исключено! Окна слишком высокие, чтобы влезть туда без подручных средств. А главное, следов на снегу с задней стороны дома нет – проверяли… В общем, не знаю, что вас беспокоит, но буквально всё говорит за то, что Демиург вышел из первого подъезда так же, как и вошел в него, – через парадную дверь. Мы, кстати, составили список тех, кто был или мог быть в первом подъезде в то время, когда там находилась Смирягина. Так вот, фамилии Малявина в нем нет… Вы ведь, кажется, его подозревали?
Романов покосился на Малявина. Внимательно оглядел его с ног до головы и подумал о том, что, видимо, совсем выжил из ума, если решил, будто человек, которого редко видели пьяным и никогда трезвым, способен омрачить свое безоблачное существование маньяческими игрищами.
Подробно ответив на вопрос Коновалова, видел ли он убийцу Александра Пантелеева, и если видел, то как тот выглядел, отключил телефон и направился к холодильнику. Проходя мимо стола, со злостью пнул Малявина по вытянутой ноге.
– Развалился тут! Откуда у тебя ключи от квартиры? И вообще, что за манера такая – в подъезде ссать!
Малявин ответил, что в среде интеллигентных людей, к коим он причисляет и себя, из двух зол: ссать в подъезде или мочиться в штаны – принято выбирать меньшее. Что же касается ключей от квартиры, то он, Вася, сам дал ему на случай, если с ним, Васей, что-то случится по пьянке.
Романов потребовал немедленно вернуть их.
– Да пожалуйста! – Всем своим видом выказывая глубокое удовлетворение оттого, что его наконец-то освободили от исполнения обременительной обязанности, Малявин бросил ключи на стол.
Немного успокоившись, Романов достал из холодильника тарелку соленых огурцов. Спросил Малявина, чего он приперся в такую рань.
– А что, жалко? – обиделся тот. – Думал, здоровье у тебя поправлю. Мы с Андрюхой Рудаковым вчера вечером погудели слегка… А ты чего, я не понял, меня за Пирата, что ли принял?
– За Демиурга, – буркнул Романов.
– Вон оно что, – покачал головой Малявин. – Понятно. А то, представляешь, я уже который день мучаюсь, после того как ты меня тогда в Нахаловке чуть не задушил, всё думаю, что с тобой случилось, чего я тебе такого сделал? Нет, Вась, в самом деле, чего я тебе сделал? Чего ты меня унизил до сравнения с Демиургом?
Романов разлил водку по стаканам. Сказал, что не сравнивал его с Демиургом, а считал им.
– Тем более! Отвечай! Чего?
– А ты не знаешь?
– Откуда?
– Ну ты, Никита, сам посуди! – Романов обнял его плечо. – Что я должен был думать? Полковника Власова убили сразу после того, как ты побывал у него на даче в Заливном, о местонахождении которой, по твоим же собственным словам, никто не знал. Следователя из Москвы Петрова зарезали после разговора с тобой о Жихаре. Солодовникова – через два дня после того, как он сообщил тебе о своем приглашении в Москву. И с Гоги ты встречался не раз. И с Людой… Ну кто, кроме тебя и Демиурга, мог знать всех этих людей?
– Знать – в смысле быть знакомым? – уточнил Малявин.
Романов согласно кивнул. И добавил, что такого человека, как он, при всем желании захочешь – не найдешь.
– Это уж точно! – согласился Малявин. – А как насчет Январского? Имя его я, конечно, слышал, скрывать не стану, но знаком с ним не был. Как, впрочем, и он со мной… Это ты как объяснишь?
Романов рассмеялся. Протянув Малявину стакан с водкой, сказал, что знакомым Январского можно считать любого, кто хотя бы раз отправлял в издательство «Словосочетания» свои рукописи.
– А ведь ты, Никита, – погрозил ему пальцем, – в молодости, помнится, баловался сочинительством!
– Когда это было! Однако мне все же непонятно, как я мог убить его? Мы же вроде вместе с тобой вышли у Дворца спорта? Я остался работать, а ты пошел к Январскому.
– Правильно. Но поскольку никогда раньше я у Январского не был, то вполне вероятно, шел к нему не самым коротким путем.
Малявин хотел возразить Романову, но тот перебил его. Сказал, что всё понимает: и то, что у него, Никиты, наверняка есть алиби, и то, что его насмешливый голос мало похож на раздраженный голос Демиурга, и то, что в отличие от Демиурга он не способен к систематическому труду, а особенно к такому, как ежедневные убийства прохожих.
– Всё это я прекрасно понимаю! Но всему этому при желании можно найти объяснение! А вот как ты объяснишь то, что Демиург процитировал мне мои слова из второго варианта выступления, если по телевизору это выступление не показывали? Как?
Малявин отрицательно покачал головой. Сказал, что он никого не убивал.
– Да знаю, что ты никого не убивал, – махнул на него рукой Романов. – Но убийцу придется искать тебе тоже.
– Почему мне?
– Да потому что Демиург присутствовал при записи твоей передачи – неужели не понятно? Вспомни, кто в это время находился в студии? Кого из тех, кто находился в студии, Власов мог впустить к себе? Кто знал о его новой даче в Заливном? Кто, в конце концов, у вас пишет книги?
Малявин пожал плечами. Сказал, что в студии находилась практически вся съемочная группа, включая продюсера. О даче в Заливном знали тоже практически все, поскольку почти все, включая продюсера, были там, когда снимали Власова. А книг у них никто не пишет, поскольку мозгов ни у кого, включая продюсера, нет.
– Кроме меня, естественно.
– Хорошо! – Романов хлопнул ладонью по столу. – Кто у тебя отсутствовал на работе пятого марта?
– А что?
– Демиург в этот день не вышел на связь с Пиратом. Мотивировал тем, что у него возникли какие-то неотложные дела.
– Как же, как же, помню, – закивал Малявин. – Накануне Петрова еще убили… Так это, Сашка Мартынов, редактор, пятого марта отсутствовал. Позвонил мне и сказал, что у него какой-то родственник помер. Я ему еще с машиной помог… Думаешь: он?
Поняв, что дело сдвинулось с мертвой точки, Романов взял со стола стакан с водкой. Предложил, перед тем как начать составлять пазлы – подгонять подозреваемого Мартынова под конкретные ситуации, – помянуть Люду.
Помянув Люду, спросил, мог ли полковник Власов впустить Мартынова к себе в дом.
Малявин задумался. С одной стороны, предположил он, Власов огульно доверять абы кому не стал бы – не тот это человек. Но, с другой стороны, как раз накануне съемок в Заливном он принимал Сашку у себя в управлении – готовился к интервью – и, возможно, за время работы завязал с ним знакомство.
Романов подхватил малявинскую мысль – высказал предположение о том, что Мартынов мог специально оставить на даче в Заливном какой-нибудь предмет одежды, например шарф, а потом позвонить Власову и попросить разрешения прийти забрать его.
– Мог он это сделать? Мог Власов открыть ему дверь?
Малявин хоть и с неохотой, но все же согласился: мог.
– Мартынов был с тобой во Дворце спорта, когда убили Январского? Мне помнится, нет.
– Нет. Не был.
– Он видел, как к тебе приходил следователь Петров?
– Рядом сидел.
– Петров в разговоре с тобой упоминал название гостиницы, в которой остановился?
– Кажется, упоминал… Да, упоминал. Жаловался, что клопы ему выспаться не дали.
– Он знал, где живет Солодовников?
– А как же! Мы у Олега пару раз выпивали на троих.
– Ну и какие доказательства тебе еще нужны?
Малявин ответил, что ему нужны хоть какие-нибудь доказательства, а какие, не суть важно. И добавил, что не может поверить в то, что Сашка Мартынов – известный тюфяк и трус – является Демиургом. И как доказательство того, что Сашка Мартынов – тюфяк и трус, не мог быть Демиургом, привел историю о том, как оператор Володя Мидяев – мужичишка хоть и маленький, но злой, как собака, избил его, Сашку Мартынова – здорового бугая, в кровь.
– И уж тем более, Вась, мне трудно поверить в то, что он убил Смирягину. У них же незадолго до тебя роман был. Он ей яблочки с рынка таскал. Ждал часами, когда она работу закончит. Сапоги ей на людях не стеснялся – застегивал.
– А она?
– А что она? – Малявин взял в руки стакан и посмотрел сквозь него на свет. – Ела яблоки, разрешала застегивать сапоги и до последнего сидела в гримерной… Не любила она его.
– А он?
– А он вчера трехпалубный корабль сбил. А Пират за это прокурора Меланина Виль Борисовича застрелил. А знаешь, как Пират его вычислил – Виль Борисовича? Ты не поверишь: с помощью Интернета! Хочешь почитать?
Пока Романов соображал, чего он хочет и хочет ли вообще чего-нибудь, Малявин сходил в прихожую. Снял пальто и вернулся с папкой в руке.
Прочитав в начале страницы официальное обращение к Демиургу и Пирату с требованием немедленно прекратить убийства прохожих, подписанным известными в городе людьми, среди которых с немалым удивлением обнаружил и свою фамилию, Романов жестом показал Малявину, чтобы тот не ждал его – поправлял здоровье один.
Расправил внешней стороной ладони смявшийся лист бумаги и углубился в чтение.
Романов перевернул страницу. Прежде чем начать читать переписку от десятого числа, налил пребывавшему в глубокой задумчивости Малявину треть стакана водки. Спросил, не считает ли он, что Демиург убил Люду из ревности. Не дождавшись ответа, молча выпил, занюхал рукавом рубашки и, усевшись поудобнее, уткнулся в папку.
Поле В5, Г5, Д5, Е5 – единственное место, где может стоять четырехпалубный корабль Демиурга – другого места на поле боя для него попросту нет. Следующим должен стрелять Пират. А поскольку промахнуться даже теоретически он не может, то Демиург проиграл по-любому.
Дальше шел спор о том, стоит ли сожалеть о смерти чиновника, призванного защищать интересы государства, а вместо этого защищавшего братков, чьи интересы входят в противоречие с интересами государства, нанявшего его. Большинство посетителей гостевой книги склонялось к мнению, что не стоит. Романов же думал иначе, поскольку считал: жизнь ценна сама по себе и не должна зависеть от того, насколько умело человек распорядился ею.
С этой мыслью он перевернул страницу, и первое, что увидел, свою фамилию, упомянутую в послании Рудольфио к «пацанам», а также дату, когда оно было написано, – пятнадцатое марта.
Романов поднял голову и спросил Малявина, какое сегодня число.
Малявин протянул ему стакан, на треть наполненный водкой. Сказал: шестнадцатое.
– Какое?! – ахнул Романов.
Произведя в уме нехитрые расчеты, пришел к выводу о том, что не покидал квартиру три дня и четыре ночи.
– А ты, часом, ничего не путаешь? – спросил он. – Точно шестнадцатое?
– Точно, – ответил Малявин. – Сегодня у нас утро шестнадцатого марта, воскресенье, две тысячи третий год.
Романов недобро посмотрел на стакан в руке. Наклонив голову, несколько раз пересчитал три пустые бутылки под столом и, с выражением смирения и покорности перед злым роком, с ловкостью щипача выкравшим из его и без того небогатой жизни трое с лишним суток, выпил.
Отставил стакан в сторону и принялся читать дальше.
Романов захлопнул папку. Спросил, убил ли за эти дни Демиург еще кого.
– Еще не успел, – ответил Малявин.
– Ну и что будем делать? Ждать, когда успеет?
– Что ты предлагаешь?
Романов предложил Малявину навестить друзей в ГУВД.
Малявин отрицательно покачал головой. Взял со стола бутылку, разлил водку по стаканам и сказал: несмотря на то что улик против Сашки Мартынова нет и, вероятнее всего, не будет, доводы, которые он, Вася, привел, весьма и весьма серьезные.
– Так в чем тогда, Никита, проблема?
– В этом-то и проблема. Улик нет, а сажать-то кого-то надо, правильно? Поэтому даже если не подтвердится, что Мартынов является Демиургом, опасность того, что он в кабинете следователя окажется им, достаточно велика.
– Думаешь, если я ошибся, из него сделают козла отпущения?
– Так сколько звездочек слетело с погон из-за этих проклятых маньяков! А сколько еще слетит? А тут тебе пожалуйста: и человек, удовлетворяющий всем предъявляемым к Демиургу требованиям, и статья к нему. Сто пятая, часть вторая, между прочим.
– Хорошо! Ты что предлагаешь?
– Увидеться с Сашкой. Пока не погляжу ему в глаза и лично не удостоверюсь в том, что он – Демиург, никаких друзей ни в каком ГУВД навещать не стану!
Всем своим видом показывая: решение, которое принял, обсуждению не подлежит, – Малявин взял со стола стакан с водкой. Хлопнул Романова по плечу и предложил: перед тем как пойти изучать Мартыновы глаза, выпить еще по одной.
– Так сегодня же, ты говоришь, воскресенье, – очнулся Романов. – Где прикажешь его искать?
– А вот прямо у него дома и прикажу!
С этими словами Малявин одним махом опрокинул в себя содержимое стакана. Закусил огурцом и решительно поднялся из-за стола.
Утро выдалось солнечным и теплым. Лужицы, тронутые тонким ледком, покрылись мелкими трещинками, словно кто-то коснулся их носком ботинка; с крыш капала вода, отчего в сугробе вдоль стены образовалась узкая, испещренная мелкими воронками канавка, а сам сугроб, подобно пораженному волчанкой бомжу, съежился под лучами солнца и покрылся грязной коростой.
«Вот ведь как бывает, – подумал Романов. – Уснул зимой, а проснулся, когда пришла весна… Что и говорить: приятно».
Размышляя над тем, кто еще из съемочной группы мог оказаться Демиургом, он и его друг Никита Малявин, выйдя со двора, быстрым шагом прошлись по бульвару Карла Маркса. Дойдя до Первомайской, повернули налево, пересекли проспект Физкультурника и оказались возле Дворца культуры Энергетиков. Свернули направо, на улицу Адмирала Нахимова, и через пять минут достигли многоэтажного дома, в котором, по словам Малявина, жил Александр Мартынов.
Дверь открыла старушка лет, наверное, восьмидесяти. Сказала, что Сашеньки нет, и пригласила зайти в дом – подождать в его комнате.
Романов с Малявиным переглянулись. Мысль обыскать комнату Мартынова и, если повезет, найти в ней подтверждения того, что он являлся Демиургом, показалась весьма заманчивой.
– Спасибо, – сказал Малявин. – А Александр не обидится, застав нас у себя?
– Ну что вы, – махнула старушка ладошкой. – Сашенька сам сказал: придут, дескать, люди, так ты их, бабка, впусти и ничего не бойся – они тебя не тронут.
Романов с Малявиным еще раз переглянулись. Поблагодарили хозяйку и вошли в дом.
Александр Мартынов жил в одной из двух комнат, выходящей окнами на Дворец культуры энергетиков. Справа от окна стояла аккуратно заправленная кровать. Слева – офисное кресло и письменный стол. Напротив стола – книжный шкаф и тумбочка, служившая подставкой для компьютера с принтером. На одной стене, слева от двери, висели две карты города, разбитые на стоклеточные квадраты, на другой, у кровати, – старая выцветшая фотография молодой супружеской четы, обрамленная черной рамкой.
Едва за бабушкой закрылась дверь, как Малявин тут же взялся обыскивать стол. Выдвинул один ящик, другой и в третьем, нижнем, под кучей бывших в употреблении мобильных телефонов нашел толстую печатную рукопись.
Взял ее в руки и, тщательно проговаривая каждое слово, прочитал название:
– «А. Мартынов. Морской бой с Пиратом. Жизнь, возведенная в искусство».
– Дай сюда! – протянул руку Романов.
Подняв рукопись над головой так, чтобы тот не смог дотянуться до нее, Малявин спросил, не хочет ли он, Вася, заняться чем-нибудь полезным, например обыскать кровать или книжный шкаф.
Вася не хотел. Пока Малявин, отойдя к окну, листал рукопись, он, подобно голодному щенку, наблюдающему за тем, как в пасти взрослого пса исчезают куски мяса, стоял рядом и, чуть ли не повизгивая от нетерпения, ждал, когда он первым насытит свое любопытство.
– Вот послушай-ка, что люди пишут о тебе. – Малявин наклонился над рукописью. – «Я смотрел на него, жалкого, несчастного, уже мысленно приготовившегося к самому страшному, чем, по мнению грешников, является физическая смерть, и старался отыскать в его лице черты человека, искренне считавшего себя примером для подражания. Напрасно я это делал. Прошло не менее получаса после того, как он открыл глаза, а я по-прежнему видел перед собой в одном лице балбеса, пьяницу и труса, непонятно за какие заслуги вознесенного на местный Парнас. И тогда я, Демиург, решил жестоко покарать Романова – я решил подарить ему самое ничтожное, что когда-либо держал в своих руках, – его жизнь! Пусть мучается!»
Желания ознакомиться с полным содержанием рукописи Мартынова у Романова поубавилось. Стараясь казаться равнодушным, он засунул руки в карманы брюк и направился к книжному шкафу. Достал с полки книгу, оказавшуюся Библией, открыл ее и прочитал первое, что попало на глаза:
Романов трижды перечитал эти строчки из псалма «Закон Господень» и еще трижды повторил их про себя. Закрыл книгу, аккуратно поставил обратно на полку и спросил Малявина, написано ли про него еще что-нибудь.
Не отрывая глаз от страницы, Малявин отрицательно покачал головой. Сказал, что заканчивает читать о том, как Сашка Мартынов, а точнее – Демиург, собирается убить Борецкого.
Романов попросил дать ему, наконец, почитать тоже.
Малявин перевернул последнюю страницу рукописи. Сказал, что читать здесь, в сущности, нечего – обыкновенный бред человека, возомнившего себя создателем смертей.
Передал рукопись Романову, а сам принялся обыскивать книжный шкаф. Через минуту, порезав палец о торчащий из верхней полки гвоздик, решил: доказательств того, что Александр Мартынов является Демиургом, с избытком хватит на все судебные инстанции. После чего сел в кресло и принялся размышлять над тем, как так вышло, что он после двадцати лет тесного общения с уголовниками не сумел разглядеть преступника у себя под носом.
Тем временем Романов прочитал эпизод с убийством Борецкого. Потрогал пальцем последний лист бумаги, сравнил его с тем, на котором было напечатано название рукописи, и спросил, где находится избирательный участок Борецкого.
– Там же сказано! – ответил Малявин. – В здании семнадцатой школы.
– Я спрашиваю: где? В каком месте?
– Откуда я знаю? Где-то на Успенской. А тебе-то что? Хочешь обратиться в милицию, предупредить о готовящемся убийстве? Валяй! Может, еще успеешь.
В эту минуту из коридора раздался звонок. Только Романов положил рукопись на место, в нижний ящик письменного стола, как в комнату вбежали четверо вооруженных пистолетами людей. Один из них, судя по раскованным движениям, – видимо, старший, – увидев Малявина, удивленно выдохнул:
– Ты?!
Малявин, тоже немало удивленный встрече, согласно кивнул. И тут же, испугавшись того, что его в очередной раз примут за Демиурга, воскликнул:
– Ты только, Андрюха, не подумай чего! Я редактора своего пришел навестить!
Тот, кого Малявин назвал Андрюхой, – заместитель начальника криминальной милиции подполковник Андрей Рудаков – высокий худощавый мужчина с утомленным морщинистым лицом, засунул пистолет под пиджак и попросил назвать фамилию редактора.
Малявин ответил: Мартынов.
– Он? – Рудаков кивнул в сторону Романова.
– Нет, что ты! Это поэт Василий Романов, ты о нем должен был слышать. А Мартынова мы не застали. Он сейчас на избирательном участке, где голосует Борецкий.
– Откуда сведения?
Малявин хотел встать с кресла, чтобы достать рукопись, но один из помощников Рудакова, накачанный парень в тесной тужурке, положил ему руку на плечо и, сжав пальцы, вежливо посоветовал не дергаться.
Малявин притих. Укоризненно посмотрев на парня, сказал, что в нижнем ящике письменного стола рядом с ворованными мобильными телефонами лежит рукопись, в которой Мартынов среди убийств, совершенных Демиургом, описывает еще не совершенное убийство кандидата в губернаторы Борецкого.
– А убивать он его собирается так! Дождется, когда Борецкий, проголосовав, выйдет пожимать счастливым избирателям руки, и набросится на него из-за чьей-нибудь спины!
Рудакову принесли рукопись. Пока он листал ее, сверяя то, что ему известно о Демиурге, с тем, что тот писал о себе сам, один из еще не появлявшихся в комнате милиционеров принес деревянный ящик из-под слесарного инструмента.
Показал подполковнику лежавшие в нем ножи и сказал, что, судя по заключениям экспертов, это те самые, которыми пользовался Демиург.
Рудаков закрыл рукопись. Посмотрев на часы, приказал двум оперативникам оставаться, ждать Мартынова дома, а всем остальным собираться на Успенку.
– С этими что делать? – кивнув в сторону Малявина и Романова, спросил парень в тужурке.
– Ничего, – ответил Рудаков. – Завтра я с ними лично разберусь. Быстро на выход!
Подождав, когда все выйдут из комнаты, подошел к Малявину и ткнул кулаком в лоб. Спросил, какого рожна он тут делает.
– Потом объясню, – отмахнулся Малявин. – Ты лучше скажи: как сам здесь оказался?
Рудаков бросил взгляд на дверь. Удостоверившись в том, что никто не подслушивает, прошептал: полчаса назад некто, решивший остаться неизвестным, позвонил в дежурную часть и сообщил о том, что разыскиваемый милицией Демиург живет на улице Адмирала Нахимова, дом два, квартира двести двадцать пять, и что зовут его Александр Александрович Мартынов.
– То есть ты хочешь сказать, что замначальника криминальной милиции лично проверяет каждый подобный звонок? – спросил Малявин.
Рудаков отрицательно покачал головой. Сказал, что выехал впервые и то только потому, что ни секунды не сомневался в том, что тот, кто звонил, знал, что говорил, и говорил, судя по всему, правду.
– Он кроме фамилии и адреса сообщил еще о том, что видел у Мартынова охотничьи ножи, изготовленные на заводе «Металлист». А это уже без шуток.
Романов спросил Рудакова, известно ли ему, где сейчас находится Борецкий.
– Естественно, – ответил тот. – У себя в штабе. В десять у него совещание с консультантами, а в одиннадцать запланирован выезд на избирательный участок… Как бы не опоздать!
Попросив обязательно заглянуть к нему в управление завтра утром, Рудаков торопливо пожал Романову с Малявиным руки и выбежал из комнаты.
– Ну всё! Теперь у семнадцатой школы не протолкнуться…
Малявин хотел добавить: не протолкнуться от учителей в штатском, но не успел – раздался телефонный звонок.
Романов вынул из кармана мобильный телефон. Приложил к уху и, после продолжительный паузы, во время которой его губы складывались в широкую улыбку, пригласил того, кто звонил, в гости. Тепло попрощавшись, положил телефон обратно в карман пиджака и извинился перед Малявиным за то, что перебил его.
– Дядя, брат отца, объявился. Обещал девятнадцатого заехать… Ты что-то хотел сказать?
Малявин спросил, что он, Вася, думает по этому поводу.
– По поводу дяди?
– По поводу Демиурга, Мартынова и всего остального.
Романов пожал плечами. Сказал, что никаких особых дум у него нет. Есть вопросы.
– Что-то не так? – спросил Малявин.
– Не знаю… Слишком уж много непонятного.
– Чего конкретно?
Романов подошел к шкафу. Задумчиво провел пальцем по корешкам книг и сказал, что, во-первых, ему непонятно, кого имел в виду Мартынов, говоря бабке о людях, которые должны были прийти к ним. Во-вторых: кем мог быть тот человек, которому стало известно, что Мартынов – Демиург? И в-третьих: почему бо́льшая часть рукописи является копией с ненайденного оригинала, тогда как последние страницы распечатаны с принтера на другой бумаге?
– А я и не заметил, – удивился Малявин. – Впрочем, всё очевидно… Запланировав убийство Борецкого с последующей явкой с повинной, Мартынов не мог не догадываться о том, что в случае, если всё сложится так, как он задумал, в его квартире будет произведен обыск. Поэтому-то он и предупредил бабушку, чтобы та была готова к приходу незнакомых людей.
– Хорошо, – кивнул Романов. – Согласен. А как насчет человека, который мог знать о том, что Демиург и Мартынов являются одним и тем же лицом?
Малявин пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что человек, имеющий возможность сунуть свой нос в ящик с инструментами Мартынова, несомненно, был либо его родственником, либо близким знакомым. И кстати, именно этим объясняется тот факт, что звонивший, несмотря на обещанное Ревой вознаграждение в миллион рублей, не стал называть себя.
– Он явно боится того, что родственники с друзьями – его и Мартынова – узнают об этом и сочтут за предателя. Ведь, с точки зрения нормального обывателя, это предательство. Правильно?
Не дождавшись ответа на свой вопрос, Малявин перешел к объяснению того, почему бо́льшая часть рукописи является копией с исчезнувшего оригинала, тогда как несколько последних страниц распечатаны с принтера на другой бумаге.
– Не мне тебя учить, Вася, но, на мой взгляд, редактировать и вносить изменения в уже готовый текст – нормальное для писателя дело… Демиург перед тем, как отправить оригинал в редакцию, сделал копию. После этого еще раз прочитал свое творение, нашел ошибки на последних страницах, исправил и заново распечатал. Какие тут могут быть вопросы? Я считаю: никаких. Его действия полностью согласуются с правилами поведения добросовестного писателя.
Романов поднял голову. Удивленно посмотрев на Малявина, попросил повторить то, что он только что произнес.
– Ты сказал: его действия согласуются с правилами?
Малявин подтвердил: да, именно так.
– Его действия согласуются с правилами – всё должно быть по правилам… – Романов почесал затылок. – Где, ты говоришь, находится избирательный участок Борецкого?
– Ты уже спрашивал. На Успенской.
То и дело повторяя: «Его действия согласуются с правилами – всё должно быть по правилам», Романов подошел к картам города, развешенным на стене, и принялся внимательно изучать их. Потом посмотрел на часы и выругался.
– Что-то не так? – спросил Малявин.
Романов сказал, что через десять минут Мартынов-Демиург убьет Борецкого у Дворца культуры энергетиков.
– С чего ты взял?
– Подойди сюда! – предлагая Малявину посмотреть карты города, Романов сделал шаг в сторону.
– Избирательный участок, где голосует Борецкий, находится на Успенской. Это координаты Д7–Е7. А четырехпалубный корабль находится в другом месте!
– И что? – спросил Малявин.
– А то, что Демиургу нет смысла убивать Борецкого на Успенской, так как убийство на Успенской не будет засчитано! По правилам игры в морской бой Демиург должен «отыграть» прохожего строго в определенном месте – там, где был сбит корабль. В данном случае на поле В5–Е5!
– То есть ты хочешь сказать, – задумался Малявин, – что…
Романов перебил его. Сказал, что он, Никита, прав в одном: Мартынов-Демиург действительно снял копию с оригинала, а сам оригинал отправил в издательство.
– Только окончание у него не такое, как в найденной тобой копии!
Стараясь не сбиться с мысли, Романов принялся торопливо рассказывать о том, чем, по его мнению, на самом деле заканчивается роман «Морской бой с Пиратом».
– Главный герой романа, он же автор, перед тем как отыграть Борецкого на поле В5–Е5, специально для милиции пишет выдуманную историю его убийства, которое якобы произойдет у избирательного участка. Вставляет ее в копию рукописи. А листы, где написано про то, как он на самом деле будет убивать Борецкого, выбрасывает. Затем предупреждает бабушку о том, что к ней придут незнакомые люди, с которыми ей лучше не связываться, и отправляется к Дворцу культуры энергетиков. По пути звонит в милицию, сообщает свое имя и адрес. А чтобы его слова не приняли за розыгрыш, рассказывает об охотничьих ножах, изготовленных на заводе «Металлист».
Малявин спросил, зачем Демиургу это надо.
Романов ответил: затем, чтобы заставить милицию найти и прочитать рукопись.
– Ведь Борецкого после того, как Демиург пообещал Пирату отыграть четырехпалубный корабль, теперь охраняют не хуже, чем Берга-младшего в ночном клубе «Гренада»!
– Всё, я понял! – воскликнул Малявин. – Демиург подсунул милиции фальшивую рукопись для того, чтобы та уж если и не сняла, то, по крайней мере, ослабила охрану у предвыборного штаба, где, как написано в найденной рукописи, покушения быть не должно!
– Да, – согласился Романов. – Потом Мартынов, воспользовавшись тем, что все силы милиции стянуты к избирательному участку, убивает Борецкого у Дворца культуры энергетиков, подобно тому как это сделал главный герой романа – Демиург, и сдается… Вот такой, значит, настоящий финал у нашей истории.
– То есть, выходит, Мартынов знал, как будут происходить события, и описал эти события в своем романе до того, как они произошли на самом деле?
Романов поправил Малявина. Сказал, что Мартынов не то чтобы знал, как всё произойдет на самом деле, а, точнее сказать, заставил ситуацию развиваться согласно заранее разработанному им сценарию.
– Ну да, – кивнул Малявин. – Он же, помнится, заявил как-то, что настоящее искусство – это когда персонажи, сами того не ведая, участвуют в придуманном автором действии.
Посетовав на то, что Мартынов ни разу не проявил подобную фантазию на работе, посмотрел на часы и сказал, что, если Борецкий задержится у себя в штабе хотя бы минут на пять, у них будет шанс спасти его.
– Так чего же мы стоим? – воскликнул Романов. – Помчались!
Сообщив оперативникам, распивавшим чаи с бабушкой Мартынова, где, по их мнению, произойдет нападение на кандидата в губернаторы, и попросив сообщить об этом по инстанции, Романов с Малявиным выбежали из квартиры.
Евгения Борецкого, живого и невредимого, они застали на площади у Дворца культуры энергетиков. В сопровождении двух охранников, размашистой походкой уверенного в себе человека он шел от центрального входа Дворца по направлению к джипу БМВ, стоявшему на дороге рядом с милицейской «десяткой».
Романов подтолкнул Малявину в спину. Сказав, чтобы тот как можно скорее предупредил Борецкого и его охрану о возможном покушении, отошел в сторону и осмотрелся. Справа от него трое рабочих копошились у открытого телефонного колодца; слева, рядом с автомобилями, неторопливо прогуливались двое хорошо одетых мужчин; сзади, в толпе спешащих на автобусную остановку прохожих, брел крупный парень в зимней кепке с длинным, закрывающим верхнюю половину лица козырьком. Пока Романов, глядя на его нижнюю половину, судорожно соображал, кому она принадлежит: Александру Мартынову или человеку, похожему на него как две капли воды, – парень поравнялся с хорошо одетыми мужчинами и, внезапно повернув вправо, резко ускорил шаг.
Романов крикнул Борецкому, чтобы тот поостерегся.
Услышав обращенный к нему возглас прохожего, Борецкий остановился. Удивленно посмотрел на быстро приближавшегося Мартынова, перевел взгляд на охранников, которые оттаскивали рвавшегося к нему Малявина, и медленно попятился.
Видя, что отставшие охранники не успевают прикрыть Борецкого, Романов бросился к Демиургу-Мартынову. В два шага догнал его и, требуя остановиться, схватил за плечо.
Демиург-Мартынов развернулся и наотмашь полоснул его ножом по груди.
Сжавшись в комок, Романов упал на колени и повалился лицом в грязный снег.
Александра Мартынова еще не вызвали на первый допрос, когда все местные радиостанции сообщили об аресте Демиурга. В девятнадцать часов с официальным заявлением, подтверждающим эту информацию, выступил руководитель пресс-службы главного управления внутренних дел области, а в двадцать тридцать на телеэкраны города вышел экстренный выпуск передачи «Криминальный репортаж».
Весь город обсуждал это событие. Узнав о том, что Демиурга задержали во время неудавшегося покушения на Борецкого, горожане на все лады ругали милицию, допустившую это покушение, сочувствовали опять ни за что пострадавшему Романову и завидовали удаче Малявина, стараниями которого, как многие посчитали после просмотра передачи, удалось задержать Демиурга.
О том, что Борецкий лидирует на губернаторских выборах, говорили вскользь, как о событии хотя и несомненно важном, но не имеющем ни к кому из них прямого отношения.
Весь следующий после ранения день Романов принимал у себя многочисленных гостей. Полулежа на диване, он слабым взмахом руки отвечал на приветствия-прощания входивших-выходивших людей, согласно кивал, если кто-нибудь начинал вести речь о том, как ему, Василию, должно быть больно, и, в очередной раз демонстрируя вновь прибывшим перебинтованную грудь, на которую, по его словам, наложено более двадцати швов, снова и снова рассказывал про то, как они с Никитой Малявиным ловили Демиурга.
Скоро ему это надоело. Услышав, как кто-то из гостей загремел на кухне бутылками, сел, превозмогая боль, на диван и потребовал водки. Выпил рюмку, занюхал рукавом рубашки и, сделав удивленное лицо, спросил, почему никто не пьет за его изрядно пошатнувшееся здоровье.
Гости, сделав удивленные лица, извинились за недогадливость и бросились накрывать на стол.
Веселье было в самом разгаре, когда Романову позвонил Юрий Борецкий – младший брат и ближайший помощник Евгения Борецкого. Сказал, что через час к нему с неофициальным визитом пожалует новый губернатор области, и попросил в целях безопасности освободить квартиру от гостей, если, конечно, таковые имеются.
Квартиру от гостей хоть и не без труда, но освободили. Никита Малявин закрыл дверь за последним из них – самым пьяным, требующим, чтобы Василий до конца выслушал историю его жизни, а потом в стихах описал ее так, как в свое время Пушкин описал жизнь Онегина, и до прибытия будущего губернатора никому ее не открывал.
Сопровождаемый начальником главного управления внутренних дел генерал-майором Кравчуком, Евгений Борецкий явился точно в назначенное время. Поблагодарив Романова за помощь, оказанную при задержании особо опасного преступника, он преподнес ему в подарок кинжал в деревянном футляре, фрукты и бутылку украинской горилки.
Кинжал – Малявин первым делом попробовал ногтем его лезвие – оказался острым, горилка – весьма крепкой.
Выпив рюмку, Романов, уже нетрезвый и оттого пребывающий в приподнятом настроении, почувствовал себя на вершине блаженства.
«Мог ли я, – думал он, с наслаждением слушая Кравчука, рассказывающего о целебных свойствах горилки, – еще месяц назад мечтать о том, чтобы самые уважаемые в городе люди: большие начальники, удачливые бизнесмены, губернаторы и прочие генералы – почитали за честь выпить со мной?»
Ответив себе: нет, не мог, – Романов рассмеялся.
– Ну вот, – вслед за ним рассмеялся Кравчук, – наш раненый, кажется, выздоравливает!
– Давайте-давайте, поправляйтесь! – Борецкий ласково похлопал Романова по колену. – У нас с вами впереди много дел. Пирата еще надо поймать.
– А что? – Романов с вызовом оглядел присутствующих. – И поймаем! Я всю эту маньяческую нечисть, Евгений Борисович, дайте срок, как тараканов выведу! Только скажите!
Пока генерал, посмеиваясь над хозяином, резал фрукты, Евгений Борецкий завел разговор о киллере, нанятом Пиратом. Спросил Романова, действительно ли он видел его.
Романов сперва хотел честно признаться: нет, не видел. Потом решил, что так категорично говорить, пожалуй, нельзя, поскольку кое-что увидеть ему все-таки удалось, и ответил:
– Было дело.
– А опознать, в случае чего, сможете?
– А приводите! – рассмеялся Романов.
В эту минуту в комнате прозвучал рингтон на песню из кинофильма «Следствие ведут ЗнаТоКи». Кравчук вынул из кармана мобильный телефон и, попросив извинения у присутствующих, приложил к уху. Музыка умолкла.
Сначала лицо генерала выражало нетерпение. Но, по мере того как до него доходил смысл услышанного, нетерпение сменилось раздражением, раздражение – злостью, а злость – озабоченностью и недовольством.
Приказав тому, кто звонил, постоянно держать его в курсе дела, Кравчук убрал телефон в карман пиджака. Сказал, обращаясь к Борецкому, что Александр Мартынов, больше известный как Демиург, только что сбежал из-под ареста.
Борецкий и Малявин вскочили на ноги.
– Как?! – воскликнул Борецкий. – Как такое могло произойти?
Кравчук виновато развел руками, дескать, сам не пойму.
– Один, видать, чего-то недосмотрел, другой где-то недоглядел, третий просто покурить вышел. В результате Мартынов оказался во дворе следственного изолятора без должной охраны. А там как раз фургон ГАЗ–66 стоял. Он шофера из кабины выкинул – два ребра ему сломал, сел за руль и протаранил ворота предупредительного заграждения. Доехал до основного заграждения, взобрался на крышу фургона и перемахнул через забор… В общем, будем во всем досконально разбираться.
– Как автомобиль оказался во дворе СИЗО?
– Так он это… продукты привез. Задержанным надо ж чем-то питаться, верно? А тут такое дело – один недосмотрел, другой неизвестно чем занимался. Одним словом, хватит! Пора наказывать по всей строгости! Так больше нельзя! А вам, Василий Сергеевич, – ткнув в Романова пальцем, почти без паузы добавил Кравчук, – следует недельки на две – на три куда-нибудь срочно уехать, подлечиться.
Романов спросил: зачем?
– То есть как – зачем… Демиурга мы взяли после вашего вмешательства, абсолютно, кстати говоря, ненужного. И как он теперь поведет себя, лично я предугадать не берусь.
Малявин тут же возразил генералу. Сказал, что он, как бывший начальник Мартынова, хорошо знает своего подчиненного и потому может смело утверждать: Мартынов хоть и сошел с ума, гад, но не настолько, чтобы после побега продолжать оставаться в городе.
Кравчук не стал спорить. Пожал плечами, дескать, я вас предупредил, а уж вы там сами решайте, как быть, и, о чем-то задумавшись, принялся постукивать ногтем по краю рюмки.
Борецкому, глядя на генерала, тоже стало скучно. Он отвернулся в сторону окна, где минутой ранее зажглись уличные фонари, и подумал о том, что делать им здесь, кажется, действительно нечего – подарки вручены, нужные слова сказаны, горилка и та выпита до дна.
Поправив пиджак, он протянул Романову руку и еще раз пожелал скорейшего выздоровления.
– А мы, Василий Сергеевич, с вашего позволения, пожалуй, пойдем… Поздно уже, да и вам следует отдохнуть.
– Да, – вставая с кресла, поддакнул Кравчук. – Ложитесь-ка, батенька, спать. Завтра, как проснетесь, уезжайте. Не зря в таких случаях говорят: береженого Бог бережет!
Романов возражать не стал. Он крепко пожал гостям руки и пообещал спрятаться так, что его не то что Демиург – да что там Демиург! – родная жена, не получившая за прошлый месяц положенных алиментов, фиг найдет.
Борецкий улыбнулся. Погрозил ему пальцем и первым вышел за порог.
В этот же вечер Романову позвонил Павел Валерьевич Басинский – обозреватель «Литературной газеты». Похвалив за работу над альбомом Харякина «Убейте прохожего!», он выказал желание встретиться с ним, обсудить кое-какие совместные проекты тет-а-тет.
– Готов взять командировку и приехать в любое удобное для вас время.
Романов подумал, что удобнее всего было встретиться прямо сейчас, когда гости ушли, а водка и настроение поговорить с хорошим человеком остались. Но тут вспомнил, что путь из Москвы неблизкий, особенно если этот путь – железнодорожный, и, решив не торопить человека, назначил встречу в ближайшую среду на двенадцать часов дня.
В среду, девятнадцатого марта, среди ночи к Романову приехал родной дядя – Виктор Романов.
Скинув на пол тяжелый тулуп, он сразу потащил племянника на кухню. Выложил на стол из баула гостинцы: черную икру в трехлитровой банке, тушку красной рыбы, питьевой спирт в бутылке – и потребовал стаканы. Выпив сам, заставил выпить племянника.
Спросил, как жизнь.
Романов почесал повязку под рубашкой. Сказал: хорошо, только спать очень хочется.
– Как жена с ребенком? У тебя ведь, кажется, пацан? А где они, кстати говоря, почему не встречают?
Вместо ответа Романов посетовал на то, что давно его, дяди Вити, не было в городе.
Дядя Витя согласился: давно.
– А ты, я так понимаю, развелся, дурак? Да? Ну давай рассказывай.
Василий Романов пожал плечами, дескать, о чем тут рассказывать?
– О том, что однажды утром жена проснулась, посмотрела на меня и увидела, что спит не с тем, за кого выходила замуж?.. Так не с этого надо начинать.
– А ты начни с чего надо.
Романов взял протянутый дядей Витей стакан со спиртом и начал рассказ с того, что в самом начале перестройки открыл с друзьями первое в городе кооперативное кафе. Что, разбогатев, возомнил себя чуть ли не равным Богу и женился, как ему казалось, на богине.
– А москвичи-дьяволы в это время уже перекупили конкурирующую со мной фирму и вложили в нее первый, и далеко не последний, миллион.
Романов рассказывал долго. Запивая спиртом неприятные моменты, из которых, как сам считал, была соткана его жизнь, он вместе с дядей заново год за годом переживал ее. Вспоминал поражения и неудачи, подстерегающие его всякий раз, когда он ставил перед собой высокие цели, и не переставал удивляться тому, что всё, о чем рассказывал, происходило не с тысячью таких горемык, как он, а с ним одним.
– Неужели всё это было только со мной? А, дядь Вить? Самому не верится.
В ответ дядя Витя, едва не опрокинув лбом тарелку с огурцами, уронил голову на стол.
Василий Романов обиженно надул губы. Посмотрел в сторону окна, откуда сквозь тонкую зеленую занавеску пробивалось яркое солнце, и перевел взгляд на часы, стрелки которых сомкнулись на цифре двенадцать. Разочарованно вздохнув, взял в руки бутылку и выплеснул остатки спирта себе в стакан.
Перед тем как выпить, вспомнил о дяде. Подумал: вот дядя Витя проснется и обязательно попросит у него, племянничка, опохмелиться.
«И что я ему, спрашивается, дам?»
Опустив голову, Романов внимательно осмотрел бутылки под столом. Не найдя ни одной не пустой, ужаснулся оттого, что он – сорокатрехлетний мужчина – дожил до седин, а ничего, кроме переполнявшей его душу любви и нежности к родным людям, нажить не сумел.
Решив, что такому не бывать, что он вывернется наизнанку, но даст дяде всё, что положено дорогому гостю, снял с дверной ручки полиэтиленовый пакет с фотографиями Пугачевой на одной стороне и Киркорова на другой, оделся и погнал себя в магазин.
Ночью ударил мороз. Ветви деревьев осеребрились инеем, тротуары, еще накануне по щиколотку залитые талой водой, покрылись слоем припорошенного снегом льда.
Выйдя из подъезда и ступив на тротуар, Романов поскользнулся. Не обращая внимания на презрительные взгляды прохожих, поднялся и направился дальше. Перейдя двор, упал снова. Лежа на спине, вспомнил о том, что, кажется, забыл закрыть за собой входную дверь, и надумал вернуться. Однако, едва встав на ноги, осудил себя за малодушие и упрямо двинулся вперед.
– Наизнанку вывернусь! – шептал себе. – В лепешку расшибусь на этом скользком льду, будь он неладен, а приехавшего дядю Витю встречу как полагается!
Сколько Романов помнил, дядя Витя приезжал всегда ночью. То с юга, где возводил Нурекскую ГЭС, то с севера, где в Уренгое сначала добывал нефть, потом тянул магистральный нефтепровод к Ужгороду, то с Дальнего Востока, где последние годы мыл золото на маломырских приисках. Мама Василия Романова – Екатерина Львовна – за глаза называла его, своего деверя, шабашником, а отец – Сергей Петрович – в глаза бродягой. Дядя Витя не обижался. Он вообще редко сердился на родственников. Но уж если обижался, то всегда всерьез и надолго. Так свою первую жену, без повода высмеявшую его перед друзьями, он бросил на четвертом году совместной жизни, а вторую, давшую повод усомниться в верности, на пятом месяце беременности. Потом, правда, жалел об этом, но не так часто и столь сильно, как, наверное, этого бы хотелось брошенным женам. Жалеть о прошлом было не в его правилах. Единственное, о чем он иногда говорил с легким сожалением – о неумении тратить деньги так, чтобы всем вокруг было весело: тем, с кем тратил, и тем, на чьих глазах это происходило. Если с первыми, друзьями и женщинами, особых проблем никогда не было, то со вторыми, дальними и близкими родственниками, они возникали постоянно. Многие, в том числе родители Василия, несмотря на всю любовь к Виктору, не то что веселиться – смотреть на то, как он каждый вечер спускал в ресторанах бешеные, в их представлении, деньги, без валерьянки не могли. А вот Василий мог, благодаря чему в лице родного дяди обрел друга и учителя на долгие годы. Друг и учитель, по его собственному признанию, академий не кончал, однако обучил племянника многому. Так, первую сигарету, первый стакан водки и первую женщину – толстушку Розу – Василий, вместе с советом не робеть, получил именно из его теплых рук.
«Так неужели я, после всего того, что мне дал дядя Витя, не дойду до магазина? – продолжал подгонять себя воспоминаниями Романов. – Да я наизнанку вывернусь, в лепешку расшибусь на этом скользком льду, будь он неладен, а встречу организую как положено!»
Романов дошел. Но, даже купив водки и благополучно донеся ее до дома, организовать встречу «как положено» не смог.
Дверь в квартиру, как он и предполагал, оказалась не заперта. Войдя на кухню, Романов огляделся. Всё здесь на первый взгляд было так, как и час назад, когда он вышел из дома: сквозь зеленую занавеску пробивалось солнце, часы методично отсчитывали время, дядя Витя, уткнувшись лицом в стол, казалось, спал.
Но было в этой обстановке кое-что новое – на голове дяди Вити возле темечка зияла маленькая, меньше пятикопеечной монетки, залитая кровью дырочка.
– Ты не поверишь, Никита, но он всегда приезжал только ночью. Где бы ни работал – на севере, где качал нефть, на юге, на Дальнем Востоке… Правда, удивительно?
– На юге-то что он делал?
– Нурекскую ГЭС строил в Таджикистане… Да! И еще он всегда приезжал с подарками. Никого не забывал: ни теток, ни братьев, ни нас, племянников. И не какие-нибудь там безделушки дарил вроде значков, а всегда что-нибудь серьезное, дорогое. Мне так, например, ботинки из натуральной оленьей кожи однажды привез, маме – настоящие чуни.
– Молодец, что тут скажешь.
– Да. Он по тем временам богатым был. И вот еще одна интересная подробность… Никто в нашей родне не знал, сколько у него денег. Даже приблизительно. А всех это, помню, ужас как интересовало.
– Так спросили бы.
– Спрашивали. Но дядя Витя не говорил. Скрытный он был – ни в душу, ни в карман к себе никого не впускал.
– Понятно… А семья у него где?
Романов отрицательно покачал головой. Сказал, что не было у него семьи.
– Остался, правда, ребенок после второго брака, но дядя Витя его своим не признал и, насколько я знаю, ни разу с ним не встречался.
Никита Малявин встал с кресла. Сцепив руки над головой, потянулся. Спросил Романова, знает ли он о том, что объявился Пират.
Романов ответил: нет.
– Так вот, знай: объявился. Зашел вчера утром на гостевую харякинского сайта и сообщил о том, что в знак солидарности с Демиургом открыл кингстоны единственного оставшегося у него корабля. Иными словами, самолично потопил его.
– Зачем?
– А кто его, маньяка, знает? – зевнул Малявин. – Вроде бы хочет, чтобы все у них с братом-Демиургом было одинаково.
Романов сказал, что это его теперь не интересует.
– А убийство твоего дяди тебя тоже не интересует? – спросил Малявин. – А тебе вообще не кажется странным, что кто-то зашел в незапертую дверь, застрелил спящего человека, даже не удосужившись заглянуть ему в лицо, и, ничего не тронув, удалился?
Романов сказал: нет, не кажется. Вспомнил, как прошлым летом какие-то подростки во дворе дома походя раздавили котенка, с которым играла семилетняя соседская девочка. И как потом эта девочка долго пытала маму: кто те мальчики, что убили котенка, и по какой причине они это сделали.
– Так и тут. Что толку задаваться вопросами: кто и за что? Да, может, ни за что, просто так! Увидели открытую дверь, зашли, застрелили из случайно завалявшегося в кармане пистолета с глушителем и вышли… В общем, пусть этим делом милиция занимается, я не могу.
Малявин спросил Романова, знает ли он, где, в каком месте, находится последний корабль Пирата, потопленный им самим.
– Нет и знать не хочу, – ответил Романов. – Так мне всё это осточертело!
– На поле З6–З7.
– Это где?
– На месте твоего дома. Вернее, твой дом стоит на этом месте.
Романов привстал с дивана, на котором сидел.
– Ты что, хочешь сказать…
Малявин не дал ему договорить. Сказал, что, кроме него, Василия, других известных людей, соответствующих рангу потопленного двухпалубного корабля, в его доме нет.
– Ты хочешь сказать, – повторил вопрос Романов, – что дядю Витю убили по ошибке? Перепутали? Хотели меня?!
– И еще, – продолжил Малявин. – Экспертиза показала, что твой дядя был застрелен из оружия, которым были застрелены Жихарь, сторож дядя Федя, Александр Пантелеев, прокурор Меланин.
– Так, значит, все-таки Пират! – опустился на диван Романов. – Что же мне так не везет-то, господи?
– Это уж точно, – притворно вздохнул Малявин. – Умеешь ты привлечь к себе внимание маньяков. Как бы теперь Демиург с Пиратом не рассорились из-за тебя!
Романов попросил Малявина заткнуться – не мешать думать о том, как ему от ножа одного маньяка спастись и под пулю другого не попасть.
Чем больше он думал об этом, тем больше путался в мотивах поступков Пирата.
– Интересное дело, – сказал он. – Пират во всех предыдущих случаях убивал на улице, а по мою душу пришел на дом.
– И что, по-твоему, в этом интересного?
– Прежде чем подойти к моей двери, он как минимум должен был удостовериться в том, что ему никто не помешает сделать свое дело.
– Так ему никто и не помешал.
– Неправда. Если бы не закончился спирт и я не отправился в магазин за водкой, ему бы помешал дядя Витя.
– Вывод, – подхватил Малявин. – Пират, а точнее, киллер, нанятый им, следил за твоей квартирой, начиная с утра. А поскольку твой дядя приехал ночью, тот его просмотрел!
Романов щелкнул языком. Сказал, что не сходится, поскольку в этом случае киллер должен был видеть его, когда он в первом часу дня выходил из дома.
– Я тогда еще, пьяный дурак, шмякнулся на глазах всего подъезда… Нет, Никита, Пират как пришел, так сразу направился к моей двери, словно был уверен в том, что я один.
В этот момент прозвучал звонок. Романов вынул из кармана мобильный телефон, посмотрел, кто звонит.
Звонил начальник главного управления внутренних дел генерал-майор Кравчук, решивший лично сообщить о покушении Пирата. Выразил соболезнование по поводу смерти родного дяди и поинтересовался состоянием его, Василия Сергеевича, здоровья. Услышав, что грудь хоть и побаливает, но уже не так сильно, как позавчера, когда они встречались за бутылкой горилки, еще раз посоветовал уехать куда-нибудь подлечиться.
Поблагодарив Кравчука за заботу, Романов отключил связь. Посмотрел на дисплей телефона и увидел не замеченное ранее предупреждение о пропущенном звонке.
– Не надо тебе никуда уезжать! – сказал Малявин. – Мартынов, я так думаю, сам давно куда-нибудь уехал.
Романов в ответ выругался. Сказал, что пропустил звонок Басинского.
– Кто это? – спросил Малявин.
– Обозреватель «Литературной газеты». Мы с ним договаривались встретиться вчера… А кстати, чего это он не приехал, как обещал?
Романов несколько раз щелкнул по кнопкам телефона. Найдя дату и время пропущенного звонка, удивленно почесал затылок.
– Две тысячи третий год, март, девятнадцатое, двенадцать часов одиннадцать минут.
Со словами «ну-ка, ну-ка» Малявин подошел к Романову, желая убедиться в том, что время звонка соответствует примерному времени убийства дяди Вити.
– Чего ну-ка? Чего ну-ка? – спрятал телефон за спину Романов. – Павел Басинский – известный критик! Лауреат Антибукеровской премии! Его вся литературная Москва знает!
– А я чего? – приложил ладонь к груди Малявин. – Я ничего! Я только хотел обратить внимание на то, что этот самый Басинский обещался прийти и не пришел. А может, и пришел, да только никто из живых этого подтвердить уже не может.
Романов махнул на Малявина рукой. Сказал, что прямо сейчас позвонит критику и всё выяснит.
Однако дозвониться до Басинского удалось не сразу.
Услышав в телефонной трубке женский голос, вежливо сообщивший о том, что абонент недоступен, Романов встал с дивана и вышел из комнаты. Вернулся, держа в руках номер «Литературной газеты». Нашел в конце последней полосы телефон отдела литературы, позвонил по нему и попросил взявшего трубку сотрудника редакции соединить с Павлом Валерьевичем.
То, что с Павлом Валерьевичем у Василия Сергеевича возникли проблемы, Малявин понял сразу после того, как первый из них никак не мог взять в толк, кто такой поэт Романов и что ему от него надо. А когда вместо ответа на вопрос, почему он, Павел Валерьевич, не приехал, как обещал, ночным поездом, Басинский бросил трубку, стало окончательно ясно: проблемы, возникшие у Василия Сергеевича, относятся к разряду неразрешимых.
Услышав гудки, Романов отключил телефон. Первые секунды после разговора с Басинским он был настолько поражен вскрывшимся обманом, что даже не почувствовал разочарования оттого, что никто из обозревателей «Литературной газеты» по-прежнему не знает о его существовании.
Тихо спросил Малявина: теперь ему понятно, откуда киллеру Пирата стало известно о том, что он вчера днем должен был находиться дома?
Малявин ответил: нет.
– От меня, – ткнул пальцем себя в грудь Романов. – Это я сказал, когда ему прийти.
– Так значит, это не Басинский тебе звонил?
– Нет. Это Пират или его киллер, что, в общем-то, одно и то же. Позвонил от имени Басинского и предложил встретиться в среду, в двенадцать. Ну а так как встречи с важными московскими гостями, приехавшими по делам, не предполагают наличие посторонних, он не сомневался в том, что в обговоренное время я буду один.
– Логично, – согласился Малявин. – Но тогда Пират сильно рисковал, звоня тебе на сотовый телефон, где есть функция автоматического определителя номера.
Романов пожал плечами. Сказал, что не знает, рисковал Пират или нет, но после того, как его городской телефон отключили за неуплату, связаться с ним иначе было просто невозможно.
– Кроме того, у меня есть предчувствие, что хозяина телефона, с которого звонил лже-Басинский, найти не удастся.
– А давай проверим! – предложил Малявин.
Чтобы проверить, так это или нет, он позвонил одному из своих многочисленных приятелей в ГУВД. Продиктовал номер телефона и попросил как можно быстрее пробить его.
Не прошло и пяти минут, как от приятеля из ГУВД был получен ответ: номер, с которого звонил лже-Басинский, зарегистрирован на имя Юрия Борисовича Борецкого – младшего брата и ближайшего помощника будущего губернатора области.
Услышав об этом, Романов и Малявин на несколько секунд потеряли дар речи. Они некоторое время смотрели друг на друга, не в силах вымолвить слово, готовое горошинкой сорваться с их губ.
Малявин проглотил комок в горле. Тихо спросил: означает ли это то, что Юрий Борецкий – Пират?
Романов ответил: нет.
– Он киллер. Пират – это…
– Губернатор? – сорвалось с губ Малявина слово, которое они боялись произнести вслух.
– Да.
– Точно?
– Точно.
– Так, значит, говоришь, губернатор… – покачал головой Малявин. – С ума сойти!
Вспоминая о том, когда и с чего началась история, окончание которой оказалось не менее драматичным и куда более неожиданным, чем ее продолжение, Романов с Малявиным вышли со двора романовского дома и направились к Дворцу культуры энергетиков.
– Всё началось с того, – сказал Романов, – что в двадцатых числах февраля рейтинг кандидата в губернаторы Евгения Борецкого упал до отметки плинтуса. Именно тогда Пират заявил о своем желании сыграть в морской бой с Демиургом. Двадцать второго он «отыграл» банкира Бокарева, а двадцать четвертого одним выстрелом в Барыкина поразил сразу две цели, ради которых затеял эту игру, – устранил главного конкурента и получил часть его электората. Потом он «отыграл» нищенку бабу Валю и Слуцкого. Это, так сказать, обязательная программа, которую он вынужден исполнить, дабы соблюсти видимость честной игры. А вот затем у него начались проблемы… После ареста киллера возникла реальная опасность того, что следствие выйдет на него через посредника – Жихаря. Жихаря пришлось убрать. И сделал это, я считаю, не кто иной, как младший брат Юрий…
– Бывший десантник, между прочим.
– …поскольку найти еще одного профессионального киллера они, видимо, не смогли.
– Не так это, знаешь ли, просто сделать за пару-то дней!
– Перед вторым туром голосования младший брат – Юрий убил трех русских прохожих, а старший – Евгений, он же Патриот, сначала разжег националистические настроения в обществе, затем возглавил молодежное движение протеста против дискриминации русских.
– Которое привело его прямиком в кресло губернатора!
– Да. Но тут возникла еще одна проблема, вторая… В газетах написали, будто я видел убийцу Пантелеева. Евгений Борецкий решил лично проверить эту информацию. Он пришел ко мне в гости и напрямую спросил об этом…
– А ты, идиот, вместо того чтобы честно признаться в том, что ни фига не видел, понты перед губернатором начал крутить! Дескать, приведите мне Пирата, а уж я там разберусь!
Романов сказал, что всё получилось само собой.
– Зато я этим вынудил Борецких пойти ва-банк. Они решили, что я действительно видел Юрия Борецкого на месте убийства Пантелеева, и надумали отыграть меня… Но как это сделать, если в разговоре с Евгением Борецким я пообещал спрятаться так, что даже жена, не получившая положенных алиментов за прошлый месяц, меня не найдет?
– Тогда они решили воспользоваться опытом Демиурга! – подхватил Малявин. – Василий Романов, как они уже знали, мужичишка хоть и не глупый, но уж очень падкий на внимание издателей. В таких случаях он совершенно теряет разум. То, забыв об опасности, мчится к главному редактору Январскому, когда в его районе орудовал Демиург, то назначает встречу московскому критику, как будто тому у себя дома критиковать некого… А кстати, как ты объяснишь то, ради чего Юрий Борецкий пошел на риск, позвонив тебе на сотовый телефон с автоматическим определителем номера?
Романов пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что никакого риска не было и в помине. Во-первых, объяснил он, если бы покушение удалось, то никому бы и в голову не пришло связать поступившие на его телефон звонки с Пиратом, поскольку Пират ни одной из своих жертв до этого не звонил. А во-вторых, ничего удивительного в звонке Борецких нет, поскольку Борецкие хоть и с другого телефона, но звонили раньше, чему, кстати говоря, генерал Кравчук был свидетелем.
– Риск мог возникнуть только в том случае, если бы меня не удалось убить. Но этот пессимистичный вариант они, похоже, даже не рассматривали.
Романов и Малявин не заметили того, как за разговорами дошли до Дворца культуры энергетиков, где находился предвыборный штаб Евгения Борецкого.
Романов остановился. Спросил, уверен ли он, Никита, в том, что они правильно поступают, желая запугать будущего губернатора.
– У тебя есть другой вариант? – спросил Малявин. – Учти, в субботу после инаугурации пугать его будет так же бессмысленно, как и жаловаться на него. Только сейчас, когда он еще относительно слаб, можно попробовать что-то сделать… Ну не смотреть же, в самом деле, на то, как маньяк у нас на глазах становится губернатором!
Романов согласился: смотреть на то, как маньяк становится символом государственной власти, действительно тяжело.
– Ну так чего тогда напрасно воздух сотрясать? Давай! – Малявин толкнул его в спину. – Шевели ногами! У него очко тоже небось не железное, авось внемлет голосу разума!
Прежде чем впустить к Евгению Борецкому, Романова с Малявиным тщательно обыскали. Светловолосый мужчина лет тридцати пяти, одетый в строгий черный костюм, ощупал их, начиная с рукавов поднятых рук и заканчивая низом брюк. Провел по одежде прибором, как прокомментировал Малявин, способным обнаружить подслушивающие устройства, и только после этого разрешил войти в кабинет будущего губернатора.
Евгений Борецкий сидел в небольшой комнате за офисным столом и быстро писал.
Не успел Малявин раскрыть рот, произнести заранее заготовленную фразу о том, что ему доподлинно известно имя Пирата, как в кабинет вошла секретарь – симпатичная девушка в короткой юбке. Сказала Евгению Борисовичу о том, что ему звонят из Москвы.
Поблагодарив секретаря, Борецкий взял трубку стоящего на столе телефона.
Разговор между ним и тем, кто звонил, шел, как Романов понял из обрывочных фраз, о создании новой политической партии под названием «Фронт освобождения России». Получив краткий отчет о делах, Борецкий выразил недовольство по поводу задержки регистрации учредительных документов, выслушал объяснение причин, из-за которых произошла задержка, и пообещал втрое увеличить финансирование проекта сразу после того, как в банке «Народное доверие» вступит в должность новый председатель совета директоров.
Положив трубку на рычаг телефона, Борецкий вопросительно посмотрел на Романова.
Романов посмотрел на Малявина, Малявин, глядя Борецкому в глаза, сказал, что знает, кто такой Пират.
– И что? – спросил Борецкий.
Не ожидая подобной реакции, Малявин смешался. Промямлил что-то по поводу того, что ему, Евгению Борисовичу, как человеку заинтересованному, должно быть интересно знать о том, кто это.
– Ну хорошо, – согласился Евгений Борисович. – И кто же это, по-вашему?
– По-нашему, это вы!
Романов подумал, что Борецкий сейчас выгонит их. Однако тот не только не рассердился, услышав обвинение в свой адрес, наоборот, повел себя так, словно ему было приятно узнать, что наконец-то нашелся человек, который догадался об этом сам.
Он улыбнулся и спросил, есть ли у них доказательства.
Малявин, недолго думая, ответил: есть.
– Вася… то есть Василий Сергеевич Романов, как вы знаете, один из самых уважаемых в городе людей, видел, как ваш брат Юрий убивал Пантелеева. И не только видел, но даже готов подтвердить это в суде!
Борецкий откинулся на спинку стула. Задумчиво пожевал нижнюю губу и, выразив сомнение по поводу того, что Юрка способен на подобное изуверство, пообещал непременно спросить его об этом, как только тот вернется из отпуска.
– Ваш брат уехал? – удивился Романов.
– Да, вчера утром. Кажется, в Австрию… Или в Австралию, точно не помню.
– А кто же нас тогда, простите, только что обыскивал? – усмехнулся Малявин. – Скажите, двойник?
Борецкий поморщился. Попросил Никиту Ивановича не быть столь мелочным в датах.
– Ну какая разница, когда он уехал – вчера утром или сегодня вечером! Главное, что его уже практически нет здесь. Понятно?
Малявин согласно кивнул: дескать, куда уж понятней.
– Следы заметаете?
– Другие доказательства есть?
Малявин ответил: доказательства есть, но говорить о том, какие именно, он будет теперь только в суде в присутствии прокурора.
Борецкий перестал улыбаться. Спросил, чего они хотят, чего добиваются.
Почувствовав, что цель близка, Малявин сделал последний шаг – потребовал, чтобы он, Борецкий, немедленно отказался от должности губернатора.
– И тогда – обещаю! – мы не станем предавать огласке информацию о том, кем вы являетесь на самом деле.
– А кем я являюсь на самом деле? – тихо спросил Борецкий. – Скажете: маньяком? Не надо… То, что я сделал – это так, детские шалости, по сравнению с тем, что творят губернаторы у себя на местах. И никто их, между прочим, за это маньяками не считает. И потом, что я, собственно, совершил? Ну, убил проворовавшегося банкира. Сто раз продавшегося политика. Неправедного прокурора, бомжиху, еврея, трех бездельников и одного уголовника.
Романов сказал, что еще он убил его дядю – великого труженика Виктора Романова.
– Ах да! – поморщился Борецкий. – Извините, совсем забыл. Но вы же знаете: мы не хотели его убивать. Да я бы и это отребье, скажу вам честно, пока не стал трогать, если бы не возложенная на меня миссия! Я понимаю, понимаю, – произнес он, не дав перебить себя Малявину, уже открывшему рот, чтобы рассмеяться ему в лицо, – вы, наверное, думаете, я сошел с ума на фоне мании величия? Нет, уверяю вас, это не так. Если я чем-то и страдаю, так это излишним здравомыслием… Так, например, я был готов к вашему приходу и даже заготовил несколько тезисов для разговора с вами. Вот! – Борецкий помахал в воздухе листком бумаги. – Здесь написано, чтобы я, цитирую, был сдержан и не давал Романову повода вывести из равновесия. Постарался выяснить, что еще, кроме убийства Пантелеева и трюка с Басинским, он может инкриминировать мне. Расположить его к себе, если получится, ну а если не получится, то…
Оборвав себя на полуслове, Борецкий положил листок на стол. Сказал, что в конце последней фразы у него стоит длинное многоточие, и от того, какое решение они примут, зависит ее окончательный вид.
– Как видите, я с вами предельно откровенен.
– То есть перед тем, как запугать нас, – решил уточнить Малявин, – вы перешли к третьему пункту программы – расположить?
Борецкий рассмеялся. Сказал, что первый пункт – быть сдержанным – уже выполнил: в данную минуту он совершенно спокоен. Второй – что еще, кроме убийства Пантелеева и трюка с Басинским, они могут инкриминировать ему – тоже: ничего инкриминировать, как выяснилось, они не могут.
– Так что остался третий пункт – расположить вас к себе. И еще, возможно, четвертый – перетянуть на свою сторону.
– Простите, – вмешался в разговор Романов. – А кто на другой от вас стороне, можно узнать?
– А вы не догадываетесь?
– Евреи? – предположил Романов.
Борецкий махнул рукой. Сказал, что ему, Василию Сергеевичу, грешно думать о нем так плохо – он не ксенофоб.
– Нет, Василий Сергеевич, не евреи, или, точнее сказать, не они одни. На противоположной от меня стороне – противники сильной России! Ее записные враги и те, для кого выражение «сильная Россия» – пустой звук. А именно: казнокрады, правозащитники, наркоманы, алкоголики, маргиналы… Этот список можно продолжать долго: у слабого, как известно, врагов всегда предостаточно!
– Вряд ли тех, кого вы перечислили, можно называть врагами России, – возразил Романов.
– Ошибаетесь! – воскликнул Борецкий. – Не только можно, но и нужно! Вы только посмотрите, что происходит вокруг и внутри нас! С запада давят европейцы, с юга – американцы, с востока – китайцы. Изнутри Россию раздирают олигархи, сплошь, заметьте, евреи, и национальные, а точнее, националистические, элиты! Так как, скажите на милость, противостоять им, если одни из нас открыто торгуют государственными интересами, другие с пеной у рта защищают людей от государства и пальцем не пошевелят для того, чтобы защитить государство от людей, а третьи – за дозу, за рюмку, за возможность спать до обеда не задумываясь пойдут на любое предательство!
Борецкий сорвался с места. Выбежал из-за стола и сказал, что каждый здравомыслящий и честный человек обязан признать: Россия, расколотая демократами и либералами, находится на грани развала.
– Вот вы, Никита Иванович, – он ткнул пальцем в грудь Малявина, – неужели станете оспаривать сей очевидный факт?
Малявин сказал, что он лично никому ничего не обязан, но если ничего не изменится, то Россию действительно когда-нибудь постигнет печальная участь Советского Союза.
– А вы? – обратился к Романову.
Романов сказал, что согласен с Малявиным.
– А что вы готовы сделать для того, чтобы не допустить раскола? – спросил Борецкий.
Малявин ответил: ничего такого, что могло бы реально повлиять на интеграционные процессы.
Романов вместо ответа молча пожал плечами.
– А почему бы вам, – предложил Борецкий, – как истинным патриотам, не примерить на себе кольчужку Пожарского и не призвать народ объединиться вокруг великой цели – спасения России!.. Что? – обвел взглядом Романова с Малявиным. – Кишка тонка? Или лень? Да нет, господа, вам не лень. Вы просто боитесь показаться смешными! Боитесь, что ваши хорошие знакомые расскажут другим вашим хорошим знакомым о том, как над вами однажды глумилась толпа идиотов… Так с какой стати вы хотели высмеять меня, когда я сказал, что на меня возложена миссия стать человеком, который объединит и возглавит таких, как вы, честных, правильных, но трусливых и безынициативных!
Романов сказал, что Россию, конечно, можно спасти, уничтожив тех, кто не хочет объединяться вокруг великой цели, но вряд ли это будет та Россия, о которой они мечтают.
– Да не хочу я никого уничтожать! – махнул рукой Борецкий. – Я хочу одного – прекратить унижение государства! Вот вы мне скажите: зачем мы лезем в Европу? Нас выпихивают оттуда изо всех сил, а мы настырно лезем. Мы что, европейцы? Чур меня, чур! Мы лучше! Мы – евразийцы! Или зачем нам вступать в ВТО? Для того, чтобы кто-то из олигархов получил возможность хапнуть очередной миллиард? Или взять Европарламент. Ну что нам там делать? Выслушивать, как русофобы прилюдно озвучивают свои детские страхи? Я бы на месте президента выслал туда всех наших правозащитников, чтобы те потешили себя и других рассказами о том, какая Россия дикая страна! Порядка нет у нас, вот что! Порядка и понимания того, что национальное самосознание русского человека уже не то, каким оно было в конце восьмидесятых – начале девяностых. Если раньше русский мальчишка готов был вырвать жвачку из зубов интуриста, то сейчас появляется всё больше тех, кому во сто крат слаще выбить эту жвачку изо рта вместе с зубами. И не замечать всего этого могут только слепцы!
Борецкий замолчал. Достал из кармана брюк платок и вытер испарину со лба. Сказал, что устал доказывать всем, что он не верблюд, и оправдываться за то, что слишком много взвалил на себя.
– Это нам понятно, – сказал Малявин. – Но убивать-то зачем?
Вместо ответа Борецкий рывком выдвинул кресло из-за стола. Предложил Малявину сесть в него и попробовать прийти к власти, никого не тронув. А он посмотрит: где через месяц окажется власть, а где он, угодный всем Никита Иванович.
– Я, господин Малявин, отнюдь не человеконенавистник, не мизантроп! Но если на одной чаше весов лежит судьба России, а на другой – жизнь тех, кому наплевать на нее, я всегда выбираю и буду выбирать первое и плюю и буду плевать на вторых. Понятно вам?
Словно вспомнив о том, что его еще ждут другие дела, Борецкий посмотрел на часы. Попросив Романова с Малявиным в течение минуты определиться, на чьей они стороне, поднял с пола портфель и принялся складывать в него бумаги со стола. Не дождавшись ответа ни через минуту, ни через две, сказал сухим голосом: надеяться на то, что кто-то станет доказывать причастность его брата к убийствам, приписываемым Пирату, глупо. А надеяться на то, что кому-то удастся доказать это, еще глупей.
– В общем, плохо, что так получилось, плохо… А теперь – пошли вон!
Выйдя вон, Романов с Малявиным облегченно выдохнули. Перед тем как разойтись по домам, они, стоя у входа во Дворец, обменялись мнениями по поводу итогов прошедшей встречи, а обменявшись, пришли к выводу, что если Борецкий с возложенной на него миссией справляется успешно, то они свою миссию, похоже, провалили.
Малявин спросил Романова: появились ли у него какие-нибудь умные мысли после беседы с Пиратом.
Романов, как всегда, когда сомневался в справедливости своих слов, пожал плечами. Сказал, что стать губернатором Борецкому теперь может помешать, пожалуй, только чудо.
– И вообще, – добавил он, – не удивлюсь, если Пирата еще президентом России изберут. По крайней мере, общество, и тут я с ним согласен, созрело для этого.
– А я, – вздохнул Малявин, – удивлюсь, если мы доживем до утра.
Романов ахнул. Спросил: неужели он думает, что Пират пойдет еще на одно или даже два убийства.
– А чего б ему не пойти? – усмехнулся Малявин. – Судя по тому, как он привык решать свои проблемы, по-другому решать их, видимо, просто не умеет.
– Так что же нам делать?
– Не знаю, надо думать.
Романов тоже не знал. Он растерянно посмотрел на Борецкого, как раз в это время выходящего из дверей Дворца культуры энергетиков в компании двух охранников, перевел взгляд на людей, беспечно разглядывающих афиши у входа, и тихо с придыханием спросил, верит ли он, Никита, в существование справедливости.
– На небе – да, – ответил тот. – На земле – нет.
– Нет, говоришь… А вот это мы сейчас с тобой увидим.
Стараясь не привлекать к себе внимания, Романов отвел Малявина в сторону, откуда было удобнее наблюдать за Борецким. Кивнул в сторону зевак, стоящих перед расклеенными на фасаде Дворца афишами, и прошептал слово, которое заставило того вздрогнуть:
– Демиург!
Увидев Борецкого, направляющегося в сторону колонны автомобилей, состоящей из двух джипов и одной десятки ГИБДД, Мартынов отошел от афиш. Сунул руку в карман куртки и решительно направился вслед за ним. Не успел никто сообразить, для чего будущего губернатора догоняет крупный парень в сереньком кепи, как тот, резко ускорившись, выскочил из-за спин охранников и ударил Борецкого ножом в бок. Упал коленями на его спину и, воздев в небо полусогнутые, сжатые в кулаки руки, прокричал, брызжа слюной:
– Пират! Ты слышишь меня! Я все-таки отыграл его!
В ту же секунду на Мартынова налетели охранники и невесть откуда взявшиеся милиционеры. Навалились, скрутили и бросили головой вперед в подъехавший УАЗ.
Не успели случайные свидетели убийства перевести дух, как к Дворцу культуры энергетиков подъехала залитая грязью фиолетовая «Нива». Левая передняя дверца открылась, и в ту же секунду вся площадь наполнилась доносящимся из магнитолы автомобиля хриплым голосом Михаила Харякина:
Следом за левой передней дверью открылась правая, из которой не без труда вылез хозяин голоса – Михаил Харякин.
Одетый в поношенное пальто с чужого плеча, длинные, до колен, валенки с галошами, музыкант, как показалось Романову, не совсем трезвый, подошел к столпившимся вокруг трупа Борецкого и громко поздоровался:
– Привет, землячки!
Ему ответили:
– Привет! А ты кто такой красивый будешь?
Харякин удивленно заморгал, потом развел руками и рассмеялся:
– Ну, вы, блин, даете!
Ткнул пальцем в афишу и спросил: кто-нибудь знает, кто на ней нарисован?
– Вы чего, меня уже совсем не признаете?
– Да это же Миша Харякин! – крикнул кто-то. – Собственной персоной!
Его тут же окружили. Посыпались вопросы: как дела, что нового, давно ли он в городе и где столько времени пропадал?
Отвечая на последний вопрос, Харякин махнул рукой себе за спину: дескать, где-то там, в той стороне, и сказал, что да, был за ним такой грех, завис немного.
– Заскочил на денек в деревню к тетке, а там, прикиньте, лафа – одна половина баб вдовая, другая – разведенная. Причем и те и другие гонят самогон… Вот пьешь с ними, пьешь, а только подумаешь, что надо бы возвращаться, готовиться к чёсу, как нá тебе в зубы еще один стакан! И опять пьешь-пьешь… А природа там! Утром встанешь, ружьецо на плечо бросишь, разведенку под руку возьмешь – и айда в лес. А в лесу – мать честная! – птицы летают, зайчики прыгают, белки скачут! Снимешь ружьецо, завалишь ее под деревцем, и так хорошо на душе станет, будто Джимми Хендрикс только что без лажи сыграл!
– Ее – это в смысле белку? – уточнил Малявин.
– При чем здесь белка? – нахмурился Харякин. – Я же говорю: белки скачут туда-сюда с ветки на ветку – как в них попадешь!
Над площадью раздался вой сирен. Описав полукруг, к крыльцу Дворца культуры Энергетиков подъехала сначала карета скорой помощи, а следом – одна за другой три милицейские иномарки.
– Убийство тут у нас, – пояснил музыканту причины возникшей суматохи Малявин. – Тоже тут одного завалили… разве что не под деревцем.
Окружившие музыканта люди расступились, и перед его взором предстало безжизненное тело Борецкого.
Харякин проглотил комок в горле. Поправил воротник свитера и, отведя глаза в сторону, сказал:
– Ну ладно. Вроде все нормально – афиши висят, билеты продаются. Пойду я – к выступлению надо готовиться.
– А ты чего это поэту Романову гонорар не платишь? – повысил голос Малявин.
Харякин, сделавший шаг по направлению к «Ниве», остановился. Развернулся и спросил:
– Не понял! Он что, живой? А я думал: он давно уже того… классик. Или нет?
Малявин обратился к Романову:
– Чего молчишь, отвечай.
Романов посмотрел на поношенное пальто Харякина, перевел взгляд на валенки с галошами и, решив, что ничего, кроме автографа, с него не возьмешь, сказал, что он простой поэт, но, если кто-то думает иначе, пусть думает – он не против.
– Классик так классик.
Харякин довольно улыбнулся. Помахал ему рукой и направился к «Ниве». На ходу выбросил в воздух два пальца – указательный с мизинцем – и, не оборачиваясь, проорал:
– Рок-н-ролл жив!
Дверца «Нивы» открылась перед ним, и в ту же секунду вся площадь вновь наполнилась его хриплым голосом: