Под ногами Вячеслава Егорычева шелестела листва. Милая цветистая листва, отслужившая свой срок, падала в свободном полете, как и он, широко шагающий, устремился в свободный жизненный путь. Давно отдан гражданский долг – год срочной службы в армии и окончен его контракт, подписанный на несколько лет в день дембеля. Теперь он уж не тот мальчик после средней школы, а возмужавший парень, закалённый армейскими буднями, сумевший освоить современную профессию компьютерного программирования, хотя романтическая натура осталась прежней. Когда он прошел курс молодого бойца в парашютно-десантных войсках, в принципе, охотно и успешно, его вдруг перевели в штаб, засадив за производство полковых документов учёта, докладных, всевозможных накладных и расходных. Выбор выпал на него за сообразительность, трудолюбие, усидчивость и то, что лучше других своих сверстников знал компьютер как инструмент, на котором можно творить чудеса программирования, работать с текстами, таблицами и прочая, прочая. Три года практики в этой области сделали его отличным профессионалом.

Вячеслав поймал багряный лист кудрявого клёна. Лист уже не дышал и безжизненно лежал на широкой ладони, но своими рдеющими, как звезда, острыми носиками указывал направления, куда он мог двинуться: на железнодорожный вокзал или на самолет? Он выбрал последний, поскольку любил полёт и скорость.

Парень в свои прожитые почти четверть века выглядел не только браво, но и солидно. Этот облик создавали ему широкогрудая стройная и высокая фигура, пышущая здоровьем и силой. Крепкие мосластые ключицы тянули на косую сажень, руки бугрились упругими мышцами, а кисти, сжатые в кулак, напоминали тяжёлую кувалду, что на первый взгляд не вязалось с его профессией, а скорее напоминало гимнаста. Лучистые серые глаза выражали жизнерадостное состояние человека, стремящегося охватить взором весь окружающий мир, чтобы до конца познать: каков этот мир? Вячеслов любил короткую стрижку волос, но они стремительно отрастали, превращая голову в пушистый каштановый шар, и он частенько заглядывал к цирюльникам.

Бег его мыслей и шум уставшего города оборвал вкрадчивый голос цыганки. Она стояла в тени аллеи в цветном длиннополом платье с огромными золотистыми серьгами в ушах и смотрела на него широкими и сверкающими антрацитовыми глазами. На покатых плечах лежала кружевная цветастая шаль.

– Остановись, свободный человек, я вижу романтическую историю твоей любви, – пропела она сладким голосом, делая шаг навстречу.

Он иронически глянул на неё, усмехнулся, не веря в гадания и экстрасенсов, а только в свои силы и свою звезду.

– Я могу указать на твою звезду любви, если ты позолотишь мне ручку и дашь взглянуть на твою.

«Она о моей звезде. Шаблонной фразой нетрудно попасть в яблочко», – подумал Вячеслав, всё так же иронически улыбаясь.

– Может, ты и прав, но, видишь, перед тобой мимо меня прошли такие же соколики, но у них нет той романтической ауры будущей любви, какой обладаешь ты. У них всё буднично и предсказуемо, как дни недели, и я никого не остановила.

– Ну что ж, пусть солдатская позолота будет щедра, прими её, и вот тебе моя рука.

– Каждый мастер кормится своим талантом, мой труд – это взгляд в будущее интересного человека, – заговорила цыганка приятным воркующим голосом, поглаживая его ладонь, как бы перелистывая страницы невидимой книги. – Да, история твой будущей любви любопытна и необычна. Твоё сердце не занято и открыто для любви. Но обретёшь ты её, когда научишься летать, и произойдёт это в полёте в час твоего любимого праздника. Помни! Но и остерегайся. Тебя ждут любовные испытания и приключения. Желаю удачи, свободный человек! – торжественно закончила цыганка и удалилась, оставив его размышлять всё с той же иронической улыбкой на устах.

А листва падала под ноги. Он поймал новый летящий многоцветный лист клёна, расправил его на ладони, на которой только что гадала цыганка, и спрятал его в карман синего кителя как амулет, имеющий таинственную силу и сберегающую то романтическое настроение, охватившее его с той минуты, когда он ощутил себя свободным от службы парнем и поверил в свою звезду счастья, блуждающую где-то в человеческом море.

Бурятин надоел до чертиков, хотя Слада Гордиенко не могла отрицать его мужскую красоту, вес в определенных кругах бизнесменов. Он ей казался постным, как щи из одной капусты, хотя на него западают многие знакомые девки. Она и себя порой так презрительно называла, потому что всё ещё не находила в себе силы порвать это знакомство. Попросту ей было всё безразлично и холодно от бесконечных его придумок различных пикников на природе, вечеринок на его шикарной даче, точнее даче его отца, силой которого цепко воспользовался и выплыл с его поддержкой в менеджеры. Может, эта посторонняя сила, а не его личная, составляла ту пачку копившейся к нему неприязни, которая в конце концов перевесит все его ухаживания, внимательность, мужскую силу, граничащую с грубостью властелина над подданными. Холодила его постоянная к ней прилипчивость, от которой неприятно обираться, как от двудольных семян череды, облепляющих брюки, если зазеваешься и забредёшь в сторонку от шумной компании послушать шелест засыпающей листвы берёз, сонного голоска реки Бузимы, на берегу которой стояла дача Бурятиных. Сначала, когда семян было немного, она не сердилась, обирая эти липучки. Иронически улыбалась, срывая длинными неуклюжими ногтями, сравнивая эти липучки с ним, с его томными сексуальными взглядами, поцелуями в любую минуту, если она оказывалась рядом. Стали надоедать его ревнивые намёки на её холодность, наконец, бесконечные звонки и вопросы о самочувствии, об успехах в учёбе, о свободном времени и месте очередной встречи раздражали её, как диссонирующая нота раздражает уставшего и нетерпеливого дирижёра. Часто она отключала свой мобильник, а он потом жаловался ей страдальческим голосом, как он извёлся, не слыша милого ангельского голоска.

У неё голосок, конечно, ангельский, грудной с множеством оттенков, позавидует любая драматическая актриса. Кстати, сейчас она сама играет роль строптивой невесты. Скоро надоест, отыграет.

– Какая ты счастливая, Слада. Как он о тебе постоянно заботится, как он тебя любит, – ловила она взгляды и речи своих сокурсниц.

Подруг близких на курсе не было. Всё осталось в школе, юркнуло под панцирь замужества или тоже окунулось в студенчество. Она порой страдала от невысказанных переполненных эмоций, чаще всего с отрицательными зарядами. Тогда бросала дела и ехала к Люсе, с которой протащилась все одиннадцать школьных лет, а теперь вроде бы осиротевшая: Люся выскочила замуж за перспективного чиновника, поселилась с ним в другом конце города, родила и прикована к дому младенческими цепями.

Бурятинское любовное нытье выводило из равновесия.

– Как ты не можешь понять, что на лекциях телефоны отключают, это же прописной закон.

С каждым днём злость на его назойливость набирала обороты. Отдирать его липучесть уже не хватало сил. Это равносильно иметь дело с человеком, имеющим два носа или третье ухо на затылке. Его невозможно убедить в том, что достаточно всего единственного звонка, чтобы договориться о встрече, если он без неё не может убить свободное время! У неё такого времени нет. Учеба на последнем курсе медицинского университета, спортивное скалолазание забирают его сполна, а если выкраиваются свободные минутки, то она лучше с пристрастием лишний раз поплавает в Интернете в поисках мудрых мыслей и высказываний, коротких историй знакомств с далеко идущими последствиями, расскажет свою придуманную историю и будет ждать отклик какого-нибудь остроумного парня. Она упорно не даёт своего фото синеглазой красавицы желающим с нею познакомиться. Зачем? Достаточно того личного психологического портрета неравнодушной души к окружающей действительности, того добра и света, которое она несет как медик и будет нести людям в будущем. Отрицает тот мир, где преобладает жестокость, наглость, хамство – те главные атрибуты, на которых, по её мнению, люди, обладающие этими свойствами, строят сегодняшнее общество. Жестокость у них всегда на переднем плане, в первом окопе. Она позволяет добиваться поставленной цели. Великие правители и полководцы – люди весьма жестокие, но жестокость эта рациональная и обусловлена властью. Размазня с милыми намерениями – неизбежный разрушитель доставшегося наследия.

В своём блоге Слада сообщала о себе, что не лишена симпатии, с правильными чертами лица, синеокая высокая блондинка, носит пышные волосы, рассыпанные по спине, но чаще всего собирает в комок на затылке, чтобы не мешали скалолазанию. Если кто-то жаждет любви, то пусть сначала полюбит её внутренний мир, а потом уж всё остальное. Таким же образом она ищет пусть пока не спутника жизни, но интересного собеседника. Необязательно твердого единомышленника, но человека с фантазией, мысль которого не застревает в эротических картинках, хотя она отнюдь не бракует такой вид искусства, но всему есть мера. Для неё важно стремление лететь к звёздам, где рожаются новые миры и накапливаются новые аномалии разума и мыслей, которые можно жать, как ниву – щедрой и умелой рукой сеятеля.

И, сдаётся ей, такого собеседника нашла, встречается с ним почти каждый день. Он тоже выходит без фото, говоря о себе, что он нормальный парень с типичным русским лицом. Он заинтересовал своей легендой о любви, легендой, ему не известной, но она свершится в полёте, когда научится летать. Но как это сделает, сам не знает, фантазирует, уверенный, что его фантазии выльются в реальные действия.

Делить себя на две части Сладе становится всё тяжелее и тяжелее. Она, конечно, не против сытой жизни, достатка, приятных всяческих маленьких бытовых удобств, о которых Бурятин бесконечно трезвонит, потрясая тугим кошельком, чаще – его папы, дающего все земные блага, против которых она ничего не имеет. Например, иногда выпить дорогого вина, сесть за руль надежной удобной машины, сходить на спектакль, когда приезжает московская труппа, или тот же весёлый пикник, но не делать из всего этого властвующую над сознанием и бытиём корону и не подчеркивать свою доступность ко всем благам и считать себя неизбежным членом избранного общества.

Буратинчик, Слада его так зовёт за созвучную фамилию Бурятин и за те пять золотых, которые у него всегда есть, не годится в её кумиры, и она не собирается опираться на его руку, хотя он уж добился согласия на брак от своих родителей. Она же благословения не просит. И спешить не собирается. Впереди целый курс университета, и бегать на лекции брюхатой бабой – не её удовольствие.

Ну хватит об этом, сколько можно подчеркивать своё неудовлетворение, что это не мой фетиш, сколько можно вкатываться в эти липучки, обсевшие тебя по самый пояс. Хоть выбрасывай на свалку джинсы, их не отстираешь, не оберёшь! Уж в который раз отругала себя за легкомысленное увлечение.

А с этим заочным мальчиком никаких липучек? Пока нет, он интригует своим типично русским лицом, да и с типично русским именем Вячеслав Егорычев. Каков же парень наяву?

Она засмеялась своим эротическим мыслям: Славик – типичный русский парень, типичный русский мужик высокой комплекции, как и её надоевший поклонник, которого она попросту уже не любит, да, похоже, никогда не любила. То короткое увлечение считала теперь ошибкой. А без любви чиста дорога только до порога. Дальше слякоть и грязь.

Вовремя бы окатиться холодной отрезвляющей волной. Пока не хватает духу на этот ледяной ушат. Но скоро она его выльет на себя, несмотря на полугодовое плотное знакомство и его притязательные мечты.

Лететь Егорычеву предстояло несколько часов. Несчастные люди, верящие в гадание. Пустые слова не составляют ношу и не греют, как зимнее солнце.

Но разве недостаточно полёта, чтобы влюбиться? Сколько угодно историй, когда влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь. А взгляд – это всего лишь миг в жизни каждого человека! К счастью, миг этот может протянуться да самой смерти. У Вячеслава в этом полёте ничего не выгорало: ночь не новогодняя, а полёт не самостоятельный. Гадание – полная чушь собачья, в лётное училище он никогда не собирался. У него уже есть интересная и нормальная профессия программиста, полученная в годы службы. На кусок хлеба заработает, а с маслом или только с солью, пожалуй, будет зависеть от него самого. Мама в его городе держит очень шикарное место в одной авторитетной фирме и с нетерпением ждёт его возвращения. Он будет летать по Интернету, знакомиться с девчонками заочно, как это ему удалось в последние месяцы службы. Неужели эти полеты имела в виду цыганка?

Всё может быть.

Он уселся в кресло самолета рядом с очаровательной блондинкой.

– Вячеслав, – представился он соседке и подумал: «Не она ли?»

– Светлана, – холодно ответила девушка и повернулась в сторону правого соседа. Слава заметил на пальчике дамы обручальное кольцо.

«Что и требовалось доказать, – успокоил он себя, – это совсем не тот полёт. И забудем о гаданье».

И услышал шелест кленовых листьев, а среди них шепот:

«Не торопись зачёркивать будущее. Помни!»

«Ладно-ладно», – загудели его мысли вместе с моторами. А мысли всё те же: о свободе, о будущей жизни, о маме, о встречах с друзьями, о той последней девчонке из Интернета без фото, но оригинальной, как ему показалось, и теперь ему не терпелось вновь с нею столкнуться фразами, как клинками на чемпионском поединке.

Его встречала мама. Всё такая же милая и нежная. Льнущая к сыну своим гибким станом, горя счастливыми, по-матерински влюблёнными глазами. Со стороны глянуть: сладкая парочка. Он, возмужавший, раздавшийся вширь, с обветренным лицом, а она моложавая, страстная, любящая, в светлом брючном костюме, с прической каштановых волос под мальчика. Разница в возрасте пустячная. Любви все возрасты покорны. Ничего тут не попишешь…

Ехали с аэровокзала в машине маминого и его будущего шефа. Прямо в банкетный зал фирмы. Мама раскошелилась. С заработком ведущего специалиста это нормально и не разорительно. Зато, что называется, взять быка за рога и сына познакомить с шефом, но и показать кое-кому, кто тут бал правит, кто тут расставляет фигуры по своим местам.

Он выпивал сдержанно и не больше других, хотя хотелось оторваться на все сто. Но мама шепнула:

«Оторвёшься дома, у тебя будет неделя отдыха».

Неделя пьяного угара не состоялась. Просто не захотел сам. Собрались на другой вечер у него на квартире друзья, кто находился сейчас в городе, погудели до полуночи, и на этом все утехи завязались. Отсыпался сутки. Потом потянуло к той девочке в Интернете. Дома своего компьютера не было, на мамином отрываться не хотел. Надо было ждать выхода на работу, затем непростое, но упорное вхождение со своими знаниями в систему фирмы. И того и другого оказалось маловато, пришлось бегать и брать уроки вечерами до поздней ночи по маминому протеже, какие уж тут девочки-незнакомки и мечты о полётах?! Раздвигать трудности оказалось непросто. Они поглотили его и окончательно вычеркнули из сознания шутку цыганки. Ну да бог с нею, если у цыган есть бог.

Но всё же он находился в своей тарелке и вскоре уселся в ней настолько прочно, что появились свободные вечера. И он вернулся к своей прежней подвижной жизни, по первому снегу – к лыжам, которыми увлекался с детства. Хорошо бегал, владел скоростным спуском с заснеженных гор, прыжками с самодельных трамплинов. Теперь они увлекли его по-настоящему. Он облюбовал одну крутую сопку на окраине дачного поселения, где мама имела дачу и часто бывала там летом и зимой. С северной стороны гора поросла мелким кустарником, который быстро покрывался снегами, а сам склон был крут, и посередине его торчала скала. Она плавно выходила из крутого склона и нависала языком на протяжении нескольких метров. Если со стороны смотреть – ваяние не иначе мастера древности для старта и полётов. Ещё мальчишкой, с ватагой таких же сорванцов, он прыгал с неё в сугробы и катился кубарем, поднимая снежную пыль, оглашая окрестности смехом и криком. Теперь он решил скалу приспособить под большой трамплин. Строить почти ничего не надо, лишь позаботиться об уборке кустарника на трассе да сбитым из досок коробом удержать снег во время нечастых снежных метелей. Он строил трамплин с друзьями, а построив, стал учиться летать. Сначала были падения и огорчения, ушибы и злость. Но он учился, и однажды, когда стали полёты удаваться, он вдруг вспомнил о гадании.

«Не об этом ли полёте говорила мне цыганка?»

Зазвучала однажды услышанная песня Антонова: «Только в полёте живут самолёты, только в полёте растёт человек…» Эти строчки для него стали культовыми. Теперь он жил этими полётами, каждый свободный час посвящал им. Разгоняясь по склону сопки, он прыгал и улетал всё дальше и дальше. Сначала он никого не видел, кроме снежного косогора, теперь в миг полёта стал примечать своих друзей и зрителей, их восхищенные лица и говорил себе:

«Я летаю, я научился парить в воздухе, как птица. Ты права, цыганка, но где же твоя обещанная любовь? Я так по ней стосковался!»

«Она придёт в твой самый любимый праздник!» – слышал он пророческий голос.

«Пусть будет так, – соглашался он, – но мой любимый праздник – новогодняя ёлка!»

И Вячеслав поставил ёлку у трамплина. Она сверкала огнями гирлянд и привлекала к себе молодых и влюблённых, одиноких и тоскующих.

Об этом он рассказал своей знакомой девушке в Интернете.

Она увлеклась его полётами и жаждала сама встать на лыжи и научиться летать. Вячеслав пригласил заочницу на премьеру полёта, назвал адрес. Но встреча откладывалась: ей не хотелось разрушать романтику заочного знакомства реальностью бытия. Проза действительности, подобно американским киноужастикам, пугала и могла перечеркнуть тот ореол образа, с которым она жила на протяжении длительного с ним знакомства. Встречу перенесла на последний день года.

К новогоднему полёту Вячеслав готовился тщательно. Пока не говорил о нём ни друзьям, ни маме, сказал только девушке. Он раскрыл свой гербарий, в нём лежали два кленовых листа: первый его, второй – заочницы Слады Гордиенко. Какова она в физическом облике, Слава, конечно, не знал, но верил своему романтическому воображению и видел незаурядный облик, созданный для него. Она придёт к нему, та единственная королева его сердца. Он верил, что это будет ослепительная вспышка и она озарит всю его жизнь. Он верил и ждал. И хотя он обладал даром воображения как поэт, но в данном случае не мог представить, как всё произойдёт. Да и зачем разрушать тайну? Романтика тем и прекрасна, что полна тайн, которые держат человека в напряжении в предчувствии разгадки.

Он взобрался на сопку заранее и рассчитал всё до секунды: взовьётся в полёте в миг, когда ударят первые куранты. Целых двенадцать секунд, целую вечность ему парить в полёте!

Слада видела из машины, когда подъезжали к елке, стоящей у трамплина, лыжника, взбирающегося на кручу и наверняка собирающегося прыгнуть с трамплина. Она была уверена, что он прыгнет под бой курантов и посвятит свой полёт Новому году. Потому девушка торопливо выскочила из машины, вытащила лыжи и под голоса протеста своих спутников, которые готовили стол на капоте машины, быстро пошла к трамплину, чтобы поближе увидеть полёт этого романтика. Он прыгал для себя и для собравшихся зрителей, и для неё тоже. Кто он такой? Слада не знала, но была уверена, что он молод и красив, не такая зануда, как Буратинчик, которого палкой не загонишь на эту гору, чтобы в миг новогодней ночи спрыгнуть в новую сказку жизни, в которую по инерции наивной юности веришь. Слада думала о том своём собеседнике из Интернета, о его приглашении к полётам и была почему-то уверена, что именно он стоит на вершине и готовится к прыжку. Она торопилась не пропустить романтическое действо.

Вячеслав разогнался, а когда прыгнул и ощутил себя в полёте, увидел девушку в спортивном костюме: она шла на лыжах к елке и остановилась, заворожённая. Он приземлился рядом с нею. Взгляды их встретились, и он понял, что это тот единственный и драгоценный взгляд, способный превратиться в вечный. Он был ослеплен этим взглядом и приземлился у неё ног.

Она видела перед собой типичного русского парня, русоволосого, с серыми глазами, с тёмными вразлёт бровями, округлым лицом и волевым ртом, с едва заметной синевой щетины на подбородке.

– Ах, какой великолепный полёт, какое точное приземление! – воскликнула она. – Какое счастье видеть романтика у своих ног!

В руках она держала лыжные палки и бокал с шампанским.

– Назовите своё имя, я выпью новогодний бокал за вас!

– Вячеслав, – сказал он, припадая на одно колено, не спуская с девушки глаз. – Но скажите и вы своё, чтобы его именем я назвал только что состоявшийся небывалый прыжок.

– Любослада, – сказала девушка. – Я пью за вас, Слава!

– Слада, ну как ты огорчаешь! – услышал Вячеслав сердитый мужской голос. – Мы без тебя не можем встретить Новый год и опорожнить бокалы с шампанским!

Любослада сняла со своей изящной ручки перчатку и протянула Вячеславу.

– Возьмите на память о нашей встрече, к сожалению, меня ждёт компания. До встречи, отважный!

Двое парней подхватили девушку под руки и покатили к машине, что стояла неподалеку от елки с горящими фонарями. В первый же миг он успел заметить, что на безымянном пальчике нет обручального кольца, во второй миг он запомнил номер машины, которая вскоре увезла Любосладу.

Он не запомнил цвет девичьих глаз, точнее не успел разглядеть из-за сумрака ночи и слабых елочных фонарей, но он запомнил их красоту и глубину взгляда, проникнувшего в его сердце. Он разглядел все тонкие черты свежего лица, видел его одухотворенность и порыв сердца к необычному деянию этого новогоднего полёта, а может быть, встречей с летающим лыжником, той новогодней атмосферой, какая накачивает легкие озоном. Этот воздух приподнимает не только настроение, но и самого человека над его бесконечной мирской суетой в вечно движущемся времени. Но он запечатлел в своём сердце весь образ девушки. Схож ли он с тем образом компьютерной собеседницы, который складывался у него от общения с ней?

К Вячеславу бежали друзья, чтобы поздравить с прекрасным полётом в Новый год, но он сорвался с места и, как одержимый, бросился на сопку, чтобы побыть одному и совершить второй полёт в честь пророчества цыганки.

«Почему она сказала „к сожалению“? Ей не совсем мила компания, в которой она встречает Новый год?»

И через секунду он считал себя самым влюбленным человеком, но самым несчастным, потому что у неё уже есть своя компания и, конечно, любимый человек. Такая девушка не может не любить, не быть любимой.

А он только лишь влюбленный, ведь цыганка сказала о встрече, но ничего не сказала о том, ответная ли будет его любовь?

«Помни! – шелестел её голос листочками клёна. – Но остерегайся. Тебя ждут любовные приключения».

Да-да, эти слова он помнит. Чего уж тут остерегаться, когда жаждет любовных приключений. Они уже начались. Он встретил единственную, и это не сон, вот задаток – перчатка, приятно пахнущая тонким ароматом духов. Он помчится за девушкой и найдёт свою Любосладу. Только бы она не принадлежала никому!

Перчатка с правой руки не случайна. Это символ свободного сердца. Да-да, на пальчике не сверкало обручальное кольцо. Этот жест – дар надежды!

Сейчас он совершит второй прыжок в честь пророчества цыганки и разопьёт с друзьями новогоднее шампанское, которое спрятано под елкой.

Он прыгнул. Он летел, и ветер свистел в ушах голосом цыганки. Он кричал ей слова благодарности за пророчество и готов был щедро позолотить ручку.

У елки стояли его мама и друзья. Они кричали, восхищаясь его полётом, торопили быстрее выпить бокал шампанского за Новый год. Расспросить о незнакомке, что подарила ему свою перчатку и укатила в неизвестном направлении.

– Мама, друзья мои, цыганка сказала мне правду! Я разыщу девушку и приглашу на пир своего счастья!

– О какой цыганке, о какой правде ты говоришь?

– Я расскажу вам всё, друзья мои, с этой минуты я влюблён! Давайте выпьем за любовь с первого взгляда! – и он в нескольких словах поведал свою историю. Восхищенные, они наполнили бокалы и выпили за любовь с первого взгляда. За его любовь!

Вячеслав чувствовал, что за неё придётся бороться. Кто его соперник, не имел понятия, номер автомашины поможет навести справки.

Полковник Иванов отбивал с гвардейцами десантно-штурмового полка упорные атаки укронацистов, стремившихся расширить плацдарм на реке Ингулец. И тем и другим доставалось на орехи изрядно. В окрестностях полыхало осеннее цветение, дни укоротились, мягкая прохлада воспринималась организмом легко и даже с благодарностью, с реки и лиманов ветры приносили влажный воздух, чаше всего утрами. Но бывали солнечные по-летнему жаркие дни, приносившие с передовой тяжёлые запахи трупов. Павших с поля боя враг всех забрать не успевал, поскольку штурмовики полка то и дело контратаковали, стремясь вернуть утраченные сотни метров, а иногда десятки метров плацдарма. Он, как меха баяна, то сжимался, то расширялся. Нацисты к вечеру откатывались под крыши опорников, которые быстро создавали на отвоёванной площади.

Вражеские трупы штурмовикам полка приходилось самим убирать ночами и хоронить. Иначе на передке задохнёшься от приторно-сладковатого воздуха, настоянного на мертвечине. Павших перед погребением досматривали, отыскивая документы. Их частенько у многих не было, у тяжелораненых, не сумевших самостоятельно убраться к себе, – тоже. Счет велся скопом, раненые могли назваться любым именем с целью отгородиться от причастности к нацистской когорте, от тех зверств, какие творили бандеровцы с русским населением и теми пленными солдатами, что нередко оказывались в руках противника на всей длинной линии соприкосновения. Сознавать такое положение полковнику в его зрелые годы тяжело, закалённому схватками в горячих точках страны, особенно в Чечне, тем более ощущать на своей шкуре, имея в полку без вести пропавших четверых солдат из мобилизованных. Он требовал от начальника штаба подполковника Санина и непосредственного командира роты подробности случившегося. Андрей Осипович такого же возраста, как и он, энергичный и вдумчивый, с широким носатым лицом, чёрными широкими усами, с твёрдым командирским голосом, выглядел моложе благодаря поджарой невысокой фигуре. Он сам вел тщательное расследование потерь бойцов и доложил командиру о разработанных мерах, позволяющих не допускать вопиющих проколов. Офицерский состав полка обязан глубоко вникать и планировать до мельчайших подробностей любую операцию, не полагаться на удачу и ложное самосознание, что мы гораздо лучше подготовлены, мотивированы и по всем параметрам превосходим противника. Своя переоценка возможностей зачастую обходится боком. Эту неприятную тему Иванов держит под прицелом и заостряет её в требованиях к своему новому заместителю по военно-политической подготовке майору Подлесному, в недавнем прошлом интенданту. Он назначен приказом комдива в сентябре после ранения прежнего заместителя, отличного боевого офицера. Послужной список майора пестрит переводами из части в часть, что настораживало. Почему? Не справлялся с обязанностями? Судя по проявленной энергии при первом знакомстве, вряд ли что-то другое. Это другое предстояло выяснить в ходе службы, а пока дарёному коню зубы не смотрят. Придётся работать с таким, каков есть, находить общий язык, натаскивать на боевой лад.

Иванов это делать умеет. Боевой опыт позволяет на своём примере доказывать многие истины. Федор Иванович был из тех офицеров, которые учились при советской власти и в школе, и в училище. Поскольку присягал советскому народу и правительству, то обязан служить в новом государстве с новым капиталистическим строем, жить и работать с теми же людьми, довольными или недовольными переменами, бессмысленно ворчащими или чего-то добивающимися, перестраиваясь в новом течении. Точнее, умеющими приспосабливаться жить в новых условиях, ибо деться им некуда с приписанным народу одним и тем же отечеством. Он же обязан продолжать служить или уйти в отставку. Он решил служить, поскольку народ вокруг него тот же что был всегда невезучий и оболганный, но стойкий в невзгодах, как и он сам, и всё же требующий защиты.

Внешность Иванова была броско офицерская – стройная спортивная фигура, с годами слегка погрузневшая, но тогда привлекающая внимание многих красноярских девушек, одна из которых, Надя, стала его женой на последнем месяце учебы в училище. Сначала на его долю выпали несколько лет спокойной службы в Красноярском крае, потом пошли прыжки и скачки с места на место, поскольку характер и знания продвигали офицера в досрочном присвоении очередного звания, а с ним и рост в должности. Смертельно опасные месяцы службы в Чечне вместе с быстро растущим Сергеем Суровикиным, и снова надолго прописка в Ростове-на-Дону. И вот он под Херсоном со своим десантно-штурмовым полком, сформированном два года назад.

Давление украинских войск на Ингульце усилилось, и каждый день приносил новые и новые неприятности. Они почему-то создавали брезгливость ко всему свершающемуся, словно гадостная крыса, попортившая сыр и колбасу с хлебом, которыми собирался пообедать на скорую руку. Новая неприятность вползла в его штаб и перепортила и без того не радужное настроение. Полк терпел неудачу. Плацдарм у малой реки настолько был расширен, что его гвардейцы могли быть сброшены в Днепр. Снабжение боеприпасами ухудшилось из-за частично разрушенного Антоновского моста – главной артерии снабжения. Генический автомобильный мост ценой своей жизни подорвал украинский минёр Виталий Скакун и стал народным героем Украины. Факт диверсии – с нашей точки зрения, подвига с украинской стороны, говорит сам за себя: противник хорошо мотивирован, это надо признать, прекрасно обучен и отважен. Он такой же упёртый в своей решимости, как и мы, поскольку славянский корень один, а нацистско-бандеровская пропаганда вылепила из людей непоколебимого русофоба, словно никогда не было братской дружбы в царское и особенно в советское время. Неужели движение к расцвету державы, как мы считали все эти годы, – сплошная ошибка? Горькие цифры и факты: перед Первой мировой войной нас насчитывалось 180 миллионов человек. Потери на войне, из-за голода и гражданской бойни к 1922 году дали гигантскую убыль – нас оказалось всего 150 миллионов человек. А ведь женщины за эти годы продолжали рожать детей, хоть и в меньшем количестве, но рожали! В дальнейшем новый голод, раскулачивание, репрессии… Убеждение в движении страны к светлому будущему держалось на страхе за железным занавесом, за которым время от времени то поднималась, то опускалась температура советского общества, пока холодная война не привела руководство страны к небывалому предательству. Любое предательство всегда гнусно. Масштабы этой подлой измены невообразимы, как Вселенная, – никогда, ни в одной стране мира не было предательства такой разрушительной силы. В нашем случае оно грандиозного планетарного масштаба – разгром величайшей державы мира и нивелировка Победы в Великой Отечественной войне и всей Второй мировой. Удивительно то, что народ не встал на защиту развалившегося государства. Не в пример тем сплочениям масс в период многочисленных нашествий врага. В чём главная мотивировка сплочения? Народу не нравилась вражеская рука с заряженным пистолетом, наведенного в лоб.

«Минутку, мы, нынешние солдаты, тоже прекрасно мотивированы правотой освобождения украинских земель и народа от фашистской идеологии, – оправдывал своё здесь присутствие Иванов, боясь того, что его могут уличить во лжи самому себе. – В этом вся наша правда. Или все-таки у каждого своя правда? И нет единой, всеобщей правды? Врёшь – есть. Она видна в том сплочении нашего народа, какое наблюдается во всех регионах державы, из их глоток вырывается пламя правды! Растёт понимание того, что за спиной украинской армии протянутая довольно мускулистая и щедрая рука Запада всё с тем же заряженным пистолетом. Более того, пистолет этот богато подкреплён долларами. Он вершит войну руками обманутых славян-мужиков и купленной киевской верхушки».

Подобные размышления приносили успокоение в том, что армия, страна на верном пути. Однако положение полка от такой правоты не улучшалось, и воевать практически становилось нечем. Наведённые понтонные мосты были легкой добычей дальнобойной артиллерии врага и не могли обеспечить потребность войск, к тому же за лето на это снабжение подсело население города, поскольку весь север и запад области обрезан противником и подпитка шла только с юга, всё через этот же Антоновский мост.

Артиллерийская поддержка полка значительно сократилась, пехота осиротела, поскольку арта в этой жестокой и странной войне имела решающее значение. Для подавления живой силы в окопе или блиндаже можно не ходить в атаку. Достаточно получить точнейшие координаты траншеи с блиндажом, орудия или целой батареи, и шквал реактивного огня выжжет всё живое до основания, а высокоточные ракеты вскроют любое наспех сооруженное укрытие.

У него в полку, да и в дивизии со связью, как всегда, во все времена, дело – дрянь. У противника на порядок, а то и на два лучше. Не украинская связь, им-то куда со свиным рылом, промышленность вовсе деградировала за годы самостийности – дают связь западные службы, считай, всей технологичной Европы, у которой мы всё время побираемся, и так же безукоризненно служит развернутая американская спутниковая связь. Что такое связь во все времена, а тем паче сейчас, доказывать не надо. Извещён – значит, вооружен.

Внутреннее брюзжание полковнику самому не нравилось. Как не брюзжать, если фронтовая надежда на нового главкома, прозванного в войсках генералом «Армагеддон», дававшего жару террористам всех мастей в Сирии, и здесь устроит баню украинцам, – оказалась мыльным пузырём. Опять переоценили свои возможности: высокое боевое качество армии, занизив его у противника. Шло это от той легкости, с какой был занят Херсон и остальные прилегающие к нему посёлки области на правобережье. Своеобразный блицкриг. Постреляли немного, нацисты оказали слабое сопротивление и отошли, но упорно готовятся к многодневному штурму. Проведённый в конце сентября референдум – о вхождении области в состав России – показал успех, но и вскрыл ложную устойчивость войск Херсонского гарнизона.

Итоги референдума не зачеркнёшь, но он искривил общее понимание складывающегося тяжёлого положения на этом направлении. С точки зрения действующего на передовой полковника Иванова, то есть прямого участника боёв, надо бы по его разумению приложить все усилия к тому, чтобы отбросить украинскую армию на недосягаемую дистанцию для дальнобойной артиллерии. Как-никак, областной центр в руках! Мысль верная, попытки были, штурмовые подразделения ходили в сторону Николаева, но пресечены врагом. Попросту для такой операции нет сил. Натиск же противника усиливался по всей линии соприкосновения. Осенью наша армия оставила большие территории и города в Харьковской области, в Луганской Народной Республике, хотя она полностью контролировалась народом. Для латания дыр была объявлена мобилизация трехсот тысяч резервистов, в числе которых к нему попал сибиряк сержант Бугаев, виновник очередной неприятности. Оттуда же прибыл в полк, пройдя специальную подготовку в учебном центре, толковый программист старший сержант Егорычев, который за короткий срок вместе лейтенантом Гладышевым после потерь личного состава связистов наладил оперативную работу технических средств штаба полка.

Более того, на левом берегу Днепра строится мощная оборонительная линия, быстро получившая название – «Суровикинская». Активизировалась эвакуация жителей Херсона и посёлков. Народу много, только в одном областном центре более двухсот тысяч детей, женщин, стариков, рабочих коллективов, предприятий и учреждений, голосовавших за вхождение в состав России. Попади они в руки нацистов, пощады не будет. Не начнётся же эвакуация предприятий, как это было во время гитлеровского нашествия? Красивый город с набережными, лиманами, утопающий в роскоши южной зелени обезображен артиллерийскими налетами и пожарами.

Полковник Иванов откинулся на спинку стула. На его неулыбчивом и осунувшемся за последнее время лице появились усталость и страдания. Пропал аппетит, на что никогда не жаловался и даже, как казалось, сбросил в меру упитанный вес. Он закурил, задумался. Неприятность эта, как может показаться, плёвая, материального ущерба полку не принесла, а вот морали и чести – да. И кто виноват – первый в полку орденоносец.

Сержант Бугаев, мобилизованный в сентябре, быстро вписался в полк командиром отделения штурмовиков и разведчиков. Ему вполне хватило месячной военной подготовки в тыловой базе, чтобы обрести форму активного бойца. Долго готовиться не давала обстановка на передовой. Отбирали лучших резервистов, формировали команды и забрасывали в горячие точки фронта. Во время боевого слаживания Бугаев вышел с неполным отделением к дороге, по которой на плацдарм шло подкрепление, и столкнулся с противником. Не растерялся, атаковал. Лично из гранатомета уничтожил боевую машину пехоты вместе с находящимися внутри солдатами, подорвал из этого же гранатомета гаубицу, идущую на позицию, а его ребята добили в тягаче расчёт артиллеристов. Ответным огнём Бугаев был тяжело ранен. Его вынесли к своим штурмовики отделения. Сержанту ампутировали ногу, поскольку голень была раздроблена пулей крупнокалиберного пулемёта. Буквально вчера вместе с командиром дивизии сержанту Бугаеву вручили орден Мужества. Парень при хорошем настроении, улыбался, благодарил командование за заботу, а сегодня донесли, что он устроил в госпитале скандал: напал на военнопленного Высочина, которому удалили почку, и тот лежит с другими пленными в отдельной палате.

Инцидент произошёл вечером после награждения и обмывки ордена. Бугаев вошёл в палату в тот час, когда больным давали капельное лекарство. Сержант со словами: «Лечитесь, гады!» ударил костылем по стойке, порвал тонкую трубку, подающую лекарство, стойка упала на голову лежащего, рассекла бровь. Сержант ринулся было ко второй капельнице, но в палату влетела медсестра и остановила разбушевавшегося пациента. Всё понятно, гвардеец сорвал на Высочине злобу из-за своего увечья.

Владимир Бугаев отслужил срок в десантных войсках стрелком, вернулся в родное село, поступил в производственное техническое училище в Миндерле, получил специальность машиниста-тракториста широкого профиля и устроился на работу в дорожно-строительную организацию сначала в качестве бульдозериста, потом пересел на погрузчик, строил дороги и тяготел к самостоятельному делу. Отец видел, как сын успешно трудится на технике, помог купить ему новый экскаватор-погрузчик, и парень стал в выходные и вечерами подрабатывать на копке траншей для прокладки водопровода и отопления в частном секторе райцентра и прилегающих к нему деревень. Заказов было много, Владимир зарабатывал хорошо, копил деньги на строительство своего дома. Участок земли отец выхлопотал в зоне частного домостроения, целых двадцать соток, где можно в достатке выращивать картошку, овощи, держать любую живность. Имея свою технику, желание, житейский и профессиональный опыт, мужики не сомневались, что осилят строительство дома. И как только хоромы будут готовы – можно женить сына. За такого парня любая девчонка выскочит. Но Владимир с выбором не спешил. Школьной любовью переболел, а теперь она что-то не стучалась в его сердце, да, собственно, ему некогда было влюбляться: труд и погоня за будущим благополучием съедали всё время, притупляя чувства. Но какие его годы – успеет наженихаться. Однажды по весне, как случилось перед выпускным, под солнечной капелью и у него зажурчит к какой-нибудь девушке ручеек.

Но эта жизненная идиллия была прервана специальной военной операцией. В сентябре последовала мобилизация резервистов. Стрелок ВДВ сержант Бугаев загудел в первую очередь.

«Почему же я брюзжу, – осуждающе беззвучно ворчал на себя полковник, мучительно чувствуя не свою вину за создающееся положение на передовой, – вероятно, от накопившейся усталости и посыпавшихся неудач и неприятностей?»

В чём эта «не своя вина», Иванов мог ответить, назвав причины отступления войск не только на Херсонском направлении, но в целом на фронте. Он этого никогда не делал, не сделает и теперь, зная, что сотрясать воздух глупо и бесполезно. Обстановка за последние недели крепко напрягала, он осунулся и сделался более молчаливым, хотя и раньше был не очень разговорчив, используя чисто командирскую лексику, в чём его упрекала жена Надя. Зато она, как и большинство женщин, задавая вопрос, можно сказать, сама отвечала на него, расписывала его настроение и своё тоже, решая какие-то проблемы быта, а нередко персональные, и он любил слушать её милые суждения, не перебивая, а только покачивая головой в знак согласия или возражения.

В январе этого судьбоносного года Иванов с женой выдавал замуж дочь за капитана-речника в Волгограде. Отпуск был краткосрочный. Впечатлений, что и говорить, вагон. Он видел главное: дочь была счастлива от своего замужества и от того, что папа смог приехать на свадьбу. Она знала, что у него напряжёнка: идет пополнение полка до штатного расписания, а это, кроме расквартирования в казармах, обучение личного состава. В прилегающей к Донбассу территории люди чувствовали приближение грозовых разрядов, они передались невесте через маму, волновали и настораживали. Отец, разумеется, был скуп на разъяснения: почему кадрировочный полк с полным штатом офицеров и одной штатной ротой стал срочно пополняться до полного штатного расписания? Она хорошо понимала значение этих формулировок, что тревожило и вызывало вопросы. Напряжёнку чувствовала мама не только потому, что находилась рядом с папой, но и по той атмосфере, царившей в городе. Она видела изменение в настроении мужа, всепоглощающую занятость и, конечно, не могла не поделиться с дочерью опасениями и выводами, что дело идёт к грозе. Рано или поздно она грянет с Украины, которая стремится наказать строптивые области, стягивая к ним крупные силы, от натиска которых вряд ли устоит ополчение республик. Жители ждут не дождутся, когда Россия откликнется на просьбу – защитить, протянуть руку помощи и взять под свое крыло, как взяла Крым. Волнение дочери отец видел, успокаивал. Праздничная кутерьма делала своё дело, свадьба шла по задумке, милая и волнительная, какой должна быть при взаимной любви, добре, с мечтой о будущем счастье.

Получилось так, что полковник возвращался в Ростов на скором поезде. Квартируя там несколько лет, его полк в течение последних месяцев действительно пополнился до штатного расписания военного времени. Происходило это на фоне давления украинской армии на Донбасс, и офицеры ожидали непростых перемен. Надя, жена, с ним назад не ехала, осталась на некоторое время у сватов, чтобы помочь дочери обживаться в новом статусе. Потеря во времени поездом небольшая, практически ехать одну ночь и утро. Зато можно прекрасно выспаться, расслабиться от забот и предаться приятным воспоминаниям от свадебной суматохи, знакомства с женихом, сватами, чувства удовлетворения за дочь и своей значимости в этой жизненной приятной неизбежности. Полсуток покоя – это же здорово! Под мерный перестук колёс, хотя в современных вагонах его не слышно, только легкий шумок от скорости, но вообразить можно. Он любил поезда больше, чем самолёты, скорее всего потому, что отец у него всю жизнь водил поезда в Сибири, и каждый год семья ездила в отпуск в Сочи бесплатно. Отец видел сына железнодорожником, но, увы, парня увлекла военка.

В купе скорого поезда вошёл последним. Там находились пожилой обрюзглый пенсионер с колючими глазами, в которых угадывался упрямый характер человека, и двое молодых мужиков. Один из них – моложавый с профессорской тёмной бородкой-клинышком в джинсовом новом костюме, как выяснилось, фермер, по профессии механик. Второй, моложе, – говорливый аспирант-историк. С остроносым птичьим лицом, он казался задиристым и готовым вспорхнуть и полететь впереди поезда. По закону путешественников, тут же все четверо познакомились, пожимая руки. Несколько тщеславный аспирант, словно давнему знакомому, стал излагать суть будущей диссертации фермеру Антону. Видно, содержание очень волновало студента.

– Это, знаете, как бы подступы к моей научной работе – проблемы Брестского мира, очень влияющие на мировые события, но больше всего касаются Украины и России. Как говорится, палач целился в шею, а отрубил руку. Мне важно увидеть: насколько доходчиво я могу излагать проблему, как поймёт этот «мир» мой новый товарищ, ранее не интересующийся вопросом и вытекающими из него последствиями. Да и вы, товарищ полковник с пенсионером Петром Александровичем, чувствую, в прошлом имея связь с партией, носите устоявшееся мнение, что бытовало во времена коммунистической диктатуры.

– Любопытно послушать, хотя я собираюсь выспаться, не вступая ни в какие дискуссии, и, заверяю вас, накануне развала Союза я был всего лишь безусый лейтенант, так что к партии имел довольно косвенное отношение через комсомол.

– Успеете выспаться, наша дискуссия продлится не более часа.

– Я учился в школе в советское время и знаю, что сам вождь называл этот сепаратный мир кабальным за громадный урон в людях, в землях и в деньгах, – с вызовом сказал фермер, не считая себя простаком. – У меня успешное смешанное хозяйство – зерновые и откорм крупного рогатого скота. Оно, брат, требует много чего. Без техники, а главное без головы, вылетишь в трубу.

– Не сомневаюсь, однако мой стержневой вопрос – каковы политические и международные последствия вы можете изложить, приятель? Пасуете! Я вам изложу доходчиво. Ты как фермер знаешь, почём фунт лиха как зернового, так и мясного пуда достаётся. Знали и наши крестьяне. Кроме шести миллионов марок, выплаченных немцам, крестьянство оторвало от себя 60 миллионов пудов зерна, крупяных продуктов и семян масличных культур, 500 миллионов штук яиц. Не говорят ли вам эти объёмы о причинах последующего голода в результате выгребаловки с помощью продразверстки? В счёт контрибуции. Ты по сколько берёшь зерна с гектара?

– Я вхожу в лидеры по ячменю – сам сею, сам молочу – 50 и более центнеров с гектара. Ячмень более продуктивен на откорме.

– Похвально, а мужик в начале века получал в несколько раз меньше. Где ему было наскрести такой вал, себя прокормить и семена засыпать? Пять тысяч хозяйств ограбили. Немцы получили от большевиков три миллиона пудов живого веса крупного рогатого скота. Во что каждый пуд обошёлся крестьянину, каким потом и голодом?

– Постой, посчитаю, сколько голов ушло неметчине?

– Всё уже посчитано, Антон, около 12 тысяч голов на то время, если учесть невысокую продуктивность мясного скота.

– Я быков меньше как полтонны не сдаю, а тогда, поди, в два раза меньше шли бычишки на убой?

– Разумеется. Выгребаловка эта пошла с первых дней подписания Брестского мира. В хлебородных губерниях породили голод!

– Мой дед помнил те голодные времена, рассказывал, но скупо, боялся рот открыть: за язык расстреливали, не щадя никого. Пулями отоваривали щедро, – хмуро известил фермер.

– Вот почему кабальный мир! – воскликнул аспирант, радуясь тому, что возбудил у фермера интерес.

Полковнику все эти цифры были знакомы, изучены и забыты и теперь стали вызывать интерес в связи со сложившимися военными действиями на Донбассе, которые считались за Россией со времен покорения Крымского ханства, суворовских побед над турками на суше и адмирала Ушакова на море. Фаворит Екатерины Великой, светлейший князь Потемкин, с качеством основывал на обширных площадях хутора, станицы и города, которые стали называться Новороссией. Аспирант громко вещал дальше:

– Империя лишилась огромных территорий, где жили 56 миллионов человек. Представляете, одна треть населения империи. Даже земли Грузии были оттяпаны, Батум, например. Ушла Прибалтика. Польша и Финляндия получили независимость. Но бог с ними, это не наша кость, но Украина тоже обособилась. А это уже славяне с русской кровью и обычаями, культурой и традициями, верой православной. Кроме продуктов крестьянства, в Германию шли эшелоны с лесом, железной и марганцевой рудой, с чугуном и сталью, чего у немцев архи не хватает.

– Часть Черноморского флота была затоплена ради того, чтобы не оказалась добычей немцев, – ввернул свои знания фермер.

– Совершенно верно. Это всё урон от сепаратного мира. Но я скажу о более существенных потерях с точки зрения современности. Ослабление России, точнее поражение в Первой мировой войне, хотя она стояла на пороге победы, принудило советское правительство, возглавляемое Лениным, отдать Украине всю Новороссию. Заткнуть рот поднимающим головы националистам, с которыми Сталин потом жестоко боролся. Вот где собака зарыта в сегодняшнем противостоянии киевского режима и Донбасса.

Иванов тоже мог бы, по примеру фермера, блеснуть историческими скрепами, но не стал вклиниваться в разговор. На одном авторитетном казачьем круге генерал-фельдмаршал Григорий Александрович Потёмкин сказал: «Казаки, заселяйте отбитую у недруга русскую степь от черниговских земель до Черного моря на юг, на запад до Киева, по Дону на юг и восток. Берите эти земли под свою опеку, служите матушке России животом и честью. Присягайте государыне нашей Екатерине Великой. Она вам волю даёт, а вы дайте ей верную службу!» Казаки исполнили наказ Потёмкина.

– Как ещё Ростов мой не отрезали даром! – Антон закрыл глаза и покачал головой, воображая свою неудобицу в таком случае.

– Как вы думаете, товарищ полковник, могли согласиться с таким грабежом русского народа русское патриотическое офицерство и интеллигенция в 1918 году, те, кого обманом не расстреляли и не потопили на баржах? И лично вы как современный офицер и патриот-защитник Отечества могли бы согласиться с такими репарациями?

– Вы меня провоцируете, молодой человек, я офицер и присягал Отечеству!

– Взгляните с точки зрения гражданина, а не полковника, – не сдавался аспирант.

– Я не могу отделять свою профессию от гражданства страны. Я – это полковник Иванов, защитник Отечества. Другой позиции быть не может. Другое дело, считаю ли я ошибкой заключение мира или одобряю? Об этом красноречиво сказал нацистский переворот в Киеве, превращение граждан Новороссии, особенно Донбасса, в безликое население с требованием забыть свои национальные корни и язык. Я добровольно встану на его защиту. – Иванов сидел на своей полке у столика, намереваясь заказать стакан крепкого чая, ожидая проводника и поглядывая с нетерпением на дверь.

– Легко сейчас судить, – заскрипел простуженным голосом пенсионер, – в то аховое время надо было удерживать народную власть, руководимую большевиками. Я дам иную интерпретацию по Новороссии, высказанную вождём: аграрную Украину надо было поддержать рабочим классом, который шёл авангардом во всей Новороссии, особенно в Донбассе.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся аспирант. – Власть узурпировали в России большевики. Среди них подавляющее большинство – евреи. Вдумайтесь: более четырехсот комиссаров на ключевых местах правительства, многие из которых вместе с Троцким приплыли на кораблях из Канады и США. Они плохо говорили по-русски, но представляли исполнительную власть – основу любого строя. Люди иной веры, иных обычаев, стремлений, алчные ростовщики и дельцы, надевшие на себя маску революционеров, вдруг обеспокоились заботой о русском мужике! Я это подчеркиваю! У них, как и у Троцкого, была задача вообще захватить всю Россию, расчленить на отдельные национальные штаты, превратить в сырьевой придаток Запада с белыми рабами – нами, славянами! Вот какова стратегическая цель октябрьского переворота. Он ничем не лучше киевского, только с более тонкими дурительными лозунгами: «Долой самодержавие», «Долой войну», «Вся власть Советам» «Земля крестьянам, фабрики рабочим». Только цель этих псевдореволюционеров охранялась пулями в затылок.

– Кто это вам напел в уши такие песни? – зло сказал пенсионер. – Ленин, Троцкий, Свердлов прекрасно знали русский язык. Это бесспорно. Они мечтали о коммунизме.

– Личные мечты никому не вредны, но мечтание мировыми масштабами преступно! Названные личности – полиглоты. А вот Луначарский, нарком просвещения, с трудом изъяснялся по-русски, Дзержинский не желал изучать русский язык и даже получал нагоняи в детстве. Он был жестокий человек, особенно к русской интеллигенции и офицерству.

– Вы, молодой человек, мелко копаете историю. Ваши посевы не дадут хорошего урожая. Большевики, кто бы они ни были по нации, зажгли новую эру общественных отношений. Они зажгли, повторяю, эру коммунизма.

– Угробили на полях сражений, на стройках социализма миллионы жизней, а эра эта в России захлебнулась от предательства партийной верхушки, и произошла реставрация капитализма, в худшем варианте – олигархическом, – запальчиво отстаивал свою точку зрения аспирант. – Я не признаю насильственную смену формации, а только эволюционный путь. Путь этот – тугая резина, растянется на века с формированием высоконравственного общества, и он только тогда будет устойчив, как был устойчив сначала рабовладельческий, затем феодальный, далее капиталистический строи. Всему своё время. Не надо торопить вращение Земли. Любое ускорение приведёт к краху цивилизации, миллионам смертей, а каждый человек рад солнышку и надеется уйти в мир иной без посторонней помощи.

Полковник Иванов не хотел больше бесплодно дискутировать, выпил предложенный проводником стакан чаю, вышел в тамбур покурить, а вернувшись, попросил проводника устроить постель на нижней полке, улёгся отдыхать. И все же мысли о прошедшем разговоре некоторое время гнездились в голове, гремели скелетами обреченных, орущей красноармейской конной лавой, холодными ветродуями на стройках, призрачной далью счастья и слегка раздражали своей аморфностью, но и неопровержимостью. Он сквозь дрему слышал продолжающийся тихий разговор между аспирантом и фермером, приводимые аргументы были далеки от сегодняшней действительности, а лишь косвенно влияли на события в предположениях, возбуждали интерес и не давали уснуть.

– Вы мешаете отдыхать, – не выдержал Иванов.

– Полковник, будьте честны с собой, вам мешают высказанные мной предположения?

– Да, потому прошу замолчать.

– Умолкаю, но, признайтесь, вас взбудоражила моя логика?

– В моём ответе нет смысла – ничего не изменится!

Аспирант умолк, а Федор Иванович постарался отключиться.

Дискуссия в вагоне вспомнилась сейчас под гнётом неудач. Отметил, что аспирант хоть и неумело, но выстроил мост оттуда в сегодняшний день. Битва идёт за людей Новороссии. Не будь она бездумно прирезана к Украине – ничего подобного бы не случилось. Тут он прав. Представить, каким карликом могла быть Украина, нетрудно. Всего несколько западных областей с Киевом. Кто бы в неё стал вкладывать деньги, чтобы так подло и внушительно пихать палки в идущий российский дилижанс, теперь с олигархическим капитализмом? Пожалуй, бандеровщина с нацизмом не смогли так ядрёно вырасти и расцвести, а увянув, были бы выброшены на помойку. Бугаев неспроста напал на пленного Высочина. Это всё оттуда тянет кровью застарелых политических ошибок наших вождей. В ещё большей степени это касается Крыма. Без юридического обоснования при устойчивой власти и спокойствия в стране полуостров передан в состав Украины. База Черноморского флота! Президент Путин такой ошибки не допускает. На старо-новых территориях проведены референдумы. Не подкопаешься! Тут сыграл прежний опыт и юридическая подкованность, тонкое понимание норм права.

И вот что озадачивает: знали и раньше о непосильном и несправедливом Брестском мире, но так остро все издержки не принимались, а теперь ударили больно, словно произошло вчера у него на глазах. И он сидит теперь с синяками во всё лицо. У него-то да, у заместителя майора Подлесного – нет, потому что не заморачивается никакими дискуссиями, а живёт по принципу: моя хата с краю. Несдержанность сержанта Бугаева из другой оперы, в которой нет безразличия, а актёры своей игрой стремятся расставить акценты и донести до зрителя.

– Всегда ли удаётся познать и извлечь жизненную изюминку из политических казусов? Безопаснее просто плыть по указанному течению. Целее будешь. А что получается: выпрягся мужик, хоть и героический, а оглоблю сломал, себе навредил, – высказал свои мысли по этому куражному случаю Подлесный, этот расторопный майор, моложавый, с сытой физиономией, чем-то неприятный Иванову, возможно, тем, что имел своё мнение по политическим вопросам, в том числе и о происшествии в госпитале. – Молодчик должен понести наказание в назидание другим.

Командиры работали в полковом блиндаже, сооруженном месяц назад на косогоре. Рядом находился наблюдательный пункт с хорошим обзором местности на краю небольшой лиственной рощицы. Она сбрасывала листву, обнажая подъездные пути, и рощица стала просматриваться беспилотными аппаратами, которые всё чаще стали появляться, вынюхивая вкусненькую поживу, каким может стать этот полковой блиндаж. Вместе с падением листвы терялся комфорт присутствия здесь штаба и наблюдательного пункта, по которому уже дважды сыпали крупным горохом из-за Ингульца тяжёлые орудия, но клали снаряды неточно.

– Русских людей жгут в Одессе десятками, уничтожают сотнями в Донбассе лишь только потому, что славяне не отказываются от своего языка, не переходят на придуманный украинский, – негодуя, сказал Иванов. – Казаки Запорожской Сечи у Гоголя, говорили на русском, с примесью областных словечек, которых со временем накопилось много, и они легли в основу общения тамошнего русского же народа.

– Чем плох этот язык? Цветистый, образный, песни какие напевные, – энергично возразил Подлесный.

– В те времена малороссов нетрудно было понять в разговоре, а сейчас – без переводчика не суйся. Язык сочинили и превратили в самостоятельный и враждебный. Нужна ли нам эта несуразица на исторически русской земле?

– Перехлёсты есть. Также перехлёст вышел и с Брестским миром, о котором вы мне напомнили. Согласен – влияние на теперешний военный конфликт имеет колоссальное.

– Влияние – мягко сказано, главная причина.

Они не успели плотно сойтись за этот неполный месяц совместной службы и перейти на «ты». Первый шаг в этом случае должен был сделать сам Иванов, но он не желал фамильярничать с подчиненным. Очень мало вместе съедено каши и выпито водки. Далеко не столько, как, к примеру, с начальником штаба подполковником Саниным, который на год моложе, с кавказскими широкими усами, кучерявой шевелюрой и строгой офицерской выправкой. Он работал в этой же комнате блиндажа, но своего мнения деликатно не высказывал всё по той же причине, касающейся каши и водки, а по поднятому вопросу был солидарен с Ивановым, предоставляя тому возможность самому отбрить собеседника без мыльной пасты.

– Перехлёсты, – усмехаясь, продолжил Иванов. – Это явное предательство интересов народа, который потерял на полях сражений около полутора миллионов солдат и офицеров. Есть данные, сколько чего вывезли немцы из России. Офицеры-фронтовики не могли согласиться с таким грабежом. – И он вкратце рассказал о той дискуссии в вагоне. Майор Подлесный ничего возразить не мог против фактов, и разговор оборвался. Подполковник Санин же подошёл к командиру и сказал:

– Ты оглушил меня, Федор Иванович, немецким побором. Всё это известно, но как-то слышится вновь и с ужасающей наглядностью, особенно с новым рационом немецкого вооружения прожорливой киевской хунты.

– И ложка у неё загребущая, вмещает весь западный харч.

– Российские ракеты и свечи их раскидают, а ложку продырявят.

– Сомнений нет, но придётся крепко натужиться.

– Я слушал ваш разговор, и у меня возникла шальная мысль, Федор Иванович, аж страшно стало: а как бы все вышло, не допусти Временное правительство большевистского переворота?

– Ты хочешь сказать, что останься в России капитализм с новой Конституцией и законодательной властью?

– Именно!

– Именно такие предположения высказывал в купе мой аспирант-попутчик в конце дискуссии и мешал мне уснуть. Я выложу тебе его сентенции. Имеем ли мы право, Андрей Осипович, рассуждать такими категориями? Этот же коварный вопрос заинтересовал меня, а его логика с заглядом в сегодняшний день потрясающая. «Россия в Первой мировой войне стояла на пороге победы, и она состоялась бы, – говорил он своему собеседнику. – Антанта без нас окончательно разгромила Германию, на долю же Русской армии пришлись самые кровавые сражения и львиная доля успеха, никто в том не сомневается. Примером служит блестящий Брусиловский прорыв[1]. Отсюда вытекает все остальное: не было бы кабального Брестского мира, последовавшего голода в хлебородной стране от большевистской выгребаловки».

«Продолжу, – подхватил тему фермер, словно она не давала ему спокойно дышать, – не последовало бы разгрома православной церкви величайшего преступления против свободы совести и вероисповедания славян и некоторых других народов империи. Разрушение храмов во всей стране, избиение священников. Следующий этап – раскулачивание. Мои предки были выброшены на Север в одних подштанниках и погибли. Результат – второй рукотворный голод в стране, какого не было никогда в империи и других странах мира».

«Не менее страшный период большого террора, – вещал аспирант, с чем нельзя не согласиться. – НКВД с молчаливого согласия Сталина выбивало ленинскую гвардию – большевиков, захвативших власть в стране». – Иванов, слушая вполуха, укрывшись простыней на полке, не мог сдержать себя от раздражающих выводов аспиранта. – «И всё равно произошло верховное предательство и развал Союза, и эта, как цепная реакция, специальная военная операция никогда бы не состоялась, не стань Украина столь обширной и богатой с прирезкой земель Новороссии. Никто бы не стал вкладывать миллиарды долларов в страну-карлика, чтобы воевать с Россией руками этого карлика!»

– Вот какой мост, и довольно крепко увязанный логикой, выстроил мой попутчик, – с горестью сказал Иванов. – Имея исторический багаж знаний, мы можем сказать, что отдача Новороссии – это далеко идущие планы сионистов в ослаблении империи, захвате её земель и расчленение. Рано или поздно у народов возобладают сепаратистские настроения и союзные республики будут, согласно Конституции, самоопределяться. Это, к сожалению, произошло разом. Как ты на всё это смотришь, Андрей Осипович?

Подполковник Санин развел руками:

– Кабы не кабы, то во рту росли грибы, Федор Иванович. И тем не менее мы дерёмся за людей Новороссии. И не только. Да, не совсем гладко идёт специальная военная операция. Не упреди мы… Ты знаешь, мы это уже проходили в 1941 году. Я участвовал, скажем так, в качестве наставника батальона ополченцев в создании Дебальцевского котла[2], в котором оказались крупные силы противника и были разгромлены. Надлежало развивать успех ополченцам и отбивать остальные территории Донецкой народной республики. Минские договоренности о прекращении огня спасли оставшиеся силы ВСУ. Поверили, отпустили бывших соотечественников, взяв богатые трофеи. Но это была ошибка, и не первая. Как выяснилось, Минские договоренности противная сторона выполнять не собиралась.

Майор Подлесный с нескрываемым удивлением слушал своих коллег, и в его мимике можно было угадать как согласие с высказанной точкой зрения, так и беспокойство и даже страх от того, что он услышал, над чем никогда не задумывался, а сейчас вспомнил попавшуюся ему статью о схватках британской власти с сепаратистами Ирландии. Ландлорды выжигали целые деревни и сгоняли крестьян с земель за неуплату аренды. Сепаратизм не новое явление. Каталонцы в Испании, курды в Турции, Иране, Ираке продолжают борьбу за свою самостоятельность. Отсюда вытекает и донбасское волеизъявление народа этого края Украины. Хотя история тут совсем иная.

– Нам троим не пришлось служить в Союзе, мы только учились, – сказал Подлесный, – потому сложно судить о ценности труда при социализме, не испытав на своей шкуре, лишь можем субъективно оценивать свою работу в современных условиях. Действующий уклад в стране не дал людям жить на порядок лучше. Возьмём снабжение продуктами. Кто не давал создавать широкую сеть магазинов? В городах, как правило, имелся один гастроном на квартал, а надо бы два-три, и закупать продукты отовсюду. Мешал железный занавес, холодная война? Но рядом Китай, недалеко Индия, Иран. Наконец, Африка. Вот потому и рухнул Союз, а народ и партия на баррикады не вышли. Пусть мои рассуждения примитивные, но это факт.

– С вами трудно не соглашаться, – сказал Санин, видя, что Иванов делает паузу, – не забывайте, что страна наша, ища союзников, помогала почти безвозмездно развивать экономику десяткам стран. Мы их кормили и никого не грабили, как грабили свои колонии Англия, Франция и США. Только странам в Африке в девяностых годах президент Ельцин простил многомиллиардные долги.

– А зачем? Надо было обустраивать свою страну, дать народу такой жизненный уровень, чтобы другие страны, увидев благо социализма, сами рвались бы к нам или строили свой социализм. Не получилось! – с горечью подчеркнул Подлесный.

– К сожалению, не получилось. Капитализму, считайте, четыреста лет, а социализм – младенец, шёл по непроходимым дебрям. И тем не менее выстоял в борьбе с фашизмом.

– Разгромим неофашизм и сейчас, – подчеркнул Иванов.

Ординарцы командиров подали вечерний чай с бутербродами. Офицеры взялись за горячие кружки. Постепенно в штабе страсти от полемики свелись на нет, оставив в душе шрамы, и, понимая, что они быстро не зарубцуются, офицеры занялись решением текущих задач.

Возвращаясь к нелепости с Бугаевым, полковнику Иванову показалась фамилия пленного очень и очень знакомая. Иванов напряг память, и далекое воспоминание стало прорисовываться.

«Возможно, однофамилец или родственник?»

В Зеленой роще, до Енисея рукой подать, раскинулось Красноярское высшее командное училище радиоэлектроники и ПВО. В нём учились парни, получая самые востребованные профессии для армии. Среди них набирался знаниям курсант Высочин. Однокашник был на курс старше, известен каждому, поскольку являлся комсоргом училища, зарекомендовал себя не только отличником боевой и политической подготовки, но и ярким оратором. Удивляло то, что родом из Сумской области, там же окончил среднюю школу. Почему именно учился в городе на Енисее, хотя ближе несколько училищ в Харькове? Так сложилось. В Красноярске жил родной дядя, офицер. Приехал к нему в гости после школьного выпускного, по совету дяди поступил в училище. Всё логично. После выпуска лейтенант Высочин распределился в Днепропетровск. Это было накануне разгрома Советского Союза.

Иванов приказал навести справки о пленном Высочине. Полковнику хотелось знать: сын ли этот парень того, училищного Высочина, или однофамилец? Выяснить: каков образ мыслей у этих людей, особенно у старшего, воспитанного в советской школе и той жизнью до переворота; когда наступил перелом в сознании здравомыслящего человека, и почему противная идеология берёт верх над умами? Это было для Иванова главное, до конца понять – насколько травмированы украинцы фашизмом, можно ли излечить их души? Судя по натиску подразделений на его полк, травмированы очень серьёзно, вряд ли какая-то терапия поможет. Только хирургия.

Пленный Высочин попал в госпиталь в тяжёлом состоянии, потерял много крови, мог уйти из жизни. Спасли хирурги, удалив повреждённую левую почку, обеспечили выздоровление. Поначалу Высочин отмалчивался, бросал злобно-стеклянные взгляды на лейтенанта Красилина из органов федеральной службы безопасности, который был обязан заниматься пленными, но и выполнял просьбу полковника Иванова. По мере улучшения самочувствия простоквашные глаза раненого стали обретать нормальный цвет, в них исчезла холодность, парню захотелось жить дальше, особенно на его психику повлиял доброжелательный бас лечащего хирурга:

«Вы, молодой человек, злобу на нас выкиньте псу под хвост. Она, поверьте, затормозит ваше выздоровление. У нас тоже сроки, уйдёте в лагерь военнопленных недолеченным».

Тут случилось нападение на него одноногого пациента с орденом Мужества на груди, Высочин призадумался и обеспокоился. Он видел ровное к нему отношение медиков, как и ко всем пациентам Херсонского госпиталя. Вторая беседа лейтенанта оказалась исчерпывающей. Сержант Высочин оказался сыном офицера Высочина, выпускника Красноярского высшего командного училища радиоэлектроники и ПВО, однокашника Иванова.

– В чине майора отец погиб в Волновахе. Он входил в состав бригады национальной гвардии вместе с батальоном «Азов», – сухо, с оттенком недружелюбия, ответил пленный на вопрос Красилина об отце и семье. – Я не женат, мать в Сумах.

Что взбесило сержанта Бугаева в отношении Высочина? Выяснять причину через лейтенанта Красилина полковник не хотел. Наверняка сержант правды не скажет. Дергать героического человека не следует, нарекание получит. А вот покопаться в душе пленного стоит всё по тем же соображениям на гнилость, поскольку таков он не один, а миллионы, и она, эта гнилость, как неизвестный вирус, вроде ковида, поражает народ, а противоядия пока нет. Только пуля.

Разбираться с поступком Бугаева ездил майор Подлесный. Палата, в которой лежал сержант, на пятерых. У Бугаева хотели временно отобрать костыли, но он резко воспротивился. За него заступились четверо раненых с различной тяжестью, что явилось полной поддержкой выходки сержанта. На вопрос майора Подлесного: «Осуждают ли они поступок товарища?» – отмолчались.

– Если бы он оказался волшебником и вернул мне ногу, я все равно не простил бы ему оголтелого нацизма, – сказал Бугаев майору. – Мы пленных лечим, а они втихушку продолжают ругать нас, называя оккупантами. Я случайно слышал их разговор, когда меня везли на перевязку. Сестра на минутку оставила коляску у двери палаты бандеровцев. Дверь там всегда открыта, как и в любой палате.

– И вы решили по-своему проучить Высочина?

– Решил! И не жалею. Пусть знают, что мы с ними не на равных. Ни на поле боя, ни здесь, в госпитале. За поступок отвечу, но орден не отдам! Он весь в крови, так пусть эта кровь будет видна каждому, кто глянет на мою грудь.

Доводить до логического конца однажды пришедшую и понравившуюся мысль у Иванова в характере. Эту привычку не выбросишь, как окурок в урну, хотя, бывает, время, потраченное на утверждение мысли, не всегда приносит плоды. Разбирательство с пленным Высочиным никак не скажется на устойчивости фронта его полка, но потребность глубокого познания психологии врага заставляла оторвать себя от прямых обязанностей на часок, если случится оказия.

Шёл конец октября. Ситуация на фронте складывалась тревожная, непонятная, нервная. Иванов, как и другие командиры полков, был вызван в штаб дивизии, квартировавшей в Херсоне. Кроме прочих вопросов, речь шла об эвакуации населения города и, возможно, отводе войск на левый берег Днепра, попросту отступление. Но это поганое слово не звучало, не резало слух унизительной интонацией. Мол, никто не хочет уходить, вынуждает сложившаяся обстановка. Почему эту обстановку допустили, всем собравшимся ясно. Потери населенных пунктов значительные не только в херсонском правобережье, они всюду на линии боевого соприкосновения. Украинская армия давит, поскольку страна стала антироссийским плацдармом, созданным с прямым участием Запада.

Как ни озабочен был Иванов, но после полученного приказа готовиться к худшему, все же заехал в госпиталь, который не сегодня, так завтра будет эвакуирован. Не мелковата ли будет беседа, все-таки не старший офицер, даже не младший, а сержант. Но сын офицера-однокашника, что имело большое значение. Насколько он грамотен, развит, настолько полковник будет удовлетворен разговором. Как бы то ни было, это не допрос в получении сведений о противнике, а откровенная чистосердечная беседа, способная пролить свет на состояние души человека попавшего в беду, выяснить, насколько она чиста, честная и здоровая. Хотя в любом случае увидеть её подлинную будет трудно, поскольку оба они как собеседники – представители противоборствующих сторон в развязанной гражданской войне. Она совсем не такая, как век назад, а с более мощной и скрытой интервенцией – вливанием крупнейших сумм в долларах и евро, поставкой самого разнообразного оружия, разведкой с помощью космических спутников, подготовкой войск Украины и участием в боевых операциях наёмников.

Сто лет назад на окраины империи вторглись 14 государств с малочисленными силами, цель которых, вопреки официальной истории, довольно сомнительная. Например, в Архангельске, где были сосредоточены склады с вооружением, цель высадившихся англо-американских сил – охрана этих складов от немцев, которые воспрянули духом в дни нерешительности в подписании Брестского мира, дали повод Германской армии наступать на всех фронтах. Они продвигались быстро, угрожая оккупировать северные области, в том числе Архангельск. У истории нет в загашнике примера, который мог бы показать, где произошло серьёзное сражение интервентов с большевиками. Наоборот, по свидетельству бывшего председателя Временного рабоче-крестьянского правительства Украины Хаима Раковского, интервенты обеспечивали Красную армию вооружением[3]. Нынче в качестве таковых можно считать более пятидесяти стран мира с могучей экономикой, поставляющей на Украину вооружение всех типов. Попутчик аспирант прав: будь Украина без Новороссии, усеченная малютка, разве бы американцы стали делать ставку на этого карлика? Моська и Слон российский!

Фактов, навевающих сомнения, много. Член знаменитого закулисья «Комитета–300» Брюс Локкарт в мемуарах «Британский агент» пишет: «Троцкий запрашивал британскую военную миссию реорганизовать русский военно-морской флот и предложил поставить англичанина наркомом путей сообщения… На севере высадились очень маленькие силы. Интервенция вообще не была интервенцией. Оглашенная во всеуслышание цель английского правительства – защитить английские военные склады в Архангельске от руки немцев. Без сомнения, высадка маскировалась как помощь белым армиям, однако эффект от высадки был только один – усиление большевиков и их революционного правительства…».

Иванов хорошо знал то, что Колчак как Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий белыми силами, имея в своём распоряжении золото империи (сорок железнодорожных вагонов), использовал его экономно для закупки оружия у англо-американских, японских интервентов, высадившихся во Владивостоке, а продовольствия – у населения. Но вместо оружия (оно большей частью намеренно оседало в мятежном чехословацком корпусе, следовавшего по решению большевиков и растянувшегося почти на весь Транссиб) Колчаку слали щегольское обмундирование. Это мы видим в знаменитом фильме «Чапаев», когда подразделение генерала Каппеля, одетые в эту форму, пошли в психическую атаку для прорыва, не имея патронов. Некоторые историки утверждают, что этот эпизод в фильме является чисто художественным приёмом. Каппель использовал такие атаки умело, достигал цели с меньшими потерями солдат. Этот своеобразный пропагандистский приём имел огромную силу в среде советских людей, особенно молодежи. Но факт остаётся таковым: армия Колчака постоянно испытывала недостаток вооружения, в том числе патронов. Это во всем зависело от снабжения. Такую миссию на себя брали интервенты.

Бывший генеральный консул США в России майор Шулер, оставив свои воспоминания, сообщал, кому на самом деле оказывалась американская помощь: «Правительство России практически все еврейское, и наша американская армия в Сибири полна большевиками прямо из Москвы. Командующий генерал Грейвс имеет штаб почти полностью из евреев… Вследствие этих большевиков в нашей армии вся информация, предназначенная генералу Колчаку, шла прямиком в Москву». Шулер неточен, называя Колчака генералом, – Колчак имел звание полного адмирала.

«Возможно, мои мысли и наблюдения не совсем патриотичны, – пытался оправдать себя Федор Иванович, – но я их никому не навязываю и не утверждаю, что они – истина, а сам хочу разобраться в сложных политических и военных ситуациях прошлого, без сомнения, влияющих на убийственную войну славян в Украине. Обе стороны выбивают мужиков. Мне далеко не безразлично, кто окажется мужьями тех женщин, оставшихся жить на этой земле после конфликта, чьё семя даст молодую поросль с наступлением мира? Многие мои сверстники, особенно их родители, не могут расстаться со своими убеждениями с верой в чудеса справедливости при минувшем строе, а я расстался с иллюзиями, но верен Отечеству, верю в будущее своей Родины».

Иванов шёл по подвальному коридору в палату, куда были переведены выздоравливающие пленные. Здесь проще охранять, поскольку выход только один, окна потолочные зарешеченные.

«И того довольно, светло, тепло, кормят, лечат, – с неприязнью думал Иванов, зная, что с нашими пленными никакой гуманности украинцы не проявляют. – На то он фашизм, обыкновенный, кровавый».

Рослый санитар, сопровождающий полковника, предупредительно отворил тяжёлую скрипучую дверь, указал на сидевшего на кровати человека лицом навстречу. Половина кроватей, десятка полтора, пустовала, на остальных лежали раненые. Иванов, обладая хорошей зрительной памятью, понял, что перед ним сын однокашника Высочина. Санитар подставил стул в двух шагах от пациента, Иванов сел на него, пристально изучая солдата, на котором всё ещё были бинты.

– Здравствуй, Высочин. Я командир полка, который тебя пленил и сохранил жизнь. – Полковник сделал паузу, давая возможность осмыслить неожиданное появление такой птицы. То, что больной растерялся, было написано на его осунувшемся лице с впалыми щеками, от которых отхлынула кровь, окрашивая его в неживой мертвенный цвет. Пленный тяжело поднялся, попробовал вытянуться.

– Садись, сержант. О ваших войсках я получаю исчерпывающую информацию из других источников. Меня интересует другое. Скажи мне честно: ты искренно веришь в то, что мы, русские, тебе, русскому, враги?

– Почему вы выбрали для такого допроса именно меня?

– Это не допрос, а беседа. Почему выбрал тебя – объясню позднее, сначала ответь на мой вопрос.

– После оказанной мне помощи я заколебался в этой вере.

– А до операции?

– Сомнения всегда были. Я знал шаткое настроение отца своего. Он учился в сибирском Красноярске, и я не слышал от него бранного слова в адрес страны и власти. Но я и мои сверстники совсем другого мнения. Мне пришлось служить во Львове. В роте были местные парни, ярые западники. Они во всём брали верх. Командиры их поддерживали. Остальные плясали под их дудку: кому хочется ходить с расквашенной мордой? Это было восемь лет назад. За эти годы многое изменилось буквально во всём.

Иванов видел, что раненому тяжело говорить. Лоб его взмок.

– Вижу, признание даётся нелегко. Ответ на свой вопрос получил. С твоим отцом мы учились в Красноярске. Он курсом старше и был комсоргом училища. Надеюсь, тебе известно то, что значило для человека тех лет быть комсомольским организатором?

– Это своего рода идеология. Отец об этом не распространялся.

– Что ты знаешь о героях-краснодонцах?

– Это были коммунистические диверсанты в тылу у немцев. Их схватили и казнили.

– Для сына бывшего советского офицера у тебя весьма сносные знания. Как думают другие?

– Так же, как и я. Можете спросить у пленных в этой палате. Они прислушиваются к разговору.

– Если мне ничего не будет, то я скажу, кто наш герой, кроме Степана Бандеры, – раздался слабый голос лежавшего через кровать пленного.

– Говори без опаски, останется между нами, – заверил Иванов.

– Я знаю полковника Коновальца, он первый украинский националист и главарь. Верховодил в правительстве пана Петлюры. А мы кто? Мы подданные Украины, давали присягу, и этим всё сказано.

– Правильно, нарушишь – расстреляют, – сказал Высочин. – Наши командиры не чикаются. Коль разговор идёт начистоту, то добавлю: вы вторглись на наши земли, мы обязаны защищаться. Царь Иван Грозный говорил: «То, что взято саблей, назад не отдаётся».

– Да, это крылатая фраза великого государя московского. Коль ты знаешь о ней, то должен знать то, что Донбасс, Херсон, Запорожье, Одесса и ещё шесть областей входили в состав Новороссии. Древние земли Киевской Руси, отбитые у Золотой Орды, а затем у турок после блистательных побед Суворова, вошли в состав России, были обустроены князем Потёмкиным при Екатерине Второй.

– Я это знаю. Во время Гражданской войны, изгнания германцев и евреев-коммунистов вся Новороссия взята нашей саблей, а что взято саблей…

– Надо знать, чья была эта сабля. Сабля Красной армии. Она изгнала с наших земель и немцев, и Петлюру, разгромила Махно и всю остальную националистическую пакость, претендующую на гегемонию власти. Исторические земли надо возвратить подлинному хозяину, чтобы сохранить культуру и язык, на котором говорили запорожские казаки, а киевская власть его запрещает.

– Это ваша русская правда, а у нас своя, украинская правда, – упрямо не сдавался раненый. – Мне любопытно знать: с чего вдруг полковник толкует с солдатом?

– Хочу уточнить для себя: насколько мы теперь далеки друг от друга и славянский корень больше не имеет для вас силы?

– Думаю, не имеет. Он теперь самостоятельный, и вам не под силу его очистить от украинской державности.

– Мы не вмешивались в ваши дела более тридцати лет. За это время ваш народ полностью попал в зависимость Запада, как Германия, потерявшая самостоятельность после Победы в Великой Отечественной войне, стала марионеткой в руках США и Англии.

– Что в том плохого? Мы европейцы, тяготеем к Евросоюзу и живём на порядок лучше россиян.

– Ошибаешься. Жили лучше при Советах, теперь всё утратили.

– Возможно. Расставаясь, отец уходил в донецкую область с «Азовом», я – сюда, он говорил, что у россиян был шанс нас задавить малой кровью дважды – первый раз на Майдане, второй раз под Дебальцево, почти через год после нашей революции. Тогда мы были гораздо слабее, теперь что? Мы сильны, а это жертвы и жертвы! Отец погиб, я лишился почки.

Высочин, нервничая, бессвязно крутил свои мысли:

«Я пленный инвалид, кому теперь такой нужен? Ближайшая задача – выздороветь, дальше меня ждёт вражеский суд, лагерь. Не вечно же я там буду, если удастся выжить, куда податься на свободе? Будет ли она? Кто победит? Если Украина, то дадут ли мне пенсию за отсидку в плену? Зная свирепый нрав власти бандеровцев, – снисхождения не получу.

А если победят россияне, в чём есть предметные сомнения: наша армия жмёт по всему фронту – какова судьба уготована мне? Если судить по госпитальным делам, тому нормальному обращению, лечению и уходу, преследовать русские не будут. Где окажусь – на родине или где-нибудь в холодной Сибири? Где брать деньги на кусок хлеба? Лагерь покажется для каждого раем: и крыша, и посильная работа, и кормёжка».

Высочину хотелось бы получить ответы на все вопросы, их теперь никто не даст. Тот же полковник, что сидит рядом с какими-то серьёзными сомнениями, не будь их, какого бы чёрта он тут распинался. Никто ничего не знает, даже то, будет ли он завтра жив и здоров. Просто надо терпеливо ждать. Как правильно говорит хирург, сосредоточиться на выздоровлении, а там будет видно.

Если пленного беспокоила личная судьба, то полковника Иванова поразило последнее высказывание Высочина о начальном периоде войны донбасского ополчения и участия наших отборных добровольцев, способных громить фашистов.

«Но их остановили. Не враг, замечу, но остановили. Почему такое случилось? Эти личные вопросы постоянно будоражат сознание. И не только моё, а каждого военного профессионала, – напрягся Иванов. – Четкого ответа о раскладе сил ни тогда, ни теперь никто не давал. Не знали?»

У него вдруг пропало желание дальше вести диалог. Пришло полное понимание того, что это поколение украинцев, и не только это, потеряно полностью. Те, кто не согласен с режимом, бежали за рубеж. Одни на запад, другие на восток. Только детям можно привить славянско-братский корень. Совершенно для него стало очевидным и неудивительным то, что он получил крепкого противника, хорошо подготовленного, и противостоять ему довольно сложно. Об этом властно говорит усиливающееся давление на плацдарме, эвакуация населения города, сбои в снабжении боеприпасами, продуктами питания. Понтонные мосты явно не справляются с долгосрочной задачей. Они легкая мишень для американского дальнобойного оружия и высокоточных систем огня, приводимые в дело с помощью американских, британских инструкторов и разведки. Та мысль, что возникала ранее: отогнать врага за границу области, а то и далее, там выстроить оборонительную линию, не даёт теперь покоя, и он выглядит человеком, стремящимся укусить локоть. Отход за строящуюся линию обороны теперь видится единственным вариантом, хотя и тяжелейшим.

Более навязчиво возникает вопрос: можно ли было предотвратить эту войну? Общество с патологией фашизма невозможно реанимировать без хирургического вмешательства, особенно если главный орган – власть – безнадежно им заражен. Необходима трепанация мозга. Власть Януковича все же была более менее здоровая, но бесхарактерная. У него иная патология: нерешительность очистить от заразы весь организм и обеспечить защитную деятельность. На эти же грабли наступаем мы, упорно не желая разуть глаза на обстоятельства, увидеть эти грабли и не наступать. Даже пленный Высочин подсказывал, где, в каком месте можно было не наступать на эти пресловутые грабли.

«Враг всегда коварен, – бичевал себя Иванов, – ему нельзя верить. Русский рубаха-парень несколько раз умывался кровью от веры врагу. Битва на Калке. Одна из тех неугасающих болей поражения русских князей от веры врагу, предтечи будущему трехсотлетнему монголо-татарского игу. А что было: разногласие между князьями, стойкое отражение татар под знамёнами Дмитрия Мстиславича в кольце телег, превращенных в полевую крепость. Затем преступная вера в увещевание врага о пощаде, о возвращении домой доблестных воинов, если сложат оружие! Согласились. Были схвачены и раздавлены деревянными помостами возликовавшим врагом и пировавшим победу на телах князей.

Через год после победы на Куликовом поле хан Тохтамыш пришел к Москве в то время, когда великий князь Дмитрий собирал ополчение. Три дня москвичи отбивали приступы татар. Снова последовала та же песня: восхваление врагом доблести русских воинов. Увещевание через юных нижегородских князей открыть ворота с пощадой хана. Под давлением духовенства поверили в милость. Открыли ворота и были сожжены вместе с городом.

Мудрый Кутузов отверг всякие переговоры с Наполеоном. Он знал уроки истории и победил.

Ленин и Троцкий стали затягивать переговоры с Германией о подписания мира, вместо того чтобы встать с оружием в руках против врага, и затянули петлю на шее народа. Весной первого года специальной военной операции в Стамбуле шли обнадеживающие мир переговоры. Запад возразил: „Нельзя вести переговоры с пистолетом у виска. Отведите войска от Киева. Только в этом случае можно вести продуктивные переговоры“. Поверили, войска отвели, получили наглую провокацию в Буче и продолжение кровопролитной войны. Ранее в 2015 году были Дебальцевский котел и свободный Мариуполь. Наметившееся успешное очищение Донбасса от нацистской скверны остановилось из-за февральских Минских соглашений, которые, как выяснилось, Запад не собирался выполнять. Получили фигу с маслом в мешке!»

Иванов с неприязнью вспомнил брошенную реплику солдата, лежащего через кровать от Высочина. «Посмотрите видео шествий патриотов Украины, их марши, клятвы. И вам станет ясно, кем мы стали!»

У Иванова есть в запасе анекдот, раскрывающий суть: «Два соседа-ирландца жили очень дружно. Однажды крупно и навечно поссорились. Значит, у них побывал англичанин». Переговоры России и Украины в Стамбуле шли трудно, но все же стороны согласились почти по всем пунктам: нейтралитет, внеблоковый и безъядерный статус. Россия даёт гарантии безопасности Украины, которые обеспечат постоянные члены Совбеза ООН. Делегатам стало легче дышать от наметившегося компромисса. Но в Стамбул прилетел премьер-министр Великобритании Борис Джонсон. Соглашение сорвано.

Кровь славянских народов продолжает литься. Запад, стравивший две страны одного и того же народа, потирает руки с людоедской ухмылкой. Расслабившись в мирные годы, особенно после развала СССР, многие страны мира утратили боевое чутье и дух, армии измельчали. Теперь они задним числом учатся у россиян, у тех же украинцев, воевать в новых экономических условиях и достижениях военной техники и науки. Враги по-прежнему горазды на провокации и терроризм, нагнетания истерии. Иванову понятно – столкновение было неизбежно. К сожалению, не все граждане разделяют эту точку зрения, далеко не так едины, как во время нашествия Гитлера. Страна тогда встала на защиту от мала до велика. Ныне есть те, кто осуждают специальную военную операцию, среди них бытует злобное отрицание этой меры.

Подруга жены Иванова осудила. Надежда рассказывала, как пыталась убедить подругу в ошибочном мнении, рисовала ей мрачную картину разгрома на Донбассе, не приди туда мы.

– Как ты не понимаешь, что ополчение было бы смято регулярными войсками укров, – кипятилась Надя, доказывая подруге вынужденную помощь наших военных. – В Украине создана сильная национальная гвардия, как грибы повырастали националистические батальоны. Они жестокие и беспощадные, вооружены до зубов натовским оружием. Смяли бы ополчение, вырезали население, как вырезали нас гитлеровцы, угоняли в рабство. Режим бы создал прочный плацдарм для броска на Россию. Первым бы ощутил пламя войны твой любимый Ростов-на-Дону, пострадала бы твоя любимая команда гандболисток.

– Ну и как, убедила? – с интересом спросил Иванов.

– Нет. Говорит, до такой крови бы не дошло. Урезонили бы укров международные организации. Несчастная! Заблудилась в двух соснах. Благо у неё две дочери, на войну, если что, не попадут.

– Наш сын всё крепче прирастает к войне через снабжение армии. Я бы этого не хотел.

– Что в том плохого?

– Объёмы возрастают, боюсь соблазна самохвальства – начальный мостик самоуправства и самоуверенности.

– Вечно у тебя чёрные краски о сыне. Он невнушаем.

– На это и уповаю.

– Отцы чаще всего недовольны сыновьями, поскольку недостатки отцов передаются с генами. Но ты, слава богу, никогда не маялся самоуверенностью, верь в порядочность нашего сына.

– Я верю! Но большие деньги портят человека.

После новогодних праздников и придуманной Сладой поездки к самодельному трамплину этого невообразимого чудака Гера Бурятин почувствовал резкое охлаждение своей подруги. Гера не без основания считал – невесты. Знакомство с родителями Слады, как Гера окрестил неофициальную помолвку, сочности отношениям не принесло. Напротив, потянуло суховеем. Обещанная официальная помолвка на 8 Марта под вопросом. Вопрос этот пошатнул самоуверенность Геры, возомнившего о своей неотразимости. Если раньше Слада ссылалась на институт, на широкую практику в клинике, подготовку к сдаче госэкзаменов, пропуская назначенные свидания, то теперь заявила, что не видит в нём прочной материальной опоры, поскольку за душой Гера ничего не имеет. Не только высшего образования, но своего заработка, по существу, пользуется отцовским покровительством в строительном бизнесе и состоит у него на побегушках. Она замечала, что при отце он тише воды, ниже травы, но на людях груб, самоуверен, считает себя незаурядной личностью, разъезжает на дорогой иномарке.

Мордашка у него недурна. Тонкие черты с контрастной черной шевелюрой и тонкие усики вызывают симпатию, атлетическая фигура закрепляет мужскую красоту. В юности играл в юниорской баскетбольной команде города, бросил спорт, как сам признался, из-за лени. Познакомились они в результате несчастного случая на стройке. Бурятину-старшему сообщили о падении человека с третьего этажа. Сам не поехал, отправил сына. Слада в качестве практикантки оказалась в бригаде «скорой помощи». С той сумбурной встречи он запал на неё. Это было год назад. Гера считает его лучшим в своей жизни. За плечами у него срочная служба в армии, учеба в строительном техникуме. На институт замахиваться не стал, не верил в свои силы, хотя папаша мог устроить поступление.

Бурятин быстро разыскал своего соперника. Им оказался программист районного многофункционального центра «Мои документы», бывший контрактник, десантник Вячеслав Егорычев. Гера решил с ним поговорить по-мужски. Подбирался к нему медленно и осторожно, изучал. Обыкновенный парень, каких полно в городе, почти его ровесник, звёзд с неба не хватал, чем мог увлечь Сладу? Решил никого из друзей не посвящать в свою тайну. Не позволяла гордость лидера.

Семья у Слады, как и она сама, сплошь романтики. Отец Святослав – геолог, мать Марианна – тоже. Сын-первенец Всеволод, младшая сестра – Любомира, самый малый братишка – Милослав. У всех сложносоставные славянские имена. Оригинальничают, не иначе. Слада с гордостью говорила, что предки у них русские инженеры, строили Николаевскую железную дорогу – Транссиб. Потом служили большевикам. В советские времена о родословной умалчивалось, теперь она рассказывает о генеалогическом древе с гордостью. Саму Любосладу постоянно заносит куда-то. То она сплавлялась с компашкой по горной реке в Саянах, то забралась на Белуху, правда, полного восхождения у неё не было, оставили, как новичка, в лагере на высоте три тысячи километров, то она понеслась к какому-то чудаку, самодеятельному прыгуну. Им-то и оказался Егорычев, с которым она познакомилась заочно, находя время для переписки. К сожалению, с ним такого времени у неё всегда мало. Особенно в последнее время.

Бурятин проследил путь предполагаемого конкурента от конторы к дому. Этот чувак не имел даже машины. В годы службы она ему ни к чему, но теперь-то? Ездит на работу на автобусе. Не могла Слада на него запасть, здесь кто-то другой затесался, не иначе. За выяснением личности и слежки пролетел январь и заканчивался февраль. Гера однажды все же решил поговорить с чуваком по-мужски с поддержкой друзей, но в последний момент отказался от затеи, сомневаясь в явном конкуренте. Попросту струсил, убедившись, что имеет дело с крепким и смелым парнем, откладывая столкновение на завтра, на потом. И как гром среди ясного неба громыхнуло объявление о специальной военной операции по защите жителей Донбасса. Гром, конечно, сильно не напугал: слишком далеко те земли. Неприятно скребнула мысль: что дальше, надолго ли? Спортивная молодость уготовила Бурятину службу в десантных войсках, восторга не испытал, даже клял за накачанные мышцы, считал себя интеллектуалом. Например, хорошо знал любовную лирику Есенина, обладал эффектными жестами при чтении стихов, вызывая восторги у прекрасного пола. И уж десантники всегда востребованы в военных заварушках. Этот же болван Егорычев, очевидно, слеплен для такой грубой работы, поскольку, отслужив срочную, подписал контракт на три года. И вот вернулся, встал поперек горла. Знакомство с семьей Слады ни к чему не привело.

Из рассказов Слады о житье-бытье Бурятин сделал вывод, что отец у неё такой же непоседа, как и она сама. Одна профессия – геолог – говорит о многом, Кстати, мать тоже ягода с одного поля. Гордиенко имели четырехкомнатную квартиру в студенческом городке, как её называли, «малолитражку-хрущёвку». Давали в центре города, но из трех комнат. Семья у Святослава только что пополнилась первенцем-сыном. Ему в управлении так и сказали: «Дарёному коню зубы не смотрят – бери, пока дают». Не в коне, понятное дело, и не в зубах, в самой стране, которую разгромили, на первый взгляд бескровно, развалив, как спичечный домик, если не брать во внимание холодную войну. А как не брать, коли ею порожден разгром страны, хаос во всех отраслях, уничтожение предприятий, рабочих мест, последовавший беспредел чиновников и бандитизм братков. И действительно, надо было хватать то, что ещё осталось в резерве, а бандитские группировки не наложили на государственную собственность кровавую руку. Но она таяла, как стала таять программа поисковых работ из-за отсутствия финансирования, и, разумеется, последовало сокращение штата управления геологов. Гордиенко с женой под балласт не подпадали как молодые и перспективные специалисты, безупречно отработавшие несколько сезонов в полевых условиях северных широт.

Нестабильные и ужасные девяностые заканчивались для семьи почти благополучно, хотя в целом экономисты подсчитали, что урон от развала Союза оценивается почти в два с половиной раз больше урона от Великой Отечественной войны. Пауза в деторождении была прервана появлением на свет Слады, а затем Любомиры и Милославы. Как бы они шестеро разместились в трехкомнатной? Малолитражка устроила более с некоторым комфортом: родители в одной, сын в самой крохотной, дочки – в большой. Сначала стояла одна широкая кровать для малышек, стали подрастать, приобрели две, потом третью поставили. Четвертая комната служила как общая, где смотрели телевизор, так называемая гостинка. Конечно, на столь претенциозное назначение она не тянула из-за малого объема, но так уж повелось в российских семьях – хотя бы щегольнуть названием, пустить пыль в глаза зазнайкам, знакомым геологам индусам и европейцам, которым не пришлось восстанавливать столько жилья после разрушительных войн в первой половине ХХ века. Всё оттуда тянутся наши кромешные недостатки. Приходится мириться, а куда денешься. Могло быть и скромнее, но два ведущих специалиста в одной конторе не шиш с маслом. Хоть как-то ублажили. Была бы в управлении пятикомнатная, дали бы пятикомнатную. Теперь, в новой России, можно взять землю под особняк, но это не для них. Гордиенко не дачные персоны. Если нулевые годы сплошь пролетели в поисковых сезонах, то теперь супругам, отяжелевшим солидностью опыта и годами, целевые таёжные десанты в тягость. Прекращены. Каждое лето крылья малолитражек, как называл Святослав самолеты и вертолеты, забрасывали их в командировки в знакомые севера по разным производственным нуждам, больше для контроля за работами геофизиков. Святослав редко сетовал на бытовые неудобства, жена чаще всего, да его и Марианны мамы. С упреками к власти, мол, таким-то людям не угождать – грех! На них вся экономика держится, весь потенциал в таких умелых руках.

– Мама, нам предлагают брать землю и строить особняк, – говорил не без гордости матерям Святослав. – Земли много дают, не ваши с тещей шесть соток советских. Правда, на них я вырос, и Марианна тоже. Но моё ли это дело? Я уж задумывался: в самом деле, года идут, молодость, как вода, в песок ушла. Деньги, в принципе, есть. Возьмусь, решил. Пока решался, сама видишь, пенсионный возраст подкатил. Вот и махнул рукой: в магазинах любые продукты есть. Мебель, кухонные гарнитуры, машины бытовые есть? Есть! Это вам приходилось приварок на дачах добывать. Я лучше на Тунгуску слетаю за хариусом и сигом вместе со Сладой.

Святослав рос и учился в школе и институте при советской власти, трудиться молодым специалистом стал после реставрации капитализма. Понимал, капитализм ненормальный, бандитский, хаотичный. Зрелость обрел уже в более-менее устоявшейся олигархии. Есть у него теплые чувства к прошлому времени, но и это время ругать сильно не может. Там было много хорошего, но и плохого лопатой не отгребёшь, в нынешние времена и того и другого хватает. В идеалы он не верит, а только в свой образ жизни, выпестованный профессией. В ней он педант. Мелочей в своих обязанностях не признавал, отсюда вытекало качество его труда – потомка технической интеллигенции. Кстати, сын пошел по стопам родителей. Считал профессию геолога обособленной, то есть независимой от властных структур. Он и природа: степи, горы, реки, тайга. Широты и климат с их законами. Люби и выполняй. Как хирург с болезнью человека. Он хирург со скальпелем и – недуг. Ни власть, ни окрик тут не властны. Слада выбрала скальпель. Ей родительское благословение и любовь.

Настойчивые звонки Бурятина стали раздражать не только Сладу, но и маму. Долетели позывные до ушей папы. Сладу выдала младшая Любомира по простоте души своей. Переживая за сестру, рассказала о бесконечных звонках надоедливого Геры. На дворе уж колосилась сибирская весна. Геологи чуяли запах нового полевого сезона, собираясь в очередные кратковременные рейды, по заверению обоих, в последние маршруты, что верилось с трудом. Потому к Сладе в начале февраля посыпались вопросы с пристрастием.

– Слада, через месяц-полтора новые сезоны. Без нас контора не обойдётся. Вы снова остаетесь под присмотром наших добрых и милых бабушек. Они постарели – вы поумнели и подросли как физически, так и умственно. Думаю, и впредь всё у нас в семье будет благополучно. Меня стало беспокоить то, что ты с неохотой откликаешься на звонки Геры, но все же общаешься. Что у тебя с ним?

Бурятин упросил Сладу познакомить его с родителями ещё до Нового года, намекая на серьезные намерения. Слада, заинтригованная заочным знакомством с Вячеславом, с трудом согласилась на встречу с родителями. Но не дома, а только в фойе перед концертом в театре музыкальной комедии.

– Только дружеские отношения, – неохотно пояснила Слада. – Он слишком назойлив, и то знакомство в театре с тобой и папой – промежуточное.

– Что значит промежуточное? Он не одноклассник, не коллега, его знакомство с нами далеко идущее?

– Далеко идущее – у него. У меня – нет.

– Тебя привлекает его денежная независимость? Это нехорошо и меня беспокоит.

– Не совсем, но это плохо объяснимо.

– Разве время тебе не объясняет? Вы уже знакомы около года.

– Объясняет, мама. Оно подсказало: иметь с Герой только дружеские отношения, как с моими милыми одноклассниками, – твердо сказала Слада.

Мама осталась не удовлетворена разговором, возраст дочери зашкаливал и торопил создать брачный союз. Откровенно, Бурятин показался ей приличным молодым человеком, внешне, конечно, что у него за душой – неизвестно. О нём стоит навести справки, коль Слада о парне ни с кем не делится, даже с сестрой. Так она думала после короткого знакомства. И вот дочь объяснилась, как отрезала: между ними только дружеские отношения.

Февральские с ног сшибающие события в стране взбудоражили общество. Признание донбасских республик и объявление специальной военной операции по защите жителей Донбасса обострили отношения людей. Слышались голоса не только за, но и против. Однако нисколько не изменили сиюминутные желания сибиряков, находящихся в далёком-далеке от места событий. Продолжалась та же размеренная мирная жизнь, правда, с некоторыми ахами и охами тех, у которых родственники в действующей армии. Таких было меньшинство, как и тех, кто неприлично заворчал на ситуацию. Геру Бурятина беспокоило то, что далекие военные события к замужеству Сладу не подтолкнули, но насторожили: не позовёт ли её романтика на фронт после окончания вуза этим летом? Гера романтику презирал. От неё одни издержки. Пример – родители Слады. Вечно в поле, в тайге, в горах в поисках земных кладов. А толку – одна зарплата, плюс неудобства не только бытовые, но под прицелом, по его мнению, супружеские отношения. Правда, за работу по дальнейшему изучению Чуктуконского редкоземельного месторождения в Богучанах получили премию и грамоты, но богаче не стали. Уподобляются звериным инстинктам: весной и поздней осенью брачные медовые месяцы. Георгию это не надо. Он любит уют и любовную стабильность любимой девушки. К сожалению, тут облом.

Война на Украине больше всего обеспокоила мать Геры, отец отнесся к событию равнодушно. Мать же заикнулась о том, чтобы обезопасить сына-десантника от возможного призыва. Отец отмахнулся, мол, операция свернётся в полгода. Не свернулась. Объявленная в сентябре мобилизация резервистов напугала до чёртиков мать и Геру. Отец в эти бархатные дни принимал в Мацесте ванны.

– Андрей, сыну принесли повестку. В течение трех дней он обязан явиться с вещами в военкомат! – надрывно кричала в телефон Юлия. – Ты должен сделать отбой!

– Я не вижу, как это можно сделать из ванны, – охладил пыл жены Бурятин.

– Андрей, брось дурацкие шутки. Жизнь сына под угрозой. Безумные нацисты очень сильны и всюду теснят наши войска. Вылетай немедленно и уладь дело. Деньги и время есть.

– Не пори горячку. Надо подумать, как включить рычаги давления на военкома. Ты сама можешь задобрить, все наши финансы в твоих руках.

– У меня обострился невроз. Боюсь слечь.

– Успокойся, отправим Геру в командировку в Казахстан, где разворачивается наша стройка. Глядишь, всё успокоится. Когда принесли повестку?

– Сегодня, час назад.

– Гера расписывался за получение?

– Нет, он находится на объекте, я за него расписалась. Не забывай, у нас всего три дня.

– Оформим командировку задним числом. Я позабочусь.

– Если его задержат каким-то образом, могут признать уклонистом, а это тюрьма.

– Глупости, уклонистом может признать только суд. Но нам это не надо. Никакой огласки, слышишь, никакой огласки!

– Я боюсь, он выложит всё Сладе. Он без неё жить не может и просто сохнет на глазах.

– Предупреди его. Пусть не расписывается в беспомощности. Это бабам не нравится.

Перед вылетом в Казахстан Бурятину увидеть Сладу не удалось. Гера написал ей о своей неожиданной командировке и просил, как это бывает в фильмах во время сложной грозовой атмосфере, чуткого отношения к нему. На что Слада ответила с вызовом: у неё красный диплом, и она не собирается отсиживаться в Сибири, а намерена добровольно записаться в ряды медиков, обслуживающих специальную военную операцию. В городе формируется группа добровольцев, она в их числе в качестве хирурга.

«Вот где ты можешь проявить мужской характер, записавшись добровольцем на фронт», – донесла Слада свою неприязнь до парня.

Гера хотел услышать продолжение мысли: «…и получить шанс моего расположения». Но обнадеживающих слов не последовало. И все же Гера сделал стойку: «Надо узнать, на какой участок отправят группу медиков-добровольцев. И тогда действовать, а пока надо выполнять поручение начальства стройки, как объяснил отец – эту срочную поездку, не связывая с спецоперацией на Украине, тем более начавшейся мобилизацией».

Переписка со Сладой и утряска дел с командировкой в конторе состоялась днём. Главный инженер объяснил, с какой целью он летит к соседям. Для Геры такое доверие необычное, он ликовал, не ожидая никакого подвоха, веря в свою ценность как молодого специалиста, мобильного и сообразительного. Лишь к концу рабочего дня забежал в отдел к матери сообщить о неожиданном поручении начальства, и та сообщила ему о полученной повестке, введя сына в настоящий столбняк.

– Не понял, – уставился Гера на мать, – то-то кадровичка криво усмехалась, оформляя командировку. Это какая-то подстава?

– Повестку утром вручили мне как матери. Ответственность за командировку на себя берет руководство стройкой, а ты помалкивай, дразнить гусей не стоит.

– Коль так, похлопаем в ладоши! Не боишься, что по возвращении загребут? Ты должна знать, что мобпредписание не имеет срока давности.

– Вернётся из отпуска отец, что-то придумает.

Бурятина знала, что в отделе кадров работала «подколодная змея» – бывшая осведомитель гэбэшников. Она вела учёт военнослужащих стройки, к ней стекались все сведения о призыве на службу молодежи, демобилизации, офицерском составе, рядовом и сержантском, категории специалистов. Словом, всё про всё, что касалось учёта. Вела она его скрупулёзно, как того требовала инструкция. Разумеется, оповещена военкоматом о тех, кто подлежал мобилизации, и весьма удивилась тому, что Георгия Бурятина, вопреки призыва в действующую армию, задним числом отправляют в командировку, которую надлежало ей же и зафиксировать. Против старшего Бурятина она ничего не имела, а вот его жену не переваривала за излишнюю самостоятельность инженера-плановика, заносчивость, какая угадывалась в голосе даже во время утреннего приветствия женщин-сослуживцев и в барской манере отстаивать свою точку зрения на итоговых месячных планерках. Начальство Юлию Бурятину уважало за профессиональный подход к делу, мало замечая других. Нащупав интригу, кадровичка звякнула в военкомат. Там сигнал зафиксировали в ожидании развития действий мобилизованного, правда, не лично оповещенного, а через родителей.

Самолёт в Астану шёл вечером. Билет был взят, командировка оформлена, деньги получены. На всю суету ушёл весь день. Осталось ждать рейс. Оставался еще день явки в военкомат. Тяжело воспринималась переписка со Сладой. Она права, на войне можно показать мужской характер и расположить девушку к себе. Насколько он знает, занятая учебой, она ни с кем из парней не встречалась, даже с ним. Потом каникулы. Лишь однажды после выпускного Гера видел Сладу с прыгуном Егорычевым. Не уверен, что между ними что-то склеилось за этот длинный полумёртвый промежуток времени. У программиста к Сладе могут взыграть чувства, но каковы ответные – никто не знает. А вот то, что после выпускного Слада укатила на целый месяц покорять Тянь-Шань, говорит об отсутствии каких-либо чувств к Егорычеву. Впрочем, чего он к нему прицепился? Холостяк, живёт сам по себе, летом купил подержанный «седан». Насколько Гера знает, военная профессия Егорычева очень востребована на фронте, так же, как и его. Может вполне загудеть. Много бы дал тому, кто помог бы выяснить фамилии мобилизованных. И тут закралась мысль, а не отказаться ли от командировки, блеснуть перед Сладой патриотическими чувствами. Подведёт отца и мать – пустяки, никто даже не обратит внимания на этот факт. И оказаться где-то рядом со Сладой. От этой мысли у Геры перехватило в горле, как от доброй порции спирта. Находясь здесь, что-то можно выяснить – куда и когда двинут медиков. Из Казахстана – мёртвое дело.

Признаться, вся эта заварушка не нравилась Гере до жути. Раздражали громкие объявления диктора о прибывших рейсах, ожидание регистрации, заботливое присутствие мамы, словно провожала не парня, а мальчика, впервые покидающего дом родной. А как бы хотелось на её месте видеть Сладу, не стоять боком и не молчать угрюмо, а трещать, слышать милый голосок, как бывало год назад после знакомства. Он всё же надеялся на звонок перед вылетом, потому с торопливой радостью откликнулся на позывные. Но тут же его физиономия подурнела от гримасы испуга. Звонили из военкомата, вежливо поинтересовались: «Почему игнорируется мобилизационная повестка, и вместо явки в военкомат с вещами, как предписано, вы, военнообязанный Бурятин, улетаете в Астану? Это грозит серьезными неприятностями».

Гера напрягся, у него вырвалось:

– Откуда вы знаете?

– Не имеет значения. Советуем сдать билет и явиться в военкомат!

– Гера, что с тобой, с кем ты разговариваешь, на тебе лица нет? – всполошилась Юлия Викторовна.

– Нас разоблачили, – выключив телефон, панически сказал Гера, – звонят из военкомата, предлагают отказаться от командировки и явиться в военкомат с вещами.

– Это отдел кадров, «подколодная змея», как её прозвали сотрудники за вездесуйство! Она донесла в военкомат о твоей командировке. Как же мы об этом забыли: у неё на контроле всё, что связано с военкоматом. Это её обязанности.

– Что же делать?

– Я не знаю, нарвёмся на неприятности. – Юлия Викторовна почувствовала, что не может управлять создавшейся ситуацией, которая грозила сыну унижением, а ей – страхом и бесконечными переживаниями, рухнувшим спокойствием, так прочно осевшим в семье, ставя под вопрос благополучие, и растерянно договорила: – Позвоню отцу. За неявку в худшем случае могут только оштрафовать.

– Не звони, он ничем не поможет, а вот уголовка положительно корячится. Слада узнает – будет презирать. Я возвращаюсь, а ты сдай билет, чтоб деньги не пропали.

– Для тебя Слада свет в окошке, только ты для неё… – Мать замялась, боясь обидеть сына в такую сложную минуту решений. – Скажи честно: почему у вас расстроилась помолвка? У неё кто-то появился?

– Мама, не тяни из меня жилы!

– Слада ничего не узнает, если ты ей сам не скажешь, – мать тяжело вздохнула и мучительно выдавила из себя: – Мы, ей-богу, словно корова на льду, не знаем, куда шагнуть и ноги разъезжаются. Однако тебе надо лететь. Я повторяю: руководство фирмы всё возьмёт на себя. Отец подтвердит.

Юлия Викторовна понимала, что неправа, предлагая медвежью услугу сыну. Но с жуткой действительностью, что он может лишиться жизни, не могла по-матерински согласиться. Заменить родного сына никто не может. Пасть жертвой конфликта при относительном покое общества выше всяких материнских сил. Это совсем не та военная обстановка, какая была в стране в годы самой кровопролитной войны с германским фашизмом. Сравнения мешали понимать истинную угрозу, какую может принести вызревший и загромыхавший орудиями нацизм на Украине. Она не хотела думать о худшем исходе, но если случится непоправимое, то не сможет спокойно жить, не сможет не казнить себя за то, что не уберегла единственного сына, не будет иметь права на прежнюю сытую жизнь, быть успешной в труде, в почёте, отмечать дни рождения, веселиться на праздниках. Острым ножом для неё станут соболезнования сослуживцев, сочувствие и предложенная материальная помощь. Помощь как плата за былую любовь к сыну, что в конечном счете превратится в оскорбление её материнского чувства? Продумав всё это в секунды, она с твердостью повторила:

– Лети, сын, выполняй задание главного инженера, если что, я возьму вину на себя. Руководство – тоже. А там посмотрим.

Она верила с подачи мужа в то, что противостояние долго не протянется, свернётся в этом же году. Оба ошибались, потому что не знали – какие силы там собраны, переоценивая свои возможности, делая выводы с легкостью весеннего скворца, способного в это время подражать пению всех птиц, но забывая их на год. А стоило бы задуматься: могучая ли, несокрушимая ли теперь наша армия, какой была при Советах, после всех передряг, сокращений вооружений, численного состава, училищ, академий, коррупции генералов? Юлия Викторовна не могла со своей кухни или даже рабочего кабинета видеть полный провал Минских соглашений, которые коварно подписывала нормандская четвёрка, затягивая выполнение наработанных мер по урегулированию конфликта, вспыхнувшего на востоке Украины после вооруженной узурпации легитимной и действующей власти, закидав её коктейлями Молотова. Пресса об этих соглашениях писала мало и невнятно, создавалось впечатление непонятной закулисной игры клоунов, в которой она – россиянка – вместе с правительством выглядит обманутой. Казалось, вот-вот здравый смысл у западных воротил возобладает. По существу Юлия Викторовна была далека от политических интриг, не понимала их значения, являясь рядовой гражданкой страны, хотя с высшим образованием, относясь к управленцам. Не её удел. Для неё семейное благополучие – главный ориентир через безупречную службу на стройке, но в данный момент у неё не сработал защитный рефлекс, верное служение более важному господину – государству, который требовал безоговорочного подчинения закону. И с этой минуты из стана послушного она переместилась в стан преступного бунтарства, движущая сила которого есть безоглядная материнская любовь к сыну, мешающая осознать всю глубину проступка, толкающая на эту стёжку своё чадо, обязанного отвечать за себя и свои поступки в полной мере взрослого человека.

Юлия Викторовна, как и остальные матери стройки, предприятий, учреждений города, имеющие взрослых сыновей, далека от понимания необходимости улаживать конфликт огнём войны, даже не хотела понимать, ибо, поняв, она сознательно отправит сына убивать и быть убитым, хотя знала о долге каждого мужчины – защищать Родину. Закон, а не сам человек будет распоряжаться жизнью. Закон, принятый до неё кем-то. Она уверена: матери подписывали его под давлением обстоятельств и общей эйфории мнимого единства народа, закон, позволяющий убивать вопреки главному божескому завету – не убий! Кто же чтит его – основу человеческих отношений! Нас теперь называют оккупантами. Это мы-то, не уничтожившие ни одну нацию или народность, заслонив Европу от монголо-татарского порабощения, сбив спесь с Османской империи, которая теснила европейские страны, особенно на Балканах, мы-то, давшие свободу народам Европы от власти Наполеона, спасшие мир от коричневой чумы и гитлеризма. Не укладывается в голове киевский политический бред, звучащий под аплодисменты разжиревшего Запада, получающего крупные дивиденды от развала Советского Союза.

В голове у Юлии Викторовны, страдалицы-матери, бессознательно крутилось понятие «золотого миллиарда» на земле. Термин, обозначающий концентрацию мировой элиты, которая должна доминировать в мире, потреблять основные ресурсы земли, а остальное человечество должно добывать эти ресурсы, довольствуясь остатками с их стола. И чтобы этих остатков хватало поддерживать жизнь рабов, сокращать рабов очень удобно с помощью войн на всех континентах. Война, развязанная киевской властью после путча против русского народа Донбасса, поддержанная Западом, и есть элемент уничтожения лишнего человечества. Не дай же бог перекинуться этой ненависти через нашу западную границу. Она, доселе счастливая мама, вдруг превратилась в одну из несчастных мам России со своим страхом за жизнь и благополучие сына, и только надежда на хороший исход будет поддерживать силы. Она готова пожертвовать ради этого исхода частью своих сбережений, как жертвовали граждане в ту Великую войну, создавая на собранные деньги колонны танков, эскадрильи самолётов, батареи пушек, собирая посылки на фронт, отрывая продукты от себя. И хотя она привыкла за последние годы к сытости, достатку и даже к роскоши, сможет перейти на режим экономии, только бы это помогло сыну уцелеть и быть здравым.

Отпуск у Слады закончился в конце августа. Полная сил и энергии, зарядившись энергией южного неба в альпинистской связке, она вышла на работу в клинику, где студенткой проходила практику хирурга. Забронированное ещё в студенчестве место было охотно предоставлено главным врачом краснодипломной выпускнице университета.

С Вячеславом она также продолжала общаться в Сети, но теперь, после всяких ограничений с учебой, их неудержимо потянуло друг к другу. Гера Бурятин был почти полностью выброшен из сознания девушки. Почти – не значит совсем и навсегда. Он продолжал звонить Сладе, умолять о встрече, и она из благородства согласилась увидеться, но лишь на мгновение, в которое можно съесть порцию пломбира, и – до свидания.

Зато с Егорычевым, встретившись ненадолго, расстались лишь утром, сначала сидели в кафе, потягивая шампанское, делясь впечатлениями, затем впервые ненасытно бродили по набережной реки, шелестя опадающей листвой. Слада оказалась великолепным рассказчиком и неудержимо неслась в воспоминаниях восхождения на одну из вершин Тянь-Шаня, словно жокей впереди заезда на ипподроме.

– Нынче я была не новичок, и меня взяли на покорение пятитысячного пика. Тот, кто не испытал движения к высоте, тот не поймёт всего восторга от покорения вершины. На всё про всё ушло около месяца путешествий, десятки костров и ночлегов на природе в палатках. Вечерами у костра за чаем мы извлекали из чехла гитару, играли и пели всё подряд. Почти каждый из нас обладал неплохим музыкальным слухом и голосом, мог быть гитаристом, но мне иногда не хватало нашего с тобой общения, да просто твоего присутствия в этой отчаянной компании романтиков.

– Спасибо, Слада, я готов в следующий сезон пойти с тобой в связке. Через месяц мы встанем на лыжи, чтобы держать форму для будущего восхождения.

Восхождение не состоялось: в стране грянула мобилизация на специальную военную операцию. Война, о которой в первые дни и месяцы говорили с наивной легкостью в теледебатах и информационных передачах, теперь ужасала. Армия терпела неудачу под натиском хорошо подготовленной, мотивированной и до зубов вооруженной украинской армии, в подразделениях которой слышались разноязычные голоса не только европейцев, но и с других континентов. В бинокли и стереотрубы командиры видели солдат не только европеоидной расы, но и негроидной, как выяснилось из Северной Америки, слышались гортанные кавказские наречия.

После дежурства в клинике Слада отсыпалась. На два часа дня поставила будильник в телефоне, ставший постоянным и желанным спутником, помощником и даже другом, которому можно доверить свои сокровенные мысли и желания. Он будет молчаливо носить их, а по требованию хозяйки – напомнит о них. Помощник сначала трижды прокуковал, затем грянул любимый полонез Огинского в исполнении ансамбля «Песняры». Песня летела вдаль и звала за собой. Слада всегда подчинялась этому призыву, энергично вскакивала с постели, выглядывала в окно: что там за погода? Недавнее продолжительное бабье лето сменилось нудной непогодой с хлесткими порывами ветра, холодным мукосеем, редкими проблесками солнечных лучей.

Пасмурное красноярское небо не могло испортить настроение хорошо отдохнувшей девушки, которой в клинике стали доверять дежурство в хирургии. Это подчеркивало не только способности молодого хирурга, но достаточную практику после выпуска. Она приняла утренние туалетные процедуры, прошла босиком в кухню, где её ожидал в кастрюле наваристый борщ, гуляш, приготовленные мамой. Родители закончили контроль за полевым сезоном, принимают отчеты начальников участков, обобщают собранный материал, готовят доклады. Заглянув в кастрюлю, Слада услышала телефонный позывной. Звонил Егорычев.

– С добрым днём, Слада! Только что встала? Выспалась? – задавал он вопросы тусклым голосом, не получая ответ, что было для него нехарактерно, но всегда лилось остроумие, раскованность и азарт.

– Что-то случилось, Слава? – насторожилась девушка, – говори, не скрывай.

– Ничего страшного, но по телефону не хочется. Дело очень серьёзное. Надо встретиться.

– До шести вечера я буду занята. Как, тебя устраивает?

– Не совсем, но жду.

Свиданье состоялось в излюбленном кафе. Здесь прекрасный выбор мороженого, кулинарных постряпушек, салатов, мясных и овощных блюд и различных напитков. Относительно недорого, что создавало благостное настроение у людей и, через эту доступность, определённый уют. Здесь были столики на двоих, на четверых, а также на более многочисленную компанию, как правило, молодежную, говорливую, модно одетую. Слада обратила внимание на то, что Слава был одет не как обычно, в тенниске, джинсах, а в тёмном костюме, белой рубашке и бабочке. Таким она его видит впервые. Показался каким-то официальным и строгим, что озадачило? В сентябрьский прохладный вечер Слада тоже была тепло одета. На ней строгий брючной костюм серого цвета, который подчеркивал стройную фигуру девушки. Шелковое белое кашне закрывало невысокую грудь. Пышные каштановые волосы убраны на затылке.

Они улыбнулись друг другу, пожимая руки. Слава повёл девушку в глубину зала, на самый край, за столик у широкого окна, где стоял огромный кактус. Слада сгорала от нетерпения и сдержанности Вячеслава, торопливо заказала ужин молодой официантке, уставилась на друга с вопросом:

– Что же ты тянешь резину, Славик? – Она хотела сказать «кота за хвост», чем бы выразила легкое раздражение, но «кот» ей показался неуместен при его бабочке на шее.

– Хотелось подольше тебя не огорчать, а видеть улыбающейся, милой и внимательной. – Он говорил ровным голосом, но она чувствовала в нем какую-то печаль, серые глаза его тоже выражали печаль, что нехарактерно для Славы с его фонтаном жизнерадостности. Сам же он в эти секунды думал о том, что потом будет вспоминать эти минуты, которые никогда не повторятся. Тем они и дороже, как та первая встреча у трамплина и очное знакомство, та снятая с руки перчатка и подаренная ему как символ вызова на что: на борьбу, на состязание, на дуэль? Ни то, ни другое, ни третье. Вызов к продолжению диалога. А там посмотрим, что получится. И получилось на все сто, на всю оставшуюся жизнь.

Эта затянувшаяся пауза встревожила девушку. Она собиралась оборвать его какие-то невесёлые мысли, и он сам почувствовал возникшую неловкость:

– Что ж поделаешь, Слада, мне сегодня вручили мобилизационную повестку. Через три дня – я солдат действующей армии.

– Только ли о своём огорчении ты хотел мне сказать? – Слада пристально смотрела прямо в глаза парню. Зрачки расширились, как это бывает во время страха или боли, но в них она увидела робость. От чего, от повестки, от новой линии жизни, за которой может быть самое страшное? И она инстинктивно вздрогнула от этого самого страшного, а губы беззвучно прошептали: «Не дай бог!», и она подумала, что печать такой же робости сейчас видна на её лице.

– Не только, дай мне твою руку, нет, обе дай. Вот так, они у тебя такие горячие, как твоё сердце, но и добрые, как твоя душа. Я их целую. – Он страстно поцеловал сначала правую, затем левую руку. Губы его были сухие и обжигали. – Скажу о главном: я не успел сделать тебе предложение. Я его делаю сейчас. Я прошу твоей руки!

Слада изнутри вспыхнула, кровь ударила в лицо, рук она не выдернула, а лишь почувствовала более крепкое его пожатие и дрожь. Это учащенно билось его сердце. Её тоже.

– Слава, как прозаично звучат твои слова! Впрочем, лирика здесь не нужна. Я очень просто отвечу.

Слада почему-то никогда не думала о том, что когда-нибудь ей придётся отвечать на устаревшее предложение стать женой, даже после намека Геры Бурятина, потому что его бормотание считала нелепостью, и эта глупость сердила. Не думала и теперь, а просто знала свой ответ, если он потребуется. Знала, а ждала ли? В глубине души ждала, потому так легко и просто ответила:

– Я даю тебе свою руку!

Без всякого пафоса и надрыва. Зато она тут же почувствовала своё новое состояние. Оно было определено заранее очень давно. И тем не менее на синие, небесные глаза, в которые Слава любил смотреть до бесконечности, набежала алмазная слеза. Она была крупная, но держалась, не падала. Тогда Слава порывисто встал, шагнул к невесте, она немного откинулась на спинку стула, и он поцелуями осушил эти алмазы. Слада встала, обвила руками его за шею, и их губы слились в жарком и упоительном поцелуе. Проза превратилась в восторг чувств. Всего минуту назад эти два человека были совсем иные. Теперь – самые близкие. Даже предстоящее огромное расстояние не разделит, не разорвёт их души. Теперь всё, что было раньше индивидуальное, становится совместным. Все противоречия на двоих, радости – тоже. Оба стали сильнее, собираясь создать семью. Сладе показалось странным то, что они вместе давным-давно, а семья получается только сейчас, после их обоюдного согласия, что подтвердится документом. Можно без документа. Нет, нельзя. Во все времена верность друг другу подтверждалась документом – записью в церковной книге, и это не формальность, а клятва. Очень большой силы и ответственности!

В конце зала было немноголюдно, но от одного из столиков полетела фраза: «Обнаглела молодежь!» Картинка, конечно, для непосвященного вызывающая, далека от целомудрия. Знай говорящий человек причину такого поведения, пожалуй бы, просто улыбнулся и пожелал молодым людям всего того, чего желают в таком случае. Но никто ничего не знал, а парочка не нуждалась ни в чьей оценке, стояла, прижавшись, друг к другу. Так, замерев, они жили больше минуты, и если бы не заказ, который уж выполнялся официанткой, то могли уйти отсюда в сквер, где постоянно бывали наедине, чтобы до конца насладиться интимным таинством своеобразной помолвки. Тихо стоять у сосны, шептать слова любви, наслаждаться поцелуями, ощущать трепет тел. Легкий стук посуды, поставленной на стол, вернул их в столовую, за стол, на котором уж красовался салат из помидоров, огурчиков, перцев, обильно заправленный зеленью. Есть не хотелось. Они сидели напротив и смотрели друг на друга без всяких мыслей и движений. Им было хорошо и покойно, не хотелось терять этот покой, а продлить его и запомнить навсегда. Предстояло о решении объявить родителям, подать заявление в загс о регистрации брака.

Назавтра события закрутили их вихрем. Кроме объяснения намерений молодых с родителями, похода в загс, Слада сообщила Вячеславу новость о том, что медики формируют добровольческую бригаду врачей, медсестер, санитаров для участия в специальной военной операции, которую направят предположительно в Херсон.

– Слава, я хочу влиться в бригаду в качестве хирурга. Как ты на это смотришь?

– Положительно. Добровольцы имеют право выбирать направление, поэтому в армию вольюсь добровольцем. Моя профессия жутко востребована на фронте.

– Это лучший вариант, – сразу же согласилась Слада. – Я ведь тоже получу статус добровольца.

Первоначальное огорчение от призыва сгладилось, ушло в прошлое, словно неудавшаяся вечеринка. Только родители, особенно мама Егорычева, не могла так быстро смириться с тем, что её единственный сын уходит на войну, где в изобилии ранения, увечья, смерть. Спокойная, размеренная жизнь вдовой женщины вдруг взорвана неожиданными событиями, одно из которых желанное, но не сейчас, как ультиматум, потрясали. И первое, что пришло в голову: торопиться с регистрацией брака не стоит. Впереди непроницаемая завеса неизвестности. Как поступать – дело молодых, но материнское чутье и совет игнорировать нельзя. Как хочется продолжение спокойной жизни, удач и ровных отношений. Во всём: удач на работе, согласия с сыном и будущей невесткой, достатка, радости. Казалось, жизнь налаживается во всех отношениях, но спираль круто завернуло, последовал обрыв. Он выльется в страдания, обычное состояние русского человека, и надежду на всё хорошее в будущем.

Шёл вечерний час второго дня предписания, собрав все душевные силы, ибо замахиваться на судьбоносное решение сына непросто, Светлана Ивановна, невысокая, худощавая, робкая, боясь вспышки раздражения, сказала:

– Слава, может, повременишь с заявлением в загс?

В квартире наблюдался беспорядок. Мобилизованный паковал в рюкзак вещи: смену белья, носки, безопасную бритву с лезвиями, пасту для бритья, пачки туалетного и банного мыла, полотенце, кружку, ложку, охотничий нож в чехле, на неделю в вакуумных упаковках продукты питания, мясные и рыбные консервы. Стояли новые берцы, висели, приобретённые Сладой как подарок и обереги, армейский шлем, камуфляжный костюм. Мать видела: сын методично действует, сосредоточен, как перед прыжком десантуры, и сразу не откликнулся.

– Мама, заявление подано. Отступать не намерен – это судьба.

– Потому и предлагаю не торопиться, что судьба, – печальным просительным тоном сказала она. В широких глазах у неё блестели слёзы. Вячеслав остановил сборы, подошёл к матери, обнял её, прижал к груди. Всегда стройная и ухоженная невысокая фигура отяжелела, лицо, тронутое загаром, посерело и осунулось, в глазах поселилась тревога. Она смотрела на него высокого молящим, просительным взором снизу вверх.

– Мама, не надо напрягать меня и себя. Я надеюсь, что всё будет хорошо. Я раньше с женитьбой не торопился, ты это видела, а теперь пора. Война спрессовала время, фронт заставляет человека быстрее жить.

– Лучше бы время тянулось резиной в ожиданиях блага и счастья. Твоего супружеского счастья, коль его не удалось пронести мне через годы с твоим добрым отцом. Как мне не хочется, чтобы ты убивал себе подобных. Ты знаешь о моём возврате к вере, о той доступности, какую дало новое время. Жизнь налаживается, дефицита ни в чём нет, можно хорошо зарабатывать. И вот сбой! Как хочется дальнейшего покоя и благополучия. Жаль, что ты этого не можешь чувствовать из-за своей молодости.

– Мама, я тоже не хочу никого убивать. Я иду защищать страну. Всё очень серьезно, чем мы думали полгода назад.

– В этом вся соль. Капитал жаждет крови. Человечество нисколько не улучшилось со времён Рима, а стало более жестоким.

– Человека таким создал Всевышний: по образу и подобию своему. Эта библейская фраза мне говорит о многом: там, во Вселенной, среди богов идёт такая же конкурентная борьба, как на земле между людьми и странами. – Светлана Ивановна отстранилась от Вячеслава, замахала руками, мол, не кощунствуй, замолчи, но сын продолжил с некоторой жёсткостью в голосе: – Идёт вечная вражда на небесах и на Земле, коль по образу и подобию своему! Сторонниками зла считают нас, русских, мы – считаем Запад. Мы ни на кого по-крупному не нападаем, зачем, у нас всего полно. Нам выгодно созидать – Западу выгодно нас задирать, в частности, руками обманутых граждан Украины, я скажу больше – купленных и науськанных на Россию.

– Он нас задирает не только поэтому. Тебе же не нравится гегемония американцев, их давление на все страны, санкции.

– Кому же понравится, козе понятно.

– Вот! – с мрачным оттенком сказала мать. – Почему американцам, англичанам и прочему капиталистическому миру должна была нравиться провозглашённая большевиками доктрина: «Даёшь мировую революцию!» То есть разгром их уклада жизни, экономики, культуры. Кто же потерпит маячащий кулак перед носом? Вот они и ополчились на нас. А жили бы мирно, только для себя, не рушили империю, православную церковь и веру нашу после октябрьского переворота, соблюдали бы божеские заповеди, глядишь, и не было бы всех страшных войн, развала страны и сокращения населения, особенно русского.

– Ты права в отношении мировой революции, не надо было бездарно орать и грозиться красным петухом: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!»[4]. То есть уничтожить капиталистический мир. Но теперь-то в стране капитализм, никакой угрозы в этом отношении. Европа и америкосы спят и видят наше падение и раздирание страны на колониальные вотчины. Это их вечная мечта.

– Слава, не будем бесплодно спорить. От него тяжко на сердце. Как я мечтала о внуке! А теперь что? Тебя любят в нашей конторе минимум трое прекрасных девчат. Ты не можешь не знать об этом. Каждая из них мечтает о тебе.

– Я это знаю, но люблю Сладу. Она меня тоже любит. Между нами всё решено. Завтра регистрация брака, готовься стать свекровью. – Вячеслав широко улыбнулся, развёл руки. – Я тебя тоже очень люблю и хочу, чтобы за меня, а теперь за нас со Сладой, не переживала, и, как ты говоришь, Бог даст внука или внучку. Живи такой мечтой, молись за наше счастье! У нас всё получится.

Светлана Ивановна не нашла аргументов для возражений, погрузилась в тень недосказанных опасений в судьбе сына и молчаливо принялась помогать ему собираться в грядущую брань.

Егорычев, как и обещал Сладе, написал заявление о добровольном вступлении в ряды СВО, что давало ему право выбора места службы, в частности Херсонское направление, поскольку Слада подтвердила то, что медики пойдут именно в Херсон. Бригада сформирована, осталось получить необходимое оборудование, и тогда колонна из нескольких «Газелей» двинется своим ходом по назначению.

После загса и свадебного легкого фуршета молодожены встречались каждую ночь у Егорычева на даче. Эти ночи были почти бессонные, медовые. В уголках сознания у пары стало гнездиться неприятное сожаление от скорого, как теперь казалось, принудительного расставания. Хотелось вновь и вновь вырываться из силков обстоятельств, окунаться в сладостные свидания, возможно, от этих обстоятельств вечерние часы после двадцати двух и ночные до пяти утра придавали ту прелесть, какую испытывали они от скоротечной близости. Она исподволь расслабляла волю, но ненадолго. День и заботы возвращали в их сердца и души решимость в преодолении выбранного пути.

Разлука неумолимо последовала. Первую группу мобилизованных к отправке на учебную базу сформировали быстро. Утром, через час после приёма пищи, в казарме раздалась команда: строиться в полной боевой. То есть с вещами. Одетые в разношерстную камуфляжную форму, приобретенную каждым на личные деньги, мобилизованные выглядели вполне сносно. Многие в армейских шлёмах, также купленные у барыг на толкучках, у некоторых мотоциклетные шлёмы, притороченные к рюкзакам. Полноценной выглядела обувь – новенькие берцы. Разнеслась весть: будет отправка! Она взволновала парней. Многие схватились за телефоны, стали сообщать родным о надвигающемся событии, которого ждали, были готовы на сто процентов к разлуке, но наступивший час свершения всё равно принят с повышенным волнением. Подъехавшие к воротам автобусы говорили о последней капле.

Команда выстроилась перед казармой не по ранжиру, не ровной шеренгой в два человека, а изогнутой веткой. Капитан, что формировал команду, появился с папкой в руках. Егорычев стоял в центре, собираясь задать вопрос: почему его, как добровольца, отправляют не по его желанию? Офицер упредил:

– Старший сержант Егорычев, – громко сказал капитан, перекрывая гул голосов.

– Я! – ответил Егорычев.

– Сержант Кузовлев.

– Я!

– Выйти из строя, бегом марш в казарму, на вас особая разнарядка.

– Есть! – ответили мобилизованные и дернули по назначению под гул команды.

«Выходит, подфартило. Снова ночь наша, – думал Егорычев, – за ней последует вторая. Как бы эта малинка не расслабила душу».

Слада тоже жила на иголках нетерпения и соблазна. У Славы всё решилось на третий день. На сборный пункт прибыл целый взвод новичков с разных районов города и края. Вечером команда была отправлена в Подмосковье в государственный центр беспилотной авиации на скором пассажирском поезде. Если первую многочисленную партию отправляли с музыкой и торжественными речами, то эту – скромно и без помпы. В казарме, которая вновь наполнялась мобилизованными, появилась репортер с оператором, и знакомый капитан подвёл даму к Егорычеву. Она была молода и весьма подвижна, испытующие кофейные глаза горели вдохновением и пожирали старшего сержанта, словно он был Аполлон Бельведерский. В руках, как гранату, она держала длинный микрофон, собираясь взорвать вопросами застоявшуюся атмосферу.

– Вы доброволец, в чём суть вашего желания? – задала корреспондент вопрос Егорычеву и, как бы подсказывая ему ответ, добавила: – Патриотизм?

– Можно и так сказать, главная задача все-таки – защита Отечества, но в моём случае не совсем так. Добровольно подписанный контракт даёт право выбора места службы.

– То есть вы выгадываете, резервируете для себя какие-то для вас важные шаги?

– Да, я хочу служить там, где будет находиться моя жена.

– Она кто? Тоже доброволец?

– Хирург, ждёт отправку по назначению. Я буду в той же местности, где и она после спецподготовки в Центре.

– Странный у вас патриотизм, замешанный на личных интересах.

– Не вижу ничего странного. Защита семьи от врага – разве не задача воина-патриота, а в его деяниях нет ничего общего с выполнением долга перед Родиной?

– Браво! Вы в карман за словом не лезете.

– Вам надо понимать, что хмурые времена прошли, малограмотность тоже, – с иронией парировал Егорычев.

– Ваша дальнейшая служба будет соответствовать военной учетной специальности?

– Не совсем. Буду с удовольствием переучиваться.

– Желаю удачи! – репортер перенесла свой интерес к группе резервистов, разношерстно одетой.

База переподготовки воинов принимала пополнение каждый день. Она была копией того тренировочного городка с макетами на стрельбищах, полосами препятствий, траншеями, гимнастическими снарядами, на которой Гера Бурятин в течение года срочной службы доказывал, что он не слон. Толпой и индивидуально сотни раз пробежал, проутюжил на брюхе по-пластунски под колючкой, брал горящие этажи, поначалу в кровь разбивая локти и колени, выкладывался с полной боевой на марш-бросках. Потом это стало для него нормой, и он подсмеивался над молодыми, осеннего призыва, солдатами. Гера пытался взять шефство над салагой, подчиняя его своей воле, вплоть до того, чтобы тот стирал ему носки. Он и в школе тянул слабину над теми, кто мало занимался спортом. У него это получалось запросто – роль играл завоеванный спортивный авторитет.

Год службы пролетел без скрипа. Во второй половине ему присвоили звание младшего сержанта и командование отделением. Но через месяц пьяная самоволка с дракой сорвала с погон лычки, хмурая отсидка на гауптвахте. Уволился рядовым стрелком. И вот он, расслабившись на гражданке за эти четыре года, снова должен был пройти тот марафон подготовки, что проходил. Понимал, взять форму будет гораздо труднее, да возьмёт ли? А надо, ибо там, на передке, под пулями и снарядами, от этого будет зависеть жизнь. Казарма показалась ему после ухоженной и богатой квартиры и дачи тошнотворной. Парень привык к роскоши, чванству за рулем джипа и в который раз обругал укров крепкими словами, но от этого ничто не изменилось, а упадочное настроение усугубилось. Носки придётся стирать самому. Разве этого бугая, что спит рядом, заставишь. Попытаться вон того, сухожилистого, прибывшего несколькими днями позднее. И он попробовал.

– Землячок, что-то у меня в спину вошло, как штык, а носки мои стоят, постирал бы вместе со своими. У меня грошей полные карманы, не так, как у тебя в дырявых. В лавке первачом торгуют, возьми для начала кварту. Обмоем носки и знакомство.

Его звали Димка. Он любил гороховую кашу. Гера терпеть не мог ни тогда, ни тем более сейчас, отдавал Димке, и тот, как проглот, объедался.

– Из уважения один разок сделаю, – согласился тот, – особенно меня вдохновляет самогон-первач. Люблю крепкие напитки.

– Где разок, там и два! Первач, брат, хорош, а без него как-то сумрачно. Правда, на гражданке привык коньяк потягивать. За баранкой джипа он как-то лучше шёл, – хвастливо, как бы между прочим, повествовал Гера, выкладывая парню свои достоинства.

– Как же ты, имея кучу денег, сюда залетел?

– Печальная история, как-нибудь расскажу, если в доверие войдёшь.

Бурятин залетел сюда не орлом, а общипанным гусем. Из Казахстана его выдернула угроза возбуждения уголовного дела за уклонение от мобилизации, штраф. Деньги, власть отца и главного инженера конторы не помогли: слишком засветился. Шило в мешке не утаишь, коли оно вылезло через наушничество «подколодной змеи» из отдела кадров. Вот кого в первую очередь надо было замаслить, засалить, замёдить, а не полагаться на начальство, у которого рыльце часто бывает в пушку. У матери случился психоз. С отцом у неё едва дело не дошло до развода. К счастью, Слада к этому времени ушла, как он выяснил, куда-то на Херсонщину с бригадой медиков и, пожалуй, не знает о том, как он вляпался едва ли не в дерьмо.

Этот самый Дима, согласился было состирнуть носки, вдруг заерепенился от колючего взгляда бугая-соседа, слышавшего короткий диалог.

– Смотри, Бурятин, на войну идёшь. У каждого в руках заряженный «калаш», – спокойно стал отказывать стирку носков Дима.

– Что ты хочешь сказать? – вызверил на него глаза Гера.

– А то, что мы пойдём в атаку, а враги стреляют. Усёк?

– Твоя угроза знаешь чем пахнет?

– При чём тут угроза. Это реальность. Я с тобой наверняка в один взвод не попаду. Ты стрелок, я – разведка. Тащись сам с носками.

Сосед-бугай в это время крутил правой рукой двухпудовую гирю на казарменном помосте со спортивными снарядами, дико заржал в ответ на слова сухопарого Димы. Слух, видимо, оказался отменный, и Гера едва не захлебнулся от злости своей слюной.

Через месяц тренировок роту десантников отправили в Херсон, где оборона трещала из-за нарушенного снабжения, усилившегося натиска нацистов. Массированные артиллерийские обстрелы передовой и города велись из тяжелых орудий, запрещенных международным правом. Но нацисты на это право клали маты с прибором, а также жизни херсонцев, поскольку они стали чужими, проголосовав на референдуме за вхождение в состав России. Бурятин там, как и все остальные солдаты, ходил по тонкому льду опасности. В середине октября этот лед треснул под ногами у Геры, как и у всей группировки, и она готовилась к эвакуации на левый берег Днепра, за оборонительную «Линию Суровикина».

Связь с семьей на некоторое время была прервана из-за травматической обстановки херсонской группировки войск, но Гера неожиданно ощутил материнскую заботу богатейшей посылкой, и не одной, как он предполагает, поскольку его перевели в хозвзвод полка в качестве водителя. Гера не скрывал, что у него родители богатенькие буратинчики, это подтверждалось тем, что небрежно сорил деньгами с первых дней пребывания на базе переподготовки. Россыпь посылок тянулась из дому и достигла начхоза полка. Тот и взял щедрого солдата под свою опеку. Через начхоза Гера стал иметь контакт с домом и выяснил, что Слада находится в Херсонском госпитале. Это обрадовало, но огорчило, что и его смертельный соперник тоже здесь. Более того, воюет в том же полку, что и Бурятин. Глядишь, по примеру злоязычного Димы сообразится какое-нибудь коварство в адрес ненавистного человека. Война спишет всё.

Егорычев первый узнал о награждении орденом Мужества сержанта Бугаева Владимира Анисимовича. В наградной кратко сказано, как гвардеец из гранатомёта уничтожил боевую машину пехоты вместе с находящимися внутри солдатами, подорвал из этого же гранатомёта гаубицу, идущую на позицию, а его ребята из отделения добили в тягаче расчёт артиллеристов. Ответным огнём Бугаев был тяжело ранен. Бугаев – уроженец Красноярского края, Сухобузимского района.

– Это же Вовка, мой кореш, каптёрщик! – воскликнул Егорычев, дочитав электронную информацию из штаба дивизии, – год рождения совпадает. Он!

В тесном помещении связи, напичканной компьютерами и другой аппаратурой, кроме него, находился лейтенант Гладышев и малознакомые связисты. Егорычев очень быстро притёрся к лейтенанту, который руководил работой операторов штаба полка и сам показывал прекрасные знания программиста, досконально зная возможности компьютера. Выглядел он слишком молодо, этакий безусый русоволосый парень в форме и с погонами на покатых крепких плечах, с крепкими мускулистыми руками, симпатичной, почти детской глазастой физиономией, но с командирским баском, не очень словоохотливый, в противовес Егорычеву. За этой молчаливостью угадывалось честолюбие, за которым кроется жажда превосходства. Если это превосходство исходит от незаурядного ума, совести и добра, то ничего плохого в том нет, а если что-то ущербное – зависть и подавление личности, то иметь такого начальником бы не хотелось. К сожалению, старший сержант больше о нём ничего не знал, кроме того, что профессиональными знаниями напичкан прилично – слишком мал срок для знакомства, тем более свободного времени нет, а ночуют они в разных местах.

– Вы о ком, старший сержант? – спросил лейтенант, услышав возбужденный возглас Егорычева.

– Пришла почта о награждённых гвардейцах, товарищ лейтенант, среди них мой земляк и сослуживец по срочной, сержант Бугаев. Наши койки стояли рядом целый год. Это он, ошибки не может быть! Где сейчас находится? Мы не виделись с ним три года, только частенько созванивались.

– В госпитале, ему ампутировали ногу. Решительный и дерзкий малый, – сказал лейтенант, – был бы отличный командир отделения, но ему не повезло.

При этой информации Егорычев вздрогнул. И впервые серьезно подумал о том, что здесь не только калечат людей, но и убивают. «Вовке не повезло», – стучала мысль метрономом в голове у Вячеслава. Она больно била в сознание тем, что человек этот ему хорошо знаком и дорог, и это по-человечески всегда так. Вот свежая похоронка на рядового, тоже русского парня, уральца. Он его не знает, жаль, конечно, человека, ушедшего в начале жизненного пути, но эта смерть не въехала в душу так тяжело, как ранение друга.

«Что же это, судьба, её перст? – крутились мысли у Вячеслава в голове. – Воля человека не властна над своими поступками, или, наоборот, воля приводит к тому результату, какой выходит в конечном счёте? Я не верил в судьбу, но цыганка увидела её на моей ладони! Судьба моя – это любимая Слада!»

Егорычев был потрясен своими мыслями, родившимися от неожиданного известия. В нём возникла нестерпимая решимость увидеть друга, а также угрызение того, что не могли встретиться в течение этих лет, посидеть за столом вдвоём или в кругу друзей, выпить за встречу по русскому обычаю, потому он не мог не попросить:

– Товарищ лейтенант, прошу увольнительную, чтобы навестить земляка, если он в Херсоне.

– Без году неделя как служишь, и уже увольнение?

– Ради земляка, ради героического человека. Дух поддержать!

– Пишите рапорт на имя командира полка, укажите причину. Я не возражаю, хотя вряд ли, неделю всего служишь. В один день можете не уложиться.

– Надо же, какой случай, товарищ лейтенант, – не мог успокоиться Егорычев. – Семь дорог, а выбрали одну! Он в роте последние месяцы был каптёрщиком. Мы в каптёрке частенько чаи гоняли после отбоя. Не успел повоевать! Вот судьба.

– Но успел совершить подвиг! Давай распечатку награждённых, полковник по этой части требует немедленного доклада. Гордится!

– Сейчас-сейчас, тут рядовые бойцы – им медали «За отвагу».

– У моего деда такая была. Серебряная, солдатская, – подчеркнул Егорычев.

– Мой дед имел орден Славы. Тоже солдатский. Он в квартире у мамы, где я вырос, сейчас на подушечке с другими медалями под стеклом хранятся, чтобы не пылились. На видном месте красуются. И портрет деда рядом. Хорошо помню добрейшего старика с пороховой отметиной на лице. Ему было восемьдесят три, когда из жизни ушёл. Чтобы он сейчас сказал о войне с Украиной, которую освобождал от фашистов в 1944 году. Выходит, они не добили зверя? Или все же мы, современники, прозевали возрождение нацизма?

– Я тоже об этом подумал. Какую мы цену заплатили, а вот снова льётся славянская кровь. Чёрных сил на планете много, не хотят жить мирно.

– Не хотят, души у них чёрные. Ладно, давай, старший сержант, список, доложу полковнику.

– О моей просьбе скажите, товарищ лейтенант.

– Рапорт напишешь тогда, – Гладышев взял листы у старшего сержанта, вложил в красную папку и вышел из комнаты.

Егорычев знал, что Слада работает в госпитале второй месяц. Пока он находился на переподготовке в центре беспилотной авиации, позванивал раз в неделю. Здесь связь с боевыми подразделениями ограничена из-за режима секретности, и только однажды удалось сообщить о себе. И вот может выпасть уникальный случай увидеться! Программист тут же написал рапорт об увольнении в госпиталь для встречи с раненым земляком, прикидывая, чтобы ему принести из продуктов. Побольше фруктов, соку, что-то мясное. Помнится, Володя любил копченую рыбу и свиное, в ладонь, сало с прослойками мяса. Деньги есть, купит. Пару бутылок водки. Если на вахте не отберут? Но могут не пропустить.

Егорычев выяснил, что хирургия находится на втором этаже, на всякий случай возьмёт моток тесёмки, передаст земляку вместе с продуктами и через окно, подвязав за горлышко бутылку, поднимут в палату. Контрабанда, конечно, но как без неё на переднем крае боли. И, конечно, разыщет Сладу. Добраться с передовой будет непросто. Только с полковой оказией.

Лейтенант вернулся быстро.

– Командир полка с комдивом поедут вручать ордена, – сообщил лейтенант. – Успел о тебе сказать, полковник, тут же сказал, чтобы вопрос с увольнением решил непосредственный командир, то есть я.

– Спасибо, товарищ лейтенант! Это же святое дело – навестить друга.

– Полковник то же самое сказал, – удивился Гладышев.

– Наверно, потому одинаковые мысли, что о добре они, о человеческих отношениях и долге. Добро и сострадание делает человека человеком, а не зло и жестокость, – сказал Егорычев, подавая рапорт лейтенанту. – Прошу поскорее решить вопрос. Вы же знаете, что я здесь временно. Не зря же я три недели отсидел на курсах Центра в Коломне. Грядёт эра нового боевого оружия. Боевые беспилотные летательные аппараты – дроны, все шире и шире применяются на фронте. Они начинают менять тактику ведения войны.

– Согласен, я после выпуска попал в полк месяц назад, и тут же меня командировали в Коломну, там же, где вы краткий курс проходили. В штабе полка всего вторую неделю кручусь. Беспилотникам доступны, как никому, цели в небе, на земле, на воде. Они могут летать очень низко и коварно, быстро и маневренно. Скажу по секрету, думаю, мы с вами будем первым полковым расчётом, первой ласточкой на нашем участке фронта.

– Я об этом догадывался, товарищ лейтенант, зная вашу подготовку, и с удовольствием вольюсь в расчёт.

– Если на это будет приказ, то куда вы денетесь! Но добровольно – лучше. Я к вам присматривался по рекомендации начальника штаба, подготовка на хорошем уровне.

– Вот как! Мечта сбывается.

– Мечтать не вредно, но не думайте, что быть оператором менее безопасно, чем на передовой в окопах. Работать придётся непосредственно со штурмовыми расчётами, артиллеристами, танкистами.

– Обижаете, товарищ лейтенант, никогда не прятался за спины товарищей.

– Верю, жду приказ о формировании расчёта. Беру вас своим заместителем. Придумайте позывной.

– Легко, скажем, «Охотник».

– Слишком распространённый, начштаба забракует.

– Ладно, «Канюк», птица такая есть. Огромные крылья имеет, любит парить над степью. Вот и я буду парить над вражескими позициями. Передавать разведку.

– Годится.

– Товарищ лейтенант, вас начальник штаба требует, – раздался голос связиста.

– Что я говорил, – расплылся в довольной улыбке Гладышев. – Будь готов следовать за мной, старший сержант. Это о новом расчёте операторов беспилотников!

– Есть, товарищ лейтенант, быть готовым! – бодро ответил Егорычев и подумал, скривив губы: «Вряд ли с новым назначением отпустят в Херсон. Встреча со Сладой отменяется».

Старейшее на Херсонщине село Никольское упиралось в лиман при впадении Ингульца в Днепр, и хотя воды притока, не всегда чистые от промышленных сбросов в верховье, особенно от Криворожского железорудного бассейна, здесь смешиваясь с днепровскими, давали гнездовья лебедям и гусям, турпанам и кряквам, а также хорошие нагулы различной рыбы. Преобладали щука и мясистый горбатый карп. Здесь промышляли как рыбоводческие бригады, так и любители, заплывая в уловистые места на моторных лодках. Теперь лиман пустовал, над ним то и дело проносились со скрипучим и щемящим сердце звуком снаряды с той и другой стороны, грозя расплескать вековую чашу наслаждения и заполнить её горем и слезами. Какая уж тут рыбалка.

После повторного напоминания об эвакуации первое объявление состоялось почти сразу после прошедшего референдума, никольские мужики и бабы, одетые по-осеннему в легкие куртки с капюшонами, в шапочки, в брюках, преимущественно в сапогах, собрались в сельскую общину на сход по страшному вопросу. Они не могли спокойно сидеть на стульях, то и дело вскакивали, да попросту стояли на ногах, готовые в секунду покинуть дом и разбежаться, схорониться, а не быть заваленными от удара в дом проклятых нацистских «катюш», как это случилось в клубе на собрании молодежи. Это когда-то желанное слово «катюши» теперь испоганено украинцами, вызывало ненависть. Себя никольские жители таковыми не считали, говорили лишь на русском языке, нажимая на некоторые согласные, что было характерно для всех, кто сидел на левобережье Ингульца.

Собрали крестьян в конторе депутат сельской администрации, председатель ушёл в ополчение, и молодой офицер с двумя звездочками на погонах лейтенант Красилин, хмурый и озабоченный предстоящим разговором. Они-то и говорили об эвакуации, обещая помощь на переправе через Днепр, до которой надо добраться своим ходом с документами, деньгами и вещами. Лучше всего на легковых машинах для удобства и скорости пробега по понтонному мосту.

– Слышали, что вы уходите, а как же мы? – говорила за всех самая бойкая дородная Валентина, бригадир овощеводов. – Фашисты нас не пощадят, как уничтожали жителей во время Отечественной войны немцы, так же и нас, тех кто не желает щокать. Я первая попаду, поскольку не могу терпеть их уродливую мову.

– Мы вернёмся, но сейчас военная обстановка вынуждает, – неловко оправдывался военный, пряча совестливые светлые глаза, потирая рукой скулы. По невеселым и взволнованным насупленным и нервным лицам, нахохлившимся фигурам, словно сидящие на ветке напуганные птицы, готовые немедленно сорваться и улететь, – он видел, что люди не получают удовлетворения от такой меры. Они борются со своим нежеланием отступа и страдают, прикидывая в будущем житейские трудности во всем: в устройстве на работу, с жильем, с питанием, потерей того благополучия, какое было прежде, с учебой детей, медицинской помощи старикам, да и тем, у кого не ахти какое здоровье. Все пожитки, накопленные годами, дом в походную повозку не втолкаешь, и будешь нищенствовать, правда, зато живой и без надругательства и унижения со стороны злобных бандеровцев, которые уж отличились своими расправами в других местах, и молва разнесла эти расправы на крыльях горластых буревестников, предвещая кровавый ураган.

– Моя бабушка рассказывала нам, когда красноармейцы уходили, тоже так говорили, – прижимая к слезящимся глазам уголок косынки, крепкими загрубелыми пальцами, на которых остались блёклые следы маникюра, – сказала средних лет полная, с печальными глазами, остроносая дама, одетая в легкую куртку с капюшоном. – Солдаты вернулись, но в селе никого не осталось. Мою бабушку девчонкой угнали в Германию, как и остальных подростков и девчат, в рабство. Стариков, чтобы не кормить, расстреляли. Это же зверье в облике человеческом. С краснодонцами что сделали! Мы всё это знаем и помним. Вот откуда 27 миллионов смертей страна понесла. Как же вы готовились к боям, коль решились вернуть нас в российское лоно? Недомыслили, обманулись, повторив ошибки прошлого?

– Не повторяем ошибок, в стране идёт мобилизация резервистов, – сказал офицер неуверенно, блестя воспаленными глазами, облизывая сухие, потрескавшиеся от ветра губы. – У вас есть возможность уйти и сохранить жизни. Потом вернуться к своим очагам.

– Легко сказать – трудно сделать. Как же так случилось, что при царе мы к России относились, а при коммунистах к Киеву приписали? – раздался нервный громкий голос с задов собрания, принадлежавший пожилому человеку.

– История – та же спираль: то Петлюра нас грабил, то Махно, то германец лавиной попёр, то красногвардейцы Троцкого. И каждый: дай-дай-дай! Когда же отдавать нам кто-то станет, когда же получим за свой труд сполна? – зло зазвучал крепкий голос мужика в годах с казацкими усами. – Надеялись на народную советскую власть, но она не устояла против предательства верхушки. Я смолоду жито сеял на этих благодатных землях, как и мои предки. И сейчас не бросил. Всю технику имею для хлебов. С бабой, с сыновьями золото тоннами берём с делян. И всё теперь бросать? Хлебушек любая власть любит.

– Не обольщайся, Иван Савельевич, не обольщайся. Не пощадят, перво-наперво спросят: за что голосовал на референдуме, кому урожай продал? – сурово, как бы безапелляционно заявила Валентина. – Спросят: кому теперь твои сыновья служат?

С улицы через окна залетели всегда пугающие людей снарядные звуки, громче обычного, угрожающие, леденящие кровь в жилах. Люди притихли, втянули головы в плечи, словно эти невинные движения спасут от удара, готовые прыснуть из конторы с криками проклятья. Удержались. Едва эти звуки стихли, донеслись с юга глухие тяжёлые удары, сотрясающие землю. Знали: с нашей стороны полетят ответные залпы.

– Земляки, я вижу, никто не желает прогибаться перед нацистами, а прогнувшегося можно считать сдавшимся. Не мешкая, уходите! Прямо сейчас собирайтесь. Я ухожу тоже. Желаю удачи, сход закрываю, – подвела черту под дебаты Валентина.

Хлебороб Иван Савельевич шёл из конторы к своему джипу, чтобы уехать на родовую заимку с тяжёлыми мыслями:

«Валентине проще кинуть дом, ей он от советской власти достался, а мне? Да что там, думай не думай, а лучше хлеба-соли не придумаешь. Погожу, посмотрю, как оно обернётся».

Что думает солдат-гвардеец, идя на штурм вражеского опорника или когда отбивает атаку? Думает о том, что он сильнее духом и удачливее, хотя не факт, что лучше врага подготовлен физически и профессионально, оснащен защитными средствами и вооружен? Можно допустить, что удачливее, что тоже не всегда факт. Полагаться можно только на тот дух и смекалку, что есть в человеке, идущем на правое дело. Они делают бойца менее уязвимым, но победоноснее, с ощущением того, что непременно выполнит поставленную задачу в этой индивидуальной схватке, а также в последующей. Отсюда сознание долга у него возрастает, и он считает себя героем, что зачастую ложно, попадая на крючок ошибочной самоуверенности, несущей либо ранение, либо смерть.

С таким же настроением думает о себе украинский спецназовец, закаленный тренировками на натовском полигоне, по натовским инструкциям под надзором иностранных инструкторов. Таковых в рядах вооруженных сил Украины со дня государственного переворота в Киеве большинство, тоже сознающих своё правое дело. Из них сформированы националистические батальоны как одна из ударных и карательных сил, насчитывающих более десяти подразделений. Все они прекрасно мотивированы тем, что защищают от вторжения русских землю своих предков, свободу и независимость. Давно забыто, а возможно, и не зная, что предки воющих сторон вместе дрались с татарами, шведами, поляками, французами, немцами, турками, защищая эту свою землю, семьи и независимость одной и той же страны, поделенную век назад на национальные республики с наперед заложенными национальными распрями. Так и хочется снять шапку великому государю Ивану Васильевичу, прозванному Грозным за окончательное собирание русских земель, утверждение единовластия как прочного фундамента государственности во все времена.

Эти противоположные чувства нисколько не слабеют, а может быть, утверждаются, ибо часто можно увидеть, как прекрасно экипированы солдаты из нацбатов «Азова», «Днепра», «Правого сектора». «Хай приходют, мы их встретим лаской», зубоскалят украинские воины в эфире. В голосе звучат не только уверенность и сила, но и едкая насмешка. Сила, конечно, есть, она вытекает из европейской оснастки и вооружения, хорошо откормленного и оплаченного солдата и офицера. Победить такого упёртого врага весьма сложно.

«Надо быть объективным, не поддаваться голосу ложного превосходства, – давал полковник Иванов правильную оценку врагу всегда, а тем более теперь, возвращаясь после совещания в свое расположение. – Зачастую мы принижаем врага и напарываемся на его кинжал. Воюем с хромоногой разведкой и связью».

От пасмурных мыслей полковника отвлёк его водитель, весьма сдержанный средних лет контрактник, предусмотрительный, заботливый и аккуратный.

– Товарищ полковник, разрешите вопрос?

– Слушаю.

– Правда, что нам скоро на левый берег, за «зубы дракона» садиться?

– Откуда вы взяли о «зубах дракона», сержант?

– Солдаты говорят. Два ряда надолбов тянутся на десятки километров. Наши парни, отрабатывая навыки запуска дронов в сторону Днепра, видели новую линию обороны.

– Я о них слышал месяц назад, помалкивал, а сегодня совещание у комдива меня подстегнуло уточнить: насколько слухи правдивы? – сказал адъютант. – Подтверждаются.

Полковник усмехнулся, повернулся к своему адъютанту, старшему лейтенанту, белобрысому сибиряку, и с долей иронии сказал:

– Никак старое доброе сарафанное радио возвращается?

– Не столь и сарафанное, товарищ полковник, при современных средствах связи и наблюдения такую стройку не скроешь. О ней знают даже пленные, которых задрал Бугаев, – сказал адъютант.

– Откуда вам известно?

– В палате с Бугаевым лежит мой земляк. В прошлый приезд в Херсон с вашего разрешения я подбросил парням добрый пакет фруктов. Спросил о Бугаеве? Он мне сказал, что сибиряк мало пленному отвалил, что этот раненый Высочин говорил, кроме всего прочего, то, что скоро нас попрут отсюда за линию Суровикина. Это взбесило нашего кавалера.

– Что ж, подобные тонкости раскрывают психологию воюющего человека наиболее ярко. Не будь он на костылях, я бы ему выходки не простил.

– Бугаев травму пленному нанес случайно. В припадке ярости он хотел только прервать лечение.

– Стойка упала от несдержанного натиска Бугаева и разбила бровь пленному. Как вы считаете, сержант, виновен наш человек? – решил получить беспристрастное мнение Иванов у водителя.

– По мне, товарищ полковник, кавалер ордена Мужества поступил опрометчиво, но верно. Ничего с той бровью у пленного не случится, а наука останется.

– Опрометчиво, но верно, – повторил полковник, с удивлением хмыкнув, и подумал о водителе: «Философ».

Командирский вездеход свернул с асфальта на просёлочную разбитую дорогу в опускающихся сумерках, водитель маскировочные фары пока не включал и всё внимание сосредоточил на вождении. Офицеры тоже смолкли, предаваясь каждый своим думам.

В данный момент Иванов думал о своей семье. С дочерью всё благополучно, родила и живёт с родителями мужа. Сам зять Валерий настоял на переводе его как капитана-речника на Дон, чтобы доставлять на баржах военные грузы, поскольку он не может отделить себя от войны. Просьбу его удовлетворили, и он недавно прибыл с караваном судов в Ростов-на-Дону. Об этом Иванову сообщила жена. У Валерия планы перевезти к нам и жену с ребенком, жить пока будут со мной, квартира позволяет.

Федор Иванович сердцем принял хорошую новость, одобрил действия и намерения зятя. А вот сама Надя изрядно напрягла мужа просьбой: устроить её в санбат медсестрой, поскольку имеет неоконченное медицинское образование – медсестры. Есть даже документ. Надя осведомлена о том, что медиков на фронте, как и во всей стране, нехватка. Она пройдёт курсы переподготовки и вольётся в действующую армию. Лучше всего в Херсонщине. Она согласна даже пойти трудиться санитаркой, но чтобы быть поближе к мужу.

Если откровенно, мысль нормальная, житейская. Они оба в старики себя не записывали. Может прерваться связь с сыном, который занимается, вопреки отцовскому желанию, торговлей. Мать с сыном на постоянной связи, знает о его жизни все мелочи, если попадёт в санбат или госпиталь, информация прервётся. Но не это главное, на почве избранной специальности-товароведа между отцом и сыном вспыхивали перепалки. Сын заявлял, что хочет заниматься торговым бизнесом, жить достойно, не заглядывать в тощий кошелек перед каждой получкой, а диктовать бытовухе свои условия бизнесмена. При этом быть честным перед гражданами, платить налоги и всё такое прочее. В прочее входили: подарок сестре на свадьбу нового японского седана, строительство особняка под родным Красноярском, покупка двух квартир в городах европейской России. Сын подавал мысль нацелиться на выполнение военных заказов, что Иванов категорически отверг, и упросил его не путаться с генералами, занимающимися снабжением армии, поскольку в их адрес страшно много нареканий. Например, все с той же экипировкой мобилизованных солдат, вынужденных одевать и обувать себя вплоть до приобретения бронежилетов, чтобы защитить своё тело от пули или шального осколка мины.

В отношении чести отец пока в сыне не сомневается. Воспитание получил строгое, в лукавстве ни разу уличен не был. Даже не курит, не ленив и энергичен. Пока молод, пожалуй, не перешагнёт черту, за которой неправедные деньги – взятки и подтасовка документации с завышением стоимости товара из-за транспортировки, хранении и прочих накруток, а пройдут годы? Большие деньги портят человека, уводят за грань дозволенного. Ну да ладно. Надя постоянно напоминает сыну о том, чтобы он не забывал, что у него отец старший офицер и честь сына для него – наивысшая награда.

Таинственная оборонительная «линия Суровикина»[5] всё больше и больше вызывала интерес у солдат и офицеров. В истории государств и войн всегда были различные оборонительные сооружения. Преобладали крепости с бастионами, бартизанами, турелями, тарасами. Крепости, как правило, были опоясаны глубоким рвом с водой, имелись земляные валы. Сооружались городни – высокие стены из бревен. В полевых условиях и с появлением огнестрельного оружия воины стали зарываться в землю, создавая линии траншей с ходами сообщений с блиндажами для укрытия личного состава. В линиях доминировали огневые точки как кратковременные земляные с деревянным каркасом, так и долговременные бетонные, в которых размещали пулемёты и орудия с широким сектором обстрела.

Несмотря на совершенство укреплений, в любом случае успешное использование таких сооружений зависело от живых людей гарнизона обороняющихся, а взятие крепостей – от натиска наступающих и огневой мощи. Наши древние предки, отбиваясь от кочевников, умело строили оборонительные линии. Такой была Стугнинская система, начало которой положил Владимир Святославович. Она являлась второй внутренней линией обороны Киева на правобережье Днепра по отношению к Поросской линии и проходила по северному берегу реки Стугна южнее города. Между крепостями, а их насчитывалось более десяти, пролегали мощные земляные валы и рвы. Через просматривающееся расстояния стояли сигнальные башни. Наиболее внушительно выглядела крепость Василев с неприступным детинцем из кирпича и дуба, считалась первоклассной. Она занимала около гектара земли на мысу, сам детинец был почти квадратный, впоследствии разрушенный монголами. В Ипатьевской летописи упоминается значимая крепость Малый Новгород. Сегодня с некоторыми из них ассоциируется городище Заречье недалеко от Васильково.

На слуху у любителей истории, как бывший символ неприступности, была мощная оборонительная линия Маннергейма между Финским заливом и Ладогой протяженностью 135 километров. Неприступность создавали целый комплекс сооружений, бетонных надолбов даже в лесу с мощными деревьями, дотами, сетью траншей. Строить линию финны стали сразу же после обретения независимости вплоть до начала зимней войны. Она угрожающе нависала над Ленинградом, ограничивала снабжение города, располагаясь на карельской земле. Потому последовало решение советского правительства разгромить линию и отодвинуть границу на более безопасные рубежи. Мы не будем вдаваться в подробности неудач нашей армии в начале операции, того непременного упорства добиться цели, что в конце концов и случилось, но сделаем акцент на то, что подобные линии играют в обороне весьма значительную роль, способные остановить врага, накопить силы и далее вести более успешную борьбу, чем прежде.

Таковой задумывалась оборонительная линия Сталина от Карельского перешейка до Чёрного моря, на которой бы преобладали укреплённые районы на танкоопасных направлениях. Грандиозная стройка требовала крупных финансовых затрат, рабочей силы, чего не хватало в стране, которая стремительно вела индустриализацию народного хозяйства под вопросом: быть или не быть суверенному государству на карте мира? Некоторые скептики утверждают то, что линию просто забросили из-за того, что была проведена демаркация западной границы, и линия уж не могла играть той роли, какая ей отводилась первоначально. С таким взглядом можно согласиться лишь частично. Отодвинутая граница не могла дать полной безопасности перед сильным агрессором, каким уже слыла фашистская Германия с её союзниками, и не поэтому на линии прекратились работы. Они затухли гораздо раньше от непосильного груза строительства, оснащения укрепленных районов (УРОВ) вооружением, и даже некоторые разрушались, чего не было на самом деле. Всем известно, что пропагандировалась доктрина – бить врага на его территории. Она рассчитана именно в целях пропаганды о непобедимости Красной армии, подъема духа народа, который с трудом вылезал из разрухи, проводя насильственную коллективизацию сельского хозяйства, строил фабрики и заводы, крепя обороноспособность страны. Тришкин кафтан налицо. Причины недостройки были куда серьезнее. Например, Летичевский укреплённый район обошёлся в 16 миллионов рублей. Несмотря на такое денежное вливание, УР не был достроен, слабо оснащён вооружением и оказал сопротивление немцам лишь в течение дня. Есть примеры более стойкие. Воины Минского укрепрайона сдерживали врага три дня, Полоцкого УРа – 20 дней, Киевского – более чем два месяца, что способствовало срыву плана молниеносной войны – «Барбаросса».

Огромную роль сыграла в октябре 1941 года Можайская линия обороны, выстроенная лишь наполовину против задуманного плана. Прежде всего не хватало времени, рабочих рук. Для рытья противотанковых рвов массово привлекалось гражданское население, но многие сооружения не были завершены, недоставало огневых средств. Начав штурм десятого октября, имея значительное превосходство в технике, артиллерии и личном составе группы армий Центр, враг получил достойный отпор мужественных красноармейцев и был задержан на неделю. Волоколамский УР отошёл лишь спустя 15 дней. Смехотворно выглядит на этом фоне падение линии Мажино французов, которую немцы прорвали с ходу, даже не применив танки.

И вот в историю специальной военной операции по защите жителей Донбасса вписывается оборонительная «Линия Суровикина». Такое название она получила по молве народной, солдатской, благодаря прежним заслугам офицера. «Генерала Армагеддон» он вынес из горячих точек Чечни, Сирии и даже здесь, соприкасаясь с Донбассом после государственного переворота в Киеве, что никак не афишировалось.

Каким бы грозным и непреклонным не был человек на службе, тем более на войне, а у него все равно есть свои дела сердечные, минуты и часы радости. У Суровикина, успешного офицера, они случались часто, начиная с окончания училища с отличием, назначений на должности, на которых он подолгу не засиживался, женитьбы, рождение трёх дочерей и сына. Хлопоты, волнения, поздравления, по традиции обмывки должностей и наград. Одна из них стоит особняком.

Накануне Нового года он спешил домой как никогда, и семья встретила его с восторгом, вся в сборе. Светилась огнями новогодняя елка, ещё ярче светились улыбки на губах жены, дочерей и сына.

– Папа, расскажи, как прошло награждение, – первой потребовала старшая дочь Вероника. – Ты безумно нарядный!

– Разве вы не видели церемонию по телевидению? – сказал он, снимая шинель, сверкая орденами на груди.

– Видели, но хотим послушать рассказ о твоём впечатлении, – поддержала дочь жена Анна. – Такое может случиться только раз в жизни.

– Пожалуй, ты права. Получить Золотую Звезду Героя России из рук президента – это запредельное волнение. Я даже взмок, пока он прикалывал медаль на грудь, жал мне руку и поздравлял.

– Я видела: ты не растерялся, вытянулся в струнку и чётко ответил: «Служу России!» Как мы рады за тебя, папа! – бойко выразила чувства за себя и других Вероника. – Что было потом?

– Потом был лёгкий фуршет, без камер, меня обрызгали шампанским, пришлось промокать лысину платком. Затем награждённые выпили по бокалу вина. Всё было непринужденно и душевно. В часть я не поехал, а прямо к вам. С генералами штаба будет фуршет завтра.

Это возвышенное самочувствие от награды, рукопожатие президента и поздравление повторилось через четыре года, когда в представительском зале Путин снова пожал ему руку и поздравил с присвоением очередного воинского звания – генерала армии. В напутственном слове Владимир Владимирович пожелал удачи в службе и сказал, что высокое звание накладывает новые обязанности в служении Отечеству с разрастающейся ответственностью. Должность главнокомандующего воздушно-космическими силами Российской Федерации за Суровикиным оставалась. Генерал понимал, что грядут новые события, связанные с Донбассом, и от него потребуется применение накопленного опыта ведения современной войны с противником, которого всесторонне поддерживают натовские силы, вооружая террористов, покупая их жизни. К решительным действиям генерал готов и выложится весь, если Верховный главнокомандующий прикажет. И он приказал, назначив его командующим Южной группировкой российских войск специальной военной операции.

Украина для генерала не в новинку. Некоторые иностранные журналисты, сотрясая воздух о невероятности происходящего, писали о том, что, командуя войсками Восточного военного округа, в ответ на путч в Киеве Суровикин умудрился подкрепить ополчение Донецкой народной республики танками, частями, колесной бронетехникой, артиллерией, а также подразделениями спецназа. Решительности командующего удивлялись, приписывая немалый вклад в то, что наступательный порыв укранацистов к концу плачевного года остановился, подразделения, в частности от Донецкого аэропорта, были отброшены, а под Дебальцево, стоящего на перепутье, попали в котёл. Президент Порошенко запросил мира: прекращение огня, вывода воинских подразделений, тяжелого вооружения и бронетехники. Такое соглашение было закреплено в документах 11–12 февраля в Минске. Возможно, сам Петр Порошенко не блефовал, в душе готов был выполнить соглашения. Все же у него был немалый бизнес в России. Кондитерская фабрика в Липецке считалась крупнейшей в регионе, владел машиностроительными предприятиями. Но главари украинских националистических батальонов «Азов», «Правый сектор», «Днепр» и прочая когорта фашистов, собранная в разнузданные русофобские своры, вместе с западными кураторами погрозили пальчиком главе государства, и он сделал стойку «смирно», сказав: «Буду действовать, как укажете!».

Между тем ополченцы ДНР и ЛНР были готовы предоставить коридор для вывода личного состава подразделений при условии оставления на месте техники. Часть военных согласилась, часть пошла на прорыв. Прорвавшихся Порошенко сейчас же принял с лаской, заявив: «Наш плановый вывод войск из города завершен успешно!»

Этот плановый вывод обошёлся потерей до трех тысяч человек, сотен единиц различной техники. После Дебальцева укронацисты притихли, творя мелкие теракты, в том числе покушения на руководителей республик, но на крупные военные действия не отваживались, тихой сапой вооружаясь, тренируясь, озлобляясь на сепаратистов и их сторонников, которые придерживались Минских соглашений.

В дальнейшем выяснилось: Запад лукавил и не собирался выполнять договоренности, что называется, тянул резину, получив транш времени для накачки Украины оружием, подготовки армии к боевым действиям в течение восьми лет, и к февралю 2022 года стал показывать зубы. Начались обстрелы из тяжелых орудий территории народных республик. Тогда последовали известные события: признание Россией двух народных республик Донбасса, начало специальной военной операции по защите жителей Донбасса. Ярким фарсом стал срыв Стамбульских соглашений весной 2022 года. Западные кураторы заявили: «Невозможно вести продуктивные переговоры с пистолетом у виска. Отведите войска, переговоры продолжатся». Этот образ «пистолета у виска» ассоциировался с тем, что российские войска заняли значительную часть территории Украины на востоке, юге и стояли под Киевом. Руководствуясь доброй волей с прицелом на мирное урегулирование конфликта и выполнения поставленных задач, войска отошли с многих направлений. Благородные уступки для дальнейших переговоров сделаны. Но в Стамбул прилетел премьер-министр Великобритании Борис Джонсон и грубо вмешался в переговоры, в которых по многим вопросам находилось решение. Он как явный заморский хозяин с пеной у рта запретил вести соглашения и заставил украинскую сторону достигнутые договоренности засунуть под сукно, продолжить войну с обещанной и фактической мощной всесторонней поддержкой Запада. Результатом такой поддержки стало контрнаступление укронацистов по всей линии соприкосновения. Российские войска отошли в Харьковской области, потеряли некоторые земли в Донбассе. Сильное давление ощущалось в Херсонской и Запорожской областях. Российское общество воспринимало эти события болезненно, задавалось вопросом: почему армия отступает? Не получая ответа, волна скептицизма опасно разрасталась. Волнорезами этого настроения могли быть сплочение общества, стабилизация на фронте, отражение вражеских ударов, наращивание мускулов и переход в наступление.

Требовалась смена тактики ведения боевых действий. И она произошла волевыми усилиями нового командующего. Это сразу бросилось в глаза иностранным СМИ, особенно британским аналитикам и разведчикам, поскольку генерал взялся выметать вражеский мусор по-своему, полностью нарушая правила ведения войны, словно это незыблемые каноны арифметики. Разочарованные британцы отметили, как из Сирии метла генерала эффективно перебралась на Украину. Военные стали использовать сирийские наработки в боях в Украине, а сам генерал, к огорчению британцев, «получил репутацию эффективного, беспощадного генерала, воюющего не по правилам». Сергей Владимирович Суровикин в ответ на такую оценку своим действиям говорил: «Любая война – жестокость, и её нельзя улучшить. Не лезь, чтобы я тебя не бил, живи мирно». Генерал не забывает суворовскую науку побеждать: глазомер, быстрота, натиск. Именно глазомеру Суровикин придавал огромное значение. В это понятие он вкладывал глубокую разведку сил противника, огневую мощь, состояние морального духа солдат и офицеров. Полученные сведения клал на весы против своих сил и возможностей, делал выводы, в каком случае, при какой тактике можно одержать как локальные победы, так и добиться стратегического поражения врага.

В июне генерал Суровикин, приступив к обязанностям командующего, слушал доклад начальника штаба южной группировки войск СВО. Доложив о силах противника, докладчик заострил внимание командующего на четырех направлениях, где враг проявляет активность. Суровикин хорошо знал этого человека, как и многих штабистов и боевых офицеров, отдавал ему должное за аналитику, за краткое изложение сути. Он поблагодарил за подробный анализ, задал наводящий вопрос:

– В каком состоянии находится оборона на реке Ингулец? – Вопрос показался начальнику штаба нарочитым, поскольку в докладе освещено состояние плацдарма. И он не ошибался, предчувствуя изменение тактики в оборонительных боях, поскольку знал, как новый командующий использовал в обороне инженерные сооружения, роль опорных укреплений, мощь артиллерии и авиации.

– Стойкость полка Иванова не позволяет врагу расширять плацдарм. Противник пытается наращивать силы с расчетом усилить давление на Херсон.

– В стойкости не сомневаюсь. Стойкость солдата – главный элемент успеха, но это всего лишь первый элемент обороны. Вы это знаете не хуже других. Вы даёте гарантию, что без крепких опорных узлов Иванова не сбросят в Днепр?

– Без восстановления прежнего снабжения техники, и особенно боеприпасами, удерживать фронт сложно. Основная артерия – Антоновский мост – находится под постоянным обстрелом и внушительно поврежден высокоточными ударами ракет. Понтонные мосты также уязвимы и не могут обеспечить стабильного снабжения. На противника работает космическая разведка США, ПВО и крупнокалиберные высокоточные артсистемы и реактивные установки залпового огня.

Командующего интересовало, насколько эффективно идёт контрбатарейная борьба, каково поражение узловых, баз снабжения, аэродромов, предприятий энергетики, работающих на вооружение. Результаты далеко не удовлетворяли. Отсюда вывод: наращивание ударов.

Успех на войне, как и в любом деле, зависит от человека, и те условия, какие он создаёт машинально или сознательно, могут стать решающими в его судьбе. Суровикин знал себе цену и понимал, что ошибаться не имеет права, ибо от его решения зависят жизни десятки тысяч солдат и офицеров. Потому случайных решений быть не может, и никакое событие не должно повлиять на окончательное решение. Только трезвый подход, глубокий анализ позволят сделать правильные выводы и решения. Потому командующий проверял и перепроверял данные о силах противника, зная свои немногочисленные, убеждался в намерениях и амбициях киевского режима, и вывод назревал. Без мощного пополнения войсковой группировки город не удержать. Следовательно, на левом берегу немедленно приступить к строительству линии обороны по последнему слову науки и техники, применив рокадно-линейный принцип[6]. Разрушение Антоновского моста – главной артерии снабжения армии и города – подтвердило эти выводы.

В отличие от рассуждений полковника Иванова, который был сторонником строительства подобной линии на правом берегу Днепра вдоль северо-западной границы области (правда, туда надо было сначала отбросить армию противника и закрепиться в поле), генерал Суровикин обладал иной, более полной информацией о состоянии и наличии сил врага и своих подразделений. Они значительно разнились и быстро менялись. Иванову, с его опытом боевых действий в Чечне, нельзя было сбрасывать со счетов восьмилетнюю банедровско-фашистскую власть, которая, подстрекаемая западными кураторами, наращивала мускулы, перекрашивала сознание людей на свой лад с маниакальным величием и русофобией. Но думалось генералу с великим соблазном – удержаться! Он знал, что военные строители творят чудеса в короткие сроки. Есть ли время для рывка в строительстве под огнём противника? Временно ограниченные силы россиян не позволяли совершить такой рывок и удерживать территорию до подхода солидного подкрепления и строительства линии. Украинская же сторона, получив холодный душ от занятия огромной территории Украины российскими войсками, которые стояли даже под Киевом, воспрянула духом при колоссальной поддержке Запада. Поправ Минские соглашения и уступки, войска пошли в контрнаступление по всему фронту и добились некоторого успеха. Для стабилизации положения на фронте в России была объявлена частичная мобилизация резервистов. Но и она не смогла выправить перекосы фронта в Херсоне, удержать Правобережье. Командующему Суровикину удалось убедить Верховного главнокомандующего в неизбежности отхода за Днепр, то есть принять тяжёлое решение. Рокадно-линейный принцип обороны даёт максимальную мобильность имеющихся войск, равномерное распределение сил, их переброску по фронтовым дорогам, траншеям на слабые места или там, где враг наносит главный удар. Рубежи располагаются под углом до 90 градусов к фронту, что делает оборону изолированной для противника по направлениям и не даёт возможности маневра и развития, если врагу удастся вклиниться или прорваться.

Первый контур оборонительной системы Суровикина некоторое время был неведом противнику. В него входили десятки укреплённых огневых опорников, которые включают в себя обширные минно-взрывные поля, противотанковые ежи, как их именуют – «зубы дракона», проволочные заграждения – рогатки, оплетённые колючкой. Зигзагообразная линия траншей образует целую сеть укреплений с укрытиями, бункерами, лисьими норами и рокадными путями. По ним можно перемещать войска на новые позиции и перебрасывать подкрепления. Тут большую роль играет взаимодействие родов войск, выучка солдат, как оркестровая слаженность музыкантов, которая является лицом театра и дерзает по мановению дирижера.

Линия обороны уходит по фронту на несколько десятков километров и опирается на развитую транспортно-логистическую сеть с хабами и тыловыми базами, санбатами и госпиталями.

Кроме этого, сеть оборонительных рубежей прикрывает многочисленная группировка ствольной и реактивной артиллерии и воздушно-космических сил, а также вертолётов армейской авиации и штурмовой авиации с авиабомбами ФАБ–250. Это означает, что даже в случае массированного подхода группировки ВСУ с техникой российская авиация способна громить колонны, поддерживая наземные войска, действовать по методу так называемой карусели. Этот метод первыми применили воздушные силы Германии во Второй мировой войне, нанося массированные бомбардировки переднего края обороны в направлении главного удара.

Метод карусели во многом усовершенствован и применяется не по шаблону: отбомбился и ушёл, а до достижения максимального эффекта. Штурмовики и бомбардировщики наносят удар по противнику на подходе, за десятки километров и в серой зоне. Затем «вертушки» дочищают то, что уцелело от бомбардировки. Если есть необходимость, авиация делает второй налёт, добивая врага. И снова на зачистку приходят боевые вертолёты. Выбивать силы противника – одна из задач линейной обороны.

Эффективность этого метода показали удары по тылам наступающей группировки ВСУ в Орехове и Великой Новоселке, где была уничтожена значительная часть командного состава противника. И все же нарисованная чуть выше картинка теоретическая и не всегда выполнима в действительности.

Каковы бы не были аргументы вынужденного отвода войск, маневр этот неоднозначно воспринимается обществом. Особенно воспринимают в штыки те группы людей, которые не одобряли начало СВО, кто стремился избежать мобилизации, те семьи, что оказались жертвами боёв, осиротевшие родители или овдовевшие жены. Но и группа граждан, понимающая неизбежность специальной военной операции, упреждающая противника, а это подавляющая часть народа – всё равно задаётся вопросом: почему такое случилось, неужели нет выхода из заваленного злополучного туннеля, и найдутся ли силы разгрести завал, восстановить равновесие, а затем пойти вперёд до победного конца? Ответить на этот прямой вопрос военные аргументированно не в состоянии до тех пор, пока совершенный маневр не принесёт результата. Потому стучать себе в грудь некорректно, а лучше помолчать да на деле доказать свою силу, оправдать доверие и надежду народа.

Командир полка Иванов и начальник штаба подполковник Санин подъехали к понтонной переправе на заходе солнца не в лучшем расположении духа. Но тот и другой стремились, невзирая ни на что, выполнить поставленную перед ним задачу. Полк обязан в тёмные часы суток форсировать реку и сосредоточиться близ указанного населённого пункта, занять оборону на отведённом участке сооруженной линии. Погода благоприятствовала: небо затянуто низкими грязными облаками, моросит жидкий дождь, знобит колючий ветерок. Тучи прикрывали от американского космического глаза живую силу и технику полка, и офицеры были уверены, что переправа пройдёт без налёта авиации и удара артиллерии, поскольку мост сооружен всего сутки назад, а вездесущая разведка не успела донести о новом понтоне. Час пик приближался. Понтонеры держались уверенно, пропуская вереницу гражданских семей с тележками для ручной клади. Толпа на глазах редела, поскольку основная масса гражданских уже прошла днями раньше, и это были последние, зазевавшиеся.

Берег горбатился песчаником, к реке бойко подступала дубрава. Под её кроной стояли палатки понтонеров. Деревья медленно и неохотно роняли листву, обнажая себя и показывая любопытному глазу, кто, где укрывается между стволами. Офицеры сверили график с капитаном саперов и стали ожидать первую штабную колонну полка. Неожиданно, а это всегда неожиданно, раскаляя воздух от скорости снарядов, создавая характерный страдающий звук, ударили взрывы. Они ложились в шахматном порядке с быстротой молнии. Падая на землю, офицеры видели, как командирский вездеход разлетелся на куски от прямого попадания снаряда. Взрывная волна бросила Иванова оземь, и он вскрикнул от боли в животе. Начальнику штаба повезло больше. Он на какие-то доли секунды раньше упал за землю, и его лишь обдало спрессованным от взрыва воздухом. Водитель командира, находясь возле вездехода, погиб сразу же. Адъютанта Иванова от удара спасло любопытство, поскольку он подался к палаткам, что стояли в дубраве.

Взрывы смолкли так же внезапно, как и начались. К упавшим офицерам от понтона бежал командир, с которым минуту назад начштаба сверял график.

– Федор Иванович, как ты, жив? – раздался голос начальника штаба.

– Жив, ранен в живот, посмотри, Андрей Осипович, не задело ли кишки?

Вместе с капитаном от палаток бежали адъютант и санинструктор. Она помогла начальнику штаба Санину добраться до раны. Распахнув китель, завернув гимнастерку и майку, увидела длинную, но неглубокую, словно нарочно прорезанную скальпелем рану на полном мясистом животе, похожую на кесарево сечение. Кровь обильно сочилась из надреза.

– Слава богу, товарищ полковник, осколок прошёл скользя, ни кишки, ни печень не задеты, и ушёл, вспоров одежду. Вам повезло. Даю обезболивающий укол, перевязываю. Отвезём вас в госпиталь, – говорила медсестра, плотно бинтуя рану. – Там вас быстро поставят на ноги. На носилки его, раненому напрягаться нельзя, чтобы не терять кровь.

– Андрей Осипович, думаю, это работа корректировщика. Прикажи прочесать окрестности на маршруте движения полка и оставайся за командира. Долго не залежусь, коль только царапнуло. Попрошу о моём ранении никому ни слова. Слышите, товарищи офицеры? Это плохо отражается на морально-психологическом состоянии личного состава полка, тем более на марше.

– Не беспокойся, Федор Иванович, о ранении пока никому ни слова. Почему же не били по понтону до нас, если корректировщик? – усомнился начальник штаба.

– Налеты были днём, не прицельные, – пояснил капитан-понтонёр. – Сейчас ударили по квадрату прицельно, поскольку появились вы. Это не пристрелка, а охота за офицерами. Моё отделение охраны держит под постоянным надзором прилегающие к реке лесные массивы.

– Хотите сказать, капитан, что им невыгодно мешать отходу?

– Именно так. Не хотят разрушать город, свой же, как-никак, – уверенно ответил понтонёр. – По снабжению, идущему в город, лупят беспощадно. Вот и носилки подоспели, кладём полковника, так, в машину и на левый берег в подземный госпиталь. Он врылся в землю за «зубами дракона». Знаете о таком?

– Разговоры были, но точного расположения пока не знаем, – ответил подполковник Санин, следя, как командира осторожно кладут в машину. На лице читалась печать недовольства и раздражения.

И было от чего – во время передислокации, в которой, казалось, продуман каждый шаг: снятие с позиций с оставлением боевого заслона, движения, занятие новых позиций, устройства на местах, налаживание боевой работы и всего того, что требует переброска полка. Волнение, напряжение, применение богатого опыта. И тут слышишь едва ли не радостное: «Вам повезло!» Какое некорректное, он хотел сказать, дурацкое выражение, но не сказал, переведя на некорректное. Пример: двое разбились в автомашине на горной дороге. Одна, пассажир, погибла, второй, водитель, лишился ноги, получил страшную травму головы, потерял сознание. Ему после операции говорят: «Тебе, брат, повезло, остался жив, против твоей приятельницы». Без ноги, без жены, без машины. Вот это везение, ничего не скажешь!

Впрочем, повезло, осколок не распорол кишки, а только распорол накопившийся жирок!

Прочесывание дубравы группой охраны понтонёров ничего не дали. Обстрела больше не последовало, и первые колонны полка пошли по понтонному мосту. Егорычев с лейтенантом Гладышевым ехали в замыкающем штабную колонну фургоне, в котором находился запасной передвижной пункт связи. Внутри фургон напоминал пассажирский вагон с полками для отдыха и столами для размещения компьютеров и другой техники с автономным питанием. В каждой двигающейся самостоятельно машине работали фары со светомаскировкой. Сидели тихо, прислушиваясь к характерному шуму при прохождении моста. Ушло всего несколько минут, несмотря на ширину Днепра. Почувствовали, что мост пройден, грузовик, плавно набирая обороты, стал выходить на невысокий левый берег.

– Всё, на твёрдой земле, – сказал Егорычев, – до «зубов дракона» рукой подать. Мы их видели, когда отрабатывали пилотаж дронов, товарищ лейтенант.

– Видели, картинка внушительная. Дальше траншеи в полный профиль. Постарались сапёры. Какие наши – неизвестно. Сколько придётся ехать – тоже вопрос.

– Имея землеройные монстры, в течение дня строители выдают километры траншей, – сказал Егорычев, – мне приходилось сталкиваться, плёвое дело.

– Не скажу, что плёвое, – отозвался с возражением рядовой Бакатов, прикомандированный в расчёт в качестве помощника, так сказать, на подхвате: следить за зарядкой аккумуляторов дронов, подносить средства связи, ремонтировать аппараты, готовить пищу, хотя этим мог заниматься водитель фургона. Бакатов имел средний рост, черты лица грубоватые, но с умными широко расставленными глазами, чернобровый. Он обладал неторопливой рассудительной басистой речью. Егорычева парень быстро заинтересовал тем, что на любой вопрос у него готов нестандартный ответ, чаще всего возражающий, но аргументированный. – Больше времени уходит на обшивку стен солдатскими руками. Это столбы, шифер, профлист или доски. Без облицовки стена быстро обрушится.

– Козе понятно, – согласился Егорычев, – так же, как уколы ставят в мышцу.

– Не всегда, – возразил Бакатов, – в вену, например, для капельницы.

– Тоже верно, – отметил лейтенант. – Хороша сегодня ночь, пасмурно. Налета ночных штурмовиков и арты опасаться не стоит. Американские спутники-шпионы тоже не страшны.

– Спутники-шпионы нас не запеленгуют, но арта не безопасная, – сказал Бакатов.

– Это почему же? – воскликнул Егорычев. – «Птички» не летают, спутники ослепли.

– Всегда можно найти альтернативу. Например, услуга корректировщика. При современной связи указал точные координаты заранее, наблюдай за квадратом с безопасного места. Как только в квадрате появились люди и техника, дай условный пеленг, как тут же прилетит крупный калибр с правого берега, – внушительно изрек свою альтернативу Бакатов.

– Точно! – изумился Егорычев, – вот чего стоит умение возражать, хотя Интернет здесь заблокирован и мобильные телефоны не работают.

– Это не возражение, старший сержант, а анализ. У нашего противника вся Европа – поставщик чего только хочешь, а уж радейками точно завалили, – сказал Бакатов.

– Насчёт обыкновенного анализа согласен. Мир построен на противоречиях, достаточно знать, скажем, белое, а чёрное само вытекает из умозаключений, – начал мудрствовать Егорычев.

– Здесь дело не в противоречиях, а в том, что у врага есть на этот счёт портативные рации высокого европейского качества.

– Ну, хорошо, Бакатов, что ты выставишь против того, что женщина рожает через половой орган? – выдал Егорычев, собираясь расхохотаться, и был изумлён ответом, так же как и лейтенант.

– Не всегда, – невозмутимо ответил Бакатов, – плод достают через живот, применив кесарево сечение.

– Егорычев, один ноль в пользу рядового, – рассмеялся лейтенант.

– Минутку, что он скажет против того, что пищу принимают через рот?

– Кто, люди или животные с насекомыми?

– Неважно, сдаёшься?

– Не спеши, у пчёл рта как такового нет, пищу принимают через железы хоботка.

Внезапный тяжелый удар сотряс машину, и салон завибрировал от взрывной волны как живой, в котором находилась дорогая аппаратура. Машина резко вильнула и остановилась.

– Я же говорил о корректировщиках! – выкрикнул Бакатов.

– Покинуть машину! – приказал лейтенант.

Разрывы тяжёлых снарядов ухали неподалёку там, где шли штабные машины и взвод охраны. В темноте ночи вспышки разрывов были ослепительно яркие. На мгновение просматривалось поле с тёмной лесополосой, тянущейся справа по ходу движения. В проране облаков проскользнула почти полная луна, разнося по окрестностям фосфорический свет.

Выскочив из машины, операторы увидели две горевшие машины пехоты, в которой шла охрана штаба полка, крытый грузовик с имуществом и солдатами хозвзвода и еще какая-то машина с личным составом поодаль.

– Вперёд, оказать раненым помощь, – приказал лейтенант, и группа бросилась к пылающим машинам, из которых вываливались живые и раненые солдаты с криками ругательства и воплями боли. В отблесках пламени, которое вырывалось из-под грузовика со стороны поврежденного бензобака, метались силуэты пострадавших.

Расчёт ближнего БМП был поражён полностью, окровавленный старший лейтенант вытаскивал из горящей машины раненого, но живого солдата. Двое в метре от гусениц лежали навзничь без движения, видимо, извлеченные из чрева командиром. Увидев подбежавших военных, старший лейтенант сказал:

– В машине есть живые, быстро вытаскивайте, подхватили – и подальше от дороги. Может взорваться остаток боекомплекта, – сказал и рухнул на землю.

– Егорычев, выполнять команду! Бакатов, подхватил командира! – скомандовал лейтенант, беря под мышки раненого, что лежал на земле. – Быстро понесли.

Оттащив раненых метров на пятьдесят, вернулись к пожарищу, откуда Егорычев вытаскивал раненого прапорщика.

– Всё, живых там нет, лейтенант, надо помочь второй машине.

– Бакатов, подхватывай прапорщика и тащи туда же, в одну кучу. Егорычев, давай за мной, – распорядился лейтенант, и оба ринулись к горящим машинам.

– Лейтенант, отставить! – раздался голос старшего лейтенанта, который, спотыкаясь, брёл к машинам. – Видишь, вдалеке маскировочные фары, это идут наши подразделения. Возьми своих людей, двух-трех из хозвзвода, и прочеши лесополосу. Там корректировщик. Он сидит тихой крысой где-то недалеко. Найди и уничтожь. – Он вытащил из подсумка портативную рацию и стал связываться с идущей колонной в километре от места происшествия.

– Егорычев, Бакатов, где ваши автоматы? Быстро взяли из машины, и за мной! – резко и властно отдавал команды командир расчёта, что дисциплинировало солдат.

Лейтенант Гладышев ринулся к грузовику. Уцелевшие солдаты снимали убитых. Егорычеву не нравилось, когда мертвых называли двухсотыми, а раненых – трехсотыми, как это пошло из Афганистана в 40-й армии. Здесь не Афган, своя земля, и умирают на ней русские ребята от русских же, ставших подданными Украины – враждебной, завистливой и бескомпромиссной, а потому жестокой. Мертвым всё равно, как их называть, а вот раненых – как-то не по-человечески. Неприятно примерять к себе живому это слово – трехсотый. Оскорбительно даже.

Егорычев первым оказался у грузовика, где увидел двоих солдат с автоматами, которые несли какой-то ящик. Он – к ним:

– Лейтенант, есть двое с оружием. Отставить ящик, рядовые, за мной.

Солдаты, не опуская ящик, остановились в нерешительности.

– Кто вы такие, чтобы приказывать? – сказал один из них, и Егорычев узнал в нём Геру Бурятина. Торопливо подошёл лейтенант.

– По приказу старшего лейтенанта взвода охраны, поступаете в моё распоряжение. Наша задача – группой из пяти человек прочесать лесополосу и ликвидировать корректировщика, который засел в посадке, – командирским голосом, не терпящим возражений, распорядился лейтенант.

– Не имеете права, у нас другая задача, – зло огрызнулся солдат, в котором Егорычев узнал своего соперника.

– Отставить вашу задачу. Срочно выполнять новую.

– Я не могу, у меня другой приказ!

– Вы трусите?

– Я обязан явиться по назначению к ротному. – Солдат дернулся в сторону.

– Я приказываю, за мной! Иначе применю оружие. Старший сержант, вперед, я замыкающий, – приказал лейтенант. – На ходу проверить, заряжено ли оружие. Войдя в лес, двигаться парами.

Группа бегом направилась к лесополосе, и Егорычев не увидел того, как к месту разгрома подошла санитарная машина, из неё выскочил санитар, медсестра и лейтенант медицины Гордиенко, чтобы перевязывать раненых. В отблеске горящей техники доктор увидела уходящую группу бойцов, и фигура одного из них, с высоким шлемом, какой она надевала на своего мужа в последние минуты перед расставанием, показалась ей до боли знакомой.

«Неужели это Славик?» – пронеслось в голове, она же знала, что муж в Херсоне, и вполне вероятно, что мог оказаться здесь. Слада хотела окликнуть Егорычева по фамилии, но расстояние было приличное, а шум, созданный людьми, попавшими под огонь и звуки машин, остановил её. Она лишь проводила взглядом уходящую к лесу группу, успокаивая себя тем, что просто ошиблась и это некоторое сходство парня в камуфляжной форме с мужем не что иное, как мечтательное воображение встречи, неожиданной, а потому вдвойне счастливой, чему она иногда предавалась в час перед сном, улетучилось. Доктор успокоилась и принялась осматривать старшего лейтенанта, который из последних сил хрипел в адрес группы, торопя её взмахами рук.

– Успокойтесь, вам нельзя двигаться, много потеряете крови, – говорила доктор, освещая раненого фонариком, что находился у неё на шлеме. – Туже руку, туже бинтуйте. Бок у вас в крови, введите, сестра, обезболивающее. Бинтуем бок, и раненого в машину.

– Отставить, доктор, в машину! Вы видите огни сзади нас или нет? У меня что-то со зрением, – спросил старший лейтенант хриплым, скрипучим голосом. – Это очень важно.

– Там сплошная темень, ни светлячка.

– Внимательней, доктор, смотрите, очень внимательно!

– Не видно ни зги!

– Слава богу, встали! Спасены! Теперь можете меня нести в машину, – разрешил командир. Рация у него запищала, но он отключившимся сознанием уж не слышал её. Так, с ожившей рацией, его занесли в салон.

Доктор склонилась над вторым раненым. Вдруг в лесу раздалась автоматная стрельба, ухнула граната. Слада вздрогнула, и страх за людей, ушедших в лес, где вспыхнула перестрелка, разрастался. Теперь она была уверена, что знакомая фигура – это Славик.

– Вы знаете номер вашего подразделения? – спросила она солдата.

– Шестьдесят пятый десантно-штурмовой полк.

«Да, это полк Славы».

Перевязав раненого, она торопливо прошла к машине, заглянула в салон, где лежал старший лейтенант, который пришёл в сознание и что-то тихо говорил в рацию, после паузы спросила:

– Вы знаете тех, кто ушёл в лес? Там идёт бой.

– Не знаю. Бой – это хорошо. Бьют корректировщика. Наверняка он там не один. Мы – это его работа.

Доктор Гордиенко, более встревоженная за судьбу группы в лесу, вернулась к раненым, перевязывала раны, а сама прислушивалась к перестрелке и думала о муже, о том, что Славик у неё ловкий, его не так-то просто сразить, поймать на мушку в этой непроглядной темноте. Он выйдет из схватки победителем, в помощь ему будет та выучка, которую обрёл во время прежней службы и теперь на базе переподготовки. Она верила и знала, что вера всегда в выигрыше, а уж её вера, основанная на любви, подавно принесёт хорошие плоды и вести.

Резкие автоматные звуки уходили в сторону севера, к Днепру, откуда порывами дул влажный ветер. Выстрелы яростнее вспыхнули в той стороне, куда указывал старший лейтенант. Видимо, ударили солдаты той колонны, что шла и была остановлена раненым. Стрельба быстро смолкла, и там загудели моторы, засветились маскировочные фары, медленно поползли, освещая перед собой лишь ближайший кусок дороги.

– Что же вы, боец, о себе не беспокоитесь, не перетягиваете руку бинтом, кровь-то хлещет, – услышала Слада сердитый голос медсестры. – А если бы мы задержались, так бы и изошёл кровью?

– Нет у меня пакета, сестрёнка, новых не выдали, а какие были, израсходовали раньше. Сказали: на новом месте получите.

– Вы слышите, Слада Святославовна, что говорит солдат? У них нет индивидуальных пакетов. Я уже сталкивалась с таким безобразием: снабженцы не довозят.

– Не только пакетов нет, боекомплект урезан, – пожаловался словоохотливый раненый солдат. – У меня в запасе один рожок всего. У остальных так же. Воевать нечем. Экономить на патронах – гиблое дело, всё равно что со смертью в прятки играть.

– Что-то он напутал, – отозвалась Гордиенко, – не может такого быть.

– Ничего я не напутал. Как Антоновский мост грохнули, снабжение усохло, как река в пустыне. Спасибо, сестрёнка, за помощь, что-то у меня голова закружилась. Будь у меня пакет, разве бы я не перевязал рану? Перевязал бы. В глазах темнеет. Ладно, руку на перевязь да пойду, сестрёнка. Сам дойду до машины, не беспокойся. Вспоминать буду твои тёплые ручки.

Через несколько минут доктор осмотрела машину, она была полностью загружена ранеными.

– Сержант, езжайте с санитаром в госпиталь, мы остальных досмотрим. Разгрузитесь, и немедленно назад.

Гордиенко отдала приказ и стала всматриваться в сторону лесополосы. Выплывшая на несколько секунд луна тускло моргнула светом, и Слада увидела, как у лесополосы тёмными пятнами замаячили фигуры солдат. Ей показалось, что они несут на себе двух раненых. Сердце у доктора сжалось. Теперь она была уверена, что там её Славик, но нет, с ним ничего не случилось! Группа остановилась, тяжёлая ноша опущена на землю, двое склонились, а третий побежал в её сторону, к фургону, что стоял недалеко от догоравшего грузовика и чадящих БМП, огонь на одной из которых каким-то образом удалось потушить. Доктор больше не могла наблюдать и бросилась к людям у лесополосы. Она подбежала и в темноте по голосу узнала мужа.

– Вот чёрт, ни у кого нет бинта, как же мы воюем! – говорил Егорычев зло.

– В фургоне есть аптечка. Бакатов, попытайся пригнать сюда машину. Вот, кажется, медицина спешит.

– Слава, это я! Кто из вас ранен?

– А говорят, чудес на свете не бывает! Не верю своим глазам! Слада! – Егорычев вскочил и бросился навстречу жене, срывая с головы шлем, сгрёб её в охапку, притиснул к своей груди, закованную в бронежилет, и стал быстро-быстро целовать в губы, в щеки, в глаза, в которые любил смотреть до бесконечности, и почувствовал слезы. Слада плакала от радости. Она, ошеломлённая, стояла и плакала. А он целовал и целовал её мокрое лицо. Она не чувствовала слёз, а только с благодарностью принимала поцелуи и сама стремилась поцеловать мужа, бормоча что-то и плача.

– Доктор, разрешите вашу сумку, – услышала она голос лейтенанта и почувствовала, как чьи-то руки выгребают бинты и вату.

– Слава, милый, довольно, раненые ждут помощи.

– Да-да, один из них Гера Бурятин, он приотстал от нас и напоролся на растяжку с гранатой, весь правый бок в осколках. Его срочно надо доставить на операционный стол. Второй – его напарник, ранен в ноги.

– Гера здесь? – с недоверием сказала Слада и склонилась над раненым, включив на своём шлёме фонарик.

– Слада, это я, спаси меня во имя моей к тебе любви!

– Гера, я сделаю всё что смогу. Сейчас придёт санитарная машина, увезём тебя вместе с другими в госпиталь, прямо на операционный стол.

– Его спас отличный бронежилет, – сказал Егорычев, – у нас таких нет.

– Подарок отца, «шкура дракона», – морщась от боли, сказал Бурятин. – Меня силой заставили идти в лес вот эти люди, хотя не имели права распоряжаться моей жизнью. Кругом не видно ни зги. Я вам что – пушечное мясо?

– Мы туда же шли по приказу, но пушечным мясом себя не считаем. Шли врага ликвидировать, – резко сказал Егорычев.

– Мальчики, не надо спорить и показывать свой характер, – взволнованно сказала Гордиенко. – Как же снять бронежилет, чтобы обработать раны? С такими мне не приходилось сталкиваться. Вот что, даю необходимые уколы, ждём санитарную машину.

Доктор быстро ввела необходимое лекарство с помощью уколов.

– Что там со вторым раненым? Он живой, что-то его не слышно?

– Живой я, терплю. Под выстрелы диверсанта попал после взрыва гранаты под ногами Бурятина, – сказал солдат. – Левую ногу ломит.

– Где теперь диверсанты? – спросила доктор.

– Их зажали с двух сторон, двое погибли от наших пуль, одного с радейкой, раненого, взяли в плен подоспевшие десантники, – сказал Егорычев.

На просёлочной дороге, где недавно попала под обстрел штабная колонна, обтекая разбитые машины и глубокие воронки от крупнокалиберных снарядов, шла основная колонна полка Иванова. Возле раненых, которые остались не подняты госпитальной группой, засуетились батальонные фельдшеры и санитары.

Доктор Гордиенко осмотрела рану солдата на ноге. Она была сквозная, пуля задела кость выше колена. Обработав её и перевязав с помощью Егорычева, Слада спросила:

– Слава, какие у вас дороги?

– Наша машина тоже разбита, будем ждать буксировку, у нас в салоне дорогое оборудование. Ты где теперь будешь находиться?

– Я в госпитале, ты знаешь, уже больше месяца. Нас эвакуировали в подземный, что расположен неподалеку отсюда. Потому, находясь на дежурстве, я по первому сигналу оказалась здесь. Вот и наша санитарка идёт.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – усмехнулся Егорычев, – иначе неизвестно, когда бы встретились.

– Жуткий и печальный случай, Слава, а вот для нас с тобой, язык говорить не поворачивается, счастливый.

– Война все законы на дыбы подняла, всё перемешала, как салат. Смерть царствует над чёрным миром фашизма, она всему приказчик.

– Не ожидала от тебя такого мрачного настроения.

– Ничего, пройдёт. Заваруха больно крутая вышла. Укропы перехитрили наше боевое охранение, хотя лесополосу прочесали. Я одного диверсанта срезал почти в упор. Секунда – и он бы меня. Второго лейтенант убил из пистолета почти в упор. Третий – старший, ушёл. Да напоролся на наших парней.

– И все же будь более оптимистичен. Ты же никогда не унывал, – в голосе Слады чувствовалась тревога, и Егорычев ругнул себя за выказанную секунду страха.

– Я буду стараться не унывать, оставаться самим собой и свои мечты о тебе не хоронить под взрывами снарядов. Я рассчитывал вырваться в госпиталь в Херсоне, чтобы проведать своего земляка Бугаева и разыскать тебя. Не удалось из-за нового назначения…

– Бугаев тот, что напал на пленного, наш земляк? – удивляясь, сказала Слада, на полуслове оборвав Егорычева.

– Да, он мой друг из Сухобузимского, наши кровати целый год стояли рядом! Где он сейчас?

– На протезировании в Ростове или в Москве. Слава, милый, тебя зовут, да и мне пора. Мой телефон всегда заряжен, если снимут запрет на мобильную связь, звони. Сообщи, где встанете. Будет оказия, вырвусь к тебе или ты ко мне. Лучше всего пиши на полевую почту.

– Слада, я теперь оператор беспилотников, наша группа охотников-разведчиков – первая в полку. Ты это должна знать. Я очень доволен таким назначением. Ну, я пошёл, зовут, до встречи, родная, – Егорычев жадно поцеловал жену в губы и, оторвавшись от неё, побежал к своей группе, которая стояла у фургона, взятого на буксир. Колонна благополучно прошла через пристреленный участок дороги. Подать сигнал о появлении в квадрате живой силы и техники некому.

Егорычев с ребятами ехал на прицепе. Он не хотел пугать Сладу своим мрачным состоянием души после схватки с врагом, как говорится, один на один, с глазу на глаз. Охотник почти всегда первый видит предмет охоты, ибо он осторожен и в любую секунду готов сгруппироваться, привести в действие своё оружие. Засадный тоже настороже, но он меньше всего ожидает нападение именно в данную секунду, и весь внимание в ту сторону, откуда может прийти опасность. И если охотник не попадает в поле обзора, хотя в лесу в тёмную ночь он весьма ограничен, то и не будет замечен, что и случилось с группой. Не зная местности, леса, парни сначала углубились в чащу, но быстро вышли на окраину лесополосы и повернули влево, снова углубляясь в лес. Так они оказались за спиной у диверсантов, что вели наблюдение за северной стороной посадки, вдоль которой пролегала дорога. Корректировщики ожидали появления следующей части колонны в обозначенном и пристрелянном квадрате, чтобы дать короткий сигнал к артудару, накрыть полк реактивными боеприпасами.

Егорычев шёл чуть впереди Бакатова и держал палец на спусковом крючке. Лейтенант маячил тёмным пятном в нескольких метрах. Бурятин с солдатом из виду были потеряны. Вдруг Егорычеву бросилось в глаза стоящее впереди дерево с необычным утолщением.

«Человек!» – молнией полыхнула мысль, утолщение шевельнулось, и Егорычев с пяти метров рубанул короткой очередью из автомата. Следом слева ухнула граната. И отрывистые пистолетные выстрелы лейтенанта. Старший сержант послал в ту сторону, где ухнула граната, несколько коротких автоматных очередей. Бил наугад, подозревая, что это работа третьего диверсанта.

– Егорычев, вперед, кто-то уходит! – Гладышев несколько раз выстрелил из пистолета по направлению шума бегущего человека, зарядил новую обойму. – У наших ребят были гранаты или нет?

– Не знаю.

– Я видел у них только автоматы, – сказал Бакатов.

– Тогда это граната диверсантов. Крики слышите?

– Похоже, ранены?

– Скорее всего. Будем преследовать, потом вернёмся. Вперёд!

Где-то впереди, метров в сотне, раздались дружные автоматные выстрелы.

– Это наши ребята из основной колонны.

– Как бы на их огонь не напороться. Там целый взвод, бьют густо. Не уйдёт, гадёныш! – мстительно сказал Егорычев. – Надо подавать голос выстрелами в воздух.

Егорычев выпустил в воздух несколько коротких автоматных очередей, в ответ такие же прозвучали от встречных солдат. Минуты через две стрельба стихла. Гладышев и Егорычев вышли из леса, их бодро окликнули:

– Братва, свои! Диверсант взят, ранен. Как вы? – На краю леса стояли трое парней.

– Мы в порядке, наши ребята ранены в перестрелке. Надо спасать.

– Кто ещё пострадал?

– Взвод охраны и машина с людьми, а также из хозчасти подбиты.

– Есть «двухсотые»[7]?

– Есть, – хмуро ответил Егорычев, и группа направилась к раненым.

Возбужденные боем операторы ехали на прицепе в вышедшем из строя фургоне. Молчали. Каждый переживал схватку по-своему. Егорычев эту маленькую баталию уж в который раз прокрутил в уме. Он сознавал, что не успей он первый нажать на спусковой крючок, нажал бы тот, что, стоял у дерева. Тому не повезло. Кому-то из двоих должно было повезти. Из двух спортсменов чемпионом становится только один. Из двух офицеров кто-то один носит погоны генерала. Из двух инженеров кто-то выходит в начальники. Из двух палачей может ли быть добрее кто-то из них? Голову приговоренному узнику всё равно же надо рубить! Из двух правителей кто-то неизбежно будет успешнее и станет диктовать свою волю соседу, как спортсмен диктует свои условия скорости или силу кулака. Кто-то должен быть выше, подчинять своей воле другого, тут важны методы, выбранные лидером. И горе, если лидер в душе палач.

Да-да, всё зиждется на противоречиях. Добро и зло, день и ночь, счастье и горе, любовь и разлука, жизнь и смерть. И так во всём. Идеала нет. Человек обязан находить компромиссы. Поскольку всюду противоречия, потому на Земле вечно существуют мир и война. Такова карма человечества, от неё не уйти. Или можно уйти? В этом и есть суть человечества? Прогресс, скачок прогресса достигается через войны. Совершенствование оружия, как ни прискорбно, связано с прогрессом, оно и поставленная задача совершенствования ускоряют прогресс. Тут спорить не приходится. Мы этому все свидетели. Создание ракет без науки не могло произойти. Специальная военная операция всколыхнула общество, сплотила его, и военная промышленность резко стала расти, ожили после развала десятки заводов, люди получили работу… через смерти своих соотечественников.

– Рецепт один, старший сержант, – совершенствование самого человека, формирование его высокой нравственности – дело тысячелетий. Технический прогресс не проблема. Он в последние века идет семимильными шагами. Совершенствование и полёты вверх освоены, а нравственность топчется почти на месте. Доказательство – эта необъявленная война! – сказал Бакатов, словно подслушивая монолог Егорычева, поскольку и сам раздумывал о подобном.

– Человечество давно научилось летать вверх, – вставил своё слово молчавший Гладышев, – Бакатов прав – воз нравственности и ныне там. Антагонизм тенденций стал яростнее, а конфликты – более кровавыми.

– Такой крови, как во Второй мировой, слава богу, больше нет. Американского президента Трумена, сбросившего две атомные бомбы на Японию, остановили. – Егорычев горько усмехнулся. – Совершенствование через просвещение, так, что ли, Бакатов? Наивная формула. Император Александр Первый робко шёл на реформы, хотя жаждал их. Но его пугливая натура не смогла противостоять напору дворян-крепостников. Тогда он возложил освобождение крестьян на просвещение, мол, чем просвещённее будет барин, тем гнёт его уменьшится. Не вышло. Гнёт не ослаб. Его преемник – брат Николай Павлович, мог воспользоваться силой декабристов. Их было немало: и в армии, и при дворе, и среди помещиков, жаждущих отменить крепостное право, принять самую передовую Конституцию, какие существовали в Европе. Царь на диалог с декабристами пойти не захотел, может, струсил или не хватило ума? Ленин с большевиками этакие мечтали, залив кровью страну, усыпав трупами города и деревни, собирались построить социализм и коммунизм едва ли не в бытность одного поколения. Смешно и горько! Просвещение в Советском Союзе было на мировом уровне, однако что мы получили – реставрацию капитализма и войну, в которой принимаем самое активное участие, убивая себе подобных. Чего не хватает народам – просвещения, этого совершенствования? Увы! Чего-то большего, а чего – никто не знает.

Совсем недавно Егорычев наивно умилялся своей свободой на гражданке, мечтой о будущей любви к прекрасной девушке, но в поисках таковой уверовал в слова цыганки. Как оказалось, мечта сбылась: он встретил Сладу для будущего счастья, но очутился в неволе, захлестнутый сетью военной операции, из которой так просто не выпутаешься. Пришло понимание, что образ прошлого, характер страшной борьбы страны за своё существование, возвращается, и он вместе со своими боевыми товарищами должен повторить подвиг прошлых поколений. Иначе чёрные силы фашизма устроят на земле славян концлагерь с пыточными застенками, в которых, по их задумке, навсегда сгинет русское общество, превратившись в карлика на коленях. Тот рай, что был в промежутке между двумя войнами, российский солдат отстоит, в числе которых и он, Егорычев, которому ещё надо родить своё продолжение – сына или дочь, обессмертить имя этим продолжением. Но если оно не состоится, то страна и Земля в целом обеднеют. Потомки гуманного отца не могут быть агрессивными, но миролюбивыми, несущие свет в будущее, не забывая о грозном прошлом.

Машина вдруг остановилась, послышались крики, прерывая мысленный монолог Егорычева:

– Выгружайся, прибыли на место!

Полковник Иванов после операции на животе лежал в том же отделении подземного госпиталя, куда поступали раненые 65-го десантно-штурмового полка. Из полуночного сна его вывел поднявшийся шум в отделении, в котором размещали раненых с марша. Федор Иванович прислушался к голосам. Из коридора доносился стук колес каталок и стоны раненых. Откуда и какого подразделения, понять было невозможно, но полковник шестым чувством уловил, что это ребята его полка. Он собирался встать и выяснить, хотя ему запретили двигаться в течение суток. Прошло всего лишь несколько часов после несложной операции на животе. Шум не прекращался, раненых было много. В палату вкатили перебинтованного пациента, стали переносить с каталки на свободную кровать, стоящую слева от него. Света было достаточно, чтобы разглядеть человека. Он узнал в нём прапорщика из взвода охраны штаба полка.

Прапорщик был в сознании, пристально смотрел на Иванова.

– Товарищ полковник, вы тоже ранены? – с недоумением, как бы невпопад спросил он.

– Что случилось со штабом полка? – не отвечая на вопрос прапорщика, торопливо спросил Иванов, боясь ответной правды.

– На десятом километре взвод охраны и ещё какие-то машины с людьми попали на мушку корректировщика. Основные штабные машины успели проскочить.

– Каковы потери?

– Точно не знаю, но большие. Били крупным калибром. Командир взвода в тяжелом состоянии, но он успел сообщить в полк об ударе и организовать ликвидацию корректировщика.

– Где сейчас командир взвода?

– Нас везли сюда вместе. Он, пожалуй, в операционной, а может, в реанимации.

В коридоре шум от поступающих раненых смолк, и полковник понял, что поток раненых закончился, персонал успокоился, он решил вызвать к себе дежурную сестру, чтобы выяснить число пострадавших. Кнопка вызова находилась на стене в проёме между кроватями, дотянувшись до неё, нажал. Через несколько секунд в палату вбежала взволнованная медсестра.

– Сестра, это я вызывал. Со мной все в порядке, скажите, сколько раненых поступило из моего 65-го полка?

– Пока десять человек. Пятеро в тяжелом состоянии, их оперируют.

– Что значит «пока»?

– На место происшествия ушли две машины, чтобы вывезти остальных.

– Остальных! Это сколько? – болезненно поморщился пациент, что не ускользнуло от сестры.

– Товарищ полковник, этого пока никто не знает. Я не имею права вас расстраивать отрицательной информацией.

– Вы считаете, мне будет легче лежать и терзаться от неизвестности, какой урон понёс мой полк?

– Я так не считаю.

– Обещайте мне, как вывезут всех раненых и убитых, вы мне сообщите результат.

– Я передам вашу просьбу лечащему врачу. Постарайтесь уснуть, – сказала медсестра и удалилась.

– Прапорщик, есть убитые? – не мог успокоиться командир полка.

– Есть, товарищ полковник. Наш противник не прост, как мы сначала думали.

– Я к такому выводу пришёл давно. – Он хотел добавить: «Что никогда не смотрел на специальную военную операцию иллюзорно, если точнее, на странную необъявленную войну», но передумал, дабы не давать прапорщику неверное толкование его взглядов на действительность.

Сам же полковник вернулся к своему ранению, не как просчету в действиях, а о причинах, более тяжёлых. В каждом событии бывают часы и дни, которые потом вспоминаются либо с удовлетворением от свершившегося, к чему шёл упорно, на пределе сил и возможностей, и от этого счастлив, либо огорчён тем, что потерпел крупную неудачу и ругаешь себя за непростительные промахи, не внял угрозе или не увидел её. Таким часом был удар по его полку на марше. Потери, видимо, большие, словно полк ходил по-сталински в атаку всем составом и попал под артобстрел и пулемётный огонь. Потери невосполнимые. После своего неожиданного ранения отдал приказ начальнику штаба, он его помнит дословно: «Андрей Осипович, думаю, это работа корректировщика. Прикажи прочесать окрестности и оставайся за командира». Что же случилось, не прочесали лесопосадку, вдоль которой шла просёлочная дорога, или враг умело обошёл облаву и, воспользовавшись своей скрытностью, ударил? Это предстоит выяснить, но как бы то ни было, а напоролись на тяжёлый удар, который в конечном счете вытекает из просчетов в выборе идеологии, её значении в боевых действиях, а поражение – зачастую результат пренебрежения таковой.

Майор Высочин, его однокашник, стал украинским националистом, хотя такой же русский, как и я. Почему? Образ жизни изменила экстремистская идеология и его пропаганда. Для неё неважно, какой ты национальности – русский или белорус, татарин или украинец, важно то, как эта идеология сдабривается финансово. Арабская капиталистическая Ливия процветала, людям платили нефтедоллары, в отличие от нашей страны, имеющей нефтяную и газовую экономику. А вот благополучную страну разгромили. Причина – гегемону не нравилось возрождение Ливии, ее самостоятельность и процветание. И не только националисты виноваты, а купленные граждане недалекого ума. Купились на натовскую пропаганду о правах человека, свободе и ценностях, без объяснения сути этих ценностей. И посеяли в стране хаос. Как посеян он был в 1917 году в период двух революций, избиения сословий, то есть своего коренного народа. Что надо было и как говорить лейтенанту Высочину, бывшему комсоргу командного училища, чтобы он стал офицером националистического батальона «Азов»? Страх за жизнь? Возможно. Некуда было деваться? Пленный его сын, тяжелораненый, но нами спасенный, не отказался от националистической идеологии, ругая нас оккупантами. Этот молод, ему проще запудрить мозги и заразить бациллой украинской державности. Ей без разницы, кто ты таков, главное, чтоб ты был ярым русофобом и шёл громить москалей. Но его отец, зрелый человек, воспитанный при социализме с мозгами лидера, кем стал!

Идеологию вершит хозяин-доллар в тесной связке с лондонской идеей тайной колонизации мира через законодательные акты государств, особенно славянских. Например, исключение национальности, что было сделано при президенте Ельцине. Я гражданин Российской Федерации. Татарин, хакас, калмык, мордвин – тоже граждане Российской Федерации. В Венгрии – венгры, в Германии – немцы, во Франции – французы. Хороша ли для меня такая обезличка? Что скажут по этому поводу политологи? Если хорошо, надо доказать и узаконить нацию «россиянин», как существует самоназванная нация в США – американец. Между тем весь Запад нас, россиян, называет русские. По языку. И это правильно, несмотря на многонациональный состав, присутствие в стране всех религий. Народы России хорошо знают русский язык, он государственный, он удобен. Возможно, это и будет на первое столетие единой идеологией. И внедрять её надо с детского сада, школы, вуза. Сейчас государственной идеологии нет, а есть долларовая, предпринимательская. Она выстраивает человека в тот ранжир, какой задаёт купленная власть государства, в котором живёшь. Когда это началось для украинцев? С Брестского мира или раньше? Дался мне этот Брестский мир! Или позднее, с выбранной формы государства, с тех необожженных кирпичей социализма, о которых говорил Владимир Ульянов в конце своей жизни, столкнувшись с массой проблем нового государственного строительства, делая ошибки за ошибками.

О чём пишут и спорят теперь современные философы? Есть ли крупного масштаба теоретики, обжегшиеся на большевизме, полном сломе частной собственности? Он не знает. Как бы крупные мыслители рассматривали украинский конфликт: решаем ли он мирным путём или фашизм надо выжечь огнём ракет? Можно ли эту бациллу уничтожить во всём мире, ведь она поселилась на всех континентах, или хотя бы держать в строгой изоляции, вплоть до ампулы? Кто может взять на себя такую миссию, какая идеология? Коммунистическая не оправдала надежд, не выстояла под напором доллара – родины США. Гуманистические идеи терпят крах. Но только они могут созидать в труде и в мире. Идея построить коммунизм хороша. Но как это сделать? Идея утолить жажду в пустыне верная. Но как найти родник? Конкуренция между людьми и странами всегда была и будет. Пока здоровая конкуренция только в спорте, основа там – мирная почва: сила духа, мышц, таланта. Что и говорить, там сумасшедшая конкуренция, порой исчисляемая долями секунд, но пока без крови. Такова идея спорта, такова воля спортсменов и организаторов. Есть, конечно, допинговые скандалы, но, опять же, бескровные. Спорт как эталон мирной борьбы надо брать в основу мироустройства?

Федор Иванович устал от невесёлых дум и впервые обвинил себя в поражении полка. Есть толкование того, что тогда можно судить о слаженной работе коллектива, если в отсутствии директора предприятия, скажем, в течение месяца, предприятие по-прежнему работает стабильно, значит, директор умело создал подушку прочности своим руководством. Если коллектив быстро стал давать сбои, значит, руководитель – дрянь. Приемлема ли такая трактовка на войне? Сейчас он на это ответить не может. Ревизоры тут снаряды и мины.

Он признает свою вину – вину на своём полковом участке. Кто ж в ответе, не этот же прапорщик, что попал под огонь врага по полковому недосмотру. На ком лежит вина отступления из Херсона? Не на командире полка и не на командире дивизии – на командующем армией, не сумевшего отразить натиск врага и удержать стратегически важный город? Нашлись объективные причины: разрушение Антоновского моста, обрезанное снабжение армии и города. Он уж не раз сетовал на эту рукотворную причину. Чьё рук творчество? ВСУ, конечно, и шапкозакидательство со стороны нашего высшего командования. Головотяпство или хуже? Враг разрушил мост – основную артерию снабжения. И добился результата – отступление русских. Если не хватает живой силы, чтобы отбросить противника за пределы границ Херсонской области и удержать в своих руках город, то почему же до сих пор наши доблестные ракетчики не уничтожают мосты через Днепр, Днестр, Южный Буг? Покажите, где парализованы основные автомобильные и железнодорожные магистрали, перерезаны логистические узлы, разрушены военные аэродромы, которые принимают транспортные самолеты из США и Европы? Жалко разрушать творение рук человеческих, сжигать потраченные громадные народные средства? Главнокомандующий не имеет права на такую жалость, коль решился начать специальную военную операцию. Нашествие римлян на Дакию заставило царя даков взяться за оружие и выступить с войском против захватчиков. Прежде царь обязан принести в жертву своего сына. И он мужественно принес такую жертву.

Какие политические соображения не дают использовать всю мощь армии, какие скрытые от народа обязательства, ибо жалость на войне оборачивается трагедиями в квадрате? Или тут что-то иное, очень страшное?

Иванова до сих пор кошмарят воспоминания о перестройке, проходившей в годы его учебы в училище, и её последствиях. Теперь, потрясенный разгромом штабной колонны полка, он обостренно, кстати, и не раз, возвращается в те времена, связывая их с нынешней войной, с утратой цены нашей Великой Победы над Германией и, в глобальном масштабе, с фашизмом. Мы не шагнули в то благополучие, в достаток народа, которые он заслужил своей борьбой, не возвеличили страну до того уровня, какой по праву должны получить победители, а кровь, пролитая нашими гражданами, стала бы оберегом от всех бед и напастей в будущем и не давала бы опустить знамена могущества державы. Та война продолжается в этой войне, в которой я участник. Не могу сказать, что не было предупреждений. Первым стала, пожалуй, Фултонская речь Уинстона Черчилля[8] в США, которая стала началом холодной войны; промежуточные столкновения в Корее, во Вьетнаме, Афганистане, гонка вооружений, не дающая вкладывать рубль в социалку, в быт, в культуру; сокрушительный разгром СССР в 1991 году; реставрация бандитского капитализма. От всего этого династия Романовых бы сошла с ума или потеряла дар речи.

И было от чего. На протяжении десятилетий шла гигантская холодная война по дискредитации советской власти, эпилогом которой стала перестройка с дефицитом товаров, недовольство народа такой политикой.

Возникает правильный вопрос: а чего вдруг союзники сразу же после победы над Германией всполошились и разработали план низложения Советского Союза?[9] Ответ прост: триумф молодого социалистического производства (надо подчеркнуть – молодого!), шагающего семимильными шагами, скрутившего шею фашизму, идеология равенства и братства – испугали империалистов, и началась коварная, можно сказать, всемирная работа по нейтрализации новой формации.

И вот СВО как запоздалый реванш? Если мы не выиграем, нас сомнут, государство исчезнет, как исчезли скифы, гунны, половцы. Как бы не наделать в этой борьбе непоправимых ошибок. Первую все же допустили: вошли в бой без глубокой разведки сил и настроений противника, его морального духа и экономического потенциала с недостаточно сильной армией, без явных военных союзников, кроме Белоруссии; и, конечно, бесконечная уступчивость. Дружественные страны в этой связи не в счёт. Главным разрушителем плодов Великой Победы, не буду называть промежуточные личности, разумеется, является ненавистный народу генсек Горбачев[10].

«Каков актёр, если не гений, – не раз восклицал Федор Иванович, – каков хамелеон с поразительным свойством софистского красноречия!»

Горбачев, попади он в театр драмы или комедии, блестяще играл бы днём заботливого отца нации, ставящего перед собой сверхзадачу – привести народ к изобилию и счастью, а ночью, без всякого грима, – алчного ростовщика и коварного обманщика, и тоже со сверхзадачей – стать богаче всех банкиров, пусть даже ценой заклания своих близких. Если он был прекрасный актёр, то более талантливыми были его режиссёры. Многоактный спектакль перестройки, где главную роль играл Горбачев, сначала не поддавался никакому сомнению, вызывал живой интерес зрительских масс. Но бесконечно играть с одним напором одну и ту же роль невозможно, и в спектакле наметились сбои. Одни видели изъян игры в уставшем актёре, другие – в устаревшей декорации, третьи догадывались о причинах изъяна, но, не вполне заинтересованные в сворачивании надоевшего спектакля, молчали и ждали его развязки. Режиссура же оставалась на высоте, и никто на неё не кивал. Тандем актёра и режиссёра (западные державы) настолько сплотился, что явился, как и подобает, одним целым. Тот и другой изначально знали друг о друге всё необходимое, опекая и двигаясь вперед только вместе, чтобы довести спектакль до логического конца.

В круге однокашников Красноярского училища были курсанты, весьма увлечённые изучением исторических личностей страны в различные времена и эпохи. В этом круге Иванов слыл весьма начитанным, чаще с критическим уклоном. Разумеется, самый молодой и умный генсек Горбачев приковал к себе огромное внимание курсантов. Мало кто знал, что яркие актёрские способности у Горбачева стали проявляться задолго до его воцарения на партийно-государственном Олимпе. Начались они с тайных контактов со спецслужбами наших врагов в заграничных поездках. Первая из них, вместе с женой Раисой Максимовной, состоялась во Франции по приглашению французских коммунистов. Горбачева там попросту взяли за кадык, сильно надавили на глазах у Раисы Максимовны, пригрозив выложить органам КГБ в случае несговорчивости некоторые неприглядные эпизоды прошлого. Оказывается, и в то время большим секретом не являлось, что Горбачев, носящий в Ставрополье кличку «Мишка-чемодан», непомерно жаден, склонен к делячеству и одновременно дико внушаем и честолюбив. Ходит под каблуком жены Раисы, не менее честолюбивой и транжирки. На эти-то качества супругов обратили пристальное внимание спецслужбы Запада, заведённая папка на коммуниста, подающего надежды, с каждым годом пухла от различного рода компромата, в частности, связи с наркодельцами. Папку пополнял резидент внешней разведки КГБ СССР в Лондоне и одновременно агент британской разведки МИ–6 (с 1974 года) полковник Олег Антонович Гордиевский. Именно этот Гордиевский был приговорен к расстрелу в СССР, бежал в Лондон, а позже баронесса Маргарет Тэтчер, будучи экс-премьер-министром Великобритании, наградила его орденом Святого Михаила и Святого Георгия в лондонском клубе «Карлтон»…

Появление крупной исторической личности всегда связано с движением народов, с их столкновениями, с потрясениями, унижением и разочарованием одних и триумфом других. То есть происходит пир на костях побежденных – в прямом смысле, как это делали полководцы Чингисхана, и в переносном: правители устраивали пиры во дворцах после побоищ и побед удачливых полководцев. И никого не смущало, что вместе с пролитой кровью врагов не меньше пролито крови своих соотечественников. Павших поминали, склоняли знамена, салютовали и свои преступления победители оправдывали фразой «так было угодно богу» либо «такова воля божья».

Подобного пиршества не было после Великой Победы над Германией. Страна защищалась и слишком много принесла жертв на алтарь Победы. Надо было не пировать, а выживать после столь изнурительной и кровавой борьбы, поднимать из руин народное хозяйство. Мы до сих пор скорбим о погибших воинах и мирных граждан, скромно поднимая фронтовые сто граммов.

Став лейтенантом, Иванов со злобным азартом продолжал изучать новоявленного и свергнутого лидера. Склонный к образному мышлению Федор Иванович для убедительности прибегал к метафоричному изображению своих мыслей. Разразившаяся в пустыне буря засыпала цветущий оазис, погребая не только источник жизни, но и самих людей. Оставшиеся в живых восклицали: «На все воля Аллаха!» Подземные толчки разрушали города и погребали под развалинами десятки тысяч человек, а оставшиеся в живых все так же безропотно списывали несчастья на волю Всевышнего. Стихийные процессы на Земле происходили и происходят вечно. В доисторические времена восклицать было некому, хотя природные катаклизмы сотрясали планету с ужасающей силой. Таковы законы природы, скажет атеист, таково движение времени, таково развитие человечества. Без потрясений нет развития, утверждают философы и историки, объясняют с различных сторон явления природы, двигая тем самым научную мысль вперед или явление народу личности. Своей волей выдающаяся личность диктует своё намерение, подчиняет окружение, и оно бросается выполнять приказание, приводя в действие армии, народы – в движение, беря науку на вооружение, подпитывая финансами для скачка в будущее.

В конце ХХ века людям Страны Советов казалось, что такая личность и есть Горбачев, сумевший убедить 16-миллионную партию-гегемон и почти трехсотмиллионную массу народов, что он якобы видит перспективу развития общества и в старых, и в новых рамках, но для этого необходимо перестроиться общественной системе и обществу. Причём впервые в истории человечества это движение будет без столкновения народов, поскольку личность эта не агрессивна и не кровожадна. Замышляя реформы – переделку общества, он в арсенале не имел силовых планов. Застенки и пуля – не его оружие. Его оружие – актёрская игра в патриота, в убеждение позиции здравого смысла, в разумные компромиссы, в свободу мнений и действий. Однако… игра под диктовку враждебного режиссёра.

Убедить собеседника – значит сделать его своим сторонником. С глазу на глаз выполнить такую задачу крупной личности не составляет большого труда. Но перед ним стояли сотни миллионов человек в своей стране и гораздо больше за рубежом. В его распоряжении имелись все средства для такого убеждения, но у его противников, как внутренних, так и внешних, то же самое. Состязание началось.

Сила личного контакта неимоверно велика. Ярые его противники Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер становятся если не сторонниками, то людьми, понимающими его цели и идеи. Так казалось народу. И в самом деле, в дальнейшем мы видим, что по многим международным вопросам они почти единомышленники, поскольку понимают, как важны мирные инициативы советского лидера, при этом никто не отказывается от своих национальных интересов, наоборот, в этих инициативах видят их укрепление, подстраивая личность под свои далеко идущие планы.

В чём же причина понимания недавнего врага и потенциального врага, ставшего теперь другом? В силе ума, интеллекта личности, анализе исторического прошлого, из чего следуют правильные выводы: конфронтации – вред, соглашения и договоренности – польза?! И стороны находят, что мирные инициативы – это хорошо, но надо быть очень осторожным, более хитрым, идя на соглашения, и затем эти соглашения употребить в своих целях. Но Горбачев не был осторожным. Он напрочь забыл коварный план Даллеса и судьбоносную директиву ЦРУ. Его распирало от любви к недругам, он готов был проглотить ежа от зарубежной похвалы, хотя видел, что его обманывают. Особенно это касалось военной силы и разоружения. В этой связи возникает вопрос: а не преувеличивает ли народ способности Горбачева? Запад видел в нём внушаемого простачка и притворно восхищался его демократическим мышлением, стремлением к разоружению и дружбе разноликих социальных систем. Скорее всего, да, чем нет. Подтверждением такого вывода ярко демонстрируют воспоминания А.Н. Яковлева[11].

«Горбачев с Рейганом, – сообщил он в своей книге „Омут памяти“, – при мне договорились о том, что надо и Варшавский блок, и НАТО превращать в политические организации. Это не было зафиксировано в соглашении, и американцы нас обманули. Мы Варшавский договор распустили, а они НАТО стали укреплять. Чистейший обман. Говорят, что не было такого соглашения. Да, соглашения такого не было, но договоренность была. Присутствовали при этом шесть человек: Рейган, Горбачев, Шеварднадзе, я и два переводчика».

В народе, характеризуя слабовольного и покладистого человека, говорят: «Ох и простодырый ты, Иван. Тебе любой лапшу на уши нацепит». Так и Горбачев: поверил ягнёнок волку. Яковлев, Шеварднадзе – члены Политбюро и ЦК партии, набрали в рот воды и не проинформировали народ и партию об обмане, не потребовали восстановить статус-кво. Все – одна шайка-лейка!

Сложившийся мир кажется более привлекательным, нежели прошлый. Выигрывает тот, кто умеет хорошо разглядеть старое в сравнении с новым, и вся история тому подтверждение; новое в конце концов побеждает, а старое отмирает, как старое дерево. Но если молодое дерево стоит не на той почве, питается не теми соками, что предназначались, то отмирание произойдёт быстрее. Высаженное деревце для размножения не в те сроки и вовсе обречено на верную погибель, и тут виновато не движение времени, а только лишь неумелый и спешащий сделать дело садовник.

Иванов перенёс сравнение с деревом на новую формацию – социализм. Его нельзя назвать старым отмирающим деревом в окружении капиталистической флоры. Согласиться нетрудно, но социализм погиб в нашей стране. Тут вина не в самой формации, а скорее в учении и садовнике, усвоившем это учение. Стало быть, учение надо исправлять и высаживать дерево в свои сроки, в хорошо подготовленную почву так, чтобы рядом не было недружественных растений и сорняков, способных заглушить посадку. К такому исправлению, казалось, и стремился Горбачев со своими сторонниками.

«Но увы, – с горечью в который раз констатировал полковник Иванов, – верхушка садовников стала торговать Родиной».

И скрытая от партии, от народа торговля эта началась с первых дней перестройки. Сила и могущество страны таяли на глазах у правительства, у ЦК КПСС и экономистов, но, как под флейту колдуна, кобра только поднимала голову, но не нападала, скорее наслаждалась звуками, а народ – речами перестройщика, надеясь на истинные перемены.

За шесть лет горбачевского руководства внешний долг страны увеличился в 5,5 раза, а золотой запас уменьшился в 11 раз. СССР по инициативе Генсека пошёл на односторонние военно-политические уступки, тем самым Горбачев нанёс максимальный ущерб своему Отечеству в истории страны. Ни в одной стране мира НИКОГДА не было такого руководителя. Поэтому своевременно нужен был Общественный трибунал над Иудой для выявления причин, способствовавших его приходу к власти и разрушительной антигосударственной деятельности. И снова увы!

Международный трибунал, как известно, над Горбачевым состоялся в Киеве. Трибунал постановляет:

1. Признать наличие в действиях Горбачева Михаила Сергеевича, Президента СССР, Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Обороны, Верховного Главнокомандующего, признаков состава преступления – измена Родине.

2. За предумышленное разрушение СССР, предумышленное создание условий для массового физического уничтожения славянских и других народов СССР, за преступления геноцида и против человечности Горбачев Михаил Сергеевич объявляется вне закона…

Материалы трибунала направлены президенту России Медведеву, в ООН для привлечения Иуды к ответственности, в Нобелевский комитет – для того чтобы лишить государственного преступника премии мира. Однако никаких действий никто не совершает. Более того, как бы насмехаясь над вынесенным гражданами России приговором, Д.А. Медведев в год 80-летия Горбачеву-преступнику вручает святой орден Андрея Первозванного. Что это значит? То, что мировая закулиса защищает величайшего преступника не только века, но и всей исторической эпохи русского государства, и что в современной России очень сильны прозападные силы? То бишь пятая колонна, как теперь принято называть антигосударственные силы. К сожалению, они окопались всюду и оказывают сопротивление даже в проведении специальной военной операции: вести её вполсилы! Именно вполсилы, как затягивалось большевиками подписание Брестского мира до той стадии, когда германские войска собрались и обрушили свою мощь на страну, парализованную революциями и хаосом.

Полковник устал от дум, снова вернулся к потерям полка.

«Я военный, обязан руководствоваться не политическими мотивами, а военными задачами. И все же есть ли предпосылки моей вины? Думаю, косвенные». Он смежил отяжелевшие веки и уснул тревожным, но крепким сном под воздействием лекарств, не слыша вновь возникшего шума с размещением второй волны раненых, доставленных санитарными машинами с маршрута следования колонны его полка. Спал он тревожно. В ночи ему слышались знакомые голоса. Один, похожий на голос президента Путина, доносился: «Да мы ещё не начинали!» И Иванову кто-то разъяснил, чего не начинали: воевать, громить армию укропов и уничтожать энергетику.

Потом донесся голос, напоминающий тогда ещё генерала и начальника Генштаба Красной армии Жукова: «Киев придётся сдать!», и последовала ссылка на генерала Суровикина, который доказал, что придётся «принимать тяжёлое решение – сдать Херсон».

Третий голос звучал с кавказским акцентом: «Какую чепуху вы несёте, товарищ Жуков!»

Иванов хорошо знал звучавший и мучивший его диалог, он устал его слушать, но он звучал и звучал, временами превращаясь в гром канонады, рвущиеся тяжелые снаряды над штабной колонной его полка. Он силился проснуться, прервать разгром штаба, но не мог. И все же он проснулся от прикосновения к его руке чего-то мягкого и теплого, послышался грудной нежно-тихий голос:

– Товарищ полковник, Федор Иванович, я ваш лечащий врач, хирург Слада Святославовна Гордиенко. Вам пора принимать уколы и капельницы. – Иванов открыл глаза и увидел перед собой склонившуюся к нему молодую, в чепчике, синеокую красавицу. Она не улыбалась, но глаза излучали добро и заботу. – Как вы себя чувствуете? Вас что-то очень беспокоит?

Иванов собрался с мыслями, через минутную паузу сказал:

– Самочувствие нормальное. – Хотел сказать, что голоса одолели, да передумал, могут подумать невесть что, а ему надо скорее в полк. – Который час?

– Девять утра. Сейчас побеседуем, вы примете сначала укол, а потом – капельницы. Как спалось?

– В принципе, нормально, если не считать ночные волнения. Причина – удар по колонне моего полка. Вы об этом знаете?

– Да, я оказывала первую помощь вашим парням.

– Сколько человек пострадало?

– Точных данных пока нет, раненых 16 человек. Жизнь у всех вне опасности.

– Сколько убитых?

– Ровно вдвое меньше.

– Старший лейтенант Мальцев из роты охраны полка жив?

– Да, у него контузия и ранение. Пока находится в реанимации, но будет жить. Ему удалось остановить основную колонну полка и послать группу бойцов отыскать диверсантов и уничтожить. Они выполнили задание!

– Откуда такие подробности?

– Вместе со «скорой помощью» я была на месте трагедии.

– Спасибо, Слада Святославовна. Вы правильно поступаете, рассказав мне детали. Иначе бы неизвестность прободала мою душу и нервы. Предполагаю, что корректировщики двигались следом за группой охраны, которая прочесывала лесополосу, коль удара больше не последовало.

– Совершенно верно, товарищ полковник, мой муж Егорычев участвовал в ликвидации диверсантов и тоже высказал такую мысль. По основной колонне удара не было, хотя она остановилась не дальше чем километр от пристрелянного квадрата.

– Ваши рассуждения убедительны.

– Это не мои рассуждения, а лейтенанта Гладышева и старшего сержанта Егорычева. Об этом они говорили, когда я оказывала помощь двум раненым бойцам из их группы ликвидаторов.

– Эти гвардейцы заслуживают высокую награду, думаю, встреча с мужем для вас была бы хорошим дополнением?

– Я выполняла свой долг, гвардейцы – тоже.

– Вот за выполнение долга с отвагой положена награда!

– Не буду вам возражать, давайте перейдём к вашему лечению.

– Подчиняюсь! – с улыбкой ответил полковник.

Сначала Сладе показалось, что она зря назвала имя мужа. Вроде это нескромно, чисто женская гордость. Рассказывая о нём, возвышает его в лице других, может быть, не совсем заслуженно. А если не совсем заслуженно, то и нескромно. Но почему нескромно, когда она говорит правду, а правда всегда должна торжествовать? Если больше людей узнают о нём истину, ни ему, ни ей худо не будет, никто не пострадает от её рассказа, зато приятно сознавать, что люди увидят, какой у неё отважный муж. Это очень хорошо. Тем более первый человек, кому сказано, – не посторонний, а его командир и должен знать какие у него служат надёжные ребята. С таким чувством правоты и справедливости она стала заниматься с раненым, осмотрев которого нашла состояние раны без осложнений и на вопрос полковника о времени лечения ответила:

– Вы у нас не залежитесь, сутки полного покоя, перевязка, а там недалек день выписки под опеку полкового фельдшера, если он у вас есть.

– Все же срок неопределенный, Слада Святославовна, – поймал он себя на мысли, что ему приятно произносить её необычное славянское имя. – Меня не покидает чувство собственной вины за поражение полка, не предугадал действия противника. А обязан хотя бы на один ход.

– Федор Иванович, не казните себя. Война – далеко не шахматы на доске.

– И тем не менее я командир! – с горечью ответил Иванов.

Генерал Суровикин слушал доклад начальника оперативного отдела о ходе перегруппировки войск из Херсона. В целом операция отхода проведена почти без потерь.

– И все же потери есть?

– Подвергся удару командный пункт 330-го гвардейского парашютно-десантного полка, а полк Иванова попал под огонь корректировщика на левобережье. Вот докладная заместителя майора Подлесного. Он обвиняет в ротозействе Иванова, который сам накануне пострадал от артогня. Полк понёс урон.

– У вас есть подробности?

– Кроме докладной – нет.

– Выясните, насколько докладная объективная? Какова репутация у этого майора? И доложите, – засомневался командующий в ротозействе Иванова, с которым дрался во второй Чеченской войне и знал его как ухватистого и предусмотрительного командира. Не мог ротозейничать. Противник другой, условия и силы иные. Противоборствующие командиры обучались в одной школе, одной тактике, а теперь с дополнением западно-европейского ведения боевых действий применяют весь разведывательный и оружейный потенциалы. Силы, если откровенно, на этом участке неравные. И все же не надо забывать суворовское: не числом, а умением.

Из разбирательства штабиста командующему было доложено о том, что Иванов, по мнению майора, распустил слюни. Выражалось это в том, что Иванов благосклонно отнесся к сержанту Бугаеву за совершенный моральный проступок, напав на пленного в госпитале. Затем этому пленному командир полка лично принёс извинения за солдата, что снижает авторитет командира. Отданный приказ начальнику штаба о том, чтобы тщательно прочесали окрестности вдоль маршрута следования, письменно не подтверждён.

Майор Подлесный ранее занимался снабжением, никогда не командовал боевым подразделением, его часто перебрасывали с места на место, но без взысканий. Подлесный имеет жену, сына и двух дочерей.

Командующий потребовал подробности происшествия в госпитале, и докладчик рассказал о стычке, сделал акцент на то, что, по мнению майора Подлесного, командир полка дал слабину к провинившемуся, думая о его душе, привычках, слабостях, что дают якобы право на снисхождение вразрез уставу. Если дал слабину раз, то можешь прогнуться второй и третий раз. И эта слабина выливается в характер начальника, точнее, может стать характерной чертой, что ставит под сомнение соответствие занимаемой должности. В мирное время бесхарактерность можно смахнуть без крови, на войне она выливается в потери и кровь, что случилось на марше полка на левый берег. Майор предупреждал об опасности, и не раз, но командир полка к его замечаниям отнесся спокойно, даже сам попал под артогонь во время осмотра понтонного моста, по которому должен идти полк, получил ранение в живот и попал в госпиталь.

– Ранение тяжелое? – спросил командующий.

– Сам Иванов говорит о нём с иронией: «Лишь царапнуло». Осколок действительно прочертил только по коже слева направо, не зацепив внутренности. Полковник через пару дней будет в строю.

– Под моим командованием в Чечне Иванов не провалил ни одного боевого задания, – сказал командующий, – желаю ему быстрее приступить к обязанностям командира полка. А вот то, что Иванова заинтересовал этот пленный, не удивляюсь. Он всегда был пытлив к людям и не всегда доволен пропагандой. Наш телезритель, а он очень пристально следит за боевыми действиями, мало знает кровавую сущность нацистской армии противника, а также её высокую боеспособность. Посмотрите, как на экранах телевизоров мы громим ВСУ: тысячи убитых, сотни единиц подбитой техники. И ничего о наших потерях. Конечно, о своих потерях во время войны народу не говорят, но надо так подавать информацию о боях, чтобы обыватель видел и знал, что перед нами очень сильный противник, хорошо обученный и вооруженный до зубов натовским арсеналом. Это испытали на своей шкуре наши бойцы. Цена их мужества в глазах людей падает, создаётся впечатление, что противник слаб и его ломать нам ничего не стоит. А это обман. Враг силён, подчеркиваю, коварен и беспощаден. – Командующий сделал длинную паузу, не меняя тона, сказал: – Продумайте перемещение майора от Иванова, лучше всего верните в снабжение.

Связисты полка и операторы беспилотной авиации расположились в шикарном «отеле», как тут же окрестил Егорычев подземный блиндаж с длинным столом вдоль стены. На нём размещены рации, компьютеры, принтеры и другое оборудование. Вдоль следующей стены полки для сна с постелью, в основном маты из поролона. Стол для пищи, огромный умывальник дедовского типа с запорной иглой, внизу бадья для слива. Рядом газовая портативная печь, прибитый к стене шкаф для посуды. Освещение автономное, как и питание к оборудованию. Между полок и столом узкий проход.

– Отель! – воскликнул Егорычев, – честное слово – отель. Не ожидал!

– Пусть будет отель, – изрек Бакатов, – только вот удобства на ветру, как в патриархальной старине.

Хозяин «отеля» командир полкового взвода связи старший лейтенант Биркин, блестя бритой головой, скуластый с белесыми широкими бровями и насмешливыми светлыми глазами, усмехнулся на реплику, сказал:

– Может, вам, рядовой, трюмо индивидуальное с набором парфюмерии предоставить, душ и унитаз?

– Трюмо – это роскошь, а вот зеркало на стене – самый раз. Не мешает иногда глянуть, чтоб себя не забыть, какой есть.

– Не беспокойся, невеста тебя в любом виде узнает, тем более мама, – ответил старший лейтенант. – Устраивайтесь, вам на двоих широкая полка, что находится в самом конце нашего «отеля». Лейтенант Гладышев займёт полку рядом со мной у входа. Кстати, где он?

– У начальника штаба.

Тяжёлая бронированная дверь распахнулась, и в помещение вошёл Гладышев, энергичный и собранный. Он окинул взглядом помещение, скосил глаза на потолок, который позволял не гнуться его высокой фигуре, и, видимо, удовлетворенный, сказал:

– Доброго здоровья, товарищи, к вам на постой, можно сказать, до лучших дней. – Он прошёл по проходу, протянул руку старшему лейтенанту, представился: – Лейтенант Гладышев, командир расчёта операторов.

– Биркин, – ответил тот, – хозяин «отеля», как тут ваши острословы нарекли нашу скромную нору. О вас извещён и уже разместил двух орлов, твой топчан рядом с моим у входа.

– Отлично! На устройство и раскачку нам даны пара часов. – Лейтенант вытащил из планшета карту, развернул на столе. – Мы находимся вот здесь. Впереди нас минное поле, за ним противотанковая траншея, далее «зубы дракона» в несколько рядов. А это наши апартаменты – сеть траншей для личного состава с блиндажами и лисьими норами. Но так не везде, линия достраивается. Здесь вот косогор с лесочком, наша исходная, я заглянул. Место подходящее. Приказываю: в течение часа выбрать удобную точку и срочно провести разведку противостоящего нам противника. Предположительно это 35-я отдельная бригада морской пехоты. Фиксировать всё, что увидим. С этого часа и дня мы глаза начальника штаба. О скоплении техники и личного состава докладывать немедленно для удара нашей арты и штурмовой авиации. В дальнейшем, поскольку на этом участке мы единственные корректировщики, нам следует знать и обойти все узлы связи, познакомиться с командирами всех подразделений в радиусе в два километра для возможных будущих контактов и выполнения поставленных задач.

– Товарищ лейтенант, вы говорите о срочном задании, – возразил Егорычев. – Но мы совершенно не знаем местность, а положено пару раз облететь округу, наметить ориентиры, определить стороны света, уточнить, где свои, где находится противник, как возвращать «птичку» домой. Причём в разное время суток под различными углами и высоты. Иначе мы заблудимся, потеряем несколько дронов, а то и накликаем на себя и соседей прилёты арты.

– Вы правы, старший сержант, это от нас не уйдёт, а сейчас срочное задание штаба полка. Где ваши личные вещи, и что с оборудованием?

– Вещмешки на месте, товарищ лейтенант. Осталось зарядить запасные аккумуляторы, привести в боевую готовность разведчика и подключить его к аппаратуре.

– Занимайтесь выбором точки, чтобы не мешали ветки деревьев. Наладка аппаратуры за мной. Рассчитываю на ценные указания старшего лейтенанта.

– Это входит в мои обязанности, лейтенант. Начальник штаба просил ни на минуту не терять чувства локтя. По существу, работа вашей группы в боевых условиях – дело для полка новое.

– Спасибо за поддержку. По инструкции Центра нам потребуется много чего. Например, свободный доступ к зарядке аккумуляторов беспилотников. Это выполнимая задача?

– Вполне, зарядников в блиндаже несколько.

– Отлично, заниматься будет рядовой Бакатов, – лейтенант указал на солдата. – В его обязанности входит поднос всего оборудования к месту работы. Кабели, антенны, аккумуляторы, пищу, воду. Это, как говорится, прикладное. Меня больше всего интересует то, как обстоят дела со свободным доступом к радиостанции. Кроме того, нам положены две переносные радейки. Есть такие?

– Пока только одна. В ближайшее время радейки поступят. Первоначально связь будем держать через меня.

– Один-два сеанса допустить можно, – сделал кислую мину Гладышев, – но не больше. От сокращения времени на передачу координата цели будет зависеть эффективность нашей работы, товарищ старший лейтенант. Попрошу это учесть и решить вопрос как можно быстрее.

– Давайте вместе давить на штабистов, от которых зависит полное оснащение.

– Согласен. Егорычев, выполнять предыдущую задачу!

– Есть, – козырнул Егорычев, – вперёд, Бакатов.

Ноябрьское утро медленно и неохотно заполняло окрестности левобережья Днепра синевой, куда организованно был переброшен весь Херсонский гарнизон и закрепился на построенных участках оборонительной линии, которая продолжала строиться на 120-километровой протяженности левобережья, включая Запорожскую область. Противник ликовал. Можно сказать, одержана бескровная победа. То, что основное население города и поселков правобережья покинули насиженные места загодя, потеряли квартиры, нажитое годами добро, а также многие родных и близких, и людям предстоит познать различного рода лишения, киевскую хунту не интересовало. Она стремилась закрепить успех, и в первый же день ударные подразделения попытались на плечах у отступающих захватить плацдарм, оттуда грозить русским большим контрнаступлением. Для того чтобы такое не случилось на южном участке фронта российских сил, подразделения, разместившись на линии обороны, сразу же приступили к боевым действиям.

Егорычев и Бакатов собрали дрон-разведчик в фургоне. С машиной недавно копались водитель и слесарь, меняя разбитый радиатор. Залили тосол, запустили двигатель и теперь фургон стоял замаскированный возле косогора на заранее подготовленной открытой площадке для автотехники. Операторы облюбовали в довольно густом лесочке удобную точку для запуска аппарата, проверили связь и запустили. Радиус полета «птички»-разведчика достаточен, чтобы увидеть то, что творится на сопредельной территории. Через полчаса наблюдений в узле связи раздался голос Егорычева:

– На связи «Канюк», в лимане идёт погрузка солдат на три катера для форсирования Днепра. Сообщаю координаты. Как поняли, приём. Конец связи.

– «Канюк», я «Орлан», координаты катеров принял. Продолжайте наблюдение.

Лейтенант Гладышев с помощью радиста стационарной радиостанции немедленно связался со штабом полка, передал данные разведки, получил распоряжение перепроверить данные.

– «Канюк», я «Орлан», подтвердите координаты цели.

– На связи «Канюк», координаты подтверждаю. Катера готовятся отдать швартовы.

В штаб полка полетело сообщение о готовности десанта отдать швартовы. Наступила мертвая пауза ожидания огня. Прошла минута, пятая, десятая. Огня нет. Лейтенант сидел как на иголках. «Ну что же медлят с огнём? Пожалуй, эти координаты теперь псу под хвост?» И как подтверждение этого опасения к связистам ворвался разгневанный Бакатов.

– Товарищ лейтенант, нашу «птичку» сбили, десант отвалил от берега. Ворона сове не оборона, проворонили добычу!

– Запускайте резервный дрон, – рявкнул Гладышев на рядового, задетый его красноречием.

– Какой смысл? Через десять минут десант высадится.

– Выполнять, вот там и возьмём его, – жестом руки Гладышев утвердил свой приказ. – Второй, второй, я «Орлан», ждите новые координаты.

Взять на себя причину промедления, а точнее вину, лейтенант не мог. Он оперативно передал данные разведки в штаб полка, почему не последовало удара по десанту, не знал и не хотел взваливать вину на операторов связи, слыша, как старший лейтенант связистов продублировал приказ начальника штаба открыть огонь приписанной к ним батареи. Артиллеристы, постоянно взаимодействовавшие с пехотой на правом берегу, ушли в отступ на сутки раньше, и ничто не мешало отыграть по противнику в названном квадрате, что называется, на корню уничтожить часть сил, пытающихся захватить плацдарм. К сожалению, этого не последовало, о причинах могли сказать только сами пушкари. Гладышев понимал, что запустить второй дрон и дать новый координат его операторы не успеют. Десант в течение 10–15 минут на быстроходных катерах пересечёт водную ленту, высадится на болотистых островах Днепра или ещё где-то, чтобы вести разведку, накапливать силы и угрожать левому флангу группировки, которая все же уязвима из-за недостроенной линии обороны, которая обрывается почти напротив Херсона.

Раздосадованный выводами лейтенант оставил блиндаж, ринулся помогать своим операторам, запускать дрон. Их в запасе было всего полдюжины. Он ждал пополнение «птичками» от волонтеров, которые вместе с молодыми инженерами навострились выпускать беспилотные аппараты в Ростове в какой-то научно-технической лаборатории. Передислокация полка спутала все карты. Чтобы не пропустить следующий приезд волонтеров во главе с гордой и довольно властной Катериной, он напишет ей коротко о себе и будет ждать приезда. Номер полевой почты она знает, а язык до Киева доведёт. Катерина почти ровесница, а вот не замужем. В ту вторую и последнюю встречу незадолго до отступления она на грузовой «Газели» прибыла к ним в расположение ранним утром с подарками. Рассвет едва брезжил. Раздавали пакеты и коробки довольно быстро. В них оказалось много нижнего белья, носков, одеколона, мыла и домашней сдобы. Связисты, штурмовики высыпали дружно. Он с Егорычевым.

Получилось так, что лейтенант первый оказался возле машины и успел пожать Катерине руку. Руку теплую, мягкую и очень маленькую. Он заметил, что девушка была смущена, взяв какой-то пакет, она его отставила и потянулась за другим, что висел на крючке. Он не хотел отпускать её руку. Она пахла чем-то необычным, вроде духами, но он не знал какими, ему показалось, что яблоками, но тут же уловил запах ванилина. Это он потом вспоминал, что ему показалось, а сейчас просто смотрел на девушку, пожимая руку. Почувствовав нетерпеливый толчок в бок, быстро поцеловал руку Катерины, взял пакет, отступил на шаг в сторону. Его оттеснили ещё на шаг. Он не уходил, несколько раз бросал на неё пытливые взгляды, как бы приглашая на разговор, она, по его мнению, тоже вроде готова поговорить с глазу на глаз, но где тут вырвешь девушку у истосковавшейся по женщинам братвы. И каждый, отоварившись подарками, старался одарить Катерину жаркой улыбкой и, как казалось каждому, остроумными, оригинальными комплиментами, но выходили они неуклюжие, угловато-шаблонные и даже пошловатые, отчего Гладышеву было неловко за такого поклонника и за девушку. Он краснел, одергивал некоторых острословов, но те не обращали на него внимания, и лейтенант, раздосадованный, вынужден стоять и ждать, когда подарки будут розданы. Но как только последняя коробка исчезла в руках солдат, волонтеры попадали в машину и укатили, зная, что сюда могут прилететь горячие галушки, как это бывало по неопытности. Только и достался ему последний жест Катерины – помахивание рукой и воздушный поцелуй.

В пакете у лейтенанта оказались теплые носки, трусы с майкой, полотенце, духовое мыло, яблоки, сверху в круглой упаковке, но не в вакуумной, торт. Опять же, не из магазина, а, как понял, выпеченный Катериной из сдобного теста, пропитанного брусничным вареньем вперемешку со сметаной. Сверху выложенная сердечком крупная клюква. Ниже белой пастой выведено: «Воину с любовью!». А ещё ниже – цифры сотового телефона. Вот почему Катерина переменила пакет!

– Умру с голоду, но как есть такое послание! – раздался над ухом у Гладышева сочный, заряженный юмором голос Егорычева. Минутой раньше в блиндаже парни рассматривали и уплетали за обе щеки только что полученные подарки. – Так и быть, угощу ватрушками из своего пакета.

– Вы правы, друг мой, тем более тут номер телефона.

– А вот его надо немедленно съесть, лучше запомнится, – выдал Бакатов. – Каждую циферку зажевать отдельно!

В запуске второго дрона лейтенант операторам практически помочь ничем не мог. Дело оба знали хорошо, опыта пока маловато. Всего две охоты успели провести на правом берегу, одну результативную. По их данным артиллеристы оперативно провели огневой налёт, уничтожили гаубицу вместе с расчётом. Могли бы добиться успеха и сейчас, ударь арта по квадрату, где собирался отряд морпехов. Теперь лови ветра в поле. Запущенный дрон был ослеплен вражеским радиоэлектронным излучением и десанта не обнаружил. Катера как свозь волны провалились. Скорее всего, изменили курс следования. Эту же мысль высказал Егорычев.

– Мы долго висели над акваторией. Мишень, чего же по ней не ударить, вот и сбили нас, чего же после этого десант будет лезть на рожон, идя по прямой. Ясно, стали петлять по-заячьи. Все нюансы нам надо запоминать и учитывать.

– Правильно, старший сержант, аналитика даёт только плюсы.

– Шаблон для нас смерти подобен, – сказал Бакатов.

– Я заметил, у тебя руки тряслись, когда помогал мне аппарат запускать, с чего бы?

– Это мой первый самостоятельный боевой запуск, как-то страшно стало. А тебе нет?

– Мне, Толя, страшно было в лесу, когда в облаве шли и удалось одного укропа грохнуть. А мог он меня грохнуть. Я потом много чего понял и передумал.

– То есть переоценил, переосмыслил. Когда успел?

– Для этого не надо много времени. О жизни прошлой, о том, что надо сделать, но не сделал, думается в любое время. Смешно. Насколько был наивный и самовлюбленный в романтику, созданную молодой, ничем не омрачённой жизнью, а только тем, что стремился найти свою любовь, но не агрессивно, а терпеливо, с фантазией, чего-то необыкновенного, не как у всех. И нашел, я вам рассказывал о заочном знакомстве, и, увидев Сладу, сразу же понял, что она для меня единственная. Я восхитился предсказанием цыганки и встречей.

Таким Егорычев оставался до мобилизации и там, на базе переподготовки, тоже мало задумывался о будущих трудностях на фронте. После известия о ранении Бугаева, первой схватки с врагом с помощью разведывательного и затем ударного дрона, ответной атаки врага, охоты в лесу на диверсантов Вячеслав глубоко задумался над своей ничем не омраченной жизнью и безопасностью. Мог бы отправиться к праотцам. А что оставил после себя? Ни сына, ни дочери. Когда он это осознал, в Егорычеве что-то произошло серьёзное. Это было осмысление всей опасности, что создает война, и то, что он может рассчитывать на самый большой успех в своей борьбе – уничтожение врага, сделало его осторожным, требовательным к себе, к войне. Он стал более осмотрителен, ибо только целый и здоровый может вести борьбу с противником на равных, и тут, как говорится, кто кого. Всегда смелый до безрассудства, Егорычев обрел рассудительную смелость. Она складывается из логических действий, способности выполнять задачи с присущей для него аккуратностью, воспитанную его мамой и школой, службой и своим делом. Полученные навыки стремился довести до совершенства. Условия жизни в окопах, блиндажах быстро перелицевали то представление и тот быт, что был до окопов. Теперь шла иная жизнь на ногах и под прицелом врага, с бытовыми мелочами, выросшими вдруг в проблему, о которых журналисты не говорят и не пишут. Это прежде всего личная гигиена – неожиданно в белье обнаружились вши. Ах, надо бы сменить белье, выстирать, пропарить, но оказалось, что смены белья нет, форма выдана на два года. Рюкзак пуст. Надо прикупать на собственные деньги. Парадокс!

Появление дронов у противника усложнило готовку пищи и обогрев блиндажа. Выброс дыма фиксируется тепловизором, установленным на дроне, и ураганный огонь гаубиц крупного калибра тут как тут. Выходить одному в поле, в лесопосадку, чтобы справить нужду, строго запрещено. Только вдвоём, втроём. Словом, надо было учиться всему в часы боевого слаживания. Не в казарме, не в классе, не на полигоне, а под огнём противника дерзкого и смелого, хорошо подготовленного во всех отношениях. Враг обучен тому, как вести разведку и наблюдение, ходить в атаку, вести снайперский огонь из убойного дальнобойного оружия, бомбардировать траншеи ракетами с высокой точностью. Всему надо противостоять, приложить максимум умения, от чего зависит твоя жизнь. Надо быстро латать разрушенный окоп, самим выходить из опорников, вести поиск цели, передавать координаты артиллеристам или отправлять в цель ударный дрон, хотя они не всегда имелись под рукой, поскольку это оружие только внедрялось в боевых условиях. Было ощущение того, что натовские страны завалят украинскую армию новым и эффективным оружием под самое горло.

И все равно Егорычев думал о Сладе, рассказывал Гладышеву, кто она такая в жизни – отчаянная туристка и альпинистка. Гладышев все это уже знал прекрасно и очень сожалел о том, что ему не случилось заиметь в мирное время такую прекрасную девушку. Отличившись на передке, может заслужить краткосрочный отпуск и обязательно влюбится, точнее разыщет волонтёршу, стройную и властную Катерину, которая принесла ему комплект белья, оставила свой номер телефона, знает его номер полевой почты. Он уверен, если случится новая оказия побывать в полку, уж обязательно его разыщет. Случиться встреча может запросто, поскольку жизнь не стоит на месте, а Земля вертится. Она обязательно довертится до точки их соприкосновения, и между ними вспыхнет неземная любовь.

– Чего-чего, а вот неземную любовь не могу себе представить, – сказал Бакатов, – люди с земной-то, обычной, не могут веками разобраться, что это такое, а тут неземная? На мой взгляд – это просто никакая.

Парни находились в своём фургоне и проводили профилактику аппаратуре, собирали очередной «крылатик» из запчастей, готовясь к серьёзной и неустанной разведке, которую обязаны выполнять по задачам начальника штаба полка. Всех троих тянуло на разговор, поскольку на позиции не побалабонишь, а тут под крышей и в относительной безопасности парни охотно делились мыслями.

– Бакатов зрит в корень. Я тоже не понимаю эту абракадабру. Любовь с первого взгляда – понимаю; постепенную, как весеннее тепло, – тоже понимаю. Познать, какая она, глубокая или поверхностная, сразу никому не дано. Только время рассудит. Оно у нас сжато войной до предела, – рассудил Егорычев.

– У тебя есть жена. У нас – нет. Ты в выигрыше.

– О каком выигрыше говоришь, Толя? Я с женой был только три ночи после загса.

– Любовь – это карточная игра. Взял куш – она к тебе повернётся передом. Не взял – боком. У меня тоже была девчонка. Её очень интересовал мой статус и заработок. Какой у нас, молодых, статус – главное, чтобы чувства были, а статус с годами наживётся. Я на стройке сначала устроился разнорабочим. В основном бетонные работы выполнял, затем освоил газоэлектросварку и стал сварным. Впереди мастерство и заказы сельчан. Нет, ей не нравилось ждать.

– И что же? – спросил Гладышев.

– А ничего. Вялотекущие отношения окончательно разгромила мобилизация. Даже эсэмэс не шлёт, хотя в Херсоне я находился до вас почти месяц, изучал искусство управления дронами, вычисление координат и всего прочего, что и вы проходили. Для меня это не ахти какая нагрузка. В срочную службу я был вычислителем. Люблю математику, щелкаю любые задачки. Нынче поступил на заочный факультет, хотел стать прорабом. Пока не получается.

– Толя, ты в школе награды получал за что-нибудь?

– Получал. На олимпиаде по математике, а ты?

– Вот откуда у тебя быстрое вычисление координат.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Имею диплом за выразительное чтение стихов Пушкина.

– Ну и как, грел диплом? – спросил Гладышев.

– Похвала любого греет. Обязывает гореть, а не тлеть. Это мое постоянное состояние, особенно в любви.

– У вас хоть какие-то были отношения, а у меня одна учёба. Но всему, с чем тут сталкиваемся, так и не научили, – удрученно сказал лейтенант.

– Если вас не научили, тогда мы – первоклассники, – сказал Егорычев.

– Не совсем первоклассники, но много чего не знаете. Например, вчера реактивщики к нам на позицию прибыли. «Такое соседство нам опасно», – заявил я командиру расчёта и попросил отойти метров на сто. Бакатов, как всегда, возразил против моей опаски. Минометчики отошли в сторону, долго стояли, вы видели, как они чего-то выжидали, видимо, координаты. Отработав, тут же уехали. Вслед за ними туда прилетело. А если бы не отошли, точно наш фургон вдребезги бы разнесли.

– Было дело, – согласился Бакатов. – Только мне непонятно их поведение.

– Наша позиция хорошо замаскирована, потому парни нас сразу не обнаружили и близко подошли. Нам плюс, старались не зря, – сказал Егорычев. – Пса тоже не зря прикармливали.

– Пес славный был, я люблю собак, – сказал Бакатов. – Я дома чистокровную лайку держу. Пару раз с ней на зайцев ходил по первой пороше.

– Добыл?

– А как же. Как такого друга не любить!

– Дело не только в любви, брат. Пёс нам нужен с практической стороны. Любой пёс раньше человека чует постороннего, а также прилёты на несколько секунд раньше нас. На правом берегу случай был, до тебя, Бакатов. Мы учебный дрон запускали, укропы засекли и накрыли точными снарядами. Пёс заскулил, в окоп бросился, мы за ним, в нору. Отработали укропы, стихло, мы высунулись, видим, место, где работали – сплошная воронка. Укропы небось донесли, что расчёт беспилотников угробили.

– Надо было собаку сюда взять.

– Мы так и хотели сделать. Снайпер, гад, пристрелил пса уже при тебе. Забыл?

– Не забыл, но не видел, жестокость эту не хочется вспоминать.

– Забывать, Бакатов, ничего нельзя, особенно в военные дни и ночи. Философия жизни нас учит: забытое вчерашнее может повториться завтра, послезавтра. Надо проникнуться в то, что вода поит всех и всё, солнце согревает, возвращает к жизни после зимней спячки. Хлеб кормит каждого. Человек всё к рукам подбирает, а смерть – венец всему.

– Что-то ты часто стал о старухе толковать? – с тревогой в голосе сказал Бакатов и получил подтверждающий кивок головы лейтенанта. – Это мне не нравится, Слава. В твоих философских постулатах много спорного.

– Ты не спорь, соглашайся, разве в моих словах нет истины?

– Вообще-то есть на свете истина? – спросил лейтенант.

– Всё можно опровергнуть, кроме смерти. Только в ней заложена истина. То есть конец.

– Героическая смерть имеет продолжение в памяти потомков, – не согласился Гладышев, вставая с лавки, словно для разминки. Его круглая голова со стрижкой под ежик едва не упиралась в потолок фургона, и он слегка наклонялся влево.

– Не только в памяти, а в стоимости смерти, – возразил Бакатов. – Сколько бы получила миллионов твоя жена, Слава, не успей ты первым выстрелить? Тебя это не коробит?

– Я как-то не задумывался над таким шальным вопросом. Он просто дикий.

– В чем дикий? Это разовая помощь государства, его забота о добровольном пополнении армии.

– В этом-то и дикий! – рубанул кулаком воздух Егорычев.

– Нам это трудно понять, – сказал лейтенант, – поскольку мы воспитаны не на культе денег, но всё имеет какую-то стоимость. Вот этому дрону своя цена, фургону – своя. Жизнь воина на СВО оценена в несколько миллионов рублей. Страх и подвиг тоже оплачиваются. Верить надо в себя, а не в полагающиеся суммы, понимать значение своего дела, тогда легче будет вести борьбу без ссылок на кого-то и на что-то.

– Я верю не только в себя, но и в вас, в победу. Без нас троих её добыть будет сложнее.

Неудавшаяся охота на десант имела неприятное продолжение. Из штаба дивизии потребовали доложить о поминутном наблюдении операторов за формирующимся десантом противника, о переговорах между собой и штабом полка. Лейтенанту Гладышеву отчитаться большого труда не составило, все команды были зафиксированы, и вины за собой он не чувствовал. Тем не менее разбирательство напрягло. У артиллеристов, исполнителя огневой атаки, подвела связь. О том, что качество полевых раций не на должной высоте, разговоров много. Назывались конкретные виновники вплоть до генерала Шамарина[12], поскольку на фронт о нём просочились убийственные факты. Сей генерал погрел руки на десятки миллионов рублей. Как хозяин ведомства Шамарин сговорился с Пермским телефонным заводом «Телта» фиктивно увеличить стоимость военного заказа. Крупную часть разницы генерал без зазрения совести хапнул. Эта сделка отразилась на качестве выпускаемой продукции, на что можно свалить заминку и даже срыв своевременного удара батареей по формирующемуся десанту морской пехоты. Это разбирательство хоть и послужило наукой, но никто наказан пока не был.

Световой день на Днепре заканчивался. На западном горизонте распластались светлые плоские тучи, они слегка окрасились в багровый цвет, словно мужик от натуги, но не грозили разразиться дождём, не мешали охоте операторов группы Гладышева, которые получили приказ по радио начальника штаба полка: отыскать точку высадки предполагаемого десанта и передать координаты для его уничтожения. Синоптики сообщали, что ночью разразится дождь, а следующий день будет хмурый и ветреный.

Лейтенант Гладышев и его операторы склонились над картой левобережья Днепра, изучая острова, которые могли стать опорными пунктами противника, в частности потерянных морпехов. Болотистые острова были отвергнуты, поскольку там опорник в землю не вроешь. А вот остров «В» с вытянутой конфигурацией с густым буковым лесом вполне удобен для базы и укрытия, накопления сил и последующего захвата плацдарма перед линией обороны. В том, что долговременную стройку, если она там развернется, операторы тщательно сфотографируют беспилотниками, фортификацию изучат, определяя её прочность, никто не сомневался.

– Не завидую тем морпехам, кто здесь сунется на прорыв обороны, – веско сказал Егорычев, сам уж тщательно изучивший коммуникации линии в полосе полка и соседей. – Холку начешем.

– Чтобы холка не маячила во всей красе перед нами, надо начесать её сейчас, – возразил Бакатов. – Мне чутье подсказывает, что зверь обосновывается именно на острове «В».

– Мнение сходится, – подвел черту лейтенант. – Погода условно лётная, ветер и пасмурно. Запустим два аппарата. Один с восточной оконечности, второй – с западной. Назад, как гребешком, прочешем середину.

– Если не собьют.

– Рядовой Бакатов, не каркать под руку!

– Правильное замечание, старший сержант, вот здесь мысок с северной стороны. Думаю, туда надо заглянуть в первую очередь. Возможно, увидим следы причала. Это главная задача, старший сержант Егорычев. Вопросы есть? Вопросов нет, готовиться и выполнять!

Выполнять не пришлось. Случилось непредвиденное обстоятельство, и вся группа была занаряжена на ночное дежурство.

Моросящий холодный дождь с ветерком до костей пробрал фермера Ивана Савельевича и двух его седоков, дородных женщин, хотя все трое с усердием гребли веслами, сидя в дюралевой лодке. Одна была на корме то и дело подгребала то слева, то справа, выравнивая и ускоряя ход. По движениям людей можно определить, что все трое не первый раз на веслах, и лодка шла ровно, не зыркала по сторонам, как пьяный какой, хотя волна на стрежни била в нос с нарастающей силой. Идти не меньше километра мимо длинного острова, а там через протоку ещё метров сто, где берег отлогий и тянется просёлочная дорога, по которой Иван не раз ходил к сватам в Алёшки на праздники, а то и на пир после осенней страды, поскольку сват тоже хлебороб. И как тут не потянуть горилку, правда, Иван предпочитал больше медовуху со своей небольшой пасеки. Держал для себя. А вот младший сын полюбил пчеловодство и собирался увеличить пасеку в пять раз и брать товарный мёд. А чего не брать, когда тут и липовые рощи есть, и люцерна на поливе, да и гречиха на десяти гектарах ежегодно на его же земле – медоносы прекрасные, можно сказать, незаменимые.

По дороге, конечно, надежнее идти в отступ. Слышно было от знающих людей, что весь левый берег скрозь в минных полях, за ними рвы да неприступные для танков и другой техники бетонные надолбы в шахматном порядке, убегают аж до Запорожской области. Далее колючка висит рулоном. Прикоснись к ней, она тебя сама закрутит так, что не выпутаешься живым. Далее траншеи солдатские с укрытиями, блиндажами, бани и госпитали. Вот куда, слышно, отступили российские ребята. Не выкурит их оттуда никакой укроп с натовцем. Правда, дюже много артиллерии ствольной и реактивной навезено в Херсон за последние дни. И всё западное, устрашающее своей мощью и громадностью.

Наконец клюнула лодка в берег, темень хоть глаз коли. Но у Ивана чутье, как у собаки, не промахнулся, рядом с дорогой ткнулся. На мысу острова заметил, что-то на плаву стоит, не то катер, не то баржа на мели. Иван мокрый весь, за шиворотом дождь струйкой стекает, холодит поясницу, а от самого пар валит, так нагребся, что дыхание стало перехватывать. Было сунулся к дороге, бабы за ним, тут окрик:

– Стоять! Кто такие? – и затвором, слышно, передернул невидимый человек.

– Беглые с того берега, сынок. Из кутузки бежали, не стреляй, мы без оружья, старик да две бабы.

– Больно много говоришь. Руки-то подыми, и женщины пусть поднимут. Вот так, выходите на дорогу, не стойте в траве.

Иван зашагал смелее к дороге, женщины за ним. Только вышли, тут перед ними второй с автоматом.

– Куда вы шли?

– Нам бы пока от дождя укрыться, вымокли, обсушиться, не то простудимся, а так в Алёшки к своим подадимся. У нас руки голые, из вещей ничего нет, только то, что на себе. Мокрое.

– Документы есть?

– Какие ж документы, коли из кутузки сбежали, только что на морде документы нацисты оставили, удостоверьтесь.

– Иван Савельевич правду говорит, – сказала одна из них густым тяжёлым голосом. – Паспорта в столе у того ирода кулакастого остались.

– «Сельский», проводи людей в укрытие, пусть там с ними разбираются.

Из темноты вышел третий солдат с автоматом, в шлеме и в плаще с капюшоном, как и двое первых. Он подошёл к Ивану, обшарил его карманы, подмышки, то же самое проделал с женщинами, скомандовал.

– По дороге марш, дойдём до развилки, свернём налево.

Иван тяжело двинулся, за ним женщины, запахнув на себе плотнее мокрые демисезонные куртки, натянув поглубже береты.

– Вы, сынки, дюральку подальше на берег вытащите. Всё ж добро, жалко, коль собьёт волной, унесёт. А то и вам пригодится, – не мог не наставить на дело солдат потомственный хлебороб-хозяин.

– Не беспокойся, батя, выдернем, спрячем для дела, – пообещали дозорные.

В подсобке караульного помещения, врытого в землю, с электрообогревом, при свете электрической лампы дозорные увидели на лице Ивана то, как красноречиво чернел кровоподтек на всю левую щеку. У женщин не лучше, у одной от синяка заплыл правый глаз, у второй в кровь разбитые губы разбарабанило так, что говорить она нормально не могла.

– Кто вас так разукрасил и за что? – спросил Егорычев, находясь здесь в качестве дежурного.

– Украинский командир, – несмело сказала дама с синяками, – пытали нас всё про голосование в сентябре. За что голосовали? Мы отказывались признаваться, думали, они к нам с добром отнесутся, коль я да Наталья молочное стадо не бросили, остались доить. Не поверили, и с кулаками.

– Валентина наша начальница в сельсовете, говорила нам, уходите на левый берег, так я, дурья башка, эти тоже под стать мне, не поверили ей, остались. Я фермер, они доярки. Дом, землю, технику как бросить, коль наживал всю жизнь. Правда, жену с сыновьями в Алёшки спровадил, а сам с добром своим остался. Думаю: неужто тронут хлебороба потомственного. Мои предки от Екатерины Великой в этих краях хлеборобили. В том веке наши прадеды столько горя хлебнули, что и нам досталась горькая пена! Вся Россия взбунтовалась, вздыбилась, посеяв разор и смуту, а у нас поначалу, до германца, не было того хаоса что в центре. Мои деды как пахали хлеба, так и продолжали пахать. Думали, обойдёт их смута. Рано рты раскрыли – всех Гражданская война под ружьё загнала. Вроде как бы отвоевались, снова за плуги взялись, денно и нощно в борозде, в работе. Земля у нас маслом стелется перед тем, кто её любит, и маслице то впрок такому человеку. Раздобрели деды да отцы наши, из нужды выбились, кроме лошадей да быков, на трактор деньжат с урожая собрали. Ан нет, голытьба всю справную родню хуторскую Новоселова деда с сыновьями в кулаки причислили, согнали с земли, хозяйство растащили, дедов в кальсонах на севера кинули. Поумирали деды, только сыновья их выжили. В тридцать четвертом году разрешение ЦИКа вышло: восстановить бывших кулаков в гражданских правах, но в индивидуальном порядке. Вот мой дед Новоселов, тогда двадцатилетним парубком был, вернулся в родные края. Но дом наследнику не вернули. Тогда он в колхоз вступил. И что вы думаете, на тракторе первый шёл. Потом война. Танкист, бывший сын кулака и сам кулак орденоносцем стал. Обгорелый пришёл домой в сорок пятом и снова сел на трактор. И я от него науку перенял. Люблю орать землицу, хлебушек золотой брать! Думаю, он любой власти нужен, не тронут. Тронули. Руки назад заломили, в контору повели. Прямо с трактора сняли. Пары в последний раз чернил я. Люблю порядок, чтобы по-хозяйски на зиму было всё сделано.

– Больно складно говоришь, дед, вот чай поспел, берите по кружке, пейте с галетами, лучше согреетесь. – Бакатов подал на стол три пол-литровых фарфоровых кружки, налил крепкой заварки, кипятка. Пачку галет вытащил из пакета, перед чашками положил по несколько штук. – Пейте, закусывайте. Еще подбросим.

Иван Савельевич и женщины с благодарностью, обжигаясь, дуя, маленькими жадными глотками стали пить чай, прикусывая галеты. Бакатов глубоко понимал рассказ фермера. Правда, работал на стройке, но земледелием занимался на своём приусадебном участке постоянно с матерью и отцом. Картофель, овощи были всегда свои, да и поросёнка под центнер, бывало, держали, кур-несушек ораву. Яйцо куриное свое годится хоть куда. В стряпню, в супы, в картошку толчёную или яишню на сковороде со сливочным маслом или свиными шкварками. Немалый приварок к столу и зарплате, чем гордился в разговоре перед Егорычевым и лейтенантом.

Чашки у беглецов быстро опустели, и Анатолий добавил кипятка. Заварка к тому времени круче напрела, и чайный аромат разлился по блиндажу. Он и сам хлебнул горяченького, слушая рассказ.

– И что же дальше случилось? – спросил Егорычев.

– То и случилось – мордобой от того, что меня этот зверь спросил: «Почему остался? Шпионить?..»

«Не захотел хозяйство нажитое бросать», – ответил ему.

«Почему семью не оставил с сыновьями?»

«Они меня не больно-то слушают. Шибко самостоятельные. Считай, развод вышел с женой».

«Коль утекли твои выродки, то выходит, против нас голосовали на референдуме?»

«Кто их знает? Я ихний бюллетень не видел, а свой испортил».

Тот, что задавал вопросы, встал из-за стола, подошёл ко мне и глядит в упор.

«Врёшь, по глазам вижу, врёшь».

«Вру не вру, а не проверишь!»

– Он хрясть мне в скулу, сбил с катушек. Подскочил и пинками давай поднимать, орет: «Я тебя слегка только погладил, а ты с катушек! Врёшь, вражина, такого мужика не просто сшибить, поднимайся!»

«Изобьёте, как я стану работать? Мне в пору озимые надо подкормить. Вон какие стоят, хлебушком сыпанут изрядно».

«Ладно, работай под нашим надзором. Я тебе в охранники такого же хлебороба дам, а пока посиди в кутузке, подумай хорошенько, что с нами лучше быть честным».

Кутузки в селе специальной нет, приспособили первый этаж конторы с решетками, окна досками зашили, у дверей часовой. В кутузке две вот эти бабеночки оказались, доярки наши. Битые, в синяках. И я задумал побег. Как пришёл мой страж, я и говорю: «Надо бы сёдня начать подкормку озимой, завтра дождь ливанёт. На сколько дён, только бог знает, урвать надо ведро для подкормки. Пойди, доложи начальнику».

Стражник согласился со мной, поскольку сам пахарь. Вернулся, говорит: «Начальник разрешил, пошли». На дворе утро стояло, до ночи чёрта можно переделать. Тому стражу я вразумляю: «Чтобы споро дело шло, баб возьмём в качестве грузчиков, чтоб самим кули с удобрением не таскать». Мужик согласился, и мы пошли. Поля мои сразу за околицей и стан в двух километрах. Мы туда, а через полчаса загудел мой трактор. Девчата неспешно загрузили в агрегат минералку.

– У меня в лагушке ведро первоклассной медовухи есть, выпьешь, чтобы не скучать? – спросил стражника.

– Чудной ты, Ваня, кто ж откажется, подавай!

Я ему нацедил бидон медовухи, сам кружку дерябнул. Я за рычаги, страж – за медовуху. Весь бидон оприходовал, спит, бедолага. Она хороша для сна. Времечко уж к вечеру. Я девчат в охапку и – бегом на берег Днепра. Он рядом, в камышах лодка-дюралька запрятана, как в схроне стоит. Я на ней рыбалил. Зашли так, чтоб след в камышах не остался, светло же ещё, до ночи час ждать. Вот смеркалось, мы и погребли. Я с закрытыми глазами пройду Днепр в этом месте, так и держу курс на мыс острова, заметил, какая-то там посудина стоит. Не то катер, не то баржа. Сердце обмерло: ото как напоролись на кого-то. Нет, пронесло. Дождь да ветер нам в подмогу. Ткнулись в берег, и вы тут нас окликнули.

– Стой, Иван Савельевич, вы точно на мысу видели судно, или со страху померещилось?

– Видел, девчата мои даже головы пригнули от страха.

– У меня глаз вострый, – сказала Наталья с разбитыми губами, шепелявя, – да и сидела я, как сорока на колу, влево-вправо надо мне веслом править, и видела катер энтот большой, вроде как с пушкой. У Ивана Савельевича зрение село, а у меня – вострое. Из-за леса вам катер не увидать. Там коса каменная идёт, так он за косой той стоит. Ты что же, Иван Савельевич, забыл про косу?

– Есть там такая, каждый год намывает в половодье. А за косой лагуна. Вот там-то, однако, и стоит катер.

Егорычев с Бакатовым многозначительно переглянулись.

– Давай, рядовой, к лейтенанту, расскажи о находке, – понизил голос Егорычев, и к Ивану Савельевичу: – По-вашему, какая завтра погода – дождь?

– Пожалуй, нет, за ночь весь выхлюпает. Но морок будет. Эх, будь сейчас лагун с медовухой со мной, махом бы озноб снял!

– Случись у вас медовуха под рукой, так и не вымок бы, не продрог, по реке бы не шастал в непогоду. Я вам аспирину могу дать, и парацетамол есть в аптечках, как?

– Давайте, добрый вы человек, куртки наши хоть выжимай, мы сильно продрогли. Хорошо, чай согрел, спасибочки! – сказала та, что с синяками.

Бакатов возразил:

– Мне, товарищ старший сержант, на берег надо, блиндаж далеко отсюда, не поймут меня ребята, коли долго задержусь. С лейтенантом как-то сам свяжись. Все равно ночью, при дожде, мы как котята слепые.

– Возражение принимаю, двигай на службу. Подожди, осмотрись на берегу, сможем ли оттуда работать?

– Вряд ли, открытый берег, ни кустика. Трава в пояс жухлая.

– Как же караул?

– Ночной секрет. На день там окоп замаскированный под лисью нору. Нам бы такой не помешал.

– Вот видишь, как всегда, твои возражения дают пищу для размышлений. – Егорычев ткнул кулаком приятеля в грудь, улыбнулся. – Двигай!

Бакатов ушёл. Егорычев остался дежурить, соображая, что до шести часов, до его смены, он привязан к караульному помещению и вряд ли удастся раньше связаться с командиром, который тоже дежурит в «отеле» связи и мечтает на досуге и в тишине о встрече со строгой и властной волонтершей Катериной.

Иван Савельевич не ошибся. Поздняя осень с длинной ночью всегда угнетает дух, настроение такое же хлябкое, как погода. Сонливость повышенная. Егорычев едва дождался смены и, торопливо сдав дежурство, заспешил к лейтенанту в «отель», перебить ему отдых и сон. Если сам старший сержант слыл жаворонком и встать рано утром ему ничего не стоит, то Гладышев был совой, и раннее бдение для него – мука.

«Ничего, как выдам новость, сон как рукой снимет», – думал Егорычев, торопясь в «отель», предвкушая предстоящую охоту и радость лейтенанта, ставшего для него за эти недели службы самым дорогим человеком после мамы и Слады. Он снова увидел жену два дня назад, когда она в составе медиков санитарной службы проверяла санитарное состояние линии обороны, размещение в укрытиях личного состава дивизии и полка, пригодность приборов отопления, наличие и состояние пищеблоков, бань и отхожих мест. Особо остро встал вопрос с утилизацией отходов, поскольку они могли не только отрицательно повлиять на эпидемиологию, но и указать противнику места скопления живой силы. Вячеславу о присутствии жены в полку сказали поздно, он с разрешения лейтенанта разыскал Сладу у артиллеристов, приписанных к полку, и они пообщались всего ничего – минут двадцать.

– Любослада Святославовна, что ж вы мне не сказали о вашем муже? – упрекнул хирурга руководитель группы медиков санитарный врач. – Я бы вас отпустил сразу, как вошли в расположение полка.

– Не смогла личное поставить выше профессионального долга, – ответила Гордиенко, – наперед знайте.

– Я смотрел ваши документы, и ничего о замужестве в них нет.

– Не успели внести, мы расписались в верности буквально в последние часы перед расставанием в Красноярске. При новой аттестации я буду Егорычева! – с гордостью сказала Слада.

Все это она успела выложить мужу в те короткие минуты встречи в перерывах между поцелуями, считая объяснения эти очень важными и в то же время приятными, поскольку речь шла о любимом человеке. Потом они договорились о том, что хотя бы раз в неделю использовать радиосвязь, скажем, в этот день недели в вечерний час. Она назвала позывной с разрешения главврача и предоставила право первому использовать эту возможность Егорычеву.

«Такой сеанс может состояться завтра», – счастливо думал он, идя в свой «отель».

Лейтенанта там не оказалось. Пояснили, что Гладышев подался в фургон отсыпаться. Там хоть и холодно, зато тихо, обжито по-своему с элементами уюта – откидным столиком, на котором всегда стоит чайник с водой, коробочка с чаем в пакетиках, ваза с конфетами, печеньем или галетами, на крючках висят полотенца, рядом полочка с кружками и тарелками. На ней умещаются несколько потрепанных книг – романы, брошюры для программистов. Полки для отдыха аккуратно застелены суконными одеялами, пирамидки подушек. У двери стойка для верхней одежды.

Егорычев – туда. Гладышев, как уже бывало после дежурства, устраивается на лавке, укрывается полушубком, дрыхнет до рассвета, то есть два часа. В восемь уже брезжит жидкая синева.

«Не дам дрыхнуть, – самоуверенно размышлял Егорычев, направляясь по ходу сообщения к фургону. – Стоит только заикнуться, как лейтенант сделает стойку».

Фургон был не заперт, рядом что-то мастерил водитель, который здесь же жил, выполнял поварские обязанности и дневального по ангару, который напоминал неглубокую выработку в косогоре, где стояли машины связистов. Вместо крыши была натянута замаскированная сеть. Егорычев спросил о лейтенанте.

– В фургоне только что с ним разговаривал, вижу, чем-то возбужден, – сообщил водитель. – Тут же и разгадка: «От Катерины-волонтерши письмо получил, пишет, что собирается побывать в Алёшках с гуманитарной помощью. Девушка спрашивает, сможет ли гвардии лейтенант там её встретить и получить подарки?» – Лейтенант мне рассказывает, а у самого улыбка во весь рот. Думаю, пока не спит, курит. Дымом через форточку тянет.

Егорычев поднялся в фургон. Лейтенант точно не спал, стоял у окна и курил.

– Разрешите доложить интересное, товарищ лейтенант?

– Я слушаю, что там придумал?

– Не придумал, сегодня с вечера к нам фермер на лодке приплыл. – Егорычев коротко изложил саму суть, зная, что лейтенант не любит длинные доклады. – Я ему верю.

– Если фермер не успел уйти, а его без сопровождения не отпустят, надо бы с ним встретиться, подробнее расспросить об острове. Будем пока работать вдвоём.

– Как это вдвоём, без меня, что ли? – в дверях стоял Бакатов.

– Тебе же надо отсыпаться!

– После победы отосплюсь, товарищ лейтенант. Я перед уходом из норы слышал возню на острове. Ветерок оттуда тянет, волна утихла. Слышно хорошо. Ребята тоже уловили голоса и стук, что-то строят.

– Базу, – торопливо сказал Егорычев.

– Похоже, считай, плацдарм у нас под носом, – согласился Бакатов.

– С выводами спешить не будем, как только позволит свет, запускаем разведчика, – решил лейтенант. Изучаем вот этот квадрат. Подчеркиваю, ненавязчиво. Один пролёт и возвращение. Бакатов, ты тут пока отдыхай, мы с Егорычевым пойдём с фермером пообщаемся. Выполнять!

Иван Савельевич и его девчата давно бодрствовали и ждали обещанного начальником караула сопровождающего. Увидев вчерашнего старшего сержанта, который чаем поил, галетами кормил, таблетки от простуды давал, гости заулыбались, пожелали воинам доброго утра, встали.

– Это наш командир, – сказал Егорычев, – у него к вам, да и у меня, те же вопросы будут. Не стесняйтесь подробно отвечать.

Гладышев достал из планшетки карту, развернул на том столе, где гости вчера и сегодня чаевничали с сухарями. На карте крупно вытянутой саблей весь остров.

– Вот этот остров вы вечером огибали, покажите, где тут коса, о которой вы рассказывали.

– Мы остров не огибали, а мимо прошли, а коса вот тут почти у самого мыса начинается. Коса – это скала, она далеко в реку уходит и пропадает, а здесь, у берега, обрывистая скала лагуну рождает. Вот и на карте синева обозначена, это значит глубокое место. На суше скала дыбится аж, до середины острова. На карте тоже показана. Мыс весь закустарен, зато ниже скалы землица с песком и мелкой галькой. Но место сухое, бугристое. Там лес встал. Ясень с буком, липа даже с шелковицей. Птицы, чай, зерна принесли на лапках, – длинно и подробно описал местность Иван Савельевич.

– Правильно, – сказал Гладышев, – коса тоже обозначена мелководьем. И что вы там видели?

– Не меньше, а то больше километра до лагуны шли, устали. Подошли к острову, я хоть подслеповат, но дальнозорок. Видел какую-то посудину большую. Что за посудина – не определил. Разве в такую мокреть разглядишь? Девки мои перепугались, головы пригнули от страху.

– А вы что видели? – обратился лейтенант к Наталье. – Вы сидели на корме?

– Я за рулевого была, дюральку по такой волне из стороны в сторону бросает, вот я и подгребала то слева, то справа. И зрение у меня не чета, как у Ивана Савельевича, вострое, точно катер там с полосами желтыми и синими, под флаг украинский. Катер большой, с палубой, пушка дыбится посередке. Страху набрались. Хорошо, дождь всех в трюм загнал.

– На палубе что-то стояло?

– Ящики какие-то, – подсказала вторая гостья, с синяками, которую Светланой звали. – Сходни не убраны, видно, не все разгрузили. Дождь, ночь, куда торопиться.

– Хорошо, за наблюдательность спасибо. Вы, Иван Савельевич, раньше бывали на острове?

– Бывал, как не бывать, сети ставил в лагуне, а жена моя там по осени опята брала ведрами. Любительница.

– Выходит, остров сухой, не заболочен, пригоден для строительства складов?

– Вполне, а лагуна – что твоя пристань. Ни течения там, ни отмелей нет. Заходи, на мель не сядешь.

– Больше на острове такой лагуны нет, или есть?

– Нет, товарищ лейтенант, только тут.

– На других островах есть удобные места для катеров?

– Есть на круглом, выше он, но низкий. Весной в половодье дюже топкий, болотинки там скрось. Утка-кряква есть, даже лебеди. Туда соваться местные не будут, потонут. В нижней оконечности круглого встать только можно, но пятак там небольшой, с ладонь.

– Спасибо, Иван Савельевич, вы нам очень помогли. О нашем разговоре никому не сообщайте. Кругом уши вражеские, не для них ваши откровения, прямо скажу, патриотические. Понимаете, о чём я говорю?

– Понимаем! – хором ответили беглецы.

– Счастливо вам добраться в Алёшки, до свидания, – лейтенант встал из-за стола, приложил руку в пилотке, вслед за ним козырнул Егорычев.

Выйдя из помещения, Егорычев первый выказал своё нетерпение:

– Исчерпывающая информация об острове и начале строительства на нём базы для будущего наступления, как вы думаете?

– Так и думаю. Смотрите, светает. Вернёмся на исходную, подтвердим сведения разведкой, тогда доложим в полк.

– У меня вопросы и мысли появились, товарищ лейтенант, разрешите высказать?

– Валяй, оценю.

– Цена вопроса в том, почему арта не рубанула по нашей разведке? Не специально ли?

– То есть?

– Отложили удар до выяснения намерения противника?

– Придём, спроси об этом Бакатова. Я тоже теперь об этом думаю. Пожалуй, удар по строящейся базе теперь точно отложат. Поставь себя на место командира полка или дивизии, которым в будущем отбивать контратаку. Дождёшься, когда построят, завезут боеприпасы, личный состав разместят, и разом накроешь многодневную подготовку или будешь ковырять врага артиллерийскими наскоками, настораживать его, заставлять искать другие более надёжные места?

– То-то и оно! Нам крупно повезло с беглецами. Укропы не дураки, работать будут под прикрытием леса, а припасы завозить ночами, днём займутся имитацией другого направления, чтобы запутать следы. Нам придётся сторожить сосредоточение врага.

– Не сомневаюсь. Иную охоту никто не запретит и не снимет. В сводках наша работа будет значиться как бои местного значения.

К фургону операторы пришли, полные решимости немедленно начать поиск. Водитель фургона, мобилизованный сорокалетний Георгий, встретил парней с прекрасным настроением, показав отремонтированный беспилотник, сломанный во время злополучного артналета на марше. Он оказался умелым столяром-краснодеревщиком, искусно прирастил проломленный фанерный бок аппарату.

– Вот, товарищ лейтенант, поколдовал малость, починил коробку. Мне бы инструмент столярный добыть, так я бы таких коробок наделал десятки. Несложно двигатели приладить, коли будут запасные. Вставляй в коробку электронику, аккумулятор, цепляй тротил, и камикадзе готов к бою.

– Согласен, проблема в запчастях, – ответил Гладышев. – Запчасти будем добывать. Такие аппараты армии будут нужны тысячами.

– Десятками тысяч, – раздался голос Бакатова, который спускался из фургона по лестнице.

– Ты, что так и не урвал часок для сна? – удивился Егорычев.

– Урвал, сплю чутко, привычка. Услышал ваши голоса и любопытство разобрало: что вы узнали от беглецов?

– Все что надо, Толя, словно самородок подняли.

– Так уж и самородок? – засомневался Бакатов.

– Мне не веришь, лейтенанта спроси. Мы с ним одну дилемму решали после исчерпывающей информации беглецов об острове и катере. Почему по нашей первой разведке арта не ударила по десанту? Точнее, после запроса подтверждения координат, который мы немедля сообщили.

– И каков ответ?

– Тебе вопрос – отвечай. – Лейтенант, осмотрев отремонтированный аппарат, заинтересованно стал слушать диалог операторов.

– Думаю, если не вина самих артиллеристов или связи, что у нас бывает часто, то тут стратегия.

– В чём стратегия? – спросил Гладышев.

– В том, товарищ лейтенант, что надо смотреть хотя бы на один-два хода противника вперед. Здесь командиры после первой осечки заглянули вперед, решив выяснить, где враг будет наращивать силы для контратаки.

Егорычев ткнул кулаком приятеля в грудь по своей, как выражался Бакатов, дурацкой привычке, но порой приятной.

– Аналитика верная, – сказал Егорычев, – мы с лейтенантом тоже так думаем. Какие будут приказания?

– Два часа сна и – разведка.

Два часа урвать операторам не удалось. Небо довольно зримо посветлело, меж облаками нет-нет да и брызгало солнце, позволяющее вести разведку авиацией. От начальника штаба была получена радиограмма: немедленно провести разведку острова «В». Рассыльный растолкал спящего лейтенанта в фургоне и передал приказ начштаба полка Санина. Гладышев проснулся с кислой миной, молча расписался в донесении, лениво посидел с минуту на полке и рявкнул:

– Группа, подъём! – Егорычеву, тем более отдохнувшему Бакатову, жаворонкам, легче прерывать сладкий сон, и оба вскочили со своих нагретых поролоновых тюфяков. – Привести себя в порядок, принять пищу, и в ружьё! Задача – разведка острова «В». Выполнять!

Лейтенант приказал Георгию вскипятить на газовом примусе воду для чая, разогреть консервированную кашу-овсянку, пока группа то да сё. Через полчаса, приняв пищу, операторы и командир приступили к выполнению боевого задания. Первый же пролёт дрона-разведчика над мысом острова обнаружил в лагуне стоящий речной артиллерийский катер «Шмель», построенный, скорее всего, в советское время на Николаевском заводе. Он своей громадой закрывал со стороны мыса грузовой катер, с которого шла разгрузка тяжёлых ящиков с помощью имеющейся на катере лебедки с длинной стрелой.

Картинка в лагуне и на берегу, с близко подступившими деревьями, была четко отражена в очках операторов и на мониторе компьютера, за которым наблюдал Гладышев, зафиксировав и сохранив ценнейшую информацию.

Возвращали дрона-разведчика операторы почти по той же траектории полета. Прежняя картинка несколько с иного ракурса была подтверждена. Наработанные данные лейтенант Гладышев с координатами передал в штаб полка и стал ждать дальнейшего распоряжения. Через несколько часов новая депеша из штаба: «Объект „В“ не беспокоить до специального распоряжения», что вызвало немалые эмоции у группы относительно ранее высказанных соображений.

– Синхронное мышление, – горделиво подчеркнул удачу группы лейтенант Гладышев. – Думаю, потребуют подробного доклада о проведённой операции.

– Я трезво взвесил за и против и в синхронности сомневаюсь, – заявил Бакатов, – тут что-то другое. Если бы угробили эти катера, тогда что, противник бы отказался от намеченного дела? Военная бюрократия гораздо устойчивее, чем гражданская. Тем более остров слишком хорош.

– Твоя оглобля на этот раз не там выперла, где находится истина, – возразил Егорычев, а Гладышев его поддержал.

– Вот налицо мышление бюрократа: коль идея высказана, от неё вы с лейтенантом не можете отказаться. К сожалению, у меня нет доказательств «этого другого», а только логика и предположение.

– Ты все карты путаешь, – недовольно сказал Гладышев, – подождём развития событий, жду новые приказания.

Часть оборонительной линии, отданная под хозяйство Иванова, пересекали увал с пологими склонами и лесополосами. На одной главенствующей точке находился наблюдательный пункт штаба полка. Отсюда хорошо просматривались окрестности: луга, подернутые красками осени, петляющая речушка, несущая свои воды в Днепр, теперь обмелевшая, проселочная дорога, бегущая в город Алёшки, и берег самого Днепра. Угадывался край старинной деревеньки Крынки, основанную казаками в конце XVIII столетия, с памятником советскому писателю Остапу Вишне. Она стояла за пределами полкового участка. Увал давал хорошую возможность врыться в его склон, образовав солидную площадку для стоянки автомобилей, которую расширили с приходом полка. Получался ангар без крыши, замаскированный сетью. Здесь стоял фургон операторов, ставший для группы вторым домом, где они работали, отдыхали, принимали пищу. Час спустя лейтенант уселся писать рапорт об итогах разведки, а его подчиненные готовили к боевым действиям разобранные беспилотники. С одобрением обсуждали полученную инструкцию к новому аппарату Zala, что пошли в войска, и ждали их поставку в дивизию. Новинка очень маневренна, столкнувшись с радиоэлектронными щупальцами противника, аппарат автоматически разворачивается и уходит от этого всевидящего глаза к месту своего запуска. Оператор же, получив угрожающую информацию, может тут же менять курс, обойти сектор подавления и выполнить поставленную задачу. Через некоторое время от старшего лейтенанта Биркина поступила команда: лейтенанту Гладышеву прибыть к первому с донесением о проделанной работе в 14 часов.

– Есть! – с восторгом отчеканил лейтенант. – Первый, это не второй?

– Не второй. Первый прибыл из госпиталя. Приказано быть вместе с Егорычевым.

– Старший сержант, приказано быть у первого вместе. Что бы это значило?

– Вот как, – радостно отозвался Егорычев, – я знаю причину.

– Яснее и быть не может: первый передаст тебе привет от жены, – невозмутимо изрек Бакатов.

– Совершенно справедливо: моя жена у него лечащий врач. Она относится к тем людям, которые имеют легкую руку. Полечит, перевяжет, и у человека рана зарастает, как на собаке.

– Есть такое свойство, – согласился Бакатов. – Мой отец имеет такую руку. Он у нас домашний главный агроном. Высаживает рассаду помидоров, капусты, огурцов только сам. Принимаются моментом, не болеют, а урожаи отменные.

– Ладно, помолчали, – сказал лейтенант, – мешаете писать рапорт, а времени в обрез.

До штаба полка по ходам сообщения операторов довел связной. Блиндаж уходил глубоко в землю с металлическими дверями, бетонными стенами и потолком. Тянулся кишкой. Для продолжительной жизни в нём было, можно сказать, всё необходимое. Столы, стулья, подвешенные к стене спальные полки с тюфяками, печь, вентиляция, элементарный санузел, электричество и связь. Полный комфорт произвели уральские инженеры и рабочие. Такие блиндажи сначала обкатывали на прочность, удобство монтажа в вырытой яме на линии соприкосновения в Донецкой Народной Республике. Они показали себя хорошо и стали поступать на оборонные узлы по заказу военных ведомств.

Командир полка сидел на стуле, откинувшись на высокую спинку, и, видимо, слушал начальника штаба полковника Санина, когда адъютант Иванова разрешил войти Гладышеву в блиндаж. Лейтенант козырнул и четко, по-строевому, доложил:

– Товарищ полковник, командир расчета БПЛА лейтенант Гладышев явился по вашему приказанию. Здравия желаю!

– И я вам здравия желаю, – с теплом сказал полковник. – Вы один прибыли?

– Вместе со старшим сержантом Егорычевым, он ожидает в тамбуре.

– Хорошо, вы с ним расспрашивали фермера о лагуне и можете показать точку на карте?

– Так точно, товарищ полковник. Фермер Иван Савельевич очень подробно описал лагуну и сам остров, а его спутницы, две женщины-беглянки, подтвердили.

– Обозначьте это место на карте.

Гладышев подошёл к столу, на котором лежала развернутая штабная карта, указал на лагуну, потом показал то, на сколько метров скала уходит в остров.

– Вот здесь, по предположению фермера, идут земляные работы. Он этот остров знает хорошо, брал опята. Я ему верю.

– Вы получили инструкции начальника штаба, как наблюдать за объектом? – спросил Иванов.

– Так точно, товарищ полковник.

– Завтра получите приборы ночного видения и настраивайтесь на ночное наблюдение. Учились?

– Так точно, а также изучали работу тепловизоров. Их необходимо заказать.

– Уже заказали, ждём, – сказал полковник Санин, – мы на вас очень надеемся. То, что вы проявили инициативу, расспросив фермера, считаю, заслужили благодарность командования полка. Оставляйте ваш рапорт.

– Служу России, – вытянулся Гладышев и передал рапорт полковнику Санину.

– Если у вас вопросов нет, отпустим лейтенанта, пусть войдёт Егорычев.

Гладышев повернулся кругом и удалился. Вслед за ним появился старший сержант Егорычев.

– Товарищ полковник… – стал докладывать Егорычев, но Иванов поднял руку.

– Будем нашу встречу считать дружеской. Ваша жена быстро поставила меня на ноги. Она блестяще выполнила свой долг и просила передать вам свой привет. Бригада медиков – наши земляки, они взяли неофициальное шефство над нашей дивизией. Случится оказия, Слада Святославовна вас навестит. Ну, а сейчас, как говорит начальник штаба, вам благодарность за инициативу. И впредь так воюйте! Свободны!

– Служу России! – рявкнул Егорычев и, крутанувшись, вышел из блиндажа в приподнятом настроении, с надеждой на оказию и встречу с женой. Пусть ей сейчас икнётся. Так, сейчас 13.20. Спрошу при встрече: получила ли она мой пеленг?

Военно-полевой госпиталь в составе медицинского батальона 18-й общевойсковой армии группировки войск «Днепр» разместился под землей в непосредственной близости от фронтовой линии. В нём относительный достаток палат для раненых, операционные и реанимация оснащены современным оборудованием. Блиндажного типа пищеблок, помещение для персонала, в составе которого в основном девушки. Это медицинские сестры, фельдшеры и хирурги. Одна из них – лейтенант Гордиенко. Мужчин мало – только по два ведущих хирургов и анестезиологов. Есть дюжие санитары, на долю которых приходится вынос раненых к машинам. Персонала нехватка, потому девушкам приходится дежурить часто по двое суток с коротким отдыхом, выезжать на поле боя с эвакокомандами, подвергаться опасным обстрелам противника, который охотится за санитарными машинами с помощью дронов, по-бандитски накрывая кареты «скорой помощи» артогнём. Кроме того, в обязанность медперсонала входит обучение личного состава подразделений, как оказать первую помощь раненым, правильно использовать индивидуальные пакеты, в которых есть ампулы с обезболивающим средством.

После одного такого обстрела главный врач госпиталя попросил у командира дивизии как ближайшего соседа действенной защиты. На просьбу в дивизии откликнулись немедленно, поставив задачу Иванову имеющимися силами не только организовать прикрытие машин медиков, но и обнаружить артиллерийские средства противника, уничтожить военных бандитов на корню.

К выполнению задачи в полку отнеслись со всей серьезностью, штаб разработал операцию, командир полка утвердил. Исполнителями назначены расчет операторов БПЛА лейтенанта Гладышева и артиллеристы расчёта тяжёлого орудия «Гиацинт-Б», которым командовал опытный старший сержант Громов с позывным «Гром». Между подразделениями была установлена постоянная радиосвязь, за неё отвечал старший лейтенант Биркин. Через него же осуществлялась связь с госпиталем.

Намечалась необычная по своей новизне операция, где в качестве «приманки» будут две машины «скорой помощи» с красными крестами, идущими в сторону Каховки. У исполнителей нет достаточного опыта, потому начальник штаба Санин провел тренировочную игру с лейтенантом Гладышевым и старшим сержантом Громовым, которую наблюдал командир полка. В игре участвовали дистанционно оператор расчета Егорычев и его помощник Бакатов.

– «Приманки», конечно, никакой нет, люди выполняют задание, – разъяснял задачу полковник Санин лейтенанту Гладышеву и артиллеристу Громову. – Мы используем момент для контрмер. Выполнить контратаку нам надо с максимальной эффективностью. Не только уничтожить орудие и его расчёт, но и расчёт операторов.

– Кто в санитарных машинах? – спросил Гладышев.

– Специалисты из госпиталя и санитарной службы. Две машины. С ними идёт прапорщик из роты охраны полка. При необходимости он устроит дымовую завесу.

– У меня есть нарекания к синоптикам, – сказал сержант Громов. – Не всегда можно получить точное направление ветра, его скорость, температуру воздуха, особенно над Днепром. Как правило, ветер там сильнее, чем на суше. Нам приходится часто вносить коррективы стрельбы с помощью своего барометра. Наш барометр вышел из строя во время контрбатарейной борьбы. Надо срочную замену прибору.

Полковник Санин тут же дал команду полковому снабженцу, о выполнении доложить через два часа.

– Есть ещё вопросы?

– Вопросов нет, есть надежда на то, что проучим негодяев, – сказал Гладышев.

– Увы, нацисты признают только свинец и огонь, – не согласился командир полка. – Операция продумана до мелочей, игра проведена, вам осталось действовать расчетливо и наверняка. Как и в любой операции, могут возникнуть неожиданности. За вами, лейтенант Гладышев, трезвая оценка ситуации и инициатива. Желаю удачи! – по-отечески, совсем не по-командирски, сказал полковник, отмечая про себя то, что эта необычная операция не продолжение реванша за отступление армии и дивизии, и ему хотелось, чтобы так же думали его молодые солдаты и офицеры, а единая Херсонская составляющая битва – за русских людей и русские земли. И эта составляющая крепчает с наращиванием опыта в необычных, но спланированных испытаниях.

Гладышев понимал, что эта операция даст оценку зрелости его самого как командира расчёта и профессионализма операторов. В их способностях лейтенант не сомневается, как и в своих, но здесь наплывает сложная комбинация – с двумя, а то и с тремя неизвестными. Впервые поставлена такая сложная задача: уничтожить не только атакующее орудие, но и гнездо расчёта вражеских операторов. Удача даёт шанс исключить полёт вражеских дронов на длительное время. Хорошо обученные операторы врага в загашнике не валяются, восстановление утраченного растянется надолго. Гладышев это понимает, как говорится, может испытать на своей шкуре, если, не дай бог, у него выйдет кто-то из строя. Сразу замену не пришлют. В полку и в дивизии, да и в армии поняли вкус беспилотной разведки, стремятся создать резервные единицы, а то и звенья. Недалек день, когда в атаку пойдут ударные камикадзе целыми эскадрильями. Слышно, что в тылу разворачивается выпуск самых разнообразных беспилотников: самолетного и аэростатистического типа, мультимоторные, конвертопланы и гибридные модели. Их понадобится на фронте сотни тысяч, разумеется, и обученных парней-операторов тысячи. Линия соприкосновения длинная, а борьба накаляется, брызжет увечьями и смертями.

Свои мысли о непростом, прямо сказать, сложном задании лейтенант выложил операторам, находясь в фургоне, который стал постоянным обиталищем расчёта. Был Гладышев предельно сосредоточен и собран, голос звучал сухо, твердо, выражая недюжинную силу воли.

– Справимся, товарищ Костя, – выслушав его, сказал Егорычев, – справимся, вот увидишь! Анатолий то же самое скажет?

– Сомнений нет. Мы хоть и не знаем броду, но в воду сунемся и не утонем!

– Закончив игру, полковник Иванов подчеркнул: за нами трезвая оценка ситуации и инициатива. То есть надо быстро соображать, как в блице, и принимать верное решение.

– На мой взгляд, много вопросов не возникнет, – уверенно сказал Егорычев, – два аппарата надежно подстрахуют друг друга. Главное, чтобы связь не подвела.

– Старший лейтенант Биркин за связь отвечает головой – не подведёт, – сказал лейтенант. – Успех, парни, в наших руках.

– Не только, – возразил Бакатов, – от выучки артиллеристов будет зависеть результат всей операции. Мы координаты цели укажем с ювелирной точностью. Не впервой!

– Согласен, ждём начала операции. По местам, – сказал лейтенант и ушёл в блиндаж, чтобы засесть за приборы.

Егорычев хотел спросить, знает ли лейтенант, кто из госпиталя будет находиться в машинах, какой состав? Но передумал, чего, пожалуй, точно не знает и сам полковник Санин. В госпитале десятки врачей, и его Сладу, хирурга, куда попало посылать не станут. Цель поездки медиков не имеет значения для начштаба или командира полка. Зачем о ней будут сообщать военным? И все же он подумал: «А вдруг там будет Слада, и я своими действиями буду незримо для неё охранять команду медиков. А она не будет об этом ничего знать. Потом только узнает из моего рассказа».

Бакатов, этот чертов экстрасенс, неожиданно сказал:

– Не факт, что в этой поездке будет твоя Слада Святославовна. Нечего об этом думать.

Егорычев выпучил на него глаза, хотел резко ответить ему, но видел, что напарник не подкалывает его, а вполне серьезно советует не волноваться, поскольку дело впереди не пустяковое, и переживать о неизвестном не стоит, лучше всеми мыслями быть в предстоящем сражении с коварным и настойчивым противником. Настроить себя только на победу, на решение непредвиденного в ходе операции. И если мысль о жене будет сидеть в душе занозой, то ты, считай, ранен, и толку от тебя как с козла молока. Здесь же он, в расчёте, первая единица, и от собранности твоей очень многое зависит. Ответить не успел. Раздался голос Гладышева:

– Внимание, «Канюк», проверка связи, как слышите, приём?

– На связи «Канюк», слышу нормально.

– Выходим на исходную, приготовиться к запуску.

– Есть на исходную, – ответил Егорычев.

Операторы взяли приготовленные к старту беспилотники, специальные очки и все необходимое для разведки, вышли из фургона, направились на площадку запуска.

Несмотря на нанесённые опознавательные санитарные знаки, на маршруте машин вскоре появились вражеские беспилотники. Средства оптической разведки обнаружили район запуска дронов. Туда немедленно устремились разведчики Гладышева. Операторам удалось определить, что они были запущены с кузова бортовой машины, которая после запуска аппаратов укрылась неподалеку в гараже разрушенного здания. Тут же были переданы координаты цели артиллеристам «Грома», а над нашими санитарными машинами взорваны дымовые шашки. Тем не менее по белесому облаку противник нанес удар реактивной установкой «Град».

Операторы Гладышева засекли реактивные вспышки, и новые координаты цели переданы артиллеристам. Расчёт гаубицы «Грома» сделал несколько выстрелов. И то, что произошло на позиции врага, верилось с трудом. Тем не менее беспилотники зафиксировали ужасающую картину. Снаряды гаубицы попали в середину боевого порядка трёх установок, которые собирались вести огонь по Каховке. От удара стал детонировать пакет реактивных снарядов, пошла цепная реакция, ракеты, разлетаясь, стали уничтожать стоящие соседние установки.

Второй огневой удар расчёт старшего сержанта с позывным «Гром» совершил по гаражу разрушенного здания, где укрылась машина, с которой, по предположению операторов, были запущены разведывательные дроны. Выпустили по цели несколько снарядов, чтобы наверняка уничтожить укрывшихся там нацистов.

Несмотря на дымовую завесу и быстрый отход машин в сторону ветра, куда стало смещаться облако, одна машина попала под сильную ударную волну и дважды перевернулась.

– Не уберегли медиков, Слава, не уберегли! – закричал Бакатов, – одна «Газель» на боку. Ничего святого нет у этих укропов!

У Егорычева защемило сердце. Кто из медицинских работников служил в качестве «приманки» для проведения задуманной штабом полка операции по ликвидации преступников? С точки зрения международного права, люди, напавшие на машины с охранными красными крестами, махровые преступники. Егорычев не допускал, что там окажется его Слада. В то же время знал, какая она мобильная и легкая на подъём и вполне могла быть там. Он подогнал аппарат к потерпевшим на сколько мог ближе и увидел, что машина завалилась на правую сторону. Боковая дверь прижата к земле, находящимся в салоне людям, если они там есть, можно выбраться через задние двери. Но оттуда никто не выходил, а было видно, что кто-то копошится возле кабины. Ещё удалось разглядеть, что крыша очень помята, значит, «Газель» кувыркалась от ударной волны и осталась лежать на правом боку. Если в салоне были люди, да и в кабине тоже, то от удара и перевертывания могли изувечиться и даже погибнуть. Этот человек, что возле кабины, скорее всего водитель, едва живой и не может что-то предпринять для оказания помощи своим пассажирам. Дымовая завеса окончательно растаяла, аппарат завис над полем, и Егорычев увидел, как к поверженной машине катит вторая по бездорожью. Вот она остановилась, из неё высыпали люди, больше всего женщины, и бросились к своим товарищам, оказывать помощь.

– Кто эти женщины? – с дрожью в голосе спросил Бакатова Егорычев – Мы с тобой там, рядом, всё видим, но помочь ничем не можем. Вдруг там моя жена?

– Слава, не будь эгоистом. Кто бы там ни был, там наши девушки. Мы выполнили свою задачу. Ты видел результаты ударов «Грома». Без нас с тобой и Гладышева не обошлось.

– Не обошлось, но я не эгоист. Боль родного человека приносит боль вдвойне, разве ты этого не понимаешь?

– Понимаю. Просто наберись мужества. Это война, страшная, как все войны. И мы с тобой участники. Надо возвращать аппараты на базу.

– Ты прав, прости за минутную слабость.

– «Канюк», что вы там раскисли с «Беркутом»? – раздался строгий голос Гладышева. – Операция завершена, возвращайте аппараты на базу.

Посадив разведчиков на землю и прибрав их в фургон, Егорычев заторопился в блиндаж. У него было только одно желание: выяснить, кто находился в разбитой «Газели». Помочь мог только старший лейтенант Биркин. Старший сержант сдержанно, но чувствовалось его нервное волнение, обратился к связисту.

– Товарищ старший лейтенант, не в службу, а в дружбу, как участника совместной операции запросите, пожалуйста, у госпиталя: кто находился в пострадавшей «Газели»?

– Для какой цели?

– Боюсь, как бы там не оказалась моя жена.

– Другие тебя не волнуют? – хмыкнув сердито, ответил Биркин, но, увидев за спиной Егорычева лейтенанта Гладышева и Бакатова с напряженными лицами, решился на звонок в госпиталь. – Давай попробуем, но могут отказать.

– Если откажут, – торопливо сказал Егорычев, – попробуйте выяснить вот по этому позывному. Жена дала мне его на крайний случай.

– Ты считаешь, крайний случай налицо?

– Так точно!

Биркин включил резервную коротковолновку.

– Не будем гусей дразнить, давай позывной, ответит жена или кто-то еще?

– Это дежурный пост в хирургии. Спрашивать надо хирурга Гордиенко.

Биркин кивнул головой. Рация ожила, парни замерли в ожидании.

– Первый пост слушает, назовите пароль?

Старший лейтенант раскрыл папку с паролями по дивизии, армии и тихо назвал какие-то цифры.

– Какая у вас информация?

– Пострадала «Газель», кто в ней находился?

– Номер машины?

– Он нам неизвестен. Хирург Гордиенко в поездке?

– Да. Что с ней случилось?

– Пока неизвестно, уточняем, по выяснению сообщим, – Биркин отключил рацию. – Слышали ответ?

– Да, он не продвинул наши сведения о пострадавших ни на йоту, – мрачно сказал Егорычев.

– Что ж ты хотел, старшой, с кондачка тебе такие сведения никто не даст.

– Почему же, – возразил Бакатов, – знай мы номер хотя бы одной из машин, на полста процентов получили бы ответ.

– Товарищ старший лейтенант, – раздался голос одного из телефонистов. – Вас и лейтенанта Гладышева срочно к командиру полка.

– Никак по итогам операции, прямо по горячим следам, – широко улыбаясь, сказал Биркин. – А ты, старшой, не унывай. Бакатов прав – серединка на половинку пока выходит. Пошли лейтенант, Первый не любит долго ждать. Видимо, из дивизии запрашивают результат.

Офицеры ушли, а Егорычев с Бакатовым отправились в фургон, где Георгий налаживал для группы чай и просил не задерживаться в блиндаже. Егорычев молчал, словно его словоохотливость получила тяжёлую контузию. Молчал и Бакатов, понимая, что лучшее сочувствие товарищу и есть молчание. И все же, когда Георгий заварил чай и налил парням в кружки, Бакатов взял свою, подождал, когда поднимет Егорычев, и, стукнув о бок, сказал:

– За успешную операцию, за победу без огорчений!

Георгий тоже сел за стол, спросил:

– Что же лейтенант не идёт? За успех вам положены поощрительные.

– Первый вызвал. Будь спок, вечером с него стрясем, – сказал Бакатов.

Егорычев был безучастен к разговору и предстоящему возлиянию. Бакатов понял, насколько ему дорога Слада и тяжело приятелю, подумал: «Хорошо, что мне не приходится испытывать такие страдания». Через минуту передумал: «Пожалуй, переживать за кого-то и есть жизнь полнокровная!»

Командир полка принял офицеров незамедлительно. Он находился в своём кабинете. На Иванове аккуратная, неброской расцветки полевая форма, армейские утепленные берцы. Короткая стрижка тёмных волос была свежей. Плотная плечистая фигура выше среднего роста подтянута и не указывала на то, что командир был ранен. В кабинете длинный стол, на котором лежала развернутая карта Херсонской области, цветными фломастерами нанесены линии обороны: проволочные заграждения, минные поля, противотанковые «зубы дракона», окопы и блиндажи, дороги и базы. Все это уже во всю называли «Линия Суровикина» непосредственно с тем участком фронта, какой закреплен за 65-м десантно-штурмовым полком. Однако не всё тут было, что называется, с иголочки, строительство продолжалось как силами полка, так и военными специалистами.

На приветствие вошедших в кабинет офицеров полковник, стоящий у стола, повернулся, накрыл часть карты газетой, шагнул навстречу, протянул руку для пожатия. Гладышев обратил внимание, что командир о чём-то только что глубоко задумывался и его озабоченность всё ещё отражалась в серых умных глазах.

– Садитесь, – указал Иванов на стулья, стоящие в торце стола, а сам, отодвинув стул так, чтобы видеть лица офицеров, тоже сел, не торопясь сказал: – Об итогах проведённой операции нам известно, донесение отправлено в дивизию, но меня интересует часто хромающее взаимодействие участников, то есть тесные контакты операторов беспилотников, артиллеристов и связистов. Быстрая передача данных, если не мгновенная, решает исход. Вы как считаете?

– Именно так, товарищ полковник, – сказал Гладышев.

– Есть ли поминутная, если не секундная, передача данных цели от первого источника – операторов к исполнителю. Вы можете это показать в донесении? И где возможна заминка в прохождении информации? – полковник устремил взгляд на лейтенанта Гладышева. – Вам слово, товарищ лейтенант.

– Так точно, товарищ полковник. Исчисление координата цели моими операторами проходят в считанные секунды. Особенно в этом преуспевает стажер рядовой Бакатов. Значения отражаются у меня в программе и постоянно обновляются в течение нескольких минут, а иногда секунд. Следующий этап – передача данных артиллеристам с помощью связи.

– И на это уходят дополнительное время? Исключить этот промежуток можно?

– Никак нет, товарищ полковник, таких средств пока у операторов нет, – ответил старший лейтенант Биркин. – Но «Гром» получает координаты цели в ту же минуту от меня.

– Цель может двигаться, и в течение минуты переданные координаты могут устареть, – возразил полковник.

– Могут, что зачастую происходит. Нужна корректировка и опыт оператора, позволяющие давать точные данные на опережение. Потому требуется прямая связь оператора с расчетом гаубицы, – сказал Гладышев, – эту связь обеспечит большая радиостанция, если нам её дадут в постоянное пользование. Перед нами стоит задача: корректировщик-вычислитель на орудии, без посредников. Как только мы её решим, то роль узла связи будет как страховочная.

– Размещение операторов, товарищ полковник, в узле связи временное. За ними идёт охота, – сказал старший лейтенант Биркин, – им требуется отдельный хорошо укреплённый блиндаж. У нас им скоро будет тесно, поскольку беспилотная авиация стала очень широко использоваться как новый вид оружия.

– Прошу все свои соображения подробно изложить в рапорте для обобщения опыта. Нам надо довести ювелирное исполнение по движущимся целям, скажем, танкам, колонне автомашин, установок залпового огня, катерам на Днепре. Как вы, Константин Семёнович, считаете, у вас достаточно опыта, чтобы обучить новую группу операторов по предложению штаба дивизии? Вы у нас первая боевая ласточка.

– Спасибо за такую оценку, товарищ полковник. Тут очень важна предварительная подготовка. Это доказывает на примере рядового Бакатова. Он прикомандирован к нам как помощник и исправно всё выполняет, но, имея подготовку программиста, за это время усвоил навыки оператора на отлично. Я обещаю: то, что наработали, передадим, не поскупимся, хотя в мэтры себя не записываем.

– И все же – вы первые! Благодарю за службу, товарищи офицеры. Представим участников к государственным наградам.

– Служим России! – вскочив, дружно ответили офицеры.

Полковник встал, подошёл к офицерам, пожал руку обоим, пожелал удачи.

– Товарищ полковник, разрешите последний вопрос?

– Слушаю.

– Почему не нанесли первоначальный удар по катерам готовящегося десанта морпехов в первые дни нашей обороны по нашей корректировке цели. Только ли из-за некачественной связи?

– У вас, лейтенант, два вопроса на одну тему? – изменившись в лице, холодным голосом сказал Иванов. – За проволочку с ударом командир батареи снят с должности. Со связью вопрос решу незамедлительно.

– Разрешите идти?

– Да, – все так же с хмурым лицом, но с потеплевшими нотками ответил полковник. – Служите не за страх, а за совесть.

Офицеры вышли из кабинета командира полка. Иванов ещё некоторое время стоял и слушал, как удаляются шаги молодых и энергичных людей, и не только энергичных, а способных командиров, познавших радость успешного выполнения задач, понимая их значение для общего дела, и что на таких ребят можно вполне положиться в трудный час, и они не подведут. Он так подумал потому, что не сказал всего того, что знал о проволочке с ударом. Пока о причине сказать не мог, поскольку расследование не закончилось, которым занимается лейтенант ФСБ Красилин и следователь военной прокуратуры, и дело тянет не менее как на измену Родине со взяткой. Эта пилюля, пока не проглоченная, неимоверно горчит и портит настроение от блестяще проведенной операции, в которой лейтенант Гладышев со своими ребятами отличился особо, но, как оказывается, прошлый груз промаха в кювет безразличия не свален, а требует объяснения. Как говорится, ничто не забывается у таких ответственных и честных молодых офицеров, как Гладышев. Хотелось бы знать: удовлетворен ли таким ответом лейтенант?

Он так подумал об офицерах потому, что в их лице увидел себя в чеченской войне под командованием Сергея Суровикина. Боевые действия тогда ротного Иванова дали командирского опыта больше, чем весь отрезок службы после училища, поскольку любой бой и есть тот университет, какой должен пройти строевой офицер, и за одного битого дают трёх небитых. Но тут же подумал о том предложении командира дивизии поделиться опытом новой вооруженной борьбы с применением БПЛА. Молодой лейтенант Гладышев подошёл для этой роли лучше всего, как первая ласточка приносит тепло, так и он с расчётом, как спецы показали силу нового армейского звена. Лестно ли это для командира полка в том, что успел такое звено подготовить? Лестно, конечно, как похвала. Но и зло берет: как же об этом не думали год назад, а только сейчас, когда жареный петух клюнул в зад? Почему не наращивали парк аппаратов различных конструкций, не ставились для них широчайшие задачи? Да где там! Армию так протрясли, что она без командиров младшего и среднего звена осталась. Десятки военных училищ закрыли, а его альма-матер на берегу Енисея – в первую очередь. Не скрою, невозможно скрыть то, что имеем дефицит высокоточных снарядов, слабую ПВО, уступающую врагу. Фактически нет полного контроля над небом. То, что флот устаревший, наглядно показала гибель крейсера «Москва». Накладно иметь в мирное время такой груз для государства. Кто говорит, что не накладно? Но есть же аксиома: хочешь мира, готовься к войне. Мы расслабились. Возможно, какое-то тайное и кабальное обязательство было подписано после разгрома Союза президентом Ельциным? Рано или поздно станет известно. Враг не дремлет, на ус наматывает, подбивает бабки своей победы в холодной войне, убытки от которой народ и страна понесли в несколько раз больше, чем от четырехлетней горячей Великой Отечественной. Развал коснулся всего, даже морали и патриотизма. Враг осмелел, решил добить лежачего противника, выпестовал на груди множество гнёзд скорпионов, фаланг, тарантулов, гадюк, кобр. В последние годы власть стала стряхивать со своей груди этих гадов, лежачий стал поднимать голову, возвращать в цеха разработки военных инженеров, создавать новые системы вооружений. Но ведь обидно то, как лучшая армия мира не может быстро справиться с бывшей своей частью, превращённая в плацдарм нацизма. Чья тут вина? Во всяком случае, не офицерского корпуса. Виноватым легче всего назначить подчиненного, у него меньший диапазон, потому большая вероятность допускать ошибки. Его проще упрекнуть, указать и подсказать, а кто упрекнёт и подскажет начальнику, какой советник, тот, который мыслит шире, масштабнее самого патрона? Да как же он может мыслить масштабнее, коль кругозор у него более узкий, иначе бы он был не там, где находится, а гораздо выше, и не он бы давал советы, а ему. Обобщив целый букет советов логичных, а также противоречивых, верных не на малую толику, ему надо выбрать тот единственный и по нему принимать решение, которое обязаны выполнять все, в том числе и советчики.

Поразительно то, что идёт похвальба того, что там-то там-то уничтожено то-то и то-то. Через некоторое время то, что уничтожили на севере города, возродилось в центре, к тому же европейцы снова подбросили несметное количество вооружения, снарядов, дронов, и всё это прёт на передовую через нетронутые мосты на основных реках. По прекрасному асфальту и железной дороге. Грош цена таким ударам, коль грузы идут беспрепятственно через реки, через могучий и полноводный Днепр, перескочить который без мостов запросто невозможно. У разбитого моста неизбежно образуются пробки на Правобережье. Громи ракетами, авиацией, реактивной артиллерией. В этом будет неприступность левого берега.

Стратегия – выбивать силы? Или что-то другое?

Это другое и есть то положение на фронте, какое сложилось на сегодняшний день. Страна восстанавливает былую мощь армии и способна устойчиво обороняться без ощутимых потерь, наращивает мускулы, общество перед угрозой большой войны консолидируется, а для этого требуется время.

Гера Бурятин не был тяжёлым после осколочных ранений в лесу от гранаты и после оказания первой помощи бригадой Гордиенко направлен в госпиталь города Геническ, ставшим областным административным центром. Ранения не повлекли серьезных последствий со здоровьем, потерянную кровь молодой крепкий организм и медицинский уход и надзор восстановили в течение месяца. Врачебная комиссия признала его годным к строевой службе, и он попал в тот же полк в качестве стрелка. С помощью отмазки перебраться в хозяйственную роту не удавалось. Волей-неволей он был обязан серьезно втягиваться в службу, ибо боевое братство расхлябанности не терпело, как не терпело хитроумных парней, склонных потянуть слабину над кем-либо. У каждого в руках заряженное оружие, ситуации бывают всякие, выравнивая отношения друг к другу. То, что Гера всегда имел крепкие мышцы, метко стрелял, ставило его в равное положение со «стариками» стрелков полка. Командир отделения не раз замечал за ним нервное возбуждение во время ведения огня и не придавал этому никакого значения. Кто будет обращать на такие мелочи внимания под постоянным огнём противника, ведя его при появлении цели?

Весной, можно сказать в конце распутицы, расчет Гладышева доложил о наращивании активности на острове «В». Укороченными ночами движение катеров с правого берега на отстроенную за зимние месяцы базу резко усилилось. Всеми средствами разведки было установлено, что на остров переброшена большая партия оружия, боеприпасов, горючего, продовольствия и прибыла усиленная охрана. В лагуне сосредоточены плавсредства, что оказалось для наблюдателей не шилом в мешке, а реальным обеспечением всего необходимого для штурмовиков, которые пойдут на захват плацдарма на левобережье, но пока находятся на правом берегу реки. Перебрасывать на остров живую силу, под нос противнику, генерал Содоль не решался.

Ничего подобного не могла сообщить агентурная разведка, но доносила, что на правом берегу достаточно моторных лодок быстроходных катеров, самоходных барж, чтобы поднять живую силу на борт и в одну из ночей перебросить на предполагаемый плацдарм у Крынок. Штурмовики будут питаться с базы острова «В». Командиру 65-го полка Иванову, державшего всё это время под наблюдением строительство базы врага, находясь на сопредельной территории, поставлена задача: уничтожить склады. Штаб имел выверенные координаты строений, проработанный план операции с достаточным огневым обеспечением артиллерии крупного калибра, а также для зачистки территории с помощью легких плавучих средств и вертушек для доставки десанта.

В назначенный час, на рассвете, когда враг, как сонная тетеря, теряет бдительность, на остров обрушился ураган огня. Били ракетами и фугасными снарядами огромной разрушительной силы. В подтверждение, что цели поражены, на острове расцвели огненные султаны детонирующих снарядов и мин огромного количества, вспыхнули склады горючего. Высадившийся на остров с левого берега Днепра десант на моторных лодках ответного огня морпехов не получил, поскольку их попросту там не было.

Среди десантников находился Гера Бурятин. Он и его товарищи шли к острову на резиновых лодках с моторами, пришвартовались, стремительно высадились на берег, вереницей с короткими перебежками углубились в лес, готовые в любую секунду открыть огонь. Работать не пришлось, за них потрудились артиллеристы. Срисованные операторами координаты целей оказались точными. От стрелков требовалась только зачистка, но и она в этом огненном аду почти не понадобилась. Ещё стоял грохот на северном берегу острова, а стрелки вышли к бетонному сооружению, возле которого остывал труп охранника. Перед бункером зияла огромная воронка, глубиной в пять метров. Сам же бункер оказался слегка покореженный. Но парни знали то, что в таких случаях бывает с фигурами, находящимися внутри под метровой толщей земли. Верхний лаз не имел двери, а ниже она была сорвана.

Со вскинутыми на боевом взводе «ксюхами» трое десантников прошли в сам бункер вкопанного в землю с нарушенным, но не проломленным железобетонным перекрытием. Картина, что предстала перед ними в свете переносных фонарей, показалась Бурятину дикой, сюрреалистичной. Несколько офицеров вповалку. Кто под обломками мебели, кто посреди бункера. Двое всё ещё корчились в судорогах, у каждого из ушей обильно сочилась кровь, глаза вылезли из орбит, грудные клетки деформированы, с выпирающимися из-под одежды костьми. Руки и ноги вывернуты в каком-то безумном положении. Такой силы была ударная волна разорвавшегося фугасного «Тюльпана». Бурятин, шедший вторым, увидел эту жуткую картину, остановился, у него от ужаса перехватило дыхание, он упал на пол, стремясь сорвать с груди свой знаменитый бронежилет, спасший когда-то ему жизнь, захрипел, судорожно двигал руками, но освободиться от «шкуры дракона» не смог.

– Гера, что с тобой, кажется, никто не стрелял? – лучи двух фонарей высветили корчащегося в нервном припадке солдата.

– Сдаётся, он не переносит трупы, – сказал командир отделения сержант «Серый». – Я раньше тоже замечал за ним эту слабость. Подумал, ничего, привыкнет.

Он склонился над стрелком, сбросил с его головы шлем, стал хлопать по щекам.

– Гера, не малодушничай, это наши враги, нацисты, офицерский состав. Они не чикаются ни с кем, – сказал сурово сержант. – Купленные роботы.

– Жалость на войне – дорога в один конец. Ты же сам был ранен, – сказал «Напарник».

– Был, – Гера от хлопков ладошками по щекам очухался, сел на полу. – Был ранен, но такое возмездие бесчеловечное. Это ж какая боль человеку!

– У любой войны натура палача. Эти цветочки нам навязали, но мы их срежем и букет водрузим на братскую могилу участников, – жёстко сказал сержант.

– Боль по-настоящему наши предки ощущали во всех войнах до нас. Умирали от ран без обезболивающих. А сейчас чуть царапнуло, укольчик! Тогда только спиртом боль глушили, если он был. Отрезали ноги, руки, представляешь – пилой по костям шкрябали. Вот это боль. Моему прадеду в партизанском отряде левую руку пилили. Орал, а терпел, потому что жить хотел. Иначе бы огнёвка[13] спалила, – говорил «Напарник» с грустью в голосе. – Вставай, Гера, ты физически крепче меня, а вот нутро у тебя кисель киселём, протухшее.

– Мне теперь понятно, почему Бурятина из Казахстана «мобка» заарканила и сюда выдернула. Сбежать хотел от ужаса.

– С чего ты взял, сержант?

– Да вот ОБС¹ докатилось от приятеля «птичника».

Бурятин поднялся с пола, зло сказал:

– Действительно, худая ОБС[14], я знаю этого «птичника», он мою невесту увёл. Злобствует. В лесу вовремя нашей облавы, можно сказать, я его спас от растяжки, шёл первый и зацепил в темноте. Упал с осколками в боку, а он меня бросил, как дохлую собаку. Жаль, не успел с ним посчитаться на гражданке. О чём он тебе трепался?

– Ни о чём, только то, что ты земляк и был в бегах от мобилизации.

– Не в бегах, а в командировке в Астане. Вернулся и по долгу, от греха подальше, явился в военкомат. У меня нет ложного патриотизма, как у некоторых. Многие притворяются патриотами, идут на фронт за хорошие выплаты. И погибают. Бабки в пользу родственникам капают. Как на эти гробовые можно спокойно хлеб есть и водку жрать? Я в деньгах не нуждался, зарабатывал в строительной фирме прилично.

– А-а, так ты бизнесом занимаешься. Мы в разных весовых категориях.

– Ошибаешься, я работаю у ловкого и успешного домостроителя вместе с отцом-управляющим.

– Ладно, коли так. За страх во всех войнах платили и платят, мы тут Америку не открываем. Только теперь более щедро отслюнивают бабки. За работу платят, как профессионалам-костоломам. Но мы не из того теста, что наёмники со всего света, сюда рванули за доллары. Вот смотри, британский офицер с холеной рожей дьяволу душу отдал. О нём, что ли, лить крокодиловы слёзы? Его, что ли, тебе жаль?

– Эти шакалы всегда обогащались войнами через чужие руки. И сейчас жируют, стравив славян. Я слышал слова одного иностранного политика: «Самая лучшая для нас операция – это когда русские воюют с русскими», – с ненавистью сказал «Напарник». – Только я бы заткнулся насчет зарплаты. Для сравнения и размышления: московский курьер получает в среднем 130 тысяч рублей в месяц, и никакого риска для жизни. Вечерами кафешки, девочки или семейный круг. Рядовой солдат, то есть мы с тобой, около 200 тысяч рублей в месяц. Под страхом смерти! И никаких девочек и семьи. Чувствуешь разницу? Но всё равно упорно идём в бой.

– Правильно, мы защищаем Русский мир, свою страну с особой цивилизацией, где никогда не было распрей среди наций или народностей. Все на равных живут.

– Не только у нас. Есть во многих странах разные нации. Иран, например, США, Индия. И религии все есть, – не согласился Бурятин.

– Есть, не спорю, а язык свой не забывают. Укропы признают только извращенно русский. Запорожские казаки, которых укропы считают своими родоначальниками, говорили на русском с местным наречием. Современный украинский выдумали наши недруги. Враги горазды на всё, лишь бы мы встали на тропу войны. До чего дело дошло: отрицают нашу Великую Победу. Отрицать так же бессмысленно, как, скажем, отрицать закон Ома. Нацию придумали, она просто младенец с американской соской, ей немногим больше ста лет. Ни Иван Грозный, ни Петр Первый, ни императоры Александры эту часть своей империи не называли Украиной, а называли Малороссией. Это же факт. Чего тут копья ломать. Откололась выдуманная нация от нашей цивилизации, вылупилась, недоношенная, в нацистского грифа с подачи Запада, который хочет взять реванш за поражение Германии. Пусть выкусят. Этой войной мы укрепим свой суверенитет, потерянный в ходе развала Союза, и государственная цивилизация будет необратима.

– Откуда ты такой начитанный, «Серый»? – с ехидной подковыркой спросил Бурятин.

– Мама педагог, историк, натаскивала.

– Ладно, сержант, замнём эту тему, тошнит от неё. Особенно если смотреть на Геру. Я тоже поначалу жмуриков боялся, особенно наших «двухсотых». Сейчас привык и буду бить эту погань, пока земля от неё не очистится, – сказал «Напарник».

– Согласен, закрыли тему. Мы обязаны документы изъять у офицеров, особенно вот у этих, британцев – извечных наших врагов. И я это сделаю с наслаждением, – сержант двинулся в глубину каземата.

Личные документы офицеров, штабные бумаги и карты, что можно быстро отыскать и извлечь, были взяты. Группа, выполнив свою задачу, вышла наружу, отошла к левому берегу острова. В просветах между деревьями то и дело появлялись штурмовики полка, прочесывавшие остров. Изредка звучали короткие автоматные выстрелы, шумел пожар на складах и в лагуне, заволакивая сушу и широкую протоку едким дымом.

– Наша задача выполнена, – сказал сержант, – без лишней самодеятельности стоим здесь, ожидаем дальнейшей команды взводного. Думаю, все точки расставлены.

Ураганный настрой и ход боя, решительные действия солдат, выполнивших свою задачу, обернулись ленивым безразличием.

«Живу дальше», – подумал каждый, а может, о чем-то другом, важном или необязательном, но парни дружно уселись на песчаную с пожухлой травой землю, с наслаждением закурили. Справа сначала защёлкали одиночные взрывы, затем громогласно ахнуло, едко потянуло горящим бензином и автолом. Солдаты из любопытства повернули на взрывы головы, продолжая спокойно курить без верного предположения, что взлетел склад с горючим. И только выкурив сигарету, Бурятин, укрощая сердитые нотки в голосе, сказал:

– Ты меня упрекаешь, сержант, Казахстаном. Я этого упрека не принимаю. Скажу правду: да, я пошёл на эту войну по принуждению, но молча, так сказать, выполняя конституционный долг. Мне не нужна никакая другая земля, нам с отцом хватает дел в Сибири. Зачем нам поруганные и истоптанные войнами земли?

– Я же только что объяснял: мы защищаем Русский мир. Над ним кто только не надругался. Хватит. Дашь откусить палец, оттяпают кисть, а потом всю руку оторвут. Эти земли исторически наши.

– Знаю не хуже тебя. Наши со времен Киевской Руси, – зло сказал Бурятин. – Пришли монголо-татары, разгромили раздробленную Русь. При Екатерине Суворов с Потемкиным били басурман всех мастей, да поляков вернули эти края в лоно империи, обустроили. Недаром города были названы в честь императрицы и её фаворита. Но вот народная власть в лице большевиков, огромная часть которых приплыла из США и Канады совершенно иной веры, получили по зубам от Петлюры и других ярых националистов. Чтобы пришлым комиссарам зубы окончательно не выбили, все земли Новороссии пожаловали укропам. Так, если кратко и общими словами. Я с вами должен исправлять эти перекосы, платить жизнями, увечьями?

– Ты гляди, целую лекцию прочитал! – восхитился «Напарник». – На месте сержанта я бы назначил тебя, Гера, политическим пропагандистом. Только, боюсь, в болото уведешь.

– Уведу я или не уведу, а вот на слуху у меня слова из песни: «Зачем нам, поручик, чужая земля?»

– Речь в песне идёт о турецкой земле, куда бежали остатки Белой гвардии под натиском красных, – сказал сержант. – Твой пример невпопад.

– Пусть, по-твоему, невпопад, но одно важно: эти пришлые уничтожили цвет российской армии и интеллигенции. Выбили «белую кость», чтобы легче управлять быдлом. В этой песне есть другие жуткие строки: «А в комнатах наших сидят комиссары, и девочек наших ведут в кабинет». Зачем ведут еврейские комиссары дворянок, курсисток в кабинеты?

– Сдаётся мне, что твои предки из дворян или офицерства? – глядя в упор на Геру, сказал «Напарник».

– Офицерство всегда было дворянское, но нет, мои предки – переселенцы-крестьяне. Пришли в Сибирь до Столыпинской реформы[15].

– Ты себе противоречишь: то тебе не нужна чужая земля, то ты плачешься о загубленном дворянстве и девочках-курсистках.

– А тебе, я смотрю, не жаль тех, кто всегда вел русскую армию к победам над врагом, кто учил и создавал промышленную державу, которая считалась накануне Первой мировой войны среди ведущих стран, кормила хлебом и маслом европейские народы? А потом в хлебородной стране трижды вспыхивал голод!

– Я же говорю, – ушёл от ответа сержант, – ты половинчатый человек. Определись!

Сержант увидел своего взводного. Тот вынырнул из задымленного леса, приказал:

– Все трофеи с собой, и – уходим, пока укропы не очухались и не накрыли нас кассетками. Уйдём – пусть лупят сами себя.

В то время, когда в разрушенной базе шёл этот разговор, над островом закружила вертушка, облетая место задымленного побоища, ещё раньше появилось несколько дронов-разведчиков, один из них вел оператор старший сержант Егорычев. Всё, что он видел, а видел развороченные блиндажи, горящие склады, перевернутые и раскиданные пушки, а в лагуне – горящие катера, потопленные самоходные баржи. Видел звенья наших штурмовиков и стрелков, высаживающихся на остров. Он ощущал, насколько война радешенька, когда тюльпаны взрывов рождают похоронную музыку, плач матерей и жен, которые на всех континентах плачут на одном языке – языке горя. Война и горе – это почти синонимы. Коль война – значит, горе. К сожалению, не для всех участников – наладчиков войны, к которым относятся управители, финансисты, заводчики. Если бы для всех, то войн попросту бы не существовало, и он бы не наблюдал за прохождением военной операции, не ужасался радостно от разрушений.

Вот появилась взятая в плен совершенно подавленная уцелевшая небольшая группа охранников. Мужикам повезло выжить, хорошее тоже бывает на войне, для них ужас кончился. Для него, Вячеслава Егорычева, продолжается.

Всё, что старший сержант видел с гулко бьющимся сердцем, а также обучающиеся операторы из дивизии, что получали урок практической атаки с помощью расчета Гладышева, фиксировалось на видео, передавалось в штабы полка и дивизии. Только не фиксировалось его нервическое состояние и количество адреналина, который повышает силу и энергию, помогает в стрессовых ситуациях справиться с волнением. Хватит ли его, не надорвётся ли организм? Военный пожар водой не зальёшь, в нём сгорает всё живое, разрушается недвижимое, а также необъяснимое человеческое счастье, сотканное из неизвестных волокон жизни, которые очень уязвимы и ранимы. Ему видится, как он неизбежно грубеет в своих чувствах к товарищам по оружию, к самому себе, старается вести себя рационально, не поддаваться эмоциям в достижении поставленной цели. Если же потерпит фиаско, то жестко будет брать себя в руки, анализировать все за и против, чтобы не наступить вторично на грабли. СВО вытаптывает из него юношескую беззаботность, формирует в нём независимый характер, далеко не тот, что был даже в годы контрактной службы. Он тогда уже понимал суровую реальность военного. Теперь он ощущает реальное значение: кто в бою опускает руки, тот теряет голову. Повисев над островом до тех пор, пока штурмовики не стали отчаливать на свой берег, зафиксировал панораму и вернул аппарат домой. Егорычев знал, что командиры дивизии и полка удовлетворенно констатировали факт свершившегося разгрома базы, сидевшей фурункулом под носом.

– Федор Иванович, жду к концу дня подробный рапорт о проведённой операции, на отличившихся операторов и «бога войны» – наградные, – раздался по радейке сочный и довольный голос командира дивизии.

– Есть! – машинально козырнул полковник Иванов, перебрасывая свою рацию с правой руки в левую.

Бои местного значения на оборонительной линии в совокупности выливаются в дивизионные, армейские и порой во фронтовые. Такие бои постоянно вёл полк Иванова, готовясь отражать на своём участке будущее контрнаступление украинской армии, грозящей разгромить москалей едва ли не с первого дня после овладения Херсоном. Оказавшись вначале лета второго года специальной военной операции под деревней Крынки, откуда до крымского Перекопа рукой подать – полтора часа пути на танке, полковник Иванов с достоинством оценил ставшую знаменитой оборонительную «Линию Суровикина». Он в деталях мог изложить, в чём неприступность линии, но даёт право оценки своим противникам для большей достоверности, ибо своя рука владыка.

Представители разведки Великобритании назвали российские позиции одной из самых обширных систем оборонительных сооружений в мире за всю историю своих наблюдений.

«А они, как говорится, в каждой бочке затычка, всё-то они знают, всё-то они разумеют!» – съязвил Иванов.

«Оборонительный рубеж проходит вдоль фронта от Херсона до Донбасса и состоит из трёх линий, – повествуют английские аналитики. – В совокупности они создают полностью простреливаемую глубину обороны до пяти километров. Далее расположена вторая линия обороны, состоящая из стандартных траншей и множества бетонных огневых точек. За ней следует третья, где, помимо боевых позиций, расположены скрытые резервы и вырытые в земле боевые укрытия для военной техники. Напрашивается вывод: фортификационные сооружения России позволяют остановить контрнаступление Украины летом 2023 года».

Мнение военных специалистов российских войск более конкретизировано: «Первый контур – это десятки укрепленных огневых позиций, в котором находятся обширные минные поля, инженерные заграждения из нескольких полос, состоящих из противотанковых рвов глубиной в четыре и шириной в шесть метров; рядов колючей проволоки и „зубов дракона“, следом идут боевые позиции пехоты с окопами в виде „лисьих нор“, огневые точки, блиндажи. Каждая из этих полос имеет ширину от семьсот метров до километра. Линия уходит в глубину обороны на несколько десятков километров и опирается на развитую транспортно-логистическую сеть с хабами и тыловыми базами. Эти логистические маршруты позволяют российской армии оперативно перебрасывать резервы с одного участка на другой без ущерба для боеготовности на фронте. То есть все попытки ВСУ оттянуть российские войска на другие участки южного фронта безуспешны, поскольку усилить огневые возможности подразделения РФ теперь могут оперативно, не снимая батальоны с другого направления».

«Многоуровневую сеть оборонительных рубежей прикрывает многочисленная группировка ствольной и реактивной артиллерии, вертолеты армейской и штурмовой авиации с авиабомбами ФАБ–250, что дает эффективную поддержку наземным войскам, применяя метод так называемой карусели».

«Командиры ВСУ, сама армия уже не верят в то, что они могут чего-то добиться в контрнаступлении», – констатирует Герой России Сергей Липовой.

«Совершенно верно, – соглашается с такой оценкой Федор Иванович, – наступающие роты и бригады в лодках и на катерах форсирующих Днепр у нас как на ладони, все точки пристрелены. Удары сокрушительные. Такие же, как были нанесены весной по базе на острове „В“. Построенные укрытия для личного состава, склады разгромлены до основания».

Впереди грядущая активная оборона левобережья. ВСУ на всех углах рекламируют своё мощное контрнаступление по всей линии соприкосновения. Найдутся ли у нацистов такие силы? Разведка доносит, что Великобритания готовит для этих целей спецназ, который явится основным ядром в захвате плацдарма на левобережье Херсонской равнины, где плотно стоит армия под командованием генерала Теплицкого, и, в частности, 65-й полк. Тревоги в душе не было, нетерпеливое ожидание перед бурей есть. Командир полка, изучив структуру линии обороны, можно сказать, её неприступность благодаря не только сооружениям, оснащению, но благодаря решимости солдат и офицеров стоять здесь насмерть – предвидит настоящую мясорубку на берегах Днепра, если украинских солдат погонят на приступ обезумевшие властители Киева и их безжалостные хозяева. А их погонят с безрассудной жестокостью, невежественной бездарностью, лишь для того, чтобы оправдать денежные транши Запада и эшелоны вооружения. Погонят потому и для того, чтобы упрямые славяне как можно больше убивали друг друга. Вот это сознавать горше всего. Надо иметь крепкие нервы, чтобы психологически не сорваться, выдержать и выстоять.

Иванов предполагал вражескую мощную огневую поддержку пехоты с помощью дальнобойных артиллерийских систем, американских реактивных установок залпового огня «Хаймарс», точно бьющих на десятки километров, которыми и был разрушен Антоновский мост, коварно разбита плотина Каховской ГЭС. От них в основном будут наши потери, а не от контактного боя пехоты. Украинские солдаты просто не дойдут сюда под кинжальным огнём обороняющихся, засевших в искусно сооруженной оборонительной линии, шквального артогня, ударов вертолетов и штурмовиков.

В ожидании вернулось размышление о цене Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Заплаченная цена огромная и неохватная, как неохватная Вселенная. В большей степени плата шла жизнями славян, поскольку оккупированы были западные территории страны, где сосредоточена их основная масса. Горько то, что даже эта Великая Победа не удержала страну от поражения в холодной войне с Западом, от впадения в капиталистическую среду. Нас снова принудили уничтожать друг друга, как уничтожали в Гражданскую войну, жестоко выбивая русских целыми сословиями.

Нетерпение, с каким Иванов ждал удары ВСУ, закончилось с наступлением жаркого лета в первых числах июня. Контрнаступ врага разлился по всей линии соприкосновения. Солдатская волна хлынула где с большей силой, как бы обозначая главное направление, где с меньшей, с целью отвлечения сил на оборону, прощупывая слабые места. Солдатская волна раз за разом откатывалась с разбитым носом на исходные по всему фронту. Где-то удары шли более активно и настойчиво, но неизменно атакующие солдаты разбивали лбы о бетонную стену обороны, причем русская армия, как отмечают иностранные обозреватели, «На многих участках улучшали свои позиции, но далеко от своих опорников не уходили, а стремились выбивать живую силу и технику противника».

На Херсонском направлении контрнаступление хромало на обе ноги и активной фазы не наблюдалось. Причиной тому, как полагал полковник Иванов и его штаб, что построенная база на острове «В» была уничтожена, что называется, вырван крепкий и здоровый зуб. Водрузить на его место золотой протез не хватает ни долларов, ни времени. И такие зубы у противника вырывал не только полк Иванова, но соседи слева и справа, основательно повредив челюсть.

Кроваво отплевываясь, наступление на село Крынки Алёшкинской городской общины всё же готовилось. Об этом доносила разведка всех уровней и форм. Только о сроках начала широкомасштабной атаки сказать никто не мог, хотя украинские подразделения долбили линию соприкосновения на Херсонском направлении почти ежедневно, оставляя в воронках жизни своих солдат.

После весенней распутицы с подсохшими дорогами, торжеством буйной зелени на полях и лугах, с умеренными и краткими дождями командир дивизии собрал совещание командного состава, на котором сказал:

– Британцы убедили главу киевского режима и генерала Залужного в том, что именно в Крынках есть шанс добиться успеха, выйти к Перекопу и овладеть Крымом. Пробежать каких-то две марафонских дистанции! Для этого потребуются не очень крупные силы, они берутся подготовить эти силы на своих полигонах. Хунта согласилась. Главком Залужный принялся формировать корпус морской пехоты и отправлять людей в Англию.

«Ну-ну, наши старые знакомые по острову „В“ и не только, – подумал Иванов. – Англичане не воевали много десятилетий, чему могут научить в современной войне? Оснастить полностью – да, до зубов вооружить – да, а вот тактике – навряд ли».

Полковник Иванов был недалек от истины. И высказал свои мысли соседу справа.

– Пожалуй, ты прав, Федор Иванович, но британцы могут обучить людей стрельбе из личного оружия, натаскать на рукопашный бой, подтянуть физически. А это немало.

– До рукопашного боя не допустим. Не та теперь война, когда ходили в атаки лавами и цепью. Гуськом нынче, гуськом на зачистку после работы артиллерии и авиации и тех же дронов-камикадзе. Помяни мое слово: скоро от дронов как с нашей стороны, так и с вражеской не будет проходу. Эта саранча весьма опасная и прожорливая. Тот, кто первый займёт дроновую нишу, будет на коне.

– Бесспорно, – согласился сосед, – успеем ли доминировать в этой нише?

– Надо успеть, хотя от нас с тобой сие не зависит. Мне удалось обеспечить оборудованием только один расчёт из пяти человек во главе, теперь уже с опытным лейтенантом Гладышевым. Построил отдельный блиндаж. Комдив едва не забрал к себе лейтенанта. Пришлось бодаться. Отстоял с условием, что будет готовить для дивизии операторов. Представил офицера к досрочному присвоению очередного звания.

Федор Иванович, имея, так сказать, «слабость» к поощрению личного состава, ревностно следил за тем, прошёл ли очередной рапорт о награждении отличившихся солдат и офицеров, ведущих активную оборону. В частности, операция «Остров В» растянулась на несколько месяцев, и основную долю успеха командир полка относил расчёту операторов беспилотной авиации лейтенанта Гладышева. Во-первых, они обнаружили начало строительства базы для последующего захвата плацдарма. Во-вторых, они умело вели наблюдение за противником, не настораживая его. В-третьих, в ходе этого наблюдения совершали результативную разведку огневых систем в контрбатарейной борьбе, передавали координаты артиллеристам. Их активность и выучка позволили самостоятельно уничтожить два броневика дронами-камикадзе. Между звеном Гладышева и противником завязалась своя дуэль. Смекалка и отвага позволили уничтожить противоборствующий расчёт вражеских операторов. Во всей этой совокупности все трое были представлены к медали Жукова.

Награждение состоялось в штабе полка. Медали привёз командир дивизии, и с ним прибыл военный репортер Сладких. Бункер едва вместил командиров и награждаемых. Лица операторов беспилотных аппаратов, артиллеристов, десантников, связистов светились сдержанными улыбками, любопытством. Тихий говор приглашенных парней сменился на командирский, называя звание и фамилию в ответ краткое восклицание: «Служу России!». Особого восторга Егорычев от награждения не испытывал, а вот дальнейшее событие оценил как продолжение заслуги – интервью. Военкора интересовали детали противостояния звена Гладышева и вражеского аналогичного расчёта. Словоохотливый Егорычев рассказывал:

– Мы обнаружили, что за нами идёт охота: дважды внезапно появлялся вражеский дрон, заметив его, мы немедленно уходили в укрытие. И все же на нашу площадку были прилёты. Воронки указывают, что там опытные как разведчики, так и артиллеристы. Им палец в рот не клади, откусят всю руку. Нам же долго не удавалось засечь средствами оптической разведки место запуска дронов. Тогда мы решили применить контригру. Изготовили два чучела, укрепили их в полусогнувшемся состоянии, длинной бичевой приводили чучела в движения, имитируя запуск аппарата. С новой площадки из соседней разряженной лесопосадки мы предварительно отправили свой аппарат на разведку. Укропы клюнули.

– Не подумайте, что мы их легко одурачили, – вклинился в разговор Бакатов, – мы провели несколько тренировок, и когда лейтенант Гладышев, наблюдая, увидел, что все натурально, дал добро на операцию.

– Один из нас манипулировал чучелами, второй с другой точки наблюдал за вражеским беспилотным разведчиком, – продолжил рассказ Егорычев. – Нам удалось засечь, откуда он прилетел, и туда наш «Гиацинт» послал гостинец. Правда, мы едва унесли ноги. На этот раз рубанула РСЗО. Бакатов получил легкую контузию. Чучела сгорели, но наши оппоненты, как говорится, накрылись медным тазом.

Как только было взято интервью, на столе начальника штаба появилась скатерть-самобранка, и полковник Иванов в роли хозяина пригласил награждённых и прибывших гостей принять фронтовые за победу, хорошо закусить. Пили водку и коньяк по желанию, заедали хлебом, маринованными огурчиками, сыром и бужениной.

К скатерти-самобранке приложились и старшие офицеры, присутствующие на награждении. Перед тем как командиры удалились в кабинет полковника, Федор Иванович объявил:

– Всем награжденным даю три дня отпуска. Наши военкоры движутся в госпиталь. Старший сержант Егорычев может воспользоваться услугой, если втиснется в их джип.

– Мы его калачом в багажник запихаем! – пошутил Сладких. – В тесноте, да не в обиде, товарищ полковник.

– Вот и хорошо. Передайте хирургу Сладе Святославовне мой полковой привет от её бывшего пациента.

Егорычев онемел от удачи. Если бы не медаль, то… Гладышев толкнул его в бок кулаком, мол, благодари комполка!

– Есть, товарищ полковник, передать привет! – козырнул Егорычев, вытянувшись.

О том, что хирург Гордиенко серьезно пострадала в ходе поездки медиков в направлении Каховки и названной в штабе полка операцией «Приманка», Егорычев узнал от самой Слады. В той «Газели» что дважды перевернулась от взрывной волны, находилась Слада Святославовна и санитарный врач Алевтина Васильевна Седых, две медсестры. Весь зад салона был загружен ящиками с медикаментами, перевязочным материалом. Один из ящиков угодил санврачу в голову, и она, не приходя в сознание, скончалась. Медсестры и хирург остались живы, но у всех троих были переломы рук и ног от упавших с огромной инерцией всё тех же ящиков, не считая полученных многочисленных синяков. Заваленные ими, они не могли шевельнуться, выбраться и оказать друг другу возможную помощь. Первой голос подала Гордиенко:

– Девчата, вы живы?

– Я жива, только не могу шевельнуть ни рукой ни ногой, – ответила одна.

– На мне два ящика, один впился в ребра, там сочится кровь.

– Давайте выбираться наружу. Алевтина Васильевна, как вы? – страдальческим голосом сказала Гордиенко, пытаясь поднять себя. – Ах, нога левая, нога! Жуткая боль!

– Алевтина Васильевна, вы живы? – сквозь стон раздался вопрошающий голос медсестры. – Господи, где же шофер, неужели погиб от кувырков машины? Кто-то скребётся в задние двери. Почему же не увязали эти проклятые ящики!

До пострадавших долетели стук о двери и голоса:

– Девчата, это я, Спиридонов. Вы живы?

– Живы! Только ящиками завалены.

– Сейчас монтажкой сорву двери, освобожу, – металл от напора сильных рук с монтажкой заскрежетал, и через несколько усилий одна половина двери была сорвана. Спасатели увидели заваленный ящиками салон машины. Водитель и прапорщик, что давал ракету с дымовой завесой, принялись освобождать женщин из завала. У одной медсестры пострадали рука и нога, у второй были сломаны несколько ребер и рука, у Гордиенко левая нога с открытым переломом.

Егорычев нагрянул в госпиталь неожиданно, негаданно для Слады. Со дня происшествия прошёл почти месяц, Слада Святославовна находилась накануне выписки, но передвигалась с помощью костыля. Гипс с ноги снят, рваная рана затянулась. Палата, в которой она лежала, на пятерых. Трое были гражданские, четвертая с контузией, беременная медсестра дивизионного медсанбата. Женщины собирались идти на ужин, гремели кружками и ложками, сдержанно перекидываясь словами о походе в столовую.

В палату вошла дежурная медсестра с поста. Широко и щедро улыбаясь, но в тоже время торжественно, словно собиралась что-то дарить, сказала:

– Слада Святославовна, к вам пожаловал муж!

Гордиенко не поверила собственным ушам.

– Что вы сказали? Я не ослышалась?

– Нет-нет, он ждёт вас в приёмной с медалью на груди.

У Слады подкосились ноги, от неожиданного удивления она опустилась на кровать, крепче сжимая фарфоровую кружку, словно от того, удержит она её или нет, станет явью то, что она только что узнала. Это недоумение дежурная поняла по-своему, сказав всё так же восторженно:

– Поскольку вы ходячая, встречайте мужа в приёмной!

– Да-да! Я иду, – она встала, сжимая кружку в левой руке, опираясь правой на костыль, двинулась на выход под одобрительные возгласы пациенток.

В приёмном покое в большой комнате с несколькими дверями было многолюдно. Работал кондиционер, нагнетая в помещение свежий прохладный воздух. Егорычеву, нырнувшему из знойного дня в это подземелье, пройдя тщательную проверку на посту, прохлада показалась благом. За барьером регистратуры сидели две медсестры и отвечали прибывшим посетителям. Это матери, отцы, жены, извещённые о ранении их сыновей и мужей, приехавшие издалека повидаться, лично убедиться в состоянии здоровья родного человека, передать посылку с вещами, с пищей, принять участие в уходе, если требуется сиделка и в таковой нуждаются медики. На стенде висел длинный список поступивших раненых, номера палат и названия отделений. Тут стоят сразу несколько человек, отыскивая свои фамилии и имена. Двое пожилых людей находились у регистратуры.

– Дочка, я прибыл с Урала, подскажи, где лежит Николай Костин. Николай Андреевич, точнее. Я совсем ослеп, очки сунул в карман рюкзака, а в автобусе-то, в сутолоке, их раздавили.

– Вы прапорщику Костину отец?

– Да, как он?

– Вашего сына готовят к отправке в ожоговый центр Ростова. Но он ходячий. Ждите здесь, известим его о свидании с вами, – медсестра позвонила на пост. – Надежда, к Николаю Костину прибыл отец, он в приёмной, реши вопрос со свиданием. Придётся ждать около часа. Садитесь, папаша, и ждите сына, он ходячий.

Егорычев стоял третьим, впереди него был этот уралец и полная в лёгком светлом плаще дама с широкополой шляпкой, которую удерживала на голове атласная лента, увязанная бантом под подбородком. Как только Костин отошёл, дама собралась задать вопрос, но медсестра, глянув на Егорычева, заулыбалась:

– Вы Егорычев, о вас Сладе Святославовне уже сообщили, и вам стоять здесь не надо, ждите, она вот-вот будет, – скороговоркой выпалила дежурная изумленному Вячеславу и обратила взор на даму.

Егорычев отошёл в сторону, прижался в стене, чтобы не мешать сновавшим туда-сюда медработникам, гражданским посетителям, с нетерпением и интересом осматривая три двери, гадая, из какой появится Слада, а также вопрошая: «Каким образом тут стало известно о моём прибытии? Не персона, а вот! С медалью Жукова на груди. Что ни говори, а приятно. Вот из той, – решил, – подойду ближе». И не успел.

Слада вошла в приёмную и увидела мужа, с нетерпением шагающего навстречу. Ей показалось, что он идёт к ней несколько месяцев подряд и никак не может прийти, наконец наступил этот счастливый день, и Слава пришёл к ней, и сейчас она очутится в его долгожданных объятиях. Ей вдруг захотелось заплакать от того, что он так долго шёл к ней через все препятствия, через войну, и тот запрет от неё о сломанной ноге остался в силе, и Слава не знает о том страхе и боли, какие пришлось пережить. И это правильно: надо щадить своих любимых, радовать успехами, если они есть, а если нет, то добиваться не только ради себя, а ради своих близких. Если движения нет, то просто не показывать виду, что огорчаешься, хотя всегда ждёшь хорошее известие, вот такое, как эта неожиданная, но долгожданная встреча. Скорее всего, в честь полученной медали, блестевшей у него на груди как поощрение за подвиг или за добросовестное выполнение заданий командования.

– Слава, милый, как я рада негаданной встрече! Я счастлива видеть тебя здоровым и тоже счастливым! – она смотрела на него без улыбки, напряженно и молитвенно-благодарно.

Егорычев, словно его подбросили, в три огромных шага оказался в объятиях Слады, заметив в её руках костыль и фарфоровую кружку, которые загремели о пол.

– Слада, что с тобой случилось? Ты ранена?

Жена на тревожный вопрос ответила горячим поцелуем, и Егорычев почувствовал, как тёплые слёзы брызнули из её зажмуренных глаз, и она жадно и неотрывно продолжала его целовать, не стесняясь уставших и отяжелевших горем людей, вдруг с искренней радостью увидев счастливую пару, желая ей добра и счастья. От Слады пахло больничными запахами, каким-то лекарством, а не теми духами, какие запомнились ему в те далекие ночи их близости и теперь казались ему несвойственными в этой военной обстановке, правильными запахами, хотя и тревожными.

– Слава, со мной всё в порядке, на сколько дней тебе дали увольнительную?

– На три дня, сам первый дал и передаёт тебе привет.

– Спасибо. Увольнение за медаль?

– Да. Меня подбросили сюда военкоры. Я ничего не купил тебе в подарок. Хотя бы фруктов. Летели как на крыльях.

– Слава, не огорчайся – ты мой подарок. В госпитале есть комнаты для свиданий с родственниками. Я выпрошу у главного одну на три ночи!

– Хорошо, но в твоих руках был костыль. Какова причина?

– Слава, пусть это тебя не беспокоит, я сломала ногу. Через пару дней буду в строю.

Он нагнулся, поднял костыль и чудом не разбившуюся о линолеум кружку.

– Шестое чувство мне подсказывает, что это случилось во время прилёта арты по «Газели». Мой беспилотник кружил над машинами, но я ничем помочь не мог. Я чувствовал твою боль!

– Слава, ты не обманулся, давай забудем о неприятном, будем радоваться встрече!

Она увлекла его в длинный коридор, ведущий в палаты. В нём почти безлюдно, не отрываясь друг от друга, они остановились, долго и молча смотрели в глаза друг другу, держась за руки и улыбались, уверяя себя в том, что это не сон, а явь. Егорычеву было очень тепло от её синеглазого взгляда, и он думал, что и ей так же тепло, а главное, покойно на душе. И уж ничто теперь не нарушит этот покой, не сорвёт улыбку, что было глубоко ошибочно, но они сейчас ничего не могли чувствовать, кроме как тепло рук, и тепло встречи, что в эти минуты являлось главным, ликующим до сего часа неведомым состоянием. Это была тихая, ранее не приходившая в их сердца восторженность, которая вряд ли повторится с такой силой в будущем. И у них не было сил что-то делать дальше, не прерывать тот свет счастья от долгожданного свидания, которое выпало на их военную долю.

– Позволь мне уладить вопрос с комнатой, потом сходим в буфет, он довольно богат ассортиментом вплоть до коньяка, правда, без рекламы, – нашла в себе силы Слада, чтобы быстрее окунуться в иные незабываемые интимные минуты.

Комнату они получили, только не на три ночи, а всего лишь на две: предстоящую сегодняшнюю и завтрашнюю с усеченным третьим днём, поскольку Егорычеву предстояло добираться в расположение неизвестно на чём и как, доложить о явке на службу к концу третьих суток. Это обстоятельство не могло всерьез огорчить влюблённую пару, а лишь сморщились на мгновение их носы от такого расчета, а всё дальнейшее поплыло согласно желаниям. И то романтическое знакомство, что состоялось заочно два года назад, всё ещё витало в сознании Слады, ей хотелось продолжение этого безвинного действа, и оно по инерции продолжалось, но она ощущала, что оно было уже другое, близкое, несказанно дорогое, выливаясь, если можно так сказать, в материальное действо, от которого они оба могут ждать своё продолжение, несмотря на войну, лишения и страх. И как бы им ни хотелось отметить встречу крепким возлиянием, она остановила себя и его, лишь чокнувшись бокалами и пригубив коньяк. Трезвое наслаждение близостью, шепотками любви ей показались настолько великолепным, что она вновь разрыдалось от нахлынувших счастливых чувств, понимая, что они оборвутся очень скоро с тревогой за жизнь любимого человека, и страх потерять его будет постоянным спутником бытия, и лишь работа, беспрерывная работа по лечению и уходу за ранеными спасет от неприятных дум. И она станет молить Всевышнего о заступничестве, о влиянии небесных сил на быстрейшее окончание военных действий и сотворение прочного мира. Однажды она поймала себя на мысли, что их ночные встречи на даче после загса перед расставанием и здесь теперь разве были бы столь неповторимы, запоминающиеся и желанные, если бы они могли наслаждаться близостью в любые сутки без ограничений, и на них бы не давили тяжёлые обстоятельства? Она хотела поделиться этими мыслями со Славой, но испугалась, посчитав кощунственными. Но Слава сам заговорил на эту тему в иной плоскости.

– Слада, пока ты ходила на процедуру, я подумал, что опасности, в частности война, ускоряют зрелость человека, делают его более решительным, а поступки – запоминающимися. И худа без добра не бывает: мобилизация подтолкнула нас друг к другу. Мы решительно сказали – да, нам быть вместе до конца дней своих! Ты согласна?

– Это так, но признаюсь: я давно ждала от тебя решительных действий. Ты не был уверен во мне и медлил?

– В тебе – нет. Нам негде было жить. У мамы всего лишь двухкомнатная квартира. Мои сбережения, ты знаешь, не тянули на хорошую квартиру. Твои родители тоже не барствовали в этом отношении. Как глава новой семьи я обязан об этом заботиться. Решения пока не находилось. Бытовуха – безжалостная волчица, способная подгрызть любой фундамент.

– Ты прав. Мы могли рассчитывать только на однушку новой планировки. Папа добавил бы к твоей сумме. Мобилизация, эта сводница, за нас, как ни печально, всё решила.

– Потому я и философствую: и собака помнит, кто её кормит. Как ни печально, но нас накормила мобилизация. Жизни без страданий, неприятностей быть не может, а преодоление их и есть подлинное счастье.

– Слава, я не думала, что твою романтику так резко выветрит эта надсадная для каждого военная операция. Не падай духом!

– Я не падаю, а стал злее и осмотрительнее после той стычки в лесу с диверсантами; после весеннего разгрома островной базы украинских морпехов, после покушения нацистов на ваши машины и всей той крови, что льют на поля два братских народа. Украинцы переродились за долларовую лепёшку, сдобренную гнусным враньём о нас с тобой.

– Слава, милый, как жестоки твои слова, от них горчит мёд нашей встречи. Но я и сама об этом думаю и стараюсь не щадить себя, видя страдания наших раненых мальчиков, спасая им жизни. Думаю, к победе мы придём людьми более строгими к себе, своим поступкам, чем начинали борьбу со злом, но душа у нас не изменится, она всё равно будет молодой, с романтическим запалом.

– Разумеется, я хоть сейчас готов встать на лыжи и прыгнуть с трамплина. И в первый же победный Новый год повторю свой знаменитый прыжок у тебя на глазах!

– Слава, не забывай, ты был готов со мной в связке подняться на горный пик!

– С тобой я всегда готов хоть куда. И за тебя готов хоть в огонь, хоть в воду. Мы физическую форму не теряем, наш лейтенант заставляет каждый день качать мышцы, так что горные кручи меня не испугают.

– Нам всегда и всюду помогали молодость, жажда познания и успеха и мудрая бесшабашность. Эта бесшабашность и сейчас закипела во мне.

Так влюблённая пара переменила тему разговора и окунулась в пух той близости, какая никогда не приедается.

Назавтра они проснулись поздно. Подхватились, Вячеславу надо было собираться в обратную дорогу. Вечером им было известно, что ранним утром в сторону Крынок кружным путем идёт санитарная машина, и можно было втиснуться меж груза, но терять несколько совместных часов не хотелось. Неизвестно теперь, как будет дальше, когда выпадет новая встреча, как будет складываться боевая обстановка – никому не дано знать. Предполагалось, что напряженная и грозовая активность подразделений беспилотной авиации будет нарастать, и работы станет по горло.

– Слава, надейся на мою инициативу, бригада наших земляков шефствует над вашей дивизией. И кому, как не мне с медсестрами, бывать у вас на позициях.

– Слада, у нас передний край, не подвергай себя лишний раз опасности. Достаточно и того раза под Каховкой. Лучше надейся на меня. Уж я снова смогу вырваться. Верь мне.

– Я верю, но верь и мне, я буду осторожна, но шанс не упущу.

Это «не упущу» больше всего пугало Егорычева. Он же знал, какая она непоседа, бесшабашная непоседа, а осторожность не даёт никакой гарантии не попасть под обстрел нацистов. Осторожно можно ходить по лесу, тёмной ночью по улице, по комнате, чтобы не разбудить спящего, но никакая осторожность не поможет пройти не минеру через замысловатое минное поле врага, осторожно переждать в воронке залп реактивной артиллерии, осторожно передвигаться по открытой местности под прицелом у снайпера. Он эту опасность понимал больше, чем она, растолковывал разницу между тылом и передовой. Она соглашалась с опасностью, но всё равно обещала воспользоваться той или иной оказией. И он был ей благодарен за такое упорство, так же как и она за его настойчивость. На этом их диалог был прерван боем будильника, поставленного на те последние минуты свидания, после которых шла пропасть расставания.

– Ну, вот и всё, Слада, мне пора. Давай на посошок разопьём тот коньяк, что почат, но благоразумно не тронут. Думаю, теперь нам можно оторваться на всю поллитровку.

– Эта же мысль не давала мне покоя во время нашего диалога об осторожности. Тем более закуска у нас царская!

Они в два приёма осушили бутылку пятизвёздочной «Золотой выдержки», крепко закусили, попрощались, и Егорычев, солидно нагруженный рюкзаком, с веселой улыбкой, но с грустью в глазах решительно покинул гостеприимную комнату с надеждой на скорый авось. Слада вернулась в свою палату. Ей не хотелось делиться ни с кем рассказом о своём счастье, улеглась на кровать и сразу же уснула.

В ночь на шестое июня прогремели взрывы на Каховской ГЭС и вал неуправляемой воды покатился по долине реки, растекаясь влево и вправо, наводя ужас на жителей деревень и городов как на правом берегу Днепра, так и на левом, более низком и просторном. Утром люди услышали грозный шум воды, грозящая бедствием и смертью, она стремительно накрывала безжалостной рукой улицы деревень, врывалась в дома, заливала погреба со съестными крестьянскими припасами, стоящие во дворах и в гаражах автомашины, трактора. Люди в панике хватали детей, что-то из утвари и бежали на возвышенности, подгоняемые страхом и неведением произошедшего. Но ни холмов, ни бугров особых на левобережье не наблюдалось.

– Что случилось, откуда вода? – кричали в панике женщины.

– Спасайтесь! Взорвали плотину электростанции.

– Кто взорвал, какие изверги? Где нам жить?

Жители почти 30 населенных пунктов на этот вопрос сразу не могли получить ответ. Лишь спустя несколько дней после эвакуации был дан ответ: украинские нацисты били снарядами по плотине, пробили в нескольких местах дыры, а затем и подорвали полтора десятка пролетов красавицы-станции, построенной в 1950 году, завершившей каскад гидроэлектростанций на Днепре. Пятьдесят два человека не услышали это объяснение, погибнув под волнами сорвавшейся воды, словно это был невиданный и свирепый зверь. Десятки тысяч человек пострадали от потери имущества, страха и психологических срывов. Чрезвычайное положение было объявлено в Новой Каховке, Голой пристани, Алёшках и в ближайших деревнях. На следующий день администрация во главе с Владимиром Сальдо объявила чрезвычайное положение во всей области.

И сразу же посыпалась ложь киевского режима, как из рога изобилия: «Отступающие силы русских, спасаясь от разгрома, взорвали плотину гидроэлектростанции. Наши доблестные воины оказывают пострадавшим жителям деревень и городов помощь, а президент Зеленский лично побывал в Херсоне, дал оценку случившемуся. Российские солдаты грабят покинутые дома, глумятся над пострадавшими, отказав миссии ООН в выдаче гуманитарки спасшемуся населению от наводнения. По международному праву вояки, взорвавшие плотину, являются преступниками. Их ждёт суд».

Полковник Иванов, познакомившись с подобной пропагандистской ложью, поразился тому, как изощренно киевская хунта навешивает грязные ярлыки на солдат его полка, всеми силами помогающих справиться с бедой, спасти хоть какую-то часть имущества. Циничность таких заявлений перехлестывала геббельсовский бред. Более того, над жителями, терпящими бедствие, и военной техникой, что вывозила беженцев, в небе появлялись дроны-разведчики, и по скоплению людей нацисты открывали артиллерийский огонь. Вот откуда взялось число погибших и раненых. Иванов вспомнил своего однокашника Высочина, который был кумиром в своей курсантской среде за ум, красноречие и властную энергию организатора. И подумал:

«Генералы и старшие офицеры ВСУ не страдали слабоумием, учились на равных в советских училищах, получали знания. Так почему же среди них не нашлось таких, кто бы мог предостеречь от ошибок своё политическое руководство? Неужели в Европе настолько огрубели умы политиков, что они поддерживают бредовую ситуацию с электростанцией и готовы вынести грозный вердикт российским военным, якобы организовавшим подрыв плотины, используя разлив воды как оборону?»

Рано или поздно вода иссякнет, река войдёт в своё русло, а вот Крым снова лишится долгожданной воды, поступающей из водохранилища по каналу. Шлюзы были заперты киевской властью после вхождения полуострова в состав России, поскольку подавляющая часть населения проголосовала на референдуме за возвращение домой. Восемь лет каналы бездействовали, зарастали. Шлюзы снова открыли весной прошлого года, очистили канал, и живительная влага пошла по старым оросительным системам, чтобы дать знатные урожаи различных сельскохозяйственных культур. И вот снова по прихоти киевского режима жители лишены того дара, что дает вода для полуострова с засушливым климатом.

Что и говорить – воевать с безумием сложно. Гитлер тоже был жертва безумного плана «Барбаросса» с блицкригом. Это безумие разрывает логическую цепочку умозаключений здравого человека-политика. На эту же уду попал и Бонапарт Наполеон, напав на Россию, вошёл в Москву после Бородинского сражения. Не захватил, а вошёл в оставленную столицу, поджег её, разбивая пушками каменные дворцы, не хотевшие гореть. Он надеялся, что тем самым напугает царя Александра и снизойдет к нему, если государь запросит мира. Русский император мира не запросил. Войско покорителя, съев припасы, опустошив винные погреба, которые, кстати, были оставлены специально для пьянки «двунадцати» язычного войска, ставшее сворой грабителей. Громила-воитель сам запросил мира у фельдмаршала Кутузова, прислав парламентеров в Тарутинский лагерь. Михаил Илларионович, посмеявшись над завоевателями, в мире отказал. Рассказывают, якобы в восторге от сей делегации воскликнул: «Я же говорил: „Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать. Как турки!“»[16]

Наполеон всё-таки признал своё безумное заблуждение в непобедимости, раскаявшись: «Зачем я шёл к тебе, Россия, Европу всю держа в руках?»[17]

То, что Зеленский алчный безумец, это очевидно. Он бездумно поверил в несокрушимость украинской армии, оснащенную до зубов западноевропейским оружием и миллиардными денежными траншами. Но не менее, а возможно, более безумны его патроны, толкающие мир на грань третьей мировой войны. Глубинные слои государств, среди которых плотные слои аристократов, в свою очередь поддерживают подобное безумство. Оно в конечном итоге может уничтожить очередную цивилизацию на голубой планете. Или все-таки понимают, но алчность, жажда передела мира безжалостно толкает их в пропасть?

Суть начавшегося почти по всему фронту контрнаступления украинских сил Федор Иванович выражает народной пословицей: «Не запрягши не погоняют». Разгром опорной базы на острове «В» хорошо ложится в канву борьбы против захвата плацдарма. Базу готовили основательно, хотя и под носом у противника. Нос этот оказался с великолепным нюхом, что стало роковой причиной разгрома, а цепь неудач на этом не оборвалась, убийственно отразилась на первые попытки овладения плацдарма в районе Крынок алёшкинской городской общины, ярко высветив безумство киевской хунты. Артиллерийская поддержка форсирующих Днепр на катерах и лодках была в начале операции мощная. Земля горела и сотрясалась от ударов снарядов крупного калибра, мин и ракет. Из блиндажей не высунешься. Ответка наших артиллеристов, штурмовой авиации, вертолетов по катерам на воде, по тем, кто смог добраться до берега, обреченно ложились костьми: на голом берегу негде укрыться. Галька да прибрежная трава, нет даже тальника, в котором можно на время затеряться, перележать трескучие взрывы мин, свистящий вой снарядов. Трупы убирать некому. И вскоре на позициях линии обороны дышать стало невозможно от смердящего сладковатого трупного запаха. Его разносило на протяжении пяти-семи километров в глубь обороны, что вызывало у многих тошноту. Боязнь вспышки инфекции заставляла санитарную и похоронную службы, рискуя жизнью, вести похоронные работы ночами. Однако подлость у нацистов не знала пределов: в припадке безумства они наносили по санитарам артиллерийские удары.

Расчёт старшего лейтенанта Гладышева с легкой руки командира полка вырос на два оператора. После передислокации дивизии и полка под Крынки группа получила отдельный блиндаж с полным набором необходимого оборудования, и требования к качеству работы расчёта усилилось. К чему всегда стремились ребята. Егорычев и Бакатов стали отдельными парами, взялись соперничать с завидной приязнью, обучая своему ремеслу новых членов.

Щедрое южное солнце давно распушило лесопосадки, подняло на лугах травы, цветение которых радовало глаз, и парням хотелось расслабиться, позагорать в тиши лесной опушки, на какое-то время забыть волнения и тревоги от прилётов снарядов. Но гнетущий трупный запах поминутно напоминал о войне, на которой люди умирают, по недоразумению своих правителей.

Старший лейтенант Гладышев, развернув карту Херсонской области, которую парни знали прекрасно, говорил операторам:

– У нас две основные задачи: разведка целей, корректировка работы артиллерии нами выполняются оперативно и качественно и будет продолжена. Вторая задача в том, чтобы мы сами поражали разведанные цели, особенно дальние с помощью барражирующих боеприпасов. Прежние навыки нам очень помогут освоить и этот вид ударов. Каковы проблемы на этом этапе?

– Новизна в том, что барражирующий боеприпас надо сопровождать беспилотником Zala, – стал делиться опытом Егорычев. – Это очень хороший аппарат. Он не боится радиоэлектронной борьбы. Столкнувшись с таким «забором», он автоматически разворачивается и следует домой. Тут роль оператора важнейшая. Паниковать не стоит, надо ждать появления сигнала. Как только он восстановится, оператор обязан взять управление и вести его к цели кружным путем, поменяв высоту полета, чтобы снова не напороться на противника.

Закончив теоретическую подготовку, Гладышев вывел расчёт на место запуска аппаратов ранним солнечным утром. В этот прохладный час не жужжат назойливо вражеские дроны, не слышны сердитые звуки буксующих на сырых проселочных дорогах машин с грузом. Люди не настроились на войну, а зевают от относительно спокойного ночного сна, но вот-вот воздух взорвётся грозными звуками летящих на врага снарядов и мин. Пока только над днепровскими просторами главенствует светило, зажигая день в каждом укромном уголке. Поднявшийся в поднебесье коршун ходит кругами, угадывая в потоки воздуха, распластав свои метровые недвижимые крылья.

Операторы запустили в небо барражирующий боеприпас, следом – разведчика. Долго на этом участке некто не появлялся. Уж роса высохла на лугах и солнце вскарабкалось людям на загорбок, а противник не давал о себе знать. Барражирующий аппарат то поднимался ввысь, то опускался в ожидании цели. Новички-операторы теряли терпение, но Егорычев вел себя невозмутимо и пояснял, что не всегда коту масленица, бывают холостые охоты в течение дня и суток.

– Терпение, парни, и ещё раз терпение, на то ты и охотник. Дичь наша разного калибра и масти. Это не только орудия, танки, броневики, но и группы солдат, опорники, замаскированные под лисьи норы, в которых они днюют и ночуют, ведут оборону. В настоящее время нас интересуют лодки и катера, курсирующие по реке от острова к острову, снабжая боевиков всем необходимым. Нашёл цель, передал координаты, жди удар. Но и сам не зевай, убирайся с точки, пока трамваи ходят, а то до дому не доедешь.

Егорычев мог блеснуть не только красноречием, но и глубокими профессиональными знаниями, раскрывал перед операторами силу стратегического комплекса РЭБ «Мурманск», способного посадить в калошу вражеские спутники «Старлинг».

– С комплексом мы работаем вплотную, он у нас палочка-выручалочка. Сейчас комплекс блокирует связь «Старлинга», даёт возможность вести длительный поиск. Стоп, – обрадованно воскликнул Егорычев, – вот они, голубчики, вижу – две моторных лодки движутся в квадрате «У». Не зевать, парни, ищите и вы, у вас такой же пульт управления, как и у меня. Нашли! Что видите?

– На борту груз и несколько человек, – сказал один из стажёров.

– Передавай координаты цели. Для упрощения используй карту на своем плеере, укажи сектор.

– Сектор «У», но вот-вот перейдёт в сектор «К». Надо бить!

– Командуй!

Стажёр в ту же секунду получил согласие командира расчёта на удар, передал на барражирующий боеприпас координаты движущейся цели, продолжил наблюдение.

Буквально в ту же минуту над лодкой, идущей впереди, расцвел султан взрыва, поднимая мириады брызг с радужным свечением в ярких солнечных лучах.

– Возвращаем своего разведчика и уходим с точки, чтобы не поймать вражеский прилёт. Уходим расторопно, ничего не оставляя здесь, – наставлял Егорычев новичков. – Будьте всегда собранны, чётко сознавайте свои действия, от этого зависит ваша жизнь и выполнение задачи. У вас, чувствуется, мал опыт пилотирования, тренируйтесь больше, навык придёт. Очень важно быстро рассчитать координаты цели и передать по назначению.

Егорычев всегда готов быть полезным для кого-то, отдавать свои знания и опыт, делать людям добро, не требуя от них обратного, делая его хлебосольным и внимательным, что всегда легко воспринимается окружением. Это качество за Вячеславом первым заметил Гладышев и сказал ему, что он может стать хорошим педагогом. Такая оценка товарища польстила, но и утверждала как суть характера.

Передышка на специальной военной операции для каждого участника как глоток свежего воздуха в подземелье. Только разве надышишься коротким глотком, хватишь, а хочется ещё и ещё. А тебе больше не дают, захлопнули отдушину. Война радости не любит, ей подавай горе и слезы, боль и страдания. И все же бывают открытые отдушины. Для операторов Гладышева она случилась с раннего утра летним днем: с моря набежали низкие тучи, обложили всю Херсонскую степь, засверкали молнии с раскатами грома, сначала на травы обрушился скоротечный ливень и перешёл в мелкий моросящий дождь. Выгорал относительно безработный день. Егорычев, вернувшийся с ветру в блиндаж, сказал:

– Послушай, дорогой мой старлей, мы давно обещались навестить нашего громовержца, то бишь старшего сержанта Громова. И там как следует обмыть твое звание и его. Сегодня погода нелётная, нерабочая, активно моросит, а если дождь с утра, то до обеда, а если с обеда, то до вечера. Давай нанесём визит, за себя Бакатова оставишь. Ему пора в чины выбиваться, нечего рядовым ходить.

– Если начальство прикажет, куда же мне деться, – сказал Бакатов, – только предлагаю пари: кто из нас двоих интереснее объяснит название этой деревеньки Крынки, тот и нанесёт визит.

– Согласен, кто первый начинает? Наверняка у тебя есть задел.

– Никакого задела, только сейчас появилась мысль, чтобы устранить несправедливость в отношении кандидата в визитеры. Но я начну. Крынки – старинное село, казачье, в нём стоил памятник советскому писателю Остапу Вишне, я о нём слышал как о юмористе и сатирике. Но он никакого отношения к названию села не имеет. Тут я вспоминаю стихи Симонова «Письмо другу»:

И вот эта деревенька своим названием напомнила мне эти великолепные стихи, которые знала вся наша страна в бытность Советского Союза, а мама слушала со слезами на глазах, когда я их читал.

– Прекрасное толкование, оно несёт, знаете ли, заряд патриотизма, – согласился старший лейтенант Гладышев. – Чем ответит Егорычев?

– Тягаться с Бакатовым себе дороже, но он ничего не сказал о том, что Крынки основаны казаками в конце XVIII столетия с легкой подачи князя Потемкина, фаворита Екатерины Великой. И среди них был человек с поэтической натурой. Посмотрите, какое тут раздолье: река полноводная с заливными лугами, на которых казаки нагуливали табуны лошадей, гурты коров, брали обильно сено, кормили бурёнок, а бабы доили молоко и в крынках – заметьте казацкое произношение – в крынках подносили своим отцам, мужьям, сыновьям это самое молочко! Казак возьмёт крынку литра на два, опорожнит её, замочив усы, крякнет и расцелует жинку! Вот такой одухотворённый казак и назвал свой хутор Крынками. Он разрастался с годами от казацкой династии, да так до наших дней село и зовется Крынками. Жаль, теперь почти разрушенная деревня.

Гладышев, Бакатов и их помощники дружно захлопали в ладоши от столь ловкого изложения истории села Крынки, что означало выигранное пари.

Позиция гаубицы «Гиацинт-Б» удивила Егорычева. Из огромной ямы, несомненно, выработанной руками артиллеристов с лопатами, торчал только ствол орудия со стопроцентным разворотом, была крыша, что называется, в три наката, замаскированная сетками. Егорычев по просьбе «Грома» несколько раз «летал» над позицией и только с третьего раза обнаружил орудие, поскольку ребята вели огонь и ствол орудия не был в эти минуты замаскирован. Сетки связаны, по рассказам волонтеров, из свадебных платьев, которые давно отработали и висели у многих невест как реликвия. Кому-то пришла в голову идея – пустить вещицу в дело обороны. Почин нашел последователей, застрельщице понесли платья. Основа получалась крепкая, особенно годная в снежную пору. Волонтеры стали вплетать в эту основу разноцветные поношенные тряпки: кофты, рубашки, простыни, наволочки по принципу бабушек, которые из такой же отработанной одежды вязали круглые половики с различными узорами. Надо сказать, долговечные, хорошо идущие под ноги в прихожке.

Снаряды лежали в настоящем убежище, до которого не достанет фугас. Каптёрка – рядом. Там нары с постелью, стол кухонный, он же обеденный, газовый примус и даже портативный холодильник, работающий от аккумуляторов, такой же калорифер на случай холодов. За ширмой – Егорычев не удержался, заглянул – баня. Железная круглая печь, изготовленная из куска толстостенной трубы. Такие трубы кладут в балках вместо моста на проселочных дорогах для сброса воды. Вот такую притащили алёшкинские мужики, разрезали автогеном и устроили печки для нескольких подобных расчётов и батарей. Баню топят только ночью в пасмурные часы, дабы не накликать на дым вражеские дроны с тепловизорами и не получить на орехи.

– Да вы, браты, лучше нас устроились! Молодцы! – восхитился Егорычев.

– Мотай на ус, – горделиво ответил старший сержант Громов.

– Не прибедняйся, Егорычев, мы не хуже имеем нору, – заступился за себя Гладышев. – Третье место обживаем на левом берегу. Они стационарно живут, потому и баньку имеют. Пусть приглашают и нас, коль мы тесно бьём врага.

– Банька нам психику бережёт, – вклинился в разговор начальник психологической службы артполка, находящийся здесь по какому-то случаю. – Бывают такие тяжёлые и нервные дни с перегрузкой, натопим баньку и с горячим парком, по-сибирски, правда, с дубовыми вениками. Душа очищается, вся тяжесть исчезает. Баня – вторая мать! Любой сибиряк, скажу тебе, не откажется от русской баньки хоть в жару, хоть в холод.

– Ты что, брат, сибиряк? Откуда?

– Из Канска, мобилизованный. Кан часто вспоминаю, отпуск брал в августе, когда река светлая, как родник. С приятелем любим мушковать[18]. Забираемся в верховье. Эх, брат, ничего нет краше такого отдыха, хариусовой ухи двойной, а то и тройной, шашлыка из него же на рогатине, когда шкура от костерка на нём пузырится и жирок капает. Конфетка красконовская, пальчики оближешь! – Егорычев замечает, как искрятся теплотой глаза у прапорщика, как рыбак предвкушает этот дикий отдых с природным столом. Егорычеву самому хочется рассказать, как он отдыхал на лыжах у себя на дачной горе с трамплином, как миром и покоем пахнут эти воспоминания, а не запахами тротила, прелым солдатским жильём, страданием и кровью. Но прапорщик продолжает своё, теперешнее, повествовать. – Маскировочные сетки нам из Канска прислали. Весь город свои шмотки нёс в мастерскую. И свадебные платья несли. Даже песня на эту тему есть. Поэт наша Света Блохнина сочинила стихи, а музыку написала и исполнила певица Светлана Сибирская. Может, слышал о такой. У меня в телефоне есть песня. Жаль, сейчас послушать нельзя.

– Слышал о такой, как же. Певицу моя жена хорошо знает. Мы к вам, земляк, со старшим лейтенантом знаешь за чем пришли?

– Догадаться нетрудно. Я его знал месяц назад лейтенантом. Он, правда, не такой балабол, как ты, слушает, да присматривается, поверь мне, баньку устроить загорелся! А сейчас звездочку и лычку грех с земляками не обмыть! Как – угадал!

– Угадал, прапор, угадал, зови «Грома», хватит ему свои козыри показывать перед «Орланом».

Старший сержант Громов, показывая хозяйство расчёта орудия, рассказывал:

– У меня все парни мобилизованные, добросовестные и дружные. Скрепляет отношения разный возраст: мне например, только четвертак недавно стукнул, а у двоих самых возрастных под сорок лет. В физическом отношении ничем не уступают друг другу, зато в устройстве быта им замены нет. Кстати, они устроили баню, с мужиками местными договорились насчёт трубы для печки. Всё своими руками сварганили. Опыт жизни – ценнее любого клада.

– Я бывал на других батареях, хорошо стоят, но ты крепче, есть чему поучиться. Люди, старшие возрастом, – настоящее золото. Первое время мы жили в фургоне, водитель старше нас, он обеспечивал нам уют полностью. Забот не знали. Жаль, отозвали его от нас вместе с фургоном.

– Спасибо, ты не первый говоришь такое. Видишь, пока экскурсию с тобой провел, мужики стол накрыли. Идём обмывать звания. Заодно победу над американской гаубицей М 777. Накрыли плотно. Третий день молчит. Твои ребята наводку дали, учти!

– Мы знаем, начштаба поздравил.

– Нас тоже. Вот за такое тесное, брат – выпьем!

– Вода у вас вкусная, особая.

– В ложбине колодец трехметровый выкопали. Геолог среди нас затесался. Он где-то добыл медные прутки, и прощупал с ними весь лог, словно шаман. Мы наблюдаем колдовство, усмехаемся. Он крутился-крутился возле одного места и говорит: «Вот здесь бьётся сердце родника. Копайте колодец, всего три метра глубиной». Выкопали, сруб поставили и оттуда родниковую студёную черпаем.

– Курорт, – сказал Егорычев с одобрительной завистью.

Хозяин разлил водку в кружки, предложил, как водится, сначала выпить за Победу. Закусывали чем бог послал, в основном свежими добытыми у местных жителей огурцами, консервами. Потом обмыли звания. Третий тост поднят за тесное содружество родов войск. На этом поставили точку. Все же шёл день, и могли произойти всякие неожиданности.

Время неумолимо. Жаркое лето воинов угнетало: амуницию не сбросишь, в шортах и тенниске в атаку не ходят и в окопах не сидят. На плечах всё по полной программе. Жар костей не ломит, но лучше воевать в прохладное время года, когда ни душа, ни тело не потеют. Выполняя такое пожелание войск, правда, это лишь предположение, украинские атаки с целью нащупать слабое звено в обороне пошли на спад. Положив сотни солдат на алтарь глупости только на участке полка Иванова, хунта с командующим генералом Содолем видела, что без массированного удара крупными силами плацдарм не захватить и брешь в обороне не пробить. Надо остановиться, одуматься, встряхнуться, опереться на надежду. Она возлагалась на хорошо подготовленных на Британских островах морских пехотинцев, из которых сформирована крепкая группировка под кодовым названием «Катран». Бригаду до зубов оснастили всеми видами вооружения, какие существовали на сегодняшний день. Не просто морпех, хотя многие плавать не умели, а терминатор из американского боевика. Глазам больно смотреть на такого громилу. И шлем с окулярами, и броник, и маска на полхари, и подсумки для гранат да запаса патронов, перчатки чёрные, на которых кровь не видна, винтовка со снайперским прицелом и глушителем. Сгрызёт любого русского за милую душу и не подавится косточками. Идите и принесите славу британским инструкторам и генералам – разработчикам наступления!

Из американских источников стало известно, что спецназ натаскивали серьезно начиная с февраля второго года конфликта. Действовала пятидневная программа, строгая британская дисциплина. Морская держава обучала солдат по своей теории: как преодолевать водные преграды, в частности спокойный, но широкий Днепр, на каких средствах, с каким прикрытием, как высаживаться на берег, захватывать плацдарм, расширять его. Много внимания уделялось тренировкам в точной стрельбе из личного оружия и массированного огня артиллерии, физической форме при хорошем питании, чтобы пер по бездорожью танковой неостановочной лавиной, изрыгая клич: «Слава Украине!». Нашлось время для пропаганды русофобии, исключительности украинской нации, что, несомненно, поднимало боевой дух боевиков.

Подготовка, в самом деле, выглядела недурно. Крепкие молодые парни старались, кровь играла в их жилах, они уверовали в свою правоту защитника Украины и жаждали боя с непременной победой над агрессором, который бежал из Херсона. Напуганного-перепуганного мешком из-за угла, его следует добить на левом берегу Днепра. Однако и на британские полигоны докатывались отголоски разгрома первых партий подготовленных морпехов, которые в начале лета пытались захватить плацдарм, опрокинуть жалких русских, выйти к Перекопу и захватить город Армянск. В скупых рассказах, чаще всего тайных, фигурировала неприступная оборонительная «Линия Суровикина», наводящая страх на молодчиков, создавая в их душах внутреннее напряжение, и они гудели, как трансформаторные подстанции от перемотки энергии. Чтобы облегчить задачу форсирования широченной водной преграды, мудрое руководство Киева приказало взорвать Каховскую ГЭС. Провели несколько ствольных и ракетных атак. В октябре 2022 года небо разорвало два десятка выпущенных из «Хаймарса» и «Ольхи».

Последовала разочаровка: в плотину угодили только три. Плотина устояла. Через декаду лупанули снова пятью ракетами. Одна гостья попала в шлюз. Волк Зеленский бесновался за промахи, грозился отправить для подрыва плотину самих исполнителей в виде пушечного мяса. Но пыл его прошёл. Снова желание посчитаться со стойкой плотиной, замешанной на сталинском цементе, возгорелось в июне следующего года. Только теперь укропы полагаться на ракеты не стали, а со своего берега начинили пролеты тротилом и ахнули на весь мир, обвинив в диверсии Москву, чтобы оттянуть контрнаступление своего противника. Мера эта вышла, что называется: перед смертью не надышишься. Не надышались и русские. Низкое левобережье захлестнула волна, накрыв собой села, имущество и шесть десятков человек. Высокое правобережье пострадало меньше, но и там, по украинским сведениям, утонуло 62 человека. Пока вода не угомонилась, нечего было думать о наступлении и обороне. И те и другие гоняли чаи. Только в сентябре доблестные бандеровцы из сильнейшей бригады «Катран» были переброшены к театру действий. Им выпадала миссия начать операцию в октябре, смять русских и закончить наступление до наступления холодов. Силы и средства есть под самую завязку.

Русские, молитесь о своей кончине!

Русские, по источникам тех же американских политологов, аналитиков и журналистов, вопреки, молились за упокой наступающих. Насколько сцецназ морских пехотинцев был хорошо подготовлен и оснащен, настолько операция с подачи британских генералов бездарно проведена. Они предполагали: как только киевские войска высадятся на левый берег, то противник «сбежит, и тогда мы сможем спокойно перевезти все необходимое».

Поскольку похвальное слово гнило бывает, дадим слово всё тем же западным аналитикам, весьма скупым на правду, но она выпирала. Все-таки плацдарм в Крынках удалось захватить, закрепиться в деревеньке, ничем особым не выделяющейся среди других населенных пунктов. Достоинство оказалось в том, что она находилась в самом центре области и имела самую короткую прямую к крымскому перешейку. Тут началось ах да ох!

Киевским морпехам сначала требовалось пересечь Днепр на лодках либо высаживаться на каком-нибудь из островов и оттуда добираться до берега Крынок. Плавни там разрослись до двух километров, не без помощи взорванной плотины Каховской ГЭС и стихийно сброшенной воды. В бронежилетах, с оружием, с патронами и гранатами они перли по водной открытке по пояс, а то и выше, и как только попадали в огневой мешок, им «насыпали» долларов под завязку.

«Пополнение запасов велось на тех же лодках. Это весьма и весьма сложно, – писал американский журналист Кларенберг как участник наступления. – Я видел, как лодки с моими товарищами на борту просто исчезали в воде Днепра после попадания снаряда или мины. Когда нам удалось добраться на левый берег, русские точно знали, где нас найти. Они бросали в нас все – артиллерию, минометы и огнеметные системы. Я думал, что никогда не выберусь оттуда».

Британские разработчики операции и киевские исполнители грубо ошиблись. Предполагаемое русское бегство не состоялось. Несмотря на артиллерийскую поддержку штурмующих реку войск, которые все же продвинулись на четыре километра и вошли в Крынки, русские стояли и ни никуда не убегали. «Создалось впечатление, что особого превозмогания и прочих благородных качеств российские части не проявили, – констатируют обстановку вражеские аналитики. – Солдаты просто выполняли свою военную работу. Разведчики разведывали, артиллеристы стреляли, летчики бросали бомбы, операторы дронов наводили своих крылатых хищников на прущую с запада живую силу. Это была слаженная работа достаточно ограниченной группы людей, засевших в хорошо оборудованной линии обороны».

Частью этой устойчивой обороны был десантно-штурмовой полк Иванова. Наблюдая за ходом боя из штабного командного пункта вместе начальником штаба Саниным, он хмурился тому, как бессмысленно гибнет под огнём артиллерии очередная волна украинских солдат, идущая на подкрепление плацдарма и высадившаяся на берег. Ноябрьское похолодание заставило офицеров надевать шерстяные пуловеры под верхнюю полевую форму. Приказа переходить на зимнюю форму по армии не было, но они знали, что личный состав и без приказа поддевал под бронежилеты что-то тёплое. Беречь себя от простуды надо не только за чашкой горячего чая, но даже в ходе жаркого боя. Воды Днепра остывали, но заберегов пока не было, и неизвестно, когда они начнутся. В низовьях Дона, что хорошо знал Федор Иванович, ледостав обычно начинается в начале декабря, а то и под Новый год. Здесь река не замерзает из-за сброса Каховского моря круглый год. Нынче с разрушением плотины обычный порядок нарушен, и неизвестно, будет ли на реке лед. Но и теперь видно, как некомфортно украинским солдатам преодолевать мелководные протоки и плавни по пояс в воде. Тем, кому удаётся выбраться на берег под артиллерийским и пулемётным огнём, обсушиться негде. Так и погибают в мокрой одежде, которая становится жёстко-стеклянной.

Федор Иванович помнит скупые рассказы родного дяди, ветерана Великой Отечественной. Солдатам приходилось в болотистых лесах на Волховском фронте часами двигаться по пояс в ледяной воде, чтобы зайти в тыл к немцам и внезапным ударом принудить к отступлению врага хоть на два, хоть на километр, освободив деревню, что считалось успехом. Дядя был молод, как и его боевые товарищи, выдерживал адские условия, но многие простывали, попадали в санбаты с воспалением легких, бронхитом, гриппом.

Низовье Днепра с Херсонщиной, конечно, не север, где торжествуют белые полярные ночи, но и тут наступила не пляжная температура. Полковой фельдшер докладывал, что пленные чаше всего страдают ангиной, кашлем, повышенной температурой тела, то бишь гриппуют и представляют угрозу для наших раненых, а разместить больных негде. Их не один-два, а десятки и даже сотни. Пытались ставить палатки, маскировать, но они быстро становились добычей беспилотных хищников и под ударами мин или снарядов разлетались в пух и прах, а солдаты гибли. Похоронная команда без работы не оставалась.

– Какое все же безумное решение киевских вояк – любой ценой удерживать плацдарм в Крынках, Федор Иванович, – не выдержали нервы у начальника штаба, который смотрел, как под огнём пулемётов его полка тает очередная группа солдат, не достигнув берега.

– Неимоверно безумное и бездарное, – откликнулся Иванов, – они думают, что у нас действительно нет сил, чтобы выбить людей из этой до основания разрушенной, когда-то тихой и милой деревеньки с трудолюбивым народом, но напоролись на херсонский кулак по мысли генерала Суровикина. Кричат на весь мир, что продвинулись от реки на четыре километра, и недалек тот час, когда сбросят русских в Черное море.

Санин отвел свой бинокль от реки, опустил его, посмотрел на Иванова, уловив в его голосе странные нотки, какие бывают у человека, высказывающего соболезнование по безвременно умершему, но не погибшему на поле боя воину, исполнившему свой долг, что было вовсе не сожаление, а недоумение, которому трудно найти альтернативу.

– Действительно, парадокс какой-то. На этот плацдарм дорога в один конец. Здесь полегли значительные, хорошо подготовленные силы. Думаю, ещё больше увязнет в ближайшие месяцы, коль нам выгодно таким образом сковывать и выбивать силы нацистов.

– Именно так, дорогой Андрей Осипович, – хмурясь, говорил Иванов, тут же объясняя причину продолжением разговора. – Но это избиение мне не нравится. Я уже спрашивал: почему, по примеру Антоновского моста, мы не разрушаем транспортные магистрали противника, а бьём только по энергетическим объектам? Они быстро восстанавливаются и дают энергию за счёт европейского оборудования, хлынувшего в Украину.

– Эти вопросы для нас с тобой неразрешимы, бесполезны и даже опасные.

– К сожалению, это так. Передовая преподносит все ужасы войны, она нам видится иначе, чем политикам и даже военным, сидящим в кабинетах. Крынки не Смоленск и не Сталинград для нас. Для врага – да. Особенно ему важно показать контроль над местностью для дальнейшей эскалации и поставки оружия. В Крынках давно нет ни одного жителя. Люди загодя ушли из фронтовой полосы. Мы своим полком и приданной артиллерией способны уничтожить этот злополучный плацдарм. Ты согласен, Андрей?

– Да, но приказа такого нет, и мы продолжаем крутить мясорубку вместе с киевским режимом и тоже теряем людей. Тяжело контужен лучший оператор полка и дивизии старший сержант Егорычев.

– Когда?

– Вчера. Отправлен в госпиталь к красавице жене.

– Я бы предпочел контузию не получать, – сказал Иванов, – даже ради встречи с женой. Ты знаешь подробности?

– Я приказал обнаружить надоевший нам опорник и уничтожить. Гладышев поручил Егорычеву. Произошла дуэль между операторами. Наших частично переиграли.

– В твоём докладе опорник уничтожен.

– Да. Более того, Гладышев отомстил. Он по горячим следам обнаружил вражеское звено, и его прикончил «Гиацинт» нашего «Грома».

– Страшная война, Андрей Осипович, страшная до бессмысленности. Какие ребята страдают и уходят. Война на Кавказе, в которой я участвовал, тоже была иная, но ближе по содержанию с Великой Отечественной. Мы дрались за территорию, за народ, которые никому никогда не отдавали, и там на мою роту шли сплошь наемники из других стран, среди погибших почти не было чеченцев. А здесь? – Иванов не стал объяснять что – здесь, Санину и так ясно. – Вот от этого страшная, Андрей!

Страшной и где-то странной она ему казалась потому, что на передке ничего особенного не произошло и не изменилось после произошедшего боя. Так же они стоят на своих местах, так же течёт Днепр, войдя в свое прежнее русло, так же висит, где ему положено, солнце на небосводе, а ветер гнёт высокие травы и шелестит листвой в лесополке. Так же, и это, пожалуй, самое страшное и странное, лежат трупы укров, указывающие дорогу к разбитой деревеньке со смердящей вонью, хоть надевай противогазы. Только на два человека уменьшилась численность полка, обороняющего линию, после того как лучшего оператора с его помощником отправили в тыл.

Егорычев влетел в окоп к штурмовикам сломя голову. На нём специальные очки с тёмными линзами на высоком шлеме, в руках планшет. За ним грузно, как мешок с картошкой, ввалился его напарник. Не так, как он, с легкостью спортсмена по прыжкам. Всё же опытнее на добрую полусотню атак дронами, и прыжкам в окоп наловчился. Опыт, брат, как и жизнь, не разменная монета. Его можно на божничке хранить и применять, не подведёт. «Вроде живые остались, что ни говори, а в окопе комфортнее, как у Христа за пазухой», – подумал старший сержант.

– Ты откуда прилетел, приятель? – вскричал сержант «Серый». – Да это, никак, к нам сам Егорычев пожаловал?

– Я, «Серый», я. Видишь «птичку», за нами охотятся, шрапнелят, могут накрыть окоп. Собери ребят, залпом по пернатому ударь, подбей!

– Мы только что отбили психическую атаку укропов. Мужики в трансе, особенно твой земляк Бурятин раскис. Ведет из пулемета огонь, а сам ревёт белугой. Крови боится. – «Серый» привалился к стене окопа в двух метрах от Егорычева, который тоже сидел на дне, опираясь спиной в противоположную стену. Сержант стал закуривать, было видно, что он слишком возбужден. – Представляешь, не меньше взвода положили на берегу, минометы остальных накрыли. Жалкие остатки откатились в свой опорник. Я бы на месте ротного дал команду сбросить нациков в Днепр.

– Не спеши лезть на рожон, приятель. Я второй день выслеживаю этот опорник. Нащупал, успел дать координаты «Грому», а убраться не удалось. Погиб Zala, сбили. Жду нашего прилёта по опорнику.

Егорычев едва успел договорить, рядом разорвался фугас. Земля ушла из-под ног. Узкий и глубокий окоп, обшитый шифером, обвалился. Энергия близкого взрыва, переданная по земельному пласту, сковала старшему сержанту грудь. Он не мог дышать и хватал ртом раскалённый воздух, стремясь протолкнуть внутрь его ком. Рядом с ним корчился напарник, сержант на четвереньках уползал в глубокую часть окопа, перекрытую бетонными блоками. Новый удар пришёлся дальше от окопа и больше вреда принести не мог. Часы для Егорычева замерли, никакого комфорта, в глазах – ночь непроглядная, в ушах шипит компрессорный избыточный воздух. Надолго ли?

– А-а, – услышал сквозь шипение чей-то знакомый голос Егорычев, – коварный злыдень! Настигла тебя нелегкая за все мои огорчения!

Егорычев с трудом открыл глаза, перед ним склонился его соперник Бурятин.

«Впрочем, какой он соперник, – мутилось сознание у контуженного, – если его напрочь отвергла Слада. Она же моя жена! Неужели не знает? Да как же не может не знать, а вот изгаляется, как последний пижон».

Усилием воли Егорычеву наконец-то удалось проглотить горячий ком воздуха, в груди заломило, он болезненно поморщился, попытался сбросить с ног куски обшивки и землю. Боль в груди не давала напрягать мышцы.

– Гера, злорадствуешь моей контузии? Тебя может постичь такая же участь.

– Возможно, но пока ты лежишь трупом.

– Ты цел, за неоказание помощи товарищам тебя вздуют.

– Плевать я хотел. Может, я тоже контужен, а ты чужой, – Бурятин склонился над самым ухом Егорычева, зашептал, словно боялся подслушивания. – Чтоб ты сдох и не стоял на моем пути.

– Моя смерть тебе не поможет, Слада меня любит, – с трудом проговорил Егорычев. Глаза у него налились кровью. Бурятин это заметил и с издевкой сказал:

– До тех пор она была моей, пока не появился ты. – Он перешагнул через старшего сержанта, прошёл дальше по окопу, чтобы спуститься в бункер.

– Жаль, не могу встать, чтобы устроить тебе мордобой, – услышал Бурятин голос злыдня, остановился.

– Ты что-то про мордобой, трамплинист? Ты уже получил пушечный мордобой, или тебе мало? Могу пинка добавить, только я лежачего не бью. – Бурятин плюнул и стал спускаться в бункер.

Егорычев, собрав силы, окликнул своего помощника. Ответа не дождался, но чувствовал, как парень шевелится, видимо, собираясь встать, но не слышит окрика, оглох. Повернувшись на бок, оператор увидел, что из бункера вышли двое незнакомых солдат и выдернули его из завала, понесли вниз.

– Стой, парни, слышу взрывы на берегу. Это по моим координатам опорник утюжат.

– Пожалуй, мы сегодня из него взяли «шестисотого»[19], очкарика. После атаки притворился двухсотым. В нашем блиндаже сидит. Сказал, где и как замаскирован опорник. Отсюда метров триста, под обрывом. Передать данные пока не можем.

– Точно там. Слышите, как по нему наши джазу дают, – через силу говорил Егорычев, неестественно жестикулируя трясущимися руками, словно чужими.

– Ты уверен?

– Вполне. Дайте воды хлебнуть, моего помощника посмотрите, я, кажется, оклемался малость.

– Его сам «Серый» осмотрел. Оглох парень напрочь, из ушей кровища хлещет. Отвоевался. Вместе с тобой в санбат отправим.

– Коль такая каша заварилась, мне бы лучше в госпиталь, там моя жена-хирург. – Егорычев говорил, а сам едва стоял на ногах, словно попал в ураганную качку на катере, который кидало как щепку.

– Наслышаны, да ты счастливчик! Она тебя быстро поставит на ноги.

– Я бы предпочёл не иметь такого счастья. Контузия, брат, хуже ранения. Может вылезти боком в любое время. Но я оптимист, согласен на медаль, не откажусь и от ордена!

Лейтенант Красилин из органов федеральной службы безопасности с холодным выражением безусого лица допрашивал пленного средних лет сержанта. Он подчеркнул то обстоятельство, что после атаки своих пехотинцев не стал откатываться к опорнику, а притворился убитым, сдался в плен. На вопрос, где расположено это укрытие, подробно описал местоположение и указал точку на карте. После нескольких формальных вопросов и ответов о своей личности и рода занятий заявил:

– Я командир отделения морских пехотинцев. Бросая нас на захват плацдарма, обещали ураганную поддержку артиллерией, авиацией, дронами. Нас попросту обманули: только в начале нашей атаки мы чувствовали такую поддержку, но она быстро свернулась. В нашей среде высказывалась причина этого отказа. Командование рассчитывало, что для укрепления опасного направления на Крым русские снимут войска с других важных участков: из Запорожья или из Донбасса. Осеклись. Если бы десант начался одновременно с действиями основной группы войск в конце мая в начале июня, тогда командование могло рассчитывать на то, что этот маневр отвлечёт часть российских войск. Переброски войск не дождались. Нас избивают одни и те же силы.

– Вам известно, кто разрабатывал операцию «Катран»?

– От нас этого не скрывали, даже гордились, подчеркивая силу и авторитет союзника – это британцы. Я как командир отделения знал об этом от командира роты. Скажу больше: многие офицеры понимали бессмысленность наступления на Крынки.

– Вы можете сравнить тот боевой дух, что имелся у людей во время подготовки, и теперь, во время дела?

– Дух был высок. Мы верили в слабость противника, верили в мощную огневую поддержку, а не эпизодическую. Те парни, что обучались в Англии, как и я, перебиты. Сюда теперь погнали новобранцев без подготовки, они тонут в реке, многие не умеют плавать.

– Вы где настоящий: здесь или там?

– Буду с вами откровенным, не стану скрывать своих взглядов на эту странную войну. Особенно на тот морально-психологический аспект, что произвело ваше вторжение на нашего человека.

– Я поправлю, специальная военная операция по защите жителей Донбасса.

– Дело не в названии, дело в сути. Запорожье и Херсонская области не Донбасс, однако ваши войска стоят на этих землях. И я, одессит, ваш пленник. Моя гражданская специальность – историк-преподаватель, мне сорок пять лет. Знаю историю не такую, что преподаю в школе. Начинал учиться при советской власти, и слава богу, что нынешние средства связи дают возможность читать не только то, что в современных украинских учебниках, но и публикации мирового уровня, в том числе русскую историю, историю войн и их подлинный итог. Так вот, Отто фон Бисмарк, умнейший немецкий рейхсканцлер, предостерегал своих соотечественников: «Никогда не пытайтесь обмануть русских и что-нибудь у них украсть, потому что придёт время, рано или поздно русские придут за своим». Вы, я так полагаю, пришли за своим?

– Вы непоследовательны, заявили о морально-психологическом аспекте СВО.

– Да, заявил, но фраза Бисмарка глубоко затрагивает этот аспект. Наши люди, во всяком случае, большинство из них, думают, что вы, захватчики-оккупанты, пришли с целью захватить те земли, что вовсе никогда не принадлежали России. К сожалению, немногие знают истину, каким образом мы, русские, оказались украинскими подданными, а знают только те, кто умеет думать, заниматься самообразованием.

– Вы знаете?

– Знаю под страхом пули в затылок. За неблагонадежность был мобилизован в армию, хотя зрение минусовое.

– Но вы преподавали детям ту историю, что была в учебнике, не так ли?

– Вы на моём месте как поступили бы?

– Речь не обо мне, а о вас. Можно было избрать иное занятие, чтобы не калечить души детей неправдой.

– Это не выход, если я старался сдержанно доносить до ребят содержание учебника, приближая к правде, то оголтелый человек преподаст неправду с преувеличением. Однажды в классе появилась репродукция картины художника Дейнеки «Оборона Севастополя», распечатанная на принтере. Всемирно известное полотно наделало много шума в школе. Там не было толкования, о чем написал художник. Школьники попросили рассказать, кто и от кого оборонялся украинский город в Крыму. Я был поставлен перед фактом. В детстве с родителями мне удалось побывать в Русском музее Санкт-Петербурга и видеть там картину в подлиннике. Она произвела на меня огромное впечатление. Она живая! Об этом и сказал ребятам. Директор школы уличила меня во лжи, заявив классу о том, что чёрные силы большевиков столкнулись со светлыми силами крымских моряков. Разгромив врагов, черноморцы-украинцы освободили Севастополь от нашествия. После этого случая моё благополучие повисло на волоске. И вот я на фронте и у вас в плену. Добавлю, к счастью.

– Плацдарм Крынок усыпан трупами солдат. Вам повезло выжить и сдаться. Или у вас иная цель?

– Да, мне повезло. Цель одна – выжить и быть полезным Русскому миру. Он переживает трудное время.

– Не только трудное, но весьма сложное, подернутое плесенью разочарований, пропитанное кровью от предательств и перерождений.

– Согласен. Во время войны с немецким фашизмом было очень трудно всему народу, но не столь сложное. Цель была одна – разгромить врага и дальше строить социализм на всем советском пространстве, в Украине в том числе. Теперь мы не знаем, что строить и как строить.

– Вы считаете, в стране есть здоровые силы?

– Есть, я, например. Одесса не вся приняла нацистский Евромайдан, она сопротивляется до сих пор. В Одессе осталась моя семья. Прошу не называть мою фамилию в эфире, нацисты из «Правого сектора» свирепые и мстительные. Пусть для них я пропал без вести. Кстати, это выгодно власти, ей не надо платить родственникам за мою смерть, пока она официально не установлена.

– Вас устраивает то, что ваша семья будет в неведении?

– Да. У них есть надежда, что я живой. Не может же вечно продолжаться нацистский беспредел, со временем наступит мир, и раздадут всем сёстрам по серьгам.

Вместе с Егорычевым в палате лежал любитель музыки, песен и поэзии прапорщик «Крылатый». От контузии парень потерял слух, который под воздействием терапии медленно восстанавливался. Однажды он стал напевать боевую песню. Егорычев разобрал знакомые имена: Железняк, Херсон, но всю песню тот не показывал.

– Ты о чем поёшь, в моём Красноярске есть улица Железняка, матроса и партизана, который шёл на Одессу, а вышел к Херсону, под которым погиб. О нём?

– Угадал. Я всю песню не знаю, только часть. Мне нравится в ней ударная сила музыки.

«Странно, – стал размышлять Егорычев, – Красноярск за пять тысяч километров от Херсона, сухопутный город, к морским делам не имеет отношения, не побратим, а вот улица названа именем матроса?»

Раньше Слава не задумывался, что, где как названо, а вот тут заинтересовался: за какие заслуги? Стал выяснять. Никто ничего о Железняке в Херсонской области не знал, сосед-пациент «Крылатый» – отрывочно. Он, кстати, тоже оператор беспилотников армейского подчинения. О матросе знала Слада. Она как раз училась в государственном медицинском университете, что стоит на улице Партизана Железняка, и рассказала его историю. Анатолий Железняков был балтийский моряк-анархист. Прославился тем, что разогнал Учредительное собрание в первый год после октябрьского переворота. Депутаты разных фракций нанесли поражение большевикам на выборах руководящего состава собрания. Получив меньше трети голосов, они покинули зал. Ленин увидел угрозу своей власти, приказал председателю Центробалта Павлу Дыбенко разогнать «Учредиловку», где депутаты пытались в ожесточенных спорах определить политическое устройство России. Все что Егорычев знал, рассказал коллеге.

– Чёрт-те что и сбоку бантик, – сказал сосед. – Я думаю, что этого матроса больше всего прославила песня о нём. Её пели пионеры и комсомольцы, не понимая значения разгона Учредительного собрания как конституционного органа революционной России. Я пытаюсь сочинить песню об операторах БПЛА, изменяющих тактику ведения СВО. Вот, послушай начало без музыки. И он глуховатым баритоном начал выводить:

– Как тебе содержание? Не хватает до полного ажура, конечно, музыки, я могу подобрать на гитаре, но где ж её взять.

– Надо заказать гражданским, Сладу Святославовну озадачим.

– Такую строгую красавицу по пустякам страшно озадачивать, – испугался сосед.

– Беру на себя проблему, как-никак она моя жена.

– Слада Святославовна – твоя жена? – не поверил «Крылатый», – впрочем, воображать полезно для самолюбия. Я вот иногда воображаю себя чуть ли не Высоцким. Голос мой чем-то похож, гитарой владею, вирши иногда строгаю. Пообтешусь на передке, глядишь, и обо мне заговорят, как о Железняке.

– Ты старшего лейтенанта Гладышева знаешь?

– Вместе с ним в Центре стажировались.

– Так вот он тоже не поверил. «Мечтателем» нарёк. А потом сел в калошу со своим недоверием.

– В таком случае я умываю руки и укрываюсь одеялом с головой. Буду сидеть, как суслик в норе.

– Ты можешь где угодно сидеть, а песню допиши. За мной гитара, за тобой песня. Глядишь, концерт в госпитале устроим. В первую очередь эта песня зазвучит. Я читаю стихи круто, в школе дипломы получал, в армии – тоже. Вот куда нас Железняк с выходом к Херсону забросил! Идёт?

– Мечта поэта!

– Поскольку я ходячий и консенсус найден, пойду, разыщу доктора Сладу, озадачу. Между прочим, тоже на гитаре шпарит, вольётся в нашу труппу.

Гордиенко в эти минуты кого-то спасала на операционном столе, но Егорычев выяснил немаловажное. Утром в госпиталь прикатила волонтер Катерина. Недаром же говорят: язык до Киева доведёт. Вот и у неё такая же петрушка, из разговоров с докторами узнала, что тут лечится знакомый сержант, решила повидать его и расспросить о начальнике Гладышеве. В госпитале снова появится вечером, потом их миссия пойдёт в Алёшки. Егорычев хлопнул в ладоши:

– Вот чёрт, упустил возможность решить вопрос с гитарой! Не всё потеряно, не в рай тороплюсь, дождусь Катерину. Расскажу о Гладышеве, наверняка не знает о новой звездочке на погонах. Подскажу, как добраться.

С тем и вернулся в палату, поведал музыканту, что да как, поинтересовался, пришло ли вдохновение, чтобы дописать стихи для песни.

– Шустрый ты, как веник. Махнул – и комната чиста! Тут надо ого-го сколько руды перелопатить.

– Если лопата есть – бузуй!

– Лопата при мне, да черешок сломался, хватит и того, что написано, пока гитары нет. – «Крылатый» сделал паузу, продолжил несмело и настороженно. – Пока ты ходил, у меня появился вопрос: смогу ли я пережить СВО, чтобы дописать песню, если не комиссуют? Тут твоя Слада может мне помочь. Не бесплатно, конечно.

Вячеслав нахмурился, зло уставился на «Крылатого».

– Ты откуда родом?

– Это имеет значение?

– После такой песни… За кого ты нас принимаешь, прапорщик?

Егорычев понимал, что война быстро высвечивает человеческие недостатки, показывает, кто ты таков и с чем тебя можно съесть, с перцем или с луком. Он вспомнил тот случай с катерами десантников, по которым так никто и не ударил, а Гладышев спрашивал у полковника: почему? Тот ответил, что комбата отстранили от должности, идёт разбирательство. Они тогда плохо подумали о командире батареи, а Бакатов заявил, что война легко находит людей с двойным лицом и нечистой душой, любит их и очень ценит.

В таком случае у «Крылатого» тоже два лица. Настоящее не то, с каким он писал песню, а второе, с каким предлагал взятку за справку о тяжёлой контузии и негодности к строевой службе. Егорычеву расхотелось доставать гитару, но при встрече с Катериной оказалось, что она моталась почти весь день, выполняя заказ Слады на эту самую гитару. Привезла не только семиструнную, но добавила балалайку, скрипку и аккордеон. В ординаторской почти при всех докторах балалаечница Катерина показала попурри на народные русские песни «Косил сено старичок», «Ночка тёмная», «Солдатушки, бравы ребятушки», вызвав восторг и восхищение. Тут же нашлись другие музыканты. Слада взяла гитару, анестезиолог – аккордеон и выдали каждая свою мелодию. Бурно отхлопав самодеятельным артистам, главврач сказал:

– Чтобы не отрываться от музыкальной жизни, предлагаю любителям составить концертную программу и показывать её почаще. Какие инструменты еще понадобятся?

– Правильно, в репертуар включить новые песни о Донбассе, – сказала Слада Святославовна, – пациент Егорычев говорит, что его сосед по палате написал стихи о себе – операторе беспилотников. Его можно привлечь.

– Хорошо, будете организатором и дирижёром.

– Дирижёр из меня аховый, а капеллу могу организовать, опыт университетский есть.

Прошлое и опыт могут быть востребованы в любое время, особенно на войне, на ней же не только убивают, но и живут, да ещё как. Вон у них роженица в госпитале, медсестра из медсанбата, мальчика вчера родила. Рада-радёшенька, кормит грудью младенца и не верит сама себе со слезами на глазах, что всё так благополучно вышло. И уже в полк сообщили мужу-артиллеристу, ждёт счастливая-рассчастливейшая. Он не только сам приедет, но и брачный документ, подписанный командиром дивизии, привезёт. Как видите, счастье тоже бок о бок с войной живёт. Живёт и побеждает, вопреки смертям создаёт новые семьи и жизни.

Музыка во все времена безостановочно гремит не только в концертных залах, но и в окопах, в блиндажах, в госпиталях и ординаторских, а силу имеет неимоверную. Ту, которая поднимает дух, укрепляет веру в добро и в то, что когда-то война станет противна миру и на неё наложат табу. Случится ли такое или нет, никому неведомо, даже Всевышнему, а потому пусть музыка поскорее зазвучит в госпитале. Слада Святославовна, выслушав Славу о сочиненных напевных стихах соседом, решила послушать и определить, насколько они ритмичные и глубокие по содержанию. Если понравятся, то до выписки парня из госпиталя разучить, отрепетировать новинку и дать в концерте в авторском исполнении. За два часа до отбоя, освободившись от дел, пришла в палату с гитарой. Две кровати там пустовали после выписки раненых и, слава богу, пока не были заняты. Вполне можно, не нарушая покой пациентов, провести первую пристрелку. Войдя увидела, что оба пациента лежали на кровати пластом. «Крылатого» она назвала по имени:

– Евгений, как вы себя чувствуете? – и, видя потерявшегося парня от смущения, приветливо и тепло улыбнулась, а для Егорычева улыбка была всегда обворожительная и жемчужная, для «Крылатого» – и подавно, мягко и доверительно сказала: – Вячеслав Егорычев нам рассказал о том, что вы написали стихи и напели их. Могли бы вы повторить снова, но пока без гитары?

Евгений торопливо сел на кровати, свесив голые ноги, и, пряча их от доктора, спросил:

– Вы разбираетесь в музыке?

– Да, в детстве окончила музыкальное училище по классу баяна, но избрала благородную профессию хирурга, а в университете участвовала в десятках студенческих концертов. Особенно люблю народные и патриотические песни.

– Так вы почти профессионал! А я любитель, можно сказать, бард. Я местный бард, я скромный лирик, пою о Родине без панегирик, – он искоса наблюдал за доктором, какое впечатление произведёт его экспромт, и увидел удивление и интерес, но ещё больше засмущался, и кровь ударила ему в лицо. – Чего уж там можно узреть в моих виршах?

– И все-таки, Евгений, пока никто не написал стихи об операторе беспилотных аппаратов. Я бы очень огорчилась, не услышав ваших строф.

– Смелее, брат, стихи и песни тоже могут бить врага, – поддержал Сладу Святославовну Егорычев.

– Хорошо, я не дописал стихи, но и теперь можно поставить точку. – Он собрался и глуховатым приятным баритоном начал выводить первые строки.

На второй строке Слада поймала напев и ритм, сначала тихо, а затем смелее стала помогать певцу аккордами, и что-то стало получаться. Закончив песню, Евгений, уж больше не смущаясь, протянул руку за гитарой.

– Разрешите попробовать?

Удовлетворённая и немного возбужденная Слада, отдавая инструмент, неторопливо произнесла:

– Для первого раза весьма прилично. На мой взгляд, ваш голос прекрасно сочетается с содержанием и вызывает эмоции. Кое-где надо делать акценты более высоким голосом. Попробую расписать вам песню. Создам структуру песни, подберу аккорды, напишу мелодию на слова. От вас жду полный текст. Вы согласны?

– Кто не поднимает руки, тот не сдается, и его уничтожают. Я хочу жить и творить!

– Ваше право, Евгений, гитару не оставляю, спокойной ночи.

Слада заметила, что Егорычев к её затее был сдержан и лишь однажды вклинился в разговор, а назавтра при встрече вдруг стал горячо одобрять идею. Контраст настроения бросился в глаза, как пыль дороги, но Слада выяснять ничего не стала. Ветер же настроения дунул от самого автора.

– «Канюк», ты меня прости за вчерашний намёк. Я до жути не прав. Могу отгрызть себе палец за сказанную глупость, – стал просить «Крылатый» Вячеслава, после того как Слада покинула палату с начинающим поэтом.

– Если искренне осознал, даю тебе петуха. Впредь думай до боли в башке, прежде чем ляпнуть языком по железяке в мороз! – и заулыбался, теперь не надо дуться на соседа за пакостное намерение.

Время на войне скоротечное, дни и люди мелькают перед глазами, как крылья бабочки-капустницы. Не успеешь моргнуть, а она уселась на капустный лист и отложила яйца, из которых вылупятся гусеницы и нанесут вред урожаю. Чтобы не проморгать нападение, надо своевременно защититься и добиться результата. Слада Святославовна торопилась, сколачивая любителей музыки и исполнителей в капеллу. Нашлись музыканты и певцы с приличными голосами, и буквально за день до выписки «Крылатого» и «Канюка», идущих в отпуск, временно-постоянные самодеятельные артисты дали концерт. Слушать его пожелали исключительно все медики и пациенты. Ординаторская оказалась самой большой комнатой, в неё до отказа набились ходячие раненые, лежачих по возможности подкатили на кроватях по коридорам к центру, распахнув все двери палат.

Гвоздём программы стала песня «Крылатого» – «Оператор», которую вызвали на бис. Неожиданно обнаружился дар чтеца у Егорычева, который читал своего любимого Константина Симонова – «Письмо другу», затем Михаила Светлова «Итальянец», получая восхитительные воздушные поцелуи от жены и некоторых медсестричек. Конечно, доминировала организатор, баянист и дирижер Слада Святославовна.

– Мне теперь не хочется покидать госпиталь, – признался Евгений, – здесь как-то легко и хорошо дышится и сочиняются вирши.

– Гляди сюда, «Крылатый», – сказал Егорычев, обнажая правую руку, показывая упругий камень бицепса.

– Ты напрасно ревнуешь, я видел, какими глазами Слада Святославовна смотрит на тебя.

– Тем не менее я закрою за тобой двери госпиталя и только тогда сам выйду наружу.

Иначе быть не могло. Оставшись вдвоём перед минутой расставания, Слада притянула к себе Славу и сказала:

– Ты уезжаешь домой, так передай привет от меня нашему краю, брось монету в Енисей, чтобы снова вернуться на его берега. Потом, как обещал, вернёшься отдыхать в Крым.

– Но не один, а с тобой! – волнуясь, сказал Егорычев, видя, как Сладе с трудом даются расставание и эти напутственные слова.

– Не перебивай меня. Я хочу сказать о другом. Это правильно, ты хоть на короткое время отойдёшь от войны, я остаюсь и буду рядом с ней, продолжу борьбу за жизнь ребят, ради чего я поехала сюда. Но я тогда не так глубоко понимала, что еду ради идеи добра. Оно должно быть светлое и чистое, как молния – предвестник дождя и как благо, пролившись на хлебную ниву. И нет ничего чище и светлее этого действа! Потому в раненом я вижу только человека, человека страдающего, не спрашивая, с какой он стороны.

– Но этим действом пользуются разные силы. В большой степени не созидающие, а разрушающие – те могущественные кланы, что провоцируют и готовят войны. Эти антагонисты не по праву пользуются, а пользуются в очень большой степени, даром молнии, дождя и нивы. У них власть и капитал. Мы – народ – главный капитал. У правильной власти этот капитал созидательный. Вместе мы благо – как для страны, так и для каждого из нас. У чёрной власти этот капитал разрушительный. Мы с ним схватились. И пусть твоя светлая и чистая молния освещает нам путь!

– Ниву нам надо оберегать, ниву! Она ни в чём не виновата, и пусть хлеб с неё взрастит светлого душой человека. Поезжай, Слава, домой со светлым настроением, я буду ждать тебя, мой милый, с нетерпением!

Егорычев приехал домой ненадолго, чтобы повидаться с мамой, переживающей за него, нервничая, с жадностью следящей за телепередачами о ходе специальной военной операции, как её упорно именуют высшие должностные лица страны, успокоить родную своим бодрым видом и здоровьем, что не очень получалось. Особенно он был ошарашен и подавлен, когда по предписанию явился в госпиталь ветеранов войн и увидел на этажах раненых с различной степенью тяжести, среди которых очень много одноруких, одноногих, а то и вовсе без обеих ног, с протезами и без них, пока ещё восседающих в колясках с мрачно-спокойными лицами. Он знал, что в госпитале много раненых, сам тяжело контуженный, отказавшийся от списания из-за того, что Слада надолго останется в армии. Знал о раненых, для него не в новинку, но увиденное в глубоком тыловом городе такое количество покалеченных войной привело его в обескураженное состояние. Не верил в увиденное, как не верилось в счастье той роженице, что в госпитале принесла мальчика. Получив консультацию у врача, Вячеслав рванул из госпиталя сломя голову, словно из прокаженного дома, настолько его потрясло неожидаемое скопление здесь земляков, и столкнулся в дверях с Владимиром Бугаевым. Вовсе онемел! Друг был одет по-летнему, в светлые брюки, в тенниске, в кепке, скуластое лицо слегка загорело, в светлых глазах легкая озабоченность. На груди сверкал орден Мужества. В правой руке костыль. Володя прихрамывал. Костыль и хромота выдавали в нём инвалида. Оказалось у друга от нагрузок на культе недавно появилось болезненное покраснение, и он, не ожидая предварительной договоренности, приезда в Сухобузимское Егорычева, сам появился в городе.

Как водится, решив свои вопросы, друзья встретились на квартире у Егорычева. Мама Славы находилась на работе, и парни сами себя обслужили: на небольшом кухонном столе, накрытом цветной клеенкой, на которой красочно изображена клубника в блюде с ажурными листочками вокруг, появились две бутылки водки, буженина с колбасой, малосольные огурчики из холодильника, приготовленные вчера мамой, белорусский сыр «Брест-Литовск», нарезка хлеба. Звеня хрустальными стограммовыми рюмками, перебрасываясь шутками, междометиями и улыбками, друзья уселись, и было крепкое возлияние за всё прошлое и настоящее. Рассказы, рассказы и рассказы друг о друге. Из всего услышанного и сказанного сделан вывод, что потерявшему на поле боя часть себя или часть крепкого здоровья не так-то легко на гражданке получить право на справедливость. Иногда так и хочется выхватить из кобуры что-нибудь и застращать чиновника или чиновницу, что однажды случилось с прапорщиком-добровольцем, потерявшем левую руку и доказывающем, что он лишился её не на охоте на медведя, а на передовой в Донбассе. В следующий приход в контору он нацепил портупею с пустой кобурой, и когда вошёл в раж от спора, кинул руку на бок, щёлкнул кнопкой и, выбросив резко кулак в чёрной перчатке с торчащим вперёд указательным пальцем, навёл «пистоль» на чиновницу. Та по-акульи, раскрыв нижнюю челюсть, упала от страха в обморок.

«Вот так с вами надо разговаривать! – веско сказал прапорщик, – принесёшь теперь мне документы на выплаты до копейки прямо мне на квартиру сама! – повернулся и ушёл».

– Не верится, дружище, в такое, а ведь это не анекдот, – сказал Бугаев тягуче и безрадостно, – будь у прапора пистолет, точно в состоянии аффекта пришил бы эту акулу, как оказалось, принуждающую раненых к солидным чаевым. Разбирательством занимался ветеран чеченской войны. Он вывел взяточницу на чистую воду.

– Молодец ветеран. Тебе-то не пришлось подобным образом выколачивать льготы? – спросил Вячеслав.

– Не пришлось, но пороги всё же обивал. Ты же слышал о том, что в хаосе девяностых существовали клубы воинов-интернационалистов в разных городах. Афганцы объединялись. Они помогали друг другу решать сложные житейские вопросы. Решали проблемы с инвалидностью, с трудоустройством, с жильем. В нашем городе по их примеру тоже наметилось подобное братство ветеранов и инвалидов СВО. Организаторы движения – раненый офицер, списанный подчистую, и его жена юрист. Особенно жгуча проблема с протезированием. Пока я не могу с протезом полноценно работать на своей технике. Ты знаешь, как я вкалывал до призыва. Пахал, что называется, по две смены. Теперь больше стою, вот и сюда попал после очередной нагрузки. Пенсию получаю не ахти какую. Я бы предпочел не получать её, а самому зарабатывать.

– Пенсия – не свет в конце тоннеля. На неё не проживёшь.

– Ты когда назад, я бы познакомил тебя с ребятами из движения. Думаю, это хорошая светлая сила.

– Через неделю.

– Что так спешишь, думаешь, без тебя Крынки не отстоят?

– Отстоят, Вова, отстоят, – с горячей убежденностью сказал Егорычев и понизил голос: – Но там моя Слада. У нее тоже есть травма ноги, полученная в боевой обстановке. Вместе поедем в Алупку или в Алушту. Мне предписано, а она возьмёт отпуск. К осени вернусь в полк запускать дроны смерти, но и науки – как надо воевать в современном мире.

– Ты рвёшься к жене. С тобой понятно – ты женился. На мой взгляд, эта странная тяга – великое дело. Человек от тебя далеко, рядом ходят девушки-красавицы, а вот к ним душа не зовёт. Почему? Меня стало тянуть к однокласснице Людочке. Ты её по фоткам знаешь и моим рассказам. Первая любовь вспомнилась с умилительными подробностями, представляешь, в дни мобилизации, а к другим я равнодушен. Она не обладала броской внешностью, но мне очень нравилась. У неё ум заменил красоту, одни скромность и достоинство.

– Где она сейчас? Ты говорил, уехала.

– Да, она горный инженер, в Норильске, но без семьи.

– Ты напиши ей, закинь удочки.

– А дальше что? Я на протезе туда не дойду, а ей в селе негде работать – не агроном, не зоотехник.

– В администрации умные люди востребованы. Сколько угодно работают не по дипломам.

– Это мысль, дружище, надо быстрее дом строить!

– Вот видишь, одна голова хорошо, а две лучше.

– Вот за это давай выпьем! Наливай!

Они с настроением выпили, и разговор продолжился.

– Тебя потянуло перед призывом к Людочке. Я объясняю это тем, что сердце и душа почувствовали опасность, и она сыграла сердечную роль, обострила. Я ведь тоже перед призывом стал решительным и сделал Сладе предложение. Чувства обостряет опасность и даёт им выход, выход решительности. Мне кажется, всё логично, но вот у меня контузия, она вовсе обнажила чувства. И не только у меня, у Слады тоже. Как она не хотела меня отпускать из госпиталя и сюда, домой. Какими печальными глазами смотрела на меня. Как же я могу находиться в этом далеке от неё за тридевять земель! А она там в опасности.

– Я понимаю тебя, лучше быть поблизости, как оберег друг другу, – задумчиво говорил Володя, а Слава увидел в этой задумчивости прилив тонкого чувства любви к девушке и сожаления, что она не с ним, а на Крайнем Севере, и друг попытается приблизить к себе.

– Я слышал о твоем конфликте в госпитале с укропом. Чего ты его задрал?

– Зло взяло на его тупость. Видит, что к нему медики обращаются, как к своим ребятам. Стало быть, такая властная установка, а всё равно нас оккупантами называл. Лежал в палате для пленных под капельницей, а нас костерил. Я случайно услышал. Вот меня и взорвало. Если твою башку бандеровцы накачали всякой гадостью, так здесь-то задумайся: правильным тебя воздухом накачали или нет? Не хотят задумываться, не хотят знать, что «оккупанты» восстанавливают разрушенный Мариуполь всей страной. Жители возвращаются в новые дома, получают работу, а пенсионеры – пенсию.

– Возможно, не видят смысла. Верят, что с поддержкой НАТО победят и боятся будущего возмездия за пребывание в плену?

Друзья не знали о том, что раненый украинец довольно начитанный, с ним беседовал полковник Иванов с определенной для себя целью: понять, насколько изуродована душа человека. И дело тут не в тупости людей, а во всё той же пропаганде фашизма, исходящей от реакционной части населения и поддерживаемой верховной властью, ставшей идеологией страны. В то же время парни понимали и знали то, откуда выросли ноги этой идеологии, кто её насаждает, кто платит и кто получает, то есть продаётся. Знали и понимали то, что они, как ассенизаторы, должны вычистить Украину от этой заразы, как бы тяжело не быть в роли очистителя.

– Меня стало удручать то, что, вернувшись в полк, продолжу своё небогоугодное дело – уничтожение себе подобных, как каждый из нас, поскольку иного исхода, кроме победы, нет, – невесело говорил Егорычев. – Моё солдатское огневое назидание доходчиво для таких же солдат, как я, но не для киевской зомбированной верхушки.

– Коль не списан, а годен к строевой, должен драться в полную силу своих мышц, сноровки и опыта, – сурово отвечал Бугаев. – Мужики на той стороне не знают, за что воюют, за какую землю? Земля эта уж не принадлежит Украине, а наша, российская, как и была столетие назад. Разъясняй огнём без сомнений.

– Иного, к сожалению, не дано. Я хочу спросить: наступит ли то время, когда только дроны света и добра полетят к людям, а не убийцы, дроны справедливости и созидания, любви к ближнему, не убий, не укради, не предавай Отчизну? А начинающий поэт «Крылатый» сочинил бы стихи и музыку для песни не о ланцете-камикадзе, а о себе самом или просто о человеке труда, запускающего дроны мира!

– Правильные мысли, дружище!

Говорили друзья о том, что здесь, в Красноярске, идет та же кровавая война, наполняющая госпитали ранеными, только не слышно канонады. От неё нет спасения нигде, как нет спасения от казнокрадов, взяточников и подхалимов. Вон известного депутата Законодательного собрания за взятки осудили на приличный срок, другой депутат с рылом в пушку рванул от Фемиды за кордон и числится в розыске. Это народные-то избранники! А что говорить о крупных чиновниках, получивших портфели от власти?

– Представляешь, Вова, знакомый мамин священник, кому она на молениях исповедуется, ушёл на войну!

– Почему? Решил заработать на свечки или не может видеть несправедливость, творящуюся в миру?

– Не знаю, может, от отчаяния? Мама говорит, что решил помочь братьям по вере восстановить справедливость, попранную западными католическими и иудейскими недоверками руками кровавой киевской хунты.

– Он что, добровольно нарушил заповедь – не убий?

– Нет, он винтовку в руки не берет, возглавил санитарную бригаду, выносит с поля боя раненых наших и вражеских солдат, имеет медаль «За спасение погибающих». Мама утверждает, что он представитель Бога на СВО. Якобы на одной литургии услышал глас, который повелел ему идти туда, где боль и страдания, чтобы своими спасительными действиями помогал несчастным выживать. Чувствуешь, какая в этом сила, как она действует на умиротворение? Вернулся в свой храм в отпуск по ранению. Мама говорит, носит медаль во время службы, гордится.

– Мы с тобой воспитывались атеистами. Наши родители тоже, но вот в трудную минуту они, а по инерции – мы, вспоминаем Бога, – искренне сокрушался Володя. – И я думаю, нам, пострадавшим от войны, надо сердцем обращаться к Всевышнему за помощью. Я это потихоньку делаю, и знаешь, легче становится на душе, вроде как глоток свежего воздуха проглотил в душный день.

– Ты прав. Военная опасность заставляет обращаться к Богу. Во время срочной службы и контракта я не помню, чтобы просил у Господа защиты, а теперь прошу. И заметь, никто на передке над этим не смеется, поскольку каждый втихушку молится и крестится. Многие это делают, не скрываясь.

– Скрывать стремление к добру не стоит. Служители храмов войну не пропагандируют, зовут к миру, к свету, к состраданию и милосердию, – задумчиво говорил Владимир. – Идёт специальная военная операция, мы её участники. Есть ли с нашей стороны стремление к этим категориям?

– Есть, бесспорно. Но замечу: если враг пришёл на твою землю, хочет тебя поработить, его надо бить и истреблять без жалости и сострадания. Наша военная операция сложна для восприятия многим. Не каждому понятна необходимость вести её. Бывшие соотечественники дали себя обмануть и оказались втянутыми западными темными силам в эту бойню, – жестко говорил Егорычев. – Пуля попала в руку, вовремя не пролечили, пошла гангрена, оттяпали руку. Так и с Украиной случилось.

– Я замечу, что наша Гражданская война была более жестокой: отец шёл на сына, брат на брата.

– Думаю, не совсем так, дружище. Это так преподнесли при советах. Я не верю в такую версию. Жестокость гораздо страшнее в жутких масштабах: сословие уничтожало сословие. Ненависть одних за многолетнее нищенское существование вылилась на цветущее дворянство – белую кость. Пропаганда идеи всеобщего блага показала свою силу. Состоялось ли это благо? Нет! – рубанул кулаком по столу Егорычев.

– Разве не то же самое мы имеем теперь? Сила пропаганды иной идеологии вылилась в ненависть к русским, хотя они такие же русские – производное одного корня.

– Украинцам не повезло с пастухами. Все они были не лукашенки, а муссолини и гитлеры. Сострадание и милосердие у них волчье.

– Слава, пожалуй, ты оскорбляешь серого зверя!

Старший сержант Егорычев, отдохнувший, загоревший у моря на пляжном песочке, вернулся в свой полк перед началом решительного и массированного контрнаступления ВСУ на Херсонской земле и приступил к своим прежним обязанностям. Направление атак неприятеля прежнее – деревня Крынки, которая к этому времени была стёрта с лица земли обоими сторонами. Полковнику Иванову эта многодневная и настойчивая атака показалась более бездарной, чем в начале лета, когда они с подполковником Саниным давали оценку действиям ВСУ. Атака на Крынки с целью выйти к Крыму могла бы носить более ожесточенный характер, если бы такие силы, как сейчас, ударили в июне вместе с остальными группировками контрнаступления, и, подобно знаменитому Брусиловскому прорыву, создали на фронте напряжение. Но только лишь напряжение, не более того, поскольку русская армия в предыдущих боях окрепла, получила построенную прочную линию обороны, крепкий тыл и сплочение всего народа страны.

Министр обороны докладывал Верховному главнокомандующему о ходе отражения врага, о том, как штурмующие Днепр солдаты тонут и ложатся костьми на берегу тысячами.

– Они этого хотели, – довольно мрачно констатировал событие Верховный, – хотя мы ещё серьёзно не начинали.

Это «мы серьёзно не начинали», услышанное Егорычевым по телевизору, бомбардировало его сознание непониманием: почему не начинали? Когда же начнём? Он был уверен, что россияне, так же как солдаты и офицеры, ждут этого серьезного начала, не ожидая того, как Запад перестроит свою экономику на военный лад, станет производить вооружения, боеприпасов гораздо больше, чем сейчас, и завалит Украину злом, превратив её в плацдарм передела России и расчленение на антагонистические области.

Мечтать не вредно с глубокого похмелья, когда в кармане есть остаток от получки. Хрустальную мечту похмелки может разбить один недостающий в кармане рубль. Разгромленное немецкое государство в 1945 году получило недостающий рубль от американской гегемонии, стало крепнуть. Казалось, ничего плохого в том нет, если не считать, что авторитет гегемона в Европе растёт и идущая холодная война двух сверхдержав и двух формаций не была осуждена и увенчалась крахом страны, занимающая шестую часть света. Расчленив гиганта в упорнейшей борьбе, гегемон нащупал в Украине продажные элементы в элите, в том числе президентов, которые заложили свои головы под американскую гильотину, именуемую долларом, отдали на заклание свой народ, внедрив в жизнь фашистскую идеологию, которая очень нравилась западенцам-бандеровцам, и согласились с навязанным мнением: русский, москаль – первейший враг украинца. Надо его истребить, Россию разделить, как делят торт на именинах.

Торт получился очень твердым, его стали размачивать кровью легковерных украинских солдат и офицеров. Размочить не получается. Ни тут на юге, ни в центре, ни на севере. Только и вгрызлись в оборону в Крынках на четыре километра, обломав все зубы, а куда со щербатым ртом? Ни НАТО, ни Евросоюзу беззубые клиенты не нужны. Кто им будет подавать кашу и жвачку в марле? Эфемерный успех наметился в Запорожье. Там доблестные ВСУ вгрызлись в село Работино, где оказалась такая же драконозубая линия обороны. Результат аналогичный – крынковский. Контрнаступ забуксовал, сел на брюхо, окончательно заглох к осени.

Со второй половины лета 2024 года на Херсонском направлении наступило затишье, поскольку основная часть украинских солдат съехала в могилы, а малая улизнула на правый берег Днепра. Стороны перешли на позиционную контрбатарейную борьбу, в которой беспилотная авиация со своей разведкой стала основой дальнейшего поражения ВСУ.

По Украине разнеслась весть: русская сторона передаёт несколько рефрижераторов с трупами украинских солдат для того, чтобы родственники похоронили по православным обычаям. Многие тела документированы. Родственники согласны получить тела отцов, мужей, сыновей.

– Вранье, – заклеймила русских киевская власть, – такого количества погибших под Херсоном (потери до тринадцати тысяч солбат и офицеров. – В. Н.) быть не может. Трупы собрали со всех горячих точек мира и хотят нам подсунуть, чтобы мы выплатили родственникам за гибель сумасшедшие деньги. Этот коварный приём нацелен на то, чтобы обанкротить доблестную Украину, которая субсидируется западными друзьями. На провокацию не поддадимся!

Узнав о такой профанации, Егорычев подумал: не схожу ли я с ума, если ничто не напутано в этой информации? Абсолютно не стыкуется с человеческим разумом. И украинцы терпят своё правительство?!

– Толя, а ты что на этот счет думаешь? – обратился Вячеслав к Бакатову, который на своем рабочем месте в блиндаже тренировался с пультом управления габаритного ланцета.

– Ты же знаешь, что киевская хунта – мастерская фейков. На этот раз причина отказа принимать трупы боевиков – фейк шедевральный. Они сами себя переплюнули. Если принять, то надо будет раскошелиться перед народом, красть поступающую валюту придётся значительно меньше. Вот и выкручиваются.

– Ты прав, дружище. Я и забыл, что их президент успешно играл в КВН – а теперь он в Клубе всемирных негодяев.

Едва приятели успели обсудить ситуацию, в блиндаже появился Гладышев. Его деловитый вид был знаком парням, за которым скрывалось напряжение момента и что-то важное и ответственное.

– Получено новое задание от начштаба, – сказал старший лейтенант ровным спокойным голосом. – Вам как лучшим операторам полка предстоит обнаружить надоевшую американскую РСЗО М142 «Хаймерс», ракеты которой были сбиты над Новой Каховкой. Обнаружить комплекс очень сложно. На спутниковых снимках, как и средствах воздушной разведки, они визуально схожи с обычным армейским грузовиком. Вчера на эту ложную удочку попались наши соседи-конкуренты. Разбомбили, а она живая. Подполковник Санин дал слово комдиву, что накроем. Он поручает выполнить задачу звеньям Егорычева и Бакатова. Как, лицом в грязь не ударим?

– Не ударим, товарищ Костя! – сделав небольшую паузу перед ответом, сказал Егорычев.

Бакатов сжал кулаки, выбросив руки вперед, сказал:

– Что ж, считайте, охота началась, увеличим игроку обновленного Клуба всемирных негодяев гробовые.

Гладышев смотрел на своих ребят, как они по-хозяйски собираются выйти на исходную во всеоружии с уверенностью человека, знающего силу данного слова, с товарищами по оружию, словно он сам даёт его им, и нет сомнения в положительном результате.

Херсон – Красноярск

2025 год