Серия «Неведомая Русь»

© С. Ермаков, предисловие, комментарии, 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Афанасий Викентьевич Ярушевич (1867–1918/1924) родился в Виленской губернии в семье псаломщика. Окончив с отличием Виленскую духовную семинарию, поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. После завершения образования начал педагогическую карьеру. Преподавал в Виленском духовном училище, Смоленской духовной семинарии. В сентябре 1907 года стал директором первой в Беларуси Молодечненской учительской семинарии.

К научной работе пристрастился еще в студенческие годы, когда был учеником Михаила Кояловича и Платона Жуковича. Ярушевич, двигаясь по следам своих наставников, примкнул к так называемой школе западнорусистов. Сторонники этого течения рассматривали белорусов как этнографическую группу единого общерусского народа, каковой подход отчетливо прослеживается и в принадлежащей перу А.В. Ярушевича первой попытке написания биографии яркого военного и государственного деятеля Великого княжества Литовского – князя Константина Ивановича Острожского. Книгу эту много (и часто вполне обоснованно) критиковали, но, тем не менее, труд Ярушевича заслуживает внимания и сегодня, ведь он посвящен действительно яркой исторической личности и, по сути, остается единственной биографией князя.

Большинству читателей имя К.И. Острожского мало что скажет; лишь те, кто интересуется становлением единого Русского государства с центром в Москве, сложным временем рубежа XV и XVI веков, скорее всего, кивнут с узнаванием, – но и они едва ли особо много знают о герое исследования Ярушевича.

Итак, несколько слов о контексте эпохи. На землях Владимиро-Суздальской Руси продолжается формирование единого государства. Великое княжество Московское набирает силу и претендует на власть над всеми землями, входившими в состав Древней Руси (и не только). Одновременно на западе и юго-западе от Москвы с XIII века существует еще одно, тоже в значительной мере русское, государство – Великое княжество Литовское, Жемайтское и Русское. Оно включает все земли нынешней Белоруссии, значительную часть Украины, часть территории Польши, а также западные земли современной России, в том числе Смоленск, Брянск и Курск. С 1386 года Великое княжество Литовское находилось в унии с Королевством Польским, отчего нередко говорят о Польско-Литовском государстве.

Два государства, история которых восходит к одному истоку – Древней Руси, были обречены на противостояние. И дело не только в том, что многие правящие роды вели происхождение от легендарного Рюрика, но прежде всего, конечно, в экономических причинах.

Кроме того, проблема в значительной мере отягощалась очень важным для того времени фактором, а именно религией. Граница между «своими» и «чужими» в Средневековье проходит именно здесь. Национальность не так важна, как вероисповедание, принадлежность к определенной конфессии. Люди того времени в массе своей действительно веруют, искренне убеждены в спасительности именно своего выбора, экономика для них в значительной мере вторична (даже если в действительности это не так).

В Великом княжестве Литовском вопрос отношений между православными и католиками стоял очень остро, особенно если учесть, что у власти по большей части находились последние. Католическая церковь упорно стремилась перетянуть на свою сторону православных верующих, подчинить «схизматиков», не признающих римскую версию филиокве и главенство папы. В ход идут буквально все средства, от уговоров и унии до прямых репрессий, а потому вопрос защиты русского православного населения разных сословий стоит остро…

А тут еще сугубо православная Московская Русь рядом.

И вот два великих княжества, Московское и Литовское, вступили в нешуточную борьбу друг с другом. Впрочем, и контакты, и конфликты шли издавна, ещё с XII–XIII веков, когда суздальские, смоленские или галицкие князья помнили, что они находятся в близком родстве, что не мешало им по-родственному устраивать кровавые разборки.

В 1478 году Великий князь Московский Иван III присоединяет новгородские земли. Новгород Великий, богатый торговый город, когда-то даже не относивший себя к Руси, подчиняется новому властному центру, пусть, что называется, со скрипом. Через два года, в 1480-м, Москва окончательно избавляется от власти Орды. Татарская угроза остается, но «выход» уже платить не нужно. Появляется возможность экспансии, и вполне логично обратить взгляд на Запад, на старые русские земли, где живет «свое» население.

В 1487 году началась так называемая Пограничная, или Странная, война. Необъявленный конфликт с Москвой, к которому Литва, по сути, не готова, длится на протяжении долгих лет с переменным успехом. И немалую роль в нем суждено будет сыграть К.И. Острожскому.

Род Острожских известен с середины XIV века, но, скорее всего, это ветвь князей Пинских и Туровских, происходивших от Святополка II Изяславича, правнука Владимира Святого. Рано осиротевший княжич воспитывается боярами и старшим братом Михаилом. С 1486 года он с братом находится при дворе Великого князя Литовского Казимира, рано проявляя себя как одаренный военачальник. Особенно ярко раскрывается его талант в борьбе с татарскими набегами на южные границы Литвы. Защищают государство по большей части именно русские люди, населявшие эти территории. Руководит обороной от татар князь К.И. Острожский, он вырабатывает тактику боевых действий, которая приносит успех. Его военные удачи немало способствуют возвышению «русской партии» в Литве. С 1497 года Острожский – великий гетман (то есть главнокомандующий) Великого княжества Литовского.

Но разгорается новый этап войны с Москвой. В 1500 году в битве у реки Ведроши литовское войско потерпело неудачу. В плен попали немало знатных людей, в том числе и К.И. Острожский. Впрочем, о плене, переходе на службу Москве, побеге и возвращении на родину лучше прочитать в самой книге.

Вернувшись, Острожский вновь занял пост великого гетмана, продолжая противостоять и татарским набегам, и усилиям Москвы. Отмечают, что в стесненных условиях тогдашней Литвы он даже нередко тратил собственные средства на снаряжение и обеспечение войска. Самой яркой его удачей, несомненно, стало поражение, нанесенное московским отрядам под Оршей осенью 1514 года, когда Острожский смог обратить в бегство восьмидесятитысячную армию московского князя. По возвращении в Литву по особому распоряжению короля Сигизмунда 3 декабря он был почтен торжественным триумфом – случай для того времени уникальный.

Конечно, с точки зрения Москвы Острожский был изменником, нарушителем данного слова, клятвопреступником. Но если вспомнить, что сменить сторону его заставили силой, добиваясь цели особо жестоким обращением, то поступок князя, который стремился вернуться на родину, к семье, вполне объясним. В любом случае судить о событиях пятисотлетней давности, опираясь на мнение только одной стороны, да еще по нынешним меркам, едва ли правильно.

В любом случае Острожский остается выдающимся военачальником, одно имя которого заставляло татар прекращать набеги и поворачивать назад, как было, например, в 1516 году.

Если верить летописям, то Острожский выиграл более 60 сражений, а проиграл всего два или три. Так ли это? Вопрос очень сложный. Да, он знавал и поражения. Часть из них случились не по его вине, а, например, из-за особенностей военной и государственной организации Великого княжества Литовского (1517 г.). Выяснить, сколько их было на самом деле, – задача уже современных историков.

С 1520-х годов князь Острожский все меньше воюет и все больше внимания уделяет обустройству собственных дел и прилагает титанические усилия, направленные на укрепление позиций православной церкви. На этой стезе он, используя свое влияние, добился больших успехов. Обширные связи и высокий авторитет князя позволили ему активно содействовать улучшению жизни русского населения, возводить новые храмы, защищать «старину».

Можно по-разному относиться к К.И. Острожскому, как и к любому другому историческому персонажу, тем более – жившему несколько веков назад. Несомненно, князь был сыном своего времени, и в силу этого оценивать его деяния современными мерками затруднительно. Но не отдавать должное его полководческим талантам и преданности идеалам, которые в то время выражались в первую очередь через связь с религией, в любом случае будет ошибкой.

Кроме того, рассказ о жизни князя открывает перед нами ту часть процесса становления будущей Большой России, о которой мы знаем сравнительно немного.

С. Ермаков

При научных беседах с людьми интеллигентными нас несколько удивлял тот факт, что под именем Константина Острожского обыкновенно подразумевался Константин Константинович, известный долголетнею борьбой за православие воевода киевский. Отец же его, Константин Иванович, всегда оставался и остается почти неизвестным, а между тем он боролся за православие не меньше сына, и во всяком случае гораздо успешнее. Только такие светила русской исторической науки, как Карамзин, преосв. Макарий и Соловьев, уделяют ему по нескольку строк, а для менее видных ученых Константин Иванович остается большей частью в тени, а иногда объединяется с личностью своего сына.

Причину неизвестности отца и славы сына мы усматриваем в различии эпох их жизни. Богатая событиями и поэтому разработанная эпоха 1550–1608 гг., на которую падают распространение в Литве протестантства, введение иезуитов, политическая и церковная унии, борьба Иоанна Грозного со Стефаном Баторием, составляет резкий фон, на котором сильно обособляются отдельные личности, часто и не так богатые духовными силами. Эпоха же Константина Ивановича, если ограничиться беглым обозрением ее, не блещет событиями, не выделяется резкостью скачков народной жизни, носит на себе будничный колорит. Не говорим о сравнительной древности и аналогичности обеих эпох – борьбе с татарами, Москвой, попытках к церковной и политической унии.

Но если внимательнее всмотримся во внутренний ход жизни эпохи Константина Ивановича Острожского, то увидим, что его жизнь и деятельность падает на весьма знаменательный и вместе весьма печальный период исторического развития Литовско-Русского государства.

Последнее переживало эпоху полной ломки внутреннего строя жизни, замены старых традиций, старых начал новыми, прямо враждебными прежним, – эпоху, когда ясно выставлялось на вид, что латинско-польские начала должны господствовать и заменить собою начала греко-русские, что культура католического Запада должна заменить культуру православного Востока хотя и не ясно, но ощутительно, выставлялась правительственная программа: общая нивелировка по латино-польским образцам. Понятна поэтому важность эпохи: в борьбе коренных русских и польско-латинских начал резче, чем когда-либо в другом случае, выставлялись и разъяснялись старые и новые основы жизни с одной стороны, с другой – столкновение и враждебность начал, олицетворяясь в личностях, людях активной борьбы, выдвигали весьма характерных деятелей, носителей тех или других начал жизни, деятелей, то поражающих цельностью своего характера, служения своей идее, то колеблющихся и не могущих найти выхода из созданной историческою жизнью дилеммы..

Интерес к этому далекому времени увеличивается еще и тем обстоятельством, что борьба только начиналась и обе стороны были почти равносильны. Если сторона православно-русская подавляла пассивною численностью и стремилась только сохранить в возможной чистоте начала своей внутренней жизни, то сторона латино-польская превосходила ее энергией, жаждой пропаганды, активностью и внешнею, показною, культурностью. Эти качества враждебных сторон создали борьбу, обострили ее и чрез несколько столетий привели Польско-Литовское государство к полному ослаблению внутренних сил и к политической смерти.

Впрочем, тогдашнее литовское правительство не могло всегда и неуклонно следовать своим принципам. Латино-польская программа его должна была считаться с целым рядом сопротивлений со стороны громадного большинства его подданных – с одной стороны, с другой – с притязаниями Польши на Волынь и Подолье. Отсюда в политике правительства являлась двойственность: в первом случае оно. опиралось на латино-польский мир, во втором – на русскую народность, душу литовского государственного организма… Вот почему литовские князья по возможности устраняли обострение этой борьбы и по временам сами становились на сторону православно-русских, тем более что многие коренные литовцы, усвоив латинство, проявляют самобытное, в русском духе, государственное самосознание и, будучи по вере католиками, с глубокой ненавистью относятся ко всему польскому (Лелюш, Мартин Гаштольд, Иван Семенович Сапега и др.).

Сообразно таким течениям и политика правительства, с Ягайло до Сигизмунда III, не была устойчивою. За грубым прогрессом латинства при Ягайло последовала значительная реакция в пользу православных при Витовте. Если Сигизмунд Кейстутьевич сильно склонялся к латино-полонизму, то Литовская Русь выдвинула Свидригайло с его смертельною ненавистью ко всему польскому. Убиение Сигизмунда за его полонофильство заставило Казимира держаться более примирительной политики; колебания Александра между двумя враждебными лагерями сопровождаются потерею трети всей территории Литовского княжества, полным ослаблением народного патриотизма, совершенным истощением финансовых и военных средств страны. Этот печальный факт, образумивший Александра, заставил Сигизмунда I дать православным возможно полную политическую и религиозную полноправность. Такова, в кратких чертах, политика литовского правительства по отношению к своим русским подданным.

С своей стороны православные поняли цели правительства, как скоро оно обнаружило их (при Ягайло), и не остались спокойными зрителями. Полная глубокого драматизма борьба за религиозную и политическую равноправность идет с лишком столетие, после чего из среды православных выдвигаются такие лица, которые сумели смягчить борьбу и мирными средствами доставить русской национальности сравнительную свободу вероисповедания_: и почти полную гражданскую полноправность.

Главною такою личностью является князь Константин Иванович Острожский, который, при содействии других лиц, надолго задержал усиление, насчет русских, латино-польских принципов. Последние получают безусловное господство только с 1560-х годов, после чего православие надолго занимает место гонимого вероисповедания.

Из сказанного видно, насколько интересно в историческом отношении время жизни кн. К.И. Острожского, т. е. конец XV и начало XVI века. В Западной Европе это время ознаменовалось именами Гутенберга, Савонаролы, Колумба, Коперника, Лютера, Карла V. Их идеи проникали в Литву; в борьбу латинских и греческих начал привносился новый дух, новое веяние, давшее осязательный плод несколько позднее. К сожалению, давность эпохи препятствует более или менее полному изучению ее; сказания о ней скудны и темны; далеко не многочисленные литературные памятники сбивчивы и односторонни. В московско-русских летописях – отдельные отрывки и заметки, почти не проливающие света на дела этой далекой эпохи; из летописей литовско-русских только две касаются этого времени – так называемая Супрасльская и Быховца; летописи польские, современные, хотя и носят заглавие «Хроник Польши и Литвы», но почти всецело заняты первою, о Литве же говорят мимоходом. Счастливым исключением является летопись Стрыйковского, хотя и не современная, но писанная вскоре после этого периода и, что ценнее всего, лицом добросовестным. Положим, сохранилось сравнительно много актов, грамот, записей, судебных актов, касающихся купли, королевских пожалований, юридических уставов, но все это написано по одному образцу, по одной форме, сухо и официально, так что вносит весьма мало света во внутреннюю, интимную жизнь современников, доставляет весьма немного данных для суждения о том, чем жило современное поколение, что думало оно и как думало. Вообще, за отсутствием частной переписки, подробных судебных актов, завещаний и т. п., не только трудно вникнуть во внутренний ход жизни данного времени, но подчас даже восстановить внешнюю последовательность явлений, их причинную связь и зависимость. Поэтому в суждениях о данной эпохе всегда приходится быть особенно осторожным в выводах и не ручаться за правильность своего суждения в каком-либо отдельном случае.

Сказанным определяется цель и задача нашего труда: проследить шаг за шагом глухую борьбу за православие и русскую народность, оценить услуги православно-русскому делу наиболее выдающегося деятеля этой эпохи, кн. Константина Ивановича Острожского, обозреть его труды на пользу православной церкви и выяснить на положении его как представителя западнорусов положение и значение русских в Литве того времени. И если справедливо, что выдающийся человек является носителем и олицетворением запросов своего времени, мы думаем, что такое понимание нашей задачи вполне соответствует существу дела и что задача нашего труда разрешилась бы сама собою, если бы было возможно дать полную и всестороннюю биографию кн. К.И. Острожского.

Литература исследуемого вопроса представляется в следующем виде:

Литовско-Русское княжество до и при Казимире. Русское население, его политическая и религиозная жизнь. Усиление латино-польского влияния и вопрос о религиозной унии. Средства защиты православия и протесты против латино-польского направления политики великих князей.

Громадная равнина, ограниченная системами Западной Двины, Днепра, Днестра, Немана, Западного Буга и берегами Балтийского и Черного морей, задолго до нашего времени составляла одно Литовско-Русское государство. Счастливое оружие Гедимина, Ольгерда и Витовта, их политическая мудрость и такт из небольшого литовского племени создали могущественное, грозное для соседей, великое княжество. Но это новое государство было могущественным только в руках названных гениальных людей, и притом только в то время, когда разрозненная и обессиленная татарскими нашествиями Русь еще не собралась в одно целое, была занята вопросами самосохранения, а не самособирания.

Причиною неустойчивости политического могущества Литвы было количественное и, так сказать, качественное отношение победителей к побежденным. Это числовое отношение коренного литовского населения к русскому выражалось 1: 10, в крайнем случае, 1: 6[1]. Помимо подавляющего численного превосходства русского населения, оно было гораздо культурнее населения литовского, почему и делало среди него быстрые успехи в распространении своего языка, письменности, нравов и религии[2]. Это обрусение Литвы шло незаметно, но верно, и сопровождалось полным согласием народностей – вплоть до Ягайловской унии с Польшей. Этой унией был нанесен решительный удар литовско-русскому согласию и силе государства, решительный не в смысле внезапного переворота – так как поступательное движение русских начал шло вперед еще около 150 лет, но в смысле перемены правительственной программы, в том, что в основу жизни Литовского государства были положены два принципа, – католицизм и уния с Польшей, тождественные с полным подчинением культуре Запада, противоречившие принципам, создавшим могущество Литовского княжества, и прямо отрицавшие культурную миссию Руси, которая до этого справедливо считала только вопросом времени превращение Литовско-Русского, одновременно языческого и православного, княжества в сплошное православное Русское государство; а теперь сама была осуждена на гражданскую и религиозную смерть.

Великое княжество Литовское в XII–XV вв.

Вслед за Ягайло латино-польскую культуру усваивают, конечно, в первичных формах, преимущественно коренные литовцы правящего класса[3], так что сразу же обнаруживаются первые признаки разделения, ясно сознается различие национальностей, и Литовское княжество резко распадается на три части: Литву и Жмудь, Белоруссию и Волынь со всем югом. Первая часть, языческая Жмудь и Литва, делается все более и более католическою (по крайней мере в лице высшего и среднего сословий) и вместе с католичеством усваивает полонизм; простой народ с большими трудностями обращается в католичество и сохраняет свои национальные особенности; впрочем, главные правящие жмудско-литовские роды почти вымирают: их место занимают литовско-русские окатоличенные и православные роды, получающие все больше и больше силы со времени Витовта[4]. Собственная Литва (Аукстоте) совершенно обезличивается, сливаясь или с белорусами и жмудью (простой народ), или же превращаясь в полякующих католиков (высший слой). Белоруссия, составляя главную и существенную силу Литвы, долго и упорно выдерживает напор латинства, чему содействовали соседство с Москвой, природа страны, характер населения и древнекняжеские традиции. Хуже было положение Волыни: с двух сторон (чрез Галицию и Подолье) на нее действовала Польша, внутренние смуты (Свидригайло) и набеги татар обессилили ее народонаселение; благодаря этому латинизация Волыни идет сравнительно быстрыми шагами[5]. Хотя эти характерные особенности трех названных частей Литовско-Русского государства и не получили дальнейшего развития, но они надолго задержали общий прогресс латинства в Литве и заставили радетелей Рима прибегнуть к сделкам и уступкам, т. е. изобрести унию. Такому положению дел содействовало то обстоятельство, что политическая уния 1386 года, как известно, долгое время была пустым звуком и не приносила реальных результатов, кроме междоусобий и обеднения государства[6]. Причиною этого был самый состав Литовско-Русского княжества, его религиозный и политический строй: языческая Жмудь нисколько не желала латинства, Русь же была прямо враждебна ему. Великие князья, имевшие твердую опору только в собственной Литве, где были сравнительно полновластными хозяевами, насаждали латинство среди потоков жмудской крови. Воздействовать на Русь им было еще труднее: причина заключалась в строе Литовской Руси, который в это время представлялся в следующем виде.

Во главе русского населения стоял ряд князей, почти на ленных правах управлявших своими округами, любимых народом, который чувствовал, что они – одно с ним по плоти и духу[7]. Слабые сами по себе, князья были сильны своим положением среди народа, своими боярами и слугами. Последних нисколько не могла привлечь новая идея шляхетства, так как они всегда, с глубокой древности, пользовались привилегированным положением. С этими мелкими князьями литовскому правительству приходилось серьезно считаться и часто поступаться своими планами и намерениями, особенно ввиду частых военных предприятий. Даже обеднение этих князей приносило мало пользы центральной власти, потому что и в этом случае князья сохраняли право патронатства, право надела и т. д., пользуясь в то же время всеми привилегиями создаваемого шляхетского сословия и даже больше – само правительство, бывшее в сущности антишляхетским, принуждено было причислить их к разряду dignitarii – сановников и панов. Помимо этого, князья предводительствовали войском, занимали высшие должности («уряды») в государстве (кроме воеводств Виленского и Троцкого и канцлерства) входили в состав рады, высшего учреждения, составляли, в молодых годах, придворный штат великого князя, отправляли посольства и т. д.

Кроме князей, к высшему сословию причислялись паны, богатые поместьями и известные по заслугам. Они de facto пользовались всеми привилегиями латинской шляхты, но в народе влияние их было менее значительно: паны составляли крупную величину для правительства по преимуществу, так как они составляли главный контингент литовского правящего класса. Таковы, напр., Олизаровичи, Семашки, Стеткевичи, Ходкевичи, Иллиничи, Сологубы, Солтаны, Сапеги, Хребтовичи, Боговитиновичи.

Следующую ступень составляли бояре, служилое сословие князей, первоначально заменявшее шляхту, но со временем образовавшее или привилегированное сословие «земян», впоследствии отождествленных со шляхтою, или же полупривилегированное сословие бояр панцирных и путных[8]. Земяне, составлявшие главный контингент войска, отличались замечательною приверженностью к вере и старым традициям, почему и сохраняли дольше князей и панов православие и остатки русской культуры.

Польская шляхта в 1333–1434 гг. Художник Я. Матейко

Что касается низшего слоя – ремесленников, «вольных», «похожих», тяглых, челяди, то, оставаясь безусловно верным своей народности и религии, несмотря на крайнее недовольство полонизмом с его шляхетством и крепостничеством, он долго, до половины и даже до конца XVI в., не принимал. активного участия в борьбе против латино-польского прогресса; по крайней мере, данных об этом мы не имеем, кроме упоминания о возмущении Мухи на Подолье в 1492 году[9].

Помимо сословного могущества, Русь была сильна сознанием областного единства: смоляне, полочане, витебляне, киевляне, волыняне жили на особых правах, управлялись особыми законами и обычаями, всегда помнили свои традиции, свое единство, ясно и определенно заявляли это в своих просьбах к великим князьям о подтверждении своих прав и преимуществ. Отдельные русские области объединялись или главным городом (Витебск), или епископом и боярами (Полоцк, Смоленск), или, наконец, епископом и главным должностным лицом области (Волынь, Киев).

Сословия и областное единство – прямое следствие образования Литовско-Русского государства[10], объединялись еще двумя началами – единством языка[11] и религии.

Понимая все это, деятели Ягайловской унии фактически признали весь строй Руси законным. Последующие ограничения некатоликов – 1400 и 1413 года – мало проводились в жизнь из боязни серьезных возмущений, так что вплоть до 1560-х годов мы не видим действительных притеснений православных с точки зрения их политической и гражданской свободы.

Если бы дело ограничивалось только ею, понятно, положение русских не заставляло бы желать особенно многого. Но краски несколько видоизменяются, когда зайдет речь о религиозной полноправности – краеугольном камне всех уний Литвы и Польши.

Религиозное деление Литовского княжества было еще более странным, чем деление национальное. Безусловное большинство населения было православным[12]; кроме всех русских, многие жмудские и особенно литовские роды были православными (Сапеги, Войны, Довойны, Воловичи, Остики и др., не говоря о мелком служилом сословии). Литва и Жмудь, языческие до Ягайло, таковыми же оставались долго после него, приняв католичество только номинально, и притом ценою потоков своей крови. Даже в половине XVI века жмудины еще имели священные дубы, пред которыми приносились жертвы, почитали различных богов, носили амулеты[13] и далеко не все были крещены, притом не в глуши, а почти в центре государственной жизни Литвы – в местечке Скидле, неподалеку от Гродно[14].

Понятно, что для католического исповедания оставалось очень немного. Действительно, так и было, но зато слабые численностью католики сильны были покровительством великих князей, местами в раде и поддержкой Польши[15]. Мехобий дает такое описание религиозного состава Литвы: «…в России (чит. – Литовской Руси) много сект: есть между ними религия христианская, подчиненная римскому первосвященнику; она правит и преимуществует, хотя числом и невелика. Другая большая секта русских, населяющая всю Россию, держится греческого обряда». Упомянув об евреях, каменецких и львовских армянах, о последних замечает, что они «русские по обычаям, в церковных службах следуют грекам, но имеют собственные письмена»[16].

Крещение Литвы. Художник В. Цесельский

Борьба с католичеством для православных была сравнительно нетрудна, когда великий князь не проявлял себя фанатиком. При Витовте, который опирался преимущественно на русский элемент, мы не замечаем никаких притеснений православных. Занятый обращением в католичество жмуди, он направлял туда все силы латинского духовенства, которое, в свою очередь, находясь в постоянном страхе за свою жизнь в жмуди, не имело охоты раздражать Русь пропагандой латинства. Сомнительно, чтобы корректный Витовт получал возбуждение от Ягайло, последняя жена которого, София, происходила из православного рода кн. Друцких[17] и, сама изменив православию, едва ли относилась к нему враждебно, Иеремия Вишневецкий мог выработаться только спустя два столетия.

Положение православно-русских резко изменяется при преемнике Витовта, Сигизмунде Кейстутьевиче, яром католике и послушном сыне латинского духовенства. Стремление Свидригайло достигнуть, подобно Витовту, великокняжеского престола при содействии русского населения окончилось неудачею: за время Витовта латинство значительно усилилось, да и небезупречный Свидригайло не мог пользоваться беззаветными симпатиями русских. Между тем, очевидно, польское католичество приходилось далеко не по душе самим литвинам-католикам: на стороне Свидригайло мы видим Яна Монивида, воеводу Троцкого, Рамбовда, маршалка Великого княжества, и позднее воеводу же Троцкого Лелюша[18]. Эти лица не были, понятно, заинтересованы в получении высших должностей… Дело Свидригайло замечательно характерно рисует отношение русских к Сигизмунду: после жестоких поражений при Ошмяне и Вилкомире Свидригайло еще может удерживать под собою Смоленск, Волынь, Киев и набирать новые силы для новой борьбы. Феодор Острожский, посаженный в тюрьму Свидригайло, освободясь из нее бегством, вновь делается ближайшим сотрудником неблагодарного князя, наносит поражения полякам, очищает от них Подолье и Волынь, нисколько не смущаясь такою выходкой Свидригайло, как сожжение им митрополита Герасима.

Лихорадочная деятельность приверженцев Свидригайло, их готовность постоянно жертвовать за него всем и оканчивать свою жизнь, как Феодор Острожский, в иночестве, показывает, что тогда шла речь не о том, кто займет великокняжеский престол, а чье влияние будет господствующим, дело шло о будущности русского народа, русской веры, греко-русской культуры. Противники Сигизмунда Кейстутьевича сражались не за сомнительную личность Свидригайло, а за его идею, идею православной Литвы и господства русских начал жизни. Они знали, что дело Свидригайло – их кровное дело и, наоборот, дело Сигизмунда – латино-польское, чуждое их нравам, законам, традициям; вот почему наряду с русскими князьями мы видим, как это ни странно на первый взгляд, высших вельмож из коренных литовцев, говоривших и писавших по-русски, живших по русскому обычаю, определявших свою деятельность по русскому праву.

Мы останавливаемся на деле Свидригайло потому, что роль его в Литве была весьма значительна: смерть его поставила крест на всех надеждах литовских русских, их религиозно-культурном поступательном движении и открыла широкий простор пропаганде латинства. Со смерти Свидригайло начался верный и быстрый прогресс латинства, который неудержимо вел к церковной унии, благо при Свидригайло уже была выработана эта формула межеумства, и те, которые приняли бы ее, по постановлению Владислава Варнского, уравнивались в правах с латинянами.

Действительно, едва Свидригайло потерял силу, как Сигизмунд, ознаменовывавший свои победы постройкою костелов[19], прямо и решительно начал действовать против православных западнорусов. Но последние оказались слишком сильными, для того чтобы можно было игнорировать их законные интересы, и Сигизмунд Кейстутьевич поплатился за свою ревность к латинству жизнью, как жертва заговора кн. Чарторыйских[20].

Таков, в кратких чертах, исторический ход жизни русской национальности в Литовском княжестве до Казимира. Мы видим, что латинствующая политика правительства еще не успела вполне развиться и проявилась только дважды, при Ягайло и Сигизмунде, показав, чего ждать от нее русскому населению. Со времени Казимира литовский престол занимают Ягеллоны, рожденные и воспитанные в латинстве, притом или в самой Польше, или под сильным польским воздействием. Наш период обнимает троих Ягеллонов: Казимира, Александра и Сигизмунда I.

Первый из них, Казимир, несмотря на польско-латинский склад своего характера и воззрений, не был, в сущности, рьяным деятелем против православия и русских, но в его продолжительное царствование латинство широко разлилось по Литве благодаря целому ряду энергичных латино-польских деятелей, сильному ослаблению великокняжеского влияния на дела Литвы, постоянной борьбе Казимира с польскими магнатами, отвлекавшей его от литовских дел, которыми заправляла католическая, по преимуществу, рада во главе с латинскими бискупами.

Казимир IV Польский. Художник А. Лессер

Казимир вступил на литовский престол непосредственно по убиении Сигизмунда и на первых порах должен был обезопасить себя от приверженцев Свидригайло: за их агитацию Казимир не казнил, а только лишил должностей и имущества[21]. Такая, сравнительно милостивая, расправа, не говоря о печальном опыте предшественника, вытекала из самого характера нового князя. Это был спокойный, миролюбивый и справедливый государь, который трезво смотрел на вещи, стремился к усилению своей власти, почему более симпатизировал Литве, чем Польше, да и в Литве благосклонно относился к русским, уважал и не нарушал их прав и обычаев[22]. Весьма возможно, что такой характер Казимира и его политика в первые сорок лет царствования выработались и много зависели от положения дел в Польше и на юге Литвы.

В Польше шла почти непрерывная борьба внутренняя – с магнатами, во главе которых стоял умный и энергичный Збигнев Олесницкий, и внешняя – двадцатилетняя борьба с орденом, с венграми и чехами по фамильным династическим счетам. Эти дела значительно отвлекали Казимира от Литвы вообще и от запросов ее внутренней жизни – в частности, тем более что политическое положение княжества требовало от Казимира много забот и хлопот об увеличении войска и денежных средств[23], так что вопросы внутренней жизни отходили на второй план. Главною причиною такого положения дел были татары. Этот новый фактор оказал такое влияние на православно-русский вопрос, что нам необходимо остановиться на нем подробнее.

Отделение и обособление Крымской Орды, образование самостоятельного ханства (1460–1470-е гг.) имело для всей Руси громадное значение. Кочевники, воины поголовно, дурные земледельцы и скотоводы, татары сделались бичом для соседних земель. Их набеги на Литву, Польшу и Венгрию происходили почти непрерывно. Татар привлекала и легкость добычи, и большая оплата рабов при продаже на восточные рынки, и почти полная безнаказанность набегов. Особенно сильно страдали Галиция, Подолье и Поднепровье – ближайшие к Перекопу земли, так что почти вся тяжесть татарских набегов ложилась на русское население. По счету Зубрицкого[24], в царствование Казимира татары сделали 13 набегов на Галицию – все безнаказанно, а за период 133 лет – 29. Но это число должно быть увеличено, так как в летописи вносились более крупные набеги, лишавшие государство многих тысяч народа. Набеги эти, кроме грабежа и захвата в плен, сопровождались избиением слабых и старых и сожжением всякого жилья, опустошением полей, словом – полным превращением в пустыню тех мест, которые лежали по пути татарского «загона». Бедствие увеличивалось от самого способа набега: татары разбивались на небольшие отряды и охватывали значительный район, нанося государству и жителям неисчислимый вред.

Казимир не имел достаточно сил, чтобы препятствовать этим опустошениям. Защита падала на пограничных воевод и старост, но те не имели регулярного войска и ограничивались, насколько позволяла возможность, защитою городов и замков. Русское население тысячами избивалось, десятками и сотнями тысяч было уводимо в плен; спасшиеся разорялись, выкупая, согласно священному обычаю того времени, своих родных и друзей из рабства. Гибли русские – гибло и русское дело в Литве. Обстоятельства еще более ухудшились, когда татарскими набегами стал управлять Иоанн III. По его уговорам хан Менгли-Гирей (1475–1515) осенью 1482 года сделал опустошительный набег на Поднепровье, взял Киев, причем попал в плен и воевода Иван Ходкевич. Печерский монастырь был разрушен, монахи избиты, сокровища монастыря, снесенные в замок, разграблены; разграблены были все киевские храмы, население города и окрестностей избито; восточный берег Днепра надолго обратился в пустыню… «Киев, забрызганный кровью и уничтоженный пожаром, делается с этих пор убогим и безлюдным местом»[25]. Получая в подарок от Менгли-Гирея золотые сосуды Софийского собора, Иоанн не думал, какое зло, какую неизгладимую потерю и какое бесконечное бедствие причинял он всему русскому и православному делу, наводя на Литву татар. А последствия этого набега были весьма значительны: потеря исконного православного центра, перенесение митрополии в латинский центр, Вильну, повлекшее попытки к унии, а позже и унию с Римом; полное обезлюдение Поднепровской Украины, гибель твердых в православии киевских князей и земян… Недаром народ долго сохранял память об этом набеге, называя его «вынятьем». Казимир прилагал все усилия к поправлению этого зла, сгонял десятки тысяч русских рабочих на возобновление Киева[26], обращался к мысли о Крестовом походе против турок[27], покровительствовал или, по крайней мере, смотрел сквозь пальцы на образование вольницы – казаков, но не мог загладить бедствий русского народа.

Понятно, что татарские набеги имели весьма сильное влияние на религиозное положение православных. Ослабленное ими русское население делается менее энергичным в защите и поддержании своих прав. Киевляне, прежде встречавшие католика-воеводу Мартина Гаштольда с оружием в руках, как-то исчезают с исторической сцены. Богатейшие княжеские роды Волыни беднеют, разоряются, и самое число их уменьшается чрез плен и смерть в битвах. На первый план у них выступает забота о безопасности, защита домашнего очага, своей собственной жизни.

К этому обессиливанию русских присоединилась еще перемена в Казимире по отношению к религиозным вопросам. Лично король, происходивший от русского православного рода, не был, как мы уже говорили, фанатиком. Несмотря на все преимущества церкви латинской, он давал, напр., такие привилегии: «Так же который будут литвин, або лях, крещены были у Витебску в русскую веру, а хто из того роду и тепере живет, того нам не рушити, права их хрестьянского ни в чем не ломити»[28]. На такое отношение к православию влияли, вероятно, и постоянные столкновения с латинским духовенством, подвергавшим Казимира энергичным отлучениям[29].

Крымско-татарский лучник. Художник В. Павлишак

Но доброе отношение короля к православию прекращается после столкновений с Москвою за Тверь и Новгород. Падение последних дало Иоанну возможность обратить свои завоевательные планы на Литву и мечтать о присоединении Смоленска, Полоцка и Киева. Казимир, попустив Иоанну завладеть Новгородом, не мог равнодушно смотреть на переход литовско-русских князей к Москве, и притом – с пограничными волостями; не мог спокойно смотреть на постоянные пограничные обиды и на союз Москвы с Менгли-Гиреем. В 1478 году Казимир деятельно подготовлялся к войне с Москвой[30], но взаимная осторожность обоих государей не довела дела до явного разрыва, хотя вражда сказывалась в том, что Иоанн переманивал к себе пограничных князей, а Казимир принимал у себя врагов Иоанна – кн. Ивана Андреевича Можайского, Михаила Андреевича Верейского, Михаила Борисовича Тверского – и всеми мерами привлекал Псков на свою сторону[31]. Вероятно, эти столкновения и повлекли за собою происки католиков и постепенное усиление их влияния. Существует мнение, что перемена в Казимире произошла оттого, что он разочаровался в своей надежде ввести в Литве унию[32].

Как бы то ни было, но с 1470-х годов замечается поворот Казимира в пользу латинства, а с 1480-х – король делается рьяным пропагандистом его и врагом православия. Казимир не только основывает костелы и монастыри, но и ходатайствует перед папою об усилении пропаганды среди русских, говоря, что число «еретиков и схизматиков» в княжестве и пограничных областях весьма велико, изо дня в день все возрастает и угрожает весьма крупными размерами, если не будет подыскано подходящего «средства»[33]. Средство было отыскано: в 1468 году Казимир вызывает в Ковну бернардинцев, в следующем году – «осаживает» их в Вильне и Троках, строит костелы в коренных православных городах – Пинске, Клецке, Дубровне, основывает еще 27 костелов в литовских областях и, наконец, как говорят, по просьбе своего юродивого сына-фанатика, издает запрещение строить вновь и починять старые православные церкви (ок. 1480 г.)[34]… Под давлением правительства задолго до этого времени латинство проникло в заповедные места русской народности, даже в Остроге мы видим доминиканский монастырь, фундуш которого ок. 1452 года, возобновляет кн. Василий Федорович Острожский[35]. В 1461 году мы видим в селе Липой, около Луцка, костел, ксендзы которого занимают почетное положение в среде местных православных князей[36]. Эти редкие колонии латинства едва влачили свое существование, но перемена в политических взглядах Казимира влила в них жизнь, дала энергию для преследования заветной цели – ополячивания русского народа. Католическое духовенство, de jure прочно утвердившись в Жмуди и не боясь уже за свою жизнь, начинает деятельно бороться не с язычеством только, но и с православием, причем уже в это время был намечен путь к заветной цели: обращение в латинство знатных православных родов, а для остального народа – уния с Римом. Сочувствие короля и деятельная поддержка рады с одной стороны, с другой – татарские набеги значительно поддержали пропаганду латинства и ослабили протест Руси; из ее среды выходят отступники. Иван Семенович Сапега полагает начало измене православию и переходу православных родов в латинство[37].

И.С. Сапега. Неизвесный художник

Опасность подобного примера еще более увеличится в наших глазах, если мы обратимся к высшему православному духовенству Литовской Руси. Под давлением правительства и его прислужников из своей же среды оно подняло вопрос об унии, с Римом и, конечно, встретило полнейшее содействие короля и католического духовенства. Едва ли в этом деле православная иерархия только «шла по течению» – думаем, что наоборот. Лишенная прав и прерогатив латинского духовенства, она хорошо помнила грамоту Владислава Варнского, 1443 года, обещавшую полное уравнение прав православного духовенства с католическим под условием вступления в единение с Римом[38].

Что же касается прочих «предполагаемых» православных родов, то вероятно, что Кишки, Зеновичи, Заберезинские и др. приняли латинство при Ягайло или Витовте, когда их пример не был особенно пагубным.

Уже при первом самостоятельном литовском митрополите Григории Болгарине делается серьезная попытка в деле введения унии. Но почва слишком была не подготовлена, да и сам Григорий едва ли искренно сочувствовал унии; по крайней мере никаких результатов от сношений с Римом и писем папы «любезному Григорию» мы не видим, наоборот, Григорий в конце концов даже формально оправдал себя в глазах православных, вступив в сношение с константинопольским патриархом. Но если не было осязательных результатов, то остались результаты, так сказать, духовные – была проложена дорога для последующих искателей-честолюбцев.

Вторая попытка высшего православного духовенства вступить в унию с Римом опять окончилась неудачею. Преемник Григория, митрополит Мисаил Друцкий (по м. Макарию – Пеструцкий) взялся за дело унии гораздо решительнее, и его попытка была тем серьезнее, что условия, при которых она совершалась, были совсем иные, чем при Григории. Последний был чужестранец, прислан из Рима и насильно, вопреки желанию православных, водворен в Литве. Мисаил же был коренным литовским русским, плотью от плоти народа, из большой княжеской фамилии, проходил свое епископское служение в Смоленске, избран самими литовскими епископами и притом, как можно думать, без согласия и даже вопреки согласию константинопольского патриарха[39], так что избравшие его епископы нравственно были обязаны и поддерживать своего избранника.

14 марта 1476 года из Вильны Мисаил, еп. Смоленский и «елект» на митрополию, пользуясь приближением юбилейного года, послал грамоту папе Сиксту IV. Не касаясь внутреннего содержания этого послания, мы заметим, что оно едва ли имело только ту цель, какую указывает преосв. Макарий, – жалобы на притеснения, просьбу умиротворить Литву и не смотреть на православных глазами клеветников[40]. Зачем же эта уже вторая грамота[41] (первая неизвестна, написана около 1474 г.)? К чему просьбы об уделении благ юбилейного года и «ухваление» Флорентийского собора? Конечно, эта попытка, как справедливо замечает преосв. Макарий, была делом небольшой, но сильной своим положением партии. Наше внимание останавливает именно последнее обстоятельство, вопрос о том, кто подписался на грамоте. Если принять только подписи списка конгрегации пропаганды[42], а не списков Поцеевских, то увидим, что партия эта была очень немногочисленна и действовала скорее по приказу короля, чем, по собственному почину, так как все лица, подписавшиеся на грамоте, весьма много зависели от Казимира или как родственники, или как должностныя лица; подписей же многочисленных князей белорусских и волынских нет.

Мы не имеем папского ответа на эту грамоту м. Мисаила, но не можем согласиться с преосв. Макарием, что его и не было. Смеем утверждать даже большее, именно: что ответ был и даже благоприятный для партии унии с Римом, где были уверены, что после ответной грамоты в Литве появились епископы-униаты: в благословенной папской грамоте на рукоположение Андрея Шелиги в сан виленского епископа Сикст IV, ввиду малочисленности литовских католических епископов и трудности собрать их в Вильну, разрешает допустить к акту рукоположения епископов-униатов[43]. Позднее, после третьей попытки к унии, папа Александр VI в 1501 году повелевал не перекрещивать православных в Литве при переходе их в католичество или в унию – «ad unitatem»[44].

Хотя фактическое осуществление унитарных попыток Мисаила не состоялось, но опасность их сознали в Константинополе и поспешили выслать в Литву строго православного митрополита Спиридона. Наше предположение относительно Спиридона имеет за собою то основание, что, во-первых, самый факт присылки нового митрополита при жизни Мисаила и без выбора со стороны литовских православных был необычаен, и потому Спиридон, как человек, вредный всем планам правительства, был заключен под стражу тотчас по прибытии, а после – отослан в Москву. Во-вторых, мы имеем грамоту патриарха Нифонта, грамоту патриарха Печерскому монастырю и грамоту православных князей патриарху о митр. Ионе (об этом ниже), которые указывают на какую-то смуту, нестроение в среде православной иерархии Литвы.

Вильна в XVI в. Немецкая гравюра

Как бы то ни было, затея Мисаила окончилась неудачей. Следующие митрополиты – Симеон, о котором почти не сохранилось сведений, и Иона Глезна – были строго православными, в их правление об унии ничего не слышно. С последним мы еще встретимся ниже, а теперь посмотрим, как и чем отвечала православная русская народность на религиозное притеснение, прогресс латинства и попытки к унии с Римом. На этом поприще православные выдвинули три фактора: патронатство, заботы панов и светских об иерархии и церквах и попытки заместить литовский престол лицом православного вероисповедания.

В деле введения унии и католичества правительство прежде всего встретилось с так называемым правом патронатства, одной из тех прерогатив литовско-польского шляхетства, которая так часто связывала все предначинания правительства и ставила непреодолимые преграды его религиозным предначертаниям.

Право патронатства, распадавшееся на несколько отдельных прав, заключалось в том, что известный храм или монастырь, построенный каким-либо паном, считался, в сущности, чистою собственностью его лично, а затем – его потомков. Пан обеспечивал существование храма и клира, назначал туда священника, был полным хозяином церкви и прихода. Иногда право патронатства жаловали короли, но обычно только одну какую-нибудь часть его[45]. Высшее православное духовенство смотрело на это право очень неблагосклонно, как на вмешательство панов в дела церкви и уменьшение своего авторитета. Отчасти оно было право: патронатство присвоили себе прежде всего короли, притом относительно самого важного в Литовской Руси: назначения митрополита, епископов, настоятелей в Печерский, Виленский Троицкий, Лаврашевский и другие важнейшие монастыри. Понятно, злоупотребления королей были очень часты и очень вредно отзывались на делах церкви. Уния, например, весьма многим обязана именно патронатству королей: так, весь почти юг Гродненской губернии был обращен в 1596 году в унию, благодаря тому что церкви Кобринского и Брестского уездов были в распоряжении короля. Помимо этого, как известно, короли часто раздавали монастыри и епископские кафедры в кормление за военные и гражданские заслуги, а паны давали церкви «в держанье» вместо платы за службу[46].

Но в деле поддержания н охранения православия патронатство частных лиц, в которое не могло вмешиваться правительство, оказывало сильное благотворное влияние, тем более что князья и паны в рассматриваемый период отличались глубокою, искреннею религиозностью и были чужды склонности переменить веру[47]. Особенно сильно было влияние патронатства в областях полусамостоятельных вассальных князей – Пинских, Слуцких, Бобринских, Мстиславских. Если в Вильне, благодаря запрещению строить и починять церкви, Пречистенский собор шесть лет оставался без крыши, то патроны спокойно строят даже монастыри: в 1490 году кн. Феод. Мих. Чарторыйский основал Клеванский монастырь[48], около этого же времени Александр Солтан основал Жировицкую церковь и т. д.[49]

Кроме патронатства, православию в борьбе с латинством много помогал установившийся в Литовской Руси обычай «наданья» церквей и монастырей. Действительно, охранение православия и выражалось преимущественно в фундушах церквам, которые с этого времени постепенно возрастают в количестве, и не потому только, что от этого периода сохранилось сравнительно больше памятников «о изданьях», – против такого предположения говорит самое содержание актов (наданье церкви впервые, а не подтверждение старого, прежнего, упоминание о бедности и т. д., но именно вследствие сознания, что хорошее обеспечение клира – лучшее ручательство за его твердость[50].

Третьим средством защиты православия было замечательное единение русских, выразившееся в учреждении «братств и попытках» к перемене династии. Обычно принято относить учреждение братств ко второй половине XVI в., но есть данные, свидетельствующие, что братства получили свое начало гораздо раньше: так Луцкое братство основано около 1439-го, а Виленское – ок. 1458 года[51]. Братства, понятно, являлись объединяющим началом, строгими охранителями родной веры. Как сильно было единение православных того времени, показывает грамота папы Иннокентия VIII королю Яну Альбрехту – ради души и католической веры оказывать Сапеге-отступнику защиту от преследований православных[52]. Тот же дух единства выразился в грамоте православных панов и князей 1488–1489 годов к константинопольскому патриарху с просьбой, «ради теснящих нас в вере», благословить на митрополию избранного или строго православного полоцкого епископа Иону[53]. Здесь весьма характерно, что Иону избрали не епископы, но князья и паны, выбор был вполне удачен[54].

Тесное единение православных выражалось иногда в прямых возмущениях против правительства, его целей и действий. За недостатком данных мы не можем утверждать, что прямою причиною подобных «мирных» смут было религиозное притеснение. Но косвенные соображения говорят именно в пользу такого понимания дела, а прямой смысл фактов показывает, что возмущения были результатом борьбы за византийско-русскую культуру.

Первое темное свидетельство о смутах в Литве при Казимире мы встречаем около 1455–1459 годов. Глухое недовольство королем обнаружилось, лишь только зашла речь о том, кому владеть Подольем. Казимир склонялся на сторону Польши. Тогда Ян Гаштольд, воевода виленский, составил план избрания в великие князья киевского князя Семена Олельковича. В числе главарей заговора мы видим Юрия Острожского, Олехно Судимонтовича, к ним примкнула «большая часть князей, панов и литовского дворянства». Казимир поспешил в Литву, уговорами и обещаниями «на время» сумел удержать враждебную ему партию; но в 1459 году вельможи опять принялись за этот же план и даже прямо просили короля, проживавшего постоянно в Польше, согласиться на вокняжение Семена Олельковича. Но и на этот раз дело окончилось ничем[55].

Семен Олелькович гостит в Москве. Лицевой летописный свод

Гораздо серьезнее было возмущение 1481–1482 годов. Неизвестно по каким причинам среди северских князей образовался заговор с целью передаться Москве. Рассказывают, что поводом к этому будто бы послужило небрежное отношение Казимира к одному из князей, которого прислужник не только не пустил в комнату короля, но даже, захлопывая перед ним дверь, раздробил князю палец на ноге. Хотя слуга был казнен, но поднялось движение, серьезность которого Казимир понял и оценил сразу же. Михаил Олелькович и Иван Юрьевич Гольшанский, главари заговора, 30 августа 1481 года поплатились жизнью. «Казимир повеле стяти князя Михаила Олельковича и князя Ивана Юрьевича, виня их Богу единому сведущу». Другие виновники смуты – князья Феод. Ив. Бельский и Иван Глинский – бежали в Москву[56]. Эта смута имела роковые последствия для Литвы: она открыла путь к постоянным отпадениям мелких пограничных князей и чрез то прямо указывала, что для русских житье только под державою русского же государя. По стопам Бельского и Глинского пошел целый ряд князей: около 1489 года отъехал к Москве кн. Дим. Феод. Воротынский, за ним отъехал Ив. Вас. Белевский, Ив. Мих. Воротынский и т. д.; это движение прекращается только через 75 лет, совершенно ослабив Литву: поддававшиеся Москве князья удерживали за собою уделы и озлобленно мстили своей прежней родине, производя на нее почти непрерывные набеги[57]. Они же прояснили в голове Иоанна идею единой Руси – и в июле 1489 года Казимиру пришлось впервые услышать ясную речь московского князя: «…наши городы, и волости, и земли и воды король за собою дръжит…»[58]. Позже московские государи прямо называли всю Малую и Белую Русь своею «дединою и отчиною»; в этом смысле титул «всея Руси» Иоанн усвоил себе в 1493 году[59], несмотря на все протесты Александра.

Третья смута, известие о которой сохранилось у польских летописцев, вышла из среды низшего сословия. Две предыдущие смуты возникли в привилегированном слое и обнаруживали его недовольство современным порядком вещей. Смута же Мухи в 1492 году показывала, что недовольство проникло в народную массу. Собрав десять тысяч «голытьбы», простолюдин Муха начал опустошать Галицию и Подолье, но вскоре был разбит Николаем Ходецким, шайка его рассеялась, а сам Муха был пойман галицкой шляхтою, с которой он мирно обходился в дни своего могущества, и умер не на виселице, как следовало бы ожидать, но в заключении[60]. Эта смута, особенно в передаче летописца, очевидно, была не первою; обращает внимание мирное обхождение Мухи с земянами, тогда в большинстве православными, и милостивое обхождение правительства с разбойником.

Вскоре после этого умер Казимир, своею личною справедливостью вызвавший о себе хороший отзыв русского летописца[61].

Продолжительное царствование этого короля принесло мало добра Литве и литовским русским. Если Польша, которой Казимир уделял много сил и времени, приобрела значительные земли от ордена, то Литва, наоборот, постепенно теряла свою территорию; юг делается пустынею, и граница Литвы все больше и больше отодвигается на север от Черного моря, а западная – все ближе придвигается к Днепру. Внутренний разлад дуалистического Литовско-Русского государства постепенно увеличивается, православное население приходит к сознанию, что великие князья для него недруги, что трудно ждать от них добра; популярность князя падает, слабеет народная приверженность и патриотизм. Литва ясно сознает свой дуализм, и не национальный, как прежде, но дуализм религиозный, духовный, мало-помалу превращающийся в антагонизм двух культур… Борьба начинает обостряться и разъедать государственный строй; появляются немыслимые прежде попытки устранить Ягеллонов с престола и правление передать рядовому православному князю; начинаются отъезды к Москве. Попытки к унии с Римом еще более усиливают рознь, подрывают доверие к правящему классу; против этого бессильны уравнение прав русской шляхты с католическою, замалчиванье уставов Городельской унии и тому подобные паллиативные средства правительства. В результате всего этого является полное ослабление Литвы; оставаясь тождественною по составу, из наступательного движения на коренную Русь и татар при Витовте она переходит в положение оборонительное: с ослаблением политической энергии русского населения и возбуждением религиозной борьбы падает сила всего государства, а на востоке все более и более усиливается Московская Русь, которая с железною последовательностью нивелировала мелкие княжества и теперь вспомнила о своей вековой «отчине и дедине». Желая приобрести и это наследие, Москва и ее характерный представитель, Иоанн III, не брезгают никакими средствами для возможного ослабления энергии литовского сопротивления в недалеком будущем, употребляя для этой цели подстрекательство и наводя ужасных татар на свою дедину, поэтический даже для московских бояр Киев. Усилие литовского правительства самособраться при посредстве общего объединения в латинстве еще больше ослабляет Литву, возбуждая русский народ и заставляя его смотреть на московского государя как на своего избавителя, а это подает Иоанну еще большую уверенность в победе.

Константин Иванович Острожский. Неизвестный художник

Такую картину представляет Литовско-Русское государство в год смерти Казимира и во время выступления на поприще гражданской деятельности одного из лучших носителей идеалов и интересов западнорусского народа – князя Константина Ивановича Острожского.

Род князей Острожских. Жизнь Константина Ивановича до назначения гетманом. Великий князь Александр. Политическое и религиозное положение при нем западнорусских православных. Война с Москвой и женитьба Александра на Елене Иоанновне. Назначение Острожского гетманом. Внутренняя жизнь церкви, попытки к унии и Жалованная грамота 1433 года. Война с Москвой 1500–1503 годов. Ведрошская битва и плен кн. Острожского.

Род князей Острожских принадлежал к той бесчисленной массе княжеских родов, которые, как остаток древнего удельного порядка, продолжали существовать и при литовском владычестве. В большинстве эти роды были небогаты и легко примирялись со своею новою участью – быть подручною домашнею челядью Великого князя Литовского или, в лучшем случае, состоять более или менее важными его чиновниками. Князья Острожские вполне подходили под это определение, и только длинный ряд умных и энергичных представителей этого рода доставил ему с течением времени высшую степень богатства, могущества и влияния на государственную политику и русскую народность Литвы.

От какой отрасли древних князей произошли Острожские – неизвестно. Существуют различные мнения, но разбирать их, ввиду отсутствия всякого исторического интереса к самому вопросу, мы не будем, ограничиваясь сказанным выше[62].

Первым исторически известным князем Острожским был Даниил, живший в середине XIV в. Он выступает на историческую сцену как противник Казимира Великого в деле завоевания им Галиции и Волыни. Даниил и перемышльский староста Дашко, «боячися, абы Ляхи не чинили им якого насилия в вере, понеже многих уже прелстиша на свою веру», в 1341 году подняли восстание против поляков, перебили оставленные в Галиции гарнизоны Казимира и, призвав на помощь татар, внесли оружие в Польшу, но на Висле были поражены Казимиром. Вероятно, Даниил участвовал и в борьбе Любарта Гедиминовича с Казимиром за Волынь в 1349–1350 годах, но в 1366 году мы его уже не видим, ибо по договору Любарта с Ольгердом первый остается ленным владетелем, между прочим, и Острога[63].

Гораздо яснее исторические памятники обрисовывают мощную личность сына Даниила, кн. Феодора, положившего прочное основание дальнейшему возвышению своего рода. Еще до ягайловской унии Феодор успел настолько выдвинуться, что был назначен старостою луцким – на весьма важный тогда «уряд», причем Острожский обязался никому не отдавать города, кроме одного только Ягайло. Очевидно, что Феодор Данилович был королевским любимцем, ничем не брезгавшим для достижения его благоволения, даже основавшим в своем Остроге доминиканский монастырь. Феодор не забывал своих интересов: 4 ноября 1386 года в Луцке Ягайло дал ему грамоту на владенье Острогом, Корнем, Заславлем, Хлапотином, Иванином, Хрестовичем, Красным и Крупою, – притом, очевидно, отняв это у других. По крайней мере, в «Архиве Сангушков» есть такая характерная грамота: «Се аз князь великий Федот, з братом своим Лазаром и Семеном и з маткою своею Ольгою…» дает запись Феодору Даниловичу, что не будет вступаться ни в его отчину, ни в служебных людей, ни в наданья церкви или кому-либо. Объяснений и комментариев эта грамота не требует, особенно в связи с тем, что Острожский выпрашивает у Ягайло и Ядвиги две подтвердительные грамоты, 18 декабря 1390 и 4 ноября 1393 года. Кроме этого, когда Волынь сделалась достоянием Витовта, Феодор и от него получил подтвердительную грамоту на наданья Ягайло, а за услуги против последнего получил тогда же, 3 июля 1396 года, Бродов, Радоселки, Межиречье, Дьяков, Озеряны и др. Благодаря такой политике Феодор Данилович делается богатым землевладельцем и принимает у себя в Остроге великих князей – Витовта в 1427-м и Свидригайло в 1438 году[64].

Двадцать лет Феодор не выступает в роли гражданского деятеля, и только в 1420-х годах он вновь появляется на исторической сцене в крайне симпатичной роли защитника родины и ее заветов против поляков и латинства. В 1420 году Феодор Острожский вместе с князем Носом освобождают из Кременецкого замка Свидригайло, принуждают Витовта дать ему удел, а после смерти Витовта напрягают все силы к тому, чтобы доставить Свидригайло великокняжеский престол. В это время Феодор Данилович, ярый противник Сигизмунда, с удивительною для его лет энергией, наносит одно за другим поражения полякам, отнимает у них Подолье, в 1432 году выдерживает упорную битву на берегах реки Мораквы[65] и переносит свое оружие на север Волыни. В борьбе Свидригайло с Сигизмундом Феодор оказал первому неоценимые услуги: он взял в плен старосту каменецкого, Феодора Бучацкого, отнял у Кирдея Волынь и Луцк и, несмотря на то что, по подозрению в сношениях с поляками, он был заключен Свидригайло в тюрьму, освободясь из нее бегством, Феодор вновь делается сторонником так оскорбившего его князя. Свою бурную и полную приключений жизнь Феодор Данилович оканчивает в Киево-Печерском монастыре и после смерти канонизуется церковью[66].

Руины Кременецкого замка. Современный вид

Двое первых Острожских заявили себя военными дарованиями и защитою православно-русских интересов против покушений латинствующего полонизма. Представители же двух следующих поколений заявили себя по преимуществу как хозяева-скопидомы, оставившие Константину Ивановичу значительное, но расстроенное татарскими набегами, состояние. Впрочем, даже и для такого суждения о них мы пользуемся только побочными данными – подсчетом имений, а не историческими источниками, бедность которых для этого вопроса поразительна.

О Василии Феодоровиче Красном мы знаем только, что он участвовал в политических делах как сторонник отделения Литвы от Польши и в 1446 году настаивал на отказе Казимира от принятия польской короны, а когда корона была принята, он успешно настаивал на отчуждении от Польши Волыни и Подолья. Хотя такая деятельность шла вразрез с желаниями Казимира, Василий Феодорович пользуется милостями короля и получает от него наданья[67]. Остальные сведения о Василии Острожском касаются его частных дел: в 1428 году он получил от Витовта в приданое за женою, кн. Анною, Новоставцы, Ильин и др. имения; им же была возобновлена Богоявленская церковь в Остроге, построенная Даниилом, и основан Дерманский монастырь; одновременно Василий подтверждает отцовские наданья Острожскому доминиканскому монастырю. Главную же сторону деятельности Василия Феодоровича занимают хозяйство и обезопашение своих владений от татарских набегов; в этих видах им были построены стены вокруг Острога, Дубно и Заславля.

Вот те немногочисленные достоверные сведения, какие нам удалось собрать о Василии Феодоровиче; умер он до 1461 года[68].

Еще меньше сохранилось сведений об Иване Васильевиче. Отрывочные данные свидетельствуют, что Иван сражался с татарами и в 1454 году вместе с Иоанном Лащем наголову разбил их при Теребовле, причем татары были перебиты и освобождено девять тысяч пленных. С этою победой предание соединяет построение супругою Ивана, кн. Анастасиею Глинскою (?), монастыря в Колодежно, впоследствии разрушенного татарами; самому же Ивану приписывается основание Троицкого монастыря в Межиречье. Сохранившиеся грамоты свидетельствуют, что Иван Васильевич стремился к увеличению своих имений покупкой, причем видно, что сравнительно он был очень богат и обставлял себя по-великокняжески – имел своего воеводу, маршалка и т. п.[69] Каких-либо других сведений о нем не сохранилось, равно как и характеристики его, очень интересной ввиду вопроса о влиянии на его сына, «приснопамятного», świętobliwej раmięci», Константина.

О времени рождения последнего, впоследствии славного и видного церковно-государственного деятеля, не сохранилось ровно никаких данных. Надгробная надпись в Киево-Печерской лавре указывает, что Константин Иванович умер 70 лет, но год смерти указан неправильно – 1533-й. Если же ошибка в годе произошла от смешения времени кончины со временем постановки памятника, то весьма вероятно, что самое время жизни определено верно, притом же это определение подтверждается и обстоятельствами жизни – получением «наданий» от Казимира и возведением в звание гетмана. Ввиду этих соображений мы полагаем, что Константин Иванович родился в 1460–1463 годах[70].

Еще в детстве Константин Иванович лишился родителей[71], так что первое воспитание он получил под руководством отцовских бояр и отчасти старшего своего брата – Михаила. Сохранившиеся свидетельства о жизни Константина Ивановича в этот период говорят преимущественно об экономических сделках: судя по их характеру, воспитатели молодых князей выполняли только планы умершего отца их. Первая грамота такого рода относится к 1474 году: вдова какого-то Федьки Денисовича «заставляет» братьям Острожским именье Велу в пятидесяти копах «готовых грошей личбыческое»[72]. На тех же условиях молодые князья в 1481 году приобретают имение Пьян за 30 коп грошей – приобретают, потому что такова обычная продажная форма того времени при сделках с обедневшими родами[73]. В это время мы видим Константина Ивановича в Остроге, окруженным многими мелкими панами – прислужниками. Но в 1486 году мы находим его уже в Вильне, очевидно, при дворе Казимира. Характер свидетельств о его жизни и деятельности несколько видоизменяется. В Вильне мы видим Константина Ивановича в обществе «бакаляра» троцкого воеводы Мартина Гаштольда; возможно, что Острожский, несмотря на с лишком двадцатилетний возраст, обучался вместе с единственным сыном Мартина, Альбрехтом, впоследствии воеводою виленским и канцлером. В это же время братья Острожские устраивают не имущественные только дела, но и свои отношения с подручными земянами и боярами. В 1486 году они дают в держанье семейству пана Охремовича половину Межиречья под условием военной и земской службы[74]; в следующем году входят в такой же договор с семейством Чапличей, очень дороживших своею связью с Острогом. При этом мы видим, что Острожские вращаются уже в высшем кругу волынских панов – Гойского, кн. Четвертинского, кн. Путятича, Хребтовича и др.[75] В договоре Острожских с Чапличами характерно то обстоятельство, что обе стороны сохраняют обязательства отцов, несмотря на очевидную их невыгоду для обеих сторон[76].

Из Вильны братья Острожские переехали, чрез Луцк, в Острог, где мы их находим в июне 1488 года, когда они покупают «закладным правом» у пана Ивашкевича село Тороканов за 80 к. гр. (ок. 600 руб. сер.)[77] Покупка эта интересна по гуманности условий в тот отдаленный период времени, обычно считаемый периодом грубости и необразованности. Так, всем тяглым продаваемого Тороканова предоставляется право ухода из имения и, наоборот, всякому без различия – право осесть в имении под условием внесения владельцам одной копы грошей.

В то же время братья Острожские как представители видного рода начинают приучаться к государственным делам. Для этого они поступили в обычную тогда школу – в свиту великого князя – и сопровождали его в переездах, как «дворяне», т. е. придворные. 2 июня 1489 года мы видим их в Кракове, где они получают, в возмещение путевых издержек, по 15 коп и 3 – слуге. В данном случае братья Острожские занимают по рангу среднее положение, вслед за детьми вассальных смоленских князей[78].

На два года после этого памятники умолкают о Константине Ивановиче, и только в 1491 году он случайно является пред нами, но уже без брата Михаила, в роли гражданского деятеля: подпись его мы находим на «правом листе», данном кн. Александру Сангушке (по делу с Цецевинскими за им. Новосельце) старостою луцким, кн. Сем. Юрьев. Гольшанским, и волынскими панами; Константин Иванович занимает уже сравнительно высокое место – подпись его следует за подписями еп. Ионы (духовные подписывались первыми) и кн. Михаила Сангушки[79].

Константин Иванович Острожский. Неизвестный художник

Весьма вероятно, что уже в эту раннюю эпоху Константин Иванович выдвинулся вперед из среды многочисленных волынских князей и панов. Этому содействовало самое положение Острога и владений его на рубеже Волыни, что, при почти непрерывных набегах татар, необходимо заставляло Острожских заботиться об отражении набегов; с другой стороны, быстрому возвышению молодого князя способствовали богатство и широкие родовые связи. Действительно, почти все знаменитые и могущественные фамилии были в родстве с домом князей Острожских. Радивиловичи (впоследствии Радзивиллы), Гаштольды, Сапеги. кн. Гольшанские, Глинские, Сангушки, Гойские, Олизаровичи (Шмовичи), Боговитиновичи, кн. Дубровицкие и др.[80], т. е. все, что стояли во главе тогдашнего правительства, за исключением Заберезинских, Довойн и Кишек. И что весьма оригинально – литовские родичи были сильны в раде, волынские – богатством, особенно кн. Мария Ровенская, прямым наследником которой был Константин Иванович.

Но одни родственные связи не могли доставить ему того положения, которое он занял впоследствии: честолюбие в те времена, пожалуй, было сильнее, чем даже в конце XVIII в. в Польше. На возвышение Константина Ивановича большое влияние имели его личные заслуги, его боевой талант и опытность[81]. Последнюю он приобретал в непрерывной борьбе с татарами, чем обратил на себя внимание тогдашнего гетмана литовского Петра Яновича Белого, решившегося рекомендовать рядового князя, каким был Константин Острожский, сразу в гетманы[82].

Без сомнения, Константин Иванович принимал участие в отражении татарского набега 1491 года. В этот набег нахлынувшие татары сожгли в Киеве Печерскую церковь, опустошили всю Волынь, взяли и сожгли город Владимир, причем в пожаре погибла лучшая городская церковь – каменный Пречистенский собор, возобновление которого в 1494 году епископом Вассианом летопись считает целым событием. Страшное опустошение распространилось и на Галицию. Наконец, соединенные под начальством Семена Юрьевича Гольшанского силы поляков и волынян погнались за уходившими грабителями и нанесли им под Заславлем решительное поражение. Хотя победа была post factum, но она почти на четыре года обеспечила Волынь от больших набегов; мелкие, по обычаю, производились очень часто, даже во время мирных переговоров короля с ханом[83].

В этих-то походах и выдвинулся Константин Иванович, деятельность его на этом поприще была замечена и оценена Казимиром, о чем, как увидим дальше, Александр и Сигизмунд I не раз заявляли в своих грамотах. Но в чем именно заключалась эта оценка, мы судить не можем, ибо глухое выражение о получении «наданий» проливает на этот вопрос весьма мало света.

Та же скудость сведений не дает нам возможности определить участие молодого князя в делах церковных. Смуты при Казимире, связь с ними запрещения строить церкви, как мы уже видели, хотя и причиняли неприятность православным, но гонения за веру или, как выражались русские князья в послании к патриарху, «ради теснящих нас в вере», не было вообще, а тем более на Волыни, где сплошное православное население еще не выделяло из своей среды отступников, как впоследствии. Даже Подолье со своими фанатиками – Бучацкими оставалось спокойным без всякого признака религиозной борьбы[84]. К самому концу своего царствования и Казимир переменил свое отношение к православным… Хорошей иллюстрацией положения православных в это время служит поразительный факт появления печатных славянских книг в Кракове в 1491 году трудами немца Феоля, иждивением, очевидно, православных панов и князей[85]. Вообще проявления религиозной терпимости, несмотря на формальные стесненияы, мы наблюдаем в достаточном количестве в период 1490 годов[86]

Если к концу царствования Казимира положение православных ухудшилось формально, то при его преемнике Александре оно ухудшилось и фактически.

7 июня 1492 года по дороге в Польшу, в Гродно, умер Казимир[87]. Немедленно состоялся в Вильне сейм по преимуществу из русских князей – Глинских, Слуцких, Гольшанских, Мстиславльских, Гедройцев; очень быстро, без всякого сношения с Польшей, великим литовским князем был избран четвертый сын Казимира Александр, привезен из Трок в Вильну и коронован епископом Войтехом Табором. Такая поспешность избрания и сравнительное преимущество русского влияния на самое избрание Александра весьма характерно указывали на то, что литовцы всеми силами желали освободиться от благ унии с Польшей, а русские думали найти в новом князе покровителя Литовской Руси, но обе партии жестоко ошиблись.

Личность нового князя, в известном смысле, была симпатична. Он во многом напоминал русского царя-добряка Алексея Михайловича; подобно ему, Александр был крайне слабохарактерен, легко подчинялся влиянию более сильной воли, был весьма щедр, с необычайной готовностью любил награждать выдающихся чем-либо людей, подобно Тишайшему, любил музыку и все изящное, был мягок, правдив и добродушен, вспыльчив и отходчив, но далеко уступал русскому царю в умственных дарованиях, в уменье выбрать советника, вовремя остановиться, удержать себя в пределах политического благоразумия. Такой характер, в связи с политическими обстоятельствами времени, повел к тому, что, тогда как царствование Алексея Михайловича можно назвать золотым веком Москвы, княжение Александра составляет одну из самых печальных и тяжелых[88] эпох в литовской истории.

Александр Ягеллончик. Художник М. Краевский

Печально началось правление нового князя. Давно ожидаемое столкновение с Москвой положило начало длинной и несчастной для Литвы войне. Казимир всеми силами отклонял этот удар, потому что ясно предвидел роковые его последствия, Иоанн, со своей стороны, не желал столкновения ввиду соединения Литвы с Польшей и боялся неудачи. Теперь же Литва была значительно ослаблена отделением Польши, где королем сделался старший брат Александра, Ян Альбрехт. Недовольство смольнян, всегда поддерживаемое Иоанном, значительно облегчало планы Москвы, и война началась.

Еще Казимир, предвидя этот разрыв, в 1490 году посылал приказ об укреплении Полоцка[89]; укреплены были и другие пограничные города. Александру, сразу же по короновании, пришлось обратиться к защите границ. Осенью, по вести из Смоленска о нападении московских войск на Мценск, Любутск, Серпейск, Мезецк и другие пограничные города, Александр послал туда «засаду», писал епископу, воеводе и всем смольнянам, чтобы они стойко держались против Москвы, умолял быть верными, обещал награды…[90] Гарнизоны были посланы и в другие города, но напрасно: воеводы Иоанна, во главе с кн. Дан. Вас. Щенятею, победоносно прошли по восточным окраинам Литвы; Вязьма, Дорогобуж, Мценск, Любутск, Мезецк, Хлепень, Серпейск были взяты; гарнизоны захвачены в плен, начальники их разосланы в заточение. Иоанн с особенною жестокостью обошелся с пленными пограничными князьями и одного из них, Михайла Вяземского, уморил в ссылке. Поражение Литвы, как того и ожидали Александр и его приближенные, было полное[91].

Тяжесть поражения увеличивалась еще тем, что с одной стороны татары производили набеги на юг, с другой – на западной границе шли нелады с Польшей; даже орден, заключив десятилетнее перемирие с Новгородом, т. е. Иоанном, обнаруживал неприязненное расположение к Литве. Пограничные русские князья, спасая свои «животы», потянулись в Москву: переехали два белевских князя, мезецкий, вяземский; Иоанн даже решился послать приглашение бежавшему в Литву кн. Василию Михайловичу Верейскому возвратиться на родину. Даже поляки начали угрожать детям Казимира: в 1493 году в Москву прибыл варшавский наместник Подося с предложением от Конрада Мазовецкого – выдать за него дочь Иоанна и заключить союз против детей Казимира[92]. Понятно, что в Литве всеми силами желали возможно скорого заключения мира, а чтобы мир был куплен возможно меньшею ценою, возникло намерение заключить брачный союз между Александром и дочерью Великого князя Московского,

Мы не станем рассматривать сношений по этому вопросу. Заметим только, что начало им было положено еще до войны, в июле 1492 года; велись они, со всею тонкостью и со всеми ухищрениями тогдашней комично-важной дипломатической науки, во все продолжение войны воеводою полоцким Я.Ю. Заберезинским и воеводою виленским Н.Н. Радивилом[93]; и только тогда, когда почва была достаточно обследована и подготовлена, а ход войны слишком дурно сложился для Литвы, сношения пошли оживленнее, и им был придан официальный характер – в Москву было отправлено великое посольство во главе с воеводою троцким Петром Яновичем Белым и старостою жмудским Станиславом Яновичем. Целью посольства было заключение брачного договора и мира между государствами. Но московские дьяки весьма удачно для себя переставили вопросы и сначала повели речь о мире. После долгих переговоров последний был заключен 5 февраля 1494 года. Условия его были очень тяжелые для Литвы; несмотря на уступку ей завоеванных Мценска, Брянска, Серпейска и некоторых других городов и волостей, площадь территории, отходившая к Москве, была очень велика: половина нынешней Смоленской губернии, часть Калужской и Могилевской, северная половина Орловской и Черниговской были навсегда потеряны для Литвы. Несмотря на кажущееся незнание географии, московские дьяки провели границу так, что новые владения Москвы острым клином входили вглубь Белоруссии, что впоследствии значительно облегчало Москве военные действия[94].

После заключения мира начались переговоры о женитьбе и о свободе веры для Елены. Александр соглашался на все предложения Иоанна, но последний наконец потребовал от литовского государя письменное обязательство, что он не только предоставит Елене свободу веры, но построит для нее церковь в замке, на переходах, и даже будет препятствовать Елене перейти в латинство, буде она захочет сделать это. Послы на словах выразили согласие и 12 февраля 1494 года выехали из Москвы, а вслед за ними, 9 марта, выехали послы Иоанна для снятия крестного целования с Александра.

Как ни тяжелы были условия мира и как ни очевидна была политическая безрезультатность переговоров о женитьбе, все же в Литве очень радовались прекращению войны и наградили участников. В числе награжденных за военные заслуги были и братья Острожские, Михаил и Константин. За что именно получили они награду, за службу ли против Москвы, или против татар – неизвестно. Мы имеем «увязную», а не жалованную, грамоту Александра от 16 апр. 1494 года, по которой ввод князей во владение Полонным возлагается на дворянина Сороку[95]. Быть может, это наданье весьма важного пункта южной полосы государства было результатом нового усиления православной русской партии в государственной жизни Литвы, которое являлось естественным результатом подготовлявшегося брачного союза.

Для окончательных переговоров о женитьбе и для передачи потребованной Иоанном грамоты в Москву был отправлен 2 апреля 1494 года православный пан Ян Литавор Хребтович, маршалок и наместник слонимский[96]. Хотя и его миссия не была вполне удачна и не удовлетворила ни одной стороны[97]; но обе решились поскорей окончить слишком затянувшееся дело. 13 января 1495 года Елена выехала из Москвы в сопровождении прибывших за нею кн. Александра Юрьевича Гольшанского, Яна Юрьев. Заберезинского и многочисленной московской свиты, которая впоследствии своим, подчас неразумным и неуместным, усердием в отстаиванье религиозных и национальных интересов Иоанна, создала целый ряд недоразумений между тестем и зятем.

Сам Иоанн, в своей «памяти» Елене, также сильно стеснил ее, определил каждый шаг своей дочери сообразно московским понятиям и тем поставил Елену в фальшивое положение по отношению к мужу, его друзьям и религии[98].

Торжественна была дорога Елены: везде ее встречали и чествовали высшие литовские чины, епископы служили для нее литургии и молебны, народ с восторгом приветствовал ее проезд. В числе панов, высланных навстречу Елене, мы видим и Конст. Ив. Острожского. В Маркове встретил и приветствовал Елену от лица Александра отряд из шестидесяти человек, во главе со Стан. Стромиловым (так называли москвичи Ст. Петр. Кишку), К.И. Острожским и кн. Вас. Глинским. Они привезли княжне от Александра роскошный обитый бархатом возок, запряженный восьмеркой белых лошадей в пышной золоченой сбруе. Но Елена в возок не пошла, «а велела бодром то им отговорити»[99]. После неловких переговоров и столкновений по вопросу о церемониале бракосочетание наконец совершилось в кафедральном костеле Станислава, причем одновременно с Войтехом Табором, брачные молитвы читал поп Фома, московский духовник Елены, так как присутствовавший в костеле архимандрит Макарий отказался сделать это[100].

Мы останавливались так долго на вопросе о женитьбе Александра на Елене, как потому, что теперь впервые мы встречаем Константина Ивановича уже при особе великого князя, так и потому, что этот брак имел весьма важные последствия для Литвы во всех отношениях. Поэтому мы посвятим ему еще несколько замечаний.

Великий князь Литовский Александр встречает невесту свою Елену, дочь Иоанна III, в Вильне в 1495 г. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

В политическом отношении и Александр и Иоанн возлагали большие надежды на этот союз. Александр и литовцы простодушно полагали, что Иоанн теперь сделается другом и защитником Литвы и что все недоразумения прекратятся. И эта уверенность их была так велика, что Александр в своих отношениях к Иоанну был замечательно чистосердечен и правдив. Иоанн с своей стороны думал, что зять будет послушным его орудием, радикально изменит традиционные воззрения литовского правительства на православие, что Москве легче будет прибирать к своим рукам мелких украинских князей[101]. Понятно, что оба князя ошиблись в своих надеждах. «Кажется, – говорит Карамзин[102], – что Иоанн и Александр в сем случае не хотели обмануть друг друга, но сами обманулись». В чем выразилось это – увидим несколько ниже, а теперь обратим внимание на то, в какой момент прибыла Елена в Литву и почему православные так радостно ее приветствовали.

Мы уже видели, что к концу царствования Казимира юридическое положение православных сильно ухудшилось; если же фактически оно колебалось, то благодаря такту и опытности Казимира. С началом княжения Александра православные очутились в тяжелом положении, и виною этому был новый епископ виленский – Войтех Табор (1492–1507), правление которого почти совпадает с княжением Александра. Табор, бесспорно, один из лучших латинских епископов, когда-либо бывших в Литве и Западной Руси. Это был человек дела, фанатичный защитник католицизма и, по своеобразному пониманию его, горячий сторонник унии с Польшей. «Муж недюжинного ума, деятельный, набожный, справедливый, горячо ратовавший за благо края и церкви[103], он своею энергией сумел сплотить вокруг себя католиков и при помощи своего друга Я.Ю. Заберезинского влиять на Александра, пока ему не пришлось столкнуться на этом пути с более могучею духом личностью – кн. Михаилом Львовичем Глинским.

Послушный Табору Александр «уфундовал» бернардинцев и доминикан в Вильне и Троках и обеспечил дальнейшее безбедное существование киевских доминикан, предоставив им торговое мыто с судов и два села православных крестьян. Табор горячо ратует за унию с Польшей и выпрашивает у папы право «духовного меча», чтобы защищать себя во время поездок по епархии, так как на костельных землях живут де армяне и православные… Иоанн прекрасно понимал Табора и его значение, почему и потребовал от него лично расписки в том, что он не будет принуждать Елену к латинству[104].

Сильное влияние на Александра двух фанатических приверженцев латинства и полонизма, Табора и Заберезинского, вскоре сказалось на положении русских дел. Мы видим, что, кроме кн. Гольшанского и Хребтовича, бывших членами рады еще при Казимире, в литовской раде Александра нет православных; даже православные князья, которым Александр был обязан своим избранием, как-то стушевываются, делаются незаметными. С другой стороны, за время 1492–1495 годов почти совершенно нет более или менее значительных наданий православным, кроме упомянутой отдачи Полонного «в держанье» кн. Острожским и льгот жителям Владимира[105]. Судя по тону частных актов и по донесениям Шестакова в Москву, литовские православные чувствовали, что гроза надвигается, и жили под гнетущим ожиданием чего-то дурного.

Вместе с прибытием Елены возникли надежды православных на улучшение их положения. Эти надежды начали оправдываться уже в силу необходимости – окружить православную русскую княжну православными же людьми; но дальнейшее улучшение произошло благодаря особому стечению политических обстоятельств, о чем скажем ниже.

Родство с Александром нисколько не мешало Иоанну продолжать свою систему ослабления Литвы татарами. Действительно, набеги их продолжаются непрерывно, но Иоанн, вопреки договору с Литвою, не только не помогает ей, но даже в Крыму двуличничает с ханом[106]. В 1495 году татары сделали вторжение в Галицию и Волынь, прошли вплоть до Корца, но были поражены русскими силами под предводительством кн. Семена Юрьевича Гольшанского. Набег следующего года был гораздо серьезнее: татары дошли до Луцка, сожгли Жидичинский монастырь и осадили в Ровенском замке русских князей и панов: Сем. Ю. Гольшанского, Вас. Хребтовича, К.И. Острожского и других. Вылазки не удались, и русские должны были заплатить татарам откуп; последние, предав город огню, удалились. Несмотря на неудачу русских, этот татарский набег послужил началом возвышения Конст. Ив. Острожского. 10 июня 1496 года Александр дает ему второе наданье, но уже лично, – именья Вздолбицу и Глинско-Луцкого повета – со всем округом, «в держанье» на тех же основаниях, на каких раньше ими пользовался Олизар Шилович, причем эти именья даются Константину Ивановичу пожизненно[107].

Набеги следующего, 1497 года опять были вынесены русскими только на одних своих плечах. Небольшой мартовский набег был отражен К.И. Острожским, который разбил татарский загон у Подонного. В апреле и мае набег был серьезнее: татары проникли вглубь Литвы, за Припять. Волынские князья и дворяне, во главе с братьями Острожскими, разбили загоны в двух местах, на р. Сороке и на р. Уше. Но северные загоны не встретили сопротивления, и жертвою их пал митрополит Макарий, убит 1 мая на пути из Вильны в Киев[108]. Страшный набег следующего года, когда, по словам летописца, «убитые лежали по дорогам, как снопы, вплоть до Перемышля и Канчуги», а жители хотели совершенно выселиться из страны, только отчасти захватил Волынь и Литовскую Русь[109]

Если эти бедствия выдвигали на вид службу русских, то гораздо рельефнее Александр заметил это, равно как и их преданность и готовность повиновения себе, и притом в противовес неповиновению римско-католиков, во время молдавского похода 1497 года, имевшего гораздо большее значение для русского дела в Литве, чем это кажется на первый взгляд. Во время этого похода Александр лично испытал все значение русских и того дуализма в своем государстве, о котором мы выше говорили.

Беспокойства со стороны Стефана Волошского, сожжение им Брацлава и набеги на Польшу привели к тому, что после напрасных просьб о помощи Москвы[110] в ноябре 1496 года состоялся сейм в Парчове, где собрались три брата – Ян Альбрехт, Александр и Сигизмунд. В глубокой тайне король польский уговорился с Александром предпринять совместный поход на Молдавию и наказать Стефана. Тайна эта соблюдалась весьма строго, ввиду возможного и нежелательного вмешательства Иоанна III, родственника и приятеля Стефана. Александр старался обмануть бдительность Москвы извещением о необходимости двинуться с войсками на юг ввиду перехода турок чрез Дунай. В августе 1497 года, когда Александр выступил в поход, в Москве уже узнали о его цели и «в борзе» послали к Александру гонца с требованием не ходить на Стефана. Московский гонец нашел Александра уже далеко за Луцком, после того как в литовском войске произошел раскол, вызванный требованием рады указать цель похода. Наивный рассказ летописца о последнем событии таков: «…и коли пришел князь велики Алексанро под Браславлем к реце Бугу, и панове Литовский почали его пытати: Милостивы господару наш! куды твоя милость вдеш с нами. И князь Александро рекл, коли-бы умысл мой, кошуля моя, которая на мне ест, ведала, я бых и тую зжох: и панове рекли, колиж ты господар наш нам рады а вмыслу своего не поведаешь, мы вой не хочем за реку Буг и ты». Такое решение рады и прибытие гонца от грозного тестя поставили Александра в весьма затруднительное положение: приходилось или изменить слову и оставить брата на гибель, или же вызвать вражду рады и московского князя. Из этого затруднения выручили Александра русские князья. Семен Иванович Можайский, Вас. Ив. Шемячич, Ст. Петр. Кишка, тогда еще только наместник лидский, и многие волынские князья и дворяне поспешили на помощь Яну Альбрехту, Александр же занялся укреплением Брацлава. Но замешательство из-за оппозиции рады сделало помощь несколько позднею – Стефан разбил Яна Альбрехта при Снятине, и только помощь русских князей и поражение ими Волохов на Днестре спасли короля от совершенной гибели и обеспечили полякам безопасное отступление. Несмотря на то что со стороны Александра пришли одни русские князья, они представляли такую силу, что недавний победитель не решился лично напасть на них и довершить гибель польской экспедиции[111].

Король Ян-Альбрехт. Неизвестный художник

Понятно, как должен был отнестись к русским Александр.

Возвращаясь из-под Брацлава, повествуют летописи Быховца и Стрыйковского, Александр заехал в Троки к умирающему Петру Яновичу Белому, славному гетману, много послужившему Александру и отцу его Казимиру. Великий князь спрашивал, кого назначить гетманом? Петр Янович прямо указал на Конст. Ив. Острожского: «Есть здесь один князь, происходящий из князей Друцких, живет он на Волыни, называется Константин Иванович: ему поручи гетманство и помоги именьями, ибо он человек способный»[112].

Понятно, что этот рассказ – одна из обычных выдумок летописца, желавшего чем-нибудь объяснить внезапное возвышение сравнительно молодого князя и необычайные милости к нему Александра[113].

Вероятнее предположить, что подобный выбор великого князя обусловливался указанными выше политическими обстоятельствами, тем более что вообще со времени молдавского похода начинается постепенное усиление русской партии. Борьба с татарами, весьма ценная личная услуга Александру со стороны русских князей, явное доказательство их военного могущества – вот причины избрания в гетманы наиболее даровитого из них; при таких условиях совет Петра Яновича, конечно, мог иметь решающее значение, так как Петр Янович, занимавший раньше уряд маршалка Волынской земли и старосты луцкого[114], мог хорошо знать Константина Ивановича, быть может, своего соучастника в борьбе с татарами. Но совет старого гетмана, если верить сказанию летописца, является post factum, так как Острожский получил гетманство раньше возвращения Александра в Вильну.

Еще после набега татар в 1496 году, как мы видели, К.И. Острожскому были даны Александром в «держанье», т. е. для пользования доходами, два села – Вздолбица и Глинско. Очевидно, что это было не только вознаграждением за деятельное участие в борьбе с татарами, но, так сказать, заявлением, что великий князь заметил Константина Ивановича. После же молдавского похода, конечно, до возвращения в Вильну, Александр щедро награждает новопожалованного гетмана. В лагере около Топорища 30 сентября 1497 года Александр дает Острожскому жалованную грамоту, в которой говорит, что, «видя верные заслуги благородного Константина, князя Острожского, верховного гетмана (supremi campiductoris) Великого княжества нашего Литовского, которыми он перед нами хорошо себя заявил и сделался особенно достойным хвалы (apud nos benemeritus est et specialiter se reddidit comendatum, в древних грамотах – «добре ся оказал»), и желая его и на будущее время сделать более охочим к тому же», жалует в полную его собственность следующие села: Вздолбицу, Глинско с окрестными деревнями, Дермань, Лебеды, Кунин, Богдашов, Долбунов Луцкого повета, замки – Красилов над Случью и Черленов со всеми окружающими селами и угодьями, с правом распоряжаться всем этим по личному усмотрению[115]. Эта грамота важна в двух отношениях. С одной стороны, она показывает, что Константин Иванович получил гетманство в средине или конце сентября 1497 года[116] и, следовательно, по личным своим заслугам и по личному желанию великого князя, с другой – она сразу сделала Острожского, и так достаточно богатого, самым крупным владетелем на Волыни.

Но благорасположение Александра к Константину Ивановичу не ограничилось одною этою грамотою. 6 июня 1498 года великий князь дает две новые грамоты. В одной дает права города Дубно, разрешает выстроить там замок, приглашать жителей, наделяя их льготами, учредить ярмарку, торги и т. п. Все это под благовидным предлогом обезопашения государства (вследствие чрезвычайной удаленности друг от друга замков), в сущности, имело целью сделать приятное Острожскому, «sincere nobis dilecti atque suoruin meritoruni nobis semper placentium», как говорится в грамоте. Второю грамотою Константину Ивановичу дается обширное и богатое угодьями именье Здетел Троцкого повета, со всеми угодьями, гонами, службами, «навеки, непорушно»[117]. Очевидно, тогда же дано было Острожскому им. Окупив и Молчадь, по крайней мере 10 марта 1514 года он является владетелем последнего именья – ему разрешено построить на р. Молчади мельницу[118]. В этом же году Константин Иванович покупает у земянина Бернатовича им. Шепле, Заболотье (Луцк. уезда) и Черниково (Влад. у.) и получает на это подтвердительную грамоту Александра[119].

Благорасположение великого князя к Острожскому особенно выразилось в пожалованье ему, «в доживотное держание», староств Браславского (собств. Брацлавского), Винницкого и Звенигородского, не так богатых и малодоходных, но важных по своему положению на южной границе Литовского государства[120]. В июне этого же года было решено в пользу Константина Ивановича дело о Богдашове (Ровенск. уезда). Богдашево, собственность боярина Покотилова, было продано вдовою последнего, без ведома великого князя, Петру Олехновичу; последний продал его кн. Марии Ровенской также без ведома вел. князя; по закону же купивший таким образом имение утрачивает его. Но, вероятно, ввиду родственных связей Острожского с кн. Ровенской, последней предписывается уступить Константину Ивановичу Богдашово, получив от него затраченную на покупку сумму[121]. Чрез несколько дней после этой грамоты Острожский получает новое наданье – им. Звяголь Киевского повета, которое прежде держали князья Звягольские. Дается это имение за то, что Константин Иванович «службы гораздо служил есть», дается оно навсегда, но под условием соблюдения всех границ и наданий, сделанных и существовавших при князьях Звягольских[122].

Эти милости Александра в отношении Острожского предполагают, что и в первые два года своего гетманства он нес службу против татар, но памятники не сохранили об этом сведений. Весьма возможно, что эти пожалованья были результатом влияния как самого Острожского, так и новых друзей – советников Александра – князей Мих. Льв. Глинского и Сем. Ив. Можайского, из которых каждый был осыпан милостями великого князя и пользовался значительным на него влиянием[123].

Итак, усиление русской партии в политическом отношении выдвинуло на историческую сцену двух замечательнейших деятелей рассматриваемой эпохи – Острожского и Глинского. Естественно обратить внимание, чем оно ознаменовалось в истории внутренней жизни самих русских, и в частности жизни церковной.

При вступлении Александра на великокняжеский престол митрополитом был Иона Глезна, весьма малоизвестный в истории церкви. После его смерти, в конце 1494 года, митрополитом был избран виленский троицкий архимандрит Макарий, «по реклом Чорт», но не тот Макарий, который подписал грамоту Мисаила в Рим[124]. Избранный на митрополию не без влияния Елены, Макарий был рукоположен в митрополиты собором местных епископов, и после своего рукоположения он послал Иосифа Болгариновича к константинопольскому патриарху за благословенною грамотой. Прибывший с грамотою келейник патриарха упрекал епископов за самовольное поставление и взял с них обещание впредь так не делать.

Макарий пробыл на митрополии всего два года и свое правление ознаменовал попытками устроить клир и виленские церкви, но не успел этого сделать: 1 мая 1497 года, на пути в Киев, в с. Стриголове около Мозыря, он встретился с одним из татарских отрядов и был убит; Макарий причислен церковью к лику святых, и память его совершается в день мученической кончины, т. е. 1 мая[125].

Гораздо яснее и резче перед нами обрисовывается деятельность преемника св. Макария – Иосифа Болгариновича.

Возведенный из архимандритов Слуцкого монастыря в епископы смоленские, Иосиф, хороший дипломат, находился под сильным влиянием Войтеха Табора и латинской партии, которая обещала ему митрополию, если только он присоединится к унии. Сам великий князь оказывал Иосифу столь милостивое внимание, какого от него не видел ни один из православных епископов. В Смоленске Иосифу никто не мог перечить, несмотря на почти непрерывныя ссоры епископа с княжескими чиновниками и местными землевладельцами: 24 апреля 1494 года смоленский наместник, Юрий Глебович, получил выговор за вмешательство в дела и юрисдикцию епископа; 17 марта 1497 года тому же подверглись великокняжеские чиновники, наблюдавшие за заселением владычных земель беглыми зарубежными людьми; в апреле 1499 года Иосиф получил две оправдательные грамоты по поводу столкновений с кн. Одинцовичами и Горскими и т. п. Наряду с этим Иосиф получал пожалованья: в 1494 году – право заселять свои земли зарубежными людьми; в 1497 году – 120 человек в смоленском пригороде Рачевке, льготы для им. Чуриловки, подтверждения на купленные им именья Ярковичи, Ханютино и др.[126]

Беседа короля Александра и Иосифа I. Лицевой летописный свод

В 1497 году, по смерти митр. Макария, Иосиф Болгаринович был назначен митрополитом светскою властью и тогда-то затеял продолжить любезные Табору попытки к унии с Римом. Не знаем, насколько чистосердечен был Иосиф в этом деле, но и эти попытки опять окончились неудачею. Из темной и запутанной истории правления Иосифа и его стремления к унии несомненным является только тот факт, что среди правящего православного класса выделилась небольшая партия, стремившаяся к унии, что Войтех Табор, видя ослабление своего влияния на короля и усиление русских, воспользовался этим движением и всеми силами стремился к совращению православных в унию, а в Риме, чрез посредство ренегата Сапеги, старался формально устроить дело подчинения папе западно-русской церкви. Но резкая оппозиция твердых православных смутила даже папу, и тот не отвечал на послания Болгариновича, хотя и дал соответственные указания Табору. Тяжелая и продолжительная болезнь Иосифа Болгариновича не дозволила развиться делу унии, а с его смертью оно окончательно падает почти на столетие[127].

Попытки к унии, в которых были замешаны и рядовые епископы, частая смена митрополитов, первоначальная недоброжелательность Александра, деятельность Табора – все это не могло не оказать вредного влияния на ход церковной жизни. Прежде всего иерархи этого периода не могли привлечь народа к жертвам на церковь, своею же уступчивостью пред светскою властью и своею нерешительностью еще больше усилили крайне нежелательное для них и вредное для православия вмешательство, короля в дела церкви, возбудили против себя низшее духовенство и едва ли принимали какие-нибудь меры против пропаганды латинства.

Количество наданий на церкви в период 1492–1500 годов поразительно мало. Кроме общего упоминания о фундуше кн. Чарторыйских на Пересопницкий монастырь в 1496 году[128], двух наданий Мстиславльскому Пустынскому монастырю в 1499 и 1500 годах[129] и записи медовой дани Печерскому монастырю Анастасией Чижевич[130], мы имеем только одно, так сказать, обстоятельное наданье. 4 сентября 1497 года туровский наместник Конст. Иван. Острожского; Клишовский по приказанию князя дает Сторожевецкой церкви значительную, судя по штрафам[131], рыбную ловлю[132]. Весьма возможно, что отсутствие наданий зависело от страшных опустошений, нанесенных татарами, особенно на Волыни, где жители Владимира говорили о себе, что они «в конец скажены суть от поганьства и тыми разы голод в них великий»[133].

Пример не вполне достойных пастырей сказался в том печальном явлении, что, вместо стремления наделять церкви и монастыри, православные начинают смотреть на них как на доходную статью. Характерным примером, кажется, первым по времени, является просьба кн. Ивана Дашковича у Александра – дать его матери Овручский монастырь Иоакима и Анны. Просьба была удовлетворена, и названный монастырь был отнят у земянки Ленковой с циничным замечанием, что ей «досыть» достаточно) будет и одного Пречистенского монастыря. В то же время, в июле 1496 года, киевский Михайловский Златоверхий монастырь отдается великим князем некоему поповичу, под условием, впрочем, пострижения[134] и с выговором воеводе Димитрию Путятичу – зачем он отдал этот монастырь без ведома вел. князя старцу Ивану Смолянину, который его и «надказил». С другой стороны, великий князь начинает вмешиваться в хозяйственные отправления православных епископов. 4 апреля 1499 года Александр, вопреки желанию нареченного епископа Черниговского Ионы, утверждает за епископским боярином Григорием Ивановичем село, данное ему покойным епископом Нектарием, – ближайшие слуги идут против владык, находя помощь у вел. князя[135].

Если действия иерархии вовлекали Александра во внутренние дела церкви, что вызывало нежелательные явления, то окружающая великого князя и постепенно усиливающаяся православная партия заставляла его действовать в пользу устроения церкви и усиления власти митрополита и епископов, кажется, в противовес незаконным притязаниям смоленских и северских князьков.

20 марта 1499 года обнаружилась особенная милость Александра к православным. По просьбе Иосифа Болгариновича, епископа Смоленского и нареченного митрополита, великий князь подтверждает права митрополита, епископов, пределы их судебной власти и т. п. согласно представленному «Свитку Ярослава». Грамота эта, почти тождественная с грамотою 1511 года и соборными постановлениями 1509 года, не была чем-либо новым, она представляла, за малыми исключениями, юридическое подтверждение давних фактических прав митрополита. Так, она устанавливает за ним право верховного суда в делах духовных; епископы должны повиноваться митрополиту, епископам – пресвитеры и миряне. Миряне не должны вмешиваться в юрисдикцию духовных; церкви святительского поданья, даже в имении пана, остаются за епископами; ограничивается произвол пана – без ведома епископа он не может удалять и принимать к своей церкви священника. В случае нанесения священнику обиды или побоев виновного судит суд духовный, который также ведает дела брачные и преступления против брачной жизни[136].

Эта грамота, в связи с грамотою 5 февраля 1498 года, освобождающею виленских соборян от нововведений митр. Макария, заставляет предполагать, что Александр благосклонно относился к желанию православных упорядочить церковь, какое стремление проявил не один только митрополит, но и все литовско-русские паны, стремившиеся, в лице лучших своих представителей, устроить мир и порядок в церковной жизни, даже ценою ограничения личного их участия в делах духовных. Положим, грамота 1499 года, являющаяся личным делом Александра и своим стремлением к централизации так сильно выдвигающая митрополита, по обстоятельствам времени могла быть сочтена за уступку будущему униату, но это только на первый взгляд, если забыть указанную раньше грамоту Владислава III, которая обещала полное равенство с католиками всем, признавшим Флорентийскую унию. А что это так, свидетельствуют три грамоты: одна, уже упомянутая, клирошанам виленского Пречистенского собора, прямо противоречащая духу грамоты 1499 года, понимаемой в духе униатских писателей. В ней сильно ограничивается власть и вмешательство митрополита в дела клира, точно и ясно определяются поборы в пользу митрополита, определяется даже порядок выбора его наместника, что уж никак не могло быть приятно митрополиту и прямо шло вразрез с его правовыми и финансовыми интересами. Из двух других грамот, данных 5 июня и 14 июля 1499 года, одна отчуждала полоцкого епископа Луку от участия во владении «софийскими селами», которые были даны полоцким соборным клирошанам Свидригайло, – следовательно, прямо ограничивала наиболее ценные права финансового свойства; другою приказывалось полоцким войту и бурмистрам возвратить епископу неправильно захваченные земли и дворы[137]. Под грамотою 5 июня есть подпись К.И. Острожского, который, вероятно, был и при даче грамоты м. Иосифу. Так что мы не погрешим, если скажем, что грамота 1499 года была прямым следствием общего усиления русской партии при дворе, начинавшегося благоволения великого князя к православным, и третьего фактора – близости второй московской войны.

Из сказанного мы видим, что к началу второй московской войны личные отношения Александра к православному населению Литвы, в сущности, не заставляли желать ничего лучшего – конечно, имея в виду, с одной стороны, католическую партию и ее оружие против православных (унии с Польшей и постановления Казимира), с другой – необходимость для Александра привлечь к себе русских, внушить им привязанность к Литве ввиду предстоящей войны.

Но если некоторые факты приводят нас к этому выводу, то все же мы не можем утверждать, что положение православных в Литве было вполне хорошо и на деле. Во всяком конституционном государстве, особенно таком, как Литва, личное отношение государя к той или другой партии нисколько не свидетельствует о действительном положении этой партии в государстве. Времена Витовта, когда только одно правительство было католическим, давно прошли, самодержавие литовского князя – также; государь мог сочувствовать православным, но рада и латинская знать могли заставить князя, даже только на почве законов, действовать в их духе, тем более что и князь был католик. Личное доброе расположение Александра к православным, конечно, не могло удержать такого человека, как Войтех Табор, от пропаганды латинства и вытекающих из нее столкновений между обоими вероисповеданиями. Склонность Иосифа Болгариновича к унии, весьма возможно, повлекла к попыткам пропагандировать идеи унии, что было равно приятно и раде и великому князю. Возможно, что эти попытки начались с Елены, часто видевшей Табора и католиков из рады, и начали распространяться среди православных князей и панов, хотя там и встретили резкий отпор. Все это в Москве могло показаться прямым посягательством на веру. Московские шпионы писали про Литву: «Здесе, господине, у нас сталося замятенье великое межи латыны и межи нашего християнства. В нашего владыку Смоленского диавол ся вселил, с Сопегою, отметником их, на православную веру, князь великий неволил государыню нашу, великую княгиню Олену, в латинскую проклятую веру… да и все наше православное христианство: хотят окстити: ино наша Русь велми ся с Литвою не любят…»[138] В Москве пришли в понятное волнение; подобные слухи были очень на руку московской политике, представляя повод к нарушению договоров и благовидный повод к войне. Но Иоанн, любивший действовать наверняка, сначала склонил пограничных князей к измене.

12 апреля 1500 года приехал в Москву кн. Ив. Сем. Бельский, понятно, сначала заручившись обещанием сохранить за ним его удел. Ему нужно было оправдать свой, все так уж очень некрасивый поступок – измену. И вот Бельский пространно, в духе и стиле Иоанна III, объясняет свой отъезд: «Сказывает, что на них пришла нужа великая о греческом законе: посылал де князь великий Александр своеи великои княгине о том отметника православные веры греческого закона, Иосифа владыку смоленского, да бискупа виленского, и черньцов бернадинов, чтобы приступила к римскому закону, да и князем руским и к виленским местичам, и ко всея Русии, которые держат Греческий закон, и нудя их приступити к римскому закону: а смоленскому владыце Иосифу обеща про то киевскую митрополию»[139]. И это не выдумка летописца – сам кн. Бельский писал об этом Александру[140]. Вслед за Бельским отъехали к Москве бывшие враги Иоанна и «собинные» друзья Александра – Вас. Ив. Шемячич и Сем. Ив. Можайский; отъехал также кн. Хотетовский. Причина их отъезда, по Карамзину и Соловьеву, принуждение к латинству[141].

Как ни высоко мы ставим авторитет того и другого историка, но не можем согласиться с ними. Мы знаем, что областные литовские князья пользовались в своих волостях значительною властью, особенно в делах церковных[142]. Поэтому едва ли они могли опасаться принуждения к латинству, тем более смоленские князья, которые пользовались особыми правами и редко бывали при дворе, проживая большею частью у себя дома. Опасались они не этого, а потери своей волости, своего удела, ибо ясно сознавали могущество Москвы, слабость Литвы и суровость Иоанна. Более честные князья так и объясняли свой отъезд и не облачались в хитон страдальцев за православие[143]. Почему же остались верными Литве братья и родичи ушедших, православие которых вне всякого сомнения и выражалось не на словах, но в крупных пожертвованиях на церкви? Audiatur et altera pars. Вот как отвечал Александр Иоанну о кн. Бельском[144] по поводу приведенных выше заявлений о принуждении к латинству, о которых Иоанн счел долгом спросить своего зятя: «…ино он тебе, брату нашему, не умел правды поведати, как то лихий человек а зрадца (изменник) наш; мы же третий год его очима нашимы не видали», панов православных в Литве много и они никогда не были принуждаемы к латинству[145]. Отвечая послу Телешову (в апреле 1500 г.), рада Александра говорила: «Аштося дотычет (касается) о нужи римского закону, ино господар наш к ним (кн. Можайскому и Шемячичу) князя бискупа и нареченного митрополита и владыку не посылывал. Много на его милости дворе княжат и нанят греческого закона, а нужы его милость в законе не делает»[146].

Александр Ягеллончик и его жена Елена Ивановна. Старинная гравюра

Что касается Елены, то Александр прямо указывал, что договора о постройке ей православной церкви в Виленском дворце не было, что папа, по долгом совещании с кардиналами, решил, что Елене не нужно перекрещиваться, а только «мела бы вчинить столцу апостольскому послушенство, подле Флоринского збору…», что Елену и к этому не принуждают, равно как не принуждают никого из русских и т. д. «Король его милость, – говорил в 1503 году в Москве Сапега, – ничего не дбает (не обращает внимания), как Московский своих подданных ховает у вере: так ся теж видит королеви его милости, иж бы и он такеж не дбал, как король его милость своих подданых ховает…»[147]

Мы верим правдивости заявлений литовской стороны, тем более что другие факты, которые мы пропустили, чтобы не нарушать прямого течения мысли, свидетельствуют; что уже с 1498 года, поставив Александра в невозможные условия, Иоанн вечно придирался к нему из-за постройки церкви Елене. Пограничные обиды не были удовлетворяемы, взаимные неудовольствия нарастали, и будущую войну хорошо предвидели в обоих государствах.

Мир 1494 года был очень тяжел для Литвы. К большим земельным потерям присоединились непрерывные пограничные обиды, неизбежные вследствие проведения границы иногда так, что половина удела, напр. князей Мезецких, отходила к Москве, половина оставалась за Литвой. Почти все сношения 1495–1500 годов имели предметом пограничные обиды; съезды для разбора этих дел не приводили к умиротворению, так как московские бояре не всегда являлись в назначенный срок для разбора порубежных ссор и грабежей. Оба государства взаимно не доверяли друг другу, старались причинить неприятность и держали шпионов[148]. В Литве москвичи вели себя как господа. Посол Плещеев возвращался из Крыма в сопровождении большой толпы татар, производивших по пути разбои, грабежи и бесчинства, что Александр и поставлял на вид Иоанну, спрашивая, насколько благородно такое поведение его посла[149]. Кроме того, московский великий князь раздражал Литву своим новым титулом. Еще в 1484 году Иоанн ходатайствовал у папы о царском титуле[150], а теперь не только начал называться «всея Руси», но и требовать от Александра употреблять этот титул в сношениях с Москвой, что, по тогдашним понятиям, было очень обидно для литовско-русского государя. Последний не только не употреблял требуемого титула, но еще раздражал Иоанна запрещением вывозить из Литвы серебро, послаблением своим купцам и т. д.[151] Александр не мог забыть своих потерь и напоминал: «Ино надеваемся, сам тое гораздо ведаешь, што еси много наших городов и волостей за себе забрал…»[152] С каждым посольством Иоанн делался настойчивее и требовательнее. Александр знал, к чему все клонится, и пробовал как-нибудь уладить с тестем; просьба за Александра Стефана Волошского не принесла пользы, и последний отказался дать Литве более фактическую помощь[153]. Наконец, отъезды князей и речи их в Москве «переполнили чашу долготерпения Иоаннова», и война была объявлена в апреле 1500 года[154]. Александр заранее предвидел неудачу и не прерывал переговоров с Иоанном; литовские послы оставались в Москве даже после объявления войны и вели переговоры о мире[155].

Действительно, слабость Литвы в военном отношении была слишком заметна и очевидна. Мы видели, как ослабляли ее татарские набеги; теперь, ввиду предстоящей войны, Иоанн не удерживал крымцев, и они под предводительством Менгли-Гиреева сына летом 1499 года прошли чрез всю Волынь, сожгли Владимир, опустошили все вплоть до Люблина и Вислы; сложив добычу в Перекопе, татары в сентябре вновь возвратились в Литву и Польшу, распространили свои опустошения за Вислу и до Бреста, Александр не мог остановить их набега. Переговоры с заволжскими татарами о союзе затягивались. Просьба о помощи у ордена также потерпела неудачу. И при таком положении литовских дел папа Александр VI приглашал великого кн. Александра к переговорам о всеобщем походе на турок. Наконец Александр прибегнул к найму войск за границей – чехов, моравян, силезцев, но они так долго шли, что успели только к середине войны, хотя и оказались далеко не бесполезными для Литвы[156]. Своего же войска, как увидим ниже, было слишком мало, и только впоследствии, в умелых руках энергичного Сигизмунда, Литва выступила с солидными силами.

К.И. Острожский, главный предводитель литовского войска, по обычаю того времени свое приготовление к войне ознаменовал наданьями в церкви. Из них нам известны только два: виленскому Пречистенскому собору и Дерманскому монастырю. Последнему Константин Иванович пожертвовал рукопись поучений патриарха Калликста – дар, замечательный только в археологически-бытовом отношении[157]. Другая запись – в пользу Пречистенского собора – сделана 5 июня 1499 года. В ней Острожский записывает «из выслуги своее», им. Здетелы, «на вечность» клиру собора ежегодно по две копы грошей и по 15 бочек ржи. Эта дача обязательна для всех будущих владетелей Здетел и вносится протопопу собора. Грамота эта, вписанная в Евангелие, скреплена подписями тогдашних главных представителей православия: кн. Феодора Ив. Ярославича, Александра Ходкевича, Богуша Боговитиновича и др. Наданье по этой записи, очень значительное, долго и зорко было оберегаемо виленскими соборянами[158].

Даже сам Александр, чтобы показать свою благосклонность к православным и прекратить смуту (отъезды) среди князей, которая казалась соседям Литвы опасным бунтом[159], делает наданья православным церквам, напр., гродненскому Борисоглебскому монастырю – сад в Коложенях[160], киевскому Пустынскому монастырю – плац под мельницу[161] и др.

При всех стараниях Александру не удалось собрать более или менее значительного войска, достаточного для успешного сопротивления московским силам, которые двумя отрядами, еще до получения в Литве «складной грамоты», «воровским обычаем» вторглись в литовские области. Главный полк, под предводительством Магмет-Аминя (фиктивным) и Якова Захарьина (действительным), направился на Северскую область. С ними шли крымские татары и изменившие князья[162]. Последовательно были заняты Мценск, Серпейск, Брянск, Севск, Путивль – последний с наместником города, ненавистным Москве кн. Богд. Феод. Глинским; дальше были захвачены Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский. Сопротивление этот отряд встретил только со стороны брянских и путивльских служилых людей. Второй отряд московского войска, под предводительством Юрия Захарьина, направился к Смоленску, заняв по пути Дорогобуж.

Между тем литовские войска, снаряженные после получения складной грамоты, быстро подвигались навстречу неприятелю, оставив короля и раду в Борисове. К.И. Острожский по приходе в Смоленск узнал о взятии Дорогобужа и о движении московских войск на Смоленск. Подкрепив свое малочисленное войско местным гарнизоном во главе с энергичным Станиславом Петровичем Кишкою, уже возвратившимся из Москвы, Константин Иванович двинулся к Дорогобужу. Около Ельни был пойман один литовский перебежчик, который сообщил, что первоначально у Юрия Захарьина было мало войска, но теперь великий князь прислал к нему на помощь кн. Дан. Вас. Щенятю и кн. Ив. Мих. Премышльского, почему пленник и советовал вступать в бой. Сведения эти подтвердились, когда литовцы подвинулись вперед. Тем не менее Острожский решился на битву: необходимо было во что бы то ни стало задержать наступление, или, в передаче летописи Быховца, «князь же Константин и панове, и вси люде суще с ними, раду, а вмысле свой на том положили, малоль многоль Москвич будет, только вземши Бога на помочь битися с ними, а не бившися назад не вернутися, ино иты, и вси прилунившееся видыты, ино што будет воля Божая».

14 июля неприятели сошлись на р. Ведроши, которая и разделяла оба войска; отношение сил было таково: литовцев – несколько больше четырех тысяч, московского войска – до сорока. Первое нападение москвичей было отбито; но когда литовцы вышли из лесу, перешли реку и развернули свои силы, то их малочисленность побудила воевод сделать новое нападение. «И ступишася, – рассказывает Архангелогородский летописец, – обои полцы на бою, и бишась до шти часов обои полцы, имающеся за руки сечахуся, и по удолиям яко река, в трупу конь не скопит, и июможе Бог… а Литва побеже, и мало их утече за реку… занеж великого князя сила пешая зашли, да мост посекли на Троспе (Ведроши) и много в реце истопе». Действительно, поражение было полное. Спасся только Кишка с несколькими сотнями, остальные или пали, или были взяты в плен, чему подвергся весь цвет литовского войска: сам гетман Острожский, раненный в битве, Григ. Стан. Остик, Лит. Хребтович, Ник. Юрьев. Глебович, Ник. Зенович, татарский князь Тюве и много других[163].

Воеводы великого князя Ивана Васильевича сходятся с литовскими воеводами на Миткове поле, на реке Ведроша. Лицевой летописный свод

К судьбе пленников мы обратимся в следующей главе, а теперь проследим дальнейший ход второй московско-литовской войны.

Получив весть о ведрошском поражении, Александр глубоко опечалился, но не потерялся. Тем временем к нему собрались подкрепления, и он двинулся к Смоленску, откуда разослал государям Западной Европы просьбу о помощи против Москвы и татар; затем, укрепив Полоцк и Витебск, возвратился в Вильну. Ведрошская победа слишком дорого стоила московским силам, так что, кроме занятия Белого и Торопца, они занялись только опустошениями, да Иоанн уговорил хана сделать страшный набег на юг Литвы.

В следующих 1501 и 1502 годах дела несколько изменились: союз Литвы с орденом и заволжскими татарами сильно сдержал успехи Москвы. Несмотря на взятие кн. Можайским Мстиславля и поражение при этом русско-литовских князей, несмотря на набеги крымцев и разгром ими опять-таки русско-литовских князей на р. Уше, Москва не могла овладеть Смоленском и потеряла значительную часть своих завоеваний в Северской земле, отнятых Иоанном Заволжской Орды, Шиг-Ахматом. Наконец избрание Александра польским королем, боязнь Иоанна неудачи в борьбе с силами двух государств и обоюдное утомление принудили оба государства к более оживленным переговорам о мире, в которых приняла косвенное участие Елена Иоанновна[164]. Переговоры закончились шестилетним перемирием – с 25 марта 1503 года по 25 марта 1509 года. Условия его были ужасны: Литва теряла Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Рыльск, Брянск, Мценск, Серпейск, Дорогобуж, Белый округ Ельни, без города, впрочем и т. д., т. е. перемирие было заключено «uti possidetis». «Итак, – говорит Гваньини в своей хронике, – за один военный поход и в один год москвитян захватил все то, что много лет и с большими трудностями добывал Великий князь Литовский Витовт»[165].

М.Л. Глинский. Влияние его на усиление православно-русских. Смерть Александра и вокняжение Сигизмунда I. Жизнь Конст. Ив. Острожского в плену, бегство в Литву и прием у Сигизмунда. Возмущение партии Глинских и война с Москвой. Митрополит Иосиф Солтан, Виленский собор 1509 года и жалованная правовая грамота 1511 года. Битва при Вишневце. Возведение кн. Островского в звание Пана Виленского; его влияние на церковную жизнь. Смерть Елены Иоанновны.

Крайне неудачная война с Москвой и еще более неудачный мир положили начало новой эпохе в государственной жизни Литвы. С этого времени, вплоть до Сигизмунда III, русское население выдвигается вперед, занимает высшие государственные уряды; о каком-либо преследовании православных ничего не слышно, только изредка можно наблюдать кратковременные вспышки вражды двух начал – православия и латинства. Это равновесие обеих национальностей и религий особенно рельефно выразилось во второй половине царствования Александра.

Если говорить о причинах такого явления, то нужно указать на то, кем велась последняя война с Москвой и на кого падали ее тяжести. Даже беглый обзор событий покажет, что вся тяжесть, весь центр событий – в русском населении: Ведрошская битва ведется Острожским, Хребтовичем, Зеновичем, Глебовичем – все русские; Остик – жмудин, но жмудин православный; один Кишка – католик. Во всей Северщине защищаются только Путивль и Брянск, воеводы у них православные – Бартошевич и Глинский. В битвах под Мстиславлем и на р. Уше участвуют одни русские князья. Могущественной когда-то жмудской силы и ее вождя почему-то нет на войне. Понятно, что Александр, уже после молдавского похода склонявшийся к русским, теперь решительно встал на их сторону. Летописец отмечает этот поворот в политике, говоря о назначении Мих. Львов. Глинского «маршалком дворным», событие само по себе не важное в государственной жизни, так как это звание равнялось современному камергерству, но в глазах современников оно было знамением нового течения государственной политики[166].

Факты подтверждают наши слова. Благорасположение Александра к православным прежде всего выразилось в пожалованьях вел. кн. Елене и льготах горожанам. До этого времени Елене не давали ни имений, ни волостей; теперь же, отчасти, быть может, ввиду замечаний Иоанна, но, главное, вследствие усиления русского влияния, великая княгиня 28 августа 1501 года получает Княжицы, Тетерин, Смольняны, Попову Гору, Градище и Лосич[167]; 10 января 1503 года Могилев на Днепре – в «доживотное» владенье[168]. 16 августа 1502 года Александр освобождает смоленских мещан от всяких податей на 6 лет, но не ввиду разорения от войны, а по причине обид от замковых «жолнеров»[169]; 13 марта 1503 года жители Волыни, по ходатайству луцкого епископа Кирилла, вновь освобождаются на 12 лет от платы воловщины – по случаю татарского набега[170].

Несмотря на запрещение строить церкви, Александр Ив. Ходкевич основывает обширный и для того времени роскошный Супрасльский монастырь (ок. 1500 г.), с согласия Александра богато наделяет его, и, что всего замечательнее, сам великий князь пишет грамоту константинопольскому патриарху, испрашивая благословение на новосозданную обитель и на ее строителя[171]. 3 марта 1506 года Александр, по просьбе Луки, игумена киевского Пустынского монастыря, подтверждает покупки последнего[172]; 29 апреля подтверждает завещание умершего воеводы киевского кн. Дим. Путятича в пользу церквей[173], а за два месяца до смерти, 27 июня 1506 года, по жалобе туровского епископа Вассиана, дает льготы подданным духовенства: освобождение от подводной повинности, от усиленного платежа торговых и земских налогов[174].

Супрасльский монастырь. Современный вид

Вообще бесспорно, что в Александре произошла перемена во взгляде на русских; остается необъяснимым только отъезд в Москву «украинского богатыря» Евстафия Дашковича[175].

Но если перемена Александра объясняется войною 1500–1503 годов, то дальнейшее благоволение его к православно-русской партии весьма много зависело от нового «собинного» друга великого князя – умного и даровитого кн. Мих. Львовича Глинского[176].

М.Л. Глинский происходил из небогатого княжеского рода[177]; молодость свою он провел за границей в научных занятиях, после чего изучил военное дело теоретически и практически, прославился на этом поприще как даровитый человек, побывал при дворах саксонском, императорском, был в Италии, Испании, участвовал в итальянской и фрисландской компаниях и приобрел дружбу имп. Максимилиана и венгерского короля Владислава. Возвратясь на родину пожилым и опытным человеком, Михаил Львович сразу понял положение дел, почему деятельно способствовал избранию Александра на литовский престол – с целью предупредить слияние Литвы с Польшей. Сделавшись позже маршалком дворным, Глинский, умный, образованный и бывалый человек, вполне овладел слабохарактерным Александром и употребил все свое влияние на возможно большее усиление русских. Получив от Александра лично себе Туров, Мереч, Бельск и несколько небольших имений[178], Глинский отдал большинство королевских имений и много урядов своим родственникам и вообще православным. Вскоре почти половина литовских урядов оказалась в руках Глинских или их приятелей. Католическая партия поняла опасность и решила отделаться от Глинского. Троцкий воевода, Ян Юрьевич Заберезинский, стал во главе ее и начал открыто враждовать с Глинским; когда это не помогло, Заберезинский решил убить Михаила Львовича и для этого хотел подкупить дворянина Коликрайтера. Но замысел открылся, и Глинский все сообщил королю; последний в присутствии рады кое-как примирил врагов, но, как оказалось, ненадолго[179]. Борьба продолжалась и всегда в пользу Глинского. Когда в 1505 году Глинский убедил Александра лишить Ильинича лидского староства и передать его Дрозду, католическая партия, несмотря на то что Ильинич был православным, подняла протест против великого князя, требуя сделать наследственными все административные должности. Глинскому ничего не стоило указать Александру на смысл этого требования, которое прямо и в корне подрывало великокняжескую власть, и только заступничество Яна Ласского, коронного канцлера, спасло Войтеха Табора и Яна Юрьев. Заберезинского от беды[180]. Далее, когда, по смерти кн. Дим. Путятича в 1506 году, воеводство киевское было дано брату Мих. Львовича, Ивану, Заберезинский прямо обвинил Глинского в подготовке обособления русских земель. Глинский потребовал суда, и Заберезинский, не смогший подтвердить своего обвинения, был лишен Троцкого воеводства[181].

Целый ряд привилеев православным знаменует эпоху силы Глинского. 16 апреля 1502 года Александр дает кн. Матвею Никитичу Головчинскому (в грамотах «князь Микитинич»), «за верную и справедливую службу» именья Струну и Стоятишки. Грамота эта весьма характерна: из восьми подписей под нею только две – католиков, а между тем дело происходило в Кракове, – ясный признак, кого любил и кем окружал себя Александр[182]. 26 декабря 1503 года был решен давнишний спор полоцкого епископа с клирошанами из-за «софийских сел», и, кажется, к обоюдному удовольствию: владение предоставлено епископу, но с платою известной суммы соборянам[183]. Несколько раньше, 16 июля 1503 года, были подтверждены все права Витебска, с удержанием даже права перехода в этом городе из католичества в православие[184]. Кроме данных Смоленску привилеев – 8 августа 1500 года об освобождении от платы мыта по Литве на 15 лет и упомянутого от 16 августа 1502 года, освобождающего мещан на 6 лет от всяких податей, – 1 марта 1505 года в Бресте, т. е. в самый разгар борьбы Глинского с Табором и Заберезянским, Александр дал новую жалованную грамоту Смоленску. В ней подтверждаются все свободы города, и на первом плане – непритеснение в православной вере и невмешательство в монастыри[185]. Привилеи же другим городам, напр. Вильне, строго преследуют государственные интересы и за льготы требуют соответственной отплаты[186], значит, привилеи русским городам зависели от личной воли Александра, так как и для бедствий от войны они слишком щедры.

К сожалению, Литве не было покоя. Несмотря на заключение мира с Москвою, последняя не удерживала татар, и они дважды, в 1505 и 1506 годах, сделали набег на Литву. В первый набег татары не встретили сопротивления и настолько чувствовали свою безнаказанность, что даже занялись осадою замков. Так ими был взят Логойск, и дети владельца, кн. Сем. Александр. Чарторыйского, были уведены в плен[187]. Опасность угрожала даже Вильне. Несмотря на это, на полную военную слабость, тяжелые перемирные с Москвой условия принудили Александра к новой войне, тем более что грозный Иоанн умер. Начатые в этом смысле переговоры с орденом[188] не могли быть окончены при Александре, дни которого были сочтены.

Постоянные волнения и неудачи, целая сеть постоянных интриг, собственная раздвоенность – свели Александра в цвете лет в могилу. Польские летописцы передают, что болезнь его – паралич – чудесно поразила короля после горячей, враждебной русским, речи Табора в 1505 году. Как бы то ни было, но уже больным, Александр подвергался опасности попасть в плен татарам, которые в 1506 году предприняли такой набег, какого еще не видела Литва. Отдельные загоны хищников появились в пяти милях от Лиды, где больной король собирал войска для отражения набега. Чувствуя себя дурно, Александр 24 июля составил завещание, в котором исповедовал свою твердость в латинстве, назначил душеприказчиком брата своего, Сигизмунда Глоговского, и просил о сохранении в почете и уважении своей любимой жены Елены. Опасность от татар заставила Елену и Табора перевезти больного сначала в Троки, а затем в Вильну, где несчастный король и скончался 19 августа 1506 года, после редкой для него радостной вести о полном разгроме Глинским татар под Елецком[189].

Тракай. Старинная гравюра

Со смертью добродушного, вялого и слабохарактерного Александра окончился и тот период истории Литовского княжества, который характеризуется нерешительностью политики, желанием отдать первенство католикам и боязнью перед русскою силою. Эта нерешительность, приведшая в конце концов к торжеству русской партии, сменилась твердостью и определенностью при следующем великом князе. Но эта смена ознаменовалась такими потерями и бедствиями для Литвы, которые никогда не могли быть возмещены и заглажены: это была последняя попытка русской партии отстоять свое верховенство, свое истинное положение в среде Литовского государства. Неудача русских, благодаря дурному руководителю, сделала то, что русские теряют доверие к Литве и все свои надежды и пожелания возлагают на Москву.

После смерти Александра на польско-литовский престол сравнительно скоро, 26 октября, был избран Сигизмунд, князь Глоговский и Силезский, очень кстати поспешивший на свидание с умирающим братом. По-видимому, среди литовских вельмож не было никаких споров о великом князе, и они, желая во что бы то ни стало предупредить польское избрание, остановились на последнем Казимировиче; Глинский первый признал и приветствовал Сигизмунда в его новом звании. Попытки же Василия Ивановича получить литовский престол, если они и были сколько-нибудь серьезны, не встретили никакого сочувствия[190]. Но быстрота и согласность избрания Сигизмунда заставляют предполагать, что оно было подготовлено раньше латино-польской партией, причем Сигизмунд дал ей некоторые обязательства в ущерб великокняжеской власти – обязательства, содержание которых нам неизвестно, но которые сильно ощущались в первую половину царствования этого короля[191].

Личность Сигизмунда была прямою противоположностью личности его предшественника. Воспитанный в польской среде, долго не имевший определенного пристанища, Сигизмунд много путешествовал, много видел, много переиспытал. Это выработало в нем твердость характера, определенность воззрений, уменье обходиться с людьми и крайнюю скупость в денежных делах государства.

Наследство, оставленное ему Александром, было очень неважно: государство сужено в границах, народ разорен войною, государственные доходы ничтожны, королевская казна пуста, великокняжеские имения розданы; дуализм Литвы и Польши – с одной стороны, русских и католиков в Литве – с другой, связывали силы государства. Все это «на своих плечах» вынес Сигизмунд и слабую Литву сделал грозною для соседей. Москва перестает завоевывать области Литвы, а татары, прежде грозные и неумолимые враги Литвы, при нем, хотя и за «юргельт» (наемные деньги), поступают к ней на службу против Москвы[192]. Справедливое и внимательное отношение ко всем делает то, что не только нет больше и речи об отъездах, но даже из Москвы бегут в Литву[193].

Первые действия Сигизмунда отличались энергией и решительностью. После подтверждения всех вольностей литовских[194]. Сигизмунд потребовал от Москвы возвращения всего захваченного в продолжение перемирных лет[195] и, чтобы голос его был уважен, употребляет все старания для усиления военной правоспособности Литвы. Так как для последнего требовались деньги, то Сигизмунд старается поднять финансовую производительность государства. С большим трудом король собирает великокняжеское серебро, чеканит из него монету, отдает на откуп все мыта, корчмы, конторы соляные, восковые и т. д.[196], выкупает заложенные Александром имения и производит уплату жалованья наемным войскам[197]. В феврале и марте 1507 года предпринимается целый ряд мер к увеличению числа служилых людей: производится перепись имений, узаконивается смертная казнь за неявку на службу или отъезд с войны, производится усиленный сбор серебщизны в размере 15 грошей с воловьей и 12 с конской сохи и т. п.[198] Наконец Сигизмунд заключает союз с татарами, который, хотя и не прекратил их набегов, но сделал их менее губительными[199] и, что всего важнее для западнорусского населения, указал татарам дорогу на Москву и через то приобрел Литве довольно полезного союзника. Извещая об этом ливонского магистра, Сигизмунд и с ним завязал переговоры, которые также окончились союзом[200].

Портрет Сигизмунда I. Художник Х. Дюрер

Отношения нового государя к православным, исключая правящий класс, были вообще хороши. Прежде всего это обнаружилось на Елене: 5 января 1507 году Сигизмунд дал ей Бельск в пожизненное владение; несколько спустя подтвердил наданья Александра и, кроме того, дал ей Брянск и Сураж[201]. Благосклонное отношение к церкви выразилось в наданьях смоленским Спасскому и Иоанно-Богословскому монастырям и епископу Иосифу Солтану[202], в наданье киевскому Никольскому Пустынскому монастырю[203]; в разрешении перенести Бельскую церковь из замка[204], в подтверждении наданий православным церквам[205], в заботах о народонаселении Луцка[206], в утверждении завещания м. Ионы, причем король сам принимает на себя выполнение завещания[207]. Понятно, что православные ценили это; князь пинский, Феодор Иванович Ярославич, в порыве преданности записал Сигизмунду, в случае беспотомственной своей кончины, не только земельные владения – Пинск, Клецк, Давид-городок, Рогачев и другие свои имения, но и все свое движимое имущество[208]. После измены Глинского, во все продолжение своего царствования, Сигизмунд благоволил к русским без ограничения, и только конец его жизни был несколько тяжелым для русских, да и то по вине Боны – этого злого гения Польши и Литвы[209].

Мы оставили Константина Ивановича после того как, проиграв битву на р. Ведроше, он с другими панами был взят в плен.

Несмотря на поражение, в Москве сразу выделили Острожского из среды других знатных пленников: всех заковали в цепи, гетмана же заключили в кандалы, руки заковали сзади и затворы залили оловом. В таком виде он был привезен в Москву, где оставался в течение года. Литовские послы, ценя важные для Литвы результаты геройской Ведрошской битвы, задержавшей дальнейшее наступление неприятеля, просили Иоанна дозволить им повидаться с Острожским. Получив разрешение, они 1 марта 1501 года посетили пленника в Москве, «на Ершовской»[210]. Официальные московские записи, по понятным причинам, не говорят, какое впечатление вынесли литовские послы из этого свиданья. Но, очевидно, положение Константина Ивановича было очень тяжело, так как Я.Ю. Заберезинский, вскоре после возвращения послов в Литву, настойчиво просил в своем письме Якова Захарьина взять Острожского с товарищами на поруки, на что боярин отвечал отказом, ссылаясь на задержку в Литве московских людей[211].

Вскоре после этого пленные были разосланы по дальним городам, причем Константин Иванович попал в Вологду. Материально он был хорошо обеспечен: ему отпускались по 4 алтына в день (тогда как прочим пленникам – по полуденьге), и приказано держать его «не нужно»[212]. Но едва ли было так: и Герберштейн, и Курбский согласно свидетельствуют о весьма жестоком обращении с Острожским[213]. Жестокость эта объясняется желанием московского правительства заставить литовского гетмана поступить на его службу, о чем всегда твердили Острожскому его приставы. Долго Константин Иванович не сдавался и терпел страдания, пока наконец не решился уйти из плена даже ценою нарушения клятвы.

Иван III получает известие о победе при Ведроше. Старинная гравюра

При посредстве вологодских духовных лиц, с которыми Константин Иванович близко сошелся, бывший литовский гетман дал свое согласие на московское предложение[214]. Это произошло в первой половине 1506 года. В Москве приняли такое решение Константина Ивановича с большою радостью: ему был дан сан боярина, «назначены поместья и владения сообразно его сану», и от него взяли обычную заручную запись на верность Москве, которая и была дана 18 октября 1506 года[215]. В этой грамоте Острожский упоминает о полученном им, по ходатайству митр. Симеона, епископа сарского Трифона и многих архимандритов, прощении его вины великим князем, обязуется служить ему, не отъезжать от него ни к кому, даже к его братьям, во всем хотеть ему добра, чистосердечно и бесхитростно соблюдать его интересы; в противным случае – «не буди на мне милости Божией и святительского благословения», а за великим князем остается право казнить Константина Ивановича. На этом последний целует крест и дает настоящую запись за поручительством вышеназванных духовных[216].

Давая заручную запись, Острожский твердо решил бежать в Литву, тем более что события того времени могли заставить его сражаться против родины, чем некоторые и объясняют самое бегство. Обстоятельства сложились благоприятно. Успешная борьба Острожского с татарами при защите московской украины усыпила бдительность правительства, которое поручило новому боярину главное начальство над некоторыми пограничными отрядами. Этим Острожский и воспользовался. Под благовидным предлогом осмотра вверенных войск он выехал из Москвы, приблизился к литовскому рубежу и с доверенным слугой через густые леса пробрался на родину. Передают, что Константин Иванович чудесно спасся от погони: было воскресенье, и Острожский, переодетый крестьянином, защел в церковь помолиться, слуга же его пошел вперед. Погоня, порасспросив стоявший на паперти народ, бросилась за слугою; князь, выйдя из церкви и узнав, в чем дело, окольными путями достиг своей цели. Бегство Острожского, различно определяемое летописцами, произошло около сентября 1507 года[217].

Возвращение Острожского в Литву совпало с замешательствами, вызванными делом Глинского, который уже начинал обнаруживать свои планы, почему король не мог сейчас заняться устройством дел бежавшего из плена князя. Но можно с достоверностью утверждать, что Константину Ивановичу вскоре были возвращены его прежние староства – Брацлав, Винница и Звенигород – и дана важная в Литве должность старосты луцкого и маршалка Волынской земли[218]; благодаря этому Острожский сделался главным военным и гражданским начальником всей Волыни. В данном случае король желал не только почтить Константина Ивановича, но и отдать Волынь в верные руки, так как это назначение последовало, несмотря на то что 5 января 1507 года король дал Феодору Янушевичу привилей на пожизненное владение староством луцким и маршалковством Волынской земли[219]. Но гетманское достоинство не могло быть возвращено Острожскому так же скоро: нельзя было отнять его у Кишки в то время, когда он находился во главе действующих войск. 13 августа гетманом состоит Кишка, и только 26 ноября в этом звании является Константин Иванович[220]. Весьма возможно, что сравнительно позднее возвращение Острожскому его прежнего достоинства зависело как от него лично (неустроенность хозяйственных дел[221], малое знакомство с новым государем и новыми правительственными лицами), так [и] от возможного сопротивления рады, ибо Кишка едва ли желал уступить так скоро звание гетмана, выдвинутое обстоятельствами на самую высшую ступень полномочий[222].

Когда Сигизмунд поближе узнал Константина Ивановича и когда обстоятельства позволили заняться внутренними делами, мы видим, что Острожскому были возвращены все его звания и он был осыпан милостями Сигизмунда, скупого на подарки вообще, а в начале своего царствования в особенности.

Константин Острожский. Неизвестный художник

26 ноября 1507 года в Гродно последовала дача первой жалованной грамоты Острожскому – на именье Чуднов, где прежде был город с замком, торгами и т. д. Все это, теперь пришедшее в развалины и опустевшее, разрешено восстановить и наделить льготами. Но в этой грамоте важны не материальные награды, а тон и мысли, показывающие, как высоко ценил король Константина Ивановича[223]. В Гродно же 4 декабря 1507 года пожалован богатый Жидичинский монастырь в «доживотное держанье» и, вероятно, тогда же дано право воспользоваться частью брестского мыта, ибо 15 января 1508 году ему «по квиту господарскому» было выплачено из соляной конторы 53 копы и 10 гр.[224] Из Гродно король с радою направился в Польшу. Острожский сопровождал короля, и в Мельнике, где последний прожил конец декабря 1507 и начало января 1508 года, Константин Иванович получил новые наданья. 26 декабря он получает не только подтверждение на полное владенье Звяголем, данным ему вел. кн. Александром, но «к тому за особливое ласки», Сигизмунд разрешает постройку в Звяголе замка, право устроить город, учредить в нем торги, ярмарку и собирать мыто на себя.

28 декабря король разрешает Острожскому построить в Дубне замок, основать город и наделить последний магдебургским правом. Грамота говорит, что король желает этим доставить особое удовольствие Константину Ивановичу, который долго служил отечеству, infelici fato был взят в плен, томился там «в жесточайших оковах и напастях» восемь лет, скорее соглашался умереть, чем служить против своих, и только недавно возвратился на родину. Одновременно же последовало королевское подтверждение Острожскому на именья, данные раньше: Здолбицу, Глинск, Богдашов и Здетел, а через день – новое наданье, особенно ценное при ограниченных пока денежных средствах Константина Ивановича: король дает ему право на получение 400 коп гр. из луцкого мыта, по 200 в год[225].

Между тем среди Литовской Руси происходило великое брожение народной массы, известное под названием измены Глинского. Это движение проф. Антонович считает «последней реакцией русских князей против польско-литовского направления[226]. Действительно, это была реакция, но только не русских князей[227] и не против польско-литовского направления, а реакция массы русского народа против латино-польского направления, реакция, искусственно вздутая оскорбленным честолюбием Глинских, поддержанная их материальным авторитетом, умелой группировкой недовольных существующим порядком, каких всегда бывает немало, и заведомо ложным преувеличением полонофильства нового короля.

Ввиду важного значения для Литвы этого события, нам необходимо остановиться на нем несколько внимательнее, изложить, хотя в общих чертах, фактическую его сторону.

М.Л. Глинский, как нам известно, во вторую половину царствования Александра пользовался весьма сильным на него влиянием, которое, нужно сказать, он употреблял на усиление русских в административном и материальном отношениях. Протесты и козни против Глинского лиц католической партии вредили самим протестовавшим; сила фаворита постепенно возрастала[228]. Но вот умирает Александр, и вместе с ним погибают сила и значение Глинского; его враги успели предубедить против него будущего князя – Глинский знал это очень хорошо. Тем не менее славный победитель под Елецком первый выезжает навстречу и приветствует Сигизмунда, вручает ему, в качестве маршалка дворного, государственный меч во время коронации в Вильне, сопровождает великого князя в Краков и присутствует на коронации 24 января в качестве представителя литовских вельмож.

С переменою государя вновь, и притом с удвоенною энергией, начинаются интриги против Глинского и, кажется, достигают своей цели, т. е. убеждают Сигизмунда в том, что Глинский опасен, что он намеревается образовать обособленное русское княжество. Еще в январе 1507 года Сигизмунд лишает Глинского города Бельска под благовидным предлогом отдачи его Елене. Маршалковство дворное тоже было отнято как принадлежащее находящемуся в плену Григорию Остиковичу. Напрасно Глинский, понимая истинную причину таких поступков, требовал суда с враждебными ему панами; в ответ на это Сигизмунд прямо показал, что верит слухам: в том же январе 1507 года родной брат Михаила Львовича, Иван, был переведен с киевского воеводства на новгородское, причем в грамоте очень ясно сквозит, что этот перевод – понижение, и притом незаслуженное[229]… Михаил Львович понял, что ждать ему нечего. Он резко выговорил королю его несправедливость и заключил свою речь угрозой, что его принудили решиться на такое дело, о котором впоследствии они оба пожалеют.

Глинский удалился в Туров, данный ему Александром, оттуда съездил к королю чешско-венгерскому Владиславу, думая в нем найти посредника для примирения с Сигизмундом, – небезуспешно[230]. Тогда Глинский решился стать в открытую оппозицию к королю, объединить свое фамильное дело с общерусским и силою заставить короля признать его правоту. К нему начали собираться его родичи и многочисленные сторонники. Испуганный этим движением, король послал в Туров Яна Костевича, клятвенно ручаясь за их безопасность в случае возвращения к прежним должностям. Но Костевич не внушал Глинским доверия: они потребовали, чтобы Сигизмунд велел присягнуть за себя Альбрехту Мартиновичу Гаштольду, но король, очевидно, на это не согласился[231]. Между тем нелады Москвы с Литвою, вызванные требованием Сигизмунда возвратить захваченные города, заставили Глинского обратить свои надежды на союз с вел. кн. Василием, который уже подсылал дьяка Губу Моклакова с предложением вступить в подданство коренного русского государя. После некоторого колебания Глинский согласился и начал действовать. Вот с этого-то момента, по нашему мнению, дело Глинского теряет народную почву и он, вместо предстоятеля и носителя интересов западнорусского православного народа, делается грандиозным авантюристом, принесшим слишком много ценного в жертву своему честолюбию. Как человек опытный и умный, он хорошо понимал невозможность в данный момент присоединить к Москве всю русскую территорию Литвы. Об этом даже в Москве не мечтали.

Переговоры Глинского с Москвою закончились вступлением русских войск в Литву: война началась. Хотя в Вильне и ожидали разрыва, но, по обычаю, не успели к нему подготовиться: только 13 августа 1507 года на минском сейме были даны гетману Кишке нужные полномочия[232].

Необходимость заручиться содействием Польши повела за собою поездку короля в Краков, тем более что Сигизмунд не ожидал прямой измены Глинского. Но лишь только король выехал из Литвы, как Михаил Львович открыто выступил его врагом. Сначала Глинский бросился к Гродно, захватил своего смертельного врага – Я.Ю. Заберезинского – и приказал отрубить ему голову. Этим поступком Глинский порвал все связи с Литвой и сильно охладил своих доброжелателей и сторонников. Затем, по ссылке с Москвой, он бросился на Слуцк, Минск и Новгородок, но везде потерпел неудачу из-за медлительности и крайней осторожности московских воевод, вовремя не поддержавших Глинского. Только на юге Глинские успели занять Мозырь и Киев; последний, впрочем, сам открыл ворота пред Василием Глинским и присланным из Москвы «славным казаком» Евстафием Дашкевичем[233].

Евстафий Дашкевич. Художник Я. Матейко

Между тем Сигизмунд, видя, что дело становится слишком серьезным, поспешил возвратиться в Литву и заняться сбором войска. Последнее дело пошло успешно, так как движение Глинского, вначале грозное и могучее, теперь свелось к небольшой смуте. Жестокости в слуцкой и копыльской округах, где Глинские хотели победить террором, не только отшатнули от них главную силу Литвы – земян, но принудили последних еще крепче примкнуть к партии порядка, т. е. к королю. Только друцкий и мстиславльский князья стали на сторону смуты, и то поневоле: владения их составляли базис московских операций против Борисова и Минска.

Сигизмунд воспользовался таким настроением русских и, чтобы еще больше закрепить их верность, щедрою рукою раздал конфискованные имения Глинских князьям Пинскому, Корецким, Чарторыйским, Четвертинским и т. д.[234], а кн. Глинским, не участвовавшим в смуте, были не только подтверждены права на прежние имения, но и даны новые[235]. Чтобы угодить киевлянам, король назначил к ним воеводою православного князя Юрия Александровича Гольшанского[236]; кроме того, Сигизмунд постарался закрепить верность волынских должностных лиц[237].

Обезопасив себя с этой стороны, король одновременно ведет переговоры с Василием III с целью устранить военное столкновение и посылает письмо к Менгли-Гирею, где убеждает последнего, что Глинский – враг татар, что он лукавый и злой человек, в чем хан и сам может убедиться из прилагаемой переписки изменившего князя[238].

Ввиду того что для войны с Москвою Сигизмунд привел на помощь Литве и польские войска, на минско-новгородском сейме были выработаны правила о приеме в Литве польской монеты, установлена такса за жизненные припасы, определена власть гетмана в походе – почти равная королевской, и все это было обнародовано в окружной грамоте, К.И. Острожский был вызван из Острога, где он приводил в порядок имущественные дела, милостиво принят в Новгородке королем, получил в дар дом М.Л. Глинского в Вильне и стал во главе войска[239].

Острожский в сопровождении короля и рады из Новогородка двинулся через Минск, еще в январе приведенный в оборонительное положение, к Борисову и Орше, которую неудачно осаждали московские полки. Последние, оставив осаду, старались задержать переправу литовско-польского войска через Днепр, но все стычки окончились для них полною неудачей. Воеводы Василия Ивановича сразу потеряли энергию и начали систематическое отступление. Литовские войска по пятам следовали за уходившим неприятелем и наконец остановились в Смоленске[240], откуда было решено послать Острожского и Кишку с отдельными отрядами на московские области. Но выполнение этого плана, ввиду какого-то замешательства, произведенного в литовском войске двумя неизвестными панами, было на время отсрочено, и благоприятный момент потерян. Несколько спустя Острожский двинулся на г. Белый, взял его, кажется, занял Торопец и Дорогобуж, сожженный самими московскими воеводами, и сильно опустошил всю эту область. Кишка направился к Вязьме, но не мог взять города, хотя и нанес поражение московским войскам. Такой оборот войны склонил обе стороны к переговорам о мире, которого горячо желал Сигизмунд[241].

В награду за оршанскую переправу и поход против Белого король в Смоленске 6 сентября 1508 года пожаловал Острожскому замок Поворско на Волыни и весь его округ[242]. Грамота на это пожалование важна в том отношении, что, помимо свидетельства о заслугах Острожского и о милости к нему короля, она снимает с него упрек в выпрашивании себе волостей. Староста луцкий кн. Коширский впоследствии писал: «Сам же князь Константин, будучи державцею волости Козьминецкой, выпросил для себя село Поворско…»[243]

8 октября 1508 года был заключен «вечный» мир Москвы с Литвою. Несмотря на сравнительную удачу литовцев, смута Глинского заставила Сигизмунда уступить Москве все, что ею было удержано, по перемирию 25 марта 1503 года и согласиться на свободный отъезд из Литвы Глинских вместе с их сторонниками[244]. По тому же договору в Литву могли возвратиться соучастники смуты. За них ходатайствовал перед королем Константин Иванович: лично к нему возвратились до 200 чел., между которыми особенно выделялся Евстафий Дашкович, уже пять лет служивший Москве. Ходатайство Острожского за Дашковича – одно из самых важных его дел в пользу русской народности: недаром даже польские историки называют Дашковича «украинским богатырем» – он заслужил это имя долголетним и многотрудным подвигом защиты Руси от татар. Большая часть возвратившихся и приютилась около Острожского, часть же возвратилась к своим прежним панам-патронам[245]. Одновременно с ходатайством за право возвращения Константин Иванович старался устроить и разнородные дела возвратившихся[246].

Так как сравнительно удачная война была весьма многим обязана лично Острожскому, то король, на возвратном пути из Смоленска в Вильну, в Смольниках, очевидно, после того как заключение мира стало совершившимся и известным фактом, сделал крупнейшее наданье Острожскому – города Турова с округом, Сторожевца и Данальцович – прежних владений кн. Глинских[247]: эти владения пожалованы Константину Ивановичу и его потомкам в полную собственность. Тогда же король освободил волынских подданных Острожского от платы воловщины[248]. В следующем году ему было дано село Полчае, как только оно «спало на короля» по смерти Немиры Резановича, с. Птичье, Дорогобуж (Волынский) – сначала в держание, а потом в полную собственность, и подтверждено освобождение от воловщины[249].

Острожскому не удалось отдохнуть после заключения мира с Москвою. Дело в том, что татары не обращали внимания на договор короля с ханом и, предполагая, что война с Москвою затянется надолго, вторгнулись в Литву, прошли Подолье, Волынь и распространили свои загоны вплоть до Слуцка. Сигизмунд, начавший уже распускать войско, отправил против татар Острожского с восьмитысячным отрядом, состоявшим почти исключительно из русских. Гетман быстро прошел в область татарских опустошений, разделил свое войско на несколько отрядов и начал систематически истреблять отдельные татарские загоны. Летописи отмечают три значительные победы, которые одержал Острожский, его ближайший сотрудник – «казак» Павлюк[250] и Лука Моровец. Слуцк был освобожден от осады, и Литовская земля в течение месяца была совершенно очищена от хищников[251]. Последнее поражение татар под Острогом доставило Константину Ивановичу много пленных, которые, будучи поселены у Острога, составили впоследствии прекрасную военно-служебную силу сыну победителя – «великолепному» воеводе киевскому Константину Конст. Острожскому[252].

Волнение, произведенное Глинскими, война с Москвою и набег татар изнурили Литву, и особенно русское ее население. Настало время отдыха, исправления вреда и потерь; население обратилось к домашним заботам, к делам по имуществу, Острожский также занялся устройством своих хозяйственных дел и расчета со своими долгами. Будучи в Вильне, 17 ноября 1508 года, он письменно просил короля уплатить те долги его, которые он сделал, снаряжая войска для прошлой войны. Просьба, впрочем, имела в виду случай смерти и то обстоятельство, что имения гетмана были совершенно расстроены[253]. Не знаем, уплатил ли король долги или нет, по крайней мере, при личном свиданье последний принял Острожского самым лучшим образом и решил все его дела по именьям.

Руины Острожского замка. Художник Г.К. Лукомский

Пользуясь случаем, князь ходатайствовал за печерского игумена Вассиана, посаженного по приказу короля воеводой киевским Юрием Монтоивичем в тюрьму. Вина Вассиана неизвестна. Ходатайство Константина Ивановича было успешно, Вассиан был освобожден из заключения и поехал к королю с подарками. Но так как король был в Кракове, то Вассиану пришлось ехать через Вильну, здесь он был вновь заключен в оковы. Чем на этот раз кончилось заключение – неизвестно[254].

Устроив свои хозяйственные дела, Острожский по возвращении от короля решил наконец вступить в брак. Выбор его, славного гетмана и богатого князя-землевладельца, пал на кн. Татьяну Семеновну Гольшанскую, дочь грозного для татар старосты луцкого. Столь поздняя женитьба труднообъяснима, а между тем ее нельзя отнести к более раннему времени, так как на это нет никаких данных, а веновая запись, обыкновенно писавшаяся до или непосредственно после брака, дана Острожским княгине Татьяне 8 апреля 1509 года[255]. Из этой записи видно, что, благодаря последним татарским набегам, положение дел Константина Ивановича было не особенно блестяще и Туров записывается только в 1000 коп гр.! Кажется, что и Татьяна Семеновна принесла не особенно много приданого; по крайней мере, кроме нескольких мелких имений, прав на Степень (королевское именье) и на часть литовских имений кн. Гольшанских, мы ничего другого не знаем[256] Только девять лет спустя, по смерти кн. Марии Ровенской, бабушки Татьяны, Острожскому достались громадные именья, сделавшие его чуть ли не самым богатым человеком в Литве.

После женитьбы Острожский продолжал устройство своих разоренных имений. Прежде всего он сильно укрепил Острог, причем перестроил Богоявленскую церковь[257]: вслед за тем он купил у кн. Анны Юрьевны Заславской ее половину острожского мыта[258] и занялся административными делами по своим опустошенным староствам.

Со времени возвращения из плена, военной деятельности 1508 года против Москвы и татар, достойно оцененной Сигизмундом, К.И. Острожский все выше и выше поднимается по ступеням государственной литовской иерархии, а вместе с тем и влияние его сильнее и сильнее оказывается в постепенном улучшении положения западнорусских православных, устроении церкви, умножении храмов и увеличении юридических прерогатив православного духовенства. Ближайшими помощниками Константина Ивановича в этом деле были постепенно выдвигающиеся русские деятели, начиная с Елены Ивановны, митр. Иосифа Солтана, Александра Ивановича Ходкевича и Богуша Боговитиновича, кончая мелкими служилыми дворянами и земянами.

Мы уже видели, что во вторую половину своего царствования Александр значительно содействовал интересам русского населения Литвы, покровительствовал православной церкви, ее духовенству и т. д. Эта перемена в Александре совпадает со смертью митр. Иосифа Болгариновича. После него на митрополии мы видим Иону II, бывшего архимандрита минского Вознесенского монастыря, духовника Елены и, кажется, москвича родом. Иона оказался настолько твердым в православии, что его считают «схизматиком» и «введшим схизму» в Литве даже пристрастные униатские писатели. О деятельности этого митрополита сведений почти не сохранилось. Нас интересует только его отношение к патронатству в связи с вышеуказанными заявлениями о его православии. В этом вопросе Иона шел вразрез со взглядами своих предшественника и преемника; кроме патронатства над минским Вознесенским монастырем, предоставленного Елене Иоанновне, и над Супрасльским – Ходкевичу, Иона грамотою 20 июля 1506 года предоставил патронатство над гродненским Коложским монастырем Богушу Боговитиновичу за восстановление им церкви и дачу монастырю именья Чащиц[259]. Благодаря совокупным действиям панов и митрополита, в его правление, почти всецело падающее на время плена Острожского, исчезли все следы уний, затеянной Болгариновичем.

Ко времени митр. Ионы относится завещание кн. Дим. Путятича, воеводы киевского, представляющее несколько данных для суждения о состоянии православной церкви в Литве. Завещание это было подтверждено Александром 29 апреля 1506 года и приведено в исполнение душеприказчиком Путятича М.Л. Глинским[260]. Из него видно, что восемь литовских епархий располагались в таком порядке: митрополичья, Смоленская, Полоцкая, Владимирская, Луцкая, Туровская, Перемышльская и Холмская; кроме соборов при кафедрах, упоминаются еще соборы новгородский Борисоглебский, витебский Михайловский и брестский Николаевский. В Вильне были 1 монастырь, 1 собор и 12 приходских церквей. Наибольшее наданье получают Киево-Печерский монастырь и виленский Пречистенский собор (по половине именья Еремич), далее следуют кафедральные соборы, монастыри, гродненская Пречистенская, слуцкая Иоанно-Богословская, люблинская Спасская церкви и семь церквей в именьях Путятича (от 10 до 1 копы гр.[261]). Иона II скончался во второй половине 1507 года[262]

Гродненская Пречистенская церковь. Старинная гравюра

После его смерти митрополичий престол занял Иосиф II Солтан, один из самых замечательных иерархов западнорусской церкви вообще и самый видный в ее доуниатский период. Фамилия Солтанов и по родственным связям, и по богатству, и по знатности занимала почетное место в среде литовской знати[263]. Уже это должно было поставить нового митрополита в особое положение относительно короля и правительства, но Иосиф еще при Александре обратил на себя внимание своею патриотическою деятельностью в сане епископа Смоленского[264] и поддержал свою славу в 1513-е годы, так что на него сильно рассчитывала рада как в деле укрепления Минска, так и в деле утверждения верности жителей[265]. По отношению к церкви Иосиф заявил себя наданьями монастырям Выдубецкому и новопостроенному Супрасльскому[266].

Первым делом Иосифа Солтана после возведения его в сан митрополита[267] было созвание собора в Вильне для упорядочения церковной жизни. Действительно, помимо неудовлетворительности самого распорядка церковной жизни[268], и миряне не отличались нравственностью: еще в 1474 году Контарини свидетельствовал, что русские простолюдины страшно пьянствуют; при проезде его через Луцк весь город оказался пьяным благодаря какой-то свадьбе[269]. Понятно, что и ко времени собора пьянство не исчезло. Были другие нравственные недостатки. 10 февраля 1509 года Сигизмунд принужден был послать «дворянина» Ивана Черкаса забирать и представлять на «духовный суд» тех, на кого укажет митр. Иосиф, который жаловался королю «штожь дей многий люди Русь, в тых местах незаконне мешкають, жоны поймуючи не венчаются, и детей крестити не хотят и не кодят…»[270] А в 1512 году король писал обывателям Слонимского повета: «Писал до нас Митрополит Киевский и всея Русии Иосиф, о том, штож дей вы его в делех духовных не… слушны, и з жонами дей своими незаконно живете…»[271] Очевидно, что подобные уклонения были и до собора 1509 года. К сожалению, собор занялся другими вопросами, хотя, судя по окружной грамоте, имел целью именно устранение нравственных недостатков…

Виленский собор был собран 25 декабря 1509 года и продолжался, хотя и не в полном составе членов, до 5 февраля 1510 года…

Деяний его, хорошо и обстоятельно обследованных у митр. Макария[272], мы коснемся постольку, поскольку они характеризуют жизнь западнорусской церкви, являются для нее прекрасной иллюстрацией… Изданы были они в виде окружной грамоты митрополита 18 января 1510 года за подписями митрополита, семи епископов, десяти архимандритов и игуменов и семи протопопов. В начале грамоты метко очерчено положение западнорусского православного народа: «Пленением поганых разведена суть сынове и дщери наши в многыи страны поморскыя. Не взяты ли бышя, грады наша? Не падоши ли силнии князи наши острием меча. Не запустеша ли святыя Божиа церкви? Не томимы ли есмо от безбожных поганых агарян?..» Дальше следуют соборные постановления, касающиеся церковной дисциплины: нельзя под живыми епископами и священниками искать их места, нельзя ставить дьяков чужой епархии во священники, равно и недостойных, хотя бы того желал король. Священнику разрешается служить в чужой епархии только с отпускной грамотой своего епископа, лишившийся жены пусть не священнодействует – как и в Константинопольской церкви[273].

Но главною целью собора было урегулировать распоряжение церквами «панского поданья». Для этого выработаны правила, ограничивающие пана-патрона в пользу митрополита: без благословения последнего священник не мог служить в церкви пана, в противном случае он был «чюжд своего сана», пан мог удалить попа только по суду митрополита; к церкви, которую пан продержит три месяца без попа, такового назначает митрополит; к нему же переходят судебные дела церкви из-за имущества и т. д.

Последние правила запрещают инокам самовольно отлучаться из монастыря, мирянам держать у себя книгу правил, обязуют епископов повиноваться митрополиту, без отговорок являться на собор и, наконец, обязуют всех духовных, послушанием которых собор, очевидно, думал достичь своей главной цели, под угрозою лишения сана твердо и нерушимо содержать эти правила[274].

Как видно из постановлений, собор имел целью упорядочить церковную дисциплину через возвышение власти митрополита и епископов в ущерб белому духовенству, с одной стороны, и через возможно большее ограничение мирского участия в делах церкви, с другой. Этот ошибочный в данном случае путь, выдвинутый Иосифом Болгариновичем в испрошенной у Александра грамоте 1499 года, не мог быть приятен панам-патронам, благодаря которым, по всей вероятности, и состоялся самый собор, а потому и постановления его не могли существенно изменить положения дел; для самой же церкви постановления этого собора не принесли пользы, скорее наоборот – успех введения унии 1596 года весьма много зависел именно от сравнительно большего усиления высшей иерархии насчет низшей и от ослабления патронатства мелких земян (на вельмож, раньше других изменивших православию, епископы не могли оказывать давления). Польза собора ограничилась упорядочением поставления в сане священника да мерами против бродяжничества монахов. Вот почему, как нам кажется, такое необычайное явление в западнорусской церковной жизни, как собор 1509–1510 годов, прошел для нее почти незаметно.

Иосиф II Солтан. Неизвестный художник

После обнародования деяний члены собора частью уехали, частью остались для совещания о некоторых частных вопросах. 5 февраля отцами собора была дана грамота Супрасльскому монастырю о его неподсудности митрополиту, об освобождении от архиерейских пошлин и об оставлении митрополиту только права назначать и судить игумена[275].

После собора и. Иосиф, продолжая заниматься церковным устроением, занялся с Ходкевичем постройкою церкви в Супрасльском монастыре, выработкою для него подробного устава общежития[276] и, соединившись с Острожским, стремился придать правительственную санкцию постановлениям Виленского собора. Так как дальнейшие церковные дела тесно связаны с личностью Константина Ивановича и его административным усилением, то считаем нужным сделать небольшое отступление и сказать несколько слов об Острожском.

В начале 1510 года умер его дядя по жене, кн. Александр Юрьевич Гольшанский[277] и место «пана Виленского» освободилось. Впредь до общего сейма официально нельзя было заместить этого почетного, второго по высоте, уряда, и король на свою ответственность частным образом отдал его Острожскому[278]. Занятие уряда пана Виленското сразу ввело гетмана в среду высшей правительственной литовской знати как сильного и могучего ее члена; он делался не волынским, а литовским вельможею. Но милости короля этим не ограничились. «Бачечи высокие послуги в знаменитых валках гетмана найвысшего» и т. д. К.И. Острожского, который, служа при Казимире, Александре и при нем, Сигизмунде, «горла своего напротив неприятелей наших для нас утратити не литовал и накладов великих наложити не жаловал, штожь звык чинити и до нинешнего дне… и хотячи ему оным его працадь некоторую часть заплаты учинити», король жалует ему Степань – со всеми боярами и людьми путными, Золотыев, Подоляны, Горбаков, Городец, Тутовичи и Лухчи, которые держал от короля Казимира кн. Юрий Семенович (Семен Юрьевич?) Гольшанский[279]. В то же время Константин Иванович получает королевское подтверждение на дворища Мокрое и Костенец в Кременецком повете, на все фамильные и вновь приобретенные именья, получает в дар три села в Мозырском повете: Болжевичи, Коптевичи и Шестовичи, Право перевести Петровскую ярмарку из Чуднова в Полонное, тогда же король откладывает разбор жалобы кн. Андрея Сангушки на захват Острожским родового именья его жены[280] и т. д. Но эти «наданья», совершенные в присутствии Константина Ивановича, не так свидетельствуют о любви к нему короля, как следующий факт. При отъезде на войну 1308 года, как мы видим, Острожский был в стесненных денежных обстоятельствах, почему много задолжал. Он просил короля в случае его смерти заплатить эти долги, причем представил реестр долгов, но ни словом не упомянул о том, что он израсходовал гораздо больше, одолжив крупную сумму у еп. Владимирского Варсанофия под залог родового серебра. Король в июле 1511 года выкупил у преемников Варсанофия это серебро и, ничего не говоря Острожскому, приказал писарю Ив. Богд. Сапеге сообщить об этом князю, когда тот уже уехал из Бреста домой, в Острог[281]. Понятна радость Конст. Ивановича и восторженный ответ его Сапеге, очевидно, виновнику этого поступка короля[282].

Пользуясь таким расположением короля, Константин Иванович с митрополитом и панами греческого закона просили у него подтверждения прав и привилегий духовенства и церкви православной. Можно думать, что м. Иосиф желал получить подтверждение постановлений Виленского собора, но король ограничился лишь подтверждением тех прав, какие даны православной церкви и митрополиту его предшественниками; по крайней мере, привилей 2 июля 1511 года почти ничем не разнится от грамоты 1499 года: в главной и существенной части обе грамоты изложены буквально и разнятся в остальном только потому, что Александр имел в виду «Свиток Ярослава», а Сигизмунд толковал о Номоканоне[283].

Несмотря на такую постановку, грамота 1511 года имела то важное значение, что вновь и притом серьезной властью общего сейма подтверждались права митрополичьего суда и все права православной церкви. Это значение грамоты 1511 года доказывается тем, что в 1609 году м. Поцей, по делу со своим наместником Тимофеем Жашковским, ссылался в подтверждение своих прав именно на эту грамоту[284].

На том же брестском сейме были решены некоторые дела православных, не так важные, но показывающие внимательность короля к православным. 5 июля были даны два решения по делу полоцкого владыки Евфимия: первое – о титуле архиепископа, в котором отказывал Евфимию митрополит, а второе – о первенстве полоцкого владыки с владимирским. По справке у князей Друцких и полоцких бояр – как водилось в старину, оба дела были решены в пользу полоцкого архиепископа, тем более что в вопросе о первенстве владимирский епископ Вассиан, «тыми разы правоватися о том перед нами не хотел», как говорит грамота[285].

Эти споры о правах, внушенные собором 1509 года и грамотою 1511 года, перешли в среду низшего духовенства и в среду мирян. Устроение церкви митр. Иосифом сказалось везде: всякий поэтому желал точнее определять свои права и обеспечить свои привилегии. Вслед за епископами пошли виленские соборяне. Кажется, при содействии К.И. Острожского они подали просьбу митрополиту, чтобы соборное духовенство было ограждено от вмешательства чернецов, чтобы были возвращены приписные к собору церкви – Пятницкая и Козьмо-Дамианская, чтобы имения собора и этих церквей митрополит отнял у монахов, от других сыскал по суду и возвратил собору, чтобы воск шел не на одних монахов, чтобы юрисдикция соборян была восстановлена в прежнем объеме, чтобы чернецы были удержаны в должных границах и т. п.[286] Ответ митрополита неизвестен; вероятно, он был в пользу соборян, как видно из следующего дела. В декабре того же года, вслед за соборянами, и мещане виленские позаботились об ограждении своих древних прав. Просьба мещан содержала три пункта: а) о разрешении «пописи» церкви в случае болезни или; смерти священника, как это велось издавна, но было отменено митр. Макарием; Иосиф вместе с соборным клиросом отвечает согласием; б) прежде мещане сами избирали священника и дьяка; если митрополит удалял священника от церкви, мещане избирали нового; Иосиф отвечал согласно постановлениям собора 1509 года; в) мещане просили утвердить их давнее право – давать церковные ключи новому попу и «увязывать» его к новому месту служения; митр. Иосифу, произведя историческое дознание (а в сущности, ввиду собственного интереса), постановил, что, хотя церкви мещанские, давать ключи и «увязывать» будет митрополичий наместник в присутствии присланных от бургомистра мещан[287]. Последний пункт, напоминающий право инвеституры и потому решенный митрополитом в свою пользу, очень не понравился мещанам, почему они не обращали внимания на решение митрополита[288].

Эти два дела ясно доказывают, что дружный союз митрополита с князьями и панами волей-неволей вводил в жизнь постановления собора 1509 года и очень чувствительно регулировал неопределенные доселе отношения между цаством и митрополитом.

Содействуя общему устроению церкви, Острожский на том же сейме 1511 года выпросил у короля привилей Жидичинскому монастырю, который был дан в его «доживотное держанье». Этим привилеем разрешено учредить в монастыре общинное житие, устроить все по требованию «закона греческого»; выбирать игумена «мают князи и панове, и земяце волынское земли посполу со старци того монастыря». Порядок, устроенный Острожским, должен сохраняться навсегда, несмотря на то др., что по смерти гетмана монастырь переходит опять к королю[289].

Наряду с нормировкой юридической жизни православной церкви м. Иосиф и К.И. Острожский_: заботились о постройке храмов. В 1506 году, когда происходила постройка стен вокруг Вильна, внезапно обрушился главный купол Пречистенского собора. По закону нельзя было возобновлять церквей, и собор пять лет оставался без починки, прикрытый только досками. Наконец Константин Иванович, пользуясь расположением к себе короля, 19 июня 1511 года выхлопотал у него грамоту на полную перестройку собора. Хотя было разрещено произвести постройку только на старом фундаменте, но Острожский своим иждивением воздвиг великолепный по тому времени храм в византийско-готическом стиле, с большим средним и четырьмя боковыми куполами, венчавшими угловые башни собора. Новый храм был одним из лучших в Вильне, как величественное знамение веротерпимости короля, заслуг Острожского, истинного положения православия в Литве и как прецедент к отмене закона 1480 года[290]. Но Константину Ивановичу не удалось лично присутствовать при перестройке собора; его призывали военные дела – именно ожидаемый татарский набег. Еще на сейме 1511 года Острожскому была дана обычная грамота о диктаторской власти гетмана в походе[291]. 28 августа мы видим его в Остроге, а в декабре – в Луцке, занятого приготовлениями к встрече татар[292].

Последние нагрянули на Волынь и Галицию в начале 1512 года. Король находился в Кракове и приготовлялся к бракосочетанию с Варварою, дочерью Стефана, воеводы семиградского. Получив известие о вторжении, Сигизмунд тотчас отправил своих дворян и приказал собирать войска, так как размер сил хищников далеко превосходил их обычное количество: теперь в набеге участвовали до сорока тысяч человек. Польские войска под начальством Ник. Каменецкого, воеводы краковского и ляндскоронского, вступили в Галицию и у Белки разбили один загон. С другой стороны выступил против татар Острожский с литовскими силами. Встреченный им трехтысячный загон был истреблен совершенно; все же Константин Иванович не мог предпринять решительного наступления: в его распоряжении были всего две тысячи по преимуществу волынских земян. Наконец оба войска соединились под Вишневцом ввиду татарского лагеря, охраняемого 24 тысячами всадников. Острожский принял главное начальство и употребил целый день на совещания, что предпринять при 6 тысячах соединенного войска. По обычаю, поляки горячились, спорили, и Острожскому с трудом можно было устроить порядок только тогда, когда татары выступили из своего лагеря и боевой задор поляков несколько понизился.

Гетман с литовцами сделал первое нападение, но слабость отряда принудила его взять поляков и ударить во фланг татарам, тогда как литовцы продолжали нападение на фронт. Атака во фланг «спешила» татар и заставила их отступить в болотистую р. Горынь, где нищие из них потонули. Пользуясь замешательством, Острожский направил вторую половину польского войска на лагерь; поляки ворвались туда, освободили пленных (их было до 16 тыс.), дали им оружие и направили в тыл татар, которые уже оправились и окружили небольшой литовский отряд. Утрата обоза, из-за которого и сражались татары, и нападение пленных решили битву: хищники обратились в бегство. Но благодаря болотам Горыни спаслась только небольшая часть. Результатами победы были освобождение 16 тысяч пленных, 1000 коней, множество палаток и все награбленное добро[293].

Победа при Вишневце 28 апреля была тем радостнее, что наглость татар понесла достойное наказание: только год тому назад был заключен с ними договор, по которому они поставляли на помощь королю отряд в 30 тыс., за что последний выплачивал ежегодной «юргельт» – 15 тыс. червонцев[294]. Кроме того, страшный урон в битве на целых семь лет сдержал татар от подобных набегов.

Нам неизвестно, чем король наградил Острожского, но кажется, что его особенно почтили в Кракове – мильтиадовской наградой: по свидетельству Сарницкого, в перестиле францисканского монастыря нарисовали картину поражения Острожским татар при Вишневце[295]. Но если мы не можем указать непосредственной награды[296], то посредственная была еще значительнее, важнее всяких льгот и земель: мы уже говорили, что король еще в 1511 году дал Константину Ивановичу виленскую каштелянию, но дал от себя лично, без рады, так что Острожский не пользовался правами «пана Виленского»[297].

Только через два года, когда победа при Вишневце давала сильное тому основание, король издал универсал (Вильна, 21 сент. 1513 г.) о назначении гетмана за великие заслуги в борьбе против Москвы и татар, паном Виленским «pleno et perpetuo jure», причем под Универсалом подписалась вся рада[298]. О значении подобного назначения мы уже говорили выше.

Быстрое постепенное возвышение Острожского сопровождалось постепенным усилением православного элемента и православной церкви в Литве. Связь эта так тесна, что поневоле приходится хронологически следить за ходом событий. Целый ряд фактов заставляет нас утверждать, что взаимоотношение между служебным возвышением Константина Ивановича и общим улучшением русского дела было очень тесное и сказалось как в наданьях православным со стороны короля, так и в обеспечении церквей самими православными. Участие Острожского в получении грамоты 1511 года, в решении споров полоцкого владыки, постройку им виленского Пречистенского собора мы уже видели. Теперь сделаем краткий обзор тех фактов, которые так или иначе касаются отношения Константина Ивановича к русско-православному делу.

Еще до московского плена, с самого начала своей служебной деятельности, Острожский очень часто «правил» перед вел. князем различные наданья русским людям, заняв же уряд старосты луцкого и маршалка Волынской земли, Острожский сильно поддерживал православных. По ревизии Владимирского и Луцкого замков в 1545 г. оказалось следующее: села Ситно и Садов Константин Иванович выпросил у короля для кн. Ивана Заславского, с. Песочно – «для одного земянина старозаконника», с. Кречевичи – для кн. Андрея Коширского; Нерожин – кн. Козеке; Огавчичи и др. села Тихону Козинскому, Торговицу кн. Корецким, Перемиль с округом – кн. Вишневецким…[299] Еще больше для русского населения сделал Острожский своим ходатайством пред королем и радою о наделе именьями тех русских князей и панов, которые потеряли свои города й области по договору с Москвою в 1508 году. Так как свободные королевские земли находились в различных местах Литвы, то расселение по ним русских людей, проникших таким образом в самые глухие захолустья, значительно усилило русское дело, потому что новоселенцы, преимущественно из Смоленской и Северской областей, были и по плоти и по духу вполне русскими[300].

Не без влияния Острожского было подтверждено наданье его родственника, Фед. Янушевича, ст. Владимирского, Колодези и Жабче на Луцкую кафедру, на имя друга гетмана, епископа Кирилла[301]. Константин Иванович прямо выпросил у короля земянину киевскому Фурсовичу село Разничи[302], а Чапличу – им. Игуменки[303], принимал деятельное участие в наданиях кн. С.А. Чарторыйскому, Ф.Ф. Четвертинскому, Корецким, в подтверждении кн. Вишневецким Перемиля, Степановичу винницких его имений и т. д.[304] Только отдача Елене виленского Троицкого монастыря (собственно права надания), по просьбе самой королевы, стоит вне связи с именем Острожского[305].:

Благодаря таким своим действиям Острожский постепенно приобретал популярность и влияние; последнее усиливал сам король, поручая Константину Ивановичу разбор дел по спорным именьям русских князей и земян[306] и даже, как увидим ниже, восстановление юридических обычаев русского народа.

Наряду с имущественным усилением русских идет соответственный ряд более ими менее крупных наданий церквам и дарование им разного рода привилегий. И на этом поприще видное место занимает Острожский со своими друзьями. В 1509 году король дает грамоту новопостроенному Супрасльскому монастырю на право возведения в нем каменных зданий трудами игумена Пафнутия, иждивением А.И. Ходкевича[307]; в 1510 году подтверждает записи разных лиц в пользу смоленского Троицкого монастыря[308]. 5 октября 1512 года король, согласно ходатайству игумена Андрея Критского, подтвердил все записи кобринских князей Спасскому монастырю[309], 24 декабря того же года кн. Я.М. Сангушко подтвердил запись покойного тестя своего Семена Олизаровича и этим отдал в полное владение Дерманскому монастырю спорное именье Белашов[310]. В 1508–1512 годах в роли фундатора гродненского Борисоглебского монастыря выступает зять Острожского, симпатичный православный деятель этой эпохи, Богуш Боговитинович[311]; не говорим о других многочисленных наданьях, часто даже по воле короля[312].

Что же касается самого Острожского, так много способствовавшего этому подъему русского благочестия, то, кроме темного намека на возобновление им острожской Богоявленской церкви[313], до нас дошли две грамоты, в которых он вместе с женой Татьяной и сыном Ильей дает туровской Преображенской церкви сад с пасекой, четыре поля, несколько озер, луга и т. п.[314]

Это оживление русского дела – улучшение быта земян и духовенства, обеспечение церквей и последовательное расширение прав было следствием совместной энергичной деятельности; четырех выдающихся представителей русского народа: королевы и вел. кн. Елены Ивановны, кн. Острожского, митр. Иосифа Солтана и Александра Ходкевича. К глубокому прискорбию, в начале 1513 года православная церковь и русская народность Литвы преждевременно лишились лучшего своего члена: 24 января скончалась Елена Ивановна[315].

Смерть ее во время войны с Москвою довольно загадочна, что и дало возможность в Москве утверждать, что она умерла от яда. Мы не разделяем этого мнения, ибо никому не было расчета отравить Елену – напротив, в Литве ею дорожили, как связующим звеном с Москвою; ее уважали за доброту и мягкость, ее берегли, она имела свой двор и пользовалась значительною властью в своих богатых именьях[316]… Но, несмотря на добрые отношения к ней нового короля, целый ряд наданий, Елена была вдовствующей королевой и должна была отойти на задний план, а иногда даже переносить оскорбления. Так, когда[317] однажды Елена захотела уехать в Браслав, воеводы виленский Николай Радивил и троцкий Григорий Остикович воспротивились этому и почти силою направили Елену в Бриштаны. Причиною такого поступка литовская рада выставляла правдоподобное объяснение – «небезопасность границ»[318]; в Москве же этот факт страшно раздула партия войны (Глинского) и воспользовалась им как предлогом для враждебных действий. Из Бирштан Елена переехала: в Браслав, где и скончалась. На ее погребение рада выписала митрополита и, очевидно, вполне искренне, заботилась о торжественности похорон, совершенных в виленском Пречистенском соборе[319].

Если мы сделаем краткий обзор той роли, какую играла Елена в Литве, то должны будем признать, что она: едва ли обманула возлагавшиеся на нее надежды православных литовцев. Она внесла православно-русский элемент на католический литовский престол в самое нужное для того время и, оставаясь православной, несмотря на все косвенные старания обратить ее в католичество[320], мало-помалу содействовала той политике мужа, которую он усвоил по отношению к русским во вторую пюловину своего царствования. Незаметно войдя в среду церковных дел как строительница минского Вознесенского и фундаторша виленского Троицкого монастырей, Елена сумела так поставить дело, что после смутного правления Иосифа Болгариновича с его попытками к унии, на митрополичьем престоле является коренной православный москвич архим. Иона, быстро и надолго изгладивший все следы унии. Не выделяясь на первый план, Елена все же принимала участие в политической жизни своего государства и содействовала его пользе[321]. После надела ее именьями Елена, кроме церковной благотворительности, содействовала усилению западнорусов, наделяя их именьями[322].

Браслав. Художник Д.М. Струков

Для характеристики личности Елены приведем отзыв литовского историка: «Эта достойная и умная королева, мягкого характера и добрая сердцем, умерла верною своей религии и родине, всю жизнь будучи преследуема и несчастна. Настойчиво высказывают оскорбительное для Литвы подозрение, что она была отравлена. Но и без этого есть слишком достаточно обстоятельств, которые могли бы сократить ее жизнь и ускорить кончину. Отдаление от родины, жизнь среди людей рядовых, неблагожелательных, чуждой религии и обычаев, уединение, почти монастырское заключение в Литве, обиды от панов, невозможность возврата в Москву, с которой простилась навсегда, – все это могло и должно было ускорить ее кончину»[323].

Война с Москвою. Оршанская победа и ее значение. Постройка Острожским Никольской и Троицкой церквей в Вильне. Поход 1513 года. Битва под Соналом. Слабость Литвы и конечные результаты борьбы ее с Москвой с 1432 года по 1520 год. Имущественные приобретения Константина Ивановича в период 1513–1530 годов по «Архиву кн. Сангушков».

Заключенный Сигизмундом в 1511 году договор с крымским ханом, хотя и не уберег Литвы от татарских набегов, все же имел своим результатом то, что татары перестали обрушиваться на одну только Литву[324]. После заключения этого договора и после погрома вероломных татар под Вишневцем набеги их направились на московскую украину, которая в три приема была опустошена до Рязани, Белева, Воротынска и доставила хищникам столь богатую добычу, какой от Литвы они давно не имели. Такое поведение прежних своих друзей Москва объяснила исключительно происками Литвы, которая и должна была расплатиться за набеги татар. Понятно, логика Москвы была бы несколько иною, если бы положение Польско-Литовского государства не было так печально: по династическим и другим счетам Сигизмунду приходилось стать во враждебные отношения к императору, ордену и другим европейским государствам. Глинский, внимательно следивший за делами своей родины, убедил Василия III начать войну. Великий князь под предлогом мщения за упомянутое оскорбление Елены в декабре 1512 года двинулся к Смоленску[325].

Хотя в Литве, по обыкновению, не были приготовлены к войне, но и Василий Иванович, потеряв очень много войска на штурме Смоленска, принужден был без всякого успеха возвратиться в Москву (в марте 1513 г.). Но неудача первого похода не заставила его отказаться от своих планов. Василий Иванович настойчиво и энергично стремился к заветной московской цели – подчинению Смоленска. Без сомнения, что его энергию поддерживал главным образом Глинский, которому, как передают, Василий обещал Смоленск на правах удельного князя, да и сами литовцы, которые, желая выиграть время для сбора войска, то и дело посылали в Москву послов с примирительными речами и тем обнаруживали свою слабость.

Василий III. Гравюра А.Теве

В июне 1513 года из Москвы направилось к Смоленску новое войско с князем Репнею-Оболенским во главе. Начальник смоленского гарнизона Юрий Сологуб вздумал было помешать обложению, выступил против Оболенского, но был разбит и бежал в город. Весть о поражении Сологуба побудила Василия лично прибыть к Смоленску. Но осада затянулась до зимы: грамоты и увещания Василия на смолян не действовали – великий князь принужден был вторично снять осаду и со стыдом возвратиться в Москву[326].

Эти два похода убедили Сигизмунда, что решение Москвы относительно Смоленска бесповоротно, и король с удвоенной энергией продолжал свои приготовления к войне. Кроме попыток к примирению с Москвой, король деятельно ведет переговоры с враждебным к нему Великим магистром, поступается при этом своим достоинством сюзерена и, в конце концов, добивается если не помощи, то обещания ее, что освобождало Литву от врага с тыла. В Литве же 24 мая король разослал повсюду окружную грамоту о сборе шляхты к 24 июня в Минске, так как Смоленск был обложен в третий раз с 16 мая и на выручку его думал идти сам король[327].

На этот раз осада. Смоленска была удачна для Москвы, и 1 августа, на четвертый день после сдачи, Василий торжественно вступил в город, где епископ Варсонофий здравствовал государя «на отчине его». Московские летописцы, а за ними и русские историки, говорят, что осада продолжалась один день и падение Смоленска приписывают артиллерии, которая тремя залпами произвела ужасающее опустошение в городе. Наоборот, известия литовской редакции приписывают все подкупу, измене. Те и другие известия одинаково односторонни: нельзя допустить, чтобы пушки, обстреливавшие город в два предыдущих похода по целым месяцам, теперь могли решить дело тремя залпами; странно также и то, что удаляющиеся в Литву защитники Смоленска осыпаны милостями Василия, а главный защитник, Сологуб, предан в Литве казни. На самом деле, отрешившись от патриотической окраски летописей, нужно сказать, что осада продолжалась два с половиною месяца; так как в русском городе, каковым был Смоленск среди литовских городов, была, конечно, и русская партия, то возможно, что она много содействовала сдаче города, подобно тому как немного позднее литовская партия хотела опять сдать город Острожскому[328].

После взятия Смоленска московское войско двинулось вглубь Литвы, захватывая по пути города Мстиславль, Кричев, Пропойск и т. д. Между тем Сигизмунд с войсками уже стоял в Борисове. Узнав о взятии Смоленска и движении московских войск, он оставил для личной охраны 4-тысячный отряд, остальные войска, в количестве около 30 тысяч, послал с Константином Ивановичем навстречу неприятелю. Вскоре после переправы через Березину Константину Ивановичу пришлось столкнуться с московскими воеводами. 27 августа произошла первая, довольно упорная, битва: поражение неприятеля принудило его к отступлению. Попытка удержать движение Константина Ивановича при переправе через реку Бобр опять окончилась неудачею, после чего московские воеводы продожали отступать вплоть до Орши, уже не пытаясь задерживать литовско-польское войско, которое 6 сентября приблизилось к Днепру. Переправа через эту реку была бы весьма затруднительною при большей бдительности московских воевод; но они ограничились занятием только одного брода. Благодаря такой оплошности неприятеля, Константин Иванович приказал навести плавучие мосты для пехоты, а конницу переправил в брод под самою Оршанскою крепостью. Неприятель не мешал переправе, рассуждая, как рассказывают летописцы, что лучше одним ударом сразу обессилить Литву, чем оставлять свежие неприятельские силы за Днепром.

К ночи 7–8 сентября 1513 года все литовское войско было уже на левом берегу Днепра, и, подвинувшись версты на две, стало в виду главных московских полков, которыми начальствовали Голица и Челяднин, по Соловьеву, соперничавшие друг с другом. В виду московских полков Константин Иванович устроил свое разноплеменное войско, почти втрое слабейшее неприятельского.

На рассвете 8 сентября началась славная для Константина Ивановича битва под Оршей. Московские полки произвели легкое нападение на литовцев, но были отбиты. Тогда москвичи попытались обойти небольшое литовское войско и ударить с тыла. Это заметили стоявшие на флангах поляки и стойко выдержали напор неприятеля. Нападения же на центр, где стояла Литва, были нерешительны и весьма губительны для Москвы ввиду того, что в центре литовского войсжа гетман расположил самых искусных стрелков. Вплоть до полудня битва шла вяло и нерешительно, войска сражались без перевеса. Наконец московские воеводы решили сделать общее нападение всеми силами, причем главным местом, куда направились сильнейшие московские полки, был литовский центр. Завязалась ужасная сеча.

Вдруг литовцы колеблются, отступают назад и бегут в стороны. Москвичи погнались за ними целым полком. Благодаря этому заранее задуманному Константином Ивановичем маневру, главный московский полк очутился лицом к лицу с литовскими пушками. Залпы озадачивают и смешивают преследующий полк; оп обращается в бегство, преследуемый сначала пушками, а потом конницею Константина Ивановича, которая прорывается в центр «большого полка» и вносит страшное опустошение в ряды неприятеля. Общая паника московского войска следует за расстройством главного полка и вся 80-тысячная московская армия обращается в поголовное бегство. Преследование бегущих обращается в бойню; в небольшой, но быстрой реке Кропивнице трупы утонувших и убитых задерживают течение, вода реки делается красною от крови. Только ночь да густые леса прекращают это ужасное зверство. Поражение Москвы было ужасное, неслыханное, давно небывалое: около 30 000 убитых и утонувших, 37 пленных воевод, князей, бояр и окольничих, полторы тысячи боярских детей и до 8000 пленных ратников!.. «Бысть, – говорит летописец, – побоище великое москвичом с Литвою под городом под Оршею и вскричаша и возопиша жены Оршанки на трубы Московские и слышати было стуку и грому великому между москвич и Литвою; и удариша Москвичи на Литву, русские князи и бояре с дивными удалцы русскими сыновами на силную рать литовскую, и треснули копья московские и гремят мечи булатные о шеломы литовские на поли Оршанском. И бысть непособие Божие москвичам…»[329] и т. д. Этот тон, возвышающийся до слога «Слова о полку Игореве», обычно чуждый летописям, – лучшее доказательство ужасного разгрома на Оршанских полях. Недаром в Москве так пренебрегли участью воевод Челядница, Голицы и других, взятых в плен при Орше, они пребывали в Литве еще в 1538 году[330].

Битва под Оршей. Неизвестный художник

На следующий день Константин Иванович, счастливый победитель, устроил блестящий прием пленникам, после чего знатнейшие из них были отправлены к королю, в Борисов, менее знатные отправлены в замки_г а простые ратники разобраны участниками битвы[331].

Острожский спешил воспользоваться свежим впечатлением победы. Он отрядил часть войска для взятия занятых неприятелем городов, а сам двинулся к Смоленску, откуда, после вести об оршан ской битве, Василий III уехал в Москву, а епископ Варсонофий прислал к королю письмо о готовности жителей сдать город. Но ранняя осень настолько испортила дороги, что литовское войско шло к Смоленску целых четыре недели, причем для быстроты движения были оставлены даже пушки, хотя за войском все-таки следовал неизбежный шляхетский обоз, достигавший 16 000 возов и страшно мешавший быстроте похода. Под Смоленск литовское войско пришло расстроенным, в числе только 6000 человек. Попытки взять город силою и уговорами, благодаря быстрым и энергичным действиям воеводы князя Василия Шуйского, заключившего Варсонофия под стражу и повесившего главных заговорщиков на стенах крепости, оказались неудачными, и Константин Иванович потерял несколько сот войска напрасно. Опустошив окресности Смоленска вплоть до сожженного самими же москвичами Дорогобужа, взяв Кричев, Дубровну и Мстиславль, Константин Иванович возвратился в Литву и в Вильне, по словам польских историков, был награжден Сигизмундом небывалой до того наградой. 3 декабря Константин Иванович по образцу древнеримских героев был почтен триумфом и вступил в город во главе своих войск, в сопровождении оршанских и других пленников[332].

Торжество и радость литовцев были понятны. Если на первый взгляд оршанская победа имела следствием только значительное сокращение численности московского войска, как думает Соловьев[333], то после более внимательного взгляда на результаты этой битвы мы увидим, что следствия ее для Литовско-Польского государства были весьма и весьма значительны – недаром летописцы так восторженно описывают это сражение и называют Константина Ивановича Острожского «swięétobliwej pamieci», «славный а великий», а московские – «божий враг и государев изменник», недаром Василий IIІ забывает о пленных… Недаром Сигизмунд так торжествовал победу и так честовал павших в битве…[334] Не говоря о том, что было бы в случае возможного иного исхода битвы, посмотрим, как она отразилась на внешних и внутренних отношениях Литовско-Польского государства.

Первыми заявили себя татары, очевидно выжидавшие, кто выйдет победителем из этой борьбы. Так как победителем оказалась Литва, то они, через воеводу киевского Андрея Немировича, предложили Сигизмунду свою помощь против Москвы; сами же сделали двойной набег на московскую украину и на целых два года оставили Подолье и Волынь в покое[335].

Но самую резкую перемену Оршанская битва произвела в отношениях короля Сигизмунда к его западным соседям. Мы уже говорили об их враждебной настроенности к нему; 17 августа 1514 года император Максимилиан заявил послам Великого магистра о тайном союзе против польского короля, в который вошли: сам император, Великий магистр, лифляндский магистр, король датский, маркграф бранденбургский, король саксонский, господарь Волошский и Великий князь Московский[336]. Понятно, почему с одной стороны Сигизмунд I унижался пред Великим магистром, своим вассалом, и почему, с другой, он посылал папе в доказательство своей победы оршанских пленников: королю необходимо было по возможности рекламировать свою победу, чего он достиг самым неожиданным способом: посланные им папе московские пленники были отняты Максимилианом, союзником Василия I, и через земли антипольской коалиции были возвращены в Москву, но император оказал этим своему союзнику медвежью услугу: остальные союзники, которые хотели загребать жар московскими руками, сильно охладели, когда своими глазами увидели позор Москвы и поняли, что ее сила не так-то надежна. 19 июля 1515 года по инициативе императора Максимилиана происходит редкий по торжеству съезд около Вены самого императора, короля Сигизмунда, брата его, Владислава, короля венгерского, и Людовика, сына короля чешского. На этом съезде, так восторженно описаннном польскими летописцами (они вполне справедливо видели в нем триумф Сигизмунда I) не только была утверждена взаимная дружба, но император даже принял на себя роль посредника для заключения мира между Литвою и Москвою[337].

Вслед за этим и Великий магистр[338], несмотря на всю вражду к королю, принужден был, хотя видимо, примириться с Сигизмундом, так как по условиям Венского съезда император обещал стараться принудить магистра выполнить присягу Польше[339].

Папа, услыхав про оршанскую победу, со своей стороны убеждал Сигизмунда начать войну с Турцией и сделать нападение на Белград, так как, по мнению папы, настало наиболее удобное для этого время[340].

Встреча королей-Ягеллонов с императором Максимилианом под Веной. Художник Я. Матейко

Если оршанская победа обеспечила южные, западные и северные границы Литовско-Польского государства, то приблизительно такое же значение она имела и по отношению к восточной границе, московской. Она значительно подняла в литовцах сознание своей военной правоспособности, ослабленное постоянными неудачами в борьбе с Москвой и, уничтожив значительную армию, сильно понизила материальную и нравственную военную энергию Московского государства. Вплоть до 1518 года идет еще борьба между Литвою и Москвою, но ведется она вяло и урывками, неудачно для наступающих и наоборот. Причиною такого порядка дела было то, что Москва довольствовалась Смоленском, который был разорен, приходил в упадок и славен был только прошедшим. Литва же помирилась с потерей его, смутно сознавая, что исчез главный побудительный стимул к войнам.

Если в делах внешних Оршанская битва имела такое громадное значение, то влияние ее не менее серьезно сказалось и на делах внутренних. На первый план выдвигается победитель, русский князь Острожский, и вместе с ним выдвигаются интересы всей массы русского народа. Лично Константин Иванович получил от короля в полную собственность 20 декабря 1514 года имение Дорогобуж с монастырем, церквами и окрестными селами, с правом построить там замок, город, дать ему Магдебурское или Хелмское право, учредить ярмарку, торги и т. д. 14 января 1516 года за услуги трем королям Острожскому были даны: значительное имение Охоново, солидно округлившее здетельскую экономию; дворец Гуры, люди в Мемижской волости и воспетое Мицкевичем озеро Свитязь[341].

Острожский пользуется своей славой в интересах православных и достигает много такого, что было прямо запрещено законом.

Еще до Оршанской битвы Константин Иванович воспользовался своим положением, чтобы выпросить у короля подтверждения всех наданий великого князя Александра киевскому Пустынскому монастырю – очевидно, обычная в то время услуга церкви перед походом[342]. А вскоре после своего въезда в Вильну, он ходатайствовал перед королем о непоставлении в укоризну князю Михаилу Ивановичу Мстиславскому сдачи им своего замка Москве и службы ей, к чему он был принужден обстоятельствами. Это ходатайство тем более ценно, что князь Мстиславский был весьма щедрым фундатором православных церквей и монастырей[343].

Но самый главный для русских результат оршанской победы – королевское разрешение Константину Ивановичу построить каменные церкви в Вильне – Троицкую и Никольскую, важный особенно потому, что целый ряд перестроек столичных виленских церквей как бы косвенно отменял прежнее Казимирово запрещение вновь строить церкви. Выражение жалованой грамоты не строить вновь, но реставрировать «ab ipsis fundaimentis» в приложении к деревянным церквам, каковыми были Троицкая и Никольская, обозначало не починку, а постройку вновь, да и смысл этих слов мог быть растолкован двояко[344]. Судя по содержанию жалованной грамоты Сигизмунда Константину Ивановичу Острожскому на построение названных церквей[345], последний, еще до битвы, торжественно, перед лицом всех военачальников, дал обещание в случае победы, построить названные церкви из камня или кирпича, причем, очевидно, Константин Иванович заручился согласием самого короля. После победы при Орше, похода на Смоленск и пред самым возвращением Острожского в Вильну (3 декабря), король по просьбе рады дает эту грамоту, как бы приготовляя сюрприз Константину Ивановичу. А что это действительно было сюрпризом, видно из самой грамоты, где почти все направлено к косвенному оправданию короля в нарушении конституции государства. Кроме неоднократного указания на просьбы рады, ссылки на евангельское повеление исполнять обеты, король прямо говорит: «Повелеваем считать… nostre admissionis et consensus non obstatibus constitucionibus consuctudinibusque in contrarium disponen»; затем король заручается возможно полным числом подписей[346]. Эта грамота – самое яркое свидетельство о роли Константина Ивановича в Литве, самая главная его услуга православию, самая важная победа над происками католической партии[347]. Заручившись грамотою короля, Константин Иванович перестроил Троицкую церковь и церковь Перенесения мощей св. Николая, «что на Великой улице»[348]. Но возведение двух церквей стоило Константину Ивановичу так много, что он не только не обеспечил Троицкого монастыря, на что прямо указывают памятники[349], но вынужден был продать два громаднейших имения свои в Литве – Богушевичи и Игумен, лишь бы довести до конца дело постройки[350].

Если акт о продаже этого громадного пространства земли не подложен, то нужно думать, что вырученная за него сумма была не только достаточна для окончания постройки, но дала Острожскому возможность сделать новый дар любимому виленскому Пречистенскому собору.

Константин Иванович по возвращении из похода не только просил разрешения произвести вышеуказанные постройки, но также сделать и другие, вероятно, многочисленные, наданья церквам. До нас дошла только одна грамота такого рода. В ней Сигизмунд 29 декабря 1514 года разрешает Константину Ивановичу Острожскому построить на реке Вильне (Вилейке) мельницу для Пречистенского собора[351]. Мельница эта освобождается от всякого вмешательства великокняжеских чиновников и пользуется правом молоть чей угодно хлеб. Доходы с нее будут поступать собственно митрополиту в обеспечение безбедного существования митрополичьей кафедры, очевидно, под условием некоторого облегчения сборов с соборного клира. Вероятно, что постройка этой мельницы, равно как и занятия по постройке церквей, наполнили заботами весь 1515 год. По крайней мере мы не имеем никаких сведений о Константине Ивановиче за это время.

В начале следующего года мы находим его в Остроге, и опять-таки занятого делами церкви. 6 марта 1516 года Константин Иванович с женою своей выполняют завещание скончавшейся матери и тещи их, княгини Анастасии Гольшанской. Согласно ее предсмертной воле, Острожские передают Печерскому монастырю на поминовение княгини Анастасии, мужа ее, князя Семена Юрьевича Гольшанского и родителей их, дворы Городок, Обаров, Лобковщину и село Вольницу в полную собственность монастыря[352].

В то же время король удовлетворил просьбу Константина Ивановича о передаче пограничных замков – староств Брацлава, Винницы и Звенигорода племяннику[353] гетмана, князю Роману Андреевичу Сангушке под условием в случае его смерти возвратить эти староства опять Константину Ивановичу. Причина такой передачи – возня с судопроизводством и делами, столь многочисленными на всякой окраине и желание выдвинуть своего храброго родича, для которого еще в 1515 году выпросил у короля села Воблы, Солец и Соловичи и, вероятно, содействовал даче Турийска[354]. Грамота о передаче староств последовала 23 января 1516 года[355]. Это пожалование было роковым для даровитого молодого князя.

Летом 1516 года последовал набег татар. Главный путь их лежал на северо-запад, к Карпатским горам, где они произвели ужасающие опустошения. Поляки, разбивая мелкие отряды, не решились вступить в генеральную битву. Единственно крупная победа у Теребовля слишком дорого стала полякам: татары, видя дурной оборот дела, предали смерти всех пленников, чтоб легче было уходить. Понятно, что при сравнительной безнаказанности татары разбрелись широко и часть их забралась в Подолье. Но слухи о сборе войска Константином Ивановичем Острожским заставили их на этот раз уйти обратно домой.

Богатая добыча, вывезенная татарами из Галиции, побудила их сделать новый набег осенью. Теперь они направились на Волынь; но здесь встречены были достойным образом: разбитые в трех последовательных битвах, татары принуждены были очистить Русь. К сожалению, жертвою их пал князь Роман Сангушко, «książe świetej pamięci і wiecznej slawy godne». По званию старосты украинских городов, Сангушко первым встретил врага; победа уже была выиграна, когда князь в запальчивости слишком далеко выехал вперед, был окружен татарами, конь его был ранен, и упавший князь был рассечен на части[356].

После смерти племянника староства опять перешли к Константину Ивановичу, ибо 17 июля 1518 года он подтверждает правильность разграничения имений брацлавских земян Копыстеринского и Булгаковича, произведенного князем Михаилом Васильевичем Чарторыйским[357]. Начало 1517 года Константин Иванович провел на Волыни, устраивая тамошние дела по своим именьям и производя суд по именьям земян[358]. Но покоя ему не было.

Русские всадники XVI в. Гравюра С. Герберштейна

Пока происходили вышеизложенные события, на восточной границе Литвы шла легкая война с Москвою. Попытки императора устроить примирение кончились крайне комично[359] и обе стороны старались сделать друг другу по возможности больше неприятностей. Не чужд был этому и Константин Иванович; московские бояре жаловались послам Сигизмунда: «А из Святыя Горы пошли старцы к нашему государю чрез его (короля) землю с великими вещми духовными, по государя нашего приказу и Костянтин Острожский, Божий изменник и государя нашего изменник, а его слуга, у тех старцов вещи государя нашего душевные поотнимал, а их к государю нашему не пропустил и воротил их назад»[360]. Со своей стороны, Москва не оставалась в долгу и делала частые набеги на северные полоцкие волости, на Браславль и Рославль[361]. Такое неопределенное положение дел вынудило Сигизмунда решиться окончить все миром. В июле 1517 года было снаряжено в Москву литовское посольство, а при нем, в качестве посредника со стороны императора, поехал барон Сигизмунд Герберштейн, устраивавший до этого брак Сигизмунда I с Боною Сфорца[362]. Но, чтобы посольство было внушительнее, король решил подкрепить его каким-либо военным приобретением. Он нанял за границей чехов, мораван и т. д., собрал войска Литвы и Польши и направил их на Россию. Главное литовское войско вел К.И. Острожский, он начальствовал и над остальными отрядами, но только номинально; прежней военной «уставы», какие даны были гетману в 1507 и 1512 годах, теперь ему почему-то не дали. Следствием этого было полное ослабление дисциплины; всякий отряд действовал сам по себе, хотя и держался вблизи главного отряда, выступившего из Вильны 30 июля 1517 года. Понятно, что такие войска нанесли страшное опустошение мирной московской украине, куда первоначально направился Константин Иванович, но оказались негодными для серьезной войны. Действительно, когда литовские войска пришли к городу Опочке[363], то Острожский, разбив московские войска, очевидно, хотел осадою принудить город к сдаче и потому занялся опустошением окрестностей. Разосланные им отряды заняли городки Воронач, Велье и Красной. Между тем пришлые войска (чехи, мораване и др.) не хотели ждать и после полумесячной осады, вопреки воле гетмана, 6 октября пошли на приступ, но были отбиты с большим уроном. Эта неудача, поражение московским воеводой, Иваном Ляцким, шедшего из Браславля Черкаса Хребтовича и осада князем Шуйским и Кислицей Полоцка заставили Константина Ивановича прекратить осаду Опочки и двинуться на помощь Полоцку, где осаждавшие уже терпели недостаток в продовольствии и принуждены были на левом берегу Двины добывать пищу себе и корм лошадям. Константин Иванович[364], возвратившись с богатою добычею из-под Опочки, сам ли, или послав кого-нибудь, нанес поражение бродившему за Двиною отряду «детей боярских», что принудило Шуйского снять осаду с Полоцка и удалиться в пределы России[365].

По возвращении Константина Ивановича в Вильну он был благосклонно принят королем и получил новые наданья: еще за опустошение Северской области король 9 сентября дал ему Кузьминскую волость, заключавшую в себе 42 деревни, и разрешил построить в Красилове замок в защиту от татар. 1 мая 1518 года Константин Иванович получил Котов и Разничи[366].

В благодарность за свой личный успех в походе Острожский явился ходатаем пред королем за православные церкви. 26 ноября 1517 года, вероятно, чрез несколько дней по прибытии из похода, по просьбе Константина Ивановича, король жалует новогородскому Борисоглебскому собору 5 служб людей и три пустоши в Церинской волости[367]. Но или это наданье было отсрочено, или оно было очень незначительно, только в том же году следует повое наданье этому собору. Константин Иванович покупает у Ивана Золотаря имение Быковичи, испрашивает у короля согласия и записывает его на клир новогородского собора[368]. Очевидно, были наданы и другие церкви; по крайней мере, на это есть указания[369].

Между тем в конце 1517 или в начале 1518 года скончалась княгиня Мария Ровенская, вдова князя Семена Васильевича Несвижского, бабушка Татьяны Семеновны, жены Константина Ивановича. Так как прямых наследников у нее не было, то все громадные в богатые именья ее перешли к Острожскому. 3 февраля 1518 года в луцкие городские книги был явлен подтвердительный привилей Сигизмунда I Константину Ивановичу на вечное владение имениями Ровно, Козлином, Квасиловом Корнином, Колодном, Березанью, Котином, Кустынем, Богонами, Маневом, Ставком и т. д., всего до 60 имений, причем король давал Ровно всякого рода льготы[370]. Прием богатейших имений скончавшейся княгини был задержан набегом татар. Константину Ивановичу пришлось заняться сбором войска, и поход против хищников окончился победою[371]. После этого перерыва – смерти Марии Ровенской и набега татар – Константин Иванович обращается к прежнему – заботе относительно обеспечения новогородского Борисоглебского собора. 1 сентября 1518 года он совершает вторую покупку у Ивана Золотаря – имения Хоневич и четырех пустовщин, находящихся на границе с имением Быковичи, раньше подаренным новогородскому собору. Новое приобретение обошлось Константину Ивановичу в 100 коп грошей с придачею «двух добрых волохов»[372]. Испросив согласие короля, Острожский в начале следующего года записывает все эти земли клиру новогородского собора навеки, без права вмешательства наследников. Запись эта дана «для вечное памяти и богомолья… за душу господина и отца нашего митрополита киевского и всеа руси Иосифа и за мою душу…». По взаимному соглашению с митрополитом, последний до совершеннолетия Ильи Константиновича будет охранять названные имения от всякой кривды, о чем после своего совершеннолетия будет заботиться князь Илья[373].

Грамота датирована: «Острог 1519 года, индикта 7», т. е. в первой половине года. Во второй уже разразился над Польско-Литовским государством целый ряд бед, потребовавших крайнего напряжения всех сил государства.

Мы уже говорили, что в июле 1517 года литовские послы отправились в Москву, чтобы при содействии императорского посла, Сигизмунда Герберштейна заключить мир, и что одновременно с послами был отправлен на московскую украину Константин Иванович. В Москве решили не принимать послов, пока «великого князя воеводы не переведаются с Острожским». Этого пришлось ждать до второй половины октября, и тогда только, 24-го числа, начаты переговоры. Сначала московские дьяки потребовали Киева, Полоцка, Витебска; литовцы отвечали требованием Пскова, половины Новгорода, Твери и т. д.

Мало-помалу обе стороны уступали и наконец все дело сосредоточили на одном Смоленске, и каждая твердо стояла на своем. Взаимные перекоры окончились 12 ноября, но еще до 22 ноября переговоры вел один Герберштейн, и так же безуспешно[374].

Сигизмунд Герберштейн в русской одежде. Старинная гравюра

Результатом перерыва мирных переговоров была новая война. Василий III отправил богатые упоминки хану, побуждая его напасть на Литву одновременно с московским войском. Но последнее замешкалось, а татары в количестве 40 000, под предводительством калги Багатыря, вторгнулись в Галицию. Войск у короля не было, равно как и денег на их наем[375]. Татары опустошили Львовскую, Белзскую и Люблинскую области и с громадной добычей медленно подвигались назад. Польские войска настигли их под Сокалем, но не решались вступить в битву, пока к ним не присоединился Константин Иванович Острожский с 2000 волынян, так что соединенное войско достигло 5–6 тысяч человек. Татары стояли на противоположном, возвышенном берегу Буга, почему, по мнению Константина Ивановича, не могло быть и речи о нападении. Но не так думала хвастливая польская молодежь с Фридрихом Гербуртом во главе. Совет Константина Ивановича – отложить битву до другого раза или выждать более удобного места, они приняли как нежелание русского православного вождя доставить славу полякам; молодежь, которую соблазняли лавры Вишневца, упрекала гетмана и не согласилась на его просьбу выждать переправы самих татар через Буг или же подождать один день спешивших вспомогательных литовских и подольских отрядов. Тщетно Фирлей и другие польские вожди, которые были согласны с Константином Ивановичем, убеждали молодежь – последняя увлекла их за собою, и вожди должны были 2 августа вступить в битву против своей воли. Горячая польская молодежь сразу же испортила все дело: не найдя брода и с большим трудом переплыв реку, она долго не могла подняться к татарам, которые стояли на крутом берегу и с высоты его били поляков на выбор. Только нападение Константина Ивановича на тыл татар заставило последних обратить все силы против него и допустить поляков подняться на берег и принять активное участие в битве. 40-тысячное войско татар со всех сторон окружило отряд союзников, и началась кровавая сеча. Убыль татар, несмотря на ее величину, не производила особенного изменения в отношении сил сражающихся, между тем как союзное войско все таяло и таяло. Тогда Острожский, Фирлей, Мар. Каменецкий и др. с частью личной охраны и оставшихся войск пробились через толпы неприятелей и спаслись в Сокальском замке. Гербут же, виновник этого поражения, не пожелал подвергаться упрекам и, бросившись в толпу татар, погиб «славною смертью». Общий урон польско-литовского войска простирался до 1200 человек, причем были убиты князь Вас. Четвертинский, князь Александр Буремский, князья Василий, Александр и Лев Корецкие, Фирлей, молодой сын польского гетмана, и многие другие[376].

Все польские летописцы, излагающие обстоятельно эту битву, единогласно приписывают неудачу ее исключительно безрассудной храбрости польской молодежи. Один Кромер бросает тень на Константина Ивановича и русских. Но лучшим доказательством невиновности Константина Ивановича в сокальском поражении служит отношение к нему короля. Понятно, что неудачный полководец не просил бы за другого, между тем мы видим, что Константин Иванович ходатайствует пред королем за зятя своего, Богуша Боговитиновича, именно о подтверждении ему волостей, которые держал умерший Немира Толпыженский, а до него сам Богуш; король и оттеняет в своей грамоте значение просьбы Константина Ивановича Острожского[377]. Кроме того, ему самому король, почти вслед за поражением при Сокале, 15 сентября, подтверждает Звяголь, разрешает построить в нем замок, основать город, учредить ярмарку и т. д.[378]

Пока Острожский боролся с татарами, на Литву сделали нападение московские войска и прусский магистр. Первые прошли вплоть до Молодечна, а второй вторгнулся в Жмудь. Для Литвы было счастьем, что размеры нападающих сил были невелики, почему и не причинили ей значительного вреда, и весьма удачный план Василия III – разгромить Литву – кончился легким опустошением[379].

Неудача Сокальской битвы, материальная безрезультатность оршанской победы, неудачная война с Москвой и невозможность успешно противодействовать постоянным набегам татар требуют некоторого отступления, уклонения в область устройства военного дела в Литве и Польше, главным образом для того, чтобы видеть, почему даже при энергии Сигизмунда и талантах Константина Ивановича возможны были сокальские поражения и уступка Смоленска.

Что касается набегов татар, то средства защиты против них состояли из замков и обыкновенного войска – земян. Замки, особенно королевские, отличались крайней бедностью. За исключением Луцка и Кременца, все королевские южнорусские замки были деревянные, артиллерия крайне плоха и малокалиберна (ядра были величиною с гусиное яйцо). В 1542 году в Луцке и Владимире было по одной пушке, и только в Кременце – двадцать две. Постоянного войска в замках не было, за исключением сотни «черкас», и то только в некоторых; замки охранялись 2–3 сторожами, которые всегда ухитрялись прозевывать татар. Только частные замки Ровно, Дубно, Острог, Збараж, Заслав, Вишневец были хорошо укреплены[380].

Битва под Сокалем. Фрагмент старинной гравюры

Не лучше были и войска. На защиту замка сходилась милиция – мещане, ремесленники и крестьяне; боевое достоинство их говорит само за себя. Что же касается полевой, так сказать, военной силы, то она набиралась из каждой земли отдельно. Если татары шли на Галицию, волыняне спокойно сидели дома, пока не приходил королевский указ или, как было в наш период, не собирал земян Константин Иванович по своей инициативе. Равно галичане не спешили на помощь волынянам, и только король посылал личную свою дружину – дворян. То же было и на московском рубеже. Кроме того, такая обширная и богатая земля, как Волынь, поставляла в 1528 году всего 784 конных ратника[381], а Константин Иванович Острожский со всех своих громадных имений ставил только 426 всадников[382]. Да и эти правила и нормы были узаконены только в 1528–1529 годах, когда оказалось, что Литва крайне слаба в военном отношении. Только тогда было решено, что каждый должен ставить на войну одного конного человека с 8 служб людей, считая за одну службу одну уволоку (почти 20 десятин земли); владевшие же меньшим количеством ставили ратника в складчину[383].

Такое же неустройство было и в финансовой сфере. Для найма и содержания войск король должен был сплошь и рядом закладывать свои замки, свое имущество, которого все равно не хватало на войско[384].

Только с 1528–1530 годах целым рядом узаконений был установлен сбор на военные надобности: с городов на войска 3086 коп грошей, ордынщины – 961 копа, с жидов – 1000 коп, с землевладельцев – по 11 грошей и 2¹/₂ пенязя со службы (уволоки), равно с духовных, королевских и церковных земель или же, при отбывании натурою, по одному вооруженному всаднику с 8 служб[385].

Но слабость Литвы не ограничивалась этим. В 1515 году умерла королева Варвара, святая женщина на престоле. По политическим расчетам Сигизмунд в 1518 году женился на Боне Сфорца, слишком известной своими похождениями, чтобы о ней говорить подробно. Летописцы сплошь и рядом жалуются на ухудшение с этого времени нравов, хотя привязывают это к какому-нибудь случайному событию, напр. к смерти Варвары. Теперь, по их словам, пришли на Польшу неудачи; мелкие военные и фискальные должности, составляющие силу войска, занимают армяне и жиды. Жиды повсюду, но на войну они не идут. Одно утешение в усилении казачества на Украине…[386]

При таком тяжелом и затруднительном положении Литвы у Сигизмунда, кроме Москвы и татар, оказался третий враг, Великий магистр, сделавший при денежном пособии от Василия III, вторжение в Жмудь (в 1519 г.) и тем положивший начало четырехлетней войне Польши с орденом. Неудивительно, что Сигизмунд был в крайнем затруднении и просил через кардинала Медичи какой-либо помощи у папы против татар, ордена и Москвы, «ввиду крайне тяжелых обстоятельств»[387]. Несмотря на поражение магистра в Жмуди Ю.Н. Радивилом и на распадение ордена, так как Платтенберг, ливонский магистр, остался верен Литве, Сигизмунд охотно принял предложения Василия III (шедшие чрез боярина Григория Феодоровича и Н.Н. Радивила) и послал в Москву послов, которые опять не сошлись на Смоленске, но заключили перемирие с 1 сентября 1520 года до Великого заговенья 1521 года, то есть сроком почти на шесть месяцев[388].

Печальные внутренние и внешние обстоятельства принудили Сигизмунда стараться заключить мир с Москвою. Но уже в следующем, 1521 году обстоятельства переменились: Великий магистр был побежден, а Москва разорена татарами. Сыновья Менгли-Гирея заняли столы казанский и крымский. Союз между братьями повлек за собою крайне опустошительный набег на Москву в 1521 году крымского хана Магмет-Гирея, которого сопровождал Евстафий Дашкович с днепровскими казаками. Москва, давно уже не видавшая неприятеля под своими стенами, в страхе уплатила окуп; великий князь бежал в Волок; Россия была страшно разорена; число выведенных пленников молва доводила до 800 000. Понятно, что Москва уже не думала о наступательной войне против Литвы и сильно желала мира, опасаясь еще нового набега, так как Сигизмунд вел переговоры с ханом о восстановлении на престоле бывшего рязанского князя Ивана Ивановича. Начались новые переговоры. Опять Литва не могла согласиться на уступку Смоленска, безмездный отпуск пленных и опять, после долгих споров, 14 сентября 1522 года, было заключено пятилетнее перемирие и Смоленск оставлен за Москвою. Но и после этого обессиленные стороны продолжили перемирие еще на 6 лет – до 1533 года, а затем – еще на один год[389].

Польско-литовские пехотинцы и кавалеристы. XVI в. Художник Я. Матейко

Так закончилась полустолетняя кровавая и бескровная борьба Литвы с Москвою, представляющая собою первый период расширения Москвы за счет Литовско-Русского государства. Начало ее относится ко временам Казимира, когда мелкие удельные князья – Воротынские, Одоевские, Мезецкие и др. начинают поддаваться Москве, а Литва, слабая вследствие отсутствия верной правительственной программы, слишком ясным сознанием своей слабости, навлекает на себя три войны с Москвою. Первые две (1492–1494 и 1499–1503) окончились полным поражением Литвы, третья (1507–1521) велась с переменным счастием. Энергия Сигизмунда и талантливость Острожского сильно затруднили успехи Москвы. Взятие Смоленска не приступом, а обложением и содействием русской партии и полное поражение московских войск под Оршей показывает, что Москва была сильна только условною слабостью Литвы, своей энергией, цельностью государственной идеи и твердостью государственного строя. Взаимная борьба ослабила врагов, и война, вначале столь удачная для Московской Руси, оканчивается сама собой, оставляя для Москвы Смоленск, часть губерний Курской, Черниговской, Орловской, Калужской, Тульской, Могилевской, Витебской и Псковской.

Война утихла. Острожский, в талантах которого уже не было надобности, посвятил себя почти исключительно хозяйственной деяятельности, которая вообще играла видную роль в его жизни. Время и люди в ту пору были таковы, что скопидомничество являлось их характерной чертой. Громаднейшие богатства литовско-польских родов обязаны своим началом именно этой эпохе. Не говоря о государственном скопидомничестве Иоанна III и Василия III, вспомним, откуда началось богатство кн. Острожских, Сангушков, Радзивиллов, Потоцких, Конецпольских, Хребтовичей, Огинских и др.

Константин Иванович был сыном своего века, и, как мы видели, с самых первых шагов государственной деятельности литовского гетмана идет и хозяйственное усиление его. Все свободные деньги он употребляет на расширение своих владений, прекрасно сознавая, что значит богатство вообще и особенно в Литве его времени, когда король постоянно нуждался и, задолжав, платил вместо процентов чинами и доходными должностями[390]. За период 1513–1530 годов, т. е. за то время, когда Константин Иванович получил наследство после княгини Марии Ровенской и когда вследствие этого имущественное положение его было сравнительно блестящим, он непрерывно прикупает себе именья: 21 июля 1513 года Константин Иванович приобретает себе, впрочем, с правом выкупа, имения Чартолесцы и Сельцо за 100 коп грошей; 6 мая 1514 года на тех же основаниях – Березовщину и Жизниковцы за 50; 4 апреля 1515 года прикупает землю к имению Свираны; 4 октября того же года покупает имение Тарасово за 600 коп полугрошиков. Около этого же времени Острожский выкупает заложенные родовые имения Новоставцы и Ильин, данные дедом при выдаче за Паца дочери – Екатерины Васильевны. 22 сентября 1520 года покупает двор в Минске за 400 («20 коп по 200 пенязей в грош») коп и дом Иванцевичей в Вильне за 100 коп; 4 января 1521 года – имение Теплены (Игум. у.) за 150 к.; 24 декабря – третий дом в Вильне у Феод. Богдан. Хребтовича за 150 к., в то же время покупает прилегающую к Тарасову землю; в начале 1522 года – им. Волкошев и Вознесение и т. д.

После подтверждения королем всех последних покупок (15 апреля 1522 г.) Константин Иванович покупает у Иванцевича четвертый дом в Вильне за 100 коп, а у митрополита Иосифа – имение Прилепы. Около этого же времени Острожский купил за 300 к. гр. Сатыев с приселками[391]; 23 октября 1523 года – им. Росоловцы за 50 коп и землю около Пашнишек за 8; 16 мая 1524 года – с. Осоку за 200 коп; 26 марта 1525 года и 29 августа 1526 года Острожский приобретает от воеводича полоцкого, Яна Стан. Глебовича, Деревно, Островно (Могил. губ. Сенн. у.) и Низголов (ныне Леаельск. у.), из которых один Низголов стоил 600 коп полугрошиков. Последнее приобретение Константина Ивановича было самым крупным: 16 февраля 1529 года он купил имение Романов за 1000 коп, причем деньги были выплачены сразу; 25 октября того же года Острожский приобрел от Гринковичей-Воловичей им. Хранив около Турова. Хранив, по сознанию самих продавцов, был дан Константину Ивановичу вместе с Туровом, почему они были очень благодарны, что Острожский не только не отнял у них это имение, но «великодушно» дал за него 70 коп и «одамашку на шаты»[392].

Понятно, что такие приобретения, помимо многочисленных королевских наданий, требовали большого труда и хлопот по управлению; с другой стороны, громадные богатства редко бывают чисты от упреков и тени, когда обращается внимание на самые способы их приобретения. Не чужд этих упреков и безупречный в остальном Константин Иванович Острожский. Помимо довольно частых выпрашиваний у короля, он пользовался стесненным положением владельцев. Так приобретал Острожский Чернолесье, Сельцо и Вознесение. Владелица последнего должна была продать свое, очевидно, последнее имение для выкупа из татарского плена своей матери. Таким же образом было приобретено имение Жизневцы[393], хотя Константин Иванович выкупил его владельца, Прусского, по своей инициативе. Конечно, это не вина Константина Ивановича, но все же как-то неприятно откровенное обозначение этой причины в продажных актах. Источники свидетельствуют и о других не вполне нравственных средствах, какие употреблял Константин Иванович для увеличения своего богатства. Относительно удержания им за собою имений сестры, вышедшей за Вишневецкого, мы говорили выше (прим. 354). Иногда Константин Иванович не по праву захватывал силою чужих людей[394], допускал захваты земли, обидьги т. д.[395] Но следующий факт является самым некрасивым, возбуждавшим против Константина Ивановича много нареканий.

У Ивана Юрьевича Заславского, двоюродного брата гетмана, был слабоумный брат Андрей. Иван, которому Константин Иванович выпросил несколько королевских наданий, умирая, поручил свою семью гетману, который принял к себе и Андрея. Пользуясь слабоумием последнего, Острожский, «яко пан моцный»[396], выделил князю Андрею его треть в заславских имениях и убедил его дать запись, по которой эта треть по смерти Андрея переходила к Илье Константиновичу Острожскому. Факт некрасивый. Но тень, наброшенная им на светлую личность князя Константина Ивановича, несколько ослабляется следующими соображениями.

Обратим внимание на обстоятельства, при которых князь Андрей Заславский дал запись, и на самое содержание ее. В ноябре 1520 года Константин Иванович принимал у себя в Дятлове самых блестящих гостей: митрополита Иосифа, воеводу троцкого Альбрехта Март. Гаштольда, марш. земского Яна Николаевича Радивила, воеводу полоцкого Петра Станиславовича Кишку, князя Полубенского, нескольких князей Заславских и мн. др. И вот князь Андрей Юрьевич Заславский 28 ноября, с ведома всех гостей, усыновляет сына Константина Ивановича, Илью, и записывает ему треть своей части в Заславе и во всех отчинных имениях, мыто в Остроге, Заславле, Луцке и все благоприобретенные имения[397]. Сам бездетный, князь Андрей, по обычаям того времени, иначе и не мог передать Константину Ивановичу своих имений, чтобы не возбудить бесконечной тяжбы со стороны своих прямых наследников[398].

Мы сомневаемся, чтобы такая светлая личность, как митрополит Иосиф, мог деятельно участвовать в этом грязном деле, равно как и прочие гости-свидетели. Сомнение возбуждается и тем, когда и кем заявлено это свидетельство. Оно заявлено в 1546 году, чрез 16 лет после смерти Константина Ивановича, Богданом Феодоровичем Корецким, Андреем Михайловичем Коширским и др., кажется, весьма враждебными Константину Ивановичу и особенно Беате, вдове Ильи Константиновича, по делу которой и дано ими это показание. Из лиц, близких к Константину Ивановичу, не было ни одного. Не видно также, чтобы и Кузьма Иванович Заславский воспользовался этим показанием – по крайней мере, оно не было принято во внимание при разборе дела королем…

Если приобретение имений наводит некоторую тень на личность Константина Ивановича Острожского, то в делах по управлению именьями он является в замечательно хорошем свете. Так, Константин Иванович получил Ростоки и Поречье по наследству от С.Ю. Гольшанского; между тем эти именья оказались спорными. По суду с Болбасовичем Острожский был признан законным владетелем, но, видя, что Болбасович от этого делается почти нищим, Константин Иванович уступил ему именье под условием военной службы к Острогу[399].

В 1514 году соседка Здетела, Бартошевич, наслала на неманский паром Острожского своих людей, которые ограбили здетельских рыбаков, порубили паром и побили много людей. Острожский, имевший королевскую грамоту на право держать паром, не ответил обычным тогда, а для него особенно сподручным, насилием, но только пожаловался королю[400]. В 1520 году Константин Иванович просил свою сестру, княгиню Заславскую, удержать ее подданных от нанесения «кривд» кузьминским имениям его и только тогда, когда замечательно вежливое письмо его не было принято во внимание, приказал своим людям отвечать тем же[401]. Несмотря на это, когда та же Заславская пожаловалась Константину Ивановичу, что его подданные рубят ее лес и пасут скот на ее земле, Острожский в предупредительных выражениях отвечал княгине, что все ее убытки будут немедленно удовлетворены[402]. Так же отнесся Константин Иванович к жалобе «плебана» новгородского, когда княжеские подданные наделали много порубок в спорной Стволовичской пуще[403].

Отношения его к своим подданным были весьма хороши: он освобождал их от королевских платежей, строил им церкви и не давал их в обиду. Понятно, почему жители Полонного указывали на правление Острожского как на образцовое[404]; понятно также, почему подданные других богатых вельмож бежали во владения Константина Ивановича и добровольно не соглашались уходить от него к прежним владельцам, что даже возбуждало жалобы[405].

Понятно, что такая мягкость и миролюбие снискали Константину Ивановичу общее расположение и еще более увеличивали его материальное благосостояние. Так, брат жены Константина Ивановича, латинский луцкий бискуп Павел, первый ренегат из рода князей Гольшанских и последний мужской представитель рода, уступил Константину Ивановичу свою часть в Гольшанах, Шешолах, Глуске и Романове, а потом еще отвел ему плац в Гольшанах для постройки дома[406].

Назначение Острожского воеводой троцким. Разбор сказания об этом А. Кояловича. Положение православной церкви во вторую половину жизни Острожского. Отношение к православию короля. Роль Константина Ивановича в делах церкви. Забота его об юридическом положении православия и обеспечение церквей. Религиозно-нравственное состояние западнорусского общества. Последние сведения о Константине Ивановиче. Битва на Гольшанице. Вопрос о времени смерти Константина Ивановича. Характеристики и послесловие.

Пока происходили вышеизложенныя события, в составе высшего литовского правительства произошли весьма важные перемены. Умер воевода троцкий Григорий Станиславович Остикович, и его место занял Альбрехт Мартинович Гаштольд; в конце 1521 года умер и Н.Н. Радивилович, воевода виленский и канцлер В.К.Л., с лишком столетним старцем после шестидесятилетнего служения воеводою смоленским, троцким и виленским, 25 февраля 1518 года лично возведенный в достоинство князя Римской империи. Освобождался высший уряд в Литве и являлся вопрос, кто его займет. Высшее место в ряду светских сановников, после смерти Радивила, занимал Константин Иванович Острожский, пан виленский, гетман наивысший В.К.Л.[407] По-видимому, Константин Иванович был первым кандидатом как по чину, так и по заслугам; но он был православный, которым по унии 1401 и 1413 годов нельзя было давать высших должностей, и главное – гетманом, т. е. часто принужден бывать в походах, отлучках, тогда как уряд воеводы виленского требовал постоянного пребывания или при особе короля, или во главе рады, почему соединялся с званием канцлера.

Альбрехт Мартинович Гаштольд. Надгробный портрет

Этот вопрос и должен был решиться на гродненском «вальном» сейме 1522 года. Действительно; мы видим, что Константин Иванович Острожский, 8 марта подписавшийся паном виленским, 11 и 15 марта подписывается уже воеводою троцким[408]. Такая перемена, очевидно, была вызвана тем, что Сигизмунду было трудно дать Константину Ивановичу воеводство виленское как по возможному сопротивлению рады, завидовавшей быстрому возвышению православного и русского князя, так и несовместимостью в те времена гетманства с этим урядом[409]. С другой стороны, каштеляния виленская была уже пустым звуком, не имела смысла существования; каштелян виленский, именовавшийся тогда «паном виленским», пользовался почетом, но не имел ни силы, ни власти. Понятно, что возведение в сан воеводы троцкого, управлявшего громадной областью, имевшего действительную власть, большие доходы, было настоящим повышением, тем более что Константин Иванович, ввиду его особых заслуг, сохранил первенство в литовской раде до конца своей жизни. Таким образом, возведение Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, а не виленского, объясняется довольно просто. Некоторое затруднение представляет подпись Константина Ивановича на подтвердительной грамоте Полозовичу на им. Теребенское: пан виленский, воевода троцкий, гетман наивысший и т. д. Но и эта подпись ничего не говорит против нашего объяснения, так как мы ее считаем просто опиской: во-первых, никогда подобные уряды не соединялись в один; во-вторых, паном Виленским после Константина Ивановича сделался Станислав Янович Гаштольд, староста жмудский, в-третьих, грамота эта не имеет точной хронологической даты[410]. Равным образом и упомянутая подпись воеводой троцким 11 марта была несколько поспешною: по крайней мере официально 15 марта 1522 года Константин Иванович был еще «паном Виленским»[411].

Формальное назначение Константина Ивановича на уряд воеводы троцкого и первого светского вельможи последовало 25 марта. При этом выставлены все заслуги Константина Ивановича трем королям, и назначение на данный уряд с полными правами и юрисдикцией выставляется только как некоторая награда; характерно добавление: «Et insuper, quia post egregiam de Basilio, duce Moscoviae, victoriam, quae illius ductu et auspioio, nobis feliciter obligaret, ipsum de consilio et consensu nostrorum consiliarioruni in primo et insigniori loco inter saeculares consiliarios nostros constituimus…»[412] За этим следуют подписи всей рады.

Мы потому останавливались на вопросе о возведении Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, что в польской и нашей исторической литературе господствует следующее мнение: когда король захотел дать Острожскому этот уряд, паны сильно протестовали, ссылаясь на постановления Городельской унии, запрещавшей некатоликам занимать места в раде. Король долго убеждал панов-раду согласиться на принятие Константина Ивановича в число своих членов, сам Острожский будто бы отказывался от этой чести, чтобы не ставить короля в неловкое положение; наконец рада согласилась принять Константина Ивановича в свою среду, но только в виде исключения, заручившись грамотою Сигизмунда, что он и его преемники не будут больше вводить в раду православных панов, что заставила подтвердить и в 1529 году. Такой взгляд, повторяем, почти общий, исключения редки[413].

Указанный взгляд на возведение Острожского в звание троцкого воеводы имеет важное значение: он дает неправильную окраску всей эпохе, и некоторые из цитированных авторов на основании этого факта говорят о преследовании православных (М.О. Коялович) в то время, а другие – о стеснениях и ограничениях их прав за религиозные убеждения. В видах возможного выяснения исторической истины попытаемся сделать подробную оценку вышеизложенного мнения.

Насколько мы могли проследить историю этого, крайне неправильно характеризующего эпоху, мнения, оно имеет первоисточником сказание иезуита Альберта Вуика Кояловича и впервые появилось в пол. XVII столетия сначала в форме легкого пояснения к грамоте из-под пера иезуита Скарги, а потом, уже в форме достоверного и обстоятельного рассказа, у иезуита же Кояловича.

Прежде рассмотрим, на чем основывалось мнение Скарги. До нас дошли две разнородные грамоты о назначении Константина Ивановича Острожского на уряд воеводы троцкого: первая – приведенная нами в приложении, а другая – в Архиве Сангушков[414]. Нельзя сомневаться в подлинности той и другой грамоты: первая – универсал, вторая – частная, с новым элементом – предоставления первенства чести, только дополняет и разъясняет первую.

Но, признавая подлинность грамоты, изданной Скаргою, мы не можем допустить тех выводов, которые делает издатель. Все содержание грамоты может быть изложено в следующих пунктах: а) привилеи Ягайло и Витовта воспрещают предоставление высших должностей православным; б) заслуги Острожского, просьбы рады литовской и польской, освобождение короля литовскими вельможами на этот раз от обязательств следовать привилею и занятие Острожским уряда пана виленского; в) заставляют Сигизмунда предоставить воеводство троцкое Острожскому; г) но это не должно служить прецедентом на будущее время и д) король обязуется на будущее время не давать подобных урядов православным «без совета со старшими панами».

Петр Скарга. Неизвестный художник

Сопоставляя содержание этой грамоты с вышеуказанным фактом подписи Константина Ивановича воеводою троцким 11 марта, т. е. за 14 дней до официального назначения, и с королевским назначением его паном виленским почти за год до официальной грамоты, мы можем сделать то естественное предположение, что подобныя действия короля вызвали оппозицию, но не пробив назначения Константина Ивановича, а именно против самоуправства короля, нетерпимого в столь конституционных госудаствах, каковы Польша и Литва. Подтверждением нашему мнению, кроме самой грамоты, служит тот факт, что, тогда как эта ограничительная грамота 1522 года дошла до нас в двух списках (Скарги и отрывках у Тарасевича на латинском языке), тождественной ограничительной грамоты 1529 года, о которой говорят польские писатели, мы совершенно не имеем и с основательностью не можем заподозрить даже ее существование когда бы то ни было. Ибо, если бы грамота была, то Скарга непременно бы воспользовался ею, как очень ценным вкладом в свое издание.

Относительно Скарги ограничиваемся сказанным и переходим к детальному разбору сказания Кояловича ввиду его обстоятельности и роли в исторической литературе.

Недоверие к означенному сказанию вызывается уже тем, что Коялович не пользовался какими-либо особенными документами при написании истории нашего периода. Он считает Острожского униатом, обратившимся в православие только при митрополите Ионе, и доказывает униатство Константина Иванович фактом построения им Никольской и Пятницкой (??) церквей – в память оршанской победы…

«Почему, – рассказывает историк-иезуит, – когда король Сигизмунд I предложил ему за счастливое управление военным делом троцкое воеводство, то сильно возбудил против себя чины В. к. Литовского; они жаловались, что, вопреки установлениям своих предков, которые он сам подтвердил присягою перед своим вокняжением. он дает схизматикам магистратское и сенаторское достоинство. И жалобы чинов прекратились не прежде, чем они не исторгли от короля, при торжественном собрании литовских чинов в Гродне 1522 года 25 марта, обещание, что никогда больше ни он сам, ни кто-либо из его преемников этого не сделает. То же обещание было затем повторено на виленском сейме 1529 года»[415].

Титульный лист «Historiae Lithuanae…» А. Виюк-Кояловича

Помимо сказанного раньше, что вполне приложимо и к приведенному рассказу, в последнем прежде всего поражают: 1) лживая принципиальная окраска: «почему», т. е. вследствие обращения Острожского из унии в православие, когда даже папский легат, Пизон, свидетельствует, что Константин Иванович всегда был строго православным[416]; 2) затем, кто же протестовал против личности гетмана? Не А.М. Гаштольд, сам повышенный не по заслугам и только благодаря смерти Н.Н. Радивила-младшего попавший на место воеводы виленского, всегда стоявший ниже Острожского и, кажется, его личный друг[417]; не Радивиловичи, с которыми Константин Иванович заключал договоры о женитьбе своего сына Ильи[418]; не бискуп Ян, неспособный на какой-либо протест; не Боговитинович и Ильинич, сами православные. Едва ли протестовали Я.Я. Заберезинский и Стан. Ян. Гаштольд: первый был сделан маршалком земским, а второй, повышенный на место Константина Ивановича, сохранил свое звание старосты жмудского, а это староство было доходнее троцкого воеводства[419]. Кроме того, необходимо заметить, что решительного протеста и не могло быть ввиду крайне обостренной вражды между А.М. Гаштольдом и фамилией Радивилов. Вражда доходила до того, что Гаштольд не хотел ехать на сейм, и король едва мог убедить врагов соблюдать хотя внешний мир[420]; 3) быть может, Сигизмунд и присягал Городельской унии, несмотря на всю поспешность его вокняжения, быть может, православный М.Л. Глинский, в качестве маршалка, взял с него клятву не допускать православных в раду и магистрат – допустим это, несмотря на всю неправдоподобность таких соображений историка-иезуита, но не можем не назвать невозможною нелепостью подобные речи членов рады, после того как Константин Иванович по званию: а) гетмана, б) старосты луцкого, в) маршалка Волынской земли уже 20 лет был членом рады и г) по званию пана виленского девять лет занимал в ней второе светское место[421]. А магистраты сплошь и рядом всецело занимали русские люди… У Зубрицкого и преосв. Макария (прим. 414) перечислены многочисленные православные члены рады с 1440 года. Правда, православных троцких воевод не было, что объясняется обособлением воеводства как центра собственно литовской территории, но, по словам Кояловича, рада ставила общий вопрос, а не частный. Кроме того, историк-иезуит забыл, а быть может, и не знал, что рада во многом отличалась от сената, которого в Литве не было до 1562 года. В сенат не входили, напр., старосты, подчашие, королевские секретари и т. п., очень часто составлявшие раду короля в наш период[422]; 4) Коялович рассказывает, что король обещал за себя и за своих преемников впредь не давать таких урядов православным, и это обещание было повторено в 1529 году на виленском сейме. Здесь историком-иезуитом опущена небольшая, но очень ценная подробность: в грамоте, изданной Скаргою, говорится: «Мы и потомки наши, Великие князья Литовские, не должны будем и не должны будут такие высшие звания и уряды никому из русских давать или уступать без совета со старшими попами нашими…» А эта подробность совершенно изменяет дело, и нам понятно, почему в период 1522–1529 годов трое православных получили высшие должности: Богуш Боговитинович был сделан подскарбием земским (министр финансов) и старостою слонимским, Александр Ив. Ходкевич – старостою брестским и притом на сейме 1529 года, Ив. Богд. Сапега – воеводою витебским, после сейма 1529 года переведенный в наиболее окатоличенное Подляшское воеводство. Такое же течение дел было задержано только протестантством и Люблинскою унией.

Нa основании всего этого мы признаем сказание Кояловича лишенным всякой исторической достоверности, хотя и не отрицаем факта возможного столкновения рады с королем. Это столкновение, если оно было, мы объясняем, основываясь на грамоте 1522 года 25 марта, лишь желанием рады удержать свой решающий голос в вопросе о замещении высших должностей и происшедшей отсюда оппозиции против монархических попыток Сигизмунда. За такое понимание говорит: 1) вышеуказанное возведение Острожского в звание пана виленского за год до назначения его на это место сеймом; 2) подпись Острожского воеводой троцким 11 марта и 3) предоставленное ему первенство чести, тогда как по должности он должен был занимать третье место в ряду светских вельмож.

Но мы идем несколько дальше и осмеливаемся утверждать, что никакого столкновения короля с радою никогда не было. Действительно, содержание грамоты невольно заставляет подозревать какое-то недоразумение, недовольство, король почему-то очень подробно говорит о привилеях, о том, что впредь будет советоваться с радою, что и теперь он возводит Острожского в звание троцкого воеводы только по просьбе чинов обоих государств, особенно Литвы, что те освободили его на этот раз от присяги… Но королю иначе и не приходилось делать: троцкое воеводство прежде занимали все коренные литвины-католики; с ним соединены были большие доходы и еще большее административное влияние – при этом все-таки король нарушал унитарныя «уставы» Литвы. По этим причинам Сигизмунд и заручился согласием рады, почему эта грамота почти тождественна по содержанию с аналогичной грамотой на построение Троицкой и Никольской церквей в Вильне (1514 г.).

Таким образом, мы принимаем только мнение Зубрицкого, в нашей редакции, и должны отвергнуть мнение преосв. Макария, Нарбута, Несецкого, М.О. Кояловича и других[423].

С возведением в сан воеводы троцкого Константин Иванович уже не мог оставаться старостой луцким и маршалком волынским, так как эти уряды до Люблинской унии равнялись званию воеводы волынского. Первый уряд перешел к кн. Феодору Михайловичу Чарторыйскому, а второй – к зятю Константина Ивановича, князю Андрею Алекс. Сангушко[424].

Такая перемена в положении Константина Ивановича, невозможность возвести его в сан воеводы виленского сопровождались новыми милостями к нему Сигизмунда. Еще в конце 1521 года, когда выяснилось положение дел относительно должностей, король освободил подданных Константина Ивановича от уплаты соляного мыта за галицкую соль[425], а через три дня после официального назначения воеводой троцким, 28 марта Сигизмунд I, желая «направить Илью Константиновича по стопам отца, дает ему привилей на занятие брацлавского, винницкого и звенигородского староств непосредственно после смерти Константина Ивановича[426]. 17 августа 1522 года король дает Острожскому право печатать свои листы красным воском, как это делают и прочие княжеские роды, с тем только различием, что Острожскому разрешается употреблять красный воск даже на листах к королю, какое право в то время имели, кажется, только владетельные князья[427]. Грамота эта не особенно важна в ряду других грамот Константину Ивановичу, но она свидетельствует, что Острожские не происходили от галицких князей, так как сохранили бы это право печати красного воска, а также показывает, что король особенно любил и ценил Константина Ивановича и как бы демонстративно свидетельствовал о его заслугах: речь идет о победах, о военной службе за трех королей, о расходовании Константином Ивановичем собственного имущества на военное дело, об его всегдашней храбрости, ранах, плене и т. д., и, главное, она косвенно свидетельствует, что Острожского как бы обошли, чем-то обидели и, следовательно, еще сильнее отвергает разобранное сказание Кояловича.

Кроме этой милости, король пожаловал Константина Ивановича и более существенно. Мы знаем, что в конце 1522 года Острожский купил у Довойновичей Сатыев и просил короля подтвердить эту покупку. Король не только сделал просимое, но и разрешил построить в Сатыеве замок, учредить торги, основать город и т. д; одновременно с этим Константину Ивановичу дается право учредить торги в Остроге, Дубне, Ровне, Дорогобуже и собирать с купцов мыто при их проезде через его владения[428]. Уже на пути в Польшу, в Ломазах, король дает Острожскому, по его просьбе, шесть служб людей, пограничных с Полонным, очевидно, для округления владений, и подтверждает ему свое наданье Смольняны (Оршанского повета) с распространением права держанья – до смерти Константина Ивановича и на всю жизнь его сына Ильи. В Смольнянах разрешается построить замок, город и т. д., сделать для_: процветания их все, «как сам найлепей разумеет»[429].

Отмечая эти последние наданья Сигизмунда, равно как и раньше указанные грамоты на закладку замков, городов и т. д., мы выполняем не сухую и скрупулезную работу простого подсчета проявлений королевского благоволения к Константину Ивановичу, но отмечаем эти факты с особенным вниманием потому, что они свидетельствуют о колонизаторской деятельности нашего героя. Если мы проведем линию от Дубна до современного Бердичева, то увидим, что она состояла из ряда замков Константина Ивановича Острожского: Ровна, Дубна, Дорогобужа, Острога, Межиречья, Крупой, Сатыева, Полонного, Романова, Звяголя, Чуднова и, таким образом, уже с первой четверти XVI века, составляла сильную защиту против татарских опустошений. С другой стороны, город с замком, да еще наделенный льготами и торгами, естественно привлекал народонаселение как сравнительною безопасностью от татар, так и прибыльностью торговли и малой стесненностью всякого рода ремесла и земледелия. Вот почему мы видим, что из имений Константина Ивановича выделились пять уездных городов Волынской губернии (Острог, Дубно, Ровно, Староконстантинов и Новгород-Волынский (Звяголь), можно, пожалуй, прибавить шестой Заславль), тогда как ни Чарторыйские, ни Любомирские, владевшие впоследствии половиной Волыни, не дали ни одного такого города.

Быть может, что все наданья короля Острожскому в 1532 году имели другой повод – семейное торжество старого гетмана. В начале июля 1522 года умерла первая жена Константина Ивановича Острожского, Татьяна Семеновца Гольшанская, оставив Константину Ивановичу малолетнего сына Илью[430]. По этой ли причине, или по обычаю того времени[431], Константин Иванович тотчас после смерти первой жены решил вступить во второй брак. Выбор его пал на члена славнейшего и богатейшего западнорусского княжеского рода Олельковичей-Слуцких – кн. Александру Семеновну, с матерью и братом которой был заключен брачный договор в Вильне 26 июля 1522 года[432]. Договор этот приводим в изложении как образец брачных сделок русских того времени. В нем Константин Иванович заявляет, что он заключает договор с кн. Слуцкими по приказу короля, своей доброй воле и уговору некоторых приятелей через посредство нареч. митрополита Иосифа III и доброго приятеля Богуша Боговитиновича. Вступая в дом кн. Слуцких, Константин Иванович обещает быть кровным, искренним приятелем их, свою будущую супругу содержать сообразно христианскому закону и обычаям греческой веры. Хотя он желал бы сейчас устроить венчанье и «веселье», но этому препятствует отправление его королем в Минск «на службу господарскую»; по окончании ее, по извещении родителей невесты, Константин Иванович обязуется немедленно вступить в брак; равным образом кн. Слуцкие не должны препятствовать, если Константин Иванович вздумает жениться раньше. Дальше идет речь о приданом. Кн. Слуцкие обязуются дать Константину Ивановичу 1000 золотых венгерских наличными деньгами и невесте приданого не менее как на 3000 коп грошей. В свою очередь, Константин Иванович обязуется записать соответственное вено на третьей части нетолько родовых имений, но и выслуженных лично при Казимире, Александре и Сигизмунде. К будущим детям Константин Иванович обязуется относиться так же, как и к Илье, и всем дать равные права по наследованию имений.

Свое соглашение обе стороны обязуются держать «вечно и непорушно» под страхом уплаты 4000 коп королю и 4000 – обиженной стороне. Затем следуют подписи: Иосифа, наречен. митр. Киевского, трех зятьев Константина Ивановича: кн. Дубровицкого, Боговитиновича и Вишневецкого, «брата» – кн. Мих. Ив. Заславского и Ив. Михайловича, писаря королевы.

Неизвестно в точности, когда состоялась свадьба и как долго продолжалась «господарская служба» Константина Ивановича в Минске. Несомненно, что в 1526 году Константин Иванович был уже женат, так как в 1528 году у него уже было двое детей от Александры Семеновны, Василий-Константин и София[433].

После заключения брачного договора Константин Иванович в Остроге записал сыну Илье все те именья, которые достались ему по первой жене: Ровно, Колодно, Гольшаны и т. д. Вполне справедливое отношение Константина Ивановича к этим имениям и дало впоследствии повод к целому ряду столкновений Константина Константиновича с Беатою Костелецкою и ее партией[434].

Сигизмунд I. Художник Л. Кранах Младший

От личных дел Константина Ивановича обратился к общественным. С 1522 года он посвящает свою деятельность больше всего в пользу церкви и очень редко выступает в качестве военачальника и гражданского деятеля. Потому и мы обратимся к западнорусской церковной жизни, которую оставили в 1514 году.

В период, простиравшийся от оршанской победы Константина Ивановича до и несколько после его смерти, положение православной церкви в Литве можно назвать самым благоприятным и спокойным за все время существования Литовско-Польского государства. Внешнее положение православия, отношение к нему короля, светских вельмож, равно и внутренняя жизнь церкви, насколько о ней можно судить по актам того времени, если и заставляли многого желать с точки зрения идеала, то в практически жизненном отношении этот период смело можно назвать золотым веком западнорусского православия.

Веротерпимый Сигизмунд скоро забыл в Литве свое польское воспитание и полюбил полурусскую Литву, как любили и предпочитали ее Польше все Ягеллоны. Борьба против главных врагов Литвы – татар и Москвы – была ведена преимущественно православными князьями. Во главе их стоял Константин Иванович Острожский, привлекавший к себе симпатии не только короля, но даже латинско-польской части общества, выразившиеся в тоне летописей, когда последние ведут о нем речь. Верный и преданный сын своей церкви, Константин Иванович всегда стоял на страже православия и благочестия; близость его к королю и постоянное участие, какое князь оказывал всему церковному, сильно влияли на общий ход и положение русского православного дела.

: Много содействовала блестящему положению западнорусской церкви в тот период и ее высшая иерархия. Мы уже видели, как высоко стоял Иосиф Солтан по своей верности православию, заботам о нравственом улучшении своей паствы, по своему патриотизму, деловитости и уменью руководить церковью[435]. Преемник его, Иосиф III (1522–1534), если и не выдавался личною инициативою и особенными дарованиями, то был безусловно тверд в православии, умел защищать интересы своей церкви и не поступаться своим достоинством, своими правами. Даже униатские писатели, согласно говорящие об униатстве Иосифа Солтана, противоречат друг другу, когда приходится говорить об Иосифе IIІ. Преемник его, Макарий II (1535–1555), об избрании которого так неодобрительно отзывается м. Макарий[436], заканчивает ряд митрополитов «золотого века» Литовской православной церкви. Деятельность его, падающая не на рассматриваемый нами период, была продолжением деятельности двух его предшественников, так что, по словам униатских писателей, «при нем схизма разлилась повсюду»[437]. Благодаря панам и митрополитам, мы больше уже не видим попыток к унии. О ней забывают и православные, и католики. Даже в Риме о ней больше не упоминают. Равным образом мы не слышим заявлений о преследовании православных и об отъездах в Москву, напротив, из Москвы бегут в Литву и находят в ней самый радушный прием. Говорим о Плещееве, Ляцком и др.[438] Правда, столкновения были, но без них и жизнь невозможна, притом эти столкновения решались в пользу правой стороны, а не стороны сильной. Даже в Москве, которая смотрела на лучшего сына православной церкви Константина Ивановича Острожского как на «божьего врага и государева изменника», со времени смерти Елены нет уже толков о преследовании православных.

Действительно, отношения к православным Сигизмунда резко отличаются от его предшественников и преемников. Целый ряд наданий, привилеев, подтверждений характеризуют отношение короля к русскому народу и Русской церкви. Помимо целого ряда подтверждений православным родам на имущественные владения в 1522–1523 годах[439], Сигизмунд не забывал и церквей. Так, король не только подтвердил чужие записи наиболее любимому русскими киевскому Пустынскому монастырю, но и сам давал ему наданья и охранял его от обид[440].

Особенно благоволил Сигизмунд к киевскому Михайловскому Златоверхому монастырю. Отданный Александром 27 июля 1496 года Григ. Григ. Поповичу[441], этот монастырь, опустошенный еще в 1482 году, окончательно запустел и развалился. 14 марта 1523 года Сигизмунд по докладу Константина Ивановича дает разрешение игумену Макарию возобновить этот монастырь, учредить в нем общину с освобождением ее от управы митрополичьей и воеводской[442]. В 1526 году, через три года по возобновлении монастыря, тот же игумен Макарий записал в Евангелии все имущества монастыря. В этой записи говорится, что лично от короля даны монастырю: церковь, пашня около города[443], озеро с сенокосом в Чарторые, селище Селивоновское с данью в две кадки меда[444]. Когда некто Крыштоф Кмитич начал вступаться в монастырские земли, король особой грамотою 4 июля 1526 года из Гданска поручил защиту интересов монастыря киевскому воеводе Андрею Немировичу[445]. 31 июля 1522 года Сигизмунд жалует Иоанно-Богословской витебской церкви земли на Плоской горе, наделяя льготами имеющих поселиться на ней крестьян[446]. В 1524 году король приказывает А.М. Гаштольду, воеводе виленскому, обыскать землю «пустовскую» в виленском повете и дать ее Юрьевскому виленскому «на Луце» монастырю, по просьбе монахов[447]; в том же году приказывает воеводе Петру Ст. Кишке отдать полоцкому епископу Нафанаилу задвинские дворы[448]; в 1528 году подтверждает наданья киевскому Пустынскому монастырю[449], в 1529 году 4 марта и 14 июля король грамотами на имя мстиславльского наместника Яна Юрьевича Ильинича подтверждает все изданья князей мстиславльских Пустынскому и Онуфриевскому мстиславльским монастырям[450]; в 1532 году 18 сентября, по просьбе православных бурмистров и райцев г. Вильны, разрешает построить церковь на Юрьевой Россе и т. д.[451]

Ограничиваемся этими фактами как доказательством того, что при Сигизмунде в Литве происходило неслыханное дело: не только давалось королевское разрешение на постройку церквей и даже монастырей, но, что особенно удивительно, король сам явился фундатором святынь «схизматиков» и заботливым охранителем их интересов.

Но этого мало. Сигизмунд много содействовал укреплению юридической устойчивости православной церкви и охранению ее правовых интересов.

Так, 19 января 1516 года король назначает третейских судей для разбора давнего дела митрополита с кн. Софьей Гольшанской и Бартошевичем, причем судьи избраны митрополитом, и приговор их должен считаться окончательным[452]. Другое судебное дело митрополита Иосифа с виленской капитулой за владение Ганевичами велось замечательно беспристрастно и решено 18 января 1517 года к обоюдному удовольствию обеих сторон – митрополиту присуждено пользоваться частью людей и дани, пущами же и ловами капитуле[453].

Но еще замечательнее отношение короля к обидам церкви. В 1516 году полоцкий епископ Иосиф, впоследствии митрополит, вместе с духовенством своей епархии, прислал к королю священника с жалобою на витебского воеводу Януша Костевича. Обиды, чинимые воеводой, состояли в удержании им различных хозяйственных сборов с им. Лемниц и Любашкова, изданных Успенской церкви предками короля, в поборах и утеснениях, вроде содержания, напр., церковными людьми замковой стражи. 24 июля король дал укорительную грамоту на имя воеводы: «Мы господар… старины не маем рушить, а церквам Божии и овшем не надобе кривды чинити и старого наданья рушити…»[454] Принцип, достойный всякого уважения и подражания! Одновременно, вероятно, в возмещение убытков епископа Иосифа, король жалует ему три службы людей, пустовщину и т. п.[455], а владимирскому епископу Пафнутию подтверждает право владения церковными именьями и запись Свидригайло в пользу владимирской Пречистенской церкви на различного рода «десятины и теж суды и вины и роспусты и поеміцины и смирщины» и все доходы[456].

Важен также привилей киевскому Печерскому монастырю, данный 4 июля 1522 года по просьбе архимандрита Игнатия и братии. Ввиду татарских разорений монастырь страшно обеднел; король, «абы хвала Божия в той церкви Божой ширила и множила, а нам бы большее богомолье было», дает следующие льготы монастырю: право устроить общину, независимую от воеводы и панов: по смерти архимандрита монастырь будут держать монахи, а не воевода, как было прежде; избранный монахами, князьями, панами и земянами утверждается королем в звании архимандрита; воеводы могут ездить в монастырь 1–2 раза в год, а не по нескольку, как прежде; монастырь освобождается от «стаций» под послов и гонцов; корчем около монастыря ставить нельзя; военный налог с имений – десять вооруженных конных ратников[457]. Этот привилей, много зависевший от Константина Ивановича, друга и покровителя архимандрита Игнатия, замечателен тем, что король вводил новшества в пользу монастыря и в ущерб воеводы и других урядников киевских.

В октябре того же года, по жалобе нареченного митрополита Иосифа, Сигизмунд дает указ Минской магдебургии – не требовать с монастырских и церковных людей серебщизны и городских повинностей, как в прошлом году. Этого исстари не было, и чинится кривда церквам. Замечательно заключение грамоты: если серебщизна будет наложена на всю землю, тогда король сообщит об этом митрополиту, и духовенство само произведет сбор податей[458]. В 1530 году 6 июля последовал тождественный указ короля Виленской магдебургии, подтвержденный двумя указами 1536 года, а в 1533 году 26 сентября – окружная грамота о невмешательстве светских лиц в церковные дела и духовный суд[459].

Такое отношение короля к делам духовной администрации настолько усилило власть митрополита, что последний часто решал дела светского характера и вмешивался в делопроизводство светских судов, особенно городских. Подобное явление вызвало протесты, и король запретил митрополиту незаконное вмешательство в светские дела[460].

Даже право патронатства, столь враждебно встречаемое высшим православным духовенством, при Сигизмунде попадало в замечательно хорошие руки. За исключением предоставления права подаванья Котранской церкви католику Юрию Николаевичу Радивилу 30 мая 1520 года[461], остальные привилегии этого рода давались выдающимся ревнителям православия. Лаврашевский монастырь предоставлен благочестивому Феодору Хребтовичу, право поданья церкви Св. Василия во Владимире-Волынском по согласию епископа Ионы дается кн. Василию Михайловичу Сангушке, так как церковь эта «опала»; 27 октября 1526 года король отдал в доживотное держанье Ивану Андр. Солтану, подскарбию дворному, монастырь Рождества Богородицы в Троках, а Иван Андреевич был одним из самых щедрых церковных благотворителей, какие когда-либо были в Литве, если считать не родами, а отдельными лицами и пропорционально богатству. Такой же характер носило и наданье Пересопницкого монастыря Феод. Мих. Чарторыйскому, для фамилии которого этот монастырь сделался как бы родовым[462].

Если личная инициатива заставила Сигизмунда так благосклонно относиться к православной церкви, то такое его настроение поддерживалось, в свою очередь, целым рядом выдающихся по уму и государственной службе панов – ревнителей православия. Начиная с так называемых «писарей»[463] – Федьки Святоши, Ив. Горностая, Коптя, Ивана Богдановича Сапеги, Богуша Боговитиновича, король был везде окружен православными: посольства велись Сапегами, и преимущественно Иваном Богдановичем; личными финансами короля заведовал Ив. Андр. Солтан, государственными финансами – Богуш Боговитинович; на трех воеводствах сидели православные[464], главнейшие староства заняты были также православными[465]; вся Волынь ведалась ими же, военная сила Литвы ведалась главою православных панов, Константином Ивановичем Острожским.

Пользуясь веротерпимостью короля, эти паны много поработали в пользу православия. Особенно же выдается среди них Константин Иванович Острожский, который в конце жизни особенно предался служению православной церкви. Целый ряд наданий, ходатайств в пользу церквей и монастырей, труды в пользу внутреннего порядка жизни церковной и внешнего юридического положения ее сосредоточивают в личности Острожского, как в фокусе, все интересы того времени, все симпатичные стороны тогдашнего православного общества и его членов. Чтобы наши положения не были голословными, обратимся к фактам и прежде всего проследим его личные наданья церквам и потом – ходатайства перед королем в пользу церкви вообще.

5 марта 1520 года Константин Иванович с женой своей Татьяной и сыном Ильей делает большие наданья и подтверждает прежние записи в пользу соборной Успенской замковой церкви в Турове. Неизвестно, чем и какими побуждениями вызвана эта запись, замечательная количеством данного церкви. Кроме нескольких мещан в Турове со всем их имуществом и угодьями, церковь получает в полную собственность три села: Ольгомле[466], Симоничи и Радловичи, 14 озер в разных местах тогдашнего Туровского повета, 24 ведра ежегодной медовой дани и 2 бортных дерева. Запись делается в пользу «владычества туровского» и Успенского собора, по примеру кн. Ярослава Владимировича, Ивана Святославича (?) и прочих русских князей, на поминовение предков Константина Ивановича Острожского, его самого с семьей и будущих поколений его рода и передается в ведение современного епископа Арсения, а затем его преемников[467].

Вероятно, кроме поминовения родителей, Константин Иванович преследовал здесь другую цель – усиление епископских кафедр посредством фундушей соборным церквам, как это можно видеть из забот его о Пречистенском соборе в Вильне и Борисоглебском в Новгородке.

В том же году мы видим Константина Ивановича в Дерманском монастыре, которому он записывает на поминовение весьма много ценных вещей из церковной утвари[468]. Возможно, что в этой записи соединены были разновременные наданья и записаны в одно место в Евангелии. Дары Константина Ивановича Дерманскому монастырю поражают обилием и ценностью; были даны: 1) потир серебряный, вызолоченный, с драгоценными камнями; к нему серебряный вызолоченный дискос, звездица и лжица; 2) серебряный, вызолоченный воздвизальный крест с частицами мощей; 3) Евангелие, с серебряно-золочеными крышками изящной работы, литыми серебряными изображениями евангелистов и распятием, осыпанным драгоценными камнями; 4) серебряная вызолоченная панагия; 5) три серебряных вызолоченных и два золотых венца; 6) шесть завес: бархатная, атласная и четыре тафтяные; 7) две ризы (белая бархатная, шитая золотом и такая же красная), два воздуха, епитрахиль и 8) десять миней месячных, из которых восемь писаны на пергаменте.

Все эти предметы жертвуются на церковь, с условием поминовения рода Острожских, причем был дан и синодик для ежедневного, кроме праздников, поминовения[469].

Дерманский монастырь. Рисунок XIX в.

К тому же времени, т. е. к 1521 году, относится и фундуш Константина Ивановича Острожского Смолевичской церкви (Минской губернии, Борисовского уезда)[470]. Вновь построив в Смолевичах Никольскую церковь, Константин Иванович обеспечивает дальнейшее существование храма и клира фундушом из трех уволок земли, двух моргов огорода, пяти сенокосов, огорода для «варива», церковного дома и права свободного пользования смолевичской мельницей «без мерки, завше».

По-видимому, Константин Иванович построил церковь по просьбе своих крестьян, почему и завещает им поминать его после смерти в молитвах, слушаться священников, помогать им и посещать церковь. Но, что особенно замечательно, Константин Иванович заповедует: «Которые то отцове священники мають люди научати и до хвалы Божой намовяти, абы пана Бога знали и ему яко пану и Створцы своему служили». Подобный завет, – единственный известный нам за этот период, достаточно говорит в пользу нравственной высоты завещателя.

Самое крупное из всех наданий литовским церквам во все времена[471] было сделано Константином Ивановичем в период 1521–1522 годов 22 июня или 4 июля виленскому Пречистенскому собору[472]. Судя по заявлению Ильи Константиновича в 1531 году, его отец, будучи в московском плену, дал обет записать, в случае избавления, митрополиту и виленскому Пречистенскому собору «родовое» (?) именье Здетелы (Дятлово), но впоследствии решил заменить это именье другими.

Константин Иванович с женою Татьяною и сыном Ильею записывают собору и митрополиту два громадных имения: Шешолы с Кроштами и Свираны, со всеми данями, угодьями, боярами и т. д.[473] См. «Перечневую опись» Будиловича. Доходы предназначаются на содержание четырех священников и двух диаконов при двух новых престолах, которые будут пристроены Константином Ивановичем в Пречистенском соборе между первыми его колоннами. Обязанности священников будут состоять в ежедневном совершении литургии на обоих престолах; на проскомидии они должны прочитывать большой помянник Острожских, в остальных случаях – малый. В пятницу вечером и в субботу утром должно быть совершаемо обычное заупокойное служение. Кроме того, митрополит должен смотреть, чтобы помянники были прочитываемы ежедневно и на великом престоле собора. После смерти каждого члена рода Острожских он должен быть внесен в помянник без нового вклада, что наблюдает митрополит, равно как и выполнение всей этой записи. В случае нарушения условий и невыполнения воли завещателя Острожские или их потомки имеют право взять обратно эти имения…

Довольно обременительные для клира условия объясняются тем, что фундуш представлял столь богатое состояние, что Константин Иванович счел нужным торжественно обставить дачу грамоты: под нею подписалась вся литовская рада, и немедленно был выхлопотан подтвердительный привилей Сигизмунда I. Насколько богаты были эти именья, показывает суд униатских пречистенских соборян с захватившими эти именья базилианами в 1775 году. Имение Крошты, которое в грамоте Острожского названо только фольварком Шешол, оценено соборянами minimum в 100 000 злотых, т. е. в 16 тыс. рублей[474].

Этим фундушем и кончаются наши известия о наданьях Константина Ивановича Острожского православным церквам из своих личных имений. Без сомнения, им было сделано много других наданий, о чем свидетельствует предание, но известия о них не сохранились в письменных актах[475]. Из позднейших наданий нам известен фундуш Порудоминской церкви. 23 октября 1528 года Константин Иванович, по званию воеводы троцкого, дает предписание своему рудницкому наместнику Богдану Долматовичу выделить «до воли господарское» священнику Порудоминской церкви Куровское поле и Пупревский сенокос, о которых бил челом местный священник, отец Алексей. Воля господарская, очевидно, вскоре последовала, ибо порудоминский причт владел этими землями еще в 1744 году[476]. К этому же приблизительно времени относятся два факта забот о церкви Константина Ивановича. Один – письмо боярину Ивану, наместнику туровскому, об охранении священника Сторожевецкой церкви «от кривд и переказов», какие чинил церковным угодьям «земянин наш», Тишко Чемурадский, переставивший «копец» на границах своей земли с церковною[477]; второй факт, сведение о котором мы заимствуем из судебного дела 1539 года, касается Жидичинского монастыря. Архимандрит его жаловался Константину Ивановичу, патрону монастыря, что кн. Корецкая завладела церковным имением Рудлевским. Но, ввиду того что Корецкая была опекуншей своих малолетних сыновей, Константин Иванович, не желая обижать вдову и не имея твердых оснований для окончательного решения, постановил, чтобы Корецкая и монастырь пополам пользовались указанным именьем до совершеннолетия малолетних князей, причем княгиня со своей половины должна была вносить монастырю десятину[478].

От личных фундушей церквам обратимся к ходатайствам Константина Ивановича Острожского за православное дело перед королем. Пользуясь расположением Сигизмунда, Острожский все более и более выпрашивал у него милостей православной церкви; к этому побуждали Константина Ивановича, помимо его личной инициативы, и сами православные, высшие и низшие, видевшие в нем своего постоянного заступника и успешного ходатая и потому обращавшиеся к нему в тех случаях, когда дело было весьма важно и требовало именно православной охраны. 7 мая 1518 года Константин Иванович выхлопотал королевское подтверждение своему другу, м. Иосифу Солтану, на купленное последним у кн. Вас. Ив. Соломерецкого имение Прилепы[479]. Факт, хотя и мелочный, показывает, что Константин Иванович любил и уважал митрополита, который в свою очередь платил ему тем же.

В средине 1521 года митрополит Иосиф, уже глубокий старик, сильно заболел. Предвидя, что после его смерти по обычаю того времени король пошлет своих дворян переписать его имущество, имение и доходы, а они допустят обычные хищения, Иосиф просил Н.Н. Радивила и Константина Ивановича Острожского ходатайствовать пред королем от его имени о назначении последнего душеприказчиком митрополита и оберегателем его имений. Король исполнил предсмертную просьбу митрополита и 26 сентября дал привилей Константину Ивановичу на охрану митрополичьих имений, частного имущества Иосифа Солтана, сбор доходов и куниц и сохранения всего этого до нового указа короля для передачи следующему митрополиту[480]. Этот привилей показывает, какое влияние Константин Иванович имел на церковные дела и как доверяли ему православные, если допускали подобное вмешательство в доходы митрополии светского пана.

Очевидно, что Острожский оказался хорошим душеприказчиком, так как и преемник Иосифа Солтана, м. Иосиф III, 12 декабря 1528 года выпросил у короля аналогичный же привилей о назначении Константина Ивановича своим душеприказчиком и заведующим митрополичьими именьями[481].

Та же дружба, которая связывала Константина Ивановича с митр. Иосифом Солтаном и Иосифом III, связывала гетмана и с другими православными епископами. Так, 9 февраля 1522 года, по ходатайству Константина Ивановича, была удовлетворена просьба еп. Туровского и Пинского Ионы о подтверждении привилея Александра, по которому все церкви этой епархии были поданья святительского, какое право очень часто нарушал кн. Феод. Ив. Ярославич-Пинский. Вместе с тем церковные люди Туровского епископства освобождались, как то было издавна, от подводной повинности и платежа торговых пошлин и земских сборов, какие платили жители Пинска[482]. 16 октября того же года Острожский хлопотал по делу нареченного митр. Иосифа с Я.Я. Заберезинским[483]; а в следующем году, также, очевидно, по просьбе Константина Ивановича, король подтвердил тому же новоизбранному митрополиту Иосифу его частные покупки земель, сделанные в бытность его епископом Полоцким[484]. 8 сентября 1526 года король предоставил епископу Владимирскому и Брестскому Пафнутию право занять луцкую кафедру по смерти старика епископа Кирилла, опять по просьбе и ходатайству Константина Ивановича Острожского, соединившегося для этого с Юрием Ник. Радивиллом[485]. Когда же Пафнутий умер в сане епископа Луцкого, его место занял Макарий, еп. Туровский, впоследствии митрополит, также не без влияния Константина Ивановича, подпись которого стоит на жалованной королевской грамоте[486].

Макарий – митрополит Киевский. Икона

Ходатайствовал Константин Иванович и по другим делам в пользу церкви. В 1523 году по его просьбе было разрешено возобновить Межигорский и Михайловский Златоверхий монастыри в Киеве. В этом случае Константин Иванович пользовался содействием другого видного деятеля на пользу православия, Богуша. Боговитиновича[487]. Оба монастыря освобождались от управы митрополичьей и воеводской, что, конечно, отдавало их во власть короля, но лучше было иметь хоть такие монастыри, чем оставлять их в развалинах.

В 1522 и 1524 годах, когда король был в Львове, Константин Иванович просил его освободить местный Онуфриев монастырь от арендной платы за сад, что было исполнено, и плата, в количестве 24 грошей ежегодно, снята с монастыря[488]. Если количественная ценность этого ходатайства и не так важна, зато она освещает темные выражения жителей Львова в их просьбе к митрополиту (1539 г.) – посвятить Макария Тучанского в епископы. Упоминая о своих трудах в деле учреждения у себя кафедры, посылках к королю и митрополитам, они говорят: «И до Солтана и до отца. Иосифа там езд., прац и накладов много есмо чиневали… коне вашей милости, князь Костянтин, с князи и паны, и с нашими предки, и мы тым того были не довели». И эти ходатаи, говорится далее, дали Тучанского, оказавшегося очень радетельным в пользу православия[489]. Эта грамота свидетельствует, что Константин Иванович хлопотал от учреждении епископии в Галиции, но не успел в этом, вероятно, потому, что, с одной стороны, галицкие митрополичьи наместники, как увидим ниже, не особенно дружно жили с митрополитами; с другой – потому, что Галиция была польской областью, а Константин Иванович был сановник литовский, почему голос его не мог иметь той силы, как в Литве. Все-таки не без влияния Константина Ивановича 1 сентября 1522 года король назначил галицким наместником Гдашицкого, который впоследствии дружно работал с митрополитом в пользу православия[490].

В то же время, т. е. 3 октября 1524 года, в Львове последовала по просьбе Острожского грамота, предоставляющая Андрею Дягилевичу три киевские церкви; это наданье произошло вследствие того, что князь пинский Феод. Ив. Ярославич умер, не заплатив долга Дягилевичу; долг же пришлось платить королю, который и дает Дягилевичу три церкви, с обязательством сделаться священником[491]. Что побудило Константина Ивановича просить за Дягилевича и совершить, в сущности, нехороший поступок содействия гибельной впоследствии продаже церковных должностей, судить не можем.

В ином свете представляются два других ходатайства Константина Ивановича пред королем, тоже о даче духовных должностей. 20 марта 1524 года, по просьбе Константина Ивановича и митрополита Иосифа, последовал королевский привилей архимандриту Лаврашевского монастыря Алексию на виленскую Троицкую архимандрию. Просьба обусловливалась тем, что троицкий архимандрит Тихон, «есть вельми немоцон», благодаря чему, по всей вероятности, дела монастыря приходили в упадок[492]. В следующем году Константин Иванович вместе с братией Печерского монастыря письменно жаловался королю, что арх. Антоний совершенно расстроил монастырь в имущественном и нравственном отношениях, что иноческое житие падает и т. д. Вместе с тем просил о назначении архимандритом Печерского монастыря Игнатия. Король исполнил просьбу 17 июня 1525 года[493], но, как увидим ниже, Антоний нашел покровителей и возвратил себе эту архимандрию.

Печерский монастырь. Художник А. ван Вестерфельд

Перечисление всех этих фактов показывает нам, какую видную роль в западнорусской церковной жизни играл Константин Иванович, особенно со времени оршанской победы. Все важнейшие перемены в церкви связывались с его именем, все милости к православным, по заявлению самого короля, делались ради Константина Ивановича. Личное благочестие его выразилось в крупных наданьях церквам, в охране их прав, в помощи иерархам, в охране их имуществ, монастырей и т. д. Если в Литве положение православных в этот период, как мы говорили, можно назвать золотым веком, то только благодаря Константину Ивановичу и его тесной дружбе и единению с даровитым Иосифом Солтаном, Иосифом III и современными епископами.

Улучшение внешнеюридического положения церкви, ряд доблестных иерархов и панов – охранителей и ревнителей церкви, понятно, благотворно подействовали на повышение внутренней жизни православных. Замечательный подъем благочестия, какой мы наблюдаем в этот период, по обычаю того времени, выразился в многочисленных наданьях церквам и монастырям. Ни в какой другой период жизни православной церкви в Литве мы не встречаем стольких наданий, как в период 1514–1530 годов[494]. Не перечисляя всех наданий и фундушей, сделанных в этот период, остановимся только на выдающихся, характерных.

Кроме наданий со стороны богатых князей Мстиславского и Пинского[495], сравнительно бедные дворяне жертвуют почти все свое состояние на церковь. 20 апреля 1517 года Агафия Песочинская, «каштелянка» (?) Волынской земли, передала митрополиту Иосифу Солтану и Паисию, архимандриту Жидичинскому, 100 коп грошей и 5 сел: Торокани, Чыкин, Лосинцы, Телковичи и Репицу с просьбой построить на эти средства монастырь[496]. Иван Полозович, кроме обычного фундуша киевскому Пустынскому монастырю в 1517 году, записывает 15 декабря 1518 года киевскому Софийскому собору долг свой умершему брату на земле Загальцы, на вечное поминовение[497]. Записывали «спольне», во избежание столкновений, при совместном владении[498], записывали отдельные книги[499]; иногда даже специально производили покупку имения для фундуша церкви. Так, 7 июля 1523 года, король подтвердил устное наданье Богуслава Цилькевича, подскарбия земского, виленской Никольской Перенесенской церкви фольварка, купленного Пилькевичем у князя Вас. Ив. Соломерецкого[500]. В 1523 году воевода витебский Иван Богданович Сапега вырыл пруд, устроил мельницу и отдал все Св. – Михайловской церкви[501]. В 1527, 1528 и 1532 годах последовали наданья кн. Полубенского, Барщевича и кн. Лахтыновича мстиславскому Пустынскому монастырю[502]. Предстояла война, опять записывали фундуш церкви, руководясь такою мыслию: «Едучи на господарскую службу, помыслил есми о своем животе: нешто станется надо мною Божья воля, пригодиться смерть…»[503] Даже древние записи приводились в исполнение: 29 сентября 1524 года домовый священник Острожского Тихон заявил королю, что он выкупил и возвратил кобринской Пречистенской церкви людей, незаконно проданных его предком около ста лет тому назад[504].

Но лучше всего свидетельствуют о поднятии внутреннего уровня жизни православного общества в данный период духовные завещания. Для примера мы приведем три завещания: иерея, рядового земянина и пана дигнитаря.

Завещание Матфея, священника Юрьевской виленской церкви, составленное 9 мая 1522 года, поражает глубокою религиозностью. Несмотря на то что у о. Матфея были бедные родственники, он распределил почти все свое имущество церквам. Большая часть назначена на сорокоусты и поминовения, часть наличных денег записана митрополиту и различным священникам: одежды предназначаются родственникам и бедным сослуживцам. Завещание не только рисует нам симпатичную, христиански смиренную, личность иерея небогатой Юрьевской церкви, но и то, как жили священники того времени. Нужно сознаться, что о. Матфей, священник небогатого прихода, был сравнительно очень состоятелен; он имел, между прочим, 114 червонцев, 31 копу грошей, около 12 фунтов серебра, 7 шуб, 7 ряс, 18 книг и т. д.[505] Очевидно, усердие прихожан было значительно, благочестие проявлялось не на языке только, как впоследствии. А что это так, подтверждают два других завещания.

14 июля 1524 года рядовой кобринский земянин Давид Поповский завещает похоронить его в родовом имении Поповичах, отдать Печерскому монастырю кадку меда, обещанную его родителями, построить и обеспечить церковь в Поповичах н не покидать земянской службы[506]. Замечательно соединение искреннего благочестия с твердым сознанием гражданского долга.

Но особенно хорошо рисует религиозный мир современного общества завещание великого радетеля о православии, Богуша Боговитиновича, родственника и друга Константина Ивановича Острожского, написанное 12 ноября 1529 года. После обычного начала – о скоротечности всего земного, поручения души Богу, назначения опекунов, Боговитинович писал: «Естли Бог милый душу мою с: телом разделить, они (душеприказчики) мають тело мое грешное послати до Киева, до монастыря святое пречистое Печерское, и там его положити, и провод вчинити, и сорокоуст кодовый и впис вечный вдати, как есть обычай и встава церковная, а потом по всим церквам соборным Великого князства Литовского сорокоусты годовые и вботим на елмужну (милостыню) давати; мало бы было тых пенезей, ино збожъе продавати…» Отдельно завещается Троцкому монастырю 200 копу грошей и окованный золотом образ Николая – в Витулин. Завещается отпустить на волю безусловно всю челядь; монастырь Бориса и Глеба в Гродне поручается милостивому вниманию Сигизмунда I, которому за его благодеяния Боговитинович завещает 30 корабленников и 5000 коп грошей[507].

Та же благочестивая настроенность современного литовско-русского общества, выражавшаяся в фундушах и завещаниях, проникала и в монастыри, приводила их в дружественную взаимную связь, влияла и на высшую иерархию. В 1508 году Печерский монастырь мирно покончил длинный период раздоров с Пустынским монастырем уступкою ему спорной кононовской земли[508], игумен последнего Сергий в 1517 году подтверждает заключенный им со слуцким архимандритом Иосифом договор о взаимном поминовении братьи одного монастыря в другом[509]. В 1526 году мы наблюдаем особенно приятный для православных факт примирения митрополита Иосифа с наместником Галицкой митрополии Исаакием Гдашицким, назначенным на это место не митрополитом, а Сигизмундом I по соглашению с львовским латинским бискупом. Кажется, православные митрополиты не признали его и подвергли анафеме, отчего появился пагубный раскол. Так, по крайней мере, можно судить на основании окружной грамоты Иосифа III от 9 февраля 1526 года: «…благословили есмо его, и раздрешили (sic) есмо его, Богом простили есмо его, и гнев, наш отпустили есмо ему и дали есмо ему моц быть наместником галицкой митрополии»[510]. Только при такой перемене могло быть ослаблено влияние латинского архиепископа и православные могли достичь своей заветной цели – восстановления галицкой кафедры.

Мы привели ряд фактов, свидетельствующих о светлых сторонах церковной жизни того времени. Но если действительный уровень жизни стоял сравнительно высоко, то были факты и противоположного рода, неизбежно сопутствующие всякому течению жизни.

4 августа 1520 года король издал такого рода грамоту: писарь королевский Михаил Васильевич Копоть заявил, что, справляя посольство в Крым, он издержал, сверх данных ему 100 коп гр., много своих личных денег, а возвращаясь обратно, принужден был кормить на свой счет 60 человек татарского посольства, поэтому Копот просил, чтобы король в вознаграждение за убытки дал его отцу, Василию Евлашковичу, Луцкую или Владимирскую епископию, которая откроется раньше. Король согласился и дал привилей согласно просьбе[511]. Факт действительно некрасивый, но не настолько, как его представляет митр. Макарий[512], замечая, что «тут попраны были и права всей православной церкви, которой навязывался для епископского служения человек, может быть, вовсе не способный и вовсе к тому не подготовленный, и утвердившееся обычаем право местных православных участвовать в избрании своих епископов». Но, может быть, Евлашкович был способным и подготовленным человеком; участие «местных православных» в избрании епископа – фикция; весьма возможно, что при даче этой грамоты был Константин Иванович Острожский, находившийся в Торуни в конце июня[513], а это лучшая, думаем, порука в том, что данной грамотой не были попраны «права всей православной церкви…».

Нужно заметить, что некоторые высшие духовные того времени мало обращали внимания на церковные уставы; смотрели на свои должности как на доходную статью и всеми силами старались сохpaнить за собой свои места, сутяжничали, оговаривали перед королем друг друга и т. д., так что дело Евлашковичей – не из особенно мрачных.

Лучшей иллюстрацией к жизни высшего духовенства служит история Печерской архимандрии в 1524–1540 годах.

23 апреля 1524 года печерским архимандритом был назначен Антоний, выпросивший у короля это место и тем устранивший деятельного архимандрита Игнатия[514]. Но сам он оказался дурным правителем, совершенно расстроил монастырь и общинное житие «до конца сказил». Это возбудило жалобы монахов и Константина Ивановича Острожского; король, «абы Божая хвала (чого Боже уховай!)» не уменьшалась, 17 июля 1525 года вновь предоставил монастырь Игнатию со строгим наказом «рядне ся справовати», под угрозою лишения даже сана[515]. Но, очевидно, Антоний имел заступников и успел оправдаться перед королем. И вот 13 сентября 1525 года король посылает овруцкому наместнику Халецкому приказ – предоставить Антонию, потерявшему Печерскую архимандрию «без причины» и по наговорам, Овруцкий монастырь – впредь до приезда короля в Литву и подробного разбора дела Игнатия с Антонием. Но в Овруцком монастыре был свой игумен, Герман; Антоний не задумался оклеветать его пред королем, якобы Герман «нерядне ся справует», и сослался на дворянина Глеца. Последний подтвердил показания Антония, и место для последнего освободилось[516]. Но Антоний не воспользовался плодами своей интриги, ибо 2 марта 1526 года грамотою из Торуни он был вновь назначен в Киево-Печерский монастырь[517]. Два года пришлось ждать Антонию приезда короля в Литву, и целый год после этого – разбора его дела. Антоний в это время успел заручиться сильными покровителями. Когда приехал король, то о разборе дела уже не было речи, и формальное «пожизненное» назначение Антония на Печерскую архимандрию произошло, по словам привилея 20 июля 1528 года, по челобитью виленского воеводы Гаштольда и киевского – Немировича, обычного в случае судебного разбора: «Смотрели, есмо того дела…» нет, равно какого-либо иного намека на «разбор»[518]. Но Антоний и на этом не успокоился – через месяц по назначении он уже поссорился с киевскими панами, и начал с ними судиться из-за печерских имений[519].

Развалины Васильевской церкви в Овруче в начале XX в

Не менее характерный тип представляет один из преемников Антония Софроний, относящийся, впрочем, уже не к нашему периоду, но выросший на его почве 25 января 1540 года король потребовал Софрония на суд к митрополиту Макарию. «Прежде, – говорится в королевском позыве, – клирошан бывало в церкви по нескольку десятков, теперь по одному старику стоит на клиросе. Ты разогнал там всех священников, клирошан, заступников, слуг и монастырских людей… все доходы отсылаешь на Волынь – детям и приятелям». Упрекая Софрония в жестокости и корыстолюбии, король приказывает немедленно явиться на суд под угрозой лишения архимандрии[520].

Что же касается еще одной черты тогдашней церковной жизни – патроната и вмешательства светских в дела церкви, то оно казалось злом только для иерархов того времени, желавших сосредоточить в своих руках побольше прав и власти. Роль православных братств в последующей церковной жизни Литвы заставляет нас несколько иначе смотреть на это участие светских в делах церкви.

Понятно, мы не можем одобрить укоренившегося издревле обычая награждать церквами и монастырями, что делали патроны[521], и одобрить ходатайства митрополитов об освобождении церковных людей от подсудности городской ратуше[522], но совершенно иначе мы смотрим на постоянное и упорное желание высшей иерархии устранить участие мирян в делах церкви. Последней цели покровительствовали короли. Но почему? Потому что епископы, сосредоточившие в своих руках патронат по епархии, представляли для короля не только более обильный и верный источник доходов, но и потому, что на них легче было воздействовать в случае нужды, чем на массу. Вот почему в то время, когда церкви патронатства епископов и королей приняли унию к 1600 году, вылазская шляхта строила вновь православный храм в 1681 году[523]. Поэтому-то мы не можем смотреть на патронатство как на зло; наоборот, считаем печальным явлением такие факты, как получение епископом Туровским Ионой в 1522 году подтверждения права патронатства над всей его епархией с устранением таких деятелей православия, как князья Пинские[524], как устранение минских земян от участия в делах церкви[525] и т. д., начиная с грамот митрополитам 1499 года и собора 1509 года до конца XVI века. Наше воззрение имеет подтверждение в деятельности самих же епископов, соглашавшихся на учреждение патронатства вновь, когда церковь приходила в упадок[526], т. е. когда являлась нужда в материальной помощи.

Паны, со своей стороны, понятно, всеми силами удерживали за собою право патронатства, что вело иногда к печальным недоразумениям и столкновениям. Так, в 1526 году митр. Иосиф по какой-то жалобе Константина Ивановича Острожского послал своих слуг в Супрасльский монастырь с «позовом» игумену явиться на суд и с запрещением служения. Неизвестно, в чем состояла вина игумена. Патрон монастыря, Александр Иванович Ходкевич, вступился пред королем за свой монастырь и указывал, что по привилеям Иосифа Солтана нужно сначала обослать его, Ходкевича, что монастырь не подсуден митрополиту в светских делах и т. д. Результатам была укорительная грамота Сигизмунда Иосифу III с повелением впредь держаться в законных границах[527]. Понятно, что подобные столкновения мирян с духовенством на почве патроната едва ли сплачивали и теснее соединяли православных Литвы…

Александр Иванович Ходкевич. Неизвестный художник

Для полноты изображения положения православной церкви в Литве мы должны коснуться и вопроса о том, в каком отношении к православию стояло латинство. Но данных для суждения об этом предмете мы имеем очень мало.

В Галиции католики действительно притесняли православных. В 1521 году по ходатайству Константина Ивановича Острожского последовало облегчение участи православных жителей Львова: им было разрешено приносить присягу в церкви по древнему обычаю, являться правоспособными свидетелями на суде, голос православных должен приниматься во внимание при назначении магистратом священника к свободной церкви, священники могут ходить с дарами и провожать покойника в церковном облачении, а на русской улице – со свечами, пением и звоном. Но подобное облегчение, последовавшее[528] по ходатайству православного литовского гетмана, не понравилось польской шляхте, и на петроковском сейме 17 февраля 1525 года православным было запрещено строить дома не на своей улице, записываться в цехи, заниматься ремеслами, торговать напитками, сукнами и т. д.[529]

Вообще жизнь Галиции складывалась особым образом. Раннее присоединение к Польше, притом в период ее религиозного фанатизма, быстрое окатоличение буйных галицких бояр[530], полное бесправие местного населения, хозяйничанье здесь поляков делают эту область как бы отрезанным ломтем в истории православия…

Что же касается собственно Литовско-Русского государства, то в нем пропаганда латинства не проявлялась особенно заметно. Если и встречаются мнения, что Сизизмунд I был врагом, например, Волыни[531], то это не более как фраза. В Подолье же такие епископы, как Гомрат, не могли пропагандировать латинства уже потому, что, например, имя Гомрата послужило корнем непечатных слов польского языка[532]. Вообще же сначала – войны с Москвою, затем – опасность от протестантства отвлекали внимание короля и латинского духовенства в другую сторону. Эдикты против лютеранских книг и проповедей следовали почти непрерывно. 24 мая 1520 года, 5 февраля 1522 года, 7 марта 1523 года, 22 августа 1523 года, 1525… да и синоды 1520, 1523, 1527 и 1538 годов[533] показывали, как энергично принялось правительство за борьбу против протестантства, тем более что в июне 1526 года, после всяких декретов и уговоров главного деятеля лютеранства, прусского магистра[534], пришлось обратиться к крутым мерам против появившихся в Гданьске еретиков[535].

Понятно, что при подобном положении дел у римско-католического духовенства не было времени и охоты к пропаганде латинства в среде православных. Даже папы осознали это и шли на уступки. Прежде, когда Александр женился на Елене, папы, как мы видели, настоятельно требовали обращения ее в католичество. Теперь же, когда кн. Юрий Семенович Слуцкий женился на католичке Радивил, папа, не имея никакой возможности исполнить его просьбы о воспитании детей в православье, не только не требовал воспитания всех детей в католичестве, на основании постановлений Городельской унии, но предлагал кн. Слуцкому одну дочь крестить в православие, а другую – в католичество[536]. Один только факт из католической церковной жизни того времени мог служить угрозою православным – это многократные хлопоты францисканцев, капитулы короля о канонизации королевича Казимира, виновника запрещения православным строить церкви (1480 г.), но ввиду не так охотного содействия короля и упорного молчания папы факт этот прошел почти незаметным[537].

Если теперь вкратце очертить положение православной церкви в период 1514–1530 годов, то получим следующее.

С внешней стороны церковь наслаждалась миром и ничего не потеряла из своих прав. Отношения Сигизмунда к церкви в Литве не заставляли желать ничего лучшего. Король не только производил потверждения чужих наданий церквам, но и сам давал фундуши, разрешал постройку монастырей и т. д. Уклонения от желательных отношений были, но такие, какие были возможны и в Московской Руси. Католическое духовенство не имело таких рьяных деятелей, как Табор, и относилось к православию безразлично. Во внутренней жизни церкви замечается поднятие благочестия и увеличение наданий. Факты темного характера являются исключениями. Спокойствие внутренней жизни не было смущаемо пропагандой латинства. Вообще этот период церкви в Литве (Галицию исключаем) является лучшим из всех. Причиною этого процветания служил ряд хороших митрополитов, и Константин Иванович Острожский, принимавший участие во всех важнейших переменах в церковной жизни православных и привлекший на нее милости Сигизмунда I. Ему, и отчасти его сотрудникам Иосифу Солтану, Богушу Боговитиновичу и Александру Ив. Ходкевичу, православная церковь обязана всем в области правовой, юридической и очень многим во всех других отношениях.

После обзора церковной деятельности Константина Ивановича Острожского в последний период его жизни, нам остается сказать несколько слов о его последней службы своей родине на поприще гражданском и военном, о его частных делах и, наконец, сообщить последние сведения о Константине Ивановича и его кончине.

Занятие Константином Ивановичем уряда троцкого воеводы, ведавшего самую обширную территорию в Литве, часто вызывало его к административно-хозяйственной деятельности. По большей части Острожскому приходилось разбирать земельные дела, взыскивать деньги в пользу короля, отыскивать свободные королевские земли или свободных людей и «увязывать» (вводить во владенье) получившего королевское наданье. Так, 24 декабря 1522 года Сигизмунд дал подляшскому воеводе, Янушу Костевичу, десять человек в Радуньском повете; Константин Иванович должен был дальше сам выбирать этих людей, «тяглых, не конокормцев и не лейтев», и выписывать их в «увязнем» листе. В 1526 году должен был увязать дворянина Матфея Заморенку в пожалованное ему село Якимовичи Горвольской волости (Минск. г., Речицк. у.). 16 февраля 1524 года Сигизмунд писал Константину Ивановичу Острожскому, что дворянину Ивану Немировичу пожалованы земли и люди в Троцкой волости. «И твоя бы милость казал только людей и земель у повете твоей милости Троцком обыскавши, и в то его казал увязати». Понятно, все эти распоряжения приводились в исполнение не самим Острожским, но его наместниками, все же они отвекали Константина Ивановича от других дел, более важных, и, быть может, своею многочисленностию отнимали много свободного времени у Константина Ивановича, тем более что, помимо приведения в исполнение королевских повелений, Константину Ивановичу самому лично приходилось раздавать земли, «до воли господарское», как гласит подтвердительный привилей Сигизмунда 1523 года на земли и пустоши, данные воеводой троцким земянину Августину Дашкевичу, или привилей 1525 года Бартошу Станиславовичу, а иногда даже получать выговоры за не вполне ясное определение границ Троцкого воеводства[538].

С другой стороны, Константину Ивановичу поручались самые сложные дела, решение которых почему-либо король считал затруднительным. Так, в 1523 году, после заключения перемирия с Москвой[539], было решено приступить к давно назревшему вопросу – определению точной границы между Польшей, Галицией и Подольем – с одной стороны, Литвой и Волынью – с другой. 9 апреля 1523 года королевскою грамотою Константин Иванович Острожский как самый значительный человек в Литве был назначен главным членом литовской разграничительной комиссии для Волыни. Ему было предписано[540] в понедельник, после Св. Троицы, быть на границе, известить всех обиженных и недовольных, добросовестно вместе с польской комиссией разобрать все жалобы, дать по ним решения, восстановить и определить границу сообразно старине. Мы не знаем, какой результат имела эта смешанная комиссия, и привела ли она дело к окончанию; но границы между Литвой и Польшей определялись еще в 1546 году, хотя уже около Бреста[541]. Весьма возможно, чдо приготовления к отражению ожидаемого в 1524 году татарского набега[542] прервали работы комиссии.

Брест. Старинная гравюра

Другим важным поручением короля Константину Ивановичу было назначение его верховным судьей в деле волынских земян со старостою луцким, кн. Ф.М. Чарторыйскнм. Последний насылал слуг на имения земян, грабил и обижал их. Король послал своего дворянина для обуздания Чарторыйского, но тот ничего не мог сделать. Тогда был назначен Константин Иванович Острожский[543], причем его приговор уже не подлежал апелляции. Кажется, решение Константина Ивановича было не в пользу Чарторыйского, жадность которого не имела границ. В том же году Острожскому, как уважаемому представителю православно-русской части Литвы, было дано почетное поручение – быть третейским судьею между цветом тогдашней русской аристократии – кн. Пузыною, А.М. Сангушкою, Одинцеричем и кн. Полубенским[544].

В начале 1526 года Острожский, по повелению короля, произвел раздел спорных доходов Луцкого староства и маршалковства в Волынской земле. Но Чарторыйский лично явился к королю и выпросил для себя доходы, присужденные Константином Ивановичем в пользу маршалка Волынской земли, ни слова не говоря о результатах суда воеводы троцкого. Обиженный маршалок Волынской земли, кн. Андрей Александрович Сангушко, обратился с жалобой к Острожскому, своему зятю, который написал об этом королю, вследствие чего грамотою 27 марта 1527 года Чарторыйскому было запрещено вступаться в доходы маршалка под угрозою 1000 коп штрафа, и король делал старосте не особенно вежливые упреки во лжи и обмане[545].

Но этим не кончились для Константина Ивановича почетные поручения короля. 28 декабря 1527 года король поручил ему решить с волынскими панами принципиальный вопрос по делу А.А. Сангушки со Ставецкими – именно: присягает ли по Волынскому праву тяжущаяся сторона вместе со своими свидетелями, или же присягают одни свидетели? Константину Ивановичу поручается выдать судьям инструкцию, согласную с решением этого вопроса[546]. Около 1528 года Острожский, по званию воеводы троцкого, производил судебное разбирательство по поводу имений Сапегов и т. д.[547]

Вообще в 1520-х годах Литва занимается преимущественно внутренними делами. С соседями столкновений почти не было: даже угрожавший татарский набег 1524 года разрешился в перемирие[548]. С Москвою, после неудачных попыток заключить мир, идут деятельные пересылки, но не лично от Сигизмунда, а от благожелательного к королю папы и эрцгерцога Фердинанда. Папа, приславший в 1525 году Сигизмунду корону и освященный меч, деятельно способствует заключению полного мира Сигизмунда с Василием III[549].

Фердинанд I. Художник Г. Боксбергер

Понятно, что король пользуется отдыхом и, заглаживая опустошения московской войны[550], проводит время преимущественно в устройстве дел строптивой польской шляхты и в подготовке издания Литовского статута.

Константин Иванович, также пользуясь затишьем, исполняет королевские поручения и устраивает свои личные дела. В 1525 году он производит закладку Староконстантинова[551] – факт, весьма важный в деле колонизации опустошенных татарами окраин. В 1526 году он хлопочет пред королем по следующему весьма симпатичному и ярко характеризующему его делу: Спасский кобринский архимандрит Иосиф, с ведения митрополита, добровольно, без всякого принуждения, «нижли убачивши ласку и добродейство ку собе его милости князя воеводину», записал сыну Константина Ивановича, Илье, все свое имущество и эту запись под печатью митрополита Иосифа, князей и панов, прислал к Константину Ивановичу с просьбою выхлопотать у короля подтверждение, которое и дано 8 сентября 1526 г.[552] Этот факт, где Илья является только подставным лицом, это единодушное согласие на подпись митрополита, князей и панов, самое желание архимандрита чем-нибудь сделать приятное Константину Ивановичу, является лучшей для него наградой, а для нас – лучшим доказательством плодотворности деятельности Острожского, его популярности и любви к нему православных русских.

Церковь Пресвятой Троицы в Староконстантинове. Современный вид

В начале следующего года Константину Ивановичу пришлось в последний раз послужить своей родине против татар. По наговорам турок зимою 1526 года татары вторглись в Волынь и Галицию. В Литве, хотя мир был возобновлен в 1525 году[553], их ждали, но за отсутствием короля не могли предпринять решительных мер. Татары прошли вплоть до Пинска и Белза, не задерживаемые переправами. Константин Иванович при первых известиях о набеге наскоро собрал войска и поспешил навстречу. Поражение им татар под Пинском принудило последних к поспешному отступлению. Гетман преследовал их по пятам; в январе 1527 года подоспели к нему на помощь отряды Ю.И. Радивила, А.М. Гаштод, многие князья и паны: Константин Иванович принял главное начальство и перерезал путь татарам на р. Гольшанке между Каневом и Киевом, но так, что татары, не подозревая впереди себя врагов, расположились на отдых. Тогда с литовской стороны было сделано неожиданное и быстрое нападение, не допустившее татар к лошадям. После некоторого сопротивления часть их прорвалась и убежала, остальные же пали на поле битвы, и только 700 человек взяты в плен; победители освободили около 40 тысяч русских пленников и захватили весьма много награбленного имущества. Прорвавшиеся татары были поражены еще дважды Юрием, Сем. Слуцким и Е. Дашкевичем. В числе убитых на реке Гольшанке были и турки во главе с перекопским пашой Ибрагимом[554]. Эта удачная битва (удачная по отсутствию поляков и от этого путаницы и многоначалия) радостно была приветствована всем государством, а виновник победы, если верить известиям, был вторично почтен триумфом, и притом не в столице Литвы, а в Кракове. Победа на Гольшанке была так важна, что после нее татары обращаются в Литву за помощью в междоусобной борьбе, чего не было со времени Витовта[555].

Чем отблагодарил король Константина Ивановича Острожского за победу, кроме триумфального въезда, неизвестно[556], если не считать дозволения назначить, по челобитью Константина Ивановича, новые сроки для торгов в именьях соседей, так как прежние совпадали с торгами у Константина Ивановича[557], освобождения подданных Острожского от платы соляного мыта в Кремонце и удовлетворения его просьбы о предоставлении племяннику О.А. Сангушке трети имений умершего Ивана Хребтовича[558]. Сигизмунду трудно было дать какую-либо новую награду Острожскому, получившему все награды того времени и достаточно богатому для новых наданий.

В середине 1528 года мы видим Константина Ивановича на виленском сейме[559], где он участвует в выработке знаменитой в истории военного дела в Литве «уставы» 1528–1529 годов, о которой мы уже говорили[560]. Вероятно, на этом же сейме Константин Иванович участвовал в решении дела между Сангушками и Боной относительно Грушева и Черевачиц. Начало следующего года Константин Иванович также провел в Вильне, когда получил подтверждение на купленное им с. Романов и милостивый королевский привилей на постройку замка в Черлехове, основание города с наданьем Магдебургского права и т. д.[561] 29 июня 1528 года и 13 февраля 1529 года Константин Иванович, вероятно, выпросил у короля привилей своему троцкому городничему кн. Петру Михайловичу Острожецкому-Головне на построение в Острожце замка, города с магдебургским устройством, и присуждение ему двух частей в им. Дерно и Водерады[562]. К этому же времени относится запись Острожского своей жене, Александре Семеновне, в полную собственность двора Словенска, полученного Константином Ивановичем в 1516 году по родству с князьями Кобринскими и веновой записи ей же на Турове. То и другое наданье были подтверждены королем 23 и 25 декабря 1528 года[563]. 30 января 1529 года Острожский был при награждении именьями сына покойного митрополита Ионы Семена Ивановича, долго томившегося в Москве[564]. Вероятно, что в этот же период Константин Иванович заключил договор с Юрием Николаевичем Радивилом, паном виленским и старостою гродненским, о выдаче за Илью Константиновича его дочери Анны[565], впоследствии в 1539 году расторгнутый ввиду намерений короля выдать за Илью свою побочную дочь, Беату Костелецкую[566].

Последнее дело Константина Ивановича Острожского было направлено на пользу родного русского народа. Пользуясь милостью короля, Острожский выпросил у него освобождение Луцка, ввиду татарского опустошения и пожара, на десять лет от платы господарских податей и на пять лет – от старостинских. Но тогдашний староста луцкий Ф.М. Чарторыйский продолжал вымогать свои налоги, что повело к новой грамоте, данной 18 июля 1529 года по новому ходатайству Острожского и королевы Боны, расположением которой ухитрились воспользоваться жители Луцка, несмотря на свою бедность[567].

Сигизмунд II Август. Художник Л. Кранах Младший

Это были последние известные нам дела Острожского. Нам неизвестно, какое участие принимал он в подготовке и издании Литовского статута, этого официального признания коренного значения русских начал в Литве[568], торжества русских принципов, за которые всегда и всю жизнь доблестно боролся Константин Иванович. Известно только, что он дожил до издания указа[569] о введении с 8 ноября Литовского статута, до избрания и коронования (18 октября) Сигизмунда Августа Великим князем Литовским, чему, по всей вероятности, старый гетман горячо содействовал.

Сравнительно большие года (около 70 лет), а главное – жизнь, полная тревог и беспокойств, раны на войне, томление в жестоком плену свели в могилу доблестного гетмана православно-русской Литвы, «святой и славной памяти» Константина Ивановича Острожского.

Вопрос о времени его смерти решался различно. Прежде, вслед за Стрыйковским, полагали кончину Константина Ивановича Острожского в 1533 году[570], но уже Коялович колеблется[571] и относит кончину к 1532–1533 году. После сравнительно правильного определения года смерти Константина Ивановича Острожского у Стебельского[572], 1530, вновь неправильно обозначается год смерти у Отецкого – 1531 и др.[573], несмотря на изданные уже памятники, не допускающие такого мнения.

В семидесятых годах вопрос о времени кончины Константина Ивановича Острожского возбуждал интерес, и мы имеем три решения: первое дал г. Романовский – «до 1 августа 1531 года»[574]; второе – проф. Голубев[575]; третье – проф. Петров[576]. Но названные ученые не дали ясного и точного ответа как потому, что упустили из виду некоторые печатные акты, так и потому, что не имели под руками некоторых данных из Литовской метрики.

Время кончины К.И. Острожского определяется следующими пятью датами: 1) подписью на уставной грамоте Киевской земле перед введением Статута – 1 сентября 1529 года и завещанием Богуша Боговитиновича 12 ноября 1529 года[577]; 2) королевским привилеем от 23 февраля 1530 года, по жалобе К.И. Острожского о невзимании мыта с подданных его при проезде их через Луцк и Кременец[578]; 3) грамотою князю Полубенскому на разбор дела Радивиллов со Скиндером от 25 сентября 1530 года[579]; 4) грамотою короля Илье Константиновичу Острожскому о возвращении мачехе захваченного в Турове – 5 октября 1530 г.[580] и 5) обозначением времени смерти Константина Ивановича у Стрыйковского и Нарбута[581].

Первая дата является последней официальной подписью Острожского, с одной стороны, с другой – показывает, что к 12 ноября 1529 года он был или болен, или же так слаб, что Боговитинович, зять и друг Константина Ивановича, не только не назначил его своим душеприказчиком и не отписал ему, как другим, никакого подарка, но даже ни словом не упомянул о таком видном деятеле и родственнике. Вторая дата – последнее упоминание об Острожском и его частных делах, просьба же со стороны Константина Ивановича, благодаря которой и последовал привилей, понятно, могла последовать задолго до 23 февраля. Третья дата показывает, что Острожский умер до 25 сентября 1530 года, ибо король говорит о воеводе троцком как об умершем, четвертая, 5 октября 1530 года, отодвигает время кончины намного раньше. «Жаловал нам, – писал король кн. Илье Константиновичу, – князь Юрьи Семенович Слуцкий именем сестры своее кнегини Костентиновое Ивановича Острозского кнегини Александры, воеводиное Троцкое, о том, штож дей ты, поехавши с телом отца своего, мужа ее милости князя Костентина его милости, до Киева, а оттол дей еси наславши слуг своих модно кгвалтом сто коней на замок ее Туров…» захватил и опечатал все, включая и документы. Король дал грамоту 5 октября в Кракове, она вызвана жалобою кн. Слуцкого от лица сестры, проживавшей, вероятно, в Слуцке, последовала жалоба по вести, данной из Турова, занятого отрядом Ильи Константиновича, который послал захватить Туров, находясь сам в Киеве с целью похоронить тело отца, умершего в Остроге или в Троках. Тело умершего отпевали на месте, везли или по реке, или сухим путем – одинаково медленно. Все эти соображения отодвигают время кончины Константина Ивановича Острожского от 5 октября месяца на полтора, так что указание Стрыйковского, что Острожский умер «ро Wniebowizeciu Panny Mariej» (после Успения Пресв. Богородицы), в связи с датой смерти у Нарбута – 18 августа 1531 года, дает определенное и ясное решение вопроса о времени кончины Константина Ивановича – 18 августа 1530 года, так как Нарбут скорее мог ошибиться в счете годов, чем в числе и месяце.

Погребение, вероятно, согласно завещанию, было совершено сыном Константина Ивановича, Ильею, в Печерском монастыре, в отсутствие жены почившего. Гробница его, в «великой церкви», налево от входа, сохранилась и до нашего времени. Теперь она представляет алебастровую фигуру рыцаря в лежачем положении. До пожара 1718 года надпись отличалась чрезвычайной краткостью: «Константин Иванович князь Острожский воевода Троцкий, гетман Великого княжества Литовского, по многих победах от смерти полягши, зде погребен лета от Р.X. 1533, имеяй лет 70»[582]. В 1554 году никакой фигуры или памятника не было; гробница же была покрыта золототканою с жемчужным крестом парчой, какою покрыты были только гробницы Олельковичей-Слуцких и Ярославичей-Пинских[583]. Вероятно, около этого же времени был поставлен и памятник на гробнице; изображение его и надпись дает Кальнофойский. Последняя, если верить ему, представляется в таком виде: «Москву с татарами положив в основание, выписав шестьдесят три над ними победы, придав окрашенные кровью Рось, Днепр и Гольшанку, прибавь много замков, много церквей, которые он вымуровал в княжестве Острожском и в столичном городе Вильне, и богато падал вторую Гефсиманию, дом Пречистой Девы Печерской, в котором положен после смерти: для калек он оставил госпитали, для детей школы, для людей рыцарских копья и мечи в Марсовой Академии, – и благоговейно напиши («і mile napisz»): Русскому Сципиону, Константину Ивановичу, Великое княжество Литовское». Та же надпись, только в более благочестивом тоне и с необходимыми пропусками, находится и на возобновленном памятнике[584].

Надгробие К.И. Острожского

Прежде чем говорить о роли Константина Ивановича Острожского в истории Литвы, делать его характеристику и т. д., приведем отзывы о нем его современников, летописцев и историков, свое же суждение произнесем после. Соблюдая историческую последовательность, мы имеем целью проследить, как в различное время различные люди смотрели на Константина Ивановича Острожского. Важнейшие свидетельства приведем в подлиннике, менее важные – в изложении…

Король Сигизмунд так характеризовал Константина Ивановича Острожского. «Бачучи есмо высокий послуги в знаменитых валках вельможного князя Константина Ивановича Остросского… (титул)… не только за нас, але ещо за панованье славное памяти отца нашого Казимира и за брата нашого Александра, королей их милости, иж его милость не только накладов своих великих к службе их милости наложити не жаловал (штож звык чинити никоди не перетаваючи и до нынешнего часу, и за наше панованье), але в таковых службах горла своего утратити не литовал, и раны в битвах великии и нятства тяжкии от неприятеля охотне приймовал хотячи ся нам паном дедичным стаде у вере заховати, якож и вчинком пополнил…»[585]

Если король односторонен в характеристике Константина Ивановича только как предводителя и верного своего слуги, то столь же односторонен и другой современный отзыв об Острожском Супрасльской летописи. Это даже не отзыв, а похвала современника, восхищенного поражением около Орши давно непобедимой Москвы. В порыве восхваления Константин Иванович называется «славным и великоумным» подобным Антиоху, «гетману» войска Македонского, царю Пирру, Авии, Тиграну Армянскому, достойным царствовать не только на престоле «здешних великих столечных городов», но даже в самом Иерусалиме и т. д.[586]

Гораздо важнее этих, да и всех вообще отзывов, характеристика Константина Ивановича у римско-католика ex officio, легата Пизона. «Дома благочестивый Нума, – пишет легат папе, – в сражениях Ромул, к сожалению, он схизматик, ослеплен излишним усердием к Греческой церкви и до того соблюдает ее постановления, что и на волос от них не отступает… при всех его редких качествах, в нем один только тот недостаток, что он схизматик. Если бы мне удалось сего князя привести в лоно св. Матери-церкви, то пример его увлек бы множество народа: так велико его влияние на соотечественников»[587].

Отзывы польских и литовских летописцев касаются по преимуществу военных заслуг Константина Ивановича. Кромер называет его «princeps, omnium saeculorum memoria dignissimtis»: (князь, наиболее достойный вечной памяти)[588]; Деций – «nulli non duci sua actate comparandus» (несравнимый ни с одним современным вождем)[589]; Ваповий – «vir, bellica laude famigeratissimus» (муж, полный военной славы)[590]; Стрыйковский – «maż swiętej pamięci і trudno wysławionej dziełności» и т. д.[591]. Отзывы же летописей московской редакции отмечают нарушение Острожским присяги, данной Василию III, и вообще нелестны для победителя при Орше[592].

Но уже современник Стрыйковского кн. Курбский несколько иначе характеризует Константина Ивановича. Вспоминая прежнюю доблесть волынян, он замечает: «егда быша в вере православной, пребывании по обычаям мерным и к тому имеюще над собою гетмана храброго и славного Константина, в правоверных догматах светлого и во всяком благочестии сияющего, яко славни и похвални в делех ратных явишась…» и т. п.[593]

Но если для современника Пизона и ближайшего по времени Курбского Острожский был образцовым православным, то для более поздних историков это его качество забывалось. Так, иезуит Коялович говорит, что Константин Иванович до Оршанской битвы был униатом, обратился же в схизму только по уговорам м. Ионы[594]. Стебельский повторяет то же, замечая, что московский плен и убеждения в Литве заставили Константина Ивановича принять православие, и, что всего «плачевнее», пример его увлек многих, и сам Острожский, великий и славный муж, к сожалению, умер еретиком[595]. Понятно, что такого рода сведения заимствованы из религиозного кодекса самих авторов, но не из истории.

Гораздо лучше характеристика Несецкого: «Вуі staturyrnie wielkiej, ale wspaniałego serca, wszystkim pzzystępny, na ludzi rycerskieh szczodrobliwy, na niewolnikow miłosierny, experyencyi wojennej nad innych wielkiej» (т.e. «роста был невысокого, но великой души, всем доступен, щедр на военных людей, к невольникам милосерд, великой, сравнительно с другими, военной опытности»)[596] у него же[597]. Старовольский свидетельствует: «Żaden ро nim z Hetmanów w Polszcze naszey, tyle razy na nieprzyiaciół Oyczyzny szabłi nie dobył…» (т.e. «ни один после него гетман в Польше нашей столько раз не обнажил меча против врагов отечества»).

Нарбут, имевший, очевидно пред глазами портрет Константина Ивановича, дает такое описание его внешности и внутренних качеств: «Человек хорошо воспитанный, скромных привычек, трезвый, известный среди народа, не искавший заступничества придворных, воин с детства: роста малого, не выдающийся по внешности, брюнет, смуглый и много имеющий общих физиогномических черт с императором Наполеоном, равно как и не меньшую отвагу, военные качества, гений, хладнокровие и быстрое соображение…»[598]

Из новейших историков приведем характеристику Константина Ивановича у Романовского, Стецкого и, наконец, данную митр. Макарием. Каждая из них замечательна в своем роде. Романовский говорит, что Константин Иванович Острожский «является в истории верным сыном родной земли, знатным сановником, уклонившимся от распрей с соотечественниками, не участвовавшим в междоусобных раздорах, храбрым вождем, победителем в шестидесяти исчисленных летописцами сражениях, из которых ни одно не вело к посягательству на чужие владения и все стремились единственно к защите родины и государства»[599]. Стецкий краток, но выразителен: «В 1531 году умер кн. Константин, этот полный славы рыцарь, самый выдающийся богатырь своей эпохи…»[600] Если характеристика Романовского – одни фразы, то характеристика преосвящ. Макария такова, что после нее трудно сказать что-либо новое. «В начале 1534 года, – говорит он, – скончался митрополит Иосиф III, а еще за три года прежде него, именно в 1530 году, почил и князь Константин Иванович Острожский, бывший при трех, если, даже не при четырех последних митрополитах главнейшим защитником православной церкви в западнорусском крае, как главнейшим защитником и самого края от внешних врагов, редкий герой, столько же славный христианскими добродетелями и несокрушимою твердостию в вере отцов, сколько воинскими доблестями и победами. Чтимый и благословляемый всеми, особенно единоверными соотечественниками, для которых столько потрудился, он достойно погребен в великой церкви Киево-Печерской лавры, где покоились уже ближайшие его предки»[601].

Фигура К.И. Острожского на надгробии

Смерть Константина Ивановича Острожского не произвела существенной перемены в ходе жизни Литвы. Установившиеся взгляды старого Сигизмунда сильно препятствовали новым течениям, тем более что избрание великим князем Сигизмунда Августа было актом чисто формальным, а управление находилось в руках его отца. В поэтическом и внутреннем отношениях некоторое время сохраняется та же картина: мир с Москвой до 1534 года затем, по смерти Василия, новые столкновения, но уже с «перевесом Литвы», хотя и незначительным. Во главе войск стоит Ю.Н. Радивил, довольно счастливый вождь, благодаря смуте при Елене в Москве, бегству в Литву С. Бельского и Ляцкого: но и русские действовали довольно удачно, так что после сильных взаимных опустошений было заключено 25 марта 1537 года перемирие на пять лет, причем Гомель отошел к Литве, но построенная русскими крепость Себеж удержана за Москвою[602]. Что касается татар, то они делали обычные набеги на Литву, хотя в походе Радивила на московскую Северщину в 1534 году, оказали большие услуги Литве. По отношению к татарам Константина Ивановича Острожского отчасти заменяет «третий гетман казацкий» Е. Дашкович[603]. Во внутренней жизни перемен также незаметно. Положение церкви, сначала хорошее[604], выразившееся даже в поставлении нового галицкого епископа (1539), мало-помалу ухудшается под влиянием протестантизма и отсутствия столпов православия, умевших, как Константин Иванович, сгруппировать вокруг себя лучшие силы православно-русского населения. Личное благоволение молодого Сигизмунда Августа к русским и православным[605] было благоволением не потому, что они православные, а потому, что они не католики. Илья Константинович, женившийся на побочной дочери Сигизмунда I, умер через девять лет после смерти отца, успев построить и обеспечить доминиканский костел в Остроге[606]. Константин Константинович же был еще слишком молод, а когда и вырос, то не на радость православной Литве. Усвоив себе начала латино-польской культуры вплоть до языка и одновременно желая быть таким же радетелем православия, как и его отец, он не понимал собственной раздвоенности и не обдумывал своих поступков. Сознавая, что на Люблинской унии 1569 года все дело зависит от его подписи, Константин Константинович долго колебался и был в нерешительности; но потом подписал унию, а за ним и все – так одним почерком пера сын набросил петлю на то дело, за которое отец его ратовал всю жизнь, и терпел несправедливые попреки и оскорбления и чем сделался знаменит и влиятелен в среде современников[607]. Громадное богатство Константина Константиновича не соответствовало его пожертвованиям на дело православия; плативший 70 000 злотых шляхтичу за стояние за стулом во время двух торжественных обедов, прославился учреждением типографии, стоившей около 15 000 злотых. Кн. Курбский, хорошо знакомый с Константином Константиновичем, настойчиво советовал ему читать почаще Библию, так как Острог в его время сделался гостеприимным кровом для представителей всех религиозных толков с иезуита до антитринитария, недаром старший сын его, Януш, сделался ренегатом…[608] Понятно, что такой преемник Константина Ивановича в роли главного защитника православия мог только вредить, а не помогать делу отца, слава которого, отражаясь на сыне, все-таки заставила последнего играть такую видную и такую печальную роль в конце XVI и начале XVII столетия. Константин Константинович понял ошибочность своих действий и выступил истинным ревнителем православия только тогда, когда дело последнего было проиграно…

Константин Константинович Острожский. Художник Т.Д. Копистинский

Вообще чем дальше будем идти по пути сравнения отца с сыном, тем выше и выше будет подниматься пред нашим умственным взором могучая личность западнорусского богатыря XVI века, «святой памяти» Константина Ивановича Острожского.

Эпоха борьбы русских за сохранение национальности и православия, борьбы, потрясавшей Литовско-Русское государство из края в край и приводившей в волнение все сословия государства, сменилась вскоре сравнительной тишиной, когда острое течение этой борьбы миновалось и началась глухая борьба. Константин Иванович, воспитанный на преданьях этой борьбы и лично наблюдавший ее последние отражения, когда головы русских князей пали на плахе, выработался в типичного представителя эпохи: ровный, спокойный, он умел сойтись и с католиком, и с православным[609], твердый в вере отцов и, верный своему национальному чувству, он не хотел Руси Московской, а Руси Литовской, в чем отчасти и успел. Столкновения с многими личностями Литвы и Москвы, близость к Александру, Елене, Сигизмунду, М.Л. Глинскому, плен в Москве – все это выработало у него глубокую жизненную опытность, скромность, уменье обойтись с людьми. Мы не видим ни одного резкого столкновения за всю его жизнь[610]; только с поляками Константин Иванович не мог ладить; может быть, здесь было дело инстинкта, понятная скорбь за Галицию, а быть может, то общее недовольство, которое разделяли все литовцы, требовавшие в 1526 году у поляков короны Витовта для венчания Сигизмунда Августа и присоединения Мазовии не к Польше, а к Литве[611].

Даровитый от природы, Константин Иванович самостоятельно, личными заслугами, быстро выдвинулся из сферы многочисленных князей того времени, и выдвинулся именно на поприще борьбы против злейших врагов своей земли – татар. На этом поприще он не знал себе равных и даже выработал особую систему войны с ними[612]; авторитет его в борьбе против этих хищников современники признавали безусловно. Дальнейшая служба Константина Ивановича государству состояла в военных его действиях против других врагов родины – москвитян. Битва на Ведроше, Орше, у Вишневца, на Гольшанке, целая масса мелких битв, снаряжение на свой счет целых отрядов доставили Константину Ивановичу не только милости короля, но и уважение панов-рады и влиятельное положение в государстве. Константин Иванович поддерживал свое положение, добытое победами, тем, что сам, на свой личный счет, сплошь и рядом вооружал отряды литовского войска. Король, всегда нуждавшийся в деньгах, был очень рад такому гетману и эту его черту всегда отмечал в милостивых привилеях Острожскому, высоко ценил его службу и почти всегда исполнял разнообразные его ходатайства по всяким делам. Кроме того, Константину Ивановичу часто поручались самые запутанные дела, решение которых облегчало короля и вместе с тем еще более увеличивало авторитет и популярность гетмана среди русского населения.

Самая главная забота Константина Ивановича относилась к православной церкви. Благодаря его хлопотам, просьбам, ходатайствам было твердо установлено юридическое положение православной церкви в Литве, до него находившейся в весьма неопределенном положении. При его содействии были приняты и отчасти осуществлены меры к поднятию нравственного уровня массы, определено положение епископов и соборян, и много сделано по устроению патронатства – спорного пункта между епископами и панами, по определению пределов мирского вмешательства в церковные дела.

Дружба Константина Ивановича с митрополитами, епископами и православными благочестивыми панами много содействовала материальному обеспечению церквей как следствию поднятия религиозного сознания и благочестия. Мы видели, сколько Константин Иванович потрудился в пользу построения церквей и, главное, их фундушей. Он первый заставил короля нарушить запретительную грамоту Казимира 1480 года и не для частного имения, но для литовской столицы, Вильны. Троицкая, Пречистенская и Никольская церкви в Вильне, Борисоглебская в Новгородке, монастыри Печерский, Дерманский, Жидичинский, церкви логойская, здетельская (Дятлово), туровская, смолевичская, старожевецкая, острожские, дубенские, ровенские и т. д. были или построены, или фундованы Константином Ивановичем. Богато обеспечены были митрополия и Туровская епископия. Вслед за Константином Ивановичем, по его авторитетному примеру, идет целый ряд наданий церквам, количество которых в этот период превышает количество фундушей в другие периоды как числом, так и качеством[613]. Всего за время деятельности Константина Ивановича Острожского православная церковь Литвы получила более двадцати грамот, расширявших и утверждавших ее права. Все важнейшие из них были даны по личному ходатайству Острожского: 1499 и 1511 годы – о правах митрополита, 1522 – о духовном суде (туровскому епископу), 1511 и 1514 – о построении виленских церквей, 1509 и 1512 – о содействии светских чиновников митрополиту в делах духовных, 1522; 1526 и 1528 – об упорядочении внутренней жизни и имущества монастырей и т. д.

Если обратить внимание на фундуши монастырей и церквей за тот же период, то, не говоря о возведении их вновь (прилож. 2), из беглого подсчета мы увидим, что всего фундовано монастырей более 22, церквей около 30 и 3 епископские кафедры: полоцкая; туровско-пинская и смоленская. Число же отдельных фундушей распадается так: 1) на епископские кафедры – четыре; 2) на монастыри – семьдесят три и 3) на церкви – тринадцать, всего девяносто; из числа этих фундушей на долю короля приходится участие в 13 фундушах, а на долю Константина Ивановича – 18 фундушей да пяти монастырей и восьми церквей, т. е. 20% всех наданий[614]. Понятно, что при такой роли Константин Иванович вмешивался в дела отдельных монастырей и церквей; конечно, его вмещательсто было не всегда удачно, его ходатайство перед королем не всегда имело успех.

Если главную долю своего влияния Константин Иванович употреблял на церковь, то все же он не забывал и других интересов русского населения в Литве. Как носитель русских коренных принципов и исторических традиций, Константин Иванович сделался центром, вокруг которого дружно группировались все лучшие русские люди Белоруссии и Волыни: кн. Вишневецкие, Сангушки, Дубровицкие, Мстиславский, Дашкович, Боговитиновичи, Солтаны и т. д., кончая обычными и рядовыми земянами и боярами, среди которых старый гетман пользовался замечательною популярностью и авторитетом. Сознавая важную роль материального благосостояния, Константин Иванович выпрашивал у короля много земель русским людям, а подчас и сам раздавал им угодья. Часто его подпись стоит именно на тех грамотах, которые дают какие-либо права и облегчения русским[615]. Со своей стороны он никогда не был тяжелым для народа – не брал, как его сын, лишних поборов, и жители, напр., Полонного указывают на правление Константина Ивановича как на образцовое, желательное в сравнении с правлением преемника его кн. Сангушки[616]. С другой стороны, как хозяин пограничный и староста украинских городов, Константин Иванович, пользуясь расположением короля, строил в своих имениях замки, основывал города, наделял их льготами; сравнительная безопасность и свобода во владениях Константина Ивановича привлекала туда массу народа, таким образом Острожский делал великое и бессмертное дело колонизации южнорусских областей и шаг за шагом отвоевывал у татар места для коренного русского населения. В этом деле ближайшим его помощником и сотрудником был другой украинский богатырь, Евстафий Дашкович[617]. Населяется даже Звенигородское староство, лежавшее прямо на пути татарских набегов, русские поселения переходят за Рось и Днепр… Сама Волынь значительно оживилась и заселилась[618].

Гораздо труднее судить о том, что сделал Константин Иванович Острожский в пользу просвещения. Отсутствие прямых указаний, небольшие обмолвки или намеки заставляют прибегать к гаданьям. Без сомнения, что просвещенные люди из православных русских были М.Л. Глинский, доктор Франциск Скорина, происходивший из полоцких мещан, доказывают это. Бесспорно, что подобные люди желали внести просвещение в среду западнорусов, тем более что поляки имели Краковский университет, а Сигизмунд I, основывая костелы, открывал при них школы[619]. Сам Константин Иванович, получивший воспитание, кажется, в Вильне, вместе с Альбр. Март. Гаштольдом, был действительно образован, так как писал он очень красиво и правильно, т. е. с удержанием славянского правописания[620]. Надгробная надпись свидетельствует, что он открывал школы, насколько это верно – не знаем, но считаем достоверным это известие ввиду того обстоятельства, что Константин Иванович, как мы указывали, богато надал причт Смолевичской церкви, с тем чтобы священники учили народ правилам веры и нравственности. Быть может, Острожский принимал участие в изданиях Феоля 1491 года и содействовал открытию в Вильне (1524 года) типографии, первой в Литве, откуда вышли издания Франциска Скорины. Быть может, и предание о пожертвовании Константином Ивановичем типографских принадлежностей Печерской лавре нельзя так огульно отрицать, как это делают, и помня, что нет дыма без огня, выделить только основу, ибо если типография была в Вильне и действовала, почему Константин Иванович Острожский не мог сделать этого наданья, которое потом было перемешано с наданьем его сына[621]. Тем более что нужда в книгах была, они ценились высоко и между тем все-таки довольно часто встречались у литовских русских[622].

Что касается личной жизни, то мы можем судить только о хозяйственной деятельности Константина Ивановича Острожского. Верный традициям своего рода, он не только не расстроил своего состояния, хотя часто на свой счет содержал военные отряды, но благодаря милостям короля сделался богатейшим владельцем в Литве и Польше. Обе женитьбы Константина Ивановича почти удвоили его состояние. При этом он был замечательно тщательным и заботливым скопидомом-хозяином, оставившим сыновьям колоссальное состояние, соединенное потом в руках Константина Константиновича и пошедшее прахом после его смерти…

Франциск Скорина. Гравюра XVI в.

Насколько можно судить о частной жизни Константина Ивановича, то она отличалась замечательной скромностью. По описанию Острожского замка в 1603 году и Дятлова в 1580 году, где Константин Иванович принимал большое общество, и Стволович в 1546 году[623], старые, нереставрированные жилые помещения, оставшиеся от Константина Ивановича, поражают простотой: «светлицы» с деревянными некрашеными полами, изразцовые печи, окна «шкляные усы», иногда, «паперовые» и «полотняные, насмоливаные», вокруг – лавки; двери прочные, окованные железом и т. д., единственная роскошь – «лихтарь роговый». Какая простота, сравнительно с покоями Константина Константиновича Острожского, убранными дорогими обоями, шелковыми занавесами и т. д. А ведь их разделяло только 30 лет. Понятно, что пиров, какие давал современник Константина Ивановича, Ив. Сем. Сапега, Острожский не устраивал, хотя богатством превосходил всех светских литовцев и стоял наравне только с бискупом Виленским Яном, побочным сыном Казимира[624]. Все же богатство гетмана шло на церкви или государственное дело, так что Константин Иванович умер, не заплатив даже всех своих долгов[625].

Вообще, если проследить историю Литовско-Русского государства, то, за исключением Григория Александровича Ходкевича, не найдем таких личностей, которые бы с талантом полководца и государственного человека, соединяли полное понимание нужд своего народа, горячее и умелое служение ему, верность церкви и высокую нравственную чистоту, какими отличался кн. Константин Иванович Острожский, воевода троцкий, гетман наивысший Великого княжества Литовского, староста брацлавский и винницкий. «Дома благочестивый Пума, в сражениях Ромул; к сожалению, он схизматик, ослеплен излишним усердием к греческой церкви и до того соблюдает ее постановления, что и на волос от них не отступает… при всех его редких качествах, в нем один только тот недостаток, что он схизматик…»

Так как числовых данных о населенности Литовского княжества не сохранилось, приходится отыскивать их посредственным путем, именно: мы считаем пространство Литовского государства при Витовте равным 714 000 кв. верст; из них на долю всей Жмуди и Литвы-Аукстоте (занимавшей часть губерний Сувалкской, Виленской и Гродненской) приходится до 69 300 кв. в. Притом же, если Волынь и Киевская область были сравнительно опустошены (обезлюдели после 1482 г.), то и Жмудь сильно была опустошена набегами ордена, так что мы полагаем приблизительно равномерное распределение населения по всему пространству Литовского княжества, а это и дает указанное в тексте пропорциональное отношение.

О населенности Литвы и Литовской Руси см. свидетельства: Барбаро, ок. 1479 г. (о пустынности около Трок и о сравнительной населенности у Слонима) – Библ. ин. пис. о России, I, 62; Контарини 1474 г., путь чрез Малороссию – Ibid., 20–24; Жильбера де Лануа – Вестн. Зап. Р. 1867, VII, 39–42; Кампенезе, о Киеве в 1534 г. – Библ. ин. пис. о Рос. 1, 19. Цифру язычников, 5 635 500, обращенных в христианство Ягайло и Витовтом, которую, со слов Петра, еп. Камаратинского, приводят Нарбут (I, 392) и Ярошевич (I, 96), мы считаем фикцией, так как она не соответствует даже современному числу жмудинов, литовцев и латышей (1 376 450 чел. в 1864 г. – Батюшков. Статист. карта Зап. – Русского края. СПб., 1864), предполагает густоту населения, в три раза превосходящую современную, и едва ли приложима ко всем литовским племенам того времени, как свободным, так и подвластным ордену.

Как известно, литовская письменность, остатки которой, если она и была, указывает Нарбут (т. I, таблицы), не привилась и была заменена русскою, которая удерживалась даже в Упите до начала XVII в., а в других местах – до второй пол. XVII в. В 1576 г. шляхта Браславского повета просила Стефана Батория присылать ей указы на русском языке, так как польский ей непонятен. Акты З. Р. III, 187. См. Jaroszewicz. Obraz Litwy, I, 173–175 и II, 2–7.

См. фамилии в привилее 1401 г. (Vol. Leg. I, 27, по С.-Петерб. изд. 1859 г.), где упомянуто 22 литовск. и едва 6 более или менее русских фамилий; имена под Городельским актом (Ibid. I, 29–32), где на 51 литовскую фамилию приходится едва три, звучащие по-русски.

К концу XV в. как-то исчезают роды Довгердов, Ромбовдов, Кезгайлов, Гедиголдов, Мингайлов, Сунигайлов, а к концу XVII в. большей части литовских родов нет на исторической сцене (Монгерды, Монивиды, Монтовты, Лелюпии-Костевичи, Остики, Судимонтовичи, Довойны и др.); остаются Радивилы, Сапеги, Войны, Тальвойши (уже мелкая шляхта). Из окатоличенных родов выступают Кишки, Заберезинские, кн. Гольшанские, кн. Свирские – из русской национальности, Лелюши-Монтивиды, Сапеги – из литовской. С православными правящими родами мы встретимся ниже.

Латинская епископия, учрежденная Григорием IX во Владимире (1375 г.), была номинальною, пока город находился во власти Любарта Гедиминовича. Но уже в 1393 г. в Луцке был основан доминиканский монастырь, куда в 1427 г. была перенесена и епископская кафедра из Владимира (Батюшков, Волынь, 65–66). Для Подолья была учреждена Каменецкая кафедра, а для Поднепровья – Киевская в 1433 г.

Впоследствии уже, когда об унии 1386 года серьезно вспомнили, крупных православных фамилий, которые могли бы сгруппировать простой православный народ, осталось так мало, что о резком протесте нечего было и думать. Но на первых порах Ягайловская уния и не могла быть ничем, кроме пустой формальности.

Важнейшие князья: Киевские и вместе Слуцко-Копыльские, Пинские, Кобринские и целый ряд пограничных с Москвою: Белевские, Одоевские, Воротынские, Мезецкие и др. Последний киевский князь, Семен Александрович, умер в 1471 г., сыну его Василию дано было Пинское княжество, перешедшее после по мужу сестры Василия, Александры, к кн. Ярославским. Князья кобринские пресеклись ок. 1490-х гг., пинские – 1520-х, мстиславльские – ок. 1525, Слуцкие – ок. 1600 гг. Эти князья пользовались особою близостью к вел. князю, так что даже обычные подтвердительные грамоты начинались не «Бил нам чолом», а гораздо мягче, напр.: «Князю Федору Ивановичу Ярославича. Поведаем твоей милости, иж з ласки Божое поспол с королевою нашою ее милостью на тот час есмо в добром здоровья…» Из подтверд. грамоты на владение Пинском, 1517 г., Лит. метр., Кн. Зап., XI, 8–9.

Obraz Litwy, I, 118–119; ср. II, 159–163.

«…в это время некто Муха, крестьянин по происхождению (chlopskiego rodu), собрав 10 тысяч… грабил Русь и Подолию» (Stryjkowski. Kronika, II, 291).

Как известно, собиратели Литовского государства, Гедимин, Ольгерд и Витовт, не всегда действовали оружием, почему, присоединяя русские земли по областям, оставляли в них все старые порядки и сословия, кроме автономии. После Ягайло сословия уже подгонялись под польские мерки и постепенно делались кастами.

Единство языка – факт оспариваемый, говорят, что уже в летописях раннего периода встречаются особенности говоров. Не отвергая того, что начало отдельных наречий, в филологически-микроскопических отличиях, действительно относится к сравнительно раннему времени, мы сильно сомневаемся, чтобы литературный, так сказать, язык Волыни и Белоруссии XV–XVI вв. резко различались друг от друга. Вчитываясь в грамоты Витовта, Свидригайло, Казимира и Сигизмунда I, в частные записи смолянина и волынца (Arch. Sang., I и III т., Акты З. Р. I и II и Лит. метрика), мы не находим даже сравнительного различия в языке: все пишут одинаково. Первые отличия мы встречаем только со второй пол. XVI в., а между тем язык грамот не церковно-славянский, а самостоятельный – западнорусский.

Речь Ласского на Латеранском соборе 1514 года. Turgenevius, Mist. Russ. Mon., I, 124.

Jaroszewicz. Obraz Litwy, III, 215, прим. 86.

Открытая Нарбутом надпись – Tygodnik Wileński, 1817, IV, 62 и Jaroszewicz. Obr. L., I, 29.

Как известно, все лучшие силы литовского католического духовенства сначала были поляками по происхождению, а потом – поляками по духу, благодаря воспитанию в Краковском университете, где было специальное отделение для литовцев. Не говорим о нравственной поддержке литовских католиков со стороны поляков (Ян Ласский).

Chronica regni Poloniae, Corpus Pol. hist., pag 142: «Rutheni habitu, et Ecclesiasti cis officiis Graecos insequuntur, habentque proprias litteras».

Она была дочерью киевского князя Андрея и приблизила к Ягайло многочисленную православную родню. Stryjk., Kronika, II, 159, 261.

Первые два казнены в 1432 г. после несчастной для Свидригайло битвы при Ошмянах. Третий, вероятно, за участие в заговоре, в 1440 г. лишен Троцкого воеводства. Stryjkowski, II, 188 и 207.

Ошмянский и Вилкомирский – в память побед под названными городами. Stryjkowski, II, 188.

Это событие, равно как и предшествующую борьбу против Сигизмунда, летописцы объясняют жестокостью последнего. Мы с этим не согласны. Князь того времени даже и не мог быть жестоким по отношению к знати из княжеской среды. Да и при чем здесь волынец кн. Чарторыйский? Сомнительно также, чтобы тысячи волынян, никогда и не видавших Сигизмунда, шли против него только из-за жестокости заключившегося в Троках князя. Вспомним Иоанна Грозного, Ягайло и Витовта… Думаем, что указание летописцев на жестокость – обычный прием решать темные вопросы, тем более что фактов жестокости летописцы не указывают, скорее – наоборот.

Stryjk., II, 202.

Szujski, Historyi polskiej… ksiąg dwanaśeie, 147; сравни причину отъезда к Москве князей по письму кн. С. Воротынского. Сборн. Импер. р. ист. общ., XXXV, 84–85 и грамоту Витебску. Акты З. Р. I, 351–353; Jaroszewicz, Obr. L., II, 33–34. Да и вообще Казимир не был враждебен православию, как его юродивый сын. Особенным любимцем Казимира был православный князь Александр Сангушко, сильно обогащенный королем во вторую половину царствования. Arch Sang. III, 14 22.

С целью добыть побольше денег Казимир отдал сбор мыта евреям, даже в Смоленске и Вязьме. Нечестность и недобросовестность этих сборщиков вызывала постоянные недоразумения с Москвой, особенно страдали московские купцы, торговавшие с Крымом, Вильною и Зап. Европой. Р. и. и. общ., XXXV, 15–29–33 и др.

Галицкая Русь в XVI ст. Чтения Общ. ист. и др. росс., 1862, III, 1–80.

Baliński і Lipiński, Polska Starozytna, II, 538; Карамзин, VI, 171 и примечания. 267 и 268; Супрасльск. лет., 147, под 1482 г. Описание Киева 1474 – у Контарини, Библ. иностр. пис. о России, I, 22–24. Запустение Поднепровья продолжалось около 70 лет, до 1550-х годов.

Baliński і Lip., ibid.

Teiner. Vet. Mon. Pol. et Lilli. II, 219, 234–240.

Из подтвердительного привилея Витебску Александра – Акты Зап. Р., I, 353. Есть указания на льготы духовным (Лит. метр., кн. Зап., V, 8) и предание о построении Казимиром 7 православных Ильинских церквей.

В 1478 г. Daniłowicz, Skarbiec, II, № 1991–1992, с. 216.

Донесение ливонского магистра Великому магистру 11 марта 1478 г. Daniłowicz, Skarbiec, II, № 5, 1993–1994, с. 216–217

Сборн. И. р. ист. общ. XXXV, 40; Daniłowicz, II, № 1998; 2024 и 2031, с. 217, 222 и 224; Карамзин, VI, 177–181 и прим. 282, Соловьев, Ист. Р., V, 123–125.

Батюшков. Литва и Белоруссия, 135. Митрополит Макарий (Ист. Рус. ц., IX, 69–71) ничего подобного не говорит.

Turgenevius. Hist. R. Mon., I, 121.

Pelesz. Geseh. d. Un., I, 474; митр. Макарий, IX, 70; Батюшков. Литва и Белоруссия, 136–137.

Arch. Sanguszkòw, I, 39.

Ibid., 53.

Jaroszewicz. Obraz Litwy, I, прим. 29 на с. 181.

Грамоты и акты не говорят, какой Иван Сапега принял католичество: дядя ли Иван Семенович, или племянник Иван Богданович. Тот и другой жили в одно время, были писарями ВКЛ, воеводами подляшскими, имели православных сыновей. Наши усилия выяснить этот вопрос на основании летописей, актов и генеалогии (Bonieck'ого и Nirsieck'ого) остались тщетными. Только косвенные указания дают нам право думать, что отступником был Иван Семенович, получавший все грамоты на латинском языке и не оставивший ни одного наданья на церковь, между тем Иван Богданович, в бытность воеводою витебским, в 1523 г., подарил Св. Михайловской церкви пруд и мельницу (Лит. метр., Кн. зап., VIII, 247 и XII, 99).

Акты З. Р., I, 56.

М. Макарий, IX, 63. Wolff (Kniaziowie… 669–675), отрицая существование кн. Пеструцких, дает весьма сомнительную родословную таблицу бояр, от которых происходил м. Мисаил.

Ibid., 54–55.

Dubowicz. Hierarchia… Lwów, 1644, 182.

М. Макарий, IX, 58. Список – единственно правильный, ср. список Львовск. архива, особ. начало, без подписей – у Pelesz'a, I, 476.

Грамота дана Сикстом IV 27 августа 1481 года и содержит следующее распоряжение: совершить рукоположение, созвав троих или четверых «obcych biskupów, ale w jedności, z kosciolem będęcych (chocby unitów)». Przyałgowski. Źywoty biskupów Wileńskich, S.-Petersburg, 1861, I, 64 со ссылкой на диоцезиальный архив.

Teiner. Vetera Monumenta, ІІ. 296.

Чаще – «право держания», т. е. пользования доходами, реже – «право поданья», т. е. назначений и полное патронатство – в самых исключительных случаях.

Так, за издержки писаря Коптя, сделанные во время посольства в Крым, Сигизмунд I дал привилей отцу Коптя, Василию Евлашковичу, на Луцкую или Владимирскую кафедру – ту, которая раньше откроется. (Акты Ю.-З. Р. II, 129–130). В 1465 г. княгиня Кобринская отдала своему слуге Иуде кобринскую Петропавловскую церковь, с тем чтобы он получал доходы с нее (Ibid. I, 290–294). С течением времени такие факты становятся более частыми и выражаются в более грубой форме.

См. завещание кн. Гольшанской. Arch. Sang. I, 89; дачу кн. Мстиславским Рясненской церкви попу Тимофею. Вил. Арх. Сб. II, 7; завещания Боговитиновича и Чоповского. Акты Ю.-З. Р. I, 75–77 и Акты Вил. арх. К. VI, 491; письмо митр. Ионы Глезны к кн. Юрию Семеновичу Слуцкому (Daniłowicz. Skarbiec, II, № 2013, с. 220 и др.).

Вол. еп. вед. 1867 г., с. 69, по архиву Почаевской лавры, 1490, № 2.

Насколько патронатство помогало делу православия, показывают действия пинской шляхты в 1661–1701 гг. (Собр. древн. гр. городов Минской губ., с. 279–281 и 357–361).

Из многочисленных наданий упомянем выдающиеся: кн. Слуцких (Daniłowicz, II, с. 220; Архив Ун. митр., нов. опись, № 2, 3, 4); Кобринских (Акты Ю.-З., Р. I, 295); кн. Мстиславского-Григоровича (Белор. арх., 2–3); княгинь Зубревицкой и Трабской (Вил. арх. Сб. VI, 1); Стретовича (Акты Ю.-З. Р. I, 295) и т. д. См. также у Будиловича (Исследование о недвижимых церковных имуществах в Зап. России, Варшава, 1882 г.), Добрянского (Описание рукописей Виленской публ. библ., Вильна, 1882, с. 287, Акты Ю.-З. Р., 1, 23–24), не говоря о мелких изданиях и подтверждениях.

Собр. др. гр. городов Вильны… II, № 4. Грамота Сигизмунда 1534 г. говорит, что Виленское братство существует 80 лет (Ж. М. Н. Пр., 1838, IX, 560; Вол. епарх. вед., 1875, 155).

Jaroszewicz. Obr. L., LL, пр. 29 на с. 181–182: «…hortamur nobilitatem tuam et attente requirimus et pro catholico animo tuo et ad ortodoxam fidem zelo, vellis loannem ipsuin et illias res et bona, ab injuria et violentia schismaticorum et quorumque, hac de causa illum prosequentes, protegere et defendere».

Вмл. арх. сб. I, 2–3. Нужно обратить внимание на тот факт, у. что составление коллективного письма, далеко не легкое для нашего времени, в XV в. было делом весьма трудным.

Как это ни странно, но нужно сознаться, что в эпохи гонений на православие в Литве действуют преимущественно светские лица, выступая же духовная иерархия остается в тени; к ней враждебно относится низшее духовенство, употребляя все усилия освободиться из-под ее юрисдикции (напр., в 1481 г., по жалобе печерской братии на митрополита, патриарх подтверждает право своей ставропигии, распространяя ее и на 4 других монастыря (Архив Ю.-З. Р. I, т. 1, 1–2 и Опис. рукоп. Киевск. дух. акад., 195). И оно было право. Епископы нашего периода весьма ревностно охраняли преимущества своих кафедр, увеличивали свои богатства, всеми силами желали получить права католического духовенства и уравнять свое положение с положением православных панов; отсюда-то попытки к унии, стремление на митрополию, борьба против патронатства, угождение королям и т. д.

Stryjkowski, II, 250. 260; Szujski, Hist. polsk. 148; Брянцев, Ист. Литовск. госуд., 289 причиной выставляет смерть Гаштольда в 1460 г., но Гаштольд умер. в 1484 г. – см. цит. место у Шуйского, что также неверно, ср. Супр. лет. 138. Интересно мирное разрешение вопроса о престоле…

Супр. лет., 138; Акты З. Р., I, 99; Сборн. Имп. р. ист. общ., XXXV, 13; Карамзин, VI, 170 и прим. 264.

Сборник И. р. ист. общ., XXXV, 35–36, 40, 47 и др.; Карамзин, VI, 237.

Сборник, 37.

Ibid., 80.

Stryjkowski, II, 291.

Супр. лет., 140.

Этот разбор тем более труден, что подчас приходится иметь дело с чистою фикцией (генеалогии Острожских у Теодоровича (Ист. – стат. описание приходов Волынской еп., II, 633–639). Наиболее достоверным мы признаем мнение Стрыйковского как автора специального исследования по генеалогии современных ему родов. Он производит Острожских от большой фамилии кн. Друцких (Kronika, II, 261 и др.), которая дала весьма много разветвлений: Горские, Лукомские, Любецкие, Соколинские, Головчинские, Озерецкие, Толочки и т. д., причем каждая ветвь получала название от главного своего имения. Возможно даже, что Острожские – не исконные владетели Острога, так что, собственно, правдивая история этих князей должна начинаться с Феодора, и именно с 1386 года, о чем будет сказано. Максимович (Собр. соч., т. I, Киев 1873, с. 166–168), кажется, погрешил, приняв приписку на помяннике «Туровских» за указание на происхождение, ведь и Радивилы писались князьями «на Несвиже»… Мнения о происхождении Острожских – Зубрицкий, Ист. Галичско-русск. княжества, Львов, 1852, 1, 63–64; Stebelski, Zywoty s.s. Paraskewii… II, разл.; Niesiecki, Herbarz, VII, 175 и след.; Słownik geograficzny krolewstwa Polskiego, Warsz. 1886, VII, с. 684; Wolff, Kniaziowie… 342; Boniecki, Poczet rodów… 232 и др.

Ввиду неполноты или сбивчивости генеалогических таблиц кн. Острожских мы помещаем в приложении свою таблицу, составленную по первоисточникам.

ПСРЛ П, 349–350; цитированный Słownik geograficzny, VII, 684; Киевская старина, 1885, I, 27 – «Очерк истории Юго-Зап. Руси»; Батюшков, Волынь, 78 – события перепутаны; Arch. Sang. I, 1.

Акты Ю.-З. Р. I, 10, 13.

Польские летописцы приписывают победу полякам, русские – Феодору, что вернее, так как Подолье после этого вполне подчиняется Свидригайло; странно также слишком поспешное удаление в Львов поляков-«победителей».

О Федоре Даниловиче – Arch. Sang. I, 5–21; Длугош, кн. II, 617–621; Stryjkowski, II, 186–189, Stadnicki, Synowie Gedymina, Lwöw 1864, II, Д63; Baliński i Lipiński, P. Star., II, 936; Максимович, I, 169–171, где помещена выдержка из ненапечатанной летописи; Пам. киевской врем. к., IV, 1,118; Барсуков, Источники русской агиографии, СПб., 1882, с. 588–589; Брянцев, История Лит. госуд., 270; Батюшков, Волынь, 64–84, год смерти неверен, нужно «после 1441». А. Lewicki, Powstanie Swidrygełły, Krakow, 1892, а за ним и Вольф (Kniaziowie… 275–276), почему то называют Феодора, противника поляков, князем Несвижским, не приводя данных за свою якобы поправку общепринятого мнения. В родословии князей Несвижских (Stecki, Miasto Rowne, Warsz., 1880, прил. 2 и у Вольфа) есть Феодор, имевший сына Василия, так что генеалогия Несвижских и Острожских в данном периоде совпадают, что и могло дать повод к смешению. Wolff даже указывает двух Феодоров Даниловичей, одного – умершего в 1410 г., другого – после 1438 г. Заподазривая самостоятельность этого рода (дал роды Вишневецких, Збаражских, Порыцких, Воронецких, Ровенских), мы остаемся при своем взгляде.

Двор Осташин и 30 чел. подданных (Лит. метр., Кн. зап., III, л. 51).

Arch. Sanguszkòw, I, 29. 39; Памятн. врем. Киевской ком., IV, I, 118; Słownik geograf. VII, 683; Максимович, I, 172; Киевск. старина, 1883, VIII, 371; Wolff, 344–345. После смерти Василия Феодоровича дом Острожских разделяется: Юрий Васильевич, разделив с братом имения, полагает началу роду князей Заславльских.

Arch. Sang. I, 44. 56–61; Акты Ю. 3. Р. I, 293; Пам. Киевск. вр. К., IV, І, 118; Strykowski, II, 235; Максимович, I, 172; Батюшков, Волынь, 94; Девятисотлетие православия на Волыни, ч. I, с. 66.

Романовский (Труды 3 арх. съезда в Киеве, Киев, 1878, с. 206) почему-то прямо говорит, что Конст. Ив. родился в 1461 г., но, как часто бывает в интересных вопросах, утверждение не имеет цитаты.

Отец и мать умерли после 20 окт. 1466 г. и до 12 апр. 1474 г., когда братья Острожские действуют самостоятельно и от своего имени. См… в пр. 69 место из архива Сангушков.

Arch. Sang., I, 68.

Ibid., 77–78.

Arch. Sang., I, 84–85.

Ibid., 85–87.

Сравни договор Чаплича с вышеупомянутым Ив. Вас. Острожским (1466 г.). Так, Чаплич, променивая двор свой Гольче на Межиречье, приплачивает Ивану Васильевичу 30 коп гр. и обязуется служить «до живота, но один; дети его ничего не приплачивают, но обязуются служить целою семьей (Arch. Sang. I, 60–61). В 1494 г., по смерти Чаплича, его племянник затеял суд с Острожскими, оспаривая у них право на Гольче, но неудачно (Лит. метрика, Кн. Зап., V, 6; Акты Лит. метрики, I, 41).

Arch. Sang., I, 88, «Закладное право состояло в том, что продавший именье пользовался правом выкупа его в любое время, причем возвращал покупную сумму и оплачивал все затраты, какие произвел временный владелец. Заметим, что подобный выкуп почти никогда не совершался – ввиду постепенного усиления крупного землевладения».

Лит. метр., Кн. зап., IV, л. 77 на об.

Arch. Sang., I, 94–95.

Мать Константина Ивановича была сестрою кн. М.Л. Глинского; сестры – за Боговитиновичем, Дубровицким, Сангушкой и Вишневецким; Гойские, Олизаровичи, Ильиничи – по женской линии – были женаты на тетках Конст. Ивановича, Радивилы – по жене Ник. Николаевича Старого, ур. кн. Софии Заславской, так что Острожский судился за имения после ее смерти (Bońiecki, Pocz. rodów, 233 и Акты Ю.-З. Р., I, 33); Гольшанские – по 1-й жене Конст. Ивановича, Сапеги и Пацы – по родству с кн. Кобринскими и т. д. (Акты Лит. метр. I, 58).

Старший его брат, Михаил, занимал староство Луцкое и не выдвинулся, несмотря на полную тождественность положений и обстоятельств.

Так передают летописцы (Stryjk. II, 305). Петр Янович хорошо знал Острожского, ибо до воеводства Троцкого он занимал, между прочим, пост маршалка Волынской земли (Arch. Sang. III, 20, под 1486 г.).

Супр. лет., 139–140; Акты З. Р., I, 125.

Симашкевич («Римское католичество и его иерархия на Подоле», Каменец, 1872, глава I) по обычному шаблону несколько сгустил краски.

Швайтполь Феол, по-видимому, имел большие средства, так как по тому времени издал слишком много, именно: в один год (?) он издал 2 триоди, следованную Псалтирь, часослов и осмогласник, между тем как издания Скорины шли так медленно, что для каждой книги Библии требовалось по году работы. Что в издании Феола участвовали южнорусские паны и князья – доказательством служит примесь народного языка и особенности южнорусских списков, значит, Феол печатал по этим спискам. При всем нашем желании мы не могли видеть изданий Феола, ни найти хорошего и обстоятельного обследования их с исторической, а не лингвистической стороны, так что факт издания славянских книг остается для нас темным и труднообъяснимым. Владимиров (Доктор Франциск Скорина, СПб., 1888, с. 24–27 и др.) сообщает по этому вопросу очень мало.

В 1491 г., как вы видели, кн. Кобринская дает фундуш местному Спасскому монастырю; в 1491 г. Ив. Сем. Бобринский дает Печерскому м. Осово. В 1494 г. еп. Вассиан возобновляет Пречистенский Владимирский собор и т. д. См. прим. 50 и Акты Ю.-З. Р., I, 130; Супр. лет., 140 и др. Кажется; что формальные стеснения применялись только в центрах литовской государственной жизни, напр., в Вильне, Новогородке, Троках.

Супр. лет., 140.

Тяжелых, но не мрачных; последний эпитет приложим только к царствованию Сигизмунда III.

Daniłowicz. Skarbiec, II, № 2034, с. 224–225. Неправильно назван Александр.

Ibid., № 2040 и 2052, с. 225–226 и 230.

Gwagnini, Kronika, Kraków, 1611, изд. 2, II, 63; Лет. Быховца, 63; Летоп. Архангелогородский, 171–172; Stryjkowski, и летописи русские.

Daniłowicz. Skarbiec, II, № 2061, с. 232; Акты З. Р., I, 123, 125, 130–133; Сборник… XXXV, 81–82, 90–102; 168. 211 и др. Карамзин, VI, 247.

Сборник Р. имп. ист. общ. XXXV, разл. Характерно, что даже Ян Альбрехт торопил Александра [с] женитьбой на Елене, указывая на тяжелое положение их брата Владислава, короля венгерского, которому угрожал римский император (Arch. Sanguszkòw, II, 247–249). Неизвестно, что это за «dux Ostrowiensis, qui nobis (Альбрехту) famulatur», упоминаемый в этом письме?

Daniłowicz, II, № 2067, с. 234–235. Сборник… XXXV, 125–129; отсюда же мы заимствуем материал для дальнейшего рассказа о женитьбе на Елене.

Arch. Sang., I, 143. Полонное – ныне местечко Новоград-Волынского уезда.

В Сборник Имп. ист. общ. и в списке сношений Румянц. музея (Опис. рукоп… 136) после посольства Хребтовича по делу о женитьбе непосредственно следует посольство Гольшанского и Заберезинского. У Daniłowicz'a (Skarbiec, II, № 2085, с. 239–241) указывается, что в 1494 г. приезжали в Москву с просьбой об отпуске Елены Петр Янович и Константин Иванович (конечно, Острожский, так как никто из правящего класса не носил тогда этого имени). Это посольство весьма вероятно, Хребтович об отпуске не уговаривался. Но странен пропуск в посольской книге, труднообъяснимый тем, что вопрос о дне выезда был неважен.

Что касается грамоты о непринуждении Елены к латинству, то, ввиду ее роли впоследствии, приведем из нее существенное место: «…что за мене дал свою дочерь Елену, и нам его дочери не нудити к римскому закону, держати (разумеется, ей) свой греческий закон» (Сборник, 159). Не удовлетворившись этой редакцией, Иоанн в феврале 1495 г. требовал новую грамоту, но напрасно.

Иоанн ничего не хотел уступать в пограничных делах, Александр отказывался дать грамоту в желательной для Москвы редакции.

«Память великой княжьне Елене. К латвийской божнице не ходити, а ходити ей к своей церкви. А похочет посмотрити латынския божницы или монастыря латынского, ино ей посмотрити однова или двожды, а более того ей к латвийской божнице не ходити. А будет королева в Вильне, мати великого князя Александра, свекры ее, и коли пойдет к своей божнице, а велит ей с собою ити и великой княгине Олёне ее провожати до божницы, да отпрашиватися ей у ней вежливо к петью к своей церкви, а в божницу ей не ходити» (Сборник, 163). Все было предусмотрено: куда заехать, где слушать церковную службу, когда выйти из кареты, с кем говорить и т. д. (Ibid., 167). Иоанн даже предписал Елене не принимать князей Тверского и Шемячича, т. е. отнестись враждебно к друзьям своего мужа. Вообще, сразу было видно, что Иоанну хотелось, чтобы в Вильне все совершали по московскому обычаю, чтобы Елена была орудием московской политики.

Сборник, 185.

Московская свита Елены объясняла отказ Макария его страхом пред Александром.

Иоанн даже посылал грамоты в Литву о даче подвод под его посла (Сборник… 214). Там же и подорожная послу Долматову: «Иоанн, Божиею милостью государь всея Руси, вел. кн. Володимерский, и Московский, в Полтеск, к прыказщиком брата нашего и зятя, великого князя Александровым; также и от Полотска по дорозе, по брата нашего земле, по городом и по волостем, наместником и тиуном и всем заказником. Послали есмя до своего брата и зятя, вел. кн. Александра своего сына боярского Василия Васильева сына Долматова гонцом: и вы бы давали ему проводники и подводы…» Очень характерная иллюстрация к планам и политике Иоанна в отношении своего зятя.

Ист. г. Росс., VI, 255.

Przyałgowski. Źywoty biskupów Wileńskieh, 69.

Przyalgowski. 70–89; Daniłowicz, II, № 2090, с. 243; Narbutt. Dzieje nar. Lit, VIII, 291–298.

Последние, ввиду татарских набегов и неурожая, освобождаются на год от платы «капщины» и «верховщины» (Лит. метр., Кн. Зап., V, л. 23 на об.).

Карамзин, VI, 257, 290 и прим. 408; Сборник, XXXV, 200.

Супр. лет., 141–142; Лит. метр., Кн. Зап., VI, 131–132, сокращенно, полнее – Акты Зап. Р., I, 163; Опис. рук. Рум. музея, 122.

Супр. лет., 144–146.

Bielski. Kronika, л. 283 на обор.

Сборник… XXXV, 208.

Супр. лет, 142–146; Летоп. Быховца, 64–67; Соф. врем., 11, 256; Сборник, XXXV, 208, 233, 235–238, 242.

Лет. Быховца, 65; отсюда заимствовал Stryjkowski – II, 305.

Петр Янович говорит Александру об Острожском как лице, неизвестном великому князю; но это очевидная неправда: указанное посольство в Москву, наданье Полонного в 1494 г., Вздолбицы в 1496 г., встреча Елены доказывают, что Александр знал Константина Ивановича очень хорошо, и притом знал лично. Самое даже назначение Острожского гетманом последовало раньше (см. грамоту на Вздолбицу). Действительно, назначение Конст. Ивановича гетманом поразило современников, но не потому, что Острожский был русским, – в 1484 г. гетманом был Ив. Ходкевич, но потому, что Конст. Иванович не занимал раньше никакой должности и, будучи сравнительно молодым, сразу занял столь важный уряд.

В 1486 г. (Arch. Sang., III, 20).

Arch. Sang. I, 113–114. В Лит. метр. (Кн. Зап. VI, л. 189) встречается подпись Острожского как гетмана на жалованной грамоте кн. Капусте, датированной: Браслав 11 сент. инд. I, т. е. 1497 г. Мы не решаемся признать эту дату вполне достоверной как потому, что великий князь был в это время на юге, около «Брацлава» (Акты Лит. метр. I, 138–139), так и потому, что Острожский мог подписаться гетманом раньше официального назначения, как это было при возведении его в «пана Виленского». Если Топорище, где была дана грамота 30 сентября, – Топоры (Сквирского уезда Киевской губ., неподалеку от тракта из Киева в Брацлав), то наши предположения об участии Константина Ивановича в молдавском походе и о времени получения им гетманства верны.

См. письмо туровского старосты Клишовского от 4 сент. 1497 г., где Константин Иванович еще не именуется гетманом (Вил. Арх. Сб. I, 4).

Arch. Sang., I, 114–116. Здетелы, Sdzieczelo старинных грамот – ныне м. Дятлово Слонимск. у. Гродн. губ., В 1580 г. именье обнимало площадь в 394 уволоки (ок. 8000 десятин) и помимо помещичьего хозяйства и сборов с тяглых (60 бочек ржи, 331 – овса, 211 возов сена, 28 яловиц, 275 гусей и т. д.), давало чистого дохода деньгами 562 копы гр. (1947 руб., т. е. на наши деньги ок. 15 000 руб.), так что весь доход может быть утроен (Акты Вил. ком., XIV, 199–226 – подробный инвентарь имения).

Лит. метр., Кн. зап., IX, 149.

Лит. метр., Кн. зап., VI, 103, 206, 209–210; Arch. Sang. III, 29; Акты Лит. метр. I, 155. Кроме того, 5 июня подтверждено прежнее наданье – «двора и фольварка» в Луцке, пруда и мельницы, данных около сентября 1497 г. (Лит. метр., Кн. зап. VI, 190 и 220; Акты Лит. метр. I, 142). Окунин, по согласию и ходатайству Острожского, отдается Олизару Треске, лишившемуся Здолбицы (Акты Лит. метр. I, 152).

Грамоты или прямого известия об этом не сохранилось, но мы говорим на основании Лит. метр., Кн. зап., VI, 206; Arch. Sang. I, 113 и Актов Ю. и З. Р. II, 128–129. Считаем нужным отметить, что после получения староств Острожский является членом великокняжеской рады и занимает в ней место вслед за стар. Жмудским (Лит. м., Кн. зап. VI, 265).

Arch. Sang., I, 113; Опис. рукоп. Румянц. музея, 121–122.

Arch. Sang., I, 117–118.

О Глинском его значении и деятельности скажем ниже. Относительно кн. Можайского мы знаем, что в 1496 г. за ним были утверждены владения его отца – Стародуб, Гомель, Чернигов, Карачев и Хетимль; что в молдавском походе он был главным вождем русских, а на коронации Александра в Кракове занимал первое место среди литовских вельмож. Но этот, облагодетельствованный в Литве, князь вскоре отплатил Александру черною неблагодарностью: в 1500 г. (?) он отъехал к Москве и оттуда, с другим таким же князем – Шемячичем, делал набеги на Литву (Акты З Р. I, 163. 192; Daniłowicz, Skabriec, II, № 2107, с. 250–251; Муханов, Сборник, 87–88; Софийский врем., II, 263–265; Сборник И. р. и. общ., XXXV, 353). О влиянии Острожского и Глинского на Александра, помешавшем присоединить к Польше Волынь, см. Вол. еп. вед., 1873, с. 541, ч. неоф. Сообщаемые здесь факты (о Волыни и о препятствии к унии с Польшей) нам кажутся очень сомнительными.

Макарий. Ист. Р. ц., ІХ, 81–83 – изложена довольно скудная фактическая сторона, неполно и без характеристики.

Подробнее о Св. Макарии и его деятельности см.: Макарий, Ист. Р. ц., IX, 84–88; Супр. лет., 141–145; ПСРЛ, II, 360; Сборник Имп. р. ист. общ., XXXV, 185–187; Pelesz, Gesch. d. Union., I, 478; Kojalowicz, Miscellanea, 47; Евгений, Опис. Киево-Соф. собора, 113; Акты З. Р. I, 174–175 – жалоба виленских соборян и грамота Александра; Przyalgowski, Zywoty bisk. Wil., 81; Лит. метр., Кн. Зап., VI, 135.

Лит. метр., Кн. Зап, V, 8; VI, 177–178; 180; 192–193; 241–249; Акты З. Р. I, 166–168.

Об Иосифе Болгариновиче (у авторов неправославных – Иосиф Солтан) – см. Макарий, IX, 89–119; очень подробно у Pelesz'a, I, 479–492; Miscellanea, 47; Кревза, Оборона унии, Русск. ист. библ., IV, 237 и 265–266; Акты Ю. и З. Р. I, 73; Супр. лет., 146–147; Муханов, Сборник, 89–90; ПСРЛ, IV, 45; Teiner, Vet. Monumenta, II, 267–268, 280–282–284–290; Prawa і Przywileje… 16–17; Сборник, XXXV и др.

Мы не останавливались подробно на вопросе об унии при Болгариновиче как по крайней запутанности вопроса, так и потому, что этот факт, в существе дела, не так важен в истории внутренней жизни Литовской Руси. Принимая даже мнения униатских писателей, придется все-таки согласиться, что эта уния – дело или одного Иосифа, или же одного высшего духовенства; паны, народ и рядовое духовенство были прямо враждебны ей.

Шестаков, московский шпион в Литве, писал: «Здесе, господине, у нас сталося замятенье великое межи Латыны и межи нашего христианства. В нашего владыку Смоленскаго диавол ся вселил, с Сапегою, отметником на православную веру… и все наше православное христианство хотят окотити: ино наша Русь вельми ся с Литвою не любят» (Акты З. Р., I, 177).

Что же касается полууниатской грамоты патр. Нифонта митр. Иосифу (Prawa і Przywileje, 16–17), то она страдает противоречиями а) хронологического свойства: она дана 5 апр. 1497 г. 11-го индикта на имя Иосифа – индикт неверен, а митрополитом был еще Макарий; б) в содержании: первую половину мог написать только униат, а вторую – только православный. (Ср. Евгений, Опис. Киево-Соф. соб. 114–115; Русская истор. библ. IV, 267–269) и взгляд автора Палинодии (Ibid., 1125).

Вол. еп. вед., 1867, с. 60, ссылка на Архив Почаевской лавры, 1789, № 93

14 сент. 1499 г. кн. М.И. Мстиславльский дал монастырю право заселять свои земли, а 1 февр. 1500 г. кн. Богд. Феод. Глинский дал монастырю село Гатное (Акты З. Р., I, 201–202).

Петров. Опис. рукоп. Киевск. ак., 191. И эта запись дана, кажется, даже не монастырю, но архимандриту Филарету, почему оспаривалась и потребовалось решение короля.

2 копы на церковь и 2 – князю в случае нарушения прав собственности.

Вил. Археогр. сб., I, 4. Год возбуждает сомнение. Туров несколько спустя (после пленения Острожского?) был отдан Глинскому, а в 1508 г. возвращен Острожскому.

Акты З. Р., I, 148.

Акты З. Р., I, 164.

Ibid., 192–193.

Акты З. Р., I, 189–191. Оригинален «Свиток Ярослава», совершенно не похожий по форме и содержанию на подлинный (см. Опис. Киево-Соф. соб., прим. 3 и 4, с. 10–13). Откуда эта чисто местная редакция его, без «казни князю» и в «рублях грошей широких»?

Акты З. Р., I, 174–175; 198; Лит. метр., Кн. зап., VI, 278. Грамота виленским соборянам дана тогда, когда на митрополии еще никого не было, но был предназначен Болгаринович, нареченный епископами 30 мая 1499 г.

Сборник, XXXV, 273–274; то же, но в худшей транскрипции, Акты Зап. Р., 1,177. Это писал литовец Шостак (по-московски Шестаков), бывший в плену в Москве и по освобождении сделавшийся шпионом (Сборник, 154–155 и 276–277). Понятна поэтому окраска донесения.

Никон. лет. СПб., 1790, ч. VI, 160.

Мы не придаем этим показным фразам характера исторической достоверности. Князья спасали не свою веру, а свои «животы», зная от шпионов Иоанна о близкой войне (См. Сборник… XXXV, 294–295). Крашевский (Hist. miasta Wilna, I, 386, прим. 22) говорит о послании папы Александра VI великому князю – не принуждать Елену к латинству. Характерна фраза «Иосифу обеща про то клевскую митрополию» – когда год назад Иосиф был наречен митрополитом собором епископов.

Соф. врем., II, 263–265; Сборник. XXXV, 168, 224, 297, 353; Stryjk., II, 308; Карамзин, VI, 295–296; Соловьев, V, 151.

Акты Ю. и З. Р. I, 31.

Кн. Сем. Феод. Воротынский писал в 1492 году Александру: «Господине, сведомо тебе, что отчина моя отстала и отец твой… за отчину мою не стоял и не боронил, а мне, господине, против отчины моее, городов и волостей не измыслил. И к тобе есми, господине, посылал бити челом… города бы еси, господине, мне обмыслил против моей отчины, чем бых мел тобе, осподарю своему, служити: и твоя милость, господине, мене не жаловал, города не дал…», почему, согласно договору, «ино, господине, отца твоего… и твое… крестное целование с мене со князя Семена Федоровича долов» (Сборник, XXXV, 83–84; Акты З. Р., I, 124; Чтения Моск. общ. ист. и др. р. 1860, IV, 12).

Вспомним дальнейшую службу этого князя, смуты его в малолетство Иоанна IV, измену Москве, чтобы хотя несколько охарактеризовать эту личность.

Сборник… 297.

Акты З. Р., I, 207–208.

Акты З. Р., I, 348. Герберштейн (Зап. о. Моск., 20) прямо говорит, что храм было предположено выстроить, но не указывает, где именно – «на назначенном для сего месте» – значит, не в замке. Gwagnin, II, 63–64, говорит, что Александром был заключен договор не только о постройке в замке церкви, но даже целого монастыря.

См. прим. 138. О кн. Лукомском, литовском шпионе в Москве, кроме летописей, Narbutt, VIII, 276, прим. и Карамзин, VI, 242.

Daniłowicz, II, № 2115, с. 253; Акты З. Р., I, 176.

Из письма Сикста IV к Казимиру: «…dux Moskovie oratores ad k nos misit, petiturus а nobis imperialem sive regalem dignitatem in tota Ruthenica natione» (Teiner, Vet. Mon., II, 230).

Сборник… 216–262; Акты З. P. I, 165–183; Daniłowicz, II, № 2119, с. 254–255 и др.

Сборник… 226.

Акты З. P., I, 182–185.

Соф. врем., II, 264.

Сборник… 296 и далее. Сначала вел переговоры Стан. Петр. Кишка, позже – Сапега.

Обо всем этом – Gwagnin, Kronika, II, 68; Акты З. Р., I, 165 и Bielski, Kronika, л. 284 – переговоры с заволжскими татарами (начались в 1496 г., окончились союзом в 1501 г.); Daniłowicz, II, № 2124–2125, с. 256; Teiner, Vet. Mon., II, 266–267.

Пам. врем. К. К., IV, I, 89–90; быть может, было дано еще несколько книг.

Вил. арх. сб., VI, 2–3; подтверждено Конст. Конст. в 1588 г. 2 февр. Собор получал эту дачу еще в 1649 г. (Ibid., 206).

Так смотрел орден, почему и воздержался от помощи (Daniłowicz, II, 2120, с. 255).

Акты Вил. арх. к., I, 125.

Акты Ю. и З. Р., I, 52.

Князья Можайский и Шемячич присоединились к московскому войску на р. Контове, присягнули на верность, получив обещание – передать им завоеванные в Литве замки (Stryjkowski, II, 308–309).

Лет. Быховца, 67–69; Лет. Архангелогородский, 175; ПСРЛ, IV, 135; Соф. врем., II, 265; Stryjk., II, 308–310; Gwagnin, II, 66–67; Герберштейн, Зап. о Московии, 20; Акты З. Р., II, 143; Карамзин, VI, 297–301; Narbutt, VIII, 375–379; Соловьев, V, 151–152; Сборник… XXXV, 312 характерно определяли в Литве цель похода Константина Ивановича: «стеречи границы».

Письма ее к отцу, матери и брату Василию (Акты археогр. экспед., I, 104–109).

Gwagnin, II, 67. О прочем – Bielski, Kronika, л. 284 на об.; Daniłowicz, II, № 2132, 2156, с. 257 и 266–267; Лет. Быховца, 70–73; Сборник… XXXV, 335, 339; цитированные выше – Соловьев, Карамзин, Нарбут. О переговорах тройного посольства 1501 г., кроме «Сборника», у Карпова, – История борьбы Московского государства с Польско-Литовским (Москва 1867, ч. II, с. 100–121).

Летопись Быховца, под 1500 г. (следовательно, в 1501 г.), с. 70. Как незначительно было придворное маршалковство, показывает то, что в 1509 г. это звание носили 8 человек, старший назывался дворным.

Daniłowicz. Skarbiec, II, № 2136, с. 258.

Ibid., № 2153, с. 265–266.

Акты З. Р., I, 347.

Акты З. Р., I, 350; Danił. (Skarbiec, II, № 2169, с. 272) относит это к 1505 г.

Николай. Супрасльск. благ. м. СПб., 1892, с. 7–8, – супрасльский помянник, л. 3; Вил. арх. сб., IX, 3–5; Вест. З. Р. 1867, І, ч. I, 1–3.

Акты З. Р., I, 369.

Лит. метр., Кн. зап. VI, 15–16. Завещание было устно заявлено М.Л. Глинским, так как Путятич не успел изложить его письменно.

Вил. Центр. арх. № 13204, с. 345–346. Привилей подтвержден 9 февраля 1522 года.

Сборник Имп. р. ист. общ. XXXV, 470.

Мы останавливаемся на этих, по-видимому, посторонних, вопросах, потому что всегда роль и деятельность выдающихся личностей, каким был Константин Иванович, совершается на подготовленной уже почве – путем опыта положительного или отрицательного; личность только выражает запросы внутренней жизни, зародившиеся в той массе мелких неизвестных деятелей, которыми создается история, как последовательный ряд связных, но не логически-причинных явлений. Глинский же привлек к себе целую массу таких деятелей, взбудоражил всю русскую национальность в Литве, дал их инертным помыслам движение – с точною и определенною целью.

Князья Глинские – татары, перешедшие в Литву при Витовте, принявшие православие и наделенные поместьями в Киевском воеводстве)Лит. метр., Кн. зап. VI, 110).

Акты З. Р., I, 369 и др.

Л. метр., Кн. зап. VI, 460–461.

Bielski. Kronika, л. 285–286. В деле Ильинича, весьма возможно, была заинтересована и Елена Ивановна, которая еще в 1501 г. жаловалась на обиды, причиняемые Ильиничем ее именью Контягинскому; при разборе этой жалобы (24 июля) оказалось, что Ильинич насильно захватывал земли, прогонял подданных Елены и нарушал границы (Лит. метр., Кн. зап. VI, 393–394). Ильинич был зятем Заберезинского, Дрозд – дядей Глинского (по женской линии).

Антонович. Киев, его судьба и значение в XIV–XVI в. Киев. старина, 1882, I, 21–23; добавления из Стрыйковского, Быховца, Гваньини и др.

Акты Ю. и З. Р., I, 29; Danił. Sk. II, № 2168, с. 272 под 1505 г.

Акты З. Р., I, 356–357.

Ibid., I, 351–353; Витебск. старина I, 36.

Акты З. Р., I, 209 (первый привилей), 347 (второй); Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2164, с. 270–272; Муханов, Сборник, 135–139 (третий).

Собрание древн. грам. гор. Вильны… I, 14–16; Вильна освобождается от военной службы за постройку каменных стен вокруг города.

Balinski і Lep. Star. Polska, IV, 681. Хорошее изображение положения Литвы в это время дает Крашевский (Hist. m. Wilna, I, Wilno. 1840, s. 185).

Акты З. Р., I, 371–374.

Stryjk. II, 330–331, характеристика на с. 338; Bielski, Kronika, л. 286 на об. и л. 287; Danił. Sk. II. № 2174, с. 272–273 – завещание Александра; Соф. врем. II, 277–278.

Карамзин, VІІ, 13–14; Decius, De Sigism. r. temp. LIX, Stryjk., II, 339; Bielski, л. 287 на об. Сигизмунд находился только в 8 верстах от Вильны, когда получил известие о смерти Александра.

Кроме необъяснимой иначе враждебности Сигизмунда к Глинскому, благоволения его, на первых порах, к католикам, столкновения с радою в 1522 (собств. в 1512 г.), на это указывает и характерная особенность в титуле.

Александр писал: «…нам оставши господаром на отчине нашой на великом княжестве Литовском…» (Акты З. Р., I, 123); Ян Альбрехт: «Nos tanquam verum haeredem et legitimum successorem…» (Vol. Legum., I, 110); Сигизмунд I: «…Omnium Praelatorum et Proceruni Regni, immo verius totius senatus Nobilitatis et populi consensu diadema capiti nostro imponeretur…» (Ibid., 162), – несмотря на то что избрание всех троих совершилось одинаково и все они имели равные права на престол.

Хорошо у Gwagnin'a, I, 119.

Напр., в 1534 г. Иван Ляцкий и кн. Бельский (Ibid. II, 102). О возвращении обратно отъехавших в Москву скажем ниже, при повествовании об Оршанской битве. Черты характеристики Сигизмунда у Карамзина (VII, 48–49) ошибочны.

Гродно 7 декабря 1506 года (Daniłowicz, II, № 2177, с. 273–274).

Сборник… XXXV, 482–484 – в марте 1507 года (Акты З. Р., II, 14–18).

Луцкое – на 2 года за 1600 коп гр., минское на 3 – за 600, киевское на 2 – за 1400, брестское на 2 – за 2000 и т. д. (Акты 10 и З. Р., II, 114–118; Л. метр., Кн. зап. VIII, 84–97).

Bielski, л. 288 на об. Всего было уплачено 322 100 золотых, т. е. более 780 т. рублей – при тогдашней дороговизне денег.

«Устава» Вил. сейма 2 февр. 1507 г. (Акты З. Р., II, 8–10). Указ о сборе серебщизны – 1507 г. 18 марта (Ibid., 18–19) и Daniłowicz, II, № 2180, с. 275 (вернее) у него же (№ 2189, с. 276) грамота шляхте Виленского повета о приготовлении к войне против Москвы.

В первые годы царствования Сигизмунда набеги совершала одна «вольница», плохо вооруженная и сравнительно малочисленная. Крупные вторжения произошли только четыре раза: в 1508, 1512, 1519 и 1527 гг.

Daniłowicz, II, № 2179, 2181, с. 275; Акты З. Р., II, 13–14; 47–52; Сборник… XXXV, 521.

Акты З. Р., II. 6; Daniłowicz, II, № 2239, с. 287; быть может, наданье находится в связи с письмом Елены к Василию III, – ответ, июнь 1507 г. (Акты З. Р., II, 24–26).

Ibid., II, 26–27. Лит. метр., Кн. зап., VIII, 157–158.

Опис. рукоп. Киевск. дух. академии, 205.

В замке было тесно, ворота поздно открывались и рано запирались, так что службу совершать было очень неудобно (Вил. арх. сб. I, 7). Здесь грубая ошибка в заглавии – при Александре, который умер почти год до этого. Церковь была перенесена только в 1562 г. (Ibid., 280).

Акты Вил. а. к. II, 2–4.

Bal. і Lip., III, 513.

Лит. м., Кн. зап. VIII, 158.

Daniłowicz. Skarbiec, II. № 2197, с. 278.

См. Приложение, № 2.

Сборник Имп. р. и. общ., XXXV, 322–324.

Сборник… 330.

Летописец Архангелогородский, 175–176, слова которого почти буквально повторяет Брянцев (История Лит. госуд., 307), но запутывая ход событий.

Зап. о Московии, 21; Карамзин, VII, прим. 24.

В передаче Курбского все приписывается Св. Димитрию: «Той святый (Димитрий Прилуцкий) Князя Константина от многолетних его вериг свободил, ими же был связан по рукам и ногам, и иссохшие уже ему руце прикосновением ему исцелил», за что Острожский до самой своей смерти прославлял и весьма уважал святого (Карамз., VII, прим. 24).

Весьма возможно, что между освобождением Константина Ивановича и дачей записи он сражался против татар, что и могло побудить московское правительство покрепче привязать к себе даровитого князя. Вообще в этом периоде трудно восстановить даже хронологически последовательную нить событий.

Собрание госуд. грамот и договоров, I, 403–404.

О жизни К. Ивановича в плену и о его бегстве см. Niesiecki, Herbarz Polski (Lipsk., 1841) VII, 180; Wapowius, Scriptores renun Pol., II, 82 – «qui ex carceribus ipse stupendo miraculo non multo antea (т.e. 1508 г.) effugerat»; Герберштейн, Зап. о Московии, 21; Cromerus, De origine et reb. gest. Pol., pag. 660 – по Герберштейну; Stryjkowski, II, 345; Kojalowicz, Hist Lith., II, 322–323 – очень хорошо и правильно; Карамз., VII, 15; Narbutt, Dzieje nar. Lit, VIII, 379. Wolff (Kniaziowie… 347) говорит, что Острожский прибыл в Вильну 25 сентября 1507 г.

О времени бегства нужно заметить следующее. Грамота в Актах З. Р. (II, 7–8), датированная 20 января 1507 г., упоминает об Острожском как ожидаемом с волынскою силою на помощь Минску – очевидный анахронизм: заручная запись Острожского дана 18 октября 1506 г., полагаем месяц на пребывание в Москве, месяц на поездку по войскам (ибо слишком быстрый объезд мог возбудить подозрения), месяц на прибытие в Литву и ознакомление с положением дел, месяц на сбор войск и уведомление рады – итого 18 февраля. Значит, грамота не могла быть дана раньше 1508 года. Далее, 13 августа 1507 года гетманом состоит еще Стан. Петр. Кишка (Акты З. Р., II, 27–28), а 26 ноября того же года – Острожский (Ibid., 30–31). Рада, во главе с Н.Н. Радивилом, 5 января была в Мельнике, грамота же дана 20 января в Вильне – переезд очень скорый, ибо король оставался в Мельнике еще 6 января (Ibid., 6–7). Воеводой троцким назван Григ. Станиславович (Остикович), а эту должность в 1507 г. занимал Н.Н. Радивил (младший), Остикович же получил ее в 1511 году (Ibid., 6, 36, 82). Остальные подписи также неверны, так что грамоту нужно отнести к 1513 или 1514 году, к последнему особенно, так как обстоятельства того времени вполне соответствуют содержанию грамоты. Макарий (IX, 165), допустив дату издателей, запутался в вопросе о времени посвящения Иосифа, к которому адресована грамота, в сан митрополита.

Так следует из передаточной грамоты на эти старостства кн. Роману Андр. Сангушко от 26 января 1517 г., «…потом, как его милость, князь Костентин в руки неприятеля нашого Московскаго попал на службе его милости земской, брат наш дал был тыи замки в держанье некоторым княжатом; а потом, как его милость з рук неприятельских к нам выехал, и мы тыи замки вземши к нашим рукам, за ся его милости дали держати до его живота…» (Акты Южной и Зап. Р. II, 128–129). Во всех этих званиях Острожский впервые упоминается 12 ноября 1507 г., в королевском извещении относительно дачи Берендею земель в Кременецкой волости, значит, эти звания ему были даны гораздо раньше (Лит. м., Кн. зап. VIII, 185).

Акты Ю.-З. Р., II, 113–114. Очевидно, король был рад случаю перевести Янушевича на староство Владимирское, второстепенное на Волыни, ибо Янушевич получил Луцк не по заслугам, но за деньги (Arch. Sang. III, 56–57) и не внушал доверия.

Акты З. Р., II, 27–28 и 30–31. Гетманство было возвращено Острожскому между 12 и 26 ноября (Л. м., Кн. зап., VIII, 193).

В бытность Острожского в плену его именьями управлял зять, кн. Андрей Александр. Сангушко, и управлял хорошо, см. Arch. Sang. III, 38–39 – раздел имений Острожских и Заславских 10 сентября 1506 г.

Прерогативы власти гетмана (Акты З. Р., II, 36–37).

«Во имя Божье, станься. Естли з низшого ряду посполитый человек приходить для своих цнот к вышшой чти, а простые годностью шляхетства доступають: за правду достойно есть, освецоность княжатства, для мужества и высоких заслуг, чтями и умноженьем заплаты уяснить. А прото… иж вбачивши глубокость веры, и непорухомую сталость, и мужства терпливость, и нелютованье горла напротивку неприятелей светло-уроженого князя Константина Ивановича Остросского, гетмана великого князства Литовского, старосты Луцкаго, Браславского и Виницкого, Маршалка Волынское земли, и хотячи ему, з ласки нашое панское, некоторую потеху, для таковых его высоких послуг, вчинити и тым его накладом некоторую заплату вделати, – пожаловали есмо ему именье в Киевском повете, на имя Чуднов…» Акты З. Р., II, 30–31; Archiwum Sanguszkòw, III, 49–50, отодвигает дачу этой грамоты на два дня раньше – к 24 ноября. Чуднов – ныне местечко Житомирского уезда, Волынской губернии.

Акты З. Р., II, 31 и Акты Ю. и З. Р., II, 121.

Обо всех этих наданьях – Акты З. Р., II; 32–33; Bal. і Lip., Star. Polska, III, 518–519 (лучшая редакция грамоты о Звягольском замке). О Дубне – Arch. Sang., III, 50–53; грамота на построение замка была дана еще 6 июня 1498 г., но, очевидно, не была выполнена (Ibid., I, 114–116; подтверждения – Ibid., III, 53–54). О луцком мыте – Акты З. Р., II, 33; оно было сдано в аренду краковскому бургомистру Бонарю за 1600 к. гр. (Ibid., II, 142–143).

Киев, его судьба и значение в XIV–XVI вв. (Киевск. ст., 1882, I, 21).

В движении участвовало очень мало коренных западнорусских князей; Глинского же, род которого культивировался в Литве только с XV в., невозможно мыслить носителем древнерусских княжеских традиций, совершенно чуждых его роду.

Рассказывая о краковской коронации Сигизмунда, Деций прибавляет: «…Кроме того, было много князей литовских. Insignior caeteris Michael Glinskeu fuit, cujus apud Alexandrum summa, autoritas, etiam usque ad invidiam non sine reip. (ublicae) ineommodo creverat». (De Sigism. reg. temp., LXI).

Акты З. Р., II, 5–6. Обещание никогда не сменять с Новгор. воеводства, предоставление слишком высокой чести, обещание не внимать больше доносам слишком прозрачны и недипломатичны.

Decius (LXII) говорит, что свидание было 27 марта (Stryjkowski, 11, 343).

Карамз., VII, пр. 27 из «Архивного летописца» и «Русского временника».

Акты З. Р., II, 27–28. Московские полки открыли войну переходом границы 29 апр. (Соловьев, И.Р., V, 308).

О смуте Глинского: Decius, De Sigism. reg. temp., LXI–LXV; Bielski, Kronika, л. 288 на об.; Stryjk., IL 342–347; Акты З. P., II, 22–23; Сборник Имп. р. и. общ… XXXV, 487; Соловьев, V, 308–315; Карамз., VII, 15–22; Szujski, 166, 168; Антонович, Киев… Киевск. ст., 1882, 1, 24–25; летописи этого времени коротко говорят о смуте. Об участниках смуты – Wolff, Kniaziowie… 81–82; 370.

Daniłowicz, II, № 2196 и 2198–2205, с. 277–278; Акты З. Р., II, 41–42; 47; Любавский, Областное деление… 162; Зельверович, Лит. метр., 12–13; Акты Ю. и З. Р., I, 43–44, 47; Петров, Опис. рукоп. Киевск. ак., 201.

Акты Вил. арх. ком., XIII, 9–17; Любавский… 163.

Акты З. Р., II, 56–57; Юрий Монтовтович, (силою?) сменивший Ивана Глинского, очевидно, умер.

Сохранились известия о пожалованиях Острожскому (см. выше) и кременецкому наместнику Якову Монтовтовичу (Bal. і Lip., Star. Polska, III, 516–517; Млыново).

Акты Зап Р., II, 39–48; Сборник… 480 и далее.

Акты Зап. Р., II, 36–37, о власти гетмана сравни ibid., 27–28 и Daniłowicz'a, II, № 2233, 285–286; Archiwum. Sang. III, 55–60. Константин Иванович был в Остроге 2 апреля 1508 г. Дом дан 9 июня; раньше он был дан Глинскому Александром, находился против Яновского костела – впоследствии «константиновская каменица», а ныне – дом чиновников Виленского генерал-губернатора, № 106.

Чтобы задобрить смолян, Сигизмунд во время своего пребывания в городе между прочим произвел три наданья Спасскому монастырю (Л. метр., Кн. зап., VIII, 237–239).

Об этих походах хорошо у Соловьева – V, 310–314; Decius, LXVI; Wapowius (действия Острожского у г. Белого) – Scriptores rerum Pol. II, 81; Stryjk., II, 348–350; Bielski, л. 289 и др.

Malinowski і Przezdziecki. Zródła do dzejów Polskich. II, 387–388.

Памятники врем. киев. К. IV, отд. II, с. 179–181.

Акты З. Р., II, 53–57.

Decius, LXVII; Stryjk., II, 351.

По ходатайству Острожского Дашковичу было возвращено его прежнее староство – Канев и Черкассы (Кулиш, История воссоед. Руси, І, 45). Так как Дашковнчу были возвращены его прежние именья, между прочим Вонячин, то Острожский выпросил у короля его временным владельцам, Берендеям, другое именье – Кузьмин, Кременецкой волости. Княгине Иулиании Гольцовой он выхлопотал у короля грамоту, освобождавшую ее от подозрений в участии в измене Глинских (Зельверович, Лит. метр., 17–18; Акты З. Р., II, 63–64). Дашкович перешел в Литву до окончательного заключения мира, так как грамота, о Вонячине помечена 29 сент. 1508 г. (в Смоленске).

Arch. Sang., III, 64–65.

Л. м., Кн. зап. VIII, 248.

Ibid., VIII, 319–320, Arсh. Sang., III, 66–70. Дата: Львов, 1509 г., 16 ноября.

В летописях – Паулиос, Палюс, Polusius Roxanus.

Decius, LXVII; Wapowius, Script, r. Pol., II, 82–83; Bielski, л. 289 на об., Stryjk., II, 351; характерно у Стебельского, Zywoty… III, 54.

Słownik geograficzny Krò1. Polskiego. Warsz., 1886. Т. VII. С. 684.

Акты Зап. Р., II, 57. Всего Константин Иванович задолжал разным лицам до 7000 руб., сумму, по тогдашнему счету очень значительную. Между тем его староства были разорены (Ibid., II, 28), именья опустошены татарами.

Акты Зап. Р., II, 57–58. Даты нет; мы руководствуемся указанием на то, что киевским воеводой был Юрий Монтовтович, упоминаемый в этом звании с 1 сентября 1507 г. (собственно, с января, так как он заменил И.Л. Глинского) по 13 авг. 1508 г.; 20 июля 1509 г. воеводой был кн. Юрий Александрович Гольшанский. Сверх того – на постановлениях виленского собора (подписаны 18 янв. 1510 г.) печерским архимандритом подписался Иона.

Интересен подсчет «именья» Вассиана, показывающий, насколько состоятельны были печерские настоятели. У Вассиана было отнято: деньгами – 137 коп 30 гр. и 85 золотых; вещами – 5 лошадей стоимостью в 52 копы, три жемчужины, каждая величиною в лесной орех, две куньих шубы с 48 серебр. пуговицами, 15 шкурок бобровых, 12 лисьих, 10 куньих, 5 дорогих ковров, 3 фунта телку и т. д., кроме пряностей и сухих фруктов, предназначенных в подарок королю.

Malinowski і Przezdiecki. Zrödla do dziejow Polskich. II, 424–425. Помеченный здесь 1514 г. неправилен, так как не соответствует ни индикту (12), ни титулу Острожского, ни семейному положению – у Константина Ивановича еще ожидаются дети, тогда как в 1513 г., у него был уже сын Илия (Вил. археогр. Сб. IV, 2). Сравни: Stecki. Miasto Röwne. Warsz., 1880. С. 5.

См. прим. 280.

Теодорович. Ист. – статист. опис. церквей и прих. Волынск. еп., II, 639, если верить не вполне точному рассказу автора. Сильно укрепленный Острожский замок был расположен на «Судовой горе», откуда открывался восхитительный вид на долину р. Горыни, р. Вилию и м. Межиреч. Описание замка, построенного еще Василием Красным, – О. Левицкий. Анна-Алоиза, кн. Острожская, Киевск. стар. 1883, VII, 247–248.

Arch. Sang., III, 67. На 5 лет, за 200 коп гр.

Виленск. археогр. сб., IX, 418–421.

Лит. метр., Кн. зап. VI, 15–16.

Интересно также, что Путятич завещает отпустить на волю перешедших к нему «в трудностях» и выкупить на 60 коп гр. татарских пленников. Весь денежный расход по завещанию Путятича равнялся 294 коп. гр.

Митр. Макарий (Ист. р. ц., IX, 151–159 – об Ионе) относит смерть его к концу 1507 г. Последнюю грамоту м. Ионы мы имеем от 20 июля 1506 г. Сборник И. р. ист. общ., XXXV, 479, а королевское подтверждение его завещания дано 9 июля 1507 г. (Л. м., Кн. з., VIII, 158). Иосиф Солтан наречен митрополитом в присутствии крестового священника патриарха Иоакима 10 мая 1507 г., вероятно, ввиду слабости и болезни м. Ионы – см. Вест. Зап. России, 1866, VII, ч. I, с. 3, прим.; Коjałowiez, Miscellanea, 48; Кревза; Оборона унии, Русск. ист. библ. IV, 237, Pelesz, Geschichte d. Un. I, 494–495; Евгений, Опис. Соф. соб., 117. Замечательно, что все эти авторы, кроме Макария, относят правление Ионы к 1519–1523 гг., т. е. после смерти Иосифа Солтана.

Солтаны были в родстве с Тышкевичами, Горностаями, кн. Чарторыйскими, кн. Буйницкими, позже – с Четвертинскими. Имения их были весьма многочисленны и обширны; главнейшие: Напорти, Волчин, Кленики, Жировицы, Почепово, Затурепск, даже Евье и часть Несвижа. См. Вил. центр. арх. № 12806, л. 149–150; Акты З. Р., I, 102; II, 211; Акты Вил. арх. к., 20; III, 275; Bal. і Lip., Star. Polska, IV, 552 и мн. др. Брат (?) м. Иосифа был подскарбием дворным, а племянник – видным военным.

Белецкий (Родопроисхождение м. Иосифа Солтана, Лит. еп. вед., 1895 г. № 40–45 и отд. оттиск) производит митр. Иосифа из незначительной и бедной боярской семьи (Логойской ветви). Основываясь почти на одном акте, и притом не вполне ясном, автор упустил из виду весьма важный акт, напечатанный Лебединцевым (Киевск. епарх. вед., 1873 г., отд. II, с. 315 – из архива Св. Синода); из этого акта видно, что матерью м. Иосифа была Василиса Тышкевич, оставившая сыну два именья – Всяжь и Колодезье, что две его сестры вышли: Марина – за Василия Горностая, Анна – за Александра Чарторыйского. Сословие же «бояр» тогда (кон. XV в.) еще заменяло «шляхту» – боярами назывались такие роды, как Пацы, Корсаки, Глебовичи…

От Александра Иосиф получил Тошилец, Батюты, Пыщево и др. По Виленск. археогр. сб. (IX, 8–9) грамота помечена 15 сентября 7014 г., инд. 7. Год неверен, ибо Александр умер 19 августа 1506 г.; преосв. Макарий (IX, 154) полагает 1504 г., что также неверно, потому что (1504+4): 15 = 8 инд., значит, грамота дана в 1508 г. Архим. Николай (Супрасльский Благовещ. мон., с. 488) говорит, что в подлиннике стоит 7012 г., но и это неверно, ибо седьмой индикт окончился 31 авг. 1504 г. Дача Сигизмундом Иосифу сельца Капустинского 18 июля 1507 г. (Акты Зап. Р., II, 27); сельцо было дано «до воли господарское» воеводою смоленским, Юрием Глебовичем, а король только подтвердил наданье.

Мнение, что Иосиф до принятия монашества назывался Александром, служил в военной службе, оказался очень хорошим полководцем и обратил на себя внимание, ошибочно. Кажется, военным был племянник Иосифа, сын подскарбия дворного, владелец Жировиц, умерший в 1549 г. См. Жировицкий помянник (Опис. рукописей Вил. публ. библиотеки, 187 и 287); Вест. Зап. Р., 1866, VII, I, прим. на с. 3.

Акты З. Р., II, 7–8.

Вестн. З. Р., 1865, т. I, ч. II, 159; Вил. арх. сб., IX, 6–7. Супрасльскому монастырю Иосиф отдал данные ему Александром села Топилец, Батюты, Пыщево.

По Макарию (IX, 166), Иосиф был рукоположен между февралем и сентябрем 1509 г. До созвания собора Иосиф устроил несколько церковных дел: по его содействию оршанские священники получили от короля дозволение ходить за московский рубеж для сбора на церковные нужды; виленским торговцам был выдан подвижной антиминс на случай поездок за границу и некот. др. (Акты З. Р., II, 159–160 и 66–67).

Кроме обычных неурядиц между епископами и соборянами, в области патронатства возможны были такие факты: 15 апр. 1509 г. король грамотою на имя старост Подолья и Галиции предоставил латинскому львовскому архиепископу право избирать наместника православной митрополии – Turgenevius. Suppl. ad. Hist. R. Mon. 137. Это право латинский епископ удерживал до 1539 г. (Ibid. 138, 140).

Библ. иностр. пис. о России. I, 20. Достоверность этого свидетельства довольно подозрительна: Контарини был в Луцке 24 марта, а этот день в 1474 г. падал на четверг пятой недели Великого поста, значит, никакой свадьбы быть не могло.

Акты З. Р., II, 62–63.

Ibid., 100–101.

Ист. Р. ц. IX, 168–174.

Это нелепое правило, против которого так горячо ратовал приснопамятный Скрипица, было принято в Москве в 1503 г., подтверждено на Стоглавом соборе и отменено Св. Синодом в 1723 г.

Евгений. Опис. Киево-Соф. собора, прим. 10, с. 40–48; Р. Ист. библ. IV, 5–18; подлинник хранился в Печерской лавре еще в 1632 г. Синопсис, albo krotkie spisanie praw, przywilejów, swobody… 1632 (в Вил. публ. библ.).

Николай. Супрасльский Благовещенский монастырь. С. 24–26. Грамота подписана митрополитом, тремя епископами, двумя архимандритами, одним протопопом и несколькими попами. Интересна подпись: «Филиппос, священноинок, наместник Константинопольскаго патриарха» – значит, патриарх хорошо знал о соборе, но его посол прибыл post factum.

Вил. арх. сб., IX, 16–19; Николай, Супр. Благов. м., 20.

Boniecki. Poczet rodów… 79.

Arch. Sang., III, 80 и 83. Этот уряд дан Острожскому в 1511 г., между 5 марта и 18 июня, когда мы видим его подпись без этого титула и с последним. Звание «пана», впоследствии – каштеляна, в этом периоде начало сводиться к простому титулу; раньше «пан» был вождем вооруженных сил соответствующего воеводства и комендантом города.

Степань хотя и перешла к Острожскому по разделу с кн. Ал. Гольшанским, но она была королевским именьем (Лит. м., кн. ХІ, 56–57; Arch. Sang., III, 83–85; Bal. і Lip., Star. Polska, III, 519–520; Любавский, Областное деление… 117). Кулиш (Ист. восс. Р. I, 29–30) отмечает, что право распоряжаться боярами было необычайным, данным в первый раз.

Daniłowicz. Skarbiec, II, № 2231, с. 284; Arch. Sang., III, 80–81; 86–88; сравни с. 95.

Неизвестно, зачем уехал Острожский из Бреста, где он был еще 2 июля (Daniłowicz, ІІ, с. 283–284). Грамота короля от 22 июня 1511 г. (Arch. Sang., III, 86) показывает, что он уехал «на службу». В чем она состояла – не знаем, но едва ли это были татары, ибо в декабре мы видим Конст. Ивановича в Луцке закончившим выкуп у кн. Януша Сангушки родовых имений кн: Острожских – Студенки, Ступна и Мощаниц (Ibid., 92–93).

Акты З. Р., II, 93. Дата: Острог, 1511 г., 28 августа.

Акты З. Р., II, 81–82; сравни I, 189–191; Акты Витеб. арх. к., I, 356–359.

Вил. арх. сб., VI, 149. Эта ссылка Поцея тем более замечательна, что грамота 1511 г. была подтверждена Стефаном Баторием (25 февр. 1581 г.) и Сигизмундом III (22 февр. 1605 г). Полный текст грамоты – Skarga, Prawa і Przywileje… 20–23.

Акты З. Р., II, 84–85. Грамота дана 5 июля, за 23 дня до смерти Вассиана (1511 г. 28 июля). Неудивительно, что он «правоватися не хотел»!

Вил. арх. сб., VІ, 4–5.

Ibid., VI, 5–12.

Ibid.,VI, 33 и 45.

Л. м., Кн. зап., IX, 45. Грамота помещена в приложении № 3.

Васильевский (История г. Вильны, в Пам. старины в зап. губ. Батюшкова, т. V, 30 и 90) не называет источника, откуда он заимствовал эти сведения. Рисунок построенного Острожским собора – Батюшков, Литва и Белоруссия.

Л. м., Кн. зап. VIII, 281–282 – дата: сейм, 1511 г., 13 июня; Daniłowicz. Skarbiec, II, 2233, с. 285–286. Дата (Брестский сейм, 1512 г., 13 июля; инд. 10) ошибочна, ибо год не соответствует индикту, да и последний не уверен.

Упомянутое письмо к Сапеге (Акты З, Р., II, 93).

Rocznik Swigtokrzyski (Bielowski, Mon. Pol. Hist., III, 96–97) битву полагает 18 янв.; Decius, LXXXI–LXXXIII; Bielski, Kronika, л. 291 на об. – 292; Wapowius; Script. rer. Pol., II, 107–108; Gwagnin, 119–120; Stryjk., II, 365–371; Sarnjeius, Annales Pol., у Длугоша, 1202–1204; ПСРЛ, II, 366 и др.

Насколько упорна была эта битва, указывает Стрыйковский, который еще в 1574 году видел на месте ее обломки оружия, выпариваемые крестьянами.

Bielski. Kronika, л. 291; Кулиш. Ист. восс. Р. Д. 52.

См. прим. 293.

Кроме указанного раньше, имеющего иную цель, подтверждения на некоторые данные раньше именья – Мокрое, Костенец, Болжвичи и др. – Arch. Sang., III, 95. Едва ли эти подтверждения можно поставить в связь с победой – последняя была 28 апр., а подтвержденья даны 29-го – слишком короткий срок даже для гонцов.

По крайней мере, официально он не носил этого титула (Arch. Sang., III, 105–106).

Arch. Sang., III. 105–106. Весьма возможно, что сопротивление рады королю, о котором говорит Kojałowiez под 1522 г., имело место именно теперь, при даче Острожскому Виленской каштелянии.

Пам. Киевск. врем. комм., IV, отд. II, с. 179–181; о более ранних ходатайствах – Акты Лит. метр., I, 152, 155, 158.

Хотя прямых указаний на непосредственное участие Оетрожского в этом деле не сохранилось, но мы с положительною достоверностью говорим на основании Сбор. Имп. р. и. общ., XXXV, 83–84, Актов З. Р., I, 124 и II, 28. 67; Stryjkowsk'ого, II, 351 и др. О размещении по Литве князей и панов – у Любавского в различных местах, Опис. рукоп. Румянц. музея, 118; Акты Ю. и З. Р., I, 39; Вил. арх. сб., III, 4–5; Bal. і Lip., Star. Р., разл. и мн. др.

Акты З. Р., II, 38. Основываем свое предположение на времени даты – Новгородок 7 июня 1508 г.

Л. м., Кн. зап. IX, 35. Акты Ю. и З. Р., II, 126. Дата 1511 г. 10 марта.

Л. м., Кн. зап. VIII, 375.

Акты Ю. и З. Р., I, 43–44; 47; II, 126; Arch. Sang., III, 96–97; Bal. і Lip., Star. Polska, III, 526; Антонович, Грамоты Вел. кн. Лит., 44–46. Эти наданья мы связываем с именем Острожского как потому, что на это есть прямые и косвенные указания, так и потому, что по званию старосты луцкого и маршалка Вол. з., он мог и не дать королевских наданий, что в Литве было вполне возможно (см. Любавский. Обл. дел. 86, 92. 167 и др.).

Акты З. Р., II, 71.

Arch. Sang., III, 97–99.

Акты Вил. арх. к., VII, 2.

Вестн. Зап. Р., 1870, IX, с. 47–49.

Акты З. Р., II, 103.

Ibid., 109–110 и Пам. Киевск. врем. к., IV, 1, 31–33.

Акты. Вил. арх. к., I, 125 и 63–64.

Собр. др. городов Вильны… II, 146–147; Собр. др. гр. городов Минской губ., 6–7; Акты Ю. и З. Р., I, 39. 45–46; II, 126; Акты З. Р., II, 45; особенно Архив Ю.-З. Р., ч. I, т. VI, 10–20; Вил. арх. сб., II, 6; Петров, Опис. рук. Киевск. дух. академии, 205–206 и особ. 191 и мн. др.

Славянскую надпись на стенах церкви («1513») видел Перлштейн и понял как год возобновления (Киевск. стар., 1883, VII, 371).

Вил. арх. сб., ІV, 1–2. Вторая грамота датирована правильно, первая – нет. По списку Добрянского (Опис. рукоп. Вил. публ. б., 4–5) в титуле есть «пан виленский». Но в 1508 г. Константин Иванович не только не носил этого титула, но и не имел сына Ильи, так как еще не был женат. Поэтому ввиду отсутствия индикта и буквального сходства обеих грамот, мы относим первую к тому же 1513 г. (Arch. Sang., IV, 1 – дата 1511 г.).

Decius, LXXXV, говорит, что Елена умерла 29 января.

Акты З. Р., II, 108–109; Вил. арх. сб., III, 10.

Вероятно, во второй половине 1512 г.

Литовцы боялись, как бы Елена не уехала в Москву; Браславль же был недалеко от Псковской области и позднее часто подвергался нападениям со стороны псковских отрядов.

Акты З. Р., II, 110–111. Сборник Имп. р. ист. общ., XXXV, 497. 523–525; Stryjk., II, 73; Bielski, л. 292 на об., сообщая о смерти Елены, прибавляет: «która wyelekroć uciekała do Moskwye, ale yą zawżdy wracano do Wilna».

Папа Александр VI упрекал кн. Александра за его обещание Иоанну о неприкосновенности религиозной свободы Елены и требовал, чтобы он всеми силами привлекал ее к латинству. От еп. Табора папа требовал, «ut eandem Helenam inducat quibus poterit suasionibus». Юлий II только ввиду военных неудач Александра позволил на некоторое время прекратить попытки к обращению Елены в латинство, но к коронованию Александра королем они опять усилились. Teiner. Vet. Mon., II, 288–290; 319–320. Bielski (л. 285) отмечает, что Елена не была коронована, и добавляет: «Wssakże na zamku myażła swoye kaplice obyczayem Ruskim, ale przed organy ucyekała z koscyoła, zowąc ye dudami».

Ее ходатайства за мужа пред отцом мы уже видели. В 1507 г. она просила брата, Василия III, о примирении с Сигизмундом (Акты З. Р., II, 24–26). В 1496 г. Иоанн посылал к ней, чтобы она противилась предполагаемой отдаче Киева Сигизмунду (Сборник… 224).

Елена особенно облагодетельствовала кн. Матфея Никитича Головчинского, человека очень скромного и весьма религиозного; он получил: Княжин, Ездно, Струну, Стоятишки, Швинтинники (Свенцяны?), Ганусово и Шклякгерово (Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2214–2215, с. 281 и Акты Ю. и З. Р., I, 29, 34–35). Крупное наданье получил Иван Сапега (Mal. і Przezdz. Zródia, II, 389), Унковский – пригородное поместье Маркуци (Живописная Россия, III, 162); о других см. у Любавского (Обл. деление… 83, 90 и др.).

Kraszewski. Wilno od początków jego… I, 205.

В Польше и Литве были настолько уверены в безопасности от татар, что король 1 мая 1513 г. счел возможным сложить чрезвычайную подать, установленную для защиты русских земель от татарских набегов (Арх. Мин. ин. д., отд. лит., № 73),

Сол. V, 332–334. Еще в октябре 1512 г. из Москвы по поводу обид Елене был прислан в Литву гонец, задорный тон которого ясно показывал, что в Москве война с Литвою была уже решена, и поэтому не стеснялись требованиями (Акты З. Р., II, 104–108).

Соловьев, V, 334–335; Stryjk., II, 374.

Общее письмо рады в Москву, к боярской думе, 1513 г. 4 декабря! (Акты З. Р., II, 111); переговоры с орденом (Daniłowicz, II, № 2250–2256, с. 288–289); срав. № 2235, с. 286, где ливонский магистр советует Великому магистру снабдить города и замки живностью и т. д.

Окружная грамота Сигизмунда (Акты З. Р., II, 114–115 и Лит. м., Кн. зап., VII, 268). Соловьев (V, 335) говорит, что Василий Иванович выехал из Москвы 8 июня, и осада описывается так, что начало ее (29 июля) произошло при князе, и продолжалась она один день. Указанная же грамота написана 24 мая и говорит, что Москва обложила Смоленск «по свитом Николе о тыждень», т. е. 16 мая. Склоняемся на сторону чисел грамоты.

Сол., V, 335–338; Stryjk., II, 375 – очень подробно об измене гарнизона; Bielski, л. 292 на об., Герберштейн, 23 и 108. Ввиду гибели смоленских архивов в 1812 г., относительно нашего периода местные историки представляют из себя только повторение летописей, Карамзина и Соловьева, с небольшими дополнениями из местной топографии (Мурзакевич. История г. Смоленска; Никитин, то же; Писарев. Смоленск и его история).

1-я Псковская летопись (ПСРЛ, IV, 290).

См. Акты З. Р., II, 163–166. О положении пленных в Литве см. «Записки о Московии» Герберштейна, 25.

Вот почему оршанских пленников было так мало в литовских королевских замках, что подало Соловьеву повод сомневаться в правдивости чисел письма Сигизмунда I к Великому магистру (Supplem. ad. Н. R. Mon., 363–364; Сол., V, 339, ср. Stryjk., II, 384. Ср. Акты З. Р., II, 163–167; 171). В 1519 г. по литовским замкам сохранялось еще свыше 300 оршанских пленников (Л. м., Кн. зап. XI, 43–50).

Об Оршанской битве и Смоленском походе мы приведем только главнейшие источники и пособия: Supplem. ad. Н. R. М., 363–364; Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2265, с. 291; Супр. лет., 149–154 – похвальное слово Острожскому, очевидно, под свежим впечатлением события; Decius (LXXXVI – ХСІІ) говорит, что Смоленск взят изменою; ПСРЛ, IV, 137 и 290; Wapowius, Script, rer. Pol., II, 119–120; Герберштейн, Зап. о Московии, 23–26; Bielski, л. 293; Gwagnin; 120–121; Летописец Архангелогородский, 185–187; Cromerus, De origine… 684; Stryjk., II, 378–385; Sarnicius, Annalles Pol. et Lith. – II т. Длугоша, 1205–1207. Никон. лет., VI, 202; Киевск. лет., в Сборнике летописей относ. к ист. Ю. и З. Р. (Киев, 1888) – с. 74; Bal. і Lip. Staroi. Р., IV, 680; Соловьев, V, 339–341; Kraszewski, Wilno… I, 206–207. Карамзин, Нарбутт, Иловайский и прочие историки ничего не дают нового об этом походе.

Ист. Р., V, 341.

Balinski і Lipinski, Р. Star., IV, 680, прим.

Акты З. Р., II, 117–118; Stryjk., II, 385–388; Arch. Sang., III, 235–236.

Daniłowicz, II, № 2264, с. 291; Arch. Sang., III, 245.

Особенно восторженное и подробное описание Венского съезда у тяжеловатого Бельского (Kronika, об. 294 л. – об. 296 л.).

25 сентября 1514 г. Сигизмунд ядовито спрашивал его, действительно ли он участник союза против Польши (Daniłowicz, II, № 2266, с 292).

Stryjk., II, 386.

Teiner. Vet. Mon. Pol. II, 354–356 и 365–366.

Л. м., Кн. зап. IX, 157; Arch. Sang., III, 120–123; 129–131; 144–146; 151–152. Дорогобуж – над р. Горынью Острожского уезда, Волынской губ.; Онохово – в Слоним. у. Гродненской губ.; Гуры, под Вильною, около Рудомина. Острожский получил не все именье Гуры, но только часть его (Вил. центр. арх., № 5345, л. 21); Свитязь – Минской губ., Новогр. у. ок. Цырина. Вероятно, что в это же время Острожский получил им. Смольнины (Оршанского у., Могилевской губ.) – Акты З. Р., II, 146–147 – подтверд. грамота 1522 г., содержание ее дает довольно твердые основания для такого предположения.

Акты Зап. Р., II, 116; дата 29 июля 1514 года. О подтверждении земельных приобретений князя Януша Михайловича Сангушки и наданий короля князю Ивану Юрьевичу Заславскому (Arch. Sang., III, 109–110 и 119–120).

Акты З. Р., II, 170–171; дата 29 декабря 1514 года. Изо всех своих современников кн. М.И. Мстиславский был самым крупным церковным благотворителем. Из краткого подсчета видно, что он в разное время обеспечил до 12 церквей и монастырей. См. Акты З. Р., I, 201, 359, 364–365; II, 24, 29, 80, 119, 127–128, 158, 169, 206; Вил. арх. сб., II, 5, 7, 8, 9; Акты Ю. и З. Р., I, 26, 45; 60, 80 и т. д.

Вил. арх. сб., X, 3–4; 26.

Дана 30 ноября 1514 г. – «ipso die saneti Andree Apli.».

Эта весьма важная грамота напечатана с большими пропусками в «Собр. др. гр. г. Вильны»… II, 13–15. Год (1590) обозначен ошибочно. Полный текст напечатан в польском переводе у Skargi, Prawa і Przywieleje Cerkwi greciej uniekiej… Wilno, 1632, 24–26. Специальный историк Троицкого монастыря Щербицкий (Виленский Свято-Троицкий монастырь. Вильна, 1886 года, с. 5–7) почему-то совершенно забыл об этой грамоте.

Скарга, перепечатывая эту грамоту, объяснил факт по-своему: она, мол, дана «za czasu Iozepha Mitropolita gorącego Uirita» (Prawa i Przyw. 24). Сравни: Dubowicz. Hierarchia, 182–183.

В Вильне была еще и другая церковь Св. Николая – во имя успения его. Находилась она на углу нынешней Пятницкой улицы; впоследствии носила название «Деревеная» (Вилен. арх. сб., VI, 33 и 153; Вестник З. Р. 1867, V, III, 18; Живоп. Россия, СПб., 1882. III, 143). Никольская церковь, раставрированная в шестидесятых годах, ныне составляет лучшее украшение города Вильны.

Вил. арх. сб., X, 3–5.

Акты Вил. арх. к., XIV, 1–5. Игумен – ныне уездный город Минской губ., Богушевичи – местечко того же Игуменского уезда. Грамота эта весьма интересна сбивчивостью данных для определения ее подлинности, времени написания и происхождения. Датирована она так: Богушевичи, 1501 г. 27 июня. Но Константин Иванович в это время был не в Богушевичах, а в плену. Он назван «паном Виленским», значит, дело было между 18 июня 1511 года и 25 марта 1522 года. Есть подпись: князь Александр Овлочимский, староста пинский. Но князь пинский Федор Иванович Ярославич умер между 7 ноября 1520 года и 5 июня 1523 года, значит, Овлочимский, о котором неизвестно, был ли он старостою пинским, мог занимать этот уряд только в 1521 году, ибо Константин Иванович 11 марта 1522 года был уже воеводой троцким. Но в июне 1521 г. Константин Иванович был в Торуни с королем. Также неверны подписи: князь Якуб Массальский, воевода новгородский (этот уряд со 2 июля 1511 года по 5 октября 1530 года занимал Я.Я. Заберезинский) и Ник. Сем. Вишневецкий, ст. лидский, которому Константин Иванович продает именья. Последний кажется мифическою личностью, ибо такого нет ни в родословиях (Narbutta, Niesieckiego, Bonieckiego, Wolfla и наших личных), ни в списках должностных лиц (Boniecki и наши). По тем же основаниям нельзя приписать эту грамоту и Константину Константиновичу Острожскому. Кроме того, Игумен и Богушевичи только в одном этом случае упоминаются как именья Острожских.

С другой стороны, обстоятельность изложения, соответствие содержания с духом и обстоятельствами того времени, слог и способ письма заставляют не отрицать подлинности грамоты, а отнести эти противоречия на счет переписчиков и издателей. Лично мы относим написание грамоты к 1515–1516 гг. В Вилен. центр. арх. (№ 11809, 317–320) нам пришлось видеть оригинал, с которого перепечатана эта грамота. Оказалось, что это не подлинник, но копия, притом довольно поздняя. От продажи Игумена и Богушевичей Константин Иванович выручил 10 000 коп грошей.

Вил. Арх. сб., VI, 17–18. Дата 7023 г., 29 декабря, пнд. 3 – в переводе на современное счисление дает 1514, а не 1515, как в Сборнике; равно и «Вилна» = Вилейка, а не Вилия, которая именуется «Велия» (Vuelia – Герберштейн, Зап. о Моск., 206; Сбор. Имп. р. и. о., XXXV, 35, 42, 44. «А на реке на Велье, близь Видны…»). Замечательно, что память о построении этой мельницы Константином Ивановичем через 100 лет совершенно исчезла. См. суд Преч. собора с Гедройцем в 1640 г. (Акты Вил. арх. ком. XX, 327).

Акты З. Р., II, 111–120.

Одна из сестер Константина Ивановича была замужем за Сенькой Олизаровичем. По смерти мужа она переехала с дочерью в Острог, а именья ее поступили под опеку Константина Ивановича. Выдав племянницу за кн. Андрея Сангушку, а после его смерти – за Вишневецкого, Острожский удержал именья ее за собой, очевидно, выплатив Сангушке и Вишневецкому деньгами. Эти имения впоследствии причинили много беспокойства Илье Константиновичу и его вдове, так как Григорий Александрович Ходкевич, женившись на Вишневецкой, требовал имений по суду (Arch. Sang., IV, 270 и Boniecki, Pozet rodow… 231).

Л. м., Кн. зап. IX, 224; Arch. Sang., III, 126–127 и 134–135. Замечательно, что король, дав 15 сентября эти имения Сангушке, 16 сентября писал к Константину Ивановичу о том, что просьба его относительно племянника исполнена (Ibid., 127).

Arch. Sang., III, 133–134. Акты Ю. и З. Р., II, 128–129 – год 1517 здесь выставлен неправильно, так как не соответствует ни индикту, не событиям, в конце 1516 года Роман был уже убит, да и в конце января 1517 года король был в Вильне (Ibid., I, 52). Характерно, что в Архиве Сангушков грамоты датируются 2–3 днями раньше, чем по метрике. Очевидно, что туда грамоты заносились позже выдачи их и ставилось число вписки, а не выдачи.

Wapowski. Scriptores rer. Pol., II, 144. 147; Stryjk., II, 391; Bielski, л. 297. Последний привносит в рассказ об этом набеге интересную подробность: небольшой татарский загон, всего из 200 человек, был разбит около Вишневца, но эти 200 были вооружены, «как будто немцы» – значит, борьба становится труднее, и рассказы Михалона Литвина о вооружении татар только нагайками и ремнями носят довольно густую поэтическую окраску.

Доблестью кн. Романа, даже после его смерти, пользовался отец. Так, данный Роману город Турийск переходит к отцу, и даже, во внимание к заслугам умершего Романа, город освобождается от стаций и подвод (Arch. Sang., III, 185). Но факт извещения об этом Константина Ивановича может свидетельствовать, что, в сущности, Турийску были даны льготы по просьбе Острожского.

Акты Ю. и З. Р., II, 145–146; Boniecki, Pocz. r., 233.

Arch. Sang., III, 152–153.

До Венского съезда 1515 г. император послал в Москву посла, который имел наказ вредить Литовско-Польскому государству. Когда же состоялось примирение Максимилиана с Сигизмундом, в Москву был отправлен из Вены новый посол, Валтасар Одер, которому были даны совершенно противоположные инструкции. Речи Одера показались боярам подозрительными, его сочли литовским шпионом и посадили под стражу. Император принужден был послать третьего посла для выяснения дела и освобождения Одера (Bielski, л. 297).

Сборник Р. имп. ист. общ., XXXV, 525.

ПСРЛ, IV, 290; Арханг. лет., 182. В 1515 г. набег из Пскова под начальством Сабурова, сожжение Браславского посада, Друи, опустошения около Иказани; затем набег на Рославль того же Сабурова.

Герберштейн. Записки о Московии, II–III с. предисловия.

Уездный город Псковской губернии.

В летописи освободителем Полоцка назван «Волынец». Narbutt (IX, 134) говорит, что этот Волынец – Петр Стан. Гаштольд, воевода полоцкий, писавшийся в 1498 г. воеводичем подляшским – Palatinidis, откуда и вышло Волынец (?!). Герберштейн (Зап. о Моск., 25) прямо говорит, что это был Альбрехт Мартинович Гаштольд; но он был в это время в Крыму и оттуда послал татар на московскую украйну (Памятники дипл. снош. Др. России, I, 323). Мы же думаем, что это был Константин Иванович, волынец родом и предводитель волынского войска.

Bielski (л. 298; ПСРЛ, IV, 291–292) говорит, что в войске Константина Ивановича были «чахи, ляхи и угрове, литва и немцы, от цысаря короля Максимьяна Римского быша мудрые люди, ромистры, архитыхтаны, аристотели, да иных земель много, мураве, мозошане, волохи и сербове и татарове…» (Bielowski, Mon. pol. hist. III, 222; Wapowski, Script. rer. Pol., II, 151; Ник. лет., VI, 209–211: Stryjk., II, 391; Сборник, т. 35, с. 502–503. Памятники дипл. снош. Др. России, I, 323).

Кузьминскую волость Константин Иванович «выпросил», если судить по Arch. Sang., III, 156–158 и 161–162, но оказывается, что Кузьмин был дан Острожскому еще Александром, хотя и в держанье (Arch. S., IV, 3). Следовательно, Острожский только просил превратить пожизненное имение в вечное.

Акты З. Р., II, 123–124. Ныне Цырын, Новогр. у. Минск. губ.

Николай. Ист. – стат. опис. Минской еп., СПб., 1864, с. 127; Вил. арх. сб., X, 215. Кажется, что королевский фундуш и фундуш Константина Ивановича последовали одновременно (Arch. Sang., III, 160).

Теодорович (Ист. – стат. опис. приходов Волынск. еп. II, 877) упоминает о колоколе дубенской Преобр. церкви, вылитом в 1517 г., вероятно, была фундована и самая церковь.

Волынск. еп. вед., 1873, ч. неоф., с. 535; Stecki, Miasto Równe, Warsz., 1880, с. 6 и 9; см. также судное дело Константина Константиновича Острожского с Беатой Костелецкой (Акты Ю.-З. Р., I, 120–123). Arch. Sang., III, 166–169 – грамота, утверждающая за Конст. Ив. Острожским владения Марии, помечена 4 мая 1518 г. Весьма возможно, что это была вторая, более подробная грамота, так как 1 мая король, подтверждая свой привилей на ярмарки в имениях Константина Ивановича, упоминает в числе их Ровно и Колидно, имения умершей княгини Ровенской, а 7 мая подтверждает за Константином Ивановичем право владеть всеми имениями, каким бы способом они ни были приобретены (Ibid. 163–172).

Wapowski. Script. rer. Pol. II, 157.

Архив униатских митр., № 14.

Ibid., № 16, старинный, очевидно, подлинный список.

Сборник, XXXV, 500–546. Интересно, что Герберштейн просил отпустить М.Л. Глинского к императору (Глинский изменил Москве пред Оршанской битвой и поэтому сидел в заключении). В просьбе было отказано на том основании, что Глинский, учась в Италии, отстал от греческой веры, а теперь хочет опять возвратиться к ней, о чем заявил митрополиту Варлааму, и теперь идет раследование этого дела.

В начале 1519 года Сигизмунд издал окружную грамоту Троцкому повету и, вероятно, всей Литве о сборе «поголовщины» как крайнего средства пополнить истощенные финансы. Daniłowicz, II, № 2279, с. 294.

Сборник, XXXV, 548 (на 691 с. под 1524 г., кажется, о том же, ибо другого поражения татарами Острожского мы не знаем); Bielowski, Mon. Pol. Hist., III, 96–97; Stebelski, Zywoty… III, 55; Cromerus, De origine… 685, приписывает поражение «temeritate Russicae (а не Ruthenicae) nobilitatis accepta…»; Никон. лет., VI, 222; Stryjk., II, 392; Wapowski, Script. r. P., II, 159–162; Gwagnin, Kronika, II, 90–91; Bielski, Kronika, л. 298 на обор. Все польские летописцы приписывают поражение горячности молодежи и хвалят Острожского.

Bal. і Lip. Polska Star. III, 514.

Arch. Sang., III, 191–192.

ПСРЛ, IV, 293; Никон. лет., VI, 222; Gwagnin, 90; Bielski, л. 299.

Грушевский. Южнорусские господарские замки в пол. XVI ст. Киев, 1890; Библ. иностр. пис. о Р. I, 20–22 (отзыв Контарини). По описи Кременецкого замка в 1480 г. значатся: 4 больш. пушки, 6 малых и 1 пищаль (Акты Ю.-З. Р., II, 110). Из частных замков выдавались Дубенский и Острожский. См. Вол. еп. вед. 1880, часть неофициальная, с. 1266.

Акты Вил. арх. ком., XIIІ, 18–21.

Boniecki. Pocz. rod., 322.

Акты З. Р., II, 187–188 и Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2309, с. 301–303.

В 1515 г. король занял у подскарбия дверного (соответствовал министру финансов) Аврама Езофовича 4000 коп гр. под залог Брестской соляной и восковой таможни; в 1518 г. у Ю.Н. Радивила 600 к. гр. и 300 червонцев под залог Мейшаголы; в 1522 г. у него же 3000 коп под залог Гродно и 2000 под гродненские имения и т. д. Все это делается с согласия и даже совета рады (Зельверович. Лит. метр., с. 19–24 и Daniłowicz, II, № 2283 и 2289, с. 295).

Акты З. Р., II, 203–206; 216–217. Выходило, что города и жиды вместе едва выставляли 5000-й отряд. Интересно сравнить финансы Литвы этого времени с финансами 1542 г., когда подскарбий земский представил отчет за 6 лет и 4 месяца:

Приход:

Обычный – 171 043 к. 36 гр. 4 пен.

Серебщизны – 80 289 к. 40 гр. 8 пен.

Итого – 251 333 к 17 гр. 2 пен.

Расход:

Из обычных доходов – 141 543 к. 58 гр. 3 пен.

Серебщизны – 51 902 к. 42 гр. 5 пен.

Итого – 193 446 к. 30 гр. 8 пен.

Остаток – 36 866 к 36 гр. 4 пен. (Акты З. Р., II, 386).

Bielski, л. 297 на об. – 298 и др.

Teiner. Vet. mon., II, 408.

Bielski, 299 л.; Szujski, Hist. Pol… 171; Соловьев, V, 363–364. Акты З. Р., II, 131–134. Скучнейшие пересылки и перебранки посольства 1520 года. Сборн., 547–596.

Соловьев, V, 364–370; Сборник, XXXV, 637–641 и 727–731; Карамзин, VII, 108–119. Акты З. Р., II, 131–146 и др.

Еврей Абрам Езофович, напр., был сделан подскарбием земским, Юр. Ник. Радивил – старостой гродненским; большая часть мелких староств и «держав» отдавалась за деньги.

18 декабря 1528 г. Ян Ян. Довойнович жаловался на Острожского, что тот захватил Сатыев силою, но Конст. Ив. предъявил купчую, и Довойновичу отказано в иске в далеко не вежливых выражениях (Л. м., кн. судн. дел, IV, 219–220).

Об имущественных приобретениях см. Arch Sang., I, 95–97; III, 102–103, 112–113, 114, 125, 127–128, 131–133, 136–137, 200, 204–206, 212–218, 226–230, 232–233, 238, 245, 253–254, 257, 265–266, 268–270, 289–291, 345–346, 352–353. В Низголове Острожскому было разрешено построить замок и брать мыто на р. Уле (Л. м., Кн. зап. XII, 336).

Arch. Sang., I, 217–218, 369.

Arch. Sang., IV, 577.

Об обидах именью Ходкевичей Кнегининскому см. Акты Ю.-З. Р., I. 137–138.

Так передают факты враги фамилии Острожских (Arch. Sang., III, 449–451 и 463).

Arch. Sang., III. 201–202.

Аналогичный случай был раньше, в 1517 г. Земянин Зубович, желая передать права на свои именья даровитому князю Роману Андреевичу Сангушке, усыновил его. После смерти князя Романа престарелый отец его, Андрей Александрович, убедил Зубовича усыновить и его (Arch. Sang., III. 156).

Sang., III. 137–138.

Ibid., 117–118.

Ibid., 195–197.

Arch. Sang., III, 203.

Стволовичи получены Константином Ивановичем после смерти княгини Ровенской; это имение доставило много хлопот его сыну Илье вследствие суда за него с князьями Чарторыйскими (Вил. центр. арх. № 12806, л. 171–178). В 1595 году Стволовичи от Чарторыйских и Боговитинов-Шумборских перешли к Николаю Христофору Радивилу, за 20 000 коп грошей.

Arch. Sang., I, 146.

Лит. метр., Кн. зап., XIV, 44.

Arch. Sang., III, 158–187 и 204. Королевское подтверждение последовало 16 сент. 1521 г. (Л. м., Кн. зап., XI, 56–57; Arch. Sang., III, 193–194).

Помимо подписей на грамотах, каштелянство виленское по чести всегда считалось выше воеводства Троцкого. См. устав об этом Люблинской унии 1569 г., где литовские уряды расположены в таком порядке: епископы, воевода виленский, кашт. виленск., воевода троцкий, кашт. троцкий, стар. жмудский, воеводы киевский, волынский, полоцкий, новгородский и т. д. Cromerus, Polonia, sive de situ, populis… Coloniae 1578, pag. 208–210.

Акты З. Р., II, 136; Зельверович, Лит. метрика 24; Вил. центр. арх., № 12803, л. 47.

Пока значение гетмана было не титулом только и обстоятельства требовали от государства постоянной готовности к войне, это звание не соединялось со званием воеводы виленского, как светского председателя рады, необходимого всегда при короле. Впервые звание гетмана соединяется со званием канцлера и воев. виленского после Люблинской унии (Ник. Юрьев. Радивил и его сын Христофор).

Стоит: Гродна, 1524 г. 30 марта, инд. 10. Год переправлен: индикту не соответствует. См. Ревизия пущ и переходов звериных… Вильна, 1867 г., с. 109.

Вместе с Гаштольдом, воеводою троцким, ходатайствует перед королем за княгиню Корецкую, по делу ее с Гостским о подводах для гонцов (Аrсh. Sang., III, 219–220).

Arch. Sang., III, 220–222. Русский перевод: «И сверх того, так как после блестящей победы над Василием, князем Московским, которую он, благодаря своему предводительству и распоряжениям, нам счастливо доставил, мы, по совету и согласию нашей рады, поставили его на первом и высшем месте среди светских чинов».

Kojałowicz. Miscellanea… 48; Historia Lituaniae, II, 380; Narbutt. Dzieje nar. Lit. IX, 158–160; Niesiecki. Herbarz Polski, VII, 181–182; Harasiewicz. Annales Ecclesiae Ruthenicae, Leopoli, 1862, pag. 28, nota 2; Собр. др. гр. гор. Вильны… предисловие, с. XLVI; Максимович. Собр. соч. I, 196–197; М.О. Коялович. Чтения по истории Зап. Р., изд. IV, СПб., 1884, с. 152; Киевск. ст., 85, I, 45 (в статье «Очерк истории Юго-Зап. России); Батюшков. Волынь, 102 (мнение проф. Петрова). Все эти писатели твердо держатся рассказа Вуйка Кояловича. Максимович несколько сомневается (1, 174); митр. Макарий верит наполовину (IX, 211–212). Один Зубрицкий решительно отрицает факт в поиезуитской передаче его (Галицкая Русь в XVI столетии, в чтениях Общ. и. др. р., 1862, III, с. 20, прим. 35).

См. прим. 413.

Прилагаем подлинный текст: «Quare (т. е. вследствие перехода Константина Ивановича в православие) cum illi ob bellicam rem feliciter administratam Sigismundus I Rex Palatinatum Trocensem contulisset, non mediocriter contra se Ordines M. Ducatus Lituaniae concitavit, querebantur enim palam, quod contra majorum suorum sancita, quae ipse quoque jurejurando ante suam inaugurationem (? это при маршалковстве Глинского!) confirmaverat, schismaticis Magistratus atque senatoriam dignitatem conferret. Neque prius querelae ordinum publicae quiverentur, quam ab rege extorsissent solenne in generalibus ordinum Lituaniae Grodensibus anno 1522 Mart. 25 comitiis, promissum, neque se unquam deinceps, neque illum suorum sueeessorum, id faeturnm. Idem deinde promissum repetiit anno 1529 in comitiis Vilnensibus» (Miscellanea, 47–48).

См. прим. 568.

Arch. Sang., III, 202 и 219–220.

Акты З. P., II, 338–339 и прим. 119.

Станислав Янович получил от короля привилей на управление Жмудью до самой смерти или до перевода на другую должность (Арх. Мин. ин. д., отд. лит., № 59; дата: Вильна, 22 июля 1522 г.).

Л. м., Кн. Судн. д., IV, 107.

Впервые Острожский упоминается полноправным членом рады 21 мая 1499 года (Лит. метр., Кн. зап., VI, 265).

Иногда рада составлялась только из таких лиц, которые не могли входить в состав сената, и, несмотря на это, компетенция рады сохраняла полную силу. Акты З. Р., II, 141, под 1522…: «староста гродненский пан Юрей Миколаевич… и иншие панове рада». 103 с., под 1512 г.: «Станислав Бартошевич, кухмистр короля, наместник утенский Петр Олехнович…» или Ibid., 102 и т. д.

Нарбутт возводит Константина Ивановича в звание пана виленского и маршалка земского В.К.Л. (которым был сделан Я.Я. Заберезинский); Несецкий говорит то же; М.О. Коялович приписывает сопротивление рады возведению Константина Ивановича в звание Великого гетмана Литовского (эпитет «великий» начал прилагаться только с XVII ст., теперь заменялся «наивысший», каким был Константин Иванович еще в 1507 г. – Malin. і Przezdziecki. Żrodła do dziejòw. P. II, 387–388).

Акты Ю. и З. Р., І, 68 и II, 135; Boniecki, Pocz. rod., 300.

Arch. Sang., III, 215.

Arch. Sang., III, 222–223.

Л. м., Кн. зап., XII, 16–17; Акты З. Р., II, 143. Сравни взгляд на это Daniłowicz'a – Skarbiec, II, № 2290, с. 295; Arch. Sang., III, 235–236.

Лит. метр., Кн. зап., XII, 22; Boniecki, Pocz. rod., 232–233; Arch. Sang., III, 245.

Лит. метр., Кн. зап., XII, 62–63; Акты З. Р., II, 146–147. Arch. Sang., III, 242–245.

В последний раз она упоминается в наданье виленскому Пречистенскому собору 22 июня 1522 года – см. список грамоты в Вестн. З. Р., 1869, III, 45–51. Ср. Собр. др. гр. Вильни, II, 89–93. Кальнофойский (Teraturgima, 35) говорит, что она умерла 12 июля.

Даже третьи браки, и притом в солидных летах, были в то время слишком обычны. Для примера укажем на Н.Н. Радивила, на Стан. Войт. Гаштольда, вторая жена которого, Варвара, по смерти мужа, впоследствии сделалась супругой Сигизмунда Августа; на вдову последнего Кобринского, кн. Феодору Рогатинскую, на Феодору Роман. Сагнушко, бывшую за Станиславом Радивилом, кн. Александром Пронским и пережившую третьего мужа, Андрея Лещинского.

Malinowski і Przezdziecki. Zródla… II, 425–428.

В подтвердительной грамоте короля 23 декабря 1528 г. на веновую запись Константина Ивановича Александре Семеновне (6000 коп на Турове, Сатыеве, Крупой и Тарасове) есть указание, что Константин Иванович «за спехом» не успел сделать веновой записи во время женитьбы (Лит. м., Кн. зап., XII. 404–406. Акты З. Р., II, 190–192).

Запись сделана Константином Ивановичем 21 или 28 августа 1522 г. (Труды 3-го арх. съезда, Киев 1878, т. II, с. 208; Arch. Sang., III, 236–238). Корол. подтверждение последовало 1 августа 1531 г. (Труды… Ibid.; Arch. Sang., III, 377–388). Столкновения Ильи с мачехой в 1531 г., быть может, зависели от того, что самая запись Константина Ивановича в пользу своего первого сына последовала под влиянием партии, враждебной кн. Слуцкой. См. подписи.

М. Макарий (И. Р. ц., IX, 176) полагает, что, кроме собора 1509 г., Солтан собирал второй собор в 1514 г., между прочим, по поводу вопроса об установлении праздника преп. Елисею Лаврашевскому. Но собор этот довольно гадателен, если же он и был, неизвестно, о чем он рассуждал, что постановил и какое влияние оказал на жизнь народа. Поэтому мы проходим его молчанием, время смерти митр. И. Солтана можно приблизительно определить концом 1521 г. См. Arch. Sang., III, 215 и 238.

И. Р. ц., IX, 234–236.

Об этих митрополитах – м. Макарий, IX, 209–310, особенно 284–310; Pelesz, I, 495–496; Кревза – Р. ист. библ., IV, 237, Евгений, Опис. К. – О. соб. 117–118 и т. д. Интересен распорядок митрополитов у униатск. писателей и тождество его с Супрасльским списком (у Добрянского. Опис. рукоп. бил. публ. библ., 181).

Для примера укажем на грамоты, помещенные в «Ревизии пущ и переходов звериных…», с. 64–65, 76–77, 86, 107–109, 116, 161, 229, 238, 264, 317, 345, 355 и т. д. – и это только относительно очень небольшой полосы Пинского, Слонимского й Кобринского поветов.

Любавский, IV, 143.

Л. м., Кн. Зап., IX, 189–195; XI, 14; Акты Ю. и З. Р., I, 60–61; Акты З. Р., II, 116; 120–122; 135–136; Опис. рукоп. Киевск. дух. ак., 167.

Акты З. Р., I, 164.

Ibid., II, 151–153. Ср. Balinski і Lip. Polska star. II, 540; Лит. м., Кн. зап. XII, 80.

Дана по ходатайству Гаштольда 8 августа 1522 г. Акты З. Р., II, 142–143.

Ibid., II, 167–168; Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2303, с. 298. Характерны разночтения.

Акты Ю. и З. Р., I, 69.

По просьбе местного священника (Вил. арх. сб. I, 8–9).

Акты З. Р., II, 155 (Лит. м., Кн. зап., XII, 156).

Акты З. Р., II, 158, После заключения перемирия с Москвою эти именья были возвращены Литве и по указу короля приписаны к замку; теперь же возвращаются кафедре по просьбе владыки и князей.

Акты З. Р., II, 188; сравни ibid. 218–219.

Акты З. Р., II, 206–207.

Вил. арх. сб., VI, 19. Не говорим о наданиях сельским церквам – Контовичской (Гродн. пов.), Мерецкой, Свислочской и др. (Л. метр., Кн. зап., IX, 217 и на об.; XII, 274 и др.).

Акты Ю. и З. Р., I, 48.

Ibid., 49–52.

Акты Ю. и З. Р., I, 54–55.

Лит. м., Кн. зап., IX, л. 152 на об.

Ibid., л. 149 – дата: 5 июня 1514 г. и лист 112 – дата: 25 января 1516 г. Брест.

Акты З. Р., II, 140–142. Как ценен был этот привилей, свидетельствует тон ходатайства пред Сигизмундом Августом о подтверждении его – см. Акты Ю. и З. Р. II, 164–168 и Описание Киево-Печ. лавры, изд. III, Киев, 1847, с. 43–45.

Собр. др. гр. городов Минской губернии, с. 7–8.

Вил. арх. сб., VI, 18. 20–21 и 19–20.

Лит. м., Кн. зап., XIV, 102. Грамота дана ок. 1526 года.

Акты З. Р., II, 129. Кстати заметим, что фамилия Радивилов вообще не была фанатичной, а в то время и подавно. Родной брат Юрия, Ян, с уважением относился к православию и в 1520 г. построил правосл. церковь в Ново-Свержене, на месте явленной иконы (См. Николай, Опис. Минск. еп., с. 63).

Акты З. Р., II, 154 и 146; Архив Ю.-З. Р., ч. I, т. I, 3–5; Собр. др. грам. Вильны, II, 138; об Иване Андр. Солтане см. Будиловича, Истор. исслед. о недвиж. церк. им. в Зап. Р., II; Перечневая опись, Варшава. 1882, с. XXXI–XXXV, № 291, 326–330, 359.

Они заменяли нынешних секретарей (статс-секретарей) в соединении с должностью флигель-адъютантов.

Троцкий – Константин Иванович Острожский, киевский – Андрей Немирович, витебский – Ив. Богд. Сапега.

Брестское, слонимское, лидское, мстиславльское, ковенское, луцкое и владимирское.

Ныне Ольгомель, между Туровом и Давид-Городком.

Акты З. Р., II, 128–129. Конец грамоты полнее в «Опис. рукоп. Рум. муз.», 126–127.

Запись эта помечена: «лета Божого тисящ… индикта 8, месяца мая 27 – дня», а на поле: «от рожества христова был то рок 1507, а от сотворения 7015» (слав. буквами, под сокращениями) (Памятн. врем. Киевск. ком., IV, отд. I, с. 93; а вся грамота – на с. 92–93, примечания к ней – на 94 с.).

Преосв. Макарий (И. Р. ц., IX, 200) принимает год пометы на поле – 1507; издатели же не останавливаются на этом вопросе и прямо полагают, то эта запись не собственноручная и не современная.

Мнение преосв. Макария, очевидно, ошибочно уже потому, что неизвестно, возвратился ли Константин Иванович Острожский в Литву из московского плена к 7 мая 1507 года, а если возвратился, то имел ли возможность делать такие богатые вклады; кроме того, индикт 8 не соответствует 1507 г., равно как и титул «пана виленского», упоминаемая семья и т. д.

Судя по титулу, индикту, семье Константина Ивановича, мы относим эту запись к 1520 г. Против этого года можно сделать то возражение, что Константин Иванович в июне был в Торуни (Акты З. Р., II, 133), но это было уже в конце месяца, ибо верительная грамота послам дана 5 июля (Сборн. Р. и. ист. общ., XXXV, 575), а Острожский скорее мог прибыть в Торунь из Острога, чем послы из Торуни в Оршу, где они были 30 июля (Ibid., 571). Что же касается того, что грамота не собственноручная, то в этом нет никакого сомнения: вставка о даче игум. Герасимом Евангелия не только доказывает это, но также и то, что запись сделана с подлинной грамоты или реестра Константина Ивановича, почему и могла получиться самая вставка и почему вообще грамота так неисправна.

Итак, мы думаем, что грамота писана в 1520 году самим Константином Ивановичем; с нее была сделана копия в Евангелие, причем сделаны некоторые вставки; когда же текст записи сильно испортился, кто-то сделал на поле неудачное хронологическое указание.

Определить с точностью год, когда был дан синодик, мы не можем. Вероятно, судя по сходству помянника Дерманского с Дубенским, оба были даны одновременно, именно около 1523 г., когда Константин Иванович носил звание воеводы троцкого и жил еще Кирилл, еп. Луцкий. Оба помянника помещены в Пам. Киев. вр. к., ІV, отд. I, с. 107–117.

Вил. арх. сб., I, 5–8. Дата выставлена: 27 марта 1507 г., инд. 10; подтверждена Сигизмундом І 10 мая 1508 года, инд. 7.

Грамота едва ли подлинная. Не говоря уже о хронологических ошибках (1507 году действительно соответствует 10 инд. но Константин Иванович не был тогда паном виленским; 1508 году соответствует инд. 11, а инд. 7 соответствует 1519 году, когда А.М. Гаштольд не был еще воеводой виленским, и 1534 году, когда грамота действительно могла быть подтверждена), самый язык грамоты очень странен для пера Константина Ивановича Острожского.

Сравним для примера язык этой грамоты с языком дарственной записи 1519 года в пользу новгородской Борисоглебской церкви (Арх. униатск. митр., № 16): «Я, Костянтин Иванович остросский, пан виленский… сознаваю сам своею доброю волею сим моим листом, што есми за господарским дозволением купил ув ивана ивонича золотаря… И бил есми чолом гд-рю моему мл-ствому королю его мс-ти великому Жикгимонту, а бы его м-сть дозволил мне тот дворец хоневичи, куплю мою дати и записати на церков Б-жую соборную с-тых му-чнк Бориса и Глеба…»

Рассматриваемая грамота: «В имя светое и нераздельное Троице Бога Отца и Сына и Духа Светого аминь. Нех се то стане ку вечной памети амин той речи, а иж вечне речи звыкли то люде бачнии письмом воровати а то на часы потом не зоставяти абы то с памети людской не выплынело, што уваживши я тое у себе добро, иж каждый человек, беручи добродейства од пана Бога… Пре то я Константин княз Острожский, пан Виленский, гетман найвышый…» и т. д. Различие в языке слишком ясно; чистую речь грамоты 1519 г. нельзя и сравнивать с этим странным набором слов; Константин Иванович всегда писался «Костянтин князь Остросский» и никогда не называл себя гетманом «найвысшим» – так его называли только другие; странно также отсутствие упоминания о семье…

На основании этих соображений мы относим построение Смолевичской церкви к 1520–1521 гг. С натяжкою признаем списком с подлинного только вторую половину грамоты, первую же относим к половине XVII в.

Грамота эта помещена в «Собор. др. гр. городов Вильни…», II, 89–93 с пометою в тексте 4 июля, по списку же Вестн. З. Р. (1869, III, 45–51) помечена 22 июня, причем последний список составляет перевод с латинской подтвердительной грамоты Сигизмунда I, подлинник которой мы видели в архиве виленского Троицкого монастыря. Дата подлинника: 1522 г., инд. 10, «ближайшая суббота пред праздником Рождества св. Иоанна Крестителя», Вильна, т. е. 22 июня 1522 года. Но в Archiwum Sang., III, 215, помещена поручительная запись митр. Иосифа в том, что он за наданье Пречистенскому собору Крошт, Шешол и Свиран обязуется молиться о душе фундатора. Помечена запись 1521 г. Значит, дело велось с лишком год, причем шли различные переговоры, на что дает указание и Васильевский, в его очерке истории города Вильны (Пам. стар. в Зап. губ., V, 30).

Л. м., Кн. зап., XVII, 98.

Шешолы – местечко на границе Виленского у. с Вилкомирским. Шешольский лес был так велик, что в 1863 году служил центральным местом сбора мятежных шаек (Истор. вестн., 92, XII, 608). Свираны, ныне большое село на северо-востоке от Вильны, на р. Вилии. Крошты – собственно дворец, или фольварок, а не самостоятельное имение.

Акты Вил. арх. к., XVI, 417.

По свидетельству Кальнофойского (Teraturgima… Kijow, 1638, с. 33–34), надгробный памятник Константина Ивановича имел, между прочим, следующую надпись: «…прибавь к этому много замков и много свв. церквей, которые он вымуровал на Вильне и княжестве Острожском; вторую Гефсиманию, дом Пречистой Девы Печерской богато надал… для калек госпитали, для детей школы…» Ср. Bal. і Lip. Star. Р. II, 541.

Акты Вил. арх. к., IX, 135–136. Обозначенный издателями 1493 год совершенно неправилен и выставлен ими по произволу. В акте года нет, а только 2-й инд 23 окт.; но воеводой троцким Константин Иванович был с 1522 года, когда индикт второй приходился в 1528 г., а ранее падал на 1513 и 1498 гг. Подтверждена дача Острожского 1695 г. 22 июня (Ibid., 281–282).

Вил. арх. сб., I, 3–4. Год определяется чином Константина Ивановича. Сравни тождественную грамоту жены Острожского, Александры Семеновны, от 7 июля 1513 г. (Опис. Рукоп. Рум. муз., 223).

Архив Ю.-З. Р., ч. I, т. VI, с. 23.

Акты З. Р., II, с. 102.

Лит. метр., Кн. зап., X, 67–68. Лебединцев, Материалы для истории Киевской митрополии (Киевск. епарх. вед. 1873 г., отд. II, с. 400–401). В тексте стоит дата 10 инд. 26 сент., Краков. Неизвестно, почему Лебединцев, позаимствовавший этот акт из Лит. метрики, выставил 1513 год, не соответствующий индикту. Преосв. Макарий (IX, 208) видит у Лебединцева ошибку, но неправильно читает вместо воеводы виленского воеводу киевского, так как в подлиннике грамоты прямо стоит: «…какже и твоя милость пане воеводо виленский, а пан виленский князь Костянтин Иванович Остросский за ним к нам желаючи писали».

Лит. метр., Кн. Судн. д., IV, 216.

Акты З. Р., II, 134–135 и Вил. центр. арх., № 13204, с. 349–350. Сравни ibid., 345–346.

Лит. метр., Кн. зап., XII, 35.

Акты Ю. и З. Р., I, 63–64.

Акты З. Р., II, 178.

Ibid., 187. Лит. метр., Кн. зап., XII, 381.

Акты З. Р., II, 151–153.

Памятн. времен. Киевск. ком., III, отд. I, 94–99; Monumenta confraternitatis Staurop. Leopol., I, I, 4–7.

Акты З. P., II, 359. Грамота сохранилась очень плохо; многих слов и даже целых строк недостает, но смысл ее объясняется корол. грамотою 28 апр. 1521 г., облегчавшей положение львовских православных по ходатайству К.И. Острожского. Выборный от православных, Макарий, не тождественное ли лицо с Тучанским?

Supplem. ad Hist. R. Mon., 139. Сравни Акты З. P., II, 336.

Акты Ю. и З. P., II, 134.

Лит. м., Кн. зап. XII, 150; Акты З. Р., II, 154–155.

Акты З. Р., II, 161–162.

См. у Будиловича Перечневую опись, № 193–269, с. XXII–XXIX.

О наданьях кн. Феод. Иван. Ярославича Пинского см. Акты З. Р., II, 125–127; Вил. археогр. сб. VI, 16–17 – дар виленск. Пречист. собору; Ревизия пущ и переходов… 129–132, 219, 221, 255 и т. д.

Вил. арх. сб., VI, 354–355. Неизвестно, почему монастырь не был построен, а Паисий, вероятно, по смерти Солтана, обратил наданья Песочинской на Жидичинский монастырь, несмотря на протесты фундаторши. Завещание Песочинской исполнено только в начале XVIII в. Львом Кишкою – см. Акты Вил. арх. к., XI, 202–204 и Чистовича, Очерк истории Западнорусской церкви, II, 372–373.

Акты Ю. и З. Р., I, 55–56; Арх. Юго-З. Р., I, VI, 21–22; Арх. ун. митр., № 15.

В 1521 году Витонисский с Ходкевичем записали Лаврашевскому монастырю выслуженный обоими сенокос (Акты Вил. арх. к. XI, 11).

Добрянский. Опис. рукоп. Вил. публ. библ., 47.

Антонович. Грамоты Вел. кн. Лит. Киев, 1868. С. 151. Имя Пилькевича с титулом подскарбия земского, наместника Каменецкого, маршалка и писаря, встречается только в одном этом случае.

Л. м., Кн. зап., XII, 99.

Вил. арх. сб., II, 10–11.

Акты З. Р., II, 115.

Л. м., Кн. зап., XII, 183.

Вил. арх. сб., VI, 12–15.

Акты Вил. арх. к., VI, 491.

Акты Ю. и З. Р., I, 75–77. Из завещания видно, что Б. Боговитиновичу принадлежали следующие имения в Литве: Яблочин, Славатычи, Долгоброды, Орля, Семятичи, Озерница, Близна и Промяты, впоследствии богатейшие имения Яблоновских, Сапегов и Радзивиллов.

Арх. Ю.-З. Р., ч. I, т. VI, 13–14.

Арх. ун. митр., Новая опись, № 13. Акты З. Р., II, 124–125. Дата 7026, инд. 6, т. е. 1517, как в описи, а не 1518.

Акты З. Р., ІІ, 168–169.

Л. м., Кн. зап., X, л. 54; Акты Ю. и З. Р., II, І29–130.

Ист. Р. ц., IX, 192–194.

Акты З. Р., II, 133.

Акты З. Р., II, 155; Л. м., Кн. зап., ХІІ, 154. Ср. прим. 45.

Акты З. Р., II, 161–162 и Л. метр., Кн. зап., XII, 285.

Акты Ю. и З. Р., I, 68.

Акты Ю.-З. Р., I, 69; Лит. м., Кн. зап., XII, 296.

Лит. м., Кн. зап., XII, 396. Акты З. Р., II, 189.

Жалоба его на кн. Конст. Коноплю и корол. решение 19 августа 1528 г., т. е. меньше чем через месяц после формального получения им Печерской архимандрии (Акты Ю. и З. Р., I. 73–74).

Архив униат. митр., № 22.

Напр., в 1465 г. кн. Кобринские дали своему слуге, Иуде, Петропавловскую церковь и ее доходы (Акты Ю.-З. Р., I, 293–294) или упомянутые дачи Евлашковичу – епископии, Дягилевичу – трех киевских церквей.

Вил. арх. сб., VI, 18; 19–20. Неподсудность церковных людей светской власти породила такие, напр., явления, как война Kpaсенского за Жидичинский монастырь в 1565–1575 гг. (Арх. Ю.-З. Р., ч. І, т. I, с. 138–142; 159–165 и 186–195).

Собр. др. гр. Минской губ., 333–346.

Акты З. Р., 134–135. Как мы уже упоминали, этот привилей еп. Иона получил при содействии кн. Острожского.

По просьбе митрополита король дал эту грамоту в 1533 г., ибо-де «от участия мирян крывда деется митрополиту и церквам» (Арх. ун. митр., № 19).

Акты З. Р., II, 154; Лит. метр., кн. зап., XII, 234.

Николай. Супр. Благов. м., 36–37.

Monum. Confrat. Staurop. Leopoliensis, t, I, p. 1, 2–4; Зубрицкий. Летоп. Львовск. братства, Ж. М. Н. Пр., 1849 г. и Галицкая Русь в XVI ст. Чт. М. общ. ист. и др. р., 1862, III, 24–25; Макарий, И. Р. ц., IX, 205–206.

Supplem. ad Hist. R. Mort., 457–458; Mon. Confrat. Staurop. Leop., 8–9.

Жолкевские, Потоцкие, Конецпольские, Замойские, Збаражские, Залусские. Замечательно, что почти все выдающиеся польские фамилии или галицкого, или немецкого, или литовско-русского происхождения.

Вол. еп. вед., 1873, отд. неоф., 542, статья свящ. Барановского «Село Колодно». Автор называет Сигизмунда I «непримиримым врагом» Волыни за то, что он, отдав Боне луцкие и кременецкие королевские именья, пустил туда поляков. Но эта логика – заключение ab posse ad necesse, ибо до Боны держал Кременец бискуп Януш (Вол. еп. вед. 1874 г., с. 455–456).

О католичестве в Подолье см. Симашкевича «Римское католичество и его иерархия на Подоле». Каменец-Подольск, 1872. Ч. I, 80 и далее. Краски несколько сгущены.

Любович. История Реформации в Польше. Варшава, 1883. С. 47–49.

Codex diplomaticus Regni Poloniae et. M. D. L., Wilnae, 1764. IV, 238–239, 242.

Item anno domini 1526 mense junio heretici Luteriani in urbe Gedana quidam decolantur, quidam vincti ferro, compedibus, et quidam in exilium propelluntur. ex decreto christianissimi regis Poloniae, Sigismundi primi»; Rocznik Swiętokrzyski. Bielowski, Historica Pol. mon., III, 102–103. См. также Relacye Nuncyuszów Apostolskich, I, 5–12.

Teiner. Vetera mon. Pol. et Lith., II, 463, 482–483.

Ibid., II, 367, 373–374.

Акты Зап. Р., II, 144, 147–148; Лит. метр., Кн. зап., XII, 80, 40, 54, 59, 62, 66, 68, 114, 118, 119, 137, 191, 292; XIV, 41, 46, 104 и др.

Акты З. Р., II, 148–151.

Король выражается мягко: «желали есмо твоея милости, абы твоя милость…» (Грамота в Актах Ю. и З. Р., II, 130–131).

Вил. арх. сб., I, 46–126.

Акты З. Р., II, 156.

Грамота датирована: Петроков 14 ноября 1523 г. (Arch. Sang., III, 254–255).

Arch. Sang., III, 263.

Акты Ю. и З. Р., II, 135.

Arch. Sang., III, 320.

Вил. центр. арх., № 5931, л. 99 на об.

Histor. Russiae Mon. I, 129–130.

Gwagnin, Kronika, II, 97 и Histor. Russiae Mon., I, 129; 132–134

Акты З. P., II, 158–159.

Bal. і Lip., Р. star., III, 98.

Л. м., Кн. зап., XII, 332; Акты Ю. и З, Р., I, 70.

Акты З. Р., II, 171–176.

Сборн. И. р. ист. общ., XXXV, 754; Wapowski, Scriptores rer. Pol., II, 218; Bielski, Kronika, л. 300; Stryjk., II, 393; Gwagnin, II, 98–99; он сообщает о триумфальном въезде Константина Ивановича в Краков; Rocznik Swiętokrzyski, Nielowski, Hist. Pol. mon., III, 104; Bal. i Lip., star. P. II, 540–541 и IV, 643. Стрыйковский говорит, что татар было 34 тысячи, 24 тыс. убито, пленных отнято 80 тыс.

1528 г. – приглашение королем Ислама-царевича в Польшу с обещанием помочь ему в достижении ханского престола (Акты З. Р., II, 190–191).

Известие Отецкого (Miasto Rowne, Warsz., 1880, с. 7) о том, что привилей на торги в Ровно, Остроге, Дорогобуже, Дубне, Сатыеве дан 1 апреля 1527 года, мы считаем неверным ввиду Arch. Sang., III, 358, где этот привилей отнесен к 1529 году.

Arch. Sang., III, 300–301. Лит. метр., Кн. зап., XII, 347.

Arch. Sang., III, 311–313 и IV, 12.

Арх. Ю.-З. Р., ч. V, т. 1, 37.

См. гл. IV, с. 152, прим. 384. Эти имения, торжественно присужденные Сангушкам 6 сентября 1522 года вопреки домоганьям Вацлава Костевича, теперь присуждены Боне, но с выплатою Сангушкам 1000 коп. (Arch. Sang., III, 240–241 и 337–339).

Лит. м., Кн. зап., XII, 413. 415. 417; Arch. Sang., III, 841–342. Грамоты помечены 13, 16 и 18 февраля 1529 г.

Арх. Ю.-З. Р., ч. V, т. I, 36–37; Arch. Sang., III, 343–344.

Лит. метр., Кн. зап., XII, 404–406. Словенск записывается жене за прекрасную и безупречную семейную жизнь.

Арх. ун. митр., № 18.

Malin. i Przezdz. Zródla do dzejów Polskich. II, 392.

Акты З. P., II, 338–339.

Акты Ю. и З. P., ІІ, 136–138. В заголовке опечатка в годе, правильно выставленном в тексте грамоты.

По компетентному свидетельству Ярошевича (Obraz Litwy, II, 133–135) в Литовск. статуте 0,9 принадлежало русскому праву и всего 0,1 – римскому, немецкому и польскому; последнему – особенно мало.

Акты З. Р., II, 211.

Stryjk., II, 397; Пам. врем. К: К. IV, 1, 91; Bal. і Lip. Star. Р., II, 541; Niesiecki, Herb. Р., VII, 183; Кальнофойский, Teraturgima, 33.

Hist. Lituaniae, II, 393.

Żywóty… 11, 58–59.

Miasto Równe, Warsz., 1880, с. 7.

Труды 3-го археол. съезда в Киеве. Киев, 1878. С. 208.

Труды Киевск. дух. академии, 1877, IV, 182–191, критический разбор реферата г. Романовского, читанного на археол. съезде.

Киевск. епарх. вед., 1875, № 15 и 18. Проф. Петров, найдя рукописную эпитафию К.И. Острожского в Софийском соборе (конечно, очень позднего происхождения), верит ей безусловно и поэтому доказывает, что Константин Иванович умер в 1526 году.

Акты З. Р., II, 211; Акты Ю. и З. Р., I, 75–77.

Лит. метр., Кн. Судн. дел, IV, 204, 207.

Лит. метр., Кн. зап., XVII, 17–18.

Лит. метр., Кн. зап., XVII, 34; Акты Ю. и З. Р. I, 78–79. Письмо Ильи Константиновича пану прусскому от 23 мая, помеченное в Arch. Sang. (III, 362) 1530 годом, относится к 1531 г., так как года в тексте нет и выставлен он предположительно, а равно и ввиду Arch. Sang., III, 369.

Kronika, II, 397; Dzieje nar. Lit. IX, 192. Cp. Wolff, Kniaziowie, 350

Описание Киево-Печ. лавры, изд. III, Киев, 1847, с. 90; Максимович, Собр. соч. I, 173; Стебельский (Żywóty… II, 58) приводит ту же надпись, но изменяя окончание: «здесь погребен 1530 года, 70 лет, одержал 63 победы». Судя по Кальнофойскому, Teraturgima, 33–34) на гробнице была одна надпись, указанная, а на памятнике другая – обширная.

Голубев. Петр Могила. Т. I. Материалы дли истории западнорусской церкви. С. 8–9.

Teraturgima, 33–34. Опис. Киево-Печ. лавры, 301.

Упомянутая грамота на печатанье красным воском, в 1522 г. (Акты З. Р., II, 143).

Супр. лет., 149–154.

Впервые этот отзыв напечатан у Несецкого (Korona Polska. Lwów, 1742, с. 514), отсюда заимствовав последующими писателями. Пизон лично знал Константина Ивановича, ибо прибыл в Вильну в июле 1514 г. (Decius, LXXXVIII).

De origine… 682.

De Sigism. regis temporibus, LXXXIII.

Script. rer. Pol., II, 81.

Kronika, II, 397.

ПСРЛ, IV, 291; Сборник P. имп. ист. общ., XXXV, 525 и др.

Сказания. Изд. II. СПб., 1842, с. 68.

Miscellanea… 48.

Żywóty… II, 56–57.

Herbarz, VII, 181–182.

Korona Polska, с. 513.

Dziéje nar. Lit. VIII, 345.

Труды Киевск. дух. ак., 1877, IV, 182.

Miasto Równe, 7.

Ист. Р. ц. IX, 233.

См. Акты З. Р., II, 220; 327–328 и 333–337; Gwagnin, II, 101–102; Соловьев, VI, 14–23.

О набегах татар – Narbutt. Dziéje… IX, 187; Gwagnin, II, 99–102; Кулиш, Ист. воссоед. Руси, I, 47; Акты З. Р., II, 220–221 и т. д.

Король продолжал делать наданья церквам и поддерживать митрополита в деле упорядочения церковной жизни (Моn. Confrat. Staurop. Leop., 10–12.

Супр. лет., 155.

Słownik Geograficzny Kr. Polskiego. Warsz., 1886, VII, 683.

Роль Константина Константиновича на Люблинской унии см. Очерк истории Юго-Зап. Руси (Киевск. чт., 85, I, 52); также дневник Любл. сейма – изд. Кояловича. Упреки Константину Ивановичу пред Сокальской битвой, что он не хочет славы полякам (Gwagnin, II, 91); подозрения его в измене во время Оршанского похода (Bielski, Kronika, л. 293).

Самая лучшая характеристика Константина Константиновича у Кулиша (Ист. воссоед Р., І, 248–249 и 265–280). Наше мнение не односторонне: см. приложение к I т. Ист. восс. Руси – переписка Константина Константиновича, также и Сказания кн. Курбского.

Характерными фактами, подтверждающими нашу мысль, являются: назначение митр. Иосифом II Солтаном и Иосифом III Константина Ивановича в свои душеприказчики и дружба Острожского с латинским луцким епископом Павлом Гольшанским, делавшим ему даже подарки, о чем мы говорили выше.

См., напр., Вил. центр. арх., № 12806, л. 171 на об.; даже при неизбежных столкновениях по поводу имений, как мы видели, Константин Иванович является в замечательно хорошем свете.

Акты З. Р., II, 171–176.

Герберштейн (Записи о Московии, 161) пишет: «Константин очень часто разбивал татар: он не шел навстречу толпам грабителей, а преследовал их, обремененных добычею. Когда они на возвратном пути доходили до того места, где уже считали себя вполне безопасными и полагали возможность отдохнуть и успокоиться (это место было ему известно), тогда он решался на нападение и приказывал своим, чтобы они приготовляли себе пищу, ибо на следующую ночь им будет запрещено разводить огонь. На следующий день татары, продолжая путь и не видя ни пламени, ни дыма, полагали, что неприятель ушел или рассеялся, и потому распускали лошадей на пастбища, закалывали животных, ели и предавались сну. Тогда Константин нападал на них на рассвете и наносил им огромное поражение». Чтобы понять выработку такого способа борьбы, нужно принять во внимание внезапность каждого татарского набега, постоянную неподготовленность Литвы и дурное положение ее военного дела.

См. упомянутую «Перечневую опись» Будиловича, с. XV–XXIX, № 114–268, в сравнении с другими периодами.

Из этого же подсчета мы увидим, что наибольшим уважением пользовались «пустыни» – киевский и мстиславльский Пустынские монастыри; первый из них получил за это время 18 фундушей, второй – 13. Из соборов – виленский Пречистенский, получивший 5 фундушей.

См. Акты Ю.-З. Р., II, 128, 130, 133 и т. д.

Arch. Sang., I, 146. Ср. Пам. вр. Киевск. ком., ІV, отд. II, 128, 139, 140, 225–226.

Подробнее о колонизации Поднепровья и прилегающих областей (Антонович. Киев, его судьба и значение в XIV–XVI вв. Киевск. ст. 82, I, 34 и далее).

Ср. описание пути Контарини (Библ. иностр. пис. о России, I, 20–24 со всеми актами 1525-х годов) о Луцке, Жидичинском монастыре, Острожце и т. д.

Jaroszewicz, Obraz Litwy, П, 39; Szujski, Dzieje Polski… 151–152. Первая школа при костеле была открыта в 1522 г. на средства виленского бискупа Яра II (Jaroszewicz, Obr. L. II, 183, прим. 33).

Арх. ун. митр., № 16.

Голубев. О начале книгопечатания в Киеве (Киевск. ст. 82, II, 384–385). Harasiewicz (Annales ecclesiae Ruthenicae. Leopoli, 1862, 144–145) свое сказание, очевидно, заимствовал из предания и поверил на слово.

Акты З. Р., I, 136–137 – в Слуцком монастыре в 1494 г. было 43 церковных и святоотеческих книги. См. у Добрянского (Опис. Вил. публ. библ., 47, 90, 144, 185, 193, 201, 395, 459 и т. д.). Особенно часто встречались прологи и хронографы.

Słownik geogr. Kr. Polsk. VII, 682–683; Акты Вил. арх. к., XIV, 199–226; Вил. центр. арх., № 12806, л. 179–181.

Daniłowicz, Skarbiec, II, № 2282, с. 294. Wolff, Kniaziowie, 300. У Константина Ивановича было ок. 3000 подданных домохозяев и свыше 60 тыс. десятин обрабатываемой земли.

Долги Головчинскому – 200 золотых (см. Собр. гр. гор. Вильны… ІІ, 64), Вас. Мих. Сангушко – 200 коп гр. (Arch. Sang., IV, 271).