Завершая в октябре 1961 года выступление на XXII съезде КПСС, лидер компартии и Советского государства Н.С. Хрущёв громогласно изрек: «Коммунистическая партия Советского Союза торжественно обещает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Эти захватывающие дух слова вызвали бурные аплодисменты вставшего в едином порыве зала, перешедшие в продолжительную овацию с криками: «Слава КПСС!», «Ленину слава!», «Да здравствует коммунизм!», «Ур-р-а-а-а!!!». Мне тогда было восемь лет. Мы слушали всей семьей прямую радиотрансляцию речи Хрущёва, и торжественное обещание Никиты Сергеевича, как и ликующая атмосфера съезда, до сих пор звонким эхом отдается в моей голове. На том же съезде была принята третья программа партии – программа построения в СССР коммунистического общества, материально-техническую базу которого дóлжно было создать к 1980 году. Сейчас над этим можно ёрничать, но тогда это не казалось чем-то несбыточным.

XXII съезд КПСС состоялся вскоре после эпохального полета в космос Юрия Гагарина. Как сейчас помню тот день. Я заканчивал 1-й класс Грозненской средней школы № 2. Мы сидели за партами, а наша учительница Юлия Дмитриевна Сергеева что-то нам рассказывала. Вдруг распахнулась дверь, в класс влетела завуч школы и закричала: «Гагарин! Гагарин!!!» Какой Гагарин? Кто такой? – Никто не знал. И тут включили школьный репродуктор, через который Левитан передавал срочное сообщение ТАСС. Мы прильнули к окнам, а там творилось что-то невообразимое! Остановились трамваи, автобусы, автомобили, «давившие на клаксоны». Люди на улице возле драмтеатра имени Лермонтова обнимались, целовались, плакали от счастья, качали на руках какого-то военного (по-моему, летчика), распивали шампанское и кричали: «Ур-р-а-а-а!!!» Ничего подобного за свою жизнь я не видел. Родители сказали, что такое же всенародное ликование было 9 мая 1945 года. Советские люди гордились полетом Гагарина и считали, что если мы человека в космос запустили, то и коммунизм построим. Эти два события в общественном сознании как-то связывались. К тому же народ, выдюживший страшную войну, до и после войны жил бедно, людям хотелось верить в сказочную утопию с молочными реками и кисельными берегами. Им эту утопию пообещали и люди поверили, пусть не все, но очень многие, да и пропаганда еще умела внушать. Повсюду гремели бравурные песни, вроде «Марша коммунистических бригад»: «Будет людям счастье, / Счастье на века. / У Советской власти / Сила велика! // Сегодня мы не на параде, / Мы к коммунизму на пути. / В коммунистической бригаде / С нами Ленин впереди!»

Однако строительство коммунизма сразу пошло не так. В июне 1962 года из-за повышения цен на мясо, сливочное масло и мясопродукты вышли на демонстрацию рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода, которых поддержали горожане. Это была сугубо мирная демонстрация людей, доведенных до отчаяния дефицитом важных продуктов питания, но против «бунтовщиков» власти применили войска, залив город кровью. Это побоище вошло в историю как «новочеркасский расстрел». Впервые со времен Гражданской войны советская власть расстреляла демонстрацию рабочих, сотворив советское 9 января. А в 1963 году, вследствие неурожая из-за засухи, возникли перебои в снабжении не только мясом, маслом и молоком, но и хлебом. Страна первопроходцев космоса и строителей коммунизма оказалась перед угрозой голода. У магазинов с ночи выстраивались злые хлебные очереди. Властям пришлось ввести скрытное рационирование продуктов и хлебные карточки. Сейчас об этом забыли. Но я прекрасно помню, как тогда мои родители приносили карточки на черный и белый хлеб, а бабушка и мама каждое утро спозаранку ходили их отоваривать. А ведь нефтяной Грозный, где я родился и жил, входил в список городов 1-й категории по снабжению. Чтобы покрыть дефицит хлеба, пришлось срочно продать 200 тонн золота из государственного запаса, а на вырученную валюту закупить зерно в США и Канаде. С тех пор закупки хлеба за океаном стали в СССР «доброй традицией». «Отсталая» царская Россия перед мировой войной была кормилицей Европы, а Советский Союз на пике своего могущества не мог себя прокормить. Это подрывало веру народа и мира в советский коммунизм, так как люди задавали себе простой вопрос: куда может завести всех страна, обладающая половиной мировых черноземов и не способная прокормить себя, тогда как ее «загнивающие» враги кормят и снабжают всем себя и всех? Не знаю, задавали ли себе этот вопрос кремлевские небожители, но описанные события уже ударили набатным колоколом по СССР, хотя интеллигенция тогда еще пела песни про комиссаров в красных шлемах, а в народе жила вера в правоту советского исторического пути. Вдохновляли и окрыляли народ не речи Хрущёва, а улыбка Гагарина.

И вот минуло двадцать лет. Ситуация в Советской стране и мировоззрение людей кардинально изменились. О коммунизме никто не вспоминал, а исторический оптимизм времени первых полетов в космос улетучился как утренний туман. Во всех слоях общества нарастало недовольство существующим положением дел и подспудно – существующим общественным строем с правящей коммунистической партией во главе. Возникло открытое диссидентское движение, спровоцированное вторжением войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, хотя оно было крайне малочисленным. Зато пассивная оппозиция советской власти, представлявшей собой диктатуру вырождавшейся коммунистической партократии, охватила все этажи и слои советского общества, включая правящую элиту. Вот что после развала СССР признал многолетний работник ЦК КПСС К.Н. Брутенц, бывший в 1980-е годы заместителем заведующего Международного отдела ЦК, курировавшего и финансировавшего мировое коммунистическое и рабочее движение: «Происходила своеобразная деидеологизация руководства (и кадров в целом), эрозия его марксистско-ленинской идейности, в верности которой клялись более всего. Причем в этом процессе – как это ни выглядит парадоксально – руководство и [партийный] аппарат опережали значительную часть общества». В результате этого молчаливого лицемерия «идеология становилась маской, скрывавшей безыдейность вождей».

Во всех советских городах красовались плакаты: «Мы строим коммунизм!» Все съезды КПСС заканчивались пламенным призывом: «Да здравствует коммунизм!» Но на самом деле никто в коммунизм не верил. Однажды брат Леонида Брежнева, Яков, спросил его: «Будет ли когда-нибудь коммунизм?» И тот ответил: «Ты это о чем, Яша? Какой коммунизм?! Царя убили, церкви уничтожили, нужно же народу за какую-то идею зацепиться». Советские вожди хотели заменить веру в Бога – верой в коммунизм, и эту идею, как лапшу, вешали на уши людям, хотя сами, не веря своим же лозунгам, жили в свое удовольствие под маской созидания рая на земле.

Это лицемерие и ложь народ чувствовал, и жить в атмосфере вранья не хотел, тем более, что с годами разница между декларируемыми идеалами и реальностью росла, а уровень жизни падал, особенно в сфере снабжения продовольствием и товарами народного потребления. Вся страна шпарила анекдоты про компартию, ее вождей и тот самый коммунизм, который партия обещала построить. Народ шутил, что коммунисты не знакомы с учением академика Павлова, иначе они бы сначала испытали коммунизм на собаках. Ни одно застолье не обходилось без политических анекдотов. И хотя в застольных компаниях сидели сексоты, это не останавливало остряков, сыпавших как из рога изобилия анекдотами антисоветского свойства. Вот характерный анекдот той поры.

Сияющий Абрам приходит домой и говорит жене:

– Сарочка, у меня сегодня большой день. Давай его отпразднуем, выпьем шампанского, посидим.

– А в чем дело? – поинтересовалась Сара.

– Я в партию вступил, – торжественно возвестил Абрам.

Сара на него взглянула и, понурив очи, сказала:

– Вечно, Авраша, ты куда-нибудь вступишь, то в дерьмо, то в партию.

Откуда такие анекдоты брались, никто не знал, но их было немереное количество. Говорили, что в КГБ есть специальный отдел, который сочиняет анекдоты и «вбрасывает» их в народ. Анекдоты служили паровым клапаном, через который спускались негативные настроения общества, а они со временем только росли.

В Советском Союзе были всенародные праздники – Новый год и День Победы. Были большие религиозные праздники – их празднование властью не одобрялось, но люди Рождество, Пасху и Троицу праздновали, ходили в эти дни на могилы предков и тайком крестили детей (как это сделала моя бабушка, окрестив меня втайне от партийца-отца). Были профессиональные праздники, и были партийно-государственные праздники – 1 Мая и 7 Ноября. К этим дням газета «Правда» публиковала призывы ЦК КПСС к советскому народу, и когда люди проходили в праздничных кумачовых колоннах перед трибунами, где стояло партийное и советское руководство, «разбавленное» передовиками производства и ветеранами Великой Отечественной войны, то из репродукторов, забивая бравурные марши, торжественно-радостно неслось: «Под знаменем марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, под мудрым руководством Коммунистической партии, вперед к победе коммунизма! Ур-р-а-а-а, товарищи!!!» В ответ надо было бодро кричать: «Ур-р-а-а-а!!!» А мы – студенты старейшего в СССР Грозненского нефтяного института – в ответ хором, хотя негромко, посылали партийных бонз и их призывы на три буквы. А потом шли к кому-то в гости – пили, ели, веселились, влюблялись. И всё это жизнерадостное веселье не имело никакого отношения к самим официозным праздникам, они были только поводом для общения. Так было везде и всюду. Люди жили своей обыденной жизнью со всеми ее радостями и горестями, а над ними довлела идеология «из репродуктора», от которой народ тошнило, потому что она изжила себя.

Солнцем этой идеологии был Ленин, обожествление которого, начатое еще при Сталине, превратилось в новую языческую религию. Партийные гимнописцы слагали гимны во славу земного божества. Их было много. Слова одного из них на музыку Серафима Туликова мне запомнились на всю жизнь. Представьте себе: большая сцена, на ней стоит солист Большого театра Павел Лисициан, за ним по диагонали – стоголосый хор в два ряда, за которым, переливаясь, колышется огромный красный кумач, и все они величаво-торжественно поют:

Это разительно похоже на гимн древних египтян богу солнца Ра, только там вместо Ленина – египетский бог, а вместо «мечты цветенье» – «цветение лотоса». С тех пор, когда я вижу ленинских идолов, стоящих во всех российских городах и весях на фоне «цветущего» и «пахнущего» капитализма, мне хочется подойти к ленинскому постаменту и приклеить табличку: «Мечты цветенье. 1870–1924».

Маразматический культ вождя порождал такую же реакцию на него. Артис, рижский коллега по работе, рассказал мне такую историю. В молодости он танцевал в Латвийском национальном ансамбле песни и танца, который в 1987 году был на гастролях в Москве. Девушек и ребят под присмотром товарища в штатском повели в ленинский мавзолей, перед этим проинструктировав, как себя вести, выражая печаль и скорбь на лице. И вот они спустились в «зиккурат» Ильича, скорбно прошли мимо его прозрачного гроба, вышли на улицу, и тут одна девушка говорит: «Es domāju, ka viņš stāvēja» («Я думала, он стоит»). В ответ раздался гомерический хохот ее коллег, причину которого товарищ в штатском (не знавший латышского языка) понять не смог и начал кричать. Когда я услышал этот рассказ, то сам от смеха чуть не упал со стула. А потом еще долго не мог успокоиться, представляя, как посреди кроваво-красной гробницы стоит на постаменте подсвеченная мумия Ильича, отведя левой рукой борт пиджака, а правой указывая из гроба путь в светлое будущее.

Наивная девушка из глубинки, видевшая всюду ленинских идолов, думала, что и в мавзолее стоит такой же, только «живой». Она стала жертвой пропагандистского маразма. Но этого маразма партийные идеологи не замечали. В Советском Союзе марксизм-ленинизм стал новой религией, а Ленин был ее верховным божеством, ни одно его слово не подвергалось сомнению, а собрания сочинений вождя заменили Библию. В итоге некогда живое учение превратилось в закостенелую религиозную догму, в которую сначала свято верили, потом верили потому, что надо было, а на закате СССР уже не воспринимали всерьез, и меньше всего – правящая псевдокоммунистическая элита, озабоченная своей властью и дивидендами, которые она дает, а не построением светлого будущего человечества, о чем когда-то пеклись марксисты-ленинцы, хотя иначе и быть не могло.

В наши дни французский политик Мари Ле Пен, предрекая Евросоюзу судьбу СССР, сказала, что «советская империя рухнула из-за своей идеологической нелепости», и она права. Советское государство и общество были построены по идейным догматам Ленина. Октябрьская революция в России должна была послужить запалом к свержению мировой капиталистической общественно-экономической формации и ее замены коммунистической формацией, основанной на отмене частной собственности на средства производства, которые экспроприируются в общенародную (государственную) собственность путем насилия, осуществляемого через диктатуру пролетариата, в котором марксисты видели класс-мессию, призванный историей избавить человечество от эксплуатации и социального неравенства и построить рай на земле.

Поэтому сразу после захвата власти большевики начали «экспроприировать экспроприаторов» под лозунгом «грабь награбленное». Этот популярный ленинский лозунг вызывал критику партийных товарищей. Но, выступая 29 апреля 1918 года на заседании ВЦИК с докладом о важнейших задачах советской власти, пролетарский вождь ответил оппонентам: «Попало здесь особенно лозунгу: „грабь награбленное“, – лозунгу, в котором, как я к нему ни присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова: экспроприация экспроприаторов, то – почему же здесь нельзя обойтись без латинских слов? (Аплодисменты)».

Но лишить буржуазию собственности и имущества – это еще полдела. В том же докладе на заседании ВЦИК Ленин сказал: «Буржуазия побеждена у нас, но она еще не вырвана с корнем, не уничтожена и даже не сломлена еще до конца. На очередь дня выдвигается поэтому новая, высшая форма борьбы с буржуазией, переход от простейшей задачи дальнейшего экспроприирования капиталистов к гораздо более сложной и трудной задаче создания таких условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать вновь буржуазия. Ясно, что это – задача неизмеримо более высокая и что без разрешения ее социализма еще нет».

Ленин считал, что социализм и буржуазия – вещи несовместимые. По его мнению, надо было уничтожить на корню частную собственность, сделать всех одинаково неимущими, а буржуазию и непролетарские слои населения заставить работать на Советское государство. «Нам надо не только „запугать“ капиталистов в том смысле, чтобы они чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему, – заявил Ленин. – Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление… Нам надо заставить работать их в новых организационно-государственных рамках. Недостаточно „убрать вон“ капиталистов, надо (убрав вон негодных, безнадежных „сопротивленцев“) поставить их на новую государственную службу. Это относится и к капиталистам, и к известному верхнему слою буржуазной интеллигенции, служащих и т. д. И мы имеем средство для этого».

Вот оно: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность являются в руках пролетарского государства… самым могучим средством учета и контроля, таким средством, которое, будучи распространено на капиталистов и на богатых вообще, будучи применено к ним рабочими, даст невиданную еще в истории силу „приведения в движение“ государственного аппарата, для преодоления сопротивления капиталистов, для подчинения их пролетарскому государству. Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины… „Кто не работает, тот не должен есть“ – вот основное, первейшее и главнейшее правило, которое могут ввести в жизнь и введут Советы рабочих депутатов».

По Ленину, получается, что каждый гражданин от рождения виновен перед социалистическим государством и должен эту вину всю жизнь искупать, трудясь в поте лица. А чтобы контролировать отправление трудовой повинности, Ленин предложил ввести всеобщую трудовую паспортизацию. «Рабочая книжка есть у каждого рабочего, – писал он. – Его не унижает этот документ, хотя он теперь, несомненно, является документом капиталистического наемного рабства… Советы введут рабочую книжку для богатых, a затем с постепенностью и для всего населения… Рабочая книжка перестанет быть признаком „черной кости“, перестанет быть документом „низших“ сословий, свидетельством наемного рабства. Она превратится в свидетельство того, что в новом обществе нет больше „рабочих“, но зато и нет никого, кто бы не был работником».

Ленин решил заменить капиталистическое «наемное рабство» – социалистическим, и построить общество, состоящее из однородной массы лишенных собственности и «лишнего» имущества работников, повязанных трудовой повинностью и работающих на пролетарское государство за пайку хлеба, размер которой и получателей определяло тоже государство. А чтобы эта модель работала, «решающим является организация строжайшего и всенародного учета и контроля за производством и распределением продуктов».

Такое общество было создано. Сначала – в виде военного коммунизма, который покоился на введенных советской властью в мае 1918 года хлебной монополии и продовольственной диктатуре, приведших к продразверстке – насильственному изъятию у крестьян хлеба и других продуктов по установленной («разверстанной») норме продукта и государственным ценам. Через три года эта политика ввергла русский народ в страшный голод, а Советское государство привела на грань гибели из-за крестьянских восстаний и бунтов в армии, что вынудило Ленина «изменить всю нашу точку зрения на социализм» и ввести новую экономическую политику, сутью которой было возвращение к капиталистическим формам экономической жизни при политической власти РКП(б). Сталин в конце 1920-х годов свернул НЭП и вернулся к ленинской модели построения общества, приспособив ее к нуждам индустриальной модернизации. Эта командно-административная социально-экономическая модель почти в неизменном виде просуществовала до конца СССР, неся в себе родовые изъяны.

В Советском Союзе не было безработицы (кто не работал, тот не ел), и все работали на государство. На себя или на «дядю» работать можно было только в особых случаях с разрешения государства, хотя артельный труд в сталинские времена приветствовался. Кто отлынивал от трудовой повинности, объявлялся тунеядцем и должен был сидеть в тюрьме. Хотя тунеядцем был сам Ленин, который до 47 лет нигде не работал и ездил по Европе на деньги, которые разными путями (включая криминальные) добывали ему другие люди. Ограбление банковского конвоя в Тифлисе в июне 1907 года, осуществленное с ведома Ленина и Сталина бандой С. Тер-Петросяна (Камо), сопровождавшееся террористическим актом с десятками жертв, позволило Ленину и его близким несколько лет снимать четырехкомнатную квартиру в Париже и быть акционером компании Metro, ведя безбедную буржуазную жизнь. Грезя о мировой пролетарской революции («революции нищих»), Ленин комфортно жил на кровавые деньги и угрызений совести не испытывал. Столь же аморальным и циничным было его окружение. Профессиональные революционеры работать не хотели, зато все остальные должны были «пахать», при их власти – за пайку хлеба. «Экспроприировав экспроприаторов», большевики создали «палочный» социализм. Но лишив людей собственности, богатств, заставив «пахать» на советскую власть и так решив проблему социального неравенства и безработицы, Советское государство получило проблему экономическую, так как между всеобщей занятостью населения, работой за гроши и эффективностью экономики существует обратная связь. Впрочем, в 1930-е годы советская экономика была весьма эффективной. Поверившие в светлое будущее молодые строители нового мира с энтузиазмом вкалывали, совершая трудовые подвиги, и был еще трудовой ГУЛАГ. Но со временем «квасной» энтузиазм потух и людям надоело «пахать» на государство за пайку хлеба: люди делали вид, что работают, а государство делало вид, что платит им за работу. В итоге не стало ни безработицы, ни эффективной работы.

А вот еще один ленинский постулат: «Развращающее влияние высоких жалований неоспоримо – и на Советскую власть… и на рабочую массу». То есть советские работники не должны получать высокую зарплату, которая развращает людей. Ленинский принцип уравниловки тоже был принят в советском обществе, которое изначально замышлялось как общество бедных людей, хотя подкормка определенных слоев была. Это партийная и советская номенклатура, военная и культурная элита, работники силовых ведомств. У них было спецснабжение, спецпайки из дефицитных продуктов и дополнительная зарплата в конвертах, не облагаемая налогами и партийными взносами. Руководящим товарищам полагалась прислуга, «как у графьёв». Высоко оплачивался труд квалифицированных рабочих и ударников. Но основная масса населения сидела на небольших окладах, которые понемногу росли, не удовлетворяя людей. А те, у кого были деньги, не знали, куда их потратить, потому что советская распределительная система товаров и услуг была перманентно дефицитной, чему тоже была причина.

Ленина не страшила крупная буржуазия и помещики, потому что их было мало и их собственность большевики быстро экспроприировали. Ленина страшила стихийная «буржуазность» народных масс, под которой он понимал предпринимательскую активность граждан, особенно крестьянства, и борьбе с этой «буржуазной стихией» он придавал большое значение. «Нельзя забывать ни на минуту, – говорил Ленин, – что буржуазная и мелкобуржуазная стихия борется против Советской власти двояко: с одной стороны, действуя извне… заговорами и восстаниями… а с другой стороны, эта стихия действует изнутри, используя всякий элемент разложения, всякую слабость для подкупа, для усиления недисциплинированности, распущенности, хаоса. Чем ближе мы подходим к полному военному подавлению буржуазии, тем опаснее становится для нас стихия мелкобуржуазной анархичности. И борьбу с этой стихией нельзя вести только пропагандой и агитацией, только организацией соревнования, только отбором организаторов, – борьбу надо вести и принуждением».

Ленин требовал подавлять экономическую активность граждан, существовавшую помимо воли Советского государства, которое должно было всё произведенное своими работниками изымать и распределять. Частная торговля и предпринимательство рождали капитализм, являвший собой угрозу советской власти. Для Ленина это была политическая проблема. Он писал: «Все навыки и традиции буржуазии вообще и мелкой буржуазии особенно идут против государственного контроля, за неприкосновенность „священной частной собственности“, „священного“ частного предприятия… Борьба за внедрение в массы идеи советского государственного контроля и учета, за проведение этой идеи в жизнь, за разрыв с проклятым прошлым, приучившим смотреть на добычу хлеба и одежды, как на „частное“ дело, на куплю-продажу, как на сделку, которая „только меня касается“, – эта борьба и есть величайшая, имеющая всемирно-историческое значение, борьба социалистической сознательности против буржуазно-анархической стихийности».

В том, что Ленин экспроприировал собственность крупной буржуазии и помещиков, есть резоны, ибо крупные богатства ведут к созданию олигархического капитала, который подминает государство и общество. Но, подавляя «буржуазность» миллионов простых людей, Ленин и его адепты душили экономическую инициативу граждан, которая является движителем экономики, особенно в сфере мелкого производства, торговли и услуг. В СССР допускался коллективный артельный труд, ремесленный труд некоторых категорий работников, но мелкого и среднего предпринимательства как способа производства добавочной стоимости частным лицом не существовало, потому что его запретил Ленин, боясь возрождения класса мелкой буржуазии, которая может свергнуть советскую власть. К тому же буржуазия жила бы лучше пролетариев, чего Ленин тоже допустить не мог.

Ныне очевидны экстремизм и нелепость ленинской экономической доктрины, противной человеческой природе, но она была положена в основу советской общественно-экономической системы, породив в ней три корневых порока: низкую эффективность экономики, низкую мотивацию труда, отсутствие предпринимательской активности населения в сфере товарного производства, торговли и услуг, что рождало товарный дефицит и связанный с ним «букет» проблем. Трудовые подвиги 1930-х годов покоились на энтузиазме огромной массы взращенных революцией молодых людей, свято веривших в светлое будущее, куда их вела «родная партия» и ее вождь. Но поскольку со временем «верующих энтузиастов» становилось всё меньше, а людям хотелось хорошо жить, часть советских граждан (особенно «наверху») стала изыскивать возможности такое желание удовлетворить. На этой почве возникли и разрослись теневая экономика, черный рынок, спекуляции, хищения «социалистической собственности» и финансовых средств. Появилась подпольная советская буржуазия и должностная коррупция, разлагавшие и разрушавшие советскую власть.

Был еще один корневой порок советской системы. Советское общество было обществом скрытой и со временем обострявшейся сегрегации[2]. Оная может быть по национальному (Польша при Ю. Пилсудском, нынешняя Прибалтика), расовому (ЮАР, Третий рейх), классовому или имущественному признаку (послереволюционная Советская Россия, СССР). В послевоенном Советском Союзе сложился особый вид разделения людей – по членству в КПСС. Советское общество разделялось на две социальные группы: члены и не члены партии… Людьми в полном общественном смысле слова были только первые, их было меньшинство, но для них были открыты все двери; вторые (абсолютное большинство) были людьми второго сорта. Беспартийным, за редкими исключениями, были закрыты социальные лифты, они не могли занимать руководящие должности (с определенной ступени), у них возникало много других проблем. Зато члены ленинской партии, карабкаясь по карьерной лестнице, получали доступ к должностям и должностной кормушке. Вхождение в правящую номенклатуру давало людям качество жизни, несопоставимое с условиями бытия основной массы населения. Человек с партбилетом получал статус и положенную ему ренту с пайкой; чем выше был статус, тем больше рента и пайка, а потеря статуса означала потерю всего. Желание повысить статус с положенным «приложением» побуждало партийных товарищей строчить друг на друга доносы в НКВД, что стало одной из главных причин большого террора, выкосившего партийные ряды в 1937–1938 годах. В советской истории было несколько бедствий голода: в начале 1920-х, в 1932–1933 годах, в 1947-м. Голодной смертью умерли миллионы людей, но партократия не голодала никогда, потому что партийной номенклатуре, помимо должностных привилегий и дополнительной зарплаты в конвертах, полагался бесплатный паек.

Партократия внушала народу мысль: чтобы страна жила, мы должны сытно есть, хорошо одеваться и отдыхать, лечиться в особых больницах и санаториях, учить детей в спецшколах, иметь прислугу, а народ должен исполнять трудовую повинность за пайку хлеба. На привилегиях сформировался класс «красных патрициев» («краснобаев»), возвышавшихся над пролетарским и полупролетарским плебсом, на который они смотрели с презрением, хотя нужно было показывать идейное единение, что порождало в правящей верхушке лицемерие и цинизм. А стремление удержать статусную ренту и забраться повыше укореняли там показное единомыслие, приспособленчество, коррупцию, показуху, интриги и кумовство. Со временем ленинская «борьба социалистической сознательности против буржуазной стихийности» закончилась победой последней, а советский социализм начал сверху гнить.

Эти процессы начались еще в конце 1950-х годов и со временем расширялись и углублялись. Советскую социально-экономическую систему, хорошо проявившую себя в предвоенные и военные времена, нужно было реформировать. После смерти И.В. Сталина такие попытки предпринимались. Их предпринимал Н.С. Хрущёв, но в силу своего самодурства и экономической безграмотности лишь наломал дров. Новая попытка была сделана после его свержения. Ее обозначил в торжественном докладе в Кремле 6 ноября 1964 года новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. Контуры программы реформ составила для него группа молодых помощников, в числе которых был Г.Х. Шахназаров. Потом он вспоминал: «Важно не то, что мы и другие соавторы этого документа старались в него вложить, а то, что новое руководство сочло возможным там оставить и прокламировать в качестве своей политической линии. Так, с явным намеком в адрес Хрущёва цитировался Ленин: „У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни и не знал“. Вслед за этим говорилось о необходимости осуществлять меры по совершенствованию руководства народным хозяйством, делая это „осмотрительно, без суеты и поспешности“. Здесь же содержалась похвала XX съезду КПСС и доброе слово в адрес интеллигенции с обещанием выдвигать лучших специалистов на руководящую работу. Обращаясь к миру, новый генсек заявил о готовности покончить с ядерным оружием, „да и со всяким оружием, если на это пойдут другие государства“. Он предлагал поощрять подсобные хозяйства, делать упор на принципах материальной и моральной заинтересованности, продолжить строительство жилья и т. д.».

За «декларацией о намерениях» последовали конкретные меры. Ноябрьский (1964) пленум ЦК КПСС принял решение об объединении промышленных и сельских областных и краевых парторганизаций, устранив хаос, возникший из-за их разделения Хрущёвым. Были ликвидированы хрущевские совнархозы. На мартовском (1965) пленуме ЦК были снижены недосягаемые планы производства сельхозпродукции; вводилась твердая норма поставок для республик и областей и разрешалось свободно продавать то, что произведено сверх нее; повышалась надбавка к закупочной цене на пшеницу и рожь; списывалась задолженность колхозов. А на пленуме ЦК КПСС 29 сентября 1965 года была провозглашена программа экономической реформы в промышленности – через улучшение планирования и управления, стимулирование производства. На первый план хозяйственной деятельности выдвигались хозрасчет, использование таких категорий, как цена, прибыль, кредит. Советскому правительству, которое возглавил А.Н. Косыгин, поручили претворить нововведения в жизнь.

Эти реформы, получившие название «косыгинских», могли направить советскую экономику в позитивное русло и предотвратить системный кризис, назревший десятилетие спустя, но им не суждено было осуществиться. Помешала косная партократия, хотя лично Брежнев поначалу был «за». Вот что потом писал Шахназаров: «За временем Брежнева прочно закрепилось понятие „застойного“. Но ведь никуда не уйдешь от того, что и у этого упадка было неплохое начало. Продолжи тогда сравнительно не старый, еще полный энергии генсек начатый курс, своего рода русский вариант дэнсяопиновских реформ, вполне возможно, что сейчас мы жили бы в Советском Союзе, не уступающем по мощи и благоденствию другим развитым странам мира. Увы, этому не суждено было случиться. Помешало многое: паническая боязнь после сумбурных реформаторских опытов Хрущева вновь „наступить на грабли“, отойдя от привычных, десятилетиями проверенных и не так уж плохо себя зарекомендовавших методов управления. Сказался страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством. Тогда ведь, в отличие от перестроечных времен, о необходимости нового нэпа осмеливались говорить лишь в узком кругу специалистов. Не говоря уж о рынке, концессиях, офшорных зонах и прочих ужасах… Пожалуй, еще больше помешали реформам положительные факторы. Сравнительно легкий доступ к энергетическому сырью в сочетании с высокими мировыми ценами позволял продержаться за счет нефтедолларов. Не было официально признано, что возможности экстенсивного развития в стране исчерпаны. Словом, при немалом числе недовольных, критически настроенных или просто сомневающихся людей все-таки не стала еще общей мысль „так дальше жить нельзя“. Прожить так еще несколько лет можно было, не отдавая себе отчета в том, что это жизнь под негласным девизом: „После нас хоть потоп“»[3].

Шахназаров назвал главную причину провала «косыгинских» реформ: «страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством». Богато и сыто жить имели право только они. Народ должен был выживать и, не ропщá, строить коммунизм. Недееспособная, разлагавшаяся советская правящая элита из локомотива развития страны превратилась в тормоз. Эти люди думали не о развитии экономики и общества, а о сохранении своей власти и социального положения со всеми его благами. От гнилой политической надстройки процесс гниения пошел в народные низы и к концу брежневской эпохи обрел фатальный размах.

В начале 1980-х годов советская общественно-политическая система пребывала в состоянии деградации, застоя и разложения. Партийно-государственный аппарат погряз в неблаговидных деяниях. Политическая элита превратилась в безвольную однородную массу, «связанную одной цепью, спаянную одной целью», в которую не верил никто, а теневая экономика и всеобщий дефицит рождали специфические «производственные» отношения, по сути являвшие сплошной криминал. Расцвели советские «мафии». В каждом городе существовала «торговая мафия». Были этнические (в основном «кавказские») и ведомственные «мафии»: «меховая», «бриллиантовая», «золотая», «рыбная», «икряная», «антикварная» и другие. Они формировались в столице и провинции, и чем теплее был регион, чем ближе находились море и порт, тем масштабнее была деятельность королей теневого рынка, подмявших под себя советскую власть. Республики Кавказа и Средней Азии являли собой криминогенные государства, где слились воедино власть, «мафии» и криминалитет. В Москве, помимо прочих, сформировалась «кремлевская мафия», в которую были вовлечены представители высшей власти и члены их семей. В коррупцию погружались и правоохранительные органы. Единственной более-менее «чистой» структурой был КГБ, и когда в ноябре 1982 года к власти в СССР пришел многолетний шеф этого ведомства, страну сотрясла череда громких криминально-коррупционных дел с политической начинкой, которые прокладывали председателю КГБ дорогу к вершине власти. Таких дел было множество, упомяну лишь некоторые из них.

На закате брежневской эпохи развернулась жесткая схватка за власть кремлевских группировок, где выделялось противоборство между 1-м секретарем МГК КПСС Виктором Гришиным и министром внутренних дел Николаем Щёлоковым и их оппонентом – главой КГБ Юрием Андроповым. На почве этого противостояния возникло дело директора московского гастронома № 1 («Елисеевский») Юрия Соколова. Он был легендарной личностью в сфере столичной торговли. Герой-фронтовик, командир взвода 120-мм минометов, в 23 года закончил войну, имея пять ранений, орден Красной Звезды и медали. После войны сменил много профессий. Работая в конце 1950-х таксистом, попал под провокацию агента ОБХСС и отсидел полтора года в колонии якобы за обсчет клиента. Освободившись, в 1963 году устроился продавцом в один из столичных магазинов, сделал стремительную карьеру и в 1972-м стал директором главного гастронома Москвы. Обстоятельства его взлета до сих пор неясны, но очевидно, что его двигали «сверху», чтобы поставить на это место.

Соколов показал себя изобретательным предпринимателем, который в постсоветские времена стал бы крупным бизнесменом, но тогда ему пришлось изворачиваться в тисках советской распределительной системы торговли. Схема, придуманная Соколовым, была гениально проста. По советским нормам, пятая часть продуктов, поступавших в сеть госторговли, подлежала списанию по причине порчи, хотя списывали больше. Соколов купил современные финские холодильники, которые втрое удлиняли сроки хранения продуктов (снизив порчу почти до нуля) и увеличил оборот скоропортящихся товаров. В результате возникли неучтенные излишки продовольствия, которые можно было на бумаге списать, а на самом деле продавать в московские рестораны или снабжать ими через стол заказов (служебный вход) нужных людей. Соколов наладил прочные связи с заводами-поставщиками, директорами продуктовых баз и создал, быть может, лучший гастроном страны, ставший визитной карточкой Москвы, наряду с Кремлем. «В магазинах не всегда можно было найти даже селедку, а в „Елисеевском“ она была всегда, притом свежая, как и колбаса „Докторская“ и многое другое», – вспоминали его покупатели. Соколов содержал магазин в идеальном состоянии, заботился о чистоте прилавков и внешнем виде всегда вежливых продавцов (иных увольнял), которым помогал по жизни, и они были благодарны ему.

Говорили, что Соколов «за колбасу купил всю Москву», и это не было преувеличением. Телефон в его кабинете разрывался от звонков: кто-то звал его на премьеру в театр или кино, кто-то сулил импортную обувь или одежду, кто-то – путевку в элитный санаторий, кто-то – иностранный автомобиль, а от него все хотели получить пакет со вкусной едой, – и он их через стол заказов выдавал. Через «Елисеевский» гастроном дефицитным продовольствием (копченые колбасы, окорока, черная и красная икра, балык, свежие фрукты) снабжалась чуть ли не вся правящая верхушка Москвы, включая семью «дорогого Леонида Ильича», чья дочь была частым гостем в кабинете Юрия Константиновича.

Сейчас невозможно вообразить, чтобы представители российской власти ходили за продуктовыми наборами с черного хода к директору гастронома; в советские времена это было повсеместным явлением, и Соколов был одним из тысяч. Обычной была и коррупционная схема, в которую он попал. Каждый месяц Соколову приносили в конвертах деньги директора филиалов «Елисеевского», заведующие отделами его магазина и поставщики. Он передавал крупные суммы денег своему шефу – начальнику Главного управления торговли Мосгорисполкома Николаю Трегубову, а тот отсылал деньги выше – партийно-государственной власти, крышевавшей коррупционную пирамиду. Взятки давались и поставщикам продуктов, чтобы они поставлялись регулярно, в нужном ассортименте, количестве и качестве, поскольку от этого зависели обороты торговли и выручка магазина. Взятки в советской торговле давали все. Беда директора гастронома № 1 состояла в том, что конечным получателем взяток была правящая верхушка страны, вплоть до членов Политбюро, а его постоянными клиентами были главные враги Андропова – Гришин и Щёлоков. На этом политическом замесе возникло «дело гастронома № 1». Уже в наши дни следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Калиниченко сказал: «Это дело нужно было Андропову и Горбачёву, чтобы убрать Гришина, который был препятствием на первую роль в государстве».

Операцию «Паутина» рвавшийся к власти Андропов закрутил в начале 1982 года, при живом Брежневе. Ее осуществляли сотрудники КГБ, поставившие в центр внимания Юрия Соколова, поскольку именно от него начиналась цепочка коррупционных связей, шедшая на самый верх. Первыми арестованными по этому делу стали директор московского магазина Внешпосылторга («Березка») Борис Авилов и его жена, работавшая заместителем Соколова в «Елисеевском» магазине. При обысках у них на квартире, а также в рабочем кабинете Авиловой были найдены 60 тыс. долларов. По тогдашним временам – огромные деньги. К тому же в СССР за хранение иностранной валюты и валютные операции полагалось суровое наказание, вплоть до высшей меры. Оказавшись под «валютным прессингом», Авилова (ее муж повесился в Лефортовской тюрьме) дала нужные показания против Соколова. И процесс пошел.

За Соколовым велось плотное наблюдение, а в его рабочем кабинете, помимо «жучков», установили в вентиляционной отдушине портативную кинокамеру, так что чекисты видели всё происходившее там. 30 октября 1982 года Соколов был задержан в своем кабинете при получении взятки в размере… 300 рублей (!!) от заведующего рыбной гастрономией его магазина. Сумма была смешной, и Соколов заявил, что его подчиненный просто отдал ему личный долг. Тем не менее на него надели наручники и вывели не через служебный, а через главный вход, на виду у всех работников и посетителей магазина. Сделали это специально, чтобы вся Москва заговорила об этом и чтобы вызвать шок у московских коррупционеров, которых обслуживал Соколов.

При обыске на его даче нашли около 50 тыс. рублей, хотя предполагали найти миллионы. Происхождение денег Соколов объяснил многолетними накоплениями, своими и своей жены, которая тоже работала в «Елисеевском». Известный в Москве оранжевый «мерседес» Соколова был списан в польском дипломатическом представительстве, и Соколов по блату купил его за 4700 рублей, отремонтировал и ездил. Об остальном Соколов молчал, прицепиться было не к чему, расследование рассыпáлось. И оно бы сошло на нет, если бы не одно обстоятельство. Все люди, которых Соколов в буквальном смысле слова кормил, а еще клал конверты в карман, после ареста забыли о нем. Гришин в борьбе с Андроповым боялся политически скомпрометировать себя, а остальные просто боялись. Все эти люди, клявшиеся в дружбе и обещавшие помощь «в случае чего», предали Соколова, и это предательство его мучило. На эту слабую точку давили следователи Лубянки, и в конце концов додавили. Решающим стал разговор Соколова с генералом КГБ, курировавшим расследование: в обмен на чистосердечное признание генерал гарантировал Соколову минимальное наказание – 5–7 лет из светивших 15. И Соколов заговорил.

Это породило волну уголовных дел, которая к осени 1983 года превратилась в цунами. Владимир Калиниченко потом вспоминал: «Было огромное количество обвиняемых. Мы столкнулись с делами, где Дворца съездов в Кремле не хватит для подсудимых». По сути, вся властная верхушка в Москве, являвшая собой гигантский коррупционный спрут, оказалась под колпаком Лубянки. Было арестовано почти всё руководство московской торговли, а также директора крупных столичных гастрономов («Новоарбатского», гастронома ГУМа, торга «Гастроном», Мосплодовощпрома, Диетторга и др.). Именно тогда в следственных материалах впервые появилось знакомое советским людям по итальянским фильмам слово «мафия». Остававшиеся на свободе члены этой мафии пребывали в состоянии перманентного ужаса. Не выдержав гнетущего ожидания ареста, покончил с собой директор гастронома «Смоленский» Сергей Нониев. Другие, как в 1937 году, сидели в ожидании, собрав арестантский чемоданчик.

Осенью 1984 года, когда Андропова уже не было в живых, в Верховном суде СССР начался закрытый судебный процесс. Закрытым он был для общественности и народа. Однако в зале суда, кроме родственников подсудимого, находились оставшиеся на свободе представители «торговой мафии» и высокопоставленные чиновники, которые пребывали в страхе и смотрели в рот говорившему Соколову, словно кролики в пасть заглатывающего их удава. Чем дальше шел процесс, тем всплывали всё более неприглядные факты для власти и всей советской общественной системы. Соколов на конкретных примерах доказывал невозможность честной работы в советской торговле и, наконец, он извлек на свет черную рабочую тетрадь с подробными записями, где оказалось такое, от чего все находившиеся в зале суда пришли в замешательство. Соколов стал называть фамилии «неприкасаемых» персон из высшего партийно-государственного руководства, которые находились на содержании «торговой мафии». Когда он произнес фамилию члена Политбюро ЦК КПСС Гришина, судья прервал заседание.

После этого процесс быстро свернули. Верховный суд приговорил Юрия Соколова к смертной казни (расстрелу) с конфискацией имущества и лишением всех званий и наград. 14 декабря 1984 года приговор был приведен в исполнение. Кенотаф расстрелянному директору «лучшего гастронома СССР» установлен в Москве на Введенском кладбище. Примечательная деталь: когда огласили приговор, то присутствовавшие в зале люди, которые много лет знали Соколова и дружили с ним… зааплодировали. Смертельно напуганные, они пытались доказать свою лояльность власти и были рады, что этого «удава», который мог «проглотить» их, не будет в живых.

Однако несоответствие строгости приговора тяжести содеянного Соколовым было очевидно всем. Куда более крупного коррупционера, начальника московской торговли Н.П. Трегубова приговорили к 15 годам лишения свободы, остальные обвиняемые получили разные сроки. Были шокированы и следователи КГБ, расследовавшие это дело. Они предполагали, что Соколову дадут 10–12 лет, но никак не расстрел. Один из них после оглашения приговора подошел к жене Соколова и сказал: «Это не мы, это было решение горкома». Скорее всего, так и было. После смерти Юрия Андропова в феврале 1984 года группировка 1-го секретаря МГК КПСС Виктора Гришина сильно укрепила свое влияние. Эти люди не были заинтересованы в том, чтобы Соколов выжил. Он слишком много знал и должен был навсегда замолчать, и его заставили замолчать. «Елисеевское» дело стало крупнейшим уголовным делом о хищениях и коррупции в советской торговле. Его материалы до сих пор засекречены. Исчезла и черная тетрадь Юрия Соколова, содержавшая убойный компромат на советскую государственную систему.

Раскрутив «дело Соколова», Юрий Андропов нанес сильный удар по своим врагам, и те решили перейти в контратаку и доказать, что и они не лыком шиты. В пику московскому «делу гастронома № 1» глава МВД Николай Щёлоков решил в 1983 году раскрутить свое громкое дело против «торговой мафии», а местом действия выбрал Ростов-на-Дону, где давно всем заправляла крупная мафиозная группировка, которой руководил начальник Управления торговли Ростовской области Константин Будницкий, имевший высоких покровителей в Москве и кормивший местное начальство. Он был некоронованным королем Ростова, а тех, кто ему мешал, уничтожал.

Операция по «раскрутке» Будницкого и К° получила оперативное название «Трест». Поскольку ростовская милиция и прокуратура были не в состоянии справиться, в Ростов была направлена большая группа следователей из центрального аппарата МВД и Генпрокуратуры СССР. Они рьяно взялись за дело и при помощи честных ростовских милиционеров довольно быстро раскрутили очень крупное мафиозное дело, по которому на скамье подсудимых оказалось около 60 человек, включая Будницкого, чей покровитель в Ростовском обкоме КПСС застрелился из двустволки.

В операции «Трест» было два любопытных сюжета. «Героем» одного из них стал директор мясного магазина при заводе Ростсельмаш Владимир Уркин. Это был особенный магазин. Ростсельмаш был крупнейшим производителем зерноуборочных комбайнов, на его долю приходилось около 40 % мирового производства, а вот мяса и мясных продуктов в городе не было, почти всё уходило из госторговли «налево». Чтобы подкормить заводчан, ЦК КПСС принял закрытое постановление об открытии при заводе мясного магазина для его работников, где мясо продавалось по льготным ценам. Если в обычном городском гастрономе мясная вырезка по прейскуранту стоила 2 руб. 50 коп., то в магазине при Ростсельмаше она стоила 1 руб. 60 коп. И вот на этой разнице в цене и пересортице (продаже мяса с костями по цене вырезки) вор в законе Володя Уркин сделал миллионное состояние. Этому преступлению придали политический окрас, и Уркина приговорили к расстрелу, хотя глава «ростовской мафии» Будницкий получил 15 лет и через три года умер от сердечного приступа в колонии строгого режима.

Второй сюжет связан с деятельностью в те же годы в Ростове-на-Дону «банды санитаров», наводившей ужас на зажравшуюся ростовскую верхушку, цеховиков, спекулянтов драгоценностями и членов «торговой мафии». Под видом врачей скорой помощи бандиты проникали в жилища, оказавшихся на месте хозяев и свидетелей убивали, квартиры грабили, а потом шумно гуляли в ростовских ресторанах, иногда снимая для пьянок и оргий целые гостиницы или дома отдыха на «левбердоне» (левый берег Дона). Свое первое преступление бандиты совершили 5 февраля 1980 года, зарубив топором известную в городе скупщицу и продавщицу драгоценностей Ларису С. Расследовать убийство взялся начальник городского отдела уголовного розыска Юрий Закшевер – человек смелый и честный, но на него оказали такое давление, что он был вынужден закрыть дело. Потом по Ростову прокатилась серия жестоких убийств, вызвавших общественный резонанс.

Следственную группу по их расследованию возглавил замначальника Управления уголовного розыска УВД Ростоблисполкома Амир Сабитов. Следователям было ясно: бандиты знали, кого грабить. Одной из жертв оказалась 80-летняя старушка, жившая в бедной квартирке на окраине города. Бандиты запытали ее до смерти, но ничего не нашли. Когда же следователи провели тщательный осмотр места преступления, то обнаружили в ветхом матраце, на котором спала старушка, холщовый мешок с золотыми царскими рублями и драгоценностями. Как признались потом сыщики, они никогда в жизни таких не видели. Кем была та старушка, так и осталось тайной.

Следствие шло, но банду не удавалось накрыть, потому что у «санитаров» были сильные покровители. Наконец, через осведомителя оперативники вышли на их след. Оказалось, что членами банды были наркоманы, которых возглавлял член КПСС, владелец двух дипломов с высшим образованием Зафас Барцец, работавший прорабом на крупной ростовской стройке. Отследили его связи и выяснили, что Барцеца крышевал известный в городе и области цеховик, криминальный авторитет Касеян. Когда он ехал на своей черной «Волге» по Ростову, то постовые отдавали ему честь. Касеян в таких случаях останавливал машину, давал постовому «в лапу» четвертак и говорил: «Спасибо, что знаешь меня». Постовые его всегда узнавали. На содержании у Касеяна была и ростовская партийно-государственная верхушка, покрывавшая его и тех, кого он покрывал, поэтому банда «санитаров» долго была неуловимой.

Взяли их только в ходе операции «Трест». Но бандитов кто-то предупредил, они разбежались по всему Союзу и ловить их пришлось поодиночке. Переловили, под охраной доставляли в Москву. Один из них (правая рука Касеяна, некто Айвазян) завязал в самолете драку и попытался выпрыгнуть, его с большим трудом удалось скрутить. Потом был суд, но бандиты получили небольшие сроки. К высшей мере был приговорен только один из них, остальные легко отделались; главарь банды получил девять лет. Потом бандиты вышли на свободу и отличились уже в «лихие 1990-е». Секрет такой мягкости приговора был прост: Зафас Барцец принадлежал к «сливкам» советского общества. Его отец был директором сухумского рынка. Дядя был прокурором Абхазии, а другой дядя занимал высокий пост в Министерстве внешней торговли СССР. Освободились после отсидки и некоторые члены «мафии Будницкого». Один из них, Юрий Б., откопал закопанный в огороде баллон с деньгами и в конце 1980-х стал уважаемым в Ростове бизнесменом.

«Ростовское» дело было слепком «московского», и оба были делами «системы». Такими же делами были хищения государственных средств, которые широкой рекой текли из Москвы в «братские» союзные республики. Таких дел было множество, но самым масштабным стало так называемое «хлопковое дело», в котором оказалось замешано практически всё руководство Узбекской ССР. В феврале 1983 года Политбюро ЦК КПСС приняло «Постановление о расследовании злоупотреблений в хлопководстве Узбекистана» и поручило Прокуратуре СССР создать следственную комиссию, куда вошла группа следователей по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, которых поначалу возглавляли Тельман Гдлян и Николай Иванов, а потом другие следователи. За шесть лет они проделали большую работу, вскрывшую колоссальный масштаб коррупции, приписок и расхищения государственных средств, имевших место в Узбекистане. При сборе хлопка использовался бесплатный труд школьников, чьи зарплаты присваивали местные баи. Урожаи хлопка значительно завышались, а бюджетные деньги, выделенные из Москвы под эти липовые урожаи, расхищались «хлопковой мафией», которая, чтобы скрыть факты приписок, гоняла по стране порожняком товарные эшелоны, якобы груженные хлопком.

Украденные у государства гигантские деньги (около 4 млрд руб.) узбекские краснобаи переводили в золото, драгоценности, автомобили, антиквариат или закапывали в трехлитровых баллонах или молочных бидонах под гнездами ядовитых змей, поскольку вывезти из СССР эти награбленные деньги они не могли. Обыски у коммунистической элиты Узбекистана дали ошеломляющие результаты. У одного из секретарей райкома партии при аресте изъяли 19 млн руб. и 200 кг золота в виде слитков, монет и ювелирных изделий. В Кашкардарьинской области другой секретарь райкома «добровольно» сдал 5,4 млн руб. и 500 тысяч облигациями «Золотого займа». Следователи не поверили, что сдал всё, провели обыск и нашли еще 10 млн руб., 300 тыс. долларов США и 80 кг золота. У секретарей обкомов и членов ЦК Компартии Узбекистана богатств было гораздо больше.

По «хлопковому делу» было возбуждено 800 уголовных дел, по которым осуждено на разные сроки лишения свободы свыше 4 тыс. человек, включая почти всё партийно-государственное руководство Узбекистана, а некоторые фигуранты дела были расстреляны. Под следствие попали не только представители властной верхушки Узбекистана, но и такие знатные «трудовики», как глава крупнейшего в Узбекистане агропромышленного объединения имени Ленина, Герой Социалистического Труда А. Одилов (Адылов). Венчал эту грандиозную мафиозно-коррупционную пирамиду сам 1-й секретарь ЦК Компартии Узбекистана, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, друг Брежнева Шараф Рашидов, скончавшийся 31 октября 1983 года якобы от сердечного приступа, хотя говорили, что он покончил с собой. Рашидова с помпой похоронили в центре Ташкента, хотя потом его прах перенесли на кладбище. В ходе следствия сменивший Рашидова И.Б. Усманходжаев стал давать показания о причастности к коррупции членов Политбюро ЦК КПСС, но его показания якобы не подтвердились. Следствием «хлопковой лихорадки» (погони за урожаем, от которого зависел размер поступавших в республику финансовых средств) явилась экологическая катастрофа – обмеление Аральского моря, потому что для получения повышенных урожаев высасывалась вода из Амударьи и Сырдарьи.

Нельзя не вспомнить и грандиозное дело Министерства рыбного хозяйства СССР, которое расследовала бригада из 120 следователей Генпрокуратуры и КГБ. Это министерство являло собой гигантскую криминально-коррупционную структуру, хотя возглавлял ее легендарный министр – создатель могучего рыболовецкого флота СССР, Герой Социалистического Труда Александр Ишков. Вопрос о причастности министра к неблаговидным делам подчиненных так и остался открытым, но то, что творилось в его министерстве, представляло собой сплошной криминал, который охватывал всё: рыболовецкие траулеры и плавбазы, всесоюзную сеть магазинов «Океан», московскую спецбазу рыбопродуктов № 208, столичные и провинциальные рестораны, чиновников министерства. В ходе следствия были выявлены десятки криминальных сюжетов. Самым известным из них стал вывоз в банках из-под кильки за границу черной икры, которую продавали, а вырученную валюту оприходовали. Эту примитивно-гениальную схему придумали директор центрального московского магазина «Океан» Владимир Фишман и начальник сети этих магазинов Ефим Фельдман. Схема работала несколько лет, «навар» составлял тысячи процентов! По делу Минрыбхоза на скамье подсудимых оказались сотни человек. Замминистра Владимир Рытов (по кличке Боцман) был приговорен к расстрелу. Когда следователи пришли к Брежневу за санкцией на арест Ишкова, он сказал: «Министр мог не знать», – и его тихо отправили на пенсию.

Таких криминально-политических дел были десятки. Можно вспомнить «сочинско-краснодарское дело», фигурантами которого были руководители главного курорта страны и 1-й секретарь Краснодарского обкома партии Сергей Медунов. Были громкие дела «торговой мафии» в республиках Северного Кавказа и Закавказья; дела о хищениях золота в Сибири и на Колыме и связанное с ними дело ингушской «золотой мафии». Были дела о «кремлевской» контрабанде, в том числе дело «бриллиантовой мафии», в котором засветилась дочь Брежнева.

Почти все фигуранты этих дел были членами КПСС, занимали ответственные посты и принадлежали к элите советского общества. Юрий Соколов был членом бюро райкома, его начальник Николай Трегубов являлся депутатом Верховного Совета РСФСР, а Ахмаджан Одилов был членом Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. Членство в партии дало этим людям и сонму других доступ к коррупционной кормушке, а дорвавшись до нее, они воровали, хапали, занимались криминальным бизнесом и кровавой уголовщиной. Многие из них участвовали в войне, а проходивший по «елисеевскому» делу директор плодоовощной базы Мхитар Амбарцумян, приговоренный судом к расстрелу, штурмовал Рейхстаг, а потом был участником Парада Победы. В 1945 году эти люди защищали родину и освобождали от фашизма Европу, а в начале 1980-х хотели богато и сыто жить, погрязли в стяжательстве, занимались контрабандой бриллиантов и черной икры, брали взятки и обворовывали государство и народ.

Произошла криминализация правоохранительных органов, особенно «щёлоковского» МВД. Многие шли в милицию ради наживы и наживались за деньги криминалитета, а сам министр коллекционировал произведения искусства, проходившие по уголовным делам. На этой почве развернулась ведомственная война между Щёлоковым, которого покрывал Брежнев, и Андроповым. Дошло до того, что 26 декабря 1980 года группа пьяных сотрудников линейного отделения милиции на станции метро «Ждановская» (ныне «Выхино») убила заместителя начальника секретариата КГБ СССР майора Вячеслава Афанасьева. Невиданное по своей наглости преступление быстро раскрыли, виновных покарали, дело замяли (о нем стало известно позже). Но поражает мотив преступления: майора госбезопасности пьяные «менты» убили… из-за колбасы. В тот день на службе Вячеславу Васильевичу выдали продуктовый паек, куда среди прочего входила палка копченой колбасы (возможно, из «Елисеевского») и бутылка коньяка. Поздно вечером по пути домой он уснул в вагоне метро, а когда его разбудили, то он вышел, забыв портфель с новогодним пайком. На него и позарились работники транспортной милиции, которым передали находку. А когда Афанасьев вернулся и заявил, что это его портфель, пьяные «менты» разъярились и сначала избили майора КГБ до полусмерти, выпили его коньяк, съели колбасу, а потом вчетвером вывезли за город и добили. «Спецоперацией» руководил начальник линейного отдела милиции, заставивший каждого из своих подчиненных ударить лежащего в грязи человека монтировкой по голове, повязав всех кровью. Этот милицейский майор (застреленный при аресте) был членом КПСС, а его подчиненные собирались вступать в ленинскую партию.

Деградация и разложение правящей «элиты» приняла масштабы, угрожавшие существованию страны. В доходный бизнес превратилось само членство в КПСС. Один из моих грозненских друзей (сотрудник НИИ) в 1980 году решил вступить в партию. Пошел в райком, написал заявление о приеме, прошел собеседование, получил подробный инструктаж и спросил: «Это всё?» В ответ инструктор райкома написал на бумажке «3000» и показал ему. То есть заплати три тысячи рубликов (деньги тогда немалые) – и ты будешь в партии. У него таких денег не оказалось, и в партию он не вступил. «Работяг» в партию принимали скопом, но если ты из «гнилой» интеллигенции или других «социально чуждых» слоев населения, то за членство в партии приходилось платить. Райкомовский инструктор делился с секретарем райкома, тот давал деньги выше, оттуда они шли еще выше. Не знаю, покупалось ли членство в Политбюро, но к началу 1980-х годов на Кавказе и в Средней Азии все партийно-государственные и «хлебные» должности были покупными и подкупными. Такое (быть может, в меньшем масштабе) творилось всюду. Люди знали кому, сколько и за что заплатить. Это была тотальная коррупционная система.

Таким на стадии «развитого социализма» было состояние советского общества, якобы строившего коммунизм. Какой коммунизм (?!), если верхи половины республик СССР являли собой злокачественные коррупционно-мафиозные образования, метастазы от которых расползались по всей стране, а центром государственной коррупции стала Москва. Если такие явления единичны, то причина их – человеческий фактор, но, если они приняли такие масштабы, значит, их корни крылись в пороках советской социально-экономической системы и лежавшей в ее основе идеологии. Через шесть десятилетий после Октябрьской революции в стране сложилось общество, очень далекое от того, каким оно виделось основателям Советского государства, скорее, это был его антипод.

Советский общественно-экономический строй изначально замышлялся как общество бедных, убежденных в своей правоте людей, призванных уничтожить имущественное неравенство и через это установить во всем мире царство социальной справедливости и всеобщего счастья. Эти утопические идеи охватили как узкие образованные круги и революционеров, так и широкие массы пассионарной молодежи, составлявшей в предреволюционной России половину населения. Ведомые большевиками миллионы «заряженных революцией» молодых людей одолели врагов в Гражданской войне, сотворили индустриализацию и победили в самой страшной в истории войне. Взращенные революцией два поколения энтузиастов восстановили разрушенную войной страну, создали ракетно-ядерное оружие, запустили в космос первый спутник и первого человека. В массе своей советские люди были очень неприхотливы. Они готовы были и дальше строить светлое будущее за маленькую зарплату, куцые потребности и скудный паек. Но, помимо низов, в советском обществе были еще верхи, и беда советского общества заключалась в том, что оно было в принципе антиэлитарным. Любой правящей элите во все времена свойственны две страсти: к власти и богатству. Жажду власти своей элиты советский строй по-своему утолял, а вот жажду богатства, неотчуждаемого имущества и денег, легально утолить не мог, и «забивал» их идеологией.

Между тем эти «буржуазные» желания проявились у красной номенклатуры уже в первые годы советской власти, и чем дальше, тем сильней они становились. Это было коренное противоречие советского строя, которое со временем всё сильней проявляло себя и в итоге привело к тому, что большая часть правящей верхушки разочаровалась в коммунистической системе и была готова сбросить ее идеологические и политические оковы ради личных выгод. В СССР выросло «элитное племя» лицемерных карьеристов, очковтирателей и стяжателей, прикрывавшихся высокой идеей. Это были могильщики коммунизма, ведшие советскую страну в могилу. Глядя на них, простой народ тоже разуверился в коммунизме, а Ленин стал героем анекдотов. Не верили и в компартию как руководящую и направляющую силу общества, потому что сама 18-миллионная партия не знала во что она верит, превратившись из «скрепа веры» в оторванную от народа, прогнившую государственно-бюрократическую машину, которая что-то внушала людям, но эти внушения никто не воспринимал, потому что за ними скрывалась Большая ложь. Тем не менее на распространение по миру «вечно живого учения» тратились огромные деньги, заработанные трудом советских людей.

В январе 2020 года последний глава СЕПГ, а до того – вожак Коммунистического союза молодежи ГДР Эгон Кренц, в интервью корреспонденту газеты «Аргументы и факты» вспомнил такой сюжет: «В 1963-м я начал учиться в Москве и жил в одной комнате с русским парнем. Однажды кладу одежду в шкаф и замечаю – мой сосед на меня внимательно смотрит. Я убрал зимние, летние вещи, еле запихнул внутрь. И Володя произнес: „Эгон, ты знаешь разницу между социализмом и коммунизмом?“ Показал на мой шкаф: „Это ваш социализм“. И пошел к своему шкафу, где висел один костюм: „А вот наш коммунизм. Мы помогаем вам, кубинцам, Африке… Только когда установится всеобщее братство, русские наконец нормально заживут“».

Уже в 1963 году русский комсомольский вожак видел разницу между советским коммунизмом и немецким социализмом и понимал причину этого. Со временем это увидел и советский народ. Люди задавали себе вопрос: «Почему мы должны жить плохо ради того, чтобы в „братских“ африканских странах, на Кубе, ГДР или где-то еще жили хорошо?» В торжество коммунистической идеологии и мировой системы социализма советское руководство вкладывало огромные деньги, забирая их у собственного народа, что раздражало и озлобляло людей, которые больше не хотели жертвовать собой во имя светлого будущего человечества, а хотели сами хорошо жить здесь и сейчас. Идеология и мировые амбиции КПСС вступали в противоречие с насущными интересами большинства советских людей. На закате брежневской эпохи советское общество переживало глубокий идейно-нравственный кризис, который усугубило вторжение в Афганистан.

Не лучше обстояли дела и в государственной экономике, которая с середины 1960-х годов всё время замедляла темпы роста. О нездоровом состоянии экономики знали дальновидные члены советского руководства во главе с председателем Совета министров СССР Алексеем Косыгиным, проводившим отвергнутые партийным ареопагом экономические реформы. Знали об этом и на Западе. В 1966 году 28 отобранных Экономической комиссией Конгресса США специалистов сделали пятитомное исследование «Новые направления в советской экономике» объемом более тысячи страниц, где дали комплексную оценку состоянию экономики СССР.

Исследование страдало рядом существенных недостатков. Его авторы вынужденно обошли молчанием советскую военную промышленность. Очень мало внимания уделялось энергетическому сектору. Но в целом оценка состояния советской экономики оказалась верной. Проанализировав итоги выполнения семилетнего плана (1959–1965), авторы сборника пришли к выводу, что «развитие советской экономики отстает от американской, причем разрыв между ними в величине валового национального дохода всё время возрастает». Там впервые было сказано о наступающей стагнации советской системы. «Мы были первыми, кто ввел термин „стагнация“ по отношению к советской экономике, указав на то, что система загнивает, вступает в период застоя», – сказал много лет спустя один из составителей сборника, профессор экономики Дюкского университета Владимир Тремль.

Это исследование вызвало жгучий интерес в Москве. В августе 1966 года Отдел информации ЦК КПСС составил секретную записку для Политбюро, где подверг критике выводы американских экономистов, предложил провести ряд акций контрпропаганды и… тайно переиздать сборник на русском языке для служебного пользования узким слоем высшей партийной номенклатуры. Советский народ о выводах американских экономистов, разумеется, ничего не знал, но со временем то, что было очевидно немногим, стало очевидно всем – по уровню жизни, товарному дефициту и полупустым полкам магазинов. От изобилия западных супермаркетов советские люди испытывали шок и задавали себе простой вопрос: «Почему мы так плохо живем?» А чтобы этот вопрос не задавали, людей за границу не выпускали или выпускали очень дозированно, под присмотром. Сказка про коммунизм рушилась на глазах, народ ее воспринимал как ложь, а власть продолжала лгать. В городах висели огромные транспаранты: «Коммунизм – это молодость мира и его возводить молодым!» – а молодежь не помышляла о коммунизме. Чуть ли не в каждой булочной висели плакаты с изображением Владимира Ильича в его «фирменной» кепке, который с улыбкой глядел на вас, ладошкой приветствовал и говорил: «Верной дорогой идете, товарищи!» Хотя куда брела страна и куда забрела, не ведал никто.

Юрий Андропов, выступая на июньском (1983 г.) пленуме ЦК КПСС, сказал: «Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной степени общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические». Он поручил группе ответственных работников и ученых-экономистов разработать курс экономических реформ, но воплотить задуманное не успел. При этом Андропов подчеркивал, что «стратегия партии в совершенствовании развитого социализма должна опираться на прочный марксистско-ленинский теоретический фундамент», не понимая, что этот фундамент давно уже дал трещины и рассыпался.

Всем обрыдла геронтократия – власть немощных стариков, которые еще что-то мычали и самопередвигались, но руководить огромной страной уже не могли. Советское руководство катастрофически постарело. Иосиф Сталин возглавил ВКП(б) в 42 года. Никита Хрущёв стал главой партии в 59 лет. Леонид Брежнев сменил Хрущёва на «капитанском мостике» в том же возрасте, но после восемнадцати лет правления был болен, а уйти на пенсию ему не давало престарелое окружение, хотя все этого ждали. Юрию Андропову, когда он стал в ноябре 1982 года Генеральным секретарем ЦК КПСС, было 68 лет, а сменившему его через 15 месяцев Константину Черненко и вовсе 73. Эти люди были больны и неадекватны. Когда на XXVI съезде КПСС в марте 1981 года одному из членов партийного ареопага А.П. Кириленко поручили зачитать список кандидатов в члены ЦК КПСС, он не смог правильно произнести ни одной фамилии, потому что впал в старческий маразм, но при этом оставался членом Политбюро!

Народ отторгал кремлевских старцев, а те держались за власть, хотя время брало свое. В начале 1980-х по Москве гулял анекдот, где наступавшее время именовалось «пятилеткой трех „п“» – «пятилеткой пышных похорон». Судя по мемуарам тогдашних советских вождей и их детей, этот анекдот запал в души членов Политбюро. Да и как не запасть, если за два с половиной года в мир иной отправились три руководителя КПСС и Советского государства, не считая «серых кардиналов» (вроде не ко сну упомянутого М.А. Суслова) и прочих партийных бонз.

При немощи и неадекватности высшей власти пышным цветом расцвели все пороки советской системы, особенно на Кавказе и в Средней Азии, где советской власти де-факто не существовало, а всем заправляли феодально-криминальные кланы, «доившие» союзный центр и расхищавшие шедшие из Москвы финансовые потоки. На Западной Украине и в Прибалтике набирал силы оклемавшийся после войны национализм. Он крепчал в Казахстане, Средней Азии, жировавших за счет России республиках Закавказья, в автономиях РСФСР – всюду, но руководство КПСС его упорно не замечало, исходя из ленинской концепции «двух национализмов», изложенной в его работах. Суть этой концепции заключается в том, что Ленин различал национализм «малой» и «большой» нации. Первый, по его мнению, был не опасен для социализма и большевиков, и потому на него можно смотреть сквозь пальцы. А вот великорусский национализм, который, по сути, являлся патриотизмом, но Ленин почему-то называл его шовинизмом, был для большевиков смертельно опасен и потому с ним надо было вести решительную борьбу. Поэтому ленинская партия всемерно подавляла ростки русского национального сознания, воспитывая русских людей в духе жертвенного интернационализма по отношению к «младшим братьям» по Союзу, а «младшие братья» потихоньку «национализировались», воспитывая в себе ненависть к КПСС, СССР и «старшему брату». И когда в конце 1980-х настал критический момент, то советское руководство получило сплоченные националистические элиты почти во всех «братских» республиках и дезориентированные массы русских людей, которые, не сознавая интересов своего народа и исторических интересов России, стали выступать против власти КПСС и поддерживать местных «демократов», не понимая, что это махровые националисты и русофобы. Отсюда – особый разговор о пагубной национальной политике Советского государства.

Большевистский вождь и бог В. Ульянов (Бланк, он же Н. Ленин), как и его учителя К. Маркс и Ф. Энгельс, был отъявленным русофобом, ненавидившим Российскую империю и презиравшим русский народ, называя русских людей рабами, хамами, холуями, держимордами, великорусской швалью и т. п. Отсюда его желание уничтожить историческую Россию и трансформировать русский народ с тысячелетней историей в неимущих пролетариев без роду и племени, ведомых в светлое будущее большевиками. В двух войнах начала XX века (Русско-японской и Первой мировой) Ленин выступал за поражение России. Но если в «японской» войне заодно с ним были все антимонархические силы, то в «германской» войне большевистский вождь и его партия были единственной политической силой, предавшей Россию, выступив за ее поражение.

В сентябре 1914 года Ленин пишет манифест «Война и российская социал-демократия», где ставит перед своей партией (тогда еще фракцией РСДРП) триединую задачу, которую потом конкретизировал во многих выступлениях и статьях. Защиту родины в «империалистической войне» Ленин объявил социал-шовинизмом и оппортунизмом и призвал революционную социал-демократию добиваться военного поражения своего правительства, а значит, и своей страны, иначе ведь не бывает. Выступая в феврале 1915 года на конференции заграничных секций РСДРП в Берне, Ленин изрек: «Победа России влечет за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом».

Россия должна была проиграть войну, чтобы большевики, воспользовавшись этим, совершили революцию и захватили власть. Мешал этим планам российский социал-шовинизм (то бишь патриотизм – неприемлемое для Ленина слово). Наличие такого «порока» Ленин объяснял тем, что в России пока «живо самодержавие, не завершена далеко еще буржуазная революция, а 43 % населения угнетают большинство „инородческих“ наций». В угнетателе «инородцев», населяющих Россию, Ленин видел русский народ.

Отсюда второй пункт его программы: развал Российской империи и освобождение населяющих ее народов от «великорусского гнета». В тезисах «Задачи революционной социал-демократии в европейской войне» в августе 1914 года Ленин провозгласил: «Наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России и разжигающих национальную вражду для усиления гнета великорусов над другими национальностями и для укрепления реакционного и варварского правительства царской монархии», – и поставил задачу: «Борьба с царской монархией и великорусским, панславистским шовинизмом и проповедь революции в России, а равно освобождения и самоопределения угнетенных Россией народов».

Эту позицию Ленин отстаивал в спорах, разгоревшихся в среде живших в Швейцарии российских социал-демократов. В них он не только настаивал на поражении России в войне с Германией, но и на развале Российской империи с отделением Украины и Прибалтики, чтобы «вышибить из России великодержавный дух». Выступая 6 сентября 1914 года на совещании бернской группы большевиков, Ленин заявил: «Россию следует ампутировать до Киева, Одессы, Риги и Либавы», – чем шокировал всех присутствующих.

Третьей программной целью своей партии Ленин объявил превращение войны в Европе в гражданскую войну в России. «Превращение современной империалистической войны в Гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг… вытекающий из всех условий империалистической войны между развитыми буржуазными странами», – провозгласил большевистский вождь.

Этих целей Ленин добивался на протяжении всей войны. На него обратили внимание германский МИД и немецкая разведка, с которой он начал сотрудничать осенью 1914 года через эстонца Александра Кескюлу, передававшего ему деньги из германского посольства в Берне на издание газеты «Социал-демократ». Отношения Ленина с Германией были сложными, но в итоге в апреле 1917 года это привело к переправке в пломбированном вагоне Ленина сотоварищи из Швейцарии через Германию в Петроград. В обмен на помощь в захвате власти руководство Германии в лице кайзера Вильгельма II и рейхсканцлера Т. фон Бетман-Гольвега потребовало от Ленина приложить все усилия к заключению сепаратного мира. Тайная сделка состоялась 11 апреля 1917 года во время 8-часовой стоянки поезда с «переселенцами» на Потсдамском вокзале в Берлине. Этому делу придавалось государственное значение, поэтому курировал операцию главнокомандующий Восточным фронтом генерал Эрих Людендорф. Потом он признал: «Посылая Ленина в Россию, наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданно, Россию нужно было свалить». Берлин был так заинтересован в этой «инъекции чумы» (фраза Черчилля), что если бы шведские власти отказали Ленину и К° во въезде в страну, то германское Верховное командование готово было «переправить их в Россию через линию фронта», как диверсантов.

После этого Берлин начал двигать свою «русскую пешку» в ферзи, оказывая Ленину и его партии щедрую финансовую (80 млн марок) и иную помощь. Курировали эту подрывную работу германский МИД, Генштаб и глава немецкой военной разведки полковник Вальтер Николаи. Их усилия увенчались успехом. 29 сентября 1917 года статс-секретарь германского МИДа Р. фон Кюльман сообщил в Ставку Верховного командования: «Военные операции на Восточном фронте, подготовленные в крупном масштабе и выполненные с большим успехом, были подготовлены большой подрывной деятельностью внутри России, которую проводил МИД. Нашей главной целью в этой деятельности было дальнейшее усиление националистических и сепаратистских настроений и обеспечение поддержки революционным элементам. Мы и сейчас продолжаем эту деятельность и завершаем соглашение с Политическим отделом Генштаба (капитан фон Хюльзен). Наша совместная работа дала ощутимые результаты. Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет. Всё говорит за то, что это движение будет расти и дальше. Это же можно сказать о движениях к независимости в Финляндии и на Украине».

Итогом «плодотворного» германо-большевистского сотрудничества стали Октябрьский переворот и два события, развязавшие Гражданскую войну в России: разгон Учредительного собрания в январе 1918 года и подписание в марте «позорного и похабного» Брестского мира. Но мы не будем углубляться в эту тему, о ней написано много, в том числе автором этих строк, опубликовавшим факсимиле документов о тайном сотрудничестве большевистской партии и ее вождя с Германией. Мы о другом.

Борясь с Российской империей, Ленин выдвинул доктрину деколонизации России, впервые изложенную летом 1915 года в работе «Социализм и война» и закрепленную в других его работах. В них Ленин отнес Россию (наряду с Великобританией, Францией, Германией, Японией и США) к числу рабовладельческих колониальных держав, хотя Россия таковой никогда не была. К исконно русской территории (метрополии) Ленин отнес только европейскую часть России (и ту не всю) площадью 5,4 млн кв. км, а остальные 17,4 млн кв. км территории Российской империи большевистский вождь отнес к русским колониям, которые от «великорусского гнета» нужно освободить.

Ленин пишет: «Нигде в мире нет такого угнетения большинства населения страны, как в России: великороссы составляют только 43 % населения, т. е. менее половины, а все остальные бесправны, как инородцы. Из 170 миллионов населения России около 100 миллионов угнетены и бесправны… Теперь на двух великороссов в России приходится от двух до трех бесправных „инородцев“: посредством войны царизм стремится увеличить количество угнетаемых Россией наций, упрочить их угнетение и тем подорвать борьбу за свободу и самих великороссов. Возможность угнетать и грабить чужие народы укрепляет экономический застой, ибо вместо развития производительных сил источником доходов является нередко полуфеодальная эксплуатация „инородцев“».

Россия и русский народ в глазах большевистского вождя предстают грабителями и угнетателями сонма «бесправных инородцев», хотя они составляли более половины правящей элиты Российской империи, а национальные окраины пользовались особыми привилегиями, в отличие от европейских колониальных держав, нещадно грабивших свои колонии. Но Ленин этого в упор не видит, зато видит «варварский гнет великороссов», из-под которого народы Российской империи надо освободить, а саму империю развалить. То, что это будет означать гибель российского государства, а с ним и русского народа, Ленина не волнует. Он даже не допускает мысли о том, что освобожденные от «русского ига» народы сами станут угнетателями русских людей на подвластных им территориях (что наблюдается сплошь и рядом). Ленин видит зло только в русском народе и в России, не допуская проявления зла в других, и потому выступает за борьбу с «великорусским шовинизмом» ради «освобождения и самоопределения угнетенных Россией народов». По его концепции, все населяющие имперскую Россию этносы должны иметь право на свое государство, потому что «создание самостоятельного и независимого национального государства остается пока в России привилегией одной только великорусской нации. Мы, великорусские пролетарии, не защищаем никаких привилегий, не защищаем и этой привилегии».

И хотя это полная чушь (никаких особых привилегий великороссы в Российской империи не имели, империю соборно строили все населяющие ее народы), реакционную ленинскую концепцию русского народа-угнетателя подхватили и поныне используют враги России и русофобы всех мастей. Она же была положена в основу созданного Лениным государства нового типа. 2 (15) ноября 1917 года Совнарком РСФСР принял ленинскую «Декларацию прав народов России», 2-й пункт которой провозглашал «право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». Всех народов – от самых маленьких до больших, кроме русского, который в ленинской концепции созданного в декабре 1922 года Союза ССР отсутствовал. Следуя этой ленинской парадигме, большевики-ленинцы превратили единое геополитическое пространство исторической России в лоскутное одеяло национально-государственных образований, а Российскую империю – в Европу национальных квазигосударств, которые при определенных исторических условиях могли стать полноценными государствами, что в итоге и произошло.

Этому способствовала и ленинская концепция двух национализмов, в которой Ленин обвинял русский народ в шовинизме и в том, что он «угнетает наибольшее количество наций и наибольшую массу населения Европы и Азии». Это была глупость, завезенная Лениным из Европы, потому что этнический национализм русским людям в массе своей не свойствен, им свойствен великодержавный патриотизм, который Ленин именует социал-шовинизмом. Тем не менее, Ленин приписывал русскому народу этнический национализм европейского типа и считал, что он очень опасен для большевиков и они должны всеми силами с ним бороться. А вот национализм «малых» наций (включая малороссов-украинцев) большевикам не страшен и на него можно закрывать глаза. Поэтому ленинская партия на протяжении всей советской истории (исключая период Великой Отечественной войны и первые послевоенные годы) подавляла русское национальное самосознание и потворствовала местечковому национализму, что привело к плачевному результату.

Советский Союз называют «красной империей», хотя империи существуют столетиями и тысячелетиями, а СССР не просуществовал и 70 лет. По сути, советское государство, образованное большевиками на месте Российской империи, являло собой инкубатор по выращиванию политических наций и национальных государств, которые коммунистическая партократия отрывала от исторической России, стремясь ее уничтожить, как и мечтал Ленин. Созданный по ленинской парадигме Советский Союз представлял собой рыхлую конфедерацию из сонма национальных республик, с «прослойкой» русских краев и областей, скрепленную догматической идеологией, властью одной партии, культом вождей и всесилием карательных органов. Когда эти скрепы сгнили и пали, Советский Союз развалился как карточный домик по прочерченным большевиками границам. С исторической точки зрения советская история являла собой промежуточный этап на пути от Российской империи к нынешнему квазисодружеству независимых государств, существующих каждое по себе вокруг Российской Федерации и угрожающих (бандеровская Украина) ее существованию. Разваливая Российскую империю, Ленин мечтал создать на ее месте ядро будущего всемирного братского Союза Советских Социалистических Республик, но своей национальной политикой вместо всепролетарского интернационала большевики создали нечто совсем иное.

К началу 1980-х годов «инкубационный период» советской истории подошел к концу. Союзным республикам, каждая из которых жила своей жизнью, делая вид, что в «братском союзе республик свободных» строит коммунизм, пришла пора «вылупляться» из советской скорлупы. Не все этого хотели, но все созрели для этого. Почти во всех советских республиках укоренился взращенный коммунистической партократией национализм, а с ним – сепаратизм, русофобия и антисоветизм. В Москве это видели, но не всюду и далеко не все. Одним из немногих мест, где понимали весь драматизм ситуации, было Аналитическое управление КГБ СССР, которое много лет возглавлял генерал Николай Сергеевич Леонов. Он вел дневник, а после развала Советского Союза написал пронзительную по трагизму переживаемого момента книгу, фрагменты которой я позволю себе процитировать. Вот что думал генерал Леонов о национальной политике Советского государства и ее итогах:

Как видим, уже в 1970-е годы аналитики КГБ пришли к выводу, что базисная конструкция Советского государства, принятая при его создании, была ошибочна и чревата развалом Союза, но что с этим делать без тяжких социальных потрясений, никто не знал. А ведь альтернатива ленинскому прожектёрству была.

Осенью 1922 года существовало два проекта создания нового государства: проект И.В. Сталина и проект В.И. Ленина. Первый предполагал создать новый союз на базе РСФСР, включив в Советскую Россию национальные республики в качестве культурно-национальных автономий, сохраняя великорусское ядро нового государства. Ленин же исходил из принятой Совнаркомом РСФСР 2 (15) ноября 1917 года «Декларации прав народов России», которая признавала право каждого большого или малого народа, живущего в России, «на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». Затем в «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», принятой на заседании ВЦИК 3 (16) января 1918 года было записано: «Советская Российская Республика учреждается на основе свободного союза свободных наций как федерация советских национальных республик». То есть историческую территорию Российского государства следовало разбить по этническому признаку на отдельные республики и создать на основе их свободного союза «федерацию советских национальных республик». Право народов, населяющих Россию, на «свободное самоопределение вплоть до отделения» и принцип дробления на национальные республики были положены Лениным в основание Союза ССР. Ленин решил создать по швейцарскому образцу на месте Российской империи, являвшей собой (по К. Каутскому) «недоразвитое и отсталое государство национальностей», «прогрессивный и передовой» союз равноправных национальных республик, частью которого будет раздробленная на автономии РСФСР, а каждая союзная республика получит право свободного выхода из этого союза.

Последствия этого Ленин не сознавал. Сталин думал о них, хотя в выступлениях по национальному вопросу на X, XI и XII съездах РКП(б) придерживался ленинской линии, но он задумывался о последствиях. Отсюда два разных государственных проекта Союза ССР, и по их поводу между уходившим и приходившим ему на смену большевистскими вождями возник принципиальный спор. В итоге 6 октября 1922 года вышло «Постановление Пленума ЦК РКП(б) о взаимоотношениях РСФСР с независимыми советскими социалистическими республиками», где говорилось:

Сравнивая начальный (сталинский) и конечный (ленинский) проекты создания Союза ССР, приходишь к выводу, что Сталин хотел сохранить в новом союзном государстве «старую» имперскую суть России. Ленин же исходил из своей доктрины «деколонизации» исторической России, с уничтожением ее имперской природы и избавлением населяющих ее народов от «великорусского гнета». И это была роковая ошибка.

Создав Союз Советских Социалистических Республик на базе доктрины деколонизации России, Ленин заложил под свое детище мину с часовым механизмом, которая должна была взорваться, и она взорвалась. Ленин не понимал, что «деколонизируя» Российскую империю, он уничтожает и Советский Союз, потому что это одно геополитическое пространство. Впрочем, для Ленина это слишком сложно, он глубже борьбы пролетариата с буржуазией не мыслил, а слово «геополитика» отсутствует в его лексиконе. Отсюда узость ленинского мышления и ошибочность выводов. К началу 1980-х годов Советский Союз, задуманный Лениным как братский союз пролетарских республик, превратился в сожительство этнократических квазигосударств, многие из которых превратились в криминально-мафиозные образования, руководимые феодально-коммунистической партократией. А если в среде местных партократов оказывался честный человек (вроде упомянутого «крупного руководителя КГБ Узбекистана»), то его приходилось прятать от расправы красных ханов в зарубежных посольствах.

Самая нетерпимая обстановка сложилась уже к началу 1970-х годов в Грузинской ССР, которой правили два могучих вора в законе: 1-й секретарь ЦК Компартии Грузии Василий Мжаванадзе и криминальный авторитет Отар Логишвили. Они грабили грузинский народ, расхищали финансовые потоки, шедшие из Москвы, и насаждали по всему Союзу власть грузинского криминалитета. Возглавив в 1967 году КГБ СССР и начав нелегкую борьбу с коррупцией и другими преступлениями в высших эшелонах власти, Ю.В. Андропов решил разобраться с зарвавшимися хозяевами Грузии. Опершись на «своего человека», министра внутренних дел Грузии Э.А. Шеварднадзе, Андропов собрал на них компромат и решил в 1972 году арестовать обоих. Логишвили удалось «упаковать», а арестовать Мжаванадзе не дал Брежнев, с которым тот воевал на 4-м Украинском фронте. Василия Павловича просто сняли с грузинского трона и тот уехал в Киев, под крыло своего родственника (они были женаты на сестрах), украинского партийного босса и националиста Петра Шелеста. Даже возглавив и укрепив такую организацию, как КГБ, Андропов ничего не мог поделать со всесилием азиатских ханов, кавказских князей и украинских гетманов с партбилетами в карманах, которые говорили про свои вотчины: «Советская власть – это я». Так оно и было.

К концу брежневской эпохи власть союзного центра в большей части союзных республик была номинальной. Всесильные местные партократы терпели власть Москвы лишь потому, что получали оттуда огромные субсидии на развитие республик, которые расхищались. Аналитики КГБ это знали, но ничего не могли поделать. Лишь после того, как в ноябре 1982 года пост Генерального секретаря ЦК КПСС занял Юрий Андропов, была предпринята попытка исправить пагубное положение дел, но времени на это Андропову не хватило.

Советская конфедерация дышала на ладан. Другую угрозу генерал Леонов и его коллеги видели в продовольственной зависимости СССР от Запада. Они сетовали на то, что страна, владеющая 70 % мировых черноземов и кормившая перед Первой мировой войной Европу, превратилась в крупнейшего импортера зерна, мясной и иной сельхозпродукции, а главными ее поставщиками были главные враги – США и Канада. Ведь если бы они объявили продуктовое эмбарго, то в СССР настал бы острый дефицит продовольствия с карточной системой и разрушительными социальными последствиями. Но американцы почему-то этого не делали.

Между тем Советский Союз подрубала национальная политика правившей партии. «Союз нерушимый республик свободных» жил за счет одной из них – РСФСР – геополитического обрубка, в который превратили историческую Россию большевики. По свидетельству бывшего главы советского правительства Н.И. Рыжкова, каждый третий рубль, который зарабатывали жители РСФСР, передавался в союзный центр для субсидирования других республик. Национальная политика КПСС сводилась к закармливанию «братских» союзных республик и задабриванию малых народов за счет России и русского народа. Русская равнина при советской власти превратилась в обезлюдевшую пустыню с полунищими городами и вымершими деревнями, словно Мамай прошел, хотя до Октябрьской революции это была самая заселенная и зажиточная часть Российской империи. Большевики отодрали от Советской России (РСФСР) и передали ее «сестрицам» огромные куски исконно русских земель – одна Новороссия и Донбасс с Причерноморьем чего стоят! Нарву, отвоеванную Петром I у шведов, вместе с Ивангородом большевики отдали эстонцам; Западную Двину с Двинском и часть Псковской и Витебской губерний – латышам, казачью Уральскую область – казахам. Разбрасываясь русскими землями вместе с населявшими их людьми, Ленин хотел увеличить пролетариат в непролетарских республиках, дабы укрепить там советскую власть. И где теперь тот пролетариат вместе с ленинской мировой революцией?! А розданные Лениным и его преемниками русские земли остались у тех, кому большевики их подарили. Теперь эти исконно русские земли приходится с большой кровью и страданиями возвращать. До 1924 года Туркестан был автономной республикой в составе РСФСР, а потом этот обширный край отодрали от матушки-России, создав на его месте пять союзных республик Средней Азии, которые Советская Россия должна была содержать. При власти коммунистов Российская федеративная республика вкалывала и загибалась, зато жившие за ее счет «младшие сестры» цвели, пахли и пели: «Расцветай под солнцем Грузия моя». В сравнении с жуткой российской глубинкой «оккупированная» Прибалтика выглядела цветущим раем. Кремлевские старцы ее задабривали, закармливали, забыв русскую поговорку: «Сколько волка не корми, он всё равно в лес смотрит». И это касалось не только Прибалтики.

В дореволюционной России существовала концепция триединого православного народа: великороссов, малороссов и белорусов, объединенных общей историей, культурой и диалектами одного языка. В пику ей Ленин разделил триединый славянский народ на три нации, выделив отдельно украинскую и белорусскую нации, которым была дарована государственность, а великороссов представил как их угнетателей, с которыми надо бороться. В 1920–1930-е годы в союзных республиках проводилась политика «коренизации» в гуманитарной сфере и подборе кадров, когда русским людям закрывали социальные лифты и заставляли быть нерусскими. Особенно уродливые формы эта политика приняла на русскоязычной Украине, где массово закрывались газеты на русском языке, затиралось всё русское, зато ковались украинская нация и украинский национализм. Пагубность такой политики в Москве осознали лишь в начале 1930-х годов, когда Украина, как Антироссия, была сформирована, о чем пишут современные украинские историки и политики (Л.Д. Кучма в книге «Украина не Россия»). Во всех советских республиках шла национализация партийных элит, а великорусский народ большевики дискриминировали и гнобили, борясь по ленинскому завету с русским национальным самосознанием.

Гнобили российскую дореволюционную историю и культуру, громили Русскую православную церковь, уничтожив тысячи храмов и монастырей, а на священнослужителей и верующих обрушились государственные репрессии. Мракобесие ленинизма ярче всего проявилось в отношении большевиков к православию. В письме В.М. Молотову от 19 марта 1922 года, перед началом ограбления Русской православной церкви якобы для нужд голодающих, Ленин указывал членам Политбюро: «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше». Выполняя ленинский наказ и насаждая на Руси вместо тысячелетнего православия занесенную из Европы неоязыческую религию агрессивного атеизма, компартия уничтожала русскую духовность и русского человека, как такового, стремясь вывести новую породу людей – homo soveticus.

С момента создания СССР в национальных республиках не преподавался русский язык, хотя школы с его преподаванием, в основном для детей партноменклатуры, были. Русский язык как обязательный предмет изучения был введен в национальных республиках лишь 13 марта 1938 года. Это пагубно сказалось во время Великой Отечественной войны, так как призывники с Северного Кавказа, Закавказья и Средней Азии, не знавшие русского языка, не понимали приказов командиров и слов сослуживцев, не говоря уже о чтении боевых уставов, что снижало боеспособность войск.

Взрывали и оскверняли святыни русского народа. Главным символом этого надругательства стал взорванный большевиками в 1931 году храм Христа Спасителя в Москве, построенный во славу победы России в Отечественной войне 1812 года. В 1932-м коммунисты надругались над Бородинским полем. Они взорвали монумент на батарее Н.Н. Раевского вместе с могилой князя Багратиона, а разлетевшиеся останки национального героя России выбросили на мусорную свалку. Энтузиасты собрали и сложили в мешочек кусочки костей генерала Багратиона, и когда в 1987 году монумент на Бородинском поле восстановили, мешочек с костями Петра Ивановича положили в гроб. Владимирский собор в Севастополе – место захоронения прославленных русских адмиралов и морских офицеров – превратили в авиамоторную мастерскую при Осоавиахиме, а кости захороненных в соборе героев сбросили в подвалы, где они лежали в мусоре и дерьме до 1992 года, когда уже в «незалежной» Украине моряки-черноморцы с почестями перезахоронили оплеванные большевиками останки В.А. Корнилова, В.И. Истомина, П.С. Нахимова и М.П. Лазарева. А что мешало советским коммунистам сделать это?! Ничего, но они не сделали.

Творя всё это, товарищи не понимали, что плюют в душу русского народа? Понимали, но плевали. Про русский народ они вспомнили 3 июля 1941 года, когда за ними пришли, и тогда вместо коминтерновской чуши зазвучали совсем другие слова. Ценой колоссального самопожертвования, прежде всего, Россия и ее народы в битвах под Москвой, в Сталинграде, под Курском сломали хребет европейскому нацизму и начали освобождение советских республик и всей Европы от гитлеровской чумы. Россияне спасли себя и свою родину от неминуемой гибели, а вместе с тем спасли советскую власть, хотя могли не спасать, что признал Сталин в своем знаменитом тосте в июне 1945 года. Великодушный народ спас плевавшую на него власть, а она в благодарность отняла у России Крым, завоеванный светлейшим князем Потёмкиным, и отдала Украине, вопреки воле крымчан, и повела новую атаку на православную церковь. А зачем коммунисты отдирали с кровью и мясом от РСФСР огромные куски территории и передавали их «братским» и не братским республикам, ослабляя Советскую Россию? Создавалось впечатление, что КПСС и советская власть ненавидят и боятся Россию, как таковую.

Но удивляться тут нечему. Когда в конце 1917 года в Петроград из-за границы приехал старый друг семьи Ульяновых Георгий Соломон и спросил, что творится в России, то Ленин бросил ему в лицо: «Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции». На что зять Ленина, Марк Елизаров, заметил: «Что, небось Володя загонял вас своей мировой революцией?.. Черт знает, что такое! Ведь умный человек, а такую чушь порет! Право, мне иногда кажется, что он не совсем нормален». Выступая в декабре 1917 года на 1-м съезде военного флота, Ленин заявил: «Нам говорят, что Россия раздробится, распадется на отдельные республики, но нам нечего бояться этого. Сколько бы ни было самостоятельных республик, мы этого страшиться не станем. Для нас важно не то, где проходит государственная граница, а то, чтобы сохранялся союз между трудящимися всех наций для борьбы с буржуазией каких угодно наций». А в статье «Критические заметки по национальному вопросу» Ленин писал: «Кто защищает лозунг национальной культуры, – тому место среди националистических мещан, а не среди марксистов. <..> Может великорусский марксист принять лозунг национальной, великорусской, культуры? Нет. <..> Наше дело – бороться с господствующей, черносотенной и буржуазной культурой великороссов». В Полном собрании сочинений Ленина нет ни единого слова про национальные интересы России, зато фраз про русских «держиморд» и «шовинистов», которые угнетают несчастные народы Российской империи, – сколько угодно.

Так Ленин относился к России, так относилась к ней и созданная им партия. До 1935 года дореволюционная история России в школах не преподавалась, а если где и преподавалась, то по методичкам основателя «марксистской исторической школы» М.Н. Покровского, которые иначе как историческим мракобесием не назовешь. Крылатая фраза: «История – это политика, опрокинутая в прошлое», – принадлежит ему. В РСФСР не было своей Академии наук и Министерства культуры (его создали в 1953 г., а до того был Комитет по делам культурно-просветительских учреждений). Не было ни одной общероссийской газеты: были общесоюзные и республиканские – всех «братских» республик, кроме РСФСР. Первая такая газета («Советская Россия») появилась под крылом ЦК КПСС только в июле 1956 года. У всех союзных республик были свои компартии, у РСФСР не было. Во всех «национальных» республиках проводились выставки достижений народного хозяйства и была всесоюзная выставка – ВДНХ в Москве, а общероссийских не было. Первую такую выставку – Всероссийскую сельскохозяйственную выставку – организовали в 1948 году в Ленинграде, за что руководство города заплатило своими жизнями. Этих людей, спасавших великий город во время блокады, обвинили по «ленинградскому делу» в сепаратизме – стремлении создать российскую компартию, объявить столицей России Ленинград и выйти из состава СССР. Сами слова «Россия», «российский», «русский» пугали коммунистическую власть. Сталинские реверансы в сторону русского народа после его смерти признали реакционными.

Из Сибири на запад шли магистральные газопроводы, за счет которых газифицировалась Европа, советская Прибалтика, Белоруссия и Украина, а обнищавшие русские города и села стояли (и еще стоят!) негазифицированными, как бедные сироты. Не в пользу России была и советская статистика, согласно которой «братские» республики дотировали РСФСР, что потом подвигло их к отрыву от России, которую все «кормили». Но статистика была лукавой: из межреспубликанского торгового оборота исключались энергетические поставки – нефть, газ, уголь, электроэнергия. Вот и получалось, что промышленно развитая Украинская ССР имела позитивное сальдо в торговле с РСФСР, потому что поставки нефти и газа из России на Украину из расчетов исключались, а «незалежная» Украина без российских энергоресурсов села голым задом на сковородку. Энергетика в СССР была общая, всё остальное – республиканским. Россия была в СССР дойной коровой, чье молоко пили все, не ведая о том. Это создавало ложное представление об экономическом положении страны и рождало национальный сепаратизм. Союзным и автономным республикам выделялись квоты для поступления в лучшие вузы страны. В списки льготников заносились только представители «титульных» наций, а так как русские нигде «титульными» не были, то тысячи русских юношей и девушек из национальных республик не могли учиться в Москве или Ленинграде, хотя чем они хуже «титульных»? Сколько русских учителей, инженеров, врачей были посланы в национальные республики, сколько добра и пользы они им принесли, и как их потом «отблагодарили»?! Многим малым народам российские ученые создали письменность, за что получили клеймо колонизаторов. После создания СССР у всех союзных республик были свои наркоматы (потом министерства) внутренних дел. У РСФСР их не было, исключая короткий период при Хрущёве; это ведомство воссоздали лишь в 1989 году. То же касается прокуратуры и КГБ. Была Генеральная прокуратура и КГБ СССР, КГБ союзных республик – всех, кроме РСФСР, у которой своих органов государственной безопасности не было. Если бы крупнейшая советская республика имела полноценный каркас силовых структур под крышей своей политической партии, она могла бы не допустить развала союзного государства, но советские руководители не доверяли России и боялись ее. Факты дискриминации и унижения в «Союзе нерушимом» Российской Федерации и русских людей можно множить и множить. Единственно что коммунисты не смогли прибить, был русский язык, но его заменить было нечем, хотя заменить кириллицу на латиницу большевики при Ленине собирались. Даже к предателям и пособникам Гитлера относились по-разному. Власовцев перевешали и расстреляли, а русофобов-бандеровцев и балтийских эсэсовцев в 1955-м отпустили с миром домой, пусть молодежь воспитывают. И они воспитали.

За все годы советской власти коммунисты не поставили ни одной часовенки в память о миллионах россиян, погибших в Великой Отечественной войне. Они создавали грандиозные монументы, ставили танки на постаменты, но простой традиционной русской часовенки или церкви – ни одной! Коммунисты с их европейской идеологией, которую придумали русофобы Маркс и Энгельс, отделяли себя от русского народа и его традиций, говоря русским людям, что мы – не вы, и делали ставку на развитие национальных окраин в ущерб «коренной» России. Эта ленинская национальная политика по дискриминации и ослаблению России и русского народа, который веками был становым хребтом российского государства во всех его ипостасях, была безумием, особенно при ленинском национально-территориальном устройстве страны и праве «братских» республик свободного выхода из нее. В итоге такая политика ослабила и отвернула от КПСС государствообразующий народ и, напротив, породила и вознесла сепаратизм разжиревших национальных окраин, желавших сбежать подальше от «нищей» России. Ну а русскому народу надоело быть дойной коровой в советском загоне. Он распрямил плечи, и искусственная конструкция, какой являлся Советский Союз, посыпалась как карточный домик. Решающую роль в развале СССР сыграла РСФСР. Но подвела крупнейшую союзную республику к этому ленинская национальная политика КПСС, покоившаяся на изжившей себя марксистко-ленинской идеологии, которую даже в самых верхах уже не воспринимали всерьез. Спичрайтер Брежнева Александр Бовин поведал, что, когда в 1971 году он внес цитату Маркса в текст речи Генсека на XXIV съезде КПСС, Леонид Ильич ему сказал: «Саша, убери. Ну кто поверит, что Лёня Брежнев Маркса читал?!»

Брежневу Маркс был не нужен, да и Ленин тоже. Но их замшелая догматика довлела над страной, над культурной, общественной, личной жизнью людей, а главное – над экономикой. Коммунизм – это уничтожение частной собственности на средства производства, в которой Маркс видел источник эксплуатации человека человеком. Поэтому в СССР всё было национализировано и огосударствлено, а частная предпринимательская деятельность пресекалась законом. Но в системе товарно-денежных отношений экономика без частной собственности и предприимчивости людей (особенно в нижнем и среднем звене) непродуктивна и неэффективна. Поэтому в послевоенные времена советская экономика оказалась менее эффективной, чем западная, стала проигрывать, хотя в годы «сталинского рывка» было наоборот. В развитых капиталистических странах был создан благополучный средний класс, служивший опорой стабильности и процветания общества и страховкой от пролетарских революций. Люди на Западе стали жить намного лучше, чем в СССР, отчего Советский Союз стал проигрывать и пропагандистскую войну. Информационная и коммуникационная закрытость советского общества порождала неверные представления о Западе, как об обществе благополучия, свободы, демократии и прав человека. Простые люди, а особенно властная элита, хотели «жить как там». Бесплатное образование, медицина и жилье, которым советская власть обеспечивала людей, воспринимались как нечто само собой разумеющееся, а вот дефицит товаров повседневного спроса «душил» всех. По выходным дням советские работяги, отработав трудовую неделю, отовсюду ехали в Москву, чтобы затовариться продуктами питания и «шмотками», кои в столице можно было достать. Эти воскресные электрички в народе прозвали «колбасными».

СССР был обществом товарного дефицита, потому что в экономической политике компартии и государства превалировало производство средств производства, а не предметов потребления, хотя дефицитный прессинг для народа и власти был разным. Пока народ добывал в поте лица хлеб насущный и всяческий дефицит, партийно-государственная верхушка по советским меркам жировала. Для нее существовали спецраспределители (их называли «халявками»), где «слугам народа» выдавали дефицитные продукты питания и товары. Власть имущих подкармливала и «торговая мафия» на местах, так что этот социальный слой чувствовал себя комфортно в дефицитном советском обществе. Когда эти «слуги народа» на партийном съезде в Кремлёвском дворце пели под фонограмму как бы свой гимн: «Вставай, проклятьем заклейменный // Весь мир голодных и рабов», – то смотреть на этих «голодных и рабов» (коих ждали внизу на раздаче элитный коньяк, черная икра и разные деликатесы) не было мочи.

Партийный билет стоил дорого, в прямом и переносном смысле слова. В народе говорили: «Без партбилета ты букашка, с партбилетом – человек». Членство в КПСС открывало путь к карьере, привилегиям и дефициту, поэтому в партию лезли карьеристы, мерзавцы и воры. Правящая верхушка разлагалась, погрязла в роскоши, ударилась в скупку дорогих предметов искусства и драгоценностей, которые контрабандой вывозились за границу и там за валюту продавались. Кремлевские дамы щеголяли в бриллиантах, какие раньше носила царская аристократия. Галина Брежнева и супруга Щёлокова обожали «камешки». Но настоящим графом Монте-Кристо в Кремле был многолетний секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Георгадзе, которого Андропов, придя к власти, сразу взял за грудки. Сотрудники КГБ провели обыски в доме и на даче кремлевского чиновника и нашли 8 кг драгоценных камней, 100 золотых слитков, два золотых унитаза (думали, что с золотым напылением, но оказались из чистого золота!), 40 млн рублей, 2 млн долларов, груды ювелирных украшений, а также коллекцию живописи, включавшую шедевры Рубенса, Ван Дейка, Айвазовского и мастерской Леонардо да Винчи. Всего на 6 миллиардов рублей!! Бывший грузинский механизатор, попавший в Кремль еще при Сталине, наворовал больше, чем весь Узбекистан! Хотя это неудивительно. Георгадзе пристроил на теплых местах в Москве сотни своих земляков, благодаривших его. Говорили, что он был «крестным отцом» всей советской «грузинской мафии». Поняв, что крупно влип, Георгадзе перед арестом застрелился.

Советское общество было расколото по многим линиям, но самая глубокая трещина пролегла между роптавшим на кухнях обозленным народом и зажравшейся коммунистической партократией. Привилегии партийной номенклатуры народу обрыдли, на борьбе с ними сделал политическую карьеру Ельцин. Нам с высоких трибун вещали: «Народ и партия едины», – а на самом деле между ними разверзлась пропасть. Долгое время партократия опиралась на рабочий класс, который в советском обществе пользовался особым почетом и имел социальные привилегии. Но со временем и рабочие превратились для партийных бонз в людей второго сорта, хотя прямо об этом не говорили. Позднее советское общество, состоявшее из «людей» и «букашек», было обречено на гибель, потому что рано или поздно «букашки» захотели бы стать «людьми» – без красного партбилета с профилем Ильича в кармане, а просто потому, что ты человек. Чем дальше, тем сильнее становилось это желание. Ну а зажравшиеся, ни на что не способные партократы, словно ничего не видя, пировали во время чумы.

В конце 1990-х годов бывший член высшего советского руководства, главный идеолог перестройки А.Н. Яковлев написал: «Давным-давно, более 40 лет назад, я понял, что марксизм-ленинизм – это не наука, а публицистика – людоедская и самоедская. Поскольку я жил и работал в высших „орбитах“ режима, в том числе и на самой высшей – в Политбюро ЦК КПСС, – я хорошо представлял, что все эти теории и планы – бред, а главное, на чем держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди, деятели».

В сталинскую эпоху был создан крепкий партийно-государственный аппарат, который жесткими методами руководил страной в годы Великой Отечественной войны, послевоенным восстановлением и взлетом Советского государства. Но после смерти «вождя народов» этот аппарат – становой хребет советского строя – начал разлагаться и гнить, и со временем деидеологизация и разложение охватили почти всю советскую правящую верхушку.

Вот что потом признал помощник Генсека ЦК КПСС А.С. Черняев: «У меня не то что принципов, у меня убеждений никогда не было. Да, я был 48 лет членом партии, но никогда – убежденным коммунистом». А ведь он долгие годы работал в Международном отделе ЦК и был заместителем заведующего отделом. А вот что сказал о высших партийных кадрах брежневской эпохи тот же Яковлев: «Главное, на чем держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди… Деятели были разные: толковые, глупые, просто дураки. Но все были циники. Все до одного, и я – в том числе. Прилюдно молились лжекумирам, ритуал был святостным, но истинные убеждения держали при себе». По мнению Константина Брутенца, хорошо знавшего кремлевский ареопаг, из 25 высших партийных бонз лишь двое (главный идеолог партии М.А. Суслов и заведующий ее международным отделом Б.Н. Пономарёв) были убежденными коммунистами и верили в коммунизм. Отчасти к ортодоксальным марксистам-ленинцам можно было отнести А.А. Громыко и Ю.В. Андропова, хотя последний, возглавляя КГБ СССР, при подчиненных заявлял: «Какой там, к черту, развитой социализм, нам до простого социализма еще пахать и пахать».

За полвека в СССР произошло перерождение партийно-государственного аппарата. Если в 1930-е годы сталинская гвардия в тяжелых условиях, жертвуя многим, под прессом репрессий строила социализм, то в 1980-е годы страной, якобы строившей коммунизм, правила элита с буржуазным сознанием. Эти люди с красными книжечками в карманах хотели богато жить, иметь роскошную недвижимость, ездить на дорогих иномарках и отдыхать на Канарах. Коммунизм и светлое будущее человечества они видели в гробу с красным знаменем, хотя на партийных форумах говорили правильные слова, а народу вдалбливали чушь про социальное равенство, справедливость и коммунизм. И это была старая гвардия КПСС. В спину им дышали комсомольские вожаки, мечтавшие о том же. В 1950-е годы комсомольцы-добровольцы пели: «Надо нам, ребята, жизнь красивую прожить», – имея в виду служение Родине, трудовые подвиги. Комсомольцы 1980-х вкладывали в эти слова совсем другой смысл. А в лихие 1990-е «новые комсомольцы», наряду с «продвинутыми» партократами, красными директорами, торговой мафией, подпольными цеховиками и криминалитетом, составили социальную базу алчной буржуазии, строившей в России дикий капитализм. Эти люди сполна реализовали себя, но «обуржуазились» будущие владельцы ЮКОСа, Сибнефти и иже с ними гораздо раньше. Конечно, не все партийные функционеры и госчиновники были такими, среди них было много, как принято говорить, честных коммунистов. Но они были довольны жизнью и пассивны, а разложившаяся часть советской элиты, желавшая бóльшего, представляла собой активную, набиравшую силу «буржуазную» прослойку правящего режима, которая трансформировала под себя советское общество и определяла его судьбу.

Народ был не слеп, всё видел. Это вызывало широкое недовольство и возводило стену между народом и властной элитой, которые жили в разных мирах. Появились даже два рода кладбищ: для партийной верхушки и для «плебеев». Браки между представителями верхов и низов советского общества были большой редкостью. Дочь сталинского героя-шахтера Алексея Стаханова, жившего в известном московском Доме на набережной, после смерти отца вспоминала, что обитавшие в этом доме «шишки» брезговали ее отцом и не ездили с ним в одном лифте, что морально убивало Стаханова. Верхушка общества жила по советским меркам хорошо, а народ выкручивался как мог. В Ростове-на-Дону накануне 1982 года гуляла частушка:

Эта частушка родилась не на пустом месте. В материалах дела о ростовской «торговой мафии» отмечен поразительный факт: в центральный гастроном Ростова в месяц завозилось лишь 5 кг копченой колбасы, вся остальная колбаска уходила «налево». Ее аппетитно ели местные торгаши, прикормленные ими партийно-государственные чиновники и бандиты, потрошившие тех и других. Такое творилось везде. Я жил тогда в Грозном, где находилась половина нефтеперерабатывающих заводов СССР. Город снабжался продовольствием по 1-й категории, и я хорошо помню, как в начале 1970-х полки грозненских гастрономов были полны продуктами, а через десять лет они были полупусты, львиная доля продуктовых товаров уходила куда-то «из-под полы». Советская распределительная система торговли рухнула повсеместно (где-то сильнее, где-то слабее), и везде «торгаши» обирали народ. В Москву завозили продукты со всей страны. Относительно неплохо снабжались Киев, Минск и столицы прибалтийских республик, в остальных местах в магазинах временами что-то «выбрасывали». Зато столы «слуг народа» везде были полны, пусть даже без особых яств. Привилегии партийно-государственной верхушки вызывали ненависть народа, поэтому на борьбе с ними делали себе политическую карьеру лидеры перестройки.

Дефицит продовольственных, бытовых товаров и услуг стал бичом советского общества и ввергал советских людей в «первобытное» состояние. Когда в 1990 году в центре Москвы на Тверской улице открылся первый в СССР ресторан «Макдоналдс», то за бутербродами и картошкой фри с томатным соусом выстроилась километровая очередь! Американцы смотрели на москвичей, как на папуасов из Новой Гвинеи. В советских гастрономах нельзя было купить западные алкогольные напитки (те же виски). Их продавали в гостиницах «Интуриста» или в особых местах, куда вход простым смертным был заказан. Это считалось «тлетворным влиянием Запада». Зато в гастрономах было полно дешевой отечественной бормотухи («Солнцедара» или портвейна «777»), которой травили народ. «Идеологической миной» считались не только пластинки с западной рок и поп-музыкой, но и джинсы. В свободной продаже их не было, а на черном рынке они стоили как две месячных зарплаты инженера! Чтобы купить автомобиль «жигули» или приличный мебельный гарнитур производства СССР или «братских» социалистических стран (других не было), нужно было записаться в очередь на годы вперед. Но если «подмазать» завскладом, то проблема решалась быстро, поэтому заведующие товарными и продуктовыми складами были очень уважаемыми людьми, не то что «простой инженер» (врач, учитель) в сатирической миниатюре Аркадия Райкина. Иначе, как дикостью, всё это не назовешь.

От дефицита хорошего нижнего белья, косметики и предметов личной гигиены особенно страдали советские женщины, которые шли на всё, чтобы это добыть. Женские гигиенические прокладки на Западе выпускали с начала 1920-х годов, а в СССР их выпуск наладили лишь 1989-м. В хрущёвские времена этот вопрос обсуждался в правительстве, но некий партийный бонза сказал: «Зачем советской женщине какие-то прокладки, она же коммунизм строит!»

По доктрине КПСС, советские люди должны были жить в умеренной бедности при умеренных потребностях, а люди хотели жить хотя бы так, как позволяла зарплата. Деньги у многих были, а потребных товаров и услуг не было. Это вызывало широкое недовольство людей, особенно молодежи. Дефицит превратился в политическую проблему. Ее можно было быстро решить, открыв границы для «фарцовщиков-челноков» и разрешив частную предпринимательскую деятельность. Розничную торговлю, производство товаров народного потребления и сферу бытовых услуг надо было отдать в руки частнику, что означало появление класса буржуазии. Но коммунистическая идеология исключала частную собственность и существование буржуазии. НЭП был лишь кратким вынужденным отступлением от этого священного табу. За частнопредпринимательскую деятельность по советским законам полагалось от 3 до 5 лет тюрьмы, а за крупный подпольный бизнес могли и к стенке поставить.

Государство гасило экономическую активность граждан, что было абсурдом. Частники всё равно работали, но в тени. Они производили нужные людям товары и услуги, наживаясь и не платя государству налоги. Теневая экономика, словно раковая опухоль, разрасталась, порождая криминал и слой богатых дельцов, которые коррумпировали политическую и правоохранительную сферу. Теневую экономику надо было выводить из тени, но мешала замшелая партийно-государственная идеология, которая превратилась в преграду на пути развития общества и государства, став серьезным дестабилизирующим фактором, угрожавшим существованию советской общественно-экономической системы. Умные люди в КГБ, отчасти в партийном и хозяйственном аппарате это понимали, но провести ревизию догм марксизма-ленинизма не решался никто, а правившее кремлевское старичьё уже ни на что не было способно, отчего пропасть между партийно-государственной надстройкой и реальной жизнью фатально углублялась.

По неписаному закону истории, эпоху идейных пассионариев сменяет эпоха обывателей и мещан. В Советском Союзе эта смена эпох произошла в конце 1960-х годов, когда нужно было проводить социально-экономические и политические реформы в интересах всего общества. История дала советскому руководству уникальный шанс исправить положение, когда после энергетического кризиса 1973–1974 годов, едва не похоронившего Запад, СССР стал главным поставщиком энергоресурсов в Европу и США, заработав на этом от 180 до 250 миллиардов долларов – триллионы в нынешнем исчислении! Но вместо того чтобы пустить эти фантастические финансовые ресурсы на реформы и модернизацию экономики, их вбухали в военно-промышленный комплекс и еще бог знает куда. В итоге к началу 1980-х годов казна государства была пуста, коммунизм заменили Олимпиадой и талонами на продукты питания, а советская общественно-экономическая система оказалась в предсмертном состоянии. Советский Союз по-прежнему осваивал космос, имел самую сильную в мире армию, хорошую науку и систему образования, но пороки и язвы общества были слишком велики, чтобы такое общество могло выжить.

В декабре 1981 года генерал Леонов записал в своем дневнике: «Где бы ни собиралась группа людей, у них нынче на первом месте раздраженные разговоры о тяжелом экономическом положении Отечества. Это, безусловно, тема № 1. Люди потеряли уверенность в завтрашнем дне. Сейчас люди в панике, потому что ходят слухи о резком повышении цен с января 1982 года. Вчера в перерыве между таймами хоккейного матча популярных команд ЦСКА и „Спартак“, когда у экранов телевизоров сидит большинство мужского населения, выступал заместитель Госкомцен, заверявший, что повышения розничных цен не будет, что речь идет лишь об усовершенствовании цен в расчетах между предприятиями. Это полупризнание никого успокоить не может. Положение становится всё более и более трудным. Западники видят это ясно и, кажется, берут за горло. Наше руководство занято тем, как бы скрыть реальные размеры грозящей катастрофы, а главное, достойно встретить 75-летие самого бесцветного руководителя в истории русского государства. Нам стали отказывать в кредитах – подозревают, что мы неплатежеспособны. Депозиты в твердой валюте, принадлежащие СССР в иностранных банках, сократились в этом году с 8,6 до 3,6 миллиардов долларов. Это значит, что мы проедаем последние деньги – своего рода залог под порядочность и честность. Экспортировать решительно нечего. Золото резко упало в цене. Продавать его сейчас – значит разоряться. Стабильный источник валютных доходов только нефть. Нам предстоят крупные закупки продовольствия на Западе – там еще об этом не знают. Наличных денег нет, значит, понадобятся крупные коммерческие кредиты. Но сейчас в кредит дают под 18–20 процентов – чистый разбой! О какой идеологической борьбе может идти сейчас речь? О каком наступлении на мировоззренческом фронте?!»

С советской партократией Леонов столкнулся еще в 1960-х, работая переводчиком у Н.С. Хрущёва и А.И. Микояна на встречах с Фиделем Кастро. И сразу отметил, что смотреть на наших вождей «было и горько, и смешно, настолько не вязался их реальный облик с внешним парадно-выходным образом». Но дальше стало еще хуже. В лице Хрущёва, считает Леонов, СССР «потерял последнего сколько-нибудь самобытного политического руководителя (Андропов не в счет)». Ведь несмотря на все свои чудачества, «Хрущёв был последним, кто сформулировал нашу национальную цель. Пусть она звучала наивно: «Догоним Америку по производству молока и мяса!», но все последующие администрации были просто незрячими. «Ослепшая партия вела, не зная куда, слепой народ», – записал генерал Леонов. Хотя в советском гимне пелось: «Партия Ленина, сила народная // Нас к торжеству коммунизма ведет…»

Гигантская сверхдержава, построенная пóтом и кровью населявших ее народов, как в свежем воздухе, нуждалась в переменах, точнее сказать, в спасении, как нуждается в спасении попавший в реанимацию тяжелобольной. И «спасение» пришло. В марте 1985 года Коммунистическую партию Советского Союза возглавил самый молодой с ленинско-сталинских времен секретарь ЦК, бывший глава ставропольской партийной организации 54-летний Михаил Горбачёв. Он был ставленником Юрия Андропова, сознававшего необходимость реформ, а выдвинул его на высший партийный и государственный пост многолетний министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. Он входил в так называемое «ореховое Политбюро» – четверку советских руководителей (Л.И. Брежнев, Д.Ф. Устинов, Ю.В. Андропов, А.А. Громыко), тайно собиравшихся в обитом ореховым деревом зале кремлевской резиденции Брежнева и выносивших для одобрения на Политбюро решения по важнейшим вопросам жизнедеятельности партии и Советского государства. После смерти Брежнева, Андропова и Устинова, Громыко остался «последним из могикан». Ему были карты в руки, – и 76-летний патриарх советской внешней политики их разложил.

Брежнев перед смертью хотел «отдать страну» еще одному советскому украинцу, Владимиру Щербицкому, но друзья по Политбюро его кандидатуру прокатили еще в ноябре 1982-го, а теперь он был не в фаворе и к тому же находился за границей. Посему, кроме Горбачёва, на «царский трон» претендовали еще два члена Политбюро: 1-й заместитель председателя Совета Министров СССР, а ранее 1-й секретарь ЦК Компартии Азербайджана Гейдар Алиев, и бывший 1-й секретарь Ленинградского обкома КПСС, секретарь ЦК КПСС Григорий Романов. Объективно самой сильной фигурой в этом «триумвирате» был 62-летний бывший вождь азербайджанских коммунистов. Но его подвел пятый пункт в паспорте. «Алиев – прекрасный организатор, порядочный человек, – рассуждал, по свидетельству Анатолия Громыко, его отец. – Но он с Кавказа. Нам хватит одного Сталина. Первым лицом нашей партии должен быть другой человек». А за Романовым с ленинградских времен тянулся шлейф прегрешений, и к тому же в момент голосования он отдыхал в Прибалтике. Поэтому выбор пал на Горбачёва.

Громыко через посредников вступил с ним в тайные переговоры и, получив согласие, 11 марта 1985 года разыграл со своим избранником и «другими товарищами» партию на полуночном заседании Политбюро. С подачи Громыко заседание вел Горбачёв, который предоставил первое слово Громыко. «Скажу прямо, – начал свою речь матерый дипломат, – когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачёве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор. Когда заглядываем в будущее (а я не скрою, что многим из нас трудно туда заглядывать), мы должны ясно ощущать перспективу. Мы не имеем права дать миру заметить хоть какую-нибудь щель в наших отношениях, а всяких спекуляций на сей счет за рубежом предостаточно. А это значит, что все мы должны действовать сплоченно и едино, с сознанием полной ответственности за наше великое дело. Хочу еще раз подчеркнуть, что он – Горбачёв – обладает большими знаниями, значительным опытом, но этот опыт должен быть помножен на наш опыт».

Зачин поддержал выступавший следом «по программе» глава советского правительства, 79-летний Николай Тихонов. «Что я могу сказать о Михаиле Сергеевиче?» – вопросил он, и тут же ляпнул: «Это первый из секретарей ЦК, который разбирается в экономике. Завтра мы похороним Константина Устиновича Черненко. Но вопросы развития хозяйства откладывать мы не станем, они не ждут. Поэтому мнение мое безоговорочное: человеком, который годится быть Генеральным секретарем ЦК КПСС, является Михаил Сергеевич Горбачёв».

Мнение патриархов поддержали все 20 членов и кандидатов в члены Политбюро, желавших и втайне не желавших видеть «ставропольского выскочку» на высшем партийном посту. Один из скрытых недругов выдвиженца, 1-й секретарь МГК КПСС Виктор Гришин изрек: «Я думаю, что у нас нет и не может быть другого предложения, кроме предложения о выдвижении Михаила Сергеевича Горбачёва для избрания на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Что касается нас, то мы, каждый на своем посту, будем активно его поддерживать». Казахский партийный вождь Динмухамед Кунаев, Гейдар Алиев – все лили елей на горбачёвскую душу. В точку попал председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Михаил Соломинцев, который сказал: «Что мне в нем особенно нравится – это дух новаторства. Здесь товарищи уже говорили о его принципиальности и требовательности. Хочу отметить, что эти качества проявляются Михаилом Сергеевичем с большим тактом. В то же время он неуклонно следует в своей работе курсу нашей партии и ее ленинским принципам». Свою горячую поддержку заочно высказал и находившийся в США 1-й секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий, якобы не успевший по этой причине прибыть на историческое заседание в Кремль.

Серьезным оппонентом «дорогого Михаила Сергеевича» мог быть Григорий Романов, но он, будучи в отпуске в литовской Паланге, был проинформирован о смерти Черненко с десятичасовым опозданием. Не имея возможности вылететь из Клайпеды, он поехал в Вильнюс и прибыл в Москву лишь тогда, когда новый глава партии и Советского государства был уже избран. Годы спустя Романов посетовал в интервью американскому журналисту: «Горбачёва никто всерьез не рассматривал, но к тому времени, как мы прибыли в Москву на следующий день, он уже всё проделал, не дожидаясь нас, хотя этого требовали правила, существовавшие в Политбюро. Он уже заключил тайную сделку с ними со всеми».

Так Михаил Горбачёв – самый молодой член партийного ареопага – стал главой КПСС и Советского государства. Начались судьбоносные для КПСС, СССР и всего мира «реформы», которые вошли в историю как перестройка, хотя правильней их было бы назвать горбастройкой. По старой советской традиции они начались с кадровой чистки. Первым был смещен со своего поста Виктор Гришин. За ним последовали Романов и большинство участников «мартовской вечери» в Кремле. Андрей Громыко за свой почин был награжден желанным для него почетным постом председателя Президиума Верховного Совета СССР, где пробыл три года, а затем был отправлен на пенсию и вскоре умер, совершенно разочаровавшись в новом советском лидере, который, последовательно избавляясь от «верных товарищей», повел страну неведомо куда. В семейном кругу Громыко называл Горбачёва и его команду «марсианами», хотя публично Генсека не критиковал, поскольку сам же его и выдвинул. Лишь однажды Громыко сорвался и при посторонних в сердцах сказал: «Я полвека в политике. Все лидеры, даже Сталин, прислушивались к моим советам. Но только не Горбачёв. Что ж, пусть марсиане, окружающие его, объясняют, что делать». Горбачёву объясняли, но он – самовлюбляясь и самолюбуясь, как герой античного мифа, – никого не слушал и, ведя вéдомую только ему игру, повел корабль под названием «СССР» на скалистые рифы истории.

Мудрец сказал: «Самая нелепая сказка об истории – ее подвластность людям, стоящим у власти». Сами того не ведая (а кто-то очень даже ведая), советские «марсиане» начали новый цикл земного бытия, приведший к развалу Советского Союза и ко всему тому, что за ним последовало. Об этом времени, когда-то перевернувшем мир, написаны горы политических мемуаров, статей и книг. Эти публикации, вкупе с разными документами, расследованиями и свидетельствами, позволяют взглянуть за кулисы бурной истории конца минувшего века и через калейдоскоп событий и фактов понять ее логику и скрытый смысл.

23 января 1989 года, через три дня после того, как новоиспеченный президент Джордж Буш-старший принял присягу, к воротам Белого дома подъехал серый микроавтобус без опознавательных знаков. Водитель сказал офицеру безопасности, что его попросили привезти в Белый дом большую коробку, которая пришла из Советского Союза на имя нового президента США. Что было в коробке, он не знал, но сказал, что ее доставили в Америку самолетом Аэрофлота. На коробке не было никаких надписей, не было и сопроводительных документов. Удивленный офицер охраны позвонил Кондолизе Райс – тогда сотруднику Совета национальной безопасности США, а та связалась с советским посольством. Однако там тоже ничего не ведали о посылке.

Всё это выглядело очень странно и вызывало тревогу. Приняв все меры предосторожности, офицеры секретной службы переправили коробку в одно из пустых зданий на окраине Вашингтона и вызвали для ее осмотра бригаду специалистов из разных спецслужб. Те внимательно осмотрели загадочную посылку, постучали по ней, просветили приборами и не поняли ничего. Тогда окружающая местность в радиусе двухсот метров была оцеплена полицией и за работу взялись саперы. И вот когда одетые в защитные комбинезоны люди, обливаясь потом, осторожно вскрыли огромную картонную коробку, то обнаружили там… 200-килограммовый торт! Но от кого?!

Кондолиза Райс взялась за расследование этой истории, и в конце концов ей удалось выяснить, что торт пришел от одной советской кондитерской фабрики, коллектив которой хотел таким образом пожелать успехов Джорджу Бушу на его поприще. Об удивительном подарке «с несколько неуместным юмором» помощники доложили президенту, не предполагая, что это заинтересует его. Но Буш был искренне тронут тем, сколько сил потратили эти люди, чтобы сделать ему приятное, и решил сфотографироваться с семьей возле торта и отправить снимок работникам фабрики. Помощники Буша думали, что президент об этом забудет. Но Буш не забывал и упорно напоминал подчиненным о необходимости сделать снимок. Через пару недель такой снимок удалось устроить. И хотя к тому времени торт уже заметно подпортился и его обглодали крысы, фотография вышла на славу. Один экземпляр ее отправили советским кондитерам, а другой стоял в рабочем кабинете Буша, перекочевав затем в семейный архив. Так закончилась «великая кондитерская проказа», которую назвали первым испытанием в советско-американских отношениях при администрации Буша, который пришел к власти в зените горбачёвской перестройки.

Джорджа Буша-старшего принято считать серой тенью Рональда Рейгана, на пике популярности которого вице-президент Буш стал 41-м хозяином Белого дома. Однако Рейган был типичным продуктом консервативной Америки и Голливуда. Он был воплощением американской мечты, человеком, своими стараниями прыгнувшим из грязи в князи. С его преемником всё было не так.

Буши вот уже больше века входят в элиту американского общества. Это американская аристократия, хотя слова «аристократ» и «техасец» многим кажутся несовместимыми. Между тем именно на американском Юге в XIX веке сложилась поместная аристократия, бросившая вызов буржуазным либеральным устоям Севера. Об этой схватке аристократов с янки повествует знаменитый роман и фильм «Унесенные ветром». Среди тех, кто сражался с янки, были предки нынешних Бушей. Только два рода дали Америке двух президентов: в прошлых веках род Адамсов, в двадцатом – Бушей. Кроме того, отец Буша-старшего был сенатором, а дед – Джордж Г. Уокер, входил в совет директоров American International Corporation – суперкорпорации, созданной в конце 1915 года китами Уолл-стрит для экономической колонизации послевоенного мира, прежде всего Евразии, центром которой является Россия. В августе 1917 года AIC направила в Петроград «гуманитарную» миссию Красного Креста, которая сыграла немаловажную роль в событиях, предшествовавших Октябрьской революции и последовавших за ней. Буши – это белая кость американской элиты, в них чувствуется порода, хотя Техас сформировал их характер и в излишней галантности Бушей не обвинишь.

У Буша-старшего был прекрасный послужной список. Он воевал. В конце 1960-х годов, когда Рейган был еще голливудской выскочкой в кресле губернатора Калифорнии, Буш был уже солидным членом палаты представителей США. Затем пять лет он работал на разных дипломатических должностях, а с 20 января по 9 марта 1977 года исполнял обязанности директора ЦРУ. Это было время, когда расследованием противоправных действий этой организации внутри страны и за рубежом занимались комиссии обеих палат конгресса. У руля ЦРУ нужны были морально чистые люди. И то, что мощнейшую спецслужбу в состоянии кризиса возглавил Буш, говорит о многом. Будучи в 1981–1989 гг. вице-президентом США, он играл при идеалисте Рейгане роль стабилизатора, переводившего импульсивную, идеологизированную политику бывшей кинозвезды в прагматичную колею. Ну а в годы президентства раскрылись иные его качества.

Люди, работавшие с ним, свидетельствуют: «Человеческий подход делал политику Буша в отношениях с иностранными лидерами эффективной. Он умел понимать их чувства и гордость, обстоятельства, в которых они находились, их взгляды, мог видеть вещи под их углом зрения». Это проявилось во время страшного землетрясения в Армении в декабре 1987 года, унесшего 50 тысяч человеческих жизней. Масштабы трагедии были таковы, что впервые со времен Второй мировой войны СССР согласился принять иностранную помощь. И на самолете американской благотворительной организации American Arc Буш отправил в Армению двух младших сыновей, которые помогали разгружать самолет, затем посетили больницу и произнесли рождественскую молитву в небольшой часовне. Потрясенные увиденным, юноши плакали, и их сочувствие произвело сильное впечатление на советских людей. «Это было отражением важной новой тональности в наших отношениях. Мы стали по-человечески относиться друг к другу», – сказал потом Буш. Он был последним политиком большого стиля в кресле хозяина Белого дома, что особенно хорошо видно с наших смутных времен. Но самым ценным качеством в Буше-политике была проницательность, сполна проявившаяся в его отношениях с Горбачёвым.

Личные отношения Джорджа Буша и Михаила Горбачёва завязались задолго до победы Буша на президентских выборах 1988 года. Они несколько раз встречались в бытность Буша вице-президентом США. А их первая встреча состоялась 13 марта 1985 года, когда Буш представлял Соединенные Штаты на похоронах Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Черненко. Потом Джордж Буш вспоминал:

Но это лирика. Главным итогом встречи стала телеграмма, которую Буш направил президенту Рейгану и в которой изложил свои впечатления от нового советского лидера. «Язык этой телеграммы отражает подозрительность холодной войны, – пишет Буш. – Но мне кажется, в перспективе ее содержание отразило то, что в результате произошло». Текст телеграммы гласил: «Горбачёв сформирует советскую линию настолько приемлемо для Запада, насколько до него этого не делал ни один, повторяю, ни один советский лидер». Буш раскусил Горбачёва, что называется, с лету! И его первые впечатления во многом определили политику США и Запада в целом в отношениях с СССР.

Потом Буш и Горбачёв встречались не раз. Их саммиты были куда продуктивней, чем походившие на политические шоу встречи Горбачёва и Рейгана. В декабре 1989 года Горбачёв и Буш встретились на корабле в штормящем море у берегов Мальты и договорились об ускорении переговоров о сокращении стратегических вооружений и численности войск в Европе. Советский Союз обязался вывести из Европы 500 тысяч военнослужащих, США – 270 тысяч, но не только. Со встречи на Мальте началось геополитическое и стратегическое разоружение СССР. В мае – июне 1990 года на саммите в Вашингтоне обсуждались вопросы объединения Германии в составе НАТО и независимости советских прибалтийских республик, которые ее получили. А в июле 1991-го на обеде во время саммита «Большой семерки» в Лондоне советский и американский президенты пришли к согласию по договору о сокращении стратегических наступательных вооружений СНВ–1. Буш проникся к Горбачёву симпатией и доверием, и, не будучи сторонником развала СССР, призывал лидеров сепаратистских движений в союзных республиках к сдержанности и умеренности. Горбачёв отвечал Бушу тем же и поддержал его в войне против Ирака. Впервые между лидерами двух стран установились дружеские отношения, что сыграло первостепенную роль в судьбоносных событиях 1989–1991 годов. А то, что Буш-политик был умнее и проницательнее Горбачёва, во многом определило их исторический итог – триумфальный для Америки и печальный для СССР. Важным этапом этого процесса, который Горбачёв называл «политикой нового мышления», стало объединение Германии в связке с НАТО, в котором советский лидер сыграл определяющую роль.

Разговоры об объединении двух Германий шли в Кремле с весны 1989 года, исходя из драматического развития ситуации в ГДР. 9 ноября рухнула Берлинская стена, что означало свободный выезд жителей ГДР в ФРГ, а 28 ноября того же года федеральный канцлер Г. Коль огласил в Бундестаге программу развития германо-германских отношений, получившую название «10 пунктов Коля». Этот план предусматривал переход ГДР к рыночной экономике с последующим слиянием двух германских государств. Такой шаг был с тревогой воспринят в Париже, Лондоне, Москве и подвергся резкой критике руководством ГДР. Великие державы опасались, что объединенная Германия вновь станет сильной и неконтролируемой страной. Выступая 9 декабря на Пленуме ЦК КПСС, М.С. Горбачёв заявил: «Необходимо исходить из сложившихся после войны реальностей – существования двух суверенных германских государств – членов ООН. Отход от этого грозит дестабилизацией в Европе».

В советском руководстве возникли разногласия. Руководство КГБ и военные настаивали на задействовании советских войск в Восточной Германии для стабилизации ситуации, как это было в июне 1953 года. Министр иностранных дел Э.А. Шеварднадзе и идеолог перестройки, курировавший по линии ЦК КПСС внешнюю политику, А.Н. Яковлев были против. Горбачёв колебался. В декабре 1989 года он исключал объединение Германии, но уже в феврале 1990-го обсуждал условия, на которых Советский Союз не станет тому препятствовать. 9 и 10 февраля в Москве состоялись встречи советского лидера с госсекретарем США Джеймсом Бейкером и канцлером ФРГ Гельмутом Колем, задавшие тон процессу объединения Германии и во многом определившие будущее НАТО.

Исходя из недавно рассекреченной в США докладной записки о разговоре Горбачёва с Бейкером, советский лидер начал беседу с рассказа об экономических трудностях, с которыми сталкивается Советский Союз, где прекратился рост экономики и начался спад производства. Госдолг СССР в 1989 году вырос до 92 млрд рублей без учета задолженности по кредитам, которые только в 1988 году составили 40,8 млрд долларов; в стране начался рост инфляции и обострился товарный дефицит. К тому же резко (с 30 до 18 долларов за баррель) упали мировые цены на нефть – основной источник валютных поступлений. Рассказывая это, Горбачёв не знал, что нефтяные цены упали вследствие нефтяного сговора между США и Саудовской Аравией, направленного на удушение советской экономики. Горбачёв, как наивный ребенок, показал американцам свое слабое место, и тут же допустил второй промах, увязав вопрос объединения Германии с вопросом стабилизации советской экономики. В результате в переговорах по германскому вопросу США и ФРГ сразу оказались в выигрышной позиции.

Осознав это, Бейкер задал Горбачёву прямой вопрос, не требуя немедленного ответа: «Что бы вы предпочли: единая Германия вне НАТО, абсолютно независимая и не имеющая на своей территории американских войск, или единая Германия, поддерживающая связи с НАТО, но при этом с гарантиями того, что юрисдикция и войска альянса не станут продвигаться на восток от нынешней границы?» Горбачёв не дал прямого ответа, но отметил, что «расширение зоны НАТО неприемлемо», а нахождение американских войск в Германии «может сыграть сдерживающую роль». То есть он был не против американских военных баз в объединенной Германии. Услышав это, Бейкер тут же заверил визави, что Соединенные Штаты и президент Буш лично поддерживают реформы Горбачёва и готовы помочь ему в меру сил.

О разговоре в Кремле Бейкер тут же проинформировал канцлера ФРГ Коля, который на следующий день прибыл в Москву, и в ходе беседы с Горбачёвым заявил, что он против расширения НАТО на восток и готов обсуждать острые для Советского Союза финансово-экономические вопросы в закрытом формате. Горбачёв дал понять, что в обмен на финансовую помощь Советскому Союзу со стороны Германии он готов согласиться на ее объединение. Назывались цифры от 100 млрд дойчмарок и выше, сколько Москва запросит. То есть речь зашла о финансовой сделке, при которой советский лидер и его окружение готовы были продать интересы своей страны.

Так процесс объединения Германии и будущей судьбы НАТО сдвинулся с мертвой точки. Мы не будем углубляться в его детали, скажем лишь, что в советском политическом руководстве существовали две позиции по сему вопросу: государственническая, ее представляли заведующий Международным отделом ЦК КПСС В.М. Фалин и 1-й заместитель министра иностранных дел А.А. Бессмертных, и соглашательская, которую представлял Шеварднадзе. Руководство США хотело при любом раскладе сохранить свое военное присутствие в Германии. Лидеры Великобритании (М. Тэтчер) и Франции (Ф. Миттеран), помня уроки истории, выступали против объединения Германии.

13 февраля 1990 года в Оттаве начались переговоры министров иностранных дел СССР, США, Великобритании, Франции, ФРГ и ГДР. Накануне Валентин Фалин направил Горбачёву докладную записку, в которой говорилось, что, несмотря на отсутствие принципиальных разногласий между СССР, ГДР и ФРГ по вопросу объединения, приемлемым форматом для Советского Союза будет только «4+2», так как предлагаемый ФРГ формат «2+4» игнорирует права держав – победительниц во Второй мировой войне. В пику этому англосаксы и ФРГ хотели такого урегулирования «немецкого вопроса», которое предполагало отмену прав СССР, вытекавших из итогов Второй мировой войны и послевоенного развития и освобождавших Германию от обязательств, которые должно нести государство – виновник войны. Довод был лукавый: срок давности по военным событиям не применяется даже к людям, и он не должен распространяться на целую страну.

Получив от Горбачёва соответствующие указания, Шеварднадзе отправился на переговоры в Оттаву, в ходе которых согласился на немецкие условия объединения по формуле «2+4», якобы нарушив полученные в Москве инструкции, а в оправдание заявил: «Геншер очень просил, а Геншер – хороший человек». Не знаю, смеяться здесь или плакать, но это факт, и мне не верится, что Шеварднадзе нарушил наказ Горбачёва. Эта история получила международную огласку, и Михаил Сергеевич был вынужден успокаивать свое окружение и народ. 21 февраля 1990 года в интервью газете «Правда» он заявил: «[Советский народ] имеет неотъемлемое право рассчитывать и возможность добиваться того, чтобы от объединения немцев наша страна не понесла ни морального, ни политического, ни экономического ущерба».

Однако в результате переговоров в Оттаве такой ущерб Советскому Союзу был нанесен. После этого, идя наперекор мнению Фалина и ответственных сотрудников МИДа, в ходе майских и июньских переговоров с американцами Горбачёв и Шеварднадзе отказались от идеи нейтрального статуса объединенной Германии, хотя могли и должны были настаивать на внеблоковом статусе единого немецкого государства.

Александр Бессмертных (сосланный в мае 1990 года послом в США) так вспоминал о том переговорном процессе, в котором принимал участие: «Горбачёв предложил, как он думал, спасительную формулу, по существу полностью признающую вступление Германии в НАТО, но прикрытую дипломатическим флером. Он сказал Бушу во время беседы: давайте запишем в наши итоговые документы, что объединенная Германия сама решит, в какой союз ей вступать. Но Буш сказал: нет, давайте сделаем по-другому. Запишем так: США решительно стоят за то, чтобы объединенная Германия вступила в НАТО, но, если она поступит иначе, мы с этим согласимся. Горбачёв сказал: я с этим согласен».

Окончательная сдача позиций произошла 16 июля 1990 года на встрече Михаила Горбачёва и Гельмутом Колем в горном поселке Архыз на Ставрополье. Там советский лидер вчистую капитулировал и сдал интересы своего государства, хотя имел на руках весомый козырь – законное присутствие в ГДР 330-тысячной Западной группы войск. Саммит в Архызе стал крупнейшим внешнеполитическим достижением канцлера ФРГ, который по его итогам заявил: «Объединенная Германия во исполнение своего неограниченного суверенитета сможет свободно и самостоятельно решить, будет ли она входить в какой-то военный блок и если будет, то в какой». Хотя о каком суверенитете могла говорить страна, нафаршированная американскими и британскими военными базами?! Договор Горбачёва с Колем означал лишь одно: Германия освобождается от советского военного присутствия и обязательств перед СССР с сохранением военных баз НАТО и свободой рук Североатлантического альянса в будущем.

Тем самым Горбачёв и Шеварднадзе похоронили завоевания советского народа в Великой Отечественной войне, добытые ценой неимоверных усилий и жертв. В качестве утешения ФРГ согласилась заплатить Советском Союзу 10 млрд дойчмарок на поддержание советской экономики, но в итоге СССР и этого не получил, так как оказался должен ГДР за поставки промышленных товаров, хотя тридцать лет почти бесплатно качал туда нефть по нефтепроводу «Дружба». В общем, Горбачёв продал свою страну ни за понюх табаку. Когда премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер узнала о «широком жесте» Генсека ЦК КПСС, то спросила, что он попросил взамен, и услышала в ответ: «Ничего». По свидетельству дворецкого баронессы, она несколько минут стояла как вкопанная, не в состоянии проронить ни слова, а потом срочно позвонила президенту Франции Франсуа Миттерану и сказала, что Лондон и Париж должны воспрепятствовать объединению Германии, поскольку это угрожает безопасности Европы. Но было уже поздно.

Я много думал о причинах случившегося тогда. Предательство Шеварднадзе объяснимо – он был на крючке у американцев, о чем мы еще расскажем. Но Горбачёв… Его осознанное предательство (измену Родине) никто не доказал и вряд ли докажет. Может, он был идиотом, князем Мышкиным в большой политике? Да вроде не похож. Говорят, что не надо искать злой умысел там, где правит некомпетентность – это ближе к истине. «Ставропольский комбаньёр» не соответствовал государственному посту, который занял; по русской поговорке: не по Сеньке шапка. Но и это не главное. Горбачёв был болезненно самовлюбленным и тщеславным человеком. Когда его хвалили, превозносили, он становился Нарциссом – героем греческого мифа, который любовался собой, не замечая ничего вокруг. Запад льстил Горбачёву, обещал поддержку и помощь, а после объединения Германии буквально носил на руках. «Горби» объявили «немцем года», «человеком года», дали Нобелевскую премию мира. И чем больше Горбачёва на Западе возносили, тем охотней он сдавал позиции СССР, именуя это «политикой нового мышления». Это психологический изъян, которым западники ловко пользовались. Горбачёва раскусила еще Тэтчер во время встречи в Лондоне в декабре 1984 года. А в марте 1985-го Джордж Буш отправил телеграмму из Москвы в Вашингтон о том, что новый советский лидер пойдет на любые уступки Западу. И он пошел, сдавая на встречах с американскими президентами (сначала Рейганом, потом Бушем) национальные интересы своей страны.

Но встречи политиков – лишь лицевая сторона медали. Советско-американские саммиты сопровождались тайными встречами руководства спецслужб, которые не освещались в печати, но накладывали свой отпечаток на ход истории. Первый «шпионский саммит» состоялся в декабре 1987 года, когда «отец перестройки» впервые посетил США для очередной встречи с Рональдом Рейганом. Его описал в своих мемуарах бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс. «Во второй половине дня 4 декабря, до того, как Горбачёв прибыл в Вашингтон, – вспоминает Гейтс, – мне позвонил Колин Пауэлл, который тогда только что занял должность советника по национальной безопасности президента США, и сказал, что у него назначен ужин с Владимиром Крючковым – главой Первого Главного управления КГБ, управления внешней разведки. Крючков прилетел до Горбачёва якобы для того, чтобы проверить безопасность визита. Колин спросил, не хочу ли я (тогда заместитель директора ЦРУ) присоединиться к ним?».

Гейтс, разумеется, захотел. Встреча состоялась в модном ресторане Maison Blanc («Белый дом») в центре Вашингтона в половине восьмого вечера. «Меня окружала моя собственная служба безопасности, – пишет Гейтс. – Но когда мы приехали в ресторан, то заметили, что там уже были другие офицеры – из службы безопасности КГБ. Я потом смеялся, что мои охранники, охранники Крючкова и агенты ФБР занимали всё пространство ресторана. И мы шутили с главой ФБР Уэбстером (позднее директором ЦРУ. – А. М.), что это был первый и последний раз в моей жизни, когда я видел вооруженного официанта в плаще. Вместе с Пауэллом был Фриц Эрмарт – сотрудник Совета национальной безопасности, а с Крючковым – советский посол в США Юрий Дубинин, который выглядел так, как будто ему хотелось быть в любом другом месте, но только не здесь».

Гейтс сидел рядом с Крючковым, одетым в пиджак, под которым была шерстяная безрукавка. Крючков выглядел, скорее, как старый университетский профессор, нежели высший чин КГБ. Гейтс заказал мартини, Крючков – виски. Но когда переводчик попросил Johnnie Walker, Крючков поправил его: Chivas Regal. «У этого человека явно не крестьянские вкусы и привычки», – отметил про себя Гейтс. Затем Крючков произнес: «Это событие исторической важности. Два представителя разведки, занимающие столь высокие посты, никогда раньше не встречались». Гейтс ответил, что действительно такая встреча с глазу на глаз происходит впервые, хотя каждая из сторон до интимных подробностей знает повседневную жизнь своего визави. Потом разведчики позабавились, демонстрируя знание деталей биографий, пристрастий и грехов друг друга.

«Когда ужин подошел к концу, – вспоминает Гейтс, – я сказал Крючкову, что хочу поделиться с ним одним секретом. Госдепартамент сообщил ЦРУ, что Горбачёв хотел бы ежедневно просматривать записи вечерних теленовостей из Москвы, чтобы быть в курсе того, как его визит освещается советским телевидением. Я объяснил, что в городе Вашингтоне есть только одно место, где можно сделать записи программ советского телевидения, и попросил Крючкова передать Горбачёву, что эти пленки – подарок ЦРУ в надежде на успешный исход саммита. Крючков поблагодарил меня и заметил: „Похоже, это единственное, что вы умеете делать“. Советский посол был крайне удивлен моими словами и признался: ему сказали, что пленки будет поставлять дружественная телестанция. „В конце концов, это не совсем неправда“, – ответил я».

Так прошел первый саммит глав двух крупнейших разведывательных служб мира. Сделаю два замечания. Гейтса поразили «явно не крестьянские вкусы и привычки» шефа разведки КГБ. Но ничего странного в этом нет. Со времен «железного Феликса» внешняя разведка была особым подразделением в системе советских спецслужб. Туда принимали не по пролетарскому происхождению, а по извилинам в мозгу. В советской разведке работало много «классово чуждых элементов», которые занимали там руководящие посты.

Владимир Крючков происходил из образованной семьи. Как сообщил мне очень сведущий человек, среди его предков были потомственные дворяне. В его жилах текла не только русская, но и немецкая кровь, а супруга преподавала русский язык и литературу. Не простых кровей был и многолетний председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Правда, знали об этом немногие. А посему удивляться Гейтсу тут нечему. Генерал Крючков был образованным и воспитанным человеком, чтящим кодекс поведения разведчика. После ареста в августе 1991 года он вел себя очень достойно. Крючков был близок к Андропову. Вот как характеризовал его Н.С. Леонов: «Владимир Александрович Крючков прошел с Андроповым весь путь от совместной работы в советском посольстве в Венгрии в 1956 году до самой кончины Юрия Владимировича в 1984-м. В школе он наверняка был отличником, потому что по собранности, работоспособности, немецкой организованности я не знал в разведке человека, равного ему». И уж, конечно, он знал толк в хорошей еде и выпивке. Ну а подкалывая заместителя директора ЦРУ, шеф разведки КГБ, очевидно, имел в виду двух советских суперагентов, работавших за океаном.

Одним из них был Олдрич Эймс – сын потомственного педагога, ставшего в начале 1950-х сотрудником ЦРУ, который пошел по отцовским стопам. Окончив школу, он поступил в 1959 году в престижный Университет Джорджа Вашингтона и одновременно с помощью отца устроился работать клерком в штаб-квартире ЦРУ, где сделал хорошую карьеру. Достигнув в 1962 году совершеннолетия, Эймс-младший был назначен аналитиком архивного отдела Оперативного директората ЦРУ. Потом он работал в Латинской Америке, Турции, Италии, а с ноября 1968 года периодически работал в важнейшем отделе СССР и Восточной Европы Оперативного директората, где вербовал и вел важных советских дипломатов, работавших на американскую разведку. Среди них были: 3-й секретарь советского посольства в Колумбии, затем высокопоставленный чиновник МИДа Александр Огородник («Трианон», всем известный по фильму «ТАСС уполномочен заявить»), сотрудник секретариата ООН Сергей Федоренко и заместитель Генерального секретаря ООН по политическим вопросам Аркадий Шевченко, который в 1974 году тайно попросил власти США о политическом убежище и до апреля 1978-го работал на ЦРУ.

В апреле 1985 года Олдрич Эймс, в то время уже глава контрразведывательного подразделения ЦРУ, занимавшегося СССР и странами советского блока, пойдя в рамках операции ЦРУ на встречу с советником по вопросам разоружения посольства СССР, предложил свои услуги советской разведке. Они были приняты. До ареста в феврале 1994 года Эймс сдал Москве 100 с лишним секретных операций и более 30 ценнейших агентов ЦРУ и других западных разведок, получив за это 2,7 миллиона долларов. В отчете комитета по разведке Сената США было признано, что «деятельность Эймса привела к потере практически всех ценных источников информации в Советском Союзе в самый разгар холодной войны, что равнозначно катастрофе». Работа с Эймсом была строго засекречена. О нем знали на Лубянке лишь несколько человек, а курировал его лично Крючков.

Под стать Эймсу был и Роберт Ханссен, который возглавлял аналитическое отделение в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне и тоже занимался Советским Союзом. За всю историю существования ФБР там никогда не работал шпион такого ранга, и никто не нанес ведомству Эдгара Гувера и связанных с ним американских и британских спецслужб бóльший ущерб, чем он. Ханссен предложил свои услуги КГБ в октябре 1985 года и шесть лет эффективно работал на СССР, а потом на Россию. Известный советский резидент-перебежчик Олег Гордиевский признал, что для американцев и англичан это была «просто огромная трагедия и огромный удар». Из-за крайней секретности работу Ханссена, как и Эймса, курировал лично Владимир Крючков. Так что, на ужине в Maison Blanc у него были все основания «кольнуть» американских коллег.

В 1989 году на политическом небосклоне России взошла звезда опального 1-го секретаря МГК КПСС Бориса Ельцина, сменившего на заре перестройки Виктора Гришина и отправленного осенью 1987 года в отставку на пост главы Госстроя СССР. Но Ельцин не сдался. На волне популизма он вернулся в политику, в 1990 году возглавил Верховный Совет РСФСР и стал самостоятельной политической фигурой, по отношению к которой и происходившим в СССР процессам на Западе образовались две партии. Одни безоговорочно поддерживали Михаила Горбачёва, другие делали ставку на оппозиционно настроенных к союзному центру лидеров союзных республик. При этом последние были в малозначительном меньшинстве. Запад, опасавшийся за судьбу советского ядерного потенциала, продолжал видеть в Горбачёве единственного гаранта демократических перемен в СССР, хотя тот быстро и неуклонно терял свои политические позиции. В Европе Бориса Ельцина осмелились открыто поддержать лишь мэр Парижа Жак Ширак и король Испании Хуан Карлос. За океаном на Ельцина первыми обратили внимание 37-й президент США Ричард Никсон, патриарх американской внешней политики Генри Киссинджер и некоторые члены Совета национальной безопасности, среди которых был и кадровый офицер ЦРУ Фриц Эрмарт. Вот как он потом объяснил их позицию:

Ставка на политические ценности в холодной войне означала ставку на развал советской коммунистической системы, невзирая на то, какие стратегические последствия для США и всего мира это будет иметь. Отсюда слепая помощь Вашингтона исламским радикалам в Афганистане и негласная поддержка демократов, националистов и сепаратистов всех мастей внутри СССР. Для многих за океаном Ельцин представлялся фигурой темной, но перспективной. А так как у сторонников этой точки зрения были оппоненты, которые предупреждали, что на Ельцина нельзя положиться – у него взрывной характер, он представитель старой номенклатуры и прочее, то в окружении советника Джорджа Буша по национальной безопасности Брента Скоукрофта родилась идея пригласить Ельцина под благовидным предлогом в Америку, чтобы поближе с ним познакомиться. Повод был найден – чтение лекций в американских университетах о положении в СССР. И в начале сентября 1989 года Борис Ельцин впервые ступил на американскую землю.

Этот визит американцы запомнят надолго, московский гость показал себя «во всей красе». Он, как говорится, не просыхал и выкидывал разные фортели. В вашингтонском Университете Джонса Хопкинса вырвал бумажку с приветственной речью из рук ректора, и тот не знал, о чем говорить. Ельцин почти на час опоздал на встречу в Колумбийском университете, куда были приглашены известные американские политики, журналисты и политологи. К моменту его появления недовольство в зале дошло до точки кипения. Звучали ядовитые фразы, а профессор Маршалл Шульман – советник по советским делам в администрации Джимми Картера – громко сказал в адрес Ельцина: «Русская пунктуальность».

Освещая визит московского гостя, газета The Washington Post вышла с ударным материалом, озаглавленным «Потрясающий день Ельцина», где помимо обильных возлияний описала «фирменные» медвежьи объятия захмелевшего от виски «лектора» на университетском приеме. И уж полный конфуз случился в одном из студенческих городков, куда Ельцин прилетел на небольшом самолете. Подвыпивший «лектор» сошел с трапа, огляделся и, к изумлению встречавших его людей, покачиваясь, пошел налево – под крыло самолета, где… расстегнул ширинку и помочился на шасси.

Такого Америка еще не видела. Ельцин походил на горохового шута, и как воспринимать сего «отца русской демократии» там просто не знали. И все же он был набиравшей вес политической фигурой и познакомиться с ним стоило. Роберт Гейтс (бывший тогда заместителем Брента Скоукрофта) и член Совета национальной безопасности Кондолиза Райс решили пригласить Ельцина в Белый дом. Но Скоукрофт и президент Буш опасались, что Горбачёв обидится, если Ельцину будет оказан формальный прием в Овальном кабинете «с официальной декорацией в виде прессы». Поэтому было решено, что Ельцин встретится с Гейтсом и Скоукрофтом в его комнате, а Джордж Буш якобы случайно зайдет туда во время разговора. Свидание состоялось. Вот как описывает его Гейтс:

Ельцин начал с длинной и мучительно монотонной речи, содержавшей 10 пунктов о том, как Соединенные Штаты могли бы помочь советской экономике. По мере того как он что-то бубнил под нос, Брент Скоукрофт становился все более сонным и, наконец, в кресле уснул. Скоукрофт посапывал, Гейтс и Райс едва держались, чтобы не уснуть, а Ельцин живописал, как надо управлять Советским Союзом. Сцена походила на общение с инопланетянином, который, будучи поглощен собой, вещал «небесные истины», не понимая, какую реакцию вызывает у аудитории.

«Однако его поведение резко изменилось, – пишет Гейтс, – когда в комнату вошел президент. Ельцин, как хамелеон, поменял цвет. Он ожил, заговорил с энтузиазмом, его стало интересно слушать. Явно, с его точки зрения, пришел кто-то, с кем стоит говорить. Кто-то, у кого на самом деле есть власть».

Это очень характерно для Ельцина, всерьез не общавшегося ни с кем ниже себя по рангу. Когда позднее Билл Клинтон назначил Строуба Тэлбота своим доверенным лицом в отношениях с Кремлем, Ельцин перепоручил его чиновникам МИДа, желая разговаривать только с президентом. «Царь Борис» был жрецом высшей дипломатии, убежденным, что только на встречах с другом Гельмутом, другом Жаком и другом Биллом можно решить все проблемы. Эта царская замашка проявилась уже во время его первого визита за океан и лишь ухудшила без того плохой имидж московского гостя. На президента Буша Ельцин произвел впечатление политика, которого «по масштабам неуместно было рассматривать в общей с Горбачёвым лиге». Буш увидел в нем «политика второго разряда, без перспективы на заметное место в будущем».

Сигналы о том, что Вашингтон ставит не на ту лошадку, поступали и из Москвы. И первый критический голос подал Владимир Крючков на «шпионском саммите» в Maison Blanc в декабре 1987 года. Вот что свидетельствует Фриц Эрмарт: «Колин Пауэлл, Боб Гейтс, Александр Бессмертных (Юрий Дубинин. – А. М.) и я – мы все вместе ужинали в „Белом доме“. Это было вскоре после того, как Ельцина исключили из членов Политбюро осенью 1987-го. За ужином американская сторона отметила, что этот жест – исключение из Политбюро – выглядит довольно неприглядно. А Крючков сказал: „Он – не демократ“».

Так что уже с осени 1987 года московские противники Ельцина на всех уровнях и при любой возможности лоббировали против него. Главным режиссером спектакля был КГБ. «Владимир Крючков, – говорит Эрмарт, – странным образом показывал своим американским коллегам, что на самом деле происходит в Москве». Заострялось внимание на пьянстве и сумасбродстве Ельцина. Например, Госдепартаменту США в деталях стала известна история с падением «отца русской демократии» с моста в реку. Западу внушалась мысль, что если этот человек придет к власти в Москве, то судьба советского ядерного потенциала будет непредсказуемой. Несколько раз Ельцин попадал в странные истории, едва не стоившие ему жизни. По меньшей мере три из них были явно подстроены.

Эти усилия в значительной мере оправдались. Вплоть до августовского путча Европа отворачивалась от Ельцина. Но в США с течением времени его всё больше воспринимали всерьез. «До 1991 года мы спорили о том, как относиться к основному сопернику Горбачёва, – пишет Гейтс. – Я написал Бушу меморандум о новом российском лидере. В короткой записке, датированной 6 июня 1990 года, я предупреждал, что по результатам встречи в 1989-м мы, возможно, недооцениваем Ельцина. Я закончил свой меморандум словами: „Он будет основным игроком, по крайней мере на какое-то время. И нам стоит избегать публичных негативных высказываний в его адрес. Может получиться, что однажды мы сядем за стол переговоров напротив него“. Прочтя это, Буш написал на полях: „Я согласен“».

Когда в конце 1970-х годов при больном Генсеке КПСС началась подковерная схватка за власть, на правительственной даче в Кисловодске состоялось знакомство грузинского партийного босса Эдуарда Шеварднадзе с главой Ставропольского обкома партии Михаилом Горбачёвым – земляком Юрия Андропова и его протеже. Они сдружились. И когда в 1985 году Горбачёв возглавил СССР, то неожиданно сделал министром иностранных дел своего, не имевшего дипломатического опыта, грузинского друга, в деятельности которого на новом посту отчетливо выделяются два периода.

Чтобы понять, каких взглядов поначалу придерживался этот человек, приведу такой факт. В 1987–1988 гг. при посредничестве представителей СССР, США и ООН в Швейцарии шли секретные переговоры посланцев кабульского режима Наджибуллы, афганских моджахедов и правительства Пакистана о путях урегулирования конфликта в Афганистане. 14 апреля 1988-го в Женеве был подписан договор, предусматривавший вывод советских войск из Афганистана к 15 февраля 1989 года. Через неделю договор утверждался на заседании Политбюро ЦК КПСС. Большинство членов Политбюро его одобрили. Категорически против вывода войск высказались трое, и в их числе министр иностранных дел Э.А. Шеварднадзе, который мотивировал это опасностью усиления американского влияния в регионе.

Но затем его взгляды радикально переменились. И то, что делал Шеварднадзе с весны 1990 года на посту министра иностранных дел СССР, иначе как предательством не назовешь. Достаточно вспомнить договор о скоротечном выводе Западной группы войск, бесплатное объединение Германии, односторонний роспуск Варшавского пакта, соглашение о передаче США части исконно российской акватории Берингова моря, где ныне красуется «линия Шеварднадзе» и прочее. Фактически Шеварднадзе разваливал Советский Союз, чем потом очень гордился. А когда развал стал близкой реальностью, то эффектно покинул свой бессмысленный пост. Эту метаморфозу объясняют дружбой Шеварднадзе с министром иностранных дел ФРГ Хансом-Дитрихом Геншером и госсекретарем США Джеймсом Бейкером. Но суть, полагаю, глубже.

Московскую правящую элиту и элиты национальных республик СССР разделяли взаимные фобии. Москвичи молча презирали «националов», а те ненавидели москвичей. Шеварднадзе метил на первые роли в Советском государстве, но, несмотря на всё угодничество и преданность Москве, был только кандидатом в члены Политбюро. Выше его не пускали, потому что московская правящая элита, пережив на веку двух «железных грузин», боялась пускать в Кремль третьего. А Шеварднадзе списал это на счет «пятой графы», глубоко обиделся и сознательно мстил отторгнувшей его Москве. Но это лишь половина правды. Есть и другая.

«В пятницу 9 февраля 1990 года, после вечернего раунда переговоров с Шеварднадзе, – пишет в своих мемуарах Роберт Гейтс, – министр иностранных дел попросил поговорить со мной лично. Шеварднадзе сказал мне, что его бывший коллега пишет о нем грязную книжку, в которой много лжи и измышлений и что книга должна быть опубликована в Соединенных Штатах. Не мог бы я сделать что-то, чтобы остановить ее выход в свет? Удивляясь советскому убеждению, что ЦРУ всесильно, вероятно, основанному на том, какую роль в СССР играл КГБ, я сказал Шеварднадзе, что сделаю, что смогу, хотя знал, что помочь ему не смогу ничем. Во время следующей встречи в мае Шеварднадзе подошел ко мне и рассыпался в благодарностях за то, что я для него сделал. Явно: либо автор оставил идею, либо издатель решил не издавать книгу, а Шеварднадзе приписал это решение мне. Я улыбнулся и принял его теплую признательность».

Гейтс, конечно, лукавит. Рукопись «грязной книжки» оказалась в руках аналитиков ЦРУ, а агенты этой организации встретились с ее автором и за определенную плату узнали еще много интересного. В результате в руках ЦРУ оказался мощный компрометирующий материал и рычаг воздействия на советского министра иностранных дел, который к тому же считал себя лично обязанным Гейтсу – тогда первому заместителю директора ЦРУ и помощнику президента США по национальной безопасности. А на Кавказе принято благодарить за оказанную услугу. И Шеварднадзе щедро благодарил, с весны 1990 года обслуживая интересы официального Вашингтона и американских спецслужб.

Но это еще не всё. Во время того визита в Москву состоялась третья по счету встреча Роберта Гейтса с уже главой КГБ Владимиром Крючковым. «Она была очень тревожной, даже с точки зрения такого пессимиста на ход внутреннего развития Советского Союза, как я, – пишет Гейтс. – На этот раз не было ни укромного домика, ни роскошного ужина. Мы встретились в его кабинете – бывшем кабинете Андропова в штаб-квартире КГБ. Разговора о том, что надо поддерживать реформы и перестройку больше не шло. Крючков долго говорил о проблемах СССР в национальных окраинах, о неприглядном положении России. Он сказал: „У людей от перемен кружится голова, а значит, надо замедлить темп, восстановить порядок и стабильность“».

Из часового разговора Гейтс вынес убеждение, что Крючков списал Горбачёва как политика и считал, что перестройка была большой ошибкой. Вернувшись в гостиницу, Гейтс сказал Джеймсу Бейкеру, что «Крючков уже явно не сторонник перестройки и Горбачёву надо быть осторожным». Откровенность Крючкова поразила американцев.

12 июня 1991 года Борис Ельцин был избран первым в истории президентом России со всеми полномочиями главы исполнительной власти. Сразу после избрания он во второй раз отправился с визитом на океан. А 17 июня на заседании Верховного Совета СССР группа высокопоставленных лиц предприняла попытку конституционного переворота. Премьер-министр Валентин Павлов заявил с трибуны высшего органа законодательной власти, что перестройка зашла в тупик, а идущие в стране с одобрения Запада социально-экономические и политические реформы – это часть заговора, имеющего целью развалить Советский Союз и освоить подконтрольное ему геополитическое пространство.

Павлов потребовал свернуть реформы, призвал Горбачёва уйти в отставку и передать ему (Павлову) большую часть президентских полномочий. Главу союзного правительства поддержали председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны СССР Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго и ряд крупных партийных функционеров, яростно нападавших на Горбачёва, Ельцина, Шеварднадзе и все направления реформ. Прозвучали предложения об импичменте Горбачёву. А так как заседание транслировалось по телевидению, то за его перипетиями следил весь мир. «Мы в Вашингтоне с удивлением наблюдали за тем, как человек, которого Горбачёв возвысил до власти, пытается провести в стране конституционный переворот», – скажет потом Скоукрофт.

В разгар драмы, когда на трибуну Верховного Совета взошел Михаил Горбачёв и страстной речью в защиту реформ смог переломить ситуацию, в Белый дом неожиданно позвонил Ельцин и попросил встречи с президентом Бушем. Согласие было дано. В четверг 20 июня состоялась первая официальная встреча президентов России и США.

«Это был новый Ельцин, – констатирует Роберт Гейтс. – Приобретя новую ответственность и новые обязанности, он явно вырос. Он был хорошо одет. Вел себя с достоинством, осанисто. Он выглядел как человек, которого надо воспринимать всерьез и который требует, чтобы к нему относились серьезно. Даже Скоукрофт был поражен, а я подтрунивал над ним и указывал на перемены. Встреча была окружена массой эмоций. Мэр Москвы Гавриил Попов предупредил нашего посла в СССР Джека Мэтлока, что на следующий день в Советском Союзе произойдет переворот, цель которого – сместить Горбачёва. Попов хотел, чтобы мы предупредили Ельцина. ЦРУ докладывало нам о готовящемся путче уже в течение нескольких недель, поэтому мы очень серьезно отнеслись к предупреждению Попова.

Как только пресса покинула Овальный кабинет, – продолжает Гейтс, – Буш сказал Ельцину о предупреждении, которое мы получили. Ельцин был озадачен, но, как мне показалось, не обеспокоен, и предложил позвонить Горбачёву. Меня поразила странная картина: президенты Соединенных Штатов и России звонят президенту Советского Союза, чтобы предупредить его о готовящемся перевороте! Но как бы то ни было, они не смогли дозвониться до Горбачёва, и Буш дал указание Мэтлоку, чтобы тот попросил срочной встречи и лично сказал об этом советскому президенту. Однако Горбачёв был даже менее обеспокоен, чем Ельцин».

Позднее выяснились подробности той истории. В середине июня 1991 года некий офицер с Лубянки сообщил Гавриилу Попову о готовящемся руководством КГБ заговоре против Горбачёва. Попов тут же связался с послом США в Москве Мэтлоком и попросил о встрече. Встретились они конспиративно, во дворе какого-то жилого дома и, опасаясь, что их прослушают, общались через посредство карандаша и бумаги, а листки тут же сожгли. Попов довел до сведения посла известную ему информацию и попросил сообщить ее Бушу и Горбачёву. Мэтлок отправил шифровку в Белый дом. Она инспирировала встречу Буша с Ельциным, звонок из Белого дома в Москву и встречу Мэтлока с Горбачёвым, на которой советский лидер успокоил посла. А вскоре Горбачёву по «горячей линии» позвонил сам Буш и еще раз уведомил, что в Москве высокопоставленные функционеры КПСС, армии и КГБ готовят переворот. На что советский лидер ответил: «Не волнуйся, Джордж, я всё контролирую».

Обычно Роберт Гейтс делил с Брентом Скоукрофтом отпуск Джорджа Буша в штате Мэн, причем Гейтс проводил с президентом первую половину отпуска, Скоукрофт – вторую. 17 августа 1991 года был канун пересменки, и Гейтс вручил президенту ежедневную сводку новостей ЦРУ, где в разделе о Советском Союзе было сказано: «Вероятность того, что консерваторы вступят в дело в ближайшие дни очень высока». А на следующий день, в воскресенье…

«Я вернулся в Вашингтон, а мое место рядом с Бушем занял Скоукрофт, – вспоминает Гейтс. – Обычно он ложился спать поздно. И около половины 12-го ночи (18 августа в Вашингтоне, утро 19 августа в Москве. – А. М.) он позвонил мне и сказал, что слышал по CNN, что в Москве, вероятно, произошел переворот. Может, я что-то уже знаю об этом? Не могу ли я справиться в ЦРУ? За ночь пришла информация о домашнем аресте Горбачёва и о тех, кто совершил путч. Похоже было, что в нем участвовали все – военные, КГБ, Министерство внутренних дел, партия. Казалось, успех путча неизбежен. Но к утру у нас в Вашингтоне появилось ощущение, что что-то не то, чего-то в московском путче не хватает. Почему по-прежнему работали телефоны и факсы – и в Москву, и из Москвы? Почему почти не изменилась рутинная жизнь? Почему не была арестована демократическая оппозиция – ни в Москве, ни по стране? Как этот новый режим допустил, что оппозиция забаррикадировалась в здании парламента и туда свободно приходили люди? У нас появилась мысль, что организаторы путча, может быть, не смогли собрать все свои силы и ситуацию еще можно как-то спасти.

Утром, – продолжает Гейтс, – когда президентский самолет уже направился в Вашингтон, я получил письмо от Ельцина президенту Бушу. Ельцин был за баррикадами в здании парламента, заявлял о своей решимости сопротивляться и призывал президента Буша поддержать сопротивление путчу. Это было сильное письмо, и я позвонил на борт № 1 Скоукрофту, чтобы зачитать его. После совещания с президентом Скоукрофт вышел к журналистам в салоне самолета и сделал намного более жесткое заявление, нежели то, с каким выступил президент Буш утром, когда у нас еще не было полной информации о происходящем в Москве».

А вот как описывает события того дня уже знакомый нам сотрудник Совета национальной безопасности США Фриц Эрмарт: «Я оставил дома семью, которая праздновала женитьбу сына, и бросился на работу. Пришел в конференц-зал, где все основные эксперты по Советскому Союзу спешно пытались выяснить, что происходит и составить предварительный доклад. Мне показалось, я понял, что надо делать – отправился в свой кабинет к компьютеру и включил поиск по ключевым словам, которые выводили на информацию о состоянии советских вооруженных сил. И через 15–20 минут исследования с удивлением обнаружил, что ничего странного и чрезвычайного с вооруженными силами не происходит! Это было в первую ночь путча и казалось невероятным. Но на основании этих данных я сделал вывод, что эти люди в Москве были не в состоянии даже организовать военную поддержку своего переворота. Они планировали путч, как дворцовый переворот. Он должен был пройти в рамках помещений Политбюро. Они не понимали, что произошло с их страной. И вот тогда (утром 20 августа. – А. М.) мы сделали первый прогноз, что попытка переворота окажется неудачной».

Утром 19 августа (вечер 19-го в Москве) президент Буш попытался позвонить Горбачёву в Форос, но не смог. И тогда он решил позвонить Ельцину в российский Белый дом, хотя все были уверены, что это ему не удастся. «Но к нашему изумлению, – пишет Гейтс, – его тут же соединили. Организаторы путча даже не отключили телефонные линии в здании парламента! Звонок Буша стал большой поддержкой для Ельцина и его сторонников. А единогласное и категоричное осуждение путча со стороны западных лидеров, несомненно, помогло оппозиции. Оно морально поддержало ее и заставило организаторов путча засомневаться в своих действиях».

Между тем, несмотря на первые обнадеживающие прогнозы ЦРУ, напряжение в вашингтонском Белом доме не спадало. Основным источником информации из Москвы было телевидение. «Во вторник, двадцатого, всю вторую половину дня и весь вечер, как и 21-го августа, мы не отрываясь смотрели CNN, – вспоминает Гейтс. – Пойдет ли армия на штурм здания парламента? Мне казалось, что Ельцин повел себя геройски и остался один, как символ демократического лидера, лидера всех реформаторских сил в СССР».

Так думал не только Гейтс. За мужество и героизм, проявленные при организации сопротивления путчу, на многотысячном митинге у Белого дома 22 августа мэр Москвы Гавриил Попов под бурные аплодисменты собравшихся предложил присвоить Борису Ельцину звание Героя Советского Союза. Кто-то предложил сделать его Героем России, кто-то – наградить Георгиевским крестом. Ельцин молча улыбался и своей скромностью зажигал толпу. Герой. Настоящий герой! Но вот что рассказал, вспоминая те события, Руслан Хасбулатов – бывший глава Верховного Совета РСФСР, правая рука Ельцина в те августовские дни, написавший главные документы сопротивления путчистам:

Захват Дома правительства Российской Федерации тогда действительно готовился, но не спецназом КГБ (группа «Альфа» отказалась его штурмовать), а военными. Вот что сообщил в предсмертной записке, адресованной Михаилу Горбачёву, покончивший с собой после провала путча Маршал Советского Союза Сергей Ахромеев, который был помощником президента СССР, а в дни путча активно сотрудничал с ГКЧП: «20 августа, примерно в 3 часа дня, я встречался в Министерстве обороны с Язовым Д.Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется, и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он попросил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генералу Ачалову В.А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова В.А. в течение трех минут о составе войск и сроках действий».

Так что ночь с 20-го на 21 августа была критической. И в тот момент «героический» Ельцин хотел повторить «подвиг» Александра Керенского семидесятилетней давности, драпанув с поля боя в иностранное посольство! В итоге он этого не сделал. Но давайте представим, что Хасбулатов сел бы с Ельциным в ЗИЛ–110, а ведомые генералами войска пошли на штурм. Было бы море крови, геройское сопротивление защитников Белого дома, а «лидер всех реформаторских сил» в это время пил бы кофе в посольстве США и просил политического убежища. Ну а факт, что Ельцин собирался бежать именно в американское посольство, свидетельствует о том, что к тому времени у российского президента уже наладились тесные связи с руководством США, которое окончательно поставило на него. Но остается вопрос: с кем тогда контактировал Ельцин? Позволю высказать предположение на сей счет.

На исходе существования Советского Союза в Вашингтоне долго не могли определиться, на кого из новых российских лидеров делать ставку. На виду были две фигуры: бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Борис Ельцин и профессор Ленинградского университета Анатолий Собчак. Он был ярок, образован, умен, обладал ораторским даром и по популярности соперничал с бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС, если не превосходил его. И на Западе (особенно в США) не могли понять, на кого делать ставку в большой русской игре: на ленинградского интеллектуала и интеллигента или на уральско-московского партократа? Об этом пишут в своих мемуарах Джордж Буш-старший и члены его команды. Вашингтону нужно было создать неформальные каналы общения с будущими «отцами русской демократии».

Один из таких каналов создала профессор Гарвардского университета Сюзанна Масси. Она была русистской, написала несколько хороших книг о России и научную монографию о Павловске, которую ей помог подготовить бывший главный хранитель Павловского дворца-музея, лауреат Ленинской премии СССР Анатолий Михайлович Кучумов, с которым автор этих строк был близко знаком. Масси являлась помощницей Рональда Рейгана по России, она научила его русским пословицам и поговоркам, которыми президент США любил удивлять публику. Масси осталась помощницей по русским делам и у Джорджа Буша-старшего.

Опираясь на свои связи в Белом доме, летом 1990 года Масси создала «Общество друзей Павловска», куда вошли представители высшей аристократической, деловой и теневой политической элиты Запада. Назову лишь несколько имен: принц Садруддин Ага-хан с супругой, принц Робин Сейн Витгенштейн, баронесса Эли де Ротшильд (Париж) и лорд Ротшильд (Лондон), Ричард Форд (сын Генри Форда II), Анна и Гордон Гетти (калифорнийские нефтяные короли), Оппенгеймеры. «Друзьями Павловска» стали также компания Pepsico, несколько американских сенаторов и английских лордов с супругами, послы и генеральные консулы ряда западных стран, графы, бароны, отставные адмиралы, миллионеры, представители старой русской аристократии – всего около 150 человек.

Кучумов познакомил меня с Сюзанной Масси и ее дочерями, благодаря чему мне довелось участвовать в заседаниях «Общества друзей Павловска», которое решало отнюдь не только культурно-просветительские задачи. Через него правящая элита Запада знакомилась с нарождавшейся новой политической элитой России, одним из лидеров которой был Собчак. Через десять лет люди из его питерской команды пришли к власти в России. Но Собчак мог стать президентом еще в июне 1991 года, и тогда судьба не только России могла быть иной. Однако весной, накануне выборов, Ельцин в личном разговоре убедил Собчака баллотироваться не в президенты, а на пост мэра Ленинграда. Собчак согласился, и Ельцин стал первым президентом Российской Федерации.

Но до этого знаменательного события американцы пребывали в сомнениях и вели «ознакомительную» работу с Ельциным – через своего агента, будущего министра иностранных дел России Андрея Козырева. Вела ее всем известная по пылающему киевскому майдану 2014 года сотрудница Госдепартамента США Виктория Нуланд, раздававшая бунтующим майдановцам пачки печенья. Эту акцию назвали «печенюшной дипломатией». Не знаю, что Нуланд давала Ельцину, но через нее шла связь с американским послом в Москве Бобом Страусом. Полагаю, именно с ней был на связи Ельцин, готовясь бежать из Белого дома в посольство США. Мечущегося президента России тогда остановил у лифта Дома правительства Руслан Хасбулатов. Быть может, зря.

В итоге, провалившийся путч вознес «героя Ельцина» на политический олимп, одновременно решив участь Горбачёва. «Пережив реакционный переворот под домашним арестом на своей даче на Черном море, – пишет Гейтс, – Горбачёв по возвращении в Москву подписал приговор своей политической судьбе. Мы в Белом доме с удивлением наблюдали за тем, как он игнорировал Ельцина и мужественное сопротивление вокруг здания парламента, без чего он бы уже не был президентом. А завершил он свое политическое самоубийство тем, что на пресс-конференции 22 августа заявил, что остается коммунистом, хотя и слагает с себя полномочия Генерального секретаря ЦК КПСС».

В самолете на пути из Фороса в Москву Михаил Горбачёв сказал: «Я лечу в другую страну», – а сойдя с трапа, загадочно произнес: «Всей правды об этом никогда не узнают». И оказался прав. Об августовском путче снято множество фильмов, сделаны десятки телепередач, написаны сотни статей и книг. Однако загадка путча не раскрыта поныне, хотя ее знали путчисты, Ельцин и, конечно же, Горбачёв, который ведал, что творилось в стране, и убеждал в этом Буша.

Горбачёв был посвящен в тайны «золота партии» – грандиозные финансовые операции высшего советского руководства. Крупнейшей из них был «швейцарский трансферт» – продажа между декабрем 1990 года и июлем 1991-го западным банкирам 280 миллиардов советских рублей за 12 миллиардов долларов, осевших на тайных счетах за границей. Сейчас это кажется «мелочью», но тогда это были большие деньги. В операции были замешаны премьер-министр СССР Валентин Павлов, министр финансов Владимир Орлов, глава Госбанка СССР Виктор Геращенко и другие «достойные лица». С западной стороны посредниками выступали британский медиа-магнат Роберт Максвелл и теневой финансовый делец, гражданин Швейцарии Курт Шмидт.

Операцию провернули в четыре приема. Три, как казалось ее участникам, прошли как по маслу. Но во время последнего визита Орлова в Швейцарию в июле 1991 года, помимо «пасших» визитера швейцарских спецслужб, его случайно узнал в отеле «Ахерегг» управляющий народным хозяйством кантона Люцерн Нидвальден Вернер Одерматт. На удивленный вопрос Одерматта о цели визита, одетый туристом министр финансов СССР ответил: «Ищу кредиты под залог». Какие кредиты – министр уточнять не стал. Ничего не прояснил и атакованный журналистами Шмидт, лишь сказавший, что его гость провел в Швейцарии «принципиально важные выяснения». Эта история попала на страницы швейцарских газет, и по прилете в Москву Орлов уже в аэропорту подвергся допросу.

Вопрос: Вы были в Швейцарии с частным визитом?

Ответ: Это была командировка советского правительства.

Вопрос: Почему же в обход принятых норм?

Ответ: Чтобы обойтись без бюрократии и встретиться с людьми на неофициальном уровне. Например, с банкирами.

Вопрос: Узнав о том, кто вы, швейцарские власти и наши дипломаты опешили. Ведь вы, как министр финансов, посвящены в государственные секреты и обязательно должны охраняться.

Ответ: Даже если бы меня украли и пытали, я бы ничего не сказал.

Вопрос: И все-таки, цель визита?

Ответ: Горбачёв мне лично доверяет, он сам меня пригласил на этот пост…

Итог «доверия» был таков. В момент отставки Николая Рыжкова с поста главы советского правительства в конце декабря 1990 года внешний долг СССР составлял 35 млрд рублей (по официальному курсу – 19,5 млрд USD). А через девять месяцев он взлетел до 77 млрд долларов! Судьба этих денег неизвестна поныне, хотя 8 апреля 1992 года Горбачёв давал на сей счет показания в Генеральной прокуратуре России.

«Весной и летом 1991 года, – свидетельствует Фриц Эрмарт, – мы (ЦРУ и советники Буша. – А. М.) постоянно докладывали, что политическое напряжение в Москве растет, что когда-то все это взорвется и что вопрос о новом союзном договоре – это критическое испытание. Такие доклады мы направляли в Белый дом постоянно». Знал об этом и Горбачёв. Тем не менее накануне подписания 20 августа нового союзного договора он отправился на отдых в Форос, оставив столицу во власти людей, давно порывавшихся «навести порядок» в стране.

Знал Горбачёв и о надвигавшемся путче. Советского лидера предупреждали через третьих лиц симпатизировавшие ему сотрудники КГБ. Его не раз информировали Джордж Буш и Джек Мэтлок. Об угрозе переворота ему говорил академик Георгий Арбатов, умоляя снять со своих постов главу КГБ В.А. Крючкова, министра обороны Д.Т. Язова и министра внутренних дел Б.К. Пуго. Но Горбачёв не сделал этого, даже когда в апреле и июне 1991 года 11 человек из высшего руководства страны (в том числе названные персоны) дважды пытались устроить дворцовый переворот на заседаниях ЦК и Верховного Совета СССР. Любой здравомыслящий политик на его месте избавился бы от этих людей. Но Горбачёв вел себя как сошедший на грешную землю марсианин, хотя им не был, зато слыл мастером политических интриг.

Многие факты, включая известные материалы следствия по «делу ГКЧП», свидетельствуют, что Горбачёв был в курсе происходящего и со знанием дела убыл в Форос, где его посетила делегация гэкачепистов (В.И. Варенников, О.Д. Бакланов и др.). Любопытная деталь: когда они прибыли, Раиса Горбачёва с ними не поздоровалась, а вот Михаил Сергеевич на прощание пожал им руки. После провала путча в «Известиях» появился «подвальный» опус первого помощника Горбачёва Анатолия Черняева «Форос», где автор всячески выгораживал своего патрона. Первый президент Украины Леонид Кравчук, усомнившись в достоверности изложенных фактов, послал в Форос группу экспертов с целью всё проверить и сопоставить. Более того, он сам приехал в Форос и, всё на месте проверив, сказал в адрес Горбачёва: «Оноре де Бальзак!»

Всё это свидетельствует о том, что Горбачёва и членов ГКЧП связывало нечто гораздо большее, чем они говорили. Создается впечатление, что это была одна команда, еще 17 июня 1991 года делавшая одно дело, а 19 августа оказавшаяся по разные стороны баррикад. Так что случилось между этими датами и о чем молчали и молчат эти люди?

Принято считать, что Советский Союз развалился после подписания 8 декабря 1991 года представителями Российской Федерации, Украины и Республики Беларусь беловежского «Соглашения о создании Содружества Независимых Государств». Де-юре так и было, поскольку в соглашении констатировалось прекращение существования Союза ССР как «субъекта международного права и геополитической реальности». Но де-факто страну развалили значительно раньше, когда из Конституции СССР убрали 6-ю статью, которая гласила: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза… Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма».

Борьба за отмену или изменение этой статьи развернулась на I съезде народных депутатов в конце мая 1989 года. В острых прениях сформировались два политических крыла: умеренное, во главе с Михаилом Горбачёвым, и радикальное, в виде Межрегиональной депутатской группы, сопредседателями которой стали Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Борис Ельцин, Виктор Пальм и Андрей Сахаров. Члены этой группы возглавили растущую в стране оппозицию власти КПСС и потребовали демонтажа советской политической системы.

На II съезде народных депутатов СССР в декабре 1989 года 6-я статья опять вызвала бурную полемику, но большинство депутатов съезда отказалось включить этот вопрос в повестку дня. В ответ оппозиция вывела на улицы народ. 4 февраля 1990 года в Москве прошли массовые митинги и шествия, которые по своему размаху и накалу напоминали демонстрации в Петрограде в феврале 1917 года. Они испугали власть. Но вместо того, чтобы мобилизовать на политическую борьбу с оппонентами колоссальные ресурсы, коими располагала КПСС, верхушка партии решила сдаться. Инициатором капитуляции был Горбачёв.

На следующий день после московских манифестаций состоялся трехдневный расширенный пленум ЦК КПСС, на котором лидер партии заявил о необходимости введения поста президента СССР с одновременной отменой 6-й статьи конституции и установлением многопартийной системы. Поначалу предложение вызвало бурю негодования, но потом было принято. Вот как описал те события Анатолий Собчак: «Практически все, выступавшие на том пленуме, негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того – в самых резких тонах клеймили „так называемых демократов“, говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом так же единодушно проголосовали „за“». Сработала укорененная в партийной массовке привычка голосовать за генеральную линию партии и ее вождя, не думая о последствиях.

На созванном через месяц III Внеочередном съезде народных депутатов был внесен проект «Закона СССР об изменениях и дополнениях Конституции СССР по вопросам политической системы», а 14 марта принят закон «Об учреждении поста Президента СССР и внесении изменений и дополнений в Конституцию СССР», 6-я статья которой теперь гласила: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие политические партии, а также профсоюзные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами». Вместо прежнего «коллегиального главы государства» в лице Президиума Верховного Совета СССР был учрежден пост Президента СССР, наделенного широчайшими полномочиями. А в октябре 1990 года был принят закон «Об общественных объединениях», узаконивший многопартийность.

Но ее надо было еще создать, а отказ правящей партии от руководства страной имел катастрофические последствия. Трусливо сбежав с поля боя, коммунистическое руководство обрекло страну на гибель. Ведь КПСС выполняла функцию скелета в теле Советского государства. Отказавшись от власти, вместо того чтобы ее трансформировать, компартия извлекла из государственного тела скелет, и государство не могло не рухнуть. Тем более что жестко авторитарный Советский Союз на самом деле был рыхлой конфедерацией, поскольку по всем советским конституциям («ленинской», «сталинской» и «брежневской») представлял собой свободный равноправный союз суверенных республик, имевших право свободного выхода из единого государства, причем процедура выхода из Союза даже не была прописана. Руководители советских республик в подходящий момент могли где-нибудь собраться и росчерком пера развалить Советский Союз, что и произошло.

3 апреля 1990 года, когда Литва уже объявила о своей независимости и начался «парад суверенитетов», Верховный Совет СССР принял закон «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР», где прописывалась в общих словах процедура выхода. Но было уже поздно, да и закон мог действовать только при наличии твердой государственной власти. Однако вся властная вертикаль, все скреплявшие страну обручи держались на власти компартии, которая базировалась на 6-й статье конституции. Упразднив ее, руководство КПСС разрушило систему власти в стране и подписало ей смертный приговор. Огромное, сложно устроенное государство, оставшись без руля и ветрил, начало распадаться, а Беловежские соглашения лишь завершили процесс.

После отречения Николая II от престола в начале марта 1917 года, кто-то из его окружения сказал: «Отрекся от трона, как эскадрон сдал». С такой же необычайной легкостью весной 1990 года верхушка КПСС отреклась от власти, отдав на откуп истории Советский Союз. Обуржуазившаяся псевдокоммунистическая «элита» исподволь готовила слом противной ей советской общественно-экономической системы и государства, а когда созрели к тому предпосылки, верхушка компартии отреклась от своей же идеологии и возглавила процесс врастания советского общества в капитализм. За годы перестройки в СССР и за границей были созданы сотни частных партийных банков и коммерческих предприятий (многие существуют и поныне), что подрывало экономический базис коммунистической системы и вело к развалу страны. В итоге крупнейшая мировая держава рухнула как подкошенная, без видимых внешних причин.

Высокопоставленный сотрудник аппарата ЦК КПСС Карен Брутенц, говоря в своей исповедальной книге о кризисных явлениях в разных областях жизни позднего Советского Союза, которые видели в партийных кругах, задается вопросом: означало ли всё это, что система готова была развалиться? И отвечает: «Отнюдь нет. Даже очень слабая власть не упадет сама, ее нужно „подтолкнуть“. А наша власть не была (имея в виду механизмы политического, экономического, пропагандистского и силового принуждения и убеждения). К тому же ее некому было „подтолкнуть“: в стране не было реальной силы, способной бросить властям реальный вызов». И он совершенно прав! В СССР не было силы, способной бросить вызов правившей коммунистической партократии. Развал произошел «сверху». Советский Союз предала, продала и развалила Коммунистическая партия Советского Союза, монопольно правившая страной более семидесяти лет. Таким был итог ее монопольного правления.

Развал Советского Союза случился не в Беловежской Пуще в декабре 1991 года (там лишь завершился процесс), а на пленуме ЦК КПСС 5–7 февраля 1990-го, когда напуганная ходом событий партократия бросила страну на произвол судбы. Выиграл от этого катаклизма лишь один человек – Михаил Горбачёв. Инициатор капитуляции правящей партии в переломный момент истории стал Верховным главнокомандующим Вооруженными силами. Он получил право назначать и смещать военное командование, представлять Верховному Совету СССР, а затем съезду народных депутатов на утверждение и освобождение от должности председателя правительства СССР, Верховного суда, Генерального прокурора, председателя Высшего арбитражного суда и весь состав Комитета конституционного надзора. Он мог объявить мобилизацию, состояние войны, военное или чрезвычайное положение в любых районах страны, вводить временное президентское правление. Он возглавил Совет безопасности СССР и Совет Федерации, куда входили вице-президент Союза и президенты союзных республик. 20 марта 1991 года был принят закон, по которому упразднялся Совет министров СССР и создавался Кабинет министров при президенте, с более низким статусом и более узкими функциями, нежели прежний Совмин.

Де-юре Михаил Горбачёв стал советским диктатором с полномочиями, каких не имел даже Сталин. Через инструменты государственной власти он мог сделать всё, чтобы стабилизировать ситуацию и спасти Союз в обновленном, пусть даже не полном виде. Тем более что 17 марта 1991 года был проведен референдум за сохранение обновленного Союза ССР, на котором три четверти голосовавших высказались «за». Но результаты референдума ни верховная власть, ни политические партии и движения всерьез не восприняли. Михаил Горбачёв, вместо того чтобы опереться в своей политике на ясно выраженную волю народа, повел очень странные, ведомые только ему, закулисные игры внутри страны и вовне.

Советское руководство начало устранять союзные политические режимы в Восточной Европе. Москва приложила руку к свержению не только ершистого румынского лидера Николае Чаушеску, но и самых верных союзников СССР в лице Тодора Живкова и Эриха Хонеккера, который потом оказался в той самой тюрьме, в которой сидел при власти Гитлера. Это было сделано потому, что Хонеккер мог помешать аншлюсу ГДР с Западной Германией, о чем Горбачёв договорился с Гельмутом Колем. Последний премьер-министр ГДР Ханс Модров в недавнем интервью российским журналистам сказал: «У Советского Союза было 350 тысяч солдат на территории ГДР, и Москва вела переговоры только о том, как вернуть этих солдат домой. По вопросу о НАТО или о выводе западных воинских частей переговоры должным образом не велись… Горбачёв не был великим политиком. Советский Союз позволил нам пасть». Последний глава Социалистической единой партии Германии Эгон Кренц назвал поведение Горбачёва в отношении ГДР предательством. Исчезновение ГДР и вывод оттуда советских войск привел к разрушению Варшавского договора, который был распущен 1 июля 1991 года, при сохранении НАТО. Горбачёву пообещали, что НАТО ни на йоту не приблизится до советских границ, и он поверил.

Не менее разрушительной была внутренняя политика союзного Центра, который не препятствовал росту националистических и сепаратистских движений в национальных республиках, а автономные республики в составе РСФСР Горбачёв предложил уравнять в правах с союзными, что вело к развалу Российской Федерации. Горячие споры о неадекватном поведении Горбачёва (глупость или измена?) идут до сих пор. А официального расследования деятельности Горбачёва и его соратников так и не было.

В начале марта 1990 года, перед III Съездом народных депутатов СССР, на котором генсек ЦК КПСС был избран президентом Советского Союза, прошло заседание литовского сейма, где был принят акт о государственном суверенитете Литвы. Этот акт и изменение 6-й статьи Конституции СССР открыли путь к развалу страны. Как свидетельствуют материалы «дела ГКЧП», тогда в головах будущих заговорщиков возникло убеждение, что Советский Союз надо спасать чрезвычайными методами. И именно в тот момент Горбачёв сделал политическую рокировку, которой сопутствовали любопытные кадровые перестановки.

Став президентом СССР, Горбачёв «сдал партию» серому партаппаратчику Владимиру Ивашко, а вице-президентом СССР сделал ничтожную личность – Геннадия Янаева, который во время путча стал исполнять его обязанности и номинально возглавил ГКЧП. Съезд народных депутатов СССР дважды отклонял кандидатуру Янаева, но Горбачёв упорно ее отстаивал и пригрозил, что если Янаева не изберут, то он, Горбачёв, подаст в отставку. В итоге, как бы отстранившись от руля партии, Горбачёв сохранил за собой контроль над ее деятельностью и финансовыми ресурсами. Готовя свой уход с поста Генерального секретаря, он открывал путь к вершине партийной власти серому кардиналу КПСС Олегу Шенину, а протащив на государственный пост № 2 Янаева, великий стратег, похоже, проигрывал сценарий будущего ГКЧП. В час Х этот человек мог стать и. о. Михаила Горбачёва, сделать грязную работу по «наведению порядка» в стране, а потом вновь уступить ему штурвал корабля.

И это не домыслы. После провала путча в кабинете Янаева был найден написанный 19 августа 1991 года шестистраничный «Проект выступления и. о. Президента СССР товарища Янаева Г.И. на сессии Верховного Совета СССР», где говорилось: «Тяжело говорить о случившемся… Страна ввергнута в катастрофу. Развал государства, развал экономики, раскол и нравственное падение общества – это факты. Должных мер, адекватных ситуации, не принималось. Хотя все понимали, что нужно делать. Я подчеркиваю – все! Рано или поздно кто-то должен был взять ответственность на себя. И это не логика путча, это суровая необходимость… Сейчас все страшно возбуждены – не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить – с ним всё в порядке… Подчеркиваю, это мой друг… Задачи, стоящие перед страной, надо решать любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу».

Этот текст написал вечером 19 августа в Кремле срочно вернувшийся из Сочи в Москву помощник Горбачёва, маршал С.Ф. Ахромеев, который в дни деятельности ГКЧП стал добровольным помощником Геннадия Янаева, по чьей просьбе и установкам составил «проект выступления» и ознакомил с ним своего нового шефа. В этом документе привлекают внимание два обстоятельства. Фраза «Все понимали, что нужно делать. Я подчеркиваю – все!» и, по сути, четко изложенный план кремлевской рокировки с временной заменой Горбачёва Янаевым, который после жесткого решения определенных задач был готов уступить «штурвал корабля» Горбачёву. Очевидно, что этот замысел возник не спонтанно, а задолго до путча и не в янаевской голове. Не случайно на следствии по «делу ГКЧП» Янаев упорно твердил: «Горбачёв всё знал!»

Вариант «регулируемого путча» с временным «уходом в тень» оставлял Горбачёву широкое поле для маневра. В случае успеха путчистов он мог триумфатором вернуться в Москву и, говоря с позиции силы с оппозицией и сепаратистами, приступить к исполнению своих конституционных обязанностей. А в случае провала путча, он всегда мог сослаться на то, что был изолирован заговорщиками, никакого отношения к путчу не имел и вновь оказался бы на коне. Поэтому планам «переворота» Горбачёв не мешал. Этот вариант устраивал и будущих гэкачепистов – иначе зачем его хотел обнародовать номинальный глава ГКЧП? Процесс шел своим чередом, но тут…

Событие, спровоцировавшее августовский путч, стоившее Горбачёву власти, и в конечном счете похоронившее КПСС и СССР, случилось ночью 30 июля 1991 года на государственной даче под Москвой, где тайно встретились три президента: президент СССР Михаил Горбачёв, президент РСФСР Борис Ельцин и президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. Горбачёв собирался на отдых в Форос перед подписанием 20 августа нового союзного договора, за который ратовали руководители большинства союзных республик, и на встрече «большой тройки» решил обсудить принципы формирования нового конфедеративного Союза, права и обязанности входящих в него республик, принципы разделения властей, а также кадровые вопросы.

Разговор был откровенный и жесткий. Ельцин требовал отставки союзного правительства и неограниченной власти в пределах РСФСР. Назарбаев ратовал за усиление роли союзных республик в единой евразийской империи (СССР). Горбачёву тоже нужен был Советский Союз, ибо он являлся его главой. В итоге договорились так. После 20 августа будут выборы президента нового союзного государства с участием действующего президента СССР. Борис Ельцин прекратит нападки на союзный Центр, но взамен получит для Российской Федерации широкие права, а для себя лично большую власть. А пост премьер-министра нового Союза Горбачёв предложил Назарбаеву, который, не вмешиваясь в ельцинские дела, наведет порядок в высшем эшелоне власти и союзных республиках. Назарбаев согласился, но при этом сказал, что руководить слабым, недееспособным правительством он не будет и что в руководстве страны надо произвести радикальные перемены, сменив недееспособную московскую правящую элиту людьми из непораженных сепаратизмом республик, каковыми были тогда Казахстан и республики Средней Азии. Взвесив все «за» и «против», Горбачёв согласился. Вице-президентом нового Союза Горбачёв хотел сделать Шеварднадзе, а когда тот отказался, то предложил этот пост президенту Киргизии Аскару Акаеву.

Эти договоренности означали, что после подписания 20 августа нового союзного договора в руководстве СССР должна была произойти кадровая революция. Кроме премьера Павлова, которого выбивал Назарбаев, в отставку уходил весь союзный кабинет министров (включая министра обороны Язова и министра внутренних дел Пуго), лишались постов председатель КГБ Крючков и его заместители, а также сонм московских чиновников разных рангов, особенно пенсионного и близкого к нему возраста. Состав союзного кабинета министров и ключевых министерств и ведомств отныне должен был определять новый премьер-министр по согласованию с руководством союзных республик, а аппарат ЦК КПСС низводился на третьи роли.

По сути, речь шла о самой радикальной с 1930-х годов чистке правящих в Союзе элит при сохранении за Горбачёвым номинальной верховной власти. На смену недееспособным московским барам, погрязшим в коррупции и финансовых преступлениях, приходила среднеазиатская автократия, которая в заботе о великой евразийской империи железной рукой навела бы в стране порядок. А Горбачёв, пугая судьбой советского ядерного потенциала и прочими непредсказуемыми последствиями, сумел бы убедить мир в необходимости таких действий. К тому же Ельцин ему бы в том не мешал.

Комбинация гениальная! До такого мог додуматься только Горбачёв. Казалось, великий комбинатор учел всё. Не знал он только одного – что его «тайную вечерю» с Ельциным и Назарбаевым запишут, и эти пленки через начальника охраны президента СССР генерал-лейтенанта Юрия Плеханова попадут к Крючкову, Павлову и К^о. Прослушав их, те пришли в ужас и решили любым путем сорвать подписание 20 августа союзного договора. Когда в начале 2000-х я рассказал эту историю одному московскому дипломату, тот воскликнул: «Эту орду он (Горбачёв. – А.М.) хотел привести в Москву?! Так, значит, они (ГКЧП. – А. М.) защищали нас и были правы?» А потом покачал головой и произнес: «С Батыя начали, Батыем и закончили».

Не меньший ужас планы Горбачёва вызвали и у определенных кругов на Западе, кровно заинтересованных в сохранении у власти в Москве прежней правящей верхушки, с которой у многих западных корпораций и банков установились тесные связи. За годы горбастройки из СССР на Запад было вывезено золота, валюты и драгоценностей на сумму более 100 миллиардов долларов. Западные банки скупили сотни миллиардов советских рублей с целью их инвестирования или скупки объектов собственности в СССР. Советская коммунистическая элита успешно вливалась в глобальный капитализм. Новое руководство страны могло пустить эти планы прахом, а в случае развала Советского Союза купленные за миллиарды долларов советские рубли в одночасье превратились бы в фантики. Поэтому союзниками гэкачепистов стали влиятельные круги мировой финансовой олигархии, от лица которых 16 августа в Москву инкогнито прилетел швейцарец Курт Шмидт и находился в советской столице до 26-го числа.

«Заговор» Горбачёва – Ельцина – Назарбаева насмерть перепугал всех этих людей и толкнул на путч, который должен был либо образумить Горбачёва, либо отстранить его и его «сообщников» от власти. И если раньше шел сложный политический процесс, который Горбачёв худо-бедно, но контролировал, то с 30 июля начал быстро зреть заговор внутри заговора царедворцев против царя, о котором тот вряд ли знал. Силы у заговорщиков были. Но так как времени было в обрез, а действовали они неумело и нерешительно, то вместо путча вышла трагикомедия с катастрофическими для этих людей и их дела последствиями.

Зачем Горбачёв сотворил свой «заговор» – ведомо только ему. Скорее всего, он понял, что вариант с «уходом в тень» чреват для него потерей власти, а сговор с Ельциным и Назарбаевым власти его не лишал. Так, сам того не желая, Горбачёв спровоцировал путч, лишивший его власти и разваливший Советский Союз.

В июле 1991 года Борис Ельцин создал секретную комиссию по расследованию финансово-экономической деятельности руководства СССР, КПСС и КГБ, которую возглавил тогдашний ельцинский фаворит Геннадий Бурбулис. А после провала путча ГКЧП были созданы парламентская комиссия Верховного Совета РСФСР и следственная бригада Генпрокуратуры России, которую возглавил следователь по особо важным делам Сергей Аристов. Курировал расследование генеральный прокурор РФ Валентин Степанков. Была поставлена задача: выявить обстоятельства августовского путча, а также разыскать и, хотя бы частично, вернуть вывезенные за границу советской верхушкой финансовые активы. Спустя много лет Степанков рассказал: «Мы отработали несколько версий. Мы должны были убедиться, что эти деньги не изымались из госбюджета и не похищались здесь, в СССР. Это версия первая. Вторая версия – что эти деньги похищались, выводясь за рубеж».

Следствие началось 26 августа – через пять дней после провала путча, когда журналисты и следователи вошли в кабинеты партийных бонз в здании ЦК КПСС на Старой площади. При обыске, помимо документов, там были найдены пачки денег в иностранной валюте, не учтенных в бухгалтерских книгах. В Управлении делами ЦК КПСС была проведена финансовая ревизия. По ее итогам в октябре 1991 года Генпрокуратура России возбудила уголовное дело «о расследовании финансово-хозяйственной деятельности КПСС», которое в обиходе стали называть «делом о золоте партии».

По официальным данным, КПСС получала в год около трех миллиардов рублей. О реальных доходах был осведомлен казначей партии Николай Кручина, но он свел счеты с жизнью в тот самый день, когда следователи прокуратуры вошли в его рабочий кабинет. По данным парламентской комиссии Российской Федерации, за период с марта 1990-го по август 1991 года руководство КПСС и КГБ СССР организовало около 600 коммерческих структур с участием иностранных фирм, вложив в них 3 миллиарда рублей. Позднее выявились иные цифры: 1453 совместных предприятия и акционерных общества со смешанным капиталом (из них 84 крупных за рубежом), при объеме вложений в 14 миллиардов рублей и 5 миллиардов долларов.

Целью этой деятельности был вывоз и накопление на счетах в зарубежных банках очень крупных денежных сумм. Утечка капиталов осуществлялась путем хитроумных схем и имела множество форм: трансфертные операции путем обмена валют; переправка государственных и партийных средств за рубеж через систему совзагранбанков (Евробанк, Московский Народный банк и др.) и по линии КГБ; присвоение государственных ценностей для продажи на Западе; размещение доходов от экспорта на счетах в западных банках; вложение вывезенных средств в акции, объекты собственности и недвижимость за границей; присвоение иностранных кредитов. Полной ясности здесь нет и поныне. Очевидно одно: в 1990–1991 годах из СССР утекло неведомо куда валюты и валютных ценностей на десятки миллиардов долларов.

Огромный размах имели операции с ценностями Гохрана. За годы горбастройки из СССР было вывезено 1555,2 тонны золота, весь государственный запас платины на сумму 250 млн долларов и горы драгоценных камней на сумму не менее 5 млрд долларов. Часть золота была продана на мировых биржах, а часть заложена в иностранных банках под исчезнувшие кредиты. Валютными операциями занимался Внешэкономбанк, получивший на это правительственную лицензию. Там был открыт секретный депозитный счет № 1. Вот что поведал о нем Степанков: «При допросах мы увидели, что даже не все секретари ЦК КПСС понимали механизм (вывоза денег. – А. М.). Больше половины их даже не знало о том, что во Внешэкономбанке СССР существует так называемый депозит номер один, где и аккумулировались эти средства, ежегодно и расходовались».

Главными фигурами грандиозного предприятия были: управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, глава правительства СССР Валентин Павлов, руководство Министерства финансов и Госбанка СССР, а также их дочерних структур; руководство Международного отдела ЦК КПСС, ряд генералов и офицеров КГБ. Кроме того, к делу были привлечены сотни доверенных лиц и посредников, на которых оформлялись анонимные банковские счета и вклады с целью скрыть их истинных распорядителей и владельцев.

Центром финансовых операций была Швейцария. В конце сентября 1991 года советское посольство в Берне направило в Департамент иностранных дел Швейцарии (ДИД) официальную ноту с просьбой о проверке наличия счетов КПСС и компартии РСФСР в швейцарских банках, а также замораживании находящихся на них средств. Москва ожидала позитивного отклика. Но швейцарцы встретили ноту весьма прохладно. Представитель ДИД обратил внимание на то, что нота составлена «в слишком общих выражениях», что швейцарской стороне «необходима дополнительная информация», и упомянул законодательство своей страны, где есть статья о банковской тайне. Тогда же, в сентябре, желая найти каналы нелегальной утечки советского золота на мировые рынки, Цюрих посетил председатель правления Центрального банка РСФСР Георгий Матюхин. Его приняли вежливо, но визит не увенчался успехом. Затем попытки взять швейцарскую «крепость» предприняла в ходе следствия по «делу КПСС» Генеральная прокуратура России. Но и они не дали существенных результатов.

Без особых успехов продвигалось и следствие внутри России. По имеющимся данным, с конца августа по октябрь 1991 года в СССР и за его пределами произошло более 1700 смертей лиц, причастных к финансовой деятельности КПСС. Прочие «посвященные» (включая арестованных по делу ГКЧП) предпочитали молчать или ломали дурочку. Некоторые функционеры сбежали. Например, заведующий Международным отелом ЦК КПСС Валентин Фалин. Когда к нему пришли с обыском, то сейф в его рабочем кабинете оказался пуст, а в нем стояла недопитая бутылка армянского коньяка. А один из подследственных (бывший союзный премьер-министр В.С. Павлов) цинично заявил следователю Евгению Лисову: «Если российские власти действительно настолько недальновидны, что засудят Горбачёва, Шеварднадзе и Яковлева по делу о партийных деньгах, то никакой помощи Запада вам не видать как своих ушей».

Были и другие проблемы. Найденные кое-где партийные миллионы государственные финансовые институты принимать не спешили. Лишь весной 1992 года Сбербанк и Внешторгбанк России начали делать это, а Внешэкономбанк СССР объявил себя банкротом. Непросто складывались отношения следствия со спецслужбами. Сергей Аристов признался в интервью газете «Известия»: «С внешней разведкой контакт, наконец, установили. Нашли с ними приемлемую форму общения, чтобы, с одной стороны, не раскрывать их агентурных секретов, а с другой – удовлетворить любопытство следователей. С Министерством же безопасности России (преемником КГБ. – А. М.) отношения наши складываются трудно».

Не хватало опытных кадров. Генеральная прокуратура СССР была отстранена от следствия, а в прокуратуре России работала в основном провинциальная молодежь, которой не платили зарплату. Возникла и серьезная правовая коллизия. Ведь чтобы сделать вывод о законности или незаконности финансовых операций КПСС, надо было отделить партийные деньги и собственность от государственных. А как это сделать в обществе, где партия и государство были неразделимы?

16 ноября 1991 года в российских СМИ было опубликовано «Обращение членов Конгресса бирж к парламентам, правительствам и партиям» СССР и мира, где говорилось:

С высоты нашего времени и с учетом опыта «лихих 1990-х» многие положения этого обращения представляются наивными и даже нелепыми. Но в том, что капитаны нарождавшегося российского бизнеса (будущие прожорливые «новые русские») тогда хотели найти спрятанные деньги и собственность бывшей советской номенклатуры, опасаясь конкуренции с ее стороны, сомнений не вызывает. Того же желала и высшая российская власть. В те дни государственный секретарь Геннадий Бурбулис представил президенту России секретный доклад по расследованию финансово-экономической деятельности КПСС. Его текст никогда не обнародовался, однако фрагменты доклада попали на страницы западной прессы.

Вот что писал о нем в августе 1994 года французский журнал Paris Match: «В начале октября 1991 года в руки Бориса Ельцина попал отчет, ставший плодом трехмесячного расследования финансовой деятельности партии, в котором с удручающими подробностями рассказывалось о создании руководством КПСС целой невидимой экономики, которая действовала в течение многих лет. Были созданы 84 акционерных общества, тайно принадлежавших КПСС и работавших в самых разных сферах – страхование, банковское дело, морской транспорт, лизинг, недвижимость, импорт-экспорт. Гигантская подпольная сеть раскинулась в десятках стран: Австрии, Швейцарии, ФРГ, Франции, Великобритании, Италии, Бельгии, Японии, Канаде, Филиппинах и США. Дублировалась эта сеть паутиной счетов и фирм, размещенных в местах, называемых „налоговым раем“ (офшорах. – А. М.), поскольку деньги дают там хороший прирост».

«Но, когда комиссия Бурбулиса попыталась отыскать эти испарившиеся в „налоговом раю“ деньги, она наткнулась на стену», – посетовал автор статьи, французский журналист Жерар де Вилье, и продолжил: «Обнаружив факт продажи 280 миллиардов рублей за 12 миллиардов долларов, созданная Борисом Ельциным комиссия нашла только след этих денег. Потому что эти доллары, вместо того чтобы укрепить собой валютные авуары Госбанка, были помещены за границей в швейцарские, канадские, французские, немецкие и британские банки. Разумеется, не как вклад правительства СССР, а на имя созданных в „налоговом раю“ обществ и фирм, настоящих владельцев которых определить невозможно. Поэтому документами, собранными комиссией Бурбулиса, занялись эксперты, которые выяснили, что в течение более чем 40 лет – задолго до „ускорения“ 1990 года – коммунистические руководители не делали никакой разницы между государственным и партийным бюджетом. Обнаружились следы многочисленных вояжей за границу членов партийной финансовой комиссии, которые сопровождались снятием со счетов в советских банках крупных наличных сумм. Эти деньги в бумажных купюрах перевозили в чемоданах офицеры КГБ, не проходившие таможенного досмотра в своей стране и легко обходившие его в стране назначения благодаря дипломатическим паспортам».

Подводя итог деятельности комиссии Бурбулиса, французский журнал написал: «Комиссия завершила свою работу выводом, что с 1989 по 1991 год КПСС перевела за границу примерно 20 млрд долларов, разместив их на семи тысячах банковских счетов по всей планете. И в течение всего этого времени Советский Союз не переставал требовать от Запада все новых валютных кредитов. Из 300 миллиардов рублей Борису Ельцину к октябрю 1991 года досталось лишь шесть: 4 миллиарда в форме недвижимости на территории России и еще 2 миллиарда на официальном счете партии в Госбанке. Куда же девалось всё остальное?»

Этим вопросом в конце 1991-го – начале 1992 года задавались все. Тема партийных денег не сходила со страниц газет, а питерский исследователь Игорь Бунич написал по материалам комиссии Бурбулиса нашумевшую в свое время книгу «Золото партии», полную ошибок и голословных утверждений. Тогда это была животрепещущая проблема, поскольку советское руководство оставило своим правопреемникам страну в чем мать родила – без золотовалютных резервов, кредитов, со 100-миллиардным внешним долгом, разваленной экономикой, пустыми полками магазинов и государственным запасом продовольствия на 3 недели. Молодым российским реформаторам пришлось срочно решать проблемы, схожие с теми, какие решали большевики после военного коммунизма. Проблема валюты была одной из острейших. И спрятанное где-то «золото партии» могло ее хотя бы отчасти решить.

15 января 1992 года и. о. премьер-министра России Егор Гайдар объявил ультиматум владельцам валютных счетов в иностранных банках и лицам, занимавшимся незаконным вывозом валюты и драгоценностей из СССР. Он дал им два месяца для возвращения награбленного добра и добавил, что после указанного срока их ждут суровые кары, а розыском ценностей займется некая частная сыскная фирма. Имелась в виду основанная Жюлем Кролем знаменитая американская фирма Croll Associates, преуспевшая в розысках многомиллионных вкладов бывшего президента Филиппин Ф. Маркоса, бывшего диктатора Гаити Ж.-К. Дювалье, Саддама Хусейна и других персон. На ультиматум никто не откликнулся, и в феврале 1992 года правительство России обратилось к этой фирме с просьбой найти вывезенные бывшим советским руководством деньги и ценности.

А в конце января Швейцарию посетила делегация Генпрокуратуры России во главе с В.Г. Степанковым, которая привезла документы о «перекачке» в швейцарские банки через посредство подконтрольных КПСС и КГБ предприятий и фирм очень крупных денежных сумм. Визитеры также предъявили документ о том, что КПСС является запрещенной в России организацией. На визит возлагались большие надежды. Но Швейцарский национальный банк уведомил гостей, что в швейцарских банках на счетах организаций бывшего СССР хранится лишь около 1,9 миллиарда долларов, а задолженность Советского Союза швейцарским финансовым учреждениям составляет не менее 2,5 миллиардов долларов. Представитель Ассоциации швейцарских банков уверил, что швейцарцы «предпринимают определенные шаги с целью воспрепятствовать снятию средств со счетов бывших советских организаций» и что «все счета бывшего советского правительства в Швейцарии в настоящее время заблокированы». Однако следом добавил, что у швейцарских банкиров «есть серьезные сомнения относительно законности претензий отдельных республик бывшего СССР на эти фонды». А представитель Департамента юстиции и полиции Швейцарии Г. Кистлер сказал: «России придется предоставить швейцарским властям дополнительную информацию о деньгах КПСС, тайно переведенных в швейцарские банки».

Москве дали понять: чтобы утвердить свое право истца на разыскиваемые в Швейцарии капиталы, руководству России нужно устроить судебный процесс над бывшим руководством КПСС и СССР и доказать их преступность. Но ведь Советский Союз был всеми признанной великой державой, постоянным членом Совбеза ООН. С точки зрения международного права там был легитимный политический режим, доказать его преступность и незаконность подписей советских руководителей на документах о вывозе за пределы СССР валюты и драгоценностей было практически невозможно, по крайней мере для послесталинской эпохи. В эту правовую преграду, как в глухую стену, уперлось расследование финансово-экономической деятельности высшего советского руководства.

Между тем на Западе разгорался громкий скандал по поводу финансовых операций руководства СССР и его «братских партий и стран». В октябре 1991 года лондонская газета The Guardian сорвала покров тайны с операции «швейцарский трансферт» и раскрыла детали июльского визита министра финансов СССР Владимира Орлова в Швейцарию. Французский журналист Эрик Лоран выпустил серию статей, а затем книгу «Крах, или Некоторые подробности падения Горбачёва», где сообщил, что накануне развала СССР из страны было незаконно вывезено валюты и драгоценностей на сумму минимум в 38 миллиардов долларов, из коих 12 миллиардов были выручены за продажу 280 миллиардов советских рублей накануне путча. Ссылаясь на информацию французских и швейцарских спецслужб, Лоран утверждал: «Рубли были переведены через Госбанк СССР, который возглавлял В. Геращенко, по распоряжению управляющего делами ЦК КПСС Н. Кручины». Свое расследование вели журналист Paris Match Жерар де Вилье, Пьер Верлуиз из Международного французского радио и другие.

Поражал размах операций: Швейцария (банки), Франция (портовые сооружения, недвижимость), Италия (стройиндустрия, торговые сделки, наркобизнес), Польша и страны Балтии (транзит энергоресурсов, цветных металлов и пр.), Германия (собственность Западной группы войск), США (золото, драгоценные камни, недвижимость, банки). В Венгрии был устроен диспетчерский пункт. Крупные капиталовложения были сделаны в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке, в офшорных зонах Латинской Америки.

День ото дня скандал нарастал, и в эпицентре его вырисовывалась фигура отца перестройки. Вот вывод, сделанный авторитетной французской газетой Le Figaro: «Из Советского Союза в последние месяцы его существования на Запад было переведено 26 миллиардов долларов. Кроме того, значительная часть его золотого запаса (почти весь! – А. М.) переправлена в Швейцарию, Канаду и Лихтенштейн, где спрятана в надежных местах. Координировал и осуществлял эти акции КГБ. Горбачёв закрывал на это глаза». А вот мнение Paris Match: «В 1990 году утечка финансов из Советского Союза приобрела невероятные размеры. В центре системы, разработанной ядром Коммунистической партии, – Швейцарская Конфедерация. Одним из организаторов утечки капиталов с целью обеспечить выживание коммунизма оказался Михаил Горбачёв».

Под звон скандальных «колоколов» в России зазвучали требования о привлечении Горбачёва к расследованию финансово-экономической деятельности КПСС. Тот долго не соглашался, а влиятельные западные друзья небезуспешно пытались избавить «Горби» от неприятностей. И все же в апреле 1992 года Горбачёв скрепя сердце явился в Генеральную прокуратуру России. Допрашивал его молодой следователь В. Карасев. Допрос вызвал небывалый ажиотаж. «Считаю своим личным долгом оказать следственным органам посильное содействие в установлении истины по этому делу, – сказал в тот день Горбачёв. – Тем более, как я понял из беседы со следователем, они действительно занимаются не политическим, а профессиональным вопросом: прощупывают возможные криминогенные узлы возникшей ситуации. В предварительной беседе с генеральным прокурором России Степанковым мы договорились: если нужны мои показания – пожалуйста! Никаких тайн в финансовых вопросах партии быть не должно».

А после допроса Михаил Сергеевич уточнил: «Да их в последнее время и не было. Конечно, в прошлом бюджет КПСС широко не оглашался, даже не все члены партии знали наши доходы и расходы. Но на XXVIII съезде мы всю партийную смету предоставили коммунистам открыто. Иное дело, как мы с этими деньгами обходились. Ведь сначала партийные деньги лежали мертвым грузом в банке. Потом, когда мы уменьшили членские взносы, то потеряли существенную часть доходов. Встал вопрос: как восполнять потери? Принялись учиться коммерции: сокращали аппарат ЦК и обкомов, пустили партийные деньги в дело, в оборот, чтобы они приносили партии доход. Но делалось всё это на основании законов. Другой вопрос – умело ли мы это делали? Я не исключаю злоупотреблений с партийной кассой. В партии были разные люди. Но всё это могло происходить за пределами принятых Политбюро решений. А в законности финансовых решений Политбюро – убежден. Мне лично ни о каких злоупотреблениях с финансами партии неизвестно». Так-то вот…

В объективном расследовании финансово-экономической деятельности советского руководства не были заинтересованы влиятельные политические и деловые круги Запада. Приведу интересный факт. После провала путча руководители уже фактически независимых союзных республик потребовали от Москвы сообщить данные о наличии и месте нахождения золотого запаса СССР, почти целиком вывезенного на Запад, и обратились к странам «Большой семерки» с просьбой о предоставлении им кредитов под залог этого золота. Глава Межгосударственного экономического комитета, бывший премьер-министр РСФСР Иван Силаев подписал, подготовленное еще В.С. Павловым, решение о закладе за рубежом дополнительно 50 тонн из оставшегося в Гохране советского золота.

Переговоры об этом проходили в Москве в декабре 1991 года, в самый канун развала СССР. Россию на них представлял министр экономики и финансов Егор Гайдар, «Большую семерку» – статс-секретарь министерства финансов ФРГ Хорст Келлер, личность в финансовом мире известная. В 2000 году он должен был сменить Мишеля Камдессю на посту главы Международного валютного фонда, но США воспротивились этому. На переговорах Х. Келлер и его западные коллеги вели себя весьма странно. В итоговом коммюнике они не педалировали вопрос о золотом залоге, а лишь туманно «выразили согласие при необходимости открыть для советских республик кредитные линии под золотое обеспечение». А Келлер, кроме уведомления о том, что «кредиты будут предоставлены лишь после того, как заложенное государственное золото поступит в хранилища банков», сказал поразившую многих фразу: «Это золото в настоящий момент представляет какую-то тайну. Тот, кто посягает на эту тайну, может поставить под угрозу существование нынешних правительств».

Он имел в виду западные правительства. То же касалось западного банковского и бизнес-сообщества, тесно сотрудничавшего с полукриминальной советской верхушкой. О масштабах сотрудничества говорит хотя бы такой факт. Одним из организаторов системы вывоза капиталов и ценностей из СССР за рубеж был полковник Первого Главного управления КГБ Леонид Веселовский, направленный в ноябре 1990 года по просьбе ЦК КПСС решением своего руководства (В.А. Крючков, Ф.Д. Бобков) в подчинение Николая Кручины. 7 сентября 1991 года на допросе «по делу ГКЧП» он сообщил: «В результате установленных связей с разными зарубежными компаниями у меня появилась возможность решать более серьезные хозяйственные задачи. В частности, такие, как получение финансовых кредитов от частных финансовых групп (до 100 миллиардов долларов на 10–12 лет)». Частные финансовые группы – это Лондонский клуб кредиторов – банковская элита Запада, кровно незаинтересованная в расследовании, которое шло в России.

В те дни в мир иной уходили очень важные люди. В декабре 1991 года загадочно выпал за борт своей трехпалубной океанской яхты и погиб тесно связанный с Ротшильдами британский медиа-магнат Роберт Максвелл – одна из ключевых фигур в закулисных связях деловых и политических кругов Запада с советской верхушкой, включая Михаила Горбачёва, с которым Максвелл дружил и не раз встречался. Последний раз они виделись в июле 1991 года на саммите «Большой семерки» с участием Горбачёва в Лондоне. О чем говорили – неизвестно. Но их беседа совпала с пребыванием министра финансов СССР В.Е. Орлова по «трансфертным делам» в Швейцарии. И вот Максвелл погиб. Следов насилия или отравления обнаружено не было. Однако известно, что перед смертью он пил какие-то капли из судовой аптечки. Вернее, ему дали их выпить. Как установило расследование, проведенное журналистами BBC, Максвелла отправили в мир иной агенты «Моссада» за то, что он шантажировал руководство Израиля. А накануне смерти на борт его яхты Lady Gislen якобы пришла загадочная радиограмма без подписи и обратного адреса: «Обеспечьте трансферт по плану три».

25 мая 1992 года на окраине столицы Сицилии Палермо взрывом полутонны (!) взрывчатки был убит в бронированном автомобиле 52-летний судья Джованни Фальконе – главный борец с итальянской мафией. Фальконе был легендарной личностью. Его убийство потрясло Италию и подвигло власти на решительную борьбу с мафией, принесшую ощутимые плоды. Однако мало кому известно, что по секретному указу президента Италии Франческо Коссиги судья занимался выяснением обстоятельств нелегального ввоза в страну денег КПСС. Он многое знал, и в конце мая 1992 года должен был вылететь с пачкой документов в Москву. Но накануне его не стало.

Оказывалось и мягкое по форме давление. Накануне допроса Михаила Горбачёва в Генпрокуратуре России в газете Independent на первых полосах вышли две статьи П. Тордея и Т. Барбера, посвященные тайному вывозу из СССР валюты и драгоценностей. «Бывшая КПСС и члены советского руководства, – говорилось в первой статье, – переправили огромное количество золота и ценностей за рубеж, особенно в последние месяцы коммунистического правления». Cо ссылкой на документы утверждалось, что накануне путча из Советского Союза было вывезено от 8 до 15 миллиардов долларов, «но есть подозрения, что реальная цифра намного выше». Затем шла любопытная фраза: «Появление подобных свидетельств совпало с просьбой российских прокуроров, чтобы М. Горбачёв оставался в течение следующего месяца в Москве для дачи показаний по поводу этого скандала». Далее сообщалось, что в попытке укрепить доверие Запада правительство Бориса Ельцина попросило американскую фирму Croll Associates заняться расследованием утечки капиталов из СССР и, что расследованием занимаются также ЦРУ и Интерпол и, наконец, был сделан намек, что эта история «может подорвать усилия нового российского правительства, нацеленные на получение финансовой помощи со стороны Запада, так как незаконно переведенные фонды исчисляются миллиардами долларов».

Во второй статье говорилось, что незаконный вывоз капиталов из СССР начался еще в 1945 году. Эта практика получила широкое распространение в эпоху Л.И. Брежнева. Но «огромные суммы денег и ценности начали вывозиться из бывшего Советского Союза, начиная с 1985 года, когда М.С. Горбачёв пришел к власти». Утечка капиталов имела три формы: тайная переправка средств из фондов КПСС за рубеж для обеспечения выживания партии в период реформ; присвоение государственных ценностей для продажи на Западе; размещение доходов от экспорта на счетах в западных банках. В 1991 году этот возникший некогда ручеек «перерос в мощный поток». А завершалась статья поразительной фразой: «По мере того как следователи начинают врезаться в пласты коррупции, появляются свидетельства возможной причастности к этому не только Горбачёва, но и некоторых политических деятелей, связанных с реформистским правительством России», которые «имеют счета в лондонском банке Golders Green».

Появление таких статей накануне важного допроса советского лидера вряд ли было случайным. Запад был заинтересован в его молчании, ибо в случае успешного расследования «дела КПСС» деньги советских организаций и лиц, арестованные на счетах в западных банках или прошедшие через них, пришлось бы возвращать России. А этого западные банкиры никак не желали. Статьи в Independent были знáком для Горбачёва и тех российских политических деятелей, которые будут слишком рьяно под него «копать».

Запад давил на Москву, стремясь закрыть темные страницы прошлого и открыть заманчивые перспективы ближайшего будущего. Орудием давления стали обещания политически обусловленной финансовой помощи. Накануне открытия Съезда народных депутатов РФ в марте 1992 года президент Джордж Буш объявил о пакете помощи бывшим советским республикам (прежде всего России) на сумму в 24 миллиарда долларов, чтобы «содействовать активизации процесса реформ». А помощник по национальной безопасности Брент Скоукрофт тут же заявил в телевизионном интервью, что, если оппозиционный Ельцину «российский парламент возьмет в свои руки контроль над процессом проведения реформ, это отразится на западной помощи Российской Федерации». Лидеры «Большой семерки» дали ясно понять, что «членство России в Международном валютном фонде является решающим условием предоставления помощи России как со стороны МВФ, так и отдельных стран на основе двусторонних соглашений, не говоря уже о передаче 6 миллиардов долларов в фонд стабилизации рубля», который обещали создать к июню – июлю 1992 года. Надо только правильно себя вести с «делами КПСС».

И все же следствие по «золоту партии» продвигалось. В мае 1992 года Croll Associates сенсационно сообщила, что нашла следы десятков миллиардов долларов, вывезенных из СССР через швейцарские и иные банки. По их информации, основная масса денег и ценностей осела в офшорной зоне в Карибском море на Каймановых островах (что подтверждалось данными Интерпола и ЦРУ), откуда валюта переводилась в американские банки. Это открывало широкие горизонты для следствия. Но именно в это время Егору Гайдару в США пообещали дать на реформы 43 миллиарда долларов, посоветовав юридически признать долги СССР и не копаться в «грязном белье» компартии.

Эти озабоченности можно понять. Осенью 1991 года стало ясно, что Советский Союз не в состоянии платить по внешним долгам. Запад, наученный горьким опытом большевиков, отказавшихся платить по «царским» долгам, опасался, что в случае развала СССР входившие в Союз республики откажутся от советских долгов. Поэтому после провала путча ГКЧП западные политики и финансисты провели соответствующую работу. Начались переговоры с кредиторами, которые привели к подписанию 28 октября меморандума «О взаимопонимании относительно долга иностранным кредиторам СССР и его правопреемников». Восемь из пятнадцати советских республик признали свою солидарную ответственность по этому долгу. Иностранные банки, со своей стороны, потребовали срочного перехода к рыночным реформам. Так появилась на свет экономическая программа Егора Гайдара, известная как «шоковая терапия», основные положения которой Борис Ельцин огласил 28 октября в программной речи на V Съезде народных депутатов Российской Федерации. Она предполагала приватизацию, либерализацию цен, товарную интервенцию, конвертацию рубля. Провозглашая этот курс, Ельцин заверил сограждан, что «хуже будет всем в течение примерно полугода». Затем последует «снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а осенью 1992 года – стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей».

Это была сладкая ложь. Но для судьбы пока еще единой страны важным было то, что в конце октября 1991 года руководимый Горбачёвым Кабинет министров согласовал с Парижским клубом кредиторов распределение государственного долга СССР между восемью союзными республиками, а 4 декабря эти республики подписали между собой договор аналогичного содержания. Поэтому, когда через четыре дня было подписано Беловежское соглашение о роспуске СССР, Запад с легким сердцем это признал, поскольку долги развалившейся сверхдержавы в итоге взяла на себя Российская Федерация как правопреемница Союза ССР. Но этого алчным банкирам было мало. Повесив на Россию советские долги, они решили прикарманить и деньги КПСС. Отсюда давление, которое Запад оказывал на молодое и неопытное правительство Гайдара, начавшее поиски этих денег.

В Москве не сразу, но правильно всё поняли. Когда летом 1992 года Croll Associates передала правительству Гайдара отчет по «золоту партии», он загадочным образом исчез и его содержание до сих пор неизвестно. Ельцинские «младореформаторы» спрятали все грязные концы «старших товарищей» в воду или воспользовались ими. В ноябре 1992 года в заокеанском Белом доме сменилась власть. На смену ветерану войны, политику большого стиля пришел «хипповатый» саксофонист и бабник. Обещанных Бушем 43 миллиардов долларов Россия не получила, а те, что потом получила, разворовали ельцинские царедворцы, олигархи и их западные партнеры. Особенно нажился на России старейший в США Bank of New York (BoNY), основанный в 1784 году первым министром финансов заокеанской республики А. Гамильтоном. В 1993 году банк открыл филиал в Москве, а в конце 1990-х оказался замешан в грандиозном скандале, связанном с отмыванием российских денег и исчезновением кредита МВФ, предоставленного правительству России после дефолта в августе 1998 года. Этот скандал ускорил отставку Ельцина.

А в мае 2007 года в Арбитражный суд Москвы был подан иск от Федеральной таможенной службы России с требованием взыскать с Bank of New York 22,5 миллиарда долларов за ущерб, причиненный России в 1996–1999 годах. Тяжба приняла острый характер. Однако в сентябре 2009 года стороны решили пойти на мировую. Вина банка оказалась не доказанной, но он согласился выплатить истцу отступные в размере 14 миллионов долларов – в тысячу раз меньше суммы иска! О причинах столь странного «мира» не сообщалось. Но в американских СМИ была информация, что руководство BoNY стало шантажировать Москву тем, что, если та не отзовет многомиллиардный иск, бивший по репутации банка, то BoNY обнародует документы о тайных связях ельцинской верхушки c финансовой олигархией США. Компромат был настолько убойным, что мог обрушить всю политическую систему России, и в Москве решили дело замять.

Так замкнулся малый круг истории и всё вернулось на круги своя. Яростные борцы со всевластием, коррупцией и воровством советской компартократии, дорвавшись до власти, сами стали коррупционерами и ворами во стократно бóльшем размере. При этом они повесили на шею России советские долги на сумму свыше 100 миллиардов долларов, суд над КПСС в Конституционном суде России превратился в фарс, а арестованные члены ГКЧП были амнистированы. Хотя поначалу всё выглядело иначе. Но… Вот что потом поведал известный советский диссидент Владимир Буковский: «Я пришел после провала путча к российскому руководству и сказал, что нужно устроить суд над КПСС. Если вы не проведете своего рода Нюрнберг или его подобие, вы никогда этот режим не прикончите и это будет всё тянуться до бесконечности. Более того, коммунисты оживут. Это ведь как раненый зверь – подранка надо добить. Если вы его не добьете, он бросится вам на горло. Я говорил с Бурбулисом, Полтораниным. Люди тогда были очень сильные, они были как бы „немедленная ельцинская команда“. И я уговорил их. Я всех уговорил. Я уговорил даже Бакатина – тогдашнего главу КГБ, что это надо сделать, и он согласился. Не согласился только Ельцин – и на этом всё оборвалось. Мне это было очень неприятно, очень досадно».

В 1993 году специальная комиссия под руководством Михаила Полторанина перебрала секретные документы КПСС и Советского государства. Часть их составила так называемый «89-й фонд», он открыт исследователям. Но самые важные, компрометирующие документы по путчу ГКЧП, а также материалы по криминальной экономической деятельности советского руководства указом Бориса Ельцина были засекречены сроком на 30 лет. На правду о «золоте партии» и августовском путче российские власти наложили табу. Молчит об этом и Запад.

Этот вопрос вызывает массу горячих споров. Факт имел место, но здесь важно не возводить напраслину, а выявить истину. Как мы уже говорили, в политической элите США существовали два взгляда на Советский Союз и два отношения к происходящим внутри Союза событиям. Одни выступали за целостность СССР, боясь последствий распада гигантской ядерной сверхдержавы. Другие полагали, что политические цели холодной войны важнее стратегических, и поддерживали врагов советской системы как вне пределов СССР, так и внутри. Этим занималось ЦРУ. А глашатаем сей агрессивной линии был всем известный, ныне покойный политик и политолог, Збигнев Бжезинский, который после развала СССР откровенно признался: «Двадцать лет назад, когда я был членом правительства и когда холодная война была в значительной степени „теплой“, я принял ряд мер, направленных, если можно так выразиться, на достижение „изменения мирным путем“ Советского Союза изнутри. Эти меры включали в себя оказание национальным движениям во многих так называемых советских республиках помощи, направленной на пробуждение национального самосознания. Это способствовало усилению внутреннего напряжения, которое затем вышло наружу».

То есть силы, которые олицетворял Бжезинский – бывший председатель Трехсторонней комиссии, член совета директоров и главный эксперт по советским делам нефтяной компании Amoco (British Petroleum-Amoco), с конца 1970-х годов тайно финансировали и направляли сепаратистские и националистические движения в СССР с целью спровоцировать внутреннюю дестабилизацию и в конечном счете развал страны. О развале «красной империи» мечтали Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Такие люди были в Конгрессе США и в окружении Джорджа Буша. Они пытались влиять и в какой-то мере влияли на политику Белого дома. Но, говоря о роли Америки в развале СССР в 1991 году, надо принимать в расчет не мнение вашингтонской политической тусовки, а реальные шаги, которые предпринимала администрация 41-го президента США в отношении Советского Союза. Если исключить позицию Вашингтона по странам Балтии (чью судьбу Горбачёв и Буш решили на саммитах в 1989 году на Мальте и в мае – июне 1990-го в Вашингтоне), то факты говорят о том, что Джордж Буш-старший и его внешнеполитическая команда не хотели развала СССР, но были вынуждены следовать за бурно развивавшимися событиями, корректируя свою позицию.

В начале августа 1991 года президент Буш совершил вояж по советским республикам, во время которого пытался умерить сепаратистские настроения лидеров национально-демократических и националистических движений. Выступая перед депутатами Верховной рады в Киеве, он сказал: «Пожалуйста, не дайте экстремистскому национализму выйти из-под контроля», – чем вызвал недовольство на Украине. Занимая такую позицию, администрация США беспокоилась об Америке, потому что хаос и тем паче гражданская война в ракетно-ядерной сверхдержаве были чреваты непредсказуемыми последствиями. Эта позиция сохранялась до осени 1991 года.

Но после провала путча ГКЧП всем стало ясно, что Горбачёв потерял значительную часть своей власти, а Ельцин столько же власти приобрел. «Мы наблюдали за тем, – пишет в своих мемуарах Р. Гейтс, – за чем наблюдал весь мир: коммунистическое правление закончилось и стоял вопрос о выживании Советского Союза». В те дни в Вашингтоне была создана группа экспертов разведывательных служб и профильных ведомств, которая должна была разработать основы политики США на тот случай, если Советский Союз распадется. Членом этой группы был и Фриц Эрмарт, он свидетельствует:

Американское руководство волновали два возможных сценария: вмешательство армии в политический процесс и возможное развитие событий по югославскому образцу. «Нас беспокоило, что армия вступит в дело, – вспоминал Эрмарт. – Но когда мы увидели поведение армии в августе и в последующие месяцы, то всё меньше беспокоились об этом. Мы постепенно поняли, что в 1988–1991 гг., в отличие от 1917–1920-го, не было такого многочисленного слоя общества, такой мощной группы в политической элите, которые готовы были бы пойти и убивать собственный народ за его политические взгляды. Россия прошла через век насилия, который дорого обошелся стране. В России сложилось нормальное общество – и это помогло сохранить гражданский мир».

Однако второй сценарий со временем всё больше волновал американские спецслужбы, Госдепартамент и Белый дом. И распаляли их беспокойство российские политики и «интеллектуалы» всех мастей, рисовавшие жуткие картины близкого будущего. «Мы беспокоились частично из-за того, что события развивались очень драматично, а частично из-за примера Югославии, – свидетельствует Эрмарт. – Но в основном из-за того, что очень много россиян сами боялись такого развития событий и они сами говорили об этом. Тогда российская политическая элита выступала с довольно апокалиптическими предупреждениями – гражданская война, голод, крах экономики». Напуганное такой перспективой, американское руководство решило пересмотреть парадигму своей политики в отношении СССР.

Боясь югославского сценария, Вашингтон стал искать наименее конфликтный вариант решения проблемы. Единственной возможностью избежать югославского варианта был роспуск СССР при условии, что административные границы между союзными республиками станут государственными. Эту мысль американцы стали настойчиво доводить до руководства советских республик (прежде всего Украины, Белоруссии и Казахстана), но главное – через его окружение – до Бориса Ельцина. Человеком, убеждавшим президента России пойти на американский вариант роспуска Союза, был ставленник Шеварднадзе, министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев, хотя не только он.

Как Горбачёв спровоцировал августовский путч, так Ельцин спровоцировал развал Союза. Когда после провала путча президент России объявил о запрете компартии и в Москве начались аресты функционеров КПСС, в Киеве на трибуну Верховной рады вышел лидер украинских коммунистов Николай Геренко и произнес: «Если мы сегодня не проголосуем за независимость Украины, завтра Ельцин арестует нас». И Верховная рада, где большинство составляли коммунисты, ранее выступавшие против развала СССР, подавляющим большинством голосов проголосовала за самостийную Украину. То же произошло в других союзных республиках, где партийная номенклатура, в массе своей поддержавшая ГКЧП, спасаясь от «сумасбродного Ельцина», встала под национальные знамена и по принципу домино начала разваливать Советский Союз. Американцам даже не надо было вмешиваться в процесс, им только нужно было подсказать, как это сделать. И они подсказывали.

Позднее заместитель госсекретаря США Строуб Тэлбот признался: «Когда-нибудь историки напишут, какой разительный контраст представляют собой развал СССР и развал Югославии. И хотя развал Советского Союза проходил хаотично, он – ничто по сравнению с югославским кризисом. СССР распался без вооруженных конфликтов, потому что Ельцин, Назарбаев, Кравчук и Шушкевич договорились об одном существенном принципе: границы между советскими республиками становятся международными границами. И это, за некоторыми исключениями, позволило процессу протекать мирно».

К седьмому десятку своей героической и трагической истории Советский Союз пришел в состоянии глубокого системного кризиса, страна была тяжело больна и нуждалась в «лечении». К тому, что «лечение» окончилось летальным исходом, привело стечение ряда факторов, в том числе появление на российской политической сцене таких фигур, как Горбачёв и Ельцин. Прежде всего, Горбачёв. Тщеславный «ставропольский выскочка» не выдержал испытания большой властью. «Не по Сеньке шапка!» – скажет о нем незадолго до смерти Андрей Громыко, который его этой властью и наделил, а потом пожалел об этом. Но всё валить на Горбачёва, Ельцина и злые козни американцев было бы большой ошибкой. Советский Союз предала и развалила переродившаяся коммунистическая элита – в Центре и на местах. А «переродила» ее отжившая свой век идеология, на которой был построен Союз, ставшая к началу 1990-х анахронизмом. Утратив идейный стержень и заточенный на него экономический базис и государственную надстройку, страна покатилась под откос, а американцы в лице администрации Джорджа Буша лишь направляли процесс в нужное для себя русло. Когда же Советский Союз приказал долго жить, то в США заявили, что это они развалили супостата и даже выпустили медаль «За победу в холодной войне». Американские спецслужбы и правящие круги (deep state) приложили руку к развалу СССР (опубликованные после 1991 года материалы это доказывают), но главными были внутренние причины, внешние факторы – второстепенны. Если бы Советский Союз не сгнил изнутри, никакие внешние силы его бы не развалили.

Осенью 1991 года Советский Союз доживал последние дни. Еще годом ранее Станислав Говорухин снял обнаженно правдивый фильм о тогдашней жизни в СССР. Он назывался «Так жить нельзя», с чем соглашались все. Те же слова есть в «Воспоминаниях» С.Ю. Витте, в главе о революции 1905 года: «Можно без всякого преувеличения сказать, что вся Россия пришла в смуту и что общий лозунг заключался в крике души „так дальше жить нельзя“, другими словами, с существующим режимом нужно покончить. А для того, чтобы с ним покончить, явились борцы действия и мысли во всех без исключения классах населения и не единичные, а исчисляемые многими тысячами. Большинство же, не двигаясь, совершенно сочувствовало действующим. Все объединились в ненависти к существующему режиму».

К началу 1990-х годов жизнь в советской стране стала недостойной советских людей. Полки продуктовых магазинов даже в Москве были пусты. Повсеместно ввели талоны на спиртные напитки, табак, жиры, мясные продукты, мыло, хлеб. За водкой выстраивались километровые очереди, по стране прокатились табачные бунты. Один из них в Ленинграде я видел собственными глазами, когда тысячи мужиков, почему-то оголив животы, легли на проезжую часть Невского проспекта от Аничкова моста до Казанского собора, застопорив всё движение. Как в голодные послевоенные годы, возникли банды, грабившие продуктовые склады. Всюду воцарялся хаос, а «братские» республики Прибалтики и Закавказья де-факто ушли из СССР. Прежней жизни уже не хотел никто.

Тем не менее Михаил Горбачёв, еще остававшийся президентом страны, затеял в своей подмосковной резиденции Ново-Огарёво процесс «склеивания» разваливавшейся державы, ведя переговоры с лидерами восьми советских республик о сохранении в какой-либо форме союзного государства. Верным союзником Горбачёва был только участник июльской «тайной вечери» Нурсултан Назарбаев. Поначалу и Борис Ельцин был верен договоренностям, достигнутым на той встрече. Но потом вдруг сделал крутой вираж, и вместе с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем 7–8 декабря сотворил Беловежский сговор. Назарбаева в Вискули не пригласили, потому что казахстанский лидер (встречавшийся в Москве с Горбачёвым) мог заговорщикам помешать. Но что толкнуло их на такой шаг?

В апреле 2020 года, по случаю 35-летия апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС, провозгласившего перестройку, в масс-медиа неожиданно появился Михаил Горбачёв и высказался относительно перестройки и всего, что с ней связано. Он отмел обвинения в отсутствии плана действий при запуске реформ, которые намечал еще Юрий Андропов. Потом пустился в обычное для него словоблудие, признав, что перестройка шла трудно, были допущены ошибки, но «удалось то, что за несколько лет изменилось качественное состояние общества, перемены и реформы позволили выйти на тот рубеж, когда возврат в прошлое стал невозможен». А в конце заявил: «Срыв перестройки в 1991 году был результатом действий путчистов ГКЧП и тех, кто воспользовался ситуацией после путча, чтобы развалить страну».

На выступление Горбачёва живо откликнулись участники тех событий – бывший председатель Верховного совета Белоруссии Станислав Шушкевич и первый президент Украины Леонид Кравчук. Комментируя слова Горбачёва о вине ГКЧП в крахе перестройки и развале СССР, Шушкевич сказал: «Он врет несусветно… В его возрасте лучше этого не делать». И добавил, что поначалу Горбачёв сделал «много положительного», но потом его обуяла жажда власти и он стал «тормозом» реформ. Вспоминая «новоогаревский процесс» осени 1991 года, Шушкевич сказал: «Когда 20 октября он принес договор, то там получалось, что снова над всеми будет президент Горбачёв». По мнению Шушкевича, в ходе того «объединительного» процесса Горбачёв попытался заполучить власть «полуобманным путем» и не желал ее ни с кем делить.

С еще более резкой критикой на бывшего советского лидера обрушился Кравчук. «Шушкевич прав – Горбачёв был главным „тормозом перестройки“. Он не создал систему для перестройки, не выдвинул нужных людей. Начиная перестройку, Горбачёв не понимал, чего он хочет, и не думал об интересах СССР. Он хотел быть возведенным в ранг великого демократа в глазах Запада. Вспомните хотя бы название его книги – „Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира“. Просто оцените уровень притязаний, – сказал Кравчук и продолжил: – Горбачёв начал перестройку очень легковесно, без глубокого понимания ситуации в СССР. Он думал, что если что-то начнет меняться в центре, то сразу всё поменяется и на местах. Я помню, приезжает Горбачёв в Киев и говорит: „Вы давите их снизу, а мы будем давить сверху“. Первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий тогда посмотрел на всех, повел плечами и заметил: как и кого он собирается давить? На кого он собирается опираться? Горбачёв не понимал, что нельзя делать перестройку без республик, входивших в состав СССР – Украины, Белоруссии и всех остальных.

Сперва члены ЦК КПСС восприняли приход Горбачёва с воодушевлением. Мы думали, вот новый генеральный секретарь, молодой, полный инициатив и новых идей, страна будет перестраиваться. А потом все увидели, что это лишь разговоры. Менялась только форма, но не содержание. Если бы Горбачёв создал в стране систему понимания перестройки, ее движущих сил, выдвинул бы нужных людей – всё было бы по-другому. А так как у него не было ни нужных людей, ни ресурсов, ни глубоких знаний в этом деле, он шарахался из стороны в сторону…

Горбачёв любил власть. В мировой истории не было лидера страны, который ее не любил. Другое дело, что в демократических государствах есть специально созданные институты, призванные единоличную власть ограничивать. Но Горбачёв стремился к тому, чтобы стать единым центром власти.

Однажды мы собрались в Ново-Огарёве, и Ельцин говорит Горбачёву: „Михаил Сергеевич, наверное, нам пора переходить от федерации к конфедерации“. Горбачёв спрашивает: „А как вы это понимаете?“ Ельцин сказал: „К примеру, как в Швейцарии, будет не один президент СССР, а страной будут управлять по очереди главы стран – членов конфедерации. Первым буду я, вторым может быть Кравчук и так далее“. Горбачёв сразу ответил: „Нет, нет и нет, президент здесь только один – я“.

А после ГКЧП Горбачёв приехал и думал, что сейчас его желание навести порядок все оценят, что его действия создадут ему образ страдальца и мученика, что он опять станет властелином СССР. Михаил Сергеевич рассчитывал, что его поддержат, а его политических противников осудят. Но этого не произошло».

Послепутчевой осенью 1991 года президент СССР был уже политическим трупом, но еще оставался верховным главнокомандующим и мог использовать армию и силовые структуры для спасения страны и своей власти. Но не использовал, потому что много раз предавал людей в погонах, и они отвернулись от него. В итоге царь остался без армии и без царства, но хотел царствовать! Царедворцам он надоел, и его решили сбросить с трона, устроив тайную вечерю в Беловежской Пуще.

Вот как в наши дни объяснил произошедшее тогда один из ближайших соратников Ельцина, глава его администрации Сергей Филатов: «Когда на Украине прошел референдум о суверенитете и об отделении, встал вопрос о том, чтобы официально собрать славянские страны. Вот почему и были заключены Беловежские соглашения. Белоруссия, кстати, единственная страна, не считая России, которая не объявила о выходе из состава Союза, а все остальные республики об этом объявили и провели референдумы. Когда это сделала Украина, то надо было, безусловно, создавать хотя бы славянское государство. Имейте в виду, всё время за экраном тогда для нас стоял один очень важный и сложный вопрос – у Украины было атомное вооружение и ракеты. Это был чрезвычайно важный вопрос, и надо было каким-то путем это дело у Киева отнимать».

Но это неправда. Ни о каком славянском братстве и ядерном оружии в Вискулях речь не шла. Как потом рассказал Леонид Кравчук, причина созыва «беловежского саммита» была естественна и проста: поставки энергоресурсов из России на Украину и в Беларусь в 1992 году. Эти республики становились суверенными государствами, и столь жизненно важный для них вопрос надо было урегулировать. Об этом поначалу и говорили в ходе двухдневного саммита, куда Ельцин привез текст нового союзного договора, который руководители девяти союзных республик обсуждали с Горбачёвым в Ново-Огарёво, и предложил его подписать. Хитрый Кравчук отказался это делать, ссылаясь на украинский референдум. Он подбросил идею о роспуске Союза ССР и создании вместо него аморфного союза суверенных государств. Идею подхватили Шушкевич и Ельцин. Находившиеся при них правоведы и юристы (Г. Бурбулис, С. Шахрай и др.) быстро состряпали текст соглашения, а «герои Беловежской Пущи» его подписали, не думая ни о братстве народов, ни о ядерном оружии, ни о Союзном законе от 3 апреля 1990 года, который предусматривал процедуру выхода республик из состава СССР и который беловежские заговорщики растоптали, потому что ими двигали личные амбиции и интересы стоявших за ними политических сил.

За Кравчуком (уроженцем Волыни, секретарем ЦК Компартии Украины по идеологии) стоял набравший силу украинский национализм, который хотел, используя исторический момент, выйти из-под власти «империи москалей», чтобы построить этнократическое украинское государство. Шушкевич был сыном репрессированного белорусского писателя, интеллигентом-диссидентом, ненавидевшим Советский Союз. А Ельцин, распустив Союз, хотел избавиться от довлевшей над ним власти Горбачёва и стать «царем всея Руси». Не случайно, учрежденное в Беловежье СНГ в народе расшифровали как Способ Насолить Горбачёву. Все трое хотели «насолить» Советскому Союзу – и «насолили»; юридические основания и последствия содеянного их не интересовали. Хотя заговорщики понимали, что творят, и вели себя соответственно: в спешке «распустив» Советский Союз, они «состряпали» СНГ и разбежались.

Кроме Ельцина и его ближайшего окружения о случившемся в Вискулях в российском руководстве не знал никто, даже председатель Верховного Совета РСФСР Руслан Хасбулатов, которого итог беловежской «тайной вечери» ошеломил. Он связался с главами парламентов союзных республик, пытаясь повернуть ситуацию вспять, но это ему не удалось. Вот что он рассказал в наши дни: «Я обзвонил руководителей всех верховных советов. Большинство говорили, что это большой удар, но отрезанное уже не пришьешь – давайте смиримся с этим, а потом, может быть, возьмем курс на постепенное восстановление… Потом меня как председателя Верховного Совета упрекали в том, что его [соглашение] ратифицировали. А что мне оставалось делать? Я спрашиваю министра обороны: „Как дела?“ Он отвечает: „Руслан Имранович, мы ничего не сможем. Если вы не ратифицируете, у нас могут быть столкновения“. Спрашиваю кагэбэшников, они говорят то же самое».

Верховный Совет РСФСР был вынужден ратифицировать Беловежские соглашения о разделе союзного государства, поскольку силовые структуры не согласились выступить в его защиту. Потом эти соглашения почти единогласно утвердили высшие органы власти всех бывших союзных республик. Правившая в стране коммунистическая верхушка второй раз после февральского (1990 г.) Пленума ЦК КПСС предала страну, а Ельцин и его «барсуки» предали Россию.

Образованная в феврале 1918 года на съезде Советов рабочих депутатов в Харькове Донецко-Криворожская советская республика провозгласила себя в составе РСФСР. Но Ленин воспротивился этому и вместе с Яковом Свердловым настоял на том, чтобы Донбасс, Луганщина и вся Новороссия были переданы из РСФСР в состав Украинской ССР. Неважно, чем руководствовались тогда большевистские вожди, отдавая Украине огромный и жизненно важный кусок российского геополитического пространства, важен результат их действа, который ныне кровью расхлебывают дончане, луганчане и вся Россия и еще долго будут расхлебывать. А в 1954 году другие верные ленинцы незаконно передали Крым со всеми его людьми (как крепостных) из РСФСР в состав Украины. В момент развала СССР к российским властям обратилось руководство Луганской, Донецкой областей и Республики Крым с просьбой принять их в состав Российской Федерации, но им отказали, хотя они имели на это право.

Все эти «советские крепостные» в момент развала Союза имели право на самоопределение. Но Ельцину и его камарилье судьба этих людей была безразлична. Ельцинисты делили власть и праздновали в Сочи победу над ГКЧП. В пьяном угаре они подарили Украине не только Крым, но и Севастополь, который в состав Украинской ССР никогда не входил, будучи городом союзного подчинения. А ведь проблему Крыма Украина готова была обсуждать! Вот что рассказал об этом 12 июня 2020 года Руслан Хасбулатов в интервью интернет-изданию «Взгляд»:

И тогда же произошло событие, которое ельцинские лизоблюды предпочитают не вспоминать.

Сразу после подписания Беловежских соглашений Борис Ельцин позвонил в Вашингтон президенту США, чтобы доложить о содеянном и заручиться его поддержкой. Слухи об этом звонке гуляли по Москве, однако Ельцин и его окружение их опровергали. Но звонок был. Вот как его описывает в своих мемуарах Джордж Буш:

«8 декабря 1991 года Ельцин позвонил мне, чтобы сообщить о своей встрече с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем – президентами Украины и Белоруссии. Фактически он еще находился вместе с ними в комнате охотничьего домика недалеко от Бреста. „Сегодня в нашей стране произошло очень важное событие, и я хотел проинформировать Вас лично, прежде чем Вы узнаете об этом из прессы“, – заявил он с пафосом. Ельцин объяснил, что они провели двухдневную встречу и пришли к заключению, что „нынешняя система и договор о Союзе, к подписанию которого все нас подталкивают, нас не удовлетворяют. Поэтому мы собрались вместе и несколько минут назад подписали совместное соглашение“. Ельцин зачитал что-то вроде подготовленного заявления. Он сказал, что близорукая политика Центра привела к политическому и экономическому кризису. В результате они подписали соглашение из 16 пунктов о создании Содружества Независимых Государств. Иными словами, он сообщил мне, что вместе с президентами Украины и Белоруссии они решили разрушить Советский Союз.

Когда он закончил читать подготовленный текст, – продолжает Буш, – его тон изменился. Мне показалось, что изложенные им положения подписанного соглашения будто специально сформулированы таким образом, чтобы получить поддержку Соединенных Штатов. Они непосредственно излагали те условия, за признание которых мы выступали. Мне не хотелось преждевременно высказывать наше одобрение или неодобрение. Поэтому я просто сказал: „Я понимаю“. „Это очень важно, – отреагировал Ельцин. – Господин президент, – добавил он, – должен сказать Вам конфиденциально, что Горбачёв не знает об этих результатах. Он знал, что мы здесь собрались. Фактически я сам ему сказал о том, что мы встретимся. Конечно, мы немедленно направим ему текст нашего соглашения и конечно ему придется принимать решения на своем уровне. Господин президент, я был с Вами сегодня очень, очень откровенен. Четыре наших страны считают, что существует только один возможный выход из нынешней критической ситуации. Мы не хотим делать что-либо втайне. Мы немедленно передадим заявление прессе. Мы надеемся на Ваше понимание. Дорогой Джордж, я закончил. Это чрезвычайно, чрезвычайно важно. По сложившейся между нами традиции я и десяти минут не мог подождать, чтобы Вам не позвонить“».

Как говорится, no comments! Отмечу только одну деталь. В разговоре с Бушем Ельцин сказал о четырех странах, считающих, что есть «только один возможный выход из нынешней критической ситуации» – роспуск СССР. Но в Беловежской Пуще были лидеры только трех советских республик; главы Казахстана, выступавшего против такого шага, там не было. Значит, четвертым негласным участником Беловежского сговора были Соединенные Штаты Америки. А условия, за признание которых США выступали, сводились к одному главному пункту: добровольный роспуск СССР по существующим между союзными республиками административным границам. Беловежские угодники этот пункт выполнили и тут же уведомили о том «вашингтонский обком».

Потом соратники Ельцина всячески выгораживали своего патрона за тот звонок Бушу – отрицали сам факт звонка, перевирали содержание разговора. Но Буш откровенно обо всем написал. Когда Горбачёв узнал о звонке, то назвал его «позорищем», и был абсолютно прав. Распуская государство – геополитическое и цивилизационное пространство, которое создавалось сотни лет многими поколениями людей, участники беловежского сговора обязаны были позвонить его номинальному главе, а потом уже звонить Бушу или кому-то еще. Даже если Ельцин испытывал стойкую антипатию к Горбачёву, он обязан был это сделать, но не сделал. Потому что боялся за свою шкуру. Горбачёв мог прислать в Вискули роту десантников или спецназ и арестовать участников шабаша. Они этого боялись, и потому, наспех состряпав дело, разбежались, как тараканы, а Ельцин решил подстраховаться верноподданническим звонком Бушу, потому что был трусом (трусость – изнанка властолюбия) и таким же перевертышем с партбилетом в кармане, как почти вся «партийная элита» на закате советской эпохи, чему есть очень любопытное свидетельство.

В марте 2021 года, в тридцатую годовщину референдума о судьбе Советского Союза, на котором подавляющее большинство советских граждан высказалось за сохранение преобразованного союзного государства, депутат Верховного Совета СССР, известный политик того времени, недавно усопший Виктор Алкснис дал большое интервью, в котором осветил некоторые темные страницы ключевых событий тех дней. Вот выдержки из него.

Ну это не про Ельцина, уважаемый Виктор Имантович. А что касается решения российского съезда народных депутатов, принявшего в июне 1990 года Декларацию о государственном суверенитете РСФСР, то, глядя на это решение с высоты наших дней, сознаешь, что оно было ошибочным. Но тогда жителей Советской России и ее депутатов «достала» ленинская национальная политика КПСС, превратившая становую республику Союза в самую обездоленную и обворовываемую союзным центром. РСФСР отдавала каждый третий заработанный рубль в союзный центр, откуда эти заработанные россиянами деньги распределялись по союзным республикам, которые жирели и воровали, а (на словах) главная республика Союза беднела и загибалась, хотя и там национальные образования получали больше и жили лучше, нежели «исконно русские» области и края. Такой перекос становился нестерпимым. Депутаты съезда, принимая такое решение, хотели прежде всего переключить на себя финансовые потоки, которые поступали из РСФСР в союзный центр, а потом растекались по всем «братским» республикам, оставляя Россию у пустого корыта. Россиянам обрыдло быть дойной коровой в советском загоне, и они приняли Декларацию о государственном суверенитете, не просчитав последствий.

Впервые идею о выходе РСФСР из Союза ССР риторически высказал в мае 1989 года выдающийся русский писатель Валентин Распутин, выступая с трибуны съезда народных депутатов СССР, – и это была не издевка. В умах многих русских деятелей культуры (и не только) тогда бродила мысль, что надо сбросить с себя груз «братьев-паразитов», особенно среднеазиатских и кавказских, жить своим умом, считать свои деньги, и тогда жить станет лучше, жить станет веселей. И хотя в реальности это вело к разрушению страны, такие настроения поддерживались широкими слоями населения, которые считали, что это правильно и хорошо. Это было их заблуждение, но у людей, как говорится, накипело, и вина здесь лежит не на них, а на советском партийном и государственном руководстве, которое на протяжении всей советской истории относилось к Советской России, как к нелюбимой падчерице в семье «братских» республик. И вот «падчерица», натерпевшись, влепила «мачехе» оплеуху.

Во всем остальном можно согласиться с Виктором Алкснисом, особенно выделив в разговоре с ним крик души Анатолия Лукьянова: «Неужели ты не понимаешь, что Горбачёв… это единственное наше спасение?!» Верхушка компартии и Советского государства в последние месяцы его существования думала не о профуканной ею стране и замордованном народе. Она тряслась от страха за свою судьбу и думала о спасении своих теплых мест и толстых шкур, остальное этих людей не волновало. Правда, о своих местах и шкурах думали и националисты с сепаратистами в «братских» республиках, и если бы Горбачёв, а потом ГКЧП действовали решительней, то всё сложилось бы иначе. Но решимости у них не хватило (у Горбачёва ее не было вообще), и в итоге вышло так, как вышло, и с этим уже ничего не поделаешь. В своем интервью Виктор Алкснис поведал и о том, как создавались и действовали антисоветские народные фронты в Прибалтике на рубеже 1980–1990-х годов.

Это был период, когда верхушка КПСС утратила даже чувство самосохранения и была неспособна адекватно реагировать на происходящее. Много рассказывают про «народные фронты» в Прибалтике, которые развязали кампании, закончившиеся выходом этих республик из Советского Союза. Но никто не вспоминает, что эти организации были созданы по указанию ЦК КПСС, а конкретно Александра Яковлева и Горбачёва, как движения в поддержку перестройки. Горбачёв постоянно говорил, что перестройка буксует, поэтому надо усилить ее народную поддержку. Выбор для проведения этого эксперимента именно прибалтийских республик объяснялся тем, что они имеют опыт государственности в 1920–1930-е годы и что там высокая культура населения.

После этого из ЦК КПСС пошли директивы руководству трех республик и местным органам КГБ о создании «народных фронтов». Доходило до абсурда: мне известны примеры, когда секретари парткомов – тогда на всех предприятиях были партийные комитеты и штатные парторги, то есть руководители этих партийных организаций, – получали указание от вышестоящих партийных органов о необходимости создания на своих предприятиях первичных организаций Народного фронта. Некоторые возражали, говоря, что мы своими руками создаем чудовище, которое нас сожрет через некоторое время. За это они получали партийные взыскания.

Еще один пример. Скажем, в Латвии все СМИ были переданы под контроль сторонников Народного фронта, даже партийные печатные органы. Тогда – это был еще 1988 год – я принимал участие в первых собраниях Народного фронта Латвии. Поначалу там люди не делились на латышей, русских, евреев, татар и так далее. Обсуждались общедемократические идеи, шла более-менее нормальная дискуссия. Бывало, что появлялись отдельные националисты и сепаратисты, но на них смотрели как на умалишенных или городских сумасшедших. Но постепенно радикальных выступлений становилось всё больше.

Начали говорить о засилье приезжих, что Латвия теряет свою «латышскость», поэтому надо прекращать строительство крупных объектов на территории республики. Тогда существовал большой проект строительства на реке Даугава Даугавпилсской ГЭС, которая должна была обеспечить электроэнергией почти всю Прибалтику. Кроме того, поскольку население Риги приближалось к миллиону жителей, по нормативам тех лет надо было строить метро. Уже готовы были начать, было выделено финансирование, но против снова выступил Народный фронт Латвии – по тем же причинам.

Представьте, какая была ситуация в тот период: враждебная организация, которая ясно демонстрировала, что выступает за развал Советского Союза, пользовалась максимальной поддержкой партийных и государственных органов власти. При этом те силы, которые она объединяла, еще до выхода из СССР получили фактический контроль над республикой. Если бы сейчас в России кто-то попробовал сделать хотя бы одну десятую того, что тогда творили в Латвии, можно представить, что с этими людьми было бы.

То же самое происходило с украинским Рухом и другими «народными» фронтами. Они создавались на местах по прямому указанию из Москвы. Руководил процессом и направлял его глава идеологического и куратор (с сентября 1988 г.) международного отделов ЦК КПСС А.Н. Яковлев. В августе 1988 года он приезжал в тогда еще Латвийскую ССР, где одобрил деятельность местных властей и неформальных организаций (Народного фронта и др.), которые занимались антисоветской деятельностью и готовили Прибалтику к выходу из СССР. Но вместо того, чтобы арестовать вожаков этих движений, Яковлев их хвалил и благославлял. То есть Яковлев и подконтрольные ему отделы ЦК КПСС вели подрывную работу по развалу страны. Такую же работу через американские посольства в Риге, Вильнюсе и Таллине вели Госдепартамент США и ЦРУ. Выходит, что ЦК КПСС и американское «глубинное государство» делали одно дело! А вот еще один важный факт.

31 октября 1989 года, накануне саммита Михаила Горбачёва и Джорджа Буша на Мальте, где советская делегация (куда входили А.Н. Яковлев и Э.А. Шеварднадзе) сдала американцам Восточную Европу вкупе с Прибалтикой, в Москве состоялась беседа всем известного русофоба и антисоветчика Збигнева Бжезинского с Александром Яковлевым. Позднее была опубликована стенограмма этой крайне любопытной беседы. Вот ее фрагменты:

То есть в той беседе Яковлев дал Бжезинскому карт-бланш на любые действия в Восточной Европе и Прибалтике, лишь бы они «развивались на основе внутреннего развития этих стран», без вмешательства извне (что легко было замаскировать). После встречи с Яковлевым Бжезинский также говорил на сей счет с помощником М.С. Горбачёва по делам Восточной Европы Г.Х. Шахназаровым и директором Института экономики мировой социалистической системы АН СССР О.Т. Богомоловым, и те тоже заверили его, что советское руководство не будет вмешиваться в дела стран Варшавского договора, даже если там к власти придут откровенно антисоветские силы. Для Бжезинского и тех в США, кто за ним стоял и послал в Москву для зондирования почвы, это было крайне важно. Несомненно, об этом должили Джорджу Бушу, и с этим знанием в начале декабря 1989 года он отправился на Мальтийский саммит, где договоренности Яковлева с Бжезинским были официально закреплены. По мнению Горбачёва, саммит на Мальте означал окончание холодной войны, а на самом деле он означал поражение Советского Союза в этой войне. Советское руководство добровольно эту войну проиграло и движителями этого процесса возле самовлюбленного Горбачёва были Шеварднадзе (де-факто завербованный Р. Гейтсом) и Яковлев, бывший на короткой ноге с Бжезинским.

Но удивляться тут нечему. В своем нашумевшем историческом эссе «Большевизм – социальная болезнь XX века», написанном после развала СССР, Яковлев откровенно признался: «Так уж сложилась моя судьба, что я много и въедливо изучал работы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, Мао и других „классиков“ марксизма, основателей новой религии – религии ненависти, мести и атеизма. Это не прошло даром: именно „классики“ сделали меня убежденным антикоммунистом, противником мракобесного, коварного своей простотой и доступностью учения». С такой оценкой марксизма-ленинизма можно согласиться. Но дело в том, что в своем опусе Яковлев не только признался, что он, будучи членом Политбюро ЦК КПСС, был махровым антикоммунистом, но и написал, что целью его жизни, когда он стал членом кремлевского ареопага, стало уничтожение советской общественной системы. Про развал страны Яковлев не писал, но способствовал выходу Прибалтики, Украины и других республик из СССР, создавая там по-разному называвшиеся «народные фронты». И это он убедил Горбачёва через его жену не предпринимать решительных действий в ГДР, хотя высшие военные чины и руководство спецслужб на этом настаивали.

Мне доводилось разговаривать со многими высокопоставленными сотрудниками КГБ, и все они в один голос твердили, что Яковлев – завербованный ЦРУ предатель, но когда я просил предъявить весомые доказательства, то они говорили, что их нет. То есть на предательство Яковлева указывает его подрывная деятельность, документальных доказательств измены Родине нет, иначе бы его арестовали и судили. Но в биографии Александра Николаевича есть один примечательный эпизод. В 1956–1959 годах Яковлев учился в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС, и по этой линии в 1958–1959 годах стажировался в Колумбийском университете в США, где учился Бжезинский и где его научным руководителем был убежденный антикоммунист Дэвид Трумэн – автор концепции политического плюрализма. В одной группе с Яковлевым стажировку проходили сотрудник КГБ Олег Калугин, а также Геннадий Бехтерев и Юрий Стожков. Двое из этой четверки были тогда завербованы ЦРУ. Калугин потом был заочно осужден за государственную измену и бежал в Америку, где доживает свой век. Возможно, что ЦРУ завербовало трех советских стажёров, один из которых позже засел в Кремле, но правду об этом мы вряд ли скоро узнаем, если вообще узнаем.

Тем не менее деятельность руководимых Яковлевым отделов ЦК КПСС подтверждает сделанный нами ранее вывод: в условиях сложившейся к концу 1980-х годов социально-экономической и политической ситуации, Советский Союз предала и развалила верхушка Коммунистической партии Советского Союза. Желая уничтожить прогнившую советскую общественную систему, эти люди из идейных или корыстных побуждений угробили страну.

Вот что написал об этом генерал Николай Леонов: «Распад Советского Союза не был следствием национальных народных восстаний, наоборот, народы в ходе референдума в марте 1991 года однозначно высказались за сохранение единого союзного государства. Но Союз не был нужен политическим кликам, и они, пользуясь усталостью, безразличием народа, прикончили его ударом перьев в глухом охотничьем домике в Беловежской Пуще. Так же как в свое время Золотая Орда распалась на улусы под влиянием слабости центральной власти и господства местных ханов, по такой же схеме развалился и бывший могучий Советский Союз. Он разломился по нарисованным искусственным границам, вопреки воле и интересам сотен миллионов населяющих его людей. Подобно тому как преступные мафиозные структуры делят улицы города, рынки, вокзалы на зоны своего исключительного влияния и даже готовы вступить в кровопролитные разборки при попытке посягнуть на их „владения“, так и политические мафии, созревшие в СССР в последние 20–25 лет при немощном Брежневе и Горбачёве, порвали ткань единого государства. Властолюбие личностей оказалось сильнее интересов народов».

После провала путча ГКЧП, который партийная номенклатура в массе своей из страха поддержала, произошла поразительная метаморфоза. Партийные бонзы в «братских» республиках вдруг стали националистами, исламистами, русофобами и антисоветчиками. Стоя у памятников Ленину на Украине, в Закавказье, Молдавии и Прибалтике, они жгли свои партийные билеты с профилем Ильича, демонстрируя близость к своему «титульному» народу. Про марксизм-ленинизм и пролетарский интернационализм все мгновенно забыли и не вспоминали более никогда. Быстро «переодевшись» и указав русским «оккупантам» и «захватчикам» на дверь «национальных квартир», почти все они остались при власти и при деньгах. Меньше повезло московским членам Политбюро и ЦК КПСС, коих новые хозяева России никак не жалели. Один из них, выброшенный на свалку истории, перед смертью узнал, что в Советском Союзе были квартиры двух типов: те, из которых можно вынести гроб с покойником, и те, из которых гроб вынести нельзя. Так закончилась 30-летняя эпопея строительства коммунизма в СССР.

Вечером 12 декабря 1991 года в Ашхабаде собрались президенты Казахстана и республик Средней Азии, которых «братья-славяне» без их согласия выкинули из «нерушимого Союза», чего они до сих пор им простить не могут. Около полуночи глава Туркменистана Сапармурат Ниязов вышел к журналистам и сказал: «Стремление лидеров Белоруссии, России и Украины создать на месте ранее бесправных республик Содружество независимых государств воспринимается нами с пониманием. Вступление всех республик в СНГ на правах учредителей, то есть на абсолютно равных правах, – главное наше условие». И добавил, что в декабре лидеры пяти стран – участниц встречи в Ашхабаде – встретятся в Алма-Ате с главами трех славянских республик. На встрече может быть подписано соглашение о создании Евроазиатского содружества независимых государств.

21 декабря полномочные представители Азербайджана, Армении, Белоруссии, Казахстана, Туркмении, Узбекистана, Украины и России подписали Алма-атинскую декларацию о приверженности целям и принципам СНГ. Как потом рассказал Горбачёв, в те дни в его кремлевский кабинет отметить развал Союза пришли с бутылкой виски Ельцин, Хасбулатов и Бурбулис. Президент СССР отказался с ними пить и навсегда покинул свой кабинет. А 30 декабря 1991 года Михаил Горбачёв ушел в отставку, и Советский Союз в годовщину своего создания приказал долго жить.

У меня до сих пор в памяти картина того позднего вечера. Темная, почти безлюдная Красная площадь, и ярко подсвеченный красный флаг с серпом и молотом, величаво и скорбно плывущий вниз по флагштоку над безмолвным Кремлем. Великая страна торжественно умирала, и никто не вышел ее защищать, потому что функционеры КПСС предали ее, струсили, разбежались или «переоделись», а простые люди (те же коммунисты) думали, что хоронят утопию коммунизма, хотя все скопом хоронили историческую Россию, от которой с кровью отваливались куски.

В наши дни образовалась партия «плакальщиков по СССР». Но хочется спросить тех, кто постарше: где вы были и что делали в 1990–1991 годах, когда верхушка КПСС сдавала власть и врастала в капитализм, а Советский Союз катился в пропасть? Собирали митинги в поддержку гибнущего Союза, были с красными знаменами на баррикадах или сидели дома, наблюдая за «спектаклем» по телевизору? Я помню полумиллионную демонстрацию оппозиции в Москве 4 февраля 1990 года, после которой КПСС отказалась от власти, но я не помню демонстраций коммунистов за власть «родной партии». Помню, как на второй день путча в августе 1991-го, из здания Московской товарно-сырьевой биржи вышла толпа «новых русских», развернула огромный российский флаг и, держась за полотнище, прошла с ним по центру столицы, но я не помню подобных шествий с «серпасто-молоткастым» флагом. Потому что «новые русские», осознав свои интересы, боролись за них, а их противники, утратив цели и идеалы, утратили волю к борьбе.

Все антисоветские и сепаратистские движения конца 1980-х развивались «снизу», хотя их проплачивали извне. Но что мешало руководству КПСС создать движение коммунистов в поддержку советской власти и СССР и проплатить его? Что мешало самим коммунистам организовать народное движение, ведь они были единственной сплоченной силой, их было 18 миллионов, они горы могли свернуть! Если бы коммунисты в массе своей активно поддержали ГКЧП, судьба СССР была бы иной. Но они даже не попытались. Первый массовый митинг «красной» оппозиции состоялся в Москве 17 февраля 1992 года, когда Советский Союз почил в бозе. На митинге у гостиницы «Москва» выступали Виктор Ампилов, Сажи Умалатова и другие «низовые» активисты. Из партийной верхушки там не было никого. КПСС превратилась в ППСС – Партию Проср… вшую Советский Союз. А «народные массы», проголосовав на референдуме за сохранение обновленного Союза ССР, потом расселись у телевизоров и наблюдали, как этот Союз разваливается.

Отсюда мой вопрос к нынешним «плакальщикам». Посмотрите в зеркало и честно ответьте самим себе: что вы делали, когда Советский Союз летел в тартарары, а потом уже вините во всем Горбачёва, Ельцина, мировую закулису, абстрактных предателей и еще бог знает кого. СССР рухнул потому, что и низы, и верхи советского общества уже не могли жить по-старому. Люди бежали от воцарившегося хаоса, этнических и религиозных конфликтов, голых полок магазинов, импотенции власти и беспросветности будущего, а верхам не нужен был сам Советский Союз, и они его развалили. «Братские» республики получили независимость, а историческая Россия пережила геополитическую и национальную катастрофу, отбросившую ее на пятьсот лет назад, когда московские государи начали отбирать у Европы и осваивать в Азии обширные земли, вошедшие потом в состав Российской империи и оторванные от нее большевиками.

Нынешняя Россия титаническими усилиями и большой кровью пытается исправить ошибки и преступления против России, совершенные коммунистическими вождями. Выступая 18 марта 2021 года по случаю седьмой годовщины воссоединения Крыма и Севастополя с Россией, президент Российской Федерации В.В. Путин сказал: «В 20-е годы прошлого века большевики, формируя Советский Союз, по каким-то причинам, непонятным до сих пор, передали значительные территории, геополитические пространства в адрес квазигосударственных образований. А потом, развалившись сами, развалив свою партию изнутри, развалив Советский Союз, привели к тому, что Россия утратила колоссальные территории и геополитические пространства». За время советской власти от исторической России было оторвано почти 5 миллионов квадратных километров территории вместе с проживавшими там людьми!

Ленин буквально впихнул Донбасс, Новороссию и Причерноморье в состав Украины. Вот что рассказал Владимир Владимирович Путин на встрече с военными корреспондентами в Кремле в июне 2023 года: «Никакой Украины [до 1917 года] не было. А тут вдруг стали наращивать, территории отдавать. Владимир Ильич почему-то решил отдать всё Причерноморье, с какого перепуга, это исторические русские земли?! Реально Украина возникла в 1922 году, что было закреплено в конституции. Передали огромные российские территории. Просто так. Я читал бумаги из архива и письма. Приняли решение на съезде или на Политбюро, что Донецко-Криворожская республика должна быть в составе РСФСР. Потом приехали большевики с тех [украинских] территорий и заявили: „Что же вы нас оставляете с одними мужиками“. То есть с крестьянами, которые считались мелкобуржуазным элементом. Опять вернулись к тому, куда передать Донбасс (Донецко-Криворожскую республику). Приехали люди с Донбасса и говорят: как же так, всё уже решено, мы в составе „матушки России“. А Ленин им говорит: „Надо перерешать“. И единолично взяли перерешали. Вообще с ума сошли, что ли?! Кто спросил у людей? Было какое-то голосование, плебисцит, что это такое?! Ну ладно, передали туда, а потом взяли и отделили. Не знаю, в истории такого, по-моему, не бывало… А теперь „благодарные потомки“ сносят памятники Ленину, основателю Украины»[4].

Советская Украина, оторванная пролетарским вождем от матери-России, – страшное и непростительное преступление большевиков перед русским народом. За возврат исконно русских земель, переданных Лениным Украине, ныне идет кровопролитная война. Это трагедия двух некогда братских народов. Ее могло не быть, если бы внутренняя и внешняя политика коммунистической партии в отношении России и ее народов была иной. Но она была антироссийской, а во времена «коренизации» (в 1920–1930-е гг.) – антирусской и русофобской. Но удивляться тут нечему: Ленин был русофобом, отсюда и политика ленинской партии. Объективный ход исторических событий заставил Ленина и ленинцев создать на месте Российской империи рыхлую конфедерацию советских республик. Сталин стянул ее в условную «красную империю», но не изменил принципы национально-территориального устройства и ленинскую национальную политику, хотя шаги в правильном направлении делал. После смерти «вождя народов» началось «буржуазное загнивание» советской правящей верхушки, а вместе с ним пошел процесс суверенизации союзных республик, который стимулировала сама советская власть. В декабре 1991 года «внуки Ильича» по его заветам «деколонизировали» историческую Россию, развалив ее по границам «братских» республик и бросив Россию на произвол судьбы. До размеров Московии Российская Федерация не «скукужилась», но вследствие политики компартии и ее вождей Россия потеряла стратегические позиции в Балтийско-Черноморском регионе, на Кавказе и в Центральной Азии, завоеванные Российской империей со времен Петра Великого. Союзные республики вышли из Союза ССР с щедрыми территориальными и людскими подарками от Ленина и его партии, зато историческая Россия сжалась до геополитического обрубка под названием РСФСР, без Закавказья и Туркестана, почти потерявшего Балтийское и Черное моря и отброшенного по западной границе в XVI век, а русский народ стал самым разделенным народом в мире. Таким оказался для нас итог 73-летнего правления коммунистической партии.

В России и мире настали новые времена. В ноябре 1992 года на президентских выборах в США победу над республиканцем Джорджем Бушем одержал демократ Билл Клинтон. Это была не просто смена политиков, но и смена эпох. Ветерана Второй мировой войны сменил в Белом доме представитель «бунтарского» поколения 1960-х, отказавшийся участвовать во вьетнамской войне. Он набрал команду молодых либерально мыслящих интеллектуалов, коим предстояло вести могучий корабль под названием «Америка» в бурных водах быстро менявшегося мира. Одним из членов этой команды был человек, которого называют летописцем клинтоновской эпохи. Его зовут Строуб Тэлбот.

Коренной американец, уроженец Дейтона (штат Огайо), Тэлбот получил академическое образование в Йельском и Оксфордском университетах, где установились его многолетние дружеские отношения с будущим президентом США Биллом Клинтоном. На протяжении двух десятилетий Тэлбот был сотрудником респектабельного еженедельника Time. В начале 1970-х он работал корреспондентом журнала в Восточной Европе, потом был корреспондентом при Белом доме, затем в течение пяти лет возглавлял вашингтонское бюро журнала, а незадолго до перехода на дипломатическую службу стал редактором по особым оказиям и обозревателем по иностранным делам. В Госдепартаменте США Тэлбот был сначала координатором по делам СНГ, а затем стал заместителем госсекретаря.

Первой крупной публикацией, принесшей известность 25-летнему аспиранту С. Тэлботу, был перевод мемуаров Никиты Хрущёва. Затем Тэлбот выпустил несколько книг по дипломатии и американо-советским отношениям, снискавшим ему солидную репутацию. Достижения Тэлбота-журналиста были дважды отмечены премиями Эдварда Вейнтэра и трижды премиями Oversees Press Club. Уже будучи заместителем госсекретаря, Тэлбот регулярно выступал на страницах New York Times, Washington Post, Financial Times, Foreign Affairs, британского журнала Economist.

Строуб Тэлбот считается творцом российской политики администрации Билла Клинтона. Будучи давним другом президента, он часто действовал в обход своих непосредственных начальников – Уоррена Кристофера и Мадлен Олбрайт, был посредником в отношениях между Вашингтоном и Москвой и давал рекомендации, определявшие политику Белого дома.

Новая книга Тэлбота «Специалист по России», вышедшая летом 2002 года в нью-йоркском издательстве Random House, вызвала в США широкий резонанс. Рецензент New York Times Билл Келлер определил ее как «дипломатические мемуары с приемами раблезианского стиля». Профессор Мартин Малле отметил в Washington Post особую роль Тэлбота как главного политического контакта в отношениях с Москвой. Историк Майкл Бишлосс счел книгу Тэлбота «едва ли не лучшей в ряду мемуаров о президентской дипломатии», предположив, что по клинтоновской эпохе эта книга будет «основным и обязательным пособием для чтения». Рецензенты отмечали литературные достоинства опуса, сочетающего в себе «качества научно-политического сочинения и высокой комедии, где в главных героях два столь разных партнера, как Клинтон и Ельцин». Даже Джон Ле Карре счел книгу Тэлбота «замечательным вкладом в современную историю».

Книга не лишена недостатков. Автор лакирует облик и некоторые поступки своего друга и шефа и умалчивает о болевых точках в российско-американских отношениях в годы клинтоновского правления. Например, об ответственности американских советников и контролируемых США международных финансовых институтов за крах российской экономики в августе 1998 года. Или о политике США на уничтожение российского ВПК. Не затрагивает автор проведенную по указке чикагских и гарвардских профессоров во главе с Джеффри Саксом «приватизацию» в России, которая сосредоточила в руках очень узкого круга лиц львиную долю национальных богатств и привела к тотальному обнищанию народа, развалу системы социального обеспечения, здравоохранения и образования, породила невиданный в мирные времена демографический кризис. Конечно, ответственность за это в первую очередь несет российская правящая верхушка. Но доля ответственности лежит и на американской стороне, о чем Тэлбот молчит. «Забыл» он и об отмывании российских денег в американских банках, что выявил скандал вокруг Bank of New York, о негласной поддержке Вашингтоном радикальных исламистов на Кавказе и в Средней Азии, об антироссийской нефтяной геополитике Белого дома и многом другом.

Зато книга полна ярких сюжетов, а характеристики иных политиков звучат как приговор истории. Вот что, например, пишет Тэлбот об итогах внешнеполитической деятельности Горбачёва и Шеварднадзе: «Горбачёв и его министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе к 1991 году уже исчерпали, точнее говоря, разбазарили свои дипломатические активы. То, чего они сами не видели или не знали о себе, несомненно, и видели и знали о них, дипломатах-самоучках, западные коллеги. Не представляло труда составить баланс понесенных московской дипломатией издержек. Возмещения же отчетливо просматривались только в двух пунктах: с Советского Союза снят был ярлык „империи зла“ и наметилась (на первых порах с оговорками) констатация окончания холодной войны. Горбачёв и Шеварднадзе начали движение, которое привело их к результату, которого они не ожидали и к которому не стремились. Освободив Чехословакию, Венгрию, Польшу, Восточную Германию от былой роли сателлитов советской империи, они оборвали и все другие их связи с СССР. Варшавский договор перестал существовать. Следующим логическим актом этого процесса должна была стать дезинтеграция Советского Союза, поскольку и союзные республики имели основания считать себя сателлитами Москвы».

На презентации книги Тэлбота в Фонде Карнеги автора спросили: «Вы много пишете, чего добились Соединенные Штаты от России. А что получила сама Россия? Совпадали ли ее интересы с американскими или Вашингтон действовал в ущерб Москве?» Тэлбот ответил: «Это сложный вопрос, особенно если учесть, что россияне постоянно его себе задают и постоянно на него отвечают, и вы знаете как: вы думаете только о себе, вы близоруки, мы от этого всего только страдаем. Ельцин сам часто повторял: „Россияне меня возненавидят, если я пойду за вами“. Мы пытались их переубедить. Мы делали это, ссылаясь, например, на опыт успешной работы комиссии Гор – Черномырдин. Мы пытались им показать: то, что мы просили их сделать, было в их интересах. Это, кстати, тоже сводило их с ума. Нам отвечали: „Вы не только подливаете нам яд, вы еще говорите, что этот яд полезен“».

Но почему в таком случае Борис Ельцин так себя вел в отношениях с Америкой? И почему так вели себя американцы? Книга Тэлбота отвечает на эти и другие вопросы, высвечивая потаенные закоулки большой политики и истории.

Мимолетная встреча главных героев «раблезианской повести» Строуба Тэлбота состоялась еще во время предвыборной кампании Билла Клинтона. А вскоре после инаугурации 20 января 1993 года 42-й президент США позвонил первому президенту России. В том звонке не было особой надобности, но Клинтон, едва вступив в должность, счел необходимым поддержать Ельцина, ведшего нелегкую борьбу с оппонентами. Это был третий звонок нового хозяина Белого дома своим трансатлантическим абонентам. По свидетельству Тэлбота, «Клинтон загодя приготовил слова, какие более всего хотел бы услышать от него человек в Кремле, находившийся на прямом проводе».

Разговор начался с фразы, которая должна была елеем пролиться на душу Ельцина. Клинтон сказал, что высшим приоритетом для себя он считает «отношения с Россией вообще и персонально с ее президентом» и что эти отношения «должны строиться на основе партнерства». Однако ответ Ельцина прозвучал невнятно. Клинтон, решив, что это технические накладки, продолжил беседу и сообщил абоненту, что своим помощником и личным представителем по русским делам он назначил Строуба Тэлбота и добавил: «Мое особо доверенное лицо». Ельцин с восторгом воспринял эту новость:

– Боб Страус? О-о-о! Я его хорошо знаю!

– Не Боб Страус, а Строуб Тэлбот, – чеканя фразу, произнес Клинтон.

– Н-ну, да! Б-боб Страус. Я с ним встречался в Москве.

– Господин президент! Не Боб Страус, а Строуб Тэлбот! – повысив голос, поправил своего визави Клинтон.

Однако реакция была той же. После четвертого или пятого захода, когда Клинтон твердил про Тэлбота, а Ельцин мычал про Страуса, хозяин Белого дома наконец понял, что его трансатлантический абонент в доску пьян. Он изменил тему разговора, намекнув на желательность личной встречи. Это привело Ельцина в дикий восторг и он, словно медведь перед спариванием, ликующе прорычал в трубку: «Б-билл! Когда мы встретимся? Это нужно сделать как можно бы-ы-стрее!» Клинтон, чье расписание зарубежных визитов и встреч еще не было определено, не мог сказать ничего определенного. Однако бывший «на взводе» Ельцин на него напирал, желая непременно знать точное время и место встречи, кои изменить было бы уже нельзя. Но Клинтон твердых обещаний все же не дал и, попрощавшись, повесил трубку.

Так состоялось знакомство двух президентов. Поясню: Боб Страус – это посол США в Москве во время августовского путча, с которым в ночь на 21 августа «героический Ельцин» договаривался о бегстве. Тэлбота Ельцин раньше не знал, хотя, возможно, слышал о нем от своего министра иностранных дел Козырева.

Тот первый разговор по «красной линии» не столько ошарашил, сколько озадачил американского президента. Повесив трубку, он грустно улыбнулся и нараспев сказал Тэлботу про кремлевского визави: «Кандидат для трудной любви, какую едва ли случалось прежде ведать». И все же Клинтон, у которого в детстве был горький опыт общения с отчимом-алкоголиком, повел себя как ответственный государственный муж. С первых дней своего президентства он внушал подчиненным, что «как бы ни относиться к пристрастию Ельцина, надо сохранять баланс в оценке, памятуя, что речь идет о России». Но подчиненные были менее щепетильны. Узнав подробности «задушевной беседы», один из них брякнул: «Ну и страна! То диктаторы, то самодуры, то полупокойники, а теперь алкоголик».

По мнению Клинтона, первое, что в стратегическом плане было необходимо России, – это «большой рабочий проект». «Русские в депрессии, – сказал он. – Ельцин должен стать для них своим Франклином Рузвельтом. Но он не справится без нашей помощи». Строубу Тэлботу было поручено составить меморандум, который в середине марта 1993 года был передан в Белый дом под титулом «Стратегический альянс с российской реформой». Главная сложность предполагавшегося альянса состояла в следующем. Советский Союз виделся руководству США могучим гигантом, чья военная сила представляла смертельную угрозу Америке. На протяжении сорока с лишним лет внешнеполитическая доктрина Вашингтона строилась на сдерживании и отбрасывании «советской экспансии» повсюду в мире. Теперь же источником сложности в двусторонних отношениях была слабость России. И как строить неравноправный альянс, поначалу никто не знал.

Очевидным было одно: тогда высшее руководство США (как до осени 1991 года в отношении СССР) не было заинтересовано в развале России, которой под давлением Вашингтона передали свои ракетно-ядерные потенциалы Украина, Белоруссия и Казахстан. Эта позиция четко отражена в «меморандуме Тэлбота», где подчеркнуто, что Соединенные Штаты «не хотят видеть ядерную Югославию в сердце Евразии». Прочее предстояло определить. И Тэлбот выделил колею, в рамках которой должен был развиваться «стратегический альянс с российской реформой».

С одной стороны, нежелательной и неприемлемой была перспектива диктатуры в России, чреватая возвратом страны к ее прежнему репрессивному опыту в отношении своих граждан и угрозами в адрес соседей. Для США и их союзников это означало бы возобновление холодной войны. «Избежать такой перспективы, – сказано в меморандуме, – можно только одним путем – превращением России в современное государство, интегрированное в мировое политическое и экономическое сообщество». А с другой стороны, «чтобы реализовать эту цель, Соединенным Штатам следует не только предупреждать худшее, но и содействовать в сегодняшней России всему наилучшему, с учетом его перспектив, что исключало бы спонтанные, импульсивные усилия и акции». Такой была задана парадигма российской политики Вашингтона.

Однако ее осуществление требовало понимания природы и сути протекавшего в России процесса, который Тэлбот назвал третьей русской революцией. «Фактически эта третья по счету в ХХ веке русская революция троична по своим целям, – писал Тэлбот. – Русские пытаются, во-первых, трансформировать свою страну, переведя ее от тоталитарного режима в демократию. Во-вторых, перейти от командной экономики к рыночной. И в-третьих, совершить переход от многонациональной империи к национальному государству». И хотя последнее утверждение в отношении страны, населенной 180 большими и малыми этносами, выглядело натяжкой, а Чечня уже объявила о независимости, в целом Тэлбот верно уловил суть исторического процесса и, исходя из этого, сформулировал для США стратегию в отношении России, чему способствовали события в Москве.

В ноябре 1992 года, когда на президентских выборах в США победил Билл Клинтон, Конституционный суд России отменил объявленный Борисом Ельциным в августе 1991 года запрет коммунистической партии. Хотя полного запрета компартии не было и раньше, поскольку на местном уровне граждане могли объединяться в группы по признаку идейной общности, как системная политическая сила Компартия Российской Федерации функционировать не могла. Теперь же, получив полную легитимность, коммунисты стали быстро консолидировать свои ряды. А вместе с тем обострилось давно наметившееся соперничество президента и его команды с оппозиционным парламентом.

Поначалу главным требованием оппозиции была отставка и. о. премьер-министра Егора Гайдара, которого оппозиция атаковала еще с весны, не утверждая в должности главы правительства. Экономическая ситуация в стране была катастрофической, галопировала инфляция, и с каждым месяцем позиции «отца шоковой терапии» становились все более шаткими. И тогда Ельцин, пытаясь отстоять своего любимца, пошел на рискованный шаг. Выступая 10 декабря перед депутатами Верховного Совета РФ, он призвал всех, кто поддерживает его реформы, покинуть вместе с ним зал заседаний, если парламент будет настаивать на отрешении Гайдара от должности. Ельцин по старой памяти думал увлечь за собой толпу. Но… когда президент сошел с парламентской трибуны и твердым шагом направился к выходу, за ним последовало 40–50 человек. Подавляющее число депутатов не сдвинулось с места.

Это было первое крупное политическое поражение Ельцина, вследствие чего был смещен со своего поста Егор Гайдар, а новым премьер-министром России стал старый номенклатурный волк Виктор Черномырдин. Западных лидеров и спецов по русским делам, следивших за московскими баталиями, отставка Гайдара не испугала, ведь на Западе падение кабинетов министров и премьеров – явление ординарное, хотя и сопровождаемое политической трескотней.

Однако через три дня произошло событие, которое вызвало на обоих берегах Атлантики подлинный переполох. 14 декабря 1992 года на конференции министров иностранных дел 52 стран в Стокгольме выступил глава дипломатического ведомства России Андрей Козырев. Его выступление и последующие беседы с высокопоставленными чиновниками американской администрации открыли Белому дому глаза на многое и определили перспективу отношений официального Вашингтона и Москвы.

Вот как характеризует Тэлбот политику Ельцина и Козырева, ставшего в 1990 году министром иностранных дел РСФСР: «Тенденция к дезинтеграции СССР, всё усиливаясь, наводила на мысль о диктатуре, которая – как это представлялось и тем, кто ее опасался, и тем, кто видел в ней панацею от грозящего сверхдержаве распада – сделает попытку остановить процесс. В этих условиях российские либералы, ведомые Ельциным и Козыревым, чтобы предупредить угрозу диктатуры, сами взялись поддерживать союзные республики в их праве на самоопределение и практически стали призывать их к отделению. Естественно, эти самоопределения и отделения должны были бы в итоге вылиться в прецедент для самой Российской Федерации, с отложением которой автоматически завершился бы распад Советского Союза».

Тэлбот считает, что в развале СССР одинаково виновны и Горбачёв с Шеварднадзе, и Ельцин с Козыревым. Причем в этом квартете лишь Горбачёв, по его мнению, не желал развала страны. С весны 1990 года – после истории с крамольной книгой о нем – Шеварднадзе находился под колпаком Вашингтона. А под его крылом трудился Андрей Козырев, по словам Тэлбота, «карьерный советский дипломат», специалист по контролю над вооружениями в ООН, которого Тэлбот хорошо знал с середины 1980-х годов и воспринимал «как представителя нового поколения советских дипломатов, который внешним обликом и мышлением походил на своих западных коллег». Но у Козырева была мечта.

Вот что пишет Тэлбот о скрытых пружинах его поведения: «Даже работая на вторых ролях в советском МИДе, он тяготел к собственному осмыслению ситуации. Не имея возможности открыто заявить об этом, он находил способ дать понять это своим иностранным собеседникам – гримасой, улыбкой, фигурой умолчания. Эти качества влекли его к новой роли на международных дипломатических подмостках. Но вторые роли, на которых Козырев обретался, не давали, и более того – не предвещали в обозримом будущем вожделенного простора».

Вожделенный простор «карьерный дипломат» Козырев мог получить, лишь став министром иностранных дел независимого государства. А стать им он мог, лишь развалив Советский Союз. Поэтому не случайно Шеварднадзе двигал Козырева на ключевой в России министерский пост, заняв который, Козырев и другие «карьерные демократы» стали подбивать Ельцина и лидеров национально-демократических и националистических движений в союзных республиках к «полюбовному» роспуску СССР. Закулисным режиссером спектакля в последнем акте был Вашингтон, который, как признает Тэлбот, давно видел в Козыреве своего человека.

И вот 14 декабря 1992 года Андрей Козырев вышел на трибуну Стокгольмской конференции и на правах полномочного представителя демократической России, взявшей курс на реформы и сближение с Западом, произнес речь, которая, вопреки всем ожиданиям, прозвучала как декларация новой холодной войны. После афронта, который потерпел Ельцин в Верховном Совете, минуло лишь три дня. Политики и политологи только начали осмыслять этот драматический эпизод, и резкого поворота во внешней политике России не предугадывал никто. И вдруг министр иностранных дел ельцинской России, провозгласившей своими приоритетами свободу, демократию и сближение с Западом, объявил, что отныне приоритетом его правительства и страны будет всемерная защита своих национальных интересов от посягательств Запада. Более того, Козырев обратился в зал к изумленным министрам иностранных дел СНГ с призывом объединиться вокруг России, способной постоять за себя и своих друзей.

В сущности, нет ничего странного в том, что шеф российской дипломатии заявил, что его страна будет проводить политику, учитывающую свои национальные интересы, а не интересы заокеанского дядюшки. Это святая обязанность главы любого дипломатического ведомства. Но в Вашингтоне Козырева считали марионеткой, а возглавляемый им российский МИД – чем-то вроде отдела Госдепартамента США, и потому выступление Козырева на Стокгольмской конференции вызвало у западных политиков шок.

В течение получаса в зале царило смятение, умноженное суетой репортеров, бросившихся к телефонам, чтобы передать в редакции ошеломляющую весть: Россия возвращается к политике и принципам холодной войны! Кто-то не поддался всеобщему замешательству и стал склоняться к мысли, что речь Козырева была провокацией, а сам он – обманщик и самозванец, никем на такие заявления не уполномоченный. Лоуренс Иглбергер – последний госсекретарь в администрации Джорджа Буша-старшего, сменивший на этом посту Джеймса Бейкера, отвел Козырева в сторону и потребовал объяснений. И российский министр, явно растерянный и оробевший, пояснил госсекретарю США, что его речь – это ораторский прием, целью которого было наглядно показать всему миру, что может произойти в России, если там верх возьмут сторонники жесткой линии – противники Ельцина.

Чуть позже Козырев откровенно признался Дэнису Россу – помощнику Дж. Бейкера по российским делам, что его спич был в первую очередь адресован новому президенту США Биллу Клинтону, которому в январе предстояло сменить Джорджа Буша в Белом доме. В те дни Ельцин, крайне нуждавшийся в поддержке Америки, просил Клинтона как можно скорее встретиться с ним, а так как согласия на это президент России не получил, то надо было показать новому хозяину Белого дома, какая Россия его ждет, если он не поддержит Ельцина и тот не устоит. А в конце кулуарной беседы Козырев изрек: «Без участия американцев и без американской помощи на высшем уровне, мы (ельцинский режим. – А.М.) – кончены».

То есть стокгольмский демарш Козырева был тщательно спланированной акцией Кремля – криком души, обращенным к новому руководству США. И в Вашингтоне поняли, что ельцинский режим отчаянно нуждается в поддержке Америки и ради сохранения своей власти Ельцин и его окружение пойдут на любые уловки и уступки, даже противоречащие интересам России. А это требовало выработки соответствующей стратегии.

Еще до официального вступления в должность Билл Клинтон провел совещание ключевых сотрудников своей администрации по внешнеполитическим вопросам, где подвел итоги работы предыдущей администрации и наметил планы на будущее по части российских дел. «В данный момент главное – это не конец коммунизма и не конец холодной войны – это уже в прошлом, с этим покончено, – сказал Клинтон. – Пришло время начинать новое и ему надо дать нужную начинку. Как сделать, что сделать, как держаться правильного направления – вот задача, которую надо решать».

17 декабря 1992 года Клинтон, встревоженный «невероятной кутерьмой в России», позвонил Тэлботу и сказал. «Если ситуация полностью выйдет из-под контроля, то можно ожидать сотен тысяч и миллионов беженцев, которые хлынут из России на Запад. Кроме того, Россия, в которой может быть сметен Ельцин, это наверняка возвращение к политике конфронтации со всем миром». А в клинтоновской программе значились совсем иные приоритеты. «Стало быть, – заключил Клинтон, – главная наша забота и первое, на чем следует сосредоточиться – это отвращение грозящей России опасности». Так идея спасения ельцинского режима засела в клинтоновской голове, что полностью отвечало чаяниям хозяина Кремля и его окружения.

Но сделать это было непросто. Тэлбот беспощаден к Ельцину. Он считает, что время его правления было во многом потеряно для России, потому что в первый президентский срок Ельцин думал о переизбрании, а во второй – о преемнике, который бы не отдал его под суд. Тэлбот проводит параллель между временем правления Ельцина и Смутным временем начала XVII века, когда страна была до основания разорена, а в Кремле хозяйничали иноземцы, норовившие себе во благо воспользоваться бедами России. Беды, обрушившиеся на постсоветскую Россию, были усугублены, по мнению Тэлбота, личными качествами первого российского президента – «его спонтанными, порой сумасбродными акциями, запоями, тщеславием, неконтролируемой раздражительностью, физическими недугами и приступами депрессии».

Работать с таким политическим партнером – задача нелегкая. Поэтому, интуитивно чувствуя простодушную прямоту Ельцина, Клинтон решил сразу взять быка за рога и после инаугурации позвонил по «красной линии» в Кремль. Но Ельцин не вязал лыка, и из первого разговора двух президентов вышел досадный блин комом. Потом был еще звонок. Но Ельцин пребывал в том же «состоянии духа». И тогда в феврале 1993 года Белый дом командировал «на рекогносцировку» в Москву 37-го президента США Ричарда Никсона, который считался большим докой в русских делах.

Посетив Москву и встретившись с функционерами ельцинского режима, Никсон вынес свое заключение, которое представил в Белый дом. Его содержание неизвестно. Но публично Никсон сказал: «Ельцин, быть может, и выпивоха, но он все-таки наилучший из всех, кого мы хотели бы видеть в этой взбаламученной стране. Главное то, что Ельцин не хочет быть нашим врагом. Мы должны отвращать его от того, что могло бы сделать его нашим врагом или могло бы служить тому, чтобы он был замещен кем-нибудь, кто хочет быть нашим врагом». Этот императив опытного политика принял к исполнению его молодой коллега. Вот цитата из книги Тэлбота: «Пьяный Ельцин, по собственным признаниям президента (Клинтона. – А. М.), был, с его точки зрения, предпочтительней иных альтернативных трезвенников».

Эта стратегическая позиция стала определяющей в российской политике администрации Билла Клинтона, который много раз повторял ключевой тезис: надо всячески помогать Ельцину, чтобы он преодолел прошлое, не сбивался с ноги, а шел державным шагом по пути реформ (то бишь в русле американской политики). «Но так или иначе, – предупреждал Клинтон, – это будет два шага вперед, шаг назад». Тэлбот как-то спросил его: «Знаешь ли ты, что цитируешь Ленина?» И Клинтон невозмутимо ответил: «Знаю».

Между тем в России политический кризис разрастался вширь и вглубь. Каждая из противостоявших сторон претендовала на роль высшей власти и с каждым днем их противоборство приобретало всё больший накал. Сместив Гайдара, оппозиция перешла в наступление по всем фронтам, стремясь лишить Бориса Ельцина власти. Прижатый к стенке, Ельцин предпринял контрудар. 20 марта 1993 года, после очередного акта Верховного Совета, ограничившего полномочия президента, он выступил по телевидению с обращением к народу, которое привлекло пристальное внимание не только в России. Телекомпания CNN вела прямую трансляцию выступления российского президента в Овальный кабинет Белого дома, где собралось всё высшее руководство США.

Одновременно по другому американскому телеканалу транслировали важный баскетбольный матч, где выступала любимая команда Билла Клинтона из штата Арканзас. Проклиная «взбаламученную Россию», Клинтон приказал срочно установить у себя в кабинете еще один телевизор и, устроившись поудобней в кресле, стал одним глазом наблюдать за перипетиями баскетбольного матча, а другим следить за происходящим в Москве. Так, мечась между двумя экранами, хозяин Белого дома краем уха услышал нечто важное. В эмоциональной наступательной речи Ельцин известил сограждан, что на 25 апреля назначен референдум, призванный раз и навсегда определить, кто управляет страной – президент или Верховный Совет? А до этой даты президентским указом в России вводился «особый порядок управления», который надлежало всем соблюдать до преодоления кризиса власти. Помимо прочего, особый порядок управления предусматривал, что все распоряжения президента будут иметь силу закона, независимо от того, какова будет в этом случае позиция законодательной власти.

Тут уж было не до баскетбола. Клинтон приказал выключить телевизоры и вопрошающим взглядом окинул присутствовавших в кабинете высших чиновников своей администрации. А там были вице-президент Альберт Гор, госсекретарь Уоррен Кристофер, советник по национальной безопасности Самуэль Бергер, посол США в ООН Мадлен Олбрайт, помощники и секретари. «Было совершенно очевидно, – пишет Тэлбот, – что объявленное Ельциным „особое управление“ – это, хотя и названное другими словами, то же или почти то же военное положение. Как бы не оценивал президент России перспективы намеченного на апрель референдума, его действия явно не укладывались в рамки демократии».

Все, кто был в тот день в Белом доме, опасались, что Клинтон готов встать за Ельцина горой, «даже если он сойдет с рельсов демократии» и нарушит закон. Обращаясь к президенту, госсекретарь Кристофер высказался за всех: «Позиция США должна предусматривать верность принципам и поддержку процессам, но не лично Ельцина». В ответ Клинтон лукаво взглянул на него, заметив, что принципы и процессы не существуют в вакууме, а затем сказал. «В России люди встают друг против друга, сторона против стороны. И надо решать, какую из сторон предпочесть, а не ходить вокруг да около».

События в Москве нельзя было оставлять без публичного отклика. Джордж Стефанопулос, советник Клинтона по экономическим вопросам, заявил, что «одобрение, какое может быть сейчас дано Ельцину, будет одобрением российского лидера, открыто показавшего свои подлинные краски тирана». Это мнение разделяло большинство членов президентской администрации, но не президент. Весь уикенд 21 марта в Вашингтоне шла работа над предельно выверенным заявлением по поводу событий в России. По общей договоренности, в тексте заявления следовало избежать всякой персонализации, но указать на силы в России, которые могли рассчитывать на поддержку Америки. В итоге, в обнародованном варианте заявления Госдепартамента было лишь сказано, что «Соединенные Штаты поддерживают процесс посткоммунистического перехода в России». Однако всем было ясно, что речь шла о Ельцине, которого все – в России и вне ее, независимо от того, считали его демократом или нет – воспринимали как антикоммуниста.

А на следующий день, после посещения церкви, Билл Клинтон сказал репортерам то, чего не было в официальном заявлении: «Ельцин – законно избранный президент России, демократ, хотя и с маленькой буквы „д“, который делает трудную работу – бежит от коммунизма к рыночной экономике, какой в России никогда не знали и стремится оберечь демократию. И я намерен делать всё возможное, чтобы поддержать этот процесс и лично Ельцина как президента России».

Насчет незнания Россией рыночной экономики Клинтон явно дал маху. К 1913 году капиталистическая Россия по темпам роста промышленного производства вышла на первое место в мире, обойдя Европу и США. Но главное, Клинтон дал всем ясно понять, на чьей стороне внутрироссийского конфликта стоит Белый дом. И дело не ограничилось моральной поддержкой, хотя весьма специфически.

«Поскольку народные депутаты наметили на конец марта свой съезд, на котором предстояло поставить вопрос об импичменте Ельцину, надо было, – пишет Тэлбот, – срочно и конкретно, в долларах, выразить готовность Соединенных Штатов поддержать Ельцина». Лоуренс Саммерс – гарвардский профессор по экономике, эксперт Всемирного банка и будущий министр финансов США – произвел расчеты, учел возможности и определил намеченную помощь в размере 1 млрд 600 млн долларов. Еще 100 млн долларов было решено направить на нужды пенсионного дела в России.

Суммы – более чем скромные для огромной России. Но они вызвали бурные дебаты в президентской администрации и конгрессе. Клинтон заявил оппонентам: «Если противники Ельцина возьмут верх, то нам придется вернуться к былым расходам на оборону – и это будут действительно большие деньги. А сто миллионов на поддержку российских пенсионеров – это, наверное, лучшие сто миллионов, которые мы когда-либо истратили». Но русофобские настроения в американской правящей элите уже тогда были столь сильны, что в итоге удалось «выбить» 1 млрд 700 млн долларов не на помощь российским пенсионерам, которые находились в тяжелейшем положении, а на поддержку российских реформаторов и реформ американской пятой колонны в России.

Это позволяет под истинным углом зрения взглянуть на приведенный выше сюжет о десятках миллиардов долларов, кои правящие круги США весной 1992 года обещали дать правительству Егора Гайдара на проведение рыночных реформ. Факты, приведенные в книге Тэлбота, доказывают, что это был чистой воды обман. Ведь если администрация Клинтона с таким трудом смогла «выбить» 1,7 млрд долларов для помощи России, то откуда бы взялись 24 миллиарда, публично обещанные президентом Бушем, не говоря уже о суммах, на которые намекали американцы во время визита Гайдара за океан?! В начале 1990-х годов недоверие к России на Западе было столь велико, что ни о каких крупных кредитах и инвестициях в российскую экономику не могло быть и речи. Да и сильная Россия Западу не нужна. Байка про щедрые миллиарды, которой тешили российских реформаторов их заокеанские друзья, напоминает притчу об осле, перед мордой которого держат на жердочке сочную морковь, чтобы осел не упрямился и брел за «кормом». Цель этой акции абсолютно ясна: оставить в западных банках законно и незаконно вывезенные из СССР капиталы и оформить их как государственный долг России. То есть дважды ободрать Москву, что и было сделано.

Лично Джордж Буш-старший и Билл Клинтон, видимо, искренне хотели помочь России, возможно, из-за личных симпатий к Ельцину (они приезжали на его похороны, где пустили слезу). Но рок истории, а точнее сказать, американское «глубинное государство» (deep state), потом терзавшее Дональда Трампа, не давало им развернуться. По свидетельству Тэлбота, Клинтон постоянно подстегивал свою команду спецов, которые намечали пункты программы сотрудничества с Москвой по разделам, включавшим гуманитарную помощь, энергетику, жилье, сельское хозяйство, стабилизацию денежного обращения. Намеченная программа была обширной. Проблема состояла в источниках финансирования, коими ведал конгресс. Джордж Стефанопулос в разгар работы подошел к Тэлботу и прошептал: «Никаких новых денег! Никакого нового законотворчества!» Узнав об этом, Клинтон сказал Тэлботу в перерыве: «Я возьму на себя заботу о Джордже и нашем конгрессе, а ты возьми на себя Ельцина и его груз (российский парламент. – А. М.)».

Но осилить консервативный Капитолий Клинтон не смог. Конгрессмены тянули с предоставлением даже мизерной финансовой помощи России и утвердили ее в общем пакете в 2,5 млрд долларов помощи странам СНГ лишь 30 сентября 1993 года – в последний день финансового года в США и в момент кульминации схватки Бориса Ельцина с Верховным Советом, когда само существование ельцинского режима повисло на волоске. Поэтому грандиозные планы Клинтона были писаны вилами по воде. А российские «реформаторы», строившие на них расчет, уподобились наивному животному с длинными ушами, покорно бредущему за морковкой.

В апреле 1993 года в канадском городе Ванкувер состоялась встреча Бориса Ельцина и Билла Клинтона. Это была их вторая встреча, но первая для Клинтона в качестве президента США. Строуб Тэлбот пишет: «Когда мы выпили пива по поводу того, что Сенат утвердил мое назначение на должность заместителя государственного секретаря, Клинтон сказал мне, что часто думает о важнейших встречах своих предшественников с кремлевскими вождями, особенно о саммите 1961 года в Вене, на котором Джон Кеннеди позволил Никите Хрущеву выйти победителем в идеологической дискуссии. Это породило у Хрущева уверенность, что он может навязать Кеннеди свое решение в вопросах по Берлину и Кубе. Когда Клинтон углубился в этот фрагмент истории, я поначалу решил, что он опасается того, что может предпринять Ельцин в Ванкувере. Но когда он, наконец, сформулировал свою мысль, оказалось, что он говорит прямо противоположное. Клинтон был уверен, что Ельцин не будет вести себя по-хрущевски, поскольку понимает, что мы нужны ему гораздо больше, чем он нам».

«Мы начинаем с чистого листа, – сказал Клинтон. – Сейчас речь идет не о том, кто кого победит в глобальном контексте, а о том, можем ли мы помочь ему справиться с превосходящими враждебными силами у него дома». Тэлбот согласился, но тут же заметил, что Ельцин наверняка устроит Клинтону проверку характера, постарается получить как можно больше уступок и услуг, чтобы пустить пыль в глаза должностным лицам, которых он привезет в Ванкувер и среди которых немало тех, кто в любой момент готов переметнуться к оппозиции. Тэлбот убеждал Клинтона не показывать вида, что он хочет умаслить Ельцина. «Ты должен заставить Ельцина работать», – по-дружески сказал Тэлбот. «Послушай, – раздраженно ответил Клинтон, – Ельцин дома и так работает изо всех сил. По-моему, успех с моей стороны будет, если я не добавлю ему дополнительной головной боли».

Психологически этот ход сработал. Клинтон сразу попытался расположить к себе российского президента, выразив восхищение тем, как тот ведет борьбу с политическими противниками в России. «Я знаю, что ваша страна переживает непростое время», – начал встречу Клинтон и подчеркнул, что хочет сконцентрировать внимание на том, чем он может помочь Ельцину в период до 25 апреля – даты референдума о доверии россиян своему президенту. Ельцин одобрительно кивнул. Но когда Клинтон стал излагать содержимое внушительного пакета помощи, Ельцин его перебил. «Как и на прошлом саммите (с Бушем. – А. М.), – пишет Тэлбот, – Ельцин не хотел создавать впечатление, что США спасают его. Да, ему нужна внешняя помощь, но она не должна быть слишком значительной, так как драматический рост американской помощи поставит его под огонь оппозиции, которая скажет, что Россия оказалась во власти США. Он хотел получить скромное увеличение американской помощи как демонстрацию того, что мир готов помочь России в переходный период».

Однако в Ванкувере Ельцина занимала проблема, для решения которой нужно было как можно больше денег и как можно скорее. Речь шла о строительстве жилья для российских офицеров, которых Ельцин второпях пообещал вывести из стран Балтии в 1994 году. В американском пакете помощи на эти цели выделялось… 6 миллионов долларов. Узнав это, Ельцин сказал, что денег требуется гораздо больше, но эту просьбу он может высказать только в частном порядке, поскольку ему стыдно публично говорить о скверных условиях, в которых живет некогда гордая российская армия. «Палатки, Билл, ты представляешь, они живут в палатках!» – сказал Ельцин и добавил, что он должен что-то сделать, чтобы сохранить спокойствие в вооруженных силах. Ведь вдобавок к выводу войск из Балтии было предусмотрено сокращение их общей численности примерно наполовину.

Клинтон пообещал увеличить финансирование жилья для российских офицеров. Но как только денежный вопрос был решен, Ельцин неожиданно перешел в атаку, жалуясь на разные положения законодательства времен холодной войны, сохранявшие силу в США. Ельцин упомянул принятую в 1974 году поправку Джексона – Вэника, увязавшую свободу торговли между двумя странами со свободой еврейской эмиграции из СССР, а также отмечавшуюся с 1959 года «Неделю угнетенных наций» с целью привлечь внимание к положению «угнетаемых» Советским Союзом европейских стран, включая страны Балтии.

Нелепость таких актов после развала СССР была очевидна, но ни Белый дом, ни конгресс не спешили их отменять. И хотя Тэлбот считает, что эти акты «на деле не имели никакого воздействия на российскую экономику и американо-российскую торговлю», для Ельцина они имели большое символическое значение. «Из-за них складывается впечатление, что с Россией обращаются как с коммунистической страной, а это оскорбляет меня, как демократа», – заявил Ельцин и, войдя в роль обиженного человека, начал давить на своего визави. Он то укорял Клинтона, то льстил ему, пытался даже поймать на слове и заставить сделать публичное заявление об американских уступках. В ответ Клинтон лишь улыбался и кивал головой.

«Я мучился догадками, – пишет Тэлбот, – вспоминая размышления Клинтона о венской встрече Кеннеди и Хрущева. И когда мне представился случай поговорить с ним наедине, я спросил его, почему он позволил Ельцину так легко уйти? Разве это не опасно, если Ельцин, основываясь на первом впечатлении, решит, что Клинтон – слабый игрок? „Нет, – уверенно возразил Клинтон. – Ельцин не столько добивался, чтобы я выглядел плохо, сколько пытался подчеркнуть, что он выглядит хорошо, чтобы показать это своим врагам дома“. Вена была схваткой Хрущева с Кеннеди, а эта встреча – схваткой Ельцина с теми, кто пытается одолеть его».

Это был не первый и не последний случай, когда внутриполитические разборки в России становились предметом обсуждений на американо-российских саммитах, которые Ельцин пытался превратить в спектакли для внутреннего пользования. И всякий раз, получив пакет помощи, Ельцин переходил в атаку, желая выглядеть в глазах мира (но прежде всего россиян) равноправным партнером Клинтона и даже победителем. Но это не удавалось, так как Клинтон его тактику раскусил и не реагировал на нее.

Саммит в Ванкувере стал этапным в развитии американо-российских отношений. После той встречи Клинтон и Ельцин стали друзьями. Клинтон поздравил друга с победой на референдуме 25 апреля 1993 года. Эту победу в московском Кремле и в вашингтонском Белом доме расценили как личную победу Бориса Ельцина и его курса реформ. После этого Клинтон постоянно повторял, что надо «всячески помогать Ельцину в его усилиях по преодолению прошлого России и его собственного прошлого» – крупного партийного бонзы, кандидата в члены Политбюро, хоть и предавшего свою партию и страну, этой партией созданную. Между тем его прошлое крепко сидело в Ельцине и спровоцировало трагические события осени того года.

Борис Ельцин считал себя демократом и гарантом демократии для России. Однако демократия, как он ее понимал, предполагала наличие одного хозяина – хозяина с большой буквы, как это исконно водится на Руси. Как написал в своей книге «Записки президента» сам Ельцин, «кто-то в стране должен быть главным – вот и всё». Отрицались ли этим демократические институты в виде ветвей власти, которые самодостаточны в современном демократическом обществе? Нет, не отрицались. Но каждая из властных ветвей могла функционировать лишь при условии, что в стране есть кто-то самый главный. Верховный Совет РФ, который Ельцин некогда возглавлял, не понимал и не хотел понять, что главный в России – он, Борис Ельцин. Тем самым парламент покусился на ельцинский инстинкт «хозяина в российском доме» и подписал себе смертный приговор.

Навязчивая идея «разогнать всю эту компанию», как пишет в своих мемуарах Ельцин, родилась у него 5 июня 1993 года по время работы в Москве Конституционного совещания. Первым делом возникла мысль о «военной шоковой терапии» – внезапном силовом ударе по гнезду «красно-коричневого охвостья». Но советники уговорили Ельцина подождать, в надежде, что всё как-нибудь утрясется и парламентские властолюбцы, наконец, поймут, кто есть кто. Но они этого не понимали и продолжали, словно охотясь на волка, обкладывать Ельцина красными флажками. В сознании президента всё более навязчивой становилась идея применения силы.

Но это было бы, во-первых, прямым нарушением Конституции Российской Федерации, разрешавшей парламенту отстранять президента от власти, но не наоборот. А во-вторых, это было чревато кровью и, возможно, гражданской войной. Ельцин сознавал эту страшную перспективу, терзался, впал в депрессию и много пил. Агенты ЦРУ, которые тогда свободно входили в Кремль, сообщали обо всем по начальству. «В Вашингтоне знали, каково было состояние президента России на исходе лета и в начале осени 1993 года, – пишет Тэлбот. – Тяжелые запои, приступы депрессии, гипертония». Каждой из этих хворей было достаточно, чтобы выбить человека из колеи. Но Ельцин держался, всё более утверждаясь в правильности своего начального замысла.

И вот утром 21 сентября, когда Тэлбот находился в комитете по внешним сношениям Палаты представителей Конгресса США, где сделал очередное заявление в поддержку программы финансовой помощи странам СНГ, сидевший рядом коллега положил перед ним записку: «Ельцин только что объявил, что распускает Верховный Совет и назначает выборы нового парламента на 12 декабря. Через 20 минут надо прибыть в Белый дом, где президент готовится к телефонному разговору с Ельциным».

А случилось вот что. 21 сентября в 20.00 мск (4.00 в Вашингтоне) президент Российской Федерации Б.Н. Ельцин в телеобращении к народу объявил о подписании указа № 1400 «О поэтапной конституционной реформе». Этим указом съезд народных депутатов и Верховный Совет РФ были распущены. Гордиев узел противостояния ветвей власти хозяин Кремля решил разрубить одним махом. После обнародования указа журналисты бросились в здание парламента (российский Белый дом). Вот как вспоминал тот вечер корреспондент радио «Свобода» Дмитрий Волчек: «В здании было пустынно. Нас, журналистов, привели в приемную перед залом заседаний. Почему-то не включили свет. Примерно полчаса мы простояли в полумраке. Наконец, двери распахнулись, нас провели в зал. В этот момент Руслан Хасбулатов объявил, что президент Ельцин совершил антиконституционный переворот и Верховный Совет отстраняет его от власти. Александр Руцкой с совершенно багровым лицом, положив дрожащую ладонь на текст Конституции, принял присягу исполняющего обязанности президента России. Было назначено новое правительство. Генерал Баранников – министр госбезопасности, Владислав Ачалов – министр обороны, Андрей Дунаев – министр внутренних дел. Решили созвать экстренный съезд народных депутатов. Сцена была живописной. Переход из мрака в помпезный белый зал, тревожные лица заговорщиков, присяга президента-самозванца. То ли военный совет в Филях, то ли собрание масонской ложи».

И в это самое время президент США решил позвонить своему российскому коллеге. По мнению окружения Билла Клинтона, в сложившихся обстоятельствах вполне уместной была бы сдержанность по отношению к событиям в Москве, ведь Ельцин нарушил конституцию. «Конечно, – замечает Тэлбот, – никто не склонен был видеть в советской конституции десять заповедей – святыню. Но всё же, пока не принято новой, это была законная конституция России». «Хорошо бы дать понять президенту России, что нельзя разрушать демократию с тем, чтобы спасти ее», – сказал Тэлбот Клинтону. Однако Клинтон, решительно настроенный на поддержку игравшего ва-банк друга, ответил: «Я это знаю и готов держать пари, что Ельцин тоже знает. Но надо иметь в виду, что Ельцин лучше знает, что к чему и на что он идет».

Когда Клинтона соединили с Москвой, то он, сохраняя максимально дружеский тон, призвал Ельцина «держаться открытого политического процесса» и «не ограничивать доступа своих противников к средствам массовой информации». Но Ельцин был до крайности возбужден. Его голос был воинственен, он явно чувствовал себя в своей тарелке – на баррикадах. «Парламент, – внушал он Клинтону, – полностью вышел из-под контроля и не поддерживает процесса реформ. Эти люди стали коммунистами. Мириться с этим, терпеть это больше нельзя. Военные и силовые структуры целиком поддерживают меня. Я не желаю и не ожидаю никакого насилия. Ну а что касается выборов, конечно, свободных и честных, то всё будет в полном порядке», – заверил он Клинтона. Разговор продолжался 17 минут. Когда он закончился, хозяин Белого дома обвел пронзительным взглядом окружающих и произнес: «Этот парень сражается за свою жизнь, и он думает, что одержит победу».

Тэлботу поручили подготовить публичное заявление, где следовало подчеркнуть, что президент США лично поддерживает президента России. «В конгрессе это поможет быстрее выбить пакет помощи для России», – сказал Клинтон, делавший всё для спасения Ельцина, жаждавшего стать полновластным хозяином страны. Затем Белый дом выпустил заявление, в котором выражалась твердая поддержка Борису Ельцину и проводимой им политике реформ. «Нет никакого сомнения, – отметил Клинтон, – что президент Ельцин действовал в ответ на конституционный кризис, который достиг критического тупика и парализовал политический процесс». Тем самым он дал своему другу карт-бланш. Между тем события в Москве развивались стремительно.

Издав указ о роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов, Борис Ельцин нарушил действовавшую конституцию страны и сразу после этого автоматически отрешался от должности в соответствии со статьей 121.6 Конституции РФ. Президиум Верховного Совета, осуществлявший контроль за ее соблюдением, тут же констатировал сей юридический факт. Около полуночи 21 сентября председатель Верховного Совета Российской Федерации Р.И. Хасбулатов на чрезвычайном заседании парламента объявил об отрешении Ельцина от должности. Исполняющим обязанности президента России, согласно конституции, был назначен вице-президент А.В. Руцкой, который в полночь по московскому времени должен был принести присягу. На сторону парламента встала Генеральная прокуратура (В.Г. Степанков). Правильность принятого решения подтвердил глава Конституционного суда Валерий Зорькин. Но Ельцин отказался исполнять закон, закрылся в своей резиденции и начал пить. А тем временем у российского Белого дома, как и в августе 1991-го, стали собираться его защитники – теперь враги Ельцина, вооруженные чем попало. Но в здании парламента находился арсенал оружия, его им раздали.

На следующее утро протрезвевший Ельцин заявил журналистам, что «Верховного Совета больше не существует». Глава Администрации президента Сергей Филатов объявил, что «Хасбулатов роздал толпе у Белого дома 100 автоматов и гранатометов». Это вызвало беспокойство в Кремле. Но затем, по словам Филатова, стало ясно, что «позиции Хасбулатова слабы. Армия и силовые структуры, несмотря на слухи, распространяемые в Белом доме, и потуги Баранникова и Дунаева, однозначно на стороне президента», – что было пропагандистской ложью.

Положение в армии и силовых ведомствах было неясным. На высшем политическом уровне действия Ельцина одобрил только его заокеанский друг Билл. Руководители стран СНГ не торопились откликаться на события в Москве. Одним из немногих, кто сразу поддержал Ельцина, был его коллега по беловежскому сговору, председатель Верховного Совета Республики Беларусь Станислав Шушкевич. Региональные советы в большинстве своем поддержали Белый дом, а глава администрации Приморского края угрожал, что в случае продолжения московского кризиса край поставит вопрос об отделении от России. Одним из немногих периферийных политиков, однозначно поддержавших Ельцина, был президент Чеченской республики Ичкерия Джохар Дудаев. Политическое положение Ельцина было шатким. Закон был на стороне его противников, они верили в свою победу и не думали сдаваться.

В те революционные дни Белый дом был полон энергичных людей. По этажам и кабинетам сновали парламентарии, журналисты, разные «ходоки» и непонятные личности с оружием и без. Ошалевшая от внезапных перемен охрана не знала, кому подчиняться, и пропускала в здание всех подряд. Суета была едва ли не праздничная. Все полагали, что своим указом Ельцин подписал себе смертный приговор и власть вот-вот перейдет к Верховному Совету. Ситуацию обрисовал в своем репортаже журналист Андрей Бабицкий: «Вокруг Белого дома и в самом здании парламента всё больше ополченцев, вооруженных, как правило, автоматическим оружием. Они утверждают: мы подчиняемся Конституции, а стало быть, министру обороны, назначенному Верховным Советом – Владиславу Ачалову. Всё чаще слышишь о том, что ряд крупных воинских подразделений остался верен парламенту. Эти части перечисляются в секретном списке, который депутаты получили на закрытом заседании сессии».

Днем 22 сентября у здания парламента состоялся митинг, в котором участвовало 15–20 тысяч человек. Выступая на нем, Александр Руцкой заявил: «Государство в опасности. И просто так эта клика не уйдет, потому что она знает, что ей придется отвечать перед народом и правосудием». Ему вторил, встреченный горячей овацией, Руслан Хасбулатов: «Российский парламент выбрал единственно правильное решение – пресек государственный переворот… Мы сами потакали устремлениям властолюбивой натуры (Ельцина. – А. М.), но пробудилась гордость российского парламентария». Атакованный журналистами, пресс-секретарь Верховного Совета Юрий Мариченков заявил, что Ельцин вряд ли рискнет штурмовать Белый дом, поскольку «экс-президент может рассчитывать только на кремлевский полк и дружины Демократической России». Хотя на деле это было не так.

23 сентября в Доме Советов открылся экстренный съезд народных депутатов РФ. Кремль надеялся, что на съезде не будет кворума. Депутатам, готовым добровольно сложить полномочия, обещали завидные должности и гарантировали сохранение привилегий. В Кремле был подписан указ о социальных гарантиях нардепам. За ними – до новых выборов в Федеральное собрание – сохранялась депутатская неприкосновенность. Им выдавались единовременные пособия в размере годового оклада. За членами Верховного Совета по желанию закреплялась предоставленная в Москве жилплощадь, сохранялись медобслуживание и пенсионные льготы. Неофициально многим было обещано трудоустройство в федеральные структуры исполнительной власти. При президенте РФ были созданы две комиссии: по выборам и законодательных предположений, в работе которых предложили участвовать «бывшим депутатам».

Но «бывшими» себя почти никто не считал, поэтому, несмотря на «кремлевские козни», съезд народных депутатов открылся, хотя его участники снизили планку кворума – с 689 до 628 человек, лишив мандата тех, кто на съезд не явился. «Депутаты ощущают себя вполне бодро, – сообщали со съезда журналисты. – Паники нет, нет и каких-то особых огорчений. Здесь находятся и многие сторонники президента, которые не стали регистрироваться, а просто пришли полюбопытствовать, что же происходит».

Съезд констатировал прекращение полномочий Б.Н. Ельцина с момента издания указа № 1400 и оценил его действия как «государственный переворот». Ельцина следовало отстранить от власти. Но «гарант» соблюдения конституции продолжал осуществлять свои властные полномочия, наплевав на конституцию и решения высшего органа власти, каковым являлся тогда съезд народных депутатов РФ. Это было вопиющим попранием принципов демократии и норм права. В любой демократической стране Ельцин подлежал аресту и суду. Но в ельцинской России всё решала не сила закона, а «царская» прихоть и сила кулака.

В Кремле боялись вовсе не парламентских «бумажек», а забастовок трудящихся и акций неповиновения в регионах, поэтому решили заблокировать Федерацию независимых профсоюзов, где отключили правительственную и все другие виды связи. Поскольку мобильная связь тогда еще находилась в зачатке, из штаба ФНПР никуда нельзя было позвонить. По данным, поступившим в штаб, 1-й зам главы правительства В.Ф. Шумейко подготовил два указа: о запрете деятельности профсоюзов и второй вариант – о временной приостановке их деятельности на полгода с запрещением митингов и забастовок. По «Радио России» ФНПР представили, как «так называемую федерацию». Решающее значение приобретало то, на чью сторону в массе своей станет народ, хотя радикалы уже начали раскачивать ситуацию.

Вечером 23 сентября в Москве пролилась первая кровь. Группа членов Союза офицеров, возглавляемого подполковником Тереховым, напала на штаб Объединенных вооруженных сил СНГ на Ленинградском проспекте. Два человека – милиционер и женщина, подошедшая к окну в соседнем доме, были убиты. Сообщение об акции Терехова взбудоражило Белый дом, где всерьез заговорили о готовящемся штурме. Генерал Ачалов распорядился разоружить защитников здания. Приказ не был выполнен, но он вызвал переполох. Некоторые экзальтированные защитники конституции грозили покончить с собой, а лестницы и коридоры Белого дома перегородили баррикадами из кресел и столов. Белый дом изготовился к обороне. В те дни там находились люди разных политических взглядов, вот только функционеров КПРФ не было видно, лишь пару раз появился «лидер антиперестройки» Егор Лигачёв. Других не было. Как и в декабрьскую ночь 1991-го, когда над Кремлем спускали красный флаг, вожаки коммунистов где-то попрятались и издали наблюдали за происходящим.

Началась неделя противостояния. Сторонники президента решили взять парламент измором, отключив там горячую воду, отопление, электричество, связь. Огромное здание погрузилось во тьму, холод и вонь; начались перебои с продовольствием. В прокремлевских газетах Белый дом презрительно называли «биде». Милиция и ОМОН взяли символ российской демократии в кольцо, хотя довольно условное, так как депутаты, журналисты, защитники Верховного Совета и просто зеваки без труда находили лазейки. Те, кто проник в здание, спали в кабинетах и вестибюлях – на полу, на столах, на стульях. Добровольцы из ополчения ночевали прямо на улице у костров. Выкурить из Белого дома его защитников, парламентариев и депутатов не удавалось. Заседания Верховного Совета и съезда народных депутатов продолжались.

Людей начали запугивать, распуская слухи. Начальник обороны Дома Советов генерал Альберт Макашов сообщил на пресс-конференции, что команда Ельцина разработала план захвата здания: ОМОН подберется по подземным коммуникациям, на крышу будет высажен десант, захватчики используют слезоточивый газ и будут стрелять на поражение. Но время шло, а на Белый дом никто не нападал. В Кремле пока ничего такого не замышляли. Вице-премьер Сергей Шахрай говорил лишь о необходимости «аккуратного разоружения ополченцев» во избежание эксцессов. Это было разумно, поскольку в Белом доме и вокруг скопились сотни вооруженных людей. В здании на подоконниках сидели с автоматами баркашовцы, на площади перед домом маршировали боевики из Приднестровья и Абхазии, там же были бойцы Рижского ОМОНа, а на Красной Пресне строились баррикады. Ряды защитников Белого дома множились, а вот ряды депутатов редели. Предложенные Кремлем должности и льготы соблазнили довольно многих. Видя это, депутат Владимир Тихонов предложил разработать церемонию прощания участников съезда с Домом Советов – выйти всем вместе с российским флагом, поднятым над парламентом 22 августа 1991 года, с песней «Вставай, страна огромная».

Однако Руслан Хасбулатов депутатов не отпускал. По его настоянию, на съезде было принято решение о проведении в марте 1994 года одновременных выборов парламента и президента России. Это был «нулевой вариант» – с отыгрышем ситуации до незаконного ельцинского указа и новыми всеобщими выборами, который предложил председатель Конституционного суда РФ Валерий Зорькин. Он давал реальный выход из нараставшей политической конфронтации. Его поддержала и нарождавшаяся региональная элита – на состоявшемся 28 сентября в Петербурге совещании руководителей краев и областей России. Однако принимавший в нем участие Сергей Шахрай сообщил, что президент «ни при каких обстоятельствах не даст своего согласия на созыв съезда, а значит, любое решение сегодняшнего совещания, связанное с проведением съезда, так и останется на бумаге». Ельцин, надеясь на силовиков, требовал разоружения защитников Белого дома и отступать не желал.

Неожиданного союзника российский парламент обрел в лице Михаила Горбачёва. Прервав поездку в Италию, экс-президент СССР вернулся в Москву и так оценил решение Ельцина о роспуске парламента: «Я думаю, что если бы что-то подобное случилось в Соединенных Штатах Америки, когда бы президент вот так обращался с конституцией и разогнал бы сенат и палату представителей, то это бы вся Америка встала и этого президента на второй или третий день уже не было. Какие же свободные выборы, если одна власть, у которой все финансы, все средства массовой информации, все рычаги управления, что это за свободные выборы?» Горбачёв хотел использовать ситуацию в своих политических целях. Но его никто не слушал, а ситуация день ото дня накалялась.

28 сентября прошло заседание Совета безопасности России под председательством Ельцина. Предложение Зорькина о нулевом варианте, робко поддержанное некоторыми членами правительства, Ельцин отверг. Линия Кремля была прежней: в первую очередь в сроки, названные правительством, должна быть обеспечена сдача оружия, а потом всё остальное. Ельцину звонили обеспокоенные главы западноевропейских стран, но он их успокаивал, говоря, что Министерству внутренних дел даны указания «действовать твердо, но крайне аккуратно». Хотя именно в тот день силовики перестали церемониться с демонстрантами. Ходили слухи, что в МВД выделили премии – 10 тысяч рублей рядовым и 400 тысяч офицерам, стоящим в оцеплении у Белого дома.

30 сентября в Конституционном суде состоялось совещание представителей 62 российских регионов. Было принято беспрецедентное по резкости заявление – ультиматум Борису Ельцину: до полуночи разблокировать Белый дом. Вот фрагмент документа, который на заседании огласил президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов: «В случае невыполнения настоящих требований до 24 часов 00 минут 30 сентября 1993 года, мы, действуя на основании Конституции России, Федеративного договора и протоколов к нему, примем все необходимые меры экономического и политического воздействия, обеспечивающие восстановление конституционной законности в полном объеме». В тот же день в Кремле состоялась встреча Бориса Ельцина с представителями союзных ему «демократических партий». Ельцин категорически отверг нулевой вариант Зорькина, но пообещал не штурмовать Белый дом и не распускать местные советы. Тогда же отчаянную попытку примирить враждующие стороны предпринял Патриарх Московской и всея Руси Алексий II. На совещании в резиденции Его Святейшества оппоненты вроде договорились, но в последний момент всё сорвалось, по чьей вине – непонятно. Дальнейшее было уже неизбежно.

1 и 2 октября в Москве начались массовые шествия, беспорядки и столкновения демонстрантов с силами правопорядка. Возглавляемая гайдаровцем Аркадием Мурашовым, московская милиция оказалась не готовой к такому повороту событий, а самого Мурашова в центре города подловила толпа и избила. От гибели его спасли решительные действия омоновцев. Милиция не справлялась с напором демонстрантов. Исполнительная власть дала слабину, попятилась – и это подтолкнуло ее противников к действию. Были и поводы.

3 октября ночью в Верховном Совете стало известно, что от нанесенных 28 сентября у метро «Баррикадная» ран скончался сотрудник аппарата ВС РФ Валентин Климов, у которого остались жена и двое детей. Александр Руцкой написал письмо вдове, где заверил: «Ваш муж и наш соратник стал жертвой насилия и террора, которые обрушились на голову россиян ельцинским фашизмом… Закон, суд праведный обрушится на головы убийц». Эмоции стали зашкаливать.

Днем 3 октября огромные толпы народа, прорывая заслоны милиции, направились по московским проспектам к Белому дому, скандируя лозунги: «Руцкой – президент!» и «Вся власть Советам!» Около 15 час. 20 мин. авангард колонны сторонников Верховного Совета по улице Новый Арбат от Садового кольца подошел к зданию мэрии – бывшей штаб-квартиры СЭВ, расположенной напротив Дома Советов. Оцепление сотрудников милиции и военнослужащих внутренних войск, стоявшее у мэрии и перекрывавшее подход к Дому Советов, применило спецсредства и резиновые дубинки. Но в ходе жесткого столкновения манифестанты смяли и частично рассеяли оцепление. Помимо трофейных милицейских щитов и дубинок, в их руках оказалась командно-штабная машина одной из частей внутренних войск. Демонстранты стали растаскивать установленные возле мэрии заграждения из колючей проволоки и поставленных в линию поливальных машин.

По приказу своего руководства сотрудники милиции и ОМОНа открыли поверх голов разбушевавшейся толпы беспорядочный огонь из пистолетов и автоматов. Стреляли также гранатами со слезоточивым газом, а с БТРа, стоявшего возле мэрии, была дана очередь из крупнокалиберного пулемета. Среди демонстрантов возникла паника. Некоторые стали разбегаться, но остальные продолжали напирать и в конце концов прорвали милицейский кордон. В результате этого столкновения получили ранения и травмы различной степени тяжести не менее 6 гражданских лиц и несколько сотрудников милиции, а два милиционера были убиты случайными выстрелами своих сослуживцев. После начала стрельбы от Дома Советов к зданию мэрии выдвинулась группа вооруженных автоматами боевиков РНЕ, усиленная несколькими военными из личной охраны генерала Макашова, которые вступили в бой с милицией и заставили ее отступить.

В этот момент командир в/ч 3641 полковник В.А. Васильев объявил по рации о переходе бригады на сторону Верховного Совета и со 150 подчиненными, находившимися в резерве в районе гостиницы «Мир», пошел через толпу демонстрантов в сторону Белого дома. Толпа приветствовала военнослужащих радостными криками. Потом «васильевцы» убыли куда-то якобы за оружием и больше не возвращались. Полковника арестовали, но ситуация балансировала на грани. Если бы вооруженная бригада Васильева встала на защиту Верховного Совета, за ней могли последовать другие воинские части, и тогда ельцинскому режиму пришел бы конец. Это понимали и сторонники Ельцина, и его противники, которые сочли, что их час пробил.

В 15 час. 45 мин. у 14-го подъезда Дома Советов начался стихийный митинг, на котором Александр Руцкой призвал молодежь, боеспособных мужчин штурмовать мэрию и телецентр «Останкино», а Руслан Хасбулатов призвал взять штурмом Кремль. Потом Руцкой одумался и сказал генералу Макашову, что «Останкино» штурмовать не надо, а надо потребовать предоставление эфира. Вот что он написал об этом в своих мемуарах:

Так оно и было. Остановить словами разъяренную многотысячную толпу было уже нельзя. Ее сконцентрированную волю можно было только куда-то направить. Руководство свержением «антинародного режима» взял на себя Альберт Макашов. Выступая перед вооруженными ополченцами, он призвал их идти на штурм мэрии Москвы. «Вперед! Смелее! Свергнем эту мразь! Чтобы не было больше у нас ни мэров, ни пэров, ни сэров, ни херов!» – кричал он в мегафон с веранды Белого дома.

Движимые «революционным порывом» массы захватили здание московской мэрии и пошли на штурм телецентра «Останкино», который защищала группа спецназа «Вымпел». После безуспешных переговоров штурмующие грузовиком выбили входную дверь телецентра, а спецназовцы открыли по ним огонь. Стреляли из здания телестудии, стреляли на улице из БТРа. Штурмующие стреляли в ответ. Трассирующие очереди рассекали пространство окрест, кося всех без разбора. Развязка наступила около 20 часов, когда к защитникам телецентра прибыла подмога: 58 военнослужащих «Витязя» и около сотни военных на десяти БТРах. Телецентр удалось отстоять, но пролилась большая кровь – были десятки убитых и раненых.

Со своей стороны, гражданскую мобилизацию объявили сторонники Ельцина. Вечером 3 октября по телевидению выступил Егор Гайдар, призвавший всех «демократов» собраться у здания Моссовета, чтобы защитить демократию. А известный публицист Юрий Черниченко, выступая по первому российскому телеканалу, цитируя Вольтера, призвал: «Убить гадину!» Взаимная ненависть достигла точки кипения. В воздухе отчетливо запахло гражданской войной.

Тем же вечером, около 18 часов, на кремлевской лужайке приземлился вертолет, прилетевший из загородной резиденции президента. С него неспеша спустился грузный, в темном плаще, вроде бы трезвый Ельцин. За ним спустился начальник его охраны генерал Александр Коржаков и два офицера с ядерным чемоданчиком. У вертолета Ельцина встретил Геннадий Бурбулис, и они направились в Кремль для разговора с военными. Разговор предстоял нелегкий. Еще накануне подписания указа о роспуске Верховного Совета Ельцин зондировал настроения военного руководства на случай чрезвычайных обстоятельств, и энтузиазма не встретил. А когда в ту решающую ночь Ельцин попросил генералов о поддержке, то они, по сути, отвернулись от него, согласившись взять штурмом Белый дом только по письменному приказу президента.

Даже министр обороны Павел Грачев – «Паша Мерседес», обязанный всем исключительно Ельцину, потребовал письменного распоряжения. Элитная группа спецназа «Вымпел» отказалась штурмовать парламент. Неожиданно помощь Ельцину предложил Джохар Дудаев. До 4 октября в аэропорту Грозного стояли два Ту–134, набитых дудаевскими гвардейцами, готовыми вылететь в Москву. Дудаев, видимо, рассчитывал в обмен на эту услугу выбить у президента России акт о независимости Чечни. Однако Ельцин на это не пошел и был вынужден подписать приказ на применение в гражданском конфликте регулярной армии. Это было уже уголовное преступление. Но для исполнения приказа среди военных пришлось набирать добровольцев, которые за особую плату согласились «поработать на президента».

4 октября 1993 года – впервые с октябрьских дней 1917-го – Москва стала зоной боевых действий. В 7.08 утра от здания американского посольства в Девятинском переулке к зданию парламента выдвинулась колонна из девяти БТРов, под прикрытием которых группы спецназа изготовились к штурму. В это время со стороны Белого дома уже доносилась бешеная стрельба. С крыш окрестных домов стреляли снайперы, некоторые из них находились на крыше американского посольства. А четыре танка Кантемировской дивизии прямой наводкой расстреливали Белый дом – законно избранный парламент Российской Федерации! В здании возник пожар, из окон валил густой черный дым, но танки методично продолжали палить. Защитники парламента огрызались из всех имевшихся у них видов оружия, а окрест стояли толпы зевак и наслаждались небывалым зрелищем. Кровавый сюрреализм!

В такой обстановке начался штурм Дома Советов. Один из БТРов с ходу протаранил баррикаду, закрывавшую подход к зданию, и под прикрытием пулеметного огня спецназ пошел на штурм в темно-синих комбинезонах с белыми повязками на руках и противогазными сумками через плечо, что говорило о возможном применении в ходе боя отравляющих веществ. К девяти утра первые этажи почерневшего Белого дома были заняты. Вот прозвучавший в те минуты радиоперехват переговоров штурмующих.

И тут в радиоэфире разнесся голос: «Внимание, внимание! Всем, кто в радиосети. Внимание! Я – „Бемоль“. По решению председателя правительства Черномырдина прекратить огонь из всех видов оружия до 12.30».

Осажденным защитникам Белого дома предложили сдать оружие и выйти с белым флагом. Всем им гарантировалось сохранение жизни, а их близким неприкосновенность. Наступило полуденное затишье. И вдруг радиоэфир разорвал душераздирающий крик Александра Руцкого из истекавшего кровью здания парламента:

Под «черной полицией» Руцкой имел в виду одетый в темно-синие комбинезоны спецназ, штурмовавший Белый дом. Корреспондент итальянской газеты La Repubblica Энрико Франческини был одним из немногих журналистов, находившихся в здании во время штурма и говоривший с Хасбулатовым и Руцким. Он свидетельствует: «Это были люди, которые просто очень сильно хотели жить. И они испугались, особенно Хасбулатов, который почти не мог говорить. У него было очень бледное лицо. Но Руцкой тоже. Они просили, чтобы я и мой коллега из Corriere della Sera Паоло Валентино, помогли найти им помощь в иностранных посольствах. Чтобы те дали такие гарантии, чтобы никто не стрелял в Хасбулатова, Руцкого и их людей, если бы они ушли из Белого дома». Были даны такие гарантии или нет – неизвестно, но руководители антиельцинской оппозиции их просили.

После 16 часов, по договоренности с Кремлем, начался массовый выход людей из Дома Советов в сопровождении бойцов группы «А». Всем желающим предлагали выйти, их обыскивали и спускали по лестнице в один из вестибюлей, где люди некоторое время находились под охраной, а затем с белым флагом выходили небольшими группами в относительно безопасные места. Через час Дом Советов покинуло около 700 человек (депутаты, парламентарии и сотрудники, среди которых немало женщин). Все шли, держа руки за головами, между двумя рядами солдат и садились в подогнанные со стороны Краснопресненской набережной автобусы. Но так обходились не со всеми. Группу «особо оппозиционных» народных депутатов вывели из Белого дома во двор, избили, поставили к стенке и устроили «показушный» расстрел. Стреляли поверх голов, но люди реально простились с жизнью.

Курильщики напоследок выкуривали по сигарете возле лестницы перед выходом. Народный депутат от Татарстана Ринат Мухамадиев и еще двое некурящих отошли в сторону, решив посмотреть на разрушенное, обезображенное здание. Потом Мухамадиев рассказал: «Прошли к лестнице, выводящей к Москве-реке. Довольно темно, поскольку нет электричества. Вдруг мне почудилось, будто я споткнулся обо что-то мягкое. Оказалось, это человеческая нога. Самого человека нет, лишь окровавленная нога. Еще не успевшая остыть…» Окровавленные трупы, части человеческих тел лежали в разных местах по всему черно-кровавому Белому дому.

Бои в огромном здании и окрест продолжались до самого вечера. Только к 18 часам прокремлевским силам удалось захватить бóльшую часть помещений и территорий горящего парламента России. Руководители антиельцинского «мятежа» – Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой, Альберт Макашов и другие покинули Дом Советов одними из последних. Выходили вереницей, через строй солдат. Бледные, растерянные, потухшие. Кто-то в кроссовках, кто-то в костюме, кто-то с кульком в руках.

После этого начальник личной охраны президента Александр Коржаков прибыл в Кремль для доклада Ельцину и застал в банкетном зале шумный пир горой – там уже давно праздновали победу. Михаил Барсуков преподнес хозяину Кремля ценный подарок – курительную трубку Руслана Хасбулатова, найденную у того в кабинете. Подвыпивший Ельцин с рыканьем и ненавистью разбил ее об стену. Коржакову налили полный фужер водки, предложив выпить за победу, но ему, по его словам, «от такого предложения стало противно».

В то же время у здания Моссовета (где ныне находится мэрия Москвы) проходил митинг проельцинских «демократов». Они требовали сурово наказать «мятежников» и наградить защитников «всенародно избранного президента». Последним предлагалось бесплатно предоставить 15 соток земли под Москвой, а главных «мятежников», включая председателя Конституционного суда России Валерия Зорькина, – расстрелять.

Поздно вечером, когда отгремели бои, указом Б.Н. Ельцина в столичном регионе ввели чрезвычайное положение. Комендант района чрезвычайного положения генерал А.Н. Куликов издал приказ, в соответствии с которым в городе Москве с 23 часов по 5 часов утра 5 октября был установлен комендантский час, во время которого гражданам было запрещено находиться на улицах и в иных общественных местах без специальных пропусков, выданных комендантом города и комендантами участков. Нарушителей комендантского часа было приказано задерживать. Для их временного содержания (до 3 суток) выделялись фильтрационные пункты на базе территориальных органов внутренних дел, а также ОВД аэропортов и на вокзалах. На бумаге всё выглядело гладко. Но поздно вечером 4 октября в Москве начался «ментовской беспредел». Завезенные в столицу со всей России отряды милиции и ОМОНа хватали на улицах всех подряд, многих били, увозили в кутузку и там допытывались: кто «свой», а кто «чужой». Хотя своими были все.

Так трагически закончились две недели политической конфронтации, едва не ставшей третьей российской революцией. Противостоявший президенту законный парламент России был повержен, поправший законы президент торжествовал. Но это была пиррова победа. Понимал это и Ельцин, и поэтому в своих мемуарах потом вопрошал: «Как же выглядит перед лицом истории наша российская демократия: коммунистический путч побоялся стрелять в нее, а сама демократия не побоялась стрелять в своих врагов? Нет ли в этом злой иронии судьбы?» Хотя злым демоном российской истории был сам Ельцин, заигравшийся в демократию, хотя никаким демократом в душе он не был, как это верно заметил еще в 1987-м Владимир Крючков.

По официальным данным, за сутки 4 октября 1993 года в Москве были убиты 74 человека, 26 из них – военные и работники МВД России; ранены 172 человека. Защитники Белого дома утверждают, что эти цифры сильно занижены. В результате обстрелов и пожара практически полностью были уничтожены этажи здания с 12-го по 20-й, разрушено около 30 % общей площади Дома Советов. Пострадали и здания, окружавшие места боев. Общая сумма ущерба превысила 50 млрд рублей. В тот день весь мир, наблюдавший в прямом эфире по CNN происходившее в Москве, испытал шок, который по своему воздействию перебила только террористическая атака на США восемь лет спустя.

Накануне московских событий Билл Клинтон усердно объяснял американским журналистам, что «нельзя терять времени на колебания и раздумья. Надо немедленно поддержать демократа Ельцина, наткнувшегося на сопротивление тех, кто противится реформам и хочет сорвать свободные и честные выборы». Потом Клинтон позвонил Ельцину в Кремль и сообщил, что поддерживает его, о чем тут же раструбили проельцинские масс-медиа. А в те часы, когда репортеры CNN вели прямую трансляцию московского побоища, Белый дом и Госдепартамент США хранили гробовое молчание, взяв на себя ответственность за то, что творилось тогда в Москве.

Московская бойня потрясла Клинтона. Он понимал, что расстрел российского парламента, благодаря которому Ельцин одержал сиюминутную победу, в действительности был политическим откатом с далеко идущими последствиями для лидера России, и не ошибся. Хотя сразу после трагических событий Ельцин выступил с обращением к народу, где призвал ко всеобщему примирению и недопущению в будущем «подобного безумия», авторитет президента и вера в его реформы в народе были подорваны.

Это показали выборы в Государственную думу 12 декабря 1993 года, где, вопреки ожиданиям, необольшевики гайдаровского толка потерпели сокрушительное поражение, а фактическим победителем стала Либерально-демократическая партия Владимира Жириновского. Российские «демократы» и либерал-большевики были ошеломлены, и единственно, что смогли сказать народу: «Россия, ты сошла с ума!» По своему составу воссозданная через 88 лет Государственная дума РФ стала еще более антиельцинской, чем разогнанный Верховный Совет. Это шокировало официальный Вашингтон. Но Клинтон верно оценил итоги выборов: люди голосовали не за Жириновского, а против шоковых ельцинских реформ, которые ничего, кроме нищеты и бедствий подавляющей массе народа не принесли.

Клинтон отправил в «разъяснительную» поездку по СНГ вице-президента Альберта Гора, который беспардонно стал вмешиваться во внутрироссийские дела. На пресс-конференции в Москве, данной им вместе с Виктором Черномырдиным, Гор осудил Жириновского и его партию как «проповедников ненависти и мракобесия, опасных для свободолюбивой России, Соединенных Штатов и всего демократического мира» и посоветовал россиянам скорректировать реформы. А Строуб Тэлбот, выступая на пресс-конференции в Госдепартаменте США, предложил новую формулу российских реформ: «Меньше шока и больше терапии». И хотя московские реформаторы заголосили, что это «нож в спину реформ», дни «шоковой терапии» в России были сочтены.

Принято считать, что отцом шоковой реформы, обесценившей рубль и вогнавшей российский народ в нищету, был Егор Гайдар, хотя на самом деле он лишь следовал указаниям группы американских либеральных экономистов, которых возглавлял Джеффри Сакс. Они решили применить на российской почве свои знания и опыт, приобретенные в ходе экономических реформ в Боливии и Польше, а до них – в Чили, после свержения там в сентябре 1973 года президента-социалиста Сальвадора Альенде. Хотя вместе с Саксом работали и весьма специфические «товарищи», например, швед американской «закваски» Андерс Ослунд, тесно связанный с антироссийскими трансатлантическими структурами. И все они под крылом президента-реформатора бросились «спасать» Россию. Но опыт, обретенный гарвардскими советниками в Латинской Америке и Польше, в России оправдал себя лишь в малой степени, а последствия шоковых реформ оказались катастрофическими.

Суть идеи заключалась в разрешении свободной торговли и отпуске в «свободный полет» розничных цен с целью быстрейшего наполнения потребительского рынка товарами народного потребления и решения проблемы товарного дефицита, который «душил» Советский Союз. Это породило дикую инфляцию, превысившую 2000 % в год, опустошило сбережения бывших советских граждан, но «челночники» и другие предприимчивые товарищи, которых советская власть сажала в тюрьму, быстро наполнили потребительский рынок товарами. Вот только купить их мог тот, у кого были деньги, а с деньгами возникла проблема, потому что инфляция превратила рубль в труху. Рухнуло промышленное производство, заводы и фабрики останавливались, зарплату платить было нечем, люди остались без денег, начали болеть и перестали рожать детей, что вызвало сильнейший со времен войны демографический спад, последствия которого Россия ощущает по сей день.

Эта ситуация и пережитый народом шок от реформ и распада СССР явились запалом социально-политического кризиса, который привел к трагическим событиям октября 1993 года. После них Ельцин понял, что дальнейшее проведение «шоковой терапии» вызовет всенародное восстание, которое свергнет его режим и приведет к гражданской войне, чего он никак не хотел. Поэтому «царь Борис», подавив в Москве октябрьский «мятеж», поступил так же, как Николай II на гребне кризиса 1905 года. Государь-император объявил Высочайший манифест, даровавший его подданным свободу слова, совести и собраний, и произвел политическую реформу, превратившую Российскую империю из самодержавия в полуконституционную монархию. Ельцин своего «самодержавия» не отменял, закрепив его в конституции 1993 года, но опасную для его власти «шоковую терапию» отменил, отправив восвояси американских советников, хорошо заработавших на своих советах. В Вашингтоне это восприняли как объективную данность, только самой России от этого легче не стало.

Октябрь 1993 года стал рубежным в политической карьере Бориса Ельцина. С осени 1987-го, когда его сняли с поста первого секретаря МГК КПСС, и до расстрела законно избранного парламента России Ельцин поднимался по политической лестнице вверх. После кровавого октября его позитивная политическая карьера закончилась. Выборы в декабре 1993-го были лишь началом его политического конца. Рейтинг первого президента России неуклонно падал и к началу 1996 года не превышал 3–4 %. Хуже того, на выборах в Думу в декабре 1995-го победили коммунисты, а их лидер Геннадий Зюганов стал реальным кандидатом на пост президента на грядущих июньских выборах.

Это вызвало панику в правящей верхушке, где возник разброд мнений. Одни убеждали президента отменить выборы и ввести в стране под любым предлогом президентское правление на неопределенный срок. Другие ратовали за запрет КПРФ. Третьи стали паковать чемоданы. А группа нарождавшихся олигархов во время Всемирного экономического форума в Давосе в феврале 1996 года решила дать бой коммунистам и любой ценой сохранить у власти Бориса Ельцина.

Толчком тому послужил разговор в кулуарах давосского форума известного американского финансиста и филантропа Джорджа Сороса с Борисом Березовским, который благодаря деньгам, дьявольским способностям и протекции главы Службы безопасности президента Александра Коржакова уже вошел в ближний круг президента, хотя еще не стал серым кардиналом Кремля. Березовский был расстроен пресс-конференцией уверенного в себе Зюганова и вниманием, каким его удостоили западные деловые круги. Встретив Березовского, Сорос отвел его в сторону и спросил: «Знаете, что сделает Зюганов, когда придет к власти?» Слегка растерянный, Березовский ответил: «Нет». И тогда Сорос, ткнув его пальцем в грудь, с ухмылкой произнес: «Он повесит вас на телеграфном столбе».

Эти слова так впечатлили Бориса Абрамовича, что он тут же собрал коллег по бизнесу и предложил раскошелиться, чтобы, не брезгуя ничем, оставить в Кремле на второй срок действующего президента России – единственного гаранта их безопасности. Кроме Березовского, на «давосской вечере» присутствовали: Владимир Гусинский (Мост-банк), Владимир Потанин (Онэксим-банк), Александр Смоленский (банк «СБС-агро»), Михаил Фридман (Альфа-банк), Михаил Ходорковский (банк «Менатеп») и Вагит Алекперов (Лукойл). Этот альянс толстосумов в народе прозвали «семибанкирщиной», по аналогии с Семибоярщиной, заправлявшей в России в Смутное время в начале XVII века. Обсудив ситуацию, семь ельцинских нуворишей сделали ставку на переизбрание Ельцина, хотя это казалось почти невозможным.

Был создан предвыборный «мозговой штаб», куда вошли всем известный Анатолий Чубайс, дочь президента Татьяна Дьяченко и их помощники, а возглавил штаб «мастер политических технологий» Игорь Малашенко – личность во всех отношениях интересная.

Коренной москвич, 1958 г. р., Малашенко в 1980 году окончил философский факультет МГУ и остался в аспирантуре, где защитил диссертацию на тему «Политическая философия Данте Алигьери». Потом работал в Институте США и Канады АН СССР, стажировался за океаном, был старшим научным сотрудником этого элитного института. В 1989–1991 годах работал в Международном отделе ЦК КПСС и «мозговом центре» Михаила Горбачёва в качестве разработчика приснопамятной философии «нового мышления», которая означала капитуляцию Советского Союза в противостоянии с Западом. В конце 1991 года Малашенко перешел на телевидение «Останкино», где быстро сделал карьеру и стал одним из отцов-создателей НТВ. Сблизился с Владимиром Гусинским, который рекомендовал его своим давосским коллегам, поручившим ему «сделать» предвыборную кампанию Бориса Ельцина. Вместе с Чубайсом, Дьяченко и прочими он ее «сделал». В знак благодарности Ельцин предложил Малашенко возглавить президентскую администрацию, но тот отказался, предпочтя пакет акций НТВ и пост в совете директоров медиа-холдинга. Как «истинный российский демократ», во время Первой чеченской войны Малашенко поддерживал дудаевцев, но, когда «неблагодарные» чеченцы взяли в заложники бригаду журналистов НТВ во главе с Еленой Масюк, на пресс-конференции в Москве он обозвал лидеров Чечни «бандитами», чем вызвал возмущение Ельцина и едва не стал кровником этих лиц. От греха подальше уехал в Англию, изредка появляясь в Москве. Во время памятного скандала вокруг НТВ выступил на стороне Владимира Гусинского против президента Владимира Путина и Кремля. В нынешней России сей персонаж ельцинской эпохи почти забыт, он тихо скончался в феврале 2019 года в Испании. Но в выборной кампании 1996 года Малашенко сыграл одну из главных ролей в спектакле, главным режиссером и спонсором которого был Борис Березовский.

Этот спектакль запомнил весь мир. Все телевизионные каналы, все ведущие средства массовой информации России работали на одного кандидата. Шло массированное оболванивание избирателя, в чьем сознании лепили образ энергичного, заботливого отца нации, коего непременно надо переизбрать. Венцом грандиозного шоу стал «предвыборный танец» (нечто среднее между твистом и казачком), который под аккомпанемент молодежного ансамбля Борис Николаевич «сбацал» в Ростове-на-Дону после встречи с местными казаками. Ельциным следовало восхищаться, хотя на самом деле его надо было жалеть, ведь он был уже тяжело болен. Но спонсоры и режиссеры спектакля знали, что делали. Вот как объяснил свою позицию в сентябре 1998 года (после катастрофического дефолта в России) в интервью радио «Свобода» г-н Малашенко.

Грандиозное шоу «Чёрт в синем» прошло на бис. Благодаря деньгам «семибанкирщиков», бешеной пропаганде и фальсификациям в процессе голосования и подсчета голосов Борис Ельцин снова был избран президентом России. По итогам первого тура голосования 16 июня 1996 года он набрал 35,28 % голосов избирателей, немного опередив Геннадия Зюганова, получившего 32,03 %. Популярный в народе генерал Александр Лебедь получил 14,52 %. От его голосов зависела судьба выборов. Ельцинские политтехнологи это сразу поняли. После первого тура Ельцин встретился в Кремле с Лебедем и назначил его секретарем Совета безопасности РФ, приобретя его голоса и пообещав в случае переизбрания произвести ряд перестановок в правительстве и силовых структурах, в частности, назначить на пост министра обороны генерала Игоря Родионова, которого Лебедь называл «элитным генералом». В итоге этих манипуляций во втором туре 3 июля Ельцин получил 53,82 % голосов, уверенно опередив главу КПРФ, получившего лишь 40,31 %. Результаты выборов мир признал. Но…

Многие в России засомневались в честности и демократичности выборов. Дело было не только в административном ресурсе, который на полную катушку использовала команда Ельцина, многократном превышении его штабом установленного финансового лимита, фальсификаций голосования на местах и массированной пропаганды прокремлевских СМИ, но и в подтасовке результатов голосования. По словам известного российского политика Сергея Бабурина, факт фальсификации итогов выборов признал даже третий президент России Дмитрий Медведев, который во время встречи с представителями незарегистрированных партий 20 февраля 2012 года якобы сказал: «Вряд ли у кого есть сомнения, кто победил на выборах президента 1996 года. Это не был Борис Николаевич Ельцин». В администрации президента заявили, что ничего такого Медведев не говорил, но его слова слышал не только Бабурин. Итоги выборов мог опротестовать Геннадий Зюганов, однако по традиции своей партии не стал этого делать. Результаты голосования можно было перепроверить, но бюллетени уничтожили, чтобы скрыть правду.

Однако, помимо политического итога, не менее (если не более) важным для дальнейшей судьбы России было состояние здоровья переизбранного главы государства. Между первым и вторым туром голосования Ельцин был госпитализирован с инфарктом, но сумел скрыть этот факт от избирателей. Он не показывался на публике, а по телевидению крутили снятые за несколько месяцев до того, но не выходившие в эфир видеозаписи встреч Ельцина, которые были призваны продемонстрировать его «высокий жизненный тонус». Обман вскрылся при голосовании во втором туре, когда еле живой Ельцин появился на избирательном участке санатория в Барвихе. От голосования по месту жительства на Осенней улице в Москве он отказался, опасаясь, что не выдержит долгого прохода по улице, лестнице и коридору избирательного участка.

На кандидата в президенты жутко было смотреть. Это была реинкарнация Константина Черненко при голосовании на выборах в Верховный Совет СССР в 1984 году. Тогда «лидера» коммунистической партии и Советского государства под руки подвели к урне для голосования, он по наводке опустил в щель бюллетень, а потом приподнял локоть правой руки, помахал согнутой ладонью и, как при последнем издыхании на смертном одре, произнес: «Хорошо…» – то ли то, что он до урны всё же добрел, то ли то, что скоро богу душу отдаст. Примерно таким же явился народу 3 июля 1996 года «отец русской демократии», о чьем здоровье людям вешали лапшу на уши. Не знаю, как у кого, но у меня ни капли жалости к нему не было.

В той предвыборной кампании был еще один, кровавый аспект. Чтобы выиграть выборы, «царь Борис» и его камарилья развязали в декабре 1994 года «маленькую победоносную» войну в Чечне. Развязывал не он один, но решения принимал он, значит, ему и отвечать. Война убила, искалечила, сделала сиротами, беженцами и несчастными сотни тысяч человек. Грозный – утопавший в садах центр нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности СССР – был превращен в разрушенный Сталинград, погибли десятки тысяч жителей города, хотя ни один завод и нефтепровод не пострадал. Сотни тысяч людей – представителей «не титульных» наций, подверглись в дудаевский Чечне этническим чисткам и геноциду. Больше всех досталось русским, которые в годы моей молодости были в городе большинством, а теперь там их почти не осталось.

Недавно на сайте «Это Кавказ» я наткнулся на рассказ коренного грозненца, инженера Алексея Шипулина – представителя пятого поколения Шипулиных, родившихся в Грозном, куда его предки переехали в 1876 году из казацкой станицы. Мои прадеды появились в Грозном примерно тогда же, вскоре после того, как в декабре 1869 года крепость Грозная (заложенная в 1818 г. генералом А.П. Ермоловым) стала городом. И вот что этот коренной грозненец «со стажем» поведал:

Насчет того, что в Чечено-Ингушской АССР при советской власти не было крупных межнациональных конфликтов, не соглашусь. Шипулин молод и не знает о них. А я помню по меньшей мере два таких конфликта. Один – летом 1958 года, когда после серии убийств таксистов возвращавшимися из ссылки чеченцами, при полном бездействии властей, «взбунтовавшиеся» грозненцы захватили местный обком партии, здание КГБ и начали устраивать самосуд над чеченцами, которых тогда в Грозном было еще очень мало. Били также партийных бонз, которые разбежались, как тараканы, а одного полковника КГБ сбросили с моста в Сунжу. А второй конфликт (его я хорошо помню) развернулся в январе 1973 года, когда ингуши потребовали от советской власти вернуть им Пригородный район Северной Осетии, который до высылки в 1944 году принадлежал им. Хотя Чечено-Ингушский обком КПСС такие вопросы не решал, ингуши осадили именно его, разогнав (как и в 1958-м) партийное начальство. На центральной площади города возле памятника Ленину собрался многотысячный митинг, а стены средней школы № 1 напротив обкома партии, где преподавала моя мама, украсили транспаранты: «Ингушам – землю, осетин – в Сибирь!» Директор школы (маленького роста армянин, похожий на Луи де Фюнеса), как ошпаренный, бегал со стремянкой по школе, срывая транспаранты и причитая, что он, «идейный коммунист с 17-го века», не позволит устраивать провокации. В обоих случаях «бунт» длился три дня, и оба раза для его усмирения в Грозный (на Хан-калу) военно-транспортной авиацией перебрасывали дивизию Ф.Э. Дзержинского. В ночь с 19 на 20 января 1973 года, когда митингующих зажали на площади, они, взявшись за руки, встали стеной вокруг памятника Ленину, и их в 20-градусный мороз разгоняли брандспойтами и дубинками. Люди кричали: «Где же ваша демократия??!!» – и их истошные крики разносились эхом по руслу Сунжи. Но это тема особого разговора. А вот слова Шипулина о том, что после двух «чеченских» войн русских в Грозном почти не осталось, а те, что остались, оказались на подозрении властей, это правда.

Люди в ужасе бежали из дудаевской Ичкерии, бросая жилища и нажитое десятилетиями или столетиями добро. У моих родителей (мама много лет преподавала математику в средней школе № 1, отец перед пенсией работал инженером-строителем) была в Грозном на улице Дьякова большая трехкомнатная кооперативная квартира с лоджией, купленная в 15-летнюю рассрочку за свои деньги. Уголовники, выпущенные из тюрем генералом Дудаевым, в конце 1993 года явились к родителям и сказали, что если они не уберутся за 72 часа, то им отрежут головы, а квартиру займут. Мне в Ригу позвонила рыдающая мама, не знавшая, что делать. Я тоже не знал, так как находился даже не в России, а пробраться в блокированную Чечню было уже непросто. Я помчался в Грозный через Москву, не чая уже увидеть самых близких мне людей. Их спас чеченец, который купил нашу квартиру по цене телевизора и помог вывезти родителей к сестре в Петербург.

Я давно умолял их уехать из Грозного, но им было жалко бросать квартиру, а продать ее можно было только за гроши, потому что местные чеченцы за русские квартиры денег не платили – «и так будут наши». И вот родителям в итоге пришлось бежать. Угроза отрезать головы была не пустой. В соседнем подъезде нашего дома так поступили с одним мужчиной, тоже из-за квартиры. А на глазах крестного моей дочери, Всеволода Семёновича Григорьева – известного грозненского театрального художника и педагога, ученика Н.П. Акимова, бандиты отрезали голову его соседу по лестничной клетке. После этого он собрал узелок, проклял Грозный и отправился пешком по Ставропольскому шоссе к Моздоку, откуда уехал в Петербург, где ему в 60 лет пришлось начинать жизнь с начала. Таких случаев было много. Когда я вижу, что творится сейчас на Ближнем Востоке, то вспоминаю Грозный.

Потом мне еще несколько раз пришлось приезжать туда, чтобы вывезти вещи, оформить «продажу» квартиры и сделать другие дела. Люди бежали из Грозного, кто как мог. Одним из «пунктов эвакуации» был поселок Алды на окраине города, где когда-то был чеченский аул. Там заказывали рефрижераторы для погрузки имущества, и потом люди на фурах, набитых домашним скарбом, уезжали за пределы Чечни. Когда я пришел на «пункт эвакуации», там всем заправлял статный чеченец лет 35. Он взглянул на мои документы и спросил: «Надежда Максимовна Мосякина – ваша родственница?» Я ответил: «Это моя мама». Он ухмыльнулся, качнул головой и сказал: «Она меня математике учила». И тут же что-то стал говорить своим подчиненным. Он выделил мне вооруженную охрану, с которой я на рефрижераторе отправился к границе Ставропольского края. Через Терек было всего два моста. Все транспортные потоки через них контролировали новые власти вкупе с бандитами. Груженые фуры пропускали за Терек, а там в бурунной степи их «разгружали». Если бы не тот мамин ученик, то живым из Грозного я бы вряд ли выбрался. И таких, как я, были тысячи.

Застал Первую чеченскую войну. Страшные воспоминания о ней до сих пор гнетут душу. Помню не только куски человеческого мяса, которые рвали в подворотнях одичавшие псы, но и разгромленный Грозненский нефтяной институт – один из лучших профильных вузов страны, несколько выпускников которого стали министрами нефтяной, нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности СССР. И вот кузницы нефтяных кадров не стало, ее уничтожила война, как и весь Грозный, превращенный в Сталинград. Прежнего Грозного больше нет. Он сгинул в крови и пепле, как Атлантида в пучине морской. Сейчас это совсем другой город, и я не хочу туда ехать, хотя недавно нашел в интернете фотографии могил моих предков и родственников. К великому удивлению они оказались целы, хотя гранитную плиту на могиле бабушки раскололо осколком от бомбы или снаряда, а табличку на обелиске со звездой на могиле дяди-фронтовика вообще разнесло. Связался с местной фирмой, ухаживающей за кладбищами. Создали ее русские ребята, грозненцы (руководитель Владислав Дунаев), и они привели могилы в порядок. Они помогают сотням людей. Спасибо им большое!

Погибший Грозный мне иногда снится, его улицы, одноэтажные переулки и даже запахи его цветущих садов. Но это всё в прошлом. В 1990-е годы случилась эпических масштабов трагедия. Ее виновником был Ельцин, который сначала предложил автономным республикам в составе РСФСР «брать столько суверенитета, сколько сможете проглотить», а когда Чечня провозгласила независимость, то развязал там войну – не за целостность России, а за свой «царский трон» в Кремле. Поэтому, когда 3 июля 1996 года я увидел на избирательном участке в Барвихе еле живого виновника бед и страданий моих родных и близких, тысяч знакомых и незнакомых мне людей, то сказал про себя: «Чтоб ты сдох!» Сказал грубее, но смысл тот же. И таких, как я, были миллионы. Но это простые люди, у них была своя жизнь, в Кремле же текла своя.

Режиссеры, спонсоры и актеры предвыборного спектакля были щедро награждены. Игорь Малашенко с крупным пакетом акций со временем возглавил НТВ. Анатолий Чубайс с подачи Бориса Березовского стал главой Администрации президента РФ (потом его сменил Валентин Юмашев). Татьяна Дьяченко сделалась главным «имиджмейкером папы». Члены давосской семерки получили лакомые куски российского экономического пирога, став крупнейшими в России магнатами (олигархами). Но выше всех взлетел Березовский. «Приватизировав» окружение президента, он застолбил место у «царского трона» и обрел огромную власть.

Второй президентский срок Бориса Ельцина ничего кроме отвращения и отторжения у народа и большей части политической элиты вызвать не мог. В августе 1996 года Ельцин санкционировал позорные Хасавюртовские соглашения, завершившие Первую чеченскую войну. В октябре он принял решение об освобождении их подписанта, Александра Лебедя, от всех должностей, потому что боялся его популярности. 5 ноября Ельцину была сделана операция аортокоронарного шунтирования сердца, во время которой обязанности президента исполнял В.С. Черномырдин. К работе «царь Борис» вернулся в начале 1997 года.

Но это был уже не «царь», а кремлевский пациент, который еще мог ходить, но не мог управлять государством, им управляли другие. Наступил «золотой век» российских плутократов, обиравших страну и народ. Они не стеснялись об этом говорить. В ноябре 1996 года Борис Березовский в интервью газете Financial Times как бы от лица «великолепной семерки», финансировавшей переизбрание Ельцина, цинично заявил: «Нам принадлежит половина финансовых ресурсов России. Мы на свои деньги избрали Ельцина и теперь должны идти во власть и пользоваться плодами нашей победы».

Хотя кремлевский лейб-олигарх преувеличил силу давосских «семибанкирщиков», в главном он не погрешил против истины. В свой второй президентский срок тяжелобольной Ельцин ритуально царствовал, а правили страной и наживались на ней другие люди. Царедворцы и плутократы жирели, страна нищала, организованная преступность сливалась с властью, недееспособная власть погрязла в коррупции, а президент, обязанный олигархам властью, оказался в коконе и покорно молчал, изредка впадая в приступы гнева. Тот период в истории России можно назвать одним словом – ельцинщина. Да и как иначе это можно было назвать?

Знакомьтесь: Кутателадзе Александр Петрович. Согласно личному листку по учету кадров, родился 12 марта 1947 года в городе Сухуми. В 1966–1971 годах учился на факультете журналистики Ленинградского, а затем Тбилисского университета, по окончании которого работал в отделе новостей «Комсомольской правды» у Виталия Игнатенко. Работая с конца 1970-х годов зарубежным корреспондентом «Правды», уехал в 1983-м на постоянное жительство в ФРГ, где занялся бизнесом – работал в немецком концерне Standart, швейцарской финансово-инвестиционной фирме Don Consulting AG, а затем основал и возглавил фирму Bella Duty Free. В 1995 году экс-журналист открыл в Калининграде магазин беспошлинной торговли, но был уличен в мошенничестве и скрылся.

В связи с мошенничеством в отношениях с немецкими партнерами к деятельности Кутателадзе проявили интерес налоговые службы ФРГ. Узнав об этом, ловкий бизнесмен получил в апреле 1996 года в Генеральном консульстве в Гамбурге российский загранпаспорт и уехал в Россию, чтобы, как он потом написал в автобиографии, «посвятить свои знания и опыт служению Отечеству». Приехав с женой и двумя детьми в Москву, он поселился в престижном доме на Фрунзенской набережной 34/62, основал ЗАО «Дипломат-Импекс» и стал диссертантом экономического факультета МГУ, готовя диссертацию на тему «Становление фондового рынка в России». Кутателадзе публикуется в журналах «Вопросы экономики», «ЭКО» и других, становится финансовым обозревателем «Российской газеты». В январе 1997 года он поступает на работу в Государственную налоговую службу и уже в марте назначается… начальником Управления по работе с крупными и крупнейшими налогоплательщиками Госналогслужбы России! Спасаясь бегством из Германии и оформляясь на госслужбу в России, Кутателадзе изменил дату своего рождения (приписав два года) и взял фамилию жены, став Александром Потемкиным, о чем, однако, не указал ни в одной анкете.

В итоге подозрительный субъект, 13 лет болтавшийся неизвестно где, возглавил ключевое налоговое управление, получил доступ к важным государственным секретам и право взимать налоги с крупнейших естественных монополий и оборонных предприятий! Ни в одной цивилизованной стране мира такого не может быть, потому что не может быть никогда. В ельцинской России это стало возможным. Следующий рубеж, который аферист наметил себе, было кресло заместителя главы Госналогслужбы. И если бы не противодействие директора ФСБ Николая Ковалева, который не дал ему доступа к важнейшим гостайнам и уведомил главу государства, карьера Остапа Бендера наших дней состоялась бы, потому что его лоббировал курировавший налоговую систему вице-премьер правительства России.

Весной 1998 года Кутателадзе-Потемкин был уволен из Госналогслужбы и куда-то исчез. Но таких проходимцев в российской власти в лихие 1990-е было хоть пруд пруди. И это были еще цветочки.

В ельцинские времена произошло крупнейшее в истории России проникновение иностранных спецслужб в правящую «элиту» страны. Об этом и сейчас предпочитают не говорить, но такая работа в 1990-е годы велась в небывалых масштабах и последствия ее ощущаются до сих пор. Вербовка госчиновников высшего звена, парламентариев, бизнесменов, видных журналистов, военных, ученых и других персон, способных влиять на политику государства и имеющих доступ к гостайнам – одна из главных задач иностранных спецслужб. Вербовка на этом уровне относится к разряду их высших достижений, а провалы приводят к политическим катаклизмам.

Примеров тому немало. Факт кратковременного проживания убийцы Джона Кеннеди, Ли Харви Освальда, в СССР и интерес к нему со стороны КГБ породил версию о причастности Лубянки к убийству 35-го президента США и опасно накалил советско-американские отношения. Гюнтер Гийом – помощник канцлера ФРГ Вилли Брандта – был кадровым сотрудником восточногерманской разведки Штази. Его разоблачение привело к отставке Брандта и острому политическому кризису в ФРГ. В романе Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить» описана история агента ЦРУ «Трианона» – по книге Сергея Дубова, чьим прототипом был высокопоставленный работник советского МИДа Александр Огородник. Известный романист правдиво описал сюжет, опустив по настоянию цензуры одну деталь: шпион сделал предложение о замужестве дочери секретаря ЦК, помощника Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Русакова. Американцы придавали огромное значение этому браку, надеясь получить прямой доступ в Кремль. Разоблачение и самоубийство Огородника в момент ареста сорвало эти планы. Проникнуть в Кремль было заветной мечтой всех западных разведок, однако фактов проникновения иностранных спецслужб в это «святилище власти» или вербовки советских чиновников высшего ранга – нет, хотя высокопоставленные предатели (Пеньковский, Поляков и др.) в рядах спецслужб были.

С развалом СССР настали новые времена. Если раньше власть предохранялась от случайных людей, то после 1991 года во власть повалили люди случайные, некомпетентные и, мягко говоря, малодостойные. В корне изменилась и обстановка в высших эшелонах власти. Люди, влиявшие на принятие важных государственных решений и посвященные в государственные секреты, стали свободно общаться с иностранцами. При этом определить характер их общения спецслужбам было непросто, так как на смену классическим формам работы с обязательной вербовочной беседой, подпиской, вручением денег и прочим пришли мягкие формы сбора информации и платы за нее. Например, приглашение на роскошный семейный отдых и его обеспечение. А пресечь такие взаимоотношения с точки зрения российских законов было невозможно.

Или другой пример. Чиновник высокого ранга выезжает за рубеж (в составе делегации или один) и пропадает на несколько дней из поля зрения посольства и консульства. В любом самом демократическом обществе ничего подобного быть не может, ибо носитель государственных секретов не имеет права без уведомления исчезать или один на один общаться с представителями другой страны. Везде после подобного рода происшествий назначается служебное расследование с пристрастием, и если чиновник не может вразумительно объяснить свой поступок, то его увольняют по «волчьему билету» с государственной службы. В ельцинской России фактов свободного перемещения чиновников высшего ранга было великое множество, и это не имело для них никаких последствий.

Во властных структурах любой страны не могут работать люди, имеющие двойное гражданство. В России таких людей было пруд пруди! Вот что сказал в 1999 году Валерий Стрелецкий – бывший полковник МВД Москвы, с 1994 по 1996 год возглавлявший отдел «П» Службы безопасности президента – контрразведывательное обеспечение аппарата правительства Российской Федерации: «Если сейчас копнуть тех людей, которые находятся у власти в России, то греческое гражданство (Кипр. – А. М.) среди них имеется у каждого пятого. Израильское гражданство у каждого десятого. Очень многие имеют американские Green Card. Это нормальное явление».

«Зеленую карту», сулившую американское гражданство, имел министр внешнеэкономических связей и вице-премьер правительства России Олег Давыдов, который прославился тем, что вместе с Г. Куликом и другими правительственными чиновниками подписал скандально известную сделку со швейцарской фирмой NOGA и при чьем участии Россия потеряла более половины своих рынков сбыта высокотехнологичной продукции. Обзавелся Green Card министр атомной энергетики Евгений Адамов. Именно этим фактом объясняют ряд невыгодных для России сделок по обогащенному урану и плутонию, которые он подписал с США, и тот развал, который оставил после себя во вверенном ему ведомстве. «Зеленую карту» имели многие чиновники Администрации президента, Госкомимущества, Министерства финансов, Центрального банка и других ведомств. Она была аппетитной приманкой, на которую американцы ловили московских чиновников, побуждая их проводить нужную им политику во внешнеэкономической сфере, обороне, приватизации, финансах. Не зря в ЦРУ ее прозвали «золотой рыбкой».

Прозрачные границы, свободное хождение доллара, отсутствие элементарного контроля за чиновниками и их доходами, повальное воровство и коррупция, свободные контакты с иностранцами, разваленные силовые ведомства – всё это создало для иностранных спецслужб режим наибольшего благоприятствования в ельцинской России.

В 1990-е годы российская контрразведка фиксировала небывалую активность западных разведок. «Был период, когда мы разоблачали по 14 человек в год! Я таких цифр не помню со времен Второй мировой войны», – признался глава ФСБ России генерал Николай Ковалев. Были зафиксированы многочисленные контакты высокопоставленных российских чиновников со штатными сотрудниками иностранных спецслужб или связанными с ними лицами, чем особенно отличался российский МИД, когда его возглавлял Андрей Козырев.

Вот что свидетельствует генерал-майор Виктор Иваненко, возглавлявший в 1991–1992 годах КГБ РСФСР, а затем Агентство федеральной безопасности России: «Я могу назвать конкретный пример, когда один из высокопоставленных сотрудников дипломатического ведомства (МИДа) имел несанкционированные конспиративные контакты с американскими разведчиками, прежде всего за рубежом. Мы попытались ограничить его контакты с американцами, доведя информацию о нем до тогдашнего министра иностранных дел России Андрея Козырева. Андрей Владимирович поблагодарил меня за ценную информацию, пожал руку, а через полмесяца повысил в должности этого объекта оперативной разработки нашей контрразведки».

«Шла масса информации о том, что западные спецслужбы активизировали свою вербовочную работу в российском руководстве и около него – в структурах, которые близки или участвуют в принятии важных государственных решений, – свидетельствует Иваненко. – Это правительственные структуры, прежде всего аппарат правительства, где документы ходят. Это министерства, которые занимаются внешней политикой, внешней торговлей и военно-техническим сотрудничеством. Это научно-исследовательские институты и подразделения, которые работают на военно-промышленный комплекс. И это Администрация президента».

«Мы фиксировали внеслужебные, неофициальные контакты сотрудников Администрации президента России с установленными разведчиками западных спецслужб, – подтверждает сказанное полковник Николай Кузьмин, в 1994–1996 годах начальник отдела „К“ Службы безопасности президента. – Как-то мы произвели анализ того, кто и как посещает Старую площадь за определенный период времени. И оказалось, что 30 процентов иностранцев, которые совершенно спокойно передвигались по коридорам 14-го корпуса Кремля и зданий, расположенных на Старой площади, были установленными разведчиками или у нас имелись серьезные основания подозревать их в принадлежности к специальным службам зарубежных стран».

Много лет помощником Бориса Ельцина по внешнеполитическим вопросам был Дмитрий Рюриков, ставший потом послом в Узбекистане. Его дочь была замужем за известным американским политологом Дмитрием Саймсом – главой влиятельного вашингтонского Центра Никсона и консультантом Совета национальной разведки при президенте США, который некогда возглавлял Роберт Гейтс. Аналитики российских спецслужб не исключали, что отношения этих людей выходили за рамки чисто родственных.

А первого помощника президента России Виктора Илюшина регулярно посещала импозантная дама. Вот что поведал о ней полковник Стрелецкий: «Эта особа была подведена Илюшиным под президента. Перед каждым визитом Ельцина в Европу через ворота на Васильевском спуске она приходила в кабинет Илюшина в Кремле, и он приносил ей на встречу какие-то документы, которые она внимательным образом просматривала, а потом уносила. А когда она выходила от Илюшина, то наша служба наружного наблюдения приводила ее к человеку, который просматривал документы, которые она приносила, и затем шел к своему хозяину – установленному нами разведчику ЦРУ. Илюшин ввел ее в окружение президента еще более тесно. Она стала играть в теннис вместе с президентом, с его помощниками, с Юмашевым, Шумейко».

Есть видеозаписи, где эта особа играет в теннис с Борисом Ельциным, Валентином Юмашевым и Владимиром Шумейко, есть ее фотография с Шумейко в обнимку. О ней упоминает в своих мемуарах российский президент. «Но самое интересное состояло в том, – подытожил полковник Стрелецкий, – что цель этой комбинации была направлена на то, чтобы уговорить президента Ельцина при посещении Италии организовать там президентский турнир по теннису, в процессе которого планировалось познакомить его с одним из криминальных авторитетов Италии – известнейшим мафиози, который имел обширные интересы в сырьевом комплексе России. Получается интересный момент: там пытаются подвести президента под этого авторитета, у которого есть интересы в сырьевом комплексе России, а контролируется всё это со стороны ЦРУ».

При Ельцине Кремль стал проходным двором для иностранных шпионов и агентов влияния. То же касается МИДа, финансово-экономических ведомств, оборонных предприятий. Создается впечатление, что страной правила свора предателей и идиотов. Служба безопасности президента и ФСБ пытались исправить эту дикость, добиваясь хотя бы увольнения замеченных в связях с агентами иностранных спецслужб сотрудников Администрации президента. «Мы полагали, что предупредить их шпионскую деятельность – задача номер один, и предлагали Сергею Александровичу Филатову в кратчайшие сроки таких сотрудников уволить, – говорит полковник Н. Кузьмин. – Он принимал решение об их увольнении. Но принятие такого решения у него занимало несколько месяцев, в течение которых сотрудник администрации продолжал питать разведки иностранных государств информацией государственной важности».

1990-е годы пополнили словарь великорусского языка многими новыми словами, главными из которых были два: ваучер и прихватизация. Ваучер – это вексель на получение каждым гражданином Российской Федерации доли общенародной собственности бывшего СССР. В Госкомимуществе РФ «подсчитали», а глава ведомства Анатолий Чубайс пообещал народу, что стоимость каждого ваучера равна цене новой «Волги». Наивные люди поначалу поверили, а потом не знали, куда этот ваучер деть. Зато ушлые дельцы с «баблом» начали эти ваучеры у нищих людей скупать (часто за бутылку водки), формировать из них приватизационные пакеты, и на эти пакеты «дербанить» и рассовывать по карманам общенародное богатство. Такую приватизацию по Чубайсу в народе метко прозвали «прихватизацией», а мэр Москвы Юрий Лужков (и не только) назвал «величайшим грабежом в истории человечества». Ее истинное лицо высветил бывший губернатор Амурской области Владимир Поливанов, назначенный в ноябре 1994 года в ранге вице-премьера правительства России председателем Государственного комитета по имуществу Российской Федерации.

«Меня поразило тогда несколько вещей, – вспоминал потом Поливанов. – Во-первых, это решающее влияние на деятельность Госкомимущества двух центров: московского Центра приватизации и Леонтьевского центра (имени нобелевского лауреата. – А. М.), который базировался в Петербурге. Они были вхожи во всё, писали все мыслимые и немыслимые законы, участвовали в разработке всех приватизационных конкурсов и целиком содержались на деньги американцев. В эти центры имели постоянные пропуска 32 сотрудника американских фирм, которые имели доступ в святая святых – в компьютерный центр Госкомимущества, благодаря чему имели возможность брать любую инсайдерскую информацию: какой конкурс готовится, какие будут выставлены условия, когда он будет проведен, какой разовый платеж, – что делало предопределенной победу в приватизационном конкурсе тех, кто этой информацией владел. Собрав совокупность всех этих данных, 5 января 1995 года я приказал изъять пропуска у названных 32 „товарищей“ и не пропускать их в здание Госкомимущества. И тут случился совершенно неожиданный для меня поворот. Во главе „товарищей“ иностранцев на прорыв пошел тогдашний пресс-секретарь Чубайса. Он буквально прорвался через проходную Госкомимущества. Потом они забаррикадировались в компьютерном центре и в течение суток уничтожали следы своей деятельности».

Возглавлял московский Центр приватизации обладатель американской Green Card Максим Бойко (Шанберг), чей отец давно жил в США и работал в одном связанном с ЦРУ престижном учебном заведении. Бойко был правой рукой Чубайса и Коха в приватизации собственности в России. При заслушивании отчетов правительства в Думе он сидел в правительственной ложе среди высших чиновников и встречался по вопросам приватизации с Борисом Ельциным.

При Чубайсе в Госкомимуществе был целый этаж, который занимали американские «советники», наживавшиеся на российской «приватизации». Широкую огласку получил сюжет с профессором Гарвардского университета Андреем Шлейфером, который, пользуясь инсайдерской информацией, нажил себе состояние в России. По возращении в США, в 1997 году Шлейфер и его помощник и компаньон Джонатан Хей были обвинены американскими властями в нарушении законов о коррупции, так как помимо консультационной деятельности занимались инвестициями в России. Суд постановил, что заниматься бизнесом в России Шлейфер и Хей не имели права, а в 2005 году суд приговорил Шлейфера к уплате штрафа в размере 28 500 000 долларов, два миллиона из которых выплатил сам обвиняемый, а остальные 26,5 млн – Гарвардский университет, профессором которого являлся Шлейфер, изгнанный после этого из уважаемого научного центра, так как он замарал его репутацию и фактически ограбил. Таких советников в чубайсовском «штабе приватизации» было много. Работали там и сотрудники ЦРУ.

Личным советником Чубайса по вопросам приватизации был упомянутый нами Джонатан Хей – кадровый сотрудник ЦРУ, о чем «отца русской приватизации» официально уведомила ФСБ. И вот как описал его реакцию Поливанов: «Будучи прожженным аппаратчиком, никаких письменных автографов Чубайс не оставил – он всё передвигал на своих замов. А устная реакция у него всегда была истерическая. Он беспрерывно пытался давить на меня по телефону – постоянно требовал, угрожал, приказывал не трогать Хея и других советников, не выгонять их из здания Госкомимущества. Но я, выслушав его очередную истерику (а он очень слаб, когда ему оказывают прямое сопротивление), просил его отдать письменный приказ сделать то-то и то-то. Письменный приказ я, как законопослушный чиновник, готов был выполнить, а устный приказ выполнять отказывался, потому что он противоречил тому-то и тому-то. Но ни разу письменного приказа Чубайс мне не отдал».

История с Джонатаном Хеем брала Чубайса за горло и, думаю, подвигла его весной 1996 года на интригу против директора ФСБ Михаила Барсукова и главы Службы безопасности президента Александра Коржакова, имевших мощный компромат на многих чиновников и бизнесменов высшего ранга. В их смещении был заинтересован не только Чубайс. Но, судя по его поведению в те дни (выступление на пресс-конференции и пр.), именно он был мотором и мозгом предпринятой против них атаки. Используя свое влияние на дочь президента Татьяну Дьяченко и эпизод с коробкой из-под ксерокса с полумиллионом долларов, которую его люди пытались вынести из Дома правительства, Чубайс и К^о смогли убедить больного хозяина Кремля отправить генералов Барсукова и Коржакова, а заодно и их союзника, небезгрешного вице-премьера Олега Сосковца, в отставку. Полагаю, это спасло Чубайса (и не только его) от тюрьмы.

Призвать Чубайса и господ «прихватизаторов» к ответу было за что. Они распродали по бросовым ценам и разбазарили гигантское государственное имущество, стремясь стахановскими темпами создать слой крупных собственников (олигархов), которые в середине 1990-х стали фактическими хозяевами России. Хотя дело было не только в этом. Среди распроданных и угробленных оказались важные предприятия оборонно-промышленного комплекса. Вот лишь несколько примеров.

Завод «Компонент» – один из сверхсекретных советских «почтовых ящиков», где производились системы обеспечения целого ряда направлений деятельности ГРУ (космическая разведка и пр.). Технологии производства по мировым меркам уникальны. Каково же было удивление сотрудников завода, когда они узнали, что весомая часть акций их предприятия попала в руки американской фирмы «Брансвик БК», что давало ей возможность вводить своего представителя в совет директоров «Компонента» и через него получать полную отчетность о каждом этапе производства, контролировать все новейшие разработки с правом запрета на их серийное внедрение.

Ошеломленный директор «Компонента» поехал на Лубянку и рассказал о случившемся. Там тоже были поражены. Стали выяснять и выяснили, что продажу иностранцам «остаточных» 19,5 % акций предприятия в соответствии с законом о приватизации осуществило Госкомимущество России, которое возглавлял Чубайс. Дальнейшее расследование выявило, что фирма «Брансвик БК» – типичные «рога и копыта» со штатом из трех человек, а пуповина тянется к разведке Пентагона, которая эту фирму учредила, дала деньги на покупку ваучеров, а затем купила на них акции «Компонента». Такой простой операцией, проделанной с помощью чиновников Госкомимущества, американская военная разведка наложила табу на деятельность своего противника и проникла в его секреты.

То же произошло с заводом «Сапфир», производившим оборудование для лазерного наведения, и массой других совершенно секретных фирм. То же было и с флагманами советского ВПК. Концерн Siemens cкупил 28 % акций Калужского турбинного завода, который специализировался на изготовлении паротурбинных установок для атомных подводных лодок. Концерны Boeing и Sikorsky скупили порядка 30 % акций российских военных вертолетных заводов, на десять лет выбив главных конкурентов из строя.

Полковник Стрелецкий убежден: «Приватизация в России проводилась под неусыпным контролем американских спецслужб – это установлено достоверно». Отсюда понятно, почему активное участие в приватизации оборонных предприятий России принял Джонатан Хей. «Особенно меня возмутило, – говорит В. Поливанов, – что Хей с помощью иностранных советников и самого Чубайса скупил 30 % акций Московского электродного завода, которому принадлежал единственный в стране НИИ „Графит“, работавший над технологией изготовления графитового покрытия для самолетов-невидимок типа „стелс“. Получив блокирующий пакет акций, Хей заблокировал заказ военно-космических сил России на производство этих высоких технологий и всячески пробивал заказ американского оборонного ведомства, чтобы на этом заводе производилась продукция для бомбардировщиков В–2 „стелс“».

Помимо скупки акций российских военных предприятий, американские (и не только) спецслужбы стали учреждать в Москве и других городах подставные фирмы, которые заключали договоры с российскими оборонными предприятиями и НИИ, и в процессе «совместной деятельности» выуживали у них секреты. Именно такую фирму учредил в Москве бывший офицер военно-морской разведки США, а затем сотрудник Пенсильванского университета Эдмонд Поуп, пойманный весной 2000 года с поличным при попытке добыть секреты уникальной российской подводной ракеты «Шквал-Е».

Такие факты вынуждают предполагать, что за всем этим действом стоял некий хорошо продуманный план, который после развала СССР с помощью Чубайса и К^о целенаправленно претворялся в жизнь. Вот что говорит Поливанов: «Приватизация прошла в первую очередь в интересах иностранцев. Утверждения Чубайса о том, что нужно создавать эффективного собственника и потому можно всё продавать за бесценок – это чистая демагогия. Я анализировал завершившийся тогда этап ваучерной приватизации и пришел к выводу, что наблюдается скрытая интервенция Запада с целью подрыва обороноспособности Российской Федерации, лишения России высоких технологий и вытеснения навсегда с рынка высоких технологий».

Это доказывает судьба Владимира Поливанова. Когда в начале 1995 года он предложил пересмотреть итоги приватизации оборонных предприятий России, то на встрече в Женеве госсекретарь США Уоррен Кристофер ультимативно потребовал от Андрея Козырева убрать Поливанова из правительства, грозя в противном случае не дать России кредит МВФ. Вот что об этом потом поведал сам Владимир Павлович:

Поливанов мешал влиятельным силам в США грабить и разорять Россию, и они его убрали. Из этого можно сделать вывод, что к началу 1995 года высшие должностные лица Российской Федерации, включая президента Ельцина, сидели на американском поводке и делали то, что им предписывал Вашингтон: а иначе кредита не дадим! – схема известная.

Учитывая это, надо еще раз вспомнить про судьбу крупнейшего агента советской и российской разведки в недрах ЦРУ Олдрича Эймса. Перед развалом СССР разведка КГБ ограничила с ним контакты, а в 1991 году вообще прервала связь из-за боязни, что предатель в стенах Лубянки сдаст бесценный источник информации американцам. Эймса законсервировали на будущее. Он «лег на дно». А в феврале 1994 года случился его сенсационный арест. Вот что сказал бывший глава КГБ Владимир Крючков, непосредственно курировавший Эймса: «В работе по западным спецслужбам на Эймсе мы сделали целую эпоху в нашей деятельности. Эймс в последние годы уже не давал конкретной информации. Значит, был вне поля опасной для себя деятельности. И вдруг он разоблачен. Причины его провала требуют всестороннего расследования, и только после этого можно сделать соответствующие выводы. Версий много. Но самую страшную из них – предательство из нашей страны – исключать ни в коем случае нельзя».

Весомость этой версии придает тот факт, что перед самым провалом Олдрич Эймс, инициативно выйдя на связь с российской внешней разведкой, пообещал передать в Москву список агентов ЦРУ, работающих в Кремле, Белом доме и других высших органах власти России. И следом он был арестован без веских доказательств его шпионской деятельности. За Эймсом следили, но весомых улик против него у ФБР не было. И тем не менее Эймса арестовали. Почему? Видимо, страх перед разоблачением высокопоставленной агентуры в Москве толкнул спецслужбы США на этот неординарный шаг. Вопрос о том, кто значился в списке Эймса, который (как полагают) он всё же передал в Москву, и кто его предал – остается пока открытым. Но очевидно, что сдать его могли те люди в высших эшелонах российской власти или спецслужбах, которых собирался сдать Эймс.

Все эти и другие факты вынуждают задать тот самый вопрос, который задал 1 ноября 1916 года, выступая в Государственной думе России, оппозиционный монархической власти лидер кадетов Павел Милюков. Перечислив ошибки царского правительства, взятые из австрийской газеты Neue Freie Presse (неподготовленность России к войне, преступную халатность и коррупцию во власти), и обвинив во всем «придворную партию, которая группируется вокруг молодой Царицы», в конце выступления Милюков эпично вопросил: «Что это – глупость или измена?» Своей исторической фразой он переиначил слова военного министра Д.С. Шуваева, который на обвинение в шпионаже в пользу немцев, ответил: «Я, может быть, дурак, но я – не изменник!». Обращаясь к ельцинской России 1990-х годов, нельзя не спросить: кто там сидел в Кремле на троне и возле него: дураки или изменники? Если дураки, то их так и надо называть, а если изменники, то их деятельность нужно расследовать.

Вскоре после отставки Владимира Поливанова главой Госкомимущества РФ был назначен патентованный мерзавец и русофоб, друг Чубайса, Альфред Кох, который заявил в интервью телекомпании НТВ: «Я считаю, что у государства не должно быть собственности. У государства не должно быть экономических интересов, они существуют только как совокупность экономических интересов граждан». Это распахнуло дверь для разграбления России «родными» олигархами и заморскими «доброхотами», итоги которого ошеломляют. Их отчетливо понимаешь в сравнении.

К началу 1992 года приватизация в России пребывала в зачаточном состоянии: было приватизировано лишь 107 магазинов, 58 столовых и 56 предприятий бытового обслуживания. Поле деятельности для приватизации было необозримое. Если ее провести с умом, можно было выручить гигантские средства. Стоимость госсобственности, которую можно было отдать в частные руки, на 1 января 1992 года оценивалась в 1 трлн 400 млрд «твердых» советских рублей, которые были примерно равны американскому доллару. А что получили на выходе?

Коррумпированные страны Латинской Америки тогда за 10 лет приватизировали 279 предприятий, получив за них 90 млрд долларов прибыли в казну. Маленькая Венгрия за 10 лет приватизировала 30 % предприятий и получила 3 млрд долларов дохода. А по разработанному под диктовку американцев плану приватизации Россия за 2 года должна была приватизировать 70 тысяч предприятий, выручив за них… 1 миллиард долларов прибыли – в тысячу раз меньше реальной стоимости!!

По факту получили несколько миллиардов «зелененьких», но сути это не меняет. Такая «приватизация» привела к полному опустошению государственной казны, что вызвало кризис систем социального обеспечения, образования и здравоохранения, и посадила страну на поводок политически мотивированных займов МВФ. Она породила развал российского ВПК и неразрывно связанной с ним российской армии, привела к утрате Россией рынков сбыта высокотехнологичной продукции, поставила под контроль иностранцев и иностранных спецслужб важнейшие предприятия и целые отрасли, работавшие на оборону, до основания коррумпировала и разложила чиновничий корпус.

Замглавы Службы безопасности президента, полковник в отставке В.А. Стрелецкий назвал книгу своих воспоминаний о работе в ельцинском Кремле «Мракобесие», – и написанное им наводит на тягостные раздумья. Такой паршивой (по словарю С.И. Ожегова, «дрянной, никуда не годной») правящей «элиты», такого предательства ею своего Отечества Россия не знала со времен Смутного времени начала XVII века, что отметил в своей книге и Строуб Тэлбот.

Вот что сказал генерал-полковник Фёдор Ладыгин, который в 1992–1997 годах возглавлял Главное разведывательное управление (ГРУ) Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации: «Мы сами создали наиблагодатнейшие условия для работы западных спецслужб в России, о каких может только мечтать любая разведывательная система. Были созданы такие условия, что иногда даже сами западные спецслужбы терялись». Яркий пример – передача последним главой КГБ СССР Вадимом Бакатиным планов и схем установки прослушивающей аппаратуры в здании американского посольства в Москве. Она беспрецедентна в практике спецслужб, хотя фигура ее «героя» характерна для уходившей советской эпохи.

Бакатин – карьерный партаппаратчик. С 1973-го по 1983 год – секретарь Кемеровского обкома КПСС. В 1983 году он попал в поле зрения заведующего отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС, будущего члена Политбюро Егора Лигачёва, отвечавшего за подбор кадров, что способствовало его карьерному взлету. В марте 1985 года, после окончания Академии общественных наук при ЦК КПСС, Бакатин был направлен на должность 1-го секретаря Кировского обкома КПСС, которую занимал до мая 1987 года. В октябре 1988-го он был назначен министром внутренних дел СССР, а в июне 1991-го баллотировался на пост президента РСФСР. Сразу после провала путча ГКЧП, по настоянию Бориса Ельцина, президент Союза ССР Михаил Горбачёв и президенты союзных республик в ходе встречи в Кремле предложили Бакатину возглавить КГБ СССР для его реорганизации и реформирования. Позже в своих мемуарах Ельцин так объяснил цель этого назначения: «Перед ним стояла задача разрушить эту страшную систему подавления, которая сохранялась еще со сталинских времен». И Бакатин начал ее бездумно крушить.

В сентябре 1991 года он принял в своем кабинете на Лубянке советского диссидента Владимира Буковского, погоревшего потом на педофилии. Вот как тот вспоминал свой разговор с Бакатиным: «Известно было, что настроен он очень решительно и, хотя при Горбачёве прошел обычную карьеру от секретаря обкома до министра внутренних дел, возглавляемое им ведомство терпеть не может». А ведь это ведомство олицетворяло собой советскую коммунистическую систему, которую последний глава госбезопасности СССР коммунист Бакатин терпеть не мог.

Неудивительно поэтому, что 5 декабря 1991 года он передал послу США в СССР Джеймсу Коллинзу «в знак доброй воли» техническую документацию по установке и использованию сверхсекретных подслушивающих устройств в новом здании американского посольства в Москве. Это вызвало шок и волну возмущения в обществе и у сотрудников спецслужб. Но совершил Бакатин это предательство с ведома и санкции Горбачёва и Ельцина!

Тогдашний руководитель Агентства федеральной безопасности РСФСР Виктор Иваненко позднее так вспоминал об этом: «Он сдал систему, не посоветовавшись с профессионалами. Я об этом узнал только по радио. Бакатин потом говорил, что этот шаг он согласовал с обоими президентами (СССР и РСФСР. – А.М.), у него было письмо с их визами. Но разве это компетенция президентов? Думаю, что они не понимали, к чему это может привести. А для сотрудников КГБ это был удар. Сдавать святая святых – технику подслушивания в посольстве если не противника, то конкурента! Бакатин оправдывался: мол, американцам всё равно об этом было известно. Ничего подобного! Там была применена совершенно новая технология. Элементы звукопроводящей системы были замурованы в кирпичах. Мы их получали от зарубежных поставщиков. Это было ноу-хау. Строили зарубежные подрядчики, которым американцы доверяли. КГБ завербовал подрядчиков».

О таком подарке американцы не могли даже мечтать! В Федеральном бюро расследований отказались в него поверить. Лишь когда присланные Бакатиным сотрудники КГБ в соответствии с предоставленными документами стали изымать отовсюду «клопов», американцы поверили в реальность происходящего. Однако своих «клопов» в здании российского посольства в Вашингтоне, как и прорытый под посольством тоннель, они не сдали. Тоннель сдал Москве российский суперагент в ФБР Роберт Ханссен.

Бакатин был типичным продуктом «закатной» советской номенклатуры – племени предателей, которые всем были обязаны КПСС и Советскому государству, но при этом ненавидели компартию и Советское государство, и были готовы их предать. Тысячи таких хамелеонов с партбилетами «у сердца», занявших все этажи партийной и государственной иерархии, в итоге развалили Советский Союз. Конечно, не все в руководстве КПСС и Советского государства были хамелеонами и предателями. Но они не смогли сориентироваться и сорганизоваться, а предатели сорганизовались и из личных интересов развалили страну, а последний глава КГБ Бакатин совершил два предательства кряду. Сначала передал американцам сов. секретную информацию по посольству в Москве, а затем не среагировал вместе с Горбачёвым на Беловежские соглашения, незаконно распустившие Советский Союз.

Предав СССР, эти люди начали предавать и Россию, часто не сознавая, что предают! Это удивительный психологический феномен. То, что совершил Бакатин с санкции Горбачёва и Ельцина, было в чистом виде государственной изменой. Ведь предали они не компартию или общественный строй, а Родину. Политические режимы и общественные системы по ходу истории меняются, как одежды на человеке. В тысячелетней истории России таких «одежд» было много, коммунистическая – лишь одна из них. Но во что бы ни «одевалась» Россия, ее предательство – всегда предательство. Именно его совершили два президента страны (один из них генсек ЦК КПСС) и глава службы госбезопасности, выдав врагу «в знак доброй воли» (!!) высшие государственные секреты. Это не укладывается в голове!

Видимо, осознав, что натворили, Горбачёв и Ельцин решили «отмазаться» от Бакатина. Сначала Горбачёв перед своей отставкой подписал указ о его снятии, а 15 января 1992 года указом президента РФ Бакатин был освобожден от должности руководителя МСБ. Бакатина надо было судить за измену Родине, как судили когда-то полковника ГРУ Пеньковского и генерала того же ведомства Полякова, и приговорить по закону к суровому наказанию, как приговорили этих «двух П». Но тогда надо было судить и Ельцина с Горбачёвым, а это уже сложнее. Вот и замяли дело. А персональный пенсионер Бакатин тихо доживал свою жизнь и вряд ли сожалел о содеянном.

Хорошая или плохая, но советская правящая элита до времен горбастройки, внутренне разлагаясь, все же держала марку, блюла интересы страны и предохранялась от случайных людей. А вот новые хамелеоны, вышедшие из этой среды или пришедшие им на смену, совершенно утратили государственные инстинкты, заболели алчным своекорыстием и обрекли страну на развал, череду политических и финансовых катаклизмов. То, что происходило тогда в России, можно назвать по-разному. Лидер партии «Яблоко» Григорий Явлинский назвал общественно-экономический строй ельцинской России «олигархическим, корпоративным, полукриминальным режимом»; полковник Стрелецкий назвал его «мракобесием». Какое-то время этот режим мог существовать, но ему должен был прийти конец. И он пришел.

К началу седьмого года ельцинских «реформ» в России сложилось тяжелое экономическое положение, усугубленное разразившимся летом 1997 года азиатским финансовым кризисом. На «реформах» наживались олигархи, чиновники, финансовые спекулянты и криминал, тогда как массы народа прозябали в нищете, месяцами не получая зарплату. В стране начались забастовки и акции неповиновения шахтеров и других групп населения, недовольных невыплатой зарплаты и скотскими условиями бытия. Социальное напряжение нарастало.

В конце апреля 1998 года для обсуждения финансового кризиса в странах Азии в Вашингтоне собралась экстренная сессия Международного валютного фонда, где подверглась резкой критике деятельность МВФ и был сделан ряд принципиальных заявлений, касающихся России. Выступая на сессии, замминистра финансов США Лоуренс Саммерс сказал: «Россия и почти все другие страны с переходной экономикой преодолели рубеж, до которого можно было возвращение в прошлое. Переход от коммунизма к рыночной экономике необратим. Главный вопрос заключается в том, какая рыночная система там установится? Россия оказалась перед угрозой установления кланового капитализма – системы, при которой экономические проблемы решаются не благодаря рыночным механизмам, а на основе отношений между могущественными группами. Опасность заключается в том, что интересы различных групп выходят на первое место в отношениях в финансовой сфере и отношения внутри этой сферы строятся на основе связей между этими группами, а не на основе законов. Это может только усугубить ситуацию в стране, экономика которой и без того покоится на шатких основаниях».

Впервые с критикой российских реформ выступил исполнительный директор МВФ Мишель Камдессю, по чьим рецептам эти реформы и делались. «Клановый капитализм может привести Россию к той же кризисной ситуации в финансовой области, в которой оказались недавно азиатские страны, – сказал Камдессю. – Непрекращающиеся проблемы в сфере макроэкономики, слабость банковского сектора, отсутствие транспарентности (прозрачности. – А. М.) в отношениях между частными банками и правительством – всё это поставило азиатские страны в уязвимое положение. В России складывается похожая ситуация». Далее он сказал, что недавно обсуждал этот вопрос с президентом Ельциным и другими российскими официальными лицами, и те «были заинтересованы в более детальном обсуждении порочных отношений, превалирующих между членами российской олигархии». «Нельзя отрицать успехи, которых добилась Россия на поприще реформ», – констатировал Камдессю, дав, в частности, позитивную оценку деятельности Центрального банка России. «Однако, – подчеркнул глава МВФ, – я предупредил россиян: будьте осторожны. Просто полагаться на монетарную политику в течение долгого времени не только нецелесообразно, но и неосуществимо».

Откровения Камдессю стали мировой сенсацией, ибо поставили под сомнение парадигму «безбрежного монетаризма», которую полвека исповедовал МВФ. Видные экономисты и политики обвинили бюрократию фонда в некомпетентности, приведшей к мировому финансовому кризису 1997–1998 годов. Кандидат Республиканской партии на пост президента США Джек Кэмп в статье в Wall Street Journal назвал МВФ «империей зла», а бывшие госсекретарь США Джордж Шульц и министр финансов Уильям Саймон потребовали закрытия фонда. Профессор Стэндфордского университета, бывший советник правительства России Михаил Бернштам провел исследование, сравнив экономические достижения стран, которые следовали указаниям МВФ и им не следовали, и выяснил, что чем меньше страна слушала советы чиновников МВФ, тем больше были ее успехи, и наоборот. Ярким примером первых стран был Китай, который не прибегал к помощи МВФ и спокойно пережил мировой финансовый кризис. Примером вторых стали сраженные кризисом «азиатские тигры» и примерная ученица МВФ Россия.

Но в России ситуация была хуже. Ведь, скажем, южнокорейские государственно-монополистические монстры («чеблс») возникли внутри реальных отраслей промышленности и сначала создали в Южной Корее современную электронику, автомобилестроение и прочее, а уж потом обнаружили порочность системы, основанной на тесных связях большого бизнеса с властью. Российские «чеблс» не производили ничего! Их хозяева лишь вывозили дареное властью природное сырье и нажитые на нем капиталы, занимались спекуляциями на биржах и играли в политику.

Самый разительный пример дает приватизация базовой нефтяной отрасли, которую в середине 1990-х «приватизировала» группа близких к Кремлю персон. Присвоив океан черного золота, эти господа стали платить в казну 22 % от экспортной прибыли, а 78 % на основе «пробитых» ими законов тратили на свое усмотрение. По идее, они должны были вкладывать эти деньги в разведку новых месторождений, повышение эффективности нефтедобычи, строительство нефтепроводов и терминалов, а главное – в возведение объектов нефтепереработки, как это делают их коллеги на Западе. Но из 40 объектов по переработке нефти и транспортировке нефтепродуктов, кои значились в планах правительства России накануне «приватизации», до 2001 года был возведен лишь один! В итоге государство и общество потеряли 78 % выручки от экспорта нефти, а владельцы и главные акционеры нефтяных компаний получили возможность сказочно обогатиться. То же было с Газпромом, который стал вотчиной близких к руководству газового гиганта лиц, алюминиевой промышленностью, попавшей под контроль криминальных группировок и прочим. Власть создала мощные паразитические структуры, сосавшие из российской экономики соки. Ну а что творили с этой властью такие персоны, как Борис Березовский, известно всем.

Содиректор Центра русских исследований Гарвардского университета, профессор Маршалл Голдман сказал: «Феноменально, но новая Россия произвела систему, которая для марксистов олицетворяла всё зло капиталистического мира, – систему, которую призывал разрушить Маркс. Ее больше нет нигде в цивилизованном мире, только в России. Но кто знает, быть может, такова российская судьба?» Правда, Голдман «забыл» сказать, что такую судьбу для России выбрали ее «реформаторы» по советам американских советников, в основном из Гарварда.

Приговор монетаризму и клановому капитализму, прозвучавший на вашингтонской сессии МВФ, был и приговором прежнему курсу российских реформ, принесших в жертву групповым интересам и монетарным экспериментам социальную сферу, промышленное производство, обороноспособность, здравоохранение, образование, науку и культуру огромной страны и ее народа. Экспорт энергоносителей, кредиты МВФ, монетарное регулирование – вот три кита, на которых покоился курс «либеральных» реформ, которые по советам заокеанских советников и чиновников МВФ творили российские «реформаторы». Нефть и газ продадим, всё, что нужно, купим – вот формула их примитивных реформ. Теперь стало ясно, что им приходит конец.

Высшим «достижением» экономической мысли ельцинских «реформаторов» стала пирамида Государственных краткосрочных обязательств (ГКО), задуманная как способ кредитования государства частными банками под сверхвысокие проценты, выплатить которые государство априори было не в состоянии, но на которых олигархи, чиновники и теневые дельцы могли безмерно обогатиться. Эту систему по примеру пирамиды МММ, обобравшей 12 миллионов россиян, предложил в 1994 году бывший министр финансов Борис Федоров, и вскоре она была внедрена.

Три года гигантский финансовый насос перекачивал деньги государства в карманы его липовых кредиторов. Весной 1998 года поток денег иссяк. Золотовалютные резервы Банка России составляли 16 млрд долларов, из коих 13 миллиардов государство должно пустить на погашение финансовых обязательств по ГКО. А краткосрочные долги российских коммерческих банков превышали их активы на 6 млрд долларов и спасти их от долгового краха Центральный банк не мог. Плюс мировые цены на нефть упали до самого низкого за последние десять лет уровня, приблизившись к роковой черте в 10 долларов за баррель. Россия оказалась на грани банкротства, народ вконец обнищал, а в руках очень узкого круга нуворишей оказалась львиная доля национальных богатств. По способу управления и распределению богатств Россия походила на отсталые африканские страны.

То, что произошло в России, шокировало даже отца «шоковой терапии» Джеффри Сакса, который положительно относился к деятельности и личности Егора Гайдара, противопоставляя его «реформаторам», находившимся у власти в 1994–1998 годах. Гайдар был идеалистом и не стяжателем, он искренне верил, что его реформы принесут пользу России и ее народу. Богатств он себе не нажил. Зато сменившие его по закону революции мерзавцы цинично разграбили страну. Вот что сказал о них после дефолта 1998 года профессор Сакс: «Главное, что подвело их, это колоссальный разрыв между риторикой реформаторов и их реальными действиями… Как мне кажется, российское руководство превзошло самые фантастические представления марксистов о капитализме: они сочли, что дело государства – служить узкому кругу капиталистов, перекачивая в их карманы как можно больше денег и поскорее. Это не шоковая терапия. Это злостная, предумышленная, хорошо продуманная акция, имеющая своей целью широкомасштабное перераспределение богатств в интересах узкого круга людей». Точнее не скажешь.

Человеком в Кремле, который выражал интересы этой группы сверхбогатых людей, был Анатолий Чубайс. Поскольку Ельцин вскоре после избрания на 2-й президентский срок перенес сложную операцию на сердце и долго не мог в полном объеме выполнять служебные обязанности, их выполняла группа лиц в окружении президента, которых называли «семьей». Главными членами этой кремлевской «семьи» были дочь президента Татьяна Дьяченко, ее новый избранник Валентин Юмашев и Анатолий Чубайс, сосредоточивший в своих руках всю полноту экономической власти. 7 марта 1997 года Чубайс был назначен первым заместителем председателя правительства РФ, а 17 марта – также министром финансов. За Чубайсом закрепилось прозвище «регент», которое ему прилепил генерал Лебедь. Газета Le Figaro 8 ноября 1996 года писала: «Сейчас „регент“ довольствуется тем, что „укрепляет“ российское руководство в отсутствие президента».

Чубайс «укреплял» российское государство своеобразно. Именно он провернул грандиозную аферу с ГКО, вконец ограбившую страну, за что в декабре 1997 года западные «эксперты» признали его лучшим министром финансов года. Чубайс почивал на лаврах. Но всевластию «великого реформатора» уже наступал конец. Хозяин Кремля, оклемавшийся после операции на сердце, бросил пить, начал осознавать истинное положение дел в стране (кто-то на ухо нашептал) и снял Чубайса с должности министра финансов, поручив ему другое дело, а вслед за ним отстранил и верного президенту премьер-министра.

Немаловажную роль в отставке Чубайса сыграла темная история с изданием им в соавторстве с А. Кохом книги о приватизации в России, за которую авторы получили баснословные по российским меркам гонорары, в чем общественность усмотрела скрытую форму взятки от «прихватизаторов», оплативших издание. Делом заинтересовалась Генеральная прокуратура. Свинью Чубайсу с оглаской гонорара подложил, скорее всего, Березовский. Чубайсу пришлось оправдываться. В интервью газете «Коммерсант» он сообщил о намерении авторов передать бóльшую часть гонораров на благотворительность, но было уже поздно. Поступок Чубайса порочил Ельцина, и он вынужден был уйти. В письме президенту, ходатайствуя об освобождении от занимаемой должности, Чубайс писал: «Я признаю, что мое согласие на получение гонорара в размере 90 тыс. долларов с этической точки зрения было серьезной ошибкой. Тот факт, что 95 % его перечислено на благотворительные цели, не снимает остроты возникшей проблемы».

20 ноября 1997 года Анатолий Чубайс лишился поста министра финансов, но оставался до отставки правительства Виктора Черномырдина 23 марта 1998 года первым вице-премьером. В этой «большой» отставке, помимо аховой ситуации в экономике страны, была и другая причина, связанная с борьбой олигархических кланов за главную энергетическую компанию России – Газпром.

Газпром родился в годы перестройки, когда советское руководство искало деньги на реформирование экономической и социально-политической системы страны. Источников было немного: золотой запас, иностранные кредиты и займы, а также экспортные товары, важнейшим из которых при падении военного экспорта и низких ценах на нефть оказался природный газ. Для его добычи и транспортировки решением советского правительства в 1989 году был создан государственный концерн Газпром.

Газпром быстро встал на ноги и уже в начале 1990-х превратился в крупнейшую энергетическую компанию мира, на долю которой приходилось 23 % мирового рынка голубого топлива. Концерну принадлежала треть (48,1 из 149 трлн кубометров) разведанных и около половины прогнозных мировых запасов природного газа. Газпром прорубил окно в Европу и начал поставлять газ в 19 европейских стран, тесня прежних поставщиков газа на европейский рынок – Норвегию, Великобританию и Голландию.

Развал Советского Союза почти не сказался на экономической деятельности концерна. К середине 1990-х годов Газпром на четверть (25,7 %) удовлетворял потребности Западной и почти на 100 % – Восточной Европы. У концерна сложилась хорошая деловая репутация – газ в Европу и СНГ поставлялся стабильно, невзирая на политическую конъюнктуру и катаклизмы. Возникли проекты транспортировки газа в Китай, Юго-Восточную Азию и Японию.

Успеху предприятия способствовало компетентное руководство. Возглавил концерн Виктор Черномырдин – профессиональный нефтяник и газовик, с 1957 года работавший на предприятиях советского нефтегазового комплекса, а с 1978-го – в аппарате ЦК КПСС. В 1985–1989 годах он был министром газовой промышленности СССР, а с 1983 года возглавлял Всесоюзное производственное объединение Главтюменьгазпром, на базе которого возник Газпром. Его заместителем стал Рем Вяхирев, с которым первый глава Газпрома проработал более тридцати лет. Когда в мае 1992 года Черномырдин стал заместителем председателя правительства Российской Федерации, а затем возглавил его, Вяхирев занял его место в Газпроме.

Была проведена ваучерная приватизация Газпрома, в результате которой государство номинально перестало быть владельцем концерна. В конце 1990-х годов государству принадлежало 38,37 % капитала Газпрома, а остальным владели 640 тысяч акционеров. Российским акционерам – физическим и юридическим лицам – принадлежало соответственно 19,79 % и 31,53 % акций, иностранным – 10,31 %. Крупнейшим иностранным акционером Газпрома был германский концерн Ruhrgas, владевший 5 % акций газового гиганта. Газпром был (и остается) крупнейшим налогоплательщиком России, дающим четверть налоговых поступлений казны. В Газпроме тогда работало 280 тысяч человек. В совет директоров входило 5 представителей государства, четверо представителей Газпрома, по одному представителю от концерна Ruhrgas и миноритарных акционеров, которым принадлежало 5,5 % акций. Газпром был самым лакомым куском российского экономического пирога, за обладание которым шла жесткая перманентная борьба.

Жертвой первой схватки за Газпром стал и. о. генерального прокурора России Алексей Ильюшенко (1957–2021) – уроженец города Анжеро-Сунженск Кемеровской области, нежданно прыгнувший к вершинам власти. Окончив в 1979 году юридический факультет Красноярского университета, он в 1986–1989 годах работал заместителем прокурора Кировского района Красноярска, а осенью 1989 года был переведен в Москву в аппарат прокуратуры РСФСР, где со временем занял пост заместителя начальника отдела Генпрокуратуры по надзору за исполнением законов в межнациональных отношениях. Этот отдел входил в управление по надзору за Министерством госбезопасности России, благодаря чему Ильюшенко сдружился с министром госбезопасности генералом Виктором Баранниковым, генеральным прокурором Валентином Степанковым, членами президентской администрации. 19 марта 1993 года Борис Ельцин назначил его руководителем Контрольного управления Администрации президента вместо ушедшего в отставку Юрия Болдырева. А 26 февраля 1994 года по указу президента Ильюшенко стал исполнять обязанности генерального прокурора России – вместо поддержавшего «октябрьский бунт» Степанкова.

Деятельность Ильюшенко на этом посту вызывала немало вопросов. К примеру, дурно пахла его дружба с небезызвестным деятелем ельцинской эпохи Дмитрием Якубовским – прыгнувшим из грязи в кремлевские князи «генералом Димой», с которым Ильюшенко не раз летал по каким-то делам в Швейцарию, чем привлек к себе внимание Лубянки. Не менее любопытной была его дружба с главой балашихинской фирмы Balcar Trading Sarl Петром Янчевым, который обеспечивал престижными иномарками по сходной цене ельцинскую элиту. Были и другие подобные факты, из-за чего Совет Федерации РФ дважды отклонял его кандидатуру на пост генерального прокурора России, и Ильюшенко был всего лишь и. о.

В октябре 1995 года Алексея Ильюшенко сменил Юрий Скуратов, а 15 февраля 1996-го его арестовали. В тот день в 14 часов по московскому времени Борис Ельцин объявил в Екатеринбурге о том, что вступает в новую гонку за президентский мандат, а через час по обвинению в коррупции и взяточничестве в Москве был арестован Ильюшенко. Его поместили в ИВС Лефортово, а сотрудники Генпрокуратуры и ФСБ повели с ним «работу». Ильюшенко обвинили в незаконном приобретении через фирму Balcar Trading двух престижных джипов для своих красноярских родственников и в лоббировании за взятки интересов этой фирмы. Арестованный свою вину отрицал, утверждая, что обвинения против него надуманны, а компрометирующие показания П. Янчева получены с нарушением закона. Но ему «шили дело». Ильюшенко долго не мог понять почему. Пока наконец… Вот что потом рассказал сам бывший главный прокурор России:

В ампуле был цианистый калий. Ампулу Ильюшенко не принял и сотрудничать, по его словам, с представителями Лубянки не стал. Если бы он поднял шум, то в проносе ампулы обвинили бы адвоката и дело развернули против него. Поэтому, находясь в тюрьме, Ильюшенко молчал. Но когда в феврале 1998 года его, больного туберкулезом, выпустили якобы до суда на свободу, он поведал доверенным журналистам эту историю. Из его рассказа следует, что в начале 1996 года некими влиятельными силами намечался арест мэра Москвы Юрия Лужкова и его ближайшего окружения, а премьер-министра Виктора Черномырдина хотели, как минимум, дискредитировать и снять со своего поста. Конечной целью операции, очевидно, были владения Лужкова и Газпром.

В связи со своим делом Ильюшенко упомянул тогдашнего начальника Московского управления ФСБ генерала Жмячкина и некоторых сотрудников президентской администрации. Это указывает, что за кулисами спектакля, видимо, стояла известная кремлевская группировка, куда входили директор ФСБ Михаил Барсуков, глава Службы безопасности президента Александр Коржаков и вице-премьер правительства России Олег Сосковец, связанный с пользующимися недоброй славой братьями Чёрными, которые в начале 1990-х подмяли под себя алюминиевую промышленность России. Видимо, замышлялась комбинация с заменой Черномырдина Сосковцом с целью «прихватизировать» Газпром.

Операция имела шансы на успех. Но в последний момент в игру вмешались давосские олигархи, Татьяна Дьяченко и Анатолий Чубайс. Исходя из своих интересов, они скомпрометировали «заговорщиков» в глазах президента, используя вышеупомянутый сюжет с набитой долларами коробкой из-под ксерокса и публикации в прессе. Накануне выборов Борис Ельцин отправил «боярскую троицу» в отставку. В итоге Черномырдин остался на своем посту, а Газпром – под крылом премьера и его людей. Но долго почивать на лаврах им не пришлось.

Вторая схватка за Газпром разгорелась через год, когда суперконцерн решил оседлать набравший силу Борис Березовский. Вопреки расхожему мнению, Борис Абрамович никогда не был самым богатым человеком России, как не была первой созданная им империя. Самым крупным частным банком страны был тогда Онэксим-банк, через который его глава, вице-премьер Владимир Потанин, пропускал до половины бюджетных средств страны, наваривая сказочные барыши. К тому же на Западе Онэксим-банк был тесно связан с Международной финансовой корпорацией – детищем Всемирного банка, чей московский филиал возглавлял прославившийся позднее скандалом вокруг НТВ Борис Йордан – человек Джорджа Сороса.

Березовский завидовал Потанину. Однажды в разговоре с дочерью Ельцина он сказал: «Тань, понимаешь, это всё действительно неприлично. У Потанина средние остатки по счетам, по таможне 5 триллионов 500 миллиардов рублей. Миллиард долларов! За год это (прокручивание бюджетных средств через Онэксим-банк. – А. М.) приносит минимум миллиард долларов. Так можно участвовать в любом конкурсе по приватизации. Ну, Тань, это же игра не по правилам».

Березовский страстно желал быть первым. И у него была лишь одна возможность утереть всем нос – прибрать к рукам Газпром – крупнейшую энергетическую монополию мира. Шеф Газпрома, Рем Вяхирев, не жаловал кремлевского лейб-клептократа. Но пробраться в Газпром можно было с заднего крыльца – через Виктора Черномырдина. И это Березовскому удалось. В июне 1997 года в кабинете премьер-министра состоялось совещание узкого круга лиц, где был принят строго секретный протокол с визой премьера, в постановляющей части которого говорилось: «На первом заседании вновь избранного Совета директоров предложить от коллегии представителей Государства в РАО Газпром избрать представителем Совета директоров Б. Березовского». Березовский, ликуя, потирал руки. Но в последний момент недруги Березовского решили не отдавать Газпром и потому… свалить хозяина Белого дома.

Античную комбинацию с «жертвой ферзя» приписывают переметнувшемуся в лагерь Потанина Чубайсу и тогдашнему ельцинскому фавориту вице-премьеру Борису Немцову. Успеху предприятия способствовал ряд обстоятельств, главным из которых было досье на премьера и его окружение, которое вечером 20 марта 1998 года директор ФСБ Николай Ковалев положил на стол президенту и которое привело его в ярость. «Царь» узнал, что под носом у «главного визиря» воруют, да как! Помощник премьера Г. Кошель учредил в Австрии торговую фирму Delia с годовым оборотом в 20 млн долларов и проворачивал через нее нехитрые махинации: заключал договоры на поставку гуманитарной помощи в Россию с правительственными гарантиями, затем поставки срывались, а Кошель и К^о получали страховки. Вице-премьеру А. Большакову принадлежало от 20 до 60 % пакетов акций фирм «Тагрань», «Шелонь», «Арсенал», а после назначения на высокий пост он зарегистрировал еще две крупные фирмы – ALD (где ему принадлежало 60 % капитала) и GomSky (33,34 %). Руководитель секретариата премьер-министра Г. Петелин выдал главе АО «Проминформбизнес» бывшему генералу КГБ Родимову специальную квоту на экспорт 2,5 млн тонн нефти. В бюджет от сделки не пришло ни копейки, зато у Петелина появился круглый счет в братиславском банке. Когда раскопавший петелинские дела помощник генерала Коржакова, полковник Стрелецкий, рассказал о них Черномырдину, тот удивленно взглянул на него и промолвил: «Кругом воруют. Шпионы в Белом доме косяками ходят. А вы тут под Петелина копаете». И не дал «закопать».

Про шпионские косяки Виктор Степанович не преувеличивал. «Меня очень сильно удивило и поразило в аппарате правительства то, – свидетельствует полковник Стрелецкий, – что Дом правительства был фактически открыт для проникновения не только криминала, но и иностранных спецслужб. Тем более, что на встречи к ним чиновники шли сами, хотя и не открыто. Если остановиться на каждом из тех материалов, которые у нас были, и проанализировать внимательно ту информацию, которая к нам стекалась, то можно сделать вывод о том, что иностранные спецслужбы получили возможность свободно работать в среде высшего правительственного чиновничества». Широкую огласку получил случай, как некая американская фирма скупила всю документацию одного российского министерства по цене бумажной макулатуры. А вскоре выяснилось, что в роли покупателя макулатуры выступала подставная структура ЦРУ, и вся документация, погруженная в вагон, направлялась прямиком в аналитический центр штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. В последний момент вагон с документами удалось задержать на границе. Но куда глядели правительственные чиновники?!

Были и другие грехи. Сын премьера по дешевке купил дорогую иномарку через знакомую нам балашихинскую фирму Balcar Trading Sarl. А сам премьер якобы имел на руках пакет акций Газпрома, приносивших ему солидный доход. Окружение президента было не лучше. Главе президентской администрации Сергею Филатову два ставропольских бизнесмена – Р. Гаврилов и Я. Гольдберг, уличенные в связях с израильской разведкой «Моссад», построили «дачку» на Николиной горе. А неподалеку та же фирма Balcar Trading через ведомство Павла Бородина возвела «дачку» для дочери президента. Но это свой огород. А тут…

А тут еще статья в контролируемой Березовским «Независимой газете» с фразой «нам нужен более дешевый президент», и заметки из американских газет, где приводились тосты, коими обменялись во время недавнего визита за океан российский премьер-министр и его коллега по межправительственной комиссии, вице-президент Гор: «За будущего президента США Альберта Гора!» – и алаверды: «За будущего президента России Виктора Черномырдина!» Ельцина давно раздражали царские замашки премьера, потому что «царем» был он. А когда ему сообщили о вашингтонской пирушке, то «царя» обуял праведный гнев. Валентину Юмашеву и Сергею Ястржембскому стоило большого труда уговорить президента повременить с отставкой до понедельника. Но в понедельник 23 марта Виктор Черномырдин был снят с поста. Его место занял молодой Сергей Кириенко – человек Немцова, Потанина и Чубайса. Ну а Березовский остался с носом. Через полгода олигарх попытался вновь усадить Черномырдина в премьерское кресло, дабы захватить Газпром. Но оппозиционные Кремлю политические круги выдвинули на пост главы правительства Евгения Примакова, и Березовский навсегда потерял вожделенный кусок российского экономического пирога.

Отставка Черномырдина объективно назрела. В 1998 году российская экономика находилась под двойным прессом: она испытывала негативное влияние азиатского финансового кризиса и страдала от серьезных ошибок и преступлений, допущенных при проведении реформ. Черномырдин был сторонником монетаризма. Выступая в начале года в Государственной думе и отвечая на критику Камдессю, он сказал: «Значит, плохо мы занимались нашим монетаризмом». Но и хорошо заниматься им значило лишь усугублять положение. К этому добавились опасения Ельцина насчет властных амбиций премьер-министра. Так что, отставка «главного визиря» была предопределена. Но она имела и негативные последствия, так как тандем Ельцин – Черномырдин придавал стабильность политической системе страны, поскольку глава правительства был верным ельцинским царедворцем, а с другой стороны, через российско-американскую комиссию Гор – Черномырдин Кремль имел прямой выход на деловые и политические круги США. С отставкой Черномырдина тут всё осложнилось.

Между тем финансовое положение России продолжало ухудшаться. По мнению видных экономистов, стране грозила девальвация рубля, экономический хаос и социальный взрыв. Профессор М. Бернштам в те дни сказал: «Если такое, не дай бог, случится, то это будет следствием стратегических ошибок российского руководства в выборе и проведении курса реформ. Придется платить за стабилизацию рубля „в кредит“, за „прихватизацию“, породившую не слой ответственных собственников и инвесторов, а слой пиратов и хапуг, пекущихся не о производстве и воспроизводстве, а о том, как бы что пожирнее урвать. А главное – за головотяпство российского руководства и его безоглядную готовность жить чужой головой».

Так думали многие. На Западе это обсуждали открыто. Джордж Сорос выступил в Financial Times с громовой статьей, предсказавшей скорую девальвацию рубля. В России об этом осмеливался открыто говорить лишь директор московского Института экономического анализа Андрей Илларионов, позднее ставший главным экономическим советником Владимира Путина. Налицо был провал экономического курса, которому по наущению заокеанских советников семь лет следовали Борис Ельцин и его реформаторы. Нужно было срочно исправлять положение. Сергей Кириенко призван был это сделать. Но это был не лучший выбор Кремля.

«Киндер-сюрприз» – так прозвали преемника Черномырдина за его возраст и небольшой рост – несомненно, умный, образованный и талантливый человек, многого добившийся в бизнесе. Но на премьер-министра России он не тянул. Это как если бы назначить старшего лейтенанта, командира роты, командовать армией или фронтом. Под стать премьеру была и его команда, где главную роль играл бывший патрон Кириенко, а ныне его заместитель Борис Немцов. И все же молодой премьер и его команда попытались выступить в роли политических камикадзе.

23 июня 1998 года на расширенном заседании правительства Сергей Кириенко изложил антикризисную программу, разработанную в Институте экономических проблем переходного периода Егора Гайдара. Ее суть сводилась к трем тезисам: мировой финансовый кризис и падение цен на энергоносители нанесли серьезный удар по экономике страны; в такой ситуации основной задачей правительства является жесткая бюджетная стабилизация, налоговая реформа и изыскание дополнительных источников пополнения казны; однако фискальная задача не является главной – нормальное развитие экономики возможно только при росте производства, а посему важнейшим элементом должна стать новая промышленная политика и поддержка отечественного производства.

Предложенная программа содержала зерна здравого смысла, но была очень жесткой, а потому требовала для принятия и реализации консолидации всех ветвей власти, всех сил российского общества. Между тем уже в момент оглашения программа правительства была встречена неоднозначно. Левые в Думе высказали недовольство. Большинство губернаторов и средних банков были «за». Промышленники сомневались. Вот что сказал глава Союза промышленников и предпринимателей России Аркадий Вольский: «Думаю, мы настолько глубоко загнали себя в тупик, что за короткое время улучшить ситуацию невозможно. Любая программа, любые антикризисные меры этого не смогут сделать. А суть тупика – давление МВФ. Пока мы не откажемся от давления Международного валютного фонда на Россию, мы не выйдем из кризиса». Сомневались и экономисты. «Обнародованная программа, – сказал А. Илларионов, – свидетельствует о том, что у ее разработчиков по-прежнему нет адекватного представления о тяжести ситуации и нет адекватной программы мер по выходу из нее».

Раскол в обществе, отсутствие единой политической воли, непредсказуемость Ельцина усугублялись неопытностью молодого премьера и его команды, в действиях которой были явные ляпы. В середине мая 1998 года в Москву приезжал Лоуренс Саммерс, желая встретиться с новым премьер-министром для обсуждения экономического положения России. Саммерс – фигура в администрации Билла Клинтона знаковая. Он был не только экономическим советником, заместителем министра и затем министром финансов США, но и посредником между Белым домом и главными финансовыми институтами мира – МВФ и Всемирным банком. От него во многом зависело, предоставят эти организации кредит какой-либо стране или откажут в оном. Зная это, российские младореформаторы (прежде всего Чубайс) установили с ним дружеские контакты.

Саммерс был важной птицей. Но помощница Сергея Кириенко – его давняя знакомая из Нижнего Новгорода – посчитала, что замминистра финансов США «недостаточно значимая фигура» для аудиенции у главы правительства и в приеме в запрошенное время отказала. Саммерс не солоно хлебавши покинул Москву, а через пару дней финансовые спекулянты обрушили российскую фондовую биржу. На теневую связь этого казуса с кризисом указала The Wall Street Journal. Но главное состояло в другом.

Антикризисную программу прохладно встретили олигархи, которых волновала не программа правительства, а собственные карманы. К лету 1998 года золотовалютные резервы Центрального банка России «усохли» до 14 млрд долларов, а долги по ГКО выросли до 18 миллиардов. Государство фактически было банкротом, неспособным погасить финансовые обязательства перед владельцами долговых бумаг, главными из которых были господа олигархи, вложившие в ГКО свои «кровные» миллиарды. Их надо было спасать, конвертируя рубли в доллары. Рублей у этих господ было в избытке, а вот в долларах был дефицит. Чтобы его преодолеть и снизить чрезмерную доходность по ГКО, нужен был крупный кредит международных финансовых организаций. И хотя внешний долг России (включая советскую его часть) достиг 135 млрд долларов и дальнейшее затягивание долговой петли было крайне опасно для страны, господ олигархов это не волновало.

Для выработки плана действий в июне 1998 года при президенте России был создан Совет экономического взаимодействия (СЭВ), куда вошли высшие чины исполнительной власти, глава Газпрома Рем Вяхирев, «семибанкирщики», финансировавшие вторую выборную кампанию Ельцина (В. Алекперов, В. Гусинский, В. Потанин, А. Смоленский, М. Ходорковский, М. Фридман), а также глава Инкомбанка Владимир Виноградов и некоторые другие. Возник второй с давосских времен альянс финансовой олигархии и Кремля с целью получить «стабилизационный заем» МВФ на сумму в 10–15 млрд долларов якобы для удержания валютного курса рубля. На самом деле доллары понадобились этим господам для того, чтобы спешно избавиться по выгодному рублевому курсу от ГКО, перевести рубли в доллары и вывести их за границу.

Из известных персон в СЭВ не вошел лишь Борис Березовский, который был тогда заместителем председателя Совета безопасности России и исполнительным секретарем СНГ, и по рангу не мог заключать альянсы с Кремлем. Но он сыграл важную роль в создании СЭВ, и именно он предложил назначить Анатолия Чубайса (с которым до того враждовал) представителем Кремля на переговорах с МВФ, что и было сделано. 16 июня «товарищи олигархи» предложили Чубайсу провести переговоры с МВФ и Всемирным банком. Их должен был вести Александр Шохин, курировавший в правительстве связи с международными финансовыми институтами. Но Кремль по совету олигархов отрядил в Вашингтон опального Чубайса, который 17 июня указом Бориса Ельцина был назначен спецпредставителем президента России по связям с международными финансовыми организациями в ранге вице-премьера.

Воскрешение Чубайса удивило на Западе многих. «Возвращение Чубайса, по сути, в состав кабинета, – сказал Маршалл Голдман, – объясняют тем, что у Чубайса хорошее реноме в международных финансовых институциях, которые сейчас особенно важны для России. Из уважения к нему они якобы с большей готовностью выложат деньги. Но в Москве должны осознать, что всё это в прошлом. Западные финансисты и политики хорошо осведомлены о крайне негативном отношении к Чубайсу в России. И здесь его репутация сильно подмочена историей с книжными контрактами, где он якобы получил деньги от людей, которые много заработали на приватизации государственной собственности».

Андрей Илларионов так оценил намерения российского руководства: «Это политика безответственных людей, которые увеличивают и без того огромный государственный долг без каких-либо перспектив его возвращения и с полными гарантиями долгового кризиса для страны и нескольких поколений россиян. Суть этого кризиса заключается в том, что ошибочные шаги российского руководства должны быть покрыты, в качестве первого шага, за счет западных (прежде всего американских) налогоплательщиков, а в конечном счете – за счет российских налогоплательщиков. С точки зрения долгосрочных интересов России – это, говоря словами Талейрана, больше чем преступление, это ошибка. С точки зрения Международного валютного фонда, если он пойдет на предоставление такого кредита, это будет авантюра». Но это был глас вопиющего в пустыне.

В середине июля 1998 года Анатолий Чубайс вылетел в Вашингтон на переговоры с заместителем министра финансов США Лоуренсом Саммерсом. Переговоры шли на его ранчо, в непринужденной обстановке, за столом, накрытым множеством фруктов и соков. К тому времени Чубайс и Саммерс стали друзьями. С подачи Саммерса главный ельцинский приватизатор и факир-финансист был признан лучшим министром финансов мира 1997 года. Ему торжественно вручили почетный диплом. А через полгода созданная им финансовая система стояла на грани краха и ее надо было спасать. Впрочем, не ее и даже не российских олигархов, чьи интересы представлял Чубайс, а миллиардные вложения в ГКО китов Уолл-стрит, которые не простили бы Саммерсу и его шефу (американскому президенту) такой провал.

Под давлением Белого дома и крупных нью-йоркских банков Международный валютный фонд сдался. 20 июля было объявлено о предоставлении России Советом МВФ «стабилизационного кредита» на сумму 11,2 млрд долларов, причем, первый транш, выделенный сразу, составил 4,8 миллиарда. Через день деньги были переведены в Republic National Bank of New York, откуда с бешеной скоростью растеклись по карманам держателей ГКО. Пятимиллиардный кредит словно растворился в воздухе. Его судьба до сих пор неизвестна. Генпрокуратура России попыталась в этом разобраться, но ей не дали. Генпрокурора Юрия Скуратова скомпрометировали и потом отправили в отставку. Дело замяли, а деньги (почти 5 млрд «зелененьких»!) бесследно исчезли.

О судьбе легендарного транша-призрака есть альтернативные мнения. Министр финансов США Роберт Рубин считал, что деньги успели дойти до Центрального банка России, но использовались не на те цели, на которые выделялись. А по мнению Юрия Скуратова, деньги до России вообще не дошли: их перевели на счета разных иностранных банков до поступления в Банк России. Второй транш МВФ должен был последовать в сентябре при выполнении всех драконовских условий фонда. Однако спасти российскую экономику это уже не могло.

Вот как описал те события Александр Шохин: «Когда в июне решался вопрос: кто будет вести переговоры – Чубайс или Шохин, то все (окружение президента, правительство, олигархи) в один голос сказали: Чубайс – он жесткий, под него дадут, а Шохин – лидер оппозиционной фракции в Думе и т. д. Тогда я сказал, что в момент предоставления займа нужно девальвировать рубль, чтобы эти деньги не ушли назад. Ведь все ждали девальвации, и как только доллары МВФ легли на банковские счета, их тут же обменяли на рубли и вывезли на Запад. Поэтому нельзя было давать Чубайсу кредит без девальвации. Но его дали. В итоге через три недели от миллиардов МВФ ничего не осталось, а российская финансовая система рухнула».

17 августа 1998 года правительство Российской Федерации объявило о девальвации рубля, приостановлении обслуживания внутреннего долга и моратории на обслуживание внешних валютных долгов частных заемщиков. Это означало финансовое банкротство государства – дефолт.

Причина ясна. Государству было выгодно погасить свои обязательства по ГКО после девальвации рубля. Российским же и иностранным (главным образом американским) держателям векселей было выгодно их продать при «тяжелом» рубле по курсу 6 рублей за 1 доллар, чтобы перевести «деревянные» бумажки в «зелененькие» и быстро вывести их из России. Взаимная заинтересованность российских олигархов и американских финансовых воротил определила размер, форму и условия предоставления «стабилизационного кредита», который не стабилизировал ничего, но позволил алчным дельцам по обе стороны Атлантики выйти сухими из воды накануне неизбежного краха.

Известно, как этот крах состоялся. Когда деньги МВФ были оприходованы, дефолт фактически сотворили три человека: премьер-министр Сергей Кириенко, глава Центрального банка России Сергей Дубинин и министр финансов Михаил Задорнов. Хотя за кулисами действовал еще один персонаж – Анатолий Чубайс. В субботу 15 августа вечером состоялось совещание «большой тройки» в составе Дубинина, Кириенко и Чубайса, где обсуждалась тяжелейшая финансовая ситуация и меры по выходу из нее. Обсудив положение, «троица» поехала к Ельцину и, вывалив ему на голову всё, убедила президента, что дефолт по внешнему долгу – это обычная международная практика, не грозящая России почти ничем. Не знаю, ведал ли Ельцин, что творит, но он одобрил предложения Центрального банка и правительства, принял отставку своего экономического советника Александра Лифшица, но просьбы об отставке Дубинина и Кириенко поначалу отклонил.

Всю ночь с субботы на воскресенье шли тяжелые телефонные переговоры Чубайса с руководством МВФ, для которого весть о том, что Россия, растратив 5-миллиардный транш «стабилизационного кредита», вводит трехмесячный мораторий на выплату внешних долгов, явилась полной неожиданностью. Так мы не договаривались – сказали Чубайсу. Дело едва не дошло до разрыва отношений МВФ с Москвой. Лишь в «черный понедельник» 17 августа в 4 часа утра «рыжий лис» договорился с мировыми банкирами, чей представитель срочно вылетел в Москву. А днем Сергей Кириенко на пресс-конференции в Доме правительства огорошил Россию и мир известием о банкротстве российского государства. А так как народ об этом ничего не знал, а правительственные чиновники, вопреки «злым слухам», успокаивали людей и призывали не изымать деньги из банков, то «демократическое» государство второй раз за семь лет нагло и бессовестно ограбило свой народ, еле сводивший концы с концами.

А когда дефолт случился и рубль «похудел» вчетверо, виновные в этом стали лгать. Заместитель главы Центробанка Сергей Алексашенко, вице-премьер Борис Немцов и другие утверждали, что альтернативы дефолту не было и что Международный валютный фонд был информирован обо всем. Но вот что сказал Александр Шохин, в бытность которого министром экономики и вице-премьером, курировавшим финансовый блок, эта система внедрялась:

Сатанинский цинизм случившегося потряс даже «чёрта в синем» Игоря Малашенко – соратника Чубайса по выборной кампании 1996 года. «На самом деле у нас не катастрофа, а большая беда, когда люди разуверились в способности руководства страны решить их проблемы, – сказал он тогда. – Они чувствуют себя в очередной раз обманутыми. Многие говорят одно и то же: „Мы никогда не думали, что еще раз доживем до этого унижения – пустых полок, невозможности получить свои деньги в банке и т. д.“ Всё это – больше, чем катастрофа. Это настоящая беда, которая омрачает перспективы создания в России любой работоспособной политической системы. И это закономерный итог экономической политики, проводившейся в последние годы». Политики, которая, по сути, была одним сплошным преступлением.

Особо надо сказать о поведении Ельцина в те дни. 15 августа, находясь во Пскове, он дал твердое президентское слово, что экономического обвала и девальвации рубля в России не будет. Эти слова раструбили на всю страну все телевизионные каналы. А через день грянул дефолт. Что это было: сознательная ложь или неадекватное восприятие действительности – не знаю. Но как бы то ни было, президент постыдно обманул и наотмашь лягнул свой исстрадавшийся народ, осчастливить который он некогда обещал. Неделю после дефолта Ельцин почти не появлялся на телеэкране, а появляясь, производил тягостное впечатление старого больного царя, которым вертят ушлые царедворцы. На пресс-конференции в Москве лидер коммунистов Геннадий Зюганов заявил, что Ельцин «уже давно ничего не соображает и потерял чувство ответственности за происходящее в стране». С разных сторон зазвучали требования об отставке.

За происходящим в Москве пристально следили за океаном. С конца 1995 года Запад, напуганный перспективой прихода к власти в России коммунистов, начал кредитовать ельцинский режим. Кредиты были небольшими, но их давали. Это помогло Ельцину выиграть президентские выборы в июне 1996 года, но не решало фундаментальных экономических проблем страны. Бюджетный дефицит России неумолимо рос, вопреки прогнозам кремлевских экономистов, а главным источником его покрытия до середины лета 1998 года были займы подконтрольных США международных финансовых институтов. И хотя черпать из этой «лоханки» со временем становилось всё труднее, кредиты МВФ и Всемирного банка представлялись ельцинским «реформаторам» спасательным кругом в штормующем море российских горе-реформ.

«Немцов, Федоров и Чубайс, – пишет в своих мемуарах Строуб Тэлбот, – предполагали навести в процессе приватизации больше порядка и обеспечить тот баланс возможностей для предпринимателей, который обязателен для нормальной рыночной экономики. Однако эти намерения, независимо от того, сколь искренни и настойчивы они были, натыкались на постоянное противодействие реалий, формировавшихся под воздействием хаотических импульсов и сил, порожденных 10-летней переделкой отечественной экономики, в которой механизмы социалистического хозяйствования пытались заменить, при том как можно быстрее, механизмами капиталистического хозяйствования».

8 июля 1998 года Билл Клинтон, встревоженный нараставшими неладами в российской экономике, сказал своим подчиненным: «Если дела в России будут идти всё хуже, то это неизбежно скажется не только на экономике, но и на общей политической ситуации в глобальных масштабах. Поэтому мы должны быть готовы вложить деньги, если русские сделают то, что, по нашему мнению, должно быть сделано». А через день в Белый дом позвонил Ельцин и в тоне, какого прежде от него не слышали, попросил Клинтона безотлагательно воздействовать на Международный валютный фонд с тем, чтобы России срочно предоставили новый заем. «Иначе, – добавил Ельцин, – это будет конец реформам и, по существу, конец России».

Этот звонок предварил визит Чубайса за океан. Деньги дали. Но под обещанный 11-миллиардный заем от Кремля ультимативно потребовали сократить бюджетный дефицит вдвое, для чего уменьшить расходы, увеличить налоги и обеспечить их полный сбор. Условия были архитрудными, особенно в части эффективного сбора налогов в стране, не имевшей ни традиций их уплаты, ни работоспособной фискальной системы. Тем самым Запад вынудил правительство Кириенко метаться между левой Думой, озабоченной благосостоянием россиян, и Международным валютным фондом, всё более ужесточавшим свои кондиции. Система работала на разрыв и 17 августа взорвалась.

«Ельцина, – пишет Строуб Тэлбот, – в те дни Россия не видела и не слышала. Люди из его офиса намекали, что президента нет в Кремле, поскольку, занятый до последней крайности, он от зари до зари работает с документами. Отныне в России все знали: если президент не кажет своего лика народу и находится неведомо где, значит он работает с документами, – с иронией замечает Тэлбот и продолжает: – Наряду с официальной версией, в эти дни циркулировали слухи, что Ельцин перестал принимать свои „лекарства“ от гипертонии, поскольку кто-то уверил его, что при недомоганиях этого рода алкоголь также эффективен, как фармакопея». Судя по впечатлению, какое производил в те дни хозяин Кремля, эти слухи походили на правду.

Муза истории Клио, как известно, любит преподносить людям сюрпризы. В тот самый день, когда в России грянул дефолт, в Вашингтоне с покаянным обращением к народу выступил по телевидению президент Билл Клинтон. После семимесячного упорного отрицания любовной связи со стажеркой Белого дома Моникой Левински, он был вынужден признать сей прискорбный факт, а также факт своего лжесвидетельства, что является в США серьезным преступлением, в связи с чем республиканцы и некоторые демократы в конгрессе начали процедуру импичмента.

Это был сильный удар по администрации Клинтона и шансам демократов на будущих выборах. Надо было что-то предпринимать. И вот… «Публично признав себя лжесвидетелем, – пишет Тэлбот, – на следующий день президент, не обнаружив ни малейших признаков смятения, собрал своих министров и советников, чтобы принять важные военные решения: в связи с терактами против американских посольств в Найроби и Дар-эс-Саламе подвергнуть ракетному обстрелу объекты связанных с бен Ладеном террористов в Афганистане и Судане». Хотя никакого отношения к амурной истории эта акция не имела, 80 ракет, выпущенных американцами за 48 часов по объектам в двух странах (в Хартуме они разбомбили фармацевтический завод), были истолкованы всюду как попытка Клинтона отвлечь внимание Америки и всего мира от скандального казуса с мадам Левински.

Но это был не единственный «подарок» коварной греческой музы. Акцию Вашингтона осудили повсюду в мире, а среди главных ее хулителей неожиданно для Билла Клинтона оказался его друг Борис. Явившись 23 августа наконец из своего уединения к народу, он осудил ракетные обстрелы как «бесчестные и возмутительные, достойные сожаления» удары из-за спины. Обилие эпитетов было признано показать всем, а главное россиянам, глубину возмущения российского президента, который в том же обращении к соотечественникам объявил, что отрешил от должности председателя правительства Сергея Кириенко и его заместителя Бориса Немцова. «Гневное осуждение американского ракетного обстрела и сопутствовавшее ему сообщение об изгнании Кириенко и Немцова были петардами из одного ряда, – замечает Тэлбот. – Президент Ельцин, несколько освободившись наконец от многодневной „работы с документами“, почел уместным и целебным отвлечь внимание россиян от дефолта и катастрофического обвала рубля».

В Москве началась возня с выбором нового главы правительства. Борис Березовский пытался реанимировать Виктора Черномырдина, и его кандидатуру рассматривали в Кремле. Но партия «Яблоко» неожиданно предложила на премьерский пост министра иностранных дел, многоопытного и мудрого Евгения Примакова, чья персона нашла широкую поддержку в Думе. Шла подковерная схватка за власть, и в самый напряженный момент Ельцин позвонил Клинтону и попросил его срочно прибыть в Москву. Такая поездка позднее была намечена, но Ельцину, переживавшему потрясение от дефолта, встреча с американским президентом нужна была позарез.

По большому счету Клинтону, над головой которого витал меч импичмента, было не до того. Но Ельцин, которого его царедворцы и олигархи на глазах всего мира вываляли в дерьме, настойчиво просил Клинтона приехать. С другой стороны, ситуация в России была тревожной. Американские эксперты не исключали, что в стране возможны острые социальные и политические катаклизмы. Белому дому нужно было определиться. И в конце августа 1998 года заместитель госсекретаря и друг президента Строуб Тэлбот вылетел в Москву, где ему надлежало оценить ситуацию и ответить на вопрос: следует ли президенту Клинтону, как того домогался Ельцин, прибыть в ближайшие дни в Россию, чтобы помочь своему строптивому другу.

По дороге из Шереметьевского аэропорта в американское посольство посол сообщил высокому гостю последние, гулявшие по Москве, слухи: Ельцин готов подать в отставку; Ельцин уже подал в отставку; зреет ряд заговоров, кои в данный момент, возможно, реализуются; переворот уже совершен, но еще не предан огласке. И хотя никаких видимых примет чего-то экстраординарного на всем пути от аэропорта до американского посольства на Садовом кольце замечено не было, сами по себе слухи свидетельствовали о том, что люди в Москве психологически готовы ко всему. А капрал, стоявший на часах в посольстве, отдав честь, сказал: «Господин посол, знаете ли вы новость? Президент Ельцин умер».

Немало взволнованный, Тэлбот, едва отдохнув с дороги, поехал в российский МИД, где заместитель министра иностранных дел Юрий Мамедов сказал ему: «Ваш президент нужен нам сейчас и здесь, в Москве. Он нужен нам не потому, что всё в норме, а потому как раз, что всё наоборот». Тэлбот срочно сообщил об этом в Белый дом, а там задумались. Американцы понимали, зачем президенту России понадобился президент Америки. Но это понимание вынуждало официальный Вашингтон действовать осмотрительно. Ведь ситуация в России была сложной и неблагоприятный исход событий для Ельцина мог обернуться неприятностями и для его партнера.

Советники Белого дома опасались, что после визита Клинтона в Москву Ельцин будет вынужден подать в отставку или, хуже того, – отрешен от власти. И тогда «шашни» Клинтона с Ельциным могли бы осложнить российско-американские отношения, а главное – здорово навредить демократам на будущих выборах. Поэтому на имя Тэлбота была отправлена шифрограмма: подготовить русских к тому, что визит Клинтона отменяется. Заместитель госсекретаря ответил в Вашингтон, что задачу свою понимает, но хотел бы при этом дать понять кому надо в Москве, что при определенных условиях хозяин Белого дома все же может навестить своего друга в Кремле. «Это будет своего рода шок-терапией», – пояснил Тэлбот. Из Белого дома пришло «добро», но с одним уточнением: «Больше шока, чем терапии».

Тем временем слухи о кончине Ельцина продолжали будоражить москвичей и иностранных дипломатов. Атмосфера неопределенности накрыла и резиденцию американского посла Spasso House, где в напряжении готовились ко всему. Однако утром 28 августа, когда Строуб Тэлбот находился на полпути между российскими министерствами обороны и иностранных дел, он был извещен по мобильному телефону, что надо срочно прибыть в Кремль, где его ждал «усопший» президент России.

Ельцин, выглядевший вопреки злым слухам крепким и здоровым, встретил американского дипломата словами: «В наших отношениях, кажется, была некоторая заминка, – и потом без лишних церемоний добавил: – Клинтон должен приехать. Саммит в Москве должен состояться. Только при этом условии можно будет сохранить те отношения, какие у нас сложились. Если Клинтон отменит визит – всё, что было достигнуто, окажется перед неминуемой угрозой». Между тем, внушал Ельцин Тэлботу, главы двух стран должны еще проделать большую работу, которая во многом определит облик грядущего XXI века.

«Оседлав своего конька, – пишет Тэлбот, – Ельцин стал разглагольствовать о своих прежних встречах и договоренностях с Клинтоном», – всё на патетической ноте, как будто ради этого вестовой президента США приглашался в Кремль. Наконец, уловив подходящий момент, гость, ссылаясь на своего шефа, попросил хозяина Кремля сказать, как ему видится будущее России и его собственное будущее. Но Ельцин опять ударился в воспоминания о своей дружбе с Клинтоном, и Тэлботу вновь пришлось воротить его к текущему критическому моменту – к слухам, заполонившим полосы американских газет, что президент России намерен в ближайшее время подать в отставку.

Эта новость подействовала на Ельцина, как плащ тореадора на породистого быка. «Подавшись всем корпусом вперед, – пишет Тэлбот, – Ельцин хлопнул кулаком по столу. „Глядите, мистер Тэлбот, – взревел он. – Во-первых, я абсолютно здоров, в особенности сейчас. Посмотрите на меня, пожмите мою руку опять!“» Ельцин протянул свою мясистую ладонь, крепко сжал ладонь Тэлбота и произнес: «Кто-то ищет возможность извлечь выгоду из этих слухов. Я клянусь вам – и как мужчина, и как президент России, что, вне всякого сомнения, при всех условиях я останусь на своем месте, в своем офисе, не только теперь, но и до следующих выборов».

Как понял Тэлбот, это было главное, ради чего его пригласили в Кремль и что ему надлежало передать президенту Клинтону, сопроводив рекомендацией ехать в Москву. Но распаленный Ельцин вновь развернул разговор и стал насыщать его разными красочными деталями. Он уверял Тэлбота, что вопреки слухам и настояниям «некоторых лиц и групп» он не намерен добиваться переизбрания на третий срок. «Я завершу свой второй срок как положено по конституции и передам Россию в руки другого президента, – заверил он и добавил: – Я хочу, чтобы будущие президенты России и США были друзьями, чтобы все люди в обеих странах были дружественны друг к другу, чтобы они стояли друг за друга и сообща боролись против взаимных опасностей и угроз». А в конце разговора Ельцин задумчиво произнес: «История еще никогда не видела такого спектра развитых зрелых отношений между двумя нашими народами и этим надо дорожить».

Тэлбот немедленно отправил отчет о встрече с Ельциным в Белый дом. «Страна, – сообщил он, – переживает кризис, но паники нет. В Москве всё спокойно. Москвичи банки не штурмуют, банковские автоматы не крушат, демонстрации не устраивают». Народ пребывал в прострации. Тэлбот этого не понял, но свою миссию выполнил. А через два дня в Москву со своей миссией прилетел Билл Клинтон. Волнений в российской столице действительно не было, поскольку москвичи, как и все россияне, пребывали в шоке от пережитого и уже не питали никаких иллюзий насчет правившего в их стране «демократического» режима, явившего им в очередной раз свою неандертальскую рожу.

Серьезные аналитики на Западе давно видели, что представляет из себя этот режим. Видели это и американские политические круги, но до поры следовали императиву, что «пьяный Ельцин предпочтительнее всех трезвенников». И хотя после операции на сердце Ельцин так много не пил, недееспособный Ельцин вполне устраивал Вашингтон. Однако дефолт изменил ситуацию. Озлобление на Ельцина и его «реформаторов» на Западе было сильным. Но Клинтону надо было подчеркнуть, что он по-прежнему верит в него.

За годы, минувшие с ванкуверской встречи, Ельцин и Клинтон встречались четыре раза. В январе 1994 года президенты США, России и президент Украины Леонид Кравчук подписали в Москве трехстороннее соглашение о ликвидации украинского ядерного арсенала, оставшегося от СССР, а в сентябре на саммите в Вашингтоне президенты России и США обсуждали экономические вопросы. Следующая их встреча состоялась в октябре 1995 года в Гайд-парке, к северу от Нью-Йорка. Стороны договорились о взаимодействии в обеспечении мира в Боснии. Этой встрече предсказывали провал. Но она состоялась и в конце ее Ельцин, давя взглядом журналистов, назидательно прорычал в микрофон: «Те, кто предсказывал нашей встрече провал, сами провалились!» – чем вызвал гомерический хохот у Клинтона и присутствовавших там «журналюг». В марте 1997-го на двухдневном саммите в Хельсинки Клинтон и Ельцин приняли программу американской финансово-экономической помощи России, а российский президент нехотя признал необратимость расширения НАТО. И вот в конце августа – начале сентября 1998 года в Москве состоялась их шестая встреча.

Трудно сказать, кто в ней больше нуждался. В те дни в американских газетах появились шаржи на двух друзей-инвалидов, которые бредут неведомо куда, поддерживая друг друга. Но если «подбитый» Моникой Левински друг Билл еще стоял на ногах, то «подбитый» дефолтом его друг Борис еле волочил ноги. За считаные дни, прошедшие с момента разговора с Тэлботом, Ельцин несказанно преобразился. Видимо, интенсивная «работа с документами» подкосила его. Президент России был явно болен, с трудом передвигался и невнятно отвечал на вопросы. Клинтон на людях пытался поддержать его, но про себя понял, что дни Ельцина сочтены. И понял это не только он.

Когда в начале сентября сорвалась попытка «кингмейкера» Березовского реинкарнировать Виктора Черномырдина, и главой правительства по предложению думской фракции «Яблоко» стал министр иностранных дел Евгений Примаков, в отставку неожиданно ушел лидер фракции «Наш дом Россия» в Государственной думе Александр Шохин, ранее возглавлявший финансовый блок в правительстве. Это было тем более странно, что Шохин и Примаков были друзьями. Как признался сам Шохин, в бытность вице-премьером он не раз навещал Примакова в Ясенево, когда тот был шефом внешней разведки, а потом в его кабинете в МИДе, где они «в задней комнате пропускали по рюмочке».

Шохин был одним из немногих людей в тогдашнем руководстве России, кому Запад еще доверял, поэтому Примаков предложил ему ключевой вице-премьерский пост. Шохин поначалу согласился, но потом подал в отставку, мотивируя свое решение тем, что по звонку президента Ельцина министром финансов в кабинете Евгения Примакова был назначен один из «героев» дефолта Михаил Задорнов.

«Меня беспокоило его пребывание в правительстве с политической точки зрения, – сказал потом Шохин. – Я от имени думской фракции НДР заявил еще Черномырдину, когда его рекомендовали премьером, что надо отмежеваться от решений 17 августа, а люди, повинные в них – Кириенко, Задорнов, Дубинин, – должны подать в отставку. Я и Примакову говорил, что назначение этих людей в правительство – политическая ошибка… Я шел в правительство, чтобы всерьез заниматься финансово-экономическим блоком и был готов на работе „сгореть“. Но „сгорать“ впустую, не будучи уверенным в курсе правительства, не имея возможности определять базовые параметры экономической политики, я не мог. Как не мог вести переговоры с международными кредиторами, организациями, инвесторами, имея за спиной министра финансов, который их уже обманул. Я просто не сумел бы никого убедить, что больше мы их не обманем», – резюмировал Шохин.

И он знал, что говорил. С весны 1998 года – с момента вашингтонской сессии МВФ – доверие деловых кругов Запада к ельцинской России таяло на глазах. А позорный дефолт не только закопал международный престиж страны, но и лягнул ниже пояса многих честных западных бизнесменов, делавших в России свой бизнес. Еще накануне дефолта авторитетный американский политолог, профессор Вашингтонского университета Питер Рэдуэй дал в американских средствах массовой информации негативную оценку ельцинскому правлению и призвал Бориса Ельцина во благо России досрочно уйти в отставку. А в начале сентября в журнале американских деловых кругов Forbes была опубликована беспрецедентно резкая статья эмигрировавшего в США российского экономиста и социолога Владимира Квинта под названием «Последние дни Ельцина», где говорилось:

Мне добавить к этому нечего, кроме одного. Эта поразительная по своей жесткости статья появилась в столь солидном издании лишь потому, что в ней были заинтересованы стоящие за журналом круги. А это крупный американский бизнес – Уолл-стрит, который вылил на Ельцина и его режим ушат помоев и предложил этим людям убраться восвояси. Чтобы избавиться от ельцинщины, влиятельные круги США готовы были даже смириться с установлением в России авторитарного режима, а в роли русского Пиночета им виделся ныне покойный генерал Александр Лебедь, коему в статье пропето множество дифирамбов.

Восемь месяцев – между началом сентября 1998-го и началом мая 1999 года – были особыми в новейшей истории России. В это время оппозиционные ельцинскому режиму силы перешли в атаку. Знаменем этих сил стал новый премьер-министр Евгений Примаков, который сформировал дееспособное правительство, остановившее страну у края пропасти, начавшее лечить экономику и чистить ельцинские авгиевы конюшни. А чистить было что. В 1998 году формально независимая от Кремля Генеральная прокуратура возбудила ряд опасных для правившей ельцинской верхушки дел.

Всё началось в апреле 1998 года, когда в Москву для подписания меморандума о взаимопомощи с Генпрокуратурой России прибыла генеральный прокурор Швейцарской Конфедерации Карла дель Понте. После переговоров с российскими коллегами она отвела в сторону Юрия Скуратова и спросила: «Г-н Скуратов, у нас есть материал о коррупции, затрагивающий российских чиновников самого высокого ранга. Что с ним делать? Вы будете по нему работать?» Скуратов ответил: «Перед законом все равны. Мы будем работать», – и работа пошла.

Первым на прокурорский крючок попал серый кардинал Кремля Борис Березовский. Против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в отмывании денег и незаконной коммерческой деятельности, породившее ряд громких обысков и изъятий в подконтрольных олигарху компаниях Сибнефть, Аэрофлот, а также в швейцарских фирмах Andava и Forus, созданных Березовским и его подельником Николаем Глушковым для «абсорбции» денег Аэрофлота. Попутно вскрылась афера с лопнувшим в 1995 году банком «Чара», обобравшим десятки тысяч москвичей. Выяснилось, что эти деньги через фирму «Эста» попали в фирму AVVA – в карман Березовского. А возглавлял «Эсту» глава президентской администрации Александр Волошин.

После краха 17 августа Генпрокуратура начала проверку деятельности Центрального банка России, по общему мнению, одного из главных виновников случившегося. В ходе проверки выяснилось, что бывший глава ЦБ Сергей Дубинин и его первый зам Сергей Алексашенко занимались нецелевым использованием валютных резервов России в особо крупных размерах. Операции осуществлялись через зарегистрированную в офшорной зоне на острове Джерси в проливе Ла-Манш никому доселе не известную фирму FIMACO, которой Банк России, на основе заключенного в 1993 году соглашения, передал в доверительное управление финансовые ресурсы в 50 млрд долларов! И хотя потом выяснилось, что это был оборот фирмы, а на счетах ЦБ находилось «лишь» 3,5 миллиарда, – всё равно это пахло большим криминалом, поскольку FIMACO участвовала в биржевых спекуляциях с ГКО, а МВФ о FIMACO якобы ничего не знал.

Копнув глубже, следователи выяснили, что с FIMACO связаны многие крупные российские чиновники и политики – элита правящего режима, а сама фирма была учреждена в 1990 году Евробанком – одним из советских совзагранбанков, учрежденным Леонидом Красиным в 1921 году, то есть являлась дочерней фирмой Госбанка СССР и затем Центрального банка России, который возглавлял Виктор Геращенко. Выяснилось также, что в игрищах с ГКО участвовало руководство Центробанка и ряда крупных коммерческих банков, члены допримаковских правительств России, чиновники президентской администрации и Управления делами президента. Выяснив это, Юрий Скуратов направил официальное письмо на имя председателя Государственной думы Геннадия Селезнева, открыв дверь для парламентского расследования.

А в ходе следствия по делам фирм Andava и Forus бригада следователей Генпрокуратуры России по наводке из Берна вышла на швейцарский строительный концерн Mabetex, который осуществлял работы по реставрации Кремля, чей глава Беджет Пацолли имел тесные связи с главой Управления делами президента Павлом Бородиным – весьма интересные с точки зрения криминала.

Генеральные прокуратуры Швейцарии и России расследовали эти дела в глубокой тайне. Но в январе 1999 года, после обыска в штаб-квартире концерна Mabetex в Лугано, тайное стало явным – и это вызвало буйный гнев Кремля. На Юрия Скуратова нашли компромат – видеопленку с записью «человека, похожего на генерального прокурора», резвящегося с двумя проститутками. Непристойную запись поздно вечером показали по центральному телевидению, и за «аморалку» главного прокурора временно отстранили от должности. Но так как назначение генпрокурора – прерогатива Совета Федерации, то остановить следствия по громким делам Кремль сразу не смог, они шли своим чередом.

Важную роль в этой схватке Генеральной прокуратуры с Кремлем играл премьер-министр Евгений Примаков, чей негласный поединок с Борисом Ельциным начался еще в первые дни его премьерства, когда многоопытный Примаков вдруг заявил, что к решению о дефолте, которое в мире назвали грабительским по отношению к кредиторам, президент Ельцин не причастен. «Почему он так поступил?» – спросили журналисты Александра Шохина. И тот ответил: «Мне кажется, Примаков хотел помочь президенту отмежеваться от непосредственных авторов этого решения (Кириенко, Задорнова, Дубинина), не называя их по именам. Но на самом деле это медвежья услуга. Ведь если президент не знает о таких решениях, то он не контролирует ситуацию в стране. Стало быть, Примаков имел в виду что-то другое, а именно: что президента подставили, сказали неправду или не всю правду. И это действительно так. Достоверно известно, что авторы тех злополучных решений не раз заявляли, что это обычная практика, делали ссылки на устав МВФ и прочее».

Но если это действительно так и президента подставили, то он обязан был в тот же день назвать виновных и вымести их из правительства поганой метлой. Он же сделал прямо противоположное – позвонил через голову Шохина Михаилу Задорнову и предложил ему стать министром финансов в правительстве Примакова, подложив тем самым премьеру свинью. Но Примаков блестяще вышел из положения и своим заявлением припер Ельцина к стенке. Ведь слова Примакова означали одно из двух: либо президент недееспособен, либо произошло нечто граничащее с изменой Родине. Но раз Задорнов вновь оказался в правительстве, то, значит, измены чиновников не было, а недееспособен президент. Вот как прокомментировал эту логическую шараду Шохин: «Исключить этого не могу, потому что не верю, что Примаков просто сделал необдуманное заявление или оговорился. Тем более, что с прессой он тогда общался по бумажке, выверяя каждое слово, хотя без шпаргалок может читать многочасовые лекции. Так что, думаю, доля истины в этом есть».

В Кремле тоже поняли, что премьер играет более сложную и далеко идущую игру, чем кажется на первый взгляд, а своим угодливым заявлением он оставил их всех в дураках. Но, проскрежетав зубами, проглотили пилюлю, – ведь Россию и кремлевскую клептократию надо было кому-то спасать. Популярный в народе премьер-министр почувствовал силу и стал занимать всё более активную политическую позицию. Поначалу он не вмешивался в разборки Генпрокуратуры и Кремля. Потом стал оказывать расследованию содействие. Сначала негласно. А выступая в январе 1999 года на Всемирном экономическом форуме в Давосе, Евгений Примаков сделал поразительное по смыслу и правовой сути заявление. С нажимом, чеканя фразы, он произнес: «Мы проводим амнистию. Освобождаем 90 тысяч мест, чтобы сажать за экономические преступления».

Это заявление с пониманием встретили на Западе, но в России оно насмерть перепугало многих. И хотя Евгений Максимович неизменно выказывал лояльность президенту, на кремлевском олимпе его начали опасаться. А когда в марте – апреле между Примаковым и Ельциным произошел раскол, и они публично обменялись выпадами, яркий, волевой премьер стал смертельно опасен для Старой площади и Кремля. 13 мая 1999 года – за два дня до намечавшегося в Госдуме голосования по импичменту президенту Ельцину – тот отправил Примакова в отставку, назначив на его пост Сергея Степашина.

Бывший первый зам главы Центробанка России Александр Хандруев тогда сказал: «Кабинет Примакова был самым удачным правительством России с момента начала рыночных реформ. Ему удалось быстро стабилизировать ситуацию в экономике, во что после 17 августа никто не верил. Нынешнее правительство (Степашина. – А.М.) будет продолжать политику кабинета Примакова». С этим трудно не согласиться.

Правительство Примакова – Маслюкова – Геращенко было самым компетентным и эффективным за всё постсоветское время. За неполных девять месяцев профессионалы высокого уровня, собранные в примаковском кабинете министров, не только стабилизировали экономическую ситуацию в стране, но и дали мощный толчок экономическому развитию, который продолжался до середины 2000-х годов. Так что, у Ельцина не было объективных причин избавляться от Примакова и его команды, наоборот, с точки зрения государственных интересов ему надо было молиться на этих людей. Однако в Кремле и олигархических кругах витал страх перед популярным в народе премьером, который толкнул президента и окружавшую его публику на этот шаг. Но Примаков и Скуратов были не единственной головной болью Кремля.

24 марта 1999 года ведомый США военный блок НАТО под предлогом защиты от «сербского геноцида» косовских албанцев начал «гуманитарную интервенцию» против Югославии, которую по канонам международного права следовало считать агрессией. В подоплеке этой «гуманитарной акции» был удар тузов Уолл-стрит по «выскочке» евро, желание Пентагона иметь военную базу на полностью подконтрольной ему части Европы в Косово и жажда американских нефтяных корпораций контролировать пути транспортировки нефти из Каспийского региона через Балканы в Западную Европу. К тому же надо было решить тактическую задачу: вздуть катастрофически упавшие цены на нефть, чтобы повысить стоимость акций крупных нефтяных компаний в преддверии слияния British Petroleum – с Amoco и Texaco – с Chevron. Готовилась акция с 1992 года. «Весной 1998 года, – авторитетно сообщила New York Times, – Мадлен Олбрайт начала выступления в пользу проведения военной операции… В июне НАТО получило приказ подготовить планы военных действий». А осенью в западных СМИ началась пропагандистская истерия по поводу судьбы несчастных косоваров, увенчавшаяся фарсом переговоров в Рамбуйе, где Запад предъявил Югославии неприемлемый для любой суверенной страны ультиматум, формально развязавший НАТО руки.

Агрессия НАТО была направлена и против России – той, будущей, которая могла быть. Ельцинскую же Россию к тому времени перестали воспринимать в международных делах, и Билл Клинтон даже не уведомил о начале бомбардировок своего кремлевского друга, чем породил серьезный кризис в российско-американских отношениях. Евгений Примаков, направлявшийся с визитом в Вашингтон, развернул над Атлантикой свой самолет, совершив разворот во всей российской внешней политике, и вернулся в Москву, которую захлестнула антиамериканская истерия. Даже вечные союзники Америки, российские ультра-демократы, заклеймили натовскую агрессию и стали искать мирное решение кризиса.

Поначалу Запад высокомерно не обращал внимания на Москву, но потом к ее услугам пришлось прибегнуть. Вот что говорит об этом Строуб Тэлбот: «Мы сказали россиянам: если вы хотите участвовать в процессе выработки системы международной безопасности и не хотите оставаться на обочине международного сообщества, то помогите нам решить югославскую проблему! И в конце концов они помогли». О деталях Тэлбот «скромно» умалчивает, а дело было так.

Когда к лету 1999 года стало очевидно, что бомбардировки Югославии не приносят желаемых результатов, в Европе и США зреет недовольство происходящим и что грядет сухопутная операция с большим числом человеческих жертв, по настоятельной просьбе Вашингтона Борис Ельцин отправил в Белград Виктора Черномырдина. Тот встретился со Слободаном Милошевичем и заявил: если Югославия не примет условия НАТО, то Россия прекратит поставки газа в страну. И Милошевич сдался.

Газовый ультиматум сыграл решающую роль в исходе балканской войны. Столь благоприятного исхода не ожидал даже Збигнев Бжезинский, написавший по сему поводу недоуменную статью «Почему Милошевич капитулировал в Косово?» Ценой предательства Сербии ельцинская Россия спасла Запад от крупнейшего военно-политического провала. Но не только. «Таким образом Черномырдин доказал, что Россия по-прежнему нужна мировому сообществу и продолжает оставаться важным фактором международной жизни», – написала одна из ведущих нидерландских газет.

Этот шаг оценили и в Вашингтоне. Поздно вечером в среду 9 июня специальный самолет «Гольфстрим» с командой американских дипломатов на борту вылетел из Вашингтона в Москву, дабы отметить это событие. За последние десять недель это был восьмой визит Тэлбота и его коллег в российскую столицу по делам Косова. Но на сей раз у всех было приподнятое настроение – под нажимом извне Милошевич наконец принял условия НАТО, и у США и их союзников свалилась гора с плеч.

Сразу по прибытии в Москву Строуб Тэлбот и сопровождавшие его лица отправились в Газпром, к члену совета директоров концерна и личному представителю президента России по Югославии Виктору Черномырдину, чтобы поблагодарить его за оказанную услугу. Распили бутылку шампанского за победу над Милошевичем – «из чайных стаканов», – замечает Тэлбот. Обсудили мировые проблемы. Импровизированный фуршет прошел в атмосфере полного взаимопонимания и единства взглядов, хотя церемония была прервана факсом из Госдумы, что волей российских парламентариев Черномырдин освобождается от обязанностей президентского посла. «Идиоты, – огрызнулся виновник торжества. – Если бы держались их линии, мы бы имели еще одну войну».

Тэлбот с ним согласился, и его можно понять. Но «миротворец» Черномырдин был в ту минуту похож на британского премьер-министра Н. Чемберлена, который, живя по принципу «лишь бы не было войны», запалил Вторую мировую войну. Во имя мира и избежания «лишних жертв» (а их уже было 170) балканский миротворец договорился в июне 1995 года с захватившим больницу в Буденновске террористом Басаевым, банду которого по его приказу выпустили из западни, и она потом пролила еще море крови. Разумеется, Виктор Степанович (частное лицо) действовал не сам, а по воле Кремля, который спас от балканского провала НАТО, развязав агрессивному альянсу руки для таких действий по всему миру и дав карт-бланш на расширение к границам России. Но самое поразительное даже не это. Ведь за оказанную на Балканах услугу Москва могла потребовать многое. Но «царь Борис» и его царедворцы не попросили и не получили взамен ничего! Запад лишь выдвинул Черномырдина на соискание Нобелевской премии мира (как когда-то Горбачёва) – и это всё. Впрочем, не совсем всё.

В те же часы, когда проходил фуршет в Газпроме, неподалеку, в Министерстве обороны, российские и американские генералы (Дж. Кейси и Д. Фогльсонг) обсуждали военную составляющую косовского урегулирования. Россия выступала за выделение ее миротворческим силам отдельного сектора в Косово, американцы были готовы дать россиянам лишь небольшую зону в одном из натовских секторов. Предварительно договорились так: чтобы избежать прямого подчинения российских частей командованию НАТО, они должны были выполнять свои функции в контакте с американским генералом, командовавшим в этом секторе. Но генерал Леонид Ивашов – глава Управления внешних сношений Минобороны, вопреки предварительным договоренностям, держал себя так, как будто твердо рассчитывал на отдельный сектор в Косово. Эта модель, по мнению американских генералов, не имела шансов на успех, но упрямство русского генерала вносило диссонанс в ход переговоров и раздражало американцев.

Тэлботу пришлось улаживать разногласия. Из Газпрома он поехал на Смоленскую площадь, где его принял заместитель министра иностранных дел Александр Авдеев – дипломат старой советской школы, который неожиданно поддержал позицию Ивашова. Авдеев предупредил Тэлбота, что «следует ожидать осложнений в случае, если России не будет предоставлен отдельный самостоятельный сектор».

Озадаченный происходящим, Строуб Тэлбот связался с Сергеем Степашиным. Премьер-министр принял его и, вспомнив про Карибский кризис осени 1962 года, разрешенный путем взаимных уступок лидеров СССР и США, сказал: «Большинство россиян и наша политическая элита считают, что Соединенные Штаты стремятся диктовать другим в политической и военной сферах. После Первой мировой войны потерпевшей поражение Германии тоже диктовали, и истерия, охватившая эту страну, привела к власти Гитлера. Конечно, точной аналогии с сегодняшней Россией нет, и никакой Гитлер здесь к власти не придет, но психологическое подобие есть».

Произнеся эту глубокомысленную тираду, Степашин взглянул на Тэлбота. Тот понимающе улыбнулся, однако сказал, что нужна твердая уверенность в том, что никаких односторонних шагов в Косово вне достигнутых взаимных договоренностей Россия предпринимать не будет. Авдеев, сидевший напротив Тэлбота, подал реплику: «Если мы все будем говорить и говорить, НАТО тем временем войдет в Косово и оставит нас с тем, что не о чем будет говорить». Степашин резко оборвал его: «Господин Авдеев не совсем понимает…» – и запнулся на полуслове. Чего не понимал замминистра иностранных дел было неясно и, желая прояснить ситуацию, зам госсекретаря США на следующий день отправился в Кремль, где ему назначил аудиенцию секретарь Совета безопасности России Владимир Путин.

В отличие от Ельцина и Черномырдина, «всегда готовых к накалу», Путин, с которым Тэлбот встретился впервые, «держался бесстрастно, сохраняя, однако, обходительность и подчеркнутое внимание к собеседнику». Выказав осведомленность в биографии гостя, Путин выразил удовлетворение развитием ситуации в Косово, заметив при этом, что к решению президента Ельцина назначить Виктора Черномырдина своим послом по югославским делам он – Путин – приложил руку. Разговор шел взвешенно и спокойно. Тэлботу казалось, что все недоразумения преодолены, как вдруг помощник передал ему записку о жестком заявлении генерала Ивашова: «Если натовские части начнут свой марш с юга – из Македонии в Косово, российские части немедленно двинутся с севера (из Боснии. – А.М.)». Это была тревожная новость, и Тэлбот сообщил о ней Путину. Однако Путин с невозмутимым видом спросил его: «Между прочим, а кто этот Ивашов?» На том и закончили. Казалось, проблема Косова к обоюдному согласию была решена, и вечером того же дня Строуб Тэлбот со товарищи вылетели в Вашингтон.

Но когда «Гольфстрим» уже пересек воздушное пространство Белоруссии и подлетал к странам Балтии, на борт самолета пришла шифрограмма американского генерала Раустена – заместителя главы Комитета начальников штабов армии США, что российские части двигаются через Сербию к Косово. Тэлбот запросил подтверждения. Подтверждение тут же пришло. Тэлбот чертыхнулся, а «Гольфстрим», развернувшись над Латвией, взял курс на Москву, где на экранах телевизоров по CNN американцы увидели колонну российских десантников на бронетранспортерах и грузовиках, двигавшуюся через южную Сербию. Люди, стоявшие по маршруту движения, восторженно приветствовали солдат, а те в ответ махали руками и показывали на пальцах латинскую букву «V».

Тэлбот экстренно прибыл в МИД, глава которого Игорь Иванов объяснил ему и сопровождавшим его лицам, что, по его данным, российские части еще не начинали движения к Косово, а только готовятся к нему, синхронизируя свой марш-бросок с маршем натовских войск, дислоцированных в Македонии. Нелепость этого заявления была очевидна, тем более, что находившаяся в Македонии госсекретарь США Мадлен Олбрайт известила о передвижении российских войск своего московского коллегу. Всё происходившее не на шутку встревожило американцев. Ибо как объяснить, что министр иностранных дел страны не знает, что творят его военные за пределами государства? Одно из двух: либо Иванов «ломал дурочку», либо кто-то, минуя МИД, отдал приказ на движение войск через Сербию в Косово. И Тэлбот поехал в Министерство обороны.

Однако встреча с министром обороны Игорем Сергеевым мало что прояснила. По словам маршала, натовские части уже начали дислокацию на территории Косова. Американцы ответили: «Нет, не начали». Русские и американские генералы стали уточнять над топографическими картами планы расположения войск. Но всякий раз, когда стороны приходили к согласию, начальник Генерального штаба российской армии Анатолий Квашнин и его заместитель генерал Ивашов вносили поправки, передавая маршалу Сергееву записки или что-то шепча ему на ухо, пока, наконец, маршал не объявил, что не будет заниматься техническими деталями, которыми займутся эксперты. «Меня же, – сказал министр, – интересуют только главные политические принципы: уважают ли Соединенные Штаты и их союзники Россию и готовы ли они блюсти в отношениях с Россией принципы равенства?»

Около полуночи 11 июня Игорь Сергеев и Игорь Иванов отправились в Кремль к Борису Ельцину, а воротясь, объявили, что президент требует для России отдельный сектор. При этом министр иностранных дел попросил передать президенту США, что «Россия не намерена вводить свои силы в Косово в опережение НАТО, но в случае ввода натовских сил немедленно введет свои силы, – и подчеркнул: – Наша дислокация будет синхронизирована с вашей». А в 2 часа по полуночи репортеры CNN передали сенсационную весть: русские части достигли Белграда и двигаются в сторону Приштины!

Ситуация складывалась опасная. Надо было срочно всё обсудить с маршалом Сергеевым – и Тэлбот помчался в «русский Пентагон», где, взволнованный, стал бродить по ночным коридорам в поисках начальства. Минут через двадцать к нему вышел дежурный генерал. Он был подшофе, однако, уяснив, кто перед ним, взялся разыскать министра. Вскоре генерал вернулся и, слегка срыгнув, сообщил Тэлботу, что маршал Сергеев велел ему передать, что никакой информацией по данному вопросу в настоящий момент не располагает.

Тэлбот вновь направился в МИД, где в начале четвертого ночи появился Игорь Иванов и с показной суровостью произнес: «Нехорошие новости. Мы имеем сведения, что НАТО дислоцируется в Косово». Сопровождавшие Тэлбота американские генералы, державшие связь с Пентагоном, опровергли это утверждение. Ситуация совершенно запуталась, и дипломаты отправились в Министерство обороны, где в 4 часа утра Тэлбот получил сообщение, что русские десантные части вступили на территорию приштинского аэропорта. Прибывший в министерство Игорь Сергеев эту информацию опроверг, но помощники что-то шепнули министру на ухо, и он объявил, что ему требуется перерыв.

Маршал Сергеев и несколько генералов вышли из комнаты. «Через некоторое время, – пишет Тэлбот, – из коридора послышались громовые звуки, как будто швыряли какие-то тяжелые предметы, которые ударялись с грохотом оземь». Было похоже, что кому-то били физиономию или пихали за грудки об обитые дубом министерские стены. А затем появился Игорь Иванов и кивком головы попросил Тэлбота следовать за ним. Он привел его в огромный зал со спертым духом добротной закуски и выпивки и, приняв официальную позу, произнес: «Мистер секретарь. Сожалею, что вынужден известить вас о том, что отряд российских солдат случайно пересек косовскую границу. Им приказано в течение двух часов покинуть территорию. Министр обороны и я сожалеем об этом происшествии». Маршал Сергеев в ту ночь в своем ведомстве больше не появлялся. Ему, как пишет Тэлбот, «видимо, было стыдно за случившееся». По сведениям, которые потом получил Тэлбот, маршал действительно ничего не знал о «маневре» российских десантников в Косово и был введен в заблуждение своими подчиненными. Хотя на самом деле всё было иначе.

После того как провалились переговоры российских и американских военных, в МИДе состоялось совещание с участием первого замминистра иностранных дел А.А. Авдеева, представителей Главного управления международного военного сотрудничества Минобороны вице-адмирала В.С. Кузнецова, полковника Е.П. Бужинского и других, где была подготовлена записка президенту России, в которой предлагалось еще раз попытаться вывести американцев на конструктивные переговоры, а если это не удастся, предусмотреть одновременный ввод в Косово российских подразделений с войсками НАТО. Докладывал Борису Ельцину министр обороны Игорь Сергеев. Президент одобрил это решение. Был отдан приказ, – и тут же штатный батальон из российской миротворческой бригады, находившейся в Угливике (Босния и Герцеговина), выдвинулся к Приштине и через полсуток занял там аэропорт «Слатина», изготовившись к бою. Вскоре к аэропорту прибыли британские военные. Командующий натовскими войсками в Европе американский генерал Уэсли Кларк отдал приказ британскому генералу – захватить аэропорт. Но тот сказал, что не будет вступать в бой с российскими десантниками и развязывать третью мировую войну. Кларк заткнулся.

Операция готовилась загодя. Еще в мае 1999 года майор Юнус-Бек Евкуров получил от высшего военного командования совершенно секретное задание: в составе группы из 18 военнослужащих подразделения специального назначения ГРУ Генштаба Вооруженных сил РФ скрытно проникнуть на территорию Косова и Метохии, взять под контроль стратегический объект – аэропорт «Слатина» в Приштине и подготовиться к прибытию основных сил российского контингента. Поставленная задача была выполнена. Группа Евкурова, действуя под различными легендами, тайно для окружающих сербов и албанцев, в конце мая взяла под контроль аэропорт «Слатина», куда через две недели прибыли российские десантники. Детали той операции засекречены до сих пор. За нее 13 апреля 2000 года Евкурову было присвоено звание Героя Российской Федерации.

Так было на самом деле. Американцам же «впарили дурочку» о том, что генералы Ивашов, Квашнин и Заварзин в обход МИДа и министра обороны убедили членов Администрации президента и самого Ельцина совершить стремительный марш-бросок к Приштине, чтобы поставить натовцев перед фактом и решить исход дела в свою пользу. Ельцин якобы негласно дал «добро». Когда той ночью ему позвонил Клинтон и сказал, что приказ на марш-бросок в Косово отдал генерал Заварзин, хозяин Кремля сделал вид, что впервые слышит эту фамилию. «Билл, кто такой Заварзин? – воскликнул Ельцин. – Только мы с тобой можем всё решить», – и предложил Клинтону немедленно встретиться, «хоть на корабле, хоть на подводной лодке». А когда разговор закончился, Кремль попросил руководство Венгрии и Румынии пропустить российские военно-транспортные самолеты с военнослужащими и провиантом в Приштину. Но те, слава богу, в просьбе отказали. Ведь если бы не отказали, то последствия могли быть катастрофическими, так как американцы намеревались их сбить.

12 июня 1999 года, в праздничный День независимости России (непонятно от кого), российские десантники заняли аэропорт в Приштине – ключевой объект во всей инфраструктуре Косова. И хотя уже через день русским солдатам пришлось обращаться за харчем и водой к расположившимся по соседству британцам, цель была достигнута. Борис Ельцин доказал, что с ним и возглавляемой им страной надо считаться, и тем был очень доволен. Он сквитался со своим другом Биллом, который не предупредил его о начале натовских бомбардировок Югославии, а отличившихся военных президент примерно наградил. Это был чуть ли не единственный поступок Бориса Ельцина за всё время его правления, за который не горестно и не стыдно. Правда, подвигли его на этот «подвиг» военные, которых и надо благодарить. Но щелчок по носу американцы получили смачный!

В тот же день Строуб Тэлбот вылетел в Вашингтон. Перед отлетом Владимир Путин еще раз извинился перед ним за действия «ястребов» в погонах и добавил: «Но вообще-то вред, который российские „ястребы“ минувшей ночью причинили взаимоотношениям России с Соединенными Штатами, ничто в сравнении с тем ущербом, какой был причинен престижу президента Ельцина натовскими бомбардировками Сербии». Примерно то же сказал на прощание Тэлботу и Игорь Иванов, призвавший извлечь из всего случившегося уроки. «А всякая, даже малая ложь, должна стать уделом прошлого», – назидательно произнес он. На этом инцидент был исчерпан.

К осени 1999 года ельцинский режим внутренне исчерпал себя, свидетельством чему стала очередная отставка очередного премьер-министра страны – четвертого с марта 1998 года! На сей раз жертвой кадровой чехарды стал Сергей Степашин, только в мае сменивший Евгения Примакова на премьерском посту. В конце июля он посетил США (при Ельцине это было чем-то вроде поездки русских князей в Орду для получения ярлыка на княжение), где произвел очень благоприятное впечатление на американское руководство. В разговоре с Тэлботом Степашин был откровенен. По его оценке, в верхнем слое российской власти сильно сказывался общий упадок дисциплины и бюрократического порядка, а их укрепление глава правительства России ставил в число своих приоритетных задач.

«Президент Ельцин занят утверждением и расширением своих собственных прерогатив, и потому не заинтересован в расширении политической роли других уровней власти. Добавьте к этому проблемы со здоровьем, другие личные проблемы президента, и вам всё станет ясно», – сказал Степашин. В адрес Березовского Степашин изрек: «Этот человек не представляет в стране ни сил прогресса, ни реформ, какие хотел бы видеть в России Запад». Биллу Клинтону, имевшему с московским гостем пространный разговор по проблемам внутренней жизни и внешней политики России, Степашин привиделся как «человек твердый, рассудительный, уверенный в себе». После встречи с ним Клинтон сказал: «Я положительно верю, что Ельцин будет держать этого парня. Он подходит. Так или иначе старина Борис не может менять правительство каждые двадцать минут!»

Но Клинтон ошибся. В начале августа чеченские и арабские боевики за «гонорар» в 60 млн долларов вторглись в Дагестан и вместе с местными ваххабитами объявили о намерении создать исламский халифат, раскинувшийся от Каспийского моря до Черного. Началась новая война на Кавказе, за которой стояли силы в Саудовской Аравии и нефтяных монархиях Персидского залива, а также спецслужбы США, Великобритании и Турции. Война громыхнула взрывами многоэтажных домов в Буйнакске, Волгодонске и двух домов в Москве! Страна пребывала в шоке. Нужно было что-то предпринимать. Но президент был болен и стар. Сергей Степашин, который незадолго до этого посетил с миротворческой миссией ваххабитские селения в Дагестане и получил в подарок от ваххабитов папаху и бурку, был явно растерян и на заседании правительства смог лишь промямлить, что «положение в Дагестане очень серьезное» и «Россия может потерять Дагестан». Высшая российская власть была недееспособна. 9 августа Борис Ельцин вызвал Сергея Степашина в Кремль, поблагодарил за работу и отправил в отставку. Новым главой правительства был назначен бывший глава ФСБ и Совета безопасности России Владимир Путин, начавший твердой рукой «мочить в сортирах» террористов и боевиков. Но положение Ельцина и его ближайшего окружения это не улучшило.

В конце 1990-х раскручивался целый «букет» громких кремлевских дел. Достоянием широкой гласности стал грандиозный скандал, связанный с вывозом из России драгоценностей Гохрана, вошедший в историю как «дело Golden ADA». По официальной версии, оно началось в апреле 1993 года, когда некто Андрей Козленок – личность странная и темная, явился к председателю Роскомдрагмета Евгению Бычкову (давнему соратнику Бориса Ельцина) и предложил необычную сделку от имени зарегистрированной им в Сан-Франциско вместе с братьями Шегирян фирмы Golden ADA Inc. Козленок предложил Бычкову свою фирму в качестве базового партнера для огранки и продажи российских алмазов в Америке, что сулило выход на крупнейший в мире американский бриллиантовый рынок в обход кабального договора, заключенного еще советским правительством с алмазным концерном De Beers. Кроме того, под залог вывозившихся в США алмазов Козленок сулил получение полумиллиардного долларового кредита от Bank of America. Выглядело это в глазах Бычкова очень заманчиво. Но так как санкцию на вывоз сокровищ Государственного хранилища ценностей могло дать только правительство, глава Роскомдрагмета пошел с «козленовским» бизнес-планом на самый верх, где его идея нашла полное понимание.

Тогда же, в апреле 1993 года, правительство РФ приняло секретное постановление о вывозе в распоряжение Golden ADA драгоценностей, а фирма Козленка заключила с Роскомдрагметом договор, по которому уже в мае – июне, без каких-либо обязательств и гарантий со стороны Golden ADA, Роскомдрагмет произвел отгрузку в Сан-Франциско ценностей Гохрана (бриллиантов, царских золотых монет, изделий из золота и серебра) на 94,6 млн долларов США. По тем временам это была очень большая сумма для российской казны. Никого не смутил тот факт, что Козленок никогда алмазами не торговал, а его подельники – ранее уехавшие из СССР братья Шегирян – были вообще «босóтой» и красили бордюры на улицах Сан-Франциско.

И вот теперь эта троица проходимцев повела в Америке жизнь, достойную Аль-Гаруна. Они сняли огромное здание в центре Сан-Франциско с вертолетной площадкой на крыше, где устраивали роскошные приемы для властей города, штата Калифорния и VIP-персон. По «щедрости русской души» Козленок подарил полицейскому управлению Сан-Франциско вертолет Ка–32, который мог арендовать обратно для перевозки гохрановских ценностей, доставлявшихся самолетами из Москвы в местный аэропорт.

Важным гостям своего «дворца», который украшали подлинники Рембрандта и Пикассо, Козленок делал дорогие подарки в виде «камешков», старинных золотых брегетов или чего-то еще, поэтому попасть к нему на вечеринку стремились многие политики, бизнесмены, журналисты и звезды шоу-бизнеса. «Золотые ребята» даже спонсировали политические кампании в США! 25 тыс. долларов из средств Golden ADA были потрачены на провалившуюся кампанию кандидата на пост губернатора Калифорнии Катлин Браун. Друзьями «золотой троицы» стали вице-президент США Эл Гор и первая леди Америки Хиллари Клинтон.

В своем огромном офисе Козленок и его партнеры устроили гранильную фабрику, куда регулярно доставлялись из Москвы большие партии драгоценностей. Наряду с якутскими алмазами и уральскими изумрудами в Сан-Франциско доставлялись золотые и серебряные изделия, монеты, золотые слитки и разный золотой «лом» (кольца, серьги, браслеты, броши, ожерелья), а также раритетные золотые монеты – франки дореволюционной Франции, английские фунты, американские доллары конца XIX века, российские монеты с изображением Петра Великого (всего около 5,5 т). Была и партия странных золотых изделий, происхождение которых плавильная и аффинажная компания Robert Dollar определить не смогла. Работа в Golden ADA кипела. Алмазы превращались в бриллианты чистой воды, золотые изделия, монеты и «лом» переплавлялись в слитки. Всё это продавалось, а вырученная валюта оседала на анонимных счетах.

Было очевидно, что через фирму «золотых ребят» из России в огромных масштабах вывозятся драгоценности. Но поскольку делалось это с ведома официальной Москвы, американские власти и спецслужбы до поры не трогали этих ребят. Однако, когда они стали финансировать американские выборные кампании, ФБР взяло их под свой колпак. Проверку деятельности Golden ADA поручили опытному агенту ФБР Джо Дэвидсону, и первые же «раскопки» вызвали у него крайнее удивление. Больше всего агента поразил тот факт, что ни братья Шегирян, ни Козленок прежде никогда не занимались алмазами. До приезда в США за несколько месяцев до открытия Golden ADA, Козленок торговал коньяком, автомобильными покрышками, украинским мрамором, оказывал иностранным фирмам охранные услуги и даже поставлял противогазы в Кувейт. Но к огранке и продаже драгоценных камней не имел никакого отношения, а ведь это очень специфический бизнес! И вот на профана в этой области российские власти почему-то сделали ставку в своем амбициозном проекте по выходу на американский алмазный рынок.

Когда же Дэвидсон копнул глубже, то узнал, что валюта, вырученная от продажи драгоценностей, в Россию не поступала, а оседала на заграничных счетах, как это случилось с партией необработанных сибирских алмазов, которые Козленок и Шегиряны перепродали в Южную Африку за 77 млн долларов, и эти деньги осели в кассе бельгийского филиала Golden ADA. То же самое произошло с партией алмазов (26 тысяч карат!), проданных Козленком за 20 млн долларов, которые в Россию не возвратились, как и 50 млн долларов, вырученных от продажи переплавленного золота. Но самым большим откровением для Дэвидсона стало то обстоятельство, что все ценные грузы, которые доставлялись в Сан-Франциско самолетами из Москвы, сопровождали офицеры российской фельдъегерской связи, то есть их отправляло правительство России или администрация Кремля! Стало быть, фирма «золотых ребят» служила ширмой некой секретной спецоперации, которую проворачивала высшая российская власть. При этом никакой кредит России под залог алмазов от Bank of America не светил (ФБР навело справки), а ценности продолжали в Америку прибывать. У Дэвидсона создалось впечатление, что главная российская сокровищница «решила срочно эвакуироваться в США».

Налицо была колоссальная афера, и ФБР известило о ней Москву. Кого точно, до сих пор неизвестно. Но в начале 1994 года формально независимая от Кремля Генпрокуратура России возбудила уголовное дело против российского партнера Козленка, фирмы «Звезда Урала», после чего был установлен факт авантюры «Голден АДА». Следственную бригаду по этому необычному делу возглавил опытный следователь Генпрокуратуры РФ Руслан Тамаев. Ниточка потянулась от «золотых ребят» куда-то на самый верх. В 1995 году было возбуждено уголовное дело против главы Роскомдрагмета Евгения Бычкова, а в 1996-м ему было предъявлено обвинение и произведены обыски у него в кабинете и на даче. Тогда же имущество Golden ADA было арестовано американскими налоговыми службами, а руководители компании пустились в бега, и их начали ловить.

Вокруг истории с «Голден АДА» в мировых масс-медиа поднялась шумиха, которая дошла до оппозиционной Кремлю Государственной думы. В марте 1996 года Генпрокурор РФ Юрий Скуратов направил в Думу письмо, где говорилось: «В декабре 1993 года по согласованию с Бычковым Е.М., Козленок А.Б. организовал в России АОЗТ „Звезда Урала“ со 100 % иностранным капиталом фирмы МК „Голден АДА“, Инк. При этом Козленок А.Б. и Бычков Е.М. намеревались переправить крупную партию алмазов в адрес МК „Голден АДА“, Инк через фирму „Звезда Урала“, так как прямая продажа алмазов из России в США была ограничена договором между Россией и фирмой Де Бирс. Против Козленка было возбуждено уголовное дело по ст. 147 ч. 3 УК РСФСР (мошенничество). Козленок был объявлен в международный розыск. В Бельгии был допрошен российскими следователями, но из-за отсутствия договора между Россией и Бельгией не был выдан российским властям».

Опасное для Кремля уголовное дело могло повлиять на исход президентских выборов в июне 1996 года, но его главные фигуранты находились за границей и это тормозило расследование. Между тем 2 апреля 1997 года в лондонском аэропорту Хитроу был задержан гражданин Доминиканской республики Мартин Эш, оказавшийся Ашотом Шегиряном, при личном досмотре у него были обнаружены алмазы на десятки тысяч долларов. Британские власти депортировали Шегиряна в США, где он поселился на собственной вилле под домашним арестом. В октябре, чтобы допросить Шегиряна, в Калифорнию прибыли российские следователи, но американские власти заявили им, что не могут предоставить для допроса ни одного помещения. В российском консульстве Шегирян отказался встречаться, опасаясь, что там его «повяжут и увезут». В итоге допрос прошел в рабочем кабинете, предоставленном бывшим гражданином СССР Гарри Орбеляном, отцом известного советского дирижера. В ходе допроса российские следователи предъявили Ашоту Шегиряну обвинение в мошенничестве.

Козленок же с сентября 1995-го по начало 1997 года проживал по поддельному греческому паспорту в Бельгии, где занимался бизнесом. Лишь когда Тамаев нанес повторный визит в Бельгию, Козленок был арестован, но вскоре выпущен под залог и сбежал в Грецию. Там его заманили в ловушку (приманкой послужил Давид Шегирян), арестовали и в июне 1998 года депортировали в Россию.

В Москве Козленка посадили в спецблок Матросской Тишины. Он отказался давать показания и на всякий случай подстраховался, заявив через адвоката, что «сводить счеты с жизнью в камере не собирается». В июне 1998 года против Козленка дал показания судье Верховного суда Лос-Анджелеса его бывший компаньон Андрей Чернухин (помощник бывшего вице-премьера России Юрия Ярова), где он обвинил Козленка в «преступном поведении», но отрицал, что Козленок являлся простым исполнителем чужой воли. Сам же Козленок потом разговорился и на допросах утверждал, что средства «Голден АДА» частично использовались для избирательной президентской кампании Ельцина в 1996 году, а часть средств была перечислена в Фонд президентских программ. По словам Козленка, немалые суммы были перечислены в фонд «Победа», курировавшийся Главным управлением охраны, возглавляемым в то время Александром Коржаковым.

Между тем, пока Козленок находился в бегах, а потом сидел в Матросской Тишине, в мир иной стали уходить важные свидетели и подельники «золотого Андрея». Братья Шегирян скрылись где-то в Южной Америке, хотя как они сбежали из США, неизвестно. Самый загадочный случай произошел в 1996 году, когда в Мещанский суд Москвы был доставлен друг Козленка – полковник МВД Сергей Довбыш, руководивший московским филиалом Golden ADA. Когда конвойные ненадолго оставили его одного, он повесился, хотя, скорее всего, его повесили.

2 ноября 1999 года «дело Golden ADA» было передано в суд. В мае 2000-го показания в суде давал бывший премьер-министр Виктор Черномырдин. Его показания засекречены. В апреле 2001 года прокурор потребовал признать Козленка виновным в мошенничестве и приговорить к шести годам лишения свободы. 17 мая Козленок получил такое наказание, но уже 14 ноября Верховный суд РФ смягчил ему приговор – с 6 до 4 лет лишения свободы. Решение удивительное, если учесть, что Козленок и его подельники вывезли из России ценностей на сумму около 180 млн долларов. Кроме того, суд исключил из обвинения один эпизод хищения денежных средств на сумму 384 тыс. рублей. В итоге уже 8 января 2002 года Козленок вышел на свободу. Опасаясь дальнейшего уголовного преследования, он покинул Россию, перебравшись на Украину в город Мукачево, где проживал последующие годы, сменив свою фамилию на фамилию третьей жены – Тимофеев. А 17 января 2002 года в Антверпене начался уголовный процесс в отношении Козленка и ряда граждан Бельгии по обвинению в подлоге документов и продаже похищенных алмазов и других ценностей. Но это уже другая история.

Нам же важно понять: что это было? Совершенно очевидно, что грандиозная афера «золотых ребят» из подворотни была невозможна без поддержки высшей российской власти. Постановление на вывоз ценностей Гохрана было принято правительством РФ, подписал его тогдашний министр финансов Борис Фёдоров. Однако, когда в одном из интервью (оно у меня записано) его спросили о деле «Голден АДА», он сказал, что только подписал изначальное постановление, поскольку Гохран находится в ведении Минфина, в дальнейшие дела его не посвящали, всем ведали люди выше его по должности. Выше министра финансов стоит премьер-министр. Но когда в июне 1998 года Виктора Черномырдина спросили о «деле Козленка», он взорвался: «Ни козлёнков, ни козлов я не знаю и знать не хочу! Ко мне, как и к любому руководителю, можно отнести всё, что делалось и делается в государстве. Но если кто-то попытается куда-то пристегнуть Черномырдина – бесполезно. Сколько я работал, столько и был под колпаком разных проверок, видимых и невидимых… В России меня никем не запугать – ни козлом, ни козлёнком. Я не из пугливых. А если кто-то попытается, так сразу в зубы получит. И как следует».

Я склонен доверять словам Черномырдина. А над премьер-министром был только один человек – президент Ельцин и его ближайшее окружение. Я провел самостоятельное журналистское расследование этой истории и пришел к выводу, что в 1993 году Борис Ельцин и его ближние готовили бегство из страны на случай потери власти. За кордоном им нужно было создать финансовую «подушку безопасности», и афера c «Голден АДА» преследовала именно эту цель. Драгоценности Гохрана надо было быстро продать, а вырученную валюту положить на нужные заграничные счета, что и происходило, хотя Козленок сотоварищи наварили на этом деле свой капитал. Помимо Ельцина и его ближнего круга в дело были вовлечены свердловские друзья и коллеги президента, члены его «уральской семьи». Когда я начал публиковать материалы расследования в рижской газете «Бизнес & Балтия», то в редакцию дважды приходил российский посол в Латвии Александр Удальцов и требовал прекратить публикацию. Но владелец газеты Владимир Гуров не пошел у него на поводу, и публикация вышла. Так что «дело Golden ADA» – это не уголовное, а уголовно-политическое. Его уголовную часть разрешили расследовать бригаде Руслана Тамаева, а политическая часть до сих пор не расследована.

Дело «Голден АДА» было лишь одним из громких «кремлевских» дел, выплывших тогда на свет божий. 1 июля 1999 года генеральный прокурор Швейцарии Карла дель Понте совместно со швейцарской федеральной полицией произвела в Лозанне обыск с полным изъятием документов в штаб-квартирах фирм Березовского Andava и Forus. Швейцарцы заявили по сему поводу: «Мы не собираемся вмешиваться во внутренние дела России и участвовать в дискуссиях относительно ее политического будущего. Мы хотим лишь помочь российским правоохранительным органам, которые нуждаются в дополнительных материалах». Одновременно Карла дель Понте направила всем женевским и лозаннским банкам письмо, содержавшее список фирм и лиц, чьи счета подлежали проверке и немедленному рассекречиванию. В этот список входили: Борис Березовский, Николай Глушков, генеральный директор Аэрофлота (зять Ельцина) Валерий Окулов, финансовый директор компании Александр Красненкер и еще пять близких к Кремлю персон.

В середине июля генеральный прокурор Женевы Бернар Бертосса возбудил уголовное дело по обвинению в отмывании денег против Павла Бородина и 22 чиновников Управления делами президента РФ и членов президентской администрации с целью установить, существовал ли криминал во взаимоотношениях этих лиц со швейцарским концерном Mabetex. Документы по делу были переправлены в Генеральную прокуратуру России и, по признанию швейцарцев, содержали имена «самых влиятельных россиян».

Расследовались дела FIMACO и махинации ельцинской верхушки с ГКО. Началось расследование по факту исчезновения «стабилизационного кредита» МВФ на сумму 4,8 млрд долларов, выделенного Москве в конце июля 1998 года. На прошедшей в Вашингтоне конференции по проблеме коррупции в России прозвучало, что эти деньги были незаконно вывезены в иностранные банки, а выступавшие там сотрудники американских спецслужб дали понять, что им кое-что известно. А глава думского комитета по безопасности Виктор Илюхин, ссылаясь на документы, заявил на пресс-конференции в Москве, что к исчезновению этих денег причастна дочь президента Ельцина.

И, наконец, в том же 1999 году крупно «засветился» с отмыванием российских денег старейший в США Bank of New York. В мировых масс-медиа стал раскручиваться феерический скандал, получивший название Russia-gate, мишенью которого было ближайшее окружение Бориса Ельцина и он сам. Инспирированный скандал месяц от месяца набирал обороты. Запад явно сдавал «царя Бориса» и открещивался от него, готовя ему замену. Одновременно наступление на Кремль повела российская оппозиция. Это была матовая атака. И спасая уже не власть, а жизнь свою и своих близких, уставший и разбитый, первый президент России выбрал себе преемника и в канун нового 2000 года добровольно ушел в отставку.

Размышляя над тем, что творилось в России в страшные 1990-е годы, невольно вспоминаешь блатную песню начала «лихих 1920-х»:

Ельцинская эпоха канула в Лету. «Царь Борис» назначил главой правительства, а затем и своим преемником, пожалуй, самую неприметную персону в своем окружении, чье выдвижение удивило всех. Либеральная и олигархическая тусовка голосила: «Невозможно представить, чтобы такая нехаризматичная личность возглавляла Россию. Долго он не протянет». Ох, как они ошибались!

Назначение Владимира Путина в августе 1999 года премьер-министром России и преемником Бориса Ельцина руководству США показалось поспешным и непродуманным. Эту точку зрения разделяли московские либеральные политологи, например, Андрей Пионтковский, который заявил в интервью радио «Свобода», что у него «не хватает фантазии представить Путина в кресле президента России». Да и всем прочим этот шаг Ельцина показался странным. Однако вскоре до американского посольства в Москве дошла фраза, сказанная в адрес Путина дочерью президента Татьяной Дьяченко: «Он нас не продаст», – то есть не допустит судебного или иного преследования Ельцина и членов его семьи. Эта фраза многое объяснила. В Америке поняли: выбрав из многих кандидатур именно Путина своим преемником, Ельцин вверил ему судьбу свою и своих близких. Но почему?! Да, Путин был молод, энергичен, умен, хорошо показал себя на административной работе, не «закладывает за воротник». Но это не объясняет факт поразительного доверия «демократа» Ельцина и его ближних к полковнику КГБ в отставке. Между тем сделанный ими выбор был неслучаен.

После поражения Анатолия Собчака на губернаторских выборах в Петербурге в июне 1996 года его 1-й заместитель Владимир Путин был чуть ли не единственным членом старой команды, которому новый губернатор Владимир Яковлев предложил остаться на прежнем месте. Однако Путин отказался от лестного предложения. Более того, он упрекнул Яковлева в предательстве, чем поставил на кон свою, набравшую темп, карьеру и благополучие семьи. Такой факт в правящей российской верхушке был беспрецедентным, и «царь Борис», прекрасно знавший своих «царедворцев», его оценил.

Скромность, зримое отсутствие стяжательства и тщеславия выгодно отличали карту Путина от прочих карт в кадровой президентской колоде. Карьера Путина была функцией обстоятельств, от него не зависящих. Вернувшись «с холода», разведчик-нелегал (награжденный по представлению легендарного шефа разведки Штази Маркуса Вольфа медалью) был переведен в действующий резерв КГБ и направлен на работу в Ленинградский университет, где вовсе не случайно оказался рядом с Анатолием Собчаком – одним из лидеров демократического движения в СССР. А когда Собчак стал мэром Санкт-Петербурга, Путин стал его правой рукой и привел с собой в мэрию команду бывших офицеров спецслужб, потом взлетевших к вершинам власти.

После падения Собчака карьерный взлет Путина был делом случая. Вице-премьер правительства России, выходец из Петербурга, Алексей Большаков порекомендовал безработного экс-разведчика и чиновника питерской администрации управляющему делами Администрации президента Павлу Бородину. Тот его взял себе в заместители, поручив среди прочего заниматься оставшейся с царских времен зарубежной недвижимостью, которой в советские времена никто не занимался, поскольку Советский Союз до 1990 года не признавал себя правопреемником Российской империи. Между тем Россия могла претендовать на эту собственность стоимостью в десятки (и даже сотни!) миллиардов долларов в десятках стран. Бородин был очень доволен работой своего зама, который с этой должности сел в кресло начальника Контрольного управления Администрации президента. А после снятия весной 1998 года Николая Ковалева с поста директора Федеральной службы безопасности (чему способствовал Борис Березовский, не простивший генералу участия в смещении Виктора Черномырдина и слежку за собой), Владимир Путин занял его место. Затем он стал секретарем Совета безопасности России, а в августе 1999 года был назначен главой правительства и объявлен новым лидером государства.

Столь стремительный взлет можно объяснить только тем, что Путина двигал к вершинам власти сам президент, и ясно, почему. Работая на разных должностях, Путин показал себя вдумчивым, ответственным, профессиональным и требовательным чиновником, что в ельцинской России (и не только) было редкостью. Возносясь по карьерной лестнице, он не терял трезвость самооценки, проявлял себя, по мнению окружающих, человеком скромным, обязательным и порядочным. Он был хорошим организатором, и при этом не «налегал на голос». Помимо объективных причин, были и субъективные, о чем мы еще скажем. Всё это определило выбор хозяина Кремля.

Но хозяин Белого дома и его советники многого не знали, и потому Путин представлялся им сущим сфинксом. Через два года на презентации своей книги Строуб Тэлбот сказал: «Конечно, я пытался анализировать личность Путина. Я встречался с ним во всех трех его должностях. Он начинал по рангу ниже меня, а потом быстро обошел. Первый раз я работал с ним во время косовского кризиса, когда он поразил меня одним своим качеством, которое затем очень ярко проявилось в нем, как в политике. Он абсолютно другого рода человек по сравнению с Ельциным. Ельцин – классический представитель советского типа лидера, с той точки зрения, что любил говорить „нет“, спорить, драться, грозить кулаком миру. „Нет“ – было его любимым словом. Путин же мягок, вкрадчив, вежлив. Он никогда не говорил „нет“, он подразумевал „нет“ – и к этому надо было привыкнуть.

Путин с самого начала поразил меня тем, – продолжал Тэлбот, – насколько он представляет свое ведомство. Именно так описывает сотрудников КГБ Джон ле Карре. Путин никогда не повышает голоса, но замечательно умеет выпытывать информацию. В первую же нашу встречу он показал мне, что досконально изучил мое досье и что на редкость много обо мне знает. Он мельком вспомнил одного поэта XIX века. По „случайному“ стечению обстоятельств именно об этом поэте я писал диссертацию в Йельском университете. Мне кажется, что инстинкты, которые он приобрел в своей альма-матер, по-прежнему проявляются».

Советники Белого дома понимали, что Владимир Путин является антиподом не только 1-го президента России, но 42-го президента США, и как вести с таким партнером дела, не знали. Эту ношу взвалил на себя Билл Клинтон.

Клинтон и Путин встречались пять раз. Первая встреча Клинтона с новым премьер-министром России состоялась в ноябре 1999 года в Осло. На ней обсуждались военные действия в Чечне и планы развертывания в США национальной противоракетной обороны. В июне 2000 года уже президенты Путин и Клинтон встретились в Москве, а в июле – в рамках саммита «Большой восьмерки» на Окинаве. Путин прибыл туда из Пхеньяна и сообщил Клинтону, что Северная Корея согласна уничтожить свой ракетно-ядерный потенциал в обмен на помощь в мирном освоении космоса. Через три месяца, в сентябре, состоялась их встреча на «саммите тысячелетия» в Нью-Йорке, а в ноябре они виделись на форуме организации Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (APEC) в Брунее. Самой значимой и знаковой была их вторая встреча в Москве. Накануне ее Строуб Тэлбот счел своим долгом удержать своего шефа от свойственной ему склонности обаять своих собеседников дружеской манерой общения. «Прежде всего, – сказал он Клинтону, – для начала ни в коем случае не называйте его Владимир». Клинтон выполнил наказ друга, но это не помогло.

В истории двухсторонних встреч трудно найти второй такой пустой саммит, походивший на посиделки галантного века. Перед началом официального обеда в Кремле хозяин тепло поприветствовал гостя, расспросил его о дочери Челси, жене Хиллари – кандидате в сенаторы и вице-президенте Горе – кандидате в президенты США. Потом начались дружеские беседы, которые Путин пересыпал английскими фразами к удовольствию Клинтона. А во время заключительной встречи в Кремле хозяин показал гостю отреставрированную кремлевскую резиденцию президента России, украшенную статуями русских императоров и императриц. Рассматривая их, гость давал комментарии: «Это Петр I – он основал Санкт-Петербург. Это Екатерина II – она расширила территорию России. А это Александр II – его убили революционеры». «Вы очень хорошо знаете историю России, – похвалил гостя Путин. – Вы могли бы быть президентом этой страны, или, возможно, мы могли бы поменяться местами. Должен Вам сказать, господин президент, что Вы нравитесь русским людям – не только своим умением хорошо говорить, но и своим умением слушать».

Но всё это были паркетные реверансы. Билл Клинтон, которому до истечения его президентского срока оставалось менее полугода, пытался держать себя так, как будто видел в Путине преемника своего друга Бориса с некоторыми поправками на персоналии. Путин поддерживал такой настрой американского гостя, но от конкретной дискуссии уклонялся. Когда заговорили о ракетах и противоракетной обороне, Путин повторил любимую гиппократову мудрость Клинтона: «Нельзя допускать того, чтобы лучшее становилось врагом хорошего», – и произнес размеренную тираду в пользу сохранения советско-американского договора по ПРО. «Примечательно, – замечает Тэлбот, – что в ней хозяин Кремля ни разу не употребил слова „нет“, но все двести слов, которые он произнес, звучали как одно большое общее „нет“. И так по любому вопросу».

Конкретен Путин был лишь в двух вещах: в защите своей политики в Чечне и в вопросе о заблуждениях американской правящей элиты. «Программа НПРО у ее лоббистов в США сопряжена с превратными представлениями о России и ее возможностях. Сейчас Россия не может и не хочет выходить на новую спираль гонки вооружений. Но, несмотря на все перипетии последних лет, Россия способна на адекватный ответ при любом развитии событий. Международный паритет – это реальное основание, на котором Западу предстоит строить свои отношения с Россией», – твердо сказал Путин. «Друг Борис тоже порой объяснялся в таком ключе, – замечает Тэлбот. – Но в каждое слово он вкладывал страсть и понятное человеческое чувство. Голос же его преемника оставался ровным, исполненным той методичности, какая свойственна запрограммированной системе».

В общем саммит не принес никаких результатов. Вот как описывает Строуб Тэлбот его финал: «В понедельник 5 июня 2000 года в полдень Билл Клинтон и Владимир Путин вышли на Царское крыльцо Большого Кремлевского дворца. Они остановились, освещенные лучами солнца, и я приблизился к ним, пытаясь уловить последние слова, которыми они обменяются при прощании. Но в тот момент – в момент завершения официальной части пятого и последнего визита Клинтона в Москву в качестве президента – все нюансы заключались в языке жестов. Массивная фигура Клинтона рядом с выступающим в среднем весе Путиным. Абсолютный экстраверт, всё еще пытающийся установить контакт с безучастным покупателем, который просто не хочет что-либо покупать.

Пока они в последний раз пожимали друг другу руки, – продолжает Тэлбот, – я сунул в карман блокнот и пробрался вниз по лестнице, чтобы занять место на откидном сиденье бронированного „кадиллака“, который доставили из Вашингтона специально для саммита. Шеф аппарата Белого дома Джон Падеста и советник Клинтона по национальной безопасности Сэнди Бергер уже сидели позади меня, притиснувшись друг к другу, чтобы освободить побольше места для президента. Усевшись в машину, Клинтон взглянул на Путина сквозь толстое пуленепробиваемое стекло, предельно широко ему улыбнулся и беспечно помахал рукой. Но как только лимузин тронулся с места по брусчатке внутреннего двора, Клинтон тяжело откинулся на спинку и его лицо приняло печальное выражение.

Обычно церемониальные проводы его бодрили, – заключает Тэлбот. – Но на сей раз было иначе. Переговоры последних трех дней остались незавершенными – не столько потому, что два лидера не смогли договориться, сколько потому, что Путин и не пытался договариваться. Игра Путина не составляла тайны. Он ждал, пока будет избран преемник Клинтона, чтобы решить, как вести дела с Соединенными Штатами – со всей их мощью, их требованиями, их упреками. В продуманной, радушной и витиеватой манере Путин затормозил американо-российские отношения до тех пор, пока Клинтон, как и его собственный предшественник, не сойдет со сцены».

Клинтон был не готов к такому повороту событий. Он был разочарован и обескуражен, поскольку впервые столкнулся не с политическим дилетантом, вроде Горбачёва, и не с простодушным увальнем, как Ельцин, а с прагматично мыслящим политическим игроком. Клинтон привык отстегивать другу Борису «чаевые» за верный курс и тем решать все проблемы. Путин не требовал чаевых. Более того, он не требовал ничего и дал ясно понять президенту США, что его время и время его российской политики безвозвратно ушло. Быть может, впервые Клинтон столкнулся с такого рода проблемой и был рад, что решать ее придется уже не ему. Но на этом сюжет не закончился.

Из Кремля кортеж президента США направился в Барвиху, где Билла Клинтона ждал его друг Борис. Вот как Тэлбот описывает их встречу: «После того, как Клинтон выбрался из машины, они с Ельциным обнялись и молча стояли так целую минуту. „Мой друг, мой друг“, – повторял Ельцин слабым, надломленным голосом. Затем, пожав Клинтону руку, он первым направился сквозь прихожую, наполненную солнечным светом, в гостиную, из окна которой открывался вид на тщательно подстриженную лужайку и стволы берез».

Друзья сели на позолоченные стулья с овальными спинками у камина, облицованного небесно-голубыми изразцами. Вокруг суетилась Наина Ельцина, накрывая чайный стол со слоеным тортом. Она сообщила гостю, что поднялась среди ночи, чтобы успеть его испечь. Клинтон собрался было расслабиться, предаться воспоминаниям и обмену любезностями, но тут выяснилось, что у Ельцина к нему было дело, которым он должен был заняться в первую очередь.

«Приняв строгий вид, – пишет Тэлбот, – он сообщил, что ему только что звонил Путин, который хочет, чтобы Ельцин подчеркнул: Россия будет обеспечивать свои интересы всеми силами, она будет сопротивляться давлению и не станет молчаливо соглашаться с любой американской политикой, которая создает угрозу безопасности России. Клинтон, наслушавшийся за эти три дня Путина, вежливо убеждавшего его отказаться от плана создания противоракетной обороны, теперь чувствовал, что на него воздействуют более грубым орудием. Лицо Ельцина сделалось суровым, его поза стала напряженной, оба кулака стиснуты, каждая фраза звучала, как выступление на митинге. Ему явно было приятно получить задание от Путина. Это позволяло продемонстрировать, что он далеко еще не хилый пенсионер, что он по-прежнему часть кремлевского аппарата власти, что он всё еще сильный выразитель российских интересов и всё еще способен противостоять Америке».

Клинтон, привыкший к такой манере Ельцина, молча слушал его. Но как только представился случай, он попытался перевести разговор на другую тему: куда идет Россия Путина? Но Ельцин не собирался уступать инициативу, ибо еще не всё сказал. «Я сидел на диване напротив собеседников, поглощенный их разговором, – пишет Тэлбот. – Рядом со мной сидела Татьяна (Дьяченко. – А. М.), которую я за все свои бессчетные поездки в Москву видел мельком лишь однажды. Когда Ельцин завел самодовольную речь о том, как он привел Путина из безвестности к президентству, несмотря на отчаянное сопротивление, Татьяна взглянула на меня и важно кивнула. Она наклонилась ко мне и прошептала: „Это было действительно очень трудно – продвинуть Путина на пост. Это была одна из самых трудных задач, которую мы когда-либо решали“».

Выйдя из-за стола и окончив политический диспут, друзья вновь разместились в гостиной, и тут, на прощание, Клинтон выдал Ельцину монолог, достойный пера Шекспира. «Борис, – сказал Билл, – демократия была у тебя в сердце. Вера народа была у тебя в костях. Пламя настоящего демократа, настоящего реформатора пылала в груди твоей, во всем существе твоем. Ты на самом деле изменил страну, Борис. Не всякий лидер мог бы сказать это о стране, которую дано было ему вести. Ты изменил Россию. Россия была счастлива иметь тебя (по-русски звучит двусмысленно. – А. М.). Это была удача всего мира. Это была моя личная удача – быть с тобой. Мы много сделали сообща – ты и я. Бывали трудные времена. Но мы шли, мы противостояли разладу и хаосу, мы сделали кое-что хорошее. Это останется. Многое тебе доставалось труднее, чем мне. И я это знаю». «Во время этого монолога, – пишет Тэлбот, – Ельцин хватал гостя за руку, крепко сжимал ее, склонялся к нему всем корпусом и благодарил его: „Спасибо, Билл. Я понимаю“».

Если бы это написал не Тэлбот – свидетель того разговора, фиксировавший в блокнот каждую фразу, трудно поверить, что такие дифирамбы один взрослый мужчина (президент!) может петь другому взрослому мужчине – бывшему президенту, а тот бы их слушал, развесив уши. А если учесть, что Клинтон сказал всё это после довольно жесткого начала их разговора, которое спровоцировал звонок Путина, то это удивляет вдвойне. Но это, полагаю, проливает свет истины на отношения этих людей и суть клинтоновской натуры.

Ельцин искренне считал Клинтона своим другом. Клинтон же видел в Ельцине «кандидата для трудной любви» – политического любовника поневоле. И хотя со временем Клинтон, очевидно, проникся симпатией к Ельцину, их отношения никогда не отличались той взаимной степенью искренности, как отношения Ельцина и Гельмута Коля. Для Клинтона это была работа – театральная роль на мировой политической сцене, которую ему волей-неволей пришлось исполнять. И он ее мастерски исполнял.

Каждая встреча Клинтона с Ельциным была драматургически выверенным спектаклем, фабулу которого очень точно отразил шарж в газете New York Times, где художник изобразил большого русского медведя, у которого на спине, поглаживая его, покоится рука президента Клинтона. У медведя отнюдь не добродушный вид – он напряжен, шерсть вздыблена, глаз скошен в ожидании то ли подвоха, то ли чего еще. А поглаживающий его Клинтон как бы говорит: «Ты, Мишка, хороший. Не надо кусаться».

Театральную натуру 42-го президента США уловил Строуб Тэлбот, который считал себя экспертом по русским делам, а в конце президентства Клинтона вдруг понял, что это не он, а его давний друг и есть настоящий эксперт по Ельцину и России. Отсюда название его книги «Специалист по России» (в подстрочном переводе «The Russia hand»), которое Тэлбот относит к Клинтону.

Ричард Никсон, который не раз выступал в роли провидца, в самом начале клинтоновского правления сказал: «О Клинтоне будут судить не по тому, что он сделал или чего он не сделал в Америке, а по тому, как он решал задачу с Россией». И Билл Клинтон ее в интересах Америки успешно решал – от первого звонка пьяному Ельцину в Кремль и до их последней встречи в Барвихе. Ведь главным в ней были не дружеские объятия и не пропетый Ельцину дифирамб, а разговор о Владимире Путине, в котором Клинтон постарался перетянуть Ельцина на свою сторону в своем заочном поединке с новым президентом России. Это было чем-то вроде политического наказа друга Билла другу Борису.

Трехдневные бесплодные переговоры с Путиным в Кремле, видимо, задели Клинтона за живое. Под их впечатлением он отправился в гости на дачу к Ельцину, где в ходе диспутов и бесед постоянно возвращался к теме Путина и путинской России. Плотный разговор пошел во время чаепития со слоеным тортом. Ельцина тоже волновала эта тема и, говоря о ней, он перескакивал с одной мысли на другую. Но рефрен был один: Путин – молодой и сильный. Ельцин постоянно возвращался к этим двум характеристикам – молодость и сила – как будто они были тем, в чем больше всего нуждается Россия и что он, продвигая Путина, надеялся сохранить как свое наследие. А когда Ельцин, наконец, выдохся, Клинтон перехватил инициативу и сказал: «Я не уверен, как этот ваш новый парень понимает силу – как его собственную или как силу страны? Путин, кажется, способен повести Россию в правильном направлении, но имеет ли он инстинкт и убеждения, чтобы употребить свои способности во благо? Исповедует ли он демократические ценности?»

«Пылал или не пылал в груди у Путина огонь демократии, подобный тому, какой пылал в груди у Ельцина, гость не мог сказать, – с иронией замечает Тэлбот. – По его собственным словам: „Может быть да, а может быть нет“». И тем не менее, словно убеждая самого себя, Клинтон перешел в контрнаступление. «Почему, – напирал он, – Путин с такой готовностью идет на соглашение с коммунистами, тогда как ты, Борис, сделал так много для того, чтобы низвести этих людей? Почему Путин душит свободную прессу, которая, как ты, Борис, знаешь – источник жизни открытого современного общества?» И так далее и тому подобное. Ельцин внимательно слушал гостя, важно кивал, но не отвечал.

А когда Клинтон почувствовал, что дожал друга, то произнес главную фразу, ради которой ехал в Барвиху: «Надо следить за ним и использовать свое влияние с тем, чтобы быть уверенным в том, что он стоит на верном пути». «Путин, – сказал Клинтон Ельцину, – нуждается в тебе. Независимо от того, сознает он это или нет. Ты нужен ему, Борис. Ты нужен России».

Наступила долгая пауза, после которой хозяин уверил гостя, что он в полной мере понял всё, что тот сказал. «Билл, я подумаю об этом», – задумчиво произнес Ельцин. «Я знаю, Борис, – в свою очередь сказал Билл. – Потому что знаю, что у тебя здесь». Клинтон протянул руку и театрально похлопал Ельцина по груди – слева, там, где сердце. На этой ноте они расстались.

Билл Клинтон, конечно, знал, что между Борисом Ельциным, его окружением и новым президентом России был заключен некий договор, по которому преемник гарантировал неприкосновенность Ельцина и его семьи. Договор действовал во времени, и Клинтон хотел использовать это обстоятельство, чтобы исподволь влиять на нового лидера России. Попытки влияния, очевидно, были. Но история о них умалчивает.

Последняя обстоятельная встреча президентов Клинтона и Путина состоялась в сентябре 2000 года в Нью-Йорке, в отеле Waldorf Astoria во время специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН, посвященной смене тысячелетий. Она была слепком московской встречи. Клинтон поднимал вопросы – о Югославии, о Чечне, о российско-иранских атомных проектах. Путин благодарил его за откровенный обмен мнениями, но лишь однажды, когда Клинтон коснулся президентской избирательной кампании в США, проявил живой интерес. По свидетельству Тэлбота, «когда пришло время расстаться, оба почувствовали видимое облегчение». После этого Клинтон сказал Тэлботу: «Путин явно дожидается президента, срок которого полнее совпадает с его собственным, – и добавил: – Но это можно понять. У Путина есть политическое чутье. В его глазах я – „хромая утка“».

На следующий день по дороге в Вашингтон Строуб Тэлбот навестил в Принстоне патриарха американской внешней политики Джорджа Кеннана. 96-летний ветеран американской дипломатии, встречавшийся с Гитлером и Сталиным, теоретик политического реализма и автор доктрины сдерживания, по-прежнему живо интересовался Россией. А так как с Путиным он не встречался, то спросил Тэлбота, какое впечатление произвел на него этот человек? И Тэлбот ответил: «Загадочная личность. Невозможно сказать, на сколько ходов вперед – много или мало – он рассчитывает свое поведение. Кажется, он из того ряда ловких людей, которые оказываются в нужном месте в нужное время, при том с нужными покровителями. Но так или иначе тактически Путин весьма искусен. Я вижу в нем обходительного, учтивого копа (полицейского. – А.М.), которому выпала удача оказаться на большой работе. Но чтобы справиться с этой работой, одной удачи или везения будет недостаточно. Хотя Клинтон пришел к более благоприятному заключению о Путине».

Выслушав это, Кеннан сказал, что согласен с Клинтоном, и продолжил: «Надоело читать в прессе, что Путин авторитарен и к тому же ретроград. Судя по этим статьям, Путин намеревается восстановить Советский Союз. Но Путин понимает, что это не вариант для нынешней России. Ну а что касается диктаторских замашек, будто бы проявленных им, то и этому нет свидетельств. Конечно, он хочет усилить центральную власть. Но это обычное явление – кто этого не хочет? Главное, что сегодня надо иметь в виду, это то, что происходит третья большая перестройка власти в России за короткое время. От Брежнева – к Горбачёву, от Горбачёва – к Ельцину и теперь от Ельцина – к Путину. И при том без больших человеческих жертв, не считая обстрела снарядами Белого дома в 1993 году. Для России с ее историей – это совершенно исключительное явление».

А в завершение разговора мудрый политолог и дипломат напутственно изрек: «Следующая администрация Соединенных Штатов должна проявлять осторожность и осмотрительность в суждениях. Терпение и терпение – вот что нам нужно. Ни в коем случае не допускать спешки в оценках и заключениях. Прежде всего следует учитывать общее историческое направление того, что происходит ныне в России. А что касается ее президента, бывшего полковника КГБ, то можно полагать, что он окажется в достаточной мере реалистом, чтобы понять, что надо не только выбирать между существующими структурами власти в России, но и трансформировать их».

В ноябре 2000 года в Вашингтоне сменилась власть. Эпоха друга Билла и друга Бориса канула в Лету. С ней завершилась третья в ХХ веке русская революция и рожденное ею «время марсиан», коими были не только лидеры развалившегося Союза и родившихся на его обломках новых стран, но и Запад, возомнивший, что после краха мирового коммунизма настала безмятежная эра торжества либерализма и демократии. Террористическая атака на США и последующие события развеяли эти иллюзии. Апокалипсисом 11 сентября начался новый цикл мировой истории, где вопрос о том, пылает ли в груди у Владимира Путина огонь демократии или нет, стал малосущественным. Политиков, интеллектуалов, простых людей стали волновать иные проблемы.

Пересмотрел некоторые свои взгляды и Тэлбот. Став директором вашингтонского Института Брукингса, он скажет: «Путин оказался лучше, чем я о нем поначалу думал. По-моему, он проявил себя хорошим политиком – человеком, который может мыслить стратегически и который понимает, что у России нет шанса, нет будущего, если она не пойдет на сближение с Западом». Путинская Россия поначалу на это пошла, надеясь, что после событий 11 сентября Америка поймет, что в глобальной битве с терроризмом Россия может стать для нее более важным союзником, чем иные прежние «друзья на хороший день». Но это была наивность.

В интернете выложен текст выступления в октябре 1995 года президента США Билла Клинтона на закрытом совещании Объединенного комитета начальников штабов, где он якобы заявил:

Первоисточник выступления Клинтона на английском языке неизвестен, поэтому существуют мнения, что это фальшивка. Однако, не вдаваясь в схоластические споры на сей счет, следует подчеркнуть, что политика США в отношении России в 1990-е годы и позже целиком укладывается в вышеизложенную стратегию. После развала СССР Америку обуяли две библейские страсти: мания величия и мания мирового господства. Россию вашингтонские «мозговые штабы» в конце 1990-х списали со счетов. В США и на Западе в целом были уверены, что страна вот-вот распадется. Вопрос состоял только в том, когда и как? Уже были подготовлены силы специального назначения для захвата российского ракетно-ядерного потенциала, а в масс-медиа публиковались карты России, распавшейся на множество государств.

Но тут история подбросила американцам и их союзникам «черного лебедя». Им оказался худощавый, невзрачный и внешне абсолютно не харизматичный человек, которого Борис Ельцин сделал своим преемником. Поначалу его никто не воспринимал всерьез, и все сильно ошиблись. С его приходом в Кремль в истории России (и не только) настала новая эпоха, в которой мы живем и еще долго будем жить. Как же нынешний лидер России взошел на вершину власти и кто он вообще, если исходить не из поверхностных фактов, а копнуть поглубже?

Владимир Путин родился в октябре 1952 года в Ленинграде в простой рабочей семье. В войну его отец сражался на трагически известном Невском пятачке, унесшем жизни около сотни тысяч советских солдат. В ноябре 1941-го он был тяжело ранен и комиссован. Володя был третьим ребенком в семье. Его старшие братья умерли: один еще до войны, а другой скончался от дифтерии во время блокады. Поэтому память о войне и Ленинградской блокаде в семье Путиных была священной. До середины 1970-х годов Путины жили в маленькой коммунальной квартире, что наложило отпечаток на сознание Владимира Путина, его восприятие жизни и отношение к людям.

Мальчишкой Володя Путин слыл почти хулиганом. Исповедовал принцип: если драка неизбежна – бей первым. Однажды на спор с друзьями он перелез с балкона на балкон в старом доходном доме в центре Ленинграда. Окончил восьмилетку. В старших классах средней школы № 281 отличался прилежностью, хотя бывали и тройки. Ничего примечательного учителя и завуч школы в нем не запомнили, кроме одной детали: он увлекался книгами про разведчиков, а одну даже взял в школьной библиотеке и не вернул. По признанию самого Путина, он еще в старших классах школы решил, что будет работать «в органах безопасности и желательно в разведке». «Мне казалось, что это очень интересно, романтично. Один человек или небольшая группа может повлиять на ход целых сражений, на судьбы тысяч людей. Такая романтика служения Отечеству очень захватывает», – поведал он журналисту Андрею Кондрашову в его автобиографическом фильме.

Заканчивая десятилетку, 16-летний Владимир Путин пришел в Ленинградское УКГБ и заявил, что хочет работать в разведке, чем очень удивил бывалых чекистов. Они сказали ему, что добровольцев туда не берут, но посоветовали поступить на юридический факультет Ленинградского университета, откуда, если надо, его призовут. Так он и сделал. В 1970 году поступил и в 1975-м закончил международное отделение юридического факультета ЛГУ, откуда был распределен в «Большой дом» на Литейном, так называли в Ленинграде управление КГБ (ныне ФСБ). Видимо, распределение было не случайным, поскольку дед Путина работал поваром сначала у Ленина, а потом у Сталина на одной из подмосковных дач. Ни деда, ни его родственников не репрессировали. «Видимо, ими дорожили, понимая, что это люди, которые не подведут», – предположил Владимир Владимирович.

В Управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области новичок приглянулся сразу. Сначала он работал в элитном подразделении 5-го отдела, которое занималось оперативной игрой с зарубежными диверсионно-идеологическими центрами (радио «Свобода», НТС и др.). А в 1976 году на него обратили внимание сотрудники Первого Главного управления КГБ (ПГУ, внешняя разведка), где тогда разрабатывалась новая линия оперативной работы: разведка с территории СССР – то бишь вербовка иностранцев на территории Советского Союза и создание им условий для шпионажа в пользу СССР за границей.

Генерал КГБ в отставке С.Н., рекомендовавший лейтенанта В. Путина руководству, потом вспоминал: «Наша линия была совершенно новой для всей системы внешней разведки, очень ответственная и серьезная. Путин занялся определенным делом. Сначала я курировал его, но вскоре убедился, что он имеет все данные, чтобы успешно работать самостоятельно».

В 1979 году Путин по рекомендации «своего» генерала прошел обучение на шестимесячных курсах переподготовки в Высшей школе КГБ в Москве и вернулся в Ленинград. А в 1981 году он добился серьезного успеха, который был вообще первым по этой линии во внешней разведке КГБ.

«Путин начал с нуля, – вспоминал потом С.Н. – Не имея чужих заделов, начал работать с человеком и добился результата. Это имело серьезный резонанс в системе. А через год он дал второй результат. Причем между первым и вторым его результатами ни у кого из сотрудников КГБ в Союзе результатов не было».

Молодого офицера заметили наверху (говорят, сам шеф Лубянки Юрий Андропов), и Путин получил очень заманчивое предложение переехать в Москву и в тридцать с небольшим лет стать куратором этой линии в масштабах всего КГБ! Но он отказался, мотивируя это заботой о старых родителях. Сколь ценился достигнутый Путиным и двумя его коллегами результат, говорит тот факт, что руководитель этого направления в Москве получил звание «Почетный чекист СССР».

Бежавший в середине 1990-х на Запад бывший сотрудник КГБ Юрий Швец, учившийся с Путиным на курсах повышения квалификации, ради самопиара написал пасквиль, где утверждал, что в КГБ Путин ничем не выделялся, а Ленинград по своей значимости для разведки не отличался от Житомира. Последнее утверждение просто глупо, потому что в невской столице России находятся генконсульства десятков стран, крупный порт, оборонная промышленность и НИИ, а город посещают миллионы туристов, что советская разведка эффективно использовала с 1930-х годов. Что же касается работы Путина, то Швец не мог ничего знать, так как Путин не имел права о ней говорить. А вот его куратор, ныне покойный генерал С.Н., отзывался о своем подопечном очень лестно: «Путин – практик. Он зарекомендовал себя очень хорошо на практической работе. Учить его чему-то не было смысла».

Учитывая вербовочные таланты, молодого офицера решили использовать на нелегальной работе за границей. В 1984 году майор юстиции В. Путин прошел обучение на годичном факультете в Институте КГБ СССР по специальности «Внешняя разведка» с изучением немецкого языка. А в 1985-м Центр направил его разведчиком-нелегалом в Дрезден работать «под крышей» директора «Дома дружбы СССР – ГДР».

На самом деле Путин должен был общаться с функционерами Социалистической единой партии Германии, заниматься вербовкой агентов для работы на Западе и добычей западных технологий. Одним из мест его деятельности была Лейпцигская торгово-промышленная ярмарка, где он контактировал с менеджерами крупных западных корпораций. «Дом дружбы» также курировал обучавшихся в ГДР советских студентов и проводил мониторинг протестных настроений. Но не только.

Путин был сотрудником Специального управления Первого Главного управления КГБ СССР. По словам генерала С.Н.: «Спецуправление ПГУ – это нелегальная разведка. По каналам Спецуправления ПГУ осуществлялась также передача денежных средств коммунистическим партиям зарубежных стран. Эта сверхсекретная, очень сложная и ответственная операция поручалась кадрам Спецуправления». О том, что Путин был причастен к секретным финансовым операциям ЦК КПСС и Лубянки, писала и немецкая газета Frankfurter Rundschau. По ее сведениям, Путин также входил в особую группу «Луч», целью которой было отстранение лидера ГДР Эриха Хонеккера от власти с заменой на менее одиозную личность.

Так ли это, мы не знаем. Но когда в октябре 1989 года Хонеккер ушел в отставку, по представлению разведки Министерства госбезопасности ГДР («Штази»), Путин был награжден почетной медалью «За заслуги перед Национальной народной армией ГДР». Представил его к награде сам легендарный глава разведки «Штази» Маркус Вольф. Из-за конспирации в ведомстве Вольфа своих наград не было, поэтому Путина наградили военной медалью, которой он очень дорожит.

Но дни ГДР были сочтены. Летом 1989 года на переговорах с канцлером ФРГ Гельмутом Колем в Бонне, а потом в Ставропольском крае советский лидер Михаил Горбачёв де-факто согласился на безвозмездное объединение Германии, чем шокировал «железную леди» Маргарет Тэтчер. В ноябре 1989 года рухнула Берлинская стена, а через месяц после ее крушения произошло событие, очень важное для Владимира Путина.

В июне 2017 года, в телеинтервью по случаю 95-летия Службы внешней разведки России, президент Путин признался: «Вся моя работа в органах внешней разведки СССР была связана не просто со Службой внешней разведки, а именно с нелегальной разведкой… Я знаю, что это за люди – это люди особые, особого качества, особых убеждений, особого склада характера». Эти качества пришлось проявить и самому Владимиру Путину, учившемуся в разведшколе и потом работавшему под псевдонимом Платов.

Ночь на 5 декабря 1989 года выдалась холодной, но в многотысячной толпе, собравшейся у здания Министерства госбезопасности ГДР в Дрездене, кипели страсти. «Верните наши данные!» – кричали возбужденные люди, требуя выдать им личные досье, которые МГБ собирало на них. Молодые люди перемахнули через забор, и вскоре дрезденское отделение «Штази» оказалось под их контролем. Шесть часов шел погром: разгоряченная толпа выламывала двери, потрошила сейфы, жгла архивы. У тут кто-то предложил захватить и представительство КГБ, находившееся неподалеку. Два десятка крутых погромщиков двинулись туда. Среди них был Зигфрид Данатс, работавший инженером в правительственном НИИ. «Поскольку здание министерства мы захватили легко, все были уверены в том, что удастся захватить и КГБ», – вспоминал он позднее.

Уверенные в успехе, демонстранты пошли к окруженному забором двухэтажному бетонному особняку, где в окнах горел свет. Когда они подошли к железным воротам высотой в метр, то увидели, как охранники забежали внутрь. А через несколько минут к ним вышел невысокого роста худощавый мужчина, в котором только форма выдавала офицера. Он подошел к воротам и, пристально глядя на толпу, произнес: «Даже не думайте о том, чтобы проникнуть сюда. Я приказал вооруженным товарищам охранять это место. Повторяю, еще раз: уходите».

Несмотря на легкий акцент, офицер говорил на правильном немецком языке, говорил тихо, но убедительно. У стоявшего рядом солдата в руках был автомат. Зигфрид сотоварищи почувствовали, что он будет стрелять. Это остудило погромщиков, они не стали лезть на рожон и ушли. Разговор занял пару-тройку минут, но офицер произвел на Зигфрида сильное впечатление. Каково же было его изумление, когда через десять лет он увидел во всех немецких газетах лицо того офицера в качестве преемника президента Ельцина! Зигфрид Данатс так охарактеризовал его: «Невооруженный офицер словами заставил толпу уйти. Это говорит о том, что у него есть власть над людьми».

Вот что сам Путин рассказал о том эпизоде в своем первом интервью в качестве президента России: «Толпа окружила наше здание. Угроза была серьезной. Никто не пытался нас защитить. Мы были готовы действовать сами в рамках соглашений между органами СССР и ГДР. Мы были вынуждены продемонстрировать толпе нашу готовность. Это произвело должное впечатление». В интервью Путин сказал «мы», но из всех сотрудников КГБ, находившихся в здании, к толпе вышел только он с молоденьким солдатом.

Путин так мотивировал свои действия. Когда в ноябре 1989 года была разрушена Берлинская стена и стало ясно, что ГДР пришел конец, сотрудники дрезденского офиса КГБ занялись уничтожением документов. «Мы уничтожали всё. Адреса, контакты. Я сжег много документов. Даже печь взорвалась. Жгли днем и ночью», – признался Путин. Но когда пришли демонстранты, сожжено было еще не всё, поэтому нельзя было допустить посторонних в здание. Кто-то должен был остановить толпу, – и Путин вышел навстречу. Ему было 37 лет. У него была жена, две дочери, он сильно рисковал, но не струсил.

Коллега Путина, Владимир Усольцев, так прокомментировал его поступок: «В тот день меня не было в Дрездене. Когда сослуживцы рассказали мне о том, что произошло, я не удивился. Путин – храбрый человек. Я знал, что он настоящий солдат. Если у вас нет крепких нервов и решительности, вы не сможете в одиночку разговаривать с толпой, которая пытается проникнуть внутрь. Возможно, тогда он впервые проявил свою натуру».

Существенно и другое. После того как демонстранты ушли, Путин запросил по телефону помощь у командования советских войск, находившихся в ГДР. На это ему ответили, что они ничего не могут сделать без указаний из Москвы, а Москва молчала. В тот момент майор внешней разведки В. Путин впервые ощутил, что и дни СССР сочтены.

Дрезденские события оказали на него сильное психологическое воздействие. Путин увидел разрушительную энергию разъяренной толпы, которая способна развалить устои государства и его собственную спокойную жизнь. Это травмировало его. С тех пор дрезденский «призрак» не раз являлся Путину – осенью 1993 года и позже. А придя к власти, он делал и делает всё, чтобы не дать стихии толпы разгуляться.

Поэтому, когда осенью 2011 года профинансированная из-за рубежа антипутинская «болотная» оппозиция попыталась совершить «цветную революцию», дабы не допустить возвращения Путина в Кремль, ее действия были пресечены, а организаторы беспорядков наказаны по суду. Схожий «синдром толпы» нажил в 1956 году во время кровавых венгерских событий советский посол в Будапеште Юрий Андропов. Когда он возглавил КГБ СССР, то больше всего опасался протестующей разъяренной толпы и был готов ее подавлять.

В нынешней России законно и мирно выражать протест не запрещено никому. Но если кто-то под лживыми лозунгами «свободы» и «демократии» будет призывать к насильственному свержению власти, устраивать погромы и бросать «коктейли Молотова» в полицию, им придется отвечать по всей строгости закона. Так будет всегда, пока Путин будет президентом страны. Дрезденский «призрак» Путин в Москву не пустит.

После объединения Германии в 1990 году Путина отозвали на родину, перевели с повышением звания в действующий резерв КГБ и трудоустроили помощником проректора Ленинградского университета по международным вопросам. И здесь произошло судьбоносное для Владимира Путина событие.

В альма-матер разведчик, «вернувшийся с холода», сблизился со своим бывшим преподавателем, профессором права ЛГУ Анатолием Собчаком, который ярко засиял на политическом небосклоне Советского Союза, в 1990 году стал председателем Ленсовета, а на предстоявших президентских выборах считался главным соперником Бориса Ельцина.

Ельцин опасался Собчака. За три месяца до выборов он посетил его в Ленинграде и уговорил отказаться от претензий на президентский пост, выставив свою кандидатуру лишь в мэры Санкт-Петербурга. Собчак свое слово сдержал. В один день – 12 июня 1991 года – Ельцин был избран первым президентом России, а Собчак стал первым мэром северной столицы. Он привел в Смольный молодую команду, где его правой рукой был В. Путин, который стал вице-мэром и возглавил Комитет по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга, координируя также связи мэрии с правоохранительными органами.

Владимир Владимирович никогда не говорил, как он оказался «при Собчаке», а тот списывал всё на стечение обстоятельств. Хотя на самом деле никакой случайности в этом не было. После открытия в феврале 2020 года памятника Собчаку в Петербурге, Путин поведал на ТВ об откровенном разговоре, который состоялся у него в 1990 году с Собчаком, когда тот предложил ему стать его заместителем в мэрии. Путин не возражал, однако предупредил, что является полковником действующего резерва КГБ. Собчак, по словам Путина, на минуту задумался, а потом махнул рукой и сказал: «Ну и… с ним!» – хотя крепкими русскими выражениями не злоупотреблял.

Работа дуэтом учителя и ученика задалась. К лету 1991 года Владимир Путин стал ближайшим помощником и главной опорой Анатолия Собчака. В дни августовского путча ГКЧП, используя свою должность и связи в силовых структурах, Путин воспрепятствовал установлению власти ретроградов-путчистов в городе. Коллега Путина по Ленинградскому УКГБ Павел Кошелев в первый день событий, 19 августа, обеспечил противникам путча доступ в питерский телеэфир, а Путин с группой вооруженных людей встретил Собчака у трапа самолета, прилетевшего из Москвы, спрятал на Кировском заводе и тем самым спас от намечавшегося ареста и возможной расправы. А 20 августа на Дворцовой площади и в телеэфире Собчак обратился к жителям города с призывом не поддерживать путчистов, что имело решающее значение для поражения ГКЧП во второй столице России.

После этого Путин стал очень близким к Собчаку человеком, и когда в 1994 году мэрия Санкт-Петербурга была преобразована в правительство города, он стал первым заместителем председателя правительства. Но начало практической деятельности едва не обернулось для Путина катастрофой.

Осенью 1991 года в Петербурге возникла критическая ситуация с продовольствием. Его запасов оставалось на 2–3 недели. Была введена карточная система. По просьбе Анатолия Собчака правительство России выделило городу региональную квоту на нефтепродукты, цветные и редкоземельные металлы для закупок продовольствия по бартеру за границей. Право распоряжаться квотами и лицензиями на вывоз предоставили главе Комитета по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга В. Путину. «Серые схемы» не пошли. Из 150 тыс. тонн нефтепродуктов, разрешенных для экспорта в обмен по бартеру на продовольствие, было отгружено лишь 6 тыс. тонн дизельного топлива под поставку петербургскому мясокомбинату партии живого скота из Венгрии.

Поскольку продовольствия в город в нужном количестве и ассортименте не поступало, президиум Ленсовета назначил комиссию во главе с депутатами Мариной Салье и Юрием Гладковым. Комиссия провела расследование и установила массу грубых нарушений в этой бартерной деятельности (сделки производились через подставные или дутые фирмы-однодневки, стратегическое сырье продавалось по демпинговым ценам, в нарушение таможенных правил и пр.).

По результатам проверки было составлено пространное заключение, где президиуму Ленсовета было предложено рекомендовать А. Собчаку отстранить В. Путина от занимаемой должности и передать это дело в Контрольное управление при Администрации президента РФ. Его глава Юрий Болдырев назначил свою комиссию. Она приехала в Петербург. Прокурор Леонид Полохов позвонил своему сокурснику и сообщил об этом.

– Ну что, готовить, что ли, вещички? – с горькой усмешкой спросил его Путин. Полохов отшутился, а потом серьезно спросил:

– Надеюсь, за тобой ничего нет?

– А откуда за мной-то?! – изумился Путин.

Путина по делу допрашивали, но, по свидетельству Полохова, «обвинений ему не предъявляли». В конце концов расследование закончилась ничем, а Болдырев вскоре ушел в отставку.

Эта история послужила хорошим уроком для Владимира Владимировича и всей команды Собчака, которая пять лет работала очень слаженно. Но в начале 1996 года разгорелся конфликт «излишне независимого» питерского градоначальника с окружением Бориса Ельцина. Группа кремлевских чиновников во главе с начальником Службы безопасности президента генералом Александром Коржаковым намеревалась сорвать президентские выборы, где их хозяину ничего не светило. Собчак же считал, что выборы, несмотря ни на что, проводить надо.

Это был вызов. На мэра Северной Пальмиры начался жесткий накат, за которым стояли не только руководители федеральных силовых структур и Генпрокуратуры России, но и сам «царь Борис», который завидовал образованности и популярности Собчака и видел в нем опасного политического конкурента.

К июню 1996 года – моменту выборов губернатора Санкт-Петербурга – в команде Собчака произошел раскол. Председатель Комитета по управлению городским хозяйством Владимир Яковлев согласился плясать под дудку Кремля. На его предвыборную кампанию, организованную московскими политтехнологами, шли большие деньги. Собчак выборы проиграл. Он и его люди покинули Смольный. Яковлев никого не держал. За двумя исключениями. Он уговорил юриста Дмитрия Козака остаться в Смольном, но с супругой нового губернатора тот не сработался. А Путину в откровенной беседе Яковлев предложил место в своем правительстве. Но тот ему якобы ответил: «Лучше быть повешенным за преданность, чем получить награду за предательство». А на прощание бросил: «Иуда!»

Этот поступок захлопнул за Путиным двери Смольного, но распахнул двери Кремля. О случившемся стало известно Анатолию Чубайсу, который в июле 1996 года возглавил Администрацию президента РФ и перетянул к себе группу питерских земляков из команды Собчака во главе с Алексеем Кудриным, который рассказал Чубайсу о разговоре Путина с Яковлевым. Поведение Путина поразило «царя Бориса» и его царедворцев, для которых такое было в диковинку.

На отставного питерского чиновника обратили внимание в Кремле. В начале августа 1996 года Чубайс пригласил Путина в Москву и в присутствии Кудрина предложил возглавить в Администрации президента РФ Управление по связям с общественностью. Такое предложение не обрадовало Путина. Но он был безработным, в Питере после разговора с Яковлевым найти достойную работу было невозможно, и пришлось согласиться. Если бы это произошло, судьба Путина и история России сложились бы совсем иначе. Но тут вмешался Его величество случай.

Вот что написал о нем уже президент В. Путин в своей книге «От первого лица»: «Чубайс предложил мне возглавить Управление по связям с общественностью. Мне это дело было совсем не по душе. А куда деваться? С общественностью так с общественностью. Всё-таки Администрация президента. В общем, согласился. Мы с Кудриным сели в его машину и поехали в аэропорт. По дороге он говорит: „Слушай, давай поздравим Большакова, наш, питерский, первым замом председателя правительства стал“. – „Ну, давай“. Мы набрали телефон Большакова прямо из машины. Нас соединили. Лёшу (Кудрина. – А.М.) как начальника Главного контрольного управления со всеми соединяли. Алексей поздравил Большакова и сказал: „Вот и Володя Путин вас поздравляет. Он тут, рядом со мной“. Большаков говорит: „Дай-ка ему трубку“. Я беру трубку и слышу: „Ты где?“ – „Ну как где? В машине. Едем с Лёшей в аэропорт. Я в Питер улетаю“. – „А где был?“ – „В Кремле. Решали вопрос моего трудоустройства. Буду начальником Управления по связям с общественностью“. – „Позвони мне минут через тридцать“. А машина-то всё приближается к аэропорту. Я уже хотел идти на посадку, но в последний момент всё же дозвонился до Большакова. Он говорит: „Слушай, а ты можешь остаться? Завтра подойди к Бородину“. Я не понимал, о чем идет речь, но остался. Мне даже в голову не приходило, что Большаков может обо мне вспомнить. Не знаю, почему он это сделал, а спрашивать неудобно».

Но объяснение всё же есть. В Ленинграде Алексей Большаков работал первым заместителем исполкома Ленсовета, «тянул на себе» городское хозяйство. Он был профессионалом, но Собчак решил, что старый советский кадр должен уйти. Большакова «ушли», он где-то работал и иногда бывал в Смольном, а Путин его ценил и всегда радушно принимал. «Время от времени Большаков появлялся в Смольном по своим делам, – пишет Путин. – И ни разу я его не заставлял ждать. Сразу все дела прекращал, всех выгонял, сам выходил в приемную: „Алексей Алексеевич, заходите“. У нас с ним никогда не было близких отношений, он, может быть, просто это запомнил».

Конечно же, запомнил. Оставив Питер и пробившись к вершинам власти в Москве, опальный Большаков не забыл теплого отношения к себе питерского вице-мэра, и когда тот оказался в опале, помог ему. Так случайно, в машине, по пути из Кремля в Шереметьево, решилась судьба Владимира Путина и всей России. В августе 1996 года Путин оказался в Кремле, в престижной должности заместителя главы Управлении делами президента Павла Бородина. И дело ему поручили наиважнейшее.

После развала СССР вдруг выяснилось, что у России за рубежом имеются несметные богатства. Золотой запас Российской империи был крупнейшим в мире и на момент начала Первой мировой войны составлял 1687,25 т чистого золота стоимостью 2179,25 млн руб. Из них золото стоимостью 1604 млн руб. находилось в централизованном резерве Госбанка, золотые активы на 167,4 млн руб. хранились за границей, а в обращении у населения находились золотые монеты разного достоинства общей стоимостью 458,5 млн руб. Однако через семь лет от этих гор золота остались крохи. На 1 сентября 1921 года золотой запас РСФСР составлял всего 56,9 т стоимостью 73,5 млн руб. Остальное золото было вывезено царским правительством (498 т), Временным правительством (3,75 т), Российским правительством А.В. Колчака (187,6 т) и большевиками (617,8 т) за границу, а частично утеряно в ходе Гражданской войны.

Поскольку СССР не признавал правопреемство по отношению к дореволюционной России, огромная масса русского золота осела в заграничных банках, и эту проблему пришлось решать. Сначала ее решил в духе «нового мышления» Михаил Горбачёв, который в августе 1986 года подписал с Маргарет Тэтчер «брестский мир по золоту», которым в обмен на фантики (частные «царские» долговые бумаги на руках у англичан) подарил Великобритании сотни тонн неотоваренного военными поставками русского золота, вывезенного в 1914–1917 годах в Банк Англии. Через десять лет была решена аналогичная проблема с «царскими» долговыми бумагами у французов. Премьер-министры России и Франции В.С. Черномырдин и А. Жюппе подписали соглашение, по которому в обмен на зачет российских долгов по «царским» долговым бумагам, Москва зачла долг Парижа по «ленинскому золоту» (93,5 т), вывезенному в Рейхсбанк по советско-германскому финансовому соглашению от 27 августа 1918 года и присвоенному французами. Остались еще проблемы с русским золотом в США и Японии, не решенные до сих пор.

Однако, помимо золота, у царского правительства, дома Романовых, Русской православной церкви и граждан России за границей имелись горы недвижимости. Только в Израиле, Ливане, Сирии и Египте оказалось 37 крупных объектов. Плюс церковная собственность в Америке и Европе. Плюс разнообразная светская недвижимость в благодатных местах и городах Франции, Южной Германии, Италии, Австрии, Чехии, Лихтенштейне, Монако, Швейцарии. Общая стоимость этой недвижимости оценивалась в 1990-е годы в 300 млрд долларов!

Советский Союз мог претендовать на эти богатства, если бы признал себя правопреемником царской России. Но большевикам их идейные догмы были дороже, и сказочные богатства в бесхозности ждали своего часа. Впрочем, золото было предметом тайных переговоров. Никита Хрущёв, а потом Михаил Горбачёв большую часть его сплавили. Но Российская Федерация, объявившая себя правопреемницей СССР и наследницей Российской империи, могла претендовать на оставшуюся часть «царского» золота, а также на огромную досоветскую и советскую недвижимость.

В конце 1994 года поручением премьер-министра РФ Виктора Черномырдина была создана Правительственная комиссия по защите имущественных прав Российской Федерации за рубежом. А 18 января 1995 года на совещании у вице-премьера Олега Давыдова было принято решение: «1. Считать необходимым активизировать работу министерств и ведомств по поиску и оформлению прав собственности РФ на имущество Российской империи за рубежом. 2. Поручить Министерству иностранных дел, Службе внешней разведки, Росархиву провести поиск архивных материалов, подтверждающих права РФ на собственность за рубежом и ежеквартально докладывать об этих поисках в Правительственную комиссию по защите имущественных прав РФ за рубежом».

Сначала работа велась под крышей правительства. Кремлевские чиновники не сразу осознали, какой клондайк у них под руками. А когда осознали, то наложили лапу на эти дела. Весной 1996 года документы по 78 странам поступили в Кремль, в ведомство Павла Бородина. Разобраться с ними и привести всё в порядок поручили Владимиру Путину. Год и три месяца он приводил в порядок бумаги, инвентаризировал и ставил на госучет эту собственность в 48 странах. В Кремле работой Путина остались довольны, и в конце 1997 года его назначили руководителем Контрольного управления Администрации президента, которое ранее возглавлял Кудрин.

Бородин сожалел об уходе своего зама и вот как характеризовал: «Я знаю его как квалифицированного специалиста, очень порядочного и обязательного человека, который всегда держит слово. Когда он стал начальником Контрольного управления Администрации президента, некоторые товарищи предложили ему развенчать меня и найти факты, которые позволили бы меня уволить с работы. Он им сказал: „Я всё проверю и доложу, но специально закапывать Бородина не стану“».

А в мировых масс-медиа, между тем, стали появляться сообщения о приватизации людьми из окружения Бориса Ельцина лакомых кусков недвижимости в Европе. Эту недвижимость преподнес окружению Ельцина на блюдечке Путин, и это ему зачлось.

Парадоксальным образом дальнейшей карьере Владимира Путина способствовала большая драка в правящей верхушке России, когда Борис Березовский решил «прихватизировать» Газпром. Шеф газового гиганта Рэм Вяхирев не жаловал алчного кремлевского клептократа. Но пробраться в Газпром можно было с заднего крыльца – через Виктора Черномырдина. И это Березовскому удалось.

В июне 1997 года в кабинете у премьер-министра РФ состоялось совещание узкого круга лиц, где был принят строго секретный протокол с визой премьера, в постановляющей части которого говорилось: «В РАО „Газпром“ избрать представителем Совета директоров Б. Березовского». Но давний недруг кремлевского олигарха, бывший вице-премьер Владимир Потанин, и переметнувшиеся к нему вице-премьеры Анатолий Чубайс и Борис Немцов решили не отдавать Газпром Березовскому и потому… свалить премьер-министра. Союзником заговорщиков стал глава ФСБ Николай Ковалев, ненавидевший Березовского.

О том, как прошла эта политическая спецоперация, мы уже писали. Ее мозгом был Чубайс. Успеху предприятия способствовал ряд обстоятельств, а главным стал убойный компромат на премьера, его окружение и сына, который 20 марта 1998 года шеф Лубянки положил на стол президенту Ельцину. Помимо разных грехов, к коим Ельцину было не привыкать, там были записи «президентских» тостов, которыми недавно обменялись в Вашингтоне Виктор Черномырдин и вице-президент США Эл Гор.

Это привело «царя Бориса» в ярость. В понедельник 23 марта верный Ельцину премьер был отправлен в отставку. Его место занял Сергей Кириенко – член команды Чубайса, Потанина и Немцова. Березовский потерял вожделенный Газпром, а в Генпрокуратуре против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в незаконной коммерческой деятельности и отмывании капиталов.

Никогда еще «всесильный» Борис Абрамович таких ударов не получал. И начал мстить. Используя свое влияние на главу президентской администрации Валентина Юмашева и дочь президента Татьяну Дьяченко, он добился снятия главы ФСБ Николая Ковалева и назначения на его пост «человека Юмашева» (то бишь «своего человека») Владимира Путина. Но олигарх просчитался.

Ставленник «серого кардинала» Кремля стал его злейшим врагом, вынудил бежать в Лондон, где он через 12 лет изгнания загадочным образом «покончил с собой», прося пощады у хозяина Кремля. Хотя первая схватка между ними произошла раньше. После экономического краха ельцинского режима в августе 1998 года новый шеф Лубянки принял участие в жесткой атаке на Березовского и его коллег. Не сносить бы им головы, если бы не посторонние обстоятельства.

Генпрокуратура РФ, которую возглавлял Юрий Скуратов, «накатила» на бывшее руководство Санкт-Петербурга. Там было два аспекта: политический и уголовный. Первый означал травлю Анатолия Собчака. Второй был значительно шире. Следователи возбудили два уголовных дела по статьям, предусматривавшим суровые наказания за финансовые нарушения, получение взяток и злоупотребление служебным положением. Одно касалось верхушки законодательной власти города. В прицеле другого была исполнительная власть – Собчак и его окружение, а самым опасным был эпизод с якобы имевшим место переводом 1 млн долларов в один из лондонских банков с целью покупки недвижимости во Франции для верхушки питерской мэрии.

3 октября 1997 года Собчака в качестве свидетеля по делу замешанной в этом фирмы «Ренессанс» вызвали в прокуратуру, прислав за ним автобус с двадцатью омоновцами. В кабинете у следователя Собчаку стало плохо. Это был третий инфаркт. «Скорая помощь» отвезла больного в ближайшую медсанчасть. Врачи даже не решались перевезти его в Военно-медицинскую академию для операции. Но через несколько дней «неоперабельный» свидетель на частном самолете улетел из Петербурга в Париж, где ему сделали операцию на сердце. Об этой истории судачили много. Позднее стало известно, что Собчаку помогли Путин и его друзья из питерского ФСБ.

Бегство главного свидетеля спутало следствию карты, но оно продолжалось. 13 сентября 1998 года Генпрокуратура РФ возбудила уголовное дело против А. Собчака по статьям «Взятка» и «Злоупотребление должностными полномочиями». Для допроса обвиняемого в Париж выезжал следователь. Сам же обвиняемый читал лекции в Сорбонне. По утверждению Скуратова, Путин проявлял «тревожный интерес» к расследованию дела Собчака. Но, работая в ведомстве Бородина и Администрации президента, не мог серьезно повлиять на его ход. Даже возглавив ФСБ, он по закону не мог этого сделать.

Между тем Генпрокуратура РФ взялась за ближайшее окружение Собчака. В центре внимания оказался глава Комитета экономики и финансов питерской мэрии Алексей Кудрин, который фигурировал в нескольких уголовных делах. Согласно материалам дела № 144128, возбужденного в 1999 году в связи с финансовыми операциями корпорации «Двадцатый трест», Кудрин подписал соглашения о предоставлении компании государственных кредитов на несколько миллионов долларов. Эти деньги обналичивались через фирмы в Испании, Финляндии, Швеции, Германии, Бельгии, Ирландии, США и исчезали.

Кудрин также давал показания по уголовному делу № 694259, в котором расследовалась криминализация рынка ритуальных услуг. Там упоминается подписанное им распоряжение о захоронениях невостребованных тел. Контроль исполнения осуществлял Кудрин. По версии следствия, количество невостребованных тел в Санкт-Петербурге систематически завышалось, финансирование – расхищалось. По заявлению потомков Альфреда Нобеля, в ходе личной встречи с Кудриным его помощник взял у них наличными (в шведских кронах) деньги на восстановление могил Нобелей на Смоленском лютеранском кладбище. Однако работники кладбища дали показания о том, что эти деньги до них не дошли и были похищены. На допросе Кудрин признавал факт контактов с Нобелями, но отрицал, что получал от них валюту.

Кудрин также проходил свидетелем по делу № 31913, где расследовались злоупотребления с жилищными ссудами, которые, по версии следствия, Кудрин за счет бюджета распределял среди своих сотрудников. Он давал показания в прокуратуре, хотя обвинение ему не предъявлялось и, наконец, сотрудники Комитета экономики и финансов мэрии, коим руководил Кудрин, фигурировали в ключевых эпизодах уголовного дела упомянутой нами риэлторской компании «Ренессанс», которая строила элитное жилье и в обмен на различные услуги дарила апартаменты городским чиновникам, включая семью мэра Санкт-Петербурга.

Скуратов упорно копал под Собчака и его людей, но поскольку Генпрокурора РФ прикрывал Совет Федерации, ничего против Скуратова ни администрация Кремля, ни глава ФСБ предпринять не могли. Ситуация изменилась в конце 1998 года, когда генпрокурор начал расследование истории с компанией Mabetex, занимавшейся вместе с ведомством Бородина реставрацией Большого Кремлевского дворца. Компрометация Бородина била и по Ельцину с его семьей, так что ФСБ получила указание перекрыть Скуратову кислород.

Облегчила задачу показанная в марте 1999 года по телевидению запись любовных утех с двумя проститутками «человека, похожего на генерального прокурора». Грех было этим не воспользоваться. По словам Скуратова, Путин был «лично причастен к незаконному возбуждению уголовного дела против меня. Именно его люди фабриковали материал». Насколько правдивы эти слова, мы не знаем. Но как бы то ни было, по материалам проверки ФСБ было возбуждено уголовное дело против Генпрокурора России, стоившее ему поста.

Скуратов явно переборщил, одновременно начав атаку на коварного олигарха (дела Аэрофлота, Andava, Forus), шефа Лубянки и Кремль. Этим он ослабил каждый удар, переоценил свои силы и провалился. По указу президента Ельцина опасный генпрокурор был временно отстранен от должности, а потом по решению Совета Федерации его сняли с поста. Уголовное дело против Собчака забуксовало, а 10 ноября 1999 года было прекращено за отсутствием состава преступления. Заглохло и дело по Mabetex.

Дела Собчака, Скуратова и Mabetex, слившиеся для Путина воедино, имели важные последствия. Глава ФСБ стал в глазах Бориса Ельцина одним из самых верных ему людей. Он продолжал к нему присматриваться, пока не выводя в высший эшелон власти. В мае 1999 года Ельцин назначил Сергея Степашина премьер-министром вместо опального Евгения Примакова. Возможно, тогда он делал ставку на Степашина, о чем подумали и в Вашингтоне. Но нападение чеченских боевиков на Дагестан в начале августа расставило всё по своим местам. Степашин с его «чеченским синдромом» казался слишком мягким и нерешительным. И больной хозяин Кремля сделал свой выбор.

10 августа 1999 года Владимир Путин стал главой правительства России. Он возглавил и успешно провел операцию по разгрому и изгнанию международных террористов (создателей «кавказского халифата») из Дагестана. В ответ Россию потрясли взрывы в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Террористов надо было уничтожить. 16 сентября на заседании правительства новый премьер с металлом в голосе сказал: «Сделать это нужно сегодня, быстро, решительно, сжав зубы – задушить гадину на корню». А через неделю он произнес историческую фразу, которая вознесла его на пик популярности: «Мы будем преследовать террористов везде. В аэропорту, так в аэропорту. Вы уж меня извините, в туалете поймаем – мы и в сортире их замочим. Всё. Вопрос закрыт окончательно».

Народ услышал от высшего государственного лица то, что давно хотел слышать, и это открыло Путину путь к кремлевскому трону. Но на пути молодого решительного премьера встали ельцинские олигархи, почуявшие угрозу своему всевластию. Некоторые из них имели наглость в рабочем кабинете премьер-министра сказать ему: «Ну вы же понимаете, что в этой стране вы никогда не будете президентом!» На что Путин, улыбнувшись, ответил: «Посмотрим».

Сопротивление «давосской семибанкирщины» было отчаянным. Но Ельцин настоял на своем, хотя даже ему это далось не просто. Об этом говорит фраза, которую сказала на ухо Строубу Тэлботу дочь Ельцина по время встречи в Барвихе в июне 2000 года с Биллом Клинтоном. Мы ее уже приводили, но повторим: «Это было действительно очень трудно – продвинуть Путина на пост. Это была одна из самых трудных задач, которую мы когда-либо решали».

За назначение Путина преемником Ельцина выступала его дочь Татьяна Дьяченко и ее новый избранник и будущий муж Валентин Юмашев, который имел большое влияние в ельцинской «семье». По воспоминаниям российских политиков, в критические дни августа 1999 года именно он выступил инициатором назначения Владимира Путина премьер-министром РФ, а до того продвигал Путина во время его карьеры в Администрации президента, что признает сам Юмашев. Будущий ельцинский зять был в числе узкого круга лиц, участвовавших в «смотринах» Путина на горнолыжной базе «Гладенькая» в Саяногорске осенью 1999 года. В тайных «смотринах» участвовал и олигарх Олег Дерипаска, женатый на дочери Юмашева Полине. Там, в Саяногорске, Путин получил благословение ельцинской «семьи» на то, чтобы стать преемником «царя Бориса», хотя последнее слово было за самим «царем».

Наина Ельцина в недавно вышедших мемуарах «Личная жизнь» раскрыла, как Владимир Путин смог прийти к власти. Она поведала, что ее супруг долго присматривался к нему, предоставив «со скрипом» пост главы Контрольного управления президента. Присмотревшись, Борис Ельцин счел Путина очень умным человеком и грамотным руководителем. Окончательно доказать свои деловые качества Путину удалось, исполняя обязанности председателя правительства. Вдова Ельцина подчеркнула, что ее муж никогда ни с кем не обсуждал кандидатуру Путина в качестве своего преемника, это было его личным решением.

Решающий разговор состоялся за несколько дней до отставки Ельцина накануне 2000 года. Вспоминая его, Путин сказал: «Я никогда не стремился стать преемником Ельцина. Но в разговоре со мной накануне отставки Борис Николаевич сказал: „Вы знаете, я принимаю такое решение еще и потому, что люди вам верят“. И это убедило меня».

Конечно же, Ельцин лукавил. В мае 1999 году он едва избежал импичмента в парламенте, где оппозиция выдвинула против него серьезные обвинения по пяти пунктам, включая незаконное подписание Беловежских соглашений, приведших к развалу Советского Союза; расстрел российского парламента в октябре 1993 года и развязывание Первой чеченской войны в декабре 1994-го.

Каждое из этих обвинений тянуло на тюремный срок, поэтому Ельцин очень опасался за себя и членов своей семьи. Своим царедворцам «царь» не верил, ибо знал, что, спасая свою шкуру, они его предадут. Ему нужен был человек, не способный на предательство. И он увидел такого человека во Владимире Путине.

Ельцину предоставили на него подробнейшее досье, где была зафиксирована поразительная верность Путина Анатолию Собчаку, которого он не предал в июне 1996 года, а потом спас от ареста. Там был эпизод с усмирением погромщиков в Дрездене в декабре 1989 года. Была рекомендация зятя президента Валентина Юмашева (он первым обратил внимание Ельцина на бывшего питерского чиновника), был отзыв Павла Бородина и много чего еще.

Изучив всё это и крепко семь раз подумав, Ельцин решился доверить Путину свою судьбу, и не ошибся. Плавно сменив политический курс, Владимир Путин не предал человека, сделавшего его президентом. Первым же указом после вступления в должность, он дал государственную гарантию неприкосновенности Борису Ельцину и членам его семьи.

О характере человека и его внутреннем мире можно судить по строению тела («конституции»). Владимир Путин по телесной «конституции» – лептосоматик (по-гречески – узкотелый, каковым в молодости и был). Этому строению тела соответствует шизотимический темперамент. Шизотимик – человек малообщительный, замкнутый в себе, склонный к колебаниям, и в то же время упрямый и малоподатливый к изменениям.

«Аристократическая» сдержанность таких людей – это на самом деле подавляемая тревога, неуверенность в себе. Но обратной стороной этой медали является воля, поэтому шизотимики бывают как робкими и неуверенными, так и очень волевыми людьми. Волю они воспитывают годами. Для закаливания воли и выработки смелости занимаются силовыми видами спорта – борьбой, боксом и т. п., а неуверенность компенсируют заносчивым поведением. Иногда пасуют в ситуациях, требующих решительности. Но дабы доказать обратное, прибегают к неожиданным для всех сверхрешительным мерам.

Оказавшись на высоком посту, такие люди считают себя если не самозванцами, то не самыми достойными. Они видят в себе множество недостатков и потому в лидеры сами не лезут. Они очень прислушиваются к мнению окружающих, неравнодушны к тому, что о них думают и говорят. Главными чертами характера таких людей являются: чрезмерная чувствительность и впечатлительность, высокие моральные требования к себе, сильное чувство долга и ответственности, склонность к самокритике. Людям такого типа свойственно презрение к внешним удобствам жизни и роскоши, доходящее порой до крайней воздержанности.

Ну а теперь сопоставим. Путин с детства был щуплым, невысоким мальчиком. Закаляя волю, занялся самбо, потом – японской борьбой дзюдо. Друзья отмечают, что он тренировался неистово, был опасным соперником на борцовском ковре и добился немалых успехов.

Волевым усилием Путин лепил себя сам. В 1970 году конкурс на юридический факультет ЛГУ – кузницу кадров КГБ – составлял 40 человек на место! Родители ничем помочь не могли. Но Путин поставил перед собой цель – поступить в университет – и ее достиг.

В разведку он пошел скорее не потому, что романтик. А потому, что это лучшее поле для самореализации его скрытной, волевой натуры. В КГБ на Путина была лишь одна отрицательная для разведчика характеристика, сделанная психологом: «Пониженное чувство опасности», – рожденное внутренней жаждой самоутверждения.

Всё дальнейшее случилось по воле обстоятельств, от Путина не зависевших. В июне 1996 года казалось, что на его карьере поставлен крест. Но он волею случая неожиданно пошел вверх. И чем выше возносился, тем сильнее удивлялся своему вознесению. Когда в мае 1998 года Путина назначили главой ФСБ России и представили к званию генерала, он от звания отказался и при этом искренне вопросил: «Какой же я генерал?!» Путин стал единственным главой Лубянки не в генеральском звании.

А когда 31 декабря 1999 года Борис Ельцин ушел в отставку и назначил его своим преемником, то в первом же интервью ОРТ Путин искренне заявил: «Я никогда к этому не стремился. <..> Так у меня сложилась жизнь и всё, что со мной происходило, было для меня в известной степени неожиданным. Просто я оказывался в конкретном месте, где в конкретное время возникали проблемы, которые нужно было решать. Я их, по возможности эффективно, решал и никогда не думал, как это отразится на карьере».

Все знающие Путина люди характеризуют его человеком скромным, почти застенчивым, исполнительным, обязательным и порядочным. Характерно, что он никогда не критиковал КГБ и даже сталинское НКВД. Выступая перед группой российских писателей в Москве, он сказал: «С моей стороны было бы лицемерием критиковать ведомство, в котором я проработал долгие годы». А однажды бросил: «Я не читаю книг предателей родины».

В одном из интервью ныне покойный властелин полумира Дэвид Рокфеллер рассказал, что за свою долгую жизнь встречал множество негодяев из разных стран, среди которых были высокопоставленные чиновники. Всех их объединяло одно – наличие цены, за которую человек готов продаться. Были такие люди и в руководстве Советского Союза, с которыми за деньги Рокфеллер легко решал свои дела. Всех их интересовала финансовая сторона вопроса, а о своей стране никто из них не думал. Единственным, кого не удалось подкупить, был Владимир Путин. Рокфеллер пытался, но ничего не вышло. Путин прямо сказал, что не возьмет денег, так как любит Родину. Поэтому американский магнат призвал граждан России держаться за своего лидера, ведь таких людей единицы. Видимо, речь идет о событиях вокруг ЮКОСа в начале 2000-х, когда Рокфеллер хотел купить эту компанию через Chevron и Exxon. Договорился с Ходорковским. Но Путин сделку сорвал. Рокфеллер предложил ему огромную взятку, исчислявшуюся суммой с восемью нулями, но Путин отказался ее принять. В итоге Рокфеллер потерял ЮКОС, но Путина зауважал. Об этом сообщали американские СМИ.

Вторая чеченская война стала способом изживания внутренней нерешительности Путина на премьерском поприще. Но если бы общественное мнение России осудило его за кровь и гибель людей в Чечне, то неизвестно, как бы он себя повел. Мнение народа архиважно для Путина. Поддержка снизу убеждает его в своей правоте и придает сил. Идя на решительные шаги, Путин никогда не спешит, семь раз отмеряет, обдумывает, и лишь когда нет иного выхода, рубит гордиев узел. Так было в ситуации с Крымом, так было и с СВО.

У Путина обостренное чувство долга. Оно заставило его в декабре 1989 года выйти к толпе погромщиков, чтобы не пустить их в дрезденский офис КГБ. Оно же придает президенту Путину сил в отстаивании интересов России на международной арене, что так не нравится Западу. А что касается его способности к неожиданным для всех решительным поступкам, то история воссоединения Крыма с Россией, операция в Сирии или миротворческая миссия в Карабахе лучшее тому доказательство.

Такие люди сами не предают и никому не прощают предательства. Поэтому столь болезненной была реакция Путина на сбитый турками российский бомбардировщик Су–24 в Сирии. Путин счел это «ударом в спину» со стороны президента Турции Эрдогана, которого называл своим другом, и никогда ему этого не простит. В этом и сила, и слабость Путина как политика. Взяв на себя обязательства, Путин их выполняет, даже понимая, что другая сторона «мухлюет». Вспомним Минские соглашения, которые Путин выполнял, а западные лидеры обманывали его, готовя Украину не к миру, а к войне с Россией, что потом признали бывшие канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Франсуа Олланд.

Обостренное чувство долга не позволяет Путину расслабиться. Внутренне он не любит показные шоу, которые ему устраивают имиджмейкеры, но как политику ему нужна поддержка народа, он должен чувствовать «пульс народной жизни», и потому участвует в многочасовых телевизионных общениях, какие не может позволить себе ни один мировой лидер. От народа Путин берет энергию, хотя политику творит кулуарно.

Находясь при власти в Санкт-Петербурге, Путин стремился контролировать всё и вся. В 1994 году, став первым заместителем главы правительства города и председателем Комитета по внешним связям, Путин курировал деятельность Главного управления внутренних дел по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, управление административных органов мэрии, управление юстиции и регистрационной палаты, управление по связям с общественностью; руководил межправительственной комиссией по сотрудничеству с сопредельными регионами, комиссией по борьбе с наркоманией и наркобизнесом; обеспечивал взаимодействие мэрии с территориальными органами Министерства обороны и Министерства внутренних дел, Федеральной службы контрразведки, Таможенного комитета, представительствами МИДа и Министерства внешнеэкономических связей, Генеральной прокуратуры, управления валютного контроля, судами, внешнеэкономическими организациями и предприятиями гостиничного комплекса, а также с общественными и общественно-политическими объединениями.

Всё это на Путина никто не «вешал», он взвалил на себя сам и, став президентом страны, сохранил привычку брать на себя всё и вся – от внешней политики и назначений в правительстве до покупки тренажера больной девочке в Самаре или помощи жертвам наводнений в русской глуши. Видя это, народ со всеми своими бедами идет к нему. Эта интенция в натуре Путина, окрепшая в 1990-е годы в Петербурге. Собчак постоянно находился в Москве или за границей, и Путин фактически руководил городом. Руководил умело и жестко.

Вот что сказал Сергей Степашин, хорошо узнавший его в те времена: «Путин не из тех, кем можно кукловодить. У него всё получилось очень быстро. Внешне, вроде, такой спокойный, незаметный, тихий человек, но хватка, которую почувствовали все крупные финансисты в Питере, была потрясающая. За это ему дали прозвище – „Штази“».

В Москве ельцинские олигархи повелись на «незаметный» вид Путина и жестоко просчитались. В июне 2000 года – через месяц после инаугурации в Кремле – новый президент собрал олигархов на своей подмосковной даче и повел разговор на тему: «Награбленное будем возвращать?» После откровенного разговора «кремлевский» журналист спросил одного из участников беседы: «Чего он от вас хотел?» – И услышал в ответ: «За вымя хотел пощупать». Ельцинские «семибанкирщики» думали, что Путин к ним ласкается, а он у них «вымя» вырвал!

Путин проявил себя и на ниве бизнеса. В своей новой экономической политике «врастания партии в капитализм» реформаторская верхушка КПСС и КГБ опиралась на сеть созданных ею системообразующих банков. В Москве крупнейшими из них были: Всероссийский биржевой банк, Автобанк, Уникомбанк, Банк профсоюзов СССР, Токобанк, Главмосстройбанк, Часпромбанк.

В Ленинграде таким банком стал акционерный банк «Россия», учрежденный летом 1990 года Ленинградским обкомом КПСС и Ленинградским УКГБ для финансовых операций с заграницей. Первым председателем совета директоров банка стал управляющий делами Ленинградского обкома партии Аркадий Крутихин. На этот банк опирался в своей деятельности Владимир Путин, что видно из документов мэрии Санкт-Петербурга. Крупнейшими акционерами банка являются близкие к Путину люди (Ю.В. Ковальчук, Г.Н. Тимченко и др.), поэтому в 2014 году банк первым попал под санкции США и Евросоюза, свернул свою деятельность за границей, зато открыл филиал в Крыму.

В бытность Путина первым заместителем Собчака в Петербурге расцвел Астро-банк, вице-президентом которого стал последний глава УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области генерал-лейтенант А.А. Курков – бывший начальник Путина.

Путин налаживал связи с крупными западными корпорациями и банками. Еще в Ленинградском университете он курировал не только иностранных студентов, но и совместное предприятие ЛГУ с американской компанией Procter & Gamble. А когда Путин возглавил Комитет по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга (КВС), то открыл в городе филиалы трех крупных западных банков: РNB – Dresdner Bank, нью-йоркского City Bank и французского Credit Lyonnais, опередив в этом деле Москву.

Хотя работал Путин с западными партнерами своеобразно. Вот что сказал бывший председатель Ленсовета А.Н. Беляев, сменивший на этом посту Собчака: «Путин работал с иностранными партнерами, скорее, как разведчик, а не как чиновник. Он создал систему, которая больше собирала информацию и контролировала действия инвесторов, чем пыталась создать общие правила игры на новом рынке».

Следуя сталинскому лозунгу «Кадры решают всё», Путин создал эффективную управленческую команду, которую называют «командой Собчака», хотя на самом деле это была команда Путина, которая вместе с ним перебралась в Москву и доныне правит страной. Персоналии в этой команде со временем менялись. Мы назовем ее первый состав, где прежде всего надо назвать три фамилии.

Первым в этом списке стоит Игорь Сечин. Он учился на филологическом факультете ЛГУ в португальской группе, а потом по линии внешней разведки работал в португалоязычных странах – Мозамбике, Анголе и Бразилии. С июня 1991 года и поныне Сечин неразлучен с Путиным, являясь его надежной опорой. В 1991–1996 годах он работал в Смольном, возглавляя аппарат КВС. Потом Путин перетащил Сечина в Москву. А когда 31 декабря 1999 года Ельцин назначил Путина исполняющим обязанности президента России, то первым кадровым назначением он утвердил Сечина заместителем главы Администрации президента, которую тогда возглавлял ставленник ельцинских олигархов Александр Волошин. Когда в 2008 году произошла кремлевская рокировка и Владимир Путин возглавил правительство России, то Сечин стал его первым замом, при том, что с 2004 года возглавляет Роснефть – крупнейшую нефтяную компанию по запасам черного золота.

Вторым человеком является теперь уже бывший глава правительства и президент Российской Федерации Дмитрий Медведев. В мэрии Санкт-Петербурга он работал помощником Собчака по юридическим вопросам, а в Комитете по внешним связям был экспертом при заключении договоров и сделок с зарубежными контрагентами, плотно работая с Путиным. Говорят, что в 1992 году именно Медведев занимался ситуацией по продаже редкоземельных металлов в обмен на продовольствие, и с тех пор они неразлучны. В 2008 году Путин уступил Медведеву президентский пост, а потом, вернувшись в Кремль, до последнего держал его на посту премьера, хотя «рокировка» правительства давно назрела. 15 января 2020 года правительство Медведева ушло в отставку (главой правительства стал М.В. Мишустин), а на следующий день бывший премьер-министр занял должность заместителя председателя Совета безопасности РФ.

Замыкал первую «путинскую тройку» Алексей Кудрин, возглавлявший в начале 1990-х Комитет по экономике и финансам мэрии Санкт-Петербурга. И хотя Кудрина считают «человеком Чубайса», потому что в августе 1996 года Анатолий Чубайс, возглавлявший тогда Администрацию президента Ельцина, назначил его своим заместителем, самим пребыванием на свободе бывший министр финансов России обязан Путину. В конце 1990-х Кудрин был фигурантом трех уголовных дел: о финансовых операциях жилищной корпорации «Двадцатый трест»; о махинациях на рынке погребальных услуг Петербурга и дела о злоупотреблении жилищными ссудами. Сотрудники возглавляемого Кудриным комитета мэрии Петербурга фигурировали в ключевых эпизодах уголовного дела риэлторской компании «Ренессанс», которая якобы строила элитное жилье и в обмен на разные услуги дарила апартаменты высшим городским чиновникам. Позже эти дела были закрыты.

Главной опорой Путина стала когорта сотрудников спецслужб, которых президент привел во власть, расставив по ключевым местам. Там десятки имен, но главные среди них три. Первый – это бывший разведчик-нелегал Сергей Иванов. Еще в середине 1970-х он служил в Ленинградском УКГБ в одном подразделении с Путиным. Потом работал за границей и в центральном аппарате Службы внешней разведки России, откуда в 1998 году ушел в отставку. В 2000-е был министром обороны. C декабря 2011 года возглавлял Администрацию президента Российской Федерации. В августе 2016-го ушел в отставку по собственному желанию, но, по настоянию президента, остался в составе Совета безопасности России. Бывшая госсекретарь США Кондолиза Райс в своих мемуарах «Высшая честь» так охарактеризовала Иванова: «Сергей был жестким и немного подозрительным по отношению к Соединенным Штатам, однако на него можно было положиться. Он никогда не обещал сделать того, что сделать не мог. Вне зависимости от должностей и званий Иванов оставался безотказным каналом связи с Путиным даже в самых деликатных ситуациях. В отношениях между Белым домом и Кремлем этот канал был самым важным и адекватным».

Второй по значимости персоной в окружении Президента РФ долгое время был Николай Патрушев. Тоже ленинградец, сослуживец Путина по Ленинградскому УКГБ. В 1999 году он сменил его на посту директора ФСБ и десять лет возглавлял это ведомство, а затем стал секретарем Совета безопасности Российской Федерации. В мае 2024 года был освобожден от этой должности и назначен помощником Президента РФ, а в августе возглавил созданную указом В.В. Путина Морскую коллегию России.

Далее следовал еще один чекист, уроженец Великого Новгорода, Виктор Иванов. Он старше Путина на два года. В 1974 году окончил Ленинградский электротехнический институт связи имени М.А. Бонч-Бруевича по специальности «радиосвязь», где познакомился с еще одним членом путинской команды, Борисом Грызловым. После окончания института служил в Советской армии, потом работал инженером ленинградского НПО «Вектор». В 1977 году окончил Высшие курсы КГБ и до 1994 года служил в Управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области, пройдя путь от оперуполномоченного районного отдела до начальника отдела по борьбе с контрабандой. В 1987–1988 годах принимал участие в военном конфликте в Афганистане, входя в состав группы сотрудников советских спецслужб, действовавших под наименованием «Каскад». В октябре 1994 года был уволен в запас в звании полковника, и при содействии Путина назначен начальником управления административных органов мэрии Санкт-Петербурга. После переезда в Москву Путин забрал его с собой. В 2000 году Иванов стал заместителем главы Администрации президента РФ. Был очень влиятельной фигурой, его называли «теневым начальником кадров Кремля». С мая 2008-го по апрель 2016 года возглавлял Федеральную службу Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков. И хотя в мае 2016 года Иванов был выведен из состава Совета безопасности РФ, он не выпал из круга близких к президенту персон.

Раньше близким к Путину человеком был Виктор Черкесов – в прошлом начальник Следственного управления УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области, затем его глава. В 1997 году Черкесов устроил побег Анатолия Собчака из Питера за границу. В начале 2000-х он был представителем президента России в Северо-Западном федеральном округе. Но потом они разошлись во взглядах. Черкесов вступил в КПРФ и стал депутатом Госдумы от компартии. В ноябре 2022 года он умер.

К этому списку надо добавить братьев Бориса и Аркадия Ротенбергов. Аркадий – миллиардер и спортивный функционер – считается близким другом Путина. Вместе с совладельцем компании «Сибур» Геннадием Тимченко основал в Петербурге спортивный клуб дзюдо «Явара-Нева», почетным президентом которого числится Путин. Инвестировал крупную сумму личных денег в строительство Крымского моста, за что в 2020 году был удостоен звания Героя Труда Российской Федерации. Его младший брат Борис является совладельцем СМП-банка, имел гражданство Финляндии. Оба брата после начала СВО на Украине попали под санкции Запада. Особого внимания заслуживают также братья Юрий и Михаил Ковальчуки. Первый в советские времена занимался научной работой и был одним из руководителей ленинградского Физико-технического институа имени А. Иоффе. В постсоветские времена стал банкиром, председателем совета директоров питерского акционерного банка «Россия», включен во все санкционные списки Запада. Его сын Борис в 2009–2024 годах возглавлял государственную компанию «Интер РАО», а затем стал председателем Счётной палаты Российской Федерации, заменив на этом посту Кудрина. Старший брат Юрия Ковальчука, Михаил, возглавляет знаменитый Курчатовский институт в Москве, который ныне является одним из флагманов российской науки, на его финансирование выделяются большие деньги. В ближний круг Путина также входил совладелец акционерного банка «Россия» Николай Шамалов. Его старший сын Юрий возглавлял Газпромбанк, а в 2008 году возглавил крупнейший в России негосударственный пенсионный фонд – Газпромбанк-фонд, соучредителями которого являются ПАО «Газпром» и АО «Газпромбанк». Младший сын Николая Шамалова, Кирилл, был вице-президентом «Сибура» и до января 2018 года являлся зятем Путина. Все Шамаловы состоят в санкционных списках Запада.

Эта команда бывших сослуживцев, партнеров, друзей и родственников Владимира Владимировича долго определяла и ныне во многом определяет лицо правящей элиты России. Со временем в ближний круг президента входили другие люди, в их числе бывший губернатор Санкт-Петербурга Валентина Ивановна Матвиенко, ныне возглавляющая верхнюю палату российского парламента. Но время берет свое.

Ныне из «стариков» в ближнем круге президента остались трое: Николай Патрушев, Дмитрий Медведев и Игорь Сечин. Первый с августа 2024 года возглавляет Морскую коллегию Российской Федерации и отвечает за морскую стратегию государства и развитие российского флота. Он воспитал себе достойную смену. Оба сына Николая Платоновича верно служат России, а старший (Дмитрий) стал видным государственным деятелем. Сечин по-прежнему возглавляет «Роснефть». Ну а Дмитрий Анатольевич Медведев переживает вторую молодость, и так «жжет» в интернете в адрес наших западных заклятых «друзей», что дух захватывает. Долгое время на короткой ноге с президентом был министр обороны РФ Сергей Шойгу. Но после недавних разоблачений и арестов ряда высших чинов его ведомства, Путин отдалил Шойгу от себя, приблизив нового министра обороны А.Р. Белоусова.

Совершенно особую роль в жизни и деятельности нашего президента и всей страны играет Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. В его лице Путин нашел духовную опору своим делам, а Русская православная церковь стала надежной опорой государственной власти и скрепой народа в трудные времена, вернув и преумножив роль, какую РПЦ играла в России до Октябрьской революции. С нею в жизнь нашей страны и общества вернулся Бог. После десятилетий коммунистического безбожия идет духовно-нравственное оздоровление нации. Но, говоря о Путине, надо учесть еще два обстоятельства.

Путин – закоренелый чекист, патриот-консерватор, но с достаточно либеральными взглядами на экономику. Вот что сказал хорошо знавший его в конце 1990-х депутат Госдумы Николай Гончар: «Я бы назвал Путина государственником-либералом. Он считает, что в руках государства должно быть сосредоточено как можно меньше управляющих экономикой нитей, но по этому минимуму влияние государства должно быть ужесточено. <..> Для этого России нужна жесткая политическая система и внятное, понимаемое населением и инвесторами экономическое законодательство. Больше всего меня поразило то, что Путин по памяти цитировал книгу Людвига Эрхарда». А над рабочим столом тогдашнего почитателя немецкого экономического чуда в его первый президентский срок висел портрет Петра Великого. Сейчас диспозиция изменилась. Отвечая 19 декабря 2024 года на «Прямой линии» с народом на вопрос, Путин сказал: «Портретов нет. В одном рабочем кабинете есть икона, в другом установлен бюст Ломоносова», что тоже симптоматично. А любимым философом нашего президента является русский эмигрант первой волны, убежденный антибольшевик Иван Ильин, которого он часто цитирует. А вот Ленина Путин не любит, думаю – ясно, почему.

Президент России сочетает в себе и своей работе, казалось бы, несочетаемое. Он ратует за сильное государство, жесткое отстаивание национальных интересов во внешней политике и традиционные ценности в семейной и общественной жизни. Однако он против тотального советского огосударствления, за развитие частного бизнеса, при соблюдении социальных гарантий для простых людей. Путин – государственник-консерватор, умеренно либеральный экономист и умеренный социалист. Такое сочетание не сочетаемого делает его труднодоступным для понимания. Хотя у него есть предтечи. Схожих взглядов в Европе придерживался Шарль де Голль. Либералом-державником с опорой на народ был Пётр Столыпин. По своим взглядам, до разверзшегося ныне конфликта с Западом, Путин был близок к ним. И еще одно.

Выступая 18 декабря 1999 года перед ветеранами КГБ СССР и ФСБ России, Владимир Путин сказал: «Группа сотрудников ФСБ, направленная вами в командировку для работы под прикрытием правительства, на первом этапе со своими задачами справляется» (Аплодисменты в зале). Многие приняли это за шутку. Но это была не шутка, а скрытый от непосвященных пласт жизни, о котором не принято говорить.

Путин не был классическим разведчиком-нелегалом. Он не внедрялся в военные или политические структуры противника, не занимался промышленным шпионажем. Его профессией было индивидуальное общение с людьми. Он общался и вербовал. В СССР – иностранцев. В ГДР – функционеров СЕПГ, а во время торгово-промышленных ярмарок в Лейпциге и других городах вербовал агентуру среди западных бизнесменов и выуживал их секреты.

По возвращении «с холода» подполковника Путина перевели в действующий резерв разведки КГБ. Это система эффективного осуществления разведывательной деятельности, при которой кадровый сотрудник разведки с применением различных вариантов маскировки внедряется на работу в гражданское учреждение. Выбор учреждения и должности обусловливается требованиями интересующей разведку линии работы.

В последние годы существования СССР в недрах КГБ сложились две партии: партия ортодоксов, жестко отстаивавшая «завоевания социализма», и партия реформаторов, глядевшая на перспективу. Последних было много в разведке. Руководство Ленинградского управления КГБ начало работать с плеядой новых политических лидеров, которых вынесла горбастройка. Путина как офицера действующего резерва КГБ внедрили в гущу демократической оппозиции советскому строю – Ленинградский университет, очевидно, с задачей сбора агентурной информации и вербовки перспективных агентов. На этом поприще он быстро сблизился с одним из лидеров демократического движения Анатолием Собчаком и стал его правой рукой.

Вот как Собчак в одном из последних интервью описал их встречу: «Когда меня в 1990 году избрали председателем Ленсовета, я стал формировать команду и совершенно случайно встретился с ним. Мы разговорились. Я стал выяснять, чем он занимается, что и как. Он мне сказал, что работал за границей. Мне как раз нужен был помощник со знанием языков и ситуации. Воспоминания о нем, как о студенте, у меня были самые положительные, и я его пригласил. Вначале он работал по совместительству, а через месяц или два перешел на постоянную работу в Ленсовет и стал сначала моим помощником, а потом моим заместителем – в силу черт характера, которые позволяли ему выполнять любое поручение и задание очень добросовестно и четко».

Но вот что рассказал бывший сокурсник Путина, уже знакомый нам прокурор Леонид Полохов: «Информация, что Собчак знал Путина еще во время его учебы в ЛГУ, не соответствует действительности. Собчак тогда работал ассистентом одной из кафедр юридического факультета и временно замещал заболевшего преподавателя в одной из групп. В лучшем случае он мог мельком знать старосту группы. Но никак не рядового студента Путина».

А вот свидетельство генерала КГБ С. Н., курировавшего работу Путина: «С приходом к городскому рулю Собчака, в демократическом угаре в разных учреждениях города начали закрывать точки действующего резерва КГБ. Система болезненно воспринимала эти вещи, так как разрушались годами создававшиеся эффективные механизмы работы. В Ленгорисполкоме существовала тогда незаметная должность инженера управления внешних сношений, служившая крышей действующего резерва КГБ. Она имела серьезный вес, поскольку позволяла решать многие важные вопросы, и руководству КГБ очень не хотелось ее терять. И тут появился Владимир Владимирович. При этом выяснилось, что он и Собчак соприкасаются очень плотно. Кадры ситуацию учли и предложили занять эту должность человеку, который известен Собчаку. И когда Собчаку была названа фамилия, то он сразу сказал: „Я его знаю, беру“. Так Путин оказался на этой должности (из нее вырос Комитет по внешним связям мэрии Петербурга. – А. М.) и был выведен в резерв. Из-за кадрового голода Путин стал для Собчака незаменимым помощником. Он помог Собчаку укомплектовать ряд ведущих подразделений кадрами, которые тоже зарекомендовали себя очень хорошо».

Так было проведено «внедрение» в постсоветскую политическую элиту России Владимира Путина и группы офицеров КГБ. Дальше взрастившая их система двигала своих воспитанников по карьерной лестнице и привела к вершинам власти.

«Разоблачили» Путина в 1993 году. Кто-то из сослуживцев подбросил компромат в популярную питерскую газету «Час пик». Газета вышла с сенсационным материалом о том, что заместителем Собчака является действующий сотрудник спецслужб. Разразился скандал. Собчак вызвал Путина к себе и предложил сделать выбор: либо работа в спецслужбах, либо в мэрии. Путин выбрал второе. Написал рапорт и ушел в отставку. По словам генерала С. Н., «он был одним из многих, кто в тот период ушел, и одним из немногих, о ком система искренне сожалела».